Реймонт Владислав Станислав

Земля обетованная

Часть первая

I

Город Лодзь пробуждался.

Первый пронзительный фабричный гудок прорвал тишину раннего утра, и вслед за ним во всех концах города зазвучали другие; они орали все громче, хрипло и надсадно, будто хор гигантских петухов, металлическими голосами поющих призыв к труду.

Огромные фабрики, чьи продолговатые темные туловища и стройные шеи-трубы чернели средь сумерек, тумана и дождя, — медленно просыпались, вспыхивали огнями горнов, выдыхали клубы дыма, начинали жить и шевелиться в темноте, еще окутывавшей землю.

Непрерывно моросил мелкий мартовский дождь со снегом, расстилаясь над Лодзью тяжелым, липким туманом; он барабанил по жестяным крышам, и струи стекали с них прямо на тротуары, на черную, топкую грязь улиц, на голые деревья, прижавшиеся к длинным кирпичным стенам, дрожащие от холода, терзаемые ветром, который, срываясь откуда-то с размокших полей и тяжело перекатываясь по болотистым улицам города, сотрясал дощатые заборы, ударял по крышам и сникал где-то в грязи, пошумев в ветвях деревьев и постучав ими в окна низкого одноэтажного дома, в котором вдруг появился свет.

Боровецкий проснулся, зажег свечи, и тут же отчаянно зазвонил будильник, заведенный на пять часов.

— Матеуш, чаю! — крикнул он входившему слуге.

— Все готово.

— Господа еще спят?

— Сейчас пойду их будить, если вы, пан инженер, прикажете, а то пан Мориц вечером сказал, что хочет сегодня поспать подольше.

— Иди буди. Ключи уже взяли?

— Сам Шварц заходил.

— Ночью кто-нибудь звонил по телефону?

— Дежурил Кунке, но, когда уходил, ничего мне не сказал.

— Что слышно в городе? — спрашивал второпях Боровецкий, быстро одеваясь.

— Да ничего, только вот на Гаеровом рынке рабочего зарезали.

— Ладно, ступай.

— А еще сгорела фабрика Гольдберга на Цегельняной. Наши пожарные поехали, да куда там, одни стены остались. Огонь из сушильни пошел.

— Что еще?

— Да ничего, все сгорело дотла, чистая работа, хохотнул Матеуш.

— Наливай чай, пана Морица я сам разбужу.

Боровецкий, уже одетый, вышел в столовую, где от висячей лампы падал резкий, яркий свет на круглый стол, покрытый скатертью и уставленный чашками, и на блестящий самовар.

— Макс, пять часов, вставай! — крикнул Боровецкий, приоткрывая дверь в темную комнату, из которой его обдало духотой и запахом фиалок.

Макс не откликнулся, только заскрипела, затрещала кровать.

— Мориц! — крикнул Боровецкий, приоткрывая дверь в другую комнату.

— Я не сплю. Всю ночь не спал.

— Почему?

— Все думал о нашем деле, подсчитывал.

— Знаешь, Гольдберг-то в эту ночь сгорел, совсем, дотла, как выразился Матеуш.

— Для меня это не Бог весть какая новость, — ответил, зевая, Мориц.

— Откуда ты мог знать?

— Да я уже месяц тому назад знал, что ему пора сгореть. Даже удивлялся, что он так долго тянет, он же мог не получить процентов по страховке.

— Много у него было товара?

— Застраховано было много…

— Вот и выровнял себе баланс.

Оба от души рассмеялись.

Боровецкий вернулся в столовую и сел пить чай, а Мориц, как обычно, принялся искать по всей комнате части своего гардероба и бранить Матеуша.

— Я тебе всю морду расквашу, будет она у тебя красная как кумач, если не научишься аккуратно складывать мои вещи.

— Морген![1] — крикнул проснувшийся наконец Макс.

— Ты не встаешь? Уже шестой час.

Ответ заглушили гудки, зазвучавшие будто над самым окном и несколько секунд гремевшие с такой мощью, что стекла в окнах дребезжали.

Мориц в одном белье, накинув на плечи пальто, уселся перед печкой, в которой весело трещали смолистые щепки.

— Ехать тебе никуда не надо? — спросил Боровецкий.

— Надо бы в Томашов съездить, Вейс писал, чтобы я привез ему новые чесалки, но сейчас не поеду. Холодно, и не хочется.

— А ты, Макс, тоже остаешься дома?

— Куда мне спешить? В эту паршивую контору? Да еще вчера с фатером выпили.

— Ох, Макс, ты плохо кончишь из-за этих выпивок со всеми подряд! — недовольно проворчал Мориц, разгребая кочергой жар.

— Это тебя не касается! — донесся голос из соседней комнаты.

Громко затрещала кровать, и в дверях появилась внушительная фигура Макса тоже в исподнем и в шлепанцах.

— Как раз очень даже касается.

— Оставь меня в покое, не действуй на нервы. То Кароль разбудил меня черт знает зачем, да еще ты цепляешься.

Голос у Макса был низкий, раскатистый.

Нырнув к себе в комнату, он через минуту вышел, неся в охапке одежду, кинул ее на ковер и стал одеваться.

— Ты своими попойками вредишь нашим делам, — снова начал Мориц, поправляя на своем тонком семитском носу пенсне в золотой оправе, которое у него постоянно съезжало.

— Чем? Как? Где?

— Всюду. Вчера у Блюменталей ты заявил во всеуслышание, что большинство наших фабрикантов просто воры и мошенники.

— Да, сказал и всегда буду это говорить.

И недобрая, презрительная усмешка промелькнула на его лице, когда он взглянул на Морица.

— Ты, Макс Баум, не будешь этого говорить, ты не должен этого говорить, я тебе запрещаю.

— Это еще почему? — спросил тот тихо и оперся ладонями о стол.

— Если ты не понимаешь, сейчас объясню. Прежде всего, какое тебе до этого дело? Какая тебе разница, воры они или порядочные люди? Мы тут в Лодзи собрались вместе, чтобы сделать гешефт, чтобы хорошо заработать. И каждый делает деньги, как он может и умеет. А ты красный, ты радикал самой яркой пунцовой окраски.

— Я честный человек, — пробурчал Макс, наливая себе чай.

Боровецкий, облокотясь на стол и спрятав лицо в ладонях, слушал молча.

Услышав ответ Макса, Мориц обернулся так резко, что его пенсне свалилось и ударилось о подлокотник кресла; он с едкой, иронической усмешкой на тонких губах взглянул на Макса, погладил длинными пальцами, на которых искрились брильянтовые перстни, черную как смоль бороду и насмешливо проговорил:

— Не мели глупостей, Макс. Речь идет о деньгах. Речь идет о том, чтобы ты свои обвинения не высказывал публично, потому что это может подорвать наш кредит. Мы втроем собираемся открыть фабрику, у нас ничего нет, значит, мы нуждаемся в кредите и доверии тех, кто нам этот кредит предоставит. Нам теперь надо быть людьми порядочными, вежливыми, любезными, добрыми. Если Борман тебе скажет: «Гнусный город эта Лодзь», ты подтверди, что четырежды гнусный, — ему надо поддакивать, он важная птица. А ты что о нем сказал Кноллю? Что он глупый хам. Нет, братец, он не глуп, он из своей башки миллионы добыл, эти миллионы у него есть, и мы тоже хотим их иметь. Мы этих толстосумов будем осуждать, когда у нас будут деньги, а пока надо помалкивать, мы в них нуждаемся; вот пусть Кароль скажет, прав я или нет, — я же забочусь о будущем всех нас троих.

— Мориц совершенно прав, — твердо произнес Боровецкий, поднимая холодные серые глаза на возмущенного Макса.

— Я знаю, что вы правы, по-здешнему, по-лодзински правы, но не забывайте, что я честный человек.

— Фразы, старые, избитые фразы!

— Мориц, ты подлый еврей! — возмущенно вскричал Баум.

— А ты глупый, сентиментальный немец.

— Вы ссоритесь из-за слов, — холодно проговорил Боровецкий, надевая пальто. — Жаль, что не могу с вами остаться, надо пустить в ход новый печатный станок.

— На чем мы остановились во вчерашнем разговоре? — уже спокойно спросил Баум.

— Мы открываем фабрику.

— Так, так! У меня ничего нет, у тебя ничего нет, у него ничего нет, — громко рассмеялся Макс.

— Но у всех у нас вместе есть ровно столько, чтобы открыть солидную фабрику. Что мы теряем? А заработать всегда можно. И, помолчав, Боровецкий прибавил: — Впрочем, либо мы делаем дело, либо мы не делаем дело. Решайте!

— Делаем, делаем! — повторили оба.

— Это верно, что Гольдберг сгорел? — спросил Баум.

— Да, поправил свой баланс. Умный малый, зашибет миллионы.

— Или кончит в тюрьме.

— Глупые речи! — раздраженно возразил Мориц. — Такие слова можешь говорить в Берлине, в Париже, в Варшаве, но не в Лодзи. Нам неприятно их слышать, уж ты избавь нас от них.

Макс не ответил.

Опять завыли пронзительные, нервирующие гудки, все громче возглашая утреннюю зорю.

— Ну что ж, мне надо идти. До свидания, компаньоны, не ссорьтесь, идите спать, и пусть вам приснятся миллионы, которые мы наживем.

— Наживем! Наживем! — гаркнули хором все трое.

И они обменялись крепкими дружескими рукопожатиями.

— Надо записать сегодняшнюю дату, она будет для нас памятной.

— Ты, Макс, оставь там местечко — запишем имя того, кто первым задумает надуть остальных.

— Слушай, Боровецкий, ты шляхтич, у тебя на визитных карточках герб, ты даже на доверенности пишешь свое «фон», а между тем из всех нас ты самый что ни на есть «лодзерменш»[2], — тихо проговорил Мориц.

— А ты не такой?

— Прежде всего, я не люблю об этом говорить, мне надо делать деньги. А вы, поляки и немцы, — люди хорошие, только много болтаете.

Боровецкий поднял воротник, тщательно застегнулся и вышел.

Дождь лил без устали, косые его струи теперь хлестали по окнам маленьких домишек, которые в конце Пиотрковской улицы стояли густо, и лишь кое-где их словно бы расталкивали в стороны огромное фабричное здание или особняк фабриканта.

Ряды невысоких лип у тротуара гнулись под порывами ветра, дувшего вдоль грязной, темной улицы; редкие фонари отбрасывали небольшие светло-желтые круги, в которых поблескивала черная липкая грязь и мелькали фигуры сотен людей, в полной тишине и с неистовой поспешностью бежавших на зов гудков, которые теперь раздавались все реже.

— Наживем? — повторил Боровецкий, останавливаясь и устремляя взгляд на хаотический лес труб, черневших в полутьме, на неподвижные, дышавшие каменным покоем громады фабрик, они стояли кругом, и, казалось, со всех сторон перед ним вырастали их мощные кирпичные стены.

— Морген! — бросил на бегу кто-то стоявшему Боровецкому.

— Морген… — прошептал он и не спеша пошел вперед.

Его одолевали сомнения, тысячи мыслей, чисел, предположений и комбинаций роились в его мозгу, он едва помнил, где находится и куда идет.

Толпы рабочих бесшумными черными роями вдруг устремились из боковых улочек, похожих на заполненные грязью каналы, из домов, что высились на окраинах города, как огромные мусорные ящики, — и Пиотрковскую огласили шум шагов, бряцанье блестевших в свете фонарей жестяных котелков, сухой стук деревянных подошв и сонный говор под аккомпанемент чавкающей под ногами грязи.

Двигаясь со всех сторон, толпы эти запрудили улицу, брели по тротуарам, по мостовой, усеянной лужами черной, грязной воды. Одни беспорядочными кучками теснились у фабричных ворот, другие, построившись змеевидными шеренгами, скрывались в воротах, будто их постепенно заглатывало светящееся фабричное нутро.

В темных недрах фабрик загорались огни. Черные, безмолвные прямоугольники стен вдруг вспыхивали сотнями пламенеющих окон, будто сверкающими глазами. Электрические солнца внезапно повисали средь темноты, светясь как бы в пустоте.

Из труб повалили белые клубы дыма, они растекались меж могучих стволов каменного леса, этих тысяч колонн, которые, казалось, покачивались в колеблющемся электрическом свете.

Но вот улицы опустели, фонари погасли, отзвучали последние гудки, воцарилась тишина, нарушаемая лишь ропотом дождя да затихающим посвистываньем ветра.

Стали открываться кабаки и пекарни, то и дело в каком-нибудь окошке на чердаке или в подвале, куда подтекала уличная грязь, загорались огоньки.

Только в сотнях фабричных корпусов кипела напряженная, лихорадочная жизнь, глухой стук машин сотрясал воздух и ударял в уши Боровецкому, который все шагал по улице, поглядывая в окна фабрик, на видневшиеся в них черные силуэты рабочих и гигантских машин.

На работу ему идти не хотелось. Хорошо было вот так шагать и думать о будущей фабрике, оснащать ее машинами, запускать в работу, следить за порядком. Он настолько углубился в эти мечты, что в иные мгновения прямо слышал, ощущал ее рядом, эту будущую фабрику. Видел кипы тканей, видел контору, покупателей, неуемное движение. Чувствовал, как деньги волною плывут к его ногам.

Боровецкий невольно улыбался, глаза его влажно светились, на бледном красивом лице проступил румянец глубокой душевной радости. Нервно погладив мокрую от дождя бородку, он опомнился.

— Какой вздор, — с досадой прошептал он и оглянулся, будто опасаясь, что кто-то мог видеть его минутную слабость.

Но на улице никого не было — правда, уже рассвело и в мглистом, сером воздухе постепенно проступали очертания деревьев, фабрик, домов.

От заставы по Пиотрковской потянулись вереницы крестьянских подвод, а из города затарахтели по выбоинам огромные повозки, нагруженные углем, платформы с пряжей, тюками хлопка, необработанными тканями или с бочками, а между ними торопливо пробирались небольшие брички или коляски фабрикантов, спешивших по делам, или же со стуком подпрыгивали дрожки, везущие опаздывающего чиновника.

В конце Пиотрковской Боровецкий свернул налево, на узкую немощеную улочку, освещаемую несколькими висячими фонарями и окнами огромной, уже работающей фабрики. Во всех пяти этажах длинного здания горел свет.

Боровецкий быстро переоделся в измазанную краской рабочую блузу и побежал в свой цех.

II

— Добрый день, Муррей! — крикнул Боровецкий.

Муррей, в длинном голубом халате, выглянул из-за ряда движущихся котлов, в которых смешивались и готовились краски. В тусклом электрическом свете, насыщенном разноцветными испарениями, его продолговатое, костистое, тщательно выбритое лицо с вытаращенными бледно-голубыми глазами напоминало карикатуру из «Панча»[3].

— А, Боровецкий! Я хотел с вами поговорить, был у вас вчера, застал Морица, но я его не выношу и не стал ждать.

— Он добрый малый.

— Какой мне толк в его доброте! Не выношу их нацию.

— Уже печатают пятьдесят седьмой номер?

— Печатают. Я выдавал краску.

— Держится?

— На первых метрах немного запекалась. Из управления прислали заказ на пятьсот штук той вашей ткани с каймой.

— Ага, двадцать четвертый номер, салатного цвета.

— И из филиала Бех звонил о том же. Будем делать?

— Не сегодня. Нам срочно надо печатать байку, и еще более срочно — летние сукна.

— Звонили насчет бумазеи номер семь.

— Она в аппретуре. Сейчас туда иду.

— Я хотел вам кое-что сказать.

— Слушаю вас, — ответил Боровецкий вежливо, но с некоторой досадой.

Муррей взял его под руку и отвел в угол за большие бочки, из которых то и дело зачерпывали краску.

«Кухня», как называли этот цех, тонула в полумраке. Под низко висевшими дымоотводными колпаками, будто под стальными зонтами, не спеша вращались автоматические медные мешалки, широкими лопастями перемешивавшие краски в больших, сияющих полированной медью котлах.

От работы машин все здание содрогалось.

Бесконечно длинные трансмиссии, будто бледно-желтые змеи, с бешеной скоростью скользили под потолком, вились над двойным рядом котлов, ползли вдоль стен, скрещивались где-то вверху, едва различимые в облаке едких разноцветных испарений, которые непрерывно поднимались из котлов, мешали проникать свету и через все отверстия в стенах просачивались в соседние помещения.

Безмолвно двигались силуэты рабочих в измазанных красками блузах и как призраки исчезали во тьме; с грохотом въезжали и выезжали тележки, груженные красками, везя их в печатный цех и в красильню.

По всему цеху разносился едкий, отвратительный запах серы.

— Купил я вчера мебель, — шептал Муррей на ухо Боровецкому. — Для гостиной, знаете, купил с желтой шелковой обивкой в стиле ампир. Для столовой дубовую в стиле Генриха IV, а для будуара…

— И когда ж вы женитесь? — с некоторым нетерпением перебил его Боровецкий.

— Ну, я еще не знаю. Я-то хотел бы как можно скорее.

— Значит, предложение принято? — спросил Боровецкий, чуть иронически глядя на сутулую, довольно нелепую фигуру англичанина, показавшуюся ему теперь просто уродливой, а сам Муррей, с удлиненной, выступающей нижней челюстью и большим, слишком подвижным ртом, напоминал обезьяну.

— Как будто да. В воскресенье она как раз сказала мне, что хотела бы жить в прилично обставленной квартире. Я подробно расспрашивал, и она отвечала так, как отвечают женщины, озабоченные своим будущим хозяйством.

— В предыдущий раз вы думали то же самое.

— Да, верно, но у меня и вполовину не было нынешней уверенности! — горячо возразил Муррей.

— Ну, если так, от души вас поздравляю. Когда же я познакомлюсь с невестой?

— Не будем торопиться, всему свое время.

— Потому-то я и верю, что в конце концов вы женитесь, — насмешливо проговорил Боровецкий.

— Может быть, вы бы завтра зашли ко мне, а? Я непременно хочу услышать ваше мнение об этой мебели.

— Зайду.

— Но когда?

— После обеда.

Муррей возвратился к краскам и лабораторным пробам, а Боровецкий поспешил дальше, в красильню, по коридорам и переходам, где громоздились тележки, нагруженные тканями, с которых текла вода, где сновали рабочие и прямо на полу лежали большие кучи тканей, ожидающих своей очереди.

По дороге его ежеминутно останавливали — каждый со своим делом.

Он отдавал короткие распоряжения, быстро решал, мгновенно давал справки, иногда осматривал образец краски, который ему показывал рабочий, и решительно бросал:

— Годится, — или — надо еще, — и мчался дальше, под взглядами сотен рабочих, среди адского фабричного шума и хаотической суеты.

Все сотрясалось: стены, потолки, машины, полы, стучали моторы, пронзительный свист издавали приводные ремни и трансмиссии, тарахтели по асфальтовому полу тележки, то и дело взвизгивали маховые колеса, скрежетали шестерни, и сквозь это море беспорядочных звуков доносились какие-то выкрики и могучее, гулкое пыхтенье главного двигателя.

— Пан Боровецкий!

Он напряг зрение, среди паров, заполнявших красильню, почти ничего не было видно, кроме туманных контуров машин. Кто его зовет, он не видел.

— Пан Боровецкий!

Он вздрогнул — кто-то взял его под руку.

— А, пан директор, — проговорил он, узнав владельца фабрики Германа Бухольца.

— Я за вами гонюсь, но вы прытко бегаете.

— Работа, пан президент.

— О да, понимаю. Но, знаете, я ужасно устал. — И пан президент, крепко держа его под руку и тяжело дыша, умолк.

— Ну как? Идет? — спросил он после паузы.

— Действует, — коротко ответил Боровецкий, не сбавляя шага.

Фабрикант, уцепившись за его руку, тяжело брел, опираясь на толстую трость и согнувшись почти под прямым углом, поднимал к нему круглые, красные, с хищным огоньком глаза на одутловатом лоснящемся лице с небольшими бачками и ровно подстриженными усиками.

— И как, хорошо работают «ватсоны»?

— Печатают по пятнадцать тысяч метров в день.

— Мало, — буркнул фабрикант, отпустил его руку и присел на тележке с необработанным ситцем; одернув полы своего плотного сюртука, он оперся на трость.

Боровецкий побежал к большим красильным чанам, над которыми рулоны тканей, растянутые на больших валах, вращались и окунались в краску, разбрызгивая ее на лица и блузы рабочих, стоявших рядом и ежеминутно зачерпывавших рукою воду, чтобы проверить, есть ли еще в ней краска, не всю ли впитала ткань.

Несколько десятков таких валов в ряд беспрерывно вращались с утомительным однообразием, длинные, намотанные на них полосы ткани погружались в краску и маячили в полутьме матовыми пятнами красного, голубого и охряного цвета.

По другую сторону, за двойным рядом чугунных столбов, густо поставленных в огромном помещении и поддерживавших верхние этажи фабрики, стояли промывные баки: длинные лари, наполненные пенящейся от соды, кипящей водой, с механическими «прачками», отжималками, мылом — ткань должна была пройти через все это; брызги воды, расплескиваемой трепалками, разлетались по цеху и создавали над стиральными машинами такой густой туман, что лампы светили еле-еле, словно отраженные в мутном зеркале.

Лязгали механические «приемники», подхватывая выстиранную ткань как бы на раскинутые крестом руки и отдавая ее рабочим, которые, орудуя прутами, укладывали ее большими складками на ежеминутно подъезжавшие тележки.

— Пан Боровецкий! — крикнул фабрикант какой-то тени, вынырнувшей из тумана, но то был не Боровецкий.

Пан президент встал и потащился на своих больных ревматических ногах по цеху, он с наслаждением окунался в эту раскаленную атмосферу. Болезненное его тело нежилось в насыщенном испарениями зале, среди едких запахов красок, среди воды, брызжущей из промывных баков и чанов, стекающей с тележек, хлюпающей под ногами, сочащейся с потолка, с которого сгустившийся пар лился чуть ли не ручьями.

Отчаянное, похожее на вибрирующие стоны лязганье центрифуги, выжимавшей воду из ткани, разносилось по всему цеху, сверлило нервы рабочих, поглощенных своей работой, наблюдением за машинами, и отражалось от разноцветных, реющих как знамена тканей на «приемниках».

Боровецкий был теперь в соседнем зале, где на невысоких английских машинах старой системы красили обычное черное сукно для мужских костюмов.

Через окна лился свет с улицы, придавая зеленоватый оттенок темным испарениям и фигурам рабочих, стоявших неподвижно, как базальтовые колонны, и приглядывавшихся к машинам, через которые проходили десятки тысяч метров ткани, обдаваемой вспененной, брызжущей черной краской.

Стены дрожали. Фабрика работала всеми своими мышцами.

Встроенные в стены лифты соединяли первый этаж с четырьмя верхними. Ежеминутно раздавался глухой лязг на другом конце зала — это лифт забирал или извергал из себя тележки, ткани, людей…

Вот рассвело и в большом зале, грязноватые лучи стали проникать сквозь маленькие запотевшие стекла, подернутые чадом и паром; очертания машин и людей проступали более четко, но все в той же зеленовато-серой дымке, в которой плавали длинные полосы красноватого пара и светились нимбы вокруг газовых ламп, — люди и машины походили на призраков, вовлеченных в движение некой могучей силой, — обрывки, осколки, пыль, подхваченные вихрем, несомые грохочущей круговертью.

Герман Бухольц, осмотрев красильный цех, поплелся дальше.

Он проходил по корпусам, поднимался в лифтах, спускался по лестницам, брел по длинным коридорам, осматривал машины, проверял ткани, по временам грозно поглядывал на людей или бросал короткую фразу, которая с быстротой молнии облетала всю фабрику, отдыхал на кипах рулонов, а иногда и на подоконнике; исчезал, чтобы вскоре появиться на другом конце фабрики, на складе угля или между вагонами, ряды которых тянулись вдоль одной из сторон гигантского прямоугольного двора, отгороженного, будто забором, стенами фабрики.

Пан Бухольц побывал везде, однако был он мрачнее тучи и молчалив; где бы он ни появлялся, где бы ни проходил, разговоры стихали, головы склонялись, взгляды туманились, спины сгибались, — люди съеживались, будто стараясь избежать жгучего взгляда его маленьких глаз.

Несколько раз он сталкивался с Боровецким, который без устали бегал по цехам.

При встречах они обменивались дружелюбными взглядами.

Герман Бухольц хорошо относился к своему начальнику печатного цеха, более того, он его ценил на все те 10 000 рублей, которые платил ему в год.

«Он моя лучшая машина в этом цеху», — думал фабрикант, глядя на Боровецкого.

Сам он делами уже не занимался, фабрикой управлял зять, но, по привычке всей своей жизни, он каждое утро приходил на фабрику вместе с рабочими.

На фабрике он завтракал и проводил время до полудня, а после обеда если не выезжал в город, то ходил по конторам, складам тканей и хлопка.

Жизнь ему была не мила вдали от этого могучего царства, которое он создал трудом многих лет и силой своего предпринимательского гения; ему надо было всем своим телом ощущать эти обшарпанные, сотрясающиеся стены; лишь тогда он чувствовал себя хорошо, когда пробирался среди сети трансмиссий и приводных ремней, оплетавших всю фабрику, когда вдыхал едкие запахи красок, отбеливателей, сырых тканей и слышал фабричные шумы в раскаленном воздухе.

Теперь он сидел в печатном цеху и, полуприкрыв глаза, смотрел в зал, хорошо освещенный большими окнами, смотрел на движущиеся печатные станки, эти железные пирамиды, работающие быстро и в какой-то зловещей тишине.

При каждом «печатнике» был особый паровой двигатель, чье маховое колесо вращалось со свистом, — как серебряные, блестящие круглые щиты, эти колеса мелькали с такой бешеной скоростью, что невозможно было разглядеть их очертания, виден был лишь серебристый нимб, который вращался вокруг своей оси, рассеивая светящийся, искристый туман.

Машины работали с не ослабевающей ни на миг быстротой; бесконечно длинные полосы тканей проходили между медными вальцами, печатавшими на них цветной рисунок, и исчезали где-то вверху, на верхнем этаже, в сушилке.

Рабочие, подсовывавшие с тыла в машину ткани для нанесения рисунка, двигались сонно, а мастера стояли перед машинами, и ежеминутно кто-то из них нагибался, приглядывался к вальцам, подливал краску из больших чанов, осматривал ткань, затем распрямлялся и снова, не отводя глаз, принимался смотреть на эти тысячеметровые полосы, скользившие с немыслимой скоростью.

Боровецкий заглядывал в печатный цех, чтобы проследить за работой недавно смонтированных машин, сравнивал образцы свежеоттиснутых рисунков, давал советы, иногда по его знаку работающую громадину останавливали, он тщательно ее осматривал и шел дальше мощный ритм фабрики, сотни машин, тысячи людей, следящих за их работой с неослабным, почти благоговейным вниманием, горы тканей, лежащих на полу, перевозимых на тележках, движущихся через цеха из прачечного в красильный, из красильного в сушилку, оттуда в аппретуру и еще в десяток других мест, пока не выйдут из стен фабрики готовыми, — все это захватывало его.

Лишь недолгие минуты сидел он в своем кабинетике рядом с «кухней» и там, отрываясь порой от комбинирования новых рисунков, от рассматривания присланных из-за границы образцов в огромных альбомах, громоздившихся на столах, он задумывался — вернее, пытался думать — о себе, о проекте фабрики, который они с приятелями лелеяли, но все не мог собраться с мыслями, сосредоточиться — фабрика, шум которой слышался и в его кабинете, а движение и ритм проникали в его нервы, отдавались даже в биении пульса, не позволяла уединиться, властно вовлекала, вынуждала служить ей и повиноваться каждого, кто попадал в ее орбиту.

Боровецкий то и дело вскакивал и опять куда-то бежал, но день для него тянулся мучительно долго, — лишь около четырех часов пополудни он пошел в контору, находившуюся при другом цехе, чтобы выпить чаю и позвонить Морицу, напомнить, чтобы тот сегодня был в театре на благотворительном любительском спектакле.

— Всего с полчаса, как от нас ушел пан Вельт.

— Он был здесь?

— Взял пятьдесят штук белого товара.

— Для себя?

— Нет, по поручению Амфилова, в Харьков. Могу вам предложить сигару?

— Спасибо. С удовольствием покурю, я чертовски устал.

Он закурил и сел на высокий стул перед письменным столом.

Главный бухгалтер конторы, почтительно угостивший его сигарой, стоял перед ним, набивая табаком свою трубку, а несколько юнцов, восседавших на высоких табуретах, что-то писали в больших, с красными линейками, амбарных книгах.

Царившая в конторе тишина, нарушаемая лишь неприятным скрипом перьев и однообразным попыхиванием куривших, раздражала Боровецкого.

— Что нового, пан Шварц? — спросил он.

— Розенберг обанкротился.

— Совсем?

— Еще неизвестно, но я думаю, он будет договариваться, иначе что за интерес просто объявлять себя банкротом? — тихо засмеялся пан Шварц и прижал пальцем влажный табак в трубке.

— Наша фирма много теряет?

— Это зависит от того, какой процент он будет платить за сто.

— Бухольц знает?

— Сегодня он у нас еще не был, но когда узнает, ему станет плохо, — он очень чувствителен к убыткам.

— Как бы его удар не хватил, — прошептал кто-то из склонившихся над амбарными книгами.

— Жаль было бы!

— Очень жаль, упаси Бог!

— Пусть живет сто лет, пусть будет у него сто дворцов, сто миллионов, сто фабрик.

— И заодно пусть сто чертей его унесут! — опять прошептал кто-то из юнцов.

Стало совсем тихо.

Шварц грозно взглянул на писавших, потом на Боровецкого, словно желая оправдаться, что он, мол, тут не виноват, но Боровецкий со скучающим видом смотрел в окно.

Атмосфера гнетущей скуки снова воцарилась в конторе. Уныло желтели стены с деревянными, крашенными под дуб панелями до самого потолка, вдоль стен стояли полки с рядами бухгалтерских книг.

Напротив окна конторы высилось большое пятиэтажное здание из красного неоштукатуренного кирпича, от его стен на все помещение конторы ложился зловещий красноватый отсвет.

Через асфальтированный двор, по которому то и дело со стуком проезжали повозки и проходили люди, на уровне второго этажа во все стороны расходились толстые, как руки атлета, трансмиссии, от их глухого гула оконные стекла в конторе непрерывно дребезжали.

Небо нависало над фабрикой тяжелой, грязной пеленой, из которой капал мелкий дождь, по грязным стенам текли еще более грязные струи, — будто тошнотворные плевки, они прочерчивали оконные стекла, покрытые налетом пыли от угля и от хлопка.

В углу на газовой плите зашумел чайник.

— Не угостите ли меня чаем, пан Горн?

— А может, вы, пан инженер, изволите съесть бутербродец? — любезно предложил пан Шварц.

— Только он кошерный, — съязвил Горн.

— Значит, он вкуснее, чем те, что едите вы, пан фон Горн!

Горн подал чай и на минутку задержался у стола.

— Что с вами? — спросил Боровецкий, знавший его довольно близко.

— Ничего, — коротко ответил тот и окинул ненавидящим взглядом Шварца, который разворачивал газету с бутербродами и выкладывал их перед Боровецким.

— Вы очень неважно выглядите.

— Пану Горну служба на фабрике не впрок. После гостиных ему трудно привыкнуть к конторе и к работе.

— Конечно, скоту или какому-нибудь ничтожеству легко привыкнуть к ярму, а человеку труднее, — прошипел фон Горн со злобой, но так тихо, что Шварц не расслышал его слов и, бессмысленно усмехаясь, проговорил:

— Пан фон Горн! Пан фон Горн! Попробуйте, пан инженер, тут, знаете ли, комбинация колбасы с пуляркой, моя жена на это большая искусница.

Горн отошел от них и сел за свой стол, глаза его блуждали по красной кирпичной стене, по окнам, за которыми белели кипы растрепанного, подготовленного для прядения хлопка.

— Налейте-ка мне еще чаю.

Боровецкому хотелось выведать, что у Горна на душе.

Горн принес чай и, не подымая глаз, повернулся, чтобы отойти.

— Не заглянете ли, пан Горн, ко мне через полчасика?

— Хорошо, пан инженер. У меня даже есть к вам дело, и я собирался завтра к вам зайти. А может, вы меня теперь выслушаете?

Горн хотел что-то сказать потихоньку, но тут в комнату вошла женщина, толкая перед собой четырех ребятишек.

— Слава Иисусу Христу! — проговорила она, окинула взглядом все обернувшиеся к ней лица и смиренно поклонилась в ноги Боровецкому, потому что он сидел ближе всех и с виду был представительнее прочих.

— Ваше благородие, вельможный пан, вот пришла я с просьбой — мужу моему голову в машине оторвало, и осталась я теперь нищей сиротою с детками, бедствуем мы. Пришла к вам просить справедливости, чтобы вельможный пан дал мне хоть какое-то вспомоществование, потому как мужу моему голову в машине оторвало. Ваше благородие, вельможный пан, — и, разражаясь плачем, она опять склонилась к коленям Боровецкого.

— Убирайся вон, тут такие дела не решают! — крикнул Шварц.

— Ну, ну, помолчите! — цыкнул на него Боровецкий.

— Да она уже полгода ходит по всем нашим цехам и конторам, никак от нее не избавиться.

— А почему дело не решено?

— Вы еще спрашиваете? Этот хам нарочно подставил свою башку под колесо, работать ему не хотелось, хотелось фабрику обокрасть! Теперь мы должны платить его бабе и их ублюдкам!

— Ах ты, пархатый, это мои дети — ублюдки! — завопила женщина, яростно кидаясь на Шварца, который попятился от нее за стол.

— Тише ты, дуреха! Да успокойтесь, пани, и пусть ваши деточки замолчат! — испуганно закричал он, указывая на ребятишек, цеплявшихся за мать и оравших что есть силы.

— Ох, вельможный пан, это ж чистая правда, я хожу к ним с осени, они все обещают, что заплатят, я все хожу и прошу, а меня дурят, а то иной раз и гонят со двора, как собаку.

— Успокойтесь, я сегодня поговорю с хозяином, приходите через неделю, и вам заплатят.

— Дай тебе Христос и Матерь Божья Ченстоховская счастья и здоровья, богатства и чести, драгоценный ты мой! — зачастила она, припадая к его ногам и осыпая поцелуями руки.

Боровецкий вырвался от нее и вышел из комнаты, но в просторных сенях остановился и, когда она вышла вслед за ним, спросил:

— Из каких вы краев?

— А мы, вельможный пан, из-под Скерневиц.

— В Лодзи давно?

— Да уж года два, как перебрались сюды, на свою погибель.

— Вы где-то работаете?

Так разве ж меня возьмут на работу эти нехристи, эти еретики окаянные, а потом, как же я своих сироток оставлю?

— На что ж вы живете?

— Бедствуем, вельможный пан, бедствуем. Живу я в Балутах[4] у ткачей, за квартиру плачу целых три рубля в месяц. Пока жив был мой покойник, так хотя частенько на одном хлебе сидели, а то и поголадывали, а все ж таки жить можно было, а теперь, как его не стало, хожу в Старое Място подрабатывать, кто на стирку позовет, так и перебиваемся, — быстро говорила она, укутывая детей в засаленные, рваные платки.

— Отчего не возвращаешься в деревню, домой?

— Вернусь, вельможный пан, пусть мне только за мужика заплатят, вестимо, вернусь, а этот городишко Лодзь — чтоб холера на него нашла, чтоб огонь его спалил, чтоб пан Иисус никогошеньки тут не пожалел, чтоб все они тут до единого передохли!

— Тише, замолчите, за что вы город-то проклинаете? — произнес Боровецкий с досадой.

— Как это — за что? — удивленно воскликнула она, поднимая к нему бледное, некрасивое, изъеденное нуждою лицо с заплаканными, выцветшими голубыми глазами. — Мы, вельможный пан, в деревне-то жили как постояльцы, у мужика моего было-таки три морга[5] земли, что он в наследство от отца получил, а халупу-то не на что было поставить, вот и жили мы у двоюродных родичей своих. Муженек ходил на заработки, а все ж мы жили по-людски, и картошку, бывало, посадишь, хоть и с отработкой, и гуся выкормишь или же кабанчика, и яичко свое было и корова, а здесь что? Бедняга мой надрывался от зари до зари, а есть нечего было, жили как последние нищие, не скажешь, что христиане, как собаки жили, не как добрые хозяева.

— Чего ж вы сюда приехали? Надо было в деревне оставаться.

— Чего? — скорбно воскликнула она. — А то я знаю! Все подались сюда, и мы тоже. Весною ушел в город Адам, жену оставил и ушел. А после жнив приехал такой нарядный, никто его узнать не мог, костюм на ем суконный, и часы серебряные, и перстень, а денег столько, что в деревне и за три года бы не заработал. Люди дивятся, а он, окаянный, давай нас морочить, потому как ему за это заплачено было, чтобы он деревенских заманивал, вот и сулил нам Бог весть что. И сразу пошли с ним двое пареньков — Янека сын да Гжегожа, что у леса живет, а потом уж кто только мог, все потянулись в этот город Лодзь. Знамо, каждому охота заиметь костюм суконный и часы да распутничать! Я своего все удерживала, нам-то зачем было спешить сюда, к чужим людям, так он, скотина, отлупил меня и ушел, а потом приехал и забрал меня с собою. Ох, Иисусе мой милосердный, Иисусе мой! — причитала она, скорбно всхлипывая и утирая нос и глаза грязными руками, и вдруг зашлась в отчаянных рыданьях, так что дети, прижимаясь к ней, тоже захныкали.

— Вот вам пять рублей, и делайте так, как я сказал.

Боровецкому уже стало невтерпеж, он быстро повернулся и вышел, не дожидаясь благодарности.

Он не выносил сентиментальных сцен, а эта женщина затронула в нем отмиравшую, сознательно удушаемую чувствительность.

Какое-то время Боровецкий постоял у «оксидирующего» котла Мазер-Платта, через который проходила сухая ткань уже с оттиснутым рисунком, и рассеянно изучал качество красок, только что нанесенных, а вернее, проявившихся при прохождении ткани через этот котел. Желтые, нанесенные «протравой» цветы под действием высокой температуры и сложных растворов анилиновой соли стали пунцовыми.

После недолгого предвечернего отдыха фабрика опять заработала с прежней энергией.

Боровецкий выглянул в окно своего кабинета — снаружи вдруг посветлело и начал падать снег необычайно большими хлопьями, побелели и фабричные стены и весь двор. Боровецкий заметил Горна, стоявшего за будкой привратника у единственного выхода из фабричного двора. Горн разговаривал с тою же бабой, она его за что-то горячо благодарила и прятала за пазуху какую-то бумажку.

— Пан Горн! — позвал Боровецкий, высовывая голову в форточку.

— Я как раз шел к вам, — сказал появившийся через минуту Горн.

— Что вы там советовали этой бабе? — довольно строго спросил Боровецкий, глядя в окно.

Горн на миг замялся, румянец залил его девически миловидное лицо, а в голубых, излучавших доброту глазах вспыхнул огонек.

— Я советовал ей пойти к адвокату, пусть предъявит фабрике иск о возмещении, тогда закон вынудит их уплатить.

— Вам-то какое до этого дело? — Боровецкий, закусив губу, слегка забарабанил пальцами по окну.

— Какое мне дело? — помолчав, Горн продолжил: — Меня, знаете, очень волнует всякая людская беда, всякая несправедливость, очень…

— Что вы здесь делаете? — резко перебил его Боровецкий и сел за длинный стол.

— Но я же здесь прохожу практику по конторскому делу, вам, пан инженер, это прекрасно известно, — ответил Горн с удивлением.

— Так вот, пан Горн, мне кажется, что вам свою практику не удастся завершить.

— А мне это, вмобщем-то, уже безразлично, — с твердостью произнес Горн.

— Зато нам не безразлично, нам — фабрике, на которой вы один из винтиков. Мы взяли вас не для того, чтобы вы здесь щеголяли своей филантропией, а для того, чтобы работали. Вы вносите беспорядок, а здесь все основано на аккуратности, точности и слаженности.

— Я не машина, я человек.

— Это дома. А на фабрике от вас не требуется сдавать экзамен на человечность, на гуманность, на фабрике требуются ваши мускулы и ваш мозг, и только за это мы вам платим, — все сильнее раздражался Боровецкий. — Вы здесь такая же машина, как все мы, и должны делать только то, что вам поручено. Тут не место для нежностей, тут…

— Пан Боровецкий, — поспешно перебил его Горн.

— Пан фон Горн, слушайте, когда я с вами говорю, — грозно вскричал Боровецкий, в порыве гнева сбросив на пол большой альбом с образцами. — Бухольц взял вас по моей рекомендации, я знаю вашу семью, я желаю вам добра, но, как вижу, вы страдаете недугом ребяческой демагогии.

— Если вы так называете обычное у людей сочувствие.

— Вы меня компрометируете своими советами, которые даете всем, у кого есть какие-то претензии к фабрике. Вам надо бы стать адвокатом, тогда бы вы могли опекать несчастных и обиженных, разумеется, за хорошую плату, — насмешливо прибавил Боровецкий, чей гнев постепенно исчезал под взглядом уставившихся на него добрых глаз Горна. — Впрочем, оставим это дело. Поживете в Лодзи подольше, разберетесь в здешних условиях, приглядитесь к этим угнетенным, тогда поймете, как надо себя вести. А унаследовав отцовское дело, признаете, что я был прав.

— Нет, пан Боровецкий, я в Лодзи долго не выдержу и дело отцовское на себя не возьму.

— Чем же вы намерены заниматься? — удивленно спросил Боровецкий.

— Еще не знаю. Признаюсь вам в этом откровенно, хотя вы так резко, слишком резко говорите со мной, но я не обижаюсь, я знаю, что вам, как начальнику большого печатного цеха, нельзя говорить иначе.

— Так вы от нас уходите? Пока я понял только это, но не понял, почему?

— Потому что больше не могу выдержать здешнего гнусного хамства. Вы, как человек определенного круга, наверно, меня понимаете. Потому что я всей душой ненавижу и фабрику, и всех этих Бухольцев, Розенштейнов, Энтов, всю эту мерзкую банду промышленников и дельцов! — страстно вскричал Горн.

— Ха, ха, ха, да вы настоящий чудак, оригинал первостатейный! — от души рассмеялся Боровецкий.

— Ну, тогда я больше ничего не скажу, — ответил Горн с явной обидой.

— Как вам угодно, но всегда лучше поменьше говорить глупостей.

— До свиданья.

— Прощайте. Ха, ха, ха, да у вас прекрасные актерские данные!

— Пан Боровецкий! — чуть не со слезами в глазах начал Горн, останавливаясь и явно желая что-то сказать.

— Что?

Горн поклонился и вышел.

— Неисправимый слюнтяй, — прошептал Боровецкий ему вдогонку и тоже вышел, направляясь в сушильный цех.

Там его обдало нестерпимым жаром. Огромные жестяные кубы, наполненные страшно раскаленным, сухим воздухом, гудели как дальний гром, извергая бесконечные полосы разноцветных высушенных, жестких тканей.

На низких столах, на полу, на медленно двигавшихся тележках лежали груды тканей, в сухом прозрачном воздухе, среди почти сплошь стеклянных стен, они переливались приглушенными цветами радуги — темно-золотым, пурпурным с фиолетовым оттенком, небесно-голубым, темно-изумрудным, — похожие на груды металлических листов с мертвым, матовым блеском.

Рабочие в одних блузах, босые, с серыми лицами и потухшими глазами, словно бы выжженными оргией красок, которая буйствовала тут, двигались бесшумно, точно автоматы, представляя собой только придаток к машинам.

Порой кто-нибудь из них глядел в окно на свет Божий, на Лодзь, и с высоты пятого этажа город смутно проступал сквозь пелену тумана и дыма, в которой маячили тысячи труб, крыш, домов, безлистных оголенных деревьев; а если смотреть в другую сторону, там виднелись поля, простиравшиеся до горизонта, серо-белые, грязные, в весенних лужах просторы с торчавшими там и сям красными зданиями фабрик, которые алели в тумане противным цветом освежеванной туши. А вдали темнели прижавшиеся к земле, низкие деревенские домики, змеившиеся среди полей дороги, да черная, топкая грязь тропинки, мелькавшей между рядами голых тополей.

Машины неустанно гудели, и неустанно посвистывали трансмиссии, укрепленные под потолком и несшие энергию в другие цеха; все двигалось в лад с работой огромных металлических сушилок, которые заглатывали мокрую ткань, поступавшую из печатного цеха, и выплевывали ее сухой, — в этом громадном прямоугольном зале, в унылом свете мартовского дня, среди унылой мешанины красок и унылых людей, они походили на капища могучего божества энергии, правящего безраздельно и всевластно.

Боровецкому было не по себе, он рассеянно разглядывал ткани — не пересушены ли, не пережарены ли.

«Глупый малый», — думал он о Горне, и в мыслях его то и дело возникало молодое, благородное лицо и голубые глаза, глядящие на него с выражением безмолвной грусти и укоризны. Глухое беспокойство овладело Боровецким. Когда он смотрел на толпы молча работающих людей, ему вспоминались некоторые слова Горна.

«И я был таким». И его мысли унеслись в те далекие времена, но он не позволил воспоминаниям вонзить терзающие когти в его душу, ироническая усмешка блуждала на его устах, а в глазах были холод и трезвость.

«Все это прошло, прошло!» — думал он с каким-то странным ощущением пустоты, словно ему было жаль тех лет, тех невозвратных иллюзий, благородных порывов, осмеянных жизнью; но это быстро минуло, он снова стал самим собою, стал тем, чем был, — начальником печатного цеха Германа Бухольца, химиком, человеком холодным, разумным, равнодушным, готовым на все, настоящим «лодзерменшем», как назвал его Мориц.

И когда он в таком настроении проходил по аппретуре, дорогу ему преградил один из рабочих.

— Чего вам? — быстро спросил он, не останавливаясь.

— А наш мастер пан Пуфке сказал, что с первого апреля у нас будет работать на пятнадцать человек меньше.

— Верно. Поставят новые машины, которым не нужно для обслуги столько народу, сколько старым.

Рабочий, держа шапку в руке, не знал, что сказать, и не решался возразить, но, подбадриваемый взглядами товарищей, стоявших у машин и у штабелей ткани, все же спросил, идя вслед за Боровецким:

— А нам-то что делать?

Поищите себе работу где-нибудь еще. Останутся только те, кто у нас дольше работает.

— Так мы тоже работаем уже по три года.

— Чем же я могу вам помочь, если вы машине не нужны, она сама все делает. Впрочем, до первого, может, что-нибудь еще изменится, если мы будем расширять белильню, — спокойно ответил Боровецкий и вошел в лифт, который сразу же провалился с ним в недра стены.

Рабочие молча переглянулись, тревога сквозила в их глазах, страх перед завтрашним днем без работы, перед нуждой.

— Подлые машины. Суки, чтоб их разорвало! — прошептал рабочий и с ненавистью пнул ногою какую-то машину.

— Товар на пол падает! — крикнул мастер.

Парень быстро надел картуз, слегка нагнулся и с безразличием автомата принялся подхватывать выползавшую из сушилки красную бумазею.

III

Ресторан гостиницы «Виктория» был полон.

Просторные залы с темными стенами и низкими желтыми потолками в лепнине, имитирующей дерево, встречали посетителя громким гулом голосов.

Ежеминутно звенели на входных дверях латунные прутья, предохранявшие стекла, ежеминутно кто-нибудь входил и исчезал в табачном дыму и в густой толпе; в буфетном зале судорожно мигали электрические лампочки, а от горевших тут же газовых светильников падал тусклый свет на посетителей, сгрудившихся вокруг столиков, и на белые скатерти.

— Keiner, bitte, zahlen![6].

— Пива!

— Keiner, Bier![7] — слышались со всех сторон возгласы и глухой стук кружек.

Кельнеры в засаленных фартуках, с салфетками, напоминающими тряпки, сновали по залу во всех направлениях, только мелькали над головами клиентов их нечистые манишки.

Народ беспрестанно прибывал, и нарастающими волнами усиливался гул выкриков:

— «Лодзер цайтунг»! «Курьер цодзенны»! — бегая между столиками, вопили мальчишки.

— А ну, паренек, дай-ка мне «Лодзер»! — крикнул Мориц, сидевший в буфетной у окна, в обществе нескольких актеров, вечно торчавших в кабачке.

— Послушайте, что сделал вчера наш чудак, то есть директор, — сказал один из них.

— Скажи «архичудак», — хрипло вставил сгорбленный старый актер.

— Дурень! — ответил ему первый таинственным шепотом на ухо. — Так вот, наш архичудак вчера во втором антракте пошел за кулисы и, когда там появилась Нюся, говорит ей: «Вы так великолепно играли, что, как только цветы немного подешевеют, я куплю вам букет, хотя бы и за пять рублей!»

— Что он сказал? — переспросил старый актер, наклоняясь к уху соседа.

— Чтобы вы собаку в нос поцеловали.

Все разразились хохотом.

— Пан Вельт, пан Мориц, вы разве не придерживаетесь системы «цвай-коньяк»?

— Пан Бум-Бум, я придерживаюсь той системы, чтобы выставить вас за дверь.

— А я хотел для вас заказать…

— Заказывайте лучше от своего имени.

— Ну что ж, коль вы от меня отрекаетесь!

— Панна Аня, коньячку! — вскричал Мориц, поправляя пенсне и ударяя ладонью правой руки по сжатой в кулак левой.

— Ваш предок, пан Мориц, был лучше воспитан, — снова начал Бум-Бум, стоя посреди комнаты с куском колбасы на вилке.

— Я-то о вашем не могу этого сказать.

— Warum?[8] — спросил кто-то за соседним столиком.

— Потому что у него вообще предков не было.

— Нет, не поэтому, а потому, что мой со своими арендаторами не церемонился. Вельт это знает по семейным преданиям.

— Давно протухшая острота, уценка на пятьдесят процентов. Господа, продаем Бум-Бума с публичных торгов. Кто сколько дает? — со злостью выкрикнул Мориц.

— Что он говорит? — опять спросил шепотом старый актер, кивком подзывая кельнера.

— Что ты дурак! — в том же тоне отвечал сосед.

— Кто сколько дает за Бум-Бума; Господа, продается Бум-Бум! Он стар, он безобразен, он глуп, он изношен, зато продается дешево! — выкрикнул Мориц и вдруг умолк, потому что Бум-Бум остановился перед ним, глядя ему прямо в лицо, и коротко бросил:

— Пархатый! Панна Аня, коньячку!

Мориц стал громко стучать кружкой и хохотать, но никто его не поддержал.

Бум-Бум выпил и, пригнув квадратное лицо цвета топленого сала с кровью, тараща сквозь пенсне с очень широкой тесьмой выпуклые голубые глаза, над которыми лоб с морщинистой, помятой, шероховатой кожей был окаймлен редкими липкими волосами, принялся расхаживать по залам кабачка, волоча дрожащие, как у больного сухоткой, ноги старого развратника; он приставал то к одной кучке, то к другой, произносил остроты, от которых сам смеялся громче всех, или же разносил подслушанные у столиков и, с наслаждением их повторяя, обеими руками поправлял пенсне, здоровался почти со всеми входившими, и то и дело у буфета раздавался его хриплый, дребезжащий голос:

— Панна Аня, коньячку! — и хлопок ладонью по кулаку.

Мориц пробежал глазами «Цайтунг», нетерпеливо поглядывая на дверь. Он ждал Боровецкого. Наконец, увидев в соседнем зале знакомое лицо, пошел туда.

— Леон! Ты когда приехал?

— Сегодня утром.

— Как удался сезон? — спросил Мориц, садясь рядом на зеленый диванчик.

— Великолепно! — Леон положил ноги на стул и расстегнул ворот сорочки.

— Сегодня как раз думал о тебе, а вчера даже с Боровецким говорили.

— Боровецкий? Тот, что у Бухольца служит?

— Он самый.

— Все еще печатает узоры на байке? Я слышал, что он хочет сам открыть дело?

— Потому-то мы и говорили о тебе.

— И что? Шерсть?

— Хлопок!

— Один хлопок?

— Что можно сегодня сказать?

— Деньги есть?

— Будут, а пока есть нечто большее — кредит…

— В компании с тобой?

— И с Баумом. Макса знаешь?

— Эге! В этом векселе есть ошибка, один жирант ненадежен! — И после паузы прибавил: — Боровецкий!

— Почему?

— Полячишка! — с ноткой презрения бросил Леон и почти растянулся на диванчике и на стуле.

Мориц весело засмеялся.

— Да ты его совершенно не знаешь. О нем в Лодзи еще будут говорить. Я в него верю, как в себя самого, уж он-то зашибет большие деньги.

— А Баум? Он какой?

— Баум — это вол, ему надо дать выспаться и выговориться, а потом задать работу, и он будет трудиться как вол, а впрочем, он вовсе не глуп. Ты мог бы нам очень помочь и сам бы хорошо заработал. Нам уже делал предложение Кронгольд.

— Ну и идите к Кронгольду, он малый не промах, знаком со всеми лавочниками, которые покупают у него мерного товару на сто рублей в год, да, это настоящий коммивояжер, то он в Кутно, то в Скерневицах. Делайте дела с ним, я не напрашиваюсь! У меня есть что продавать, вот тут у меня письмо Бухольца, он намерен поручить мне продажу своего товара во всех восточных губерниях, а какие условия предлагает! — И Леон стал лихорадочно расстегивать сюртук и искать письмо по всем карманам.

— Я об этом знаю, не ищи. Боровецкий вчера сказал мне, это он порекомендовал тебя Бухольцу.

— Боровецкий? Нет, в самом деле? Почему?

— Потому что он умница и думает о будущем.

— И бесплатно! Да он же на таком деле мог бы здорово заработать. Я сам дал бы двадцать тысяч наличными, честное слово. Какая ему от этого прибыль? Вдобавок мы почти не знакомы.

— Какая ему прибыль, он сам тебе скажет, а я могу только сказать, что он денег не возьмет.

— Шляхтич! — с оттенком насмешливого сострадания прошептал Леон и плюнул на пол.

— Да нет, просто он умнее самых умных коммивояжеров и агентов во всех восточных губерниях, — ответил Мориц, постукивая ножом по кружке. — Много ты продал?

— На несколько десятков тысяч, больше десяти тысяч наличными, остальное под надежные векселя, сроком всего на четыре месяца и с жиро Сафонова! Шелка, — и он удовлетворенно хлопнул Морица по колену. — Есть и для тебя заказ. Видишь, что значит дружба?

— На сколько?

— Все вместе на три тысячи рублей.

— Мерный товар или штучный?

— Штучный.

— Под вексель или наложенным платежом?

— Наложенным. Сейчас дам тебе заказ. — Леон начал рыться в большом, запирающемся на ключик бумажнике.

— Что я буду тебе должен?

— Если наличными, хватит одного процента, по-дружески.

— Наличные мне сейчас самому позарез нужны, надо расплачиваться с долгами, но в течение недели я отдам.

— Ладно. Вот тебе заказ. Знаешь, я в Белостоке встретил Лущевского, вместе приехали в Лодзь.

— Куда же граф направляется?

— Приехал в Лодзь деньги делать.

— Он-то? Видно, у него их избыток, надо бы с ним встретиться.

— Да нет у него ничего, приехал чем-нибудь поживиться.

— Как это — нет ничего? Мы же когда-то ездили целой компанией из Риги в его поместье. Помещик был, куда там! И уже ничего не осталось?

— Почему ж, осталось, лоскут резины с рессор, чтоб галоши сшить! Ха, ха, ха, славная шутка! — И Леон опять хлопнул Морица по колену.

— Что ж он сделал со своими поместьями? Тогда их оценивали не менее чем в двести тысяч.

— А теперь, как он сам оценивает, у него сто тысяч долгу, и это еще он скромничает.

— Да Бог с ним! Выпьешь чего-нибудь?

— Неплохо бы перед театром.

— Кельнер! Коньяку, икры, бифштекс по-татарски, портер натуральный! Живо!

— Бум-Бум, иди-ка к нам! — позвал Леон.

— Как поживаете, как здоровьечко, как делишки? — залепетал тот, пожимая Леону руку.

— Спасибо, все хорошо. Специально для вас привез кое-что из Одессы. — Леон достал из бумажника порнографическую открытку и дал ее актеру.

Бум-Бум обеими руками поправил пенсне, взял открытку и с наслаждением углубился в разглядывание. Лицо его покраснело, он щелкал языком, облизывал синие, отвислые губы и весь прямо трясся от удовольствия.

— Чудесно, чудесно! Неслыханно! — восклицал он, затем потащился показывать открытку всем вокруг.

— Свинья, — с досадой буркнул Мориц.

— Любит красивое, ведь он знаток…

— А ты-то не познакомился ли опять с какой-нибудь там? — спросил Мориц с легкой иронией.

— Постой-ка! — Леон щелкнул пальцами, потом хлопнул Морица по колену и, усмехаясь, вытащил из бумажника, из пачки счетов и расписок, фотографию женщины.

— Ну как? Хороша? — спросил он, прищурив глаза с величайшим самодовольством.

— О да.

— Еще бы! Я сразу подумал, что тебе понравится. Француженка, вот как!

— Скорее похожа на голландскую… корову.

— Что за чепуха! Это дорогая штучка, сотенную даешь просто так.

— Я дал бы пять сотенных, чтоб ее за дверь вышвырнуть.

— Ну, ты всегда… уж не скажу, какой.

— А у тебя вкусы коммивояжера. Откуда такая корова, где ты с ней познакомился?

— А я в Нижнем чуточку покутил с купцами, вот они под конец и говорят: «Пойдем, пан Леон, в кафе-концерт!» Пошли. Ну, там водка, коньяк, шампанское пили чуть не из бочки, а потом слушали пенье, она певица — так я…

— Погоди, я через минутку вернусь! — перебил его Мориц и поспешил к толстому немцу, который вошел в ресторан и оглядывал зал.

— Гут морген, пан Мюллер!

— Морген! Как поживаете, пан? — небрежно ответил немец, продолжая озираться.

— Вы кого-то ищете? Не могу ли я быть вам полезен? — не отставал Мориц.

— Я ищу пана Боровецкого, только ради этого и пришел.

— Он сейчас будет, я как раз жду его. Не присядете ли за наш столик? Мой приятель, Леон Кон! — представил Леона Мориц.

— Мюллер! — слегка высокомерно произнес немец, присаживаясь к ним.

— Ну кто ж вас не знает! Каждый ребенок в Лодзи знает эту фамилию! — быстро заговорил Леон, поспешно застегиваясь и освобождая место на диванчике.

Мюллер снисходительно улыбнулся и посмотрел на дверь — как раз появился Боровецкий с друзьями, но, завидев Мюллера, оставил друзей на пороге и с шляпой в руке направился к этому ситцевому королю, при появлении которого в кабачке стало тихо и все с ненавистью, завистью и злобой уставились на него.

— А я ждал вас, — начал Мюллер. — Есть дело.

Кивнув Морицу и Леону и улыбнувшись остальным, он обнял Боровецкого за талию и вместе с ним вышел из кабачка.

— Я звонил на фабрику, но мне ответили, что вы сегодня ушли пораньше.

— Теперь я об этом сожалею, — вежливо ответил Боровецкий.

— Я даже написал вам, написал собственноручно, — прибавил Мюллер с апломбом, хотя в городе было известно, что он едва умел подписаться.

— Письма я не получил, потому что еще не заходил домой.

— Я писал о том, о чем когда-то уже вам говорил. Я, пан Боровецкий, человек простой, потому еще раз скажу попросту: даю вам на тысячу рублей больше, переходите ко мне.

— Бухольц дал бы мне на две тысячи больше, только бы я остался, — холодно возразил Боровецкий.

— Дам вам три, ну даю четыре! Слышите? На четыре тысячи больше, то есть четырнадцать тысяч в год, деньги немалые!

— Весьма вам благодарен, но я не могу принять ваше заманчивое предложение.

— Остаетесь у Бухольца? — быстро спросил Мюллер.

— Нет. Скажу вам откровенно, почему я не принимаю ваше предложение и почему не остаюсь в нашей фирме, — я сам открываю фабрику.

Мюллер остановился и, слегка отстранясь, взглянул на Боровецкого.

— Хлопок? — с оттенком как бы почтения спросил он.

— Ничего не скажу, кроме того, что никакая конкуренция вам не грозит.

— А мне плевать на все конкуренции! — воскликнул немец, хлопая себя по карману. — Что вы мне можете сделать, вы или кто другой? Кто может помешать моим миллионам?

Боровецкий ничего не ответил, он только усмехался, глядя в пространство.

— Какой же у вас будет товар? — начал Мюллер, снова, по немецкому обычаю, обнимая его за талию.

Так они и пошли по разбитому асфальтовому тротуару через двор ресторана в здание театра, стоявшее в глубине и освещенное большим электрическим фонарем.

Толпы людей направлялись в театр.

Коляска за коляской подъезжали к воротам гостиницы, и из них выходили грузные, тучные мужчины и разряженные женщины, которые, укутавшись в шали и прикрываясь зонтиками, шли по скользкому от влаги тротуару, — хотя дождь уже перестал, на землю спускался густой, липкий туман.

— А вы мне нравитесь, пан фон Боровецкий, — сказал Мюллер, не дождавшись ответа. — Так нравитесь, что, как только обанкротитесь, я охотно дам вам место с жалованьем в несколько тысяч рублей.

— А теперь вы бы дали мне больше?

— Конечно, теперь вы для меня более ценны.

— Благодарю за искренность, — иронически усмехнулся Боровецкий.

— Но я же не хотел вас обидеть, я говорю, что думаю, — поспешил оправдаться Мюллер, заметив эту усмешку.

— Верю. Если я и обанкрочусь один раз, то только чтобы не сделать этого во второй раз.

— Вы, пан Боровецкий, умница, вы мне ужасно нравитесь. Вместе мы могли бы большие дела делать.

— Ничего не попишешь, придется их делать каждому отдельно, — рассмеялся Боровецкий, отвешивая поклон встретившимся знакомым дамам.

— Красивые женщины эти польки, есть в них что-то. И мода теперь красивая.

— Да, очень красивая, — серьезно подтвердил Боровецкий, взглянув на своего спутника.

— У меня появилась мысль, и когда-нибудь в другое время я вам ее выскажу, — с таинственным видом воскликнул немец. — У вас есть место в театре?

— Да, в креслах, билет прислали две недели тому назад.

— Нас в ложе будет только трое.

— Будут дамы?

— Они уже в театре, а я нарочно отстал, чтобы встретиться с вами, но, к сожалению, мой план рухнул. До свиданья. А может, заглянете в ложу?

— О, конечно, с большим удовольствием.

Мюллер скрылся в дверях театра, а Боровецкий вернулся в ресторан. Морица он уже не застал, тот передал через кельнера, что ждет в театре.

В буфете, куда Боровецкий пошел выпить водки, чтобы заглушить владевшее им странное возбуждение, не было никого, кроме Бум-Бума, который, прикрывшись газетой, дремал в углу.

— Ты чего, Бум, в театр не идешь?

— Э, на что он мне? Смотреть на ситцевых тузов, так я их и так хорошо знаю. А вы идете?

— Сейчас иду.

И, войдя в театральный зал, Боровецкий занял место в первом ряду, по соседству с Морицем и Леоном, который неустанно кланялся и лорнировал блондинку в первом ярусе.

— Красавица первый сорт эта моя блондиночка, посмотри-ка, Мориц.

— Ты с нею близко знаком?

— Близко ли я с нею знаком? Ха, ха, ха, очень даже близко! Но ты познакомь меня с Боровецким.

Мориц тут же их познакомил.

Леон собирался что-то сказать, даже хлопнул уже Морица по колену, но Боровецкий встал и, повернувшись лицом к залу, снизу доверху заполненному самым блестящим обществом, какое только было в Лодзи, присматривался к публике, то и дело приветствуя кого-то в ложах или в креслах весьма светским легким наклоном головы.

Он стоял спокойно под перекрестным огнем взглядов через лорнетки и без оных, направленных на него со всех концов зала, гудевшего, как молодой рой пчел, только что посаженный в улей.

Очертания его высокой, широкоплечей, стройной фигуры отличались изяществом. Он был хорош собою — характерные тонкие черты лица, холеные красивого рисунка усы, сильно выпяченная нижняя губа и некоторая небрежность в движениях и взгляде придавали ему вид истого джентльмена.

По его изысканной наружности никто бы не догадался, что видит человека, который служит на фабрике химиком и в своей специальности не имеет себе равных, человека, за которого фабриканты ведут борьбу, чтобы его заполучить, — его изобретения вносили огромные усовершенствования в эту отрасль.

Серые с голубым отливом глаза, сухощавое лицо, темные брови, резко очерченный лоб — что-то хищное было в его лице, и во всем облике чувствовались сильная воля и несгибаемое упорство. Довольно высокомерно смотрел он на залитый светом зал и на пеструю, сверкающую брильянтами публику.

Ложи напоминали жардиньерки, обитые вишневым бархатом, на фоне которого красовались изящные женщины в искрящихся драгоценностях.

— Как ты думаешь, Кароль, сколько сегодня в театре миллионов? — тихо спросил Мориц.

— Да не меньше двухсот, — так же тихо отвечал Боровецкий, медленно обводя взглядом лица известных миллионеров.

— Тут прямо пахнет миллионами, — вмешался Леон, жадно вдыхая воздух, насыщенный запахами духов, свежих цветов и занесенной с улицы грязи.

— А прежде всего луком и картошкой, — презрительно прошептал Боровецкий, с умильной улыбкой кланяясь в сторону одной из лож партера, у самой сцены, где сидела красивая еврейка в черном шелковом платье с большим декольте, из которого выглядывали ослепительной белизны и прекрасных очертаний плечи и шея, обвитая брильянтовым колье.

Брильянты сияли также над ее висками, в гребнях, придерживавших черные пушистые волосы, зачесанные по моде Империи на уши, в которых также сверкали брильянты поразительной величины, брильянты же сияли на груди, в аграфе, украшавшем корсаж, и в браслетах, надетых повыше черных перчаток. Взгляд больших миндалевидных синих, как великолепные сапфиры, глаз обжигал огнем. Цвет лица был смуглый с оливковым оттенком и нежным карминным румянцем, лоб низкий, брови резко очерченные, нос прямой и довольно крупный рот с полными губами.

Она пристально смотрела на Боровецкого, не обращая внимания на то, что ее лорнировали из всех лож, и по временам поглядывала на сидевшего в глубине ложи супруга, старика с явно семитским типом лица, который, опустив голову на грудь, был погружен в свои размышленья, но порой как бы просыпался, бросал на зал пронзительный взгляд сквозь очки в золотой оправе, одергивал жилет на торчащем животе и шептал жене:

— Люция, зачем ты так высовываешься из ложи?

Она же делала вид, будто не слышит, и продолжала рассматривать ложи и кресла, заполненные публикой в основном семитского и германского типа, или же глядела на Боровецкого, который временами, должно быть, чувствовал ее взгляд, потому что оборачивал к ней лицо, хотя с виду был все так же холоден и равнодушен.

— Хороша бабенка эта жена Цукера, — шепнул Леон Боровецкому, желая как-то начать разговор, чтобы разузнать подробности о своей будущей работе агента.

— Вы так считаете? — холодно спросил тот.

— Я же вижу. Посмотрите на ее бюст, мне это в женщине важнее всего, а у нее бюст как бархатный бруствер, ха, ха, ха.

— Чего ты смеешься? — полюбопытствовал Мориц.

— Да получилась славная хохма! — И он со смехом повторил ее Морицу.

И тут же умолк, потому что поднялся занавес, все глаза устремились к сцене, только пани Цукер, прикрываясь веером, смотрела на Кароля, который, казалось, этого не замечал, что явно ее раздражало, — она то и дело складывала веер и ударяла им по барьеру как бы с досадой.

Боровецкий слегка усмехался, бросал в ее сторону беглые взгляды, потом принимался следить за происходившим на сцене, где любители и любительницы пародировали настоящих актеров и искусство.

Это был спектакль с благотворительной целью — две маленькие комедии, сольное пение, игра на скрипке и на фортепьяно и в заключение живые картины.

В антракте Боровецкий встал, чтобы пойти в ложу Мюллера, но Кон его остановил.

— Пан Боровецкий, я хотел бы с вами поговорить.

— Может быть, после спектакля? Теперь, как видите, мне некогда, — ответил тот и направился к ложе.

— Какой важный барин, некогда ему!

— Он прав, тут не место для деловых бесед.

— Ты, Мориц, вконец поглупел, что ты мелешь, для дела везде место, только твой фон Боровецкий — он, видите ли, великий князь из царства Бухольца и Компании, важная персона!

Тем временем Боровецкий вошел в ложу Мюллера, а сам Мюллер удалился, освобождая ему место, так как четвертым там уже сидел невысокий толстый немец.

Боровецкий поздоровался с женой Мюллера, дремавшей в глубине ложи, и с дочерью, которая при его появлении чуть не вскочила с места.

— Боровецкий.

— Штёрх.

Он и немец представились друг другу и обменялись рукопожатьем.

Кароль сел.

— Как вам нравится спектакль? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— Чудесно, великолепно! — воскликнула девушка, и ее розовое личико, цветом напоминавшее свежевымытый молодой редис, заалелось густым румянцем, казавшимся особенно ярким из-за светло-зеленого платья.

Она поднесла к лицу платочек, чтобы скрыть румянец, которого стыдилась.

Мать набросила ей на плечи роскошную кружевную шаль, потому что из открытых дверей по всему залу шел сквозняк, и снова задремала.

— А вам? — спросила девушка после паузы, поднимая на собеседника голубые, словно фарфоровые, глаза со светло-золотыми ободками ресниц, и в эту минуту с поднятым кверху личиком и полуоткрытыми розовыми губками она была похожа на свежеиспеченную булочку.

— Скажу то же самое: чудесно, великолепно. Или: великолепно, чудесно.

— Хорошо играют, правда ведь?

— Да, по-любительски. Я-то думал, что вы будете участвовать в спектакле.

— Я очень хотела, но меня никто не пригласил, — сказала она с искренним огорчением.

— Такое намерение было, но не решились, боялись отказа, ведь в ваш дом почти нет доступа, словно бы в королевский дворец.

— Ага, я то же самое говорил, панна Мада, — поддакнул Штёрх.

— Это вы виноваты, вы же у нас бываете, надо было сказать мне.

— Времени не было, да и запамятовал, — оправдывался Боровецкий.

Наступило молчание.

Штёрх покашлял, наклонился вперед, чтобы начать разговор, но тут же опять уселся поглубже, видя, что Боровецкий окидывает зал скучающим взглядом, а Мада, та была какая-то странная — ей хотелось так много ему сказать, а теперь, когда Боровецкий сидит рядом с нею, когда их обоих лорнируют из лож с особым любопытством, она не знает, с чего начать.

Вы будете служить в нашей фирме? — спросила она наконец.

— К сожалению, я вынужден был отказать вашему отцу.

— А папа так на вас рассчитывал.

— Мне самому очень жаль.

— Я надеюсь, в четверг вы у нас будете? У меня к вам просьба.

— Не могу ли узнать ее сейчас?

Он наклонил к ней голову, глядя на ложу Цукера.

Люция быстро обмахивалась веером и, видимо, под его прикрытием ссорилась с мужем, который то и дело одергивал жилет на животе и выпрямлялся в кресле.

— Я хотела попросить, чтобы вы мне указали какие-нибудь польские книги для чтения. Я об этом уже говорила папе, но он сказал, что я дурочка и что я должна заниматься домом и хозяйством.

— Да-да, фатер так говорил, — вставил Штёрх и слегка отодвинулся вместе с креслом, потому что Боровецкий строго на него глянул.

— Зачем вам это нужно, почему вы этого хотите? — спросил Боровецкий довольно сурово.

— Просто я так хочу, — решительно ответила она, — хочу и прошу мне помочь.

— В новом особняке у вашего брата, наверно, ведь есть библиотека?

Она рассмеялась от души, но очень тихо.

— Что смешного вы видите в моем предположении?

— Но Вильгельм ведь терпеть не может книги, однажды он на меня рассердился и, когда мы с мамой были в городе, сжег все мои книги.

— Jа, ja, Вильгельм книга не любит, он добрый бурш.

Боровецкий, холодно глянув на Штёрха, сказал:

— Хорошо, завтра я вам пришлю список названий.

— А мне бы хотелось иметь этот список теперь, прямо здесь.

— Здесь я могу написать лишь несколько названий, а остальное завтра.

— Какой вы добрый! — весело сказала она, но, заметив на его губах ироническую усмешку, заалелась как маков цвет.

Он написал названия на окаймленной гербами визитной карточке, простился и вышел.

В коридоре ему встретился старик Шая Мендельсон, истинный ситцевый король, которого все звали просто Шая.

Это был высокий худощавый еврей с большой белой бородой патриарха, ходил он обычно в длинном кафтане до пят.

Шая всегда бывал там, где, по его предположениям, должен был быть Бухольц, главный его соперник в ситцевом королевстве, самый крупный фабрикант в Лодзи и потому личный его враг.

Шая преградил дорогу Боровецкому, который, приподняв шляпу, хотел пройти.

— Здравствуйте, пан Боровецкий! Германа сегодня нет. Почему? — спросил Шая с явным еврейским акцентом.

— Не знаю, — отрезал Боровецкий, который Шаю терпеть не мог, как, впрочем, и все в Лодзи, кроме евреев.

— Прощайте, пан Боровецкий, — сухо и презрительно бросил Шая.

Боровецкий, не ответив, поднялся во второй ярус, в одну из лож; там красовался целый букет нарядных женщин, в обществе которых он обнаружил Морица и Горна.

В этой ложе было необычайно весело и очень тесно.

— Наша малютка играет замечательно, не правда ли, пан Боровецкий?

— О да, и мне очень жаль, что я не припас букета.

— Зато у нас есть, мы ей вручим его после второй пьесы.

— Вижу, что здесь безумно тесно и безумно весело, и у дам уже есть целая свита, так что я удаляюсь.

— Останьтесь с нами, будет еще веселей, — попросила одна из дам, в сиреневом платье, с сиреневым лицом и сиреневыми веками.

— Веселее, пожалуй, не будет, а вот теснее уж наверняка, — воскликнул Мориц.

— Тогда выйди ты, сразу станет свободней.

— Если б я мог пойти в ложу Мюллера, вышел бы не задумываясь.

— Могу тебе это устроить.

— Выйду я, и места сразу прибавится, — вскричал Горн, но, перехватив молящий взгляд девушки, сидевшей у барьера ложи, остался.

— А знаете, панна Мария, во сколько ценится панна Мюллер? Пятьдесят тысяч рублей в год!

— Вот это девица! Я бы от такого куша не отказался, — промолвил Мориц.

— Придвиньтесь поближе, я вам кое-что расскажу, — прошептала сиреневая и наклонила голову, так что ее темные пушистые волосы коснулись виска нагнувшегося к ней Боровецкого.

Заслоняясь веером, она долго что-то шептала ему на ухо.

— Нечего секретничать! — воскликнула старшая из дам в ложе, одетая в стиле барокко красивая сорокалетняя женщина с ослепительно свежим цветом лица и совершенно седыми, необыкновенно пышными волосами, черными глазами и бровями и величественной, горделивой осанкой, — она, видимо, верховодила в ложе.

— Пани Стефания рассказывала мне любопытные подробности об этой новой баронессе.

— При всех она этого, наверно, не повторит, — заметила дама в стиле барокко.

— Ого, панна Мада Мюллер изволит нас лорнировать!

— Она сегодня похожа на молоденькую, жирную ощипанную гусыню, обернутую в зелень петрушки.

— Пани Стефания сегодня притворяется злюкой, — сказал Горн.

— А вот та, Шаева дочка, да на ней целый ювелирный магазин!

— Пожалуй, хватило бы и на две ювелирные лавки, засмеялся Мориц и, нацепив пенсне на нос, посмотрел вниз, на ложу Мендельсона, где с отцом сидела разодетая с невероятной роскошью младшая из его дочерей и рядом с нею еще одна девушка.

— Которая ж из них хромая?

— Ружа — та, что слева, рыжая.

— Вчера она была в моей лавке, перерыла все как есть, ничего не купила и ушла, зато у меня было время ее рассмотреть, она совсем дурнушка, — сказала пани Стефания.

— Да нет же, она красавица, она ангел, да не один ангел, она четырнадцать, пятнадцать ангелов сразу, — стал выкрикивать Мориц, передразнивая старика Шаю.

— До свиданья, милые дамы! Пошли, Мориц, с дамами останется пан Горн.

— Может быть, зайдете к нам на чай после театра? — обратилась ко всем сиреневая, глядя на Боровецкого.

— Премного благодарен, завтра могу зайти, а сегодня никак.

— Вы что, приглашены к Мюллеру? — с некоторым ехидством спросила сиреневая.

— Нет, иду в «Гранд-Отель». Сегодня суббота, приезжает, как обычно, Куровский, и мне с ним надо обсудить чрезвычайно важные дела.

— Так поговорите с ним в театре, он же должен быть здесь.

— Да он в театр не ходит. Разве вы его не знаете?

И Боровецкий, откланявшись, вышел из ложи, пани Стефания проводила его каким-то странным взглядом.

Представление уже давно началось, и Боровецкий, пройдя к своему месту, сел, но слушать ему не дали, вокруг стоял гул от таинственного перешептывания.

Все были удивлены тем, что во время представления вызвали из ложи Кнолля, зятя Бухольца, который сидел там один, как раз напротив ложи Цукера, а потом из зала потихоньку вышел Гросглик, крупнейший лодзинский банкир.

Ему принесли телеграмму, с которой он поспешил к Шае.

Все эти подробности сообщались шепотом и с быстротой молнии распространялись по залу, пробуждая смутную, неосознанную тревогу у представителей различных фирм.

— Что случилось? — спрашивали они друг у друга и не находили ответа.

Женщины были увлечены спектаклем, но большинство мужчин в партере и в ложах беспокойно следили за поведением лодзинских королей и корольков.

Мендельсон сидел сгорбившись, сдвинув очки на лоб, и время от времени величественным жестом поглаживал свою бороду, — казалось, он был совершенно поглощен представлением.

Кнолль, всемогущий Кнолль, зять и преемник Бухольца, возвратился и тоже внимательно смотрел пьесу.

Мюллер, вероятно, и впрямь ничего не знал — он хохотал во все горло над доносившимися со сцены остротами, хохотал так искренне, что Мада то и дело шептала ему:

— Папа, ну нельзя же так.

— А я заплатил, вот и веселюсь, — возражал он и действительно веселился на славу.

Цукер исчез, и Люция сидела в ложе одна и опять не сводила глаз с Боровецкого.

Магнаты помельче и представители таких фирм, как Энде-Грюншпан, Волькман, Баувецель, Биберштейн, Пинчовский, Прусак, Стойовский, все тревожней ерзали в своих креслах, сообщения передавались шепотом из ряда в ряд, ежеминутно кто-нибудь выходил и уже не возвращался.

Встревоженные взгляды рыскали по залу, на устах застыли вопросы, всеобщее беспокойство усиливалось.

Никто не мог объяснить, в чем его причина, но все были убеждены, что случилось что-то очень важное.

Постепенно опасения проникли даже в души тех, кому нечего было бояться дурных вестей.

Просто все ощутили колебания почвы города Лодзи, в последнее время подверженного все более частым катаклизмам.

Только галерка ничего не чувствовала, развлекалась от души, веселилась всласть, хохотала, хлопала, кричала «браво!».

Оттуда, сверху, смех налетал как бы волнами и гулким каскадом звуков рассыпался над партером и ложами, над всеми этими головами и сердцами, внезапно объятыми тревогой, обрушивался на эти миллионы, расположившиеся на бархате, сверкающие брильянтами, чванящиеся своей властью и величием.

Из всех лож только в ложе знакомых Боровецкому дам искренне развлекались и весело хлопали в ладоши.

Посреди этого волнующегося моря кое-где образовались как бы неподвижные рифы — то были сидевшие спокойно и глядевшие на сцену семьи, по преимуществу польские, которых ничто не могло встревожить, ибо им нечего было терять.

— Это хлопок, — шепнул Боровецкому Леон. — С мотрите, шерсть и другие сидят как ни в чем не бывало, им только интересно знать, в чем дело. Уж я-то разбираюсь.

— Фрумкин в Белостоке, Лихачев в Ростове, Алпасов в Одессе — банкроты! — бросил Мориц, откуда-то узнавший эти новости.

Все трое были оптовые торговцы, из самых крупных лодзинских клиентов.

— Сколько у Лодзи вложено? — спросил Боровецкий.

Мориц опять вышел и несколько минут спустя возвратился, он был бледен, рот кривился, в глазах странный блеск — от волнения он не мог сразу надеть пенсне.

— Еще один. Рогопуло в Одессе. Все самые надежные фирмы, самые надежные.

— Большие убытки?

— Лодзь теряет миллиона два! — удрученно сказал Мориц, стараясь надеть пенсне.

— Не может быть! — почти закричал Боровецкий, вскакивая с места, зрители в заднем ряду даже зашикали на него, чтобы не заслонял сцену. — Кто тебе сказал?

— Ландау. А уж если Ландау говорит, так он знает точно.

— Кто теряет?

— Все понемногу, но Кесслер, Бухольц и Мюллер больше всех.

— Но как же тех не поддержали, как допустили такой крах?

— Рогопуло сбежал, Лихачев умер, спился с горя.

— А Фрумкин и Алпасов?

— О них не знаю, говорю только то, что было в телеграмме.

Теперь эти вести уже обошли зал, о банкротствах узнали все.

Было видно, как это сообщение, словно взорвавшаяся бомба, будоражило публику то в одном, то в другом конце.

Вопросительно вскидывались головы, сверкали глаза, звучали резкие возгласы, с шумом двигались кресла, люди поспешно выбегали на телеграф, к телефонам.

Вскоре театр опустел.

Боровецкий тоже почувствовал, что взволнован этой вестью, — сам-то он ничего не терял, но теряли все вокруг.

— Вы ничего не теряете? — спросил он Макса Баума, который присел на свободное место рядом с ним.

— Нам нечего терять, кроме чести, а этим товаром в Лодзи не интересуются, — насмешливо ответил тот.

— Здорово Лодзь затрещала.

— Скоро настанет теплая пора.

— Да-да, будет работа пожарникам.

— Подогреют, и весна скорей придет.

— Неплохо бы, уголь такой дорогой.

— Вы-то посмеиваетесь, вам эта забава ничего не стоит.

— Да так уже бывало, не раз бывало. Половина сломает шею, а другая половина наживется.

— Кто в лучшем положении?

— Бухольц, Кесслер, Мюллер.

— Этим-то все нипочем, кто им может повредить!

— А ну их всех к чертям! Мне-то какая печаль или опять же какая прибыль от того, богаче они станут или беднее.

Отовсюду слышались подобные замечания, вопросы, насмешки, высказывались различные догадки, многие лица повеселели: радовало разорение других.

— Мейер, похоже, на целых сто тысяч погорел?

— Это ему пойдет на пользу, избавится от живота, продаст лошадей, будет ходить пешком и быстро похудеет — не придется в Мариенбад ездить.

— Теперь будут дешево продаваться фамильные брильянты.

— Волькмана это может добить, он и так уже еле тянет.

— Теперь, Роберт, ты можешь просить руки его дочери, за дверь тебя уже не выставят.

— Пусть еще подождет.

Такие разговоры шли в партере, в толпе.

Короли сидели спокойно.

Шая не сводил глаз с певицы и, когда она кончила, первый начал хлопать, потом стал шептаться с Ружей и, поглаживая бороду, глазами указывать на Кнолля — тот, облокотившись на барьер ложи, кивнул Боровецкому.

В антракте Кароль появился у него.

— Вы слышали? — спросил Кнолль.

— Да, слышал. — Боровецкий принялся перечислять фирмы.

— Ерунда.

— Ерунда? Два миллиона рублей придется только на Лодзь.

— Мы теряем не много, только что тут был Бауэр и сказал, что всего каких-нибудь тысяч десять с чем-то.

— В театре идет слух, что полмиллиона.

— Это Шая распускает такие слухи, потому что он столько теряет. Глупый еврей.

— Во всяком случае, Лодзь это хорошо чувствует, фирмы будут лопаться, как мыльные пузыри.

— Да пусть все они лопнут, нам-то что за беда? — холодно сказал Кнолль, рассматривая свои холеные руки и машинально любуясь игрой брильянтов в перстне на левой руке. — Я с вами говорю не как со служащим нашим, но как с другом, — продолжал он. — Что вы слышали? Кому пророчат гибель из-за этого краха?

— Наверняка почти никого не называют.

— Ну, это не важно, и так ясно, что прогорят многие, а сколько — увидим завтра. Веселое будет воскресенье!

— Такое несчастье!

— Для нашей фирмы отнюдь нет. Сами посудите. Кто горит? Хлопок. Кто останется? Мы, Шая и еще несколько фирм. Половина этих жалких мелочных еврейских конкурентов погорела или погорит завтра, они сами друг друга изничтожат. На какое-то время нам будет просторней. Станем выпускать несколько новых сортов, которые они делали, а значит, настолько же увеличим сбыт. Но это мелочь. Они ломают себе шею, пусть ломают; прогорают — пусть прогорают; мошенничают — пусть мошенничают; мы-то устоим. А в общем, это еще пустяки, есть дела куда важней, скоро увидите: половина ткацких фабрик остановится. И притом очень скоро.

Боровецкий смотрел на него и слушал с некоторым раздражением — он не любил Кнолля и его непомерную спесь, порожденную миллионным состоянием.

После своего тестя Кнолль был самым видным из нуворишей и в их кругу самым образованным, хорошо воспитанным, любезным в обхождении, но также самым неумолимым эксплуататором, использующим людей и связи, которые у него были везде и всюду.

— Приходите завтра к нам на обед, приглашаю от имени отца. А теперь попрошу вас взглянуть, который час, сам я не могу, чтобы не подумали, будто я куда-то тороплюсь.

— Скоро одиннадцать.

— Когда отходит курьерский на Варшаву?

— В половине первого.

— Еще есть время. Я должен вам сказать, почему для меня эти известия о банкротствах, о том, что Лодзь теряет два миллиона, не так важны. Дело в том, что пришли вести куда более важные, — тут он внезапно остановился. — Я ведь говорю с дворянином?

— Вероятно, но я не вижу связи…

— Сейчас поймете. Вы наш друг, мы никогда не забудем, как прекрасно вы наладили работу в нашем печатном цехе. Видите ли, час тому назад из Петербурга сообщили телеграммой об очень важном событии, о том, что… что я должен ехать туда немедленно, но в полной тайне.

Последние слова он проговорил поспешно, так и не сказав того, что собирался, — его остановил холодный, подозрительный взгляд Боровецкого, пронзавший его насквозь. Кнолль беспокойно зашевелился, поправил булавку в галстуке и посмотрел на ложу напротив.

— Хороша бабенка эта пани Цукер.

— Брильянты у нее хороши.

— Значит, вы завтра навестите старика?

— Непременно.

— У него к вам какое-то особое дело. Вы уже уходите, так у меня есть просьба — будьте любезны сказать моему кучеру, чтобы ждал меня на Пшеязде. Итак, до свиданья, вернусь через несколько дней. Но — тайна, пан Боровецкий.

— Безусловно.

Боровецкий вышел из ложи с чувством разочарования. Он догадывался, что Кнолль ему не все сказал.

«Какие еще вести? Зачем он едет? Почему не сказал?» — терялся он в догадках.

Не дожидаясь, пока опустят занавес, он вышел было из театра на улицу, но вдруг возвратился и пошел в ложу Цукера.

— А я думала, вы обо мне забыли, — сказала пани Цукер с упреком, уставясь на него своими огромными дивными глазами.

— Разве это возможно?

— Для вас все возможно.

— Вы на меня клевещете, это подтвердят и мои друзья, и недруги.

— Какое мне до них дело, я же видела, что вы ушли.

— Но вернулся, не мог не вернуться, — тихо сказал он.

— Просто что-то забыли.

— Нет, к вам.

— В самом деле? — протянула она, и в глазах у нее заиграли искры радости. — Вы со мною еще никогда так не говорили.

— Но давно об этом мечтал.

Она окинула любовным взглядом его лицо, и он как бы ощутил на своих губах теплое веяние поцелуя.

— Вы там, в креслах, говорили обо мне с паном Вельтом, я это чувствовала.

— Мы говорили о ваших брильянтах.

— А ведь правда, что ни у кого в Лодзи нет таких красивых камней?

— Кроме жены Кнолля и баронессы, — не без ехидства ответил он и усмехнулся.

— Но чем еще вы говорили?

— О вашей красоте.

— Вы смеетесь надо мной.

— Я не способен смеяться над тем, что люблю, — глухо возразил он, беря ее свесившуюся с барьера руку; она быстро ее вырвала, удивленно оглядываясь вокруг, как если бы эти слова были сказаны где-то в зале.

— Прощайте, пани Цукер, — сказал Боровецкий, злясь на себя за глупое поведение, за то, что сказал такие слова без всякой подготовки, но эта женщина дурманила его, как наркотик.

— Выйдем вместе, я сейчас, — быстро промолвила она, подхватила шаль, бонбоньерку, веер и вышла из ложи.

Одевалась она молча.

Боровецкий не знал, что сказать, только смотрел на нее, на ее глаза, непрестанно менявшие выражение, на изумительные линии плеч, на ее губы, которые она то и дело облизывала, на роскошную, идеально очерченную фигуру.

Когда она надела шляпу, он подал ротонду. Слегка откинувшись назад, чтобы удобней было ее набросить, пани Цукер в этом движении коснулась волосами его губ, — он чуть попятился, будто обжегшись, и она, потеряв опору, упала спиной на его грудь.

И тут Боровецкий быстро обнял ее плечи и впился губами в затылок, чувствуя, как ее шея судорожно напряглась под этим жадным поцелуем.

Пани Цукер тихонько охнула и на мгновение оперлась на него всем телом, так что он даже пошатнулся под ее тяжестью.

Но она быстро вырвалась из его объятья.

Лицо ее было мраморно-бледным, она тяжело дышала, из-под прикрытых век вырывалось пламя.

— Проводите меня до коляски, — сказала она, не глядя на него.

— Хоть на край света.

— Застегните мне, пожалуйста, перчатки.

Он начал застегивать, но ему никак не удавалось ухватить ни петельки, ни пуговички, как не удавалось поймать ее взгляд, потому что она на него не смотрела, — прислонясь плечом к стене, она стояла, слегка отвернув лицо, как бы забыв свою руку в его руке, со странной улыбкой на устах, светившихся кармином; по временам дрожь пробегала по ее телу, тогда она крепче прижималась к стене и какая-то тень удивления мелькала на ее лице и пряталась в уголках рта.

— Пойдемте, — прошептал он, кончив застегивать.

Он подвел ее к коляске, усадил и, схватив ее руку, которую осыпал жаркими поцелуями, прошептал:

— Простите меня, умоляю.

Пани Цукер ничего не ответила, но с такой силой потянула его в коляску, что он, не успев опомниться, вскочил внутрь и захлопнул за собою дверцу.

Лошади сорвались с места.

Боровецкий был до крайности взволнован происшедшим. Он еще не успел как следует все это осмыслить, да, впрочем, в такую минуту был не способен рассуждать, он знал лишь одно — что она с ним, что она сидит в углу коляски, вот тут рядом. Он слышал ее неровное, частое дыханье, а иногда в свете уличных фонарей видел ее лицо и огромные, устремленные куда-то в пространство глаза.

Боровецкий пытался овладеть собою, хотел было постучать кучеру, бессознательно нащупывал задвижку, чтобы отворить дверцу и бежать, но у него уже не было ни сил, ни воли.

— Вы простите меня за то, что случилось? — медленно заговорил он, нащупывая ее руки, которые она спрятала глубоко в складки ротонды.

Она не ответила, лишь плотнее запахнула ротонду, будто желая сдержать, подавить в себе неистовое желание броситься в его объятья.

— Вы простите меня? — повторил он тише, придвигаясь к ней. Он дрожал всем телом, был не в силах сказать что-либо еще и, не получая ответа, только шептал тихо и страстно: — Люци, Люци!

Она вздрогнула, откинула сползавшую с плеч ротонду и, издав глубокий пронзительный стон, бросилась к нему на грудь.

— Я люблю тебя, люблю! — шептала она, пылко его обнимая.

Их уста соединились в долгом, самозабвенном поцелуе.

— Люблю тебя, люблю! — с упоеньем повторяла она эти сладостные слова, порывисто целуя его лицо.

Она так давно жаждала поцелуев, ласк и любви, и теперь, когда все так случилось, ни о чем не думала, ничего не помнила, только целовала и целовала.

— Нет, молчи, ничего не говори сейчас. Я сама хочу говорить, хочу громко кричать. Я люблю тебя! Я могу повторить это перед всем миром, мне теперь все равно. Я знаю, что тебя любят другие женщины, знаю, что у тебя есть невеста, но мне это безразлично! Я люблю тебя! Люблю не для того, чтобы и ты меня любил, не для того, чтобы это принесло мне счастье, нет, — просто люблю, люблю, вот и все. Я жаждала любить, как всякий человек жаждет любви. Ты для меня — всё. Хочешь, стану на колени и буду тебе об этом говорить так долго, так искренне, что ты поверишь и сам начнешь меня любить. Я больше не могу притворяться, я уже не могу жить без тебя и без любви. Я люблю тебя, мой единственный, мой господин.

Она говорила беспорядочно, торопливо, как одержимая. То укутывалась в ротонду, то опять ее сбрасывала, то отодвигалась от Боровецкого, то молча, с сияющим лицом, прижималась к нему, обнимала, целовала.

Подхваченный этим неистовым вихрем страсти, очарованный столь сильной и пламенной любовью, этим голосом, прожигавшим ему душу, и поцелуями, от которых он едва не терял сознание, Боровецкий дал волю своим чувствам, как и она, уже не сопротивляясь этому безумию.

Он отвечал ей такими страстными поцелуями, что временами она лежала в его объятиях как мертвая.

— Я люблю тебя, Люци, люблю! — повторял он, сам не понимая, что говорит.

— Молчи, не говори ничего, целуй меня! — в восторге восклицала она.

Голос ее прерывался, то набирая силы, будто шквал, то набухая рыданьями, со всем пылом Востока пел страстную Песнь Песней.

— Я так мечтала об этой минуте, столько месяцев жаждала тебя, столько лет этого ждала, так страдала. Целуй меня! Крепче… Крепче!.. Ах, теперь я бы с радостью умерла! — неистово вскричала она.

Коляска медленно ехала по одной из очень грязных, немощеных улиц, где не было даже фонарей, и только фонари коляски отбрасывали желтый свет на колышущийся, жидкий и глубокий слой грязи, брызги которой усеивали окошки коляски.

Не видно было на улице ни прохожих, ни экипажей, по обе стороны тянулись высокие заборы, за которыми высились штабеля строительного леса или торчала труба какой-нибудь фабрики, которых в этом конце города было предостаточно.

Большие собаки, охранявшие склады, яростно лаяли на коляску, и было слышно, как они кидаются на ворота, царапают лапами доски, злобствуя, что не могут выбраться на улицу.

Но влюбленные ничего не видели и не слышали, поглощенные внезапно налетевшей, ослепляющей любовью.

— Люци!

— Поцелуй меня!

— Ты меня любишь?

— Поцелуй меня!

Только эти слова и рвались из их сердец, в которых бушевало пламя страсти.

— Возьми меня, Кароль, возьми меня, я твоя навсегда.

Они даже не заметили, когда коляска остановилась перед особняком Цукера, стоявшим на опушке городской рощицы.

— Пойдем ко мне, — прошептала она, держа его за руку.

Боровецкий машинально сунул другую руку в карман, где у него лежал револьвер.

— Аугуст, подождите здесь, потом отвезете пана, — крикнула она кучеру.

— Пойдем, дома никого нет, он, — со значением промолвила Люция, — уехал. Дома нет никого, кроме прислуги.

Она выпустила его руку, потому что в этот миг слуга открывал дверь.

— Зажгите свет в восточной гостиной. И поскорее принесите чаю.

Как только слуга ушел, она бросилась Боровецкому на шею, страстно его поцеловала и втолкнула в коридор, устланный ковром и обитый красными обоями.

— Сейчас приду, люблю тебя! — прошептала она и исчезла.

Боровецкий медленно снял пальто, переложил револьвер в карман сюртука и, открыв легко подавшуюся дверь, вошел в слабо освещенную небольшую гостиную.

Ковер из пышных белых овчин заглушал звук шагов.

— Настоящее романтическое приключение! — прошептал Боровецкий, опускаясь на персидский табурет черного дерева, с инкрустацией золотом и серебром, — он чувствовал крайнюю усталость.

«Интересная женщина, интересный антураж», — думал он, озираясь вокруг.

Будуар был обставлен с необычайной роскошью и даже в таком городе, как Лодзь, изобиловавшем великолепными жилищами, мог вызвать возглас удивления.

Стены были обиты желтым, теплого оттенка шелком с изящно разбросанными по этому фону ветками фиолетово-красной сирени, вышитыми выпуклой гладью.

У одной стены во всю ее длину стояла большая широкая софа под желтым в зеленую полосу пологом, драпированным в виде шатра на золотых столбиках.

От висевшей вверху под пологом лампы с желтыми, рубиновыми и зелеными стеклами исходил странно дурманящий свет.

— Старьевщики! — прошептал Боровецкий чуть ли не с завистливым презрением, раздраженный этой роскошью, однако разглядывая все с любопытством: причудливая, дорогая мебель в восточном стиле, наставленная в беспорядке, загромождала сравнительно небольшую комнату.

Груды подушек и подушечек из пестрых китайских шелков были разбросаны на софе и на белом ковре словно кто-то выплеснул всевозможные яркие краски.

Ароматы амбры и персидских фиалок смешивались с запахом роз.

На одной из стен блестели образцы дорогого восточного оружия, развешанные вокруг сарацинского круглого щита из стали с золотой насечкой, так искусно отшлифованного, что в мягком свете лампы он, казалось, весь искрился и от золотых его узоров и вкрапленных по ободку рубинов и светлых аметистов словно бы исходили лучи.

В одном углу, на фоне огромного веера из павлиньих перьев, стояла позолоченная статуэтка Будды, сидевшего в созерцательной позе.

В другом углу стояла большая японская бронзовая жардиньерка на ножках в виде золотых драконов, в ней цвели белоснежные азалии.

«Причуды наших миллионеров», — опять подумал Боровецкий, у которого от природы были хороший вкус и глубокое чувство прекрасного, развившееся в его занятиях по изучению цветовых гамм.

— Ясновельможная пани просит пана директора, — с поклоном доложил немолодой бритый слуга, отодвигая тяжелую бархатную портьеру с узором в виде хризантем.

— Так вы, Юзеф, теперь служите здесь? — спросил, идя вслед за ним, Боровецкий, знавший его по другому дому.

— Тех евреев я пустил с молотка, — шепотом ответил слуга, отвешивая поклон.

Кароль улыбнулся и вошел в столовую.

Люции еще не было.

Он только услышал где-то в дальних комнатах приглушенный стенами крикливый голос.

— Что это? — невольно спросил Боровецкий, прислушиваясь.

— А это ясновельможная пани с горничной говорит, — объяснил Юзеф, но с таким холодно-презрительным выражением лица, что Боровецкий это про себя отметил и больше ни о чем не спрашивал.

Слуга вышел, и Боровецкий обвел глазами столовую: она была обставлена с обычной лодзинской роскошью — дубовые панели до половины стен, поставцы темного ореха в бретонском стиле с серебром и фарфором на полках, старонемецкие дубовые, с великолепной резьбою стулья вокруг огромного стола, освещенного жирандолью в виде букета тюльпанов с электрической лампой в каждой чашечке.

Часть стола была накрыта для чаепития.

Боровецкий сел, его уже начинало раздражать долгое ожидание, и вдруг он заметил валявшуюся на полу возле стола бумажку; подняв ее, чтобы положить на стол, он машинально бросил на нее взгляд.

Это была телеграмма, он узнал шифр фирмы Бухольца, употреблявшийся в особо важных случаях.

Боровецкий знал этот шифр и был весьма удивлен.

«Откуда здесь такая телеграмма?»

Он перевернул бланк, адрес был: Бухольц, Лодзь. Теперь он, уже не смущаясь, прочитал:

«Сегодня совет вынес решение. Пошлина на американский хлопок, доставляемый через Гамбург и Триест, повышена до 25 коп. золотом за пуд. Поступление через две недели. Дорожный тариф, перевозка хлопка от западных границ по 20 коп. с пуда и версты. Входит в силу через месяц. Через неделю будет объявлено».

Боровецкий спрятал телеграмму в карман и в сильном волнении вскочил со стула.

«Ужасная новость. Половина Лодзи погорит!» Теперь он понял, что именно это известие не сообщил ему Кнолль, побоявшись довериться. «Да, он поехал в Гамбург закупать хлопок в запас. Закупит, что сумеет, и возьмет за горло фабрикантов помельче. Вот это прибыль, вот это дело! Достать бы теперь денег да поехать за товаром», — думал он, и его охватило жгучее нетерпение, безумное, неудержимое желание разбогатеть, воспользовавшись этой случайно узнанной новостью. «Деньги! Деньги!» — мысленно повторял Кароль.

Глаза его лихорадочно блестели, все внутри дрожало от чрезвычайного напряжения — первой его мыслью было бежать в город, найти Морица и обсудить с ним это дело; он, возможно, поддался бы этому порыву, но тут вошла, вернее, вбежала в столовую Люция и бросилась ему на шею.

— Ты ждал меня, извини, мне надо было переодеться.

Поцеловав его, она села и указала ему место рядом с собою уже вполне спокойным жестом, так как вошел слуга и начал разливать чай.

Однако сидеть спокойно Люции не удавалось, она ежеминутно вскакивала, подходила к поставцам, приносила всевозможные лакомства и ставила их перед Боровецким.

Теперь на ней был бледно-желтый шелковый халат с очень широкими рукавами, окаймленными кремовым кружевом с рядами бирюзы, поясом служил золотой шнурок.

Необычайно густые волосы Люции были закручены на затылке в большой греческий узел, закрепленный брильянтовыми гребешочками.

На открытой шее играло всеми цветами радуги то же самое брильянтовое колье, что было на ней в театре. Из широких рукавов то и дело выглядывали обнаженные до плеч изумительно красивые руки.

Люция была невероятно привлекательна, но Боровецкий этого уже почти не замечал — он отвечал ей односложно, торопливо пил чай, ему хотелось поскорее уйти.

Неожиданная новость жгла его будто огнем.

Люция дрожала от нетерпения, ненавидящим взглядом выпроваживала слугу, который, назло, двигался как сонный, — броситься на шею Каролю она не могла, зато сжала ему руку так сильно, что он едва не вскрикнул от боли.

— Что с вами? — спросила она, заметив его смущение.

— Я счастлив, — ответил он по-французски.

Они о чем-то заговорили, но беседа не клеилась, ежеминутно обрывалась, как старые лохмотья, когда потянешь посильнее.

Люции мешал слуга, а Боровецкому — нетерпение и то, что он насильно заставлял себя сидеть здесь, обладая такой важной тайной, в такую минуту, когда пошлина поднимается с восьми копеек до двадцати пяти.

— Может, перейдем в будуар? — шепнула она, когда чаепитие закончилось.

И она так посмотрела на него своими дивно сиявшими глазами, так заманчиво рдели ее пурпурные губы, что Боровецкий, вставший с намерением проститься, склонил голову и пошел за Люцией.

Он был не в силах противиться ее очарованию.

Едва они оказались наедине, ее пылкость и неистовство опять покорили Боровецкого, но не надолго — пока она с неописуемым восторгом целовала его, падала перед ним на колени, обнимала, выкрикивала бессвязные слова, подсказанные страстью, безумствовала, увлеченная ее вихрем, — он думал о деле, думал о том, где сейчас может находиться Мориц и откуда взять деньги для закупки хлопка.

Отвечая на поцелуи и ласки Люции, он по временам произносил пылкие слова любви, но делал это почти машинально, скорее по привычке к подобным ситуациям, слова его шли не от сердца, которое в эти минуты было занято совсем иным.

А Люция, хоть и одержимая страстью, инстинктивно ощущала обостренным чутьем влюбленной, что между ними что-то стоит, — и ее любовь словно бы удваивалась, она как бы любила и за себя и за него, щедро расточая могучие чары любящей женщины, женщины-рабыни, которая даже пинок от своего господина и повелителя принимает с возгласом радости, женщины, для которой высшее счастье состоит в том, чтобы пленить возлюбленного силой, натиском, мощью своего темперамента.

И победа была одержана.

Боровецкий забыл о фабрике, о хлопке, о пошлинах, забыл обо всем на свете и отдался любви со всем неистовством человека с виду холодного и умеющего владеть собой в обычных житейских обстоятельствах.

Теперь он покорялся этому урагану чувств и с наслаждением, в котором была нотка волнующего любопытства, позволял себя увлечь.

— Я люблю тебя, — восклицала она.

— Люблю, — отвечал он, чувствуя, что впервые в жизни произносит искренне это слово, возможно самое лживое и оболганное в человеческом словаре.

— Напиши мне это, драгоценный мой, напиши, — просила она с детской настойчивостью.

Он достал визитную карточку и, целуя дивные, фиалкового цвета глаза и пылающие уста, написал:

«Я люблю тебя, Люци».

Она вырвала у него из рук карточку, прочла, несколько раз поцеловала и спрятала за корсаж, но тут же вынула, опять стала читать и целовать то карточку, то его.

Потом, заметив герб, спросила:

— Что это такое?

— Мой герб.

— Что он означает?

Боровецкий как мог объяснил, но она ничего не поняла.

— Ничего не понимаю, да это меня и не волнует.

— А что тебя волнует?

— Я люблю тебя. — И она поцелуем закрыла ему рот. — Видишь, я ничего не понимаю, я люблю тебя, вот весь мой ум, зачем мне что-то еще?

Незаметно летели часы в глубокой ночной тишине, в этом будуаре, сквозь стены которого не проникал ни единый шорох внешнего мира; они были поглощены друг другом, своей любовью, тонули в некоем облаке восторга, в обессиливающей атмосфере этой комнаты, где все дурманило голову — ароматы, звуки поцелуев, бессвязные, пылкие слова, шелест шелка, рубиново-изумрудные слабеющие отсветы, приглушенные тона обоев, таинственно поблескивающие безделушки, которые вдруг загорались в неровном, мерцающем свете и словно начинали шевелиться, потом опять меркли в густеющих сумерках, и только Будда светился странным сиянием, да все более смутно и таинственно глядели поверх него с павлиньих перьев сотни глаз.

IV

Было около четырех, когда Боровецкий очутился на улице.

Кучер, не дождавшись его, поставил лошадь в конюшню.

Дул сильный ветер, с такой яростью налетая на лужи, что грязь брызгала на заборы и на узкую тропку для пешеходов.

Боровецкий вздрогнул от этого холодного, сырого, пронизывающего ветра.

Минуту постоял он у дома, ничего не видя в темноте, кроме тускло мерцающей грязи и черных, громоздящихся вдалеке зданий да фабричных труб, едва различимых на фоне серого мглистого неба, по которому с огромной быстротой неслись тучи, похожие на клочья грязного хлопка.

Боровецкий был все еще под впечатлением происшедшего, он то и дело останавливался и, прислонясь к забору, силился собраться с мыслями. По временам дрожь сотрясала его, он еще чувствовал объятия Люции, его губы горели, он прикрывал глаза, зонтом нащупывая перед собой, где земля потверже; был он как пьяный, и только яростный лай собак за заборами окончательно отрезвил его и нарушил ту странную тишину в душе, наступающую после чрезмерного возбуждения.

— Куровский, наверно, уже спит, — с досадой прошептал он, вспомнив, что должен был пойти в «Гранд-Отель» сразу же после театра, — Как бы мне за эту забаву не поплатиться фабрикой! — И он ускорил шаг, уже не обращая внимания на грязь и выбоины.

Только на Пиотрковской удалось остановить дрожки, Боровецкий приказал поскорей ехать к отелю.

— Да, телеграмма! — воскликнул он, внезапно вспомнив о ней, и при свете фонаря прочитал ее еще раз. — Эй, поверни-ка обратно и езжай по Пиотрковской прямо.

«Возможно, он уже дома», — подумал он о Морице, и лихорадочный жар снова охватил его.

Приказав кучеру на всякий случай подождать у дома, он торопливо позвонил у входа.

Никто не открывал, и это так разозлило Боровецкого, что он оборвал звонок и стал изо всех сил стучать в дверь. Наконец, очень не скоро, Матеуш отворил.

— Пан Мориц дома?

— Как пошел на шабаш, так, верно, евреи не отпустили. Что? Говорите, пан Мориц?

— Пан Мориц дома? Отвечай же! — в бешенстве закричал Боровецкий.

Матеуш, совершенно пьяный, шел за ним со свечой в руке, в одном белье, с заплывшими глазами; все лицо его было в пятнах запекшейся крови и в синяках.

— Пан Мориц, спрашиваете? Ага, понимаю, пан Мориц!

— Скотина! — воскликнул Боровецкий и с размаху ударил его по лицу.

Матеуш покачнулся назад и стукнулся головой о входную дверь.

Морица не было, в столовой на широкой оттоманке спал Баум, одетый и с папиросой в зубах.

На столе, на полу, на буфете стояло множество порожних бутылок и тарелок, а труба самовара была обвита длинной зеленой вуалью.

— Ого, видно, Антка была, славно повеселились. Макс, Макс! — закричал Боровецкий, расталкивая спящего.

Макс и бровью не повел, продолжая громко храпеть.

Наконец, видя, что его усилия тщетны, Боровецкий, которому надо было выяснить, где Мориц, разъярился, схватил Макса за плечи, приподнял и поставил на пол.

Макс, раздраженный тем, что его будят, повалился на стул, потом схватил этот стул и швырнул его на стол.

— Эй ты, обезьяна зеленая, не смей будить! — рявкнул он, затем наиспокойнейшим образом опять улегся на оттоманку, стянул с себя сюртук и, накрыв им голову, продолжал спать.

— Матеуш! — чуть не в отчаянии позвал Кароль, убедившись, что Макса разбудить не удастся.

— Матеуш! — крикнул он еще раз, направляясь в переднюю.

— Иду, пан инженер, бегу, только вот свеча куда-то подевалась, все ищу ее, ищу, сейчас иду, — отвечал тот хриплым пьяным голосом, будто сквозь сон, пытаясь подняться с полу у порога, где он после оплеухи Боровецкого сразу уснул.

С трудом встав на четвереньки, Матеуш опять рухнул ничком и, точно пловец, замахал руками.

Боровецкий поднял его, повел в столовую, прислонил к печке и стал спрашивать:

— Где ты напился? Сколько раз я тебе говорил, если напьешься, прогоню к чертям. Ты слышишь, что я говорю?

— Слышу, пан инженер, слышу, ага, вроде это пан Мориц, — бормотал Матеуш, тщетно пытаясь обрести равновесие.

— Кто тебе морду расквасил? На свинью похож.

— Кто мне морду расквасил? Мне-то, эээ… нет, пан инженер, никто не расквасил, мне никто морду не может расквасить, я бы, эээ… пан инженер, тому кости переломал, в морду дал, и конец, капут, чистая работа, эээ, черт!

Видя, что с пьяным не договоришься, Боровецкий принес графин с водой и вылил всю воду Матеушу на голову.

Матеуш вертелся, вырывался, но немного протрезвел и, утирая рукавами посиневшее, в кровоподтеках лицо, тупо захлопал веками.

— Пан Мориц был дома? — терпеливо продолжал допрос Боровецкий.

— Был.

— А куда поехал?

— А он вроде ту чернявую, маленькую отвозил и хотел поехать в «Гранд».

Это означало в «Гранд-Отель».

— Кто здесь был?

— Всякие господа были, был пан Бейн, пан Герц и еще другие евреи. Я с Агатой, что у пана инженера служит, готовил ужин.

— И напился как последняя свинья. И кто же тебя так избил?

— Никто меня не бил.

Матеуш безотчетно ощупал себе лицо и голову и застонал от боли.

— Так откуда же у тебя эти ссадины на голове?

— Да это… или как… Был и пан Мориц, и та чернявая обезьяна, и горбатый, и евреи…

— Отвечай сейчас же, где ты напился и кто тебя побил? — в бешенстве закричал Боровецкий.

— Не пьяный я, и никто меня не побил. Пошел я за пивом для господ, а в кабаке были приятели, что у французов служат, поставили пива. Нашего, самого лучшего! Поставил и я. Они поставили раз, и я раз. Потом пришли люди из нашей белильни, добрые поляки, из моего края, поставили и они пива — хорошего, нашего, поставил и я. Они добрые поляки, и я добрый поляк, они ставят наше лучшее, и я ставлю. Только я не пьяный, эээ… пан инженер, Христом Богом клянусь, трезвый я, ежели вы, пан инженер, хотите, я дыхну, вот проверьте.

Он наклонился и с закрытыми глазами, цепляясь руками за печку, принялся дышать во все стороны.

Боровецкий уже переодевался в своей комнате и не слушал его, но Матеуш все равно продолжал говорить.

— А потом пришли веберы[9] старика Баума да сукновалы. Пили с нами — мы-то ставили, а немцы, подлый они народ, не хотели ставить. Так я одного чуток пальцем ткнул, он бац наземь, а другой меня кружкой по голове. Тогда я и другого чуток пальцем тронул, и он тоже бац наземь, тут немцы меня за лацканы. Я-то не дрался, я знаю, пан инженер этого не любит. А я своего хозяина слушаюсь, вот я и не дрался, только когда меня один ухватил за волосы, другой за лацканы, а третий хряснул по морде, то я и подумал — жаль ведь куртки, что пан инженер мне подарил, и говорю по-хорошему: пустите меня, а он меня ножом под ребра, тогда я его башкой об стену, так он там и остался. Тут еще приятели помогли, и — готово, чистая работа. Я-то не дрался, только малость пальцем тронул, цыпленок бы не упал, а тут такенный кабан плюхнулся. Слабы они на ноги, немцы эти, пан инженер, совсем слабы. Я только малость пальцем тронул, а он уже готов, на полу!..

Матеуш бормотал все более сонным голосом и, вытянув вперед руку, показывал, как он чуток тыкал пальцем.

— Иди спать! — крикнул Боровецкий, погасил свет и, отведя Матеуша в кухню, поехал искать Морица.

В «Виктории» все было закрыто, в «Гранд-Отеле» тоже.

— Пан Куровский спит? — спросил он у номерного.

— А его сегодня вообще не было, номер ему приготовили, а он не приехал.

— А пан Вельт был у вас вчера вечером?

— Был, с дамами и с паном Коном, потом они в «Аркадию» поехали.

Боровецкий поехал на Константиновскую в «Аркадию», но и там уже никого не застал.

Побывал он еще в нескольких заведениях, где обычно развлекалась лодзинская молодежь, но Куровского нигде не обнаружил.

«Куда эта обезьяна подевалась?» — с досадой подумал Боровецкий и вдруг крикнул вознице:

— Езжай в пивную. Знаешь, где это? Если там его нет, то мне его не найти.

— Вмиг там будем!

И извозчик что было силы стегнул лошадь, которая плелась еле-еле, спотыкаясь на всех ямах и ухабах; теперь дрожки подпрыгивали и раскачивались по неровной мостовой, будто челн на волнах морских.

Боровецкий бранился, стискивал зубы и, чтобы унять взбудораженные нервы, разыгравшиеся так, что он не мог папиросу зажечь, они все ломались у него в руках, заставлял себя думать об истории с пошлиной на хлопок.

«Видно, Бауэр за хорошую цену продал телеграмму Цукеру. Да, странная женщина!» — перескочил он мыслями к воспоминаниям о Люции и целиком в них погрузился.

Он был знаком с нею два года, но не обращал на нее внимания, так как был занят романом с пани Ликерт, к тому же о пани Цукер говорили, что она невероятна глупа, почти столь же глупа, сколь хороша собой.

— Какой темперамент! — шептал он, вздрагивая при одном воспоминании.

Ему давно было известно, что она обратила на него внимание, — она давала это почувствовать своими взглядами, настойчивыми приглашениями, которыми он ни разу не воспользовался. Она бывала везде, где могла его встретить.

В лодзинских сплетнях, которыми так самозабвенно и с большим искусством занимаются преимущественно мужчины и которыми полнятся конторы и фабрики, уже начинали появляться какие-то намеки и догадки, но они быстро прекратились, так как Боровецкий держался с Люцией очень отчужденно и вообще в последние месяцы был поглощен планами открытия фабрики.

Он хорошо знал Цукера, этого старого еврея, который превратился за последние десять лет в фабриканта-миллионера, а начинал свою карьеру в Лодзи с того, что скупал ненужные фабрикам хлопчатобумажные отходы, тряпки, старую бумагу, хлопковую пыль, всегда в обилии остающуюся при производстве тканей и в стригальнях.

Боровецкий презирал Цукера за то, что он, грубо подражая узорам и краскам фирмы Бухольца, выпускал продукцию самого дрянного качества и продавал ее так дешево, что не имел конкурентов.

Каролю было известно, что у пани Цукер нет любовника, — во-первых, потому что она еврейка, а во-вторых, потому что в таком городе, как Лодзь, где все, начиная с миллионеров и кончая последним винтиком в гигантской производственной машине, должны трудиться, должны целиком отдаваться работе, было поразительно мало истинных донжуанов и мало возможностей для того, чтобы соблазнять и покорять женщин.

Вдобавок, будь там что-то, об этом бы наверняка знали и говорили.

«Есть ли у нее еще и душа?» — думал он, вспоминая дикую, неудержимую пылкость Люции. «Ах, зачем мне это, да еще теперь! К черту любовь! Обременять себя такими путами, когда мы собираемся основать фабрику в кредит. И все же…»

Он задумался, пытаясь отыскать в своем сердце любовь к ней и убеждая себя совершенно искренне, что любит ее, что его увлекла любовь, а не банальная чувственная вспышка здорового, неистрепанного организма.

«Будь что будет, игра стоит свеч», — подумал он.

Кучер повернул и остановился на углу Спацеровой, перед синагогой.

V

Ресторан, куда приехал Боровецкий в поисках Морица, стоял за синагогой, в глубине двора, окруженного с трех сторон, будто каменными коробками, пятиэтажными конторскими зданиями, с четвертой же был небольшой сквер с зеленой оградкой, примыкавший к высоченной красной кирпичной стене какой-то фабрики.

В глубине двора, возле самой этой стены, стоял небольшой флигелек, в окнах его светились огни, и оттуда слышался громкий, похожий на ослиный рев, гул голосов.

«Ого, да тут вся банда в сборе», — подумал Боровецкий, входя в продолговатый, с низким потолком зал, настолько темный от табачного дыма, что в первые минуты, вглядываясь в сизый туман с тусклыми золотистыми шарами газовых ламп, он никого не мог разглядеть.

Вокруг длинного стола толпилось несколько десятков мужчин, они кричали, громко переговаривались, хохотали, пели, и вместе со звяканьем посуды и скрежетом битого стекла это создавало такую сложную и шумную мешанину звуков, что стены дрожали и было невозможно что-либо разобрать.

Но вот шум немного стих, и хриплый, пьяный голос на одном конце стола затянул:

Агата! Ты как княгиня здесь живешь, Агата!

Агата! Тебя целую страстно я, Агата!

Агата! Зато ты пива мне нальешь, Агата!

— Агата! — ревела толпа на все голоса и на все лады, заглушая Бум-Бума, который был и сочинителем и главным исполнителем этой на редкость дурацкой песенки, но сколько он ни выкрикивал следующие куплеты, никто его не слушал, все орали:

— Агата! Агата!

— Ля-ля-ля! Агата! Тра-ля-ля-ля! Агата! Цып-цып-цып, Агата! — старался Бум-Бум.

Песенка действовала возбуждающе — одни начали ударять тростями по столу, другие швыряли кружки об стену, разбивали их об печь, иным этого было мало, они стучали стульями по полу и, зажмурив глаза, будто слепые, орали:

— Агата! Агата!

— Господа, заклинаю Богом, потише, еще полиция ко мне нагрянет! — умолял испуганный хозяин.

— Вам надо, чтоб было тихо, так мы заплатим! Барышня, пожалуйста, одно пиво!

— Эй, Бум-Бум, а ну-ка спой! — кричали Бум-Буму, который, поправляя обеими руками пенсне, прошел в соседний зал к буфету.

— Давай, Бум-Бум, а то я не слышу, — сонно бормотал кто-то, лежа на столе, уставленном батареей бутылок с вином и коньяком, кофейными чашками, портерными флягами, кружками и усыпанном осколками стекла.

— Агата! Агата! — вполголоса напевал какой-то конторский служащий и спьяну отбивал тростью такт по столу.

— Ну, ну, развлекаются истинно по-лодзински, — прошептал Кароль, ища глазами Морица.

— А, инженер! Господа, вот и фирма «Герман Бухольц и Компания»! Значит, мы в полном сборе. Барышня, всем по коньяку! — прокричал высокий дебелый немец.

Он широко взмахнул рукой, хотел еще что-то сказать, но тут ноги у него подкосились, и он рухнул на стоявшую позади кушетку.

— Да, вижу, компания веселая.

— Все наши бурши собрались.

— А мы всегда так: коль пить, то дружно, а коль работать, то на-кася выкуси.

— О да, все дружно, как сказал тот, ну как же его звать, который сказал: «Гей, плечо к плечу, и дружно цепью!»

— Украсим себе брюхо или серьгою — ухо, — подхватил чей-то голос.

— Тише, господа. Бродягам, собакам и людям Шаи — вход воспрещен! Запишите это, пан редактор, — кричал кто-то, обращаясь к высокому тощему блондину, который, меланхолически восседая в середине зала, обводил выпуклыми, словно бы стеклянными, бессмысленными глазами увешанные олеографиями стены.

— Мориц, у меня к тебя очень серьезное дело, — шепнул Кароль, присаживаясь к Вельту и Леону Кону, которые пили вдвоем отдельно от прочих.

— Денег надо? Вот бумажник, — пробормотал Мориц, выставляя внутренний карман сюртука. — Или нет, подожди, пойдем в буфет. Ах, черт, я совсем пьян! — крякнул он, тщетно стараясь держаться прямо.

— Может, пан инженер посидит с нами? Выпьем, а? Есть водочка, коньячок!

— Прикажите подать поесть, я голоден как волк.

Кельнерша принесла горячие сардельки, ничего другого в буфете не осталось.

Боровецкий принялся есть, не обращая внимания на веселое общество, — кругом выпивали, болтали.

Тут была почти одна молодежь, типичная для Лодзи молодежь из контор и складов, немного фабричных техников и других специалистов.

Бум-Бум, хотя и был совершенно пьян, расхаживал по залу, хлопал ладонью по кулаку, поправлял пенсне, выпивал со всеми, а иногда подходил к молодому человеку, который спал в глубоком кресле, повязанный салфеткой.

— Кузен, не спи! — кричал Бум-Бум ему прямо в ухо.

— Zeit ist Geld![10] Чей счет? — отвечал тот, не открывая глаз, машинально стучал кружкой по столу и продолжал спать.

— Женщина! Ах, оставьте, быть женщиной — никудышный гешефт, пустая трата времени! — со смехом выкрикивал известный во всем городе Фелюсь Фишбин.

— Я-то мужчина, самый настоящий мужчина, — кричал кто-то в другом углу.

— Нечего себя хвалить! Ты только жалкое подобие мужчины, — издевался Фишбин.

— А ты хотя и Фишбин, да дело твое не стоит и пучка соломы.

— А ты, пан Вейнберг, ты… да уж ты сам знаешь и мы знаем, кто ты, ха, ха, ха!

— Бум-Бум, спой-ка «Маюфес»[11], а то тут евреи ссорятся.

— Эх, Кениг, ты мой друг, но я с грустью вижу, что ты все больше глупеешь. Все твои мозги в брюхо ушли. Право, я за тебя боюсь. Господа, он столько жрет, что скоро ему собственной кожи не хватит, он в ней не уместится, ха, ха!

Грянул общий хохот, но Кениг не отозвался — он пил пиво и тупо смотрел на лампы, сидел он без сюртука, с расстегнутым воротом сорочки.

— Итак, доктор, вернемся к женщинам, — обратился Фелюсь к соседу, который, уткнувшись подбородком в грудь, непрерывно и невозмутимо крутил светлые усики, ежеминутно отряхивал полы сюртука и засовывал и рукава не слишком чистые манжеты.

— Ну что ж, вопрос очень важный, хотя бы с социально-психологической точки зрения.

— Никакой это не вопрос. Знаете вы хоть одну порядочную женщину?

— Пан Феликс, вы просто пьяны, что вы несете! Я вам тут, в Лодзи, покажу сотни в высшей степени достойных, почтенных, разумных женщин! — вскричал доктор, пробудившийся от своей апатии, чуть не подпрыгивая на стуле и с невероятной быстротой отряхивал сюртук.

— Наверно, это ваши пациентки, потому вы их и хвалите.

— С социально-психологической точки зрения то, что вы говорите, это…

— С любой точки это правда, четырежды правда. Вот докажите, что это не так.

— Но я ведь вам уже сказал.

— Это слова, только слова, мне нужны факты! Я реалист, пан Высоцкий, я позитивист. Барышня, кофе и шартрез!

— Хорошо, хорошо! Сейчас приведу факты: пани Боровская, Амзель, Бибрих. Что скажете?

— Ха, ха, ха, называйте еще, мне, право, весело вас слушать.

— Нет, вы не смейтесь, они все — порядочные женщины, — запальчиво кричал доктор.

— Откуда вам это известно, вы их что, на комиссию брали? — с циничной ухмылкой спросил Фелюсь.

— Я еще не назвал самых достойных, таких, как пани Цукер, пани Волькман.

— Эти не считаются. Одну муж держит под замком, а другой некогда на свет Божий выглянуть, каждые три года четверо детей.

— А пани Кештер, она вам что, не образец? А пани Гросглик не пример? Ну, что скажете?

— Ничего не скажу.

— Вот видите, — обрадованно вскричал доктор, подкручивая усики.

— Я реалист и потому ничего не скажу — только некрасивые женщины в счет не идут, это такой негодный товар, что его даже Леон Кон не возьмет на комиссию, а он-то все берет.

— А я их беру в расчет и ставлю в первый ряд. У них, кроме обычной, природной порядочности, есть еще этика.

— Этика? Это что за товар? Кто им занимается? — вскричал Фишбин, заливаясь смехом.

— Фелюсь, хохма на все сто процентов! — крикнул ему через стол Леон Кон, хлопая в ладоши.

Доктор ничего не ответил, он пил горячий кофе, который ему налил Феликс, и все крутил усики, отряхивал сюртук да засовывал манжеты в рукава. Внезапно он обратился к сидевшему рядом соседу, который в молчании усердно выпивал и ежеминутно протирал очки красным фуляром.

— А ты, адвокат, такого же мнения о женщинах, как пан Феликс?

— Пхе, да это… видите ли, уважаемый… как бы это выразить… гм… — И, махнув рукой, он отхлебнул пива, зажег гаснувшую папиросу и стал разглядывать огонек спички.

— Я спрашиваю вас: что вы думаете о женщинах? — наступал доктор, готовясь к новой схватке за женскую честь.

— А я ничего не думаю, уважаемый, я пью пиво, — надменно махнул рукою адвокат и всем лицом уткнулся в кружку со свежим пивом, которую поставила перед ним кельнерша.

Он долго пил, а потом выжимал белую пену из редких усов, свисавших на губы, будто рыжеватая соломенная стреха.

— Нет, вы мне покажите порядочную женщину, и я ей пошлю шелк от Шмидта и Фитце, шляпу от мадам Гюстав и небольшой чек на какой-нибудь банк за подписью Гросглика, а потом расскажу вам о ней немало любопытного, — снова принялся за свое Феликс.

— Вы это можете рассказывать в Балутах, там, пожалуй, вам поверят и оценят ваше мнение, но мы-то вас, пан Феликс, знаем.

— И вы, пан редактор, со своей шпулькой сюда же?

— Потому как вы вздор несете, просто уши вянут, — ответил кто-то вместо редактора, который с досады отправился в буфет.

— Кузен, не спи! — закричал Бум-Бум.

— Zeit ist Geld! Чей счет? — пробормотал кузен, ударяя кружкой по столу, и попытался поднести ее ко рту, но не донес — кружка выпала из его руки, покатилась по полу, пиво разлилось, а он, ничего не сознавая, повернулся в кресле боком, прикрыл лицо салфеткой и продолжал спать.

— Чего бы ты, красавица, хотела? Ну, скажи, малютка! — шептал Леон Кон, стараясь поцеловать вырывавшуюся из его рук кельнершу.

— Оставьте меня в покое, пустите меня! — И она энергично дернулась прочь.

— Чего ты, малютка, возмущаешься? Я плачу, это я имею право возмущаться, я — Кон, Леон Кон!

— Какое мне дело, кто вы, пустите меня! — громче закричала она.

— Да иди ты к черту, дуреха! — презрительно бросил Леон вслед кельнерше и принялся застегивать жилет и сюртук.

— Мориц, хватит тебе пить, пошли домой, есть важное дело, — нетерпеливо убеждал Кароль, меж тем как захмелевший Мориц, спрятав лицо в ладони, на все его речи отвечал одно:

— Я Мориц Вельт, Пиотрковская, семьдесят пять, первый этаж. Пошел к черту!

— А к вам, пан Кон, у меня небольшое дельце, — сказал Кароль.

— Сколько вам надо? — Леон, причмокнув, щелкнул пальцами и достал бумажник.

— А вы догадливы, — усмехнулся Боровецкий.

— Я — Леон Кон! Сколько?

— Завтра пан Мориц скажет, я только хотел проверить. Благодарю.

— Вся моя касса, весь мой кредит к вашим услугам.

— Премного благодарен. Срок не более трех месяцев.

— Кто говорит о сроках? Между друзьями о таких пустяках и речи не должно быть!

— Принеси мне содовой, — буркнул Мориц.

Когда Кароль принес, Мориц стал пить прямо из сифона.

— Слушай, Шубе, — беседовали за спиной у Кароля, — сколько тебе стоит твоя Юзя?

— О, товар дорогой, если ты хочешь купить сейчас.

— Нет, я подожду до аукциона, я подожду. Но все равно скажи, потому как в Лодзи говорят, что ты тратишь на нее тысячу рублей в месяц.

— Может, тысячу, а может, пять, не знаю.

— Разве ты не платишь?

— Плачу, еще как плачу — да все векселями. За квартиру вексель, за мебель вексель, за портниху вексель, все векселями. Откуда же мне знать, сколько стоит все вместе, я это узнаю тогда, когда обанкрочусь и выясню, сколько процентов они согласятся взять. А пока ничего не знаю.

— Ну, это гениально!

— Слышишь, пан Кон, о чем толкуют там, позади нас?

— Слышу, слышу. Подлость наипервейшая, но умно, очень даже умно!

— Ты хочешь, чтобы я поехал домой? — спросил Мориц.

— И немедленно, дело очень важное.

— Для нас?

— Да, для нас, исключительно важное, поверь.

— Ну, если так, я уже почти трезв. Идем.

Кароль взял под руку Морица, который, пошатываясь, с трудом удерживал равновесие, и оба вышли, а вслед за ними вырвался из раскрытых дверей гул кричащих и поющих голосов и, прокатившись по тихому, темному двору, рассеялся в пространстве и во мраке.

Небо над Лодзью уже светлело — все более четко проступали на нем черные трубы, блестели крыши в бледных лучах нежного жемчужно-розоватого света, мягко озарявших землю.

Мороз подсушил грязь, лужи подернулись ледком, иней покрыл водосточные желоба и густо побелил деревья.

День обещал быть погожим.

Мориц полной грудью вдыхал холодный, бодрящий воздух и понемногу приходил в себя.

— Знаешь, я не припомню, чтобы когда-нибудь так напивался. Не могу себе простить, в голове шумит, как в самоваре.

— Я тебе сделаю чай с лимоном, протрезвишься. У меня для тебя такой сюрприз, что от радости захочешь напиться опять.

— Интересно, что же это такое?

Когда вошли в дом, Кароль не стал будить Матеуша, который спал у печи, положив голову на пол; он сам палил воду в самовар и зажег под ним газ.

Мориц усердно протрезвлялся — облил голову холодной водой, умылся, выпил несколько стаканов чаю и наконец почувствовал себя лучше.

— Ну, я готов слушать. Ух, черт, ужасно холодно.

— Эй, Макс! — кричал Кароль, что есть мочи тряся Баума, но Макс не отзывался, только плотнее укрывал сюртуком голову. — Ничего нельзя поделать, спит как убитый. А мне ждать некогда. Прочти, Мориц, телеграмму внимательно, только на адрес не смотри, — предупредил Кароль, подавая телеграмму.

— Так я ж ничего не пойму — она шифрованная!

— Да, верно. Сейчас я тебе прочитаю.

И Кароль стал читать очень медленно и внятно, выделяя цифры и даты.

Теперь Мориц окончательно протрезвел — после первых же слов он вскочил со стула и весь обратился в слух, жадно впитывая смысл телеграммы. Когда Кароль кончил и поднял на него ликующие глаза, то увидел, что Мориц, стоя неподвижно, погруженный в мысли об этом деле, тщетно старается вздеть пенсне и, нежно улыбаясь, как любимой женщине, поглаживает свою красивую бороду.

— Знаешь, Кароль, — торжественно сказал он, — мы имеем солидный куш. Эта телеграмма стоит сто тысяч рублей, ну, самое малое, пятьдесят. Давай, друг, поцелуемся! Какое дело, какое дело! — И в радостном возбуждении он двинулся к Боровецкому, действительно собираясь его поцеловать.

— Оставь, Мориц. Нам теперь нужны не поцелуи, а наличные.

— Да, ты прав, теперь нужны деньги и еще раз деньги.

— Чем больше купим, тем больше заработаем.

— Что будет твориться в Лодзи! Ай, ай, ай! Если об этом знают Шая или Бухольц, если они успеют закупить, все останутся на бобах. Где ты это раздобыл?

— Это моя тайна, Мориц, моя награда. — И Кароль усмехнулся про себя, вспомнив Люцию.

— Твоя тайна — твой капитал. Меня, однако, удивляет одно.

— Что именно?

— Я от тебя, Кароль, этого не ожидал. Говорю со всей откровенностью. Не ожидал, чтобы ты, имея в руках такое дело, захотел поделиться с нами.

— Значит, ты меня не знал.

— А после этого знаю тебя еще меньше. — И Мориц посмотрел на Кароля так, будто подозревал какую-то ловушку; он не мог понять, как это можно хотеть поделиться прибылью.

— Я ариец, а ты семит, вот в чем разгадка.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

— Только то, что я хочу заработать деньги, но для меня на миллионах свет не кончается, а для тебя цель жизни только в деньгах. Ты любишь деньги ради денег и добываешь их любым путем, не стесняясь в средствах.

— Все средства хороши, если они помогают.

— Вот это и есть семитская философия.

— А почему я должен в чем-то стеснять себя? Но это философия не арийская и не семитская, это философия купеческая.

— Ну ладно. Когда-нибудь поговорим об этом поподробней. Я делюсь с вами, потому что вы мои компаньоны и старые друзья. Да и честь мне велит делать друзьям добро.

— Дорогая честь.

— Ты все считаешь?

— Потому что все можно сосчитать.

— И во сколько же ты ценишь нашу давнюю дружбу?

— Ты, Кароль, не смейся, но я тебе скажу, что мог бы и твою дружбу пересчитать на рубли, — ведь благодаря тому, что мы вместе живем, у меня кредита больше тысяч на двадцать. Искренне тебе говорю.

Боровецкий от души рассмеялся, слова Морица ему были очень приятны.

— То, что я делаю, сделал бы и ты, сделал бы и Баум.

— Боюсь, Кароль, очень боюсь, что ты ошибаешься. Макс ведь человек разумный, он купец… Но что до меня, я бы так поступил с большим удовольствием.

И он погладил бороду и поправил пенсне, как бы желая прикрыть глаза и рот, выражение которых говорило совсем иное.

— Ты шляхтич, ты действительно фон Боровецкий.

— Эй, Макс! Вставай, соня! — кричал Боровецкий в ухо спящему.

— Не буди меня! — рявкал тот, яростно брыкаясь.

— Ты не лягайся, а вставай, есть срочное дело.

— Зачем ты его будишь, Кароль? — шепнул Мориц.

— Надо втроем посоветоваться…

— А почему бы нам не обделать это дело вдвоем?

— Потому что мы обделаем его втроем, — холодно возразил Боровецкий.

— А я разве другое говорю? Только мы могли бы договориться без него, а когда встанет, когда выспится, мы ему скажем! Вся Лодзь знает, наша дружба крепка, как алмаз.

Мориц теперь все быстрее кружил по комнате. Он говорил о будущих прибылях, сыпал цифрами, присаживался к столу, брал обеими руками стакан чаю и жадно пил; он был так возбужден, что пенсне валилось с его носа прямо в стакан, он вылавливал его, ругался, вытирал стекла полой сюртука и опять принимался бегать по комнате, то и дело останавливаясь у стола, выписывая на клеенке ряды чисел и тут же стирая их смоченным слюною пальцем.

Тем временем Баум поднялся, посопел, выругался на нескольких языках, закурил короткую английскую трубку и, поглаживая небольшую плешь надо лбом, проворчал:

— Чего вам надо? Говорите побыстрее, а то я спать хочу.

— Когда узнаешь, спать тебе расхочется.

— Не дури.

Кароль прочитал ему телеграмму.

Мориц изложил свой план, очень простой: надо раздобыть деньги, много денег, поскорей ехать в Гамбург, купить сколько удастся хлопка-сырца и отправить его в Лодзь, пока закон о повышении тарифа не вошел в силу. А потом продавать, — разумеется, с максимальной прибылью.

Баум долго думал, записывал что-то в блокноте; докурив трубку, он вытряхнул пепел на пол, потянулся во весь свой огромный рост и сказал:

— Запишите меня на десять тысяч рублей, больше не осилю. Спокойной ночи!

Он встал со стула и хотел было пойти опять лечь.

— Подожди! Нам же надо договориться. Успеешь выспаться.

— Да пошли вы к чертям с договорами. Ох эти поляки! В Риге я целых три года почти не спал, ночи напролет все сидели у меня и договаривались… Вот и в Лодзи то же самое.

Он с досадой снова сел и начал набивать трубку.

— Сколько же ты даешь, Мориц?

— Тоже десять тысяч. Больше сейчас не достану.

— И я так же.

— Прибыли и убытки поровну.

— Но кто из нас поедет? — спросил Баум.

— Лучше всего, чтобы поехал Мориц, он в этом разбирается, это его специальность.

— Ладно, поеду. Сколько дадите сейчас наличными?

— У меня есть пятнадцать рублей, могу добавить мой брильянтовый перстень, заложишь его у тетки, она тебе даст больше, чем мне, — насмешливо сказал Макс.

— У меня сейчас при себе… погодите… всего четыреста рублей. Могу дать триста.

— Кто подпишет твои векселя, Баум?

— Я дам наличными.

— А я, если не удастся так быстро достать наличные, дам векселя с надежным жиро.

Наступило молчание. Макс, положив голову на стол, смотрел на Морица, который быстро что-то писал и подсчитывал. Кароль не спеша ходил по столовой и для бодрости нюхал духи в изящном флакончике.

Стало уже совсем светло, сквозь тюлевые занавески на окнах проникали яркие утренние лучи, от которых огни лампы и свеч в массивных бронзовых канделябрах казались все более тусклыми.

Глубокая тишина, воскресная тишина царила в городе и проникала в дом. Далекое тарахтенье дрожек по затвердевшей грязи разносилось как гром на пустынной, словно вымершей улице.

Кароль открыл форточку, чтобы проветрить комнату, и выглянул на улицу. Мостовую и крыши покрывал иней, он искрился алмазной россыпью в лучах солнца, поднимавшегося где-то далеко за Лодзью, за фабриками, трубы которых густым, мрачным лесом высились как раз напротив окна, — их мощные, грозные силуэты резко чернели в золотисто-голубом небе.

— А если дело не удастся? — проговорил Кароль, поворачиваясь к товарищам.

— Ну что ж, потерпим убыток, черт побери, вот и все, — невозмутимо хмыкнул Макс.

— Мы можем потерпеть тройной убыток — капитал, возможную прибыль, а может, и фабрику.

— Этого быть не должно! — со злостью воскликнул Макс, ударяя кулаком по столу. — Фабрику мы должны открыть. Я с отцом долго не выдержу, к тому же мой фатер вряд ли долго протянет. Ну год, ну два, и съедят его зятья, а доконает Цукер, он уже начал нас покусывать — выпускает покрывала на кровати вроде наших и такие же, как наши, цветные одеяла и продает на пятьдесят процентов дешевле. Да он нас живьем съест. А я не гожусь быть слугою в чужом деле. Мне уже тридцать лет, пора свое дело основать.

— И я говорю, этого быть не должно. Фабрику, так или эдак, мы должны открыть. Я тоже долго у Бухольца не выдержу.

— Боитесь? — спросил Мориц.

— Опасение естественное, когда можно потерять все.

— Ты, Кароль, в любом случае не пропадешь: ты со своей высокой квалификацией, своим именем, своим «фон», своей наружностью всегда сумеешь добыть миллион, пусть и с панной Мюллер в придачу.

— Не болтай вздор, у меня есть невеста, и я ее люблю.

— Чем же это мешает? Можно иметь двух невест зараз и обеих любить, а жениться на третьей, у которой есть деньги.

Кароль промолчал, ему вспомнилась панна Мада, ее наивное щебетанье; он ходил по комнате, а Макс, сидя за столом, дымил трубкой и, заложив ногу за ногу, покачивал носком, подставляя лицо поцелуям солнца, которое показалось над домом и луч которого длинной желтой полосой с пляшущими в ней пылинками ложился на его заспанную физиономию и на черноволосую голову Морица, сидевшего по другую сторону стола.

— Коль вы боитесь риска, я дам вам совет, вернее, скажу, что это действительно риск. Вдруг об этом деле знают все лодзинские промышленники? Вдруг я встречу в Гамбурге их всех? А если из-за внезапно поднявшегося спроса хлопок слишком повысится в цене? А если в Лодзи нам некому будет его продать?

— Мы его переработаем на своей фабрике и зашибем еще больше, — проговорил Макс, подставляя под солнечный луч ухо и часть головы.

— Но есть выход. Можно заработать и без риска.

— Каким образом? — спросил Кароль, останавливаясь.

— Уступите мне все это дело. Я дам вам по пять, ну по десять тысяч отступного — пусть я их потеряю, — причем наличными и через несколько часов.

— Свинья, — пробурчал Макс.

— Оставь, Макс, он это делает из дружбы.

— Конечно, из дружбы — если я потеряю свои деньги, вы и так сможете открыть фабрику, а если у вас денег прибудет, это тоже не повредит.

— Не будем тратить время на пустые разговоры, надо идти спать. Покупаем все вместе, риск общий, и ты, Мориц, сегодня едешь в Гамбург.

— Пусть даст залог. Купит на наши денежки, а потом скажет, что купил для себя, с него станется!

— Значит, наша дружба и мое слово — это ничто? Что ты несешь, Макс? — возмущенно вскричал Мориц.

— Твое слово — золото, твоя дружба — надежный вексель, но залог дай, это дело купеческое.

— Договоримся так — Мориц будет покупать и сразу же отсылать срочным грузом, наложенным платежом. А мы будем выкупать.

— А почему я могу быть уверен, что вы меня не выкинете из компании, а?

— Свинья! — вскричал глубоко оскорбленный Макс и стукнул кулаком по столу.

— Тихо, Макс, он прав. Мы сейчас заключим письменный договор, который потом для надежности заверим у нотариуса.

И они написали договор со многими пунктами, нечто вроде контракта между ними тремя на ведение торговли хлопком-сырцом.

Там было предусмотрено все.

— Ну что ж, теперь мы имеем надежную основу. Сколько назначите мне за осуществление закупок?

— Пока обычные комиссионные, а потом договоримся.

— Начислите мне заранее, сколько можете. Я вам представлю подробный отчет о затратах, какие у меня будут в Гамбурге, и об убытках по здешней моей работе агентом, которой я в это время не смогу заниматься.

— Свинья, — буркнул Макс в третий раз и повернул к солнцу лицо другой стороной.

— Макс, ты меня трижды обозвал свиньей, а я тебе скажу только один раз: ты дурак. Ты пойми, мы должны провернуть не романчик, не женитьбу, а дело. Ты сам, кабы мог, обдурил бы и Господа Бога, а меня называешь свиньей, когда я требую только того, что мне положено по закону. Пусть Кароль скажет.

— Пошел ты к черту, сгинь!

— Ну, мир, перестаньте ссориться. Так ты едешь ночным курьерским?

— Да.

— Только помните, дорогие мои, — ни теперь, ни потом никто не должен знать, откуда мы проведали про новость о хлопке.

— Да разве мы-то знаем?

— Тайна, известная троим, уже не тайна.

— Идите спать. Кароль, только ты больше меня не буди. А тебя, Мориц, дай хоть поцелую на дорогу, перед отъездом я тебя уже не увижу, встану только завтра. Ну, будь здоров, друг, и не надуй нас, — шутливо сказал Макс, сердечно целуя Морица; несмотря на постоянные споры и перебранки, они были добрыми друзьями.

— Да кто тебя проведет! — бурчал Мориц с притворным огорчением.

— Ты славный малый, Мориц, но от тебя за версту разит мошенничеством.

* * *

Когда Кароль проснулся, был уже полдень.

Солнце светило прямо в окна, заливая светом всю комнату, обставленную с изысканным вкусом.

Вошел на цыпочках чисто умытый, одетый по-воскресному Матеуш.

— Что-нибудь прислали? — спросил Кароль, так как Бухольц нередко присылал распоряжения ночью.

— С фабрики ничего, зато из Курова пришли люди с письмом. С утра ждут.

— Пусть подождут, письмо принеси мне, а им дай чаю. Протрезвился уже?

— Да я уже как стеклышко, пан директор.

— Да, вижу, физиономию немного привел в порядок.

Матеуш потупил глаза и начал переминаться с ноги на ногу.

— Еще раз напьешься — и больше можешь не появляться.

— Больше не буду…

Матеуш ударил себя кулаком в грудь, даже загудело.

— Голова не болит?

— Голова-то нет, душа болит от обиды. Очень вас прошу, пан инженер, позвольте мне, дорогой пан инженер, и я тогда буду служить вам как верный пес.

— Что же я должен тебе позволить? — с некоторым любопытством спросил Кароль, одеваясь.

— Чтобы я хоть малость ребра пересчитал швабам, что меня так попотчевали.

— Такой ты злопамятный?

— Да нет, не злопамятный, только обиду, пролитую мою кровь честного католика, не прощаю.

— Поступай как угодно, но смотри, чтобы тебе физиономию еще лучше не разукрасили.

— Ну, уж я им задам такую взбучку, что ввек не очухаются, — злобно проворчал Матеуш, стиснув зубы от обуявшей его злости. Даже синие пятна на его лице побагровели.

Кароль, одевшись, пошел будить друзей.

Их уже не было.

— Матеуш, господа давно ушли?

— Пан Баум встал в девять, позвонил домой, чтоб прислали лошадей, и сразу уехал.

— Ну и ну! Чудеса творятся!

— А пан Мориц ушел в одиннадцатом часу. Велел уложить ему чемодан и отнести к ночному курьерскому.

— Покличь тех людей.

«Да что это со мною?» — подумал Кароль, растирая себе виски.

Голова была тяжелая, ему явно нездоровилось. По телу пробегала нервная дрожь. Сидеть на месте не хотелось, но и мысль о том, чтобы идти куда-либо, вселяла отвращение.

Происшествия этой ночи театр, ложи, Люция, кабачок, телеграмма, Мориц и Баум — все это вертелось у него в мозгу, то возникая, то исчезая, и оставалось лишь чувство тоски и усталости.

Он загляделся на стройную хрустальную вазу, покрытую красивым золотым рисунком: золотые французские лилии на фоне густо-пурпурного хрусталя, сквозь который просвечивали солнечные лучи, отбрасывая на кремовую шелковую скатерку кроваво-оранжевые блики.

«Чудесное сочетание», — подумал он, но смотреть сразу же расхотелось.

— Слава Иисусу Христу!

Он повернулся к вошедшим.

— А, вы из Курова. Принесли письмо от барышни?

Он протянул руку и вдруг заметил, что она пожелтела.

— А как же, есть письмо. Дай-ка, мать, вельможному пану, — серьезно ответил мужик в белом кафтане, обшитом по швам черной тесьмою, в штанах с поперечными красными, белыми и зелеными полосками, в синей жилетке с латунными пуговицами и сорочке, стянутой красным шнурочком; он стоял в дверях, выпрямившись, держа обеими руками баранью шапку и прижимая ее к груди; голубые глаза строго глядели на Боровецкого, он то и дело резким движением головы откидывал назад светло-русые, как мятая конопля, вихры, падавшие на тщательно выбритое лицо.

Женщина достала конверт из-под десятка платков, которыми была повязана, и, поклонившись Каролю в ноги, подала его.

Быстро пробежав письмо, Боровецкий спросил:

— Так ваша фамилия — Соха?

— Точно, Соха, ну-ка, мать, скажи ты, — проговорил мужик, толкая женщину локтем.

— Истинная правда, он Соха, а я его жена, и пришли мы просить вельможного пана нижинера взять нас на фабрику и… — Она запнулась, посмотрев на мужа.

— Да, просить работу, ну-ка, мать, скажи все по порядку.

— Да вот, отец и барышня пишут мне про вашу беду. Погорели вы, это верно?

— Точно погорели, ну-ка, мать, расскажи все как было.

— А было так, вельможный пан, все вам скажу, как на духу. Была у нас хата, сразу за усадьбой, на краю деревни. Мой-то землицы купил два морга да двадцать пять прентов[12], это нам старый пан, отец вельможного пана нижинера, продал, и заплатили мы целых триста злотых. Прокормиться с этого не прокормишься. А все же картошка своя была, корову держали, в хлеву всегда кабанчик сытый хрюкал, конь был, мой-то хозяин извозом занимался, возил людей в местечко, на поезд, евреев, к примеру, тоже возил, иной раз и рубль давали. А меня барышня все в усадьбу кликала, то постирать, то полотно ткать, а то когда корова телится. Прямо святая барышня-то у нас, Валека нашего так выучила, парень теперь знает и по-печатному и по-писаному, и в книге, что на золотом алтаре, каждую страницу прочитать может; службу всю знает, и когда ксендз Шимон службу правит, так Валек при нем министрантом. А парню нашему только десятый годок. — И она остановилась, чтобы утереть фартуком нос и проступившие от умиления слезы.

— Истинная правда, сыну моему Валеку точно десятый годок, ты, мать, говори все по порядку, — степенно подтвердил мужик.

— А как же, десятый пошел то ли с Зельной, то ли еще с Севной[13].

— Говорите побыстрей, у меня времени мало, — попросил Боровецкий; хотя этот бессвязный рассказ и наскучил ему и слушал он невнимательно, однако терпеливо сидел, зная, что крестьянам, главное, надо дать выговориться, высказать все свои печали, к тому же они были из Курова.

— Говори, мать, что дальше было, видишь, вельможному пану некогда.

— Так вот, по милости Господа и по милости барышни, у хозяина моего был конь, тем и зарабатывал, а еще, бывало, продашь то курочку, то поросенка, то гуся, а иной раз кувшин молока или кусок масла или яичек, — так и жили, не хуже людей. Вся деревня завидовала, что нас в усадьбе уважали, что барышня нас любила, что в хате святые образа красивые в золотых рамах висели, что одеты мы всегда были чисто да меж собой не дрались, барышня всегда говорила, что это грех и Богу наибольшая обида; а еще завидовали, что мой-то хозяин у ксендза Шимона часто бывал и возил его на поезд, вот и отомстили нам. А уж хуже всех была Пиотркова, что у межи живет. Злая такая, что ксендз Шимон ее сколько раз с амвона поминал. Да ничего не помогло, все она на меня напраслину возводила. И такая подлая баба, по всей деревне брехала, будто я из усадьбы кашу выношу, будто мой-то сено крадет из господских стогов. Видели вы таких людей! Да чтоб у нас так ноги поотнимались, а у нее чтоб язык ее треклятый отсох за эту брехню, ежели мы хоть что-то взяли. Да если бы только это!

