Пелам Гренвилл Вудхаус

Бить будет Катберт. Сердце обалдуя. Лорд Эмсворт и другие

Сборник

«БИТЬ БУДЕТ КАТБЕРТ»

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Взгляд молодого человека, что потягивал имбирный лимонад в курительной гольф-клуба, выражал крайнюю степень разочарования.

– Чтоб я еще раз когда-нибудь!.. – буркнул он в сердцах.

– Неужели вы снова хотите бросить гольф? – поинтересовался старейшина, оторвавшись от газеты.

– Нет. Не гольф. А вот спорить на деньги в гольф-клубе я больше не стану. – Юноша поморщился. – Как я сейчас погорел! Судите сами, разве плохо поставить семь к одному на Мактавиша[1] против Робинсона?

– Отнюдь, – ответил старейшина. – Семь к одному, конечно, не шутка, однако и такое пари едва ли отражает все превосходство Мактавиша. Постойте, неужели ваша ставка проиграла?

– Робинсон победил практически без борьбы, а ведь отставал на три лунки.

– Подумать только! Как же так вышло?

– Перед десятой лункой Робинсон с Мактавишем решили прерваться и перекусить в баре, – дрожащим от негодования голосом пояснил молодой человек, – а потом Мактавиш обнаружил дырку в кармане брюк. Оказалось, в эту дырку выпал его счастливый шестипенсовик, и он так распереживался, что после перерыва ни лунки не выиграл. Клюшка валилась из рук, прицел совершенно сбился.

Старейшина укоризненно покачал головой.

– Если это послужит вам уроком, мой мальчик, и вы перестанете заключать пари на исход матчей, я за вас только порадуюсь. В гольфе нет места предопределенности. Весьма кстати вспоминается один занятный эпизод из биографии Винсента Джуппа. Полагаю, я о нем еще не рассказывал?

– Что за Джупп? Тот самый американский мультимиллионер?

– Да-да. А известно ли вам, что однажды он едва не выиграл чемпионат США среди любителей?

– Первый раз слышу, что он вообще играл в гольф.

– Всего один сезон. Потом бросил и с тех пор ни разу не брал в руки клюшку. Закажите-ка мне лаймового сока, а я тем временем начну.

Случилось это, – не заставил себя ждать старейшина, – задолго до вашего рождения. В тот год я закончил Кембридж и был весьма доволен судьбой, поскольку тут же устроился личным секретарем к Винсенту Джуппу. Было ему тогда лет тридцать, и он как раз закладывал основание своей грандиозной империи. Джупп предложил мне место, и я отправился с ним в Чикаго.

Полагаю, Джупп – самая примечательная личность, что мне довелось повстречать, а ведь я немало повидал на своем веку. Природа щедро наделила его всем необходимым для успеха в коммерции. И стальной взгляд, и квадратный подбородок, без которых наивно даже мечтать о биржевых спекуляциях, – все было при нем. Кроме того, Джупп отличался непоколебимой уверенностью в себе и умел переместить сигару из одного уголка рта в другой, не шевельнув ухом, что, как известно, всегда выделяло истинных королей финансового рынка. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь был настолько похож на воротил из голливудских фильмов; желваки так и ходили на скулах Джуппа, когда он говорил по телефону.

Как и все преуспевающие бизнесмены, Джупп любил порядок. На его столе лежал блокнот, в который он записывал все свои планы, а в мои обязанности входило каждое утро аккуратно переносить содержимое блокнота в ежедневник. Разумеется, по большей части записи касались деловых встреч или же предполагаемых финансовых операций, но однажды я с интересом прочитал следующее:

Третье мая, сделать предложение Амелии.

Как я уже сказал, запись заинтересовала меня, однако нисколько не удивила. Винсент Джупп во многих отношениях был совершенно непробиваем, однако сторонником обета безбрачия его никто не назвал бы. Он был из тех, кто женится рано и помногу. Три раза ему случалось оставлять корабль семейной жизни и выбираться на берег с помощью спасательного жилета, именуемого разводом. Где-то на просторах Соединенных Штатов жили, получая ежемесячные выплаты, три бывших миссис Джупп, а теперь, по всей видимости, эксцентричный миллионер подумывал завести четвертую.

Повторюсь, его решение меня нимало не удивило, и все же нельзя было не восхититься той тщательностью, с которой он все продумал. Джупп всегда добивался поставленной цели, а потому не допускал и мысли о каких-либо препонах на своем пути. Под первым июня в блокноте значилось:

Свадьба с Амелией.

В марте следующего года он уже собирался назвать первенца Томасом Реджинальдом. Следом в блокноте шли указания о покупке детской одежды, затем Джупп намеревался отправить мальчика в школу. Винсента Джуппа в разное время награждали многими нелестными эпитетами, однако ни у кого не повернулся бы язык сказать, что Джупп не думал о будущем.

Утром четвертого мая Джупп вошел в офис в несколько задумчивом, как мне показалось, настроении. Некоторое время он просто сидел, глядя перед собой, хмурил брови, затем принял какое-то решение и забарабанил пальцами по столу.

– Эй, там! – выкрикнул он. Именно так он обычно звал меня.

– Да, мистер Джупп, – откликнулся я.

– Что такое гольф?

В то время мне как раз удалось снизить свой гандикап до девяти, и я с воодушевлением воспринял возможность поговорить о благороднейшем спорте. Увы, едва я начал хвалебную речь, Джупп остановил меня.

– Это игра, верно?

– Полагаю, – ответил я, – можно сказать и так. Впрочем, должен заметить, что это довольно поверхностное описание священной…

– Как в нее играют?

– По-разному. Я, например, в начале сезона нередко терял направление, однако в последнее время моя игра значительно улучшилась. С каждым днем бью все увереннее. Может быть, мне не удавалось прямо держать голову или я слишком сильно сжимал клюшку правой рукой…

– Воспоминания оставьте для внуков. Порадуете их долгими зимними вечерами, – как всегда резко оборвал меня Джупп. – Я хочу знать, какие действия выполняет игрок в гольф. Расскажите мне в двух словах, в чем суть.

– Нужно бить палкой по мячу, пока он не свалится в ямку.

– Проще простого! – обрадовался Джупп. – Итак, пишите…

Я достал блокнот.

– Пятое мая, научиться играть в гольф. Что такое чемпионат среди любителей?

– Ежегодное соревнование, на котором выявляют лучшего игрока среди любителей. Также проводят чемпионат среди профессионалов и Открытый чемпионат.

– Так в гольфе еще и профессионалы есть? Чем занимаются?

– Они учат гольфу.

– Кто у них лучший?

– Сэнди Маккилт в прошлом году выиграл Открытый чемпионат Британии, а потом и Открытый чемпионат США.

– Телеграфируйте. Пусть немедленно выезжает.

– Но Маккилт живет в Инверлохти в Шотландии!

– Что с того? Пусть приедет. Напишите: на любых условиях. Когда ближайший любительский чемпионат?

– Полагаю, в этом году двенадцатого сентября.

– Хорошо. Пишите: двенадцатое сентября, выиграть чемпионат среди любителей.

Я в изумлении уставился на Джуппа, однако тот не обратил на меня ни малейшего внимания.

– Записали? – продолжил он. – Тринадцатое сентя… Да, чуть не забыл, добавьте: двенадцатое сентября, скупить весь урожай пшеницы. Тринадцатое сентября, жениться на Амелии.

– Жениться на Аме-ли-и, – эхом отозвался я, водя карандашом по бумаге.

– Где играют в этот, как его… гольф?

– В гольф-клубах. Я записан в «Долину Уиссахики».

– Хороший клуб?

– Очень.

– Сегодня же оформите мне членство.

Через некоторое время прибыл Сэнди Маккилт и тут же оказался в офисе Джуппа.

– Мистер Маккилт? – приветствовал Джупп чемпиона.

– Грхм, – утвердительно ответил тот.

– Я пригласил вас, мистер Маккилт, так как слышал, что вы лучший гольфист из ныне здравствующих.

– Что ж, – добродушно отозвался шотландец. – Правда ваша.

– Мне нужно, чтобы вы научили меня играть. Признаюсь, я уже несколько выбился из графика, так как вы задержались в пути, поэтому приступим немедленно. Назовите несколько самых важных вещей по сути игры. Мой секретарь запишет все, что вы скажете, а я выучу наизусть. Не будем терять ни минуты. Итак, о чем нужно обязательно помнить при игре в гольф?

– Не вертеть головой.

– Проще простого.

– Ну, уж и проще. На словах легко, а поди сумей.

– Ерунда! – фыркнул Винсент Джупп. – Если я захочу держать голову ровно, то и буду. Что дальше?

– Не сводить глаз с мяча.

– С этим я разберусь. Еще что-нибудь?

– Не делать резких движений.

– Ладно. И, наконец?

Мистер Маккилт вкратце описал основные правила, я стенографировал. Когда мы закончили, Винсент Джупп пробежал глазами по списку.

– Отлично. Гораздо проще, чем я думал. Мистер Маккилт, увидимся завтра ровно в одиннадцать в «Долине Уиссахики». Эй, там!

– Да, сэр, – отозвался я.

– Пойдите и купите мне набор клюшек, красную куртку, кепку, спортивные туфли и мяч.

– Один мяч?

– Естественно. Куда больше?

– Иногда, – пояснил я, – начинающим игрокам не удается бить прямо. В таком случае мяч может потеряться в рафе, то есть в стороне от фервея.

– Чушь! – отмахнулся Винсент Джупп. – Если я захочу бить по прямой, то и буду бить по прямой. До свидания, мистер Маккилт. Прошу прощения, мне нужно заняться парой ткацких фабрик.

В сущности, гольф – простая игра. Напрасно вы так скептически, если не сказать горько, улыбаетесь – я вовсе не шучу. Начинающие гольфисты сами себе все усложняют – в этом их главная ошибка. Понаблюдайте за человеком, который никогда не держал в руках клюшку. Допустим, ваш приятель вышел на поле посмотреть на игру и подышать свежим воздухом. Да он, не раздумывая, зонтиком положит мяч в лунку с восьми метров, в то время как сами вы будете безуспешно готовиться к такому удару целую минуту. Предложите ему драйвер, и он небрежным взмахом клюшки отправит мяч в соседнее графство. Однако стоит ему всерьез увлечься игрой, сразу начнет подолгу прицеливаться, сомневаться, и будет мазать прямо как мы с вами. Тот, кому удастся сохранить во время игры снисходительную самоуверенность случайного наблюдателя, станет непревзойденным мастером. К счастью, подобное отношение к гольфу выше человеческих сил.

Впрочем, сверхчеловек Винсент Джупп был способен и не на такое. Склонен верить, что Винсент Джупп – единственный гольфист, сумевший подойти к игре с позиций чистого разума. Я где-то читал о человеке, который не умел плавать, а по дороге к бассейну полистал учебник по плаванию, усвоил его содержание, прыгнул в воду и выиграл ответственный заплыв. Именно в таком духе Винсент Джупп начал играть в гольф. Он выучил наизусть рекомендации мистера Маккилта, затем вышел на поле и применил их на практике. Джупп подходил к ти, четко представляя, что должен делать, и все шло как по писаному. Его не смущало, как обычных новичков, что если прижимать к себе руки, получится слайс, а если слишком напрягать правую кисть – пул. Прижимать руки к корпусу – ошибка, вот он и не прижимал. Кисть правой руки не должна слишком напрягаться при хвате, и Джупп держал клюшку как полагается. С той нечеловеческой целеустремленностью, что всегда отличала его в коммерческих предприятиях, Джупп делал на поле для гольфа ровно то, что нужно, не больше и не меньше. Винсент Джупп сумел возвести гольф в ранг точных наук.

История гольфа пестрит примерами быстрого прогресса в первом сезоне. Полковник Куилл, говорится в книге Вардона, сыграл первый раунд в пятьдесят шесть лет, а с помощью хитроумного устройства, собранного им из рыболовной лески и спиленной кроватной ножки, научился так ровно держать голову, что к концу первого сезона получил нулевой гандикап. Однако мне представляется, что только Винсенту Джуппу удалось достичь совершенства в первый же день.

Говорят, основное отличие профессионального гольфиста от любителя состоит в том, что профессионал все время играет на флажок, тогда как любитель лишь хочет ударить примерно в сторону флажка. Винсент Джупп всегда целился на флажок. Он стремился попасть в лунку одним ударом, не важно откуда, лишь бы до лунки было не больше двухсот пятидесяти метров. Лишь раз я услышал, как он разочарованно вздыхает. Это случилось в первый же день занятий, когда его мяч на седьмом поле преодолел двести семьдесят метров и упал в пятнадцати сантиметрах от лунки.

– Великолепный удар! – восторженно воскликнул я.

– Слишком взял вправо, – поморщился Джупп.

Триумф следовал за триумфом. Джупп выиграл клубный турнир в мае, июне, июле, августе и сентябре. В конце мая он начал жаловаться, что поле в «Долине Уиссахики» не представляет спортивного интереса. Зеленый комитет дни и ночи напролет проводил в заседаниях, пытаясь как-нибудь подправить гандикап Джуппа, чтобы у других игроков были против него хоть какие-то шансы. Ведущие обозреватели ежедневно восхищались его игрой в газетах. Все единодушно признавали, что предстоящий чемпионат среди любителей превратился в пустую формальность. Мнение это тем более укрепилось, когда Джупп вышел в финал, не проиграв и лунки. Казалось бы, вот надежнейший вариант для пари, однако послушайте, что было дальше.

В тот год чемпионат США среди любителей проводили в Детройте. Я сопровождал Джуппа во время игры, ведь, несмотря на участие в изматывающих соревнованиях, он ни на минуту не забывал о делах. В соответствии с расписанием, Джупп в то время как раз занимался корнером на пшеницу, я же исполнял полномочия кэдди и секретаря. Каждый день я носил за Джуппом по полю блокнот и клюшки, а надо сказать, его матчи все время прерывались из-за непрекращающегося потока телеграмм. Джупп читал телеграммы между ударами и диктовал мне ответы, причем ни разу не оторвался от игры более чем на пять минут, как и положено по правилам. Думаю, именно это больше всего обезоруживало его оппонентов. Нервному человеку не так-то просто держать себя в руках, когда игра задерживается на грине из-за того, что соперник диктует своему кэдди письмо вроде: «Ваша телеграмма от 11-го текущего месяца получена и принята к сведению. Настоящим сообщаю…» Такие вещи сбивают с толку.

Я отдыхал в отеле после напряженного рабочего дня, как вдруг мне передали, что меня хочет видеть некая дама. На визитной карточке значилось: мисс Амелия Меридью. Амелия! Имя было смутно знакомо. И тут я вспомнил: так звали девушку, на которой вознамерился жениться Винсент Джупп. Она должна была стать четвертой в славном ряду миссис Джупп. Я немедля отправился на встречу и вскоре беседовал с высокой стройной девушкой, которая явно была чем-то расстроена.

– Мисс Меридью? – начал я.

– Да, – робко ответила она. – Вы, должно быть, меня не знаете.

– Если не ошибаюсь, – предположил я, – вы та самая девушка, с которой мистер Джупп…

– О да! Да! – воскликнула она. – Ах, что же мне делать?

– Будьте любезны, посвятите меня в подробности, – отреагировал я, по привычке открывая блокнот.

Она немного замешкалась, словно раздумывая, можно ли говорить откровенно.

– Вы будете кэдди мистера Джуппа в завтрашнем финале? – наконец спросила она.

– Да.

– В таком случае… Вы не возражаете… Вас не затруднит оказать мне небольшую любезность? Не могли бы вы кричать что-нибудь под руку мистеру Джуппу, если он станет выигрывать?

– Не вполне понимаю, – удивился я.

– Что ж. Придется рассказать вам все. Надеюсь, я могу на вас положиться и все, что я скажу, останется между нами?

– Вне всяких сомнений.

– Я условно помолвлена с мистером Джуппом.

– Условно?

Она вздохнула.

– Сейчас объясню. Мистер Джупп попросил моей руки, а я совсем-совсем не хочу быть его женой. Но как же я могла отказать, когда он так и впился в меня своими ужасными глазами? Я знала, скажи я «нет», и он в два счета уговорит меня. Тогда я подумала, что, наверное, он не умеет играть в гольф, и сказала, что выйду за него, если он выиграет в этом году чемпионат США среди любителей. А Джупп-то, оказывается, самый настоящий гольфист, да еще какой! Так нечестно!

– Мистер Джупп не играл в гольф, пока вы не выдвинули условие о чемпионате, – ответил я. – Начал только на следующий день.

– Невозможно! Когда же он научился так играть?

– В этом весь Винсент Джупп. Он не признает слова «невозможно».

– Вот это да! – Девушка содрогнулась. – Но я не могу выйти за него замуж. Я люблю другого. О, пожалуйста, помогите мне! Покричите ему под руку, когда он будет бить.

Я лишь покачал головой.

– Криком Винсента Джуппа из равновесия не вывести.

– Но хотя бы попробуйте!

– Не могу. Мой долг – помогать мистеру Джуппу.

– Умоляю.

– Увы, нет. Долг превыше всего. Кроме того, я сделал ставку на его победу в турнире.

Несчастная девушка горько вздохнула и побрела прочь.

В тот же день, поужинав, я отправился в номер и принялся работать над своими записями. Неожиданно зазвонил телефон. Джуппа в гостинице не было, он совершал вечерний моцион. Я снял трубку, в которой тут же зазвучал женский голос:

– Кто говорит? Мистер Джупп?

– Секретарь мистера Джуппа у аппарата. Мистер Джупп вышел.

– Ничего, не важно. Передайте, пожалуйста, что звонила миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп. Я хотела пожелать ему удачи. Скажите, что обязательно приеду завтра посмотреть финал.

Я вернулся к работе, но вскоре телефон зазвонил снова.

– Винсент, дорогой?

– Секретарь мистера Джуппа у аппарата.

– Ах, передайте, пожалуйста, что звонила миссис Джейн Джоке Джупп. Я хотела пожелать ему удачи. Скажите, что непременно приеду на игру.

Я снова принялся за записи, но не успел толком углубиться в работу, как телефон зазвонил в третий раз.

– Мистер Джупп?

– Секретарь мистера Джуппа у аппарата.

– Говорит миссис Агнес Парсонс Джупп. Звоню, чтобы пожелать ему удачи. Завтра буду на игре.

Я перенес рабочее место поближе к телефонному аппарату, чтобы спокойно отвечать на звонки. Я, конечно, слышал, что Винсент Джупп был женат всего три раза, но решил не слишком полагаться на эти сведения.

Наконец с прогулки вернулся Джупп.

– Кто-нибудь звонил? – спросил он.

– Ничего срочного. Звонили несколько ваших жен, желали вам удачи. Просили передать, что придут завтра на игру.

В этот миг мне почудилось, что несгибаемый Винсент Джупп потерял самообладание.

– Луэлла? – спросил он.

– Позвонила первой.

– А Джейн?

– Звонила и Джейн.

– И Агнес?

– И Агнес, – подтвердил я.

– Гм, – покачал головой Винсент Джупп. Казалось, впервые за все время нашего знакомства ему стало не по себе.

И вот величественный восход солнца возвестил о наступлении дня финала. То есть мне кажется, что именно так все и было, потому что в девять утра, когда я спустился завтракать, погода стояла отменная. Матч начинался в одиннадцать, первые восемнадцать лунок предполагалось сыграть до перерыва на обед. За двадцать минут до начала игры Винсент Джупп диктовал мне указания относительно сделки с торговцами пшеницей, потом мы перешли к статье о предстоящем поединке под названием «Какя выиграл финал». Впрочем, ровно в одиннадцать мы были на поле.

Соперник Джуппа – симпатичный молодой человек – заметно нервничал. Его улыбка при традиционном пожатии рук выглядела обреченной.

– Что ж, – сказал он, – пусть победит сильнейший.

– Да, я уже принял меры, – бросил Джупп в ответ.

Вокруг стартовой площадки собралось много зрителей, и когда Джупп занес клюшку над мячом, откуда-то из толпы донеслось мелодичное восклицание: «Мимо!» В чистом утреннем воздухе девичий голос прозвенел как сигнал охотничьего рожка.

Я оказался прав. Винсент Джупп и бровью не повел, не говоря о том, чтобы сорвать удар. Его клюшка как в учебнике попала по мячу и отправила его на добрых двести метров прямо по центру фервея. Покидая стартовую площадку, я заметил, как двое сотрудников Зеленого Комитета под руки выводят с поля Амелию Меридью. «Жаль бедняжку», – подумал я; на девушке лица не было. И все же, удалив с места событий, пусть и в сопровождении стражей порядка, судьба смилостивилась над ней: смотреть на происходящее было бы выше ее сил. Винсент Джупп походил на акулу, описывающую круги вокруг добычи. Он как заведенный неумолимо выигрывал лунку за лункой. К обеду Джупп выиграл десять лунок из восемнадцати, остальные закончились вничью.

На обратном пути к полю после обеденного перерыва нас поджидала встреча с бывшими женами мистера Джуппа. Первой нас заприметила Луэлла Мейнпрайс Джупп – миниатюрная блондинка с кошачьими повадками. На руках она держала собачку. В свое время я читал в газетах, что основанием для развода послужила постоянная и изощренная психологическая травля со стороны мужа. Факт травли подтвердили свидетели со стороны истицы. В частности, в ходе слушания выяснилось: мистер Джупп говорил, что жене не идет розовый цвет, а также не менее двух раз предлагал ее собачке съесть куриную ножку вместо грудки. Впрочем, время, лучший лекарь, по всей видимости, смягчило горечь Луэллы Мейнпрайс Джупп. Казалось, она была рада встрече.

– А кто это тут у нас сейчас победит больших злых дяденек в самом-пресамом главном чемпионате? – засюсюкала она, приметив бывшего супруга.

– Да, – отвечал Винсент Джупп, – я намереваюсь выиграть. Очень мило с твоей стороны, Луэлла, приехать на игру. Знакома ли ты с миссис Агнес Парсонс Джупп? – учтиво спросил он, жестом представляя подошедшую женщину, которая просто-таки светилась добротой и материнской заботой. – Как поживаешь, Агнес? – осведомился Джупп.

– Признаюсь, еще сегодня утром, – ответила миссис Агнес Парсонс Джупп, – я чувствовала себя неважно. Очень неприятное было ощущение в левом локте и, кажется, высокая температура. Впрочем, теперь мне немного лучше. А как твое здоровье, Винсент?

Мне вспомнились газетные репортажи об их бракоразводном процессе. Агнес подала на развод по причине подчеркнутого равнодушия мужа: несмотря на все уговоры, он бессердечно отказывался принимать тонизирующий бальзам доктора Беннета три раза в день. Однако теперь Агнес говорила ласково и даже заботливо. Да, муж был с ней жесток – присяжные не могли сдержать слез, когда она давала показания в суде, – и все же, по всей видимости, в глубине души Агнес еще тлели угольки былого чувства.

– Спасибо, Агнес, все хорошо, – ответил Винсент Джупп.

– Ты надел теплую фуфайку?

Гримаса исказила уверенное лицо миллионера.

– Теплую фуфайку я не надел, – посуровел он.

– Ах, Винсент, ты себя совсем не бережешь!

Он открыл было рот, но сказать ничего не успел, потому что позади раздался сдавленный возглас. За спиной Джуппа стояла дама приятной наружности, одетая в куртку свободного покроя. Лицо ее выражало комический ужас.

– Что такое, Джейн? – осведомился Джупп.

Стало понятно, что это и была миссис Джейн Джоке Джупп, потребовавшая развода из-за систематических издевательств со стороны супруга. Формальным поводом послужило то, что муж, не щадя ее чувств, постоянно надевал под смокинг белую жилетку. Некоторое время она смотрела на мистера Джуппа с деланным недоумением, а затем зашлась полуистерическим хохотом.

– Ну и ноги! – воскликнула она. – Нет, вы только посмотрите на эти ноги!

Винсент Джупп густо покраснел. У всех есть свои слабости; к недостаткам моего работодателя относилась неистребимая уверенность в том, что ему очень идут бриджи. Мне было не с руки убеждать его в обратном, однако факт оставался фактом – выглядел он курьезно. Природа, одарив его монументальной головой и выдающимся подбородком, словно забыла завершить начатое. Ноги Винсента Джуппа, пожалуй, были немного худосочны.

– Бедный ты несчастный! – не останавливалась миссис Джейн Джоке Джупп. – Какой шутник заставил тебя появиться на людях в коротких штанишках?

– Я не против такой одежды, – возразила миссис Агнес Парсонс Джупп. – Но нельзя же выходить из дома без теплой фуфайки при таком сильном восточном ветре.

– Крошке Тинки-Тингу не нужна фуфайка, мамочка и так его любит, – запричитала миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп, обращаясь к собачке.

Я стоял рядом с Винсентом Джуппом и заметил, что у него на лбу выступили капельки пота, а обычно стальной взгляд казался едва ли не затравленным. Я понимал, что Джуппу приходилось несладко, и сочувствовал ему всей душой. Сам Наполеон пал бы духом, окажись он в окружении трех женщин, одна из которых все время сюсюкает, вторая вслух беспокоится о его здоровье, а третья отпускает оскорбительные замечания насчет его нижних конечностей. Винсент Джупп на глазах терял самообладание.

– Начнем, пожалуй, чего тянуть-то? – напомнил о себе соперник Джуппа. Лицо его выражало неестественную решимость загнанного в угол человека. При счете десять вниз после утреннего раунда ему только и оставалось, что собрать в кулак всю волю и достойно принять неизбежное.

Винсент Джупп рассеянно кивнул и тут же подошел ко мне.

– Уведите куда-нибудь всех этих женщин, – приказал он сдавленным шепотом. – Я не могу так играть, они действуют мне на нервы.

– Вам? На нервы? – воскликнул я, не веря своим ушам.

– Да, черт возьми, на нервы! Разве можно сосредоточиться, когда все вокруг только и говорят о теплых фуфайках и… и коротких штанишках? Уберите их от меня!

Он подошел к мячу, но держался при этом так неуверенно, что я сразу понял: жди беды. И верно, его клюшка поднялась, дрогнула, пошла вниз и едва чиркнула по мячу. Мяч прокатился пару метров и попал в выбоину.

– Это хорошо или плохо? – тут же напомнила о себе миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп.

Огонек отчаянной надежды загорелся в глазах соперника Джуппа. Он расправил плечи и вышел на ти. Его мяч взмыл ввысь и упал недалеко от грина.

– По крайней мере, Винсент, – высказалась миссис Агнес Парсонс Джупп, – я надеюсь, ты не забыл надеть шерстяные носки.

Я услышал судорожный всхлип Джуппа, когда он подбирал клюшку для продолжения игры. Пытаясь выправить положение, Джупп великолепно выполнил второй удар, однако мяч налетел на камень и отскочил в высокую траву рядом с грином. Разница в счете сократилась.

Мы перешли на вторую лунку.

– Вот этот молодой человек, – сказала миссис Джейн Джоке Джупп, показывая на другого финалиста, который не замедлил покрыться пунцовыми пятнами, – может с полным основанием носить бриджи. Посмотри, как ему идет. А ты? Если бы ты увидел себя в зеркале, сразу бы понял…

– Винсент, мне кажется, у тебя жар, – закудахтала миссис Агнес Парсонс Джупп. – Ты весь горишь. И взгляд какой-то нездоровый, даже дикий.

– Посмотрите на наши глазки-пуговки, у моего малыша взгляд совсем не дикий, потому что мамочка его любит, – добавила миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп.

С побледневших губ Винсента Джуппа сорвался глухой стон.

Полагаю, нет нужды подробно описывать весь матч. Есть вещи, говорить о которых больно. Винсент Джупп представлял жалкое зрелище. Он отдал девять лунок подряд, растеряв все преимущество, а противник, ободренный успехом, играл великолепно. Десятую лунку Джупп сумел свести вничью. Затем нечеловеческим усилием воли Джупп собрался и сыграл вничью одиннадцатую, двенадцатую и тринадцатую. Казалось, былая уверенность возвращается к нему, но на четырнадцатой лунке наступила развязка.

Винсент Джупп сделал потрясающий драйв, перекрыв удар своего оппонента на добрых пятьдесят метров. Тот, в свою очередь, хорошим вторым ударом подобрался к самому грину. И вот, когда Винсент Джупп склонился над мячом и приготовился бить, раздался голос Луэллы Мейнпрайс Джупп:

– Винсент!

– Ну, что?

– Винсент, тебя хотят обмануть… твой соперник – он нехороший… он жульничает. Ты сейчас отвернулся, а он ка-ак даст по мячу. Сильно-пресильно. Я все-все видела.

– Надеюсь, Винсент, – подхватила миссис Агнес Парсонс Джупп, – после игры ты отправишься на восстановительные процедуры.

– «Флешо»! – торжествующе выкрикнула миссис Джейн Джоке Джупп. – Весь день не могла вспомнить! В газетах печатали прекрасные отзывы. Принимать до завтрака и перед сном. Производители гарантируют, что не успеешь оглянуться, как на костлявых ногах вырастут самые настоящие мышцы. Не забудь сегодня же заказать склянку «Флешо». Большая стоит пять шиллингов, а поменьше – полкроны. Т.К. Честертон[2] пишет, что постоянно принимает «Флешо».

Вопль отчаяния слетел с трясущихся губ Винсента Джуппа. Рука, которую он протянул за клюшкой, дрожала как осиновый лист.

Десять минут спустя он понурясь шел по направлению к раздевалкам. Все было кончено.

Вот видите, завершил свой рассказ старейшина, ставками на гольф легких денег не заработаешь. Нельзя положиться даже на самого распрекрасного игрока. Все что угодно может в любую минуту случиться и с выдающимся мастером. Недавно, например, Джордж Дункан потратил одиннадцать ударов на лунку, которую посредственные игроки обычно проходят за пять. Нет уж, бросьте вы это дело или ступайте прямиком на Трогмортон-стрит[3] и попытайтесь отобрать деньги у Ротшильдов – я первый назову вас расчетливым и осторожным финансистом. А делать ставки на гольф – чистое безрассудство.

БИТЬ БУДЕТ КАТБЕРТ

© Перевод. А. Азов, 2012.

В курительную гольф-клуба вошел молодой человек, с грохотом швырнул на пол свою сумку, изнеможенно плюхнулся в кресло и стукнул по звонку.

– Официант! – воззвал он.

– Сэр?

Юноша с отвращением ткнул в сторону сумки.

– Унесите это. Клюшки можете взять себе, а не хотите – пусть забирает клуб.

С другого конца комнаты, из-под завесы табачного дыма, взглядом глубоким и задумчивым, таким, что приходит только после многих лет гольфа, за этой сценой с грустью наблюдал старейшина клуба.

– Бросаете гольф, молодой человек? – поинтересовался он.

Нельзя сказать, что помысел юноши застал старца врасплох: следя за игрой со своего высокого насеста близ девятой лунки, он видел, как юный игрок присоединился к послеобеденной партии, с трудом на седьмом ударе достиг первой лунки, а на подступах ко второй запустил два мяча в озеро.

– Да! – яростно вскричал юноша. – Рука моя больше не коснется этих клюшек! Бестолковая игра! Глупая, бессмысленная, дурацкая игра! Потеря времени – да и только!

Старик поморщился.

– Ну зачем вы так? – упрекнул он.

– Потому что это правда! Кому нужен гольф? Жизнь – не шутка; она сурова, тем более сейчас, когда нас душат конкуренты – а мы проматываем ее за гольфом. Да что он нам дает? Какой прок от гольфа, спрашиваю я вас? Приведите мне хоть один пример, когда любовь к этой вредной игре принесла хоть какую-то пользу.

Старец мягко улыбнулся.

– Их тысячи.

– Назовите хоть один!

– Ну что ж, – проговорил старик, – тогда из бесчисленных воспоминаний, что сразу приходят на ум, я остановлюсь на истории Катберта Бэнкса.

– Никогда не слышал о таком.

– Терпение, друг мой, – произнес старейшина, – сейчас вы о нем услышите.

События моего рассказа происходили в одном живописном местечке под названием Зеленые Холмы. Даже если вы не были в этом загородном рае, его название, думаю, вам хорошо известно. Лежащие не слишком близко, но и не очень далеко от города, Зеленые Холмы сочетают городскую роскошь с замечательными видами и по-деревенски чистым воздухом. Здесь живут в просторных домах, построенных на собственном фундаменте, ходят по насыпным дорожкам, пользуются электричеством, телефоном, канализацией, горячей и холодной водой. Жизнь здесь, должно быть, покажется вам идиллией, верхом совершенства. Миссис Уиллоби Сметерст, однако, была на этот счет иного мнения. Для совершенства, считала она, Зеленым Холмам не хватает организованного культурного досуга. Бытовых удобств для счастья мало – нужно следить и за душой, а потому миссис Сметерст поклялась, что покуда она жива, пренебрегать духовным развитием в Зеленых Холмах не будут. Она собиралась превратить Зеленые Холмы в храм всего изысканного и утонченного – и подумать только: она добилась своего. Под ее руководством литературно-дискуссионное общество Зеленых Холмов утроило свои ряды.

Увы, нет благоухающей мирры без дохлой мухи, нет салата без гусеницы. Ряды местного гольф-клуба, к которому миссис Сметерст испытывала глубокую неприязнь, за это время также утроились. Деление жителей Зеленых Холмов на спортсменов и ценителей прекрасного стало заметней прежнего и приобрело размах Великого раскола. Обе секты относились друг к другу с враждебной прохладой.

Каждый день давал новые поводы для разногласий. На беду, поле для гольфа, как раз по правую руку от четвертой метки, граничило с домом миссис Сметерст, куда часто зазывали местных знаменитостей, и громыхавшие оттуда взрывы аплодисментов загубили немало хороших ударов. А незадолго до начала нашей истории в гостиную миссис Сметерст со свистом ворвался лихо закрученный мяч и чуть было не оборвал головокружительную карьеру Рэймонда Парслоу Дивайна, стремительно восходящей звезды литературного мира (при виде мяча звезда подпрыгнула с места еще фута на полтора). Лети мяч на два дюйма правее – и Рэймонд непременно сыграл бы в ящик.

Не успели гости опомниться, как раздался звонок в дверь, и за служанкой в гостиную проследовал приятного вида юноша в свитере и широких штанах. Извинившись, он изъявил твердое желание ударить по мячу с того места, где тот остановился. Чудом спасшийся лектор и его слушатели в немом изумлении наблюдали, как незнакомец залез на стол и начал примериваться к мячу. Последовавший за этим отказ мистера Дивайна продолжать лекцию где-либо кроме как под защитой подвальных стен, невзирая на все уговоры хозяйки, вконец испортил и вечер, и отношения между спортсменами и ценителями.

Я упомянул об этом случае потому, что именно он свел Катберта Бэнкса с племянницей миссис Сметерст Аделиной. Когда Катберт – так звали юношу, по чьей вине мир чуть не потерял блистательного литератора, – послав мяч обратно на поле, спрыгнул со стола, он встретился глазами с пристально глядящей на него красивой девушкой. Надо сказать, что все смотрели на юношу довольно пристально, и пристальней других – Рэймонд Парслоу Дивайн, но никто больше не был красивой девушкой. Красота вообще редко гостила в литературном обществе Зеленых Холмов, и пылкому взору юноши Аделина Сметерст предстала жемчужиной среди обугленных головешек.

Они не встречались раньше – Аделина только день как приехала к тетушке, – но в одном он был уверен: жизнь, даже с электричеством, насыпными дорожками и горячей водой, будет тосклива, если он не увидит ее вновь. Да, Катберт влюбился, и – к слову о том, что любовь делает с мужчиной, – не прошло и двадцати минут, как он с одного удара закатил мяч в одиннадцатую лунку и в три удара мастерски пересек четыреста ярдов, отделявшие его от двенадцатой.

Позвольте пропустить все промежуточные ухаживания и перейти сразу к ежегодному благотворительному балу, единственному в год событию, где волк воистину живет с ягненком, барс лежит рядом с козленком, а спортсмены и ценители, забыв на время о старых обидах, становятся добрыми друзьями. Здесь Катберт сделал Аделине предложение, но увы, с литературных высот красавица и в бинокль бы его не разглядела.

– Мистер Бэнкс, – холодно сказала она, – я буду с вами откровенна.

– Выкладывайте как есть, – согласился Катберт.

– Как ни польщена я…

– «Вашим вниманием…» – знаю, знаю. «Для меня большая честь», и все такое. Но проедем эту лабуду. Что вам мешает сказать «да»? Я люблю вас до безумия.

– Любовь не главное.

– Вот здесь вы заблуждаетесь, – с чувством возразил Катберт. – Это вовсе не так. Любовь…

Он готов был развернуть свою мысль, но она перебила:

– У меня далекие планы.

– И прекрасная фигура, – заметил Катберт.

– У меня далекие планы, – повторила Аделина, – достичь которые мне поможет только муж. Сама я очень обыкновенная…

– Что?! – вскричал Катберт. – Вы – обыкновенная? Да вы лучшая из женщин, вы богиня. Должно быть, вы давно не смотрелись в зеркало. Вам нет равных. Даже близко нет. Все остальные в сравнении с вашей красотой – просто старые облупленные мячики.

– Ну, – смягчилась Аделина, – может, я и недурна собой.

– Недурна? Сказать, что вы недурны собой – все равно что назвать Тадж-Махал милой могилкой.

– В любом случае речь не об этом. Я хочу сказать, что если выйду за ничтожество, то и сама буду ничтожеством, а по мне это хуже смерти.

– А почему же это исключает меня?

– Ну сами посудите, мистер Бэнкс, сделали ли вы в своей жизни чего-нибудь стоящее? И сделаете ли?

Катберт задумался.

– Действительно, – сказал он, – в этом году мне не повезло ни с профи, ни с любителями, зато в прошлом году я победил во Франции.

– В чем победили?

– В Открытом чемпионате Франции по гольфу.

– По гольфу! Вы все свое время тратите на гольф. Я предпочитаю людей интеллектуальных, глубоко духовных.

Ревность вскипела в груди Катберта.

– Вроде этого – как его там – Дивайна?

– Мистер Дивайн, – зарделась Аделина, – станет великим человеком. Он уже столького достиг. Критики говорят, что он самый русский из всех молодых английских писателей.

– А это хорошо?

– Еще бы!

– Странно. Я думал, штука в том, чтоб стать самым английским из всех молодых английских писателей.

– Вздор! Кому нужны английские писатели в Англии? Здесь непременно надо быть русским или испанским. На мистера Дивайна снизошел великий русский дух.

– Из того, что я слышал об этих русских, не хотел бы я, чтоб на меня такое снизошло.

– Не бойтесь, вам не грозит, – фыркнула Аделина.

– Ах так? Позвольте заметить, что вы меня сильно недооцениваете.

– Вполне возможно.

– Вы думаете, я духовно неразвит? – обиженно проговорил Катберт. – Так знайте, завтра же я присоединяюсь к вашему литературному обществу.

Выпалив эти слова, он обозвал себя олухом и чуть было не добавил пинка под зад, но смягчился, увидев обрадованное лицо Аделины, и по дороге домой даже решил, что в обществе ему понравится. Только холодным хмурым утром он понял, во что ввязался.

Не знаю, доводилось ли вам бывать в деревенских литературных обществах, но смею вас заверить, что под бдительным оком миссис Уиллоби Сметерст произрастало нечто особенное. Сил моих не хватит передать, что выпало на долю Джей Катберта Бэнкса в последовавшие недели, но даже если бы я мог, не думаю, что стоило бы это делать. Оно конечно, трагедия, как говаривал Аристотель, должна вызывать сострадание и страх – но всему же есть предел. В античных театрах существовало незыблемое правило: кровь не должна проливаться на сцене – и я последую мудрому совету древних. Достаточно сказать, что моему герою пришлось несладко. После одиннадцати дискуссий и четырнадцати лекций о свободном стихосложении во Франции, об эссеистах XVII века в Англии, о неоскандинавском течении в Португалии и еще о многом другом он так ослабел, что в те редкие мгновения, когда удавалось взять в руки клюшку, мяч без полного размаха не пролетал и двадцати ярдов.

Но не только гнетущая атмосфера лекций и дебатов высасывала из него жизненные силы: стократ мучительнее было видеть, с каким обожанием относилась Аделина к Рэймонду Парслоу Дивайну. Этот господин явно оставил неизгладимый след в ее девичьем сознании. Когда он говорил, она подавалась вперед и слушала, открыв рот. Когда он не говорил – что случалось гораздо реже, – она отклонялась назад и молча созерцала его. А если ему доводилось сесть рядом с ней, она поворачивалась и пожирала его глазами. Катберту хватило бы мимолетного взгляда на мистера Дивайна, но Аделина не уставала им любоваться. Она смотрела на него с жадностью маленькой девочки перед полным блюдцем мороженого. И все это на глазах у Катберта, которому приходилось постоянно быть начеку, чтобы вовремя нырнуть и затеряться в толпе, если вдруг кто-нибудь захочет узнать его мнение о суровом реализме Владимира Брусилова. Стоит ли удивляться, что юноша потерял сон и долгими ночами беспокойно ворочался в постели, хватаясь за одеяло, и что портному пришлось на три дюйма подтянуть внезапно повисшие на нем жилеты?

Упомянутый мной Владимир Брусилов был знаменитым русским писателем, чьи книги – вероятно, потому, что автор разъезжал в турне по Англии, – достигли вершины популярности. Литературное общество Зеленых Холмов неделями разбирало его произведения, и Катберт уже всерьез намеревался выбросить белый флаг. Владимиру особенно хорошо давались мрачные зарисовки беспросветной тоски, где до триста восьмидесятой страницы ничего не происходило, а потом русский мужик решал наложить на себя руки. Неслабая нагрузка для человека, чьим самым серьезным чтением до сей поры была вардоновская[4] монография о прямых ударах, и терпение, с которым Катберт переносил эти романы, лишний раз говорит о чудесах любви. Но напряжение было ужасным, и, думаю, юноша сдался бы, не заглядывай он в газеты, где писали, какая безжалостная резня разворачивается в России. Катберт был в душе оптимистом и потому решил, что с той скоростью, с какой население этой странной страны убивает друг друга, запасы русских писателей должны в конце концов иссякнуть.

Как-то утром, бредя вниз по дорожке во время короткой прогулки – единственного упражнения, на которое он еще был способен, – Катберт увидел Аделину. Боль пронзила его тело, когда в ее спутнике он признал Рэймонда Парслоу Дивайна.

– Доброе утро, мистер Бэнкс, – сказала Аделина.

– Доброе утро, – глухо ответил Катберт.

– Слышали новость о Владимире Брусилове?

– Умер? – с надеждой спросил Катберт.

– Умер? Что за вздор! С чего бы ему умирать? Нет, вчера после брусиловской лекции в Квинс-холле тетя встретилась с его менеджером, и тот пообещал, что в следующую среду мистер Брусилов будет на нашем приеме.

– А, вот оно что, – вяло сказал Катберт.

– Не знаю, как ей это удалось. Думаю, она упомянула, что там будет мистер Дивайн.

– Но говорили ведь, что он и так приезжает, – попытался возразить Катберт.

– Я буду очень рад, – заявил Рэймонд Дивайн, – возможности увидеть Брусилова.

– Наверняка Брусилов так же рад возможности увидеть вас, – подхватила Аделина.

– Возможно, – согласился мистер Дивайн. – Возможно. Искушенные критики считают, что мои работы сродни творениям русских мастеров.

– У вас такие глубокие персонажи.

– Да, да.

– И атмосфера…

– Весьма.

Исполненный душевными муками, Катберт собрался покинуть воркующих голубков. Мир для него почернел, птицы перестали чирикать. Русский мужик с триста восьмидесятой страницы – и тот нашел бы больше радости в жизни.

– Вы ведь придете, мистер Бэнкс? – спросила Аделина, когда он повернулся.

– А? Да, хорошо, – сказал Катберт.

В следующую среду Катберт вошел в гостиную миссис Сметерст и занял свое обычное место в дальнем углу, откуда, слившись со стенами, можно было в свое удовольствие смотреть на Аделину. Его взору предстал великий русский мыслитель, окруженный толпой поклонниц. Рэймонд Парслоу Дивайн еще не появлялся.

Вид у мыслителя был необычный. Владимир Брусилов – несомненно из лучших побуждений – позволил своему лицу полностью скрыться за колючей растительностью, но из-под нее проглядывали глаза испуганной кошки, которую на незнакомом дворе прижала к забору ватага мальчишек. Писатель выглядел брошенным и обреченным, и причину тому Катберт приписал страшным известиям с родины.

Но Катберт ошибался. В последнее время новости из России были для Владимира Брусилова особенно радостными. Трое из его главных кредиторов пали от рук пролетариата, а богач, которому он вот уж пять лет как был должен за самовар и пару галош, сбежал из страны и больше не давал о себе знать. Нет, не дурные вести из дома тяготили Владимира. Беда была в том, что из посещенных им по приезде в Англию деревенских литературных обществ это было по счету восемьдесят первым, и писателя от них уже с души воротило. Когда ему предложили отправиться в литературное турне, он не глядя подписал все бумаги: в пересчете на рубли предложенный гонорар казался очень привлекательным. Но сейчас, вглядываясь сквозь космы в лица сгрудившихся вокруг него дам и зная, что чуть ли не каждая держит при себе собственные рукописи и ждет, когда можно будет выхватить их и приступить к чтению, он мечтал вновь оказаться в своем тихом доме в Нижнем Новгороде, где хуже чем шальная бомба в утреннем омлете случиться ничего не может.

Его раздумья прервал вид приближающейся хозяйки, которая держала под руку худосочного юношу в роговых очках. Выглядела миссис Сметерст так, словно вела на ринг соискателя чемпионского титула.

– Пожалуйста, мистер Брусилов, – сказала она. – Я с огромным удовольствием хочу представить вам Рэймонда Парслоу Дивайна, нашего талантливого молодого писателя, с чьими работами вы наверняка знакомы.

Достопочтенный гость с опаской поглядел из-под нависших бровей, но промолчал. Про себя он думал, как похож этот Дивайн на восемьдесят предыдущих молодых деревенских писателей. Рэймонд Парслоу Дивайн учтиво поклонился, в то время как Катберт сверкал глазами из своего угла.

– Критики, – произнес мистер Дивайн, – великодушно сочли, что в моих скромных трудах есть изрядная доля русского духа. Я многим обязан вашей великой стране. Особенно писателю Советскому, он сильно повлиял на мое творчество.

В чаще что-то зашевелилось: это раскрылся писательский рот. Владимир Брусилов не привык много говорить, особенно на иностранном языке, и каждое слово будто извлекалось на свет сложнейшей горнодобывающей машиной. Он смерил мистера Дивайна ледяным взглядом и отпустил три слова:

– Советский нехорошо.

Машина на мгновение замерла, потом заработала вновь и выдала на-гора еще четыре слова:

– Плевать мне от Советский.

Настала тягостная минута. Судьба кумира привлекательна, но уж больно суетна: сегодня тебя любят, а завтра и помнить перестали. До сей поры акции Рэймонда Парслоу Дивайна котировались в интеллектуальных кругах Зеленых Холмов значительно выше номинала, но теперь спрос на них резко упал. Только что Дивайна уважали за влияние Советского, но, выходит, Советский – нехорошо. Советский, прямо скажем, – скверно. Пусть за любовь к Советскому вас не посадят в тюрьму, но ведь есть еще и нравственный закон, а его Рэймонд Дивайн явно преступил. Женщины отодвинулись от него, приподняв юбки. Мужчины обратили на него осуждающий взгляд. Аделина Сметерст вздрогнула и выронила чашку. А Катберт, зажатый в углу, как сардина в банке, впервые за долгое время увидел проблески света.

Несмотря на глубокое потрясение, Рэймонд Парслоу Дивайн попытался восстановить утраченный авторитет.

– Я хотел сказать, что когда-то попал под влияние Советского. Молодому писателю так легко ошибиться. Но я давно уж перерос этот этап. Фальшивый блеск романов Советского больше не ослепляет меня. Теперь я всей душой принадлежу к школе Настикова.

Это возымело эффект. Слушатели понимающе закивали. Ну не посадишь же, в самом деле, мудрую голову на молодые плечи – так стоит ли строго судить давние ошибки тех, кто наконец прозрел?

– Настиков нехорошо, – холодно произнес Владимир Брусилов. Он остановился и прислушался к работавшей в недрах машине.

– Настиков хуже Советский.

Снова пауза.

– Плевать мне от Настиков.

В этот раз сомнений не было. Привилегированные акции Рэймонда Парслоу Дивайна рухнули в бездонную пропасть. Всей честной компании стало ясно, какую змею они пригрели на груди. Тот, чьи слова принимали за правду и кого доверчиво почитали, все это время, оказывается, принадлежал к школе Настикова. Вот и верь после этого людям! Гости миссис Сметерст были воспитанными, поэтому громкого протеста не последовало, но на их лицах читалось отвращение. От Дивайна поспешили отодвинуться дальше. Миссис Сметерст строго поднесла к глазам лорнет. Послышался злой шепот, а в конце комнаты кто-то шумно открыл окно.

Какое-то время Рэймонд Дивайн силился заговорить, потом осознал свое положение, повернулся и проскользнул к выходу. Когда дверь за ним закрылась, гости облегченно вздохнули.

Владимир Брусилов перешел к подведению итогов.

– Все писатели не хорошо, кроме меня. Советский – э! Настиков – у! Плевать мне от них всех! Нигде писатели не хорошо, кроме меня. Вудхаус и Толстой – неплохо. Не хорошо, но и не плохо. Никто не хорошо, кроме меня!

И, вынеся этот вердикт, он схватил кусок пирога, протолкнул его сквозь заросли и начал жевать.

Я покривил бы душой, если б сказал, что воцарилась гробовая тишина. Там, где Владимир Брусилов уплетает пирог, гробовой тишины быть не может. Но разговор, как вы сами понимаете, притих. Никому не хотелось первому открывать рот. Ценители прекрасного испуганно переглядывались. Что до Катберта, то он смотрел на Аделину. Аделина же смотрела в никуда. Бедняжке изрядно досталось. Ее глаза испуганно хлопали, щеки пылали, а грудь часто вздымалась.

Мысли вихрем кружились в голове Аделины. Весело шагая по зеленой тропинке, она едва остановилась на краю бездны. Не стоит отрицать, что Рэймонд Парслоу Дивайн привлекал ее безмерно. Но внезапно кумир, в которого она успела влюбиться, оказался истуканом на глиняных ногах. Уж так устроен свет: поклонники, души не чающие в знаменитости, не колеблясь бросают ее, встретив знаменитость покрупнее. Рассуждать на эту тему можно долго – да жаль терять время. Скажем только, что лик Рэймонда Дивайна померк для Аделины навсегда, и ее единственной четкой мыслью было добраться до своей комнаты, сжечь три подписанные фотографии писателя, а как придет посыльный от бакалейщика – сбагрить ему все дивайновские книги.

Миссис Сметерст тем временем пыталась возродить пир чистого ума, полет души.

– Как вы находите Англию, мистер Брусилов? – спросила она.

Знаменитость замешкалась с ответом, уписывая очередной кусок пирога.

– Неплох, – наконец великодушно ответил он.

– Полагаю, вы успели объехать всю страну.

– Ага, – подтвердил философ.

– И, наверное, встречались с нашими выдающимися соотечественниками.

– Да, да, много джентльменов, Ллойда Джордж – но… – печаль легла на заросшее лицо, а в голосе послышались плаксивые нотки, – но я не встречал самых лучших англичан. Где Арбмичел, где Арривадон? Я их не видел, грустно. А вы?

На лице миссис Сметерст, равно как и ее гостей, отразилось отчаянное усилие. Звезда русской литературы подбросил им два совершенно новых имени, и их невежество вот-вот могло раскрыться. Что подумает о них Владимир Брусилов? Судьба литературного общества Зеленых Холмов висела на волоске. В немом страдании миссис Сметерст обвела комнату взглядом, надеясь на чью-то помощь. Все без толку.

Но вдруг из дальнего угла послышалось тихое покашливание, и гости увидели, что Катберт Бэнкс, до этого со скуки вращавший правую стопу вокруг левой лодыжки, а левую – вокруг правой, выпрямился и приобрел почти разумный вид.

– Э-э-э… – начал Катберт и густо покраснел, когда все уставились на него. – По-моему, он говорит об Эйбе Митчелле[5] и Гарри Вардоне.

– Эйбе Митчелле и Гарри Вардоне? – тупо повторила миссис Сметерст. – Я никогда не…

– Да! Да! Они! Точно! – обрадованно закричал Владимир Брусилов. – Арбмичел и Арривадон. Вы их знаете? А? Э?

– Мне часто доводилось играть с Эйбом Митчеллом, а в паре с Гарри Вардоном мы выиграли прошлогодний Открытый чемпионат.

От вопля русского мыслителя задрожали стекла.

– Открытый чемпионат? Почему, – укоризненно обратился он к миссис Сметерст, – меня не представили этому юноше, который играет в Открытых чемпионатах?

– Ну, понимаете, мистер Брусилов, – замялась миссис Сметерст, – все дело в том, что…

Здесь она остановилась. Да и как ей было объяснить, никого при этом не обидев, что Катберт ей всегда казался не более чем дыркой в сыре.

– Представьте меня, – потребовала знаменитость.

– Да, да, конечно, сейчас. Это мистер…

Она умоляюще посмотрела на Катберта.

– Бэнкс, – поспешил добавить тот.

– Бэнкс?! – вскричал Владимир Брусилов. – Сам Котобут Бэнкс?

– Ваше имя, случайно, не Кот-обут? – слабым голосом спросила миссис Сметерст.

– Ну, вообще-то Катберт.

– Да! Да! Кот-обут!

Буйный новгородец с плеском нырнул в толпу и быстро поплыл к Катберту. Добравшись до него, он замер, восторженно разглядывая его, а потом молнией нагнулся и расцеловал застигнутого врасплох юношу в обе щеки.

– Дорогой вы мой! Я видел, как вы победили в чемпионате Франции. Блеск! Шик! Класс! Так всем и передать! Позвольте мне, всего лишь восемнадцатому в Новгороде, сделать вам низкий поклон.

И он снова расцеловал Катберта. Затем, распихав кучку интеллектуалов, он пододвинул к нему стул и сел.

– Вы великий человек, – заявил он.

– Ну что вы… – скромно ответил Катберт.

– Да! Великий! Самый! Очень! Вы попадали в лунку отовсюду.

– Ну, это пустяки…

Владимир Брусилов пододвинулся ближе.

– Я вам сейчас расскажу смешно. Мы в Нижнем играли как-то в паре против Ленина с Троцким. Мяч в двух дюймах от лунки, бить Троцкому. Но когда он замахнулся, кто-то из толпы попытался застрелить Ленина из револьвера – это у нас народная забава: стрелять в Ленина из револьверов – и от выстрела мяч улетает на пять ярдов от лунки. Настал черед Ленина – но он напуган, сами понимаете – и он тоже мажет. После чего мы забиваем мяч, выигрываем партию и получаем триста девяноста шесть тысяч рублей, или, по-вашему, пятнадцать шиллингов. Вот это была игра! А вот еще одно смешно…

Комната постепенно заполнилась приглушенными голосами: не желая признать, что они так же не вписываются в это воссоединение двух родственных душ, как бродячие кошки в собачью выставку, интеллектуалы Зеленых Холмов пытались чем-нибудь себя развлечь. Время от времени они вздрагивали от раскатов писательского хохота. Может, от радости Брусилова им хоть чуть-чуть было легче.

Что до Аделины – то как мне описать ее чувства? Она была в полной растерянности. На ее глазах камень, отвергнутый строителями, сделался главой угла; темная лошадка на круг обскакала фаворита скачек. Нежность к Катберту Бэнксу заполнила ее сердце. Она поняла, что кругом не права. Катберт, к которому она всегда относилась со снисходительным покровительством, оказался на деле героем, достойным поклонения. Глубокий вздох сотряс воздушную фигуру.

Через полчаса Владимир и Катберт собрались уходить.

– До свидания, миссис Самотрест, – сказал светило. – Спасибо за отменный прием. Я с другом Кот-обутом пойдем сыграем партию. Вы одолжите мне клюшки, друг Кот-обут?

– Какие пожелаете.

– Я обычно играю нибликом. До свидания, миссис Самотрест.

На пути к двери Катберт почувствовал легкое прикосновение руки. Аделина нежно заглядывала ему в глаза.

– Можно и мне с вами? – спросила она.

У Катберта перехватило дыхание.

– Да я, – дрожащим голосом сказал он, – готов всю жизнь прошагать с вами рядом.

Их глаза встретились.

– Думаю, – мягко прошептала она, – это можно устроить.

Как видите, гольф может стать сильнейшим подспорьем в борьбе за существование. Рэймонд Парслоу Дивайн был никудышный игрок. Он тотчас покинул Зеленые Холмы и сейчас сидит небось где-то в Калифорнии и пишет сценарии для тамошних киношников. Аделина теперь миссис Бэнкс, и Катберту стоило немалых усилий отговорить ее от того, чтобы назвать их первенца Эйбом Митчеллом Мэши Бэнксом, ибо она теперь такая же страстная поклонница великой игры, как и ее муж. Все их знакомые говорят, что союз их настолько крепок, настолько…

Старик не договорил. Юноша сорвался с места и стремглав выбежал в дверь. Было слышно, как он громко требует обратно клюшки.

ДЛИННАЯ ЛУНКА

© Перевод. С. Никонов, 2012.

Молодой человек в курительной гольф-клуба со страдальческим видом набивал трубку.

– Вот уж кто сидит у меня в самых печенках, – взорвался вдруг он, прервав тишину, стоявшую уже несколько минут, – всякие крючкотворы-законники. Да их и близко к полю подпускать нельзя!

Старейшина задумчиво оторвался от чашки чая и пирога с тмином и приподнял седые брови.

– Юриспруденция, – изрек он, – уважаемая профессия. Зачем же лишать ее представителей удовольствия от благороднейшей из игр?

– Юристы здесь ни при чем, – ответил молодой человек, немного смягчившись под благотворным действием табака. – Я говорю о типах, готовых променять свою лучшую клюшку на свод правил. Есть такие зануды. Только выиграешь лунку, а они тут как тут – откапывают Правило восемьсот пятьдесят три, раздел два, параграф четыре и засчитывают тебе поражение за плохо остриженные ногти! Вот, я сегодня, – в голосе молодого человека зазвенели жалобные нотки, – играл самый обыкновенный дружеский матч с Хемингуэем, знаете такого? И на кону-то стоял всего-навсего мяч для гольфа. Так на седьмой лунке этот умник заявил, что лунка его, поскольку я, видите ли, уронил ниблик в бункер. Ну не кровопийца?

Мудрец покачал головой.

– Правила есть правила, мой мальчик, их следует соблюдать. Странно, что вы заговорили об этом, поскольку как раз перед вашим приходом мне вспомнился один довольно занятный матч, судьба которого не могла решиться без тщательного изучения правил. Правда, так случилось, что приз все равно никому не достался. Впрочем, лучше рассказать все с самого начала.

– Э-э… знаете, у меня сегодня и без того… – Молодой человек заерзал на стуле.

– Я бы назвал эту историю, – невозмутимо продолжил мудрец, – «Длинная лунка», потому что речь пойдет, на мой взгляд, о розыгрыше самой длинной лунки в истории гольфа. Начало, возможно, напомнит вам один из моих рассказов о Питере Уилларде и Джеймсе Тодде, однако вы увидите, что потом все будет по-другому. Ральф Бингем…

– Я обещал зайти к одному человеку…

– …но начнем, – ответил мудрец, – вижу, вам не терпится узнать подробности.

Ральф Бингем и Артур Джукс всю жизнь недолюбливали друг друга, хотя их соперничество было слишком острым, чтобы признать это. Однако с появлением Аманды Трайвет тлеющие угли неприязни вспыхнули ярким пламенем настоящей вражды. Впрочем, так бывает всегда. Не помню, у какого поэта, в произведении, название которого выветрилось из памяти, есть чудесные строки, которые я позабыл. Так вот, они прекрасно передают самую суть этой старой как мир истории. Смысл их в том, что стоит где-нибудь появиться прекрасной женщине, жди беды. После того как Аманда поселилась в наших местах, находиться в одной комнате с Артуром и Ральфом было все равно что присутствовать на встрече Монтекки и Капулетти.

Видите ли, Ральф и Артур не знали себе равных на поле для гольфа. В последнее время их жизнь превратилась в безмолвную жестокую борьбу. То Ральф выигрывал турнир в мае с преимуществом в один удар, то Артур вырывался вперед в июне, чтобы на июльских состязаниях вновь уступить какую-нибудь малость. Люди более благородной закалки, несомненно, испытывали бы в этих обстоятельствах взаимное уважение и даже любовь. Тем не менее, как ни прискорбно это признавать, несмотря на выдающееся по местным меркам мастерство в гольфе, Ральф Бингем и Артур Джукс были довольно жалкими личностями, хотя и не лишенными внешнего обаяния. Поэтому, едва приехала Аманда Трайвет, они только поправили галстуки и подкрутили усы, полагая, что благосклонность Аманды не заставит себя ждать.

Однако молодых людей ждало разочарование. Девушка была исключительно приветлива, но глаза отнюдь не горели любовью. Не долго думая, оба независимо пришли к разгадке этой тайны. Было совершенно очевидно, что они сводят на нет достоинства друг друга. Если бы не Ральф, думал Артур, давно можно было бы рассылать свадебные приглашения. В свою очередь, Ральф считал, что если бы ему удалось навестить мисс Трайвет как-нибудь вечерком, да чтобы под ногами не путался Артур, он с присущим ему природным обаянием сразу же добился бы своего. В самом деле, конкурентов у них не было. Вудхэвен в то время не был богат подходящими холостяками. Женятся у нас здесь рано, и все возможные претенденты уже нашли пары. Казалось, если Аманда желает выйти замуж, ей остается лишь обратить взор на Ральфа Бингема или Артура Джукса. Жестокий выбор.

Я тогда и представить не мог, что сыграю в той истории не последнюю роль. И все же в решающую минуту Ральф пришел именно ко мне. Однажды вечером, вернувшись домой, я обнаружил, что мой слуга проводил его в гостиную и оставил на каминном коврике.

Я предложил ему стул и сигару, и Ральф с похвальной сноровкой перешел к делу.

– Ли, – сказал он, раскурив сигару, – слишком тесен для нас с Артуром Джуксом.

– Так, значит, вы все обсудили и решили покинуть наши края? – обрадовался я. – Вы совершенно правы, Ли явно перенаселен. Вам с Джуксом нужен простор. Когда уезжаете?

– Я не уезжаю.

– Но вы вроде сказали…

– Я имел в виду, что одному из нас пришло время уехать.

– Ах, только одному?

Тоже неплохо, но, признаюсь, я был разочарован, и, наверное, мне не удалось это скрыть. Артур удивленно посмотрел на меня.

– Надеюсь, вы не расстроитесь, если не увидите больше Джукса?

– Конечно, нет. А он и впрямь уезжает?

– Уезжает. Он, может, так и не думает, но это точно, – на лице Ральфа отразилась угрюмая решительность.

Я ничего не понял и так прямо и сказал. Ральф осторожно окинул взглядом комнату, словно желая удостовериться, что его не подслушивают.

– Думаю, вы заметили, – сказал он, – как этот тип гадко увивается вокруг мисс Трайвет, надоедая ей до смерти?

– Я иногда видел их вместе.

– Я люблю Аманду Трайвет! – заявил Ральф.

– Бедная девушка, – вырвалось у меня.

– Простите?

– Бедная девушка! Ведь Артур Джукс увивается вокруг нее.

– Вот и я так думаю, – сказал Ральф Бингем. – Поэтому мы сыграем матч.

– Какой матч?

– Матч, который мы сыграем. Я прошу вас быть судьей. Будете сопровождать Джукса и следить, чтобы не мошенничал. Вы же его знаете! А в таком состязании, когда решается вопрос жизни и смерти…

– На что же вы играете?

– На весь мир!

– Как вы сказали?

– Весь мир. Такова ставка. Проигравший покинет Ли навсегда, а победитель останется и женится на Аманде Трайвет. Мы все обговорили. Меня сопровождает Руперт Бейли, он будет вторым судьей.

– И вы хотите, чтобы я обошел все поле с Джуксом?

– Не обошел. Прошел.

– Разве есть разница?

– Мы не станем играть весь круг из восемнадцати лунок. Все решится на единственной.

– Вот как, правило внезапной смерти?

– Не слишком внезапной. Лунка получится длинноватой. Мы стартуем от клуба, а лунка будет в городе, у входа в отель «Мажестик» на Роял-сквер. Миль шестнадцать, думаю, выйдет.

Я был возмущен. В то время клуб захлестнула эпидемия потешных матчей, и я решительно не одобрял их. Начало положил Джордж Уиллис. Он сыграл раунд с местным профессионалом, причем Джордж проходил только первые девять лунок, а его соперник – все восемнадцать. Затем состоялся матч между Гербертом Видженом и Монтегю Брауном, в течение которого Браун, имевший гандикап двадцать четыре, имел право трижды проорать под руку сопернику: «Мазила!» Были и другие позорные профанации священной игры, о которых и сейчас вспоминать противно. По мне, играть потешные матчи в гольф – все равно что издеваться над великолепной классической мелодией. Однако то, что я услышал от Бингема, показалось мне самым возмутительным, особенно если принять во внимание романтический интерес и размеры ставки. Наверное, мои чувства отразились на лице, потому что Бингем начал оправдываться.

– Другого пути нет, – сказал он. – Вы же знаете, в гольфе мы с Джуксом совершенно на равных – ближе не бывает. Конечно, ему просто чертовски везет. Он же чемпион мира по удаче. Зато от меня фортуна всегда отворачивается. Поэтому исход обычного матча для нас – просто лотерея. Испытание же, которое предлагаем мы, не оставляет места случайности. После шестнадцати миль я… то есть сильнейший наверняка выйдет вперед. Вот почему я говорю, что Артуру Джуксу вскоре придется убраться из Ли. Полагаю, вы согласитесь быть судьей?

Я задумался. Матч обещал сделаться историческим, а что может быть заманчивее перспективы навсегда оставить свое имя в памяти благодарных потомков.

– Хорошо, – ответил я.

– Замечательно! Полагаю, не нужно напоминать, что за Джуксом нужен глаз да глаз. Обязательно возьмите книжку с правилами – вдруг что-нибудь забудете. Начнем на рассвете, иначе к концу игры на той стороне маршрута будет слишком людно, а мы хотели бы избежать ненужной огласки. Представляете, что будет, если мой мяч вдруг попадет в полисмена? Боюсь, это вызовет комментарии.

– Пожалуй, и я даже знаю какие.

– Возьмем велосипеды, чтобы не устать в пути. Рад, что вы согласились отправиться с нами. Встречаемся завтра на рассвете у клуба, и не забудьте прихватить правила.

Поутру я прибыл к месту встречи и отметил, что атмосфера сильно напоминает старые времена, когда споры разрешались на дуэли при помощи шпаг и пистолетов. Лишь Руперт Бейли, мой старый друг, не унывал. Я по утрам вообще редко бываю бодр и весел, а соперники свирепо смотрели друг на друга с молчаливым презрением. Оказывается, такие ядовитые взгляды бывают не только в кино. «Тьфу на тебя!» – читалось в их глазах.

Они разыграли право первого удара. Бить выпало Джуксу, и он мастерски послал мяч далеко вперед. Следом Ральф Бингем поставил мяч на ти и обратился к Руперту Бейли.

– Идите вперед по семнадцатому фервею, – сказал он, – и проследите, куда упадет мяч.

– По семнадцатому?! – удивился Руперт.

– Я буду бить туда, – ответил Ральф, указывая за деревья.

– Но ваш второй или третий удар угодит в озеро!

– Я подумал об этом. На берегу у шестнадцатого грина приготовлена плоскодонка. С помощью мэши-ниблика я загоню мяч внутрь, переплыву на другой берег, выбью его и продолжу. Если доплыву до Вудфилда, то сэкономлю пару-другую ударов.

Я так и ахнул. Какая дьявольская изворотливость! Неплохое стартовое преимущество. Артур послал мяч прямо к шоссе, которое проходило по пустырю за первым грином; он намеревался пройти обычным путем вдоль дороги и дойти до моста. Ральф же тем временем срежет угол. У Артура нет шансов воспользоваться оружием противника – между его мячом и семнадцатым фервеем болото. Если даже он чудом пройдет его, то где взять лодку?

Артур яростно запротестовал. Неприятный молодой человек, почти такой же неприятный – хоть и трудно в это поверить, – как Ральф Бингем. Однако в ту минуту я, признаться, сочувствовал ему.

– Это еще что? – воскликнул он. – Не слишком ли вольно ты трактуешь правила?

– О каком правиле речь? – холодно поинтересовался Ральф.

– Эта твоя плоскодонка – препятствие, верно? Ты же не можешь путешествовать по воде на препятствии.

– Почему нет?

Простой вопрос поставил Артура в тупик.

– Почему? То есть как почему? Потому что нельзя! Вот почему.

– В правилах ничего не сказано, – заявил Ральф Бингем, – о том, что препятствие запрещено перемещать. Если можно его передвинуть, не сместив при этом положения мяча, двигай на здоровье. И вообще, что ты мелешь про препятствия? Кто может запретить мне кататься на лодке? Спроси любого доктора, он решительно одобрит утреннюю греблю. Я просто хочу переплыть через протоку, а если в лодке оказался мяч, то при чем здесь я? Главное – не смещать его и играть с того места, где он лежит. Или я не прав, что мяч играют с того места, где он лежит?

Мы признали, что прав.

– Вот и прекрасно, – сказал Ральф Бингем. – Не будем терять времени. Ждем вас в Вудфилде.

Мяч красиво пролетел над деревьями и скрылся где-то неподалеку от семнадцатой лунки. Мы с Артуром спустились с холма для второго удара.

Так уж устроена душа человека – даже будь вы совершенно равнодушны к исходу состязания, все равно болеете за кого-то. В начале этой затеи я был совершенно беспристрастен. Какая мне разница, кто выиграет? Жаль, что оба не могут проиграть. Но события развивались так, что мои симпатии целиком перешли на сторону Джукса. Не скажу, что Артур мне нравился. Мне претили его манеры, лицо, цвет галстука. И все же было что-то в упрямстве, с которым он шел к цели, несмотря на трудности. Немногие сохранили бы хладнокровие, столкнувшись на старте с такой хитростью, но Артур не опустил рук. Несмотря на все недостатки, он оказался настоящим гольфистом. В угрюмом молчании, за двадцать семь ударов, он выбил мяч через раф к шоссе и оттуда начал нелегкое путешествие.

Стояло прекрасное утро. Я ехал на велосипеде, отечески приглядывая за Артуром. Пожалуй, первый раз в жизни мне удалось по-настоящему оценить изысканные строки Кольриджа:

И плоская обыденность явлений

В рассветном озаренье представала…

И впрямь, все казалось таким таинственно прекрасным в прозрачном воздухе, даже пестрые бриджи Артура Джукса, которые я раньше терпеть не мог. Когда Артур наклонялся, чтобы выполнить очередной удар, солнце поблескивало на задней части его брюк, и была в этом какая-то радость и даже поэзия. В кустарнике вдоль дороги весело щебетали птицы, и от этакой благодати я тоже затянул было песню, но Артур раздраженно попросил меня умолкнуть. Он заявил, что вообще-то с удовольствием слушает, как другие подражают голосам домашних животных, но сейчас не время – я, мол, мешаю сосредоточиться. До Бэйсайда мы добрались молча, и вскоре подошли к отрезку дороги, ведущей к железнодорожной станции и спуску на Вудфилд.

Артур продвигался неплохо – удары были хоть и не очень длинные, зато прямые, а это куда важнее. После того как мы миновали Литтл-Хэдли, в нем взыграло честолюбие, и он решил ударить «медяшкой». Результат оказался катастрофическим: пятьдесят третий удар срезался, и мяч угодил в раф справа от дороги. Артуру пришлось потратить десять ударов нибликом, чтобы выбраться оттуда. Это происшествие научило его осторожности.

С тех пор он бил только паттером и без каких-либо затруднений прошел до самого Бэйсайда. Лишь раз мяч застрял на железнодорожном переезде на вершине холма.

У спуска, что ведет к главной улице Вудфилда, Артур остановился.

– Пожалуй, здесь снова можно попробовать «медяшкой», – сказал он. – Мяч лежит прекрасно.

– Благоразумно ли это?

Артур посмотрел вниз.

– Я подумал, что мог бы как следует попасть мячом в этого типа Бингема. Вон он стоит, прямо посреди фервея.

Я проследил за взглядом Артура. Так и есть, стоит, опершись о велосипед, курит сигарету. Даже на таком расстоянии видна его отвратительно самодовольная физиономия. И Руперт Бейли тут же, изнуренный, уселся на земле, прислонившись к двери вудфилдского гаража. Руперт всегда любил чистоту и опрятность, а прогулка по пересеченной местности явно не пошла ему на пользу. Казалось, что он соскребает с лица грязь. Позже выяснилось, что неподалеку от Бэйсайда Руперт свалился в канаву.

– Нет, – сказал, поразмыслив, Артур. – Осторожность прежде всего. Продолжу паттером.

Вскоре мы спустились с холма и встретились с соперником. Я не ошибся, говоря о самодовольной физиономии Ральфа Бингема. Он прямо-таки ухмылялся во весь рот.

– Играю триста девяносто шестой, – сообщил он, едва мы подошли. – А как у вас?

– У нас кругленький счет в семьсот одиннадцать, – сказал я, заглянув в карточку.

Ральф открыто торжествовал. Руперт Бейли молчал – был слишком занят очисткой собственной персоны от илистых отложений.

– Может, сдашься? – предложил Ральф.

– Ха! – ответил Артур.

– А пора бы.

– Хм! – ответил Артур.

– Тебе не выиграть.

– Пфу! – ответил Артур.

Конечно, Артур мог быть более красноречив, но он переживал трудные времена.

Руперт Бейли робко подошел ко мне.

– Я ухожу домой, – сообщил он.

– Еще чего, – ответил я. – У тебя официальные полномочия. Ты на посту. Да и что может быть прелестней утренней прогулки?

– Черт бы побрал эту прелестную утреннюю прогулку! – раздраженно ответил Бейли. – Я хочу назад, к цивилизации. На мне уже можно делать раскопки!

– У тебя слишком мрачный взгляд на вещи. Подумаешь, немного запылился.

– Да я был похоронен заживо! Ладно, это еще ничего. Но терпеть Ральфа Бингема выше моих сил.

– А что Ральф? Плохая компания?

– Компания! Я с третьей попытки выбираюсь из канавы, а что делает этот тип? Зовет полюбоваться на его чертов удар «железкой»! Ни капли сочувствия! Только о себе и думает. Упроси своего сдаться. Ему не выиграть.

– Не принимается. Мало ли что произойдет до Роял-сквер.

Никогда еще пророчество не исполнялось так быстро. Внезапно дверь вудфилдского гаража распахнулась и выехал небольшой автомобиль. За рулем сидел чумазый молодой человек в свитере. Он отогнал машину на дорогу, вылез и вернулся в гараж. Там он начал кричать на кого-то – слов мы не разобрали, а автомобиль тем временем урчал и пыхтел у тротуара.

Я был увлечен разговором с Рупертом Бейли, поэтому не придал значения тому, что мир потихоньку просыпается. И тут раздался хриплый победный вопль Артура Джукса. Обернулся – а его мяч лежит прямехонько в кабине. Сам Артур стоит, размахивая нибликом, и приплясывает посреди фервея:

– Что вы теперь скажете о движущихся препятствиях?

Тут вышел молодой человек в свитере с гаечным ключом.

Артур подскочил к нему.

– Пять фунтов, если довезете меня до Роял-сквер, – сказал он.

Не знаю, каковы были планы молодого человека на то утро, но я поразился услужливости и быстроте, с которой прошел их пересмотр. Думаю, вы тоже замечали, что здоровый крестьянский дух нашей любимой родины откликается на предложение пяти фунтов как на зов боевой трубы.

– Садитесь, – сказал молодой человек.

– Прекрасно! – воскликнул Джукс.

– Каков умник, – проговорил Ральф Бингем.

– Да, я такой, – ответил Артур.

– Тогда, может, расскажешь, как собираешься выбить мяч из машины, когда приедешь на место?

– Разумеется, – ответил Артур. – Сбоку на автомобиле ты можешь заметить чрезвычайно удобную ручку. Если ее повернуть, откроется дверь. Один удар – и мяч снаружи.

– Понятно, – проговорил Ральф, – а я и не подумал.

Что-то странное слышалось в голосе, когда он произносил эти слова. Какая-то подозрительная кротость, словно в рукаве припрятан козырь. Артур нетерпеливо позвал меня, и мы поехали. Он был в превосходном расположении духа. Водитель заверил, что эта машина – его собственная, что у соперника нет шансов нанять другой автомобиль, а у того, что остался в гараже, серьезная проблема с маслом, и быстрее чем за день его не починить.

Он перечислял наши преимущества, а я качал головой и думал о Ральфе.

– Не нравится мне это, – сказал я наконец.

– Не нравится – что?

– Поведение Ральфа.

– Оно никому не нравится. Все только и делают, что жалуются.

– Да нет, когда вы рассказывали, как выбьете мяч из машины.

– А что?

– Как-то он чересчур… ха!

– Что значит «чересчур ха»?

– Я понял!

– Что?

– Вы в ловушке. То-то он промолчал, когда вы сказали, что откроете дверь и выбьете мяч. Если вы это сделаете, вы проиграли.

– Ерунда! Почему?

– Потому, что это против правил – изменять преграду, – ответил я. – Если, например, вы попали в бункер, то не можете разглаживать песок. Если попали под деревце, ваш кэдди не должен придерживать на нем ветки. Если тронете дверь, вы дисквалифицированы.

Челюсть Артура отвисла.

– Черт! Тогда как же мне его выбить?

– Это, – сурово ответил я, – должно решиться между вами и Создателем.

И тут Артур сказал такое, что я потерял к нему остатки уважения. В его глазах появился хитрый, зловещий огонек.

– Послушайте, – предложил он, – они догонят нас не раньше чем через час. Предположим, в это время дверь случайно откроется, как раньше, и снова закроется? Ведь об этом не обязательно упоминать, верно? Вы будете добрым малым и придержите язык, правда? И подтвердите, что я выбил мяч с помощью…

До чего гадко.

– Я гольфист, – ответил я, – и чту правила.

– Да, но…

– Правила эти ввел… – Я почтительно приподнял шляпу: – …Королевский гольф-клуб. Я всегда соблюдал их и в данном случае не поступлюсь жизненными принципами.

Артур Джукс приумолк. Лишь раз он нарушил молчание, когда мы переезжали мост на Вест-стрит. Он спросил, неужели я ему не друг. На этот вопрос мне совсем не трудно было дать чистосердечный и отрицательный ответ. Вскоре машина подъехала к отелю «Мажестик» на Роял-сквер.

Несмотря на ранний час, в центре города уже царило некоторое оживление. Человек в костюме для гольфа, отчаянно орудующий нибликом в салоне автомобиля, не может не привлечь толпу зевак. Ее возглавляли трое мальчишек-рассыльных, четыре машинистки и джентльмен в вечернем костюме, у которого (а может, у его знакомых) явно имелся обширный винный погреб. К тому времени, как Артур бил девятьсот пятидесятый, подтянулись шесть разносчиков газет, одиннадцать уборщиц и, наверное, дюжина бездельников неопределенного рода занятий. Все с живым интересом обсуждали, какая именно психиатрическая лечебница имела честь приютить Артура, пока тот не исхитрился обмануть бдительность стражей.

Оказалось, Артур подготовился к подобным неожиданностям. Он отложил клюшку, вынул из кармана огромный плакат и прикрепил его к автомобилю. Надпись гласила:

МАККЛУРГ И МАКДОНАЛЬД

«ВСЕ ДЛЯ ГОЛЬФА»

ЖДЕМ ВАС ПО АДРЕСУ

ВЕСТ-СТРИТ, 18

Знание человеческой психологии не подвело. Сделав вывод, что Артур что-то рекламирует, толпа категорически отказалась на него смотреть и мгновенно растаяла. Артур продолжил упражнения в одиночестве.

После тысяча сто пятого удара – прекрасного, мощного удара нибликом, – когда Артур прервался на заслуженный отдых, с Бридл-стрит прикатился изрядно побитый мяч. За ним по порядку следовали Ральф Бингем, едва не падая от усталости, но с решительным видом, и Руперт Бейли на велосипеде. Грязь на Руперте засохла, и он имел чрезвычайно экзотический вид.

– Сколько у вас? – поинтересовался я.

– Тысяча сто, – ответил Руперт. – Мы нарвались на случайную собаку.

– Случайную собаку?

– Да, прямо перед мостом. Все шло хорошо, и вдруг какой-то бродячий пес схватил мяч на девятьсот девяносто восьмом и утащил его назад, к самому Вудфилду. Пришлось играть заново. А как у вас?

– Только что сыграли тысяча сто пятый. Прекрасная игра, идем на равных. – Я посмотрел на мяч Ральфа у тротуара. – По-моему, вы дальше от лунки. Ваш удар, Бингем.

И тут Руперт Бейли предложил позавтракать. Ну и неженка! Одно название, а не гольфист.

– Завтрак? – воскликнул я.

– Завтрак, – твердо ответил Руперт. – Если вы не знаете, что это, я обучу вас за полминуты. Для этой игры нужны кофейник, нож, вилка и полцентнера яичницы. Попробуйте, вам понравится.

К моему изумлению, Ральф Бингем поддержал предложение. Я-то думал, что за миг до победы его уже ничто не остановит. Но он с радостью согласился отложить игру.

– Завтрак, – сказал он, – замечательная идея. Начинайте, я сейчас присоединюсь, только куплю газету.

Мы вошли в отель, а через несколько минут подошел Ральф. Признаюсь, когда я сел за стол, идея перекусить уже не казалась мне такой плохой. Я нагулял аппетит, и некоторое время официант без передышки носил мне яичницу. Вскоре мы насытились, и я предложил двинуться. Не терпелось завершить матч и отправиться домой.

Мы вышли из отеля. Артур шествовал впереди. Когда я вышел, то увидел, что он стоит как громом пораженный, озираясь по сторонам.

– В чем дело? – спросил я.

– Исчез!

– Кто?

– Автомобиль!

– Ах, автомобиль? – проговорил Ральф Бингем. – Не волнуйся, все в порядке. Я разве не сказал? Я только что купил его, а водителя нанял личным шофером. Давно мечтал приобрести. Человек должен иметь автомобиль.

– Где он? – беспомощно, как в бреду, пробормотал Артур.

– Точно не скажу, – ответил Ральф. – Я приказал водителю ехать в Глазго. А в чем дело? Ты хотел ему что-то сказать?

– Но внутри мой мяч!

– Вон оно что, – протянул Ральф. – Да, не повезло. Ты хочешь сказать, что до сих пор не смог его выбить? Неприятное положеньице. Боюсь, ты проиграл матч.

– Проиграл?

– Определенно. Об этом четко написано в правилах. На каждый удар отпущено пять минут. Игрок, не сумевший произвести удар в течение указанного срока, считается проигравшим лунку. Сожалею, но это как раз твой случай!

Артур опустился на тротуар и закрыл лицо руками. Сломленный человек. Должен признаться, я опять пожалел его. Мужественно идти до конца – и в итоге потерпеть такое поражение!

– Играю тысяча сто первый, – объявил Ральф Бингем гнусным самодовольным голосом и весело рассмеялся.

Рядом остановился мальчишка-рассыльный, серьезно наблюдая за происходящим. Ральф Бингем потрепал его по голове.

– Ну, сынок, – промолвил он, – а какой бы клюшкой воспользовался ты?

Артур Джукс подскочил.

– Требую признать мою победу! – воскликнул он.

Ральф холодно взглянул на него.

– Простите?

– Требую признать мою победу! – повторил Артур. – Правила гласят, что игрок, испрашивающий совета у кого-либо, кроме кэдди, считается проигравшим лунку.

– Чушь! – сказал побледневший Ральф.

– Я обращаюсь к судьям.

– Мы поддерживаем заявление, – сказал я после короткой консультации с Рупертом Бейли. – Правило достаточно ясное.

– Но ты уже проиграл! Ты не ударил в течение пяти минут.

– Тогда была не моя очередь. Ты стоял дальше от лунки.

– Хорошо, теперь твоя. Играй! Посмотрим на твой удар.

– Какой смысл? – хладнокровно ответил Артур. – Ты уже дисквалифицирован.

– Требую признать ничью!

– Не согласен.

– Обращаюсь к судьям.

– Хорошо, пусть решат судьи.

Мы обсудили вопрос с Рупертом Бейли. По моему мнению, заключение Артура было правильным. Но Руперт, хотя и хороший друг, от природы порядочный олух. Он считал иначе. Мы не пришли к согласию и вернулись к нашим подопечным ни с чем.

– Это смешно, – сказал Ральф Бингем. – Надо было взять трех судей.

И тут из отеля выходит – кто бы вы думали? – Аманда Трайвет! Прямо-таки театральное совпадение.

– Мне кажется, – говорю, – лучше всего доверить решение мисс Трайвет. Лучшего судьи не сыскать.

– Не возражаю, – согласился Артур Джукс.

– Подходит, – поддакнул Ральф Бингем.

– Вот так встреча, что это вы тут делаете с клюшками? – удивленно воскликнула девушка.

– Эти джентльмены, – объяснил я, – играют матч, и возник спорный вопрос, по которому судьи не могут прийти к согласию. Нам нужно стороннее, непредвзятое мнение. Мы просим вас решить. Факты таковы…

Аманда Трайвет внимательно выслушала и покачала головой.

– Боюсь, я не так хорошо знаю правила, чтобы принимать такие решения, – ответила она.

– Остается запросить Королевский клуб, – сказал Руперт Бейли.

– Я знаю, кто поможет, – подумав, сообщила Аманда.

– Кто же?

– Мой жених. Он как раз вернулся из отпуска. Потому-то я и здесь – встречаю его. Он заядлый гольфист. Буквально позавчера взял медаль на состязаниях в Малой Грязевичной Пустоши.

Повисло напряженное молчание. Я деликатно отвел взгляд от Ральфа и Артура. Тишину нарушил громкий треск – это Ральф Бингем сломал мэши-ниблик об колено. Следом издал сдавленный икающий звук Артур.

– Так что, позвать его? – переспросила Аманда.

– Не стоит беспокоиться, – ответил Ральф Бингем.

– Это не так важно, – поддакнул Артур Джукс.

ИСПЫТАНИЕ ГОЛЬФОМ

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Легкий ветерок играл в кронах деревьев близ гольф-клуба Марвис-Бэй. Он шелестел листвой и овевал приятной прохладой лоб старейшины, по обыкновению коротавшего субботний вечер в кресле-качалке на террасе. Отсюда открывался прекрасный вид на поле, где совершало всевозможные ошибки подрастающее поколение. Взгляд старейшины был рассеян и задумчив. Доведись вам перехватить этот взгляд, вы нашли бы в нем совершенное умиротворение, какое в полной мере можно испытать, только перестав играть в гольф.

Старейшина не брал в руки клюшку с тех пор, как резиновые мячи сменили своих гуттаперчевых собратьев. Сейчас он находит удовольствие в игре как зритель и философ. Гольф вызывает в нем самый живой интерес. Скользнув по лимонаду, что старейшина потягивает через соломинку, его взгляд останавливается на четверке, мучительно взбирающейся на холм к девятому грину. Как и всем субботним четверкам, этой приходится нелегко. Один калека перемещается по полю зигзагом, будто лайнер, преследуемый вражескими подлодками. Двое других, похоже, ищут зарытый пиратами клад, хотя вполне возможно – издалека не разглядеть – они просто убивают змей. Голос четвертого отчетливо доносится до старейшины. Он безнадежно срезал удар и выговаривает кэдди за то, что несчастный ребенок посмел дышать во время замаха.

Старейшина ставит стакан на стол и вздыхает. Лимонад понимающе булькает в ответ.

– Редко встретишь человека, – говорит старейшина, – с характером настоящего гольфиста. Я тут по субботам на всякое насмотрелся и, честное слово, многие склонны считать гольфистом всякого, кто расхаживает по полю в коротких брюках и имеет достаточно денег, чтобы расплатиться за напитки в баре после игры. Как бы не так. Настоящий гольфист никогда не теряет самообладания. Я, например, когда играл, прекрасно владел собой. Бывало, порой после неудачного удара я и ломал клюшку о колено, однако делал это совершенно спокойно, полностью отдавая себе отчет в своих действиях. Я ломал клюшку, потому что она, очевидно, никуда не годилась, и все равно пришлось бы покупать новую. Глупо выходить из себя на поле для гольфа. Что это даст? Ведь даже легче не станет. Нужно брать пример с Марка Аврелия. «Что бы ни случалось с тобой, – говорит сей великий муж в одном из своих трудов, – оно от века тебе предуготовано. Ни с кем не случается ничего, что не дано ему вынести»[6]. Хочется верить, что эта мысль пришла ему в голову, когда он потерял несколько новых мячей в пролеске у фервея. Так и вижу, как он записывает эти строки на обороте карточки для ведения счета. Вне всяких сомнений, Марк Аврелий был гольфистом, к тому же весьма посредственным. Только тот, кто видел мяч, остановившийся на самом краю лунки после короткого патта, мог написать: «Что не делает человека хуже самого себя, то и жизнь его не делает хуже и не вредит ему ни внешне, ни внутренне»[7]. Да, Марк Аврелий, конечно же, играл в гольф, и все свидетельствует о том, что выйти из ста двадцати ударов за раунд ему удавалось крайне редко. Ниблик не залеживался в его сумке.

В продолжение мысли о Марке Аврелии и характере настоящего гольфиста вспоминается история юного Митчела Холмса. Когда мы познакомились, Митчел слыл многообещающим сотрудником с хорошими перспективами в компании «Красильни и химчистки Патерсона», где президентствовал мой старый приятель Александр Патерсон. Достоинств Митчелу было не занимать. К примеру, он бесподобно изображал перебранку бульдога с болонкой. Благодаря этому таланту Митчел пользовался большим успехом на вечеринках, выделяясь на фоне сверстников, которые немного умели играть на мандолине или декламировали отрывки из «Ганга Дина». Вероятно, именно этот дар заронил искорку любви в сердце Милисент Бойд. Женщины в большинстве своем любят героев. Другие мужчины сразу тускнеют в глазах впечатлительной девушки вроде Милисент, когда представительный молодой человек изображает бульдога и болонку под аплодисменты переполненной гостиной, особенно если удается разобрать, где именно заканчиваются реплики болонки и в дело вступает бульдог. Словом, вскоре состоялась помолвка Митчела и Милисент. Молодые люди собирались пожениться, как только Митчел добьется от «Красилен и химчисток Патерсона» прибавки к жалованью.

Лишь один недостаток был у Митчела Холмса. Он не умел держать себя в руках на поле для гольфа. Редкий раунд обходился без того, чтобы Митчел не был чем-нибудь уязвлен, расстроен или, чаще всего, раздражен. Поговаривали, что кэдди с нашего поля неизменно выходили победителями в перебранках со сверстниками, поскольку их словарный запас пополнялся всякий раз, когда мяч Митчела терял направление. Митчел виртуозно владел словом и явно не собирался зарывать талант в землю. Впрочем, не стоит судить его слишком строго: юноша обладал задатками блестящего гольфиста, однако невезение вкупе с нестабильной игрой сводили на нет все его мастерство. Митчел был из тех, кто проходит первые две лунки ниже пара, а затем тратит одиннадцать ударов на третью. Любая мелочь могла сломать ему всю игру. Митчелу доводилось срывать короткие удары из-за шума, поднятого бабочками на соседнем лугу.

Представлялось маловероятным, что столь небольшой изъян в практически безупречном характере Митчела воспрепятствует его профессиональному росту или карьере, и все же это едва не случилось. Однажды вечером, когда я отдыхал в саду, меня навестил Александр Патерсон. С первого взгляда я понял, что пришел он за советом. Так уж вышло, он считал меня хорошим советчиком. Именно я в корне изменил всю его жизнь, порекомендовав не прикасаться к вуду и попробовать для драйва айрон; кроме того, я оказался полезен ему еще несколько раз, например, когда он подбирал себе паттер (а это куда ответственнее, чем, скажем, выбор жены).

Александр присел и принялся обмахивать себя шляпой – вечер выдался жаркий. Озабоченность читалась в его лице.

– Не знаю, что и делать, – начал он.

– Держите голову ровно, плавный замах, никаких резких движений, – авторитетно изрек я, – ибо нет лучшего рецепта счастливой, безоблачной жизни.

– Я не о гольфе, – ответил он. – Меня беспокоит казначейство в моей компании. Смизерс увольняется на следующей неделе, и мне нужно подобрать человека на его место.

– Нет ничего проще. Всего-навсего выберите самого подходящего из остальных сотрудников.

– Да, но кто самый подходящий? Вот в чем вопрос. Есть у меня на примете два человека, которым эта работа, казалось бы, вполне по плечу. Однако я совершенно не представляю, что у них на уме. Вы же понимаете, казначейство – дело не шуточное. Мало ли что взбредет в голову человеку, если сделать его казначеем. Ведь придется иметь дело с большими деньгами. Иными словами, новоиспеченный казначей может внезапно ощутить горячее желание отправиться с моими деньгами в малоисследованные уголки Южной Америки. Вот в чем трудность. Конечно, любая кандидатура – это риск, однако хотелось бы знать, кто из этих двоих даст мне больше шансов сохранить хотя бы часть денег.

Я ответил без всяких раздумий. Что-что, а как устроить проверку характера, я знал прекрасно.

– Единственный способ по-настоящему узнать человека, – сказал я Александру, – сыграть с ним в гольф. Ничто так скоро не раскрывает в истинном свете шельмовство и злокозненность. Был у меня юрист, которому я доверял долгие годы, пока в один прекрасный день не увидел, как он рукой достал свой мяч из рытвины в грунте. На следующее утро я прервал с ним всякие деловые отношения. Он еще не успел сбежать с вверенными ему деньгами, однако недобрый огонек в его глазах показывает, что это лишь вопрос времени. Гольф, мой дорогой друг, – самое лучшее испытание. Тот, кто отправляется в раф один-одинешенек и играет мяч, как он лежит, будет служить исправно и честно. Тот, кто бодро улыбается, когда патт теряет направление из-за не к месту вылезшего из земли червяка, чист душой. А вот торопливый, неуравновешенный и жестокосердный игрок так же проявит себя и в повседневной жизни. Вам ведь не нужен неуравновешенный казначей?

– Нет, если это отразится на бухгалтерии.

– Еще как отразится. По оценкам статистиков, уровень преступности среди хороших гольфистов существенно ниже, чем в любом другом слое общества, возможно, за исключением епископов. С тех пор как Вилли Парк выиграл первое место в Прествике в 1860 году, не было случая, чтобы победитель Открытого чемпионата провел в заключении хотя бы день. В то же время плохие гольфисты – не те, что плохо играют, а те, что черны душой и не считают удар, когда не попадают клюшкой по мячу, никогда не поправляют выбитый дерн, говорят под руку сопернику и не сдерживают свой гнев – буквально днюют и ночуют в тюрьме. Да они даже и не считают нужным подстричься в те редкие дни, когда вдруг оказываются на свободе.

Моя речь произвела на Александра заметное впечатление.

– Ей-богу, – сказал он, – разумно.

– Само собой.

– Так тому и быть. Честное слово, не вижу, как еще сделать выбор между Холмсом и Диксоном.

Я насторожился.

– Холмс? Уж не Митчел ли Холмс?

– Он самый. Да вы его, должно быть, знаете. Он, кажется, живет здесь неподалеку.

– А Диксон – это что же, Руперт Диксон?

– Снова верно. Еще один ваш сосед.

Признаюсь, мне стало не по себе. Такое чувство, будто мяч упал в яму, вырытую моим же нибликом. Я корил себя за то, что не догадался узнать, кому предназначена проверка, прежде чем выступать с предложениями. Мне очень нравился Митчел Холмс, да и его невеста тоже. Скажу больше, именно я, хоть и в самых общих чертах, объяснил ему, как нужно делать предложение Милисент. Дальнейшие события показали, что Митчел внял моим наставлениям. Не раз и не два приходилось мне сочувственно выслушивать мечты Митчела о том, как ему повысят жалованье и они наконец поженятся. Почему-то, когда Александр заговорил о казначействе, мне и в голову не пришло, что Митчел претендует на столь важную должность. Я лишил его всякой надежды. Испытание гольфом – единственная проверка, не сулившая Митчелу успеха. Только чудом Митчел мог не сорваться во время игры, а ведь именно от невоздержанных гольфистов я предостерегал Александра.

Я подумал о сопернике Митчела, и на душе стало еще тяжелее. Руперт Диксон был довольно неприятным молодым человеком, однако даже его злейшие враги не сказали бы, что он не гольфист по натуре. Во время игры с самого первого драйва и до последнего патта Руперт неизменно являл собой образец спокойствия.

Александр уже ушел, а я все сидел в раздумьях. Строго говоря, я, конечно же, не имел права принимать чью-либо сторону, и хотя мой друг не взял с меня слово молчать, я прекрасно понимал, что наш разговор не подлежит огласке. Разумеется, ни один из претендентов не должен был подозревать, что игра с Александром – нечто большее, чем обыкновенный дружеский раунд.

Однако я не мог оставаться безучастным к судьбе двух влюбленных, чье будущее целиком зависело от предстоящего испытания. Я тотчас надел шляпу и отправился к дому мисс Бойд, поскольку наверняка знал, что найду Митчела именно там.

Митчел и Милисент сидели на крыльце и любовались луной. Они тепло, хотя и несколько сдержанно, приветствовали меня. В общем, было заметно, что мое появление никоим образом не вписывалось в их планы. Впрочем, едва я рассказал, зачем пришел, их отношение переменилось. Молодые люди увидели меня в другом свете – ангелом-хранителем, философом и другом.

– И кто только подсказал мистеру Патерсону такую глупость? – возмутилась мисс Бойд.

Я – из лучших побуждений – умолчал о своей причастности к делу.

– Это просто смешно, – продолжала девушка.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Митчел. – Старик Патерсон без ума от гольфа. От него стоило ожидать чего-нибудь в этом духе. Что ж, это конец.

– Полноте, – возразил я.

– А что «полноте»? – вскинулся Митчел. – Вы прекрасно знаете, что я откровенный, прямодушный гольфист. Если мяч летит на северо-северо-восток, когда я отправляю его точно на запад, мне есть что сказать на сей счет. Это загадочное явление явно требует комментариев, и я их даю. Естественно, случись мне срезать драйв, я считаю своим долгом во всеуслышанье заявить, что сделал это не нарочно. И вот, насколько я понимаю, именно такие мелочи и решат исход испытания.

– Митчел, милый, а не мог бы ты научиться владеть собой на поле? – спросила Милисент. – Ведь гольф – всего-навсего игра.

Наши с Митчелом взгляды встретились, и я уверен, в моем взгляде читался такой же ужас, что я увидел в глазах Митчела. Иногда женщины говорят, не подумав. Не стоит сразу же делать выводы о недостатках их воспитания или образа мыслей. Они просто не понимают, что говорят.

– Тише! – хрипло сказал Митчел, с трудом оправившись от потрясения. – Помолчи, любимая!

Пару дней спустя я повстречал Милисент неподалеку от почты. Глаза ее светились счастьем, лицо сияло.

– Вы не представляете, как все здорово складывается, – сообщила она. – Когда Митчел ушел, я принялась листать журнал и наткнулась на удивительное объявление. Там говорилось, что все великие люди в истории человечества достигли успеха благодаря умению держать себя в руках. Даже Наполеон ничего не добился бы, не научись он управлять своим необузданным нравом. А еще там было сказано, что любой может стать как Наполеон, если заполнит приложенную к объявлению заявку на замечательную книгу профессора Орландо Стибритта «Искусство владеть собой». Только нужно было торопиться, потому что в течение пяти дней книга предлагалась совершенно бесплатно, а после – за семь шиллингов, но с заказом лучше не медлить из-за очень большого спроса. Я сразу же написала и, к счастью, успела до того, как все разобрали – у профессора Стибритта как раз остался один экземпляр книги, и она только что пришла. Я сейчас ее полистала, и она чудо, как хороша.

Милисент протянула мне небольшой томик. Я бросил взгляд на книгу. На первой же странице моим глазам предстала подписанная фотография профессора Орландо Стибритта, прекрасно владевшего собой, несмотря на длинные седые бакенбарды. Далее шли материалы для чтения, размещенные между широкими полями. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять методы профессора. Попросту говоря, он воспользовался тем, что авторские права на размышления Марка Аврелия истекли около двух тысяч лет назад, стащил у философа избранные цитаты и приторговывал ими под своим именем. Я не стал говорить об этом Милисент. В конце концов, не мое это дело. Вполне возможно, хотя и не очевидно, профессору Стибритту тоже нужно на что-то жить.

– Сегодня же отдам книгу Митчелу. Правда, здорово сказано: «Видишь, сколь немногим овладев, можно повести благотекущую и богоподобную жизнь»?[8] Будет просто чудесно, если Митчел поведет благотекущую и богоподобную жизнь всего за семь шиллингов, ведь правда?

Тем же вечером в гольф-клубе мне встретился Руперт Диксон. Он выходил из душа и по обыкновению выглядел довольным собой.

– Прошли сейчас раунд со стариком Патерсоном, – сказал Руперт. – Он, кстати, хотел с вами поговорить. Правда, уже уехал в город.

У меня захватило дух. Оказывается, испытание началось!

– Как сыграли? – спросил я.

Руперт Диксон скривился в самодовольной ухмылке. Ухмыляющийся человек, завернутый в полотенце, к тому же с прядью мокрых волос на одном глазу – зрелище весьма отталкивающее.

– Недурно. Я вел шесть вверх за пять лунок до конца, хотя мне отчаянно не везло.

При этих словах во мне затеплился огонек надежды.

– Так вам не везло?

– Кошмарно. На третьей лунке мне удался лучший в жизни удар медяшкой – а это что-нибудь да значит – и что же? Мяч перелетел грин и потерялся в рафе.

– Ну, тут вы небось пар-то выпустили, а?

– Я? Пар?

– Вы ведь, наверное, высказали все, что думаете по этому поводу.

– Что вы. Я же не враг себе, чтобы терять голову во время игры. Что это дает? Только испортишь следующий удар.

С тяжелым сердцем я отошел прочь. Диксон вне всяких сомнений выдержал испытание как нельзя лучше. Казалось, не пройдет и нескольких дней, и я узнаю, что место казначея уже отдано Диксону, а Митчела даже и проверять не станут. Впрочем, наверное, Александр Патерсон рассудил, что это было бы не вполне честно по отношению ко второму соискателю. Вскоре Митчел Холмс позвонил мне и спросил, не могу ли я сопровождать его во время матча с Александром и оказывать моральную поддержку.

– А уж она мне понадобится, – сообщил он. – Если честно, я очень волнуюсь. Жаль, не хватило времени на основательное изучение книжки, что купила Милисент. Я понимаю, конечно, «Искусство владеть собой» – подлинный шедевр от корки до корки, и вообще не книга, а золото, но ведь у меня было-то всего несколько дней, и я не успел как следует проникнуться. Чувствую себя, словно автомобиль, залатанный на скорую руку: что-нибудь да отвалится в самый неподходящий момент. Кто знает, сумею ли я сдержаться, если утоплю мяч в озере? А внутренний голос подсказывает мне, что еще как утоплю.

Мы помолчали.

– Вы верите в вещие сны? – неожиданно спросил Митчел.

– Что?

– Вещие сны.

– А что вещие сны?

– Я спрашиваю про вещие сны, потому что сегодня мне снилось, будто я играю в финале открытого чемпионата. Я попал в раф, а там корова. И вот, эта корова как-то печально на меня взглянула и говорит: «Попробуй-ка хват Вардона вместо обычного с перехлестом». Я еще, помню, подумал: «Однако, какая странная корова», но теперь вот она у меня из головы не идет. А вдруг в этом и правда что-то есть? Не случайно же такие сны снятся.

– Неужели вы поменяете хват накануне важного матча?

– Наверное, нет. Просто я немного не в себе, иначе и не вспомнил бы про корову. Ладно, увидимся завтра в два.

День выдался ясным и солнечным, но когда я приблизился к полю, поднялся довольно коварный ветер. Александр Патерсон уже разминался на стартовой площадке. Почти сразу подошел Митчел Холмс в сопровождении Милисент.

– Начнем, пожалуй, – сказал Александр. – Я ударю первым?

– Разумеется, – кивнул Митчел.

Александр установил мяч.

В гольфе Александр Патерсон отличается осторожностью и никогда не рискует. Перед любым ударом – пусть даже и самым простым – он исполняет своеобразный ритуал: долго примеривается к мячу, делает два выверенных пробных замаха и только потом собирается бить. Подойдя к мячу, он какое-то время топчется на месте, меняя положение ног, потом замирает, подозрительно вглядывается в горизонт, будто ожидая, что тот, стоит лишь отвернуться, непременно выкинет какую-нибудь скверную шутку. Тщательно осмотрев горизонт и убедившись в его добропорядочности, Александр переводит глаза на мяч. Он еще немного переминается с ноги на ногу, затем поднимает клюшку. Три раза с величайшей аккуратностью клюшка подносится к мячу и снова поднимается. Тут Александр снова бросает резкий взгляд на горизонт, словно надеясь застигнуть его врасплох. Покончив с этим, он медленно поднимает клюшку, чтобы затем столь же медленно опустить ее так, что головка едва не касается мяча. Вот клюшка снова идет вверх и снова опускается, поднимается в третий раз и в третий же раз идет вниз. Какое-то время Александр стоит недвижим, погруженный в раздумья, словно индийский факир, созерцающий вечность. Затем он снова поднимает клюшку и снова подводит ее к мячу. Наконец, содрогнувшись всем телом, Александр медленно замахивается и бьет, отправляя мяч метров на сто пятьдесят по идеально прямой линии.

Подобная практика порой не вполне благотворно сказывается на особах с тонкой душевной организацией, а потому я с тревогой вглядывался в физиономию Митчела, которому не доводилось прежде наблюдать Александра Патерсона в игре. Несчастный юноша заметно побледнел и со страдальческим видом обернулся ко мне.

– Он что, всегда так? – прошептал Митчел.

– Всегда, – отвечал я.

– Тогда мне конец! Разве можно спокойно играть в гольф с этим цирковым акробатом?

Я лишь промолчал в ответ. Увы, это была чистая правда. Уж на что я человек уравновешенный, и то давно зарекся играть с Александром Патерсоном при всем к нему уважении, иначе мне, вероятно, пришлось бы покинуть лоно баптистской церкви.

Тут раздался голос Милисент. Девушка держала открытую книгу, в которой я узнал бессмертное творение профессора Стибритта.

– Повтори себе суждение о том, – мягко произнесла она, – что часть справедливости – сносить и что против воли проступки[9].

Митчел кивнул и твердой походкой отправился выполнять удар.

– Перед тем как сыграть, милый, – продолжала Милисент, – вспомни: «Не делай ничего наугад, а только по правилам искусства»[10].

В следующую секунду мяч Митчела взмыл в воздух и, преодолев метров двести, упал на фервей. Драйв удался на славу. Митчел последовал совету Марка Аврелия до последней буквы.

Великолепный второй удар отправил мяч Митчела почти к самому флажку, и розыгрыш лунки был завершен одним из прекраснейших паттов, что мне когда-либо доводилось видеть. Когда же на следующей непростой лунке с водной преградой Митчел легко доставил мяч через озеро на грин и сыграл в пар, мне стало легче дышать. Каждому гольфисту случается пережить звездный час – казалось, сегодня пришел черед Митчела. Играл он безукоризненно. Продолжай он в том же духе, и его злосчастная раздражительность не дала бы о себе знать.

Третья лунка довольно коварна. Первым ударом игрок посылает мяч через овраг, а если не повезет, то в него. После неудачного начала остается только молиться и подбирать клюшку в надежде выбить мяч из оврага. Преодолев препятствие, можно вздохнуть спокойно. Хороший игрок тратит на эту лунку пять ударов – уверенный первый, прицельный второй, и до грина уже рукой подать.

Мяч Митчела приземлился в ста двадцати метрах за оврагом. Митчел подошел ко мне и со снисходительной улыбкой принялся наблюдать за Александром, исполняющим свой ритуал. Его благодушие было легко объяснимо. Никогда мир не кажется таким прекрасным и светлым, а причуды окружающих столь безобидными, как после отличного удара на сложной лунке.

– Никак не возьму в толк, зачем он все это делает, – покачал головой Митчел, глядя на Александра едва ли не с отеческой нежностью. – Если бы я перед каждым драйвом устраивал этакий балет, наверное, позабыл бы, зачем пришел, и отправился домой восвояси.

Александр завершил показательные выступления и положил мяч метрах в трех от края оврага.

– А он, как говорится, верен себе. Стабильность прежде всего, – прокомментировал Митчел.

Митчел спокойно выиграл лунку. Однако на следующем поле в его стойке стала заметна некоторая расхлябанность, и я забеспокоился. Чрезмерная самоуверенность в гольфе почти столь же губительна, как и неверие в свои силы.

Худшие опасения подтвердились. Митчел срезал удар. Мяч прокатился метров двадцать, попал в раф и остановился в лопухах. Митчел открыл было рот, но быстро захлопнул его. В недоумении подошел он к нам с Милисент.

– Я сдержался, – сказал он. – Но что, черт возьми, случилось?

– «Вникни в руководящее начало людей, – прочитала Милисент, – хотя бы и мудрых, – чего избегают, к чему склоняются»[11].

– Вот-вот, – отозвался я, – вы отклонили корпус.

– И что же мне теперь – идти на поиски этого дурацкого мяча?

– Не волнуйся, милый, – ответила Милисент. – Ничто так не возвышает душу, как способность надежно и точно выверить все, что выпадает в жизни[12].

– Кроме того, – напомнил я, – вы ведете в игре.

– Да, но счет скоро изменится, – парировал Митчел и как в воду глядел. Александр прошел лунку в плюс один и выиграл.

Это происшествие немного выбило Митчела из колеи. В его игре уже не чувствовалось прежней беспечности и задора. Он уступил следующую лунку, сыграл вничью шестую, отдал седьмую, затем собрался и свел к ничьей восьмую.

Девятая лунка, подобно многим другим на нашем поле, элементарно игралась бы в четыре удара, однако мяч так легко катится по грину, что иногда пар кажется несбыточной мечтой. После неудачного драйва здесь может не хватить и десятка ударов. Стартовая площадка расположена на дальнем берегу озера, за мостом, где водная преграда узка, как ручей. Первый удар приходится делать через воду, да так, чтобы не угодить в деревья и небольшой кустарник на другом берегу. Расстояние до фервея – каких-нибудь шестьдесят метров, так что преграда скорее психологического свойства, однако сколько надежд потерпело здесь крушение, и не сосчитать.

Александр справился с препятствием своим по обыкновению коротким прямым драйвом, и настал черед Митчела.

Наверное, предыдущие неудачи сказались на его настроении. Выглядел Митчел неуверенно. Он нервно взмахнул клюшкой и при этом заметно отклонил корпус. Митчел рубанул по мячу, срезал удар и угодил прямо в дерево, от которого мяч отскочил в высокую траву. Мы перебрались на другой берег по мосту, и тут влияние профессора Стибритта определенно стало ослабевать.

– Вот отчего бы им не постричь эту чертову траву? – раздраженно вопрошал Митчел, раздвигая заросли нибликом в поисках мяча.

– Должен же на поле быть раф, – осторожно высказался я.

– Что происходит, – вступила Милисент, – по справедливости происходит: исследуй тщательно – увидишь[13].

– Все это прекрасно, – без особенного энтузиазма ответил Митчел, тщательно исследуя траву. – Вот только кажется мне, что Зеленый комитет открыл этот проклятый гольф-клуб исключительно в интересах кэдди. Эти комитетчики небось радуются каждому потерянному мячу, а прибыль от продажи найденных маленькими мерзавцами мячей делят с ними пополам.

Мы с Милисент обменялись взглядами. Слезы стояли в ее глазах.

– Но, Митчел! Вспомни Наполеона!

– Наполеона?! А при чем тут Наполеон? Разве Наполеону приходилось играть драйв через первобытную чащу? Да и кто такой Наполеон, собственно говоря? Что все носятся с этим несчастным Наполеоном, будто он чего-нибудь добился? Тоже мне важная птица. Подумаешь, всего-то взял, да и получил пинка при Ватерлоо.

К нам присоединился Александр.

– Никак не найдете мяч? – спросил он Митчела. – Да уж, раф здесь не из приятных.

– Я-то не найду. А завтра какой-нибудь пучеглазый и кривоногий недоумок-кэдди с восемьюстами тридцатью девятью прыщами найдет и продаст за шесть пенсов. Хотя нет, мяч-то был новый. Этак, глядишь, и целый шиллинг отхватит. Шесть пенсов себе и шесть Зеленому комитету. Неудивительно, что эти комитетчики покупают новые автомобили быстрее, чем их успевают производить. То-то их жены щеголяют в норковых шубах и жемчужных ожерельях. Да и черт с ним! Продолжу другим мячом.

– В этом случае, – заметил Александр, – в соответствии с правилами матча проиграете лунку.

– Ладно, сдаюсь. Лунка ваша.

– Таким образом, – продолжил Александр, – счет первых девяти лунок один вверх в мою пользу. Прекрасно. Очень приятная, равная игра.

– Приятная! Знаете что? Пожалуй, эти чертовы комитетчики не оставляют кэдди ни пенса. Они небось прячутся за деревьями, пока те сбывают награбленное, а потом подкрадываются и отбирают все деньги.

Я заметил, как Александр недоуменно поднял бровь. К следующей лунке мы шли вместе.

– А Холмс-то, оказывается, горяч, – задумчиво произнес Александр. – Кто бы мог подумать. Вот так и начинаешь понимать, как мало знаешь о людях, если знаком с ними только по работе.

Я вступился за бедного юношу:

– У него золотое сердце. Но, видите ли, – надеюсь, вы простите старого друга за откровенность – мне кажется, ваш стиль игры немного действует ему на нервы.

– Стиль? И что же у меня не так со стилем игры?

– Не то чтобы не так, но человеку молодому и энергичному не всегда доставляет удовольствие наблюдать за столь неторопливым игроком, как вы. Признайтесь мне, как другу, неужели вам необходимо делать два пробных замаха перед каждым паттом?

– Скажите пожалуйста, – покачал головой Александр. – Неужели это и впрямь так его расстраивает? Боюсь, я уже не в том возрасте, чтобы менять привычки.

Ответить мне было нечего.

Десятая лунка была занята, и нам пришлось подождать несколько минут. Вдруг кто-то тронул меня за руку. Я обернулся и увидел Милисент, стоявшую рядом со мной в расстроенных чувствах.

– Митчел больше не хочет, чтобы я шла с вами, – обреченно сказала она. – Говорит, он из-за меня нервничает.

– Плохо, – покачал я головой. – Я-то надеялся, что вы на него положительно повлияете.

– Я тоже надеялась. А вот Митчел против. Говорит, мол, я мешаю ему сосредоточиться.

– Тогда вам, наверное, лучше подождать нас в клубе. А вот мне, пожалуй, придется как следует потрудиться.

Бедная девушка всхлипнула.

– Этого я и боюсь. На тринадцатой лунке растет яблоня, и я уверена, что кэдди Митчела примется есть яблоки. Страшно подумать, что скажет Митчел, если услышит хруст яблока во время удара.

– Да уж.

– Вся надежда на это, – сказала Милисент, протягивая мне книгу профессора Стибритта. – Не могли бы вы читать Митчелу отрывки из книги, если он вдруг начнет кипятиться? Мы вчера пролистали ее и подчеркнули подходящие места синим карандашом. Там на полях помечено, когда что читать.

Выполнить такую просьбу мне было не сложно. Я взял книгу и молча пожал девушке руку. Затем присоединился к Александру и Митчелу, который все продолжал чихвостить Зеленый комитет.

– Следующая лунка, – говорил он, – раньше была простой и короткой. Негде было мяч потерять. И вот однажды жена кого-то из этих деятелей сказала, что ребенку нужны новые ботинки, и они, изверги, удлинили лунку на сто пятьдесят метров. Бить теперь надо через холм, и стоит мячу отклониться хоть на четверть дюйма, как оказываешься в настоящем затерянном мире – сплошь скалы, бурелом, расщелины, а посреди этого великолепия разбросаны старые горшки и кастрюли. Это ж практически летняя резиденция Зеленого комитета. Так и кишат, так и ползают повсюду, то и дело слышны радостные вопли, что они издают, набивая мешки потерянными мячами. Что ж, на меня пусть не рассчитывают. Возьму и сыграю сегодня старым мячом, который держится на честном слове. Пусть только дотронутся до него, сразу превратится в пыль.

И все же гольф – игра непредсказуемая. Казалось бы, Митчел в таком состоянии должен был проиграть в пух и прах. Однако на десятой лунке он снова поймал свою игру. Отменный драйв позволил ему выйти на грин вторым ударом, а затем двух паттов хватило, чтобы сыграть лунку в пар. Александр потратил на лунку пять ударов, и счет в матче сравнялся.

Одиннадцатая лунка, предмет недавней критики Митчела, и впрямь довольно коварна. Срезанный драйв действительно приносит игроку серьезные неприятности. Впрочем, Митчел и Александр сыграли чисто и без труда уложились в четыре удара.