— Что же она еще вам сделала, говорите! — чуть не с отчаянием произнес Боровецкий, видя, что баба, ободренная его благожелательным взглядом, пустилась во все тяжкие.

— А как же, из-за нее мы и погорели. Дело было так — меж соседями чего только не бывает, — гуси мои, уже, знаете, порядочные были, я бы их и по полтиннику не продала, зашли на ее поле и пощипали там травинку-другую, а эта сука окаянная их собакой затравила. А чтоб ей в смертный час Божьей милости не видать! Сразу пятеро гусей у меня околели, так их собака покусала. Уж сколько слез я выплакала, и сказать не могу. Мужик-то мой приехал, я ему рассказываю, а он говорит — на таких, мол, другой управы нет, только поколотить так, чтобы костей не собрала.

— Точно, так я и сказал, говори дальше, мать.

— Я и отколотила ее славно, лохмы ей повыдирала, а они у нее как у колдуньи, мордой в навоз потыкала, отдубасила как собаку. А она мне потом кабана отравила. Ну, мы и пошли в суд. Пусть судья решит, кто виноват, — воскликнула она, раскинув руки в стороны.

— А когда ж она вас подожгла?

— Я не говорю, что она подожгла, да все равно через нее это случилось — вот сидим мы в суде, а тут прибегает возный и кричит: «У Сохи хата горит!» Иисусе, Мария! Мне будто кто-то ноги перебил, с места встать не могла.

— Ну, хватит, мне все ясно. А теперь вы хотите работать на фабрике?

— Точно так, вельможный пан. Нищими мы стали, все сгорело: и хата, и скот, и весь левентарь, осталось нам только идти побираться.

Она начала судорожно всхлипывать, а муж все не сводил с Боровецкого глаз, время от времени движением головы откидывая падавшие на лоб вихры.

— У вас тут в Лодзи есть знакомые?

— Да, есть люди из нашего края, вот, к примеру, Антек Михалов. Расскажи-ка, мать, по порядку.

— Вестимо, есть, да не знаем мы, как их найти.

— Приходите ко мне во вторник в час дня. Я найду вам работу. Матеуш, — позвал Кароль, — подыщи им жилье и позаботься о них.

Матеуш досадливо скривил рот, с презрением глядя на крестьян.

— Ну, ступайте с Богом и приходите во вторник.

— Придем, как же, ну-ка, мать, говори.

Тут женщина припала к ногам Кароля и, обнимая их, стала просить:

— Вот от последней курочки, что не сгорела, насобирала я полтора десятка яичек, пусть вельможный пан кушает на здоровье, мы это от чистого сердца. — И она положила узелок на пол.

— Точно, на доброе здоровье пану. — И мужик тоже поклонился Каролю в ноги.

— Ну, хорошо, благодарю вас, приходите во вторник.

И Кароль вышел в другую комнату.

— Ископаемые какие-то, дикари! — бормотал он, впрочем немного растроганный.

Потом сел и начал читать письмо от своей невесты.

«Дорогой мой пан Кароль!

Сердечно благодарю за последнее Ваше письмо, оно доставило дедушке большое удовольствие, а меня просто взволновало и привело в восторг. Какой Вы добрый! Прислать мне нарочным цветы!»

Кароль иронически усмехнулся — цветы он получил от любовницы, было их так много, что он не знал, куда их девать, и послал невесте.

«Какие дивные розы! Наверно, не в Лодзи выращены! Неужто Вы, дорогой мой пан Кароль, выписали их из Ниццы, как когда-то? Это было бы мне очень приятно, но и очень огорчило бы, потому что я не могу отблагодарить Вас чем-то таким же прекрасным. И знаете, цветы еще и теперь, после двух недель, почти не увяли — просто удивительно! Правда, я за ними очень ухаживаю, нет на них листочка, которому бы я не сказала, целуя его: «люблю». Но… Вот дедушка надо мной смеется, он сказал, что напишет Вам об этом, но ведь я уже сама призналась, и Вы же за это на меня не рассердитесь, правда?..»

— Дорогая моя Анка! — прошептал Кароль, охваченный нежностью, и взор его прояснился; он продолжал читать:

«С деньгами все улажено, они в Торговом банке, можете ими распоряжаться, я попросила положить их на Ваше имя, на наше имя…»

— Золотая девочка!

«Когда же откроется фабрика? Я жду с таким нетерпением, так хочу увидеть ее и Вас, дорогой мой, в роли фабриканта! А дедушка даже сделал себе свисток и им будит нас, созывает на завтрак и на обед.

Вчера был у нас пан Адам Ставский. Помните его? Вы же вместе учились в гимназии. Рассказывал очень забавные и веселые истории из Вашей жизни. Только от него я узнала, что мой любимый пан Кароль был такой повеса и имел такой успех у женщин, еще будучи в гимназии. Но дедушка решительно отрицает и говорит, что пан Адам бессовестный обманщик. Кому прикажете верить?

Пан Адам потерял все свое состояние, его имение продано Товариществом, ему вскоре надо будет ехать в Лодзь, он и к Вам зайдет».

— Еще один разгильдяй! — с досадой прошептал Кароль.

«У него есть какой-то проект, важное изобретение, и он надеется, что в Лодзи это принесет ему большие деньги».

— Идиот! Впрочем, не первый и не последний.

«Пора кончать, а то глаза уже слипаются и дедушка все напоминает, чтобы я ложилась спать. Спокойной ночи, бесценный мой, король мой, спокойной ночи! Завтра напишу более подробно. Спокойной ночи!

Анка».

Была еще приписка с похвалами подателям письма.

— Деньги есть, это хорошо, очень хорошо, двадцать тысяч рублей. Золотая девочка. Отдает свое приданое без колебаний.

Он еще раз прочитал письмо и спрятал его в стол.

— Милая, добрая, самоотверженная девушка, но… Ах, зачем это «но»! К черту! — Он топнул ногой по ковру и принялся нервно перекладывать разбросанные на столе бумаги.

«Да, добрая, возможно, самая лучшая из всех, кого я знаю, но я же к ней равнодушен! Разве я ее люблю? Разве я когда-нибудь ее любил? Поставим вопрос честно», — думал он, перебирая свои воспоминания.

— Лошади от пана Бухольца, пан инженер, — доложил Матеуш.

Кароль сел в экипаж и поехал к Бухольцу.

Бухольц жил на окраине города, за своими фабриками. В большом парке, примыкавшем к фабричным стенам, что возвышались над ним, стоял двухэтажный дом, называвшийся «дворцом», построенный в лодзинско-берлинско-ренессансном стиле, с круглыми башенками по углам, с рядом изящных мансард, с террасой на крыше, обведенной чугунными перилами. Купа высоких, унылых берез белела на центральном газоне перед входом во дворец. Дорожки были посыпаны угольной мелочью и будто черные креповые ленты вились между укутанных в солому розовых кустов и южных деревьев, стоявших шеренгой, как стражи, окаймляя правильным прямоугольником газон, в углах которого стояли четыре статуи, обернутые на зиму полотнищами порыжевшей от дождей и мороза бумазеи.

В одном конце парка, у красной кирпичной стены фабрики, сквозь невысокие кусты и деревья блестели на солнце стекла оранжереи.

Парк был унылый, не слишком ухоженный.

Лакей в черной ливрее распахнул перед Боровецким тяжелую дверь, в передней лежал на полу ковер, на стенах висели фотографии фабрик, групп рабочих и карты земельных владений Бухольца.

Из передней четыре двери вели в комнаты, а узкая железная лестница — на второй этаж.

От большого железного фонаря в готическом стиле, висевшего под потолком и освещавшего переднюю мягким светом, разноцветные, как бы приглушенные блики ложились тусклыми пятнами на ковер и деревянные панели стен.

— Где пан президент?

— Наверху, в своем кабинете.

Лакей шел впереди, раздвигая портьеры и отворяя двери, а Боровецкий медленно следовал за ним через роскошные комнаты, обставленные громоздкой темной мебелью и тонувшие в полумраке, так как шторы везде были опущены. Кругом была тишина, звуки шагов приглушались коврами.

Торжественный, холодный покой царил в этом жилище — мебель стояла в темных чехлах, зеркала, большие люстры, канделябры, даже картины на стенах были прикрыты полотном и еле видны в сумерках, только поблескивали бронзовые украшения на кафельных печах да позолота лепнины на потолках.

— Герр фон Боровецкий! — торжественно объявил лакей в одной из комнат, где у окна с чулком в руках сидела пани Бухольц.

— Гут морген, герр Боровецкий! — поздоровалась она, вытащила спицу и протянула гостю руку каким-то автоматическим жестом.

— Гут морген, мадам! — Кароль поцеловал ей руку и пошел дальше.

— Болван, болван! — прокричал вслед попугай, уцепившийся лапами за перекладину.

Пани Бухольц погладила попугая, ласково улыбнулась стайке воробьев, осыпавших деревья под окнами, и, поглядев на озаренный солнцем мир, опять принялась вязать чулок.

Бухольца Боровецкий застал в угловом кабинете.

Старик сидел перед большой печкой, облицованной зелеными гданьскими изразцами с изумительно красивым орнаментом, в печке горел огонь, и Бухольц все время ворошил его своей неизменной палкой.

— Добрый день! Болван, стул для пана Боровецкого! — зычным голосом приказал он лакею, который стоял у дверей, готовый повиноваться малейшему знаку хозяина.

Кароль сел рядом, спиной к стене.

Бухольц поднял на него свои хищные красные глаза и долго сверлил ими его лицо.

— Я болен, — сказал старик, указывая на свои ноги, обернутые в белую фланель; они лежали на табурете против огня, как два рулона некрашеной ткани.

— Все то же? Ревматизм?

— Да, да, — кивнул Бухольц, и его изжелта-серое, одутловатое лицо перекосила страдальческая гримаса.

— Жаль, что вы, пан президент, не поехали зимой в Сан-Ремо или еще куда-нибудь на юг.

— Чем бы это помогло, только порадовал бы Шаю и всех тех, кто желает мне поскорее околеть. Поправь, болван! — крикнул он лакею, указывая на свесившуюся с табурета ногу. — Да осторожней, осторожней!

— Ну, думаю, таких, кто желал бы вашей смерти, совсем немного, а может, и вообще в Лодзи нет, я даже уверен, что таких нет.

— Что вы мне говорите! Все хотят, чтобы я умер, все, — и именно поэтому я им назло буду жить долго. Так вы считаете, что у меня нет завистников?

— У кого их нет!

— Сколько бы, по-вашему, дал Шая за мою смерть?

— Я только допускаю, что за ваше разорение, будь это возможно, он дал бы очень много, да, очень много, несмотря на свою скупость.

— Вы так считаете? — спросил Бухольц, и в его глазах блеснул огонек ненависти.

— Вся Лодзь это знает.

— Да он бы и тогда кого-нибудь обманул, заплатил бы фальшивыми деньгами или векселями необеспеченными. Эй, болван… — начал было он, но тут же опустил голову и, уткнувшись подбородком в старый стеганый халат с заплатами на локтях, загляделся на огонь.

Боровецкий, хорошо вышколенный в обхождении с миллионерами, не решался что-либо сказать и ждал, пока старик заговорит первым. Он разглядывал стены, обитые темно-вишневым шелковым дамастом с широким золотым бордюром и украшенные несколькими дешевыми немецкими олеографиями. Огромный письменный стол красного дерева стоял в углу меж двух окон, загороженных экранами из цветного стекла. Пол кабинета был покрыт линолеумом, имитирующим паркет и изрядно стертым.

— Я слушаю вас, — проворчал Бухольц.

— Мы говорили о Шае.

— А, довольно о нем. Эй, болван! Позови сюда Хаммера. Через пять минут мне пилюлю принимать, а этого шута еще нет. О вчерашней новости слышали?

— Слышал, пан Кнолль рассказал мне в театре.

— Вы бываете в театре?

В его глазах мелькнула злая насмешка.

— Я что-то не понимаю вашего вопроса, пан президент.

— Ну конечно, вы же поляк, конечно, вы же «фон», — лицо Бухольца скривилось, как бы предвещая смех.

— Ведь и вы, пан президент, бываете в театре.

— Я — Бухольц, пан фон Боровецкий. Я могу бывать везде, где мне вздумается. — Он вскинул голову и горделиво, уничтожающе посмотрел на собеседника.

— Сами театры виноваты — вместо того, чтобы существовать лишь для немногих, они распахивают двери перед всеми, у кого есть деньги, чтобы купить себе место, — пробормотал Боровецкий, не в силах сдержать язвительной усмешки.

— Что за вздор! И слушать не желаю. — Старик сердито ударил палкой по головешке, так что искры посыпались на пол.

— Простите, пан президент, я, пожалуй, пойду, — сказал оскорбленный этими словами Боровецкий, поднимаясь со стула.

— Да нет, посидите, сейчас будет обед. Нечего вам обижаться, вы же знаете, как я вас ценю, вы исключение среди поляков. Кнолль все вам рассказал?

— О последних банкротствах.

— Да, да… Он поехал по срочному делу, и я как раз хотел просить вас заменить его на время отсутствия. А в печатном цехе вас заменит Муррей.

— Я согласен, а что до Муррея, он человек очень способный.

— И глупый. Ну, садитесь же. Я поляков люблю, но с вами просто нельзя разговаривать, чуть что, вы уж обиделись, и крышка. Спокойней, пан Боровецкий, спокойней, не забывайте, что вы мой служащий.

— Вы, пан президент, слишком часто мне об этом напоминаете, чтобы я это мог забыть хоть на минуту.

— Вы полагаете это излишним? — спросил Бухольц, глядя на Кароля с добродушной ухмылкой.

— Смотря для кого и смотря где.

— Вот дал бы я вам лошадей, и попробуйте ими управлять без кнута и поводьев.

— Сравнение удачное, но только как сравнение его вряд ли можно применять ко всем, кто у вас работает.

— А я и не применяю его ни к вам, ни к некоторым — заметьте, я говорю «некоторым» — вашим сотрудникам, а только к черной рабочей массе…

— Но рабочая масса, они ведь люди.

— Нет, быдло, быдло! — вскричал Бухольц, изо всех сил ударяя палкой по табурету. — Не смотрите на меня так, я имею право это говорить, я их всех кормлю.

— Это верно, но за эту кормежку они честно трудятся, они ее зарабатывают.

— Да, зарабатывают у меня, это я им даю заработок, они мне ноги должны целовать. Не дал бы я им работы, тогда что бы они делали?

— Нашли бы себе работу в другом месте, — возразил Боровецкий, начиная злиться.

— Они сдохли бы с голоду, пан Боровецкий, как собаки.

Боровецкий уже не спорил, его раздражала глупая спесь Бухольца, который, однако же, среди лодзинских фабрикантов выделялся своим умом и образованностью, а такой простой вещи не понимал.

— Пан президент, я как раз шел к вам с пилюлями, когда явился Аугуст.

— Молчи! Еще целых две минуты. Погоди! — резко остановил Бухольц своего придворного лекаря, который был слегка смущен подобным приемом, однако послушно остановился в нескольких шагах от двери и ждал, обводя испуганным, беспокойным взглядом лицо Бухольца; а тот, хмуро уставясь на старинные серебряные часы, сидел молча.

— Ты, Хаммер, смотри у меня, я тебе плачу, и хорошо плачу, — произнес Бухольц после паузы, все еще глядя на часы.

— Пан президент!

— Тихо, когда Бухольц говорит! — со значением прервал его старик, грозно на него глянув, — Я человек пунктуальный, велели мне принимать пилюли каждый час, я и принимаю каждый час. Вы, пан Боровецкий, наверно, очень здоровый человек, по вас видно.

— Да уж такой здоровый, что, посиди я у вас на фабрике, в печатном цеху, еще два года, не миновать мне чахотки. Доктора меня уже предупреждали.

— Два года! За два года еще можно вон сколько товара напечатать. Давай, Хаммер!

Хаммер благоговейно отсчитал пятнадцать гомеопатических пилюль в протянутую ладонь Бухольца.

— Побыстрее! Денег стоишь ты мне, как хорошая машина, а еле шевелишься, — прошипел Бухольц и проглотил пилюли.

Лакей подал ему на серебряном подносе стакан с водой, чтобы запить лекарство.

— Он назначил мне принимать белый мышьяк, какой-то новый метод лечения. Что ж, посмотрим, посмотрим.

— Я уже замечаю большое улучшение вашего здоровья, пан президент.

— Молчи, Хаммер, тебя никто не спрашивает.

— И давно вы, пан президент, лечитесь мышьяком? — спросил Боровецкий.

— Третий месяц травят меня. Можешь идти, Хаммер! — свысока бросил он.

Доктор поклонился и вышел.

— Терпеливый человек ваш доктор, нервы у него, видно, крепкие! — засмеялся Боровецкий.

— А я их укрепляю деньгами. Я ему хорошо плачу.

— По телефону спрашивают, здесь ли пан Боровецкий. Что ответить? — доложил, стоя в дверях дежурный помощник Бухольца.

— Разрешите, пан президент?

Бухольц небрежно кивнул.

Кароль спустился вниз, в домашнюю контору Бухольца, где стоял телефон.

— Боровецкий слушает. Кто говорит? — спросил он, поднося трубку к уху.

— Это Люция. Я люблю тебя! — донеслись до него отрывистые, приглушенные расстоянием слова.

— Сумасшедшая! — иронически усмехаясь, прошептал он в сторону. — Добрый день!

— Приходи вечером в восемь. Никого не будет. Приходи. Жду. Люблю тебя. Целую. До свидания.

Он и впрямь услышал сквозь треск в трубке чмокающий звук поцелуя.

Телефон умолк.

«Сумасшедшая! Трудно с ней придется, такую пустяками не удовлетворишь», — думал он, поднимаясь наверх; столь оригинальное доказательство любви скорее огорчило его, чем обрадовало.

Бухольц, сидя глубоко в кресле и положив палку на колени, перелистывал толстую, испещренную цифрами брошюру, чтение которой так его увлекло, что он безотчетно прихватывал нижней губою коротко подстриженные усики, что среди фабричных называлось «сосет нос» и было признаком глубочайшей сосредоточенности.

Кипа писем и всяческих бумаг лежала перед ним на низком столике — вся сегодняшняя почта, которую он обычно разбирал сам.

— Помогите мне, пан Боровецкий, рассортировать письма, вот сразу же и замените Кнолля, да, кстати, я хочу вас немного развлечь.

Боровецкий посмотрел на него вопросительно.

— Письмами. Посмотрите, о чем и как мне пишут.

Он засунул брошюру за спину.

— Давай, болван!

Лакей сгреб все бумаги со столика и высыпал ему на колени.

Бухольц с поразительной быстротой осматривал конверты и бросал их за спину с пояснениями:

— Контора!

Лакей ловил на лету большие конверты с печатями разных фирм.

— Кнолль! — То были письма с адресом зятя.

— Фабрика!

— Управление! — Железнодорожные накладные, требования, счета, переводные векселя.

— Печатный цех! — Прейскуранты на краски, образцы красок на тонком картоне и образцы узоров.

— Больница! — Письма в фабричную больницу и докторам.

— Мериенхоф! То есть в управление земельными владениями, находившееся при главном фабричном управлении.

— Личные!

Эти письма были под вопросом и отправлялись на стол Бухольца, либо их забирал Кнолль.

— Не зевай, болван! — крикнул Бухольц, ударяя палкой позади кресла, так как услышал, что письмо упало на пол; и опять продолжал бросать письма, отрывисто, коротко называя адресата.

Лакей едва успевал ловить конверты и опускать их в отверстия шкафчика с соответствующими надписями, — они падали по трубам вниз, в домашнюю контору, откуда их сразу же развозили и разносили по назначению.

— А теперь позабавимся! — пробурчал Бухольц, покончив с сортировкой; на коленях у него осталось всего с десяток конвертов различного формата и цвета. — Берите, читайте.

Кароль вскрыл первый попавшийся конверт из плотной бумаги, украшенный монограммой, и вынул пахнущий фиалками листок, исписанный изящным женским почерком.

— Читайте, читайте, — повторил Бухольц, видя, что Боровецкий из скромности колеблется.

— «Ясновельможный пан президент! — начал Кароль. — Ободренная Вашей репутацией и почтением, с которым все страждущие произносят Ваше имя, я обращаюсь к Вам с нижайшей просьбой о помощи, обращаюсь без страха, ибо знаю, что Вы, благодетель, никогда не оставите мою просьбу без ответа, как никогда не оставляли без своей поддержки и опеки горе людское, сиротские слезы, страданья и беды. О Вашем добром сердце знают во всей стране, да, знают!

Бог ведает, кому давать миллионы!»

— Ха, ха, ха! — рассмеялся Бухольц тихо, но так искренне, что слезы на глазах показались.

— «Несчастья преследовали нас — град, мор, засуха, огонь довели до окончательного разорения, и теперь мой муж, от всего этого разбитый параличом, угасает».

— Пускай сдохнет! — жестко бросил Бухольц.

— «А я и четверо детей умираем с голоду. Вы поймете весь ужас моего положения, ужас того, что я решилась на такой шаг, я, воспитанная в другом кругу, женщина из хорошего общества, вынуждена унижаться, и не ради себя — я-то скорее умерла бы с голоду, — но ради четверых невинных деток!»

— Довольно, это скучно. Чего ж она хочет, наконец?

— Занять денег, чтобы открыть лавку, тысячу рублей, — сказал Кароль, торопливо пробежав конец письма, написанный все в том же фальшиво-жалобном стиле.

— В огонь! — коротко скомандовал Бухольц. — Читайте другое.

Следующим было написанное старательным каллиграфическим почерком письмо вдовы чиновника, имевшей шестерых детей и сто пятьдесят рублей пенсии; она просила отдавать ей на комиссию фабричные отходы, дабы она могла растить своих детей добрыми гражданами.

— В огонь! Великая для меня потеря, если они вырастут ворами.

Затем было не слишком грамотное письмо шляхтича на бумаге, пахнувшей селедкой и пивом, — видно, сочиненное в каком-нибудь захолустном трактире; шляхтич этот напоминал, что некогда имел удовольствие познакомиться с Бухольцем, продавая ему пару лошадей.

— Слепых!.. Знаю его, каждый год пишет, когда приближается апрельская выплата, не читайте дальше, я и так знаю, что там, — просьба о деньгах и напоминание, что шляхтич шляхтича должен выручать! Дурак! В огонь!

Остальные письма были подобного содержания: от вдов с детьми и без детей, от женщин с больными мужьями или матерями, от сирот, от покалечившихся на фабрике, от ищущих работу, от техников, инженеров, различных изобретателей, обещавших совершить переворот в хлопчатобумажной промышленности, а покамест просивших займа для окончания учебы и своей модели; было даже любовное письмо, излияния некой старой знакомой, которая и в нынешних бедствиях не могла забыть минувшего счастья.

— В огонь! В огонь! — восклицал Бухольц, трясясь от смеха и не желая слушать эти напыщенные, патетические тирады, заклинания, мольбы, завершавшиеся просьбами о деньгах.

— Вот видите, пан Боровецкий, как люди меня почитают, как любят мои рубли!

Были также письма с самой гнусной бранью.

Кароль остановился, не зная, читать ли их.

— Читайте, пусть ругают, мне это нравится, по крайней мере написано искренне и часто куда забавней, чем прочие.

Кароль взял письмо, начинавшееся словами: «Главарь лодзинских грабителей», — далее шел богатый набор проклятий и ругательств, самые мягкие из коих звучали так: «Немецкая свинья, подлец, преступник, пиявка, подлый пес, картофельная душа». И заканчивалось оно такой фразой: «Если Божья месть тебя минует, то не минует кара людская, ты, подлый пес и угнетатель». Подписи не было.

— А он не лишен юмора. Ха, ха, ха, веселая скотина!

— Знаете, пан президент, я уже сыт по горло, надоело.

— Нет, читайте, пейте ведрами злобу людскую, это хорошо отрезвляет. Это неотъемлемая черта психологии Лодзи и вашего разгильдяйства.

— Но ведь не все такие письма — от поляков, есть и по-немецки написанные, даже большинство немецких.

— Это и доказывает, что все они от поляков. У вас хорошие способности к языкам и к попрошайничеству, это вы делаете хорошо, — многозначительно произнес Бухольц.

Кароль поднял на него глаза, метавшие зеленые искры гнева и ненависти, но продолжал читать; теперь это был донос на главного кладовщика, что он крадет товар.

— Дайте сюда, надо это проверить.

И Бухольц сунул письмо в карман.

Были еще жалобы на мастеров, были угрозы уволенных с работы, были и доносы, вроде того, что кто-то сказал про Бухольца «Свинья с заплывшими газами» или «Старый вор»; это было написано карандашом на клочке оберточной бумаги.

— Дайте-ка сюда, это важный, очень ценный документ, надо знать, что обо мне говорят мои люди, — презрительно усмехнулся старик. Вы, может, думаете, что я каждый день читаю такие письма? Ха, ха, ха. Аугуст ими разжигает дрова в печке, хоть такая польза от этой белиберды.

— И в то же время вы ежегодно даете несколько тысяч рублей на общественные нужды.

— Даю, даю, у меня же их из горла выдирают, надо кинуть кость этим нищим, надо, чтоб оставили в покое.

— Прежний принцип «дворянство обязывает» изменился теперь миллионы обязывают.

— Глупый принцип, нигилистический. Какое мне дело, что они подыхают с голоду? Пускай подыхают. Так уж устроено, что некая часть человечества должна жить в бедности. Мне-то никто не дал ни гроша, самому надо было все добывать, зарабатывать, так почему же я обязан давать другим? За что? Пусть кто-нибудь докажет мне, что я должен это делать. И кому давать? Господам, которые растранжирили свое состояние, чтоб их черти побрали. Тут у вас все хотят брать, а работать никто не хочет. Мог ведь кто-нибудь из ваших вот так, как я, приехать в Лодзь да взяться за работу, глядишь, и составил бы себе, как я, состояние. А почему этого не случилось? Да потому, что вы все в то время делали у нас революцию… Хо, хо! Донкихоты! — презрительно плюнул он, причем плевок попал на его ноги, и еще долго смеялся, чрезвычайно довольный своим рассуждением.

Кароль ходил по кабинету, ему не хотелось говорить, в душе закипал гнев, однако он молчал, стараясь не подавать виду, ибо знал, что Бухольца не переубедит, и не желал его рассердить.

Бухольц заметил, что Боровецкого от его речей коробит, и именно поэтому говорил все более неприятные вещи, нарочно подвергая его этой пытке, — старик получал истинное удовольствие, если мог кого-то помучить, наплевать в душу.

Он почти лежал в кресле, причем ноги его чуть ли не жарились в печке, куда непрестанно подбрасывали дрова, а сам он все ворошил жар своей палкой; изжелта-серое его лицо вызывало в уме образ разлагающегося трупа, но кроваво-красные глаза горели злобой и издевкой. Круглый лысый череп с остатками седых волос выделялся на темном фоне кресла.

Бухольц говорил, не закрывая рта, изрыгал все более страстную и беспощадную хулу на весь мир. Словно идол, укутанный в тряпье и лохмотья, почиющий в своем капище на миллионах и благодаря им всесильный, он все высмеивал, потешался над слабостью, издевался над чувствами, презирая в человечестве все, что не владеет миллионами.

Поток его речей наконец остановил лакей, доложив, что обед подан.

Двое слуг подняли его с креслом и понесли в столовую, находившуюся в другом конце дома.

— А вы умеете слушать, вы умный человек! — обратился Бухольц к шедшему рядом Каролю.

— Все, что вы говорили, было весьма интересно и поучительно для меня как материал к вопросу о патологиях миллионеров, — серьезно ответил Кароль, глядя Бухольцу в глаза.

— Эй, ты! Не наклоняй! — рявкнул Бухольц на лакея, который держал кресло с левой стороны, и ударил его палкой по голове. — Пан Боровецкий, я вас весьма уважаю! Вашу руку! Мы друг друга понимаем, мы с вами прекрасно поладим, и вы можете рассчитывать на меня.

Жена Бухольца уже была в столовой и, когда кресло с мужем поставили у стола, поцеловала его в голову, подставив свою руку для поцелуя, и села напротив.

Доктор тоже был здесь, он первый подошел к Боровецкому и представился.

— Хаммерштейн, доктор Юлиус Густав Хаммерштейн, — внушительно повторил он, оглаживая длинную светло-русую бороду, падавшую на грудь.

— Доктор — приверженец гомеопатии и вегетарианства. Болван стоит мне четыре тысячи рублей в год, выкуривает мои дорогие сигары и обещает, что либо вылечит меня, либо я помру…

Доктор хотел что-то возразить, но хозяйка тихим голоском пригласила приступить к обеду, который уже начали разносить лакеи.

Беседа шла по-немецки.

— Вы не вегетарианец? — спросил Хаммерштейн, вытаскивая бороду из-под салфетки, которую повязал.

— Нет, я себя ни в чем не ограничиваю, — довольно резко ответил Кароль — расплывшаяся фигура доктора, его большой живот, крупное лицо и огромная лысая голова, блестевшая как начищенная сковородка, вызывали у него отвращение.

Хаммерштейн досадливо поморщился, бросил презрительный взгляд через выпуклые голубые стекла очков и сухо сказал:

— Всякая истина вначале подвергается осмеянию.

— Много у вас последователей в Лодзи?

— Он сам да мои собаки, только они запаршивели, потому что он запретил давать им мясо, — издевался Бухольц, который за столом ничего не ел, кроме овсяной каши с молоком.

— И в Лодзи, и во всей Польше — сплошь дикари!

— Потому вы и приехали? Отличное поприще для апостолов!

— Я написал книгу о вегетарианстве под названием «Натуральное питание», могу вам прислать.

— Благодарю, прочту с интересом, но сомневаюсь, чтобы в моем лице вы приобрели нового адепта.

— Пан президент сперва говорил то же самое, а теперь…

— А теперь, мой Хаммер, ты совсем поглупел, раз этого не понимаешь, — когда человек болен и вся дурацкая медицина ему не может помочь, он готов ездить к знахарям, к ксендзу Кнейпу и даже прибегнуть к твоему электрически-гомеопатически-вегетариански-мышьяковому методу.

— Потому что только он помогает, ибо принцип гомеопатии «similia similibus curantur»[14] — это принцип, наиболее соответствующий человеческой природе, единственно верный принцип. Пан президент может на своем опыте подтвердить это.

— До сих пор — да, но, если мне станет хуже, ты, доктор, можешь быть уверен, что я тебя отколочу своей палкой и велю спустить тебя с лестницы вместе с твоей дуростью.

— Кто возвещает новую истину, тому награда мученичество, — сентенциозно изрек доктор, дуя на молоко.

— Какое там мученичество! Ты получаешь в награду четыре тысячи рублей, и физиономия у тебя сияет от жира, как фонарь.

Доктор возвел глаза к потолку, словно призывая его в свидетели своих страданий, потом снова принялся за кашу с молоком.

Перед ним поставили тарелку салата с оливковым маслом и другую — с картошкой.

Все молчали.

Лакеи двигались бесшумно, будто тени, следя, кому что подать.

Один из них стоял позади Бухольца и мгновенно подавал ему то, на чем останавливался взгляд хозяина.

— Болван! — то и дело ворчал Бухольц, когда лакей запаздывал или неловко подавал.

Супруга его сидела на другом конце стола, совершенно не принимая участия в разговоре.

Она ела очень медленно, пережевывая пищу передними зубами, улыбалась бледными, как у восковой маски, губами и, окидывая Боровецкого мертвенным взглядом, то и дело поправляла кружевной чепчик, прикрывавший ее седые волосы, гладко зачесанные над желтым, сморщенным лбом и запавшими висками, и ласкала маленькой сухой желтой рукой попугая, висевшего на подлокотнике кресла наподобие пучка разноцветных перьев.

Когда надо было отдать распоряжение лакею, она подзывала его кивком и шептала на ухо или указывала пальцем. Чем-то она напоминала мумию и, казалось, сохранила способность лишь к некоторым простейшим механическим движениям.

Обед был весьма скромный, на немецкий лад. Мало мяса и много овощей.

Посуда самая невзрачная: не очень новые тарелки из потрескавшегося фарфора с голубками по краю.

Одному лишь Боровецкому подали коньяк и несколько сортов вина, сам Бухольц наливал ему, приговаривая:

— Пейте, пан Боровецкий, это хорошее вино.

Обед завершался в скучном молчании.

В столовой царила гнетущая тишина, лишь по временам попугай, которому не удавалось ничего стащить со стола, выкрикивал: «Болван!», повторяя словечко Бухольца в адрес лакея. И каждое слово, каждый звук отдавались гулким эхом в огромной столовой, где могло поместиться человек двести, обставленной темными дубовыми резными поставцами в старонемецком стиле и такими же табуретами.

Большое венецианское окно выходило на фабричную стену и света давало не много — был освещен лишь тот конец стола, у которого сидели обедающие, а все прочее тонуло в рыжеватой полутьме, из которой как черные тени появлялись лакеи.

Но вот лучи солнца пробились с одной стороны окна, и на половину стола легла полоса багряного предзакатного света.

— Опусти штору! — крикнул Бухольц, который не любил солнце и с удовольствием смотрел на засиявшую электрическими лампочками люстру.

Наконец обед кончился, к удовольствию Кароля, которого от этой тишины и скуки клонило ко сну.

Пани Бухольц снова поцеловала мужа в голову, подставив ему руку для поцелуя, затем автоматическим движением протянула ее Боровецкому, после чего он уже долго не сидел обменялся несколькими фразами с доктором и, так как Бухольц задремал в кресле, ушел, не простившись с ним.

Столовая опустела, остался только спавший в кресле Бухольц да лакей, который неподвижно стоял поблизости, не сводя с него глаз, готовый по первому кивку исполнить его волю.

Очутившись на улице, на свежем воздухе, выйдя на яркий солнечный свет, Боровецкий вздохнул с чувством огромного облегчения.

Он отослал ожидавший его экипаж Бухольца и пошел пешком — пересек парк и возле фабрик свернул с Пиотрковской на узкую немощеную улочку, которая вела за город и по одной стороне которой стояли длинные, мрачные рабочие казармы.

Их безобразный вид нагонял тоску.

Большие трехэтажные каменные коробки без каких-либо украшений, с голыми кирпичными стенами неприятно красного цвета, изгрызенными непогодой, высились на улице, покрытой зловонной грязью; ряды окошек, в которых кое-где белела занавеска или стоял горшок с цветами, глядели на могучие корпуса фабрики, расположившейся по другую сторону улицы за высоким забором и шеренгой тополей-великанов с сухими верхушками, стоявших будто грозные скелеты и отделявших унылые казармы от фабричных корпусов, которые в тишине воскресного отдыха, онемевшие, безмолвные, но могучие, выгревали на весеннем солнце свои безобразные телеса и хмуро поблескивали тысячами окон.

Боровецкий шел вдоль домов по узким мосткам и камням, местами совершенно тонувшим в грязи, на поверхности которой, как по воде, ходили волны, и брызги летели в окна первых этажей, в двери, за которыми в сенях и коридорах слышались детские голоса.

За домами тянулся длинный сад, отделенный дорогою от обширных пустырей, в глубине которых виднелись вдали красные стены фабрик и разбросанные в беспорядке одинокие постройки. С этих пустырей дул холодный, сырой ветер, он шелестел листьями живой изгороди из грабов — засохшие, желтые, они тряслись при каждом порыве ветра и падали на черные, раскисшие тропинки сада.

В саду стоял двухэтажный дом, где жил помощник Кароля Муррей; в этом доме и Каролю предлагали от фабрики квартиру — весь второй или первый этаж на выбор, но у него было непреодолимое отвращение к этому унылому месту.

С одной стороны окна дома выходили на дворы рабочих казарм, с фасада они глядели в сад и на фабрику, а по левую сторону дома, как и перед фасадом, тянулась последняя улица окраины, также немощеная, с глубокими канавами, вдоль которых росли старые, умирающие деревья, все больше клонившиеся, подмываемые потоками грязной воды с соседних фабрик; за деревьями простирался большой пустырь с множеством ям, луж гнилой воды, окрашенной отходами из белильни, с кучами мусора, который вывозили сюда из города; виднелись там и развалины кирпичных печей, и засохшие деревья, остатки загонов для скота, кучи оставленной с осени глины, дощатые хибарки и небольшие мастерские, примыкавшие к лесу, который поражал видом здоровых красноватых стволов и четкими, ровными очертаниями.

Боровецкий терпеть не мог этот лодзинский пейзаж, он предпочитал жить в наемной и не слишком удобной квартире, зато в самом центре города и с друзьями, с которыми его соединяли не столько дружеские чувства, сколько многолетнее знакомство и привычка. Они жили вместе в годы учебы в Риге, вместе ездили за границу и несколько лет тому назад вместе оказались в Лодзи.

Боровецкий был химиком, специалистом по краскам, Баум изучил ткацкое и прядильное производство, а Вельт кончил торговые курсы. В Лодзи их насмешливо называли «Вельт и два больших Б», или «Баум и К°», или «Три лодзинских брата».

Муррей выбежал в сад ему навстречу, вытирая на ходу руки — они у него всегда были потные — большим, как простыня, желтым фуляром.

— Я думал, вы уже не придете.

— Но я ведь обещал.

— А у меня сейчас один молодой варшавянин, который недавно приехал в Лодзь.

— Кто же это? — равнодушно спросил Боровецкий, снимая пальто в передней, увешанной до потолка гравюрами, в основном изображавшими обнаженных женщин.

— Он коммерсант, хочет открыть здесь агентство.

— Черт побери, из десяти уличных встречных шестеро это приезжие, желающие открыть агентство, а девять желают нажить миллионы.

— Но в Лодзи это часто случается.

— Хорошо, если бы эти приезжие были настоящей «краской», а то ведь самая никчемная «протрава».

Варшавянин, по фамилии Козловский, небрежно поднялся с кушетки, чтобы поздороваться, и затем тяжело опустился. Он пил чай, который наливал ему из самовара Муррей.

Завязался оживленный разговор: Муррей утром побывал в городе и теперь рассказывал о последствиях банкротств.

— Больше двадцати фирм полетят к черту сразу же, а скольким устроят кровопускание, это пока неясно. Во всяком случае, Волькман шатается. Гросман, зять Грюншпана, подсчитывает свои капиталы, а о Фришмане говорят, что он только ждал случая и теперь поспешил объявить себя банкротом — боялся, как бы не помешали, а ему необходимо что-то получить, чтобы выплатить зятю приданое. Ходит слух, что и Травинский нынче бегает по банкирам, что-то с ним худо. Да вы же его знаете, пан Боровецкий.

— Наш приятель по Риге.

— Вижу, у вас тут настоящие Содом и Гоморра! — воскликнул Козловский, размешивая сахар.

— А в Варшаве что слышно? Все «Микадо» в моде? — насмешливо спросил Кароль.

— О, это давным-давно отошло.

— Признаюсь честно, я не au courant[15] варшавских новинок.

— Да, вижу. Теперь у нас гремит «Продавец птиц», потрясающая штука! «Ну еще, ну еще, пой скорей песнь свою, соловей», — негромко, но с чувством пропел Козловский. — А еще доложу вам, что Чосновская просто божественна.

— Кто эта дама?

— Вы не знаете? Нет, в самом деле не знаете? Ха, ха, ха! — расхохотался во все горло варшавянин.

— Пан Роберт, покажите мне вашу новую мебель, попросил Кароль.

Они пошли на другую половину квартиры.

— Да тут у вас целый мебельный магазин! — с удивлением воскликнул Кароль.

— А ведь красиво, правда? — с горделивым самодовольством спросил англичанин; его светлые глаза сияли, большой рот еще больше растягивался в невольной улыбке, когда он показывал свои приобретения.

В маленькой уютной гостиной, устланной светло-сиреневым ковром, стояла мебель с желтой обивкой. Портьеры также были желтые.

— Чудесное сочетание! — восхитился Кароль, любуясь приятной гармонией красок.

— А ведь красиво, правда? — повторял с сияющим лицом хозяин, вытирая руки, прежде чем тронуть шелковые занавески.

Его горб подрагивал, отчего сюртук на спине задирался, и Муррей ежеминутно его одергивал.

— А это будет ее комната, ее будуар, — прошептал он с благоговением, вводя гостя в небольшую комнатку с изящной мебелью и множеством фарфоровых безделушек.

У окна, в большой позолоченной жардиньерке, красовался целый букет разноцветных гиацинтов.

— Да вы, я вижу, ни о чем не забыли.

— Так я же все время об этом думаю! — с жаром произнес Муррей, вытер руки, одернул сюртук и уткнул свой длинный костлявый нос в цветы, жадно вдыхая их аромат.

Он еще показал Каролю спальню и небольшую заднюю комнатку.

Все было обставлено так же изящно и комфортабельно, всюду чувствовалась рука знатока и человека, влюбленного в свою будущую супругу.

Они возвратились в гостиную, Кароль с удивлением смотрел на Муррея.

— Видимо, вы ее сильно любите, — сказал он.

— О да, очень, очень люблю! Если бы вы знали, сколько я о ней думаю!

— А она?

— Тише, об этом не будем говорить! — поспешно прошептал Муррей, смущенный таким вопросом, и, чтобы скрыть волнение, принялся смахивать с кресла несуществующие пылинки.

Кароль умолк, закурил папиросу. Чувствуя, что его одолевает дремота, и поудобней усевшись в кресле, он то прикрывал глаза, то поглядывал в окно на синее небо, на фоне которого вдали чернели силуэты фабричных труб.

Тишина действовала усыпляюще.

Муррей все вытирал руки, одергивал сюртук, а не то поглаживал ладонью удлиненный бритый подбородок, разглядывая узоры ковра, бледные маргаритки в его центре.

— «Ну еще, ну еще, пой скорей песнь свою, соловей!» — Козловский вполголоса напевал в соседней комнате, и тихие звуки фортепьяно, будто нежная бисерная роса, рассыпались по гостиной.

Боровецкий боролся со сном, затягивался посильней, но рука с папиросой становилась все более тяжелой и наконец упала на подлокотник кресла.

Муррей утопал в мечтах о будущем блаженстве, он жил надеждой на предстоящую женитьбу. Мягкая, по-женски нежная душа его была поглощена тысячью пустячков, которыми он украсил квартиру, и он заранее наслаждался, воображая, какое впечатление они произведут на жену.

Он хотел заговорить, но заметил, что Боровецкий крепко спит; это слегка задело Муррея, и он, стараясь не разбудить гостя, вынул у него из руки горящую папиросу и на цыпочках вышел из комнаты.

Козловский все еще пел, тихонько аккомпанируя себе на фортепьяно.

— Не споете ли вы какую-нибудь любовную песенку, но только очень-очень нежную! А я пока налью вам чаю, — попросил Муррей.

— Из какой оперетты?

— Не знаю. Просто мне очень нравятся романсы о любви.

Козловский с готовностью стал напевать модные в Варшаве песенки.

— Видите ли, это не совсем то, я не могу правильно сказать, я слишком плохо знаю ваш язык, но мне хотелось бы что-нибудь спокойное, приятное, а то, что вы поете, как-то очень вульгарно.

— Извините, но я их пел во всех варшавских салонах.

— Я вам верю, я неправильно выразился, они красивые, но, прошу вас, спойте еще что-нибудь.

Козловский снова стал тихо напевать песенки Тости[16], репертуар у него был неисчерпаемый, и пел он легко, непринужденно — не сильный, но с металлическим оттенком тенорок, нарочито приглушенный, звучал очень мило.

Муррей заслушался, забыл про чай, он уже не вытирал рук, не одергивал сюртука — всей душою он упивался этой дивной музыкой, то страстной и зажигательной, то меланхолической, он слушал ее всем своим существом, глаза его наполнились слезами восторга, и продолговатая обезьянья физиономия морщилась от волнения.

VI

Мориц Вельт, как и доложил Боровецкому Матеуш, вышел из дому около одиннадцати; он брел по освещенному солнцем тротуару, еле передвигая ноги, поглощенный финансовыми комбинациями, и не замечал приветствовавших его знакомых, не видел ничего вокруг — ни людей, ни города.

«Как это устроить? Как устроить?» — думал он все об одном.

Солнце ярко светило, озаряя Лодзь и тысячи фабричных труб, которые в тишине воскресного отдыха, в чистом, прозрачном, не задымленном воздухе казались похожими на огромные рыжеватые сосновые стволы на фоне голубого весеннего неба.

Толпы рабочих, празднично одетых в светлые, уже летние костюмы с кричаще яркими галстуками, в картузах с блестящими тульями или в высоких, давно вышедших из моды шляпах, высыпали, держа в руках зонты, на Пиотрковскую, вереницами тянулись из боковых улиц, заполняли тротуары — тяжело движущаяся масса, послушно поддающаяся любому натиску; женщины-работницы в ярких шляпках, в приталенных платьях и светлых пелеринках или же в наброшенных на плечи клетчатых платках, гладко причесанные, с лоснящимися от помады волосами, в которые были воткнуты золотые шпильки или искусственные цветы, медленно семенили, растопырив локти и таким образом оберегая складки сильно накрахмаленных платьев или поднятые над головой зонтики, которые, как большие многоцветные мотыльки, колыхались над серым, неудержимо движущимся людским потоком, вбиравшим в себя по нуги все новые волны гуляющих.

Люди поднимали лица к солнцу, вдыхали весенние запахи и шли неторопливо, стесненные праздничной одеждой, непривычной тишиной, свободой, воскресным отдыхом, которым не умели по-настоящему воспользоваться, — взоры их были устремлены в одну точку, ослепленные сияющими лучами, в свете которых эти тысячи лиц, белых как мел, желтоватых, серых, землистых, истощенных, без капли крови, выпитой из них фабриками, выглядели еще более жалкими. Перед витринами магазинов, заполненными всяческой мелочью, гуляющие задерживались, но ненадолго и мелкими, тоненькими ручейками растекались по кабакам.

С крыш, из искореженных водосточных желобов и с балконов на головы прохожих и на грязные тротуары лилась вода — это таял давешний снег, стекая по фасадам дворцов и домов, оставляя длинные темные полосы на стенах, покрытых угольной пылью и сажей.

Мостовая, вся в ямах и выбоинах, была усеяна лужами с липкой грязью — проезжающие дрожки и коляски разбрызгивали ее на тротуары и на гуляющую публику.

По обе стороны улицы, тянувшейся по прямой до самых Балут, высились двумя плотными рядами дома и дворцы, похожие на итальянские замки и служившие складами хлопка. Были там и обыкновенные кирпичные четырехэтажные коробки с осыпавшейся штукатуркой. Были дома нарядные, с позолоченными железными балконами в стиле барокко, с узорными перилами, с лепными амурами на фризах и над окнами, за которыми виднелись ряды ткацких станков; были маленькие, дощатые, покосившиеся, с зелеными замшелыми кровлями хибары, за которыми в больших дворах возвышались могучие трубы и фабричные корпуса; другие постройки лепились к дворцу из красного фигурного кирпича в громоздком ренессансно-берлинском стиле, с резными каменными обрамлениями входов и наличниками, с большим барельефом на фронтоне, изображавшим аллегорию промышленности; два флигеля, украшенные башенками, отделяла от главного корпуса великолепная чугунная ограда, за которой в глубине виднелись огромные стены фабрики; были там здания, величиной своей и роскошью напоминавшие музеи, но являвшиеся всего лишь складами готовых тканей; были дома, перегруженные украшениями различных стилей, — в первом этаже ренессансные кариатиды поддерживали кирпичное крыльцо в старонемецком стиле, над которым третий этаж в стиле Людовика XV щеголял волнистыми линиями, обрамлявшими окна, и выпуклыми волютами, похожими на полные шпульки; иные дома высились наподобие торжественных храмов, и на их строгих, величественных стенах сияли золотом высеченные на мраморных таблицах имена: «Шая Мендельсон», «Герман Бухольц» и так далее.

То была смесь, как бы свалка всевозможных стилей, творения провинциальных каменщиков — повсюду торчали башенки, лепные украшения, с которых осыпалась штукатурка, зияли тысячи окон, громоздились каменные балконы, кариатиды, безвкусно украшенные фасады, балюстрады на крышах; внушительные подъезды, где швейцары в ливреях дремали в бархатных креслах, — и обычные входы в отвратительные, похожие на гноища дворы, которые постоянно заливала уличная грязь; магазины, конторы, склады, мелкие лавчонки, заполненные старой рухлядью, первоклассные гостиницы и рестораны, гнуснейшие кабаки, у которых грелась на солнце голытьба; здесь в щегольских экипажах, запряженных американскими рысаками по десять тысяч рублей за каждого, мчат по улице денежные мешки — там бредут нищие с синими губами, с отчаяньем на лице и жадным взором неизбывного голода.

— Странный город! — прошептал Мориц, стоя у пассажа Мейера и глядя прищуренными глазами на бесконечные ряды домов, меж которыми была зажата улица. «Странный город, но мне-то какая с него будет пожива!» — насмешливо думал он, входя в угловую кондитерскую, уже битком набитую посетителями.

— Кофе с молоком! — крикнул он снующим во всех направлениях кельнерам, сел на свободное место, машинально полистал последний номер «Берлинер Бёрзен Курир» и опять погрузился в размышления: он все прикидывал, где бы достать денег да как устроить, чтобы на этом хлопковом деле, о котором он с друзьями несколько часов тому заключил контракт, как можно больше заработать.

Мориц Вельт был слишком типичным лодзинским дельцом, чтобы у него могли возникнуть угрызения совести, мешающие подзаработать, хотя бы и за счет друзей, когда выгодное дело само идет в руки.

Он жил в мире, где обман, злостное банкротство, мошенничество, всевозможные аферы, вымогательства никого не удивляли, подобные события смаковали, люди во всеуслышание говорили, что завидуют ловко проделанным подлостям, в кондитерских, кабачках и конторах пересказывали друг другу забавные истории, восхищались откровенными жуликами, почитали и превозносили миллионы, не заботясь об их происхождении, — кому какое дело, заработал он или украл, главное, что у него есть миллионы.

Недотеп или неудачников ждали насмешки и решительное осуждение, отказ в кредитах, недоверие; удачливый же добивался всего: он мог сегодня объявить себя банкротом и выплатить двадцать пять за сто, а завтра те же люди, которых он ограбил, дадут ему еще больший кредит, потому что они свои потери возместят за счет других, объявив выплату пятнадцать за сто.

Вот Мориц и раскидывал умом, как бы заработать в компании и как бы заработать без компании.

«Надо только для отвода глаз купить что-нибудь на общий счет и что удастся закупать на свой собственный счет», — эта мысль с утра сверлила его мозг, он чертил столбики цифр на мраморной столешнице, складывал, перечеркивал, стирал и писал снова, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Ему протягивали руки над головами его соседей, он их пожимал, сам не зная кому.

— Морген! — бросал он в ответ, здороваясь с теми, кого узнал, и снова углублялся в самые фантастические комбинации.

Никак не удавалось придумать, как лучше действовать и где взять деньги. Кредит у Морица был исчерпан, все средства вложены в торговые сделки. Векселей же он больше не мог выдавать, если не удастся подкрепить их солидным жиро.

«Кого бы взять для жиро?» — вот что не шло у него из головы.

— Кофе с молоком! — крикнул он опять кельнерам, которые в шуме и сутолоке кондитерской бегали между столиками, держа над головою подносы с кофе или чаем.

Часы с кукушкой пробили час дня.

Посетители кондитерской начали медленно выходить на улицу, на прогулку.

Мориц все сидел, вдруг глаза его блеснули, он расчесал пальцами свою роскошную шелковистую бороду, крепко прижал пенсне на носу и быстро заморгал глазами.

Он вспомнил про старика Грюншпана, владельца большой фабрики шерстяных платков «Грюншпан и Ландсберг», близкого родственника, брата его матери.

Мориц решил пойти к нему и попытаться взять его в поручители, а если не выйдет, привлечь в компаньоны.

Радостное настроение, однако, быстро прошло Мориц вспомнил, что Грюншпан разорил родного брата и уже несколько раз объявлял себя банкротом. С таким человеком не очень-то безопасно делать дела.

— Обманщик, жулик! — досадливо ворчал Мориц, предчувствуя, что не уговорит его дать поручительство, но все же решил пойти.

Он оглянулся вокруг — узкий, длинный, темный зал кондитерской был уже почти пуст, лишь у окна сидело несколько молодых людей, занятых чтением газет.

— Пан Рубинрот! — окликнул Мориц одного из них, который сидел возле зеркала со стаканом в одной руке и печеньем в другой, склонясь над разложенной на столике газетой.

— Слушаю вас! — вскочив на ноги, встрепенулся Рубинрот.

— Что-нибудь есть?

— Нет, ничего нет.

— Ты должен был знать еще утром.

— Ничего не было, потому я не сообщил, я думал…

— Ты слушай, а не думай, думать тебе не положено. Я тебе сказал раз навсегда, чтобы ты каждый день, случилось что или не случилось, являлся ко мне домой с сообщением, а думать не твое дело, твое дело меня извещать, за это я тебе плачу. Печенье кушать да газету читать ты бы еще успел.

Рубинрот стал горячо оправдываться.

— Не шуми, тут тебе не базар! — жестко оборвал Мориц служащего своей конторы и повернулся к нему спиной.

— Кельнер, счет! — крикнул он, вынимая портмоне.

— За что платите?

— Кофе с молоком. Правда, вы мне ничего не принесли, значит, и платить не за что.

— Одну минутку, сейчас будет. Кофе с молоком! — громко закричал кельнер.

— Можешь вылить этот кофе себе за шиворот, я уже два часа жду и должен уйти не позавтракав, болван этакий! — гневно воскликнул Мориц и выбежал из кондитерской.

Солнце пригревало все сильнее.

Толпы рабочих рассеялись, тротуары начала заполнять другая, «чистая», публика — дамы в модных шляпах и богатых накидках, мужчины в длинных черных пальто, в крылатках с пелеринами, евреи в долгополых забрызганных грязью лапсердаках, еврейки, большей частью хорошенькие, в шелковых платьях, которыми мели грязь на тротуарах.

Улица шумела, гуляющие болтали, смеялись, прохаживались до Пшеяздов или Наврот и обратно.

Стоя возле кондитерской на углу Дольной, группа молодых конторских служащих наблюдала за проходившими мимо женщинами и высказывала вслух замечания и сравнения, не слишком остроумные, чаще глупые, разражаясь безудержным хохотом. Среди них был Леон Кон, он, как обычно, отпускал свои шуточки, над которыми сам смеялся громче всех.

Группу возглавлял Бум-Бум — наклонясь вперед и придерживая пенсне обеими руками, он присматривался к женщинам, которые, пересекая на этом перекрестке поперечную улицу, были вынуждены приподнимать подол.

— Смотрите, смотрите, какие ножки! — покрикивал он, громко чмокая.

— А вон у той просто две палки в чулках!

— Ай, ай, ай, как наша Сальця нынче расфуфырилась!

— Внимание, едет Шая! — вскричал Леон Кон, униженно кланяясь Шае, который проезжал мимо, небрежно развалясь в коляске.

Шая ему кивнул.

— Ну и вид у него, настоящее ископаемое!

— Барышня, платьице-то подберите! — кричал вслед какой-то девушке Бум-Бум.

— Эй, красавица, показала бы, чем тебя Бог наградил! — подзадоривал Леон. — И всего-то самую чуточку…

— Мориц, иди к нам! — позвал он приближавшегося к ним Морица.

— Не приставай, не люблю уличных шутов! — проворчал тот, прошел мимо и исчез в толпе, направлявшейся к Новому Рынку.

Из-за лесов вокруг строящихся или надстраивавшихся домов прохожие нередко были вынуждены идти по грязной части улицы.

Дальше, за Новым Рынком, в поток гуляющих вливалось много евреев и рабочих, которые шли в Старое Място. На этом отрезке Пиотрковская улица в третий раз меняла свой вид и характер — от Гайерова рынка и до Наврот это фабричная улица; от Наврот до Нового Рынка — торговая, а от Нового Рынка до Старого Мяста — с лавками евреев-старьевщиков.

Грязь становилась чернее и жиже, тротуар почти перед каждым домом был другой — то широкий, каменный, то узкая затоптанная полоска бетона, то приходилось идти прямо по проезжей части, мощенной мелким щебнем, который впивался в подошвы сквозь слой грязи.

По канавам грязно-желтыми, красными и голубыми ручьями текли фабричные помои; потоки, вытекавшие из некоторых домов и стоявших позади них фабрик, были столь обильными, что, не умещаясь в неглубоких канавах, выходили из берегов, заливали тротуары разноцветными волнами, омывая обитые пороги бесчисленных лавчонок, которые зияли темными отверстиями входов и обдавали прохожих тошнотворными запахами селедок, гниющих овощей и алкоголя.

Старые, обшарпанные дома с осыпавшейся штукатуркой, из-под нее, будто раны, торчали красные пятна голого кирпича, а кое-где доски или обычная глина, которая трескалась и крошилась вокруг перекошенных дверных и оконных рам; накренившиеся, ветхие, замызганные, стояли рядами эти дома-трупы, а между ними высились новые четырехэтажные громадины со множеством окон, еще не оштукатуренные, без балконов, но уже кишащие людьми и гудящие от стука ткацких станков, которые несмотря на воскресный день непрерывно работали, от громкого стрекота швейных машин, изготавливающих всякую галантерею на вывоз, и от пронзительного скрежета барабанов, с которых мотали на шпульки пряжу для ручных ткацких станков.

Перед этим множеством зданий с мрачными кирпичными стенами, в этом море вымирающих трущоб и мелких лавчонок, высились кучи кирпича и досок, они загромождали и без того узкую улицу, забитую подводами, лошадьми, повозками с товаром, оглашаемую стуком, завываниями торговцев, шумом тысячных толп рабочих, устремляющихся в Старое Място; людям приходилось идти либо по середине мостовой, либо вдоль тротуаров, разноцветные кашне на шеях у мужчин немного оживляли монотонный грязно-серый колорит улицы.

Старое Място и все прилегающие к нему улицы полнились обычной воскресной сутолокой.

На четырехугольной площади, окаймленной старыми двухэтажными домами, никогда не обновляемыми, стояло множество лавок, кабачков и так называемый «Бир-Халле»[17], сотни убогих палаток и рундуков, теснились десятки тысяч людей, подводы, лошади, не смолкали говор, крики, брань, случались и драки.

Хаотическое море звуков перекатывалось волнами то на одну сторону Рынка, то на другую. Шум его разносился над этой пестрой круговертью — рой голов с растрепанными волосами, поднятые руки, конские гривы, мясницкие топоры, вдруг сверкнувшие в лучах солнца над мясной тушей, огромные караваи, которые из-за тесноты несли над головой, желтые, зеленые, красные, фиолетовые платки, реющие, как знамена, над рундуками с одеждой, картузы и шляпы, висящие на тычках, сапоги, хлопчатобумажные шали, которые, будто пестрые змеи, трепыхались на ветру и задевали лица прохожих; блестящая жестяная утварь; груды сала, апельсинов, пирамидами уложенных на прилавках, этих ярких шаров на темном фоне людской толпы и уличной грязи, которую топтали, толкли, перемешивали, разбрызгивали тысячи ног, обдавая черными плевками прилавки и лица; потом эта грязь текла по канавам с Рынка на улицы, окаймлявшие с четырех сторон площадь оптовой ярмарки, где медленно двигались возы пивоваров, нагруженные бочками. Подводы с мясом, накрытым грязными тряпками или откровенно выставляющие напоказ красно-желтые ребра говяжьих туш с ободранной шкурой, возы с мешками муки, с верещавшей на все лады домашней птицей — крякали утки, гоготали гуси, просовывая в отверстия решетчатых грядок белые свои головы и шипя на прохожих.

Порой мимо плотной вереницы едущих одна за другой подвод проносился изящный экипаж, брызгая грязью на людей, на подводы, на тротуары, на которых сидели изможденные старухи-еврейки с корзинами вареного гороха, карамелек, мороженых яблок, детских игрушек.

Перед открытыми настежь дверями лавок, где внутри толпились покупатели, были выставлены столы, стулья, скамьи, и на них лежали груды всякой галантереи чулки, носки, искусственные цветы, твердый, как жесть, накрахмаленный перкаль, одеяла с ярким рисунком, кружева. В одном углу Рынка были выставлены желтые крашеные кровати, не закрывающиеся комоды, затемненные морилкой под красное дерево, сверкали на солнце зеркала, в которых с трудом можно было узреть свое отражение, стояли детские кроватки, высились горы кухонной утвари, рядом с которыми сидели прямо на земле, на охапках соломы, деревенские бабы с маслом и молоком, в красных шерстяных безрукавках и домотканых юбках. А меж подводами и прилавками пробивались сквозь толпу женщины с кипами белых накрахмаленных чепчиков, покупательницы примеряли их тут же на улице.

На Попшечной улице, сразу за Рынком, стояли столы с шляпами — жалкие искусственные цветы, длинные булавки, ярко окрашенные перья уныло покачивались на фоне серых стен.

Предметы мужского гардероба продавались, покупались и примерялись тоже прямо на улице, в сенях домов или просто у стены, за занавеской, которая обычно ничего не прикрывает.

Таким же образом женщины-работницы примеряли кофты, фартуки и юбки. Шум непрерывно нарастал — все новые волны покупателей приливали из центральной части города, раскатисто звучали громкие, хриплые голоса, пищали со всех сторон детские дудочки, кричали гуси — оглушительная какофония огромного скопления людей гремела и возносилась к чистому, осиянному солнцем небу, бледно-лазоревым пологом раскинувшемуся над городом.

В одном из кабачков играла музыка и народ плясал — порой сквозь нестройные грохочущие шумы Рынка прорывались рулады гармоники и скрипки, наяривающих оберек, и лихие, зажигательные выкрики пляшущих, но вскоре эти звуки были заглушены шумом драки, вспыхнувшей в центре рыночной площади, возле прилавка с копченостями. Десяток сцепившихся, дергающихся, извивающихся тел перекатывались с воем туда-сюда, пока наконец не сползли в лужи у прилавков, и там они еще рычали и колошматили друг друга — настоящий живой клубок, из которого вскидывались руки, ноги, мелькали окровавленные лица с воющими ртами и затуманенными пеленою бешенства глазами.

Солнце стояло высоко, обдавая волнами весеннего тепла весь Рынок. Все цвета казались ярче, на бледные изможденные лица как бы ложился румянец, лучи отражались золотыми бликами в оконных стеклах и в насыщенной водою грязи, в глазах людей, стоявших и гревшихся возле домов, и словно золотистой глазурью покрывали все эти уродливые предметы, фигуры и лица; а голоса, звучавшие среди палаток, подвод, рундуков и грязи, сливаясь в нестройный хор, шумели над Рынком, отражались с четырех сторон от стен домов и уплывали в боковые улицы, в широкий мир, в поля, к фабрикам, которые стояли невдалеке, грозясь своими трубами да какой-то притаившейся безмолвной бедой и взирая сверкающими на солнце, вытаращенными глазищами окон на несметные толпы рабочего люда.

Мориц с отвращением пробился сквозь рыночную толчею и зашагал по Древноской улице, одной из самых старых в Лодзи, улице с маленькими, дряхлеющими домиками первых в городе ткачей; не редкостью там была и простая сельская хата, наполовину ушедшая в землю, покосившаяся, с небольшим садиком, где доживали свой век старые вишни и приземистые груши, которые когда-то цвели и давали урожай, а теперь, многие годы зажатые меж фабричными стенами и все более прочно отгороженные от полей, от ветров, изъеденные гнилью из-за помоев, текущих от многих красильных мастерских, расположенных в этом конце, стояли забытые, с обломанными ветвями и медленно умирали, внушая своим видом меланхолическое чувство заброшенности и печали.

Грязь на той улице была выше щиколоток. А там, где улица, выходя в поля, заканчивалась, бродили возле домов свиньи и пытались рыть отвердевшую землю на площадках свалок, куда вывозили хлам и мусор.

Дома здесь были разбросаны в беспорядке — то стояли группами, то одиноко темнели средь поля, окруженные размякшей, пропитанной влагою землей.

На самом краю города стояла фабрика Грюншпана и Ландсберга, от улицы ее отделял прочный забор.

Рядом с фабрикой был большой одноэтажный дом с мансардами, окруженный садом.

— Хозяин дома? — спросил Мориц у отворившего дверь старого слуги.

— Дома.

— Есть еще кто-нибудь?

— Все они тут.

— Кто ж это — все?

— Да ну, вся ваша еврейская семейка, — пренебрежительно пробурчал слуга.

— Тебе, Францишек, повезло, что у меня нынче хорошее настроение, а то бы надавал я тебе по морде как следует. Понятно? Снимай галоши!

— Понятно, как же. Мне бы надавали по морде, но раз у ясного пана хорошее настроение, то уже не надают, — добродушно ответил Францишек, стягивая с ног Морица галоши.

— Вот держи, Францишек, на водку, выпей и запомни мои слова, — самодовольно сказал Мориц, сунув слуге гривенник, и пошел в комнаты.

— Паршивый пес! Чтобы он да еще бил поляка! — плюнул ему вдогонку Францишек.

Мориц вошел в просторную комнату, где вокруг большого стола, уставленного тарелками, сидело уже человек десять, — только что закончился обед.

Он жестом приветствовал всех и сел в углу, на красную кушетку, которую осеняли веероподобные листья пальмы.

— Зачем ссориться, когда можно обсудить все спокойно? — не спеша говорил старик Грюншпан, прохаживаясь по комнате в бархатной ермолке на седоватых волосах.

Пышная окладистая борода обрамляла холеное полное лицо с маленькими глазками, которые с молниеносной быстротой перебегали с одного предмета на другой.

В украшенной перстнем руке он держал сигару, затягивался редко, выпячивая мясистые красные губы.

— Францишек! — крикнул он в сторону передней, внимательно понюхав сигару. — Принеси-ка мне из моего кабинета коробку с сигарами, эта совершенно сырая. Я ее положу на печь, а ты смотри, чтоб не пропала.

— Ежели ей суждено не пропасть, то не пропадет, — проворчал Францишек.

— Что тут за торжество? — спросил Мориц у Феликса Фишбина, также принадлежавшего к семейству Грюншпанов; Фелюсь, сидя в кресле-качалке, пускал клубы дыма и усердно раскачивался.

— Gross-familien-Pleiten-fest[18], — ответил тот.

— Я пришла к отцу за советом и просила всех прийти, чтобы мы все вместе подумали и сказали моему мужу, раз он меня не хочет слушать, что если он и дальше будет так вести дело, то мы останемся без копейки, — энергичным тоном начала говорить молодая, хорошенькая, изящно одетая брюнетка в черной шляпе, старшая дочь Грюншпана.

— Сколько вам должен Лихачев? — деловито спросил студент университета, рыжеволосый, рыжебородый, с длинным семитским носом, и принялся грызть карандаш.

— Пятнадцать тысяч рублей.

— Где векселя? — спросил Грюншпан, играя золотой цепью на своем округлом животе, обтянутом бархатной жилеткой, из-под которой свисали два белых шнурка.

— Где векселя? Да везде! Я расплачивался ими у Гросглика, платил за товар, платил Колинскому за последнюю поставку. Чего тут долго говорить! Он там обанкротился, векселя возвратятся ко мне, и нам придется платить. Я же поставил свое жиро.

— Вот, отец, слушайте его побольше! Он всегда так говорит. Да что ж это такое? На что это похоже? И это коммерсант! Это купец! Разве настоящий фабрикант говорит: «Я должен — и я заплачу!» Так говорит глупый мужик, который дела не понимает! — кричала женщина, и слезы огорчения и гнева блестели в ее больших, темных, как маслины, глазах.

— Я удивляюсь, Регина, я очень удивляюсь, что ты, умная женщина, не понимаешь таких простых вещей, на которых основана не только коммерция, но вся жизнь.

— Я понимаю, я очень даже хорошо понимаю, мне только не понятно, почему ты, Альберт, хочешь выплатить эти пятнадцать тысяч рублей.

— Потому что я должен! — тихо произнес Альберт, опустив голову; лицо у него было бледное, измученное, на тонких губах блуждала иронически-грустная улыбка.

— Он опять за свое! Ты брал хлопок-сырец в кредит, и там ты должен, согласна; но ведь ты также давал сырец в кредит, и тебе должны; а если они не платят, если они объявляют банкротство, так что же должен делать ты? Ты, что ли, должен платить, да? Выходит, ты должен терпеть убыток из-за того, что Фрумкин хочет заработать, да? — вся красная, кричала Регина.

— Недотепа!

— Ай, ай, ай, и это коммерсант!

— Ты должен договориться, ты должен на этом заработать хоть пятьдесят процентов.

— Регина права!

— Нечего тебе тут разыгрывать глупую честность, речь идет о крупных деньгах.

Так, с разгоряченными лицами, размахивая руками, кричали вокруг Альберта родичи.

— Тише, евреи! — небрежно бросил Феликс Фишбин, покачиваясь в кресле.

— Платить! Платить! Это и дурак сумеет, каждый поляк сумеет, подумаешь, великое искусство!

— Но давайте же договоримся, господа! — старался всех перекричать Зыгмунт Грюншпан-сын, студент университета; расстегнув ворот мундира, он стучал ножом по стакану и рвался выступить с речью, но никто его не слушал, все разом говорили, возмущались, только старик Грюншпан молча ходил по комнате и презрительно поглядывал на зятя, который, облокотясь на стол, обменивался с Морицем понимающими взглядами.

Мориц, нетерпеливо ожидая окончания совета, наблюдал за стариком и прикидывал, предлагать ли ему участие в деле или не предлагать. Сперва эта мысль захватила Морица, но чем дольше он ждал, тем сильнее становились сомнения и что-то вроде безотчетного стыда охватывало его при воспоминании о Кароле и Бауме. К тому же он не решался довериться Грюншпану, присматриваясь к этой круглой хитрой физиономии и маленьким, бегающим глазкам; окидывая оценивающим взором всех присутствующих, они чуть задержались на светлых панталонах развалившегося в кресле Фишбина, затем словно бы взвесили золотой брелок Альберта Гросмана, который все еще сидел, понурив голову и уставясь в пол, будто не слыша угрожающих криков жены и вторивших ей родственников, собранных сюда для того, чтобы не позволить ему оплатить векселя и заставить объявить себя банкротом; наконец бегающие эти глазки прощупали пухлый бумажник, в котором лихорадочно рылся, что-то ища, Ландау, старый еврей с длинной рыжеватой бородой и в шелковой ермолке.

Нет, Мориц чувствовал, что все меньше ему доверяет.

— Ша, ша, господа! Попьем-ка теперь чаю! — воскликнул Грюншпан, когда прислуга внесла шумящий самовар.

— Попроси сюда панну Мелю! — приказал он Францишеку.

Все притихли.

В комнату вошла Меля, приветствовала общество кивком и села разливать чай.

— От всего этого я еще больше расхвораюсь, у меня уже сердце болит, ни минуты покоя нет! — жаловалась Регина, утирая заплаканные глаза.

— Ты и так каждый год ездишь в Остенде, теперь по крайней мере будет ради чего.

— Ты, Гросман, не говори так, это мое дитя! — громко крикнул Грюншпан.

— А ты, Меля, со мной не поздоровалась, — шепнул Мориц, садясь рядом с младшей дочкой Грюншпана.

— Я поклонилась всем, разве ты не видел? — прошептала она в ответ, подвигая стакан Зыгмунту.

— А я хотел бы, чтобы ты со мной поздоровалась отдельно, — так же тихо продолжал Мориц, помешивая в стакане.

— Зачем это тебе? — И она подняла на него серо-голубые грустные глаза на хорошеньком личике с изумительно правильными чертами.

— Зачем? Просто я бы очень хотел, чтобы ты обратила на меня внимание, — мне так приятно смотреть на тебя и говорить с тобой, Меля.

Легкая улыбка тронула ее пухлые, очень красивые губки, напоминавшие цветом бледные сицилийские кораллы; однако Меля, ничего не ответив, налила чай в блюдце и подала его отцу, который стал пить из блюдца, не переставая ходить по комнате.

— Разве я сказал что-то смешное? — спросил Мориц, уловив эту улыбку.

— Да нет, просто я вспомнила то, что сегодня утром сказала мне пани Стефания, — будто вчера в театре ты ей говорил, что не умеешь флиртовать с еврейками, женщины этого сорта, мол, тебя не волнуют. Говорил ты это? — И она пристально на него посмотрела.

— Говорил. Но, во-первых, я с тобой не флиртую, а во-вторых, в тебе, право же, нет ровно ничего еврейского. Слово чести! — поспешно прибавил он, увидев опять на ее устах мимолетную улыбку.

— То есть ты хочешь сказать, что я в этом похожа на тебя. Благодарю за откровенность.

— Тебе это неприятно, Меля?

— Мне это совершенно безразлично. — Голос ее прозвучал так сурово, что Мориц с удивлением заглянул ей в глаза, но не нашел в них объяснения — глаза Мели были прикованы к блюдцу, в которое она опять наливала чай.

— Поговорим спокойно, всегда же можно как-то поладить, — опять начал Зыгмунт, расчесывая маленькой гребенкой красную, как медь, бородку.

— Да что тут говорить! Пусть отец сам скажет Альберту, что, если он будет вести дело таким образом, мы через год можем обанкротиться по-настоящему. Меня он не желает слушать, у него, видите ли, своя философия, нет, пусть отец ему скажет, что он хотя и доктор философии и химии, а дурак, потому что швыряется деньгами.

— А может, отец лучше бы сказал ей, чтобы она не вмешивалась в дела, потому что ничего в них не смыслит, и чтобы не изводила меня своими криками, а то в конце концов это может мне надоесть.

— И это мне за мою доброту, за мое доброе сердце! Такие слова!

— Помолчи, Регина!

— Не буду молчать, ведь речь идет о деньгах, о моих деньгах! Я его извожу, я могу ему надоесть, подумаешь, граф лодзинский! — со злостью восклицала Регина.

— Пусть договорится на пятьдесят процентов, — деловито посоветовал Ландау.

— Зачем договариваться? Ничего не надо платить! Мы же за свои деньги не получим от Фрумкина ни гроша!

— Ты не понимаешь, Регина. Гросман, дайте взглянуть на ваш актив и пассив, — сказал Зыгмунт, расстегивая мундир.

— Дать самое большее двадцать пять процентов, — сказал, дуя на блюдечко, Грюншпан-старший.

— Самое лучшее, — вполголоса проговорил Фишбин, раскуривая сигару.

Ему никто не ответил, все поспешно склонились над столом, над листами бумаги, испещренными цифрами, которые торопливо складывал Зыгмунт.

— Он должен пятьдесят тысяч рублей! — вскричал наконец студент.

— А сколько у него есть? — полюбопытствовал Мориц, вставая из-за стола, так как Меля вышла из комнаты.

— Это выяснится потом, в зависимости от того, на сколько процентов он договорится.

— Да, дело стоящее.

— Деньги все равно что в кармане.

— Можешь не огорчаться, Регина.

— Так вы хотите, чтобы я объявил банкротство? Я не намерен обманывать людей! — решительно произнес Гросман, поднимаясь со стула.

— Ты должен договориться, не то я заберу из дела свое приданое и возьму развод. Зачем мне жить с таким графом, зачем мне мучиться?

— Тихо, Регина. Гросман договорится на двадцать пять процентов. Ты успокойся, здесь я хозяин, я сам поведу это дело, — утешал ее отец.

— Да, Альберт наш до лысины дожил… Как это говорится, Мориц? — спросил Фишбин.

— А ума не нажил, — быстро и с раздражением бросил Мориц — ему хотелось поскорее пойти к Меле.

— Хочешь забрать приданое — забирай, хочешь развод — даю его, хочешь те деньги, что у меня еще остались, — возьми! Мне уже осточертела жизнь в этом гнусном вертепе. Я с тобой, Регина, никогда не смогу поладить! Не было детей — она покоя мне не давала, что ей стыдно показаться на улице, теперь их у нее четверо — опять недовольна.

— Замолчи, Альберт!

— Ша, ша! Это ваше семейное дело! — прикрикнул на них Грюншпан-старший, ставя блюдце на стол.

— Она вечно чем-то недовольна, вечно со мной ссорится.

— Да как я могу не ссориться, когда он заставляет меня ездить на дохлых клячах, над которыми все смеются!

— Хороши и такие, люди побогаче тебя пешком ходят.

— А я хочу ездить, у меня хватит денег на приличных лошадей.

— Так купи их себе, у меня на это нет средств.

— Тише, евреи! — крикнул Фелюсь, раскачиваясь в кресле.

— Он окончательно сдурел! Чтобы покупать, нужно, видите ли, иметь деньги! Разве нужно иметь деньги, чтобы покупать то, что нужно? Или у Вульфа они есть, раз он строит фабрику, или у Берштейна их много, раз он покупает обстановку за сто тысяч? — выкрикивала Регина, обводя родню вопрошающим взглядом.

Альберт, повернувшись ко всем спиною, смотрел в окно.

Спор возобновился с новой страстью и дошел до апогея — все разом кричали, наклонялись над столом, стучали по нему кулаками, вырывали один у другого из рук листки бумаги, чертили на клеенке все новые столбцы цифр, развивали самые бессовестные планы и способы объявления банкротства, вступали в перебранку, вскакивали из-за стола и опять садились; лица у всех горели, бороды, усы тряслись от возбуждения, от этих цифр возможной прибыли; все возмущались этим глупцом, который стоял, повернувшись к ним спиною, и не хотел слушать о банкротстве.

Грюншпан-старший громко что-то доказывал, Регина, утомленная бурным объяснением, сидела в кресле и судорожно всхлипывала, Ландау отвернул клеенку и куском мела писал цифры на столе, время от времени авторитетно их поясняя, а Зыгмунт Грюншпан, весь красный, потный, кричал громче всех, требовал, чтобы они наконец договорились, и проверял колонки цифр в принесенном Региной фабричном гроссбухе.

Один Мориц не принимал участия в семейных волнениях, он опять присел под пальму рядом с Фишбином, который, развалясь в кресле, покачивался, курил сигару и изредка покрикивал:

— Тихо, евреи!

— Да, оперетта не больно-то веселая! — сказал Мориц с досадой и, окончательно махнув рукой на союз с Грюншпаном, отправился в другие комнаты искать Мелю.

Он застал ее у бабушки, которую вся семья окружала необычайным почетом и заботой.

Бабушка сидела у окна в кресле на колесах. Это была почти столетняя старуха, парализованная и впавшая в детство; лицо у нее было настолько ссохшееся и морщинистое, что и выражения никакого не осталось — на изжелта-сером, дряблом куске кожи выделялись только темные, как бусинки, но тусклые глаза. Поверх черного парика был надет чепчик из пестрого шелка с кружевами, как носят еврейки в маленьких местечках.

Меля чайной ложечкой вливала бульон в ее запавший рот, и бабушка, как рыба, только открывала рот и закрывала.

Мориц поклонился старухе — она перестала есть, посмотрела на него мертвенным взором и спросила глухим, словно из-под земли исходившим, голосом:

— Кто это, Меля?

Она никого не узнавала, кроме самых близких людей.

— Это Мориц Вельт, сын моей тети, Вельт, — повторила погромче девушка.

— Вельт, Вельт! — пожевала старуха беззубыми деснами и широко раскрыла рот для очередной ложечки с бульоном, которую поднесла Меля.

— Они еще ссорятся?

— Настоящий Судный день!

— Бедный Альберт!

— Тебе его жаль?

— Ну конечно! Собственная жена и семья не дают ему быть человеком. Регина просто поражает меня своим торгашеством, — с грустью вздохнула Меля.

— Уж раз ты фабрикант, изволь быть как все. Он немного страдает идеализмом, но после первого же банкротства, если только на нем хорошо заработает, он излечится.

— Не понимаю я ни отца, ни дядей, ни тебя, ни Лодзи. Во мне все кипит, когда я смотрю на то, что здесь творится.

— А что такое творится? Все хорошо, люди делают деньги, только и всего.

— Но как? Какими способами?

— Это не имеет значения. От того, каким способом заработаешь рубль, стоимость его не уменьшается.

— Ты циник, — прошептала Меля с укоризной.

— Я всего лишь человек, который не стыдится называть вещи своими именами.

— Ах, помолчи немного, я так расстроена, что даже нет сил ссориться.

Меля кончила кормление бабушки, поправила подушки, которыми та была обложена, и поцеловала ей руку. Старуха слегка ее обняла, погладила костлявыми, как у скелета, пальцами ее лицо и, посмотрев на Морица, опять спросила:

— Кто это, Меля?

— Вельт, Вельт! Идем ко мне, Мориц, если у тебя есть время.

— Ах, Меля, для тебя у меня всегда есть время, когда только захочешь.

— Вельт, Вельт! — глухо повторила бабушка, открыла рот и уставилась мертвыми глазами в окно, за которым виднелась стена фабрики.

— Мориц, я тебя уже просила — не надо комплиментов.

— Поверь, Меля, я говорю искренне, даю слово порядочного человека! Когда я с тобой, когда я слышу тебя, смотрю на тебя, я чувствую и думаю по-другому. В тебе есть такая удивительная мягкость, ты настоящая женщина, Меля, таких в Лодзи мало! — говорил Мориц с чувством, идя вслед за Мелей в ее комнату.

— Проводишь меня к Руже? — спросила она, ничего ему не ответив.

— Если бы ты не сказала, я бы сам попросил разрешения.

Меля, прислонясь лбом к оконному стеклу, смотрела на воробьев, которые, ошалев от первого весеннего мартовского дня, скакали и дрались в саду.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил Мориц.

— Об Альберте. Сделает он так, как решил, или так, как они хотят.

— Уверен, что он объявит себя банкротом и договорится с кредиторами.

— Нет, я его знаю, я убеждена, что он заплатит.

— Держу пари, что договорится.

— А я что хочешь готова поставить, что он этого не сделает.

— Гросман, конечно, с философской придурью, но все же он человек умный, и я готов поставить на кон все свое состояние, что он заплатит не больше, чем двадцать пять процентов.

— А я так хотела бы, так хотела бы, чтобы это не случилось.

— Знаешь, Меля, мне пришло в голову, что тебе надо было выйти за него замуж. Вы бы прекрасно подошли друг другу, сидели бы голодные, зато были бы такими честными, что вас показывали бы в паноптикуме.

— Он мне нравится, но я за него не вышла бы, это не мой тип.

— Кто же твой тип?

— Ищи и догадывайся! — опять улыбнулась она своей нежной, мимолетной улыбкой.

— Ну да, наверно, Боровецкий, в него влюблены все женщины в Лодзи.

— Нет, нет, по-моему, он сухой, высокомерный карьерист, нет, нет, слишком уж он похож на всех вас.

— Тогда Оскар Мейер — барон, миллионер и красавец, правда, он барон мекленбургской породы, зато миллионер самый доподлинный.

— Я видела его один раз, и он мне показался переодетым мужиком. Наверно, ужасный человек, я много о нем слышала.

— Да, он нрава дикого, бешеного, настоящая прусская скотина! — с ненавистью произнес Мориц.

— Даже так? Это начинает быть интересным.

— Довольно об этом хаме. А может, тебе нравится Бернард Эндельман?

— Уж слишком он еврей! — презрительно скривилась Меля.

— Ах, какой я недогадливый! Ты же воспитывалась в Варшаве, жила там среди поляков и побывала во всех варшавских кружках и гостиных, так могут ли тебе нравиться евреи или здешние люди! — иронически воскликнул Мориц. — Ты привыкла к лохматым студентам, ко всему этому радикальному сброду, который так красиво декламирует в ожидании наследства или казенной синекуры, привыкла к той атмосфере утонченной болтовни и взаимного охаивания в самом возвышенном, благородном стиле. Ха, ха, ха, я через это прошел и всякий раз, как вспомню о тех временах и тех людях, просто умираю со смеху.

— Оставь, Мориц. Ты говоришь со злостью, а значит, не беспристрастно, я не желаю тебя слушать, — поспешно перебила его Меля, задетая за живое, потому что она и впрямь всем существом своим еще жила в том мире, хотя уже года два, как приехала в Лодзь.

Меля ушла в другую комнату, минуту спустя она возвратилась одетая для выхода.

У ворот ждал с открытой дверцей изящный экипаж.

— Поедешь только до Нового Рынка, дальше уже не так грязно, и я пойду пешком.

Кони резко тронули с места.

— А ты, Меля, тоже меня удивляешь.

— Чем же?

— Вот именно тем, что ты такая — совсем не еврейка. Я наших женщин хорошо знаю, знаю им цену и ценю их, но я знаю, что, в отличие от тебя, они не принимают всерьез всякие эти книжные идеи. Ты же знаешь Аду Васеренг? Она тоже жила в Варшаве и вращалась в тех же кругах, что и ты, так же загоралась от всех этих слов, так же всем интересовалась, так же спорила со мной о равенстве, о свободе, о добродетели, об идеалах.

— Я с тобой обо всем этом не спорю, — возразила Меля.

— Это правда, но разреши мне закончить. Так вот, она была самая идеалистическая идеалистка, но, когда вышла замуж за своего Розенблатта, позабыла обо всех этих глупостях, идеализм был не ее призванием.

— Тебе это нравится?

— Да, нравится. В свое время она развлекалась поэзией — а почему бы не развлекаться, в польских домах это принято, это вносит некую модную нотку и не так скучно, как хождение по театрам да балам.

— Значит, ты убежден, что все это делается лишь для развлечения?

— Что касается полек и тебя, я этого не утверждаю — тут другая стать, но что до евреек — о, тут я знаю наверняка. Сама подумай, почему все это должно их волновать? Я еврей, Меля, я этого никогда и нигде не стыдился и не отрицал — что за смысл отрицать! И меня, как и всех наших, точно так же ничто не волнует, кроме собственных моих дел, — просто у меня этого нет в крови. Вот, к примеру, Боровецкий, он странный человек, мой товарищ по гимназии в Варшаве, мой товарищ по Риге, мой друг, мы живем вместе столько лет, и мне казалось, что я его знаю, что он наш человек. Коготки у него острые, он вполне лодзинский человек, еще больший делец, чем я, а вот порою выкинет что-нибудь этакое, чего я не понимаю, чего ни один из наших не выкинет; ведь он же «лодзерменш» — и тут же у него разные завиральные идеи, утопические мечты, ради которых он готов дать рубль, если у него их два, и ради которых я дал бы гривенник, да и то, коль уж нельзя было бы отвертеться, я…

— К чему ты клонишь? — опять перебила его Меля, трогая зонтиком кучера, чтобы тот остановился.

— А к тому, что в тебе как раз есть что-то такое, что есть у них, у поляков.

— Не называется ли это душой? — весело спросила Меля, соскакивая на тротуар.

— Это слишком серьезная тема.

— Пойдем по Средней, я хочу немного прогуляться.

— Ближе всего дойти до Видзевской, а оттуда до Цегельняной.

— Ты выбираешь путь покороче, чтобы поскорей отработать барщину?

— Ты же знаешь, Меля, я всегда сопровождаю тебя с огромным удовольствием.

— Не потому ли, что я так терпеливо слушаю?

— Пожалуй, но еще и потому, что ты очень хорошенькая с этой иронической улыбкой, да, очень хороша.

— Зато твой комплимент не так уж хорош, слишком он подан en gros[19].

— А тебе было бы приятней по-варшавски, en détail[20], на краткий срок и с надежным жиро?

— Хватило бы хорошего воспитания и порядочности.

— Но, несмотря на это, было бы полезно обеспечить себя брачным контрактом, — иронически заметил Мориц, надевая пенсне.

— Ну вот ты и высказался! — досадливо сказала Меля.

— Ты сама этого хотела!

— Я прежде всего хотела, чтобы ты проводил меня к Руже, — возразила она, подчеркивая каждое слово.

— Я проводил бы тебя, куда бы ты только ни пожелала! — воскликнул Мориц, стараясь скрыть сухим смешком странное волнение, вдруг охватившее его.

— Благодарю тебя, Мориц, но туда меня уже проводит кто-нибудь другой, — довольно резко ответила Меля и умолкла, глядя на немыслимо грязную улицу, на ветхие дома и изможденные лица прохожих.

Мориц тоже молчал, он злился на себя, а еще больше — на нее. Со злости он толкал прохожих, поправлял пенсне и неприязненно поглядывал на бледное личико Мели, иронически подмечая, с каким сочувствием она смотрит на оборванных истощенных детишек, играющих в воротах и на тротуарах. Он думал, что понимает ее, и она казалась ему очень наивной, ну просто очень!

Она раздражала его своим дурацким польским идеализмом, как он про себя определил ее характер, но одновременно привлекала его черствую, сухую душу своей чувствительностью и необычной поэтической прелестью и добротой, которую излучало ее бледное личико, задумчивый взгляд, вся ее стройная, изящно сложенная фигурка.

— Ты молчишь, потому что я тебе надоела? — спросила она после паузы.

— Я не смел нарушить молчание — а вдруг ты думаешь о каких-нибудь возвышенных вещах.

— Уверяю тебя, о более возвышенных, чем это доступно для твоей иронии.

— Ты, Меля, сразу убила двух зайцев — и меня уколола, и сама себя похвалила.

— А хотела только одного, — улыбаясь, сказала она.

— Меня осадить, так ведь?

— Да, и сделала это с удовольствием.

— Я тебе очень не нравлюсь, Меля? — спросил он, слегка задетый.

— Отнюдь нет, Мориц, — покачала она головой и криво усмехнулась.

— Но ведь ты не любишь меня?

— Не люблю, Мориц.

— Занятный у нас с тобой флирт! — сказал он, раздраженный ее тоном.

Она остановилась, чтобы подать несколько монеток женщине в лохмотьях, стоявшей у забора с ребенком на руках и громко просившей милостыни.

Мориц сперва насмешливо глянул, затем тоже достал монетку и подал.

— Ты тоже подаешь нищим? — удивилась Меля.

— Я позволил себе совершить эту милосердную акцию, потому что у меня как раз оказался фальшивый злотый. — И он от души расхохотался, видя ее возмущение.

— Нет, ты от своего цинизма не излечишься! — бросила она, прибавляя шаг.

— У меня еще есть время, вот только были бы условия да такой доктор, как ты.

— До свидания, Мориц.

— Жаль, что уже надо прощаться.

— Я ничуть не жалею. Ты сегодня будешь в «колонии»?

— Не знаю. Я ночью уезжаю из Лодзи.

— Зайди туда, поклонись от меня всем дамам и скажи пани Стефании, что я буду у нее в магазине завтра до полудня.

— Хорошо, но и ты поклонись от меня панне Руже и передай Мюллеру — также от меня, что он шут.

Они обменялись рукопожатием и разошлись в разные стороны.

Мориц оглянулся, когда Меля уже входила в ворота дворца Мендельсона. Сам он направился в город.

Солнце, угасая, заходило где-то за городом, бросая на окна кровавые закатные отблески. Город затихал и как бы смешивался с сумерками — дома, крыши быстро сливались в сплошную серую массу, изрезанную каналами улиц, вдоль которых загорались бесконечно длинные линии газовых фонарей, и только фабричные трубы, словно лес могучих красных стволов, возносились над городом и, казалось, вздрагивали и покачивались на фоне светлого небосклона, еще озаренные лучами заката.

— Сумасшедшая! А я бы женился на ней! «Грюншпан, Ландсберг и Вельт» — солидная была бы компания, надо об этом подумать, — прошептал Мориц, усмехаясь своим мыслям.

VII

«Что это сегодня с Морицем?» — думала Меля, входя в большой трехэтажный дом на углу, который называли «Шаин дворец». «Правда, у меня пятьдесят тысяч приданого, а у него, наверно, дела плохи, отсюда эта внезапная нежность».

Продолжить свои размышления ей не удалось: в переднюю, слегка припадая на правую ногу, выбежала встретить Мелю закадычная ее подруга Ружа Мендельсон.

— А я уже хотела послать за тобой коляску — не могла дождаться.

— Меня провожал Мориц Вельт, шли медленно, он говорил мне комплименты, ну и так далее.

— Истый еврей! — презрительно сказала Ружа, помогая Меле раздеться и бросая на руки лакею шляпку, перчатки, вуаль, пелерину, по мере того как снимала их с Мели.

— Он шлет тебе нижайший поклон.

— Глупец! Думает, что если будет мне кланяться, то я с ним поздороваюсь на улице.

— Он тебе не нравится? — спросила Меля, приглаживая растрепавшиеся волосы перед большим трюмо, стоявшим между двумя высокими искусственными пальмами, украшавшими переднюю.

— Не выношу его, потому что отец как-то похвалил его, впрочем, Вилли тоже его не выносит. Пошлый фат!

— Вильгельм пришел?

— Все тут и все скучают, ждут тебя.

— А Высоцкий? — спросила Меля тише и слегка неуверенно.

— И он здесь и клянется, что перед тем, как прийти, вымылся с ног до головы. Слышишь, с ног до головы.

— Ну мы же не будем проверять…

— Приходится верить на слово. — И Ружа прикусила губу.

Рука об руку они пошли по анфиладе комнат, погруженных в предвечерние сумерки и обставленных с необычайной пышностью.

— Что ты делаешь, Ружа?

— Скучаю и притворяюсь перед гостями, будто они меня забавляют. А ты?

— Я ни перед кем не притворяюсь и тоже скучаю.

— Ужасная жизнь! — со вздохом сказала Ружа. — И до каких пор будет так продолжаться?

— Сама прекрасно знаешь, до каких пор, — наверно, до смерти.

— Ах, что бы я дала, если б только могла влюбиться! Что бы я дала!

— Дала бы себя и миллионы в придачу.

— Ты хотела сказать: миллионы и себя в придачу, — с горькой усмешкой поправила ее Ружа.

— Ружа! — укоризненно проговорила Меля.

— Ну, тихо, тихо! — И Ружа сердечно ее поцеловала.

Они вошли в небольшую комнату, всю черную: мебель, обои, портьеры — все было в черном плюше или окрашено матовой черной краской.

Комната производила впечатление часовни, приготовленной для похоронного обряда.

Две фигуры нагих, откинувшихся назад гигантов из темной бронзы держали над головами в геркулесовых ручищах большие ветви причудливо изогнутых подсвечников с хрустальными белыми цветами, из которых струился в комнату мягкий электрический свет.

На черных кушетках и низких креслах молча сидели несколько человек в самых непринужденных позах, один даже лежал на ковре, покрывавшем весь пол; ковер тоже был черный, только в середине был вышит огромный букет красных орхидей — как будто диковинные, уродливые, извивающиеся черви ползали по комнате.

— Вилли, ты мог бы перекувырнуться, приветствуя Мелю, — заметила Ружа.

Вильгельм Мюллер, огромный светловолосый детина в облегающем костюме велосипедиста, встал с кресла, бросился на ковер, трижды перекувырнулся с ловкостью профессионального гимнаста и, став на ноги, по-цирковому раскланялся.

— Браво, Мюллер! — крикнул лежавший на ковре у окна мужчина и закурил папиросу.

— Меля, иди поцелуй меня! — позвала дебелая девица, полулежавшая в кресле-качалке, и лениво подставила Меле щеку.

Меля ее поцеловала и села на кушетку рядом с Высоцким, который, склонясь над маленькой, худенькой, румяной блондинкой, положившей ноги на табуретку, что-то ей шептал, ежеминутно отряхивая лацканы, засовывая в рукава довольно грязные манжеты и энергично подкручивая светлые усики.

— С точки зрения собственно феминистической, — доказывал он, — между женщиной и мужчиной не должно быть никаких различий в правах.

— Пусть так, но какой же ты, Мечек, нудный! — пожаловалась блондинка.

— Ты не поздоровался со мной, Мечек! — прошептала Меля.

— Прошу прощения, пани Меля, тут вот я никак не могу убедить панну Фелю.

— С Высоцкого двойной штраф: Мелю он назвал «пани», а Фелю «панной». Плати, Мечек! — закричала Ружа, подбежав к нему.

— Заплачу, Ружа, сейчас заплачу. — И Высоцкий принялся расстегивать пиджак и шарить по карманам.

— Ну, Мечек, не расстегивайся до конца, это совсем не интересно, — прощебетала Феля.

— Я за тебя заплачу, если у тебя нет денег.

— Спасибо, Меля, деньги у меня есть — меня этой ночью вызывали к больному.

— Ружа, ну долго мне еще скучать? — простонала Тони в кресле-качалке.

— Вилли, развлекай Тони, слышишь ты, бездельник!

— Не хочу, мне надо потянуться, а то поясница болит.

— Почему это у тебя болит поясница?

— У него, Тони, поясница болит по той же причине, что у тебя, — рассмеялась Феля.

— Надо ему сделать массаж.

— Я бы хотела иметь твою фотографию, Вилли, ты сегодня замечательно выглядишь, — прошептала Ружа, и в ее больших серых глазах вспыхнули зеленоватые искры; она закусила губу, узкий рот будто красной чертой рассекал ее продолговатое, до прозрачности бледное лицо, которое окружал ярко-медный ореол волос, разделенных посередине пробором и зачесанных на виски и на уши, так что лишь розовые мочки сверкали огромными сапфирами в бриллиантовом обрамлении.

— Сфотографируйте меня в такой позе! — воскликнул Вилли, ложась на ковер навзничь, и, подложив под голову руки, громко и весело смеясь, растянулся во весь рост.

— Девочки, сядьте возле меня! Идите сюда, синички!

— Он сегодня такой красивый, — проговорила Тони, склоняясь над его светлым, молодым, типично немецким лицом.

— Он слишком молод! — воскликнула Феля.

— А ты предпочитаешь Высоцкого?

— Ну, у Высоцкого такие тонкие ноги!

— Тихо, Феля, не говори глупостей.

— Почему?

— Просто потому, что неприлично.

— Дорогая моя Ружа, ну почему неприлично? Я знаю, что мужчины говорят про нас, мне Бернард все рассказывает, недавно он мне рассказал такой смешной анекдот, я просто умирала со смеху.

— Расскажи, Феля, — зевая от скуки, попросила Тони.

— Знаешь, малышка, если ты при мне расскажешь, так я тебе больше никогда ничего не расскажу, — запротестовал лежавший на ковре Бернард.

— Он стыдится! Ха, ха, ха! — Феля вскочила с кушетки и закружилась по комнате как сумасшедшая, опрокидывая мебель и валясь на Тони.

— Феля, чего ты дурачишься?

— Мне скучно, Ружа, я бешусь от скуки.

Феля села на кипу плюшевых подушек, которые ей пододвинул лакей.

— Откуда у тебя, Вилли, этот шрам? — спросила Феля, проводя длинным тонким пальцем по красному рубцу, пересекавшему его лицо от уха до небольших растрепанных усиков.

— От сабли, — ответил он, пытаясь схватить ее палец зубами.

— Из-за женщины?

— Конечно. Пусть Бернард расскажет, он был моим секундантом, да наболтал столько, что все берлинские гуляки знали об этом деле.

— Расскажи, Бернард.

— Оставьте меня, мне некогда, проворчал Бернард, перевернулся навзничь и уставился в потолок, на котором вслед за золотой колесницей Амура летели стаи голых крылатых нимф; Бернард курил одну папиросу за другой, их подавал ему и зажигал стоявший в дверях лакей, одетый в красную французскую ливрею. — К тому же история эта слишком скандальная.

— Вилли, мы же с тобой условились, устраивая наши собрания, что должны говорить друг другу все-все, — напомнила Тони, придвигаясь поближе вместе со своим креслом.

— Расскажи ты, Вильгельм, тогда я в награду выйду за тебя замуж. — И Ружа как-то странно засмеялась.

— Я бы женился на тебе, Ружа, в тебе сидит изрядный чертенок.

— А приданое у меня еще изрядней, — с издевкой заметила Ружа.

— Ну, такая скука! Вилли, изобрази свинью, ну же, дорогой, изобрази свинью! — стонала Тони, потягиваясь в качалке так самозабвенно, что большая пуговица в виде камеи отскочила от ее корсажа.

Ей было невероятно скучно, и она жалобным голосом, настырно, как ребенок, просила:

— Изобрази свинью, Вилли, изобрази свинью!

Вильгельм стал на четвереньки, выгнул спину и короткими, неуклюжими прыжками, превосходно подражая движениям старой свиньи, принялся кружить по комнате и повизгивать.

Тони покатывалась от безумного хохота. Ружа изо всех сил хлопала в ладоши, а Феля колотила пятками по ковру и подпрыгивала от удовольствия. Ее короткие волосы рассыпались, закрыв светло-желтой метелкой розовое, сияющее лицо.

Увлеченная общим весельем, Меля швыряла подушками в Мюллера, и тот при каждом ударе подскакивал, забавно вскидывая ноги, и протяжно визжал; наконец, утомившись, он начал чесаться выгнутой спиною о ноги Ружи, затем повалился на середину ковра, вытянулся и, совершенно как утомившаяся свинья, стал хрюкать, ворчать и повизгивать будто сквозь сон.

— Неподражаемо! Изумительно! — восклицали в восторге развеселившиеся девицы.

Высоцкий, удивленно вытаращив глаза, впервые наблюдал подобную забаву скучающих миллионерш — он даже перестал отряхивать лацканы, не засовывал манжеты в рукава, не крутил усики, только обводил взглядом лица барышень и с отвращением шептал:

— Шут.

— С какой точки зрения? — спросила Меля, которая первой угомонилась.

— Со всех человеческих точек зрения, — жестко парировал Высоцкий и оглянулся, ища цилиндр, в который Феля пыталась засунуть обе ноги.

— Убегаешь, Мечек? — спросила она, удивленная его суровым взором.

— Я вынужден уйти, потому что мне становится стыдно, что я человек.

— Франсуа, отворить все двери — от нас уходит оскорбленное человечество! — насмешливо вскричал Бернард, который во время представления, устроенного Мюллером, спокойно лежал и курил папиросы.

— Ружа, Мечек обиделся и хочет уйти, не разрешай ему!

— Мечек, останься! Что с тобой? Зачем ты так?

— Мне некогда, я договорился о встрече, — мягко оправдывался Мечек, стараясь стянуть свой злосчастный цилиндр с Фелиных ног.

— Останься, Мечек, очень тебя прошу, ты же обещал проводить меня домой! — с жаром просила Меля, и бледное ее личико зарумянилось от волнения.

Высоцкий остался, но сидел мрачный, не отвечая ни на насмешливые реплики Бернарда, ни на буршевские остроты Мюллера, который опять улегся у ног Ружи.

Воцарилась тишина.

Мерцало в хрустальных цветах электричество — свет его, словно голубоватой пылью, припорошил всю комнату: матовые черные стены, с которых, будто голубые глаза, глядели подвешенные на шелковых шнурах четыре итальянские акварели в бархатных черных рамках, эти томящиеся от безделья головы, светлыми пятнами выделявшиеся на черном фоне стен и мебели, бронзовые украшения стоявшего в углу пианино — его открытая клавиатура напоминала пасть чудовища, сверкающую длинными желтоватыми зубами.

Плотно закрытые внутренние ставни и тяжелые черные шторы не пропускали никаких городских шумов, кроме слабого гула, город давал еще о себе знать беззвучными содроганиями, пронизывавшими все вокруг, будто едва слышное биение пульса.

Табачный дым, который клубами выпускал Бернард, плавал синеватым редким облаком, заслоняя, словно тончайшей индийской кисеей, золотую колесницу Амура и голых нимф; опускаясь, он цеплялся за стены и за плюшевую мебель, расслаивался на длинные волокна и уплывал в другие комнаты через дверной проем, в котором, будто резкий крик в этой черной симфонии, алела ярко-красная ливрея лакея, ловившего каждый господский знак.

— Ружа, я скучаю, я смертельно скучаю, — простонала Тони.

— А я замечательно веселюсь! — воскликнула Феля, подбрасывая ногой цилиндр Мечека.

— Я-то веселюсь лучше всех, потому что мне никаких развлечений не надо, — иронически заметил Бернард.

— Франсуа, скажи, чтоб подавали чай! — распорядилась Ружа.

— Ружа, не уходи, я тебе доскажу анекдот.

Вилли приподнялся на локте и зашептал ей на ухо, то и дело целуя розовую мочку.

— Не прокуси мне сережку! Не так сильно! У тебя такие горячие губы! — бормотала она, склоняя к нему голову и прикусывая губу; из-под полуприкрытых, тяжелых синеватых ее век сверкали зеленоватые искры.

— Со страху он начал креститься, — довольно громко шептал Вилли.

— Но разве ж он католик?

— Нет, но почему на всякий случай себя не обезопасить?

Ружа дослушала конец анекдота, но не рассмеялась — ей было скучно.

— Вильгельм, ты очень добрый, милый, — говорила она, гладя его по лицу, — но твои анекдоты слишком уж берлинские, они скучные и глупые. Я сейчас приду, а пока Бернард, может, что-нибудь сыграет.

Бернард поднялся, подтолкнул ногою табурет к пианино и начал играть бравурную третью фигуру кадрили.

Все очнулись от скуки и томительного молчания.

Вильгельм вскочил и пошел танцевать с Фелей, они отплясывали контрданс с таким азартом, будто канкан, — волосы у Фели разметались, как пук соломы на ветру, они закрывали ей глаза, падали до подбородка, реяли за спиной, она откидывала их рукой и самозабвенно танцевала.

Тони, лежа в качалке, скучающим взглядом следила за движениями Вилли.

Лакей ставил у стены маленькие столики черного дерева, изящно инкрустированные перламутром, расставлял чайный сервиз.

Ружа лениво потянулась и, прихрамывая, колыша широкими бедрами, направилась к дверям; на минуту она остановилась возле Высоцкого, который вполголоса говорил Меле:

— Даю вам слово, что это не декадентство, это нечто совсем иное.

— Так что же это? — спросила Меля, придерживая руку Высоцкого, чтобы помешать ему отряхивать лацканы и засовывать манжеты.

— А я хотела бы быть декаденткой, Мечек! Могу я стать декаденткой? Мечек, я хочу быть декаденткой, а то мне скучно! — ныла Тони.

— Это просто праздность, у вас слишком много времени и слишком много денег! Скука — болезнь богачей. Ты, Меля, скучаешь, Ружа скучает, Тони скучает, Феля скучает, и вместе с вами скучают эти двое болванов, а где-то еще скучают другие дочки и жены миллионеров. Вам всем скучно, потому что вы можете иметь все, что можно купить. Вас ничто не волнует, вы хотите только развлекаться, но и самое буйное развлечение завершается тоже скукой. С социальной точки зрения…

— Но ты же, Мечек, обо мне не думаешь дурно? — перебила Меля, гладя его руку.

— Я не делаю исключений, в конце концов ты также принадлежишь к выродившейся расе — к расе, более всех других отдалившейся от природы, за что вы и расплачиваетесь.

— Побольше слушай его, Меля, он тебе докажет по-ученому, докажет со всех ему известных точек зрения, что величайшее преступление в мире — это иметь деньги.

— Посиди с нами, Ружа.

— Я сейчас вернусь, только загляну к отцу.

Ружа вышла и из передней, уже освещенной электрическими люстрами, поднялась наверх, в кабинет отца, где было почти темно.

Шая Мендельсон сидел посреди комнаты в ритуальной одежде, с обнаженной левой рукой, обвитой ремешками, и вполголоса молился, сосредоточенно кланяясь.

У двух окон стояли два старых седобородых синагогальных кантора в таких же ритуальных накидках в белые и черные полосы и, глядя на последние розовые отсветы дня на сером небе, ритмично раскачивались и пели необычно страстную и необычно печальную молитвенную песнь.

Голоса их, исполненные жалобы и скорби, подобно трубным напевам, то вздымались в страдальческих сетованиях, то угасали в глухом отчаянии, то взрывались стоном безнадежности, резким, пронзительным воплем, который долго отдавался в стенах комнаты; порой же понижались почти до шепота, и тогда плыла вдаль и разливалась протяжная, нежная мелодия, словно звуки флейты в глубокой тишине цветущих садов, под сенью деревьев, дышащих ароматами амбры, в полусне, полном экстатических любовных грез, в которых прорывались жгучие ноты тоски и томления по пальмовым рощам Иерусалима, по бескрайним, унылым пустыням, по знойным лучам солнца, по утраченной и так горячо любимой родине.

Певцы кланялись все более ритмично, глаза их горели экстазом, длинные седые бороды тряслись от волнения. Оба были увлечены звучаньем собственных голосов и ритмом напевов, изливавшихся из их груди в пустую, тихую, сумрачную комнату, — они рыдали, просили, умоляли, трепеща и предаваясь сетованиям на горькую долю, и славили милосердие и могущество Владыки владык.

За окнами была тишина.

В больших рабочих казармах напротив выходивших на улицу окон кабинета начали загораться огоньки на всех этажах, а с другой стороны — кабинет был угловой комнатой — чернел парк с густо посаженными елями, отделявшими дворец от фабрики, и белели в сумерках меж низкими кустами на газонах заплаты нерастаявшего снега.

Шая сидел посреди комнаты, против большого углового окна, и быстрый его взгляд охватывал контуры гигантских фабричных корпусов с торчащими трубами и угловыми выступами, похожими на средневековые башни.

Шая молился горячо, однако ни на миг не отрывал глаз от этих могучих стен, все больше сливавшихся с густеющим мраком ночи; окутывая город своим волшебным плащом, она тихо глядела с небес мириадами звезд.

Пенье продолжалось, пока не стало совсем темно.

Певцы сложили молитвенные одежды в шелковые мешочки, на которых блестели вышитые золотом еврейские буквы.

— Вот тебе, Мендель, рубль!

Шая дал одному из певцов серебряную монету, которую тот стал озабоченно разглядывать.

— Смотри, смотри, рубль настоящий! А тебе, Абрам, я сегодня заплачу всего семьдесят пять копеек, ты сегодня пел без охоты, только изображал, что поешь. Ты что, хотел обмануть меня и Господа Бога?

Певец посмотрел на Шаю глазами еще полными слез и восторга, взял завернутую в бумажку стопку медяков, тихо попрощался, и оба они бесшумно вышли.

Ружа все это время стояла в дверях и слушала пенье, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха.

Как только певцы ушли, она нажала кнопку выключателя, и комнату залил электрический свет.

— Ружа!

— Тебе что-нибудь надо? — спросила она, присаживаясь на подлокотник кресла и прижимаясь к отцу.

— Нет, ничего. Пришли твои гости?

— Да, все здесь.

— Хорошо тебя развлекают? — И он погладил ее по голове.

— Нет, не очень. Даже Мюллер сегодня нудный.

— Зачем же ты их держишь? Мы ведь можем иметь веселых гостей. Хочешь, я скажу Станиславу, пусть поищет. Разве мало в Лодзи веселых людей? Чего ради тебе скучать за собственные деньги? А Высоцкий, что он за человек?

— Он доктор, он совсем особенный, не лодзинский человек, он из аристократической семьи, мать графского рода, гербы у него есть.

— Да только носить их не на чем. Он тебе нравится?

— Пожалуй, да. Он не похож на наших и очень ученый.

— Ученый? — Шая величавым жестом погладил свою бороду и стал слушать внимательней.

— Он написал книгу, за которую какой-то университет в Германии присудил ему золотую медаль.

— Большую?

— Не знаю. — Ружа презрительно пожала плечами.

— Нам нужен будет доктор в лазарет, я бы его взял, если он такой ученый.

— А ты много платишь?

— Плачу хорошо. Но дело не в этом, у него была бы большая практика, и он служил бы в моей фирме, одно это стоит денег. Скажи ему, пусть завтра придет в контору. Я люблю помогать ученым людям.

— Ты сказал Станиславу, чтобы он пригласил к нам Боровецкого?

— Ружа, я тебе говорил, что Боровецкий — человек Бухольца, а я Бухольцу и всему, что с ним связано, желаю всяческих бед. Пусть он обанкротится и пойдет на службу. Из-за этого негодяя, из-за этого шваба, который прикатил к нам в Польшу и на нас нажился, чтоб у него повымерли все до десятого поколения, из-за него я больной хожу, сердце болит, он же вечно меня грабит. А Боровецкий — самый худший из его швабов! — со злобой воскликнул Шая.

— Но он же поляк.

— Да, поляк, хорош поляк! Как начал печатать свои байки, так мне из России половину товара вернули, сказали, дрянь, а вот у Бухольца байка, мол, лучше. И это поляк так поступает! Он всю торговлю портит, он этим дурным хамам делает такие рисунки и краски, что любая графиня не отказалась бы. Почему? Зачем? Сколько я из-за него потерял! И я, и все наши! Сколько из-за него потеряли бедные ткачи! Он сожрал старого Фишбина, сожрал тридцать других фирм. Ты мне о нем не говори, у меня все нутро переворачивается, как вспомню о них. Да он хуже самого худшего немца, с немцем еще можно поторговаться, а он, видишь ли, пан, он аристократ! — И Шая с презрением и ненавистью плюнул.

— Прислать тебе чаю?

— Я поеду пить чай к Станиславу, отвезу Юльке игрушки, которые мне нынче прислали из Парижа.

Ружа поцеловала отца в щеку и ушла.

Шая поднялся, выключил свет — он любил во всем экономию — и начал ходить по комнате в полной темноте.

Он ходил и думал о вечной своей язве — Бухольце.

Он ненавидел Бухольца со всей страстью еврейского фанатизма, ненавидел как фабриканта-соперника, которого ничем не мог одолеть.

Бухольц всегда и везде был первым — именно этого не мог ему простить Шая, который чувствовал себя первым среди лодзинских фабрикантов, был предводителем еврейской мелкоты, окружавшей его рабским преклонением, любовью и почитанием, нищих, загипнотизированных миллионами, что умножались в его руках с быстротой снежной лавины.

Сорок лет тому назад — он хорошо помнил то время, когда Бухольц приближался уже к миллионам, — он, Шая, начинал свой путь в качестве приказчика жалкой лавчонки в Старом Мясте, его обязанностью было зазывать и затаскивать покупателей в лавку, разносить покупки по домам, убирать лавку и тротуар перед ней. Месяц за месяцем выстаивал он на тротуаре, и морозы его морозили, и дожди его мочили, и жара его донимала, и прохожие толкали, почти всегда он был голодный и оборванный, охрипший от зазыванья, без гроша денег и платил ежемесячно рубль за ночлег в жуткой норе еврейских бедняков, каких в городах не счесть.

Потом он вдруг исчез с тротуара, на котором, можно сказать, жил.

После двух лет отсутствия Шая вновь появился на лодзинских улицах, и тогда его никто не узнал.

При нем было немного деньжат, и он начал вести собственное дело.

Тут Шая снисходительно усмехнулся, вспомнив себя в те времена, вспомнив убогую подводу, на которой он развозил товар по окрестным селам, вспомнив своего коня, которого пас на обочинах дороги и на крестьянских полях, и постоянную гнетущую нужду, его мучившую, — ведь он, имея всего пятьдесят рублей капитала, включая подводу и коня, должен был кормить себя, жену и детей.

Потом пошли первые основанные им ткацкие мастерские, тысячи мелких обманов на весе сырья, которое он выдавал ткачам, бравшим работу домой, на замерах тканей, на желудках своем и всей семьи, словом, на всем — пока он не рискнул взять в аренду маленькую заброшенную фабрику.

Когда ж дело пошло, он первый начал рассылать агентов по местечкам, сам не спал, не ел, не жил, только работал и экономил.

Он первый стал продавать в кредит каждому, кто пожелает, и сам начал пользоваться кредитом, меж тем как Бухольц и лодзинские фабриканты-немцы вели расчеты по старинке — на наличные.

Он первый начал производить дешевку, снижая качество лодзинской продукции, которая до того пользовалась доброй славой.

Он почти первый ввел, развил и усовершенствовал систему эксплуатации всех и вся.

После случившегося у него пожара он построил собственную фабрику на тысячу рабочих. Тогда он уже твердо стоял на ногах.

А счастье сопутствовало ему неотступно — десятки, сотни тысяч, миллионы поплыли в его кассы отовсюду: из господских усадеб, из крестьянских хат, из тонувших в грязи местечек, из столиц, из степей, с далеких гор, плыли все более широкими потоками, и Шая рос и крепнул.

Другие теряли состояния, умирали, терпели крах из-за житейских бед и поражений, но Шая стоял прочно — старые фабричные корпуса один за другим горели, на их месте вырастали новые, более внушительные, и с еще большей жадностью высасывали соки из земли, глотали людей, мозги, конкурентов и перерабатывали все это в миллионы для Шаи.

Но Бухольц всегда был сильнее, его Шая не мог перегнать.

По мере того как Шая рос, все мучительней становилось его желание победить Бухольца; каждый рубль, заработанный соперником, Шая считал украденным, отнятым у него, он жил химерической надеждой, что все же перегонит Бухольца, перегонит всех, что придет время и он будет возвышаться над Лодзью, как могучая труба главного машинного отделения его фабрики, гигантский силуэт которой чернел за темным окном, — что он станет королем Лодзи.

Но Бухольц все равно был первым, с ним считалось общественное мнение, его слово было на вес золота, у него искали совета и поддержки во многих важных делах, его товары славились своей маркой, он был окружен почетом, между тем как к Шае люди, ничуть не уступавшие ему в мошенничествах, относились с презрением и ненавистью.

Шая не мог этого понять, ему казалось, что Бухольц отбирает у него не только деньги, но вообще все, что ему дорого, отбирает у него честь властвовать над этим скопищем фабричных труб.

И за это Шая ненавидел его еще сильнее.

Расхаживая по темному кабинету, он смотрел в окно на фабрики, на дома для рабочих, светившиеся, как фонари. Вдруг он остановился, надел очки и устремил взгляд на четвертый этаж дома, стоявшего напротив его дворца, — там в трех ярко освещенных окнах мелькали силуэты людей.

Шая открыл форточку и прислушался.

Тоненький голосок скрипки выводил сентиментальный вальс, ему жалобно вторила виолончель, временами музыка затихала, и тогда шум голосов, громкий смех, звон стаканов и тарелок оглашали тихую улицу.

Там веселились вовсю.

Шая нажал на кнопку электрического звонка.

— Кто там живет? — резко спросил он, указывая лакею на окна.

— Сейчас выясню, милостивый пан.

«Я болен, а они веселятся! На какие деньги веселятся? Откуда у них деньги на веселье?» — с раздражением думал Шая, не в силах оторвать взгляд от окон.

— Дом Е, четвертый этаж, пятьдесят шестая квартира, живет там Эрнест Рамиш, мастер из пятого ткацкого цеха, — быстро доложил лакей.

— Хорошо, пойдешь и скажешь, чтобы они перестали играть, потому что я не могу уснуть, я не желаю, чтобы они развлекались. Вели заложить коляску. Да, наверно, Эрнест Рамиш получает слишком много, раз у него есть деньги на развлечения, — повторял Шая, вбивая себе в память это имя.

VIII

— Сейчас приеду. До свиданья! — со злостью ответил Боровецкий и положил трубку. (Это Люция просила его немедленно приехать в рощу Мильша, у нее, мол, чрезвычайно важное дело.)

— В такое время ехать в рощу! Сумасшедшая, ей-Богу! — досадливо шептал он.

С шести утра он был в конторе, не имея ни минуты свободной, — бегал на фабрику проследить за печатанием новых рисунков, ездил в главную контору по поводу злоупотреблений, которые обнаружил Бухольц на главном складе, всюду побывал, много писал, дал тысячи советов, тысячи дел бурлили в его мозгу, тысячи людей ждали его распоряжений, сотни машин нуждались в его указаниях; он спорил с Бухольцем, к тому же был в нервном напряжении из-за того, что уже несколько дней ждал телеграмму от Морица с сообщением, в какой цене хлопок; он был донельзя утомлен работой, этим ужасным ежедневным ярмом, которое он, выручая Кнолля, надел на свою шею, был ошеломлен масштабами и количеством дел, которые ему приходилось вести, а тут еще эта сумасшедшая зовет его куда-то за город на свидание.

Его раздражение все усиливалось.

Сегодня у него не было времени даже выпить чаю — Бухольц, хотя и больной, приказал нести себя в кресле в контору, во все вмешивался, кричал на всех и только сеял страх и смятение среди служащих.

— Пан Боровецкий, — позвал он, сидя с укутанными ногами, в потертой фетровой шляпе и с палкой на коленях. — Позвоните, пожалуйста, Максу, чтобы он ни на один рубль не давал товару Мильнеру в Варшаве. Мильнер брал у нас в кредит и уже слишком много задолжал, а у меня как раз есть известие, что он очень быстро движется к краху.

Боровецкий позвонил и принялся просматривать длинные колонки цифр.

— Пан Горн! Проверьте, пожалуйста, этот фрахт, тут есть ошибка, железная дорога взяла лишнее, они должны были посчитать тарифы по другому номеру, — кричал он Горну, который уже несколько дней, а точнее с воскресенья, был по желанию Бухольца переведен из конторы при печатном и белильном цехах в личную контору Бухольца.

Горн, очень бледный, с глазами, красными от усталости и бессонницы, машинально подсчитывал, шепча синими губами, цифры, колонки которых плясали перед его глазами, будто хлопья сажи. То и дело зевая, он с тоской поглядывал на часы, дожидаясь полудня.

— Той бабе, которой вы протежируете, пусть выдадут двести рублей — и пусть идет их пропивать. Да она вся со своими щенками и пятидесяти не стоит!

— Значит, юридический отдел уладил это дело?

— Да, и она должна нам выдать официальную расписку. Бауэр, проследите за этим делом, надо же с ним наконец покончить, а то кто-нибудь еще подговорит эту бабу, чтобы она подала на нас в суд.

Горн опустил голову пониже, скрывая злорадную, торжествующую усмешку.

— Пан президент, лошади у вас дома?

— Если вам надо, возьмите, и вообще берите их, когда только потребуется. Сейчас позвоню в конюшню. Подтолкни, болван! — крикнул он лакею, и тот подтолкнул кресло к внутреннему фабричному телефону.

— Конюшня! — резко закричал Бухольц. — Побыстрее коляску к дворцу. И когда пан Боровецкий потребует лошадей — сразу приезжать! Говорит Бухольц, дуреха! — крикнул он, отвечая телефонистке, спросившей, кто говорит.

Лакей подвез его обратно к столу и стал рядом.

— Пан Горн, сядьте поближе, я вам подиктую. Да быстрей шевелитесь, когда я с вами говорю! — со злостью воскликнул старик.

Горн только прикусил губу, сел и стал писать под диктовку — Бухольц быстро произносил одну фразу за другой, не переставая заниматься другими делами, то и дело покрикивая:

— Не спите, пан Горн! Я вам плачу не за сон. — И громко стучал палкой об пол.

Горна это ужасно раздражало, и вообще он в этот день был так расстроен, что с трудом сдерживался, внутри у него все кипело.

Зазвонил телефон.

— Барон Оскар Мейер спрашивает, застанет ли он через полчаса пана президента?

— Скажите ему, пан Боровецкий, что я никого не принимаю, лежу в постели.

Кароль передал ответ и прислушался.

— Чего он еще хочет?

— Говорит, что у него важное личное дело.

— Я никого не принимаю! — вскричал Бухольц. — У барона Оскара Мейера может быть важное дело к моей собаке, но не ко мне. Болван! Хам! — бросал он в перерывах между диктуемыми фразами.

Он терпеть не мог Мейера и во всеуслышание издевался над баронством, которое купил себе в Германии Мейер, бывший его рабочий-ткач, а ныне фабрикант шерстяных изделий, ворочавший миллионами.

— Побыстрей, пан Горн! — со злостью крикнул он.

— А я обеими руками писать не умею.

— Как это понимать?

— А так, что я не могу писать быстрей, чем пишу.

Бухольц продолжил диктовку, но уже несколько медленнее, потому что Горн, будто назло, еле-еле двигал пером и все более гневно хмурил брови.

В конторе стало совсем тихо.

Боровецкий, в пальто, стоял у окна и с нетерпением поджидал лошадей.

Конторские служащие, уткнувшись в бумаги, работали лихорадочно, затаив дыхание и боясь перемолвиться словом, — присутствие Бухольца нагоняло страх на всех, кроме Бауэра, давнего друга и поверенного президента, того самого, который, по предположению Кароля, вероятно, передал тайно телеграмму Цукеру.

Наконец лошади появились, и Бухольц крикнул вслед уходившему Боровецкому:

— Загляните сюда, как вернетесь.

Боровецкий не ответил, только втихомолку выругался — он был настолько измучен работой и тщетным ожиданием телеграммы от Морица, что едва держался на ногах.

Кучеру он велел ехать в рощу Мильша.

Перед старой пивоварней, огромным полуразрушенным зданием, которое, будто некий всеми заброшенный труп, одиноко гнило за городом, Кароль приказал остановиться и ждать его.

Обойдя вокруг здание без дверей, с выбитыми стеклами окон, с прохудившейся крышей и ветхими стенами, с которых рыжие обломки кирпичей падали в топкую грязь, и миновав длинные заборы у складов, Боровецкий по болотистому пустырю, увязая по щиколотки, добрался до так называемой «рощи Мильша».

— Черт бы побрал всех истеричек! — бранился он все более злобно, так как глинистая, раскисшая земля налипала на обувь и он с трудом вытаскивал ноги из грязи. Иерусалимская сумасбродка! — сердито приговаривал он, чувствуя, что смешон в роли любовника, вынужденного шлепать по грязи ради свидания на другом конце города, в роще, в марте месяце!

День был сумрачный, тучи плыли низко над землею и не спеша кропили ее мелким знобящим дождиком. Лодзь тонула в грязно-серых, почти черных испарениях и дымах, нависших над городом, будто покрывало, поддерживаемое лесом труб.

Боровецкий на минуту остановился возле летнего, теперь закрытого, ресторана на опушке рощи на окнах намордники ставен, большие веранды загромождены столиками и креслами, двери заколочены досками, только между голыми деревьями, на посыпанных желтым гравием дорожках, белели скамейки, заваленные гниющими листьями.

Под стенами ресторана дождь лился не так обильно, но оттуда почти ничего не было видно, и Боровецкий направился в рощу.

Рощица была еловая, чахлая, она медленно погибала, убиваемая соседством фабрик, множеством артезианских колодцев — их бурили все более глубоко, и они, осушая почву, отнимали у деревьев влагу — и потоком фабричных сточных вод, который пестрой лентой извивался между желтеющих елей, вносил разложение в эти могучие организмы и распространял вокруг смертоносные миазмы.

Под сенью деревьев на тропинках еще лежал снег, а на широкой дороге, по которой зимою никто не ездил, только ходили рабочие из соседних деревень, виднелись глубокие следы подошв, отпечатавшихся на зеленоватом размякшем снегу.

Оскользаясь в грязи и в снегу, спотыкаясь о корни деревьев, Боровецкий шел в глубь рощи, но Люции нигде не было видно.

Раздраженный бесплодными поисками, холодом и пронизывающей сыростью, он уже хотел повернуть обратно, как вдруг из-за ствола ели, где она притаилась, Люция кинулась ему на шею, да так бурно, что шляпа упала с его головы наземь.

— Я люблю тебя, Карл! — шептала она, страстно его целуя.

Он отвечал на поцелуи, но не говорил ни слова — от злости ему хотелось только браниться.

Люция взяла его под руку, и они пошли между деревьями по раскисшей, скользкой земле.

Роща шумела печально и глухо, с деревьев вместе с иголками засыхающих елей сыпались на них капли дождя, который все сильнее шуршал среди ветвей.

Непринужденно болтая, Люция перемежала свои речи поцелуями и ласково, по-кошачьи, прижималась к Каролю. Она, как ребенок, лепетала обо всем подряд, перескакивая с одного предмета на другой, не закончив фразу, начинала поцелуем следующую. И по любому, самому незначительному поводу заливалась веселым, искренним смехом.

Она была очаровательна в своем весеннем английском костюме, в большой черной меховой пелерине с воротником а-ля Медичи из страусовых перьев, в огромной черной шляпе, из-под которой дивные ее глаза сияли, как два сапфира.

Романтичная встреча с любовником приводила ее в восторг.

Встречаться с ним в городе Люция не хотела, она жаждала чего-то необыкновенного, жаждала тревог, волнующего трепета. Потому и придумала это свидание в роще и теперь всей своей истомившейся от скуки душой наслаждалась им, не обращая внимания на молчаливость Кароля, который отвечал ей односложно и часто поглядывал на часы.

Что ей до того! Кароль шел рядом, в его ответных поцелуях порой было столько страсти, что глаза ей застилал белесоватый туман; она могла говорить ему о своей любви, могла ежеминутно падать в его объятья и ощущать сладкое волнение, пронизанное страхом, что их могут увидеть.

То и дело она испуганно озиралась по сторонам — стоило деревьям вдруг зашуметь сильнее или воронам с карканьем взлететь с ветвей и устремиться к городу, как Люция с возгласом ужаса, вся дрожа, прижималась к Каролю, и ему приходилось успокаивать ее поцелуями и увереньями, что они тут в полной безопасности.

— Карл, у тебя есть револьвер? — спросила она.

— Да, есть.

— Достань его, золотой мой, единственный. Видишь ли, мне тогда будет спокойней. Ты же никому не отдал бы меня, правда? — шептала она, прижавшись к нему.

— Конечно, не беспокойся. Но чего ты боишься?

— Сама не знаю чего, но очень боюсь, очень! — И глаза ее быстро скользили по роще.

— Здесь нет убийц, даю тебе слово.

— Ну да, я недавно читала, что в этой роще убили рабочего, который возвращался с работы, я точно знаю, что тут убивают. — И она нервно содрогнулась.

— Будь спокойна, со мной тебе ничто не грозит.

— Я знаю, ты, наверно, очень храбрый. Я люблю тебя, Карл, поцелуй меня, только крепко-крепко.

Он начал ее целовать.

— Тихо! — воскликнула она, отрываясь от его уст. — Кто-то зовет!

Никто не звал, роща шумела, деревья медленно, как бы автоматически, раскачивались, самые высокие из них, казалось, разгоняли верхушками клубы тумана, плывшего с полей все более угрожающе, но постепенно редевшего, так как дождь припустил и капли сыпались на рощу, будто крупные зерна, громко барабаня по жестяной крыше ресторана.

Кароль раскрыл зонт, они, спасаясь от дождя, стали под дерево.

— Ты промокнешь, я очень жалею, что ты вышла в такую ненастную погоду.

— Ах, Карл, мне это так нравится!

Она сняла перчатку и подставила под дождь тонкую белую руку.

— Еще простынешь и захвораешь.

— Вот было бы хорошо, я бы лежала в постели и могла бы все время думать о тебе.

— Да, но тогда я не смог бы с тобою видеться.

— Раз так, не хочу болеть. Я уже целых три дня не видела тебя и не могла выдержать, мне непременно надо было с тобою встретиться. А ты — ты думаешь обо мне?

— Приходится, потому что не могу думать ни о чем ином.

— Как это чудесно. Ты меня еще любишь, Карл?

— Люблю. Неужели ты сомневаешься?

— Я тебе верю, верю, что ты будешь меня любить всегда.

— Всегда.

Кароль старался говорить ласковым тоном и придать лицу счастливое выражение, но удавалось это не слишком хорошо — гамаши у него промокли, в галоши набралось воды и грязи, вдобавок его ожидало сегодня так много работы.

Они провели вместе около часа, она решила возвращаться лишь тогда, когда ее лицо и руки настолько озябли, что Каролю пришлось их отогревать поцелуями, а когда он, прощаясь, спросил, действительно ли у нее было важное дело, о котором она говорила по телефону, Люция бросилась ему на шею.

— Я люблю тебя, вот это я хотела тебе сказать, я хотела тебя увидеть!

Она ушла, но не сразу — все возвращалась, чтобы еще раз попрощаться и уверить в своей любви и просить, чтобы он не выходил из леса, пока она не сядет в экипаж, ожидавший ее на улочке за заборами.

Когда Кароль наконец сел в коляску, со всех сторон уже подавали свой голос гудки, возвещая обеденный перерыв, и он приказал побыстрее ехать в контору.

Там он застал только Бухольца и Горна, остальные ушли на обед.

— Вы говорите со слишком большим апломбом, — пробормотал Бухольц, вытягиваясь в кресле.

— А я иначе не умею говорить, — огрызнулся Горн.

— Придется научиться, я такого тона не терплю.

— А мне это «шваммдрюбер»[21], пан президент! — Горн говорил почти спокойно, только нервно подрагивал рот да голубые глаза вдруг потемнели.

— Да вы с кем говорите? — Бухольц слегка повысил тон.

— С вами, пан президент.

— Пан Горн, я вас предупреждаю, я, знаете ли, терпеньем не отличаюсь, я вам…

— Мне незачем знать, отличаетесь ли вы терпеньем или нет, меня это не касается.

— Не перебивайте, когда я говорю, когда Бухольц говорит!

— А я не понимаю, почему Бухольц не может помолчать, когда говорит Горн.

Бухольц подскочил в кресле, но лишь застонал от боли — с минуту он гладил укутанные ноги и тяжело дышал, затем прикрыл глаза и, хотя весь дрожал от злости, хранил молчание, подавляя гнев.

Между тем Горн, который вполне сознательно и даже с известной методичностью старался рассердить Бухольца, сложил книги, с самым невозмутимым видом собрал свои карандаши, ластики и ручки, завернул их в бумагу и сунул в карман.

Все это он проделывал очень медленно, поглядывая на Боровецкого, который, дивясь такому его поведению и этой невообразимой ссоре, не знал, как поступить. Стать на сторону Горна он не мог, ибо не понимал, из-за чего спор, а впрочем, он в любом случае не сделал бы этого — расположение Бухольца было для него куда важней. И Боровецкий с досадой смотрел на Горна, пока тот спокойно надевал галошу, усмехаясь посиневшими от раздражения губами.

— Вы у меня служить не будете, я вас увольняю! — тихо проговорил Бухольц.

— А мне в высшей степени плевать и на вас, и на вашу службу.

Горн надел другую галошу.

— Да я прикажу выставить тебя за дверь!

— Только попробуй, хам! — выкрикнул Горн, поспешно набрасывая пальто.

— Болван, выставь его за дверь! — еще тише произнес Бухольц, нервно сжимая палку.

— Не подходи, Аугуст, не то я и тебе, и твоему хозяину ребра переломаю.

— Ферфлюхт![22] Выставить его за дверь! — крикнул Бухольц.

— Молчи, вор! — прорычал Горн, хватая тяжелый табурет и готовясь ударить, если его тронут. — Молчи, швабская морда! Ты, шакал! — И, швырнув табурет под стол, он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что из нее вылетели стекла.

Боровецкого к этому времени в конторе уже не было.

Бухольц, не помня себя от ярости, со стоном откинулся, сил у него хватило лишь на то, чтобы нажать кнопку электрического звонка и сдавленным, охрипшим голосом прошептать:

— Полиция!

В опустевшей конторе надолго воцарилась тишина. Прибежавший испуганный лакей стоял неподвижно, не зная, что делать; он смотрел на синее лицо Бухольца и его искривленный от боли рот. Наконец Бухольц пришел в себя, открыл глаза, оглядел пустую комнату, сел поудобней в кресле и, еще минуту помолчав, ласково позвал:

— Аугуст!

Лакей приблизился со страхом — он знал, что, когда хозяин кличет его по имени и прикидывается добреньким, тут-то он опасней всего.

— Где пан Горн?

— Вы, вельможный пан, его прогнали, и он ушел.

— Хорошо. А где пан Боровецкий?

— Он только заглянул сюда и сразу ушел, наверно, на обед пошел, двенадцать давно било, гудки давно гудели на перерыв, — нарочно растягивал свой ответ Аугуст.

— Хорошо. Стань поближе.

Лакей вздрогнул, но повиновался.

— Слушаю вас! — покорно сказал он.

— Я велел тебе выставить этого пса. Ты почему не послушался, а?

— Он, вельможный пан, сам ушел, — со слезами на глазах оправдывался лакей.

— Молчать! — крикнул Бухольц и изо всех сил ударил его палкой по лицу.

Аугуст невольно попятился.

— Стой, иди сюда, поближе!

И когда лакей, устрашенный, опять приблизился, Бухольц схватил его за руку и стал нещадно колотить палкой.

Аугуст даже не пытался вырваться, только отвернулся, чтобы скрыть слезы, струившиеся по бритым щекам, а когда Бухольц, смертельно утомившись, прекратил избиение и со стоном откинулся в кресле, Аугуст стал укутывать ему ноги фланелью, которая от резких движений размоталась.

Между тем Кароль, предусмотрительно удалившийся, чтобы не быть свидетелем скандала, поехал на обед.

Обедал он в так называемой «колонии» на Спацеровой улице.

«Колония» состояла из десятка женщин-полек, выброшенных судьбою из разных концов страны на лодзинские берега.

В большинстве то были неудачницы, знавшие лучшие времена: вдовы, разорившиеся помещицы, бывшие богачки, бывшие важные дамы, старые девы и молодые девушки, приехавшие в Лодзь в поисках работы. Нужда объединила их и сравняла общественно-кастовые различия.

На Спацеровой улице они снимали целый этаж дома, напоминавший гостиницу, — длинный коридор вдоль всего этажа заканчивался большой комнатой в торце, которая служила общей столовой.

Кароль и Мориц столовались там вместе с несколькими приятелями.

Кароль слегка запоздал — все прочие столовники уже сидели за большим круглым столом.

Обед ели торопясь, молча, ни у кого не было времени на разговоры, все озабоченно прислушивались, приподымая голову, не гудят ли уже гудки.

Кароль сел рядом с баронессой, которая в субботу задавала тон в ложе, молча пожал несколько протянутых ему рук, кивнул тем, кто сидел подальше, и принялся за обед.

— Горн еще не приходил? — спросил кто-то через стол у пани Лапинской.

— Что-то он нынче опаздывает, — ответила она.

— А он придет только вечером, — сообщила молодая девушка с коротко остриженными волосами, которые она ежеминутно откидывала со лба.

— Почему, Кама?

— Он собирался сегодня устроить Бухольцу скандал и отказаться от места.

— Он вам об этом говорил? — живо спросил Кароль.

— Такой у него был план.

— Я вижу, он никогда ничего не делает без плана — воплощенная методичность.

— Вот что значит немчура!

— Ох, тетя, пан Серпинский назвал Горна немчурой! — возмутилась Кама.

— Немчура и есть: даже в гневе у него методичность.

— Ба, я однажды видел, как он у нас в конторе ссорился с Мюллером.

— А я только что оставил его в такой же стычке с Бухольцем.

— И что же там случилось, пан Кароль? — с живостью воскликнула Кама; подбежав к Боровецкому, она запустила ему в волосы свою маленькую, почти детскую ручку и, тряся его голову, шаловливо заныла: — Тетя, пусть Кароль нам расскажет!

Несколько пар глаз обернулось к ним.

— При мне еще ничего не случилось, а вот после моего ухода — этого я не знаю. Разговор был серьезный. Горн от всего сердца убеждал Бухольца, что он вор и швабская морда.

— Ха, ха, браво, Горн, храбрый малый!

— Благородная кровь, милостивый государь, она себя покажет так или иначе, — с удовольствием пробурчал Серпинский, утирая пышные крашеные черные усы.

— А я вас люблю, потому что вы настоящий аристократ. Правда, тетя?

— И я Каму люблю, милостивые пани, уж поверьте…

— Люблю так или иначе, — со смехом докончила Кама.

— У Горна не столько храбрости, сколько бессмысленного задора, — с досадой сказал Кароль.

— Мы запрещаем так говорить о Горне! — хором закричали женщины, глядя на Каму, которая, отпустив голову Кароля, резко отскочила и, вся раскрасневшаяся, с горящими глазами, сердито воззрилась на него.

— Я от своих слов не отказываюсь и готов доказать, что я прав. Если он хотел оставить службу — он мог это сделать, если у него были претензии к Бухольцу — он мог их высказать: с Бухольцем легче договориться, чем с другими, потому что Бухольц умный человек. Но зачем было устраивать такой скандал — разве что из тщеславия, чтобы в Лодзи о нем говорили. Да, мальчишки будут дивиться его смелости и отваге. Великое геройство — отругать больного старика. Бухольц ему никогда этого не простит, будет мстить до самой смерти, память у него хорошая.

— Э, долго это не протянется, слава Богу, он, кажется, тяжело болен! — весело воскликнула Кама.

— Кама, что ты болтаешь!

— И ничегошеньки он Горну не сделает. Горн поедет в Варшаву, к себе домой, и будет над Бухольцем потешаться. Правда, тетя?

— А что он шваба обругал, это уже при нем останется.

— У Бухольца руки длинные — и до Варшавы достанут. Он найдет способ, чтобы Горна взяли на заметку, сделает так, как Мюллер сделал с Обрембским, и Горн поостынет — времени будет вдосталь.

Где-то невдалеке пронзительно загудел гудок.

— Кречковский, это твой соловушка тебя кличет, — засмеялся кто-то.

— Хоть бы ему поскорей голос потерять! — промолвил высокий худощавый блондин в очках и, встав из-за стола, торопливо вышел.

— А разговор действительно был резкий, пан Кароль? — спросила пани Стефания, подсаживаясь к Каролю, вся такая же сиреневая, как в субботу в театре.

— Более чем резкий — Горн был готов кинуться на Бухольца.

— Удалец парень, милостивая пани, надо было ухватить шваба за чуб да надавать ему тумаков.

— Пан Серпинский, это вам не свара с мужиком.

— А почему бы и нет? Известно же, милостивая пани, что Бухольц с людьми обращается, как с собаками. Псякрев! — И, мгновенно спохватившись, он умолк. — Прошу прощения, милостивая пани, увлекся, а вот и моя скотина замычала. — Он заторопился, быстро перецеловал руки всем дамам мощный, оглушительный гудок проникал сквозь оконные стекла, призывая на работу.

И так, по очереди, столовники быстро поднимались, оставляя обед недоеденным, кивали всем, не имея времени на более долгое прощанье, и выбегали прочь, натягивали пальто уже на лестнице; они бежали на фабрику, подгоняемые гудками, которые, подобно канонаде, гремели над городом и звали на работу. Каждый знал голос своего гудка, и каждый, услышав этот ненавистный голос, бросал все и мчался сломя голову, только бы не опоздать.

Лишь Боровецкий не прислушивался к гудкам да Малиновский, молодой техник из конторы Шаи; Малиновский все время ел молча, то и дело что-то быстро записывая в блокноте, лежавшем рядом с его тарелкой; порой он устремлял свои зеленые глаза на лицо пани Стефании, тихо вздыхал, приглаживал волосы и катал шарики из хлеба, которые затем долго разглядывал.

Лицо у него было бледное, белее некрашеного ситца, пепельного цвета волосы и усы, а глаза странно зеленые и все время менявшие цвет. Он неизменно привлекал внимание: он был очень красив, очень робок и всегда очень молчалив.

— Тетя, а пан Малиновский сегодня сказал хоть одно слово? — спросила Кама, которая с особым удовольствием ежедневно его мучила.

Занятая беседой с Боровецким, Лапинская не ответила, а Малиновский опустил глаза и со странной нежной улыбкой снова принялся что-то записывать.

Теперь и сидевшие за столом женщины начали одна за другой подниматься и выходить — все они где-то работали.

Отчаянно зазвонил звонок в передней.

— Это мой Матеуш! Телеграмма! — воскликнул Кароль, хорошо знавший манеру звонить своего слуги.

И действительно, появился Матеуш с телеграммой от Морица.

— Оно только что пришло, и я вмиг, — доложил он.

— Пусть оно хорошенько вытирает ноги в передней, если оно ходит в грязных сапогах! — энергично скомандовала Кама.

Не обращая внимания на любопытные взгляды, Боровецкий подсел к окну и стал читать телеграмму:

«Все хорошо. Кнолль, Цукер, Мендельсон покупают. Первую партию отправил утром. Свози ко мне. Переплата пятнадцать процентов. Запасы невелики. Вернусь через неделю».

Кароль жадно пробежал телеграмму и не мог скрыть своей радости.

— Хорошие вести, пан Кароль? — спросила пани Стефания, глядя сиреневыми глазами на его просиявшее лицо.

— Очень хорошие!

— От невесты! — воскликнула Кама.

— Нет, всего лишь от Морица из Гамбурга. Хороша невеста! Если Кама будет паинькой, я сосватаю ее за Морица.

— Он еврей, не хочу, не хочу! — затопала ногами Кама.

— Ну, тогда за Баума.

Но Камы уже не было в комнате. Боровецкий начал прощаться.

— Вас-то гудки, кажется, не зовут.

— Все равно сегодня я должен спешить больше, чем всегда.

— Да, конечно, у вас никогда нет времени побыть с нами, уже три недели вы у нас не бывали вечером! — В голосе пани Стефании звучал легкий упрек.

— Пани Стефания, я не смею поверить, что мое отсутствие было замечено, я не так тщеславен, но я знаю твердо, что, пропуская эти вечера, я потерял гораздо больше, чем вы, гораздо больше.

— Как знать! — прошептала она, подавая ему на прощанье руку, которую он крепко поцеловал и вышел из столовой.

В передней ему преградила дорогу Кама.

— Пан Кароль, у меня к вам большая просьба, очень-очень большая…

— Слушаю и заранее обещаю все исполнить. Пусть дитятко попросит.

Кама не смотрела на него — короткие завитки черных волос закрывали весь ее лоб, и она их не откидывала; опершись спиною о дверь, сжав кулачки, она долго собиралась с духом.

— Пожалуйста, не браните Горна, помогите ему. Он этого заслуживает, он такой добрый, такой благородный, и ему в Лодзи так плохо, никто его не любит, все над ним смеются, а мне это неприятно, мне очень больно, я бы так хотела, чтобы… Иисусе, Мария, я не хочу, чтобы так было! — воскликнула она, разражаясь рыданьями, и убежала в столовую, потеряв одну туфельку.

«Дитятко влюбилось», — подумал Кароль, минуту постоял, затем поднял туфлю и пошел с ней в столовую, отворил дверь и, удивленный, остановился.

Кама в одних чулках гонялась за бегавшей вокруг стола маленькой болонкой, которая держала в зубах другую туфлю.

Девушка хохотала до слез, стараясь поймать воришку, но умница собачка ухитрялась в последний миг вывернуться и убежать, а когда погоня прекращалась, клала туфельку на пол и с озорным видом выжидала.

— Пиколо, отдай туфельку Каме, слушайся Каму, Пиколо! — приказывала Кама, потихоньку придвигаясь, но собачка разгадывала хитрость, хватала туфельку в зубы и опять убегала.

— Зато я отдам Каме потерю, хотя вполне мог бы ее присвоить.

— Ой, тетя! — в испуге закричала она, приседая, чтобы спрятать ноги.

Кароль поставил туфельку на пол и, от души развеселившись, вышел на улицу. Он спешил в контору Морица, чтобы осмотреть склады, где предстояло выгрузить хлопок. На обратном пути встретил Козловского, того самого любителя варшавской оперетты, с которым познакомился у Муррея.

— Бонжур, пан инженер! — приветствовал его Козловский, протягивая руку в щегольской красной перчатке.

— Морген!

— Я немного пройду с вами. — И варшавянин слегка сдвинул набалдашником трости цилиндр со лба.

— Извольте, и мне будет веселее. Как дела?

— Разумеется, превосходно. У меня есть великолепная идея, вот только ищу деньги. О, бабенка что яблочко! — воскликнул он, обернувшись вслед какой-то женщине, и самодовольно надвинул набалдашником трости цилиндр на лоб.

— Так вы по этой части собираетесь трудиться?

— Э, нет, с этим в Лодзи плоховато. Вчера я впервые встретил здесь красивую женщину, да она, известное дело, наверняка не здешняя.

— В Лодзи тоже есть красивые женщины.

Слово чести, я бы этого не сказал. А ведь я все время начеку, все время ищу, потому как, известное дело, без женщин, причем красивых женщин, я себе жизни не представляю.

— Ну, а та, вчерашняя? — подзуживал его Кароль, которого этот тип начал интересовать и забавлять.

— Так вот, слушайте. Иду я, знаете, по Пиотрковской, возвращаюсь из «Гранда». Гляжу, прямо мне навстречу идет дама. Костюм — шикарный, бюст — прелесть, фигура — что надо, волосы — смоль, глаза — темный сапфир, бедра — роскошь, рост — в самый раз. Ничего не скажешь, не женщина — погибель! А уж губки, доложу вам, пан инженер, как два пухленьких пончика.

— Видно, вы еще не обедали? — перебил его Кароль.

— Почему вы спрашиваете? — удивленно глянул на него Козловский, сдвигая цилиндр назад.

— Потому что вам пришло на ум такое кулинарное сравнение.

— О, да вы веселый спутник! — воскликнул варшавянин и фамильярно хлопнул его по животу. — Я, известное дело, кругом марш — и за ней. Она куда-то спешит, а я следом. За Новым Рынком, там, пониже, на тротуаре грязь, так моя красотка зонтик под мышку, обеими ручками приподняла платье и — вперед! У-у, вот было удовольствие, ножки прямо божественные, я был готов и ботиночки целовать. Осмотрел ее со всех сторон, а она все прикидывается, будто меня не видит. Тут я ее обгоняю и останавливаюсь перед какой-то витриной, а когда она подошла, посмотрел ей прямо в глаза. Она улыбнулась, да так мило, что меня, словно из печки, жаром обдало, прямо обожгла своими глазами. Идем дальше, она впереди, я за нею по пятам. Кто же она такая? Слишком уж явно не обращает на меня внимания, в этом есть что-то подозрительное. А у меня, знаете, своя метода, по которой я оцениваю женщин, вот и начал я разглядывать ее в упор. На первый взгляд, дама из высшего света, но я приметил, что причесана небрежно — это первый минус; шляпа была уж точно парижская это плюс; костюм дорогой, шерсть высшего сорта, сшит превосходно и вполне по сезону — это второй плюс; но смотрю повнимательней и вижу, что чулки обычные фильдекосовые, это меня смутило, у такой дамы должен быть шелк — второй минус!

— Вы служили в галантерейном магазине? — иронически спросил Кароль.

— Нет, но я в этих вещах знаю толк, изучал их методически, я, знаете ли, по манере одеваться, по деталям гардероба угадываю, кто? — откуда? — сколько?

— И кто же была та красавица?

Кароль не проговорился, что по описанию узнал пани Цукер.

— В том-то и штука, что не знаю, впервые моя метода меня подвела. Судя по шляпе и по лицу, то была светская дама, миллионерша; платье богачки, которая в карете ездит; опять же фильдекосовые чулки — не поймешь, то ли учительница, то ли жена чиновника или какого-нибудь купчишки; нижняя юбка — я и ее увидел — из желтого недорогого атласа еще сошла бы, но отделка-то была из простеньких бумажных кружев. Понимаете, пан директор, бумажных! — подчеркнул он почти угрожающе.

— Что же это означает?

— Что дешевка, друг мой, панельная красавица, а в лучшем случае принарядившаяся мещанка. Это меня добило. Я потерял к ней всякий интерес. Глянул на нее в последний раз, она, видимо, была оскорблена, потому что опустила подол прямо в грязь и перешла на другую сторону улицы.

— И вы опять пошли за ней?

— Нет, дружище, явно не стоило. Если я и ошибся в первой своей оценке, одного того, что она опустила подол и пошла, подметая им грязь, было достаточно, чтобы я убедился — обычная лодзинская шлюха. Да ни одна варшавская швея так не поступит: во-первых, у них красивые ножки и они любят их показывать, а потом — пачкать платье… Фи!

Он презрительно скривил рот и остановился.

— До свиданья. Мне надо зайти сюда, — буркнул Кароль и, чтобы избавиться от него, зашел в кондитерскую на углу пассажа Мейера.

Ему вдруг захотелось доставить удовольствие «колонии». Он накупил пирожных, взял коробку конфет и вложил в покупку записку, адресованную Каме:

«Пусть дитятко не плачет и поделится с Пиколо конфетами — может быть, он тогда не будет красть туфельки, — и прошу поверить, что негодник Кароль сделает все, что в его силах, для Г.».

Покупку он попросил отнести на Спацеровую улицу.

— Пусть и им что-то перепадет от моих заработков, — прошептал Кароль, выходя на улицу.

Он был так доволен собою и всем на свете, что любезно раскланивался направо и налево с многочисленными знакомыми, спешившими после обеда на фабрики и в конторы, и снисходительно поглядывал на Козловского, который шел по другой стороне улицы вслед за какими-то женщинами и пытался заглянуть им в глаза.

Козловский смешил его своим видом: пальто, скроенное наподобие обыкновеннейшего мешка, светлые панталоны, щегольски подвернутые на четверть локтя над лакированными ботинками, сдвинутый на затылок цилиндр и невероятно подвижное лицо, напоминавшее мордочку мопса.

На тротуарах было полно народу — толпы рабочих спешили на фабрики, призываемые хором пронзительных гудков; кое-кто на ходу еще дожевывал свой обед. Громко стучали деревянные подошвы, и стук этот, вместе с потоком закопченных, грязных, изможденных и оборванных рабочих, затихал, удаляясь в ворота и боковые улочки.

По краю мостовой двигалась убогая похоронная процессия. Белый гробик с голубым крестом на крышке несли четверо подростков в трауре, впереди, сонно шлепая по глубокой грязи, шел сгорбленный лысый причетник в голубой пелерине и нес распятие; за гробиком, прикрывшись зонтами, семенила кучка детей, прижимаясь к тротуару, так как их ежеминутно оттесняли дрожки, подводы и огромные, нагруженные тюками платформы, которые обрызгивали гробик черной, липкой грязью, и шедшая рядом старая женщина то и дело вытирала его своим передником.

На процессию никто не обращал внимания, некогда было, лишь иногда какой-нибудь рабочий приподнимал картуз или, вздохнув, набожно осеняла себя крестом работница — и бежали дальше, подгоняемые гудками, которые, будто холодные копья, пронзали тяжелый, серый, продымленный воздух; грязные струи дыма, извергаясь из множества труб, опускались на крыши и заполняли улицы нестерпимой вонью.

Боровецкий остановился — не попадутся ли дрожки, чтобы поскорей добраться до конторы, — и вдруг увидел, что с ним здороваются из проезжающей мимо коляски. Это ехала Мада Мюллер с братом; Вилли в красной шелковой шапочке, с зелено-красной лентой корпорации на груди сидел развалясь и держал на коленях большую черную коробку.

Коляска, подъехав к тротуару, остановилась в нескольких шагах.

— А где же обещанный список книг? Так вы держите слово? — с улыбкой спросила Мада у Боровецкого.

Боровецкий посмотрел в ее золотистые глаза.

— Признаюсь откровенно, запамятовал, но я исправлюсь и сегодня же пришлю, торжественно клянусь.

— Не верю, я требую более надежной гарантии, — весело прощебетала Мада.

— Я готов дать расписку.

— Мало! Подпись ваша немногого стоит, — смеялась девушка, забавляясь тем, как Боровецкий юмористически клялся, прижимая руку к сердцу.

— Тогда я подкреплю свою подпись гарантией какой-нибудь солидной фирмы.

— Наверно, пани Ликерт? — живо откликнулась Мада и быстро спрятала лицо в шелковую муфточку, сама испугавшись невольно вырвавшихся слов.

— Я ей столько раз говорил, что она дура, а она все не хочет верить, — проворчал Вильгельм.

— Вы куда идете? — спросила Мада, желая исправить свою неловкость и открывая красное, как мак, лицо.

— На работу, — непринужденно ответил Кароль, хотя упоминание о пани Ликерт больно его задело.

— Подвезем его? Ты согласна, Мада?

— О, с удовольствием. А вы согласны?

— Вот я уже сажусь вместо ответа.

— Вильгельм, сядь рядом с собакой, уступи место пану Каролю, — потребовала Мада.

— Благодарю, лучше я сам сяду ниже, мне будет удобней смотреть. Красивая собака.

— Стоит три тысячи марок. Получила медаль на выставке у Каприви.

— Значит, собачья знаменитость!

— Дурной пес, лает на меня, порвал мне новенький передничек.

— И вы не наказали его за такое преступление?

— Ну да, Вильгельм не разрешил бы его бить.

— А вы куда едете?

— Мада что-то высмотрела в Художественном салоне, верно, опять захочет купить какую-нибудь дурацкую картинку. А я решил немного покатать своего Цезаря, он дома скучает, совершенно как я.

— Когда же вы возвращаетесь в Берлин?

Мада очень громко и искренне рассмеялась.

— Он уже целый месяц как уезжает и каждый день из-за этого ссорится с папой.

— Молчи, Мада! Если ты дурочка, так не вмешивайся в дела, которых не понимаешь, — обрезал ее Вилли с раздражением, даже шрам на его лице побагровел.

Он распрямил свой могучий торс и нахмурил брови.

— Ну, скажите на милость, пан Кароль, вы меня тоже считаете дурочкой? Все в доме постоянно мне об этом твердят, так что в конце концов я сама должна буду в это поверить. Но все равно я, например, знаю, что Вильгельм наделал долгов в Берлине, а папа не хочет их оплатить, потому он и торчит в Лодзи, — со злостью сказала Мада, глядя на брата. — Ха, ха, ха, какое у него потешное выражение лица…

— Смотри, Мада, не то я выйду из коляски и пойду скажу фатеру, что ты тут болтаешь.

— Ну и выходи, нам с паном Боровецким будет просторней. Но вы еще не ответили на мой вопрос.

— На такой вопрос не может быть ответа.

— Вы не хотите сказать правду.

— Просто я этой правды не знаю.

— Когда же у меня будет список?

— Пришлю его сегодня.

— Не верю. Я желаю, чтобы вы в виде наказания сами его принесли.

— Если это — наказание, то как прекрасна может быть награда!

— Получите чашку хорошего кофе! — наивно выпалила Мада.

Вильгельм громко прыснул, даже Цезарь залаял.

— Разве я сказала глупость? — покраснев, спросила Мада с тревогой.

— Пана Вильгельма рассмешила собака, смотрите сами, какая она потешная.

— Вы добрый человек, даже папа так говорит и все у нас в доме говорят, кроме Вильгельма.

— Мада!

— Мне с вами очень приятно, но, к сожалению, вот уже моя фабрика. Благодарю и до свидания.

— Ждем вас в воскресенье после обеда.

— Я помню и огорчаюсь, что завтра не воскресенье, а четверг.

Мада, весело рассмеявшись, одарила его нежным взглядом.

Боровецкий с минуту постоял на тротуаре и увидел, что она несколько раз оборачивалась.

«Ах, почему у Анки нет миллиона! Какая жалость!» — думал он, торопливо направляясь на фабрику, где после обеденного перерыва возобновилось обычное бешеное движение.

Из соседних с фабрикой строений выехал отряд добровольного пожарного общества. Повозки, пожарные насосы, бочки, двигаясь в образцовом порядке, мчались очень быстро — грязь из-под колес и конских копыт летела брызгами во все стороны, на повозках поспешно натягивали мундиры превратившиеся в пожарников рабочие.

— Где горит, пан Рихтер? — спросил Кароль у командира отряда, одного из мастеров прядильного цеха. Ему помогал застегнуть мундир и подпоясаться фабричный привратник в своей будке.

— Горит Альберт Гросман! Стягивай потуже! — прикрикнул Рихтер на привратника, который никак не мог уместить его большущий живот в тесный пожарный мундир, даже пуговицы отлетали.

— Давно?

— Уже с полчаса. Но кажется, уже все загорелось. Потуже, пан Шмидт.

— И потому вы так спешите?

— Гросглик позвонил по телефону старику, просил сделать все, чтобы назло Грюншпану не дать сгореть его зятю.

— Почему так? Ага, они хотят его разорить.

— Это сегодня уже третий пожар.

— Фабрики?

— Известно.

— Возмещают убытки от последних банкротств.

— Чтоб их гром разразил, каторжники треклятые! Они наживаются, а мы, как собаки, должны мчаться, высунув язык, с одного пожара на другой.

— А как же иначе, им это необходимо, не то баланс не сойдется.

— До свиданья! Уф, сейчас лопну, ей-Богу! — крикнул Рихтер, усаживаясь в ожидавшие у ворот дрожки; лошади с места рванули вслед за пожарными повозками, которые, сияя блестящими касками пожарников, будто самоварами, виднелись уже на другом конце улицы.

— Хо, хо! Начинается горячая пора! — прошептал Кароль и поспешил к телефону, чтобы сообщить Максу Бауму про телеграмму Морица.

Не успел он отойти от телефона, как раздался звонок. Говорил Травинский — сейчас, мол, приедет по очень срочному делу.

— Жду тебя в печатном, — ответил Кароль и направился в цеха.

Он сразу очутился в круговерти снующих туда-сюда тележек, среди лязгающих машин и кип тканей, полотнища которых, похожие на разноцветные бесконечные ленты, двигались по цехам во всех направлениях среди трансмиссий, приводных ремней, маховых колес и людей; среди адского грохота и испарений, тучами плывущих над прачечной; среди хаоса разнообразных шумов, сотрясений, криков, скрипов, разнузданной, безумствующей энергии, увлекающей всех и вся и неистовым своим напряжением словно бы раздвигающей могучие фабричные стены; и Кароль полностью погрузился в сумасшедшую, захватывающую жизнь фабрики.

После чрезмерно нервного труда последних дней Кароль с облегчением и даже удовольствием отдался во власть этой чудовищно огромной окружавшей его деятельной силе.

Усталость проходила, в фабричном аду он словно бы набирался спокойствия и душевного равновесия, впитывая идущие к нему от людей и машин токи энергии.

Обойдя все цеха, Кароль возвратился в «кухню».

В кабинетике, отгороженном от «кухни» застекленной перегородкой, Муррей производил опыты на небольшой печатной машине. Пробы не удавались — краска расплывалась по ткани и заливала рисунок. Англичанин был в бешенстве, он сладко улыбался, но лицо его стало серым от возмущения, он по-бульдожьи скалил длинные желтые зубы. Вытирая руки передником, он негромко бранился.

— С самого полудня мучаюсь и не могу найти подходящий краситель!

Боровецкий рьяно принялся за работу, но вскоре ему помешал Травинский, который явился в таком волнении, что забыл даже поздороваться, и, еще стоя на пороге, попросил уделить ему минутку для разговора наедине.

— Пойдем-ка на склад вальцов, там никого нет, — предложил Кароль и повел его туда.

Травинский шел как во сне. Голубые глаза его блуждали вокруг, ничего не видя; на осунувшемся красивом лице лежала печать тревоги — она сквозила в удрученном взгляде запавших глаз, притаилась в уголках рта, не прикрытых небольшими светлыми усиками. Травинский был старым товарищем и другом Кароля, а теперь и владельцем довольно крупной фабрики хлопчатобумажных тканей.

— Говори же, что стряслось? — спросил Кароль, входя с ним в просторное, с высоким потолком помещение, уставленное железными стеллажами, на которых блестели аккуратно уложенные рядами медные печатные вальцы, похожие на большие свитки папируса, с напоминавшими иероглифы выпуклыми рисунками, которые печатались на тканях.

— Сейчас все расскажу, — еле слышно ответил Травинский, усаживаясь на какой-то тюк.

Он снял шляпу, оперся головой о стену и с минуту сидел молча, видимо, собираясь с мыслями.

— Ты болен? Вид у тебя неважный.

— Какой другой вид может быть у банкрота! — с горечью проговорил Травинский.

— Что же случилось? Опять кто-нибудь тебя обобрал?

— Хуже того. Я опять прогорел, и теперь мне, наверно, уже не оправиться.

— Да что ты говоришь! — с притворным удивлением воскликнул Кароль, уже знавший о невзгодах Травинского.

— Этот всеобщий крах, который задел самых сильных и из-за которого в эту минуту бушует пожар у Гросмана, не пощадил и меня. В субботу мне платить по векселям, а они у меня обеспечены векселями обанкротившихся, то есть я разорен. Да, платить в субботу. Не уплачу — все кончено. Треклятая моя судьба! Уже третий раз я на краю пропасти, но если теперь рухну, то больше уже не встану.

— Сколько ты должен платить?

— Пятнадцать тысяч рублей!

— Из-за такой небольшой суммы терпеть крах!

— Сумма невелика, но у меня ее нет. Хотел занять — не удается: теперь ни у кого в Лодзи нет наличных, такой переполох поднялся, что вчера Гросглик отказался ссудить двадцать тысяч Розенбергу. Чего уж тут говорить! Никто, ни один банк не желает учитывать даже самые солидные векселя, все боятся, вся Лодзь дрожит, и каждую минуту только и слышно, что кто-то обанкротился. Чем все это кончится? И к тому же никакого сбыта! У меня на складе готовой пряжи больше чем на десять тысяч, и ни одна собака ее не спросит, постоянные потребители сократили производство наполовину, а я-то должен продолжать работу, должен платить людям жалованье, должен жить и двигать эту махину — ведь если она хоть на миг остановится, я пропал. Беда, да и только, а тут еще эти банкротства, они меня окончательно зарежут. Какие времена! Под залог всей моей фабрики, такой уймы машин, и в придачу личной моей честности невозможно занять пятнадцать тысяч рублей.

— А у Бухольца не пробовал? Он вчера поддержал Волькмана.

— Он это сделал назло Шае, а я, знаешь, не могу идти к этому швабу просить о помощи. Он мне противен, я бы чувствовал себя униженным.

— Ну и что? Зато это бы тебя безусловно спасло.

— Да нет, он знает, что я о нем думаю.

— Я бы мог за тебя похлопотать.

— Спасибо, но я не могу, это было бы не только противно моим принципам, но попросту свинством и унижением — идти к человеку, которого ненавидишь и даже не стесняешься об этом говорить во всеуслышанье.

— Логика шляхтича, — с раздражением заметил Кароль, закуривая папиросу.

— У меня только одна логика, и это вовсе не логика шляхтича, а логика обыкновенного порядочного человека.

— Не забывай, что ты живешь в Лодзи. Вижу, ты постоянно об этом забываешь, тебе чудится, будто ты ведешь дело в обществе цивилизованных жителей центральной Европы. Лодзь — это лес, это пуща; есть у тебя крепкие когти — смело иди вперед и безоглядно души ближних, не то они тебя задушат, высосут из тебя все соки и выплюнут.

И Кароль долго еще говорил, тронутый бедственной участью Травинского, которого хорошо знал, ценил как человека, но в то же время испытывал к нему чувство некоторого презрения, возмущаясь польской щепетильностью, с какой тот вел свои дела в Лодзи, и уважением к порядочности, которую Травинский хотел блюсти в отношениях с людьми, — уважением столь неуместным в этом городе, где о порядочности никто и знать не желал и где — что еще важнее — мало кто был на нее способен. В этой пучине обмана и грабежа человек, отказывавшийся быть хоть отчасти таким, как все, не мог надеяться выжить, и, сколько бы ни трудился, сколько бы ни вкладывал капиталов в свое дело, его в конце концов извергали прочь, ибо он не выдерживал конкуренции.

Травинский долго молчал — откинув голову на длинный валец, он следил глазами за Каролем, который в возбуждении быстро шагал взад-вперед по узкому проходу между стеллажами.

Со всех сторон слышался глухой шум фабрики, похожий на неумолкающий гул моря, — стены дрожали, движущиеся по всему складу приводные ремни, переносившие энергию в соседние цеха, резко свистели, и еще более резкий лязг и скрежет токарных станков, доносившийся из соседнего модельного цеха, пронизывал воспаленные нервы Травинского тупой болью.

— Что же ты думаешь делать? — прервал молчание Боровецкий.

— Пришел просить тебя о помощи, я знаю, у тебя есть деньги. Поверь, если бы не такой крайний случай, я бы не решился.

— Не могу, ну никак не могу. Деньги у меня есть, но я, как ты, наверно, слышал, сам собираюсь открыть фабрику, а кроме того, как раз теперь на мне лежит обязательство по другому делу.

— Одолжи на месяц, в обеспечение этой суммы предлагаю тебе мою фабрику и все мое имущество. В крайнем случае этого наверняка хватит на покрытие долга.

— Я тебе верю, но денег не дам. Ты — неудачник, я бы попросту побоялся затевать дела с тобою. Возможно, ты устоишь, а возможно, потерпишь крах — кто знает? — мне же надо жить и обзавестись фабрикой. Я продлил бы твое существование на какой-нибудь год, а сам бы погиб.

— По крайней мере ты откровенен, — с горечью вымолвил Травинский.

— Дорогой мой, зачем же мне тебя обманывать! Я ненавижу бессмысленную ложь, как ненавижу сентиментальные излияния по поводу любого несчастного, которому от этого лишь та помощь, что он может подыхать, облитый слезами сочувствия. Я бы помог, если б мог, но поскольку не могу, не помогаю. Не могу же я отдать свой сюртук пусть даже совсем голому, если без него сам замерзну.

— Ты прав. Не будем больше об этом говорить. Извини, что я тебя побеспокоил.

— Ты на меня обижен? — воскликнул Кароль, задетый оттенком горечи в голосе Травинского.

— О нет. Ты так ясно поставил вопрос, что твой отказ мне вполне понятен, — другое дело, что от этого мне не легче, зато все хорошо понятно.

Травинский встал, собираясь уйти.

— Договариваться ты не намерен?

— Нет, и пытаться не буду, я способен только честно объявить себя банкротом.

— Ты мог бы поискать еще какие-нибудь способы.

— Подскажи, я с удовольствием выслушаю твой совет.

— Страховка у тебя солидная?

— Вполне, осенью я ее возобновил, после того неудавшегося поджога.

— Право, жаль, что тогда ты не сгорел. Тот рабочий, желая отомстить, оказал бы тебе, напротив, большую услугу.

— Ты говоришь серьезно?

— Вполне, и так же серьезно обращаю твое внимание на то, что в данную минуту горит Гросман, что ночью сгорел Гольдштанд, а завтра наверняка сгорят Фелюсь Фишбин, А. Рихтер, Б. Фукс и другие. Что ты на это скажешь?

— Что я никогда не был и не буду поджигателем и вором.

— Я же тебя к этому не склоняю, я только показываю тебе, каковы твои конкуренты, каковы их способы удержаться на плаву, — против них тебе не устоять.

— Ну что ж, погибну. Когда у меня уже не будет сил бороться, пущу себе пулю в лоб.

— А жена? — поспешно напомнил Кароль, заметив в глазах Травинского блеск отчаянья.

Травинский вздрогнул.

— Слушай, у меня появилась идея. Ты со стариком Баумом знаком?

— Мы соседи, живем совсем рядом.

— Пойди к нему, расскажи все начистоту. Он фабрикант, но чудак, и наверняка тебе поможет. Голову даю на отсечение, что, раз он твой знакомый, он тебе поможет.

— Мысль и впрямь хорошая, да кроме того, что я теряю, если он откажет!

— Действительно, ничего, попытаться стоит. Он среди лодзинских фабрикантов — уникум. Человек, который мог иметь миллионы и не пожелал нагнуться, чтобы их поднять; человек, который заплатил за других сотни тысяч рублей, враг крупных предприятий, консерватор, сноб или архичудак, как его называют, а по сути настоящий безумец, пережиток времен ручного ремесла.

Они молча простились.

При расставании Кароль почувствовал в Травинском какой-то холодок. Посмотрел в окно ему вслед со странным чувством жалости.

— Недотепа, шляхетский последыш, — произнес он вслух, чтобы заглушить в себе пока еще тихий голос совести, который быстро крепнул и заявлял о себе все громче.

Не пожелав оказать помощь, Кароль себя вполне оправдывал перед самим собою, и все же он не был собой доволен. Перед глазами все стояла эта светловолосая голова, лицо, будто отмеченное неизгладимой печатью заботы и тревоги. Кароль чувствовал, что надо было одолжить деньги, что он ничего бы на этом не потерял и оказал бы огромную услугу Травинскому. Угрызения совести становились все мучительней.

«Какое мне дело, если еще один свернет себе голову», — думал он, пробегая по стригальному цеху, заваленному до потолка кипами белой ткани, которую пропускали в машине между двумя лезвиями: одно спиралевидно двигавшееся по цилиндру и другое прямое с математической точностью срезали со скользившей меж ними полосы ткани хлопковый «мех», который образуется при тканье.

В этом белом, холодном и не очень шумном помещении работало десятка полтора женщин — воздух был мутен от едва заметных частиц хлопковой пыли, возникающей при стрижке ткани; она висела в воздухе, обволакивала машины и людей и, как серый густой мох, тряслась на трансмиссиях, приводивших в движение механизмы и уходивших куда-то в потолок.

Боровецкий беглым взглядом окинул «стригальню» и направился к лифту, чтобы спуститься вниз, как вдруг раздался короткий, страшный человеческий вопль.

Одно из колес, приводивших машины в движение, захватило куртку неосторожно прислонившегося рабочего и затянуло его в машину, рвануло, перевернуло, придавило, поломало, размозжило и, ни на миг не останавливаясь, выбросило кровавое месиво.

О спасении не могло быть и речи — рабочий был буквально разорван на части, тело его, как груда мяса, кровавым пятном алело на фоне белых некрашеных ситцев.

Послышались тихие всхлипы женщин, несколько работниц постарше опустились у трупа на колени и начали громко читать заупокойную молитву, мужчины сняли картузы, кое-кто набожно крестился — возле погибшего образовался тесный кружок. В глазах у людей не было горестных слез, но какая-то странная апатия дикарей.

Кругом все было тихо, только слышались рыданья женщин да из соседних цехов доносился стук неустанно работающих машин.

Вскоре появился фельдшер, он постоянно дежурил на фабрике. Боровецкий тут же ушел.

Прибежал и старший мастер отделения — увидев, что машины бездействуют, а рабочие столпились вокруг трупа, он еще с порога закричал:

— К машинам!

Все разбежались по местам, как спугнутые ястребом птицы; еще минута, и снова все пришло в движение, заработали все машины, кроме одной, преступно обагрившей себя кровью, — но ее сразу же принялись очищать.

— Ферфлюхт! Столько товара загубили! — ругался мастер, осматривая окровавленный ситец и браня рабочих за неосторожность; он грозился, что прикажет всему цеху сделать вычеты за испорченную ткань.

Боровецкий этого уже не слышал, лифт молниеносно спустился и выбросил его в красильном цеху.

Несчастный случай нисколько не взволновал его, он к таким вещам был привычен.

— Эй, Соха! — Окликнул он протеже своей невесты, который первый день работал на фабрике, перевозил на тележке ткани.

Парень отпустил ручку тележки и выпрямился перед Боровецким.

— Как у вас дела?

— А чего ж, работаем, милостивый пан!

— Ну, ну, работайте, да только поосторожней у машин.

— Ух и стервы! — начал Соха и хотел было сказать жене, чтобы она досказала остальное о том, как эти стервы ему нынче оторвали кусок его куртки, но жены поблизости не было, и Боровецкий уже ушел, так как ему сообщили, что Бухольц зовет его в контору; итак, Соха лишь уныло глянул на кургузый спенсер, оставшийся от его балахона, почесал в затылке, плюнул на ладонь и покатил тележку к лифту — на него уже со всех сторон сыпалась брань: чего, мол, загородил дорогу.

IX

Травинский вышел на улицу глубоко удрученный.

Направляясь к Боровецкому, он был почти уверен в благоприятном ответе на свою просьбу — как всякий человек в безвыходном положении, он принимал желаемое за действительное, за непреложный факт.

Травинский подозвал дрожки и велел ехать прямо на Пиотрковскую. Мыслей в голове не было никаких, он чувствовал себя разбитым и неспособным что-либо предпринять. Уже не пытаясь сопротивляться, он покорно отдавался острому, жгучему чувству горечи, нахлынувшему на него. Он смотрел на грязный, мокрый от дождя город, на кишащие народом тротуары, на бесчисленные трубы, подобно тополям возвышавшиеся над плоскостями крыш и утопавшие верхушками в вечернем сумраке, в котором белели извергаемые ими клубы дыма, стелившегося по крышам, смотрел на сотни подвод с углем, бесконечной чередой двигавшихся к фабрикам, на груженные товаром платформы, на мчавшиеся в разных направлениях дрожки и коляски, на бессчетные конторы и склады, битком набитые товаром и людьми, на все это безумное движение, царившее на улицах, на напряженно бурлившую вокруг жизнь города.

И на все это Травинский смотрел с отчаянием, сознавая свое бессилие, чувствуя, что еще минута — и он будет выброшен из этой адской круговерти, из этой машины, именуемой Лодзью, выброшен, как негодный осколок, как выжатый до капли лимон, как нечто ненужное городу-монстру. Смотрел с бессильной ненавистью на фабрики, светившиеся в темноте рядами окон, на длинную улицу, напоминавшую под пологом дыма и грязно-серого неба канал, откуда исходили лучи фонарей и где бился могучий пульс жизни. Взгляд Травинского скользил по жестким контурам фабричных зданий, от яркого света электрических солнц над фабричными дворами резало глаза, и было горько слышать глухой, но дышавший неутомимой мощью шум, доносившийся на улицы из фабрик и мастерских, горько ощущать кипящую вокруг жизнь — то было мучительное состояние умирающего, который последним взглядом гаснущих глаз видит, что на земле остается еще столько живых! И эта мысль терзала его душу неизъяснимой завистью.

Он не умел жить в этом мире.

Не умел приспособиться к среде.

Сколько сил он потратил, сколько умственных способностей, сколько стараний, сколько капиталов и своих и чужих, прожил столько лет, заполненных огорченьями, — ради чего? Чтобы опять начать все сначала! Опять строить дом, который в конце концов обрушится на его голову.

Терзания эти были нестерпимы. Травинский не мог усидеть в дрожках и пошел по Пиотрковской пешком. Следуя совету Боровецкого, он направлялся к старику Бауму, но хотелось немного оттянуть минуту последнего разочарования, к тому же ему трудно было уйти с этой улицы.

Он присоединился к двигавшемуся по тротуару людскому потоку, позволяя толкать себя и отдаваясь его течению. Бездумно смотрел на витрины лавок, даже купил конфет для жены в кондитерской, где всегда покупал, поздоровался там с несколькими знакомыми, потом пошел дальше, глядя на фабрики, на светящиеся окна, за которыми мелькали силуэты машин и людей; уличный шум оглушал и притуплял чувства.

Травинский не ощущал назойливо моросящего дождя, даже не раскрыл зонт. Он ничего не видел, перед его глазами стояли конторы, кишащие людьми, склады с товарами и неустанно работающие фабрики.

— Добрый вечер, пан Травинский!

— Добрый вечер, пан Гальперн!

Он пожал руку высокому, довольно неряшливо одетому Гальперну.

— Вышли в город прогуляться?

— Да, хотел немного пройтись.

— Лодзь в сумерки очень красива. Я каждый день иду из конторы пешком, чтобы прогуляться и посмотреть на город.

— Да вы влюблены в этот город, пан Гальперн.

— Сами посудите, если проживешь в городе пятьдесят шесть лет, видишь его всечасно, знаешь всех, так можно и полюбить.

— Что нового слышно в городе?

— Что слышно? Дела неважные, опротестованные векселя сыплются градом, скоро их можно будет скупать на вес. Но это, в общем, беда невелика.

— Как так?

— Шантрапе, конечно, придет каюк, а Лодзь все равно стоять будет. Я, пан Травинский, видывал в Лодзи и худшие времена. Но ведь после плохих наступают хорошие, и теперь тоже так будет, и нечего поднимать гвалт. Для умного человека всякое время хорошее.

— А когда настанет хорошее для честных? — с горькой усмешкой спросил Травинский.

— Э, пан Травинский, для них есть небо, зачем им хорошие времена?

— Кажется, Гросман сгорел?

— Да, и весьма, весьма аккуратно — двести пятьдесят тысяч страховки, считай, уже в кассе. Но вот у Гольдштанда, который сгорел этой ночью, небольшие недоразумения с полицией. И поделом: не умеешь обделывать свои дела, так лучше не берись.

— Кто же теперь на очереди?

— Из тех, что посолидней, А. Рихтер и Ф. Фишбин.

— Боровецкий мне сказал то же самое.

— Пан Боровецкий? Хо, хо, хо! Он-то Лодзь знает, знает, кто чем дышит.

— Но и вы тоже хорошо знаете Лодзь.

— Я? Да она у меня вся как на ладони. Уже пятьдесят лет я приглядываюсь к фирмам, которые тут возникают. Могу хоть сейчас сказать точно о всяком начинающем дело, сумеет ли он выжить! Поверьте, пан Травинский, я слов на ветер не бросаю, мое слово — это документ, это вексель с самым надежным жиро.

Травинский ничего не ответил, некоторое время оба шли молча.

Прикрываясь зонтом от дождя, Гальперн любовно глядел на дома и на фабрики; его большие черные глаза лучились на бледном худощавом лице, окаймленном седою бородой. У него были голова и лицо патриарха — на тощем сгорбленном туловище, облаченном в длинное замызганное пальто, которое висело на нем, как на вешалке.

— Я тут знаю каждый дом, каждую фирму, — с жаром заговорил Гальперн. — Я помню Лодзь, когда в ней было двадцать тысяч жителей, а теперь их триста! Хочу дожить до времени, когда будет полмиллиона, — раньше не умру! Я должен это видеть своими глазами, должен порадоваться.

— Если черт не поберет Лодзь до того, — с ненавистью пробормотал Травинский.

— Ха, ха, ха! Не говорите таких смешных слов, пан Травинский! Лодзь живет и будет жить! Вы ее не знаете! Известно ли вам, какой оборот она сделала в прошлом году? Двести тридцать миллионов рублей! — воскликнул Гальперн с восторгом и даже приостановился. — Недурная сумма. Покажите мне другой такой город!

— Не вижу, чем тут особенно похваляться, а впрочем, вы правы — такого преступного города во всей Европе нет, — злобно возразил Травинский.

— Преступный или не преступный, мне на это наплевать. Для меня важно другое — чтобы вырастали дома, чтобы строились фабрики, расширялись улицы, прокладывались коммуникации, дороги! Я хочу, чтобы моя Лодзь росла, чтобы в ней были роскошные дворцы, красивые сады, большое движение, большая торговля и большие деньги.

— Для начала уже есть большие аферы и большое жульничество.

— Это совсем неплохо, из этого и вырастет великая Лодзь.

— А пока желаю ей провалиться сквозь землю. Спокойной ночи, пан Давид!

— Спокойной ночи, пан Травинский. Надеюсь, это не последнее ваше пожелание для Лодзи?

— Последнее и совершенно искреннее. Эй, извозчик! — позвал Травинский.

— Недотепа! — презрительно прошептал ему вслед Гальперн и, повернув, медленно зашагал обратно, любуясь домами, фабриками, магазинами, складами, людьми как человек, завороженный могуществом этого города.

Он не замечал дождя, мочившего его несмотря на зонтик, в толчее, из-за которой густой поток прохожих оттеснял его то к домам, то к канавам; не видел дрожек и подвод, обдававших его грязью на перекрестках, — он шел как загипнотизированный.

Травинский поехал домой.

Жил он довольно далеко — в самом конце Констаниновской улицы велел кучеру свернуть на такую темную и грязную улицу, что тот отказался туда ехать.

Травинский пошел пешком по некоему намеку на тротуар, едва возвышавшемуся над уровнем немощеной проезжей части, представлявшей из себя черную болотистую речку, прорезанную золотистыми полосами света, падавшего из окон низких домиков по обе стороны улицы.

В домиках этих жили ткачи-надомники, в каждом окне виднелись силуэты работающих станков и людей, и по всей улице слышался однообразный стук и лязг. Даже невысокие, покосившиеся двухэтажные дома, кое-где с мансардами, гудели и дрожали от работы ткацких станков.

Поперечные улочки вели в поле и были такие же черные и грязные, так же стучали там станки, стояли такие же ветхие дома с покосившимися мансардами, поломанные заборы — кругом все те же нищета и запустение, да еще на Травинского дохнул холодом сырой, пронизывающий ветер с полей.

Над всей этой окраиной, утопавшей в грязи и убожестве, совершенно непохожей на другие районы Лодзи, господствовала фабрика Мюллера — пятиэтажные ее корпуса возвышались над морем низких домиков и садов и победоносно сияли тысячами окон и электрических солнц.

Фабрика Мюллера высилась как воплощение титанической мощи, чье дыхание, казалось, пригибало к земле жалкие скособоченные лачуги. Так и чувствовалось, что огромные цеха, гудящие от работы сотен машин, постепенно высасывают жизненные соки старой окраины, населенной роем трудолюбивых кустарей, что цеха эти пожирают и добивают остатки мелкого ручного ремесла, которое когда-то здесь процветало и еще оказывает отчаянное сопротивление без надежды на победу.

Фабрика Травинского скромно стояла рядом с фабрикой Мюллера, их разделяла только узкая полоса сада.

Травинский вошел в ворота, охраняемые одноногим стариком ветераном, лицо которого было испещрено рубцами; старик по-военному вытянулся перед хозяином, ожидая его приказаний, но Травинский лишь слегка улыбнулся этому ископаемому реликту славного прошлого и направился в контору, где несколько человек дремали над гроссбухами, затем заглянул в прядильный цех, где в чаще трансмиссий и приводных ремней, дрожавших от бешеной скорости, тяжело двигались сельфакты: словно притаившиеся чудовища, они изгибали белые от хлопка хребты, отступали от наблюдавших за ними рабочих, потом так же тяжело возвращались обратно, волоча, будто нити слюны, пряди хлопковых волокон, наматывающиеся на жужжащие бумажные катушки.

Не заходя на фабрику, Травинский пошел по длинному двору, освещенному желтым светом ряда газовых фонарей, которые при электрическом зареве мюллеровской фабрики казались не ярче свечных огней.

Дом его стоял в глубине небольшого сада, лицом к фабричному двору, и одной стороной выходил на пустынную улицу; был он двухэтажный, но, построенный в готическом стиле, имел вид четырехэтажного.

Несколько окон первого этажа с приспущенными шторами ярко светились.

Травинский прошел по анфиладе изящно обставленных комнат, теплых и очень уютных, где слышался нежный запах цветущих в жардиньерках гиацинтов, и вошел в небольшой будуар.

Ковры так плотно прикрывали пол и подошел он так тихо, что Нина, которая сидела у лампы и читала, его не услышала.

Травинский попятился и, став за портьерой, окликнул ее:

— Нина! — потом подошел поближе и, садясь рядом, спросил: — Вот так и сидишь одна?

— Кто же мог у меня быть? — грустно удивилась она.

— Ты плакала?

— Нет, нет! — запротестовала она, отворачивая лицо от света.

— Я вижу слезы.

— Мне было так грустно сидеть одной! — прошептала она, придвигаясь к нему и прелестным, мягким движением кладя голову ему на грудь, причем глаза ее снова наполнились слезами. — Я ждала тебя, а дождь все идет, все стучит по окнам, барабанит по крышам, так странно шумит в трубах, что мне стало страшно, страшно за тебя.

— Почему — за меня?

— Не знаю, почему, но у меня появилось какое-то дурное предчувствие. Но с тобой же ничего не случилось, правда? Ты здоров и спокоен, правда? — говорила Нина, обвивая руками его шею.

Она гладила его волосы, целовала бледный, пронизанный голубыми жилками лоб; ее зеленоватые с золотыми искрами зрачки тревожно блуждали но его худому, измученному лицу.

— Отчего ты такой печальный?

— Погода ужасная, откуда ж взяться веселью.

Он высвободился из ее объятий и начал ходить по будуару. В сердце у него закипала буря. Ему казалось, что, если бы он мог ей все рассказать, если бы мог открыть ей свое положение, такая исповедь сняла бы камень с его души, но в то же время, глядя на ее очаровательное личико, склоненное под лампой, которая озаряла мягким светом пышные каштановые волосы, золотившиеся на висках, он чувствовал, что ни за что на свете ничего не расскажет.

Травинский шагал все медленней, атмосфера чистоты и изящества, царившая в будуаре, доставляла ему какую-то болезненную радость; он окидывал странным взглядом красивую мебель и множество безделушек, имевших и впрямь немалую художественную ценность, — в последние годы их доставляли в Лодзь из всех стран мира, не считаясь с расходами, а Нина, с ее аристократической натурой и тонким художественным вкусом, с душою ранимой, как мимоза, чувствовала себя уютно только в окружении изящных вещей.

Муж этому не противился, он и сам любил искусство и испытывал потребность видеть вокруг себя творения художников. Но теперь, в ожидании разорения, его терзала страшная мука, терзал страх перед завтрашним днем, который неизбежно настанет и отнимет у него и все эти сокровища, украшавшие его жизнь, и покой, и счастье.

«Что делать?» — думал он удрученно, но в голову приходила только одна мысль — опять просить о помощи отца; в иные мгновенья эта мысль увлекала его, во взгляде загорались радость и надежда, но тут же глаза его опять гасли, и он сумрачно и тревожно смотрел на Нину, которая вдруг встала и пошла по анфиладе комнат.

Травинский посмотрел ей вслед, любуясь стройной, изумительно красивой фигурой, и Нина оглянулась, одарив его загадочной улыбкой.

Вскоре она вернулась с продолговатым, плоским деревянным ящичком, видимо, очень тяжелым.

Он взял ящичек из ее рук и, вопросительно глядя ей в глаза, поставил на стол.

— Угадай, что это. Я хотела сделать тебе сюрприз.

— Да нет, и пытаться не буду, — произнес он, бледнея; увидев на ящике почтовые печати, он понял, что это, наверное, опять какая-нибудь дорогостоящая покупка.

— Наш флорентиец Бандини прислал ту мозаичную плиту, которую мы видели летом. Помнишь?

— Ты его просила? — довольно резко спросил Травинский.

— Да, хотела сделать сюрприз моему повелителю. Ты же не сердишься, я надеюсь?

— Нет, Нина, нет, благодарю тебя от всей души, благодарю… — бормотал он, целуя ее руку.

— Открой, давай сейчас посмотрим. Я просила прислать меньшую, что подешевле; ну так дешево, что ты не поверишь.

— Счет он прислал?

— Вот он. Две тысячи лир, это же даром.

— Да, действительно, даром… — повторил он, дрожащими руками распаковывая ящик.

Мозаика была дивно хороша.

На прямоугольной плите черного мрамора с редкостным синеватым отливом были разбросаны пучок фиалок, светло-желтые и сиреневые розы, осыпанные золотистой пыльцой орхидеи; мотылек с рубиново-зелеными крылышками словно раскачивался вместе с орхидеей, на которой присел, а два других порхали в воздухе. И так совершенна была искусная работа, так правдоподобно было все изображено, что хотелось взять в руки эти цветы или схватить мотылька за крылышки.

Хотя Нина уже видела прежде эту мозаику, она ахнула от изумления и долго-долго смотрела на нее в немом восторге.

— Ты не смотришь, Казик?

— Да я ее уже видел, действительно прекрасно, в своем роде шедевр, проговорил он тихо.

— Знаешь, эту плиту надо вставить в широкую раму из матовой бронзы и повесить на стену, ее жалко вставлять в столик, — говорила Нина, очень осторожно обводя длинным тонким пальцем контуры листьев и цветов, упиваясь утонченным наслаждением от прикосновения к разноцветной смальте.

— Я должен идти, Нина! — сказал Травинский, вспомнив про старика Баума.

— Надолго? Приходи поскорее, золотой мой, мой единственный! — попросила Нина, прильнув к нему, и, прижимая ладонями его усы, стала целовать его в губы.

— Не больше чем на час. Схожу к Бауму, тут напротив.

— Буду ждать тебя с чаем.

— Хорошо.

Он поцеловал ее и пошел к двери, но остановился на пороге.

— Поцелуй меня, Нина, и пожелай мне удачи.

Она нежно его поцеловала, но в глазах ее было недоумение — она не понимала, что означают его слова.

— За чаем все расскажу.

Нина проводила мужа в прихожую и посмотрела сквозь застекленную дверь ему вслед, пока он не исчез в темноте. Вернувшись в будуар, она стала разглядывать мозаику.

Вдруг сильно стукнула входная дверь.

— Я забыл тебе сказать, что мой давний товарищ по университету, с которым ты в прошлом году познакомилась в Швейцарии, Гросман, сегодня сгорел.

— Как это сгорел?

— Ну, сгорела полностью его фабрика, ничего не спасли.

— Бедняга! — с сочувствием воскликнула Нина.

— Не стоит его жалеть, именно этот пожар и поставит его на ноги.

— Ничего не понимаю.

— Дела у него пошли худо, он, как у нас говорят, «закачался» и, чтобы поправить положение, устроил пожар на фабрике и на складах, которые были хорошо застрахованы в нескольких товариществах. Теперь он получит страховку, она четырехкратно покроет его убытки, и чихал он на все.

— Нарочно поджег? Но это же преступление! — возмутилась Нина.

— Да, так это именуется в кодексе и соответственно карается, но на обиходном языке это называется выгодным делом, — быстро проговорил Травинский, не глядя Нине в глаза; выражение лица у него было лихорадочное, тревожное.

— И так поступил человек, который казался мне вполне порядочным, даже благородным! Прямо не могу поверить. Помню, что его речи поражали высочайшей нравственностью, справедливостью.

— Что поделаешь! Когда он увидел, что разорен, то позабыл о нравственности, отложил ее до лучших времен. Без нравственности жить можно, а вот без денег — никак, — сухо произнес Травинский.

— Нет, нет, лучше умереть! — пылко вскричала Нина, все ее естество содрогнулось при мысли о преступлении. — Как хорошо, что ты так не думаешь, что ты никогда, никогда не совершил ничего дурного! Знаешь, если бы я даже не любила тебя, я все равно должна была бы тебя боготворить за твою доброту и благородство.

Казимеж ничего не ответил, только расцеловал ее горевшие негодованием глаза, пурпурные губки, с которых теперь срывались слова осуждения и проклятия людям безнравственным, непорядочным, грязи и гнусности житейской, расцеловал страстно, будто желая поцелуями этими скрыть чувство собственного глубочайшего унижения, вызванное ее словами, желая заглушить какую-то мысль, блеснувшую в его мозгу и ослепившую его.

Затем он поспешно вышел из дому и направился к фабрике Баума, расположенной напротив, по другую сторону улицы, в глубине обширного сада.

В конторе он застал только Макса, тот без сюртука сидел за конторкой.

— Отец на фабрике, могу позвать.

— Я пойду туда. Никогда не видел вашей фабрики.

— И смотреть нечего, убожество, — презрительно бросил Макс, снова принимаясь за работу.

Казимеж пошел по застекленному переходу, соединявшему контору с первым фабричным корпусом.

В просторном дворе, с трех сторон окруженном трехэтажными фабричными корпусами, было сумрачно и тихо, слабый свет исходил лишь из нескольких рядов окон, большинство этажей были совершенно темны, но внизу у входа уныло коптили керосиновые фонари, освещая красные скользкие от сырости стены.

Сухой, однообразный стук ручных станков заполнял темные коридоры, в которых валялись кипы отходов хлопка да обломки старых станков, и, действуя усыпляюще, нагонял уныние и тоску.

Лестницы и коридоры были безлюдны, лишь изредка слышался топот деревянных подошв, мелькал в темноте рабочий и исчезал в больших залах, расположенных в конце коридора; кроме стука станков да подошв, ничто не нарушало сонную тишину.

Фабричные цеха тоже были почти безлюдны и погружены в сумрак и сонное уныние. Эти просторные прямоугольные помещения с рядом чугунных столбов, подпиравших посередине потолок, были уставлены ручными ткацкими станками Жаккарда, стоявшими у широких окон. Половина станков бездействовала, густая хлопковая пыль покрывала их, будто седой мох.

Несколько ламп, подвешенных к столбам, освещали центральный проход и работниц, наматывавших на ручных веретенах пряжу на катушки. Веретена усыпляюще урчали, сонно склонялись над ними работницы, и сонно постукивали полтора десятка работавших станков, которые в слабом желтоватом свете, падавшем сверху от ламп на столбах, напоминали гигантские коконы, фантастически обмотанные многотысячными слоями разноцветных нитей, расходящихся во всех направлениях; внутри коконов, будто шелковичные черви, шевелились рабочие, ткавшие узорчатые ткани; они автоматически наклонялись, одной рукой нажимая на бёрдо, а другой делая горизонтальное движение, чтобы подтянуть сверху шнуры, и одновременно переступая ногами по педалям; со свистом, точно желтые длинные жуки, пролетали челноки через полосу пряжи и с утомительным однообразием тем же путем возвращались обратно.

Работницы все были пожилые, они окидывали проходившего по цеху Травинского апатичными тусклыми взглядами и так же сонно и автоматично продолжали ткать.

С болью в душе шел Травинский по этому полуживому цеху, с болью смотрел на агонию ручного ремесла, которое с безумным упорством пыталось бороться против чудовищ, чьи гигантские тела, заряженные могучей энергией и гудящие неодолимой мощью, виднелись через окна этих цехов.

Он спрашивал про Баума — ему указывали куда-то жестом или кивком, не отрываясь от работы, а если отвечали вслух, то даже не повышали голоса — все двигались как сонные, полумертвые, вид у всех был равнодушный и печальный; одолевало уныние этих темных, притихших, умирающих цехов, по которым шел Травинский, натыкаясь на столбы, на бездействующие станки, на людей.

Он прошел первые этажи двух корпусов — везде было запустение, уныние, сонная одурь.

Травинского, удрученного еще и собственным положением, все сильнее разбирала тоска, он потерял надежду на помощь Баума, шел с чувством человека, идущего к безнадежно больному, — эта фабрика, где когда-то трудилось до пятисот человек, а теперь числилось не больше сотни, казалась ему больным, умирающим организмом, которому даже гигантские деревья, шумевшие за окнами, словно бы пели заупокойную.

Баума-старшего он нашел в третьем корпусе, выходившем на улицу.

Старик сидел в небольшой комнатке за столом, заваленным образцами товара в виде отрезанных длинных полос.

Он крепко пожал гостю руку и подвинул ему стул.

— Давно вас не видел, — сказал Баум.

Травинский стал оправдываться заботами и делами, говорил долго, все не решаясь перейти к цели своего визита — мешало еще стоявшее в глазах печальное зрелище фабрики и такая же печаль в лице самого фабриканта, чьи поблекшие глаза то и дело невольно поглядывали в окно на фабрику Мюллера, ярко светившуюся всеми своими окнами.

Баум изредка бросал короткие реплики, он ждал объяснения причины визита.

Почувствовав это, Травинский прервал начатую было тираду.

— Я пришел к вам с просьбой, — сказал он прямо, и ему сразу стало легче.

— Извольте, слушаю вас.

Травинский вкратце обрисовал свое положение, но высказать просьбу не посмел, заметив, что Баум сурово нахмурил брови и в глазах его появилось выражение досады.

— Все мы едем в одной телеге, а вот они нас пожирают! — медленно произнес Баум, указывая на огромное здание фабрики за окном. — Чем я могу вам помочь?

— Займом или же вашим жиро на векселях.

— Сколько?

— Если я не раздобуду самое меньшее десять тысяч рублей, я пропал, — произнес Травинский тихо и неуверенно, словно опасаясь спугнуть искорку благожелательности, замеченную им во взгляде Баума.

— Наличных у меня нет, но я готов сделать для вас все, что в моих силах. Выдайте мне векселя на эту сумму — и я покрою ваш долг в этих пределах.

Травинский вскочил со стула и принялся взволнованно благодарить.

— Не за что, пан Травинский, я ведь ничем не рискую, я достаточно хорошо знаю вас и состояние вашего дела. Вот вам бланки, заполните их прямо сейчас.

Травинский был ошеломлен, это почти неожиданное уже спасенье всколыхнуло его душу; лихорадочно заполняя бланки векселей, он ежеминутно приподнимал голову и поглядывал на Баума, который то расхаживал по конторе, то останавливался у окна и смотрел на Лодзь с каким-то упрямством и суровостью во взоре.

Перед его глазами простиралась большая часть города: дома, фабрики, склады глядели в ночь десятками тысяч окон, за которыми двигались тени рабочих и машин, электрические фонари висели в сумеречном мглистом воздухе, сотни труб выбрасывали без устали клубы белого дыма, которые, будто облака, заслоняли огни и силуэты фабричных корпусов.

Баум вглядывался в панораму города, вытянув вперед голову. Росту он был такого же высокого, как сын, но гораздо худощавей и подвижней. Не любил многословия и обычно решал самые важные дела несколькими фразами. По характеру спокойный, даже чрезмерно, он подчинялся жене и детям порою до смешного, однако были у него свои пунктики, в которых он был непоколебим, — отзывчивость его славилась во всей Лодзи, и в то же время в собственном доме он был необычайно скуп.

— Какой срок вы назначите?

— Какой вам удобней, — ответил Баум, приотворяя дверь в соседнее помещение, где работали все станки.

Закрыв дверь, он сунул руки в карманы старого кафтана на фланелевой подкладке и опять принялся смотреть на город.

Зазвонил телефон — это было единственное новшество на его фабрике.

— Просят вас, пан Боровецкий, — сказал Баум.

Травинский удивленно взял трубку.

— Дорогой мой, я узнал от твоей жены, где ты. Я тут немного подсчитал, могу тебе одолжить пять тысяч рублей, но только на двухмесячный срок. Конечно, если ты хочешь, — сказал Боровецкий.

— Возьму с радостью! — горячо воскликнул Травинский. — Ты откуда звонишь?

— Из твоего кабинета, под охраной твоей жены, — был ответ.

— Подожди меня, я сейчас приду.

— Жду.

— Боровецкий хочет со мной встретиться. Вы с ним знакомы?

— Весьма поверхностно, я ведь не бываю в так называемом лодзинском высшем свете, у всех этих Бухольцев, Мендельсонов, Зальцманов, Мейеров и прочих кровососов. Знаю в лицо всех этих молодых, а тех, кто постарше, встречаю иногда у Михаля, где мы собираемся; когда-то, правда, мы все жили дружнее, но это было давно, когда в Лодзи еще уважали порядочность и не было миллионеров. Да, то были времена, о которых вы, молодые, и понятия не имеете. Самыми крупными лодзинскими фирмами были тогда моя да Гейера-старшего. Про пар, машины, электричество, векселя, подделки, банкротства, умышленные пожары никто и слыхом не слыхал.

— Однако то, что мы видим теперь, было неизбежно.

— Знаю, что неизбежно, что старый порядок всегда должен уступать место новому, а впрочем, что об этом говорить! — махнул Баум рукою и стал проверять векселя.

Бессильная злоба внезапно захлестнула его сердце, да так сильно, что горло перехватило, — подписав векселя, он довольно долго молчал.

— Вы торопитесь?

— Да, пойду, мне остается только еще раз от всей души поблагодарить вас за помощь.

— Не за что! А мне только одного жаль — что вы не жили в Лодзи пятьдесят лет тому назад, вот тогда надо было бы вам иметь фабрику. Ведь вы тоже не годитесь для нынешней Лодзи, пан Травинский, честным фабрикантам здесь нечего делать.

Травинский, спешивший домой, ничего на это не ответил; они еще обсудили некоторые вопросы о сроках векселей, затем Травинский откланялся.

В этот миг воздух прорезали гудки, возвещавшие конец работы, огни фабрик постепенно стали гаснуть, а сами здания исчезать во мраке.

Когда рабочие разошлись, отправился домой и Баум; дом его стоял в саду, напротив фабричных корпусов, фасадом к улице.

Переодевшись у себя в легкую куртку, старик сунул ноги в вышитые шлепанцы, прикрыл еще густые седые волосы маленькой шапочкой, расшитой белыми бусинками, и пошел в столовую, где уже накрывали к ужину.

За столом сидел Макс и помогал виснувшим на его шее племянницам строить домики из деревянных кубиков.

Девочки беспрерывно хихикали и весело, как птички, щебетали.

В глубоком кресле сидела и вязала чулок мать Макса, женщина лет шестидесяти с приятным, но болезненным лицом, серебряными очками на длинном носу, седыми, гладко причесанными волосами над невысоким выпуклым лбом; из кармана ее голубого передника торчал клубок шерсти; считая петли и поблескивая спицами, она поглядывала маслянистыми глазками и сладко улыбалась бледными губами сыну и внучкам, сидевшей с книгой дочери, фрау Аугусте, своей кузине, с давних времен занимавшейся всем их хозяйством, улыбалась стоявшим рядом двум буфетам, печке, старинной горке, уставленной фарфоровыми собачками, разными фигурками и тарелочками, двум рыжим котам фрау Аугусты, ходившим за нею следом с мурлыканьем и тершимся спиной о ее подол, — она всегда всем улыбалась какой-го словно приклеенной к губам, застывшей мертвенной улыбкой.

В комнате царили уют и покой старого добропорядочного дома. Всех тут связывала привычная родственная близость, все понимали друг друга без слов.

Старик свои заботы оставлял в конторе, домой же всегда приходил со спокойным, улыбчивым лицом, рассказывал жене о кое-каких делах, иногда спорил с Максом, каждый вечер уже лет двадцать подшучивал над фрау Аугустой, забавлялся с внуками, в которых не было недостатка, — все его четыре дочери давно были замужем — и постоянно просматривал «Кёльнише Цайтунг», а также одну из польских газет. И каждый вечер слушал какой-нибудь сентиментальный романс из разных «фамилиенблаттов»[23], которыми увлекались жена и дочери.

Сегодня все начиналось как всегда: старик сел за стол и поманил внука, который возле печки раскачивался на большом коне-качалке.

— Иди к деду, Ясик, ну же, иди!

— Сейчас прискачу! — кричал малыш; он хлестал коня прутиком, колотил пятками по бокам, но конь не спешил тронуться, и мальчик соскакивал на пол, гладил его по голове, похлопывал по груди и покрикивал: — Но, лошадка! Слушайся Ясика, Ясик поедет к деду, дед даст нам конфеток.

Он ласково уговаривал лошадку, толкал ее изо всех силенок и молодецки вскакивал в седло. Таким манером он объехал всю комнату и добрался до дедушки.

— Тпрру! Герман, коня в конюшню! — закричал малыш, но дедушка снял его с коня и посадил к себе на колени.

Мальчик тут же начал вопить и рваться к лошадке, так как ее коварно утащили девочки, потянув за рыжий хвост на другую сторону стола, к дяде Максу, возле которого чувствовали себя более защищенными от прутика братишки.

— А это что такое, Ясик? — закричал Баум, вытаскивая из кармана игрушечную трубу и показывая малышу над его головкой.

— Тлубочка! Деда, дай Ясику тлубку! — стал просить внучек, протягивая руки к игрушке.

— Не хочешь сидеть у деда, не любишь деда, вот и не дам тебе трубу, дам Ванде.

— Деда, дай Ясику тлубку, Ясик любит дедушку, Ванда дула, она дедушку не любит. Деда, дай Ясику тлубку! — просил малыш со слезами; он привстал на коленях у дедушки, но все равно не мог дотянуться, тогда он полез дедушке на плечи, обнял за шею, стал целовать его лицо, умолять все более горячо, не сводя с трубы голубых разгоревшихся глазенок.

Наконец дедушка дал ему трубу.

Благодарить было некогда, мальчуган соскочил на пол, побежал отнимать коня, причем поколотил девочек, а коня оттащил к печке, накрыл желтым шелковым платком, который стянул с матери, и принялся бегать по комнате, трубя что было сил.

Девочки с плачем прильнули к коленям дедушки.

— Вандзя любит дедушку.

— Янусе дать!

Жалобно всхлипывая, обе стали карабкаться по дедушкиным ногам. Но он быстро стряхнул их с себя и отбежал в сторону.

Девочки уже знали, что это значит, они с визгом пустились догонять дедушку, который загораживался от них стульями, прятался за буфеты и ловко уходил от погони, пока наконец не разрешил себя поймать в углу; тут он сгреб обеих шалуний под мышки и принес к столу, после чего дал себя обыскать и вытащить из карманов кукол, которых им принес.

Радости не было предела — малышки собрались у маленького столика под окном, придирчиво рассматривали кукол, вырывая их одна у другой из рук.

Дедушка с бабушкой наслаждались от души, только Берта заткнула уши, углубясь в чтение, а Макс громко свистел, чтобы не слышать диких воплей, к тому же он злился на отца, догадываясь по его поведению, что тот, видимо, опять кому-то одолжил деньги или за кого-то поручился; всякий раз, когда такое случалось, старик приносил детям или, как теперь, внукам игрушки, избегал Макса и держался со всеми особенно ласково и сердечно, принимая участие во всех разговорах и таким способом стараясь избежать вопросов сына.

Сегодня было то же самое.

За ужином старик говорил без умолку, сам рассадил всех детей, следил, как они едят, не переставая подшучивал над фрау Аугустой, которая отвечала всегда одинаково:

— Ja, ja, герр Баум, — и, бессмысленно улыбаясь, показывала длинные, желтые, кривые зубы.

— А где пан Юзеф? Видно, вы его спрятали у себя, чтобы потом грызть?

— Пан Юзеф сейчас приходит, — И прежде чем она успела пристроить на могучих коленях двух своих неотвязных котов, появился пан Юзеф Яскульский.

Был он чем-то вроде конторского практиканта, бедный юноша, которого Баум опекал вот уже несколько лет. Парень лет восемнадцати, огромного роста, со слишком большими ногами, слишком длинными руками, с большой, всегда растрепанной головой, круглым, вечно потным лицом, вдобавок чрезвычайно робкий, постоянно натыкавшийся на дверные косяки и на мебель.

Вошел он теперь в столовую довольно храбро, но, почувствовав на себе взгляды присутствующих, зацепился при поклоне за дорожку, ударился бедром об угол буфета, толкнул стул Макса и, красный, как бурак, удрученный своей неловкостью, сел за стол.

Хотя ему было уже восемнадцать лет и он окончил ремесленную школу, Юзеф был наивен, как ребенок. Воплощенное смирение, покорность, доброта, он, казалось, взглядом просил у всех прощения за то, что посмел оказаться в их обществе. Макса же очень боялся, потому что Макс постоянно над ним подтрунивал, вот и теперь, глядя, как у Юзефа за ужином все падает из рук, Макс расхохотался.

— Придется мне забрать вас у пани Аугусты, — сказал он, — и взять под свою опеку.

— Оставь его в покое, Макс, под нашей опекой ему будет не в пример лучше.

— Да вы из него делаете недотепу.

— А что бы ты хотел из него сделать?

— Человека, мужчину.

— Ну да, потащил бы его в кабаки, на пирушки… Фриц мне не раз с отвращением рассказывал о вашей холостяцкой жизни.

— Ха, ха, ха, Берта! Уж ты скажешь, смех, да и только! Фриц — и отвращение к веселой жизни! Нет, ты просто прелесть, только ты совсем не знаешь своего мужа.

— Макс, зачем ты рассеиваешь ее иллюзии? — шепнул ему отец.

— Вы правы, отец, но меня это раздражает; что бы ни наболтал ей этот болван, она всему так свято верит, что готова голову дать на отсечение за каждое его слово.

— Макс, не забывай, что ты говоришь о моем муже.

— К сожалению, нам с отцом слишком часто приходится вспоминать, что Фриц твой муж, что он член нашей семьи, иначе…

— Что — иначе? — воскликнула Берта со слезами на глазах, готовая кинуться на брата.

— Мы бы выставили его за дверь, — сердито проворчал Макс. — Ты сама захотела, вот я и сказал, теперь можешь плакать сколько тебе угодно, но помни: после плача ты выглядишь безобразной — глаза опухшие, нос красный.

Берта, и впрямь разрыдавшись, ушла из столовой.

Мать начала корить Макса за грубость.

— Оставь меня в покое, мама, я знаю, что делаю. Фриц — скотина, о фабрике нисколько не заботится, шляется по кабакам, а перед Бертой изображает неудачника, которому, видите ли, не везет, который надрывается ради жены и детей, как будто с первого дня их брака отец не содержит на свои средства весь их дом!

— Замолчи, Макс, зачем об этом говорить!

— А затем, что пора этому положить конец, тут ведь обыкновеннейшее тунеядство, отца преступно обманывают. Мы все трудимся ради того, чтобы наши зятья могли развлекаться.

Он умолк, так как в передней прозвенел звонок. Макс пошел открывать и вскоре возвратился с Боровецким.

У старика Баума вид был озабоченный и хмурый, но его жена встретила гостя очень сердечно и сразу же представила Берте, которая, услыхав звонок, вернулась в столовую и с интересом смотрела на этого единственного лодзинского донжуана, предмет городских сплетен.

Боровецкого радушно пригласили выпить чаю, но он отказался.

— Я поужинал у Травинских и на обратном пути решил на минутку зайти к Максу — у меня к нему дело, — оправдывался он, но все же вынужден был сесть за стол, так как фрау Аугуста с самой обворожительной из своих улыбок уже налила ему чай. Берта, еще со слезами в голосе, упрашивала выпить, а старая хозяйка подсовывала печенье.

Боровецкий перестал сопротивляться, настроение у него было превосходное, и вскоре он завладел беседой: с бабушкой говорил о внуках, перед Бертой восхищался красотой ее деток, которых ему тут же представили, минут пять восхвалял лежавший на столе модный роман, который она читала, покорил сердце фрау Аугусты, играя с ее любимцами, которые, мурлыча, залезли ему на плечи и терлись о его лицо, чем ужасно раздражали Боровецкого, вызывая желание схватить одного из котов за хвост и ударить об печку, даже Юзефа он не забыл. Он был так мил, любезен, изыскан, что не прошло и двадцати минут, как все были очарованы, и сам старик Баум, который его немного знал и недолюбливал, оказался втянутым в общую беседу.

Фрау Аугуста была в восторге, она наливала стакан за стаканом и доставала из буфета все новые лакомства, всякий раз показывая в улыбке свои желтые зубы. Один Макс молчал и со злобной ухмылкой смотрел на это зрелище. Наконец оно ему надоело, и, видя, что Кароль тоже не прочь уйти, Макс поднялся из-за стола и увел его в соседнюю комнату.

За столом воцарилась тишина.

Дети сидели возле деда и изучали свои игрушки. Юзеф, по заведенному обычаю, начал ежедневное чтение вслух. Хозяйка дома вязала чулок, Берта слушала, то и дело поглядывая на приоткрытую дверь в соседнюю комнату, где находились Макс и Кароль. Фрау Аугуста бесшумно убирала со стола, гладила своих котиков, а порой замирала на месте и, подняв вверх маленькие черные глазки, плававшие на ее лице, как два зернышка перца в зарумянившемся на сковородке масле, глубоко вздыхала.

— Дедушка, а у куклы ножка не болит? — спрашивали девочки, пытаясь разорвать куклу на части.

— Нет, не болит, — отвечал старик, гладя светловолосые кудрявые головки.

— Дедушка, а что там тлубит в этой тлубе? — спрашивал мальчик и, не получая ответа, очень ловко и с увлечением крутил в трубе прутиком.

— Дедушка, а головка у куклы не болит? — спрашивали девочки, ударяя куклу об пол.

— Кукла не живая. Ты, Ванда, дула.

Дети умолкли, в столовой слышался только голос Юзека, да вздохи фрау Аугусты, да тихие всхлипывания Берты — растроганная романом, она тихонько плакала и глубоко вздыхала.

— Удивительно приятная атмосфера в вашем доме, как у вас хорошо! — сказал Кароль.

Он удобно расположился в кресле и с удовольствием смотрел на сидевшее в столовой семейство.

— Раз в году это приятно, но не чаще.

— И это уже много — иметь один день в году, когда можно забыть обо всех делах, обо всех житейских заботах и ощущать тепло семейного счастья.

— Вот погоди, женишься — и будет у тебя этого счастья по горло.

— А знаешь, я собираюсь съездить на несколько дней в деревню, домой.

— К невесте?

— Да, ведь Анка живет у моего отца.

— Я хотел бы с нею познакомиться.

— Давай завезу тебя туда когда-нибудь хоть на несколько часов.

— Почему всего на несколько часов?

— Больше ты там не выдержишь, умрешь со скуки. Ох, как там скучно, серо, пустынно, ты и представить себе не можешь. Если б не Анка, я бы и двух часов не вынес под кровом предков.

— А как твой отец?

— Мой отец — мумифицированное воплощение шляхты времен демократии, он яростный демократ, но демократ шляхетский, как, впрочем, и все наши демократы. Очень интересный тип! — И Боровецкий умолк, иронически усмехаясь, но в глазах у него появился влажный блеск умиления — отца он любил всей душой.

— Когда ж ты поедешь?

— Как только Мориц возвратится, даже, вернее, как только приедет Кнолль, сегодня его вызвали телеграммой. Бухольц очень болен, дала себя знать застарелая болезнь сердца, у него был при мне сильнейший приступ, еле спасли, что ему, однако, не помешало, когда он пришел в себя, отругать меня так славно, что я был вынужден отказаться от места.

— Ты так спокойно говоришь об этом? — воскликнул Макс, видя, что Кароль встал и рассматривает вязанные крючком красно-желтые салфеточки, на которых стояли подсвечники и лампы.

— Рано или поздно мне пришлось бы это сделать. Я просто воспользовался удобным случаем, ведь мой контракт кончается только в октябре.

— Неужто у тебя хватило духу ответить на грубость возмущением и еще заявить о своем уходе?

Кароль рассмеялся, он ходил по комнате и разглядывал ряд висевших на стене пастельных портретов.

— Вся мудрость жизни состоит именно в том, чтобы вовремя возмущаться, смеяться, развлекаться, сердиться, работать — ба! — даже вовремя уйти из дела. Чьи это портреты?

— Наш семейный зверинец. Я понимаю справедливость твоих слов, но я-то никогда не умел уловить такой момент, никогда не мог им воспользоваться, меня всегда заносит.

— «Ибо суд без милости не оказавшему милости», — прочитал Кароль вслух библейский стих, вышитый шелком по канве, оправленной в дубовую рамку и висевшей между окнами.

— Читаешь священные протестантские максимы! По старому немецкому обычаю, вышили и повесили.

— А знаешь, мне это нравится, библейские стихи придают дому оригинальность.

— Ты прав. Недавно был у нас Травинский.

— Знаю, я же как раз от него иду, твой старик ему помог.

— Догадываюсь, потому что отец старался со мною не говорить и избегал моего взгляда. Какая сумма, не знаешь?

— Десять тысяч.

— Черт побери! Ох, эта немецкая сентиментальность! — тихо выругался Макс.

— Деньги не пропадут, — успокоил его Кароль, осматривая мебель с шелковой обивкой, накрытую гипюровыми чехлами.

— Да, знаю, этот идиот Травинский не сумел бы и десяти грошей заработать нечестным способом, но меня возмущает, что старик помогает всем, кому только поверит, и, разумеется, все его надувают. Фабрика еле дышит, склады так завалены готовым товаром, что класть некуда, каков будет сезон, неизвестно, а он, видите ли, забавляется филантропией, друзей спасает.

— Это правда, Травинского он спас.

— Но он губит себя и меня.

— Утешься тем, что твой отец самый порядочный человек в Лодзи.

— Не насмехайся, я бы предпочел, чтобы он был поумнее.

— Ты начинаешь рассуждать, как Вельт.

— А твои принципы лучше?

— Просто они — другие: лучше — хуже, более честно — менее честно — все это диалектика, не больше.

— Как тебе показалась легендарная пани Травинская?

— Определю ее кратко, в духе Сенкевича: сказка!

— Наверно, ты преувеличиваешь. Откуда бы Травинский взял такую?

— Ничуть не преувеличу, даже если прибавлю, что она прелестна и изысканна; а откуда Травинский раздобыл такую жену — так ты, Макс, не забывай, что Травинский вполне порядочный и весьма образованный человек. Смотри на него не как на фабриканта-неудачника, но как на человека. И ты поймешь, что, как человек, он экземпляр исключительный, утонченный, воспитанный в семье с давней культурой. Он мне рассказывал, что его отец, очень богатый житель Волыни, просто заставил его основать фабрику. Старик помешался на крупной промышленности, видит наш национальный долг в том, чтобы шляхта вступила в соперничество с самой низменной нацией и трудилась над развитием этой промышленности. Он надеется даже на возрождение своего сословия через промышленность. Травинский же для этого пригоден не больше, чем ты, например, танцевать мазурку, но отца все же послушался и мало-помалу разбазаривает на своей прядильной фабрике отцовские капиталы, превращает леса и земли в пряжу. Он сам видит и очень хорошо понимает, что наша лодзинская земля обетованная станет для него землею проклятой, но, несмотря на все, упрямо борется с невезением и неудачами. Заупрямился, хочет победить.

— Иногда такие вот упрямцы добиваются, чего хотят. Жена-то знает о его положении?

— Думаю, что нет, он, видишь ли, из того сорта людей, которые готовы пожертвовать собою, умереть, только бы к их близким не просочилась никакая дурная весть, не огорчила никакая забота.

— Значит, он любит свою сказочную красавицу.

— Там что-то большее, чем любовь, — я думаю, чувство чести и взаимного уважения, я убежден, что именно это прочитал в их взорах.

— Но почему она нигде не появляется?

— Не знаю. Трудно тебе передать, сколько очарования в речах этой женщины, в ее движениях, как изящно она откидывает голову.

— Ты так пылко говоришь о ней!

— Твоя дурацки проницательная усмешка ни к чему, я отнюдь не влюблен в нее, я просто не мог бы ее полюбить. Она мне нравится только как красивая женщина с необычайно одухотворенной внешностью, но это не мой тип, хотя рядом с нею все наши лодзинские красавицы выглядят как обычный ситец рядом с натуральным шелком.

— Покрась этот шелк в свои цвета.

— Оставь красильные остроты.

— Ты уже идешь? Пойдем вместе.

— Не могу, у меня еще есть дело в городе.

— И я не должен тебе мешать?

— Ты меня понял. Тебе кланялся Куровский, в субботу он приедет и приглашает, как всегда, отужинать, а пока спрашивает в письме, не похудел ли тот толстый шваб — это, видимо, ты — и не потолстел ли худой еврей — это о Морице.

— Он любит щеголять остротами. Бухольц взял его химикалии?

— Уже месяц их употребляем.

— Значит, он хорошо заработает, я слышал, что Кесслер и Эндельман тоже заключили с ним контракт.

— Да, он мне об этом писал. Он на верной дороге к богатству, точнее, он уже делает деньги.

— Пусть делает, будут они и у нас.

— Ты веришь в это, Макс?

— Зачем мне верить, я знаю, что мы их будем иметь, это же осуществимо, не так ли?

— О да, ты прав, мы разбогатеем. Но слушай, если дома ты застанешь Горна — он должен был прийти ко мне, — скажи ему, чтобы обязательно меня дождался, я буду не позже чем часа через два.

Они еще потолковали о телеграмме Морица, и Кароль, простившись со всеми, вышел вместе с Юзеком, который, едва переступив порог, откланялся и исчез в темноте.

X

Юзек шел навестить родных — он-то квартировал у Баума.

Родители его жили далеко, за старым костелом, на улочке без названия, которая шла параллельно знаменитой здешней речке, служившей вместо канавы и уносившей все фабричные сточные воды. Улочка же была похожа на свалку, загроможденную отбросами большого города.

Юзек шагал быстро, вскоре он уже входил в неоштукатуренный кирпичный дом, который светился, как фонарь, всеми окнами начиная с подвала и до чердака и гудел от ютившегося в нем человечьего роя.

В темных зловонных сенях с грязным полом он нащупал захватанные, липкие перила и живо сбежал в подвал, в длинный замусоренный коридор с земляным полом, заставленный разной утварью; там было людно, шумно, пахло гарью; освещался коридор подвешенным к потолку коптящим каганцем.

Преодолев попадавшиеся на его пути препятствия, Юзеф добрался до конца коридора. Там на него пахнуло душным, спертым воздухом подвала, отдающим гнилью и сыростью, — беленые стены были в рыжих подтеках.

Навстречу ему кинулась стайка ребятишек.

— Я думала, ты нынче уже не придешь! — сказала высокая, худая, сутулая женщина с изможденным зеленовато-бледным лицом и большими, темными глазами.

— Я задержался, мамочка, потому что у нас был пан Боровецкий, инженер с фабрики Бухольца, и я не смел уйти раньше. Отец еще не приходил?

— Нет, не приходил, — глухо ответила мать и, подойдя к плите, отгороженной висящей на проволоке ситцевой занавеской, стала разливать чай.

Юзек тоже пошел за занавеску и выложил на столик принесенные продукты.

— Взял сегодня у старика деньги за неделю. Может, спрячете?

Он положил четыре рубля с копейками — в неделю ему причиталось пять.

— Себе ничего не оставляешь?

— Мне, мамочка, ничего не надо. Одно жаль — не могу заработать столько, сколько вам требуется, — просто сказал Юзек, прежней его робости как не бывало.

Он нарезал хлеб на куски и хотел возвратиться в комнату.

— Юзек, сынок мой дорогой, дитя мое любимое! — умиленно прошептала мать, и слезы градом посыпались на ее впалые щеки и на голову сына, которую она прижала к груди.

Поцеловав ей руки, парень с веселым лицом возвратился к семейству дети сидели на полу, под маленьким зарешеченным окошком, выходившим на тротуар; было их четверо, от двух до десяти лет, и играли они тихонечко, потому что рядом лежал в постели старший брат, тринадцатилетний мальчик, больной чахоткой; кровать его была немного отодвинута от стены, чтобы влага не попадала на постель.

— Антось! — Юзеф наклонился к бледному, с зеленоватым оттенком лицу, с которого среди пестрого, сшитого из лоскутов белья смотрели на него с трагическим спокойствием обреченности стеклянистые неподвижные глаза.

Больной не откликнулся, только пошевелил губами и уставился на брата серыми блестящими глазами, потом с детской нежностью прикоснулся тонкими пальцами к его лицу, и бледная улыбка, словно угасающий лучик, мелькнула на его синеватых губах и оживила мертвенный взгляд.

Юзек сел на кровать, поправил подушки, расчесал своей гребенкой слипшиеся, мягкие как шелк волосы.

— Ну как, Антось, сегодня тебе лучше? — спросил он.

— Лучше, — шепотом ответил Антось, подтверждающе прикрыв глаза и улыбнувшись.

— Скоро выздоровеешь!

Юзеф весело щелкнул пальцами. Он с его сильным здоровым организмом совершенно не чувствовал, сколь опасно болен брат.

Антось медленно угасал от чахотки, последствия тяжелейшей инфлуэнци, и недугу изрядно помогала нищета, терзавшая всю семью уже года два, то есть с тех пор, как они из деревни перебрались в город; убивало его также лицо матери, с каждым днем все более печальное, убивали постепенно хиревшие младшие братья и сестры, и вечный стук станков, от которых день и ночь содрогался потолок над его головой, и влага, струившаяся по стенам, и крики соседей и драки, частенько вспыхивавшие в соседних подвалах и наверху, а главное — усиливавшееся с каждым днем сознание их гнетущей нужды.

Мальчик был развит не по летам — обрушившиеся на семью невзгоды и долгая болезнь еще больше развили его ум. При этом характер у него был спокойный, мечтательный.

— Скажи, Юзек, поля еще не зазеленели? — тихо спросил он.

— Да нет, сегодня же только пятнадцатое марта.

— Жаль, — И глаза Антося потемнели от огорчения.

— Через месяц все зазеленеет, ты тогда уже поправишься, мы соберем товарищей и пойдем на маевку.

— Вы пойдете одни, и мама пойдет, и отец, и Зоська пойдет, и Адась пойдет, а я не пойду, — покачал головою Антось.

— Ну, мы все пойдем, и ты с нами.

— Нет, Юзек, меня уже с вами не будет, — медленно произнес больной, и грудь его заколыхалась от рыданий, которые он тщетно пытался сдержать. Слезы брызнули из его глаз, как крупные жемчужины, и сквозь эти слезы он словно увидел какую-то жуткую бездну, губы у него задрожали, безумный страх смерти вдруг нахлынул на него. Антось дернулся, будто желая бежать. — Юзек, я не хочу умирать, не хочу, Юзек! — бормотал он, и чувствовалось, что сердце у него разрывается от муки.

Юзек обнял брата, чтобы заслонить его от матери, — он боялся, что она заметит слезы Антося.

— Ты не умрешь, — начал он утешать Антося, — доктор вчера говорил маме, что ты самое позднее в мае будешь совсем здоров. Не плачь, а то мама услышит, — шепнул он совсем тихо.

Антось немного успокоился, быстро утер слезы, потом долго смотрел на занавеску, за которой двигалась мать.

— Когда я выздоровлю, я поеду к дяде Казику на все лето. Правда?

— Мама об этом даже написала дяде.

— А в июне молодые дикие утки уже будут сидеть в камышах. Знаешь, вчера мне приснилось, будто я еду в лодке по нашему пруду, а ты и пан Валицкий стреляете диких уток. Так хорошо было на воде! А потом я остался один и слышал, как на лугах отбивают косы. Как бы я хотел увидеть наши луга!

— Еще увидишь.

— Но они ведь все равно уже не наши. А знаешь, почему я тогда упал, с буланого, — отец здорово меня за это поколотил. Я тогда не хотел говорить, потому что досталось бы Мацеку, но он и впрямь был виноват — он так слабо подтянул подпругу, что седло вместе со мной перекрутилось, как же было не упасть! А вот на папином жеребчике я бы не побоялся ездить. Накинул бы на него уздечку с удилами, взял бы поводья покороче, чтобы он не мог артачиться и на дыбы становиться, и только стегал бы легонько кнутиком по брюху. Вот бы поскакал, а?

— Ну да, поскакал бы, только и его удержать не просто, он, знаешь, такой норовистый.

— Удержу, Юзек! Вот так я бы взял!

И Антось начал показывать руками, как он возьмет поводья; он хмурил от напряжения брови, чмокал и кивал, будто раскачиваясь в седле. На щеках его проступили алые пятна.

— И мы тоже поедем, Юзек! — закричали дети, подбегая к кровати.

— Поедете, только на подводе, — серьезно ответил Антось.

— На подводе с цетвелкой кастановых, — прощебетала девочка, прижимаясь к коленям Юзека светлой как лен головкой и поглядывая на братьев голубыми, сияющими от радости глазенками.

— Но! — покрикивал толстенький мальчик, толкая впереди себя стул и ударяя по нему кнутиком, скрученным из обрывков старого маминого фартука.

— Поедешь, Геля, все поедут, и Игнась, и Болек, и Казик.

— Юзек, а я знаю, что такое костел! Это такой дом за мельницей, куда мы так долго ехали, и там играет орган — буумм… буумм… и люди носят на палках платки с картинками и вот так поют: А! а! а! а! — запел мальчик, подражая услышанному когда-то костельному пенью; он взял из угла швабру, повесил на нее носовой платок Антося, весь в кровавых пятнах, и начал очень важно ходить вокруг стола.

— Погоди, Болек, мы тоже сделаем костел! — закричала девочка, и дети быстро покрыли себе головы кто чем и достали из комода книги.

— А я буду ксендз, — заявил старший из них, девятилетний Игнась.

Он накинул себе на плечи фартук, нацепил на нос мамины очки, открыл книгу и тонким голоском запел:

— «In saecula saeculorum… um…»[24]

— Аминь! — хором ответили дети и продолжали петь, с важностью вышагивая вокруг стола.

У каждого угла они останавливались, ксендз опускался на колени и крестил их; пропев несколько слов, двигались дальше, выводя идущие из сердца напевы, которыми их с детства напитали в деревне.

Яскульская молча смотрела на них.

Антось тоже подпевал вполголоса, а Юзек наблюдал за матерью, которая украдкой вытирала слезы и, опершись на маленький столик, погружалась мыслями в недавнее прошлое, что было еще так живо в их сердцах.

Для Антося не было ничего дороже этих воспоминаний. Он перестал петь — унесся душою в любимую деревню, умирая от тоски по ней, как растение, пересаженное в негодную почву.

— Дети, чай пить! — позвала наконец мать.

Антось тотчас словно бы проснулся и, не понимая, где находится, с удивлением озирался вокруг, смотрел на зеленые от сырости стены, на которых портреты предков и почерневших рамах гнили вместе со всей семьей, спасенные при постигшей их потомков катастрофе, и слезы блеснули в его глазах; он лежал, будто онемев, и смотрел мертвенным взором на грязно-бурые капли влаги, сочившиеся из стены.

Юзек выдвинул стол на середину комнаты, все семейство живо расселось вокруг, дети с жадностью набросились на хлеб и чай, только Юзек не ел, он глядел озабоченным отцовским взором на светло-русые головки и глаза, тревожно следившие за тем, как исчезает хлеб, глядел на мать, которая, ссутулясь, с лицом мученицы, бесшумно, как тень, двигалась по комнате, обнимая всех своим взором, излучавшим безграничную любовь. Лицо ее с тонкими аристократическими чертами, исполненное нежности и отмеченное печатью страдания, чаще всего обращалось к больному.

За чаем никто не разговаривал.

Вверху, над их головами, безостановочно стучали ткацкие станки и глухо урчали прялки, отчего весь дом постоянно дрожал, а порой в окошко проникал с улицы смутный шум голосов, или звуки шлепающих по грязи ног, или грохот проезжающих повозок.

Лампа под зеленым абажуром освещала только головы детей, а вокруг них комната тонула в полутьме.

Вдруг резко отворилась дверь и в комнату, шумно топнув на пороге, чтобы сбить грязь, вбежала молодая девушка.

Она бурно кинулась целовать Яскульскую, тискать детей, которые с криками к ней устремились, подала руку Юзеку, затем наклонилась над больным.

Добрый вечер, Антось, вот тебе фиалки! — воскликнула она и, отколов с корсажа на пышной груди букетик, положила его Антосю на одеяло.

Спасибо. Хорошо, что ты пришла, Зося, спасибо!

Антось жадно вдыхал нежный аромат цветов.

— Ты прямо из дому?

— Нет, я была у пани Шульц, там Фелек играл на гармони, я немножко послушала и бегом к Мане, а от нее уж к вам заглянула по пути.

— Мама здорова?

— Спасибо, здорова вполне, с нами со всеми так переругалась, что отец пошел пиво пить, а я на весь вечер убежала. Знаешь, Юзек, этот твой молодой Баум очень симпатичный молодой человек.

— Ты с ним познакомилась?

— Мне его нынче в обед показала одна чесальщица.

— Он очень хороший человек! — горячо подхватил Юзек, глядя на Зосю, которая и минуты не могла усидеть на месте; начала вместо Яскульской разливать чай, пересмотрела все книжки, лежавшие на старом комоде, подкрутила лампу, исследовала вязанную крючком салфетку на швейной машине, пригладила детям волосы — крутилась по комнате, будто юла.

Печальное, мрачное, как могила, жилье наполнилось весельем горячей, здоровой юности, которым веяло от прехорошенького смуглого личика Зоси и ее черных живых глаз.

В движениях ее, в уверенном тоне была почти мужская резкость — следствие работы на фабрике и постоянного общения с мужчинами.

— Вам не следует носить этот платок на голове, пани Яскульская, он вас портит.

— Смешная ты, Зося, делать мне такое замечание!

— Что ж, если это правда! — Зося хлопнула себя по бедру, дернула кончик своего весьма недурного носика с маленькими, красиво очерченными ноздрями и принялась поправлять прическу перед висевшим на стене зеркальцем.

— А ты все хорошеешь, Зосенька!

— Вчера мне то же самое сказал молодой Кесслер, тот, что у нас в прядильном цехе начальник. — И Зося весело рассмеялась.

— Тебе это нравится?

— А мне безразлично. Все парни мне это говорят, а мне смешно.

Она презрительно выпятила алые губки, но по сияющему удовольствием лицу было видно, что такие комплименты ее радуют.

Зося болтала без умолку, рассказывала разные истории про работниц их фабрики, про мастеров, инженеров, потом стала помогать Яскульской раздевать и укладывать детей, которые отчаянно сопротивлялись, — все они души не чаяли в Зосе, она так хорошо умела их занять и развеселить.

— А знаете, пани Яскульская, я продала и те два вязаных покрывала и две курточки. Деньги будут в субботу, после получки.

— Бог тебя вознаградит, Зосенька!

— Пустяки! Вы таких курточек еще нашейте, только понарядней, а уж я их всучу нашим.

— Кто купил покрывала?

— Молодой Кесслер. Увидел, как я во время обеда показывала их в конторе, он и забери домой, а потом сказал, что его мать купила, даже не торговался, вот славный человек! Антось, а ты помнишь, как мы в прошлом году у Мани танцевали?

— Помню, — живо отозвался мальчик.

— В этом году фабрика всем нам устроит маевку, поедем в Руду. Пусть себе мама как хочет, хоть на стенку лезет, а я с отцом поеду. Юзек, вы в воскресенье играли?

— Да, играли, но Адася не было. Он что, дома остался?

— Уж этот Адась! Мы его с месяц дома не видим, все сидит небось у тех дам на Спацеровой, а они, видно, какие-то вертихвостки.

— Не говори так, Зося, я хорошо знаю пани Лапинскую и пани Стецкую, они очень порядочные женщины, потеряли, как и мы, свое состояние и теперь, как все, тяжко трудятся.

— Я-то их не знаю, это мама сказала, но мама иногда так врет, что слушать стыдно, а на тех женщин наговаривает, верно, потому, что Адам вечно у них торчит.

— Отец ходит в ночную смену?

— Конечно, гнет спину с десяти вечера до шести утра.

— А знаете, мама, — вмешался в разговор Юзек, — нынче я встретил в полдень на Пиотрковской Стаха Вильчека, того, что был моим репетитором в шестом классе, сына органиста из Курова. Помните его, мама? Он однажды приезжал на каникулы.

— Что ж он делает в Лодзи?

— Не знаю. Сказал, что служит в железнодорожной экспедиции, но при этом у него еще всякие другие дела: держит лошадей и возит уголь со станции на фабрики, имеет дровяной склад на Миколаевской, и говорит, что открывает в Варшаве лавку, будет продавать остатки со згежских[25] фабрик. Уговаривал, чтобы я пошел работать к нему на склад.

— И что ты ему ответил?

— Решительно отказался Пусть бы даже больше платил, но ведь неизвестно, долго ли продержится.

— Ты правильно поступил, к тому же — быть под началом у какого-то сына органиста! Хорошо его помню еще по тем времена, когда он приносил нам облатки на Рождество.

— Интересный мужчина? — спросила Зося.

— Вполне, и одевается так модно, будто он по крайней мере владелец фабрики. Он вам, мама, кланялся и сказал, что придет нас проведать.

— Ох, Юзек, лучше пусть не приходит, зачем ему видеть, как и где мы живем. Нет, нет, мне его визит был бы очень неприятен. Пусть Бог помогает ему в делах, но зачем ему знать о нашем положении.

— Ну, знаете, пани Яскульская, такой человек может пригодиться.

— Зося, милая, уж у таких людей мы помощи просить не будем! — довольно резко возразила пани Яскульская; самолюбие ее было сильно задето ей искать помощи у мальчишки, которому в лучшие времена она сама помогала поступить в гимназию, у сына какого-то органиста, которого принимали в передней и давали гостинцы.

Сама мысль об этом была нестерпима для ее фамильной гордости.

— Идет отец с доктором, — сказал Антось, услышав в коридоре голоса.

Действительно, то был Яскульский, а с ним Высоцкий, о котором сплетничали, что, хотя у него пациентов больше, чем у всех других врачей в Лодзи, он, мол, живет на средства своей матери, так как лечит только бедняков.

Высоцкий любезно поздоровался со всеми, задержавшись взглядом на Зосе, которая стала так, чтобы ее лучше было видно; потом принялся обследовать больного.

Зося усердно помогала ему приподнимать Антося, все время вертелась возле кровати, и Высоцкий наконец с раздражением сказал:

— Прошу вас оставить нас одних.

Раздосадованная Зося удалилась за занавеску — там пан Яскульский, сидя на ящике для угля и чуть не плача, оправдывался перед женой:

— Ну, клянусь же тебе, я нисколько не пьян. Встретился я со Ставским. Помнишь его? В Лодзь приехал он бедняк бедняком, потому что швабы его, как и нас, выжили из усадьбы. Ну, пошли мы в ресторан «Польский», поплакали над нашей долюшкой, выпили по рюмочке, вот и вся наша пьянка, а потом я одному еврею порекомендовал лошадей для покупки, и мы выпили на магарыч, а больше ни капельки. Был у Шварца, место уже занято, но вроде бы должно освободиться место на железнодорожных складах, завтра пойду к директору, может, удастся устроиться.

— Да, как все тебе удается, — с горечью пробормотала жена, тревожно глядя на Антося и на доктора.

Уставясь покрасневшими глазами на лампу, Яскульский молчал. На его опухшем лице с пышными светлыми усами лежала печать беспомощности и какого-то прямо-таки рокового разгильдяйства.

Он и впрямь был типичным разгильдяем.

Из-за разгильдяйства потерял и свое, и женино состояние, из-за разгильдяйства вот уже два года не мог найти работу, а если стараниями друзей ему находили место, он тут же его терял, опять-таки из-за своего разгильдяйства.

Он был чрезмерно мягок и чувствителен, умом не блистал, мужеством не отличался, по любому поводу пускал слезу, жил надеждой на наследство и на перемену к лучшему, а покамест все искал место, давал советы насчет покупки лошадей и постепенно спивался, тоже по разгильдяйству, не имея сил противостоять, когда потчевали, а семья между тем погибала от бедности, и он ничем не мог помочь, ибо ничего не умел делать и ни к чему не был способен.

Жена принялась шить курточки, фартуки, чепчики и по воскресеньям ходила их продавать в Старое Място; взялась было стирать белье живших в их доме рабочих, но на это у нее не хватило сил; тогда она начала давать домашние обеды тем же рабочим, но этого оказалось недостаточно, и она, сознавая, что сама не очень-то образованна, стала давать уроки дочкам фабричных мастеров и служащих, учила их польскому и французскому языкам и игре на фортепьяно.

Все эти усилия, напряженная работа по восемнадцать часов в день приносили ей рублей десять в месяц. Но она спасала семью от голодной смерти, и действительно сумела спасти.

С недавних пор их положение стало поправляться, когда Юзек начал зарабатывать по двадцать рублей в месяц и все до гроша отдавать матери.

— Ну как, пан доктор? — спросила она, подходя к Высоцкому, когда он закончил осмотр.

— Без перемен. Лекарства давайте те же самые, а к молоку можно подливать коньяк.

Он достал из кармана пальто бутылку и коробочку с порошками.

— Что же дальше будет? — спросила она так тихо, что он скорее догадался, чем услышал.

— Кто может знать! Надо бы его отправить в деревню, как только потеплеет. Я было подумал о летних лагерях, но это не для него. Во всяком случае, что касается двоих ваших старшеньких, я мог бы похлопотать, чтобы их отправили с другими детьми, неделя-другая в деревне пойдет им на пользу.

— Благодарю вас.

— Ну что, молодец, поедем летом на травку, а?

— Поедем, пан доктор.

— А читать ты любишь?

— Очень люблю, только я уже все книжки прочитал, даже старые календари.

— Завтра пришлю тебе новые книжки, только ты должен будешь мне рассказать обо всем, что прочтешь.

Антось крепко сжимал руку доктора, не в силах от радости слова вымолвить.

— Ну, будь здоров, через несколько дней я опять зайду.

Высоцкий ласково погладил его потный, холодный лоб и начал надевать пальто.

— Пан доктор, — робко заговорил Антось. — Эти фиалки так хорошо пахнут. Милый пан доктор, возьмите их. Вы так добры ко мне, как мама, как Юзек, возьмите их, это Зося мне принесла, а вы их возьмите, — упрашивал мальчик слабеньким голосом, но с такой горячностью, что растроганный Высоцкий взял букетик и приколол к отвороту пальто.

Когда он прощался, Яскульская хотела сунуть ему в руку рубль.

Он отпрянул как ошпаренный.

— Пожалуйста, пани, без этих глупостей! — с возмущением воскликнул пан Высоцкий.

— Простите, но мне же неудобно, что вы, пан доктор, тратите столько времени и труда…

— Чего там, ваш сын мне уже заплатил. Спокойной ночи, пани. — И он исчез в коридоре вместе с Яскульским, который пошел проводить доктора по переулкам до Пиотрковской.

— Дурацкая шляхетская фанаберия, — бормотал Высоцкий, шагая так быстро, что Яскульский еле за ним поспевал.

— Пан доктор, у вас для меня ничего не будет? — спросил Яскульский, наконец поравнявшись с доктором.

— Места есть, да только там надобно работать.

— Разве ж я не хочу работать?

— Может, вы и хотите, только в Лодзи хотенья недостаточно, здесь надо уметь работать. Почему вы, например, не остались у Вейсблата? Место было неплохое.

— Слово чести, я не виноват. Директор так меня преследовал, так ко мне придирался, что я не мог выдержать, меня постоянно оскорбляли…

— Тем, кто оскорбляет, дают по морде, но прежде всего надо не давать повода ни для насмешек, ни для оскорблений. Мне было стыдно за вас.

— Но почему? Я же честно работал.

— Да, знаю, но мне было стыдно за ваше разгильдяйство.

— Я работал, как умел и как мог, — со слезами в голосе возразил Яскульский.

— Да не плачьте же вы, черт возьми, вы же не подсовываете мне слепую лошадь, я вам и так верю.

— Слово чести, вы меня оскорбляете…

— Тогда возвращайтесь-ка с Богом домой, я и сам доберусь до Пиотрковской.

— Прощайте, — коротко ответил Яскульский и повернул обратно.

Высоцкому стало стыдно за свою грубость с этим растяпой, но уж слишком он его раздражал, невозможно было сдержаться.

— Пан Яскульский! — позвал он.

— Слушаю вас.

— Может, вам нужны деньги, я могу одолжить несколько рублей.

— Да нет, слово чести, благодарю вас, — слабо сопротивлялся Яскульский, уже смягчаясь и забывая об обиде.

— Вот, возьмите, а вернете мне все сразу, когда получите наследство от тетки.

Высоцкий сунул ему в руку трешку и пошел дальше.

Яскульский под фонарем сквозь слезы осмотрел бумажку, повздыхал и побрел домой.

Высоцкий же, выйдя на Пиотрковскую, медленно зашагал в гору, глубоко удрученный зрелищем нищеты, которое ежедневно представало перед ним.

Усталый, печальный его взгляд блуждал по зданиям притихшего города, по фабрикам, темневшим в глубине своих дворов, как черные спящие чудовища, по бессчетным светящимся окнам домов, глядевшим во влажную дождливую ночь. Высоцким владело странное раздражение и беспокойство, душу томил необъяснимый страх, смутная тревога, которая порой, без какой-либо внешней причины, нахлынет на нас, лишая покоя, и ты, изнервничавшись, с опаской смотришь на дома, не обрушатся ли на тебя, ждешь трепеща грозных известий, думаешь о всевозможных несчастьях, которые случаются с людьми.

Такое вот настроение было у Высоцкого.

Домой идти не хотелось, даже не было желания почитать газету в кондитерской, мимо которой он проходил, в эту минуту все ему было безразлично, тревога все сильнее вгрызалась в душу.

«Живу я по-дурацки, — думал он, — совершенно по-дурацки!»

Возле театра он столкнулся лицом к лицу с Мелей, она и Ружа возвращались со спектакля, экипаж ехал следом.

Высоцкий довольно холодно поздоровался и хотел было сразу откланяться.

— Ты не проводишь нас? — спросила Ружа.

— Я не хотел бы вам мешать.

— Идем выпьем чаю, дома уже, наверно, ждет Бернард.

Высоцкий молча пошел с ними, ему даже говорить не хотелось.

— Что с тобой, Высоцкий?

— Так, ничего, немного понервничал, как обычно, а теперь апатия.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, но почему-то я жду дурных вестей, а предчувствие еще никогда меня не обманывало.

— Меня тоже, только я стыдилась в этом признаться, — прошептала Меля.

— Вдобавок я сегодня был у бедняков, насмотрелся досыта на горе человеческое. — И от этого воспоминания Высоцкого всего передернуло.

— Ты просто болен состраданием, как говорит о тебе Бернард.

— Бернард! — воскликнул Высоцкий. — Да у него что-то вроде хронической delirium tremens[26], страсть все на свете оплевывать, он похож на слепого, который хочет убедить, что ничего нет, поскольку он ничего не видит.

— Что за бедняки? Может быть, надо им помочь? — спросила Меля.

Высоцкий описал положение Яскульских и еще нескольких рабочих семей.

Меля слушала с участием, стараясь запомнить адреса.

— Ну почему люди должны так мучиться? За что? — тихо произнесла она.

— Теперь я тебя спрошу, Меля, что с тобой? У тебя в голосе слезы.

— Не спрашивай, даже не пытайся узнать! — И Меля опустила голову.

Поглядев на ее лицо, Высоцкий не стал расспрашивать и снова погрузился в свои мысли.

Он смотрел на пустынные притихшие улицы, окаймленные пунктирными линиями фонарей, на ряды домов, похожих на окаменевшие головы чудовищ, улегшихся вповалку и в тяжелом, тревожном сне подмигивающих светящимися окнами.

«Что с ней?» — думал он, озабоченно всматриваясь в лицо девушки и чувствуя, что от ее печали и у него сердце начинает щемить и ныть.

— Видно, вы в театре не очень-то повеселились?

— Напротив! Как ужасна власть любви! — сказала Ружа, будто продолжая вслух свои мысли. — Как страдала Сафо! Все ее возгласы, мольбы, все ее терзания так и стоят в памяти, звучат в ушах. Меня такая любовь изумляет, я ее не понимаю, я даже сомневаюсь, что можно так глубоко чувствовать, так отдаваться любви, так в ней утонуть.

— Можно, можно… — прошептала Меля, поднимая глаза.

— Перейди на мою сторону, Высоцкий, подай мне руку!

И когда он повиновался, Ружа взяла его костистую руку и приложила к своему пылающему лбу и щекам.

— Чувствуешь, как меня лихорадит?

— Да, изрядно. Зачем же ходить на такие нервирующие пьесы?

— Но что же мне в конце концов делать! — горестно воскликнула Ружа и уставилась расширенными зрачками на его лицо. — Ты же ничем не можешь мне помочь против скуки, а мне уже опостылели все эти журфиксы, надоело разъезжать по городу, надоело ездить за границу, терпеть не могу жить в отелях, а театр иногда меня еще занимает, он щекочет нервы, он волнует, а мне приятно, когда меня что-то сильно волнует.

— Что с Мелей? — перебил он ее, не слушая, что она говорит.

— Сейчас узнаешь.

— Нет, нет, нет! — встрепенулась Меля, услышав вопрос и ответ Ружи.

Они зашли в ярко освещенную переднюю дворца Мендельсона.

— Пан Эндельман пришел? — спросила Ружа, небрежно бросая лакею шляпку и длинную пелерину.

— Он в «охотничьей» и просил, чтобы милостивые пани пришли туда.

— Идемте в «охотничью», там будет теплей, чем в моем будуаре, и теплей, чем здесь, — сказала Ружа, ведя их по анфиладе комнат, тускло освещаемых шестисвечным канделябром, который нес впереди лакей.

«Охотничья» была комната Станислава Мендельсона, младшего сына Шаи, и название ее пошло от ковра из тигровых шкур и таких же портьер и от мебели, украшенной буйволовыми рогами и обитой шкурами с длинной серой шерстью; на стене, вокруг огромной головы лося с могучими лопатовидными рогами, висело много всякого оружия.

— Целый час жду, — сказал Бернард, который, сидя под лосем, пил чай и даже не встал поздороваться.

— Почему ты не пришел в театр за нами?

— Потому что я никогда не хожу на все эти комедии, о чем ты прекрасно знаешь, это занятие для вас! — презрительно скривил он губы.

— Позер! — насмешливо бросила Ружа.

Они стояли вокруг столика и молчали, никому не хотелось разговаривать.

Лакей подал чай.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, только потрескивали спички — это Бернард ежеминутно зажигал новую папиросу — да слышался глухой стук бильярдных шаров.

— Кто там играет?

— Станислав с Кесслером.

— Ты с ними виделся?

— Они мне очень скоро надоели и еще скорей обыграли. Ну, может, вы наконец начнете разговаривать?

Однако никто не начинал.

Мелю тревожили какие-то неприятные мысли, она грустно смотрела на Ружу и время от времени смахивала слезу.

— Фи, Меля, какая ты сегодня некрасивая! Плаксивые женщины похожи на мокрые зонтики — закроешь его или раскроешь, все равно каплет. Не выношу бабских слез, они или лживые, или глупые. Морочат нам голову или текут по глупейшим поводам.

— Полно тебе, Бернард, сегодня даже твои сравнения не производят никакого эффекта.

— Пусть болтает, это его специальность.

— Да и ты, Ружа, выглядишь не очень-то авантажно. Лицо такое, будто тебя кто-то в передней хорошенько потискал и обцеловал и это сладостное занятие было прервано на самом интересном месте…

— Ну, знаешь, ты сегодня отнюдь не блещешь благовоспитанностью.

— А мне на это наплевать.

— Но зачем же говорить глупости?

— А затем, что все вы какие-то сонные, а ты, Высоцкий, похож на сальную свечку, которая горит на субботнем столе и навевает печаль на прелестных Суламифей.

— Мне не так радостно живется на свете, как тебе.

— Ты прав, да, мне-то уж очень радостно, — нервно расхохотался Бернард, в который раз зажигая папиросу.

— Опять позируешь! — воскликнула Ружа, которую он раздражал.

— Ружа! — возмутился Бернард, вскочив на ноги будто под ударом кнута. — Либо терпи все, что я говорю, либо ты меня больше здесь не увидишь.

— Обиделся! А я не хотела тебя оскорбить.

— Меня возмущают твои определения. Называешь меня позером, а ведь ты меня совершенно не знаешь. Что ты можешь знать обо мне, о моей жизни, что тут могут знать барышни, которые поглощены своими тряпками и томятся от барышенческой скуки! В мужчинах им интересно только одно — как одевается, какие у него волосы и глаза, за кем ухаживает, хорошо ли танцует и тому подобное. Ты знаешь только мою внешность, мой гардероб, а хочешь определить меня как человека. Кричишь мне: «Позер!» Почему? Потому что я иногда брошу парадокс о бессмысленности жизни, труда и денег. Скажи это Высоцкий, ты бы поверила, потому что он беден и вынужден много работать; я же если на все это плюю, то, видите ли, позирую, — и впрямь как может барышня понять, что я это говорю серьезно, я, богатый человек, акционер фабрики «Кесслер и Эндельман!» Совершенно так же говоришь ты и про Мюллера: «Шут!» — потому что видишь только то, как он у тебя кувыркается, рассказывает анекдоты и любовные истории, да, он забавен, но кроме этого Мюллера, паясничающего, есть еще другой Мюллер, Мюллер, который думает, учится, наблюдает, размышляет. Однако ни он, ни я не являемся к тебе с нашими размышлениями, с нашими сокровенными «я», не говорим о том, что нас гнетет, мучает или восхищает, потому что тебе это не нужно, — ты скучаешь, мы тебе нужны для забавы, вот мы и становимся шутами для вас, нам самим приятно порой изображать шутов и кувыркаться на все лады перед скучающими лодзинскими гусынями! Вы же нас рассматриваете как товар на прилавке, оцениваете, подойдет ли он вам к лицу. А впрочем, говорить с женщинами разумно все равно что воду решетом носить.

— Возможно, мы глупы, но ты-то много о себе воображаешь.

— А если мы не замечаем в себе того, в чем ты нас укоряешь, это твоя вина, это ваша вина, что вы обходитесь с нами как с детьми, — возразила Меля.

— Потому что вы и есть дети и ими останетесь! — отрезал Бернард и встал из-за стола.

— Так почему же ты недоволен, если мы не ведем себя как взрослые?

— Ну раз вы на меня сердитесь, я ухожу. Спокойной ночи! — И он направился к дверям.

— Останься, Бернард, пожалуйста! — воскликнула Ружа, преграждая ему дорогу.

Он остался, но ушел в другую комнату и сел за фортепьяно.

Ружа ходила по комнате взад-вперед, взволнованная его речами. Высоцкий молчал, слова Бернарда пролетали мимо его ушей, будто жужжанье мухи; он и не старался вникать в них, он все смотрел на Мелю, которая, положив голову на стол, глядела куда-то в пространство.

— Сядь рядом со мной, — сказала она тихо, почувствовав на себе его горящий взгляд.

— Что с тобой? — спросил он, склоняясь к ее лицу.

Его приглушенный голос звучал так нежно, что сердце Мели сладостно заныло от необычного волнения, а к лицу и рукам прихлынула жаркая кровь.

Она ничего не ответила, перехватило горло, но после этого минутного восхитительного волнения на нее нахлынуло чувство огромной жалости — серые ее глаза увлажнились, она прижалась лицом к лежавшей на столе ладони Высоцкого, и долго сдерживаемые слезы покатились, как крупные зерна, и заструились по его руке горячим ручьем.

От слез Мели что-то перевернулось в душе Высоцкого, он безотчетно гладил ее пушистые волосы и еле слышно шептал бессвязные слова, полные участия и нежности.

Она придвигала голову все ближе к нему, от каждого прикосновения его руки ее словно ударяло током, и ощущение это было невыразимо приятным. Ей так хотелось положить голову ему на грудь, обвить руками его шею, прильнуть к нему и высказать все-все, что ее мучило.

Чувствительная душа Мели жаждала такой ласки, жаждала любви, но свою любовь она боялась выказать перед ним в эту минуту, ее удерживала инстинктивная женская стыдливость. Она тихо плакала, и только слезы да нервное подрагивание побледневших губ выдавали ее состояние.

Меля смотрела на Высоцкого сквозь слезы, от которых душа его таяла и странное смятение овладевало им, он боялся поддаться соблазну поцеловать эти горячие от плача уста. Он ведь ее не любил и в эту минуту испытывал лишь глубокую жалость. Он даже не замечал, что она его любит, в ее отношении он видел лишь дружбу, ибо сам искал только дружбы.

Бернард играл все с большей страстью, нещадно колотя по клавишам, — нестройные, резкие звуки какого-то скерцо разносились по пустым комнатам, будто безумный, издевательский хохот, затихавший где-то вдали среди ковров.

Ружа прохаживалась по анфиладе комнат, как бы ничего не замечая, — то появлялась из мрака и входила в «охотничью», то опять исчезала в соседних комнатах и вскоре возвращалась, тяжело прихрамывая и раскачивая бедрами.

Она притворялась, будто погружена в свои мысли, а на самом-то деле хотела дать время Меле и Высоцкому объясниться, и ее раздражало, что они сидят рядышком неподвижно и молчат. Ей хотелось увидеть, как они упадут друг другу в объятья, бормоча слова любви, как сольются в страстном поцелуе; все это она заранее вообразила себе так ярко и так жаждала увидеть подобную сценку, что, прохаживаясь по комнатам, ежеминутно оборачивалась в надежде застать их врасплох.

«Растяпа!» — думала она со злостью и, остановясь в дверях, вглядывалась из полутьмы в лицо Высоцкого.

— Слизняк! — прошептала она с досадой и вернулась к Бернарду, который перестал играть.

— Первый час! Спокойной ночи, Ружа, я иду домой.

— Поедем вместе, — воскликнула Меля, обращаясь к Высоцкому. — Если хочешь, я тебя подвезу, мой экипаж ждет у ворот.

— Ладно, — с сонным выражением лица проговорил он, застегивая постоянно расстегивавшиеся пуговицы своего сюртука.

— Не забудь, Меля, что в субботу день рождения пани Эндельман, — сказала Ружа, прощаясь.

— Моя невестка просила сегодня напомнить вам, что вас очень ждут, — прибавил Бернард.

— Да, я вчера получила приглашение, но не знаю, пойду ли.

— Приходите обязательно, увидите массу интересных личностей, и мы будем вместе потешаться над моей невесткой. Для дорогих гостей готовят сюрприз: будут концерт, новая картина и таинственная Травинская.

— Тогда придем, хотелось бы на нее посмотреть.

Высоцкий проводил Мелю к экипажу.

— А ты не сядешь? — спросила она удивленно, когда он стал с нею прощаться.

— Нет, уж извини меня… Мне надо пройтись… Я слишком перенервничал, — довольно неуклюже оправдывался он.

— Ну, что ж… Тогда спокойной вам ночи! — со значением ответила Меля, задетая его отказом, но он, словно не почувствовав этого, поцеловал ей руку. Она тут же пожалела о своей резкости и, сев в экипаж, взглянула на него.

— Пошли в какой-нибудь кабак! — сказал Бернард.

— Спасибо, не хочу, сегодня я не в настроении.

— Пойдем в «Шато».

— Мне надо поскорее домой, мать ждет меня.

— Что-то не нравятся мне твои разговоры, с недавнего времени ты и впрямь какой-то странный стал, не иначе как проглотил любовную бациллу.

— Да нет, слово чести, я не влюблен.

— Нет, влюблен, только ты сам этого еще не осознал.

— Значит, ты знаешь больше, чем я. В кого же, скажи на милость?

— В Мелю.

Высоцкий рассмеялся не слишком искренне.

— Попал пальцем в небо!

— Э нет, я в этих делах никогда не ошибаюсь.

— Ну, допустим, но зачем ты мне об этом говоришь? — с досадой спросил Высоцкий.

— Потому что мне жаль, что ты влюбился в еврейку.

— Почему?

— Потому что еврейки хороши для флирта, польки для любви, а немки для размножения племенного скота. Но взять еврейку в жены — о нет, уж лучше утопиться.

— А может, я мешаю тебе? Будем откровенны? — воскликнул Высоцкий, останавливаясь.

— Нет, нет, слово чести, нет! Что за странная мысль! — сухо засмеялся Бернард. — Я тебя предостерег только из дружбы, ведь между вами слишком большое расовое различие, которое не сгладит и самая безумная любовь. Не порть породу, не женись на еврейке — и прощай.

Бернард подозвал извозчика и поехал домой, а Высоцкий опять, как за два часа до того, пошел по Пиотрковской, но теперь он шагал быстро и совсем в другом настроении.

Слова Бернарда заставили его задуматься, он стал анализировать чувства, которые в нем пробуждала Меля.

XI

Меля, запершись у себя в комнате, размышляла о своей жизни. Она лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в ночную тишину и в голос, начавший звучать в ее душе, голос решительного протеста против замыслов отца, — вчера утром отец повелительным тоном сообщил о сделанном ей предложении, этакой обычной торговой сделке, — крупная сосновицкая фирма «Вольфиш и Ландау», у которой был сын, желала женить его на дочери фирмы «Грюншпан и Ландсберг».

Обеим сторонам сделка представлялась весьма выгодной.

Молодой Леопольд Ландау не возражал, ему было все равно, на ком жениться, только бы за женой дали приданое наличными и в требуемых размерах, — деньги ему были нужны, чтобы открыть собственное дело, и, поскольку у Мели такое приданое имелось и вдобавок она приглянулась ему по фотографии, которую тайно раздобыли сваты, он готов был жениться.

Любит ли она его, умна она или глупа, здорова или больна, добрая она или злая, — на это ему в высшей степени наплевать! Так он и сказал сватам.

Вчера он приехал в Лодзь, дабы самому поглядеть на свою будущую невесту.

Папаша ему очень понравился, Меля очаровала, а фабрика произвела впечатление хорошо поставленного дела — правда, о последнем впечатлении он перед стариком помалкивал и, напротив, осматривая фабрику, изображал равнодушный вид и довольно презрительно изучал готовые платки.

— Лодзинские! — бормотал он, щуря глаза.

— Ну, ну, не говорите глупостей, дело поставлено отменно! — с горячностью возражал Грюншпан.

Леопольд на чрезмерную прямоту не обижался, в делах нет места обидам, он хлопал будущего папочку по спине, и оба в наилучшем согласии отправились обедать.

Меля за столом ужасно страдала и с ненавистью выслушивала сосновицкие комплименты Ландау. При первой возможности она сбежала к Руже.

«Полдня я себе отвоевала, а что будет завтра, что будет потом?» — думала она, лежа в темноте и глядя на штору, сквозь которую в комнату проникал зеленоватый свет, искрясь мерцающими пылинками на светлом ковре и на темной изразцовой печке.

— Нет, они не заставят меня насильно, о нет, — решительно шептала она, с отвращением вспоминая Леопольда, его небольшое, похожее на беличью мордочку лицо — хриплый его голос и выпяченные негритянские слюнявые губы вызывали в ней почти физическое отвращение.

Она закрывала глаза, прятала голову в подушки, чтобы отогнать это воспоминание. То и дело ее сотрясала нервная дрожь, словно от противного прикосновения его холодных, потных рук, которое она ощущала до сих пор; она невольно вытерла руки об одеяло и потом долго разглядывала их при лунном свете, как бы опасаясь, не остался ли от того прикосновения мерзкий след.

Она чувствовала, что всей душой любит Высоцкого, любит в нем весь тот мир, в котором воспитывалась в Варшаве, мир, так сильно отличающийся от того, что ее окружал.

Меля знала, что не выйдет замуж за Леопольда, что она сумеет противостоять всем уговорам отца и семьи, этой мыслью и ограничилась ее решимость, далее она уже думала только о Высоцком, даже не задаваясь вопросом, любит ли он ее, — слишком сильно она его любила, чтобы понять его отношение к ней и заметить его равнодушие.

Она не сказала ему сегодня о своих терзаниях, он был такой расстроенный, такой печальный, и вообще рядом с ним она испытывала странную робость, как ребенок, боящийся пожаловаться взрослому. Ей было обидно, что он не захотел поехать с нею, но при мысли о его крепком рукопожатии и о том, что он поцеловал ей руку, ее охватывал сладостный трепет.

Долгие ночные часы Меля лежала неподвижно, вспоминала все время их знакомства, а также вчерашний вечер; напрягшись всем телом, она сильнее прижималась головою к подушке и, вспоминая прикосновения его рук и то, как он гладил ее волосы, вздрагивала от странного восхитительного волнения.

А потом, когда в лучах рассвета стали все более четко обозначаться контуры мебели и безделушек и все белее становились стены комнаты, Меля начала думать о знакомых докторах.

У нее были две школьные подруги, которые вышли замуж за докторов и теперь жили на широкую ногу, не хуже, чем иные жены фабрикантов. Эта мысль совершенно успокоила Мелю, и, увлекшись мечтами о том, как она хозяйничала бы в своем доме, собирая у себя всю лодзинскую интеллигенцию, она заснула.

Проснулась Меля довольно поздно и с сильной головной болью.

Когда она вошла в столовую, вся семья уже сидела за вторым завтраком. Меля сперва накормила бабушку, и лишь потом сама села за стол. Ее брат Зыгмунт о чем-то говорил громко и возбужденно, но она его не слышала.

Сам Грюншпан, как обычно, ходил по комнате, держа обеими руками блюдце с чаем; одет он был в нарядный бархатный шлафрок вишневого цвета с золотым шитьем на вороте и рукавах, на голове красовалась бархатная, тоже вышитая шапочка, лицо его сияло от радости, он шумно прихлебывал чай и между двумя глотками коротко отвечал Зыгмунту, торопившемуся с завтраком, так как он должен был ехать в Варшаву.

Старая тетушка, которая вела хозяйство, укладывала его чемодан.

— Зыгмунт, я кладу тебе чистое белье. Тебе нужно чистое белье?

— Да, да. Я вам говорю, отец, — озабоченно сказал Зыгмунт, — что нечего тут ждать, пусть Гросман выезжает немедленно, он действительно болен. А фабрикой займетесь вы с Региной.

— Что с Альбертом? — спросила Меля, чье отношение к нему после пожара на фабрике совсем переменилось.

— У него же порок сердца, и пожар его совсем подкосил.

— Да, полыхало здорово, я сам перепугался! — Грюншпан протянул блюдце Меле, чтобы она налила чаю, и лишь теперь заметил, что у нее под глазами круги, а лицо серое и словно бы опухшее. — Что это ты сегодня такая бледная? Не больна ли? Наш доктор скоро придет в семейное общежитие навестить одного рабочего, он мог бы и тебя посмотреть.

— Я здорова, только всю ночь не спала.

— Милая моя Меля, я знаю, почему ты не могла уснуть! — радостно воскликнул отец и ласково погладил ее по щеке. — Тебе надо было немного подумать о нем, я понимаю.

— О ком это? — резко спросила Меля.

— О своем женихе. Он просил низко кланяться, будет у нас после полудня.

— У меня нет никакого жениха, а когда он придет, так пусть Зыгмунт его принимает.

— Вы слышите, отец, что эта дуреха говорит? — со злостью выкрикнул Зыгмунт.

— Ша, Зыгмунт, все девицы так говорят до свадьбы.

— Как его зовут, этого… господина? — спросила Меля, у которой появилась новая мысль.

— Она не помнит! Что это еще за шуточки?

— Зыгмунт, я не с тобой говорю, так что оставь меня в покое.

— Но я-то говорю с тобой, и ты меня должна слушать! — воскликнул брат, быстро расстегивая мундир, что он всегда делал в минуты волнения или гнева.

— Ша, ша, дети! Я скажу тебе, Меля, его зовут Леопольд Ландау, он из Ченстохова. Что тебе еще сказать? Фабрика у них в Сосновицах, «Вольфиш и Ландау», фирма солидная, одно название как звучит!

— Но не для меня! — твердо произнесла Меля.

— Зыгмусь, я тебе кладу летний мундир. Тебе нужен летний мундир, а?

— Кладите, тетя! — быстро ответил Зыгмунт и принялся помогать ей укладывать вещи; вскоре, простившись с отцом, он, уже стоя на пороге, крикнул:

— Меля, я приеду только на твою свадьбу! — И, злорадно усмехаясь, вышел.

Грюншпан с помощью Францишека начал тут же без стеснения переодеваться, — хотя у него была своя прекрасно обставленная комната, он никак не мог к ней привыкнуть и предпочитал ей комнаты менее прибранные, а уединению — семейное сборище. Меля молчала, а тетка, худая, сгорбленная еврейка в рыжем парике с белым шнурком посредине вместо пробора, с изможденным и словно бы запыленным лицом желтоватого оттенка, на котором из-под тяжелых, непроизвольно опускающихся век тускло светились слезящиеся глаза, ходила по столовой, ставя в буфет стаканы и тарелки, вымытые после завтрака в большом медном тазу.

— Возьмите это себе, Францишек, для детей! — приговаривала она, сгребая с тарелок на клеенку огрызки хлеба и обглоданные кости.

— Это еда для собак, а не для моих детей! — дерзко отвечал Францишек, нисколько не стесняясь.

— Ты просто глупый хам, из этого же можно еще сварить суп.

— Вот и отдайте кухарке, пусть сварит.

— Тихо, Франек, не ерепенься! Подай мне воды умыться!

И Грюншпан, почти одетый, начал умываться, весьма осторожно смачивая водой лицо, зато очень громко отфыркиваясь.

— Что ты имеешь против Леопольда Ландау, Меля?

— Ничего, потому что я его совершенно не знаю, я же видела его в первый раз.

— А зачем больше? Когда дело сделается, у вас будет достаточно времени познакомиться поближе.

— Я вам, отец, еще раз решительно заявляю, что не пойду за него!

— Что ты тут торчишь, как муха в молоке! — прикрикнул Грюншпан на Францишека, который мгновенно исчез вместе с теткой.

Старик тщательно вытерся, причесался, пристегнул воротничок к не слишком чистой сорочке, повязал галстук, который ее совершенно закрыл, сунул в карман часы и щеточку с гребешком, пригладил перед зеркалом бороду, спрятал под жилет длинные белые шнурки, надел шляпу, пальто, взял под мышку зонтик и, натягивая теплые перчатки, наконец спросил:

— Почему же ты не хочешь выходить за него замуж?

— Я его не люблю, и он мне противен, а во-вторых…

— Ха, ха, ха! Моей маленькой Меле хочется покапризничать!

— Может быть, и так, но все равно я за него не выйду! — воскликнула Меля весьма решительно.

— Знаешь, Меля, я тебе ничего не скажу, я ведь совсем не строгий отец. Я мог бы тебя убеждать, мог бы устроить все без тебя, но я этого не делаю. А почему? Потому что я тебя люблю, Меля, и даю тебе время для размышления. Ты подумаешь, а ты девушка разумная, и не испортишь такую блестящую сделку, ты, Меля, будешь главной персоной в Сосновицах. Сейчас я тебе все объясню.

Но Меля не хотела слушать, она резко отодвинула стул и вышла из комнаты.

— Ох, эти женщины, вечно у них какие-то причуды! — пробурчал отец, ничуть не удивляясь ни ее отказу, ни уходу, и, допив остывший чай, отправился в город.

Несколько дней о женитьбе и речи не было. Ландау уехал, а Меля целые дни проводила у Ружи, чтобы пореже видеться с отцом, который, случайно ее встретив, снисходительно улыбался, гладил по щеке и спрашивал:

— Ну как, Меля, ты еще не хочешь быть женой Леопольда Ландау?

Обычно она ничего не отвечала, однако такое положение дел приводило ее в расстройство, даже в отчаяние. Она не знала, что делать, чем все это кончится. К тому же ее стал тревожить вопрос, любит ли ее Высоцкий. Вопрос этот сверлил ее мозг, как игла, и терзал все более мучительными и мрачными сомнениями. В иные минуты она была готова забыть о девичьей гордости и открыто признаться в своей любви, чтобы только услышать желанное слово «люблю»! Но Высоцкий у Ружи не появлялся, Меля только раз встретила его на улице — он вел под руку мать, поклонился Меле и, видимо, объяснил матери, кому он кланяется, потому что Меля почувствовала на себе ее испытующий взгляд. К Эндельманам Меля поехала с Ружей лишь из-за того, что у нее была надежда встретить там Высоцкого. Всего лишь надежда, она даже не знала, бывает ли он там.

Ехали подруги по городу не спеша, день был превосходный, тротуары высохли, и их заполняли толпы гуляющих, по-праздничному одетых рабочих, — на эту субботу приходился какой-то большой праздник. С девушками ехал сам Шая, он сидел на переднем сиденье и озабоченно укутывал себе ноги пледом.

— Слушай, Ружа, мне хочется поехать в одно место, угадай, куда? Если угадаешь, возьму тебя с собой.

Ружа инстинктивно глянула на раскинувшееся над городом голубое небо и, не думая, воскликнула:

— В Италию!

— Угадала, через несколько дней можем выехать.

— Я поеду с тобой, но при условии, что и Меля поедет с нами.

— Пусть едет, нам будет веселее в дороге.

— Благодарю тебя, Ружа, но ты же знаешь, что я не могу, отец не даст согласия.

— Как это не даст? Если я хочу, то как это Грюншпан не даст согласия! Завтра я буду у него, поговорю об этом, и в следующую субботу мы уже будем нюхать цветы апельсиновых деревьев.

Ружа прежде бывала в Италии с братом и невесткой, но теперь ей хотелось поехать, чтобы показать Италию подруге. Старик Мендельсон тоже бывал в Италии, но всегда недолго — когда мороз сковывал землю и снег покрывал всю страну, в нем пробуждалась смутная, но неодолимая тоска по солнцу и теплу, это превращалось в некую манию, и в конце концов он приказывал укладывать чемоданы, брал одного из сыновей и поспешно, без долгих сборов, уезжал в Италию, в Ниццу или в Испанию. Но не далее как через две недели возвращался обратно. Он не мог, не умел жить без Лодзи, ему не хватало тех шести часов, которые он ежедневно просиживал в конторе, не хватало грохота машин, бешеного движения, напряженной жизни его фабрики, не хватало Лодзи, и, едва удалившись от нее, он, снедаемый тоской, возвращался. Лодзь притягивала его, как магнит притягивает железные опилки.

— Только я, папа, возвращусь не так скоро.

— Хорошо, я тоже хочу на этот раз побыть подольше, устал я от Лодзи.

Они подъехали к трехэтажному зданию, довольно удачной копии строгого дворца во флорентийском стиле; стояло оно в саду, на одной из боковых улиц, и было от нее отгорожено чугунной оградой, увитой плющом, среди которого блестели позолоченные острия столбиков и голубые майоликовые горшки на постаментах, с цветущими кустиками розовых азалий, выставленных к нынешнему торжеству.

В глубине сад граничил с фабрикой Акционерного товарищества «Кесслер и Эндельман», огромная кирпичная стена которой сверкала на солнце множеством окон.

Кучер обогнул клумбу с оранжерейными цветами и кустами и стал подле портика с колоннами; увитые плющом, они поддерживали террасу с раскрашенной под мрамор деревянной балюстрадой.

Из продолговатого вестибюля с красным ковром, посреди которого стояла большая кадка с цветущим рододендроном, вела на второй этаж широкая лестница, также покрытая красным плюшем и окаймленная двумя рядами буйно цветущих азалий, которые, словно снежные грядки, выделялись на фоне обитых темно-красным дамастом стен.

Вестибюль и лестница были ярко освещены электрическими лампами, отражавшимися в огромных зеркалах.

Несколько лакеев, одетых в черные ливреи с золотым шитьем на воротниках, помогали гостям раздеваться.

— А тут очень красиво! — тихо сказала Меля, поднимаясь по лестнице вслед за Ружей.

— Да, красиво! — презрительно бросил Шая; обрывая по пути цветы, он бросал их на ковер и топтал своими скрипучими сапогами.

Эндельман вышел их встретить на площадку, сердечно поздоровался со всеми и торжественно повел в гостиную.

— Вы очень любезны, пан президент, очень любезны. А? — вопросительно глянул он, подставляя ухо, так как был глуховат.

— Хотел тебя увидеть, Эндельман. Как поживаешь? — И Шая дружески похлопал его по спине.

— Благодарю вас, я здоров, жена моя тоже. А?

При их появлении шум в гостиной стих, несколько десятков гостей встали, чтобы приветствовать ситцевого короля, который в своем длинном черном кафтане и высоких лакированных сапогах резко выделялся среди фрачных костюмов остальных мужчин.

Шая шел по гостиной с милостивой улыбкой, одним подавал руку, других хлопал по плечу, женщинам кивал головой и, щурясь, осматривал зал.

Молодой Кесслер пододвинул ему кресло, Шая тяжело опустился на него, и сразу же его окружила толпа.

— Вы устали, пан президент? Не хотите ли бокал шампанского высшей марки, а?

— Что ж, выпью, — важно ответствовал Шая, протирая цветным платком очки, и, только водрузив их на нос, начал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы.

— Как ваше здоровье, пан президент?

— Поправился ли у вас аппетит, пан президент?

— Когда выезжаете на воды, пан президент?

— Вы прекрасно выглядите, пан президент!

— А почему бы мне выглядеть плохо? — отвечал Шая, улыбаясь, со снисходительно скучающим видом слушая хор голосов и не спуская глаз с Ружи, которую окружили молодые женщины в светлых платьях.

Из соседних с гостиной будуаров, из буфетной и в большой группе сидевших посреди гостиной мужчин и женщин слышались голоса разговаривающих, пожалуй слишком громкие.

Господствовали два языка: на французском говорили почти все молодые и старые еврейки и небольшая горсточка полек; на немецком большинство мужчин — евреев, немцев и поляков.

Лишь кое-где негромко звучал польский язык, на котором беседовала группа инженеров, докторов и других специалистов, достаточно известных для того, чтобы быть приглашенными к Эндельманам, но занимающих в обществе миллионеров не столь видное место, чтобы задавать тон в гостиной.

Эндельман вскоре вернулся, перед ним шел лакей, неся на серебряном подносе бокалы и серебряное ведерко с бутылкой шампанского во льду.

Эндельман подрезал проволочки и, когда пробка выскочила, сам стал наливать искрящийся напиток и подавать гостям.

Мендельсон пил медленно, смакуя вино как знаток.

— Недурно, спасибо тебе, Эндельман.

— Еще бы! Одиннадцать рублей бутылка.

Десятка полтора стульев, табуретов и низких кресел образовали полукруг, в центре которого восседал Шая, как король среди придворных и вассалов: он расстегнул кафтан, так что полы свесились до полу, открывая атласный жилет, из-под которого торчали два белых шнурка, и сидел, положив ногу на ногу, так, что носок его сапога был на уровне голов окружавших его господ, которые при каждом его слове смиренно склонялись, прерывая свою речь на полуслове, когда он говорил, и ловили каждый взгляд его блестящих черных глаз под красноватыми веками, каждое движение худой желтой руки с обгрызанными ногтями и костлявыми пальцами; он поглаживал длинную седую бороду и коротко остриженные седые волосы, сквозь которые просвечивала розовая кожа.

Лицо Шаи, худощавое и невероятно подвижное, имело шафранный оттенок, горбатый, длинный нос нависал над верхней губой, запавшей из-за отсутствия передних зубов.

Говорил Шая медленно, подчеркивая каждую фразу и морща очень выпуклый, прорезанный глубокими бороздами бледный лоб со впалыми висками.

Его двадцати миллионам изъявляли почтение и рабскую покорность жалкие единичные миллионы и ничтожные сотни тысяч рублей; его обступили согласным, дружным хором евреи, немцы и поляки; перед его всевластным могуществом, оказывавшим гипнотическое действие даже на самых здравомыслящих, исчезала расовая вражда, ненависть конкурентов, личная неприязнь, перед этой щукой все чувствовали себя пескарями и с тревогой ждали, скоро ли она изволит их проглотить, как определял Давид Гальперн отношение мелких фабрикантов к Шае; но нынче Шая был настроен благодушно, о делах не хотел говорить и начал кое над кем подшучивать.

— У тебя, Кипман, такое брюхо, будто ты туда упрятал штуку ситца.

— Зачем мне прятать штуку ситца в брюхо, если я болен и скоро еду в Карлсбад?

Так беседовали лодзинские миллионеры, а в гостиной становилось все оживленнее, каждую минуту прибывали новые гости.

Пани Эндельман с большим искусством исполняла роль хозяйки дома, муж деятельно ей помогал, и ежеминутно слышалось его пронзительное «а?».

Шелест шелковых платьев, громкие голоса и шепот, запахи духов и цветов создавали праздничную атмосферу в этой просторной гостиной, одной из самых роскошных в Лодзи.

Общество разбивалось на группы, терявшиеся в огромном помещении, среди обилия мебели, и в нескольких соседних будуарах.

Гостиная была угловая, окна выходили в сад, за которым, словно столбы, торчали фабричные трубы.

Желтые шелковые шторы не пропускали солнечный свет, гостиная была погружена в золотистый полумрак, в котором туманно поблескивали рамы картин на стенах, бронзовые украшения мебели и блестящая шелковая обивка стен с вышитыми бледно-зелеными веточками и цветами весьма изящного рисунка; бледно-зеленый бордюр с вышитыми золотом цветами словно обрамлял стены и служил каймою для потолка, на котором была роспись, изображавшая сцену в духе Ватто: луг, растрепанные деревья, ручеек, серебряной лентой вьющийся средь усеянной цветами травы, где паслись овечки с голубыми ленточками на белых пушистых шеях, и кучка пастушков и пастушек, в париках, в коротких платьях, танцевала кадриль под звуки форминги, на которой играл рыжий фавн.

В углу гостиной красовалась изящными формами бронзовая Диана из Фонтенбло среди белых и пурпурных роз, которые причудливыми побегами вились по мраморному постаменту и расцвечивали яркими красками пепельно-зеленоватый тон бронзы. На таком вот фоне и восседал Мендельсон в обществе других фабрикантов.

Вдоль стен стояло несколько гарнитуров мебели в строгом стиле Людовика XIV, белых с золотом, с обивкой, разрисованной или вышитой в бледно-зеленых тонах, над ними висели ряды картин, в большинстве очень ценных, так как у Эндельманов была недурная коллекция, собранная не столько со знанием дела, сколько со страстью; кроме этой мебели, было немало всякой другой в разных стилях, множество столиков, инкрустированных и обитых тканью, китайских креслиц из позолоченного бамбука с аппликациями из разноцветного шелка, позолоченных жардиньерок с цветущими растениями; в мраморном стильном камине горел буйный огонь, отбрасывая кроваво-золотистый отблеск на нескольких юных девиц, среди которых сидели Ружа и Меля.

Пани Эндельман, в роскошном платье из темно-вишневого бархата, украшенном по моде имитациями драгоценных камней на корсаже, скрывавшем пышный бюст, подошла к Руже.

— Если вам скучно, могу прислать к вам Бернарда.

— А нет ли у вас кого-нибудь позабавней?

— Он уже вам надоел?

— Он хорош в будни, но в такой торжественной обстановке мне хотелось бы чего-нибудь другого.

— Могу привести Кесслера или Боровецкого.

— Пан Боровецкий тоже пришел? — встрепенулась Ружа, которая только что видела в гостиной пани Ликерт.

— У нас вся Лодзь собралась! — самодовольно произнесла хозяйка дома, и на ее вывернутых губах, похожих на стоптанные подошвы, расцвела улыбка, с которой она и удалилась величественной походкой, в ореоле завитых, с проседью волос, сколотых брильянтовыми шпильками; ее крупное расплывшееся лицо с тонким, изящным носом и маленькими, сильно подведенными черными глазками сияло гордостью.

Она успевала со всеми поговорить, быть везде, но то и дело посматривала на большой, закрытый холстиной мольберт, стоявший у одного из окон, и на вопросы, что там спрятано, таинственно отвечала:

— Сюрприз! Чудо! Пан Эндельман! — громко звала она мужа, который спешил на ее призыв и, держа ладонь у уха, выслушивал женины распоряжения и торопился их исполнить без промедления.

В буфетной, устроенной в одной из соседних комнат, расположились десятка полтора мужчин во фраках, среди них были Боровецкий с Травинским и Мюллером-старшим, который, раскрасневшись больше обычного, громко разговаривал и, небрежно сплевывая на пол, ругал евреев, так как его раздражала роскошь Эндельманов и их великосветские замашки. Боровецкий подкручивал усы и тупо усмехался, а Травинский поглядывал в открытую дверь на свою жену, которая в этот вечер впервые появилась в лодзинском высшем свете и, сидя в кружке женщин, затмевала всех своей аристократической внешностью и изысканной простотой наряда.

Вероятно, ей было скучно слушать пошлую женскую болтовню — коротко отвечая на вопросы, она разглядывала картины и другие произведения искусства, украшавшие гостиную; море шелков, кружев, бархата, сверкавших несметным множеством драгоценных камней, которые играли всеми цветами радуги, прелестные женские головки, окруженные всем этим великолепием, как бы служили для Травинской роскошной рамой, в которой красиво выделялось ее до верха застегнутое и стянутое в талии золотым пояском белое платье.

— Кто эта прелестная дама? — спросил Гросглик.

— Это моя жена.

— А! Так я вас поздравляю, истинный ангел, четырежды ангел, а не женщина! — воскликнул банкир и заставил Травинского представить его.

— Пан Боровецкий, вы, наверно, многих дам тут не знаете? — спросил Бернард.

— Да, вы правы. Но, может быть, вы меня представите?

— Сегодня это моя обязанность.

Он взял Боровецкого под руку, и они вместе вошли в гостиную, где длинноволосый маэстро уже пробовал рояль, только что принесенный из соседнего будуара.

— И музыка будет?

— Вы лучше спросите, чего тут не будет, на это мне легче ответить. Вы в первый раз на вечере у моей невестки?

— Да, до сих пор все никак не мог выбраться.

— О, тогда мне вас жаль.

— Из-за того, что я не бывал раньше?

— Вот именно, тогда вы бы раньше изведали эту скучищу, — пошутил Бернард.

— О, напротив…

— Внимание, начинаем! Кругленький миллион! — шепнул Бернард на ухо Боровецкому, представляя его дочке Мюллера.

— О, да мы хорошо знакомы! — протягивая руку, обрадованно воскликнула Мада.

— Вот и поговорите о чем-нибудь приятном, а я через минуту приду за своим другом.

— Совсем недавно я уже слышал нечто приятное, тихо сказал Боровецкий, стоя перед Мадой.

— Это вам зачтется! — простодушно ответила она.

— И зачтется, и запомнится.

— Ах, какой вы милый! — воскликнула она и, спохватившись, прикрыла лицо веером.

Он окинул ее таким взглядом, от которого она вся заалелась. Мада нынче была очень хороша в розовом шелковом платье, с букетиком белых ландышей: морковно-желтые золотистые волосы, закрученные греческим узлом, оттеняли белую шею, покрытую, словно пушком, золотистыми пятнышками веснушек, которые, когда она краснела, розовели от прилива крови; золотистые ресницы, окаймлявшие, фарфоровой голубизны глаза, опустились, она не решалась взглянуть на Боровецкого.

— Вам тут весело? — серьезно спросил он, чтобы помочь ей оправиться от смущения.

— Нет… Да… Пожалуйста, сядьте тут рядом.

— Мама ваша пришла?

— Нет, мама не любит таких сборищ, она, знаете ли, чувствовала бы себя здесь неловко, а главное, она не хочет бывать в обществе евреек, — тихо закончила Мада, улыбаясь поверх веера из страусовых перьев.

— А вы?

— Мне безразлично, только вначале я ужасно скучала.

— А теперь?

— Теперь уже не скучаю. Как только вас увидела, я сразу почувствовала себя свободней.

— Благодарю, — с усмешкой сказал Боровецкий.

— Я сказала что-то невпопад? Тогда я ничего больше не буду говорить, рта не раскрою.

— А вот против этого я протестую всеми силами и всей душой.

— Нет, нет, больше не буду разговаривать — ведь что я ни скажу, все или глупо, или смешно.

— Ни то, ни другое, я слушаю вас не только со вниманием, но и с истинным удовольствием.

— Ну, пошли отрабатывать барщину! — позвал Боровецкого Бернард, возвращаясь.

Боровецкий поклонился и пошел с ним, а Мада смотрела им вслед, не посмев попросить, чтобы он вернулся к ней.

— Двести тысяч во второсортном товаре и в ненадежных векселях, — опять прошептал Бернард, представляя Боровецкого некрасивой, с темным от веснушек лицом, девушке, у которой вся голова, лицо и плоская грудь была усыпаны пудрой и брильянтами.

— Собственные ли у нее зубы, не знаю, но за брильянты ручаюсь.

— Да вы несравненный чичероне!

— Об этом всей Лодзи известно. Сейчас я вас подведу к руинам. Пятьдесят тысяч наличными на стол, но папа может поджечь себя еще раз, тогда приданое увеличится в четыре раза!

Не слишком молодая, бледная девица анемичного вида, сама зеленая да еще в зеленом платье, улыбнулась жалкой, болезненной улыбкой, обнажая длинные, редкие зубы и синеватые дёсны.

Поклонившись, Боровецкий поспешно удалился — это угасшее лицо, подобное старым, запыленным, оббитым, испорченным часам из саксонского фарфора, произвело на него удручающее впечатление.

— Сто тысяч, капризов на двести, а ума на три гроша, — шепнул Бернард, представляя Боровецкого непоседе Феле, подруге Ружи; это было воплощенное движение, — волосы ее развевались, глаза бегали, ноги, руки, губы, брови — все непрестанно шевелилось, ежеминутно Феля разражалась веселым детским смехом и была такая миленькая, улыбчивая, веселая, так прелестно складывала ручки, щебетала таким наивным голоском, так мило кокетничала, что Боровецкий пробормотал:

— Прелестное дитя!

— О да, только в этом прелестном дитяти сидит будущая Мессалина!

Возразить Боровецкий не успел — они подходили к Руже.

— Ружа Мендельсон! Имя само говорит за себя: сколько! Рядом, с пепельными волосами, Меля Грюншпан, приданое в цифрах не называю, но могу вам доложить, что это самая достойная и разумная девушка в Лодзи, — просвещал Боровецкого Бернард, затем представил его подругам, которые с любопытством на него воззрились.

— Слишком худой! — шепнула Ружа с такой гримасой, что Меля не могла сдержать смеха.

А Бернард, представив приятеля еще десятку старых и молодых дам и о каждой дав соответствующий отзыв, завершил свою миссию и посреди гостиной отпустил его на свободу.

Став у стены, Боровецкий с интересом разглядывал общество. Напротив него, за зелено-желтой портьерой, была приоткрыта дверь в будуар, где сидела в одиночестве и смотрела на него пани Ликерт. Он, однако, пока не замечал ее, поглощенный живописным зрелищем, которое являли собой группы женщин среди дорогой мебели, цветов и комнатных растений; дамы сверкали драгоценностями, как витрины ювелирных лавок, а мужчины в черных фраках выделялись на фоне стен и роскошного разноцветья женских нарядов, как безобразные черные крабы на нежном красочном гобелене. Рядом с ним несколько пожилых женщин, обремененных массой кружев, золота и брильянтов, беседовали так громко, что он даже немного отошел в сторону.

— Не правда ли, великолепный вид, можно было бы картину писать! — заметила, проходя мимо, пани Эндельман и позвала его с собой.

— Восхитительный!

— Я вас увожу, потому что кое-кто хочет с вами познакомиться, только предупреждаю, что этот кое-кто очень красив и очень опасен.

— Тем хуже для меня, — так скромно ответил Боровецкий, что пани Эндельман рассмеялась и, хлопнув веером по его руке, кокетливо бросила:

— Да вы опасный человек!

— Прежде всего для самого себя, — вполне серьезно отвечал ее спутник, входя за нею в небольшой, обставленный в китайском стиле будуар.

Хозяйка дома представила его известной лодзинской красавице, небрежно восседавшей на желтой китайской софе с чашкой чаю в руках.

— Вы должны простить мою смелость хотя бы потому, что я честно признаюсь, что давно хотела с вами познакомиться.

— Конечно, прощаю, но я не достоин такой чести, — ответил Боровецкий, скучающим, усталым взором косясь на гостиную, не придет ли оттуда кто-нибудь на выручку.

— Но я на вас в обиде.

— Неужели так сильно, что нельзя простить? — с улыбкой спросил Боровецкий, следя за ее оживленной жестикуляцией.

— Конечно, я все забуду, если вы выкажете должное раскаяние.

— Хотя я не знаю, в чем каяться, однако искренне сожалею.

— Обида моя в том, что вы околдовали моего мужа.

— Он что, жаловался, что плохо провел с нами время?

— Напротив, он убеждал меня, что впервые в жизни так хорошо развлекался.

— Но тогда вы должны не обижаться, а вознаградить меня благодарностью, причем двойной.

— Почему же двойной?

— За то, что он приятно провел время, и за то, что не испортил вам поездку в Пабьянице[27], — со значением ответил Боровецкий и быстро взглянул в ее глаза под тревожно нахмурившимися бровями.

Дама сухо рассмеялась и стала поправлять великолепное колье из жемчужин и брильянтов, обвивавшее ее мраморную, идеальных линий шею. При этом движении длинные, выше локтей, перчатки немного сдвинулись и обнажили классической красоты руки; от частого дыхания ее грудь, лишь наполовину прикрытая, бурно вздымалась и опускалась.

Она действительно была очень хороша, но какой-то сухой, классической, холодной красотой; серо-стальные глаза, без блеска, под сильно подведенными бровями напоминали покрытые изморозью оконные стекла. Она долго смотрела на Кароля и наконец спросила:

— А почему Люция не пришла? — И легкая ирония сверкнула в ее глазах.

— Не знаю, потому что мне неизвестно, кого вы имеете в виду, — ответил он со спокойным лицом.

— Я говорю о пани Цукер.

— Я и не знал, что пани Цукер так зовут.

— Давно вы с нею виделись?

— Чтобы ответить на ваш вопрос, я должен его понять.

— Ах, вы не понимаете! — усмехаясь, протянула она, сверкнув рядом великолепных зубов меж очень маленьких, изящно очерченных губ.

— Это допрос? — спросил он довольно резко, его начинал раздражать ее взгляд и явно читавшееся на ее лице желание помучить. Она слегка нахмурилась и вперила в него взор Юноны, на которую была очень похожа.

— О нет, пан Боровецкий, я просто спрашиваю про Люцию, про нашу милую подругу, потому что и я люблю ее не меньше, хотя, возможно, несколько по-иному, — миролюбивым тоном возразила она.

— Я готов вам верить, что пани Цукер достойна любви.

— И достойна того, чтобы об этой любви не отрекались, пан Боровецкий. Мы с ней как две сестры и ничего друг от друга не скрываем, — со значением произнесла она.

— И что же? — спросил он глухим от сдерживаемого гнева голосом, его злило, что Люция выболтала их тайну этой классической кукле.

— А то, что надо мне доверять и стараться заслужить мою дружбу, которая может вам очень даже пригодиться.

— Согласен. Вот сейчас и начну.

Он сел на софу и поцеловал ее обнаженное плечо — корсаж ее платья доходил только до подмышек и держался всего на двух полосках ткани, вышитых драгоценными камнями.

— Э нет, таким путем не добиваются верной сестринской дружбы! — с улыбкой проговорила она, слегка отодвигаясь.

— Дружбе следовало бы не иметь таких дивных плеч и не быть такой очаровательной.

— Но также не проявлять таких бурных, людоедских инстинктов, — вставая, сказала дама; распрямившись всем своим роскошным телом, она заботливо поправила искусно завитые на висках белокурые валики и, видя, что Боровецкий тоже встает, прибавила:

Посидите, пожалуйста, еще минутку — ведь мы пробыли вместе уже так долго, что я могу заподозрить, будто вы в меня влюблены.

— Неужто вы в таком случае рассердились бы на меня?

— А Люция, пан Кароль? Да, я правильно сказала, что вы людоед.

— Скорее красавицеед.

— У меня приемы по четвергам, но приходите, пожалуйста, пораньше!..

— Может быть, мы сегодня еще увидимся?

— Нет, я сейчас ухожу, ради вас я оставила больного ребенка…

— Жаль, что не могу выразить свою благодарность так, как мне хотелось бы! — с улыбкой воскликнул Кароль, окидывая взором ее великолепный бюст и шею.

Дама прикрылась веером, кивнула ему и удалилась, скрывая светской улыбкой некоторую озабоченность.

— Пан Боровецкий, тут пани Травинская о вас вспоминает! — окликнул его Бернард. — Но где же наша знаменитая красавица?

— Отправилась сеять своими очами смерть и разрушение! — ответил Боровецкий.

— Нудная особа!

— Вы бываете на ее четвергах?

— Что мне у нее делать? Бывают там только ее поклонники да любовники бывшие, нынешние и будущие… Итак, мы вас ждем!

Боровецкому вдруг стало здесь так скучно, что он решил не идти к Травинской, а как-нибудь незаметно пробраться к дверям и сбежать, но, проходя мимо портьеры ближайшего будуара, он встретился лицом к лицу с выходившей оттуда пани Ликерт, своей прежней любовью.

Она попятилась, и он, привлекаемый ее взглядом, как магнитом, последовал за ней.

Уже с год они не говорили, после того как расстались внезапно, без каких-либо объяснений; иногда встречались на улице, в театре, здоровались издали, совсем как чужие, однако в его воображении немым, мучительным укором часто возникало ее горделивое, печальное лицо.

Несколько раз у него появлялось желание заговорить с ней, но всегда не хватало смелости — удерживало то, что ему нечего было ей сказать, ведь он ее не любил. И теперь, при этой неожиданной встрече, сердце его сжалось от мучительной боли.

— Давно я вас не видела, — спокойно сказала она.

— Эмма, Эмма! — только сумел он произнести, всматриваясь в ее бледное лицо.

— Прошу в гостиную, сейчас начнется концерт! — позвала проходившая мимо пани Эндельман и окинула их взглядом.

Тотчас же раздались аккорды рояля, и чистое, звучное сопрано запело модный романс.

Разговоры смолкли, глаза всех устремились на певицу.

Но сидевшие в будуаре ничего не слышали, кроме неровного, тревожного биения своих сердец.

Эмма опустилась на низкое, поддерживаемое драконами креслице, отгороженное от камина экраном, сквозь который проникали отблески огня, окрашивая румянцем ее бледное, печальное лицо стареющей красавицы.

Стоя рядом, Боровецкий смотрел сверху вниз на это лицо, все еще красивое, хотя уже отмеченное когтистой лапой времени; от впалых висков сеточка мелких морщинок пролегла к глазам, к ее царственным глазам с темными радужками на голубоватых, как у детей, белках, к глазам, ярко сиявшим из-под тяжелых, удлиненных век в узорах синих, тоненьких, как волоски, жилок. И под глазами темнели синие круги, просвечивавшие сквозь тонкий слой белил.

Высокий, очень красивый лоб был открыт, черные с серебряными нитями волосы зачесаны за уши, в которых сверкали два больших брильянта. Уголки крупного ярко-пунцового рта скорбно опускались к массивному подбородку. И во всем ее лице, в слегка склоненной голове ощущалась усталость, какая бывает после длительной, тяжелой болезни, и даже этот рот, казалось бы совсем молодой, напоминал увядающий цветок граната, — была в ее лице какая-то терпкая, меланхолическая вялость женщины, утомленной любовью.

Тонкие черты Эммы мгновенно отражали каждое чувство, промелькнувшее в ее душе или в мыслях, и выражение ее лица то и дело менялось.

Одета она была в темно-фиолетовое платье с глубоким декольте, окаймленным ярко-желтыми кружевами с сверкающими в них рубинами и аметистами; изящная, стройная, она могла бы сойти за юную девушку, если бы не нарочито напряженная осанка.

Слегка обмахиваясь веером, Эмма сидела, не глядя на Боровецкого, не глядя ни на кого, хотя вся гостиная была перед ее глазами, — она чувствовала на своем лице его взгляд, и этот взгляд ее обжигал, наполнял ее удрученное, опечаленное сердце жаром странно-сладостной муки.

Боровецкий стоял так близко, что она слышала его дыхание и шорох крахмальной манишки, когда он наклонялся; она видела его руку, которая опиралась на жардиньерку; она могла, подняв глаза, насладиться видом этого человека, горячо любимого и желанного, однако она этого не сделала и сидела не шевелясь.

Кароль знал, что она из тех женщин, которые любят только раз в жизни, одна из тех мечтательных, робких душ, жаждущих идеала, глухих и слепых ко всему будничному, исполненных страстного стремления любить и навеки посвятить себя любимому, но в то же время ей было присуще чувство собственного достоинства, она была горда.

Это-то и раздражало Боровецкого более всего, он предпочитал иметь дело с женщинами заурядными, которые, обладая привлекательной внешностью, были обычными самками или хлопотливыми хозяйками. Такие женщины не делают трагедий из мимолетной интрижки, — немного поплачут, ночь-другую проведут без сна и утешатся с очередным любовником или вернутся к прерванным домашним обязанностям и опять станут тем, чем были прежде, то есть ничем.

«Что ей сказать?» — думал он.

— А правда ведь она прекрасно поет? — нарушила молчание Эмма, не подымая глаз.

— Да, да! — поспешно согласился Кароль, следя за певицей, которую, когда она кончила петь, окружила толпа мужчин и увела в буфетную.

Рояль умолк, и гостиную снова заполнил шум голосов. Лакеи разносили мороженое, цукаты, печенье, конфеты и шампанское, ежеминутно хлопали пробки.

— Вы уже открыли свою фабрику?

— Еще нет, вероятно, лишь к осени сумею это сделать, — ответил Боровецкий с удивлением, он ждал совсем других вопросов.

Они посмотрели друг другу в глаза, проникая в самые недра души. Эмма первая опустила веки, слезы затуманили ее взор, и она тихо сказала:

— Я от всей души желаю вам счастья во всем… надеюсь, вы верите, что я желаю… искренне…

— Верю, как никому другому.

— И всегда так же… без перемен…

Голос ее осекся от глубокого волнения.

— Благодарю… — И Боровецкий поклонился.

— Прощайте, — сказала она, вставая, но что-то такое прозвучало в ее тоне, что Боровецкий вздрогнул и под влиянием какого-то внезапного страха, смутной тревоги стал лихорадочно ее убеждать:

— Нет, Эмма, не уходи так! Я должен тебя видеть! Если ты не совсем меня забыла, если не считаешь меня последним негодяем, разреши прийти к тебе, мне надо с тобой поговорить, я хочу тебе сказать… Ответь же мне хоть слово, умоляю!

— На нас смотрят! Прощайте! Мне нечего вам сказать, прошлое мертво в моем сердце, я его уже не помню, а если иной раз вспоминаю, то со стыдом.

Она обвела влажными от слез глазами его побледневшее лицо и ушла.

Последние ее слова были неправдой, но она вложила в них всю свою жажду мести и теперь, медленно проходя по гостиной, уже сожалела об этом, да так сильно, что едва справлялась с желанием возвратиться к Боровецкому, кинуться ему в ноги, умолять о прощении — но нет, она не возвратилась, она шла, улыбаясь знакомым, обмениваясь с ними приветствиями и взглядами, но по сути никого не видя.

К Эндельманам она приехала ради Кароля, решилась на этот шаг после долгих, трудных месяцев, после тяжелой борьбы с тоской и с любовью, сжигавшей ее душу.

Она хотела его увидеть, поговорить с ним, в глубине ее гордого сердца, после всех страданий и разочарований, тлела искра надежды, что он ее еще любит, что их лишь временно разлучили какие-то непонятные обстоятельства, но стоит их выяснить, поговорить, и все уладится.

И теперь она будто в могилу возвращалась, где истлели, рассыпались в прах последние остатки жизни, задавленные огромной, мертвенной тишиной вечного мрака.

Боровецкий пробрался сквозь толпу гостей в буфетную, чтобы подбодрить себя: последние слова Эммы были для него как пружина, проглоченная волком в комке замороженного жира, — теперь эта пружина постепенно распрямлялась и терзала его острой, невыносимой болью.