– Если так пойдет дальше, – сияя, прокомментировал свой удар Митчел, – Зеленому комитету придется прекратить разбой и искать работу.

Двенадцатая лунка – пар пять. Здесь длинный фервей, к тому же не прямой. Александр осторожно, но точно обогнул поворот фервея и закончил лунку шестым ударом. Митчел же вторым ударом отправил мяч в высокую траву рафа и вынужден был взяться за ниблик. Впрочем, ему удалось свести лунку к ничьей благодаря блестящему выходу на грин.

Тринадцатую лунку выиграл Александр. Лунка лежит в трехстах шестидесяти метрах от ти, а ловушек здесь нет никаких. Александру понадобилось три удара, чтобы добраться до грина, однако последний из них положил мяч на расстоянии всего одного патта от лунки. Митчел вышел на грин вторым ударом, но трижды ошибся с добиванием.

– Кстати, – оживился Александр, – свежий анекдот. Друг спрашивает начинающего гольфиста: «Как успехи, старина?», а тот отвечает: «Отлично! На последнем грине сделал целых три идеальных патта!»

Митчел шутку не оценил. Я с тревогой вглядывался в его лицо. Промахнулся-то он из очень удобного положения, и если бы не эта досадная ошибка, лунка была бы спасена, так что мне было чего опасаться. Взгляд Митчела по пути к четырнадцатой лунке выдавал беспокойство.

Вряд ли в нашей округе найдется более живописное местечко, чем окрестности четырнадцатой лунки. Такой вид придется по душе любому ценителю природы.

Однако если и есть недостаток у гольфа, это, пожалуй, неспособность игрока от всей души радоваться природным красотам. Там, где нормальный человек видит зеленую травку и романтические заросли кустарника, гольфист содрогается при виде этого ужасного рафа, в который чего доброго угодит его мяч. Гольфист не любит, когда в небе кружат птицы, потому что их крик мешает сосредоточиться. Если отвлечься от гольфа, мне очень нравится овраг на склоне холма. Он радует глаз. Тем не менее во время игры я не раз и не два проклинал этот самый овраг.

Итак, право первого удара снова перешло к Александру. Его драйв выглядел нарочито медлительным. Добрых полминуты водил он клюшкой над мячом. Так кошка присматривается к черепахе: то опасливо протянет к ней лапу, то резко отдернет. Наконец Александр ударил и положил мяч на одну из немногих ровных площадок на склоне холма. На этой лунке драйв должен быть особенно аккуратным. Малейшая неосторожность, и мяч заденет холм, а там и скатится в овраг.

Теперь играть приготовился Митчел. Он уже поднял клюшку, как вдруг позади раздался громкий хруст. Я быстро обернулся на звук. Кэдди Митчела с отсутствующим видом вгрызался в огромное яблоко. Не успел я прошептать молитву, как драйвер опустился, и мяч, безобразно отклонившись, ударился о холм и отскочил в овраг.

Стало тихо – так тихо, будто замер весь мир. Митчел выпустил клюшку из рук и обернулся. На него было страшно смотреть.

– Митчел! – воскликнул я. – Друг мой! Опомнитесь! Не горячитесь!

– Нет? Не горячиться? А какой в этом смысл, когда все вокруг только и делают, что уплетают яблоки у меня за спиной? Что тут вообще происходит – игра в гольф или увеселительная прогулка для мальчиков из бедных семей? Яблоки! Давай, дружок, скушай еще одно! А то и два. Приятного аппетита. Обо мне не беспокойся. Лопай на здоровье. А может, пообедаешь? Ты ведь наверняка не наелся за завтраком и теперь не прочь заморить червячка, да? Погоди минутку, я сбегаю в бар и принесу тебе бутерброд и бутылку лимонада. Располагайся поудобнее, малыш! Присаживайся. Желаю приятно провести время.

Я лихорадочно листал книгу профессора Стибритта, но подходящая пометка синим карандашом никак не попадалась. Пришлось положиться на удачу.

– Митчел, – позвал я, – послушайте. «Сколько досуга выгадывает тот, кто смотрит не на то, что сказал, сделал или подумал ближний, а единственно на то, что сам же делает, чтобы оно было справедливо и праведно»[14].

– Ну и что же я сделал сам? Я отправил мяч на самое дно треклятого оврага и потрачу не меньше дюжины ударов, чтобы выбраться. Это, что ли, справедливо и праведно? Дайте-ка мне эту книгу.

Он выхватил томик у меня из рук, поглядел на него со смесью любопытства и ненависти, аккуратно положил на землю и несколько раз подпрыгнул на нем. Затем ударил книгу драйвером. Наконец, будто решив, что время полумер прошло, Митчел с разбегу зафутболил злосчастный фолиант в заросли травы.

Он обернулся к Александру, который молча наблюдал за происходящим.

– С меня хватит, – бросил он. – Сдаюсь. Прощайте. Пойду к заливу.

– Хотите искупаться?

– Нет, утопиться.

Легкая улыбка тронула обычно суровое лицо Александра Патерсона. Он дружески похлопал Митчела по плечу.

– Не стоит, друг мой. Надеюсь, вы еще послужите нашей компании в качестве казначея.

Митчел пошатнулся и ухватил меня за руку, чтобы не упасть. Все замерло. Лишь монотонное жужжание пчел, шелест листвы поодаль да чавканье кэдди нарушали тишину.

– Что?! – вскричал Митчел.

– Как вы, наверное, слышали, место казначея вскоре освободится. Оно ваше, если не возражаете.

– То есть… это значит… вы это мне предлагаете, что ли?

– Вы прекрасно меня поняли.

Митчел поперхнулся. Поперхнулся и кэдди. Порой душевные переживания и физические неудобства находят одинаковое выражение.

– Я отлучусь ненадолго, ладно? – прохрипел Митчел. – Надо повидать кое-кого.

Вскоре он скрылся из виду за деревьями. Я обернулся к Александру.

– Помилуйте, я очень рад, конечно, но как же испытание?

Старина Патерсон снова улыбнулся.

– Испытание, – отвечал он, – завершилось совершенно удовлетворительно. Пожалуй, обстоятельства вынудили меня несколько изменить первоначальные правила, однако все прошло как нельзя лучше. Сегодняшний матч дал мне много пищи для размышлений, и, тщательно все обдумав, я пришел к выводу, что «Красильням и химчисткам Патерсона» нужен казначей, которого я могу обыграть в гольф. Лучшего кандидата, чем Митчел Холмс, не найти. Подумать только, – в глазах Александра загорелся восторженный огонек, – я могу сделать с этим мальчиком что захочу, как бы хорошо он ни играл, – стоит лишь немного подержать его в напряжении. Два-три лишних тренировочных свинга, и он уже теряет голову. Вот такой человек мне и нужен на ответственную должность в компании.

– А как же Руперт Диксон? – спросил я.

Александр поморщился и махнул рукой.

– Ему нельзя доверять. Когда мы играли, у него все валилось из рук, а он, знай себе, только улыбается. Разве можно доверить такому крупные суммы денег? По-моему, это небезопасно. Он же нечестен. Просто-напросто нечестен. – Александр немного помолчал. – Кроме того, – задумчиво добавил он, – Диксон выигрывал у меня шесть лунок за пять до конца. Кому нужен казначей, который вот так вот разделывает под орех своего начальника?

К ЧЕМУ ВЛЮБЛЯТЬСЯ ГОЛЬФИСТУ?

© Перевод. С. Демина, Д. Притыкин, 2012.

В солнечный день, будь то весной, летом или ранней осенью, едва ли найдется уголок прекрасней террасы нашего гольф-клуба. Этот наблюдательный пункт будто нарочно создан для людей философского склада, поскольку дает возможность во всей красе созерцать то многоликое и нескончаемое действо, что в просторечии зовется гольфом. Выйдите на террасу, оглянитесь, и по правую руку вы увидите компанию беззаботных оптимистов, которые собрались у первой лунки в предвкушении начала игры. Им радостно сознавать, что даже если толком не попасть по мячу, он все равно скатится по крутому холму. Чуть поодаль в низине, прямо перед вами, виднеется лунка у озера, где мягкий всплеск нового мяча повергает былых оптимистов в уныние. Совсем рядом с террасой непредсказуемо изгибается девятый грин, подстерегая тех, кто, забыв об осторожности, стремится поскорее начать завершающую половину раунда. Серьезную пищу для размышлений пытливому уму могут подарить третья и шестая лунки, не говоря уже о коварных ловушках близ восьмого грина.

Именно с этой террасы старейшина клуба любит смотреть, как подрастающее поколение молотит клюшками по дерну. Вот Джимми Фотергил уверенно исполнил драйв на двести двадцать ярдов. А вот в лучах солнца засверкали брызги – это мяч, посланный нетвердой рукой Фредди Вузли, обрел последнее пристанище в водах озера. Наконец взор старейшины останавливается на высоком широкоплечем Питере Уилларде и миниатюрном Джеймсе Тодде, которые с трудом продвигаются по девятому фервею.

– Любовь… – говорит старейшина. – Настоящий гольфист должен остерегаться любви. Поймите меня правильно. Я не возьмусь утверждать, что любовь – зло, просто это явление еще как следует не изучено. Одним гольфистам брак определенно идет на пользу, другие после женитьбы напрочь теряют форму. По всей видимости, здесь нет строгой закономерности. И все же мой долг предупредить: гольфисту следует держать ухо востро. Нельзя терять голову из-за первой попавшейся красотки. С вашего позволения я расскажу историю о Питере Уилларде и Джеймсе Тодде. Вон они как раз подбираются к девятому грину.

Мужская дружба, – повел свой рассказ старейшина, – известна с давних времен, а постоянством и крепостью она сравнима лишь с многовековым союзом яичницы и бекона. Вряд ли кто скажет, когда именно сошлись эти полезные и вкусные продукты и какая сила объединила их в один бессмертный рецепт. Тем не менее всякому ясно, что им просто суждено быть вместе. Вот так и с мужчинами. Кто смог бы выявить первопричины симпатии Дамона к Пифию[15], Давида к Ионафану[16] или Суона к Эдгару[17]? Кто объяснит, чем Кросс впервые привлек Блэкуэлла[18]? Мы просто говорим: «Они – друзья».

Вы не ошибетесь, предположив, что первым звеном в дружеских узах Питера Уилларда и Джеймса Тодда стал гольф. Оба практически одновременно с разницей всего в несколько дней пришли в клуб и умудрились достичь столь равных высот, что самые искушенные ценители до сих пор не могут определить, кто из этих двоих играет хуже. Не раз я слышал жаркие споры, и конца им не видно. Сторонники Питера утверждают, будто своеобразная техника драйва дает ему неоспоримое преимущество в борьбе за титул безнадежнейшего мазилы в мире. Однако их тут же одергивают приверженцы Джеймса, которые при помощи графиков и схем доказывают, что никому не обойти их кумира в совершенном неумении обращаться с вудом. Тщета подобных споров очевидна.

Мало что сближает больше, чем равное отсутствие каких бы то ни было способностей вкупе с пылкой и неослабевающей любовью к гольфу. Прошло несколько месяцев, прежде чем и Питер, и Джеймс методом мучительных проб и ошибок убедились, что во всей округе не найдется ни единого старца с трясущейся от прожитых лет седой бородой или младенца грудного возраста, которых им удалось бы обыграть. Так Питер и Джеймс стали неразлучны. Гораздо приятнее играть с равным соперником, методично преодолевая все восемнадцать лунок в напряженной борьбе, чем брать с собой вертлявого мальчишку, который в два счета обставит тебя единственным мячом и обрезанной клюшкой, без спросу позаимствованной у отца. Того хуже, проиграть старикану-паралитику из тех, что норовят поучать соперника во время игры, да еще и досаждают воспоминаниями о Крымской войне. Питер и Джеймс играли вместе дни напролет. Ранним утром задолго до того, как первые звуки голосов просыпающихся кэдди раздавались в окрестностях клуба, Питер и Джеймс уже заканчивали добрую половину раунда. Когда же день клонился к закату, в небе кружили летучие мыши, а местный профессионал отправлялся домой на заслуженный отдых, в сгущающихся сумерках можно было разглядеть, как тяжело подходит к решающей стадии последний раунд Питера и Джеймса. После наступления темноты они приглашали друг друга в гости и вместе сидели над учебниками по гольфу.

Я рад, если из моих слов вы поняли, что Питер Уиллард и Джеймс Тодд увлекались гольфом. Именно это я и хотел сказать. Они были настоящими гольфистами, поскольку гольф – состояние души, а вовсе не механическое совершенство удара.

Впрочем, не стоит считать, будто они уделяли игре слишком много времени и внимания, естественно, если предположить, что подобное вообще возможно. У обоих были деловые интересы в городе. Частенько перед выходом на поле Питер, не считаясь с расходами, брал на себя труд позвонить на работу и предупредить, чтобы его не ждали. Что до Джеймса – мне лично не раз доводилось слышать, как он, к примеру, за обедом в клубном баре рассуждал, не стоит ли узнать, как обстоят дела на Грейсчерч-стрит[19], дескать, не ровен час, там что-нибудь стряслось, пока его нет. Одним словом, Питер и Джеймс были из тех, кем по праву гордится Англия, – оплотом великой державы, неутомимыми тружениками, истинными деловыми людьми, чистокровными бизнесменами. Кто бросит в них камень за то, что иногда они немного играли в гольф?

Так и жили Питер и Джеймс, не зная тревог и волнений, пока вдруг в их судьбе, подобно змею в Эдемском гольф-клубе, не появилась Женщина. Тогда-то, пожалуй, в первый раз за все время знакомства, они вдруг осознали себя не единым целым – эдаким неразделимым, загадочным существом, выдававшим на-гора срезанные драйвы и неточные патты, – а разными людьми, в грудь которых природа, наряду с понятным желанием пройти длинную лунку хотя бы в девять ударов, заложила иные стремления. Мне говорили, что моя манера изъясняться порой мешает понять смысл сказанного, но, если вы пришли к выводу, что Питер Уиллард и Джеймс Тодд полюбили одну девушку, – прекрасно. Именно к этому я и клоню.

Сам я не имею удовольствия близко знать Грейс Форестер. Видел издалека, как она поливает цветы, и мне понравилась ее стойка. Однажды на пикнике я наблюдал, как Грейс убивает осу чайной ложкой. Что ж, работа кисти при замахе произвела на меня самое благоприятное впечатление. Добавить мне, увы, нечего. Наверное, ее можно назвать привлекательной, поскольку нет никаких сомнений: и Питер и Джеймс были совершенно без ума от нее. Предположу, что ни тот ни другой не сомкнули глаз всю ночь после знакомства с Грейс на танцах.

– Славная девушка, – мечтательно сообщил Питеру Джеймс, встретив друга следующим утром в песчаной ловушке близ одиннадцатого грина.

– Точно, – откликнулся Питер, на мгновение перестав возить клюшкой по земле.

И тут страшная догадка поразила Джеймса, он понял, что не назвал имени мисс Форестер, и все же Питер сообразил, о ком идет речь. Сомнений быть не могло – рядом стоял соперник.

Любовная лихорадка, если можно так выразиться, бьет в цель, не тратя времени на подготовку к удару. Уже на следующее утро после приведенного мной диалога Джеймс Тодд позвонил Питеру Уилларду и отменил предстоящую игру, сославшись на вывихнутое запястье. Питер согласился перенести встречу и добавил, что сам хотел звонить Джеймсу с подобной просьбой, поскольку из-за головной боли не чувствует в себе сил для поединка. Встретились они за чаем у мисс Форестер. Джеймс поинтересовался, унялась ли головная боль Питера. Питер ответил, что ему уже лучше, и, в свою очередь, осведомился о вывихнутом запястье друга. Тот заверил, что идет на поправку. Мисс Форестер поровну распределяла между друзьями чай и свое внимание.

Домой соперники возвращались вместе. Неловкое молчание на исходе двадцатой минуты нарушил Джеймс:

– Что-то такое – флюиды, что ли, – исходит от доброй женщины и открывает человеку новый смысл жизни.

– Точно, – ответил Питер.

На пороге своего дома Джеймс обернулся:

– Я не приглашаю тебя, дружище. Когда болит голова, лучше всего поскорее добраться до кровати и как следует выспаться.

– Точно, – отозвался Питер.

Снова повисла неловкая пауза. Питер вспомнил, как буквально на днях Джеймс хвастался, что ему вот-вот доставят почтой иллюстрированный курс Сэнди Макбина «Нулевой гандикап за один сезон», и тогда же они договорились читать эту замечательную книгу вместе. Сейчас, с горечью подумал Питер, она, должно быть, лежит у Джеймса на столе. Джеймс угадал мысли Питера и тоже помрачнел, но не дрогнул. В его планах на вечер не было места самоучителю Макбина. За двадцать минут молчания по дороге домой он осознал, что «Грейс» рифмуется с «эдельвейс», и теперь хотел продолжить поэтические изыскания. Соперники попрощались сдержанным кивком. Прошу прощения, вы совершенно правы. Двумя сдержанными кивками. У меня всегда было плохо со счетом.

Не стану утомлять вас чересчур подробным описанием последующих событий. Скажу лишь, что внешне в поведении друзей ничего не изменилось. Они по-прежнему играли вместе, старательно изображая былое радушие и приязнь. Стоило Джеймсу не попасть по мячу, Питер не забывал сказать привычное «Не повезло!». А когда – точнее, если – Питеру удавалось не промазать самому, Джеймс неизменно восклицал «Молодец!». Тем не менее все было не так, как раньше, и оба чувствовали это.

Так уж вышло, что, кроме Питера Уилларда и Джеймса Тодда, претендентов на руку мисс Форестер в нашей округе не наблюдалось. Впрочем, это и неудивительно, ведь Жизнь – из тех драматургов, чьи лучшие постановки предназначены для малых трупп. Поначалу мисс Форестер вроде бы приглянулась Фредди Вузли, и он даже заходил к ней с цветами и шоколадными конфетами, но вскоре пропал. Впрочем, ни одна девушка еще не приковывала к себе внимание Фредди дольше трех дней кряду. С тех пор всем стало ясно: если Грейс и суждено выйти замуж, то за Питера или Джеймса. Местные любители азартных игр оживленно следили за развитием событий. Ни Питер, ни Джеймс до тех пор не пробовали себя в роли героя-любовника, а потому об их способностях ничего толком известно не было. Ставки принимались один к одному, да и то вяло. Пожалуй, самое крупное пари на дюжину мячей для гольфа заключили мы с Персивалем Брауном. Сам не знаю почему, я прочил победу Джеймсу. Разве что рассказы его тетушки изредка печатались в «Женских сферах», а такие вещи нередко находят отклик в девичьих сердцах. С другой стороны, Джордж Лукас поставил на Питера шесть бутылок имбирной шипучки, ведь на поле Джеймс щеголял в коротких брюках, а полюбить мужчину с такими лодыжками под силу не всякой девушке. Другими словами, ничем определенным мы не располагали.

Не располагали и Питер с Джеймсом. Казалось, они одинаково нравятся мисс Форестер. Каждый из них встречался с ней только в обществе другого. Тайны ее сердца были надежно скрыты от посторонних глаз до тех пор, пока в один прекрасный день Грейс Форестер не начала вязать свитер.

Весть о том, что Грейс вяжет свитер, вызвала в нашем местечке большой резонанс. Когда девушка принимается за свитер, это практически равносильно открытому признанию.

Подобной точки зрения придерживались и Питер с Джеймсом. Они, бывало, наведывались к Грейс, смотрели, как она вяжет, и уходили прочь, производя в уме сложные вычисления. Теперь все сводилось к одному, а именно, к размеру. Если свитер большой – значит, для Питера, если маленький – можно поздравлять Джеймса. Поначалу друзья не решались в открытую заговорить о свитере с Грейс, однако вскоре стало ясно, что по-другому истину выявить не удастся. Мужской глаз не способен разобраться в хитросплетениях изнаночных и лицевых петель, дабы оценить размер груди, на которой суждено красоваться вязаному свитеру. Кроме того, когда имеешь дело с любителем вроде Грейс, необходимо делать поправку на недостаток опыта. Во время войны английские девушки нередко посылали своим любимым свитера, которые вызвали бы удушье у их младших братьев. В те дни любительский свитер, говоря откровенно, нанес Британии почти такой же урон, как немецкая пропаганда.

Итак, Питер и Джеймс пребывали в растерянности. Временами свитер казался маленьким, и Джеймс возвращался домой, радостно сияя. Порой свитер заметно увеличивался в размерах, и уже Питер довольно напевал, покидая Грейс. Нетрудно представить, в каком напряжении друзья ожидали развязки. С одной стороны, им хотелось узнать свою судьбу, с другой – они четко понимали, что тот, кому предназначается свитер, вынужден будет его носить. Свитер, надо сказать, был довольно кричащего розового цвета и наверняка отнюдь не подходящего размера, – тут у любого сердце дрогнет.

Всякому человеческому терпению рано или поздно наступает конец. Он и наступил однажды, когда друзья возвращались домой.

– Питер, – позвал Джеймс, неожиданно остановившись и поднеся руку ко лбу. Весь вечер его словно лихорадило.

– А? – откликнулся Питер.

– Я так больше не могу. Уже и не вспомню, когда последний раз спал спокойно, и все из-за этого свитера. Надо узнать, кому из нас он достанется.

– Так пойдем и спросим, – предложил Питер.

Они вернулись, позвонили в дверь, зашли и снова предстали очам мисс Форестер.

– Чудный вечер, – первым заговорил Джеймс.

– Великолепный, – поддакнул Питер.

– Замечательный, – отозвалась мисс Форестер, несколько удивленная тем, что Питер и Джеймс, образно выражаясь, вышли на бис, не имея достаточных на то оснований.

– Разрешите, пожалуйста, спор, – продолжил Джеймс. – Не могли бы вы сказать, для кого вяжете свитер?

– А это не свитер, – ответила мисс Форестер с истинно девичьей непосредственностью, которая так шла ей. – Это носки. А вяжу я их для Вилли, младшего сына моей кузины Джулии.

– Доброй ночи, – сказал Джеймс.

– Доброй ночи, – повторил Питер.

– Доброй ночи, – попрощалась Грейс Форестер.

Одной из тех долгих ночей, что полны озарений для всякого, кто спит чутким сном, Джеймс нашел замечательный выход из затруднительного положения, в котором оказались они с Питером. Джеймс подумал, что если один из них покинет Вудхэвен, другой сможет беспрепятственно ухаживать за мисс Форестер. До сих пор, как вы, должно быть, поняли, ни Питеру, ни Джеймсу не удавалось провести наедине с возлюбленной больше нескольких минут кряду. Соперники следили друг за другом с ястребиной зоркостью. Когда Джеймс отправлялся к девушке, Питер шел следом. Стоило Питеру заскочить к ней, тут же на горизонте появлялся Джеймс. Ситуация, что ни говори, патовая.

Теперь же Джеймсу подумалось, что они с Питером могут разрешить свои разногласия на поле для гольфа, сыграв матч на восемнадцати лунках. Эта мысль очень понравилась Джеймсу еще до того, как он наконец уснул, а открыв глаза рано утром, он по-прежнему не мог найти в ней ни одного изъяна.

Наутро, перед тем, как отправиться к Питеру и открыть ему свой план, Джеймс решил подкрепиться. Однако завтрак был прерван появлением Питера, который выглядел на редкость довольным.

– Доброе утро, – поздоровался Джеймс.

– Доброе, – ответил Питер.

Питер присел и некоторое время с отсутствующим видом разглядывал кусок бекона.

– Я тут кое-что придумал, – сообщил он наконец.

– Звучит многообещающе, – сказал Джеймс и поставленным движением кисти занес нож над яичницей. – Так что пришло тебе в голову?

– Это случилось вчера ночью. Я лежал и не мог заснуть, а потом подумал, что если одному из нас уехать отсюда, то у другого будут все шансы на успех. Ну, ты понимаешь – с Ней. Сейчас мы путаемся друг у друга под ногами. Что скажешь, – спросил Питер, в задумчивости намазывая мармеладом кусок бекона, – не сыграть ли нам матч на восемнадцати лунках? Пусть проигравший отправится куда-нибудь и не показывает здесь носа, пока победитель не поговорит с Грейс в спокойной обстановке?

Джеймс всплеснул руками и заехал себе в левый глаз вилкой.

– Так ведь и мне этой ночью пришло в голову то же самое!

– Значит, договорились?

– А что нам остается?

Они немного помолчали. Казалось, оба о чем-то задумались. Вспомните, ведь Питер и Джеймс дружили. Долгие годы они вместе скитались по одним и тем же песчаным ловушкам, делили друг с другом невзгоды, радости и мячи для гольфа.

– Мне будет тебя не хватать, – наконец, сказал Питер.

– Как это?

– Без тебя Вудхэвен – не Вудхэвен. Правда, не долго тебе придется быть в отлучке. Я уж не стану терять времени – пойду и сделаю предложение.

– Оставь мне адрес, – ответил Джеймс. – Пришлю телеграмму, когда сможешь вернуться. Не обидишься, если не позову тебя шафером? Тебе, пожалуй, больно будет смотреть на нашу свадьбу.

Питер мечтательно вздохнул.

– А гостиную мы выкрасим в голубой цвет. У нее голубые глаза.

– Не забывай, – продолжил Джеймс, – в нашем гнездышке для тебя всегда найдутся вилка и нож. Грейс не из тех, кто заставляет мужа расстаться со старыми друзьями.

– Кстати, о матче, – сменил тему Питер, – играем, разумеется, строго по правилам королевского клуба?

– Естественно.

– В том смысле, что – ты уж извини, старина, – песок в бункере нибликом не разравнивать.

– Безусловно. Кроме того, – не принимай это на свой счет, – мяч считается сыгранным, только когда окажется в лунке, а не остановится рядом.

– Еще бы. И не в обиду будет сказано – если кто не попадет по мячу, это считается ударом, а не пробным махом.

– Точно. И раз уж на то пошло, оказавшись в рафе, нельзя выдергивать все кусты в радиусе трех футов от мяча.

– Словом, играем по правилам.

– Строго по правилам.

Друзья молча обменялись рукопожатием, и Питер ушел. Джеймс, виновато оглядевшись, снял с полки замечательную книгу Сэнди Макбина и принялся разглядывать фотографию, на которой сам мистер Макбин выполнял короткий приближающий удар, причем его клюшка шла ровно из точки А по пунктирной линии В-С в точку D, а голова все время оставалась неподвижной в точке E, отмеченной крестиком. Джеймса немного беспокоила совесть. Он думал, что обманул друга и теперь исход матча предрешен.

Летний день, в который состоялся памятный матч между Тоддом и Уиллардом, выдался на редкость чудесным. Ночью шел дождь, но с утра на безупречно голубом небе сияло солнце, и трава переливалась свежими красками, будто ранней весной. То тут, то там порхали бабочки, задорно пели птицы. Словом, Природа блаженно улыбалась и, надо сказать, имела на то все основания, ведь матчи, подобные тому, что вот-вот должен был начаться между Джеймсом Тоддом и Питером Уиллардом, случаются не каждый день.

Быть может, любовь придала им уверенности, или, наконец, сказались часы, проведенные за классическими учебниками по гольфу, однако поначалу Питер и Джеймс играли вполне сносно. Пар первой лунки – четыре удара. Джеймс четко вышел на флажок седьмым, предоставив Питеру бить сложный патт в надежде свести лунку к ничьей. К тому времени Питер успел дважды нанести удар по Соединенному Королевству, перепутав его с мячом. Исполнение Питером сложного патта всегда заканчивалось одинаково, а потому к следующей лунке Джордж подходил, ведя в счете. Питер же, в свою очередь, утешался мыслью, что в начале игры многие великие гольфисты предпочитают немного отпустить соперника вперед, дабы сохранить силы для яркого финиша.

Питер и Джеймс настолько привыкли ко второй лунке, что почитали естественным и необходимым ритуалом отправить в озеро пару-тройку мячей, не уступая в упорстве древним правителям, которые перед каждым дальним плаванием стремились задобрить морского бога и бросали в воду драгоценности. Однако сегодня благодаря одному из тех чудес, без которых гольф не был бы Гольфом, оба преодолели водную преграду первым ударом, да не просто преодолели, а положили мяч точно на грин рядом с флажком. Даже местный профессионал не сыграл бы лучше.

Полагаю, именно в тот миг нервы соперников начали сдавать. Оба и так были немного не в себе, а неожиданный успех окончательно выбил почву у них из-под ног. Вне всякого сомнения, вы помните слова Китса[20] о доблестном Кортесе, вперившем взор в бушующие волны, тогда как свита изумленно и безмолвно обменивалась взглядами на Дарьенском склоне. Питер Уиллард и Джеймс Тодд точно так же вперили взор во вторую лунку, после чего изумленно и безмолвно обменивались взглядами на склонах Вудхэвена. Они так часто грезили об этом и сокрушались, когда мираж таял, что теперь не могли поверить собственным глазам.

– Я вышел на грин, – дрогнувшим голосом прохрипел Джеймс.

– И я, – эхом отозвался Питер.

– Одним ударом!

– Самым первым!

В молчании друзья обогнули озеро и доиграли лунку. Каждому хватило одного патта, то есть они прошли лунку за два удара. До тех пор рекорд Питера равнялся восьми ударам, а Джеймс как-то раз сделал семь. В жизни бывают минуты, когда даже сильные духом люди теряют самообладание. Именно такая минута наступила для Питера и Джеймса. Словно во сне подошли они к стартовой площадке третьей лунки, тут-то и стало сказываться только что пережитое потрясение.

Третья лунка – пар четыре. Играть приходится в гору, ориентируясь на дерево, что растет на вершине холма, поскольку самой лунки не видно. В лучшие времена Джеймс попадал в лунку десятым ударом, Питер – девятым, но теперь силы оставили их. У Джеймса тряслись руки. Он вел в счете и, соответственно, бил первым. Трижды пытался он ударить, но лишь рассекал воздух клюшкой, а на четвертый раз едва задел мяч. Тот чуть сдвинулся с места, и Джеймс вписал себя в историю нашего клуба, сыграв аж пять ударов подряд со стартовой площадки. Удар получился слабым, медная головка клюшки зачерпнула горсть камней, швырнув те на двадцать футов вправо, и окончательно увязла в земле. Тем временем мяч Питера, посланный высоко в небо, описал красивую дугу, упал на землю и закатился за камень.

Строгие правила, которыми Питер и Джеймс решили руководствоваться в поединке, обратились против них. В любой другой день каждый переставил бы мяч на какой-нибудь подходящий холмик и, вероятно, миновал бы дерево вторым ударом. Джеймс объявил бы все промахи легкой разминкой для восстановления боевой формы и списал несколько лишних ударов. Однако в тот день шла война до последнего ниблика, и пощады никто не просил. Седьмым ударом Питер смел камень, расчистив дальнейший путь, а Джеймс одиннадцатым сумел выбраться из прорытой им борозды. В пятидесяти футах от дерева Джеймс играл восемнадцатый удар, а Питер готовился к тринадцатому, однако тут с ним случилось то, что периодически случается с каждым гольфистом. Игра напрочь разладилась. Четыре удара пришлись в дерево, на пятом мяч отклонился влево и нырнул в песчаную ловушку. Джеймс предпочел не рисковать и мелкими перебежками добрался до грина за двадцать шесть ударов, Питеру потребовалось двадцать семь. Тем не менее в решающий миг, всего в двух футах от лунки Джеймс промахнулся и упустил победу. К четвертой лунке соперники перешли с равным счетом.

Четвертая лунка расположилась за поворотом дороги, справа от которой раскинулся живописный парк. Опытный игрок легко справится с этой лункой, однако новичка здесь поджидает немало опасностей. Лихой гольфист попробует исполнить удар с подкруткой вправо, в то время как более осторожный игрок довольствуется тем, что преодолеет бункер на фервее, послав мяч влево, а уж оттуда на грин. Питер и Джеймс объединили обе стратегии. Питер целился левее бункера и срезал мяч вправо, а Джеймс, также взяв влево, отправил мяч прямиком в бункер. Питер, благодаря жизненному опыту осознавший тщетность попыток найти мяч в лесу, достал следующий, который вслед за первым скрылся в кустарнике, та же участь постигла и третий. Некоторое время спустя шестой мяч присоединился к мячу Джеймса в бункере.

Очарование гольфа во многом объясняется его непредсказуемостью. Казалось бы, мячи Питера и Джеймса лежат рядышком в бункере, хотя Питер потратил на пять ударов больше. Поверхностный наблюдатель недальновидно заключил бы, что шансы Джеймса выглядят предпочтительнее. Пожалуй, он оказался бы прав, не потрать Джеймс семь ударов на освобождение из бункера, в то время как благодаря какому-то чуду природы уже вторая попытка Питера выбраться на фервей оказалась успешной. Итак, оба миновали бункер за восемь ударов, а дальше все пошло просто. Исключительное мастерство обращения с клюшкой позволило Питеру выйти на грин четырнадцатым ударом. Джеймс, прибегнув к помощи айрона, изготовленного по патенту Брейда, оказался на грине после двенадцатого удара. Питер закончил лунку семнадцатым. Джеймс умудрился свести розыгрыш к ничьей. Лишь по пути к следующей лунке Джеймс заметил, что бил последние патты нибликом, а это, конечно же, не могло не сказаться на его игре самым печальным образом. Такие досадные оплошности нередко случаются с гольфистами, когда нервы напряжены до предела.

Пятая и шестая лунки сюрпризов не преподнесли. Пятую с одиннадцатью ударами выиграл Питер, шестую с десятью – Джеймс. Короткую седьмую лунку оба преодолели за девять. Затем отдали должное коварной восьмой лунке: Джеймс завершил розыгрыш длинным паттом, который стал для него двадцать третьим ударом, и добился ничьей. В напряженной равной борьбе поднимались соперники по фервею девятой лунки, но у самого флажка Джеймс опередил Питера. Половина раунда закончилась с минимальным преимуществом Джеймса.

Уходя с грина, Джеймс, в глазах которого мелькнул лукавый огонек, осторожно покосился на Питера и сказал:

– Иди пока к десятой, а я сбегаю в магазин за мячами. Да и клюшку надо подлатать. Я быстро.

– Я с тобой, – отозвался Питер.

– Не стоит. Лучше посторожи поле, чтобы не заняли.

С величайшим сожалением вынужден признать, что Джеймс лгал. Клюшка была в превосходном состоянии, а в сумке оставалась по меньшей мере дюжина мячей, поскольку предусмотрительный Джеймс всегда выходил на поле минимум с восемнадцатью. Увы! Он обманул друга. На самом деле Джеймс хотел подсмотреть пару приемов в самоучителе по гольфу, заблаговременно спрятанном в шкафчике. Джеймс не сомневался, что, еще раз взглянув на драйв мистера Макбина, он в совершенстве овладеет техникой удара и сможет выиграть матч. Впрочем, тут он, пожалуй, несколько переоценил свои силы. Основная рекомендация Сэнди Макбина начинающим гольфистам заключалась в том, что мяч должен все время располагаться на одной линии с некой воображаемой точкой на затылке игрока. До сих пор все усилия Джеймса одновременно смотреть на мяч и на собственный затылок не принесли сколько-нибудь удовлетворительных результатов.

Вернувшись на поле, Джеймс присоединился к Питеру рядом с десятой лункой. Тот вел себя странно, был неестественно бледен, а на Джеймса смотрел как-то не так.

– Джеймс, старина, – сказал Питер.

– Что?

– Я тут подумал, пока ты ходил за мячами. Джеймс, старина, ты и правда ее любишь?

Джеймс уставился на друга. Гримаса боли исказила лицо Питера.

– А что, если, – тихо сказал Питер, – она вовсе не такая, как ты… как мы думали?

– О чем ты?

– Нет-нет, ни о чем.

– Мисс Форестер – ангел!

– Да-да, конечно.

– Ясно! – вскинулся Джеймс. – Ты, верно, надумал сбить мой настрой. Знаешь ведь, как вывести меня из себя.

– Вовсе нет!

– Решил, что размечтаюсь и не смогу собраться, а ты выиграешь?

– Напротив, – сказал Питер. – Я выхожу из игры.

– Что?! – воскликнул Джеймс, не веря своим ушам.

– Я сдаюсь.

– Но… но ведь… – Джеймс охрип от волнения. – А! Понятно! Ты начитался книжек и отказываешься, потому что я – твой друг. Знаю, видел такое в кино. Это благородно, Питер, но я не могу принять твою жертву.

– Ты должен!

– Ни за что!

– Прошу тебя!

– Уверен?

– Я отказываюсь от нее, старина. И… надеюсь, вы будете счастливы.

– Не знаю, что и сказать. Как тебя благодарить?

– Не стоит.

– Но, Питер, подумай, что ты делаешь. Ну да, я веду в счете, но впереди еще девять лунок, а моя игра далека от совершенства. Ты ведь запросто можешь меня победить. Неужели забыл, как я однажды накатал сорок семь на двенадцатой? Вдруг мне и сегодня не повезет? Ты понимаешь, что если сдашься, я вечером пойду к мисс Форестер и сделаю предложение?

– Да.

– И все равно отступаешься?

– Именно. Кстати, не обязательно ждать вечера. Я только что видел мисс Форестер у теннисного корта, она была одна.

Джеймс залился румянцем.

– Тогда я… наверное…

– Тебе лучше поторопиться.

– Точно. – Джеймс протянул руку. – Питер, старина, я никогда этого не забуду.

– Да ладно, иди.

– А как же ты?

– В каком смысле? А, ну попробую доиграть оставшиеся девять лунок. Захочешь – присоединяйся.

– Ты придешь на свадьбу? – нерешительно спросил Джеймс.

– Непременно, – отозвался Питер. – Удачи.

Голос его звучал ободряюще, но друга Питер проводил сочувственным взглядом и тяжело вздохнул.

Сердце Джеймса, когда он подошел к мисс Форестер, учащенно билось. Девушкой невозможно было не залюбоваться: она стояла в лучах солнца, одна рука на поясе, в другой – теннисная ракетка.

– Как поживаете? – поздоровался Джеймс.

– Добрый день, мистер Тодд. Вы что же, играли в гольф?

– Да.

– С мистером Уиллардом?

– Да. Мы играли матч.

– Гольф, – продолжала Грейс Форестер, – по-видимому, заставляет людей забывать о манерах. Мистер Уиллард счел возможным оборвать наш разговор на полуслове и покинуть меня.

Джеймс был потрясен.

– Вы разговаривали с Питером?

– Да. Сию минуту. Не понимаю, что с ним приключилось. Вот так запросто взял махнул рукой, развернулся и ушел.

– Нельзя разворачиваться во время ответственного маха, – изумился Джеймс, – только при завершении удара.

– Простите, что вы сказали?

– Нет-нет, ничего. Это я так, задумался о своем. Я, видите ли, в последнее время много думаю. И Питер тоже. Вы уж на него зла не держите. Мы сейчас играли очень важный матч, и он, наверное, переволновался. Вы, кстати, совершенно случайно, не наблюдали за нами?

– Нет.

– Жаль! Видели бы вы меня на лунке у озера. Я сыграл на единицу ниже пара.

– Пара? Не знаю такого. Вы часто с ним играете?

– Нет, вы не поняли. Я хочу сказать, что сыграл лунку лучше, чем можно было ожидать от самого прекрасного игрока. Там, знаете ли, все дело в первом ударе. Слишком мягко бить нельзя, потому что мяч упадет в озеро; но и слишком сильно – тоже нельзя, а то можно перелететь через лунку прямо в лес. Этот удар требует очень тонкого чувства мяча и дистанции, в точности, как у меня. Возможно, еще целый год никому не удастся сыграть эту лунку вторым ударом. Даже у местного профессионала это не так уж часто выходит. Представляете, мы еще только подходили к лунке, а я про себя уже решил, что сегодня никаких ошибок не будет. Легкость, изящество и умение не напрягаться – вот в чем секрет любого удара. Многие думают, что важнее всего хорошая техника…

– Это же снобизм! Мне, например, совершенно безразлично, у кого какая техника. Не автомобиль красит человека.

– Нет, вы не совсем поняли. Я говорю о стойке и прицеливании во время удара по мячу. Многие игроки только и думают о том, под какими углами к линии удара расположены руки, ноги и рукоятка клюшки. В большинстве случаев именно желание сохранять все эти углы неизменными приводит к нежелательным поворотам головы и напряжению в мышцах, что мешает свободному исполнению свинга. Однако по существу, качество удара зависит лишь от того, насколько четко игрок видит мяч, и только по этой причине нужно следить за неподвижностью одной-единственной точки, которая находится сзади у основания шеи. Линия, проведенная от этой точки к мячу, должна составлять прямой угол с линией удара.

Джеймс сделал небольшую паузу, чтобы набрать воздуха, и тут заговорила мисс Форестер:

– По-моему, все это вздор.

– Вздор?! – ужаснулся Джеймс. – Да я практически дословно цитирую одного из ведущих знатоков игры!

Мисс Форестер раздраженно взмахнула теннисной ракеткой.

– Гольф, – сказала она, – скука смертная. Вот уж не могли выдумать игры глупее.

Когда рассказываешь историю, невольно осознаешь недостаток жанра, ведь слова – очень скудное выразительное средство для описания судьбоносных моментов. В этом неоспоримое превосходство художника над летописцем. Будь я художником, непременно изобразил бы, как Джеймс падает навзничь, а траекторию его полета отметил бы пунктирной дугой, не забыв пририсовать вокруг головы несколько звездочек, подчеркивающих глубину душевной травмы. Нет слов, что могли бы передать тот неподдельный всепоглощающий ужас, охвативший Джеймса, когда леденящие кровь слова мисс Форестер зазвенели в его ушах.

До сих пор Джеймсу не приходило в голову справиться о религиозных воззрениях мисс Форестер, так как он всегда полагал их здравыми. И вот она стоит перед ним и оскверняет волшебный летний день самым настоящим злокозненным богохульством. Нельзя сказать, что в этот миг любовь Джеймса превратилась в ненависть. Он не возненавидел Грейс. Отвращение, которое он испытал, было куда глубже ненависти. Чувство, возникшее в его душе, нельзя однозначно назвать ни брезгливостью, ни жалостью, хотя и того и другого в нем хватало с лихвой.

Наступила напряженная тишина. Весь мир словно замер в ожидании развязки. Затем, не произнеся ни слова, Джеймс Тодд развернулся и побрел восвояси.

Когда Джеймс вернулся на поле, Питер меланхолично ковырялся в бункере у двенадцатой лунки. Заслышав шаги, он вздрогнул и поднял голову. Поняв, что Джеймс пришел один, он нерешительно подошел к нему и спросил:

– Ну что? Тебя можно поздравить?

– Еще как! – ответил Джеймс, глубоко вздохнув. – С избавлением.

– Она тебе отказала?

– Не дал ей такой возможности. Скажи мне, дружище, случалось ли тебе послать мяч к бункеру перед седьмым грином, так чтобы он остановился на самом-самом краю и все-таки не упал?

– Не припоминаю.

– А мне как-то довелось. Бил второй удар легким айроном из прекрасного положения, хорошо так клюшку довел, вот разве что показалось чуть сильнее, чем нужно. И что же? Подхожу к бункеру и вижу мой мяч у самого края, причем на таком удобном пригорочке, что мне не составило труда отправить его на грин и закончить лунку шестым ударом. Я это к тому, что теперь, как и тогда, у меня такое чувство, будто некие невидимые высшие силы уберегли меня от страшного несчастья.

– Прекрасно тебя понимаю, – мрачно сказал Питер.

– Питер, представь себе, эта девчонка говорит, что гольф, мол, скука смертная. Дескать, глупее игры не могли выдумать. – Он сделал театральную паузу, чтобы слова возымели должный эффект, однако Питер лишь вымученно улыбнулся.

– Тебя это, кажется, ничуть не задевает, – насупился Джеймс.

– Задевает, но я не удивлен. Видишь ли, несколькими минутами раньше она сказала мне то же самое.

– Да ну?!

– Да, практически слово в слово. Я рассказывал ей, как сыграл лунку у озера двумя ударами, а она заявила, что, по ее мнению, гольф – игра для умственно отсталых детей, которые недостаточно физически развиты, чтобы строить башни из кубиков.

Питер и Джеймс поежились.

– Наверное, здесь что-то не так с наследственностью. Не было ли у нее в семье сумасшедших? – наконец произнес Джеймс.

– Пожалуй, – откликнулся Питер, – это многое объясняет.

– Повезло нам, что мы вовремя это выяснили.

– Еще как повезло!

– Больше так рисковать нельзя!

– Ни в коем случае!

– Думаю, нам нужно как следует заняться гольфом. Уж гольф-то оградит нас от беды.

– Ты прав. Мы должны играть не меньше четырех раундов в день.

– Весной, летом и осенью. А зимой благоразумнее всего будет тренироваться в каком-нибудь крытом зале.

– Да уж. Так безопаснее.

– Питер, дружище, – спохватился Джеймс, – давно хотел тебе сказать. Мне тут привезли книгу Сэнди Макбина. Тебе стоит ее почитать. Там столько всего полезного!

– Джеймс!

– Питер!

Друзья молча обменялись рукопожатием. Джеймс Тодд и Питер Уиллард вновь стали прежними.

Таким образом, – подвел итог старейшина, – мы возвращаемся к тому, с чего начали. А именно к любви, про которую, конечно, ничего определенно плохого не скажешь, и все же молодые гольфисты в этом деле должны быть крайне осмотрительны. Любовь может благотворно сказаться на игре, а может и нет. Однако если уж выясняется, что все-таки нет – то есть если девушка явно не готова понять и подбодрить любимого, когда тот долгими вечерами в мельчайших подробностях рассказывает ей о только что сыгранном раунде, демонстрируя хват, стойку и мах при помощи попавшейся под руку кочерги, – то мой вам совет: даже не думайте о такой девушке. Любовь испокон веков превозносят до небес в печати, однако есть нечто более высокое, нечто более благородное, чем любовь. Как сказал поэт[21]:

Ящик сигар открою, подумаю в сотый раз,

Друзья, зачем мне женитьба, коль я останусь без вас?

Немало таких, как Мэгги, что впрячься в ярмо хотят,

Но от женщины много ль проку? Сигара лучше стократ.

КАК НАЧИНАЛСЯ ГОУФ

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Пролог

Мы передали визитную карточку и очутились в мраморной приемной. Не прошло и нескольких часов, как где-то зазвонил колокольчик, и нашему взору предстал самый настоящий мажордом. Он раздвинул роскошные портьеры и ввел нас в присутствие главного редактора. Войдя в редакторские покои, мы тут же пали ниц и, не смея подняться, приблизились к столу на четвереньках.

– Ну-с, – наконец заговорил редактор, отложив осыпанное бриллиантами перо.

– Мы только хотели узнать, – робко отвечали мы, – нельзя ли предложить вашему вниманию рассказ на историческую тему.

– Публика не желает читать рассказы на историческую тему, – поморщился он.

– Но публика еще не видела нашего рассказа, – возражали мы.

Редактор вставил сигарету в мундштук, пожалованный правящим монархом, и потянулся к золотой спичечнице, что преподнес ему в свое время знакомый миллионер, президент «Объединенной лиги водопроводчиков».

– Наш журнал печатает только первосортные рассказы с лихо закрученным сюжетом и захватывающей любовной интригой.

– Вот поэтому мы и пришли.

– Однако сейчас мне нужен рассказ о гольфе.

– Какое совпадение, наш рассказ именно о гольфе.

– Что ж, коли так, – произнес редактор, на мгновение выказывая интерес к незваным гостям, – я, пожалуй, взгляну.

Он наградил нас пощечиной и дозволил удалиться.

Рассказ

Мерольхасар, царь страны Оум, стоял, опершись на невысокий парапет террасы, и с грустью глядел вдаль сквозь восхитительные просторы дворцовых садов. День выдался чудесный. Ласковый ветерок приносил со стороны сада нежнейший аромат цветов, впрочем, пахни из сада удобрениями, Мерольхасар не заметил бы разницы: правитель страны Оум страдал от неразделенной любви. Всякий на его месте расстроился бы.

В те далекие времена любовные дела царственных особ велись исключительно по переписке. Стоило какому-нибудь монарху прослышать о красоте принцессы из соседних пределов, он немедля отправлял к ней послов с подарками и молил о встрече. Принцесса назначала день, и обычно после официального знакомства все шло как по маслу. Вот и принцесса Удаленных Островов благосклонно приняла дары царственного Мерольхасара, присовокупив, что именно-о-таких-мечтала-всю-жизнь и как-он-только-догадался. О времени встречи обещала сообщить дополнительно. Однако, по всей видимости, произошло досадное недоразумение, поскольку с того самого дня от нее не было ни слуху ни духу. Столица Оума погрузилась в уныние. В клубе придворных, где собирались все аристократы страны, предлагали пять местных пацациев против одного отнюдь не в пользу Мерольхасара, но принимать пари никто не торопился. В то же время в заведениях попроще, где ставки всегда более демократичны, давали сто против восьми. «Воистину, – пишет летописец на куске кирпича и паре булыжников, дошедших до наших дней, – казалось, нашему возлюбленному монарху, сыну Солнца и племяннику Луны, вручили горький плод цитрона». Эта изысканная древняя пословица практически непереводима, но смысл ее ясен и так.

Царь печально разглядывал сад, как вдруг его внимание привлек невысокий бородатый человек с кустистыми бровями и сморщенным лицом. Незнакомец стоял на дорожке близ розовых кустов. Сначала Мерольхасар молча наблюдал за ним, а потом подозвал Великого визиря, который беседовал с придворными на другом конце террасы. Бородач, очевидно, не подозревая, что за ним следит царственное око, положил на дорожку круглый камень и зачем-то принялся размахивать над ним мотыгой. Именно необычное поведение незнакомца вызвало интерес царя. На первый взгляд человек с мотыгой выглядел глупо, однако Мерольхасару в его действиях почудился какой-то глубокий, даже священный смысл.

– Кто это? – спросил он.

– Садовник, о повелитель, – ответил визирь.

– Кажется, я раньше его не видел. Откуда он взялся?

Добросердечный визирь смутился.

– Я, право, не знаю, как и сказать, о владыка, – ответил он, – это, видишь ли, шотландец. Непобедимый флотоводец Оума недавно направил свои корабли в суровые северные моря и, бросив якорь в гавани Сент-Эндрю, что на местном наречии зовется С’нэндрю, захватил этого человека в плен.

– А что он такое делает? – спросил царь, увидев, как бородач медленно поднял мотыгу над правым плечом и слегка согнул левую ногу.

– Это какой-то варварский религиозный обряд, о повелитель. По словам адмирала, побережье той страны так и кишело людьми, которые вели себя столь же необычно. У всех туземцев в руках были палки, которыми они наносили удары по небольшим округлым предметам. А время от времени…

– Мя-я-я-аа-ач! – раздался хриплый голос из сада.

– …время от времени издавали печальный пронзительный вопль, подобный тому, что мы слышим сейчас. Обращение к высшим силам, надо полагать.

Визирь умолк. Мотыга опустилась, и камень, описав изящную дугу, упал в нескольких шагах от Мерольхасара.

– Эй! – выкрикнул визирь.

Чужестранец поднял на него глаза.

– Так нельзя, – строго сказал визирь, – ты чуть не зашиб благословеннейшего из смертных, нашего царя.

– Грхм, – неопределенно буркнул бородач и принялся за свой непостижимый обряд над другим камнем.

Изможденное тревогами лицо Мерольхасара заметно оживилось, он с нарастающим интересом взирал на происходящее.

– Какого бога можно умилостивить таким ритуалом? – спросил царь.

– По словам адмирала, это божество зовется Гоуф.

– Гоуф… Гоуф? – Мерольхасар мысленно перебирал в уме всех богов Оума. Их было шестьдесят семь, но никакой Гоуф среди них не значился. – Что за странная религия, – пробормотал царь, – очень странная. Но клянусь Белом, до чего удивительная! Сдается мне, такая религия нам в Оуме не помешает. Очень даже смахивает на то, что прописал придворный лекарь. Есть в ней какая-то притягательная сила. Мы желаем поговорить с этим человеком и все разузнать о священном обряде его суровой страны.

Царь в сопровождении визиря углубился в сад. На челе сановника лежала печать сомнения. Он лихорадочно размышлял о том, как отнесется сильная церковная партия к желанию Мерольхасара взять на вооружение еще одну религию. Конечно, жрецы будут недовольны, а в те времена даже монарху было опасно вызывать неодобрение церкви. Всем был хорош Мерольхасар, но вот к жрецам мог бы проявлять чуточку больше внимания. Всего несколько лун назад верховный жрец Чета жаловался визирю на качество мяса, что царь присылает для жертвоприношений. «Он может ничего не смыслить в мирских делах, – говорил его преподобие, – но уж коли владыка не видит разницы между свежими жертвами отечественного производства и замороженными импортными, самое время вывести его из заблуждения». Если вдобавок царь станет поклоняться Гоуфу, дело и вовсе примет скверный оборот.

Мерольхасар пристально разглядывал бородатого иноземца. Второй камень попал прямиком на террасу. Царь так и ахнул. Глаза заблестели, дыхание участилось.

– Кажется, это несложно, – вырвалось у него.

– Ха, – отозвался бородач.

– Думаю, у меня получится, – с жаром выпалил царь, – клянусь восемью зелеными богами великой горы, получится! Священным огнем, что день и ночь горит пред жертвенником Бела, клянусь – получится! Чет меня возьми! А ну, дай сюда тяпку.

– Грхм, – хмыкнул в ответ бородач.

В этом непонятном возгласе царю послышалась насмешка, и кровь его закипела от возмущения. Он крепко схватил мотыгу и поднял ее, твердо стоя на широко расставленных ногах. Именно в такой позе изобразил его в свое время придворный скульптор – статуя «Наш царь-атлет» по праву считалась одной из главных достопримечательностей столицы. Впрочем, на чужестранца это не произвело никакого впечатления. Он немузыкально рассмеялся.

– Вот дур-рья башка, – сказал шотландец, – ишь, раскор-рячился.

Царственное самолюбие было задето. Вообще-то всем полагалось восхищаться этой позой.

– Так я убиваю львов, – пояснил Мерольхасар и процитировал знаменитый трактат Нимрода, один из лучших спортивных учебников того времени: «замахиваясь копьем на льва, распределяйте вес тела так, чтобы на обе ноги приходилась равная нагрузка».

– Так ить нету здесь львоф-то. Вишь как. Откелева им здесь взяться-то? Эт гоуф.

В этот миг на царя снизошло необычайное смирение. Одним из первых он пережил то чувство, которое и в наши дни не дает покоя многим достойным мужам. Словно неразумное дитя, Мерольхасар готов был с жадностью ловить каждое слово умудренного наставника. Кто из нас, делая первые шаги на поле для гольфа, не испытывал потрясения от того, что непонятно, куда деть собственные ноги, а на руках, кажется, растут сплошь большие пальцы?

– О благороднейший и наидобрейший, – робко попросил Мерольхасар, – научи меня.

– Хват с перехлестом, пр-риоткрой стойку, не дергайся, не вер-рти головой, не своди глассмяча.

– Чего-чего не сводить? – в изумлении переспросил царь.

– Осмелюсь предположить, о мой повелитель, – сообразил визирь, – этот человек покорнейше просит устремить высочайший взор на мяч.

– Ах, вон оно что, – уразумел Мерольхасар.

Так начался первый урок гольфа в стране Оум.

Тем временем придворные на террасе обсуждали последние новости. Строго говоря, о неразделенной любви Мерольхасара знать никому не полагалось, но ведь известно, как распространяются слухи. Великий визирь по секрету сообщит Главному казначею, Главный казначей на ушко шепнет Верховному опекуну любимой собачки его величества, тот, в свою очередь, передаст новость Почетному блюстителю монаршего гардероба при условии, что все останется между ними. Так, не успеешь оглянуться, – о государственной тайне уже вовсю судачат на кухнях, а газетчики вытесывают на булыжниках свежий номер «Дворцовых новостей».

– Короче, – слово взял Почетный блюститель монаршего гардероба, – надо его развеселить.

Раздались возгласы одобрения. По тем временам, когда нет-нет, да и казнят кого-нибудь, ни в коем случае нельзя было позволять монарху томиться от скуки.

– Но как? – развел руками Главный казначей.

– Придумал, – заявил Верховный опекун любимой собачки его величества, – подошлем к нему менестрелей.

– Но-но, а что сразу нас-то? – запротестовал Старший менестрель.

– Не говори глупости, – возразил Главный казначей, – это ради вашего же, как, впрочем, и нашего, блага. Он давеча спрашивал, почему в последнее время совсем не слышно музыки. Велел мне выяснить, за что, по вашему мнению, вы получаете деньги. Если менестрели только и могут, что дрыхнуть да объедаться в царской столовой, то он, дескать, с вами быстро разберется.

– Ну, раз так. – Старший менестрель нервно поежился. Собравшись с духом, менестрели на цыпочках вышли в сад и расположились в нескольких шагах позади Мерольхасара в ту самую минуту, когда царь после двадцати пяти бесплодных попыток намеревался попасть по камню в двадцать шестой раз.

Искусство стихосложения в те далекие времена не достигло еще той степени совершенства, что отличает поэтов-песенников в наши дни. Мастерство менестрелей было куда скромнее, и они явили его миру в тот самый миг, когда Мерольхасар старательно поднял клюшку и приготовился ее опустить. В саду раздался нестройный хор голосов:

Так воспоем же все хвалу

Мы величайшему царю.

Подобен льву, подобен льву,

Наш царь подобен льву!

Песнь прославляла совершенство правителя на спортивном и военном поприщах и насчитывала шестнадцать куплетов, которым, впрочем, не суждено было прозвучать. Мерольхасар подскочил как ужаленный, тряхнул головой и снова не попал по камню. Царь в гневе повернулся к менестрелям, которые самоотверженно горланили:

О, слава пусть гремит в веках!

Он дюжины сильней.

Наш царь в бою и на пирах

Согражданам всех милей.

– Убирайтесь! – взревел царь.

– О владыка? – пролепетал Старший менестрель.

– Проваливайте, куда ворон костей не носил! (И снова летописец прибег к игре слов, которую невозможно передать на современный язык, а потому остается довольствоваться лишь буквальным переводом.) Клянусь прахом предков, что за безобразие! Клянусь бородой священного козла, просто возмутительно! Разрази вас Бел за ваши гнусные завывания, разве можно устраивать такой гвалт, когда я пытаюсь сосредоточиться на свинге?! У меня как раз все должно было получиться, и тут вы…

Менестрелей как ветром сдуло. Бородач отечески похлопал разгневанного царя по плечу.

– Сынок, – сказал он, – гоуфист ты покамест невесть какой, но бр-ранишься ужо хошь куды.

Ярость оставила Мерольхасара. Он смущенно заулыбался первой похвале из уст бородатого наставника. Царь, словно примерный ученик, терпеливо склонился над камнем в двадцать седьмой раз.

В эту ночь весть о том, что Мерольхасар помешался на новой религии, облетела весь город. Староверы неодобрительно качали головами.

В наши дни люди, со всех сторон окруженные самыми разнообразными достижениями цивилизации, ничему не удивляются и принимают как должное все, что столетия назад внушало бы глубочайшее изумление и даже страх. Нас не удивишь телефонами, автомобилями и беспроволочным телеграфом. Никто и бровью не поведет при виде человека, страдающего от первых приступов гольф-лихорадки. Однако при дворе Оума все обстояло иначе. Во дворце только и говорили об одержимости царя.

Мерольхасар с утра до ночи пропадал в Линксе. Так назвали храм нового бога, устроенный на открытом воздухе. Бородатый шотландец поселился поблизости в роскошном особняке и целыми днями вытачивал из святого дерева удивительные приспособления для новой религии. В знак признания его заслуг царь подарил ему много кэдди, или рабов, назначил хорошее жалованье и присвоил титул Противника его величества во всех финальных обрядах. В устной речи титул сокращали до Профи или Про.

Оум – страна консервативная, и поначалу немногие желали поклоняться новому богу. Лишь визирь, который всегда верно следовал за царем, сразу же пристрастился к Гоуфу. Остальные придворные держались в стороне. Зато визирь с таким жаром предавался новому культу, что вскоре был назначен Чрезвычайным и полномочным обладателем гандикапа двадцать четыре в безветренную погоду или, в просторечии, Чайником.

Надо сказать, что появление новых титулов вызвало множество кривотолков. Придворные бросали друг на друга косые взгляды, повсюду слышался недобрый шепот. Нарушился порядок вещей, и это никому не нравилось. Люди привыкают к стабильному социальному положению. Вот, к примеру, Второй помощник чистильщика королевских охотничьих сапог твердо знает свое место в дворцовой иерархии – аккурат между Псарем королевских угрь-терьеров и Запасным тенором капеллы менестрелей. Представьте себе горечь его разочарования, когда ему вдруг приходится потесниться из-за Наследного носильщика царской клюшки.

Однако прежде всего стоило опасаться недовольства церкви. Жрецы всех шестидесяти семи богов Оума приняли новую религию в штыки. Верховный жрец Чета, председательствовавший на внеочередном заседании церковного профсоюза, произнес блестящую речь. Убеленный сединами оратор твердо заявил, что, хотя и никогда не считал себя сторонником принципа закрытого клуба, в жизни всякого мыслящего человека есть предел терпению, и, по его мнению, этот предел настал. Одобрительные возгласы, сопровождавшие эти слова, говорили о том, как точно он выразил общее настроение.

Внимательнее всех выступление жреца слушал сводный брат царя, Аскобарух, мрачный, разочаровавшийся в жизни тип с хищным взглядом и коварной ухмылкой. Аскобарух с детства терзался честолюбивыми помыслами, но до сих пор казалось, что он так и отправится в могилу, не утолив желания власти. Он жаждал стать царем Оума, и вот наконец судьба улыбнулась ему. Искушенный в дворцовых интригах Аскобарух понимал: жрецы – серьезная сила, стоящая за всеми успешными дворцовыми переворотами. Самым важным для замысла Аскобаруха был его преподобие верховный жрец Чета.

Именно к нему в конце заседания обратился Аскобарух. Жрецы единодушно вынесли Мерольхасару вотум недоверия и разошлись, а председатель направился в ризницу подкрепиться молоком и медом.

– Знатная речь! – вкрадчиво начал Аскобарух и неприятно улыбнулся. Что-что, а польстить человеческому самолюбию он умел.

Верховный жрец довольно погладил бороду.

– Ну что ты, право, – смущенно ответил он.

– Будет скромничать, речь потрясающая! Ума не приложу, как тебе удается подобрать нужные слова. Вот бы мне научиться. А то недавно выступал на торжественной встрече выпускников Оумского университета, так у меня прямо язык отнялся. А ты просто выходишь, и слова сами летят с уст, будто пчелы из улья. В голове не укладывается, хоть убей!

– Все дело в сноровке.

– Божественный дар, не меньше.

Верховный жрец допил молоко с медом.

– Возможно, ты и прав, – сказал он, недоумевая, почему раньше не замечал, что Аскобарух такой приятный собеседник.

– У тебя, конечно, была очень благодатная тема. Воодушевляющая и все такое. Даже я нашел бы, что сказать по этому поводу, хотя, конечно, не столь красноречиво. Что же это делается? Поклоняться какому-то неведомому богу! Говорю тебе, у меня аж кровь закипела в жилах, когда услышал. Все знают, как я уважаю и чту Мерольхасара, но это уж слишком! И откуда он только выкопал этого своего бога?! Я мирный человек и не люблю ввязываться в политику, но если бы ты сказал мне, как патриот патриоту: «Аскобарух, пора, мол, принять меры», я ответил бы, как на духу: «Дражайший жрец, я целиком и полностью согласен». Можешь даже сказать, что ради спасения Оума необходимо убить Мерольхасара и начать все с чистого листа.

Верховный жрец задумчиво поглаживал бороду.

– Признаюсь, я не думал заходить так далеко.

– Мое дело предложить, – ответил Аскобарух, – можешь и отказаться. Мне-то что? Ты вправе действовать, как считаешь нужным. Но ты же умный человек, – пожалуй, даже самый умный во всей стране, – и наверняка понимаешь, что это прекрасный выход. Да, Мерольхасар – царь неплохой, никто не спорит. И полководец приличный, и охотник отменный. Однако давай посмотрим правде в глаза – неужели жизнь состоит лишь из сражений и охоты? Так ли все просто? Не лучше ли найти добропорядочного человека, который никогда не изменял Чету, и передать ему бразды правления? Не это ли нужно для процветания Оума? А ведь таких людей не сосчитать. Взять, к примеру, меня. Я, конечно, недостоин такой чести, но одно знаю твердо – если стану царем, то уж о поклонении Чету позабочусь. Можешь поставить на это все свои пацации. Вот.

Верховный жрец призадумался.

– О скверноликий, но благонравный Аскобарух, хороши слова твои. Однако возможно ли это?

– Возможно ли? – Аскобарух зловеще рассмеялся. – Возможно? Разбуди меня ночью, останови на скоростном тракте, я не замедлю с ответом! Вот что я тебе скажу… заметь, я не настаиваю, просто советую, – возьми длинный острый кинжал для заклания жертв, отправляйся к Линксу, и как только Мерольхасар поднимет свою богомерзкую палку над головой…

– Воистину, мудрость твоя не знает границ, – воскликнул верховный жрец, – верно, сам Чет говорит твоими устами!

– Ну что, по рукам? – спросил Аскобарух.

– По рукам! – ответил жрец.

– Вот и славно, – продолжал Аскобарух. – Пожалуй, мне лучше держаться в стороне от всяких неприятностей. Отправлюсь-ка я в путешествие, пока ты здесь, так сказать, готовишь почву. В это время года очень хорошо на Средних Озерах. Надеюсь, к моему возвращению все формальности будут улажены?

– Чет меня возьми, можешь не сомневаться! – зловеще ответил верховный жрец, поглаживая рукоять кинжала.

Верный своему слову, верховный жрец направился к Линксу с первыми лучами солнца. Мерольхасар как раз закончил вторую лунку и был в отличном настроении.

– Приветствую тебя, о достопочтеннейший! – бодро воскликнул царь. – Приди ты минутой раньше, узрел бы, как ловко мы послали мяч прямо на грин. Ловчее не бывает. Не удар, а конфетка, такого прекрасного чипа мэши-нибликом не видывали за пределами благословенной земли С’нэндрю, да снизойдет на нее мир, – добавил Мерольхасар, почтительно обнажив голову. – О радость, я сыграл лунку ниже пара, хоть мой драйв и угодил вон в те кусты из-за небольшого слайса.

Верховный жрец не понял ни слова, но с радостью отметил, что царь доволен и ни о чем не подозревает. Заговорщик крепко сжал под одеждой рукоять кинжала и последовал за правителем к следующему алтарю. Мерольхасар наклонился и положил небольшой округлый предмет на горку песка. Несмотря на строгость взглядов, верховный жрец не смог отказать себе в удовольствии ознакомиться с диковинным обрядом.

– Зачем ты это делаешь, о царь? – полюбопытствовал он.

– Я устанавливаю мяч повыше, иначе вместо того, чтобы устремиться к солнцу, подобно птице, он жуком поползет по земле. Ты же видишь, какая густая трава впереди – чего доброго, придется второй удар нибликом играть.

Верховный жрец попытался разобраться.

– Это чтобы умилостивить бога? Призвать удачу?

– Можно сказать и так.

Жрец покачал головой.

– Быть может, я старомоден, – сказал он, – но думается мне, чтобы умилостивить бога, лучше принести в жертву кэдди-другого.

– Признаюсь, – мечтательно ответил царь, – мне и самому часто кажется, что всем станет гораздо легче, если время от времени отправлять пару-тройку кэдди на заклание. Вот только Профи почему-то об этом и слышать не хочет. – Мерольхасар мощно ударил по мячу, и тот стремительно понесся вдоль фервея. – Клянусь Эйбом, сыном Митчела, – воскликнул царь, заслонив ладонью глаза от солнца, – что за славный драйв! О, истинно говорит книга пророка Вардуна: «В левой руке сокрыта сила всякого удара, правая же лишь задает направление. Посему не нажимай слишком сильно десницей своей». Вот отчего у меня вчера мяч сваливался влево.

Жрец насупился.

– В священной книге Чета, о царь Оума, сказано: не поклоняйся чужим богам.

– О досточтимый, – ответил царь, пропустив замечание мимо ушей, – возьми клюшку и попробуй сам. Ты, правда, уже в летах, но есть люди столь совершенные, что могут дать внукам по удару форы на каждой лунке. Учиться никогда не поздно.

Верховный жрец в страхе отпрянул. Царь нахмурился.

– Таково наше царское повеление, – холодно произнес он.

Пришлось повиноваться. Быть может, жрец и решился бы нанести удар кинжалом, но тут приблизились несколько кэдди и со свойственным им презрительным равнодушием уставились на него. Делать нечего – жрец взял палку и встал, как велели.

– А теперь медленно поднимай, – объяснил Мерольхасар, – и это… не своди глассмяча.

Месяц спустя Аскобарух вернулся из странствий. Ни весточки не получил он от верховного жреца. Тот так и не дал ему знать об успехе переворота, впрочем, на то могли быть свои причины. Аскобарух невозмутимо велел вознице править к царскому дворцу. Он был рад вернуться, ведь даже отпуск не приносит удовольствия, когда дома ждет важное дело.

Колесница тронулась, и вскоре показались окраины города. Внезапно Аскобарух похолодел, от благодушия не осталось и следа.

– Это еще что такое? – резко окликнул он возницу.

Там, где прежде был пустырь, парами расхаживали люди в необычных одеяниях и со странными посохами. Одни беспокойно копошились в кустах, другие бодро шагали по направлению к небольшим красным флажкам. Аскобаруха охватило зловещее предчувствие.

Казалось, вопрос удивил возницу.

– Тама, – ответил он, – теперича гор-родской линкс.

– Что?

– Линкс.

– Объясни мне, почему ты так странно говоришь?

– Как это стр-ранно?

– Ну, вот так. Ты говоришь… странно.

– Вот те на! Его величество царь Мерольхасар – да уменьшится его гандикап! – издал указ, что все его подданные теперь должны так говор-рить. Ведь так говор-рит сам Профи, – да пр-ребудет с ним мир! Грхм!

У Аскобаруха закружилась голова, он вяло откинулся на сиденье, а колесница тем временем выехала на дорогу, идущую вдоль дворцового линкса. Поле было частично огорожено стеной, из-за которой вдруг раздался взрыв хохота.

– А ну, придержи лошадей, – велел Аскобарух.

Он узнал этот смех. Мерольхасар.

Аскобарух подкрался к стене и осторожно выглянул. Кровь застыла в его жилах. Он стал бледен как смерть.

Царь и Великий визирь играли в паре против Профи и верховного жреца. Визирь только что подложил жрецу самую настоящую свинью – его мяч встал точно между мячом жреца и лункой.

Аскобарух поплелся к колеснице.

– Поехали назад, – упавшим голосом сказал он. – Я кое-что забыл.

Так в Оум пришел гольф, а вместе с ним небывалое благоденствие. Все были счастливы. Исчезла безработица. Снизилась преступность. Летописи неоднократно называют это время Золотым Веком. И все же оставался один человек, не вполне обласканный судьбой. На поле для гольфа все было прекрасно, но дни сменялись одинокими безотрадными ночами, когда Мерольхасар лежал без сна, страдая от того, что его никто не любит.

Конечно, по-своему его любили подданные. На дворцовой площади появилась еще одна статуя – «Мерольхасар выбивает мяч из случайной воды». Менестрели сочинили новый цикл песен, восхваляющих его мастерство владения нибликом. Гандикап Мерольхасара снизился до двенадцати. Но разве в этом счастье? Гольфисту нужна любящая жена, которой долгими вечерами можно рассказывать о своей игре. А жены-то у Мерольхасара как раз и не было. От принцессы Удаленных островов так и не пришло ни слова, а поскольку Мерольхасар не мог отказаться от идеала, он оставался одинок.

Однажды летним утром, спозаранку, Мерольхасара, едва задремавшего после бессонной ночи, разбудил взволнованный голос Главного казначея.

– Ну, что еще? – недовольно спросил царь.

– Грхм, о мой повелитель! Чудесная новость! Принцесса Удаленных островов ожидает тебя на террасе, то есть, э-э… как это… на тер-расе… – Казначей был уже не молод, и новый язык давался ему с трудом.

Царь так и подскочил.

– Наконец-то! Посланец от принцессы!

– Нет, повелитель, ее высочество собственной персоной, – отвечал казначей. – И уверяю тебя, принцесса чудо как хороша.

– Так она красива?

– О повелитель, принцесса – настоящая прелестница в самом лучшем и глубоком смысле этого слова.

Мерольхасар заметался в поисках одежды.

– Пусть немного подождет, – крикнул он казначею. – Пойди, развлеки ее! Расскажи что-нибудь смешное! Только не отпускай ее! Передай, что я сейчас спущусь. Где же, во имя Зороастра, наши ажурные кальсоны?!

Принцесса Удаленных островов стояла на террасе в лучах рассветного солнца и любовалась садом. Легкий ветерок играл ее золотистыми локонами. Вдруг раздался какой-то шум, принцесса обернулась и увидела богоподобного юношу. Тот скакал по террасе на левой ноге, натягивая носок на правую. При виде юноши сердце принцессы запело, подобно птицам в дворцовом саду.

– Надеюсь, я не слишком задержался? – извиняющимся тоном спросил Мерольхасар. Он тоже ощущал необычайное волнение. Казначей прав – воистину, эта дева услаждает взор. Ее красота – словно оазис в пустыне или костер в морозную ночь. Что пред ней все алмазы, смарагды, жемчуга, сапфиры и аметисты?

– Нет-нет, – отозвалась принцесса. – Я совсем не скучала. Дивно хороши сады твои, о царь!

– Сады хороши, – горячо сказал Мерольхасар, – но разве могут они сравниться с небесной красотой твоих очей! Я грезил о тебе день и ночь, но признаюсь, все мечты меркнут пред тобой. Мое жалкое воображение не рисовало и тысячной доли того, что я вижу теперь. Ты затмила солнце, и луна стыдливо прячет свой лик. Все цветы склоняются перед тобой, а лесные лани восхищаются твоим изяществом. Принцесса, я у твоих ног.

Мерольхасар со свойственной лишь царственным особам грацией поцеловал принцессе руку и тут же вздрогнул от удивления.

– Чет меня возьми! – воскликнул он. – О прекраснейшая, что за странный недуг поразил тебя? Словно кожей буйвола покрыта ладонь твоя. Не заколдовал ли тебя злой чародей?

Принцесса вспыхнула от смущения.

– Позволь объяснить, о достойнейший, почему груба рука моя и отчего я не отвечала все это время. Так была занята, что, воистину, ни минутки выкроить не могла. Видишь ли, эти мозоли из-за новой религии, которую недавно приняла я и все мои подданные. Ах, если бы я могла и тебя обратить в истинную веру! Это просто чудо, о господин! Около двух лун тому назад пираты доставили ко двору пленника из дикой северной страны. Он научил нас…

Внезапная догадка осенила Мерольхасара.

– Клянусь Томом, сыном Морриса! – вскричал он. – Неужели это не сон? Каков твой гандикап?

Принцесса в изумлении глядела на царя.

– О диво! Неужели и ты поклоняешься великому Гоуфу?!

– Я-то?! – воскликнул царь. – А то как же! – У него перехватило дыхание. – Вот, послушай-ка.

Откуда-то из дворца доносилось пение. Это менестрели разучивали новый хвалебный пеан на слова Великого визиря и музыку верховного жреца. Они готовились к торжественному пиру в честь почитателей Гоуфа. Слова отчетливо звучали в утреннем воздухе.

Мы вечно не устанем

Петь, как наш царь велик.

На свинг его кто глянет,

Тот чувств лишится вмиг.

Удачи в каждом патте!

Будь драйв благословен!

И двух ударов хватит

Для лунок с паром семь.

Голоса смолкли. В саду стало тихо.

– А я вчера длинную пятнадцатую чуть в четыре удара не прошел, – наконец сказал царь.

– А я на прошлой неделе выиграла Открытый чемпионат Удаленных островов среди женщин, – в тон ему ответила принцесса.

Долго смотрели они друг на друга, а затем, взявшись за руки, неспешно побрели во дворец.

Эпилог

– Ну как? – сгорая от нетерпения, спросили мы.

– Ничего, – отвечал редактор.

– Ай, молодец, – шепнули мы про себя.

Редактор нажал кнопку звонка, и в зале появился мажордом.

– Дайте этому человеку кошель с золотом, – приказал редактор, – и пусть проваливает.

МУЖСКОЙ ХАРАКТЕР

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

С наступлением сумерек в теплоте летнего дня уже чувствовалось легкое дыхание осени. В рощице у девятой лунки то тут, то там проблескивали новые краски, словно шла репетиция ежегодного карнавала, ради которого даже самые замшелые деревья сбрасывают будничную зелень и облачаются в роскошные наряды из золота и пурпура. Старейшина, удобно расположившись на террасе гольф-клуба, глядел, как ветер играет первыми опавшими листьями, задумчиво потягивал сельтерскую и с благожелательной серьезностью внимал молодому гольфисту.

– Она замечательная, – сокрушался юноша, – совершенно замечательная, но вот незадача: стоит нам выйти на поле для гольфа, не могу удержаться от мысли, что женщина должна сидеть дома.

Старейшина покачал убеленной сединами головой.

– Полноте, – отвечал он. – Очаровательной женщине все к лицу, даже если она не умеет толком попасть по мячу.

– Да пусть промахивается сколько угодно, это еще куда ни шло, – махнул рукой собеседник. – Боюсь, она вообще не слишком серьезно относится к гольфу.

– Быть может, это напускное. В свое время играла у нас в клубе одна чудесная девушка, так вот она, помнится, заливалась смехом, смазав короткий патт, а потом я случайно узнал, что дома бедняжка горько рыдает и до дыр прокусывает диванные подушки. Выходит, легкомысленность была лишь маской. Поддерживайте любовь невесты к игре, друг мой, и будете вознаграждены. Позвольте, я расскажу вам историю…

В этот миг на террасе показалась удивительно красивая женщина с младенцем на руках.

– Ути-мой-сюси-пусинька-лапусенька! – ворковала она.

В остальном вошедшая отнюдь не производила впечатления умственно отсталой.

– Ну, разве он не прелесть? – обратилась красавица к старейшине.

Тот окинул младенца оценивающим взглядом. Непредвзятому наблюдателю ребенок явственно напоминал очищенное вареное яйцо.

– Вне всяких сомнений, – последовал ответ.

– Все больше похож на отца, правда?

На мгновение старейшина замялся.

– Ну конечно, – спохватился он. – А ваш муж сегодня играет?

– Нет, провожает Уилли в Шотландию.

– Как? Уилберфорс уезжает в Шотландию?

– Да. Рамсден высокого мнения о тамошних школах. Я было заикнулась, что Шотландия очень далеко, а муж говорит, мол, ему это известно, но так будет лучше для Уилли. Впрочем, сам-то он держится молодцом. Что ж, нам, пожалуй, пора. Воздух слишком холодный, того и гляди, крошка Рамми простудит свой милый маленький носик. Попрощайся с джентльменом, Рамми.

Старейшина задумчиво посмотрел ей вслед.

– И впрямь похолодало, – сказал он, – а я, в отличие от нашего спеленатого знакомого, уже не молод. Идемте, покажу кое-что.

Старейшина зашел в курительную и остановился у стены, что сверху донизу была увешана довольно смелыми карикатурами на членов клуба.

– Есть у нас тут один малый, в газете художником работает. Талант. Удивительно точно уловил черты каждого. Разве что мой портрет ему явно не удался.

Старейшина неприязненно покосился на стену и раздраженно продолжил:

– Не понимаю, почему его сюда повесили, ведь никакого сходства… Зато все остальные вышли на загляденье, хотя многие и делают вид, что рисунки на них ни капли не похожи. А вот что я хотел показать. Полюбуйтесь – Рамсден Уотерс, муж дамы, с которой мы беседовали минуту назад.

Человеку на портрете едва перевалило за тридцать: неопределенного цвета волосы свешивались на покатый лоб; водянистые глаза уныло смотрели на мир; рот полуоткрыт в слабом подобии улыбки, обнажавшей пару кроличьих зубов.

– Боже, вот так физиономия! – воскликнул молодой человек.

– Да уж, – ответил старейшина. – Теперь вы понимаете причину моего секундного замешательства при словах миссис Уотерс, что малыш – точная копия отца. Я, право, не знал, как быть. С одной стороны, спорить с дамой невежливо. С другой – разве гуманно говорить такое о невинном младенце? Да уж, Рамсден Уотерс. Присаживайтесь поудобнее, я расскажу о нем. Этот случай как нельзя лучше подтверждает мою старую мысль: женщин нужно приобщать к гольфу. Конечно, в их присутствии на поле есть свои недостатки. Помню, как-то раз на одиннадцатой лунке мне удался прекрасный низкий драйв, а мяч ударился о ящик с песком на женской ти, отскочил назад и зашиб кэдди. Так я потерял удар, да и вообще игра после этого разладилась. И все же преимуществ гораздо больше. Гольф делает женщин человечнее, смиряет гордыню, одним словом, может поубавить в них спеси, такой, знаете, заносчивости, которая здорово усложняет жизнь нашему брату. Может статься, вы и сами это замечали?

– Пожалуй, – кивнул молодой человек, – сейчас я и вправду вижу, что Женевьева, как увлеклась гольфом, стала больше меня уважать. Бывает, пошлю мяч метров за двести тридцать, так ее глаза прямо светятся восхищением – сама-то шестью ударами до пятидесятиметровой метки добирается.

– Вот-вот, – сказал старейшина.

С малых лет, – начал он свой рассказ, – Рамсден Уотерс отличался застенчивостью. Казалось, мальчик все время чего-то боится. Возможно, в младенчестве няня напугала его страшной сказкой. Если так, ей позавидовал бы и сам Эдгар Аллан По, ведь, даже достигнув совершеннолетия, Рамсден Уотерс твердостью характера не слишком отличался от бланманже. Он и в мужском-то обществе заметно робел, а у женщин его манера держаться и вовсе вызывала отторжение и насмешки. Рамсден был из тех, кто, едва завидев девушку, то и дело извиняется и путается в собственных ногах. При встрече с прекрасным полом он считал своим долгом покраснеть до корней волос и завязаться в узел, издавая при этом загадочные гортанные звуки, похожие на язык папуасов. Если с его дрожащих губ и слетала членораздельная фраза, она непременно касалась погоды, а Рамсден тут же просил прощения за банальность. Слабый пол не знает пощады к таким людям, и вскоре все женское население округи единодушно поставило на Рамсдене крест. Наконец, отказавшись от бесплодных попыток завести хоть какие-нибудь знакомства, молодой человек практически стал отшельником.

Полагаю, портрет, что я показал вам, сыграл в судьбе бедняги не последнюю роль. Стоило Рамсдену собраться с духом для выхода в свет, он глядел на рисунок и думал: «На что надеяться с такой-то физиономией?» Художники-карикатуристы в погоне за эффектом то и дело наносят людям душевные раны. Я-то еще ничего, могу и посмеяться над своим изображением. Сперва оно даже весьма позабавило меня, хотя я отказываюсь понимать, почему комитет до сих пор… Впрочем, эта картинка ничуть на меня не похожа. Вот Рамсден на карикатуре вышел ну просто один в один – и приукрашивать не пришлось. Да что внешность, тут вся душа его как на ладони. Ведь на портрете-то сущий олух, а Рамсден Уотерс самым настоящим олухом и был.

Итак, Рамсден сделался отшельником. Жил один в домике у пятнадцатой лунки, никуда не ходил, ни с кем не встречался. Единственной отрадой в его жизни был гольф.

Покойный отец дал ему прекрасное образование – лет, наверное, с семнадцати Рамсден мог пройти в пар поле любой сложности. Этот великолепный талант непременно снискал бы ему уважение в обществе, но стеснительный Рамсден не решался ни с кем играть. Тренировался в одиночестве, как правило, ранним утром и поздним вечером, когда клубное поле пустует. Представляете, взрослый человек в двадцать девять лет боится, что кто-нибудь увидит, как он играет в гольф?

Одним прекрасным утром, когда все дышало восхитительным ароматом лета, солнце сияло золотом, птицы пели в кронах деревьев, а воздух был так чист и прозрачен, что первая лунка казалась втрое короче, Рамсден Уотерс, как всегда один-одинешенек, готовился выполнить первый удар. Секунду-другую целился, затем плавно поднял клюшку и уверенно повел ее вниз. Вдруг откуда-то сзади раздался голос:

– Ба-бах!

Рука дрогнула в самый последний момент, и мяч предательски упал в гущу деревьев справа от фервея. Рамсден обернулся и увидел маленького толстого мальчишку в матросском костюмчике. Они помолчали.

– Дело дрянь, – сурово сказал мальчишка.

Рамсден судорожно сглотнул и в тот же миг заметил, что мальчишка пришел не один. С чарующей грацией к ним неспешно приближалась девушка такой сказочной красоты, что сердце Рамсдена учащенно забилось. Так он впервые увидел Юнис Брай, а надо сказать, при встрече с ней многим мужчинам становилось не по себе. Знаете, так бывает, когда спускаешься в скоростном лифте: летишь мимо десятого этажа, а сердце и прочие внутренние органы еще будто висят в районе двадцать второго. Рамсден оторопел. Мир поплыл у него перед глазами.

Вот вы помолвлены с очаровательной девушкой, а увидели Юнис и сразу приосанились, желая выглядеть вдвое краше, чем вас создала природа, расплылись в улыбке, едва не принялись подкручивать ус – забыли, видно, что усов-то не носите. Представляете, что стало с одиноким тихоней Рамсденом Уотерсом при виде такой красоты? Он стоял как громом пораженный.

– Боюсь, мой братишка испортил вам удар, – сказала Юнис без тени сожаления. Так говорила бы богиня при встрече со свинопасом.

Рамсден беззвучно застонал. Как всегда в присутствии девушки его голосовые связки сплелись в узел, что обескуражил бы любого моряка, да и самого Гудини заставил бы попотеть. Даже гортанные звуки не давались.

– Он любит смотреть, как играют в гольф, – продолжила Юнис.

Она взяла мальчишку за руку и повела прочь, однако тут к Рамсдену неожиданно вернулся дар речи.

– Может, ваш брат хочет пройти со мной раунд? – прохрипел он.

Впоследствии он не мог объяснить, как ему хватило духу выдавить из себя такое предложение. Вероятно, даже самым робким из нас в минуты душевных потрясений случается испытать прилив отчаянной храбрости.

– Очень мило с вашей стороны, – равнодушно ответила девушка, – но боюсь…

– Я хочу! – заверещал мальчишка. – Хочу!

Несмотря на всю привязанность к брату, Юнис Брай, вероятно, подумала, что было бы совсем неплохо сбыть его с рук таким прекрасным утром, когда сама природа словно приглашает присесть в тени на террасе и почитать книжку.

– Вы очень любезны, – сдалась Юнис. – Его не сводили в цирк на прошлой неделе, и он очень расстроился. Пусть хоть на гольф посмотрит.

Она отправилась к террасе, а Рамсден на ватных ногах поплелся в заросли на поиски мяча. Следом шел мальчишка.

Мне так и не удалось выведать у Рамсдена, как он поиграл в то утро. Стоит лишь заговорить об этом, он морщится и пытается сменить тему. Однако Рамсдену, надо полагать, достало сообразительности расспросить Уилберфорса о семье девушки: так, под конец раунда выяснилось, что Юнис с братом гостят у тетки; дом их стоит неподалеку от поля; Юнис ни с кем не помолвлена; тетка коллекционирует сушеные водоросли и уже набрала несколько альбомов. Порой кажется, что тетки только и делают, что живут в свое удовольствие.

По окончании раунда Рамсден, спотыкаясь от смущения, поднялся на террасу и вернул Уилберфорса сестре в целости и сохранности. Юнис как раз добралась до главы, где герой решает оставить все ради любви. Не отрывая глаз от книги, она поблагодарила Рамсдена небрежным кивком головы. Так у Рамсдена Уотерса закончился первый приступ любовной лихорадки.

Что может быть печальнее стремления мотылька к звезде? Увы, жизнь устроена так, что даже самые здравомыслящие мотыльки, едва приметив звезду, преисполняются несбыточных мечтаний. Не сомневаюсь, со временем Рамсдену наверняка встретилась бы милая домашняя девушка, пусть слегка косоглазая, но с прекрасным характером – вот и вышла бы идеальная пара. Да и сам Рамсден едва ли грезил о большем. Однако, увидев Юнис Брай, бедняга совершенно потерял голову. Он, должно быть, понимал, что годен лишь на то, чтобы время от времени избавлять ее от общества юного Уилберфорса. Ведь стоило Юнис появиться в округе, все мало-мальски подходящие холостяки сразу вскидывали головы, громко всхрапывали и мчались к ней бешеным галопом. Все как на подбор проворные, ладно скроенные молодые люди, сложенные, как греческие боги, а в профиль похожие на кинозвезд. Производители рекламы на коленях умоляли бы любого из них сфотографироваться в эффектной позе рядом с семиместным автомобилем «Магнифико». Этот типаж идеально смотрится на обложках журналов. Вот целому полчищу таких соперников осмелился противопоставить свою малопривлекательную физиономию Рамсден Уотерс. Как вспомню, плакать хочется.

С самого начала Рамсдену приходило в голову, что он взялся за безнадежное дело. Дома у Юнис в час, когда принимают гостей, он был всего лишь статистом в толпе поклонников. В то время как соперники кружились вокруг девушки, Рамсден покорно выслушивал разглагольствования ее тетки где-нибудь в дальнем углу. Думаю, нечасто молодым людям выпадает столь блестящая возможность побольше узнать о водорослях. Будь Рамсден Уотерс морской рыбой, и то не сумел бы основательней погрузиться в мир подводной растительности. Впрочем, это не принесло счастья. Душа его металась и сохла. Рамсден похудел, ему перестали даваться приближающие удары. Бывало, взглянешь, и сердце кровью обливается.

Отчасти утешало лишь то, что Юнис никого из своих воздыхателей не выделяла, хоть некоторым и удавалось протиснуться сквозь толпу в первый ряд, страстно заглядывать ей в глаза, ловить каждое слово и оказывать прочие знаки внимания.

Так все и продолжалось, пока в один прекрасный день Юнис не решила заняться гольфом. Дело было так: Китти Мендерс выиграла маленький серебряный кубок в ежемесячном клубном турнире с гандикапом (гандикап Китти равнялся тридцати шести) и при любом удобном случае заводила разговор об этом трофее. Юнис была готова на все, лишь бы ни в чем не уступить Китти. Я вовсе не защищаю Юнис, ведь женщины есть женщины, – не уверен, что хоть одна взялась за клюшку с тем искренним и глубоким чувством, которое испытываем мы, мужчины, выходя на каждый раунд, словно на поиски священного Грааля. Встречал я девушек, которые пришли в гольф исключительно ради того, чтобы носить розовый свитер, а одна так и вовсе записалась в клуб, прочитав в женском журнале, что у гольфисток стройная фигура. Ну что тут скажешь?

Сперва Юнис брала уроки у профессионального тренера, затем рассудила, что не стоит понапрасну тратить деньги, и с тех пор ее обучением занимались многочисленные поклонники. Мало-помалу к девушке пришли первые успехи и непоколебимая уверенность в собственном мастерстве, впрочем, не подкреплявшаяся результатами. К Рамсдену Уотерсу она за уроками не обращалась. Во-первых, ей и в голову не приходило, что такое ничтожество может хоть что-то понимать в гольфе, во-вторых, Рамсден все время возился с Уилберфорсом.

Так вышло, что именно Рамсдена жребий определил Юнис в партнеры на первых же соревнованиях – ежегодном турнире среди смешанных пар. В тот вечер, когда обнародовали результаты жеребьевки, Рамсден сделал предложение руки и сердца.

Влюбленные мыслят весьма своеобразно. Нам с вами никогда не понять, почему Рамсдена так воодушевило, что их с Юнис имена вместе вытащили из шляпы, но он посчитал это знаком свыше. Ему представлялось, что между ними возникла некая духовная связь. Словом, жеребьевка окрылила беднягу. В тот же вечер он отправился к Юнис и, после крайне увлекательного разговора с тетушкой, умудрился остаться наедине с возлюбленной, откашлялся одиннадцать раз, словно ему не хватало воздуха, и, наконец, робко намекнул на свадебные колокола.

Юнис совсем не рассердилась, видимо от удивления.

– Я, конечно же, крайне польщена, мистер… – она замялась, вспоминая имя, – мистер…

– Уотерс, – смущенно подсказал Рамсден.

– Да, конечно, мистер Уотерс. Так вот, мне очень лестно…

– Ну что вы, что вы…

– Очень…

– Как можно, – жалобно пролепетал Рамсден.

– Перестаньте же перебивать меня! – раздраженно воскликнула Юнис. Какой девушке понравится раз за разом повторять одно и то же? – Очень польщена, однако вынуждена отказать вам.

– Конечно, как вам угодно, – закивал Рамсден.

– Что вы можете предложить мне? – продолжала Юнис. – Я говорю не о деньгах, а о более возвышенных материях. Что в вас такого есть, мистер Уолтер…

– Уотерс.

– Да, Уотерс. Что в вас есть такого, ради чего девушка может пожертвовать свободой?

– Я много знаю о сушеных водорослях, – с надеждой произнес Рамсден.

Юнис лишь покачала головой.

– Нет, – повторила она, – вынуждена отказать вам. Вы оказали мне величайшую честь, какую мужчина только может оказать женщине, мистер Уотерсон…

– Уотерс, – повторил Рамсден. – Давайте запишу.

– Не стоит беспокоиться. Боюсь, нам не суждено больше встретиться.

– Но мы же завтра вместе играем на турнире.

– Ах да, точно, – вспомнила Юнис. – Смотрите же, не подведите. Я хочу завоевать кубок больше всего на свете.

– О, если бы я мог завоевать то, что хочу больше всего на свете! – воскликнул Рамсден. – То есть, – добавил он для пущей ясности, – вас. – Язык его тут же завязался бантиком, и больше Рамсден не произнес ни слова. Он медленно направился к двери, взялся за ручку, бросил прощальный взгляд через плечо и понуро шагнул прямиком в шкаф, где хранилась тетушкина коллекция водорослей.

Вторая попытка оказалась более удачной: он очутился у выхода, а затем и на улице. Дул прохладный ветерок, тускло мерцали звезды. Доводилось ли этим безмолвным звездам наблюдать столь душераздирающую сцену? Опускалась ли ночная прохлада на чело, несущее печать более несчастной любви? О да!.. То есть, конечно, наоборот, – о нет!

Желающих поучаствовать в турнире смешанных пар набралось немного. На моей памяти так было всегда. Мужчины в большинстве своем идеалисты и предпочитают не лишаться иллюзий относительно своих избранниц. И впрямь, самому закаленному герою нелегко бывает сохранить восторженно-рыцарское отношение к слабому полу, когда раз за разом приходится выбираться из рафа после ошибок партнерши. Да и сами женщины то и дело глупо хихикают, смазав простой удар, что вовсе не добавляет им шарма. Встречаются, конечно, редкие исключения, но сейчас речь не о них, а о самых обыкновенных обладательницах гандикапа тридцать три, что играют в туфлях на высоком каблуке. Стало быть, на следующее утро у десятой лунки, где всегда начинаются подобные матчи, собралось всего восемь пар. Шесть из них серьезного внимания не заслуживали – средней руки гольфисты да девушки, изредка выходящие на поле для гольфа подышать свежим воздухом. Оглядев собравшихся, Рамсден понял: опасаться стоит только Марселы Бингли, которой достался в партнеры Джордж Перкинс, молодой гольфист с гандикапом шестнадцать. Джордж играл весьма заурядно, а вот Марсела как-то даже участвовала в женском чемпионате Британии, и умения обращаться с клюшкой ей было не занимать.

Первым же ударом Марсела уверенно отправила мяч точно на середину фервея, и Рамсден решил серьезно поговорить с Юнис. В этот миг предстоящая игра занимала все его мысли. Может, имена победителей в турнире смешанных пар и не вписывают в историю золотыми буквами, но Рамсден был истинным гольфистом. Истинный же гольфист одинаково стремится к победе и в товарищеском матче, и в чемпионате.

– Сейчас важно играть наверняка, – сказал Рамсден. – Не рискуйте понапрасну. Надежность прежде всего. Мисс Бингли – крепкий орешек, а вот Джордж Перкинс рано или поздно начнет ошибаться. Если играть аккуратно, никуда они не денутся. Остальные нам не соперники.

Возможно, эта речь покажется вам странной. Хотите сказать, в ней что-то не так? Вы правы. Вот и Юнис Брай тоже удивилась. Начнем с того, что Рамсден произнес целых тридцать четыре слова подряд, причем некоторые из двух слогов, а то и длинней. К тому же Рамсден говорил твердо, даже властно, нимало не смущаясь, и без свойственного ему заикания. Его слова озадачили Юнис и даже слегка задели. Вообще-то Рамсден не сказал ничего такого, что могло бы хоть как-то оскорбить приличия, однако Юнис сочла, что партнер перешел границы дозволенного. Она знала Рамсдена Уотерса мямлей, который все время запинается и краснеет, и вот, этот самый Рамсден Уотерс не просто обращается к ней как к ровне, но и смеет командовать. Девушка холодно посмотрела на наглеца, но Рамсден как раз отвернулся к юному Уилберфорсу.

– А вы, молодой человек, зарубите себе на носу: здесь идут соревнования, а потому попридержите, пожалуйста, язык. Есть у вас скверная привычка говорить под руку.

– Если вы полагаете, что мой брат может кому-нибудь помешать… – ледяным тоном начала Юнис.

– Ничего не имею против вашего брата, пока он не шумит.

Юнис так и ахнула. Она еще не настолько прониклась гольфом, чтобы понять, как сильно благороднейшая из игр может преобразить человека. Ей захотелось сказать Рамсдену что-нибудь обидное, но он уже отправился выполнять драйв.

Удар вышел на славу – мощный и выверенный. Даже Юнис оценила.

– Отлично, партнер, – вырвалось у нее.

Рамсден, казалось, не слышал, он глядел в сторону фервея, держа клюшку над левым плечом – в точности иллюстрация из монументального труда Сэнди Макбина «Учимся играть в гольф по фотографиям». Юнис прикусила губу от досады. Поведение Рамсдена смутило ее. Девушка чувствовала себя так, будто погладила по шерстке любимого барашка, а тот возьми да и цапни ее за палец.

– Я только что похвалила ваш удар, – холодно сказала она.

– Я слышал, – ответил Рамсден, – но лучше бы вы помолчали. Разговоры мешают сосредоточиться. – Затем повернулся к Уилберфорсу: – Вас, молодой человек, это тоже касается.

– Уилберфорс вел себя как мышка! – запротестовала Юнис.

– Вот именно, – парировал Рамсден. – Мыши имеют обыкновение отвратительно скрестись по углам, а Уилберфорс чем-то шуршал, когда я бил.

– Он просто играл с песком из ящика.

– Если это повторится, буду вынужден принять меры.

Они молча отправились к месту второго удара. Мяч лежал очень удобно, так что любому мало-мальски приличному гольфисту не составило бы труда попасть на грин. Впрочем, Юнис ударила плохо и угодила прямиком в раф.

Рамсден вооружился нибликом и скрылся в зарослях. Вскоре, словно под действием неведомой силы, чаща извергла примерно фунт земли, камней и травы, а вместе с тем и мяч, который, словно комета, оторвавшись от своего хвоста, взвился в небо и упал точно на грин. Однако удар был потерян. Мисс Бингли ловко отправила мяч в цель и выиграла первую лунку.

Юнис собралась, а поскольку и Рамсден поймал свою игру, следующие десять лунок прошли в упорной борьбе. Благодаря вдохновенной игре экс-участницы чемпионата Британии команда Бингли-Перкинс удерживала преимущество вплоть до коварной лунки с оврагом. Здесь-то Джордж Перкинс, как и ожидалось, ошибся и отправил мяч в аккурат на камни. Так Рамсден и Юнис выровняли положение. Затем четыре лунки подряд завершились вничью, и соперники достигли клубного здания при равном счете. Тут им пришлось прерваться, потому что у мисс Бингли отклеилась кожаная накладка на клюшке, и она отлучилась в мастерскую. Джордж Перкинс и юный Уилберфорс, всегда готовые подкрепиться, исчезли в направлении бара. Рамсден и Юнис остались одни.

Раздражение Юнис прошло. Она была очень довольна собственной игрой на последних лунках, и ей не терпелось поговорить о своих успехах. Кроме того, Юнис вдруг почувствовала к Рамсдену не то чтобы уважение, а, наверное, некоторую благосклонность пополам со снисходительностью. Быть может, думала она, Рамсден не бог весть что в гостиной или на танцах, но дайте ему клюшку для гольфа, и вам будет на что посмотреть, даже если бить придется из бункера. Юнис хотела даже завести дружескую беседу с партнером, но он вдруг заговорил сам:

– Думаю, драйвер вам сегодня лучше не трогать. Играйте-ка айроном. Сейчас важно, чтобы мяч летел прямо.

У Юнис перехватило дыхание. Будь она не так хороша собой, можно было бы даже сказать, что девушка фыркнула. Небо потемнело в ее глазах, а от дружелюбия не осталось и следа. Лицо побледнело и тут же побагровело от ярости. Вот вы помолвлены с Женевьевой, и я полагаю, ваши отношения полны любви, доверия и взаимопонимания. Однако хватит ли вам духу сказать невесте, что она не умеет играть деревянными клюшками? Не уверен. А Рамсден Уотерс так и сказал, и от столь чудовищного оскорбления впечатлительная девушка едва не лишилась чувств. Ее нежная душа кипела от негодования.

С тех пор как Юнис удался первый в жизни драйв, она считала удар деревянной клюшкой своим коронным. Брат и деревянная клюшка были ей дороже всего на свете. И вот какой-то мужлан смеет утверждать… Юнис поперхнулась.

– Ми-стер Уотерс!

Она не собиралась останавливаться, но к месту событий совсем некстати вернулись Джордж Перкинс и Уилберфорс, оба сытые и довольные.

– Я выпил три лимонада, – сообщил мальчик. – Куда теперь?

– Мы начинаем, – обратился Рамсден к Юнис. – Ваш удар.

Не говоря ни слова, Юнис взялась за драйвер. Дрожа от негодования, девушка судорожно взмахнула клюшкой и срезала мяч прямиком к фервею девятой лунки.

– Совсем не туда, – прокомментировал Рамсден. – Вам лучше играть другой клюшкой. Вы постоянно теряете направление.

Их глаза встретились. Во взгляде Юнис сверкала ярость уязвленной женщины. Взор Рамсдена был тверд и холоден. Внезапно, всматриваясь в бледное, сосредоточенное лицо партнера, Юнис почувствовала, будто в ней что-то сломалось. Ее охватило непривычное осознание собственной слабости и покорности. Точно такие ощущения, вероятно, испытывала загнанная в угол пещерная женщина, когда вооруженный дубиной кавалер принимал стойку и, как следует прицелившись, начинал замах.

Всю жизнь мужчины непрестанно осыпали Юнис комплиментами. С тех пор, как она сделала первую прическу, мужчины пресмыкались перед ней; отсюда ее отношение к сильному полу – равнодушие пополам с презрением. А как, скажите на милость, относиться к существам, которые ползают у твоих ног и как мухи мрут на ковре гостиной от первого же холодного взгляда? О, как она мечтала о настоящем мужчине в первобытном смысле этого слова, но такие встречались только в книгах, что Юнис брала в деревенской библиотеке. Юнис зачитывалась романами некой писательницы, которая неизменно выводила в каждом из своих поучительных и будоражащих воображение произведений непомерно суровых и невероятно угрюмых героев, которые объезжали диких лошадей и ни во что не ставили женщин. Вот о таком мужчине грезила Юнис, а попадались сплошь желторотые юнцы, теряющие волю от одного ее слова.

Рамсдена Уотерса Юнис презирала больше всех. Другие заискивали перед ней, а Рамсден извивался как уж на сковородке. Юнис пускала его в дом только потому, что Рамсден подружился с маленьким Уилберфорсом. И вот, пожалуйте, Рамсден Уотерс дает ей указания, да еще и взглядом сверлит. Словом, ведет себя как Клод Дэламер в романе «Стальное сердце», глава тридцать два. Ах, Клод Дэламер, как он таскал леди Матильду за волосы по бильярдной, когда она подарила розу итальянскому графу!

Юнис испугалась, но вместе с тем и разозлилась.

– Мистер Уинклторп говорил, что я отлично играю деревянными клюшками, – с вызовом сказала она.

– Такое уж у него чувство юмора, – ответил Рамсден и спустился с холма туда, где лежал мяч.

Юнис отправилась прямиком на грин. Хоть Рамсден и был ей противен, девушка нисколько не сомневалась, что сыграет он точно.

Джордж Перкинс, давно растерявший всякую уверенность в своих силах, которую могла придать ему мисс Бингли, тоже испортил удар, предоставив партнерше выбираться из песчаной ловушки. Таким образом, и эта лунка закончилась вничью.

Матч продолжался. Великолепный удар Рамсдена решил судьбу следующей короткой лунки, но вскоре мисс Бингли удалось отыграться. К последней лунке соперники подошли при равном счете.

Игра началась с десятой лунки, а потому победитель должен был определиться на девятой – самой коварной на всем поле. Как вы, наверное, помните, там нужен дальний первый удар, чтобы преодолеть ручей и озеро, где погибло немало мячей и надежд. Затем приходится играть вверх по крутому склону вплоть до самого грина, рельеф которого вызывает в памяти сцены шторма из современных мелодрам. Непростой грин, его так и ведет то вверх, то вниз – худшей концовки для напряженного матча не придумаешь. Однако наибольшую сложность представляет все-таки первый удар, драйв, потому что вода и деревья здорово сбивают с толку.

Джордж Перкинс, подходя к мячу, заметно нервничал, животный страх сковал все его существо. Хотел было помолиться, но в голове вертелся только церковный гимн об избавлении от погибели в морской бездне. Впрочем, Джордж опасался, что именно такая судьба уготована его мячу. Прошептав пару тактов гимна, Джордж поднял клюшку. Раздался приятный звук удара, и мяч, словно птица, пролетел над водой, преодолел холм и упал посреди фервея на расстоянии простого удара от грина.

– Отлично, партнер, – впервые за всю игру подала голос мисс Бингли.

Джордж жеманно заулыбался и скромно потупил взор. Схожие чувства испытывает заядлый игрок в рулетку, в отчаянии поставивший на кон все, когда, к собственному удивлению и восторгу, обнаруживает, что шарик угораздило остановиться в нужной ячейке.

На последних восьми лунках самолюбие Юнис сильно пострадало. Она испортила два драйва, три приближающих удара, а на пятой лунке смазала короткий патт. Юнис подошла к ти с чувством вины, терзающим всякого незадачливого гольфиста, и ненавистью к самой себе, что смиряет самые гордые натуры. У нее тряслись поджилки, казалось, все вокруг кричало, что уж теперь-то она точно опозорится на весь мир.

Подняв клюшку над головой, Юнис с ужасом осознала, что совершает восемнадцать ошибок из двадцати трех возможных при исполнении драйва. Голова раскачивается, как цветок на ветру, левая ступня повернута совсем не в ту сторону, клюшка ходуном ходит в руках, а запястья вялые, как вареная спаржа. Опуская клюшку, Юнис думала, что, наверное, недооценила число ошибок, а когда мяч нехотя покатился по холму и скользнул в мутную воду озера, как робкий ныряльщик холодным утром, поняла, что, должно быть, установила рекорд. Учебники говорят о двадцати трех различных ошибках при ударе драйвером, и Юнис сделала все двадцать три разом.

Рамсден Уотерс молча достал новый мяч. Он никогда не отчаивался во время игры, но теперь им определенно предстояло как минимум три удара, в то время как соперникам, чтобы попасть на грин, а то и прямо в лунку, – только два. И все же оставалась надежда на выдающийся драйв, а потом еще какое-нибудь чудо, которое позволило бы спасти игру. Всем существом Рамсден жаждал ударить как можно лучше и дальше, всю душу вложил в удар.

Стоит ли говорить, какую ошибку он допустил? Конечно, слишком резко начал мах…

Драйвер со свистом рассек воздух, но мяч лишь слегка покачнулся и остался на месте. Рамсден Уотерс, всегда отличавшийся аккуратностью, не попал по мячу.

Все замерло. Рамсден нечеловеческим усилием воли заставил себя сдержаться. Отборные ругательства комом подступили к горлу, замысловатые проклятия едва не срывались с губ, но Рамсден что было мочи стиснул зубы и не проронил ни слова.

Гробовую тишину нарушил мальчишеский голос Уилберфорса.

Надо полагать, безобидный с виду лимонад скрывает в своих янтарных глубинах нечто такое, что проглядели поборники нравственности и умеренности. Именно этим напитком, как вы помните, основательно заправился Уилберфорс Брай. По всей видимости, мальчик, в котором плескалось не меньше трех кружек самого лучшего лимонада, несколько забылся.

– Не по-пал! Не попа-ал! – звонко расхохотался Уилберфорс.

Он стоял на коленках у ящика с песком и, посчитав, что ничего интересного больше не предвидится, отвернулся и продолжил играть. Зря. Мало кто на месте Рамсдена Уотерса нашел бы в себе силы устоять перед таким искушением, уж очень заманчиво выглядела задняя часть брюк юного нахала. Рамсден счел себя вправе воспользоваться представившейся возможностью. Мгновением позже туфля для гольфа (из тех, что носят все ведущие профессионалы) поднялась в воздух, набрала ход и нанесла сокрушительный удар.

– Как вы смеете бить ребенка?! – закричала Юнис.

Побледневший Рамсден смерил ее суровым взглядом.

– Сударыня, – сказал он, – в сложившихся обстоятельствах я ударил бы и архангела Гавриила. Ваш матч, – обратился Рамсден к мисс Бингли, которая, не обращая внимания на драму, развернувшуюся у нее под самым носом, достала ниблик и тренировала мах.

Рамсден холодно откланялся, с удовлетворением покосился на выбирающегося из зарослей крапивы Уилберфорса и зашагал прочь. Вскоре он пересек мост через ручей и поднялся по холму.

Юнис как зачарованная смотрела ему вслед. Порыв гнева быстро прошел, и девушка уже жалела, что не стукнула несносного мальчишку сама.

Как он был прекрасен, думала Юнис, глядя Рамсдену вслед. Вылитый Каррузерс Мордайк из сорок первой главы «Блеска серых глаз», где он отверг Эрминтруду Ванстоун. Всей душой Юнис хотела, чтобы Рамсден вернулся. Именно о таком спутнике она мечтала всю жизнь. О, как замечательно он научил бы ее играть в гольф! Ее просто тошнило от того, как прежние наставники, неизменно предваряя замечания слащавой похвалой, робко подсказывали, что, дескать, некоторые при выполнении драйва предпочитают держать голову неподвижно, и Юнис, хоть она и так отлично все делает, тоже могла бы попробовать. Они предлагали смотреть во время удара на мяч так, будто этим девушка оказала бы мячу неслыханную честь. Нет, ей нужен был большой, сильный и даже грубый мужчина, чтобы заставил ее не вертеть, черт возьми, головой; беспощадный викинг, что без лишних церемоний как следует двинул бы ей в глаз, который она посмела отвести от мяча. Вот таким и был Рамсден Уотерс. Может, внешне он и не похож на викинга, но ведь главное в человеке – душа, а после случившегося на турнире Юнис убедилась, что в характере Рамсдена Уотерса сочетались все самые лучшие черты императора Нерона, дикого зверя и боцмана с грузового парохода.

Весь вечер Рамсден в самом мрачном настроении просидел в своей комнате. Удовлетворение от содеянного прошло, и он жестоко корил себя за то, что по собственной глупости навсегда потерял любимую девушку. Да разве простит она этакую выходку? Можно ли закрыть глаза на поступок, от которого покраснели бы и матросы на судне для перевозки скота? Рамсден глухо застонал и решил развеять скорбь чтением.

Увы, избранные мысли величайших писателей не трогали его в этот час. Взялся было за книгу Вардона «О свинге», но слова плыли перед глазами. Полистал «Короткий удар» Тейлора – прозрачный стиль мастера показался сбивчивым и непонятным. Ни Брейд «О ловушках», ни Дункан «О клюшках» не принесли облегчения. Отчаявшись, Рамсден хотел все бросить и лечь спать, несмотря на довольно ранний час, как вдруг зазвонил телефон.

– Алло.

– Добрый вечер, мистер Уотерс. Это Юнис Брай.

Трубка задрожала в руках Рамсдена.

– Я тут вспомнила. Мы, кажется, о чем-то говорили вчера? Вы, случайно, не просили меня выйти за вас замуж? Точно помню, что-то такое было.

Рамсден три раза сглотнул.

– Просил, – еле слышно произнес он.

– Мы ведь тогда ничего не решили, да?

– А?

– Я говорю, вопрос остался открытым.

– Э?

– Так вот, надеюсь, вас не слишком затруднит, – мягко проговорила Юнис, – зайти ко мне и продолжить этот разговор.

Пол закачался под ногами Рамсдена.

– Нам никто не помешает, – добавила Юнис. – Крошка Уилберфорс лег спать, у него болит голова.

Рамсдену понадобилось какое-то время, чтобы отлепить язык от гортани.

– Буду сию минуту! – хрипло выпалил он на бегу.

РАЗЛУЧЕННЫЕ СЕРДЦА

© Перевод. С. Никонов, 2012.

В курительной гольф-клуба весело потрескивал огонь, и старейшина время от времени поглядывал в окно на сгущающиеся сумерки. Снег мягко ложился на поле. С того места, где сидел старейшина, открывался прекрасный вид на девятый грин. Вот в полумраке декабрьского вечера из-за холма появился мяч, прокатился по траве и остановился в метре от лунки. Старейшина одобрительно кивнул. Хороший удар.

Молодой человек в твидовом костюме спустился с холма, легко и уверенно загнал мяч в лунку, перекинул через плечо сумку с клюшками и направился к клубу. Через несколько мгновений он вошел в курительную и, увидев огонь, издал восторженный клич.

– Замерз как собака! – сообщил молодой человек.

Он позвонил официанту и заказал чего-нибудь горячительного. Старейшина любезно согласился составить ему компанию.

– Люблю играть зимой, – сказал молодой человек. – Все поле твое. Мир полон лодырей, которые вылезают только при хорошей погоде. И как у них хватает наглости называть себя гольфистами!

– Не все так преданы игре, как вы, мой мальчик. – Мудрый наставник с удовольствием нырнул носом в свою кружку. – Будь так, мир стал бы намного лучше и было бы меньше всяких беспорядков.

– Гольф я люблю, – согласился молодой человек.

– Пожалуй, только один гольфист на моей памяти был более предан игре. Я о Мортимере Стерджисе.

– Это тот, что пристрастился к гольфу, когда ему было тридцать восемь? Девица, с которой он был помолвлен, ушла к другому, потому что у Стерджиса не хватало времени совмещать гольф с ухаживаниями. Помню, вы как-то рассказывали.

– У этой истории есть продолжение, если не возражаете, – предложил старейшина.

– Окажите честь, – ответил молодой человек. – Начинайте!

– Некоторые, – повел свой рассказ старейшина, – считали, что Мортимер Стерджис помешался на гольфе, и осуждали его. Я с ними не согласен. Во времена короля Артура никто не возводил хулу на юного рыцаря, если тот, забыв про общественные и деловые обязательства, отправлялся на поиски Святого Грааля. В Средние века человек мог посвятить жизнь крестовым походам, и толпа его боготворила. Стоит ли клеймить человека нашего времени за ревностное увлечение современным эквивалентом – Поиском Совершенства в Гольфе? Мортимер Стерджис не достиг совершенства, но все же снизил свой гандикап до девяти, и я снимаю перед ним шляпу.

Эта история началась, когда Стерджис уже не был новичком в гольфе и его гандикап приближался к двенадцати. Вы, конечно же, знаете, что именно в это время гольф начинает по-настоящему захватывать. Пристрастие Мортимера к игре выросло безмерно – никакого сравнения с тем, что было раньше. Он и до этого играл, но теперь на самом деле засучил рукава и окунулся в гольф с головой. Тогда же он начал вновь подумывать о женитьбе. Статистика свидетельствует, что практически все великие гольфисты были люди женатые – так, может, священные узы брака способны улучшить игру? Мысль, что он столько теряет, не давала Мортимеру покоя. Более того, в нем проснулся отцовский инстинкт. Как он справедливо заметил, неизвестно, благотворно ли скажется брак на игре, однако прослеживается четкая связь между женитьбой Томми Морриса-старшего и существованием Томми Морриса-младшего, который четыре раза подряд выиграл Открытый чемпионат Британии. Короче говоря, к сорока двум годам Мортимер Стерджис созрел для того, чтобы предложить какой-нибудь милой девушке сделаться приемной матерью одиннадцати драйверам, двадцати восьми паттерам и еще пятидесяти пяти клюшкам, которые он собрал за карьеру гольфиста, – общим числом девяносто четыре. Разумеется, с единственным условием: будущая миссис Стерджис тоже должна играть в гольф. До сих пор помню ужас в его глазах, когда некая девушка, восхитительная в других отношениях, сказала, что никогда не слышала о Гарри Вардоне; может, он имеет в виду шляпку а-ля Долли Вардон? Со временем она стала великолепной женой и матерью, но Мортимер Стерджис с ней больше не разговаривал.

С наступлением января Мортимер обычно уезжал на юг Франции – к солнцу и зеленой сухой траве. В этом году он поступил точно так же: с чемоданом и девяносто четырьмя клюшками отправился в Сен-Брюле и остановился, как всегда, в отеле «Сюперб», где его знали и к привычке отрабатывать удары в спальне относились с доброжелательной снисходительностью. В первый же вечер, предварительно разбив статуэтку молящегося младенца Самуила, Мортимер оделся и вышел к обеду. И тут его очам предстала Она.

Вы знаете, что Мортимер Стерджис был ранее помолвлен, но Бетти Уэстон никогда не пробуждала в нем таких чувств, как эта девушка. Как он сам потом сказал мне, один лишь взгляд на то, как она опустошает тарелку супа, поднял в нем шальную бурю страстей. Такое чувство бывает, когда ваш мяч, угодив в заросли бурьяна, неожиданно выскакивает оттуда прямо на середину фервея, отрикошетив от камня. Гольф поздно вошел в жизнь Мортимера Стерджиса, а любовь – еще позже. И точно так же, как позднее пристрастие к игре оказалось искренним, любовь, сразившая его в середине жизни, стала настоящей. Мортимер доел обед, не замечая вкуса еды, что в иных отелях только к лучшему. Он тщательно обследовал местность в поисках кого-либо, кто мог бы его представить. Наконец такой человек нашелся, и знакомство состоялось.

Она была миниатюрной и на первый взгляд довольно хрупкой девушкой с большими голубыми глазами, облаком золотых волос и милым лицом. Левая рука висела на перевязи. Девушка взглянула на Мортимера так, словно наконец нашла что-то, и это что-то кое-чего стоит. Склонен думать, это была любовь с первого взгляда, причем взаимная.

– Хорошая сегодня погода, – сказал Мортимер. Он был мастер завязывать беседы.

– Да, – согласилась девушка.

– Люблю хорошую погоду.

– Я тоже.

– Когда погода хорошая – в этом что-то есть!

– Да.

– Ну… в общем… хорошая погода – гораздо лучше, чем нехорошая, – изрек Мортимер.

Он с тревогой посмотрел на девушку – не слишком ли глубокая тема для разговора, но, похоже, она прекрасно следила за ходом его мысли.

– Совершенно верно, – ответила она. – Погода такая… такая прекрасная.

– Именно, как раз это я и хотел сказать, – подтвердил Мортимер. – Такая прекрасная. Вы это очень точно подметили.

Он был очарован. Редко встретишь красоту в сочетании с живым умом.

– У вас что-то с рукой, – продолжил он, указав на повязку.

– Да, немного растянула на чемпионате.

– На чемпионате? – заинтересовался Мортимер. – Может, это невежливо, – пробормотал он извиняющимся тоном, – но я не расслышал. Как, говорите, вас зовут?

– Моя фамилия Сомерсет.

Во время разговора Мортимер все сильнее и сильнее подавался вперед, а теперь совсем потерял равновесие и едва не выпал из кресла. Вот это да! Ведь еще до того, как они встретились и заговорили, он сказал себе, что именно ее любил всю жизнь. А она, оказывается, Мэри Сомерсет! Комната поплыла перед глазами Мортимера.

Вам, разумеется, знакомо это имя. Еще в первых раундах женского Открытого чемпионата по гольфу имя Мэри Сомерсет вряд ли кому-то что-то говорило. Она не выбыла из соревнования после двух раундов; правда, ее соперники были такими же безвестными игроками. Затем, в третьем раунде, Мэри играла против чемпионки и победила – и с этого момента ее имя было у всех на устах. Мэри стала фавориткой и не обманула ожиданий публики: она, словно на крыльях, взлетела к финалу и с легкостью одержала победу. И вот она здесь, разговаривает с ним накоротке и, как ни трудно поверить, находит его обаятельным.

– Черт возьми! – благоговейно проговорил Мортимер.

Их дружба быстро переросла в нечто большее – обычное дело для юга Франции. В этом благословенном климате нужно лишь найти девушку, остальное довершит природа. На следующее утро Мортимер пригласил мисс Сомерсет прогуляться по полю для гольфа, чтобы та взглянула, как он играет. Он немного робел, ведь его мастерство не того уровня, чтобы восхитить чемпионку. С другой стороны, нельзя упускать возможность выслушать полезный совет. Так и вышло – на четвертой лунке Мортимер исполнил такой драйв, что даже сам удивился, однако мяч остановился в прескверной выемке.

Он повернулся к девушке.

– И что же мне теперь делать?

Мисс Сомерсет смотрела на мяч. Казалось, она обдумывает именно этот вопрос.

– Нужно ударить как следует, – сказала она.

Мортимер так и знал, она предлагает полный удар железкой. Беспокоило одно: если мяч лежал не на песчаной горке ти, его умения хватало только на короткий замах, иначе удар неизменно срезался. Однако перед такой замечательной девушкой никак нельзя осрамиться. Мортимер сделал полный замах и положился на удачу. Смелость была вознаграждена – мяч полетел так чисто и точно на флаг, будто удар направлял сам Джон Генри Тейлор. Минуту спустя Мортимер закончил лунку на один меньше пара.

Если он не сделал предложение немедленно, то лишь из страха, что она испугается и откажет – ведь они так мало знакомы. Теперь, когда она продемонстрировала неоспоримый профессионализм в гольфе, сомнений не оставалось – живи Мортимер хоть вечность, другой девушки для него не будет. Рука об руку с ней, для него нет ничего невозможного. Он снизит свой гандикап до шести – до трех – до нуля – достигнет совершенства – достигнет еще большего! Боже праведный, да так и любительский чемпионат не за горами. Мортимер Стерджис торжественно взмахнул паттером и про себя поклялся, что во что бы то ни стало завоюет это сокровище.

Когда мужчину обуревают такие чувства, долго он не удержится. Неделю горела душа Мортимера Стерджиса; потом он понял, что больше ждать не может. В один прекрасный вечер, когда в отеле были танцы, он отвел девушку на лунную террасу.

– Мисс Сомерсет… – начал он, заикаясь, словно неплотно закрытая бутылка шипучки. – Мисс Сомерсет – можно называть вас Мэри?

Девушка подняла глаза; они мягко блеснули в слабом свете.

– Мэри? – переспросила она. – Ну, если вы так хотите, конечно…

– Если! – воскликнул Мортимер. – Да знаете ли вы, что это моя самая заветная мечта? Знаете ли вы, что я желаю этого больше, чем сыграть первую лунку на Мирфилде в два удара? О, Мэри, как я ждал этого мига! Я люблю вас! Я люблю вас! Как только я увидел вас, сразу понял, что вы – единственная девушка в этом безбрежном мире, чье сердце я хотел бы завоевать! Мэри, станьте моей! Пойдемте рука об руку по этому полю для гольфа, которое зовется жизнью и кончится, лишь когда смерть разлучит нас!

– Мортимер, – прошептала она, опустив глаза.

Он протянул к ней руки, затем внезапно отдернул. Его лицо вдруг страдальчески напряглось, вокруг губ появились складки.

– Подождите! – дрожащим голосом сказал Мортимер. – Мэри, я люблю вас больше всех на свете, и поэтому не прошу слепо доверить мне свою жизнь. Я должен признаться, я не… я не всегда был… – Он запнулся. – Я не всегда был достойным человеком, – тихо закончил он.

Она негодующе вскинула голову:

– Как вы можете такое говорить? Вы самый лучший, самый добрый, самый смелый из всех, кого я когда-либо знала. Только такой человек мог, рискуя жизнью, спасти меня, когда я тонула в море.

– Тонули? – ошеломленно переспросил Мортимер. – Вы? О чем вы говорите?

– Уже забыли? На прошлой неделе, когда я упала в море, а вы прыгнули за мной, прямо в одежде…

– Ах да, – ответил Мортимер. – Теперь вспомнил. В тот день я сыграл седьмую лунку в длинной игре за пять ударов. Я хорошо начал с ти, прямо вдоль фервея, для второго удара взял баффи, и… ну ладно, это не важно. Очень мило и благородно с вашей стороны так высоко ценить обычное проявление вежливости, и все же повторю: в сравнении с вашей белоснежной чистотой я очень плохой человек. Чтобы просить руки у девушки, нужно быть незапятнанным. Однажды во время парной игры мой мяч угодил в высокую траву. Рядом со мной никого не было – мы не пользовались услугами кэдди, а все остальные были на фервее. Бог свидетель… – Его голос задрожал. – Бог свидетель, я боролся с искушением. Но не устоял. Я выкатил мяч на ровный пригорочек, а уж оттуда выбить его и дойти до грина в семь ударов – раз плюнуть. Мэри, бывали моменты, когда, играя в одиночестве, я трижды подряд без удара засчитывал себе попадания с десяти футов – просто чтобы потом сказать: я сыграл поле меньше чем за сотню. Ну вот! Вы отпрянули от меня. Вам противно!

– Мне не противно. И я не отпрянула. Просто задрожала, потому что довольно холодно.

– Значит, ты любишь меня, несмотря на мое прошлое?

– Мортимер!

Она упала в его объятия.

– Дорогая моя, – сказал наконец Мортимер. – Какая счастливая жизнь у нас впереди. Если, конечно, ты не решишь, что совершила ошибку.

– Ошибку! – возмущенно воскликнула она.

– Ну, ты же видишь, мой гандикап двенадцать, а учитывая все, так, пожалуй, и больше. Бывает, после первого удара приходится выбивать мяч аж с соседнего фервея, а иногда, кажется, не смог бы попасть в угольную яму с транспарантом «Добро пожаловать!». А ты – чемпионка Открытого первенства среди женщин. Но если даже это тебя не останавливает… О, Мэри, ты не представляешь, как я мечтал, что настанет день и я женюсь на гольфистке высочайшего класса! Я грезил наяву – вот иду к алтарю под руку с милой девушкой, у которой отрицательный гандикап… Ты опять дрожишь. Ты простудишься.

– Немного прохладно, – ответила девушка. Голос ее был тихим.

– Зайдем внутрь, любимая. Я посажу тебя в мягкое кресло, посидишь с чашечкой кофе, а я пойду поброжу немного, подумаю о том, как все замечательно складывается.

Они поженились через несколько недель, очень тихо, в небольшой церквушке в Сен-Брюле. Шафером Мортимера был секретарь местного гольф-клуба, а единственной подружкой невесты – горничная из отеля. Свадьба Мортимера разочаровала – он надеялся на пышную церемонию в церкви Св. Георгия на Ганновер-сквер, чтобы венчал викарий Тутинга (само совершенство в коротких приближающих ударах), и орган играл «Глас, над Сент-Эндрю прозвучавший». Он даже мечтал на офицерский манер вывести невесту из церкви под аркой из скрещенных клюшек. Однако она не желала такой помпы и настояла на том, чтобы все прошло скромно, а медовый месяц предложила провести в Италии. Мортимер хотел поехать в Шотландию, на родину Джеймса Брейда, но любезно уступил, поскольку нежно любил свою избранницу. Однако Италия мало интересовала его. Величайшие памятники римской истории оставили его равнодушным. Увидев храм Веспасиана, он лишь подумал, что пришлось бы чертовски трудно, попади мяч за такое препятствие. Колизей слегка заинтересовал Мортимера – любопытно, воспользовался бы Эйб Митчелл «медяшкой», чтобы провести над ним мяч. Во Флоренции новобрачная любовалась Тосканскими холмами, ему же они представлялись довольно скверным рафом, из которого будет чертовски сложно сыграть.

И вот наконец настало время, когда они возвратились назад, в уютный домик Мортимера неподалеку от поля для гольфа.

В первый же вечер Мортимер ушел с головой в полировку своих девяноста четырех клюшек, а потому не обратил внимания, что жена чем-то озабочена. Не будь он так занят, наверняка заметил бы, что она явно взволнована, вздрагивает от внезапных звуков, а когда Мортимер решил испытать свой новый мэши-ниблик и разбил окно в гостиной, даже вскрикнула. Короче, странное поведение. Если бы Эдгару Аллану По вздумалось добавить персонаж в «Падение дома Эшеров», она пришлась бы как нельзя к месту. Казалось, молодая женщина мучительно ожидает неминуемой развязки, Мортимер же весело насвистывал себе под нос, шлифуя наждачной бумагой головку двадцать первого паттера, и ничего не замечал. Он думал о завтрашней игре.

– Рука уже зажила, дорогая, правда?

– Да. Да, зажила.

– Чудесно! – воскликнул Мортимер. – Позавтракаем пораньше, скажем, в полвосьмого, и сыграем пару раундов до обеда; потом еще пару после. Для первого раза достаточно, не следует перетруждать себя вот так сразу. – Он с энтузиазмом взмахнул паттером. – Как нам лучше играть? Может, для начала дашь мне фору?

Она не ответила, только стиснула ручку кресла так, что пальцы побелели.

На следующее утро, когда они подошли к полю, ее тревога стала еще более очевидной – она смотрела мрачно и вздрогнула, когда в траве внезапно застрекотал кузнечик. Однако Мортимер, поглощенный приятными мыслями о предстоящей игре, ничего не замечал.

Он зачерпнул горсть песка, чтобы сделать для жены удобную горку, и вынул мяч из ее сумки. Мортимер подарил ей на свадьбу новенькую сумку для гольфа, шесть дюжин мячей и полный набор самых дорогих клюшек; все шотландского производства.

– Теперь надо мяч – на ти…

– Почему – найти? Он еще не потерялся, – ответила она.

Мортимер весело рассмеялся.

– Молодчина, черт возьми! Сама придумала или где прочитала?

Он положил мяч на насыпанный песчаный бугорок и выпрямился:

– Ну-ка, покажи, как играют чемпионы!

И тут она разрыдалась.

– Дорогая!

Мортимер подбежал и обнял жену. Она сделала слабую попытку отстраниться.

– Ангел мой, в чем дело?

Она отрывисто всхлипывала, не в силах вымолвить слово.

– Мортимер, я обманула тебя! – сказала она наконец.

– Обманула?

– Я никогда в жизни не играла в гольф! Я даже не умею держать клюшку!

Сердце Мортимера остановилось. Что за околесицу она несет? Не пристало жене заговариваться сразу после медового месяца.

– Любимая, да ты не в себе!

– В себе! В том-то вся проблема. Я – это я, но я не та, за кого ты меня принимаешь.

Мортимер недоуменно смотрел на нее. Тут без карандаша и бумаги не разберешься, мелькнула у него мысль.

– Я не Мэри.

– Но ты же сама сказала, что Мэри.

– Я не говорила. Ты спросил, можно ли называть меня Мэри, и я согласилась. Я так любила тебя, что решила не спорить из-за маленькой причуды. Я уже собиралась сказать, что это не мое имя, но ты прервал меня.

– Не Мэри! – Мортимер наконец осознал страшную правду. – Ты не Мэри Сомерсет?

– Мэри – моя кузина. Меня зовут Мэйбл.

– Но ты сказала, что растянула руку на чемпионате.

– Так и есть. Не удержала крокетный молоток.

– Крокетный? Ты сказала – крокетный?

– Да, Мортимер! Крокетный молоток.

На ее щеках проступил легкий румянец стыда, а в глазах отразилась боль, но она смотрела на него, не отводя взгляда.

– Я чемпионка Открытого первенства по крокету среди женщин, – прошептала она.

Мортимер Стерджис вскрикнул, как раненый зверь.

– Крокет! – Он, задыхаясь, смотрел на нее невидящими глазами. Есть предрассудки, от которых не дано избавиться даже человеку самых широких взглядов. – Крокет!

Воцарилось долгое молчание. Легкий бриз напевал что-то в кронах сосен, кузнечики стрекотали у ног.

Она снова заговорила тихим, бесцветным голосом:

– Я одна виновата. Надо было признаться раньше, пока еще было время разойтись. Тогда, на террасе, залитой лунным светом. Но я потеряла голову, а когда сообразила, за кого ты меня принимаешь, то была уже в твоих объятиях. Тогда я уже поняла, насколько важно для тебя мое предполагаемое искусство в гольфе, но было поздно. Я слишком сильно полюбила тебя и не могла даже думать о разлуке! Я сошла с ума; ведь ясно, что такой обман не может длиться вечно! Рано или поздно ты бы все узнал. Но у меня была отчаянная надежда, что к тому времени мы так сблизимся, что ты сможешь меня простить. Я ошиблась. Есть вещи, которые ни один мужчина простить не может. – И повторила упавшим голосом: – Не может.

Она повернулась и пошла прочь. Мортимер очнулся от транса.

– Стой! Не уходи!

– Я должна.

– Давай поговорим.

Она печально покачала головой и медленно удалилась по зеленой, залитой солнцем лужайке. Вскоре ее фигура исчезла за деревьями. Мортимер смотрел вслед; в голове кружился вихрь беспорядочных мыслей.

Мортимер сел на траву рядом с ти и закрыл лицо ладонями. Какое-то время он не мог думать ни о чем, кроме жесткого удара судьбы. Конец радужным иллюзиям; им не идти вместе по жизни, она не будет с любовью поправлять его стойку или замах, не поможет мудрым советом. Крокет! Он женился на девушке, которая лупит по цветным шарам, чтобы загнать их в воротца. Мортимера Стерджиса передернуло. Сильные мужи тоже страдают.

Однако мало-помалу дурное настроение прошло. Мортимер не знал, сколько оно длилось, но вдруг осознал, что пока он сидит, солнце продолжает светить, а птицы – петь. Тень словно отступила. Сердце загорелось надеждой и оптимизмом.

Он любил ее. Он продолжает ее любить. Она стала его частью, и, что бы она ни сделала, этого не изменить. Да, обманула. Но почему? Потому что любила так сильно, что не могла расстаться. Это хоть что-то да значит, черт возьми!

И потом, бедная девочка, ведь она не виновата. Разве все дело не в воспитании? Может, ее учили играть в крокет с самого детства, когда она еще не отличала добра от зла. Затем, вместо того чтобы в корне пресечь заразу, пустили дело на самотек, и болезнь переросла в хроническую. Разве можно за это винить? Она заслуживает жалости, а не порицания.

Мортимер встал. Его сердце было преисполнено всепрощения. Теперь будущее виделось не ужасным и беспросветным, но ясным и чистым. Еще не поздно. Она молода, намного моложе, чем был он сам, когда начал заниматься гольфом. При хорошем учителе и ежедневных тренировках из нее еще может получиться игрок. Мортимер ворвался в дом, выкрикивая ее имя.

Ответа не последовало. Он вихрем промчался по комнатам. Дом был пуст. Все на месте – мебель, канарейка в клетке, кухарка на кухне, картины на стенах. Но она ушла. Все на месте, кроме жены.

Наконец Мортимер заметил письмо, прислоненное к призовому кубку за состязания с гандикапом. С упавшим сердцем он разорвал конверт.

Это было трагическое письмо, полное безнадежности. Все муки и страдания разбитого женского сердца она попыталась излить на бумагу пером, которое царапало лист через два слова на третье. Суть послания была в том, что она понимает, как дурно поступила; хотя он, может, и простит ее, но она себя простить не может; она уходит от него и пойдет по жизни одна.

Мортимер опустился в кресло и уставился перед собой безжизненным взглядом. Что ж, игра отменяется. Я сам человек неженатый и не знаю, что чувствует тот, у кого жена упорхнула в неизвестность. Могу предположить, однако, что это сродни ощущению, когда изо всех сил размахнешься «медяшкой» – и промажешь по мячу. Думаю, покинутого мужа должны обуревать возмущение, досада, чувство оставленности. Можете представить, как потряс этот случай Мортимера Стерджиса. Меня тогда не было поблизости, но те, кто общался с ним, рассказывали, что играть он стал из рук вон плохо.

Мортимер никогда не обещал стать первоклассным гольфистом, но все же освоил парочку ударов на очень приличном уровне. Например, он совсем неплохо управлялся с легким айроном и очень уверенно работал с паттером. Теперь, после несчастья, он скатился к первоначальному уровню. Больно было смотреть, как Мортимер, исхудавший, с измученным, равнодушным взглядом из-за очков, стоит у ти и не может попасть по мячу несколько раз кряду. Казалось, он научился бить в правильном направлении, однако теперь его мячи снова стали отклоняться вправо, да так, что к списку естественных преград поля впору было добавлять ящик с песком на стартовых площадках. Те мячи, что не отклонялись вправо, уходили влево. Я слышал, как-то раз у шестой лунки он попал мячом в кэдди, который стоял сзади. Про глубокую песчаную ловушку перед седьмым грином и говорить нечего – он в ней столько возился, что члены комитета уже подумывали, не пора ли взимать с него небольшую еженедельную арендную плату.

Человек состоятельный, он жил в то время на сущие гроши. Довольно много уходило на мячи для гольфа, но львиную долю дохода он тратил на поиски жены. Мортимер давал объявления во все газеты. Он нанял частных сыщиков. Он даже, переборов отвращение, побывал на всех крокетных матчах страны. Среди игроков ее не было. Думаю, это в какой-то мере его утешило: значит, где бы она ни была и что бы ни делала, она не пала еще ниже.

Прошло лето, миновала осень. Настала зима. Дни стали мрачными и холодными, выпал необычно ранний и обильный снег, и про гольф пришлось забыть. Мортимер проводил все время дома, мрачно глядя в окно на укрывшее землю белое покрывало.

Наступил канун Рождества.

Молодой человек беспокойно заерзал в кресле. Его лицо вытянулось и помрачнело.

– Душераздирающая история, – сказал он.

– Еще бы, – согласился старейшина.

– Послушайте, – твердо произнес молодой человек, – скажите честно, как мужчина мужчине. Мортимер нашел ее мертвой и занесенной снегом, а на ее лице застыла еле заметная, такая знакомая ему милая улыбка? Если так, то я пойду домой.

– Ничего подобного, – возразил старейшина.

– Правда? Вы не огорошите меня такой концовкой?

– Нет-нет!

Молодой человек облегченно вздохнул.

– Вы сами начали про белое покрывало, вот я и заподозрил неладное.

Мудрый Наставник продолжил:

– Был Рождественский сочельник. Весь день валил снег, и к вечеру землю устлал глубокий белый покров. Мортимер Стерджис, скромно поужинав (потеряв жену, и к тому же не имея возможности играть в гольф, он лишился аппетита), сидел в гостиной и уныло полировал свой джиггер. Вскоре, устав от этого привычного занятия, он отложил клюшку в сторону и подошел к двери посмотреть, не ожидается ли оттепель. Увы, нет. Морозило; снег громко скрипел под ногами; черное небо блестело холодными звездами. Надо скорее собираться и ехать на юг Франции, подумал Мортимер и уже хотел закрыть дверь, как вдруг ему послышался слабый и далекий голос:

– Мортимер!

Неужели показалось?

– Мортимер!

Он затрепетал с головы до пят. Это не ошибка. Он слышал голос; такой знакомый голос жены доносился откуда-то от садовой калитки. По голосу всегда непросто определить расстояние, но Мортимер оценил его как два удара: короткий мэши-нибликом и совсем легкий патт.

В следующий миг он уже со всех ног бежал по заснеженной тропинке. Вдруг его сердце замерло. Что это там, темное, на земле у калитки? Мортимер приблизился и протянул руки. Это было тело человека. Дрожащими пальцами он зажег спичку, но она тут же потухла, зажег вторую – тоже потухла. Третья разгорелась ярким огнем. Склонившись, Мортимер увидел жену. Она лежала, холодная и окоченевшая, и на ее лице застыла еле заметная, такая знакомая ему милая улыбка.

Молодой человек решительно встал и взял свою сумку для гольфа.

– На мой взгляд, это подлый прием, – сказал он. – Вы же обещали…

Мудрый Наставник жестом указал ему на кресло:

– Не бойтесь! Она просто упала в обморок.

– Вы сказали, что она была холодной.

– А вы бы не были, лежа на снегу?

– И окоченевшей.

– Миссис Стерджис окоченела из-за отвратительной работы железнодорожного транспорта. Были праздники, и ей пришлось идти пешком от самой станции – целых восемь миль. Присядьте и дайте мне дорассказать.

С нежным благоговением Мортимер поднял ее и понес к дому. На полдороге он поскользнулся на обледеневшей тропинке и упал, ободрав голень и выронив на снег свою драгоценную ношу.

От падения она пришла в себя.

– Мортимер, дорогой!

С губ Мортимера уже готово было что-то сорваться, но он вовремя сдержался.

– Ты жива? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Слава Богу! – сказал Мортимер, выбирая снег из-под воротника.

Они вошли в дом и прошли в гостиную, где долго молча смотрели друг на друга.

– Гадкая погода! – сказал Мортимер.

– Да, точно!

Молчание было нарушено. Они бросились друг другу в объятия. Вскоре супруги уже сидели на диване, держась за руки, словно ужасная разлука была не более чем сном.

Мортимер первым напомнил про неприятный случай.

– Знаешь, по-моему, тебе не следовало исчезать таким образом, – сказал он.

– Я думала, ты меня ненавидишь.

– Ненавижу тебя! Я люблю тебя больше жизни! Да я бы скорее дал разбить в щепки свой самый любимый драйвер, чем лишился тебя!

Она затрепетала.

– Дорогой!

Мортимер погладил ее руку.

– Я вернулся домой, чтобы сказать, что все равно люблю тебя. Я хотел предложить, чтобы ты брала уроки гольфа у хорошего специалиста. А ты ушла!

– Я не стоила тебя, Мортимер!

– Ангел мой! – Он поцеловал ее и торжественно произнес: – Эта история преподнесла мне хороший урок. Я знал и знаю теперь, что ты единственная нужна мне. Только ты! Не важно, играешь ты в гольф или нет. Пусть… – Он заколебался на миг, но мужественно продолжил: – Пусть даже ты играешь в крокет. Только будь со мной!

Она, тая от восторга, поцеловала его. Затем поднялась:

– Мортимер, посмотри.

– На что?

– На меня. Просто посмотри!

Рядом на кресле лежал недополированный джиггер. Она взяла его, вынула новенький мяч из чаши на камине, положила на ковер и, издав предупредительный возглас, направила мяч прямиком в стекло буфета.

– Боже милостивый! – воскликнул восхищенный Мортимер.

Она обернулась, сияя очаровательной улыбкой.

– Когда я ушла, Морти, у меня была единственная цель в жизни – стать достойной тебя. Я читала твои объявления. Как мне хотелось ответить! Но я была не готова. Весь этот долгий, мучительный срок я жила в деревне Охтермухт, в Шотландии, и училась гольфу у Таммса Маквереска.

– Неужели у того самого Таммса Маквереска, который занял четвертое место в чемпионате 1911 года? Он еще сделал лучший удар, играя в 1912 году в паре с Джо Маккилтом против Энди Макпледа и Сэнди Макберета?

– Да, Мортимер, у того самого. Как было трудно поначалу! Как я тосковала по крокетному молотку, как долго я не могла бросить привычку придерживать мяч ногой или бить носком клюшки! Если взгляд падал на столб с указателем, клюшка сама направляла к нему мяч. Но я преодолела собственную слабость. Я тренировалась без устали. Теперь мистер Маквереск говорит, что мой гандикап никак не более двадцати четырех на любом поле. – Она виновато улыбнулась. – Конечно, для тебя это не бог весть что. У тебя был двенадцать, когда я ушла, а теперь, наверное, все девять или лучше.

Мортимер качнул головой.

– Увы, нет, – печально ответил он. – Вся игра пошла насмарку в силу ряда причин, и теперь у меня тоже двадцать четыре.

– Ряда причин! – воскликнула она. – Уж я-то знаю, что это за причины! Нет мне прощения. Из-за меня ты разучился играть!

Глаза Мортимера засветились. Он нежно обнял жену.

– Не упрекай себя, – ласково сказал он. – Отныне мы начинаем игру на равных. Два сердца стучат в унисон; две клюшки бьют, как одна! Лучше и быть не может. Черт возьми! Как у Теннисона.

И он негромко продекламировал:

…Невеста,

Жена, судьба. С тобой, в руке рука,

Пройдем сие гольф-поле до конца,

Чрез дикие ловушки из песка,

Что не изведали досель ни ты, ни я.

Вставай, у нас ведь гандикап один.

Дай руку мне. Доверься мне. Иди.

Она взяла его за руку.

– А теперь, Морти, дорогой, – сказала она, – я хотела бы рассказать, как сыграла длинную двенадцатую в Охтермухте на один ниже пара.

СМЕШАННАЯ ТРОЙКА

© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.

Наступили каникулы, и комитет гольф-клуба постановил, что за плату в двадцать гиней отцы семейств могут не только сами торчать на поле, но и приводить любое количество отпрысков. Соответственно, все лунки облепила хохочущая детвора. Измученный взрослый, который в течение десяти минут вынужден был разбирать, за сто или за сто двадцать ударов добрался маленький Клод до девятого грина, рухнул в кресло рядом со старейшим членом клуба.

– Как успехи? – поинтересовался мудрец.

– Никак, – мрачно отвечал его собеседник. – На шестой чуть не зашиб мячом одного ангелочка, да тот увернулся. Все, устал. Дети должны катать обручи на проезжей части. Гольф – для взрослых. Как прикажете играть, когда каждую лунку загораживает целый выводок мелюзги?

Старейшина помотал головой. Он не готов был подписаться под этим высказыванием.

– Без сомнения, – сказал старейшина, – дети на поле для гольфа раздражают игрока, склонного проходить все лунки за один вечер, однако лично мне приятно видеть, как люди – а к этой категории, безусловно, относятся и юные гольфисты, даже если сейчас вы со мной не согласны, – с малых лет приобщаются к благороднейшей из игр. Гольфом, как корью, нужно заразиться в детстве, ибо в зрелом возрасте болезнь протекает с тяжелыми осложнениями. Позвольте рассказать о Мортимере Стерджисе – его история как нельзя лучше иллюстрирует мои слова.

Мортимер Стерджис, когда я с ним познакомился, был беспечный тридцативосьмилетний джентльмен с приятным характером и независимыми доходами, которые время от времени подкреплял осторожной игрой на бирже. Хотя к гольфу он в то время еще не приобщился, нельзя сказать, что жизнь его протекала совсем уж впустую. Он прилично играл в теннис, никогда не отказывался спеть на благотворительном концерте и охотно помогал бедным. В общем, славный малый, скорее приятный, чем притягательный, без серьезных пороков или героических добродетелей. На досуге он коллекционировал фарфоровые вазы и был обручен с Бетти Уэстон, прелестной девицей двадцати пяти лет, которую я знаю с детства.

Мне нравился Мортимер – он всем нравился. Тем не менее я удивлялся, что Бетти с ним обручилась. Как я уже говорил, в нем не было притягательности – того внутреннего магнетизма, который, как мне казалось, должен в первую очередь привлекать Бетти. Она была девушка пылкая, восторженная, и мне в роли ее кумира виделся рыцарь или корсар. Однако, разумеется, спрос на рыцарей и корсаров нынче превышает предложение; теперешние девушки вынуждены умерить свои запросы. Должен сказать, что Мортимер Стерджис вполне устраивал Бетти – по крайней мере так представлялось.

Тут появился Эдди Дентон, и начались неприятности.

В тот вечер мы с Бетти пили чай у знакомых, после чего я пошел ее проводить. По дороге мы заметили Мортимера: завидев нас, тот припустил навстречу, размахивая листом бумаги. Он был явно чем-то взволнован, чего за этим уравновешенным человеком, как правило, не водилось. Широкое добродушное лицо сияло.

– Отличная новость! – закричал Мортимер. – Старина Эдди возвращается!

– Ой, милый, как я за тебя рада! – сказала Бетти. – Эдди Дентон – лучший друг Мортимера, – объяснила она мне. – Морти столько о нем рассказывал, что я сама жду его не дождусь.

– Вот увидишь! – вскричал Мортимер. – Старый добрый Эдди! Он просто чудо! Лучший человек на земле! Мы сидели за одной партой в школе и в университете. Второго такого нет! Вчера вернулся в Англию из Центральной Африки. Путешественник, – пояснил он, обращаясь ко мне. – Всю жизнь по таким местам, где белому человеку – смерть.

– Путешественник! – выдохнула Бетти как будто про себя.

Боюсь, на меня слова Мортимера не произвели столь же сильного впечатления. Уверен, трудности кочевой жизни порядком преувеличены – по большей части самими землепроходцами. В большой стране, как, например, Африка, трудно куда-нибудь не попасть – иди себе да иди. Нет, мне подавай человека, который может нырнуть под землю на площади Пиккадилли и отыскать нужную платформу метро, руководствуясь лишь множеством невразумительных указателей. Впрочем, все мы устроены по-разному, и, судя по румянцу, вспыхнувшему на щечках Бетти, она путешественниками восхищалась.

– Я сразу послал телеграмму, – продолжал Мортимер, – и пригласил его сюда. Два года не виделись. Мне не терпится, милая, познакомить тебя с Эдди! Он – в твоем вкусе. Я знаю, как ты романтична, как обожаешь приключения и все такое. Вот услышишь, как Эдди последним патроном уложил дикого буйвола бонго, когда все понго – туземные носильщики – попрятались в донго, то есть в кусты.

– Какая прелесть! – прошептала Бетти, и глаза ее зажглись. (Полагаю, впечатлительных девушек такое и впрямь увлекает. По мне, бонго еще скучней понго, а донго – и вовсе тоска смертная.) – Когда ты его ждешь?

– Телеграмма придет сегодня. Надеюсь, завтра во второй половине дня мы увидим моего старого доброго приятеля. Вот удивится Эдди, когда узнает, что я обручен! Сам он – неисправимый холостяк. Однажды сказал мне, что самое мудрое, на его взгляд, высказывание в мире – пословица на суахили: «Всяк, вводящий женщину в свой крааль, заваривает вонго, которое не расхлебает по гроб жизни». Вонго – местное кушанье из вареных злаков, вроде нашей каши. Обязательно попроси Эдди, пусть скажет на суахили – еще красивей звучит.

Глаза девушки блеснули, лицо приняло то странное напряженное выражение, которое знакомо всем женатым мужчинам. Оно тут же исчезло, однако дало мне пищу для раздумий по пути домой и в безмолвии ночных страж. Я симпатизировал Мортимеру Стерджису и видел его будущее, как если бы гадал на рынке по ладони. Есть пословицы не менее мудрые, чем та, которую Мортимер перевел с суахили; одну из мудрейших передают от поколения к поколению жители восточного Лондона и шепотом повторяют в вигвамах торговцев рыбой: «Никогда не знакомь свою зазнобу с приятелем». В этих семи словах заключена мудрость веков. Чего было ждать после того, как Мортимер разжег воображение Бетти рассказом о романтической жизни товарища, а вдобавок разрекламировал его как закоренелого женоненавистника? С тем же успехом он мог сразу попросить назад кольцо. Сердце мое обливалось кровью.

Мне случилось заглянуть к Мортимеру на второй день после того, как приехал его друг. Судя по всему, мои худшие опасения уже начали сбываться.

Дентон был из породы жилистых, закаленных людей с горящим взором и продубленной от солнца и ветра кожей. Он выглядел, кем был – человеком действия. Про волевой подбородок можно даже не упоминать – что за путешественник без волевого подбородка? Мортимер рядом с ним казался жалким продуктом нашей тепличной цивилизации. Я забыл сказать, что Мортимер носит очки. Они вообще редко красят мужчину, особенно когда рядом загорелый кареглазый покоритель неведомых земель рассказывает симпатичной девушке о своих приключениях.

Именно этим Дентон и занимался. Мой приход, по-видимому, прервал его на середине рассказа. После крепкого молчаливого рукопожатия он продолжил:

– Туземцы вели себя вполне мирно, я и решил у них заночевать.

Я мысленно взял на заметку никогда не вести себя вполне мирно с путешественниками, не то они непременно заночуют.

– Утром они отвели меня к реке. На этом отрезке она расширяется, образуя конго, или заводь, где, как мне объяснили, по большей части и обитают крокодилы, питаясь местными буйволами – короткорогими жонго, которых смывает течением при переходе через брод и увлекает к лонго, то есть водопадам. Впрочем, лишь на второй день мне удалось приметить над водой уродливые ноздри аллигатора. Я выжидал в засаде и на третий день увидел, как он вытащил тяжелое тело из воды и выполз на песчаную отмель посреди реки, чтобы подремать на солнцепеке. Это было настоящее чудище – целых тридцать футов, – вы ведь не бывали в Центральной Африке, мисс Уэстон? Нет? Вам обязательно надо там побывать – целых пятьдесят футов от носа до хвоста. Там он и лежал, сверкая на солнце влажной кожей. Никогда не забуду этого зрелища!

Дентон смолк, чтобы закурить сигарету. Бетти затаила дыхание. Мортимер, поблескивая очками, улыбался, как хозяин собаки, которая развлекает гостей забавными фокусами.

– И что вы сделали, мистер Дентон? – с придыханием спросила Бетти.

– Да, и что же ты сделал, старина? – подхватил Мортимер.

Дентон задул спичку и бросил ее в пепельницу.

– Что? Ах да, – беспечно отвечал он. – Доплыл до заводи и застрелил его.

– Доплыли и застрелили!

– Да. Жаль было упускать такой случай. Разумеется, можно было выстрелить с берега, но я опасался, что не попаду в уязвимое место. Поэтому я доплыл до отмели, вложил дуло ему в пасть и выстрелил. Мне редко доводилось видеть крокодила таким ошарашенным.

– Но это же смертельно опасно!

– Ах, опасность, – рассмеялся Эдди Дентон. – Привыкаешь немного рисковать. Кстати, об опасности. Был один неуютный момент, когда раненый гонго зажал меня в узком тонго. Как на грех, при мне был только сломанный перочинный нож, у которого сохранились лишь штопор да такая штуковина, чтобы выковыривать камешки из конских копыт. И вот…

Дальше я слушать не мог. Есть вещи, которые вынести невозможно. Я придумал какой-то предлог и ушел. По лицу девушки я видел, что она готова вручить сердце романтическому приезжему, и вопрос лишь в том, когда это произойдет – через день или через два.

На самом деле не прошло и суток, как Бетти прибежала ко мне. Понимаете, она выросла у меня на глазах и всегда делилась со мною своими бедами.

– Мне нужен ваш совет, – начала Бетти. – Я так несчастна!

Она расплакалась. Я видел, что бедняжка взвинчена, и попытался успокоить ее рассказом о том, как однажды прошел длинную лунку в четыре удара. Друзья говорили, что это лучшее снотворное, и не ошиблись: на том месте повествования, где я с пятнадцати футов попал точно в лунку, Бетти перестала всхлипывать. Она вытерла глаза, зевнула раз или два и смело взглянула мне в лицо.

– Я люблю Эдди Дентона!

– Этого я и боялся. Когда появились первые симптомы?

– Для меня это было как гром с ясного неба. Вчера вечером мы гуляли в саду, он рассказывал, как его укусил ядовитый зонго, и внезапно у меня перед глазами поплыло. Очнулась я у Эдди в объятиях. Он прижимался щекой к моей щеке и булькал.

– Булькал?

– Так я сперва подумала. Впрочем, Эдди меня успокоил. Просто он говорил на одном из малоизвестных диалектов Восточной Уганды, на который всегда переходит в минуты сильного волнения. Вскоре он настолько оправился, что смог перевести свои слова на английский, и так я узнала, что Эдди меня любит. Он поцеловал меня. Я поцеловала его. Мы поцеловались.

– И где все это время был Мортимер?

– В доме, составлял каталог своей коллекции ваз.

Признаюсь, в этот миг мне захотелось бросить Мортимера на произвол судьбы. Человек, который сидит дома и составляет каталог ваз, покуда его невеста гуляет при луне с путешественниками, достоин своей участи. Тем не менее я поборол минутную слабость.

– Вы ему сказали?

– Разумеется, нет.

– Вы считаете, ему будет неинтересно?

– Как я могу ему сказать? У него разобьется сердце. Я нежно люблю Мортимера. Эдди – тоже. Мы оба скорее умрем, чем причиним ему боль. Эдди – воплощение чести. Он, как и я, считает, что Мортимер не должен ни о чем знать.

– Так вы не собираетесь разорвать помолвку?

– Я не могу. Эдди со мной согласен. Если ничего не удастся изменить, он готов сказать мне «прости», уехать далеко-далеко в пустыню и там искать забвения в тишине, нарушаемой лишь воем бродячих йонго.

– Вы сказали «если ничего не удастся изменить». Что вы имели в виду?

– Я думала, может, вы что-нибудь посоветуете. Что, если бы Мортимер решил сам разорвать помолвку?

– Ерунда! Он в вас души не чает.

– Боюсь, что так. На днях я уронила одну из его лучших ваз, а он только улыбнулся и сказал: «Пустяки».

– Я приведу вам лучшее доказательство. Сегодня утром Мортимер пришел ко мне и попросил тайно дать ему несколько уроков гольфа.

– Но он же терпеть не может гольф!

– Именно так. Но хочет научиться ради вас.

– А почему тайно?

– Чтобы сделать вам сюрприз к дню рождения. Вот как он вас любит!

– Я его недостойна! – прошептала Бетти.

У меня родилась мысль.

– А что, если мы его в этом убедим?

– Не понимаю.

– Например, можно было бы уверить его, что вы – беспробудная…

Бетти покачала головой.

– Он знает.

– Что?

– Я сказала ему, что ужасно долго сплю по утрам.

– Я хотел сказать «беспробудная пьяница».

– Ни за что на свете не буду притворяться пьяницей.

– Морфинистка? – предложил я.

– Терпеть не могу лекарств!

– Знаю! – воскликнул я. – Клептоманка!

– Это еще кто?

– Клептоманы – это те, кто ворует.

– Ужасно!

– Ничего подобного. Вполне милая слабость для светской женщины. Вы сами не знаете, как это получается.

– Но как же я узнаю, если не знаю?

– Простите?

– Как я могу сказать Мортимеру про то, чего сама за собой не знаю?

– А вы и не говорите. Скажу я. Завтра сообщу, что вы заходили ко мне, украли мои часы и… – я обвел взглядом комнату, – серебряную спичечницу.

– Я бы предпочла вон ту бонбоньерку.

– Вы не получите ни спичечницы, ни бонбоньерки. Я просто скажу, что вы их украли. И что дальше?

– Мортимер ударит вас айроном.

– Ничего подобного. Я старик. Меня защищают мои седины. Он потребует, чтобы я повторил эти слова при вас, а вы их опровергли.

– А потом?

– Вы сознаетесь в краже и освободите его отданного слова.

Она некоторое время сидела молча. Я видел, что мои слова произвели на нее глубокое впечатление.

– Думаю, идея замечательная. Спасибо огромное. – Бетти встала и пошла к двери. – Я знала, вы придумаете что-нибудь замечательное. – Она замялась и добавила с надеждой: – Может быть, для большего правдоподобия мне все-таки захватить бонбоньерку?

– Это только все испортит, – твердо отвечал я, убирая бонбоньерку и запирая ее в стол.

Некоторое время Бетти молчала, разглядывая ковер. За него я не опасался – он был прибит гвоздями.

– Что ж, до свидания, – сказала Бетти.

– Оревуар, – отвечал я. – Мы встречаемся с Мортимером завтра в половине седьмого. Ждите нас у себя часам так к восьми.

Мортимер явился минута в минуту. Когда я подошел к десятой лунке, он уже меня ждал. Мы обменялись короткими приветствиями, я вручил ему драйвер, объяснил, как надо держать клюшку, как замахиваться, и велел приступать к делу.

– С виду игра простая, – сказал Мортимер, принимая стойку. – Вы уверены, что это честно: класть мяч на такую высокую горку песка?

– Вполне честно.

– Я хочу сказать, не надо мне поблажек, как новичку.

– Первый удар всегда делают с ти, – заверил я.

– Ну ладно, раз вы так говорите. Но мне кажется, это неспортивно. Куда бить?

– Прямо.

– А это не опасно? Что, если я разобью окно вон в том доме?

Он указал на прелестный домик в пятистах ярдах по фервею.

– Если так, – отвечал я, – владелец выбежит в пижаме и предложит вам на выбор сигару или орешков.

Мортимер, кажется, успокоился и устремил взгляд на мяч. Потом вновь обернулся ко мне.

– Я не должен чего-то сказать перед началом? – спросил он. – «Разойдись!» или что-то в таком роде?

– Можете сказать: «Эй, впереди!», если так вам будет легче. Но в этом нет надобности.

– Если уж я учусь этой дурацкой игре, – твердо сказал Мортимер, – я буду играть по всем правилам. Эй, впереди!

Я с любопытством наблюдал за ним. Всякий раз, вкладывая клюшку в руки новичка, я чувствую себя скульптором перед шматом бесформенной глины. Меня охватывает восторг творца. «Вот, – говорю я себе, – полуосмысленное существо, в чью бездушную оболочку я вдохнул жизнь. За мгновение до того он был сгустком материи. С этого мига он будет гольфистом».

Покуда я предавался размышлениям, Мортимер ударил. Клюшка со свистом рассекла воздух и скользнула по мячу, отбросив его примерно на шесть дюймов в сторону.

– Проклятие! – вскричал Мортимер, выпрямляясь.

Я одобрительно кивнул. Удар был не такой, чтобы занести его в анналы гольфа, но суть дела Мортимер уловил.

– Что произошло?

Я вкратце объяснил:

– Вы плохо подошли к мячу, плохо держали клюшку, во время удара повернули голову и качнули корпусом, забыли о работе кистей и сделали слишком резкий замах, неправильно опустили клюшку и потеряли равновесие, а при завершении удара не повернулись на левой пятке и согнули правое колено.

Секунду Мортимер молчал.

– В этом времяпрепровождении есть что-то такое, – проговорил он, – незаметное стороннему наблюдателю.

Я замечал – да и другие, наверное, тоже, – что в развитии каждого человека есть определенный миг, когда можно сказать: он пересек черту, некий Рубикон, отделяющий гольфиста от негольфиста. Этот миг наступает после первого хорошего драйва. За те девяносто минут, что я знакомил Мортимера с азами игры, он выполнил все известные науке драйвы, но хороший – только перед самым уходом.

За секунду до того он с отвращением разглядывал волдыри на ладонях.

– Бессмысленно! Я никогда не научусь этой кошмарной игре! Да и не хочу! Занятие для чокнутых! Какой в нем смысл? Лупить палкой по паршивому мячику! Если захочу размяться, возьму трость и буду греметь ею по перилам – и то больше проку! Ладно, пошли. Незачем убивать здесь все утро.

– Еще разок ударьте, и пойдем.

– Ладно. Как хотите. Все равно без толку.

Он положил мяч на ти, нехотя принял стойку и небрежно ударил. Чпок! Мяч стрелой пролетел сотню ярдов, описал изящную дугу еще ярдов на семьдесят, ударился о дерн, покатился и замер недалеко от грина.

– Отлично! – вскричал я.

Мортимер был ошеломлен.

– Как это получилось? – спросил он.

Я объяснил в самых простых словах:

– Вы хорошо подошли к мячу, хорошо держали клюшку, во время удара не повернули голову и не качнули корпусом, смотрели на мяч, помнили про кисти, замахивались не слишком резко, правильно опустили клюшку, сохранили равновесие, а при завершении удара повернулись на левой пятке и не согнули правое колено.

– Ясно, – сказал Мортимер. – Да, я чувствовал, что бить надо именно так.

– Теперь идемте домой.

– Погодите минутку. Хочу закрепить, пока еще свежо в памяти. Значит, я стоял вот так… или вот так?., нет, скорее вот так. – Он обернулся ко мне, сияя улыбкой. – Как же все-таки здорово, что я решил заняться гольфом! И что за ерунду пишут юмористы – будто все постоянно мажут по мячу и с досады ломают клюшки! Нужна лишь чуточка аккуратности. А какая мировая игра! Лучше и быть не может! Как вы думаете, Бетти уже встала? Надо ей показать этот мой драйв. Идеальный замах, в который вложена каждая унция веса, безупречно слаженная работа всех мышц. Я не хотел ей ничего говорить, пока не научусь, но теперь-то я точно научился. Идемте, вытащим ее из дома.

Лучшего времени было не сыскать. Я положил ему руку на плечо и произнес скорбно:

– Мортимер, старина, у меня для вас дурные новости.

– Не торопясь… назад… держать голову… Что-что? Новости?

– Насчет Бетти.

– Бетти? Что с ней? Корпус держим ровно… глаза на…

– Приготовьтесь к потрясению. Вчера вечером Бетти зашла ко мне. После ее ухода я обнаружил, что она украла мою серебряную спичечницу.

– Украла вашу спичечницу?

– Да.

– В таком случае вина на вас обоих, – отвечал Мортимер. – Скажите мне, если сейчас я качнусь.

– Вы не поняли! Вы осознаете, что Бетти, девушка, на которой вы собрались жениться, – клептоманка?

– Клептоманка?

– Другого объяснения быть не может. Подумайте, что это значит, старина! Как вы будете себя чувствовать всякий раз, когда жена соберется за покупками? Представьте: вы сидите один дома, смотрите на часы и говорите себе: «Сейчас она тянет с прилавка шелковые чулки!»; «А вот теперь прячет перчатки в зонтик!»; «Скоро положит себе в карман жемчужное колье!»

– Она все это будет делать?

– Конечно! Она просто не сможет прибрать себя к рукам. Вернее, не сможет не прибрать к рукам все, что видит. Что скажете, мой мальчик?

– Это сближает нас еще больше, – ответил он.

Должен признаться, я был тронут. Замысел провалился, но стало ясно, что у Мортимера Стерджиса – золотое сердце. Он отрешенно смотрел на фервей.

– Кстати, – мечтательно проговорил Мортимер. – Интересно, бывает ли она на распродажах – ну, знаете, на таких аукционах, где можно заранее осмотреть лоты? Там часто выставляют вполне приличные вазы.

И он погрузился в глубокую задумчивость.

С того дня Мортимер Стерджис стал живым доказательством моих слов о том, как опасно заразиться гольфом на склоне лет. Долгие наблюдения за человеческим родом убедили меня, что природа нас всех создала гольфистами. В каждом человеке от рождения заложено семя гольфа, которое подспудно растет и растет, пока – в сорок, в пятьдесят, в шестьдесят – не вырывается наружу и не захлестывает несчастного с головой. Мудрецы – те, кто играет с детства, – выводят яд из организма капля за каплей, без всякого вреда для здоровья. Тех же, кто, как Мортимер Стерджис, тридцать восемь лет отказывал себе в гольфе, волна неудержимо сбивает с ног. Они теряют всякое чувство меры. Их можно сравнить с мошкой, присевшей на плотину в тот самый миг, когда ее прорвало.

Мортимер Стерджис без всякой борьбы окунулся в оргию гольфа, какой мне еще не случалось видеть. Через два дня после первого урока он уже собрал такую коллекцию клюшек, что впору было открывать собственный магазин, и продолжал покупать по две-три штуки в день. По воскресеньям, когда клюшки не продаются, он ходил как в воду опущенный. Разумеется, он играл свои всегдашние четыре круга, но без всякого удовольствия. Угодив в раф, он терзался мыслью, что сейчас его выручила бы та самая клюшка оригинальной конструкции со специальной деревянной вставкой, которую удастся купить лишь в понедельник утром. Это отравляло ему всю радость.

Помню, как-то Мортимер позвонил мне в три часа ночи и сообщил, что придумал, как закатывать мяч в лунку. Он сказал, что намерен впредь использовать крокетный молоток, и странно, что никто раньше до этого не додумался. Пришлось объяснить, что крокетные молотки запрещены правилами. Горькие стенания, которые я услышал в ответ, стояли у меня в ушах еще несколько дней.

Его библиотека по гольфу росла теми же темпами, что и коллекция клюшек. Он покупал все основополагающие труды, подписывался на все по гольфу, а когда случайно прочел, что мистер Хатчингс, бывший чемпион в любительском разряде, начал заниматься гольфом после сорока лет, а его противник в финале, мистер C. X. Фрай, до тридцати пяти вообще не держал в руках клюшки, заказал оттиснуть эти слова золотом на коже и вставить в рамку, которую повесил рядом с зеркалом для бритья.

А что же Бетти? Бедняжка с тоской смотрела в беспросветное будущее и видела себя в разлуке с любимым человеком, соломенной вдовой при муже-гольфисте, к которому (даже после того, как он выиграл медаль в еженедельном турнире с гандикапом, пройдя поле за сто три удара при гандикапе двадцать четыре) никогда не будет питать ничего, кроме уважения. Это были ужасные дни для Бетти. Мы трое – я, она и Эдди Дентон – частенько обсуждали странную одержимость Мортимера. Дентон говорил, что, хотя Мортимер и не покрылся розовыми пятнами, по всем остальным симптомам его болезнь напоминает ужасную монго-монго – бич внутренних районов Западной Африки. Бедняга Дентон! Он уже заказал билет до Африки и часами листал атлас, высматривая подходящую пустыню.

Любая лихорадка в человеческих делах рано или поздно достигает кризиса. Мы можем выйти из него исцеленными или погрузиться в еще большие глубины душевного недуга, однако миновать его невозможно. Мне выпала честь присутствовать при кризисе в отношениях Мортимера Стерджиса и Бетти Уэстон.

Однажды днем я заглянул в клуб – обычно в этот час там не бывает посетителей. И кого же я увидел в помещении, выходящем окнами на девятый грин? – распростертого на полу Мортимера Стерджиса! Должен признаться, у меня сердце упало. Ну все, решил я, рассудок его помутился от бесконечного разгула. Я знал, что несколько недель он, день за днем, практически не выпускал из рук ниблика. Такого никакое здоровье не выдержит.

Заслышав мои шаги, он поднял голову.

– Привет. Мяча не видели?

– Мяча? – Я попятился и взялся за ручку двери, потом заговорил успокаивающим тоном: – Вы ошиблись, мой дорогой. Ошибка вполне естественная, любой может ее допустить. Однако это, между прочим, клуб. Поле – снаружи. Давайте выйдем вместе, потихонечку, и поищем мячи на поле. А если вы подождете здесь минутку, я позову доктора Смитсона. Он как раз сегодня утром говорил мне, что с удовольствием сходил бы по мячи, чтобы размять ноги. Вы не против, если он к нам присоединится?

– Это был «серебряный королевский» с моими инициалами, – продолжал Мортимер, не слушая меня. – Я выбрался на девятый грин за одиннадцать ударов, но на приближающем двенадцатом немного не рассчитал силу. Мяч влетел в окно.

Только сейчас я заметил, что окно, выходящее на поле, разбито. У меня отлегло от сердца. Я встал на четвереньки и присоединился к поискам. Мяч сыскался в рояле.

– Каковы местные правила? – спросил Мортимер. – Должен я играть оттуда, где лежит мяч, или вернуться к началу и записать себе штрафной удар? А если играть отсюда, то, полагаю, нибликом?

Вот тут и вошла Бетти. С первого взгляда на ее бледное, решительное лицо я понял, что сцены не миновать. Мне следовало уйти, но она стояла между мной и дверью.

– Здравствуй, милая. – Мортимер приветственно взмахнул нибликом. – Смотри, бью из рояля. Не рассчитал предыдущий удар и, вот, оказался в бункере.

– Мортимер, – выговорила девушка, – я хочу задать тебе один вопрос.

– Да, милая? Жаль, ты не видела мой драйв на восьмой лунке! Вот это был класс!

Бетти смотрела на него не отрываясь.

– Мы обручены, – спросила она, – или нет?

– Обручены? В смысле, собираемся пожениться? Конечно. Я попытался для разнообразия изменить стойку, и…

– Сегодня утром ты обещал покатать меня на машине, но так и не зашел. Где ты был?

– Играл в гольф.

– Гольф! Слышать про него не могу!

Мортимера скрутила судорога.

– Не говори такого, тебя могут услышать! – сказал он. – Начиная замах, я почему-то был уверен, что все будет хорошо. Я…

– Даю тебе последний шанс. Ты покатаешь меня сегодня вечером?

– Не могу.

– Почему? Чем ты занят?

– Играю в гольф!

– Мне надоело, что меня как будто и нет! – вскричала Бетти и топнула ногой. Я понимал бедняжку. Мало того что она обручена с нелюбимым, он еще и совсем не уделяет ей внимания. Она из чувства долга перебарывает любовь к Эдди Дентону и хранит верность Мортимеру, а тот принимает ее жертву с небрежной рассеянностью, которая взбесила бы любую девушку. – Мы словно и не помолвлены. Ты никуда меня не водишь.

– Я приглашал тебя смотреть Открытый чемпионат.

– Почему ты никогда не водишь меня на танцы?

– Я не умею танцевать.

– Так научился бы!

– Я не уверен, что это полезно для игры. Никогда не слышал, чтобы первоклассные профессионалы танцевали. Джеймс Брейд не танцует.

– Все, я приняла решение. Мортимер, выбирай: или я, или гольф.

– Но, милая, вчера я прошел круг за сто один удар. Человек не может бросить игру, когда он на пике формы.

– Отлично. Мне нечего больше сказать. Я разрываю помолвку.

– Не бросай меня, Бетти, – взмолился Мортимер так жалобно, что у меня защемило сердце. – Я буду страдать. А когда я несчастен, у меня мяч не идет в лунку.

Бетти выпрямилась. Лицо ее стало суровым.

– Вот твое кольцо! – сказала она и выбежала из комнаты.

Несколько мгновений Мортимер стоял неподвижно, глядя на кольцо у себя в ладони. Я подошел и похлопал его по плечу.

– Мужайтесь, мой мальчик, – сказал я.

– Продул! – вскричал он.

– Крепитесь!

Он заговорил, обращаясь словно к самому себе:

– Я воображал – ах, как часто я воображал! – наш уютный домик! Ее и мой. Она шьет в кресле, я отрабатываю удары на ковре… – Голос у него сорвался. – В уголке маленький Гарри Вардон Стерджис играет с маленьким Дж. Г. Тейлором Стерджисом. А вокруг – за чтением, за милыми детскими забавами – маленькие Джордж Дункан Стерджис, Эйб Митчелл Стерджис, Гарольд Хилтон Стерджис, Эдвард Рей Стерджис, Горейс Хатчинсон Стерджис и крошка Джеймс Брейд Стерджис.

– Эй! Полегче! – вскричал я.

– Что такое?

– Не слишком ли много детей вы собрались завести?

Мортимер мрачно мотнул головой.

– Разве? – тупо переспросил он. – Не знаю. А каков пар?

Наступила тишина.

– И все же, – тихо проговорил Мортимер некоторое время спустя. Он помолчал. Глаза его вспыхнули странным светом. Это снова был прежний, счастливый Мортимер Стерджис, которого я так хорошо знал. – И все же, – продолжал он, – кто знает? Может быть, оно и к лучшему. Вдруг бы они все подались в теннисисты! – Он снова поднял ниблик. Лицо его сияло. – Играю тринадцатый! Думаю, надо выбить через дверь и в обход дома до грина, вы согласитесь?

Мало что остается добавить. Эдди и Бетти много лет женаты и счастливы. Гандикап Мортимера снизился до восемнадцати, и он с каждым днем играет все лучше. На свадьбу он не попал, поскольку она совпала с призовым турниром, но если вы разыщете список подарков – а их было много, и дорогих, – то найдете примерно в середине столбца:

СТЕРДЖИС ДЖ. МОРТИМЕР

две дюжины «серебряных королевских» мячей для гольфа и один патентованный алюминиевый паттинг-клик Стерджиса с автоматической регулировкой и системой самокоррекции.

ЧУДЕСНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ ДЖОРДЖА МАКИНТОША

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

В бар гольф-клуба вошел молодой человек. Выглядел он против обыкновения хмурым, а лимонад заказал таким тоном, каким древние греки, должно быть, просили палача принести яду[22].

Старейшина, удобно расположившись в любимом кресле, сочувственно наблюдал за ним.

– Как сыграли? – поинтересовался старейшина.

– Отвратительно.

Старейшина кивнул убеленной сединами головой.

– Полагаю, вам пришлось несладко. Ничего удивительного. Вы ведь с Побели играли? Многие достойные юноши уходили на матчи с Гербертом Побели бодрыми и веселыми, а возвращались сломленными и раздавленными. Он что, болтал?

– Все время, черт бы его побрал!

Старейшина вздохнул.

– Не в меру разговорчивый гольфист – вне всяких сомнений, худшее из зол, порожденных современной цивилизацией. Никакого сладу с ним нет. Печально, что столь вопиющее безобразие появилось на свет именно в благороднейшей из игр. Не раз доводилось мне наблюдать Герберта Побели во всей красе – потрескивает, словно терновый хворост под котлом[23]. Пожалуй, он почти также несносен, как Джордж Макинтош в худшие времена. Я не рассказывал о Джордже Макинтоше?

– Не припоминаю.

– Единственный случай на моей памяти, – пояснил старейшина, – когда излишне словоохотливый гольфист полностью исцелился. Хотите узнать, как это случилось?

Джордж Макинтош с первых дней знакомства произвел на меня самое благоприятное впечатление. Симпатичный, ладно скроенный юноша без вредных привычек – ну, разве что немного злоупотреблял клюшкой мэши в ущерб легкому айрону. Достоинств же у него было не перечесть. Корпус ставил правильно, голову держал ровно, движения уверенные, без лишней суеты. Всегда тактично вздыхал, случись сопернику досадно сорвать удар. А если ему самому незаслуженно везло, уж так он сокрушенно цокал языком, что раны в душе оппонента тут же затягивались. Первейшей же добродетелью Джорджа в моих глазах, да и в глазах всего мыслящего человечества, считалась привычка не произносить ни единого лишнего слова с начала раунда и до самого финиша. И надо же, как все обернулось! Именно Джорджу Макинтошу впоследствии довелось пережить черные дни, которые навсегда останутся в памяти современников. Он тогда заслужил прозвище Кудахчущий Джордж и недобрую славу, какой позавидовал бы и вирус испанки. Воистину, corruptio optimi pessima[24].

Когда с высоты прожитых лет оглядываешься на свою жизнь, горше всего сознавать, что наибольший вред причиняют поступки, вызванные лучшими побуждениями. Подумать страшно. Даю вам честное слово – когда Джордж Макинтош пришел поделиться со мной своим горем, я лишь хотел облегчить его участь. Разве мог я представить, что собственными руками направляю на погибель человека, которого искренне любил и уважал?

Итак, однажды вечером после ужина ко мне зашел Джордж Макинтош. Был он явно не в своей тарелке, хоть я и не мог взять в толк отчего, ведь целый день мы играли вместе и Джордж записал в карточку похвальный результат восемьдесят один и семьдесят девять. Я покинул поле, когда уже смеркалось, так что у Джорджа решительно не оставалось времени на неудачный раунд. Вряд ли причиной его беспокойства стали затруднения финансового характера. У Джорджа была прекрасная работа в солидной юридической конторе «Пибоди, Пибоди, Пибоди, Пибоди, Кутс, Тутс и Пибоди». Мысль о том, что Джордж влюбился, я сразу отбросил. За все время нашего знакомства Джордж Макинтош ни разу не выказал ни малейшего интереса к противоположному полу.

И все же, при всей нелепости последнего предположения, именно оно оказалось верным. Едва присев и раскурив сигару, Джордж выдавил из себя признание.

– Как бы вы поступили на моем месте? – спросил он.

– А что такое?

– Так ведь… – Он сглотнул и тут же залился краской. – Глупо это, наверное, но я люблю мисс Тенант.

– Любите Селию Тенант?

– Конечно, люблю. Глаза-то есть у меня, а? В кого еще влюбляться нормальному человеку? В этом, – мрачно продолжил Джордж, – все и дело. Нас таких уже двадцать девять, и, сдается, мои шансы где-то тридцать три к одному.

– Не могу согласиться, – отвечал я. – У вас, на мой взгляд, масса достоинств. Вы молоды, обаятельны, недурны собой, достаточно обеспечены, а уж гольф…

– Но я не умею говорить, черт возьми! – взорвался он. – А чего добьешься в этом деле, если молчать как рыба?

– Однако сейчас вы говорите, и довольно связно.

– Так то сейчас, с вами. А поставьте меня перед Селией Тенант, и от моего красноречия останется одно сплошное блеяние, будто я овца хворая. На что я ей такой нужен? А знаете, с кем мне приходится соперничать? Я обыграю Клода Мэйнверинга, будь у него хоть шесть лунок форы. Юстасу Бринкли я дам по удару форы на каждой лунке и не оставлю от него мокрого места. Но вот когда дело доходит до разговоров с девушкой, мне за ними не угнаться.

– Нельзя быть таким застенчивым.

– Но ведь я-то как раз застенчив. Что толку говорить мне о застенчивости, если я практически ее изобрел и запатентовал? Застенчивость – мое второе имя и почтовый адрес. Я не могу не быть застенчивым!

– Значит, с этим нужно бороться.

– Но как? Я ведь и пришел-то сюда в надежде, что вы что-нибудь подскажете.

Тут-то я и дал маху. Видите ли, перед тем как обратиться к книге Брейда «Удары с обратным вращением», я листал свежий номер одного журнала и наткнулся на рекламное объявление, которое будто специально разместили для Джорджа. Объявление из тех, что вам наверняка доводилось видеть, призывало: «Научитесь говорить убедительно». Я отыскал журнал и вручил его Джорджу.

Несколько минут Джордж задумчиво разглядывал рекламу. Он смотрел на изображение молодого человека, прошедшего курс, к которому так и льнули прекрасные девушки; в то же время другой юноша, не воспользовавшийся предложенным шансом, стоял рядом в полном одиночестве и не без зависти поглядывал на счастливца.

– Со мной они себя так не ведут, – произнес Джордж.

– Как не ведут, друг мой?

– Не тянутся ко мне, взглядов нежных не дарят.

– Насколько я понимаю, здесь пишут, что именно так все и будет, если закажете брошюру.

– Думаете, в этом и правда что-то есть?

– Почему бы и нет? Что мешает освоить ораторское искусство по переписке? Кажется, в наше время подобным образом можно научиться чему угодно.

– Попробовать, что ли? В конце концов, не так уж и дорого. Н-да, – пробормотал он, глядя на картинку, – этот тип и впрямь выглядит привлекательно. Впрочем, наверное, все дело в костюме.

– Вовсе нет. Взгляните, второй юноша тоже во фраке, однако на него никто и не смотрит. Просто нужно заказать брошюру.

– Да и пересылка за счет отправителя.

– Именно. За счет отправителя.

– Пожалуй, попробую.

– Почему бы и нет?

– Решено, клянусь Дунканом! – Джордж вырвал рекламу из журнала и засунул в карман. – Вот что я придумал. Потренируюсь недельку-другую, а потом пойду и попрошу прибавку к жалованью – там и поглядим. Если меня повысят, значит, в этой книжонке что-то есть. Вышвырнут – значит, все это глупости.

На том и порешили. Признаюсь, наш разговор совершенно вылетел у меня из головы, видимо оттого, что я не заказал «Курс укрепления памяти», предлагавшийся на соседней странице журнала. И вот, несколько недель спустя, я получил от юного Макинтоша телеграмму:

Сработало как часы тчк

Сказать по чести, телеграмма меня озадачила. Лишь за четверть часа до прихода Джорджа я сообразил, в чем дело.

– Итак, прибавка к жалованью? – спросил я, едва он вошел.

Джордж лишь небрежно усмехнулся в ответ. Мы не виделись какое-то время, и теперь я заметил какую-то неуловимую перемену в его облике. Поначалу мне не удавалось взять в толк, в чем дело, однако мало-помалу я стал понимать, что глаза его блестят каким-то новым блеском, подбородок сделался чуть более волевым, да и осанка немного выпрямилась. И все же наиболее сильное впечатление производили его глаза. Джордж Макинтош, которого я знал раньше, всегда казался мне симпатичным юношей с прямым и открытым взглядом, однако воли в этом взгляде было не больше, чем в вареном яйце. Теперь же Джордж смотрел так, словно в глазах у него был не то прожектор, не то рентгеновский аппарат. Вероятно, чем-то подобным мог похвастать старый мореход Кольриджа[25], который, помнится, остановил гостя по дороге на свадьбу. Джордж Макинтош, пожалуй, сумел бы остановить корнуолльский экспресс по дороге в Пензанс[26]. Самоуверенность, – да что самоуверенность, – прямо-таки неприличную чванливость и высокомерие излучала каждая клеточка его тела.

– Прибавка? – переспросил он. – Шеф разве что ноги мне не целовал, да и то потому, что я вовремя отскочил. Я говорил около часа, и тут…

– Около часа? – У меня перехватило дыхание. – Вы говорили целый час?

– Естественно. Не хотите же вы, чтобы я показался невежливым? Я выбрал время для разговора наедине и отправился в кабинет шефа. Поначалу он был бы совсем не прочь уволить меня. Да он, признаться, так и сказал. Впрочем, мне быстро удалось его вразумить. Я присел, закурил и принялся живописать историю моих взаимоотношений с фирмой. Не прошло и десяти минут, как он сник. Через четверть часа он уже смотрел на меня как блудный пес, нашедший любимого хозяина. Еще пятнадцать минут, и он чуть не повизгивал, поглаживая меня по плечу. Спустя полтора часа, когда моя речь достигла кульминации, он, едва сдерживая рыдания, предложил мне вдвое больше, чем я хотел, и умолял отобедать с ним в следующий вторник. Теперь жалею, что так быстро закончил. Еще минута-другая, и он наверняка отдал бы мне последние подтяжки и переписал в мою пользу завещание.

– Что ж, – сказал я, едва мне удалось вставить слово, – все это прекрасно.

– Ничего себе, – ответил Джордж, – очень даже недурно. Накануне свадьбы прибавка к жалованью не помешает.

– Конечно, – откликнулся я, – вот где будет настоящее испытание.

– О чем это вы?

– Как же? Предложение Селии Тенант. Помните, в прошлый раз вы говорили…

– Ах это, – отмахнулся Джордж. – Я уже все уладил.

– Не может быть!

– Да-да, по дороге со станции. Заглянул к Селии около часа назад, и мы обо всем договорились.

– Скажите пожалуйста!

– Что такого? Я изложил ей свое мнение, и она не могла не согласиться.

– Мои поздравления! Выходит, у вас прямо-таки не осталось непокоренных вершин.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Джордж. – Сдается мне, все только начинается. Ораторское искусство – штука затягивающая. Слыхали, какую речь я закатил на годовщине основания фирмы? Уверяю вас, это была бомба. Чистой воды феерия. Заставил всех смеяться, потом рыдать, снова смеяться и затем снова рыдать. Под конец шестерых пришлось вывести, а остальные катались по полу, задыхаясь от смеха. Публика приветственно размахивала салфетками. Три стола сломали. Официанты в истерике. Честное слово, я играл на них, как на скрипке.

– А вы умеете играть на скрипке?

– Признаться, нет. Ну, скажем, играл как на скрипке, умей я на ней играть. Какое упоительное ощущение уверенности в себе! Я всерьез подумываю продолжать в том же духе.

– Надеюсь, не в ущерб гольфу?

Джордж рассмеялся так, что кровь застыла у меня в жилах.

– Гольфу? – переспросил он. – А что такое гольф? Подумаешь, мячик в лунку закатить. Младенец справится. Играют же дети в гольф, и небезуспешно. На днях читал, что ребенок четырнадцати лет выиграл какой-то там чемпионат. А смог бы этот отрок завладеть вниманием целого зала на торжественном банкете? Вот уж не думаю. Покорять людские толпы одним словом, чтобы они ловили каждый твой жест, – вот в чем соль жизни. Наверное, не стоит мне больше играть в гольф. Я собираюсь поездить по Англии с циклом лекций, к тому же меня пригласили выступить на пятнадцати званых ужинах.

Вот так. И это сказал человек, которому удавалось одним ударом пройти лунку рядом с озером. Гольфист, которого хотели выдвинуть от нашего клуба на участие в любительском чемпионате. Я не из робкого десятка, но от этих слов мурашки забегали у меня по спине.

К счастью, Джордж Макинтош не стал воплощать свои безумные планы в жизнь. С гольфом он не расстался и время от времени показывался на поле нашего клуба. Однако постепенно все игроки начали его сторониться – это ли не ужасная участь для того, кто, бывало, получал больше предложений о матчах, чем мог принять? Джордж не умолкал ни на минуту, и терпеть это было решительно невозможно. Мало-помалу все перестали с ним играть, и только старый майор Мозби, потерявший остатки слуха еще в девяносто восьмом году, иногда соглашался пройти раунд с Джорджем. Конечно, порой с ним играла Селия Тенант, однако, несмотря на всю свою любовь, и она держалась из последних сил.

Так явственно читалось напряжение на ее побледневшем лице, так заметна стала живая мука в ее глазах, что я нисколько не удивился, когда одним прекрасным утром мой слуга вышел в сад, где я листал книгу Рэя, и объявил ее имя. Я так и думал, что рано или поздно Селия придет ко мне за советом и утешением, ведь я знал ее еще совсем девочкой. Именно я в свое время показал ей, как держать драйвер, именно я научил ее тогда еще по-детски картаво перед ударом выкрикивать предупредительный возглас «мя-а-ач». Слово «мяч» не так-то просто картавить, однако Селии это удавалось, и с тех пор нас связывала крепкая дружба, которая ничуть не ослабла с течением лет.

Она присела на траву у моего кресла и устремила на меня взгляд, полный невыразимых страданий. Я знал Селию с малых лет, а потому мне было ясно, что вовсе не мой внешний вид так расстроил ее. Нет, девушка терзалась душевными муками. Я ждал, когда она заговорит, и вот наконец ее будто прорвало.

– Это ужасно! Невыносимо! Я так больше не могу!

– Не можете? – переспросил я, хотя все прекрасно понял.

– Бедный Джордж все время говорит как одержимый! – с чувством воскликнула Селия. – Наверное, с тех самых пор, как сделал мне предложение.

– Да, Джордж не прочь поболтать, – признал я. – Он рассказывал вам анекдот про ирландца?

– Раз пять. А про шведа и того больше. Да разве я против? Женщина должна стойко переносить анекдоты любимого мужа. Такова уж наша женская доля. Но ведь Джордж без умолку разглагольствует обо всем на свете, так что даже мое терпение вот-вот иссякнет.

– А ведь когда Джордж просил вашей руки, наверное, можно было заметить его разговорчивость. Он не вдавался в подробности, но намекнул, что был довольно велеречив.

– Ах, – всплеснула руками Селия, – Джордж делал предложение изумительно. Говорил минут двадцать без остановки. Сказал, что я – предел его самых сокровенных мечтаний; смысл всей его жизни; Настоящее, Прошлое и Будущее… и так далее в том же духе. Да если бы он и теперь ограничивался этой темой, я слушала бы его дни напролет. Так нет же. Только и знает, что рассуждать о политике, статистике, философии и… да обо всем. Голова болит.

– Да и сердце, наверное, тоже, – печально добавил я.

– Я люблю его! – просто ответила Селия. – Несмотря ни на что, люблю. Но что же делать? Что делать? Я с ужасом представляю, как во время свадебной церемонии Джордж вместо того, чтобы ответить священнику «да», поднимется на кафедру и выступит с речью о традициях бракосочетаний от основания мира и до наших дней. Весь земной шар для него всего лишь огромный лекционный зал. Он считает жизнь званым ужином, а себя – специально приглашенным оратором. Сердце кровью обливается. Больно смотреть, как бывшие друзья сторонятся его. Да что сторонятся! Все так и бросаются врассыпную, едва завидев Джорджа. Как только его голос раздается поблизости от гольф-клуба, даже самые храбрые ищут спасения под диванами. Как тут не отчаяться? Что же это за жизнь такая?

– Всегда остается гольф.

– Да. Остается гольф, – мужественно прошептала она.

– Давайте сыграем сегодня после обеда.

– Я обещала провести день… – она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки, – с Джорджем.

– Приводите его, – сказал я и погладил ее по руке. – Может, вдвоем мы сумеем поговорить с ним.

Она лишь покачала головой.

– С Джорджем нельзя поговорить. Он просто не дает вклиниться.

– И все же попробовать стоит. Я думаю, его горе поправимо. Слишком уж быстро угнездился в Джордже вирус болтливости. Вспомните, до нынешних приступов болезни Джордж считался молчуном. Порой мне кажется, что его недуг – лишь естественная компенсация за чрезмерную неразговорчивость, и вскоре все вернется на круги своя. А может, какое-нибудь потрясение… Как бы то ни было, мужайтесь.

– Постараюсь не раскисать.

– Отлично. Встречаемся в половине третьего у первой лунки.

– Вам придется дать мне по удару форы на третьей, девятой, двенадцатой, пятнадцатой, шестнадцатой и восемнадцатой, – дрогнувшим голосом сказала Селия. – Видите ли, в последнее время у меня не очень идет игра.

– Ничего, – мягко произнес я и снова погладил ее по руке. – Я все понимаю.

Размеренный баритон, донесшийся до моего слуха, едва я приехал к полю и вышел из машины, свидетельствовал о том, что Джордж не забыл о встрече. Он восседал на камне под каштаном и делился избранными мыслями о лейбористском движении.

– Итак, к какому выводу мы приходим? – говорил он. – Мы неизбежно приходим к единственно верному выводу…

– Добрый день, Джордж, – поздоровался я.

Он еле заметно кивнул, но не произнес в ответ ни слова. Казалось, мое приветствие было для него сродни неуместному вопросу с галерки. Джордж продолжил свою речь и все еще говорил, когда Селия подошла к мячу и приготовилась бить. Ее замах совпал по времени с резким риторическим вопросом Джорджа, рука дрогнула, а мяч запрыгал по земле и закатился в густую траву, даже не спустившись с холма. Мученическое выражение ее лица до сих пор стоит у меня перед глазами. Однако Селия не бросила Джорджу ни слова упрека. Поистине любовь женщины – настоящее чудо.

– Знаешь, в чем ты допустила ошибку? – тут же отвлекся от лейбористов Джордж. – Ты не уделила должного внимания динамике гольфа. Неверно повернулась. Направила левую пятку к полю, когда клюшка находилась в верхней точке замаха. Это приводит к нестабильности и потерям в длине удара. Основополагающий принцип динамики гольфа заключается в том, что левая нога должна твердо стоять на земле в момент соприкосновения клюшки с мячом. Если разворачивать левую пятку к полю, практически невозможно вовремя привести ее в нужное положение.

Я тоже выполнил первый удар. Мяч преодолел раф и упал на фервей. Впрочем, драйв явно не удался. Сказать по чести, Джордж Макинтош действовал на нервы и мне. У меня возникло полузабытое с детства ощущение панического ужаса, какого я не испытывал с тех пор, как узнал об ужасном всевидящем оке, «что каждый шаг мой знает и неусыпно бдит». Лишь оттого, что Селию, казалось, око удручало еще больше, я выиграл первую лунку семью ударами.

По пути ко второй лунке Джордж громогласно восторгался пейзажем, особо упирая на дивное сочетание серебряных проблесков озера с ярко-изумрудной травой около лунки и приглушенной зеленью рафа чуть поодаль. Перед самым ударом Селии Джордж принялся расписывать, как чудно золотится песочная ловушка слева от флага. Нет, вовсе не с такими настроениями нужно подходить к лунке с озером. Неудивительно, что мяч несчастной Селии с леденящим душу всплеском ушел в воду.

– Ну а теперь, – не заставил себя ждать Джордж, – удар вышел слишком дерганым. Куда подевался уверенный, плавный переворот кистей? Дергаться вообще вредно, а уж с этой клюшкой…

– Лунка ваша, – сказала Селия, когда мой мяч перелетел воду и остановился на самом краю грина. – Зря только новый мяч утопила.

– Цена на мячи для гольфа, – подхватил Джордж, – непростой вопрос, на который следует обратить внимание экономистов. Надежные источники сообщают, что резина сейчас исключительно подешевела. Однако мы не наблюдаем падения цен на мячи для гольфа, которые, как известно, сделаны из резины. В чем же причина? Говорите, в последнее время выросли затраты на квалифицированную рабочую силу? Верно. И все же…

– Переведите дух, Джордж, пока я бью, – попросил я, когда мы подошли к стартовой площадке третьей лунки.

– Занятная штука концентрация, – откликнулся Джордж. – Интересно, почему определенные явления не позволяют человеку сосредоточиться? И кстати, вспоминается старый вопрос о сне. Как получается, что люди способны спать во время крупных природных катаклизмов, и не могут заснуть, если вода капает из крана? Мне рассказывали, что некоторые умудрились сладко спать в самый разгар знаменитого землетрясения в Сан-Франциско, правда, время от времени приподнимая голову и в полудреме говоря кому-то оставить посылку на коврике у двери. И эти же самые люди…

Драйв у Селии не получился, и мяч упал в глубокий овраг, разверзшийся в пятидесяти метрах от ти. Глухой стон слетел с ее уст.

– А сейчас ты ошиблась вот как… – отреагировал Джордж.

– Сама знаю, – отрезала Селия. – Я подняла голову.

Ни разу на моей памяти Селия не была столь резка. Пожалуй, про менее красивую девушку в подобных обстоятельствах сказали бы, что она огрызнулась. Впрочем, Джордж, по-видимому, не придал этому никакого значения. Он набил трубку и отправился за Селией в овраг.

– Примечательно, – развивал он свою мысль, – насколько большое значение имеет в гольфе неподвижность головы при ударе. Профессиональные тренеры все время повторяют ученикам, что те должны смотреть на мяч. Однако держать взгляд на мяче – не главная забота. На самом деле это обеспечивает ровное положение головы, так как в противном случае нельзя надеяться на…

Голос его затих вдали. Я срезал драйв в пролесок справа от фервея и отправился на поиски мяча, оставив Селию с Джорджем в овраге позади. Когда я уходил, мяч Селии попал в окруженную камнями впадину и она доставала ниблик из сумки с клюшками. Голос Джорджа, издали походивший на монотонный шум, преследовал меня, пока я не отошел на приличное расстояние.

Я уже совсем отчаялся найти мяч, когда услышал, что меня зовет Селия. В голосе ее звучали непривычные нотки, и я встревожился.

Я вылез из кустов в сопровождении неизвестного растения, прицепившегося к ноге.

– Иду, – откликнулся я, вытаскивая сучки из волос.

– Мне нужен совет, – сказала Селия.

– К вашим услугам. А в чем дело? И кстати, – спросил я, оглядевшись, – где ваш жених?

– У меня нет жениха, – безжизненным тоном ответила Селия.

– Вы расторгли помолвку?

– Не совсем. То есть – ну, можно сказать и так.

– Не вполне понимаю.

– Видите ли, – пояснила Селия с истинно девичьей откровенностью, – кажется, я убила Джорджа.

– Вот как? Убили?

Должен признать, подобное решение не приходило мне в голову, однако теперь, когда его представили на мой суд, достоинства такого подхода стали очевидны. В наши дни, когда вся страна поднимается в едином порыве, когда мы сообща стараемся сделать нашу возлюбленную отчизну землей героев, просто удивительно, что никто не додумался до совершенно очевидной вещи – убить Джорджа Макинтоша. Мертвый Джордж Макинтош был несомненно лучше живого, однако чтобы понять это, потребовалась женская интуиция.

– Убила. Вот этим самым нибликом, – сообщила Селия.

Я кивнул, одобряя выбор клюшки. Уж если убивать, то определенно нибликом.

– Я готовилась к одиннадцатой попытке выбить мяч из оврага, – продолжила свой рассказ Селия, – а Джордж все говорил о последних раскопках в Египте, как вдруг… Знаете, бывает такое, словно что-то оборвется и…

– Да-да, мне пришлось пережить нечто подобное сегодня, когда я завязывал шнурки.

– Ну, вот. Р-раз – и вдруг – все так неожиданно и быстро получилось. Я, наверное, что-то сказала; Джордж тут же забыл о Египте и ответил, что мои слова живо напомнили ему одного ирландца, который…

– Не стоит продолжать, если вам тяжело вспоминать об этом, – сочувственно сказал я и взял ее за руку.

– Да я почти закончила. Он наклонил голову, чтобы зажечь трубку, и… искушение оказалось слишком велико. Вот.

– Вы все сделали совершенно верно.

– Правда?

– Ну конечно. В свое время благодаря подобному поступку, вызванному куда как менее очевидными причинами, Иаиль, жена Хевера, стала одной из популярнейших женщин Израиля[27].

– Хотела бы и я так думать, – прошептала Селия. – Знаете, сперва я очень обрадовалась. Но ведь… Он раньше был такой милый, до того как приключилась эта напасть. Я все вспоминаю Д-Джорджа, каким он был прежде.

Девушка разрыдалась.

– Не желаете показать мне останки? – спросил я.

– Пожалуй.

Она молча повела меня к оврагу. Джордж Макинтош лежал на спине там, где упал несколько минут назад.

– Вот, – всхлипнула Селия.

В тот же миг Джордж Макинтош издал протяжный хриплый стон и сел. Селия взвизгнула и рухнула перед ним на колени. Джордж моргнул раз-другой и принялся ошарашенно оглядываться.

– Спасайте детей и женщин! – выкрикнул он. – Я доплыву сам.

– О, Джордж! – отозвалась Селия.

– Вам лучше? – осведомился я.

– Немного. Жертвы есть?

– Жертвы?

– Ведь в нас врезался поезд. – Джордж снова поглядел по сторонам. – А как я здесь очутился?

– Вы были здесь все время, – ответил я.

– То есть до того, как рухнула крыша, или после?

Селия тихо плакала за шиворот Джорджу.

– О, Джордж! – повторила она.

Неуверенным движением он взял ее за руку и погладил.

– Вот отважная девушка! – сказал он. – Ничего не побоялась. Все время была рядом. Скажите же мне – я готов узнать страшную правду, – из-за чего произошел взрыв?

Я подумал, что самое время проявить немного такта и упустить неприятные подробности.

– Разное говорят, – уклончиво ответил я. – Одни считают, непотушенная сигарета…

Меня прервала Селия. Женское естество взбунтовалось против спасительной лжи.

– Это я ударила тебя, Джордж.

– Ударила? – удивленно переспросил он. – Чем? Эйфелевой башней?

– Нибликом.

– Ты ударила меня нибликом? Но почему?

Селия помолчала. Затем посмотрела Джорджу прямо в глаза и сказала:

– Потому что ты говорил без умолку.

– Кто, я? – изумился Джордж. – Я говорил? Да из меня слова клещами не вытянешь. Все это знают.

Селия бросила на меня изумленный взгляд, полный отчаяния. Однако я сразу сообразил, что к чему. Удар и неожиданное потрясение произвели на клетки мозга такое действие, что Джордж мгновенно выздоровел. Мне недостает уверенных знаний, чтобы объяснить механизм явления, однако суть была ясна.

– Видите ли, друг мой, – обратился я к Джорджу, – в последнее время вы имеете обыкновение разговаривать, причем довольно пространно. Вот и сегодня с самого начала матча вы непрестанно развлекали нас беседой.

– Я? На поле для гольфа? Не может быть!

– Боюсь, еще как может. Вот почему эта отважная девушка ударила вас нибликом. Вы решили рассказать анекдот, когда она играла одиннадцатый удар из оврага, и ей пришлось принять меры.

– Джордж, сможешь ли ты простить меня? – воскликнула Селия.

Джордж Макинтош стоял, вперив в меня взор. Вдруг лицо его залилось густой краской.

– А ведь верно! Теперь и сам припоминаю – все так и было. Боже правый!

– Сможешь ли ты простить меня, Джордж? – снова воскликнула Селия.

Он взял девушку за руку.

– Простить тебя? – пробормотал Джордж. – Сможешь ли ты простить меня? Это ведь я осквернял болтовней ти, я трещал как сорока на грине. Подумать только, я чесал языком на поле для гольфа! Да я после этого низшая форма жизни из всех известных науке. О, я нечист, нечист!

– Совсем небольшое пятнышко, милый, – запротестовала Селия, приглядевшись к его рукаву. – Я почищу, когда подсохнет.

– Как можешь ты связать судьбу с человеком, который разговаривает во время игры?

– Но ты ведь больше не будешь?

– Что толку, ведь я уже запятнал себя. А ты, ты все время была рядом со мной. О, Селия!

– Я ведь люблю тебя, Джордж!

Чувства распирали Джорджа. Вдруг глаза его засверкали, одну руку он засунул за отворот куртки, а другую вскинул в приветственном жесте. Секунду-другую казалось, что он стоит на пороге очередного приступа безудержного красноречия. Затем, словно бы осознав, что он собирается сделать, Джордж осекся. Блеск ушел из его глаз. Рука опустилась.

– Слушай, – обратился он к Селии, – здорово, что ты вот так вот, ну…

Не бог весть какая речь, однако мы оба, услышав ее, искренне обрадовались. Стало понятно, что Джордж Макинтош исцелен и болезнь уже никогда не вернется.

– Да и вообще, – добавил Джордж, – ты молодец.

– Джордж! – воскликнула Селия.

Я молча пожал ему руку, собрал свои клюшки и удалился. Когда я обернулся, молодые люди обнимались. Так я их и оставил, вдвоем, в великолепной тишине.

– Вот видите, – подвел итог старейшина, – исцеление возможно, хотя без нежной женской руки здесь не обойтись. Впрочем, немногие женщины способны повторить поступок Селии Тенант. Тут ведь мало просто решиться на такое – ко всему нужен еще верный глаз и крепкие запястья. Сдается мне, рядовым любителям поговорить за игрой в гольф надеяться не на что. А ведь их полку в последнее время все прибывает. И все же лучшие игроки в гольф, как правило, отнюдь не речисты. Говорят, как-то раз несравненный Сэнди Маккилт, выиграв Открытый чемпионат, попал в кольцо журналистов ведущих газет, которые засыпали его вопросами о введении тарифов, биметаллизме, суде присяжных и повальном увлечении танцами, но лишь одно слово смогли они выудить из чемпиона: «Грхм». Произнеся это, он вскинул на плечо свою сумку и отправился домой пить чай. Великий человек. Побольше бы таких.

Сборник

«СЕРДЦЕ ОБАЛДУЯ»

СЕРДЦЕ ОБАЛДУЯ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Стояло утро, когда вся природа кричит вам: «Эй, впереди!» Ветерок нес из долины надежду и радость, шепча о коротких ударах прямо в лунку. Средний газон улыбался зеленой улыбкой голубому небу; а солнце, выглянув из-за деревьев, казалось огромным мячом, брошенным клюшкой невидимого бога, чтобы опуститься в последнюю лунку. В тот день после долгой зимы возобновлялась игра, и у первой подставки собралось довольно много народа. Штаны для гольфа переливались всеми цветами радуги, воздух трепетал от радостных предчувствий.

Однако в веселой толпе было печальное лицо. Принадлежало оно человеку, помахивавшему клюшкой над новым мячом, который тихо лежал на песчаном холмике. Человек этот был неспокоен и измучен. Он смотрел на средний газон, топтался, смотрел снова, колебался, словно Гамлет. Наконец он взял у кэдди клюшку, которую смышленый мальчик держал наготове.

Старейшина, наблюдавший за ним со своего кресла, глубоко вздохнул.

– Бедный Дженкинсон, – произнес он. – Никак не изменится.

– Да, – согласился его собеседник, молодой человек с открытым лицом и гандикапом шесть. – Я случайно знаю, что он всю зиму брал частные уроки.

– Все напрасно. – Мудрец покачал головой. – Никто на свете не может ему помочь. Я постоянно советую ему, чтобы он бросил гольф.

– Вы! – вскричал молодой человек. – Мне казалось…

– Понимаю и одобряю ваш ужас, – сказал старейшина. – Но учтите, это – особый случай. Мы с вами знаем сотни плохих игроков, которые вполне счастливы. Они способны забыть, отключиться. Не таков Дженкинсон. В нем нет беспечности. Счастливым он стал бы только при полном воздержании. Понимаете, он – обалдуй.

– Кто?

– О-бал-дуй, – повторил мудрец. – Одно из тех незадачливых созданий, которые обалдели от самого высокого из видов спорта. Гольф съел их души, лишил их разума. Обалдуй – не такой, как мы с вами. Он туп. Он мрачен. Он не способен к битвам жизни. Например, Дженкинсона ожидало блестящее будущее в области сена и зерна, но гольф так воздействовал на него, что он упускал одну за другой самые лучшие возможности, и более расторопные коммерсанты его обходили. Насколько я понимаю, ему грозит банкротство, и скорое.

– Господи! – воскликнул молодой человек. – Надеюсь, я не стану обалдуем. Неужели нет никаких средств, кроме полного отказа?

Старейшина помолчал.

– Занятно, что вы об этом спросили, – сказал он наконец. – Как раз сегодня утром я вспомнил случай, когда обалдуй победил свою немочь. Конечно, благодаря любви. Чем дольше я живу, тем яснее вижу, что любовь побеждает все. Однако вам бы хотелось, конечно, выслушать историю с начала.

Молодой человек поспешно вскочил, как дичь, внезапно заметившая капкан.

– С удовольствием, – сказал он, – но я потеряю место у подставки.

– Данный обалдуй, – сказал старец, спокойно и крепко держа его за пуговицу, – был примерно ваших лет, и звали его Фердинандом Дибблом. Мы были хорошо знакомы. Именно ко мне…

– Может, в другой раз?

– …ко мне он пришел за сочувствием в час испытаний. Не постыжусь заметить, что, когда он выложил душу, в глазах его стояли слезы. Что до меня, сердце истекало кровью.

– Еще бы! Но я…

Старейшина мягко посадил его в кресло.

– Гольф, – сказал он, – великая тайна. Словно капризная богиня…

Молодой человек обмяк и сдался.

– Вы читали «Старого морехода»? – спросил он.

– Да, очень давно. А при чем тут он?

– Ах, не знаю, – ответил молодой человек, – просто пришло в голову.

– Гольф (повторил старейшина) – великая тайна. Словно капризная богиня, он исключительно глупо расточает свои дары. Мы постоянно видим, как крепкие, сильные мужчины пасуют перед заморышами, гиганты промышленности – перед младшими клерками. Люди, способные править империей, не могут справиться с маленьким мячом, что великолепно удается законченным кретинам. Странно, но это так. Трудно понять, почему Фердинанд Диббл не мог стать хорошим игроком. У него были сильные руки и верный глаз. Однако играл он ужасно. А как-то, в июне, я понял, что он к тому же обалдуй. Помогла мне в этом беседа на террасе.

Я сидел здесь, думая о том о сем, и вдруг заметил, что неподалеку, у клуба, Диббл разговаривает с какой-то девушкой. Кто это, я определить не мог, она стояла ко мне спиной. Скажу лишь, что на ней было белое платье. Когда они попрощались, Фердинанд медленно направился в мою сторону. Вид у него был печальный. Днем он проиграл Джимми Фовергилу, и я решил, что дело в этом. Вскоре выяснилось, что прав я лишь отчасти. Он сел рядом со мной и несколько минут мрачно смотрел в долину.

– Только что говорил с Барбарой Мэдвей, – наконец сообщил он.

– Вот как? – сказал я. – Очаровательная девушка.

– Она уезжает на лето в Марвис-Бэй.

– Наши места опустеют.

– Еще как! – возбудился он и замолчал снова. Наконец он глухо застонал. – Черт, как я ее люблю! – проговорил он сквозь зубы. – Господи Боже, как люблю!

Я не удивился, что он со мной откровенен. Почти все здешние молодые люди рано или поздно приносят мне свои тяготы.

Фердинанд отрешенно грыз ручку ниблика.

– Не могу, – сказал он наконец, – не могу попросить такого ангела, чтобы он, то есть она, вышла за меня замуж. Понимаете, всякий раз, когда я уже готов, я кому-нибудь проигрываю. И я теряюсь. Я нервничаю, бормочу, говорю глупости. Хотел бы я знать, кто придумал эту бесовскую игру. Взял бы его и задушил. Наверное, он давно умер. Ну, хоть попрыгал бы на могиле.

Именно тут я понял все, и сердце у меня сжалось. Истина вышла наружу. Фердинанд стал обалдуем.

– Ну-ну, дорогой мой! – сказал я, зная, что слова мои бессильны. – Справьтесь с этой слабостью.

– Не могу.

– Попробуйте!

Он снова погрыз ручку, потом сказал:

– Она просила меня приехать в Марвис-Бэй.

– Что ж, неплохо. Значит, ей нравится ваше общество.

– Да, но какой в этом прок? – Глаза его внезапно блеснули. – Вот если бы я победил хорошего игрока – хоть раз, хоть один раз! – я бы с ней объяснился. – Огонек угас. – Но куда мне!

Что тут скажешь? Я похлопал его по плечу, и вскоре он ушел. Я остался здесь, думая о нем, и вдруг из клуба вышла Барбара. Она тоже была печальна и озабочена, словно что-то ее гнетет.

– Хотелось вам, – спросила она, садясь в соседнее кресло, – дать кому-то по голове чем-нибудь тяжелым?

Я ответил, что это бывало, и спросил, кого она имеет в виду. Она поколебалась немного, но, видимо, решила исповедаться. Одна из радостей старости – то, что мне открывают душу прелестные созданья. Барбару я знал с детства, даже купал ее в те времена. Как-никак это связывает.

– Почему мужчины такие дураки?! – воскликнула она.

– Ты не сказала, кто навел тебя на эту суровую мысль. Я с ним знаком?

– Еще бы! Вы с ним только что разговаривали.

– Фердинанд Диббл? Значит, его ты хочешь стукнуть?

– Именно.

– А почему?

– Потому что он оболтус.

– Ты хочешь сказать «обалдуй»? – спросил я, удивляясь, как проникла она в его тайну.

– Нет, оболтус. Вы подумайте! Влюбился, а признаться не может. Я совершенно уверена, что он меня любит.

– Чутье тебя не подвело. Он говорил мне об этом.

– Почему же он мне не говорит? – вскричала пылкая девушка, швырнув камешек в подвернувшегося кузнечика. – Не могу же я на него вешаться, должен он хоть намекнуть.

– Ты разрешишь вкратце передать ему наш разговор?

– Ни в коем случае! Да я лучше умру, чем позволю ему подумать, что обезумела от любви и засылаю ходатаев!

Я ее понял.

– Тогда, боюсь, – серьезно сказал я, – что сделать нельзя ничего. Придется ждать и надеяться. Быть может, в будущем году Фердинанд обретет спокойствие, твердость, точность удара…

– О чем вы говорите?

– О том, что он не будет обалдуем.

– То есть оболтусом?

– То есть обалдуем. Это человек…

И я объяснил ей, какие препятствия мешают ему сказать о своей любви.

– В жизни не встречала такой чуши! – вскричала она. – Значит, он ждет, пока станет хорошо играть?

– Все не так просто, – печально ответил я. – Плохие игроки женятся, чувствуя, что нежная забота может им помочь. Но они толстокожи, а у Фердинанда – кожа тонкая. Он раним. Он глубок. Он позволил себе впасть в отчаяние. Одно из лучших свойств гольфа – то, что плохая игра приводит к смирению, предотвращая гордыню и кичливость, которые легко обрести на иных стезях. У Фердинанда смирение это зашло слишком далеко. Он пал духом. Он считает, что ничего не стоит и никому не нужен. Подумай, он счастлив, когда кэдди берет у него деньги, а не бросает их ему в лицо.

– Что ж, ничего не изменится?

Я немного помолчал.

– Жаль, – сказал я, – что ты не заманила его в Марвис-Бэй.

– Почему?

– Мне кажется, он мог бы там вылечиться. Он найдет там игроков, которых сможет победить. Когда я в последний раз был на этом курорте, поле для гольфа напоминало Саргассово море, где плавает всякий мусор. Я видел вещи, от которых поневоле задрожишь и отвернешься. Но, насколько я понял, он туда не едет.

– Едет.

– Вот как? От меня он это скрыл.

– Он сам не знал. И не знает, пока я не скажу ему пару слов.

И она твердым шагом пошла в клуб.

Верно сказано, что игроки бывают разные, от профессионалов и самых сильных любителей до шотландских профессоров. Казалось бы, ниже некуда, но это не так. Хуже всего играют именно в Марвис-Бэй.

Для Фердинанда, знавшего лишь клуб, где уровень достаточно высок, курорт был истинным сюрпризом. Отель кишел толстыми пожилыми людьми, которые, потратив молодость на обогащение, увлеклись игрой, где достигают мастерства только те, кто начал играть с колыбели и к тому же не разжирел. Здесь собрались чучела всех возможных видов. Один человек пытался обмануть свой мяч, глядя в сторону, а потом делая удар, когда тот утратит настороженность. Другой двигал клюшкой так, как будто бьет змей. Третий гладил мяч, словно кошку, четвертый щелкал по нему, как бичом, пятый томился перед каждым ударом, словно получил плохие вести, шестой как бы помешивал клюшкой суп. К концу первой недели Фердинанд был признанным чемпионом. Он прошел через этот зверинец, как пуля сквозь пирожное.

Сперва, еще не веря в успех, он сразился с тем, кто обманывал мяч, и победил. Потом, смелея все больше, он разбил наголову кошкоглада, змеебоя, щелкателя, печальника и супомешателя. Эти субъекты были лучшими из местных любителей. Прыти их остро завидовали восьмидесятилетние старцы и те, кто передвигался в кресле на колесиках. Словом, соперников у него не осталось. Через неделю он ощутил себя самодержцем, мало того – получил свою первую награду, оловянную кружку размером с дубовую кадку, и каждый день спешил к себе, чтобы посидеть над ней, словно мать над колыбелью.

Конечно, вы спросите, почему он не воспользовался переменой и не объяснился с Барбарой. Я скажу вам. Он не объяснялся с ней, потому что ее не было. В последний момент ее задержала болезнь одного из родителей, и она надеялась приехать недели через две. Несомненно, он мог использовать одно из ежедневных писем, но они целиком уходили на описание успехов. Как-никак не объясняться же в постскриптуме.

Тем самым он решил подождать ее приезда. Чем дольше ждать, тем лучше, поскольку каждое утро и каждый вечер прибавляли самоуважения. День ото дня, счастье маня, он становился важнее.

Однако над ним собирались темные тучи. Враги и завистники перешептывались за его спиной. Нет большей важности, чем та, которую обретает тихий, скромный человек. Фердинанд, собственно говоря, стал агрессивно важным. Он останавливал игру, чтобы дать сопернику совет. Щелкатель его не простил и прощать не собирался. Супомешатель, мешавший суп с той поры, как в шестьдесят четыре года записался на заочные курсы «Играем через две недели», обиделся, когда какой-то мальчишка сообщил ему, что бить надо мягко и неторопливо. Змеебой… но не буду утомлять вас подробностями. Достаточно сказать, что все невзлюбили Фердинанда и однажды после обеда собрались в холле, чтобы обсудить положение. Бурные жалобы завершил вопрос одного старичка:

– Да, но что мы можем сделать?

– То-то и оно, – вздохнул супомешатель. – Что делать?

Все печально закивали и покачали головой.

– Знаю! – воскликнул кошкоглад. Он был юристом с мрачным, но изощренным умом. – Знаю! У меня служит некий Парслоу, великолепный игрок. Я пошлю ему телеграмму. Пусть приедет и собьет с него спесь.

Все радостно одобрили этот план.

– А вы уверены, что он победит? – спросил осторожный змеебой. – У нас нет права на ошибку.

– Конечно, уверен, – отвечал юрист. – Джордж Парслоу как-то кончил раунд на девяносто четвертом ударе.

– Многое изменилось с тех пор, – опечалился старичок, – ах, многое, многое! В девяносто четвертом не было автомобилей, которые так и норовят тебя переехать…

Какая-то добрая душа увела его к яйцам всмятку, и остальные заговорщики вернулись к теме.

– На девяносто четвертом? – спросил недоверчивый супомешатель. – Считая каждый удар?

– Да, каждый.

– Не списывая короткие?

– Вот именно.

– Шлите телеграмму! – в один голос сказали собравшиеся.

Вечером кошкоглад обратился к Фердинанду вкрадчивым голосом юриста:

– А, Диббл! Вы-то мне и нужны. У меня есть молодой друг, Джордж Парслоу. Он скоро приедет. Обожает гольф! Не могли бы вы поиграть с ним? Он, знаете ли, новичок…

– С удовольствием, – отвечал Фердинанд.

– Он бы у вас поучился.

– Верно-верно.

– Тогда я вас познакомлю, как только он приедет.

– Очень рад.

Фердинанд был в прекрасном настроении, потому что Барбара написала, что приедет через два дня.

Фердинанд вставал рано и окунался до завтрака в море, что полезно для здоровья. В день Барбариного приезда он поднялся, надел серые брюки, нежно посмотрел на кружку и вышел на воздух. Утро было ясное, свежее, а сам он сиял изнутри и снаружи. Пересекая поле, чтобы пройти прямо к берегу, он весело насвистывал, повторяя в уме первые слова объяснения, ибо он твердо решил все проделать вечером, после обеда. Беззаботно шагая по мягкому дерну, он вдруг услышал крик: «Эй, впереди!», и через несколько секунд мимо, едва его не задев, пролетел мяч, который опустился в пятидесяти ярдах от него. Оглядевшись, он увидел, что к нему кто-то идет.

Расстояние до флажка было сто тридцать ярдов. Прибавьте пятьдесят, и вот вам сто восемьдесят. Таких ударов не бывало с основания курорта. Истинный игрок столь благороден, что, после недолгого страха, Фердинанд испытал восхищение. Он решил, что каким-то чудом один из его соперников сделал раз в жизни прекрасный удар. Мнение он переменил, когда неизвестный подошел поближе. Поскольку тот был ему неизвестен, он с неприязнью догадался, что с этим человеком ему предстоит играть.

– Простите, – сказал N. Он был высок, молод и поразительно красив. Глаза и усы у него были темные.

– Не за что, не за что, – ответил Фердинанд. – Э… вы всегда так играете?

– Обычно – получше, но сейчас я устал с дороги. Завтра матч с каким-то Дибблом, местным чемпионом.

– Это я, – скромно сказал Фердинанд.

– Вы? – Парслоу оглядел его. – Что ж, лучшему – победа.

Именно этого Фердинанд и боялся. Невесело кивнув, он поспешил к морю. Утро померкло. Солнце светило, но как-то бессмысленно, откуда-то взялся противный холодный ветер. Комплекс неполноценности ожил и приступил к делу.

Как печально, что миг, которого ты ждал с надеждой, оказался очень неприятным! Десять дней Барбара жила мечтой о том, как, выйдя из вагона, она увидит Фердинанда с огнем любви в глазах и словами той же любви на устах. Она не сомневалась, что он объяснится в первые пять минут, и смущало ее лишь то, что он может встать на колени тут же, на платформе.

– Вот и я! – весело крикнула она.

– Здрассь, – отвечал Фердинанд, криво улыбаясь.

Она окаменела. Откуда ей было знать, что все это вызвала злосчастная встреча с Парслоу? Естественно, она решила, что он ее разлюбил. Если бы он вел себя так раньше, она бы отнесла это на счет обалдуйства, но письма заверили ее, что здесь он идет от успеха к успеху.

– Я получила ваши письма, – сказала она, стараясь не сдаваться.

– Так я и думал, – отрешенно ответил он.

– Насколько я понимаю, вы творите чудеса.

– Да.

Они помолчали.

– Как доехали? – спросил он.

– Хорошо, – сказала Барбара.

Тон ее был холоден, сама она кипела от ярости. Теперь она все поняла. За десять дней его любовь исчезла. Он встретил другую девушку. Известно, как расторопен Амур на курортах, да еще летом. Зачем она его отпустила? Сожаления быстро сменились гневом, она заледенела, и Фердинанд, уже собравшийся поведать ей о своей беде, спрятался в раковину. По пути в отель он сказал, что день солнечный, с чем Барбара согласилась. Потом он сообщил, что на море красиво, а она согласилась и с этим. Он выразил надежду, что дождя не будет; она не возразила. И они надолго замолчали.

– Как тут мой дядя? – наконец спросила она.

Я забыл упомянуть, что кошкоглад приходился братом Барбариной матери.

– Дядя?

– Его фамилия Татл. Вы с ним встречались?

– Ну как же! Мы часто виделись. К нему приехал молодой человек, – прибавил Фердинанд, вспомнив свои беды, – некий Парслоу.

– Джордж Парслоу здесь? Как приятно!

– Вы с ним знакомы? – глухо спросил Фердинанд.

«Вот она, жизнь, – подумал он. – Только зазеваешься, только размечтаешься – бац! Джордж Парслоу».

– Конечно, – отвечала Барбара. – А вот и он.

Они как раз подъехали к отелю, на ступенях которого красовался ненавистный пришелец. Помраченному взору Фердинанда он напомнил греческого бога, и комплекс вырос до небес. Как можно состязаться в игре или в любви с этим киноактером и чемпионом?

– Джо-о-ордж! – воскликнула Барбара. – Привет.

– Привет, Барби!

Они оживленно заговорили. Ощутив, что он лишний, Фердинанд тихо ушел.

Парслоу обедал за одним столиком с дядей, а потом пошел с Барбарой в сад. Фердинанд провел час в бильярдной и удалился к себе. Даже лунный свет, игравший на кружке, не утешил его душу. Какое-то время он тренировался, загоняя мяч коротким ударом в гуттаперчевый стаканчик, потом лег, и сон его был тревожен.

Барбара проснулась поздно и позавтракала в номере. Спустившись вниз к полудню, она увидела, что никого нет. Обычно в такую погоду хотя бы часть приезжих закрывает окна и обсуждает в холле перспективы джутовой промышленности. Однако сейчас здесь сидел только старичок лет за восемьдесят со слуховой трубкой.

– Доброе утро, – сказала она, поскольку их вчера познакомили.

– Что? – переспросил он, ставя трубку в боевую позицию.

– Я сказала: «Доброе утро».

– А! Да, утро хорошее, очень хорошее. Если бы ровно в полдень мне не приносили молоко с булочкой, я был бы среди зрителей. Вот где я был бы, на поле. Сижу, жду булочку.

Тут ее принесли, и он, отставив орудие слуха, принялся за свой полдник.

– Смотрел бы матч, – заметил он.

– Какой матч?

Старичок углубился в молоко.

– Какой матч? – снова спросила Барбара.

– Что?

– Како-ой матч?!!

Старичок чуть не подавился булочкой.

– Собьет с него спесь, – сказал он.

– С кого?

– Да-да.

– С кого надо сбить спесь?

– А! С этого Диббла. Важный такой, надменный. Я-то заметил сразу, но никто слушать не хотел. Попомните мои слова, говорил я, он еще себя покажет. Надо его проучить. Ваш дядюшка вызвал Парслоу и подстроил матч. Диббл, – старичок закашлялся и отхлебнул молока, – Диббл не знает, что Парслоу – прекрасный игрок.

– Что? – вскричала Барбара.

Мир потемнел перед ней. Сквозь темный туман видела она старого негра, который пьет черное молоко. Теперь она все поняла, и сердце ее рванулось к несчастному.

– Спесь собьет, – бормотал старичок, и Барбара испытала к нему острое отвращение. Но Бог с ним, надо что-то делать. А что? Неизвестно.

– Ой! – закричала она в отчаянии.

– А? – отозвался старичок, берясь за трубку. Но Барбара уже ушла.

До поля она добежала быстро. У клуба она встретила супомешателя с клюшкой. Что-то подсказало ей, что на такое зрелище надо посмотреть, но она смотреть не стала. По-видимому, матч начался после завтрака и теперь достиг второй половины. Сбежав вниз по холму, она заметила вдалеке стайку зрителей и направилась к ним, но они исчезли, а она увидела Фердинанда, продвигавшегося к следующей подставке. Увидела она и дядю.

– Ну, как они? – задыхаясь, спросила она.

Мистер Татл был невесел. По-видимому, все шло не совсем так, как он хотел.

– У пятнадцатой – неплохо.

– Неплохо?

– Да. По-видимому, юный Парслоу не слишком хорош у лунки. Он делает короткий удар, как овца с глистами.

Из этих замечаний вы кое-что поняли, но я объясню еще. «Этого мало», – скажете вы, узнав об ошибках Парслоу, и будете правы. Была и другая причина: с самого начала Фердинанд играл блистательно. Никогда еще не делал он таких ударов и таких подсечек.

Что до ударов, обычно ему мешали скованность и преувеличенная осторожность. Что до подсечек, он редко достигал искомой точности, поскольку мотал головой, словно лев в джунглях, прямо перед тем, как клюшка касалась мяча. Сегодня им овладела беспечная свобода. Он сам удивлялся, но не радовался. Холодность Барбары и ее обращение с Парслоу довели его до состояния, в котором не радует ничто. И вдруг он понял, почему так хорошо играет. Именно потому, что нет волнения и восторга. Можно сказать, с горя.

Как многие посредственные игроки, он слишком много думал. Он штудировал ученые труды и держал в уме все возможные ошибки. Он помнил, от чего предостерегают Тэйлор, Вардон, Рэй или Брейд. В результате он мешкал и топтался, пока стыд не побуждал его к действию, а потом совершал известные ему ошибки. Скажем, он резко поднимал голову, как на таблице, прилагаемой к списку «Обычные ошибки начинающих». Сегодня, с разбитым сердцем, он вообще не думал, а потому играл рассеянно, беспечно – и очень хорошо.

Джордж немного устал. Ему сказали, что этот Диббл никуда не годится, а он побеждал буквально на каждом шагу. Да, один раз ему пришлось сделать шесть ударов, другой семь, но это ничего не меняло. Гордому Парслоу удавалось только держаться на уровне.

Однако играл он хорошо и выиграл бы следующую лунку, если бы не то, что ему не давался короткий удар. Из-за того же свойства он сыграл вничью на семнадцатой, достигнув газона только с четвертого удара. Но потом Фердинанд загнал мяч с дистанции в семь ярдов, совершив пять ударов за раунд.

Барбара смотрела на них, и сердце ее быстро билось. Она подходила все ближе, словно ее притягивал магнит. Фердинанд готовился к удару. Она затаила дыхание, затаил и он. Затаили и зрители, не говоря о Парслоу. Настал важнейший миг – и кончился тем, что мяч пролетел всего тридцать ярдов. Фердинанд ударил по нему сверху.

Джордж Парслоу улыбнулся. Теперь, думал он, он сделает удар из ударов. С бесконечной осторожностью занес он клюшку…

– Интересно… – произнес звонкий девичий голос. Парслоу застыл на месте. Клюшка опустилась. Мяч откатился в густую траву.

– Простите? – сказал Парслоу.

– Это вы простите! – сказала Барбара. – Я вам помешала.

– Да, немного. Самую чуточку. Но вам что-то интересно. Что именно?

– Мне интересно, – отвечала она, – почему клюшка называется клюшкой.

Парслоу судорожно сглотнул раза два. Кроме того, он заморгал.

– Боюсь, прямо так и не скажешь, – ответил он, – но я посмотрю в энциклопедии при малейшей возможности.

– Спасибо вам большое!

– Не за что. Рад служить. Если вы соберетесь спросить, почему газон называется газоном, я отвечу: «Потому что на нем растет трава».

Говоря это, Парслоу искал глазами мяч и нашел его в кусте, который я, не будучи ботаником, назвать не смогу. Скажу лишь, что он был плотен, как шар, и исключительно цепко охватил клюшку. Тем самым первого удара не было, от второго мяч сдвинулся, от третьего – еще немного. Вложив все силы в четвертый, Джордж не добился ничего. Пятый пришелся в нескольких дюймах от Фердинандова мяча. Он поднял его и отбросил в заросли, словно что-то ядовитое.

– Победа ваша, – проговорил Джордж.

Фердинанд сидел у сверкающего моря. Он убежал сразу после этих горьких слов. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Они были разные. Сперва он обрадовался победе, потом припомнил, что она ему не нужна, поскольку Барбара любит другого.

– Мистер Диббл! – услышал он.

Он поднял голову. Она стояла рядом. Он встал.

– Да?

Они помолчали.

– Солнце красиво играет на воде, – сказала Барбара. Он застонал. Это уж слишком.

– Оставьте меня в покое, – сказал он. – Идите к своему Парслоу. Как-никак вы с ним гуляли у этой самой воды.

– А почему мне с ним не гулять? – осведомилась она.

– Я никогда не говорил, – ответил честный Фердинанд, – что вы не должны гулять с ним. Я просто сказал, что вы с ним гуляли.

– А что такого? Мы старые друзья.

Фердинанд опять застонал:

– Вот именно! Так я и думал. Старые друзья. Наверное, играли вместе в детстве.

– Нет, мы знакомы лет пять. Но он женится на моей подруге.

Фердинанд странно вскрикнул:

– Женится?

– Да. Через месяц.

– Минуточку. – Фердинанд наморщил лоб, поскольку напряженно думал. – Если он женится, он не влюблен в вас.

– Конечно.

– И вы в него не влюблены?

– Ни капельки.

– Тогда, черт побери, как насчет этого?

– Что-что?

– Вы меня любите?

– Да.

– И мы поженимся?

– Конечно.

– Моя дорогая! – закричал Фердинанд.

– Одно меня немного смущает, – задумчиво сказал он, когда они гуляли по благоуханному лугу, под пение птиц, исполнявших свадебный марш.

– Что именно?

– Понимаешь, я открыл тайну гольфа. Ты не добьешься успеха, пока не станешь так несчастен, что тебе на все наплевать. Возьмем подсечку. Если тебе очень плохо, тебе все равно, что с мячом, и ты не поднимешь голову. Горе автоматически исключает слишком сильные удары. Посмотри на чемпионов. Они все мрачные.

– Да, вроде бы.

– Вот видишь!

– Но они почти все шотландцы, – возразила Барбара.

– Не важно. Все равно я прав. А главное, всю дальнейшую жизнь я буду так счастлив, что гандикап у меня останется около тридцати.

Барбара нежно сжала его руку.

– Не горюй, мой дорогой, – сказала она. – Все будет хорошо. Когда мы поженимся, я найду столько способов сердить тебя, что ты выиграешь любительский чемпионат.

– Найдешь? – переспросил он. – Правда?