Он стерпел бы все и слезы, и отчаяние, и упреки, но это ее презрение, равносильное пощечине, было для него нестерпимо, а надо было держать себя в руках: пани Эндельман повела его показать картины и собрание других произведений искусства, расположенных без особого порядка в нескольких комнатах. Тут ей, однако, вскоре пришлось его уступить Гросглику, желавшему поговорить о каком-то деле.

После концерта гости опять разбрелись кто куда.

Шая со своей свитой расположился в буфетной, а в гостиной теперь царила Травинская, окруженная молодыми женщинами, среди которых были Меля и Ружа.

Пани Эндельман подходила то к одному, то к другому и торжествующе говорила:

— Вся Лодзь собралась у нас сегодня! Не правда ли, всем очень весело?

— Замечательно! — отвечали ей, украдкой зевая, — на самом-то деле все изрядно скучали.

— Пан Эндельман! — звала она мужа, тот танцующей походкой бежал к ней, что, при его тонких ногах и большом животе, получалось очень забавно. — Пан Эндельман, велите отнести мороженое в китайский будуар.

— Сейчас велю. А? — отвечал он, приставляя к уху ладонь.

— И шампанское для мужчин.

— Сейчас будет и шампанское для мужчин.

— Не правда ли, всем очень весело? — тихо спросила она.

— А? Чудесно, прямо чудесно, выпили почти все шампанское.

И они расстались, — Эндельман ежеминутно заглядывал в буфетную, чтобы там распорядиться и с неким горделивым прискорбием удостовериться, что гости не пьют никаких вин, кроме шампанского.

— Эти хамы пьют шампанское так, будто это мюнхенское пиво. А? — пожаловался он Бернарду.

— Но у тебя же еще достаточно в запасе.

— Да, запас есть, но у них-то нет никакого воспитания, хлещут так, будто шампанское ничего не стоит.

— Ну и чудак, надо будет об этом рассказать в городе.

— А? Ну нет, Бернард, помилуй!

Но Бернард, не слушая его, уже подошел к Руже и, смеясь, стал пересказывать этот диалог.

— Господа, дамы скучают в одиночестве! — кричал Эндельман толпившимся в буфетной молодым людям, чтобы отвлечь их от шампанского, но никто и ухом не повел.

Дам развлекал один Бернард, он сидел напротив Травинской и беседовал с нею, изрекая такие забавные парадоксы, что рыжая голова Ружи склонялась чуть не до колен, чтобы скрыть смех, а Травинская, непринужденно и деликатно улыбаясь его остротам, искала глазами мужа, который теперь стоял с Боровецким у ног Дианы, и разговаривали они так громко, что временами она слышала их голоса.

Остальные гости томились от скуки, каждый на свой лад.

Мада сонно бродила по гостиной, притворяясь, что разглядывает картины, и все старалась подойти поближе к Боровецкому.

Пожилые дамы дремали в креслах или, собравшись в будуарах, делились новостями, а кто помоложе слушали беседу Травинской с Бернардом и грустно, жалобно косились в сторону буфетной, где слышались голоса разгоряченных шампанским мужей и отцов.

Скука все сильнее завладевала обществом.

Гости взирали друг на друга равнодушно и даже как бы с неприязнью, словно виня друг друга за это всеобщее томление.

Уже были обсуждены все наряды, оценены все драгоценности, которыми были увешаны дамы и девицы, обсуждены и гостиная, и хозяева, и угощенье, и все присутствующие, — больше нечего было делать.

Собравшихся здесь ничто не объединяло, у них не было ничего общего, собрались они лишь потому, что в Лодзи считалось хорошим тоном бывать у Эндельманов, восхищаться их картинной галереей и собранием других произведений искусства, равно как полагалось бывать иногда в театре и время от времени жертвовать что-нибудь для бедных, сетовать на отсутствие светской жизни в Лодзи, ездить за границу и тому подобное.

Однако здешнее общество с трудом подчинялось принятым во всем мире условностям, которые были ему глубоко чужды.

Именно об этом и рассуждал Бернард.

— Вы не любите Лодзь? — перебила его Травинская, чтобы остановить слишком длинную тираду.

— Не люблю, но я не мог бы жить без нее — хотя нигде я не скучал сильнее, зато нигде не видел столько смешного.

— Так вы коллекционируете смешное?

— Своей насмешкой вы осудили это мое развлечение.

— Не окончательно, но я хотела бы услышать, какова цель подобного коллекционирования.

— А я-то думал, вы хотели бы услышать что-нибудь из моей коллекции.

— Ваше предположение ошибочно, я не любопытна.

— Совершенно? — спросил Бернард с некоторым ехидством.

— Во всяком случае, по отношению к ближним.

— Но если они прескучные, ах, какие скучные! — жалобно протянула Тони.

— Даже женщины вас не интересуют?

— Интересуют в той же степени, как и все люди.

— А если бы я вам рассказал что-то очень занятное, например, о супруге директора Смолинского, которая в эту минуту уходит? — тихо спросил Бернард.

— Об отсутствующих, как о мертвых, я никогда не говорю.

— Возможно, вы правы, и те и другие бывают прескучными.

— Но скучнее всех те, кто становится в позу скучающего! — с иронией глядя на него, воскликнула Ружа.

— Пусть так. Поговорим о картинах. Разве это не подходящая тема для дам? — задетый, спросил Бернард.

— Лучше уж о литературе! — горячо подхватила Тони, которая славилась своей страстью к романам.

— Вы читали «Землю обетованную» Бурже?[28] — робко спросила молчавшая до сих пор девица с лицом, похожим на запыленные неисправные часы.

— Я не читаю ярмарочной литературы, в детстве я прочел «Историю Магеллоны», «Розу с Танненберга» и тому подобные шедевры. Этого мне хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Вы слишком строго судите Бурже, — заметила Меля.

— Возможно, что строго, зато справедливо.

— Благодарю за поддержку, пани Травинская, — поклонился ей Бернард. — Довелось мне читать одну из книг этого якобы великого писателя, якобы психолога, якобы моралиста, читал я внимательно, к этому меня понуждал большой успех, которым он у нас пользуется, и он показался мне похотливым старцем, повествующим в возвышенном тоне, но с циничной усмешкой гнусные истории.

— Может быть, теперь мы поговорим о женщинах? Разве это не подходящая тема для мужчин? — ехидно спросила Травинская.

— Что ж, давайте поговорим о так называемом прекрасном поле, раз уж нет у нас более увлекательной темы.

Бернард комически развел руками, но в душе был обозлен на Нину.

— Осторожней, вы начинаете нас оскорблять.

— Земные ангелы не должны обижаться, но я, к сожалению, об ангелах мало что могу сказать, эта порода в Лодзи не очень известна, так что лучше пойду и приведу вам кое-кого, кто au courant[29] в этой области.

Произнеся это довольно резким тоном, Бернард встал и вскоре привел Кесслера, молодого, худощавого немца с желтыми волосами, голубыми выпуклыми глазами и крупными, выдающимися вперед челюстями, также в желтой щетине.

— Роберт Кесслер! — представил его Бернард, усадил на свое место и отошел к группе мужчин, которые под руководством Эндельмана рассматривали картины в длинной комнате, служившей галереей.

— Пан Гросглик, посмотрите на эту Мадонну, это Мадонна из Дрездена!

— Красивая картина! — протяжно проговорил старик Либерман; засунув руки в карман и выпятив живот, он склонил голову и стал изучать раму картины.

— Эта картина получила медаль, вот смотрите, тут написано: «Médaille d’or»[30], картина замечательная, больших денег стоит. А?

— Сколько? — тихо спросил Гросглик, поглаживая указательным пальцем левой руки, на котором блестел золотой перстень с рубином, жесткие черные бакенбарды, окаймлявшие его круглые тщательно выбритые щеки, будто косточки на двух отбивных.

Он так высоко задирал подбородок, что две складки на толстом красном затылке закрывали воротничок, и он становился похож на откормленную свинью, стоящую на задних ногах; правую руку он засунул в карман белого жилета.

— Сколько? — тихо повторил Гросглик — он всегда говорил тихо — и очень важно поднял брови, двумя крутыми дугами поползшие вверх на его выпуклом лбу, образуя своей чернотой резкий контраст с седыми волосами и румяным лицом.

— Не помню, этим занимается мой секретарь, — небрежно ответил Эндельман. — Посмотрите на эту жанровую картину, все как живое, прямо шевелится.

— Очень хорошие краски, — пробормотал кто-то.

— А капитал еще лучше. А?

— Jа, jа! Одна рама для такого ландшафта стоит немало, — произнес толстяк Кнаабе, с видом знатока постукивая портсигаром по бронзовой раме.

— Да у нашего хозяина хватило бы и на золотую, пан Кнаабе. Если хватает на шапку, должно хватить и на голову, — рассмеялся Гросглик, который всегда подкреплял свои мысли сравнениями.

— Гениально сказано, пан Гросглик, — сдерживая смех, воскликнул Бернард.

— У меня и на это хватит, — скромно проговорил банкир.

— Прошу взглянуть, вот еще одна Мадонна, это копия с картины Чимабуэ[31], но она лучше оригинала, даю слово, лучше, потому что стоит тысячу рублей. А? — вскричал хозяин, заметив скептическую усмешку на устах банкира.

— Посмотрим, мне очень нравятся Мадонны. Я моей Мери купил Мадонну Мурильо. Если ей доставляет удовольствие иметь в своей комнате такую картину, почему бы не купить?

Так они осмотрели несколько десятков картин и остановились перед большой мифологической сценой, занимавшей полстены и изображавшей Вход в Гадес[32].

— Колоссальная штука! — с изумлением воскликнул Кнаабе.

Эндельман принялся объяснять значение изображенных фигур, но Гросглик быстро перебил его.

— Это же самый обыкновенный могильщик, и вся картина дрянная. Зачем рисовать такие печальные вещи? Я как увижу похороны, так потом лекарства принимаю, несколько дней сердце болит. Кому суждено умереть, тот не утонет!

— Второе отделение концерта, прошу в гостиную! — пригласила пани Эндельман.

— Могу вас поздравить с такой галереей, да, да, поздравить! — кричал банкир.

— Что они там будут представлять в гостиной?

— Извольте программу, здесь все напечатано.

Бернард подал банкиру длинную полоску некрашеного шелка, разрисованную вручную, на которой была по-французски написана программа.

Они вернулись в гостиную, где общество уже затихло и нанятая пара актеров выступала с французским диалогом.

Мужчины, столпившись у двери буфетной, со скучающими лицами слушали, но вскоре стали возвращаться к оставленным стаканам и рюмкам; женщины же, напротив, слушали с жадностью и пожирали глазами актеров, изображавших молодых, простодушных влюбленных, на которых в дороге напали в горах разбойники, схватили их и разлучили.

Теперь влюбленные встретились и рассказывали о своих приключениях с таким наивным цинизмом, с такой элегантной разнузданностью, что дамы покатывались со смеху и ежеминутно хлопали в ладоши.

— Ah, mon Dieu, mon Dieu! Très joli, très joli![33] — громко выкрикивала в восхищении вся увешанная драгоценностями, как ювелирная лавка, пани Кон, жена одного из фабрикантов; на ее маленьких, заплывших жиром глазках выступили слезы от хохота, она веселилась всей душой, ее толстые, одутловатые щеки и плечи, похожие на укутанные в черный шелк вальцы, тряслись, как студень.

— Во что они тебе обошлись, Эндельман? — тихо спросил Гросглик.

— Сто рублей и ужин, но они стоят тысячу, видишь, как гости веселятся.

— Хорошая идея, я на именины жены обязательно их найму.

— Наймите теперь, они вам тогда изрядно уступят, — шепнул ему через плечо Бернард и подошел к Меле, которая сидела одна позади всех, потому что Ружа села в первом ряду, чтобы не упустить ни слова из диалога.

— Проснись, Меля! О чем задумалась?

— В эту минуту я думала о тебе, — шепнула она, поднимая на него свои серые глаза.

— Вот и нет, ты думала о Высоцком! — сердито прошипел Бернард и стал обрывать цветущие гиацинты, стоявшие на столике, у которого он сел.

Меля смотрела на него удивленными и словно испуганными глазами.

— Я могла бы точно так же думать о Ландау или о другом знакомом, чьи имена ты мог бы назвать с таким же успехом, раз ты не веришь моим словам.

— Извини, Меля, я тебя обидел?

— Да, обидел, ведь ты знаешь, что я никогда не говорю того, чего не думаю.

— Дай мне руку.

Она протянула ему руку в белой перчатке с вышитым серыми нитками узором.

Бернард расстегнул пуговички и довольно крепко поцеловал ей ладошку.

— Раз Высоцкому можно, так можно и мне! — стал оправдываться он, когда Меля резко выдернула руку. — Но кстати, о Ландау. Мне сказали в городе, что ты за него выходишь. Это правда?

— И что же ты ответил тем, кто говорил о моем замужестве?

— Что это слухи, которые никогда не подтвердятся.

— Благодарю тебя, этого и впрямь не будет. Даю тебе слово, что я за него не выйду, — прибавила Меля решительней, заметив в его взгляде недоверие.

По худощавому, нервному лицу Бернарда промелькнуло выражение радости.

— Я тебе верю, я ни на миг не допускал, что ты можешь за него выйти. Ты — и такой заурядный конторщик! Да он же простой делец без всякого образования, пошлый еврей. В самом крайнем случае я бы предпочел для тебя Высоцкого.

Глаза Мели сверкнули, легкий румянец залил лицо, она опустила веки под испытующим взглядом Бернарда и, поправляя браслет, прошептала:

— Ты Высоцкого недолюбливаешь?

— Я ценю его как человека, он малый благородный и достаточно разумный, но я не выношу его в роли твоего поклонника.

— Ты говоришь вздор, ты же прекрасно знаешь, что никакой он не мой поклонник, — сказала Меля с деланной искренностью, надеясь выведать у Бернарда, если он знает что-либо о Высоцком. Она предполагала, что раз они дружат, то, наверно, делятся своими секретами.

— Я знаю, что говорю. Он сам еще не осознал этого, но он тебя любит.

— Ну и что с того? Ведь он католик! — невольно воскликнула Меля, выдавая свои тайные мечты.

— Ах, вот как обстоит дело! Поздравляю, поздравляю! — медленно проговорил Бернард, и язвительная усмешка искривила его тонкие губы.

Небрежным движением он откинул со Лба черные вьющиеся волосы, подкрутил небольшие усики и встал — его тонкое, типично семитское лицо помрачнело от досады, а может, и гнева. Ноздри трепетали от подавляемого волнения, а темные глаза тревожно блуждали по лицу Мели.

Наконец он повернулся и, ни слова не вымолвив, отошел.

— Бернард! — тотчас же крикнула Меля вслед.

— Сейчас вернусь, — сказал он, повернув к ней уже спокойное лицо, на котором теперь лишь играла обычная его презрительная усмешка.

Меля не обратила внимания на его огорченный вид — разговор о Высоцком согрел ее сердце восхитительно приятным жаром. Она сидела с закрытыми глазами и, вдыхая пряный аромат гиацинтов, в упоении шептала:

— Значит, это правда?

Но ее радостные мечты были прерваны криками «браво», которыми наградили актеров после завершения диалога.

— Très joli, mon cher Bernard![34] — продолжала восклицать пани Кон, утирая слезы на глазах и мокрое от пота лицо, обращаясь к проходившему мимо Бернарду.

— Она говорит по-французски, как испанская корова, — шепнул он Травинской, которая искала глазами мужа.

Нина в ответ только улыбнулась.

— Попрошу дам и господ не покидать своих мест. А? — громко возгласил Эндельман.

И впрямь лакеи тут же принесли и поставили у окна мольберт и по знаку Эндельмана сняли покрывало.

— Прошу взглянуть на картину! Новый шедевр! Прошу взглянуть! Пани Эндельман, вели поднять шторы.

Все столпились у холста, увенчанного лавровым венком; то был морской пейзаж: несколько нимф отдыхали на скале, высящейся среди спокойных голубых вод южного залива.

От цветущих магнолий, похожих на огромные букеты, падал розоватый отблеск на сапфировую воду, которая, подернутая легкой рябью, льнула к зеленым скалистым берегам.

Над нимфами кружили чайки, а рядом, в роще, среди лавров с блестящей светло-зеленой листвою, среди миндальных деревьев и магнолий виднелись огромные, покрытые рыжей шерстью кентавры с пылающими от похоти лицами.

Весь пейзаж был объят сладостной негой знойного дня, наполнен ароматами цветов, шумом моря и нежными тонами бирюзового неба, которое раскинулось огромным пологом и где-то вдали сливалось с морем.

— А почему они без одежды?

— Потому что им жарко.

— А как же вы, пан Гросглик, хотели бы, чтобы они купались!

— Это мифологическая сцена, пан Гросглик.

— Ну прежде всего — это голая сцена.

— Чудесная картина, изумительная! — восклицали дамы.

— Ну а где же их платья, почему платья не нарисованы, нет, этот художник просто халтурщик.

— Так это же нимфы, пан Кон.

— Ты, Кон, так разбираешься в нимфах, как… нимфы в тебе! — сострил Гросглик.

— Пан Кон, если бы этот художник был халтурщиком, его картина не стояла бы у меня. Как вы думаете? — с горделивым снисхождением произнесла пани Эндельман.

— Мой муж в этом не разбирается, он разбирается в бумазее, — стала так пылко оправдывать своего мужа пани Кон, что кое-кто прыснул со смеху.

— Какая красота! Как правдиво изображено море, оно точно такое, какое было возле нашей виллы в Генуе. Мы ведь были в прошлом году в Генуе.

— В Биаррице тоже много воды, но я на нее не люблю смотреть, мне сразу же делается нехорошо.

— Нет, вы только обратите внимание, кажется, будто слышишь это море! А цветы такие живые, будто искусственные, и по-настоящему пахнут, — убеждала пани Эндельман, призывая гостей смотреть на картину, так как они уже начинали уходить.

— Пахнет краской! — воскликнул Кнаабе, наклоняясь к картине.

— А я, знаете ли, приказала покрыть картину лаком.

— Из-за чего краски потеряли свежесть и потемнели, вдобавок лак сильно блестит и мешает видеть изображение, — тихонько объяснила ей Травинская, неплохо разбиравшаяся в живописи.

— А я люблю, чтобы блестело! Мне все равно — ландшафт это, жанровая, мифологическая или историческая картина, я все покупаю, мы можем это себе позволить, но я люблю, чтобы мои картины блестели. Тогда у них вид лучше, — громко и простодушно оправдывалась хозяйка дома.

Нине пришлось даже прикрыться веером, чтобы не рассмеяться ей в лицо.

— Что, Бернард, разве я не права?

— Абсолютно правы, это прибавляет картине цену. Кому приятно, когда на кухне сковородки нечищеные и не блестят?

— Mon chéri[35] ты надо мной смеешься, а я честно признаюсь, что люблю, когда все имеет аккуратный вид, как новенькое…

— Знаю, знаю, для того ты и велела почистить пастой старое оружие и бронзовые китайские статуэтки.

Ружу рассмешил этот диалог, и она, чтобы не сконфузить хозяйку своим смехом, поспешно сказала:

— Схожу приведу отца посмотреть на картину.

И отправилась в буфетную, где Шая сидел с Мюллером.

— На кой мне эта выставка! — возразил Шая, когда она попросила его пойти с нею, — Мне и тут хорошо с паном Мюллером. Я море видел, чего там смотреть! Пруд, чуть побольше того, что я велел выкопать в моем имении. Кипман, я тебя когда-нибудь приглашу в мое поместье! — обратился он к сидевшему за стойкой старому другу.

— Ну как вам понравилась моя невестка? — спросил Бернард у Боровецкого.

— Как бы там ни было, она женщина незаурядная. Покупает картины, собирает коллекцию.

— Чтобы похваляться. Галерея эта, в ее представлении, возвышает ее над пошлой, темной толпой. Это делается не из потребности любоваться искусством, а просто из тщеславия.

— Повод тут не важен — каков бы он ни был, но ваши родичи собрали изрядное количество поистине ценных вещей.

— Ах, у моей невестки своя метода. Если ей картина понравилась, она долго ходит вокруг да около, расспрашивает знатоков насчет ее ценности и начинает упорно торговаться лишь тогда, когда уже уверена, что покупка будет выгодной.

— Вы придете в гостиницу? Сегодня должен был Куровский приехать.

— Приду, я не видел его уже месяца два.

— Прошу вас передать мои извинения вашим родственникам, но я должен сейчас уйти.

Боровецкий пожал руку Бернарду и незаметно удалился.

Когда он очутился на Пиотрковской, уже темнело, загорались фонари и лампы в витринах магазинов.

На воздухе он почувствовал себя лучше.

Он не ушел от Эндельманов сразу вслед за пани Ликерт, чтобы на это не обратили внимание и не возникли новые сплетни, а они уже изрядно потрепали имя Эммы.

У Эндельманов он томился от скуки — и общество ему было не интересно, и концерт, и новая картина. Потрясение, вызванное беседой с Эммой и ее последними словами, никак не проходило. Он сам не мог понять своего состояния, никогда еще не доводилось ему чувствовать себя столь глубоко оскорбленным.

«Она презирает меня и ненавидит!» — думал он, и ее презрение и ненависть все сильнее мучили его.

XII

У входа в дом Кароля поджидала женщина с четырьмя детьми, та самая, что хлопотала о возмещении за гибель мужа.

— Вельможный пан! Пришла я к вам с великой просьбой! — завопила она, бросаясь к его ногам.

— Чего вы хотите? — спросил он довольно резко.

— А я насчет того, что вы, вельможный пан, обещали, вы же сказали, фабрика мне заплатит за то, что машина разорвала моего мужа.

— А, это вы, Михалкова? — спросил он уже мягче, глядя на ее красные глаза, на исхудавшее иссиня-бледное лицо, изглоданное нуждой.

— Да, да, Михалкова, она самая, я же еще с жнива…

— Вам должны заплатить двести рублей. Надо пойти к пану Бауэру, он заплатит, ваше дело у него.

— Была я еще нынче у того немца, так он, треклятый, велел спустить меня с лестницы, да еще через лакея пригрозил, что в тюрьму посадит, если буду ему надоедать, у него, мол, нынче праздник. Чтоб ему не поздоровилось, дьяволу, за мое сиротство и маету!

— Приходите в понедельник в контору пана Бухольца, там вам выплатят. Еще денек потерпите.

— Так я ж терплю, вельможный пан, лето минуло, картошку выкопали, зима морозная прошла, вот уж весна наступает, а я все жду, вельможный пан. Беда мне с детьми, жрут, как звери жадные, а помощи никакой, у меня уже ни силушки, ни терпенья нету, ума не приложу, что делать. И ежели вы, вельможный пан и благодетель, нас не выручите, уж верное дело, пришла наша погибель.

Она начала тихо всхлипывать, умоляюще, с отчаянием заглядывая ему в глаза.

— Приходите в понедельник, как я вам сказал, — ответил Боровецкий; он вошел в сени и дал Матеушу рубль, чтобы он вынес той женщине.

— Так она еще тут? Я уже три раза отгонял ее, а она, точно сука, все под дверь возвращается и скулит со своими щенятами. Ничего не поделаешь, придется поколотить.

— Дашь ей деньги и чтобы пальцем не тронул, слышишь! — с досадой крикнул Кароль, направляясь в комнаты.

На оттоманке с трубкой в зубах лежал Макс, а рядом, в черном костюме, сидел Муррей, умильно уставясь на дно цилиндра, который держал в руке. Он явно был взволнован — челюсти двигались быстрей обычного, а горб подрагивал так часто, что сюртук на спине вздернулся чуть не до шеи.

Кароль, кивнув им, прошел в свою комнату. Там он привел в порядок бумаги на столе, поправил цветы в вазах, долго смотрел на фотографию Анки, затем распечатал конверт с письмом, но читать не стал, а отложил письмо и принялся ходить по комнате, время от времени поглядывая в окно.

Он чувствовал себя как человек, раненный в сердце, который никак не может понять, что с ним, и, шатаясь, инстинктивно пытается удержать равновесие, ухватиться за что-нибудь. Из памяти не шли оскорбительные слова Эммы.

Наконец Кароль присел возле окна — над городом гасли последние лучи дневного света. Мутные, серые сумерки заполняли комнату, навевая тоску и апатию, все сильнее овладевавшую его душой.

Зажечь лампу Кароль не разрешил, он сидел в темноте и вслушивался в затихающие уличные шумы.

Изредка доносились до него реплики Макса, зато все отчетливей слышался сдавленный, глухой голос англичанина.

— Чего вы хотите? И собака привыкает к своей будке. Знаете, когда я иду к Смолинским, на душе становится так тепло, так спокойно, мне у них так хорошо, свободно, радостно, что я со страхом думаю: а ведь скоро придется возвращаться к себе, в пустую, темную, холодную квартиру. До того надоела мне холостяцкая жизнь, что сегодня я окончательно решил…

— Сделать предложение? Который же это раз? — пробурчал Макс.

— Да, я сделаю предложение, и сразу после Пасхи — свадьба. В июне возьму отпуск, повезу жену в Англию, к своей родне. Ах, как она была нынче хороша в костеле! — воскликнул он.

— Кто же она, ваша избранница?

— Завтра узнаете.

— Немка, еврейка, полька? — с интересом выспрашивал Макс.

— Полька.

— Если она католичка, то не пойдет за вас, они, знаете, держатся за свою религию, как пьяный за столб.

— Это не помеха, признаюсь вам по секрету, что готов, как только стану женихом, перейти в католичество. Мне все равно, моя религия — любовь.

— А покамест — только жена.

— Да, только жену можно любить и уважать, только жены достойны преклонения.

— Immer langsam voran, langsam![36] Вы же еще не были женаты, сперва попробуйте.

Боровецкий прервал их беседу.

— Ты, Макс, придешь к Куровскому?

— Приду. А ты уже уходишь?

— Да. До свидания, Муррей!

— Я пойду с вами.

Англичанин поспешно одернул сюртук, простился, и они вышли вместе. На этом отрезке Пиотрковской, между рынком Гаера и Евангелической улицей, стояла тишина, тротуары были почти безлюдны. Низкие, одноэтажные дома глядели на улицу освещенными окнами, через которые было хорошо видно, что делается внутри.

Боровецкий молчал, Муррей же с любопытством заглядывал в окна, то и дело останавливаясь.

— Посмотрите, какая милая сценка! — воскликнул он у окна с прозрачной занавеской, сквозь которую была видна большая комната — вокруг стола, под висячей лампой, сидела семья.

Румяный папа с повязанной салфеткой наливал из суповой миски суп в тарелки детям, которые жадными глазенками следили за движениями отца.

Мать, дебелая немка в голубом фартуке со свежим, улыбающимся лицом, заботливо ставила тарелки перед старой седой женщиной и стариком, который выбивал трубку над пепельницей и что-то громко говорил.

— Наверно, им очень хорошо! — тихо произнес Муррей, завистливо глядя на эту обычную семейную сцену.

— Да, им там тепло, у них хороший аппетит и есть обед на столе, — с досадой отозвался Кароль, резко ускоряя шаг; англичанин, не поспевая, брел позади и всматривался во все светящиеся окна. Он глубоко страдал от тоски по семье и любви.

Боровецкий оказался в потоке рабочих, шедших с боковых улиц и заполнивших тротуары Пиотрковской, и дал ему себя увлечь, не думая, куда идет.

На встречу с Куровским было еще рано идти, в кабак Кароля не тянуло, а из дому выгнала тоска, и он брел по улице, не зная, чем занять эти несколько часов.

Он свернул на улицу Бенедикта, затем на Спацеровую — там было тише и темнее. Пошел по бульвару, вернулся, и так несколько раз. Ходил просто для того, чтобы утомиться, чтобы физической усталостью приглушить странный голос, похожий на голос совести, который звучал в его душе и все сильнее мучил, переходя в еще неосознанную, смутную жалость к Эмме.

Кароль начинал заново размышлять над их отношениями, так грубо, жестоко прерванными, отношениями, от которых она теперь отреклась с презрением и ненавистью.

Он не был неопытным юнцом, не был ни сентиментален, ни чрезмерно чувствителен к чужим бедам, и все же его терзало сознание, что он причинил Эмме много зла.

Вдобавок, когда он вспоминал ее поцелуи, ее любовь, ее благородство, — все то, что в ее присутствии там, у Эндельманов, нисколько не ускорило биение его сердца, — теперь, в этом смятенном состоянии, вызывало неотступное, жгучее желание.

Он снова мечтал о ее любви.

Ему было больно думать, что они расстались навсегда, что он уже никогда не поцелует ее уста, не увидит эту гордую голову на своей груди. И эта мысль была настолько невыносимой, что он уже несколько раз направлялся к дому Эммы и с мучительным замиранием сердца воображал, каким возгласом она его встретит. Прошлое ожило в нем.

Но к Эмме он не зашел, а продолжал бродить по улице.

Ему надо было оправдаться перед собой, однако оправдания он не находил. И еще было почему-то стыдно — слишком хорошо помнил он свои клятвы и уверения в вечной любви, которые еще так недавно расточал перед нею.

Стыдно было также того безволия, которое он в эти минуты ощущал. Стыдно того, что, подчинив себя холодному расчету дельца, он сознательно подавлял свои чувства и заковывал сердце в броню эгоистических софизмов.

Кароль упорно исключал из своей жизни все, в чем была хотя бы тень чувства, душевного порыва, сострадания к ближним, — все, что могло ему помешать наживать деньги, дабы в будущем спокойно наслаждаться жизнью.

Он холодно рассуждал, холодно соблазнял замужних женщин, потому что они обходились ему дешевле, чем продажные любовницы, холодно собирался жениться; он все подсчитывал и так успешно себя вышколил, что временами чувствовал себя каким-то новым, другим человеком, — а все стремления, желания и верования, внушенные семьей, школой, обществом, совершенно в нем угасли.

Но он обманывался — пришло время, и такая малость, презрение некогда любимой женщины, сущий пустяк, необъяснимое стечение обстоятельств, пробудило к жизни все, что было так старательно погребено.

С тревогой Кароль теперь понимал, что все же не сумел отдать делам, фабрике, сугубо эгоистическому существованию всю душу, что она полна призраков, которые проснулись и еще более властно, чем прежде, напомнили о своих правах.

Словно под слоем пепла автоматически текущей лодзинской жизни пробудилась в нем наивная юность, юность со всеми ее надеждами и разочарованиями. Он остро затосковал по сильным впечатлениям.

Одиночество стало в тягость.

И Боровецкий поспешил в «колонию», однако не застал там никого, кроме прислуги. От нее он узнал, что хозяйки скоро придут, потому как уже пора собираться обычным воскресным гостям.

— А где панна Кама?

— В гостиной. Недавно слышала, Пиколо лаял, значит, и панна Кама там.

Он действительно увидел Каму, дремавшую на козетке. Пиколо заворчал на пришельца, но быстро узнал его и, уткнувшись лохматой головой в волосы Камы, умолк.

Кама спала лежа навзничь, заложив руки под голову. Луч света, проникавший через открытую дверь из передней, озарял ее детское, зарумянившееся личико в ореоле черных кудряшек, накрученных на белые папильотки.

Боровецкий бесшумно вышел, чтобы ее не разбудить.

«Даже пойти некуда», — думал он, и хотя помнил, что обещал Люции сегодня вечером быть у нее, не пошел туда.

Теперь, когда душа его была во власти меланхолических и волнующих воспоминаний об Эмме, мысль о Люции возникала как укор совести.

Эта женщина бесила его своей заурядностью и глупостью. Он уже не находил в ней ни одного из достоинств, которые ему виделись вчера. И, наверно, случись ему говорить о ней в эту минуту, он бы не сказал ничего хорошего, дабы таким способом оправдаться перед собой и успокоить расшалившиеся нервы.

Отряхнувшись от раздумий, Кароль направился в гостиницу к Куровскому, с которым не виделся несколько недель.

— Пан Куровский у себя? — спросил он служителя на втором этаже.

— Сейчас узнаю, встал ли он.

Через минуту служитель возвратился и предложил провести гостя в номер.

— Кароль? — спросил сильный, звучный голос.

— Да, я. Ты еще спишь?

— Не совсем. Будь добр, посиди в гостиной, через две минуты я выйду.

Боровецкий ждал с нетерпением, расхаживая по небольшой, изысканно меблированной гостиной.

Куровский, кроме квартиры при своей фабрике в пригородной деревне, снимал в этой гостинице другую, лодзинскую квартиру для «секретных дел», как он выражался. Он приезжал каждую субботу, по вечерам обычно принимал у себя добрых знакомых, пил с ними, беседовал, играл в карты; затем все воскресенье он спал, а вечером уезжал домой, исчезая опять на неделю.

Такую жизнь он вел уже несколько лет. Настоящих друзей у него не было, хотя с теми, кого он у себя принимал, он был на «ты».

Куровский являл собою необычный экземпляр человека авантюрного склада, однако, зацепившись на поверхности этой «земли обетованной», он в ней акклиматизировался, поскольку делал здесь деньги, и порвал с тем миром, откуда пришел.

Знали о нем не много.

Лет десять тому назад он появился на лодзинской земле с остатками большого состояния, о потере которого, видимо, не слишком горевал. Основал фабрику с каким-то аферистом мелкого пошиба и через год остался без гроша. Потом пытался самостоятельно что-то предпринимать, но успеха не имел. Далее «учился работать», как определял он сам несколько тяжких лет, проведенных на второстепенной должности на фабрике Бухольца.

Наконец, опять вместе с компаньоном, он основал фабрику химических препаратов, ибо когда-то окончил в Германии химический факультет, и тут уже он не потерпел банкротства, но, напротив, стал единственным владельцем, а компаньон отбыл в Варшаву, надеясь выхлопотать себе место в трамвайном управлении.

Фабрика росла тем бешеным, американским темпом, какой можно наблюдать только в Лодзи, — сказывались энергия Куровского, поразительно целенаправленное, разумное ведение дела и основательные знания.

Он не обанкротился, ни разу не горел, никого не обманывал и быстро наживал капитал. Это и было его целью, к ней он упорно стремился, не щадя трудов.

И все же человек он был странный.

Аристократ до глубины души, ненавидевший аристократию; консерватор, фанатично веривший в прогресс науки; вольнодумец и в то же время ревностный сторонник абсолютизма; искренний католик, еще более искренне насмехавшийся над любой религией; изнеженный сибарит, не любивший себя утруждать, он при всем этом был неутомимым тружеником.

Насмехаясь над всем и вся, он, однако, обладал сердцем, чувствительным к чужому горю, и широким умом, снисходительным к слабости. Таковы были противоречия, таившиеся в его весьма цельной и оригинальной натуре.

— Куровский — это польский винегрет! — определил когда-то Бухольц, питавший к нему уважение.

Боровецкий внезапно остановился — ему показалось, что он слышит в соседней комнате женский голос и шелест платья, но тут же все стихло, и появился Куровский. Поздоровавшись, он сел за стол, взгляд у него был беспокойный и раздраженный.

— Придет кто-нибудь сегодня? — спросил он, поднимая на Кароля большие, орехового цвета глаза.

— Насколько мне известно, будут все. Мы уже не виделись целых три недели.

— Стосковались, что ли? — небрежно бросил Куровский, и на лице его промелькнула усмешка.

— Конечно, можешь не сомневаться.

— Я и не сомневаюсь, иначе мне пришлось бы признать, что и вам знакомо сомнение, это царственное свойство мысли.

— А тебе не хочется?

— Почему-то не могу. Но довольно об этом. Ты сегодня какой-то тусклый, у тебя выражение лица как у мужа, которому впервые изменила жена.

— Почему бы не сказать «страдающего несварением желудка»? — воскликнул Кароль, которого задела верная догадка, содержавшаяся в словах Куровского.

— Как тебе угодно! Но они наверняка придут? — спросил тот, глянув на часы и бросая злобно-иронический взгляд на портьеру, закрывавшую дверь в спальню, где послышался еле уловимый шорох.

— Макс, Эндельман и Кесслер будут, это точно, потому что Макс выспался, а другие изрядно соскучились на нынешнем приеме у Эндельманов.

— Да, я тоже получил приглашение! Ну и как, много было золотых телушек?

— Очень метко сказано. Бернард подробно докладывал мне об их приданых, мы всех по очереди рассматривали, но зрелище, надо признаться, отнюдь не занимательное.

Кароль меланхолически покачал головой — перед ним возникло лицо Эммы и вспомнились ее слова.

— Должны были прийти Травинские, вчера он был у меня и сказал об этом.

— Да, они были. Он томился в этом еврейско-немецком антураже, а она произвела сенсацию своей красотой и утонченностью. Была там и Смолинская.

— Она? О, это событие! Ну и как ты находишь эту античную красавицу?

— Скажу, что в ней больше античности, чем красоты.

— Ты прав. В сущности, не так уж она хороша, все дело в славе. В далекой юности ее провозгласили красавицей, и слух этот прошел нетронутым через ряд поколений.

Лицо Боровецкого сморщилось в намеке на улыбку, и оба умолкли.

— Нет, право, с тобой, видно, что-то случилось?

— А почему ты целых три недели не приезжал в Лодзь? — спросил Боровецкий, не отвечая на вопрос.

— Почему? — Куровский начал подбрасывать нож и с ловкостью жонглера ловить его. — Почему? Да вот почему, — повернулся он боком и показал, что левая рука у него на перевязи.

— Несчастный случай?

— Да, два дюйма стали.

— Когда? — спросил Кароль быстро и как бы с недоверием.

— Две недели назад, — тихо ответил Куровский, и его черные брови напряженно изогнулись над сурово блеснувшими глазами.

Лишь теперь заметил Боровецкий болезненно-зеленоватую бледность его лица и глубоко запавшие глаза.

— Женщина? — спросил Кароль, словно размышляя вслух.

— Я не знаю ни одной женщины, ради которой я пожертвовал бы хоть ногтем! — быстро ответил Куровский, беспокойно поглаживая черные, довольно редкие волосы и такую же иссиня-черную бороду, закрывавшую воротничок и половину груди.

— Потому что таких нет! — горячо подхватил Кароль. — Они либо глупые самки, либо плаксивые, сентиментальные гусыни. Но человека, настоящего человека я среди них не встречал.

Ему хотелось нынешнее свое настроение выместить на всех женщинах, но Куровский его перебил.

— Ты же искал в своих любовницах не человеческих качеств, а только любви. У тебя в этих делах нет права голоса, пока ты не перестанешь нести вздор о том, что женщины — это не люди, пока не перестанешь относиться к ним как к игрушкам, как к лакомству; пока ты смотришь на женщин с точки зрения своего аппетита да, только аппетита.

— Интересно бы узнать, кто из нас смотрит иначе на молодых, хорошеньких женщин.

— Не знаю, во всяком случае—  не я, — небрежно ответил Куровский.

— А меня из-за такого же моего отношения ты лишаешь права судить? — с раздражением спросил Кароль.

— А ты мне запрещаешь противоречить тебе, хотя бы в шутку? — рассмеялся Куровский.

— Тогда зачем мы обмениваемся пустыми фразами?

— Именно об этом я и думаю с самого начала, а ты пришел к той же мысли только через сорок минут.

— Ну, тогда прощай! — обозленно бросил Кароль и направился к дверям, но Куровский поспешно преградил ему дорогу.

— Не чуди! Ты сердит на людей, а хочешь отыграться на мне. Оставайся. Но я был бы рад, если бы сегодня больше никто не пришел.

Кароль остался. Он сел в кресло и уставился неподвижным взглядом на огни полутора десятка свеч, горевших в серебряных канделябрах, — Куровский не выносил в квартире газа, керосина и электричества.

— Отмени приглашение! Я сейчас уйду и передам всем, что ты сегодня никого не принимаешь.

— Да, надо бы отменить, но в то же время мне хочется увидеть вашего лодзинского Гамлета, этого Бернарда, который карикатурно подражает не только моим словам и определениям, но и цвету моих носков. Не прочь бы я увидеть и Макса, эту груду мяса, и немецкого волка Кесслера, не говоря об остальных. Мне вас не хватало эти три недели.

— И никто тебя, больного, не развлекал?

— Ты угадал, и признаюсь тебе откровенно, что вы порой бываете удивительно забавны.

— Полезно об этом знать, от имени всех я должен поблагодарить тебя за откровенность.

— О, не быть откровенным так трудно! — воскликнул Куровский с комической интонацией, и оба, переглянувшись, улыбнулись и умолкли.

Куровский ушел в соседнюю комнату и через минуту возвратился. Кароль все смотрел на него, испытывая необычную потребность говорить, высказаться хотя бы намеками, но молчал — холодное лицо приятеля, едкая ирония его взгляда заставляли Кароля замкнуться, сосредоточиться на своих мыслях и сдерживать рвущиеся из уст признания.

— Как с твоей фабрикой? — спросил немного погодя Куровский.

— Дело обстоит так, как я сообщал тебе в последнем письме. Через неделю приедет Мориц, и мы примемся за работу.

— Я забыл тебе сказать, что видел в Варшаве панну Анку.

— Я даже не знал, что она там будет.

— Зачем ей было тебя извещать! Ты хочешь, чтобы для барышень весь мир ограничивался женихом?

— Мне казалось, что именно женихом он и должен ограничиться.

— Если нет любовников. А почему ты себя не ограничиваешь?

— Забавный вопрос! Ты, видно, приверженец идей Бьернстьерне Бьернсона?[37] Вряд ли это по вкусу твоей любовнице.

— Аааа! — зевнул Куровский. — Мы говорим о вещах, которые меня ну нисколечко не касаются.

— Сегодня?

— А может, и завтра так будет, — небрежно заключил Куровский и вызвал звонком гарсона, которому наказал никого к себе не пускать и принести меню ужина.

Кароль сонно потянулся, откинул голову на спинку кресла.

— Может, попросить занести кровать?

— Спасибо, я сейчас пойду домой. Что-то я заскучал и такая мерзкая апатия одолела, час от часу слабею.

— Прикажи своему слуге надавать тебе оплеух, это тебя взбодрит; средство радикальнейшее, а апатия — самый страшный враг жизни.

— Ты мне не написал, согласен ли предоставить кредит.

— Предоставлю. Но почему, скажи на милость, ты не сообщил, что идешь ко мне по делу, — я бы тебе ответил, что делами занимаюсь в конторе, а здесь принимаю только друзей.

— Извини, я спросил невзначай. Ты не удивляйся, я поглощен мыслями о фабрике. Хотелось бы поскорее увидеть ее в действии.

— Тебе так нужны деньги?

— Не столько они, сколько независимость.

— Независимость есть только у бедняков, но даже миллиардеры ее лишены. Человек, имеющий рубль, он уже раб собственного рубля.

— Парадокс!

— Подумай, и ты убедишься, что я прав.

— Возможно, но, во всяком случае, я предпочитаю быть зависим так, как Бухольц, от собственных миллионов, чем от первого попавшегося разбогатевшего мужика.

— Это другой взгляд, скорее практический, но если смотреть шире, то мы увидим, что независимость вообще — это абсолютный миф, а независимость конкретная, независимость людей богатых — это рабство. Ведь такие люди, как Кнолль, Бухольц, Шая, Мюллер и сотни других, самые жалкие рабы собственных фабрик, несамостоятельные механизмы, и ничего больше! Ты же знаешь жизнь фабрикантов и жизнь фабрик, знаешь не хуже меня.

Подумай, какая удивительная комбинация возникла теперь в мире: человек покорил силы природы, открыл новые виды энергии — и попал в тенета этих сил. Человек создал машину, а машина сделала его своим рабом: машина будет развиваться и набирать силу до бесконечности и наравне с этим будет расти и усугубляться рабство человека. Voilà![38] Победа всегда обходится дороже, чем поражение! Поразмысли над этим.

— Не хочу, потому что я бы пришел к совершенно другим выводам.

— А у меня уже есть готовые, могу изложить хоть сейчас, и будут они столь же логичны.

— Меня одно удивляет: почему ты сам так охотно пошел в рабство к своей фабрике?

— Откуда ты знаешь? Почему ты не допускаешь мысли о необходимости, о железной необходимости, об отвратительном принуждении?

Куровский говорил быстро, и в тоне его слышалась злость, пробужденная неприятными воспоминаниями.

— Ты непоследователен. Если бы я так думал и смотрел на мир с такой точки зрения, я бы ничего не сделал. К чему тогда трудиться?

— Чтобы иметь деньги, много денег, столько, сколько мне надо, — это первая причина, а вторая состоит в том, чтобы разные немецкие хамы не могли мне говорить: «Почему вы не едете в Монако?» И наконец, я хотел бы на этой мошеннической почве привить немного добродетели, — насмешливо подытожил Куровский.

— Чтобы тем выгоднее ее продавать?

— Чего стоит добродетель, которую нельзя выгодно продать?

— Ты-то своей не очень дорожил, — бросил Кароль, вспомнив последнего компаньона Куровского, который вышел из компании без гроша, хотя и вложил в дело немалые средства.

— Подлая клевета! — выкрикнул Куровский, резко стукнув стулом об пол.

Глаза у него засверкали, лицо стало дергаться от волнения, но он мгновенно овладел собою, сел опять, закурил папиросу, сделал несколько затяжек, потом бросил ее и, протягивая Каролю руку, тихо сказал:

— Извини меня, пожалуйста, если я тебя задел.

— Я, знаешь ли, отчасти поверил сплетням, потому что судил о тебе по-лодзински, но теперь я тебе верю и ничуть не сержусь, я понимаю, что мое предположение могло тебя больно задеть.

— Я никого не обманывал — и возможности не было, и некого было обманывать, — сказал Куровский, но за этими циничными словами еще чувствовалось неутихшее волнение.

Он велел принести бутылку вина и стал пить один стакан за другим.

— А жаль, что мне не довелось жить лет сто тому назад, — начал он каким-то необычным тоном.

— Почему же?

— Жизнь была бы для меня интересней. Сто лет тому назад еще жилось неплохо. Еще существовали сильные чувства, могучие страсти; если встречались преступники, то такого масштаба, как Дантон, Робеспьер, Наполеон, если были предатели, то они предавали целые народы, а грабители похищали государства. А теперь что? Карманное воровство, удары перочинным ножиком в живот!

— И в те времена тебе не пришлось бы производить химикалии.

— Да, я нашел бы себе другую работу, — помогал бы Робеспьеру рубить головы Жиронде и Дантонам, а Баррасам[39] — казнить Робеспьеров, остальных же велел бы избивать палками до смерти и трупы бросать собакам.

— А дальше что? — спросил Кароль, обеспокоенно глядя на него, — Куровский говорил с закрытыми глазами, казалось, он бредит.

— А дальше я плюнул бы в глаза милейшим дамам Liberté, Fraternité, Egalité[40] это ведь абсурд смердящий, и отправился бы помогать Императору очищать мир от голытьбы.

Тут Кароль рассмеялся и, беря шляпу, сказал:

— Спокойной тебе ночи!

— Уже уходишь? Ты же посидел у меня всего полтора часа.

— Точно заметил время?

— От страха, чтобы ты не засиделся. Ну хватит дурачиться. В следующую субботу жду тебя, жду всех.

— А я в этот день собираюсь быть у невесты.

— Пошли заместителя, а сам поедешь в воскресенье. Помни, я на тебя рассчитываю.

Кароль пошел по Пиотрковской, после этого визита его раздражение и усталость только усилились. Зато почти исчезла смутная тревога и смолкли угрызения совести. Какой-то осадок от них еще оставался, но теперь Кароль меньше думал о себе — в ушах звучали парадоксальные рассуждения Куровского, а вскоре и они стихли.

Душевное равновесие восстанавливалось, Каролю ужасно захотелось есть. И по пути он зашел в «Викторию».

В ресторане было пусто из-за того, что в театре недавно начался спектакль. В выходившем окнами на улицу полутемном зале дремали гарсоны, а по двум другим, освещенным, бродил Бум-Бум — он обеими руками поправлял пенсне, прищелкивал пальцами и поминутно останавливался, глядя на лампы выпученными, тусклыми глазами.

В буфетной стоял у стойки высокий, тучный господин с очень маленькой, заостренной кверху головой, покрытой, будто мхом, черными волосами; небольшие черные, глубоко запавшие глаза были как две черные точки на багровом лице, словно перечеркнутом большим ртом, — вывороченные губы походили на два синих ватных валика.

Склонясь над стойкой, он облизывал лоснящиеся губы, обсасывал мокрые усы, вытирал салфеткой остроконечную черную бородку и что-то говорил стоящему рядом низенькому толстяку, который жадно уплетал бутерброд, шевеля усами, носом, бровями и тараща заплывшие жиром глаза.

— Разлюбезный вы мой, не глотнуть ли нам еще разок коньячку? А? Плесните-ка нам, барышня, а потом кофейку, бифштексик по-татарски. А? Ну, чтобы нам во всем была удача!

Они чокнулись и выпили.

— Разлюбезный вы мой, а неплохо бы еще и в третий раз нам пожелать себе удачи. А?

Кароль сел в зале, выходившем окнами во двор, и, ожидая, пока принесут поесть, стал просматривать свежие газеты. Вслед за ним там появился Бум-Бум, — он двигался зигзагами, резко выбрасывая вперед подрагивающие ноги — симптом сухотки, — а пенсне то и дело падало ему на грудь.

— Добрый вечер! Вы, пан инженер, редкий гость! — залепетал он, уставясь на Кароля мертвенными рыбьими глазами.

— Далеко живу, — коротко ответил Кароль, загораживаясь газетой, чтобы поскорей от него избавиться. — В чем дело? — спросил он и невольно отпрянул, видя, что Бум-Бум наклоняется над ним.

— О, у вас, пан инженер, на плечах и на спине голубые нитки!

И старик принялся снимать воображаемые нитки, делая такие движения, словно они были бесконечной длины.

Боровецкий поглядел на себя в зеркало — никаких ниток не было.

— Все теперь почему-то нитками опутаны… — бормотал Бум-Бум. — Вот и на спине тоже!

Он все снимал и снимал нитки, сматывал их, бросал на пол и опять снимал — движения его были автоматичны, глаза открыты, но ничего не видели, они были прикованы к голубым нитям, которыми якобы был опутан Боровецкий; наконец тот, потеряв терпение, звонком вызвал гарсона и указал глазами на Бум-Бума.

Взяв старика под руку, гарсон его увел. Бум-Бум не сопротивлялся, он шел как сонный, но и с гарсона стал снимать нитки целыми пригоршнями и бросать их на пол.

Сцена эта произвела на Боровецкого удручающее впечатление — он поспешно закончил ужин и вышел из зала; в буфетной он Бум-Бума уже не застал, там только сидел за столиком тот высокий господин и, громко чавкая, жуя бифштекс, приговаривал;

— Рука руку… Вот так, запомните, разлюбезный вы мой! Сколько дашь… столько и получишь.

Толстяк не отвечал, рот у него был набит мясом, только еще энергичнее двигались все части его лица.

На углу пассажа Мейера Боровецкий при свете фонаря снова увидел Бум-Бума — тот медленно брел по улице и все тянул невидимую пряжу, снимал ее с фонарей, с прохожих, с домов, ловил в воздухе над головой, ему мерещилось, будто вся улица оплетена ею, как паутиной, и он рвал ее, стаскивал и как бы продирался сквозь нее.

— Delirium tremens[41], — прошептал Кароль с жалостью и поехал домой, обещая себе, что сейчас же ляжет и отоспится за все дни.

Матеуш играл на гармони, и в темном, длинном коридоре несколько соседских слуг с увлечением отплясывали вальс. Кароль прервал их веселье, уведя Матеуша в комнаты.

Макса Баума уже не было, только самовар еще шумел на столе.

Боровецкий попросил постелить постель и сказал, чтобы в коридоре не шумели, — он, мол, выпьет чаю и сразу ляжет спать.

Спать он, однако, не лег — от наступившей в доме тишины на него нахлынуло такое острое чувство тоски, что он места себе не находил. Он все же разделся, но, не ложась, начал рассматривать какие-то бумаги, потом с досадой швырнул их на стол и заглянул в комнату Макса — там было темно и пусто.

Кароль посмотрел в окно: притихшая улица спала после праздничного оживления. В доме царила гнетущая тишина, из каждого угла глядели тоска и пустота. Каролю стало невтерпеж, мучительное чувство одиночества заставило его торопливо одеться — позабыв о недавних угрызениях совести по поводу Эммы и о своем решении начать жить по-иному, он поехал к Люции.

XIII

На другой день после полудня Боровецкий, бодрый, посвежевший, выглядел вполне спокойным после вчерашней бури, которая миновала, не оставив иного следа, кроме иронической усмешки над самим собою, столь же светлой и добродушной, как этот воскресный день, затопивший Лодзь солнечным светом, теплом и радостью наступающей весны. Кароль собирался нанести визит семейству Мюллера и готовился к этому так тщательно, что Макс досадливо пробурчал:

— Театральный любовник!

Но Макс нынче был в дурном расположении духа. Домой он пришел поздно, встал тоже поздно, во втором часу пополудни; бродя в шлепанцах по дому, он заглядывал во все углы, пытался одеться, но все было не по нем — он забросал всю комнату частями своего гардероба, топча их ногами и ругая на чем свет стоит то Матеуша, то прачку, которая ему прижгла воротнички, то сапожника, чинившего ему штиблеты и оставившего внутри колючие острия гвоздиков; он уверял в этом Матеуша, а тот клялся всеми святыми, что это неправда, что штиблеты внутри ну прямо бархат.

— Ни крохи не чувствуется, ни крупиночки!

— Молчи, ты, обезьяна зеленая, я же чувствую, что колет, а ты мне толкуешь, будто ничего нет!

— Вот я палец засунул, ничего не чувствую, вот всю руку — тоже ничего нет.

— А ты языком пощупай, так почувствуешь, каково моей ноге! — вскричал Макс, вырывая штиблету у него из рук.

— Еще чего выдумали! Мой язык ничем не хуже вашего, стану я его марать! — гневно изрек слуга и, хлопнув дверью, ушел.

Макс, подойдя к окну, принялся скрести в штиблете кочережкой.

— С чего это у тебя такой катценяммер?[42] Чего злишься? — спросил Боровецкий, натягивая перчатки.

— С чего? Осточертело мне все! Вчера потерял целый вечер из-за Куровского. Пошел к нему, а он меня не принял, у него, видите ли, там была какая-то… обезьяна! Пошел я домой уже обозленный, да за ужином изрядно набрался! А чтоб их громом разразило, и все штиблеты, и всех сапожников!

Он ударил штиблетой об пол, швырнул кочережку к печке и начал быстро раздеваться.

— Что ты делаешь?

— Спать пойду, — хмуро пробурчал Макс. — К чертям все! Штиблет не наденешь, колет, дуреха-прачка сожгла воротнички, дома сущий ад, нет, это уже слишком. Матеуш! — рявкнул он во все горло. — Если ко мне кто придет, так меня сегодня не было и нету. Слышишь?

— Знамо дело. А если та, как бишь ее, панна Антка заявится?

— Гони ее, а если меня разбудишь, я тебе башку отвинчу и рожу так расквашу, что родная мать не узнает. Телефон подушкой заткни, принеси самовар и все журналы!

— Что тут у вас стряслось? — спросил Кароль, ничуть не удивляясь такому странному способу проводить праздник и воскресенье, — это было не в новинку.

— Что стряслось? С завтрашнего дня мы сокращаем рабочий день на двадцать пять процентов. Сезон мертвый, ничего не продается, склад завален, по векселям никто не платит, и вдобавок отец, вместо того чтобы уже давно уменьшить количество рабочих часов или уволить половину рабочих, плачет, что, мол, этим беднякам нечего будет есть, и ставит свое жиро на векселях всяких бездельников. Еще год, и ему самому нечего будет есть. Ну и пусть себе подыхает, если ему угодно, но почему же я должен от этого страдать!

— Половина фабрик сокращает расходы на заработную плату, увольняет рабочих и ограничивает продукцию. Я это вчера у Эндельманов слышал, говорят уже не таясь.

— А чтоб их всех черти побрали, мне-то какое дело; только бы меня не трогали, чтобы я мог спокойно спать!

Он залез под одеяло и, громко, раздраженно сопя, повернулся лицом к стене.

— Твой отец, наверно, очень огорчен, мне жаль его.

— Не говори мне о нем, я так на него зол, что готов даром уступить его первому встречному! — вскричал Макс, резко садясь в постели. — Старый растяпа! Сам трудится как последний рабочий, мучит себя, отказывает себе во всем — даже в Эмс не поедет в этом году, хотя доктор советовал, прямо-таки приказал ему ехать; надрывается так, что его ненадолго хватит, а тут вчера приехал муж Берты, наш разлюбезный Фриц Вер, и давай к нему подкатываться, так старик и вытащил чуть ли не последние денежки и дал этому лодырю, а потом и говорит матери — я, мол, чувствую себя прекрасно и на воды не поеду. Ума не приложу, что будет с нами, я уже потерял надежду спасти нашу фирму. Отец на своей честности нажил столько, что если после сорокалетних трудов теперь помрет, придется мне его хоронить на свои деньги.

— Зачем говорить об этом прежде времени, он еще долго продержится.

— Фабрика-то и года не продержится, лопнет, пищи ей не хватит, а если фабрика лопнет, старик ее не переживет! Помрет с нею вместе, я же его хорошо знаю. Кто уперся на том, чтобы, применяя на фабрике ручной труд, выдержать конкуренцию с паровыми машинами, того можно сразу отправлять в дом умалишенных.

— Действительно, странная мания, даже смешная.

— Да, смешная для чужих, но для нас эта мания оборачивается трагедией, особенно теперь, когда всю Лодзь лихорадит, когда даже крепкие фирмы валятся, как колосья под косой, когда весь город провонял банкротствами, когда уже неизвестно, кому можно давать кредит, а кому нельзя, потому что все жульничают. Как ты думаешь, чем мы пробавляемся вот уже несколько лет? Уже не одеялами и не покрывалами, их перехватил Цукер и продает на пятьдесят процентов дешевле, а мы пробавляемся нашим красным колером, кумачом, которого пока никто не научился делать. Только этот товар еще кое-как идет, но он слишком дорогой, и даже при самом лучшем сбыте, если бы продавалось все, что мы можем производить, прибыль от него была бы всего десять процентов. Нет, хватит с меня такой коммерции, и если ты в ближайшее время не займешься нашей фабрикой, я сам, хотя у меня нет ни гроша, открою фабрику, и тогда плевать мне на все. Обанкрочусь, ну и пусть, зато, по крайней мере, буду что-то делать.

Он опять лег, натянул одеяло до самого подбородка и умолк.

— Да, сезон плохой, банкротства идут одно за другим, все сокращают продукцию, за исключением трех или четырех больших фабрик, у которых есть средства, чтобы продержаться; да, кризис тяжелый, но уже есть проблески надежды, что дела поправятся. Судя по последним правительственным сообщениям, во всей России озимые превосходные, прекрасно выдержали зиму и сулят хороший урожай. Если эта весна не подгадит, если два-три года будут хорошие урожаи, цены на зерно за это время не упадут, об этом нет и речи, так как запасы и у нас, и за границей иссякли, а в Америке неурожаи, — значит, рынок наш ближе к осени начнет оживать. Есть еще одна причина для оживления текстильной промышленности: начинаются грандиозные государственные работы, они поглотят сотни миллионов и на них будут заняты десятки тысяч ныне бездействующих рук! Ты слышишь, Макс?

— Слышу, но отвечу тебе поговоркой «либо рыбку съесть, либо на мель сесть».

Кароль на это ничего не ответил, он надел пальто и поехал к Мюллерам. На Пиотрковской он заметил Козловского — варшавянин целыми днями шатался по городу. Теперь он стоял на тротуаре в картинной позе, поминутно сдвигая цилиндр то на затылок, то на лоб, и беседовал с директором театра. Шапка из серого барашка, светлые висячие усы и орлиный нос делали директора похожим на казацкого атамана.

Боровецкий приветствовал их легким кивком и, не обращая внимания на знаки Козловского, явно желавшего остановить дрожки, проехал мимо.

Дом Мюллера стоял позади корпусов его же фабрики и, отделенный от них садом, смотрел фасадом на другую улицу. Улица эта была мало застроена, почти сразу за домом выходила на поля, однако была она упорядочена, вымощена, с тротуарами и газовыми фонарями, так как на ней находились особняки нескольких фабрикантов.

В окне низкого одноэтажного дома, прижавшегося боком к двухэтажному дворцу, мелькнула среди множества цветов золотистая головка Мады и тут же исчезла. В передней Кароля встретила пани Мюллер — она отворила ему дверь и даже пыталась помочь снять пальто. Вид у нее был озабоченный и как бы испуганный, она жестом пригласила гостя пройти в комнаты.

— Муж в конторе, а Мада сейчас выйдет, садитесь, пожалуйста! — сказала она, подвигая ему кресло, на которое положила красную шелковую подушечку.

Кароль пытался завязать беседу, но, хотя говорил он о самых банальных вещах, о погоде, о весне и даже дороговизне на рынке, все его усилия были тщетны.

— Jа, Jа! — только поддакивала пани Мюллер, разглаживая свой голубой фартук и поднимая на гостя выцветшие от кухонного жара глаза, тускло светившиеся на морщинистом, мертвенно-бледном лице. Одета она была в бумазейную клетчатую кофту, на голове шерстяной платок, завязанный под подбородком. Она походила на старуху-кухарку — так и казалось, что по комнате распространяются от нее запахи бульона и жаркого. Видимо, она лучше всего чувствовала себя на кухне, с чулком в руке — и впрямь, чулок торчал у нее из кармана фартука.

— Как ваше здоровье? — спросил наконец Кароль, отчаявшись.

— Карашо, ошень карашо, — ответила она, нетерпеливо поглядывая на дверь, откуда должна была появиться Мада.

— А ваши шена и детки сторов? — после долгого молчания спросила она.

— Я еще холостяк, милостивая сударыня.

— Jа,jа, и мой Вильгельм еще холостяк. Вы снаком с Вильгельмом?

— Да, имею удовольствие его знать. Он уже уехал в Берлин?

— Jа в Берлин, — со вздохом ответила она и, возможно, постепенно разговорилась бы, но тут вошла Мада, вся сияющая от радости, и старуха, одернув на дочери блузку, удалилась.

— Вот видите, иногда я способен сдержать слово.

Кароль вручил Маде длинный список книг, составленный Горном, который был с литературой в более близких отношениях.

— Это, наверно, было для вас очень трудно? — спросила Мада, подчеркивая последнее слово.

— Напротив, очень легко, раз этого желали вы.

— Вы не обманываете? — наивно спросила она.

— О нет, нет! — с улыбкой ответил Кароль. — Вы думаете, что мужчины всегда обманывают?

— Не знаю, только Вильгельм всегда обманывает. Я ему нисколько, ну нисколечко не верю.

— Но мне вы должны верить.

Этот разговор начинал его забавлять.

— Ну, если вы меня никогда не обманете, тогда буду верить.

— Торжественно вам обещаю.

— Вот и хорошо. А знаете, кое-какие книги мне тетя привезла, и я уже их читаю.

— И вам интересно?

— Там есть такие чудные, трогательные места, мы вместе с мамой плакали. Отец над нами смеялся, а все же вчера заставил меня читать ему целый вечер.

— Поздно возвратились вы от Эндельманов?

— Было уже темно. Я видела, как вы выходили из гостиной.

— Мне пришлось уйти раньше, и я очень сожалел об этом.

— У Эндельманов так красиво, они устроили такой роскошный прием!

— Я сожалел, что не мог подольше с вами побеседовать.

— Зато я говорила о вас с пани Травинской.

— Небось посплетничали обо мне всласть!

— О нет, нет! Это мужчины о нас сплетничают.

— Откуда вы это знаете?

— Когда Вильгельм возвращается из гостей, он всегда приходит ко мне рассказать, кто там был, и поиздеваться над всеми женщинами.

— И вы полагаете, что так поступают все мужчины?

— Если вы скажете, что не все, я вам поверю! — живо ответила она, вся закрасневшись.

— Уверяю вас, что не все.

Беседа продолжалась в таком же тоне наивного лепета. Кароль заскучал, он стал рассматривать отлично ухоженные цветы, которыми были заставлены подоконники, и восхищаться ими.

— Я скажу Готлибу, ему это будет приятно.

— Кто он?

— Наш садовник. А пан Штерх не любит цветов, он говорит, что если бы в эти горшки посадить картошку, то было бы больше пользы, но пан Штерх глупый человек, правда?

— Наверно, да, раз вы это говорите.

Кароль немного развеселился, а когда Мада еще больше осмелела и перестала думать о своем слишком ярком румянце, она заговорила так решительно, что гость уже смотрел на нее с удивлением.

Конечно, Маде недоставало знания многих светских условностей ведь ее отец был свежеиспеченным миллионером, и воспитывалась она между кухней и фабрикой, в окружении простых ткачей, фабричных рабочих и нескольких семейств, тоже недавно разбогатевших, — однако она обнаруживала живой ум и немалую житейскую рассудительность.

Лицемерие светской жизни не заглушило в ней искренности, которая порой казалась смешной, ребяческой, но привлекала прямотой. Мада даже окончила пансион в Саксонии, откуда Мюллер и приехал некогда простым ткачом в этот край, который действительно стал для него «землей обетованной».

Имела Мада кое-какое понятие и о значении денег — она вдруг сказала об их общей знакомой:

— А вы знаете, что Маня Готфрид порвала со своим женихом?

— Нет, не знаю. Вас это возмущает?

— Нет, только удивляет, она и некрасивая и приданого нет, а уже со вторым порвала.

— Возможно, она предпочитает ждать богатого молодого фабриканта?

— Так ведь и этот ее жених может еще разбогатеть. У моего отца, когда он женился, не было ни талера, а теперь он богат.

— А может, панна Готфрид желает остаться старой девой?

— Ну разве кто-нибудь может желать остаться старой девой! — с горячностью воскликнула Мада.

— Вы в этом убеждены?

— Я бы ни за что не осталась. Мне всегда так жалко старых дев, они такие одинокие, такие несчастные.

— Вы так думаете, потому что вы добрая.

— И потом, люди над ними смеются. Если бы моя власть, так у всех женщин в мире были бы мужья и дети и…

Она запнулась, посмотрела, не смеется ли Боровецкий, но он сдержал улыбку и, глядя на ее золотые ресницы и густо покрасневшее лицо, очень серьезно сказал:

— И хорошо бы сделали.

— А вы не смеетесь надо мной? — подозрительно спросила Мада.

— Я восхищаюсь вашим добрым сердцем.

— Папа идет! — воскликнула она, слегка отодвигаясь от Кароля.

Действительно, в дверях, соединявших этот домик с дворцом, появился Мюллер в шлепанцах с громко стучавшими деревянными подошвами и в бумазейной на вате, изрядно засаленной куртке. Со своей красной физиономией, лишенной растительности и лоснящейся от жира, он был похож на корчмаря, только вместо фарфоровой трубки в зубах у него была сигара, которую он языком передвигал из одного угла рта в другой.

— А почему это, Мада, я не знал, что у нас в гостях пан Боровецкий? — воскликнул он, поздоровавшись.

— Мама не хотела вам мешать работать.

— Да, у меня, знаете, много хлопот.

Он вынул сигару изо рта и пошел сплюнуть в стоявшую у печки плевательницу.

— Вы не сокращаете производство?

— Приходится делать меньше — товара готового много, продажа идет туго. Сезон совершенно гиблый. Покупатели-то есть, но все они тут же объявляют себя банкротами, и тогда — пиши пропало. Я в этом году из-за них немало потерял. Что поделаешь, надо дожидаться лучших времен.

— Ну, я думаю, вам нечего бояться даже самого плохого сезона, — усмехаясь, заметил Боровецкий.

— Так-то оно так, но что теряешь сегодня, того не вернешь и в самый прекрасный сезон. Как там у Бухольца, рабочий день не сокращают?

— Напротив, в цеху бельевой ткани будут работать по вечерам.

— Ему всегда везет. Что он, все еще болеет?

— Кажется, стал поправляться, пробует выходить.

— Почему ты, Мада, держишь гостя здесь? У нас ведь для приема гостей есть дворец.

— Может, гостю и здесь нравится? — прошептала Мада.

— Пойдемте покажу вам свою хижину.

— О которой в Лодзи рассказывают чудеса.

— Сами увидите. Обошлось мне это в сто шестьдесят тысяч рублей, зато все новое. Я старого хлама не покупаю, как Эндельманы, у меня хватает денег на новые вещи.

Обдернув куртку на большом животе, он презрительно выпятил губы, вспомнив старинную, весьма ценную мебель Эндельманов.

Они поднялись по узкой лестнице, которая вела из старого дома на второй этаж дворца — первый был занят главной конторой фабрики. Бежавшая впереди Мада открыла большие двери, на ручки которых были надеты бумазейные чехлы.

— Вот и хорошо, что вы пришли, — говорил Мюллер, посапывая и непрерывно двигая во рту сигару слева направо и обратно.

— Я давно собирался, да все времени нет.

— Знаю, знаю! — вскричал Мюллер, хлопая гостя по лопаткам.

— У нас скучно, поэтому пан Боровецкий боялся приходить, — щебетала Мада, первой входя в комнату.

— Присядьте вот здесь, на этой красивой кушетке, — пригласил Мюллер.

В апартаментах дворца царил полумрак, но Мада быстро подняла все шторы, и яркий дневной свет залил анфиладу роскошно обставленных комнат.

— Не хотите ли закурить хорошую сигару?

— Не откажусь.

— Попробуйте вот этих крепких, по семьдесят пять копеек штука!

Мюллер вытащил из кармана изрядно засаленных и изношенных панталон пригоршню мятых сигар.

— А вот эти послабей, по рублю, попробуйте! — прибавил он и, достав из другого кармана еще более потрепанные сигары, бросил их на столик и стал расправлять грязными руками, отгрызать концы и подавать гостю.

— Попробую более крепких, — сказал Боровецкий и не без отвращения закурил.

— Fein? Хороша? — спросил хозяин, став на середине комнаты фертом, руки в карманах.

— Превосходная, но та, которую вы сами курите, почему-то иначе пахнет.

— Мои-то сигары, они по пять пфеннигов, я очень много курю и привык к ним, — оправдывался Мюллер. — Не хотите ли осмотреть наши апартаменты?

— С удовольствием. Макс Баум много рассказывал мне о них.

— Пан Макс большой друг пана Боровецкого, вмешалась Мада.

— О, он малый неглупый, но у его отца в голове что-то не того. Смотрите хорошенько, все осмотрите, это вам не какая-нибудь изношенная рухлядь, все сделано в Берлине по заказу.

— Вы все привезли из-за границы?

— Да, все, потому что Гюберман сказал, что у вас тут ничего приличного не достанешь.

Кароль умолк. Начался осмотр довольно посредственных мебельных гарнитуров, тяжелых шелковых и плюшевых портьер, ковров, картин, а вернее, роскошных рам — именно на них обращал внимание гостя Мюллер, — дорогих, но безвкусных канделябров, пузатых печек из немецких изразцов, привезенного специально для одного из будуаров зеркала в раме саксонского фарфора.

Мада подробно рассказывала о каждом предмете, она, видимо, была очень рада гостю и ежеминутно вскидывала на него свои светлые фарфоровые глаза, мгновенно пряча их за пушистыми золотыми ресницами, и Кароль тоже часто задерживал взгляд на ее белом личике, густо усеянном веснушками и напоминавшем бархатистый персик. При этом Кароль не забывал громко восхищаться:

— Великолепно! Великолепно!

Дом и впрямь был обставлен с величайшей возможной для нувориша роскошью и оборудован всем, что можно купить за деньги, но в нем не чувствовалось ни уюта, ни вкуса. Был там рабочий кабинет, богато меблированный, но в нем явно никто не работал; была ванная комната, облицованная белой с голубым узором плиткой, с мраморной ванной, в которую спускались несколько красных ступенек, и с потолком, расписанным в стиле помпейских фресок, однако было видно, что здесь никто не купался.

Под круглой башенкой, торчавшей над крышей дворца, как тюк с шерстью, находилась комната в мавританском стиле: окна, стены и дверные рамы пестрели яркими узорами, имитирующими мавританский орнамент, длинные, низкие софы были покрыты обивкой в том же стиле; вся комната поражала карикатурной, безвкусной пестротой крикливых красок, и было очевидно, что под мавританским куполом, поблескивавшим черно-медными росписями, как старая закопченная сковорода, тоже никто никогда не сидел.

— Это, знаете ли, в испанском духе, — объяснил Мюллер.

— В мавританском, папа, вы ошиблись, — поправила Мада.

— Вы сами это придумали?

— Я платил, а придумывал Гюберман.

— Нравится вам эта комната? — спросила Мада.

— Очень нравится, очень мило и оригинально, — усмехаясь, лгал Боровецкий.

— О, она так дорого стоила! По подсчетам Гюбермана, она обошлась в две тысячи рублей. Я не люблю всех этих глупостей, мне по душе вещи солидные, но он меня убеждал, что в каждом порядочном дворце должна быть комната в китайском или японском стиле, да и Маде захотелось, вот он и сделал для оригинальности по-мавритански. Мне-то все равно, пусть будет, как она хочет, я здесь жить не собираюсь.

— Так вы во дворце не живете?

— Ох, пан Боровецкий, да если бы я жил во дворце, надо мною смеялись бы, как смеются над Мейером и над Эндельманом. Мне в старой хибаре удобней.

— Но жалко ведь: такой дворец пустует.

— Пусть стоит. Все строят дворцы, и я приказал построить, у других гостиные, и у меня гостиные, у других экипажи и лошади, и у меня экипажи и лошади. Дорого стоит, ну и пусть, и пусть себе стоит, пусть люди знают, что хотя у Мюллера есть дворец, он предпочитает жить в старом доме.

Они пошли дальше. В середине здания была длинная, узкая комната, обитая темной тканью, окно ее выходило на аллею, которая вела к фабрике. Вдоль стен стояли низкие диваны, обитые красной кожей с золотым тиснением, спинки их доходили до половины высоты стен, сиденья же были разгорожены, как в купе второго класса. Узкие, вделанные в стену зеркала мрачно блестели над диванами и над мраморными с бронзой консолями.

Мада объяснила, что это курительная комната, но, судя по незапятнанной чистоте диванов и низких, симметрично расставленных перед ними столиков, здесь еще никто не курил.

Затем они осматривали огромную, освещенную четырьмя окнами гостиную с белыми стенами и лепным, густо позолоченным потолком, загроможденную мебелью, множеством картин, канделябров, колонн, кушеток и стульев в белых чехлах, которые стояли длинными рядами вдоль стен; несомненно, и здесь еще никто не развлекался и никто на этой мебели не сидел.

Во дворце были еще маленькие кабинеты, позолоченные и украшенные, как бомбоньерки, с обилием безделушек, пустых жардиньерок, нарядных мраморных каминов, на которых красовались фарфоровые статуэтки.

Была и столовая, соединявшаяся лифтом с кухней, — стены ее были обшиты квадратами черного дерева в тонкой бронзовой оправе, посередине стоял массивный стол, буфеты были в стиле ампир — Мюллер их все по очереди открывал и показывал полки, уставленные фарфором и сервизами, которыми никто не пользовался.

И библиотека была — архитектор и обойщик ни о чем не забыли, — небольшая комната со шкафами из некрашеного дуба в старонемецком стиле, за стеклами поблескивали золотом корешки книг всех знаменитых писателей мира, но никто их здесь не читал и даже имен их не знал.

В заключение осмотрели спальню — посередине стояли два больших ложа, застланных голубыми шелковыми покрывалами и с такими же драпри, пол был покрыт голубым ковром, а стены обиты голубой тканью. В углу стоял мраморный умывальник на две персоны, такой огромный, что можно было бы лошадей купать, к нему по трубам шла с фабрики горячая вода.

В этой спальне никто еще не спал.

— Чудесная спальня! — сказал Кароль.

— Это для Мады, когда выйдет замуж. Пойдемте теперь в ее комнату.

Тут Мада запротестовала — у нее, мол, еще не убрано.

— Глупышка, — пробурчал отец и повел Кароля в очень светлую комнатку, обитую бело-розовой тканью. На светлом ковре стояли в беспорядке небольшие стулья и столики.

— Вот где, наверно, удобно письма писать! — заметил Кароль, глядя на маленький письменный столик, на котором очень аккуратно были разложены коробки с бумагой и письменные принадлежности.

— Что толку, если мне совершенно некому писать! А иногда так хочется написать письмо, — с искренним огорчением сказала Мада и стала причмокивать паре канареек в медной клетке, стоявшей на подоконнике.

— Они вас слушаются?

— Еще как слушаются! Вильгельм приходил, свистел им и научил их петь.

— У вас комната, как у Гетевой Гретхен.

Мада не знала, что ответить, и покраснела до корней волос.

Уходя из дворца, Кароль вновь оглядел эти апартаменты, такие безлюдные, неуютные. Роскошь, безупречная чистота, новизна производили впечатление выставки, где все очень богато, но безвкусно.

Во дворце, кроме Мады, никто не жил — он был построен для показа гостям, для того, чтобы Мюллер мог похвалиться: «У меня есть дворец».

Они спустились вниз. В маленькой комнатке, которая находилась рядом с кухней и служила столовой для всей семьи, пани Мюллер предложила кофе. Кароль стал отказываться, ссылаясь на то, что спешит, но Мюллер забрал у него шляпу и усадил на стул. Пришлось остаться — в глазах Мады была такая красноречивая мольба, что Каролю стало жалко ее огорчать, но все равно он должен был торопиться, так как собирался еще посетить Бухольца.

Во время разговора он попросил Мюллера похлопотать у Шаи о месте для Горна. Фабрикант торжественно обещал, что завтра сам пойдет к Шае, и даже ручался за успех, — они с Шаей были в хороших отношениях.

Пани Мюллер молча подавала всевозможные печенья своего изготовления и то и дело поправляла Маде волосы, золотыми колечками падавшие на лоб, — девушка была так рада, так возбуждена, что все время смеялась, позабыв об этикете. Она даже не могла скрыть того, что Кароль ей нравится, и несколько раз дала ему это понять.

Мюллер тоже был рад гостю, обнимал его за талию, хлопал по колену и подробно рассказывал о своей фабрике.

Кароль делал вид, что эти разговоры его интересуют, терпеливо слушал, отвечал, но по сути все это ему было скучно и его раздражала банальность Мюллеровых рассуждений, которым он вынужден был внимать.

В семье Мюллера явно чувствовались мелкобуржуазные традиции их взгляды, привычки были пронизаны любовью к порядку и чисто немецким трудолюбием. Среди прочих нуворишей они были исключением — миллионы их не испортили, они сохранили скромные потребности и нравы простой трудовой семьи.

— Когда вы будете нашим соседом, вы должны чаще бывать у нас.

— А вы будете жить поблизости? — вся сияя, воскликнула Мада.

— Да, буду. Видите вон тот длинный ряд окон позади фабрики Травинского? — указал Кароль в окно.

— Это же старая фабрика Мейснера!

— Я ее купил.

— Значит, вы будете совсем близко! — обрадовалась Мада и вдруг умолкла, помрачнела; до самого уходя Кароля она уже молчала, только под конец попросила его прийти опять.

Боровецкий клятвенно обещал и так крепко пожал ей руку на прощанье, что все лицо Мады залилось краской, а потом она еще долго смотрела в окно ему вслед.

Теперь Кароль направился прямо к Бухольцу, он шел не спеша, ему было не по себе от сердечности Мюллера и еще больше — от радости Мады. Он шел и улыбался некой смутной мечте, контуры которой все отчетливей проступали в его воображении. Да, он чувствовал, что Мюллер не колеблясь отдал бы за него свою дочь.

Кароль рассмеялся вслух, вспоминая толстого, краснолицего немца в бумазейной куртке, в засаленных панталонах и старых шлепанцах на фоне роскошной гостиной. Да, Мюллер смешон, но ему-то какое до этого дело.

— У Мады бездна природного очарованья да кругленький миллион в придачу! А, к черту! — пробурчал он. — И все же…

И в голове у него замелькали всякие предположения и комбинации, но он быстро их отогнал, вспомнив Анку и ее письмо, которое получил утром и еще не прочитал.

— Вечно какие-то препятствия, вечно ты раб обстоятельств! — прошептал он, входя в кабинет Бухольца.

После недавнего приступа Бухольц стал быстро поправляться он не только уже бывал, как прежде, в своей домашней конторе, но начал и на фабрику захаживать, бродить по цехам, опираясь на палку или на кого-то из служащих. С Боровецким у него сохранились хорошие отношения, хотя тот отказался от места и по нескольку раз на день вступал с Бухольцем в спор.

Старик во всем доверял Каролю, нуждаясь в его помощи до возвращения Кнолля, — зять же, когда его вызвали в связи с болезнью тестя, ответил телеграммой, что приедет лишь в том случае, если старик умрет, а пока он не намерен рисковать успехом своих дел.

Бухольц просматривал большую книгу, которую поддерживал перед ним Аугуст; он только покосился на Кароля, кивнул ему и продолжал проверять статьи бюджета. Кароль молча принялся сортировать корреспонденцию, затем стал просматривать планы и сметы установки дорогого нового оборудования в красильном цехе по его же проекту; работа была срочная, на новых машинах собирались печатать товар уже в следующем зимнем сезоне.

На дворе быстро смеркалось, в парке, видневшемся из окна конторы, становилось все темнее, зашумели деревья; раскачиваясь от ветра, они заглядывали в окна, трясли на свету ветвями, потом распрямлялись опять.

Работа у Кароля не клеилась, ежеминутно вспоминался Мюллер тогда он откладывал в сторону листы плотной бумаги с чертежами, цифрами, пометками и погружался в раздумье. В конторе стояла тишина, только слышно было, что ветер усиливается, он трепал деревья, ударял ветвями о стены и окна и с глухим шумом перекатывался по жестяным крышам. Мерцали электрические лампы, свет их скользил по черным шкафам, где стояли рядами огромные гроссбухи с белыми цифрами на корешках, указывающими год.

Бухольц оторвался от книги и прислушался к отдаленным звукам гармони, доносившимся с ветром из семейных рабочих домов. Рот его нервно дергался, круглые ястребиные глаза, более красные, чем обычно, словно затмила грусть.

— Скучно здесь, не правда ли? — тихо произнес старик.

— Как и должно быть в конторе.

— А мне почему-то вдруг захотелось послушать музыку, только очень громкую, очень шумную, мне даже было бы приятно видеть людей, много людей.

— Да вы, пан президент, еще успели бы в театр. Всего девятый час.

Бухольц не ответил — откинув голову на спинку кресла, он смотрел в пространство, и на лице у него становилось все заметней выражение досады и скуки.

— Как вы себя сегодня чувствуете, пан президент? — спросил Кароль.

— Хорошо, хорошо! — ответил Бухольц сдавленным голосом, и горькая усмешка искривила его синие губы.

Нет, ему не было хорошо — сердце-то билось спокойно, нормально, боль в ногах прошла, и двигался он достаточно свободно, однако ему было не хорошо. Он ощущал в теле странную тяжесть, трудно было думать, течение мыслей то и дело прерывалось, и он впадал в состояние тупой апатии; работа нагоняла скуку, цифры, прибыли, убытки — все ему нынче стало безразлично. А где-то в глубине, за гранью сознания, сквозь гнетущую, серую пелену скуки пробивались проблески смутных желаний, мгновенные всплески каких-то непонятных чувств, но, не доходя до сознания, меркли, исчезали, и снова мозг затопляло тьмою, а сердце — тоскливым разочарованием.

— Ох, как пусто в доме! — вздохнул Бухольц, обводя глазами контору, шкафы, окна, Аугуста, который, опершись спиною о дверной косяк и ощутив на себе взгляд хозяина, быстро распрямился в ожидании приказов. Бухольц теперь смотрел на окружающее каким-то странным испытующим взором, будто видел все это впервые, но вот он бессильно сник, опустил голову на грудь — дышать стало тяжело, сердце сдавил сильный болезненный спазм необъяснимого страха; старик еще цеплялся взглядом то за черные точки цифр на белой странице, то за яркие блики на большой бронзовой чернильнице, а порой словно хватался за стихающие звуки гармони, за шумы в парке и далекий, глухой уличный гул, но все равно душа неудержимо низвергалась куда-то в бездну, в жуткий мрак и тишину.

Еще не было десяти, когда Кароль закончил работу и подал старику бумаги, подробно объясняя каждую статью.

— Хорошо, хорошо! — говорил Бухольц, хотя почти ничего не слышал.

Все это нисколько его не интересовало, сознание того, как уныло и одиноко он живет, чувство разочарования и бессилия сжимали душу будто тисками.

— Зачем я этим занимаюсь! Сколько что стоит, это дело кассира, — с досадой проговорил он.

Боровецкий собрался уходить.

— Уже уходите?

— На сегодня я работу закончил. Спокойной ночи.

Кароль пожал старику руку и вышел, а Бухольц не решился попросить его остаться — в последнюю минуту ему стало стыдно своего необъяснимого, ребяческого страха. Он прислушивался к затихающим вдали шагам Боровецкого и дорого бы дал, чтобы тот возвратился.

— Идем наверх, Аугуст! — пробормотал он, встал и пошел сам, без помощи лакея, который, идя за ним, гасил свет и запирал двери.

Другой лакей, дежуривший в передней, нес перед ними свечу, и Бухольц медленно брел по большому, притихшему, пустынному дому. И так остро ощущал он сегодня эту пустоту, таким тягостным было одиночество, что он направился к жене, но та спала, укрывшись чуть не с головою, на подушке виднелся только кусочек ее восково-желтого лба; от шагов мужа она не проснулась, зато попугай, вспугнутый ярким светом, соскочил с клетки и, уцепившись коготками за занавеску, жалобно прокричал:

— Болван, болван!

Бухольц, огорченный, повернулся и пошел к себе.

— Аугуст! — негромко позвал он.

Лакей застыл в выжидательной позе, но Бухольц ничего ему не сказал; сидя в кресле возле печки, старик помешивал догоравшие угли неизменной своей палкой и со странным, непривычным для него страхом думал о том, что останется один.

— Закрой ставни! — распорядился он, сам проверил, хорошо ли это выполнено, — пощупал железные ставни, разделся, лег и попробовал читать, но глаза были как свинцовые, он не мог ими ворочать.

— Разрешите идти? — шепотом спросил лакей.

— Ступай, ступай! — сердито ответил хозяин, но, когда Аугуст подошел к двери, позвал: — Аугуст!

Лакей остановился в недоумении, тогда Бухольц стал не спеша расспрашивать о его жене и детях, да так ласково, что Аугуст отодвинулся на безопасное расстояние, подальше от палки, и отвечал очень робко, опасаясь столь необычной благосклонности.

Бухольцу же хотелось одного — задержать лакея подольше, но высказать это прямо, попросить остаться он не решался. Странная эта беседа вскоре его утомила, и он наконец жестом отослал Аугуста спать.

Когда же Бухольц остался один, боязнь одиночества, неизъяснимая, смутная тревога опять сжали сердце, словно впиваясь в него острыми когтями. Он напряженно прислушивался к уличным шумам, но улица спала, и далекие ее звуки не могли проникнуть сквозь железные, обитые войлоком ставни.

Вдруг Бухольц, опершись на локоть, приподнялся, дыханье его стеснилось, он судорожно сжал в руке револьвер — ему померещилось, будто он слышит приближающиеся, все более отчетливые шаги по пустым комнатам. Однако никто там не ходил, только донесся из какой-то дальней комнаты унылый бой часов.

Потом еще вдруг показалось, что тяжелая бархатная портьера на дверях странно оттопырилась, как будто за нею кто-то прячется. Бухольц посмеялся над своими фантазиями и, погасив свет, опять лег. Однако заснуть ему не удавалось.

Часы тянулись невероятно медленно, ночи не было конца. И успокоиться как следует он уже не мог, напротив — нервное состояние и опасения все усиливались, сливаясь в одно чувство, в страх смерти.

Ему казалось, что сейчас он умрет; он увидел это так ясно, ужасная эта мысль так его испугала, ошеломила, что он, весь дрожа от тревоги, вскочил с постели, точно желая бежать, и принялся отчаянно звонить спавшему внизу дежурному лакею.

— Беги скорее, зови немедленно доктора! — прокричал он посиневшими устами.

Немного погодя явился Хаммерштейн.

— Мне что-то нехорошо! — сказал ему старик. — Осмотри меня и сделай что-нибудь.

— Я ничего не нахожу, — отвечал заспанный доктор, довольно тщательно осмотрев его.

Бухольц принялся рассказывать о своем самочувствии.

— Вам, пан президент, просто надо выспаться, и все пройдет.

— Дурень! — гневно бросил Бухольц, но все же принял большую дозу хлоралгидрата и вскоре уснул.

Боровецкий, уставший от сверхурочной работы, поехал в город выпить чаю. В кондитерской Рошковского было в этот час пусто, лишь в последнем зале сидели у зеркала трое: Высоцкий, Давид Гальперн и Мышковский, инженер с фабрики барона Мейера. Боровецкий подсел к ним — с двумя последними он был знаком, а с Высоцким его тут же познакомили.

Давид Гальперн, наклонясь над столиком, хлопал по нему худыми руками и почти кричал:

— Вы, пан Мышковский, не знаете, как идет работа в Лодзи, потому что не хотите знать, но я сейчас вам объясню, я покажу вам результаты!

Он достал из бумажника несколько вырезок из «Курьера» и начал читать, показывая их Мышковскому:

— Вот послушайте: «С 22-го по 28-е число из Лодзи вывезено: изделий из железа 1.791 пуд, пряжи 11.614 пудов, хлопчатобумажных тканей 22.852, шерстяных изделий 10.309». И это вам ничего не говорит? Это что, само собою сотворилось? А вот сейчас я вам покажу, что за эту неделю в Лодзи переработали.

— Ох, не докучайте вы своей статистикой. Эй, кельнер, три кофе! Пан Боровецкий, будете с нами кофе пить?

— Нет, я только несколько цифр вам прочитаю, слушайте, господа, это не менее важно, чем Библия, а может, еще и поважней: «Завезено: шерсти 11.719 пудов, пряжи 12.333, железа 7.303, машин 4.618, жиров 8.771, муки 36.117, зерна 8.794, овса 18.685, леса всякого 36.850, хлопка-сырца 120.682, каменного угля 1.032.360 пудов». Такие цифры сами за себя говорят, такой перечень это убедительный документ; чтобы все это переварить, у Лодзи должен быть здоровый желудок, да и потрудиться надо, а вы, пан Мышковский, говорите, что только дураки работают.

— И еще быдло, подгоняемое кнутом, — спокойно прибавил Мышковский, отхлебывая кофе.

— Ай, ай, ай, что вы выдумываете? Каким кнутом? Где кнут? Люди должны работать. Вот скажите сами, что бы делал мужик, хам, если бы ему не надо было работать! Он сгнил бы от безделья и сдох бы с голоду.

— Да перестаньте! Вольно вам восторгаться трудолюбием Лодзи, прославлять ваш чудесный городок, целовать руки каждому, кто выбьется в миллионеры, и утверждать, будто миллионы у них есть потому, что они больше всех трудились.

— Именно поэтому, а иначе — откуда бы они взяли? — кричал, раскипятившись, Гальперн.

— Нет, не поэтому, а потому, что они еще глупее своих рабочих, оттого-то у них есть деньги.

— Отказываюсь вас понять. Помилуйте, пан Мышковский, я отказываюсь вас понять. Что вы такое говорите? До сих пор я знал, что кто работает, тот имеет, а если кто работает да еще умен, тот имеет еще больше, а кто очень умен и очень много работает, тот делает миллионы! — громко кричал Гальперн.

— О чем разговор? — спросил Боровецкий, еще не уловив сути спора.

— Я утверждаю, что все миллионеры, все работающие во всю силу своих и чужих мускулов и способностей — дураки, кретины. Пан Давид Гальперн доказывает противное. Он несет фактическую чушь во славу труда, водружает на алтарь золотых тельцов, которые гниют на ворохе денег, и призывает меня ими восхищаться.

— А истина, наверно, где-то посередине! — вставил молчавший до тех пор Высоцкий.

— Идите вы куда подальше со своей средней истиной! Либо ты законченная скотина, либо ты человек, в природе нет переходных типов, они есть разве что в головах идиотов идеологов.

— Пан Мышковский, я уверяю вас, что фабрикант, человек, который хочет нажить миллионы, трудится во сто крат больше, чем рабочий, и его надо уважать.

— Да хватит вам толковать о дурнях, которые выбиваются из сил, чтобы делать деньги, лучше поговорите о тех тварях Божьих, которые трудятся ровно столько, чтобы выжить, вот у них-то есть разум.

— Ну, пан Мышковский, будь у вас миллионы, вы бы рассуждали иначе.

— Не в обиду вам будь сказано, но если вы будете толковать о том, чего не знаете, то я могу и дураком обозвать. У меня было денег вдоволь, и я растратил их вот так! — И Мышковский дымом пыхнул в лицо Гальперну. — Вот спросите у Куровского, мы с ним вместе транжирили. Я деньгами дорожу не более, чем прошлогодним снегом. Вы-то, пан Гальперн, видно, считаете меня глупцом! Нет, пан Давид, ради того, чтобы заработать на рубль больше, чем мне надобно, я не встану на пять минут раньше, чем мне хочется, а ради того, чтобы нажить даже миллиарды, не пожертвую радостями человеческой жизни, не откажусь смотреть на солнце, гулять на воздухе, свободно дышать, размышлять о предметах поважнее миллиардов, любить и так далее.

Я не желаю трудиться, трудиться, трудиться! Потому что я хочу жить, жить, жить! Я не тягловое животное, не машина, я — человек. Только глупец жаждет денег и ради миллионов жертвует всем — жизнью, любовью, истиной, философией, всеми сокровищами человечества, а когда уже насытится до того, что может плеваться миллионами, что тогда?

Он подыхает на куче денег! Большая радость! И неужели это намного приятней, чем подыхать на голой земле? А если бы его потом спросили: как он жил? Он бы ответил: работал. Зачем? Наживал миллионы. Для чего? Ну, чтобы иметь миллионы, чтобы люди удивлялись, чтобы ездить в экипаже и внушать почтение глупцам и чтобы умереть, прожив всего полжизни, умереть от непомерного труда, зато на миллионах! Тьфу, какая глупость!

— Вы затронули важную тему, здесь много чего можно сказать.

— Вот и говорите, а я пошел домой, но обязуюсь когда-нибудь, в удобную минуту, убедить вас, пан Боровецкий, что всем вам привили опасную бациллу труда, которая подтачивает организм человечества, и, как я полагаю, если человечество не одумается, то оно погибнет раньше, чем это предрекают геологи.

Все четверо вышли из кондитерской и направились по безлюдной улице. Теперь заговорил долго молчавший Высоцкий, со страстью доказывая, что зло не в том, что все слишком много трудятся, а в том, что не все трудятся. Мышковский не возражал, он вскоре простился с остальными и пошел домой.

Глаза Боровецкого сонно блуждали по притихшей улице. Перехватив его взгляд, Гальперн заговорил:

— Вы смотрите на город! И вы видите, что Мышковский не прав, — ведь если бы люди работали так, как он предлагает, не стоять бы здесь этим домам, этим дворцам, этим фабрикам, этим складам, не было бы и самой Лодзи! А была бы просто дикая местность, где люди могли бы охотиться на кабанов!

— Это бы нам ничуть не повредило, пан Давид.

— Вам-то, может быть, и нет, что до пана Высоцкого, тут я не знаю, а мне-то, мне нужна Лодзь, мне нужны фабрики, большой город и большая торговля! Что бы я делал в деревне? Что бы делал с мужиками? — вскричал Гальперн.

— Были бы арендатором, — холодно ответил Боровецкий, озираясь по сторонам в поисках извозчика.

— Но между ними такая конкуренция, что они с голоду умирают.

— Только те, кто не умеет обманывать мужиков и мещан.

— Разве это серьезный разговор? Это антисемитский разговор, и вы сами этому не верите — вы же знаете, что плотвичку съедает карась, карася съедает окунь, окуня съедает щука, а щуку? Щуку съедает человек! А человека съедают другие люди, съедает банкротство, съедают болезни, съедают огорчения, пока наконец не съест смерть. Все это в порядке вещей, и все на свете устроено прекрасно, так создается движение.

— У вас талмудическая философия, пан Давид.

— Это философия наблюдения, а я наблюдаю мир уже очень давно, пан Высоцкий. А вы, пан инженер, что вы думаете о Мышковском? — спросил Гальперн, придерживая за руку Кароля, который уже с ним прощался.

— Хороший человек, очень хороший! — уклончиво пробормотал Боровецкий.

— Он человек гениальный! У него в голове миллионы, а он не желает их оттуда достать. Вы знаете, что он у Мейера сделал изобретение? Новый способ отбеливанья ткани. Мейер на этом зарабатывает пятьдесят процентов, а что, по-вашему, имеет с этого Мышковский? Ничего он не имеет! Ему за его изобретение, которое стоит миллион, дали две тысячи рублей годовой пенсии, он их взял, да еще ходит на фабрику, работает там в лаборатории! Я его очень уважаю, но — не хотеть приобрести состояние, смеяться над тем, что другие делают деньги, этого я никак не пойму, это для меня просто загадка. — И он хлопнул себя по лбу.

— Спокойной ночи всем! — сказал Кароль.

— У меня к вам дело, — начал Высоцкий, — я его изложу в двух словах. Хотя я с вами не был знаком, я собирался прийти к вам с просьбой об одном человеке.

— Вы ищете для кого-то место?

— Да, есть у меня знакомый бедняк, который уже два года тщетно ищет работу.

— Он специалист?

— Бывший мелкий землевладелец, но человек безупречной честности.

— С обоими этими качествами он может искать себе места еще два года с тем же результатом.

— Он очень беден, обременен семьей, они просто умирают с голоду.

— Случай отнюдь не исключительный, таких в Лодзи сколько угодно.

— Но может быть, вы бы все же попытались помочь ему? Любое место, с любым жалованьем, даже самое скромное, было бы для него истинным благодеянием. Уж извините, что я, человек едва вам знакомый, сразу обращаюсь с просьбой.

— Дело не в этом, а в том, что я не знаю, как вам ответить. Хорошо оплачиваемые места никогда не бывают свободны, на каждое такое место есть по двадцать кандидатов, и в основном специалистов.

— Я имею в виду самую простую работу, конечно, если вы можете.

Боровецкий дал ему свою визитную карточку.

— Пусть ваш протеже завтра пополудни придет с этой карточкой ко мне на фабрику. Я приемом на работу не ведаю, но попытаюсь что-нибудь для него сделать, хотя за результат не ручаюсь.

И они разошлись в разные стороны.

XIV

Давид Гальперн медленно шагал по Пиотрковской, думая о Мышковском и всматриваясь в город, который он любил всей своей восторженной душой.

Он не желал вспоминать о том, что город этот отнял у него все, что он когда-то унаследовал от отца, о том, что уже много лет он перебивается со дня на день, что постоянно вынужден менять род занятий, что вечно находится лишь на пути к благополучию, которое все ускользает от него, по его мнению, просто из-за невезения; несмотря на все, он упрямо открывал конторы, склады, работал коммивояжером и неизменно кончал банкротством, однако не терял надежды и продолжал свой жизненный путь, по-прежнему влюбленный в Лодзь и ее могущество, изумляясь ее величию, завороженный миллионами, которыми вокруг него ворочали.

Детей у него не было, жили они вдвоем с женой, он работал, чтобы она могла каждый год ездить во Франценсбад лечиться, сам же он уже много лет не выезжал из Лодзи, не думал о том, что ест, где живет, во что одет, — не имея ничего, он был счастлив тем, что Лодзь все богатеет, что он видит это бешеное движение, оборот товаров, шум работающих машин, толкотню на улицах, битком набитые склады, новые улицы, лодзинских миллионеров, их фабрики — из всего этого и составлялось тело колосса, который ныне спал под тихим, темным небом и плывущей по небу луной.

Гальперн любил Лодзь, любил фабрикантов и рабочих, любил даже простых мужиков, которые толпами прибывали в город каждую весну, — их появление на улицах Лодзи означало, что в городе прибавится фабрик, домов, прибавится движения.

Да, Гальперн любил Лодзь.

И любви его не мешало то, что Лодзь была городом грязным, дурно освещенным, дурно вымощенным, дурно застроенным, что дома то и дело обрушивались на головы жильцов, что на глухих улицах среди бела дня убивали людей.

О таких пустяках он не думал, равно как не думал о том, что в Лодзи тысячи людей умирают с голоду, страдают от нужды, выбиваются из сил в борьбе за нищенское свое существование и что эта незаметная, но страшная своей непрерывностью борьба без надежды на победу пожирает ежегодно больше жизней, чем самые ужасные эпидемии.

— Так создается движение, — объяснял он, радуясь, что город растет с неимоверной быстротой, что он, Гальперн, может восхищаться впечатляющими цифрами «вывоза и ввоза», а общая сумма торгового оборота увеличивается ежегодно на десятки миллионов.

Его сухая семитская душа купалась в этом море цифр, любовалась их ростом. Он с гордостью смотрел на новых миллионеров, искренне их почитал; шагая по тротуарам, с непритворным восхищением наслаждался пышностью экипажей и зданий; с энтузиазмом называл цифры расходов, на которые не скупились ситцевые и шерстяные царьки, украшая свои дворцы и поместья.

Таков был Давид Гальперн, который теперь, направляясь домой, все еще думал о Мышковском. Для него, преклонявшегося перед деньгами, Мышковский был совершенно непонятен. Гальперн не мог взять в толк, как можно отказываться от миллионов, которые сами плывут в руки.

С такими мыслями он тихо отворил дверь на четвертом этаже большого дома, но, еще не войдя в квартиру, услышал приглушенные звуки музыки, доносившиеся из глубины темного коридора.

Жена уже спала. Давиду захотелось есть, он обшарил буфет и, найдя лишь кусочек сахару, пошел, стараясь не шуметь, на кухню выпить чаю. Самовар остыл, Давид налил в чашку холодной воды и стал пить вприкуску, прохаживаясь по маленькой передней, чтобы не разбудить жену и слушать музыку, звучавшую за дверью.

Довольно скоро такая прогулка ему наскучила, он с чашкой в руке направился в конец коридора и деликатно постучал в дверь, за которой играли.

— Herein![43] — послышался голос.

Гальперн вошел как свой человек, приветливо кивнул игравшим и сел возле печки — прихлебывая небольшими глотками воду, он слушал музыку с благоговейным вниманием.

Горн играл на флейте, Малиновский на виолончели, Шульц на кларнете, а на скрипке Блюменфельд, он же руководил ансамблем. Второй скрипкой был Стах Вильчек.

В соседней комнате сидел Юзек Яскульский и что-то переписывал.

Все тут, кроме Горна, были школьными товарищами и собирались два раза в неделю музицировать. Музыкой они инстинктивно защищались от отупляющего воздействия ежедневного тяжелого труда, — а они служили техниками, мастерами или практикантами на фабриках и в конторах.

Горн, как наиболее состоятельный — он в Лодзи работал всего лишь практикантом и был сыном богатого отца, — собирал друзей в своей квартире, он же купил инструменты, однако душою их музыкальных собраний был Блюменфельд, музыкант по профессии, окончивший консерваторию, но, поскольку музыкой в Лодзи нельзя было прожить, он служил в конторе Гросглика бухгалтером.

Юзеф Яскульский, самый молодой в их компании, играть не умел, но часто приходил, так как жил неподалеку и обожал слушать их рассказы о любовных приключениях. Он мечтал о любви со всем пылом воспитанного в строгости восемнадцатилетнего юноши.

Пока музыканты играли, Юзек переписывал любовное письмо, которое ему дал прочитать Малиновский, — этот красавчик получал их предостаточно. Письмо было с орфографическими ошибками, но такое страстное, что Юзек то и дело краснел, всматриваясь затуманившимися глазами в ряды неровных, корявых букв.

Юзек упивался этими вспышками грубой чувственности, испытывая жгучее желание, чтобы и его кто-нибудь так полюбил, а главное, чтобы и он получал такие же письма.

Наконец музыка стихла, прислуга внесла самовар. Горн помогал накрывать на стол и сам расставлял стаканы.

— Вильчек, ты три раза сфальшивил. Взял «до» вместо «ре», а потом съехал на октаву ниже, — выговаривал Стаху Блюменфельд.

— Ничего страшного, я же вас быстро догнал, — смеялся Вильчек; расхаживая по комнате, он потирал руки и сильно надушенным платком утирал мясистую, круглую физиономию с редкой, неопределенного цвета растительностью.

— Вы пахнете, как парфюмерный склад! — заметил Горн.

— Так я же беру духи на комиссию! — оправдывался Вильчек.

— Чем вы только не торгуете! — вставил Шульц, который несмотря на свою дородную фигуру проворно двигался, наливая чай.

— Могу и вашим мясом, Шульц.

— Ничуть не остроумно! — сказал, садясь за стол, Блюменфельд; худой, нервной рукой он откинул золотистые волосы, окружавшие, будто ореолом, красивый высокий лоб и удлиненное, болезненное лицо с неизменной горькой усмешкой.

— Может, сядете с нами, пан Гальперн? — пригласил Горн.

— С удовольствием выпью горячего чаю. А знаете, вы играете все лучше и лучше, тот пассаж, где как будто кто-то жалобно плачет, так меня взволновал, что я едва мог усидеть. Замечательный был концерт!

— Пан Юзеф, чай ждет вас! — позвал Горн.

Юзеф, еще весь красный, вошел и сел с краешку, стараясь скрыть свое волнение и смущение, вызванное письмом. Быстро прихлебывая из стакана, он молча смотрел в пространство, мысленно повторяя пылкие выражения и с удивлением поглядывая на Малиновского, — как он может сидеть так спокойно и попивать чай.

— Сел пить, нечего спешить. Что вы все на часы смотрите, пан Вильчек? На дежурство надо?

Вильчек работал на железнодорожных складах.

— Да нет, я сегодня со своей конторой распрощался навсегда.

— Что вы! В лотерею выиграли?

— Или, может, женитесь на дочке Мендельсона?

— Или собираетесь сбежать в Америку, прихватив железнодорожную кассу? — заговорили все разом.

— Вот и не угадали, у меня на уме кое-что получше, есть одно замечательное дело, с ним я стану на ноги, вот увидите, сразу стану на все четыре ноги.

— Ты же всегда был четвероногим! — заметил Малиновский и глянул на Вильчека своими зелеными глазами, в которых светились презрение и неприязнь.

— Зато я никогда не был сумасшедшим, не занимался изобретениями, которые невозможно осуществить.

— Да что ты понимаешь! На что ты способен, кроме того, чтобы обжуливать при купле-продаже, ты же пошлый, заурядный торгаш. Знай, безумие гениальных людей приносило миру больше добра, чем практичная глупость подобных тебе, тех, кто умеет дешево купить и дорого продать. Слышишь, Вильчек?

— Слышу и запомню на тот случай, если ты опять попросишь кредит.

— Кстати, доставь мне двадцать фунтов медной проволоки, такой, как в прошлый раз, — спокойно сказал Малиновский.

Вильчек, хоть и сердясь, записал заказ в своем блокноте.

— Да хватит вам ссориться и делами заниматься!

— Одно другому не помеха, — пробормотал Вильчек; он ходил по комнате, нервно потирая руки, облизывая мясистые, выпяченные губы и поправляя аккуратную челку, падающую на низкий, некрасиво сморщенный лоб.

— Ты похож на старуху-горничную! — съязвил Малиновский, следя за его движениями.

— Вам-то какое дело!

— А меня раздражает вид подобной образины, мешает мне свободно смотреть на мир.

— Так ты смотри на самовар или на кончик собственного носа, благо есть на что посмотреть.

— А вот твоя рожа и мешает мне смотреть на самовар.

— Малиновский! — прошипел Вильчек, скалясь, и его маленькие, глубоко сидящие голубые глазки сверкнули гневом, а рука стала дергать массивную золотую цепочку часов.

— Вильчек! — сладко протянул Малиновский, столь же сладко поглядывая на Стаха.

— Придется на вас намордники надеть, того и гляди, покусаете друг друга.

— Сейчас я вам расскажу что-то очень интересное, только не перебивайте! — воскликнул Шульц, наливая всем по второму стакану чая. — Мне это нынче сообщил Рек, который приехал из Сосновца от Дюльмана.

— Любопытно, что нового можно еще сообщить об этой скотине.

— Сейчас узнаешь. Месяц назад посетил Сосновец проездом некий граф. Дюльман, бывший свиноторговец, бывший обер-кельнер из Катовиц и бывшая каналья, пригласил графа, и не токмо пригласил, но распорядился к его приезду соорудить триумфальную арку, заказал, чтобы из Берлина специальным поездом доставляли роскошные обеды, да еще сам стаскивал с графа сапоги — он, видите ли, надеялся с помощью графа получить какой-то прусский орден. Граф у него прожил во дворце целых три дня и отбыл в фатерланд. Несколько дней спустя после его отъезда Дюльман посылает за Реком — тот служит техником в столярном цехе на его фабрике. А когда Рек является, Дюльман приказывает ему сделать рисунок богато отделанного сундука. Рек изобразил нечто вроде большущего гроба, по его рисунку сундук изготовили в Берлине и привезли Дюльману. И этот идиот, в присутствии своей семьи и всех своих инженеров, водрузил сундук посреди гостиной, а в сундук поместил кровать со всей постелью и всеми вещами, коими пользовался граф, запер сундук на ключ и велел прибить на нем бронзовую таблицу с немецкой надписью:

«В этом сундуке находится кровать с постелью, и на этой постели, и на этой кровати в такой-то день года тысяча восемьсот такого-то изволил трижды спать его сиятельство граф Вильгельм Иоганн Зомерст-Зомерштейн».

— Но это же фарс, этого не может быть! — послышались голоса.

— Я Реку верю, он никогда не врет.

— Но это глупость несусветная!

— Как вам угодно! Просто экс-свиноторговец был потрясен благосклонностью графа.

— Что ж, вполне возможно, а разве в Лодзи мало случается смешных историй с миллионерами! Все в мельчайших подробностях знают историю поединка Станислава Мендельсона с инженером Мышковским.

— А Кнаабе разве не смешон? А старик Лер, который, когда бывает в ресторане и кто-нибудь громко позовет: «Кельнер!», невольно вскакивает с места, потому что когда-то сам был кельнером. А Цукер еще моей матери приносил на дом и продавал обрезки с фабрики. Лер, например, умеет только подписаться, но посетителей принимает всегда с книгой в руках, причем лакей подает ее уже открытой, так как были случаи, что Лер держал при гостях книгу вверх ногами.

— Каждый волен поступать, как ему заблагорассудится, не понимаю, почему надо насмехаться.

— Но также каждый волен смеяться над глупостью.

— Это ты, Вильчек, себя защищаешь, ведь и над тобой смеются, над твоей челкой, над духами, над твоими цепочками и перстнями, над твоим дешевым шиком.

— Дураки надо всем смеются. Но по-настоящему смеется тот, кто смеется последний.

— И ты, когда станешь миллионером, конечно, надеешься посмеяться над всеми нами.

— Потому что вы достойны смеха.

Тут Гальперн, пожав всем руки, ушел — ему не нравилось, когда молодежь дерзко высмеивала фабрикантов.

— Почему же, Вильчек? Объясни-ка нам, чтоб мы поняли.

— Потому что смех ваш фальшивый, вы издеваетесь от злости, что у самих нет ни гроша, а у них миллионы.

— Тоже новость! Я-то думал, вы скажете что-нибудь новенькое, а если только об этом речь, уж лучше помолчите.

— Господа, прошу минуту тишины, есть важное дело! — возвысил голос Малиновский. — Юзеку Яскульскому к завтрашнему вечеру надо иметь сто рублей, и он просит всех нас одолжить ему эту сумму — он будет выплачивать ее по десять рублей в месяц. Деньги эти для него — вопрос жизни и смерти; вот и я от своего имени прошу всех оказать товарищескую помощь. За уплату долга я ручаюсь.

— Даешь в залог свое изобретение?

— Вильчек! — раздраженно воскликнул Малиновский, ударив кулаком по столу. — Давайте сделаем складчину, господа! — прибавил он уже мягче, выкладывая на стол пятирублевку, все, что у него было. Шульц положил еще пять рублей, Блюменфельд — десять.

— Чего не хватит, добавлю я, сегодня, правда, у меня денег нет, но я завтра займу, — сказал Горн. — Ну-ка, Вильчек, давайте рублей двадцать.

— Слово чести, у меня при себе и трех рублей нет, запишите за мною пять рублей.

— Ловко выкрутился! — пробормотал Горн.

— На него не рассчитывайте. Вам, Горн, придется одолжить восемьдесят рублей — здесь всего двадцать, но деньги нужны непременно до шести часов вечера.

— Не сомневайтесь, пан Юзеф, приходите ко мне.

Юзеф со слезами волнения благодарил всех, кроме Вильчека, который, презрительно усмехаясь, все быстрее кружил по комнате. Деньги-то у него были, но он никогда никому не давал в долг.

— Для чего тебе нужно целых сто рублей? — спросил он у Юзека.

— Раз ты ничего не даешь, нечего спрашивать.

— Передай матери от меня привет.

Юзек на это ничего не ответил, он был зол на Вильчека, хорошо помня, сколь многим тот обязан их семье; к тому же Юзек торопился домой, спешил принести радостную весть — деньги нужны были для его матери, которой некий пекарь согласился сдать в аренду лавочку, но под залог ста рублей. Все же это было бы какой-то гарантией от голодной смерти, грозившей всей семье, — при лавочке они имели бы даровое жилье и получали бы определенный процент с выручки. Юзек поспешно вышел, но тут же возвратился и шепнул Малиновскому:

— Адась, одолжи мне на несколько дней то письмо, я тебе его не испорчу.

— Можешь взять насовсем, мне оно не нужно.

Юзек поцеловал друга и побежал.

Общество притихло.

Блюменфельд настраивал скрипку, Горн пил чай, Шульц наблюдал за Малиновским, как тот с неизменной своей улыбкой рассматривал алгебраические формулы, которые чертил карандашом на салфетке, а Вильчек все расхаживал по комнате, размышляя о завтрашнем выгодном деле, что должно было поставить его на все четыре ноги, и окидывал товарищей ироническим, снисходительным взглядом, исполненным жалости, но еще больше — презрения; временами он приседал со стоном и на минуту снимал то одну, то другую франтовскую лакированную штиблету; они были такие тесные, что бедняге становилось невтерпеж. Вообще одет он был с пошлым щегольством конторского клерка.

— А знаете, Шульц, я случайно открыл тайну вашего Кесслера-младшего! — заявил Стах, надев штиблету и продолжив хождение по комнате.

— О, у вас способности настоящего сыщика.

— Потому что я наблюдателен.

— Да, иной раз зоркость приносит пользу!

— Эй, Малиновский! — окликнул Вильчек, опять присаживаясь, — от узких штиблет ноги прямо горели.

— Ну что ж, похвались своей сноровкой и проницательностью, мы будем терпеливо слушать, а тем временем и ботиночки, может, помягче станут, — издевался Адам.

— Вчера утром на Всходней улице я встретил прехорошенькую девушку и пошел за ней, чтобы получше ее рассмотреть, — лицо показалось мне знакомым. Она подошла к дому на Дзельной и скрылась во дворе. Я немного огорчился, ищу сторожа, чтобы расспросить про нее, и вдруг натыкаюсь на молодого Кесслера, он тоже входит в ворота. Мне это показалось подозрительным — известно ведь, что Кесслер не дает проходу девушкам. Я подождал возле дома и через несколько минут таки дождался — Кесслер вышел, да не один, а с той девушкой, только теперь она была так разодета, что я с трудом ее узнал. Они уселись в экипаж, который ждал чуть поодаль, и поехали по направлению к вокзалу. Ты, Малиновский, должен знать эту девушку.

— Почему ты так полагаешь? — спросил равнодушно Адам.

— А я видел тебя с нею в прошлое воскресенье, вы вместе вышли из семейного рабочего дома Кесслера, ты даже держал ее под руку.

— Неправда, это не могла быть!.. — вскричал Малиновский, запнувшись на каком-то имени.

— А я совершенно уверен, что она. Брюнетка, очень живая и очень хорошенькая.

— Мне-то какое до этого дело! — с напускной небрежностью бросил Адам, чувствуя себя так, будто его внутренности беспощадно раздирает когтистая лапа.

По описанию Вильчека он понял, что то была Зоська, его сестра. Но нет, он не мог этому поверить, и он сидел молча, испытывая желание поскорее убежать, однако не двигался с места; потупив голову, он не глядел на товарищей, боясь встретиться с ними взглядом и невольно выдать тайну.

Немного успокоившись, Малиновский с невозмутимым видом оделся и вышел, не дожидаясь остальных. Он поспешил к родителям, жившим в семейном рабочем доме Кесслера.

Большие четырехэтажные коробки, похожие на казармы, где ютилось несколько сот человек, стояли темные и притихшие, только в одном окне горел свет. Весь дом спал, даже в коридорах, по которым торопливо шагал Малиновский, было темно, пусто, и звук его шагов в тишине казался оглушительно громким.

В квартире он застал мать и младшего брата — тот сидел на кухоньке, укутанный платком, и, заткнув уши руками, раскачивался и монотонным голосом зубрил завтрашний урок.

— Отец давно пошел на фабрику? — спросил Адам, ища глазами Зосю в другой комнате.

Мать не ответила — она стояла на коленях перед позолоченным образом Богоматери Ченстоховской, поблескивавшим на комоде в свете красной лампады, и вполголоса читала молитву, быстро перебирая зерна длинных четок.

— А где Зоська? — спросил Адам, весь дрожа от волнения.

— … и благословен плод чрева Твоего, Иисусе, аминь! Отец ушел уже давно. А Зоська еще вчера уехала к тете Олесе.

И мать продолжила прерванную молитву.

Адам не знал, что делать; он собирался рассказать матери о своих подозрениях, но, увидев ее столь благочестиво сосредоточенной, углубленной в молитву, не решился. Ему жаль было нарушить покой, царивший в полутемной, тихой квартирке.

Он немного посидел, глядя на немолодое, усталое лицо матери, на ее седые волосы в кроваво-красных отсветах от лампады и на стоявшие по обе стороны образа два горшочка с цветущими гиацинтами, источавшими пряный аромат.

— Ривус — река, терра — земля, менса — стол, наутилус — моряк, — упрямо и монотонно повторял братишка, отчаянно болтая ногами.

— Зоська в самом деле поехала к тете? — спросил Адам потише.

— Я же тебе сказала. Чай еще горячий, Юзек только недавно принес воду с фабрики. Если хочешь, сделаю тебе чай. Ну как?

Адам ничего не ответил, он ушел, не обращая внимания на призывы матери вернуться, и направился на фабрику Кесслера, где отец работал механиком при главном двигателе.

Сторож безо всякого пропустил его в большой темный двор, с трех сторон огороженный огромными корпусами, которые сверкали сотнями окон и гудели неустанным глухим шумом работающих машин, — в ткацких и прядильных цехах уже с месяц из-за чрезмерной нагрузки работа шла и днем и ночью.

С четвертой стороны, замыкавшей огромный прямоугольник, стояло перед высокой трубой четырехэтажное здание, похожее на башню, — в его тускло светившихся окнах мелькало в бешеном кружении гигантское маховое колесо.

Адам миновал приземистые, теперь бездействующие корпуса, где помещались красильни для пряжи и мыловарня, — из жиров, получаемых при обезжиривании шерсти, изготовляли, кроме поташа, еще и серое мыло; миновал и печи, огни которых виднелись уже издали, отбрасывая багровые полосы на лежавшие поблизости кучи угля.

Несколько полуголых, черных от пыли рабочих беспрерывно подвозили на тачках уголь, а другие забрасывали его в топки.

Адам вошел в башню. Сперва в полутьме он ничего не увидел — маховое колесо, похожее на чудовищного свернувшегося кольцом гада, с бешеной скоростью, рассыпая стальные искры, выпрыгивало из земли, куда было погружено до половины; оно неистово рвалось вверх, словно желая разбить стеснявшие его стены и сбежать, потом с пронзительным свистом уходило вниз и опять выскакивало наверх, вращаясь неустанно и с такой быстротой, что невозможно было уловить его очертания, виднелось лишь туманно мерцающее пятно — искры, отлетая от полированной стальной поверхности, сливались в серебристый ореол, который окружал колесо и наполнял темноту в башне мириадами огненных точек.

Несколько масляных ламп, подвешенных на стенах, освещали своими дрожащими язычками поршни, которые, будто стальные, толстые как бревна руки, также двигались без устали с однообразным, дружным, режущим слух свистом, словно в бессильной ярости пытались ухватить маховое колесо, наглухо закрепленное и неизменно рвущееся прочь.

Малиновский-старший ходил с масленкой в руке вокруг медного барьера, окружавшего машину, и следил по манометру за количеством производимой энергии. Он заметил сына, но сперва еще раз обошел машину, обтер какие-то детали, понаблюдал за ее работой и лишь потом повернулся к Адаму. Набил табаком трубку, зажег и вопросительно посмотрел на сына.

— Я пришел сказать вам, отец, что Зоська, вероятно, стала любовницей Кесслера.

— Дурень! С чего ты взял?

Адам начал рассказывать то, что услышал от Вильчека; он говорил вполголоса, хотя в этом адском шуме и пушечный гром был бы заглушен.

Старик слушал внимательно, в темных его глазах, метавших искры вроде тех, что отлетали от неустанно вращавшегося стального колеса, загорался тревожный огонь.

— Ты должен все разузнать, — бормотал он, наклоняя к сыну сухощавое, серое лицо с резкими, будто в камне высеченными чертами.

— Я-то разузнаю, но если это правда, так я у него навсегда отобью охоту соблазнять работниц, навсегда! — угрожающе произнес Адам, и его зеленые, ласковые глаза вспыхнули ожесточением, а нежные карминовые губы посинели, обнажив длинные, по-волчьи острые резцы.

— Сука! — процедил старик сквозь стиснутые зубы, придавливая пальцем табак.

— Что вы, отец, думаете об этом? Маме-то я еще ничего не говорил.

— Я сам ей скажу. Только ты все хорошенько разузнай, а с Кесслером уж я полажу.

Старик пошел к машине и вскоре вернулся.

— Почему целую неделю не был у меня? — мягко спросил он, и в тоне его чувствовалась безграничная отцовская любовь.

— Возился со своей машиной.

Старик исподлобья глянул на Адама, но ничего не сказал, хотя всей душой ненавидел эту машину, которую Адам сооружал уже целый год, не жалея ни денег, ни времени.

— Поздно, уже. Ступай, Адась, пора спать. Хорошо, что зашел. Проверь все и сообщи мне, а дома ничего не говори. Если твое предположение верно, я сам ими займусь. Кесслер — миллионер, но я с ним управлюсь.

Старик говорил с холодным, даже жестоким спокойствием, как когда-то в Забайкалье, когда надо было идти с топором на серого медведя. Отец и сын обменялись рукопожатиями и посмотрели друг другу в глаза.

Старик снова принялся ходить вокруг машины, смазывать, чистить, наблюдать за манометром, но по временам, прислонясь спиною к дрожавшей стене и устремив взор на эту искрящуюся, мелькающую, свистящую и грохочущую круговерть, горестно шептал:

— Ох, Зоська!

Адам возвратился домой, на душе у него стало чуть легче. Горн уже спал, поэтому он прикрыл дверь в ту комнату и взялся за разборку машины, которая высасывала из него все силы.

Это должна была быть динамо-машина настолько простой конструкции и с таким дешевым двигателем, чтобы она могла произвести переворот в промышленности, только бы ее закончить, — но в расчеты постоянно вкрадывались ошибки, постоянно возникали какие-то препятствия. Адам был уже близок к успеху, он каждый день давал себе клятву, что завтра все закончит, однако эти «завтра» складывались в долгие месяцы, и победное завершение все время откладывалось.

Он засиделся далеко за полночь. Горн, проснувшись и увидев свет в его комнате, крикнул:

— Идите спать, Адам!

— Сейчас! — буркнул Малиновский недовольно, но все же погасил свет и лег.

Вскоре в окне забрезжило серое мглистое утро, наполняя комнату тем странным светом, в котором люди и предметы кажутся чем-то мертвым, а мир — пустыней.

Адам смотрел в окно, на постепенно меркнувшие и исчезавшие в дневном свете звезды. Ему не спалось, он несколько раз вставал и проверял свои расчеты или выглядывал в форточку, чтобы освежить голову утренней прохладой, и скользил взором по нагромождению черных, блестящих крыш, едва различимых в полутьме.

Город спал в полной тишине, не нарушаемой ни единым звуком. Сотни фабричных труб, будто лес черных колонн, гордо высились среди туманных испарений, которые поднимались с раскисших полей, белыми облаками медленно наплывали на город и растекались по островерхим кровлям.

Адам попытался еще прилечь, но теперь ему помешали уснуть мысли о Зоське и хор гудков, зазвучавших над спящим городом.

Пронзительно гудели фабричные сирены со всех сторон — с юга и с севера, с востока и с запада гремели завывания металлических глоток, то сливаясь в единый хор, то разбиваясь на отдельные голоса и скрежетом своим раздирая воздух.

Горн, который после разрыва с Бухольцем не работал, ожидая результата хлопот Боровецкого, пытавшегося его устроить у Шаи, встал так поздно, что, пока выпил чаю, пора уже было идти на обед, а когда пришел в «колонию», где столовался, оказалось, что все уже отобедали, и он не застал Боровецкого, с которым надеялся увидеться.

Кама была занята завивкой перьев для шляп, несколько женщин и девушек шили в столовой, превращенной в мастерскую.

— Вы, наверно, больны, у вас такой вид! — воскликнула Кама. У Горна и впрямь от усталости и бездействия вид был очень несчастный.

— Да, Кама, вы не ошиблись, я действительно болен.

— Я знаю, вчера вы у нас не были, потому что побежали на вечеринку.

— Вчера вечером мы играли у меня дома.

— Вот и неправда, вы вчера где-то выпивали, у вас синяки под глазами, вот! — И Кама провела пальчиком по его лицу.

— Не иначе как пришла пора помирать, увы, увы! — сказал Горн, состроив трагическую мину.

— Не смейте так говорить. Ой, тетя, нет, я не хочу! — закричала Кама, когда Горн закрыл глаза и свесил голову на подлокотник кресла, изображая покойника.

Кама ударила его пером по лицу, притворяясь ужасно рассерженной, — копна ее пышных волос упала на лоб и на глаза.

Пообедав, Горн сидел молча и умышленно не обращал внимания на гримаски Камы, которые она ему строила, — он изображал равнодушного, а на самом-то деле просто томился от скуки и лениво рассматривал ряды фамильных портретов, гордые головы шляхтичей XVIII века, которые, казалось, смотрели сурово, даже грозно на бессчетные крыши и фабричные трубы, заполнившие город, и на измученные, бледные, иссушенные непосильным трудом, болезненные лица своих правнучек, тяжко зарабатывающих свой хлеб насущный.

— Можно вас попросить, пан Горн, осчастливить нас хоть словечком?

— Но если мне не хочется разговаривать.

— Вы же не больны, правда? — тихонько спросила Кама, с тревогой заглядывая ему в глаза. — А может, у вас нет денег? — быстро прибавила она.

— Конечно, нет, я же несчастный, бедный сирота! — пошутил он.

— Я вам одолжу, правда, одолжу! У меня есть целых сорок рублей.

Она схватила его за руку и потащила в гостиную, где белый Пиколо сразу же принялся на нее лаять и дергать за подол.

— Да, да, я одолжу, — робко повторила Кама. — Золотой мой, дорогой, любимый, — щебетала она, становясь перед Горном на цыпочки и гладя его щеки, — возьмите у меня деньги. Это мои собственные, я откладывала на летний костюм, так вы же мне до лета еще отдадите, — чуть ли не умоляла она с очаровательной искренностью.

— Благодарю, Кама, сердечно благодарю, но деньги мне не нужны, у меня есть деньги!

— Неправда. Покажите-ка ваш бумажник.

Горн стал сопротивляться, но Кама ловко вытащила у него из кармана бумажник и, начав в нем рыться, сразу же обнаружила свою фотографию.

Кама уставилась на Горна долгим, нежным взглядом, лицо ее и шею залил румянец, она отдала бумажник, тихо сказав:

— Вот за это я вас люблю, люблю! Но фотографию вы же взяли в тетином альбоме? Да?

— Нет, купил у фотографа.

— Неправда!

— Раз вы мне не верите, я ухожу.

Кама догнала его у двери и преградила дорогу.

— Надеюсь, вы никому эту фотографию не показываете?

— Никому.

— И всегда ее носите при себе?

— Всегда, но никогда на нее не смотрю, никогда.

— Вот и неправда! — живо воскликнула Кама. — Так возьмете вы деньги?

— Изредка только смотрю, совсем редко!

Он схватил обе ее руки и стал горячо их целовать.

Кама вырвалась, отбежала к дверям гостиной. Вся красная, запыхавшаяся, она кричала:

— Вы такой сильный, как медведь! Я вас не выношу, я вас ненавижу!

— И я вас не выношу и ненавижу, воскликнул Горн уже на пороге.

— Ага! — услышал он ее торжествующий голос за своей спиною.

И хотя Кама его ненавидела, она побежала в гостиную и долго смотрела из окна, как он выходит из ворот и идет по Спацеровой; послав ему вслед несколько воздушных поцелуев, она вернулась к прерванной работе.

Горн потратил несколько часов на то, чтобы обойти знакомых, у которых занял деньги для Юзека Яскульского, а затем направился к Боровецкому. Почти у самой фабрики его нагнал Серпинский, знакомый по «колонии».

На шляхтиче были высокие, до колен, сапоги, коричневая венгерка, обшитая по швам черными шнурками, на голове красовалась лихо заломленная синяя фуражка. Он шагал, размахивая окованной железом палкой.

— В такой час на улице? А фабрика? — удивился Горн.

— Фабрика не убежит, голубчик вы мой, она не заяц.

— Куда ж вы собрались?

— А вы сами посудите, солнце с утра пригрело, в воздухе весной пахнет, уж так меня разобрало, сил нет, не мог выдержать на фабрике, наплел им чего-то и после полудня — айда, решил пройтись за город, в поля, посмотреть, как там, это самое, озимые из-под снега проклюнулись. Сами посудите, голубчик вы мой, такое уже чертовски жаркое солнце, ну как тут, это самое, не порадоваться, не подышать воздухом.

— А чего вы тревожитесь о каких-то там озимых?

— Как же не тревожиться! Да, конечно, я уже не пашу, не сею, да, я фабричный батрак, служу у еврея, только, знаете ли, — оглянувшись, он зашептал Горну на ухо, я уже этой Лодзью, это самое, сыт по горло, куда ни глянь, сплошное свинство и гнусность, голубчик вы мой! — Серпинский еще раз энергично выругался, пожал Горну руку и быстро зашагал, стуча палкой по тротуару.

XV

Разговор с Боровецким был у Горна недолгим — ничего нового он не узнал, а уходя, встретил Яскульского, который направлялся к Боровецкому после вчерашней беседы с Высоцким. Сегодня Яскульский выглядел еще более запуганным и беспомощным, чем обычно.

По временам он распрямлялся, гладил усы, откашливался, но смелости от этого не прибывало; сидя в маленькой приемной при красильном цехе, он уже несколько раз испытал сильное желание убежать, но, вспомнив о жене и детях, о многократном напрасном ожидании в разных фабричных конторах и передних, снова садился, смиряясь.

— Вы — пан Яскульский? — спросил Кароль, входя в приемную.

— Имею честь представиться, пан инженер, — я Яскульский! Он произнес эту сакраментальную фразу, неоднократно им произносившуюся, медленно и внятно.

— Речь тут не о чести. Пан Высоцкий сказал, что вы ищете место.

— Да, ищу, — коротко ответил тот, теребя в руках поношенную шляпу и со страхом ожидая, что опять услышит «места нет».

— Что вы умеете? Где работали?

— В своем хозяйстве.

— У вас было какое-то дело?

— Было именьице, я его потерял, и теперь, по причине временной надобности, только временной, — уверял Яскульский, краснея от стыда, — потому как мы сейчас ведем процесс, который должен решиться в нашу пользу… Дело-то очень простое, — после моего двоюродного брата, который умер бездетным, осталось…

— Простите, но у меня нет времени изучать родословные. Итак, вы были землевладельцем, это значит, что вы ничего не умеете. Я хотел бы вам помочь. На ваше счастье здесь, на складах, несколько дней как освободилось место. И если вы согласны…

— С благодарностью, с превеликой признательностью, мы и впрямь теперь немного нуждаемся. Как мне вас отблагодарить, пан инженер? А можно узнать, какое место?

— Складского сторожа! Двадцать рублей жалованья, рабочий день как на фабрике.

— Прощайте! — сухо вымолвил Яскульский и повернулся, чтобы уйти.

— Что с вами? — удивленно воскликнул Боровецкий.

— Я шляхтич, сударь, и ваше предложение мне не подходит. Да, Яскульский может умереть с голоду, но служить сторожем у швабов он не будет, — надменно ответил Яскульский.

— Ну и подыхайте со своим шляхетством, да поскорее, по крайней мере, не будете отнимать место у других! — со злостью крикнул Боровецкий и вышел.

Яскульский, очутившись на улице и еще не остыв от возбуждения, некоторое время держался прямо, шел гордо вскинув голову с налившимися кровью щеками, оскорбленное самолюбие взыграло в нем, но вскоре, ощутив холодный воздух и осознав, что он снова на улице, под открытым небом, что его со всех сторон толкают спешащие прохожие, грозят переехать колеса бесчисленных платформ, груженных тюками, он со вздохом понурился, бессильно уронил руки и, остановясь на тротуаре, начал нашаривать в дырявых карманах носовой платок…

Опершись о забор, он стоял, устремив беспомощный, тупой взгляд на море домов, на сотни труб, изрыгавших белые клубы дыма, на фабрики, гудевшие от напряженного труда, на окружавшее его движение вечно деятельного, созидающего, могучего человечества, воплощенное в этом городе. Потом перевел глаза на спокойные, лазурные просторы неба, по которым медленно двигалось солнце.

Яскульский все искал платок, уже не попадая рукой в карман, сердце его схватил спазм от страшнейшего из недугов — бессилия. Ему безумно захотелось присесть у этого забора, опустить голову на камни и умереть — пусть бы сразу пришел конец отчаянной борьбе с жизнью, чтобы больше не возвращаться к умирающей с голоду семье, не сознавать своего бессилия.

Он перестал искать платок, закрыл лицо рваным рукавом и заплакал.

Боровецкий же возвратился в лабораторию при «кухне», там он застал Муррея, сидевшего у стола, и рассказал о Яскульском.

— Впервые встречаю такого человека! Даешь ему работу, возможность существовать, а он с возмущением мне заявляет: «Я шляхтич и сторожем у шваба не буду, лучше сдохну с голоду!» Ей-Богу, было бы лучше, если бы шляхтичи такого сорта вымерли поскорее.

— Уже заканчивают печатать «бамбук», — доложил рабочий.

— Сейчас, приду! Работы стыдятся, но не стыдятся попрошайничать. Я этого не понимаю. Что с вами? — быстро спросил он, заметив, что Муррей его не слушает, а смотрит в окно блеклыми, как бы заплаканными глазами.

— Ничего, ничего особенного, — запинаясь, ответил тот.

— У вас такое грустное лицо!

— А собственно, для веселья нет особого повода! Послушайте, может, вы купите у меня мебель? — спросил англичанин, избегая смотреть Боровецкому в глаза.

— Вы продаете мебель?

— Да, продаю. Хочу избавиться от этой рухляди и продаю дешево. Возьмете?

— Об этом поговорим потом, но если вас на такой шаг вынуждает внезапная необходимость, я мог бы вам помочь, будьте со мной искренни.

— Нет, деньги мне не нужны, но и мебель ни к чему.

Кароль глянул на него и, помолчав, с сочувствием спросил:

— Опять сорвалась женитьба?

— Сорвалась, сорвалась! — И Муррей стал быстро расхаживать по лаборатории, чтобы скрыть лихорадочное возбуждение. У него дрожал подбородок, он то и дело останавливался, пытаясь поглубже вздохнуть и тусклым взглядом окидывая равнодушное лицо Кароля, потом одергивал куртку на горбатой спине, вытирал потные руки и снова принимался бегать вокруг стола.

Кароль, углубившись в работу, молчал и, лишь когда Муррей побежал в «кухню», презрительно покосился ему вслед.

— Сентиментальная обезьяна! — проворчал Кароль.

— Только вчера я понял, что супружество это злая пародия на любовь и человеческое достоинство, — изрек Муррей, возвращаясь в лабораторию.

— Для кого как!

— Только вчера я понял, что нет института более безнравственного! О да, брак — это сточная яма для грязной лжи, подлости, гнуснейшего лицемерия, фальши! Вы же не станете этого отрицать? — заявил Муррей со злобной запальчивостью.

— Не буду ни отрицать, ни соглашаться — меня это просто не волнует.

— Но я вас уверяю, это истинная правда! Вчера был я в одном доме, пригласили на чашку чая, и была там также эта пресловутая идеальная супружеская пара, Качинские. Сидели рядышком, держались за руки мерзкая привычка постоянно льнуть друг к другу. Только и делали, что перешептывались да обменивались такими жадными взглядами, что это выглядело глупо и неприлично. Весь вечер их вид раздражал меня — я-то в их искренность не верю, — и мне казалось, что все это лишь притворство, в чем я тут же и убедился. После чая пошел я в соседнюю комнату и, чтобы немного охладиться, сел у окна. Вскоре в комнату вошли Качинские, они, не заметив меня, затеяли самую банальную ссору. В чем было дело, не знаю, но я слышал, как эта идеальная, божественная, чуть ли не святая пани Качинская осыпала мужа бранью не хуже гулящей девки и в довершение дала ему пощечину; тогда этот идеальный муж, схватив рукою обе ее руки, влепил ей несколько оплеух, потом изо всех сил швырнул к печке, так что она упала на пол. Сознания она не потеряла, но забилась в истерике, тут весь дом сбежался ее спасать, а муж, на коленях, целовал ей руки, называл нежнейшими словами и едва не рыдал с отчаяния, что она так страдает! Гнусный, подлый фарс!

— То, что вы рассказываете, факт исключительный. Можно только удивляться.

— О, вовсе не исключительный, так живут девять десятых супружеских пар, да иначе и быть не может, пока людей будет соединять торговый расчет, пока закон будет сковывать людей нерасторжимыми узами и пока девицы будут видеть в браке способ выгодно себя продать.

— Но ваша ненависть к браку возникла, конечно, из-за личного разочарования, не так ли?

— Я давно это чувствовал, потому что давно прозрел.

— И оттого не женитесь? — спросил Боровецкий.

Муррей, смутившись, немного помолчал, прислонясь горячим лбом к холодному металлу печатной машины, стоявшей рядом со столом.

— Слишком большой у меня горб и слишком мало денег. Но будь я слепой, дурной, больной раком, да только богач, вроде Бухольца, любая из ваших полек на коленях клялась бы мне в любви до гроба! — с ненавистью прошипел он.

— Так, значит, вам отказала полька? — злорадно отозвался Кароль.

— Да, полька, это воплощение глупости, фальши, капризности, дурных инстинктов, это…

— О, у вас богатый запас синонимов! — иронически прервал его Боровецкий.

— Я не просил делать мне замечания! — окрысился англичанин, скаля редкие, длинные зубы.

— А я, в свою очередь, не требовал от вас никаких признаний.

— Пан президент просит к себе пана инженера! — доложил рабочий, просунув голову в дверь лаборатории.

Кароль отправился к Бухольцу.

Муррею стало не по себе, он устыдился своей запальчивости, но все равно горькое разочарование вселило в него ненависть ко всему миру, в особенности к женщинам, — услышав в секции сухих красок, растиранием которых занималось несколько женщин, громкие разговоры и смех, он излил на них свою злость: одну работницу ударил, другую тут же уволил, потом отправился бродить по фабрике, ища повода покричать, записать штраф или выгнать с работы.

Бухольц сидел в печатном цехе и, поздоровавшись, сказал Каролю:

— В субботу приезжает Кнолль. А вы приходите сегодня вечером ко мне наверх.

— Хорошо, приду, но почему вы, пан президент, выходите из дому? Такие прогулки могут вам повредить.

— Не могу больше высидеть дома. Надоело все, мне нужно движение.

— Так почему бы вам не поехать куда-нибудь прогуляться?

— Ездил я сегодня, от этого мне еще хуже. Что тут слышно?

— Все в порядке. Работа идет, как всегда.

— Вот и хорошо. Но почему сегодня на фабрике так тихо? — спросил Бухольц, удивленно прислушиваясь.

— Да нет же, шум обычный, — ответил Кароль и пошел в другие цеха.

Бухольц с минуту вслушивался в оглушительный, однообразный стук машин, сливавшийся в мощный гул, но сосредоточиться ему было трудно, и гул этот доносился как бы издалека, вдобавок ему стало в печатном цеху душно и жарко, тогда он вышел во двор и присел на ограде бассейна, куда стекала вода, образующаяся из отработанного пара.

Полуприкрыв глаза, Бухольц смотрел на фабричные корпуса, что высились вокруг огромного двора, на заезжавшие во двор, к складам, вереницы темно-коричневых вагонов, груженных углем и сырьем, на блестевшие в солнечных лучах крыши, на грубы, извергающие клубы дыма, розовеющего от солнца, на жалкие фигурки рабочих, копошащихся возле складов и разгружающих вагоны.

Старик с трудом дышал горячим воздухом, насыщенным запахом дыма и угольной пылью. Он сильно закашлялся, но домой не пошел — им овладела какая-то приятная истома.

Солнце светило во всю свою весеннюю силу, а с пропитанных влагою полей долетал слабый ветерок; на стоявших вдоль забора с одной стороны фабричного двора еще голых тополях дрались, вереща, и радостно чирикали стайки воробьев, словно приветствуя наступающую весну, ее солнечный лик среди больших белых облаков, которые, словно кипы белоснежной шерсти, тихо лежали на огромном лазурном подносе, простершемся над дымным, заполненным фабричными шумами городом и над его тихими, безлюдными улицами.

В неустанном ритме труда шла жизнь на фабрике.

Наконец Бухольц встал и направился домой — однако он чувствовал во всем теле невероятное бессилие рядом с этими гигантскими зданиями, могучими машинами, с этой сверхнапряженной жизнью фабрики; он-то еле передвигал ноги и, уже очутившись в своем парке, с безотчетной завистью посмотрел на огромные красные корпуса с поблескивающими окнами.

Несмотря на чудодейственные лекарства Хамерштейна он с каждым днем чувствовал себя все хуже: почти не спал и часто проводил ночи в кресле, боясь ложиться, — ему казалось, что если он ляжет, то умрет; страх смерти сжимал сердце спазматической тупой болью, Бухольц все больше страшился ночи и одиночества, но еще не хотел в этом признаться даже самому себе и всей своей могучей волей сопротивлялся недугу.

Однако им постепенно овладевала глубокая, неодолимая апатия. Ничем не хотелось заниматься, все опостылело, перестало интересовать. Он часто сидел неподвижно у себя в конторе, пока Боровецкий вершил все дела, и, уставясь бессмысленным взором на клонящиеся деревья за окном, забывал, где он, на что смотрит; потом вдруг пробуждался, сознание возвращалось, тогда он брел на фабрику, поближе к людям, ему хотелось видеть вокруг себя движение, чувствовать жизнь, за которую он инстинктивно цеплялся с отчаянием утопающего, что хватается за скользкий крутой берег.

В субботу, когда должен был вернуться Кнолль, старик почувствовал себя еще хуже, однако после полудня все же пошел на фабрику.

Его как-то странно лихорадило, он не мог усидеть на одном месте, все ходил из одного корпуса в другой, из цеха в цех, с этажа на этаж, ему хотелось идти вперед и вперед, все видеть и одновременно от всего бежать — его раздражали и машины, и бесконечные линии трансмиссий и приводных ремней, от их пронзительного свиста болели уши.

Он пошел в ткацкий цех, походил между станками, судорожно вздрагивавшими, будто звери, силящиеся сорваться с цепи. Станки стучали, лязгали, урчали, гудели — Бухольц торопливо семенил, его полуприкрытые покрасневшие глаза скользили по сгорбленным, прикованным к станкам фигурам рабочих, глухих и слепых ко всему, что творилось вокруг.

Хлопковая пыль обволакивала дрожащим серым маревом черные, неустанно движущиеся машины и почти неподвижные силуэты людей; в полосах солнечного света, проникавшего из длинного ряда окон, искрились пляшущие пылинки.

Нет, Бухольцу тут было нехорошо — монотонный лязг железа, трудившегося по воле человека, колоссальная энергия, которая приводила в движение станки, сотрясала стены, исторгала из металла стоны, как бы в мучительной борьбе, раздражали Бухольца.

Он проходил по аппретурным цехам с низкими потолками, но там испарения соды, крахмала, поташа, серого мыла разъедали глаза, а похожие на крокодилов машины, изрыгавшие бесконечные полосы разноцветных тканей, — вызывали отвращение.

Бухольц шел все дальше и в каком-то коридоре выглянул из окна во двор — вагоны с тюками хлопка подъезжали к складам, в другие вагоны загружали готовый товар, а прямо напротив окна пыхтел паровоз, тянувший порожние платформы из-под угля. Он следил взглядом за паровозом, пока тот не исчез где-то за фабрикой, возле леса, а потом долго вглядывался в облако черной пыли, в котором мелькали силуэты рабочих, выгружавших из вагонов уголь.

«Что мне до всего этого!» — подумал Бухольц с досадой и, ощущая тяжесть во всем теле, оперся о подоконник, чтобы немного отдохнуть, — было трудно двигаться, все чаще перехватывало дыхание, а порой все вокруг начинало покачиваться и как-то странно гудеть; наконец, собравшись с силами, Бухольц оторвался от подоконника и, подгоняемый внутренней тревогой, пошел дальше.

Вид работниц, занятых упаковкой товара, немного его успокоил. В этом большом цехе работало много женщин — в центре его высилась до самого потолка груда рулонов, похожих на разноцветные жестяные свитки. Разговоры, смех, шутки разносились по цеху, но, стоило Бухольцу появиться, все онемело. Голоса умолкли, улыбки застыли на устах, взгляды помрачнели, на всех лицах появилось выражение заботы и тревоги. Слышался только однообразный стук машин, отмерявших ткани и накручивавших их на деревянные планки, глухие удары рулонов, бросаемых на тележки, которые, грохоча, везли их на соседний склад, да резкий треск разрываемой оберточной бумаги.

Бухольц медленно проходил мимо столов, приглядываясь к некрасивым, бледным, анемичным лицам женщин, измученных тяжелым ежедневным трудом, однако ни одна из работниц не приподняла головы, лишь случайно он ловил взгляды исподлобья, взгляды враждебные или испуганные.

«Почему они меня боятся?» — подумал он, выйдя из упаковочного цеха и услышав, что позади снова раздался шум голосов.

Он шел все медленнее и с таким огромным трудом, что решил уже возвратиться домой, в свой дворец, — если пройти мимо белилен и через склады готового товара, это сократит дорогу.

Склады находились в особом двухэтажном здании с каменными стенами и железной крышей, окна там были маленькие и с частыми решетками, так что в огромном зале, занимавшем целый этаж, было темновато, до потолка его загромождали штабеля упакованных рулонов, между которыми пролегали как бы улочки или каналы, прорезая всю эту массу товара.

Царившие на складе полумрак и глубокая тишина навевали настроение торжественное, серьезное, лишь временами по главной улочке тарахтела тележка, подвозившая новую партию и сразу исчезавшая, бесследно и беззвучно, в боковых проходах, или же в затянутые паутиной и слоем хлопковой пыли оконные стекла ударял особенно мощный взрыв фабричного шума, но и он быстро угасал в глубоких, темных улочках.

Силы Бухольца иссякли, он присел у окна на разбросанные по полу рулоны ситца, надеясь, что немного отдохнет и пойдет дальше, но, когда стал подниматься, ноги у него подкосились, и он тяжело упал. Чувствуя сильную дурноту, он хотел крикнуть, позвать на помощь, но закричать не было сил, он лишь с трудом поднимал веки, и его красные, полные ужаса глаза блуждали по безмолвным огромным штабелям, обступившим его с грозным каменным спокойствием.

И тут горло ему сжал безумный, отчаянный страх — не помня себя, Бухольц потянулся к ближайшему окошку, ухватился за решетку, хотел позвать на помощь, но только судорожно дергался и мычал, уставясь умоляющим, отчаянным взглядом на рабочих, грузивших во дворе вагоны.

Никто не шел на помощь, фабрика глухо шумела, как вечно бурлящее море, а тем временем силы покидали Бухольца, руки его соскользнули с решетки, он упал на рулоны, потом еще раз вскинулся со страшным напряжением и, наткнувшись на штабеля товара, которые, казалось, со всех сторон преграждали ему дорогу, опять рухнул и уже не сумел подняться — он только пополз, хватая ртом воздух, цепляясь коченеющими пальцами за штабеля, скребя ногами железный пол; но вот, словно настигнутый ударом ножа в сердце, он рванулся, встал на ноги, глотнул воздуха и, издав короткий, леденящий душу вопль, беспомощно повалился на пол.

Этот крик был услышан, вскоре сбежались рабочие и окружили Бухольца — испуганные, беспомощные, стояли они, не смея притронуться к еще дергающемуся телу.

Бухольц лежал выпрямившись, на синем искаженном лице таращились красные, вылезающие из орбит глаза, широко раскрытый рот застыл в последнем, смертном возгласе; он был нем, как эти штабеля товара, бессилен, как его миллионы, среди которых он скончался; и только этот ужасный, сковавший его уста вопль гибнущей твари, казалось, еще звучал в темном зале, под железной кровлей, в узких проходах между горами товара, проникая наружу сквозь стены и сливаясь с могучей волной шумов жизни, кипевшей в городе и на фабриках.

XVI

Город был взбудоражен двумя событиями — смертью Бухольца и внезапным неслыханным повышением цен на хлопок.

Бухольц умер! Весть эта с молниеносной быстротой разнеслась по Лодзи, никого не оставив равнодушным.

Люди отказывались верить, с сомнением покачивали головой. Нет, этого не может быть. Иные решительно отрицали, говорили — ложь.

Умер Бухольц? Тот Бухольц, который был всегда, о котором говорили уже лет пятьдесят, каждый шаг которого интересовал всех, умер этот человек, безраздельно царивший в Лодзи, этот Бухольц, чье богатство озаряло всех своим сиянием, владыка, душа Лодзи и ее гордость! Умер тот, кого ненавидели и кем восхищались!

Людьми овладело странное чувство, им почему-то трудно было примириться с простым фактом смерти.

В конторах, в мастерских и на фабриках стали возникать легенды о жизни Бухольца, о его миллионах и о его удаче; темная масса рабочих не понимала, что залогом успеха была его железная беспощадная воля, которая покоряла всех и вся, и своего рода гениальность; толпа видела лишь результат — огромное богатство, возраставшее у них на глазах, в их, так сказать, присутствии, меж тем как у них по-прежнему не было ни гроша.

Про Бухольца выдумывали всяческие небылицы. Одни утверждали, что у него была фабрика фальшивых денег, другие, еще более невежественные, недавно выбившиеся из безземельных крестьян в рабочие, клялись и божились, что ему помогал сам дьявол, а иные даже готовы были присягнуть, что видели на его голове рога и что сам он, дескать, был дьяволом, — поверить в обычную смерть, такую, которая уносит каждого человека, они никак не могли.

Однако известие было правдивым. Любой мог в том убедиться, сходив во дворец Бухольца и зайдя в большой вестибюль, превращенный в траурную часовню, — его стены обили черным сукном, усеянным серебряными слезами, Бухольц лежал на невысоком катафалке среди пальм, цветов и больших восковых свеч, пламя которых колебалось от звуков печальных песнопений, беспрерывно исполняемых хором церковных певчих.

Покойник дожидался похорон, а тем временем был приманкой для любопытных, которые шли толпами посмотреть, каков он, этот легендарный Бухольц, владыка десятков тысяч судеб, миллионер!

С чувством тревоги и непривычной тихой печали люди стояли вокруг мертвого властелина, который спокойно лежал в посеребренном гробу с окаменевшим синим лицом, сжимая в руках черный крест.

Лицо его было обращено к распахнутым настежь дверям, и казалось, что глубоко запавшие глаза глядят сквозь почернелые веки на парк, на фабричные стены, на дымящиеся грубы, на бывшее его царство, на весь этот мир, извлеченный его волею из небытия, мир, который продолжал жить полной жизнью, — слышался стук машин, свистки и пыхтенье локомотивов, подвозивших и увозивших вагоны, бурлило гигантское производство, сочетавшее достижения мысли и покоренную материю, производство, наполнявшее своим шумом огромные фабричные здания.