– Еще бы!

– Ты ангел, – сказал он и обнял ее двумя руками, как обнимают клюшку.

БОЛЬШАЯ ИГРА

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Летний день клонился к закату. Длинные тени каштанов уже ложились на террасу гольф-клуба, а пчелы, задержавшиеся к этому часу на цветочных клумбах, походили на усталых бизнесменов, готовых, наконец, отложить работу и отправиться в ресторан, а после в театр. Старейшина клуба приподнялся в своем любимом кресле, посмотрел на часы и зевнул.

В ту же минуту из-за холма, со стороны восемнадцатой лунки, донеслись пронзительные крики – видимо, подошел к концу какой-то затянувшийся матч. Шум голосов приблизился, и на холме показалась небольшая компания. Возглавляли ее двое – оба невысокие и коренастые. Первый выглядел довольным, второй – расстроенным. Их сопровождали друзья и болельщики, один из которых, улыбающийся молодой человек, зашел на террасу, где сидел старейшина.

– Что за шум? – поинтересовался тот.

Юноша опустился в кресло и закурил.

– Перкинс и Бростер, – ответил он, – шли вровень после семнадцатой лунки и решили поднять ставки до пятидесяти фунтов. Оба добрались до грина в семь ударов, и Перкинсу всего-то нужно было попасть в лунку с полуметра, чтобы свести матч к ничьей. А он возьми да и промахнись. Эти двое играют по-крупному.

– Занятно, – произнес старейшина, – большие ставки обычно делают те, на чью игру невозможно смотреть без содрогания. Чем выше мастерство игрока, тем меньше он ставит на кон. Только самым никчемным гольфистам свойственно подогревать интерес к игре большими деньгами. Однако я не назвал бы пятьдесят фунтов такой уж серьезной суммой для Перкинса и Бростера, ведь оба они довольно обеспеченные люди. Вот если вам угодно послушать…

Челюсть молодого человека слегка отвисла.

– Ой, надо же, я и не думал, что уже так поздно, – залепетал он, – мне нужно…

– …о действительно крупной ставке…

– Я обещал…

– …я с удовольствием расскажу, – закончил старейшина.

– Погодите, – угрюмо сказал юноша, – это не о том, как двое влюбляются в одну девушку и играют матч, чтобы решить, кому она достанется? Если так, то…

– Ставка, о которой я говорю, – ответил старейшина, – гораздо больше и значительнее, чем любовь женщины. Итак?

– Ладно, – сдался его собеседник, – давайте уж.

– Как известно, не в деньгах счастье, – начал старейшина, – пример тому – Бредбери Фишер, герой моей истории. У него, одного из самых известных нуворишей Америки, было две печали: отсутствие прогресса в игре и неодобрительное отношение жены к реликвиям гольфа из его коллекции. Однажды, увидев, как он любуется брюками, в которых Френсис Уйме победил Вардона и Рея в исторической переигровке[28] на Открытом национальном чемпионате, жена спросила, не лучше ли коллекционировать что-нибудь стоящее, вроде старых мастеров или прижизненных изданий.

Подумать только, «стоящее»! Бредбери простил ее, потому что любил, но обиду забыть не смог.

Как и многие из тех, кто пристрастился к гольфу в зрелом возрасте, понапрасну растратив молодость на коммерческие устремления, Бредбери Фишер был предан игре всей душой. Хоть он изредка и наведывался на Уолл-стрит, чтобы отнять миллион-другой у мелких инвесторов, главное место в его жизни занимали гольф и коллекция. Он начал собирать ее, как только увлекся гольфом, и очень ею дорожил. Воспоминания о том, что жена не позволила ему приобрести запонку Д.Г. Тейлора[29] за какие-то несколько сотен фунтов, камнем лежали у него на душе.

Эта неприятность постигла Бредбери в Лондоне. Сейчас он возвращался в Нью-Йорк, а жена еще ненадолго осталась в Англии. Всю дорогу Бредбери был угрюм и печален, а во время корабельного концерта, куда его занесла нелегкая, даже высказал стюарду, что если у самозваной певицы, только что исполнившей «Мой домик на Диком Западе», хватит наглости выйти на бис, пусть она свернет себе шею на какой-нибудь высокой ноте.

Таково было настроение Бредбери Фишера, когда он пересекал океан, таким оно осталось и по возвращении домой в Голденвиль, что на Лонг-Айленде. Задумчиво сидел он с послеобеденной сигарой в версальской гостиной, когда вошел Близзард, английский дворецкий, и сообщил, что мистер Глэдстон Ботт желает переговорить с ним по телефону.

– Ботт? Пусть проваливает, – ответил Бредбери.

– Очень хорошо, сэр.

– Нет, лучше я сам с ним разберусь. – Бредбери подошел к аппарату. – Алло, – резко бросил он в трубку.

Не нравился ему этот Ботт. Бывают люди, которым словно судьбой начертано всю жизнь оставаться соперниками. Так было с Бредбери Фишером и Д. Глэдстоном Боттом. Они родились в одном городишке с разницей в несколько дней, почти одновременно переехали в Нью-Йорк и с тех пор шли ноздря в ноздрю. Фишер на два дня раньше Ботта заработал первый миллион, зато первому разводу Ботта газетчики уделили на пару абзацев больше внимания, чем разводу Фишера.

В знаменитой тюрьме Синг-Синг, где каждый из них провел несколько счастливых лет молодости, они на равных сражались за блага, которые предлагало это заведение. Фишер застолбил за собой место кетчера в бейсбольной команде, а Ботт обскакал Фишера, когда хору понадобился тенор. Ботта выбрали для участия в состязании ораторов Синг-Синг и Оберна[30], зато Фишеру в последний момент удалось попасть в команду кроссвордистов, в то время как Ботт остался в запасе.

Одновременно они начали играть в гольф, и их результаты всегда были близки. Неудивительно, что Фишер и Ботт недолюбливали друг друга.

– Привет, – ответил Глэдстон Ботт. – Вернулся? Послушай, Фишер. Есть у меня одна интересная вещица. Думаю, подойдет для твоей коллекции.

Бредбери Фишер смягчился. Ботт был ему неприятен, однако это еще не повод отказываться от сделки. Ботт, конечно, ни в чем не разбирается, но вдруг ему посчастливилось наткнуться на что-нибудь ценное. Бредбери с облегчением подумал, что жена сейчас за три тысячи миль от дома и ее всевидящее око не следит за каждым его шагом.

– Я только что вернулся с юга, – продолжил Ботт, – привез детскую клюшку Бобби Джонса[31]. Именно ей он первый раз в жизни играл в чемпионате Атланты, штат Джорджия, среди юниоров, у которых прорезались еще не все зубы.

Бредбери ахнул. До него доходили слухи о существовании такого сокровища, но он им не верил.

– А это точно, – спросил он, – ты уверен, что она подлинная?

– У меня письменные ручательства мистера Джонса, миссис Джонс и няни.

– Сколько, Ботт, старина? – запинаясь, произнес Бредбери, – сколько ты хочешь за клюшку, Глэдстон, дружище? Я дам сто тысяч долларов.

– Ха!

– Пятьсот тысяч.

– Ха-ха!

– Миллион.

– Ха-ха-ха!

– Два миллиона.

– Ха-ха-ха-ха!

Бредбери Фишера словно поджаривали на сковороде. Лицо искажала гримаса. В душе с быстротой молнии сменялись ярость, отчаяние, ненависть, злость, боль, досада и возмущение. Однако когда он снова заговорил, голос был вкрадчивым и любезным.

– Глэдди, старичок, – сказал он, – мы столько лет с тобой дружим.

– Нет, не дружим, – ответил Глэдстон Ботт.

– Дружим-дружим.

– Ничего подобного.

– Пусть так, а что скажешь на два миллиона пятьсот?

– Держи карман. Послушай, тебе и впрямь так нужна эта клюшка?

– Нужна, Ботти, старикашечка, очень нужна.

– Так вот. Меняю ее на Близзарда.

– На Близзарда? – с дрожью в голосе переспросил Фишер.

– На Близзарда.

Пожалуй, до сих пор из повествования о двух миллионерах можно было заключить, что никто из них ни в чем не превосходил соперника. Однако это не так. Вообще говоря, чем бы ни похвастался один, у другого всегда находилось что-нибудь равноценное. Лишь в одном преимущество Бредбери Фишера не вызывало сомнений – у него был лучший на всем Лонг-Айленде английский дворецкий.

Близзард был бесподобен. К сожалению, в наши дни английские дворецкие все меньше и меньше соответствуют овеянному легендами образу, созданному их предшественниками. Современный дворецкий так и норовит оказаться стройным молодым человеком в прекрасной физической форме, которого легко принять за члена семьи. Близзард же принадлежал к старой доброй школе; прежде чем попасть к Фишерам, он пятнадцать лет прослужил у графа и, судя по виду, за эти годы и дня не прожил без пинты портвейна. Аромат портвейна, выпученные глаза и три подбородка – в этом был весь Близзард. У него были ноги колесом, а при ходьбе нижняя часть жилета выступала, словно авангард в королевском параде.

Сознание, что Ботт страстно желает заполучить Близзарда, давно согревало Бредбери душу. Однако никогда раньше Ботт не выражал свои чувства открыто.

– На Близзарда? – прошептал Фишер.

– На Близзарда, – твердо ответил Ботт, – у жены на следующей неделе день рождения, и я как раз подбираю подарок.

Бредбери Фишер содрогнулся, ноги стали как ватные. На лбу выступили капельки пота. Слишком уж велико было искушение.

– Может, возьмешь три миллиона… или четыре… или что-нибудь вроде того?

– Нет. Мне нужен Близзард.

Бредбери вытер платком взмокший лоб.

– Твоя взяла, – еле слышно сказал он.

Тем же вечером прибыла детская клюшка Джонса. Несколько часов Бредбери Фишер любовался ею с чистой радостью коллекционера, которому удалось заполучить настоящее сокровище, потом мало-помалу начал понимать, что натворил.

Он задумался о жене и о том, что она скажет, когда все узнает. Близзард был гордостью и отрадой миссис Фишер. Ей, подобно поэту, не доводилось лелеять лани нежной[32], но случись такое, она не привязалась бы к этой самой лани больше, чем к Близзарду. Даже сейчас мысли ее нет-нет да и возвращались к оставленному дома любимцу. Вот и сегодня Бредбери обнаружил, что в его отсутствие пришли три телеграммы.

Первая вопрошала:

Как Близзард? Жду ответа.

Вторая:

Как радикулит Близзарда? Жду ответа.

Третья:

Икота Близзарда. Как она? Попробуй «Тонизирующий бальзам доктора Мерфи». Все рекомендуют. Три раза день после еды. Принимать неделю. Сообщи результат.

Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять: если, возвратившись домой, она узнает, что Бредбери обменял Близзарда на детскую клюшку для гольфа, развода не миновать. Любой суд присяжных в Америке единогласно примет решение в ее пользу. Первая жена получила развод по гораздо более пустяковому поводу. Да и вторая, и третья, и четвертая. А ведь эту жену Бредбери любил. Было в его жизни время, когда, потеряв жену, он относился к этому философски, зная, что при желании легко найдет другую. Однако с возрастом появляются постоянные привычки, и Бредбери уже не мыслил себя без нынешней спутницы жизни.

Итак, что делать? Что же, черт возьми, делать-то?

Положение безвыходное. Ничто, кроме Близзарда, не удовлетворит алчность завистливого Ботта. Но и о том, чтобы расстаться с клюшкой, подержав ее в руках, и речи быть не могло.

Всю ночь он беспокойно ворочался в кровати (эпохи Людовика XV), и вот, уже под утро, у него созрел грандиозный план.

На следующий день Бредбери отправился в гольф-клуб, где ему сообщили, что Ботт играет со своим знакомым, тоже миллионером. Ждать пришлось недолго, Ботт скоро появился.

– Эй, – сказал Глэдстон Ботт, как всегда не поздоровавшись. – Когда, наконец, я увижу своего дворецкого?

– В самое ближайшее время, – ответил Бредбери.

– Я ждал его вчера.

– Скоро получишь.

– Чем его кормить? – поинтересовался Ботт.

– Да тем же, что ешь сам. Когда жарко, добавляй серу в портвейн. Расскажи лучше, как сыграл?

– Проиграл. Чертовски не везло.

Глаза Бредбери Фишера засверкали. Пробил его час.

– Не везло? Скажешь тоже, «не везло». Везение тут ни при чем. Ты вечно жалуешься на удачу. Может, ты просто чертовски плохо играешь?

– Что?!

– Ты никогда не сможешь играть в гольф, если не освоишь азы. Вспомни, как ты бьешь по мячу.

– Ну и как же я бью по мячу?

– А так – ты все делаешь неправильно. При правильном замахе клюшка отводится назад, а вес тела плавно переносится на правую пятку и подушечки пальцев левой ноги. Однако как ни работай над техникой, все равно ничего не выйдет, если не перестанешь вертеть головой во время удара, потому что нужно смотреть на мяч.

– Эй!

– Очевидно, что при замахе нельзя делать резких движений, так как это приводит к потере равновесия. Ты должен понять, что совершенно необходимо…

– Эй! – прервал его Глэдстон Ботт.

Он был потрясен до глубины души. Ботт мог часами выслушивать подобные рассуждения от профессионалов или знакомых игроков с нулевым гандикапом. Гандикап Бредбери Фишера равнялся двадцати четырем, и Ботт свято верил, что может разделать Фишера под орех в любое время дня и ночи.

– С чего ты взял, – с жаром спросил он, – что можешь учить меня гольфу?

Бредбери Фишер усмехнулся про себя. Все шло в точности по его коварному плану.

– Друг мой, – ответил он, – я просто хотел помочь.

– Каков нахал! Да я разнесу тебя в пух и прах – только дай.

– Легко сказать.

– Я тебя дважды обыграл за неделю до твоего отъезда в Англию.

– Конечно, кто же станет играть в полную силу, когда на кону лишь несколько тысяч долларов. Ты не посмеешь сыграть со мной на что-нибудь стоящее.

– Когда угодно и на что угодно.

– Прекрасно. Сыграем на Близзарда?

– А ты что поставишь?

– Все равно. Пара железных дорог подойдет?

– Лучше три.

– Договорились.

– Как насчет следующей пятницы?

– Отлично, – ответил Бредбери Фишер.

Ему казалось, что все неприятности позади. Как и все гольфисты с гандикапом двадцать четыре, он ничуть не сомневался, что легко одолеет любого игрока своего уровня. А уж от Глэдстона Ботта он не оставит и мокрого места – стоит лишь заманить его на поле.

Однако когда наступило утро судьбоносного матча, Бредбери Фишер неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке. Слабаком он никогда не был. Его хладнокровие в ответственные минуты давно стало легендой на Уолл-стрит. Во время известных событий, когда Б. и Г., объединившись, напали на В. и Д., и Фишеру, чтобы не упустить из рук Л. и М., пришлось скупать акции С. и Т., он и бровью не повел. А вот сейчас, за завтраком, пытаясь подцепить вилкой кусок бекона, он дважды промахнулся мимо тарелки, а на третий раз чуть не проткнул себе щеку. Один вид Близзарда – такого спокойного, такого уверенного, во всех отношениях превосходнейшего дворецкого, – окончательно лишил Бредбери присутствия духа.

– Я сегодня сам не свой, Близзард, – сказал он, натужно улыбнувшись.

– Да, сэр. Вы действительно выглядите обеспокоенным.

– Точно. Играю сегодня в гольф – очень важный матч.

– В самом деле, сэр?

– Надо взять себя в руки, Близзард.

– Да, сэр. Если позволите, осмелюсь дать совет: во время игры постарайтесь ровно держать голову и смотреть прямо на мяч.

– Обязательно, Близзард, обязательно, – ответил Бредбери Фишер, расчувствовавшись. – Спасибо за совет, Близзард.

– Не за что, сэр.

– Как спина, Близзард?

– Немного лучше. Благодарю вас, сэр.

– А икота?

– В последнее время отмечается небольшое, быть может, временное, облегчение, сэр.

– Хорошо, – сказал Бредбери Фишер.

Твердым шагом он вышел из комнаты и направился в библиотеку – немного почитать Джеймса Брейда[33], а именно замечательную главу об игре в ветреную погоду. Утро выдалось ясным и солнечным, но лучше быть готовым к неожиданностям. Затем с чувством выполненного долга Бредбери Фишер велел подать машину и отправился в клуб.

Глэдстон Ботт с двумя кэдди уже дожидался его. Соперники обменялись приветствиями, и Ботт, которому выпал жребий начинать игру, отправился выполнять первый удар.

Среди гольфистов с гандикапом двадцать четыре существует великое множество разновидностей, не все из которых до конца изучены наукой, однако в самом широком смысле выделяются два типа – безрассудные и осторожные. Первые бесстрашно стараются сыграть любую лунку одним блестящим ударом. Другие раз за разом предпочитают довольствоваться скромной девяткой. Глэдстон Ботт был из когорты осторожных. Он потоптался на месте, будто курица на заднем дворе, а потом несильным ударом послал мяч на семьдесят метров точно вдоль фервея. Затем настал черед Бредбери Фишера.

Вообще-то Бредбери Фишер всегда предпочитал рискованную манеру игры. Как правило, при замахе он отрывал от земли левую ногу, сильно отклонялся назад, перенося вес на правую, затем резко подавался вперед и яростно рассекал воздух клюшкой в надежде попасть по мячу. Временами такая техника приводила к успеху, хотя ее очевидным недостатком была некоторая ненадежность. Во всем клубе только Бредбери Фишеру да местному чемпиону когда-либо удавалось попасть на грин второго поля всего одним ударом. С другой стороны, только Бредбери Фишер сумел однажды послать мяч со стартовой отметки одиннадцатого поля прямиком к шестнадцатой лунке.

Однако в этот день из-за чрезвычайной важности матча в нем произошли чудесные перемены. Твердо стоя на обеих ногах, он колдовал над мячом, будто боялся его сломать. Замах Бредбери походил на замах Глэдстона Ботта, и мяч тоже пролетел семьдесят метров по красивой аккуратной дуге. Ботт ответил ударом метров на восемьдесят. Бредбери не отставал. Так, медленно прокладывая путь через поле, они добрались до грина, где Бредбери, ловко орудуя паттером, поразил цель третьим ударом, и счет остался ничейным.

Вторая лунка была точной копией первой, а третья и четвертая – второй. Однако на грине пятого поля ветер удачи переменился. Чтобы выиграть лунку, Глэдстону Ботту нужно было попасть метров с шести. Как и во всех предыдущих розыгрышах, его удар был направлен куда угодно, только не к лунке. Но мяч подпрыгнул на неприметном бугорке, ушел на пару метров влево, снова наткнулся на бугорок, отклонился вправо, затем отскочил от сучка и опять покатился налево и вскоре затрепетал в лунке.

– Один – ноль, – объявил Ботт, – ну и хитрые же тут поля. Такой рельеф, что смотри в оба.

На шестой лунке Ботт готовился выполнить удар с границы грина, как вдруг где-то неподалеку пронзительно заревел осел. Ботт вздрогнул от неожиданности и непроизвольным движением руки, державшей клюшку, послал мяч точно в цель.

– Отлично, – сказал Глэдстон Ботт.

Седьмая лунка была короткой, но путь к ней стерегли две большие ловушки, между которыми пролегала узкая полоска дерна. Удару Глэдстона Ботта не хватило силы, но мяч прошел по самому краю оврага, затем повернул в сторону грина, набрал скорость, удачно скатившись с какого-то взгорка, и мгновением позже упал в лунку.

– Уф, чуть не промахнулся, – вздохнул Глэдстон Ботт с облегчением.

В глазах Бредбери Фишера все плыло и плясало. Ничего подобного он не ожидал. Если так пойдет дальше, то, чего доброго, лунки, словно стая голодных собак, сами начнут охотиться за мячами Ботта по всему полю.

– Три – ноль, – подвел итог Глэдстон Ботт.

Бредбери Фишер стиснул зубы и попробовал успокоиться. Положение стало критическим. Он понял, что совершил ошибку, сделав ставку на аккуратную игру. Он не был рожден расчетливым гольфистом, и ему не пристало вести себя словно ожившая иллюстрация из книги Вардона, при замахе отводить клюшку как можно дальше назад, вести головку параллельно земле, прижимать правый локоть к боку, прежде чем плавным движением поднять клюшку по правильной дуге, вовремя поворачивать корпус и отслеживать переворот кистей и движения бедер, то есть делать все, как и рекомендуется в учебнике.

Все это чепуха! Может, все это и хорошо, но не для него. В гольфе Бредбери всегда считал себя отчаянным рубакой, готовым очертя голову броситься вперед и смести все на своем пути. И только сметая все на своем пути так, как никогда еще не сметал, мог он надеяться на восстановление утраченных позиций.

Успех отнюдь не вскружил голову Глэдстону Ботту. Его драйв на восьмом поле был по-прежнему короток и точен. Однако теперь Бредбери Фишер и не думал никому подражать. На семи предыдущих лунках он подавлял инстинкты, но уж теперь вложил в удар всю накопившуюся за время воздержания страсть.

Секунду-другую он неподвижно стоял на одной ноге, будто аист, затем что-то со свистом рассекло воздух, и раздался щелчок. Мяч устремился прямо по курсу, перелетел через все ловушки, ударился о землю и остановился в двадцати метрах от грина.

Бредбери зловеще улыбнулся и расправил плечи. Глэдстону Ботту понадобится никак не меньше семи ударов. Сам же Бредбери в худшем случае уложится в пять.

– Три – один, – сказал он несколько минут спустя, и Глэдстон Ботт угрюмо кивнул в знак согласия.

Бредбери Фишеру нечасто удавалось остаться на фервее два раза подряд, однако день выдался необычный. После драйва на девятом поле мяч пролетел двести сорок метров, и не просто так, а в верном направлении.

– Три – два, – объявил Бредбери Фишер, и Ботт кивнул еще более угрюмо.

Что может обескуражить больше постоянного проигрыша в длине драйва? А уж если драйв соперника длиннее твоего на сто семьдесят метров, да еще и два раза кряду, поневоле призадумаешься. Глэдстон Ботт тоже был не железный. С тяжелым сердцем наблюдал он, как Фишер готовится к первому удару на десятом поле. Когда же мяч, пущенный, как из пращи, снова полетел прямо, Ботт почувствовал слабость. В первый раз он потерял присутствие духа и срезал удар. Мяч закатился в высокую траву, и после трех бесплодных попыток выбить его нибликом Ботт сдался, и в матче снова наступило равновесие.

На одиннадцатой Бредбери Фишер тоже сорвал удар. Мяч, хотя и пошел прямо, остановился всего в полуметре от старта. С огромным трудом Бредбери уложился в восемь ударов и сохранил ничью.

Двенадцатая лунка снова была короткой. Окрыленный успехом, Бредбери не смог совладать с беспечностью и ударил слишком сильно. Мяч улетел далеко за грин, и противник вновь оказался впереди.

Тринадцатую и четырнадцатую лунки они прошли вровень, но пятнадцатую красивым длинным ударом выиграл Бредбери, – и счет опять сравнялся.

Готовясь к удару на шестнадцатой лунке, Бредбери Фишер воображал, что теперь все в его власти. На тринадцатой и четырнадцатой у Бредбери дрогнула рука, но на пятнадцатой его драйв вновь вернулся во всем великолепии. Бредбери ничуть не сомневался, что так оно и продолжится. Он отчетливо помнил великолепный последний удар и теперь приготовился в точности повторить его. Самое важное – поглубже вдохнуть во время замаха и задержать дыхание до соприкосновения клюшки с мячом. Кроме того, глаза можно закрывать только после того, как опустится клюшка. Свои секреты есть у всех великих гольфистов – в этом состоял секрет Бредбери Фишера.

Повторив про себя эти правила, Бредбери приготовился нанести по мячу удар, какому позавидовал бы сам Эдвард Блэквелл[34] в расцвете сил. Он вдохнул и, набрав полные легкие воздуха, откинулся назад на своей мощной правой ноге. Затем стиснул зубы и вложил в удар всю душу.

Когда Бредбери открыл глаза, его взгляду представилась страшная картина. То ли он слишком рано зажмурился, то ли выдохнул слишком резко, но мяч, который должен был лететь точно на юг, со страшной скоростью направлялся на юго-юго-восток к самым неприглядным зарослям кустарника из тех, что когда-либо попадались Бредбери Фишеру, а уж их-то он в своей жизни повидал немало.

Оставив Глэдстона Ботта изображать восьмидесятилетнего калеку, катающего орехи зубочисткой, Бредбери Фишер в сопровождении кэдди отправился в джунгли на поиски мяча.

Надежда не вполне оставила его. Несмотря на неверное направление, удар был вовсе не так уж плох, ведь при удачном раскладе на грин все же можно будет выбраться одним ударом. И только когда Бредбери добрался до места, его сердце екнуло. Мяч лежал глубоко в траве. Над ним – густой кустарник, за ним – камень, за камнем – дерево – и никакой возможности как следует замахнуться. Бредбери горько улыбнулся. По иронии судьбы чуть поодаль находился прекрасный островок гладкого дерна, откуда он с удовольствием выполнил бы второй удар.

Бредбери кинул печальный взгляд в сторону Ботта. Однако того не было видно за кустами. И тут ему в голову пришла шальная мысль. «А что, если?..» – подумал он.

Недаром Бредбери Фишер тридцать лет провел на Уоллстрит.

В этот миг он вспомнил, что не один. Рядом стоял кэдди.

Бредбери пригляделся к своему помощнику, на которого до этой минуты не обращал внимания. Кустистые брови, усы, как у моржа, немолод, лет за сорок. Чутье подсказывало Бредбери, что кэдди – свой человек. Он немного походил на Спайка Хаггинса, вора-медвежатника, с которым Бредбери сидел в Синг-Синг. Ему подумалось, что кэдди умеет держать язык за зубами и на него можно положиться. Будь кэдди каким-нибудь болтливым мальчишкой, риск был бы слишком велик.

– Кэдди, – окликнул Бредбери Фишер.

– Да, сэр? – отозвался кэдди.

– Платят-то здесь небось мало?

– Верно, сэр.

– Хочешь пятьдесят долларов?

– Я предпочел бы сотню, сэр.

– Да, конечно, сотню.

Бредбери вытащил из кармана пачку банкнот и выбрал сто долларов. Затем, наклонившись, поднял мяч и поместил его на благословенный островок. Кэдди понимающе склонил голову.

– Неужели ты выбрался оттуда одним ударом? – воскликнул Глэдстон Ботт несколькими мгновениями позже. – Одним?!

– Очень удачный удар получился.

– Точно не шесть очень удачных ударов?

– Мяч хорошо упал, прямо на открытое место.

– Ну-ну! – покачал головой Глэдстон Ботт.

– Что ж, у меня всего четыре удара.

– Четыре – пять, – буркнул Глэдстон Ботт.

– Осталось две лунки, – бодро сказал Бредбери.

Бредбери Фишер с легким сердцем приготовился к первому удару на семнадцатом поле. Матч практически выигран, думал он. Секрет гольфа в том, чтобы преодолевать препятствия без лишних ударов. Оказалось, что главное в этом деле – найти благоразумного, придерживающегося самых широких взглядов кэдди. Бредбери ничуть не расстроился, когда мяч после его удара ушел в густую траву, но для виду выругался:

– Ах, чтоб тебя!

– Не переживай, – сказал Глэдстон Ботт, – наверняка кто-нибудь обронил там резиновый коврик, и мяч, конечно же, угодил прямо на него.

В словах Ботта послышались язвительные нотки, и это не понравилось Бредбери. С другой стороны, Глэдстон Ботт ему вообще не нравился, и что с того? Он отправился к мячу и обнаружил его под кустом.

– Кэдди, – окликнул Бредбери Фишер.

– Сэр? – отозвался кэдди.

– Сотня?

– Сто пятьдесят, сэр.

– Сто пятьдесят, – согласился Бредбери Фишер.

Глэдстон Ботт еще возился на фервее, а Бредбери уже выбрался на грин.

– Сколько? – спросил Ботт, добравшись наконец до грина.

– Пока два, а у тебя?

– Бью седьмой.

– Так. Допустим, ты уложишься в два удара, что маловероятно, тогда у меня в запасе шесть, чтобы выиграть лунку и матч.

Минуту спустя Бредбери Фишер достал свой мяч из лунки. Он нежился на солнце, и душа его пела от счастья. Все вокруг сверкало новыми красками. Никогда еще птичьи трели не звучали так чудесно. Деревья и поля исполнились очарования, какого он прежде не встречал. Даже Глэдстон Ботт выглядел почти сносно.

– Отличный матч, – довольно сказал Бредбери, – выигранный в честной борьбе. Поначалу я даже думал, что ты победишь. Но, сам понимаешь, класс есть класс.

– Прошу принять отчет, – сказал вдруг кэдди с моржовыми усами.

– Приступайте, – коротко бросил Ботт.

Побледнев, Бредбери Фишер уставился на кэдди. Солнце перестало сиять, птицы смолкли. На деревья стало противно смотреть, а уж на Глэдстона Ботта и подавно. Сердце Бредбери сжалось от ужаса.

– Отчет? Какой отчет? Что значит – отчет?

– Ты же не думаешь, что я стану играть с тобой важный матч, не наняв детективов? Этот джентльмен – из агентства «Скорая помощь». Так, что там у нас? – обратился Ботт к кэдди.

Первым делом кэдди снял кустистые брови и легким движением руки избавился от моржовых усов.

– Двенадцатого числа сего месяца, – начал он монотонным певучим голосом, – действуя в соответствии с полученными инструкциями, я отправился в гольф-клуб Голденвиля, чтобы установить наблюдение за объектом по имени Фишер. Во время операции мной был использован маскировочный комплект номер три…

– Ясно, ясно, – нетерпеливо перебил Ботт. – Все это не важно. Перейдем к тому, что случилось на шестнадцатой лунке.

Профессиональная гордость кэдди явно была задета, но он почтительно склонил голову.

– При розыгрыше шестнадцатой лунки объект передвинул мяч, как можно было судить по его действиям и скрытной манере, на более благоприятную позицию.

– Ага! – сказал Глэдстон Ботт.

– При розыгрыше семнадцатой лунки объект поднял мяч и рукой бросил его на грин.

– Это ложь! Грязная, наглая ложь! – выкрикнул Бредбери Фишер.

– Предвидя подобную реакцию объекта, я принял соответствующие меры и сделал моментальные снимки при помощи встроенной в часы фотокамеры.

Бредбери Фишер закрыл лицо руками и застонал.

– Мой матч, – с мстительным восторгом сказал Ботт, – попрошу доставить дворецкого в мою резиденцию не позже завтрашнего дня. Ах да, чуть не забыл, ты должен мне три железных дороги.

Близзард с достоинством и теплотой встретил Бредбери в византийской гостиной.

– Надеюсь, матч закончился удачно, сэр? – спросил дворецкий.

Почти невыносимая боль пронзила Бредбери.

– Нет, Близзард, нет. Мне не повезло.

– Очень жаль, сэр, – сочувственно ответил Близзард, – надеюсь, ставка была не очень высока?

– Э-э, весьма высока. Именно об этом нам надо поговорить чуть погодя.

– Как вам угодно, сэр. Пошлите за мной лакея, когда пожелаете поговорить, – я буду у себя. Да, сэр, вам телеграмма. Пришла совсем недавно.

Бредбери равнодушно взял конверт. Он ожидал новостей от своих лондонских агентов. Перед отъездом он велел им купить Кент и Сассекс. Очевидно, телеграмма сообщала об успешном завершении сделки.

Он вскрыл конверт и отпрянул, словно увидев скорпиона. Телеграмма была от жены.

Возвращаюсь немедленно. Прибываю «Аквитании» пятницу вечером. Непременно встречай.

Бредбери в оцепенении уставился на телеграмму. Хоть он и был сам не свой от пережитого на семнадцатом поле кошмара, его неутомимый мозг не прекращал действовать. По дороге домой он в общих чертах придумал, как справиться с ситуацией. Если предположить, что миссис Фишер пробудет в Англии еще месяц, он мог бы купить газету, поместить на первой странице некролог о Близзарде, отправить вырезку жене, продать дом и переехать в другое место. Таким образом, она никогда и не узнала бы о том, что произошло.

Но если миссис Фишер вернется на следующей неделе, план неосуществим и разоблачения не избежать.

Он с горечью раздумывал о том, почему она изменила планы, и пришел к выводу, что какое-то женское шестое чувство предупредило ее об опасности, угрожающей Близзарду. С раздражением Бредбери подумал о том, что Провидению совершенно незачем было наделять женщин шестым чувством. С ними и при пяти-то сладу нет.

– Да что же это такое! – простонал он.

– Сэр? – поинтересовался Близзард.

– Нет, ничего, – ответил Бредбери.

– Хорошо, сэр.

Портовая таможня Нью-Йорка – едва ли подходящее место для человека с нечистой совестью и расшатанными нервами. Сквозняки так и свищут. Повсюду слышатся странные звуки. Мрачные таможенники жуют жвачку и скрываются в тени, будто тигры в ожидании обеденного гонга. Неудивительно, что настроение Бредбери Фишера окончательно испортилось еще до того, как пассажиры начали выходить на берег.

Жена сошла с трапа одной из первых. Как она прекрасна, подумал Бредбери, глядя на нее. И, о ужас, как грозна. Ему всегда нравились волевые женщины. У первой жены была сильная воля. Впрочем, у второй, третьей и четвертой тоже.

Но теперешняя жена могла дать им сто очков вперед. В ожидании встречи Бредбери Фишер впервые пожалел, что не женился на кроткой мягкой девушке из тех, что безропотно страдают под властью мужа в дамских романах. Сейчас ему вполне подошла бы жена, счастливая уже тем, что законный супруг не таскает ее за волосы по бильярдной, пиная при этом ногами.

Направляясь к ней, он перебирал в уме три фразы, с которых можно было бы начать разговор.

– Дорогая, я должен рассказать тебе…

– Любимая, мне нужно кое в чем признаться…

– Солнышко, ты, случайно, не помнишь нашего дворецкого, Близзарда? Видишь ли…

Однако первой заговорила жена.

– О, Бредбери, – воскликнула она, бросившись в его объятья, – я совершила ужасную глупость, ты должен простить меня!

Бредбери захлопал глазами. Никогда еще он не видел ее в таком странном настроении. Прижимаясь к нему, она казалась застенчивой, робкой и почти хрупкой, если так можно сказать о женщине весом за семьдесят килограмм.

– Ну, что случилось? – нежно спросил он. – У тебя украли драгоценности?

– Нет, нет.

– Много проиграла в бридж?

– О нет, нет. Гораздо хуже.

Бредбери напрягся.

– Только не говори мне, что ты пела «Мой домик на Диком Западе» на корабельном концерте? – спросил он, вглядываясь в ее лицо.

– Да нет! Как же тебе сказать? Взгляни, Бредбери! Видишь вон того мужчину?

Бредбери посмотрел в указанном направлении. Под буквой «В» рядом с горой чемоданов стоял высокий, тучный человек, исполненный отрешенного достоинства и похожий на полномочного посла. С первого взгляда, даже издали, Бредбери Фишер странным образом почувствовал собственную неполноценность. Внушительные формы, глаза навыкате, каскад подбородков в обрамлении нависающих щек – все это напомнило Бредбери о том, как чувствуешь себя в присутствии сильных мира сего. Такое бывает при встрече с чемпионами по гольфу, метрдотелями шикарных заведений или дорожной полицией. Он заподозрил неладное.

– Так, – прохрипел он, – и кто это?

– Бредбери, не суди меня слишком строго. Судьба свела нас, искушение было слишком велико…

– О, женщина, – заревел Бредбери, – кто этот человек?

– Его зовут Воспер.

– Что произошло между вами? Когда это началось? И почему? И как? И где?

Миссис Фишер промокнула глаза платочком.

– Все случилось у герцога Бутля, Бредбери. Меня пригласили на уик-энд.

– Там вы и встретились?

– Да.

– Ха! Что дальше?

– Едва я увидала его, меня будто подменили.

– Ах вот как!

– Ах, как он выглядел. Всю жизнь я мечтала о таком. Я поняла вдруг, что все эти годы мне приходилось довольствоваться вторым сортом.

– Вторым, значит? Даже так? В самом деле? Значит, довольствоваться? – процедил Бредбери Фишер.

– Я ничего не могла поделать, Бредбери. Конечно, я всегда была горой за Близзарда. Но, откровенно говоря, их и сравнить-то нельзя, ей-богу. Видел бы ты, как Воспер стоит за креслом герцога. Словно верховный жрец во время священного религиозного обряда. А какой у него голос! Он спрашивает, будешь ты херес или рейнвейн, а голос льется, точно волшебные звуки органа. Я не могла устоять. Я заговорила с ним, и выяснилось, что он не прочь уехать в Америку. Воспер прослужил у герцога восемнадцать лет, и ему до смерти надоело разглядывать его затылок. Вот я…

В глазах у Бредбери Фишера потемнело.

– Этот человек, Воспер. Кто он?

– Да я же говорю тебе, милый. Он был дворецким у герцога, а теперь он наш. О, ты же знаешь, как я импульсивна. Сказать по правде, только на полпути домой, посередине Атлантического океана, я вдруг вспомнила о Близзарде. Как же быть, Бредбери? У меня не хватит духу уволить Близзарда. А что будет, когда он войдет в свою комнату и обнаружит там Воспера? Подумать только, Бредбери!

Бредбери Фишер как раз думал – впервые за неделю не терзаясь душевными муками.

– Евангелина, – мрачно изрек он, – это неприятно.

– Знаю.

– Крайне неприятно.

– Да. Знаю. Но ведь ты что-нибудь придумаешь, правда?

– Может быть. Обещать не буду, но может быть.

Он глубоко задумался.

– Ха! Идея! – воскликнул он. – Возможно, мне удастся всучить Близзарда Глэд стону Ботту.

– А он возьмет?

– Может быть, если правильно подойти к делу. В общем, попытаюсь его уговорить. Вам с Воспером пока лучше побыть в Нью-Йорке, а я поеду домой и начну переговоры. В случае успеха дам знать.

– Ты уж там постарайся.

– Полагаю, мне удастся все устроить. Мы с Глэдстоном старые друзья, и он будет рад помочь мне. Но пусть это послужит тебе уроком, Евангелина.

– Ода.

– Кстати, – сказал Бредбери Фишер, – я сейчас же телеграфирую в Лондон, чтобы для моей коллекции приобрели запонку Д.Г. Тейлора.

– Конечно, дорогой. Пожалуйста, покупай все, что захочешь, ладно?

– Само собой, – ответил Бредбери Фишер.

ЧЕСТЕР СРЫВАЕТ МАСКУ

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Было тепло и душно. Бабочки лениво порхали в лучах солнца, в тени деревьев изнемогали от жары птицы.

Вот и старейшина не устоял перед погодой. Облюбовав кресло на террасе гольф-клуба, он давно уже отложил свою трубку, прикрыл глаза и клевал носом. Время от времени на террасе раздавался приглушенный храп.

Внезапно тишину летнего дня разорвал резкий звук ломающегося дерева. Старейшина встрепенулся и, щурясь от солнца, приподнялся в кресле. Как только глаза привыкли к яркому свету, он увидел, что на девятой лунке закончилась парная игра и ее участники прощаются друг с другом. Два гольфиста устремились к бару, третий, всем своим видом выражая глубочайшую скорбь, зашагал в сторону деревни, а четвертый поднялся на террасу.

– Все на сегодня? – осведомился старейшина.

Вошедший вытер пот со лба, опустился в соседнее кресло и вытянул ноги.

– Да. Мы начали с десятой. Устал, ужас. С такой погодой шутки плохи.

– Как успехи?

– Мы с Джимми Фотергиллом обыграли викария и Руперта Блейка. Все решилось на последней лунке.

– Мне послышался какой-то треск? – поинтересовался старейшина.

– Это викарий сломал клюшку от досады. Бедолаге весь день чертовски не везло, а он к тому же не может выпустить пар, как все нормальные люди, – тут любой сорвется.

– Так я и думал, – ответил старейшина, – это было написано у него на спине – шел, как на казнь.

Собеседник ничего не ответил. Он ровно и глубоко дышал.

– Говорят, – задумчиво произнес старейшина, – что священникам, учитывая деликатность их положения, необходимо рассчитывать гандикап по более либеральной шкале, нежели мирянам. Я изучаю гольф еще со времен перьевого мяча и твердо уверен, что не ругаться во время игры – все равно что давать фору сопернику. Иной раз крепкое словцо настолько необходимо, что намеренное воздержание плохо сказывается на окончаниях нервной системы, отвечающих за четкость свинга.

Молодой человек окончательно обмяк в кресле, рот его слегка приоткрылся.

– Весьма кстати, – продолжил старейшина, – мне вспомнилась история о моем друге Честере Мередите. Полагаю, вы не знакомы. Он уехал до того, как вы переселились в наши края. Вот уж кто чуть не сломал себе жизнь, пытаясь обмануть природу и не давать естественный выход чувствам во время игры. Хотите, расскажу?

Ответом послужил громкий храп из соседнего кресла.

– Прекрасно, – приободрился старейшина, – тогда начнем.

Приятный был юноша, Честер Мередит. Мы дружили с тех пор, как еще мальчиком он с семьей переехал сюда жить. Честер был мне как сын, и все важнейшие события его жизни происходили буквально на моих глазах. Именно я учил его технике драйва. Именно ко мне он пришел за советом и сочувствием, когда ему перестали даваться короткие приближающие удары. Так уж вышло, что я оказался рядом, когда он влюбился.

Я сидел на этой самой террасе и курил вечернюю сигару, наблюдая за последними матчами. Подошел Честер и присел рядом со мной. Было заметно, что мальчик чем-то расстроен. Это удивило меня, ведь в тот день он выиграл.

– Что случилось? – спросил я.

– Да так, ничего, – ответил Честер, – просто мне кажется, что кое-кого нельзя пускать ни в один приличный гольф-клуб.

– Например?

– «Инвалидную команду», – с горечью пояснил Честер. – Черт возьми! Сегодня нам приходилось ждать их на каждой лунке. Не желали посторониться. Ну что сказать о тех, кто не знает элементарных правил приличия? Неужели сложно понять, что если мы играем вдвоем, то четверка обязана нас пропустить? Мы часами дожидались своей очереди, пока они ковырялись в дерне, будто безмозглые куры. Наконец на одиннадцатой лунке они одновременно потеряли все свои мячи, и мы их обогнали. Чтоб им пусто было!

Его горячность не слишком меня удивила. «Инвалидная команда» состояла из четырех отошедших от дел коммерсантов, которые на склоне лет взялись за благороднейшую из игр, потому что врачи рекомендовали им больше двигаться и дышать свежим воздухом. Я полагаю, каждый гольф-клуб вынужден нести такого рода крест. Наших игроков не так просто вывести из себя, однако «Инвалидная команда» вела себя на редкость вызывающе. Они очень усердно занимались гольфом и в то же время были невыносимо медлительны.

– Все они уважаемые люди, – сказал я, – думаю, что с хорошей репутацией. Однако готов признать, что терпеть их на поле для гольфа не просто.

– Прямые потомки Гадаринских свиней[35], – твердо ответил Честер. – Едва они выходят на поле, так и жду, что возьмут и бросятся с крутизны первой лунки в озеро на второй. Да эти…

– Тсс! – оборвал я его.

Краем глаза я заметил, что к нам приближается девушка, и подумал, что в раздражении Честер, пожалуй, может сказать что-нибудь неподобающее. Он был из тех гольфистов, чья манера выражаться в минуты душевного волнения отличается особой образностью.

– Что? – не понял Честер.

Я кивнул головой, и он оглянулся. В этот миг на его лице появилось выражение, которое до того мне довелось наблюдать лишь однажды, когда он выиграл президентский кубок, попав в лунку с тридцати метров нибликом. Все его существо светилось восторгом и изумлением. Рот приоткрылся, брови поднялись, ноздри раздулись.

– Бог мой, – еле слышно пробормотал он.

Девушка прошла. Неудивительно, что Честер так уставился на нее. Стройная, очаровательная, с темно-каштановыми волосами, голубыми глазами и носиком, вздернутым примерно под тем же углом, что головка легкого айрона, – одним словом, красавица. Она исчезла за поворотом, и Честер едва не свернул шею, провожая ее взглядом. Наконец он глубоко и шумно вздохнул.

– Кто это? – прошептал он.

Вопрос не застал меня врасплох. Так или иначе, я, как правило, узнаю все, что происходит вокруг.

– Мисс Блейкни. Фелиция Блейкни. Приехала к Уотерфилдам на месяц. Школьная подруга Джейн, насколько мне известно. Двадцать три года; собака по кличке Джозеф; хорошо танцует; не любит укроп. Отец – видный социолог. Мать – Уилмот Ройс, знаменитая писательница, чей последний роман – «На задворках души» – вызвал массу протестов у пуритан и даже судебное разбирательство. Брат – Криспин Блейкни, известный обозреватель и эссеист, в настоящий момент путешествует по Индии, изучает обстановку, собирает материал для цикла лекций. Приехала только вчера, поэтому больше я пока ничего не знаю.

Когда я заговорил, Честер все еще стоял с полуоткрытым ртом. К концу моей речи его нижняя челюсть отвисла еще больше. Восторг сменился выражением безнадежности и отчаяния.

– Боже, – наконец выговорил он, – если у нее такая семья, на что может надеяться деревенщина вроде меня?

– Понравилась?

– Глаз не оторвать!

Я похлопал его по плечу.

– Не вешайте нос, мой мальчик. Не забывайте, любовь доброго человека, которому даже профессионал едва ли рискнет дать хоть один удар форы на восемнадцати лунках, тоже чего-нибудь да стоит.

– Все так. Но эта девушка небось напичкана всякой ученостью. Я покажусь ей каким-нибудь невежественным лесным чудищем.

– Давайте я познакомлю вас, и будь что будет. На первый взгляд она довольно мила.

– И это вы считаетесь хорошим рассказчиком? – фыркнул Честер. – Это ж надо – «довольно мила»! Да она единственная и неповторимая. Прекраснейшая из женщин. Самая чудесная, восхитительная, потрясающая, неземная… – Он осекся, будто ход его рассуждений был прерван неожиданной мыслью. – Как, говорите, зовут ее брата? Криспин?

– Да, Криспин. А что?

Честер разразился проклятиями.

– Вот так всегда! Просто отвратительно!

– Но почему?

– Я учился с ним в школе.

– Хороший повод подружиться с Фелицией.

– Хороший? Повод, говорите? Да за несколько лет знакомства с Криспином Блейкни я вздул этого слизняка примерно семьсот сорок шесть раз. Что за гнусный тип! Его без вопросов приняли бы в «Инвалидную команду». Ну что тут скажешь? Я знаком с ее братом, а мы друг друга терпеть не можем.

– Да, но ведь ей можно об этом не говорить.

– То есть?.. – Он в изумлении уставился на меня. – То есть советуете притвориться, будто мы отлично ладили?

– А что? Он ведь в Индии и не сможет возразить.

– Вот это да! – Честер погрузился в размышления. Было видно, что эта мысль нравится ему все больше. С Честером всегда так – ему нужно время, чтобы пораскинуть мозгами.

«Черт возьми, а ведь недурно придумано. Это же отличный старт получается. Как будто сыграть первые две лунки ниже пара. Что может быть лучше удачного старта? Да, я ей так и скажу».

– Ну, конечно.

– Воспоминания о старых добрых временах, о нашей дружбе, и все такое.

– Именно.

– Ох, и нелегко это будет, уж поверьте, – задумчиво произнес он. – Если бы не любовь, ни одного хорошего слова об этом индюке из меня бы клещами не вытянули. Все. Решено. Вы уж познакомьте нас поскорей, а? Я прямо сгораю от нетерпения.

Почтенный возраст имеет свои преимущества. Например, можно запросто навязать свое общество незнакомой девушке, не опасаясь, что она станет подбирать юбки и поджимать губы. Мне было несложно завязать знакомство с мисс Блейкни, а уж потом я первым делом представил ей Честера.

– Честер, познакомьтесь с мисс Блейкни, – сказал я, подзывая его, в то время как он с наигранной беззаботностью расхаживал поодаль, путаясь в собственных ногах. – Мисс Блейкни, это мой юный друг Честер Мередит. Он учился с вашим братом Криспином. Вы, кажется, дружили, да?

– Еще как, – помедлив, выдавил из себя Честер.

– Правда? – ответила девушка. – А он сейчас в Индии, – добавила она после минутной паузы.

– Да, – сказал Честер.

Они снова замолчали.

– Отличный малый, – хрипло проговорил Честер.

– Некоторым, – отозвалась девушка, – Криспин очень нравится.

– Всегда был моим лучшим другом, – закивал Честер.

– Вот как?

Этот разговор произвел на меня не самое благоприятное впечатление. Мисс Блейкни выглядела холодно и недружелюбно, и я боялся, что причина тому – отталкивающее поведение Честера. Застенчивость, особенно осложненная любовью с первого взгляда, проявляется в людях самым неожиданным образом. Честер, к примеру, вдруг сделался крайне чопорным и надменным. Смущение не оставило и следа от его чудесной мальчишеской улыбки, которая всем так нравилась. Сейчас он не просто не улыбался – он выглядел, словно в жизни ни разу не улыбнулся и даже не собирается. Губы вытянулись в жесткую тонкую ниточку. В осанке читалось пренебрежение, граничащее с презрением. Он смотрел на девушку сверху вниз, словно на пыль под своей колесницей.

Я решил оставить их наедине. «Быть может, Честеру мешает мое присутствие», – подумал я, откланялся и удалился.

Через несколько дней мы вновь увиделись с Честером. Как-то после ужина он зашел ко мне и молча рухнул в кресло.

– Итак? – начал я.

– Что? – вздрогнул Честер.

– Виделись ли вы с мисс Блейкни?

– Ода.

– И что вы думаете, узнав ее поближе?

– А? – рассеянно откликнулся Честер.

– Вы все еще любите ее?

Честер встрепенулся.

– Люблю ли я ее? – воскликнул он с чувством. – Конечно, люблю. Да и как не любить? Я что, чурбан бесчувственный? Знаете, – продолжил он с видом юного рыцаря, грезящего о священном Граале, – знаете, она единственная женщина, которая не делает лишних движений при замахе. И еще. Можете не верить, но она бьет быстрее Джорджа Дункана. Вы же знаете, как женщины суетятся на поле, возятся с мячом, что твой котенок с клубком ниток. Она не такая. Подходит, уверенно замахивается, и р-раз. Она лучше всех.

– То есть вы играли в гольф?

– Почти каждый день.

– И как?

– Раз на раз не приходится. Ошибаюсь многовато.

Я встревожился.

– Надеюсь, мой мальчик, – озабоченно спросил я, – вы держите себя в руках во время игры с мисс Блейкни? Не комментируете свои ошибки в присущей вам манере?

– Кто, я? – в ужасе переспросил Честер. – Это я-то? Неужели вы допускаете мысль, что я хоть словом могу оскорбить ее слух? Что вы, сам епископ мог играть с нами и не услышать ничего нового.

Я вздохнул с облегчением.

– Как ваши успехи? – поинтересовался я. – Уж простите старого друга за откровенность, но во время знакомства вы держались как чучело простуженной лягушки. А что теперь, полегче?

– О да. За словом в карман не лезу. Болтаю без умолку об ее брате. Только и делаю, что нахваливаю этого типа. Выходит все лучше. Сила воли, наверное. Ну, и, конечно же, разглагольствую о романах ее матери.

– А вы их читали?

– Все до единого, будь они прокляты. Это ли не лучшее доказательство моей любви?! Черт возьми, какую чушь пишет эта женщина! Кстати, надо заказать в магазине ее последнее творение – «Тухлая жизнь» называется. Продолжение «Серой плесени», я полагаю.

– Бедный мальчик, – сказал я и пожал ему руку, – какая преданность!

– Я еще не на то готов ради нее, – он помолчал, раскуривая трубку, – кстати, завтра хочу сделать предложение.

– Как, уже?

– Не могу больше ждать. Никаких сил больше нет сдерживаться. Как думаете, где лучше? Ведь такие вещи не делаются за чашкой чая или по пути в магазин. Я подумываю предложить ей дружеский раунд – вот на поле и попытаю счастья.

– Лучше и не придумаешь. Поле для гольфа – храм природы.

– Ладно. Потом расскажу.

– Удачи, мой мальчик, – ответил я.

А что же Фелиция? Увы, она отнюдь не пылала ответной страстью. Честер ей решительно не нравился. Фелиция Блейкни выросла среди интеллектуалов, а потому с детства мечтала выйти замуж за самого обычного человека, который, например, понятия не имел бы, что такое Артбашикефф – московская окраина или модный русский напиток. Честер же, которого, по его собственным словам, хлебом не корми – только дай почитать очередной роман ее матери, вызывал отвращение. А приязнь Честера к братцу Криспину и вовсе настроила девушку против него.

Фелиция была послушным ребенком и любила родителей, хоть это и стоило ей немалых усилий, однако на брате решительно поставила крест. Криспин ужасен, думала она, а его друзья и того хуже. Напыщенные молодые люди в пенсне, свысока рассуждающие о жизни и искусстве, – что может быть отвратительнее? Беззастенчивое признание Честера, что он принадлежит к их кругу, сразу лишило его всякой надежды на успех.

Вас, должно быть, удивляет, что несомненное мастерство Честера на поле для гольфа не произвело на девушку никакого впечатления. К несчастью, поведение Честера во время игры сводило на нет все его достоинства. Фелиция с детства почитала гольф чуть ли не священной игрой, а Честер, к ее ужасу, проявлял на поле чудовищную легкомысленность. Дело в том, что, стараясь удержаться от крепких словечек, Честер хихикал, как девчонка, давая, таким образом, хоть какой-то выход чувствам. Эти смешки всякий раз возмущали Фелицию до глубины души.

Вот и в этот день Честер сделал все, чтобы уронить себя в глазах возлюбленной. Игра началась довольно удачно. При первом же великолепном ударе Честера сердце девушки дрогнуло. Однако на четвертой лунке мяч застрял в углублении, оставленном высоким женским каблуком. Не будь рядом Фелиции, Честер непременно разразился бы гневной и весьма красноречивой тирадой на этот счет, но сейчас был начеку.

Честер жеманно хихикнул и потянулся за нибликом. «Ай-ай-ай», – сказал он, и девушка снова содрогнулась.

Доиграв лунку, он принялся развлекать Фелицию беседой о литературных успехах ее матери, а после первого же удара на следующем поле сделал предложение.

Учитывая обстоятельства, Честер едва ли сумел бы объясниться более неудачно. Не подозревая, что обрекает себя на провал, он снова завел разговор о Криспине. Казалось, что именно ради Криспина Честер хочет жениться на Фелиции. Он подчеркнул, как приятно будет Криспину видеть закадычного приятеля членом семьи. Он в красках расписал их будущий дом, в который то и дело наведывается Криспин. Неудивительно, что когда Честер наконец закончил свою речь, насмерть перепуганная девушка сразу же отвергла его.

Именно в такие моменты сказывается хорошее воспитание.

В подобных обстоятельствах те, кто не имел счастья пройти хорошую закалку гольфом, легко сбиваются с истинного пути. С горя начинают пить, впадать в ничтожество или, того хуже, писать стихи. Судьба хранила Честера. Уже на следующий день лишь угрюмая решимость, написанная на его лице, свидетельствовала о пережитой неудаче. Несмотря на все страдания, он, безусловно, оставался и властелином своей судьбы, и капитаном своей души[36].

– Мне очень жаль, мой мальчик, – сочувственно сказал я, услышав о его несчастье.

– Видно, ничего не поделаешь, – мужественно ответил он.

– Она, случайно, не передумает?

– Нет.

– Может, попытаться еще раз?

– Нет. Проигрывать нужно с достоинством.

Я похлопал его по плечу и сказал единственное, что пришло на ум:

– В конце концов, всегда остается гольф.

Он кивнул.

– Да уж, мне не мешало бы как следует потренироваться. Самое время. Пожалуй, теперь можно серьезно взяться за гольф и посвятить ему всю жизнь. Как знать, – прошептал он с неожиданным блеском в глазах, – не за горами чемпионат среди любителей…

– И Открытый чемпионат, – воскликнул я, с радостью поддаваясь его настроению.

– Американский чемпионат среди любителей, – загорелся Честер.

– И Открытый чемпионат Соединенных Штатов, – вторил я.

– Никто еще не выигрывал все четыре.

– Никто.

– Давно пора, – подытожил Честер.

Примерно две недели спустя мне случилось заглянуть к Честеру. Дело было утром, и он как раз собирался на тренировку. Честер, как и обещал, дни напролет посвящал гольфу. В эти две недели он так рьяно принялся за совершенствование своего мастерства, что в клубе только о нем и говорили. Он и без того был одним из лучших игроков, но теперь достиг небывалых высот. Те, кто раньше играл с ним на равных, вынуждены были просить два-три удара форы. Единственному местному профессионалу еле удалось свести матч с Честером к ничьей. Тем временем пришла пора президентского кубка, и Честер играючи завоевал его второй раз.

Честер прямо в гостиной работал над техникой удара. Было заметно, что он весь во власти сильных переживаний. Все сразу же объяснилось.

– Она уезжает завтра, – сообщил Честер, ловко перебросив мяч через воображаемую преграду прямо на диван.

Я не знал, радоваться мне или огорчаться. Честеру, конечно, поначалу будет не хватать Фелиции, однако, может статься, в ее отсутствие он сумеет побороть страсть.

– А-а, – сказал я неопределенно.

Честер бил по мячу с подчеркнутым хладнокровием, но подрагивающие кончики ушей выдавали крайнее волнение. Неудивительно, что следующий мяч срезался в ящик для угля.

– Обещала мне последний раунд перед отъездом, – вздохнул юноша.

И снова я не знал, что думать. Звучит, конечно, очень романтично, почти как в «Прощальной прогулке» Браунинга, но я не был уверен, что мысль удачная. Впрочем, меня это не касалось, так что я просто пожелал ему хорошей игры, и мы расстались.

Из деликатности я не стал навязывать свою компанию, поэтому подробности узнал лишь некоторое время спустя. По всей видимости, на первых лунках душевные муки расстроили Честеру игру. Он сорвал первый же драйв и с трудом уложился в пять ударов благодаря точной игре нибликом из рафа. На второй лунке с озером его мяч угодил в воду, и все снова закончилось пятью ударами. Лишь на третьей лунке Честер взял себя в руки.

Хорошие игроки отличаются тем, что умеют собраться после неудачного старта. Чего-чего, а этого умения Честеру было не занимать. Любой другой, получив плюс три на первых двух лунках, махнул бы рукой на весь матч. Для Честера это означало лишь одно – нужно пару раз сыграть в минус, и чем быстрее, тем лучше. Он никогда не жаловался на длину драйва, а на третьей лунке и вовсе превзошел сам себя. Как вы знаете, на этой лунке все время приходится бить в гору, а Честер первым же ударом преодолел метров этак двести пятьдесят. Еще один такой же сильный точный удар, и вот Честер уже на границе грина. Длинный патт – и лунка сыграна в минус два. Даже лучше, чем он рассчитывал.

Думаю, такой подвиг смягчил бы сердце Фелиции, если бы страдания не лишили Честера всякой способности улыбаться. Вместо того чтобы вести себя, как все приличные люди, которым удается сыграть на два ниже пара, Честер так и ходил с кислой миной. Глядя, как он ставит для нее мяч, весь такой чопорный, правильный, вежливый, но явно чуждый всему человеческому, девушка почувствовала, что восхищение угасает. Вот, где-то так вел бы себя братец Криспин, случись ему удачно сыграть лунку.

Честер закончил четвертую и пятую лунки в пар, а шестую – в минус один. Когда же ему удалось пройти следующую двухсотметровую лунку двумя вдохновенными ударами и общий счет Честера оказался на единицу ниже пара, Фелиция не смогла удержаться от еще одного мечтательного вздоха. Однако чары быстро развеялись, и когда Честер сыграл восьмую и девятую лунки в четыре удара, она не высказала ничего, кроме формальных поздравлений.

– Минус один на девяти лунках, – произнесла девушка, – великолепно.

– Минус один, – сухо откликнулся Честер.

– Тридцать четыре удара. А каков рекорд поля?

Честер вздрогнул. Он был так поглощен горем, что и думать забыл о рекордах. Ему вспомнилось вдруг, что местный профессионал (он же рекордсмен) прошел первые девять лунок всего на удар лучше. Другой рекорд равнялся ста шестидесяти одному и принадлежал Питеру Уилларду.

– Шестьдесят восемь, – ответил Честер.

– Какая досада, что вы так неудачно начали!

– М-да, – кивнул Честер.

Он говорил рассеянно – как показалось, вяло и без всякого энтузиазма, а все потому, что у него как раз забрезжила мысль о рекорде. Однажды Честеру уже удалось пройти первые девять лунок в тридцать четыре удара, но тогда он не ощущал той непоколебимой уверенности в собственных силах, что сопутствует гольфисту на пике формы. В тот раз ему просто везло, и он знал это. Да, мяч залетал в лунку, но как-то неуверенно. Сегодня Честер не испытывал и тени сомнения. Играя с грина, он чувствовал, что направляет мяч точно в лунку. Рекорд, говорите? А что такого? Взять и бросить к ее ногам на прощание! Она уедет, навсегда исчезнет из его жизни, выйдет за кого-нибудь замуж, однако до последнего вздоха будет помнить этот великолепный раунд. Вот выиграет он Открытый и любительский чемпионаты во второй – третий – нет, лучше четвертый раз, и она подумает: «А ведь я была с ним, когда он побил рекорд своего клуба». Всего-то и надо разок-другой сыграть ниже пара на последних девяти лунках. Вардон – свидетель, почему бы и нет?

Если вы знакомы с нашим полем, то, несомненно, полагаете, что Честер Мередит поставил перед собой нечеловеческую задачу, ведь нужно было сыграть последние девять лунок за тридцать три удара. Даже местный профессионал, занявший в свое время шестое место в Открытом чемпионате, ни разу не вышел из тридцати пяти, а он, надо сказать, играл превосходно, да и гандикап имел отрицательный. Однако Честер был настолько уверен в себе, что, готовясь к драйву на десятой лунке, даже не думал о неудаче. Каждая клеточка его тела дышала успехом, кисти сделались тверже закаленной стали, а в глазах появилась та самая орлиная зоркость, что позволяет рассчитать приближающий удар с точностью до сантиметра. Честер мощно взмахнул клюшкой, и мяч пролетел настолько близко к указателю, что казалось, заденет его.

– Оо-ой! – воскликнула девушка.

Честер не проронил ни звука. Он был весь в игре. Мяч скрылся за холмом, но Честер, при его-то знании поля, мог без труда определить место приземления. Оттуда можно сыграть айроном, а дальше хватит одного удара, чтобы закончить лунку ниже пара. Несколько минут спустя третий удар Честера достиг цели.

– Оо-о! – вновь выдохнула Фелиция.

Честер молча направился к одиннадцатому полю.

– Нет-нет, не стоит, – сказала Фелиция, когда он хотел было установить для нее мяч. – Я, пожалуй, больше не буду играть. Лучше просто посмотрю.

– Вот бы вам на меня всю жизнь смотреть! – сказал Честер, естественно не вслух. Вместо этого он произнес: «Как вам будет угодно» с такой холодностью, что Фелиция поежилась.

Одиннадцатая – одна из самых коварных лунок на всем поле, впрочем, вы наверняка убедились в этом на собственном опыте. Выглядит она до неприличия просто, но небольшая рощица справа от фервея, хоть и кажется безобидной, расположена так, что при малейшей ошибке мяч оказывается среди деревьев. Здесь-то Честеру и не хватило той точности, с которой он прошел последние лунки. Пролетев сотню метров по прямой, его мяч слегка отклонился и, ударившись о ветку, упал в самые заросли. Один удар пришлось потратить, чтобы выбраться на фервей, еще один, чтобы попасть на грин. Следующий удар Честера едва не достиг цели, но мяч, докатившись до края лунки, заглянул внутрь и остановился, словно передумал падать. В этот миг самые отборные ругательства были готовы сорваться с его уст, но он сдержался. Честер посмотрел на мяч, затем на лунку.

– Ай-ай, – произнес он.

Фелиция тяжело вздохнула. Удар нибликом из кустов произвел на нее неизгладимое впечатление. «Ах, если бы этот потрясающий гольфист был хоть капельку человечнее! О, если бы она могла все время находиться рядом с ним, наблюдать, как именно ему удаются такие блестящие удары, быть может, со временем и она чему-нибудь научилась бы». Фелиция была честна с собой и признавала, что ее драйву явно недостает длины. Если бы Честер был ее мужем и мог в любую минуту помочь советом, чего бы она только не достигла! Одно его слово – и неверная стойка была бы исправлена. Доведись ей ошибиться при ударе, он тут же объяснил бы ей, в чем причина. Ведь Фелиция понимала: смени она гнев на милость, и Честер всегда будет с ней.

Однако могла ли она заплатить такую цену? После блестящей игры на третьей лунке Честер разве что не зевал от скуки. Вот только что мяч так предательски повел себя, а этот тип и глазом не моргнул. «Ай-ай! И это все, что он может сказать по этому поводу? Нет, – печально размышляла Фелиция, – ничего не поделаешь. Выйти замуж за Честера Мередита все равно что связать судьбу с Сомсом Форсайтом[37], Уилоби Паттерном[38] и всеми приятелями Криспина одновременно». Девушка молча вздохнула.

Стоя на стартовой площадке двенадцатого поля, Честер размышлял, как полководец перед сражением. Оставалось сыграть еще семь лунок, причем на два ниже пара. Двенадцатое поле не внушало оптимизма. На этой длинной лунке со сложным фервеем даже Рэй и Тейлор потратили по пять ударов, когда играли выставочный матч. Так что здесь не было места подвигу.

Ведущая резко в гору тринадцатая, где до последнего не видно лунки, а грин окружен ловушками, потребует не меньше четырех ударов. Четырнадцатая, где при малейшей ошибке скатываешься в овраг? Конечно, однажды он прошел ее в три удара, но по чистой случайности. Нет, на этих трех лунках придется довольствоваться паром и надеяться на пятнадцатую.

Пятнадцатая лунка с прямым фервеем и несколькими ловушками около грина не представляет сложности для настоящего гольфиста, поймавшего свою игру. Сегодня Честера не страшили никакие ловушки. После второго удара мяч почти презрительно просвистел над пропастью и остановился в полуметре от лунки. К шестнадцатой Честер подошел с твердым намерением сыграть оставшиеся три лунки хотя бы в минус два.

Человеку, плохо знакомому с особенностями нашего поля, это, без сомнения, покажется несбыточной мечтой. Однако Зеленый комитет проявил, быть может, излишне сентиментальную склонность к счастливому концу. Последние лунки у нас устроены сравнительно просто. На шестнадцатом поле широкий фервей и пологий спуск к лунке. Семнадцатую и вовсе можно пройти одним ударом, если бить по прямой. А восемнадцатая, хотя и вводит в заблуждение тем, что приходится играть вверх по холму, и искушает воспользоваться мэши вместо легкого айрона для второго удара, в действительности не так уж сложна. Даже Питеру Уилларду на этих трех лунках время от времени удавалось записать в свою карточку пять, шесть и семь, не считая ударов с грина. Полагаю, именно благодаря такому легкому завершению сложного поля бар нашего клуба славится атмосферой всеобщего ликования. Здесь каждый день полно людей, которые, позабыв о мучениях на первых пятнадцати лунках, так и светятся от удовольствия, рассказывая о подвигах на последних трех. Всех особенно воодушевляет семнадцатая, в которую изредка залетает даже срезанный второй удар.

Честер Мередит был не из тех, кто срезает второй удар на какой бы то ни было лунке, поэтому ему не пришлось испытать подобное удовольствие. Он положил второй удар точно на грин и закончил лунку третьим. На следующей лунке он послал мяч на грин первым же ударом. Таким образом, семнадцатую лунку он прошел в два удара, и жизнь, несмотря на разбитое сердце, стала казаться вполне сносной. Теперь все было в его руках. Чтобы побить рекорд, Честеру оставалось лишь играть в свою силу и сделать на последней лунке не больше четырех ударов.

Именно в этот судьбоносный миг на пути Честера встала «Инвалидная команда».

Вы, безусловно, удивлены, что встреча с «Инвалидной командой» не произошла гораздо раньше. Дело в том, что с необычным для этих несчастных почтением к этикету, они впервые в жизни стартовали с десятой лунки, как и полагается четверкам. Они начали свое черное дело со второй половины поля почти одновременно с первым ударом Честера и поэтому до сих пор держались впереди. Когда Честер подошел к стартовой площадке восемнадцатой лунки, они как раз вместе со своими кэдди покидали ее шумной толпой. Выглядело это, словно какое-нибудь великое переселение народов в Средние века. Куда ни посмотри, везде глазу представали человеческие, так сказать, фигуры. Одна копошилась в высокой траве метрах в пятидесяти от ти, другие бесчинствовали слева и справа. Все поле так и кишело ими.

Честер присел на скамью и тяжело вздохнул. Он знал, что это за люди. Эгоистичные и бессердечные, они никогда не прислушивались к голосу совести и никого не пропускали. Оставалось только ждать.

«Инвалидная команда» медленно продвигалась вперед. Вот мяч прокатился десяток метров, затем двадцать, а там и все тридцать – с каждым ударом в игре намечался явный прогресс. «Еще немного, – думал Честер, – и можно будет бить». Он поднялся и сделал тренировочный мах клюшкой.

Однако это было еще не все. Субъект, копавшийся в рафе слева от ти, также мало-помалу продвигался вперед, но вдруг обнаружил свой мяч в удобной позиции на траве, расправил плечи и ударил что было мочи. Мяч с характерным звуком ударился о дерево, отскочил прямиком к ти, и все пришлось начинать снова. К тому времени как Честер смог выполнить удар, долгое ожидание и необходимость воздерживаться от комментариев, достойных происходящего, окончательно вывели его из себя. Драйв явно не удался, и мяч, подпрыгивая по полю, прошел жалкую сотню метров.

– Б-б-боже правый! – вырвалось у Честера.

В следующую секунду он горько рассмеялся. Хоть и слишком поздно, свершилось чудо. Одно из ненавистных созданий впереди махало ему клюшкой. Остальные человекообразные отошли к краю фервея. Надо же, теперь, когда все пропало, эти мерзавцы уступают дорогу. Ощущение чудовищной несправедливости волной поднялось в Честере. Зачем они пропустили его сейчас? Мяч лежит в добрых трехстах метрах от грина, а чтобы побить рекорд, нужно играть в пар. Не замечая ничего вокруг, он потянулся за клюшкой и только тут всеми фибрами души почувствовал, как жестоко обошлась с ним судьба. В отчаянии он поднял клюшку.

Гольф непредсказуем. Из-за раздражения Честер сорвал удар с ти. Раздражение не улеглось, однако сейчас ему удался лучший в жизни удар. Мяч поднялся в воздух, словно под действием мощной взрывной волны. Ничуть не отклоняясь от курса и не поднимаясь высоко над землей, он перелетел через холм, над ловушкой, избежал препятствия, ударился о землю, покатился и замер метрах в пятнадцати от лунки. Такое бывает раз в жизни, и даже «Инвалидная команда» разразилась визгливыми криками восхищения. Несмотря на всю свою испорченность, эти люди не были напрочь лишены чувства прекрасного.

Честер глубоко вздохнул. Самое сложное позади. С малых лет он считался непревзойденным мастером коротких приближающих ударов, а именно такой удар ему предстояло выполнить. Теперь он мог закончить игру в два удара с закрытыми глазами. Честер подошел к мячу. Лучшей позиции нельзя было и пожелать. В считанных сантиметрах было углубление в земле, но мяч в него не попал, а лежал на удобном возвышении, прямо-таки напрашиваясь на удар мэши-нибликом. Честер принял стойку, внимательно посмотрел на флаг и склонился над мячом. Фелиция, затаив дыхание, наблюдала за ним. Девушка сопереживала ему всей душой. Она думала только о том, что на ее глазах рождается новый рекорд поля, и не могла бы больше болеть за Честера, даже поставив на него крупную сумму.

Тем временем «Инвалидная команда» вернулась к жизни. Перестав обсуждать удар Честера, они вновь принялись за игру. Надо сказать, даже в четверках, где пятьдесят метров считается хорошим ударом, кто-то должен быть первым. К игре приготовился достойный представитель «Инвалидной команды», получивший от своих собратьев гордое звание Почетного Землекопа.

Несколько слов об этой груше в человечьем обличье. Он был, если столь низкие формы жизни вообще поддаются классификации, звездой «Инвалидной команды». В юности он подавал надежды в метании молота, но за пятьдесят семь лет обильные трапезы исказили его фигуру до неузнаваемости, так что когда-то мощная грудь стала уступать в ширине более приземленным частям тела. Его товарищи – Человек-с-Тяпкой, Дядюшка-Вечность и Главный-Советчик – довольствовались уже тем, что могут потихоньку перекатывать мяч с места на место, в то время как сам Землекоп, не щадя сил, всякий раз словно пытался нанести мячу тяжкие увечья, и частенько едва не разбивал его вдребезги. Он верил только в грубую силу, а потому все его достижения сводились главным образом к развороченной вокруг мяча земле. Однако в душе Землекоп верил, что когда-нибудь два или три чуда случатся одновременно и ему удастся хороший удар. За годы разочарований океан надежд иссяк и превратился в тоненький ручеек, так что теперь, берясь за клюшку, Землекоп лишь смутно желал отправить мяч на несколько метров вверх по холму.

Ему и в голову не пришло, что пока Честер не закончит лунку, он вообще не должен играть; а если и пришло, то он отмахнулся от этой мысли, ведь до Честера было метров двести, а это, по меркам «Инвалидной команды», целых три дальних удара. Почетный Землекоп без тени сомнения взмахнул клюшкой над головой так, как в дни своей юности, бывало, размахивал молотом, и со звериным рыком, который всегда сопровождал его выступления, нанес удар.

Гольфисты, в самом широком смысле слова включая и «Инвалидную команду», зачастую склонны к подражанию. Увидев, как мажет мазила, мы и сами так и норовим промазать, и наоборот, при виде безукоризненного удара мы в состоянии превзойти себя. Землекоп понятия не имел, каким образом Честер совершил столь превосходный удар, однако бессознательно отслеживал каждое его движение. Так или иначе, в этот раз Землекопу, как и Честеру, тоже удался лучший удар в жизни. Открыв глаза и выпутавшись из клубка конечностей, в который он превращался после каждого маха, Землекоп увидел, как мяч несется вверх по холму, словно заяц по калифорнийской прерии.

Поначалу Землекоп испытывал лишь сказочное изумление. Он с детским восторгом глядел на мяч, будто столкнувшись с необыкновенным чудом природы. Затем, как разбуженный лунатик, с ужасом пришел в себя. Мяч летел прямо в человека, готовившегося к удару.

Честер во время игры не замечал ничего вокруг, а потому едва ли слышал звук удара, а если и слышал, то не обратил на него внимания. Он на глаз оценил расстояние до лунки и, приметив уклон грина, немного поменял стойку. Затем плавным движением подвел головку клюшки к мячу и медленно поднял ее. Клюшка как раз пошла вниз, и тут мир вдруг преисполнился криков «Мя-ач» и что-то пребольно ударило Честера пониже спины.

Величайшие жизненные трагедии на мгновение ошеломляют нас. Секунду-другую, которые показались вечностью, Честер едва ли соображал, что происходит. То есть он, конечно, понимал, что вдруг началось землетрясение, ударила молния, столкнулись два поезда, на голову рухнул небоскреб, а вдобавок еще кто-то в упор выстрелил в него из пушки, но все это объясняло лишь малую толику его ощущений. Он несколько раз моргнул и дико выпучил глаза. А выпучив, заметил размахивающую руками «Инвалидную команду» на нижнем склоне холма и понял все. Тут же он увидел, что его мяч не прокатился и двух метров.

Честер Мередит взглянул на мяч, потом на флаг, перевел взгляд на «Инвалидную команду», поднял глаза к небу. Губы его дрожали, лицо побагровело. На лбу выступили капельки пота. И тут в нем словно плотину прорвало.

– !!!!!!!!!!!!!!! – кричал Честер.

Краем глаза он заметил, как стоявшая рядом девушка безмолвно всплеснула руками, но сейчас было не до нее. Ругательства, копившиеся в его груди столько долгих дней, словно наперегонки, мощным потоком рвались на свободу. Они наскакивали друг на друга, соединялись в причудливые цепочки и образовывали отряды; они смешивались, находя выход в диковинных сочетаниях гласных звуков; было слышно, как последний слог какого-нибудь разящего глагола сливался вдруг с первым слогом не менее едкого эпитета.

– ! —!! —!!! —!!!! —!!!!! – ревел Честер.

Фелиция стояла как зачарованная и любовалась им.

– ***!!! ***!!! ***!!! ***!!! – не унимался Честер.

Волна чувств захлестнула Фелицию. О, как несправедлива была она к этому сладкоречивому юноше. Не случись этого, через пять минут они, разделенные океаном непонимания, расстались бы навеки – она, исполненная холодного презрения, он, так и не показав своего истинного и прекрасного лица. Девушка похолодела от одной мысли об этом.

– Ах, мистер Мередит! – выдохнула она.

С пугающей резкостью к Честеру вернулось чувство реальности. Его будто окатили ледяной водой. Он так и вспыхнул от смущения. К величайшему ужасу и стыду, он понял вдруг, как чудовищно нарушил все законы приличия и хорошего тона. В эту минуту Честер походил на иллюстрацию из учебника по этикету, под которой написано «Что не так на этой картинке?».

– Я… я умоляю простить меня, – залепетал он. – О, ради всего святого, примите мои извинения. Я не должен был так говорить.

– Нет, должен! Еще как должен! – с жаром отвечала девушка. – Вы еще не то должны были сказать. Из-за этого ужасного человека вам теперь не побить рекорд! Ах, почему я всего лишь слабая женщина и не умею красиво выражаться!

Неожиданно для самой себя, она оказалась вдруг рядом с Честером и взяла его за руку.

– Ах, как я была несправедлива к вам! – чуть не плакала она. – Я думала, вы холодный, чопорный формалист. Мне были отвратительны ваши кривлянья, когда вам не удавался удар. Теперь я вижу все! Вы сдерживались ради меня. Сможете ли вы простить мне это?

Честер, как я уже говорил, не отличался проницательностью, но все же не надо быть семи пядей во лбу, чтобы правильно истолковать взгляд, которым одарила его Фелиция, и нежное пожатие руки.

– Боже! – дико вскричал он. – Не может быть!.. То есть я?.. То есть вы?.. Неужели теперь?.. В смысле, могу ли я надеяться?

Ее взгляд придал ему силы. Он вдруг исполнился решимости.

– Послушайте, кроме шуток, выходите за меня, а?

– О да, да!

– Любимая! – воскликнул Честер.

Он сказал бы и больше, но помешала «Инвалидная команда», в полном составе прибежавшая к месту событий с извинениями. Честер посмотрел на них и подумал, что никогда еще не встречал таких симпатичных, обаятельных и во всех отношениях милых людей. Сейчас он готов был обнять их и даже решил как-нибудь встретиться с ними и хорошенько все обсудить. Он принялся уверять Землекопа, что тот напрасно сокрушается.

– Ничего страшного, – говорил Честер, – вам не за что извиняться. Я и сам виноват. Лучше позвольте представить вам мою невесту, мисс Блейкни.

«Инвалидная команда», все еще тяжело дыша, рассыпалась в любезностях.

– И все-таки, друг мой, – продолжил Землекоп, – это было… непростительно. Испортить ваш удар. Я и помыслить не мог, что мяч улетит так далеко. Счастье еще, что вы не играли важный матч.

– В том-то и дело, – простонала Фелиция, – он шел на рекорд поля, а теперь не сможет побить его.

Члены «Инвалидной команды» все как один пришли в ужас от такой трагедии и побледнели, однако опьяненный любовью Честер лишь рассмеялся.

– Что значит не смогу? – задорно воскликнул он. – У меня еще целый удар в запасе.

И, беззаботно подойдя к мячу, легким движением клюшки отправил его прямиком в лунку.

– Честер, милый! – позвала Фелиция.

Смеркалось. Вокруг не было ни души. Влюбленные неспешно прогуливались по парку.

– Что, любимая?

Фелиция помолчала. Она боялась обидеть Честера, и это причиняло ей нестерпимую боль.

– Тебе не кажется… – начала она. – То есть я подумала… В общем, о Криспине.

– Да-а, старина Криспин!

Фелиция горько вздохнула, но этот вопрос необходимо было прояснить. Как бы там ни было, она должна сказать все, что думает.

– Милый, когда мы поженимся, ты не будешь возражать, если Криспин станет гостить у нас не так часто?

– Боже, – Честер даже вздрогнул от неожиданности, – неужели он тебе не нравится?

– Не очень, – созналась Фелиция. – Мне кажется, я недостаточно умна для него. Я его с детства терпеть не могла. Но, конечно, вы с ним такие друзья, и…

Честер с облегчением расхохотался.

– Друзья?! Да я этого умника на дух не переношу! До чего мерзкий тип! Да таких зануд еще поискать! Я притворялся его приятелем, потому что думал, это поможет мне стать ближе к тебе. Этот Криспин – угроза для общества. Да я в школе его лупил каждый день. Если твой братец Криспин попробует переступить порог нашего домика, я на него собак спущу.

– О, милый! – прошептала Фелиция. – Мы будем очень-очень счастливы. – Она взяла Честера под руку. – Расскажи мне, любимый, – промурлыкала девушка, – как ты лупил Криспина в школе.

И они побрели навстречу закату.

ВОЛШЕБНЫЕ ШТАНЫ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

– В конце концов, – сказал молодой человек, – гольф – только игра.

Говорил он громко, а вид у него был такой, словно он следует ходу мысли. В курительную клуба он пришел ноябрьским вечером и молча сидел, глядя в камин.

– Забава, – уточнил он.

Старейшина, дремавший в кресле, окаменел от ужаса и быстро взглянул через плечо, опасаясь, как бы слуги не услышали этого кощунства.

– Неужели это говорит Джордж Уильям Пеннифазер? – укоризненно спросил он. – Мой дорогой, вы не в себе.

Молодой человек покраснел, ибо был хорошо воспитан и, в сущности, добр.

– Может быть, – согласился он, – я перегнул. Просто мне кажется, что нельзя вести себя с ближним, словно у него проказа.

Старейшина облегченно вздохнул.

– А, вон что! – сказал он. – Вас кто-то обидел на площадке. Что ж, расскажите мне все. Если не ошибаюсь, играли вы с Нэтом Фризби, и он победил.

– Да. Но не в этом дело. Этот мерзавец вел себя так, словно он – чемпион, снизошедший к простому смертному. Казалось, что ему скучно играть со мной! Он поглядывал на меня как на тяжкую обузу. Когда я подзастрял в кустах, он зевнул два раза. Победив меня, он завел речь о том, как хорош крокет, и удивлялся, почему в него не играют. Да месяц назад я мог разбить его в пух и прах!

Старейшина печально покачал снежно-седой головою.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Будем надеяться, что яд со временем выйдет из него. Неожиданный успех в гольфе подобен внезапному богатству. Он способен испортить человека, сбить его с толку. Приходит он чудом, и только чудо здесь поможет. Советую вам не играть с Фризби, пока не обретете высшего мастерства.

– Не думайте, я был не так уж плох, – сказал Джордж Уильям. – Вот, например…

– А я тем временем, – продолжал старец, – расскажу небольшую историю, которая подтвердит мои слова.

– Только я занес клюшку…

– История эта – о двух любящих людях, временно разделенных успехом одного из них…

– Я махал клюшкой быстро и сильно, как Дункан. Потом аккуратно замахнулся, скорее – в манере Вардона…

– Вижу, – сказал старейшина, – что вам не терпится услышать мою повесть. Что ж, начинаю.

Вдумчивый исследователь гольфа (сказал мудрый старец) приходит к выводу, что эта благородная игра исцеляет душу. Ее великая заслуга, ее служение человечеству – в том, что она учит: каких бы успехов ты ни достиг на иных поприщах, они не возвысят тебя над обычным, человеческим уровнем. Другими словами, гольф сокрушает гордыню. По-видимому, безумная гордость последних императоров Рима объясняется тем, что они не играли в гольф и не знали, тем самым, очищающего смирения, которое порождает неудавшаяся подсечка. Если бы Клеопатру удалили с поля после первого раунда женских соревнований, мы меньше слышали бы о ее непомерном властолюбии. Переходя к нашей эпохе, я полагаю, что Уоллес Чесни смог остаться хорошим человеком, ибо плохо играл в гольф. У него было все, чтобы стать гордецом, – редкая красота, железное здоровье, богатство. Он блестяще танцевал, плавал, играл в бридж и в поло. Наконец, он собирался жениться на Шарлотте Дикс. А женитьбы на Шарлотте Дикс, самой по себе, вполне достаточно для полного счастья.

Однако Уоллес, как я уже говорил, был скромен и приветлив. Объяснялось это тем, что он очень любил гольф, но играл из рук вон плохо. Шарлотта сказала мне при нем: «Зачем ходить в цирк, если можно посмотреть на Уоллеса, когда он пытается извлечь мяч из бункера на пути к одиннадцатой лунке?» Он не обиделся, у них был поистине райский союз, исключающий дурные чувства. Нередко я слышал, как за ленчем, в клубе, они обсуждают умозрительный матч между Уоллесом и неким калекой, которого выдумала Шарлотта. Словом, совершенно счастливая чета. Если разрешат так выразиться, «два сердца, бьющиеся, как одно».

Быть может, вам показалось, что Уоллес Чесни легко, едва ли не фривольно относился к гольфу. Это не так. Любовь побуждала его принимать беззлобные насмешки, но к Игре он относился с благоговейной серьезностью. Он тренировался утром и вечером, он покупал специальные книги, а самый вид клуба действовал на него, как мята на кошку. Помню, он покупал при мне клюшку, которая стоила два фунта и отличалась таким низким качеством, словно ее сделал клюшечник, упавший в очень раннем возрасте головой вниз.

– Знаю-знаю, – отвечал он, когда я указывал на самые явные недостатки злосчастного орудия. – Но я в нее верю. Точнее, с нею я поверю в себя. Мне кажется, ею при всем старании не сделаешь резаного удара.

Вера в себя! Вот чего ему не хватало, а он полагал, что в ней – суть и тайна гольфа. Словно алхимик, он искал то, что придаст ему эту веру. Помню, одно время он каждое утро повторял заклинание: «Я играю лучше, я играю лучше, я играю все лучше». Однако это настолько не соответствовало действительности, что он перестал. В сущности, он был мистиком, чему я и приписываю дальнейшие события.

Вероятно, гуляя по городу, вы видели магазин с вывеской:

Братья Коэн. Подержанная одежда

Возможно, вы разглядели сквозь витрину все виды одежды, какие только есть. Но братья ею не ограничивались. Их магазин – истинный музей не слишком новых предметов. Там можно купить подержанный револьвер, подержанный мяч, подержанный зонтик, не говоря о полевом бинокле, ошейнике, трости, рамке, чемодане-«дипломате» и пустом аквариуме. Однажды сияющим утром Уоллес проходил мимо и увидел в витрине клюшку исключительно странной формы. Он резко остановился, словно столкнувшись с невидимой стеной, а потом, пыхтя, как взволнованная рыба, вошел в магазин.

Тот буквально кишел мрачноватыми братьями, двое из которых немедленно кинулись на него, как леопарды, чтобы втиснуть его в желтый твидовый костюм. Прибегнув к помощи рожка для ботинок, они сделали свое дело и отошли полюбоваться.

– Как сидит! – сказал Исидор Коэн.

– Немного морщит под мышками, – сказал его брат Ирвинг. – Ничего, сейчас поправим.

– Само разгладится, – сказал Исидор. – От телесного тепла.

– А может, он летом похудеет, – сказал Ирвинг.

Кое-как выбравшись из костюма и немного отдышавшись, Уоллес объяснил, что хочет купить клюшку. Исидор тут же продал в придачу к ней ошейник и набор запонок, а Ирвинг – пожарную каску. Можно было уходить, но старший брат, Лу, освободился от другого клиента, всучив ему, кроме шляпы, две пары брюк и аквариум для тритонов. Увидев, что дела – в разгаре, он подошел к Уоллесу, робко манипулирующему клюшкой.

– Играете в гольф? – спросил он. – Тогда взгляните.

Нырнув в заросли одежд, он покопался там и вылез с предметом, увидев который Уоллес, при всей своей любви к гольфу, поднял руку, как бы защищаясь, и вскрикнул: «Не надо!»

Лу Коэн держал те самые штаны, которые называют гольфами. Уоллес часто видел их – в конце концов, их носит цвет клуба, – но таких он еще не встречал. Доминировал в них ярко-розовый фон, на котором воображение мастера разместило белые, желтые, лиловые и зеленые клетки.

– Сшиты по мерке, для Сэнди Макхита, – сказал Лу, нежно гладя левую штанину. – Но он почему-то их не взял.

– Может быть, дети испугались, – предположил Уоллес, припомнив, что прославленный игрок – человек семейный.

– Прямо как для вас! – восхищался Лу.

– Очень идут, – с чувством поддержал его Исидор.

– Подойдите к зеркалу, – посоветовал Ирвинг, – сами увидите, очень идут.

Словно выходя из транса, Уоллес обнаружил, что ноги его расцвели многими цветами радуги. Когда братья надели на него штаны, он сказать не мог бы. Но надели.

Он посмотрелся в зеркало. На мгновение его ослепил ужас и вдруг исчез куда-то. Он даже беспечно помахал правой ногой.

У Александра Поупа есть стихи, быть может, знакомые вам. Вот они:

Порок настолько страшен, что его

Возненавидишь, если созерцаешь.

Но притерпеться можно ко всему,

И, наглядевшись вдоволь на него,

Ты начинаешь привыкать к нему

И, наконец, охотно привечаешь.

Именно это произошло с Уоллесом и гольфами. Сперва он вздрагивал, как всякий нормальный человек. Потом им овладели иные чувства. Подумав немного, он понял, что испытывает удовольствие. Да-да, как ни странно. Что-то такое в них было. Замените голую ногу с резинкой для носков шерстяными чулками, и вот вам истинный игрок (нижняя часть). Впервые в жизни он выглядел как человек, который имеет право на гольф.

Уоллес ахнул. Наконец ему открылась глубинная тайна гольфа, которую он так давно искал. Все дело во внешнем виде. Надо носить такие штаны. До сих пор он играл в серых фланелевых брюках. Естественно, он в себя не верил. Необходима свободная легкость, а как ее достигнешь, если на тебе брюки баранками, да еще со штопкой на колене? Хорошие игроки носят гольфы не потому, что хорошо играют; они хорошо играют, потому что носят гольфы. Странная радость, словно газ, наполнила его, а с нею – и восторг, и вера. Первый раз за эти годы он ощутил уверенность в себе.

Конечно, гольфы могли быть поскромнее, скажем – без ядовито-лилового, но что с того? Да, кое-кто из клуба его осудит; но и это не важно. Придется им потерпеть, как настоящим мужчинам. Если не смогут, пусть играют в другом месте.

– Сколько с меня? – выговорил он, и братья окружили его с блокнотами и карандашами.

Предчувствуя бурный прием, Уоллес не ошибся. Когда он вошел в клуб, злоба подняла свою неприглядную голову. Былые враги объединились, взывая к комитету, а крайне левое крыло, во главе с художником Чендлером, требовало расправы над непотребными штанами. Этого Уоллес ждал, а вот Шарлотта, думал он, примет все.

Однако она закричала и схватилась за скамью.

– Быстро! – сказала она. – Даю две минуты.

– На что?

– На то, чтобы ты переоделся. Я закрою глаза.

– А что тебе не нравится?

– Дорогой, – сказала она, – пожалей бедных кэдди. Им станет худо.

– Да, ярковато, – согласился Уоллес, – но играть помогает. Я только что попробовал. Вдохновляет как-то…

– Ты серьезно думаешь в них играть? – недоверчиво спросила Шарлотта. – Это невозможно. Наверное, есть какое-нибудь правило. Может, лучше их сжечь ради меня?

– Ты пойми, они дают мне уверенность.

– Тогда остается одно – сыграем на эти штаны. Будь мужчиной, Уолли. Ты ставишь штаны, шапочку и пояс со змеиной головой на пряжке. По рукам?

Гуляя по клубной террасе часа через два, Раймонд Гэндл увидел Уоллеса и Шарлотту.

– Вы-то мне и нужны, – сказал он ей. – От имени комитета прошу вас употребить свое влияние. Пусть Уолли уничтожит штаны. Это, в конце концов, большевистская пропаганда! Могу я на вас положиться?

– Не можете, – ответила Шарлотта. – Это его талисман. Он разбил меня в пух и прах. Придется к ним привыкнуть. Если могу я, сможете и вы. Нет, вы не представляете, как он сейчас играл!

– Они дают мне веру, – пояснил Уоллес.

– А мне – страшную мигрень, – сказал Раймонд Гэндл.

Думающих людей особенно поражает, как приспосабливается человечество к тому, что вынести нельзя. Землетрясение или буря сотрясают нас, и после первой, простительной растерянности мы снова живем как ни в чем не бывало. Один из примеров – отношение клуба к штанам Уоллеса Чесни. Да, первые дни те, кто потоньше, просили предупреждать их, чтобы немного подготовиться. Тренер, и тот растерялся. Казалось бы, вырос в Шотландии, среди тартанов и килтов, однако и он заморгал, увидев нашего героя.

И все же через неделю все успокоилось, а еще через десять дней расписные штаны стали неотъемлемой частью ландшафта. Приезжим их показывали вместе с водопадом и другими достопримечательностями, а так вообще уже не замечали. Уоллес тем временем играл все лучше и лучше.

Обретя веру в себя, он буквально шел от силы к силе. Через месяц гандикап его снизился до десяти, а к середине лета пошли разговоры о медали. Поистине, он давал основания сказать, что все к лучшему в лучшем из миров.

Но…

Впервые я заметил, что что-то не так, случайно повстречавшись с Гэндлом. Он шел с площадки, я вылезал из такси, вернувшись домой после недолгой отлучки. Естественно, я пригласил его выкурить трубочку. Он охотно согласился. Так и казалось, что ему нужно чем-то поделиться с понимающим человеком.

– Как сегодня дела? – спросил я, когда мы уселись в кресла.

– А! – горько бросил он. – Опять он меня обыграл.

– Кого бы вы ни имели в виду, – любезно заметил я, – игрок он сильный. Если, конечно, вы не дали ему фору.

– Нет, мы играли на равных.

– Вот как! Кто же он?

– Чесни.

– Уоллес? Обыграл вас? Поразительно.

– Он просто растет на глазах.

– Так и должно быть. Вы думаете, он еще вас обыграет?

– Нет. У него не будет случая.

– Неужели вы боитесь поражения?

– Не в том суть, я…

И, если отбросить слишком смелые обороты, он слово в слово сказал мне то, что говорили вы о Фризби: высокомерен, презрителен, горд, постоянно поучает. Однажды по дороге в клуб он заметил: «Гольф хорош тем, что блестящий игрок может играть с полным оболтусом. Правда, матч скучноват, зато какое зрелище! Обхохочешься».

Я был искренне поражен.

– Уоллес! – вскричал я. – Уоллес так себя ведет!

– Если у него нет двойника.

– Просто не верится. Он такой скромный.

– Не верите – проверьте. Спросите других. Теперь с ним почти никто не играет.

– Какой ужас!

Гэндл мрачно помолчал.

– Про помолвку слышали?

– Нет, не слышал. А что?

– Шарлотта ее расторгла.

– Быть не может!

– Может-может. Всякому терпению есть предел.

Избавившись от Гэндла, я побежал к Шарлотте.

– Что я слышу? – сказал я, когда тетка удалилась в то логово, где обитают тетки. – Какие неприятные новости!

– Новости? – откликнулась Шарлотта. Она была бледна, печальна и явственно похудела.

– Насчет Уоллеса. Зачем вы разошлись? Может, все-таки помиритесь?

– Нет, если он не станет собой.

– Вы же созданы друг для друга!

– Он совершенно изменился. Вам не рассказывали?

– Так, вкратце.

– Я не выйду, – сказала Шарлотта, – за человека, который кривится при малейшей оплошности. В тот день, – голос ее дрогнул, – в тот день он буквально облил меня презрением из-за того, что я взяла н-н-не т-тяжелую, а л-л-легкую клю-клю-клюшку.

И она разрыдалась. Я пожал ей руку и ушел.

Направился я к Уоллесу, чтобы воззвать к его лучшим чувствам. Он находился в гостиной, где чистил короткую клюшку. Даже в такую минуту я заметил, что она совершенно обычна. В добрые старые дни неудач он пользовался какими-то дикими орудиями, напоминающими крокетный молоток, неправильно сросшийся в детстве.

– Как дела, мой мальчик? – сказал я.

– Привет! – сказал он. – Вы вернулись.

Мы начали беседу, и почти сразу я понял, что мне говорили чистую правду. Манера его, тон, выбор слов просто дышали надменностью. Он говорил о медали, словно уже получил ее. Он смеялся над товарищами. Мне пришлось потрудиться, чтобы выйти на нужную тему.

– Я слышал неприятную новость, – сказал я.

– Какие такие новости?

– Мы беседовали с Шарлоттой…

– А, вы об этом!..

– Она мне сказала…

– Так будет лучше.

– Почему?

– Не хотел бы грубить, но у бедняги гандикап – четырнадцать, и вряд ли он понизится. В конце концов, мужчина должен уважать себя.

Передернуло меня? Сперва – да. Но вдруг я ощутил в коротком смешке что-то кроме бравады. Глаза его были грустны, рот – странно искривлен.

– Мой дорогой, – серьезно сказал я, – вы несчастны.

Я думал, он станет возражать, но он глубоко вздохнул.

– Странная штука, – сказал он. – Когда я вечно мазал, мне казалось, что нет лучшего счастья, чем гандикап – ноль. Я завидовал чемпионам. Это все чушь. Гольф приносит счастье только тогда, когда у тебя в кои веки что-нибудь получится. Теперь гандикап мой два, и мне начхать. Что толку? Все мне завидуют, все на меня сердятся. Никто меня не любит.

Голос его скорбно сорвался, и верный терьер, спавший на коврике, проснулся, подвинулся ближе и лизнул ему руку.

– Собака вас любит, – сказал я, донельзя растроганный.

– Но я не люблю собаку, – ответил Уоллес.

– Вот что, – сказал я, – подумайте немного. Вы раздражаете людей только своей манерой. На что вам эта надменность? Немного такта, немного терпимости, и все будет в порядке. Шарлотта любит вас по-прежнему, но вы ее обидели. Зачем, скажите на милость?

Он печально покачал головой.

– Ничего не могу поделать. Меня просто бесит плохая игра, и я вынужден это сказать.

– Тогда, – грустно вымолвил я, – выхода нет.

Соревнования в нашем клубе – серьезные события, но, как вы знаете, важнее всех – июльское. В начале того года все думали, что медаль достанется Гэндлу, но время шло, и многие уже ставили на Уоллеса, надо заметить – неохотно, очень уж его невзлюбили. Мне было больно видеть, как холодны с ним члены клуба. Когда матч начался, никто не приветствовал криком его безупречные удары. Среди зрителей была и Шарлотта, очень печальная.

Партнером ему выпал Питер Уиллард, и он довольно громко сказал мне, что играть с таким чурбаном – истинная мука. Скорее всего Питер не слышал, а если и слышал, это ничего не изменило. Играл он ужасно, но всегда участвовал в соревнованиях, поскольку считал, что они полезны для нервов.

После нескольких его неудач Уоллес закурил с тем подчеркнутым терпением, которое выказывает раздраженный человек. Немного погодя он еще и заговорил.

– А вот откройте мне, – сказал он, – зачем играть, если вы все время задираете голову? Опускайте ее, опускайте. Вам незачем следить за мячом, все равно он далеко не улетит. Сосчитайте до трех, а уж потом посмотрите.

– Спасибо, – кротко ответил Питер. Он знал, что плохо играет.

Сторонники Гэндла, один за другим, переходили к Уоллесу, который сразу показал, что побить его нелегко. Он уложился в тридцать семь ударов, то есть на два больше расчетного количества. С помощью второго удара, после которого мяч приземлился в футе от колышка, он прошел десятую с трех раз, тогда как хорошим результатом считалось и четыре. Сообщаю это, чтобы показать, что он был в прекраснейшей форме.

Теперь тут все иначе, и нынешняя вторая лунка была тогда двенадцатой. Ей придавали практически решающее значение. Уоллес знал об этом, но не волновался. Он хладнокровно закурил, переложил спички в задний карман и стал беспечно ждать, когда другая пара освободит лужайку.

Вскоре они удалились, Уоллес ступил на траву, но ощутил, что его шмякнули по спине.

– Прошу прощения, – сказал Питер. – Оса.

И он показал на труп, тихо лежащий рядом с ними.

– Я боялся, что она вас укусит, – объяснил Питер.

– Мерси, – отвечал Уоллес.

Тон его был сухим, ибо у Питера большая и сильная рука. Кроме того, в толпе раздались смешки. Наклоняясь, он кипел от злости, что усилилось, когда Питер заговорил снова.

– Минуточку, – сказал он.

Уоллес удивленно обернулся.

– В чем дело? – вскричал он. – Вы что, не можете подождать?

– Простите, – смиренно сказал Питер.

– Нет, что же это! – кипятился Уоллес. – Говорить с человеком, когда он готовится к удару!

– Виноват, виноват, – признал вконец раздавленный Питер.

Уоллес наклонился снова и почувствовал что-то странное. Сперва он подумал, что это приступ люмбаго, но раньше их не бывало. Потом он понял, что ошибся в диагнозе.

– Ой! – закричал он, подскакивая фута на два. – Я горю!

– Да, – согласился Питер. – Я как раз хотел вам сказать.

Уоллес бешено захлопал ладонями по задней части штанов.

– Наверное, когда я убивал осу, – догадался Питер, – вспыхнули ваши спички.

Уоллес не был расположен к обсуждению первопричин. Он прыгал, как на костре, сбивая огонь руками.

– На вашем месте, – сказал Питер, – я бы нырнул в озеро.

Одно из главных правил гольфа – не принимать советов ни от кого, кроме собственного кэдди. Но Уоллес его нарушил. Достигнув воды в три прыжка, он плюхнулся в нее.

Озеро у нас грязное, но неглубокое. Вскоре мы увидели, что Уоллес стоит по грудь в воде недалеко от берега.

– Хорошо, что это случилось именно здесь, – рассудил Питер. – Сейчас я протяну вам клюшку.

– Нет! – закричал Уоллес.

– Почему?

– Не важно, – строго ответил наш герой и прибавил как можно тише: – Пошлите кэдди в клуб за моими серыми брюками. Они в шкафу.

– О! – сказал Питер. – Сейчас.

Через некоторое время, прикрытый мужчинами, Уоллес переоделся, по-прежнему стоя в воде, что огорчило многих зрителей. В конце концов он вылез на берег и встал с клюшкой в руке.

– Ну, поехали, – сказал Питер. – Путь свободен.

Уоллес нацелился на мяч и вдруг ощутил какую-то странную слабость. Обгорелые остатки гольфов лежали под кустом, а в старых брюках, как в былые дни, его охватила неуверенность. Вдруг он понял, что на него глядят тысячи глаз. Зрители пугали его, смущали. Словом, в следующую секунду мяч, перевалившись через кочку, исчез в воде.

– Ай-яй-яй! – сказал добрый Питер, и эти слова тронули какую-то почти отсохшую струну. Любовь к людям охватила его. Хороший человек этот Уиллард. И зрители. В общем, все, включая кэдди.

Питер, из вящего благородства, направил свой мяч в воду.

– Ай-яй-я-яй! – сказал Уоллес и сам удивился, поскольку давно никому не сочувствовал. Он ощутил, что стал иным – проще, скромнее, добрее, словно с него сняли проклятие.

Так, один за другим, они загнали в озеро все свои мячи, приговаривая «ай-я-яй». Зрители открыто веселились, и, радуясь их счастливому смеху, Уоллес понял, что тоже счастлив. Он повернулся к ним и помахал клюшкой. Вот это, подумал он, гольф. Не нудная, бездушная игра, которой он недавно занимался, чтобы достигнуть совершенства, а веселое приключение. Да, именно в нем – душа гольфа, из-за него он так хорош. Уоллес понял наконец, что ехать – лучше, чем приехать. Он понял, почему профессионалы мрачны и молчаливы, словно их гложет тайная скорбь. Для них нет сюрпризов, нет риска, нет духа вечной надежды.

– Хоть до утра пробуду, а вытащу! – весело крикнул он, и толпа отозвалась радостным гомоном. Шарлотта походила на мать блудного сына. Поймав взгляд Уоллеса, она помахала ему рукой.

– Как насчет калеки, Уолли? – громко спросила она.

– Я готов! – ответил он.

– Ай-яй-я-яй! – сказал Питер.

Штаны незаметно лежали под кустом, обгорелые и мокрые. Но Уоллес заметил их, и ему показалось, что им груст но, плохо, одиноко. Он снова стал самим собой.

ПРОБУЖДЕНИЕ РОЛЛО ПОДМАРША

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

На новой лужайке за клубом шло некое соревнование. Все места были заняты, и старейшина слышал из курилки, где сидел в любимом кресле, идиотские крики. Он нервно вздрагивал, его благородный лоб прорезала морщина. В гольф-клубе, полагал он, играют в гольф, а тут играли в шары. Некогда он протестовал против теннисных кортов, а уж боулинг в этом клубе буквально сразил его.

Вошел молодой человек в роговых очках и стал пить имбирное пиво с таким видом, словно заслужил его тяжким трудом.

– Великолепная игра! – сказал он, одаряя улыбкой старейшину.

Тот отложил книгу Вардона и с подозрением посмотрел на пришельца.

– Сколько сделали ударов?

– Я играл не в гольф, а в шары.

– Идиотское занятие, – холодно сказал мудрец и вернулся к книге.

Молодой человек не унялся.

– Почему? – сказал он. – Очень хорошая игра.

– Позвольте, – отвечал старец, – сравнить ее с детской игрой в шарики.

Молодой человек немного подумал.

– Во всяком случае, – сказал он, – она вполне годилась для Дрейка.

– Не имею чести знать мистера Дрейка и не могу судить.

– Для того Дрейка, с испанской Армадой. Он как раз играл в шары, когда ему сообщили, что показались первые корабли. «Ничего, – отвечал он, – доиграть успею». Вот как он ее ценил.

– Если бы он играл в гольф, он бы плюнул на Армаду.

– Легко сказать, но есть ли в истории гольфа такой случай?

– Я думаю, миллионы.

– Вы их забыли, да? – перешел к сарказму молодой человек.

– Почему же? Выберем один из многих, достаточно типичный – историю Ролло Подмарша.

Он поудобней уселся и сложил кончики пальцев.

– Этот Ролло… – начал он.

– Да, но…

– Этот Ролло (сказал старейшина) был единственным сыном вдовы. Стоит ли удивляться, что материнская забота в некоторой мере нанесла ущерб его мужественности? Скажем, на двадцать восьмом году он неотступно носил фуфайки, немедленно снимал промокшую обувь и от сентября до мая включительно пил на ночь горячий отвар маранты. Да, подумаете вы, не так создаются герои – и ошибетесь. Ролло играл в гольф, а значит – был истинным рыцарем. В час беды все лучшее в нем вышло на поверхность.

Я постарался, как мог, смягчить свой рассказ, поскольку вы ерзаете и смотрите на часы. Если общий очерк так действует на вас, благодарите Бога, что вам не довелось повстречаться с миссис Подмарш. Она могла говорить целый день о привычках и свойствах сына. В тот сентябрьский вечер, с которого начинается наша повесть, говорила она всего минут десять, но они показались вечностью ее собеседнице Мэри Кент.

Эта девушка, дочь школьной подруги, собиралась гостить здесь до весны, ибо родители ее уехали за границу. Ей не очень этого хотелось, а к концу вышеупомянутых минут она подумывала о побеге.

– Спиртного он в рот не берет, – сказала хозяйка.

– Да?

– И не курит.

– Вы подумайте!

– А вот и он! – обрадовалась мать.

К ним приближался высокий крепкий человек в однобортной куртке и серых фланелевых брюках. На его широком плече висела сумка гольф-клуба.

– Это мистер Подмарш? – вскричала Мэри.

В конце концов, она слышала про отвар и фуфайки, и у нее сложился образ весьма тепличного создания. Она предполагала увидеть небольшого субъекта с усиками, в пенсне; на самом же деле к ним шел какой-то боксер.

– А в гольф он играет? – спросила Мэри, поскольку сама играла.

– О да! – отвечала миссис Подмарш. – Каждый день. Свежий воздух очень хорош для аппетита.

Мэри, остро невзлюбившая Ролло во время материнских откровений, смягчилась, увидев его, но теперь вернулась к прежнему мнению. Если человек играет по такой дурацкой причине, о чем тут говорить?

– Играет он прекрасно, – продолжала мать. – Лучше, чем мистер Бернс, здешний чемпион. Но сын мой очень скромен и никогда не кичится успехами. Ну что, дорогой, как дела? Надеюсь, ты не промочил ноги? Вот Мэри Кент, миленький.

Ролло пожал гостье руку, и странное чувство, посетившее его, когда он ее увидел, возросло в тысячи раз. Вы опять смотрите на часы, а потому я не стану описывать его ощущений. Просто скажу, что он не испытывал ничего подобного с тех пор, как мяч после шестого удара ушел с траектории (это бывало всегда), попал на юго-юго-востоке в кучку земли и нырнул в нее. Вероятно, вы догадались, что он влюбился. Тем печальней, что Мэри в этот миг смотрела на него с отвращением.

Нежно обняв сына, миссис Подмарш отпрянула от него, вскрикнув:

– Ты курил!

Сын смутился.

– Понимаешь, я…

– Разве тебе не известно, что табак – это яд?

– Известно. Но, понимаешь…

– От него бывает несварение, бессонница, язва желудка, мигрень, близорукость, крапивница, астма, бронхит, сердечная недостаточность, воспаление легких, депрессия, неврастения, потеря памяти, ревматизм, ишиас, люмбаго, загрудинные боли, выпадение волос…

– Я знаю. Но, понимаешь, Тед Рэй курит за игрой, и я подумал, что табак хорош для гольфа.

При этих замечательных словах Мэри ощутила, что Ролло не безнадежен. Не скажу, что она испытывала те же чувства, что и он, женщины не влюбляются с налета. Но отвращение исчезло. Наоборот, теперь он ей нравился. Что-то в нем такое было. Судя по рассказам матери, это нелегко вывести наружу, но Мэри любила спасать людей, и времени у нее хватало.

Арнольд Беннет в одном из недавних очерков советует молодым людям быть поосторожней. Сперва, пишет он, надо решить, готов ли ты для любви; потом – подумать, что лучше, ранний брак или поздний; и, наконец, прикинуть, не помешает ли жена карьере. Решив эти романтические проблемы в положительном духе, вы можете приступить к делу. Ролло Подмарш не внял бы таким советам. С дней Антония и Клеопатры никто не действовал стремительней. Собственно говоря, он влюбился еще в двух ярдах от Мэри, и с каждым днем любовь его росла.

Он думал о ней, снимая промокшие ботинки, натягивая фуфайку, выпивая отвар. Что там, он дошел до того, что брал на время принадлежащие ей предметы. Через два дня после ее приезда он вышел на поле, положив в нагрудный карман носовой платок, пудреницу и дюжину шпилек. Переодеваясь к обеду, он вынимал их и рассматривал, на ночь клал под подушку. Господи, как он любил!

Однажды вечером они вышли в сад посмотреть на новый месяц. Ролло, по совету матери, был в шерстяном кашне, но сумел повернуть разговор в нужную сторону. Мэри что-то сказала об уховертках. Это не совсем то, а все-таки, все-таки…

– Кстати, – сказал Ролло низким певучим голосом, – вы когда-нибудь любили?

Мэри немного помолчала.

– Да, – ответила она. – Мне было одиннадцать лет. На мой день рождения пришел фокусник. Он вынул из моих волос кролика и два яйца, и жизнь показалась мне сладостной мелодией.

– А позже?

– Нет, не любила.

– Представьте – так, для ясности, – что вы полюбили кого-то. Кем он должен быть?

– Героем.

– Героем! – Ролло несколько опешил. – Какого типа?

– Любого. Я могла бы любить только того, кто совершил подвиг.

– Не пойти ли нам в дом? – хрипло спросил Ролло. – Тут холодновато.

Так началась пора в его жизни, которую идеально выражают строки Хенли о черной беспросветной ночи. Практически он уподобился Иову. Несчастную любовь сопровождали неудачи в гольфе.

Пока что я не говорил о том, какой он игрок, и вы могли отнести его к теплохладным дилетантам, которых так много в наши дни. Это неверно. Мягкий, спокойный Ролло сгорал от тайного честолюбия. Цели его не были безумны. Он не стремился стать чемпионом и даже получить медаль, но всей душой желал сделать за игру меньше чем сто ударов. Потом он собирался укрепить успехи, приняв участие в настоящем матче, и уже нашел противника, некоего Боджера, который последние десять лет болел радикулитом.

Однако даже эта скромная цель ему не давалась. День за днем он выходил на поле с рвением и надеждой, а позже возвращался домой, повторяя: «Сто двадцать…» Стоит ли удивляться, что он терял аппетит и тихо стонал при виде яйца в мешочек?

Миссис Подмарш пеклась о его здоровье, и вы, должно быть, предположили, что это отрицательно влияло на домашнюю атмосферу. Однако случилось так, что достойная мать недавно прочитала трактат знаменитого медика, который утверждал, что все мы переедаем, тогда как секрет счастья – в отказе от углеводов. Тем самым она радовалась, что сын умерен в еде, и часто приводила его в пример своей внучке Леттис, особенно склонной к пончикам. Ролло был единственным сыном, но не единственным ребенком. Сестра его Энид, в замужестве Уиллоуби, жила по соседству. Уехав ненадолго в гости, она оставила дочку бабушке.

Некоторых можно дурачить все время, но Леттис не принадлежала к их числу. Хорошая девочка старинного типа поверила бы, что ролли-полли пудинг очень вреден для давления, а съесть две порции – практически то же самое, что прямо отправиться в фамильный склеп. Мог бы подействовать и вид голодающего дяди; но Леттис была современным ребенком и что знала, то знала. Бедный старый Понто (собака) перестал есть перед тем, как отошел в вечность. Была в дядиных глазах исходная тоска. Однажды после завтрака Ролло ушел в дебри сада, где сидел, закрыв лицо руками. Племянница его нашла.

– Пип-пип, – сказала она. Ролло взглянул на нее, не видя.

– А, это ты! – выговорил он. Вообще-то он был к ней привязан.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо.

– Старость, наверное.

– Не без того. Я стар и слаб. Ах, Леттис, смейся, пока можешь!

– Хорошо.

– Наслаждайся беспечным радостным детством.

– Это можно.

– Когда доживешь до моих лет, ты поймешь, что мир пуст и печален. Ну, что это за мир, где, если ты опускаешь голову, ты забываешь о положении клюшки, а если ты чудом держишь ее правильно, ты зашиваешься у лунки, срывая короткий удар.

Леттис не совсем поняла, что он говорит, но убедилась в своей правоте. И, жалея его от всего сердца, медленно пошла в дом, а Ролло вернулся к своим страданиям.

В каждой жизни, как сказал поэт, должен пролиться дождь. На Ролло пролилось столько, что запоздалый лучик, посланный фортуной, оказал на него несоразмерное воздействие. Говоря это, я не зайду далеко и не предположу, что ее слова его воскресили, но они его подбодрили. Ему показалось, что дело сдвинулось. Он забыл свои печальные прогулки в дальнем конце сада; забыл, что мать купила новый набор шерстяных вещей, напоминающих власяницу; забыл, наконец, что у вчерашнего отвара был какой-то странный привкус. Помнил он только о том, что Мэри добровольно предложила сыграть с ней в гольф, и едва не пел от счастья.

– Как будем играть? – спросила она. – Мой гандикап – двенадцать. А ваш?

– Точно не знаю, – отвечал он. – Хотел бы делать меньше ста ударов, но пока не получается.

– Никак?

– Да, никак. Что-нибудь мешает.

– Может быть, сегодня получится, – сказала Мэри таким тоном, что он чуть не бросился к ее ногам, лая, как собака. – Что ж, уступлю вам две лунки, а дальше посмотрим. Начнем?

Она толкнула мяч на то расстояние, которое приличествует человеку с гандикапом двенадцать. Не очень далеко, но точно и ловко.

– Замечательно! – крикнул преданный Ролло.

– Да нет, – отмахнулась она, – ничего особенного.

Примеряясь к мячу, Ролло пылал невообразимыми чувствами. Он никогда не испытывал ничего подобного, особенно – у первой подставки, где его обычно одолевала беспокойная приниженность.

– О, Мэри, Мэри! – прошептал он, нанося удар.

Вы, тратящие юность на какие-то шары, не поймете, что случилось. Если бы вы играли в гольф, вы бы догадались, что ритм этих слов, по чистой случайности, дал именно то, что нужно. Позвольте объяснить. «О» и «Мэри», если их правильно выдохнуть, подарят нужный, чуть замедленный темп; первый слог второй «Мэри» точно совпадет с ударом по мячу, а «ри» обеспечит достойное завершение. Словом, получилось так, что мяч не заковылял по склону, будто растерянная утка, а полетел вперед, тронув по пути мяч прекрасной дамы, лежавший ярдах в ста пятидесяти, столкнул его с места и остановился на очень удобном участке газона. Впервые за всю свою жизнь Ролло сыграл прекрасно.