Две силы противостояли одна другой — мертвый человек и живая фабрика.

Ее создатель и покоритель сил природы превратился в их раба, а из раба — в жалкое отребье, из которого они же выжали все силы, до последней капли крови.

Кнолль, приехавший в субботу, как и говорил Бухольц, уже не застал тестя в живых. Он поручил заняться похоронами одному из своих помощников, а сам углубился в дела фирмы.

Во дворце воцарилось уныние. Весь этаж, который прежде занимал покойник, теперь совершенно опустел.

Вдова, как обычно, сидела целые дни с чулком в руках, только теперь она чаще прежнего ошибалась, теряла петлю и распускала вязанье, чаще впадала в глубокую задумчивость, чаще смотрела в окно, и порой в ее блеклых, угасших глазах даже поблескивала слеза, — тогда она принималась тихо бродить по пустым комнатам, спускалась вниз и с тревогой и удивлением всматривалась в мертвое лицо мужа, потом возвращалась к себе еще более притихшая, еще сильнее пришибленная одиночеством и искала утешения и забытья в молитвах, которые повторяла вслед за горничной, читавшей их вслух.

В часы завтрака и обеда она, по многолетней привычке, принаряжалась и ждала мужа, однако он не появлялся, и она опять возвращалась к молитвам и чулкам, тревожно прислушиваясь к доносившимся унылым причитаньям, песнопеньям или к крикам попугая, — он беспокойно носился по комнате и, цепляясь то за портьеры, то за мебель, хриплым голосом выкрикивал:

— Болван! Болван!

Похороны состоялись только через неделю, да такие похороны, каких Лодзь еще не видывала.

Все большие фабрики в тот день остановились, и всем работавшим на них было велено участвовать в похоронной процессии.

Пиотрковская улица на протяжении нескольких верст была запружена народом — над темным человеческим потоком плыл в обрамлении золотых шнуров и горящих свеч огромный катафалк, под балдахином которого, украшенным пальмовыми ветвями, стоял, весь в цветах, серебряный гроб.

Впереди процессии, на фоне серых домов и голубого неба, реяли, словно стая разноцветных птиц, увитые траурным крепом хоругви церковных братств, различных товариществ.

Длинная процессия церковного причта, певчих и сводный фабричный оркестр возглашали мрачный гимн смерти; скорбные пронзающие душу звуки поднимались над волнующимся морем голов, к заполненным публикой балконам и окнам, к застывшему средь лазурной бездны солнцу.

Процессия двигалась очень медленно из-за скопления народа, а он все прибывал, вливаясь потоками из боковых улиц.

За гробом шли члены семьи, за ними служащие главной администрации и управляющие многочисленных поместий, затем двигались шеренги рабочих, построенных по цехам и полу — отдельно мужчины и женщины, работники ткацких, прядильных цехов, аппретур, красильных цехов, печатных, отделочных, складов и так далее со своими инженерами, техниками, мастерами.

Прочая толпа в несколько десятков тысяч состояла из рабочих других фабрик и почти всех лодзинских фабрикантов.

— Когда ж это закончится! — то и дело повторял Шая Мендельсон своему сыну и друзьям, ехавшим с ним в карете за похоронной процессией, и, хмуря брови, бросал тревожные взгляды на качающийся над головами балдахин; понурясь, Шая нервно теребил свою бороду, затем опять впивался лихорадочным взором в гроб, где лежал его враг и конкурент.

Смерть эта его не радовала, хотя он не раз всей своей фанатично ненавидевшей душой желал ее, не радовало его то, что наконец он может безраздельно царить в Лодзи, — да, Бухольц умер, но фабрики-то его остались, притом в душе у Шаи зашевелилась не то печаль, не то сочувствие, смешанное с безотчетным страхом.

Он вдруг ощутил вокруг себя странную пустоту — ведь вместе с Бухольцем умерли в нем самом порывы зависти, столь долго лелеемой и подкрепляемой постоянным соперничеством.

Теперь ему некого было ненавидеть!

Шая сам удивлялся своим чувствам, не понимая своего состояния, не умея его определить.

«И это Бухольц!» — мысленно повторял он, взирая на гроб с глубоким огорчением и тревогой.

— Послушай, Мендельсон, ты знаешь, что творится с хлопком?

— Какое мне дело, Кипман, говори об этом со Станиславом.

— Да нет же, ты почитай правительственную газету! — настаивал Кипман.

— Мне сегодня нездоровится, мне грустно, а ты мне толкуешь про хлопок.

— Чего тебе грустить! Бухольц был старше тебя, вот он и умер, а ты еще долго будешь жить.

— Оставь, Кипман, зачем говорить о неприятном! — досадливо пробормотал Шая, устремив взгляд на море голов, затопившее улицу.

— Станислав, где Ружа?

— Она едет с Грюншпанами, прямо за нашей каретой.

Шая выглянул в окошко, чтобы увидеть дочку, улыбнулся ей и сразу же снова откинулся на спинку сиденья, погрузившись в глубокое молчание, прервать которое его спутники не решались.

Ружа ехала с Мелей, Высоцким и Грюншпаном-старшим в открытом ландо, запряженном парой великолепных вороных.

Девицы перешептывались, обсуждая толпу, а Грюншпан толковал о торговле хлопком с Высоцким, который отвечал односложно, — ему куда интересней было смотреть на Мелю, которая сегодня чудесно выглядела, прямо вся сияла.

— Ну, знаете, для одного раза это чересчур: и пошлина повысилась, и тарифы на хлопок-сырец повысились и еще больше повысились тарифы на готовый товар, который вывозится в Российскую империю. Говорю вам, для всех нас это такой бенефис, что после него половине Лодзи может прийти каюк. Тьфу! Чтоб мне не дожить до такого дня! — со злостью плюнул Грюншпан.

— Да, кажется, цена на хлопок уже пошла вверх?

— Что значит — пошла! Она мчится, как паровоз, взлетает, как воздушный шар, хлопку это не вредит, но Лодзь может сломать себе шею.

— Не понимаю, в чем же причина, — ответил Высоцкий, стараясь одновременно слушать разговор девиц.

— Не понимаете? Причина простая, чего уж проще, ну вроде того как схватил бы вас за шиворот грабитель и сказал: давай деньги, потому как я работать не хочу и денег у меня нет. Самое обычное дело! Как поживаете, пан Кон? — окликнул он Леона Кона, протягивая ему из экипажа руку.

Кон пожал ему руку и пошел дальше с группой молодежи.

— Слушайте, пан Гальперн, — обратился Кон к Гальперну, — слушайте, что я скажу. Это у Бухольца первое банкротство, да и то не удалось! Но он еще наловчится, ха, ха, ха! — рассмеялся он над собственной шуткой.

— Эх, пан Кон, смерть — не такая уж веселая операция, — меланхолично возразил Гальперн, он сегодня был в дурном настроении — идя в процессии, упорно молчал, вздыхал и так горбился, что наступал на подол своего лапсердака; от волнения его пронимала дрожь, он то и дело ронял свой неизменный зонтик, машинально его поднимал, отирал об полу и задумчиво вглядывался в лица съехавшихся на похороны миллионеров. Лишь когда процессия растеклась по Новому Рынку и стала сворачивать на Константиновскую, он сказал шедшему рядом Мышковскому:

— Бухольц умер! Вы понимаете? Были у него фабрики, были миллионы, жил как граф, и вот, умер! А у меня ничего нет, да еще завтра опротестуют мои векселя, но я живу! Да, Господь Бог милостив, доброта Его бесконечна.

Огромная, искренняя благодарность звучала в его голосе, опечаленное лицо просветлело от радости, от чудесного сознания, что он-то, Гальперн, живет.

— Одним шутом меньше, одним больше! — ответил Мышковский, немного отставая, чтобы поравняться с Козловским, — тот, как всегда, в цилиндре на макушке, похлопывая себя по губам набалдашником трости, шагал в подвернутых до щиколоток панталонах вдоль вереницы медленно движущихся экипажей и делал смотр всем женщинам.

— А знаешь, Мышковский, у этой рыжей дочки Мендельсона есть изюминка, есть у нее в глазах что-то этакое чертовское.

— Мне-то какое дело, пошли пиво пить, от этого парада миллионов в горле пересохло.

— Нет, я пойду на кладбище, я, знаешь ли, приметил тут в одной карете такую кралю… Глянул раз — она тоже смотрит, глянул второй раз — опять смотрит.

— И ты в третий раз глянул, а она все смотрит.

— Да еще как смотрела, глаза — смола, приклеила меня, и все тут.

— Ну будь здоров, да смотри, чтобы тебя случайно не отклеили дубинкой, — здесь, в Лодзи, не очень принято строить глазки.

Мышковский отошел от варшавянина и присоединился к другим знакомым, хмуро высматривая, кто бы с ним пошел выпить пива.

— Вы, пан Кон, слышали про хлопок?

— Я бы не прочь на этом подзаработать, пан Горн.

— А правда, что Бухольц завещал большие суммы на общественные нужды?

— Вы что, смеетесь? Бухольц был не дурак!

— Как поживаешь, Вельт? — крикнул Куровский, заметив Морица.

— Да так же, как хлопок.

— Стало быть, хорошо?

— Блестяще! — иронически отчеканил Мориц Вельт, приветствуя знакомых.

— Ты когда приехал?

— Вчера вечером.

— Читал сообщение о тарифах?

— Да я уже три недели как знаю их наизусть, три недели!

— Не выдумывай, об этом известили-то всего два дня назад.

— Пусть так, но я говорю правду.

— Тише! — зашикал кто-то рядом, потому что Мориц говорил слишком громко.

Друзья на минуту умолкли, пенье причта звучало вопросом, на который отвечал хор певчих и оркестр, — отражаясь от высоких стен, гулко звучали сильные голоса.

— Как же так? Ты знал и не воспользовался?

— Не воспользовался? За кого ты меня принимаешь? Лучше спроси, сколько хлопка на складах у меня и у Боровецкого, сколько уже на станции да сколько еще прибудет на днях из Гамбурга, — тогда я тебе назову очень приличную цифру.

— Больно ты прыткий, Мориц, можешь не уцелеть.

— Уцелею, мне ж еще надо заработать себе на такие похороны, как у Бухольца.

— А куда подевался Боровецкий?

— Не знаю, когда выходили на Рынок, он был с нами.

Мориц Вельт оглянулся вокруг, но Боровецкого не увидел; Кароль остался возле кареты Люции, которая вместе со многими другими застряла на Рынке, — узкая улица не могла вместить всех.

— Карл, наклонись поближе, еще ближе! — шептала Люция.

— Так хорошо? — тоже шепотом спросил Кароль, всовывая голову в окошко кареты.

— А так хорошо? — шепнула она, крепко целуя его в ухо.

— Очень!

Он выпрямился и оперся плечом о дверцу кареты.

— Почему не едут? — ныла в глубине кареты тетка, сопровождавшая Люцию.

— Я должен с вами проститься.

— Еще минутку, дайте руку.

Кароль окинул взглядом вереницу экипажей, протянувшуюся по Рынку, и, крадучись, заслоняя собою окошко, просунул руку.

Люция быстро поднесла ее к губам, крепко поцеловала и погладила себе шею и подбородок его пальцами.

— Сумасшедшая! — прошептал Кароль, отодвигаясь от окошка на дистанцию, дозволяемую светскими приличиями.

— Я люблю тебя, Карл! Приходи сегодня непременно, я хочу тебе сказать что-то очень важное! — шептала Люция, ее пурпурные уста пылали и выпячивались для поцелуя, глаза ярко сияли.

— До свиданья! — громко произнес он.

— Муж приедет завтра, надеюсь, вы про нас не забудете! Приходи!

— Приду! — шепотом ответил Кароль, чинно кланяясь.

Он быстро отыскал своих друзей и сразу же обратился к Морицу:

— Может, мы бы поехали с кладбища прямо на станцию?

— Хлопок пришел утром. Деньги у тебя есть?

— Есть. Я хочу сейчас же выкупить.

— Когда ты уволишься у Кнолля?

— А я уже свободен. Завтра поедем окончательно осмотреть здания.

— Вот и хорошо, я на завтра уже пригласил мастера, через несколько дней можно начинать кладку.

— А где Макс?

— У него мать тяжело больна, боюсь, как бы опять нам не идти на похороны.

— У смерти, однако, есть и хорошие стороны, — заметил Куровский.

— Разве что бессмысленность, с которой она механически косит кого надо и кого не надо.

— Вот люди сегодня отдыхают бесплатно.

— Ошибаешься, Кнолль распорядился, чтобы из их заработка эти полдня вычли. Он считает, что они могут отдыхать бесплатно из благодарности к покойнику.

— Значит, частично возместит расходы на похороны. Надо будет и мне написать то же самое в завещании моим наследникам. Как вы думаете, Мышковский?

— Думаю, что это глупо.

— Не огорчайтесь, сие от нас не зависит. Умер, что тут поделаешь! «Зуб смерти коснулся его своим пальцем», как сказал Екклезиаст. Смерть это неизбежность.

— Да я не о том. Бухольц уже вне игры! — Тут Мышковский провел рукою по горлу. — А мне хочется пива, да не с кем выпить.

— Со мною тоже не выйдет, я сейчас еду домой.

— Ну может, еще кого-нибудь найду.

Они разошлись в разные стороны, а процессия между тем уже выходила на узкую, обсаженную тополями улочку, ведущую к кладбищу. Улочка была немощеная, покрытая глубоким слоем черной грязи, — тысячи ног месили ее, и брызги летели во все стороны, что заставило многих провожавших покойника повернуть обратно в город.

Ряды еще голых тополей, у которых ветви были обломаны ветром, а со стволов содрана кора, чахнущих от ядовитых вод, что текли с фабрик по глубокой канаве, выстроились, как вереница жалких калек, угрюмо потряхивая остатками веток, словно, собравшись с последними силами, грозили местью за свое злополучие этой великолепной процессии, в которой время от времени звучал мощный хор голосов, — он разливался вширь по просторам черных, пропитанных влагой полей, где темнели купы голых деревьев, убогие домишки, трубы кирпичных заводов и силуэты нескольких ветряков, которые, подобно гигантским мотылькам, насаженным на шпильки, трепыхали черными крыльями на фоне голубого неба.

Процессия медленно выплывала из города, растягивалась по грязной улице мимо покосившихся, жалких строений, медленно вползала в кладбищенские ворота и растекалась по аллеям и между могилами, — а в глубине кладбища, среди безлистных деревьев и черных крестов, заиграли красками хоругви, замерцали огоньки свечей и серебряный гроб Бухольца, покачивавшийся во главе длинной процессии на плечах несших его.

Но вот воцарилась тишина, пенье смолкло, разговоры прекратились, музыка заиграла тише, только слышался топот тысяч ног да сухое потрескиванье качающихся деревьев. Гулко, громко, печально ударили колокола.

Начался последний акт комедии смерти. Какой-то оратор, забравшись на возвышение, с пафосом вспоминал добродетели и заслуги усопшего; второй оратор надтреснутым, слезливым голосом прощался с усопшим и оплакивал осиротевшее человечество; третий обращался к гробу от имени семьи, от имени безутешных друзей; четвертый выступал от имени нищих толп, стоящих вокруг, от имени этих тружеников, согнанных сюда страхом за свое будущее, тех, кому покойник, дескать, был отцом, другом, благодетелем.

При этих словах глухой ропот пронесся по толпе, тысячекратным вздохом охнула она, блеснули кровавыми отблесками слезы в тысячах пар глаз, по морю голов пошли волны.

Наконец церемония завершилась, гроб поместили в великолепный склеп, на подобном трону постаменте, с которого, через позолоченные решетки дверей склепа, был виден окутанный туманом и дымом город, где сотни фабрик пели могучий гимн жизни.

Отряды рабочих поочередно подходили к постаменту и, возложив на мраморные ступени венки — последнее верноподданническое приношение, — медленно расходились, пока умерший лодзинский владыка не остался один-одинешенек в серебряном своем гробу, под горою венков.

Только Стах Вильчек не стал ждать конца обряда и, лишь услышав погребальный звон, пробормотал:

— Веселенький праздник — иметь столько миллионов и сдохнуть! — Он злобно плюнул и вместе с Юзеком Яскульским, который все молчал да вздыхал, они отстали от процессии и повернули в город.

— Чего ты охаешь!

— Грустно мне! — прошептал Юзек, зябко дрожа и кутаясь в жалкое пальтецо, перешитое из гамназической шинельки.

— Слушай, Юзек, оставь ты контору Баума, мне нужен верный человек, я взял бы тебя, и ты бы у меня подзаработал.

— Не могу, мне нельзя оставить Баума.

— Но он же, того и гляди, обанкротится, не будь дурнем, я тебе дам в месяц на пять рублей больше.

— Не могу, нехорошо было бы оставить Баума теперь, когда дела его плохи и когда я в конторе почти один остался.

— Дурень! Будь я таким чувствительным, то ходил бы, как ты, без сапог и всю жизнь батрачил бы на других! — Стах окинул Юзека презрительным взглядом и на Пиотрковской простился с ним.

«Голытьба! Все они сгниют на фабриках!» — с долей сожаления подумал он о товарищах.

Стах теперь уже знал, что он-то на жалкой конторской службе не сгниет, не будет чьим-то батраком, колесиком в машине. Он шел не торопясь, наслаждаясь сознанием своей силы, превосходства и ума, гордясь тем, что уже совершил и что еще намеревался совершить.

Нынешний день Стах записал в число лучших дней своей жизни, дней переломных, — нынче он обделал первое крупное дело, которое должно было его поставить на ноги.

Он купил несколько моргов земли по обе стороны фабрики Грюншпана, купил без огласки и был уверен в хорошем заработке, ибо точно знал, что Грюншпан собирается свою фабрику расширять и непременно купит эти участки по любой цене, какую он назначит.

От удовольствия Стах даже улыбнулся. Все дело он себе представлял очень ясно, расчет не мог подвести.

Участки эти владелец продавал не первый год, Грюншпан торговал их, каждый год набавляя по нескольку сот рублей, — он не спешил, пребывая в уверенности, что никто покупку не перебьет.

Пронюхав про это дело, Вильчек опутал землевладельца целой сетью услуг, любезностей, насильно навязываемых займов, — и в конце концов приобрел землю.

Нынче утром он стал уже законным владельцем. Воображая себе ярость Грюншпана, Стах от души веселился. Голова его вскидывалась все выше и горделивей, все более алчным взором смотрел он на город, на забитые товаром склады, на фабрики — при виде этих богатств в нем пробуждалась и росла ненасытная крестьянская жадность.

Он решил ими завладеть и был уверен, что добьется своего. О способах и средствах Стах не думал — все хороши, если только ведут к цели, к деньгам. Единственное, с чем он считался, был уголовный кодекс и полиция. На все остальное Стах Вильчек смотрел с презрительной и высокомерной усмешкой.

Общественное мнение, приличия, порядочность! Кто в Лодзи с этим считается! Кому тут придут в голову подобные дурацкие мысли! И что такое, в конце концов, эта порядочность!

Бухольц был порядочным человеком? Да кто об этом спрашивал! Спрашивали лишь о том, сколько он оставил миллионов!

Вот бы иметь миллионы, ощущать их в своих руках, обложиться ими, распоряжаться ими! Так размышлял Стах, сворачивая к станции, и душа его наполнялась безумной, до боли страстной жаждой денег, наслаждений, власти. Как голодная собака глядит на мясо, с такой жадностью смотрел он на фабрики, на дома, на роскошную жизнь богачей, на их красивых женщин, их дворцы.

У него был яростный аппетит к наслаждениям, и он обещал себе его удовлетворить. То был голод, издавна живший во множестве поколений людей униженных и угнетаемых более сильными, отталкиваемых от пиршества жизни, измученных трудом, алчущих, — теперь пришел его черед, он поднимал голову, он жадно протягивал руки, хватал добычу и утолял извечный этот голод.

«Уж я отыграюсь за все, я свое возьму!» — думал Стах, с ненавистью вспоминая годы своего детства, как он пас коров, как прислуживал в монастыре, как получал колотушки, вспоминая бедность их семьи, унижения, выпавшие на его долю в гимназии, унижения, которые он испытывал, получая помощь от своих благодетелей, унижения, перенесенные всей семьей.

— Уж я отыграюсь за все! — повторял он, чувствуя в душе отчаянную отвагу.

А покамест он всеми способами наживал деньги, торговал чем придется, наживался где только мог. Он заведовал складами Гросглика, а кроме того, вел собственную торговлю углем, дровами, отходами хлопка, яйцами, которые получал через посредство своих родственников, брал на продажу различные товары — не брезговал ничем.

Говорили, что он скупает «красный товар», то есть унесенный с поджигаемых фабрик, что занимается ростовщичеством, что вместе с Гросгликом обделывает темные дела, — такие шли слухи.

Стах знал, что о нем говорят, и презрительно усмехался.

— Мне от этого ни тепло, ни холодно! — прошептал он, подумав о молве, и свернул на боковую улочку, идущую вдоль заборов, за которыми стояли ряды складских помещений для строительного леса, цемента, скобяных изделий, извести и угля.

Улица была немощеная, без тротуаров, вся она представляла собой одну огромную лужу, по которой пробирались сотни тяжело груженных подвод. Склады угля тянулись по левую сторону улицы у основания железнодорожной насыпи — окутанные облаком черной пыли, подымавшейся от разгружаемого угля, сновали там наверху товарные составы.

Вильчек жил при складе, в жалкой будке, сколоченной из досок и заляпанной до плоской крыши черной грязью; будка эта служила также конторой.

Быстро переодевшись, натянув высокие сапоги, Стах принялся за работу. Но спокойно работать не мог, слишком был возбужден и радостно взволнован сегодняшнею покупкой, да еще то и дело вспоминались похороны, или же выводил его из равновесия глухой стук вагонов на насыпи — он бросал перо и принимался ходить по конторе, поглядывая в окошко на склады, на конусообразные кучи угля и подводы.

Ежеминутно подводы эти въезжали на весы с таким грохотом, что вся его будка дрожала, — к этому оглушительному шуму примешивались человеческие голоса, конское ржанье, громыханье выгружаемого из вагонов угля, свистки паровозов; врываясь через открытые двери, все эти звуки заполняли грязную, обшарпанную комнатушку, по которой кружил, углубляясь в свои мысли, Вильчек.

— Там, у вагонов, ждут какие-то господа! — доложил ему рабочий.

На железнодорожной насыпи стояли Боровецкий и Мориц.

Вильчек неуверенно протянул руку. Мориц ее пожал, а Боровецкий притворился, будто ее не видит.

— Нам срочно нужны платформы для перевозки!

— Сколько? Для чего? Откуда и куда? — коротко спросил Стах, задетый поведением Кароля.

— Числом побольше, для хлопка, со станции ко мне, — ответил Мориц.

Они быстро договорились, и те двое ушли.

— Подумаешь, шляхтич! — злобно пробурчал Вильчек, вспоминая, как при прощанье Боровецкий засунул руки в карманы и только милостиво кивнул ему.

Стах оскорблений не забывал, мстительное его сердце взяло на заметку еще и это унижение, тем более обидное, что было не заслужено.

Но времени размышлять над обидами не было, день заканчивался, и на складах кипела напряженная работа. Ежеминутно локомотивы подвозили вереницы груженых вагонов, разъезжались в разные стороны, подтягивали порожняк, извергали клубы дыма и со свистом, стуком, лязгом пробивались сквозь пелену дыма и пыли, либо, освободясь от вагонов, отчаянно свистя, мчались в депо.

Внизу, под насыпью, на складах, в черной туче пыли слышались раздраженные голоса, заливисто ржали кони, свистели кнуты, кричали возчики, а издали доносились уличные шумы, глухой, могучий гул окружавшего станцию, заслоненного дымным маревом города.

Вильчек суетился, бегал то в контору, то к кучам угля, на насыпь, к возчикам, выезжавшим со станции; он пробирался между подводами, шлепал по грязи и, в конце концов смертельно устав, присел отдохнуть на ступеньку порожнего вагона.

Смеркалось — вечерняя заря разбросала по небу полосы пурпура и испещрила кроваво-красными бликами блестящие цинковые крыши, по которым ползли клубы рыжего дыма; мутная, унылая тьма заливала улицы, ползла вдоль стен, забивалась в тупики, стирая очертания предметов, гася краски, поглощая остатки дневного света, набрасывая на весь город грязные лохмотья сумерек, в которых постепенно загорались огни.

Но вот наступила ночь, над городом повисло зарево, шумы усилились, грохот стал слышней, стуки явственней, крики громче, и наконец все звуки слились в оглушительный, нестройный хор — от голосов машин и людей сотрясался воздух и дрожала земля!

В Лодзи шла лихорадочная ночная работа.

— Шляхетские последыши! Скоро все вы к черту уберетесь! — пробурчал Вильчек, он все никак не мог забыть Боровецкого — презрительно плюнув, он подпер кулаком подбородок и уставился на небо.

Очнулся Стах от пенья, доносившегося с пустынной улицы.

— А на рынке Гаера нашла я себе фраера! Тарарабум-бия! — пел кто-то. Но вскоре голос заглох, удалившись куда-то в темноту.

Вильчек спустился в свою контору, привел в порядок бумаги, отправил последние подводы. Распорядившись, чтобы все склады заперли на замок, съел ужин, приготовленный ему рабочим, и отправился в город. Ему нравилось бродить без цели, приглядываться к людям, смотреть на фабрики, узнавать городские новости, нравилось дышать этим волнующим, насыщенным запахами угля и красок воздухом. Его восхищало могущество города, таившиеся на складах и на фабриках огромные богатства вызывали в его глазах алчный блеск, жгли душу чудовищными мечтаньями, вселяли неуемную жажду власти и наслаждений; бешеный водоворот жизни, поток золота, струившийся по городу, завораживали его ум, гипнотизировали, наполняли трепетом неизъяснимого вожделения, придавали сил для борьбы, для победы, для разбоя.

Он любил эту «землю обетованную», как хищный зверь любит дикий лес, где таится его добыча. Он преклонялся перед этой «землей обетованной», текущей златом и кровью, он жаждал ее, добивался ее, похотливо протягивал к ней руки и победно кричал: «Моя! Моя!» И по временам ему казалось, что он овладел ею навеки и уже не отпустит свою добычу, пока не высосет из нее все золото.

Часть вторая

I

— По загривку его, а теперь в бок, теперь по голове! Раз, и еще разик! Так-то вот, сударь любезный!

— Ваше преподобие, картами, точно цепом, бьете, — недовольно проворчал старик Боровецкий.

— Это напоминает мне один случай. Дело было в Серадзском повете — у Мигурских…

— Цепом не цепом, а козырями бью, козыречками разлюбезными, — щурясь от удовольствия, проговорил ксендз. — У меня, Зайончковский, про запас еще дамочка есть, чтобы короля твоего прихлопнуть!

— Это мы еще посмотрим! У вас, ваше преподобие, отвратительная манера перебивать: только рот откроешь, вы тут же перебьете. Так вот, у Мигурских…

— У Мигурских не у Мигурских, мы это уже сто раз слышали, не правда ли, пан Адам? — обратился ксендз к Боровецкому.

— Да что вы слова не даете сказать! Ей-Богу, это уже переходит всякие границы. Лучше бы о богослужении думали, а не о том, кто что говорит. — Зайончковский в сердцах швырнул на стол карты и вскочил с места.

— Томек, бестия, запрягай лошадей! — густым басом крикнул он в окно, выходившее во двор, в бешенстве теребя нафабренные усы и угрожающе сопя.

— Посмотрите-ка на него! Экий горячка! С ним, как с человеком, разговаривают, а он на стенку лезет. Эй, Ясек, трубка погасла!

— Полноте, соседушки! Пан Баум карты сдает.

— Я уезжаю и больше не намерен играть. По горло сыт проповедями его преподобия. Вчера у Завадских заговорил я о политике, так ксендз стал со мной спорить и выставил на посмешище, — не унимался шляхтич, большими шагами меряя комнату.

— Да ведь ты, сударь, чушь несусветную нес. Эй, Ясек, пострел, огоньку — трубка погасла!

— Это я-то чушь нес! — вскричал Зайончковский, подскакивая к ксендзу.

— Да, чушь, — полушепотом повторил ксендз, раскуривая трубку, к которой стоявший на коленях мальчишка-слуга подносил огонь.

— Господи, твоя воля! — разводя руками, негодующе вскричал Зайончковский.

— Вам начинать! — сказал Макс Баум ксендзу и подвинул к нему карты.

— Семь пик! — объявил ксендз. — Зайончковский, твой ход.

— Играю втемную, — сказал шляхтич, присаживаясь к столу и разглядывая свои карты. — И вообще, — продолжал он, и по его тону чувствовалось, что он все еще сердится на ксендза, — разве может быть в обществе согласие, если пастыри его пребывают в невежестве.

— Восемь треф, без козыря! — объявил ксендз.

— Вистую! Сейчас увидите, ваше преподобие, что такое настоящая игра. Без крестей не собрать вам костей!

— Ну, это еще бабушка надвое сказала! Вот пан Баум повытянет у тебя все крести да тузом прихлопнет, тогда ты не так запоешь. Не надо хвастаться, сынок, и говорить «аминь» перед «во веки веков». Ха-ха-ха! — При виде растерянной физиономии Зайончковского ксендз громко рассмеялся, колотя от восторга чубуком по сутане и хлопая по плечу сидевшего рядом Макса. — Да здравствует город Лодзь! Да здравствуют фабриканты! Пусть тебе, сударь, Господь Бог близнецов пошлет за то, что ты Зайчика обставил. Ну что, сидишь без одной? Эй, Ясек, пострел, огоньку!

— Ваше преподобие, точно язычник, чужому несчастью радуетесь.

— Это ты оставь, а вот что обремизился ты, так это факт. Целый год нас обдирал как липку, теперь сам выкладывай денежки.

— Всего-навсего и выигрывал-то по двадцать грошей в неделю. Честное слово, двадцать грошей, не больше, — бормотал Зайончковский, обращаясь к сидевшему напротив Бауму.

— «Пошли девки по грибы, по грибы!» — напевал старик Боровецкий, притоптывая в такт по подножке кресла, на котором сидел и передвигался после параличного удара.

В комнате воцарилась тишина.

Четыре свечи по углам ломберного стола освещали поле боя и лица сражавшихся.

Зайончковский молчал — он был зол на ксендза, с которым ссорился по меньшей мере два раза в неделю. Теребя крашеные усы и бросая грозные взгляды на Макса, «посадившего его без трех», он с раздражением хлопал себя по лысине, тщась убить ползавших по ней мух.

Ксендз, склонив над столом худое аскетичное, но добродушное лицо, попыхивал трубкой, и когда его окутывал дым, незаметно и быстро запускал глаза в карты соседа; впрочем, он никогда не извлекал из этого для себя выгоды.

У Макса вид был напряженный: игра требовала внимания, так как его партнеры были опытными преферансистами. А в перерывах между пульками он то устремлял взгляд на окна, в которые светила луна, то в дальние комнаты, откуда доносились голоса Анки и Кароля.

Старик Боровецкий продолжал напевать, отбивая такт ногой и ероша некогда густую, а теперь слегка поредевшую шевелюру, и при каждой раздаче восклицал:

— Вот это масть! Длинная масть! Дама да валет, и все в цвет! Ну, теперь держитесь, сорванцы! В атаку! «Гей, мазуры, косы, топоры берите, в бой идите, тра-ра-ра-ра!» Правый фланг, сомкнуть ряды! — энергично командовал он и, раскрасневшись, бил картами по столу, будто бросался в атаку.

— Играли бы вы, сударь, по-людски. Эти ваши песенки не что иное, как солдатская распущенность. Вот так-то, батенька! Эй, Ясек, трубка погасла!

— Это «сомкнуть ряды» напоминает мне один забавный случай в…

— … в Серадзском повете у Мигурских. Это мы уже сто раз слышали, сударь любезный.

Зайончковский бросил грозный взгляд на улыбающегося ксендза, но ничего не сказал и, повернувшись к нему боком, продолжал играть.

Макс опять сдал карты и после торга пошел к Каролю.

— Ясек, отвори-ка окошко! В саду пташки Божии распевают.

Мальчик открыл окно, и комната наполнилась соловьиным пением и ароматом цветущих под окнами сиреней.

В комнате, куда вошел Макс, лампы не было, — ее освещал свет луны, скользившей по темно-синему небосводу. А в распахнутые окна лились звуки июньского вечера.

Некоторое время они сидели молча.

— Прямо-таки коллекция мамонтов, — шепотом сказал Кароль, когда между игроками снова вспыхнула ссора.

Зайончковский кричал в окно, чтобы немедленно запрягали, пан Адам громко распевал: «Холодно и голодно, зато живу свободно!»

— И часто они играют в карты?

— Каждую неделю. И при этом непременно раза два поссорятся и разъедутся, не простившись. Но это им не мешает быть в приятельских отношениях.

— Вам, пани Анка, небось мирить их приходится!

— О нет! Однажды я попробовала было, но ксендз Шимон рассердился да как закричит: «Вы, барышня, лучше за удоями следите!» Впрочем, они жить друг без дружки не могут, а сойдутся — не могут не ссориться.

— Что твой отец без них станет делать в Лодзи? — спросил Макс у Кароля.

— Понятия не имею. И вообще не знаю, зачем ему переезжать в Лодзь.

— Не знаете?.. — удивленно прошептала Анка и хотела еще что-то сказать, но тут у калитки звякнул колокольчик; она пошла открывать и вернулась с телеграммой для Кароля.

Тот развернул ее с безразличным видом и, пробежав глазами, со злостью скомкал и сунул в карман.

— Что, неприятность какая-нибудь? — с тревогой спросила Анка, приблизясь к нему.

— Нет, просто глупость! — Он нетерпеливо махнул рукой, раздраженный ее участливым взглядом и вмешательством в его дела.

Пройдя в комнату к игрокам, он еще раз прочел телеграмму. Она была от Люции.

— Вам очень скучно у нас? — спросила Анка у Макса.

— Это провокационный вопрос, и потому я не стану на него отвечать. Знаете, пани Анка, меня просто потрясло то, как вы тут живете. Я и не подозревал, что возможна такая спокойная, простая и вместе одухотворенная жизнь. И только теперь, побывав у вас, я понял, как плохо знаю поляков, и для меня многое прояснилось в характере Кароля. Жалко, что вы переезжаете в Лодзь.

— Почему?

— Потому что я больше не смогу сюда приезжать.

— А в Лодзи вы разве не будете нас посещать? — понизив голос, спросила Анка, и у нее сильней забилось сердце, словно от страха, что он ответит отказом.

— Благодарю. Разрешите считать это приглашением?

— Конечно. Но за это вы должны познакомить меня со своей матушкой.

— Когда только прикажете…

— А теперь я вас покину — пора ужин подавать, — сказала она и выбежала в соседнюю столовую, где уже хлопотала Ягуся.

Чтобы видеть Анку, Макс прохаживался взад-вперед мимо открытой двери.

Он любовался ее стройной фигурой, совершенными формами, которые обрисовывались, когда она склонялась над столом. Нравилось ему и ее лицо с не слишком правильными чертами, но исполненное удивительного очарования и мягкости, высокий лоб, увенчанный каштановыми волосами, гладко причесанными на прямой пробор. Серо-голубые глаза смотрели из-под черных бровей открыто, спокойно и вместе с тем строго.

Он смотрел на нее с интересом и восхищением, а когда в комнату вошел Кароль, в душе шевельнулось неприязненное чувство к нему.

— Я должен завтра вечером возвращаться в Лодзь, — решительно заявил Кароль.

— Куда торопиться? Рабочие три дня гуляют, можем и мы позволить себе отдохнуть на Троицу.

— Если тебе тут нравится, оставайся, пожалуйста, а я уеду.

— Поедем вместе, — пробормотал Макс, садясь на подоконник.

Ему было здесь удивительно хорошо, а он хочет его увезти отсюда. И Макс с неудовольствием и досадой посмотрел на приятеля.

— У меня срочное дело, и вообще хватит с меня деревни, сыт по горло, — говорил Кароль и в возбуждении расхаживал по комнате, то заглядывая в дверь к игрокам, то обмениваясь ничего не значащими фразами с Анкой, но побороть нервное беспокойство и одновременно скуку не мог.

А тут еще эта телеграмма вселила в него тревогу; Люция в весьма решительных выражениях грозилась разыскать его даже у невесты, если он не появится во вторник, а там будь что будет!

Ее страстная натура, — он это знал, — способна на все, поэтому ехать было необходимо.

Ему уже осточертели и ее любовь, и красота; и вообще эта связь так тяготила его, что жизнь была не в жизнь.

А тут еще Анка.

Он чувствовал, что не любит ее, а когда она смотрела на него кротким, преданным взглядом, начинал ее просто ненавидеть.

А между тем приходилось разыгрывать из себя влюбленного, ласково улыбаться, смягчать голос, когда хотелось ругаться, быть предупредительным, нежным, как и пристало жениху.

Роль эта была ему в высшей степени отвратительна, но он вынужден был так поступать ради отца, ради Анки, и кроме того, воспользовавшись приданым невесты, он связал себя по рукам и ногам.

«Женюсь и баста! Разве мало браков заключается не по любви?» — пытался он утешить себя, но его гордая, самолюбивая натура не могла смириться с этим.

Все восставало в нем при мысли, что из-за этой женитьбы он окажется в положении пешки, и если захочет чего-то достигнуть в жизни, придется долгие годы трудиться, эксплуатируя рабочих и машины, надрываться, чтобы урвать хоть что-то для себя. И это теперь!..

Теперь, когда Мюллер недвусмысленно дал ему понять, что, женись он на Маде, к нему перейдет управление фабрикой, миллионное состояние и огромное дело, которое позволит ворочать еще большими.

С некоторых пор он испытывал отвращение к мелким сделкам, к своей фабрике, которую начал строить с весны, к необходимости на всем экономить, выгадывая в результате каких-то несколько жалких сотен.

Столько лет тянуть лямку, работать не покладая рук, с невероятным трудом добывая каждый рубль, столько лет отказывать себе во всем, мечтать о свободной, независимой жизни, — и теперь, когда женитьба на Маде сулит осуществление заветных желаний, жениться на Анке и впредь влачить жалкое существование…

И он всеми силами души противился этому.

Когда Анка позвала ужинать, он сердито посмотрел на нее и, ничего не сказав, пошел к отцу, чтобы перекатить его в столовую.

Ужин прошел очень оживленно: ксендз спорил с Зайончковским о политике, к нему присоединились пан Адам и Кароль, который безжалостно издевался над политическими взглядами Зайончковского, а заодно высмеивал оптимизм ксендза и со злостью обрушился на отца, заметив ему, что в нынешнее время первостепенное значение придается не пушкам, а дипломатии.

— Как бы не так! — сердито возразил старик. — Я могу привести тебе множество примеров, что прав всегда тот, у кого больше пушек и войска. Главное — сильная, хорошо обученная армия. Она — разум и душа государства.

— Нет, пан Адам, душа государства — справедливость, которой оно руководствуется в своих действиях.

— Государством правит желудок, его потребности, — сказал Кароль умышленно, чтобы досадить ксендзу; тот стал ему перечить, говоря, что все свершается по воле Божьей; она-то и есть воплощение справедливости, на том, дескать, мир стоит.

Каролю наскучили эти бесплодные рассуждения, и он замолчал, но, когда ксендз, отец и Зайончковский стали доказывать ему, что без Божьего соизволения на земле ничего не происходит, он не сдержался и злобно заметил: Конечно, объяснять происходящее в мире с помощью катехизиса проще простого, а порой так даже забавно.

— Кощунствуешь, сударь! Да, кощунствуешь и вдобавок еще нас оскорбляешь. Эй, Ясек, пострел, огоньку трубка погасла! — крикнул ксендз прерывающимся от возмущения голосом, и трубка задрожала у него в руке.

Он посасывал ее, но она не раскуривалась: мальчику никак не удавалось поднести к ней спичку, за что старик стукнул его чубуком по спине и продолжал убеждать Кароля.

— И вам не жалко покидать этот райский уголок? — вполголоса спрашивал Макс у Анки: они не принимали участия в общем разговоре.

Макса предмет спора нисколько не занимал, а девушка явно грустила.

Кароль в эти дни избегал ее, и эта перемена в нем наполнила ее смутной тревогой и предчувствием беды.

— Что, у Кароля какие-нибудь неприятности? — не отвечая на вопрос Макса и не поднимая головы, спросила она.

— Нет. А почему вы об этом спрашиваете?

— Мне так показалось. Правда, я забыла, как много хлопот у него с фабрикой… — прибавила она совсем тихо, словно хотела убедить в этом себя и рассеять тревожные подозрения.

Подняв голову, она исполненным беспокойства, любящим взглядом посмотрела на хмурое лицо Кароля, и от нее не укрылось, с какой злобой он поглядывает на ксендза.

— А как вы с усадьбой поступите?

— Дедушка хотел продать ее, но Кароль воспротивился, и я ему за это бесконечно благодарна. Мне так дорог этот дом, и я просто не могу себе представить, что в нем поселятся чужие люди. Ведь почти все деревья в саду и живая изгородь посажены матерью Кароля или мной. Представляете, как тяжело было бы навсегда расстаться со всем этим.

— Можно в другом месте купить усадьбу ничуть не хуже.

— Конечно, можно, только это будет уже не Куров. — Ее задело, что он не почувствовал и не понял, как она привязана к этому клочку земли, на котором выросла.

Ссора, вспыхнувшая снова между ксендзом и Зайончковским, заставила их замолчать.

— Послушай-ка, сударь, что я тебе скажу: по фамилии ты Зайончковский, а по прозванию — «Баранья голова»! — Ксендз вышел из себя и стукнул чубуком об пол. — Эй, Ясек, огоньку!

— Господи Иисусе, что он такое болтает! Томек, бестия, запрягай лошадей! — рявкнул Зайончковский, оборотясь к двери в кухню, где ужинал его кучер, и, не простившись, выбежал на крыльцо, надевая на ходу пальто, потом вернулся за шапкой, искал ее по всем комнатам, а найдя, ворвался в столовую.

— Благодарите Бога, что сутану носите, не то я бы вам показал, как обзывать меня «Бараньей головой»! в бешенстве крикнул он и стукнул кулаком по столу.

— Чай прольете, сударь, — спокойно сказал ксендз Шимон.

— Садитесь, соседушка! Ну есть ли из-за чего сердиться, — урезонивал Зайончковского пан Адам.

— Не сяду! Меня в этом доме оскорбляют, и ноги моей больше тут не будет!

— Не проливай чай, сударь, и езжай себе с Богом, — тихим голосом сказал ксендз, поднимая стакан, который подпрыгивал от ударов кулака.

— Иезуит! Ей-Богу, сущий иезуит! — заорал Зайончковский и, еще раз трахнув по столу, выскочил из комнаты.

Со двора, а потом с дороги донесся его голос и тарахтанье удалявшейся брички.

— Слыханное ли дело, из-за таких пустяков обижаться. Не человек, а порох!

— Вы, ваше преподобие, задели его за живое.

— Пускай не болтает глупостей.

— Каждый имеет право высказать свое мнение.

— Если оно совпадает с нашим, — язвительно ввернул Кароль.

— А ведь этот разбойник никак в самом деле уехал. Эй, Ясек, огоньку! — крикнул ксендз и вышел на крыльцо посмотреть вслед Зайончковскому. — Видали скандалиста! Накричал, выбранил меня и укатил, бестия.

— Вернется, это ведь не в первый и не в последний раз, — сказала Анка.

— Гм, вернуться-то он вернется, но что подумает о нас пан Баум.

— Подумает, что у вас хороший сон и аппетит и время вам некуда девать, коли тратите его на такое ребячество, — иронически заметил Кароль.

Ксендз посмотрел на него сердито, но уже в следующую минуту глаза его снова лучились добротой; выколотив и набив трубку, он подставил ее Ясеку: прикурить.

— А у тебя, сударь, наверно, зубы болят. Это к дождю…

Вскоре он простился и ушел.

Наступило долгое молчание.

Старик Боровецкий задремал в своем кресле.

Анка с прислугой убирала со стола, а Кароль, сидя в глубоком кресле и покуривая папиросу, насмешливо поглядывал на Макса, не спускавшего восторженных глаз с Анки.

Вскоре все разошлись по своим комнатам.

Максу постелили в гостиной, выходившей в сад.

Была чудная ночь. К проникновенно-печальным соловьиным трелям присоединились дрозды из приречных кустов, и каскад дивных звуков хлынул в тихую, волшебную июньскую ночь; от нагретой земли исходило тепло, на небе сияли звезды, благоухала росшая под самым окном сирень.

Максу не спалось.

Он открыл окно и, глядя в повитую туманом даль, думал об Анке. И вдруг услышал ее тихий голос.

Высунувшись в окно, он увидел ее сидящей на подоконнике во флигеле, который стоял под прямым углом к дому.

— Скажи, чем ты огорчен? — послышался молящий голос.

— Ничем я не огорчен, просто нервы расходились, — отвечал мужской голос.

— Поживи денька два-три дома и немного успокоишься.

В ответ послышалось невнятное бормотание. Потом Макс уже не мог разобрать слов: первый голос звучал так тихо, что его заглушало доносившееся с лугов кваканье лягушек, тарахтенье телег на дороге и птичье пение, которое становилось все громче.

В ярком лунном свете серебрился туман, кисеей затянувший землю; отливали серебром мокрые от росы листья.

— Ты слишком романтично настроена, — снова донесся недовольный мужской голос.

— Потому что люблю тебя. Потому что твои огорчения принимаю ближе к сердцу, чем свои собственные, и хочу, чтобы ты был счастлив.

— Нет, потому что, рискуя получить насморк, разговариваешь со мной через окно. Правда, соловьи поют и светит луна…

— Покойной ночи.

— Покойной ночи.

Окно захлопнулось, и за белой занавеской зажегся свет.

Кароль остался стоять на прежнем месте; чиркнув спичкой, он закурил, и к соломенной крыше потянулась тоненькая голубоватая струйка дыма.

Макс тоже закурил, стараясь не шуметь, чтобы не выдать своего присутствия.

Его разбирало любопытство, вернется ли Анка и о чем они будут говорить.

Он злился на Кароля.

Окно в комнате Анки было закрыто; за занавеской мелькала ее тень, поминутно приближаясь к окну. Может, он уловил бы и шорох ее шагов, но мешали соловьи и набежавший ветерок. Подувший откуда-то с лугов и болот, он всколыхнул темневшие стеной озими, пробрался крадучись в сад, зашумел в ветвях, раскачал кусты сиреней, зашуршал соломой на кровле, и на Макса повеяло теплым, влажным запахом хлебов.

— Завтра придет Карчмарек, ну тот, который у нас землю купить хочет, — опять послышался женский голос.

Макс засмотрелся в сад и не слышал, как открылось окно.

— Отец ведь не продаст.

— Но, может, тебе нужны деньги?

— Да, мне нужен миллион, — раздался насмешливый голос.

— Он согласен и на аренду, ему земля для зятя нужна.

— Поговорим об этом завтра.

— Выездных лошадей возьмешь в Лодзь или продашь?

— На что мне там эти старые клячи.

— Дедушка так привык к ним… — послышалось грустное сопрано.

— Ничего, отвыкнет. Все это ребячество. Может, ты и сад прикажешь перенести в Лодзь и своих коровушек, курочек, гусанек да поросяток возьмешь с собой. Словом, все хозяйство прихватишь.

— Напрасно ты думаешь, что твои насмешки помешают мне взять то, что я сочту необходимым.

— Не забудь и про фамильные портреты. Сенаторам Речи Посполитой негоже пылиться на чердаке, — с издевкой произнес мужской голос.

Женский голос не ответил.

Послышался тихий плач, а может, Максу показалось и это журчал ручей за садом.

— Анка, прости меня! Я не хотел тебя обидеть. У меня нервы расстроены. Прости! Не плачь, Анка!

Макс увидел, как Кароль спрыгнул в сад, из окна к нему протянулись две белые руки и головы их сблизились.

Больше он не смотрел и не слушал.

Закрыв окно, он лег, но заснуть не мог; ворочался с бока на бок, бормотал проклятья, курил, а сна не было ни в одном глазу. В кустах сирени громко щелкали соловьи, и ему чудилось, будто он слышит голоса Анки и Кароля.

«И о чем они так долго разговаривают?» — с раздражением подумал он и, чтобы убедиться, там ли еще они, встал.

Кароль стоял под Анкиным окном, но они говорили так тихо, что ничего нельзя было разобрать.

«Амурничают, спать не дают», — со злостью пробормотал Макс и со стуком захлопнул окно.

Но июньская ночь с ее кипучей весенней жизнью прогоняла сон.

Луна светила прямо в окно, наполняя комнату голубоватым сиянием, озаряла мягким светом спящий городишко с его пустынными улицами, раздольные, подернутые серебристым туманом поля с тихо колыхавшимися всходами. От лугов и болот, точно дым из кадильниц, поднимались беловатые испарения и устремлялись к темно-синему небу; в туманной мгле, в сонно шумящих, покрытых жемчужной росой хлебах неумолчно стрекотали кузнечики, и от этой мелодии — приглушенной, дробившейся на мириады звуков — звенел воздух; ее подхватывали лягушки, громко повторяя хором: «Ква-ква-ква!»

Когда они на миг умолкали, их сменяли другие голоса, доносившиеся с дальних болот, от заросших прудов, поблескивавших зеркалом вод, изрезанных золотистыми лунными дорожками, доносились они и с берегов ручьев, окаймленных клонившимся под тяжестью росы аиром, из желто-голубых от калужниц и незабудок оврагов, над которыми стояли старые, трухлявые ивы, чьи верхушки походили на огромные головы, точно густыми волосами покрытые молодыми побегами.

Отовсюду неслись таинственные крики, пение, шорохи, исполненные любовного томления звуки и, сливаясь воедино, слагали гимн во славу волшебной ночи.

В кустах сирени заливались соловьи, им вторили тысячи птичьих голосов; на лиственнице посреди двора клекотал аист, испуганно кричали болотные чайки, нежно щебетали ласточки в гнездах, шелестели хлеба, жужжали майские жуки, мычали коровы в хлевах, на далеких пастбищах ржали лошади.

Но вдруг все смолкало, и воцарялась такая немая, недвижная тишина, что казалось, слышно, как с листа на лист падает капля росы, как за садом лепечет ручей и тяжело вздыхает сама мать-земля.

После минутной тишины хор голосов зазвучал еще громче и оглушительней. Деревья, травы, всякая живая тварь пели проникновенную песнь любви, и, казалось, ветки, цветы, руки в страстном порыве тянулись друг к другу.

И овеянная благоуханием земля со всеми своими звуками: пением, бормотанием, шелестом, бьющей ключом жизнью, с искристым блеском и лучистостью, точно подхваченная неистовым вихрем любви и томлением по вечности, порожденными этой июньской ночью, бросилась, как в объятия, в темную разверстую бездну, усеянную холодными росинками звезд, таящую в себе мириады солнц и планет, — бездну глухую, таинственную и страшную.

Нет, Макс положительно не мог уснуть.

Под самым окном распевал соловей; сидя на покачивавшейся под ним ветке и ничего не слыша, он выводил дивные трели, и невыразимо чарующие звуки лились потоком, обрушивались каскадом, как жемчуг, сыпались на сад, на цветы. А из чащи ветвей сонно, апатично отвечала ему самочка.

— Чтоб тебя черт побрал с твоим писком! — рассердился Макс и швырнул в кусты башмак.

Соловей перепорхнул на другой куст, и когда Макс лег, вернулся на прежнее место и снова запел. Макса это привело в ярость, и, повернувшись к стене, он закутался с головой в одеяло, но заснул только под утро.

Этой ночью в куровской усадьбе никому, кроме пана Адама, не спалось.

В особенности Анке: разговор с Каролем не успокоил ее, а, напротив, только укрепил подозрение, будто он что-то от нее скрывает, но разве ей могло прийти в голову, что скрывает он свое безразличие к ней и с трудом делает вид, что любит ее.

Этого она никак не могла предположить, потому что сама любила со всей страстью, на какую способно двадцатилетнее сердце.

Не давали уснуть и думы об ожидавшей ее жизни в Лодзи, о том, что через месяц она покинет Куров, где прожито столько лет.

«Что я буду делать в городе?» — не давала ей покоя мысль. Но под утро донесшиеся со двора гоготание гусей, мычание выгоняемых на пастбище коров развеяли эти полусонные размышления.

И она тотчас встала.

Пан Адам уже разъезжал по двору в кресле с колесиками, которое толкал перед собой мальчишка-слуга. Заглянув в хлев и накричав на пастуха, старик засвистел, сзывая голубей. И они стаей слетелись к нему с голубятни, садились на плечи, на поручни кресла, кружились над ним, трепеща крыльями, воркуя и вырывая друг у друга горох, которым он каждое утро кормил их.

— Марш, марш вперед! Тра-та-та! Валюсь, встать в строй! В атаку! — Окруженный шумливой белоснежной стаей, скомандовал он и запел: — «Жил-был у бабушки серенький козлик, вот как, вот как, серенький козлик!» Валюсь, в сад! — приказал он, отмахиваясь шляпой от голубей, которые летели за ним и садились на кресло. — Пошевеливайся, бездельник!

— А я что делаю? — сонным голосом отвечал подросток, кативший кресло между рядами цветущих яблонь; огромными букетами стояли они на фоне зеленой травы, окутанные розовой дымкой и оглашаемые гудением пчел, которые, как ржавые пули, перелетали с цветка на цветок.

На вишнях пели иволги, самозабвенно клекотал аист, стоя в гнезде с запрокинутой чуть не на спину головой.

— Скажи-ка, Валюсь, яблочки нынче уродятся?

— Уродятся, как не уродиться.

— Ну, пошевеливайся!

— А я что делаю?

— И груши?

— Уродятся, с чего бы им не уродиться.

— А обрывать их станешь, каналья?

— Я не рвал их, — буркнул мальчишка, как видно, недовольный тем, что ему об этом напомнили.

— А кто в прошлом году дюшесы съел?

— Михал Францишков, не я!

— Знаю, знаю, не то досталось бы тебе, не приведи Господь! «Жил-был у бабушки серенький козлик»… — пропел он и свистнул дрозду в клетке, вывешенной за окно.

Дрозд встрепенулся, прислушиваясь, высунул головку из-под крыла, повертел ею в разные стороны и, вспорхнув на верхнюю жердочку, ответил своему хозяину веселым свистом, но тотчас смолк, — из монастыря, чьи башни и окна виднелись над плоскими городскими крышами, поплыл чистый дробный звон колокола.

— Валюсь, в монастырь! К отцу Либерату! А ну пошевеливайся, бездельник!

— И так тороплюсь, аж ноги посбивал.

Тропинка вывела их из сада на берег речки, и они покатили среди полей, над которыми клочьями муслина висел поредевший туман; сквозь него виднелись причудливые, зигзагообразные линии, — это ласточки, громко щебеча, прочерчивали их по небу.

По лугу с важностью расхаживал аист, погружая длинный клюв в зеленую траву, и, поймав лягушку, поднимал кверху голову и с наслаждением проглатывал ее.

Голубой лентой вилась быстрая речка, которую морщила серебристая рябь, подступая к берегам, окаймленным незабудками и шильником, своими голубыми и желтыми глазками глядевшими в воду, а там на мелизне проплывали вереницы светло-желтых пескарей, под листьями кувшинок, зелеными ладошками лежавшими на воде, хоронились щуки с заостренными головами и зеленоватыми спинами. Эти хищные обитатели тихой заводи пулей проносились сквозь стаю рыб, на лету проглатывая пескаря или плотву, и так же быстро скрывались в прибрежных зарослях красноватой арники, в тени цветущей черемухи, которую душил в объятиях хмель, чьи плети, как растрепавшиеся зеленые косы, дрожали на быстрине.

Потом они ехали задами городка; тропинка петляла между цветущими садами и источавшими запах лука огородами. Там на межах паслись бородатые козы, на кустах крыжовника и покосившихся плетнях проветривались перины.

Миновав сад за монастырской стеной, Валюсь вкатил кресло в каменное строение.

В коридоре было тихо и безлюдно.

В окна задувал ветер, и кустарник протягивал из монастырского сада зеленые ветки.

В саду, кроме нескольких ореховых деревьев, затенявших во втором и третьем этажах окна келий, все заросло травой и сорняками, среди которых печально покачивались белые головки нарциссов.

— Слава Иисусу! — сказал пан Адам, подъехав к одному из окон.

— Во веки веков! — отвечал, остановясь и держась за стену отец Либерат, худой, согбенный старик в черно-белой сутане доминиканца.

Он поднял блеклые глаза и отсутствующим взглядом долго смотрел на пана Адама, словно не узнавая.

— Как здоровье? Отец Шимон говорил вчера, будто получше…

— Нет… не лучше, — прошептал бескровными губами монах.

Его лицо — высохшее, серое, под стать окружающим стенам — осветило подобие улыбки.

— Может, пожалуете к нам сегодня на обед?

— Нет, нет! Я уже не могу ничего есть и живу ожиданием смерти. Не сегодня завтра помру…

— Разве можно так говорить! — горячо запротестовал пан Адам.

Монах улыбнулся и, водя по щеке веточкой цветущей сирени и вдыхая ее запах, глухо прошептал:

— Смерть уже рядом. — И прибавил громче: — Она во мне!

Пан Адам отшатнулся, а Валюсь от страха перекрестился.

— Сегодня ночью ко мне приходил приор, понизив голос, продолжал монах.

— Господи Иисусе! Это вам привиделось. Ведь приор лет пятнадцать как помер.

— Приходил. Я его видел! Помолившись на хорах, возвращался я к себе и вижу: идет он по коридору, стучится в каждую келью и из каждой кто-то отвечает ему, а он идет дальше, словно сзывает всех. На повороте я потерял его из вида, а когда лег, услышал стук в дверь. Открыл: он стоит посреди коридора, подняв руку, и, пристально глядя на меня, говорит: «Идем!»

Я последовал за ним, он повел меня по всем переходам, и из всех келий выходили монахи, направляясь в трапезную; там набилось уже много народу, но монахи продолжали прибывать. Наконец собрались все, кто жил в монастыре с самого его основания.

Древний старец выкликал по книге имена, и монахи по очереди подходили к нему. Он вырывал страницу с именем, она загоралась и огненным шаром вылетала в окно, а монах исчезал. Когда я остался один, он произнес: «Отец Либерат».

— Иди! — шепнул мне приор.

— Последний, — сказал старик и стал медленно выдирать страницу, так медленно, будто жизнь из меня выдирал.

— Последний! — повторил приор и, оглядев трапезную, посмотрел на меня, поцеловал в лоб и прошептал еще раз: — Иди!

— Иду, Господи, призывающий меня. Иду… — шептал монах, устремив взор на клочок голубого неба над садом; скрещенные на груди руки и мертвенная бледность придавали ему сходство с изваянием.

Над ним в вышине как безумные носились ласточки, на деревьях чирикали воробьи, а он, ничего не видя и не слыша, созерцал призрак приближавшейся смерти и молился.

Все монахи поумирали; из многочисленных обитателей монастыря он остался один и теперь чувствовал: настал его черед.

Пан Адам заторопил Валюся: ему хотелось поскорей попасть домой. Ксендз Либерат всегда внушал ему страх, а рассказ о ночном видении прямо-таки потряс его.

Вдыхая запах полей и цветов, глядя на зелень, на людей, пан Адам пытался насвистывать и напевать, но голос у него прерывался, и он то и дело оглядывался назад, словно боясь увидеть процессию умерших монахов.

— Валюсь, пошевеливайся, каналья! — покрикивал он на мальчишку.

— А я что делаю? — огрызался тот.

На крыльце он увидел Анку; она сидела на низенькой скамеечке и кормила цыплят, которые так и кишели вокруг нее.

Макс, стоя в дверях, любовался этой идиллической сценой.

— Где вы были? — спросила она старика.

— У отца Либерата.

— Ну как, лучше ему?

— Какое там! Совсем mente captus[44]. Рассказывал невероятные вещи. Сегодня, говорит, самое позднее завтра, помру.

— Это тот ксендз, который вчера был у вас? — спросил Макс.

— Нет. Ксендз Шимон — наш приходский священник, а этот — последний оставшийся в живых доминиканец из здешнего монастыря. Отец Либерат весьма ученый и набожный человек, но… больной. Можно сказать, безумный. Бывает, он по целым неделям не спит, не ест, людей избегает и все только молится, лежа крестом на хорах, а по ночам обходит пустые кельи и разговаривает с покойниками, но при этом… — Он наклонился и что-то шепнул Максу.

— Утя-утя-утя! — звала Анка утят, которые с наслаждением барахтались в пруду, а высидевшая их курица с отчаянным кудахтаньем металась по берегу.

Словно взывая о помощи, она то подлетала к воде, то в ужасе отскакивала.

— Вы каждый день вот так кормите птицу?

— Да.

— Ведь это немалый труд!

— Само собой ничего не делается, поэтому приходится трудиться, — непринужденно отвечала она, подзывая птиц, которые сбегались к ней со всех концов двора и с жадностью набрасывались на корм, оглашая воздух веселым криком.

Сидя на крыльце, Анка горстью зачерпывала из решета пшено, ячмень, пшеницу и бросала копошившимся у ее ног, гомонящим и отчаянно дерущимся птицам.

Покрытые желтым пухом цыплята с необычайной быстротой и ловкостью хватали розовыми клювами зерно и отбегали к наседке, чтобы полакомиться каким-нибудь деликатесом. Белые стройные индюшки на зеленоватых, точно из бронзы, ножках, — нежные и капризные, — растопыривали на бегу короткие крылья и жалобно кричали. Утята, уже оперившиеся, но до того грязные, что невозможно было определить, какого они цвета, держались кучно, молча и жадно заглатывая корм и тряся зобами, словно для того, чтобы побольше вошло в них. Последней явилась ватага гусей под водительством гусака. Эти шли вперевалку, покачивая обвислыми животами и беспокойно гогоча; они набросились на зерно, топча собственных детенышей, и внесли еще большую суматоху: с пронзительным криком поднимали ежеминутно клювы, вытягивали змеевидные шеи; гусак щипал неуклюжих куриц, гонялся за селезнями, шипел на индюшек и возвращался к своим собратьям, громким гоготом возвещая победу.

Перед крыльцом началось настоящее столпотворение: все смешалось, и закипел бой.

Старые гусыни шипели на индюшек, а те, грозно блестя глазами и растопырив крылья, устрашающе кулдыкали; индюк с налитыми от злости кроваво-красными сережками, распустив свой радужный хвост, наскакивал на селезней с зелеными, переливчатыми головками, и они, убоявшись его острых когтей, трусливо удирали, хватая на бегу зерно.

В довершение всего птичий гомон и появление пана Адама привлекли голубей. Они кружили над домом и снежными комьями падали в самую гущу пернатой стаи; воркуя и ловко увертываясь, выхватывали зерно из-под самых клювов и улетали, спасаясь от кур, от грозно шипевших гусей, беспрестанно возвращаясь обратно.

Анку забавляла эта свалка, и она горстями сыпала зерно прямо на птичьи головы и крылья.

— Вы похожи сейчас на Зосю из «Пана Тадеуша»[45].

— С той разницей, что она занималась хозяйством ради собственного удовольствия и кормила домашнюю птицу для забавы.

— А вы?

— Я — чтобы, получше откормив, продать в Лодзи. Что, это вам меньше нравится?

— Напротив, меня восхищает ваша практичность.

— Практичность поневоле.

— Она почти всегда вызвана необходимостью. Но вы удивительным образом умеете сочетать ее с чем-то другим, непостижимым для меня…

Договорить помешал ему пан Адам, — он пронзительно свистнул, и индюки тотчас надулись, закулдыкали, громче загоготали гуси, наседки испуганно кудахтали, накрывая крыльями цыплят, словно им угрожал ястреб, голуби взмыли вверх и как ошалелые устремились к голубятне, в панике залетая в конюшню и даже под навес крыльца. Поднялся крик, писк, переполох, все обратились в бегство, давя и топча друг друга.

— Ай да я! Выкинул штуку! — громко смеялся пан Адам.

— Что тут у вас за идиллия такая гусиная? Спать мне не дали! — сказал Кароль, выходя на крыльцо.

— В Лодзи выспишься.

— В Лодзи некогда спать, — недовольно буркнул Кароль и, холодно поздоровавшись с Анкой, устремил скучающий взгляд вдаль, туда, где над городскими крышами поднимались столбы голубого дыма.

— Вам непременно надо сегодня ехать? — робко спросила Анка.

— Непременно, и чем скорей, тем лучше.

— Тогда едем хоть сейчас, я готов, — резко сказал Макс: это «непременно» вывело его из себя.

— Нет, нет! Я протестую! Поедете после обеда. Мы сходим вместе в костел, навестим ксендза Шимона. Потом пообедаем, я уже пригласил и, не без умысла, пана Зайончковского и ксендза. Наконец, в три часа придет Карчмарек: Кароль должен с ним переговорить. А под вечер мы вас проводим.

— Ну ладно, ладно! — нетерпеливо бросил Кароль и поспешил в столовую, где уже подали завтрак.

Потом, ссылаясь на жару, он вышел в сад и расположился под яблонями, с которых при малейшем дуновении ветра, как снег, сыпались на него белые лепестки.

Пели иволги, в листве, точно в улье, жужжали пчелы, от цветущих яблонь и сирени исходил сладкий, дурманящий аромат.

Вставший на рассвете пан Адам после завтрака, по своему обыкновению, пошел вздремнуть; Анка одевалась, чтобы идти в костел, а Макс кружил по заросшим травой дорожкам: то огибая дом, направлялся к речке, то возвращался обратно и молча проходил мимо Кароля, даже не глядя на него. Приняв осыпанную розовыми цветами яблоню за светлое Анкино платье, он пошел в глубь сада, но, убедившись, что ошибся, остановился у забора и долго смотрел на бескрайние просторы зеленых полей, волновавшихся с однообразным шумом; по тропке от дальней деревни в сторону костела длинной вереницей шли бабы в красных платках и мужики в белых кафтанах. Макс смотрел и напряженно прислушивался, не раздастся ли голос Анки.

Он сам не понимал, что с ним.

«Не выспался я, что ли? — подумал он, сжимая руками разболевшуюся голову. — Пропади она пропадом, эта деревня!» — рассердился он вдруг и, подойдя к Каролю, спросил: — Нельзя ли уехать пораньше?

— Что, и с тебя уже довольно?

— Да. Я совсем выбит из колеи и чувствую себя старой стоптанной калошей. Ночью не мог заснуть, сейчас тоже не знаю, куда себя девать.

— Ложись на травку и слушай, как она шелестит, вдыхай аромат цветов, наслаждайся пением птиц, грейся на солнышке, а в промежутках думай о пиве или чернявой Анке, — иронизировал Кароль.

— Честное слово, я просто места себе не нахожу. Раз двадцать обошел сад. Ну и что? Деревья в цвету, трава зеленая. Да, слов нет, красиво! Но мне-то что до этого? И на лугу был, ничего не скажешь — отличный луг! Заглянул в конюшню, словом, всюду побывал, все осмотрел, но хорошенького понемногу. Панна Анка расхваливала лес, сходил я и туда. Деревья действительно высокие, только там сыро и присесть негде.

— Сказал бы Анке, она распорядилась бы, чтобы тебе принесли туда диванчик.

— И потом, я беспокоюсь о маме и… — не договорив, он со злостью пнул свежевыкопанную кротовину.

— Потерпи немного, скоро поедем, но перед тем я должен отбыть тягостную повинность, причем самым примерным образом.

— Повинность? — удивленно переспросил Макс. — Общество отца и невесты для тебя тягостная повинность?

— Я имел в виду не их, а приглашенных на обед болванов и все эти визиты. — Кароль попытался смягчить впечатление от невольно вырвавшихся слов, а Макс, будто наперекор ему, стал говорить, что Зайончковский милейший человек, а ксендз большая умница и тому подобное. Что с тобой? — Кароль недоуменно посмотрел на него. — Вчера восторгался деревней, а сегодня зеваешь от скуки и тебе не терпится поскорей уехать. Вчера этих двоих назвал опереточными персонажами, сегодня превозносишь их до небес.

— Потому что мне так нравится! — краснея, воскликнул Макс и поспешно направился в глубину сада, но, услышав голос Анки тотчас вернулся.

— Господа, пора в костел! — крикнула она.

Он смотрел на Анку, которая, стоя на крыльце, натягивала длинные белые перчатки, и раздражения, злости и скуки как не бывало.

В легком платье кремового цвета с нежным бледно-фиолетовым узором и того же фиолетового тона воротничком и поясом, в плоской шляпе с широкими полями, отделанной незабудками и белой вуалью, она была необыкновенно хороша.

От нее веяло цветущей молодостью, а во взгляде серых глаз читалось такое благородство и спокойная уверенность, что Макс от восторга лишился дара речи.

Некоторое время он молча шел рядом с ней. Оправившись от смущения и окинув взглядом ее платье, он с видом знатока заметил:

— Эта твоя «Брилантина», Кароль? Цвет замечательный!

— И отлично стирается, — прибавила Анка, которую насмешили его слова.

Ее смех задел его, и, отстав немного, он с интересом смотрел на широкую улицу, которая вела в костел.

Нищий городишко населен был преимущественно евреями-ткачами; в каждом окне виднелся ткацкий станок, а в глубине грязных, темных сеней сидела старуха и пряла пряжу. И отовсюду, нарушая тишину солнечного утра, неслось дробное, монотонное постукивание.

Двери убогих лавчонок были закрыты, словно для защиты от пыли, клубами валившей по улице.

Посреди мостовой темнела большая, никогда не просыхавшая лужа, в которой плескались утки.

Базарная площадь напротив монастыря представляла собой песчаную проплешину, окруженную домами на деревянных сваях, среди которых тут и там торчали печные трубы и остатки обгорелых стен — следы недавних пожаров.

За рядами высоких белоствольных берез с поникшими ветвями и полуразрушенной монастырской стеной, заросшей бурьяном и пепельно-серой бирючиной, виднелся фасад костела с облупившейся штукатуркой и стройная звонница в углу кладбища.

Под стеной, в тени берез, стояло несколько десятков бричек и крестьянских телег, а чуть поодаль, посреди базарной площади, сиротливо жались два-три лотка под полотняными навесами — единственные признаки жизни на залитом палящим солнцем пространстве.

Протиснуться в битком набитый костел не было никакой возможности; они остались снаружи, на кладбище.

Анка молилась, присев на ступеньку лестницы, ведущей в ризницу; Макс с Каролем пристроились в тени берез на позеленелых могильных плитах, которые рядами тянулись вдоль ограды.

Богослужение уже началось, и из открытых дверей костела доносились приглушенные звуки органа, торжественное хоровое пение, слышались порой молитвенные возглашения. Слабый голос ксендза, пробившись сквозь толщу людской волны, которая то подкатывала от дверей к алтарной решетке, то отступала, сливался со вздохами, кашлем, невнятным молитвенным шепотом; по временам все стихало, и тогда громко, пронзительно звенели медные колокольчики, в ответ раздавался шумный глубокий вздох толпы, а те, кто был на кладбище, опускались на колени, истово били себя кулаком в грудь и, возвратясь под березы, усаживались на обломках стены.

— Смотри, наши платки! — прошептал Макс, указывая на женщин, которые сидели, поджав ноги, и перебирали четки; в лучах яркого солнца на фоне желтого песка они походили на алые маки.

— Выцвели уже, — небрежно бросил Кароль.

— Те, что выцвели — из Пабяниц, а я говорю о красных с зеленым рисунком. Эти никогда не полиняют, хоть кипяти их, хоть на солнце выжаривай.

— Охотно верю, но меня это мало трогает.

— Добрый день, господа, — послышался рядом негромкий голос.

Стах Вильчек с цилиндром в руке, щегольски одетый, надушенный, протягивал им руку, словно они были коротко знакомы.

— Как вы оказались в Курове? — спросил Макс.

— К родным на праздники приехал. Кстати, это мой родитель на органе наигрывает, — пренебрежительно сказал он, вертя кольца которыми были унизаны его пальцы.

— Вы еще долго здесь пробудете?

— Ночью уеду: мой жид не отпустил меня на все праздники.

— А где вы сейчас работаете?

— Временно в конторе у Гросглика.

— Значит, углем больше не занимаетесь?

— Почему же? У меня теперь своя контора на Миколаевской. У Гросглика черный товар перекупил Копельман, а я не хочу иметь дело с этим пархатым жидом. У вас есть уже поставщик угля для фабрики? — наклонясь к Каролю и понижая голос, спросил Вильчек.

— Нет еще, — ответил Макс.

— Каковы ваши условия? — надменно спросил Кароль.

Стах присел рядом на могильной плите и стал быстро что-то набрасывать в записной книжке; а когда кончил, показал Каролю свои расчеты.

— Слишком дорого! У Браумана корец[46] на семь с половиной копеек дешевле.

— Зато этот мошенник и плут в каждом вагоне недодает вам по десять корцев.

— Неужели вы думаете, мы на месте не будем проверять вес угля?

— Да он больше потянет, недаром Брауман перед отправкой его водой обливает.

— Возможно, но где гарантия, что вы не станете делать то же самое.

— Ладно, отдам по той же цене, что Брауман. Дело не больно выгодное, да я в нем заинтересован. Я уже говорил с паном Вельтом, но он сказал: решение зависит от вас. Ну так как? — заискивающе спросил Стах, ничуть не смущаясь отпущенным по его адресу замечанием и надменным, презрительным тоном Кароля.

— Приходите завтра, тогда поговорим.

— Сколько примерно потребуется угля для вашей фабрики?

Ответа не последовало.

Воцарилось молчание. И под торжественный звон колоколов и пение толпы из костела, как длинная змея, потянулась процессия во главе с ксендзом под красным балдахином. Сверкая, точно чешуей, белыми, желтыми, красными нарядами баб вперемешку с черными кафтанами мужиков, с золотыми пятнами горящих свечей, медленно поползла она между зеленой грядой берез и серым костелом, обвиваясь вокруг него своим длинным телом.

Раскаленный воздух дрожал от мощного хора, который, устремясь к белесому небу, спугнул с башенок костела, с просевшей монастырской крыши голубей, и они тучей кружили в вышине.

Процессия вернулась в костел, голоса смолкли, и только на березах сонно шелестели и трепетали листья да в монастыре гоготали гуси. Но вот из костела снова донеслось пение, звуки органа и звон колокольчиков.

Жара усиливалась; солнце накаляло гонтовые крыши и, казалось, убивало все живое, — такая тишина нависла над просторами полей, над замершими садами, подернутыми опаловой дымкой зелеными лугами, над темной полосой лесов на горизонте, желтевшими тут и там песчаными проплешинами и взлобками.

— Говорят, Нейман пошел ко дну? — спросил Макс у Вильчека.

— Ага.

— Окончательно?

— Нет, еще держится… на тридцати процентах. А вы теряете что-нибудь на этом?

— Кое-что он нам должен, — Макс нетерпеливо махнул рукой.

— Я мог бы найти человека, который скупит ваши векселя, конечно, по сходной цене и за хорошие комиссионные для меня.

— Вы что, черт побери, и на этом зарабатываете?

— И еще кое на чем! — смеясь, воскликнул Вильчек.

— А Куров вы хорошо знаете? — спросил Макс, чтобы переменить разговор, так как Кароль неприязненно поглядывал на Вильчека и упорно молчал.

— Я тут родился, тут скотину пас, отцовских гусей, тут вожжой меня, бывало, вытягивали. Ксендз Шимон мог бы кое-что об этом рассказать. Может, не верите, что я скотину пас? — насмешливо спросил он при виде растерянной мины Макса.

— Глядя на вас, трудно этому поверить.

— Ха-ха-ха, вы мне льстите! Да, да, и скотину пас, и вожжой стегали меня! В орган помогал воздух поддувать, монастырской братии сапоги чистил, в костеле подметал, и не только там! Всякое бывало! Но я не стыжусь этого, — факт остается фактом. Впрочем, опыт — это капитал, приносящий сложные проценты.

Макс промолчал, а Кароль пренебрежительно посмотрел на Вильчека и иронически улыбнулся. В самом деле, одетый франтом, тот выглядел довольно нелепо: на нем были светлые клетчатые панталоны, лакированные штиблеты, яркий галстук, заколотый булавкой с большим бриллиантом, модный сюртук и блестящий цилиндр, по белому шелковому жилету вилась массивная золотая цепочка от часов, на пальцах красовались дорогие кольца, которые он беспрестанно вертел, а на носу для шика — золотое пенсне. Все это никак не вязалось с его одутловатой прыщавой физиономией, маленькими хитрыми глазками под низким морщинистым лбом, с большой приплюснутой головой с неопределенного цвета волосами, разделенными на прямой пробор. А длинный острый нос и толстые вывернутые губы делали его похожим на помесь мопса с аистом.

Вильчек, не смущаясь тем, что ему не отвечают, поглядывал на них с высокомерно-снисходительной улыбкой. А когда богослужение кончилось и из костела повалил народ, он приосанился, отчего его фигура приобрела совсем квадратную форму, и, придвинувшись поближе к Каролю, надменным взглядом мерил куровских обывателей и обывательниц, своих сверстников и приятелей, с которыми пас скотину, а те с восхищением смотрели на него, не осмеливаясь подойти поздороваться.

Униженно поклонившись подошедшей Анке и покраснев от удовольствия, когда та пригласила его к обеду, он стал громко, чтобы все слышали, благодарить ее.

— Спасибо, сегодня никак не могу: на праздник съехались домой мои сестры, — говорил он. — Очень сожалею, это большая честь для меня, но ничего не поделаешь, придется отложить до другого раза.

— А сейчас мы идем к ксендзу Шимону, — сказала Анка.

— Я провожу вас: мне тоже надо его проведать.

Они шли не спеша, протискиваясь сквозь толпу на кладбище.

Мужики в диагоналевых полукафтаньях, в картузах с блестящими козырьками и деревенские бабы в ярких платках и шерстяных домотканых юбках почтительно кланялись им; а приехавшие на праздники к родным рабочие — их тут было большинство — стояли с независимым видом, вызывающе поглядывая на «фабрикантов», — как их тут называли.

Перед Каролем никто не снимал шапки, хотя он узнавал в лицо многих рабочих с фабрики Бухольца.

Зато к Анке часто подходили женщины, и кто целовал, кто просто пожимал ей руку и обменивался несколькими словами.

Кароль шел за ней, взглядом заставляя расступаться толпу; Макс с любопытством смотрел по сторонам, а замыкал шествие Вильчек.

— Ну, как поживаете? Как поживаете? — удостаивая кое-кого своим благосклонным вниманием, громко спрашивал он и, пожимая протянутые руки, осведомлялся о здоровье, детях, работе.

Ему кланялись и дружелюбно, даже с гордостью, смотрели на него: это был свой человек, ведь с ним они пасли скотину, а бывало, и дрались.

— Да вы тут известная личность! — сказал Макс, когда они подошли к ксендзову саду.

— А как же! Пана Вильчека любят и гордятся им, — заметила Анка.

— От ихней любви только мои светлые перчатки запачкались и пропотели. — С этими словами он снял перчатки и демонстративно забросил их в кусты.

— На обратном пути подберет, — вполголоса обронил Кароль.

Но Вильчек услышал и от злости закусил губу.

Ксендз Шимон занимал в торце монастыря несколько нижних комнат, переделанных из келий; окнами они выходили в сад, который поддерживался в образцовом порядке.

Просторное крыльцо, судя по не успевшему потемнеть дереву, было пристроено недавно.

Стена дома была увита диким виноградом, зелеными фестонами, свисавшими на окна, а росшие рядом пышные кусты сирени протягивали в комнаты цветущие кисти.

Ксендз Шимон, пройдя монастырским двором, только что вернулся из костела и теперь радушно встречал их в угловой гостиной, побеленной известью, сквозь которую проступали неяркие краски и стертые очертания старинных фресок, покрывавших своды.

В комнате, затененной деревьями и кустами сирени, царил зеленовато-фиолетовый полумрак, и когда они вошли, на них повеяло прохладой и сыростью.

— Как поживаешь, Стах? Что ж ты, пострел, вчера не зашел, а?

— Приехали сестры, и я ни на шаг не мог отлучиться из дому, — оправдывался Стах, целуя ксендзу руку.

— Знаю, отец твой говорил мне. Что ж ты на хорах отца не заменил? Старик еле ноги таскает. Ясек, сорванец, подай трубку да папирос для господ.

— Да я совсем от этого отошел, но, если вам угодно, разучу мессу покрасивей и сыграю, когда в другой раз приеду.

— Ну ладно, ладно… Анка, Анюся, поди-ка сюда, помоги мне гостей принять. Ты думала, я тебе бездельничать позволю! — смеясь, говорил ксендз, выдвигая на середину комнаты стол.

— Вы давно знаете ксендза? — спросил Макс у Вильчека.

— С малолетства. Первые буквы от него вместе с подзатыльниками узнал, и, по правде говоря, он на них не скупился, — со смехом ответил Вильчек.

— Преувеличиваешь, любезный! Не так уж часто прибегал я к этому средству.

— Согласен, вы делали это реже, чем я заслуживал.

— Ну вот видишь! Если ты к себе справедлив, значит, выйдет из тебя человек, и еще какой! Ясек, Ясек! И куда этот бездельник запропастился?

И, не дожидаясь, пока тот придет, сам принялся носить из соседней комнаты и ставить на стол разные лакомства.

— Деточки мои, господа хорошие, пан Кароль, пан Баум, Стах, выпейте по рюмочке вишневки. Шесть лет стоит — сладкая как мед, и посмотрите, какой цвет, — настоящий рубин!

Он поднял рюмку — темно-красная наливка на свету отливала фиолетовым оттенком.

— А теперь ватрушечкой закусите. Ей-ей, прямо во рту тает. Ну ешьте, не то Анка обидится: она сама пекла и мне прислала.

— Отец Шимон, ведь нас обед ждет.

— Молчи, девка! Твоего мнения никто не спрашивает. Посмотрите на нее, распоряжается, как у себя дома. Пейте, господа!

— А вы, отец Шимон!

— Я, дорогие мои, не пью, совсем не пью. Анюся, деточка, выручай меня.

Он выбежал в соседнюю комнату и тотчас вернулся с большой флягой под мышкой, запахивая на ходу рясу.

— А теперь выпьем винца! Выпьем и — баста! Это, Анка, то самое земляничное, что мы с тобой три года назад делали. Полюбуйтесь, цвет какой! Точно заходящее солнце, право слово, солнышко! Понюхайте, какой запах!

И совал им под нос бутыль, пахнущую земляникой.

— Отец Шимон, вы так употчуете гостей, что они не смогут обедать.

— Молчи, Анка! С Божьей помощью и с твоим обедом управимся! Послушайте, детки, а не попробовать ли нам ветчинки с грибочками? Ну, господа хорошие, детки мои милые, доставьте мне удовольствие. Бедный слуга Господень, ананасами вас не угощаю, но чем богаты, тем и рады. Анка, проси и ты гостей. Стах, чего сидишь, как у праздника, пошевеливайся, не то чубуком тресну.

— Вашим припасам любая хозяйка может позавидовать.

— И все благодаря твоей Анке. Не смущайся, девка, нечего краснеть! У меня ничего не было, ну прямо-таки ничегошеньки. Стах может подтвердить: жил, бывало, в долг. А как стала Анка твердить: «Посадите, ксендз Шимон, фруктовые деревья, пчел, огород заведите. Сделайте то, сделайте это, — дол била-дол била и добилась-таки своего! Кто же перед женщиной устоит! Хо-хо, Анка — настоящий клад! Посмотрели бы вы, какие у меня в ризнице покровы, облачения да епитрахили, не во всяком кафедральном соборе такие есть! И все она, дитятко мое любимое, своими руками сделала!

Растрогавшись, он поцеловал покрасневшую девушку в лоб.

— Вот только никак не могу добиться, чтобы вы новую сутану себе купили.

— А к чему мне она? Молчи, девка! Ясек, дай-ка огоньку, — трубка погасла! — зардевшись, как красная девица, крикнул ксендз и стукнул чубуком об пол.

— Вы тут посидите, а я пойду присмотрю за обедом. Ксендз Шимон, не задерживайте их долго. Я жду вас! — сказала Анка и ушла.

За ней вскоре последовал Вильчек: за ним прислали младшего брата.

— Молодчина парень! — прошептал ксендз, когда он ушел.

— Одно слово, лодзинская каналья!

— Зачем же так, пан Кароль? Я с детства знаю его и должен заступиться за своего воспитанника. Да, это твердый орешек! В кашу плевать себе не позволит. Воля у него железная, ловок, хитер, но при этом добрый и к семье своей очень привязан.

— Однако это не мешает ему смеяться над ними.

— Такой уж у него нрав строптивый. Как-то еще мальчишкой дразнил он одну хворую, бедную женщину. Я его за это чубуком огрел и велел у нее прощения просить. Побои он стерпел, а извиняться ни в какую не захотел! Потом узнал я, что он стащил у матери кофту и юбку и отнес той женщине. По своей воле многое может сделать, а по принужденью — ничего от него не добьешься. Смеяться-то он смеется, и хорошего в этом, конечно, мало, но зато как заботится о них! Младшего брата в гимназию определил и родителям помогает. Он еще порадует нас своими успехами.

— В тюрьме… — буркнул Кароль; похвалы ксендза его раздражали.

— Ну, пошли! Панна Анка небось заждалась нас.

— Вы идите, господа, а я догоню вас, мне нужно к отцу Либерату заглянуть.

— Какой у вас замечательный ксендз! Мне таких еще встречать не доводилось. Просто воплощение доброты, порядочности и самоотречения.

— Тут из порядочности большую выгоду извлечь можно, а если она еще в сутану облачена, то тем паче. В Курове обманом не проживешь!

— Ты говоришь совсем как Мориц, — недовольно сказал Макс.

— Мальчики, судари любезные, обождите! Скачете, как олени, а я гонюсь за вами, аж запыхался! — кричал ксендз и, подобрав сутану, поспешал за ними.

Дальше они шли вместе, но всю дорогу молчали.

Ксендз печально вздыхал, устремляя в пространство меланхолический взор. Он расстроился, побывав у отца Либерата.

На крыльце куровского дома они застали Зайончковского, который что-то торопливо рассказывал Анке.

— Явился басурманин! — прошептал ксендз. — Как поживаешь, сударь? Ты что, дорогу в костел забыл, а?

— Не начинайте ссоры, я и так зол, — недовольно проворчал шляхтич.

— Пса за хвост укуси, а на меня нечего фыркать!

— Господи Иисусе! Провалиться мне на этом месте, если я первый начал! — всплеснув руками, вскричал Зайончковский.

— Ну, будет, будет! Дай я тебя поцелую.

— Господа, прошу к столу, — позвала Анка.

— Вот с этого и надо было начинать. А то вечно вы цепляетесь.

Они расцеловались и совершенно примиренные уселись рядышком за стол. Обед проходил в молчании; погрустневшая Анка не спускала глаз с Кароля, а он не проронил ни слова. Макс наблюдал за обоими, даже пан Адам на этот раз почти не разговаривал, ксендз же с Зайончковским были поглощены едой.

— В последний раз в Курове обедаем в такой компании, — печально заметил старик Боровецкий.

— А кто нам в Лодзи мешает обедать в таком же составе? Надеюсь, ксендз Шимон и пан Зайончковский и там будут навещать нас, — сказал Кароль.

— А то как же! Оба приедем. Фабрику освящу твою, сударь. Ибо кто Бога не забывает, того и Бог не оставляет. Потом обвенчаю вас, а там и детишек ваших придет черед крестить. Анка, Анка! — позвал развеселившийся ксендз. — Застыдилась и убежала, а сама небось ждет-не дождется свадьбы!

— Не смущайте девушку, отец Шимон.

— Э, сударь! Пусти козла в огород, он небось не постесняется капусту есть, вот и девушки так же. Ясек, набей-ка трубку!

— Кароль, выйдите, пожалуйста, на крыльцо. С вами Соха хочет поговорить.

— Соха? Этот ваш протеже, которого я пристроил у Бухольца?

— Да. Он с женой пришел.

— Анка, ты почему так смутилась? — спрашивал он, идя следом за ней.

— Нехороший, — прошептала она, отворачиваясь.

Он обнял ее и, понизив голос, спросил:

— Очень нехороший, да? Ну, скажи, Анка, очень нехороший?

— Очень нехороший, очень недобрый и…

— И? — спросил он и, запрокидывая ей голову, поцеловал опущенные веки.

— И очень любимый, — прошептала она и, освобождаясь от объятий, вышла на крыльцо, перед которым стоял Соха с женой.

Кароль не сразу узнал их — так они изменились.

Вместо белого полукафтана на Сохе был черный, закапанный воском сюртук, сапоги и черные коротковатые брюки навыпуск, картуз, а на грязной шее — съехавший набок целлулоидовый воротничок.

Он отпустил бороду и баки, которые жесткой щетиной покрывали щеки до самых ушей, а над ними топорщились стриженые, напомаженные волосы.

На осунувшемся пожелтевшем и каком-то помятом лице только глаза были все такие же голубые и простодушные.

И поклонился он Каролю в пояс, как прежде.

— Вас просто узнать невозможно! Выглядите как заправский фабричный рабочий.

— С кем поведешься, от того и наберешься.

— Вы у Бухольца работаете?

— Работать-то он работает, пан директор, да только…

— Молчи, баба, я сам скажу, — с важностью сказал Соха. — Гуторили в Лодзи наши мужики, будто у вельможного пана скоро фабрика откроется… Вот покумекали мы с бабой и…

— И пришли просить вельможного пана директора, барина нашего милостивого, взять нас к себе, потому как завсегда…

— Молчи, жена! Потому как у своих завсегда повадней работать. Я и в красильне, и в леппретурной работать могу, и в машине малость толк понимаю. Но кабы вельможному пану конюх понадобился, мы бы с полным нашим удовольствием… уж больно я по скотине скучаю.

— За лошадьми он умеет ходить, это и барышня скажет, потому как…

— Заткнись! — прикрикнул Соха на жену. — Потому как привык к лошадям и без них тошно мне…

— И фабричная жизнь не по нем… Вонь эта…

— От этой вони грудь болит и все время блевать хочется, а иной раз в глазах аж потемнеет, словно бы цепом по башке огрели. Вельможный пан, барин наш милостивый!.. воскликнул он и, расчувствовавшись, припал к ногам Кароля.

— Сироты мы бедные! Барышня, попросите и вы за нас, горемычных, сквозь слезы причитала женщина, целуя обоим руки и кланяясь до земли.

— На Ивана Купалу приходите, тогда и потолкуем… Ну ладно, так и быть, возьму вас конюхом.

— Как они переменились! — прошептала Анка, глядя на жену Сохи.

Вместо домотканой юбки и прочей деревенской одежды она вырядилась в голубое ситцевое платье с красным облегающим лифом, из которого так и выпирали ее большие груди; в руке держала большой оранжевый зонтик; завязанный под подбородком желтый платок и дешевая металлическая брошка у ворота довершали туалет.

— Да, три-четыре месяца в Лодзи — и изменились до неузнаваемости.

— Нет, Кароль, изменилась у них только одежда. Дай им сейчас моргов десять земли, и через неделю и следа городской жизни не останется.

Они вернулись в столовую в самый разгар ссоры между ксендзом и паном Адамом.

— Гёргей[47] — изменник! Изменник с лысины до пят! Мерзавец, сукин сын, подлец! — кричал старик Боровецкий и колотил ногой по подножке кресла.

— Нет, сударь, не изменник, а человек, который видит дальше собственного носа. Он Венгрию спас.

— Предал, как Иуда.

— Та-та-та! Для вас благоразумные люди всегда или изменники, или Иуды. А что ему оставалось делать, как не спасать то, что еще можно спасти.

— Сражаться до последней капли крови, пока хоть один солдат жив.

— Не было у него солдат: вы к тому времени деру дали. Ясек, сорванец, огоньку, трубка погасла!

— Что, что? Это мы-то дали деру? Побойтесь Бога, что вы городите? Мы — удрали?! Когда это было? — кричал пан Адам, привстав с кресла.

Лицо у него побагровело от возмущения, глаза метали молнии, голос срывался, зубы выбивали дробь. И даже успокоившись немного, он не мог удержать в дрожащих руках чашку, и кофе выплескивалось на сюртук и манишку.

Между тем Кароль и Макс удалились, чтобы собраться в дорогу, а они продолжали отчаянно спорить.

Зайончковский поддерживал пана Адама. Он ударял кулаком по столу, вскакивал с места и бегал по комнате в поисках шапки, потом снова садился, но ксендз не сдавался; он говорил все тише, все чаще приказывал Ясеку дать прикурить и все чаще колотил чубуком об пол, что служило у него признаком крайней степени раздражения.

Спор был прерван Карчмареком. Сначала на крыльце послышалось громкое шарканье, шмыганье носом, а потом он вошел в комнату, поставил в угол кнут и, потерев руки, степенно со всеми поздоровался.

— К обеду вы опоздали, но выпейте с нами кофейку.

— Покорно благодарим. Я уже отобедал, а от кофею не откажусь.

Он сел рядом с паном Адамом, вытер полой сюртука потное лицо и стал обмахиваться фуляровым платком.

— Ну и жарынь нынче! Гроза будет, потому как скот на выгоне беспокоится. А кофий-то горячий?

— Прямо кипяток, — сказала Анка, пододвигая к нему чашку и сахарницу.

— Холодный кофе все одно что сломанное кнутовище: грош ему цена.

— Вы, я вижу, большой знаток по части кофе.

— Да ведь все время приходится эту дрянь пить! Сделку ли заключаешь или так просто беседуешь, лучше черного кофе ничего нет, а если еще рюмочку коньяку добавить, то и совсем хорошо.

Анка принесла коньяк.

Карчмарек полчашки кофе долил доверху коньяком и, прикусывая сахар, стал медленно пить, одновременно оглядывая присутствующих.

— Добрый день! Вот уж никак не ожидал встретить вас тут, — входя в комнату, сказал Кароль.

— Ты знаком с паном Карчмареком? — спросил старик Боровецкий.

— А как же! Пан Карчмарский поставляет кирпич для нашей фабрики. Отец говорил мне о ваших намерениях относительно Курова, но он назвал другую фамилию, и я не догадался, что речь идет о вас.

— Дело в том, что в Лодзи у меня одна фамилия, а в деревне — другая, — объяснял тот с хитрой улыбкой. — Люди глупые: встречают по одежке и еще — по фамилии. Хоть и говорится: прозванье — не званье, в жизни не подспорье, но это неверно. Когда я в Лодзи прозывался по-старому, всякий жид, шваб, всякая городская шваль говорили мне: «Эй, Карчмарек, поди-ка сюда»! А как переиначил я фамилию на шляхетский лад, ко мне обращаются так: «Пан Карчмарский, будьте любезны!» С какой стати немчура будет помыкать мною. Я, поди, не под забором родился. Мой прадед и дед землю уже пахали, а немцы еще на карачках по лесу ползали и сырую картошку, как свиньи, жрали.

— Браво, пан Карчмарек! Замечательно! — смеясь, воскликнул Кароль.

— Истинную правду говорю. Эти Мюллеры да Шульцы такие же дворяне, как я — король!

Он подлил себе еще коньяка и хотел продолжать, но пан Адам, заметив тень недовольства на лице Макса, поспешил переменить разговор.

— Что, кирпич в этом году хорошо идет? — спросил он.

— Так себе. Но сдается мне, скоро в Лодзи начнется такое строительство, какого еще не бывало.

— Это почему же? Ведь сейчас жизнь в Лодзи совсем замерла, и такого количества банкротств никто не припомнит. Многие фабрики позакрывались, на остальных сокращают рабочих. Еще один такой сезон — и пол Лодзи разорится.

— А тем жидкам, что из России понаехали, разве не нужно делать гешефт? Я приметил, как они шныряют по городу, участки свободные присматривают да кирпичные заводы приискивают. Вот увидите, скоро все придет в движение. Десять лет назад такое уже было. Это еще ничего не значит, если одну зиму в Лодзи затишье. Вол тоже наработается и лежит, отдыхает, жвачку пережевывает. Глянешь на него и подумаешь: издыхает, ан нет, отдохнет маленько и как начнет работать, только держись!

— Давно у вас кирпичный завод? — поинтересовался Кароль.

— Без малого шесть лет.

— А раньше чем вы занимались? — спросила Анка, с улыбкой глядя, как Карчмарек угощает сигарами.

— Курите, господа! Отличные сигары! Есть у меня один знакомый жидок, так он, бестия, их контрабандой через границу проносит.

Откусив острыми зубами кончик сигары и не спеша закурив, он продолжал:

— До этого, барышня, мыкался я, темный мужик, на своем наделе. Земля у меня — глина пополам с песком. В засушливое лето ветер песок метет, глину солнце жжет. В дождливое — на глине сгниет, на песке не взойдет. Скотина с крыши солому ела, семья с голоду пухла, вот какое у меня хозяйство было. Признаться, был я тогда дурак дураком, да и откуда мог я ума набраться? Кто меня учил, кто дельный совет дал? Барина нашего, видно, Бог умом обидел, коли немец его слопал, так что мужикам ничего путного он присоветовать не мог. Бедствовал я, как отцы наши и деды, как крестьянскому сословию на роду написано. В Лодзи ставили фабрики, батраки и хозяева победней нанимались на работу, извозом занимались, а я держался старого. Лодзь тогда еще далеко от деревни была. Но как-то раз глянул я с порога — вижу, фабричная труба торчит, а через год их уже пять было. Лодзь наступала на деревню. Раньше, помню, до Лодзи четыре версты было, потом три, а теперь и версты нет. Лодзь все ближе подступала к деревне, да у беды, видно, ноги длиннее — она обгоняла ее, и так меня прижало, что стал я подумывать: не продать ли землю и не податься ли отсюда? Но я все еще выжидал: боязно было. И вот встречаю я как-то кума из Хойнова с возом песка.

— Куда везешь? — спрашиваю.

— В город, — отвечает.

— Это зачем?

— На продажу.

— Сколько же тебе дадут за него?

— Господа когда целковый, когда и больше, а евреи, те — поменьше.

Пошел я с ним. Он полтора целковых выручил. Увидел я это и прозрел, будто ученую книжку глупой своей башкой одолел.

Был у меня за хатой пригорочек, морга этак с четыре. Землю ту жаворонки унавозили да собаки, что со всей округи там по весне сходились. Прибежал я домой, телегу наладил и — на пригорок: песок искать. А там песок — чтоб ему неладно! — чистое золото! Ему на панском дворе место, не в поле.

Приехал я в первый раз с песком, меня в Старом городе жиды избили, потом еще наши мужики, что давно этим занимались, добавили, и от полицейского мне досталось, и от уличных мальчишек. Ну, ничего, все-таки песок я продал. С тех пор стал я тот пригорок срывать и два года изо дня в день в город песок возил. На третий год сына к этому делу приспособил и еще батрака нанял. В город — песок, а из города — кое-что другое… Сперва жена на меня с кулаками кинулась: землю, дескать, паскудишь, вонь разводишь. Ясное дело, не духами пахнет. Тут стали ко мне разные прощелыги из города наведываться, осмотрят мою землю и говорят: «Продай!» Приходили евреи и тоже просили: «Продай, Карчмарек!» Но я не продал, хотя под конец за морг пятьсот рублей давали. «Что-то тут не так, — подумал я, — раз они такие деньги предлагают». Пошел к адвокату, — он надзирал, когда нам землю нарезали. Порядочный человек оказался.

— Дурак ты, Карчмарек! — сказал он мне прямо. — Не понимаешь, что они на твою глину зарятся. Поставь кирпичный завод, а если у тебя денег нет, возьми меня в долю.

Я без него обошелся: поставил печь, нанял мастера-кирпичника. Сам помогал ему и жене и детям велел. Работали мы, как волы, ну и сколотили немного деньжат. Приехал как-то адвокат, посмотрел-посмотрел и говорит:

— Глупый ты, Карчмарек! Сам изведешься, детей замучаешь и самое большее в год тысячу рублей заработаешь. Что делать, спрашиваешь? Паровую машину надо установить.

Целую зиму думал я, наконец решился, принял адвоката в долю, и дело идет помаленьку.

— А что с тем пригорочком? — полюбопытствовала Анка.

— Срыт до основания, и на подошвах разнесли его люди по всему свету.

— Вы по-прежнему в деревне живете?

— И в деревне при заводе, и в городе. Я там хибару построил для жены и ребятишек — они у меня в школу ходят.

— Ничего себе хибара в четыре этажа, да еще четыре флигеля!

— И еще одну для зятя собираюсь поставить… место у меня есть.

— А Куров вам зачем понадобился?

— Старшего сына женить хочу. Парень в школе не обучался, к торговле и к фабричному делу неспособный, вот я и решил купить ему небольшую усадьбу поближе к городу, чтобы догляд за ним иметь.

— Я сейчас уезжаю, а вы тут с отцом обо всем договоритесь и насчет цены условьтесь. А потом приезжайте в Лодзь, и мы оформим сделку. Ну, Макс, нам пора!

— Мы проводим вас полем до шоссе.

Прощание не заняло много времени, так как все, кроме Карчмарека, вышли через сад в поле на дорогу с примятой кое-где телегами травой.

Анка, Кароль и Макс шли впереди, за ними — Зайончковский с ксендзом, пан Адам отстал: его кресло с трудом преодолевало рытвины и кротовьи кочки.

— Чтоб тебе неладно было! Спотыкается, как свинья! — ругался Валюсь.

День клонился к вечеру; на озимях и травах, точно иней, лежала обильная роса, над полями распростерлась великая тишина, нарушаемая лишь завораживающим шелестом колосьев да стрекотом кузнечиков. Над головами с тихим стеклянным писком кружили комары, из зеленой чаши хлебов по временам кричали перепелки: «Жать пора! Жать пора!» Ласточка, щебеча, прочерчивала по небу зигзаги, из отливавших чернотой и пестревших желтой горечавкой овсов вылетал жаворонок и, трепеща в вышине крылышками, заливался песней; с жужжанием проносилась труженица-пчела.

— Да, сударь любезный, Карчмарек этот — удивительный человек.

— В Лодзи немало таких. Он, ваше преподобие, всего года два как выучился читать и писать.

— Холопу состояние ни к чему, у него ум за разум зайдет, и он возомнит еще, будто нам ровня.

— А разве нет? Чем же мы лучше него, сударь любезный? — обратился ксендз к Зайончковскому.

— Вы еще, чего доброго, скоро прикажете холопам руки целовать.

— Если они будут достойны этого, я первый пример подам. Ясек, огоньку!

Поскольку Ясека рядом не было, прикурить дал ему Макс. Он присоединился к ксендзу и Зайончковскому, но их разговор не доходил до его сознания. Он смотрел на Анку, которая шла впереди с Каролем, и, напрягая слух, пытался уловить, о чем они беседуют вполголоса.

— Вы не забудете зайти к Высоцкой? — Ее тихий голос звучал просительно.

— Завтра же зайду. Она в самом деле ваша родственница?

— Да, и надеюсь, скоро будет вашей.

Некоторое время они шли молча.

Ксендз с Зайончковским продолжали спорить, а пан Адам распевал во все горло.

Гей, мазуры с горки мчатся,

В окошко стучатся;

Отвори, девица,

Коням дай напиться! —

разносилось далеко вокруг.

— Вы скоро приедете?

— Затрудняюсь сказать. У меня столько дел, что не знаю, за что сперва приняться.

— У вас теперь для меня совсем не остается времени. Совсем не остается… — тише и еще печальней прибавила она и провела рукой по незрелым ржаным колосьям, которые, колыхаясь, склонялись к ее ногам и кропили их росой.

— Спроси у Макса, есть ли у меня хоть один свободный час в день? С пяти утра и до поздней ночи я на ногах. Ты ведешь себя совсем как маленькая, Анка! Ну посмотри на меня!

Она подняла на него печальные глаза, и губы у нее нервно подергивались.

— Приеду через две недели, хорошо? — сказал он, чтобы ее утешить.

— Ладно, но, если это в ущерб делам, не приезжай. Потерплю, не в первый раз…

— Но в последний. Этот месяц пролетит быстро, а потом…

— А потом?

— Потом мы будем вместе. Что, деточка, тебе немного страшно? — с нежностью прошептал он.

— Нет, нет! Ведь я буду с тобой… с вами, — краснея, поправилась она с такой милой улыбкой, что ему захотелось расцеловать ее.

А она замолчала, мечтательным, обращенным в себя взором блуждая по просторам полей. Как по широко разлившейся воде ветер гнал темно-серые волны, воронками завивал рожь, и она то пригибалась к земле, то поднималась снова. А волны бежали к лежавшей под паром земле, откатывались назад, с шелестом обрушивались на дорогу, словно силясь снести эту преграду и слиться с низкой еще пшеницей, которая блестела и переливалась, как подернутое золотой рябью огромное озеро.

Они подходили к шоссе, и пан Адам прикрикнул на Валюся:

— А ну, пошевеливайся, бездельник!

— Я и так взмок!

— Уже? — прошептала Анка, увидев ожидавший на дороге экипаж.

— Жалко, что время пролетело так быстро, — сказал Макс.

— Посмотрите, какая красота! Господь Бог воистину щедро украсил землю! — воскликнул ксендз, указывая на озаренные закатными лучами поля.

Огромное пурпурное солнце опускалось по перламутровому небу за лес, подергивая поля красновато-лиловой дымкой.

Как ярко начищенные медные щиты, блестели в низинах пруды, текущая на восток извилистая речка на фоне зеленых лугов казалась синей муаровой лентой, отливающей червонным золотом.

— Да, очень красиво! Только вот любоваться некогда.

— Ничего не поделаешь. Езжайте с Богом! Дайте-ка я вас поцелую, мальчики! Пан Баум… пан Макс, мы полюбили вас, как родного.

— Очень приятно. Признаться, в жизни не встречал я таких милых людей. Сердечно благодарю за гостеприимство и прошу не забывать Макса Баума!..

— Солидная фирма… Отпускает товар с шестимесячным кредитом, — с насмешкой сказал Кароль и стал со всеми прощаться.

Макс замолчал и назло Каролю раз десять подносил к губам то одну, то другую Анкину руку, расцеловал в обе щеки пана Адама, приложился к руке ксендза, и это так растрогало старика, что он обнял его за шею, чмокнул и перекрестил.

Лошади с места тронулись рысью.

Анка, стоя на пригорке, махала им платком.

А пан Адам напевал какой-то бравурный марш.

Макс смотрел на светлый силуэт Анки, пока он не скрылся из вида, и, повернувшись к Каролю, сердито сказал:

— Вечно ты меня на посмешище выставляешь.

— Чтобы ты немного протрезвился. Не люблю, когда упиваются моим вином и вдобавок еще в моем же доме.

Оба замолчали.

II

— Блюменфельд, в воскресенье играли у Малиновского?

— Играли. Сейчас расскажу, — вполголоса отвечал тот, подходя к окошку, чтобы обслужить клиента.

Стах Вильчек лениво потянулся и вышел на улицу.

На Пиотрковской, как всегда, было шумно; огромные товарные платформы громыхали по мостовой, и в конторе дребезжали стеклянные перегородки, забранные медной сеткой, с прорезями для окошек, у которых теснился народ.

Вильчек равнодушно посмотрел на строительные леса, опоясывающие дом напротив, на запрудившую тротуар толпу и вернулся к своему столу, мимоходом скользнув взглядом по склоненным головам конторских служащих, — в тесном пространстве между стеной и стеклянной перегородкой, их было десятка полтора, отделенных друг от друга невысокими деревянными барьерами.

— А что вы играли? — снова спросил он у Блюменфельда; тот худыми, нервными пальцами приглаживал рыжие волосы, глядя голубыми глазами на еврея, который вертелся во все стороны посреди конторы.

— Касса направо! — крикнул он, высовываясь из окошка. — Первую часть сонаты Cis-moll Бетховена. Пожалуй, так хорошо у нас еще никогда не получалось. Малиновский был…

— Блюменфельд, счет Эйхнера и Переца! — послышалось с другого конца конторы.

— Четыре, семнадцать, пять. Задолженность шесть тысяч, — перелистав скоросшиватель, быстро ответил он и продолжал: — Потом репетировали мое сочинение, которое я недавно закончил.

— Что это, полька, вальс?

— При чем тут польки и вальсы! Я не сочиняю музыку для шарманщиков и танцулек! — возмутился он.

— Значит, опера? — ироническим тоном спросил Вильчек.

— Нет, нет! По форме есть некоторое сходство с сонатой, хотя это не соната. Первая часть — впечатление, навеянное молкнущим, постепенно засыпающим городом. Понимаешь, глубокая тишина, нарушаемая едва уловимыми звуками, — их передают скрипки, — и на этом фоне флейта выводит щемяще-грустную мелодию, в ней словно слышатся стоны бездомных людей, замерзающих деревьев, изработавшихся машин, животных, которых завтра погонят на бойню.

И он стал тихо напевать.

— Блюменфельд, к телефону!

Он вскочил со своего места, а когда вернулся, у окошка его ждали два клиента.

Потом он записывал что-то в гроссбух и при этом бессознательно выстукивал пальцами мелодию.

— И долго вы сочиняли?

— Около года. Приходи в воскресенье, услышишь все три части. Я отдал бы два года жизни, чтобы услышать свое сочинение в исполнении хорошего оркестра. Да что там, полжизни бы не пожалел! — прибавил он, облокачиваясь на стол и глядя отсутствующим, невидящим взглядом на черневшие в окошках головы своих товарищей.

Вильчек принялся за работу. Служащие тихо разговаривали между собой, перебрасывались шутками, иногда раздавался взрыв смеха, но стоило хлопнуть входной двери или зазвонить телефону, и они тотчас замолкали. Звякали стаканы: между делом и болтовней пили чай, — в углу конторы на газе кипел чайник.

— Still[48], господа, старик приехал! — раздался предостерегающий голос.

Воцарилась тишина; все смотрели, как из экипажа вылез Гросглик и, стоя перед конторой, разговаривал с каким-то евреем.

— Кугельман, просите сегодня отпуск: старик смеется, значит, в хорошем настроении, — шепнул Вильчек своему соседу.

— Я вчера говорил с ним, он сказал: после баланса.

— Пан Штейман, напомните ему о наградных.

— Чтоб он сдох, этот черный собака.

Раздался тихий смех, который тотчас оборвался: в контору входил Гросглик.

Во всех окошках показались почтительно кланявшиеся головы, и в конторе наступила глубокая тишина, нарушаемая лишь шипением кипящего чайника.

Рассыльный принял у банкира шляпу, подобострастно помог снять пальто.

— Господа, произошло страшное несчастье, — сказал банкир, потирая руки и разглаживая иссиня-черные бакенбарды.

— Избави Боже, не с вами? — послышался чей-то испуганный голос.

— Что случилось? — воскликнули все разом, изображая беспокойство.

— Что? Большое несчастье, очень большое… — повторил банкир плачущим голосом.

— На бирже упал курс акций? — тихо спросил поверенный фирмы, выходя из-за перегородки.

— Сгорел кто-нибудь незастрахованный?

— Красавцев американских рысаков украли?

— Не болтайте глупостей, пан Пальман, — строго сказал банкир.

— Но что же все-таки произошло, пан Гросглик? — умоляющим тоном допытывался Штейман. — Мне даже нехорошо сделалось.

— Ну, упал…

— Кто? Откуда? Где? Когда? — послышались тревожные вопросы.

— Со второго этажа упал ключ и выбил себе зуб… Ха-ха-ха! — засмеялся довольный Гросглик.

— Как это остроумно! Как остроумно! — смеялись конторские служащие, хотя слышали эту глупую шутку раз десять в году.

— Шут гороховый! — пробормотал Вильчек.

— Ну что ж, он может позволить себе такую роскошь, — прошептал Блюменфельд.

Гросглик прошел через контору в обставленный с большой роскошью кабинет с окнами во двор.

Красные обои с золотым багетом гармонировали с мебелью красного дерева, инкрустированной бронзой.

Большое венецианское окно, задрапированное тяжелыми портьерами, выходило в узкий двор, стиснутый с двух сторон служебными постройками, а с третьей замкнутый квадратным зданием фабрики.

Гросглик с минуту смотрел на беспрерывно движущиеся поперек двора трансмиссии, на длинную очередь мужчин и женщин с большими узлами за спиной у одной из дверей. Это были надомники: они брали на фабрике пряжу и на ручных станках ткали платки.

Потом открыл вделанную в стену большую несгораемую кассу и, проверив ее содержимое, выложил пачки бумаг на стол у окна, предварительно заслонив его желтым экраном. И лишь затем сел и позвонил в звонок.

Тотчас явился поверенный фирмы с толстой папкой бумаг.

— Что слышно, пан Штейман?

— Ничего особенного. Ночью сгорел А. Вебер.

— Знаю. А что еще? — спрашивал он, внимательно просматривая бумаги.

— Прошу прощения, но мне больше ничего неизвестно, — извиняющимся тоном отвечал тот.

— Немного же вы знаете, — буркнул банкир и, отодвинув в сторону бумаги, нажал два раза кнопку электрического звонка.

Вошел главный кассир.

— Что нового, пан Шульц?

— В Балутах убили двух рабочих, у одного распорот живот.

— А мне какое дело? Этого товара всегда хватает с избытком. Что еще?

— Я слышал утром: у Пинкуса Мейерзона дела плохи.

— Двадцатью пятью процентами отделаться хочет. Принесите его счет.

Шульц поспешил исполнить распоряжение своего патрона.

— Несостоятельным задумал себя объявить? На здоровье! Нам это ничем не грозит, — посмеиваясь, прошептал Гросглик, внимательно просмотрев счета. — Я уже полгода видел, что он мается: не знает, как подступиться к этому, — прибавил он.

— Верно, я сам слышал, как вы говорили Штейману.

— У меня на это нюх. Я всегда говорю: лучше один раз вычесаться хорошенько, чем все время скрести голову. Ха-ха-ха! — рассмеялся он, довольный своей шуткой. — Ну, а еще что?

— Ничего. Мне кажется, вы сегодня неважно выглядите.

— Вы дурак, пан Шульц, и я вынужден буду снизить вам жалованье! — раздраженно вскричал он, а когда тот вышел, стал внимательно разглядывать в зеркало лицо, легонько пощипывая пухлые щеки, потом высунул и осмотрел язык.

«Да, что-то он мне не нравится. Надо посоветоваться с доктором», — подумал он и позвонил три раза.

Вошел Блюменфельд с пачкой корреспонденции и счетов.

— Что новенького, пан Блюменфельд?

— Вчера умер Виктор Гюго, — робко сказал музыкант и стал громко читать какой-то отчет.

— А наследство большое оставил? — воспользовавшись паузой, спросил банкир, рассматривая свои ногти.

— Шесть миллионов франков.

— Немалые деньги. В каких бумагах?

— В трехпроцентных французских облигациях и акциях Суэцкого канала.

— Бумаги солидные. А чем он занимался?

— Литературой…

— Литературой? — удивленно переспросил банкир, разглаживая бакенбарды и вскидывая глаза на Блюменфельда.

— Это был великий поэт, великий писатель…

— Немец?

— Нет, француз.

— Ах да, вспомнил: это он написал роман «Огнем и мечом»[49]. Мери мне как-то читала, очень интересно.

Блюменфельд не стал возражать; он прочел письма, набросал под диктовку ответы и, собрав бумаги, направился к двери, но банкир кивком головы задержал его.

— Кажется, вы играете на пианино?

— Я кончил консерваторию в Лейпциге и фортепианный класс Лешетицкого[50] в Вене.

— Очень приятно. Я очень люблю музыку, особенно нравятся мне восхитительные куплеты, которые Патти пела в Париже. О, вот это… — и он стал тихо напевать арию из какой-то пошлой оперетки. — У меня хороший слух, не правда ли?

— Великолепный! — сказал Блюменфельд, глядя на его большие уши в синих прожилках.

— Мне вот что пришло в голову: почему бы вам не позаниматься с моей Мери. Уроки ей давать не надо — она и так хорошо играет, — просто вы будете сидеть рядом и следить, чтобы она не ошибалась. Сколько вы берете за час?

— Сейчас я даю уроки дочери Мюллера. Он платит мне три рубля в час.

— Три рубля! Зато вам приходится тащиться на другой конец города, в халупе сидеть… и разговаривать с этим хамом Мюллером тоже удовольствие небольшое… а у меня вы во дворце будете сидеть.

— Там я тоже сижу во дворце, — промямлил Блюменфельд.

— Ну, ладно, там видно будет. Как говорится: свои люди, сочтемся, — сказал он в заключение.

— Когда мы начнем?

— Приходите сегодня после обеда.

— Хорошо, пан Гросглик.

— Позовите ко мне Штеймана.

— Сейчас, пан Гросглик.

Вошедший Штейман с беспокойством ждал распоряжений патрона.

Гросглик, засунув руки в карманы, молча прохаживался по кабинету, потом долго разглаживал бакенбарды и наконец решительно заявил:

— Я давно хотел вам сказать: меня раздражает постоянный звон стаканов и шипение газа.

— Пан Гросглик, мы приходим очень рано и вынуждены поэтому завтракать в конторе.

— И кипятите чай на газе. А кто за газ платит? Я! На мои деньги вы целыми днями распиваете чаи. Это какая-то нелепость! С сегодняшнего дня вы будете платить за газ.

— Но вы ведь тоже пьете…

— Да, и сейчас выпью. Антоний, принеси мне чаю! — громко крикнул он в переднюю, которая выходила в подворотню, и прибавил — Мне вот что пришло в голову. Так и быть, пейте, но за газ платите — вас много, и обойдется вам это недорого, а мне давайте чай в виде процента за пользование газовым устройством и помещением: ведь чай вы пьете в служебное время.

— Хорошо, я передам товарищам.

— Я делаю это для их же блага, потому что сейчас им неловко пить чай: их мучает совесть. А когда каждый заплатит за газ, он будет смело смотреть мне в глаза. Я забочусь об их нравственности, пан Штейман.

— У меня к вам просьба от имени товарищей.

— Говорите, только поскорей: мне некогда.

— Вы обещали в конце полугодия выдать наградные.

— А баланс как?

— Будет готов к сроку: они работают сверхурочно.

— Присядьте, пожалуйста, пан Штейман! Вы, наверно, устали, — вкрадчиво сказал банкир.

— Спасибо, пан Гросглик, меня ждет работа.

— Работа не гусь, из нее сало не вытопишь. Сядьте и послушайте, что я вам скажу: они очень рассчитывают на наградные?

— Они их честно заработали.

— Это я и без вас знаю.

— Простите, пожалуйста, пан Гросглик, — униженно и робко прошептал он.

— Я буду с вами откровенен, как с другом. Ну, сколько я могу им дать?

— Этого я не знаю.

— Допустим, тысячу рублей, — больше при всем желании не могу. Боюсь, мы закончим год с большим убытком.

— По сравнению с прошлым годом оборот увеличился вдвое…

— Ша! Раз я говорю с убытком, значит, так оно и есть. Итак, допустим я выдам тысячу рублей. Сколько у нас в конторе служащих?

— Пятнадцать.

— А в филиале?

— Пять.

— Значит, двадцать человек. Если разделить эту сумму да еще за вычетом процентов в штрафной фонд, сколько придется на каждого? Каких-нибудь тридцать — пятьдесят рублей! А теперь я вас спрашиваю: что можно сделать на такой мизер? Какая от них будет польза?

— При том небольшом жалованье, какое мы получаем, и эти несколько десятков рублей — большое подспорье.

— Пан Штейман, вы глупый человек и к тому же не умеете считать! — Банкир рассердился и забегал по комнате. — Раздать эти деньги все равно что швырнуть их в грязь. Сейчас я вам скажу, кто на что их потратит. Вы приобретете выигрышный билет, — я знаю: вы играете в лотерею. Перельман купит себе новую пиджачную пару, чтобы обольщать работниц. Блюменфельд накупит кучу дурацких нот. Кугельман подарит жене новую шляпку к весеннему сезону. Шульц отправится к мамзелькам. Вильчек… этот их не промотает, а даст в долг под хороший процент. А остальные? Растранжирят до последней копейки! Зачем же зря бросаться деньгами? Нет, как честный гражданин, я не могу этого сделать! — вскричал он, ударяя себя в грудь.

Штейман иронически улыбнулся.

Банкир заметил это и, сев за стол, сердито сказал:

— И вообще нечего рассуждать: не хочу и не дам! Лучше куплю на эти деньги новую мебель для столовой. И вы будете иметь удовольствие говорить: «У нашего патрона столовый гарнитур за тысячу рублей!» Это производит хорошее впечатление! — Он издевательски засмеялся.

Штейман уставился на банкира блеклыми, словно выеденными чернилами, глазами с красными веками и смотрел на него до тех пор, пока тот не стал ерзать на стуле.

— Ну, ладно, так и быть, выдам вам наградные. Знайте, что я умею ценить добросовестный труд, — сказал он, несколько раз пройдясь по комнате.

Затем, порывшись в несгораемой кассе, извлек оттуда пачку пожелтевших векселей и, внимательно просмотрев их, сказал:

— Вот тут векселя на полторы тысячи рублей.

— Фирмы Вассерман и К°, — бегло взглянув на них, заметил Штейман. — Они гроша ломаного не стоят.

— Это еще неизвестно. Правда, фирма объявила о своей несостоятельности, но дела ее еще могут поправиться. И она заплатит все сто процентов.

— Хорошо, если они за сто рублей заплатят пять, но они ни гроша не заплатят.

— Вот векселя, и я желаю вам получить по ним сто пятьдесят рублей за сто. Сейчас я перепишу их на вас.

— Спасибо, пан Гросглик. — Штейман с унылым видом отступил к двери.

— А векселя?

— В конторе и так бумаги хватает.

В конце концов он взял их и вышел.

Прежде чем приняться за дела, банкир вынул из кассы конторскую книгу и в графе «наградные» написал: «Тысяча пятьсот рублей».

Проделав эту операцию, он долго улыбался, с довольным видом разглаживая бакенбарды.

Вскоре в кабинет проскользнул высокий худой, франтовато одетый еврей с золотым пенсне на горбатом носу; у него была рыжая бородка клинышком, разделенные на прямой пробор волосы завивались мелкими завитками, как овечья шерсть, а карие глаза беспокойно перебегали с предмета на предмет. Он беспрестанно облизывал вывернутые, потрескавшиеся губы синеватого цвета и кривил их в презрительной усмешке.

Это был Клейн — близкий родственник банкира и его доверенное лицо.

Он вошел так тихо, что банкир не услышал. Окинув взглядом кабинет, бросил на кресло перчатки, на стул — шляпу и небрежно развалился на диване.

— Как поживаешь, старина? — закуривая папиросу, спросил он.

— Так себе. Ты меня напугал, Бронек! Крадешься, как вор.

— Ничего с тобой не сделается!

— Что нового?

— Много чего. Сегодня стало известно, что Фишбин прогорел.

— Пусть себе прогорает на здоровье. Ну что из себя представлял этот Фишбин? Он как музыкант, который головой, локтями, коленями, руками и ногами одновременно играет на десяти инструментах. Разве так дела делают? У одного заработал десятку, а другой его за дверь вытолкал.

— Говорят, на этой неделе на фабрике Гольдберга будет пожар, — шепотом сообщил Клейн.

— Такое несчастье богатому только на пользу.

— А что с Мотлем?

— Не говори мне о нем! Этот негодяй, мошенник, пройдоха хочет платить тридцать процентов!

— Ему тоже жить надо.

— Не болтай глупостей, Бронек! И ничего смешного тут нет: ведь я теряю около трех тысяч рублей.

— Ха-ха-ха! Ему как раз столько нужно, чтобы жениться! — Он, смеясь, расхаживал по кабинету и с любопытством заглядывал в несгораемую кассу.

Поймав его взгляд, Гросглик запер ее.

— Бронек, ты заглядываешься на кассу, как на свою невесту! — воскликнул он. — Даю тебе слово: она никогда тебе не достанется, и ты даже не поцелуешь ее! Ха-ха-ха! — Его позабавила мина Клейна.

А тот, усевшись рядом, стал что-то нашептывать ему на ухо.

— Мне это уже известно. Надо переговорить с Вельтом. Пан Блюменфельд!— крикнул он в открытую дверь конторы. — Телефонируйте Морицу Вельту и скажите, что я прошу его зайти по очень важному делу!

— Но об этом, Бронек, молчок! Мы съедим Боровецкого, прежде чем он успеет свариться.

— А я тебе говорю: вам его не съесть, потому что…

Договорить помешал вошедший служащий.

У него был такой испуганный и растерянный вид, что банкир вскочил с места.

— Пан Гросглик, пан Гросглик! Этот негодяй, этот подлец Тушинский, что он наделал!

— Что случилось? Говорите тише, тут вам не синагога!

— Получил вчера четыреста рублей и исчез. Я был у него на квартире — там пусто. Он забрал вещи и ночью уехал в Америку! В Америку уехал!

— Арестовать его, заковать в кандалы, в тюрьму посадить, в Сибирь сослать! — кричал банкир, размахивая кулаками.

— Я и сам хотел послать телеграмму, заявить в полицию, но это стоит денег… Поэтому мне нужно получить ваше разрешение.

— Мне денег не жалко. Пусть я лишусь состояния, но этого негодяя надо изловить! За свои четыреста рублей я его в тюрьме сгною!

— Может, вы распорядитесь открыть счет на связанные с этим расходы?

— А сколько это будет стоить? — уже спокойней спросил банкир.

— Точно не могу сказать, но в несколько десятков рублей вам это обойдется.

— Что, что? Я еще должен тратиться на этого негодяя! Да пусть он сдохнет! А кто его посылал за деньгами? — спустя минуту спросил он.

— Я, по вашему распоряжению. — Служащий сделал робкую попытку оправдаться.

— Вы посылали, вы и отвечайте. Не желаю больше ничего слышать! Четыреста рублей пропали по вашей вине, значит, вы за них в ответе!

— Пан Гросглик, я — бедный человек и честно прослужил у вас двадцать лет. У меня восьмеро детей! Я не виноват: ведь вы сами распорядились послать за деньгами этого негодяя, — жалобно причитал он, глядя на банкира так, словно вот-вот упадет ему в ноги.

— Вы отвечаете за кассу и обязаны знать своих подчиненных. Повторяю: деньги должны быть возвращены! Ступайте! — грозно сказал банкир и, повернувшись спиной, стал допивать чай.

Служащий постоял с минуту, бессмысленно глядя на широкую спину своего патрона и тоненькую струйку дыма от лежавшей на краю стола сигары, и, тяжело вздохнув, вышел.

— Он меня дураком считает. Небось поделили деньги с Тушинским. Знаем мы эти штучки!

— Пан Вельт! — объявил рассыльный.

— Проси! Бронек, поди скажи этому болвану: если деньги не найдутся, я упрячу его в тюрьму. Пан Вельт, входите, пожалуйста! — крикнул он, видя, что Мориц разговаривает с Вильчеком.

Мориц поздоровался и, в упор глядя на банкира, решительно сказал:

— Я пришел по вашему звонку. Но у меня к вам тоже есть дело.

— Да? Ну, это мы в два счета уладим, потому что я хочу переговорить с вами по одному весьма щекотливому делу.

— Так вот: фирме Адлер и К^0 требуется большая партия шерсти, и они обратились ко мне. Я могу поставить им шерсть, но для этого мне нужны деньги.

— Я вам дам деньги. А прибыль пополам, согласны?

— Конечно. Мы заработаем на этом пятнадцать процентов.

— Сколько вам нужно?

— Тридцать тысяч марок на Лейпциг.

— Хорошо, я вышлю по телеграфу. Когда вы едете?

— Сегодня ночью и через неделю вернусь.

— Решено! — весело воскликнул банкир.

Отодвинувшись от стола и пытливо глядя на Вельта, он закурил сигару. Мориц поправлял пенсне, кусал набалдашник трости и тоже внимательно смотрел на банкира.

— Что с хлопком?

— Половину продали.

— Знаю, знаю! Говорят, вы на этом заработали семьдесят пять процентов. А с остальным что?

— Сами переработаем.

— Как строительство?

— Через месяц подведем фабрику под крышу, через три установим машины, а в октябре пустим в ход.

— Вот это по-лодзински: раз-два и готово! — прибавил тише Гросглик и улыбнулся уголками губ. — Боровецкий — умный человек, но…

Он выжидательно замолчал, иронически улыбаясь, и лицо его окутал сигарный дым.

— «Но»? — с любопытством спросил Мориц.

— Он любит заводить романы с замужними женщинами, а фабриканту это не пристало.

— Делу это не помеха, и потом, он скоро женится. У него есть невеста.

— Невеста — не вексель, а простая расписка. Если по ней в срок не заплатишь, не объявят банкротом. Я очень люблю Боровецкого, так люблю, что, будь он наш, я выдал бы за него свою Мери, но…

— «Но»?.. — повторил опять Мориц, так как наступила продолжительная пауза.

— К моему большому огорчению, я вынужден причинить ему неприятность… И хочу просить вас заступиться за меня перед ним.

— В чем дело? — забеспокоился Мориц.

— Мне пришлось закрыть ему кредит, — с кислой миной прошептал банкир.

Он чмокал губами, грыз сигару, вздыхал, изображая искреннее сожаление, и при этом наблюдал за Морицем, а тот от волнения безуспешно пытался насадить на нос пенсне. Новость поразила его как гром, но он не подал виду и, поглаживая бороду, сухо сказал:

— Найдем в другом месте.

— Конечно, найдете, но я огорчен, что не смогу больше иметь с вами дело.

— Почему? — напрямик спросил Мориц; загадочный тон и физиономия банкира встревожили его.

— У меня нет свободного капитала, и потом, возможны убытки… разные неприятности… — Он увиливал от ответа, темнил, многозначительно умолкал, желая заставить Морица заговорить.

Но Мориц молчал. Он чувствовал: Гросглик действует по чьему-то наущению, но спрашивать не стал, чтобы не показать, как это для него важно.

— Пан Мориц, — расхаживая по кабинету, тихим, доверительным голосом заговорил банкир, — пусть это останется между нами, но я хочу спросить вас, как друг: зачем вы связались с Боровецким? Разве вы сами, без компаньона, не можете основать фабрику?

— У меня нет денег, — буркнул Мориц, продолжая внимательно слушать.

— Ну, это еще не причина! Для такого дельного, порядочного человека, как вы, деньги всегда найдутся. Почему я, к примеру, по первому вашему слову даю вам тридцать тысяч марок? Потому что доверяю вам и знаю: за свое доверие получу десять процентов.

— Семь с половиной, — уточнил педантичный Мориц.

— Я сказал так просто, для примера. С вами каждый согласится иметь дело, и вы быстро встанете на ноги. А связавшись с Боровецким, вы идете на риск. К чему вам это? Он большой специалист по красильной части, но не делец. Ну зачем он повсюду болтает, что надо улучшить качество лодзинской продукции! Это глупые разговоры! Что значит «улучшить качество», что значит «покончить с дешевкой»? Это его слова — причем очень глупые! — повысив голос, со злостью сказал он. — Если бы он придумал, как удешевить производство, расширить рынки сбыта, как повысить процентные ставки, вот это было бы умно! А ему захотелось произвести переворот в промышленности! В Лодзи у него этот номер не пройдет, а шею он себе может свернуть! Если бы это касалось только его, никто слова бы не сказал. Хочешь рисковать — твое дело. Взялся за гуж, не говори, что кишка тонка! И вообще, зачем ему фабрика?!

Кнолль предлагал ему двадцать тысяч годовых. Это хорошие деньги! Я сам, может, не имею столько. Так нет, он отказался. Ему, видите ли, фабрика понадобилась, чтобы «улучшить продукцию», чтобы Шае, Цукеру, Кноллю и вообще всем лодзинским фабрикантам испортить гешефт. Хотите знать, зачем это ему? Чтобы поляки могли говорить: «Вы производите дешевку, мошенничаете, эксплуатируете рабочих, а Боровецкий ведет дело честно, добросовестно и солидно!»

— Зачем загадывать так далеко вперед! — Мориц насмешливо фыркнул.

— Тут нет ничего смешного! Меня чутье никогда не обманывает. Когда Куровский основал фабрику, я предвидел, к чему это приведет, и говорил Глянцману: «Построй такую же! Упустишь время, и он съест тебя!» Он не послушался меня, и что же? Остался безо всего и работает в конторе у Шаи, потому что Куровский принимает на фабрику только поляков. И так поставил дело, что с ним трудно конкурировать, а через год будет брать за свои краски столько, сколько ему заблагорассудится. Это бы еще полбеды, но если одному поляку повезет, сюда нахлынут их целые полчища. Может, вы думаете, Травинский не составляет конкуренции Бляхману и Кесслеру? Он им всю коммерцию портит. Сам прибыли не получает — фабрика каждый год приносит дефицит — и другим мешает: снижает цены на товар, повышает жалованье мастеровым и рабочим. Строит из себя филантропа, а другие за это дорого расплачиваются! Вчера у Кесслера остановилась прядильня. Почему, спрашиваете? Потому что рабочие потребовали, чтобы им платили столько же, сколько у Травинского. Положение безвыходное! Ведь фабрика должна в срок поставлять товар заказчику. И ему пришлось согласиться. Если у Кесслера в этом году прибыль уменьшится на десять процентов, пусть благодарит Травинского. Тьфу! Это свинство, больше чем свинство — непростительная глупость! А тут еще Боровецкий сулится «повысить качество продукции». Ха-ха-ха! Это просто смешно! Но если он преуспеет, года через два объявится какой-нибудь Сосновский, а через четыре — таких филантропов будет уже восемь. Они начнут сбивать цены и через десять лет завладеют Лодзью.

Морица насмешил страх банкира.

— Нечего смеяться! Я не бросаю слов на ветер и знаю, с кем мы имеем дело. Нам с ними конкуренции не выдержать: на их стороне вся страна. Поэтому Боровецкого надо уничтожить. Мы должны осознать всю опасность положения и действовать заодно!

— А немцы? — спросил Мориц, поправляя пенсне.

— Эти не в счет! Они рано или поздно уберутся отсюда, а мы останемся! Речь идет о нас. Вы меня поняли, пан Мориц?

— Понял. Но если мой капитал у Боровецкого принесет большую прибыль, я остаюсь с ним, — прошептал Мориц, грызя набалдашник трости.

— Вот это по-нашенски! Но я вам ручаюсь: никакой прибыли вы не получите и можете потерять все.

— Посмотрим.

— Я вам добра желаю и высказываю мнение всех наших лодзинских коммерсантов. Ну подумайте сами, зачем им фабрики? Пускай себе живут в своих имениях, держат скаковых лошадей, охотятся, ездят за границу, шикуют там, чужих жен соблазняют, занимаются политикой. Так нет, им понадобилось «улучшать производство»! Они воображают, что от английского жеребца и водовозной клячи всенепременно родится лорд, со злостью и презрением сказал он.

— Если бы поляки могли жить в деревне и развлекаться, их не было бы в Лодзи.

— Пускай приезжают и работают сторожами, швейцарами, кучерами. У них это хорошо получается, по этой части они большие специалисты. Но зачем браться не за свое дело и портить нам коммерцию!

— До свидания и спасибо за предостережение!

— Я вам скажу, пан Мавриций, наши евреи — скоты, им бы только куш сорвать, в субботу повкусней поужинать да завалиться спать под перину, а о будущем они не думают. Ну, так как, пан Мориц?

— Там видно будет. Значит, вы решили совсем отказать Боровецкому в кредите?

— Не терять же мне из-за него всех клиентов!

— Заговор! — невольно вырвалось у Морица.

— Какой заговор? О чем вы говорите! Это просто самооборона. Будь на месте Боровецкого кто-нибудь другой, его можно было бы слегка придавить, и он испустил бы дух. Но Боровецкого знают как первоклассного специалиста по красильному делу. Посмотрите, как он наладил производство у Бухольца! И потом, у него большие связи, имя его известно в торговом мире, и он пользуется доверием.

— Это верно, и ему еще может улыбнуться счастье, — сказал Мориц и с этими словами вышел.

В конторе он заглянул за перегородку к Вильчеку.

— Пан Вильчек, у старика Грюншпана к вам дело, и притом спешное.

— Знаю, что это за дело. Передайте ему: мне не к спеху продавать участок. Я решил хозяйствовать на этой земле.

— Как хотите! — бросил Мориц и скрылся за дверью.

«Заговор», — думал он, шагая по Пиотрковской, и так был занят своими мыслями, что не заметил Зыгмунта Грюншпана, который, сидя в экипаже, подзывал его знаками.

— Ты что, знакомых уже не узнаешь! — воскликнул он.

— Здравствуй и прощай! Мне некогда!

— Я только хотел тебе сказать: приходи к нам в воскресенье: Меля приезжает.

— Она все еще во Флоренции?

— Да. Они с Ружей совсем помешались. Руже лень было писать отцу, так она по телеграфу передала ему целое письмо в двести сорок слов.

— Наверно, они там неплохо проводят время.

— Ружа скучает, а в Мелю влюбился какой-то итальянский граф и, кажется, собирается приехать в Лодзь.

— Зачем?

— Чтобы жениться на Меле.

— Глупости!

— Говорят тебе, настоящий граф! — воскликнул Зыгмунт, расстегивая сюртук.

— Там графский титул по дешевке можно купить.

Мориц очень торопился, и они расстались.

Как обычно, он направился на фабрику — ему доставляло удовольствие смотреть, как на глазах растут стены. Но сегодня он шел медленней: слова Грюншпана засели в голове, и он снова и снова мысленно возвращался к ним, хотя ему казалось, что банкир сгущает краски и опасения его не обоснованы.

Он смотрел на город, на длинные ряды домов, на столбы дыма из сотен труб, похожих в этот знойный день на красноватые сосновые стволы; прислушивался к гомону толпы, к немолчному, глухому шуму фабрик, к грохоту тяжело нагруженных телег, снующих во всех направлениях.

Читал вывески на бесконечных лавках, бесчисленные фамилии домовладельцев на табличках, разные объявления на балконах и в окнах.

«Мотль Липа, Хаскель Немножкис, Ита Аронсон, Иосиф Райнберг» и так далее. Сплошь еврейские фамилии, и только изредка среди них попадались немецкие.

«Наши, одни наши!» — с облегчением подумал он, и презрительная усмешка искривила его губы, а глаза злорадно сверкнули, когда он заметил фамилию не то польского сапожника, не то слесаря.

— Гросглик спятил! — сказал он про себя, окидывая взглядом море домов, лавок, фабрик, принадлежавших евреям, и прибавил шутливо: — Он серьезно болен. — И опасность ополячивания Лодзи показалась ему нереальной.

Глядя на город, он почувствовал: еврейскому могуществу никто и ничто не угрожает. «А тем более поляки!» — подумал он, отдавая поклон Козловскому.

Тот в светлой шелковой паре, желтых лакированных ботинках и блестящем цилиндре, который сдвигал со лба набалдашником трости, шел по другой стороне улицы и заглядывал в глаза встречным женщинам.

Об опасениях банкира Мориц больше не думал, а вот заговор против Боровецкого встревожил его не на шутку.

Судьба Кароля его мало трогала и фабрика интересовала лишь постольку, поскольку он вложил в нее свой капитал. Но рисковать он не любил, а сейчас они, похоже, сговорились против Боровецкого и сожрут его с потрохами.

«Это kein[51] гешефт!» — решил он и только сейчас понял причину затруднений, с которыми они сталкивались в последнее время.

Ясно, почему подрядчик, взявшийся поставлять кирпич на стройку, неожиданно отказал им. Это они запретили ему!

То, что тянули с утверждением проекта, находя в нем изъяны, тоже их рук дело!

И комиссия по надзору за строительством по их наущению приостановила работы, придравшись к тому, что стены недостаточно толстые.

И то, что немецкие фирмы отказались поставить в кредит машины, тоже подстроили они.

А кто распускал чудовищные, нелепые сплетни о Боровецком, которые могли подорвать их кредит? Люди, подкупленные Гросгликом, Шаей и Цукером!

«Это сто раз kein гешефт! Они его съедят!» — Морица одолевали мрачные мысли, и, подходя к фабрике, он уже обдумывал, под каким бы предлогом выйти из дела и при этом не испортить отношений с Боровецким.

III

Фабрика, которую Боровецкий купил у Мейснера и теперь перестраивал, находилась в одном из переулков, рядом с Константиновской улицей, в квартале маленьких фабричонок и кустарных мастерских, пришедших в упадок с развитием промышленности.

Вдоль кривых немощеных и грязных — переулков тянулись одноэтажные домишки с большими мансардами.

Громада мюллеровской фабрики и густой лес каменных труб словно придавливали эти покосившиеся, вросшие в землю хибарки.

Тротуары, верней, цепь выбоин и наполненных мусором колдобин, тянулись вровень с окнами обшарпанных лачуг.

На мостовой, где никогда не просыхали большие лужи, копошились чумазые, оборванные ребятишки, похожие на мокриц, которые вывелись в этих трущобах. Повсюду толстым слоем лежала угольная пыль. Вздымаемая проезжавшими телегами, она черным туманом висела над улицами, оседала на стенах домов, разъедала чахлую листву искривленных, анемичных деревьев, которые, точно калеки, стояли на тротуарах или протягивали из-за заборов обезображенные, узловатые ветви.

Монотонное сухое постукивание ткацких станков, серые остовы которых содрогались за тусклыми стеклами окон, сливались с мощным гулом фабрики Мюллера.

Мориц Вельт поспешно миновал этот обреченный на умирание квартал. Жалкие лачуги внушали ему отвращение, а чахоточное постукивание станков и едва тлевшая, готовая вот-вот угаснуть жизнь раздражали его.

Он любил шум больших машин. Гул могучего фабричного организма бодрил его, наполняя приятным ощущением силы и здоровья.

Взглянув на сотрясавшиеся от работы корпуса мюллеровской фабрики, он невольно улыбнулся, с одобрением посмотрел на стоявшую рядом прядильню Травинского, и взгляд его задержался на красных безмолвных строениях напротив, принадлежавших Бауму-старшему; их пыльные, затянутые паутиной окна были тусклы, точно глаза умирающего.

Отделенный от Травинского пустырем, Боровецкий строил, верней, перестраивал старую мейснеровскую фабрику, которую купил за бесценок, так как она несколько лет бездействовала.

Главный корпус надстраивали, и его фасад был обнесен лесами, леса высились во всех концах большого квадратного двора, и сквозь них краснели возводимые стены и мелькали силуэты рабочих.

— Добрый день, пан Давид! — сказал Мориц, увидев Гальперна.

Тот с зонтиком под мышкой стоял посреди двора и, задрав голову, смотрел на стройку.

— Добрый день! Скоро в Лодзи прибавится еще одна фабрика! Она растет как на дрожжах! «Пан Гальперн, — сказал мне доктор, — вы больны, вам надо лечиться и нельзя работать». Вот я и лечусь: разгуливаю по Лодзи и смотрю, как она строится. Это помогает лучше всякого лекарства.

— Вы не видели Боровецкого?

— Он только что был в прядильне.

Мориц вошел в низкое длинное строение с двускатной застекленной крышей.

Светлые помещения были загромождены деталями машин, грудами кирпича, рулонами толя; их оглашал гомон людских голосов, лязг и стук монтируемых станков, чьи остовы, подобные скелетам допотопных ящеров, перегораживали цеха. Пахло свежей известкой и — остро, едко — горячим асфальтом, которым покрывали пол в соседнем помещении.

— Мориц, пришли ко мне Яскульского! — крикнул Макс Баум.

В синей перепачканной блузе, с трубкой в зубах он устанавливал вместе с рабочими машины.

Яскульский (его Боровецкий взял на работу в самом начале строительства) выполнял разные поручения.

— Эй, ваше благородие! Пришлите сюда четырех рабочих посильней, да живо! — крикнул ему Баум, продолжая собирать с механиками станок, который надлежало поднять домкратом и установить на кирпичном основании.

Остановившись посередине цеха, так как не мог подойти ближе, Мориц о чем-то спрашивал Макса.

— Не морочь голову, в воскресенье поговорим! Кароль во дворе!— прокричал в ответ Макс.

Кароля Мориц увидел у огромных ямин, — в них ссыпали и тут же гасили известь. Сквозь завесу белой известковой пыли едва проступали белые силуэты рабочих и очертания телег.

Боровецкий, тоже весь в известке, вынырнул на минуту из белого облака и, поздоровавшись с Морицем, шепнул ему на ухо:

— Красильные машины не прислали! Отговариваются нехваткой.

— Не хотят продавать в кредит. Что же делать?

— Я уже написал в Англию. С опозданием и немного дороже, но машины будут! Черт бы побрал этих швабов! — сказал он со злостью.

Мориц промолчал и только пристально посмотрел на него, потом внимательным взглядом окинул фабрику, рабочих, стоявшие под чехлами станки во дворе, еще раз завернул к Максу, зашел на цементный склад к Яскульскому, словом, всюду побывав и с удвоенным вниманием ко всему присмотревшись, остался недоволен.

— Это тесто, а не известка, — сказал он, останавливаясь возле каменщиков.

— Пусть другие делают кладку хоть на песке, а я не желаю, чтобы потом все обрушилось мне на голову, — сказал Боровецкий.

— Я вчера подсчитал: перекрытия по проекту Моньера обойдутся на две тысячи дороже обычных.

— Зато по прочности они стоят все четыре! К тому же они огнеупорные.

— И поэтому ты предпочел их? — тихим голосом спросил Мориц, надевая пенсне.

— Да. Если случится пожар, сгорит, по крайней мере, один этаж, а не все.

— Ну иногда это не так уж страшно…

Кароль опешил и ничего ему не ответил. Мориц побродил еще немного по фабрике, с неудовольствием отмечая, что строят основательно, а это требует больших затрат.

Просмотрев в конторе ведомость по выплате жалованья, сказал письмоводителю, что рабочим платят слишком много. Он придирался ко всему, находя, что делается все чересчур добротно и потому обходится так дорого.

— Я знаю, что делаю, в ответ на его замечания сказал Кароль.

— Это будет не фабрика, а дворец. Такая роскошь нам не по карману!

— Дело не в роскоши, а в прочности, которая в конечном счете окупится, даже если обойдется немного дороже. Вон Блохманы построили дешево и теперь каждый год ремонтируют, потому что все разваливается. Ты же знаешь, я терпеть не могу грошовой экономии.

— Посмотрим, что это будет за polnische Wirtschaft[52], — насмешливо прошептал Мориц.

— Со временем сам убедишься, а теперь прощай! Ты сегодня не выспался и брюзжишь.

«Надо принять меры…» — подумал Мориц, покидая фабрику.

Кароль поднялся на леса посмотреть на работу каменщиков, забежал на соседний участок, куда свозили кирпич. Его можно было видеть у котлованов с известью, среди куч земли, штабелей строительного материала, среди въезжавших и выезжавших подвод. Попутно он отдавал распоряжения Яскульскому, а тот с застывшим на лице выражением испуга, тяжело дыша, опрометью кидался исполнять их. Несколько раз Кароль наведывался к Максу — и так без устали кружил по фабричному двору. И благодаря его неутомимой энергии и постоянному догляду фабрика росла на удивление быстро.

Жара, пыль, усталость были ему нипочем, и он наравне с рабочими на рассвете приходил на фабрику, а уходил вместе с ними в сумерках.

Макс не отставал от него: он увлеченно трудился, устанавливая с рабочими машины, и по вечерам отправлялся с ними в трактир и накачивался пивом. А спал всего несколько часов в сутки. И куда только девались его сибаритские привычки!

По возвращении из деревни приятели несколько охладели друг к другу; отчасти причиной тому была работа, в которую они ушли с головой, но не последнюю роль сыграли в этом слова, сказанные Боровецким, когда они уезжали из Курова.

Макс не мог забыть этого, и чем чаще думал об Анке, тем больше злился на Кароля, зачастившего к Мюллерам.

Эта двойная игра до глубины души возмущала его честную натуру.

И они все больше отдалялись друг от друга; сказывалась и несхожесть характеров, интересов, а также национальные различия. Кароль порой задумывался над этим и притворно сокрушался. А Макс тяжело переживал взаимное охлаждение и искренне огорчался, виня во всем Кароля.

Было около двенадцати часов, когда Кароль, покинув фабрику, пересек сад позади нее и вышел на другую улицу; там стоял одноэтажный дом, который тоже спешно переделывали, так как через несколько недель ожидался приезд Анки с паном Адамом.

Чтобы быть поближе к фабрике, Кароль временно поселился в мансарде. Когда он переоделся, фабричный гудок возвестил обеденный перерыв.

Он еще раз прочел записку Люции, которая назначила ему свидание в четыре часа в Хеленовском парке возле грота.

«Пора кончать с этим», — подумал он и на мелкие кусочки разорвал записку.

Он в самом деле хотел расстаться с ней; ему надоели и таинственные свидания каждый раз в другом месте, и вспышки ревности, и даже ее страстная любовь. Будучи к ней равнодушен, он не желал попусту тратить драгоценное время.

Ее пылкие ласки, поцелуи, объяти — все говорило о том, что она не только его любит, боготворит, но просто от него без ума; он же, притворяясь, что отвечает ей взаимностью, все время думал о том, как бы от нее избавиться, и злился оттого, что она не подавала к этому повода.

Кароль столовался у Баумов, благо жили они неподалеку, но сегодня, вместо того чтобы через сад и фабричный двор направиться к ним, он пошел в другую сторону. Приблизясь к домику рядом с роскошным особняком Мюллеров, он замедлил шаг и скользнул взглядом по окнам.

Чутье не обмануло его: в одном из них мелькнуло миловидное личико Мады, потом она выглянула в другое и наконец вышла наружу и остановилась в глубокой дверной нише.

— Обедать идете? — прошептала она, подняв на него свои голубые, точно фарфоровые, глаза.

— Да. А вы еще не обедали? — Он протянул ей руку.

— Нет еще. У меня руки грязные: я готовила обед, — смеясь, говорила она, вытирая руки о длинный голубой фартук.

— Что, кухня теперь в гостиной?— насмешливо спросил он.

— Я… там прибиралась… — пролепетала она, заливаясь ярким румянцем от страха, как бы он не догадался, что она высматривала его в окно. — Где это вы так запачкались? — спросила она, чтобы скрыть смущение.

— Запачкался? Где?

— Вот тут, под глазами. Можно я вытру? — В голосе ее звучала робкая просьба.

— Буду вам очень признателен.

Она послюнявила уголок платка и старательно вытерла запачканное место.

— И вот здесь еще! — показывая на висок, воскликнул Боровецкий, которого забавляла эта сцена.

— Нет, здесь чисто! Честное слово, чисто! — сказала она, внимательно осмотрев его лицо.

Он поцеловал ей руку, хотел поцеловать и другую, но она отступила назад, прикрыла золотистыми ресницами потемневшие от волнения глаза и с минуту стояла неподвижно, в растерянности теребя фартук.

Кароль при виде ее смущения улыбнулся.

— Раз вы надо мной смеетесь, я уйду, — обиженно прошептала она.

— Тогда я тоже пошел.

— Приходите вечером с паном Максом, я испеку яблочный пирог.

— А если придет один Макс? — не без коварства спросил он.

— Нет, нет, лучше вы один приходите, — вырвалось у нее, и, чувствуя, что краснеет, она убежала в дом.

Кароль с улыбкой посмотрел ей вслед и отправился обедать.

У Баумов многое переменилось с зимы, и отовсюду веяло грустью и запустением.

Огромные корпуса затихли, словно вымерли: на фабрике осталась только четвертая часть рабочих.

По заросшему травой пустынному двору бродили куры и собаки, которых теперь на день не сажали на цепь; из-за пыльных, затканных паутиной окон доносился, навевая сон, негромкий, монотонный стук ткацких станков, но за стеклами не видно было ни снующих людей, ни работающих машин. Там, где жизнь должна была бить ключом, царила гробовая тишина.

Даже сад пришел в запустение, — иные деревья засохли и протягивали к небу голые сучья, иные сиротливо стояли среди сорняков, буйно разросшихся на некошеных, незасеянных газонах.

Наводил уныние и дом: со стен местами облупилась штукатурка, ступеньки на веранду подгнили и просели, а дикий виноград, едва успев зазеленеть, неизвестно почему засох, и теперь его плети свисали желтыми грязными лохмотьями.

На клумбах под окнами из густой травы и чертополоха кое-где выглядывали белые головки нарциссов да желтел молочай.

Посыпанные гравием дорожки были изрыты кротами и заросли травой, а ветром нанесло на них сор.

В комнатах царила гнетущая тишина и пахло затхлостью, словно они были нежилые.

Старик Баум рассчитал всех служащих, оставив в конторе только Юзека Яскульского да несколько женщин на складе.

Фабрике грозило банкротство; дом пропах лекарствами, так как жена Баума уже несколько месяцев хворала.

Берта с детьми уехала к мужу, и из всех домочадцев остались только вечно страдавшая флюсом фрау Аугуста с подвязанной щекой, по пятам за которой ходили кошки, старик Баум, целые дни пропадавший на фабрике, в каморке во втором этаже, да Юзек с пуще прежнего испуганной физиономией.

Боровецкий прошел прямо в комнату к больной, чтобы осведомиться о ее здоровье.

Обложенная подушками, она полусидела на кровати, уставясь безжизненными, блеклыми глазами в окно, за которым покачивались ветки.

Улыбаясь бесконечно печальной улыбкой, она держала в руке чулок, но не вязала.

— Добрый день, — отвечала она на приветствие Кароля и прибавила: — А Макс пришел?

— Нет еще, но сейчас придет.

Она вызывала у него безотчетную жалость и сочувствие, и он стал расспрашивать ее, как она провела ночь, как себя чувствует, словом, обо всем том, что подобает в таких случаях.

— Хорошо, хорошо! — отвечала она по-немецки и, словно пробудясь от долгого сна, оглядела комнату, задержала взгляд на развешанных по стенам фотографиях детей и внуков, потом перевела его на качающийся маятник и попыталась вязать, но чулок выпал из ее исхудалых, обессилевших рук. Хорошо, хорошо, — машинально повторяла она, глядя на резные листья акаций за окном.

Она словно не замечала ни фрау Аугусту, которая несколько раз заходила в комнату и поправляла ей подушки, ни стоявшего возле постели мужа и покрасневшими глазами смотревшего на ее осунувшееся серо-желтое лицо.

— Макс! — прошептала она, услышав шаги сына, и ее безжизненное лицо мгновенно преобразилось.

Макс поцеловал ей руку.

Она прижала к груди его голову, погладила по волосам, а когда он вышел в столовую, снова уставилась в окно.

Обедали молча и за столом долго не засиживались: царившая в доме печаль действовала на всех угнетающе.

Старик Баум изменился до неузнаваемости: еще больше похудел, сгорбился, лицо у него потемнело, и глубокие, точно вырезанные на дереве, морщины пролегли около носа и рта.

Он пытался поддерживать разговор, осведомлялся, как обстоят дела на фабрике, но на полуслове умолкал, задумывался и, перестав есть, смотрел в окно на стены мюллеровской фабрики, на блестевшую на солнце стеклянную крышу прядильни Травинского.

Сразу после обеда он отправлялся на фабрику, обходил пустые цеха, осматривал бездействующие станки, а потом, затворясь в конторе, смотрел на город: на тысячи домов, фабрик, труб и с невыразимой тоской прислушивался к клокочущей жизни.

В последнее время он никуда за пределы фабрики не выходил, обрекая себя вместе с ней на умирание.

Фабрика, по выражению Макса, была при последнем издыхании.

И никакие усилия не могли ее спасти.

Она должна была погибнуть в борьбе с паровыми гигантами, а Баум не понимал этого, верней, не хотел понять и решил бороться до конца.

Макс и зятья убеждали его заменить ручной труд машинным, то же советовали ему и немногие старые друзья, предлагая кредит или даже наличные деньги.

Но он об этом и слышать не хотел.

Продукция его не продавалась: весенний сезон был неблагоприятным для всей Лодзи. Он увольнял рабочих, сворачивал производство, ограничивал свои потребности, но продолжал упорствовать.

Вокруг него образовалась пустота; в городе открыто говорили, что старик Баум помешался, над ним смеялись и постепенно его стали забывать.

Боровецкий ушел сразу же после обеда и, после гнетущей обстановки этого дома, вздохнул свободно только на Пиотрковской.

До свидания с Люцией у него еще оставалось время, и он решил зайти к Высоцкому.

Тот рассеянно поздоровался с ним: в приемной сидело несколько пациентов и он был очень занят.

— Извините, я приму еще одного больного, и тогда мы пойдем к маме.

Боровецкий присел к окну и оглядел маленький кабинет, буквально забитый всевозможными инструментами и пропахший карболкой и йодоформом.

— Пошли! — сказал наконец Высоцкий, выпроводив старого еврея, которому долго втолковывал, что ему надо делать.

— Пан доктор, пан доктор! — просительно воскликнул еврей, возвращаясь от двери.

— Слушаю!

— Пан доктор, значит, я могу не опасаться? — тихим, дрожащим голосом спросил он, тряся от волнения головой.

— Я вам уже сказал: у вас нет ничего опасного, надо только выполнять все мои предписания.

— Большое спасибо! Я буду делать все, что вы велели, мне нельзя болеть: у меня гешефт, жена, дети, внуки. Но все-таки я опасаюсь… Скажите, пан доктор, я могу не опасаться?

— Сколько раз вам надо повторять одно и то же!

— Хорошо, хорошо, но я вспомнил одну вещь. У меня есть дочка, так вот она заболела, чем, не знаю, не знали этого и лодзинские доктора. Она очень похудела и была бледная, как эта стена, нет, что я говорю, как чистый мел. У нее ломило суставы, болели руки, спина. Повез я ее в Варшаву. «Ей поможет только Цехоцинек!» — сказал доктор. «Хорошо, — говорю. — А сколько будет стоить этот Цехоцинек?» — «Двести рублей!» Откуда же мне взять столько денег! Тогда обратился я к другому врачу. Он говорит: надо сделать разминание. И велел мне выйти из кабинета. Вышел я и слышу: моя Ройза кричит. Я испугался за нее: ведь я — отец! И говорю, вежливо так, через дверь: «Пан профессор, так нельзя!» Он обозвал меня дураком. Ну ладно, думаю, буду молчать. Но когда она опять закричала, я рассердился и сказал уже не так вежливо: «Пан доктор, так нельзя! Я полицию позову, — она порядочная девушка!» Он выставил меня за дверь, сказав, чтобы я не мешал. Жду на лестнице, выходит Ройза, красная как кумач, и говорит, что чувствует приятность в костях. Через месяц она была совсем здорова, так помогло ей… не знаю, как это правильно называется… разминание.

— Массаж. Говорите скорей, — мне некогда!

— Пан доктор, может, и мне нужно сделать такое разминание? Вы не думайте, я рубля не пожалею. До свидания! Прошу прощения! Меня здесь больше нет! — поспешно ретируясь, бормотал он, так как Высоцкий наступал на него с таким грозным видом, словно хотел вышвырнуть за дверь.

Но в кабинет тут же пролезла толстая еврейка.

— Пан доктор, пан доктор, мне грудь заложило, дышать совсем не могу, — стонущим голосом говорила она.

— Одну минуточку! Может, вы пройдете в гостиную к маме? А я, как только освобожусь, присоединюсь к вам.

— Любопытные экспонаты!

— Еще какие! Старик, который только что вышел, целый час морочил мне голову и в результате, воспользовавшись вашим приходом, не заплатил за визит.

— М-да, неприятно! Но это, наверно, случается нечасто.

— У евреев такая забывчивость — обычное явление. Приходится им напоминать, а это, согласитесь, малоприятно, — говорил доктор, провожая Кароля в гостиную, и голос у него был печальный.

Боровецкий познакомился с Высоцкой, когда привез ей письмо от Анки, и с тех пор несколько раз бывал у нее по поручению невесты.

В полутемной комнате со спущенными шторами и задернутыми портьерами она сидела в кресле у незанавешенного окна в полосе яркого солнечного света.

— Я ждала вас вчера, — сказала она, протягивая ему тонкую, изящную руку с длинными пальцами.

— Простите, не смог вырваться: привезли машины, и мне до самого вечера пришлось следить за их разгрузкой.

— Очень жалко. Надеюсь, вы не в претензии на меня за то, что я отнимаю у вас время.

— Я к вашим услугам.

Он опустился рядом на низенький пуф, но тотчас отодвинулся в тень, так как было нестерпимо жарко. А она сидела на солнце, и оно освещало ее стройную фигуру, смуглое лицо со следами былой красоты, золотило черные волосы и искрилось в больших карих глазах.

— Вам не жарко?

— Я люблю погреться на солнце. Что, у Мечека много больных?

— Несколько человек в приемной.

— Евреи и рабочие?

— Кажется, да.

— Увы, других пациентов у него нет, и, самое печальное, он не стремится их иметь.

— Он качеству предпочитает количество. Работы больше, но в материальном отношении это, наверно, одно и то же.

— Дело не в том, сколько он зарабатывает: в конечном счете мы живем на оставшийся капитал. Но нельзя же столько сил отдавать этим безусловно несчастным, но страшно нечистоплотным евреям и разным нищим, которые его осаждают. Конечно, облегчать страдания бедняков — наш долг, но было бы естественней, если бы ими занимались доктора, не принадлежащие к нашему кругу, — они менее впечатлительны, так как с детства привыкли видеть нищету и грязь.

Она нервно передернулась, на ее красивом лице появилось выражение безмерной гадливости, и, словно почувствовав неприятный запах, она поднесла к носу кружевной платочек.

— Ничего не поделаешь, Мечислав любит своих пациентов и поступает так из соображений высшего порядка, — с иронией заметил Кароль.

— Против этого я ничего не имею. И допускаю, что каждый мыслящий человек должен верить в какую-то возвышенную, пусть даже химерическую, идею, иначе трудно смириться с окружающей нас ужасной действительностью. Согласна: можно посвятить жизнь служению идее, но если она облачена в грязные лохмотья, это выше моего понимания!

Она замолчала и, так как цинковые крыши ослепительно блестели на солнце, заслонила окно бледно-зеленой шелковой ширмочкой с изображением золотых птиц и деревьев.

Еще некоторое время она сидела молча, повернув к нему голову, залитую призрачным золотисто-зеленым светом, и наконец, понизив голос, спросила:

— Вы знаете Меланию Грюншпан? — Фамилию она произнесла с оттенком брезгливости.

— Встречался с ней в обществе, но знаю мало.

— Жалко! — прошептала она и с величественным видом прошлась несколько раз по комнате.

Постояла у двери в кабинет сына, прислушиваясь к доносившимся оттуда приглушенным голосам. Потом устремила взгляд на залитую палящим солнцем, грохочущую улицу.

Кароль с любопытством наблюдал за ее поистине царственными движениями и, хотя в полумраке комнаты не мог разглядеть ее лица, догадывался, что оно выражает беспокойство.

— А вам известно, что панна Меля влюблена в Мечека? — напрямик спросила она.

— Что-то такое слышал, но не придавал значения. Значит, в городе уже судачат об этом! Но ведь это просто неприлично! — прибавила она громче.

— Разрешите, я поясню. Говорят, любовь взаимная, и пророчат скорую свадьбу.

— Пока я жива, этому не бывать! — прерывающимся от волнения голосом воскликнула она. — Я никогда не допущу, чтобы мой сын женился на какой-то Грюншпан!

Ее карие глаза потемнели и приобрели медный оттенок, а красивое гордое лицо пылало гневом.

— У панны Мели репутация благовоспитанной умной барышни, к тому же она очень богата и хороша собой…

— Это неважно. Она — еврейка, и этим все сказано! — прошептала она с нескрываемым презрением и ненавистью.

— Ну и что с того? Ведь она любит вашего сына и любима им, значит, ни о каком неравенстве речи нет, — сказал он. Его раздражала и вместе забавляла ее нетерпимость.

— Мой сын волен влюбляться в кого угодно, даже в еврейку, но породниться с чуждой, враждебной нам расой не имеет права.

— Позвольте с вами не согласиться!

— Тогда почему же вы сами женитесь на Анке, а не на лодзинской еврейке или немке?

— По той простой причине, что ни еврейка, ни немка не нравится мне настолько, чтобы жениться. Но если бы это было так, я ни минуты не колебался бы. Я не признаю расовых и кастовых предрассудков и считаю это пережитком прошлого, — совершенно серьезно сказал он.

— Ослепленные страстью, вы не желаете ничего знать. Не желаете думать о завтрашнем дне, о своих будущих детях, о судьбе целых поколений, — заломив в отчаянии руки, говорила она с возмущением и горечью.

— Почему вы так считаете? — спросил он и посмотрел на часы.

— Иначе вы не допускали бы, чтобы еврейки становились матерями ваших детей, иначе вы испытывали бы к ним отвращение и понимали, что это совершенно чуждые нам женщины. Они исповедуют другую религию, у них нет ни моральных устоев, ни чувства патриотизма, наконец, они лишены самой обыкновенной женственности. Бездушные и кичливые, они безнравственно торгуют своей красотой. Это куклы, которыми движут низменные инстинкты. Женщины без прошлого и без идеалов.

Боровецкий встал: этот разговор смешил и одновременно сердил его.

— Пан Кароль, у меня к вам большая просьба: поговорите с Мечеком, объясните ему всю несообразность этого шага. Я знаю, он считается с вашим мнением и, может, как родственника, скорей послушается вас. Поймите, я без содрогания не могу подумать, что дочь какого-то корчмаря, презренного афериста будет хозяйничать тут, где все напоминает о четырехвековой истории нашего рода. Что сказали бы они на это! — с горечью вскричала она, широким жестом указывая на портреты сенаторов и рыцарей, которые золотыми пятнами мерцали в темноте.

Боровецкий язвительно усмехнулся и, дотронувшись до заржавелых доспехов в простенке между окнами, решительно и твердо сказал:

— Мертвецы! Археологическим экспонатам место в музеях. В жизни некогда заниматься призраками.

— Вы все подвергаете осмеянию! Прошлое для вас тоже предмет насмешек. Вы запродали душу золотому тельцу! Традиция, по-вашему, мертва, благородство — условность, добродетель — нелепый, достойный сожаления предрассудок.

— Нет, это не так, просто в теперешней жизни они ни к чему. Ну какое отношение к сбыту ситца имеет знатное происхождение? И разве кредит для строительства фабрики я получаю благодаря именитым предкам? Его дают мне евреи, а не воеводы. И вообще, традиции и тому подобный хлам — это балласт; он, как заноза, мешает быстрой ходьбе. Современный человек, если он не хочет попасть в кабалу, должен освободиться от всяческих уз, порвать с прошлым, забыть о благородстве и прочих условностях, ибо это только ослабляет волю, лишает сил в борьбе с противником, который страшен тем, что ему одинаково чужды такие понятия, как совесть и традиция. Он сам олицетворяет свое прошлое, настоящее и будущее, цель и средство для ее достижения.

— Нет, нет! Но оставим этот разговор. Может, вы и правы, но я все равно никогда с вами не соглашусь. Панна Меля написала Мечеку письмо из Италии. Прочтите его — это не бестактно с моей стороны, поскольку там есть несколько строк для меня.

В длинном письме, написанном ровным убористым почерком деловых бумаг, Меля с несколько аффектированной восторженностью делилась своими впечатлениями об Италии. Но там, где она писала о себе, о доме, о близком свидании с Высоцким, оно было проникнуто неподдельной нежностью, которая выдавала затаенную любовь и тоску.

— Очень хорошее письмо!

— Банальное и до смешного восторженное. И ничего оригинального — все почерпнуто из Бедекера. Она просто интересничает.

Тут в комнату стремительно вошел Высоцкий, — бледный, усталый, с галстуком на боку и растрепанными волосами.

Он стал оправдываться, что не мог прийти раньше, но тотчас снова исчез: его вызвали по телефону на фабрику к рабочему, которому размозжило машиной руку.

Боровецкий тоже собрался уходить.

— Сделайте то, о чем я вас просила, — сказала она, крепко пожимая ему руку.

— Сперва я должен сам убедиться, как обстоит дело. Может, ваши опасения напрасны.

— Дай-то Бог, чтобы это было так! Когда мы увидимся?

— Через две недели приедет Анка, и я сразу же приведу ее к вам.

— А на именинах Травинской в воскресенье вы будете?

— Непременно.

Она пошла проводить его, но, открыв дверь в приемную сына, отшатнулась и позвонила прислуге.

— Марыся, открой окно, пусть проветрится! Я проведу вас другим ходом.

И повела его через анфиладу полутемных комнат со спущенными шторами, со старинной мебелью и выцветшими, местами порванными гобеленами, с портретами и картинами на исторические сюжеты по стенам. Тут было мрачно и уныло, как в монастыре.

«Сумасшедшая!» — думал Кароль, шагая по Пиотрковской улице. И все же он сочувствовал Высоцкой и во многом с ней соглашался.

Жара усилилась. Над Лодзью огромным серым балдахином висел дым, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь него, заливали город нестерпимым зноем.

По тротуарам медленно плелись пешеходы, лошади стояли понуря головы, движение стало менее оживленным, в лавках тоже царило затишье, только фабрики гудели с неослабной силой, изрыгая дым и выплескивая в канавы разноцветные стоки, словно это был пот, которым истекали вконец измученные живые существа.

Изнемогая от жары, Боровецкий зашел в кондитерскую выпить оранжад.

Там было прохладно и безлюдно, только на веранде под полотняным навесом сидел Мышковский. Он поднял на Боровецкого тяжелый сонный взгляд.

— Ну и жарища! — сказал он, протягивая Боровецкому потную руку.

— Этого следовало ожидать!

— Хорошо бы за городом пивка выпить. Одному неохота ехать, а вдвоем было бы веселей.

— Разве что в воскресенье, а сейчас мне некогда.

— Не везет мне да и только! Сижу тут уже шестой час и никого не могу соблазнить. Заходил Мориц — отговорился делами. Этот фат Козловский тоже отказался, каналья. Что прикажете делать в такую жару да еще в одиночестве? — У него был такой жалостливый голос, что Боровецкий невольно рассмеялся.

— Вам смешно, а я изнемогаю от жары и умираю от скуки.

— А почему бы вам не вздремнуть?

— Я и так проспал тридцать часов подряд, больше не могу! Даже поссориться не с кем! Как, вы уже уходите? Пришлите ко мне кого-нибудь, хотя бы Леона Кона. Его местечковые манеры всегда меня выводят из себя, а сегодня это как раз то, что надо.

— А на фабрику вы не идете?

— А зачем? Деньги у меня пока есть, кредит тоже еще не исчерпан, можно и подождать. Порцию мороженого — шестую! — крикнул он кельнеру, а когда Кароль вышел, откинулся на спинку стула и сквозь плющ, отгораживающий кафе от улицы, сонным взглядом уставился на извозчичьих лошадей, которые безостановочно взмахивали хвостами, отгоняя мух.

Боровецкий заторопился в Хеленов.

Там было тихо и прохладно.

Молодые деревца всеми своими листьями тянулись к солнцу, отбрасывая дрожащие тени на белые ресторанные столики.

Ярко-зеленым ковром, пестрящим красными и желтыми тюльпанами, расстилались газоны, окаймленные песчаными дорожками и посыпанными гравием аллеями, над которыми летали ласточки.

В зверинце дремали разморенные жарой звери. Около угловой клетки толпились дети и дразнили обезьян, вопя от восторга, когда те начинали метаться как безумные и пронзительно кричать.

Узкие, заплетенные диким виноградом аллейки сияли молодой яркой зеленью и отражались в продолговатом пруду; и когда всплескивала рыбка или ласточки касались острым крылом воды, по его гладкой, отливающей перламутром поверхности пробегала темная рябь.

В прозрачной воде стаями проплывали золотистые карпы.

Войдя в тенистую аллею, которая вела мимо пруда в верхнюю часть парка, Кароль увидел сквозь заросли дикого винограда Каму и Горна — они сидели на берегу и кормили карпов.

Кама без шляпы, с падающими на лоб волосами, разрумянившись и от души веселясь, крошила рыбам хлеб, а когда те высовывали из воды свои жадно раскрытые, круглые рты, грозила им ивовым прутом и, заливаясь детски беспечным смехом, поминутно поворачивала к Горну оживленное лицо; он сидел чуть повыше, прислонясь спиной к увитой диким виноградом решетке, не меньше Камы увлеченный забавным зрелищем.

— Мило, дети мои, очень мило! — воскликнул Кароль, подходя к ним сзади.

— Ой, мамочки! — вырвалось у Камы, и она закрыла руками раскрасневшееся лицо.

— Ну что карпы? Едят?

— Еще как! На целых десять копеек булок слопали, — с живостью отвечала она и стала рассказывать, какие они смешные.

Говорила она сбивчиво, не в силах побороть смущения.

— Расскажешь об этом в присутствии тети, ладно? Ну, я пошел! Желаю приятно провести время! — сказал он, отметив не без злорадства, как при упоминании о тетке Кама побледнела и нервным движением откинула со лба волосы.

— А вот и расскажу, все расскажу…

— Пан Горн, зайдите завтра к Шае, — он приехал и обещал принять вас на работу. Мне Мюллер передал.

— Благодарю вас. Очень рад…

На самом деле он нисколько не обрадовался, озадаченный тем, что Кароль застал его за таким недостойным взрослого человека занятием, как кормление рыб.

— Не буду нарушать вашу идиллию. Прощайте!

Сказал и пошел прочь. Его догнала Кама, заступив дорогу и оправляя измятое платье, она заговорила прерывающимся от волнения голосом:

— Пан Кароль… Золотой, дорогой пан Кароль, не рассказывайте тете…

— Почему? Ведь тетя разрешила тебе пойти гулять.

— Да, конечно. Но, видите ли, пан Горн такой несчастный… такой бедный… он поссорился с отцом, у него денег нет… Вот я и хотела, чтобы он немного развлекся… Тетя разрешила, но…

— Не понимаю, чего ты от меня хочешь? — наслаждаясь ее растерянностью, спросил он.

— Если вы скажете, надо мной станут смеяться, дразнить, и я буду такая же несчастная, как пан Горн… его прогнали с работы, у него нет денег, и еще он с отцом поссорился…

Она говорила торопливо, сбивчиво, глаза ее наполнились слезами, губы горестно искривились и дрожали.

Кароль видел: она сейчас заплачет.

— А если я все-таки скажу, тогда что? — шутливо спросил он, заправляя ей за уши пряди черных волос.

— Тогда и я скажу, что вы ходили на свидание. Ага, попались! — торжествующе воскликнула она.

Слезы у нее мгновенно высохли, и волосы снова упали на лоб. А розовые ноздри раздувались, как у жеребенка, который вот-вот взбрыкнет, глаза блестели, и на лице появилось плутовато-задорное выражение.

— С кем же у меня, по-твоему, свидание? — с улыбкой спросил он.

— Не знаю. Но ведь не ради свежего воздуха оказались вы в такое неурочное время в парке, — сказала она, заливаясь веселым смехом.

— Однако ты сообразительная девочка! Так и быть, не скажу тете, что ты ходила в Хеленов утешать пана Горна.

— Спасибо! Я вас очень-очень люблю! — обрадованно воскликнула она.

— Больше Горна?

Не ответив, она побежала кормить рыб.

Из верхней части парка он видел на другой стороне пруда на фоне вьющейся зелени их склоненные над водой головы, и время от времени по зеркальной водной глади до него долетал звонкий смех.

Люции еще не было.

И он стал прохаживаться по узким дорожкам — безлюдным и тенистым.

В зарослях сонно чирикали птицы, сонно шелестели листья, издалека, как сквозь сон, слышался приглушенный городской шум.

Над головой голубело небо, в отдалении сквозь деревья блестела вода, мелькали среди зелени красные платья девочек, по листьям ползли, растопырив крылья, майские жуки.

Присев на скамейку в главной аллее, у спуска к пруду, он наблюдал за детьми, тихо игравшими под присмотром дремлющих бонн. Над ними сонно покачивались деревья, рассевая пятна мерцающего света, которые причудливыми узорами покрывали газоны.

Нарушая безмолвие, из города порой долетал глухой гул и, растворяясь в тишине, тоже молкнул; из зверинца доносилось рычание; чьи-то голоса оборванной гаммой оглашали нагретые солнцем аллеи.

И опять воцарялась тишина.

Только ласточки неутомимо петляли над парком; они проносились над самыми головами детей, стороной облетая деревья, людей, ни на миг не замедляя свой стремительный лет.

Из дремотного забытья Кароля вывел явственный сухой шелест шелка; он поднял глаза и безотчетно шагнул вперед.

Навстречу ему шла Люция.

Над головой у нее колыхался светло-лиловый зонтик, окрашивая в теплые тона печальное лицо и широко раскрытые глаза.

Почти одновременно заметив друг друга, они непроизвольно протянули руки.

Ее бледное лицо просияло, глаза заблестели от счастья, еще ярче заалели губы, и она подалась вперед, точно хотела кинуться в объятия, но внезапно набежавшая тучка заслонила солнце и на землю упала серая тень, словно коснувшись их душ грязной тряпкой. Люция нервно вздрогнула, протянутая рука безжизненно упала, лицо омрачилось, сжались, как от боли, побелевшие губы, и, отведя отрешенный, погасший взгляд, она стала медленно спускаться к пруду.

Охваченный каким-то странным волнением, он машинально двинулся следом за ней.

Она обернулась, и в глазах ее, смотревших все так же сурово, уже блестели слезы радости.

А он снова сел на скамейку, глядя перед собой, словно все еще видел ее сияющие глаза, но, дотронувшись пальцами до внезапно отяжелевших, горячих век, вздрогнул всем телом, как от холода. И не зная зачем, встал, подошел к лестнице и долго смотрел на ее колебавшуюся в струях марева стройную фигуру, от которой на зеркальную поверхность пруда ложилась длинная тень.

Потом вернулся на прежнее место и сел, прислушиваясь к голосу сердца и ни о чем не думая.

Под опущенными веками вспыхнул ослепительный свет, — это набежавшая на солнце тень соскользнула, как накидка с опущенных плеч, и яркий свет залил парк; в чаще громко защебетали птицы, дети с криком носились по дорожкам, а деревья, сонно шелестя, словно играючи, роняли листья, которые, описывая в воздухе круги, плавно опускались на пушистую траву; время от времени, подобно далекой канонаде, доносился городской шум.

Кароль смотрел на полосу света, которая искрилась и дрожала на дорожке.

«Так выражают презрение», — подумал он, вспоминая взгляд Эммы, ее безжизненно повисшую руку и то, как она вздрогнула, словно внезапно очнувшись.

Ему захотелось рассмеяться, но смех застрял в горле; им овладели горечь и свинцовая усталость.

И он медленно побрел к гроту.

Люция была уже там и, пренебрегая осторожностью, бросилась ему на шею.

— Что ты делаешь? Кругом люди! — озираясь, злобно зашипел он.

— Прости! Ты давно меня ждешь? — смиренно спросила она.

— Почти час и уже собрался уходить: мне ведь некогда.

— Пойдем за оранжерею, посидим под яблонями, там никогда никого не бывает, — тихо, просительным тоном сказала она.

Он согласился молча.

Они пошли под руку, так тесно прижимаясь друг к другу, что бедра их соприкасались.

Люция поминутно заглядывала ему в глаза, льнула к нему, томно улыбалась жаждущими поцелуев губами, пылая жаром полдневного солнца и неукротимой жаждой наслаждений.

Она была сегодня пленительно хороша; тонкий, шелестящий шелк цвета бордо падал мягкими складками и, распаляя воображение, обрисовывал роскошные плечи, пышную грудь и обольстительные бедра.

Высокий, отделанный кружевами воротник а-ля Медичи оттенял красивое смуглое лицо, сиявшее молодостью и здоровьем; в обрамлении черных бровей и ресниц лучились чудесные фиалковые глаза, и Каролю казалось, он ощущает на лице их обжигающее прикосновение. Это горячило кровь, ослабляя твердое решение порвать с ней. Жаль было лишиться чувственных, огненных поцелуев, пламенных взоров, горячего дыхания, страстного шепота и объятий — этого неисчерпанного до дна наслаждения.

В чувственном порыве, который усиливала горечь, испытанная при встрече с Люцией, он стал страстно целовать ее.

Они целовались так долго, с таким самозабвенным упоением, что она смертельно побледнела и в состоянии близком к обмороку бессильно повисла у него на шее.

— Карл, я умираю! — в любовном экстазе шептала она посиневшими губами.

Придя немного в себя, она открыла глаза и, жадно глотая воздух, жалобно прошептала:

— Я люблю тебя! Но не целуй меня так: мне делается дурно!

Скрытые от посторонних глаз оранжереей и низко свисавшими яблоневыми ветвями, они сели у стены на тачку, и она, склонив голову ему на плечо, долго молчала.

Он обнял ее, гладил побледневшее лицо, нежно целовал отяжелевшие, опущенные веки, из-под которых выкатилась слеза.

— Что с тобой? Почему ты плачешь?

— Не знаю, не знаю, — отвечала она, и по лицу ее заструились слезы, а грудь вздымалась от сдерживаемых рыданий.

Он вытирал ей слезы, целовал, шептал слова утешения, но тщетно: она плакала, как обиженный ребенок, и не могла успокоиться.

Порой она улыбалась, но новая волна слез, застилая фиалковые глаза, прогоняла улыбку.

У Кароля беспокойство сменилось раздражением.

Слезы подействовали на него отрезвляюще: страсть улеглась, и он сидел растерянный, не зная, что это: истерический припадок или просто расходившиеся нервы.

Напрасно допытывался он, что с ней. Не отвечая и не переставая судорожно рыдать, она прятала голову у него на груди и не разжимала объятий.

Ветерок, пробираясь крадучись между яблонями и стряхивая порыжевшие цветки на траву и головы сидящей пары, раскачивал ветви, таинственно шелестел листвой и уносился прочь, оставляя после себя глубокую тишину, и только озаренные солнцем верхушки деревьев прощально помахивали ему вслед.

На крыше оранжереи расчирикались воробьи, резко, пронзительно загудели фабрики, возвещая вечерний перерыв, и по парку прокатилось громоподобное эхо.

Люция перестала плакать, вытерла слезы, посмотрелась в маленькое зеркальце и, поправляя волосы и глядя на его хмурое лицо, тихо спросила:

— Ты сердишься на меня, Карл?

— Нет, что ты! Просто меня встревожил твой плач.

— Прости, но я не могла сдержаться… Я так ждала этой встречи, так о ней мечтала, радовалась… Мне очень-очень плохо дома… Карл, забери меня оттуда, если хочешь, убей, только сделай так, чтобы я туда больше не возвращалась! — с отчаянием выкрикнула она, хватая его за руки и взглядом моля о помощи и сострадании.

— Успокойся, Люция. Ты взволнована, расстроена и сама не знаешь, что говоришь.

— Нет, знаю. Я хочу быть с тобой, Карл! Я не могу больше жить с ними, не могу! — с жаром восклицала она.

— Чем же я могу тебе помочь? — с плохо скрываемым раздражением спросил он, и его серые глаза гневно сверкнули.

При этих словах она вскочила, как перед разверзшейся пропастью, и уставилась на него долгим, остановившимся взглядом, в котором читался ужас.

— Кароль, ты не любишь меня и никогда не любил! — тихо выговорила она трясущимися губами и с замиранием сердца ждала ответа.

Страшный приговор чуть было не сорвался с его уст, но, движимый жалостью, он сдержался и, улыбнувшись, обнял ее и стал целовать трепетавшие, точно крылышки умирающего мотылька, веки. Из-под них на него смотрели испуганные, полные слез глаза.

— Ты сегодня раздражена и расстроена. Тебе надо успокоиться. И обещай мне больше никогда не думать и не говорить о таких вещах, потому что меня это очень огорчает, слышишь, Люди? — сказал он, стараясь придать своему голосу ласковый оттенок.

— Хорошо, Карл! Больше не буду! Прости меня! Я так страшно тебя люблю и так боюсь разлуки с тобой, что мне захотелось, чтобы ты рассеял мои сомнения.

— Надеюсь, теперь ты мне веришь? И успокоишься, не правда ли?

— Конечно, верю! Кому же мне верить, Карл, как не тебе? — воскликнула она с глубокой искренностью.

— У тебя какая-нибудь неприятность дома?

— Если бы только одна! Их у меня ежедневно тысячи. А сегодня еще приехала тетка из Ченстохова и все время причитала, что у нас нет детей. Слышишь, Карл? В семье очень недовольны и вечно меня этим попрекают. Муж сказал: ему стыдно за меня перед родными, и пригрозил разводом. И они порешили, что тетка свозит меня в Броды к тамошнему цадику, — тот якобы знает такое средство…

— И ты согласилась?

— Они могут заставить силой… Ведь за меня некому заступиться… Я должна покориться… — тихо прошептала она, в отчаянии стиснув зубы, и смотрела на него умоляющими глазами в ожидании помощи.

Но Кароль сделал нетерпеливое движение и взглянул на часы.

— Он пригрозил развестись со мной и отправить обратно в родной городишко, если я откажусь. Слышишь, они увезут меня далеко-далеко, и я больше никогда тебя не увижу…

И словно обезумев от страха, что может навсегда потерять его, она бросилась ему на грудь, обняла, прижалась к нему всем телом и, ослепленная ужасом и любовью, осыпала поцелуями его руки.

— Пора уходить. Уже играет музыка, скоро в парке начнет собираться публика, и нас может кто-нибудь увидеть.

— Ну и пускай! Я люблю тебя, Карл, и могу во всеуслышание сказать это. Что мне мнение людей, когда ты со мной!

— Надо соблюдать приличия.

— А что бы ты сделал, если бы в один прекрасный день я пришла к тебе и осталась с тобой навсегда? — с живостью спросила она, пылко прижимаясь к нему, и лицо ее просияло от счастья. — И мы были бы всегда, всегда вместе… — с невыразимой нежностью говорила она, перемежая слова страстными поцелуями.

— Ты как ребенок, сама не понимаешь, что говоришь… Это безумие.

— А разве любовь не безумие?

— Да, да! Но нам пора расстаться, — торопливо говорил он, прислушиваясь к далеким звукам музыки, глухо доносившимся сюда, под деревья, где уже начинало смеркаться.

— Ты не любишь меня, Карл, — сказала она и в знак того, что шутит, подставила для поцелуя губы.

Но он посмотрел на нее так холодно и неприязненно, так резко прозвучал в ответ его голос, что она вздрогнула, выпустила его руку и, испуганная, потерянная, пошла рядом, печальным взглядом скользя по деревьям, под которыми притаились вечерние сумерки, пронизанные медно-красными лучами заходящего солнца.

И хотя при расставании он нежно целовал ее, говорил ласковым голосом, что любит, она ушла подавленная и расстроенная и, оборачиваясь, с грустью смотрела на стоявшего под деревьями Кароля.

Оркестр играл какой-то сентиментальный вальс, и в такт томным звукам, опустив ветки, тихо покачивались деревья и цветы, смежившие на закате лепестки.

Толпы людей заполнили аллеи, пестрели женские наряды, слышался смех, обрывки разговоров, хруст гравия под ногами. Тихо, мелодично шелестели деревья в опаловом сумраке, пронизанном кроваво-красными закатными лучами. Солнце садилось за лесом, бросая багряный отсвет на задымленную Лодзь с черными силуэтами труб, на пустынные поля за парком с одинокими деревьями и песчаными дорогами, на кирпичные заводы, низенькие домишки, на зеленые нивы, которые колыхались, как волны, в бессильной ярости подступая к городу…

Опасаясь встретить знакомых, Кароль торопливо шел верхней дорожкой за зверинцем, но вскоре замедлил шаги, так как впереди увидел Горна и Каму. Они держались за руки и тихо напевали какую-то песенку, покачивая в такт головами. Кама была без шляпы, и солнечные лучи, как золотые шпильки, сверкали в ее растрепанных волосах. Остановившись на вершине холма, они смотрели на город.

Кароль свернул в боковую аллею и, обойдя их стороной, поехал в город.

IV

— Пойдемте к нам пить чай! Тетя рассердится, если узнает, что я вас отпустила, — сказала Кама, когда они пришли на Спацеровую улицу к их дому.

— Не могу. Я должен разыскать Малиновского. Он уже три дня не был дома, и меня это очень беспокоит.

— Ну ладно. Но когда найдете, приходите вместе.

Они пожали друг другу руки и расстались.

— Пан Горн! — окликнула его Кама, уже стоя в воротах.

Он обернулся и ждал, что она скажет.

— Вам хоть чуточку лучше? Вы уже не чувствуете себя таким несчастным, правда?

— Да, лучше, значительно лучше. От души благодарю вас за прогулку.

— Не горюйте! Идите завтра к Шае, и все будет хорошо! — тихо сказала она и материнским жестом погладила его по щеке.

Он поцеловал кончики ее пальцев и медленно, как бы нехотя, побрел домой, хотя его всерьез беспокоило долгое отсутствие Малиновского, с которым они близко сошлись за те несколько месяцев, что он сидел без работы.

Малиновского дома не оказалось. В квартире на всем лежала печать запустения и крайней нужды. Горн-старший поссорился с сыном и перестал давать ему деньги, рассчитывая таким образом склонить упрямца к возвращению под родительский кров.

Но расчеты его не оправдались: сын уперся и решил сам зарабатывать себе на жизнь, а пока делал долги, брал деньги под залог, продавал мебель, вещи и жил любовью к Каме.

Сладостная любовная истома, овладевшая его существом, подобна была этому июньскому вечеру, исполненному тишины и осиянному мириадами звезд, далекими грезами мерцавшими на пугающе таинственном небе, вечными, как оно, и, как оно, непостижимыми.

Отогнав мысли о себе, он решительно направился в город разыскивать друга.

Малиновский, правда, уже не раз исчезал таинственным образом и возвращался бледный, расстроенный, не говоря, где был, но так долго он еще никогда не отсутствовал.

Горн обошел знакомых в надежде что-нибудь разузнать, но Малиновского в последние дни никто не видел; визит к родителям он отложил напоследок: не хотел их волновать.

Ему пришло в голову справиться у Яскульских: Малиновский часто наведывался к ним. Они жили теперь между линией железной дороги, лесом и фабрикой Шайблера на одной из вновь возникших улиц.

Улицу эту с равным правом можно было назвать и городской, и деревенской, и просто свалкой: там между домами зеленели полоски полей, высились груды мусора и зияли огромные ямы, из которых выбирали песок.

Рядом с деревянными хибарками, сколоченными на скорую руку дощатыми складами возвышались уродливые коробки пятиэтажных домов из красного неоштукатуренного кирпича.

Под пригорком, на котором стояли дома, протекал зловонный ручей, отливавший всеми цветами радуги, — в него спускали фабричные стоки. Петляя между длинными заборами и кучами мусора, он обозначал границу между городом и начинавшимися сразу за ним полями.

Яскульские обитали около леса, в деревянной развалюхе со множеством окон по фасаду; сбоку лепились к ней пристройки, а на покосившейся крыше громоздились мансарды. Жилось им теперь значительно лучше: он зарабатывал пять рублей в неделю у Боровецкого на строительстве фабрики, жена торговала в лавчонке, получая от ее владельца-пекаря десять рублей жалованья и даровую квартиру.

Перед дверью лавки сидел закутанный в одеяла Антось и печальным мечтательным взглядом смотрел на лунный серп, который выглянул из-за туч и посеребрил мокрые от росы железные крыши и фабричные трубы.

— Что, Юзек дома? — спросил Горн, пожимая худую руку чахоточного.

— Дома… Дома… — с усилием прошептал он, не выпуская его руки.

— Ты лучше себя чувствуешь, чем зимой?

— А туда кто-нибудь попадет? — спросил больной, указывая широко открытыми глазами на луну.

— Разве что после смерти… — сказал Горн, входя в лавку.

— Мне кажется, там очень тихо… — вздрогнув всем телом, прошептал больной, и на лице его застыла бесконечно печальная, страдальческая улыбка.

Он замолчал и сидел, прислонясь головой к двери, с повисшими, точно лохмотья, бессильными руками, а душа его устремилась ввысь, в пугающую, таинственную бездну, по которой плыл серебряный серп луны.

Горн нашел Юзека в маленькой комнатушке за лавкой, заставленной кроватями и разной рухлядью; несмотря на открытые окна и дверь, там было очень душно.

— Ты давно видел Малиновского?

— В воскресенье, но у нас он уже недели две не был.

— А Зоська когда у вас была?

— Зоська к нам больше не приходит. Мама на нее рассердилась. Марыська, осторожней, стекло выбьешь! — крикнул он в выходившее в маленький садик окно, за которым виднелась женская фигура.

— Что она там делает? — спросил Горн, глядя на лес, темной стеной стоявший так близко к дому, что полоса света от лампы золотила стволы сосен.

— Землю копает. Это Марыська-ткачиха, родом из наших мест. Мама уступила ей огород, и она после работы целыми вечерами там копается. Воображает, дурочка, будто она в деревне.

Горн не слушал, думая о том, где искать Адама. Отсутствующим взглядом окинул он комнату, лавчонку с блестящими бидонами из-под молока, вдохнул душный, пыльный воздух, пахнущий табачным дымом и хлебом, и на прощанье спросил шутливо:

— Что, опять любовное послание получил?

— Да… — сказал Юзек и густо покраснел.

— Ну будь здоров!..

— Я с вами выйду.

— На свидание собрался? — пошутил Горн.

— Да… Тише, а то мама услышит.

Он быстро оделся, и они вместе вышли на темную улицу.

Теплый июньский вечер выгнал людей из домов и жалких нор, служивших им жильем. И они сидели в полумраке сеней, на порогах, прямо на земле или на подоконниках. В открытые окна видны были низкие, тесные комнаты, заставленные кроватями и топчанами и, как ульи, кишащие людьми.

Фонарей на улице не было, и она освещалась луной и светом, падавшим из окон и открытых дверей трактиров и лавок.

По мостовой с криками бегали ребятишки, из кабака доносился нестройный хор пьяных голосов, мешаясь с грохотом мчавшихся мимо поездов и со звуками гармошки, игравшей где-то на чердаке залихватский краковяк.

— Где у тебя рандеву? — спросил Горн, когда они вышли на тропинку, через большое картофельное поле ведущую в город.

— Здесь, недалеко, около костела.

— Желаю успеха!

Горн направился к родителям Адама, чтобы справиться о нем, и застал семейную сцену.

Мать, стоя посреди комнаты, громко кричала, около печки судорожно рыдала Зоська, у стола, закрыв руками лицо, сидел Адам.

Горн вошел и тотчас в растерянности ретировался. Следом за ним выбежал Адам.

— Дорогой, подожди меня, пожалуйста, минутку в воротах. Очень прошу тебя! — взволнованно прошептал он и вернулся в комнату.

— Еще раз спрашиваю, где ты пропадала три дня? — громким, визгливым голосом кричала мать.

— Я уже говорила: в деревне под Пиотрковом у знакомых.

— Не ври, Зоська! — бросил Адам, и его зеленые добрые глаза сверкнули гневом, — Я знаю, где ты была, — прибавил он тише.

— Ну, где? — испуганно спросила девушка и подняла заплаканное лицо.

— У Кесслера! — сказал он с такой болью в голосе, что мать всплеснула руками, а Зоська вскочила со стула и, гордо, с вызовом глядя на них, замерла посреди комнаты.

— Да, у Кесслера! Да, я его любовница! — с отчаянной решимостью выкрикнула она.

При этих словах мать отступила к окну, Адам сорвался с места, а Зоська с независимым видом постояла с минуту молча, но нервное напряжение было так велико, что у нее подкосились ноги, и, рухнув на стул, она разрыдалась.

Мать, придя в себя, подскочила к ней и подтащила к лампе.

— Ты, моя дочь, — любовница Кесслера?! — как в бреду говорила она и, схватившись за голову, с отчаянным воплем заметалась по комнате. — Иисусе, Мария! — кричала она, ломая руки. Потом снова подбежала к дочери и, тряся ее изо всех сил, зашептала хриплым, глухим от волнения голосом: — Так вот что означали поездки к тетке, прогулки, хождения с подругами в театр, наряды! Теперь мне все понятно! А я позволяла, ни о чем не догадывалась! Иисусе, Мария! Боже милосердный, не карай меня за слепоту мою, не наказывай за грехи детей моих, ибо я не повинна, — словно в беспамятстве, молила она и в порыве раскаяния упала на колени перед иконой, освещенной лампадой.

На миг водворилась тишина.

Адам хмуро смотрел на лампу, Зоська стояла у стены жалкая, подавленная, несчастная, и по ее лицу градом катились слезы. Вздрагивая всем телом, она машинально откидывала падавшие на лоб и плечи волосы и глядела вокруг невидящими глазами.

Мать встала с колен, и ее бледное, опухшее от плача лицо выражало неумолимую суровость и ужас.

— Сейчас же снимай с себя этот бархат! — заорала она.

Зоська, не понимая, чего от нее хотят, не шелохнулась, тогда мать сорвала с нее бархатный корсаж и разодрала в клочья.

— Вот твой позор, уличная ты девка! — кричала она и, в бешенстве срывая с нее одежду, рвала на части, с ненавистью топтала ногами. Потом бросилась к комоду, выгребла Зоськины вещи и тоже порвала.

— Он меня любит… обещал жениться… — задыхающимся голосом шептала Зоська, тупо глядя на этот погром. — Я больше не могла выдержать на фабрике!.. Не хочу умереть в прядильне!.. Не хочу всю жизнь быть ткачихой!.. Мамочка, милая, дорогая, прости, сжалься надо мной!.. в отчаянии крикнула она и упала матери в ноги.

Самообладание покинуло ее — она была словно не в себе.

— Убирайся к своему Кесслеру! У меня больше нет дочери, — сухо сказала мать, вырываясь из ее объятий и распахивая дверь.

Слова матери и темневшая перед ней горловина коридора повергли Зоську в дикий ужас, и, отпрянув, она с нечеловеческим криком повалилась матери в ноги.

— Лучше убей, только не гони из дома! Люди, убейте меня, сил моих нет больше терпеть! Братик, Адам, отец, сжальтесь надо мной!

Она хватала мать за руки, за платье, обнимала ноги, ползала перед ней на коленях и исступленно умоляла прерывающимся от плача голосом сжалиться над ней и простить.

— Немедленно убирайся вон! Чтобы ноги твоей здесь никогда не было! Не то выгоню, как собаку, в участок отведу, — злобно прошипела мать.

Она словно окаменела от горя и не испытывала никаких чувств — даже жалости.

Адам с безучастным видом наблюдал эту сцену; в его зеленых глазах гнев уже угас — их застилали слезы.

— Вон! — еще раз пронзительно крикнула мать.

Зоська замерла на миг посреди комнаты, потом метнулась в коридор, который тянулся вдоль семейного барака, и промчалась по нему с таким диким криком, что из дверей стали выглядывать соседи. Выскочив во двор, она, как затравленный зверь, забилась в дальний угол под цветущую акацию и потеряла сознание.

Адам выбежал за ней и, приведя в чувство, ласково зашептал:

— Зоська, пойдем ко мне! Я не оставлю гебя!

Не говоря ни слова, она вырывалась у него из рук, пытаясь убежать.

Он с трудом успокоил ее, накинул на висевшее клочьями платье предусмотрительно захваченный из дома платок и, взяв под руку, подвел к извозчику.

Поджидавший в подворотне Горн, присоединился к ним.

— Зоске несколько дней придется пожить у меня. Не могли бы вы на время куда-нибудь переехать?

— Конечно, могу. Переберусь к Вильчеку: у него большая квартира.

Дорогой они молчали. Только когда проезжали мимо особняка Кесслера, Зоська сильней прижалась к брату и начала тихо всхлипывать.

— Не плачь, все уладится! Мать тебя простит, с отцом я поговорю сам! Не плачь! — утешал Адам сестру, целовал заплаканные глаза, гладил по растрепанным волосам.

Ласковые слова брата так подействовали на нее, что она обняла его, уткнулась головой в грудь и, как ребенок, тихим, прерывающимся голосом стала жаловаться на свою несчастную долю, не обращая внимания на Горна.

Они устроили ее в комнате Адама, а он перебрался к Горну. Зоська закрыла дверь и даже не вышла к чаю.

Адам принес чай ей в комнату, она отпила несколько глотков, бросилась на кровать и мгновенно уснула.

Брат поминутно заглядывал к ней, накрывал, чем только мог, вытирал платком лицо — слезы и во сне струились из-под опущенных век.

— Догадываетесь, что произошло? — тихо спросил Адам, выйдя от сестры.

— Нет, нет! И очень прошу, ничего мне не говорите. Я вижу, как вам тяжело, и сейчас ухожу.

— Подождите минутку. Вы ведь слышали, не могли не слышать, что говорила Зоська?

— Я никогда не слушаю сплетни и никогда им не верю, — уклончиво отвечал Горн.

— Это не сплетни, а правда! — резко ответил Адам и встал.

— Что же вы намерены предпринять? — сочувственно спросил Горн.

— Я немедленно иду к Кесслеру! — решительно заявил Адам, и его зеленые глаза угрожающе сверкнули, как вороненое дуло револьвера, который он сунул в карман.

— Это ни к чему не приведет: со скотами нельзя разговаривать по-человечески.

— Попытаюсь, а не удастся, тогда…

— Что «тогда»? — перебил Горн, встревоженный его грозным тоном.

— Тогда поговорю с ним иначе… Там видно будет…

Горн пытался урезонить его, но Адам ничего не желал слушать, и только когда они прощались в воротах, в знак благодарности молча пожал ему руку и поспешно направился к дому Кесслера.

Но не застал его, а где он, никто сказать не мог.

Адам с ненавистью посмотрел на роскошный дворец, на блестевшие в лунном свете башенки и золоченые решетки балконов, на белые шторы на окнах и пошел к отцу на фабрику.

Старик Малиновский, как журавль, неутомимо ходил вокруг махового колеса; а оно огромной, чудовищной птицей металось в мрачной содрогавшейся башне и, отсвечивая холодным стальным блеском, то выныривало из темноты, то исчезало под полом, вращаясь с такой безумной быстротой, что невозможно было различить его контуры.

В башне стоял невообразимый грохот, и старик на ухо спросил сына:

— Нашел Зоську?

— Привез сегодня вечером.

Старик пристально посмотрел на него, еще раз обошел маховик, бросил взгляд на манометр, вытер поршни, которые, сочась маслом, с шипением ходили взад-вперед, прокричал что-то в рупор работавшим внизу машинистам и приблизился к сыну.

— Кесслер? — сдавленным голосом проговорил он, хищно скаля зубы.

— Он! Но предоставь это мне.

— Дурак! У меня с ним давние счеты. Не смей его трогать, слышишь?

— Слышу, но не отступлюсь.

— Посмей только! — угрожающе проворчал старик, поднимая, как для удара, огромный черный кулак. Где она?

— Мать выгнала ее из дома.

Он зашипел сквозь стиснутые зубы, и на его сером, изможденном лице из-под клочковатых бровей зловеще сверкнули темно-карие глаза.

Сгорбившись, медленно обходил он колесо, а оно, грозно рыча, слагало гимн укрощенной силе, с бешенством рвущейся на волю из содрогавшихся стен.

В маленькое пыльное оконце заглядывала луна, и в ее серебристом свете, как синий призрак, с воплем кружилось в дикой пляске огромное чудовище.

Не дождавшись от отца больше ни слова, Адам направился к выходу.

Тот вышел за ним и, стоя в дверях, сказал:

— Позаботься о ней… Как-никак наша кровь течет в ее жилах…

— Я взял ее к себе.

Отец обнял его железными ручищами и прижал к груди.

Зеленые глаза сына ласково, с безграничной любовью смотрели в карие затуманенные слезами отцовские глаза; они постояли так, глядя в упор друг на друга, словно хотели проникнуть взглядом в самую душу, и молча расстались.

Старик вернулся к машине и, обходя ее, вытирал замасленными пальцами глаза.

V

— Дело это верное, тут большими деньгами пахнет, понимаете? Я приобрел земельный участок, который купит — слышите! — непременно купит у меня Грюншпан, причем за такую цену, какую я запрошу, — толковал на другой день утром Вильчек ночевавшему у него Горну.

— Почему? — сонным голосом спросил Горн.

— Потому что к его фабрике с двух сторон примыкает мой участок, с третьей — Шаи Мендельсона, а с четвертой проходит улица. Грюншпан хочет расширить фабрику, но у него для этого нет места. Сегодня он явится ко мне, и вы увидите, какая у него будет забавная мина! Он три года торговался из-за этого участка с прежним владельцем, каждый год набавляя по сто рублей. Ему было не к спеху, вот он и выжидал, рассчитывая купить подешевле. Я случайно узнал об этом, заплатил, не торгуясь, сколько запросил мужик, и потихоньку приобрел землю. Теперь ждать буду я, мне спешить некуда, ха-ха-ха! — облизывая толстые губы и моргая глазами, весело смеялся Стах и потирал от удовольствия руки.

— А участок большой?

— Целых четыре морга. Пятьдесят тысяч рублей почитай что у меня уже в кармане.

— Мечтать, конечно, никому не возбраняется, — шутливо заметил Горн, ошеломленный этой цифрой.

— У меня нюх на такие дела! Грюншпан намерен возвести еще два корпуса примерно на две тысячи рабочих. И если ему придется строиться в другом месте, хотя бы на несколько сот метров дальше, расходы на строительство и устройство возрастут вдвое. Налить вам еще чаю?

— Не откажусь, если он горячий. Однако будущему миллионеру не пристало иметь такую выщербленную посуду, — сказал он, постучав ложечкой по фаянсовой чашке.

— Ничего! Придет время, из севрских пить будем, — небрежно ответил тот. — Я вас на несколько минут оставлю, — прибавил он, посмотрев в окно, и вышел в сени.

Из-за росших перед домом полузасохших вишневых деревьев показалось несколько бедно одетых старых женщин с кошелками в руках.

Горн тем временем оглядел жилище будущего миллионера.

Это была простая крестьянская изба с покосившимися, беленными известкой стенами, с убитым глиняным полом, покрытым кусками дешевого бумажного ковра с ярко-красным узором; через кривое оконце, занавешенное грязной занавеской, проникало так мало света, что комната с жалкой, точно подобранной на свалке, мебелью тонула во мраке, и только в устье деревенской печки блестел большой самовар.

На столе среди железного хлама, обрывков кожи и шпулек с образцами разноцветной пряжи валялось несколько книжек.

Горн стал листать книги, но, услышав через стекло плачущий женский голос, отложил их и прислушался.

— Пан Вильчек, одолжите десять рублей! Вы ведь знаете: Рухля Вассерман бедная, но честная женщина! У меня дело станет без денег, и нам всю неделю жить будет нечем.

— Без залога не дам!

— Пан Вильчек, я ведь верну! Всеми святыми клянусь, верну… Нам есть нечего… Дети, муж, старая мать ждут, что я принесу им хлеба. А откуда я возьму его, если вы не дадите в долг?..

— Пусть подыхают, мне-то какое дело!

— Ах, какие нехорошие слова вы сказали! Разве так можно! — запричитала еврейка.

Вильчек, сидя на скамейке под окном, пересчитывал деньги, которые принесли ему другие женщины. Они извлекали из потайных карманов, узелков и клали перед ним медяками, гривенниками рубль, два, изредка пять рублей.

Вильчек внимательно считал и время от времени отбрасывал в сторону какую-нибудь монету.

— Гитля, этот гривенник не годится! Давай другой!

— Чем же он плох? Клянусь здоровьем, это хороший гривенник! Мне его одна пани дала. Она всегда покупает у меня апельсины. Смотрите, как он блестит! — говорила она и, послюнив монету, вытерла об фартук.

— Ну живо, давай другую! Некогда мне с тобой валандаться!

— Пан Вильчек, вы благородный человек, вы дадите мне в долг… — просила между тем Рухля.

— Пани Штейн, пятнадцати копеек не хватает, — сказал он, обращаясь к низенькой старой еврейке в грязном, засаленном чепце на трясущейся голове.

— Как не хватает? Быть этого не может! Там точно пять рублей, я несколько раз пересчитывала.

— А я говорю: не хватает! Вы всегда так говорите, знаем мы ваши штучки!

Старуха продолжала стоять на своем, и это так разозлило Вильчека, что он сгреб деньги и швырнул на землю.

Еврейка с плачем подобрала их и положила снова на скамейку.

Рухля Вассерман опять подошла к Вильчеку и, тронув его за локоть кончиками пальцев, тихим, жалобным голосом умоляла:

— Я жду!.. Вы добрый человек, я знаю…

— Без залога не дам ни рубля, — отрезал он. — Попросите взаймы у своего зятя!..

— Не говорите мне про этого мошенника! Я целых сорок рублей выложила в приданое за дочерью, а он через полгода промотал их. Промотал до копейки. На что он потратил такой капитал!

Не слушая жалоб, Вильчек брал деньги с процентами за неделю, давал в долг на следующую и аккуратно вписывал фамилии и цифры в записную книжку.

Он с нескрываемым презрением относился к этим нищим, жалобно причитавшим женщинам.

Его не трогали их лохмотья, покрасневшие, поблекшие от зноя и стужи глаза, лица с печатью вечной заботы и голода, выглядывавшие из-под грязных париков и платков; не пробуждал жалости этот хор нищих, взывавший к состраданию в беспощадном свете солнца посреди засохших деревьев с чахлой листвой и бурьяна, из которого высовывались кое-где стройные царские свечи и большие бледно-зеленые лопухи.

По другую сторону дороги морем красных домов, труб, блестевших на солнце, железных крыш раскинулся город; от шума, грохота, свиста, сливавшегося в сплошной гул, содрогались ветхие стены дома.

Горн всем сердцем сочувствовал толпившимся перед дверью горемыкам и, с негодованием наблюдая эту сцену, начинал догадываться, чем занимается Вильчек.

И когда тот, покончив с делами, вошел в комнату, он взял шляпу и направился к двери.

— Обождите!

— Мне надо идти к Шае. И откровенно говоря, все, что я только что видел и слышал, глубоко меня возмутило. Я не желаю иметь с вами ничего общего. Считайте, что отныне я и вся наша компания с вами не знакома, — резким тоном сказал он, окинув его презрительным взглядом.

— Я вас не выпущу, пока вы меня не выслушаете! — загородив дверь, спокойно сказал Вильчек, хотя и покраснел от гнева.

Горн посмотрел ему прямо в глаза и сел не снимая шляпы.

— Слушаю вас, — сухо сказал он.

— Я хочу объясниться с вами. Вы ошибаетесь, если считаете меня ростовщиком. Я работаю на Гросглика, и весь доход поступает ему. Вы первый, кому я об этом говорю. До сих пор я не считал нужным кому-либо отдавать отчет в своих действиях, а тем более оправдываться.

— Что же заставляет вас делать это сейчас? Я ведь не следователь!

— Мне не хочется, чтобы обо мне судили превратно. Вы можете не считать меня своим знакомым — это ваше дело, но я не желаю прослыть ростовщиком.

— Заверяю вас: мне это безразлично.

— Как мне презрение, которое я слышу в вашем голосе.

— Тогда зачем же вы задерживаете меня?

— Задерживал!— произнес он с ударением. Я уже сказал в свое оправдание, что служу у Гросглика. Он дает мне деньги, и весь доход поступает ему. Конечно, я делаю это не задаром.

— Даже за большое жалованье немного найдется охотников обирать бедняков.

— Так только говорится в гостиных при барышнях, потому что это звучит красиво и ни к чему не обязывает.

— При чем тут это? Ведь речь идет об элементарной порядочности.

— Хорошо, назовем это так. Не в словах дело! Вы считаете меня негодяем, который помогает Гросглику обдирать бедняков, верно? Так вот, я сейчас докажу вам, что этот самый негодяй делает для бедняков больше, чем все вы, вместе взятые: интеллигенты и шляхтичи. Взгляните, пожалуйста: вот сумма выданных ссуд и процентов за истекший год. Эти записи делал мой предшественник. А вот эту книгу с Нового года веду я. Теперь сравните, сколько выдано и какой получен процент.

Горн нехотя глянул и увидел, что сумма доходов  во второй книге вполовину меньше, чем в первой.

— Что это значит?

— То, что я беру на сто пятьдесят процентов меньше моего предшественника. И, как следует из счетов, выплачиваю беднякам из собственного кармана от ста до двухсот рублей ежемесячно, которые и составляют мое дополнительное вознаграждение. Но я этого не ставлю себе в заслугу.

— Отдаете им их же собственные деньги. Нашли чем гордиться!

— Так может говорить только человек, не сведущий в делах.

— Нет, просто человек, который не считает возможным гордиться тем, что вместо трехсот процентов берет сто пятьдесят.

— Хорошо, оставим этот разговор! — воскликнул Вильчек и, с досадой швырнув бухгалтерские книги в несгораемую кассу, забарабанил пальцами по стеклу, уставясь на раскачивавшиеся за окном деревья.

Он приуныл, испугавшись, что слухи о его махинациях разойдутся по Лодзи и перед ним закроются двери знакомых домов, в том числе и на Спацеровой, где столовалась вся их компания.

Забыв о своем намерении, Горн не уходил; возмущение уступило место любопытству: он приглядывался к Вильчеку и внимательно его слушал. И неожиданно для себя обнаружил, что от него исходит огромная сила. Раньше он не замечал этого, да, по правде говоря, тот никогда не вызывал у него особого интереса.

— Вы смотрите на меня так, будто впервые видите.

— Признаться, я впервые присмотрелся к вам внимательно.

— Удивительный экземпляр, не правда ли? Некрасивый, ничтожный, бесчестный холоп с низменными инстинктами, готовый исполнять любое поручение своих хозяев. Ничего не поделаешь, не во дворце родился, а в крестьянской хате. И ни красотой, ни обходительностью не отличаюсь и к вашему кругу не принадлежу, поэтому даже мои добродетели, если таковые у меня имеются, кажутся вам пороками, что, впрочем, не мешает вам занимать у меня деньги, закончил он с иронией, и глаза его насмешливо блеснули.

— Пан Вильчек, Вассерманша пришла! — крикнул из-за двери мальчишка-слуга.

— Войтек, отдай квитанцию Антеку, пускай едет на станцию. Я буду там через полчаса. Скажи Вассерманше, чтобы зашла.

Рухля принесла ритуальные подсвечники и янтарные украшения под залог десяти рублей, которые ей тотчас выдал Вильчек, удержав один рубль процентов за неделю.

— По-вашему, это ростовщичество? Но если я не дал бы ей денег, она умерла бы с голоду. В Лодзи десятки женщин живут на деньги, взятые под залог, и у каждой дети, старухи-матери, мужья-недотепы, которые только и умеют что молиться.

— Значит, общество должно быть вам признательно за столь щедрую благотворительность, так, что ли?

— Во всяком случае, могло бы оставить нас в покое за наше бескорыстное стремление осчастливить его, — сказал Вильчек с циничным веселым смехом.

— Грюншпан идет! — крикнул слуга из-за двери.

— Подождите несколько минут, и вы станете свидетелем забавной сцены.

Горн не успел возразить, так как в комнату вошел Гюншпан.

— Добрый день, пан Вильчек! У вас гость! Я не помешаю? — воскликнул он в дверях и, не вынимая изо рта сигару, протянул руку.

— Познакомьтесь, пожалуйста: мой приятель, пан Горн, — представил Вильчек.

Грюншпан быстро вынул изо рта сигару и окинул Горна проницательным взглядом.

— Вы работали у Бухольца? — надменно спросил он и, не дожидаясь ответа, прибавил: — Ваш отец компаньон фирмы «Горн и Вебер» в Варшаве?

— Да.

— Очень приятно. Мы ведем дела с вашим отцом. — Он милостиво протянул Горну кончики пальцев.

— Я, пан Вильчек, заглянул к вам гуляючи, по-соседски.

— Сегодня очень хорошая погода. Присаживайтесь, пожалуйста, — с преувеличенной любезностью говорил Вильчек, не скрывая радости от этого визита.

Откинув полы лапсердака, Грюншпан сел, вытянув на середину комнаты ноги в высоких сапогах. Его хитрое откормленное лицо лоснилось от жира. Маленьке глазки беспокойно забегали по сторонам; оглядев мельком комнату, он посмотрел в окно на красные фабричные стены, скользнул равнодушным взглядом по лицу Горна и с тревогой уставился на Вильчека.

Не зная, как приступить к делу, Грюншпан пускал клубы дыма, покашливал, ерзал на стуле.

А Вильчек молча ходил по комнате, облизывал от удовольствия толстые губы и заговорщически поглядывал на Горна, а тот, нахмурившись, наблюдал за ним.

— У вас в доме прохладно — это приятно в жару, — сказал фабрикант, вытирая потное лицо клетчатым платком.

— Деревья заслоняют солнце. А мой сад вы видели, пан Грюншпан?

— Нет. Мне некогда было его осматривать. Я работаю как вол, столько у меня дел.

— Может, выйдем на свежий воздух? Я покажу вам свой сад и поле.

— С удовольствием, с большим удовольствием! — обрадованно откликнулся Грюншпан и первым направился к двери.

Они обошли тесный двор с выгребными ямами, кучами навоза, заваленный трухлявыми бревнами и досками, ржавым железом, старыми чугунами и кухонными плитами. Весь этот хлам два человека грузили на подводу.

По одну сторону двора стояли дощатые, крытые соломой сараи, в которых хранились бочки с цементом, по другую — вдоль стены фабрики Грюншпана — обшарпанные конюшни.

— Ну да, не рысаки, конечно! — смеясь, сказал Вильчек, заметив, как неприятно поражен Горн видом худых, изнуренных одров, понуря головы стоявших перед яслями.

— Здесь плохо пахнет! — сказал фабрикант, зажимая нос.

Потом они осмотрели клочок поля, с которого выветрилась вся земля, и теперь оно представляло собой пустырь, покрытый желтым, как охра, песком.

До половины поля тянулась фабричная стена и городская свалка, на которой рылись голодные собаки.

— Не земля, а чистое золото! Луковицы величиной с булыжник вырастают, — насмешливо улыбаясь, заметил Вильчек.

— И вид отсюда красивый! — Горн показывал рукой на пригородные леса, опаловые в солнечном свете, на желтоватые волны, бегущие по нивам, среди которых торчали красные выи фабричных труб.

— При чем тут вид! Это земельные участки для продажи, — с раздражением сказал Грюншпан, задетый насмешкой Вильчека.

— Да, вы правы, и мой участок расположен особенно хорошо: и ваша фабрика рядом, и до города рукой подать. Самое подходящее место для общественного сада.

— Ну что ж, моим рабочим будет где отдыхать по праздникам…

Они вернулись к дому и присели на лавочку.

Горн раскланялся и ушел, а они еще некоторое время сидели молча, делая вид, что наслаждаются свежим воздухом, хотя он был отравлен дымом и зловонными испарениями из глубоких канав, в которые спускали ядовитые фабричные стоки.

По дороге нескончаемой вереницей тянулись подводы с кирпичом, поднимая красноватую едкую пыль, которая оседала на листьях вишен и на траве, а фабрика Грюншпана непрестанно извергала клубы черного дыма; он обволакивал деревья, повисая над ними грязновато-серым балдахином, сквозь который с трудом пробивались солнечные лучи.

— У меня к вам маленькое дельце, — первым нарушил молчание Грюншпан.

— Мне даже известно, от моего приятеля Морица Вельта, какое.

— Тогда не будем терять даром время и перейдем прямо к делу, — высокомерно сказал фабрикант.

— Хорошо. Сколько вы дадите за этот участок, который вам так нужен?

— Он мне совсем не нужен! Я купил бы его только затем, чтобы снести эту безобразную лачугу и вырубить деревья: они заслоняют вид на лес. А я очень люблю лес.

— Ха-ха-ха!

— Очень приятно слышать, как вы смеетесь, пан Вильчек. Смех признак хорошего здоровья! — с трудом сдерживая раздражение, сказал Грюншпан. — Но мне некогда, — прибавил он, вставая.

— И мне тоже, меня уже давно ждут на станции.

— Ну так как же?

— Сколько вы дадите?

— Я люблю быстро улаживать дела: так вот, я даю вам в два раза больше, чем вы заплатили мужику, — сказал он, протягивая руку, чтобы скрепить сделку.

— Вы шутите, пан Грюншпан. Мне некогда.

— Ну ладно, пять тысяч, по рукам?

— Очень вам признателен за то, что вы меня навестили, но мне правда некогда: подводы давно ушли на станцию и ждут там.

— Так и быть, десять тысяч наличными. Но это мое последнее слово. Согласны?

Он хотел ударить по рукам в знак того, что дело слажено.

— Нет, не согласен, и мне некогда шутки шутить.

— Это грабеж, пан Вильчек! — возмутился Грюншпан, отскакивая от него.

— Пан Грюншпан, вы не совсем здоровы!

— Прощайте!

— До свидания! — бросил Вильчек, с довольной улыбкой наблюдая, как взбешенный фабрикант швырнул на землю сигару и быстро зашагал прочь; полы его лапсердака развевались, точно крылья, бились о стволы деревьев и цеплялись за кусты крыжовника, росшего вдоль дорожки.

— Вернешься еще, — насмешливо прошептал Вильчек, потирая от удовольствия руки.

Он выпил чай, спрятал мелочь в несгораемый ящик, надел элегантный костюм, надушился и, выдавив перед маленьким тусклым зеркалом несколько угрей, нарядный, сияющий от радости поспешил на железнодорожную станцию.

VI

Фабрику Шаи Мендельсона от улицы отделяла высокая железная решетка на каменных столбах с узором из переплетенных стеблей, листьев и золоченых лепестков. За этой искусно стилизованной растительностью расстилался газон с сочной темно-зеленой травой, среди которой пестрели клумбы больших ярко-красных пионов.

В глубине двора высилась громада главного корпуса в пять этажей из неоштукатуренного кирпича с вычурными башенками в средневековом стиле по углам.

Сбоку широкие ворота — шедевр слесарного искусства — вели в просторные внутренние дворы; разделенные пятиэтажными зданиями, они представляли собой огромные квадраты, в центре которых, точно стройные тополя, поднимались красные выи фабричных труб, расстилавших над этой грозной твердыней пелену серого дыма.

У ворот обращенное фасадом на улицу помещалось фабричное управление.

Горн не без некоторой робости вошел в переполненную посетителями приемную. Написав на бланке, поданном швейцаром, фамилию и по какому делу явился, он сел в ожидании своей очереди.

Хотя день был солнечный, тут царил полумрак, так как единственное окно заслоняли кусты акаций, чьи розовые очи-цветы при малейшем дуновении ветерка заглядывали внутрь.

В открытую дверь конторы в мутном желтоватом свете газа виднелось десятка полтора склоненных голов, а за ними — ряд узких окон, которые упирались в мрачные красные стены фабрики.

Вдоль темных, отделанных деревянными панелями стен стояли черные, похожие на саркофаги, шкафы.

Было жарко и душно, пахло необработанной пряжей и хлором.

Тишина стояла мертвая.

Люди двигались, как автоматы, переговаривались шепотом, ходили на цыпочках, а неумолчный отдаленный гул работающих фабрик сотрясал стены и колебал пламя газовых рожков.

Господа столпились посреди приемной и вполголоса беседовали, не обращая внимания на серую массу посетителей, которые сидели на скамьях, стояли, прислонясь к шкафам, жались в глубокой оконной нише — на всю эту разношерстную публику, пришедшую сюда в поисках работы. Каждый раз, когда открывалась дверь в кабинет Шаи, эти люди бессознательно вскакивали со своих мест, с надеждой устремляя лихорадочно горящие глаза в царство гешефта.

Но дверь быстро и бесшумно затворялась, и они снова опускались на скамью, тупо глядя в окно на покрытые розовыми цветами акации, сквозь которые виднелись очертания дворца Шаи Мендельсона, сверкавшего в лучах июньского солнца венецианскими окнами и позолотой балюстрад и балконов.

Двери кабинета ежеминутно открывались, швейцар выкликал фамилию, и ее обладатель, подгоняемый нетерпением, поспешно срывался с места или, медленно отделясь от группы посреди комнаты, степенно шел к двери.

Ежеминутно оттуда выходили то важные посетители — какие-нибудь крупные коммерсанты, — их провожали до дверей с почтением, внушаемым богатством; то выскальзывали бедняки и, бледные, ни на кого не глядя, неверными шагами торопливо уходили прочь.

Поминутно шмыгали мимо фабричные служащие, исчезая в конторе.

Из кабинета доносились приглушенные разговоры, телефонные звонки, а порой возле двери раздавался хриплый голос самого Шаи, и тогда в конторе и в приемной все замирало, цепенело и даже слышно было шипение газа и тарахтенье телег на фабричном дворе.

Внезапно дверь распахнулась, и из кабинета выбежал человек высокого роста с большим животом, маленькой головкой и тонкими кривыми ногами; это был Станислав Мендельсон, старший сын Шаи и главный директор фабрики. Он ворвался в контору и накинулся на тщедушного конторского служащего.

— Я вас спрашиваю, что это значит! — орал он, тыча паспорт в испуганное, точно обтянутое замшей, лицо конторщика.

— Такой паспорт выдали в полицейском управлении, пан директор.

— Вы что, не в своем уме? Или нарочно издеваетесь надо мной? У вас нет никакого такта! Разве вы не видели, что здесь написано?

— Видел. Но что я мог поделать, если они написали: «Шмуль Шаевич Мендельсон с женой Рухлей, она же Регина…»

— Вы — скотина, слышите? Немедленно отправляйтесь в Пиотрков и привезите мне паспорт, написанный по-людски. Меня не интересует, сколько это будет стоить, но чтобы завтра к полудню паспорт был готов, потому что завтра я уезжаю курьерским поездом. Ну пошевеливайтесь! Подумайте, господа, какое безобразие, какая нелепость! Наконец, это просто подло, меня, Станислава Мендельсона, доктора философских и химических наук, именовать Шмулем, а мою жену Регину — Рухлей! — возмущался он. — Шмуль Шаевич с женой Рухлей! — повторял он, обращаясь ко всем служащим вместе и к каждому в отдельности, и большой, как слон, бегал по конторе, покачиваясь на тоненьких ножках.

Старые работники сочувственно ему поддакивали, а молодые смотрели на него тупо, безо всякого выражения.

Он бы еще долго сетовал на несправедливость и нанесенное ему оскорбление, но раздался резкий звук электрического звонка и заглушаемый чьими-то криками голос Шаи:

— Рассыльные!

— Пусть только попробуют тронуть, я им башку раскрою! А заодно и тебе, старый мошенник! И никуда отсюда не уйду, пока не заплатите все сполна! — громко кричал низенький, коренастый человек, размахивая металлической линейкой, которую схватил со стола.

Он встал перед дверью, не давая ее закрыть и не подпуская рассыльных, которые в нерешительности переминались поодаль.

— Вызвать полицию! — бесстрастным тоном распорядился Шая и попятился, заметив, что в открытую дверь заглядывают любопытные.

— Пан Пиотровский, не кричите! Нас этим не испугаете! — вбегая в кабинет, быстро заговорил Станислав Мендельсон, — Вы получили, сколько следовало. За халтуру мы больше не платим! А будете кричать, мы найдем на вас управу.

— Отдайте причитающиеся мне пятнадцать рублей!

— Если тебя это не устраивает, забирай свои трубы и убирайся, покуда цел!

— Не тыкай, жид пархатый! Я — честный ремесленник, не то что ты: людей не граблю. Уговорились за сорок рублей, а заплатили двадцать пять. А теперь говорите: коли не согласен, забирай свою работу! Мошенники, кровопийцы!

— Выставить его за дверь и отправить в участок! — приказал Станислав.

Рассыльные всем скопом навалились на строптивца и скрутили ему руки.

Он вырывался и метался, как зверь в капкане, но вынужден был покориться превосходящей силе и через приемную шел не сопротивляясь, только громко и смачно ругался.

В кабинете воцарилась тишина.

Шая смотрел в окно на залитый солнцем сад, на тюльпаны, красными кровяными тельцами рдеющие в зеленой траве.

Станислав, заложив руки в карманы, расхаживал по кабинету и насвистывал.

— Все сказанное можешь отнести на свой счет, — сказал старик, садясь за стол, занимавший середину комнаты.

— Ну что ж, это будет ему стоить пятнадцать рублей и около двух месяцев тюрьмы в придачу.

Станислав насмешливо улыбнулся и нацепил пенсне, так как швейцар доложил о Горне: до него наконец дошла очередь.

Горн молча поклонился и спокойно выдержал испытующий взгляд Шаи.

— С сегодняшнего дня вы будете работать у нас. Мюллер дал вам хорошую рекомендацию, и мы предоставляем вам место. Вы знаете английский?

— У Бухольца я вел переписку на английском языке.

— То же самое первое время будете делать и у нас, потом мы используем вас на другой работе. С месячным испытательным сроком, согласны?

— Хорошо, — поспешил согласиться Горн, неприятно задетый тем, что целый месяц предстоит трудиться бесплатно.

— Останьтесь, поговорим немного. Я веду дела с фирмой вашего отца.

Но разговор был прерван появлением Высоцкого, который несколько месяцев работал фабричным врачом у Мендельсонов. Он, как всегда, стремительно вошел в комнату, намереваясь сразу приступить к делу.

— Присядьте, пожалуйста, — обратился к нему Шая.

Но Станислав опередил доктора и сел сам, а больше стульев в комнате не оказалось.

— Я вызвал вас по весьма важному делу, — сказал Станислав и, сунув руки в карманы брюк, извлек оттуда пачку смятых рецептов и длинный счет. — Мне прислали счета за последний квартал. А поскольку я имею обыкновение все проверять сам, просмотрев их, я пришел к заключению, которое и заставило меня пригласить вас.

— С удовольствием выслушаю вас.

— Счет очень внушительный. Тысяча рублей за квартал! Это, по-моему, слишком много.

— Как прикажете это понимать? — с вызовом спросил Высоцкий, покручивая усы.

— Успокойтесь, пожалуйста! Мои слова означают лишь то, что счет слишком велик и потрачено слишком много денег…

— Ничего не могу поделать. Рабочие болеют, часто бывают несчастные случаи. Вот и приходится их лечить.

— Это понятно. Но вопрос в том, как лечить?

— Ну это уж мое дело.

— Разумеется, ваше, поэтому мы вас и держим. Но речь идет о том, как лечить, какого метода придерживаться, — слегка повысив голос, говорил Станислав, не глядя на Высоцкого и накручивая на палец шнурок от пенсне. — Вопрос в том, какими средствами вы их лечите.

— Такими, какими располагает медицина.

— Возьмем любой рецепт, к примеру, вот этот. По нему уплачено один рубль двадцать копеек. Это слишком много, несомненно, слишком много! Платить столько за рабочего, который получает пять рублей в неделю, мы не можем.

— Будь в моем распоряжении лекарства более дешевые и обладающие таким же действием, я прописал бы их.

— Если они стоят так дорого, лучше их вовсе не принимать.

— Тогда вообще не нужно лечить.

— Успокойтесь, пан Высоцкий, и, пожалуйста, присядьте. Давайте поговорим, как воспитанные люди, как джентльмены. Вот вы прописали рабочему натуральную эмскую воду. Он выпил двадцать бутылок этой воды, что стоило десять рублей. Вы находите, ему это помогло? — с насмешкой спросил Станислав, расхаживая по кабинету и вертя в руках пенсне.

— Да, он поправился и уже месяц ходит на работу.

— Весьма и весьма утешительно! Но не кажется ли вам, что он выздоровел бы и без эмской воды, а?

— Возможно, но на это понадобилось бы вдвое больше времени, и его пришлось бы отправить на поправку в деревню.

— Вот и следовало настоятельно порекомендовать ему поехать в деревню: мы не потратили бы десять рублей, а он все равно бы поправился.

— Итак, что вы предлагаете? — нетерпеливо спросил Высоцкий и, обмахнув отвороты сюртука, подкрутил усы.

— Прежде всего я хочу сказать, что сам лично не верю во все эти медицинские и аптечные средства. Не верю, что в организм человека надо вводить посторонние вещества. Во-первых, это обходится нам слишком дорого, а во-вторых, что гораздо важнее, это не приносит никакой пользы. Надо полагаться на человеческую натуру, она — лучший врачеватель. Этим я советовал бы руководствоваться в дальнейшем при лечении наших больных. Прежде всего это в их интересах, а не в наших.

— Так сразу бы и сказали, — пробормотал раздосадованный доктор.

— Повторяю еще раз, мы не можем заниматься благотворительностью.

— А поскольку я не могу полагаться лишь на способность человеческого организма самоисцеляться и считаю необходимым помогать ему, как бы дорого эта помощь ни обходилась, и поскольку совесть не позволяет мне выгонять на работу полубольных людей, я с сегодняшнего дня могу отказаться от места.

— Ну зачем же так! Какой вы, доктор, несговорчивый человек. Ведь можно все обсудить спокойно и доброжелательно. Вы придерживаетесь на этот счет одного мнения, я — другого. Садитесь, пожалуйста, и закуривайте, — сказал Станислав и, отобрав у Высоцкого шляпу, чуть не насильно усадил его в кресло и подсунул папиросы и спички.

— Пан Высоцкий, сегодня приезжает моя дочка с панной Грюншпан. Они телеграфируют из Александрова и хотят, чтобы вы встретили их на вокзале, — радостно сообщил Шая, держа перед собой телеграмму.

— Что заставило их поторопиться? Ведь, кажется, они собирались вернуться только через неделю?

— Сумасшедшие! — прошептал Станислав.

— Это сюрприз. Меля хочет быть на именинах у пани Травинской.

— Ну так как, поедете на вокзал?

— С удовольствием.

— Тогда, может, поедем вместе к пяти часам?

— Хорошо. Я только зайду в амбулаторию и сейчас же вернусь.

Станислав проводил Высоцкого до дверей и на прощание крепко пожал ему руку.

— Оставь его в покое, Станислав. Это протеже Ружи, она симпатизирует ему.

— Она может ему симпатизировать, принимать у себя, ездить с ним на прогулки, если ей это доставляет удовольствие, но почему мы должны платить за это?

— Ну ша! Ша! Телефонируй домой: пускай привезут ко мне детей. Я возьму их с собой на вокзал, а заодно подарю игрушки.

Посыльный торжественно доложил о господине Старж-Стажевском; тот бочком вошел в кабинет, прижимая к груди шляпу и изящно кланяясь.

На его продолговатом сухощавом и безусом лице с желтовато-блеклыми баками а-ля Франц Иосиф играла любезная улыбка, редкие волосы желтоватым пушком покрывали удлиненную сухую голову; он поминутно закатывал выцветшие желтовато-блеклые глаза, будто был чем-то изумлен; даже голос у него был какой-то бесцветный: такой расслабленный и тусклый, что трудно было разобрать слова.

— Моя фамилия Старж-Стажевский. Граф Генрик писал вам обо мне…

— Присаживайтесь! А, стула нет? Ну мы и стоя можем поговорить. Да, мой сосед, граф Генрик, говорил мне о вас и писал… Чем могу служить?

— Генрик приходится мне близким родственником: он — двоюродный брат моей матери… — Понизив голос, он безотчетным движением обеими руками прижал к груди шляпу и посмотрел выцветшими глазами на Шаю.

— Очень приятно…

— Мой Старжев расположен по соседству с владениями графа Генрика. Это — золотое дно… но последние годы были крайне неблагоприятными для сельского хозяйства. Вы ведь знаете, как трудно конкурировать с Америкой… Между прочим, наш род владеет Старжевом около четырехсот лет.

— Немалый срок, — пробурчал Шая, кусая ногти; его раздражало многословие помещика.

А Стажевский разглагольствовал о своих невзгодах, об обстоятельствах, вынудивших его провести несколько лет за границей, как бы между прочим сообщал подробности о своей семейной жизни, о своем здоровье; при этом он переминался с ноги на ногу, прижимал к груди шляпу, поднимал и опускал веки без ресниц и сам себе поддакивал.

— Итак, какая у вас специальность и на какое место вы претендуете? — перебил его Станислав.

— Дай человеку договорить! Мой сын, — представил Шая Станислава.

Резкий тон Станислава заставил Стажевского удивленно поднять глаза; он водил ими по лицам стоявших у окна Горна и Станислава, но, услышав, с кем имеет дело, улыбнулся вымученной улыбкой и почтительно поклонился.

— Я учился в Хирове, в Галиции…

— У отцов иезуитов, — шепнул Станислав отцу, наклонясь над столом, чтобы взять папиросу.

— Хотя программа в этой гимназии обширная, но конкретных знаний не дает… Потом я посещал несколько факультетов, но мне так и не удалось найти занятие по душе и… — говорил он, добродушно улыбаясь, и снова стал толковать о хозяйстве, о причинах, вынудивших его продать имение, о том, что ищет подходящее место, о разведении кроликов и так далее и тому подобное.

— Очень сожалею, но ничего не могу сделать для моего дорогого соседа, графа Генрика. Для человека с вашими способностями и положением в обществе в нашей фирме нет подходящего места. Есть, правда, вакантные должности бухгалтера и механика, но это вам не подходит: и жалованье маленькое, и специальные знания нужны. Зайдите через год, — мы будем расширять производство, тогда, может, найдется что-нибудь для вас…

— Жаль, право, очень жаль… А может, место бухгалтера?.. Видите ли, мне было бы полезно ознакомиться с бухгалтерией… Он покраснел и замолчал.

— Шестьсот рублей жалованья в год и двенадцатичасовой рабочий день… Нет, я не могу допустить, чтобы родственник моего дорогого соседа, графа Генрика, так перетруждался! — скороговоркой проговорил Шая и, чтобы поскорей отделаться от шляхтича, встал и проводил его до дверей, а тот, судорожно прижимая к груди шляпу, бессвязно бормотал что-то и испуганно таращил свои бесцветные глаза.

— Может, вы попытаете счастья у пана Боровецкого? Он строит фабрику, и ему наверно нужны люди, — доброжелательным тоном посоветовал Шая, преувеличенно любезно кланяясь, а когда дверь за шляхтичем закрылась, сел и издевательски засмеялся.

— Почему бы ему не обратиться к своим наставникам-иезуитам? Они могли бы предложить ему место по дипломатической части, — насмешливо заметил Станислав.

— Знаете, пан Горн, почему мы предпочитаем взять на работу вас, а не господина Старж-Стажевского? Потому что мы — демократы. Этот графский родственник большой бездельник с аристократическими замашками. Такого только в экипаже напоказ возить! На фабрике же надо трудиться, и там всякое бывает. И случись что-нибудь с ним, — допустим, он по оплошности на работе сломает себе ноготь, как в Европе по этому поводу поднимут шум. А зачем нам дипломатический скандал? Лучше иметь дело со скромными людьми, у которых нет знатных родственников…

Тут в кабинет вошли две дамы. Станислав шагнул им навстречу, а Шая встал со стула.

Это Травинская и Эндельман пришли просить о пожертвовании в пользу летней колонии для детей рабочих.

Эндельманша красочно живописала нищету тысяч детей, которые чахнут в подвалах без свежего воздуха и солнца.

При этом она обмахивала веером густо напудренное лицо, поправляла золотые браслеты и пышную прическу, и ее синеватые губы, похожие на стертые ступеньки, непрестанно шевелились.

Травинская, стройная, с открытым лицом, была сегодня необыкновенно хороша. Она молча смотрела то на красные ястребиные глаза Шаи, на его костлявые пальцы, нетерпеливо барабанившие по столу, то переводила взгляд на Горна.

— Ройза, а твой Берек сколько пожертвовал на бедных? — не без ехидства сделав ударение на именах, перебил Шая, не дожидаясь, когда она кончит.

— Он часто жертвует большие суммы, но не любит это афишировать! — раздраженная его бестактностью, Эндельманша повысила голос.

— А я люблю, чтобы люди знали, сколько я даю. Ну так и быть, дам сто рублей на летнюю колонию. За сто рублей дети получат много свежего воздуха! Пан Горн, принесите, пожалуйста, из кассы деньги, вот чек.

— Мы были бы вам очень признательны, если бы вы пожертвовали непригодные остатки бумажных тканей на белье для детей, — сказала Травинская низким, мелодичным голосом.

— А зачем им в деревне белье? Я видел в своем имении крестьянских детей, которые ходили почти нагишом. Это очень полезно для здоровья.

— Пан Кнолль дал пять штук ситца.

— Пускай хоть пятьдесят дает! Это его дело. А я больше шести… пяти штук миткаля дать не могу. Станислав, напиши на склад записку, чтобы выдали… четыре штуки, — сказал он сердито, торопясь покончить с этим.

— Благодарим вас от имени несчастных детей.

— Не за что! Я даю сто рублей и четыре штуки миткаля, но с условием, чтобы в газетах черным по белому было написано: Шая Мендельсон пожертвовал на летнюю колонию сто рублей и четыре штуки миткаля. Я не хвастаюсь, но пусть все знают, что у меня доброе сердце.

Эндельманша стала рассыпаться в благодарностях, а Нина обратилась к Горну, когда тот вернулся с деньгами:

— Я послала вам сегодня приглашение, но пользуюсь случаем, чтобы напомнить еще раз: завтра вечером мы ждем вас к себе. Не забудете?

— Нет, конечно. И почту для себя за честь.

Когда дамы вышли, Станислав сказал Горну:

— У вас хорошие знакомства! Пани Травинская — настоящая бонбоньерка с конфетами!

— А Ройза выглядит, как напудренная корова. Будь он так же умен, как она болтлива, они были бы вдвое богаче, — заключил Шая и заговорил с толстым торговцем в плисовой поддевке с хитрыми по-татарски раскосыми глазами.

Шая был с ним так предупредителен, что даже уступил свое кресло, а Станислав предложил сигару и сам поднес зажженную спичку.

За торговцем последовал целый ряд любопытных человеческих типов.

Едва дождавшись, когда за последним посетителем закрылась дверь, Горн попросил у Шаи позволения пройти на фабрику: ему не терпелось повидаться с Малиновским и расспросить о Зоське.

Малиновского он нашел в огромной прядильне около остановившегося станка, который в спешке чинили, в то время как весь цех сотрясался от работающих машин.

В воздухе сероватым облаком висела тонкая пыль, сквозь которую едва проступали контуры машин и маячили, точно призраки, люди.

Солнце, светившее через застекленную крышу, заливало цех таким зноем, что по лицам рабочих струился пот, а раскаленный, душный воздух был пропитан запахом горячей смазки.

— С сегодняшнего дня я служу у вас на фабрике, — сказал Горн.

— Да? Это хорошо! — тихо ответил Адам, склонясь над какой-то деталью, которую привинчивал слесарь, и больше ничего не сказал, так как станок быстро собрали, смазали, проверили, и спустя минуту, присоединенный к трансмиссии, он заработал вместе с остальными.

Малиновский постоял, наблюдая, как он работает, несколько раз останавливал его, осматривая пряжу, и, только убедившись, что все в порядке, пошел по длинному проходу между станками, увлекая за собой Горна.

— Как сестра? Ты видел ее в обед? — на ухо спросил Горн, так как стук прядильных машин, свист приводных ремней, оглушительный грохот колес наполняли помещение страшным шумом, заглушая слова.

— Нет… — отвечал он.

Они вошли в застекленную каморку, из которой виден был весь цех с переплетеньем приводных ремней наверху и подвижными очертаниями подернутых хлопковой пылью станков внизу.

— Что с вами? — спросил Горн, видя, что Адам, закусив губу, мрачно смотрит в зал.

— Ничего…

Он отвернулся, прижался лбом к стеклу и тупо уставился на вращавшееся с бешеной скоростью колесо, которое сверкало на солнце, точно расплавленное серебро.

— До свидания. Вы с фабрики прямо домой пойдете?

— Ее уже нет, — оборотясь к Горну, прошептал Адам.

Он был спокоен, только губы дрожали от сдерживаемых рыданий и зеленые глаза потемнели.

— Нет? — машинально переспросил Горн.

— Да. Прихожу в обед, а дворничиха отдает мне ключи и говорит: барышня, что была у вас, велела передать, чтобы ее не искали. Дескать, все равно не найдете… Слышите? Она убежала к Кесслеру, убежала к своему любовнику. Ну и пускай, пускай поступает, как знает… Мне до нее дела нет. Только немного обидно… немного обидно… — И, внезапно замолчав, вышел, так как опять испортилась какая-то машина.

Он поторопился уйти, чтобы скрыть невыразимую боль, которая терзала душу.

Горн последовал за ним, но вынужден был остановиться и прижаться к стене: по проходу катили тачки с тюками хлопка без железных скреп и, как грязный снег, сваливали перед чесальными машинами.

Нестерпимая жара и несшийся отовсюду свист приводных ремней неприятно действовали на нервы, и Горн, не дождавшись Малиновского, ушел.

Тот догнал его у ворот.

— Только никому не говорите об этом, — со слезами в голосе прошептал он и, стиснув горячей ладонью ему руку, скрылся в лабиринте машин и трансмиссий, словно искал там спасения от мучительного стыда и страданий.

Горн не нашелся, что сказать ему в утешение, и понял: такие раны врачует лишь время и молчание; нужно перестрадать боль, избыть ее слезами — только так можно от нее избавиться.

Во дворе Горн встретил Высоцкого, который выходил из фабричной амбулатории.

— Вы будете в воскресенье у Травинских?

— Непременно, — отвечал доктор. — Это единственный дом в Лодзи, где не только злословят.

— И единственная гостиная, где бывают не одни только фабриканты.

Они поспешили расстаться, так как перед конторой уже стояла коляска Шаи.

Сам Шая был еще у себя в кабинете и забавлялся с внучками, дочерьми Станислава. Станислав сосредоточенно писал что-то и лишь время от времени поднимал голову и улыбался девочкам, а они, ласкаясь, прижимали румяные мордашки, обрамленные рыжими волосами, к широкой груди деда.

Шая подбрасывал девочек кверху, целовал и поминутно заливался счастливым смехом. И его красные ястребиные глаза светились нежностью и неподдельным весельем.

— Вот видите, доктор, как тяжело быть дедушкой, — пошутил он, обращаясь к Высоцкому.

— Прелестные девочки!

— По-моему, тоже.

— И похожи на панну Ружу.

— Только цветом волос, а так они намного красивей. Ну, пора ехать. Поезд прибывает через восемь минут.

Гувернантка, скромно стоявшая у окна, взяла девочек за руки, и они поехали на вокзал.

Американские рысаки мчались со скоростью ветра, и они поспели вовремя — поезд как раз подходил к запруженному людьми перрону.

Шае уступали дорогу, снимали перед ним шляпы и шапки; когда он приближался, стихал говор и все взоры с любопытством устремлялись на статную фигуру в длиннополом сером сюртуке. Поглаживая бороду и кивая знакомым, он шел между шпалерами людей и как могущественный властелин милостиво поглядывал на поспешно расступавшийся перед ним нищий сброд.

Впереди шли девочки, в своих розовых платьицах похожие на мотыльков.

Высоцкий еще издали заметил в окне вагона первого класса Ружу и Мелю и ускорил шаги.

Первой из вагона вышла Ружа, ведя на цепочке маленькую серую обезьянку, которая неуклюже подпрыгивала и поминутно садилась на землю.

— Как дела, Ружа? — громогласно спросил Шая и, когда дочь поцеловала его, взял ее двумя пальцами за подбородок и потрепал по щеке. — Ты прекрасно выглядишь!.. И я рад, что ты наконец приехала, — растроганно прошептал он.

— Коко, ко мне! Коко! — звала Ружа обезьянку, а та, напуганная толпой и сутолокой, металась, как безумная, так что пришлось взять ее на руки.

— Вы ждали нас?.. — тихо спросила Меля, идя рядом с Высоцким к выходу.

— Я ждал вас, пани Меля… — Он не осмелился назвать ее просто по имени. — Ждал целых два месяца, — шепотом прибавил он, бесконечно обрадованный ее приездом.

— И я ждала два месяца, два долгих месяца…

Они шли рядом, и в толчее их руки как бы невзначай соединились, но больше они ничего не успели сказать друг другу, так как надо было садиться в экипаж.

Высоцкого охватил сладостный, томительный трепет, и он хотел поскорей уйти.

Он был на верху блаженства, глаза сияли от счастья, от волнения замирало сердце, и, боясь выдать себя, он стал прощаться, но девушки не отпустили его.

Сидя на переднем сиденье напротив Мели, он смотрел на ее пепельные волосы, выбившиеся из-под светлой широкополой шляпы, на загорелое лицо цвета золотистого вина. Его пламенные взоры смущали девушку; она отворачивалась, поправляла шляпу, но радостное это смущение переполняло ее таким счастьем, что она поминутно заливалась веселым смехом, глядя на забавные ужимки обезьянки, которая взобралась Руже на плечо и никак не хотела слезать. И лишь изредка ее большие серые глаза с любовью и одновременно тревогой скользили по лицу Высоцкого, но она тотчас отводила их.

Ружа, не обращая внимания на счастливую подругу, целовала племянниц, ласкала обезьянку и рассказывала о разных дорожных происшествиях.

— А где тетя? Тетя потерялась! — вдруг спохватилась она, только сейчас заметив отсутствие Мелиной тетки, которая сопровождала их во время путешествия.

— Надо вернуться на вокзал! Поворачивай! — крикнул Шая кучеру.

— Я выйду и разыщу вашу тетю, — с готовностью вызвался Высоцкий и, обрадованный возможностью покинуть общество, быстро соскочил на землю.

— Хорошо, но с условием, что вы доставите ее к нам домой.

— Лучше я приду в воскресенье… Вам надо отдохнуть с дороги, и мне не хочется мешать, — говорил он, с мольбой глядя на Мелю.

— Ну ладно, если вы настаиваете, будь по-вашему. Но в воскресенье мы ждем вас в обычный час в черной гостиной. Дайте знать Бернарду и приходите вместе.

— Он уехал в Париж.

— Не беда! В последнее время его выходки уже немного наскучили.

— Интересно, когда такой приговор будет вынесен мне?

— Что касается вас, решающее слово за Мелей…

— Тем хуже для меня…

Лошади рванули с места, и он не услышал ответа, но взгляд Мели говорил нечто противоположное, и его охватило радостное волнующее чувство.

Тетка среди груды чемоданов и картонок ждала на перроне, когда прислуга получит багаж. Он помог ей сесть на извозчика и на прощание по рассеянности даже поцеловал руку. А потом долго стоял на вокзальных ступенях, и душа его ликовала — так подействовало на него свидание с Мелей, ее нежный взгляд и прикосновение руки.

Не разобравшись еще в своих чувствах и безотчетно ища уединения, он побрел прочь из города по улице, которую прокладывали прямо поперек засеянных полей, где уже строились дома и фабрики.

«Я люблю ее! Люблю!» — твердил он про себя, останавливаясь и глядя на ветряные мельницы на пригорках; на фоне голубого неба их крылья, как натруженные руки, медленно, тяжело поднимались и опускались.

Он свернул к овсяному полю, по которому пробегали отливавшие чернью волны и ударяли в желтоватую стену ржи, а та с шелестом клонилась долу, роняя ржавую, пахнущую хлебом пыльцу. За рожью расстилалась зеленая равнина с разбросанными по ней серыми домами со сверкавшими на солнце окнами. Из-под ног вылетали жаворонки и со звонкой песней взмывали к безоблачному небу.

Он смотрел, как трепещут их крылышки, пока они не исчезали в беспредельной вышине, и шел дальше, радуясь тому, что живет, двигается, дышит; и чувствовал в себе извечную силу, какая была в нежной зелени трав, в шорохе колосьев, из которых выглядывали синие очи васильков, в стрекотанье кузнечиков и ласковом дуновении ветерка.

Его охватило сильное волнение, и на глаза навернулись слезы умиления. Он пригоршнями рвал колосья и подносил к горевшим губам, чтобы охладить их, и шел, сам не зная куда, пока не набрел на полуразвалившуюся хату. Перед ней в тени высокой березы лежал на охапке соломы человек. Голова его покоилась на плоской клетчатой подушке, взгляд был устремлен на ниспадавшие зелеными струями ветви в молодых листочках.

Богородице, Дево, радуйся,

Непорочную, Тебя величаем! –

слышалось тихое, как комариный писк, пение.

Высоцкий остановился.

Голос, подобно журчащему по камням ручейку, то усиливался, то стихал, переходил в шепот, и тогда человек с тяжкими вздохами начинал перебирать четки на длинном шнуре, целовал железный крестик и смотрел на стену ржи, которая склонялась к нему с шелестом и, покачав колосьями, отпрядывала назад; а царский скипетр перед домом кивал ей вслед и провожал бледно-желтыми очами палевую волну, подернутую облаком цветочной пыльцы.

— Что с вами? — спросил Высоцкий, опускаясь рядом на землю.

— Да ничего… Умираю, пане, умираю помаленьку, — неторопливо отвечал больной, безо всякого удивления глядя на Высоцкого печальными глазами — серыми, как раскинувшееся над ним небо.

— Чем вы больны? — Высоцкого поразил его смиренный тон.

— Смертью, пане, да еще вот этим… — Он откинул лохмотья, и Высоцкий увидел отрезанные выше колен ноги, обмотанные грязным тряпьем. — Фабрика отгрызла ноги до щиколотки, доктора отрезали до колен, но смерть не отступилась, и они еще кусок отхватили. Только это не помогло, и смертный час мой близок. И я молю всеблагого нашего Спасителя и Пресвятую его Матерь, чтобы смерть прибрала меня поскорей… — Он поднес к губам крестик, висящий на четках.

— У вас болит что-нибудь?

— Нет. Да чему болеть-то?.. Ног у меня нет, мяса тоже, скоро и рук не станет. Вот! — И он показал две обтянутые серой кожей кости с пальцами, похожими на корявые сухие сучья слив, что росли перед домом. — Дух из меня еще не весь вышел, а выйдет, упокоюсь, как подобает христианину, — с усилием прошептал он, и улыбка, подобная свету угасающего дня, скользнула по его исхудалому лицу, серому, как земля, на которой он лежал.

— А кто за вами ухаживает? Кто печется о вас? — с возрастающим удивлением спросил Высоцкий.

— Спаситель печется, а жена ухаживает… Только дома ее целый день нет: на фабрике она с каменщиками работает… Вечером воротится, перетащит в хату, поесть даст.

— А детей у вас нет?

— Были… — прошептал он еще тише, и глаза его подернулись слезами. — Четверо их было… Антеку голову оторвало машиной… Марыся, Ягна и Войтек от лихорадки померли…

Он долго молчал, остекленевшими глазами уставясь на колыхавшуюся рожь, и его серое мужицкое лицо, на котором застыло привычно-терпеливое выражение, вдруг исказилось от боли, будто в сердце ему вогнали гвоздь.

— У, сволочь!.. — с ненавистью прошептал он и погрозил кулаком в сторону города, чьи крыши и трубы маячили в отдалении.

— Покажите-ка мне ваши ноги, — решительно сказал Высоцкий и стал разматывать тряпки; мужик испугался и запротестовал, но, видя, что это бесполезно, примолк и только как-то странно поглядывал на доктора.

Гангрена была в последней стадии, но из-за крайнего истощения организма развивалась очень медленно.

Движимый состраданием, Высоцкий принес из колодца ведро воды, промыл раны, обработал раствором карболки (он всегда носил ее при себе), и хотел было снова перевязать их, но тряпки были грязные и пропитанные запекшейся кровью и гноем.

— Нет ли чего-нибудь почище?

Мужик покачал головой: от волнения он не мог вымолвить ни слова.

Не раздумывая, Высоцкий снял с себя нижнюю рубашку и, разорвав на длинные полосы, забинтовал больному ноги.

Мужик по-прежнему молчал, только грудь его вздымалась все выше, и от сдерживаемых рыданий сотрясалось тело.

Сделав перевязку, Высоцкий быстро оделся, поднял воротник пальто и, наклонясь над больным, сунул ему в руку все деньги, какие были при нем.

— Прощайте! Завтра навещу вас, — сказал он.

— Иисусе возлюбленный! Иисусе! — рыдая, вскричал мужик, сполз с подстилки и припал искалеченным телом к ногам доктора. — О добрый пане! Ангел пресветлый! — шептал страдалец сквозь слезы.

Высоцкий уложил его обратно на солому, запретив двигаться, пригладил растрепавшиеся мокрые от пота волосы и, словно застыдившись, поспешно удалился.

А мужик смотрел ему вслед, пока он не скрылся из вида, потом огляделся по сторонам, перекрестился и, не понимая, что все это значит, тупо уставился на волновавшуюся рожь, на покачивавшиеся над ним березовые ветки, на стаю воробьев, пролетевшую мимо, на низко склонившееся над полями солнце.

— Богородице, Дево, радуйся… — приподняв голову, плачущим голосом проговорил он. — Не буду больше роптать… не буду… Иисусе, Ты уже оказал мне свою милость! Скоро я упокоюсь… упокоюсь скоро… — все тише повторял он и, как сквозь дымку, видел волнистую рожь, что, шелестя колосьями, кланялась ему, распростершееся над ним серо-голубое небо и золотое ласковое благодатное солнце, чьи последние лучи лобызали его.

VII

Боровецкий, Горн и Макс Баум пришли к Травинским на именины хозяйки дома, в честь которой впервые был устроен званый прием.

Их встретила Нина в белом платье из тонкого шелка; на его фоне ее нежная, прозрачная кожа была подобна бледно-розовым лепесткам камелий, а зеленоватые с золотыми искорками глаза сияли, как бриллианты в ее маленьких розовых ушках. Густые каштановые волосы, свернутые в греческий узел, золотистым шлемом охватывали чудную головку, напоминавшую в профиль камею, искусно вырезанную на розовом сицилийском коралле.

— У меня для вас приятный сюрприз, — обратилась она к Каролю.

— Если «приятный», мне не терпится поскорей узнать, какой именно, — насмешливым тоном сказал он, пытаясь через ее плечо заглянуть за портьеру, отделявшую гостиную.

— Пожалуйста, не смотрите, а отгадайте. — Она загородила собой дверь.

Но в эту минуту за ее спиной показалось улыбающееся лицо Анки, и она вышла из-за малиновой портьеры.

— Ну раз моя хитрость не удалась, оставляю вас одних, а пана Горна и пана Макса забираю с собой, — сказала Нина и с этими словами удалилась.

— Когда вы приехали?

— Сегодня утром. И пришла сюда с пани Высоцкой.

— Что слышно дома? Как отец? — спрашивал Кароль безразличным тоном.

— Он не совсем здоров и хандрит. Знаете, ксендз Либерат умер.

— Давно пора! Старик совсем из ума выжил! — с раздражением сказал он.

— Разве можно так говорить! — возмутилась Анка.

Желая сгладить неприятное впечатление от невольно вырвавшихся слов, он взял ее за руку и подвел к окну.

— Видите вон те стены… Это моя… наша фабрика! — сказал он, показывая над застекленной крышей прядильни Травинского строительные леса.

— Я уже видела. Нина, как только я пришла, повела меня в конец двора и показала за забором вашу фабрику. Она говорит: вы работаете целыми днями и совсем не отдыхаете. Нельзя так переутомляться…

— К сожалению, у меня другого выхода нет. К примеру, сегодня нам пришлось втроем с раннего утра выдавать жалованье рабочим.

— Отец прислал вам две тысячи рублей. Сейчас… дам. — Отвернувшись, она вынула из-за корсажа пачку кредиток и передала Каролю.

— Откуда у отца такие деньги? — спросил он, пряча в карман банкноты.

— Они у него были, только он не говорил, но когда узнал про ваши затруднения, про то, что вы вынуждены брать в долг, велел отвезти вам, — понизив голос и покраснев от смущения, говорила она: чтобы выручить деньги, ей пришлось заложить все свои драгоценности и кое-что продать. Но об этом было известно только отцу Кароля, и она знала, что он не выдаст ее.

— Даже не знаю, как и благодарить тебя, Анка. Деньги пришлись как нельзя кстати.

— Я очень-очень рада, — прошептала она.

— Как это мило с твоей стороны, что ты сама вызвалась привезти их.

— По почте они шли бы дольше… — сказала она просто. — А мне была невыносима мысль, что вы здесь мучаетесь, хлопочете в поисках денег. Это ведь так естественно.

— Естественно! Но, кроме тебя, никто бы не сделал этого.

— Никто так не любит вас, как отец… и я… — смело прибавила она, устремив на него из-под черных соболиных бровей прямой, открытый и исполненный любви взгляд.

Он стал горячо целовать ей руки, пытаясь привлечь к себе.

— Не надо, Кароль… Еще увидят… — говорила она дрожащими от волнения губами и отворачивала зарумянившееся лицо.

Когда они вошли в людную, шумную гостиную, Нина приветливо улыбнулась им, видя по лицу Анки и сияющим серо-голубым глазам, как она счастлива.

Анка была сегодня очаровательна; сознание того, что она помогла своему любимому «мальчику», который был с ней так добр и ласков, переполняло ее счастьем и делало еще красивей, привлекая к ней всеобщее внимание.

Она не могла усидеть на месте; хотелось выбежать в сад, в поле и петь от радости. И желание было так велико, что она вышла по привычке наружу, но, увидев мощеный двор, кирпичные строения вокруг и безбрежное море домов, вернулась в комнаты. Отыскав Нину и обняв ее за талию, она стала прохаживаться с ней по гостиной.

— Анка, ты ведешь себя, как ребенок!

— Потому что счастлива… люблю… — пылко отвечала Анка, отыскивая глазами Кароля; тот разговаривал с Мадой Мюллер и Мелей Грюншпан, возле которой стоял Высоцкий.

— Тихо, детка… Еще услышит кто-нибудь… Разве можно во всеуслышание говорить о своей любви…

— Я не считаю нужным и не умею ничего скрывать. Да и зачем стыдиться любви?

— Не стыдиться надо, а прятать от людей как можно глубже, на самое дно души.

— Почему?

— Чтобы не коснулись злые, равнодушные или завистливые взгляды. Я даже не показываю малознакомым людям свои лучшие картины и статуэтки. Мне кажется, не оценив их красоты, они осквернят их своими взорами и лишат прелести. А что уж говорить о душе…

— Почему? — опять спросила Анка, — эта мимозность была ей непонятна.

— В сущности, большинство моих сегодняшних гостей прежде всего фабриканты, дельцы, знатоки фабричного производства. Они умеют только наживать деньги и ворочать делами… Кроме этого, для них ничего не существует. Ведь такие понятия, как любовь, душа, красота, добро и тому подобное, не сулят выгоды. Это как вексель без поручительства да еще, по выражению Куровского, выданный марсианином.

— А Кароль?

— Ты знаешь его лучше меня. А, вот и коллекционерша по преимуществу дешевых произведений искусства со своими придворными. Пойду поздороваюсь с ней…

И Нина поспешила навстречу госпоже Эндельман, которая выступала так важно и величественно, что невольно привлекла к себе внимание.

За ней на почтительном расстоянии шли две хорошенькие одинаково одетые барышни, составлявшие ее свиту.

Одна из них держала веер, другая — носовой платок, и обе кланялись, как автоматы, внимательно следя за каждым движением своей госпожи, которая не сочла даже нужным представить их хозяйке дома. Опустившись в низкое кресло и приставив к глазам лорнет на черепаховой ручке, Эндельманша визгливым голосом громко восторгалась красотой Нины, убранством гостиной и многолюдным обществом. А сидевшие в стороне компаньонки по ее поистине царственным жестам должны были догадываться: веер подать ей или носовой платок.

— Она выглядит, как королева… как Мария… Магдалина.

— Вы хотели сказать: Мария Терезия, — шепнул Гросглику Куровский.

— Не все ли равно? Как дела, Эндельман? Во что тебе обходится этот шик? — обратился банкир к Эндельману, который следом за женой незаметно проскользнул в гостиную и со скромным видом тихо здоровался со знакомыми.

— Спасибо, Гросглик, я здоров! А? — переспросил он, приставляя к уху свернутую трубкой ладонь.

— Пан Боровецкий, вы не знаете, когда вернется Мориц Вельт?

— Понятия не имею! Он мне не докладывал об этом.

— Я немного беспокоюсь: не приключилось ли с ним беды?

— Ничего ему не сделается, — равнодушно ответил Кароль.

— Так-то оно так, но я неделю назад послал ему чек на тридцать тысяч марок, а его все нет. Сами знаете, сколько сейчас мошенников.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Кароль, задетый его словами.

— То, что его могли ограбить, убить. В наше время деньги ценятся дороже человеческой жизни, — сентенциозно произнес Гросглик и тяжело вздохнул; хорошо зная Морица, он не без оснований беспокоился за свои деньги.

— Мери, не заставляй себя просить! Сыграй что-нибудь, ведь ты хорошо играешь, — уговаривал банкир дочку, которую Травинская подвела к фортепиано.

Мери — тощая, горбоносая девица, с тонкими губами и узкими бедрами — села за фортепиано и вяло ударила по клавишам. С синевато-бледным прыщавым лицом, красным носом и худыми длинными руками она была похожа на ощипанную замороженную курицу, которую по странной прихоти обернули в дорогие шелка.

— Покажите мне здешних золотых телиц, — тихо попросил Горн у Кароля.

— Вот они: Мада Мюллер, Меля Грюншпан и Мери Гросглик.

— А полек среди них нет? — спросил Горн, понижая голос, чтобы не мешать бренчанию Мери.

— Увы, пан Горн, мы только начинаем производить сукна и ситцы, и пройдет лет этак двадцать, прежде чем наши дочки получат в приданое миллионы. А пока можете восхищаться красотой полек, — с насмешкой сказал Кароль и отошел к поманившей его Анке, которая сидела рядом с Высоцкой.

Невыразимо скучная и длинная соната в исполнении Мери подействовала на собравшихся так, что после минутного молчания все разом громко заговорили, не исключая самого Гросглика. Тот, узнав от старика Эндельмана, что Бернард перешел в протестантство, стал возмущаться.

— Я всегда говорил: он плохо кончит. Строил из себя философа, человека fin de sieclu[53], а оказался дураком. И почему он выбрал именно протестантство? Я полагал: у него более тонкий вкус. Впрочем, будь он католиком, протестантом или мусульманином, он все равно останется евреем, а значит, нашим.

— Вам не нравится протестантство? — спросил Куровский, не спуская глаз с Анки, которая прохаживалась с Травинской по гостиной.

— Да, не нравится. И я ни за что не перешел бы в эту веру. Я люблю все красивое, у меня просто потребность в этом. Когда наработаешься за целую неделю, то в субботу или воскресенье хочется отдохнуть, посидеть в красивом зале, полюбоваться красивыми картинами, скульптурами. Посмотреть на красивые обряды, послушать красивую музыку. Мне очень нравятся ваши обряды! Какие краски, какой аромат, и горящие свечи, и пение, и колокольный звон! И если уж слушать проповедь, пусть она не будет скучной. Я люблю слушать изящную речь о высоких материях. Это очень noble[54], это улучшает настроение и помогает жить! А что я имею в кирке? Четыре голых стены и пустоту, как после ликвидации дела. А тут еще пастор со своей проповедью! Как по-вашему, о чем он толкует? Об аде и других неприятных вещах. Нет, спасибо! Я иду в храм не для того, чтобы портить себе нервы. Я не какой-нибудь толстокожий мужик, и эта болтовня нагоняет на меня тоску. И потом, я не люблю иметь дело с кем попало. А протестантство — не солидная фирма. Вот папа римский — это фирма!

Ничего на это не сказав, Куровский подсел к дамам и с каким-то странным выражением во взгляде смотрел на Нину с Анкой. Они, взявшись под руки, медленно прохаживались по анфиладе гостиных, то и дело останавливаясь и наклоняясь над расставленными вдоль окон букетами ландышей и фиалок, вдыхали их дивный аромат и шли дальше, сами похожие на эти чудесные весенние цветы.

Нина прикасалась губами к прохладным листьям ландышей, прикладывала белоснежные колокольчики к опущенным векам, гладила изогнутые тела бронзовых нимф, которые заглядывали в амфоры с цветами, и шла дальше, тихо беседуя с Анкой. Она не замечала, что за ними по пятам следует Эндельманша со своей свитой, с завистью озирая изящную простоту убранства комнат, а увидев на стене в массивной раме мозаику, которую Нина приобрела этой зимой, прямо-таки остолбенела.

— Ах, какая прелесть! Какой цвет! И блестит как! — восторгалась она, щурясь от ослепительного солнечного света, который отражался от мозаики.

И наговорив еще с целый короб банальностей, удалилась с видом провинциальной примадонны в сопровождении своей свиты.

— Смешная, но, в сущности, добрая женщина. Она возглавляет несколько благотворительных обществ и делает много добра бедным.

— Чтобы ею восхищались, — вставил Макс Баум, подходя с Куровским.

— Вам очень скучно? — спросила Нина.

— Нет. Нам есть, чем любоваться, — глядя на женщин, прошептал Куровский.

— Значит, вы хотите сказать: кому нечем любоваться, те скучают…

— Есть и такие! Посмотрите на Маду Мюллер или на Мелю Грюншпан, на этих лодзинских золотых телиц. Мада задыхается в слишком тесном платье, и при мысли, что служанка переварит кнедли, ее бросает в пот. В продолжение пяти минут она выпила четыре стакана лимонада: я считал! А Меля, та прямо горит энтузиазмом! Я нарочно трижды спрашивал у нее о Неаполе, и она трижды закатывала глаза, ахала и отзывалась о городе с преувеличенным восторгом. Точно фонограф, в который вставили новый валик, она без конца рассказывает одно и то же.

— Однако вид у нее грустный, — сказала Нина. — Давайте подойдем к ней.

— Это оттого, что пани Высоцкая ополчилась сегодня на евреек. Остановит молодого человека и начинает предостерегать против них и нарочно говорит громко, чтобы Меля слышала, — пояснил Макс.

Он шел рядом с Анкой и с беспокойством отыскивал глазами Кароля.

— Многие уже ушли! — сказала Нина, не видя в большой гостиной Гросглика с дочкой и еще нескольких еврейских семейств.

— Мужчинам было скучно, а дамам не терпелось обменяться впечатлениями от приема.

— Значит, они в самом деле скучали? — огорчилась Нина.

— А вы как думаете! Что это для них за развлечение! Сюртуков не снимешь, шампанского не подавали и потом, наприглашали всяких инженеров, докторов, адвокатов и прочих служащих, словом, польское быдло, и хотите, чтобы миллионщики хорошо себя чувствовали. Такое общество унижает их достоинство, и голову даю на отсечение: больше они к вам не придут.

— А я и не собираюсь их больше приглашать! Сегодня я окончательно убедилась: между поляками и евреями невозможны даже чисто светские отношения, во всяком случае в Лодзи…

— Как и во всем мире, — сказал Куровский и насмешливо прибавил: — Пан Роберт Кесслер целый час добивается чести быть вам представленным, пани Анка.

Перед ними стоял небольшого роста, коренастый мужчина с втянутой в плечи продолговатой головой, покрытой, точно мохом, рыжеватыми волосами, что в соединении с оттопыренными ушами придавало ему сходство с огромной летучей мышью; кожа на лице, задубелая, в складках, была подобна плохо натянутой конской шкуре, рот напоминал узкую длинную щель, на выступающих скулах топорщились коротко подстриженные рыжие баки.

Он непринужденно поздоровался и, когда все общество расположилось в гостиной, сел рядом с Анкой и, положив на колени узловатые покрытые рыжими волосами руки, уставился на нее своими желтыми глазами с такой бесцеремонной наглостью, что та, не выдержав этого раздражавшего и пугающего ее взгляда, поспешила уйти, не обменявшись с ним ни словом.

— Хороша! Удивительно хороша! — после минутного молчания шепнул Кесслер сидевшему рядом Горну.

— Вы известный в Лодзи знаток женской красоты! — сказал многозначительно Горн, вспомнив Зоську Малиновскую и целый ряд других работниц, ставших жертвами его похоти из страха быть уволенными.

Кесслер промолчал и, смерив его холодным, презрительным взглядом, повернулся к Максу Бауму. А тот, охваченный каким-то нервным беспокойством, уже с час как собирался уйти, но не мог: Анка словно приворожила его.

Гостей заметно поубавилось. Поздравив именинницу и осмотрев гостиные, они удалились. Осталось человек двадцать, по преимуществу поляки из местной интеллигенции. И по мере того, как миллионеры уходили, они занимали покидаемые ими позиции в центре гостиной.

Из тех, кто не принадлежал к этому узкому кругу, остались лишь Мада Мюллер с отцом — их связывало с Травинскими давнее знакомство — и Меля Грюншпан с теткой, которая настойчиво звала ее домой.

— Меля, тебе не пора домой? — уже несколько раз громко спрашивала она.

Но Меля, как и Макс, не могла уйти, хотя давно хотела бежать отсюда, спасаясь от язвительных замечаний, отпускаемых Высоцкой явно по ее адресу.

Весь вечер просидела она на одном месте и была в таком смятении, что даже разговорилась с Мадой и, рассказывая о своем путешествии, громко смеялась, хотя ей было не до смеха.

Как в горячечном бреду преследовала ее мучительная мысль, что придется навсегда проститься с недавними надеждами и мечтами.

К ней несколько раз подходил Высоцкий, она постоянно ощущала на себе его влюбленные взгляды, слышала его голос. И слова, которые он говорил, еще вчера сделали бы ее бесконечно счастливой, но сегодня, сейчас, они лишь усиливали печаль и горе, ибо в этой ярко освещенной гостиной безошибочное женское чутье подсказывало: она никогда не будет, не вправе быть его женой…

Осознавая в минуты такого прозрения, мучительного ясновидения разделявшую их непреодолимую пропасть, она, помертвев от ужаса, водила остекленелым, безумным взором по лицам присутствующих в поисках сияющего от счастья Высоцкого в надежде, что он развеет ее сомнения, которые терзали и жгли, точно каленым железом. Но влюбленность, приподнятое настроение и общество добрых друзей мешали Высоцкому почувствовать, какую душевную драму она переживает.

Стоя в окружении Травинского, Куровского и нескольких молодых людей, он с жаром излагал им свои смелые альтруистические воззрения на общество и его потребности, и радостно возбужденный тем, что у него есть интеллигентные собеседники и можно отвлечься от повседневных забот и обязанностей, то и дело машинально проводил рукой по лацканам пиджака, покручивал усы, поправлял манжеты, словом, увлеченный своими гипотезами и умозаключениями, парил в заоблачных высях.

«Почему?» — задавалась Меля мучительным вопросом, еще не понимая, в чем причина осаждавших ее мрачных мыслей и переполнявшей сердце невыразимой горечи.

Одно только понимала она: мир, к которому принадлежал любимый ею человек, все эти Куровские, Травинские, Боровецкие, увлекавшие их дела и идеи, этот полюбившийся ей польский мир, чужд ее миру и отличается от него широтой воззрений, не сводящихся только к чисто житейским интересам, к наживе и удовлетворению низменных потребностей.

«Наши совсем на них не похожи», — думала она, глядя на тонкое одухотворенное лицо Травинского, который так горячо опровергал доводы Высоцкого, что даже побледнел и на висках у него проступила тонкая сеть голубых жилок. Потом перевела взглд на Высоцкую, Нину и Анку, сидевших в окружении наделенных какой-то особой красотой и изысканностью женщин, которые вполголоса беседовали между собой. И очами души увидела свой дом, отца, сестер, зятя, и невольное это сравнение показало ей всю неприглядность и пошлость ее среды.

Но она подумала, что среди поляков всегда чувствовала бы себя чужой, как пришелец с другой планеты, и они терпели бы ее разве что ради приданого.

«Нет, нет! Никогда!» — В ней заговорила гордость, и она даже привстала, чтобы уйти, к тому же и тетка снова повторила тягучим, хрипловатым голосом: «Меля, не пора ли тебе домой?»

Собрав все душевные силы, она решила уйти, покинуть навсегда этот мир и никогда больше не возвращаться.

Вместе с тем она понимала: это значит навсегда проститься с золотыми мечтами, которые она столько лет лелеяла в своем сердце, с благоуханной, как весна, любовью, но решение ее было непреклонно.

Бесконечно любя Высоцкого, Меля чувствовала, что должна отречься от него и никогда с ним больше не встречаться.

«Нет, нет! Никогда!» — сжав губы, повторила она.

Слишком хорошо ей была известна участь тех женщин, кто вышел замуж за поляков. Сколько унижений претерпели они от собственных детей, которые стыдились своих матерей-евреек, с каким обидным снисхождением, а то и с нескрываемым пренебрежением относились к ним; они были чужими у себя дома, в кругу семьи.

— Как, вы уже покидаете нас? — спросил Высоцкий, подходя к ней.

— Мне нездоровится… я еще не отдохнула с дороги… — не глядя на него, говорила Меля, с трудом сдерживая рыдания и борясь с желанием остаться.

— А я думал: мы отсюда вместе пойдем к Руже, и вы посвятите мне этот вечер. Ведь мы не виделись целых два месяца, — прошептал он глухим от волнения голосом.

— Да… два месяца… два месяца, — повторила она; любовь и страдание огнем опалили ей сердце, оно бешено колотилось в груди, и к серым глазам подступили слезы.

— Теперь будет лучше: остались ведь только свои…

— Тем более я должна уйти, чтобы не вносить диссонанс, — с горечью прошептала она.

— Меля сказал он укоризненно, но с такой нежной интонацией в голосе, что принятые перед тем решения развеялись, как дым, и ею овладело бесконечное блаженство и бесконечный покой, даруемые лишь любовью.

— Ты останешься, да? — со страстной мольбой спрашивал он.

А она, перехватив неприязненный взгляд Высоцкой, растерянно посмотрела в ее сторону и промолчала.

Тогда он обратился за поддержкой к Нине:

— Может, вам удастся уговорить пани Меланию остаться.

Нина знала обо всем от его матери и была настроена к Меле враждебно, но при виде ее печального лица поняла, что девушка страдает, и настойчиво просила ее остаться.

Вопреки голосу сердца и разума, Меля, поколебавшись немного, уступила.

«В последний раз!» — сказала она себе, но любовь, нахлынувшая с новой силой, нежность Высоцкого, который в пику матери ни на шаг не отходил от нее, доброта Анки и Нины, — все это заставило забыть недавний зарок, и ей стало казаться, что отныне так будет всегда…

Для избранных гостей прием затянулся допоздна. Под вечер подали обед в просторной столовой со светлыми дубовыми панелями, которые опоясывала широкая полоса, инкрустированная узором из виноградных лоз с пурпурными гроздьями, свисавшими с ушей комических масок из золотистого самшита.

Длинный стол сверкал хрусталем и серебром и был уставлен цветами, отчего напоминал огромный пестрый и душистый цветник; канделябры в форме кактусов мягким светом освещали лица.

Настроение за столом царило отменное. То и дело провозглашались тосты, встречаемые рукоплесканиями; обстановка была такая непринужденная, что даже Мюллер разошелся и предложил выпить за здоровье Травинских, но поскольку он был под хмельком, а Мада, сидевшая поодаль, не смогла прийти ему на помощь, он пробормотал несколько слов и сел, утирая рукавом лоснящееся от пота красное лицо.

— Я бы поместил его в свой зверинец. Любопытный экземпляр! — пробурчал Кесслер, обращаясь к Меле, своей соседке по столу.

Но Меля, занятая разговором с Высоцким, ничего не слышала, к тому же ей внушал непреодолимое отвращение этот человек с головой летучей мыши, который так и буравил своими желтыми глазами Анку, сидевшую между ним и Боровецким.

Из всех гостей, пожалуй, только одна Мада была сегодня не в духе.

Не обращая внимания на Макса, старавшегося ее занять, она не сводила глаз с Кароля и Анки и, видя их счастливые лица, тихо спросила:

— Эта панна рядом с Боровецким, его сестра? Они немного похожи.

— Дальняя родственница и… невеста, — сказал Макс с ударением на последнем слове.

— Невеста? Я не знала, что у пана Боровецкого есть невеста…

— Они уже год как помолвлены и очень любят друг друга, — сказал он не без умысла; его раздражала недогадливость Мады и нескрываемое восхищение, с каким она смотрела на Кароля.

Золотистые девичьи ресницы затрепетали, как крылышки, и медленно опустились, прикрыв голубые глаза; румянец сменился бледностью, и побелевшие губы подозрительно задрожали.

Макса удивила эта внезапная перемена, но его наблюдения были прерваны появлением лакея, который шепнул ему на ухо, что его ждут в передней.

— Матушка умирает! — выпалил Юзек Яскульский, когда Макс вышел к нему.

— Что? Что? — не веря своим ушам, повторял Макс и, взглянув на заплаканного, дрожащего Юзека, заметался, как потерянный, а тот, повторив еще раз скорбную весть, поспешно убежал.

VIII

В столовой никто, кроме Нины, не заметил исчезновения Макса.

— Куда подевался пан Баум? — через некоторое время спросила у Боровецкого Мада.

— Я не сторож компаньону моему, если, конечно, касса не в его ведении, — пошутил тот, довольный, что избавился от Макса, который не спускал глаз с Анки и с особым вниманием следил за ним, когда он разговаривал с Мадой.

Огорченная известием о жениховстве Боровецкого, Мада настойчиво звала отца домой, но развеселившийся Мюллер полуобнял Боровецкого и усадил возле дочери.

— Вот тебе, дурочка, кавалер! Сиди, не рвись домой, — сказал он с грубоватой фамильярностью и оставил их наедине.

Им было явно не по себе. Мада сидела, опустив голову, и с сосредоточенным видом натягивала перчатку. Низкий, глубокий голос Кароля, при звуке которого у нее всегда сладко замирало сердце, сейчас отзывался в душе так печально, что она боялась расплакаться.

А Мюллер подсел к Нине и от избытка чувств похлопывал ее по спине, не замечая ее замешательства и насмешливых улыбок окружающих.

— Как у вас хорошо! — громогласно заявил он. — У меня тоже есть красивый дом, но я чувствую себя в нем неуютно… Вот была бы у меня такая дочь, как вы!

— А чем же Мада плоха? Она сегодня прелестно выглядит.

— Она красивая, но глупая. Я хочу выдать ее за поляка, чтобы у них была такая же гостиная. Они принимали бы гостей, и я с удовольствием проводил бы у них время. Такая жизнь мне по душе.

— В Лодзи это будет нелегко сделать: здесь вы вряд ли найдете богатого жениха для своей дочери, — вполголоса сказал Куровский, сидевший рядом с Ниной.

— Ах, пан Куровский! Я охотно выдал бы ее за вас или за Боровецкого. Вы — порядочные фабриканты.

— Благодарю за честь! — насмешливо сказал Куровский и крепко пожал ему руку, — Но есть и более достойные люди — до меня дошли слухи о намерениях Кесслера…

— Пускай этот подлец и хам женится на обезьяне из своего зверинца, а моей дочери ему не видать как своих ушей! — с негодованием воскликнул Мюллер, но тотчас благодушно рассмеялся, и, будучи совершенно пьян, попытался поцеловать Нину в шею.

— Почему у вас испортилось настроение? — шепотом спросил Кароль.

Мада сидела с пылающим лицом, прижав носовой платок к дрожащим от сдерживаемых рыданий губам, и молча смотрела на него. Этот долгий взгляд раздражал его, и он повторил вопрос.

Вместо ответа Мада показала глазами на Анку и прошептала:

— Вас ищет невеста.

Кароль с недовольным видом подошел к Анке.

— Пани Высоцкая собирается уходить. Может, вы проводите нас? — спросила она и с подчеркнутой вежливостью попрощалась с Мадой.

Та провожала их взглядом, пока они не миновали всю анфиладу комнат.

— Панна Меля, нам тоже пора, — сказал Высоцкий и пошел разыскивать тетку, мирно спавшую в тиши гостиной. Возвращаясь к Меле, он столкнулся с матерью.

— Мы уходим. Ты идешь с нами?

— Нет, я должен проводить панну Грюншпан.

— Разве никто другой не может проводить панну Грюншпан?

— Нет, панну Грюншпан никто, кроме меня, проводить не может, — с ударением сказал он.

Они неприязненно посмотрели друг на друга.

Глаза матери сверкали гневом, а взгляд сына был исполнен спокойствия и решимости.

— Ты скоро вернешься? У нас будет Анка с Боровецким. Может, ты подойдешь к чаю?

— Нет, не поспею. Мне еще нужно зайти к Мендельсонам.

— Ну как знаешь… как знаешь… — с трудом сдерживаясь, сказала мать и вышла, на прощание не протянув сыну руки для поцелуя. Но он подавал Меле пальто и даже не заметил этого.

Экипаж ждал около дома.

— К Руже? — спросила Меля, когда экипаж тронулся.

— К Руже, и вообще куда угодно… хоть на край света! — с жаром воскликнул он.

— Слова часто опережают желания, а желания возможности, прошептала она. Спокойствие воскресного вечера передалось ей и вернуло к действительности, напомнив о недавнем решении.

— О нет, я от своих слов не отрекусь! С вами для меня нет ничего невозможного. Ведите меня до конца! — Он с трепетом взял ее руку.

— Пока я отвезу вас всего-навсего к Руже, — сказала она, не отнимая руки.

— А потом? — тихо спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Я отвечу вам завтра, — прошептала она, не отрывая глаз от бегущих рысью лошадей.

Задремавшая тетка покачивалась на переднем сиденье.

Они сидели молча, экипаж на дутых шинах летел быстро, как мячик, подскакивая на выбоинах, и сильный встречный поток воздуха приятно холодил их разгоряченные лица.

Оба чувствовали: настал долгожданный решающий миг, и вот-вот прозвучит слово, давно лелеемое в сердце, давно чаемое, но таимое.

Их просветленные взгляды проникали в сокровенные тайники души, и каждый такой взгляд делал их ближе и дороже друг другу.

Меля не забыла о своем решении, чувствовала его неотвратимую неизбежность, всю горечь его и трагизм, но сейчас она отдавалась во власть захлестнувшему их сердца и мозг волшебному потоку, который разливался в крови, и неизъяснимое блаженство овладевало ими.

Трепеща от счастья, она ждала его признаний и сама жаждала поведать ему о своей любви.

Ею овладело непреодолимое желание испить до дна, до последней капли чашу блаженства.

Она хотела отдаться во власть безумной страсти, не думая о том, что ждет ее завтра, а может, именно потому, что знала, что ее ждет.

И хотя страшный призрак витал над ней, преследовал, как в бреду, заслоняя минутное счастье безжалостно-четкими очертаниями будущего, она гнала его от себя и жаждала забыться на один вечер, на один миг.

Не выпуская его руки, она подносила ее к бешено колотившемуся сердцу, проводила ею по пылающим щекам и, прижавшись к нему плечом, смотрела вдаль сияющими глазами.

— Меля… — наклонясь над ней, чуть слышно прошептал он, и она ощутила на лице прикосновение его губ.

Тихий, проникновенный голос ожег ее раскаленным железом.

Она закрыла глаза; в груди обезумевшей птицей билось сердце, лавина счастья лишила ее дара речи, и она только улыбалась уголками губ.

— Меля… Меля… — изменившимся голосом еще тише повторил он и, просунув руку под накидку, обнял ее и привлек к себе.

Уступая ему, она невольно коснулась грудью его груди, но тотчас отстранилась и откинулась на мягкую спинку экипажа.

— Не надо… Не надо… — слабым голосом, почти беззвучно прошептала она, смертельно побледнев и прерывисто дыша.

— Меля, ты прямо домой поедешь? — внезапно проснувшись, спросила тетка и несколько раз повторила вопрос, прежде чем Меля поняла, что обращаются к ней.

— Нет. Езжайте, тетя, одна. Я зайду к Руже.

— А Валентин за тобой прислать?

— Не надо. Если я у них не заночую, они отвезут меня сами.

Экипаж остановился перед особняком Мендельсона.

В передней их встретила Ружа и с любопытством посмотрела на подругу, а когда та стала осыпать ее поцелуями, на лице у нее появилась насмешливая улыбка.

— Ты одна? — спросил Высоцкий, тщетно пытаясь застегнуть дрожащими пальцами сюртук и повесить шляпу на несуществующий крючок.

— Нет, с Коко. Пью чай и умираю от скуки, — отвечала она и, слегка прихрамывая и покачивая широкими бедрами, провела их в черный кабинет.

— Кто это поет? — прислушавшись, спросил Высоцкий: сверху, из комнат Шаи, доносились приглушенные монотонные звуки, расходясь по нижнему этажу.

— Это у отца поют. И так изо дня в день уже несколько месяцев. Меня беспокоит, что папа после смерти Бухольца постоянно молится. К нему приходят певчие из синагоги и поют духовные песни. В этом есть что-то противоестественное. К тому же недавно он сказал Станиславу о своем желании устроить богадельню для калек и старых рабочих нашей фабрики. Это плохой признак. И Станислав телеграфировал в Вену тамошнему медицинскому светилу.

— Интересно, — пробормотал Высоцкий, пропуская мимо ушей ее слова. Дрожа от волнения, он следил за Мелей, пока она не скрылась в соседнем будуаре.

— Что с вами? Уж не признались ли вы друг другу в любви?

— Почти. Ружа, ты мне поможешь, не правда ли? — Он стал целовать ей руки.

— Нет. Ружа тебе не поможет.

— Дорогая, милая Ружа, помоги мне!

— Скажи, а ты ее очень любишь? — спросила она, вытирая платком капли пота у него со лба.

Его словно прорвало, и он с неистовой страстью заговорил о своей любви. А она смотрела на него с изумлением, не подозревая, что он способен на такое пламенное чувство. Слушала она внимательно, участливо, но постепенно ее душой овладела смутная грусть. И когда пришла Меля и села рядом с ним, она подхватила обезьянку и удалилась.

— Я слышала, что ты говорил Руже, — с нежностью прошептала Меля и, обняв его и не давая вымолвить ни слова, впилась горячими жадными губами в его губы; поцелуй был долгим и страстным.

— Я люблю тебя! — повторяла она в промежутках между поцелуями.

— Люблю, люблю! — тихо шептал он в ответ.

Голоса прерывались, молкли. Руки сомкнулись, сплелись в безумном объятии, уста слились с устами, сердца перестали биться, глаза — видеть.

Целуя ее глаза, волосы, шею, губы, он стал рассказывать глухим, задыхающимся от волнения голосом историю своей любви.

Она откинулась на спинку дивана и с ногами на пуфе полулежа внимала его словам; блаженствуя, закрывала глаза, когда он целовал их, подставляла ему губы, замирала под обжигающими шею поцелуями. Его слова, любовные признания, ласки баюкали, как волны.

Когда он сказал, что завтра пойдет к отцу просить ее руки, когда, изнемогая, опустился у ног ее на подушку, и, положив голову ей на колени и глядя в затуманенные глаза, стал рисовать дивную картину их будущего, она со слезами счастья, молча с упоением слушала: грудь ее вздымалась от сладостного волнения, на губах расцветала какая-то странная, скорбная улыбка, но она не прерывала его и время от времени, обхватив руками голову, целовала в глаза и тихо шептала:

— Я люблю тебя! Говори-говори, дорогой, я хочу сегодня забыться, упиться счастьем!

Он говорил, и его слова звучали, как симфония любви.

Незаметно в комнату вошла Ружа, тихо села на диван, обняла Мелю, положила огненно-рыжую голову ей на грудь и, глядя на Высоцкого широко раскрытыми глазами, в которых вспыхивали золотисто-зеленые искорки, молча слушала.

А им наяву пригрезилось счастье, даруемое любовью. И окружающий мир, люди, реальная жизнь перестали для них существовать, затянутые волшебной дымкой, которая обволакивала их и дурманила.

Слова, взгляды, мысли вспыхивали, подобно молниям, заставляя вздрагивать от избытка чувств и невыразимой нежностью переполняя души.

Они говорили все тише, все чаще умолкали, словно боялись громким звуком нарушить очарование этих дивных минут.

С улицы не доносилось ни звука, и в комнате с черными стенами, которые поглощали и без того слабый электрический свет, царили тишина и полумрак; сладкая истома была разлита в воздухе, наполненном возбуждающим запахом красных роз, огромный букет которых стоял в бронзовом вазоне у стены.

Они молчали. Вдруг сидевшая неподвижно Ружа начала дрожать и, безуспешно силясь сдержать душившие ее слезы, бросилась на ковер и разрыдалась.

— Почему меня никто не любит? Почему? Я тоже хочу любить и быть любимой! Разве я не достойна счастья? — жалобно причитала она.

Горе ее было так велико, что Меля растерялась; она не находила слов, чтобы успокоить подругу, еще и потому, что плач, прозвучав резким диссонансом, напомнил ей об ужасной действительности.

Высоцкий встал и, перед тем как уйти, еще раз повторил, что завтра поговорит с ее отцом.

— Не забывай, что я — еврейка, — прошептала она.

— Это не имеет никакого значения, если ты меня любишь и согласна принять христианство.

— Я готова принять ради тебя даже муку! — пылко воскликнула она. — Но давай не будем говорить об этом сейчас. Завтра я сама все скажу отцу и сразу же дам тебе знать. И ты не приходи, пока не получишь мою записку, — торопливо говорила она.

Она прибегла к этой уловке, так как у нее не было ни сил, ни мужества сказать ему правду.

Нет, сегодня ни за что на свете она не скажет ему этого…

Завтра будь что будет, а сейчас она жаждала поцелуев, ласки, клятвенных заверений — сладостной, упоительной, безоглядной любви…

— Любимый, обожди еще минутку! Еще минутку! — умоляла она, идя следом за ним через анфиладу темных комнат. — Разве ты не чувствуешь, как тяжело мне расставаться с тобой?

Ей стало страшно, невыносимо страшно при мысли, что он уйдет, и она больше никогда не увидит его; в порыве отчаяния она кидалась ему на шею, льнула к нему. Их тела сплетались в жарких объятиях, губы сливались в бесконечно долгих поцелуях, и они поминутно останавливались, не в силах оторваться друг от друга.

Но как ни оттягивали они минуту разлуки, она неотвратимо приближалась. У входной двери Мелю стала бить нервная дрожь, и, прижимаясь к нему все сильней, она жалобно и тихо шептала:

— Подожди еще немного… Подожди.

— Меля, мы ведь завтра увидимся, и будем встречаться каждый день.

— Да… да… каждый день… — как эхо повторяла она, до крови кусая губы, чтобы сдержать крик отчаяния; она готова была броситься к его ногам и умолять не уходить или увезти ее далеко, далеко отсюда.

— Я люблю тебя! — сказал он на прощание и поцеловал ей руку, а потом в губы.

Она не ответила на поцелуй и, неподвижно стоя у стены, тупо смотрела, как он одевается, открывает стеклянную дверь и исчезает за ней; силы оставили ее, рыдания перехватили горло, сердце разрывалось от боли.

— Мечек! — позвала она шепотом.

Но он не услышал, не вернулся.

Медленно шла она по темным, словно нежилым, комнатам, подобным пышным гробницам, где обитали скука, тщета и богатство; шла все медленнее, останавливаясь там, где он только что целовал ее, озиралась вокруг отсутствующим взглядом, и с ее посинелых губ срывались какие-то звуки. И она шла дальше, направляясь к Руже, горько плакавшей оттого, что ее никто не любит.

«Все кончено», — подумала Меля, и слезы, словно прорвав плотину самообладания и воли, потоком хлынули из глаз.

IX

Высоцкий, окрыленный счастьем, спешил домой. И еще застал за чаем все общество, в том числе и Травинскую, — ее муж поехал к Куровскому, и ей не захотелось оставаться одной.

Сидели за круглым столом, освещенным висячей лампой, и обсуждали Нининых гостей.

Высоцкий вошел как раз в тот момент, когда Анка горячо защищала Мелю от злобных нападок его матери, а та, подогретая присутствием сына, повысила голос и излила всю свою расовую ненависть к евреям.

Высоцкий молча пил чай и думал о Меле. Он ощущал на лице, на губах ее обжигающие поцелуи, вздрагивал при воспоминании о ее объятиях, словно она все еще была рядом, с наслаждением вдыхал аромат ее духов, который исходил от его рук, волос, одежды.

Высоцкий был так счастлив, что фанатическая ненависть матери вызывала у него лишь снисходительную улыбку, и он многозначительно посматривал на Боровецкого, а тот, окутанный клубами табачного дыма, опершись локтями о стол, незаметно наблюдал за Анкой и Ниной, которые сидели рядышком голова к голове.

Нинины волосы в свете лампы отливали золотом, прозрачная, нежная кожа была словно из розового, подсвеченного изнутри фарфора; ее зеленые глаза с золотыми искорками были устремлены на Высоцкую. Анка, в венце темных пушистых волос, менялась в лице, не в силах скрыть досаду. Со страстной убежденностью отражала она атаки Высоцкой, подаваясь при этом вперед и сдвигая густые черные брови, походившие на натянутый лук. Подвижное лицо, как зеркало, отражало движения ее души. Она всем своим добрым сердцем была на стороне евреев, и это помогало ей опровергать рассудочные доводы Высоцкой. А та, сидя напротив в глубоком кресле, говорила безапелляционным тоном и в пылу спора наклонялась над столом, и тогда в кругу света, отбрасываемого лампой, видно было ее лицо, которое хранило следы былой красоты.

— Пан Мечислав, помогите мне защитить евреев и, в частности, панну Грюншпан. Кароль отказался, сказав, что она в этом не нуждается.

— Я с ним совершенно согласен. Меля… панна Грюншпан не нуждается в защите. Это так же нелепо, как защищать солнце от упреков в том, что оно слишком сильно светит и греет.

Завязался общий разговор, который был прерван приходом Юзека Яскульского.

Плача и заикаясь, Юзек сказал, что пани Баум очень плоха. Макс послал его за Высоцким, и он искал его по всему городу.

— Сейчас иду! Спокойной ночи, господа!

— Мне тоже пора, — сказала Нина.

— Я вас провожу, — вызвалась Анка, — уж больно вечер хорош. Пан Кароль, вы пойдете с нами?

Кароль поклонился в знак согласия, хотя был не в восторге от этого предложения, так как ему хотелось спать.

— A propos[55], о панне Грюншпан, — сказал доктор, уже в пальто стоя в дверях столовой, — будьте к ней снисходительней, хотя бы потому, что это моя будущая жена.

Высоцкая привскочила с места, но доктора уже не было: он поспешил к больной.

* * *

Когда Макс, вызванный Юзеком от Травинских, прибежал домой, мать поминутно теряла сознание.

Большая комната, освещенная последними закатными лучами, была погружена в красноватые сумерки; лицо умирающей, обращенное к далекому бездонному небу, застыло и покрылось синевой.

Она судорожно сжимала в руке свечу, которая отбрасывала слабый желтоватый свет на ее отрешенное лицо, покрытое каплями предсмертного пота.

У ее изголовья стояла на коленях фрау Аугуста и вполголоса читала молитву.

Старик Баум с застывшим лицом сидел в изножье кровати и горящими от невыплаканных слез глазами неотрывно смотрел на жену; ни один мускул не дрогнул у него на лице, ни одна слеза не выкатилась из-под покрасневших век. Внешне он был спокоен, но с такой силой вцепился в поручни кресла, что в твердом дереве остались следы от ногтей. Когда вошел Макс, он перевел взгляд на сына и смотрел, как тот бросился к матери и опустился около кровати на колени.

— Мама, мама! — в испуге вскричал Макс, дотрагиваясь до сжимавшей свечу руки.

Умирающая дышала прерывисто, надсадно. В остекленелых глазах навыкате, как на водной глади, отражались лучи заходящего солнца; правой рукой она шарила по одеялу, словно искала недовязанный чулок, который лежал на полу, поблескивая стальными спицами, точно еж.

Кухарка вместе с другой прислугой, стоявшая в темной комнате на коленях, громко заплакала.

— Мама! — со стоном вырвалось у него, сердце пронзила невыразимая печаль, и он заплакал.

Больная пришла как будто в себя: повернув голову, устремила на сына стекленеющий взгляд и, выронив свечу, холодной ладонью накрыла руку сына и не выпускала ее. Как последний отблеск радости, показалась улыбка на ее синих губах, она пошевелила ими, но с них слетел лишь слабый хриплый звук.

Улыбка сбежала с лица, она отвернулась к окну и замерла, словно засмотревшись подернутыми пеленой смерти глазами на закат, который расплавленной медью угасал в вечернем сером небе.

Набежавший ветерок пригнул к окну сирень, и ее фиолетовые очи-цветы глядели на неподвижное, стынущее лицо умирающей с бессильно отвисшей челюстью.

Хотя Макс понимал, что все кончено, он тотчас послал за Высоцким и поджидал его с растущим нетерпением, поминутно бросая тревожные взгляды на мать. Жизнь еще теплилась в ней, но то была уже рефлекторная жизнь; время от времени из груди ее вырывался тихий стон, она шевелила губами, теребила коченеющими пальцами одеяло, а потом лежала неподвижно, уставясь широко открытыми глазами в надвигавшуюся ночь, в непроглядный мрак смерти.

Наконец пришел Высоцкий, и следом за ним — Боровецкий. Пришел, чтобы констатировать, что она за минуту перед тем скончалась.

Макс плакал, как ребенок, уткнувшись лицом в одеяло.

Старик Баум тяжело встал и, наклонясь над покойницей, дотронулся до ее холодных рук и висков, в последний раз заглянул в открытые глаза, словно с изумлением устремленные в таинственную бездну вечности, закрыл их дрожащими пальцами, потом медленно направился к двери, на каждом шагу останавливаясь и оборачиваясь назад.

В пустой неосвещенной конторе он опустился на сваленные в кучу платки и долго сидел неподвижно, ни о чем не думая.

Когда он очнулся, была уже глубокая ночь, на небосводе серебристыми росяными каплями сверкали звезды, город спал, объятый тишиной, только откуда-то с окраины доносились звуки гармошки.

Он встал и медленно прошелся по затихшему, погруженному во мрак дому.

На складе при свете газового рожка на тюках готовых изделий спал Юзек. Он не стал будить его и, миновав несколько пустых комнат, от которых веяло безмолвием смерти, прошел в столовую. Там, как был у Травинских во фраке и белом галстуке, прикорнул на кушетке Макс.

В нерешительности остановился старик перед жениной спальней, но сделав над собой усилие, открыл дверь.

На выдвинутой на середину комнаты кровати лежала покойница, покрытая простыней, под которой проступали контуры ее лица.

На столе горело несколько восковых свечей, несколько работниц читали молитвы по усопшей.

С кошками на коленях дремала на кушетке опухшая от слез фрау Аугуста.

Ветер парусом надувал шторы на окнах и колебал занавески.

Долго смотрел Баум на представшую его взору картину, словно хотел навсегда запечатлеть ее в памяти, а может, до конца не осознал еще смысла происшедшего, ибо, пройдя к себе в комнату, взял керосиновую лампу и, как часто в последнее время, когда ему не спалось, отправился на фабрику.

Огромными каменными глыбами чернели притихшие корпуса. Луны на небе уже не было, только сквозь предрассветную мглу слабо мерцали звезды, словно изнемогши в единоборстве ночи с днем, который уже зарождался в беспредельных просторах Востока.

В черном колодце двора гулко отдавался лай и завывание собак, которых забыли спустить с цепи.

Ничего не слыша, шел он темными длинными, как тоннели, коридорами, в которых неприятно пахло затхлостью. И эхо повторяло звук его шагов в тиши пустых помещений.

Двигаясь как автомат, переходил он из одного цеха в другой.

Повсюду царила мертвая, гнетущая тишина, по обе стороны прохода согбенными скелетами стояли ткацкие станки, со шкивов, как вытянутые жилы, свешивались покрытые паутиной приводные ремни; набивочные полосы болтались, точно старческая, сморщенная кожа.

— Умерла, — прошептал он, прислушиваясь к тишине и глядя на уходящие вдаль ряды станков. — Умерла, — повторял он время от времени, и непонятно, относилось это к жене или к фабрике. И бормоча так, переходил он из цеха в цех, из корпуса в корпус, с этажа на этаж.

* * *

Высоцкий и Боровецкий в подавленном настроении покинули дом Баумов.

— Жалко Макса. Он горячо любил мать, и ее смерть надолго выбьет его из колеи. И как раз теперь, когда он просто незаменим при сборке машин. Не везет мне!.. Все идет шиворот-навыворот! — со злостью сказал Боровецкий.

— Панна Анка скоро переберется в город?

— Через неделю.

— А свадьба когда?

— Мне сейчас не до того! Сначала нужно вдохнуть жизнь в это чудовище и заставить его работать. Вот когда пущу в ход фабрику, а это будет не раньше октября, тогда можно будет подумать и о свадьбе.

Дальше они шли молча и на Пиотрковской неожиданно встретили Морица.

— Ты когда приехал? Давайте зайдем куда-нибудь выпить кофе.

— Только что, и шел домой. Но от кофе не откажусь.

— У Макса умерла мать. Мы от него.

— Умерла?! Это очень неприятно, — Он передернулся. — Что нового в городе?

— Ничего! А впрочем, не знаю. Я целыми днями торчу на фабрике. Гросглик обрадуется твоему приезду. Он сегодня справлялся о тебе.