Мэри удивленно следила за полетом мяча.

– Так нельзя! – воскликнула она. – Я не смогу уступить вам две лунки, если вы продолжите в том же духе.

Ролло смутился.

– Не думаю, что это повторится, – сказал он. – У меня не бывало таких ударов.

– Повторится, – твердо возразила Мэри. – Ясно, что сегодня – ваш день. Если не сделаете меньше ста ударов, я вам не прощу.

Ролло закрыл глаза, губы его зашевелились. Он дал обет не обмануть ее ожиданий. Через минуту он прошел лунку с трех ударов, то есть за расчетное количество.

Вторая лунка находилась у озера. Загнать в нее мяч можно с трех ударов, но Ролло требовалось четыре, ибо он не считал, сколько мячей он может утопить, а постоянно начинал с того, который преодолел водную преграду. Сегодня что-то подсказало, что ему придется прибегнуть к этой странной системе. Вынимая клюшку из сумки, он знал, что первый же удар загонит мяч на лужайку.

– Ах, Мэри! – прошептал он, приступая к делу.

Такие тонкости ни к черту не нужны, простите за выражение, если вы, вероятно – из-за недостатков воспитания, тратите жизнь на боулинг. Но для людей понимающих объясню, что, сокращая свой монолог, Ролло опять сделал именно то, что рекомендовал бы самый лучший тренер. Благодаря второму «Мэри» удар был бы слишком сильным. Трех слогов совершенно достаточно для того, чтобы мяч, описав красивую дугу, опустился в шести дюймах от лунки.

Мэри была в восторге. Что-то в этом крупном застенчивом человеке будило ее материнские инстинкты.

– Красота! – сказала она. – Пять ударов на первые две лунки! Нет, вы просто обязаны сделать меньше сотни.

Она ударила по мячу, но слишком слабо, и тот упал в воду. Ничуть не огорчившись (она была очень хорошей), Мэри воскликнула:

– Движемся к третьей! Ну, вы молодец!

Чтобы не утомлять вас подробностями, замечу только, что благодаря ее нежным восторгам Ролло дошел до девятой лунки, сделав сорок шесть ударов, а это достойно чемпиона. Нет, вы представьте, 46 на полраунда! Немного подпортили десять на седьмой, не помогли и девять на восьмой, но все же он сделал меньше пятидесяти ударов за первую, более трудную часть игры. Спину его как-то покалывало, отчасти из-за фуфайки, которую я упоминал, но главным образом – от вдохновения, счастья и любви. Иногда он смотрел на Мэри, как Данте на Беатриче в особенно прекрасное утро.

Вдруг Мэри вскрикнула:

– Боже мой! Я забыла написать Джейн Симеон об особом способе вязания свитеров. Надо позвонить ей из клуба. Двигайтесь к десятой. Там встретимся.

Ролло последовал ее совету, но услышал, что кто-то произнес его имя.

– Господи, да это Ролло! Я сперва глазам своим не поверила.

Обернувшись, он увидел сестру, то есть мать юной Леттис.

– Привет! – сказал он. – Когда ты вернулась?

– Поздно вечером. Нет, просто поразительно!

– Что именно? Да, Энид, я сделал сорок шесть ударов на полраунда. Сорок шесть!

– А, тогда ясно.

– Что тебе ясно?

– Почему ты такой веселый. Летти писала, что ты вот-вот умрешь. Она очень огорчается.

Ролло был тронут.

– Какая душенька!

– Ну, я пошла, – сказала Энид, – опаздываю. Да, кстати. Дети такие смешные! Она пишет, что ты старый и слабый, но она тебе поможет.

Ролло засмеялся.

– Понимаешь, мы усыпили бедного Понто. Летти страшно плакала, но я ей объяснила, что так лучше, милосердней. И вот, она решила прекратить твои страдания.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Ролло, – ха-ххх…

Жуткая мысль пришла ему в голову: у отвара был странный привкус!

– Что с тобой? – спросила сестра. – Ты просто посерел.

Ролло что-то лепетал. Да, уже несколько раз у отвара – странный привкус. Именно странный. Он еще тогда подумал: «Как-то странно!..» А принесла отвар Летти. Помнится, он был тронут.

– В чем дело? – приставала сестра. – Просто умирающая утка!

– Я и есть умирающая утка, – хрипло отвечал он. – То есть умирающий человек. Энид, она меня отравила. Ах, мерзавка!

– Что за чушь! И, пожалуйста, не брани мою дочь.

– Прости, сорвалось. Я ее не виню. Она хотела сделать как лучше. Но факт остается фактом.

– Ролло, не дури.

– У отвара был странный привкус.

– Не знала, что ты такой дурак. Я думала, ты смеешься.

– Я и смеялся, пока не вспомнил, что у отвара…

Энид нетерпеливо вскрикнула и ушла.

Ролло стоял у десятой подставки, и чувства боролись в нем. Машинально вынув трубку, он закурил, но выяснилось, что курить он не может. Табак начисто утратил свою волшебную силу. Он положил трубку в карман и стал думать. Ужас сменился горькой печалью. Тяжело покидать мир в час неожиданных успехов.

Тут появилась практическая мысль – надо побежать к доктору. Наверное, есть какие-нибудь противоядия.

Он повернулся и увидел Мэри. Она улыбалась той самой, подбадривающей улыбкой.

– Простите, что так долго, – сказала она. – Ну, действуйте. На эту половину даю вам пятьдесят три удара, не больше.

Внутренним взором Ролло видел доктора Брауна среди самых лучших противоядий.

– Простите, – начал он, – я должен…

– Конечно, должны, – сказала Мэри. – Если вы уложились в сорок шесть, уж пятьдесят три сделать не трудно.

Долгую минуту Ролло боролся с инстинктом самосохранения. Всю жизнь ему внушали, что надо трястись над здоровьем. Но есть и другой, более высокий инстинкт, ведущий игрока к успеху. Мало-помалу он овладел страдальцем. Если, думал тот, бежать к доктору, жизнь спасти удастся, – но зачем?

Колебания кончились. Бледный и решительный, Ролло положил мяч на подставку и ударил по нему.

Если бы я рассказывал мою историю игроку в гольф, а не отребью (слово это я употребляю в самом благожелательном духе), я бы с превеликим удовольствием описал продвижение Ролло к последней лунке. Эпос нередко создавали о менее важных событиях. Но не стоит тратить попусту великолепный материал. Скажу только, что наш герой сделал ровно пятьдесят ударов на восемь лунок.

– Остаются три, – сказала Мэри. – Держитесь! Главное – не волнуйтесь.

Совет разумный, но Ролло был выше волнений. На шестнадцатом газоне он промочил ноги, но этого не заметил. Фуфайкой, видимо, завладели муравьи, но он на них чихал. Три удара? Нет уж! Мяч лежал в пяти ярдах, но он хотел, чтобы тот попал в лунку с обратной стороны. Резким движением нанес он удар – и добился своего.

– О-о! – вскрикнула Мэри.

Ролло отер лоб и тяжело оперся на клюшку. Думал он только о том, что уложился в девяносто семь. Однако, выходя из транса, он вспомнил и другое, и восторг сменился отчаянием. Вероятно, так чувствовал себя итальянец, разделив трапезу с Борджа. Да, он сделал девяносто семь ударов, но дальше ему пойти не доведется.

Мэри хлопотала вокруг него, восторгалась, но он только вздохнул.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо большое. Дело в том, что я сейчас умру. Меня отравили.

– Что?!

– Да-да. Винить некого. Она хотела мне добра. Однако…

– Ничего не понимаю!

Ролло объяснил. Мэри слушала в ужасе.

– Вы не ошибаетесь? – выговорила она.

– О нет! – ответил он. – У отвара был странный привкус.

– У маранты вообще…

Он покачал головой:

– Нет. У нее вкус, как у промокашки.

Мэри засопела.

– Не плачьте, – сказал Ролло, – не плачьте.

– Как же мне не плакать? И платка не взяла…

– Разрешите, – сказал он, вынимая носовой платок из нагрудного кармана. – Вы немного растрепаны. Если бы я посмел…

И он вынул несколько шпилек.

– Наверное, нос блестит.

Он вынул пудреницу. Мэри смотрела на него с удивлением.

– Это же мои вещи! – выговорила она.

– Да. Я… брал их.

– Почему?

– Потому что я вас люблю, – сказал Ролло.

И в нескольких удачных фразах, которыми я не буду утомлять вас, он развил эту тему. Мэри слушала, и чувства сменялись в ее сердце. Описывать их тоже не буду, так как вы смотрите на часы. Кратко говоря, она прозрела. Ей-то казалось, что перед ней – ипохондрик, тогда как на самом деле перед ней был герой.

– Ролло! – вскричала она, кидаясь в его объятия.

– Мэри! – произнес он, охотно ее принимая.

– Говорила я, что это чушь, – сказала Энид, появляясь в пространстве. – Летти не смогла купить яду, аптекари ей отказали, и она это бросила.

Ролло выпустил Мэри.

– Что? – крикнул он.

Сестра повторила свой рассказ.

– Ты уверена? – спросил он.

– Конечно, уверена.

– Тогда почему у отвара был странный привкус?

– Мама боялась, что ты стал курить, и увидела в журнале объявление, как вылечить от этой привычки за три дня. Какая-то штука очищает кровь от никотина, укрепляет ослабевшие мембраны и внушает отвращение к табаку. Она стала класть ее в отвар.

Наступило долгое молчание. Ролло ощущал, что засияло солнце, запели птицы, застрекотали кузнечики. Природа широко улыбалась. Где-то у второй лунки пестрели штаны для гольфа, принадлежавшие Уоллесу Чесни, и Ролло искренне восхитился ими.

– Мэри, – сказал он низким, дрожащим голосом, – ты меня подождешь? Я сбегаю в клуб.

– Обуть сухие туфли?

– Нет! – прогромыхал он. – В жизни не буду менять обувь! Сниму фуфайку. Когда я сожгу в плите эту колючую проволоку, я позвоню Боджеру. Говорят, у него разыгрался радикулит. Предложу ему матч на деньги, по шиллингу за лунку. Если я не буду пресмыкаться и каяться, можешь расторгнуть помолвку.

– О, мой герой! – прошептала Мэри.

Ролло поцеловал ее и твердыми длинными шагами направился к клубу.

НЕПОДХОДЯЩИЙ ЖЕНИХ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Пришла первая суббота июня, и в нашем гольф-клубе состоялся танцевальный вечер. Над девятым газоном с дубовых веток свисали разноцветные фонарики, а из столовой, откуда вынесли мебель, слышалось шарканье ног и голос саксофона, жалобный, словно ему не удался короткий удар. В саду, в глубоком кресле, курил сигару старейшина, осененный тем покоем, который наступает, когда ты уже не должен танцевать.

Открылась дверь, из клуба вышел молодой человек. Он постоял на ступеньках, вытянув руки и глядя то вправо, то влево. Старейшина заметил в темноте даже то, что он мрачноват. Выглядел он так, словно его ударили в солнечное сплетение души.

Да, кругом царило веселье, звучала музыка, а он страдал.

К прочим звукам присоединился высокий мужской голос, быстро и шустро рассуждавший о современной русской мысли. В свете фонарика появилась девушка под руку еще с одним субъектом. Она была миниатюрна и красива, он – долговяз и интеллектуален. Свет очерчивал его высокий лоб и дробился в роговых очках. Девушка смотрела снизу вверх с немым обожанием, которое едва не довело до корчей человека на ступеньках. Однако он махнул рукой, споткнулся о коврик и пошел в клуб. Парочка тоже исчезла, старейшина мог наслаждаться уединением, пока из клуба не вышел наш любезный и расторопный секретарь. Запах сигары привлек его к креслу, и он сел рядом.

– Видели Рэмеджа? – спросил он.

– Да, сейчас стоял на ступеньках, – ответил старейшина. – А что?

– Может, вы его спросите? Не пойму, что с ним творится. Милый, приветливый человек, а когда я попытался рассказать, как быстрее дойти до пятой лунки, он меня просто оборвал. Как-то ухнул посреди фразы…

Старейшина вздохнул.

– Не обращайте внимания, – посоветовал он. – Ему сейчас тяжело. Только что мне довелось увидеть сценку, которая все объясняет. Мейбл Патмор отчаянно флиртует с Первисом.

– С Первисом? Это который на прошлой неделе выиграл чемпионат по боулингу?

– Возможно, он опозорился таким способом, – холодно сказал старейшина. – Да, я слышал, он привержен этой недостойной игре. И Мейбл Патмор, которой не хватает только более решительного удара у подставки, тратит время на него! Насколько я понял, привлекает он потоком слов, а бедный Рэмедж даром речи не владеет. Девушки любят краснобаев. Жаль, очень жаль. Тут поневоле припомнишь…

Секретарь вскочил, словно вспугнутый фазан.

– …историю, – продолжал старейшина, – Джейн Паккард, Уильяма Бейтса и Родни Спелвина, которую я сейчас…

– Дела, дела, – вставил секретарь. – Я бы рад, но…

– …расскажу, – завершил фразу старец, беря его за фалды и сажая на стул. – Я полагаю, что брак между игроком и чужаком не может принести счастья. Какое счастье, если душа не очищена благороднейшей из игр? Это подтверждает история Джейн Паккард, Уильяма Бейтса и Родни Спелвина.

– Буквально ни одной минутки…

– Именно из-за нее я не думаю, что у Мейбл и этого типа что-нибудь серьезное. Девушка, познавшая гольф, должна сойти с ума, чтобы выйти за субъекта, катающего деревянные шары. Рано или поздно она прозреет. Надеюсь, случится это до свадьбы, как у Джейн Паккард, о которой я вам сейчас расскажу.

Секретарь застонал.

– Я пропущу танец!

– Что ж, какой-то барышне повезет, – невозмутимо заметил старейшина, крепче держа соседа за руку.

– Джейн Паккард и Уильям Бейтс (сказал старейшина) не были обручены. Они знали друг друга с детства, и как-то подразумевалось, что если Уильям сделает предложение, Джейн его примет. Уильям вообще не любил спешить. Он действовал весомо и медленно, как грузовик, на который был похож и внешне, и внутренне. Кроме того, он был похож и на быка и отличался тугодумием. Помню, он минут пятнадцать решал, что заказать, бифштекс или отбивную. Такой, знаете, мирный, основательный человек. Флегматик. Вот-вот, флегматик.

Мысль о женитьбе на Джейн пришла ему в голову года за три до излагаемых событий. Поразмышляв шесть месяцев, он послал ей розы. Еще через год, в октябре, он подарил ей коробку шоколадных конфет. При таком ходе дел можно было предположить, что лет через пять они поженятся.

Джейн тоже любила его. У них было много общего – спокойные такие, медлительные. Каждый день они играли в гольф, и гандикап у них уменьшался параллельно. Как вам известно, многие браки рушатся от того, что муж намного превосходит жену и, в ответ на какие-нибудь упреки, может напомнить ей особенно плохой удар. Джейн и Уильям были равны. Их ждала жизнь, построенная на понимании и сочувствии. Год за годом, думали мы, они будут поддерживать и ободрять друг друга. Конечно, если Уильям все-таки решится.

На четвертом году я заметил кое-какие изменения. Как-то я заглянул к Паккардам и застал только Джейн. Она дала мне чаю, разговаривала, но что-то отвлекало ее. Зная ее с детства, я спросил, что случилось.

– Не то чтобы случилось… – вздохнула она.

– Рассказывай, – твердо сказал я.

Она опять вздохнула.

– Вы не читали «Пламенную любовь» Луэллы Перитон Фиппс?

Я не читал, в чем и признался.

– Вчера я взяла в библиотеке, – продолжала Джейн, – и дочитала к трем часам утра. Там и пустыня, и верблюды, и арабский шейх с суровым, но нежным взором, и такая Анджела, и оазисы, и финики, и миражи. Этот шейх хватает Анджелу, и сжимает в объятиях, и вскакивает на коня, а вокруг песок, тьма и мерцающие звезды. Ах, не знаю…

Она мечтательно посмотрела на люстру.

– Может быть, мама возьмет меня зимой в Алжир, – отрешенно проговорила она. – Это полезно при ревматизме.

Я ушел, страдая. Ну что за люди, эти писатели! Набьют девушке голову… Надо бы зайти к Уильяму и дать ему хороший совет. Вы скажете, мне-то что, но они так подходили друг другу. А тут Джейн чудит, еще взглянет на Уильяма и подумает: «Что я в нем нашла?» Словом, я поспешил к нему.

– Уильям, – сказал я, – по праву человека, качавшего тебя на коленях, задам тебе нескромный вопрос. Ты любишь Джейн Паккард?

– Кто, я? – спросил он, помолчав.

– Ты.

– Кого, Джейн?

– Да.

– Люблю ли я, значит, Джейн? – подвел он итог и добавил минут через пять: – Конечно.

– Очень рад!

– Жутко люблю.

– Лучше быть не может!

– Как говорится, безумно.

Я похлопал его по могучей груди.

– Тогда скажи ей об этом.

– Это мысль, – отвечал он, глядя на меня с восторгом. – Понятно-понятно. Вы думаете, все тогда устроится?

– Вот именно.

– Ну что же, завтра я уезжаю на матч, но в пятницу приеду. Может, выйти с ней на площадку и там, между делом…

– Очень хорошо.

– Скажем, у шестой лунки.

– Замечательно.

– Или у седьмой.

– У шестой. Там после подставки земля идет полого, и ты будешь немного прикрыт.

– Что-то в этом есть…

– Вообще-то лучше всего завлеки ее к бункеру слева от шестой.

– Зачем?

– Песок, знаешь… ей понравится. А главное, – строго сказал я, – не тяни, не размазывай. Подпусти романтики. Я бы тебе посоветовал схватить ее, сжать в объятиях…

– Кого, ее?

– Они это очень любят.

– Ну, знаете, все-таки!..

– Честное слово!

– Схватить?

– Именно.

– Сжать?

– Вот-вот.

Он снова задумался.

– Вам виднее, – сказал он. – Наверное, у вас получалось. А все-таки… Ну, ладно, будь что будет.

– Вот это разговор! – признал я. – Иди, Бог тебе в помощь.

Любые человеческие замыслы может нарушить непредвиденный фактор, некое X, сбивающее весь план. Я его не предвидел; но, достигнув в пятницу первой подставки и собираясь еще раз подбодрить Уильяма Бейтса, я понял, что слишком благодушен. Уильям еще не вернулся, Джейн была здесь, а с нею был высокий тонкий темноволосый персонаж в непереносимо романтическом стиле. Он говорил с ней напевно и тихо, она его восторженно слушала, вылупив прекрасные глаза, приоткрыв губы. Мне пришлось окликнуть ее несколько раз.

– Уильяма еще нет?

Она резко обернулась.

– Уильяма? Еще нет? Да-да, его нет. Наверное, скоро будет. Разрешите познакомить вас с мистером Спелвином. Он гостит у Уиндемов. Мы с ним гуляем.

Естественно, эти сведения меня поразили, но я скрыл свои чувства и сердечно поздоровался с тонким субъектом.

– Мистер Джордж Спелвин, актер? – догадался я.

– Его двоюродный брат, – отвечал спутник Джейн. – Мое имя Родни. Я не разделяю тяги к подмосткам, меня привлекает гармония…

– Вы пишете музыку?

– Словесную, – объяснил мистер Спелвин. – В своем, смиренном духе, я – поэт.

– Стихи просто замечательные, – сказала Джейн. – Сейчас мистер Спелвин читал мне…

– Ах, этот пустячок! – отмахнулся он. – Как говорится, juvenilia.

– Но как красиво, как мелодично! – сказала Джейн. – Нет слов.

– У вас, – сказал мистер Спелвин, – есть душа, чтобы это чувствовать. Хотел бы я, чтобы на свете было больше таких людей. Нам, певцам, нелегко в грубом, бездушном мире. На той неделе один издатель спросил, что значит мой сонет «Вино желанья». – Спелвин снисходительно засмеялся. – Я ответил, что это сонет, а не каталог.

– Так ему и надо! – пылко подхватила Джейн. – Спасибо, что не дали по носу.

Тут кто-то тихо засвистел, и я увидел сзади на фоне неба Уильяма Бейтса.

– Привет, – сказал он.

Я подошел к нему, оставив Джейн и Спелвина за насыщенной беседой.

– Кто этот тип? – спросил Уильям.

– Некий Спелвин. Гостит у Уиндемов.

– Истинное чучело, – заметил Уильям.

– Он собирается с вами гулять, – сообщил я.

– Со мной?

– Так Джейн сказала.

– Минуточку, – сказал Уильям, – не могу же я при нем сжимать ее в объятиях!

– Вроде бы нет.

– Тогда отложим? – сказал он с явным облегчением. – Вообще-то это хорошо. Там был замечательный пудинг, и я не потяну романтическую сцену. Отложим, а?

Я посмотрел на Джейн и на Спелвина и опечалился. Что-то в них было такое, настораживающее. Я собрался было поспорить с Уильямом, но Джейн окликнула его, и все они ушли.

Я тоже ушел, занявшись думами. Появление Спелвина после этих пустынь меня пугало. Я страдал за Уильяма и ждал его у клуба после матча. Он пришел через два часа, ликуя и радуясь.

– В жизни так не играл! – сказал он. – Помните восьмую лунку? Мяч до нее не долетел, лежал в траве, я взял клюшку и тихо-мирно…

– Где Джейн? – прервал его я.

– Джейн? Спелвин увел ее домой.

– Осторожно, Уильям! – сказал я. – Если вы не возьметесь за ум, он ее умыкнет. Не смейтесь. Я их видел до вашего приезда. Она смотрела ему в глаза, словно он какой-нибудь шейх. Вы не понимаете, глупый человек, что она любит романтику. Загадочный незнакомец уведет ее от вас, моргнуть не успеете.

– Да, – добродушно отвечал он, – я об этом думал. Но оказалось, что он пишет стихи. Нельзя же влюбиться в поэта.

Дело в том, что он испытывал брезгливость только к трем вещам в мире: к слизнякам, к икающим кэдди и к поэтам.

– Очень даже можно, – возразил я.

– Ну что вы! – воскликнул Уильям. – И потом, он не играет в гольф. В жизни клюшки не держал. И не собирается. Вот как.

Это меня успокоило. Да, Джейн не может влюбиться в того, кому чужд гольф. И я пошел домой в хорошем, благодушном настроении. Через неделю, не больше, я узнал, что Женщина – это неисповедимая тайна.

Неделя была веселая. Танцы, пикники, купания и все радости лета. Уильям Бейтс не принимал в них участия. Танцевал он плохо. Приглашать его приглашали, но жалели об этом, когда он всем своим весом наваливался на нежную ножку. Многим приходилось после фокстрота лежать дня два.

Не любил он и пикников, равно как и купаний, так что Джейн Паккард все время проводила с Родни Спелвином. С ним скользила она по натертому полу, с ним плавала и ныряла, и не кто иной, как он, извлекал муравьев из ее салата, раздавленных ос – из десерта. Кроме того, светила луна, поскольку пикники устраивали вечером. В общем, сами понимаете. Через десять дней Уильям Бейтс пришел в мой садик с таким выражением лица, словно его уже убили.

– Можно к вам? – спросил он.

Я вылил остатки воды на лобелии и повернулся к нему.

– Вот что, – сказал он, – случилась странная штука. Вы знаете Джейн?

Я ее знал.

– А Спелвина?

Знал я и его.

– Она с ним обручилась, – горестно сказал Уильям.

– Что?

– Обручилась.

– Так быстро?

– Сказала мне сегодня утром. Интересно, – прибавил он, садясь на корзинку клубники, – а как же я?

– Нельзя было оставлять их вдвоем, – сказал я. – Надо было знать, что луна в июне очень опасна. Вот возьмите, в любой песне… Нет, не припомню ни одной, где бы об этом не говорилось.

– Кто мог подумать? – вскричал Уильям, обирая с себя клубнику. – Кому пришло бы в голову, что Джейн влюбится в типа, который не играет?

– Да, это поразительно, – согласился я. – Ты не ослышался? Правильно ее понял?

– Еще бы! Понимаете, я сам ей сделал предложение. Застал ее одну у клуба и говорю: «Вот что, старушка, ты как?» А она говорит: «Ты о чем?» – «Выйдешь за меня? Не хочешь – не надо, но очень тебе советую». И тут она ка-ак скажет: «Я люблю другого». Это, значит, Спелвина. Удар, однако! Я потом сколько раз промазал.

– Она сказала прямо, что выходит за Спелвина?

– Сказала, что его любит.

– Надежда есть. Если они не обручились, это может пройти. В общем, я ее навещу, разузнаю.

– Хорошо бы, – сказал он. – А у вас, случайно, нет средства от клубничного сока?

Разговор с Джейн ни к чему не привел. Да, она обручилась со Спелвином. В порыве девической откровенности она привела и детали.

– Светила луна, ветерок шелестел в листьях. Вдруг он обнял меня, заглянул мне в глаза и воскликнул: «Я люблю вас! Я обожаю вас! Боготворю! О, моя жизнь, мой рок, моя подруга, предназначенная мне с той поры, как зажглась первая звезда!»

– Очень мило, – сказал я, думая о том, что Уильям Бейтс выразился бы иначе.

– В сентябре мы поженимся.

– Ты уверена, что это нужно?

Она удивилась:

– Почему вы спрашиваете?

– Видишь ли, при всех его достоинствах, он не играет в гольф.

– Да, – отвечала она, – но у него широкие взгляды.

– Широкие?

– Он не мешает играть мне. Ему даже нравится мой чарующий энтузиазм. Так он и сказал.

Мне на это нечего было сказать.

– Желаю счастья, – выговорил я. – Правда, я надеялся… но что там!

– А что?

– Ладно, скажу. Я надеялся, что ты выйдешь за Уильяма.

Глаза ее затуманились.

– Мне его очень жаль, он такой хороший.

– Лучше не бывает, – поддержал я.

– И такой добрый. Многие затеяли бы бог знает что, а он сказал «Ну-ну» и обещал помочь мне через неделю на Мшистой Пустоши.

Я решил, что будет тактичней сменить тему.

– Значит, ты снова едешь в эту Пустошь?

– Да. Мне надо пройти квалификационный отбор.

Ежегодный матч на Мшистой Пустоши был одним из главных событий для женщин, игравших в гольф. Сперва, как обычно, соревновались за медаль, потом играли тридцать две спортсменки с плохими показателями. Я был рад, что Джейн настроена оптимистично, поскольку она играла уже три года, начинала хорошо, но в список не попадала. Как многие игроки в гольф, она была гораздо лучше в матчах, чем в таких, отборочных, играх. Мшистая Пустошь бугриста и неровна, и каждый год плохая лунка сводила на нет семнадцать остальных достижений. Словом, я был рад, что она не пала духом.

– Все будет хорошо, – сказал я. – Играй осторожно, как здесь, и дело в шляпе.

– Это не важно, – отвечала она. – Говорят, в этом году только тридцать два места, так что все, кто достигнет финиша, войдут в список. Надо не сорваться, и все.

– А зачем тогда вообще устраивать матч?

– Нет, это нужно. Понимаете, будут давать призы за три первых места. И вообще, приятно думать, что если у меня опять не сложится с седьмой лункой, я все равно пройду.

– Да, конечно. А вообще, тебе очень идет игра в гольф.

– Надеюсь. Я играю, а Родни любуется.

– Он будет смотреть?

Упомянув жениха, она обрела красноречие, но я не стал ее слушать. Как-никак я – всецело за Уильяма. Мне не нравилось ее увлечение. Нет, я не узкий человек, обычные люди тоже могут жениться, но не на тех же, кто вот-вот выиграет медаль!

Зеленый комитет, как им и свойственно, привел в кой-какой порядок Мшистую Пустошь, но три самые мерзкие лунки остались в неприкосновенности. Я, конечно, имею в виду четвертую, седьмую и пятнадцатую. Даже бездушный комитет, видимо, понял, что многострадальные игроки вытерпят только это и лишняя ямка с песком приведет, чего доброго, к бунту.

Джейн легко прошла три первые лунки, а у четвертой заволновалась. Вообще-то все шло хорошо, как ни странно, благодаря не великой любви к Родни, а улыбке и советам Уильяма.

Честно говоря, она уже немного жалела, что разрешила Родни приехать. Очень мило с его стороны, что и говорить, но как-то он не вязался со священной атмосферой. К примеру, он не мог постоять спокойно, а к тому же что-то напевал. Она чуть не отвлеклась, но собрала всю волю и сделала великолепный удар.

– Здорово, – сказал Уильям Бейтс.

Джейн благодарно улыбнулась и посмотрела на Родни, ожидая похвал. Конечно, он не играет, но видно же, что удар – лучше некуда!

Родни стоял к ней спиной и смотрел вдаль из-под руки.

– Какой пейзаж! – произнес он. – Тихая зеленая впадина, залитая солнечным светом. Невольно вспоминаешь Авил он…

– Вы видели мой удар?

– …где нет ни дождя, ни снега, ни резкого ветра. А? Что? Удар? Нет, не видел.

Снова Джейн что-то кольнуло, но это сразу прошло, поскольку мяч идеально опустился на ровную траву. Прошлый раз это не удалось, тут всюду зловещие ямы с песком, которые так и влекут в свои мрачные глубины, – но сейчас она их миновала. Легкий удар удавался ей, и путь к опасной лунке был нетруден. Наклонившись над мячом, она услышала сладостную музыку.

Однако почти сразу она поняла, что ее издает Родни Спелвин, напевающий французскую песенку. Он стоял прямо за ней. Такие песенки хороши в благоухающем саду, но не на Мшистой Пустоши, на пути к четвертой лунке.

– Родни, пожалуйста! – взмолилась она.

– А?

Ну что он всегда переспрашивает?

– Ты бы не мог помолчать? – пояснила Джейн. – Я должна ударить по мячу.

– Ударяйте-ударяйте, – благодушно разрешил он. – Если вас это развлекает, ударяйте, не стесняйтесь.

Джейн снова склонилась над мячом, осторожно занося клюшку.

– О Боже! – вскричал поэт.

Мяч перемахнул через лунку ярда на три. Джейн нервно обернулась. Родни указывал вдаль.

– Како-ой оттенок! – говорил он. – Вы видели такой тон неба?

– О-о-о! – сказала она.

Джейн пошла к мячу. Легкая клюшка упала в ямку.

– Вы выиграли? – спросил Родни.

Она молча направилась к пятой подставке.

Пятая и шестая лунки на Мшистой Пустоши неплохие, если вести мяч прямо. Так и кажется, что создатели поля разрешили себе отдохнуть перед тем, как направить свою вредность на седьмую. Как вы помните, именно она подвела Сэнди Макхутса, победившего до этого в Открытом чемпионате. Она небольшая, и тяжелой клюшкой нетрудно загнать мяч на ровный газон перед ней, но сразу за подставкой, как бы дразнясь, резвится река. Если ты попал на газон, главное – там удержаться. Размером он с ковер, и летом, когда земля упруга, мяч так и норовит, коснувшись его, перескочить реку. Я напоминаю об этом, чтобы вы поняли положение Джейн.

Партнерша ее высоко подкинула мяч, и он упал в одну из песчаных ямок. Женщина была тихая, терпеливая и не огорчилась. Она отошла от подставки, уступая место Джейн.

– Молодец! – сказал вскоре Уильям, поскольку мяч нашей героини выписывал идеальную дугу.

– Родни, смотрите! – крикнула Джейн.

– А?

Вопрос этот заглушили отчаянные крики. Коснувшись газона, мяч плавно, словно агнец по весне, взмыл вверх и, минуя лунку, упал в воду.

Повисла пауза. Партнерша, сидевшая на скамейке у ящика с песком и читавшая книгу Вардона «Что должен знать молодой игрок», ничего не заметила. Уильям, с тактом истинного игрока, ничего не сказал. Слово осталось за Родни.

– Неплохо, – вымолвил он.

Джейн извернулась, как раздавленный червяк.

– В каком смысле?

– Вы закинули мяч дальше, чем она.

– Я его закинула в реку, – глухо сказала Джейн.

– Превосходно! – воскликнул Родни, прикрывая зевок двумя изящными пальчиками. – Великолепно!

Джейн передернулась от боли, но положила другой мяч.

– Бью третий, – сказала она.

Любительница Вардона отчеркнула что-то в книге, кивнула и продолжила чтение.

– Моло… – начал Уильям, но резко замолчал. Несчастная девушка вложила в удар мало силы. Мяч полз к воде, он падал, он упал, взметнув хрустальный фонтанчик. Теперь он медленно плыл в нескольких футах от берега. Как близко, сказал бы поэт, и как далеко!

– Бью пятый, – сказала Джейн сквозь зубы.

– Ну как? – резво осведомился Родни, закуривая сигарету. – Рекорд побит?

– Минуточку… – сказал Уильям Бейтс. – Знаешь, бей его прямо оттуда. Так это, нибликом, хватит четырех ударов, от силы – пяти. Стоит попробовать. Что тут еще сделаешь?

Глаза Джейн сверкнули. Она кинула на Уильяма взгляд, полный благодарности.

– А что, я могу!

– Давай-давай.

– Вон лодка!

– Я сяду на весла, – сказал Уильям.

– Я встану посредине! – крикнула Джейн.

– А этот, – продолжил Уильям, указывая на Родни, который прогуливался у подставки, напевая баркаролу, – этот может рулить.

– Уильям, – пылко сказала Джейн, – ты просто душечка!

– Ну, – засмущался он.

– Таких больше нет. Родни!

– А?

– Мы садимся в лодку. Вы будете рулить.

Родни это понравилось. Все гольф да гольф… То ли дело мягко скользить по серебристой воде!

– Великолепно! – признал он. – Изумительно! Превосходно!

Он мечтательно откинулся, лениво держа штуртросы. Вот это – занятие для летнего дня! Прикрыв глаза, он замурчал:

– Вздохи, легкие, как смех белокурой нежной феи в сонном озере лесном, могут показаться сном, если ветер, тихо вея… Эй! Эй!

В этот самый миг серебристую гладь разбил удар ниблика. Лодка качнулась. На панаму и серые брюки обрушился каскад воды.

– Осторожней! – крикнул Родни, открыл глаза и укоризненно посмотрел на спутников. Те, в свою очередь, смотрели вниз.

– Ах ты, промазала! – сказала Джейн.

– Вон он! – показал Уильям. – Готова?

Джейн подняла ниблик.

– Эй! Э-э-эй! – блеял Родни из-под второго каскада. Стряхнув воду с лица, он заметил, что Джейн смотрит на него неприветливо.

– А нельзя, – сказала она, – помолчать, пока я замахиваюсь? Опять промазала! Если не можете сидеть тихо, зачем вы тут нужны? Правда, Уильям?

– Вон он! – сказал Уильям.

– Что, опять?! – вскричал Родни.

Джейн стиснула зубы.

– Я его выкачу на траву, даже если просижу всю ночь, – сказала она.

Родни взглянул на нее и задрожал. Где тихая, мечтательная девушка, которую он любит? Это менада какая-то. Мокрые пряди по всему лицу, глаза горят как бешеные…

– Нет, все-таки… – начал он.

Джейн топнула ногой.

– Чего вы взбеленились? – чуть не прошипела она. – Уильям, где он?

– Вон там.

– Бью шестой!

– Шестой.

– А-ах!

– А-ах!

Между ними, видимо, царило полное единогласие.

Раздался громкий всплеск.

Женщина на берегу оторвалась от Вардона, услышав дикий крик Родни, и увидела лодку; человека с веслами; еще одного человека, размахивающего руками, и девушку, бьющую по воде нибликом. Увидев это, она удовлетворенно кивнула. Она бы и сама воспользовалась именно нибликом. Все правильно. Можно читать.

Плюх!

– Бью пятнадцатый! – сказала Джейн.

– Пятнадцатый, – согласился Уильям.

Плюх! Плюх! Плюх!

– Бью сорок четвертый!

– Сорок четвертый.

Плюх! Плюх! Плюх! Плюх!

– Восемьдесят третий! – вскричала Джейн, отводя волосы от лица.

– Восемьдесят второй, – сказал Уильям.

– А где мяч?

– Вот, плывет.

В лодке поднялся человек-фонтан. Родни ощутил, что с него хватит. Он поднялся, и в этот самый миг Джейн замахнулась изо всех сил. Всплеск превзошел все, что уже было. Лодка перевернулась. Из воды высунулись три головы.

Женщина на берегу подняла взор и снова погрузилась в книгу.

– Все в порядке, – сказал Уильям.

– Сумка! – закричала Джейн. – Сумка с клюшками!

– Утонула, я думаю.

– Родни, – сказала Джейн, – моя сумка где-то на дне. Нырните, поищите ее.

– Она тут близко, – подбодрил Уильям.

Родни выпрямился, что нелегко. Под ногами было скользко, но он выпрямился.

– Какие сумки! – взвыл он, потеряв последний стыд. – Черт с ней! Я ухожу.

Он с трудом побрел к берегу, остановился на фоне летнего неба, постоял и ушел.

Джейн и Уильям удивленно смотрели ему вслед.

– В жизни бы не подумала! – сказала она.

– Нехорошо, – сказал он.

– Такие пустяки!

– Видимо, плохой характер.

– Нет, если всякая мелочь его бесит, за него нельзя выходить!

– Конечно, – согласился Уильям. – Он будет разбавлять кошке молоко, а уж с детьми… – Он глубоко вздохнул и ненадолго исчез. – Вот твоя сумка, старушка. Прямо тут и лежала.

– Уильям, – сказала Джейн, – ты самый лучший человек на свете.

– Ты думаешь?

– А я – дура, дура, дура! Выйти за такого…

– Вот что, – начал Уильям, вынимая угря из нагрудного кармана, – ты права, я всегда так думал, но не решался сказать. Вообще-то такой девушке лучше выйти за меня. Гольф, знаешь, то-се…

– Уильям! – вскричала она, извлекая из уха головастика. – Я согласна!

– Глупо жить с человеком, который не играет в гольф.

– Только приду домой, расторгну помолвку!

– И правильно, старушка.

– Уильям!

– Джейн!

Женщина с книгой взглянула вперед, переворачивая страницу, и увидела, что партнерша с кем-то обнимается, стоя в воде. Ну что ж. Ее дело.

Джейн нежно посмотрела Уильяму в глаза.

– Кажется, – сказала она, – я люблю тебя всю жизнь.

– Я уж точно люблю, – сказал он. – Сколько раз хотел признаться, но что-то мешало.

– Ты ангел, – сказала она. – И душечка. Где мяч?

– Вон он.

– Значит, восемьдесят третий?

– Именно. Гляди на него, и мягче, мягче…

Женщина перешла к двадцать пятой главе.

БЕЛЫЕ ФИАЛКИ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Дверь в курилку открылась, и наш энергичный секретарь сбежал на дерн у девятой лунки. В эту минуту резко хлопнула дверь, и старейшина, дремавший в кресле над сборником «Вудхаус о гольфе», открыл глаза, моргая от яркого света, и заметил секретаря, который что-то искал, словно охотничья собака.

– Вы что-то ищете? – заботливо спросил он.

– Да, книгу, – резко ответил секретарь. – Хотел бы я, чтобы народ был поаккуратней. Вы не видели роман «Человек без глаза»? Я его оставил на каком-то кресле, когда пошел завтракать.

– Вам повезло, – сурово сказал мудрец. – Не доверяю этим выдумкам. Насколько полезней вот такой сборник. Настоящая литература.

Секретарь подошел поближе, и старейшина с интересом принюхался.

– Что бы это могло?.. А, ясно, они у вас в петлице. Белые фиалки. Да-а… Белые фиалки…

– Девушка подарила, – застенчиво сказал секретарь. – Красиво, а?

Он смотрел вниз, на цветы, не замечая тем самым, что в глазах старейшины появился мрачный блеск. Если бы он заметил, он бы принял меры, ибо этот блеск предвещал воспоминания.

– Белые фиалки, – мечтательно повторил старейшина. – Занятное совпадение! Букетик фиалок и модный роман. Это напоминает мне…

Поздно спохватившись, секретарь дернулся, но собеседник неназойливо посадил его в соседнее кресло.

– …историю об Уильяме Бейтсе, Джейн Паккард и Родни Спелвине.

Секретарю полегчало.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Вы мне ее вчера рассказывали. Я помню каждое слово. Эта Джейн хотела выйти за поэта, но вовремя одумалась и вышла за Бейтса, который играл в гольф. Ну, просто каждое слово! Бейтс не понимал стихов, но страшно любил Джейн. Удивительно, как все запомнилось! Так что не труди…

– Сейчас, – сказал старейшина, крепче держа секретаря за рукав, – я собираюсь рассказать вам другую историю об Уильяме Бейтсе, Джейн Паккард и Родни Спелвине.

Поскольку (сказал старейшина) вы не забыли моего рассказа, не буду его повторять. Замечу, однако, что временный приступ романтики, едва не связавший Джейн с человеком, который не только пишет стихи, но и не играет в гольф, прошел без следа. Когда, порвав со Спелвином, она соединила судьбу с Бейтсом, все пошло превосходно. Через два часа после свадьбы молодожены играли в гольф и с легкостью победили, что, несомненно, было добрым знаком. Цвет и сливки селения проводили их потом на станцию, и они отправились по стране, посещая избранные матчи.

Перед отходом поезда я отвел Уильяма в сторонку. И его, и Джейн я знал с детства, а потому всей душой стремился к успеху их союза.

– Уильям, – сказал я, – можно тебя на два слова?

– На одно, – ответил он.

– Ты заметил, – развернул я мысль, – что Джейн склонна к романтике? Вроде и не скажешь, но нет, склонна. Поэтому, как многие жены, она будет придавать значение разным мелочам. От мужа ей нужны не только любовь, не только верность…

– А поскорей нельзя?

– …но и внимание к пустякам. Скажем, она просто взбесится, если забыть дату вашей свадьбы.

– Ну, это ничего. Я запомнил.

– Предосторожности не помешают. Из года в год Джейн будет спрашивать: «Ты не забыл, какой сегодня день?» А ты, ответив: «Вторник», займешься ветчиной, нанося нежному сердцу тяжелую рану.

– А вот и нет, – сказал Уильям. – Я кое-что придумал. Вы знаете, как она любит фиалки?

– Фиалки?

– Особенно белые. Этот гад дарил ей по букету в день. Надо учиться у противников. Я договорился, что их будут присылать на каждую годовщину. Заплатил за пять лет вперед. Забуду – а фиалки-то здесь! Сбоев быть не может. Ну как?

– Замечательно, – одобрил я. Поезд тут же тронулся, и я с легким сердцем покинул станцию.

Джейн и Уильям вернулись и начали нормальную и счастливую жизнь. Утром они делали один раунд, днем – два, а вечером, в тихих сумерках, вспоминали лучшие удары. Джейн описывала, как ей удалось обойти бункер у пятой, Уильям – как он уклонился у седьмой от пологого склона, потом на них сходило блаженное молчание, знакомое только любящим, и наконец Уильям показывал тростью, как он использовал у шестнадцатой тяжелую клюшку. Ничего не скажешь, идиллия.

И все-таки над ними постепенно собиралась туча. Подходила годовщина свадьбы, и Джейн нет-нет, а побаивалась, что Уильям о ней забудет. Совершенный супруг начинает действовать загодя. Примерно за неделю он отрешенно произносит: «Помню, в это время я отдал в чистку старый добрый цилиндр», или «Как раз в этот день прислали брюки в полосочку, и я примерял их перед зеркалом». Однако Уильям этого не говорил. Он не коснулся таких предметов даже накануне вечером, и Джейн спустилась к завтраку не без опаски.

Когда явился Уильям, она разливала кофе. Он взял газету и погрузился в нее, никак не показывая, что «день, ах этот день, он лучше рая».

– Уильям, – сказала жена.

– Да? – отозвался муж.

– У-у-уильям, – повторила она, – какой сегодня день?

– Среда, – ответил он. – Ты что, старушка, забыла? Вчера был вторник. Ну и память у тебя!

И, не отрываясь от газеты, он потянулся к ветчине.

– Да, – вдруг оживился он, – я хочу тебе кое-что сказать.

Сердце у нее быстро забилось.

– Сказать?

– Очень важное.

– Важное?

– Насчет сосисок. Красота, а не сосиски. Где ты их купила?

– У Браунлоу.

– Вот у него и покупай.

Джейн вышла в сад. Солнце сияло, но не для нее. Конечно, думала она, Уильям ее любит. Но где поэзия, где романтика? А забыть годовщину свадьбы – это уж бог знает что!

Лелея подобные мысли, она увидела почтальона и пошла ему навстречу. Он вручил ей два конверта (счета) и загадочный пакетик. Она развернула его и увидела коробку белых фиалок.

Сперва она удивилась. Кто бы их мог прислать? Записки не было. Не обнаружился и адрес цветочного магазина.

– Нет, кто же это? – гадала она и вдруг чуть не подскочила. Родни Спелвин! Он всегда дарил ей белые фиалки. А теперь, в своей поэтической манере, сообщает: «Я не забыл». Все кончено, она с ним порвала, но он – безутешен.

Джейн была прекрасной, любящей женой. Но, кроме того, она была женщиной. Осторожно оглядевшись и никого не заметив, она побежала к себе и поставила фиалки в воду. Вечером, прежде чем заснуть, она довольно долго на них смотрела. Бедный Родни! Он для нее – ничто, в лучшем случае друг, но было в нем что-то такое, да, было…

Не буду утомлять повторениями, просто скажу, что то же самое случилось еще через год, через два и через три. Седьмого сентября Уильям ни о чем не помнил, чем отличался от поэта с фиалками. Примерно через месяц, когда после пятой годовщины гандикап его снизился до девяти, а Брейду Вардону Бейтсу исполнилось четыре года, вышел роман под названием «Лиловый веер». Родни Спелвин перешел к прозе.

Я видел статьи и анонсы, но они меня не трогали. Судьба с удивительной беспечностью наносит свои удары. Мог ли я знать, какую роль сыграет этот «Веер» в семейной жизни Бейтса?

Решив его не читать, я переоценил свои возможности. Роман оказался заразным, как испанка. В каждой газете была рецензия, не говоря о восхищенных и возмущенных письмах. Духовенство бушевало, а Шестнадцать Честных Матерей требовали запретить подобные опусы. Что ж, пришлось раскошелиться.

Я не ждал от романа радостей, и не дождался. Написан он был в том неодекадентском стиле, который сейчас моден, но даже на этом фоне выделялся особой противностью. Хуже всего была героиня. Если такую женщину встретишь в жизни, только несокрушимое рыцарство помешает ее укокошить. Прочитав книгу, я отдал ее слесарю, благодаря судьбу за то, что Родни Спелвин не имеет отношения к Джейн. О, как я заблуждался!

Как и все женщины в селении, Джейн купила «Лиловый веер» и, когда не читала, прятала под диванный валик. Побуждал ее к этому не общий тон, а смутное чувство, что хорошая жена не будет так наслаждаться творением человека, который был когда-то с ней связан.

Да, в отличие от меня, она книгой наслаждалась. Юлелия Френч, чьи чары меня не затронули, казалась ей вершиной творения.

Прочитав «Веер» шесть раз, она отправилась в город походить по магазинам и встретила автора. Они стояли рядом, ожидая, пока пройдут машины.

– Родни! – выговорила она.

Он растерялся. Они не виделись пять лет, и за это время он общался с несметным множеством прелестных созданий. Это притупляет память. Джейн назвала его по имени, значит – они близко знакомы, но он не помнил ничего.

Другой бы смутился, но Родни Спелвин был неглуп. Он сразу заметил, что Джейн очень красива, а потому взял ее за руку, расплылся от радости и глубоко заглянул ей в глаза.

– Вы! – проговорил он, играя наверняка. – Моя малютка!

Джейн давно перемахнула через 5 футов 7 дюймов, бицепсы у нее были, как у кузнеца, но определение «малютка» ей понравилось.

– Как странно, что мы встретились… – краснея, сказала она.

– После всех этих лет! – сказал он, несколько рискуя. А вдруг их познакомили позавчера? Вообще-то можно объяснить, что дни тянулись как годы. Современного поэта голыми руками не возьмешь.

– Больше пяти, – тихо вымолвила Джейн. «Где же я был пять лет назад?» – гадал Родни.

Джейн смотрела на мостовую, нервно двигая носком туфли.

– Спасибо за фиалки, – сказала она.

С этим Родни справился быстро.

– Значит, вы их получили? – сказал он. – Замечательно! А я все думал…

– Это так благородно, – продолжала она.

Он растерялся, но тут же пришел в себя и беспечно махнул рукой.

– Ах, о чем говорить!

– Я ведь плохо с вами обошлась. Но это лучше для нас обоих. Вы поняли, правда?

Ага! Так он и знал, что чего-нибудь дождется. Теперь ясно. Ее зовут Джейн, они собирались пожениться. Ну конечно. Можно и расслабиться.

– Не будем об этом говорить, – сказал он, выражая скорбь. Это нетрудно – сжимаем губы, сдвигаем левую бровь. Он практиковался перед зеркалом, на всякий случай.

– Значит, вы меня не забыли? – спросила она.

– Вас! Забыть!

Наступила небольшая пауза.

– Я читала вашу книгу, – сказала Джейн. – Она просто замечательная.

Покраснев, она стала такой красивой, что былые чувства зашевелились.

– Как я этого ждал! – сказал он низким голосом и посмотрел на нее так нежно, что она закачалась. – Я писал для вас.

– Для меня?

– Я думал, вы догадаетесь. Вы же читали посвящение! «Веер» был посвящен «Той, кто поймет».

Родни часто поздравлял себя с такой удачной находкой.

– Посвящение?

– «Той, кто поймет», – мягко напомнил он. – Кто же еще, кроме вас?

– О, Родни!

– Разве вы не узнали Юлелию?

– Юлелию?

– Это же вы, – отвечал писатель.

Джейн ехала домой в полном смятении. Встретить Родни Спелвина – уже немало. Узнать, что ты жила в его памяти, – нет слов. А если твой образ так ярок, что вдохновил это верное сердце… Она чуть не пропустила станцию и, словно во сне, дошла до дома. Уильям еще не вернулся, это ее обрадовало. Конечно, она любила его, но сейчас ей нужно было провести хотя бы час с «Веером». Про Юлелию она практически знала все, но в этом, новом свете увидит еще что-нибудь. Когда муж пришел, радуясь очередным успехам, она едва успела сунуть книгу под валик.

Ангел-хранитель должен бы предупредить, чтобы Уильям хотя бы привел себя в порядок. Ночью шел дождь, а он, играя в гольф, не думал о внешнем виде. Теперь его приятные черты были покрыты грязью, волосы – полны мокрого песка, о ботинках говорить не стоит. Вообще он был хорош собой, если вам нравятся атлеты, но героиням «Веера» нужно что-то иное. Юлелия жила и действовала на залитых луной террасах или в студиях, едва освещенных восточными светильниками, а окружали ее (если не считать грубияна мужа) существа с тонкими, одухотворенными лицами.

– Привет! – сказал Уильям. – А вот и ты! Что делала?

– Да так, – проговорила Джейн, – ходила по магазинам.

– Встретила кого-нибудь?

Она заколебалась на секунду и ответила:

– Да. Родни Спелвина.

Уильям не ведал ни ревности, ни подозрений. Он не нахмурился, он не сжал ручку кресла, он просто захохотал, как гиена. Это оскорбило Джейн больше всего.

– Ой, Господи! – заливался Уильям. – Значит, он еще на свободе? Я думал, его давно линчевали. Ай-я-яй, какой недосмотр!

В семейной жизни наступает миг, когда у жены падают с глаз шоры и она видит, что муж – первостатейный кретин. К счастью, это быстро проходит, иначе бы не осталось браков. Настал этот миг и для Джейн, но никуда не делся. Напротив, ощущение укреплялось и, ложась спать, она думала, что только по глупости ответила священнику «да» на сакраментальный вопрос.

Так начался тот период в жизни этой четы, одно воспоминание о котором даже через много лет могло привести и мужа, и жену к поражению в гольфе. Уильям просто ничего не понимал. Если бы не ее стать, он бы подумал, что она болеет. Она делала самые дикие ошибки, вообще играла плохо, но если бы только это!

– Старушка, – сказал он как-то вечером, – наверное, ты замечаешь, что ты смеешься каким-то… э-э… серебристым смехом. Очень неприятный звук. Последи за собой, ладно?

Джейн не удостоила его ответом. Весь «Веер», с начала до конца, Юлелию хвалили за этот самый смех. Именно он так привлекал тонких, нервных субъектов. Куда это понять ее несуразному мужу! Однако его слова на нее подействовали.

– Уильям, – сказала она, – я буквально задыхаюсь.

– Сейчас открою окно.

– В духовном смысле, – поправила она. – Здесь только играют в гольф и в карты. Нет ни одной художественной натуры. Как же мне выразить себя? Как осуществить высшее начало?

– Тебе это нужно? – растерянно спросил муж.

– А ты как думал?! Мы должны уехать из этой дыры. Снимем студию…

Уильям задумчиво сосал трубку, он терпеть не мог городской жизни. Но если Джейн лучше в городе, о чем говорить!

– Вот продам домик, – сказал он, – и поедем.

– Я не могу ждать. Едем сейчас же.

– Хорошо, – согласился Уильям, – на той неделе.

Беспокоился он не зря, через десять дней городская жизнь уже довела его до ручки. Разместились он в помещении, которое жилищный агент называл «уютной маленькой студией». Состояло оно из комнатки для Джейн, стенного шкафа для Брейда и уголка за японской ширмой для Уильяма. Остальное пространство занимала мастерская с верхним светом, удачно декорированная подушками и самоварами. Там хозяйка принимала тонких, нервных гостей.

Гости Уильяма не радовали. Он не догадывался, что у его жены – салон, и его просто утомляла ватага странных созданий в шарфах вместо галстука. Когда Джейн, сидя на подушке, живо болтала с новыми поэтами и смеялась серебристым смехом, он обычно стоял в углу, куда его загоняла любопытная интеллектуалка.

Кроме прочих неудобств, он заметил, что все это сказывается на гольфе. Вырвавшись на волю из артистической зоны, он был слишком издерган для игры. Сперва он увидел, что хуже владеет короткой клюшкой; потом что-то заело и с тяжелой; а когда наконец оказалось, что мяч легко отходит от подставки только на пятом ударе, он понял, что дело плохо, надо принимать меры.

Хороший историк четко различает глухое недовольство и сам взрыв. Между ними находится так называемая последняя соломинка. В нашем случае ею оказалась беседа о Родни Спелвине.

Автор «Лилового веера» играл в салоне главную роль. Ходили туда в основном его знакомые, и голос его был решающим. Уильям день за днем прикидывал из угла, как бы схватить его и вышвырнуть вон. Врожденная доброта не позволила бы это сделать, если бы не гольф. Однажды, вернувшись после поражения, он увидел, что студия кишит Родни Спелвином и его приятелями. Почти все они играли на укулеле, а это уже слишком.

Когда последний из них ушел, Уильям предъявил ультиматум.

– Вот что, – сказал он, – этот Спелвин…

– Да-а? – холодно протянула Джейн, предощущая схватку.

– …доведет меня до удара.

– Неуже-ели? – сказала она и засмеялась серебристым смехом.

– Не надо, старушка, – сказал Уильям.

– Какая я тебе «старушка»?

– Тебе же это нравится.

– Как видишь, нет.

– Ах вон что! – воскликнул он и немного подумал. – Ладно, выбирай. Или ты вышвырнешь его за левое ухо и вызовешь полицию, если он попробует вернуться, или я ухожу.

– Да-а?

– Ухожу, – повторил Уильям. – Я многое могу вынести, но этот торт с кремом – выше человеческих сил.

– Он не торт, – возразила Джейн.

– Торт, – сказал Уильям. – Пойдем в венскую кондитерскую, сама увидишь. Одно лицо.

– Я не стану обижать старого друга из-за каких-то…

– Не станешь?

– Нет.

– Подумай, что ты говоришь.

– Я думаю.

– Тогда, – сказал Уильям, – дело ясное. Я уезжаю.

Джейн молча удалилась к себе. Дрожа и кипя, Уильям стал складывать вещи. Вскоре он постучался к жене.

– Джейн!

– Да-а?

– Я складываю вещи.

– Вот ка-ак?

– Где моя запасная клюшка?

– При чем тут я?

Уильям вернулся к вещам. Когда он окончательно сложил их, он снова подошел к ее двери. Сквозь ярость пробился слабый росток угрызений.

– Джейн…

– Да?

– Я сложил вещи.

– Во-от как?

– И уезжаю.

Ответа не было.

– У-ез-жа-ю.

Против его намерений, голос звучал не жестко, а жалобно. Из-за двери послышался серебристый смех.

В наше неспокойное время семьи держатся отчасти тем, что ярость недолговечна. Вырвавшись из салонной атмосферы, Уильям всем своим существом предался гольфу, исцеляя тем самым душу. Каждый день он одолевал пятьдесят четыре лунки, а каждую ночь курил в постели, с удовольствием вспоминая прошедшие двенадцать часов. Он был доволен собой и своей жизнью.

Но постепенно, понемногу настроение менялось. Чудесное чувство свободы не заполняло всей души.

На десятый день утром он понял, что что-то не так. Выйдя на площадку в прекрасной форме, он начал игру великолепно. Мяч просто и прямо направился в дальнюю лунку, и Уильям, забывшись, на радостях крикнул:

– Ну как, старушка?

И тут же заметил, что с ним никого нет. В миг озарения он понял, что гольф – еще не все. Что пользы человеку, если он сделает мастерский удар, когда рядом нет любящей жены, торжествующей вместе с ним? Ему стало не по себе. Он знал, что это пройдет – но и вернется.

Вернулось это под вечер. Вернулось наутро. Словом, возвращалось, как нанятое. Он делал, что мог, дошел до шестидесяти трех лунок, но толку не было. Ему бы очень подошла надпись в кадре: «Пришел день, когда угрызения впились, словно аспиды, в Роланда Спелвина». По-видимому, он был самым крупным дураком из тех, кто имел и утратил, включая Адама.

На пятнадцатый день пошел дождь.

Нет, не думайте, он был не из тех, кто играет только в хорошую погоду, но дождь превзошел себя. Уильям бродил по дому в тоске, даже пытался развлечься, загоняя мяч клюшкой в пластмассовый стакан, но тут пришла почта.

Письмо было одно, от Джукса, Эндерби и Миллера, «Цветы и растения». Фирма хотела узнать, собирается ли он продлить договор. Если да, они охотно и так далее.

Уильям тупо смотрел на листок. Сперва ему показалось, что Джукс, Эндерби и Миллер вместе сошли с ума. Какие растения? В жизни ему никто не посылал…

И тут он ахнул. Посылали, и не ему, а ей! Письмо поплыло перед глазами. Нежность накатила волной. Он мигом забыл все – город, салон, даже серебристый смех. Он утер скупую (мужскую) слезу, схватил шляпу и плащ и побежал на станцию.

Когда он садился в поезд, Джейн рассеянно смотрела на то, как маленький Брейд Вардон возится на полу. Ей было не по себе. Сперва она сваливала это на дождь, но сейчас начала догадываться, что дело глубже. Как ни трудно это признать, она тосковала по мужу. С тех пор как он уехал, чары новой жизни рассеивались, блеск нервных друзей заметно угас. Вообще-то, если им не поклоняться, они могут довести. Курят, болтают… И Родни – отнюдь не из лучших. Она чуть не в отчаянии вспомнила, что сегодня пригласила его к чаю и купила печенье с тмином. Меньше всего на свете ей хотелось видеть, как он ест.

Она зашла далеко в своих размышлениях, как вдруг заметила, что Брейд Вардон играет в углу чем-то непонятным.

– Что это у тебя? – спросила она.

– Одна штука, – ответил немногословный ребенок, продолжая свои действия.

Джейн встала и пошла посмотреть, покаянно думая о том, что совсем его забросила.

– Давай поиграем вместе, – предложила она. – Это что, поезд?

– Это гольф, – отвечал он.

Джейн вскрикнула. Дитя держало ту самую запасную клюшку. Значит, он ее так и не нашел! Со дня отъезда она лежала за креслом или за диваном.

Сперва Джейн стало еще горше. Сколько раз видела она, как Уильям действует этой клюшкой! Глаза ее наполнились слезами, словно она нашла его руку. Но чувства эти перебил искренний ужас. Она помрачнела, надеясь, что ее обманывает зрение. Но нет! Сын держал клюшку неправильно.

– Брейд! – закричала она.

Стыд ее достиг апогея. Хорошая, заботливая мать учила бы ребенка без устали всем приемам и премудростям гольфа. А она, помня лишь о себе, принесла его в жертву тщеславию. Он держит клюшку как лопату! Он размахивает ею, как эти неучи, которых только жара выгонит к прибрежным площадкам!

Она задрожала до самых недр души. Перед ее внутренним взором предстал взрослый сын, говорящий: «Если бы ты учила меня жизни, я бы не плелся в хвосте с гандикапом 120, и то в тихую погоду».

Выхватив клюшку, она пронзительно закричала. И в этот миг пришел Родни Спелвин.

– Малышка! – весело воскликнул он, но не продолжал. Взгляд его стал озабоченным.

– Вы не больны? – спросил он.

Она собрала последние силы и отвечала:

– Ну что вы! Ха-ха!

Однако смотрела она так, как смотрят на гусеницу в салате. Если бы не он, думала она, они бы сидели с Уильямом в их уютном домике. Если бы не он, ее единственный сын не позорил бы себя на глазах у профессионала. Если бы не он…

– До свиданья, – сказала она. – Спасибо, что заглянули. Родни очень удивился. Если его пригласили к чаю, где же чай? И как-то это все коротко…

– Вы хотите, чтобы я ушел? – проверил он.

– Да, да, да!

Родни печально взглянул на столик. Ленч был сегодня легкий, печенье притягивало. Но ничего не поделаешь.

– До свиданья, – сказал он. – Спасибо за прекрасный прием.

– Не за что, не за что, – машинально ответила она. Дверь закрылась, Джейн вернулась к своим мыслям. Но ненадолго. Через несколько минут заскочила мужеподобная кубистка со второго этажа.

– Как дела, Бейтс? – спросила она.

– Привет, Осбалдистон.

– Сигаретки нету? Все скурила.

– Вроде бы я тоже.

– Жаль-жаль. Ничего, выйду под дождь. Надо было Спелвина послать, я его встретила.

– Да, он заходил.

Осбалдистон сердечно засмеялась.

– Вообще-то он ничего, – сказала она, – только очень склизкий.

– Да? – рассеянно откликнулась Джейн.

– Он тебе говорил, что Юлелия – это ты?

– Говорил, – призналась Джейн.

Гостья захохотала так, что отозвались самовары.

– Ну хоть бы кого пропустил!

– Что?

– Как встретит, так и чешет. Мне и то сказал, представляешь? Ладно, многим нравится. Так нет закурить? А кокаинчику? Тоже нет? Все, я пошла. Пип-пип.

– Тудл-ду, – отвечала Джейн, плохо соображая. Потом подошла к столу и взяла печенье. Сын подскочил к ней, требуя своей порции. Она ему не отказала. Погубила ребенку жизнь – плати хоть так! Она сделала ему бутерброд с джемом. Как это все бессмысленно, как пусто…

– Брейд! – вдруг вскричала она.

– А?

– Иди сюда.

– Зачем?

– Я тебя научу держать клюшку.

– А чего это?

Она чуть не задохнулась. В четыре года не знает, что такое клюшка!

– Вот это.

– А почему?

– Такое название.

– Чье?

– Ее. Клюшки.

– А зачем?

Беседа становилась слишком глубокой. Джейн взяла клюшку и правильно вложила ему в руку.

– Вот, смотри, дорогой, – сказала она. – Смотри, что я делаю. Пальчики кладем сюда…

– Прости, старушка, – сказал голос, которого так долго не было в ее жизни, – правую руку надо бы поближе. А то придется делать боковой удар.

В дверях стоял большой и мокрый Уильям.

– Уильям! – задохнулась она.

– Привет, – сказал он. – Привет, Бредди. Вот подумал, зайду…

Повисла пауза.

– Погода плохая, – прибавил он.

– Да, – согласилась она.

– Льет, как не знаю что.

– Да.

Они опять помолчали.

– Кстати, старушка, – сказал Уильям, – то-то я думаю, что хотел спросить. Помнишь эти фиалки?

– Фиалки?

– Белые. Ну, я их тебе посылал на годовщину свадьбы. Я понимаю, мы разошлись, но можно я буду их посылать? Тебе – удовольствие, и мне приятно. В общем, такое дело.

Джейн чуть не свалила столик.

– Это ты посылал фиалки?!

– А кто ж еще?

– Уильям! – крикнула она и кинулась в его объятия.

Он ее охотно принял. Собственно, он давно об этом мечтал. Нельзя – так нельзя, но если у нее такие чувства, он ничего против не имеет.

– Уильям, – сказала она, – ты можешь меня простить?

– А то! – отвечал он. – Да и прощать нечего.

– Мы вернемся домой.

– Замечательно!

– И больше не уедем.

– Прекрасно!

– Я тебя люблю больше жизни.

– Молодец, старушка!

Джейн посмотрела на сына сияющим взглядом.

– Брейд, мы едем домой.

– Куда?

– Домой. В наш домик.

– А что это – домик?

– Место, где мы раньше жили.

– А потом?

– Потом мы жили здесь.

– А чего это «здесь»?

– Вот это.

– А почему?

– Вот что, старушка, – сказал Уильям, – набрось на него чехол для клетки и свари мне пять пинт чаю. Покрепче и погорячей. А то я совсем мокрый.

ОЧИЩЕНИЕ РОДНИ СПЕЛВИНА

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Так и тянет сказать, что природа улыбалась. Воздух был прохладен и свеж; площадки, омытые весенним дождем, сверкали в солнечном свете; а у второй подставки Клиффорд Уимпл в новых штанах для гольфа собирался утопить третий мяч. Словом, все дышало тихим счастьем.

Однако старейшина, сидевший под дубом над девятой лункой, был не так благодушен, как всегда. Кресло, отданное ему неписаным законом, занял другой. Да, свобода, чуть зазеваешься, переходит во вседозволенность.

Старейшина кашлянул.

– По-видимому, – сказал он, – вам удобно в этом кресле? Секретарь клуба, до сей поры – безупречный, тупо на него взглянул.

– Простите?

– Я спрашиваю: это кресло подходит к вашей фигуре?

– Кресло? К фигуре? Ах кресло! Да-да.

– Счастлив слышать.

Они помолчали.

– Скажите, пожалуйста, – спросил секретарь, – что бы вы стали делать на моем месте? Как вам известно, я женюсь…

– Что же вы мучаете барышню? Она вас где-нибудь ждет. Пойдите, поищите.

– Она – лучшая девушка в мире.

– Ну, тем более.

– Но ревнивая. Сейчас я был в кабинете, а эта мисс Петтигрю зашла поискать кошелек. Его как раз ко мне принесли, я ей его дал, и она в такой это девической манере поцеловала меня в залысину. Тут вошла Адель. Смерть, – воскликнул он, – где твое жало?

Старейшина смягчился, он был добрый.

– Ай-я-я-яй! Что же вы сказали?

– Ничего, она выскочила.

Старейшина пощелкал языком.

– Такие недоразумения, – сказал он, – чрезвычайно распространены. Я бы мог привести не менее пятидесяти примеров. Выберу-ка историю о Джейн Паккард, Уильяме Бейтсе и Родни Спелвине.

– Вы вчера ее рассказывали. Джейн собиралась выйти за Родни, но одумалась и вышла за Бейтса, который играл в гольф.

– Я имею в виду другой случай.

– И его я знаю. Джейн снова поддалась чарам Родни, но опять же одумалась.

– Нет-нет. Не этот. Всего их три.

Секретарь закрыл лицо руками.

– Что ж, – проговорил он, – я слушаю. Не все ли теперь равно?

– Прежде всего, – сказал старейшина, – устроимся поудобнее. Садитесь сюда. Это кресло легче.

– Спасибо, не стоит.

– Садитесь.

– Ну хорошо.

– У-уф! – произнес старейшина, принимая любимую позу. Он благодушно посмотрел, как Клиффорд бьет четвертый удар. Когда серебристые капли сверкнули в солнечном свете, он одобрительно кивнул и приступил к рассказу.

– История, которую я собираюсь поведать (сказал старейшина), начинается, когда Джейн и Уильям были женаты семь лет. У Джейн гандикап достиг одиннадцати, у мужа ее – двенадцати, а маленький Брейд Вард он только что отметил шестой день рождения.

После тех страшных времен, когда охмуренная чарами Родни Джейн сняла студию в артистическом квартале, бросила гольф и, в сущности, училась играть на укулеле, после этих времен она всячески стремилась быть идеальной матерью. Чтобы предоставить сыну самое лучшее, она пригласила Энестейзию, младшую сестру Уильяма, поскольку та достигла полуфинала в Открытом чемпионате и, в отличие от многих игроков, обладала педагогическим талантом.

В тот вечер, с которого начинается рассказ, Джейн и Энестейзия сидели в гостиной. Они пили чай, и теперь гостья при помощи ложечки, сахара и крошек от печенья показывала, как выбралась из зарослей по пути к пятой лунке.

– Ты просто чудо! – воскликнула Джейн. – Как это важно для Брейда! Завтра ты будешь с ним заниматься?

– Буду, но утром, – сказала гостья. – Днем я должна поехать в город, встретиться с одним человеком.

Взор ее стал таким мечтательным и туманным, что Джейн заволновалась. Как мы знаем, ее влекло к романтике.

– Кто он? – спросила она.

– Один знакомый.

И она вздохнула так, что Джейн не смогла сдержаться.

– Ты его любишь?

– Ужасно, – прошептала Энестейзия.

– А он?

– Не знаю… Может быть…

– Как его зовут?

– Родни Спелвин.

– Что?

– Да, конечно, он пишет всякую чушь, – сказала гостья, – но он такой замечательный!

Джейн лишилась дара речи. Она знала, что невестка может забросить мяч в соседнее графство, но что-то в ней было хрупкое, что-то беспомощное. Девушек типа «розовый лепесток» хорошим мужчинам хочется защитить, а плохим – погубить. Вспомнив, что Родни едва не погубил ее (5 футов 7 дюймов), которая, если бы не любовь к животным, убила бы одним ударом быка, ей стало страшно.

– Ты его действительно любишь?

– Он мне дороже медали, – ответила невестка.

Джейн поняла, что говорить не о чем. Но надо что-то сделать! Что же? Рассказать про свой позор? Это могло бы помочь, но она не смела. И вдруг сама судьба указала ей путь.

Два раза в неделю она ходила в местное кино. Название «Переплавлены в горниле» могло прикрывать повесть о чем-нибудь таком, техническом, но с первых же кадров Джейн подалась вперед, не сунув в рот леденец.

Выйдя из кино, она весьма туманно помнила содержание, кроме одной сцены: Глория Гуч приходит во тьме домой к распутнику и умоляет пощадить ее сестру, попавшую в его тенета.

Теперь все было ясно. Она идет к Родни и заклинает памятью их любви пощадить Энестейзию. Это не так легко. У Глории муж – ученый, вечно сидит в библиотеке, а Уильям играет с ней в гольф и утром, и вечером. Однако судьба не подвела. Вскоре за завтраком он сказал, что должен съездить в город.

– Поедем вместе, а?

– Я не могу.

– А что? Закусим где-нибудь.

– Нет, мне надо потренироваться.

– Ладно. Постараюсь успеть к вечернему раунду.

Снедаемая угрызениями, она поцеловала его еще нежней, чем обычно, и махала, пока он не исчез из вида. Потом кинулась в дом, прыгнула к телефону и, попав на обойную фабрику Маркса и Морриса, в приют для бездомных кошек, а также к Оксу, Оксу и Пэдбери, «Галантерея», соединилась наконец с Родни Спелвином.

– Родни? – сказала она, боясь услышать: «Какой вам номер?» – Родни, это вы?

– Да. Кто говорит?

– Миссис Бейтс. Вы не можете прийти в «Алькасар» примерно к часу?

– Могу ли я! – воскликнул он. – Еще бы!

– Значит, в час, – повторила она. Ей стало легче. Если простой разговор вызывает такие чувства, будет нетрудно с ним управиться.

– В час, – со значением сказал он.

Джейн повесила трубку и пошла примерять шляпы.

Войдя в ресторан и увидев Родни, Джейн подумала, что он – какой-то другой. Глубже, что ли, умнее, как будто что-то пережил.

– Вот и я, – сказала она с поддельной живостью.

Он посмотрел на нее тем самым взглядом, который означает: «Кто же это, Господи?»

– Как живете? – спросил он. – Выглядите блестяще.

– И вы хорошо выглядите, – сказала Джейн.

– А вы! Нет слов.

– Вы тоже… – Она запнулась, и они помолчали.

– Простите, что смотрю на часы, – сказал Родни, – я должен встретиться с… э-э…

– Со мной, – сказала Джейн.

– С вами?

– Да. Я вам сегодня звонила.

– Вы же сказали «Мисс Бейтс»!

– Нет, миссис Бейтс.

– Миссис?!

– Миссис.

– Ну конечно. Вы – миссис Бейтс.

– Вы меня забыли?

– Вас! Ну что вы! Что ж, пойдемте в зал?

– С удовольствием.

Ей было не по себе. Да, он ее забыл. Разговор предстоит трудный. Какая там память любви! Заклинать ею можно только в том случае, если она есть у собеседника.

В общем, с начала и до конца они говорили о погоде. Беседа отличалась редкой невинностью, но Уильям Бейтс, завидев эту пару в проходе, подскочил, словно в него ударила молния. Ко времени ленча он оказался рядом, зашел съесть бифштекс, и вот, пожалуйста!

Как я уже говорил, Уильям был тихим, мирным человеком. Внешне он напоминал грузовик и разделял с этим средством передвижения благодушный, даже незлобивый взгляд на жизнь. Мало что могло вывести его из себя, быть может – только Родни Спелвин. Кто чуть не увел Джейн, когда она была мисс Паккард? Кто заманил ее в эту треклятую «среду»? И вот, опять… Нет, это уж слишком! Уильям заскрежетал зубами с такой силой, что человек за соседним столиком попросил официанта выключить вентилятор, очень уж трещит.

Когда Уильям вернулся домой, Джейн читала в гостиной.

– Не скучала? – спросил он.

– Да нет.

– Играла в гольф?

– Так, немножко.

– В клуб заходила?

– Ненадолго.

– Знаешь, я, кажется, видел этого Спелвина.

Джейн задумалась.

– Спелвина? А, Родни! Я слышала, он выпустил новую книгу.

– Ты с ним давно не встречалась?

– Года два.

– Да? Ну, я пошел наверх.

Джейн послышался странный звук, и она подумала, что Брейд, вместо того чтобы спать, играет костями от маджонга. На самом деле Уильям скрежетал зубами.

Что может быть печальней, чем отдаление мужа и жены с одинаковым гандикапом? Бессердечно рассказывать о таких вещах, и я только замечу, что атмосфера в доме изменилась. Во вторник Уильям уклонился от утренней игры под тем предлогом, что обещал матч Питеру Уиларду, и Джейн сказала: «Как жаль!» Вечером в тот же день у него болела голова, и Джейн сказала: «Ах, Господи!» В среду был приступ люмбаго, и Джейн сказала «Да-а?» После этого само собой решилось, что играть они не будут.

Мало того, они избегали друг друга. Джейн сидела в гостиной, Уильям уходил к себе. Еще бы икону, портрет Троцкого, и можете считать, что вы в русском романе.

Как-то вечером, примерно через неделю после начала этих печальных событий, Джейн пыталась читать книгу о гольфе, но буквы сливались, а содержание было слишком глубоким. Она положила книгу и уставилась в пространство.

Конечно, думала она, лучше пойти и все ему рассказать. Но что тогда будет? Он сочтет своим долгом предупредить сестру, а она ощущала, что тон и слова будут не мягче, чем у рядового, который высказывает свое мнение о сержанте. Нежная и влюбленная девушка немедленно уедет. Кто же научит Брейди правильно держать клюшку? За две недели эта истинная звезда помогла ему больше, чем все игроки за два года. Нет, уезжать ей нельзя ни в коем случае!

Отсюда вытекает, что надо пожертвовать счастьем мужа ради будущности сына, а это нелегко.

Она думала и гадала, когда пришла вечерняя почта и горничная принесла письма в гостиную. Три были для Уильяма, она отослала их к нему; два для нее (счета); а одно – для Энестейзии. Адрес был написан неразборчивым почерком.

Джейн положила его и стала на него смотреть, как кошка на канарейку. Энестейзия уехала в гости на весь день. Женский инстинкт побуждал подержать конверт над паром, а потом написать «Поврежд. по ошибке», но тут зазвонил телефон, словно голос совести.

– Алло! – сказала Джейн.

– Алло, – ответил голос. Джейн закудахтала, как курица со слабыми нервами. Говорил Родни.

– Это вы? – спросил он.

– Я, – сказала она, прибавив в уме, что это правда.

– Ваш голос – как музыка, – продолжил он; к счастью, все женские голоса по телефону одинаковы. – Вы получили мое письмо?

– Нет… То есть… А что вы пишете?

– Я прошу вас прийти ко мне завтра, в четыре.

– К вам?

– Да. Я все приготовил. Слуги уйдут, мы будем одни. Вы придете?

– Приду, – отвечала Джейн, взяв себя в руки.

Она говорила мягко, но в голосе таилась угроза. Придет, как не прийти! Часто думала она о том, что именно сделала бы Глория Гуч. Что ж, ответ ясен. Если бы ее сестра пошла к распутнику, она отправилась бы туда же, чтобы спасти заблудшее дитя.

– Приду, – повторила она.

– Спасибо, спасибо! Я вас встречу на углу. Что это трещит?

– Не знаю. Да, трещит. Ну, до завтра.

– До завтра.

Джейн положила трубку. Положил ее и Уильям.

Энестейзия вернулась поздно, прочитала письмо и ничего не сказала. Наутро, за столом, она заметила вскользь, что ей нужно в город.

– К портнихе, – пояснила она.

– И мне, – сказала Джейн. – К зубному врачу.

– И мне, – добавил Уильям. – К юристу.

– Очень приятно, – сказала Энестейзия, выдержав небольшую паузу.

– Да, ужасно мило, – сказала Джейн, тоже ее выдержав.

– Зайдем в кафе, – продолжала Э. – Мне только к четырем.

– С удовольствием! – поддержала Д. – Мне тоже!

– И мне, – прибавил Уильям.

– Какое совпадение! – обрадовалась Джейн.

– Да, – сказал Уильям. Он хотел бы говорить радостно, но как-то не вышло. Джейн была слишком молода, чтобы видеть Сальвини в «Отелло», а то бы ее поразило исключительное сходство с небезызвестной сценой.

– Значит, пойдем в кафе? – не унималась Энестейзия.

– Я поем в клубе, – буркнул Уильям.

– Что-то ты не в духе, – заметила сестра.

– Я? – удивился он. – Смешно!

И он с трагической силой воткнул вилку в бекон.

Джейн и Энестейзия скромно поели в кафе. Джейн заказала сандвич с салатом, два миндальных пирожных, два зефира и какао; Энестейзия – фаршированные помидоры, пикули, ломтик ананаса, малиновый пломбир с орехами и шоколад. Болтали они обо всем, кроме главного. Когда Энестейзия встала, упомянув портниху, Джейн содрогнулась от ужаса – до чего же современная девушка может дойти?

Еще не было трех, надо было занять целый час. Она побродила по улицам, с удивлением замечая, что время не движется, а у прохожих – злые, подозрительные лица. Каждый второй смотрел на нее так, словно все знает.

Стихии от них не отставали. Небо стало грязно-серым, где-то ворчал гром, словно нетерпеливый участник смешанной игры, которому мешают отойти от подставки. Наконец она оказалась у нужного дома и едва не взломала окно перочинным ножиком, выигранным в давнюю, счастливую пору на матче для тех, у кого гандикап больше восемнадцати.

Но порыв быстро кончился. Вернулись муки совести. О, если бы Уильям знал! Она стояла и стояла, пока не поймала взгляд кошки, сидевшей неподалеку, и не прочитала в нем беспредельное презрение. Несомненно, эта кошка знала жизнь, но все же ошиблась в своих расчетах. Джейн вздрогнула, дернула окно и в него влезла.

Она не была здесь два года, но, выйдя в холл, быстро вспомнила, что где, и поднялась в гостиную. Как-никак там прошла немалая часть богемного периода. Несомненно, этот негодяй приведет жертву именно сюда.

Гостиная была точно такая, какой должна быть у Родни. Окна закрывали тяжелые гардины. С одной стороны стоял большой диван. В дальнем углу был альков, прикрытый теми же гардинами. Когда-то ей все это нравилось, но сейчас она содрогнулась. Как сообщали в титрах «Переплавленных», именно в таких местах вызревают яйца зла. Джейн беспокойно ступила на пушистый ковер и вдруг услышала шаги.

Она окаменела. Миг настал. Немного утешало то, что Родни – не из корпулентных распутников, о которых пишет Этель М. Делл. Да, он яйцо зла, но не крупное. При ее габаритах физически бояться нечего.

Ручка повернулась. Дверь открылась. Вошел Уильям Бейтс с двумя субъектами.

– Та-ак, – сказал он.

Губы у Джейн приоткрылись, но она промолчала. Уильям, сложив руки на груди, смотрел на нее.

– Та-ак, – повторил он, и слово это напоминало каплю серной кислоты. – Я вижу, ты здесь.

– К-к-как… – начала она.

– Прошу прощения?

– К-к-к-как…

– Яснее, пожалуйста.

– К-как ты сюда попал? К-к-кто это такие?

Уильям указал на них рукой:

– Прошу. Мистер Реджинальд Браун и мистер Сирил Деленси, сыщики. Моя жена.

Гости приподняли котелки, слегка склонив голову.

– Рад познакомиться, – сказал один.

– Очень приятно, – сказал другой.

– Когда я узнал об этих… делах, я обратился в агентство. Мне дали лучших.

Мистер Браун слегка покраснел. Мистер Деленси сказал: «Ну что вы…»

– Я знал, что ты придешь в четыре, – сказал Уильям. – Слышал по телефону.

– О, Уильям!

– Где этот гад?

– Ну-ну! – сказал мистер Деленси.

– Спокойней, спокойней, – сказал мистер Браун.

– Где твой сообщник? Я разорву его на куски и затолкаю их ему в глотку.

– Неплохо, – сказал мистер Браун.

– Весьма, – уточнил Деленси.

Джейн вскрикнула.

– Уильям, – проговорила она, – я все объясню.

– Все? – удивился Деленси.

– Все? – поддержал Браун.

– Все, – ответила Джейн.

– То есть все? – спросил Уильям.

– Да, – сказала Джейн, а Уильям громко засмеялся.

– Не верю, – сказал он.

– Объясню, объясню.

– Ну, попробуй.

– Я пришла, чтобы спасти Энестейзию.

– Энестейзию?

– Энестейзию.

– Мою сестру?

– Твою сестру.

– Его сестру Энестейзию, – тихо сообщил мистер Браун мистеру Деленси.

– От чего?

– От Родни Спелвина. Неужели ты не понимаешь?

– Конечно, нет.

– И мне не совсем ясно… – вставил мистер Деленси. – А вам, Реджи?

– Чепуха какая-то, Сирил, – сказал его соратник, снимая котелок и читая фамилию шляпника.

– Она в него влюблена!

– В Спелвина?

– Да. И придет в четыре.

– У-гум, – сказал Браун, записывая что-то в блокнот.

– М-да… – согласился Деленси.

– Он же уславливался с тобой, – сказал Уильям.

– Он меня принял за нее. А я пришла ее спасти.

Уильям молчал и думал несколько минут.

– Ну хорошо, – сказал он наконец, – все это очень убедительно, но есть одна странность. Где моя сестра?

– Сейчас придет, – сказала Джейн. – Т-с-с-с!

– Т-с-с! – прошипели сыщики.

Все прислушались. Хлопнула входная дверь, на лестнице раздались шаги.

– Прячьтесь! – сказала Джейн.

– Зачем? – спросил Уильям.

– Чтобы подслушать, а потом выскочить.

– Резонно, – одобрил Деленси.

– Весьма, – поддержал Браун.

Детективы спрятались в алькове, Уильям – у окна, за гардиной, Джейн нырнула под диван. Через мгновение открылась дверь.

Скрючившись, Джейн ничего не видела, зато слышала, и с каждым слогом ужас ее возрастал.

– Пойдем наверх, – сказал Родни.

Джейн задрожала. Гардины заколыхались. Из алькова донесся звук, означавший, что детективы что-то записывают. После некоторой паузы Энестейзия вскрикнула:

– Нет, нет! Умоляю вас!

– А что? – спросил Родни.

– Так нельзя.

– Почему?

– Потому. Нельзя. Ой, Господи, не так крепко!

Из-за гардины выскочил Уильям. Джейн высунула голову. Сыщики покинули альков, держа карандаши. А посреди комнаты стоял Родни, сжимая женский зонтик.

– Никак не пойму, – говорил он, – а как же его держать?

Тут он заметил посетителей.

– А, Бейтс! – рассеянно сказал он и повернулся к Энестейзии. – Я думал, чем крепче, тем лучше.

– Неужели не ясно? – сокрушалась гостья. – Если вы вцепитесь в нее, как в соломинку, удар будет очень сильный. Мяч попадет в заросли или улетит с поля. Зачем вам сила, глупый вы человек, если он летит не туда?

– Понял, – смиренно произнес Родни. – Вы всегда правы.

– Вот что, – сказал Уильям. – Что все это значит?

– Держать надо крепко, но легко, – сказала Энестейзия.

– …легко, – покорно повторил Родни.

– Что все это значит?!

– И пальцами, не ладонью.

– Да нет же! Что ты здесь делаешь?

– Даю урок. Не мешай, пожалуйста.

– Да-да, – не без раздражения сказал Родни. – Не мешайте, Бейтс. Есть же у вас дела.

– Мы идем наверх, – сказала Энестейзия. – Там нам никто не помешает.

– Нет, – сказал Уильям, – не идете.

– Родни все приготовил, – объяснила сестра. – Вроде спортивного зала.

– Бедняжка! – вскрикнула Джейн. – Этот негодяй тебя обманывает! Он не играет в гольф.

Мистер Браун кашлянул и переступил с ноги на ногу.

– Кстати, о гольфе, – сказал он. – Тут со мной случилась интересная штука. Мяч пошел хорошо… ничего особенного, конечно, но неплохо, неплохо. Как же я удивился, когда…

– А я во вторник, – перебил его мистер Деленси, – чуть-чуть сильней замахнулся, тут кэдди говорит: «Мяч выбит с поля». Я говорю: «Нет, не выбит», он опять свое: «Выбит». Словом, верьте – не верьте, когда я подошел к мячу…

– Тихо! – сказал Уильям.

– Как вам угодно, сэр, – отвечал вежливый Деленси.

Джейн поневоле ощутила, как благородно и романтично выглядит Родни. Он был бледен, но тверд.

– Вы правы, – сказал он, – в гольф я не играю. Однако смиренно надеюсь, что эта замечательная девушка сумеет меня научить. Ах, я знаю, что вы спросите! – Он поднял руку. – Вы спросите, как смеет человек, загубивший свою жизнь, лелеять такую мечту. Но не забывайте, – голос его дрогнул, – что Уолтеру Тревису было под сорок, когда он коснулся клюшки, а через несколько лет он выиграл любительский матч всей Англии.

– Это верно, – сказал Уильям.

– Да-да, – сказали сыщики, почтительно приподнимая котелки.

– Мне тридцать три года, – продолжал Родни. – Четырнадцать лет я писал стихи и сомнительные романы. Над божественной игрой я смеялся, если вообще о ней думал. Но летом я увидел свет.

– Аллилуйя! – хором вскричали сыщики.

– Однажды меня уговорили попробовать. Презрительно усмехаясь, я взял клюшку, – глаза его сверкнули, – и великолепно сыграл! Двести ярдов по прямой. Стою, смотрю, и что-то меня укусило. Это была страсть к гольфу.

– Так всегда бывает, – вставил мистер Браун. – Помню мой первый удар. Я…

– А у меня, не поверите… – подхватил мистер Деленси.

– С этой минуты, – продолжал Родни, – я захотел только одного. Но ничего не получалось. После того удара…

Он замолчал. Уильям смущенно закашлялся.

– Хорошо, – сказал он, – но почему моя сестра пришла в это, простите, логово?

– Очень просто, – отвечал Родни. – Только она одна может все ясно и умно объяснить. Таких девушек больше нет, ни единой. Я обошел всех профессионалов, и никто не помог мне. Им не понять артистической души. Ты для них – какой-то полудурок. Они щелкают языком. Они говорят: «Ай-я-яй!» Словом, я не мог выдержать. И тут эта божественная девушка предложила давать мне уроки. Мы пробовали заниматься в клубах, но все так неприязненно смотрят… И мы решили перейти сюда, чтобы спокойно работать.

Уильям заговорил не сразу. Он медленно мыслил.

– Вот что, – сказал он, – слушайте внимательно. Я задам очень важный вопрос. Вы готовы жениться на моей сестре?

– Жениться? – чуть не в ужасе воскликнул Родни. – Да я недостоин коснуться ее клюшки! У меня гандикап больше тридцати, а она вышла в полуфинал Открытого чемпионата. Нет, Бейтс, я пишу белые стихи, но все-таки не утратил совесть. Конечно, я люблю вашу сестру. Я ее так люблю, что у меня бывает бессонница. Но я не посмею просить ее руки.

Энестейзия весело засмеялась.

– Нет, какой кретин! – сказала она. – Значит, вот в чем дело? А я-то гадала… Да я люблю вас! Мы сейчас же поженимся.

Родни покачнулся.

– Не может быть!

– Может-может.

– Энестейзия!

– Родни!

Он сжал ее в объятиях.

– Бог знает что! – сказал Уильям. – Столько шума… Прости меня, Джейн.

– Я сама виновата.

– Нет-нет!

– Да-да!

– Джейн!

– Уильям!

Он сжал ее в объятиях. Сыщики, записав, что надо, посмотрели друг на друга мокрыми глазами.

– Сирил!

– Реджи!

И они пожали друг другу руки.

– Словом, – закончил старейшина, – все завершилось хорошо. Гости на свадьбе восхищались полным набором для гольфа, включая двенадцать новых мячей, кепку и ботинки с шипами. То был подарок Джейн и Уильяма.

Родни и Энестейзия сняли домик рядом с Бейтсами. У этой четы гандикап – по десять, у Родни – восемнадцать, Энестейзия обходится без него. Для матча лучше не придумаешь.

– Чего не придумаешь?

– Вот этого.

– А именно?

– Я вижу, – сказал старейшина, – что заботы отвлекли вас от моего повествования. Ничего, я расскажу еще раз.

История, которую вы сейчас узнаете, – сказал старейшина, – началась, когда…

ВОСПЕР ПРИНИМАЕТСЯ ЗА ДЕЛО

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Молодой человек в пестрых брюках нетерпеливо расхаживал по террасе гольф-клуба, словно ягуар в клетке. Наконец, сел в кресло, откинулся на спинку и возмущенно фыркнул.

– Женщины, – сказал он, – выведут из себя кого угодно.

Старейшина клуба, всегда готовый посочувствовать молодежи, вежливо обратился к нему.

– Какую шутку, – спросил он, – сыграл с вами прекрасный пол?

– У меня лучшая в мире жена…

– Охотно верю.

– Но сейчас, – продолжил молодой человек, – я с удовольствием огрел бы ее чем-нибудь тяжелым. Она сама предложила сыграть раунд. Я сказал, что мы должны начать пораньше, потому что теперь рано темнеет. И что же? Она оделась, решила вдруг, что на ней что-то не так сидит, и принялась переодеваться. Потом минут десять пудрила нос. А когда часом позже мне наконец удалось вытащить ее к первой лунке, захотела позвонить портнихе и ушла. Да мы и шести лунок не пройдем до темноты! Будь моя воля, все гольф-клубы строго запрещали бы женам играть с мужьями.

Старейшина понимающе кивнул.

– Без такого правила, – согласился он, – тысячелетнее царство[39] действительно откладывается на неопределенный срок. Вне всяких сомнений, самым тяжким испытанием Иова[40] была жена-гольфистка, хоть это и не подтверждено документально. Мне, кстати, вспомнилась одна история.

– Нет у меня времени на истории.

– Если ваша жена разговаривает с портнихой, времени у вас предостаточно, – ответил мудрец, – я расскажу вам о Бредбери Фишере…

– Это вы уже рассказывали.

– Не думаю.

– Точно. Бредбери Фишер был миллионером, и у него служил английский дворецкий Близзард, который до этого провел пятнадцать лет в графском доме. Другой миллионер хотел заполучить Близзарда, они с Фишером разыграли дворецкого в гольф, и Фишер проиграл. Пока он обдумывал, как объяснить все жене, которая дорожила Близзардом, та вернулась из Англии с другим дворецким, Воспером. Воспер двадцать лет прослужил у герцога и был еще лучше Близзарда. Все кончилось хорошо.

– Да, – сказал старейшина, – факты вы изложили верно. Однако я хочу рассказать, что было дальше, и, с вашего позволения, начну:

Вот вы говорите, все хорошо кончилось. Так думал и сам Бредбери Фишер. Как только Воспер появился в доме, Бредбери подумал, что сама судьба решила наконец вознаградить его по заслугам. Погода стояла прекрасная. Гандикап, не менявшийся уже несколько лет, начал уменьшаться. Старый друг Руперт Ворпл наконец вышел из Синг-Синг (судя по сроку, с ученой степенью) и приехал в Голденвиль навестить Бредбери.

Безмятежному спокойствию Бредбери мешало лишь одно – жена сообщила, что ее мать, миссис Лора Смит Мейплбери, грозится погостить у них некоторое время.

Тещи никогда не нравились Бредбери. У первой жены, вспоминал он, была совершенно несносная мать. Впрочем, и у второй, и у третьей, и у четвертой. Однако все они и в подметки не годились нынешней теще. Была у нее привычка многозначительно фыркать при виде Бредбери, а это вряд ли способствует дружеским отношениям между мужчиной и женщиной. Будь его воля, Бредбери привязал бы ей на шею камень и бросил в водную преграду на второй лунке. Однако он понимал, что это несбыточные мечты, и благоразумно ограничивался тем, что выпрыгивал в окно всякий раз, когда теща входила в комнату.

Итак, одним прекрасным вечером Бредбери как ни в чем не бывало сидел в библиотеке, отделанной в стиле эпохи Людовика XV. В дверь постучали. Вошел Воспер. В эту минуту Бредбери и представить не мог, что размеренное течение его жизни вот-вот будет нарушено.

– Могу я поговорить с вами, сэр?

– Конечно, Воспер, в чем дело?

Бредбери Фишер доброжелательно улыбнулся дворецкому. В который раз, мысленно сравнивая его с Близзардом, он отмечал неоспоримое превосходство Воспера. Близзард пятнадцать лет служил у графа. Спору нет, графы по-своему хороши, но до герцогов им далеко. Дворецкого, который служил у герцога, видно за версту, с ним никогда не сравнится тот, кто прошел школу в менее благородном окружении.

– Это касается мистера Ворпла, сэр.

– Что именно?

– Мистер Ворпл, – важно сказал дворецкий, – должен уехать. Мне не нравится, как он смеется, сэр.

– Что?!

– Слишком громко, сэр. Герцогу бы это не понравилось.

Бредбери Фишер при всей своей покладистости был сыном свободного народа. Его предки сражались за независимость, и если Бредбери не изменяла память, даже проливали кровь. Глаза его сверкнули.

– Да ну? – воскликнул он. – В самом деле?

– Да, сэр.

– Вот те на!

– Да, сэр.

– Ну вот что, Билли…

– Мое имя Гилдебранд, сэр.

– К черту имя! Я не позволю какому-то дворецкому распоряжаться в моем доме. Мне такой дворецкий не нужен.

– Очень хорошо, сэр.

Воспер удалился с видом посла, получившего ноту. Тут же откуда-то раздался шум, будто курица пролезала сквозь изгородь, и в комнату ворвалась миссис Фишер.

– Бредбери, – воскликнула она, – ты сошел с ума! Конечно же, мистер Ворпл должен уйти, раз Воспер так считает. Неужели ты не понимаешь, что если мы будем плохо обращаться с Воспером, он покинет нас?

– Ну и пусть. Мне какое дело?

Взгляд миссис Фишер не сулил ничего хорошего.

– Бредбери, – сказала она, – если уйдет Воспер, я умру. А перед смертью получу развод. Ты меня знаешь.

– Но, дорогая, – пролепетал Бредбери. – А как же Руперт Ворпл? Старина Руппи! Мы ведь дружим всю жизнь.

– Мне все равно.

– Мы вместе поступили в Синг-Синг!

– Мне все равно.

– Нас вместе приняли в старое доброе тюремное братство Кракка-Бита-Рок![41]

– Мне все равно. Бог дал мне идеального дворецкого, и расставаться с ним я не намерена.

Повисла напряженная пауза.

– Так тому и быть, – сдался Бредбери.

В тот же день состоялся разговор с Рупертом Ворплом.

– Не думал я, – грустно сказал Ворпл, – когда мы пели в хоре нашей альма-матер, что все так кончится.

– Да и я не думал, – ответил Бредбери, – но так уж вышло. Ты бы не понравился герцогу, Руппи, понимаешь?

– Прощай, номер 8097564, – глухо сказал Руперт Ворпл.

– Прощай, номер 8097565, – прошептал Бредбери Фишер.

И друзья расстались.

С уходом Руперта Ворпла над безмятежной жизнью Бредбери Фишера сгустились тучи. Как и было обещано, приехала миссис Лора Смит Мейплбери, пофыркала в ответ на приветствие Бредбери и расположилась в доме, словно решила остаться на всю жизнь. И вот, когда чаша страданий, казалось, уже переполнилась, миссис Фишер отвела Бредбери в сторону и сообщила:

– Бредбери, у меня хорошая новость.

– Неужели твоя мама уезжает? – оживился Бредбери.

– Нет, конечно. Говорю же, хорошая новость. Я снова буду играть в гольф.

У Бредбери Фишера подкосились ноги, лицо приобрело пепельный оттенок.

– Что ты сказала? – выдавил он из себя.

– Я снова буду играть в гольф. Мы сможем каждый день вместе проводить в клубе – правда, здорово?

Бредбери содрогнулся. Он уже много лет не играл с женой, но воспоминания, словно старые раны, до сих пор беспокоили его.

– Это Воспер предложил.

– Воспер!

Бредбери охватил порыв ярости. Этот проклятый дворецкий, похоже, собрался разрушить семейное счастье. У Бредбери даже мелькнула мысль отравить Восперу портвейн. Что тут такого? Хороший адвокат повернет дело так, что Бредбери в худшем случае отделается небольшим штрафом.

– Воспер говорит, что я мало двигаюсь. Ему не нравится моя одышка.

– Твоя что?

– Моя одышка. Я иногда задыхаюсь.

– Подумаешь, у него тоже одышка.

– Да, но у дворецкого должна быть одышка. А вот у женщины – нет. Воспер говорит, что моя одышка не понравилась бы герцогу.

– Ха! – нервно выдохнул Бредбери Фишер.

– Это так мило с его стороны и показывает, что Воспер, как верный слуга, блюдет наши интересы. Он сказал, что одышка – признак повышенного кровяного давления и небольшие физические нагрузки пойдут мне на пользу. Начнем завтра, ладно?

– Как скажешь, – уныло ответил Бредбери, – я, правда, обещал знакомым из клуба, что составлю им компанию, но…

– Тебе больше не нужно играть ни с какими дурацкими знакомыми из клуба. Гораздо романтичнее играть вдвоем – только ты и я.

По нынешним временам, когда в литературе так ценится трагедия, а суровые юные пессимисты получают признание за этюды в мрачно-серых тонах, мне кажется совершенно необъяснимым, что никому не пришло в голову написать правдивую историю о женщине, играющей в гольф с мужем. Казалось бы, более душераздирающего сюжета не найти, однако до сих пор эта тема ни разу не поднималась. Можно лишь предположить, что даже современные авторы не готовы зайти так далеко.

Я не в силах описать, что чувствовал Бредбери Фишер, наблюдая за приготовлениями жены к первому удару. В эту минуту герой какой-нибудь повести о Среднем Западе показался бы оскорбительно жизнерадостным по сравнению с Бредбери. Любимая жена вела себя так, что сердце разрывалось на части.

Многие женщины любят долго колдовать над мячом, но Бредбери еще не приходилось видеть, чтобы вместо простого замаха кто-нибудь исполнял бы столь впечатляющую серию гимнастических упражнений. Добрую минуту миссис Фишер примерялась к мячу, а Бредбери в это время с ужасом думал, что поле состоит из восемнадцати лунок, а значит, это балетное представление повторится по меньшей мере еще семнадцать раз. Наконец миссис Фишер выполнила удар, и мяч, прокатившись метров пять, остановился в высокой траве.

Миссис Фишер хихикнула, и Бредбери чуть не вскрикнул от досады. «Неуместные смешки на поле для гольфа, – подумал он, – ничего святого».

– Что я не так сделала?

– Боже правый, ты так запрокинула голову во время удара, что чуть не свернула себе шею.

На четвертой лунке несчастный еще больше убедился в том, что даже самая прекрасная женщина может совершенно измениться, стоит ей выйти на поле для гольфа. Миссис Фишер сделала одиннадцатый удар, прошла три метра, на которые переместился мяч, и приготовилась к двенадцатому, когда Бредбери увидел, что на стартовую площадку вышли два гольфиста, оба члены клуба. Смущение и стыд охватили его.

– Постой, дорогая, – сказал он, глядя, как спутница жизни вцепилась в клюшку мертвой хваткой и вот-вот начнет движение, – нам лучше пропустить вон тех игроков.

– Каких игроков?

– Мы задерживаем пару человек. Я махну им, чтобы они играли.

– Не смей никому махать, – возмутилась миссис Фишер, – вот еще выдумал!

– Но, дорогая…

– Почему мы должны их пропускать? Мы раньше начали.

– Но, солнышко…

– Они не пройдут! – отрезала миссис Фишер. Взмахнув клюшкой, она вырвала из земли большой кусок дерна. Бредбери понуро поплелся за ней.

Когда они наконец завершили игру, солнце уже садилось.

– Воспер прав! – воскликнула миссис Фишер, поудобнее устраиваясь в машине. – Я чувствую себя гораздо лучше.

– Правда? – слабым голосом спросил Бредбери. – Правда?

– Завтра обязательно сыграем еще, – ответила жена.

Бредбери Фишер был человек железной воли. Он продержался неделю. На седьмой день миссис Фишер захотелось взять на поле Альфреда, ее любимого эрдельтерьера. Напрасно говорил Бредбери о Зеленом комитете и запретах на собак в гольф-клубах. Миссис Фишер назвала Зеленый комитет сборищем глупых вредных стариканов и заявила, что не намерена их слушать. При этих ужасных словах Бредбери невольно покосился на летнее небо, которое едва ли могло не поразить молнией подобное святотатство.

Итак, Альфреда взяли с собой, и он тут же принялся лаять, носиться по полю, мешать игрокам и оставлять глубокие следы лап на дерне. Ад наверняка выглядит так же, думал Бредбери, сожалея, что не был праведником.

Однако неизбежная кара, постигающая всех от мала до велика, кто неуважительно относится к Зеленому комитету, пала и на Альфреда. На седьмой лунке он оказался немного позади миссис Фишер, когда та била по мячу, и получил болезненный удар по правой лапе. Пес с воем бросился прочь, пронесся через шестое поле, вконец расстроив чью-то парную игру, и на полном ходу плюхнулся в озеро на второй лунке. Там он и оставался до тех пор, пока Бредбери не залез в воду и не выудил его.

Тут же, тяжело дыша, подбежала взволнованная миссис Фишер.

– Что делать? Бедняжка хромает. Я придумала, Бредбери, ты понесешь его.

Бредбери Фишер издал низкий блеющий звук. Вода оказала на животное ужасное действие. Альфред, даже сухой, отличался довольно сильным запахом. Промокнув, он сразу же оказался в шестерке самых пахучих собак мира. Такой аромат, как говорят в рекламе, врезается в память на всю жизнь.

– Понесу? То есть к машине?

– Нет, конечно, по полю. Не прерывать же теперь игру. Можешь класть его, когда будет твоя очередь бить.

Какое-то время Бредбери молчал и лишь неопределенно шевелил губами.

– Что ж, – сказал он, дважды сглотнув.

Этой ночью в спальне а-ля Дюбарри Бредбери Фишер не сомкнул глаз до рассвета. Он понимал, что в семейной жизни наступил кризис. Так нельзя, думал Бредбери. Дело даже не в душевных страданиях, которые причинял ему ежедневный гольф с женой. Самое страшное – поведение жены на поле разрушало идеалы, подтачивало любовь и уважение, которые должны быть крепки как сталь.

Хороший муж видит в жене богиню и относится к ней с поклонением, почитая ее как путеводную звезду, озаряющую путь в бурном океане жизни. Жена должна внушать благоговение и священный трепет. Но если она полторы минуты размахивает клюшкой, а потом дергает головой и не попадает по мячу, о каком благоговении может идти речь? Что до миссис Фишер, она не просто затягивала удар и не умела держать голову, она насмехалась над святынями гольфа. Она отказывалась пропускать профессионалов! Не поправляла выбитый дерн!! Смеялась над Зеленым комитетом!!!

Солнце уже вовсю ласкало Голденвиль своими золотыми лучами, когда Бредбери наконец принял решение. Он больше не станет играть в гольф с женой. Это просто бесчестно по отношению к ним обоим. Если так пойдет дальше, она, чего доброго, выйдет играть в сапогах на шпильках, а то еще остановится попудрить нос, предоставив взбешенным профессионалам дожидаться своей очереди. От любви до ненависти один шаг, случись такое – и былое чувство уже не вернуть. Лучше положить этому конец, пока Бредбери не потерял остатки уважения к жене.

Бредбери как следует все продумал. Нужно сказать, что дела зовут его на Уолл-стрит, и каждый день ездить в другой гольф-клуб.

– Дорогая, – сказал он за завтраком, – боюсь, нам придется отложить гольф на недельку-другую. Я должен заняться делами и с утра до ночи буду на бирже.

– Ах, какая досада! – расстроилась миссис Фишер.

– Можешь пока поиграть с кем-нибудь из профессионалов в клубе. Я и сам очень расстроен. Ты ведь знаешь, как мне нравится играть с тобой. Но бизнес есть бизнес.

– Я полагала, что вы отошли от дел, – сказала миссис Лора Смит Мейплбери, фыркнув так, что едва не раскололась чашка.

Бредбери Фишер холодно посмотрел на нее. Тощая, с выцветшими, глубоко посаженными глазами. В который раз с тех пор, как она вошла в его жизнь, Бредбери подумал, что ей просто необходимо врезать по носу.

– Не совсем, – ответил он, – я сейчас занят одной сделкой, подробностей которой раскрыть не могу, так как это повлечет… это может… в общем, это… Короче говоря, мне нужно идти.

– Да уж, – ответила миссис Мейплбери.

– Что значит «да уж»? – спросил Бредбери.

– То и значит. Да уж.

– Почему «да уж»?

– А что такого? Разве я не могу сказать «да уж», когда захочу?

– Да уж, – ответил Бредбери.

Он поцеловал жену и вышел. На душе было неспокойно. Странное поведение тещи внушало неприятные предчувствия.

Если бы Бредбери слышал разговор, состоявшийся сразу после его ухода, то обеспокоился бы еще больше.

– Подозрительно, – сказала миссис Мейплбери.

– Что подозрительно? – спросила миссис Фишер.

– Его поведение.

– Почему?

– Ты хорошо видела, как он говорил?

– Нет.

– У него подрагивал кончик носа. Мужчине, у которого подрагивает кончик носа, верить нельзя.

– Я уверена, что Бредбери никогда не обманет.

– Я тоже. Но попробовать может.

– Не понимаю, мама. Неужели ты хочешь сказать, что Бредбери не пошел на работу?

– Я уверена в этом.

– Ты думаешь?..

– Думаю.

– Ты предполагаешь?..

– Еще как.

– То есть?..

– Именно.

Миссис Фишер застонала.

– Ох, мама! – воскликнула она. – Страшно подумать, что я с ним сделаю, если он изменяет мне.

– Надеюсь, ты по меньшей мере наймешь хорошего адвоката.

– Но мы же легко можем все проверить. Давай позвоним и спросим.

– И услышим, что он на совещании. Уж он-то не забыл там всех предупредить.

– Что же делать?

– Ждать, – ответила миссис Мейплбери, – ждать и смотреть в оба.

Бредбери вернулся домой, когда уже смеркалось. Несмотря на усталость, он был доволен. Бредбери сыграл сорок пять лунок в мужской компании. Он правильно держал голову и при ударе смотрел на мяч, а в раздевалке даже исполнил легкомысленную песенку.

– Надеюсь, Бредбери, – спросила теща, – длинный рабочий день не слишком утомил вас?

– Немного, – ответил Бредбери, – ничего страшного, – сияя, он повернулся к жене. – Милая, – сказал он, – помнишь, как трудно мне приходилось с желез…

Он осекся. Как всякий хороший муж, Бредбери всегда делился с женой впечатлениями от игры. Частенько после обеда он жаловался ей, что ему никак не давались прямые удары железной клюшкой. А сейчас Бредбери едва удержался, чтобы не похвастаться, как ловко и точно он сегодня бил железкой.

– Желез…

– Э-э… а-а… да. У меня много вложено в производство железа, стали, мешковины, шерстяных тканей… разных смесей овощных. Какие-то мерзавцы пытались обвалить мои акции. Сегодня я разделался с ними.

– Вот, значит, как, – сказала миссис Мейплбери.

– Именно так, – вызывающе ответил Бредбери.

– Так я и думала.

– Что значит «так и думала»?

– Думала, что разделался. Ведь так?

– Именно так.

– Вот я и говорю. Именно так.

– Да, так.

– Вот-вот, – заключила миссис Мейплбери.

И снова Бредбери почувствовал смутную тревогу. Сам по себе разговор с тещей не давал повода для беспокойства. Более того, посторонний наблюдатель счел бы его живым, остроумным и в целом непринужденным. Однако нечто неуловимое в поведении тещи насторожило Бредбери. Он что-то пробурчал и отправился переодеваться к ужину.

– Ха! – бросила миссис Мейплбери ему вслед.

Так обстояли дела в доме Фишеров. Как видите, герой моей истории постоянно обманывал женщину, которую – перед одним из престижнейших алтарей Нью-Йорка – поклялся любить до гроба. Если я не обманываюсь в вас, если вы хороший муж, то наверняка задаетесь вопросом: «А как же совесть Бредбери Фишера?» Раскаяние, говорите вы, должно терзать его душу. Вы полагаете, что угрызения совести пагубно отразились на его игре – может быть, еще не испортили драйв, но уж короткие удары непременно.

Однако вы забываете о том, что совесть Бредбери Фишера изрядно закалилась на Уолл-стрит и стала почти ручной. Не раз и не два, еще в ту пору, когда Бредбери вовсю занимался коммерцией, он, не краснея, вытворял с мелкими инвесторами такое, что, пожалуй, даже на пиратском корабле вызвало бы смущенный ропот. Не таков был Бредбери, чтобы испытывать муки совести из-за того, что немного обманывал жену.

Временами он слегка морщился при мысли о том, что будет, когда она обо всем узнает. Если не принимать это в расчет, я нисколько не погрешу против истины, сказав, что Бредбери и в ус не дул.

Кроме того, ему неожиданно стал даваться гольф. Бредбери никогда не жаловался на длину драйва, а тут вдруг у него пошла игра паттером. Через две недели после того, как Бредбери ступил на путь обмана, он, к изумлению публики и своему собственному, впервые в жизни сделал меньше сотни ударов за раунд. Спросите любого гольфиста – после такого в душе не может быть места раскаянию. Совесть может терзать игрока, который проходит поле за сто десять ударов, но, пытаясь достучаться до того, кто укладывается в девяносто девять или девяносто восемь, она попусту тратит время.

Нужно отдать должное Бредбери Фишеру. Он и вправду сожалел, что не может рассказать жене о своем рекорде. Вот было бы здорово взять кочергу, кусок угля и показать, как на последнем поле он ловко отправил мяч прямиком к лунке. Похвастаться успехами было решительно не перед кем, и отчаяние Бредбери лишь усилилось, когда неделю спустя он чудесным образом уложился в девяносто шесть ударов и получил приглашение участвовать в Открытом чемпионате клуба.

«Рассказать? – спрашивал он себя, задумчиво разглядывая жену за послеобеденным кофе. – Пожалуй, не стоит», – верх взяла осторожность.

– Бредбери, – прервала его размышления миссис Фишер.

– Что, дорогая?

– Ты сегодня много работал?

– О да, работал. Очень, очень много.

– Хо! – откликнулась миссис Мейплбери.

– Что вы сказали? – обернулся к ней Бредбери.

– Я сказала «хо»!

– И что значит «хо»?

– Просто «хо». Полагаю, никто не умрет, если я скажу «хо».

– Нет-нет, – ответил Бредбери. – Что вы. Конечно. Милости прошу.

– Спасибо, – сказала миссис Мейплбери, – хо!

– Ты там, на Уолл-стрит, работаешь не покладая рук? – спросила миссис Фишер.

– Да, еще как.

– Дел, наверное, невпроворот?

– Невпроворот. Очень, очень много дел.

– Значит, ты не будешь возражать, если придется все это бросить?

Бредбери вздрогнул.

– Бросить?

– Да, не ходить больше в офис. Видишь ли, дорогой, – сказала миссис Фишер, – Воспер жалуется.

– На что?

– На твою работу. Говорит, что никогда не служил у коммерсантов и ему это не по душе. Герцог довольно прохладно относился к коммерции. Так что, дорогой, боюсь, надо бы это прекратить.

Бредбери Фишер уставился перед собой невидящим взглядом, в голове звенело. Удар был неожиданный и оттого ошеломляющий. Бредбери побледнел и судорожно вцепился в кресло. Если путь на Уолл-стрит ему заказан, то как же улизнуть из дома? А вырваться было просто необходимо, ведь на следующие два дня назначен розыгрыш кубка. Бредбери никак не мог пропустить такое. О, он должен быть там! Его рекорд – девяносто шесть, а у лучшего из соперников – сто один. Впервые у Бредбери появился шанс выиграть кубок, и что бы там поэты ни говорили про любовь, это замечательное чувство не идет ни в какое сравнение с жаром в душе посредственного гольфиста, который видит себя обладателем кубка.

Словно в забытьи, Бредбери вышел из комнаты и направился в свой кабинет. Ему хотелось побыть одному и хорошенько подумать.

На столе лежала вечерняя газета. Бредбери машинально взял ее в руки и взглянул на первую страницу. Радостный крик сорвался с его уст.

Он вскочил и помчался к жене, сжимая газету в руках.

– Что вы на это скажете? – громогласно спросил Бредбери.

– Мы много чего много о чем можем сказать, – ответила миссис Мейплбери.

– Что там, Бредбери? – поинтересовалась жена.

– Боюсь, мне придется уехать на пару дней. Ужасно неприятно, но так уж вышло. Я непременно должен быть там.

– Где?

– Да, где? – спросила миссис Мейплбери.

– В Синг-Синг. В газете пишут, что завтра и послезавтра состоится торжественное открытие нового стадиона. Соберутся все люди моего круга, так что я тоже должен поехать.

– Должен, да?

– Непременно должен. Будет не по-товарищески, если я не приеду. Назначена игра с Йелем, а потом праздничный банкет. Не удивлюсь, если меня попросят произнести речь. Да ты не волнуйся, дорогая, – сказал Бредбери, нежно целуя жену, – я вернусь совсем скоро.

Бредбери резко повернулся к миссис Мейплбери.

– Вы что-то сказали? – холодно спросил он.

– Нет, ничего.

– Значит, мне показалось.

– Я просто вдохнула. Если вам жалко для меня воздуха, так и скажите.

– Попрошу вас больше так не делать, – процедил Бредбери.

– В таком случае я задохнусь.

– Вот-вот, – ответил Бредбери Фишер.

Многие миллионеры, подобно Бредбери, посвящали лучшие годы жизни притеснению вдов и сирот[42] и лишь потом открывали для себя гольф. Любой из них позавидовал бы бурной радости, которую испытывал Бредбери два дня спустя. Исполнились все его мечты. Он был на седьмом небе от счастья. Проще говоря, Бредбери вернулся домой, прижимая к груди небольшой жестяной кубок стоимостью в три доллара, выигранный им в упорной борьбе у тщедушного одноглазого джентльмена, что был его соперником по финальному матчу шестой лиги на Открытом чемпионате гольф-клуба «Сквоши Холлоу».

Сияя, Бредбери вошел в дом.

– Тра-ла, – мурлыкал он, – тра-ла-ла.

– Прошу прощения, сэр? – переспросил Воспер, встретивший хозяина дома у двери.

– Что? А, ничего. Просто тра-ла.

– Очень хорошо, сэр.

Бредбери Фишер оглядел Воспера. Пожалуй, впервые он почувствовал, что на самом деле Воспер необыкновенно славный малый. Прошлые обиды позабылись, и Бредбери заулыбался Восперу, как восходящее солнце.

– Воспер, – спросил он, – какое у вас жалованье?