— Не очень-то он обрадуется, — буркнул Мориц и, дрожащими пальцами нацепив на нос пенсне, искоса посмотрел на Кароля.

В гостинице, куда они отправились пить кофе, в этот час было совершенно безлюдно. Только в садике, разбитом посреди двора, за столиком сидели Мышковский и Муррей.

Молодые люди подошли к ним.

— Битый час жду, чтобы хоть кто-нибудь заглянул сюда. Одному неохота пить.

— А Муррей?

— Он оживляется, только когда у него на примете очередная невеста, а вот очередная кружка пива оказывает на него противоположное действие.

— И давно вы тут сидите?

— Муррей с полчаса как явился с токованья, а я уже давно тут. Зашел позавтракать, не успел оглянуться — пора обедать, а после обеда собралась знакомая компания, и за разговором время незаметно пролетело до ужина. Ну а после ужина куда пойдешь? Театр я не терплю, в гости тоже не явишься незваным. Вот и сижу, несчастный сирота, в кабаке. Да и Муррей очень занятно про своих невест рассказывал. Как идут дела на фабрике?

— Потихоньку.

— Желаю ей здоровья и хорошего пищеварения. А вы что-то неважно выглядите.

— Как можно выглядеть, когда работаешь за десятерых, а надо бы еще больше.

— Поздравляю! Каждый приходящий рассказывает о том, что он делал вчера, сегодня и что намерен делать завтра, как он устал и так далее и тому подобное. Черт возьми, среди людей или машин я нахожусь?! Что за нелепость сводить свою жизнь к механическим действиям! Мне интересно знать их мысли, чувства, воззрения, а они все только о работе толкуют. Пива для всех! — крикнул он кельнеру.

— Мы будем пить кофе.

— Пейте на здоровье.

— Не всякий может позволить себе роскошь вот так сидеть и рассуждать о высоких материях, — не без ехидства заметил Мориц.

— Не может только вол, потому что работает из-под палки.

— Работа — основа всего, остальное лишь придаток.

— Что вы, пан Мориц, придаток к своему кошельку, меня нисколько не удивляет. Такая уж у вас, евреев, натура. Но слышать такое от Боровецкого или доктора огорчительно.

— Я ничего не утверждаю и не отрицаю — я строю фабрику, а когда построю, тогда и буду философствовать.

— Я страшно устал и потому иду домой, — сказал Высоцкий, вставая.

Кароль быстро допил кофе и вместе с Морицем вышел вслед за ним.

— Хоть вы не покидайте меня, — обратился Мышковский к Муррею. — Давайте поговорим о любви.

— Не могу — завтра понедельник, и мне в пять часов надо быть на фабрике.

— Вы уже получили место Боровецкого?

— Получить-то получил, да только жалованья положили вдвое меньше.

Мышковский остался один; при мысли, что придется возвращаться домой, ему взгрустнулось, и, понурив голову, он продолжал сидеть за столом.

— Сударь, закрываем! — почтительно обратился к нему кельнер.

Мышковский повел осоловелыми глазами — вокруг было неприютно, пусто и темно. Кельнеры снимали скатерти и сдвигали столики.

Мышковский расплатился, надел шляпу, но, не доходя до двери, вернулся обратно; ему до смерти не хотелось возвращаться домой: он боялся одиночества.

— Человек! Бутылку пива и два стакана! — крикнул он кельнеру. — Выпей со мной да вели коридорному приготовить мне постель. Черт бы побрал такую жизнь! — выругался он и со злости плюнул.

X

— Два дня прошло, а мне все еще не верится, что мы в Лодзи, — послышался с веранды голос Анки.

— Но тем не менее это так, — отозвался старик Боровецкий.

Он сидел в саду в своем кресле на колесах и, прикрыв от яркого солнца ладонью глаза, смотрел на красные кирпичные стены и трубы, которые сгрудились вокруг, потом устремил взгляд в конец сада, где возвышалась обнесенная строительными лесами фабрика Кароля, и вздохнул.

— Да, это Лодзь! — прошептала Анка и вернулась в комнаты. Там в беспорядке стояла мебель, вскрытые ящики, валялась обернутая в солому домашняя утварь. Несколько рабочих под присмотром Матеуша в спешке распаковывали вещи и расставляли по местам.

Анка сама повесила занавески и вообще помогала наводить порядок, оживленно переговариваясь с Матеушем. Но порой она присаживалась на ящик или на подоконник и окидывала комнаты печальным взглядом.

Ей было грустно. Чужой дом, анфилада только что отремонтированных комнат, пахнущие свежей краской полы — все это наводило на нее тоску, и она убегала на большую затененную диким виноградом веранду, которая тянулась вдоль фасада. Но и там не находила покоя, — ее глаза, привыкшие к безграничным просторам полей, к синеющим на горизонте лесам, к беспредельному, со всех сторон открытому небу натыкались на дома, фабрики, на ослепительно блестевшие на солнце крыши. Лодзь охватила ее каменным кольцом, та самая Лодзь, о которой она мечтала, с которой связывала исполнение заветных желаний, теперь пугала ее смутным предчувствием несчастья.

И словно стыдясь своей слабости, с трудом сдерживая слезы неосознанной, необъяснимой тоски, она возвращалась в дом.

— Не нужно ли вам чего-нибудь? — спрашивала она, время от времени высовываясь из окна.

— Нет, Анка, ничего мне не нужно. Ведь мы уже в Лодзи, и через час Кароль придет обедать, — громко, чуть не крича, отвечал старик. И чтобы не выдать, как он расстроен, запел:

Жил-был у бабушки серенький козлик,

Вот как, вот как, серенький козлик!

Ну-ка, Валюсь, подтолкни!

Но Валюся не было — он остался в Курове, — и его временно заменял Матеуш.

Пан Адам вздохнул и умолк, глядя на грязно-бурые клубы дыма, валившие из труб мюллеровской фабрики.

Воздух был насыщен запахом извести и горячего асфальта, которым покрывали полы в цехах у Кароля, и он закашлялся.

Зажав платком нос, старик перевел взгляд на белые и красные цветы центофолий, которыми была обсажена дорожка, идущая от дома к фабрике.

День выдался чудесный — теплый и тихий; слабый ветерок шевелил почерневшие от сажи и угольной пыли листья черешен. Десятка полтора покрытых чахлой зеленью фруктовых деревьев жадно тянулись к солнцу, томясь по раскинувшимся неподалеку первозданно-чистым полевым просторам.

Словно очнувшись, старик свистнул дрозду, но тот, нахохлившись, сонный, сидел, опустив крылышки, в клетке на веранде и на знакомый свист не ответил, а лишь, повернув головку, тупо поглядел на своего хозяина и опять задремал.

— Что, Кароля не видно? — спросила из комнаты Анка.

— Нет еще. Гудок на обед будет только через полчаса. Анка, поди сюда!

Она подошла и, присев на подлокотник кресла, посмотрела на старика.

— Что с тобой, девочка? Не падай духом, не раскисай! Хорохорилась, а как до дела дошло, приуныла?.. Погоди, скоро позабудешь, что на свете есть какой-то Куров. Выше голову — и вперед марш! — торопливо проговорил он, поцеловал ее, погладил по голове и неистово засвистел, отбивая такт ногой.

Потом велел Матеушу отвезти его в дом; там он отдавал распоряжения, покрикивал на рабочих и громко напевал, чтобы Анка его слышала.

А когда Кама с Высоцкой пришли навестить их и заодно предложили свою помощь, он стал шутить с девочкой. А та, вместо помощи, подняла страшную возню. Связав на одну сворку куровских дворовых и охотничьих собак, которые, понуря головы, бродили по саду и дому, она гарцевала с ними по веранде.

— Кама, что ты вытворяешь? Погоди, я все скажу тете! И пан Горн узнает, что ты, как псарь, с собаками возишься, — выговаривала ей Высоцкая, затыкая уши, — так громко лаяли и скулили собаки.

— Ну и пускай! Я никого не боюсь! Панна Анка за меня заступится! — выкрикнула девочка и, разгоряченная возней, бросилась целовать Анку, но собаки утащили ее за собой в сад.

— Жучка, Полкан, Трезорка! Кошка!.. Кошка там!.. Ату ее, ату! — во весь голос кричала она, натравливая собак на белую кошку, и вместе с ними сломя голову помчалась за ней.

Несколько раз она падала, но тут же вскакивала и как ни в чем не бывало с криком неслась дальше, а собаки вторили ей отрывистым лаем. Однако погоня не увенчалась успехом: кошка влезла на дерево и злобно шипела. Кама вскарабкалась за ней и ухватила было за шкирку, но кошка перескочила на соседнее дерево, оттуда — на забор и, притаясь там, преспокойно поглядывала зелеными глазищами на разъяренных собак и на Каму, которая от усталости еле переводила дух.

— Бой-девка! Поди сюда, разбойница, я тебя поцелую! — кричал пан Адам, от души веселясь.

— Господи, до чего я устала! Просто дух вон! Собаки ваши никуда не годятся. Под крыжовником в конце сада уже было схватили ее — аж шерсть клочьями! Но она вырвалась — и на дерево! Я давай изо всех сил трясти его, кошка свалилась, фыркнула мне прямо в лицо и прыг вон на ту высокую вишню. Я за ней, она перескочила через меня — и только ее и видели! Ох, до чего я устала! — раскрасневшись, тараторила Кама и терла коленку о коленку: она поцарапалась, влезая на дерево.

Пан Адам поцеловал ее в лоб, откинув мокрые от пота волосы.

— Вот бы мне такого дядюшку! — воскликнула девочка, обнимая старика за шею. — Вон пан Кароль с Морицем идут! Можно я буду называть вас дядей?

— Конечно, можно! Ведь через твою тетку я прихожусь тебе дальним родственником.

— Панна Анка, пан Кароль идет с черным Морицем! — крикнула она с веранды и побежала навстречу Каролю, которого очень любила; за ней увязались собаки и, как прежде в Курове, облаяли гостей. — Перестань, Жучка! Замолчите, собачки! Это ваш хозяин, а тот не арендатор, хоть и еврей, и его нельзя трогать! — унимала она собак, гладя их по головам. — Я не желаю с вами здороваться, пан Кароль! Вы не были у нас две недели, а пан Мориц — тысячу лет.

— Зато я привез тебе из Берлина подарок, только вот с собой не захватил: домой принесу.

— Знаем мы, чего стоят ваши обещания. И пани Стефания не верит пану Каролю: обещал зайти, а сам уже две недели глаз не кажет, трещала как сорока Кама, поднимаясь с ними на веранду, где был накрыт стол к обеду.

Мориц был сегодня как-то особенно бледен и беспокоен; чувствовалось: он чем-то встревожен, хотя старался быть веселым и разговорчивым, беспрерывно подшучивая над Камой. В конце концов ей это надоело, и она со свойственной ей горячностью плеснула ему в лицо водой из стакана, за что получила нагоняй от Высоцкой.

— Пан Мориц, пожалуйста, не сердитесь на меня! — со слезами просила она прощения. — А будете сердиться, я такого наговорю про вас, что и тетя, и Стефа, и Ванда, и пан Серпинский — все-все перестанут с вами знаться.

— И вдобавок Горн вызовет тебя на дуэль и застрелит из пушки! — в тон ей сказал Кароль.

— И застрелит! Что, не верите? Думаете, Горн стрелять не умеет. Он пятнадцать раз из двадцати в цель попал в тире в воскресенье. Я сама видела!

— Оказывается, ты в тир ходишь? Ну что ж, будем знать…

— Я этого не говорила… я… — Она густо покраснела, свистнула собакам и умчалась в сад.

— Прелестная девочка! Жалко, что она прозябает в Лодзи, — понизив голос, сказал пан Адам.

— Конечно, лучше бы ей с пастушками на лужайке резвиться. Но ее мама пожила в свое удовольствие и не позаботилась о будущем своей дочери, — насмешливо заметил Кароль.

— Другой такой в целом свете нет, — сказала Высоцкая, любуясь из окна девочкой.

— Не мешало бы ей быть немного поумней.

— Придет время, поумнеет.

— Не так-то у нее много времени в запасе. Ей уже пятнадцать лет, а ведет она себя совсем как дикарка.

Пообедали наскоро, наскоро выпили кофе, и пора было возвращаться на работу: со всех сторон ревели фабричные гудки, возвещавшие конец перерыва.

Когда мужчины ушли, а пан Адам задремал в своем кресле в тени деревьев, Высоцкая подсела к Анке.

— Знаешь, я теперь спокойна за Мечека, — радостно сообщила она. — Он два дня отсутствовал — в Варшаве был, а вчера приехал и сказал, что я могу не волноваться: он не женится на этой… Грюншпан. Она отказала ему… Ты слышала что-нибудь подобное! Грюншпан не захотела выйти за Высоцкого. За моего сына!.. Это просто уму непостижимо! Эти евреи совсем обнаглели!

Дочь в недавнем прошлом какого-то ничтожного перекупщика отказалась стать женой моего сына!.. Ну, слава Богу, что все позади! На радостях я заказала благодарственный молебен… Но все-таки, что ни говори, это оскорбительно… Презренная еврейка посмела отказать моему сыну!.. Мечек дал мне прочесть ее письмо. Она самым бесстыдным образом признается ему в любви, но пишет, что не может стать его женой: ее родные никогда не согласятся, чтобы она перешла в христианство. В конце письма она с такой трогательной нежностью прощается с ним, что, не будь она еврейкой и не иди речь о моем сыне, я всплакнула бы от жалости к ней. Хочешь, прочти. Только, Анка, никому об этом ни слова.

Долго читала Анка письмо на четырех страницах, написанное мелким почерком. И столько в нем было любви, скорби, слез, самоотречения, что, не дочитав, она расплакалась.

— Она умрет от горя… Если пан Мечислав действительно ее любит, он невзирая ни на что…

— Господь Бог вознаградит ее за страдания. Не беспокойся, ничего ей не сделается! Выскочит замуж за миллионера и утешится. Ты не знаешь евреек!

— Горе есть горе, независимо от того, кого оно постигло, — сказала опечаленная Анка.

— Так только говорится, а в жизни все обстоит иначе.

— Нет, нет…

Не договорив, она вскочила: со стороны фабрики раздался грохот, треск, и многоголосый истошный крик прокатился по саду. И в следующее мгновение она увидела Каму, бегущую к дому.

— Леса!.. Строительные леса рухнули, и всех придавило! Боже мой!.. — обеспамятев и дрожа от испуга, кричала Кама.

Анка кинулась к калитке, что вела из сада на фабричный двор, но какой-то человек преградил ей дорогу и сказал: ничего страшного не произошло, обвалились только верхние леса, и придавило нескольких рабочих, туда побежал Боровецкий, а ему наказал никого не пускать.

Анка вернулась в дом, но, после ухода Высоцкой и Камы, не могла усидеть на месте: ей чудилось, она слышит стоны раненых…

Послав Матеуша узнать подробности случившегося, но не дождавшись его, она схватила подручную аптечку, которой не раз пользовалась в Курове, и отправилась туда сама.

Ее поразило, что на фабрике не прекращалась работа. На строительных лесах главного корпуса, посвистывая, трудились каменщики, кровельщики распрямляли на крыше листовое железо, двор был запружен подводами с кирпичом и известкой, в прядильне как ни в чем не бывало устанавливали машины.

Кароля нигде не было. Он — в городе, сказали ей и направили к Максу.

Тот торопливо вышел к ней в синей блузе, с трубкой в зубах, засунув руки в карманы; лицо у него было грязное, волосы слиплись от пота.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего особенного… Обвалились леса, но их все равно пора было разбирать.

— Никто не пострадал?

— Кароль цел и невредим. Он только что вышел с Морицем в город.

— Это мне известно. Но я слышала крик… Среди рабочих нет жертв?

— Кажется, кого-то ранило. Я тоже слышал какой-то вой.

— Где раненые? — повелительно спросила она: ее вывел из себя его небрежный тон и вызывающее выражение лица.

— За третьим цехом, в коридоре. Зачем вам на это смотреть?

— Доктор там?

— За ним посылали, но не застали дома. Пока Яскульский оказывает им первую помощь. Он в медицине сведущ: ему ведь приходилось на своем фольварке пускать кровь скотине. Нет, я вас туда не пущу, — решительно заявил он, загораживая дверь. — Это зрелище не для дам. Да и незачем понапрасну нервничать: все равно вы им не поможете.

Задетая его словами, она так надменно посмотрела на него, что он невольно отступил в сторону, жестом указывая ей дорогу.

А сам вернулся к прерванной работе, время от времени отлучаясь из цеха и украдкой заглядывая в коридор, где лежали пострадавшие. Этот широкий светлый коридор с обращенной во двор застекленной стеной служил им временным прибежищем.

Там на свежих стружках и соломе лежало в ряд пять человек.

И Яскульский с помощью одного рабочего перевязывал их.

Коридор оглашали стоны, из-под неподвижных покалеченных тел по белому кафельному полу текли струйки крови и моментально запекались в удушающей жаре, которую усиливали работавшие в соседних цехах станки, да и застекленная стенка накалялась от солнца.

При виде окровавленных людей Анка даже вскрикнула и, не раздумывая, принялась помогать Яскульскому.

Без ужаса и содрогания она не могла смотреть на синие лица в крови и земле, на сломанные и уже распухшие конечности; стоны отзывались болью в ее сердце, и глаза наполнялись слезами. Несколько раз ей делалось дурно, и она выходила на воздух, но, движимая жалостью и состраданием, превозмогая отвращение и брезгливость, возвращалась обратно, промывала раны и накладывала корпию, чтобы остановить кровь.

Ей пришлось все взять в свои руки, так как Яскульский больше ахал и охал, чем приносил пользы. Она послала Матеуша за доктором и фельдшером, наказав без них не возвращаться.

По фабрике меж тем разнесся слух, что сама барышня оказывает помощь раненым, и рабочие то и дело заглядывали через стекла, чтобы убедиться в этом.

Через полчаса приехал Высоцкий, который состоял при фабрике врачом, и был поражен представшей перед ним картиной: Анка с пылающим, заплаканным лицом, с окровавленными руками сновала среди этих полутрупов, а они холодеющими руками цеплялись за подол ее платья, пытаясь поднести к губам.

Он тотчас принялся за дело и установил, что у двоих поломаны ноги, у третьего раздроблены плечо и ключица, четвертый ранен в голову, у пятого — мальчика лет четырнадцати-пятнадцати, который все время терял сознание, — повреждены внутренние органы.

Троих тяжело раненных отправили на носилках в больницу, четвертого жена с причитаниями и плачем забрала домой. Оставшегося последним мальчика доктор привел в чувство и распорядился тоже положить на носилки. Но тот, громко плача, ухватился за Анкино платье.

— Пани, не отдавайте меня в больницу! — кричал он. — Ради Бога, не отдавайте!

Напрасно Анка пыталась успокоить его: он весь дрожал и обезумевшими от страха глазами следил за людьми с носилками.

— Ну хорошо, скажи, где живет твоя мать, я велю отвезти тебя к ней и буду навещать тебя.

— У меня нет матери.

— А где же ты живешь?

— Нигде.

— Но где-то ведь ты ночуешь?

— На кирпичном складе у Карчмарека сплю, а утром приезжаю с возчиками на фабрику.

— Что же с ним делать?

— Отправить в больницу, — решительно заявил Высоцкий.

Но парнишку это так испугало, что он уцепился за Анку и снова потерял сознание.

— Пан Яскульский, пускай его перенесут к нам и положат наверху, в той, пустой комнате. — Анка обрадовалась, найдя выход из положения. А когда мальчик пришел в себя, сказала: — Не бойся, ты будешь лежать у нас дома.

Он не ответил и, когда его несли на носилках, не сводил с нее удивленного, обожающего взгляда.

Больного поместили в верхней комнате, и Высоцкий, осмотрев его, установил, что у него сломано три ребра.

Больше никаких событий в этот день не произошло.

Вечером во время ужина, на котором из посторонних был только Мориц, Анка встала из-за стола, чтобы проведать больного; у него был жар, и он бредил. Отсутствовала она довольно долго, а когда вернулась и стала разливать чай, у нее от волнения дрожали руки. Она хотела рассказать о больном мальчике Каролю, но тот опередил ее.

— Что за странные у вас причуды: размещать в доме больных, — тихо с ударением проговорил он.

— А что же мне было делать? В больницу ехать он боялся, ни родных, ни крова у него нет… Ночевал на кирпичном складе…

— Во всяком случае не превращать наш дом в больницу для бродяг.

— Но ведь несчастье случилось с ним на твоей фабрике…

— Он не задаром работает, — сердито сказал Кароль.

Анка посмотрела на него с удивлением.

— Вы это серьезно говорите? Значит, по-вашему, надо было бросить его на произвол судьбы или отправить в больницу, при одном упоминании о которой он терял сознание.

— Вы склонны принимать близко к сердцу самые заурядные вещи. Это, конечно, похвально, но совершенно бесполезно.

— Смотря по тому, как относиться к человеческому горю.

— Поверьте, я тоже не какой-нибудь бесчувственный чурбан. Но не могу же я проливать слезы над каждым калекой, хромым псом, увядшим цветочком или бездыханным мотыльком, — сказал он, глядя на нее с нескрываемой злостью.

— У него сломано три ребра, разбита голова, и он харкает кровью. И сравнение с увядшим цветочком или бездыханным мотыльком совершенно неуместно. Он страдает…

— Ну и пускай околевает! — резко бросил Кароль, задетый ее высокомерным тоном.

— У вас никакой жалости нет, — укоризненно прошептала Анка.

— Нет, жалость у меня есть, но филантропией заниматься мне недосуг, — сказал он и прибавил: — Что же вы остальных не распорядились перенести к нам в дом?

— В этом не было надобности, в противном случае я именно так и поступила бы…

— А жаль, забавное было бы зрелище: лазарет на дому и вы в роли сестры милосердия.

— Оно было бы еще забавней: ведь вы наверняка распорядились бы вышвырнуть их на улицу, — в сердцах сказала она и замолчала.

Глаза ее метали молнии, ноздри раздувались, и чтобы скрыть нервную дрожь, она закусила губы. Не гнев, а скорее горечь испытала она, неожиданно столкнувшись с проявлением такой жестокости. Неужели у него очерствело сердце, и он не сочувствует чужому горю?

Она расстроилась и поглядывала на него с недоумением, даже испугом, а он, избегая ее взгляда, беседовал с отцом и Морицем. Наконец он встал, чтобы идти домой.

— Вы сердитесь на меня? — с виноватым видом засматривая ему в глаза, тихо прошептала она, когда он на прощание целовал ей руку.

— Спокойной ночи! — невозмутимо сказал Кароль и обратился к Морицу: Ну, нам пора! А где Матеуш?

— Мы еще с вечера послали его к тебе на квартиру, — вместо Анки ответил пан Адам, так как она, рассердившись, вышла на веранду.

— Как тут устоять в борьбе с конкурентами, когда дома тебя донимают разными глупостями! — сказал Кароль на улице.

Мориц молчал: он был не в духе.

— Такова женская логика: сегодня она будет проливать слезы над дохлой вороной, а завтра из-за мимолетного увлечения не колеблясь пожертвует семьей, — после небольшой паузы с раздражением продолжал Кароль.

Мориц и на этот раз промолчал.

— Женщины всегда готовы облагодетельствовать человечество ценой своих обязанностей по отношению к близким.

— Меня это мало трогает. Главное, чтобы любовница была красивая, а жена — богатая.

— Ты говоришь банальности.

— А у тебя, судя по твоему настроению, нет денег…

Кароль меланхолически усмехнулся и не стал возражать.

Квартира была освещена, и Матеуш поджидал их с кипящим самоваром.

После приезда Анки Кароль перебрался на старую квартиру, хотя это и было неудобно из-за ее отдаленности от фабрики.

— Вечером заходил пан Горн и оставил на письменном столе записку, — сказал Матеуш.

В записке сообщалось, что сегодня арестовали Гросмана, зятя Грюншпана, по подозрению в поджоге своей фабрики.

Горн извещал об этом, зная, что Мориц ведет с ними дела.

— Мориц, это тебя касается, — обронил Кароль, входя к нему в комнату.

— Пустяки! Можно спать спокойно. Уличить его в поджоге невозможно.

— А ты сам что об этом думаешь?

— Я убежден: он чист, как штука миткаля после отбелки.

— После аппретирования, — уточнил Кароль и закрыл за собой дверь.

В квартире воцарилась тишина.

Кароль, сидя в своей комнате, что-то писал и подсчитывал, Мориц занимался тем же у себя. Макс после смерти матери по вечерам не выходил из дому. И возвратясь после ужина от отца, заваливался на кровать и читал Библию или приглашал двоюродного брата, студента теологии. Они часами беседовали на религиозные темы, причем Макс отчаянно с ним спорил и по малейшему поводу обижался.

Матеуш разносил по комнатам чай и в ожидании поручений дремал в столовой у печки.

— Черт возьми! — выругался Кароль и, отшвырнув перо, заходил по комнате.

Уже несколько дней он испытывал острую нужду в деньгах, а тут еще, как нарочно, срывались сроки поставок. И рабочие испортили станок, введя его в большой расход.

В довершение всего под фундаментом склада показалась вода, и уровень ее был так высок, что пришлось приостановить работы. Но окончательно выбили его из колеи сегодняшнее происшествие на фабрике и размолвка с Анкой; это последнее расстроило его тем сильней, что он чувствовал себя виноватым и потому злился на нее.

Она мешала ему.

— Мориц! — крикнул он из своей комнаты. — Продай оставшийся хлопок: другого выхода нет! Брать деньги у ростовщиков я не намерен.

— А сколько тебе нужно?

— Какого черта ты спрашиваешь, ведь я показывал тебе сегодня счета.

— Я полагал, у тебя имеются наличные для их оплаты.

— У меня нет денег, и к тому же все идет шиворот-навыворот… Уж не заговор ли это? Куда ни сунусь — всюду отказывают в кредите. Даже Карчмарек, и тот потребовал вексель с трехмесячным сроком. Что-то тут не так! Нам вредят намеренно, видя в нас конкурентов… Вложить сорок тысяч наличными в строительство и не довести его до конца?! Не получить еще столько же в кредит, и это в Лодзи, где любой обанкротившийся мошенник, вроде Шмерлинга, строит гигантскую фабрику, не имея ни гроша за душой, где любой еврей, пользуясь кредитом, наживает колоссальные деньги, а я должен брать в долг у ростовщиков.

— Найди компаньона с капиталом или с солидным кредитом. Тебе это будет нетрудно сделать.

— Благодарю покорно! Нет, сам начал строить, сам и закончу или разорюсь! Принять в долю богатого компаньона — значит опять надеть на себя хомут, пойти в кабалу, мучиться ради того, чтобы построить еще одну фабрику по выпуску дешевки. Я хочу иметь прибыльное предприятие, но выпускать барахло не намерен.

— Ты не умеешь считать: то, что ты называешь дешевкой, как раз и приносит самый большой доход.

— А ты считаешь, как лавочник, как Пукер, Грюншпан и прочие ваши фабриканты. Вам на вложенный рубль сейчас же, без промедления, подавай рубль прибыли. Вы не берете в расчет того, что раз обманутый покупатель в другой раз не станет у вас покупать. И вы останетесь на бобах! Дураков нет!

— Чего-чего, а их всегда хватает.

— Ты заблуждаешься. В торговле дело обстоит иначе: с ростом благосостояния растут и потребности. Если в деревне мужик купит жене платок цукеровской фабрики, то перебравшись в город, он будет покупать изделия Грюншпана, а его дети, даже если они чернорабочие, предпочтут мейеровский товар. Большинство покупателей уже уразумело: дешевые вещи в итоге обходятся дороже. И это обстоятельство учли Бухольц, Мейер и Кесслер и наживаются на производстве товаров высокого качества.

— Все это так, но Шая, Грюншпан и иже с ними наживают миллионы гораздо быстрей. И сотни подобных им еще успеют сколотить состояние — для этого есть все возможности.

— Сомневаюсь, удастся ли этим сотням новоиспеченных фабрикантов нажить состояние на выпуске низкопробных товаров.

— Ах, значит, вот почему ты за повышение качества продукции?

— Надо учитывать требования рынка и в перспективе тоже. А спрос на добротные, высококачественные товары растет.

— Так-то оно так, но по мне лучше делать деньги сегодня, чем уповать на будущее. Что же касается возросших потребностей, большей разборчивости покупателей, с этим я, пожалуй, согласен. Это может служить предметом серьезного разговора или ученого трактата по экономике, но получать большие доходы, опираясь на эту теорию, представляется мне делом сомнительным.

Они довольно долго молчали.

— Сколько тебе нужно?

— Десять тысяч и не позднее субботы.

— Гм… А Мюллер, ты забыл о нем? Ведь он сам предлагал тебе заем…

— Нет, не забыл и знаю: по первому моему слову он настежь распахнет передо мной свой сейф. Но произнести это слово я не могу… к сожалению, не могу…

— Если от этого зависит судьба фабрики, будущее, я бы на твоем месте не стал раздумывать и, не взирая ни на что, произнес это слово, — многозначительно сказал Мориц.

— Не могу… Даже если бы захотел…

— А если обстоятельства вынудят?

— Пока вопрос еще так не стоит. И вообще, оставим этот разговор!

Он поморщился.

— Ты, Кароль, никак не можешь расстаться с предрассудками, а они в делах только помеха. О многом ты судишь здраво, но осуществить свои замыслы не решаешься. Смотри, как бы не пришлось расплачиваться за это дорогой ценой. Предрассудки — роскошь, которую может себе позволить только богатый человек.

— То, что ты называешь предрассудками, по-твоему можно менять, как платье? Это вошло в плоть и кровь и потому преодолевается с таким трудом. Кроме того, я не убежден, что от них следует избавляться. И хотя мне иногда кажется… Впрочем, не стоит об этом говорить…

— Плохи твои дела. Рассуждать так позволительно первоклассному колористу, но не лодзинскому фабриканту, пусть даже средней руки. Может, ты колеблешься и не прочь вернуться к Кноллю? Он примет тебя с распростертыми объятиями… — иронизировал Мориц, нервно пощипывая бородку.

— Ах, оставь, пожалуйста! Детства не вернешь…

— Но можно вечно оставаться ребенком.

Кароль ничего на это не ответил и лишь пристально посмотрел ему в глаза.

— Я могу ссудить тебя деньгами…

— В долг?

— Нет, увеличу свой пай. Давать взаймы мне невыгодно, да и тебе лучше: сроки выплаты не будут поджимать. И потом, это позволит мне принимать большее участие в делах. Зачем тебе так переутомляться! — неторопливо, небрежным тоном говорил Мориц, созерцая свои ногти.

— Я мог бы выдать тебе вексель сроком на шесть месяцев.

— Нет, это меня не устраивает. Я предпочитаю пустить деньги в оборот, за это время они обернутся несколько раз. Понимаешь?

— Хорошо, давай обсудим это завтра. А пока, спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — отвечал Мориц, не поднимая глаз, чтобы не выдать радости от предвкушения выгодной сделки.

Когда Кароль ушел, он запер дверь на ключ, задернул на окнах занавески и открыл небольшую, вделанную в стену, несгораемую кассу. Вынув оттуда клеенчатый конверт с квитанциями, счетами и обернутую в бумагу толстую пачку ассигнаций, пересчитал деньги и положил обратно в кассу.

«Да, хороший куш! А вдруг сорвется дело? — Он поморщился и посмотрел на дверь: ему показалось, он слышит топот сапог и стук ружейных прикладов. — У страха глаза велики», — усмехнувшись, подумал он и принялся внимательно изучать баланс фабрики Боровецкого.

Все счета и документы — актив и пассив фирмы — имелись у него в копиях: их изготовил для него конторщик Боровецкого.

Хотя могло показаться, что Кароль согласился на предложение Морица, он решил сделать все возможное, чтобы избежать этого и вообще от него избавиться.

Слишком хорошо знал он Морица, чтобы доверять ему.

То, что Мориц, для кого деньги были единственным кумиром, так настойчиво предлагал свою помощь, настораживало Кароля и заставляло действовать еще осмотрительней.

Макса опасаться было нечего; в его порядочности Кароль не сомневался и знал: тому, кроме работы и хотя бы видимости самостоятельности, ничего в жизни не нужно.

Конечно, Макс предпочел бы иметь собственное дело, но пока ему безразлично: дадут ли вложенные им десять тысяч стопроцентную прибыль или придется довольствоваться жалованьем управляющего прядильным и ткацким цехами.

А вот Морица он опасался.

Борьба под девизом: «Кто кого объегорит» требовала от Кароля особой осторожности.

Упоминание о Мюллере привело Кароля в смятение.

С тех пор как Анка переехала в город, их помолвка ни для кого не была тайной, и не жениться на ней он не мог…

Он часто повторял себе это, памятуя, что половина денег, вложенных в строительство, принадлежит ей.

Но в глубине души он не верил, что женится на ней, и потому не порывал окончательно с Мадой. На правах соседа он ненадолго и как бы случайно заходил к ним и не без тайного умысла любезничал с девушкой. Кароль совершенно сознательно вел двойную игру, пока еще не зная, к чему она приведет, ибо главным в этой игре для него была фабрика.

А предрассудки, о которых он говорил Морицу и которые ему якобы приходилось в себе преодолевать, были фикцией, общим местом, ширмой, скрывавшей крушение нравственных устоев, ибо они не сковывали его волю, не влияли на его поступки и решения.

И действовать открыто, согласно своим тайным помыслам мешали ему вовсе не предрассудки, а известная щепетильность, оглядка на отца и впитанное с молоком матери savoir vivre[56], не позволявшие явно, в неприкрытой форме совершать неблаговидные поступки.

Он был слишком хорошо воспитан, чтобы делать подлости, и вообще по своей натуре органически был неспособен на такие действия, которые Мориц совершал с полным хладнокровием, не испытывая угрызений совести.

Так, он не смог бы поджечь свою фабрику в расчете на большую страховую премию, злоупотребить чьим-либо доверием, обсчитывать рабочих. Такие приемы в его представлении были недостойны интеллигентного человека и вызывали у него чувство брезгливости.

Есть столько других способов нажить деньги…

Зло, считал он, оправдано, если оно продиктовано необходимостью и к тому же сулит выгоду, а так как ему не чуждо было понятие красоты, его привлекала и добродетель, особенно в сочетании с богатством.

Эти и подобные размышления вызывали у него циничную улыбку, но стоило подумать о себе, становилось горько и грустно.

— А в итоге — смерть! — прошептал он и принялся за письма.

Но прочтя записку от Люции, которая умоляла непременно увидеться с ней завтра, отложил на потом остальные письма и зашел к Максу: после смерти матери как-то не представлялось случая с ним поговорить.

— Что слышно у отца? Никак не выберусь к нему. Травинский выкупил векселя?

— Выкупил, но это уже не поможет.

— Почему?

— Старик совсем выжил из ума. Из пятисот станков работают двадцать! Через три месяца, самое большее через полгода, фабрике капут, а вместе с ней умрет и он.

— Случилось что-нибудь еще?

— Нет, но конец неотвратим. А тут еще зятья допекли его, предъявив официальный иск о разделе имущества после смерти матери.

— Ну что ж, это естественно.

— Ему теперь все безразлично. Он сказал: пускай делают, что хотят. И продал земельный участок, оставив за собой только фабрику. Днем он или сидит в конторе с Юзеком, или ходит на кладбище, а по ночам бродит по цехам. Налицо все признаки меланхолии. Ну довольно об этом! Я хочу тебя предостеречь: берегись Морица!

— Тебе что-нибудь известно? — встрепенулся Кароль.

— Пока нет. Но по физиономии видно: он замышляет какую-то пакость. И потом слишком много подозрительных личностей шляется к нему.

XI

— Что с тобой? — спросил Кароль за утренним чаем у Морица.

— Крупное дело наклевывается… — отвечал Мориц, поднимая глаза от стакана, который он держал обеими руками, но чай не пил, погрузясь в глубокое раздумье.

— Значит, будут деньги?

— И немалые. Как раз сегодня я намерен обделать два дела. Если они выгорят, я сразу выдвинусь на настоящую дорогу. Но обещанную сумму ты можешь получить еще до вечера. Да, как поступить с хлопком?

— Подожди пока продавать. У меня есть одна идея.

— Что это Макс так свирепо посмотрел на меня и даже не поздоровался?

— Не знаю. Он сказал вчера, будто по твоему лицу видит, что ты замышляешь какую-то пакость.

— Дурак! Я выгляжу как порядочный человек, не правда ли? — говорил Мориц, пристально разглядывая себя в зеркале и стараясь придать добродушное выражение своему хищному, с резкими чертами лицу.

— Не обижайся на него: он огорчен делами отца.

— Я советовал ему учредить над ним опеку, объявить неправоспособным и взять в свои руки управление фабрикой. Только так еще можно хоть что-то спасти, но он не захотел, хотя зятья и сестры согласны.

— Состояние принадлежит отцу, считает Макс, и он волен поступить с ним как угодно, даже если это грозит разорением.

— Слишком он умен, чтобы всерьез так думать. Тут что-то другое…

— А может, и нет. Согласись, не очень-то приятно объявить сумасшедшим своего отца.

— Никто не говорит, что это приятно. Отец есть отец. Но ради фабрики, ради интересов дела надо чем-то жертвовать… А ты как поступил бы на его месте?

— Мне об этом незачем думать: у моего отца почти нет состояния…

Мориц засмеялся и стал готовиться к выходу; одевался он медленно, бранился с Матеушем, переменил несколько раз платье и перебрал с десяток галстуков.

— Ты одеваешься так, словно собрался делать предложение…

— Это тоже не исключено, — отвечал он, криво улыбаясь.

Наконец он был готов, и они вместе с Каролем вышли из дому. Однако ему дважды пришлось возвращаться с дороги за забытыми по рассеянности вещами. А когда он надевал пенсне, у него дрожали руки, — очевидно, так действовала на него усилившаяся жара.

Он то и дело вздрагивал и несколько раз ронял трость.

— У тебя такой вид, будто ты чего-то боишься.

— Нервы расшатались… Наверно, от переутомления, — промямлил Мориц.

Они зашли в цветочный магазин, и Кароль купил большой букет роз и гвоздик и отослал Анке. Таким образом он хотел загладить свою вину.

Мориц отправился к себе в контору на Пиотрковскую, но заниматься делами не мог; заглянул только на склад, где хранился хлопок, отдал распоряжения Рубинроту, выкурил подряд несколько папирос, не переставая думать о предстоящем разговоре с Гросгликом.

Временами он начинал дрожать, как в лихорадке, машинально ощупывал карман, в котором лежал клеенчатый конверт с деньгами, но успокоившись, принимал независимый вид и решал немедленно действовать.

В одну из таких минут он смело направился к Гросглику, однако, дойдя до его конторы, повернул обратно и некоторое время прогуливался по Пиотрковской. Тут его словно осенило, и накупив самых дорогих и красивых цветов и велев перевязать их ленточкой, тоже не из дешевых, написал на визитной карточке адрес Грюншпанов и отослал букет Меле, наказав вручить вместе с визитной карточкой.

Деньги, потраченные на цветы, он вписал в графу «непредвиденные личные расходы», но, подумав, слово «личные» заменил на «служебные».

«Это надо хорошенько обдумать», — в оправдание себе решил он. И хотя было еще рано, отправился на Спацеровую, где он столовался.

Там убирали со столов раскроенную материю и накрывали к обеду; из соседней комнаты слышались обрывки разговоров и стук швейных машинок.

Постепенно начали сходиться к табльдоту.

Первым явился Малиновский и забился в угол. Его бледное осунувшееся лицо встревожило пани Стефанию.

— Что с вами? — спросила она, подходя к нему.

— Мне нездоровится…

Говоря это, он тер рукой лоб, вздыхал, и в его зеленых глазах читалась такая тоска, что она молча отошла, не зная что сказать.

За обедом он не принимал участия в общем разговоре и только, когда к нему подсел Горн, понизив голос, промолвил:

— Я знаю, где она.

— Кто?

— Зоська… В Стоках, у Кесслера.

— Ты все еще думаешь о ней?

— Нет… Просто мне хотелось знать, где она, — сказал он и замолчал.

— Знаете, господа, зять Грюншпана, Гросман, арестован, — сообщил собравшимся Горн.

— Знаем, знаем. Ничего, посидит, голубчик, и в другой раз неповадно будет петуха пускать.

— Гросман — это зять красавицы Мели? — спросила пани Стефания.

— Да. На днях у бедняги сгорела фабрика, он рассчитывал получить страховку, а его — цап! — и в кутузку.

— Это недоразумение. Его сегодня же освободят, — отозвался Мориц.

— Несчастный народ эти евреи: всегда-то они безвинно страдают, — насмехался Серпинский и стал доказывать Морицу, что на свете нет худшей нации.

— Болтайте себе на здоровье, это способствует пищеварению. Но интересно знать, отчего вы не скажете этого своему патрону Баруху? Или вы полагаете, он — шляхтич? — снисходительным тоном говорил Мориц, которого забавляла запальчивость Серпинского.

Остальные поддержали Серпинского, и за столом вспыхнул спор.

— Пан Горн! — позвала Кама. — Подите сюда! Я хочу вас спросить о чем-то.

— Слушаю, — сказал Горн, садясь рядом на свободный стул.

— У вас есть метресса? — громко спросила она.

От неожиданности все словно онемели, а потом дружно расхохотались.

— Что ты болтаешь?! — вскричала тетка, которую слова девочки вогнали в краску.

— А что я такого сказала? В любом французском романе можно прочесть, что у молодых людей бывают подружки, — не смутясь, отвечала она.

— Повторяешь, как попугай, иностранные слова, не понимая, что они значат.

— Господи, за что вы на меня сердитесь, тетя! — Девочка пожала плечами и ушла в гостиную. А Горну, который последовал за ней, сердито сказала: — Если я попугай, нечего со мной разговаривать.

— Так назвала вас тетя, а не я. Скажите, Кама, почему вы со мной не поздоровались? И почему дуетесь, третируете меня?

— С чего это вы взяли? Отправляйтесь лучше кутить к шансонеткам. Мне все, все известно…

— Что именно, Кама? — спросил он, с трудом сдерживая смех.

— Все, все!.. Вы — противный, гадкий распутник!.. Пан Фишбин сказал мне, почему вы не были у нас в воскресенье… Вы напились в «Аркадии», пели песни и целовались с этими… Я ненавижу вас, вы мне отвратительны…

— А я вас еще больше люблю!

Он хотел взять ее за руку, но она вырвалась и укрылась за столом.

— Конечно, когда вам было плохо, вы приходили, чтобы мы утешали вас, прикладывали к голове компрессы…

— Когда это я нуждался в утешении?

— До того, как получили место у Шаи.

— Вот уж никогда не испытывал в этом нужду, а тем более тогда, потому что был свободен и приятно проводил время.

— Как?! Значит, вы не страдали? — подскочив к нему, вскричала Кама.

— И не думал.

— А сейчас? — нетерпеливо спрашивала она, и в голосе ее слышались слезы, обида и возмущение.

— Кама, с чего это ты взяла? Что с тобой?

— Ах, вот как!.. А я-то за вас молилась… Даже молебен заказала о вашем благополучии. Новую шляпку не купила, подумала: нехорошо наряжаться, когда у человека горе… Плакала, постоянно думала о вас, по ночам не спала, страдала, а вы, оказывается, не нуждались в моем сочувствии! Боже, какая я несчастная! — шептала она прерывающимся обиженным голосом, и из глаз ее градом катились слезы.

— Кама, милая Кама! Девочка моя дорогая! — взволнованный и растроганный, говорил он, целуя ей руки.

Но Кама вырвалась, спрятала в ладонях лицо и, рыдая, говорила:

— Я вас больше не люблю! Если бы вам было плохо, я пошла бы за вас… в огонь… на смерть… Гадкий, нехороший человек… Обманщик!..

Она плакала навзрыд. А Горн, не зная, как подступиться к ней, пытался оправдываться, но она не желала ничего слушать. И хотя он был тронут, ее ребячество смешило его. Он сел рядом на кушетку, но она, подхватив на руки собачку, вскочила.

— Куси его, Пиколо! Куси! — приговаривала она. — Он — гадкий обманщик! И Кама его больше не любит.

Горн улыбнулся и пошел к двери, так как завыли фабричные гудки, возвещая конец перерыва.

— Как, вы даже не хотите со мной попрощаться? И не считаете нужным извиниться? Она вскочила, утирая слезы. — Ах, так! Я вас знать больше не желаю! И буду ходить гулять с Малиновским, Кшечковским, с Блюменфельдом и вообще, с кем мне заблагорассудится. Да, да, вот увидите! И не воображайте, пожалуйста, будто я дорожу вашим обществом…

— Мне это безразлично. В «Аркадии» гораздо приятней проводить время, чем с Камой.

— И мне безразлично. Целуйтесь, напивайтесь до чертиков…

— Итак, прощайте! Мы расстаемся навеки! — патетически произнес он и вышел.

Сердито, с каменным равнодушием смотрела она ему вслед, но когда за ним закрылась дверь и на лестнице послышались удаляющиеся шаги, ей сделалось страшно, что он в самом деле никогда больше не придет.

И увидев в окно, как он перешел на другую сторону улицы и исчез за углом, она с плачем упала на кушетку.

— Пиколо, дорогой единственный друг, какая я несчастная! — причитала она, прижимая к груди собачку.

Но плакать не хотелось, и, пригладив перед зеркалом волосы, она степенной походкой подошла к тетке, взяла ее за руку и с таинственным видом увлекла за собой в гостиную.

— Все кончено! — трагически сказала она, бросаясь тетке на шею. — Мы больше никогда не увидимся с Горном. Боже, какая я несчастная!

Но видя, что тетка не выказывает никакого сочувствия, отстранилась и обиженно, с упреком спросила:

— Как, тебе не жалко меня?

— Ах, Кама, оставь свои глупости!

— Панна Кама, поцелуйте меня на прощанье! — сказал Мориц, выглядывая из передней.

— Пускай вас Пиколо поцелует! — воскликнула она и с собачкой на руках кинулась к двери, но Мориц поспешил удалиться.

На улице Мориц замешкался, думая, под каким бы предлогом отложить визит к Гросглику и нет ли у него более срочного дела. Вот надо бы с Кесслером повидаться, хорошо бы зайти сперва домой.

В конце концов, пересилив себя, он вошел в контору банкира.

— Патрон у себя? — поздоровавшись, спросил он у Вильчека.

— Да. Он уже несколько дней посылает за вами.

— Ну как, покончили с Грюншпаном?

— Еще только начали: до пятнадцати тысяч дошли.

— И это еще не конец? — удивился Мориц.

— На полпути остановились.

— Смотрите, Вильчек, не просчитайтесь. Я вам добра желаю.

— Вы ведь сами советовали не уступать.

— Я? Впрочем, не помню. Но во всем надо знать меру! — недовольно сказал он, так как поприжать Грюншпана советовал Вильчеку, когда еще не имел намерений относительно Мели, а теперь это его рассердило.

— Приходите в контору к Боровецкому подписать контракт на поставку угля.

— Спасибо… Большое спасибо!.. — Обрадованный Вильчек крепко пожал ему руку.

— Но предварительно я хочу с вами поговорить.

— Скажите, сколько я вам за это должен?

— Это мы обсудим потом. У меня есть на вас другие виды. Через полчаса я отсюда выйду, вы проводите меня, и мы потолкуем.

Мориц не спеша снял пальто, потер руки и выглянул на улицу; там внезапно потемнело, и пошел дождь, барабаня по окнам.

«Будь, что будет», — подумал он, входя в кабинет банкира.

Тот при виде его вскочил с места.

— Как вы себя чувствуете, дорогой пан Мориц? — воскликнул он, целуя его. — Я очень беспокоился о вас! Нехорошо оставлять друзей в неведении. Мы все очень волновались. Даже Боровецкий справлялся о вас.

Морица позабавила такая трогательная забота.

— Ну как шерсть? Право, я очень по вас соскучился.

— Благодарю. Вы добрый человек.

— Кто же может в этом сомневаться? Только вчера я пожертвовал двадцать пять рублей на летнюю колонию для детей рабочих. Вот, прочтите. — И он подсунул Морицу газету. — Ну как шерсть? — нетерпеливо повторил он.

— Вам известно, как поднялась цена на земельные участки и как вздорожал кирпич?

— Как же, как же! Мы этим тоже немного занимаемся. Скоро в Лодзи начнется большое строительство. А про Гросмана вы знаете? — понизив голос, спросил банкир.

— Полиция…

— Ша! Ша!.. — зашикал он, озираясь по сторонам, и даже выглянул за дверь, чтобы убедиться, не подслушивает ли кто. — Его вчера чуть было не арестовали, сказал он на ухо Морицу.

— А я вчера вечером, как только приехал, слышал, что его таки арестовали.

— В Лодзи любят сплетничать и совать нос не в свое дело. Все-то им надо знать! На Гросмана донесли, но никаких улик против него нет. Он чист, как я.

Мориц усмехнулся.

— Не понимаю, зачем полиция вмешивается в частные дела!

— Ваши интересы это тоже затрагивает?

— Там моих целых тридцать тысяч! Он бы как-нибудь выкарабкался! Несчастье с каждым может приключиться. Горят и фабрики, и товар. Конечно, банку накладно выплачивать такую страховку. Да, кому не везет, того и пожар не спасет.

— Ничего ему не сделают. Он — порядочный человек.

— Я тоже так считаю и даже хотел поручиться за него. Но в Лодзи столько негодяев, и они готовы присягнуть, что видели, как он… Им ведь ничего не стоит оговорить невинного человека. Ну, как шерсть?

— Я купил ее и тут же продал за наличные.

— Это хорошо, мне как раз нужны деньги.

— Кому ж они не нужны! — философски заметил Мориц.

— Вы будете их иметь: у вас голова варит. Принесли деньги?

— Нет, — со спокойным достоинством отвечал Мориц, хотя сердце у него забилось сильней.

— Пришлите мне деньги не позже четырех часов. У меня выплаты по векселям. Сколько мы заработали? — спросил он, угощая Морица сигарой.

— Я — порядочно, а вы…

— Но капитал мой, и действовали мы сообща… — волнуясь, заговорил банкир.

— Раз капитал у меня, значит, он — мой, — небрежно заметил Мориц, закуривая сигару.

Банкир подумал, что ослышался или чего-то не понял, и, взяв у него спичку, тоже прикурил.

— Мы уславливались относительно десяти процентов за вычетом расходов.

— Я согласен выплачивать вам десять процентов в год, но денег не верну, — с растяжкой сказал Мориц.

— Что? Что вы сказали? Спятили совсем? — закричал банкир.

— Я пустил их в оборот.

— Мои деньги?!

— Да. Я взял их у вас взаймы на большой срок…

Отшатнувшись, банкир остолбенел, не веря своим ушам.

— Пан Мориц Вельт, немедленно верните мне тридцать тысяч марок!

— Пан Гросглик, деньги я вам не верну. Они нужны мне для одного крупного дела. Я буду выплачивать вам десять процентов годовых, а капитал верну, когда наживу состояние, — хладнокровно отвечал Мориц, окончательно обретя спокойствие.

— Вы с ума сошли! Вы устали! Переутомились! Вам надо отдохнуть. Антоний, принеси стакан воды! Содовой, Антоний! Бутылку шампанского! — одно за другим лихорадочно выкрикивал он приказания, каждый раз подбегая при этом к стоявшему на пороге слуге. — Это все от жары… Меня самого на днях чуть удар не хватил… Пан Мориц, дорогой, вы очень бледны. Может, у вас сердце болит… Может, вызвать доктора?

При виде его перекошенного от испуга лица Мориц насмешливо улыбнулся.

— Сейчас я вам протру одеколоном голову. Это вас немного освежит. — И смочив носовой платок, банкир вознамерился было приложить его Морицу к виску.

— Оставьте меня в покое! Я совершенно здоров и пока еще в своем уме!

— Очень рад это слышать! Ай-ай, как вы меня напугали! Это может плохо отразиться на моем здоровье. Ха-ха-ха! Какой вы, однако, шутник! Надо же такое придумать! А я, признаться, поверил. Ха-ха-ха! Забавно, очень забавно! Ну пошутили и хватит! Давайте деньги в кассе платить нечем…

— У меня нет денег. Я вам уже сказал, что взял их у вас в долг.

— Что?! Это мошенничество, разбой, грабеж средь бела дня! — подступая к нему, завопил банкир.

Но Мориц только крепче сжал свою трость, глядя на него с холодным спокойствием.

— Пан Блюменфельд, телефонируйте в полицию! — крикнул Гросглик в контору. — Я с тобой по-другому поговорю! Ты — вор! Я тебя в тюрьме сгною, в кандалах в Сибирь сошлю!

— Не кричите, пожалуйста! Не то за оскорбление сами угодите за решетку. И нечего меня полицией пугать… Как вы докажете, что переведенные в Лейпциг деньги принадлежат вам, а не мне? — спокойно спросил Мориц.

Эти слова подействовали на банкира отрезвляюще; он опустился на стул и долго в упор смотрел на Морица, смотрел с досадой, с бессильным бешенством, и на глазах у него навернулись слезы.

— Ступай, Антоний! Мне ничего не нужно. Он в тюрьме одумается, — прибавил он тише дрогнувшим голосом.

— Хватит болтать глупости! Давайте говорить как деловые люди.

— А я вам так доверял, так доверял… Относился как к сыну, как к сыну и дочери, вместе взятым, а вы такую подлость совершили… Вас за это Бог покарает… Так не поступают с другом, который доверил вам тридцать тысяч…

— Не морочьте мне голову! Я взял у вас взаймы тридцать тысяч марок на долгий срок, потому что хочу вложить их в крупное дело. И готов выдать вам вексель. Не исключено, что когда-нибудь верну их, а сейчас деньги уже пущены в оборот.

— В Берлине… в Amor Saale[57], — прошептал вконец расстроенный банкир.

— Давайте, наконец, поговорим, как друзья! — теряя терпение, вскричал Мориц.

— Вы — вор, а не друг! — заорал взбешенный банкир и кинулся к письменному столу — там в ящике лежал пистолет; но он задвинул его, запер, ключ положил в карман и заметался по комнате, изрыгая брань и проклятия и замахиваясь на Морица кулаками.

А тот как ни в чем не бывало сидел с тростью в руке и насмешливо улыбался. Когда банкир немного успокоился, он стал посвящать его в свои планы.

— Мне уже тридцать лет… самое время начинать… У меня есть неплохой план, но для его осуществления нужны деньги. Сами знаете, посредничеством можно заработать на жизнь, но состояния не составишь. И так всегда приходилось прибегать к кредиту. И если почему-нибудь пришлось бы ликвидировать дело, у меня было бы несколько тысяч долга… А теперь я встану на ноги. Но раз вы дали мне деньги, я считаю своим долгом посвятить вас в свои планы. Дела Боровецкого совсем плохи, наличного капитала у него почти нет, и держится он только благодаря займам, причем у ростовщиков. Так вот, я дам ему деньги и при первой же возможности сделаюсь основным пайщиком. И в дальнейшем устрою так, что ему ничего другого не останется, как быть директором на своей фабрике… я уже все обдумал. А сорок тысяч, которые он вложил в дело, через год-два можно будет ему вернуть, так что он не потерпит убытка. За успех я ручаюсь, — спокойно говорил Мориц, подкрепляя свои доводы цифрами и посвящая собеседника во всевозможные хитрости и махинации, к которым он намеревался прибегнуть, чтобы окончательно добить Боровецкого.

Говорил он долго, откровенно и обстоятельно.

Банкир понемногу успокоился. Разглаживая бакенбарды, он потягивал носом, словно чуял запах падали, которой сможет поживиться. В глазах его появился блеск, на губах — улыбка. Увлекшись, он даже забыл, что на осуществление этого жульнического плана пойдут его кровные деньги. И от души одобрял аферу, поддакивал, давал советы, а Мориц подхватывал их на лету, развивал, вносил уточнения в свой проект, говоря при этом все тише и доверительней.

Банкир выпил воды и открыл форточку.

— Не выезжать со двора! — крикнул он рабочим, грузившим на подводы тюки с шерстью.

— Шерсть намокнет под дождем.

— Тебе говорят, скотина, подождать!

Захлопнув форточку и посмотрев на пасмурное небо, он начал что-то быстро писать.

Мориц сидел молча, глядя на мокнущие под дождем подводы с шерстью.

— Много веса не прибавится: мешковина новая… — сказал он равнодушно.

— Вы чересчур догадливы, — буркнул банкир и приказал покрыть мешки. Потом любезно предложил Морицу сигару и сказал: — Я хорошо знал вашего отца.

— Умный был человек, только обанкротился по-глупому.

— Да, не повезло… — сентенциозно заметил Гросглик.

— Ну как вам мой план?

— Ваша матушка доводилась мне кузиной, вы это знаете?

— Она торговала обрезками тканей и давала под залог деньги по мелочам.

— Вы на нее похожи… Красивая была женщина… Полная, видная… Послушайте, что я вам скажу. У вас котелок варит, а я люблю сообразительных молодых людей. Люблю помогать им, помогу и вам. Ваш план мне нравится.

— Я всегда считал вас разумным человеком.

— Итак, давайте заключим сделку.

— Деньги дадите?

— Дам.

— Мне потребуется солидный кредит.

— И это устрою.

— Давайте в таком случае поцелуемся!

— Лучше сто раз поцеловаться, чем один раз лишиться тридцати тысяч…

Они подробно обсудили условия сделки и выработали план действий.

— Итак, с этим покончено, теперь иду предложение делать.

— Невеста богатая?

— Меля Грюншпан.

— Надо бы немного подождать, пока утрясется дело с Гросманом.

— Напротив, сейчас они будут сговорчивей в расчете на мою помощь.

— Ты мне решительно нравишься, Мориц. Так нравишься, что я выдал бы за тебя свою Мери, будь она взрослой. Она получит сто тысяч в приданое.

— Мало.

— Подожди год, дам сто двадцать.

— Не могу. Через год меньше двухсот тысяч не возьму — иначе ждать не выгодно.

— Ну да ладно! Приходи в воскресенье обедать — будут гости из Варшавы, а потом обсудим с тобой одно дельце, которое сулит миллионы.

Они еще раз сердечно расцеловались, что не помешало банкиру напомнить Морицу о расписке в получении тридцати тысяч марок.

— Ты мне страшно нравишься! Я прямо-таки полюбил тебя! — восторженно воскликнул банкир, пряча расписку в несгораемую кассу.

Из конторы Мориц вышел вместе с Вильчеком, но в воротах какой-то человек с бандитской физиономией заступил его спутнику дорогу.

— Извините. Я зайду к вам завтра, а сейчас мне нужно поговорить с этим господином, — сказал Стах, поклонился и, сделав незнакомцу знак следовать за собой, зашагал с ним по Дзельной к железнодорожной станции.

XII

«Кто хочет, тот всего добьется, думал Мориц, шагая по улице. — Вот захотел, и в кармане у меня тридцать тысяч марок».

И он с чувством удовлетворения ощупал в кармане клеенчатый пакет.

«Захочу проглотить Боровецкого и проглочу вместе с его фабрикой и капиталом».

«Захочу жениться на Меле и — женюсь, непременно женюсь».

В эту минуту для него не было ничего невозможного.

Первая большая победа наполнила его гордостью и безграничной самоуверенностью.

«Действовать надо смело и решительно», — подумал он и с улыбкой посмотрел на солнце, которое весело поблескивало на мокрых от дождя крышах и тротуарах.

— Пожалуй, это стоит отметить, — сказал он про себя и остановился перед витриной ювелирного магазина.

Ему приглянулся перстень с большим бриллиантом, но цена подействовала на него отрезвляюще, и он вышел из магазина без покупки.

Вместо этого он купил в галантерейной лавке галстук и пару перчаток.

«Обручальное кольцо они мне так и так купят», — рассудил Мориц и направился к дому Грюншпанов с твердым намерением покончить со вторым — матримониальным — делом.

От свахи, которая исподволь обрабатывала семейство Грюншпанов, он уже знал о разрыве с Высоцким, а также об отказе Бернарду Эндельману, который сделал Меле предложение в письменной форме. Наверное, от огорчения он перешел в протестантство и собирался жениться на какой-то «французской обезьяне».

Знал он и о том, что сыновья нескольких крупных дельцов безуспешно ухаживали за Мелей.

«А почему бы, собственно, ей не согласиться выйти за меня?» — Он бессознательно посмотрел на свое отражение в витрине и остался собой доволен. В самом деле, он был интересный мужчина.

Погладив курчавую бороду и поправив пенсне, он пошел дальше, взвешивая свои шансы на успех.

Деньги у него есть, правда, не ахти какие, зато Гросглик обещал большой кредит, предрассудков он лишен начисто, значит, блестящее будущее ему обеспечено.

Меля была прекрасной партией и давно ему нравилась. Правда, есть у нее эта польская фанаберия, любит она порассуждать на отвлеченные темы, а благородство и благо ближнего ставит превыше всего, но это не требует больших расходов, а в гостиной производит хорошее впечатление. А сколько красивых слов произнес он сам в бытность свою студентом в Риге, как осуждал современное устройство общества и в продолжение двух семестров был даже социалистом, но это не мешает ему теперь весьма выгодно обделывать свои дела.

Размышляя таким образом, он улыбнулся, вспомнив испуганную физиономию Гросглика.

— Мориц, обожди!

Он обернулся.

— Ищу тебя по всему городу, — говорил Кесслер, пожимая ему руку.

— По делу?

— Нет. Хочу пригласить тебя на сегодняшний вечер к себе. Будет еще несколько человек.

— Что, попойка, как в прошлом году?

— Нет, дружеский ужин, беседа и… сюрпризы.

— Сюрпризы здешние?

— Привозные, но для любителей будут и здешние. Придешь?

— Ладно. А Куровского ты пригласил?

— Хватит с меня на фабрике этих польских скотов, и дома я не желаю их видеть. Корчит из себя аристократа и воображает, что оказывает тебе большую честь, подавая руку. Verfluchter,[58]— выругался он. — Ты куда идешь? Я могу тебя подвезти. Экипаж ждет.

— На Древновскую.

— Я только что видел Гросмана, его освободили под залог.

— Вот так новость! А я как раз к Грюншпанам собрался…

— Я подвезу тебя, только по дороге на фабрику заскочу.

— А что, эти сюрпризы с твоей фабрики?

— Надо кое-кого отобрать из прядильни.

— И они так прямо согласятся?

— Они у меня дрессированные. А впрочем, есть верное средство: не хочешь — получай расчет!

Мориц засмеялся. Они сели в экипаж и вскоре остановились перед зданием фабрики, совладельцами которой были Эндельман и Кесслер.

— Обожди минутку.

— Я пойду с тобой. Может, что-нибудь посоветую…

Они пересекли просторный двор и вошли в низкое строение с застекленной крышей, пропускавшей дневной свет; здесь помещались моечная, сортировочная, чесальный и прядильный цехи.

У длинных моек, из которых выплескивалась на пол вода, работали только мужчины; а из чесальни раздавались женские голоса, но при появлении Кесслера они тотчас стихли.

Молча глядя прямо перед собой, стояли в ряд, как автоматы, работницы, а вокруг них высились груды шерсти, словно грязные пенящиеся волны рокочущего моря, и неустанно дико ревели приводы и шестерни.

Кесслер шел, втянув голову в плечи, сгорбясь и играя желваками под заросшими рыжей щетиной скулами. Конусообразная голова, оттопыренные заостренные на концах уши делали его похожим на летучую мышь, выслеживающую добычу.

Маленькими глазками внимательно оглядывал он молодых пригожих работниц, а те под его оценивающим взглядом краснели и не решались поднять голову.

Около некоторых он приостанавливался, осведомлялся, как идет работа, осматривал шерсть и спрашивал у Морица по-немецки:

— Как ты находишь эту?

— Товар для мужичья, — пренебрежительно отзывался Мориц, но про одну сказал: — У этой пышные формы. Жалко, веснушки у нее…

— Хороша штучка! И кожа у нее, наверно, белая. Мильнер! — позвал он мастера, а когда тот подошел, понизив голос, спросил фамилию девушки и записал.

Два раза пересекли они цех в разных направлениях, но больше ни на ком не могли остановить свой выбор: работницы по преимуществу были некрасивые, изнуренные нуждой и трудом.

— Идем в прядильню. Тут мы ничего подходящего не найдем.

В прядильне при дневном свете, проникающем сквозь стеклянную крышу, снежными сугробами громоздилась белая шерсть, и царила необычная, пугающая тишина.

Станки работали бесшумно, с бешеной быстротой, словно в едином порыве, на одном дыхании, и лишь изредка резко, отрывисто взвизгивали маховики, но усмиренные смазкой, молкли, и звук, дробясь на мириады колебаний, наполнял воздух едва уловимым зловещим гулом.

Точно змеи, извивались с шипением и подрагивали черные приводы и трансмиссии, устремляясь ввысь, низвергаясь на сверкающие маховики, которые вертелись-крутились вдоль стен, исчезали под потолком, возвращались обратно и, похожие на пасмы черной шерсти, с бешеной скоростью бежали по обе стороны длинного прохода; за ними, точно скелеты огромных допотопных рыб, маячили очертания прядильных гребней. Они наклонялись вперед и вбок, хватали белыми зубьями шпули шерсти и отступали с добычей назад, а за ними тянулись сотни белых нитей.

Глаза работниц были прикованы к машинам; они, как автоматы, то приближались к гребню, то отпрядывали от него, молниеносно связывали порванные нити, и это чудовище настолько поглощало их внимание, что они ничего не видели и не слышали вокруг.

— Может, вон та чернявенькая, а? — шепотом спросил Кесслер, указывая на жгучую брюнетку в другом конце цеха, где ссучивали и наматывали пряжу. Ее пышные формы хорошо обрисовывались под легким платьем и сорочкой с длинными рукавами, застегнутой под подбородком, — из-за жары женщины были одеты, кто во что горазд.

— Да, хороша, очень хороша. Ты еще не познакомился с ней?

— Она всего месяц работает у нас. Вокруг нее увивался Хауснер — ну этот наш химик, но я недвусмысленно дал ему понять, чтобы он это дело оставил.

— Давай подойдем поближе, — с загоревшимися глазами сказал Мориц.

— Смотри, как бы шестерня в знак приветствия не затянула тебя в машину.

Они осторожно пробирались узким проходом между двумя рядами машин, одни из которых наматывали пряжу на огромные шпули, другие ссучивали ее вдвое.

Распылители действовали безостановочно, и водяная пыль, сверкая радугой, дрожала в воздухе, оседала на машинах, людях, на десятках тысяч веретен, которые крутились с пронзительным жужжанием, похожие в ярком солнечном свете, падавшем сверху, на белые в розоватых венчиках вихри.

Кесслер записал фамилии еще двух девушек, и, провожаемые злобными взглядами, мужчины вышли.

В дверях машинного отделения, где бешено крутилось огромное маховое колесо, засунув руки в карманы штанов, с трубкой в зубах стоял старик Малиновский. Вызывающе, со смертельной ненавистью уставился он на Кесслера и даже не снял шапки, не кивнул ему.

Встретившись с ним глазами, Кесслер вздрогнул и невольно попятился, но, преодолев страх, шагнул внутрь, осмотрел ложе, в котором, как две руки, двигались поршни, вращая огромное колесо, — это чудовище в неустанном, бешеном движении издающее дикий свист.

— Что нового? — спросил он Малиновского, глядя на искрящийся, сияющий нимб вокруг крутящегося колеса.

— У меня к вам небольшое дельце, — подступая к нему, глухо проговорил старик.

— Обращайтесь в контору, сейчас мне некогда, — нервно сказал Кесслер и поспешно вышел: голос и вся повадка Малиновского не сулили ничего хорошего.

— У этого чумазого рожа не из приятных, — заметил Мориц.

— Да… щерится на меня… Надо дать ему в зубы, — вполголоса сказал Кесслер.

В конторе Кесслер передал список отобранных девушек доверенному человеку, который знал, как действовать дальше, и не мешкая отвез Морица на Древновскую улицу.

— В шесть часов лошади будут ждать у твоей конторы, — сказал на прощание Кесслер.

Экипаж тотчас отъехал и исчез в клубах пыли. «Отъявленный негодяй», — подумал Мориц, входя к Грюншпанам.

XIII

У Грюншпанов он попал на семейный совет.

Грюншпан с криком метался по комнате, колотил кулаком по столу, сидевшая у окна Регина тоже что-то кричала и плакала от злости, старик Ландау в сдвинутой на затылок шелковой ермолке, отогнув клеенку, прямо на столешнице писал мелом длинные столбцы цифр; бледный Гросман в изнеможении лежал на кушетке и курил, с меланхолическим видом выпуская кольцами дым и время от времени иронически поглядывая на жену.

— Мерзавец! Другого такого нет в Лодзи! Меня из-за него удар хватит… Я помру! — выкрикивал Грюншпан.

— Когда тебя выпустили? — спросил Мориц у Гросмана.

— Час назад.

— Ну и как, хорошо там? — насмешливо прошептал Мориц.

— Сам убедишься: тебе не избежать этого, с той разницей, что ты сядешь не за грехи тестя и жены, как я, а за свои собственные.

— Альберт, не болтай глупостей! Мориц — свой человек, и ему известно, как обстоит дело. Но раз ты так говоришь, он, чего доброго, поверит сплетням, которые распускают по городу, — сердито сказал старик, останавливаясь перед зятем.

— Что мне об этом известно, вопрос другой, но я пришел к вам, как к своим, как к порядочным людям, — многозначительно сказал Мориц.

Грюншпан метнул на него подозрительный взгляд, и они пристально посмотрели друг другу в глаза, словно зондировали почву; первым отвернулся Грюншпан и опять начал ругаться.

— Я к нему обращаюсь как к человеку, как коммерсант к коммерсанту. «Продайте, — говорю, — мне свой участок». А этот свинопас… тьфу!., чтоб ему так везло в жизни, как я того от всей души желаю! — посмеивается и предлагает осмотреть участок, который иначе, как помойкой, не назовешь. И говорит: «Это не земля, а чистое золото, и дешевле, чем за сорок тысяч, я ее не продам». Чтоб тебе… чтоб тебе сдохнуть, чтобы у тебя язык отсох! Меля, детка, дай мне капель. Мне что-то нехорошо и, боюсь, как бы не стало еще хуже… — проговорил Грюншпан в дверь соседней комнаты.

— О ком это он? — тихо, с недоумением спросил Мориц.

— О Вильчеке. Парень не промах. За четыре морга сорок тысяч запросил.

— А стоят они того?

— Они сейчас все пятьдесят стоят.

— Да, земельные участки подорожали на тридцать процентов.

— То-то и оно! И неизвестно еще, что дальше будет, а у старика нет другого выхода: ему необходимо расширить фабрику.

— Чего же он тянет и устраивает скандал? Может, через несколько месяцев придется заплатить вдвое дороже.

— Потому что он — мелкий торгаш и привык торговаться из-за каждой копейки, как в былые времена в своей лавчонке в Старом Мясте, — презрительно прошептал Гросман.

— Добрый день, Меля! — Мориц подскочил к девушке.

— Добрый день, Мориц! Спасибо за великолепные цветы. Я очень тронута!..

— К сожалению, лучших в магазине не оказалось.

Она в ответ слегка улыбнулась.

От ее улыбки, от бледного лица веяло печалью, а обведенные синими кругами, ввалившиеся глаза казались еще темней и больше. Она двигалась медленно, словно через силу, как человек, у которого большое горе. Накапав капли на кусочек сахара и протянув отцу, она холодно посмотрела на сестру и, сделав вид, будто не замечает протянутой руки Гросмана, вышла.

Мориц видел в открытую дверь ее лицо, склоненное над бабкой, неизменно сидевшей в кресле у окна. Он любовался ее плавными, неторопливыми движениями, ее благородным обликом, и от волнения у него сладко замирало сердце. И он перестал обращать внимание на сетования старика Грюншпана и жалобные причитания Регины, упрекавшей мужа за то, что тот неправильно разговаривал со следователем и из-за своей глупости погубит семью.

— Ша-ша, дети! Хватит! Все будет хорошо!.. Немного мы на этом, конечно, потеряем, но семьдесят пять процентов все-таки получим. Я сейчас же отправлюсь к Гросглику; пускай он через своего человека договорится с доказчиками… Самим нам вмешиваться в это дело нельзя.

— Он должен всерьез заняться этим, если не хочет вместо своих тридцати тысяч получить пять.

— Ну да, при благоприятном исходе он получит пятнадцать, самое большее, двадцать тысяч, — цинично заметил Альберт, глядя на тестя.

— Золотые слова, Альберт! Мы дадим ему все двадцать тысяч! Ну довольно об этом! Давайте лучше поговорим о том, как отстраиваться. Ты, Альберт, больше не будешь этим заниматься. У меня грандиозный план. Мы купим у Вильчека землю и на базе моей фабрики создадим акционерное предприятие «Грюншпан, Гросман и К^0». Мой адвокат уже занимается юридической стороной этого дела, а архитектор через неделю представит детальный проект. Я все хорошенько обдумал и считаю, что сейчас самое время начинать. Несколько кретинов вылетели в трубу, и надо этим воспользоваться. Зачем платить за аппретирование тканей? Лучше делать это самим! И готовую пряжу незачем покупать. Лучше построить прядильню, и доход увеличится еще на двадцать пять процентов. Фабрика должна включать все процессы — от начала до конца. Попробуем потягаться с Мюллером. Я, Альберт, задумал это еще до того, как с тобой приключилась беда, и теперь надо извлечь из этого выгоду.

И Грюншпан стал подробно излагать планы будущей акционерной компании.

Регина, расчувствовавшись, кинулась отцу на шею.

Проект ошеломил Морица, и к фамилиям двух компаньонов он мысленно уже прибавлял свою.

— Но пока об этом никому ни слова! Сначала надо уладить дело Альберта. Мориц не проговорится: он свой человек.

— И хотел бы стать совсем своим, — многозначительно сказал Мориц.

Грюншпан посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, Регина — тоже, а Гросман недоверчиво усмехнулся.

— Почему бы и нет? Надо это обсудить, — невозмутимо отвечал старик.

— Я пришел с этой целью.

— Ступай к Меле и объяснись с ней.

— Перед тем мне нужно переговорить с вами.

— Кое-что я уже знаю от Бернштейнши. А в согласии Мели ты уверен?

— Нет, но я хочу услышать, что скажете вы…

— Так… так…

Грюншпан поцеловал Регину, пожал руку Гросману и, выпроводив их за дверь, сказал:

— Ландау может остаться…

Потом уселся в кресло и, положив ногу на ногу, играл длинной цепочкой от золотых часов.

Мориц покусывал набалдашник трости, поглаживал бородку, поправлял пенсне, не зная, как заговорить о приданом, и в конце концов спросил напрямик:

— Сколько вы дадите за Мелей?

— А вы чем располагаете?

— Я могу завтра же представить вам приходо-расходное сальдо своей конторы и акт сделки, заключенный между мной и Гросгликом. Мне нет нужды обманывать вас. У меня солидное дело и наличный капитал, а не надежды на страховку, которую еще может оспорить следователь, — со значением произнес он. — Итак, что вы скажете?..

— Какой у вас капитал? Назовите цифру, завтра мы проверим.

— Тридцать тысяч наличными! И не подумайте, что я хвастаюсь, — кредит на сумму, по меньшей мере, вдвое большую. К тому же я человек образованный, у меня связи с лодзинскими миллионерами и репутация порядочного, честного дельца. И что особенно важно: я ни разу не обанкротился.

— Наверно, невыгодно было… — бесстрастно заметил Грюншпан.

— Итак, по самым скромным подсчетам я имею плюс-минус двести тысяч. А сколько вы даете за Мелей?

— Она десять лет училась в дорогом пансионе. Ездила за границу. Ее обучали разным языкам. Это обошлось мне очень дорого.

— Ну это ее личный капитал, в оборот его не пустишь. И я не буду иметь с этого и одного процента…

— Как! А воспитание, а манеры не в счет? Да она украсит собой любую гостиную. А на фортепиано как она играет? Меля моя любимица! Она настоящий бриллиант! — с жаром воскликнул Грюншпан.

— Итак, сколько вы намерены потратить на его оправу?..

— Ландау и К^0 согласны выделить пятьдесят тысяч, — уклончиво сказал Грюншпан.

— Мало! Меля, конечно, красавица, умница, ангел! Настоящий ангел! Бриллиант! Но пятьдесят тысяч — мало!

— Мало?! Пятьдесят тысяч — большие деньги! Вы мне в благодарность еще руку должны поцеловать. Будь она уродина, хромая или слепая, я дал бы за ней больше.

— Ну совсем здоровой ее не назовешь. Она часто хворает. Но я этому не придаю значения.

— Да вы что! Это Меля-то нездорова? Она — само здоровье. Увидите, каждый год будет рожать вам ребенка. Во всей Лодзи другой такой девушки нет! К вашему сведению, на ней итальянский граф хотел жениться.

— Ну и выходила бы за него. Только вам пришлось бы раскошелиться для зятя на штаны и башмаки.

— А вы что за птица? Тоже мне, солидная фирма: посредническая контора Морица Вельта! Нашли чем гордиться!..

— Не забывайте, я — компаньон Боровецкого.

— Ай-ай, какой богач — десять тысяч вложил в дело, — засмеялся Грюншпан.

— С сегодняшнего дня моя доля составляет двадцать тысяч, а через год фабрика перейдет ко мне. Можете не сомневаться в этом…

— Тогда и поговорим, — с притворным безразличием сказал Грюншпан, хотя предложение Морица его устраивало, так как он считал его многообещающим дельцом.

— Через год вам придется говорить с кем-нибудь другим. Гросглик предлагает мне сто тысяч в придачу к своей Мери.

— На такую, как она, и за двести тысяч нелегко найти охотника.

— Зато ее отец и зять не заподозрены в поджоге.

— Ша-ша! — зашикал старик, заглядывая в соседнюю комнату.

— Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что породниться с фирмой Грюншпан и Ландсберг большая честь и от этого увеличится мой кредит.

— В Лодзи мне знают цену, — невозмутимо возразил старик.

— Кто? Где? В полиции, может? — съехидничал Мориц.

— Не повторяй сплетен, — со злостью оборвал его Грюншпан.

Оба замолчали.

Старик вышагивал по комнате и, подходя к окну, выглядывал в сад. Ландау сгорбившись сидел за столом; Мориц нервничал, с нетерпением ожидая, чем кончится торг. В глубине души он согласен был и на пятьдесят тысяч, но хотел попытаться выжать еще больше.

— А Меля согласна выйти за вас?

— Это я сейчас выясню, но сначала мне надо знать, сколько вы за ней дадите.

— Я уже сказал, и слов на ветер не бросаю.

— Такая сумма меня не устраивает. Пятьдесят тысяч — это мизер, принимая во внимание мои связи, образование, репутацию честного дельца. Я не какой-нибудь конторщик и не чета Ландау или Фишбину. Советую вам подумать, реб Грюншпан. Мориц Вельт — это фирма! Выдать за меня дочь — все равно что получить сто процентов на вложенный капитал. Мне не на кутежи нужны деньги. Пятьдесят тысяч наличными и столько же в рассрочку на два года, согласны? — решительным тоном спросил Мориц.

— Согласен, но за вычетом расходов на свадьбу, на приданое и на ее воспитание.

— Так обижать собственную дочь — просто свинство, реб Грюншпан! — вскричал Мориц.

— Ну ладно, поговорим об этом, когда уладится дело с Альбертом.

— Оно бросает тень и на нее, и вы должны прибавить еще десять процентов. Ведь нам придется выгораживать вас перед людьми. Ну так, как же?

— Я уже сказал, и это мое последнее слово.

— Слово можно взять назад, это не стоит денег. А мне нужны гарантии.

— Если Меля согласится, все будет сделано честь по чести.

— Хорошо. Я иду к ней.

— Желаю успеха! Ты мне нравишься, Мориц!

— Ты, Грюншпан, известный махер, но я тебя уважаю.

— Значит, мы поладим, — Грюншпан протянул Морицу руку.

Мориц застал Мелю в маленьком будуаре. Она лежала на кушетке с книжкой, но не читала, а смотрела в окно.

— Прости, что я не встаю: мне нездоровится. Садись! Почему у тебя такой торжественный вид?

— Мы только что говорили с твоим отцом.

— А-а! — протянула она, внимательно глядя на него.

— Верней, я начал разговор…

— Понятно! Цветы… разговор с отцом… Ну и что?

— Он сказал: все зависит только от тебя, Меля, — проговорил он тихо и так проникновенно, что она опять взглянула на него.

А Мориц стал говорить о себе, о том, что она давно ему нравится.

Меля оперлась на руку и повернула к нему печальное, измученное лицо. И жгучая боль, боль невосполнимой утраты, которую не избыть слезами, пронзила ей сердце. Она сразу поняла, что он пришел просить ее руки. И его слова не вызвали у нее ни гнева, ни возмущения; она безучастно смотрела на него и слушала, но по мере того как он говорил, ею овладевали тревога и тоска.

«Почему Мориц, а не Высоцкий, которого она так страстно любит, просит ее стать его женой?..»

Чтобы скрыть слезы и не видеть Морица, она уткнулась лицом в подушку и, затаив дыхание, слушала, не отдавая себе отчета в том, кто говорит с ней. Она не хотела этого сознавать, в ней все противилось этому, и душа исходила слезами. Всей силой любящего, исстрадавшегося сердца, всеми фибрами души призывала она другого, призывала сесть на место Морица и избавить ее от муки. И желание было так велико, что временами начинало казаться: это Высоцкий признается ей в любви.

Заставляя ее вздрагивать и забывать о Морице, в ушах звучал его дивный голос, который с того вечера у Ружи навсегда запомнился ей и, как записанный на фонографе, сейчас ожил, а она, очарованная, бесконечно счастливая, внимала ему.

Она слушала долго, упиваясь его словами, и в порыве нахлынувшего чувства уже хотела кинуться ему на шею, целовать и говорить: «Люблю, люблю!» Но открыв глаза, ужаснулась: перед ней со шляпой в руке сидел красавчик Мориц… Мориц… Мориц…

И говорил не о блаженстве, не о счастье разделенной любви, не о сладостных порывах сердца.

А ровным, спокойным голосом рассуждал о том, как славно они заживут вдвоем, говорил о фабрике, которую намерен основать, о капиталах, о ее приданом, о планах на будущее, о том, что, возможно, у них будет свой выезд, и она никогда ни в чем не будет испытывать недостатка.

«Мориц, Мориц», — с трудом доходило до ее сознания, и она спросила, как в полузабытьи:

— Ты меня любишь, Меч… Мориц?

И тотчас спохватилась, пожалела о вырвавшихся словах, но было уже поздно.

— Не знаю, как это выразить, — растроганно сказал Мориц. — Ведь я — коммерсант и не умею говорить красиво о своих чувствах. Но когда я тебя вижу, Меля, у меня на душе становится так хорошо, что я забываю обо всем на свете, даже о делах. Ты такая красивая и совсем не похожа на наших женщин… Скажи, ты согласна стать моей женой?

Она смотрела на него, но снова видела перед собой другое лицо, другие глаза и слышала страстный, взволнованный шепот любовного признания. И словно изнемогая от жарких поцелуев, опустила веки. По телу пробежала блаженная дрожь, она напряглась, как струна, и прижалась спиной к дивану, — ей казалось: тот, другой, обнимает и привлекает ее к себе.

— Меля, ты согласна стать моей женой? — переспросил Мориц, встревоженный ее молчанием.

Она очнулась, встала и не раздумывая торопливо сказала:

— Согласна. Переговори обо всем с отцом. Хорошо, я выйду за тебя замуж.

Он хотел поцеловать ей руку, но она мягко отстранилась.

— А теперь оставь меня… Мне нездоровится… Приходи завтра после полудня…

Больше она ничего не в силах была сказать, а он, обрадованный благоприятным исходом дела, не обратив даже внимания на то, как странно она себя ведет, поспешил к папаше Грюншпану уговориться о приданом.

Не застав Грюншпана, которого вызвали в контору, он вернулся в будуар, чтобы попросить Мелю самой сказать отцу о своем решении.

Бледная как полотно стояла она на прежнем месте и, глядя невидящими глазами в окно, шевелила губами, словно разговаривала со своим сердцем или с видениями прошлого.

— Ладно, Мориц, скажу… Да, я буду твоей женой, Мориц… — монотонно повторяла она.

Но на этот раз позволила ему поцеловать руку, и, не заметив даже, как он ушел, прилегла с книжкой на кушетку и тупо уставилась на покачивавшиеся за окном розы и сверкавший на клумбе золотистый зеркальный шар.

На радостях Мориц дал Франтишеку, подававшему ему пальто, целый гривенник и поехал на фабрику на извозчике.

— Поздравь меня, я женюсь на Меле Грюншпан, — выпалил он, вбегая в контору.

— Что ж, это немалые деньги, — сказал Кароль, поднимая голову от бумаг.

— Это большие деньги, — уточнил Мориц.

— В том случае, если страховая компания заплатит сполна, — с ударением сказал Кароль.

Его злило, что Мориц одним махом заполучил красивую невесту и большое приданое, а он, Кароль, бьется как рыба об лед.

— Я принес тебе деньги.

— А я прикинул и вижу, что обойдусь без них. Нашелся кредитор, который согласен дать в долг на полгода всего за восемь процентов. — Это была неправда, но он сказал так умышленно, чтобы досадить Морицу.

— Бери! Я специально для тебя раздобыл деньги и уплатил вперед проценты.

— Задержи их у себя на несколько дней, если они мне не понадобятся, я уплачу неустойку.

— Не люблю, когда сделку обставляют такими условиями, — недовольно сказал Мориц.

— Значит, панна Меля согласна? Странно…

— А что в этом странного? — раздраженно спросил Мориц.

— Малость на конторщика смахиваешь. Впрочем, дело не в этом…

— А в чем? Договаривай, пожалуйста…

— Да ведь она была без памяти влюблена в Высоцкого, — сказал Кароль притворно-удивленным тоном, в котором сквозила издевка.

— Это такая же нелепость, как банкротство Шаи.

— А почему бы им не полюбить друг друга? Она — красавица, он тоже недурен собой. И оба помешаны на служении обществу, оба темпераментные… я сам видел у Травинских, как они пожирали друг друга глазами. Поговаривали даже о женитьбе… — безжалостно продолжал он, наслаждаясь страдальческим видом Морица.

— Возможно, но мне это безразлично.

— Я не мог бы с безразличием относиться к тому, что касается моей невесты. И никогда не женился бы на женщине с прошлым, — сказал Кароль и при этом так язвительно усмехнулся, что Мориц вскочил как ужаленный.

— К чему ты мне все это говоришь?

— Просто так. В моих словах нет ничего обидного ни для тебя, ни для панны Мели. Я искренне рад, что ты так удачно женишься. — И он снова ехидно улыбнулся.

Мориц обозлился и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

Он был так раздражен, что с руганью накинулся на рабочих, которые откачивали воду из-под фундамента.

— А ну, пошевеливайтесь, хамы! Работаете как из милости, со вчерашнего дня воды нисколько не убавилось.

— Чего? — громко спросил один из рабочих.

— Ты чего грубишь? Как ты смеешь грубить? Да я в два счета выгоню тебя с работы!

— Проваливай отсюда, жид пархатый, покуда цел! Не то башку сверну, чтоб знал, в какую сторону улепетывать, — прошипел каменщик, поднося кулак к его носу.

Мориц поспешно отступил и поднял такой крик, что Кароль выскочил из конторы, а Макс — из прядильной.

Мориц требовал, чтобы рабочего немедленно уволили, так как он оскорбил его.

— Успокойся, Мориц! И не вмешивайся не в свое дело!

— Как это «не в свое дело»? У нас одинаковые права!

— Допустим. Но это еще не причина, чтобы ругать рабочего и при том несправедливо.

— Что значит «допустим»! Я, как и ты, вложил в дело десять тысяч.

— Не кричи, пожалуйста! Или тебе хочется похвастаться перед рабочими своими десятью тысячами?

— Говорю, что считаю нужным. И прошу меня не учить!

— Но кричать-то зачем?

— Это мое дело!

— Ну и кричи на здоровье! — презрительно сказал Кароль и ушел в контору.

Мориц выкричался перед Максом и убежал, пригрозив напоследок, что заведет здесь другие порядки, что дальше так продолжаться не может, что Кароль строит не фабрику, а дворец.

— Рассчитывает на приданое панны Грюншпан вот и разошелся, — сказал Максу Кароль, но в душе пожалел, что вспылил, так как крайне нуждался в деньгах.

«Всегда так: погорячусь и непременно наделаю глупостей», — подумал он.

Хотя упоминание о романе Мели задело Морица, он тоже был недоволен собой, понимая, что вел себя глупо.

И хотел даже вернуться, но было уже начало седьмого, и он решил объясниться с Каролем позже.

Экипаж Кесслера ждал его у конторы, и Мориц, заехав домой переодеться, приказал кучеру погонять лошадей.

С наслаждением развалившись на мягком сиденье, он небрежно кивал встречным знакомым.

XIV

Кесслер, владелец расположенной в нескольких верстах от города огромной красильной фабрики, рядом с которой он жил, был одновременно главным акционером и директором компании Кесслер и Эндельман.

Особняк, верней замок в готическо-лодзинском стиле, стоял на холме на фоне высокого соснового бора, а перед ним обширный английский парк спускался по крутому склону в глубокий, заросший ветлами и ольшаником овраг, на дне которого бежала речка, с укрепленными фашинами берегами.

Справа за парком сквозь деревья виднелись кирпичные стены и трубы фабрики; слева, утопая в зелени садов, серели вдалеке соломенные стрехи — там, на дне яра, по обе стороны речки раскинулась деревня.

— Ты живешь прямо-таки по-царски! — выпрыгивая из экипажа, воскликнул Мориц.

— Делаю все возможное, чтобы устроиться более или менее сносно в этой варварской стране, — говорил Кесслер, провожая его в комнаты.

— Никак у тебя званый прием? — спросил Мориц, так как Кесслер был во фраке.

— Да нет! Просто я ездил в город с деловым визитом и не успел переодеться…

— Кто у тебя?

— Вильгельм Мюллер — он тайком от отца специально приехал из Берлина, барон Оскар Майер, Мартин — ты не знаком с ним? — этакая беспардонная французская свинья, несколько лодзинских и берлинских знакомых. Ну и обещанные сюрпризы…

— Интересно. А кто у тебя за хозяйку?

— Увидишь…

На большой обращенной в сад веранде, служившей летом гостиной, собралось все общество.

Цветные индийские циновки из трав устилали пол; на диванах и креслах из золоченого бамбука лежали шелковые подушки.

Со стен скрепленная наверху широким золотым фризом свободно свисала солома с нанизанными разноцветными бусинами — это китайское изделие напоминало длинные пряди волос, которые переливались всеми цветами радуги и тихо позванивали при малейшем колебании воздуха.

Мориц поздоровался и молча сел.

— Ты что будешь пить? Мы утоляем жажду шампанским.

— Я тоже не имею ничего против шампанского.

Минуту спустя слуга принес вино, а за ним вошла Зоська Малиновская; в роли хозяйки дома она наполнила его бокал и села рядом на качалку.

На веранде воцарилось молчание — гости пожирали глазами ее красивое лицо, обнаженные плечи, стройную фигуру.

Смущенная любопытными взглядами, Зоська слегка покраснела.

— Покачайте меня! — повелительно сказала она, обращаясь к Морицу.

— Думаете, мне это будет неприятно? — прошептал он, надевая пенсне: девушка очень ему нравилась.

— Ничего я не думаю, просто мне хочется покачаться, — без тени смущения отвечала она, глядя сквозь незанавешенную часть веранды на парк, спускавшийся по склону к лазорево-серебристой речке, за которой темно-зеленым ковром расстилались луга, а дальше на холме протянулись длинные полоски полей, окрашенные в разные оттенки зелени.

— Может, пройдемся немного? — предложил Кесслер. — Я покажу вам свой парк и зверинец.

Все, кроме Мюллера, встали.

— Мне что-то лень двигаться. Я устал с дороги… — сказал он в свое оправдание.

— Этот номер у вас не пройдет, — указывая глазами на Зоську, прошептал Кесслер.

— Что такое? У меня и в мыслях не было!.. — поспешил отпереться Мюллер.

Он разозлился, что от Кесслера не укрылись его тайные помыслы, но от своего поползновения не отказался, и, как только все вышли, подсел к Зоське.

— Этот Мюллер совсем еще jugend[59], — сказал Кесслер, идя за Морицем напрямик по роскошным газонам.

— Warum?[60]

— Он остался умышленно, рассчитывая переманить мою девицу.

— У женщин бывают разные причуды.

— Но предпочтение они всегда отдают тому, у кого больше денег.

— Не всегда… не всегда, — прошептал Мориц: ему вспомнилась история Мелиной любви. — Где ты ее откопал? Роскошная самка!

— Что, нравится?

— Красивая и, видно, темпераментная…

— Даже чересчур и к тому же глупа как пробка. И вообще она мне надоела. — Он сделал недовольную гримасу, ударил тростью по кустам и, понизив голос, прибавил: — Хочешь, уступлю тебе?

— Предложение заманчивое, но принять участие в этом аукционе не могу — денег маловато.

— Ты заблуждаешься. Не забывай, что она — полячка, а значит, хочет, чтобы ей с утра до ночи клялись в любви, не изменяли и в конце концов женились на ней. Говорят тебе: она — дура. Целыми днями ревет, жалуется на свою судьбу, для разнообразия устраивает мне сцены, и я вынужден успокаивать ее по-своему. — У него сверкнули глаза, и он изо всей силы полоснул палкой по кустам, — Тебе это не будет накладно, а я все равно должен от нее избавиться, потому что собираюсь жениться.

— Говорят, на дочке Мюллера?..

— Это еще только проект, и ничего определенного пока сказать нельзя. Во всяком случае, я буду признателен тому, кто избавит меня от Зоси. Ну что, по рукам?..

— Покорно благодарю! У девицы есть брат и отец, которые наверняка не отличаются изысканными манерами, а мне жизнь дорога. К тому же я тоже женюсь…

Они присоединились к остальному обществу, и разговор прервался.

Кесслер подвел гостей к большим железным клеткам с обезьянами и, просунув сквозь решетку длинную палку, стал их дразнить. Едва завидев его, обезьяны метнулись в глубь клетки и, напуганные палкой, подпрыгивали до потолка, цеплялись за боковые стенки и пронзительно кричали от страха и злости; это вызывало у Кесслера веселый смех и побуждало дразнить их еще больше.

Звери в других клетках — а их было немало — при приближении хозяина начинали беспокоиться или злобно скалились.

Два токинских медведя — совершенно черных с белыми галстуками — с таким страшным ревом бросились на решетку, когда Кесслер ударил тростью по клетке, что все в страхе отпрянули, только он не двинулся с места и стал бить по огромным оскаленным мордам, наслаждаясь бессильной яростью животных.

— Это они, завидев меня, так ласково мурлычат, — с улыбкой заметил Кесслер.

Потом он подвел гостей к загородке, за которой паслись олени, — к ним он относился дружелюбно. Показал клетку с одичавшими собаками, которые при виде чужих, пришли в неистовое бешенство. Но хозяина они признали и, когда он вошел внутрь, стали лизать ему руки и лицо.

Были в зверинце и белые павлины с чудесными многоцветными хвостами.

Кесслер издал гортанный звук, и они, распустив хвосты, побежали по зеленому газону, затем остановились на значительном расстоянии и закричали пронзительными, какими-то металлическими голосами.

Компания не спеша направилась к дому.

На землю опускался вечер, закатные лучи еще золотили холмы, а над долиной пасмами синей пряжи висел, слабо колеблясь, туман, разрываемый верхушками деревьев и острыми коньками крыш.

Плеск речки, шелест деревьев и трав сливались в тихий монотонный звук, заглушаемый порой жужжанием майских жуков, пролетавших над головой.

За деревней, в канавах и прудах громко квакали лягушки.

Теплый влажный ветерок доносил издалека протяжный, печальный, точно погребальный колокольный звон, и глухие, тяжелые, как молотом по наковальне, звуки растекались, замирая в лесной чаще среди красных сосновых стволов, стеной стоящих за домом.

На веранде Вильгельм Мюллер покачивался в кресле-качалке; Зоськи там не было.

— Красивая, не правда ли? — с издевкой спросил Кесслер.

— Не столько красивая, сколько вульгарная…

— Что, не удалось сманить?..

— А я и не пытался, — со злостью ответил Мюллер и, чтобы скрыть замешательство и покрасневшую правую щеку, отвернулся и стал покручивать усы.

Кесслер насмешливо улыбнулся и пригласил гостей в столовую, так как лакеи распахнули настежь двери, за которыми виднелась анфилада с необыкновенной роскошью обставленных комнат.

Пальмы и множество цветов делали большую, овальной формы столовую похожей на сад где-нибудь в тропиках, а круглый стол посередине, словно витрина ювелирного магазина, сверкал хрусталем и серебром и, как драгоценными камнями, пестрел розами и орхидеями.

У окна сидели две из отобранных на фабрике работниц, две другие не пришли; разряженные, оробевшие, они сидели неподвижно, с испугом глядя на входивших мужчин.

А по столовой медленно прохаживались и непринужденно смеялись танцовщицы.

Это и был тот самый импортный товар, о котором поминал Кесслер и который Мюллер привез на один вечер из Берлина. Их было трое, но шумели они за десятерых, наполняя комнату вульгарной, развязной болтовней.

Сильно накрашенные, в безвкусных платьях с большими, до половины груди, декольте, обвешанные дешевыми украшениями, — тем не менее это были красивые, прекрасно сложенные женщины.

Ужин тянулся долго, и атмосфера за столом была натянутая.

Приятная расслабленность еще не наступила, и только танцовщицы громко отпускали циничные замечания и подшучивали над работницами, а те, подавленные, растерянные, вне себя от нервного напряжения, не поднимали глаз, не смели прикоснуться к еде и вообще не знали, как себя вести.

На помощь им пришла Зоська, а сидевший рядом с ней Мориц, чтобы приободрить их, заговорил с ними по-польски.

Кесслер, насупившись, втянув голову в плечи, молчал и с ненавистью поглядывал то на Зоську, которая оживленно болтала с Морицем, то на лакеев, и те под его грозным взглядом двигались еще проворней.

Его терзала ревность. Он хотел уступить ее Морицу, но глядя сейчас на ее веселое, улыбающееся лицо — такое красивое и открытое, на то, как, наклонясь к своему соседу, она внимательно слушает его, поминутно заливаясь румянцем, и с очаровательным кокетством подливает ему вина, он почувствовал, что ревнует ее.

Он велел бы ей сесть рядом с ним, если бы не боялся насмешек. И не в силах справиться с внезапно нахлынувшим чувством, которое к тому же приходилось скрывать, злился и хмурился.

После ужина перешли в гостиную, обставленную в восточном стиле: вдоль стен, обитых зеленым с золотой искрой штофом, стояли широкие, обтянутые шелком тахты со множеством подушек; зеленовато-желтый ковер устилал пол.

Низкие, квадратной формы столики перед тахтами лакеи уставили батареей бутылок, затем раздвинули занавес и на некоем подобии сцены появился и тотчас заиграл скрипичный квартет.

Развалясь, кому где заблагорассудится, гости запивали коньяком и ликерами кофе, которым беспрерывно обносили их лакеи; потом в ход пошли вина, стольких сортов и в таком количестве, что скоро все перепились.

Музыка продолжала играть, танцовщицы убежали переодеваться, а тем временем посреди гостиной расстелили натертый мелом линолеум.

Слышался громкий говор, смех, с шуточками и остротами из рук в руки передавали работниц, их целовали, щипали, тискали и они под воздействием вина и музыки, которая тоже возбуждала и горячила кровь, окончательно потеряли голову.

— Танцевать! — заорал Кесслер, держа в объятиях вдрызг пьяную Зоську, а она вырывалась и, вопя от восторга, каталась по тахте.

Появились танцовщицы в кисейных юбочках, не прикрывавших наготы, с поднятыми над головами маленькими тамбуринами.

На середине сцены они замерли на миг и дружно ударили в тамбурины; оркестр заиграл нежно, чуть слышно, пианиссимо, и на этом фоне флейта выводила мелодию танца, и ее томные звуки напоминали весеннее токование птиц.

Поначалу танцовщицы исполняли danse du ventre[61] вяло, в медленном темпе, но флейта и вино, которое в перерывах буквально вливали в них, сделали свое дело: они разгорячились и стали с воодушевлением исполнять этот бесстыдный восточный танец, дергаясь, как в эпилептическом припадке, судорожно извиваясь всем телом и возбуждая похотливое желание.

Не умолкая, нежно и страстно пела флейта, и всех охватило безудержное желание предаваться безумствам.

Глаза горели, дыхание становилось прерывистым, руки тянулись к танцовщицам, раздавались пьяные выкрики, и дикий гомон разврата, воцарившийся в гостиной, заглушал бесстыдно-громкие звуки поцелуев.

Среди звона бокалов, смеха, говора, воплей, сливавшихся в невообразимый дурманящий гам, выделялся лишь голос флейты, а женщины танцевали все сладострастней, откровенно-бесстыдней. Их обнаженные тела извивались в неистовой пляске в белом облаке кисеи на фоне зеленых стен. Это была доподлинная вакханалия.

Одна только Зоська не принимала участия в безудержном разгуле и, подняв голову, молча уставилась мутными глазами на танцующих.

— Свинство! Настоящее свинство! — в порыве бессознательного возмущения вскричала она и расплакалась пьяными истерическими слезами.

Кесслер приказал лакею отнести ее в спальню.

А лодзинская золотая молодежь продолжала веселиться…

XV

— Пан Юзеф, может, еще чаю?

— Нет, спасибо, — краснея, отвечал Юзек.

Он встал из-за стола, поклонился и читал дальше газету пану Адаму.

Анка рассеянно слушала, покачиваясь в глубоком кресле-качалке, и в ожидании Кароля поглядывала на дверь веранды.

— Матеуш, смотри, чтоб самовар не остыл! Хозяин вот-вот придет! — крикнула она в кухню и, переходя от одного окна к другому, прижималась лбом к стеклу и глядела в темноту. Потом опять села в кресло — нетерпение ее возрастало. За два месяца, прошедших с тех пор, как они переселились в Лодзь, так бывало уже не раз.

Для Боровецкого это время пролетело быстро, а для них с паном Адамом оно тянулось страшно медленно.

Дом и чахлый садик не могли заменить им Курова с его необозримыми просторами, и они, с трудом привыкая к новой жизни, безмерно тосковали по деревне.

Анка осунулась, томимая тоской, которую усугубляли разные огорчения, главной причиной которых был Кароль.

Сколько ни взваливала она на себя дел, как ни уставала, безотчетная печаль терзала душу, а мысли о Кароле повергали в растерянность.

Она знала, верила, что он ее любит, но со времени переезда в Лодзь иногда начинала сомневаться в этом.

И, стыдясь своих подозрений, гнала их от себя, но сердце подсказывало ей горькую правду.

Ежедневно с грустью и изумлением убеждалась она, что тот, кто был для нее идеалом, кого эта благородная натура, гордясь и восхищаясь им, наделила всеми мыслимыми достоинствами и любила со всей силой первого чувства, чьей женой должна была стать, — этот ее «дорогой мальчик», как она его называла про себя, на самом деле был далек от совершенства.

Убеждаясь в этом ежедневно, она невыносимо страдала.

Иногда он был с ней добр, предупредительно-заботлив, но порой бывал холоден, резок, высмеивал ее деревенские вкусы и привязанности, иронизировал над ее отзывчивостью, состраданием к бедным и провинциальными, по его мнению, понятиями. В такие минуты он хмурился, и его стальные глаза смотрели на нее с холодной отчужденностью, причиняя ей невыразимую боль.

Она объясняла себе его поведение, как, впрочем, и он сам в хорошие минуты, раздражительностью и множеством хлопот по строительству фабрики.

Поначалу она верила этому и терпеливо сносила его плохое настроение и даже упрекала себя в неумении его успокоить и так привязать к себе, чтобы при ней он забывал обо всех своих неприятностях и заботах.

И даже попыталась вести себя так, но, поймав однажды его насмешливо-снисходительный взгляд, отказалась от этого.

Притворство было ей глубоко чуждо: она любила искренне и бесхитростно и готова была всем пожертвовать ради него, но не умела выставлять напоказ свою любовь, завлекать взглядами, многозначительными фразами, прикосновениями, недомолвками, всем тем, что так ценят мужчины, принимая за подлинное чувство, тогда как на самом деле, это не что иное, как бессовестное притворство и кокетство, к которому прибегают девицы, желая набить себе цену.

Сама мысль таким образом привлекать, пленять мужчину претила ее прямой, благородной натуре.

Гордая, наделенная чувством собственного достоинства, она ощущала себя прежде всего человеком, а не только женщиной.

«Почему его так долго нет?» — с горечью думала она.

Юзек читал тихим, монотонным голосом, время от времени поднимая потное лицо и испуганно поглядывая на Анку. Но стоило ему замолчать, как пан Адам стучал палкой об пол и кричал:

— Читай, читай дальше! Это, сударь мой, весьма любопытно! Бисмарк — такая штучка, ого-го! Жалко, ксендза нет… Ты слушаешь, Анка?

— Да, — отвечала она, прислушиваясь к шелесту листьев и глухому гулу мюллеровской фабрики, которая не переставала работать и по ночам.

Время тянулось мучительно медленно.

Раз за разом били часы и наступавшая затем тишина, нарушаемая лишь сонным голосом Юзека, казалась особенно гнетущей. Но вот газета была прочитана, и Юзек собрался уходить.

— Где ты ночуешь? — спросила его Анка.

— В конторе у пана Баума.

— Ну, как не лучше ему?

— Он говорит, что совершенно здоров. Сегодня приходил пан Высоцкий: хотел осмотреть его, но он рассердился и чуть не выставил его за дверь.

— А фабрика еще работает?

— Только десять машин на ходу. Спокойной ночи! — Он поклонился и вышел.

— Пан Макс говорил вчера, что в октябре фабрика остановится. Старик, кажется, совсем выжил из ума: все ночи напролет пропадает на фабрике и приводит в действие машины. Третьего дня Макс видел, как он работал, переходя от одной машины к другой. О, Кароль идет! — вскакивая, радостно воскликнула Анка.

Войдя в комнату, Кароль молча поклонился и сел.

— Ты где был? — спросил отец.

— Там же, где всегда, — буркнул он, раздраженный тем, что должен давать отчет, но, заметив тревожный взгляд Анки, постарался придать лицу приветливое выражение. — Ну, а что у вас слышно? — ласковым голосом спросил он. — Я не пришел к обеду, так как неожиданно уехал в Пиотрков. Простите, что не смог заранее уведомить. Пани Травинская приходила?

— Да, приходила. А после обеда нам нанесли визит пани Мюллер с Мадой.

— Мюллерша с Мадой? — удивленно переспросил он.

— Сказали, что пришли по-соседски навестить нас. Обе очень симпатичные и в один голос расхваливали вас. И сокрушались, что вы их совсем забыли.

— Странные претензии! Я и был-то у них всего раза два. Он нетерпеливо передернул плечами.

Анка была поражена: по словам Мады, весной он почти ежедневно пил у них чай.

— Не правда ли, она — глупая гусыня?

— Напротив, она показалась мне рассудительной, простой и откровенной, по-моему даже чрезмерно… Странно, отчего пан Макс отзывается о ней с такой неприязнью.

— Макс вообще склонен к предубеждениям, — сказал Кароль, хотя прекрасно знал, почему Макс недолюбливает ее.

Он отхлебывал чай из стакана, хотя пить ему не хотелось, но он боялся обидеть отказом Анку и думал об этом странном визите.

«Зачем они приходили? — ломал он голову. — А может, это сама Анка хотела познакомиться с ними поближе?»

Он с пристрастием выспросил Анку, и она со всеми подробностями до мелочей описала их визит и сама была неподдельно удивлена.

«Значит, это Мада подстроила! Девица не промах!» — подумал он с неодобрением.

Кароль еще не отказался окончательно от мысли стать зятем Мюллера, и сближение барышень поставило бы его в затруднительное положение.

— Надо будет отдать им визит, — бросил он небрежно.

— Мне бы не хотелось заводить новые знакомства.

— Понимаю. Тем более неподходящие.

— Как-нибудь на днях зайду к ним с отцом, но поддерживать отношений не стану.

Он снисходительно-брезгливым тоном заговорил об их грубых манерах, о присущей, как всем нуворишам, претенциозности, умышленно выставляя в смешном свете, чтобы отбить у Анки охоту, если у нее таковая имелась, сойтись с ними поближе. Затем перевел разговор на свои дела.

Анка внимательно слушала, с жалостью поглядывала на его утомленное лицо и темные подглазья.

— А конец скоро? — спросила она, когда он замолчал.

— Через два месяца фабрику надо пустить в ход, в крайнем случае, хотя бы один цех. А дел еще невпроворот, и я даже боюсь думать об этом.

— Но потом вы непременно должны отдохнуть.

— Легко сказать: отдохнуть! Потом дел будет еще больше. Чтобы встать на ноги, понадобятся годы напряженного труда, изворотливость, благоприятное стечение обстоятельств, обеспеченный рынок сбыта, капитал. Тогда только можно будет подумать об отдыхе.

— И всегда вести такую лихорадочную, изнурительную жизнь?

— Да, и вдобавок постоянно опасаться, как бы все не пошло прахом.

— В Курове не пришлось бы так надрываться.

— Вы это серьезно говорите?

— И я тоже так считаю, — заметил пан Адам, отрываясь от пасьянса.

— Я много об этом думала, — прошептала Анка и, склонив голову на плечо жениху, с одушевлением и тайной тоской заговорила о спокойной, мирной жизни в деревне.

Он снисходительно улыбался. «Пускай фантазирует, если ей это доставляет удовольствие», — думал он и, взяв в руку толстую косу, вдыхал дивный аромат ее волос.

— Мы так славно зажили бы там, и никто не мешал бы нашему счастью, — с жаром продолжала Анка.

Кароль сравнивал ее слова с тем, что слышал от влюбленных в него женщин, тоже мечтавших о счастье с ним. И Люция, с которой он час назад расстался, говорила нечто подобное.

Он улыбнулся и, коснувшись кончиками пальцев холодных рук невесты, подумал: они не так красивы, как у той, и не вызывают такого чувственного возбуждения.

Анка посвящала его в свои печали, сокровенные мечты, и нить ее рассказа сплеталась в красочный узор.

«Когда и от кого я все это уже слышал? А-а!» — И он вспомнил жену Ликерта и долгие вечера, проведенные с ней, вспомнил других женщин, их лица, плечи, объятия, поцелуи, заверения в любви.

Сегодняшнее свидание утомило его, и та, другая женщина еще владела всеми его помыслами; слушая Анку, он то нервно вздрагивал, то совсем обессиленный погружался в полное оцепенение, и ему чудилось, что говорит кто-то другой, что его окружает сонм оживших в воображении возлюбленных. Он видел их тонкие профили, жесты, улыбки, чувствовал их прикосновения, ему даже мерещился шорох платьев, слышались обольстительные речи. Они, словно в яви, предстали перед ним…

Он вздрогнул, обнял Анку и губами, еще горевшими от поцелуев другой женщины, прикоснулся к ее виску.

Удивленная неожиданной лаской, она повернулась к нему, и он, невольно сравнив ее с Люци, впервые заметил, что она отнюдь не красавица, хотя у нее очень милое, привлекательное и благородное лицо.

Его холодный, оценивающий взгляд смутил Анку. Она покраснела и, вынув у него из нагрудного кармана шелковый носовой платок, стала обмахиваться.

— Что это за духи? — обескураженно спросила она просто так, лишь бы что-нибудь сказать.

— Кажется, фиалка.

— Не фиалка, а гелиотроп с розой! — с улыбкой возразила она и безотчетно стала рассматривать платок.

Этот изящный, шелковый платочек, обшитый кружевами, с монограммой посредине, он взял у Люции и забыл спрятать подальше.

— Да, пожалуй, и правда гелиотроп, — заметил он, отнимая у нее платок и с излишней поспешностью пряча в карман. — Никак не могу отучить Матеуша от скверной привычки душить мои вещи. Лучше бы следил, чтобы у прачки не пропадало белье! — небрежно сказал он, но почувствовал: Анка не поверила этому наспех придуманному объяснению.

Он посидел еще немного, попытался даже завязать непринужденную, доверительную беседу, но, встречаясь с недоверчиво-настороженным взглядом Анки, умолк и стал прощаться.

Анка, по обыкновению, вышла с ним на веранду, где уже поджидал Матеуш с фонарем.

— Матеуш, не душите, пожалуйста, платки пана Кароля, — сказана она тихо.

— Что вы, барышня! У нас и духов-то нет, — сонным голосом ответил тот.

Анка слегка вздрогнула, взглянув на смущенное лицо Кароля.

— Может, вы поедете завтра с нами в костел?

— Если смогу, утром дам знать.

На этом они расстались.

Анка не спеша вернулась в дом, велела погасить свет, распорядилась по хозяйству и, пожелав пану Адаму спокойной ночи, прошла к себе. Долго стояла она у окна в своей комнате и, вглядываясь в темную бездну ночи, думала о случившемся.

«Собственно, мне это уже безразлично», — прошептала она. Но на самом деле это было далеко не так; унизительные, мучительные подозрения и чудовищные факты оскорбляли ее достоинство, больно задевали, и она ничего не могла с собой поделать.

«Я не стану препятствовать его счастью», — решила она после бессонной ночи. И замкнулась в себе: гордость не позволяла ей плакать и сетовать на судьбу.

Она затаила горе в глубине души. И за завтраком была спокойна, словно ничего не произошло.

Когда служанка доложила, что пришли рабочие и непременно хотят ее видеть, Анка, не зная, в чем дело, вышла на веранду. Следом за ней выкатили пана Адама.

Празднично одетые мужики и бабы с торжественными лицами столпились на веранде.

При появлении Анки вперед выступил Соха — он теперь работал у Боровецкого возчиком — и, поцеловав ей руку и по извечному обычаю поклонившись в ноги, крякнул, утер рукавом сюртука нос и, оглянувшись на жену, громко сказал:

— Сговорились мы это промеж себя и пришли поклониться тебе, барышня, благодетельница ты наша, поблагодарить за парнишку того, что убился, а ты его выхаживала, за жену Михалову, что вдовой осталась с малыми ребятишками опосля того, как Михала лесами придавило насмерть. Низко кланяемся тебе за твою доброту, — выпалил он одним духом и посмотрел на жену и сотоварищей. А те согласно кивали головами и, точно повторяя за ним слова, шевелили губами.

Передохнув, он продолжал:

— Сироты мы несчастные, а ты, барышня, как сестра, к нам, бедным, добра. Вот и пришли мы это… поблагодарить тебя от чистого сердца. Без подарков пришли… потому как… подарки… Целуйте, стервецы, у барышни ручку да в ножки поклонитесь! — крикнул он в заключение и, не находя слов, замолчал.

После этой прочувствованной речи Анку обступили рабочие, — одни подходили к ручке, а у кого не хватало смелости, целовали в локоть.

Растроганная, обрадованная Анка от волнения не находила слов, и вместо нее к рабочим обратился пан Адам, а потом велел угостить их водкой.

Кароль, пришедший в конце этой сцены и узнавший, в чем дело, распорядился поднести им еще водки и выставить угощение. Он сердечно пожимал рабочим руки, но при этом иронически улыбался.

— Трогательная сцена! — насмешливо сказал он, когда они остались одни. — Совсем как в деревне на дожинках, только вместо песен и венка из колосьев — изъявления благодарности.

— Видно, вам нравится все осмеивать, иначе вы не делали бы этого так часто, — Анка была внешне спокойна, хотя внутри у нее все клокотало..

— Просто слишком часто для этого представляется повод.

— Благодарю за откровенность. Теперь, по крайней мере, я знаю, что мои поступки смешны, провинциальны, глупы и ничего, кроме насмешки, не заслуживают. И вы не упускаете случая дать мне это понять, потому что вам доставляет удовольствие огорчать меня, не правда ли? — сказала она с раздражением.

— Что ни слово, то обвинение, причем очень тяжкое, — заметил Кароль.

— Но справедливое.

— Нет, несправедливое и незаслуженно обидное.

— Незаслуженно обидное? — переспросила насмешливо Анка.

— Панна Анна! Анка! Отчего вы сердитесь на меня? Зачем отравлять себе жизнь такими пустяками? Неужели вас обижают мои невинные шутки, и вы принимаете их на свой счет? Даю вам слово, ничего подобного у меня и в мыслях не было и быть не могло! — горячо оправдывался он, искренне огорченный и задетый ее словами.

Но Анка, не дослушав и даже не взглянув на него, удалилась.

А Кароль пошел на веранду и стал жаловаться на нее отцу.

— Жить мне уже недолго осталось, и я должен сказать тебе прямо: ты обижаешь и отталкиваешь от себя Анку. Смотри, не пожалей об этом! — с горечью сказал старик.

Он упрекал Кароля за невнимание к невесте, указывал ему на тысячи повседневных мелочей, которые огорчают и оскорбляют ее.

— Антонина, спросите барышню, скоро ли мы поедем в костел? — обратился Кароль к горничной. — Экипаж давно подан. — И возмущенный упреками отца, в ожидании ответа стал прохаживаться по веранде.

— Барышня велела передать, что идет к Травинской и в костел нынче не поедет, — сообщила горничная.

Боровецкий покраснел от гнева и выбежал вон.

— Заварил кашу, теперь расхлебывай, — пробормотал вслед ему пан Адам.

Рассерженная Анка пошла к Травинской.

Нина была дома одна. Она сидела в угловой комнате перед мольбертом и рисовала пастелью чайные розы, разбросанные по красивого оттенка зеленой ткани.

— Хорошо, что ты пришла, а я как раз собиралась писать к тебе.

— Ты одна?

— Казик поехал в Варшаву и вернется только к вечеру. Рисовать мне надоело, читать не хочется, вот я и решила предложить тебе проехаться за город подышать свежим воздухом. Ты свободна?

— Абсолютно.

— А Кароль?

— Я, слава Богу, взрослая и сама могу распоряжаться собой и своим временем.

— Ах, вот как! — невольно вырвалось у Нины, но никаких вопросов она задавать не стала, тем более что слуга доложил о приходе Куровского.

Тот, узнав, что Травинского нет дома, хотел уйти.

— Останьтесь! Давайте пообедаем вместе, а потом отправимся за город. Будьте нашим опекуном и утешителем.

— Опекать готов.

— А если нам нужно, чтобы нас еще и утешали?

— Ладно, страдайте, буду вас утешать, но предупреждаю: слезам я не верю, даже если они льются потоками.

— Не верите слезам?

— Прошу прощения, женским слезам.

— За коварство одной мстите всем.

— Вот именно, месть за коварство! — весело подхватил он.

— У вас не будет для нее повода. Мы принадлежим к числу женщин, которые не плачут, не правда ли, Анка?

— Во всяком случае наших слез и страданий никто не увидит.

— Похвальная гордость! И будь на то моя воля, я всем повелел бы вести себя так.

— Никто бы вас не послушался, потому что людям доставляет удовольствие выглядеть несчастными в глазах других.

— Парадоксально, но факт! Человек — животное прежде всего эмоциональное, даже, можно сказать, сентиментальное. Новоявленный Линней отнес бы людей к классу плаксивых. Кстати, Кароль зайдет сюда?

— Не знаю, увижу ли я сегодня пана Кароля.

Куровский метнул на Анку быстрый взгляд, но лицо ее было невозмутимо-спокойно.

В конце обеда, который прошел очень весело — благодаря стараниям Куровского Анка тоже немного оживилась, — возник вопрос: куда ехать?

— Только не в Хеленов, там сегодня тьма-тьмущая народу.

— Тогда едем за город! Жаль Травинского нет, а то бы я пригласил вас к себе отужинать. У меня около дома есть сад и пруд, так что жарко не будет.

— А это далеко от Лодзи?

— Около пяти верст проселком.

— Вы, кажется, хозяйством занимаетесь?

— Я — богатый помещик: у меня сорок моргов пахотной земли! Но я предпочитаю фабричное производство, и к землепашеству у меня не лежит душа.

— Однако пан Кароль видел весной, как вы собственноручно сеяли ячмень. Значит, потянуло все-таки в поле из фабричной лаборатории?

— Пан Кароль пошутил, уверяю вас, пошутил, — поспешил он заверить, так как старательно скрывал свое пристрастие к земледелию, пренебрежительно отзываясь о нем, как о занятии для мужиков.

— Сейчас вы увидите, как в Лодзи развлекается по воскресеньям простой народ, говорил он, подсаживая дам в экипаж, и велел кучеру ехать в мильшевскую рощу.

Город словно вымер: лавки были закрыты, окна занавешены, в кабаках — пусто. Солнце палило немилосердно, заливая ослепительным светом безлюдные улицы, над которыми дрожало марево.

Не шелохнувшись стояли вдоль тротуаров деревья с поникшими, словно опаленными зноем, листьями. Белесое небо, как тяжелое шерстяное покрывало, плотно укутало город, и ни малейшее дуновение ветерка не долетало с полей и не охлаждало раскаленных мостовых, тротуаров и каменных стен.

— Вы любите тепло, — заметил Куровский, взглянув на Анку, которая, заслонив зонтиком лицо, подставила солнечным лучам руки и спину.

— Только солнечное.

— Посмотрите, эти жарятся, как на сковородке. — Куровский движением подбородка указал на низенькие домишки, перед которыми в узкой еще полоске тени расположились целые семейства, почти совершенно раздетые.

— Вижу, что жарко, но как ни странно, не ощущаю этого, — сказала Нина.

Ей никто не ответил. Куровский зорко наблюдал за Анкой, не сводя с нее больших желтых, как у тигра, глаз.

Но Анка не замечала этого, — она думала о Кароле, и при мысли, что она незаслуженно его обидела, ею овладевало смутное сожаление.

— Что, мы здесь останемся? — спросила Нина, когда экипаж подъехал к садику перед рестораном, из которого доносились громкие голоса и звуки духового оркестра.

— Нет, пойдем в лес.

Они протискивались сквозь крикливую, шумную толпу, запрудившую садик.

Несколько сот деревьев, высоких и пониже, с пожелтевшими, пожухлыми листьями отбрасывали жидкую тень на вытоптанные газоны, посыпанные песком дорожки и аллеи. Над сквером клубилась пыль, оседая на стоявшие тут во множестве белые столики и на людей, облепивших их и наслаждавшихся пивом, которое разносили неопрятные кельнеры.

На эстраде духовой оркестр исполнял какой-то сентиментальный вальс, и в ресторане, окруженном верандами, несмотря на тропическую жару, самозабвенно танцевали. Танцоры без сюртуков, а некоторые и без жилетов, с азартом пристукивали каблуками и громко вскрикивали.

Зрители, сгрудившись у открытых дверей и окон, через которые подавали пиво изнемогшим от жары, с одобрением наблюдали за танцующими, а некоторые, раззадорясь, пускались в пляс на верандах или прямо на газонах в облаках пыли, под звуки выстрелов из тира, глухой стук кегельных шаров и оглушительное дудение детских дудочек.

На маленьком стоячем прудике с гнилой водой покачивалось несколько лодок и несколько влюбленных пар жарились на солнце; взмахивая веслами, они прочувствованно пели немецкую песенку о пиве, рощице и любви.

— Давайте уйдем отсюда. Я больше не могу… прошептала Нина, вставая из-за стола.

— Значит, народное гуляние и демократическое общество вам не по нраву? — насмешливо спросил Куровский, заплатив за пиво, к которому никто не притронулся.

— Просто мне не нравится пыль и это малопривлекательное зрелище. Пойдемте в лес, может, там будет легче дышать, — сказала она, заслонив рот от пыли.

Но в лесу не было прохладней.

— И это лес? — с недоумением спросила Анка, останавливаясь под деревом.

— Так это называется у лодзинских жителей.

Они углубились в чащу.

Среди разбегавшихся во все стороны черных, мрачных стволов царили гнетущая тишина и зловещий сумрак: пожелтевшие чахоточные ветви, бессильно поникнув, словно в ожидании смерти, не пропускали света. Деревья стояли неподвижно, а когда набегал ветерок, вздрагивали, как в лихорадке, и с жалобным стоном замирали. Точно в глубоком раздумье, черные печальные, склонялись они над ручьем, в который спускали фабричные стоки. Многоцветной лентой вился он в полумраке леса между почерневшими стволами, распространяя зловонные, вредоносные испарения и кое-где образуя топкие, гнилые болотца. Корнями-пальцами вцепившись в землю, исполинские деревья высасывали из нее смертельную отраву.

Под умирающими деревьями гомозились люди.

Отовсюду неслись звуки шарманок и гармошек, дымили самовары, в унылом сумраке разноцветными мотыльками мелькали дети, кое-где танцевали. Людские голоса и музыка сливались в глухой гул.

— Печальное зрелище, — заметила Анка. — Почему они не веселятся от души, не поют, не кричат от радости? Почему не наслаждаются жизнью, свободой, отдыхом?

— Потому что не умеют да и сил у них нет. Они еще не отдохнули после вчерашнего дня, а перед глазами уже маячит зловещий призрак завтрашнего, — говорила Нина, указывая на целые семьи под деревьями; усталые, апатичные, они как бы с недоумением смотрели на тех, кто танцевал и смеялся.

— Выйдемте на опушку, — предложила Анка, — хочется увидеть поле.

Но и там они долго не задержались. Вместо поля, которое надеялась увидеть Анка, перед ними расстилался огромный пустырь с разбросанными по нему кирпичными заводами, высокими домами и фабричными трубами; по пересекавшей его присыпанной угольной пылью дороге брело несколько велосипедистов.

Вскоре они вернулись в город, и Анка поспешила домой в надежде застать Кароля, но он, оказывается, даже не приходил обедать.

В саду под деревьями спал в своем кресле пан Адам, дом погрузился в сонную тишину, только по пустынной веранде с чириканьем порхали воробьи, и появление Анки их нисколько не испугало.

Не находя себе места, Анка обошла сад, заглянула во все комнаты, потом, взяв первую попавшуюся книгу, села на веранде, но читать не могла. Бессмысленно глядя на надвигавшиеся с востока белесые тучи, она слушала, как служанка громко читала на кухне молитву, и это так живо напомнило ей деревню, что у нее болезненно сжалось сердце. И она невольно расплакалась, почувствовав себя одинокой, всеми покинутой, обделенной жизнью.

— Кароль не приходил? — окликнул ее пан Адам.

Она привезла его на веранду.

— Не знаю, я недавно вернулась.

Они долго сидели молча, избегая смотреть друг на друга.

— Может, помолимся вместе, а? — нерешительно проговорил пан Адам.

— Хорошо! — радостно воскликнула она и побежала за молитвенником.

— Видишь ли… это напомнит нам Куров… — прошептал старик, снял шапку, перекрестился и с чувством глубокой веры стал повторять латинские слова молитвы.

На город, замерший в глубокой предвечерней тишине, опускались сумерки, обволакивая серой паутиной низенькие домишки, сады, и только железные крыши и окна пламенели в лучах заката, а из труб работавших даже по воскресеньям фабрик бесконечным серпантином поднимался к небу розовый дым.

Анка читала молитвы, пока совсем не стемнело. Ее чистый, проникновенный голос незримыми волнами полнил веранду и, казалось, колебал свисавшие с балюстрады виноградные листья и нежные цветы вьюнков и душистого горошка.

А под конец, как это было заведено в Курове, она опустилась на колени около старика и тихо запела:

Боже вечный, прости мне грехи, в сей день сотворенные…

Ей вторил басом пан Адам, а из кухни дискантом подпевала служанка.

Издалека, словно за тысячу верст отсюда, доносился гомон людских толп, возвращавшихся с прогулки, стук пролеток, гул фабрик и жалобные звуки шарманок.

Вскоре подали чай, а Кароля все не было.

Анка поджидала его с растущим нетерпением; молитва успокоила ее, и она решила поделиться с ним своими тревогами и печалями.

И даже хотела попросить прощения за свой демонстративный уход, лишь бы между ними раз и навсегда прекратились постоянные размолвки.

Вместо Кароля пришла Высоцкая. С таинственным озабоченным видом долго говорила она о сыне и о мужчинах вообще, словно это было вступление к тому делу, которое привело ее сюда.

— Тетя, к чему эти намеки и недомолвки? — наконец не выдержала Анка, которая слушала ее с возраставшим беспокойством. — Не лучше ли говорить прямо, без обиняков?

— Так и впрямь будет лучше, да я и не умею иначе! Пойдем к тебе, — сказала она и, когда они вошли в комнату, прибавила. — Закрой-ка дверь поплотней!

— Я вас слушаю, тетя, — прошептала Анка, опускаясь в низкое кресло у стола, на котором горела лампа под желтым абажуром.

— Так вот, дитя мое, как твоя родственница, я посчитала своим долгом спросить тебя, знаешь ли ты, что говорят про вас с Каролем в городе?

— Мне и в голову не приходило, что о нас вообще могут говорить, — полушепотом сказала она, взглянув на тетку.

— И даже не догадываешься?

— Понятия не имею, какой повод мы могли дать для пересудов, — отвечала Анка так спокойно, что Высоцкая сдержала уже готовые сорваться с языка слова и несколько раз прошлась по комнате.

— Говорят… — Она взглянула на Анку и понизила голос. — Говорят, Кароль предпочел бы жениться на Маде Мюллер, если бы… если бы…

— Если бы не я, — закончила Анка.

— Значит, ты все-таки знала?

— Нет, вы сами только что сказали это, — чуть слышно прошептала она и замолчала.

Откинувшись на высокую спинку кресла, она уставилась прямо перед собой тупым, погасшим взором. Новость не ошеломила неожиданностью, не затмила рассудок, а, медленно расходясь волнами, обожгла сердце. И только нервная дрожь, которую она изо всех сил старалась унять, выдавала ее волнение.

— Анка, не сердись, что принесла тебе недобрую весть. Скорей всего, это просто сплетни. Но я почла своим долгом сказать тебе об этом… Объяснись с Каролем. Ведь подобные сплетни способны погубить самую преданную любовь… Обвенчайтесь поскорей. Тогда у ваших недоброжелателей не будет повода для пересудов. Пожалуйста, не сердись, я не могла поступить иначе.

— Тетя, я вам очень… очень признательна… — Анка поцеловала ей руку.

— И не огорчайся. Ничего страшного не произошло. Это кто-то умышленно распускает сплетни. Ведь у Кароля есть враги, к тому же многие женщины были в него влюблены, имели на него виды, и не удивительно, что теперь они мстят ему. Впрочем, чужое счастье всегда вызывает зависть. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — Анка проводила Высоцкую до дверей.

— Хочешь, я поговорю с Каролем?

— Нет, спасибо, я сама… Тетя, подождите минутку, я только возьму накидку и дойду с вами до Травинских.

Они шли молча. Высоцкая безуспешно старалась поддерживать разговор, но Анка не отвечала, словно не слышала, все болезненнее переживая неожиданное известие.

Чтобы попасть кратчайшим путем к Травинским, нужно было пересечь сад и фабричный двор, но поскольку по воскресеньям на фабрике Боровецкого работы не велись, пришлось идти по улице мимо нового особняка Мюллеров и старого дома, где они продолжали жить.

У Мюллеров горел свет, и в открытые окна, почти на уровне тротуара, сквозь щели в неплотно задернутых занавесках видна была внутренность комнаты.

Анка шла мимо, не поднимая глаз, но Высоцкая приостановилась и потянула ее за руку.

В гостиной собралось семейство Мюллеров, и среди них Анка увидела Кароля.

Мада, наклонясь к нему, что-то рассказывала и смеялась, а он внимательно слушал.

При виде этой сцены Анка попятилась и, не говоря ни слова, вернулась домой.

Она даже не плакала, не отчаивалась, — такой сильный удар был нанесен ее самолюбию и чувству собственного достоинства.

Назавтра после обеда Кароль стал оправдываться, почему не пришел накануне вечером.

— Зачем вы оправдываетесь? — с холодным высокомерием перебила она. — Вам приятней бывать у Мюллеров, вот вы и провели там вечер.

— Я отказываюсь вас понимать.

— А вы когда-нибудь пытались?

— К чему этот тон?

— Вы хотите, чтобы я вообще с вами не разговаривала?

— Это вы вынуждаете меня к этому.

— Я, которая по целым дням жду от вас хотя бы словечка?! — с горечью сказала Анка, но отчужденное, злое лицо Кароля заставило ее пожалеть о невольно вырвавшихся словах.

— Я завтра еду в Куров, — берясь за шляпу, невозмутимо сказал он. — Вид у него был скучающий и недовольный, и он даже не пытался этого скрыть. — Может, у вас есть там какое-нибудь дело?

— И даже не одно.

— Я охотно улажу их.

— Благодарю. Мы с отцом через несколько дней поедем туда, и я сама все сделаю.

Он откланялся и вышел, но вернулся из сада, движимый желанием загладить свою вину и помириться с невестой.

Анка сидела на прежнем месте, глядя в окно, и когда он вошел, вскинула на него глаза.

— Анка, за что ты на меня сердишься? Почему в Курове ты относилась ко мне иначе? Что с тобой? Если я огорчил тебя, сделал что-нибудь не так, прости меня, пожалуйста. — Он сказал это тихо и так проникновенно, что сам поверил в свою искренность, и с чувством продолжал: У меня столько хлопот, неприятностей! И, возможно, я бывал с тобой резок, но, поверь, я делал это неумышленно. Ведь не думаешь же ты, будто я намеренно хотел тебя обидеть. Анка, прошу тебя, скажи, что ты меня прощаешь. Неужели я тебе совсем безразличен?

Он наклонился над ней и заглянул в глаза, но она закрыла их, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. От его тихого, ласкового голоса на нее повеяло забытым теплом, он разбередил старые раны, воскресил затаенные обиды и неутолимую жажду любви, наполнив глаза слезами, а сердце — безмерной горечью, но она молчала, боясь, что выдаст себя и с рыданием бросится ему на шею. И не проронив ни слова, она сидела с отчужденным видом: гордость не позволяла ей обнаружить свои чувства — безмерную любовь и страстное желание верить ему.

Не дождавшись ответа и глубоко этим уязвленный, Боровецкий ушел.

Анка долго плакала потом, коря себя за безвозвратно упущенное счастье.

Проходили дни, недели, и со стороны казалось, что между ними ничего не произошло.

Они, как и раньше, приветливо здоровались, прощались, иногда даже доверительно разговаривали, но в их отношениях не было прежней сердечности, открытости, не чувствовалось прежней заботы друг о друге.

Анка старалась быть доброй, любящей невестой, но с ужасом убеждалась, что ей это не удается, и любовь к Каролю постепенно угасает.

Предостережение Высоцкой не шло из головы, его подтверждали и слова Кароля, оброненные в разное время, и теперь, задумываясь над ними, она начинала понимать их скрытый смысл.

К тому же и намеки посторонних не позволяли забыть об этом. То у Макса вырвется невзначай что-нибудь такое, то у Морица; последний не без тайного удовольствия рассказывал в подробностях о замыслах Кароля и прозрачно намекал на трудности, препятствующие их осуществлению.

Раньше она не придавала бы этому значения, но теперь в недомолвках и полунамеках научилась улавливать правду, такую горькую и оскорбительную для себя, что если бы не пан Адам, давно уехала бы из Лодзи.

Но порой страшный, сдавленный крик умирающей любви надрывал сердце, которое несмотря ни на что не переставало любить и не могло покориться уготованной участи.

Внешне все как будто оставалось по-прежнему, но они все больше отдалялись друг от друга.

Каролю, занятому на стройке, которая подходила к концу, недосуг было уделять внимание невесте. Но тем не менее он замечал: Анка становилась все печальней, и в ее обращении с ним проскальзывали холодок и безразличие.

Он решил отложить объяснение с невестой до окончания строительства, а тем временем, поскольку дома ему было плохо, часто проводил время у Мюллеров и чаще, чем раньше, виделся с Люцией.

XVI

— «Первого октября открылась ситцевая мануфактура фирмы Боровецкий и К^0. Подписывать обязательства уполномочены К. Боровецкий и М. Вельт», — вполголоса прочел Кароль торговый циркуляр и передал его Яскульскому, сказав: — Немедленно разошлите в газеты, а завтра — торговым фирмам: адреса вам укажет пан Мориц.

Он вышел на фабричный двор; там еще громоздились кучи строительного мусора, лежали части машин и хотя официально было объявлено об открытии фабрики, фактически работала только прядильня, а остальные цеха спешно доканчивали.

По разным причинам Кароль не хотел и не мог ждать завершения строительства и на сегодня назначил освящение фабрики и пуск прядильни.

Кароль был взволнован и как-то особенно возбужден. Долго наблюдал он за пробным пуском станков. Охрипший от крика, усталый и грязный Макс носился по всему цеху, собственноручно останавливал станки, что-то поправлял и снова пускал их, пристально глядя на жужжащие веретена и пробные нити.

— Макс, бросай все, уже гости съезжаются.

— А ксендз Шимон приехал?

— Приехал вместе с Зайончковским, и уже справлялись о тебе.

— Через час приду.

Не без удовольствия смотрел Кароль, как рабочие под руководством Яскульского украшали еловыми гирляндами вход и окна главного корпуса.

Другая партия рабочих убирала двор, устанавливала в еще не достроенном складе длинные, обитые перкалем столы, — здесь предполагалось устроить завтрак для строителей и фабричных рабочих.

Дома спешно приготовляли изысканное угощение для приглашенных на сегодняшнее торжество друзей и знакомых фабрикантов.

А Кароль бродил по двору и цехам, испытывая странный упадок сил и нечто вроде сожаления оттого, что этот этап уже пройден и надо приступать к следующему, — еще более трудному. С теплым чувством оглядывал он станки и помещения, словно сросся с ними душой.

Сколько долгих месяцев и бессонных ночей, каких невероятных усилий и нервного напряжения стоило ему его детище! Оно зачиналось, росло на глазах благодаря его воле, и частичка его самого, его плоти и крови, была заключена в этих красных стенах, в причудливо изогнутых чудовищах-машинах, которые замерли на полу, готовые по его мановению прийти в движение; неживые, они были исполнены скрытой кипучей энергии.

И ему было не до Давида Гальперна, а тот, больной, незваный, притащился на фабрику, чтобы пожелать ему удачи. С непритворной радостью осматривая цеха, он всем интересовался и повторял, обращаясь к Максу:

— Я счастлив, пан Баум! Просто счастлив! Ведь нашей Лодзи прибыла еще одна фабрика!

— Не морочьте мне голову! — огрызнулся Макс.

Но Давид Гальперн не обиделся и продолжал осматривать фабрику, а во время церемонии освящения стоял в сторонке с непокрытой головой, с восхищением поглядывая на фабрикантов, людскую толпу и на этот новый источник обогащения.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Мориц, входя следом за Каролем в пустой цех.

— Ничего, просто смотрю, — меланхолически отвечал тот.

— Разве нельзя было устроить для рабочих более скромное угощение?

— Это значило бы вообще ничего им не выставить.

— Тем не менее оно обошлось в четыреста рублей. Мне уже представили счет.

— Ничего, как-нибудь возместим расходы за их же счет. Пожалуйста, хотя бы сегодня не порти мне настроение! Смотри, осуществилась наша давняя мечта! — прошептал он, обводя вокруг рукой.

— Неизвестно только, не развеется ли она? Мориц криво усмехнулся.

— Пока я жив, ручаюсь, что нет! — с жаром воскликнул Кароль.

— Изъясняться так пристало скорей поэту, чем фабриканту. Кто может поручиться, что через неделю фабрика не превратится в груду развалин! И как знать, не захочешь ли ты сам через год от нее избавиться. Фабрика такой же товар, как ситец, и также продается, если это сулит выгоду.

— Твои взгляды на этот счет мне давно известны и, по правде говоря, порядком надоели, — сказал Кароль и вместе с Морицем направился к дому, где на веранде уже собралось десятка два приглашенных на торжество гостей.

Вскоре явился ксендз Шимон в ризе, и все последовали за ним на фабрику.

Празднично одетые рабочие с непокрытыми головами заполнили фабричный двор и цеха; атмосфера была торжественная.

Ксендз, переходя из одного цеха в другой, читал молитвы и кропил святой водой стены, машины, людей.

В прядильне у станков стояли рабочие; приводы, трансмиссии, шкивы замерли, словно в ожидании, и после освящения по знаку Боровецкого одновременно пришли в движение, но после нескольких оборотов опять остановились, и рабочие отправились на склад, где для них было приготовлено угощение.

Итак, фабрика была пущена в ход.

Хозяева и гости вернулись в дом и сели за стол.

Первый тост за благополучие и процветание фабрики предложил Кнолль и в пространной речи с похвалой отозвался также о работе Боровецкого в фирме Бухольц и К^0. Второй тост произнес Гросглик. Присоединившись к словам Кнолля, он пожелал здоровья дельным, энергичным компаньонам и друзьям, и под конец облобызал Кароля, а потом Морица, причем последнего — особенно сердечно.

Когда Зайончковский провозгласил: «Возлюбим, братья, друг друга!», что, кстати, было встречено собравшимися весьма прохладно, встал Карчмарек. Поначалу он сидел смирно, оробев в обществе миллионеров и вообще в непривычной для него обстановке, но после стольких здравиц, сопровождаемых обильными возлияниями, осмелел и обрел красноречие.

— А теперь послушайте, что я вам скажу! — зычным, но хриплым голосом воскликнул он и, налив себе полный стакан коньяка, чокнулся с Мышковским и остальными поляками. — Чтобы люди друг друга любили, в это я никогда не поверю, потому как все мы хлебаем из одной миски и каждый норовит зачерпнуть побольше. И волк с собакой поладят, коли им надо вместе задрать теленка или, скажем, ягненка. Кому охота или выгодно, пускай любят всех без разбора, а нам не любить, а постоять друг за друга надобно. Где умом, где хитростью действовать, где, к примеру, и кулаком, но своих в обиду не давать… Сил и ума нам не занимать стать… Вот за это я и предлагаю выпить, пан Боровецкий!..

Он осушил стакан коньяка и хотел продолжать, но немцам и евреям тост явно пришелся не по вкусу, и его голос постарались заглушить умышленно громкими рукоплесканиями. Тогда он сел и стал пить, чокаясь только с Мышковским.

Между тем тосты следовали один за другим, все говорили разом, и шум стоял невообразимый.

Только Кароль был молчалив. То и дело отлучался он на склад, где пировали рабочие и за хозяйку была Анка. Рабочие целовали ей руки, а так как они пили и за его здоровье, он присоединялся к ним и благодарил. Но в последний раз, уходя оттуда, он увел с собой Анку.

Счастливый и довольный собой, он взял ее за руку и, указывая на фабрику, с жаром воскликнул:

— Вот она, моя фабрика! Она принадлежит мне, и я ее никому не отдам!

— Я тоже очень рада, — прошептала она.

— Но далеко не так, как я, — с укором сказал он.

— Отчего же? Ведь ваше счастье и мое неотделимы, — заметила она и отошла к беседке, так как ее позвала Нина.

«Она все еще на меня дуется. Надо будет ею заняться», — подумал Кароль, поднимаясь на веранду, куда вынесли столы из комнаты, где было слишком тесно и душно.

Мориц распоряжался всем по-хозяйски и, время от времени вставая из-за стола, о чем-то таинственно шептался с Гросгликом.

Не принимал участия в общем веселье также и Макс Баум, сидевший рядом с отцом. Старик принял приглашение и явился на торжество, пугая всех своим угрюмым исхудалым и словно покрытым могильной плесенью лицом. Он потягивал вино, молча оглядывал собравшихся, но когда к нему обращались, отвечал вполне осмысленно и все посматривал на новые красные фабричные трубы.

В маленькой комнатке с окнами на улицу ксендз Шимон, пан Адам и Зайончковский играли в преферанс, четвертым партнером был Куровский. Все, кроме него, по старой памяти азартно спорили, а он после сдачи карт всякий раз незаметно исчезал и, отыскав Анку и обменявшись с ней несколькими словами, возвращался обратно. И проходя мимо пьяного Кесслера, отпускал шуточки по его адресу. Играл он плохо, часто ошибался и портил остальным игру, за что должен был выслушивать упреки пана Адама и возмущенные крики Зайончковского; только ксендз Шимон, казалось, получал от этого удовольствие.

— Отменно, сударь, отменно! — весело восклицал он, колотя чубуком по сутане. — Задали вы Зайчику перцу, теперь он это попомнит. Ха-ха-ха! Чтобы сесть без трех, надо не Зайончковским быть, а Барановским. Ха-ха-ха!

— Да разве я виноват в этом?! — взревел шляхтич, ударяя кулаком по столу. — Посадили играть с неумехой. Он, похоже, и карт-то никогда в руках не держал! Мой ход! Семь треф!

Начали новую пульку и больше уже не пререкались. Только пан Адам, когда карта шла ему, по старой привычке притопывал по подножке кресла и вполголоса напевал: «Пошли девки по грибы, по грибы!..»

Ксендз Шимон посасывал угасшую трубку и время от времени кричал:

— Ясек, пострел, огоньку!

Вместо Ясека Анка приставила к нему Матеуша.

Куровский молча, с улыбкой выслушивал брань Зайончковского, — его забавляли отжившие шляхетские замашки.

— Может, принести вина или пива? — спросила вошедшая Анка.

— Ничего нам, дитятко, не надо. Знаешь, Ануля, Зайчик сел без трех! — сказал ксендз, заливаясь смехом.

— Ей-Богу, не пристало ксендзу радоваться несчастью ближнего. Это может печально кончиться, как у Кинорских в Сандомирском повете… А дело было так…

— Нас, любезный сударь, не интересует, что там было. Ты лучше за игрой следи да масть не путай! Давай-ка сюда туза, последнего своего туза, и не втирай нам очки!

— Это я-то втираю очки! — страшным голосом взревел Зайончковский.

Снова вспыхнула ссора, крики Зайончковского разносились по всему дому, и гости на веранде с беспокойством поглядывали на Боровецкого.

— Пан Высоцкий, может, вы подмените меня? — окликнул Куровский доктора, проходившего через соседнюю комнату, и, отдав ему карты, вышел в сад, где Анка прогуливалась с Ниной.

Он присоединился к ним, и они направились к маленькой беседке, увитой диким виноградом с уже покрасневшими листьями и окруженной рабатками отцветающих астр и левкоев.

— Какой чудесный день! — сказал Куровский, садясь напротив Анки.

— Наверно, это последний погожий осенний день, оттого он и кажется таким чудесным.

Они долго молчали, наслаждаясь теплым, словно ласкающим воздухом, насыщенным запахом умирающих цветов и вянущей листвы.

Заходящее солнце окутывало сад золотистой дымкой, смягчая очертания предметов и придавая блеклым краскам изумительный бледно-золотой оттенок.

Отливая перламутром, в траве поблескивала паутина, в неподвижном теплом воздухе реяли длинные, словно из жидкого стекла, нити бабьего лета — они цеплялись за желтые акации около дома, протягивались к черешням, на которых дрожали редкие красные листья, и раскачивались между стволами, пока их не подхватывал легкий ветерок и не уносил высоко — к крышам домов, в частокольное марево фабричных труб.

— В деревне такой день в тысячу раз красивей, — прошептала Анка.

— Несомненно. Заранее прошу прощения, если мое замечание покажется вам бестактным, но мне кажется, вас, панна Анна, не слишком радует сегодняшнее торжество?

— Напротив, я очень рада. Меня всегда бесконечно радует, когда исполняется чье-то желание.

— Вы переводите разговор в другую — отвлеченную — плоскость. И я вам охотно верю. Но я имею в виду сегодняшний день и не вижу, чтобы он доставлял вам радость.

— Ничего не поделаешь, если вы этого не видите. Но я в самом деле очень рада.

— По вашему голосу этого не скажешь!

— Разве он может не соответствовать тому, что я чувствую?

— Значит, может, потому что выдает ваше безразличие, — смело парировал Куровский.

— Вам просто послышалось, и вы сделали неправильный вывод.

— Если вам так угодно…

— Не приписывайте Анке несвойственных ей мыслей.

— Можно о чем-то не думать, но подсознательно оно в нас присутствует. Полагаю, что я прав.

— Нисколько. Вы просто подтверждаете только что вами сказанное.

— Конечно, мы бываем правы лишь в том случае, если дамы соизволят признать нашу правоту.

— Вы в этом не нуждаетесь.

— Нет, отчего же? Иногда нуждаемся. — Он улыбнулся.

— Чтобы лишний раз убедиться в своей правоте.

— Нет, чтобы казаться лучше, чем мы есть.

— К нам идет Кесслер.

— В таком разе я ухожу, а то, чего доброго, еще поколочу этого немчуру.

— И оставляете нас наедине с этим нудой! — воскликнула Анка.

— Он удивительно красив какой-то осенней, прощальной красотой, — заметила Нина, глядя вслед Куровскому.

— Куровский, поди сюда! Давай выпьем! — позвал его с веранды Мышковский, сидевший за столом, уставленным целой батареей бутылок.

— Ладно, выпьем еще раз за успех и процветание промышленности! — Подняв бокал Куровский обратился с этими словами к Максу, который, сидя на балюстраде, беседовал с Карчмареком.

— За это я не стану пить! Будь она проклята, эта промышленность вместе с ее прислужниками! — вскричал изрядно подвыпивший Мышковский.

— Не болтай глупостей! Сегодня торжество истинного труда упорного и целенаправленного.

— Замолчи, Куровский! Торжество, истинный труд, упорство, целенаправленность! Пять слов и сто глупостей! Ты бы лучше молчал! Сам уподобился этим наймитам, живешь и работаешь, как последняя скотина, и деньгу копишь. Пью за то, чтобы ты одумался.

— Прощай, Мышковский! Приходи ко мне в субботу, тогда и поговорим. А сейчас мне пора!

— Ладно, только сперва выпей со мной. А то Кароль не хочет, Макс не может, Кесслер, тот предпочитает обольщать женщин, Травинский уже нагрузился, шляхтичи в карты режутся. Что же мне, бедному сироте, делать? Не стану же я с Морицем или с фабрикантами пить.

Куровский выпил с ним и, ненадолго задержавшись, наблюдал за Кесслером. А тот прохаживался с дамами, бормоча что-то бессвязное; при этом у него непрерывно двигались челюсти, и при свете солнца он еще больше напоминал рыжую летучую мышь.

Гости постепенно разошлись, и, кроме близких знакомых, остался только Мюллер. Он дружески беседовал с Боровецким и не отпускал его от себя. Муррей, который пришел под самый конец, подсел к Максу и группе своих коллег и с восхищением посматривал на женщин — с наступлением вечерней прохлады они вернулись из сада и теперь сидели на веранде в окружении мужчин.

— Ну, когда же вы женитесь? — вполголоса спросил его Макс.

Англичанин ответил не сразу и, лишь натешив взор видом красивых женщин, тихо сказал:

— Я готов хоть сейчас!

— На которой?

— На любой, если нельзя на обеих.

— Опоздали: одна замужняя дама, другая — обрученная невеста.

— Вечно я опаздываю! Вечно опаздываю! — с горечью прошептал Муррей и дрожащими руками одернул на горбу сюртук, потом подсел к Мышковскому и стал пить с ним, словно заливая горе.

Вошел Яскульский и, отыскав Кароля, шепнул ему на ухо, что в конторе его ждет какой-то человек и непременно хочет с ним увидеться.

— Не знаете, кто это?

— Точно не знаю, но сдается мне, пан Цукер… — пробормотал старик.

«Цукер, Цукер!» — повторил про себя Кароль и от недоброго предчувствия у него тревожно забилось сердце.

— Сейчас приду. Пусть обождет минутку, — сказал он и, пройдя в комнату отца, сунул в карман пистолет.

«Цукер! Чего ему надо? Зачем он хочет меня видеть? А что если…» — додумать до конца он не решился и, окинув беспокойным взглядом собравшихся, незаметно вышел.

Цукер сидел в конторе около окна, опершись на палку и глядя в пол; он не принял протянутой руки, не ответил на приветствие и только посмотрел на Боровецкого долгим, воспаленным взглядом.

Кароля охватило беспокойство, он почувствовал себя, как зверь в западне. Этот взгляд жег, смущал, вызывал страх. И у него явилось безумное желание убежать отсюда, но он овладел собой, и сердце перестало тревожно замирать в груди. Закрыв окно, чтобы не слышны были голоса пьяных рабочих, он пододвинул Цукеру стул поближе к столу.

— Очень приятно видеть вас… — с расстановкой проговорил он. — И очень сожалею, что не смогу уделить вам столько времени, сколько мне бы хотелось… Но, как вы знаете, у меня сегодня торжественный пуск фабрики, — сказал и тяжело опустился на стул, чувствуя, что кроме этих фраз, которые вырвались сами собой, он не в силах вымолвить больше ни слова.

Цукер вынул из кармана смятое письмо и бросил на стол.

— Прочтите, — сдавленным голосом сказал он и в упор уставился на Боровецкого.

В письме в грубых, вульгарных выражениях говорилось о его связи с Люцией.

Боровецкий читал долго — хотел выиграть время — и при этом делал невероятное усилие, чтобы не выдать себя, сохранить спокойное, безразличное выражение лица под устремленным на него пристальным, сверлящим, как у следователя, взглядом Цукера, от которого у него все внутри переворачивалось.

Дочитав до конца, он без слов вернул письмо.

Воцарилось долгое, тягостное молчание.

Цукер, казалось, сосредоточил все свои душевные силы в хищном буравящем взгляде, словно хотел прочесть тайну в серых глазах Кароля; а тот невольно опускал веки и машинально переставлял на столе разные предметы. И чувствовал: если эта нестерпимая мука и неопределенность продлятся еще хоть несколько минут, он не выдержит и выдаст себя.

Но тут Цукер встал и, понизив голос, спросил:

— Как я должен отнестись к этому, пан Боровецкий?

— Это ваше дело, — неуверенно сказал он, подумав: а вдруг Люция во всем призналась мужу?

У него затряслись колени и тысячью иголок закололо в висках.

— И больше вам нечего сказать?

— А что вы хотите от меня услышать в ответ на подлую клевету?

— А что мне делать, что думать об этом?

— Разыскать автора письма и за подлую клевету упечь в тюрьму и никому об этом не рассказывать. Я помогу вам, ведь это и меня затрагивает.

Постепенно к нему возвращалось спокойствие и душевное равновесие. Значит, подумал он, Люция ничего не сказала мужу. И выше подняв голову, он смело, даже нагловато, посмотрел на Цукера.

А тот, растерянно потоптавшись на месте, сел, оперся головой о стену и, тяжело дыша, с трудом заговорил:

— Пан Боровецкий, я такой же человек, как вы, у меня тоже есть сердце и немножко достоинства. Заклинаю вас всем святым, скажите: это правда?

— Нет, неправда! — твердо и решительно прозвучало в ответ.

— Я простой еврей, а что может вам сделать простой еврей? Застрелить? На дуэль вызвать? Ничего он не может! Я человек простой, но очень люблю свою жену. Работаю, не покладая рук, чтобы она ни в чем не знала недостатка. Она живет у меня, как королева. Знаете ли вы, что я воспитал ее на свои деньги? Она для меня дороже всего на свете, и вдруг я узнаю из письма, что она ваша возлюбленная! Я думал, мир рухнул на мою несчастную голову!.. У нее через несколько месяцев должен родиться ребенок. Ребенок! Понимаете, что это такое? Я целых четыре года ждал этого! И вдруг такое известие! Что мне теперь думать: чей это ребенок? Скажите правду, вы обязаны сказать правду! — внезапно закричал он и, как безумный, сорвался с места, подскакивая с кулаками к Боровецкому.

— Я вам уже сказал: это гнусная ложь, — невозмутимо отвечал Боровецкий.

Цукер постоял с воздетыми руками и тяжело опустился на стул.

— Вы любите совращать чужих жен, и вам безразлично, что ждет их потом. Вам дела нет, что вы позорите, бесчестите всю семью, вы… Господь Бог тяжко покарает вас за это… — чуть не плача, прошептал он сдавленным, дрожащим голосом. И из покрасневших глаз его выкатились слезы невыразимой горечи и заструились по иссиня-бледному лицу и бороде.

Он говорил еще долго, постепенно успокаиваясь, так как поведение Боровецкого, его открытый взгляд, сочувственное выражение лица заставляли верить, что это в самом деле клевета.

Боровецкий, подперев голову рукой и глядя ему прямо в глаза, незаметно выдвинул ящик стола и написал карандашом на листке бумаги: «Ни в чем не признавайся, отрицай все. Он у меня, подозревает, записку сожги. Вечером там же, где в последний раз».

Вложив записку в конверт, он подошел к телефону, соединявшему фабрику с квартирой.

— Матеуш, принесите в контору вино и содовую воду, — сказал он в трубку и обратился к Цукеру: — У вас такой измученный расстроенный вид, что я думаю: вам не мешает выпить немного вина. Поверьте, я от души вам сочувствую. Но коль скоро это неправда, зачем же огорчаться?

Цукер вздрогнул: что-то фальшивое почудилось ему в выражении лица и голосе Кароля, но тут вошел Матеуш и отвлек его внимание.

Кароль тем временем наполнил бокал и протянул Цукеру.

— Выпейте, это вас подкрепит немного, — сказал он и, крикнув в открытое окно: «Матеуш!», — выбежал из комнаты.

Догнав слугу, сунул ему в руку записку, наказав немедля отнести, никому не говорить, от кого она, вручить лично и поскорей возвращаться, желательно с ответом.

Все это произошло так быстро, что Цукер, ничего не подозревая, пил вино, а Кароль прохаживаясь по конторе, распространялся о фабрике: он хотел задержать его до возвращения Матеуша.

Цукер слушал, но не слышал, и после долгой паузы снова спросил:

— Пан Боровецкий, заклинаю всем святым, скажите: это правда?

— Я ведь уже сказал, что неправда. Даю вам честное слово!

— Поклянитесь! Я поверю, только если вы поклянетесь. По пустякам клясться грешно, но ведь дело идет о моей жизни, о жизни моей жены и будущего ребенка, и о вашей тоже. Да, да, и о вашей жизни! Поклянитесь на этой иконе, я знаю, поляки очень почитают Божью Матерь. Поклянитесь, что это неправда! — повелительно сказал он, протягивая руку к иконе, которую Анка распорядилась повесить над дверью.

— Я ведь дал честное слово. А вашу жену я видел всего несколько раз и даже не уверен, знает ли она меня.

— Поклянитесь! — громко и требовательно повторил Цукер, и Кароль вздрогнул.

А Цукер посинел, затрясся и каким-то диким, хриплым голосом твердил свое.

— Ладно, будь по-вашему! Клянусь этой иконой, что между мной и вашей женой ничего не было и нет, и в письме все — от первого до последнего слова — ложь! — воздев руку, торжественно произнес Кароль.

Его голос звучал так чистосердечно — ведь как-никак речь шла о Люции, — что Цукер поверил и, швырнув бумажку на пол, растоптал ее.

— Я верю вам! Вы спасли мне жизнь… Теперь я вам верю, как самому себе, как Люции… Можете рассчитывать на меня, если вам понадобится помощь… По гроб жизни буду вам благодарен! — обрадованно воскликнул он, не помня себя от счастья.

Тут в контору вошел запыхавшийся Матеуш и вручил Каролю записку, содержавшую всего несколько слов: «Приду… Люблю… люблю…»

— Ну мне пора! Я спешу к жене, она ведь ничего не знает, а я ее так обидел! Теперь я опять здоров и весел и по дружбе скажу вам кое-что по секрету: берегитесь Морица и Гросглика, они хотят вас съесть. До свидания, дорогой пан Боровецкий!

— Благодарю за предостережение, но оно мне мало что говорит.

— Больше ничего не могу сказать. Будьте здоровы! Желаю здоровья вашему отцу, невесте, детям.

— Спасибо, спасибо! И если еще раз получите что-нибудь подобное, прошу уведомить меня. А письмо оставьте, надо установить, кто написал его.

— Я этого мерзавца в тюрьму засажу! Его в Сибирь на сто лет сошлют! Дорогой пан Боровецкий, вы всегда можете рассчитывать на меня!

Он бросился Каролю на шею, расцеловал его и выбежал вон.

«Мориц и Гросглик хотят меня съесть! Важная новость!» — Эта мысль целиком завладела Боровецким, и он забыл об анонимном письме, о своей клятве и вообще о визите Цукера, так его взволновавшем.

Кроме четырех преферансистов и четы Травинских, все гости уже разошлись. Начинало смеркаться, и Кароль, выбежав из дома, сел на извозчика и, велев поднять верх, поехал на свидание с Люцией. Он прождал около четверти часа и уже начал нервничать.

Когда она показалась на тротуаре, Кароль высунул голову, и Люция, заметив его, вскочила в пролетку, бросилась ему на шею и осыпала поцелуями.

— Карл, что случилось?

Он ей все рассказал.

— То-то он пришел такой радостный и подарил мне этот сапфировый фермуар. И непременно хочет ехать сегодня в театр.

— Из этого следует, что нам на время надо перестать встречаться, чтобы отвести возможные подозрения, — говорил он, привлекая ее к себе.

— Он сказал, что отправит меня к своим родным в Берлин на это время, понимаешь…

— Тем лучше. У него не будет оснований подозревать нас.

— Карл, ты будешь приезжать ко мне? Я умру, если ты не приедешь, правда, умру! Приедешь? — пылко спрашивала она.

— Конечно.

— Ты меня еще любишь?

— А разве ты не чувствуешь этого?

— Не сердись, но ты теперь не похож на моего прежнего Карла… Ты стал такой… холодный…

— А ты думаешь, большое чувство может длиться всю жизнь?

— Да, потому что я люблю тебя с каждым днем все сильней, — призналась она.

— Все это очень хорошо, Люци. Но нам надо обдумать наше положение, ведь вечно так продолжаться не может.

— Карл, Карл! — воскликнула она и отшатнулась, словно над ней занесли нож.

— Говори тише! Ни к чему посвящать извозчика в наши дела! И выслушай меня спокойно. Я люблю тебя, но, пойми, нам нельзя так часто встречаться. Рисковать твоим спокойствием и навлекать на тебя месть мужа я просто не имею права. Надо быть благоразумными.

— Карл, я все брошу, уйду к тебе и больше не вернусь домой. Я не могу так мучиться! Забери меня, Карл! — страстно шептала она, прижимаясь к нему и покрывая его лицо поцелуями.

Она так его любила, что, если бы он захотел, презрела бы семейные узы и пошла за ним.

А его эта страстная, неистовая любовь пугала, и у него явилось желание сказать прямо, без обиняков, что пора кончать, но он пожалел ее, так как понимал: без этой любви ее жизнь лишится смысла. К тому же он боялся, как бы она чего-нибудь не выкинула и не навредила ему.

Он постарался успокоить ее, но это оказалось нелегко: она все еще была под впечатлением слов, сказанных им в начале разговора.

— Когда ты уезжаешь?

— Он сказал, что отвезет меня послезавтра. Карл, приезжай ко мне!.. Приезжай… И потом тоже… ты должен увидеть нашего ребенка… — шептала она ему на ухо. — Карл! — внезапно воскликнула она. — Поцелуй меня, как прежде, крепко-крепко!..

Когда он исполнил ее желание, она забилась в угол пролетки и разрыдалась, жалобно приговаривая, что он ее не любит.

Он заверял ее в любви, утешал, но это не помогло и с ней сделалась истерика. Пришлось остановиться и бежать в аптеку за лекарством.

Наконец она понемногу успокоилась.

— Не сердись на меня, Карл! Я так страдаю, так страшно страдаю… Мне кажется, я никогда больше тебя не увижу! — сквозь слезы говорила она. И не успел он опомниться, как она сползла с сиденья, опустилась на колени и, обхватив его ноги, умоляла любить ее и не обрекать на муки одиночества.

При мысли об отъезде и предстоящей разлуке она впадала в такое отчаяние, что переставала владеть собой. Обвив руками его шею и прильнув к нему всем телом, она со слезами целовала его, и, хотя тронутый ее горем он шептал любовные признания, дикий ужас, как пред лицом неминуемой смерти, сжимал сердце, причиняя нестерпимую боль.

Измученная слезами и горем, она склонила голову ему на грудь и, держа за руку, долго молчала; только слезинки, как бусинки, скатывались по ее лицу, и из груди время от времени вырывались рыдания.

Наконец они расстались. Он обещал незримо присутствовать на вокзале и каждую неделю писать.

Боровецкий чувствовал себя виноватым, но помочь ей был бессилен.

Он возвращался домой смертельно усталый, расстроенный ее слезами и отчаянием, раздосадованный упреками в свой адрес.

«Черт бы побрал романы с чужими женами!» — пробормотал он, входя в дом.

XVII

Фабрика была на ходу, верней, работала пока только прядильня; ею ведал Макс, который горячо взялся за дело и целыми днями пропадал в цеху. Как это бывает на первых порах, машины часто портились, и в одном лице — слесарь, механик, подсобный рабочий и управляющий — он всюду поспевал и все делал сам. Но упакованные и предназначенные на продажу первые партии пряжи со знаком их фирмы доставили ему огромную радость и вознаграждали за все труды.

Боровецкий тоже работал не покладая рук, торопясь до наступления зимы ввести в строй остальные цеха.

Коммерческой и административной стороной дела ведал Мориц.

Он трудился с не меньшим энтузиазмом, полагая, что работает на себя, и незаметно прибирал фабрику к рукам. Поскольку она требовала все новых трат, а у Кароля наличных денег не было, Мориц сам или через подставных лиц — чаще всего это был Стах Вильчек — давал взаймы для выплаты рабочим и на текущие расходы. Кроме того, тоже втайне и при посредстве других, скупал векселя и долговые обязательства Боровецкого.

Как он теперь убедился, Гросглик был прав: фабрика Боровецкого послужила для поляков вдохновляющим примером.

В Лодзи уже ходили слухи о намерениях поляков основать новые предприятия, о чем не замедлила раструбить пресса, подогревая недовольство определенной части населения, которую не удовлетворяло низкое качество товаров, выпускаемых на фабриках, принадлежащих евреям.

Агенты, имевшие дело с известными торговыми фирмами, которые обслуживали богатых и взыскательных клиентов, начали проявлять интерес к продукции фабрики Боровецкий и К °.

Но пока опасения эти были преждевременны, и когда Мориц поделился ими с Боровецким, тот в ответ рассмеялся.

— Преувеличение и еще раз преувеличение! — сказал он. Ну, сам подумай, кому мы можем составить конкуренцию? По сравнению с сотнями миллионов метров, которые ежегодно производят и выбрасывают на рынок Бухольц и Шая Мендельсон, что значат несколько тысяч моих. Кому это может испортить коммерцию? Тем более, что я намерен изготовлять такие сорта тканей, которые сейчас ввозятся из-за границы. Вот если дела пойдут хорошо, если будут деньги и удастся расширить производство, тогда мы сможем потягаться с теми, кто выпускает безвкусную дешевку. Пока это только мечта, но за ее осуществление я буду бороться.

Мориц ушел, ничего не сказав.

Предостережение Цукера заставило Кароля пристальней следить за Морицем, и он со страхом убедился, что тот чрезмерно усердствует в добывании денег и слишком большую сумму уже вложил в дело, вследствие чего стал вести себя самоуверенней, все чаще оспаривая его решения и противопоставляя им свои.

В последнее время Мориц часто бывал груб, агрессивен, но Боровецкий, стиснув зубы, терпел, так как всецело зависел от него.

«Денег! Денег!» — рвался крик из души, и, когда он сравнивал свою фабричонку со стоящим рядом гигантом Мюллера, им овладевала острая, мучительная зависть и злость на самого себя.

Он забывал при этом, что мюллеровская фабрика возводилась на протяжении тридцати с лишним лет, корпуса строились постепенно, один за другим, и, прежде чем эти капитальные стены огласились неумолчным гулом труда, прошли долгие годы. А ему захотелось достигнуть этого сразу.

К тому же он подсчитал: даже если дела пойдут успешно, доход от фабрики будет меньше жалования, которое выплачивал ему Бухольц. И это роняло его в собственных глазах.

Он хотел быстро встать на ноги, выдвинуться на настоящую дорогу, ворочать миллионами, хотел, чтобы его окружали сотни машин, тысячи рабочих, мечтал о неистовом движении, о неиссякаемом потоке денег, о грохоте и мощи крупного производства, а вместо этого у него была жалкая фабричонка с тремястами рабочих.

Хотелось парить, а приходилось ползать!

Чувство собственной ничтожности унижало, его широкой натуре претило мелкое производство, грошовый расчет и отвратительная, ибо мелочная, экономия.

Тяготила также необходимость все покупать по дешевке: и смазку, и уголь, и красители, нанимать дешевую рабочую силу, тяготила вечная нехватка денег.

— Если дело и дальше так пойдет, снизится качество, — сказал он как-то Морицу.

— Зато доходы повысятся.

Так в неустанном, лихорадочном труде прошло еще несколько недель.

Фабрика была на ходу, и пока ее продукцию составляла только пряжа, на которую после зимнего кризиса и наступившего осенью бума был большой спрос, ее сразу же продавали, причем весьма выгодно. Теперь же, когда работали и другие цеха, товар приходилось хранить на складах в ожидании сезона, который начинался только в середине зимы, а расходы между тем непрерывно росли, кредит же не увеличивался, а напротив, почти совсем иссяк.

Сговор дельцов во главе с Гросгликом ширился, удушая фабрику отказом в кредите, подрывом доверия к ней и распространением слухов о ее близком банкротстве.

Боровецкого это выводило из себя, и он все чаще подумывал, не прибегнуть ли к помощи старика Мюллера, которую тот неоднократно предлагал.

Но пока он от этого воздерживался, и не столько из-за Анки, хотя понимал, какой ценой придется заплатить за эту помощь, сколько из гордости и упрямства, которые росли одновременно с трудностями.

В минуты откровенных размышлений он смеялся над собой, проклинал нелепые предрассудки и сантименты, — так называл он сомнения, мешавшие ему порвать с Анкой и жениться на Маде, — но тем не менее не отрекался от них.

Возможно, причиной тому была Анка, которую он ежедневно видел и начинал понимать ее душевное состояние. И ему становилось ее жалко, ибо эта печальная, разочарованная девушка была совсем не похожа на прежнюю Анку, — жизнерадостную, доверчивую и откровенную.

А сама Анка?

Она стала похожа на тень. Лицо осунулось, и улыбка уступила место глубокой и, как ей казалось, неисцелимой скорби.

Целые дни проводила она у постели пана Адама, с которым в начале октября сделался удар. Его чудом удалось спасти, и теперь он лежал недвижимый: едва мог пошевелить рукой и выговорить с трудом кое-какие слова.

Она преданно ухаживала за ним, исполняя все его — часто поистине детские — капризы. Читала вслух, всячески старалась развлечь, а он тосковал, привыкший, несмотря на свое увечье, к деятельной жизни.

Как ни тяжело это было, поступать иначе не позволяло чувство глубокой привязанности к старику.

Дом из-за болезни пана Адама совсем опустел и казался ей могилой, в которой ее заживо погребли.

Дни тянулись с ужасающим однообразием: ничего не менялось ни в состоянии больного, ни в их отношениях с Каролем. Теперь Кароль часто проводил вечера с отцом, посвящая его в свои дела и вовлекая в разговор и ее.

Но это уже не доставляло ей радости, а напротив, было глубоко безразлично. И она боялась себе признаться, что присутствие жениха тяготило ее.

Ловить на себе его печальные взгляды, видеть утомленное, озабоченное лицо было ей неприятно и в то же время тяжело.

И она начинала упрекать себя в том, что он страдает из-за нее и что вообще во всем виновата она.

Но чувство вины все чаще вытеснялось оскорбленной гордостью, тем более, что она все больше убеждалась в его бездушии и эгоизме. Однако легче от этого ей не становилось.

Порой прежняя любовь эхом отзывалась в душе, пробуждая страстное желание любить, отдаться целиком этому чувству, которое, словно могучая волна, подхватило бы и понесло, избавив от мучительного одиночества, безысходности, бессмысленных метаний, — этого один на один противоборства с судьбой.

Однажды во время долгой задушевной беседы Нина вырвала у нее ревностно оберегаемую тайну.

— Зачем так страдать? — с недоумением воскликнула она. — Не лучше ли вам расстаться?

— Я не могу этого сделать из-за отца: известие о нашем разрыве убьет его.

— Но ведь ты не выйдешь замуж, не любя?

— Оставим этот разговор! Я не выйду за него, потому что не хочу испортить ему жизнь. Ему нужна богатая жена, чтобы он мог осуществить свои планы, достичь вожделенной цели. И я не желаю быть ему помехой и… не буду.

— Ты все еще его любишь?

— Сама не знаю. Иногда люблю, иногда ненавижу. Но всегда жалею: он несчастный человек, и сомневаюсь, будет ли он когда-нибудь счастлив.

— Но ведь так не может продолжаться.

— Как тяжела и безрадостна жизнь! А ведь еще совсем недавно, весной, я была так счастлива! Где оно, счастье мое, где? — с горечью вопрошала она и, словно не слыша утешений Нины, смотрела в окно на потемневший от фабричной гари снег.

Голые остовы деревьев гнулись под ветром и с жалобным, печальным стоном заглядывали в окно, как бы моля о помощи и милосердии.

— Что такое любовь? Чувство, которое спаивает, нерасторжимо связует души, или фантом, мираж, который может развеять малейший ветерок? Ведь я любила его! Любила, казалось, всем сердцем, всей душой. Но где же она, моя беззаветная любовь?

— В этой скорбной твоей жалобе.

— Что сталось с ней? Или сознание, что я не любима, убило ее? Но ведь муки, разочарование, раны, нанесенные изменой, якобы с новой силой возрождают и укрепляют любовь. Значит, то, что я принимала за любовь, не было ею, не могло быть. Наверное, я не способна на настоящее, большое чувство. — Она во всем винила себя, в себе искала истоки обрушившегося на нее несчастья.

— Видишь ли, любовь бывает разная. Тепличная любовь в обычных условиях погибает. Любовь-амеба прилепляется к любимому и до тех пор живет, пока черпает в нем силу. Иная любовь, как звук: не извлечешь его — и ее словно бы нет. Не кори себя, ты ни в чем не виновата.

Она не договорила: в комнату вошел Травинский и, не желая мешать, остановился на пороге.

— Ты будешь вечером дома?

— Я как раз хотел сказать тебе, что скоро ухожу. Сегодня суббота, и мы, как всегда, собираемся у Куровского.

— Эти сборища стали притчей во языцех. Чем вы там занимаетесь?

— Пьем и беседуем обо всем на свете. И при этом говорим только правду, как бы неприятна она ни была. Тон всегда задает Куровский.

— Странно, что вы на это идете. Потому что одно дело самому говорить, а другое — выслушивать о себе правду. Ведь самый беспристрастный человек никогда себя не обидит.

— Согласен, но мы, как это ни странно, и говорим друг другу правду, и выслушиваем ее.

— Это только лишний раз доказывает, что цивилизованного человека не могут удовлетворить фабрика, деньги, коммерция и время от времени он должен окунуться в холодную отрезвляющую купель, чтобы перестать обольщаться на свой счет.

— Ты права. Там бывает даже Кесслер. Он не упускает случая безнаказанно выругать нас и побравировать своими дурными наклонностями.

— Человек вообще любит порисоваться. Ему неважно, в хорошем или плохом свете выставить себя, главное привлечь внимание к своей особе.

XVIII

В гостиничном номере у Куровского почти вся компания была в сборе. Гости разместились вокруг большого круглого стола, уставленного бутылками и освещенного серебряными канделябрами со множеством свечей.

Травинский пришел вместе с Боровецким, как раз когда Кесслер разразился гневной филиппикой.

— Промышленность все равно не перейдет в ваши руки, сколько бы у вас ни было фабрик — одна или десять! — вещал он хриплым от ненависти голосом. Вам еще надо цивилизоваться, усвоить культуру производства, а пока ваши потуги просто смешны. Я хорошо вас знаю! Народ вы одаренный, недаром в Европе среди прославленных музыкантов и певцов добрая половина поляков. Но почему с вашей внешностью, аристократическими замашками вы не едете в Монако? Почему пропускаете сезон в Ницце, Париже, Италии? Там вами восхищались бы, а вы это так любите! Выставить себя напоказ, порисоваться, пустить пыль в глаза — вот что вам надо! Вся ваша жизнь, работа, искусство, литература — позерство! Вы нуждаетесь в зрителях, а когда их нет, разыгрываете благородство перед самими собой. Вы обанкротились, не нажив капитала. Ваше легкомыслие безгранично. Я сужу без предвзятости, на основании наблюдений, так сказать, патологоанатомического вскрытия, подтверждающего диагноз. Вы — дети, которые стараются казаться взрослыми.

Он замолчал и выпил вино, которое усердно подливал ему Куровский.

— Вы и правы и не правы. Если бы свинья, к примеру, взялась судить об орле, ее суждения были бы под стать вашим. Сравни она свою нечистоплотность, грязный свинарник, свою вульгарность, варварскую грубость, жестокую необузданную силу, отвратительное хрюканье, ум, направленный лишь на то, чтобы нажраться до отвала, так вот, сравни она все это с величественной красотой орла, с его вольнолюбием, стремлением парить в заоблачных высях над беспредельными просторами, — ничего, кроме презрения и ненависти она бы к нему не испытала.

— Все это низкое злопыхательство, вы не анализируете, а рычите и огрызаетесь как животное, — прибавил со своей стороны Куровский и подлил ему еще вина.

— Я ненавижу и презираю вас и потому ваше мнение мне безразлично.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул Мышковский, вскакивая с места.

— Оставь! Его ненависть — мерило нашей силы.

Кесслер ничего на это не ответил; развалясь в кресле, он читал какое-то смятое, испачканное письмо и зловеще усмехался.

— Что-то быстро исчерпали вы эту тему, — заметил Кароль.

— Мы терпим его брань, потому что он обнажает при этом свои слабые, детские зубенки. И воображает: коли обругает нас, выкажет презрение, расовое превосходство, мы от страха и отчаяния пропадем, отступим перед мудрыми, работящими цивилизованными и благородными немцами. Глупец! Он не понимает: народу для выживания, развития и победы нужно, чтобы его с ненавистью бичевали, окружали готовые накинуться и растерзать шакалы, а не ангелы, поющие гимн во славу любви и мира.

— По утверждению Пифагора, все в мире можно обозначить числом, так вот ты, Кесслер, — нуль, абсолютный нуль, — со злостью сказал Мышковский.

— Давайте выпьем! — предложил Мориц, который, как обычно, не принимал участия в общем разговоре.

Собравшиеся выпили раз, другой, закурили сигары, и наступила продолжительная пауза.

Молчание нарушил Травинский, имевший привычку высказывать парадоксальные суждения.

— Человек, которым движет корыстолюбие, — заговорил он своим звонким, приятным голосом, — это всего-навсего винтик в хорошо отлаженном общественном механизме. Он пополняет собой ряды серой человеческой массы, и его роль в прогрессе сводится к нулю, в лучшем случае, — к сохранению статус-кво. Он — потребитель цивилизации, но не ее творец.

— Вы что, сторонник исключительной роли личности в истории? — с живостью отозвался Высоцкий.

— Я только утверждаю, что своим развитием мир обязан выдающимся личностям, без них царили бы беспросветная тьма, хаос и разгул слепой стихии.

— А откуда берутся эти избранники? С луны что ли сваливаются с готовыми сводами законов, передовыми идеями, открытиями, изобретениями? Или они все-таки продукт этой самой серой массы, этих «потребителей» цивилизации? Если последнее справедливо, я кончил! — с вызовом сказал Высоцкий. Подкрутив усы, привычным движением обмахнув лацканы пиджака и спрятав в рукава манжеты, он приготовился таким образом к словесной схватке.

— Итак, ваше заключение? — спокойно спросил Травинский.

— Выдающиеся личности, о которых вы изволили говорить, все эти гении и корифеи науки, искусства, великие деятели, вдохновенные пророки и тому подобное — всего лишь орудия, при посредстве которых выражают себя породившие их нация, народ или государство. И величие их прямо пропорционально величию среды, из которой они вышли. Они, как линзы, и их назначение фокусировать чаяния, стремления и нужды своего народа. Поэтому трудно предположить, чтобы среди папуасов мог родиться Коперник или Гене-Вронский[62].

— С таким же успехом, я могу доказать обратное, а именно: что гении — отнюдь не порождение своей нации. Но сперва я расскажу вам старинную легенду о том, как на земле появились избранные натуры. Так вот, в незапамятные времена с людьми, зверьем стало твориться что-то неладное; в лесах, под водой, на земле и под землей — словом, во всей вселенной нарушился извечный порядок. Настало царство Хаоса и чад его: Зависти, Насилия, Ненависти, Голода и Мора. Все враждовали со всеми, стенания и плач, огласившие необъятные земные просторы, вывели из задумчивости Индру, обитавшего в надзвездных высях. Долго слушал он, долго взирал на Землю. И сердце божества исполнилось жалости, из глаз потоками хлынули слезы и рассеялись в запредельных высях. Но несколько жемчужных капель упали на землю и породили и до сих пор порождают великих людей. Они ведут несчастное, заблудшее человечество к свету, возвращая его в лоно Индры. Порожденные Божеским милосердием, они сами — воплощенное милосердие, разум, любовь и несут человечеству избавление.

— Чудесная сказка, но не больше того! — воскликнул Высоцкий.

Они горячо заспорили, не прервался спор и за ужином, который вскоре подали. Но когда к разговору присоединился Куровский, а вслед за ним и остальные, они поумерили свой пыл.

Только Боровецкий был какой-то осоловелый, говорил мало и, казалось, не слушал, о чем говорят, зато много пил и с досадой поглядывал на собравшихся: ему хотелось остаться наедине с Куровским. Но об уходе никто не помышлял, особенно теперь, за черным кофе, когда Куровский был в ударе. Поглаживая посеребренную сединой бороду и блестя светло-карими глазами, которые разгорались по-тигриному, по мере того как он входил в раж, он сыпал афоризмами.

Вот некоторые из них:

«Берегись благонравия, оно навевает скуку».

«Добродетель хороша, если слегка приправлена пороком».

«Жаждущий справедливости может приобрести ее за деньги».

«Чем деист отличается от атеиста? Разной степенью глупости».

«Даже самый отъявленный негодяй иногда щупает себя: не выросли ли у него ангельские крылья».

«В Лодзи все заповеди соблюдают, кроме одной: не укради».

«Истина слишком дорога, чтобы восторжествовать в цивилизованном обществе».

«Мы подчиняемся законам и уважаем их, так как они опираются на штыки».

«У нас души варваров, инстинкты дикарей; мы не доросли до современной цивилизации. Она для нас как одежда великана для карлика».

«Наши знания — как спичка, горящая во мраке вечности».

«Посвятивший себя служению одной идее, пусть не хвастается: он просто не способен на большее».

«Нет добрых и злых, есть умные и глупые».

Кесслеру надоело это слушать, и, передернув плечами в знак презрения, он сказал:

— Забавляетесь словами, как маленькие дети мыльными пузырями. Я пошел!

— Что ж, это верно, — заметил Куровский, но что он имел в виду, было не ясно.

Кесслер остался.

Разговор перешел на литературу, и тут тон задавал Мышковский.

— Песня была всегда и будет, и она важней пособия по пряже камвольной шерсти! — сказал он, адресуя свои слова Боровецкому, который подтрунивал над горячими поклонниками литературы. — Впрочем, не в этом дело. — Он встал и, посмотрев на собравшихся каким-то грустным взглядом, прибавил: — Выпейте за мое здоровье, завтра утром я уезжаю в Австралию.

Все засмеялись и выпили.

— Не смейтесь! Честное слово, завтра я навсегда покидаю Лодзь, — повторил он совершенно серьезно.

— Как? Зачем? Куда? — посыпались вопросы.

— Куда глаза глядят! Зачем, спрашиваете? Чтобы быть подальше от Европы с ее промышленным прогрессом. Хватит с меня, я погибаю, задыхаюсь, вязну в этом болоте. Еще два-три года, и я заживо сгнию тут, а мне хочется жить, потому и уезжаю. Начну там новую человеческую жизнь.

— Зачем? — не унимались собравшиеся, удивленные и взволнованные столь необычным решением.

— Затем, что меня заела тоска, осточертела тирания законов, обычаев и нравов, осточертело само общественное устройство, вкупе со старой шлюхой Европой. Ложь опротивела мне и все эти условности, которые опутывают человека и не позволяют ему быть самим собой. Я принимаю все это слишком близко к сердцу, и у меня нет больше сил терпеть.

— Думаете, в другом месте лучше будет?

— Надо самому в этом убедиться. Будьте здоровы!

Прощаясь с ним, его уговаривали остаться: несмотря на свои странности, он пользовался любовью и уважением.

Один только Куровский смотрел на него молча.

— Правильно делаете, — шепнул он ему и поцеловал. — Если бы я не считал своим долгом держать оборону, пока хватит сил, до победного конца, я последовал бы вашему примеру. Напишите, если понадобятся деньги.

— У меня, черт возьми, есть огромное богатство — сильные руки и ясная голова! Ведь я еду туда не за женщинами волочиться, а чтобы жить свободно, по своей воле. Не поминайте меня лихом! И не гонитесь за наживой, иначе вконец испортите себе жизнь, превратитесь во вьючных животных, в придаток машин. Чрезмерный труд опустошает человека.

Расцеловавшись со всеми и особенно сердечно — с Куровским, он ушел, посмеиваясь, чтобы скрыть волнение.

— Сумасшедший! — пробормотал с презрением Кесслер и удалился вместе с Морицем и Высоцким.

Боровецкий остался наедине с Куровским.

Опечаленный отъездом Мышковского, Куровский уставился затуманенным взглядом вдаль.

— Я задержу тебя на одну минутку, — сказал Кароль.

— Садись. До утра еще много времени. — И он указал на запотевшее окно, за которым едва брезжил рассвет.

Боровецкий заговорил о фабрике, о своих делах, о том, что хочет избавиться от компаньонов, о заговоре против него и в заключение предложил Куровскому вступить в дело.

Тот долго раздумывал, интересовался разными подробностями и наконец сказал:

— Согласен, но при одном условии… Предупреждаю заранее, возможно, оно покажется тебе странным, но я придаю ему большое значение.

— Ну говори!

— Можешь не принять его, но отнесись к этому спокойно, по-деловому… как коммерсант.

— Любопытно!

— Условие таково: не женись на Анке!

Боровецкий вскочил, его лицо залил румянец внезапной, ошеломляющей радости. У него было желание броситься Куровскому на шею, но он быстро овладел собой и с оскорбленным видом взялся за шляпу.

— Я просил тебя отнестись к моему предложению спокойно и по-деловому. Впрочем, давай поговорим откровенно. Мы слишком давно знакомы, и нам ни к чему играть в прятки.

— Хорошо, будем говорить откровенно.

— Я негласно стану твоим компаньоном, помогу выплатить долги и избавиться от дольщиков, а ты откажись за это от Анки и женись на другой, хотя бы на той же Маде Мюллер.

— А ты — на Анке?

— Это уж мое дело. Там видно будет. А ты не мучай ее и освободи от обещания стать твоей женой. Ведь ей очень тяжело, а сама она об этом не скажет.

— Я давно бы так поступил и уже не раз думал и не перестаю об этом думать. Но боюсь, как бы при ее впечатлительности и к тому же…

— К тому же, мне кажется, она вас не любит, и вы оказали бы ей большую услугу.

— Об этом мне лучше знать, — сказал Кароль, задетый его словами.

— Вы ведь тоже ее не любите.

— Тут я позволю себе повторить ваши слова: это — мое дело. Во всяком случае, пока она сама не откажет мне, я не перестану считать себя ее женихом и в скором времени женюсь. Странно, как вы могли предложить мне такую сделку! — неожиданно возмутившись, закончил он.

— Простите! Наверно, я выпил лишнее и не сумел привести убедительные доводы. Спокойной ночи!

Куровский пожал ему руку и, позвонив, велел закладывать лошадей.

— Бедная Анка! — с сожалением прошептал он.

XIX

— Загляну на минутку на фабрику и пойду с вами. Что-то не хочется возвращаться домой, — сказал Кесслер Морицу, когда они расстались с Высоцким.

— Может, зайдете ко мне выпить чаю?

— Ладно. Не пойму, что со мной происходит… прошептал Кесслер, нервно вздрагивая.

Они медленно шли пустынными, словно вымершими улицами. На крышах лежал снег и тонкой, смерзшейся коркой покрывал тротуары и мостовые. Город окутывала наводящая уныние, серая мгла, сквозь которую с трудом пробивался мутный зимний рассвет. Фонари уже потушили. В полумраке стирались, расплывались очертания предметов, и лишь изредка сверкал огонек и тотчас гаснул.

— Вам непременно надо на фабрику?

— Да, цеха работают в ночную смену.

— Простите, что вмешиваюсь, но на вашем месте, я поостерегся бы заходить к Малиновскому. У него вид злобного цепного пса.

— Он — дурак! Содержание его дочки обходится мне в пять тысяч рублей в год, а он еще рычит на меня.

— Один раз он уже побывал в Сибири, — заметил Мориц.

— Ничего он мне не сделает. Я получил от него письмо и хочу лично дать ему ответ. — Кесслер злобно ухмыльнулся.

— Насчет Зоськи?

— Да.

— А револьвер вы захватили?

— Слишком много чести для этого польского пса! Довольно с него и пинка. Уверяю вас, он и не подумает огрызаться. Ему просто надо получить отступного за дочь. Мне не впервой улаживать такие дела, — самодовольно сказал он и вздрогнул, но не от страха — это чувство было ему незнакомо — а от какой-то смутной тоски и душевного пресыщения.

Он смотрел на серое небо, на унылые, словно вымершие, дома, вслушивался в странно-тревожную тишину спящего города.

Но на залитом электрическим светом фабричном дворе, где жизнь била ключом, среди неустанного гула станков он снова обрел спокойствие.

— Подождите меня здесь, я сейчас вернусь.

В похожем на башню машинном отделении было полутемно, — единственная лампочка на закопченной стене тусклым светом озаряла ходившие взад-вперед поршни и нижнюю часть маховика, который вращался с бешеной скоростью, грозно поблескивая стальными спицами. Его вой и свист сливались в дикий гимн сокрушительной силе.

— Малиновский! — стоя в дверях, позвал Кесслер, но лязг железных челюстей машины заглушил его голос.

Малиновский, в длинной блузе, сгорбившись, с масленкой и тряпкой в руке, толокся около машины, обихаживая это чудовище. Он следил глазами за его движениями, словно на дне бушующего моря, оглушенный адским шумом, а оно, как в белой горячке, металось с ревом, сотрясая стены и наводя ужас.

— Малиновский! — громче крикнул Кесслер.

Тот отставил в сторону масленку и лампу, подошел ближе и, спокойно глядя на Кесслера, вытер руки о блузу.

— Ты писал мне? — грозно спросил Кесслер.

Он утвердительно кивнул.

— Чего тебе надо? — грубо проговорил Кесслер, выведенный из себя спокойствием Малиновского.

— Что ты сделал с Зоськой? — прошипел Малиновский и шагнул к нему.

— А-а! Говори, чего тебе надо? — повторил Кесслер, невольно пятясь к двери.

Но Малиновский преградил ему дорогу.

— Ничего… Я только отплачу тебе за нее, — спокойно прошептал тот.

Глаза его сверкнули сталью, а сильные, похожие на поршни, руки сжались в кулаки.

— Прочь! Не то башку раскрою! — Кесслера охватил страх: в глазах Малиновского он прочел свой смертный приговор.

— Только попробуй!.. — зловеще пробормотал Малиновский и придвинулся к нему вплотную.

С минуту они смотрели друг на друга, как два тигра, готовые к страшному прыжку.

Глаза у них сверкали, точно стальные спицы маховика, в полутьме напоминавшие оскаленные клыки.

Чудовище-колесо, как некий мерзкий гад, неистово билось в тенетах бликов, искр, теней, словно стремилось вырваться на волю из этих несокрушимых, вздрагивающих стен.

— Прочь с дороги! — взревел Кесслер и одновременно нанес Малиновскому кастетом такой страшный удар, что того отбросило к стене, но он удержался на ногах и с быстротой молнии налетел на Кесслера, схватил стальными пальцами за горло и с силой отшвырнул к противоположной стене.

— Ты… стервец… — хрипел Малиновский и душил его.

У Кесслера хлынула горлом кровь.

— Пусти… пусти… — с трудом выдавил он из себя.

— Попался… попался… Теперь я тебя прикончу… — растягивая слова, шептал Малиновский, и пальцы его невольно разжались. Воспользовавшись этим, Кесслер в приступе дикой ярости накинулся на него, и оба упали.

Но Малиновский не отпускал его, и, сцепившись, как два медведя, они с глухим ревом катались по полу, бились головами об асфальт, ударялись о стены, основание маховика, пинали друг друга ногами, впивались зубами в лицо, кусали плечи, воя от боли и бешенства.

Ослепленные смертельной ненавистью, свирепо рыча, они падали, снова вскакивали, катились чудовищным, окровавленным клубком, который то разворачивался, то сворачивался. Яростная схватка не прекращалась ни на миг рядом с глухо шумевшим маховиком, готовым в любую минуту схватить их стальными клыками.

Но продолжалась она недолго. Малиновский одерживал верх; он с такой силой сжал Кесслера, что сломал тому ребра и грудную клетку. Кесслер из последних сил впился зубами ему в горло.

Но вот оба с диким воем одновременно вскочили на ноги, тела их сплелись и рухнули на поршни, на мелькавшие с молниеносной быстротой спицы махового колеса, которое подхватило их, затянуло, подбросило к потолку и в мгновение ока разорвало в клочья.

Среди вздрагивающих стен еще не замер крик, а они уже были мертвы. Окровавленные клочья их тел вращались вместе с колесом, отскакивали к стенам, свисали с поршней, мелькали в воздухе, а огромное чудовище продолжало крутиться с бешеной быстротой и злобно рычало, бессильное освободиться от сковывающих его пут.

* * *

В тот ненастный день из низко нависших над землей, тяжелых, свинцовых туч шел дождь со снегом, дул леденящий, пронизывающий ветер, и за гробом Малиновского следовала лишь небольшая кучка друзей и знакомых Адама.

Адам вел под руку обезумевшую от горя мать с заплаканным, опухшим от слез лицом, за ними шла чета Яскульских со старшими детьми да несколько соседок по бараку.

Они шли по мостовой за одноконными дрогами, которые подскакивали на выбоинах, разбрызгивая во все стороны черную жидкую грязь.

Медленно подвигалась похоронная процессия по Пиотрковской улице, запруженной тяжело груженными подводами и экипажами. По тротуарам сновали толпы людей в темной, заляпанной грязью одежде, на землю, на колыхавшиеся на ветру зонтики прохожих струями стекала с крыш вода. Хлопья мокрого снега облепили с одного бока катафалк и гроб.

Блюменфельд, Шульц и остальные музыканты из их компании шагали по тротуару. Шествие замыкал Стах Вильчек с каким-то незнакомым мужчиной, с которым он без умолку толковал о своих делах.

Горн — он тоже был на похоронах — с грустью оглядывал идущих за гробом в надежде увидеть Зоську, но тщетно: никто не знал, что сталось с ней после смерти Кесслера.

За городом к похоронной процессии присоединилось десятка полтора работниц; они затянули жалобную песню; молитвенных песнопений не было, так как Малиновского хоронили без ксендза. Церковь отреклась от него, как от самоубийцы и душегуба, и может, оттого на всех лицах читалось какое-то особенно безысходно-горестное выражение.

По мере отдаления от города из проходов и закоулков стекалось все больше людей; прямо от станков, грязные, посинелые от холода присоединялись они к процессии и сомкнутыми, грозными рядами шли за гробом своего товарища.

Порывистый ветер относил в сторону звуки жалобной песни, хлестал дождь со снегом, холод пронизывал до костей.

В аллеях кладбища голые деревья стонали под напором ветра, и в надрывающей душу песне звучали жалоба и безутешное горе.

Под аккомпанемент унылого шума голых деревьев, мимо пышных надгробий, по месиву из прелой листвы, грязи и снега похоронная процессия торопливо подвигалась в глубь кладбища, туда, где хоронили «отверженных» и где среди засохшего чертополоха и коровяка горбилось несколько могильных холмиков.

Гроб быстро опустили в могильную яму, на крышку со стуком посыпались комья мерзлой желтой глины, шквалом взметнулись плач и причитания, заглушив на миг громкую молитву коленопреклоненных рабочих.

Ветер внезапно стих и больше не раскачивал деревья, с хмурого, затянутого тучами неба мириадами белых мотыльков летели на землю тяжелые хлопья снега; оседая на одежде, могилах, они покрывали все унылой, белой пеленой.

Из Лодзи сквозь снежную завесу глухо доносились фабричные гудки, возвещая вечерний перерыв.

— Что с Зоськой? — спросил Блюменфельд у Вильчека, когда они возвращались с кладбища.

— На панель пойдет. Узнав о смерти Кесслера, она пришла в ярость из-за того, что по вине отца ей придется искать нового покровителя. Впрочем, кажется, о ней уже позаботился Вильгельм Мюллер.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — поинтересовался Горн, присоединяясь к ним.

— Ищу какое-нибудь новое дело. От Гросглика я ушел, а торговля углем мне порядком надоела.

— Говорят, вы продали участок Грюншпану?

— Продал, — буркнул он и, как от мучительной боли, стиснул зубы.

— Что, никак он вас надул?

— Надул, надул! — повторил Вильчек, словно это признание доставляло ему удовольствие. Продал за сорок тысяч, получил чистыми тридцать восемь с половиной, но все-таки он надул меня! И я ему этого никогда не прощу!

Он поднял воротник шубы, заслоняя пылавшее возмущением лицо и защищаясь от снега, который валил все гуще и больно сек по глазам.

— Ничего не понимаю: такую уйму денег получили, а говорите: вас надули?!

— Вот именно! Послушайте, как было дело: когда уже подписали купчую, а деньги лежали у меня в кармане, этот жид, чтоб ему ни дна ни покрышки! — жмет мне руку… и благодарит… за великодушие. Отдаю, говорит, должное вашему уму, но считать вы умеете только до сорока тысяч. И смеясь, уверяет меня, что готов был заплатить все пятьдесят, так как земля нужна ему позарез. Так глупо позволить провести себя! И теперь они вдобавок еще потешаются надо мной!

Он замолчал и немного отстал, чтобы справиться с душившей его бессильной яростью.

Дело было даже не в деньгах, просто он никак не мог пережить, что обманут каким-то Грюншпаном. И его самолюбие невыносимо страдало.

Ему никого не хотелось видеть и, сдержанно попрощавшись с приятелями, он сел на извозчика и поехал домой. Жил он все в той же лачуге, так как деньги заплатил вперед, до весны.

В доме было холодно, сыро, и, едва высидев в одиночестве до вечера, он отправился на Спацеровую, где теперь постоянно столовался, рассчитывая завязать полезные знакомства и получить доступ в так называемое хорошее общество.

Но вместо обычного оживления, сегодня здесь царила печаль. Кама без слез не могла смотреть на Малиновского и то и дело выбегала в гостиную, чтобы там выплакаться. Малиновский, проводив мать домой и оставив ее на попечение родни, ушел и, несколько часов проскитавшись по городу и устав, явился сюда, как обычно, к чаю, надеясь, что в атмосфере доброжелательства ему станет легче.

Он сидел за столом, глядя в одну точку. Его зеленые глаза потемнели, словно он видел перед собой страшную картину гибели отца, которая рисовалась в воспаленном мозгу.

Он не проронил ни слова; сочувствие окружающих, соболезнующие взгляды, приглушенный шепот, плач Камы подействовали на него так, что он, не прощаясь, выбежал в прихожую и разрыдался.

Горн и Вильчек выскочили следом и отвезли его на квартиру, где вскоре собралась вся их компания.

Долго сидели они молча, но вот Блюменфельд взял скрипку и тихо, пианиссимо, стал играть ноктюрн Шопена. Играл долго, проникновенно, и Адам, заслушавшись, немного успокоился.

Пришедший позже Давид Гальперн, желая утешить его, с глубокой верой заговорил о Божьем милосердии и справедливости.

Все благосклонно слушали, кроме Вильчека, который сразу же ушел, ибо, снедаемому лютой ненавистью к Грюншпану, ему ни до чего и ни до кого не было дела.

В продолжение двух недель целыми днями он бродил по Лодзи, обдумывая план мести фабриканту.

Он поклялся себе отомстить ему и теперь только ждал подходящего случая. Ни бить, ни лишать его жизни он не собирался, полагая это глупостью; месть должна была заключаться в том, чтобы побольней ударить Грюншпана по карману. И чутье подсказывало ему: если он докопается до истинной причины пожара на фабрике Гросмана, то тем самым нанесет своему обидчику удар в самое сердце.

Он был уже на верном пути, но жажда безотлагательной мести не давала ему покоя, и он решил тем временем рассказать Боровецкому о заговоре Гросглика и махинациях Морица, стремившегося оттягать у него фабрику.

И вот однажды, принарядившись, он отправился навестить Анку и пана Адама, рассчитывая застать у них Кароля.

Анка обрадовалась ему, так как с ним были связаны воспоминания о Курове, и провела его к пану Адаму.

— А, Стах! Как поживаешь? Хорошо, что пришел… — говорил старик, протягивая ему руку, которую тот невольно по старой памяти поцеловал.

А когда разговор зашел о Курове, где Вильчек недавно побывал, Анка подсела поближе и внимательно слушала его рассказ.

— Ну, а твои-то дела как? — спросил пан Адам, когда он кончил.

— Неплохо, для начала совсем неплохо, — небрежным тоном сказал Вильчек и, желая произвести на них впечатление, упомянул, как бы между прочим, о вырученных сорока тысячах.

— Ну Бог в помощь, Стах! Наживай хоть миллионы, лишь бы не на несчастье людей.

Снисходительно улыбнувшись, Вильчек стал подробно излагать свои планы, к месту и не к месту называя тысячные суммы и как бы вскользь упоминая о знакомствах с миллионерами. Словом, нарисовал впечатляющую картину своего будущего, но был в своем бахвальстве смешон.

Анка, выслушав его, иронически улыбнулась, а пан Адам был неподдельно удивлен.

— Как странно все устроено! — воскликнул он. — Помнишь, Стах, как ты у нас телят пас и ксендз чубуком тебя по лбу стукал?

— Как не помнить… — пробормотал Вильчек и покраснел под устремленным на него Анкиным взглядом.

Напоминание о прошлом испортило ему настроение, и он собрался уходить, но перед тем осведомился о Кароле.

— Пан Кароль уехал в Берлин и вернется только через несколько дней, — отвечала Анка, наливая ему чай.

— Скажи-ка, съел ты тогда штрудель у старухи-еврейки или нет? — продолжал предаваться воспоминаниям пан Адам.

Вопрос этот был неприятен Вильчеку, и, не ответив, он наскоро выпил чай и поспешил уйти.

«Вечно будут мне колоть глаза моим прошлым», — подумал он, разозлившись на старика и на весь мир.

Пан Адам еще долго разговаривал о нем с Анкой и никак не мог взять в толк, как это, к примеру, такой вот Вильчек, который пас у них скот и которого он не раз поколачивал, стал теперь обеспеченным человеком и, как ровня, приходит к ним в гости.

Демократ по убеждениям, он не мог этого понять, верней, такое равенство было ему не по душе.

— Слишком уж они вознеслись! — сказал он в заключение. — Дворянство Бога тешило, а эти, сдается мне, тешат дьявола. Что ты на это скажешь, Анка?

XX

Боровецкий приехал в Берлин.

Люция засыпала его телеграммами, грозя покончить с собой, если он не приедет хотя бы на несколько часов.

Он согласился тем охотней, что надеялся отдохнуть денек-другой вдали от фабрики, которая была в полном ходу.

Усталость и постоянные неприятности вконец измотали его.

С Люцией он виделся дважды в день. И эти свидания были для него сущей мукой: она очень подурнела, и он с едва скрываемым отвращением смотрел на ее обезображенную, располневшую фигуру, с трудом заставлял себя целовать ее обрюзгшее, в желтых пятнах лицо.

Она почувствовала это, и их встречи неизменно кончались слезами и горькими упреками.

И оба невыносимо страдали.

Она любила его с прежней силой, но это была уже не прежняя очаровательная, страстная возлюбленная — непосредственная, трогательно-наивная, поражавшая его своей деликатностью. Красавица Люци — гордость Лодзи — превратилась в вульгарную и невоспитанную местечковую еврейку. Стала крикливой, агрессивной и явно поглупела.

Так преобразило ее будущее материнство, выявив некие национальные черты, которые явно ее не красили.

Кароль со страхом наблюдал в ней эти перемены, но чувство вины заставляло его подавлять в себе нараставшие отвращение и неприязнь, и он довольно спокойно сносил ее капризы и выходки.

При каждой встрече она упрекала его в том, что он сделал ее несчастной и она может умереть родами. Ей доставляло удовольствие терзать себя и его, постоянно напоминая, что он отец будущего ребенка. Но кончались эти сцены тем, что в порыве страсти она бросалась ему на шею.

Через несколько дней терпение его иссякло, и он простился с ней, хотя уезжать из Берлина еще не собирался.

И только теперь он отдыхал по-настоящему дни и ночи напролет кутя и бездумно развлекаясь.

Как-то вернувшись под утро, он заснул, а в полдень его разбудил стук в дверь: рассыльный принес ему телеграмму.

«Приезжай. Фабрика горит. Мориц», — прочел он, еще не придя в себя спросонья.

Вскочив с постели, он быстро оделся и медленными глотками стал пить остывший чай, глядя в окно на противоположную сторону улицы; и только через несколько минут осознал, что держит в руке какую-то бумажку и, развернув ее, прочел еще раз.

— Фабрика горит! — закричал он не своим голосом и бросился в коридор, словно торопясь на помощь, но, добежав до лифта, опомнился и взял себя в руки.

Он заказал экстренный поезд и в страшном волнении ждал в маленьком привокзальном ресторанчике, когда его подадут.

Всем своим существом он был на пожаре и не отдавал себе отчета в том, что говорит, пьет, делает. Однако, когда ему доложили, что поезд подан, это дошло до его сознания, и он сел в вагон. Он понимал также, когда его о чем-нибудь спрашивали, но ответить не мог: в мозгу помимо воли беспрестанно стучало: «Фабрика горит! Фабрика горит!»

Паровоз, к которому были прицеплены спальный и багажный вагоны, как пришпоренный конь, рванулся от платформы и на всех парах помчался в заснеженную даль.

Когда на какой-то станции поезд ненадолго остановился, Кароль телеграфировал Морицу, чтобы тот извещал его депешами о ходе пожара.

И паровоз снова устремился вперед.

Станции, города, реки, холмы, леса мелькали как в калейдоскопе, призрачными тенями исчезая во мраке ночи.

Почти нигде не задерживаясь, поезд мчался, как дикий зверь с налитыми кровью глазами. Выбрасывая снопы огненных искр под надсадное пение поршней и яростный перестук колес, летел он вперед, преодолевая пространство и разрывая темноту.

Боровецкий стоял, прижавшись лицом к окну, и вглядывался в мелькавшие во мраке неясные очертания предметов, в убегавшие назад заснеженные просторы.

В Александрове, где он пересел на другой, тоже экстренный поезд, ему вручили телеграмму с одним только словом: «Горит».

Была глубокая ночь.

Он заслонил свет и прилег, но уснуть не мог: в голове проносились какие-то гуманные картины, наполняя все его существо тревогой, и было это тем мучительней, что никак не удавалось разглядеть их, запомнить — они расплывались и бесследно исчезали, а его непрерывно била дрожь.

Он вскочил, выкрутил фитиль в лампе и, вынув блокнот, попытался подвести баланс. Но представив себе истинное положение дел, ужаснулся и прекратил подсчеты.

Страховая премия позволит покрыть долги, вернуть деньги компаньонам и Анке. Но что до собственного капитала, возможности и впредь трудиться на своей фабрике, тут цифры ничего хорошего ему не сулили.

Думать об этом не хотелось, но, как ни старался он забыть, ничего не получалось: зловещие цифры лезли в голову и мельтешили перед воспаленными глазами.

«Как быть?» — стучало в голове, но лихорадочное нетерпение мешало сосредоточиться, связать воедино обрывки мыслей.

Глядя во тьму, кляня, подгонял он мчавшийся поезд, и разгоряченное воображение опережало его, в тысячный раз перенося в Лодзь и являя взору зрелище пожара. Он слышал треск и грохот рушившихся строений, видел языки пламени, пожиравшие плоды его трудов, и, причиняя адские муки, в душе его тоже бушевал пожар.

Он то вскакивал и метался по вагону, натыкаясь, как пьяный, на стены, то снова ложился и долго не мигая смотрел на свет, и тогда ему начинало казаться, что он и паровоз — единое целое и они вместе мчатся вперед; он нутром ощущал каждый оборот колес, жар паровозной топки, этот адски напряженный труд и наслаждался безумным бегом в ночи по пустынным зимним просторам.

Время тянулось медленно, страшно медленно.

Опустив окно, он высунулся наружу в темень и мороз. Холодный пронизывающий ветер дул с заснеженных полей и хлестал его по пылающему лицу, а отсвечивавшие белизной просторы навевали уныние и тоску.

Поезд летел с быстротой молнии и громоподобным грохотом. Спящие полустанки, деревушки под снегом, опушенные инеем леса, бесконечная цепь фонарей на переездах, мерцавших во мраке, как пузыри на воде, — все убегало вспять, словно в страхе перед чудовищем.

«Горит», — гласила третья телеграмма, полученная в Скерневицах.

Боровецкий порвал ее и бросил на пол.

Выпил бутылку коньяка, но не забылся: тревога не отпускала.

Как к божеству, взывал он к паровозу, заклиная ехать быстрее.

Он чувствовал себя совершенно разбитым, сердце кололо, болели мускулы, нервы разошлись так, что дрожали колени, и мысли раскаленными остриями язвили мозг. Без устали ходил он от одного окна к другому, присаживался то тут, то там, снова вскакивал и все смотрел на унылые, бескрайние просторы, тщетно силясь прозреть тьму морозной зимней ночи.

С бьющимся сердцем вглядывался он в проносившиеся мимо станции, как бы по наитию отгадывая в темноте их названия.

Мучительная тревога все росла, ни на миг не затихая, и, словно острыми когтями, терзала нутро, дергала нервы, причиняя невыносимую боль.

Порой он задремывал, но от страха тотчас просыпался в холодном поту и еще острей ощущал свою полнейшую беспомощность.

Но усталость брала свое, и он уже плохо сознавал, где он и что с ним; как сквозь сон смотрел он на бледный зимний рассвет, который зеленоватым ликом заглядывал в окна вагона, лениво влекся по снежным просторам, прогоняя мрак с полей. Все явственней проступали контуры лесов, в пробуждавшихся деревнях сверкали огоньки, но вот с востока наплыла грязно-бурая туча, повалил густой снег, и все затянуло сплошной серой пеленой.

В Колюшках телеграммы не было.

Превозмогая усталость, Кароль умылся и постарался успокоиться.

Он заставил себя мыслить логически, и, казалось, эго удалось, но окончательно побороть тревогу и нетерпение не мог, и по мере приближения к Лодзи они возрастали.

Его переполняла горечь.

Многолетний упорный труд, надежды, мечты, будущее — все пошло прахом, улетучилось с дымом.

Мука была тем нестерпимей, чем сильней ощущал он свое бессилие, чем больше возмущался беспощадной, безжалостной судьбой.

Валил густой снег и, хотя уже рассвело, ничего не было видно.

Поезд мчался с бешеной скоростью, словно в клочья разрывал окутавшую землю снежную пелену, а Боровецкий, высунувшись в окно, хватал запекшимися губами морозный воздух и за белой завесой пытался разглядеть очертания фабрики. Он дрожал от нетерпения и, чтобы не закричать, кусал руки.

А паровоз, словно разделяя его тревогу, как одержимый, мчался вперед. Судорожно дергаясь, выдыхал клубы дыма, скрежетал поршнями, хрипел от усилий и летел, подобный гигантскому гудящему жуку, летел, словно обеспамятев, среди снежных просторов в бесконечность.

XXI

В день пожара Анка, как обычно в послеобеденную пору, сидела около пана Адама, который был как-то особенно раздражен и беспокоен. Он беспрерывно осведомлялся о Кароле, жаловался на удушье и боль в сердце.

Было пасмурно, несколько раз принимался идти снег, но к вечеру он прекратился, зато усилился ветер. Раскачивая в саду деревья, ветер задувал в окна, со свистом проносился по веранде, на которую выходили окна комнаты, где лежал больной.

К вечеру ветер улегся и наступила глубокая тишина, в которой лишь отчетливей слышался гул работающих фабрик.

— Когда приедет Кароль? — слабым шепотом опять спросил старик.

— Не знаю, — отвечала Анка, расхаживая по комнате и поглядывая в окна.

Ею овладела какая-то странная усталость, безразличие и невыразимая тоска, словно бы навеваемая грязно-серой тьмой, окутавшей Лодзь.

Неделями не выходила она из дома и, сидя около постели пана Адама, в мучительном ожидании гадала, чем все это разрешится.

И сейчас в полутемной комнате, пропитанной запахом лекарств, мнилось ей: пытке ожидания не будет конца.

Она смирилась, покорилась судьбе и, замкнувшись в себе, предавалась самой безысходной скорби — скорби самоотречения.

Больной вполголоса читал вечернюю молитву, но она не присоединилась к нему, словно не слышала, оцепенело глядя в окно на заснеженный сад и кирпичные стены фабрики.

И вдруг увидела: от калитки в фабричном заборе с громким криком бежит человек.

Она выскочила в прихожую.

— Пожар! — выдохнул Соха.

— Где? — спросила она, прикрыв дверь, чтобы не услышал больной.

— На фабрике! Загорелось в сушильне, на четвертом этаже!

Ни о чем больше не спрашивая, в безотчетном порыве бросилась она на фабрику и сразу же за калиткой увидела красные языки огня, вырывавшиеся из окон четвертого этажа.

На дворе творилось что-то невообразимое. Обезумевшие люди с криком выбегали из корпусов, в окнах лопались стекла, и наружу вместе с клубами едкого черного дыма вырывалось пламя, лизало рамы и достигало крыши.

— Отец! — вскрикнула она в ужасе, вспомнив о больном, и побежала домой.

Но теперь уже и на веранде слышны были крики, и напротив окон на фабричной крыше виднелся огонь.

— Анка, что случилось? — с беспокойством спросил старик.

— Ничего особенного… Кажется, что-то произошло на фабрике Травинского, — поспешно ответила она, зажгла лампу и дрожащими руками опустила шторы.

— Барышня!.. Господи, спаси и помилуй!.. Там… — В комнату с воплем вбежала служанка.

— Тише! — прикрикнула на нее Анка. — Зажги лампу, темно.

— Так ведь она горит…

— Верно… Ступай… Я позову, если будет нужно…

Глухой, смутный шум пожара нарастал и, становясь все громче, проникал в комнату.

— Боже, Боже! — в растерянности шептала она, не зная, что сделать, чтобы больной не услышал этого шума.

— Анка, пригласи к чаю пана Макса.

— Хорошо. Сейчас напишу к нему.

Натыкаясь на стулья, она кинулась к секретеру, со стуком выдвигала и задвигала ящики, уронила на пол цветочный горшок, потом — тяжелую папку с бумагами, а когда стала поднимать, опрокинула несколько стульев и в поисках чернил металась по дому, громко топая и хлопая дверями.

— Что ты сегодня вытворяешь!.. — проворчал старик.

Туговатый на ухо, он с беспокойством прислушивался к необычным звукам, проникавшим в комнату.

— Такая уж я неловкая… Это даже Кароль заметил, — оправдывалась она, заливаясь беспричинным смехом.

Чтобы взглянуть на фабрику, она вышла в соседнюю комнату и невольно вскрикнула: бушующее море огня, наводя ужас, разливалось все шире, вздымалось все выше.

— Что с тобой? — спросил старик.

— Так, пустяки… Ударилась об дверь, — прошептала она и, чтобы придать правдоподобие своим словам, схватилась за голову.

Ее трясло, как в лихорадке, и она едва держалась на ногах.

Возвещая о своем прибытии хриплыми звуками рожков, промчалась вскачь пожарная команда.

— Анка, что это?

— Подвода прогрохотала мимо, — отвечала она.

— А мне как будто музыка послышалась…

— Это звон бубенцов… Бубенцы на санях… Может, почитать вслух?

Он утвердительно кивнул.

Нечеловеческим усилием воли утишив бушевавшую в душе бурю, она читала намеренно громко.

— Я слышу… не кричи так… — с раздражением прошептал пан Адам.

Не обратив внимания на его слова, она читала дальше. Но не понимала смысла, даже букв не различала; то была какая-то лихорадочная импровизация, в то время как всем существом, последними проблесками сознания она внимала доносившимся с пожара воплям, грохоту, треску огня.

Хотя в комнате горела лампа, кровавое зарево уже просвечивало сквозь шторы.

Но она продолжала читать. У нее от волнения раскалывалась голова, замирало сердце, на побледневшем, покрытом потом лице застыла маска ужаса, под сведенными бровями лихорадочным блеском горели глаза, голос ежеминутно прерывался и дрожал. Ее терзала, душила, корежила такая жуткая, нестерпимая боль, что она была близка к помешательству.

Однако она еще владела собой.

А в комнате все отчетливей слышались крики и от грохота падающих стен и перекрытий содрогался дом.

«Тише… тише… тише… Господи Иисусе, смилуйся!..» — из последних сил взывала она к Божьему милосердию.

Пан Адам то и дело останавливал ее и тревожно прислушивался.

— Кричат… Кажется, на фабрике Кароля… Анка, поди посмотри, что там такое.

Она посмотрела…

И из соседней комнаты увидела: полыхает уже вся фабрика. Пожар свирепствует, как ураган, вздымая высоко к небу языки пламени.

— Ничего… Это ветер шумит… Страшный ветер… — прошептала она, с невероятным усилием подавляя волнение.

От страха, отчаяния, растерянности перехватывало горло, она задыхалась. И одно только было ей ясно: если старик узнает о пожаре, он умрет.

«Что же делать?.. Почему нет Кароля?.. А вдруг загорится дом?..» — огненной молнией проносилось в голове, вселяя безграничный ужас и лишая ее последних сил.

Нет, читать она больше не могла.

Пошатываясь, ходила взад-вперед по комнате, с шумом пододвинула чайный столик.

— Ветер разбушевался… Помните, какой был ветер тогда в Курове?.. Сколько в тополиной аллее переломало и вывернуло с корнями деревьев… Боже, как мне было страшно… До сих пор в ушах стоит ужасный этот шум… треск… стоны падающих деревьев… жуткое завывание ветра… Боже, Боже, до чего же страшно… — У нее осекся голос, мгновенье стояла она неподвижно и, помертвев от страха, прислушивалась к нарастающим звукам пожара.

— Там что-то случилось, — заметил больной, делая попытку встать.

Стряхнув с себя оцепенение, она, как могла, успокоила его и, пройдя в гостиную, с невесть откуда взявшейся силой придвинула к открытой двери фортепиано и заиграла какой-то оглушительный, бравурный марш.

И заглушая шум пожара, дом наполнили звуки неистового веселья, они неслись в бешеном галопе, кружились в вихре, взрывались диким хохотом, низвергались искрометными каскадами. Пан Адам успокоился и даже как будто повеселел.

Анка изо всех сил колотила по клавишам, с жалобным стоном лопались струны, но она не слышала; по лицу струились слезы, но она не сознавала, что плачет. Ничего не видя, не понимая, она играла, как автомат, движимая лишь одной мыслью: спасти старика.

Вдруг дом содрогнулся, со стен попадали картины, и раздался такой страшный грохот, словно разверзлась земля.

Пан Адам кинулся к окну, сорвал шторы, и зарево пожара, кровавым потоком хлынув в комнату, ослепило его.

— Фабрика! Кароль! Кароль!.. — диким голосом закричал он и, схватившись за горло, упал навзничь.

Он корчился в судорогах, дергал ногами, теребил коченеющими пальцами плед и хрипел, как удавленник.

Анка бросилась к нему, звонила, звала прислугу, но никто не явился на зов. И все попытки привести его в чувство были напрасны — он не подавал признаков жизни. Тогда она, как безумная, выскочила из дома и стала звать на помощь.

Вскоре прибежали люди и с ними — Высоцкий; он оказывал первую помощь рабочим, пострадавшим на пожаре. Но было уже поздно: пан Адам лежал бездыханный, а рядом с ним на полу — Анка в глубоком обмороке.

Фабрика продолжала гореть.

Грохот, открывший старику глаза на случившееся и оказавшийся для него роковым, произошел от взрыва парового котла, который взлетел на воздух вместе с частью здания и, как огненный метеор, описав огромную дугу, рухнул на главный корпус фабрики Мюллера, пробил крышу, потолок, разворотил второй и первый этажи и зарылся в землю, осыпанный обломками загоревшегося здания.

После взрыва котла пожар на фабрике Боровецкого забушевал с новой силой.

Из пробоин в стене, как из страшной зияющей раны, брызнуло пламя, повалил дым, и кровавые объятия сомкнулись вокруг фабрики.

Несмотря на усилия пожарных, здания загорались одно за другим, и огонь, как живое существо, карабкался по стенам, взбирался на крыши, багряными мостками перекидывался через двор и, сливаясь воедино, бурливыми волнами гулял по всей фабрике.

Опасность увеличивали кромешная тьма и сильный ветер, который трепал огненные космы и раздувал пламя.

Поднимая столбы кроваво-красных искр, проваливались крыши, и на соседние дома, на объятый тьмой город летели огненные брызги.

Клубы едкого дыма наполнили двор, черным туманом заволокли стены, и за завесой его, шипя извивались огненные змеи, бесновались кровожадные чудовища с красными гривами.

Рушились перекрытия, в море огня с оглушительным грохотом падали остовы выгоревших зданий, трескались стены, превращаясь в груды развалин.

Огонь торжествовал победу, люди отступали. Приходилось тушить пожар у Баумов и не давать ему перекинуться на фабрику Травинского.

Взмокший от пота Мориц носился как угорелый и что-то кричал охрипшим голосом, но крик его тонул в невообразимом шуме. Во дворе, заваленном строительным мусором, было настоящее пекло: пламя, окружавшее его со всех сторон, ревело, как море в непогоду, то на миг затихая, то снова вскидывая свою кудлатую голову и с победным воем потрясая ею. И тогда откуда-то из недр пожара факелами взметывался огонь, вылетали клубы горящей пряжи, опаленные лоскутья, и шумливой стаей зловещих огненных птиц парили в воздухе.

Сила пожара была так велика, что растерянные, оробелые люди молча отступали, охваченные суеверным страхом. Время от времени из чьей-то груди вырывался душераздирающий крик, но его заглушал шум и треск, жалобные стоны падающих станков, грохот обваливающихся стен, грозная музыка разбушевавшейся стихии.

Огонь пел торжествующий гимн победы, размахивал в ночи красными полотнищами, как одержимый, катался по крышам, ревел, свистел, гудел, окровавленными клыками вгрызался в стены, корежил станки, плавил железо, жег, крушил, попирал развалины.

Под утро, когда пошел снег, огонь исчерпал свою силу; почернелые остовы зданий без крыш, без внутренних перекрытий, с остатками обгорелых стен и пустыми глазницами окон были похожи на огромные квадратные ящики с дырками, из которых валил дым, а на дне их извивались языки пламени и, как полипы, высасывали последние жизненные соки из того, что совсем недавно было фабрикой, а теперь являло собой груду развалин.

Было серое, хмурое утро, падал густой снег, когда к фабрике подъехал на извозчике Боровецкий.

Стремительно вбежав во двор, он остановился среди руин, дымящихся головней, которые заливали водой, обвел глазами стены, похожие на искромсанные обгорелые лохмотья, разбросанные тут и там кучи тлеющих углей. Долго и спокойно созерцал он пепелище, ставшее кладбищем его трудов и надежд.

При этом он не испытал ни отчаяния, ни нервного потрясения, напротив, терзавшие его в пути волнение и тревога улеглись, когда действительность предстала перед ним в яви. Только лицо у него посуровело, стал холодным взгляд, и всем существом овладели злоба, ненависть и неукротимое упорство.

Когда к нему подошел Мориц с группой людей, он спокойно с ними поздоровался и равнодушно выслушал подробный рассказ о пожаре.

И, ни о чем не расспрашивая, направился в контору, которая уцелела вместе с полупустыми товарными складами, — с этих приземистых одноэтажных строений сорвало только крыши.

В конторе стонал Яскульский: он получил ожоги, и теперь его перевязывал Высоцкий.

Боровецкий через выбитое окно посмотрел на дымящиеся развалины и глухим, но твердым голосом сказал Морицу:

— Ну что ж, начнем сначала!

— Да, конечно! Ты не представляешь себе, что я пережил! Я совершенно разбит и боюсь разболеться… Какое несчастье! Какое несчастье!.. Я был как раз в городе и при виде промчавшихся пожарных подумал: «Ну и пусть себе едут, а опоздают, тоже не беда!» Вдруг кто-то рядом сказал: «Боровецкий горит!..» Приезжаю, а прядильня уже полыхает! Ты не представляешь, что я пережил! — жалобно причитал он, изображая отчаяние и безутешное горе, и при этом исподтишка наблюдал за Боровецким.

Кароль терпеливо слушал его сбивчивый рассказ, наконец ему это надоело, и он шепнул на ухо Морицу:

— Перестань врать! Это твоих рук дело!

— Что ты мелешь? С ума сошел? — вскричал Мориц, отшатываясь от него. — Ты…

— Знаю, что говорю! — оборвал его Боровецкий и обернулся к Матеушу.

А тот, черный от копоти, плача целовал ему руки и что-то бессвязно бормотал.

Из его слов Кароль только понял, что кто-то умер.

— Говори по-человечески, кто умер? — нетерпеливо вскричал он.

— Старый барин! Прибегаем, а он мертвый лежит, а рядом барышня — на полу!

— Не ври, дурак, не то трахну дверью по башке! — подскакивая к слуге, заорал Кароль.

— Пан Адам скончался от разрыва сердца, вызванного внезапным испугом. Я был там… Ступайте скорей домой, панна Анка чуть жива! — сказал Высоцкий.

Боровецкого, который был привязан к отцу, известие это ошеломило, и он, словно не веря доктору, опрометью кинулся к дому.

В дверях он столкнулся с Анкой, — ее переносили на руках к Травинским.

— Кароль! Кароль! — схватив его руку, прошептала она, и из глаз хлынули слезы и заструились по осунувшемуся лицу.

— Успокойся! Не плачь!.. Я отстрою фабрику… Все будет хорошо…

— Отец… Отец… — Рыдания мешали ей говорить.

— Я зайду к вам после обеда, — торопливо сказал он, и по его знаку рабочие подняли ее и понесли.

При упоминании об отце сердце сжалось от боли, и Кароль поспешил в комнату, где лежал покойник. Долго смотрел он на всегда доброе, благообразное лицо отца, до такой степени искаженное предсмертным криком и какой-то неведомой мукой, что он вздрогнул.

В его жизни не было горше минут, чем те, которые он провел у тела отца.

Он сидел, задумавшись, и пред его мысленным взором проходила прожитая жизнь; он исповедовался себе, заглядывая в сокровенные тайники души. Это принесло успокоение, но печаль, овладевшая им, отныне никогда больше не покидала его.

Он прилег и спал очень долго, а когда проснулся, почувствовал прилив сил и решимость сразиться с судьбой. Однако с первых же шагов натолкнулся на препятствие.

Пришел Мориц и, заверив его в дружеских чувствах, сказал, что изымает свой вклад и капитал и уже заявил об этом в страховое общество.

— Ловко ты все подстроил, ничего не скажешь! Но неужели ты думаешь: тебе удастся погубить меня?

— Ты расстроен и не отдаешь себе отчета в своих словах, не понимаешь, как оскорбительны для меня твои подозрения. Я забираю деньги, чтобы пустить их в оборот. Ты прекрасно обойдешься и без меня, а мне надо устраивать свою жизнь, к тому же тесть предлагает вступить с ним в дело, для чего срочно нужен наличный капитал.

И он стал посвящать Кароля в свои планы и объяснять, почему не может оставаться его компаньоном, а кончил тем, что полез обниматься.

— Кароль, не смотри на меня так. Я люблю тебя, как брата, и у меня прямо сердце разрывается, как подумаю о твоих убытках. Мне так жалко тебя, так хочется помочь, что я готов, хотя мне это ни к чему, откупить у тебя участок и то, что уцелело от фабрики. Ты ведь знаешь меня: ради друга я ничего не пожалею. Заплачу наличными, причем сейчас же, и дам взаймы, по крайней мере, у тебя будут средства для начала.

Его предложение возмутило Кароля, и, распахнув дверь, он сказал:

— Вот мой ответ! А делами я занимаюсь в конторе…

— Что, что?!.. И это за мою доброту, за хорошее отношение!

— Вон, не то велю выставить тебя! — в бешенстве закричал Кароль и позвонил Матеушу.

Мориц ушел, а он углубился в расчеты.

А когда покончил с ними, побледнел и вконец расстроился, так как страховка покрывала только крупные долги, а, кроме них, имелось еще много мелких, и выплата их могла поглотить стоимость участка, и тогда он остался бы буквально без гроша.

Опять идти в кабалу, снова быть винтиком в гигантской машине, долгие годы мучиться от сознания своего бессилия, предаваться бесплодным мечтам о свободе, снова цепью скует его чужая воля, снова из ямы взирать через решетку на тех, кто возводит фабрики, чьими усилиями движется вперед жизнь, кто ворочает миллионами и живет, руководясь лишь своими желаниями и прихотями.

— Нет, нет… — прошептал он сквозь стиснутые зубы, — такой ненависти и презрения преисполнили его видения прошлого.

Он сыт по горло той жизнью, и, что бы ни случилось, возврата к ней нет.

«Как вырваться из этой западни?» — ломал он голову, не допуская даже мысли, чтобы покориться судьбе.

На другой день пришел Макс. Бледный, с заплаканными глазами, едва держась на ногах, он без лишних слов сказал, что тоже забирает свой капитал и уже заявил об этом.

— Как, и ты покидаешь меня? — с горечью прошептал Кароль, и впервые в жизни на глаза его навернулись слезы, а душа вверглась в пучину отчаяния.

Но он взял себя в руки и стал развивать перед Максом планы строительства новой фабрики. Он воодушевился и, казалось, для него не существует трудностей, непреодолимых препятствий, и для этой схватки с судьбой ему нужны были не капиталы Макса, а он сам, с его знаниями и порядочностью. И он умолял его не выходить из дела.

— Нет, Кароль, не могу. Не сердись, не обижайся на меня, но я в самом деле не могу. Я всю душу вложил в фабрику, пестовал ее, как дитя, жизни не мыслил без нее, и все пошло прахом! У меня нет ни сил, ни веры, чтобы начать все сначала. Войди в мое положение и не держи на меня зла. Прощай! Я остаюсь по-прежнему твоим другом, и ты всегда можешь рассчитывать на меня, но дела я буду вести самостоятельно. Чем именно я займусь, пока еще не знаю. Прощай!

— Прощай, Макс!

Они сердечно расцеловались.

Боровецкий понимал его состояние и не сердился на него. По словам рабочих, когда стало ясно, что потушить пожар невозможно, Макс закрылся в конторе и горько плакал, видя, как гибнет творение его рук.

«Итак, у меня абсолютно ничего нет! — сказал про себя Кароль и, словно бросая вызов всему миру, прибавил: — Ну и что ж, посмотрим, чья возьмет!»

Распорядившись похоронами отца, Кароль пошел на фабрику, куда уже явились страховые агенты.

Но вскоре прибежал Матеуш и сообщил, что его ждет Мюллер.

Едва Кароль переступил порог, как фабрикант заключил его в объятия.

— Я был в Сосновце и только сегодня получил телеграмму, поэтому опоздал, — торопливо говорил он. — Я очень огорчен и сочувствую вам, потому что видел, как вы трудились. Что вы намерены предпринять?

— Еще не знаю.

— Вы все потеряли? — участливо спросил Мюллер.

— Все, — откровенно признался Кароль.

— Пустяки, я вам помогу. Дам деньги в долг под небольшой процент, и вы построите фабрику, еще больше прежней. Вы мне нравитесь! Ну как, согласны?

Кароль с непонятным упорством доказывал ему, что не может брать деньги, не имея под них обеспечения, и вообще рисовал свое теперешнее положение, явно сгущая краски, но фабрикант только посмеивался над его доводами.

— Kein[63] разговоров! Ваш ум — лучшее обеспечение капитала. Сегодня вы лишились всего — завтра снова наживете. Я был простым ткачом и до сих пор не в ладах с грамотой, но это не помешало мне стать фабрикантом и обладателем миллионов. Женитесь на Маде и владейте всем! Я давно хотел сказать вам это. Она — славная девушка. А не хотите жениться, я и так одолжу вам деньги. Из моего Вилли фабриканта не получится. У него барские замашки, и придется купить ему имение, а мне нужен такой зять, как вы. Ну? — Он говорил торопливо, вытирая рукавом потное, лоснящееся лицо и с беспокойством поглядывал на Кароля. — Отвечайте: согласны или нет? Мне некогда…

— Согласен, — с невозмутимым спокойствием ответил Кароль.

Он давно знал, что этим все кончится.

Обрадованный Мюллер обнял его, похлопал по спине и заспешил домой.

XXII

Прошло несколько недель после пожара и похорон пана Адама, на которых Анки не было: она лежала больная в доме Травинских.

В последнее время она чувствовала себя значительно лучше, но из дому еще не выходила, так как стояли ненастные мартовские дни — холодные, слякотные и дождливые.

Собственно, физически она была уже здорова, но душевное равновесие возвращалось очень медленно.

Страшная ночь, завершившаяся смертью пана Адама, оставила в душе ее неизгладимый след.

Иногда она целыми днями сидела, уставясь в одну точку, словно все еще видела перед собой багровое зарево пожара, слышала треск огня и жуткие нечеловеческие крики; это повергало ее в такой ужас, что она теряла сознание или, как безумная, бросалась бежать.

И чтобы отвлекать ее от страшных воспоминаний, при ней неотлучно кто-нибудь дежурил.

Чаще всего Нина, которая ухаживала за ней с материнской самоотверженностью. Ежедневно навещала ее Высоцкая, а по вечерам приходила Кама.

Днем Анка сидела в просторной угловой комнате, превращенной в некое подобие зимнего сада; там щебетали птички, тихо плескался небольшой фонтан и благоухали белые и розовые камелии, только что распустившиеся в кадках.

— Знаешь, ко мне никто не относился так сердечно и заботливо, — говорила растроганная Анка, сидя в низком глубоком кресле.

— А тебе это и не нужно было. Кроме того, у меня есть корыстный расчет: я забочусь о тебе, как о своей натурщице, — пошутила Нина.

Она действительно писала портрет Анки, в изнеможении полулежавшей в кресле на тигровой шкуре на фоне цветущих камелий.

Тут было тепло и тихо; сонно журчал фонтан, и водяные брызги алмазной россыпью падали в белый мраморный бассейн, в котором плавали зеленые ящерки.

— Что, Кароль приходил сегодня? — спросила Нина.

— Да…

— Ну как, все уже позади?

— Нет, духу не хватило, но на этих днях непременно верну ему обручальное кольцо и скажу, что он свободен. Мне так тяжело, так тяжело… — В глазах ее блеснули слезы, и она замолчала.

Больше они об этом не говорили.

Однообразное течение дней нарушил приход Стаха Вильчека.

Он явился как-то под вечер, и Анка приняла его в зимнем саду и долго молча смотрела на него.

А он, расфранченный, надушенный, самодовольно рассказывал о том, что они с Максом Баумом весной начнут строить большую фабрику по выделке полушерстяных платков и рассчитывают успешно конкурировать с Грюншпаном.

— А что с отцом Макса? — спросила Анка.

— Совсем из ума выжил. Как вы знаете, взлетевший на воздух котел упал на его фабрику, уже давно, правда, бездействующую, и она загорелась. После пожара старик передал в собственность Максу земельный участок, распродал готовую продукцию, уцелевшие станки и деньги разделил между детьми. А за собой оставил остатки фабричных зданий. И теперь поселился там. Совсем свихнулся старик! Я советовал Максу поместить его в лечебницу, даже если придется прибегнуть к силе, но он и слышать об этом не хочет. А стены эти нам ой, как бы пригодились!

— Он прав. Передайте, пожалуйста, пану Максу, чтобы он навестил меня.

— С удовольствием. Насколько мне известно, он давно собирался зайти к вам, только ждал, когда вы совсем поправитесь.

Он посидел еще немного, продолжая все так же бессовестно хвастаться. Анка попрощалась с ним холодно, а когда он вышел, брезгливо вытерла руку: его большие холодные ладони были влажными от пота.

— Он представляется мне каким-то гадким пресмыкающимся, — сказала она Нине.

— Он — помесь пресмыкающегося с хищником. Такие всего добиваются в жизни, если, конечно, не угодят до срока за решетку, — вступил в разговор Травинский и рассказал Анке, в какие махинации пускается он с Грюншпаном, ничем не брезгуя ради денег.

— И несмотря на это, вы принимаете его у себя?! — возмутилась Анка.

— Во-первых, он пришел не ко мне, а к вам, а во-вторых, я вынужден поддерживать с ним отношения: он может быть мне полезен. И вообще не в здешних нравах разделять людей на честных и бесчестных.

— Я не желаю его больше видеть.

— Хорошо, я предупрежу прислугу. Но вы напрасно возмущаетесь: нашими поступками руководит необходимость, а не добрая воля. — Он печально улыбнулся и взглянул на Нину.

Она отставила в сторону мольберт и, чтобы не слышать его слов, которые ее всегда невыразимо огорчали, отошла к камелиям и, наклонясь, стала тихонько дуть на бутоны.

— Как ужасно устроена жизнь! — прошептала Анка.

— Нет, корень зла не в ней, а в наших чрезмерных притязаниях, в наших мечтах о добре и справедливости в мечтах неосуществимых, не позволяющих увидеть жизнь такой, какова она есть. И в этом источник всех наших страданий.

— И надежд! — прибавила Нина и поставила на столик перед Анкой китайскую розу с дивной красоты желтыми цветами, источавшими нежный аромат.

— Лучше полюбуйся, Казик, чем говорить несообразности.

Вечером пришел Юзек Яскульский; с некоторых пор он регулярно читал Анке вслух. И от него она узнавала разные подробности о Кароле, о его делах, о которых он никогда не говорил с ней, хотя бывал ежедневно.

— Что, отец поправился?

— Уже неделю надзирает за разборкой развалин.

— А сам ты что делаешь?

— После того как пан Баум ликвидировал дело, я перешел в контору к пану Боровецкому, — робея и краснея пуще прежнего, отвечал он.

Дело в том, что бедняга по уши влюбился в Анку и строчил ей длинные любовные послания, но не посылал, а втайне ото всех сам сочинял ответные письма в столь же пламенных выражениях. Не выдавая имени своего кумира, он читывал их своим друзьям, а иногда — у Малиновского на музыкальных сборищах.

— Пан Макс просил осведомиться, может ли он завтра навестить вас?

— Конечно. Скажи: я жду его днем.

Она с нетерпением ждала Макса, и когда слуга доложил о нем, у нее радостно забилось сердце. Растроганная, она протянула ему руку.

Макс, смущаясь и робея, сел напротив и тихим, несколько неуверенным голосом стал спрашивать о здоровье.

— Я уже совсем поправилась и жду только, когда переменится погода, чтобы выйти на воздух и… уехать из Лодзи.

— Надолго? — поспешно спросил Макс.

— Может, навсегда. Сама еще не знаю.

— Вам здесь очень плохо?..

— Да… Пан Адам умер, и вообще… — она не договорила.

А Макс не осмелился расспрашивать, и они долго молчали, обмениваясь лишь взглядами, в которых читалась искренняя симпатия.

При виде открытой, доброй улыбки на Анкином лице Макс млел и таял от нежности, и давняя, тайная любовь переполняла его таким блаженством, что он готов был целовать ее кресло, но вместо этого продолжал сидеть все так же чинно и, сказав несколько стереотипных фраз, стал прощаться.

— Уже уходите? — огорчилась Анка.

— Я прямо от вас еду на свадьбу Морица и Мели Грюншпан.

— Как, Меля выходит за Морица?

— А почему бы нет? Они подходящая пара. Она богатая невеста и к тому же красавица, а у Морица ума палата. И он, пожалуй, сумеет обштопать даже своего тестя, хотя тот не раз пускался на такие аферы, как злостное банкротство, причем с большой для себя выгодой.

— Надеюсь, вы меня еще навестите?

— Когда, с вашего позволения?

— Хоть каждый день, если найдете время.

Макс поцеловал ей руку и ушел в приподнятом настроении.

В сумерках, когда за окнами засверкали фабричные огни, пришел Боровецкий. Он сидел молча, так как в соседней комнате Нина играла на фортепиано, и дивные звуки, подобные журчанию ручейка, наполняли дом.

Они молчали, а встретившись в полумраке глазами, пугливо отводили их. И лишь когда зажгли свет, заговорили вполголоса, чтобы не заглушать музыку.

Анка машинально вертела на пальце обручальное кольцо.

Оба хотели что-то сказать, но у обоих не хватало решимости.

Меж тем Нина продолжала играть. Музыка, полная неожиданных переходов, как страстный любовный шепот будила в их сердцах отзвук забытого чувства.

У Анки на глаза навернулись слезы, сердце сжалось от невыразимой боли и, сняв с пальца кольцо, она молча протянула его Каролю.

Он тоже, не говоря ни слова, вернул ей свое.

И они в упор посмотрели друг на друга.

Ее затуманенный слезами взгляд пронзал душу, жег, как раскаленные уголья, и, опустив голову, он едва слышно прошептал:

— Я во всем виноват… я…

— Нет, это я любила недостаточно, чтобы простить и забыть о себе, — с трудом выговорила она.

Ее слова больно задели его: он понял, как виноват перед этой бледной больной девушкой. Его смущал, жег ее кроткий взгляд, и он встал, поклонился и направился к двери.

— Пан Кароль! — крикнула она вдогонку.

Он обернулся.

— Давайте скажем друг другу: не «прощайте», а «до свидания», — торопливо сказала она и протянула ему руку.

Он схватил ее и порывисто поцеловал.

— От души желаю вам счастья, полного, безмятежного счастья…

— Спасибо, спасибо… — выдавил он и тоже хотел пожелать ей счастья, но, боясь поддаться безумному желанию упасть перед ней на колени, прижать к груди и целовать эти бескровные губы, еще раз приложившись к ее руке, выбежал из комнаты.

Анка без сил откинулась на спинку кресла. В душе вскрылись незарубцевавшиеся раны, и угасшая любовь, вспыхнув на миг, причинила ей страшную боль и наполнила глаза слезами.

Долго, горько плакала Анка, как бы в унисон с музыкой, которая звучала все жалобней, все глуше, и аккорды сдавленными рыданиями отдавались в тиши комнаты.

XXIII

В тот же год поздней осенью Боровецкий обвенчался с Мадой Мюллер.

Они шли от алтаря по широкому, устланному коврами проходу между двумя рядами пальм и горящих свечей, за которыми теснилась толпа.

Костел был битком набит.

Боровецкий шел с невозмутимым видом, вскинув голову и скользя взглядом по лицам знакомых, которые улыбались ему, но он, казалось, никого не замечал, утомленный долгой церемонией, обставленной с показной мещанской пышностью.

Те, кто не удостоились приглашения на свадьбу, не осмелились подойти к Боровецкому с поздравлениями, так как его цепью окружили миллионеры и яркая, осыпанная бриллиантами гирлянда дам, которым тут же, в приделе храма, ливрейные лакеи подавали пальто.

Боровецкий с Мадой первыми сели в карету и отъехали от костела.

Взволнованная, счастливая Мада, зардевшись от смущения, со слезами радости робко жалась к Каролю.

Не замечая этого, он поглядывал из окна кареты на снующие толпы, поверх голов устремляя взгляд на крыши домов, на дымящие трубы и грохочущие фабрики. Он углубился в себя, и ему подумалось, что вот он женился, стал миллионером и наконец достиг предела своих мечтаний — богатства.

И с удивлением обнаружил: эти мимолетные мысли и мелькавшие в воображении картины нисколько его не радуют; он был невозмутимо спокоен, только, пожалуй, устал больше обычного.

— Кароль! — прошептала Мада, поднимая раскрасневшееся лицо и глядя на него ярко-голубыми, словно фарфоровыми, глазами.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Я так счастлива! Так счастлива! — вполголоса повторяла она и робко, как ребенок, прижавшись к нему, подставила для поцелуя губы, но, заметив, что с улицы все видно, забилась в угол кареты.

Он крепко сжал ей руку, и они молча продолжали путь.

По сторонам улицы, ведущей на фабрику, рядами стояли празднично одетые рабочие, громкими криками приветствуя новобрачных. А перед въездом на фабричный двор высилась триумфальная арка, задрапированная разноцветной материей и украшенная фирменными знаками, а наверху на огромном транспаранте из электрических лампочек была составлена надпись: «Willkommen!»[64].

От ворог через все дворы, через обширный сад до самых входных дверей протянулась живая человеческая цепь.

Карета продвигалась вперед так медленно, что, когда они подъехали, гости уже были в сборе.

Общество состояло преимущественно из немцев, и немногочисленные поляки совершенно затерялись среди них.

Мюллер, как и пристало лодзинскому миллионеру, не ударил лицом в грязь. И все здесь поражало роскошью: мебель, ковры, столовое серебро, цветы и даже стены, декорированные выписанными из Берлина мастерами.

У Мюллера был сегодня настоящий праздник. Он выдавал замуж единственную дочь, приобретя в лице зятя помощника, и его круглое красное, маслянисто-потное лицо сияло от радости.

Он обнимал Кароля, похлопывал по спине, отпускал сальные шуточки, угощал гостей дорогими сигарами и радушно приглашал к столу с закусками.

То и дело брал он кого-нибудь под руку и, пыжась от гордости, вел показывать гостиные.

— Видите, в этом дворце будут жить мои дети, — говорил он Куровскому. — Не правда ли, красиво?

Куровский не возражал, со снисходительной улыбкой слушая пересыпанную цифрами речь Мюллера, называвшего стоимость каждой вещи.

Отделавшись от него, Куровский перешел в соседнюю гостиную, где надо всеми царила Меля Вельт, в девичестве Грюншпан.

С удивлением смотрел он на нее, не узнавая в этой болтливой, неестественно громко смеющейся женщине, которая беспрерывно ходила взад-вперед по гостиной, прежнюю Мелю. Неужели это про нее он как-то сказал, что она выгодно отличается от своих лодзинских соплеменниц.

— Что вы сделали со своей женой? — мимоходом заметил он Морицу.

— Вы находите, она изменилась?

— До неузнаваемости.

— Это моя заслуга. Красивая женщина, не правда ли? — сказал Мориц, вздевая на нос пенсне.

Куровский не ответил, его внимание привлек Кароль, которому явно было не по себе в роли Мюллерова зятя; он ходил с апатичным, скучающим видом, с пренебрежением поглядывая на родственников жены, избегая общества немецких фабрикантов, и при каждом удобном случае заговаривал с Максом Баумом и даже с Морицем, с которым уже успел помириться.

— Ну как, завоевали мы «обетованную землю?» — ни к кому в отдельности не обращаясь, спросил Куровский.

— Если под этим подразумевать миллионные состояния, то безусловно да. Вы уже почти у цели, Мориц наживет миллионы любой ценой, Макс заработает их честно, если, конечно, Вильчек его не облапошит.

— Я слышу упомянули мое имя! — подходя к беседующим, воскликнул Стах Вильчек.

Как компаньон Макса, он был теперь вхож в общество и, порвав с прежними знакомыми, благодаря деньгам и наглости, шел напролом к цели.

— Мы говорим: Макс наживет состояние, если вы не облапошите его, — шутливо заметил Куровский.

— Своего не упущу… — прошептал Вильчек и, облизнувшись, как кот на сметану, пустился любезничать с дочерью Кнаабе — барышней с ничем не примечательной, заурядной внешностью, за которой давали двести тысяч приданого.

Муррей так комично заигрывал с ней, такие забавные говорил комплименты, что та от души смеялась.

В большой гостиной, разместившись на возвышении, задрапированном красным фризом, оркестр заиграл вальс.

Из буфета, из боковых комнат, из скрытых портьерами оконных ниш появились неприметные фигуры фабричных служащих, приглашенных, чтобы развлекать дам, и начались танцы.

А Кароль в одиночестве бродил по ярко освещенным, с безвкусной роскошью меблированным гостиным. Несколько десятков гостей совершенно затерялись в огромной квартире, и из всех углов ее, из-за тяжелых драпировок и цветочных гирлянд выглядывала, скаля желтые зубы, цепенящая скука.

Он испытывал непреодолимое желание бежать отсюда, затвориться у себя дома или, как в былые времена, закатиться с Баумом, Куровским и Вельтом в какой-нибудь кабак и за кружкой пива в дружеской беседе обо всем позабыть.

Но приходилось это скрывать и, разыгрывая из себя радушного хозяина, занимать гостей, улыбаться, расточать комплименты дамам, а в довершение всего следить за дорогим тестем, чтобы тот, поелику возможно, не выставлял себя на посмешище, да не забывать перекинуться несколькими словами с Мадой. И еще доглядывать за прислугой, потому что, кроме него, этого никто не делал.

Мюллерша норовила забиться в угол, чувствуя себя неловко в нарядном шелковом платье посреди невиданной роскоши и множества незнакомых людей, и, когда она бочком пробиралась по гостиной, никто не обращал на нее внимания.

Вильгельм весь вечер напролет пил с приятелями в буфете, а, завидев Кароля, лез к нему целоваться: с недавних пор он души в нем не чаял.

А Мада?

Она была на седьмом небе от счастья. Ничего и никого, кроме мужа, не замечая, все время искала его, а найдя, надоедала нежностями.

В полночь изнемогший от усталости Кароль подошел к Яскульскому — тот в парадном костюме был на свадьбе чем-то вроде мажордома.

— Нельзя ли поторопиться с ужином — гости скучают, — сказал Кароль.

— Раньше положенного времени никак нельзя, — с важностью ответил шляхтич. Он уже порядком выпил, но на ногах держался твердо и, покручивая ус, свысока поглядывал на фабрикантов. — Ишь, шантрапа! — бурчал он себе под нос, что, однако, не мешало ему усердно им прислуживать.

Наконец, в большой, поражавшей великолепием столовой подали ужин.

Столы ломились от хрусталя, серебра и цветов.

Кароль сидел рядом с раскрасневшейся, как пион, женой и терпеливо выслушивал тосты, заздравные речи и сальные шуточки в свой адрес.

В конце ужина за столом воцарилось безудержное веселье, и гости до того разошлись, что полезли к Каролю целоваться, и тому волей-неволей приходилось обнимать этих толстяков с лоснившимися от жира физиономиями, которые набрасывались на еду, как оголодавшие волки, и, как в бездонные бочки, вливали в себя вино. А когда Маду увели обряжать в чепец, им завладели разные тетушки, двоюродные сестры и прочие родственники и свойственники.

Это была мука мученическая, к тому же у него разболелась голова, и он поспешил вырваться из нежных, но цепких объятий. И чтобы немного освежиться, стереть с лица следы слюнявых поцелуев и побыть одному, он удалился в оранжерею.

Но не тут-то было! Едва он сел на диванчик за каким-то разросшимся растением, как в оранжерею украдкой поодиночке стали пробираться разные личности, в том числе фабриканты, и разбредались в поисках укромных уголков.

Последним трусцой прибежал старик Мюллер и исторг содержимое своего переполненного желудка на клумбу цинерарий с гроздьями ярких, как драгоценные камни, цветов.

И Боровецкий поспешил уйти оттуда.

В столовой, где, кроме прислуги, никого уже не было, он стал свидетелем другой сцены: вдрызг пьяный Матеуш бранился с Мюллершей из-за того, что та, устрашась его грозной мины, довольно робко распорядилась убрать в буфет остатки ужина и бутылки с недопитым вином.

— Ей-Богу, не дело вы говорите, пани… Нынче наш праздник… Мы барина нашего оженили… и объедки после швабов доедать не станем… — Он стукнул кулаком по столу и указал ей на дверь. — Ей-Богу, пани, ступайте-ка лучше спать, а с вином мы сами управимся… потому как наш барин оженился, нам и пировать. Эй, слуги, налейте вина!.. Это я, пан Матеуш, вам приказываю, а не послушаетесь, в морду дам — и дело с концом! Холера вам в бок! Выпьем за здоровье моего барина, а бутылки об печь, за дверь…

Мюллерша в страхе убежала, а Матеуш, развалясь в кресле и стуча кулаком по столу, говорил заплетающимся языком:

— Мы пана директора оженили… У нас теперь все есть… фабрики… жены… дворцы… А швабы пусть убираются, покуда целы… А не то по морде их… Коленкой под зад — и дело с концом!.. Холера им в бок!..

* * *

А что было потом?

Потом потянулись недели, месяцы, годы, уходя в небытие тихо и незаметно, как незаметно и неизбежно наступает весна, смерть уносит одних, другие появляются на свет, как незаметно прядется нить жизни из прошлого, настоящего и будущего.

За несколько лет, прошедших после свадьбы Боровецкого, многое изменилось в Лодзи и в жизни наших знакомых.

Город, охваченный лихорадкой строительства, неудержимо разрастался вширь, поражая воображение могуществом, неизбывной силой, которая неудержимым потоком хлынула в поля, и там, где еще недавно колосились хлеба и пасся скот, возникали новые улицы, фабрики, новые источники богатства — порождение мошенничества и эксплуатации.

Подобно гигантскому водовороту, город затягивал фабрики, вещи, людей; все смешалось в нем: сказочное богатство и нищета, разврат и извечный голод, неукротимая страсть и холодный расчет кружилось с бешеной быстротой под грохот машин, крики голодных и ненавидящих, которых объединяла борьба всех со всеми и против всего.

Стремление первыми захватить неисчерпаемые источники богатства, которые, казалось, таила в себе каждая пядь этой «обетованной земли», было подобно урагану, сметающему на своем пути людей и фабрики.

Куровский на всех парах мчался к цели — богатству; фирма «М. Баум и С. Вильчек» окрепла и изготовляемые ею дешевые платки успешно конкурировали с изделиями компании «Грюншпан, Вельт и Гросман».

Мориц Вельт, один из совладельцев предприятия, ездил не иначе как в экипаже и удостаивал вниманием лишь обладателей не меньше чем полумиллионного состояния.

Но впереди всех по-прежнему была фирма Бухольца, где когда-то работал управляющим Кароль.

Далеко было до него и Шае Мендельсону, у которого снова сгорела фабрика. После пожара он расширил производство и нанял дополнительно еще две тысячи рабочих. Выжимая из них все соки, он в то же время занимался благотворительностью: построил великолепную больницу и приют для калек и стариков.

Гросглик, как и в прежние времена, пускался в аферы, проявляя при этом еще большую изворотливость, так как выдал свою Мери за какого-то захудалого графа с подорванным развратом здоровьем, лечение и содержание которого стоило больших денег.

Благодаря упорному труду и выдержке Травинский преодолел все препятствия, и вот уже два года, как дела у него шли весьма успешно и фирма его была на хорошем счету.

Мюллер передал фабрику Боровецкому и поселился с женой на покое у сына, которому купил большое имение на Куявах. Вильгельм корчил из себя родовитого дворянина, именовался де Мюллер и собирался даже жениться на графине. В Лодзь он приезжал в сопровождении ливрейных лакеев, а на его карете красовался герб, частично заимствованный у будущей супруги, частично — у Боровецкого. В дела он не входил, что не мешало ему пользоваться огромными прибылями.

И Боровецкий был теперь полновластным хозяином гигантской фабрики.

За четыре года он значительно расширил ее, возведя новые корпуса, усовершенствовал производство бумазеи. Его изделия отличались высоким качеством и пользовались большим спросом, но он не останавливался на достигнутом, продолжая идти вперед.

Четыре года, прошедшие после его женитьбы на Маде, были годами нечеловеческого труда.

Он вставал в шесть утра, ложился в полночь, никуда не ездил, нигде не бывал и не пользовался теми радостями, которые дает богатство. Собственно, он не жил, а только работал, захлестнутый неиссякаемым потоком денег и дел. Фабрика, как спрут, оплела его тысячью щупальцев и высасывала все силы, мысли, не оставляя свободного времени.

Он уже обладал желанными миллионами, осязал их, обонял, они ежедневно проходили через его руки.

Но непосильная многолетняя работа изнурила его физически, и миллионы больше не радовали, напротив, им овладели усталость, безразличие и тоска.

Все чаще испытывал он неудовлетворенность, сознавал, как бесконечно одинок, и от этого становилось тяжело на душе.

Мада была хорошей женой, прекрасной матерью, самоотверженно пестуя их сына. Иного от природы ей было не дано. Кроме ребенка и общего жилища, их ничто не связывало. Она боготворила мужа, не смела приблизиться к нему, если он того не желал, заговорить, если он был не в духе, словом, он позволял поклоняться ему, обожать, награждая ее иногда приветливым словом, улыбкой, изредка одаривая лаской, и, как подачку, бросал жалкие крохи любви.

Друзей у него никогда не было, зато знакомых и приятелей — хоть отбавляй, но, по мере того как он входил в силу, они от него отдалялись, смешиваясь с серой толпой, — миллионы воздвигли между ними непреодолимую стену. С фабрикантами он тоже не поддерживал отношений: и времени не было, и презирал их. Кроме того, этому препятствовал и порождаемый конкуренцией антагонизм.

Осталось только несколько самых близких знакомых.

Но Куровского он избегал сам: тот не мог ему простить того, как он поступил с Анкой, и при каждом удобном случае давал это понять.

Мориц Вельт окончательно опротивел ему, и видеться с ним не было никакого желания.

С Максом Баумом они тоже разошлись, хотя и встречались довольно часто, и тот даже был крестным отцом его сына, но в их отношениях сквозил холодок, и они держались скорей на старом приятельстве, чем на дружбе. Макс, как и Куровский, жалел Анку и не находил для Кароля оправданий.

И Боровецкий в последнее время все сильней страдал от одиночества и образовавшейся вокруг него пустоты, которую не могли заполнить ни изнурительный труд, ни богатство.

Душа его страстно, безумно алкала чего-то.

Он сам не понимал, что с ним. Знал только одно: дела, фабрика, люди, деньги больше не интересовали его.

Одолеваемый такими мыслями, пришел он как-то на фабрику.

В огромных каменных корпусах кипела работа, и они сотрясались от грохота.

Боровецкий с мрачным видом прошел по цехам; ни на кого не глядя, не здороваясь, не интересуясь ничем, он двигался, как автомат, и потухший взор его скользил по работавшим станкам, по прилежным сосредоточенным труженикам, по окнам, в которые заглядывало весеннее солнце. Он поднялся на лифте в сушильню, где на длинных столах, на тележках, прямо на полу были разложены для просушки миллионы метров тканей, и, с холодным бессознательным ожесточением ступая прямо по ним, направился к окну, за которым виднелись поле и полоска леса на горизонте; и залюбовался ясным апрельским деньком, пронизанным теплом, солнцем, дарующим ни с чем не сравнимую радость, засмотрелся на молодую изумрудную траву, на девственно-чистые облачка, плывущие в вышине по зеленовато-голубому небу.

Но овладевшая душой глухая, смутная тоска прогнала его прочь от окна.

И он снова отправился в странствие по цехам и корпусам; шел среди адского грохота, шума и гула работающих станков, невыносимой жары, бьющих в нос ядовитых запахов и постепенно замедлял шаг, сознавая, что все это его собственность, царство воплощенной мечты.

И, припомнив давние свои мечты о таком вот могуществе, горько усмехнулся и подумал, как глубоко заблуждался, когда, не имея за душой ни гроша, воображал, что богатство принесет ему необыкновенное, экстатическое счастье.

«А что же оно дало ему на самом деле?» — мысленно задавался он вопросом.

Что чувствовал он в царстве осуществленной мечты?

Усталость и опустошенность.

И безотчетную, беспричинную тоску, все сильней терзавшую его алчущую душу.

А там, за окнами красильни, в полях идет весна, сияет солнце, звенят детские голоса, весело чирикают воробьи, дым из труб розовыми облачками тает в небе; там все дышит бодрящей свежестью, первозданной чистотой, полнится светлой радостью возрождающейся природы, и хочется бежать на вольный простор, кричать, петь, кататься по траве, парить с облаками, лететь с ветром, раскачиваться с деревьями, — жить полнокровной жизнью, повинуясь велению сердца. Жить, жить!..

«Ну а дальше что?» — прислушиваясь к шуму фабрики, уныло спросил он себя и не нашел ответа.

«Я получил то, о чем мечтал, к чему стремился!» — с неукротимой яростью раба подумал он, глядя на красные кирпичные стены фабрики, на этого Молоха, который, злорадно поблескивая тысячью окон, работал с таким остервенением, что все содрогалось, и, ублажая его, гремел многоголосый хор машин.

Оставаться на фабрике было невмоготу, и он направился в контору.

Просители, коммерсанты, торговые агенты, чиновники, рабочие, ищущие места, с нетерпением поджидали его в приемной, тысяча дел требовала решения, а он, проскользнув в боковую дверь, не торопясь зашагал в город.

Скука и неизбывная тоска снедали его душу, и он ничего не замечал вокруг.

В городе, залитом потоками солнечного света, бурлила жизнь. С невообразимым шумом работали тысячи фабрик, напоминая своим видом неприступные крепости. Изо всех улиц, закоулков, из домов, даже с полей доносился гул ратного труда: надсадные вопли, торжествующие клики победителей, тяжелое, напряженное дыхание машин — всюду кипел бой не на жизнь, а на смерть.

Как все это ему надоело!

С нескрываемой насмешкой посмотрел он на проехавшего мимо барона Мейера; самодовольный, купаясь в лучах своего могущества, развалился он в роскошном экипаже, похожий на раздобревшего от золота борова.

«Скотина! Материальные блага для него важнее всего! Почему же мне богатство не в радость? Счастливцы!» — с завистью подумал он.

Увы, он не умел наслаждаться жизнью подобно лодзинским миллионерам.

Да и что могло привлекать его?

Женщины? Но он так много любил и был так любим, что пресытился любовью.

Развлечения? Но какие? Все они только отнимали силы, а взамен ничего не давали, кроме скуки, которая становилась еще нестерпимей.

Вино? Но чрезмерный труд подорвал его здоровье, и он уже два года был на строгой диете и ничего, кроме молока, не пил.

Окружать себя роскошью, кичиться богатством тоже было чуждо его натуре.

Наживать деньги? Зачем? Ему с лихвой хватало его доли доходов.

Разве он и так не был их рабом, разве не отняли они у него силы, самое жизнь? Разве не тяготили его эти золотые оковы?

«Да, Мышковский был прав, когда проклинал чрезмерный труд и бессмысленное накопительство», — подумал он.

И ему стало совсем грустно, когда он представил себе теперешнюю свою жизнь и впереди долгие, долгие годы, сулившие лишь тоску и душевные терзания.

Он шел, сам не зная куда, и неожиданно для себя оказался в хеленовском парке.

Он прогуливался по размякшим дорожкам и, словно видя впервые, пристально смотрел на зеленую траву, на молодые листочки, трепетавшие в пронизанном солнцем, еще не прогревшемся воздухе.

В пустынных аллеях с важностью прохаживались вороны да, нарушая глубокую тишину, с веселым чириканьем летали воробьи.

Он ходил до изнеможения, бессознательно возвращаясь туда, где когда-то встречался с Люцией.

— Люци… Эмма!.. — вполголоса произнес он и, печальным взором окинув пустынный парк, с горечью подумал, что никого не ждет и к нему никто не придет, не нарушит его одиночества.

Казалось, это было так недавно, но невозвратно!

Да, когда-то он жил полной жизнью, любил, увлекался.

А теперь?..

Теперь взамен бурной молодости он обрел миллионы и в придачу — тоску.

Презрительно усмехнувшись своим мыслям, он зашагал дальше.

Обойдя весь парк и на обратном пути у ворот пропуская вперед длинную вереницу девочек, которых сопровождали две дамы, он отступил в сторону и поднял голову.

— Анка! — невольно вырвалось у него, и он снял шляпу.

Да, это была она.

— Давно, давно мы не виделись! — Обрадовавшись встрече, она первая подошла к нему и подала руку, которую он с благоговением поцеловал.

Да, это была Анка, его прежняя Анка из Курова, молодая, красивая, полная сил, очарования и благородной простоты.

— Пойдемте за детьми, если вы не очень спешите.

— Откуда они взялись? — спросил он, понизив голос.

— Из моего приюта.

— У вас приют?

— Чем-то ведь надо было заняться, а эта работа приносит мне огромное удовлетворение, и теперь я хлопочу, чтобы мне разрешили открыть еще один.

— Вам приятно возиться с детьми?

— Больше того, я счастлива, что могу приносить хотя бы небольшую пользу, и вижу в этом свой долг. А вы… довольны своей жизнью? — тихо спросила она, и у нее задрожал голос при виде его осунувшегося, изжелта-бледного лица.

— Да… Очень… — поспешно, отрывисто ответил он, и сердце забилось так сильно, что трудно стало дышать.

Они молча шли рядом. Девочки свернули к пруду и тоненькими голосами затянули немудрящую детскую песенку, и она звенела, как серебряные колокольчики, шелестела, как молодые листочки и былинки.

— Вы так похудели… и такой… — не договорив, она опустила ресницы, чтобы скрыть слезы сочувствия.

Как любящая сестра, с болью смотрела она на его ввалившиеся глаза, выступающие скулы, на глубокие морщины и седину на висках.

— Не жалейте меня… Я получил то, чего хотел. Хотел разбогатеть и добился своего, а что богатство не принесло мне счастья, в этом я сам виноват. Да, я искал в «земле обетованной» миллионов, а не счастья, и сам себя обокрал, и винить в этом мне некого.

Заметив, что по лицу ее текут слезы и страдальчески подергиваются губы, он замолчал, не излив накопившейся в душе горечи.

Печаль переполнила его сердце, причиняя нестерпимую боль, и, чтобы не выдать себя, он пожал ей руку и поспешил уйти.

— Трогай! За город! — повелительно крикнул он, садясь на извозчика.

Из сокровенных тайников души, из темной глуби сознания нахлынули на него воспоминания, перед мысленным взором пронеслись светлые, возвышенно-прекрасные видения прошлого, и он задрожал от волнения. Силился удержать их, насытить ими исстрадавшуюся душу, забыть об убожестве теперешней своей жизни, но напрасно: на экране сознания с молниеносной быстротой замелькали иные картины, иные воспоминания; он вспомнил, как несправедлив был к Анке, сколько причинил ей горя. И сидел подавленный, опустошенный, прикрыв глаза, словно жизнь покинула его, и из последних сил старался подавить рвущийся из сердца вопль отчаяния, побороть внезапно вспыхнувшую при виде Анки неукротимую жажду счастья.

«Так мне и надо! Так и надо!» — думал он и с мстительным наслаждением бередил раны, терзался сознанием того, что сам во всем виноват. В конце концов он справился с собой, но горькая эта победа досталась ему нелегко. Не повидав даже жену и сына и отослав Матеуша, он закрылся у себя в кабинете.

Долго лежал он неподвижно, ни о чем не думая, как бы в полузабытьи, и в его затуманенной голове проносились отрывочные смутные мысли.

— Я загубил свою жизнь! — произнес он вслух и в безотчетном порыве вскочил с дивана; мысль эта — порожденье скрытой работы мозга — пронзила его острой болью, ослепила беспощадно-ярким светом.

Он стал вглядываться в темноту и, словно внезапно прозрев, увидел все новыми глазами.

«Почему?» — растравляя душу, спрашивал он себя и, открыв окно, погрузился в размышления.

До него доносились слабые отголоски шума — город затихал, погружаясь в сон, навеваемый волшебной весенней ночью. Зеленоватый сумрак, пронизанный мерцающим светом звезд, окутал его, как покрывалом.

Из окна кабинета виднелось безбрежное море тьмы, из которой редкими светлыми островками выступали работающие фабрики, и ветер доносил их глухой гул, подобный далекому шуму леса.

«Почему?» — задавался он снова вопросом, готовясь дать отпор воспоминаниям, которые, разворачиваясь как свиток, воскрешали перед ним всю его жизнь вплоть до мельчайших — забытых, а сейчас оживших в памяти — подробностей. Он гнал их от себя, противился, но в конце концов покорился и стал прислушиваться к себе, с болезненным жадным любопытством присматриваться к своей жизни, к сорока прожитым годам, которые, как нить, разматывало перед ним веретено времени.

Город спал со своими фабриками, которые, как полипы, присосались к земле, а над ними тысячи электрических солнц, вперя в темноту голубоватые очи, огнеголовой журавлиной стаей зорко стерегли спящего Молоха.

«Какой есть, такой есть, значит, другим быть не мог!» — вызывающе, высокомерно произнес он, но не смог заглушить голоса проснувшейся совести, и попранные идеалы, поруганная вера, загубленная эгоизмом жизнь стоном отозвались в душе, укоряя его в том, что он жил только для себя, тешил свое тщеславие, непомерную гордыню и все принес в жертву богатству.

— Да, я эгоист… Да, я пожертвовал всем ради карьеры… — повторял он, как бы нанося этими словами самому себе пощечины, и волна горечи, стыда и унижения захлестнула сердце.

Всем пожертвовал, а что получил взамен? Деньги — этот презренный металл? Но они не заменили ему друзей, не принесли ни счастья, ни удовлетворения, ни душевного покоя, зато лишили всего — даже желания жить.

«Человек не должен жить только для себя, иначе это неминуемо обернется для него несчастьем». Эту прописную истину он только сейчас осознал по-настоящему, понял ее глубинный смысл.

«Вот почему я проиграл свою жизнь», — подумал он и, вспомнив Анку, написал ей пространное письмо, прося дать совет, как устроить приют для детей рабочих.

И снова его одолели мысли, но теперь они были о другом — о поисках выхода из теперешнего положения, о цели на будущее, о долгих годах, страшивших его пустотой и скукой.

Медленно текли часы, город спал тревожным, горячечным сном; в окутавшем его, расцвеченном огнями ночном тумане порой пробегал какой-то трепет, раздавался горестный, протяжный стон, словно стонали измученные люди, усталые станки, обреченные на гибель деревья. Порой из темной глуби пустынных улиц вырвется крик, мгновенье звенит в воздухе и расплывается в тишине. То вдруг сверкнет таинственный свет, послышатся хохот, рыдания, вопли — целая гамма загадочных звуков, — то ли предвещая грядущее, то ли напоминая о прошедшем, а может, это мара, сон, привидевшийся уснувшим домам, повитым тьмой деревьям, истерзанной земле.

А по временам воцарялась пугающе-глубокая тишина, и казалось, можно различить, как бьется пульс у этого гиганта, который припал к земле и спал, как младенец на материнской груди.

И лишь в полях, за городом, далеко за пределами «земли обетованной» не стихала жизнь: таинственную ночную тишь будили приглушенные голоса, поскрипывание колес, шум, отголоски смеха, плача, проклятий.

По раскисшим весенним дорогам, по вьющимся среди полей тропкам, среди лесов, напоенных ароматом молодых березовых листочков, оставляя позади непроходимые болота, заброшенные деревни, утопающие в садах, со всех концов стекалось сюда, в «землю обетованную», великое множество людей — пешком, на скрипучих телегах, в мчащихся с бешеной скоростью поездах. И из тысячи грудей вырывались вздохи, тысячи лихорадочно горящих взоров с надеждой устремлялись во тьму, силясь разглядеть желанные очертания этой благодатной земли.

С далеких равнин и гор, из глухих деревень, из столиц и маленьких городишек, из-под соломенных стрех, из роскошных дворцов нескончаемой вереницей тянулись сюда люди всех званий и состояний. Кровью своей удобряли они «землю обетованную», отдавая ей силы, молодость, здоровье, принося в жертву свободу, надежды, мечты, веру, ум и труд.

Пустели деревни, исчезали леса, оскудевала земля, пересыхали реки, на свет появлялись младенцы, и все ради насыщения этого Молоха, который перемалывал своими могучими челюстями людей и творенья их рук. Ему подвластны были земля и небо, и, одаривая жалкую горстку несметными богатствами, он тысячи обрекал на голод и непосильный труд.

В задумчивости ходил Кароль по кабинету, подолгу пристально вглядываясь в ночной город, в светлую полоску неба на востоке. В зеленоватом сумраке медленно разливалась заря, под крышей оранжереи защебетали ласточки, свежий утренний ветерок слегка покачивал деревья. Светало, и из-под пелены тумана, отливая матовым блеском, проступали крыши ближайших домов, развалины фабрики старого Баума. Остатки стен зияли пустыми глазницами окон, разрушенные трубы вырастали, точно из земли, и чернели зловещим, изувеченным скелетом.

Боровецкий успокоился: он уже знал, какой выберет путь в жизни, к какой устремится цели. Он порвал со своим прошлым, отрекся от себя и ощутил себя другим человеком — печальным, но сильным и готовым к борьбе.

За одну ночь он постарел, глубокая морщина прорезала его лоб, на бледном лице застыло, словно высеченное скульптором, выражение твердой решимости — результат трудной борьбы с самим собой.

— Да, свое счастье я упустил!.. Но надо сделать счастливыми других, — в раздумье прошептал он и бесстрастным, мужественным взглядом, в котором отразилось это неотвратимое решение, объял спящий город и необозримые просторы, постепенно выступавшие из мрака ночи.

Уарвилль-Париж 1897–1898 гг.

Сын земли

Среди памятных мест литературной Варшавы есть одно необычное — скромная доска на доме 41 по улице Краковское Предместье, где в прежние времена находился цех варшавских портных. На доске надпись: «Владислав Станислав Реймонт, мастер портняжных дел, лауреат Нобелевской премии».

Все так и есть: писатель, Нобелевский лауреат, закончил лишь три класса воскресной ремесленной школы.

Как состоялось это восхождение?

Владислав Станислав Реймонт (1867–1925) родился в деревне Кобеле Вельке Петрковской губернии. Его отец был сельским органистом, мать происходила из обедневшей шляхетской семьи. Детство писателя прошло в городке Тушин, неподалеку от Лодзи. В многодетной семье Реймонт считался ребенком незадавшимся. Отец мечтал направить сына по своим стопам, однако мальчик усердия к музыке, да и вообще к учебе, не проявлял. Отчаявшись, родители отдали его обучаться ремеслу в Варшаву, под крыло старшей сестры.

Но и здесь Реймонт себя ничем не проявил. Спустя десятилетия опекавший его мастер сказал: «Как портной, он Нобелевской премии не получил бы».

Проложенная родными колея оказалась юноше не по нраву. Он предпочитал сам принимать решения, хотел сам строить свою жизнь.

Реймонта тянуло в большой мир. Увлекшись театром, он бросился в омут бродячей комедиантской жизни. Играл на провинциальной сцене второстепенные роли — без особого успеха. После случавшихся неудач блудный сын возвращался под родительский кров. Отец, используя свои связи, устроил его на престижную по тем временам службу на железной дороге. Но Реймонт не выдержал однообразной, размеренной, «механической», по его словам, жизни, когда и в дневнике-то «нечего записать, кроме даты». Досаждала нужда, еще больше досаждала унылая будничность существования. Жажда нового, неизведанного раз за разом гонит его с насиженного места. Он отправляется в длительное путешествие с заезжим спиритом (у Реймонта обнаруживаются оккультные способности). Потом намеревается поступить в духовную семинарию, уйти в монастырь и — снова возвращается на железную дорогу. Позднее сам Реймонт говорил, что до определенного момента его жизнь шла зигзагами.

Перепробовав всего на свете, Реймонт начинает писать. Первые из сохранившихся его прозаических опытов «картинки с натуры» относятся к 1883 г. А к началу 90-х гг. он уже автор около двух десятков рассказов. Тогда же он начинает подписывать свои публикации необычным для польского слуха именем — Реймонт.

Писатель любил повторять семейное предание о происхождении его рода от рейтара Бальзера, подданного шведского короля Карла Густава, попавшего в плен и осевшего в Польше. Что же касается фамилии, то она была образована от прозвища: один из потомков Бальзера, служивший экономом в большом монастырском хозяйстве, имел привычку ворчать на нерадивых работников: «Чтоб вас реймент (т. е. регимент, полк. — О. М.) чертей побрал». Начинающий писатель, выбирая себе литературное имя, слегка изменяет отцовскую фамилию Rejment на Reymont — так, казалось ему, будет и оригинально, и таинственно, и аристократично.

* * *

То обстоятельство, что у Реймонта не было образования, послужило основанием для легенды о писателе-самородке, медиуме (в чем был намек на увлечение молодого Реймонта спиритизмом), который сам не ведает, как творит. Кто-то образно сказал о нем: «Наделенный от природы большим, сильным голосом и отличным слухом, он понятия не имеет о нотах, школе, вокале».

Похоже, Реймонта вполне устраивал такой его литературный образ. Он был не прочь что-то в своей жизни приукрасить, а о чем-то умолчать. В его «признаниях» трудно отделить правду от вымысла, и многие из упоминаемых им биографических фактов не находят документального подтверждения. Лишь одно можно сказать наверняка: всем достигнутым Реймонт обязан самому себе. Он и впрямь сам себя сотворил.

Его университетом была жизнь. Он жадно жил, глубоко чувствовал, много думал. Недостаток образования отчасти восполнял его природный дар: зоркий взгляд, наблюдательность, феноменальная память. Рассказывают, что он, пройдя хотя бы раз по улице, мог потом без труда назвать все, вплоть до мельчайших подробностей, что было выставлено в многочисленных витринах фирм и магазинов. Он подмечал и хранил в памяти жесты, манеры, особенности походки и речи множества людей. О Реймонте говорили: «Его дар — в остром зрении, он словно само зрение».

Но, отдавая должное стихийному таланту Реймонта, современники порой недооценивали его не менее существенного свойства: истового труда, упорного, шаг за шагом, постижения профессионального мастерства. Целеустремленность, неуспокоенность на достигнутом — эти качества Реймонт пронес сквозь годы. Недавний дебютант, он записывает в дневнике: «Одно я знаю наверняка: мне предстоит много учиться, думать, работать, работать, работать…» Позднее, уже будучи известным автором, Реймонт пишет брату: «Как много знаний надо накопить… чтобы иметь более или менее приличный интеллектуальный багаж; а его необходимо иметь, если я хочу занять в литературе то место, которое мне принадлежит не по прихоти, но по таланту… Не прими мои слова за самонадеянность — просто я знаю свои возможности и у меня есть цель…»

Как всякий художник, Реймонт был подвержен сомнениям. Но вера в себя всегда побеждала. Приступая к работе над новой темой, он формулировал задачу весьма решительно: «Или — или. Или меня уничтожат, сотрут в порошок так что лишь настоящий шедевр позволит мне восстать из пепла, или — я сразу же… окажусь в числе лучших. Буду добиваться второго. И добьюсь, а если думать иначе, то и начинать не стоит».

Реймонт рано понял свое писательское предназначение. Но то, что литература — главное дело его жизни, ему еще предстояло доказать своим творчеством.

* * *

Реймонт входил в литературу на рубеже XIX–XX вв. вместе с целой плеядой талантливых польских писателей: Жеромским и Пшибышевским, Выспяньским и Тетмайером, Мичиньским и Орканом. Каждый из дебютантов так называемой «Молодой Польши» был яркой художественной индивидуальностью, и каждый так или иначе был сыном своего времени. В стилевом отношении их творчество «кипит» самыми разными «измами»: реализм существует рядом с натурализмом, неоромантизм с символизмом, элементы импрессионизма сочетаются с элементами экспрессионизма.

В идейном плане в «Молодой Польше» явственно выделяется литература патриотического служения и литература универсальной направленности. Следует помнить, что Польша почти полтора столетия не существовала на карте Европы как независимое государство, — неудивительно, что в качестве своего главного культурного достояния поляки предъявляли миру литературу патриотическую. Метко характеризует это положение С. Жеромский: «В последней четверти прошлого столетия и в начале нынешнего поляки не раз делали попытки освободить свою… литературу от ярма общественного служения и провозгласить ее право, как литературы европейской, на свободу… Каждое из этих литературных восстаний оказывало самое благотворное влияние на отечественную словесность… расширяло кругозор, способствовало появлению новых ценностей, взращенных на европейской ниве, но каждое, как все восстания в Польше, заканчивалось поражением».

Творчество Реймонта, выделявшегося даже на ярком «младопольском» фоне самобытностью и мощью таланта, независимостью художественной позиции, отличалось редким сплавом «польского» и «общечеловеческого».

Читающая публика заметила Реймонта после публикации очерка «Паломничество к Ясной Горе» (1894). Уже в этой психологической зарисовке большой группы людей (писатель вместе с верующими совершает паломничество к польской святыне — Ясногорскому монастырю в Ченстохове) налицо мастерство в создании коллективного портрета. Это станет впоследствии как бы личным художественным знаком Реймонта — «певца масс», определит его оригинальный вклад в сокровищницу польской литературы.

Первый роман Реймонта — дилогия «Комедиантка» и «Брожение» (1895–1896) посвящен актуальной на рубеже веков теме женской эмансипации. Героиня романа, как в молодые годы сам Реймонт, бунтует против провинциального существования, покидает отчий дом и решает начать переменчивую, полную неожиданностей жизнь актрисы. Однако театр, такой прекрасный издали, жестоко обманывает ее ожидания. Поруганная, изверившаяся, она возвращается к привычным, серым будням — и угасает.

Дилогия — также роман о художнике и обществе. Споры, которые ведут его герои об отношении искусства и жизни, — это своеобразный документ художественного сознания эпохи и одновременно свидетельство исканий самого автора.

Критики нередко представляют Реймонта как приверженца натурализма, тем самым значительно сужая его творческую характеристику. Справедливее сказать, что он всегда оставался верен задаче, поставленной в юности: «Писать, не подчиняясь ни одной из литературных догм».

Свидетельство тому — роман «Мужики» (1905–1909), шедевр, за который писатель в 1924 г. был удостоен Нобелевской премии.

Это произведение часто называют «крестьянской эпопеей». При этом имеется в виду не только тема — многие были убеждены, что сам Реймонт из крестьян. Действительно, писатель обладал особым умением вжиться в описываемую социальную среду и, как бы отождествившись с нею, передать характерное для нее ощущение жизни. Такое перевоплощение было способом творческого существования Реймонта. Примечателен в этом смысле факт его биографии: во время работы писателя над одним из ключевых эпизодов «Мужиков» (сценой свадьбы вдовца Мацея Борыны и деревенской красавицы Ягны) жена заглянула к нему в кабинет и — ужаснулась: Реймонт лежал на диване бледный, как полотно. На вопрос, как он довел себя до такого состояния, писатель отвечал: «Я два дня кряду плясал на свадьбе у Борыны…»

Действие романа «Мужики» происходит в польской деревне конца XIX — начала XX в. (кстати, увековеченная в литературе, она теперь называется Реймонтовские Липцы). Писатель выявляет множество существенных для того времени проблем: социальных, экономических, политических, общинных. Но жизнь крестьян показана Реймонтом в неотрывной связи с жизнью природы: сменяют друг друга времена года, праздники прерывают потоки будней, рождаются и умирают люди — повседневность поверяется масштабом вечности.

Ровное, неостановимое дыхание природы, незримо присутствующее в произведении, придает той или иной жизненной детали значение сакрального символа, современность обретает надисторическое, мифологическое измерение.

Реймонт, изображая в «Мужиках» поляка с его неповторимым национальным характером и духовным складом, как бы выводит его за польскую межу — и приобщает к человечеству.

В подобном умении говорить своим творчеством со всем миром Реймонт, несомненно, превосходил другого выдающегося польского писателя и великого патриота С. Жеромского, начиная с 1920 г. претендовавшего вместе с Реймонтом на Нобелевскую премию.

Уместно напомнить, что и другой польский писатель Г. Сенкевич был удостоен Нобелевской премии за универсальный по своей проблематике роман «Камо грядеши» (1905 г.), а не за знаменитую историческую трилогию («Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский»), которая и по сей день считается в Польше Библией патриотизма.

И все-таки жюри, присуждая премию, учитывало не только «гений и мастерство» самого Реймонта, но и драматическую судьбу его страны. «Позицией, которую Польша занимает в Европе, она обязана своей литературе», — писала в то время одна из шведских газет. «Мужики» — это памятник народу, который страдал, был в лохмотьях, голодал, но вопреки всему победил. Реймонт в эпосе воздает честь Польше — веками угнетаемой и возрожденной, — отмечала другая газета. Решение жюри в пользу Реймонта (а не соперничавшего с ним на последнем этапе английского писателя Т. Харди) было и актом признания заслуг Польши перед мировой культурой.

Сам Реймонт это хорошо понимал. К моменту присуждения премии, т. е. к концу 1924 г., писатель был уже тяжело болен. Он не мог присутствовать на церемонии вручения, не написал и Нобелевскую лекцию. Но, отвечая на бесчисленные поздравления, неизменно говорил: «Это не я, это Польша одержала победу. Не я, а польская земля и ее народ».

* * *

Роман «Мужики», принесший Реймонту мировую славу, это, по словам самого писателя, «мир извечных инстинктов и простых характеров, мир, залитый светом и солнцем». Но картина мира Реймонта имеет и теневую сторону: мир бывает злым, жестоким, грязным, изощренно лживым. Таким он предстает в произведении, созданном Реймонтом непосредственно перед «Мужиками», — в романе «Земля обетованная» (1899).

По свидетельству Реймонта, мысль написать книгу о новой, входящей в капитализм Польше была подсказана ему повестью В. Косякевича «Хлопок», «милой картинкой нравов на ситцевом фоне», апологетической по отношению к буржуазному прогрессу. В противовес Косякевичу Реймонт задумывает фундаментальное полотно, обличающее этот «прогресс», его пагубное влияние на человека. Он пишет: «Не знаю, удастся ли мне точно отразить психологию людей и города… Но работаю я с воодушевлением и на совесть. Хотя последнее, конечно, не может служить оправданием, если в конце концов у меня получится нечто вроде «Хлопка»…»

Реймонт отправляется в Лодзь, крупнейший центр текстильной промышленности, как ее тогда называли, — «польский Манчестер», развивавшийся невероятно бурно по всем классическим законам капитализма стадии первоначального накопления.

Реймонт бродит по городу, знакомится с людьми, читает местные газеты, бывает на фабриках, даже изучает ткацкое ремесло. Он хочет ощутить краски города, впитать его запахи, по-мужицки попробовать все на зуб — он не умеет писать «из головы».

Писатель загорается новой темой, работает увлеченно, страстно: «Я «пашу» свою «Землю обетованную», а она все разрастается…» В 1897–1898 гг. роман из номера в номер публикует ежедневная лодзинская газета «Курьер цодзенный». Писатель спешит, случается, не успевает — к неудовольствию издателей и читателей.

Он пишет в письме к другу: «… Лодзь привлекает меня разнообразием и яркостью явлений, отсутствием каких бы то ни было схем, шквалом инстинктов, попранием всех и вся, мощью, сравнимой со стихией. Это хаос, это грязь, сброд, дикость, злодеяния, неудачи, жертвы, метания, крах. Это сточная канава всех этих гадостей; это дикая борьба за рубль, бешеная сарабанда у алтаря золотого тельца — мир отвратительный, но в то же время грандиозный!

Я это вижу и ощущаю. Смогу ли найти этому форму, вдохнуть в героев жизнь, будут ли мои фабрики жить как настоящие — не знаю, пока ничего не знаю. Знаю только, что не пишу этот роман, а исторгаю его из себя, и хотел бы исторгнуть как можно скорее, ибо трудно, мучительно переносить этот рой людей. Меня просто распирает от монстров-фабрик, мне не дают покоя машины, дрожание которых я чувствую всем телом, их гул и грохот будит меня по ночам…»

В другом письме Реймонт развивает эту мысль: «Лодзь… интересна мне с разных точек зрения: 1. Развития промышленности, разрастания города, обогащения поистине в американском темпе; 2. Психологии масс, которые валят в город за хлебом, смешения этих людей и формирования из их числа особого человеческого типа — так называемого лодзерменша; 3. Влияния, которое оказывает такой полип, как Лодзь, на всю страну; 4. Перемалывания поляков в космополитической мельнице и т. д.

Для меня Лодзь — не просто экономическая сила. Это — сила мистическая, не суть, добрая или злая. Это — сила, которая подчиняет себе все общественные слои, которая поглощает крестьянина, отрывает его от земли, вырывает его с корнем, и то же самое происходит с интеллигентом, предпринимателем, рабочим. Это — огромное, вечно ненасытное чрево, переваривающее людей и землю. И миллионер, и беднейший рабочий здесь всего лишь сырье, простое топливо… Мне нравится вид людской массы, я люблю все стихийное, все, что становится прямо на глазах, и все это есть в Лодзи. Поэтому не удивляйтесь, что меня сжирает лихорадочная страсть — нащупать пульс этой невероятно бурной жизни. Лодзь для меня эпос, и эпос столь современный и столь могущественный, что все древние эпосы по сравнению с ним — пустяк».

Эти два пространных высказывания Реймонта объясняют цель и позицию писателя.

Сюжет «Земли обетованной» словно подсмотрен в жизни: три друга, три «лодзинских брата» — Кароль Боровецкий, Макс Баум и Мориц Вельт, поляк, немец и еврей, собираются начать собственное дело. Вокруг этого разворачиваются события, плетется интрига, в которую так или иначе вовлекаются десятки персонажей «многонаселенного» романа: хлопковые, шерстяные и шелковые цари и царьки, фабриканты и банкиры, купцы и перекупщики, инженеры и рабочие, конторщики и врачи, светские дамы и девицы на выданье…

Кажется, Реймонт не упускает ни одного из характерных проявлений жизни Лодзи конца XIX в.: модернизируются и расширяются фабрики, погибает ручное ремесло, малые предприятия поглощаются крупными. Писатель показывает различные способы обогащения (в том числе такие, как спекуляция, инсценированные банкротства и т. п.), разорение шляхты, массовый исход бедноты из деревень, ее пролетаризацию, наконец, нарастающий протест рабочих против жесточайшей эксплуатации. Словом, парафразируя известное высказывание, из романа Реймонта о становлении капитализма на польских землях можно узнать не меньше, чем из книг специалистов.

Лодзь всегда в движении: одни наживаются, другие терпят крах, кто-то сегодня на гребне удачи, а кто-то в бездне отчаяния…

Дельцы торопятся, им некогда перевести дыхание. И Реймонт спешит за своими героями, совершая переходы из шумных фабричных цехов в конторы, заваленные бумагами, из роскошных дворцов в ветхие лачуги, из пивных, где дельцы предаются пьяным оргиям, в будуары светских львиц, а оттуда выходит на грязные, зловонные улицы…

Интерьеры сменяются пленэрами, мелькают лица, фразы обрываются на полуслове, день гонит ночь — темп взят Реймонтом почти кинематографический. Кажется, раскаленное колесо романа не выдержит нагрузки и вот-вот даст трещину.

Реймонт сам признавался: «Я со страхом думаю о все отдаляющейся минуте, когда смогу поставить под последней строкой слово «конец»… Иногда я досадую на себя, на свою фантазию, подбрасывающую мне все новые и новые детали, факты, типы…»

Избыточную повествовательную щедрость Реймонта отмечали и критики: «Недостатки его прозы — не в бессилии, а в чрезмерной силе. Дорвавшись до пера, он хочет буквально извергнуть из своего воображения огромную толпу персонажей, которые домогаются рождения. Их так много, что писатель не может справиться с ними… Но все они как живые, живут не только на бумаге».

Ощущение «несбалансированности» повествования в «Земле обетованной» проистекает и из того, что в ней нет традиционной для жанра романа опорной конструкции: главного героя. Кароль Боровецкий, не раз выдвигающийся в произведении на первый план, всего лишь пружина, которая приводит в действие другие силы.

«Земля обетованная» — роман-панорама. И пожалуй, правы те, кто предлагает видеть в нем своего рода симфонию. Тематизм, разработка, рефрен, вариации, многократные кульминации, кода — те элементы музыкальной формы, которые соединяют отдельные эпизоды в целостное произведение.

Лодзь в «Земле обетованной» — это прибежище пороков: подлости, цинизма, алчности, чванства. Забвению преданы честь и порядочность.

Написанные Реймонтом типы горожан оказались настолько точными, что многие лодзинцы узнавали друг друга на страницах романа. В городе роились сплетни и домыслы. Резко увеличилось число подписчиков газеты, в которой роман публиковался. Но росло и возмущение лодзинских финансовых и промышленных заправил. В адрес Реймонта сыпались угрозы. Он недоумевал: «Это я-то пишу с натуры?!» Но после злобных выпадов появляться в Лодзи без охраны не решался.

Столь же достоверно писатель запечатлел Лодзь как обиталище людских несчастий. Здесь все одиноки. Деловые интересы людей пересекаются, но духовной связи между ними нет. Дружба предана, любовь продана. Брак стал торговой сделкой. Чувство усталости от изнурительного труда, чувство опустошенности и сиротливости настигает в Лодзи всех, в том числе самых удачливых и благополучных. Рабочие и инженеры становятся рабами машин, хозяева — рабами собственных миллионов.

Наконец, Лодзь — это арена борьбы всех со всеми; «это лес, это пуща; есть у тебя крепкие когти — смело иди вперед и безоглядно души ближних, не то они тебя задушат…» Враждуют заводчики и рабочие, соперничают друзья, стена непонимания разделяет детей и родителей, разводит влюбленных…

И еще один конфликт, весьма острый в Лодзи на рубеже столетий, прорисован в романе очень четко — конфликт этнический. Тут Реймонт не щадит красок. Даже сгущает их.

Позиция писателя во многом объясняется тем, что поляки, не имевшие в то время собственной государственности, должны были неустанно подтверждать свое существование как нации. Они должны были держать оборону во всех сферах жизни: сохранять язык, религию, культуру. В представлении поляков их национальным ценностям угрожал космополитизм. Традиционные шляхетский и деревенский уклады были разрушены. В этой новой ситуации поляки должны были завоевывать сферу экономики. Последнее было делом достаточно сложным: капитал в Лодзи в основном принадлежал немецким и еврейским предпринимателям. Поляки не без труда пробивались на промышленный рынок. Вопрос польского присутствия в промышленности не был вопросом только экономическим.

В свою очередь, немцы и евреи за ненависть к себе платили презрением к «шляхтичам-полячишкам», якобы лишенным деловых качеств, предпринимательских способностей. Предубеждения и предрассудки были взаимными — реальность была весьма сложной.

Однако Реймонт нередко упрощает ее, впадает в схематизм. Портреты поляков, немцев, евреев в его изображении слишком резко очерчены и порой пристрастны, хотя и передают градус конфликта. Немец в романе — трудяга, еврей — мошенник, а поляк, разумеется, мечтатель, идеалист.

Герои без устали толкуют о польской душе, о польской нравственности, о честном польском предпринимательстве: поляк-миллионер не станет обсчитывать рабочих, снижать качество товара ради быстрой наживы, поджигать свою фабрику в расчете на большую страховку.

В то же время Морицу Вельту писатель отказывает в совести на том основании, что он еврей, а в уста Боровецкого вкладывает слова: «Я ариец, а ты семит, вот в чем разгадка».

Но в романе, в его многоголосии, в столкновении взглядов, поступков, характеров разгадка не так проста.

В польских консервативных кругах в конце XIX в. роман Реймонта приняли с энтузиазмом: ведь писатель атаковал не капитализм, а немецких и еврейских капиталистов. Однако внимательный читатель неизбежно должен был бы добавить: и польских.

В «Земле обетованной» совершенно очевидно противоречие между декларациями героев-поляков о морали и их действиями.

Поляк Стах Вильчек — начинающий делец (не случайно фамилия у него Вильчек, т. е. молодой волк — Реймонт часто использует анималистические сравнения, эпитеты, метафоры), пожалуй, самый отвратительный персонаж романа: хищный, злобный, жаждущий власти и наслаждений.

И напротив — дочь еврейского миллионера Меля Грюншпан, умная, непосредственная, полюбившая поляка, с которым ей не суждено соединиться из-за национальных предрассудков, — одна из героинь, которой Реймонт горячо симпатизирует.

Завершая роман, он пишет в письме другу: «Я сделал несчастной Мелю, но я не мог дать ей ни капли счастья, ни капли того, что хотел бы дать и чего от всего сердца желал. Я должен быть неумолим. Мне ее искренне жаль».

«И Боровецкого мне жаль, — продолжает Реймонт. — Слишком часто тот ради успеха преступал мораль, сокрушал свое уступчивое сердце, удушал свою чувствительность». Был не «поэтом», как пристало поляку, но «купцом». А жаль — идеал был бы к лицу Боровецкому. И Реймонт уступает: в своеобразном эпилоге неустрашимый Боровецкий становится рефлектирующим героем. Он понимает, что «загубил свою жизнь», что «искал в «земле обетованной» миллионов, а не счастья и сам себя обокрал». Он решает сделать счастливыми других: открыть приют для детей рабочих. Это преображение, само по себе замечательное, кажется, однако, не вполне убедительным. Боровецкий в эпилоге таков, каким он должен быть, но не таков, каков есть на самом деле.

Неистовый обличитель Реймонт, столь ярко живописующий страсть и грех, жестокость и поражения, вдруг снижает накал повествования, ослабляет напряжение, замедляет темп — словно на время поддается столь частому в польской романистике дидактизму, добровольно отказывается от творческой свободы, которую завоевал для себя тяжелым трудом.

Все лодзинские противоречия, так выразительно описанные в романе, находятся как бы «внутри» глобального конфликта — он является определяющим во всем творчестве Реймонта, — конфликта между природой и цивилизацией.

Лодзь конца прошлого столетия показана в «Земле обетованной» социально, экономически, даже топографически точно. Как уже было сказано, роман может с лихвой удовлетворить исторический интерес читателя. Но «Земля обетованная» — не бесстрастный документ и не «роман среды», не «производственный роман». Это — роман антиурбанистический. Роман — послание.

Город является здесь в зловещей цветовой палитре: черный, свинцово-серый, гнило-зеленый, белесый, землистый. Еще нестерпимее его звуковая атмосфера: вой, гул, грохот, скрежет, лязг, хрип. Город-чудовище, город-спрут. Сдавив человека «каменным кольцом», он умерщвляет его душу, превращает в кровавое месиво его тело. Символично, что в схватке рабочего Малиновского и фабриканта Кесслера в маховом колесе погибают оба — город уничтожает и тех, кто его ненавидит, и тех, кто заворожен его бешеным водоворотом.

Библейская «обетованная земля», «хорошая и пространная, где течет молоко и мед», оборачивается землей проклятой, «истекающей златом и кровью»: «Пустели деревни, исчезали леса, оскудевала земля, пересыхали реки, на свет появлялись младенцы, и все ради насыщения этого Молоха, который перемалывал своими могучими челюстями человеков и творенья их рук. Ему подвластны были земля и небо, и, одаривая жалкую горстку людей несметными богатствами, он тысячи обрекал на голод и непосильный труд».

Реймонт ищет спасения. И предлагает спасение.

Назад в деревню с ее простой, спокойной, одухотворенной жизнью.

Назад к благоуханной земле с ее зелеными нивами.

Назад к благословенной и вольной природе.

Реймонт призывает очиститься от скверны цивилизации — в духе Ж. — Ж. Руссо, Дж. Рескина и Т. Харди. (Не случайно то, что первый русский перевод «Земли обетованной» был опубликован в 1903 г. в журнале «Русское богатство», критиковавшем капитализм с позиций защиты интересов крестьян.)

Писатель поразительно предан этой мысли, сквозной во всех его произведениях, но в «Земле обетованной» получившей наиболее яркое выражение.

Взамен реальности Реймонт предлагает утопию, коренящуюся в прошлом. Но сегодня, почти через столетие после выхода в свет романа, после ста лет беспощадной войны цивилизации против природы, против воды, небес и тверди и в конечном счете против человека — эта утопия заставляет нас задуматься о будущем. Предостережение Реймонта, прозвучавшее на излете XIX века, все еще актуально на пороге века XXI.

* * *

В Польше Реймонта называют «сыном земли». И по праву. Не только потому, что он воспел работающего на земле мужика или относился к своему литературному труду, как к пахоте, но прежде всего потому, что он оберегал землю. А значит — человека и человеческое. Именно это подразумевал Ромен Роллан, когда, поздравляя Реймонта с присуждением ему Нобелевской премии, писал: «Вы — не поденщик литературы… Вы — сама земля, земля в ее коловращении…».

О. Медведева

Примечания

1

От немецкого «Guten Morgen!» — «Доброе утро!». (Здесь и далее примечания переводчиков).

2

Lodzermensch — лодзинский человек (нем.).

3

Английский юмористический журнал.

4

Пригород Лодзи, слившийся с городом.

5

Морг — около 56 аров.

6

Кельнер, пожалуйста, счет! (нем.)

7

Кельнер, пива! (нем.)

8

Почему? (нем.)

9

ткачи; от der Weber— ткач (нем.).

10

Время — деньги! (нем.)

11

«Как ты хороша!» (др. — евр.) — начало песенки.

12

П р е н т старинная мера длины, около 4,5 м.

13

Зельная — праздник Богородицы Зельной (Успение Пресвятой Богородицы) 15 августа; Севная— праздник Богородицы Севной (Рождество Пресвятой Богородицы) 8 августа, начало сева озимых.

14

подобное излечивается подобным (лат.).

15

в курсе (фр.).

16

Тости Франческо Паоло (1846–1916) — итальянский композитор, получивший известность благодаря своим мелодичным песням на итальянские и французские тексты.

17

Пивной бар (нем.).

18

Большое семейное торжество по поводу банкротства (нем.).

19

в общем (фр.).

20

в деталях (фр.).

21

Schwammdrüber — оставим это (нем., разг.); здесь: безразлично.

22

Verflucht — проклятый (нем.).

23

семейных альбомов (нем.).

24

«Во веки веков… ов…» (лат.).

25

3 г е ж — пригород Лодзи.

26

белой горячки (лат.).

27

Город в лодзинском воеводстве.

28

Бурже Поль (1852–1935) — французский писатель, автор многих романов с морализаторской тенденцией.

29

в курсе дела (фр.).

30

Золотая медаль (фр.).

31

Чимабуэ (ок. 1240—ок. 1302) — итальянский живописец.

32

Гадес — подземное царство в представлениях древних греков.

33

Ах, Боже мой, Боже мой! Очень мило, очень мило! (фр.).

34

Очень мило, дорогой мой Бернард! (фр.).

35

Мой дорогой (фр.).

36

Потише, не спешите, потише! (нем.)

37

Бьернстьерне Бьернсон Мартиниус (1832–1910) — норвежский поэт, прозаик и драматург. В некоторых своих пьесах отстаивал необходимость одинаковой морали для мужчин и для женщин.

38

Вот так! (фр.)

39

Баррас Поль (1755–1829) — один из организаторов термидорианского переворота. Содействовал приходу к власти Наполеона в 1794 г.

40

Свобода, Равенство, Братство (фр.).

41

Белая горячка (лат.).

42

Katzenjammer — похмелье (нем.).

43

Войдите! (нем.)

44

умопомрачение (лат.). Здесь: выжил из ума.

45

«Пан Тадеуш» — поэма польского поэта-романтика А. Мицкевича (1798–1855).

46

Мера веса, около 98 кг.

47

Гёргей Артур — генерал венгерской республиканской армии, который сдался Паскевичу в 1849 г.

48

Тихо (нем.).

49

«Огнем и мечом»— роман Генрика Сенкевича, известного польского писателя.

50

Лешетицкий Теодор (1830–1915) — пианист и композитор, профессор консерватории в Петербурге и Вене.

51

никакой (нем.). Здесь: плохой.

52

польское хозяйство (нем.).

53

конца века (фр.)

54

благородно (фр.).

55

Кстати (фр.).

56

умение жить (фр.).

57

Букв.: зал Амура (нем.). Здесь: дом терпимости.

58

Проклятый (нем.).

59

молод (нем.). Здесь: молокосос, зеленый юнец.

60

Почему? (нем.).

61

танец живота (фр.).

62

Гене-Вронский Юзеф Мария (1776–1853) — польский философ, математик, астроном.

63

Никаких (нем.).

64

«Добро пожаловать!» (нем.)

Content

Реймонт Владислав Станислав Земля обетованная

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Сын земли

Примечания