– Сожалею, сэр, – ответил дворецкий, – однако в настоящий момент я не готов предоставить вам точные сведения. Если желаете, я справлюсь в своих записях.

– Не нужно. Сколько бы там ни было, отныне вы получаете вдвое больше.

– Благодарю вас, сэр. Я полагаю, вы передадите мне письменное уведомление на этот счет.

– Хоть двадцать.

– Одного будет достаточно, сэр.

Бредбери галопом промчался мимо дворецкого и устремился к жене. Та была одна.

– Мама легла спать, – пояснила она, – голова заболела.

– Ну и ну, – ответил Бредбери. Все складывалось как нельзя лучше, – до чего же приятно вернуться домой.

– Хорошо повеселился?

– Отлично.

– Встретил всех старых приятелей?

– До единого.

– И речь на банкете произнес?

– Я-то? Все закатывались от смеха под столы.

– Большой, наверное, банкет был?

– Не то слово.

– А как прошел матч?

– Лучше не бывает. Наши выиграли. Номеру 432986 перед самым свистком удался результативный проход на сто десять ярдов.

– Правда?

– А это, поверь, не так-то просто, особенно в кандалах.

– Бредбери, – сказала вдруг миссис Фишер, – где ты был все это время?

Сердце Бредбери замерло на мгновение. Жена вдруг стала один в один похожа на тещу. Впервые в жизни он поверил, что она действительно приходится дочерью миссис Мейплбери.

– Как где? Я же говорю.

– Бредбери, – сказала миссис Фишер, – скажи мне одно. Ты видел сегодняшние газеты?

– Знаешь, я встретил столько старых друзей и все такое, как-то было не до газет.

– Тогда ты не знаешь, что торжественное открытие нового стадиона в Синг-Синг отложено из-за эпидемии свинки в тюрьме.

Бредбери напряженно сглотнул.

– Не было никакого банкета, никакого футбола и встречи выпускников. Так где ты был, Бредбери?

Бредбери снова сглотнул.

– А ты ничего не путаешь? – спросил он, придя в себя.

– Нет.

– Может, это где-нибудь в другом месте?

– Нет.

– Синг-Синг? Так и пишут?

– Да. Итак, Бредбери, где ты был целых два дня?

– Я… ну…

Миссис Фишер сухо кашлянула.

– Я спрашиваю из чистого любопытства. Все, конечно же, выяснится на суде.

– На суде?!

– Естественно, я намереваюсь немедленно обратиться к своему адвокату.

Бредбери вздрогнул.

– Не надо!

– А ты как думал?

Дрожь пробрала Бредбери с головы до ног. Он чувствовал себя еще хуже, чем когда его соперник по финалу неожиданно выиграл восемнадцатую лунку, тем самым сравняв счет в матче и добившись переигровки.

– Я все расскажу, – пролепетал он.

– Да?

– Дело вот в чем.

– Так.

– Э-э… вот в чем. То есть это…

– Что дальше?

Бредбери стоял, не зная, куда девать руки, и стараясь не встречаться с женой глазами.

– Я играл в гольф, – еле слышно произнес он.

– Играл в гольф?

– Да. – Бредбери помолчал. – Не в обиду будет сказано… то есть любой на моем месте счел бы за честь… но так уж я странно устроен, ангел мой, – просто не мог больше играть с тобой. Конечно, я сам виноват, но так уж вышло. Еще один день, и я начал бы бросаться на людей, а глядишь, и покусал бы кого. Вот я подумал и, чтобы не обижать тебя, прибег, так сказать, к военной хитрости. Говорил тебе, что хожу на работу, а сам ездил играть в «Сквоши Холлоу».

– И ты был там вчера и сегодня? – воскликнула миссис Фишер.

Несмотря на деликатность ситуации, к Бредбери вернулось бьющее через край возбуждение.

– Я-то? – выкрикнул он. – Клянусь твоей соболиной шубой! Да я кубок выиграл!

– Ты? Кубок?

– Клянусь твоими бриллиантами, выиграл! Смотри, – сказал Бредбери, отломав ножку от антикварного стола, – знаешь, что случилось в полуфинале? – Он вцепился в ножку хватом Вардона[43]. – Значит, я здесь, метрах в пяти от грина. Соперник играет, как черт. Я не отстаю. Скажешь, я думал о ничьей? Как бы не так. Спокойно так подхожу к мячу, легонечко бью, и хочешь – верь, хочешь – нет, но мяч остановился только в лунке.

Он осекся, поняв, что, пожалуй, отвлекся от главной темы разговора.

– Милая, – с жаром продолжил Бредбери, – не сердись. Может, попробуем еще разок, и все устроится. Дай мне шанс. Сыграем завтра раунд? Возможно, к твоему стилю просто нужно привыкнуть. Мне ведь и маслины не понравились с первого раза. И виски. Икра тоже. Вот если…

Миссис Фишер покачала головой.

– В гольф я больше не играю.

– Но послушай…

Она нежно посмотрела на Бредбери, едва не плача от счастья.

– Я была несправедлива к тебе, Бредбери. Так глупо подозревала тебя.

– Ну, ничего, ничего, – ответил Бредбери.

– Это все мама. Она ввела меня в заблуждение.

Бредбери было что сказать о теще, однако он предпочел воздержаться.

– Значит, ты простишь мне, что я удирал из дома и играл в гольф?

– Конечно.

– Может, и правда сыграем завтра?

– Нет, Бредбери, в гольф я больше не играю. Воспер убедил меня бросить.

– Что?!

– Он как-то увидел мою игру, а после подошел и сказал – очень вежливо и почтительно, – что это не должно повториться. В самых изысканных выражениях он объяснил мне, что я выставляю себя на посмешище и этому безобразию нужно положить конец. Так что больше никакого гольфа. Но ничего. Воспер говорит, что мою одышку можно вылечить массажем. Я наняла массажистку, и, кажется, мне уже лучше.

– Так, где Воспер? – хрипло спросил Бредбери.

– Ты ведь не станешь ругать его, Бредбери? Он такой чувствительный.

Но Бредбери уже не было в комнате.

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросил Воспер, войдя в византийскую курительную несколько минут спустя.

– Да, – ответил Бредбери. – Воспер, я человек простой и многого не знаю. Поэтому не обижайтесь, если я что-нибудь не так скажу.

– Ни в коем случае, сэр.

– Воспер, герцог когда-нибудь пожимал вам руку?

– Всего один раз, сэр, зал был не слишком хорошо освещен, и он принял меня за епископа.

– А можно, я вам сейчас пожму руку?

– Безусловно, сэр, если вам угодно.

– Я так благодарен вам, Воспер. Миссис Фишер говорит, что вы посоветовали ей бросить гольф. Воспер, если бы не вы, я мог сойти с ума.

– Весьма приятно слышать, сэр.

– Ваше жалованье утроено.

– Большое спасибо, сэр. Кстати, если позволите… Я хотел бы кое-что сказать вам, сэр.

– Все, что угодно.

– Это касается миссис Мейплбери, сэр.

– Что такое?

– С вашего позволения, сэр, она едва ли понравилась бы герцогу.

Внезапная догадка вспыхнула в мозгу Бредбери.

– То есть?.. – запнулся он.

– На мой взгляд, сэр, миссис Мейплбери должна уехать. Я ни в коем случае не критикую миссис Мейплбери, сэр. Однако она определенно не понравилась бы герцогу.

Бредбери вдохнул полной грудью.

– Воспер, – сказал он, – чем больше я слышу об этом вашем герцоге, тем больше он мне нравится. Вы и впрямь думаете, что он поставил бы крест на миссис Мейплбери?

– Вне всяких сомнений, сэр.

– Потрясающий. Потрясающий человек. Она уедет завтра же, Воспер.

– Большое спасибо, сэр.

– Воспер…

– Сэр?

– Ваше жалованье учетверяется.

– Весьма благодарен, сэр.

– Тра-ла, Воспер!

– Тра-ла, сэр, – ответил дворецкий.

Сборник

«ЛОРД ЭМСВОРТ И ДРУГИЕ»

ВОЛНА ПРЕСТУПЛЕНИЙ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

День, когда беззаконие подняло свою мерзкую голову, отличался особой красотой. Солнце сверкало на васильковом небе, а человека так и тянуло медленно и подробно описать древние башни, мягкие газоны, величавые деревья, нарядных пчел и учтивых птиц, освещенных летними лучами.

Но любители детективов не отличаются терпением. Минуя частности, они ищут сути. «Когда началось это темное дело?» – спрашивают они. – «Кто замешан в него?» «Пролилась ли кровь, а если да, то сколько?» Наконец, «Кто где был в то или иное время?» Умелый летописец должен сообщить все это как можно раньше.

Поэтому я скажу, что волна преступлений, едва не разрушившая один из славнейших замков Шропшира, началась под вечер, летом, а участники располагались следующим образом:

Кларенс, девятый граф Эмсвортский, владелец упомянутого замка, беседовал с главным садовником о зеленом горошке;

Сестра его, леди Констанс, ходила по уступу с молодым человеком в очках, Рупертом Бакстером, который некоторое время был секретарем у лорда;

Бидж, дворецкий, сидел в шезлонге за домом, курил сигару и читал шестнадцатую главу детектива под названием «Человек без пальца»;

Джордж, внук девятого графа, шнырял в кустах с духовым ружьем, своим любимым другом;

Джейн, племянница того же графа, смотрела из беседки на озеро;

Солнце спокойно освещало газоны, башни, деревья, пчел и отборных птиц.

Граф вышел из теплицы и направился к дому. Он был очень счастлив. Еще с утра он испытывал радость и покой, которые устояли перед беседой с садовником. Обычно этот мул в человеческом облике отвечал на все доводы: «Ф-ф-фы-ф!..» и «Гр-р-р…», потом теребил подбородок, не отвечая ничего и раздражая тем самым чувствительного хозяина. Но сегодня он превзошел голливудского поддакивателя, и у графа не было неприятного чувства, что, только он повернется, все его здоровые советы мгновенно исчезнут.

Приближаясь к террасе, он мурлыкал несложную мелодию. Дальнейшие действия были ему ясны. Часик-другой, пока жара не спадет, он почитает книгу о свиньях. Потом понюхает розу или несколько роз, а может быть – покопается в земле. Душа его жаждала только таких невинных наслаждений, тихой и мирной жизни, когда никто к тебе не лезет.

Слава Богу, теперь, без Бакстера, никто к нему и не лез. Правда, не так давно было что-то такое – Джейн хотела выйти замуж, Констанс ей не разрешала – но вроде бы все уладилось. Да и тогда, когда женский визг оглашал округу, а Конни постоянно повторяла: «Кларенс, ты не слушаешь!», его утешала мысль о том, что Бакстера больше нет.

Гранитный бизнесмен с могучей челюстью не понял бы этих чувств. Для всяких титанов секретарь – просто мальчишка на посылках. Однако в данном случае главенствовал наемный работник. Они с графом напоминали кроткого короля и наглого премьер-министра с замашками диктатора. Пока Бакстер не ушел к американцу по фамилии Джевонс, он помыкал злосчастным лордом, мучил его, терзал, вечно чего-то требовал. То надо было что-то запомнить, то что-то подписать… Ни минуты покоя. И вот, он ушел; единственный змей исчез из райского сада. Какое счастье!

Все еще мурлыкая, граф подошел к террасе – и несложный напев замер на его устах.

– О Господи! – воскликнул он.

Как всегда в минуты волненья, пенсне упало, он поймал его и побыстрее надел, чтобы убедиться, что все это – обман зрения. Но нет. Перед ним, беседуя с леди Констанс, стоял сам Руперт Бакстер.

Леди приятно улыбалась, как улыбаются женщины, когда наносят удар родным и близким.

– Кларенс, – сообщила она, – вот мистер Бакстер.

– А, – сказал граф.

– Он путешествует на мотоцикле и заглянул к нам.

– А, – снова сказал хозяин замка.

Голос его был глух, ибо душа страдала. Граф знал свою сестру. Путешествует, видите ли! Так она и отпустит своего любимца. Надо воспротивиться; и граф глухо сказал: «А».

Леди Констанс поджала губы. Слово «а» вкупе с блеском глаз и отвисшей челюстью не предвещало ничего хорошего.

– Кларенс! – сказала сестра голосом укротительницы, и прибавила, уже Бакстеру: – Простите, пожалуйста! Мне надо поговорить с братом.

После чего отвела в сторонку побледневшего пэра и сказала:

– Ну ты свинья!

Заветное слово вернуло графа к действительности.

– Свинья? – спросил он. – Что с ней?

– Ты, ты свинья, – пояснила леди. – Мог бы спросить Бакстера, как он поживает.

– Я и так вижу. А почему он здесь?

– Заехал по пути.

– А почему он ездит? Я думал, он служит у этого самого.

– От мистера Джевонса он ушел.

– Что?

– У-шел. Не хотел покидать Англию.

Граф зашатался. Он никогда не видел чикагскую акулу, но очень любил, как любят врача, которому удалось справиться с опасной болезнью.

– Значит, он свободен? – вскричал несчастный лорд.

– Да. И очень кстати. Надо что-то делать с Джорджем.

– А кто такой Джордж?

– Твой внук, – ответила леди с тем холодным терпением, которое часто помогало ей беседовать с братом. – У твоего наследника, Бошема, есть два сына, Джеймс и Джордж. Младший из них проводит здесь лето. Возможно, ты его заметил. Такой темно-рыжий, с веснушками.

– Ах, Джордж! Так бы и сказала. Конечно, я его знаю. Он мой внук. А что с ним случилось?

– Отбился от рук. Вчера, к примеру, разбил окно. Он вечно стреляет из духового ружья.

– Ему не хватает материнской заботы? – спросил лорд, смутно припомнив, что именно это говорят в подобных случаях.

– Ему не хватает воспитателя. К счастью, Бакстер согласился занять это место.

– Что?

– То. Мы обо всем договорились. Сейчас я пошлю в «Герб Эмсвортов» за его вещами.

Перепуганный граф лихорадочно искал доводов, которые сорвали бы этот ужасный план.

– Какое место? Он же путешествует.

– Не беспокойся. Он задержится здесь.

– Но…

– Это просто чудо! Бакстер быстро справится с Джорджем. У него твердая рука.

Сказав так, леди отвернулась, а лорд пошел в библиотеку.

Он очень страдал. Как-то, в Лондоне, ему довелось услышать такое выражение. В клубе, после ленча, за кофе шел разговор о политике, и кто-то упомянул эту самую твердую руку. Судя по всему, она исключительно неприятна.

Близорукий человек без очков, но в расстроенных чувствах может на что-то налететь. В данном случае налетел он на темно-рыжего мальчика с веснушками, выскочившего из кустов.

– Ой, дед, прости! – воскликнул тот.

Граф надел пенсне и сказал:

– Джордж! Ты хоть смотришь, куда идешь?

– Прости, дед!

– Ты мог меня сильно ударить.

– Прости, дед.

– Смотри себе под ноги.

– Ладно, дедуля.

– Не называй меня «дедуля»!

– Ну ладно, дед. А что за хмырь с тетей Конни? Воспитатель поправил бы этот вульгаризм, равно как и то, что юный Джордж показал на Бакстера пальцем. Граф посмотрел на секретаря (в душе он уже опустил слово «бывший»), и ему показалось, что у того какой-то хозяйский вид. Так оглядывает монарх завоеванные земли.

– Это мистер Бакстер, – отвечал он.

– Рожа – будь здоров, – заметил Джордж.

Граф не совсем его понял, но ощутил правду и до того растрогался, что мог бы дать внуку сикспенс.

– Ты так думаешь? – проверил он.

– А что ему тут нужно? – ответил внук вопросом.

Граф загрустил. Ему не хотелось огорчать этого прекрасного мальчика. Но кто-то все равно скажет…

– Он будет твоим воспитателем.

– Кем-кем? – в полном ужасе вскричал Джордж. – Воспитателем? То есть вос-пи-та-те-лем? Да сейчас каникулы! Зачем он мне нужен? Лето сейчас, лето. На что он мне дался? Это надо же, на каникулах…

Он говорил бы и дальше, ему было что сказать, но тут раздался красивый и властный голос:

– Джо-ордж!

– Нет, я говорю, летом…

– Иди сюда. Познакомься с мистером Бакстером.

– У-ух! – сказало бедное дитя и мрачно направилось к террасе. Граф пошел в библиотеку, остро жалея того, кто оказался столь близким по духу. Он-то знал, каково Джорджу. При всем своем тугодумии, он понял жалобы внука. И впрямь, кому нужен воспитатель на каникулах?

Тихо вздохнув, пэр Англии достиг библиотеки и нашел книгу.

Далеко не всякая книга отвлекла бы его в такое время, но эта – отвлекла. «Уход за свиньей» поглотил его. Славная глава о болтанке увела от мирских забот, и настолько, что минут через двадцать он резко вздрогнул, услышав скрип двери. Пенсне упало, как обычно, однако чутье поведало, что пришла сестра.

– Господи, Конни! – начал он, но она прервала его.

– Кларенс, – сказала она трагическим голосом, – случилось самое страшное.

– Э-э?..

– Он здесь.

– Кто?

– Ну, я тебе говорила.

– О ком?

Долгое общение с братом приучило леди Констанс освежать его память, и она произнесла, как учительница, обращающаяся к самому тупому ученику:

– Я тебе говорила – не менее ста раз, – что Джейн познакомилась в Девоншире – с одним субъектом. Он ей понравился, – и, конечно, – она называет это любовью. Видимо, они обручились. Денег у него нет. Перспектив – тоже. Что там, Джейн говорит, что у него нет профессии.

– Кто такая Джейн? – вежливо спросил граф.

– О, Кларенс! – сказала леди. – Это твоя племянница.

– А, моя племянница! Да. Да, конечно. Ее зовут Джейн. Значит, моя…

– Кла-а-аренс! Ради Бога! Не бормочи. Хоть раз в жизни прояви твердость.

– Что проявить?

– Твердость. Топни ногой.

– То есть как?

– Так. Я надеялась, что она забыла эту чушь. Вроде бы не грустила. Я думаю, они переписывались. Теперь он приехал.

– Кто?

– Он!

– Куда?

– В деревню, вчера вечером. Я об этом узнала совершенно случайно. Спросила Джорджа, не видел ли он Джейн, а он говорит, видел, она пошла к озеру. Пошла и я, а там молодой человек в бриджах. Они целовались под навесом.

Граф пощелкал языком.

– На солнце лучше, – заметил он.

Леди подняла ногу, но удержалась и топнула по ковру. Знатность – это знатность.

– Джейн не в себе. Она просто обнаглела. Говорит, что они поженятся. А у него нет ни денег, ни работы!

– Какой работы?

– Никакой. А вообще, в Девоншире он хотел стать управляющим.

– А, да! – сказал граф. – Помню. Она мне о нем говорила. Просит взять его на место Симмонса, тот скоро уходит. Хороший человек, – расчувствовался пэр, – сколько лет тут работал… Прямо не знаю, как мы без него обойдемся. Но, – он повеселел, – можно взять твоего субъекта. Джейн его очень хвалит.

Леди Констанс медленно встала.

– Кларенс, – в ужасе спросила она, – ты ничего не обещал?

– Как же, обещал.

– Какой кошмар! Они немедленно поженятся.

– И прекрасно. Она хорошая девушка. Будет ему верной женой.

– Кларенс, – не сразу выговорила леди, – я найду ее и скажу, что ты передумал. Изменил мнение.

– Какое?

– Такое. Не дашь ему места.

– Я же дам!

– Нет.

Увидев ее взгляд, граф понял, что она не ошиблась. Так часто бывало. Но что с того?

– Конни, – начал он, – ты подумай…

– Хватит, – отвечала она. – Все решено.

И, бросив последний взгляд, она ушла.

Лорд Эмсворт взял свою книгу, надеясь, что та утешит его смятенный дух. Она бы и утешила, но дверь скрипнула снова, и вошла Джейн.

Племянница пэра была третьей в ряду шропширских красавиц. Обычно она походила на утреннюю розу, и вы бы могли подумать, что пылкий любитель роз обрадуется.

Но не думайте. Граф огорчился. Он предпочитал, чтобы розы были помягче, тем более – не хотел, что они глядели на него, как на мокрицу.

Ему удалось припомнить, что Джейн – дочь его сестры Шарлотты, которую сведущие люди считали еще вреднее, чем леди Констанс или леди Джулия. Граф до сих пор вздрагивал от ее давних реплик, а сейчас, посмотрев на племянницу, подметил явное сходство.

Как и мать, она перешла прямо к делу.

– Дядя Кларенс, – сказала она, – что вы натворили?

Граф откашлялся.

– Кто, я?

– Вы.

– Натворил?

– Вот именно.

– А, натворил. Да, да… Ты о чем?

– Вы прекрасно знаете. Тетя Конни говорит, что вы передумали.

– Я? Э-э-э… Мня-а…

– Так передумали или нет?

– Мня-э… Д-да. П-п-передумал.

– Нет, надо быть такой мокрицей! – вскричала Джейн. – Склизкой, мерзкой, гадкой, бесхребетной мокри…

Граф многого ожидал, но все-таки затрясся.

– Разве можно так говорить с дядей? – спросил он, стараясь изобразить достоинство.

– Знали бы вы, как я хочу говорить! – воскликнула Джейн. – Передумали… А где же честь? Где милосердие? Нет, каков мерзавец!

– Я не мерзавец.

– Мерзавец, мерзавец. Губите мне жизнь. Ну, ничего! Я все равно выйду за Джорджа.

Граф искренне удивился:

– За Джорджа? Конни говорила, что ты любишь девонширского субъекта.

– Его зовут Джордж Аберкромби.

– Вот как? – Граф успокоился. – А я-то подумал, что ты про Джорджа. За него ты не можешь выйти, он маленький. Сколько ему? Десять? Одиннадцать?

– Дя-дя!

– Да, моя дорогая?

– Не говорите глупостей.

– Моя дорогая!

– А что же это? Я тут гибну, а вы, чем понять и пожалеть, болбочете что-то про Джорджа.

– Да я только…

– Спасибо, я слышала. Вот уж от кого не ожидала! Я думала, вы меня любите.

– Я и люблю.

– Что-то непохоже. Сговорились с тетей, губите мою жизнь…

Граф вспомнил хорошую фразу.

– Я забочусь о твоих интересах.

Вышло не очень хорошо. Джейн изрыгнула пламя.

– Каких еще интересах? Послушать тетю Конни, я подобрала какое-то пугало. Аберкромби – одна из лучших фамилий Девоншира. Восходят к Вильгельму Завоевателю. О крестовых походах и не говорю. Когда ваши предки трудились в тылу ради великой Англии, Аберкромби бились с неверными.

– Со мной учился один Аберкромби, – сообщил граф.

– Надеюсь, он вас бил. Нет, нет, простите! Я очень хочу воздержаться от… как же это?

Лорд Эмсворт сказал, что не знает.

– А, вот! От язвительности. Надо сохранять спокойствие и разум. Дядя Кларенс, честное слово, Джордж вам понравится. Он просто замечательный. Представьте, в Уимблдоне он попал в первую восьмерку.

– Да? А что это?

– Он прекрасно разбирается в хозяйстве. Здесь сразу сказал, что деревья подзапустили.

– Какая наглость! – возмутился лорд. – Они в идеальном состоянии.

– Джорджу виднее. Он в них разбирается.

– И я разбираюсь.

– Хуже, чем он. Ну ладно. Вернемся к тому, что вы меня губите. Побойтесь Бога, дядя Кларенс, примите мою сторону. Это очень важно. Вы что, никого не любили?

– Конечно, любил. Десятки раз. Вот я тебе расскажу, очень забавно…

– Не хочу ничего слышать.

– Нет, правда, очень…

– Лучше скажите, что берете Джорджа на место Симмонса.

– Тетя, знаешь ли, сердится…

– Знаю. Она хочет, чтобы я вышла за этого кретина.

– Какого?

– Берти Регета. А я не выйду, хоть бы все другие перемерли.

– Есть такая песенка. Только там «Если б все другие умерли…». Какже дальше? А, вот! «И остались только мы с тобой…»

– Дядя!

– Да, моя дорогая?

– Пожалуйста, не пойте. Вы не в трактире.

– В жизни не был в трактире.

– И не на концерте. У меня же гибнет жизнь! А вы сперва гадаете, сколько лет этой малявке, потом предлагаете какие-то забавные истории, потом поете шансонетки…

– Это не шансонетка.

– Странно. Очень похоже.

– Да?

– Вы скажите, что будете делать.

– С чем?

Джейн помолчала и была так похожа на мать, что граф задрожал.

– Дядя, – сказала она низким дрожащим голосом, – вы что, не поняли, о чем мы беседуем? Дадите вы Джорджу работу или нет?

– Ну…

– Ну?

– Ну-у…

– Сколько можно повторять это дурацкое слово! Дадите или нет?

– Моя дорогая, что я могу? Твоя тетя так сердится…

Он приостановился, и тут раздались разные звуки. Высокий голос леди Констанс прерывали вскрики Джорджа, но все перекрывал баритон Руперта Бакстера. Граф обрадовался, что можно переменить тему.

– О Господи! – воскликнул он. – Что там такое?

Подбежав к окну, он увидел только Бакстера, курившего сигарету. Обернувшись, он с облегчением вздохнул, поскольку Джейн исчезла. Собираясь погрузиться в главу о болтанке, он услышал скрип двери. На пороге стояла Джейн, холодно глядя на него.

– Читаете, дядя Кларенс?

– А? Э? О да, читаю! «Уход», знаешь ли, «за свиньей».

– Где ваша совесть? Кстати, вы любите романы из жизни ковбоев?

– Ковбоев? Нет. Я их не читал.

– А я вот читала. Думала вас спросить, что значит одна фраза. Ковбой говорит другому ковбою…

– Да?

– Да. Говорит. Значит, первый ковбой сказал второму: «Ну, Хэнк Спиви, ты гад, мордоворот, мозгляк, слизняк, вонючка!» Я не совсем поняла.

– Я тоже, моя дорогая.

– Вот как? А казалось бы…

– Что-что?

– Ничего.

Джейн вышла, граф вернулся к «Свинье». Но читал он недолго. При всей своей рассеянности он догадывался, что вел себя не лучшим образом.

Мы не знаем, долго ли он размышлял, но не очень мало, поскольку тени на террасе заметно удлинились. Собравшись было поискать утешения среди цветов, он снова услышал скрип (нет, сколько можно!) и увидел Биджа, дворецкого. В одной руке тот держал духовое ружье, в другой – серебряное блюдце, на котором стояла коробочка.

Бидж делал все, что делал, с величием жреца, совершающего службу у священного жертвенника. Нелегко быть величавым, когда ты несешь духовое ружье и блюдечко с коробочкой, но ему это удалось. Он приблизился к лорду Эмсворту и положил перед ним свои дары, словно они – священная жертва, а граф – племенной бог.

Надо заметить, что тот принял их как бог, которому не угодили.

– Что тут еще? – спросил он.

– Духовое ружье, милорд.

– Вижу. А зачем оно мне?

– Миледи приказала отнести его, насколько я понял, – для сохранности. Оружие изъяли у мастера Джорджа.

– Как можно обижать мальчика? – возмутился пэр, воспылавший любовью к внуку с тех пор, как тот назвал Бакстера рожей.

– Миледи не сказала мне об этом, милорд, – отвечал дворецкий. – Она велела отнести оружие.

В эту минуту вошла леди Констанс и пролила свет на тайну.

– А, Бидж его принес! Запри его куда-нибудь. Джорджу нельзя им пользоваться.

– Почему?

– Потому что он выстрелил в Бакстера.

– Что?

– Да, выстрелил. Я заметила, что он мрачен, и сказала: «Вот твой воспитатель». Он юркнул в кусты, а сейчас из них вылетела пуля.

– Ура! – воскликнул граф. – То есть «увы».

Они помолчали. Пэр Англии с любопытством рассматривал ружье.

– Пиф-паф! – сказал он, прицеливаясь в бюст Аристотеля.

– Осторожно, Кларенс! – вскричала сестра. – А вдруг оно заряжено?

– Ты же сама говоришь, «вылетела пуля». – Граф подергал курок. – Да, не заряжено.

Странное, печальное чувство овладело им. Забытые мелочи детства шевелились в его голове.

– Ах, Господи! – сказал он. – Сто лет их не держал. У вас было такое ружье, Бидж?

– Да, милорд, в далеком отрочестве.

– Помню, Джулия взяла его, чтобы подстрелить гувернантку. А ты помнишь, Конни?

– Не говори глупостей.

– Это не глупости. Она ее подстрелила. К счастью, тогда носили корсеты. Помните, Бидж, как Джулия стреляла в гувернантку?

– По-видимому, милорд, я еще не служил в вашем доме.

– Хватит, – сказала леди Констанс. – Вы свободны, Бидж.

И прибавила, когда он ушел:

– Кларенс, как можно говорить такое при слугах!

– А что? Она подстрелила…

– Предположим. Но зачем открывать это дворецкому?

– Как же ее звали? Вроде начиналось с…

– Не важно. Расскажи мне про Джейн. Ты с ней беседовал?

– Да. О да, беседовал!

– Надеюсь, ты был тверд.

– Еще бы! Я сказал: «Вот что, милая…» Слушай, Конни, зачем мы ее мучаем? Губим ей жизнь…

– Так я и знала, она тебя обойдет! Нет, как ты можешь…

– Он же приличный человек. Как-никак Аберкромби. Еще при крестоносцах…

– Я не позволю своей племяннице выйти за нищего.

– Знаешь, за Регета она не выйдет. Так прямо и сказала: «даже если все перемрут»…

– Мне не интересно, что она сказала. И вообще, хватит. Сейчас я пришлю к тебе Джорджа, чтобы ты с ним поговорил.

– Я занят.

– Нет. Ты не занят.

– Мне надо посмотреть на цветы.

– Нет, не надо. Ты поговоришь с Джорджем. Объясни ему, что он натворил. Бакстер страшно расстроен.

– А! – вскричал граф. – Вспомнил! Мисс Мейплтон.

– Что? Кто это?

– Гувернантка Джулии.

– При чем она тут? Ты должен побеседовать с Джорджем.

– Хорошо, хорошо, хорошо.

– Значит, я его к тебе посылаю.

Вскоре вошел Джордж, слишком веселый для преступника.

– Привет, – сказал он.

– Здравствуй, мой мальчик.

– Тетя говорит, ты хочешь меня видеть.

– А? Да, да, да. Хочу. Именно, хочу. Как не хотеть! Что это значит, а?

– Ты о чем?

– Стреляешь в людей. Ну, в Бакстера. Это нехорошо. Это… э-э… плохо. Опасно. Можно выбить им глаз.

– Я стрелял не в глаз. Он наклонился, завязывал шнурки. Лорд буквально ожил.

– Что? Ты попал прямо… э… в это?

– Да. Прямо.

– Хо-хо-хо! То есть какой ужас. А он… э-э… подскочил?

– Еще как!

– Ха-ха!

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха-ххх… м-дэ… Ну, словом… В общем, Джордж, я заберу это… хм…

– Ладно, дед, – ответил внук с легкостью человека, у которого есть две рогатки.

– Нельзя подстреливать… э-э… людей.

– Ладно, шеф.

Лорд Эмсворт погладил ружье, все больше тоскуя.

– Знаешь, мой дорогой, – признался он, – у меня такое было.

– Попал в кого-нибудь?

– Конечно, – не без надменности ответил граф. – Во всяких зверьков… э… птичек. Я был очень метким. А сейчас забыл, как его заряжают…

– Вот так, дед. Так – так – и так.

– Да? Прекрасно. Превосходно. Собственно, я и сам вспомнил.

– Убить не убьешь, – продолжил отрок с некоторой печалью, – а подскочить – подскочат. Даже корова.

– И Бакстер.

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха…

Лорд снова одернул себя.

– Нехорошо над этим смеяться, мой мальчик, – сказал он. – Это не шутки. Людей подстреливать… э… нельзя.

– Так он же рожа.

– Рожа, конечно, – согласился граф. – Однако… он твой воспитатель.

– А зачем меня летом воспитывать? Целый год пашешь, только дождешься, – голос его задрожал, – и на тебе, воспитатель! Нехорошо. Да, нехорошо.

Граф мог сказать, что в замке творятся дела и похуже, но удержался и кротко отпустил внука, поглаживая ружье. Когда тот ушел, он стал вспоминать детство.

Счастливые дни, да, счастливые дни. Он точно помнил, под каким углом Джулия держала ружье. Помнил он и светлое, радостное утро, когда он сам выходил на охоту. Странно, что с течением лет тяга эта исчезает.

Или нет?

Граф вздрогнул, пенсне повисло на шнурке. Конечно, нет! Тяга просто притихла лет на сорок с лишним, ну – на пятьдесят. Она уснула, но вот, зашевелилась. Сидя с ружьем, он снова становился заправским охотником.

В этот самый миг оружие выстрелило в бюст Аристотеля, окончательно пробудив долго дремавший инстинкт. Граф подошел к окну, еще не понимая, кто падет его жертвой. Вот Джордж говорил о коровах… Правда, их тут нет, но могут и зайти, кто их знает.

Коров не было. Зато был Руперт Бакстер. Он докуривал сигарету.

Обычно люди бросают окурок кое-как; весь мир – их пепельница. Но Руперт Бакстер был аккуратен. Да, он попустил окурку упасть на землю, однако тут же проснулось супер-эго. Секретарь наклонился, и соблазн был слишком большим и для более сильных людей, чем лорд Эмсворт.

Он выстрелил. Бакстер подпрыгнул, издав пронзительный крик. Теперь можно было заняться и книгой о свиньях.

В наши дни только ленивый не интересуется психологией преступника. Поэтому летописец может спокойно отвлечься, чтобы проследить и истолковать чувства и мысли беззаконного графа после того, как тот совершил злодеяние.

Сперва, листая книгу, он ощущал лишь тихую радость и тот благородный трепет, какой испытал бы, получив от своей страны заслуженную награду.

Дело не в том, что былой мучитель подскочил. Граф гордился выстрелом. Он был нежен душой и, хотя, беседуя с внуком, поневоле носил личину, все-таки обиделся, что тот сомневался в его меткости.

«Подстрелил кого-нибудь, дед?» Юнцы не хотят обидеть, но могут, могут… «Подстрелил, а?» Черт знает что! Пусть сам попробует через полвека, без всякой тренировки, поразить некрупного секретаря на таком расстоянии, да еще в сумерках.

Через некоторое время чувства его изменились. Так бывает всегда – рано или поздно злодей вспоминает о возмездии. Граф внезапно услышал шепот совести:

– А если Конни узнает?

Он оледенел. Улыбка исчезла, словно ее смахнули бритвой, сменившись гримасой тревоги.

Нельзя сказать, что тревога была пустой. Припомнив, как восприняла сестра простую замену запонки медной скрепкой, он побоялся и представить, что сделает она сейчас. «Уход за свиньей» соскользнул с его колен. Сходство с умирающей уткой резко усилилось. Входя, леди Констанс заметила это и спросила:

– Что с тобой, Кларенс?

– Со мной?

– Почему ты похож на дохлую утку?

– На утку? Нет, на какую утку? – как можно бодрее воскликнул граф.

– Та-ак, – заметила леди, – ты беседовал с Джорджем?

– Конечно. Что за вопрос! Конечно, беседовал. Он только что был здесь, и я с ним… э-э… беседовал.

– Что ты ему сказал?

– Не беспокойся. «Джордж, – сказал я, – ты умеешь стрелять из этих штук, а я – нет, но это еще не причина подстреливать Бакстера».

– И все?

– Нет. Так я начал. Потом…

Граф замолчал. Он просто не мог завершить эту фразу, ибо в дверях показался Руперт Бакстер.

Леди Констанс удивленно взглянула на него. Ее протеже прихрамывал, а главное, сверкал глазами.

– Что с вами, мистер Бакстер? – осведомилась она.

– Со мной? – Секретарь утратил учтивость. – Со мной? А вы знаете, что случилось? Этот мерзкий мальчишка снова стрелял в меня!

– Быть не может!

– Может, может. Только что.

– Вам показалось, – заметил граф.

– По-ка-за-лось? – Бакстер затрясся от очков до ботинок. – Я стоял на террасе, наклонился, и вдруг… что-то вонзилось в меня.

– Это всё осы, – пояснил лорд. – Их очень много нынешним летом. Кстати, знаете ли вы, что они приносят пользу? Уничтожают личинки комаров-долгоножек. А те…

– Джордж исключается, – сказала леди. – Я отняла у него ружье. Посмотрите, оно здесь.

– Да, на столе, – согласился граф. – Вот, пожалуйста. Нет, осы и осы.

– Ты никуда не уходил, Кларенс?

– Конечно, никуда!

– Словом, Джордж не стрелял в вас, мистер Бакстер.

– Вот именно. Я же говорю, осы. А может быть, вам показалось.

Секретарь поджался.

– Я не страдаю галлюцинациями, лорд Эмсворт.

– Страдаете, мой милый, страдаете. Видимо, от перенапряжения.

– Кларенс!

– А что? Ты прекрасно знаешь сама. Вспомни о вазонах. Бакстер решил, что ты спрятала туда ожерелье.

– Я никогда…

– Решили, голубчик, решили. Вы просто не помните. А тогда швырялись в меня вазонами.

– Лорд Эмсворт, – выговорил Бакстер, обращаясь к хозяйке замка, – имеет в виду прискорбный случай с вашим бриллиантовым колье. Меня убедили в том, что вор спрятал его в цветочный горшок.

– Я помню, мистер Бакстер.

– Ну, как хотите, – сказал граф. – Нет, в жизни не забуду! Смотрю, из окна летят вазоны. Выглянул, а на траве – Бакстер в желтой пижаме. Вид дикий, глаза…

– Кларенс!

– Хорошо, хорошо. Я просто напомнил. Чем-чем, а галлюцинациями, мой милый, вы страдаете.

Леди Констанс повторила с материнской заботой:

– Нет, это не Джордж. Ружье все время было… О Господи! Кларенс!

– Да, моя дорогая?

– Мистер Бакстер, – сказала леди, – не оставите ли вы нас на минуту?

Оставшись вдвоем, брат и сестра помолчали. Потом злосчастный лорд попытался беспечно замурлыкать несложную мелодию.

– Кларенс! – повторила сестра.

– Да, моя дорогая?

– Это ты подстрелил Бакстера?

– Кто, я? Подстрелил? Ну, знаешь! С какой стати…

– Я спрашиваю: ты его подстрелил?

– Конечно, нет. Поразительно! В жизни не слышал такой чу…

– Ты никуда не уходил?

– При чем это здесь? Предположим, я вышел. Предположим, я хотел подстрелить его. Предположим, я об этом мечтал. Но как я мог, если не умею обращаться с этой штукой?

– Когда-то умел.

– Я многое умел, но…

– Что тут уметь? Я и сама могла бы…

– А я нет.

– Тогда объясни, как его подстрелили, если ружье все время было здесь.

Лорд Эмсворт воздел руки к небу.

– Почему «подстрелили»? Господи, Боже мой, как трудно разговаривать с женщинами! Откуда ты знаешь, что нет других… э-э… орудий? Да, может быть, замок ими кишит. Может быть, ружье есть у Биджа.

– Не думаю, что Бидж станет стрелять в Бакстера.

– Откуда ты знаешь? В детстве он любил стрелять. Сам же и сказал. Присмотрись к нему, я советую.

– Не смеши меня, Кларенс.

– Это ты меня смешишь. Зачем мне подстреливать людей? И вообще, с такого расстояния…

– С какого?

– Он стоял внизу, так? Я был здесь, наверху. Самый лучший стрелок, и тот… Кто я, по-твоему? Этот субъект с яблоком?

Доводы были весомы. Леди Констанс задумалась.

– Странно… Он убежден, что в него стреляли.

– Ничего странного. Я бы не удивился, если бы он считал себя репой. Или кроликом. Ты прекрасно знаешь, что он сумасшедший.

– Кларенс!

– Что «Кларенс»? Нет, что «Кларенс»?! Совершенно сумасшедший. Стоял он внизу в желтой пижаме? Швырял мне в окно вазоны? Во-от. Галлюцинация, моя дорогая. Больное воображение. Подстрелил! Это неслыханно! А теперь, – граф решительно встал, – пойду посмотрю, как там розы. Хотел почитать, подумать в тишине, но как? Ходят и ходят, туда-сюда, туда-сюда… То они выходят за Аберкромби, то их кто-то подстрелил, то я их подстрелил, и так далее. С таким же успехом можно читать на Пиккадилли. Ф-фу! – завершил свою речь несчастный лорд, подошедший достаточно близко к двери. – Ф-ф-фу! – И он исчез.

Однако его смятенный дух не обрел покоя. Если вы идете из библиотеки к выходу, вам приходится миновать зал. Слева от него расположена комната. А у этой комнаты стояла племянница лорда, Джейн.

– Эй! – крикнула она. – Дядя Кларенс!

Дяде было не до бесед. Джордж Аберкромби охотно побеседовал бы с этой девушкой, а может быть – и лорд Регет; но изможденному пэру была нужна тишина. Он жаждал одиночества. В тот день он видел столько женщин, что его напугала бы и Елена Прекрасная. Заприметив ее у комнатки, он только ускорил бы шаг.

Ускорил он его и теперь, бросив на ходу:

– Спешу, моя дорогая. Спешу.

– Какая чушь! – сказала Джейн, и лорд почувствовал в этих словах правду. Он резко остановился. Челюсть у него повисла, пенсне заплясало на шнурке, как листва под ветром.

– Меткий Томас, краса прерий, – прокомментировала Джейн, – бьет без промаха. Будьте добры, зайдите сюда. Хочу вам кое-что сказать.

Лорд покорно проследовал в комнатку и тщательно закрыл дверь.

– Ты… меня не видела? – выговорил он.

– Конечно, видела. Очень занимательное зрелище.

Просеменив к креслу, пэр опустился в него, остолбенело глядя на Джейн. Чикагский делец новой школы прекрасно понял бы его и даже пожалел. Жизнь этих дельцов отравляет смутная мысль о том, что методы их все же опасны. Начнешь спор с соперником при помощи пулемета, и как-то выходит, что кто-нибудь да пройдет мимо. Вот и крутись…

– Можно сказать, сидела в первом ряду, – продолжала племянница. – Поговорив с вами, я ушла плакать в заросли. Плачу, – и вижу вас в окне с этим самым ружьем. Взгляд хитрый, подлый просто. Только я собралась швырнуть в вас камень, как вы прицелились. Выстрел, вопль, Бакстер в крови… А я стою и думаю: что бы сказала тетя Констанс?

Граф издал низкий, клекочущий звук, словно та несчастная утка, с которой его сравнила сестра.

– Ты… ей не расскажешь?

– Почему бы не рассказать?

Граф содрогнулся.

– Не надо, моя дорогая. Ты же ее знаешь. Она меня замучает.

– Да?

– Ну конечно!

– Оч-чень хорошо. Вы это заслужили.

– Что ты говоришь!

– То. Посудите сами. Разрушили мне жизнь, как бобер какой-нибудь. Методично и прилежно.

– Я не хотел ее разрушать!

– Да-а? Тогда идите к столу и пишите Джорджу, насчет работы.

– Но…

– Что вы сказали?

– Я сказал: «Но».

– И хватит. К делу, дядя, к делу. Готовы? Хорошо. Итак, «Дорогой мистер Аберкромби…»

– Как это пишется?

– Говорю по буквам: астра, базилик, ежевика, роза, кувшинка, снова роза, омела, мимоза, снова базилик, ирис. Все вместе – «Аберкромби». Это фамилия человека, которого я люблю.

– Понял, – мрачно произнес граф.

– Тогда – к делу. «Дорогой мистер Аберкромби! В соответствии с нашей недавней беседой («соответствии» – два «о» подряд), рад сообщить, что предлагаю Вам место управляющего. Можете приступить к работе. Искренне Ваш Эмсворт». Эпос, мимоза, сирень…

Граф застонал. Джейн взяла письмо, нежно промокнула его пресс-папье и положила в недра одежды.

– Так, – сказала она. – Спасибо большое. Грех искуплен. Начали вы плохо, но покрыли свои беззакония.

Поцеловав его, она исчезла, а несчастный пэр постарался не думать о леди Констанс. Это ему не удалось. Да, размышлял он, нехорошо сжиматься в шарик из-за какой-то сестры. Обычно для этого требуется жена. Но так повелось с детства. Теперь поздно, не изменишься.

Утешало одно – могло быть хуже. Что-что, а тайна в сохранности. Конни никогда не узнает, чья рука сделала роковой выстрел. Подозревать она может, узнать – нет. А Бакстер вообще ничего не заподозрит. Он станет седым, очкастым чучелом, но этого секрета не разгадает. Как удачно, что он не слышал недавней беседы! Мог ведь стоять за дверью…

Позади раздался странный звук. Граф посмотрел туда и подпрыгнул. Из окна, словно призрак из могилы, торчали голова и плечи бывшего секретаря. Вечернее солнце сверкнуло в его очках, и графу показалось, что перед ним глаза дракона.

Да, Руперт Бакстер не стоял за дверью. В сущности, зачем? Прямо под окнами есть скамейка, на которой он и сидел с начала и до конца знаменательного разговора. Находясь в комнате, он слышал бы лучше, но ненамного.

Когда лицом к лицу находятся два человека, один из которых недавно стрелял в другого, разговор обычно не клеится. Один испытывает то, что французы называют gene[44]; и лорд Эмсворт только хмыкал или прочищал горло. Быть может, так бы и длилось, если бы Бакстер не сдвинулся с места, словно собираясь нырнуть вниз.

– Бакстер! – воззвал лорд, обретая дар речи.

Нечасто стремился он удержать былого секретаря, но сейчас он хотел успокоить его, объясниться. Что там, он был готов предложить ему прежнее место.

– Бакстер! – повторил он. – Мой дорогой!

Тенор его достиг самых высоких нот, и это проняло даже Бакстера. Тот застыл, граф, подбежав к окну, с радостью отметил, что он – в пределах досягаемости.

– Э-э… – произнес несчастный пэр. – Не уделите ли минутку?

Очки холодно сверкнули.

– Вы хотите со мной поговорить, лорд Эмсворт?

– Вот именно! – ответил граф, радуясь точному слову. – Именно поговорить. – Он снова прочистил горло. – Скажите, мой дорогой, вы все время там сидели?

– Да.

– Вы, случайно, не слышали нашей беседы?

– Слышал.

– Несомненно… То есть бесспорно… в общем, конечно… она вас удивила?

– Поразила.

Граф еще раз откашлялся.

– Сейчас я все объясню.

– Да?

– Да. Очень… э-э… рад такой возможности. Вероятно, вы не поняли, о чем говорит моя племянница.

– Понял.

– То есть превратно истолковали.

– Нет.

– Могло показаться, что ей… э-э… показалось, что я в вас стрелял.

– Вот именно.

– Она ошиблась, – объяснил пэр. – Девушки так порывисты. Им не хватает осмотрительности. На самом деле, мой дорогой, я просто смотрел в окно, держа эту штуку. Вдруг что-то щелкнуло… Видимо, я задел курок. Совершенно случайно.

– Вот как?

– Да. Случайно. Я ни в коей мере не собирался…

– Во-от как?

– Знаете, лучше об этом никому не говорить. Неправильно поймут.

– Во-о-от как?

Лорду не нравились эти ответы. Получалось так, что Бакстер сомневается.

– Такая, знаете ли, случайность, – добавил он.

– Понятно.

– Чистейшая, мой дорогой. Я очень удивился.

– Поня-ятно.

Лорду тоже стало понятно, что надо выложить последнюю карту.

– Скажите, Бакстер, – спросил он, – вы сейчас… э-э… не заняты?

– Занят, – ответил тот. – Хочу поговорить с леди Констанс.

Граф на мгновение онемел.

– Именно она мне сказала, – сообщил он, справившись со спазмом, – что вы уже не служите у этого… как его… Может быть, – с трудом выговорил пэр, – вы бы согласились занять… э-э… прежнее место?

Он вынул платок и вытер лоб.

– Место? – живо откликнулся Бакстер.

– Вот именно, – глухо промолвил граф. – Место.

Видимо, слово это подействовало как заклинание. Грозовая туча обратилась в сладость и свет. Секретарь не метнул молнию; напротив, он улыбнулся, и не его вина, что от этой улыбки лорд чуть не умер.

– Спасибо, – сказал Бакстер, – очень рад.

Лорд Эмсворт молчал.

– Мне нравится тут, в замке.

Лорд не ответил.

– Словом, спасибо. Какой прекрасный закат!

Он исчез; граф подумал о закате. Да, прекрасный, ничего не скажешь, но как-то не радует. Солнце еще освещает цветы, но тени – заметней.

Хозяин замка страдал. Казалось бы, мелочь, пустяк – а что вышло! Поистине, прав поэт, сказавший: «Неосторожный шаг влечет разнообразнейшие беды». Пришлось нанять управляющего, хотя Конни рассердится, и секретаря, который испортит ему жизнь. Да, последствия такие, словно он строчил из пулемета.

Медленно, с запинкой он направился к розам и так углубился в их аромат, что через полчаса верный Бидж с большим трудом оторвал его от «Славы Дижона».

– А? – сказал он. – Э?

– Вас записка, милорд.

– Записка? От кого?

– От мистера Бакстера, милорд.

Будь граф повеселее, он бы заметил, что голос у Биджа лишен обычной сонности. Но он просто взял конверт и рассеянно открыл, гадая, что же хочет сообщить этот субъект.

Записка была короткой.

«Лорд Эмсворт!

После того, что случилось, я вынужден пересмотреть свое решение и немедленно покинуть замок.

Р. Бакстер».

Граф ничего не понял. Он удивился. Мало того, он был поражен. Если бы роза укусила его, он испытал бы примерно то же самое. Словно во сне, услышал он голос Биджа и переспросил:

– Что-что?

– Я ухожу, милорд.

– Что?

– Я предупреждаю об уходе. За месяц, милорд.

Граф рассердился. Ему так плохо, а Бидж что-то лепечет.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал он. – Так, так. Превосходно.

– Очень рад, милорд.

Оставшись один, лорд посмотрел в лицо фактам. Он все понял. По какой-то причине последний ход не удался, подкупить Бакстера он не смог. По-видимому, боль напомнила ему о перенесенной обиде. Видимо, он все сказал леди Констанс, и она уже ищет брата.

Увидев, что среди кустов возникла какая-то особа, он вздрогнул с особенной силой, а потом задышал, как пес. Но то была не Констанс. То была Джейн, и очень веселая.

– Привет, дядя Кларенс! – воскликнула она. – На розы смотрите? Это хорошо. Письмо я послала, с кухонным мальчиком. Очень милый, его Сирил зовут.

– Джейн, – сказал граф, – случилось самое страшное. Бакстер сидел под окном и все слышал.

– Ой! Быть не может.

– Слышал каждое слово и передаст твоей тете.

– Откуда вы знаете?

– Читай.

Джейн взяла записку.

– Да-а… – проговорила она. – Остается одно: стоять насмерть.

– Насмерть?

– Ну, не сдаваться. Она кинется на вас, а вы уприте руки в боки и цедите уголком рта…

– Что мне цедить?

– Господи, да что угодно! «Дэ-э?», «Во-от как?», «Нет, минуточку!», «Послушай, моя милая», или просто «Брысь!».

– Брысь?

– Убирайся отсюда.

– Я не могу это ей сказать!

– Почему? Вы здесь хозяин.

– Нет, – отвечал граф.

Джейн подумала.

– Тогда вот что: всё отрицайте.

– А я смогу?

– Конечно. Она спросит меня, я тоже буду отрицать. Оба как один. Категорически. Придется поверить. Нас двое, в конце концов. Не беспокойтесь, дядя Кларенс, всё обойдется.

Беззаботность юности как будто бы утешила графа. Уходя, Джейн напевала; но дядя не подхватил мелодии. Будущее казалось ему довольно темным. Оставалось одно средство – вернуться к книге о свиньях.

Однако всему есть предел. Книга была хороша, тут не поспоришь, но сам он был плоховат для таких занятий. Тревога придавила его. В конце концов, никакое чтение не поможет человеку на дыбе.

Последняя попытка сосредоточиться на дивной прозе окончилась тогда, когда в дверях возникла леди Констанс.

– А, вот ты где! – сказала она.

– Да, – отвечал граф тихим, сдавленным голосом.

Внимательный наблюдатель подметил бы, что леди нервна, почти испугана; но граф внимательным не был. Он смотрел на нее, как на адскую машину, гадая, о каком из злодеяний она поведет речь. Узнала от Джейн о письме? Выслушала Бакстера? Видимо, или то, или это. Однако, к его удивлению, заговорила она о другом, и очень мягко, чуть ли не кротко. Впечатление было такое, что в комнату вошел лев и заблеял, словно агнец.

– Ты один, Кларенс?

– Да.

– Читаешь?

– Читаю.

– Я тебе не помешала?

Удивление достигло предела, но он ответил:

– Нет.

Леди подошла к окну.

– Какой вечер!

– Да…

– Почему ты не гуляешь?

– Я только что гулял.

– Да, я видела тебя в саду. Ты разговаривал с Биджем.

Она замолчала. Брат чуть не спросил ее, как она себя чувствует, но тут она заговорила совсем уж нервно, чертя при этом узор на подоконнике.

– Что-то важное? – спросила она.

– В каком смысле?

– Он чего-то хочет?

– Кто?

– Бидж.

– Бидж?

– Да. Я все думаю, о чем вы говорили.

Тут злосчастный граф внезапно вспомнил, что дворецкий не только вручил ему записку. Он – да, да, конечно! – предупредил об уходе. Нет, до чего же надо дойти, чтобы этого не заметить… Еще вчера такая новость была бы истинной бедой. Основы мира, и те поколебались бы. А он почти не расслышал. «Так, так, – сказал он, – прекрасно» или что-то в этом роде.

Граф был потрясен. Почти всегда этот сверхдворецкий буквально держал замок, а теперь исчезает, словно снег по весне, точнее – словно снеговик шестнадцати стоунов[45] весом. Какой ужас! Нет, какой кошмар! Без Биджа он не выживет.

И лорд проговорил напряженным, скорбным голосом:

– Конни, ты знаешь, что случилось? Бидж подал в отставку.

– Быть не может!

– Может. Предупредил за месяц. Ничего не объяснил. Никаких причин, ну, ника…

Граф не закончил слова. Лицо его окаменело. Он понял. Дело в сестре. Опять она сыграла grand dame[46] и обидела Биджа.

Да, именно так, и не иначе. Вполне в ее духе. Сколько раз он видел, как она изображает истинную аристократку! Подожмет губы, поднимет брови, в общем, сделает мину дочери бесчисленных лордов. Какой дворецкий это выдержит?

– Конни, – воскликнул он, ловя в полете пенсне, – что ты ему сделала?

С уст ее сорвалось что-то вроде рыдания. Прекрасное лицо побелело, стать куда-то исчезла.

– Я его подстрелила, – прошептала леди.

– Что-что?

– Подстрелила…

– Подстрелила?

– Да.

– Под-стре-лила?

– Да, да, да! Из этой штуки.

Граф со свистом вздохнул. Книга плясала перед ним. Мало сказать, что он обмяк; он еще и обрадовался. Сколько раз за последние четверть часа он думал, что только чудо может его спасти от последствий греха – вот оно, просим! Кто-кто, а он знал бесстыдство женщин, но даже у Конни хватит стыда, чтобы больше его не мучить.

– Подстрелила? – спросил он для верности.

Тень былой надменности коснулась леди Констанс.

– Сколько можно повторять? Ты не попугай! Мне и так плохо. О Господи! О Господи!

– Зачем ты это сделала?

– Не знаю. Что-то на меня нашло. Ты ушел, а я подумала, что надо отнести ружье Биджу…

– Почему?

– Я… мне… показалось, что это безопасней. В общем, я пошла в буфетную. По дороге я вспоминала, какой была меткой…

– Меткой? – удивился брат. – Ты же в жизни не стреляла.

– Стреляла, Кларенс. Вот ты говорил, что Джулия подстрелила гувернантку. Это не Джулия, это я. Она заставила меня вызубрить все европейские реки, и…

– Я стрелял лучше, – сообщил граф.

– Не уверена. О, Кларенс, Кларенс!

– Тихо, – призвал ее брат к порядку. – Расскажи подробно про Биджа.

– В буфетной никого не было. Бидж сидел под лавровым кустом, в шезлонге.

– Далеко?

– Не знаю. Важно ли это? Ну, футах в шести[47].

– В шести футах? Ха!

– И я в него выстрелила. Очень большой соблазн, прямо наваждение какое-то. Я так и видела, как он подпрыгнет. В общем, подстрелила.

– Откуда ты знаешь? Скорее, промахнулась.

– Нет. Он вскочил. И увидел меня. Я сказала: «Бидж, прошу вас, возьмите это ружье». Он ответил: «Хорошо, миледи».

– А про выстрел?

– Ничего. Я надеялась, что он просто не понял, что случилось. Но ты говоришь, что он решил уйти, значит – понял. Кларенс! – Она стиснула руку, словно героиня драмы. – Если он уйдет, всё графство будет об этом говорить. Я не выдержу. Я сойду с ума. Уговори его, убеди! Предложи ему что угодно. Если он уйдет, я… Ш-ш-ш!

– Что значит «Ш-ш-ш»? – спросил граф, но заметил и сам, что дверь открылась.

– А, тетя Констанс! – сказала Джейн. – Вот вы где. Бакстер вас ищет.

– Бакстер? – рассеянно спросила леди.

– Да. Он спрашивал, где вы. Наверное, хочет вас видеть.

Сказав это, она метнула в лорда Эмсворта взгляд, означающий: «Помни!»

Дверь открылась снова, и вошел бывший секретарь. Недавно мы сравнили его с грозовой тучей. Возможно, читатель представил себе обычную тучу, каких много. Как бы то ни было, сейчас он на нее не походил. Вообразите небеса тропиков и беспощадные ливни. Вот такая туча направилась к леди Констанс, не обращая внимания на графа.

– Я пришел попрощаться, – сказал Бакстер.

Мало что могло бы отвлечь хозяйку от ранних воспоминаний, но эти слова отвлекли.

– Проститься? – удивилась она.

– Да. Проститься.

– Вы же не уезжаете?

– Уезжаю.

Тут Бакстер соизволил вспомнить о бывшем сюзерене.

– Я не готов, – пояснил он, – оставаться в доме, где служу мишенью лорду Эмсворту.

– Что!

– Да. Мишенью.

Наступило молчание. Джейн снова метнула взгляд, означавший: «Стой насмерть!», но, к своему удивлению, увидела, что он не нужен. Граф так и стоял. Лицо его было серьезно, пенсне не шелохнулось.

– Мистер Бакстер не в себе, – звучно произнес он. – Явное безумие. Я вам говорил? То-то и оно. Мишенью! Нет, это неслыханно! Что вы имеете в виду, голубчик?

Руперт Бакстер дернулся. Очки изрыгнули огонь.

– Вы стреляли в меня, лорд Эмсворт, – сказал он.

– Я? В вас?

– Вы смеете это отрицать перед мисс Джейн?

– Конечно.

– Разве вы говорили мне, дядя, что стреляли в мистера Бакстера? – осведомилась Джейн. – Вероятно, я не расслышала.

– Я не говорил.

– Так я и думала.

Руперт Бакстер воздел руки к небу.

– Вы говорили мне! – вскричал он. – Вы молили и просили это скрыть. Вы предложили мне место секретаря, и я согласился. Я хотел всё забыть. Но когда пятнадцать минут назад…

Лорд Эмсворт поднял брови, как и его племянница.

– Странно!.. – сказала она.

– Поразительно – согласился он.

Он снял пенсне и стал его протирать, говоря тем временем мягким, утешающим голосом. Но голос, при всей его мягкости, ухитрился быть и твердым.

– Голубчик, – начал граф, – есть только одно объяснение. Вам снова померещилось. Так сказать, послышалось. Я в жизни не говорил ни о каких выстрелах. С чего бы? А насчет места, это полный абсурд. Я ни за что на свете не пригласил бы вас. Не хочу ранить ваши чувства, но лучше умереть в канаве. Вот что, мой дорогой, садитесь вы на свой мотоцикл и продолжайте путешествие. Сами увидите, свежий воздух буквально творит чудеса. Дня через два-три…

Руперт Бакстер выскочил из комнаты.

– Куда же вы?! – вскричала леди Констанс и бросилась бы за ним, но брат не колебался.

– Конни!

– Да, Кларенс?

– Ты останешься здесь.

– Но, Кларенс!..

– Ты слышала? Здесь. Пусть бежит. Это не наше дело.

Леди заколебалась, но луч из пенсне сразил ее, словно пуля. Она рухнула в кресло и стала ломать руки.

– Да, кстати, – продолжал граф. – Как раз хотел тебе сказать. Я взял Аберкромби управляющим. Судя по отзывам, он прекрасный человек.

– Ангел во плоти, – пояснила Джейн.

– Слышишь? Ангел во плоти. Именно он нам и нужен.

– Так что мы скоро поженимся.

– Они поженятся. Прекрасная партия! А, Конни? Я говорю, прекрасная партия.

Леди молчала. Лорд повысил голос:

– ТЫ НЕ СОГЛАСНА?

Леди подскочила в кресле.

– Согласна, – сказала она. – Совершенно согласна.

– Очень хорошо, – признал лорд. – Пойду, поговорю с Биджем.

В буфетной, печально глядя во двор, Бидж пил портвейн. Вино это было для него тем, чем была книга Уиффла для покинутого хозяина. Он прибегал к этому средству, когда жизнь наносила удар, а такого удара она еще не наносила.

Бидж горевал, словно король, отрекающийся от трона. Но что поделаешь, жребий брошен, конец предрешен. Восемнадцать лет, восемнадцать счастливых лет, прослужил он в Бландингском замке, а теперь должен уйти и не возвращаться. Как тут не пить портвейн? Человек послабее глушил бы бренди.

Дверь распахнулась, появился лорд Эмсворт. Дворецкий встал. За все эти годы хозяин ни разу не был в буфетной.

Мало того, хозяин неузнаваемо изменился. Он не моргал, а сверкал глазами, он твердо шагал, словно грозный обвинитель, который вот-вот ударит по столу, расплескивая портвейн.

– Бидж, – пророкотал он, – что за ерррунда тут творррится?

– Простите, милорд?

– Вы прекрасно поняли. Отставка! Только подумать! Вы в себе?

Дворецкий громко вздохнул.

– Боюсь, это неизбежно, милорд.

– Почему? Не дурите, Бидж. Неизбежно! По-че-му? Посмотрите мне в лицо и отвечайте.

– Лучше уйти добровольно, милорд, чем ждать, пока тебя выгонят.

– Выгонят?

– Именно, милорд.

– Бидж, вы рехнулись.

– Нет, милорд. Разве мистер Бакстер с вами не говорил?

– Конечно, говорил! Чуть ли не весь день. При чем он тут?

Новый вздох, вероятно, исходил из плоских стоп дворецкого, поскольку всколыхнул все тело, особенно – живот под жилетом.

– По-видимому, мистер Бакстер не сообщил главного, милорд. Но это вопрос времени. Скоро он сообщит.

– Что сообщит?

– То, милорд, что в безотчетном порыве я в него выстрелил.

Пенсне свалилось. Без него лорд Эмсворт видел плохо и все же смотрел на Биджа непостижимым взглядом. Преобладало в нем удивление, но была и любовь. Взгляд словно бы говорил: «О, брат мой!»

– Из духового ружья, милорд, – продолжал дворецкий, – которое миледи оставила здесь. Получив его, я вышел и увидел мистера Бакстера. Он ходил вдоль кустарника. Я пытался преодолеть соблазн, но не смог. Такого со мной не случалось с самого детства. Словом, я…

– Подстрелили его?

– Да, милорд.

– А, вот о чем он говорил! Вот почему передумал! Далеко он был?

– В нескольких футах, милорд. Я отбежал за дерево, но он так быстро повернулся, что я понял: выбора нет. Надо уходить, пока не выгнали.

– А я думал, вы уходите из-за Конни. Она же вас подстрелила.

– Нет, не подстрелила. Ружье почему-то выстрелило, но пуля прошла мимо.

Граф громко фыркнул.

– А еще говорит, она меткая! Не может попасть с шести футов в неподвижную цель. Вот что, Бидж, хватит этой чуши. Я без вас не выживу. Сколько вы тут служите?

– Восемнадцать лет, милорд.

– Восемнадцать лет! И уйти после этого? Нет, такой чуши…

– Боюсь, милорд, когда миледи узнает…

– Она не узнает. Бакстер уехал.

– Уехал, милорд?

– Вот именно.

– Но я так понял, милорд…

– Мало ли, что вы поняли! Уехал. Значит, с нескольких футов?

– Милорд!

– Вы же сами сказали.

– Да, милорд.

– Та-ак, – промолвил лорд Эмсворт.

Рассеянно взяв ружье, он отрешенно зарядил его, радуясь и гордясь. Конни промазала с шести футов, стреляя в неподвижную крупную цель. Бидж не промазал, как и Джордж, но на ничтожном расстоянии. Только он, Кларенс, граф Эмсвортский, поистине меток.

И тут какой-то голос прошептал: «Случайная удача». Неужели он ошибся? Неужели, думал лорд, девять раз из десяти он бы промазал?

Раздумья эти нарушил странный звук. Граф выглянул в окно. Бакстер заводил мотоцикл.

– Это мистер Бакстер, милорд, – пояснил дворецкий.

– Я вижу. Как вы сказали? На каком расстоянии он был?

– Ярдах в двадцати, милорд[48].

– Теперь смотрите!

Грохотание мотора прервал пронзительный крик. Руперт Бакстер подпрыгнул на шесть дюймов[49], держась за ногу.

– Так, – сказал лорд Эмсворт.

Бакстер отнял руку от ноги. Он был умен и понимал, что в Бландингском замке задерживаться опасно. Из этого ада можно только бежать. Грохот достиг вершин, немного спал и затих совсем. Бывший секретарь исчез на просторах Англии.

Лорд Эмсворт смотрел в окно, не в силах оторвать взора от места своей славы. Бидж почтительно глядел ему в спину. Потом, словно совершая обряд, соответствующий торжественности момента, он взял свой бокал и поднял его.

В буфетной царил мир. Сладостный воздух лета струился в открытое окно. Так и казалось, что природа протрубила отбой.

Бландингский замок снова стал раем.

ПОГРЕБЕННОЕ СОКРОВИЩЕ

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2012.

В зале «Отдыха удильщика» беседа перешла на ситуацию в Германии, и все сошлись во мнении, что Гитлер находится на перепутье и скоро будет вынужден решиться на какой-нибудь определенный шаг. Нынешняя его политика, объявил Виски С Содовой, – это не более чем переливание из пустого в порожнее.

– Ему придется либо отрастить их, либо сбрить, – сказал Виски С Содовой. – Не может же он и дальше сидеть верхом на заборе. Либо у человека есть усы, либо их у него нет. Среднего не дано.

Задумчивую паузу, наступившую вслед за этим приговором, прервал Светлый Эль.

– Кстати, об усах, – сказал он. – Теперь они все куда-то подевались, во всяком случае такие, какие заслуживают названия «усы». Что с ними произошло?

– Я сам часто задаю себе такой вопрос, – отозвался Джин С Итальянским Вермутом. – Где, спрашиваю я себя, те великолепные висячие усы нашего детства? В семейном альбоме у меня дома есть фотография дедушки в молодости, и на ней он – пара глаз, выглядывающих из колючей живой изгороди.

– У них были особые чашки, – ностальгически заметил Светлый Эль, – чтобы не мочить свою растительность в кофе. Что ж, дни эти навсегда ушли в прошлое.

Мистер Муллинер покачал головой.

– Не совсем, – сказал он, помешивая свое горячее виски с лимоном. – Признаю, что они встречаются реже, чем раньше, но в глухих сельских уголках эти своеобразные заросли оберегают свою пышность. Сохранению их отчасти содействует скука, а отчасти здоровый, чистый спортивный дух, который сделал нас, англичан, тем, что мы есть.

Светлый Эль сказал, что он не совсем понял.

– Я говорю вот о чем, – сказал мистер Муллинер. – Людям, круглый год заточенным в сельских местностях, жизнь не предлагает ничего увлекательного, и за неимением лучшего они наперегонки отращивают усы.

– Что-то вроде состязания?

– Именно. Один землевладелец пытается превзойти соседа пышностью усов, а воспламенившийся сосед принимает ответные меры. Подобные состязания часто сопряжены с бурей чувств и сопровождаются пари между сторонними наблюдателями. Во всяком случае, так уверяет меня мой племянник Брансипет, художник. А кому и знать, как не ему? Ведь нынешним своим благосостоянием он обязан им, и только им.

– Он отрастил усы?

– Нет. Он просто был втянут в смерч борьбы за первенство между лордом Бромборо – Рамплинг-Холл, Нижний Рамплинг, Норфолк, и сэром Престоном Поттером, баронетом, – Вейпли-Тауэрс в том же графстве. Самые марочные усы в наши дни наблюдаются в Норфолке и Суффолке. Полагаю, их росту содействует влажный и соленый морской воздух. Либо он, либо еще какое-то не менее стимулирующее средство воздействовало на усы лорда Бромборо и сэра Престона Поттера, ибо в тот момент в Англии скорее всего нигде не нашлось бы ничего равного «Радости» первого и «Любви в безделии» второго.

Так окрестила эти две пары усов (продолжал мистер Муллинер) дочь лорда Бромборо Мюриэль. Поэтичная девушка с богатой фантазией, склонная к чтению старинных саг и романов, она приспособила к современным условиям привычку древних героев одаривать именами свои любимые мечи. У короля Артура, как вы помните, был его Экскалибур, у Карла Великого – Фламберж, у Дулина Майенского – знаменитый «Чудесный», и Мюриэль не видела причины, почему этот славный обычай должен исчезнуть. Такая милая фантазия, думала она, и я подумал, какая милая фантазия, когда мой племянник Брансипет рассказал мне про нее, а он подумал, какая милая фантазия, когда ему рассказала про нее Мюриэль.

Ибо Мюриэль и Брансипет познакомились за некоторое время до событий, с которых начинается мой рассказ. Девушка, в отличие от ее отца, никогда не покидавшего фамильные владения, часто наведывалась в Лондон, где в одно из этих посещений ей и представили моего племянника.

Для Брансипета это была любовь с первого взгляда, и вскоре Мюриэль призналась, что его страсть не осталась безответной. Она почувствовала расположение к нему с той минуты, когда заметила, как гармонируют их движения в танцах, а когда некоторое время спустя он предложил написать ее портрет бесплатно, она ответила ему взглядом, в котором нельзя было ошибиться. И уже на середине первого сеанса он сжал ее в объятиях, и она прильнула к его жилету с тихим нежным побулькиванием. Они поняли: две родственные души обрели друг друга!

Вот какими были отношения молодой пары, когда в одно прекрасное утро зазвонил телефон Брансипета и, сняв трубку, он услышал голос любимой.

– Эй, петушина! – сказала она.

– Привет, рептилия, – отозвался Брансипет. – Откуда ты звонишь?

– Из Рамплинга. Слушай, у меня есть для тебя работка.

– Какая работка?

– Заказ. Папаша хочет, чтобы с него написали портрет.

– Да?

– Да. Его адский замысел состоит в том, чтобы презентовать его местному «Мужскому клубу». Уж не знаю, почему у него на них зуб. Какой удар для бедняг, когда они узнают об этом!

– А что? Престарелый родитель смахивает на химеру?

– В самую точку! Сплошные усы и брови. И первые – это вообще нечто.

– Цветут и пахнут?

– Милый мой! Смердят. Так ты готов? Я сказала папаше, что ты многообещающий.

– Так и есть, – ответил Брансипет. – Обещаю приехать сегодня же.

Он сдержал слово. Успел на поезд три пятнадцать с Ливерпуль-стрит, в семь двадцать сошел на маленькой станции Нижний Рамплинг и прибыл в Рамплинг-Холл как раз вовремя, чтобы переодеться к обеду.

Всегда молниеносный переодеватель, на этот раз Брансипет превзошел себя, так как ему не терпелось поскорее увидеть Мюриэль после их долгой разлуки. Однако, примчавшись в гостиную, на ходу завязывая галстук, он обнаружил, что поспешность привела его туда слишком рано. В момент его появления комнату украшал собой только корпулентный мужчина, которого по характерным признакам он принял за своего гостеприимного хозяина. Если не считать нескольких ушей на периферии и кончика носа, типчик этот состоял из сплошных усов. И, как поставил меня в известность Брансипет, он лишь в эту секунду полностью постиг смысл первой строки, открывающей поэму Лонгфелло «Эванджелина»: «Вот первобытный лес».

Он благовоспитанно представился:

– Как поживаете, лорд Бромборо? Моя фамилия Муллинер.

Но тот, как показалось Брансипету, посмотрел на него – сквозь колючие заросли – с заметным неудовольствием.

– Лорд Бромборо? – рявкнул он. – Кого вы имеете в виду?

Брансипет сказал, что он имеет в виду лорда Бромборо.

– Я не лорд Бромборо, – сообщил дородный.

Брансипет растерялся.

– Да неужели? – сказал он. – Сожалею.

– А я рад, – сказал дородный. – С чего вы вообразили, будто я – старик Бромборо? Глупость какая!

– Мне сказали, что у него великолепные усы.

– Кто вам это сказал?

– Его дочь.

Дородный презрительно фыркнул:

– Нельзя же полагаться на то, что говорит чья-то дочь! Она, естественно, предубеждена, не беспристрастна, ослеплена дочерней любовью и все такое прочее. Если бы мне требовалось чье-то заключение об усах, я бы не стал обращаться к дочери. Я бы обратился к тому, кто разбирается в усах. Мистер Уолкиншо, сказал бы я, или как там его еще… Усы Бромборо великолепны? Как бы не так. Фа! Усы у Бромборо имеются – в некотором смысле. Его лицо нельзя назвать бритым, не спорю… но великолепные? Ха. Нелепо. Смешно. Возмутительно. В жизни не слышал подобной чепухи.

Он уязвленно отвернулся. Его спина дышала такой обидой, таким страданием, что Брансипет не нашел в себе жестокости продолжить разговор. Пробормотав что-то о забытом носовом платке, он бочком выбрался из гостиной, но остался стоять у лестницы. Вскоре вниз по ступенькам спорхнула Мюриэль.

При виде его она словно бы вся просияла.

– Приветик, Брансипет, старая развалина, – сказала она с неизъяснимой нежностью. – Притащился, значит? А почему ты припарковался у лестницы? Почему ты не в гостиной?

Брансипет стрельнул глазами на затворенную дверь и понизил голос:

– Там какой-то волосатик дуется. Я подумал, что это твой папаша, и поздоровался с ним, как с таковым, а он вдруг донельзя оскорбился. Его как будто задели мои слова, что я слышал, какие у твоего отца великолепные усы.

Прелестная девушка рассмеялась:

– Ого-го-го! Это ты вляпался. Старик Поттер до безумия завидует папашиным усам. Сэр Престон Поттер из Вейпли-Тауэрс, один из наиболее известных здешних баронетов. Он гостит тут с сыном… – Она прервала фразу и обратилась к дворецкому, серебристовласому благожелательному старцу, который как раз поднялся по лестнице: – Привет, Фиппс, вы приплелись доложить о чае и креветках? Немножко рановато. По-моему, папаша и мистер Поттер еще не спустились… А, вот и папаша, – перебила она себя, когда к ним приблизился ослепительно обусаченный человек средних лет. – Папаша, это мистер Муллинер.

Пожимая руку своему гостеприимному хозяину, Брансипет пронзил его взыскующим взглядом, и у него чуть-чуть упало сердце. Он увидел, что задача воссоздать черты этого человека на холсте будет не из легких. Недавние поношения со стороны сэра Поттера не имели под собой ни малейшей почвы. Усы лорда Бромборо были великолепнейшими, не менее пышными, чем те, которые не позволяли публике рассмотреть получше самого баронета. Брансипету пришло в голову, что тут больше пригодился бы пейзажист, а не портретист.

Однако вышедший из гостиной сэр Поттер твердо стоял на своем. Он посмотрел на своего соперника с язвительной усмешкой:

– Начали подстригать свои усы, Бромборо?

– Разумеется, я и не думал подстригать свои усы, – сурово ответил лорд Бромборо. Только слепой не увидел бы, что между этими двумя существует непримиримая вражда. – Какого дьявола я стал бы подстригать усы? С чего вы взяли, что я подстригал свои усы?

– Мне показалось, что их поубавилось, – сказал сэр Поттер. – На мой взгляд, они стали совсем маленькими. Возможно, до них добралась моль.

Лорд Бромборо содрогнулся от этого вульгарного оскорбления, но аристократическое воспитание не позволило ему дать сокрушительный ответ, который уже рвался с его губ. Ведь он – хозяин дома! Страшным усилием воли сдержав свой порыв, он перевел разговор на ранние сорта турнепса, и, пока он вещал о них с большим воодушевлением, по лестнице сбежал молодой человек с волосами цвета сливочного масла.

– Встряхнись, Эдвин, – нетерпеливо сказала Мюриэль. – Почему ты заставляешь нас всех ждать?

– Ах, извините! – сказал молодой человек.

– Да, извиниться тебе не мешает. Ну, раз уж ты здесь, я хочу познакомить тебя с мистером Муллинером. Он приехал написать папашин портрет. Мистер Муллинер… мистер Эдвин Поттер, мой жених.

– Кушать подано, – доложил Фиппс, дворецкий.

Воспоследовавший обед мой племянник Брансипет провел будто в трансе. Он апатично ковырял подаваемые ему кушанья и так мало участвовал в застольной беседе, что сторонний наблюдатель мог бы принять его за глухонемого на строгой диете. И у нас нет морального права осуждать его за это – он ведь получил тяжелейший удар. Ничто не способно так потрясти пылкого влюбленного и лишить его самообладания, как внезапное заявление из уст любимой, что она помолвлена с кем-то еще, и слова Мюриэль вызвали у него такое ощущение, будто армейский мул увесисто лягнул его в живот. К острейшим душевным мукам добавилось и глубочайшее недоумение.

Ведь этот Эдвин Поттер совсем не был вторым Кларком Гейблом или еще кем-то вторым. Как пристально ни изучал его Брансипет, ему не удалось обнаружить в нем ни единого из тех качеств, которые покоряют девичьи сердца. Заурядное, не омраченное мыслью лицо, изуродованное моноклем, а сам – явно чистейшей воды непроходимый болван. Брансипет ничего не понимал. Он принял решение при первом удобном случае отвести Мюриэль в сторонку и учинить допрос.

Случай представился только на следующий день перед вторым завтраком. Утро Брансипет посвятил предварительным наброскам ее отца. Завершив эти труды, он вышел в сад и увидел, что Мюриэль покачивается в гамаке, подвешенном между двумя деревьями у края обширной лужайки.

Быстрыми нервическими шагами он направился прямо к ней. Он ощущал себя истомленным и сердитым. Первое впечатление, произведенное на него лордом Бромборо, его не обмануло. Работа над портретом, убедился он, окажется, как он и предполагал, суровым испытанием его мужества и силы. Изучая лицо лорда Бромборо, художник почти не находил за что уцепиться. Казалось, его пригласили писать портрет человека, который по каким-то своим соображениям прячется за стогом сена.

Все эти чувства придали едкость голосу Брансипета. И предварительное «эй!» он произнес на повышенных тонах.

Мюриэль приподнялась и села.

– А, приветик! – сказала она.

– А, приветик тебе, да еще с довеском! – отпарировал Брансипет. – И довольно с меня «а, приветиков!». Я требую объяснения.

– И чего же ты недопонимаешь?

– Вашей помолвки!

– А, этого?

– Да, этого. Приятный сюрпризик, чтобы оглоушить человека, не правда ли? Теплее способа сказать: «Добро пожаловать в Рамплинг-Холл» и не придумаешь. – Брансипет подавился. – Приезжаю сюда, думаю, что вы меня любите…

– И люблю.

– Что-о?

– Безумно. Беззаветно.

– Так какого черта я узнаю, что ты помолвлена с этим прыщом Поттером?

Мюриэль вздохнула:

– Старая-старая история.

– Какая старая-старая история?

– Да эта. Все очень просто, если ты попробуешь понять. Не думаю, чтобы какая-нибудь девушка обожала кого-нибудь жарче, чем я обожаю тебя, Брансипет, но папаша на полной мели… Ты же знаешь, каково теперь быть землевладельцем. Между нами говоря, раз уж мы коснулись этой темы, я бы на твоем месте поставила вопрос об авансе за этот портрет…

Брансипет понял все.

– А этот Поттер гнусно богат?

– Купается в золоте. Сэр Престон – это же «Поттеровские Пиршественные Приправы».

Наступило молчание.

– Хм, – сказал Брансипет.

– Вот именно, хм. Теперь ты понял. Ах, Брансипет, – произнесла она дрожащим голосом, – почему у тебя нет денег? Будь у тебя хотя бы жалкие крохи – не больше, чем необходимо для квартирки в Мейфэр и летнего домика где-нибудь за городом, да парочки приличных машин, ну, и виллы на юге Франции, и ручейка с форелью, я бы всем рискнула во имя любви. Но при таком положении вещей…

Вновь наступило молчание.

– Знаешь что! – сказала Мюриэль. – Тебе просто надо придумать какое-нибудь симпатичное животное для кино. Вот где деньги! Посмотри на Уолта Диснея.

Брансипет даже вздрогнул. Казалось, она прочла его мысли. Как все молодые художники в наши дни, он давно лелеял честолюбивую мечту сотворить совсем новую ту или иную забавную тварь для кино. Он пламенно жаждал, как пламенно жаждал бы и Веласкес, живи он в наши дни, придумать еще одного Микки-Мауса, а затем бросить работу, опочить на лаврах и созерцать, как деньги льются водопадом…

– Это не так легко, – сказал он скорбно.

– А ты пробовал?

– Конечно, пробовал. Год за годом я следовал за блуждающим огоньком надежды. Мне казалось, что я добился своего с Курочкой Кэрри и Бандикутом Бенди, но никто даже не взглянул на них. Теперь я понимаю, что в них не было жизни, вдохновения. Я ведь из тех, кто нуждается в прямом вдохновении.

– Неужели папаша не навел тебя на мысль?

Брансипет покачал головой:

– Нет. Я изучил твоего отца, выискивая хотя бы намек…

– Морж Морис?

– Нет. Лорд Бромборо действительно похож на моржа, но, к несчастью, не на смешного моржа. Его усы скорее величественны, чем забавны. У смотрящего они вызывают робкое благоговение, которое испытываешь, созерцая пирамиды. Ощущаешь стоящий за ними колоссальный труд. Думаю, понадобилась целая жизнь, чтобы сотворить такой каскад.

– Вовсе нет. Несколько лет назад у папаши усов вообще не было. Он приступил к культивированию их, только когда сэр Престон начал отращивать свои и демонстрировать их в присутствии отца на заседаниях окружного совета. Но почему, – страстно вопросила девушка, – мы тратим время на разговоры об усах? Поцелуй меня, Брансипет. Нам как раз хватит времени до второго завтрака.

Брансипет выполнил ее требование, и инцидент был исчерпан.

Я не намерен (возобновил свой рассказ мистер Муллинер, который прервал его на этом месте, чтобы попросить мисс Постлетуэйт, нашу компетентную буфетчицу, подать ему еще стаканчик горячего виски с лимоном) долго останавливаться на душевной агонии, которую пришлось пережить моему племяннику Брансипету в дни, последовавшие за этим мучительным разговором. Зрелище артистичной души художника, растянутой на дыбе, всегда очень неприятно. Достаточно сказать, что каждый проходивший день оставлял после себя еще более глубокое отчаяние.

Он тоскливо размышлял о своей разбитой любви и пытался писать портрет лорда Бромборо, а его нервы терзала нескончаемая пикировка между лордом Бромборо и сэром Престоном Поттером, не говоря уж о созерцании Эдвина Поттера, который с блеянием бродил вокруг Мюриэль, и тщетных стараниях придумать смешное животное для кино. Так можно ли удивляться, что его здоровый цвет лица начал переходить в землистую бледность и что в его глазах появился затравленный взгляд. Еще до конца недели при виде Брансипета сердце всякого добросердечного человека преисполнилось бы жалости.

Фиппс, дворецкий, был добросердечным человеком, причем с детских лет. При виде Брансипета его сердце преисполнилось жалости, и он жаждал как-нибудь облегчить страдания молодого человека. И вот какой способ представился ему наилучшим: отнести в спальню юноши бутылку шампанского. Да, конечно, оно могло оказаться лишь паллиативом, а не залогом исцеления, но Фиппс был убежден, что напиток этот пусть временно, но вернет розы на щеки Брансипета. На пятый вечер пребывания моего племянника в доме лорда Бромборо дворецкий отнес бутылку шампанского в спальню Брансипета и увидел, что он лежит на кровати в полосатой пижаме и муаровом халате, уставившись в потолок.

День, который теперь угасал, был особенно тяжким для молодого художника. Погода стояла необычно жаркая, и, изнывая в сени усов лорда Бромборо, он преисполнился мрачной мятежности. К концу дневного сеанса он обнаружил, что люто их ненавидит. О, если бы у него хватило храбрости взять топор и уподобиться пионеру, расчищающему поляну в девственных дебрях! Когда вошел Фиппс, Брансипет отчаянно сжимал кулаки и кусал нижнюю губу.

– Я принес вам немного шампанского, сэр, – сказал Фиппс с серебровласой добротой. – Я подумал, что вам не помешает выпить чего-нибудь подкрепляющего.

Брансипет был тронут, и свирепое выражение его глаз смягчилось.

– Ужасно мило с вашей стороны, – сказал он. – Вы совершенно правы. Капелька-другая из дубовой бочки мне не помешает. Я чувствую себя немного переутомленным. Погода, наверное.

С ласковой улыбкой дворецкий следил, как молодой человек стремительно заложил за воротник пару бокалов.

– Нет, сэр, не думаю, что причина в погоде. Со мной вы можете быть совершенно откровенны, сэр. Я все понимаю. Наверное, писать его милость занятие крайне утомительное. Уже несколько художников были вынуждены отказаться от заказа. Одного молодого человека прошлой весной пришлось отправить в больницу. В течение нескольких дней он вел себя странно, был мрачен, а потом как-то ночью мы обнаружили его у западной стены на приставной лестнице в обнаженном виде – он рвал и рвал плющ. Не выдержал усов его милости.

Брансипет застонал и снова наполнил свой бокал. Он прекрасно знал, что испытывал его собрат по кисти.

– Ирония заключается в том, – продолжал дворецкий, – что положение ни на йоту не улучшится, если усы исчезнут. Я тут в услужении уже много лет и могу вас заверить, что смотреть на бритое лицо его милости было ничуть не легче. Вы мне поверите, когда я скажу, что почувствовал облегчение, когда его милость начал отращивать усы.

– Но почему? Что с ним такое?

– Лицо у него, сэр, как у рыбы.

– У рыбы?

– Да, сэр.

Что-то поразило Брансипета, будто удар электрического тока, и он затрепетал всеми своими фибрами.

– Смешной рыбы? – спросил он прерывающимся голосом.

– Да, сэр. Очень забавной.

Брансипет весь бурлил, точно молоко, кипящее в кастрюльке. Странная, безумная мысль пришла ему в голову. Забавная рыба…

На экране еще не было ни единой забавной рыбы. Забавные мыши, забавные кошки, забавные собаки… а вот забавных рыб не было. Он уставился перед собой загоревшимися глазами.

– Да, сэр. Когда его милость начал отращивать усы, у меня на душе полегчало. Перемена, казалось мне, могла быть только к лучшему. И первое время так и было. Но теперь… вы сами видите, сэр… Я частенько ловлю себя на том, что хотел бы возвращения милых старых дней. Мы ведь, сэр, никогда не ценим того, что имеем, не так ли?

– Вы были бы рады попрощаться с усами лорда Бромборо?

– Да, сэр. Весьма и весьма.

– Чудненько, – сказал Брансипет. – В таком случае я их сбрею.

В частной жизни дворецкие дают отдых той торжественной невозмутимости, которую вынуждены соблюдать при исполнении обязанностей, как того требуют правила их профсоюза. Оглоушьте дворецкого какой-нибудь сенсацией, когда он задержится поболтать с вами в спальне, и он подпрыгнет и выпучит глаза, как самый обычный человек. Именно это и проделал сейчас Фиппс.

– Сбреете, сэр? – ахнул он, дрожа, как желе.

– Сбрею, – сказал Брансипет, выливая в бокал последнее шампанское.

– Сбреете усы его милости?

– В эту же ночь. Ни единого волоска не оставлю.

– Но, сэр…

– Так что же?

– Я подумал вот что, сэр: как?

Брансипет нетерпеливо прищелкнул языком:

– Без всякого труда. Полагаю, он что-нибудь принимает на ночь? Виски или еще что-то?

– Я всегда приношу его милости в курительную стакан теплого молока.

– Уже отнесли?

– Нет еще, сэр. Я думал сделать это, когда расстанусь с вами.

– А в этом доме имеется что-нибудь, обеспечивающее крепкий сон?

– Да, сэр. В жаркую погоду его милости плохо спится, и обычно он принимает в молоке таблетку «Сладко-сон».

– В таком случае, Фиппс, если вы друг, каким я вас считаю, то нынче вы растворите в его молоке не одну таблетку, а четыре. Внакладе вы не останетесь. Если лицо лорда Бромборо в натуральном виде такое, каким вы его описали, то, гарантирую, очень скоро я буду шастать туда-сюда, чтобы уклониться от сверхналога. Вы твердо уверены в своих фактах? Если я проведу расчистку этих дебрей, в конце концов я доберусь до лица, как у рыбы?

– Да, сэр.

– Рыбы достаточно комичного облика?

– О да, сэр. Пока оно не допекло меня, я благодаря ему частенько смеялся от души.

– Только это мне и надо знать. Вот так. Ну, Фиппс, могу я рассчитывать на ваше сотрудничество? Хотел бы прибавить, прежде чем вы ответите, что от этого зависит счастье всей моей жизни. Приложите руку, и я смогу жениться на девушке, которую обожаю. Откажетесь внести свою лепту, и я скоротаю остаток жизни угрюмым озлобленным холостяком.

Дворецкий был как будто очень растроган. Всегда добрый и серебровласый, он выглядел еще добрее и серебровласее, чем когда-либо.

– Значит, дело так обстоит, сэр?

– Именно так.

– Что же, сэр, мне бы не хотелось встать между молодым джентльменом и счастьем всей его жизни. Я ведь знаю, что такое любовь.

– Знаете?

– О да, сэр. Не хочу хвастать, но было времечко, когда девушки называли меня Джордж Неотразимый.

– Так, значит?..

– Я исполню ваше пожелание, сэр.

– Я знал это, Фиппс, – с глубоким чувством сказал Брансипет. – Я знал, что могу положиться на вас. Вам остается только указать мне, где расположена спальня лорда Бромборо. – Он умолк, пораженный тревожной мыслью. – Но что, если он запрет дверь?

– Не беспокойтесь, сэр, – разуверил его Фиппс. – В жаркие августовские ночи его милость не затворяется у себя в спальне. Он почиет в гамаке, подвешенном между двумя деревьями у края большой лужайки.

– Мне известен этот гамак, – сказал Брансипет с нежностью. – Значит, все в порядке. В полном ажуре. Фиппс, – продолжал Брансипет, крепко пожимая ему руку, – не знаю, как выразить мою благодарность. Если все сложится, как я предвижу, если лицо лорда Бромборо вдохновит меня, как я рассчитываю, и я сорву куш, вы, повторяю, разделите мое богатство. В надлежащее время к вам в буфетную заглянет слон, груженный золотом, а с ним и верблюды, обремененные драгоценными камнями и редкими благовониями. А также обезьянами, слоновой костью и павлинами. И… вы упомянули, что ваше имя Джордж?

– Да, сэр.

– В таком случае мой первенец будет крещен Джорджем. А если он окажется женского пола, то Джорджиной.

– Премного благодарен, сэр.

– Не на чем, – сказал Брансипет. – Буду очень рад.

Наутро, когда Брансипет пробудился, ему показалось, что он видел странный и чудесный сон. Такой яркий, такой волшебный – будто он тихонько выбрался из дома в полосатой пижаме и муаровом халате с парой ножниц, склонился над гамаком, содержавшим лорда Бромборо, и отчикал великие усы «Радость» под самый корень. И он как раз испустил ностальгический вздох, жалея, что это не свершилось на самом деле, как вдруг понял, что на самом деле все так и было. В его памяти воскресли крадущийся спуск по лестнице, осторожное пересечение лужайки, щелк-щелк-щелк ножниц в такт храпу сильного мужчины в безмолвии ночи. Нет, это был не сон! Сбылось. Верхняя губа его гостеприимного хозяина преобразилась в голый пустырь.

Не в привычках Брансипета было стремительно вскакивать с кровати навстречу занимающемуся дню, но на этот раз он поступил именно так. Его сжигало желание поскорее узреть дело рук своих, впервые увидеть лицо лорда Бромборо таким, каким его создала природа. Не прошло и десяти минут, как он завершил свой туалет и спустился в малую столовую, где был сервирован завтрак. Он знал, что хозяин дома встает рано и что даже понесенная им великая утрата не помешает ему добраться до кофе и копченой селедки, едва их запах защекочет ему ноздри.

Однако в малой столовой был только Фиппс. Он зажигал спиртовые горелки под блюдами с кушаньями на серванте. Брансипет радостно с ним поздоровался:

– Доброе утро, Фиппс. Тра-та-та и тру-ля-ля, а также трам-там-там.

Дворецкий, казалось, нервничал, словно Макбет, берущий интервью у леди Макбет после ее очередного посещения комнаты для гостей.

– Доброе утро, сэр. Э… могу я спросить, сэр…

– Всеконечно, – сказал Брансипет. – Операция завершилась полным успехом. Все прошло по плану.

– Я в восторге это слышать, сэр.

– Ни сучка и ни задоринки с начала и до конца. Скажите, Фиппс, – спросил Брансипет, ликующе накладывая себе на тарелку кусок яичницы с грудинкой и садясь за стол, – как, собственно, выглядел лорд Бромборо до того, как отрастил усы?

Дворецкий поразмыслил:

– Не знаю, сэр, видели ли вы Осетра Оскара?

– А?

– В кино, сэр. Я недавно посетил кинематограф в Норридже – в мой свободный вечер на прошлой неделе, – и, – сказал Фиппс, весело посмеиваясь своим воспоминаниям, – там перед художественной картиной показывали презанимательный рисованный фильм «Приключения Осетра Оскара». Уж и не знаю, как мне удавалось сохранять серьезный вид. Этот осетр был как две капли воды похож на его милость в добрые старые дни.

Он покинул столовую, а Брансипет ошарашенно смотрел ему вслед. Вокруг него рушились воздушные замки. Слава, богатство и супружеское блаженство оставались для него все также недостижимы. Все его труды пропали напрасно. Если на серебряном экране уже резвилась смешная рыбка, создавать вторую было бы напрасной тратой времени. Он зажал голову в ладонях и застонал над своей яичницей. И тут дверь отворилась.

– Ха! – произнес голос лорда Бромборо. – Доброе утро, доброе утро!

Брансипет обернулся так резко, что кусочек грудинки слетел у него с вилки, будто пущенный из рогатки. Хотя внешность гостеприимного хозяина уже никак не могла повлиять на его профессиональное будущее, ему не терпелось увидеть, как тот выглядит теперь. И, обернувшись, он окаменел. Перед ним действительно стоял лорд Бромборо, но все его усы были целы до последнего волоска. Они развевались перед ним, как знамя, во всей своей первозданной пышности.

– Гм-гм? – сказал лорд Бромборо, одобрительно нюхая воздух. – Рыбка с рисом под красным соусом? Превосходно, превосходно!

Он целенаправленно шагнул к серванту. Тут дверь вновь отворилась, и вошел Эдвин Поттер, выглядя болванистее прежнего.

Однако Эдвин Поттер выглядел не просто болваном, но встревоженным болваном.

– Послушайте, – сказал он, – мой отец куда-то делся.

– Может быть, разделся? – спросил лорд Бромборо, любивший пошутить за завтраком.

– Не могу его найти, – продолжал Эдвин Поттер. – Пошел поговорить с ним кое о чем, а в его комнате никого, и постель постелена со вчерашнего дня.

Лорд Бромборо накладывал на тарелку рыбу с рисом под красным соусом.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Ему вчера вечером захотелось испробовать мой гамак, ну и, конечно, я ему позволил. Если он спал так крепко, как я, значит, спал отлично. Меня сморила дремота, едва я допил свое молоко, и утром я проснулся в кресле в курительной. А, моя дорогая! – продолжал он, когда вошла Мюриэль. – Обязательно попробуй рыбу. Пахнет она восхитительно. Я только что сообщил нашему юному другу, что его отец провел ночь в моем гамаке.

На лице Мюриэль было написано недоумение.

– Ты хочешь сказать, он спал в саду?

– Конечно, в саду. Ты же знаешь, где висит мой гамак. Я видел, как ты в нем качалась.

– Значит, в саду бродит коза.

– Коза? – сказал лорд Бромборо, который уже сидел за столом и забрасывал в себя рыбу с рисом под красным соусом, точно кочегар уголь в топку. – То есть как так – коза? В саду нет козы. С какой стати в саду будет коза?

– А с той, что усы сэра Престона съедены.

– Что-о?

– Именно. Я встретилась с ним в коридоре. Зарослей как не бывало. Да сам погляди. Вот он.

Брансипету было показалось, что на пороге стоит какой-то неизвестный. И только когда тот скрестил руки на груди и заговорил знакомым скрежещущим голосом, он узнал сэра Престона Поттера, баронета из Вейпли-Тауэрс.

– Значит, так! – сказал сэр Престон, направляя на лорда Бромборо огненный взгляд, исполненный губительного животного магнетизма.

Лорд Бромборо доел рыбу с рисом под красным соусом и поднял голову.

– А, Поттер! – сказал он. – Сбрили усы, а? Очень разумно. Они бы все равно остались жидкими. И без них вы будете себя чувствовать куда лучше.

Из глаз сэра Престона Поттера вырвалось пламя. Он был явно потрясен до мозга костей.

– Бромборо, – прорычал он, – мне не о чем с вами говорить, и я скажу вам всего пять слов. Во-первых, вы самый низкий, самый гнусный дьявол, когда-либо осквернявший незапятнанные страницы Дебретта. Во-вторых, предпринятая вами коварная стрижка моих усов разоблачает вас как последнего труса, который знал, что его поражение неминуемо и одержать победу он может лишь подобным способом. В-третьих, я намерен немедленно обратиться к моему адвокату с целью вчинения иска. В-четвертых, прощайте навек, а в-пятых…

– Скушайте яичко, – сказал лорд Бромборо.

– Я не стану кушать яичка. Яйцом всмятку такие дела не улаживаются. И пятое, что я хочу сказать…

– Но, мой дорогой, вы, кажется, намекаете, что я имел какое-то отношение к случившемуся. Я одобряю случившееся, да, одобряю от всего сердца. Теперь в Норфолке жизнь станет приятнее и лучше. Но я тут ни при чем. Я всю ночь крепко спал в курительной.

– И пятое, что я хочу сказать…

– В кресле. Если вы сомневаетесь, могу показать вам кресло.

– И пятое, что я хочу сказать: помолвки моего сына с вашей дочерью больше не существует.

– Как и ваших усов, ха-ха! – сказал лорд Бромборо, обладатель многих превосходных качеств, но не тактичности.

– Да, но, папа! – вскричал Эдвин. – Я хочу сказать, черт возьми!

– А я хочу сказать, – загремел сэр Престон, – что твоей помолвки больше не существует. Вы усвоили пять моих пунктов, Бромборо?

– Мне кажется, да, – сказал лорд Бромборо, загибая пальцы. – Я гнусный дьявол, я жалкий трус, вы собираетесь вчинить мне иск, вы прощаетесь со мной навеки, и моя дочь больше с вашим сыном не помолвлена. Да, итого пять.

– Добавьте шестой! Я позабочусь, чтобы вас исключили из всех ваших клубов.

– А я не состою ни в едином.

– О? – сказал сэр Престон, слегка растерявшись. – Ну, если когда-нибудь вы вздумаете произнести речь в палате лордов, поберегитесь. Я буду на галерее и освищу вас.

Он повернулся и решительным шагом покинул столовую в сопровождении Эдвина, который что-то протестующе блеял. Лорд Бромборо достал из портсигара сигарету.

– Старый осел! – сказал он. – Полагаю, усы ему отстриг отряд граждан, бдящих на страже общества. Ну, как в Америке. Нелепо полагать, что человек может отрастить мерзкую жиденькую карикатуру на усы вроде поттеровских и не вызвать жгучего общественного негодования. Очевидно, они не один месяц его выслеживали. Рыскали в кустах. Выжидали удобного случая.

Что же, моя дорогая, значит, твоя свадьба не состоится. В некотором смысле жаль, потому что я уже купил новые брюки, чтобы вести тебя к алтарю. Ничего не поделаешь.

– Да, ничего не поделаешь, – согласилась Мюриэль. – К тому же скоро можно ждать другой.

Она нежно улыбнулась Брансипету, но на его губах не заиграла ответная улыбка. Он молча горбился над своей яичницей.

Что толку, спрашивал он себя, если свадьба и расстроилась? Ведь сам он не может жениться на Мюриэль. Он нищий художник без будущего. Теперь ему уже никогда не создать смешную зверюшку для кино. Было мгновение, когда его окрылила надежда окрылиться обнажившимся лицом сэра Престона, но она тут же угасла. Без усов сэр Престон Поттер был похож всего лишь на человека без усов.

Тут он осознал, что его гостеприимный хозяин что-то ему сказал.

– Прошу прощения?

– Я сказал: огонька не найдется?

– Ах, извините, – сказал Брансипет.

Он достал зажигалку и взболтнул ее. Потом рассеянно поднес огонек к сигарете во рту его гостеприимного хозяина.

А вернее, поскольку тягостные мысли на время лишили его чувства направления, – к усам, которые волнами колыхались вокруг нее. И в следующий миг заполыхало пламя, повалил едкий дым. Когда же дым рассеялся, только дотлевающая стерня осталась от того, что некогда было одной из двух безобразнейших достопримечательностей Норфолка.

Нечеловеческий крик огласил окрестности, но Брансипет его почти не услышал. Словно в трансе он уставился на маячащее перед ним в сизом тумане лицо, завороженно впивая короткий широкий нос, выпученные глаза, разинутый кривящийся рот. И только когда его гостеприимный хозяин, оскалив зубы и протягивая жаждущие руки, взвился над столом, Благоразумие вновь заняло свой престол. Он скользнул под стол и вынырнул по другую его сторону.

– Хватай его! – гремел разъяренный пэр. – Подставь ему ножку! Придави его к полу!

– Ни в коем случае, – ответила Мюриэль. – Он человек, которого я люблю.

– Ах так! – тяжело дыша, сказал лорд Бромборо, весь подобравшись для нового прыжка. – Ну так он человек, которого я выпотрошу голыми руками… как только изловлю.

– Милый, думаю, я сиганула бы в окно, – нежно посоветовала Мюриэль.

Брансипет торопливо взвесил этот совет и нашел его здравым. Окно, выходившее на подъездную дорогу, было, заметил он, полуоткрыто. В него вливался благоуханный летний воздух, и секунду спустя из него вылился Брансипет. Когда он поднялся с гравия, нечто тяжелое стукнуло его по затылку. Это был кофейник.

Но кофейники, как бы ни был точен прицел, теперь оставляли Брансипета равнодушным. Этот набил ему порядочную шишку, в дополнение к чему он ободрал обе ладони и одно колено. Кроме того, его брюки, его любимые брюки заметно пострадали. Тем не менее сердце пело у него в груди.

Ибо Фиппс ошибся, Фиппс был осел. Фиппс не был способен распознать рыбу, даже окажись она прямо под его носом. Лицо лорда Бромборо не вызывало в памяти рыбу. Оно вдохновляло на нечто куда более прекрасное, куда более богатое киновозможностями, куда более кассовое, чем какая-то там рыба. В слепящий миг озарения, перед тем как нырнуть под стол, Брансипет увидел лорда Бромборо тем, кем он был, – Лягушонком Леонардом.

Он обернулся в ту секунду, когда его гостеприимный хозяин прицеливался в него караваем хлеба.

– Мюриэль! – вскричал он.

– А? – отозвалась обожаемая девушка, которая присоединилась к своему отцу у окна и с интересом наблюдала развертывающуюся сцену.

– Я люблю тебя, Мюриэль!

– Взаимно.

– Но я должен тебя покинуть.

– И правильно сделаешь, – сказала Мюриэль и оглянулась через плечо. – Он пошел за рыбой с рисом под красным соусом. – Тут Брансипет заметил, что лорд Бромборо покинул свою атакующую позицию. – А теперь, – добавила Мюриэль, – он возвращается.

– Ты будешь ждать меня, Мюриэль?

– Хоть вечность.

– Столько не понадобится, – возразил Брансипет. – Скажем, полгода или от силы год. К тому времени я завоюю славу и богатство.

Он бы продолжил свою речь, но тут возвратился лорд Бромборо, нацеливаясь кастрюлькой с рыбой и рисом под красным соусом. С улыбкой, исполненной любви, и воздушным поцелуем Брансипет грациозно отпрыгнул в сторону. Затем повернулся и зашагал по подъездной аллее, упоенно созерцая будущие «роллс-ройсы», икру и шелковое белье, изготовленное по заказу.

БУКВА ЗАКОНА

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

– Эй, впереди!

Крик этот, чем-то похожий на стоны погибших душ, прокатился над долиной, и молодой человек у седьмой лунки, с чьих губ он сорвался, поскольку на поле появилась стайка стариков на девятом десятке, взмахнул клюшкой, словно хотел перейти от слов к делу. Потом он ее опустил и присоединился к тем, кто сидел на местах для зрителей.

– Не стоит, – мрачно сказал он.

Старейшина, часто посещавший поле в хорошую погоду, серьезно кивнул.

– Вы правы, – сказал он. – Нехорошо бросать мяч в человека. Если я делал это в добрые старые дни, я потом всегда жалел. Что-то есть в укоризненном взгляде жертвы, когда вы встречаете ее в клубном баре. Вроде раненой устрицы. Подожди, пока он отойдет подальше, говорит нам Писание. Удар такого рода пошел на пользу только Уилмоту Бингу.

Два молодых человека вздрогнули.

– Вы собираетесь рассказать историю?

– Да.

– Но…

– Я знал, что вы будете рады.

Уилмот (продолжал старец) был в то время очень приятен. Особенно его украшали четкие черты лица и великолепный удар. Глядя на него в лучшие минуты, сторонние люди удивлялись, что он не выкроил двух дней, чтобы победить на Открытом чемпионате. Удивлялись они и тогда, когда узнавали, что гандикап его – двадцать шесть. У юного Уилмота был роковой недостаток – нетерпение. Вообще же его честность и ясный взгляд завоевывали всех поголовно.

Как-то я заметил в этом взгляде некоторую туманность и понял, что Уилмота что-то гнетет. Когда за ленчем в клубе он отказался от пудинга с почками, я посмотрел на него со значением, и он, сильно краснея, открыл мне душу.

По его словам, он полюбил очаровательную Гвендолин Поскит. Я знал ее. Мы очень дружили с ее отцом, вместе учились в университете. Тогда он был чемпионом по метанию молота. Позже он перешел на гольф. Поскольку он был немного близорук и очень неуклюж, его вскорости прозвали Первым Могильщиком.

– Да? – сказал я. – Вы любите Гвендолин? Очень умно. Будь я помоложе, я бы сделал то же самое. А она вас отвергает?

– Что вы! – вскричал он. – Она меня очень любит.

– Другими словами, вы любите друг друга?

– Вот именно.

– Тогда зачем отказываться от пудинга?

– Ее отец не позволит ей выйти за меня. Вы скажете: «Можно бежать» – и ошибетесь. Я ей это предлагал, но ничего не добился. По ее словам, она меня любит, точнее, полагает, что я – «дерево, на котором, словно плод, висит ее жизнь», но не может отказаться от пышной церковной свадьбы с епископом, хором и фотографиями в еженедельниках. Как она резонно заметила, в регистратуре нет ни епископов, ни фотографов. Никак ее не сдвину.

– Зачем ее двигать?

– То есть не могу убедить. Словом, без отца не обойтись, а он ко мне очень плохо относится.

Уилмот застонал и принялся крошить мой хлеб. Я взял другой кусок и положил по ту сторону тарелки.

– Плохо?

– Да. Вы знаете Аварийную Команду?

Он имел в виду квартет из особенно плохих игроков, в который входил Джозеф Поскит. С ним были Ветхий, Мотыга и Недочеловек.

– Вам известно, что они всюду лезут, копошатся под ногами. Мне приходилось хуже, чем другим, я люблю играть быстро. Как-то я не выдержал, и…

– Запустили в них мячом?

– Именно. Наугад, в кого попадет. Избранником стал Поскит. Мяч угодил ему в правую ногу. Кажется, вы говорили, что в Оксфорде он метал молот?

– Да.

– А не прыгал? Знаете, прыжки в высоту.

– Нет, не прыгал.

– Странно…

Ну что же это! Ударить отца любимой девушки – греховно и безумно. Я не скрыл своего мнения. Он задрожал так, что бокал разбился.

– Вот, – сказал он, – вы тронули еще одно больное место. Тогда я понятия не имел, что он отец любимой девушки. Собственно говоря, я с ней еще не был знаком. Она вернулась позже из кругосветного плавания. По-моему, старые хрычи, которые всем мешают, должны носить ярлычок, оповещающий, что у них есть красивые дочери. Хоть будешь знать, что делать. А так – да, я врезал Поскиту. Из того, что он сказал позже в клубе, можно вывести, что он не хотел бы такого зятя.

Я вдумчиво ел сыр. Положение было сложное.

– Могу посоветовать одно, – сказал я, – подлизывайтесь к нему. Подстерегайте его, предлагайте сигару, спрашивайте об успехах, хвалите погоду. У него есть собака по кличке Эдвард. Разыщите ее и гладьте. Многие завоевали сердце будущего тестя именно таким образом.

Он согласился, и в следующие дни Поскит не мог показаться в клубе, не наткнувшись на Уилмота. Эдвард стал лысеть от нежных прикосновений. Как я и надеялся, рана постепенно затянулась. В одно прекрасное утро Уилмот спросил моего друга, удается ли ему удар вправо, и тот не проворчал что-то невнятное, а связно ответил, что получается скорей удар влево.

– Да, – сказал Уилмот. – Сигару?

– Спасибо, – сказал Поскит.

– Хорошая собачка… – продолжил Уилмот, пользуясь случаем ткнуть Эдварда в измученный бок раньше, чем бедный пес успел отойти в сторонку.

Днем, впервые за долгие недели, Уилмот съел две порции пудинга, пирог с патокой и кусок сыра.

Так обстояли дела, когда пришел день ежегодных соревнований на Президентский кубок.

Звучит это пышно, а на самом деле располагается где-то между соревнованиями «Бабушкин зонтик» и «Леденец на весь день» (для детей моложе семи). Поистине, мало на свете таких жалких матчей. Установил его добрый комитет ради отребьев гольфа, как то – отставных военных, моряков или дельцов, которые после пятидесяти удалились на лоно природы. Тех, у кого гандикап ниже двадцати четырех, туда не допускали.

Однако у самих участников соревнования эти вызывали огромный энтузиазм. Столетние старики спрыгивали с кресел на колесиках, чтобы испытать свою проворность. Я видел, как люди не моложе шестидесяти сгибались и разгибались неделями, готовясь к славному дню. Перспективы пылко обсуждались в курительной, и общественное мнение колебалось в этом году между Первым Могильщиком (Джозеф Поскит) и Паралитиком Перси (Персиваль Хемингуэй).

Ставили, повторяю, на одного из них, но сочувствовали только Поскиту. Его очень любили. Быть может, вас это удивит, если вы видели его в игре, но он всем нравился, в отличие от Хемингуэя. Адвокат в отставке принадлежал к тем мрачным, угрюмым, придирчивым людям, которые носят с собой список правил. Кроме того, у него была привычка неожиданно откашливаться у лунки, что само по себе может довести до белого каления.

По мере возможности я всегда посещал эти соревнования, полагая, что они очищают душу состраданием и страхом. Однако на сей раз дела задержали меня в городе. Прежде чем сесть в поезд, я перекинулся словечком с Уилмотом и остался доволен.

– Молодец, мой мальчик, – сказал я. – Друг наш заметно смягчился.

– Да-да, – радостно согласился он. – Когда я предлагаю сигару, он меня благодарит.

– Что ж, не жалейте сил. Пожелали вы ему успеха?

– Да. Ему это понравилось.

– Предложите заменить кэдди. Он это оценит.

– Я об этом думал, но я и сам играю.

– Сегодня?

Я удивился. Обычно Президентский кубок, как Вальпургиева ночь, вынуждает разумных людей сидеть дома.

– Обещал одному типу, никак не мог отказаться.

– Это вас очень задержит.

– Да, к сожалению.

– Что ж, не забывайтесь, а то снова запустите мяч в Поскита.

– Ну уж нет, ха-ха-ха! Еще чего, хо-хо-хо! Такие вещи дважды не делают. А сейчас – простите. У меня свидание. Будем гулять с ней по лесу.

Вернулся я поздно и думал позвонить другу, спросить об успехах, но телефон зазвонил сам, и я с удивлением услышал голос Перси.

– Алло, – сказал он. – Вы сегодня заняты?

– Нет, – отвечал я. – Чем все кончилось?

– Поэтому я и звоню. Мы оба сделали по сто пятьдесят ударов. Словом, ничья. Комитет решил провести еще один матч.

– То есть раунд?

– Нет, именно матч. Счет ударов – по каждой лунке. Это я предложил. И объяснил Поскиту, что тогда ему придется одолеть только первые девять, все же легче.

– Понятно. Но почему вы обратились в комитет?

– Из-за одного дурацкого спора о неровностях лужайки. Если вы не заняты, согласитесь быть судьей?

– Сочту за честь.

– Спасибо. Мне нужен человек, знающий правила. Поскит вроде бы вообще о них не ведает.

– Почему вы так думаете?

– Ему кажется, что можно самому определять, какой удар засчитывается, какой – нет. Когда он загонял мяч в одиннадцатую, кто-то запустил мячом в него. Он утверждает, что именно поэтому попал не в лунку, а в кусты. Я ему сказал, и комитет со мной согласился…

Трубка задрожала в моей руке.

– Кто запустил в него мячом?

– Забыл фамилию. Такой высокий, приятный с виду молодой человек. Волосы рыжие…

Я слышал достаточно. Через пять минут я громко стучался к Уилмоту. Когда он открыл дверь, я заметил, что лицо у него пылает, взор – дикий.

– Уилмот! – вскричал я.

– Знаю-знаю, – нетерпеливо ответил он на пути в гостиную. – Видимо, вы говорили с Поскитом.

– С Хемингуэем. Он сказал…

– Знаю, знаю. Вы удивились?

– Я был потрясен. Я лучше думал о вас. Ну, хорошо, вам хочется кому-то заехать, но почему вы не боретесь с искушением? Быть может, у вас слабая воля?

– Не в том суть.

– То есть как?

– Я это сделал в здравом уме и твердой памяти. Мной руководил чистый разум. Терять мне было нечего…

– Нечего?

– Абсолютно. Гвендолин расторгла помолвку.

– Что?

– Да-да, расторгла. Как вам известно, мы пошли в лес. Сами понимаете, что чувствуешь, когда гуляешь в лесу с любимой девушкой. Солнце сочилось сквозь листву, рисуя золотой узор под нашими ногами; воздух был исполнен благоуханий, птичьего пения и тех звуков, которые издают насекомые. Слово за слово, и я сказал, что такой любви, как моя, не знал никто. Гвендолин возразила, что ее любовь больше. Я сказал: «Нет, моя». Она сказала: «Что ты, моя!», я сказал: «Моя, о чем тут спорить?!!» Мы оба разволновались, и через несколько секунд она сказала, что я – упрямое отродье армейского мула. Потом отдала мне письма, обвязанные сиреневой ленточкой, которые всегда носила с собой, и ушла. Естественно, когда Поскит с сообщником задержали меня на пять минут, я не видел, зачем мне сдерживаться. Счастье рухнуло, и я нашел печальное утешение, угодив ему прямо в заднюю часть штанов.

Что тут скажешь? Есть беды и поглубже. Мрачно думал я о крахе двух юных жизней, когда услышал стук в дверь. Уилмот пошел открыть и вернулся с письмом. Такого лица я у него не видел с тех пор, как он промазал у последней лунки и, соответственно, не получил медали на весенних соревнованиях.

– Вот что, – сказал он, – у вас, часом, нет цианида?

– Цианида?

– Или мышьяка. Прочитайте. Нет, я сам расскажу. Там есть выражения, предназначенные мне одному. Гвендолин просит прощения и восстанавливает помолвку.

– Она вас любит, как прежде?

– Насколько я понимаю, еще сильней.

– А вы…

– Я…

– Запустили…

– Запустил…

– Мячом…

– В старого Поскита, когда он наклонился…

– …и он промазал, а потому сыграл вничью.

Я не думал, что чья-то челюсть может настолько отвалиться.

– Вы что, серьезно?

– Да. Хемингуэй мне только что звонил. Завтра у них матч.

– О Господи!

– Вот именно.

– Что же мне делать?

Я положил ему руку на плечо.

– Молитесь, мой мальчик, чтобы Поскит выиграл.

– Но и тогда…

– Нет. Вы не знаете психологии плохого игрока. Если он впервые в жизни выиграет кубок, он простит жесточайшую обиду. В час триумфа Поскит смягчится. Так что молитесь, мой друг.

В голубых глазах Уилмота что-то сверкнуло.

– Уж я помолюсь! – обещал он. – Когда вы уйдете, сразу начну. А как – мое дело.

Назавтра, в одиннадцать часов, я пришел к первой подставке, где ждали Поскит с Перси, и через несколько минут игра началась. Сразу стало ясно, что предстоит битва стилей. На поле сошлись люди с прямо противоположными методами.

Поскит, д’Артаньян от гольфа, перенес сюда тактику, которая помогала ему, когда он метал молот. Он закрывал глаза, стискивал зубы, вращал клюшку вокруг головы и с дикой силой опускал ее вниз. Обычно удар приходился по мячу, но сверху или, если он действовал нибликом, раскалывал мяч надвое. Иногда, по таинственной милости Промысла, получалось как надо, и зрители с удивлением видели, что мяч пролетает триста ярдов. Он сам признавал, что все это – чистый случай. Им руководила мысль «Надейся и положись на лучшее».

Метод Хемингуэя был прямо противоположен. Прежде чем сделать удар, он стоял над мячом, слегка трясясь и пристально глядя на него, словно это – сложный пункт закона. Когда наконец он начинал, темп его наводил на мысль о швейцарских ледниках. Сделав небольшую паузу, он опускал клюшку, и мяч пролетал по прямой пятьдесят ярдов.

Словом, соревновались человек, который перед длинной лункой делает от трех до сорока двух ударов, и человек, который неуклонно делает двенадцать. Казалось бы, просто дух захватывает; но я не ощущал приятного волнения. Для него необходимо, чтобы поединок вели по законам благородного турнира, а не корсиканской вендетты. Сейчас было ясно, что царит дух обиды и вражды.

Начнем с того, что право первого удара выиграл Хемингуэй, а Поскит тут же придирчиво осмотрел монету с обеих сторон. Неохотно убедившись, что дело чисто, он немного отступил. Перси сделал свой классический удар, пришла очередь Могильщика.

Замечали вы странную вещь – иногда острая боль души придает игре невиданный блеск? Так случилось и теперь. Ударив по мячу с патологической силой, Поскит отправил его почти на самый газон, а через несколько мгновений его соперник, откашливаясь каждый раз, сделал три неудачных удара.

Но странность, о которой мы говорили, действует и в хорошую, и в плохую сторону. Она помогла при первом ударе и подвела при втором. Пролетев сто семьдесят ярдов, мяч долетел до леса, и раньше, чем Поскит его высвободил, Хемингуэй достиг газона. Перед третьей лункой они снова были равны.

Потом Поскиту пришлось извлекать мяч из зарослей, что потребовало семи ударов. Хемингуэй сделал шесть ударов и вырвался вперед.

Путь к четвертой лунке сворачивает под прямым углом. Хемингуэй выбил мяч из бункера. Поскит сделал удар, какого я в жизни не видел, – мяч, словно взорванный динамитом, полетел влево, но через сто пятьдесят ярдов, словно заметив, где лунка, остановился в воздухе, резко свернул направо и опустился на газон.

Снова ничья. Седьмую лунку Поскит выиграл, но соперник его отыгрался на восьмой.

Девятая – почти у воды. Поскит сделал мощный удар, и казалось, что победа – за ним. Если ему придется сделать еще четыре длинных и три коротких, всего получится восемь, что его противнику недоступно. Посмотрев на то, как Хемингуэй загнал мяч прямо в воду, он удовлетворенно хмыкнул и покинул было газон, но услышал:

– Минуточку!

– Что?

– Вы не собираетесь делать длинный удар?

– Так я же сделал.

– Не думаю. Удар – да, но незаконный. Вы били первым, не имея на это права. Если помните, последнюю лунку выиграл я. Боюсь, мне придется просить вас о повторном ударе.

– Что?

– Правила совершенно ясны.

Хемингуэй достал замусоленную книгу. Повисло неприятное молчание.

– А что говорят ваши правила о тех, кто кашляет тебе под руку?

– Ничего.

– Вот как?

– Общепризнано, что бронхиальный катар – болезнь. Он должен вызывать не гнев, а жалость.

– Во-от как?

– Да. – Хемингуэй посмотрел на часы. – Замечаю, что с моего удара прошло три минуты. Если вы потеряете еще пять, вы автоматически проигрываете лунку.

Поскит вернулся к подставке и положил на нее мяч. Вскоре раздался всплеск.

– Третий удар.

Поскит ударил снова.

– Пятый удар.

– Вам непременно нужно считать?

– Здесь нет правила.

– Уступаю лунку, – сказал Поскит.

Перси Хемингуэй был впереди на один удар.

Ничто (продолжал старейшина) не развлекает так, как скрупулезный подсчет ударов в течение всего матча. Мне говорили даже, что я слишком придирчив. Но один матч я так описать не смогу, именно этот. Слишком больно все вспоминать. Я уже говорил, что плохая игра очищает душу; глядя на нее, ты становишься лучше, терпимей. Но тут, после десятой лунки (ничья), все отравляла установка соперников. Сражались человек большой души, превзошедший себя, и мелкий крючкотвор, который непрестанно прибегал к своду правил.

Скажу лишь, что Поскит запустил мяч на двести шестьдесят ярдов (одиннадцатая лунка), но проиграл, поскольку уронил клюшку в бункер. Сделав такой же прекрасный удар (двенадцатая), он неосторожно спросил, может ли взять клюшку с железной головкой, и оказалось, что просить совета дозволено только у кэдди. Тринадцатую он выиграл, а вот у четырнадцатой снова сплоховал, так как соперник откашлялся, когда он делал короткий удар.

Однако Джозефа Поскита голыми руками не возьмешь. Пятнадцатую лунку, длинную, он выиграл по праву. Я не ожидал, что на шестнадцатую он потратит всего семь ударов, а когда перед семнадцатой он выбил мяч из бункера так, что тот пролетел сто пятьдесят ярдов, я ощутил, что все может кончиться хорошо. Видно было, что Хемингуэй сильно ошарашен, подойдя к восемнадцатой с равным счетом.

Лунка эта принадлежала к тем, которые, на мой взгляд, позорят игру игр. В десяти ярдах от подставки поднимался пригорок, увенчанный площадкой с короткой травой. До флажка было, я думаю, не больше пятидесяти ярдов. Если ты наверху – три удара, не больше; если нет – сколько угодно.

Такая лунка не годилась для стиля, присущего Поскиту. Ему было нужно что-то вроде прерий, уходящих в лиловую даль. Сейчас он оказался в положении маляра, который должен создать миниатюру. Я заметил, что он был растерян, когда клал мяч на подставку, и огорчился, хотя не удивился, когда тот упал в густую траву у самого пригорка.

Но и Хемингуэй изменился. Неприятно смотреть, как противник выбивает мяч из бункера. Сохраняя свою осторожность, он все же поднял голову. Ударил он неплохо, но пользы это не принесло, поскольку мяча он не затронул. Тот как был, так и остался на песчаной горке.

– Промахнулись, – сказал Поскит.

– Знаю, – сказал Хемингуэй.

– Странно… Если бить в пустоту, толка не будет.

– Вы не могли бы помолчать? Я снова ударю.

– Что ж, не промахнитесь.

– Я вас прошу!

– Вам никогда не выиграть. Первое дело – бить по мячу. Иначе далеко не уйдешь. Казалось бы, это ясно.

Хемингуэй воззвал ко мне:

– Судья, вы не могли бы урезонить моего противника? Иначе я объявлю, что выиграл и лунку, и матч.

– Правила, – сказал я, – не запрещают выражать сочувствие и давать советы.

– Вот именно, – сказал Поскит. – Вы же не хотите промахнуться? Очень хорошо. Я и говорю вам: «Не промахнитесь».

Я поджал губы. Я знал Хемингуэя. Другого в его положении отвлекала бы эта болтовня; его она подзадорила. Гнев и досада изменили игру Поскита. То же самое, думал я, произойдет с его соперником.

И не ошибся. Он сосредоточился, собрался – и мяч, пролетев по воздуху, упал в трех футах от лунки. Поскиту предстояло выбить мяч из зарослей в два удара. Высокие травы оплели мяч, цветы прикрыли, какая-то букашка села на него. Кэдди вручил хозяину ниблик, но я ощущал, что тут нужен экскаватор. Игроку такой удар не под силу. Больше подошла бы хорошая компания, занимающаяся раскопками.

Однако я не знал, до каких высот может дойти бывший метатель молота. Кинозвезды, как известно, счастливы только среди книг; Джозеф Поскит был счастлив среди цветущих кустов, с нибликом наготове. Он очень любил этот вид клюшки. Именно он давал ему возможность выразить себя. Из игры исчезла вся эта наука, уступая место силе рук и воле к победе.

Горящие глаза и вены на лбу подготовили меня ко многому, но все-таки я подскочил, когда ниблик опустился. Так и казалось, что рядом разорвался снаряд. Сходными были и последствия. Пригорок треснул, воздух обратился в какой-то компот из травы, земли, цветов и букашек. Сквозь него смутно виднелся мяч. Вместе с добрым фунтом смешанных субстанций он вскоре исчез из вида.

Но когда, взойдя по крутому склону, мы достигли лужайки, сердце мое буквально защемило. Поскит сделал все, что возможно, обратил низ пригорка в пустыню, но мяч находился в десяти футах от лунки. Если не уложиться в один удар, думал я, мой старый друг непременно проиграет.

Он не уложился. Попытка была превосходной, но мяч остановился, вращаясь, в трех дюймах от той же лунки.

По тому, как Хемингуэй поднимал клюшку, можно было понять, что сомнений у него нет.

– Вот так, – сказал он с отвратительным самодовольством, занес клюшку, подождал чуть-чуть и ее опустил.

Тут Поскит закашлялся.

Я много раз слышал кашель. Я часто ходил в театр, а как-то на званом завтраке прославленный бас подавился при мне хлебом. Но такого я еще не слышал. Джозеф Поскит вложил в кашель всю душу.

Противник просто рухнул. Даже контроль над собой ничего ему не дал. Он содрогнулся, клюшка дернулась, а мяч, перескочив через лунку, запрыгал по газону, чтобы скрыться в бункере.

– Простите, – сказал Поскит. – Видимо, муху проглотил. Природа замерла, не дыша, словно ее заворожили.

– Судья! – сказал Хемингуэй.

– Что толку обращаться к судье? – сказал Поскит, глядя на часы. – Правила я знаю. Они не возбраняют ваш катар, не возбраняют и моей мухи. Лучше признайте, что проиграли и лунку, и матч.

– Ни за что!

– Тогда поторопитесь. – Поскит снова взглянул на часы. – У моей жены сегодня гости. Если я опоздаю, она очень рассердится.

– Да? – проговорил Хемингуэй.

– Ну, за дело!

– Что?!

– Я сказал: «Ну, за дело».

– Почему?

– Потому что спешу домой.

Хемингуэй подтянул колени штанов и сел на землю.

– Ваша домашняя жизнь, – сказал он, – меня не касается. Правила разрешают пятиминутный перерыв между ударами.

Поскит дрогнул и снова взглянул на часы.

– Ладно, – сказал он, – пять минут подожду.

– Вы подождете больше, – сообщил Хемингуэй. – Сейчас я промажу, потом отдохну еще раз, потом опять промажу…

– Мы не можем торчать здесь целый день!

– Почему?

– У жены гости.

– Тогда сдавайтесь.

– Кэдди, – сказал Поскит.

– Да, сэр.

– Пойдите в клуб, позвоните ко мне домой и скажите, что я задержусь.

Он обернулся ко мне.

– Насчет пяти минут, это правда?

– Посмотрите в моей книге, – предложил Хемингуэй. – Она в сумке.

– Пять минут… – пробормотал Поскит.

– Четыре с половиной прошли, – сказал его противник. – Пойду-ка сыграю.

И он исчез.

– Промазал, – сообщил он, вернувшись, и снова сел на землю.

Тут вернулся и кэдди.

– Ну как?

– Ваша жена сказала: «Мда-у?..»

– Что-что?

– «Мда-у?..»

– «Мда-у?» Вы ей передали мои слова, а она сказала «м-дау»?

Поскит побледнел. Я не удивился. Любой муж побледнеет, если в ответ на сообщение, что он задержится, жена говорит «Мда-у?..». Любой, а особенно – этот. Как многие силачи, он был подкаблучником. Жена неумолимо и твердо правила им с того часа, когда они переступили порог храма на Итон-сквер.

Он задумчиво покусал губу.

– Вы уверены, что она не сказала просто «Да»? Так, знаете ли, отозвалась, без всяких обертонов…

– Нет, она сказала «Мда-у?..».

– Да-а… – сказал Поскит.

Я ушел. Я не мог этого видеть. Как холостяк, я не знаю, что делают жены с мужьями, опоздавшими на прием, но по выражению его лица понимал, что это – не подарок. А у него был шанс выиграть. Что ж удивляться, если он чуть не рвал на себе волосы?

Словом, я ушел и оказался в том месте, где игроки тренируются. Там был Уилмот с нибликом и дюжиной мячей. Услышав шаги, он поднял взор с душераздирающей поспешностью.

– Кончили?

– Еще нет.

– Как же так?

– Поскит сделал три удара и еле жив.

– А Хемингуэй?

Я заглянул за кусты, отделяющие это место от восемнадцатой лунки.

– Собирается сделать пятый удар из дальнего бункера.

– А Поскит сделал три?

– Именно.

– Ну, тогда…

Я все объяснил. Он был потрясен.

– Что же будет?

Я печально покачал головой.

– Боюсь, ему придется признать поражение. Когда жене сказали по телефону, что он задержится, она произнесла: «Мда-у?..»

Уилмот немного подумал.

– Лучше идите к ним, – сказал он. – На таком матче без судьи не обойдешься.

Я так и сделал. Поскит мерил шагами газон. Через мгновение Хемингуэй вылез из ямы и сказал, что ударить по мячу опять не удалось. Он стал на удивление разговорчивым.

– Столько ос нынешним летом! – сказал он. – Одна пролетела у самого уха.

– Жаль, что не укусила, – сказал Поскит.

– Осы, – заметил Хемингуэй, разбиравшийся в естественной истории, – не кусают, а жалят. Вы имели в виду змей.

– В вашем обществе невольно их вспоминаешь.

– Господа! – сказал я. – Господа!

И снова ушел. Гольф для меня – святыня, я не могу видеть таких сцен. Кроме того, я проголодался. Отчасти из желания побеседовать с нормальным человеком, отчасти – подумав о том, что Уилмот может принести мне из клуба сандвичей, я снова пошел к тренировочной подставке и, завидев его, окаменел.

Уилмот Бинг, стоя лицом к бункеру, нацелился на мяч. В бункере стоял Хемингуэй, неспешно готовясь то ли к шестому, то ли к седьмому удару.

Уилмот ударил по мячу, и почти тут же раздался пронзительный, душераздирающий крик. Мяч, великолепно летевший понизу, угодил Хемингуэю в правую ногу.

Уилмот обернулся ко мне. Глаза его светились тем светом, каким они светятся, если ты поставил себе задачу и выполнил ее.

– Придется вам его дисквалифицировать, – сказал он. – Уронил клюшку в бункер.

Остается добавить немного (сказал старейшина). Когда мы с Уилмотом дошли до газона, я объявил победу Поскита и выразил сочувствие его противнику, оказавшемуся на линии мяча, брошенного неумелым игроком. Что ж, прибавил я, это бывает; приходится с этим мириться, как с неровностями газона. Затем я заверил, что Уилмот готов принести извинения, и он их принес. Однако Хемингуэй не слишком обрадовался и вскоре оставил нас, сказав напоследок, что подаст на обидчика в суд.

Уилмот, видимо, этого не слышал. Он смотрел на Поскита.

– Мистер Поскит, – сказал он наконец, – можно сказать вам два слова?

– Хоть тысячу, – отвечал Поскит, широко улыбаясь своему спасителю. – Но позже, если позволите. Я должен бежать, как…

– Мистер Поскит, я люблю Гвендолин.

– Я тоже. Хорошая девушка.

– Я хочу на ней жениться.

– Ну и женитесь!

– Вы дадите согласие?

Поскит посмотрел на часы, потом любовно похлопал Уилмота по плечу.

– Нет, мой дорогой, – сказал он, – я поступлю умнее. Я запрещу ей и думать об этом браке. Тогда все получится лучше некуда. Когда вы будете женаты, сколько я, вы поймете, что в таких делах нужны такт и мудрость.

Он был прав. Через две минуты после того, как Поскит сообщил, что Уилмот Бинг хочет жениться на их дочери, но сделать это сможет только через его, Поскита, труп, миссис П. давала первые распоряжения насчет свадьбы. Та состоялась скоро, в модном храме с музыкой и гимнами, и все согласились, что епископ никогда не пел так хорошо. Судя по снимкам в еженедельных журналах, невеста была прелестна.

ПРОЩАЙТЕ, НОГГИ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Женский смех разбудил задремавшего было старейшину. Дверь комнаты, где обычно играли в карты, а он – укрывался во время субботних сборищ, открылась и впустила мрачного молодого человека.

– Не помешал? – спросил он. – Больше не могу! Мудрец предложил ему сесть. Он опустился в кресло и какое-то время горестно молчал.

– Фокусы с веревкой! – пробормотал он наконец.

– Простите?

– Джон Хук показывает фокусы, а девицы млеют, словно перед ними Кларк Гейбл. Тьфу!

Старейшина начал понимать.

– Среди них – ваша невеста?

– Да. Все время повторяет: «О, мистер Хук!» – и трогает его рукав. По-моему, нежно.

Старец с сочувствием улыбнулся. В дни пылкой юности он через это прошел.

– Держитесь, – сказал он. – Я прекрасно знаю, каково вам, но поверьте, все уладится. Фокусы могут пленить на мгновение, но чары рассеются. Завтра, проснувшись, она станет собой и скажет «спасибо», что ее любит человек, который обычно укладывается в восемьдесят три удара.

Собеседник повеселел.

– Вы так думаете?

– Я уверен. Сколько перевидал этих королей вечеринки! Они блистают и гаснут. Хука я тоже видел. Смех у него – как треск горящего хвороста, гандикап – двадцать четыре. Новый Ногги Мортимер, не больше.

– А кто это?

– Именно такой вопрос хотел задать Энгус Мактевиш, когда увидел с нашей веранды, что он посылает воздушные поцелуи Эванджелине Брекет.

Энгус (сказал старейшина), как можно догадаться по его имени, всю жизнь относился к гольфу серьезно. В Эванджелине он нашел свое подобие. Она была не из тех, кто жеманничает и красуется, делая удар. Собственно говоря, Энгуса привлекло в ней то, что в эти мгновения она сжимает губы и вращает глазами. Что до нее, уважение к человеку, который, при всей своей щуплости, запускает мяч на двести ярдов, переросло в любовь. Ко времени, о котором я рассказываю, они обручились. Единственной тучкой до начала событий было то, что от любви он иногда немного хуже играл. Подумает о ней, поднимет голову к небу, словно моля стать ее достойным, и делает плохой удар. Он говорил мне, что прошляпил так несколько лунок.

Однако железное самообладание помогало с этим справиться, и, как я уже сказал, все шло хорошо до начала событий. Но вот весенним утром, возвращаясь в клуб после раунда, Энгус заметил на веранде молодого человека, посылающего Эванджелине воздушные поцелуи.

Никакому жениху это не понравится, особенно если у незнакомца большие темные глаза и волнистые волосы.

– Кто это? – спросил Энгус с некоторой сухостью.

– Что? – откликнулась Эванджелина, которая смотрела вниз, поскольку чистила свой мяч.

– На веранде какой-то тип. Кажется, он тебя знает.

Эванджелина подняла взор, присмотрелась и закричала:

– Да это Ногги! Э-ге-гей!

– Э-ге-ге-гей!

– Пип-пип!

– Туддл-ду!

Поскольку к началу беседы они были в четырех возгласах от веранды, теперь они стояли рядом с прекрасным незнакомцем.

– Ногги Мортимер! – воскликнула Эванджелина. – Что вы тут делаете?

Молодой человек сообщил (видимо, с братской простотой, которая совсем не понравилась Энгусу), что он собирается здесь пожить, а пока коттедж не готов, поселился на время в клубе. При этом он один раз назвал Эванджелину «кисонькой», два раза – «лапочкой», три – «милочкой».

– Замечательно! – сказала она. – Расшевелите всех наших.

– Это уж точно, моя прелесть. Положитесь на старого доброго Ногги. В вашем клубе будет много веселых вечеринок.

– Не забудьте меня пригласить. Кстати, вот мой жених, Энгус Мактевиш.

– Привет шотландцам! – закричал Ногги. – Верней, пр-р-ривет! Ур-р-ра!

Энгус с горечью ощутил, что перед ним – душа общества, остряк, шутник, победитель. Провожая Эванджелину, он был задумчив.

– Этот Мортимер… – начал он.

– А что с ним такое?

– Именно, что с ним? Кто он? Где ты с ним познакомилась? Какой у него гандикап?

– Познакомилась прошлой зимой, в Швейцарии. Он жил в том же отеле. Кажется, у него очень много денег. В гольф он не играет.

– То есть как? – недоверчиво спросил Энгус.

– Так. Но прекрасно ходит на лыжах.

– Тьфу!

– Что?

– Тьфу. Лыжи, вы подумайте! Что за чушь? Мало в жизни горя, чтобы еще привязывать к ногам какие-то доски? И помни, от лыж до тирольских воплей – один шаг. Хочешь, чтобы здесь кричали: «Ти-ра-ра-ра-ля» или что-нибудь в этом духе? Поверь, этот Мортимер поет и орет.

– Да, он много пел, – признала Эванджелина. – И кричал «Йодл-йодл» с лакеями.

– При чем тут лакеи?

– Они швейцарцы. Вот он и кричал им. Мы чуть не лопались от хохота. Он вечно над всеми подшучивает.

– Подшучивает?

– Ну, дает хлопушки в виде сигар. У нас там был один епископ, Ногги дал ему сигару, и он чуть не взлетел. Как мы смеялись!

Энгус резко глотнул воздух.

– Ясно, – сказал он. – Он не только поджигатель, но и богохульник. Тьфу!

– Я бы не хотела, чтобы ты бранился.

– А что еще делать? – мрачно спросил Энгус.

Радость угасла. Зеленые холмы счастья окутал темный туман, синие птицы исчезли, как не было. Энгус мрачно смотрел в будущее, и не без причины. Шли дни, и он все больше убеждался, что Эванджелина увлеклась этим пошляком. В первое же утро тот показался ему слишком общительным. Через неделю стало ясно, что «общительный» – не то слово. Ногги мелькал, сверкал, блистал; казалось, что ты смотришь из-за кулис сцену у балкона. Энгус Мактевиш пал духом и дважды тратил шесть ударов на лунки, для которых в счастливые дни хватало трех.

Ясно коту (сказал старейшина), что эти души общества особенно опасны в сельской местности. В городе их тлетворное влияние меньше. Бурная городская жизнь укрепляет девушек, и те реже поддаются их губительным чарам. А в тихом селении, где жили Энгус и Эванджелина, мало противоядий, ничто тебя не отвлекает.

Конечно, кроме гольфа. Единственным утешением для Энгуса было то, что его невеста по-прежнему боготворила эту игру и прилежно готовилась к весеннему женскому чемпионату.

Да, это было утешением, но не очень сильным. Подготовка к матчу свидетельствовала о том, что Эванджелина еще не утратила высших, лучших свойств. Но зачем готовиться, если каждый вечер ходишь на вечеринки? Прежде она ложилась в одиннадцать, проведя вечер за хорошей книгой, скажем – за трактатом Брейда. Теперь она соревновалась с молочником, кто придет позже, и три раза из четырех побеждала.

Энгус пытался урезонить ее, когда, зевнув, она выронила клюшку.

– А чего ты хочешь, – сказал он, – если всю ночь пляшешь?

Она удивилась.

– Неужели ты думаешь, что это отражается на игре?

– Отражается! Это ее губит.

– Все ходят в гости.

– Не перед важным матчем.

– У Ногги так весело!

– Да?

– Он – истинный волшебник. Видел бы ты его вчера! Он сказал Джеку Прескоту, что они покажут вместе фокус, тот положил руки на стол, Ногги поставил на них стакан воды и…

– И?.. – повторил Энгус, страшно страдая, что человек с гандикапом четыре подвергается издевательствам.

– И ушел. А Джек не мог убрать руки, он бы весь облился. Мы просто выли от хохота.

– Так, – сказал Энгус. – Если тебя интересует мой совет, прекрати эти бесчинства.

– На той неделе я должна пойти…

– Почему?

– Я обещала. У него день рождения.

– Хорошо. Я пойду с тобой.

– Да ты заснешь. Видел бы ты, как он тебя изображает! Ведь ты и правда спишь в гостях.

– Возможно, я и вздремну. Но проснусь, чтобы увести тебя в приличное время.

– Я не хочу уходить в приличное время.

– Предпочитаешь шестнадцатое место?

Она побледнела.

– Не говори так.

– Я уже сказал.

– Шестнадцатое?

– Или семнадцатое.

Она резко выдохнула воздух.

– Хорошо. Уведи меня до двенадцати.

– Согласен.

Как все шотландцы, Энгус не улыбался, но сейчас был близок к улыбке. Впервые за несколько недель он увидел хоть какой-то просвет.

Только любовь заставила его извлечь накрахмаленную рубашку и надеть вечерний костюм. Погода стояла необычно теплая, он сыграл три раунда и ощущал ту тягу к покою и уединению, которую ощущают люди, одолевшие пятьдесят четыре лунки под жарким солнцем. Но чемпионат был назначен на завтра, и Эванджелину во что бы то ни стало надо увести как можно раньше, чтобы она выспалась. Преодолев тягу к пижаме, Энгус отправился к Ногги и вскоре стал страшно зевать.

Тяжко было видеть, что творится. Ногги Мортимер гордился своей расторопностью. Клуб буквально заполонили розы, папоротники, фонарики, златозубые саксофонисты, хихикающие девицы и легкие закуски. Житель древнего Вавилона одобрил бы все это, а вот Энгуса мутило. Клуб был для него чем-то вроде храма, где серьезные люди тихо рассказывают друг другу, как загнали мяч с трех ударов в далекую лунку.

Меньше мутить не стало, когда он увидел Эванджелину, танцующую с хозяином. Сам он танцевать не умел, даже не учился, опасаясь, что это испортит игру, и ничего не знал об особенностях фокстрота. Тем самым он не мог сказать, должен ли Ногги так прижиматься к его невесте. Может быть, должен, а может – нет. Знал он одно: на сцене, в мелодрамах, героини отстаивают свою честь, когда их пытаются обнять намного пристойней.

Наконец он ощутил, что больше выдержать не может. В соседней комнате было что-то вроде ниши. Он забрался в ее полумрак и почти сразу заснул.

Сколько времени он спал, неизвестно. Ему показалось, что минуту, но он явно ошибался. Разбудил его кто-то, трясущий за плечо. Поморгав, он узнал очень испуганного Ногги, который что-то кричал. Вскоре он разобрал, что тот кричит: «Пожар!»

Сон мгновенно слетел с Энгуса. Он был бодр и свеж, а главное – знал, что делать.

Прежде всего он подумал об Эванджелине. Сперва спасаем ее. Потом – трофеи и экспонаты из курилки, в том числе мяч Генри Коттона. После этого займемся дамами, затем – барменом и, наконец, попробуем спастись сами.

Такая программа требовала быстрых действий, и он приступил к ним немедленно. Восклицая «Эванджелина!», он кинулся в зал и покатился по скользкому полу, а потом и упал.

Только тут он заметил, что кто-то привязал к его ногам ролики. Одновременно с этим открытием он услышал мелодичный смех и, подняв глаза, увидел кольцо веселых гостей. Самой веселой была Эванджелина.

Минут через пять мрачный, угрюмый Энгус дополз на четвереньках до кухни, где добросердечный лакей перерезал ремешки. Заметим, что на четвереньки он встал с третьего захода и ясно слышал, как Эванджелина уподобляла его действия перетаскиванию мешка с углем. Скорбно и серьезно шел он домой в темноте. Правая нога болела, но душа болела больше.

Любовь умерла, говорил Энгус. Он разочаровался в Эванджелине. Девушка, которая может хохотать, как гиена, в подобной ситуации, недостойна любви. Если она такая, пусть связывает судьбу с Мортимером. В конце концов, ей духовно близок человек, поправший закон гостеприимства. Ну что это – привязать ролики и крикнуть «пожар»!

Растершись целебной мазью, он лег и заснул.

Утром, когда он проснулся, душа его, как часто бывает, стала мягче и спокойней. Он по-прежнему полагал, что Эванджелина пала до уровня гиены, причем – умственно неполноценной, но приписывал это перевозбуждению, вызванному папоротником и фонариками. Короче говоря, ему казалось, что она обезумела на время, а он должен вернуть ее на путь добродетели, прямой и узкий, как средний газон. Тем самым, услышав телефонный звонок, а потом – ее голос, он приветливо поздоровался.

– Как ты там? – спросила она. – В порядке?

– В полном, – сказал Энгус.

– Эта ночь тебе не повредила?

– Нет-нет.

– Ты помогаешь мне на матче, да?

– Конечно.

– Это хорошо. А то я думала, ты пойдешь на скейтингринг. Ха-ха-ха, – засмеялась она серебристым смехом. – Хи-хи-хи.

Конечно, против этого смеха ничего не скажешь. Но бывают минуты, когда мы к нему не расположены, и, надо признаться, Энгус рассвирепел. Когда он подошел к первой подставке, почти вся кротость исчезла, словно ее и не было. Поскольку это было видно, а Эванджелина была не в форме, они подошли к девятому газону в некотором напряжении. Энгус вспоминал серебристый смех, ощущая, что он отдает пошлостью. Эванджелина спрашивала себя, как можно играть, если кэдди похож на низкое давление у берегов Ирландии.

В те критические минуты, когда искра может вызвать взрыв, они увидели на веранде Ногги Мортимера.

– Привет, ребята, – сказал он. – Как наша прелестная Эванджелина в это прелестное утро?

– Ох, Ногги, какой ты смешной! – воскликнула она. – Ты что-то сказал, Энгус?

– Нет, – отвечал он, и не солгал, ибо только фыркнул.

– А как Мактевиш из Мактевиша? – продолжал Ногги. – Все в порядке. Я говорил с владельцем цирка, и тот сказал, что возьмет ваш номер.

– Да? – отозвался Энгус.

Он понимал, что это не ответ, но никакие слова его бы не удовлетворили. Лучше взять этого субъекта за шею и крутить ее, пока не порвется. Но он не отличался особой силой, а субъект, как многие лыжники, был крупен и широкоплеч. Поэтому он только прибавил «Вот как?» с видом обиженной кобры.

– Ну, ребята, – сказал Мортимер, – я иду в бар, пропущу стаканчик. Что-то голова побаливает. Тут р-р-рекомендуют шерсть той собаки, которая тебя укусила. Как говорится, клин клином.

Улыбнувшись той мерзкой улыбкой, которая свойственна душам общества, он удалился, а Эванджелина властно сказала Энгусу:

– Я тебя умоляю!

Он спросил, что она имеет в виду, и она ответила, что ему это известно.

– Вести себя так с бедным Ногги!

– Что значит «так»?

– Как надувшийся мальчишка.

– Тьфу!

– Мне стыдно за тебя.

– Тьфу!

– Не говори «тьфу»!

– Ч-черт!

– Не говори «черт»!

– Что мне, вообще не говорить?

– Конечно, если ты других слов не знаешь.

Энгус заметил было, что он знает еще два-три слова, но сдержался и сердито пнул ногой деревянную панель.

– Я просто тебя не понимаю.

– Вот как, не понимаешь?

– Человек с чувством юмора смеялся бы до упаду.

– Вот как, смеялся бы?

– Да. Когда Ногги так подшутил над принцем Шлоссинг-Лоссингским, тот уж-жасно забавлялся.

– Вот как, забавлялся?

– Да.

– Я не принц.

– Это видно.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты… ну, не знаю кто.

– Да?

– Да.

– Вот как?

– Вот так.

Горячая кровь Мактевишей окончательно вскипела.

– Я скажу, кто ты, – предложил Энгус.

– Кто же я?

– Хочешь узнать?

– Да.

– Ну ладно. Ты – та особа, которая займет двадцать седьмое место.

– Не говори глупостей.

– Я и не говорю. Это бесспорный факт. Ты знаешь не хуже моего, что эти вечеринки превратили здоровую, решительную, смелую девушку в жалкую, дрожащую растяпу, которая не вправе и подумать о каком-либо чемпионате. Наверное, у тебя есть зеркальце? Посмотрись в него, Эванджелина, и пойми его точку зрения. Глаза у тебя – тусклые, руки трясутся, ты машешь клюшкой, словно сбиваешь коктейль. Что до игры, если это можно назвать игрой…

Лицо ее было жестоким и холодным.

– Говори-говори, – произнесла она.

– Нет, хватит. Слишком болезненная тема. Скажу одно: на твоем месте я бы не вынимал клюшек из сумки.

Это уж было слишком. Быть может, удар в челюсть Эванджелина простила бы, удара в глаз – не заметила, но это… Теперь, когда Энгус разбил ее любовь к нему, она любила только мать и клюшки.

– Мистер Мактевиш, – сказала она, – будьте любезны, дайте мне сумку. Я больше не хочу вас беспокоить.

Энгус вздрогнул. Он понял, что зашел слишком далеко.

– Эванджелина! – воскликнул он.

– Моя фамилия Брекет, – отвечала она. – Не забудьте прибавить «мисс».

– Слушай, – сказал он, – это чушь какая-то. Тебе известно, что я боготворю дерн, по которому ты ступаешь. Неужели мы вот так расстанемся из-за какого-то поганца? Неужели наш рай погубит змея из-за пазухи – нет, скорее в траве? Если ты немного подумаешь, ты увидишь, что я прав. Твой Ногги – поганец и гад. Посуди сама, он издает швейцарский клич. Он не играет в гольф. Он…

– Сумку, если не трудно, – высокомерно сказала она, – и поживей. Я не хочу торчать тут вечно. А вот и Ногги! Ногги, миленький, ты их понесешь?

– Что именно, душечка?

– Мои клюшки.

– О, старые добрые дубинки! Конечно, конечно, конечно.

– Дубинки, – тихо прошипел Энгус. – Ты слышала? Самый лучший набор клюшек, какой только бывает! Осторожно, моя дорогая! Не доверяй ему. Как-нибудь, когда-нибудь, где-нибудь он тебя подставит, и сильно. Берегись!

– Иди сюда, лапочка, – сказала она, смеясь серебристым смехом. – Мой партнер заждался.

Скрестив руки на груди, Энгус смотрел на них с веранды. Эванджелина, с каменным лицом, не удостоила его и взглядом. Отрешенно и гордо шла она к подставке. Ногги Мортимер, сдвинув шляпу набекрень, вынул из кармана фальшивые усики, прилепил их, отбил чечетку, вымолвил: «Тра-ля-ля-ля», закинул сумку на плечо и последовал за ней.

Быть может (сказал старейшина), мой рассказ, особенно – реплики Энгуса, навел вас на мысль, что Эванджелине не стоило играть вторую половину матча. Отыграв так первую, она могла бы порвать свою карточку и пойти домой.

Но вы должны принять во внимание, что ревнивый и любящий человек, только что обсмеянный соперником, а там – и любимой женщиной (сперва – в манере гиены, потом – серебристым смехом), итак, вы должны учесть, что он преувеличивает, если не выдумывает. Такие переживания искажают восприятие истины и заостряют речь. Говоря о клюшке, Энгус просто имел в виду, что Эванджелине не удались два удара вверх. Слова о коктейлях были основаны на склонности помахивать легкой клюшкой. Да, Эванджелина сделала ударов на пять больше, чем подобает особе с ее гандикапом, но играла совсем не плохо. Обида на бывшего жениха, как часто бывает, придала ей невиданную силу.

Каждый удар она наносила с отточенной яростью, словно представляя, что на траектории мяча стоит Энгус Мактевиш. Невысокий короткий удар метил в него, равно как и все прочее. Таким образом, она взяла с четырех ударов десятую лунку, а также одиннадцатую и двенадцатую, а четырнадцатую – с двух (если помните, Брейд сказал Тейлору, что это прекрасно, как витраж, отражающий сияние вечности). Словом, сводя все к холодным цифрам, до семнадцатой лунки она сделала семьдесят три удара. Узнав от кого-то, что две возможные соперницы сделали по семьдесят девять, она, естественно, решила, что все идет неплохо. Восемнадцатую лунку она любила особенно и верила, что одолеет ее в четыре удара.

Поэтому мы не удивимся, что она смотрела на Ногги сияющим взглядом. Прилепив усики, он резво покручивал их, и ей казалось, что это очень забавно. Насколько лучше, думала она, этот веселый, легкий человек, чем мрачный Мактевиш – и в качестве кэдди, и в качестве спутника жизни. Этот Энгус, напоминающий замороженный вклад, просто не дает играть во всю силу. Как хорошо, что ей удалось спастись!

– Знаешь, Ногги, – сказала она, – больше всего мне нравится твое чувство юмора. Люди без этого чувства – очень противные. Шотландцы, и вообще… Надуваются из-за невинного, добродушного розыгрыша. Как… ну, скажем, шотландцы.

– Это верно, – согласился Мортимер, приспосабливая фальшивый нос.

– Я бы первая посмеялась. У меня, слава Богу, есть чувство юмора.

– Это хорошо, – одобрил Мортимер.

– Такой уж я уродилась, – скромно сказала она. – Или оно есть, или его нет. Тут мне понадобится новый мяч. Я не имею права на ошибку.

Уверенность в себе не уменьшилась в эту важнейшую минуту. Она видела белый блестящий мяч на деревянной подставке, и эта уверенность держала ее, как держит невидимый газ воздушные шары. Мы, игроки в гольф, знаем чувство, которое посещает нас, если мы прекрасно прошли семнадцать лунок и чувствуем, что все в порядке – и поза, и положение рук, вообще все. Вот – ты, вот – мяч, сейчас ударим его в брюхо, и он улетит на милю с четвертью. Боялась она только того, не перемахнет ли через газон, который был всего в трехстах восьмидесяти ярдах.

Она чуть-чуть раскачалась, потом занесла клюшку и с легкостью ее опустила.

А что же делал Энгус? Какое-то время стоял. Потом ходил по террасе, сдвинув брови, и напоминал членам клуба, видевшим его из комнат, Наполеона на острове Святой Елены. Наконец, ощутив, что ему не хватает места, чтобы выразить себя, он пошел в обход поля и по странному совпадению приблизился к последней лунке именно в тот миг, когда Эванджелина наносила удар. Он был почти рядом, когда его мрачные думы вспугнул мерзкий, крякающий смех за кустами, скрывающими от него подставку.

Он остановился. Смех на поле всегда оскорблял его чувства, а этот он к тому же узнал. Никто, кроме Ногги Мортимера, не смеялся так противно.

«Тьфу», – сказал Энгус и собирался сказать еще раз, но слово это замерло на его устах. Раздался тот странный звук, какой издает дерн, когда по нему бегут, потом из-за кустов выскочил Ногги, а за ним – Эванджелина, размахивающая клюшкой с железом. Глаза ее горели, как и лицо. Так и казалось, что она хочет вышибить мозги из своего кэдди.

Энгус почти не страдал праздным любопытством, но за этой парой побежал со всей возможной скоростью. Настиг он ее в ту минуту, когда Ногги, уже не надеясь спастись, полез на дерево с редкой прытью, приобретенной, видимо, в швейцарских горах.

Тут Эванджелина увидела Энгуса.

– О, Энгус! – вскричала она, кидаясь в его объятия.

Я всегда замечал, что шотландцы скорей надежны, чем быстры умом; скорей постоянны, чем тонки, но даже такой истинный шотландец сразу заметил, что по какой-то причине прошлое вернулось, Эванджелина снова с ним. Он прижал ее к своей груди, и она постояла так, икая и плача.

– О, Энгус! – проговорила она наконец. – Как ты был прав!

– Когда? – спросил он.

– Когда говорил: «Берегись! Когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь он тебя подставит».

– И подставил?

– Еще как! У восемнадцатой лунки мне нужно было сделать пять ударов, чтобы выиграть, и я попросила его дать мне новый мяч. Знаешь, что он сделал?

– Нет.

– Сейчас узнаешь. Он дал мне м-м-м…

– Что?

– М-м-м…

– Мяч?

– Нет! Мы-мы-мы…

– Мы-мы-мы?

– Да.

– Мы-мы-мы?..

– Мыло! – вскричала она, внезапно обретя дар речи.

Если бы он ее не обнимал, он бы пошатнулся. Его возвышенной душе претили папоротники в клубе и смех на поле, но особое омерзение вызывало то мыло в виде мяча, которое изготовляли мыловары, способные смеяться над святыней. Сколько раз, зайдя в аптеку, чтобы купить зубную пасту, он едва удерживался от крика, увидев эти гнусные шары. До сих пор ему казалось, что предел низости – изготовлять их. Но нет, можно пасть еще ниже. Человек – точнее, существо, внешне похожее на человека, – подсунул эту пакость нежной, чувствительной девушке – и когда? В самом конце важнейшего матча.

– Я как следует ударила по мячу, – продолжала Эванджелина, дрожа при одном воспоминании, – и мне показалось, что мяч раскололся пополам. Кстати, – голос ее стал веселее, – не мог бы ты, мой дорогой, влезть на это дерево и передать мне этого гада? Посмотрим, что можно сделать клюшкой.

Мактевиш покачал головой, словно осуждая насилие, и нежно увел ее. Ответил он только тогда, когда они отошли достаточно далеко.

– Все в порядке, любовь моя. Все хорошо.

– В порядке? Что ты хочешь сказать?

Он погладил ее руку.

– Ты была слишком взволнована и не заметила. Прямо над его головой – осиное гнездо. Надеюсь, нас не сочтут кровожадными, если мы решим… А! Слушай!

Покой весеннего вечера нарушили немелодичные крики.

– И смотри, – прибавил Энгус.

Из-за дерева что-то выскочило и кинулось к воде за последней лункой. Оно нырнуло и, видимо, решило подольше побыть в этой стихии, поскольку, высунув голову из неприятно пахнущих глубин, быстро втянуло ее обратно.

– Целительная сила природы, – заметил Энгус. Эванджелина добрую минуту стояла, открыв рот. Потом она закинула голову и засмеялась так звонко, что пожилой джентльмен, отрабатывающий у семнадцатой лунки короткий удар, резко дернул клюшку и послал мяч на восемьдесят ярдов.

Энгус нежно гладил руку Эванджелины. Он был терпим и понимал, что смеяться на поле для гольфа все-таки можно.

В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЕСТЬ ГОЛЬФ!

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Был день ежегодных состязаний для смешанных пар, и старейшина с другом, приехавшим на уик-энд, направились к краю террасы, чтобы посмотреть, как начнет игру первый из участников. Когда они увидели поле, друг удивленно, даже благоговейно вскрикнул.

– Какая красавица!.. – прошептал он.

Говорил он о молодой особе, только что положившей на подставку свой мяч и с царственным достоинством исследовавшей сумку, которую держал кэдди. Если бы у того было чувство уместности (его у кэдди не бывает), он бы встал на одно колено, как средневековый паж.

Старейшина кивнул.

– Да, – сказал он, – миссис Плинлемон очень ценят в нашем небольшом сообществе.

– Где-то я ее видел, – сказал друг.

– Конечно, в журналах. Кларисса Фитч была очень популярна.

– Кларисса Фитч? Которая перелетела океаны и пересекла Африку?

– Она самая. Теперь ее именуют миссис Эрнест Плинлемон.

Друг задумчиво смотрел, как она вынимает клюшку.

– Значит, вот она кто. Чтобы на ней жениться, нужна большая храбрость. Прямо Клеопатра. А где ее муж?

– Сейчас он к ней подходит. Щуплый такой, в очках.

– Что! Этот сморчок? Да он похож на второго вице-президента какой-то компании.

– Душенька, – сказал щуплый человек. – Не эту клюшку, мой ангел.

– Ну что ты, кроличек!

– Нет и нет. Возьми с железом.

– Непременно, мой дорогой?

– Да, радость моя, непременно.

– Хорошо. Тебе виднее.

Когда наш мудрец вел гостя обратно в комнаты, тот все еще удивлялся.

– Да, – проговорил он, – если бы сам не услышал, не поверил бы. Скажи мне кто-нибудь, что такая женщина нежно воркует со сморчком, а тот ее поучает, я бы засмеялся. Казалось бы, в этом случае властвует жена…

– Согласен, – сказал мудрец. – Именно так и кажется. Но, смею заверить, правит Плинлемон, вроде бы мягко, и очень жестко.

– Кто он, укротитель львов?

– Нет. Он занимается оценкой убытков. Страхование, морское право…

– Несомненно, прекрасный работник.

– Да, просто ас. Кроме того, он предан гольфу и гандикап у него – четыре. История его любви занятна. Она иллюстрирует истину, в которую я твердо верю, – благоговейных игроков охраняет Провидение. В событиях, приведших к свадьбе Эрнеста и Клариссы, видна его заботливая рука.

Года два назад (сказал старейшина) мисс Фитч приехала на лето к тете, которая живет в наших местах. Сами понимаете, на холостяков это произвело большое впечатление. Они остолбенели. Те, кто годами играл в мешковатых штанах с грязными пятнами, кинулись к портным и заказали гольфы. Они почистили ботинки, повязали галстук, подкрутили усы.

Сильнее всех влюбился Эрнест Фарадей Плинлемон. Когда они встретились впервые, он за полчаса три раза побрился, переменил три воротничка, отдал старьевщику все шляпы и купил португальские сонеты. Позже в тот же день я встретил его в аптеке. Приобретал он бриллиантин и спрашивал продавца, не знает ли он средства против веснушек.

Однако ни он, ни кто другой успеха не имели. Наконец Э.Ф.П. пришел ко мне за советом.

– Я умру от любви, – сказал он. – Не сплю, не ем, хуже работаю. Начну считать, а ее лицо появляется передо мной. Как растопить это гордое холодное сердце? Какой-нибудь способ есть, но какой?

Одно из утешений старости в том, что она помогает стоять в стороне от кипящего котла страсти и мирно, спокойно смотреть на его содержимое. Как старейшина здешних мест, я часто видел больше, чем пылкие и молодые участники событий. Мне было ясно, почему Клариссе неугодны ухаживания местных джентльменов, и я попытался объяснить это Эрнесту Плинлемону.

– Вы, молодые люди, не понимаете, – сказал я, – что Кларисса Фитч, по сути своей, склонна к романтике. Она пересекла Африку пешком, хотя быстрее и дешевле ехать поездом. Романтичной особе нужен романтичный друг. Вы, как и все прочие, пресмыкаетесь перед ней. Естественно, она сравнивает вас с ‘Мгупи Мгвумпи, и не в вашу пользу.

Он вылупился на меня и приоткрыл рот, отчего стал удивительно похож на рыбу, которую я как-то выудил в Брайтоне.

– С кем, с кем?

– С ‘Мгупи Мгвумпи. Если не ошибаюсь, он был вождем племени ‘Мгопи и произвел на вашу Клариссу большое впечатление. Не будь он черен, как туз пик, и не имей двадцати семи жен, а также сотни наложниц, что-то могло и выйти. Во всяком случае, недавно она мне сказала, что ищет человека, наделенного духовной мощью вождя, но посветлее и без жен.

– Да-а… – выговорил несчастный.

– Могу дать и другие сведения, – продолжал я. – Вчера она восхищалась героем какого-то романа, который носил сапоги и пинал ими возлюбленную.

Эрнест побледнел.

– Вы действительно думаете, что ей нужен такой… субъект?

– Да.

– А вам не кажется, что молодой человек с хорошим голосом, мягкий и преданный всем серд…

– Нет.

– Пинает сапогами! Во-первых, я не ношу сапог.

– Сэр Джаспер Медальон-Картерет при случае таскал свою подругу за волосы.

– Таскал?

– Да. Таскал.

– И мисс Фитч это нравится?

– Очень.

– Та-ак. Ясно. Понятно. Что же, спокойной ночи.

Эрнест ушел, опустив голову. Я с жалостью смотрел ему вслед. Надежды для него не было, и я понимал, как пусты разговоры о целительном времени. Он не принадлежал к сообществу, именуемому мотыльками, не перелетал с цветка на цветок. Специалист по морскому праву подобен зафрахтованному кораблю или идеальному бухгалтеру. Когда он любит, он отдает сердце навсегда.

Не надеялся я и тронуть Клариссу, однако думал, что должен сделать все возможное. Преклонные годы дали мне право на дружбу с девушками, а уж повернуть беседу к их личным делам – легче легкого. То, что у молодого покажется наглостью, оборачивается в старости участием.

Зацепившись за ее сетования на скуку (она уподобила здешнюю жизнь пустыне), я предположил, что надо бы выйти замуж. Она подняла прекрасные брови.

– За одного из этих кретинов?

Я вздохнул. Такие слова не сулили успеха.

– Вам не нравятся наши денди?

С губ ее сорвался смех, напоминающий звуки, которые издает попугай в перуанских джунглях.

– Кто-кто? В жизни не видела таких кроликов. Просто какие-то трупы, полежавшие в воде… – Она на мгновение замолчала. – Вот что, – продолжила она, – как, по-вашему, писательницы берут своих героев из жизни?

Я опять вздохнул.

– Вчера я читала двадцать шестую главу. Леди Памела на охоте спугнула собак, а сэр Джаспер тут же хлестнул ее нагайкой, чтобы знала свое место. Вот это я понимаю!

Я вздохнул в третий раз. Если женщина ждет не дождется демонического друга, только гениальный торговец подсунет Эрнеста. И все-таки я попытался.

– Один человек, – сказал я, – безумно любит вас.

– Не один, а штук пятьдесят, – возразила она. – Правда, это не люди, а медузы. Какую из заливных креветок вы имеете в виду?

– Эрнеста Плинлемона.

Она снова засмеялась, на сей раз – весело.

– О Господи! Этот, с «деревьями»!

– Простите?

– Вчера он к нам пришел, тетя подтащила его к пианино, и он спел «Но только Бог, о, только Бог способен дерево создать».

Сердце у меня упало. Я не думал, что мой подопечный сделает такую глупость. Надо было предупредить, что именно эта песенка лишает исполнителя последних остатков мужественности. Если бы Чингисхан или гунн Аттила пели «как много гнезд в его кудрях», они показались бы робкими и бесхребетными.

– Словом, – сказала Кларисса, презрительно улыбаясь, – вы назвали того, за кого я не выйду даже ради умирающего дедушки.

– У него гандикап – семь, – напомнил я.

– В каком спорте?

– Я имею в виду гольф.

– Что ж, я в гольф не играю, и меня это не трогает. Этот тип – самый угодливый из всех, а ваши места просто кишат подхалимами. Похож он на креветку с гастритом. Дохлый, чахлый, в очках. Спасовал бы перед… ну, казуаром. А что бы он сделал, если бы на него прыгнул лев?

– Несомненно, повел бы себя как истинный джентльмен, – отвечал я с некоторой сухостью, ибо мне претило ее высокомерие.

– Передайте ему, – сказала Кларисса, – что я бы на него не посмотрела, будь он единственным мужчиной на свете.

Я передал. Мне казалось, что лучше, как-то милосердней, ознакомить его с положением дел, чтобы он не изводил себя пустой надеждой. Отыскав его на седьмом газоне, где он отрабатывал короткий удар, я сообщил ему все, что слышал.

Конечно, он расстроился и, ударив сверху по мячу, загнал его в бункер.

– Заливная креветка? – переспросил он.

– Да. Заливная.

– Не выйдет за меня ради бабушки?

– Дедушки.

– Знаете что, – сказал Эрнест Плинлемон, – видимо, у меня мало шансов.

– Немного. Конечно, если бы вы стукнули ее по голове тяжелой клюшкой…

Он сердито нахмурился.

– Ни за что! Запомните, я ее не стукну. Лучше попробую забыть.

– Да, ничего другого не остается.

– Сотру ее образ из памяти. Уйду в работу. Буду дольше сидеть в офисе. И, – он заставил себя бодро улыбнуться, – в конце концов, есть гольф.

– Молодец, Эрнест! – воскликнул я. – Да, есть гольф. Судя по вашей игре, вы можете получить медаль.

Очки его засияли тем сиянием, которого я жду от моих молодых подопечных.

– Вы думаете?

– Конечно. Только тренируйтесь как следует.

– Уж я потренируюсь! Всю жизнь мечтал о медали. Одно плохо: надеялся рассказывать об этом внукам. Теперь их вроде не будет.

– Расскажете внукам друзей.

– И то верно. Что ж, хорошо. С этой минуты – никакой любви, только гольф.

Признаюсь, подбадривая его, я немного кривил душой. У нас было по меньшей мере три игрока, которые могли его превзойти, – Альфред Джакс, Уилберфорс Брим и Джордж Пибоди.

Однако, глядя на то, как он тренируется, я чувствовал, что не зря приукрасил правду. Упорная тренировка укрепляет душу, и мне показалось, что Эрнест Плинлемон становится все сильнее. Это подтвердил один случай.

Я спокойно курил на террасе, когда из клуба вышла Кларисса, чем-то расстроенная. Прекрасные брови хмурились, из носа вырывался свист, словно из кипящего чайника.

– Червяк, – сказала она.

– Простите?

– Жалкий микроб!

– Вы имеете в виду…

– Эту очкастую бациллу. Стрептококка с фарами. Певца деревьев. Словом, Плинлемона. Ну и наглость!

– Чем он вас так раздосадовал?

– Понимаете, я попросила его отвезти завтра тетю на дневной концерт. А он говорит: «Не могу».

– Дорогая моя, завтра – летний матч на медаль.

– Во имя всех бородатых богов, это еще что такое?

Я объяснил.

– Что? – вскричала она. – Значит, он отказался из-за этого дурацкого гольфа? Ну, знаете! Это… это… В жизни такого не слышала.

Она удалилась, кипя, словно восточная царица, не поладившая с прислугой, а я снова закурил. Мне стало легче. Я гордился Эрнестом. Несомненно, он вспомнил, что он мужчина и игрок. Если ему достанется медаль, чары Клариссы рассеются. Я много раз это видел. Делая ту или иную ошибку, игроки падают духом и, утратив форму, влюбляются. Потом приходит успех, и они забывают о предмете своей любви. Знакомство с человеческой природой подсказывало мне: если Эрнест каким-то чудом получит эту медаль, у него не останется времени на мечты о Клариссе. Все силы, все время уйдут на то, чтобы гандикап опустился до нуля.

Тем самым наутро я был рад, что погода хороша и ветерок ласков. Это означало, что игра будет проходить в обстоятельствах, благоприятствующих Эрнесту. Дождь или сильный ветер ему мешали. Сегодня поистине был его день.

Так и оказалось. Очки его светились верой в себя, когда он сразу послал мяч на значительное расстояние. В лунку он загнал его с четырех ударов, что неплохо.

Будь я моложе и прытче, я бы следил за всей игрой, но теперь мне как-то удобней в кресле и я полагаюсь на донесения, поступающие с места сражений. Так я узнал, что самые опасные соперники – далеко не в форме. Удары их слабы. Уилберфорс Брим утопил два мяча в озере. Вскоре после этого мне доложили, что Уилберфорс Брим сдался; Джордж Пибоди, продвигаясь к одиннадцатой лунке, напоролся на жестянку из-под сардин; Альфред Джакс будет счастлив, если уложится в девяносто ударов.

– Все трое – псу под хвост, – сказал Александр Бассетт, мой информатор.

– Странно.

– Не очень. Я случайно слышал, что эта Кларисса за вчерашний вечер отказала одному за другим. Они, конечно, расстроились. Сами знаете, если сердце разбито, нет-нет, да и промажешь.

Конечно, я огорчился – все же неприятно, когда игроков с гандикапом ноль касается беда, но быстро оправился, подумав, как это важно для Эрнеста. Мало ли что бывает, но теперь победа обеспечена. Следующая фраза подкрепила мои надежды.

– Плинлемон хорошо играет, – сказал Александр. – Размеренно и красиво. Теперь, когда тигров нет, я ставлю на него. Правда, есть одна опасность, какой-то Перкинс с гандикапом двадцать четыре. Говорят, он таит сюрпризы.

Бассетт ушел, чтобы вести дальнейшие наблюдения, а я, вероятно, задремал, потому что, открыв глаза, увидел, что солнце – намного ниже. Стало прохладнее. Я подумал, что матч завершается, и поднялся было, чтобы пойти к последней лунке, но тут на пригорке показалась Кларисса.

Кажется, я описывал, какой она была, рассказывая о том, что Эрнест отказался отвезти ее тетю на концерт. Такой же была она и теперь – нахмуренный лоб, опасный блеск в глазах, пар из тонко очерченных ноздрей. Кроме того, она прихрамывала.

– Что случилось? – озабоченно спросил я. – Вижу, вы хромаете.

Она издала резкий звук, напоминающий боевой клич западноафриканской дикой кошки.

– Захромаешь, если тебя ударят мячом!

– Что?

– То. Я остановилась, чтобы завязать шнурок, и вдруг в меня буквально врезался мяч.

– Господи! Где же?

– Не важно.

– Я имею в виду: где это случилось?

– Там, на поле.

– Перед восемнадцатой лункой?

– Не знаю, как это у вас называется.

– Игрок только что нанес удар?

– Он стоял на каком-то клочке травы.

– Что он сказал, подбежав к вам?

– Он не подбегал. Ну, подбежит – не обрадуется! Дайте мне две минуты, чтобы прилепить арнику и попудрить нос, и я готова, клянусь священным крокодилом. Я жду. Я покажу этому несчастному микробу!

Услышав знакомое слово, я вздрогнул.

– В вас попал Эрнест Плинлемон?

– Да. Подождите, пока я его увижу!

Она захромала в направлении клуба, а я поспешил к лунке предупредить Эрнеста, что его крови жаждет женщина, чей укус может оказаться смертельным.

Сейчас тут все иначе, а тогда восемнадцатая лунка была прямо под террасой. Человеку умелому ничего не стоило загнать в нее мяч с двух ударов. Подходя, я увидел Плинлемона и его партнера, в котором узнал известного недотепу. Эрнест помогал ему извлечь мяч из зарослей. Собственный его мяч синел на склоне, ярдах в восьмидесяти от газона. Я посмотрел на него с уважением. По словам Клариссы, он летел быстро, когда ударился об нее. Если бы не этот злосчастный случай, он находился бы по меньшей мере на пятьдесят ярдов дальше. Замечательный удар.

Управившись с недотепой, Эрнест пошел к своему мячу. Подошел туда и я. Он растерянно заморгал, и я с удивлением увидел, что очки исчезли.

– А, это вы, – сказал он. – Сперва я вас не узнал. Разбил очки у пятнадцатой и неважно вижу.

Я пощелкал языком, выражая сочувствие.

– Значит, вышли из игры?

– Вышел? – вскричал он. – Да вы что! Мне даже лучше, могу сосредоточиться. Знаю, что мяча не увижу, и доверяюсь судьбе. Медаль – моя.

– Да?

– Несомненно. Сейчас я беседовал с Бассеттом, и он сказал, что Перкинс уложился в семьдесят пять ударов. За мной никого нет, а я сделал семьдесят один, так что выйдет семьдесят два, в крайнем случае – семьдесят четыре. Если бы не овца, мне бы вообще оставался один удар. Из-за нее я потерял по меньшей мере пятьдесят ярдов.

– Эрнест… – начал я.

– Та-акой удар, и вдруг – овца! Стоит на среднем газоне. Надо было подождать, но я ждать не люблю. В общем, я решился и, кажется, угодил в нее. Если бы не она, мяч бы пролетел милю! Но это не важно. Ну, сделаю три удара.

Я подумал, стоит ли предупреждать его. Кларисса сказала «две минуты», но вряд ли ей понадобится меньше десяти. Он может успеть. И я промолчал, следя за тем, как он делает прекрасный удар вверх клюшкой с железной головкой.

– Куда он полетел? – спросил Эрнест.

– Вперед, – ответил я. – Но не к самому флажку.

– На каком расстоянии от флажка?

– Футах в пятнадцати.

– Ну, это легко, – сказал Эрнест. – Это мне раз плюнуть.

Я тактично промолчал, но несколько растерялся. Мне не нравилась его нагловатая уверенность. Конечно, вера в себя необходима игроку, но о ней не говорят, не облекают ее в слово. Боги нашей игры карают хвастунов.

Газон был непростой, какой-то волнистый. Иногда к концу матча мне казалось, что он вздымается и опадает, словно море на сцене. Эрнест ударил хорошо, но не очень. Он не учел бугорка, из-за которого мяч остановился в полутора метрах от лунки.

Однако уверенность не поколебалась.

– Сейчас мы его загоним, – сказал Эрнест.

Партнер, подошедший к нам, увидел выражение моего лица и поджал губы. Он, как и я, не верил, что из этой бравады выйдет что-то путное.

Эрнест Плинлемон нацелился на мяч. Линия была четкой, дело оставалось за силой. Увы, ее не так уж много к концу нелегкого матча. Сперва мне показалось, что близок счастливый конец. Мяч направился прямо к лунке, и я уже ждал веселого звяканья, но что-то застопорилось. Два фута… один… шесть дюймов… три дюйма… два… Я затаил дыхание.

Докатится? Сможет ли?

Нет! Меньше чем за дюйм до лунки он поколебался и встал. Эрнест толкнул его, но было поздно. Он сыграл вничью, и ему предстояли все муки еще одного, решающего раунда.

В такие минуты глупый человек говорит «Не повезло» или что-нибудь столь же банальное. Но мы с партнером, старые игроки, знали, что лучше всего молчать. Обменявшись взглядами, выражавшими жалость и боль, мы заметили, что Эрнест ведет себя довольно странно.

Зная его кротость и сдержанность, я удивился искаженному гневом лицу. Что там, я был поражен. Глаза горели, жилы на лбу вздулись. Я ждал, что он скажет, и вот он спросил:

– Где овца?

– Какая овца? – не понял партнер.

– Такая. В которую он врезался. – Глаза его стали вращаться. – В жизни не делал такого удара! Был бы рядом с флажком, если бы не овца.

– По-моему, это была не овца, – сказал партнер. – Больше похожа на мисс Фитч.

– На мисс Фитч?!

Я вздрогнул. Недавние треволнения выбили у меня из головы, что я хотел предупредить его. Что ж, предупредим сейчас. Кларисса может выйти с минуты на минуту, изрыгая пламя.

– Эрнест, – поспешил сказать я, – наш друг совершенно прав. Мисс Фитч завязывала шнурок…

– Что?

– Шнурок.

– Что?

– Ну, на башма…

Голос мой угас. Кларисса стояла на краю газона, скрестив руки. Глаза ее сверкали.

– Минуточку, – слишком спокойно сказал Плинлемон. – Вы говорите, что эта чертова баба стояла посреди поля, чтобы завязать какие-то поганые шнурки? Во время матча? Когда мне нужно только четыре удара! Нет, я не могу! Шнурки!

Лицо его потемнело. Зубы звякнули. Рот открылся, нос задвигался, но он не нашел слов и с силой швырнул клюшку. Угодила она в Клариссу, которая подбиралась к нам медленным зловещим шагом снежного барса.

Этой минуты я никогда не забуду. Каждая мелочь живет в моей памяти. Словно все случилось вчера, я вижу багряное небо заката; длинные тени; Клариссу, скачущую на одной ноге; Эрнеста, чей гнев исчез, сменившись удивлением и ужасом. Я слышу, как после пронзительного крика воцарилась странная тишина.

Не могу сказать, сколько она длилась, в такие минуты не меряешь времени. Но рано или поздно Кларисса перестала прыгать и, держась за лодыжку, начала говорить.

Девушке в ее положении очень помогает знание языков. Я не уверен, что она смогла бы сказать по-английски и десятую часть того, что хотела. Но в ее распоряжении была добрая дюжина африканских диалектов, и пламенная речь внушала трепет даже тем, кто ничего не понимал. К чему слова? Общий смысл был ясен. Я машинально отодвинулся от Эрнеста, опасаясь, чтобы меня не поразила молния. Так бежали дети Израиля от того, кто, на свою беду, рассердил Иеремию.

Эрнест стоял ошеломленный. Можно представить, что он чувствовал. Он чуть не раздробил прекраснейшую из лодыжек. Сэр Джаспер Медальон-Картерет скривил бы губы или даже взял клюшку с железной головкой, но Эрнест – не этот сэр. Казалось, что он вот-вот свалится.

Слова лились потоком над мирной лужайкой. В сущности, они могли литься без конца. Но вдруг, в середине особенно сильного пассажа, Кларисса сорвалась. Закрыв лицо руками, она зарыдала и снова принялась прыгать.

Эрнест ожил, словно развеялись чары. До сих пор он стоял недвижимо, теперь – дернулся, словно вспугнутый лунатик, и двинулся вперед, по-видимому, чтобы упасть к ее ногам и биться головой об землю. При этом он протягивал руки, как бы взывая о милости. Когда он подошел вплотную, Кларисса подняла голову, и он угодил ей в правый глаз.

Удар был мастерский. Кларисса упала рядом с газоном, словно ее подстрелили. Вот она здесь; вот ее нету, зато есть песчаный фонтанчик, указывающий на то, что она свалилась в бункер.

Эрнест снова застыл на месте. Как и прежде, было нетрудно угадать, о чем он думает. Перед его духовным взором сменялись события. Он любил эту девушку безумно, но, кроме пения «Деревьев», за пятнадцать минут попал в нее мячом, ударил ее клюшкой по ноге, заехал ей в правый глаз. Я видел, что он хочет поправить очки и опускает руку, обнаружив, что их нет. Так и казалось, что он – в трансе.

Кто-то заскребся рядом с нами, и над краем газона возникла голова Клариссы. Я радостно вскрикнул. Правый глаз наливался багрянцем, но левый светился любовью.

Только что я говорил, что читал мысли Эрнеста. Теперь, еще легче, я читал мысли Клариссы. Мне было понятно без слов, что в бункере она все обдумала и пришла к неожиданным выводам.

Первый удар она приписала простой неосторожности, второй – случайности. Но третий, без сомнения, был нанесен сознательно. Щуплый очкарик обладал душой разгневанного носорога. Он не мог допустить, чтобы всякие особы ругали его на суахили. А если так, значит, и те два удара он нанес намеренно. Обезумев от любви, он применил именно те методы, о которых она мечтала. Сам вождь племени ‘Мгопи не доходил до этого, а сэр Джаспер Медальон-Картерет перед Эрнестом – провинциальный фат.

Она потирала то глаз, то лодыжку и вдруг, раскинув руки, кинулась к Плинлемону, восклицая:

– Мой герой!

Он не совсем понял.

– А? – спросил он. – Кто?

– Мой чудесный, смелый, великий герой.

Он заморгал.

– Это я?

Она обняла его в полном упоении, и даже он, хотя и не очень четко, понял главную мысль. Конечно, он удивился, но у него хватило ума сделать свою часть дела. Приподнявшись на цыпочки, он поцеловал ее, а потом, коротко вздохнув от счастья, приспособился к ее объятиям, словно так и надо. Я обернулся к партнеру, во время этих событий отрабатывавшему короткий удар, и сказал:

– Пошли. Пусть они побудут вдвоем.

МЕНЕСТРЕЛЬ В МАСКЕ

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Из клуба «Трутни» вышел молодой человек и остановился, чтобы закурить сигарету. Перед ним, видимо – из мостовой, неожиданно возник субъект, который, притронувшись к шляпе, заискивающе улыбнулся. Преодолев внутреннюю борьбу, молодой человек сунул руку в карман, дал субъекту денег и пошел домой.

Сцена эта умиляла, радовала сердце, словно картинка в рождественском журнале; однако два Трутня, глядевшие на нее из курилки, не растрогались, а удивились.

– Чтоб мне лопнуть! – сказал первый. – Не увидел бы, не поверил.

– Я тоже, – сказал второй.

– Чему? – спросил третий, появляясь сзади.

Они обернулись, как один Трутень, и заговорили, словно греческий хор:

– Фредди Виджен…

– …проходил вон там…

– …а к нему подошел субъект…

– …и попросил денег…

– …Фредди не отпрыгнул сюда…

– …а дал ему монетку.

Третий Трутень пощелкал языком.

– Какой этот субъект? Жирный? Склизкий?

– Да-да!

– Так я и думал. Я его знаю. Это Дж. Уотербери, пианист. Фредди, можно сказать, платит ему жалованье. То шиллинг даст, то целых десять.

Два Трутня еще больше удивились.

– У Фредди ничего нет, – сказал старший.

– Верно, он отдает последнее. Но его девиз – «noblesse oblige»[50]. Понимаете, субъект – в своем праве. Он спас ему жизнь.

– Субъект спас Фредди?

– Нет. Фредди – субъекта.

– Тогда пускай тот и платит.

– А кодекс Видженов? – Трутень вздохнул. – Бедный старый Ф.! Смотреть больно, как его мучают после всего, что было.

– Что же было?

– Было то, – серьезно ответил третий Трутень, – что он прошел сквозь горнило испытаний.

Началось с того (продолжал Трутень), что Фредди страдал от несчастной любви. Он всегда от нее страдает. Диане Прендерби он поклонялся, но она его отвергла. Тем самым он не искал суетных развлечений и, когда дядя пригласил его в «Ритц», сперва хотел отказаться.

Но как откажешься, если дядя тебя содержит? Его приглашения – приказы. Словом, Фредди пошел в ресторан, засел в холле, печально думая о Диане, и дождался старого хрыча.

– А, Фредерик! – сказал тот, вручив гардеробщику цилиндр и зонтик. – Хорошо, что явился. Нам надо с тобой поговорить. Последнее время я о тебе размышляю.

– Правда? – удивился Фредди.

– Да, – отвечал дядя. – Все не мог понять, почему на нашем гербе такое пятно. Размышлял я о том, как тебя обезвредить. Гадал-гадал и, кажется, нашел выход. Тебе пора жениться. Не пыхти! Зачем ты пыхтишь?

– Я вздыхаю.

– Значит, не вздыхай. Я уж думал, у тебя астма. Итак, если ты женишься и остепенишься, все можно исправить. Я видел не таких… нет-нет, таких же балбесов, которых брак преображал. Наверное, ты думал, с какой стати я веду тебя в дорогой ресторан. Сейчас узнаешь. Сюда придет моя старая знакомая, леди Пинфодц, с дочерью. Дочь зовут Дора, на ней ты и женишься. Прекрасная семья, большое приданое, ума хватит на двоих. Так что изволь, если это возможно, произвести хорошее впечатление.

Фредди улыбнулся горькой улыбкой.

– Ах, что мне… – начал он.

– Минуточку! Должен тебя предупредить, она не из нынешних модниц. Помни, что ты не в курилке. Никаких анекдотов, никаких стишков.

– Ах, что… – снова начал Фредди.

– И ничего не пей. У нее очень строгие взгляды. Когда увидишь меню, возьми себя в руки. Смотри на правую колонку, где цены.

– Ах, что мне, – прорвался Фредди, – какое-то меню! Спасибо за добрые намерения, но я не могу на ней жениться.

Лорд Блистер умудренно кивнул.

– Ясно-ясно. Нельзя так поступать с девушкой. Это верно, ты прав, но мир полон страданий. Чтобы сделать омлет, надо разбить яйца. Словом, забудь о нравственной стороне дела. Очаруй ее, или я… Тише! Они идут!

Он встал, поскольку в зал вплывала немолодая дама. Встал и Фредди, но чуть не упал, ибо за дамой легко плыла девушка. Во внезапном озарении он увидел долгий ряд девиц, завершавшийся Дианой. Никто из них не сравнился бы с новоприбывшей. Как вам известно, Фредди влюбляется с первого взгляда. Случилось это и теперь.

Колени у него дрожали, и он был рад, что можно сесть. Девушке он вроде бы понравился, он всегда нравится поначалу. Когда подали рыбу, они вполне спелись. Она говорила о своих мечтах и идеалах, он вставлял: «О!» или «A-а!..», но спеться они спелись, против факта не попрешь.

Да, спелись, и настолько, что когда подали сыр, Фредди не то чтобы пожал ее руку, но все же склонился под углом 45° и спросил, не пойти ли после кофе в кино. Она охотно согласилась, прибавив, что без четверти три должна быть в Ноттинг-Хилле.

– Там наша миссия, – пояснила она.

– О! – вскричал Фредди. – Добрые дела и какао?

– Вот именно. Сегодня – вечер для матерей.

Фредди чуть не подавился камамбером. Ему пришла в голову мысль. Если, подумал он, они будут встречаться только на балах и обедах, она узнает, что у него хороший аппетит и резиновые ноги. Если же они пойдут в миссию, он сможет проявить свои лучшие качества: деликатность, учтивость, рыцарственность. Он окружит ее сонмом тех знаков внимания, от которых девушки говорят про себя: «Однако!»

– Нельзя ли и мне с вами? – спросил он.

– Вам там будет скучно.

– О нет! Я могу их рассаживать, бедняжек, вообще, шнырять туда-сюда. Поверьте, я умею. Помогал на десятках свадеб.

Она подумала и вскричала:

– Знаю! А петь вы умеете?

– Еще бы!

– И споете?

– Конечно!

– Это очень мило с вашей стороны. Что-нибудь такое, старинное.

– Я исполню, – сказал Фредди, глядя на нее так, что она, возможно, покраснела, – мой коронный номер «Серебро луны сияет, словно свет ее очей».

Как только трапеза кончилась, они ушли. Старый лорд ласково улыбался, радуясь успеху своего замысла.

А в половине четвертого Фредди стоял на сцене перед британским флагом, рядом с викарием. Дора сидела у рояля, а сотни две ноттингхилльских матерей слушали его, словно Бинга Кросби.

Пел он лучше некуда. Мне он рассказывал, что матери просто ели из рук. После первой песни они потребовали вторую, после второй – третью, после третьей кричали «Бис!». Он спел и на бис, а они хлопали, пока он не вышел снова и не поклонился. Тут они стали кричать: «Скажите нам что-нибудь!», и он потерял разум. Его понесло и занесло дальше, чем следует.

Говоря конкретно, он пригласил матерей на небольшую пирушку ровно через неделю, в той же миссии.

– Дорогие мамаши, – сказал он, – жду вас всех, до последней. Если у кого есть своя мамаша, приводите и ее. Как говорится, ешь – не хочу. Какао будет литься рекой, булочки – сыпаться манной. Благодарю и ожидаю.

Только дома, еще мигая от сияния, которое он подметил в ее глазах, еще слыша крики и аплодисменты, он вспомнил, что у него есть один фунт три шиллинга четыре пенса.

Нельзя угостить кучу матерей на такие деньги, а значит, придется занять приличную сумму. Такая сумма – видимо, фунтов двадцать – была только у дяди.

Он понимал, что дело – нелегкое. Третий граф Блистерский не был обделен мирским богатством, но расставаться с ним не любил. Моль селилась в его бумажнике, плодясь и размножаясь. Но выбирать не приходится. Если вам нужны двадцать фунтов, надо пойти к тому, у кого они есть. И Фредди пошел.

Дяди дома не было. Насколько племянник понял, в Боттлтон-Ист проходили дополнительные выборы, и лорд отправился туда, чтобы, председательствуя на митинге, защищать интересы консерваторов. Пришлось подождать. Вернулся он охрипший от контакта с пролетариатом, но в прекрасном настроении. Ему очень понравилось, как вел себя Фредди в ресторане.

– Ты меня удивил, – сказал он. – Продолжай в том же духе. Предложение делай не на свету, может, и согласится.

– А ты хочешь, чтобы она согласилась?

– Конечно, хочу.

– Тогда дай мне двадцать фунтов.

Лорд Блистер помрачнел.

– Двадцать фунтов? Зачем они тебе?

– Поверь, очень нужно, – ответил Фредди и кратко рассказал про матерей, булочки, какао. Если ничего не выйдет, пояснил он, Дора его не простит, и будет права.

Лорд Блистер слушал, все больше мрачнея. Мысль о разлуке с двадцатью фунтами была для него как острый нож.

– Это обойдется дешевле, – сказал он.

– Нет-нет!

– Гораздо дешевле.

– Посуди сам. Матерей штук двести, не меньше. Они приведут родных и знакомых. Прибавим непрошеных гостей, получится человек четыреста. Кладем шиллинг на каждого…

Лорд Блистер гневно фыркнул.

– Какая чушь! – вскричал он. – Шиллинг! Ну, знаешь! Какао стоит дешево.

– А булочки?

– Тоже дешевые.

– Хорошо, а яйца вкрутую? О них ты подумал?

– Яйца? Господи, что ты затеял, вавилонскую оргию? Ни о каких яйцах не может быть и речи.

– Ладно, вернемся к булочкам. По двенадцати на брата…

– Что ты порешь? По двенадцати! Там соберутся простые английские женщины, а не ленточные глисты. Десять фунтов. И то много.

Больше Фредди не выпросил и ушел от дяди с двумя пятерками в кармане. Чутье твердило, что этого не хватит. Самый минимум – пятнадцать фунтов, думал он по дороге в клуб. Ломая голову над проблемой, он вошел в курилку и увидел, что несколько Трутней собрались вокруг мальчишки в гольфах. Мало сказать «собрались», они на нем висели.

Фредди удивился. Он знал, как взыскательны Трутни, а в мальчишке не было ничего примечательного, разве что уши.

– Что там такое? – спросил он Кошкина Корма, который стоял ближе всех.

– Да Эгберт, кузен Чайника, – отвечал Корм. – Он учится в Харроу. Очень занятный юноша. Видишь рогатку? Он стреляет бразильским орехом. И без промаха. Божий дар! Мог бы загордиться, но нет, успех его не испортил. Простой такой, скромный. Автограф попросишь?

Фредди ему не поверил. Бразильский орех извилист, комковат, стрелять им невозможно. Если бы кто из Итона – ладно, чего не бывает. Но Харроу? Нет. Они на такое не способны.

– Ерунда, – сказал он.

Кошкин Корм обиделся.

– Ничего не ерунда. Только что он попал в рассыльного.

– Повезло.

– Давай опять попробуем. Сколько ставишь?

Фредди задрожал. Вот оно, решение.

– Пятерку! – воскликнул он.

Конечно, у Кошкина Корма пятерки не было, но он быстро сколотил синдикат. Деньги препоручили бармену, орех пошел за счет клуба. Когда даровитый отрок прилаживал его к рогатке, Кошкин Корм сказал: «Смотри».

– Смотри, – сказал Корм. – Вон машина, в ней толстый тип. Бьюсь об заклад, что этот Эгберт собьет с него шляпу.

– Идет, – согласился Фредди.

Машина остановилась. Тип вылез, сверкая цилиндром. Юный Эгберт выстрелил с несравненной беспечностью. Орех пролетел по воздуху – и Фредди закрыл лицо руками. Шляпа, сбитая в упор, взлетела к небу, а он потерял пятерку.

Но это не все. Примерно через минуту ему сообщили о приходе лорда Блистера. Он направился в малую курилку и застал дядю у камина. Тот растерянно смотрел на цилиндр, который держал в руке.

– Странно, – сказал пэр. – Выхожу из машины, и вдруг что-то летит прямо в мою шляпу. Должно быть, метеорит. Надо написать в «Тайм». Но не в этом дело. Я пришел, чтобы взять у тебя пятьдесят шиллингов.

Фредди и так дрожал, обнаружив, что Эгберт попал в дядю. Теперь он задрожал еще больше. Что же это, честное слово! Не он берет у дяди, а дядя у него. Согласитесь, это противоестественно, словно ты гладишь бархат против ворса.

– Пятьдесят шиллингов? – проблеял он.

– Два фунта десять, – пояснил лорд Блистер, приспосабливаясь к самому низкому уровню интеллекта. – Когда ты ушел, я подумал, что подсчеты неверны, и отправился к кухарке. Кто-кто, а она разбирается в ценах на булочки и какао. Судя по ее словам, можно уложиться в семь фунтов десять шиллингов. Вот я и хочу забрать то, что переплатил. Если надо, дам сдачи.

Через пять минут Фредди сидел за письменным столом, пытаясь понять, что у него осталось. Дядя со слов кухарки сообщил, что нужно потратить чуть больше четырех пенсов на голову. Казалось бы, невероятно, но дама, носившая фамилию Бесемер, в таких делах разбиралась. Видимо, дело в том, что четыреста порций дешевле. Когда покупаешь булочки тоннами, тебе делают скидку.

Так. Хорошо. Надо достать пять фунтов. Где же? Дядю просить нельзя, поскольку деньги ты потратил на пари, а спорил – о том, собьет ли его, дядину, шляпу мальчишка с непомерными ушами.

Что делать? Все запуталось, и я не удивляюсь, что Фредди дня два или три не делал ничего.

Правда, в миссию он ходил, постоянно видел Дору. Обращались с ним, как с молодым Санта-Клаусом, но прийти в себя он не мог. Разговоры о грядущей пирушке повергали его в ужас. Ноттинг-Хилл собирался отдать должное и булочкам, и какао. Кто же за них заплатит?

Ирония судьбы заключалась в том, что денег хватило бы, если бы он не ринулся в авантюру. Думая о том, что он мог бы спокойно и важно ходить по Ноттинг-Хиллу, Фредди испытывал страшные терзания. Он так и сказал мне: «Я испытывал страшные терзания».

И вот, бесплодно перебрав все способы, он увидел выход. Ему стало известно, что в этот самый день в боттлтонском Дворце развлечений состоится любительский концерт, и победитель получит именно пять фунтов. Читая последние слова, он буквально закачался.

Надо заметить, что к этому времени он совсем пал духом и решил ради долга чести открыться дяде. Конечно, думал он, тот может его растерзать, но так мечтает женить его на Доре, что скорей ограничится бранью и даст искомую сумму.

Как бы то ни было, Ф. полагал, что это – единственный шанс. Он позвонил лорду Б., но ему сообщили, что Великий Вождь снова уехал в Боттлтон. На митинг, уточнил дворецкий, во Дворец развлечений. Фредди с большей охотой попытался бы отобрать у тигра отбивную, но ничего не поделаешь! Выпив для храбрости, он пожевал зернышко гвоздики и отбыл туда же.

Должно быть, вы не были в Боттлтон-Ист, в самом лучшем случае – о нем слышали. Место своеобразное, вроде Лайм-Хауза, только там меньше загадочных китайцев. Домики – серые, кошек – тьма, а всякий, у кого заведется бумажка или апельсиновая шкурка, бросает ее на мостовую. От всего этого Фредди затосковал и решил еще выпить, но услышал приветственные крики и понял, что приближается к Дворцу.

Только он собрался попросить, чтобы о нем доложили лорду Блистеру, как ему бросилась в глаза афиша, возвещающая о концерте и о вожделенной пятерке. Все мгновенно изменилось. Он понял, что неприятный разговор можно отложить на неопределенное время. Вот они, пять фунтов. Можно сказать, в кармане.

Наверное, вас удивит его благодушная доверчивость. Но вспомните, что совсем недавно он снискал огромный успех у ноттингхилльских матерей. Что Боттлтон-Ист для такого человека?

Правда, одна трудность была. Нужен аккомпаниатор, а найти его нелегко. Как вы помните, в Ноттинг-Хилле по клавишам била Дора, но в данном случае ее не попросишь, ибо, среди прочего, тут очень важна тайна. По той же причине нельзя пригласить и Трутня. Мир не должен знать, что Фредерик Виджен с успехом поет в Ист-Энде.

Он шел и думал, как преодолеть последнюю преграду. Удача не подкачала. В неуютном проулке он увидел объявление, сообщающее, что Дж. Уотербери дает уроки фортепианной игры. Резонно полагая, что такой учитель умеет играть и сам, он постучался в дверь. Загадочный глаз скрупулезно его осмотрел сквозь замочную скважину, после чего дверь открылась и он оказался лицом к лицу с этим самым субъектом.

Первые минуты ушли на взаимные объяснения. Фредди протянул субъекту визитную карточку. Субъект сказал, что не заставил бы ждать, если бы ему не показалось, что за дверью – Рыжий Мерфи, который из-за легких разногласий грозился его выпотрошить. Фредди объяснил, что он просит аккомпанировать ему на концерте. Субъект отвечал, что просьба эта законна, ибо он, субъект, играет прекрасно, и участие его – половина успеха.

Потом они оговорили условия и решили в конце концов, что Фредди заплатит субъекту пять шиллингов, а встретятся они у входа за кулисы ровно в восемь.

– Если меня не будет, – сказал субъект, – зайдите в «Зеленого гуся», он прямо за углом.

– Ладно, – сказал Фредди. – Петь я буду «Серебро луны сияет, словно свет ее очей».

– Что ж, дело ваше, – сказал субъект, по-видимому, склонный к философии.

Фредди ушел, вполне довольный. Дж. У. ему не очень понравился. Лучше бы он все-таки мылся и не так дышал джином. Но что найдешь за такую цену? Больше заплатить он не мог, значит – не мог и пригласить тех, кто играет в Квинз-холле.

Завершив предварительные действия, Фредди занялся собственным обликом. Другие, думал он, предстанут перед публикой во всей своей славе, но он – другое дело. Судя по всему, дядя днюет и ночует в Боттлтон-Исте. Ни в коем случае нельзя, чтобы он обо всем узнал. Вряд ли он посетит Дворец именно в этот вечер, но все-таки стоит как-то застраховаться.

Поразмыслив немного, Ф. решил скрыть лицо под черным бархатом. Пусть так и объявят: «Менестрель в маске».

Перекусив в клубе (устрицы и пиво), он долго полоскал горло и выводил «ми-ми-ми», а ровно в восемь пришел на место встречи.

Аккомпаниатор уже был там, буквально благоухая джином. Фредди дал ему деньги, и оба они встали у входа на сцену.

Ждать пришлось плюс-минус четверть часа, и за это время Фредди воспрянул духом. Местные таланты убеждали его, что первенство обеспечено. Он не знал, кто заменяет жюри – наверное, глас народа, – но не сомневался, что при любой системе первое место за ним.

Таланты делали, что могли, но и близко не подходили к истинному искусству. Перед ним прошло пятеро, ни один из них не привлек бы матерей и на минуту, тем более – не довел бы до экстаза. Тут важны личность и мастерство. Или они у вас есть, или их нет. У талантов их не было, у него они были. Можно сравнить это со скачками, в которых участвуют благородный конь и деревенские клячи.

Итак, он ждал четверть часа, напевая «ми-ми-ми» и все выше возносясь духом. Наконец талант, похожий на слесаря, закончил песню «Передайте матери моей». Ему похлопали, и местный конферансье поманил Фредди пальцем. Час настал.

Он говорил мне, что ничуть не волновался. Судя по слухам, на этих вечерах нелегко овладеть аудиторией, но она казалась дружелюбной, и он твердо ступил на сцену, поправляя маску.

Первый звонок прозвенел, когда конферансье, толстый тип с набрякшим лицом цвета сливы, спросил, как его объявлять. Заметим, что сперва он, задрожав, отступил шага на два и беззащитно поднял руки.

– Ничего-ничего, – сказал Фредди.

Конферансье вроде бы успокоился. Да, дернулся раз-другой, но – успокоился.

– Ничего, – повторил певец. – Объявите «Менестрель в маске».

– Ух, как я испугался! Кто в маске?

– Менестрель, – четко выговорил Фредди и направился к пианино, за которым сидел аккомпаниатор.

– Готовы? – спросил он.

Дж. У. поднял голову и перекосился от страха. Потом закрыл глаза и зашевелил губами. Фредди думает, что он молился.

– Придите в себя, – сурово сказал певец. – Наш номер.

Дж. У. открыл глаза.

– Ой! – сказал он. – Это вы?

– Конечно, я.

– Что вы с физией сделали?

Аудитория тоже хотела это знать. С галерки донесся голос:

– Это кто, Билл?

– Мини Стрель, – повторил конферансье. – В маске.

– А чегой-то «Мини Стрель»?

– Вот это.

Дж. У. снова забормотал.

– Нехорошо, – сказал он наконец. – Нельзя так, честное слово! Заманили, а потом…

– Цыц! – тихо приказал Фредди. Все это ему не нравилось. В зале царил какой-то нервный дух. Что до его духа, он падал. Два-три ребенка уже плакали.

– Ледиджентельмены! – заорал конферансье. – Потише! Что за крик? Перед вами Мини Стрель в маске. Будьте к нему снисходительны.

– Вот это дело, – одобрил его Дж. У. и встал, чтобы обратиться к залу. – Мини не Мини, а все-таки человек. Ну, пропустил рюмочку!

Голос с галерки посоветовал уйти подальше.

– Так, – мрачно отозвался пианист. – Да-а… Ну, завелись, конца нет!

И он сел за пианино, а Фредди начал петь.

Как только он начал, он понял, что превзошел себя. Устрицы помогли, или пиво, или полоскание, но мелодия лилась, как сироп. От этих звуков он сам становился лучше, выше.

И все-таки что-то было не так. Он заметил это сразу, но не сразу нашел причину, а потом его озарило: певец – еще не всё, пианист тоже должен внести лепту, ну, хотя бы играть то, что поют.

Дж. У. играл что-то другое. Что именно, Фредди понять не мог, но точно не «Серебро».

– …сия-а-а-а-ет… – вывел он и тихо спросил: – Что вы играете?

– Э? – сказал пианист.

– …словно све-е-ет… Играете не то!

– А вы что поете?

– …ее-о оче-е-й… Я пою «Серебро луны», кретин.

– Вон что! – удивился Дж. У. – А я думал – «Фрак, цилиндр и белый галстук». Хорошо, дорогуша. Сделаем.

Он заиграл что нужно, и Фредди перестало казаться, что у него заело педаль. Но дело было сделано, зал распустился.

Первые ряды еще держались, а на галерке воцарялся хаос. Не царил, нет, но – воцарялся.

Чтобы его перебороть, Фредди напряг все силы. Мастерство и обаяние были так могучи, что голоса стихли. Один младенец замолчал. Правда, другого рвало, но, видимо, от переедания. Фредди вдохновенно пел:

…И на землю посылает

Сноп серебряных лучей,

Чье сиянье уступает

Красоте ее очей.

Именно в этом месте, услышав нежное, дивное, божественное тремоло – «о-о-че-е-эй» – ноттингхилльские матери пришли в полный экстаз. По его словам, Фредди не сомневался, что здесь будет то же самое; но пианист, после недавней беседы игравший без сучка и задоринки, заметил в первых рядах рыжего верзилу.

То был Мерфи, судя по виду – изготовитель заливных угрей. Как вы помните, он хотел распотрошить Дж. У.

Сейчас он привлек внимание тем, что швырнул яйцо. Правда, он промахнулся, но пианист встал и подошел к рампе.

– Эт’ты, что ли? – спросил Дж. У., немного наклонясь.

– Ы-р-р, – отвечал верзила.

– Ты, значит? – откликнулся пианист. – Почем сосиски с картошкой?

Фредди говорил мне, что не может понять жителей Ист-Энда. Их психика для него – запечатанная книга. Да, интонация у пианиста была чрезвычайно противная, но почему сам текст вызвал бурю эмоций, уразуметь невозможно. Заливщик потерял родство с Божественным началом. По-видимому, у приведенных слов есть тайное значение, ранящее гордость, а потому для него они значат не то, что для нас, но что-то более глубокое. Как бы то ни было, он вскочил, рыча, словно горилла.

Теперь положение дел было таким: заливщик хотел растерзать Дж. У.; тот, если верить речи, собирался съесть заливщика с чаем; три младенца ревели, равно как и четвертый, умолкнувший не так давно; сорок или пятьдесят голосов кричали «У-y!»; конферансье вопил: «Тише, вы, ти-и-ише!»; еще одного младенца рвало; Фредди пел второй куплет.

Даже в Квинз-холле все это не могло длиться долго. Во Дворце развлечений Армагеддон наступил через несколько секунд. Боттлтон-Ист буквально набит людьми, имеющими дело с картошкой, капустой, помидорами и соответствующими сезону фруктами. Только очень беспечный человек не набивает ими карманы перед концертом.

Овощи замелькали в воздухе, и Фредди, изменив искусству, укрылся за пианино. Однако этот хитрый ход дал только временную передышку. Публика и раньше общалась с певцами, укрывшимися за пианино. Разобравшись за минуту, галерка метнула вяленую рыбку прямо ему в глаз. Как вы помните, почти то же самое произошло с королем Гарольдом Саксонским.

Через сорок секунд Фредди, уже за кулисами, счищал с пиджака следы помидора.

Нетрудно предположить, что в его душе боролись разные чувства. Но это не так. Чувство было одно. Можно сказать, что еще никогда он не испытывал такой ненависти. Ему хотелось схватить Дж. У., оторвать ему голову и сунуть ее в его же горло. Конечно, начал заливщик, но хороший аккомпаниатор презрел бы какое-то яйцо и не покинул поста. Словом, резонно или нет, он винил во всем Дж. У. Если бы не тот, думал он, успех превзошел бы реакцию ноттингхилльских матерей.

Дж. У. исчез, но Фредди уже знал его повадки. Отцепив от волос брюссельскую капусту, он направился в кабачок, где и нашел кого искал. Пианист пил у стойки горький джин.

Прежде чем прыгнуть на добычу, тигр разминается. Во всяком случае, так говорят люди, знающие тигров. Фредди тоже прыгнул не сразу. Сперва он постоял, сжимая кулаки и выискивая наиболее уязвимые точки на теле противника. Уши его алели, он тяжело дышал.

Отсрочка оказалась роковой. Не только Фредди знал повадки пианиста. Дверь распахнулась, впуская рыжего верзилу, который поплевал на пальцы и приступил к действиям.

Слова, сказанные сгоряча, редко выдерживают проверку. В первые же мгновения стало ясно, что Дж. У. не сможет съесть заливщика с чаем. Он переоценил свои силы и являл позорное зрелище. Будто колосья под серпом, он почти сразу упал на пол, посыпанный опилками.

В таких местах, как Боттлтон, не считают до десяти над упавшим противником, а бьют его тут же. Что поделать, местный обычай. Фредди так хорошо его понял, что без колебаний бросился в самое пекло, издав пронзительный крик. Нет, он не любит кабацких потасовок, но больно видеть, как всякие верзилы убивают того, кого хочешь убить ты. Благородный дух не может вынести, чтобы другой делал его дело.

Обида была столь велика, что Ф. добился бы многого, если бы не вмешался вышибала. Честный малый пил пиво в задней комнатке, закусывая хлебом и сыром, но услышал зов долга и пошел на поле битвы, отирая рукой пот.

Вышибалы умны. Заметив сразу, что могучий детина сцепился с изящным, тонким, хлипким типом, он смекнул, что к чему, и схватил хлипкого. Дотащить его до дверей, словно мешок с углем, и вышвырнуть в пространство – дело поистине плевое, раз начхать.

Так и случилось, что лорд Блистер, возвращавшийся с недавнего митинга, заметил, что его племянник летит, словно падающая звезда. Он велел шоферу остановиться и выглянул наружу.

– Фредерик! – позвал он, не совсем разбираясь в ситуации.

Племянник не отвечал. Собственно, он поднялся и устремился к двери, чтобы завершить прерванный спор. Как вы помните, поначалу он хотел убить пианиста, но теперь мыслил шире, подключив верзилу, вышибалу и всех, кто встанет на пути.

Лорд Блистер вышел из машины ровно в тот миг, когда племянник снова вылетел на улицу.

– Фредерик! – вскричал он. – Что это значит?

И схватил племянника за руку.

Каждый мог бы ему сказать, чем он рискует. Есть время хватать племянников за руку и есть время не хватать. Одна рука, естественно, оставалась свободной. Ею Фредди и дал дяде в глаз. Потом, устало отерев лоб, он снова кинулся в «Гуся».

Все эти штуки – амоки, берсерки и тому подобное – плохи тем, что наступает утро. Когда Фредди еще лежал в постели, дядя, ее покинув, явился к нему и потребовал объяснений. Фредди был слишком слаб, чтобы хорошо вывернуться, и все ему рассказал, включая историю с орехом, после чего злосчастный пэр вынес приговор.

Нет, сказал он, жениться Фредди не надо. Бесстыдно, что там – бесчеловечно, навязывать такого кретина приличной девушке, как, собственно, и всякой другой. После этих жестоких слов шел сам приговор: доехать поездом до Блистер-Реджис, машиной – до Блистер-Тауэрс, где и сидеть до дальнейших приказаний. Только так, полагал дядя, можно оградить от зла род человеческий.

Пришлось позвонить Доре и сказать, что пир отменяется.

– О Господи! – сказала она, но прозорливый Фредди понял, что это – замена словам «А, черт!».

Когда он объяснил, что должен уехать за город, манера ее изменилась, голос повеселел.

– Ну, что же, – сказала она, – мы будем без вас скучать, но счет я вам пошлю.

– Это мысль, – отвечал Фредди. – Одно плохо – я его не оплачу.

– Почему?

– Нет денег.

– Почему?

Фредди поднапрягся и рассказал ей все. При слове «пари» она неприятно вскрикнула. Позже, покричав «Алло, алло!», он повесил трубку. Что-то подсказывало ему, что еще одна любимая девушка ушла из его жизни.

Когда, вполне резонно, он собрался в клуб, чтобы там выпить, и уже был на улице, ему попалось под ноги что-то небольшое и склизкое, короче говоря – Дж. У.

Собрав все силы, чтобы довершить начатое, Ф. с удивлением услышал, что тот горячо его благодарит за спасение жизни.

Когда тебя благодарят за спасение, бить человека нельзя, особенно если твой девиз – «noblesse oblige». Когда тот говорит, что времена тяжелые, и просит вспомоществования, делать нечего, ты сдаешься. Фредди дал шиллинг, но, вернувшись недели через три и прочитав в «Морнинг пост», что сочетаются браком Персиваль Александр, старший сын лорда Хотчкинса, и Дора, единственная дочь покойного сэра Рэмсуорти Пинфолда, он дал больше, поскольку мелких денег у него не было. Вот оно как…

Трутни вдумчиво помолчали.

– Такова жизнь, – сказал наконец средний.

– Именно, – сказал старший. – Такова.

Младший с ними согласился.

УКРИДЖ И «ДОМ РОДНОЙ ВДАЛИ ОТ ДОМА»

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2012.

Кто-то постучал в мою дверь. Я подскочил на постели, как от удара током. Если не считать Макбета, не думаю, что кого-либо еще настолько потрясал оглушительный стук. Было три часа ночи, а в лондонских квартирах жильцов редко будят в подобный час подобным образом.

Тут дверь отворилась, и я узрел озаренный лучами свечи профиль римского императора, принадлежащий моему домохозяину Баул су. Бауле, как все владельцы меблированных комнат в окрестностях Слоун-сквер, начал жизнь дворецким и даже в клетчатом халате сохранял немалую долю холодного величия, ввергавшего меня в такой трепет днем.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он тем сурово-сдержанным тоном, каким всегда обращался ко мне. – У вас, случайно, не найдется суммы в восемь шиллингов и шесть пенсов?

– Восемь шиллингов?

– И шесть пенсов, сэр. Для мистера Укриджа.

Эту фамилию он произнес с почтительной нежностью. Одной из самых великих загадок в моей жизни остается вопрос, почему этот богоподобный человек со мной, тем, кто всегда платит за квартиру аккуратно, обходится с холодным hauteur[51], будто я нечто желторотое в брюках мешком, которое он засек вонзающим рыбный нож в entrée[52], буквально стелется перед Стэнли Фиверстоунхо Укриджем, который много лет был – и остается – признанным пятном на роде человеческом.

– Для мистера Укриджа?

– Да, сэр.

– А зачем мистеру Укриджу восемь шиллингов и шесть пенсов?

– Уплатить за такси, сэр.

– Вы хотите сказать, он здесь?

– Да, сэр.

– В такси?

– Да, сэр.

– В три утра?

– Да, сэр.

Я ничего не понимал. Собственно говоря, деяния Укриджа последнее время окутывала тайна. Я не видел его уже несколько месяцев, хотя и знал, что в отсутствие своей тетки, известной романистки, он водворился в ее особняк на Уимблдон-Коммон в роли своего рода сторожа. И уж вовсе сверхтаинственным было письмо, которое как-то поутру я получил от него с вложением десяти фунтов купюрами – в счет, как объяснил он, сумм, одолженных ему мною в прошлом, за каковые, добавил он, его благодарность остается безграничной. В пояснение этого чуда он добавил только, что его гений и оптимистическая прозорливость наконец открыли ему путь к богатству.

– Деньги на тумбочке.

– Благодарю вас, сэр.

– А мистер Укридж не упомянул, почему ему взбрело в голову носиться по Лондону в такси в такой час ночи?

– Нет, сэр. Он просто осведомился, нет ли у меня свободной комнаты, и пожелал, чтобы я подал туда виски и содовую. Я это исполнил.

– Так он сюда надолго?

– Да, сэр, – ответил Бауле с чинной радостью. Ну, просто-таки отец Блудного Сына.

Я надел халат и вышел в гостиную. Там, как и предуведомил Бауле, имелись виски и содовая. Я не особенный любитель возлияний в глухие часы ночи, однако счел благоразумным смешать себе стаканчик. Опыт подсказывал мне, что в случаях, когда С.Ф. Укридж обрушивается на меня из темной бездны, лучше быть готовым ко всему.

В следующую секунду ступеньки задрожали под тяжкими шагами, и муж гнева самолично вступил в комнату.

– Какого дьявола… – вскричал я.

И мои чувства не нуждались в оправдании. Ибо я был готов к появлению Укриджа, но не к его появлению в подобном костюме. Щегольством он никогда не страдал, но теперь в своем пренебрежении к одежде достиг неизмеримых глубин. Поверх полосатой пижамы с соответствующими штанами на нем был желтый макинтош, его неизменный спутник в стольких-стольких неблагоуханных приключениях. Ступни облегались шлепанцами. Носки отсутствовали. И выглядел он выскочившим из огня погорельцем.

На мое восклицание он ответил безмолвным приветственным взмахом руки. Затем, поправив пенсне, скрепленное с его выдающимися ушами проволочками от бутылок с шипучкой, он в могучем порыве устремился к графину.

– А-ах! – сказал он, ставя стакан на стол.

– Какого дьявола, – спросил я, – ты шляешься по Лондону в таком облачении?

– Не шляюсь, Корки, старый конь. Я прибыл прямо из Уимблдона. А почему, малышок? А потому, что я знал – у истинного друга вроде тебя дверь будет снята с цепочки, а в окне гореть свеча. Как у тебя с носками на данном отрезке времени?

– Один носок найдется, – ответил я осторожно.

– Завтра они мне понадобятся. А также рубашки, нижнее белье, галстуки, костюм, шляпа, штиблеты и пара подтяжек. Ты видишь перед собой, Корки, обездоленного человека. Ты даже можешь сказать, заново начинающего жизнь.

– Но зачем ты надел пижаму?

– Обычный костюм английского джентльмена, пребывающего в объятиях сна.

– Но ты же не спишь.

– Я спал, – сказал Укридж, и мне почудилось, что по его лицу скользнула тень боли. – Час назад, Корки. Или, точнее, полтора часа назад я спал во все лопатки. И тут…

Он потянулся за сигарочницей и некоторое время курил в мрачноватом молчании.

– Ну, что поделать! – сказал он затем.

И испустил то, что, видимо, считал глухим смехом.

– Жизнь! – сказал он. – Жизнь! Вот что это такое – просто Жизнь. Ты получил десятку, которую я тебе послал, Корки?

– Да.

– Полагаю, она явилась некоторым сюрпризом?

– Явилась.

– Когда я выкашлянул эту десятку, знаешь, чем она была для меня? Ничем. Просто ничем. Безделицей. Незначительнейшей каплей моего дохода.

– Твоего чего?

– Моего дохода, старый конь. Крошечная доля моего постоянного дохода.

– И каким образом ты обеспечил себе постоянный доход?

– Занявшись гостиничным делом.

– Каким делом?

– Гостиничным. Мои отчисления от прибыли, которую приносил укриджский «Дом родной вдали от дома». Собственно, я называл его так, только мысленно: «Дом родной вдали от дома».

Вновь по его выразительному лицу скользнула тень печали.

– Какое это было золотое дно, пока не иссякло! Пока, – повторил он тоскливо, – не иссякло. В этом-то и беда всех счастливых начинаний – они не длятся. Им приходит конец.

– А как ему пришло начало?

– Его предложила моя тетка. То есть, говоря «предложила», я… Обстоятельства, Корки, были таковы. Ты знаешь, теперь, когда появились пресловутые звуковые фильмы, киношники прочесывают мир в поисках типусов обоего пола, поднаторевших в писании диалогов? И было только вопросом времени, когда они доберутся до моей тетки. Она подписала контракт год потрудиться в Голливуде. И ее последние слова, когда она высунула голову из окна поезда-парома на вокзале Ватерлоо, сводились к предписанию мне ни в коем случае во время ее отсутствия не сдавать особняк в аренду.

Полагаю, ты знаешь, какой ужас ей внушает даже мысль о чужих людях в стенах ее дома?

– Заметил в тот раз, когда обедал с тобой там, а она вдруг вошла.

– Ну, даю тебе честное слово, Корки, до той минуты я предполагал только жить там и лаять на взломщиков. И предвкушал тихий безмятежный год, в течение которого осмотрюсь и попытаюсь найти свою нишу. Дворецкий и прочая прислуга оставались на половинном жалованье. Я твердо мог рассчитывать на ежедневные завтраки, обеды и ужины. Будущее, пусть несколько монотонное, выглядело розовым, я был вполне доволен. и вот тут моя тетка произнесла эти необдуманные слова.

Не знаю, насколько ты силен в истории, Корки, но если силен, то согласишься со мной, что половина всех бед в мире приключалась из-за того, что женщины произносили необдуманные слова. Все налажено, все выглядит мирным и надежным, и тут является какая-то женщина с парой-другой необдуманных слов – и вот, пожалуйста! Провалиться мне дважды, пока моя тетя Джулия не разразилась этой прощальной речью, уставив локоть одной руки в глаз какого-то пассажира, а другой властно помахивая в моем направлении, мысль о том, чтобы превратить виллу «Кедры» на Уимблдон-Коммон в отель-пансион, мне и в голову не приходила.

Грандиозность этой идеи так меня потрясла, что я ахнул:

– Ты превратил особняк твоей тетки в отель?

– Не сделать этого – значило бы бросить вызов Провидению. План сулил большие деньги. Если ты знаком с пригородами, то знаешь, что отели-пансионы растут там как грибы. Спрос на них непрерывно повышается. Владельцы больших особняков начинают находить их содержание излишним бременем, а потому нанимают парочку страдающих насморком швейцарских официантов и дают объявление в газету, предлагая идеальный приют дельцам из Сити.

Но заметь разницу между этими конурами и «Maison»[53] Укриджа. С одной стороны, относительно пошлая безвкусица, с другой – истинная роскошь. Ты можешь не считать мою тетю Джулию своим личным другом, Корки, но даже ты не станешь отрицать, что обмебелировать дом она умеет. Вкус, элегантность. Dernier cri[54] утонченности.

А прислуга! Никаких тебе швейцарских официантов, но дворецкий, сам по себе стоящий платы за вход. Кухарка одна на миллион. Выдающиеся горничные. Судомойка, славящаяся по всему Уимблдону. Знаешь, когда я, шатаясь, вышел из вокзала, направляясь в ближайшую газетную редакцию для сдачи туда объявления, я пел. Не очень долго, потому что прохожие начали на меня оглядываться, но тем не менее я пел.

Ты был бы удивлен, Корки… нет, я пойду дальше: ты был бы поражен количеством откликов, которые я получил. Я спланировал условия на широкой основе, ведь, естественно, перед открытием моего отеля мне предстояло обработать дворецкого, двух старших горничных, двух младших горничных, кухарку, судомойку и мальчика – чистильщика обуви – редкостных пиявок мужского и женского пола. И все же по меньшей мере половина Лондона, казалось, жаждала поселиться там.

Видишь ли, Уимблдон-Коммон – прекрасный адрес. Значимый, придающий шик. На осведомленных людей он производит впечатление. Ты – субчик из Сити, и встречаешь другого субчика из Сити, и говоришь ему небрежно: «Как-нибудь загляните ко мне, старина. Меня всегда можно найти в «Кедрах» на Уимблдон-Коммон», и он завиляет перед тобой хвостом и скорее всего угостит обедом.

Ну, как я уже сказал, меня захлестнула, буквально затопила волна молений выбрать именно их. Оставалось только ткнуть пальцем. В конце концов я свел их к тщательно отобранной шестерке во главе с полковником Б.Б. Бэгнью, ранее служившим в Четвертом Верном Линкольнширском полку, и леди Бастейбл, вдовой одного из типусов, возводимых в рыцарское достоинство на промышленных ристалищах. Прочие были хорошие, солидные ребята, которые, не покладая рук, служили становым хребтом Англии, однако не настолько, чтобы забывать аккуратно уплачивать по счету каждую пятницу.

Они прибыли друг за другом, и гнездышко вскоре заполнилось, и дело пошло полным ходом.

Ну, о большем успехе и мечтать было нечего (продолжал Укридж). Все с первой же минуты обернулось одной чудесной пленительной песней. Идиллия, Корки, чистейшая идиллия, вот что это было. Я не из тех, кто говорит необдуманно. Я взвешиваю свои слова. И говорю тебе: это была идиллия. Мы были одной большой счастливой семьей.

Слишком часто прежде обстоятельства вынуждали меня являться в роли гостя, но можешь мне поверить, на самом деле природа предназначала меня в радушные хозяева. Мои манеры, самый мой вид. Жаль, ты не видел, как я вечером председательствовал за обеденным столом. Обаятелен, любезен, всеми любим. Доброе слово тому, быстрая улыбка той. Аристократ старой школы, не больше и не меньше.

Пир разума, излияния души. Застольная беседа неизменно поднималась на самые эмпиреи. Рассказы полковника про Индию, где он верно и успешно служил своему отечеству. Премилые истории леди Бастейбл про Блэкпул в августе, хотя порой – в более серьезном ключе – она приоткрывала занавес над закулисными интригами в Хаддерсфилде. И остальные тоже были образованными, мыслящими людьми, читали в поезде вечерние газеты и всегда находили сказать что-нибудь забористое о расписании поездов или о погоде.

А после обеда! Тихий робберок-другой. Радио. Журчание приятной беседы. Порой даже немного музыки.

Я сказал, что это была идиллия? Так это она и была.

(Тут Укридж налил себе еще виски с содовой и некоторое время предавался мрачным размышлениям.)

Моя тетя Джулия (начал он затем) во время своих отлучек от домашнего очага никогда оживленной переписки не ведет. Во всяком случае, мне она пишет очень редко. И тот факт, что я не получал от нее никаких известий, у меня по указанной причине тревог не вызывал. Я полагал, что она делает свое дело в Голливуде, нежится в ласковых солнечных лучах и служит проклятием всех приемов, вечеров и прочего, на какие ее приглашают. И если не считать – о чем я от души жалел, – что у нее недостало прозорливости и предприимчивости подписать контракт на три года вместо одного, то я почти про нее не вспоминал.

А затем в один прекрасный день, когда я сделал вылазку в Лондон пополнить запас сигар, мне на Бонд-стрит повстречалась ее подруга Анжелика Вайнинг, поэтесса. Может быть, ты помнишь эту чуму, Корки? Ну, та, которая в одной достопамятной ситуации хотела позаимствовать брошку моей тетки, но я был тверд и не допустил ее к брошке – отчасти из принципа, а отчасти потому, что накануне брошку заложил.

С тех пор между нами возникла некоторая холодность, но, видимо, она успела забыть прошлое, потому что просияла на меня. Со всей зубастой благосклонностью.

– Полагаю, вы были в восторге от этой новости? – сказала она, когда мы обменялись положенными приветствиями.

– Новости? – сказал я, потому что понятия не имел, о чем она говорит.

– Что ваша тетушка возвращается домой, – говорит Вайнинг.

Корки, когда-нибудь во время дружеской политической дискуссии за кружкой пива ты получал кулаком в нос? Вот что я ощутил, услышав эти слова, столь небрежно оброненные посреди Бонд-стрит. Мы стояли у собачьего магазина, и даю тебе слово, два скотчтерьерчика и бульдожка в витрине вдруг умножились в четырех скотчтерьерчиков и двух бульдожек и все замерцали. Земля содрогнулась у меня под ногами.

– Возвращается? – пробулькал я.

– Разве она вам об этом не написала? Да, она отплывает в самое ближайшее время.

И, словно в трансе, Корки, я слушал, как эта баба излагает события, приведшие к трагедии. И чем дольше я слушал, тем больше крепло во мне убеждение, что мою тетю Джулию следовало захлороформировать еще при рождении.

В той кинокомпании, которая заручилась ее услугами, именитым авторам на жалованье, видимо, предоставляется немалая свобода рук. Участливые власти предержащие признают существование артистического темперамента и делают на него скидки. А потому, если бы моя тетка ограничивалась тем, что поплевывала бы на указания, терзала бедняг с камерами и загоняла бы режиссеров на деревья, никто бы и слова не сказал. Но в студии «Суперколосса» артистическим душам возбраняется одно: а именно унизанной кольцами рукой залеплять оплеуху Главному Боссу по ушной раковине.

А вот это-то в момент взрыва чувств, вызванного тем, что он назвал представленный ею диалог собачьей чушью, в которой ничего понять нельзя, и совершила моя тетя Джулия.

Как следствие, она теперь направлялась на восток и, согласно Вайнинг, могла прибыть в любую минуту.

Ну, Корки, тебе доводилось видеть меня в разных переплетах. Ты наблюдал своего друга – и не единожды, а много раз – загнанным в угол и с угрюмой улыбкой, застывшей на губах. И без сомнения, ты пришел к выводу, что он не из тех, кто легко сдается. И я действительно таков. Но в данном случае, вынужден признаться, я не видел возможности счастливого конца.

Передо мною стояла очевидная задача. Какой бы жуткой ни была мысль о том, чтобы закрыть поистине золотое дно, выбирать не приходилось: я должен был незамедлительно вышвырнуть из «Кедров» моих гостей, чтобы моя тетка, возвратившись к родным пенатам, нашла дом выметенным, убранным и без единого указания на чье-то постороннее присутствие.

Разумеется, я это постиг. Постиг во мгновение ока. Но трудность заключалась в вопросе, как, черт дери, осуществить подобное? Видишь ли, моя маленькая компания самовольных поселенцев заручилась нерушимыми соглашениями, и они имели законное право проживать тут шесть месяцев, из которых истекли только три. Так что невозможно было просто войти и сказать: «А ну пошли вы все вон!»

Щекотливейшая проблема. В этот раз за обеденным столом я не блистал. И моя рассеянность вызвала немало игривых замечаний. Впервые радушный хозяин «Кедров», как заметили все, сидел за столом в угнетенном безмолвии и не вносил свою лепту в шутки и острые замечания, которые озаряли стол, будто вспышки молний.

После обеда я удалился в кабинет моей тетки, чтобы еще поразмыслить. И тут мне пришло в голову, что раз уж одна голова хорошо, а две лучше, так девять окажутся еще лучше. Как ты помнишь, в этом предприятии я не был одинок. Доходы от него с самого начала делились – в пропорции, установленной на первой конференции, – между мной, дворецким, двумя старшими горничными, двумя младшими горничными, кухаркой, судомойкой и мальчиком – чистильщиком обуви. Я позвонил и поручил дворецкому созвать акционеров на чрезвычайное собрание.

И они незамедлительно просочились в дверь – мальчик – чистильщик обуви, судомойка, кухарка, две младшие горничные, две старшие горничные и дворецкий. Женский пол расположился на стульях, мужской выстроился у стены, а я расположился за письменным столом и по завершении некоторых формальностей встал и объяснил положение вещей.

Учитывая, какой это был гром с ясного неба, приняли они роковую весть с большим мужеством. Правда, кухарка разразилась слезами и, обладая библейским складом ума, сказала что-то про Гнев Господень и про Содом с Гоморрой, а одна из младших горничных закатила истерику. Но нечто подобное более чем естественно на внеурочных собраниях акционеров. Кто-то одолжил кухарке носовой платок, а судомойка успокоила младшую горничную, и мы принялись шевелить мозговыми извилинами.

Понятно, что на таких смешанных собраниях мнения не могут не разойтись. Некоторые внесенные предложения были, говоря откровенно, бредом сивых кобыл. И, говоря это, в виду я имею главным образом мальчика – чистильщика обуви.

Отрок этот был щуплым конопатым пареньком, который после того, как во младенчестве его уронили головой вниз, провел годы становления личности, видимо, за чтением завлекательнейшей литературы. Ты не поверишь, Корки, но он предложил такой вот выход из положения: все мы переоденемся призраками и напугаем платных гостей так, что они сразу же очистят помещения. И ты лучше уловишь состояние, в которое меня ввергли непрерывные размышления, если я признаюсь, что несколько секунд поиграл с этой идеей. Затем до меня дошла вся непрактичность плана, требующего, чтобы мой дом наводнила орава из девяти призраков обоего пола, и попросил его поискать что-нибудь еще.

На этот раз он предложил избрать кворум, который встретит мою тетку в Саутгемптоне, похитит ее и будет держать запертой в каком-нибудь подвале впредь до дальнейших распоряжений. Заманчивый побочный результат этого плана, указал он, заключается в возможности время от времени отрубать у нее палец на руке или ноге, чтобы убедить ее подписывать чеки на крупные суммы, которые ни для кого из нас не будут лишними.

Тут дворецкий, как и следовало, взял отрока за ухо и вышвырнул его вон. После этого положение вещей начало проясняться. И наконец было решено, что друг дворецкого посетит «Кедры» под видом санитарного инспектора и объявит канализацию там абсолютно непригодной для человеческого употребления. Согласно его опыту, пояснил дворецкий, дамы и джентльмены очень чувствительны к неблагоприятной критике дренажной системы в домах, где они проживают, а его друг, он не сомневается, будет рад взять на себя эту операцию за фунт наличными, оплату проезда из Патни и обратно и кружку пива. И поскольку больше никто ничего не предложил, на вооружение была взята именно эта стратагема.

А потому на следующее утро я расхаживал по дому, многозначительно поводил носом и спрашивал моих гостей, не чувствуют ли они какой-то странный запах. А к полудню явился приятель дворецкого и приступил к выполнению повестки дня.

Следует в полной мере отдать должное приятелю дворецкого: он отлично провел инспекцию. Выпадали моменты, когда я и сам был готов уверовать в него.

У него был тот поношенный вид, те обвислые усы, которые почему-то прочно ассоциируются с санитарными инспекторами. Добавь записную книжку в черной обложке, фуражку, таящую в себе что-то официальное, и ты создашь весьма и весьма убедительный портрет.

Однако, Корки, главная беда нашей жизни заключается в том, что невозможно предугадать заранее, когда ты напорешься на Человека Осведомленного, на доку, специалиста, знатока, который досконально изучил предмет и не питает никаких иллюзий. К семи часам, когда наш инспектор удалился, до последней секунды поводя носом, пятеро из моих шестерых гостей были настолько восхитительно доведены до порога нервного срыва, что в любую минуту могли броситься паковать свои вещи. И вот тут-то шестой гость, типус по фамилии Уопшотт, вернулся под мой кров. День он провел на Уимблдонском стадионе, наблюдая крикетный матч.

Собирая мою маленькую семью, Корки, я не предпринял никаких шагов, чтобы узнать, каков именно род их занятий, удовлетворившись рекомендациями банкиров и тому подобным. Так вообрази же мое состояние, когда этот субчик Уопшотт, узнав о происшедшем, вскинул голову, словно боевой конь при звуке сигнальной трубы, и, меча глазами молнии, объявил, что до его ухода на покой полгода назад он сам был санитарным инспектором по канализации и – мало того – славился как один из наиболее острых умов в этой профессии.

Начав свою речь с цитирования наилестнейшего комплимента по своему адресу, прозвучавшего летом двадцать шестого года из уст кого-то на самом верху канализационной иерархической лестницы, он с немалым жаром обещал, что, если кто-нибудь докажет ему, что в канализации «Кедров» есть хоть малейшие неполадки, он съест свою шляпу. И он предъявил эту шляпу – из велюра.

– Покажите мне этого человека, – добавил он горячо, – который утверждает, будто я три месяца прожил в доме, не зная, в порядке ли канализация, и я вгоню его ложь обратно ему в глотку.

И он продолжал говорить о канализационных трубах, с которыми был знаком, о канализационных трубах, которые пытались втирать ему очки, и о жалком фиаско, которое терпели такие канализационные трубы.

Ну, этого человека мы показать ему не могли, потому что этот человек выпил свою кружку пива, сгреб свой фунт и отбыл в автобусе западного направления час назад. Однако услужливые голоса живописали его метод осмотра, и Уопшотт только отпускал жгучие сарказмы. Представляешь, Корки, – сарказмы, причем жгучие.

Выяснилось, что существуют свои методы инспектирования канализационных труб. И эксперт сразу же распознает почерк. Вопреки его форменной фуражке, вопреки его записной книжке и обвислым усам, приятель дворецкого, как стало ясно теперь, десятки раз демонстрировал свое дилетантство. Он производил не те действия, он задавал не те вопросы. Даже его манера поводить носом подверглась суровой критике.

– Этот субъект – самозванец, – заключил Уопшотт.

– Но каким мог быть его мотив? – спросила леди Бастейбл. – И такой респектабельный мужчина на вид. Он напомнил мне одного из мэров Хаддерсфилда.

Подал голос полковник Бэгнью. С той минуты я не могу избавиться от мысли, что он состоял в родстве с мальчиком – чистильщиком обуви. Умственный настрой у обоих тяготел ко всяким жутким фантазиям.

– Лазутчик шайки громил, – сказал полковник. – Обычный их прием. Сперва посылают парня разведать местность, а затем бросаются в нападение, досконально зная топографию дома.

На миг, Корки, у меня возникло впечатление, что этот мастерский анализ приведет к самым положительным результатам. Компанию он заметно потряс. Двое типусов из Сити переглянулись с заметным ужасом, а леди Бастейбл заметно позеленела.

– Громилы! – вскричала она. – Я сейчас же уезжаю!

И тут полковник, осел эдакий, взял и все испортил.

– Сударыня, – сказал он, – будьте британкой! Джентльмены, будьте мужчинами! Неужели горстка жалких громил изгонит нас из нашего уютного дома?

Леди Бастейбл сказала, что не хочет быть убитой в собственной постели. Субчики из Сити сказали, что тоже не хотят, – ну, и я попытался внести свою лепту, заметив, что не могу вообразить ничего мерзее убиения в собственной постели. Но полковник уже осатанел. На этих ветеранов индийской армии, Корки, полагаться никак нельзя. Герои, как на подбор, и все их терпеть не могут.

– Плохо же вы знаете это отребье, если считаете подобное возможным, – сказал он. – Жалкие трусы все до единого. Покажите им добрый старый армейский револьвер, и они прыснут во все стороны, как кролики.

Леди Бастейбл сказала, что армейских револьверов у нее нет.

– А у меня есть, – сказал полковник. – И дверь моей спальни ближе ко входу, чем ваша. Положитесь на меня, сударыня. При первом же вашем вопле я выскочу из своей спальни, паля во все стороны.

Это перевесило чашу весов, и компания решила остаться. А мне предстояло снова взяться за решение тягостной задачи.

Но именно в такие моменты, когда обыкновенный человек чувствует себя парализованным, твой старый друг, Корки, показывает все, на что он способен. Нависающая угроза словно оттачивает его интеллект. Конечно, ты можешь сказать, что мне следовало бы подумать об этом сразу, и я признаю, что такая критика справедлива. Тем не менее не прошло и часа после дебатов, которые я только что описал, как меня осенила идея, словно бы разрешавшая все трудности. Я понял, что, тратя время на планирование сложных комбинаций компрометирования канализации «Кедров», я всего лишь царапал поверхность. А требовалось сразу же взять ситуацию за горло. Я внимательнейшим образом изучил человеческую природу, и одно я знаю твердо: именно – как бы крепко она к тебе ни присосалась, ты всегда без труда стряхнешь самую настырную пиявку, объяснив ей, что в доме прячется крайне заразная болезнь.

Полковник Бэгнью мог сколько угодно размахивать своими армейскими револьверами и обливать громил презрением, но я был готов заключить пари на любую сумму, что, услышав про судомойку, слегшую со скарлатиной, он вылетит из дома с такой скоростью, что ты успеешь увидеть лишь неясное пятно, исчезающее за воротами.

Я изложил эту идею дворецкому, как человеку многоопытному и держателю наибольшего (после меня) числа акций, и он согласился со мной in toto[55]. Причем напомнил мне, как моя тетя Джулия, хоть она и создана из закаленной стали, покинула родной очаг, едва узнав, что одна из младших горничных слегла со свинкой, и продолжала устремляться вперед, пока не достигла Бингли-на-Море, где и оставалась три недели.

Посему было решено, что судомойка на следующий день незаметно выберется из дома и отправится к своей матушке, а дворецкий, поразгуливав день-другой с мрачно-озабоченным видом и зловещими покачиваниями головы, подойдет ко мне в ту минуту, когда я буду окружен своей маленькой паствой, и сообщит сенсационную новость.

Я вновь и вновь просматривал в воображении эту сцену, но не сумел обнаружить ни единого просчета.

– Могу ли я обратиться к вам, сэр?

– Да, Бартер. Что случилось?

– Должен с сожалением поставить вас в известность, сэр, что Джейн очень нездорова.

– Джейн? Джейн? Наша достойная судомойка? Неужели, Бартер? Да, действительно, крайне жаль. Но ничего серьезного, надеюсь?

– Нет, сэр. Боюсь, что да, сэр.

– Да говорите же, Бартер! Так что это?

– Скарлатина, сэр, как меня поставил в известность доктор.

Потрясение, за которым следует немедленное всеобщее бегство. Я просто не представлял себе, как тут можно было бы потерпеть неудачу.

Однако всегда вдруг выскакивает что-то непредвиденное и все портит. На следующий день во время чая, как раз тогда, когда Бартер с мрачно-озабоченным видом принес булочки и удалился, зловеще покачивая головой, пришла радиограмма, посланная моей теткой посреди океана. И я хочу, чтобы ты очень внимательно взвесил эту радиограмму, Корки, очень тщательно, и сказал бы, оправдывает ли она то, что я сделал.

Гласила она следующее: «Буду Париже вторник».

Вот так: «Буду Париже вторник». Но этого оказалось достаточно, чтобы я полностью изменил план кампании.

До этого момента каждый мой нерв был нацелен на задачу вышвыривания clientele[56]. Теперь я увидел, каким это было бы огромным ляпом.

Обдумай факты, Корки. После вычета расходов и выплат другим акционерам каждая лишняя неделя пребывания этих клиентов в «Кедрах» означала тридцать фунтов с лишним в моем загашнике. И было безумием выставлять их вон, пока не подойдет самая последняя минута. А эта радиограмма доказывала, что указанная минута еще очень далека.

Видишь ли, когда моя тетя Джулия попадает в Париж, она всегда проводит там не меньше двух недель. И это даже при нормальных обстоятельствах, когда ее любимый дом взывает к ней о возвращении. Так на какой срок она останется там, если получит телеграмму, что в «Кедрах» бушует скарлатина? Я не сомневался, что могу поуправлять моим «Домом родным вдали от дома» по меньшей мере еще месяц. Каковой месяц принесет мне колоссальную сумму примерно в сто двадцать расчудеснейших фунтов.

Альтернативы, казалось, не существовало. На следующее же утро я отправился на местную почту, послал ей телеграмму в отель «Крийон», где она всегда останавливалась, и вернулся, чувствуя себя в ладах со всем миром. Телеграмма обошлась недешево, так как я не поскупился на слова, чтобы смысл был абсолютно ясен, но на экономии не разбогатеешь.

За обедом в этот вечер никто не мог бы пройтись по адресу моей рассеянности. Меня как раз осенило, что, когда настанет время объявить про скарлатину, я не только обеспечу повальное бегство моих гостей, но, возможно, сумею неплохо обстричь их в возмещение убытков, причиненных нарушением ими контрактных обязательств. И поэтому я блистал, как никогда. Я уже предупредил Бартера, чтобы ввиду изменения условий он перестал иметь озабоченный мрачный вид и прекратил бы зловещие покачивания головой до того момента, когда я подам сигнал, а потому в столовой не было ни единого неулыбающегося лица. Все объявили этот вечер одним из самых лучших и веселых, какие мы только проводили там.

Следующий день прошел столь же отлично. Обед был истинным пиром радости. И когда остальные удалились на покой, я, не испытывая особой сонливости, выудил сигару, смешал себе бодрящий напиток, удалился в кабинет и сел прикидывать, каким будет мое сальдо, когда наконец прииск придется закрыть.

И могу сказать тебе, Корки, что я пребывал в самом солнечном настроении, как и подобает тому, кто в самую последнюю минуту вырвал победу из пасти поражения и благодаря уравновешенной голове на плечах и прозорливости открыл себе путь к колоссальному богатству.

Таковы были мои мысли, старый конь, и они становились все забористее и забористее с каждой секундой, но тут откуда-то сверху донесся треск выстрела. А потом еще один. Всего два выстрела. И что-то подсказало мне, что их следует отнести на счет армейского револьвера полковника Б.Б. Бэгнью.

И действительно, чуть позже, когда я встал у двери в ожидании дальнейшего развития событий, появился полковник, размахивая указанным оружием.

– Из-за чего пальба? – осведомился я.

Полковник как будто был весьма доволен собой. Он проследовал за мной в кабинет и сел.

– Ведь я же говорил вам, – начал он, – что субъект, якобы осматривавший канализационные трубы, был лазутчиком шайки громил? Я уже погружался в сон, когда мне почудился какой-то шум на лестнице. Я взял револьвер и, ступая бесшумно, как леопард, вышел в коридор. И увидел на площадке крадущуюся тень. В темноте можно было различить только смутный силуэт, но я открыл огонь.

– И? – сказал я. – И?

Полковник раздраженно пощелкал языком.

– Очевидно, я промахнулся, – сказал он. – Когда я включил свет, то никакого трупа не увидел.

– Никакого трупа? – спросил я.

– Никакого трупа, – сказал полковник. – Я объясняю этот факт плохой видимостью. Точнее говоря, мы находились почти в полной темноте. Мне уже довелось побывать в подобной ситуации в Пурундапоре. Ну, некоторое время я оглядывался, хотя понимал, насколько это бесполезно. Открытое окно в коридоре не оставляло сомнений, что преступник спасся через него. Стены ведь оплетены плющом, и спуститься ему было легко и просто.

– Этот субчик что-нибудь сказал?

– Да, – ответил полковник. – Странно, что вы про это спросили. После моего первого выстрела он сказал что-то вроде «Ба! Ба!» каким-то странным высоким голосом.

– Ба, ба? – повторил я с некоторым недоумением. – Какая-то бессмыслица.

– Во всяком случае, звучало именно так.

– Свихнутый громила?

– Возможно, он рычал.

– А громилы рычат?

– Очень часто, – сказал полковник.

Он налил себе щедрой рукой и высосал напиток с видом человека, который вел себя со всем достоинством отставного офицера прославленного полка.

Мне вдруг показалось странным, что в доме стоит полная тишина. Казалось бы, мои жильцы, услышав выстрелы в ночи, должны были уже столпиться вокруг и задавать вопросы.

– А где все остальные? – спросил я.

Полковник снисходительно усмехнулся.

– Затаились, как могли, – сказал он. – Ну-ну-ну, полагаю, нам не следует их винить. Физическая смелость одним присуща от природы, а другим не слишком. Я и сам удивился, что никто как будто не заметил этого маленького происшествия, а потому совершил обход и убедился, что все они прикорнули в своих постелях. Не стану утверждать, что одеяла были натянуты им на головы, но в одном или двух случаях почти так. Бедная леди Бастейбл была особенно взволнована. По-видимому, она потеряла ключ от своей двери. А что теперь? Не обыскать ли нам дом?

– Есть ли в этом смысл? Вы же сказали, что субчик смылся через окно в коридоре.

– Я так полагаю. Во всяком случае, он исчез с поразительной быстротой. Одну секунду был тут, а в следующую испарился.

– Ну, я думаю, последнюю стопочку – и на боковую.

– Пожалуй, вы правы, – сказал полковник.

Ну, мы выпили по заключительной и расстались на ночь. То есть расстались не сразу, так как спальни наши были на одном этаже. Моя у лестницы рядом с комнатой леди Бастейбл, а полковник квартировал в конце коридора.

Я, как хозяин дома, счел только вежливым постучать в дверь леди Бастейбл и осведомиться, как она там. Но при первом прикосновении моих пальцев к филенке изнутри донесся такой вопль ужаса, что я тут же оставил свое намерение. Полковник уже удалился к своему заслуженному сну, а потому я свернул к себе и, облачившись в пижаму, улегся спать. Конечно, я тревожился при мысли, что в «Кедры» вламываются громилы, но казалось маловероятным, что они вернутся, пока их будет пугать воспоминание о пулях доброго старины полковника. А потому, выбросив все это из головы, я погасил лампу и вскоре погрузился в сон без сновидений.

И тут, Корки, если бы в мире существовала справедливость, если бы Провидение действительно опекало достойных, как ему положено, эта история благополучно завершилась бы. Но завершилась ли она? Да ни на каплю, малышок, ни на каплю.

Как долго я спал, сказать не могу. Ну, может быть, час, может быть, больше. Меня разбудила рука, трясущая мое плечо, и, сев на постели, я обнаружил, что в моей комнате находится женщина. Она была лишь смутным видением, и я уже готов был выразить мое мнение о таком распущенном и богемном поведении в респектабельном доме, когда она заговорила.

– Ш-ш-ш! – сказала она.

– Поменьше «ш-ш-ш»! – парировал я с некоторым жаром. – Что вы делаете в моей комнате?

– Стэнли, это я, – сказала она.

Корки, это была моя тетка! И признаюсь тебе, на мгновение рассудок закачался на своем троне.

– Тетя Джулия!

– Не шуми!

– Но послушайте! – сказал я, и, думается, тон у меня был слегка оскорбленным, ибо несправедливость всего этого сильно меня язвила. – Вы же сообщили в своей радиограмме, что едете в Париж. «Буду в Париже во вторник» – вот что вы сообщили.

– Я сообщила, что прибуду на «Париже». «Париж» – пароход, на котором я плыла. Но какое это имеет значение?

Какое это имеет значение! Нет, ты подумай, Корки! Рассуди, старый конь. Я на краю пропасти, все мои тщательно продуманные планы пошли прахом, и лишь и только потому, что эта женщина не потрудилась выразиться точно. На протяжении моей жизни у меня бывали причины для горьких мыслей о женщинах как таковых, но никогда они не были настолько горькими, как в ту минуту.

– Стэнли, – говорит моя тетка, – Бартер сошел с ума.

– А? – говорю я. – Кто сошел?

– Бартер. В Саутгемптон мы пришли поздно вечером, но я хотела спать в собственной постели, а потому взяла мотор и приехала сюда прямо из порта. Открыла дверь своим ключом и поднялась по лестнице, как могла тише, чтобы никого не побеспокоить. И только поднялась на верхнюю площадку, как, откуда ни возьмись, появился Бартер и выстрелил в меня из пистолета. Я окликнула его: «Бартер! Бартер!» – и он не мог не узнать моего голоса. Однако и ухом не повел, а снова в меня выстрелил. Я вбежала в твою комнату и спряталась в гардеробе. К счастью, он меня не преследовал. Но конечно, он помешался. Стэнли, ты не замечал за Бартером никаких странностей, пока я была в отъезде?

Корки, ты часто восхищался моей находчивостью и изобретательностью… А? Ну, если не ты, значит, кто-то другой. В любом случае я часто выслушивал самые лестные комплименты этим моим качествам. Но можешь мне поверить, в ту минуту я их заслуживал, как никогда прежде.

Ибо, балансируя на самом краю пропасти, так сказать, оказавшись перед фактом, что моя тетка находится внутри дома, часть которого занимают полковник в отставке, вдова рыцаря из Хаддерсфилда и четыре отборных субчика из Сити, я тем не менее сохранил хладнокровие и увидел путь к спасению.

– Да, тетя Джулия, – сказал я, – я замечал за Бартером нечто странное. Он разгуливал с озабоченно-мрачным видом и покачивал головой весьма зловеще, будто в тягостных размышлениях о том о сем. Этот типус безусловно свихнулся. И вот, тетя Джулия, – сказал я, – вот что вам следует сделать. Совершенно очевидно, вам опасно находиться в доме, пока он в нем ошивается. Вам необходимо дать деру, и незамедлительно. Не ждите. Не мешкайте. Идите крадучись на цыпочках, затем – бесшумное смывание вниз по лестнице и далее на улицу через парадную дверь. На углу всю ночь дежурят такси. Садитесь в первое же и поезжайте в отель. А я тем временем разберусь с Бартером.

– Но, Стэнли… – говорит она, и таким дрожащим голоском испуганного олененка, что он музыкой прозвучал в моих ушах. Я увидел, что мое неколебимое мужество произвело на нее глубочайшее впечатление, и мне начало казаться, что мне не просто удастся избежать краха, но еще и куснуть ее на порядочную сумму. Ничто так не покоряет женщин, как добрая старая бульдожья хватка в мужчинах.

– Предоставьте все мне, тетя Джулия, – сказал я. – Это мужская работа. Главное сейчас, чтобы вы незамедлительно оказались в полной безопасности.

– Но как ты справишься, Стэнли? Что ты будешь делать? У него же пистолет.

– Все будет в ажуре, тетя Джулия, – сказал я благодушно. – Ситуация у меня под полным контролем. Утром я позову его под предлогом обсудить какое-нибудь тривиальное домашнее дело, связанное с его мажордомничеством. «А, Бартер! – скажу я небрежно. – Входите, Бартер». И, пока его внимание будет отвлечено, я внезапно прыгну и совладаю с ним. Проще простого. Можете спокойно предоставить все это мне.

Ну, было слишком темно, чтобы разглядеть обожание в ее глазах, но я знал, что оно в них было. Я ободряюще пожал ей руку и вывел ее из спальни.

И тут, когда мы уже двигались в нужном направлении, Корки, как по-твоему, что произошло?

– Я не могу поехать в отель без чемодана, – говорит она. – В моем гардеробе должен быть чемодан. И я захвачу самые необходимые вещи.

Корки, у меня остановилось сердце. Понимаешь, поскольку она была единственной женщиной в моей пастве, лучшую спальню я, естественно, отвел леди Бастейбл. Спальню моей тетки, собственно говоря, ту самую, дверь которой моя тетка как раз собиралась открыть.

Ну, я сделал все, что было в моих силах.

– Вам не требуется чемодан, тетя Джулия, – сказал я. – Он вам совершенно ни к чему.

Бесполезно! И тут в первый раз дала себя знать ее извечная сухая суровость.

– Не говори глупостей, – сказала она. – Я не собираюсь спать в верхней одежде.

С этими словами она повернула ручку двери, просунула внутрь руку по плечо, нащупала выключатель и включила свет. Одновременно изнутри донесся вой погибшей души. Леди Бастейбл приняла участие в веселье. И тотчас раздался звук, будто поднялся ураганный ветер, из комнаты в конце коридора появился полковник и возобновил стрельбу из револьвера с того места, на котором ее прервал.

Все вместе до чрезвычайности смахивало на кульминационную сцену в детективной пьесе.

Ну, Корки, я ушел. Я не стал ждать. Я не видел никакого толка в том, чтобы медлить. Отмахиваясь от пуль, я ускользнул к себе в комнату, торопливо схватил макинтош и скатился с лестницы, предоставив им самим разбираться между собой. Я выбрался из дома. Я взял такси. Я приехал сюда. И вот я здесь.

И одно, Корки, я хочу сказать тебе со всей серьезностью, как человек, прошедший через все эти шестеренки и знающий, о чем он говорит. Остерегайся, старый конь, манящих перспектив заграбастать легкие деньги. Слишком часто они, как в описанном мной случае, заманивают в хитрые ловушки. Ты – молодой человек в самом расцвете сил, жаждущий, оптимистичный, высматривающий каждый случай получить что-то за ничего. Так если такой шанс подвернется тебе, Корки, хорошенько его рассмотри. Походи кругом да около.

Пошарь по нему лапами. Обнюхай его. И если в процессе инспекции появится хоть малейший намек на то, что шанс этот не совсем тот, каким тебе мнился, если ты обнаружишь хоть какую-то возможность, что он выбьет пробки и усадит тебя по пояс в лужу, ни в коем случае не прельщайся, а удирай, как заяц.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БОЕВОГО БИЛСОНА

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2012.

Это был крайне неприятный момент, один из тех, которые высекают морщины на лице и подергивают благородной сединой волосы у висков. Я глядел на бармена. Бармен глядел на меня. Присутствующее общество беспристрастно глядело на нас обоих.

– Хо! – сказал бармен.

Я очень сообразителен. И молниеносно понял, что он мне не симпатизирует. Это был крупный, обильный типчик, и его взгляд, встретившись с моим, дал недвусмысленно понять, что для него я – кошмар, ставший явью. Его подвижные губы слегка изогнулись, дав сверкнуть золотому зубу, а мышцы его могучих рук, крепостью не уступавших железу, слегка зазмеились.

– Хо! – сказал он.

Обстоятельства, поставившие меня в данное прискорбное положение, были нижеследующими. Творя рассказы для популярных журналов, которые в то время вызывали у стольких издательств столько сожалений, я подобно одному моему собрату-писателю сделал своей областью весь род человеческий. А потому сегодня я разделывался с герцогами в их замках, а завтра совершал поворот кругом и начинал зондировать угнетенные десять процентов на дне их трущоб. Разносторонний типус. В данный момент я творил довольно трогательную вещицу про девушку по имени Лиз, которая трудилась в лавочке, торгующей жареной рыбой, на Рэтклифф-Хайуэй, и потому отправился туда в поисках местного колорита. Какой бы приговор потомки ни вынесли Джеймсу Коркорану, они не смогут сказать, что он когда-либо избегал неудобств, если дело касалось его искусства.

Рэтклифф-Хайуэй – весьма интересная магистраль, но в жаркие дни она вызывает жажду. Посему, побродив примерно час, я вошел в бар «Принц Уэльский», попросил пинту пивка, выпил кружку одним глотком, опустил руку в карман за звонкой монетой и обнаружил пустоту. Теперь я получил возможность прибавить к моим заметкам о лондонском Ист-Энде очередное наблюдение: очищение карманов там достигло степени высокого искусства.

– Крайне сожалею, – сказал я, улыбаясь умиротворяющей улыбкой и стараясь придать своему голосу обаятельное дружелюбие. – Оказывается, у меня нет денег…

Вот тут-то бармен и произнес свое «хо!», а затем вышел на открытое пространство через дверцу в стойке.

– Думаю, мне обчистили карманы, – сказал я.

– Думаешь, значит? – сказал бармен.

Он произвел на меня впечатление человека, чей характер претерпел изменения не в лучшую сторону. Годы общения с бессовестными гражданами, так и норовящими выпить на дармовщинку, угасили тот наивный юношеский энтузиазм, с каким он вступил на стезю барменства.

– Так я оставлю вам мою фамилию и адрес? – предложил я.

– А кому, – холодно осведомился бармен, – нужен твой непотребный адрес с фамилией в придачу?

Неизменно практичные, они сразу же хватают быка за рога. Он упер указательный палец в самую суть вопроса. Кому были нужны мой непотребный адрес и фамилия? Решительно никому.

– Я пошлю… – продолжал я, но тут слова сменились делами. Явно многоопытная рука ухватила меня за шею, другая сомкнулась на моих брюках чуть ниже поясницы, поток воздуха ударил мне в лицо, и я покатился по тротуару в направлении мокрой и неаппетитной канавы. Бармен – гигантская фигура на фоне грязно-белого фасада пивной – мерил меня мрачным взглядом. Думается, если бы он ограничился взглядом – пусть и в высшей мере оскорбительным, – я бы оставил дело без последствий. В конце-то концов право было на его стороне. Каким образом он мог заглянуть в мою душу и убедиться в ее снежно-белой чистоте? Но, когда я кое-как поднялся на ноги, он не устоял перед соблазном и добавил еще парочку штрихов.

– Вот к чему приводит выпивка на дармовщину, – произнес он нестерпимо нравоучительным тоном – или так мне показалось.

Эти грубые слова невыразимо меня оскорбили. Я воспылал праведным гневом. И кинулся на бармена. Совсем забыв, что он может уложить меня одной рукой.

Секунду спустя он, однако, напомнил мне об этом факте. Не успел я атаковать, как неизвестно откуда взявшийся гигантский кулак опустился на мою голову. Я снова сел.

– Э-эй!

Я смутно понял, что ко мне кто-то обращается, причем не бармен. Этот атлет уже сбросил меня со счетов и вернулся к своим профессиональным обязанностям. Я поглядел вверх, и у меня возникло впечатление чего-то большого в голубом коверкоте, а затем меня поставили на ноги, как пушинку.

Моя голова начала проясняться, и я сумел сосредоточить взгляд на том, кто мне посочувствовал. И пока я его сосредотачивал, у меня возникло ощущение, что я уже где-то, когда-то видел этого человеколюбца. Рыжие волосы, блестящие глаза, внушительное телосложение… Так это же не кто иной, как мой старый друг Уилберфорс Билсон! Боевой Билсон, грядущий чемпион, которого я в последний раз видел, когда он выступал в «Стране Чудес» под эгидой своего личного менеджера Стэнли Фиверстоунхо Укриджа.

– Он вам вдарил? – осведомился мистер Билсон.

На этот вопрос мог быть только один ответ. Хотя мои умственные способности находились в некотором разброде, тут у меня сомнений не было.

– Да, он мне вдарил, – сказал я.

– Р-ры! – сказал мистер Билсон и немедленно проследовал в питейное заведение.

Я не сразу постиг всю значимость этого маневра. Моя интерпретация его внезапного ухода сводилась к тому, что мое общество ему приелось и он решил пойти и перекусить.

И только когда из открытой двери хлынули звуки повышенных голосов, в душу мне закралось подозрение, что, приписав ему такую черствость, я был несправедлив к этому золотому сердцу. А когда последовало новое явление бармена, который вылетел наружу словно под воздействием какой-то необоримой силы и протанцевал через тротуар что-то вроде фокстрота спиной вперед, подозрение это превратилось в уверенность.

Бармен, как подобает человеку, который выполняет свои обязанности на Рэтклифф-Хайуэй, обладал твердой натурой. Заячья трусливость была ему чужда. Едва он успел завершить свои пируэты, как изящным движением потрогал правую скулу, произнес краткий монолог, а затем ринулся назад в свой бар. Дверь снова захлопнулась следом за ним, и этот момент, можно сказать, и послужил официальным началом последовавших событий.

Что именно происходило внутри указанного питейного заведения, я не видел, так как был еще слишком обессилен, чтобы войти и узреть собственными глазами. Но, судя по звукам, там разразилось землетрясение, причем далеко не самое слабое. Создавалось впечатление, что вся стеклянная посуда в мире одновременно разлеталась вдребезги, население нескольких метрополий кричало в унисон, и я готов был поклясться, что стены здания ходили ходуном. И тут кто-то засвистел в полицейский свисток.

В трелях полицейского свистка есть особая магия. Они мгновенно обращают в штиль самый свирепый шторм. И громовой шум сразу стих. Стеклянная посуда прекратила разбиваться, голоса умолкли, и секунду спустя из двери, не соблюдая особых церемоний, появился мистер Билсон. Его нос слегка кровоточил, под глазом намечался фонарь, но в остальном с ним все, казалось, было в порядке. Он осторожно оглядел улицу справа и слева, а затем спуртовал к ближайшему углу. И я, стряхивая с себя остатки томности, овладевшей мной после соприкосновения с барменом, спуртовал ему вслед. Я сгорал от благодарности и восхищения. Я хотел настигнуть этого человека и поблагодарить его по всем правилам этикета. Хотел заверить его в моем неугасимом уважении. Кроме того, я хотел занять у него шестипенсовик. Мысль, что он был единственным во всем обширном лондонском Ист-Энде, кто мог бы одолжить мне деньги, чтобы не возвращаться на Эбери-стрит пешком, окрылила мои ноги.

Нагнать его было не так-то просто: видимо, топот моих преследующих ног мистер Билсон истолковал как доказательство погони и прибавил прыти. Однако, когда я на каждом втором шаге принялся издавать жалобные «мистер Билсон! Эй, мистер Билсон!», он как будто понял, что находится среди друзей.

– А, так это вы, верно? – сказал он, останавливаясь. Его явно охватило облегчение. Он достал закопченную трубку и раскурил ее. Я произнес мою благодарственную речь. Выслушав меня до конца, он вынул трубку изо рта и в нескольких коротких словах сформулировал мораль произошедшего. – Никто не тюкает моих друзей, когда я рядом, – сказал мистер Билсон.

– Вы до чертиков любезны, – сказал я с чувством. – Столько затруднений!

– Да никаких, – сказал мистер Билсон.

– Вы, наверное, здорово вдарили этому бармену. Он вылетел со скоростью сорока миль в час.

– Я его тюкнул, – согласился мистер Билсон.

– Боюсь, он повредил вам глаз, – сказал я сочувственно.

– Он? – сказал мистер Билсон, презрительно харкнув. – Да не он. А его дружки. Не то шесть, не то семь их там набралось.

– И вы их тоже тюкнули? – вскричал я, ошеломленный размахом этого чудо-человека.

– Р-ры, – сказал мистер Билсон и немного покурил. – Но его я оттюкал посильнее других, – продолжал он, глядя на меня с искренней теплотой: его рыцарственное сердце было явно растрогано до самых честных своих глубин. – Только подумать, – добавил он с отвращением, – чтоб всякий… его роста, – он выразительно охарактеризовал бармена, и, насколько я мог судить после столь краткого знакомства, очень точно, – брал бы и тюкал… замухрышку вроде вас.

Руководившие им чувства были достойны такого восхищения, что я не стал придираться к словам, в которые они были облечены. Не восстал я и на то, что был обозван «замухрышкой». Для человека размеров мистера Билсона почти все люди, я полагаю, выглядят замухрышками.

– Ну, я весьма вам обязан, – сказал я.

Мистер Билсон молча покуривал трубку.

– Вы давно вернулись? – осведомился я, просто чтобы что-то сказать. Какими бы выдающимися ни были его другие достоинства, умение поддерживать разговор в их число не входило.

– Вернулся? – сказал мистер Билсон.

– Вернулись в Лондон. Укридж говорил мне, что вы опять ушли в море.

– Эй, мистер! – воскликнул мистер Билсон, впервые проявляя искренний интерес к моим словам. – А вы его давно видели?

– Укриджа? Да я с ним вижусь почти каждый день.

– А то я его ищу.

– Могу дать вам адрес, – сказал я и записал искомые сведения на старом конверте. Затем, пожав Билсону руку, я еще раз поблагодарил его за любезную помощь, произвел заем, чтобы вернуться в лоно Цивилизации на метро, и мы расстались со взаимными добрыми пожеланиями.

Следующий шаг в марше событий я обозначу как «Эпизод с Неудобоваримой Особой Женского Пола». Произошел он два дня спустя. Когда вскоре после обеда я вернулся в свои комнаты на Эбери-стрит, в прихожей меня встретила миссис Бауле, супруга моего домохозяина. Я поздоровался с ней не без трепета, потому что, подобно своему мужу, она всегда действовала на меня несколько угнетающе. Величавое достоинство Баулса ей присуще не было, но более чем компенсировалось манерами настолько гробовыми, что сильные мужчины съеживались под ее кладбищенским взглядом. Уроженку Шотландии, ее отличало особое выражение глаз: они словно без устали высматривали астральные тела, закутанные в саваны, – насколько мне известно, это одна из любимейших салонных игр на севере Британии.

– Сэр, – сказала миссис Бауле, – вас в гостиной ожидает тело.

– Тело! – Не стану отрицать: это излюбленное клише творцов детективных романов ввергло меня в шок. Но тут я вспомнил, откуда она родом и некоторые особенности тамошнего диалекта. – О! Вы хотите сказать – мужчина?

– Женщина, – поправила меня миссис Бауле. – Тело в розовой шляпе.

Меня кольнула совесть. В этом духовно чистом скромном жилище женские тела в розовых шляпах, видимо, нуждались в объяснении. Я почувствовал, что корректность требует тут же призвать Небеса в свидетели, что я не имею ни малейшего отношения к этой женщине, ну, ни малейшего!

– Мне поручено передать вам вот это письмо, сэр.

Я взял конверт и вскрыл его со вздохом. Я сразу узнал почерк Укриджа, и в сотый раз на протяжении нашего близкого знакомства меня пронзило тоскливое подозрение, что этот человек в очередной раз навлек на меня нечто ужасное.

«Мой дорогой Старый Конь,

не так уж часто я прошу тебя об одолжении…»

(Я испустил глухой смешок.)

«Мой дорогой Старый Конь,

не так уж часто я прошу тебя об одолжении, малыш. Однако молю и взываю, чтобы сейчас ты показал себя истинным другом, каким, как мне известно, ты являешься. Я всегда говорю о тебе только одно: Корки, мальчик мой, ты настоящий товарищ и никогда никого не покинешь в беде.

Подательница сего (восхитительная женщина, она тебе понравится) приходится матерью Флосси. Она приехала на денек с экскурсией с севера, и абсолютно необходимо, чтобы ее ублаготворили и проводили на поезд шесть сорок пять с Юстонского вокзала. Сам я, к сожалению, не могу присмотреть за ней, потому что, к несчастью, слег с вывихнутой лодыжкой. Иначе я тебя не побеспокоил бы.

Это вопрос жизни и смерти, старичок. У меня не хватает слов объяснить, насколько важно, чтобы эту старую типицу достойно развлекли. От этого зависят наисерьезнейшие дела. Так что надвинь шляпу на уши и вперед, малыш, и да будут наградой тебе всяческие блага. Все подробности сообщу тебе при встрече.

Всегда твой

С.Ф. Укридж

P.S. Все расходы оплачу позже».

Последние слова все-таки вызвали на моих губах слабую меланхоличную улыбку, но в остальном этот жутчайший документ, на мой взгляд, был начисто лишен даже подобия комической стороны. Я посмотрел на свои часы и обнаружил, что дело не зашло дальше половины второго. И следовательно, эта особа женского пола пробудет под моей опекой добрых четыре часа с четвертью. Я прошептал проклятия – естественно, бессильные, ибо в подобных случаях проявлялась особая черта демона Укриджа: тому, у кого недоставало силы полностью отмахнуться от его отчаянных молений (а у меня практически всегда ее недоставало), он не оставлял ни единой лазейки для спасения. Сеть своих гнусных планов он раскидывал в самую последнюю секунду, не давая жертве ни малейшего шанса для вежливого отказа.

Я медленно поднялся в мою гостиную. Я чувствовал, что ситуация была бы много легче, если бы я знал, кто такая Флосси, о которой он писал с такой беспечной фамильярностью. Это имя, хотя Укридж, бесспорно, полагал, что оно затронет во мне какую-то струну, не нашло в моей душе ни малейшего отклика. Насколько я помнил, с какой стороны ни посмотреть, в моей жизни не было ни единой Флосси. Я начал мысленно перебирать прошлые уходящие вдаль года. Давным-давно забытые Мэри, и Джулии, и Лиззи всплывали из мутных глубин моей памяти, пока я в ней рылся, но только не Флосси. Когда я взялся за ручку двери, мне пришло в голову, что Укридж, если он надеялся, что светлые воспоминания о Флосси свяжут нежными узами меня и ее мать, возводил свое здание на песке.

Едва войдя в комнату, я убедился, что миссис Бауле обладала чисто репортерским даром схватывать самые существенные моменты. О матери неведомой Флосси можно было бы сказать многое – например, что она была дородна, бодра и затянута в корсет куда сильнее, чем рекомендовал бы любой врач, но все эти факты подавлял и затмевал тот факт, что на ней была надета розовая шляпа.

Это был наибольший, наиярчайший, сверхпышно изукрашенный головной убор, какой мне доводилось видеть, и перспектива провести четыре с четвертью часа в его обществе добавила заключительный штрих к моему уже удрученному состоянию. Единственным солнечным зайчиком в непроглядном мраке была мысль, что ей придется шляпу снять, если мы пойдем в кинотеатр.

– Э-э… как поживаете? – поинтересовался я, застывая в дверях.

– Как поживаете? – повторил за мной голос из-под шляпы. – Спроси у джентльмена, как он поживает, Сирил.

Тут я обнаружил у окна оттертого до блеска мальчугана. Инстинкт истинного художника подсказал Укриджу, что секрет истинно художественной прозы состоит в умении отсекать излишние подробности, а потому в письме он не упомянул про мальчугана, и, когда тот обернулся, чтобы неохотно подчиниться правилам хорошего тона, я почувствовал, что такая ноша свыше моих сил. Это был зловещего вида мальчишка с крысиной мордочкой, и он посмотрел на меня с ледяной брезгливостью, словно бармен в питейном заведении «Принц Уэльский» на Рэтклифф-Хайуэй.

– Я взяла Сирила с собой, – сказала мать Флосси (и предположительно Сирила), после того как отрок пробурчал осторожное приветствие, явно позаботившись, чтобы оно его ни к чему не обязывало, и вновь повернулся к окну, – потому как я подумала, что ему будет приятно повидать Лондон.

– Разумеется, разумеется, – ответил я, а Сирил у окна угрюмо взирал на Лондон, словно не слишком его одобряя.

– Мистер Укридж сказал, что вы нас поводите туда-сюда.

– С восторгом, с восторгом, – произнес я дрожащим голосом, взглянул на шляпу и тотчас отвел глаза. – Полагаю, нам стоит посетить кинотеатр, как вы думаете?

– Не-а! – сказал Сирил. И что-то в его тоне указывало, что его «не-a!» бесповоротны.

– Сирил хочет посмотреть всякие зрелища, – сказала его маменька. – Фильмы-то мы можем все посмотреть и дома. Он только и думал, как посмотрит виды Лондона. Это же будет ему как образование посмотреть все виды.

– Вестминстерское аббатство? – предложил я. В конце-то концов, что может быть полезнее для крепнущего юного сознания, чем знакомство с надгробиями великого прошлого, и если он пожелает, то и выбрать подобающее место для собственного погребения в грядущие дни? К тому же у меня было возникла мысль – но тут же исчезла, не успев принести мне утешения, – что при входе в Вестминстерское аббатство женщины вроде бы снимают шляпы.

– Не-а! – сказал Сирил.

– Он хочет посмотреть убийства, – объяснила мать Флосси.

Она сказала это так, словно речь шла о самом естественном мальчишеском желании, но мне оно показалось неосуществимым. Убийцы не имеют обыкновения заранее доводить до сведения публики обстоятельные программы своих предполагаемых действий. И я понятия не имел, какие убийства должны были состояться сегодня.

– Он всегда читает все про убийства в воскресных газетах, – продолжала родительница, внося ясность в тему.

– А! Понимаю, – сказал я. – Значит, мадам Тюссо. Там имеются все убийцы.

– Не-a! – сказал Сирил.

– Так он места хочет посмотреть, – сказала мать Флосси, ласково снисходя к моей тупости. – Места этих самых, значит, убийств. Он навырезал адреса, чтоб, когда мы вернемся, всем своим друзьям нос утереть, что он там был.

Меня объяло неизъяснимое облегчение.

– Так мы же можем объехать их в такси! – вскричал я. – Сможем так и сидеть в такси с начала и до конца. Вылезать из него вовсе не требуется.

– А на автобусе?

– Только не на автобусе, – сказал я твердо. Такси, категорически решил я, и только такси, предпочтительно с опускающимися шторками.

– Ну, будь по-вашему, – благодушно сказала мать Флосси. – По мне-то, ничего приятней, чем прокатиться в такси, и быть не может. Слышь, Сирил, что говорит джентльмен? Ты прокатишься в такси!

– Хры! – сказал Сирил, будто не собирался этому верить, пока не увидит своими глазами. Скептичный мальчик.

Этот день мне запомнился как не самый счастливый в моей жизни. Во-первых, затраты на экспедицию далеко превзошли смету, намеченную мною второпях. Уж не знаю почему, но все самые привлекательные убийства, видимо, совершались в такой дали, как Степни или Каннинг-Таун, и объезд в такси всех таких мест обходится недешево. А во-вторых, Сирил оказался не из тех натур, чье обаяние раскрывается при более близком знакомстве. Думаю, я не ошибусь, сказав, что больше всего он нравился тем, кто наблюдал его елико возможно реже. И наконец, тоскливое однообразие искомых достопримечательностей вскоре начало действовать мне на нервы. Такси останавливалось перед обветшалым домом на какой-нибудь унылой улочке в милях и милях от ближайшего аванпоста цивилизации. Сирил высовывал свою неаппетитную голову в окошко, несколько мгновений в безмолвном экстазе упивался заветным зрелищем, а затем брал на себя роль гида. Он, очевидно, основательно проштудировал свой предмет и располагал всей возможной информацией.

– Ужас Каннинг-Тауна, – возвещал он.

– Да, милок? – Его маменька бросала на него любящий взгляд и гордый на меня. – В этом, значит, самом доме?

– В этом самом доме, – отвечал Сирил со зловещим апломбом нудного собеседника, приступающего к своей любимой теме. – Его было звать Джимми Поттер, он был найден в семь утра под кухонной раковиной с горлом, перерезанным от уха до уха. А зарезал его брат квартирной хозяйки. Его повесили в Пентонвилле.

Еще некоторые сведения из неистощимого запаса дитяти, и вперед, к следующему историческому месту.

– Ужас Бинг-стрит.

– В этом самом доме, милок?

– В этом самом доме. Тело было найдено в подвале в поздней стадии ре-золо-женья с головой, проломленной предположи-тельно каким-то тупым орудием.

В шесть часов сорок шесть минут, стойко игнорируя розовую шляпу, которая торчала из окна вагона третьего класса, и толстую руку, дружески машущую на прощание, я отвернул от поезда бледное суровое лицо и, пройдя по перрону Юстонского вокзала, велел таксисту со всей скоростью доставить меня к жилищу Укриджа на Арундел-стрит за Лестер-сквер. Насколько я знал, на Арундел-стрит еще не случилось ни единого убийства, но, по моему глубокому убеждению, время для него созрело. Общество Сирила, его высказывания заметно нейтрализовали плоды человеколюбивого воспитания, и я почти с наслаждением предвкушал, как украшу его следующий визит в столицу Ужасом Арундел-стрит.

– А, малышок, – сказал Укридж, когда я вошел. – Входи-входи, старый конь. Рад тебя видеть. Как раз прикидывал, когда ты заявишься.

Он лежал в постели, но это не угасило подозрения, которое все сильнее охватывало меня на протяжении дня, что он был подлым симулянтом. Я отказывался поверить в его вывихнутую лодыжку. Я не сомневался, что, первым узрев мать Флосси и ее обворожительное чадо, он ловко спихнул их на меня.

– Я как раз почитываю твою книгу, старичок, – сказал Укридж, нарушая напряженную тишину с утрированной беззаботностью. Он прельстительно помахал единственным романом, который я написал. И нагляднее всего степень кипевшей во мне черной вражды доказывает тот факт, что даже это меня не смягчило. – Колоссально, малышок. Иного слова нет. Колоссально. Черт меня дери, я плакал, как ребенок.

– Это юмористический роман, – указал я холодно.

– Плакал от смеха, – поспешно пояснил Укридж.

Я поглядел на него с омерзением.

– Где ты хранишь свои тупые орудия? – спросил я.

– Мои… что именно?

– Твои тупые орудия. Мне нужно тупое орудие. Дай мне тупое орудие. Бог мой! Только не говори, что у тебя нет тупого орудия.

– Только безопасная бритва.

Я истомленно сел на край кровати.

– Эй! Поосторожней с моей лодыжкой.

– Твоей лодыжкой! – Я испустил смех, от которого кровь стыла в жилах, тот смех, который мог испустить брат квартирной хозяйки перед тем, как начать оперировать Джеймса Поттера. – Да уж конечно, твоя лодыжка!

– Вывихнул ее вчера, старичок. Ничего серьезного, – успокоил меня Укридж. – Уложила меня на пару дней, и только.

– Ну да. Пока эта жуткая бабища и ее чертов сынок не отправились восвояси.

По лицу Укриджа разлилось страдальческое изумление.

– Неужели ты хочешь сказать, что она тебе не понравилась? А я-то думал, что вы надышаться друг на друга не сможете.

– И конечно, ты думал, что я и Сирил – родственные души?

– Сирил, – произнес Укридж с сомнением. – Ну, правду сказать, старичок, я ведь не утверждаю, будто Сирил может понравиться с места в карьер. Он из тех мальчиков, с которыми требуется терпение, чтобы он повернулся к тебе своей солнечной стороной. Он, так сказать, врастает в тебя мало-помалу.

– Если он когда-нибудь начнет в меня врастать, я его тут же ампутирую.

– Ну, а кроме этого, – сказал Укридж, – как все прошло?

Я описал события дня несколькими выразительными словами.

– Ну, мне очень жаль, старый конь, – сказал Укридж, когда я умолк. – Что я еще могу сказать? Мне очень жаль. Даю тебе слово, я понятия не имел, во что тебя втравливаю. Но это был вопрос жизни и смерти. Иного выхода не было. Флосси настаивала и не шла ни на какие уступки.

– Да кто эта Флосси, черт ее дери?

– Как! Флосси? Мой милый старичок, соберись с мыслями. Не мог же ты забыть Флосси. Официантку в «Короне» в Кеннингтоне. Невесту Боевого Билсона. Ну, не мог же ты забыть Флосси! Да она только вчера упомянула, какие милые у тебя глаза.

Память пробудилась, мне стало стыдно, что я умудрился забыть девушку столь жизнерадостную и эффектную.

– Ну, конечно! Пиявка, которую ты приволок с собой в тот вечер, когда Джордж Таппер угостил нас обедом в «Риджент-Гриль». Кстати, Джордж тебя за это так и не простил?

– Да, некоторая холодность еще имеет место быть, – грустно признал Укридж. – Должен сказать, старичок Таппи слегка злопамятствует. Дело в том, старый конь, что Таппи – человек ограниченный. Он, в отличие от тебя, не настоящий друг. Восхитительный типус, но без кругозора. Не может понять, что в некоторых случаях друзья индивида просто должны сплотиться вокруг него. Тогда как ты…

– Скажу тебе одно: искренне надеюсь, что испытания, которые я претерпел сегодня, действительно послужат доброму делу. Теперь, когда я поостыл, мне было бы жаль, если бы пришлось придушить тебя в твоей постели. Может быть, ты не откажешься объяснить поточнее, в чем суть всего этого?

– Дело обстоит так, малышок. Позавчера заскочил ко мне добрый старый Билсон.

– Я столкнулся с ним в Ист-Энде, и он попросил у меня твой адрес.

– Да, он мне говорил.

– Так что же происходит? Ты все еще его менеджер?

– Да, и потому-то он и пришел ко мне. Оказывается, контракт действителен еще год, и он без моего одобрения не может ни о чем договариваться. А ему как раз предложили матч с типчиком по имени Альф Тодд в «Юниверсал».

– Да, это шаг вперед по сравнению со «Страной Чудес», – сказал я, ибо питаю глубокое уважение к этой Мекке боксерского мира. – И сколько он должен получить на этот раз?

– Двести фунтов.

– Двести фунтов! Но это же большая сумма для практически неизвестного боксера.

– Неизвестного? – оскорбленно сказал Укридж. – Если хочешь знать мое мнение, так я отвечу, что весь кулачный мир просто с ума сходит по старику Билсону. Буквально сходит. Разве он не уложил чемпиона в среднем весе?

– Да. В драке без правил в темном проулке. И никто этого своими глазами не видел.

– Ну, правда всегда выходит наружу.

– Однако двести фунтов!

– Блошиный укус, малышок, блошиный укус. Можешь мне поверить: очень скоро мы будем запрашивать за наши услуги куда больше жалкой пары сотен. Тысячи! Тысячи! Однако не отрицаю, для почина и это сойдет. Ну так старый Билсон пришел ко мне и сказал, что вот такое ему сделали предложение и какой дать ответ? И когда до меня дошло, что я в доле на половину, я не стал тянуть, а благословил его и предоставил ему свободу рук. Ну и представь себе, что я почувствовал, когда Флосси взяла да и вставила вот так палку в колеса.

– Как – так? Минут десять назад, когда ты начал говорить, казалось, что ты вот-вот объяснишь, при чем тут Флосси. Какое она имеет отношение к делу? Что она натворила?

– Только захотела сорвать указанное дельце, малышок, и ничего больше. Наложила полный запрет. Сказала, что он не должен драться.

– Не должен драться?

– Именно это она и сказала. Да с такой беззаботной небрежностью, будто положение вещей не требовало, чтобы он дрался так, как никогда прежде не дрался. Сказала – нет, ты только подумай, малыш! – что не хочет, чтобы его красоту подпортили. – Укридж поглядел на меня подняв брови, давая мне время постигнуть это доказательство женской вздорности. – Его красоту, старичок? Ты правильно осмыслил это слово? Его красоту! Она не хочет, чтобы его красоту подпортили. Да, черт подери, никакой красоты у него и в заводе не было. Что бы ты ни проделал с его физией, она от этого только выиграет, а никак не наоборот. Я ее убеждал целый час, но она ни в какую. Избегай женщин, малышок. Ума у них и капли не наберется.

– Ну, я пообещаю избегать мать Флосси, если тебя это удовлетворит. Но она-то тут при чем?

– Ну, это женщина одна на миллион, мой мальчик. Она спасла положение. Явилась, когда уже шел двенадцатый час, и выхватила твоего старого друга из лужи, в которой он сидел. Выяснилось, что у нее есть привычка время от времени наведываться в Лондон, и Флосси, хотя любит ее и почитает, проведя в обществе милой старушки от десяти минут до четверти часа, настолько взбадривается, что на дни и дни превращается в нервную развалину.

Я почувствовал, как мое сердце раскрывается для будущей миссис Билсон. Вопреки всем укриджским поношениям, девушка, несомненно, на редкость здравого ума.

– Ну, и когда Флосси сказала мне – со слезами на глазах, бедняжка! – что ее мать приезжает сегодня, на меня снизошло озарение, какие случаются не чаще раза в сто лет. Сказал, что возьму ее мать на себя от старта до финиша, если только она согласится на матч Билсона в «Юниверсал». И такова родственная любовь, малышок, что она прямо-таки ухватилась за мое предложение. Тебе я могу сказать, что она совсем расчувствовалась и расцеловала меня в обе щеки. Остальное, старый конь, тебе известно.

– Да. Остальное мне более чем известно.

– И никогда, – сказал Укридж, – никогда, мой милый старый малышок, пока пески пустыни не остынут, я не забуду, как ты сегодня пришел мне на помощь.

– А, ладно. Думаю, примерно через неделю ты втянешь меня во что-нибудь еще более гнусное.

– Послушай, малышок…

– И когда состоится матч?

– Через неделю, считая от нынешнего вечера. Я твердо надеюсь, что ты будешь там вместе со мной. Страшное нервное напряжение, старичок. Без дружеской поддержки я не выдержу.

– Ни за что на свете не пропущу. Пообедаем вместе, прежде чем отправиться туда? За мой счет?

– Слова истинного друга, – с жаром сказал Укридж. – А в следующий вечер я устрою тебе пир, какого ты и вообразить не можешь. Пир, который прогремит в веках. Ибо, заметь, малыш, я буду при деньгах. При деньгах, мой мальчик.

– Да, если Билсон победит. А что он получит в случае проигрыша?

– Проигрыша? Он не проиграет. Как он, черт подери, может проиграть? Как ты можешь говорить такие глупости, хотя совсем недавно виделся с ним? Разве ты не заметил, в какой он форме?

– Да, черт подери, в преотличнейшей.

– Ну вот! По-моему, морской воздух еще больше его закалил. Я только сейчас наконец разогнул пальцы после вчерашнего его рукопожатия. Он мог бы хоть завтра выиграть звание чемпиона в тяжелом весе, даже не вынув трубки изо рта. Альф Тодд, – продолжал Укридж, воспаряя на внушительных крыльях фантазии, – имеет шансов не больше, чем однорукий слепой в темной комнате – запихнуть фунт растопленного масла в левое ухо дикого кота с помощью раскаленной докрасна иголки.

Хотя я был знаком с некоторыми членами «Юниверсал», мне прежде не доводилось бывать внутри этого спортивного клуба, и, когда мы вошли туда, тамошняя атмосфера произвела на меня большое впечатление. Какое отличие от «Страны Чудес», святилища бокса в Ист-Энде, где я присутствовал при дебюте Билсона! Там доминирующей нотой была некоторая небрежность в одежде, здесь со всех сторон сияли белизной накрахмаленные манишки. К тому же в «Стране Чудес» царил невообразимый шум. Любители бокса настолько забывались, что позволяли себе свистеть в два пальца и обмениваться шуточками с друзьями в противоположном конце зала. В «Юниверсал» было тихо, как в церкви. Собственно говоря, чем дольше я сидел там, тем большее церковное благолепие обретала тамошняя атмосфера. Когда мы вошли в зал, два послушника в классе петуха истово выполняли обряд под бдительным оком священнослужителя, а множество прихожан следили за ними в благостном безмолвии. Когда мы заняли свои места, эта часть службы завершилась, и священник объявил победителем Хваткого Коггса. Благочестивая паства отозвалась благоговейным шепотом, Хваткий Коггс удалился в ризницу, и после краткого перерыва я увидел идущую по проходу знакомую фигуру Боевого Билсона.

Бесспорно, Боевой выглядел замечательно. Его мышцы напоминали канаты даже еще больше, чем прежде, а недавняя стрижка придала его голове щетинистую шишковатость, подчеркивавшую его принадлежность к тому классу людей, с которыми любой разумный человек рискнет поссориться лишь в самом крайнем случае. Мистер Тодд, его противник, который через мгновение последовал за ним, красавцем отнюдь не был – почти полное отсутствие пространства между границей его волос и бровями сразу же исключало такое определение, но главное – в нем отсутствовало то je ne-sais-quoi[57], что было в высшей степени присуще Боевому Билсону. Едва он предстал перед глазами публики, наш человек стал безусловным фаворитом. Когда Боевой Билсон сел на свой табурет, послышался ропот похвал, и я услышал, как тихие голоса ставят на него внушительные суммы.

– Бой в шесть раундов, – возгласил падре. – Боевой Билсон (Бермундси) против Альфа Тодда (Мэрилбоун). Джентльмены любезно воздержатся от курения.

Прихожане заново раскурили свои сигары, и бой начался.

Памятуя, насколько материальное благополучие Укриджа зависит от успеха его протеже в этот вечер, я с облегчением увидел, что мистер Тодд сразу же повел себя в манере, которая, казалось, никак не могла пробудить в Боевом Билсоне его роковую добросердечность. Я не забыл, как в «Стране Чудес» наш Боевой в самый момент победы допустил, чтобы ее у него отняли, и все из чистейшей сентиментальности. Он постеснялся обойтись грубо с парнем, у которого и так было полно неприятностей, каковые растрогали сердце мистера Билсона. Но в этот вечер подобная катастрофа выглядела весьма маловероятной. Представлялось немыслимым, чтобы Альф Тодд был способен растрогать того, кто находился на одном ринге с ним. Его поведение там никак не могло пробудить в сердце противника нежное сочувствие. Едва раздался гонг, как он упрятал под челкой ту полосочку лба, какой его наделила Мать-Природа, громко задышал через нос и ринулся в сечу. Видимо, он был свободен от ханжеских предрассудков в вопросе, какой рукой действовать. Правая или левая – Альфу было все равно. А если у него не получалось достать мистера Билсона рукой, он был в любую минуту готов – если надзирающий над ними падре на миг утрачивал бдительность – хорошенько боднуть его головой. Узкий догматизм был чужд Альфу Тодду.

Уилберфорс Билсон, ветеран сотни драк в сотнях портов, не замедлил принять участие в веселье. В нем мистер Тодд нашел достойного и рьяного участника их общей игры. Как хриплым шепотом сообщил мне Укридж, пока священник укорял Альфа за неуместное использование локтя, для Уилберфорса это было самое оно. В течение его жизни именно такое военное искусство стало для него наиболее привычным, и именно оно поспособствует тому, чтобы он показал себя с наилучшей стороны. Это предсказание поразительно подтвердилось секунду спустя: разгоряченный энергичным обменом ударами, в течение которого он при всей своей щедрости получал больше, чем дарил, мистер Тодд был вынужден попятиться и проделать несколько изысканно увертывающихся па. Когда раунд кончился, Боевой уверенно вел по очкам, и зал исполнился такого воодушевления, что в разных местах собора раздались горячие аплодисменты.

Второй раунд проходил почти как первый. Тот факт, что пока ему еще не удалось разложить Боевого Билсона на составные компоненты, нисколько не умерил пыл Альфа Тодда. Он сохранял свой активный, энергичный дух и не жалел никаких усилий, чтобы вечер удался на славу. Самозабвенность его наскоков приводила на память вспыльчивую гориллу, когда она пытается достать своего сторожа. Порой противник добавлял жару, заставляя его входить в клинч, но всякий раз он выходил из него, готовый сейчас же возобновить спор. Тем не менее под конец второго раунда он все еще немного отставал. Третий раунд прибавил очки к счету Боевого, а при завершении четвертого раунда Альф Тодд настолько отстал, что лишь наивыгоднейшие условия соблазняли спекулянтов ставить на него свои кровные.

Затем начался пятый раунд, и те, кто минуту назад ставили три против одного на Боевого и без лишней скромности утверждали, что эти деньги уже у них в кармане, окаменели на своих сиденьях или вытягивали шеи, и тревога искажала их побледневшие лица. Лишь несколько секунд назад они ни за что не поверили бы, что такой верняк может разладиться: мистер Билсон настолько ушел вперед по очкам, что лишить его победы могла лишь досадная случайность в виде нокаута. А стоило хотя бы мельком взглянуть на Уилберфорса Билсона, чтобы понять, насколько абсурдна мысль, что кто-то способен послать его в нокаут. Даже я, тот, кто видел, как он был послан туда в «Стране Чудес», решительно отверг самое мысль о такой возможности. Если когда-либо мир видел человека в беспроигрышном положении, то видел он Уилберфорса Билсона.

Но в боксе всегда существует одна тысячная шанса. И когда наш человек вышел из своего угла в пятом раунде, сразу стало ясно, что ему очень и очень не по себе. Очевидно, какой-то случайный удар в вихре четвертого раунда угодил в какое-то уязвимое место, так как он явно еле держался на ногах. Хотя это и казалось невероятным, но Боевой Билсон был в состоянии грогги. Он не пружинисто приплясывал, а еле волочил ноги, он все время моргал, ввергая своих поклонников в шок, и со все большим трудом давал отпор назойливым посягательствам мистера Тодда. Послышались свистящие шепотки. Укридж стиснул мое плечо, как в предсмертной агонии. Раздались предложения ставить на Альфа, и в углу Боевого скромные члены причта, на коих были возложены обязанности секундантов нашего человека, почти просовывали головы между канатами в тисках зловещих предчувствий.

А мистер Тодд словно родился заново. По окончании предыдущего раунда он удалился в свой угол тяжелой походкой человека, предчувствующего неизбежную гибель. «Я всегда гонюсь за недостижимым, – казалось, говорил взгляд мистера Тодда, угрюмо вперясь в резиновое покрытие пола. – Еще одна мечта сокрушена!» Пятый раунд он начал с угрюмым переутомлением человека, который помогал развлекать детишек на детском празднике и пресытился этим.

Простая вежливость вынуждала его довести столь неприятное ему дело до конца, но он совершенно остыл к нему.

И вдруг вместо воина из стали и каучука, который только что сделал из него такую котлету, он увидел перед собой эту беспомощную развалину. На миг удивление сковало руки и ноги мистера Тодда, пока он приспособлялся к изменившимся условиям. Словно кто-то пересадил Альфу Тодду обезьяньи железы. Он прыгнул к Боевому Билсону, и рука Укриджа стиснула мое плечо еще болезненнее.

Внезапная тишина окутала зал. Напряженная, выжидательная тишина, ибо наступила кульминация. Боевой привалился к канатам возле своего угла, не слушая доброжелательных советов своих секундантов, а Альф Тодд, чья челка теперь почти занавешивала глаза, делал ложные выпады, выжидая, когда он откроется. Как верно заметил Брут у Шекспира, в делах людей прилив есть и отлив. С приливом они достигают успеха, и Альф Тодд, очевидно, это понял. Мгновение он покрутил руками, словно пытаясь загипнотизировать мистера Билсона, а затем ринулся вперед.

Раздался оглушительный рев. Прихожане словно забыли, в каких священных пределах пребывают. Они прыгали на своих сиденьях и, как ни прискорбно, вопили во всю мощь своих легких. Ибо кульминация не состоялась. Каким-то образом Уилберфорс Билсон умудрился выбраться из угла и теперь, спасенный, находился в центре ринга.

И тем не менее он как будто не радовался. Его обычно непроницаемое лицо было искажено страданием и неудовольствием. В первый раз за время боя он словно был по-настоящему выведен из равновесия. Внимательно следя за ним, я заметил, что его губы шевелятся, быть может произнося молитву. И когда мистер Тодд, отскочив от канатов, двинулся на него, он облизал эти самые губы. Он облизал их со зловещей многозначительностью, и его правая рука медленно опустилась ниже колена.

Альф Тодд атаковал. Он атаковал с веселой беззаботностью человека, предвкушающего пиршество или карнавал. Наступал конец чудесного дня, и он это знал. Он оглядывал Боевого Билсона, будто тот был кружкой пива. Если бы он не принадлежал к сдержанной расе, чурающейся проявления эмоций, то, конечно же, разразился бы забористой песней. Он выбросил вперед левую руку, и она вдарила в нос мистера Билсона. Ничего не произошло. Он отвел назад правую и почти любовно задержал ее на миг в исходной позиции. И вот в этот-то миг Боевой Билсон вдруг ожил.

Альф Тодд, наверное, воспринял это как воскрешение из мертвых. Ведь последние две минуты он всеми способами, известными науке, проверял свою теорию, что человек перед ним сдох, и складывалось впечатление, будто теория эта доказана неопровержимо. И вдруг этот покойник повел себя как взбесившийся смерч. Ощущение не из приятнейших. Канаты ударили Альфа Тодда пониже спины. Что-то еще ударило его в подбородок. Он попытался ретироваться, но пухлая перчатка вмазала в странное подобие гриба, которое он привык, смеясь, называть своим ухом. Другая перчатка обрушилась на его подбородок. И на этом для Альфа Тодда вопрос исчерпался.

– Боевой Билсон – победитель, – провозгласил священник.

– Ого-го-го! – грянула паства.

– Фу-у-у! – выдохнул мне в ухо Укридж.

Все висело на волоске, но старая фирма финишировала первой.

Укридж угалопировал в раздевалку даровать своему Билсону менеджерское благословение; а вскоре, поскольку следующий бой оказался вялой противоположностью своего предшественника, исполненного напряженным треволнением, я покинул храм бокса и отправился домой. И как раз докуривал последнюю трубочку, прежде чем лечь в постель, когда в мои раздумья ворвались отчаянные трели дверного звонка. Вслед за ними из прихожей донесся голос Укриджа.

Я был несколько удивлен. Я не думал еще раз увидеть Укриджа в этот вечер. Когда мы расстались в «Юниверсал», он намеревался вознаградить мистера Билсона ужином, а так как Боевой застенчиво недолюбливал фешенебельные харчевни Вест-Энда, это предполагало путешествие на Дальний Восток, он же Ист-Энд, где в любимой обстановке грядущий чемпион упьется пивом, закусывая крутыми яйцами в невообразимом количестве. Тот факт, что его радушный хозяин теперь с грохотом взлетал по моей лестнице, словно бы указывал, что пиршество не состоялось. А тот факт, что пиршество не состоялось, указывал на что-то непредвиденное и малоприятное.

– Налей мне чего-нибудь выпить, старый конь, – сказал Укридж, врываясь в комнату.

– Что стряслось?

– Ровным счетом ничего, старый конь, самым ровным счетом. Я полный банкрот, только и всего.

Он лихорадочно ухватил графин и сифон, который Бауле оставил на столе.

Я с тревогой следил за ним. Никакая обычная трагедия не могла настолько преобразить его из ликующего оптимиста, который простился со мной в «Юниверсал». У меня мелькнула мысль, что Билсона дисквалифицировали, – мелькнула и исчезла. Боксеров не дисквалифицируют задним числом через полчаса после боя. Но что еще могло вызвать подобные муки? Если вообще существует повод для торжественного празднования, так он был налицо.

– Что стряслось? – снова спросил я.

– Стряслось! Я тебе скажу, что стряслось, – простонал Укридж и плеснул сельтерской в свою стопку. В нем было что-то от короля Лира. – Ты знаешь, сколько я получил за сегодняшний бой? Десять фунтов. Всего десять мерзких презренных соверенов! Вот что стряслось.

– Не понимаю.

– Приз был тридцать фунтов. Двадцать победителю. Моя доля от двадцати – десять. Десять, позволь тебе сказать! На что во имя всего инфернального годны десять фунтов?

– Но ты говорил, что Билсон сказал тебе…

– Знаю, знаю. Он сказал мне, что должен получить двести. И этот слабоумный, двуличный, бесчестный сын Велиала забыл добавить, что получит их за проигрыш.

– Проигрыш?

– Ну да. Он должен был получить их за проигрыш. Какие-то личности, чтобы устроить аферу со ставками, уговорили его продать бой.

– Но он же не продал боя!

– Да знаю я, черт дери. В том-то и беда. А знаешь почему? Я тебе скажу. Едва он приготовился подставить себя под нокаут в пятом раунде, тот типчик наступил ему на вросший ноготь, и это так его взбесило, что он позабыл обо всем на свете и выбил из того всю начинку. Нет, ты скажи, малышок! Ты когда-нибудь слышал про такой тупой идиотизм? Швырнуть на ветер целое черт-те какое состояние исключительно ради того, чтобы удовлетворить минутный каприз!

Отшвырнуть сказочное богатство только потому, что типчик наступил на его вросший ноготь. Его вросший ноготь! – Укридж скрипуче захохотал. – Да какое право имеет боксер обзаводиться вросшими ногтями? А уж если обзавелся вросшим ногтем, так, конечно, мог бы полминуты потерпеть пустячную боль. Суть в том, старый конь, что нынешние боксеры не чета прежним. Дегенераты, малышок, сплошь абсолютные дегенераты. Ни сердца. Ни мужества. Ни самоуважения. Ни устремления в будущее. Старая бульдожья порода вымерла целиком и полностью.

И, угрюмо кивнув, Стэнли Фиверстоунхо Укридж удалился в ночь.

УРАВНОВЕШЕННАЯ ДЕЛОВАЯ ГОЛОВА

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2012.

– Еще кубок портвейна, малышок? – радушно предложил Стэнли Фиверстоунхо Укридж.

– Спасибо.

– Еще одну чашу портвейна мистеру Коркорану, Бакстер. Кофе, сигары и ликеры можете подать нам в библиотеку примерно через четверть часа.

Дворецкий наполнил мой стакан и исчез. Я ошеломленно поглядывал по сторонам. Мы сидели в обширной столовой укриджской тетки Джулии в Уимблдоне. Великолепный банкет приближался к достойному завершению, и все это вместе представлялось необъяснимым.

– Не понимаю, – сказал я. – Каким образом я оказался здесь, ублаготворенный изысканными яствами, которые оплатила твоя тетка?

– Очень просто, малышок. Я выразил желание побыть в твоем обществе сегодня вечером, и она тотчас согласилась.

– Но почему? Прежде она никогда не позволяла тебе приглашать меня сюда. Она меня на дух не выносит.

Укридж пригубил свой портвейн.

– Ну, дело обстоит так, Корки, – сказал он в порыве откровенности, – в этом доме последнее время происходили события, которые обеспечили то, что ты мог бы назвать занимающейся зарей новой жизни для тети Джулии и меня. Не будет преувеличением сказать, что она теперь ест из моих рук и пылью стелется под колесами моей триумфальной колесницы. Я поведаю тебе всю историю, ибо она может оказаться полезной для тебя на твоем жизненном пути. История эта демонстрирует, что, как бы ни были черны небеса, ничто не может повредить человеку при условии, что у него на плечах уравновешенная деловая голова. Пусть ураган ре…

– Давай ближе к делу. Что и как произошло?

Укридж немного поразмыслил.

– Пожалуй, все началось, – сказал он, – когда я заложил ее брошку…

– Ты заложил брошку своей тетки?

– Да.

– И ее сердце открылось для тебя?

– Все это я объясню попозже. А пока разреши мне начать с начала. Ты когда-нибудь встречался с человеком по имени Адвокат Джо?

– Нет.

– Корпулентный типчик с лицом, как вареная баранина.

– Никогда с ним не встречался.

– Избегай его и впредь, Корки. Мне неприятно отзываться плохо о моих ближних, но Адвокат Джо нечист на руку.

– Чем он занимается? Закладывает чужие брошки?

Укридж поправил проволочку от шипучки, скрепляющую его пенсне с его же хлопающими ушами. Вид у него был оскорбленный.

– Не тот тон, Корки, который я приветствовал бы у старого друга. Когда я дойду до этого момента моей истории, ты убедишься, что закладывание брошки тети Джулии было абсолютно нормальной, безупречно честной деловой операцией. Как еще я мог бы купить половину той собаки?

– Половину какой собаки?

– Разве я тебе не рассказывал про ту собаку?

– Нет.

– Не может быть. Она же стержень всего дела.

– Тем не менее ты про нее не рассказывал.

– Я излагаю эту историю слишком путано, – сказал Укридж. – Я сбиваю тебя с толку. Дай я начну с самого начала.

Этот субчик Адвокат Джо (начал Укридж) в принципе букмекер, с которым я время от времени имел дело. Однако до того дня, с которого начинается эта история, мы во всех отношениях оставались чужими друг другу. Иногда я выигрывал у него парочку фунтов, и он присылал мне чек, или он выигрывал у меня парочку фунтов, и я заглядывал в его контору попросить, чтобы он подождал до среды на следующей неделе, но мы никогда не встречались в свете, как ты мог бы выразиться, до того дня, о котором я упомянул. Я случайно заглянул в погребок на Бедфорд-стрит, а он оказался там и пригласил меня выпить стаканчик выдержанного светлого портвейна.

Ну, малышок, ты знаешь не хуже меня, что бывают минуты, когда стаканчик такого портвейна разгоняет тучи, а потому я согласился не без воодушевления.

– Хорошая погодка, – говорю я.

– Да, – говорит этот субчик. – Хотите разбогатеть?

– Да.

– Ну, так слушайте, – говорит субчик. – Про Кубок Ватерлоо вы, конечно, знаете. Так слушайте. Я взял у клиента в уплату долга собаку, которая выиграет Кубок Ватерлоо. Про эту собаку помалкивали, но уж поверьте мне, она выиграет Кубок Ватерлоо. И что тогда? А тогда она будет чего-то стоить. Она станет очень даже ценной. У нее будет цена. Она будет стоить денег. Слушайте! Как вы насчет того, чтобы купить половинную долю этой собаки?

– Вполне.

– Тогда она ваша.

– Но у меня нет денег.

– Вы что, хотите сказать, что вам пятьдесят фунтов не в подъем?

– Мне и пять фунтов не в подъем.

– Рази меня гром! – говорит субчик, глядит на меня с отчаявшимся видом, будто отец, чей любимый сын ранил его в самое сердце, допивает свой выдержанный портвейн и вылезает из погребка на Бедфорд-стрит. А я иду домой.

Ну, как ты легко себе представишь, по дороге в Уимблдон я размышлял и размышлял. Как бы то ни было, Корки, но никто не посмеет сказать, будто мне не хватает емкого кругозора, открывающего путь к богатству. Я умею распознать выгодное дельце, когда его вижу, а это было выгодное дельце, и я сразу распознал его как таковое. Но каким образом добыть необходимый капитал, вот в чем вопрос. Вечный мой камень преткновения. Я бы хотел получить по шиллингу за каждый случай, когда я не стал миллионером из-за отсутствия начального капитала.

Какие источники дохода у меня есть? – спросил я себя. Джордж Таппер, если обратиться к нему тактично, обычно выкашливает пятерку, и ты, иди речь о нескольких шиллингах или даже полсоверене, без сомнения, с радостью ринулся бы закрыть брешь. Но пятьдесят фунтов! Большая сумма, малышок! Тут следовало поломать голову, и я посвятил решению этой задачи всю силу моего интеллекта.

Как ни странно, в этой связи я даже не подумал о моей тете Джулии. Как ты знаешь, ей свойственно весьма своеобразное и извращенное отношение к деньгам. По какой-то неведомой причине она ни разу не отстегнула мне даже пенса. и тем не менее именно тетя Джулия вывела меня из затруднения. В таких случаях, Корки, чувствуется рука судьбы, можно сказать, рока.

Когда я вернулся в Уимблдон, я застал ее за сборами – на следующее утро она отбывала в лекционное турне, которые так обожает.

– Стэнли, – говорит она мне, – совсем забыла. Я хочу, чтобы завтра ты зашел к Мургатройду на Бонд-стрит и взял мою брильянтовую брошь, ей сменили оправу. Принеси ее сюда и положи в ящик моего бюро. Вот ключ. Запри ящик, а ключ вышли мне заказной бандеролью.

И, как видишь, все прекрасно уладилось. Кубок Ватерлоо будет разыгран задолго до возвращения моей тети, и я получу в свое распоряжение солидный капитал. Требовалось только сделать второй ключ, чтобы отпереть ящик, когда я выкуплю брошку. Я не мог усмотреть в этом плане ни единого изъяна. Я проводил ее на Юстонский вокзал, прогулялся до Мургатройда, забрал брошку, прогулялся до закладчика, отдал брошку под его опеку и вышел от него, впервые за много недель обретя солидное финансовое положение. Я позвонил Адвокату Джо по телефону, приобрел половину собаки и таким образом твердо поставил ногу на лестницу Фортуны.

Но в этом мире, Корки, ни в чем нельзя быть уверенным. Вот что я стараюсь внушить каждому юному типусу, начинающему самостоятельную жизнь, – никогда не будь ни в чем уверен. Примерно два дня спустя дворецкий пришел ко мне в сад и сказал, что меня просит к телефону какой-то джентльмен.

Я всегда буду помнить эту минуту. Был прелестный тихий вечер, я сидел в саду, осененный пышной древесной листвой, и предавался прекрасным мыслям. Солнце заходило в блеске золота и багрянца, пташки щебетали до опупения, а я прихлебывал виски с содовой в на редкость удачном сочетании. Помнится, что как раз перед появлением Бакстера я подумал, каким безмятежным, и чудесным, и совершенным был мир.

Я пошел к телефону.

– Алло! – произнес голос.

Это был Адвокат Джо. А Бакстер сказал, что звонит джентльмен!

– Вы тут? – говорит этот субчик Джо.

– Да.

– Слушайте.

– Что?

– Слушайте. Вы знаете собаку, про которую я говорил, что она выиграет Кубок Ватерлоо?

– Да.

– Ну, так она его не выиграет.

– Почему?

– А потому, что сдохла.

Не скрою от тебя, Корки, что я пошатнулся. Да, твой старый друг пошатнулся.

– Сдохла?

– Сдохла.

– Вы же не хотите сказать, что она сдохла?

– Да, сдохла.

– Ну, а как мои пятьдесят фунтов?

– Остаются у меня.

– Как?

– Конечно, остаются. Если продано, так продано. Я знаю законы. Вот почему ребята прозвали меня Адвокат Джо. Но я скажу вам, что я сделаю. Вы пришлете мне письмо с отказом от всех прав на эту собаку, а я выплачу вам пятерку. Ограблю себя, но я такой… Джо Большое Сердце, вот кто я, и все тут.

– Отчего собака сдохла?

– Пневмония.

– Я не верю, что она сдохла.

– Вы не верите моему слову?

– Нет.

– Так загляните ко мне на конюшню и сами увидите.

Я заглянул и обозрел останки. Сомнений быть не могло, собака дала дуба. Ну, я написал письмо, получил пятерку и вернулся в Уимблдон попытаться восстановить свою сокрушенную жизнь. Потому что, ты же понимаешь, Корки, что я вляпался, да еще как! Тетя Джулия скоро вернется и пожелает увидеть свою брошку. И хотя я ее собственная плоть и кровь и совсем не удивился бы, если бы выяснилось, что она тетешкала меня во младенчестве, посадив к себе на колени, я не мог себе представить, чтобы она с христианской кротостью приняла сообщение, что я заложил указанную брошку и купил половинную долю в дохлой собаке.

А на следующее же утро в дом впархивает мисс Анжелика Вайнинг, поэтесса. Такая тощая и зубастая. Раза два она обедала тут, когда я гостил у тети. Закадычнейшая подруга тети Джулии.

– Доброе утро, – говорит эта чума, вся сияя. – Какой изумительный день! Так легко вообразить себя на лоне природы, не правда ли? Даже на таком коротком расстоянии от сердца Сити все же ощущаешь в воздухе свежесть, в Лондоне недоступную, не так ли? Я пришла за брошью вашей тети.

Я устоял, упершись ладонью в рояль.

– Вы… что?

– Сегодня в Клубе Пера и Чернил танцы, и я протелеграфировала вашей тете, спрашивая, не могу ли я взять ее брошь, а она написала, что могу. Она у нее в бюро.

– Которое, к несчастью, заперто.

– Ваша тетя прислала мне ключ. Он у меня в сумочке.

Она открыла сумочку, и тут, Корки, мой ангел-хранитель, который последнюю неделю валял дурака и отлынивал от своих обязанностей, вдруг встрепенулся во мгновение ока. Дверь была открыта, сквозь нее в эту секунду просочился один из пекинесов моей тети. Ты, конечно, помнишь пекинесов моей тети. Я как-то раз слямзил их, чтобы открыть Собачий Колледж.

Псина посмотрела на бабу, и баба взбурлила, как содовая в бутылке.

– Дусик! – булькает она, ставит сумочку на пол и коршуном кидается на пека. Он попытался увернуться, да где там! – Дусик, пусик, мусик! – вопит она.

А у нее за спиной, Корки, я молниеносно подскочил к сумочке, нашел ключ, сунул в карман и вернулся на позицию номер один.

Вскоре она вынырнула на поверхность.

– Мне надо поторопиться, – сказала она. – Возьму брошь и убегу. – Она порылась в сумочке. – Боже мой! Я потеряла ключ!

– Жаль-жаль, – сказал я. – Но все же, – продолжил я, думая, что все, возможно, к лучшему, – к чему девушке драгоценные украшения? Прекраснейшие из украшений – ее юность, ее красота.

Это подействовало неплохо, но все же недостаточно хорошо.

– Нет, – сказала она, – брошь мне необходима. Я не мыслю себя без нее. Мы должны взломать замок.

– Ни в коем случае, – ответил я твердо. – Дом доверен мне. Я не могу ломать мебель моей тети.

– Ах, но…

– Нет.

Ну, малышок, последовала крайне тягостная сцена. По мнению драматурга Конгрива, в аду нет фурии, что с женщиной отвергнутой сравнится, однако там маловато и фурий, способных сравниться с женщиной, которая требует брошь, а ей в таковой отказывают.

– Я напишу мисс Укридж и сообщу ей, что произошло, – сказала поэтесса, остановившись в дверях.

После чего она отчалила, оставив меня выжатым, как лимон, и взбудораженным. Такого рода встречи выматывают человека.

Что-то, понял я, требовалось предпринять, и предпринять незамедлительно. Из какого-то источника необходимо было извлечь пятьдесят фунтов. Но куда обратиться? Мой кредит, Корки, – и тебе я говорю это откровенно, как старому другу, – не на высоте. Нет, не на высоте. Во всем мире, казалось, имелся только один человек, из которого в крайности можно было выцарапать пятьдесят фунтов для меня. И был это Адвокат Джо. Не то чтобы я на него полагался, не думай. Но мне казалось, что при наличии в его груди хотя бы искры человеческих чувств его, не поскупившись на красноречие, можно было подвигнуть на то, чтобы он помог старому деловому партнеру выбраться из нелегкого положения.

В любом случае он был единственной точкой опоры на горизонте, а потому я позвонил ему в контору и, узнав, что он завтра будет на скачках в Льюисе, отправился туда с утренним поездом.

Ну, Корки, я мог бы знать заранее. В конце-то концов, если у человека в груди есть хоть искра человеческих чувств, букмекером он ни за что не станет. Я стоял рядом с этим субчиком, Адвокатом Джо, со старта двухчасового заезда до финиша четыре тридцать, наблюдал, как он загребал огромные суммы от лопухов всевозможных разновидностей, пока его сумка не начала лопаться от наличных, но, когда я попросил у него взаймы мизерные пятьдесят фунтов, он даже не почесался.

Невозможно проникнуть в психологию этих субчиков, Корки. Ты не поверишь, но главной причиной, почему он не желал одолжить мне эту ничтожную сумму, был, по-видимому, страх перед тем, что скажут люди, если услышат про это.

– Одолжить вам пятьдесят фунтов? – сказал он, словно слегка обалдев. – Кто? Я? Так если я одолжу вам пятьдесят фунтов, до чего глупо я буду выглядеть.

– Неужели вам так уж важно, если вы будете выглядеть поглупее?

– Чтобы все ребята говорили, какой я мягкотелый дурак?

– Человека вашего калибра не может трогать, что говорят такие типчики, – убеждал я. – Вы слишком велики и можете позволить себе презирать их.

– Но я не могу позволить себе одалживать пятьдесят фунтов. Мне проходу давать не будут.

Я просто не мог понять этого ужаса перед мнением публики. Патологического, как я его называю. Я сказал Джо, что сохраню этот заем в величайшей тайне и, если, по его мнению, так будет безопаснее, согласен даже не оставлять никаких письменных следов моего ему долга. Но нет, он противостоял всем соблазнам.

– Вот что я сделаю, – сказал он.

– Двадцать фунтов?

– Нет, не двадцать фунтов. И не десять фунтов. И не пять фунтов. Ни единого фунта. Но я вас завтра подвезу до Сандауна в моем автомобиле, вот что я сделаю.

По его тону ты бы решил, что он оказывает мне редкостное одолжение, какое только один человек может оказать другому. Я был склонен презрительно отказаться. И удержала меня только мысль, что, окажись его день в Сандауне таким же удачным, как в Льюисе, лучшая сторона его натуры все-таки может дать о себе знать, пусть и в последнюю минуту. То есть я хочу сказать, что благодушное настроение даже букмекерам не вовсе чуждо в определенных обстоятельствах. И если оно посетило бы Адвоката Джо, я хотел при этом присутствовать.

– Отбываем отсюда точно в одиннадцать. Если не будете готовы, уеду без.

Эта беседа имела место в баре «Кареты и лошадей» в Льюисе, и, произнеся эти несколько слов, субчик Джо ускакал. Я остался выпить еще стопку, испытывая в ней после провала деловых переговоров необоримую потребность, и типчик за стойкой вдруг разболтался.

– Это Адвокат Джо сейчас ушел, верно? – сказал он и хихикнул. – Вот уж дошлый прохиндей так уж дошлый.

Я был не в настрое тратить время на обсуждение субчика, который отказал старому другу и партнеру в жалких пятидесяти фунтах, и только кивнул.

– А слышали, что он последнее учудил?

– Нет.

– Дошлый, дальше некуда, Джо этот самый. Была у него собака, должна была бежать на Кубке Ватерлоо, да только сдохла.

– Я знаю.

– Ну, поспорю, вы не знаете, что он учудил. Тут сейчас ребята были, так они про это рассказывали. Он ее в лотерею разыграл.

– То есть как – в лотерею?

– А по двадцать фунтов за билет.

– Но она ведь уже сдохла.

– Само собой, сдохла. Но он им про это не сказал. На то он и дошлый.

– Однако как он мог разыграть в лотерею дохлую собаку?

– А почему он не мог разыграть в лотерею дохлую собаку? Никто ж не знал, что она дохлая.

– Ну а как насчет того, кому достался выигрышный билет?

– А! Ну, ему-то сказать пришлось. Просто вернул ему деньги. А у самого пара сотенок осталась. Дошлый, дальше некуда. Джо то есть.

Корки, тебе доводилось когда-нибудь испытывать жуткое чувство, что все твои идеалы шатаются и тают, а ты остаешься в мире кошмарной черноты, где ни одному ближнему нельзя довериться даже на дюйм? Говоришь, моя тетка, вероятно, часто его испытывала? На что ты намекаешь? Корки, такие поклепы меня оскорбляют. Всякий раз, когда мне выпадал случай слямзить что-то у моей тетки, за этим стояли щепетильнейшие побуждения – необходимость обрести небольшую толику наличных, дабы заложить фундамент колоссального богатства.

А тут было совсем другое. Этот демон в человеческом облике не думал ни о ком и ни о чем, кроме себя. Не удовольствовавшись пятьюдесятью фунтами, полученными от меня, вцепившись в них когтями и зубами, он еще сознательно надул меня, всучив мне пять фунтов за все права на мою часть в дохлой собаке, которая, как он прекрасно знал, должна была вскоре принести ему пару сотен. Было ли это честно? Было ли это справедливо?

И самое ужасное заключалось в том, что я ничего тут поделать не мог. Я не мог даже осыпать его упреками. То есть, конечно, мог, но толку-то что? Мне осталось только сэкономить на железнодорожном билете до Сандауна, дав согласие поехать на его машине.

Вынужден сказать, Корки, – и это покажет тебе, насколько соприкосновение с такими типчиками подрывает твои нравственные принципы, – я вынужден сказать, что в течение ночи бывали моменты, когда я играл с мыслью засунуть руку в эту его сумку, если представится удобный случай. Но этот план я отверг, как недостойный меня. Какой бы ущерб ни был мне причинен, мои руки, благодарение Небу, останутся чистыми. К тому же шансов на то, что такой случай представится, практически не было.

И действительно, когда мы наутро отправились в путь, я заметил, что сумку он запихнул между собой и стенкой автомобиля вне досягаемости для меня. Вот какого сорта он человек!

Как странно, Корки, что в этом мире судьба не допускает, чтобы мы наслаждались жизнью сполна! Без сомнения, это имеет свою цель и должно сделать нас более одухотворенными, подготовить к жизни грядущей; однако от этого можно и на стенку полезть. Возьми хотя бы мой случай. Я особенно люблю автомобильные поездки, но обстоятельства сложились так, что они лишь изредка выпадают мне на долю. И вот я мчусь по шоссе в день, словно созданный для таких поездок, и не испытываю ни малейшего удовольствия!

Ибо, малышок, существуют условия, при которых сердце не способно возрадоваться. Как мог я наслаждаться в настоящем, когда память о прошлом была чистой агонией, а будущее выглядело чернее чернил? Всякий раз, когда я пытался принудить мои мысли не сосредотачиваться на том, как этот человек рядом со мной меня облапошил, они устремлялись в будущее и сосредотачивались на разговоре, который так скоро должен был произойти между мной и моей тетей. А потому тот факт, что день выдался прелестный и меня везут бесплатно, практически не доходил до моего сознания.

Мы неслись через приятную сельскую местность. Солнце сияло в небе, пташки верещали в живых изгородях, мотор двухместного автомобиля гудел негромко и равномерно.

И тут до меня дошло, что мотор гудит уже не так равномерно. Он начал стучать. А затем раздалось шипение, и из-под пробки радиатора повалил пар.

Джо сделал пару замечаний по адресу служителя в отеле, который забыл долить воду в радиатор.

– Можно взять воду вон в том коттедже, – сказал я.

Дальше по дороге на отшибе виднелся одинокий коттедж под сенью деревьев. Джо остановил автомобиль и вышел.

– Я останусь здесь и пригляжу за вашей сумкой, – сказал я. Почему бы и не быть любезным, готовым оказать услугу?

– Не приглядите. Я возьму ее с собой.

– Но она же будет вам мешать! Вам же придется нести ведро воды.

– Глупо же я буду выглядеть, если оставлю сумку тут с вами, а?

Не знаю, что ранило меня больше: гнусное отсутствие веры в обычную порядочность или же его нелепое благоговение перед своим внешним видом.

Он, казалось, шел дорогой жизни в неуемном страхе, что из-за какого-то своего поступка будет выглядеть глупо.

А примерно через две минуты он уже выглядел глупее некуда.

От дороги, Корки, этот коттедж отгораживала железная решетка с калиткой. Субчик Джо толчком открыл эту калитку и вошел в палисадник. И только он направился в сторону черного хода, как из-за угла дома легкой рысцой внезапно выбежал пес.

Джо остановился, и пес остановился. Минуту они стояли так, упиваясь видом друг друга.

– У-бр-ры! – сказал Джо.

А ведь, учти, ничто в этом псе не вызывало тревоги. Бесспорно, он был крупноват и показывал белки глаз, но я сразу же увидел, что он принадлежит к тем дружелюбным дворнягам, которых искушенный человек с места в карьер приветствует веселым чириканьем и дружеским тычком под ребра. Но Джо было явно не по себе.

Пес шагнул вперед. Думаю, он хотел обнюхать Джо, хотя по-дружески я мог бы его предупредить, что ничего приятного или полезного эта процедура ему не сулит.

– У-бр-р-сь! – сказал Джо.

Пес бочком приближался к нему. Потом вопросительно гавкнул. И Джо тут вроде бы совсем потерял голову. Вместо того чтобы попытаться наладить мирные отношения с животным, он подобрал камень и метнул его.

Ну, с незнакомой собакой в ее собственном палисаднике так не обходятся.

Джо спасла сумка. Это показывает, до какой крайности страх способен довести человека, Корки: если бы я не видел этого своими глазами, то ни за что бы не поверил. Но это факт! Когда пес прыгнул вперед с целеустремленностью, от которой у меня сердце возрадовалось, Адвокат Джо, оглянувшись на калитку и убедившись, что ему до нее вовремя не добраться, испустил пронзительный вопль и швырнул в животное свыше двухсот фунтов банкнотами. Сумка угодила псу в грудь, запуталась у него в ногах и задержала его. А пока он выпутывался, Джо сиганул к калитке и захлопнул ее за собой.

И только тут как будто до него дошло, какого дурака он свалял.

– Рази меня гром, – сказал Джо.

Пес оставил сумку и подошел к калитке, просунул морду между прутьев, насколько она пролезла, и изобразил саксофон во всей его мощи.

– И ничего лучше вы придумать не могли? – спросил я.

Да, он сел в лужу, и я, Корки, был рад. До того приятно обнаружить, что человек, кичащийся своей деловой хваткой, оказался способен на такое абсолютно идиотское поведение. Субчик, которым все – при условии, что сами никаких дел с ним не имели, – восхищались за его редкую дошл ость, терпит прискорбное фиаско в первой же ситуации, которая требовала всего лишь капельки здравого смысла. Он позволил превзойти себя смиренному представителю животного царства, и никакого сочувствия я к нему не испытывал.

Однако вслух я этого не сказал. Дипломатичность прежде всего. Я еще не поставил окончательный крест на займе в пятьдесят фунтов, а любая веселая шутка, я чувствовал, сказалась бы на переговорах о них самым роковым образом.

– Что мне делать? – спрашивает Джо после нескольких замечаний общего характера.

– Кричать, – посоветовал я.

И он закричал. Но ничего не произошло. После целого дня на скачках букмекеры часто бывают не в голосе, и ему мешала некоторая хрипотца. К тому же хозяин коттеджа, по всей видимости, принадлежал к тем типчикам, которые вспахивают поля и разбрасывают добрые семена по бороздам, и, предположительно, он теперь как раз вспахивал и разбрасывал.

Джо совсем расчувствовался.

– Рази меня гром! – сказал он со слезами в голосе. – Это надо же! Я застрял тут и уже опаздываю, а если не поспею к первому заезду, так это же сотни фунтов из моего кармана.

Ты не поверишь, Корки, но до той минуты я совсем упустил из вида этот аспект ситуации. Его слова распахнули передо мной совсем новую перспективу. Ну а поскольку, как мне стало тут же ясно, лопухи – это лопухи, каждый заезд, который букмекер пропускает, чреват для него тяжелыми финансовыми потерями. Сандаун кишмя кишит потенциальными игроками-неудачниками, которые только и ждут возможности всучить Джо свои деньги. Если же его не окажется на месте, что тогда? Им же не терпится всучить свои деньги кому-то, ну они и отдадут их конкурентам Джо. Меня словно озарил яркий свет.

– Послушайте, – сказал я, – вы одолжите мне пятьдесят фунтов, а я достану вашу сумку. Я собак не боюсь.

Он не ответил. Но покосился на меня. Потом покосился на сумку. Я видел, что он взвешивает мое предложение. И тут удача мне изменила. Пес заскучал, немного посопел и затрусил назад за угол дома. И не успел он скрыться за ним, как Джо, почувствовав, что настала его минута, прошмыгнул в калитку и загалопировал к сумке.

Ну, Корки, ты меня знаешь. Всегда начеку. Удивительно находчив. На дороге валялась палка. Мне потребовалась десятая доля секунды, чтобы прыгнуть к ней и ухватить ее. Я энергично забарабанил палкой по прутьям решетки. И старина пес вернулся во мгновение ока, словно я вытащил его из-за дома на веревке. Настал момент для Джо припустить во весь дух, и он припустил, опередив пса на фут, а может быть, и на восемь дюймов.

Он был сильно раздражен и некоторое время говорил, не стесняясь, о том и о сем.

– Пятьдесят фунтов, – сказал я в секунду затишья.

Он поглядел на меня. Потом кивнул. Не скажу, что кивнул он ласково, но все-таки кивнул. И я открыл калитку и вошел.

Пес с лаем бросился на меня, но я-то знал, что это чистое бахвальство, о чем и поставил его в известность. Я нагнулся и похлопал его по пузу, а пес поставил мне лапы на плечи и облизал лицо. Тогда я зажал его голову в ладонях и покачал туда-сюда, а он забрал мою руку в пасть и слегка пожевал. Тогда я опрокинул его на спину и похлопал по груди. После чего, завершив эти любезности, я выпрямился и оглянулся, ища глазами сумку.

На прежнем месте ее не оказалось. А пятно на роде человеческом, Адвокат Джо, стоял по ту сторону забора и нежно покачивал ее на руках, будто ребенка. Не то чтобы такой человек стал бы покачивать ребенка – нет уж. Скорее он пнул бы его в лицо и разбил его копилку. То есть я о том, что Джо сиганул внутрь у меня за спиной и заграбастал сумку.

Меня охватило мрачное предчувствие, что наш договор расторгнут, однако я сохранил бодрый экстерьер.

– Крупными банкнотами, – сказал я.

– А? – сказал субчик Джо.

– Я бы предпочел получить мои пятьдесят фунтов крупными банкнотами. Они занимают меньше места в кармане.

– Какие пятьдесят фунтов?

– Те пятьдесят фунтов, которые вы должны мне за спасение сумки.

Он выпучил глаза.

– Чтоб мне! – сказал он. – Это надо же! Кто спас сумку, вы или я?

– Я отвлек собаку.

– Если вам нравится транжирить время на игры с собаками, это ваше дело. Я бы глупо выглядел, если бы дал вам пятьдесят фунтов за то, что вы поиграли с собачкой, а? Но раз вам нравится, так поиграйте с ней еще, пока я схожу взять воды в каком-нибудь другом коттедже.

Черная душа. Другого определения, Корки, тут нет. У меня в ту минуту возникло ощущение, что субчик Джо дал мне заглянуть в свою душу – будто в темный погреб безлунной ночью.

– Да послушайте же… – начал я, но он уже ушел.

Сколько минут я простоял там, не знаю. Казалось, всю свою жизнь, но на самом деле, видимо, не так уж долго, потому что Джо еще не вернулся, и во мне затеплилась надежда, что в каком-нибудь другом коттедже он нашел другого пса и нога у него уже прокушена до кости. И тут я услышал шаги.

Я оглянулся и увидел приближающегося субъекта.

– Это ваш коттедж? – спросил я.

Выглядел этот субъект как селянин – длинная борода и плисовые брюки, подвязанные на коленях бечевкой. Он подошел, остановился и уставился на автомобиль. Потом поглядел на меня, а потом снова на автомобиль.

– Э… – сказал он. Вроде бы он был глуховат.

– Это ваш коттедж?

– Э…

– Мы остановились залить в радиатор водичку.

Он сказал, какую дочку? Дочки у него нет. Я сказал, что не сказал, что она у него есть.

– Водичку!

– Э…

– Но тут никого не было. А потому мужчина, который со мной, пошел поискать дальше по дороге.

– Э… – сказал селянин.

– Ему пришлось отступить от вашей собаки.

– Э…

– Отступить. От вашей собаки.

– Купить мою собаку? Отдам за пять шиллингов.

Ну, как я уже говорил, Корки, ты меня знаешь. Ты знаешь, почему в один прекрасный и не столь далекий день я стану владельцем колоссального богатства и удалюсь от дел, чтобы провести остаток моих дней, купаясь в роскоши. А все потому, что у меня есть странный, присущий лишь немногим людям дар – брать счастливый случай за рога. Заурядный остолоп вроде тебя – это выражение я употребил отнюдь не в оскорбительном смысле – в этот момент, вне всякого сомнения, слегка повысил бы голос и объяснил бородатому селянину, что некоторая аберрация слуха ввела его в простительное заблуждение.

Ну а я? Даже и не подумал. Ибо он еще не договорил, как у меня в мозгу бомбой взорвалась идея.

– По рукам! – вскричал я.

– Э?

– Вот ваши пять шиллингов. Свистните собаке.

Он свистнул, и пес тут же прискакал. И я, помассировав ему ребра, подхватил его на руки, запихнул внутрь автомобиля и захлопнул дверцу. И тут увидел, что по дороге топает Адвокат Джо, расплескивая воду из большого ведра.

– Вот и вода, – сказал он, обошел автомобиль, отвинтил пробку радиатора и только прицелился лить в отверстие водичку, как пес залаял. Джо поднял голову, увидел животное и уронил ведро – к счастью, себе на брюки.

– Кто посадил туда эту собаку? – осведомился он.

– Я посадил. Я ее купил.

– Ну так, черт дери, вытащите ее оттуда.

– Но я везу ее к себе домой.

– Только не в моем автомобиле.

– В таком случае, – говорю я, – купите ее у меня и делайте с ней что хотите.

Он продемонстрировал избыток нетерпеливого раздражения.

– Никаких собак я покупать не собираюсь, – говорит он.

– И я не хотел, даже половины, пока вы меня не уломали. И не вижу, на что вы жалуетесь. Это живая собака, а та, которую вы всучили мне, была дохлой.

– Сколько вы за нее хотите?

– Сто фунтов.

Его слегка пошатнуло.

– Сто фунтов?

– Только и всего. Не проговоритесь про это ребятам, не то я буду выглядеть очень глупо.

Некоторое время он распространялся о том о сем.

– Сто пятьдесят, – говорю я. – Цены растут.

– Ну послушайте, послушайте, послушайте! – говорит субчик Джо.

– Но вот что я сделаю, – говорю я. – И это последняя возможность. Сто фунтов с выплатой в течение минуты. После этого цена будет расти.

Корки, старый конь, в свое время я извлекал разные суммы из разных людей, и некоторые весело уделяли от своего изобилия, другие отстегивали с сухим видом, если можно так выразиться. Но ни разу за всю мою карьеру я не видел, чтобы мой ближний выкашливал требуемое в манере этого типчика, Адвоката Джо. Он отличался почти полным отсутствием шеи, и был момент, когда мне почудилось, что его вот-вот хватит удар. Лицо у него стало ярко-лиловым, а губы шевелились, будто он читал молитву. Но в конце концов он сунул руку в сумку и отсчитал указанную сумму.

– Благодарю, – сказал я. – Ну так всего хорошего.

Он словно бы ждал чего-то.

– Всего хорошего, – повторил я. – Не хочу ранить ваши чувства, малышок, но я должен отказаться от вашего общества. Мы приближаемся к цивилизованным местам, и в любой момент какой-нибудь мой друг может увидеть меня в вашем автомобиле, что подорвет мой светский престиж. Я пройдусь пешком до ближайшей железнодорожной станции.

– Но, рази меня гром…

– Так что еще?

– Вы что, не заберете собаку из автомобиля? – сказал он, изложив, какая это, по его мнению, собака. Кроме того, он добавил несколько критических замечаний по моему адресу.

– Я? – сказал я. – С какой стати? Я просто продал ее вам. На этом мое участие в сделке завершилось.

– Но как я доберусь до Сандауна, если не могу сесть в свой автомобиль?

– А почему вы хотите добраться до Сандауна?

– Если я опоздаю, то потеряю сотни фунтов.

– Э? – сказал я. – В таком случае вы с радостью заплатите приличную сумму тому, кто поможет вам добраться туда. Я готов протянуть вам руку помощи, если меня заинтересовать. Извлечение собак из автомобилей требует услуг специалиста высокой квалификации, и я буду настаивать на соответствующем гонораре. Скажем, пятьдесят фунтов за выполнение работы?

Он тявкал бы еще долго, но я его перебил.

– Не хотите, как хотите, – сказал я. – Мне это безразлично.

Тут он вручил назначенную сумму, а я открыл дверцу и вытащил собаку на дорогу. Джо молча сел за руль и укатил. Вот так, Корки, я в последний раз видел этого человека. И больше не желаю его видеть. Скользкий тип, Корки. Нечист на руку. Из тех людей, кого следует избегать.

Я отвел собаку к двери коттеджа и заорал, окликая бородатого селянина.

– По размышлении она мне не понадобится больше, – сказал я. – Берите ее обратно.

– Э?

– Мне эта собака не нужна.

– Э! Но свои пять шиллингов вы назад не получите.

– Господь благослови тебя, мой добрый сельский труженик, – сказал я, дружески хлопая селянина пониже воротника. – Бери ее назад с моим благословением. Такие деньги я швыряю воробьям.

Он сказал «Э!» и затворился, а я зашагал в поисках станции. И я пел, Корки, старина. Да, малышок, твой старый друг, шагая по сельским проселкам, испускал трели, как чертов жаворонок.

На следующий день я заглянул к закладчику, выложил требуемую наличность, получил назад брошку и зашвырнул ее в ящик бюро.

А наутро объявилась моя тетка на такси, уплатила по счетчику, оттеснила меня в библиотеку и зафиксировала на месте огненным взглядом.

– Стэнли, – говорит она.

– Валяйте, тетя Джулия, – говорю я.

– Стэнли, по словам мисс Вайнинг, ты отказался позволить ей взять мою брильянтовую брошь.

– Совершенно верно, тетя Джулия. Она требовала взломать ящик вашего бюро, но я и слышать об этом не хотел.

– Сказать тебе почему?

– Потому что она потеряла ключ.

– Я имею в виду другое, и ты это прекрасно знаешь. Сказать тебе, почему ты не позволил ей взломать ящик?

– Потому что слишком уважаю вашу собственность.

– Неужели? Я же склонна думать, что ты не хотел, чтобы выяснилось, что броши в ящике нет.

– Не понимаю.

– Зато я поняла. Едва получила письмо мисс Вайнинг. Поняла все. Ты заложил эту брошь, Стэнли! Я так хорошо тебя знаю!

Я выпрямился во весь рост.

– Нет, тетя Джулия, вы, наоборот, знаете меня плохо, – сказал я холодно, – раз способны думать обо мне так. И разрешите мне сказать, пока мы еще не оставили эту тему, что ваши подозрения недостойны женщины, имеющей честь быть теткой.

– Не важно, кого они недостойны. Открой этот ящик.

– Взломать его?

– Взломай его.

– Кочергой?

– Чем хочешь. Но он будет открыт немедленно и при мне.

Я смерил ее гордым взглядом.

– Тетя Джулия, – говорю я, – давайте выясним все до конца. Вы хотите, чтобы я взял кочергу или любое другое тупое орудие и расколошматил это бюро?

– Да.

– Подумайте хорошенько.

– Я уже подумала.

– Да будет так! – сказал я.

Тут я взял кочергу и обошелся с этим бюро таким образом, каким наверняка не обходились ни с одним бюро с тех пор, как появились краснодеревщики. И среди обломков засверкала брошка.

– Тетя Джулия, – сказал я, – немного уважения, немного доверия – и этого удалось бы избежать.

Она глотала воздух в больших количествах.

– Стэнли, – говорит она наконец, – я несправедливо тебя обвинила.

– Что да, то да.

– Я… я… ну, я очень сожалею.

– И с полным на то основанием, тетя Джулия, – говорю я.

И, используя свое преимущество, я раздавил эту женщину в лепешку раскаяния практически железной пятой. И она, Корки, все еще пребывает в этом состоянии. Сколько оно продлится, покрыто мраком неизвестности, но на данном отрезке времени я невинный агнец, и стоит мне упомянуть любое мое желание, как она подпрыгивает до потолка, лишь бы его поскорее исполнить. И когда я сказал, что хочу пригласить тебя на обед сегодня вечером, она прямо-таки просияла улыбкой. Так пойдем в библиотеку, старый конь, и побалуемся сигарами. Превосходными в высшей степени. Я купил их в том магазинчике на Пиккадилли.

Примечания

1

Все имена собственные и географические названия в данном сборнике публикуются в редакции переводчиков.

2

Г.К. Честертон – известный английский писатель, автор серии рассказов об отце Брауне. Отличался крупным телосложением.

3

Трогмортон-стрит – улица в лондонском Сити, на которой расположена Лондонская фондовая биржа.

4

Гарри Вардон (Harry Vardon, 1870–1939) – английский гольфер, ставший профессионалом всего в двадцать лет и с тех пор победивший на шести Открытых чемпионатах Великобритании и на Открытом чемпионате США по гольфу. За свою спортивную карьеру он вышел победителем более чем в 60 турнирах по гольфу ив 1913 г. написал подробное руководство по этой игре («The Complete Golfer»).

5

Эйб Митчелл (полное имя – Эбрахам Митчелл) – один из сильнейших профессиональных гольферов первой половины XX века в Англии; его фигура украшает престижный среди игроков в гольф кубок Райдера.

6

Марк Аврелий, «Размышления», X. 5, V. 18, перевод А.К. Гаврилова.

7

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 8, перевод А.К. Гаврилова.

8

Марк Аврелий, «Размышления», II. 5, перевод А.К. Гаврилова.

9

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 3, перевод А.К. Гаврилова.

10

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 2, перевод А.К. Гаврилова.

11

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 38, перевод А.К. Гаврилова.

12

Марк Аврелий, «Размышления», III. 11, перевод А.К. Гаврилова.

13

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 10, перевод А.К. Гаврилова.

14

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 18, перевод А.К. Гаврилова.

15

Пьеса в стихах Р. Эдвардса, поставленная примерно в 1564 году. Пифагорейцы Дамон и Пифий приезжают в Сиракузы. Дамон попадает в тюрьму по ложному обвинению в шпионаже и заговоре против тирана Дионисия, который приказывает казнить его. Дамон просит двухмесячной отсрочки, чтобы съездить домой и привести в порядок дела. Пифий предлагает себя в залог до его возвращения. Дамон задержался, но прибыл как раз к началу казни, и друзья спорят, кого же из них должны казнить. Дионисий, под впечатлением такой взаимной преданности, прощает Дамона и просит принять его в их братство. (Путеводитель по английской литературе под ред. М. Дрэббл и Д. Стрингер.) И сюжет, и имена героев встречались еще в античной литературе.

16

«Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу. …Ионафан же заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу» (Первая книга Царств, гл. 18, 1,3).

17

«Суон энд Эдгар» – известный в Лондоне магазин женской одежды.

18

«Кросс энд Блэкуэлл» – крупная компания по производству различных консервов.

19

Грейсчерч-стрит – улица в самом центре деловой части Лондона.

20

Имеется в виду сонет Джона Китса «На чапменовского Гомера».

21

Переделка стихотворения Р. Киплинга «Обрученный». Стихотворение основано на реальных событиях, и эпиграфом к нему служит цитата из дела о нарушении брачного обязательства («Выбирай – я или сигары»). Герой стихотворения рассуждает, что лучше: жениться или сохранить привычку к курению. Строки, которые перефразирует П.Г. Вудхаус, у Р. Киплинга звучат так:

Коробку мячей открою, подумаю в сотый раз,

Друзья, зачем мне женитьба, коль я останусь без вас?

На свете женщин немало, что впрячься в ярмо хотят;

Но к чему влюбляться гольфисту? Пусть тренирует патт.

22

Греческий философ Сократ по приговору афинского суда был казнен (принял яд цикуты), как гласило официальное обвинение, за введение новых божеств и развращение молодежи.

23

Книга Екклесиаста, 7, 6.

24

Corruptio optimi pessima (лат.) – обиднее всего падение лучших.

25

Персонаж поэмы С.Т. Кольриджа «Сказание о старом мореходе», пер. В. Левика.

26

Знаменитый корнуолльский экспресс, ходивший от Паддингтонского вокзала в Лондоне до Плимута, долгое время удерживал мировой рекорд за самый длинный безостановочный перегон (225,75 мили), внесенный в железнодорожное расписание.

27

Книга Судей, 4, 17–22.

28

Речь о легендарном Открытом чемпионате США по гольфу 1913 года, когда 20-летний спортсмен-любитель из Массачусетса Френсис Уйме потряс весь мир профессионального гольфа, победив мощнейший британский дуэт – Гарри Вардона и Теда Рея, с чего, собственно, и начался настоящий интерес американцев к гольфу.

29

Джон Генри Тейлор (1871–1963) – профессиональный британский гольфист. Вместе с Г. Вардоном и Д. Брейдом составлял так называемый «Великий триумвират». Эти три гольфиста выигрывали British Open с 1894 по 1914 год (победы Тейлора пришлись на 1894, 1895, 1900, 1909 и 1913 гг.). Он первым из английских профессионалов выиграл British Open, в котором до 1893 года доминировали шотландские игроки. В 1901 году при участии Тейлора была основана «Ассоциация профессиональных гольфистов Великобритании», первым председателем которой был избран сам Тейлор.

30

Известная тюрьма в городе Оберн, штат Нью-Йорк.

31

Роберт Тайер (Бобби) Джонс-младший (1902–1971) – легендарный американский гольфист. Выиграл пять чемпионатов США среди любителей, четыре US Open, три British Open и один British Amateur.

32

Строка из поэмы Томаса Мура «Огнепоклонники».

33

Джеймс Брейд (1870–1950) – легендарный британский гольфист, входивший вместе с Вардоном и Тейлором в так называемый «Великий триумвират». Неоднократный победитель British Open.

34

Эдвард Блэквелл – английский гольфист; второе место British Amateur 1904 года.

35

Гадаринские свиньи – Лк. 8:26–39.

36

«Я – властелин моей судьбы, я – капитан моей души». Строка из стихотворения Уильяма Эрнста Хенли Invictus (пер. В. Рогова).

37

Соме Форсайт – персонаж романа Д. Голсуорси «Сага о Форсайтах».

38

Сэр Уилоби Паттерн – персонаж романа Дж. Мередита «Эгоист».

39

См., например, Откровение 20:4–6. Тысячелетний период царствования, о котором говорится в этих стихах книги Откровения, истолковывался по-разному. В частности, было распространено мнение, согласно которому тысячелетнее царство – это период блаженства на небесах или на земле.

40

Иов – честный богобоязненный человек, потерявший детей и имение, а также пораженный проказой. О жене Иова Библия говорит только в стихах 2:9–10.

41

Кракка-Бита-Рок – искаженное Каппа-Бета-Ро. В университетах США распространены т. н. студенческие братства – мужские организации, названия которых обычно состоят из трех греческих букв. Первой подобной группой стало академическое общество «Фи-Бета-Каппа», основанное в 1776 году.

42

Исход 22:21.

43

Один из возможных хватов клюшки в гольфе, популяризованный Г. Вардоном и названный в его честь.

44

Неловкость.

45

Стоун = 14 фунтам, т. е. 6,35 кг. Перемножив, получаем около 100 кг.

46

Вероятно, по-русски будет точно также, «гранд-дам».

47

Фут – 30,48 см. Соответственно, шесть футов – 1 м 82 см 88 мм (или, если хотите, 182 см и 88 мм).

48

Ярд – 0,9144 м. Соответственно, 20 ярдов —18 м 28,8 см.

49

Дюйм – 25,4 мм. 6 дюймов —1 м 52,4 см.

50

Происхождение обязывает (лат.).

51

Высокомерие (фр.).

52

Здесь: жаркое (фр.).

53

Здесь: отель (фр.).

54

Последний крик (фр.).

55

Целиком (лат.).

56

Здесь: клиенты (фр.).

57

Не поддающееся определению (фр.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Бить будет Катберт. Сердце обалдуя. Лорд Эмсворт и другие

Сборник «БИТЬ БУДЕТ КАТБЕРТ»

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

БИТЬ БУДЕТ КАТБЕРТ

ДЛИННАЯ ЛУНКА

ИСПЫТАНИЕ ГОЛЬФОМ

К ЧЕМУ ВЛЮБЛЯТЬСЯ ГОЛЬФИСТУ?

КАК НАЧИНАЛСЯ ГОУФ

Пролог

Рассказ

Эпилог

МУЖСКОЙ ХАРАКТЕР

РАЗЛУЧЕННЫЕ СЕРДЦА

СМЕШАННАЯ ТРОЙКА

ЧУДЕСНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ ДЖОРДЖА МАКИНТОША

Сборник «СЕРДЦЕ ОБАЛДУЯ»

СЕРДЦЕ ОБАЛДУЯ

БОЛЬШАЯ ИГРА

ЧЕСТЕР СРЫВАЕТ МАСКУ

ВОЛШЕБНЫЕ ШТАНЫ

ПРОБУЖДЕНИЕ РОЛЛО ПОДМАРША

НЕПОДХОДЯЩИЙ ЖЕНИХ

БЕЛЫЕ ФИАЛКИ

ОЧИЩЕНИЕ РОДНИ СПЕЛВИНА

ВОСПЕР ПРИНИМАЕТСЯ ЗА ДЕЛО

Сборник «ЛОРД ЭМСВОРТ И ДРУГИЕ»

ВОЛНА ПРЕСТУПЛЕНИЙ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ

ПОГРЕБЕННОЕ СОКРОВИЩЕ

БУКВА ЗАКОНА

ПРОЩАЙТЕ, НОГГИ

В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЕСТЬ ГОЛЬФ!

МЕНЕСТРЕЛЬ В МАСКЕ

УКРИДЖ И «ДОМ РОДНОЙ ВДАЛИ ОТ ДОМА»

ВОЗВРАЩЕНИЕ БОЕВОГО БИЛСОНА

УРАВНОВЕШЕННАЯ ДЕЛОВАЯ ГОЛОВА

Примечания