Скиллингстед Джек

Галина Мария

Шушпанов Аркадий

Ривер Анкл

Бартелл Дэвид

Раш Кристин Кэтрин

Первушин Антон

Шикарев Сергей

Крапивин Владислав

Елисеев Глеб

«Если», 2008 № 10

«ЕСЛИ», 2008 № 10

Джек Скиллингстед

СЛУЧАЙНЫЕ ПОПУТЧИКИ

Иллюстрация Людмилы Одинцовой

В Айдахо-Фолс в автобус междугороднего сообщения вошел один-единственный пассажир — молодой человек в синих джинсах, черной футболке и кожаной куртке. Фрия Хоупнер, возле которой было одно из немногих свободных мест, лишь мельком взглянула на него и снова опустила взгляд на книжную страницу. Предложения рассыпались на отдельные бессмысленные слова. В ее голове звучали совсем другие фразы, только недавно злобно брошенные ей в лицо: «Пошла вон, стерва! Забудь этого долбаного кота!»

Первый и единственный раз в жизни ей хотелось побыть одной…

— Не возражаете, если я здесь сяду?

Она подняла глаза. Вблизи мужчина казался не таким уж и молодым, скорее всего, ему лет сорок. Двухдневная щетина, под глазами темные круги. Однако в целом он был вполне симпатичен: погруженный в себя рассеянный человек — этот тип мужчин всегда привлекал Фрию, даже несмотря на недавний опыт. Она пожала правым плечом и снова уткнулась в бессмысленную страницу. Мужчина сел рядом, нарушив ее личное пространство, ее убежище с момента утреннего отправления из Сиэтла.

— Что вы читаете? — спросил он.

— Книгу.

— Хорошую?

— Похоже, полная ерунда.

Сердито зашипела пневматика, и автобус, покачиваясь, медленно отполз от остановки.

* * *

Направляясь на юг по шоссе 1-15, Фрия наблюдала открытую рану заката в облачном небе. Она думала о своем коте Мистере Пиквике. Когда прибыло такси, Фрия пошла во дворик за котом. Она стояла на аллейке с чемоданчиком в одной руке и приманкой для кота в другой. Она звала и звала Пики, обливаясь слезами, стоя чуть ли не на коленях, вглядывалась в заросли и протягивала руку с колбаской. Она просто хотела попрощаться. Вдруг Роджер выбил приманку из ее руки и прорычал: «Забудь этого долбаного кота!» Мистер Пиквик был последней оставленной в Сиэтле ценностью, следующей по списку как раз за гордостью…

— Лично я, — сказал мужчина, сидящий рядом с ней в автобусе, — предпочитаю классику.

— Простите, что вы сказали?

— Марк Твен, Шекспир, Толстой, Диккенс. Это по поводу ерунды. Вы читали Диккенса?

— Да.

— Шутите? Никогда не сталкивался с людьми, которые читают настоящие книги. Ну, крайне редко…

— Я учительница, — сказала Фрия.

— Где работаете?

— Нигде. Уволилась. Раньше преподавала в старших классах средней школы в Фениксе.

— А почему уволились?

«Потому что я дура», — подумала она и ответила:

— Полагаю, что просто устала.

— Ясно. А что у Диккенса вам больше всего нравится?

Фрия снова пожала правым плечом, совершенно не желая продолжать беседу.

— Мне нравится «Дэвид Копперфильд», — заявил мужчина.

— Все так говорят, — вздохнула Фрия. — Или «Оливера Твиста» называют.

— А вам что нравится больше всего? Держу пари, «Записки Пиквикского клуба».

— Боже мой, нет. «Наш общий друг». А «Пиквикский клуб» вообще не роман.

— Неужели?

— Слушайте, не хочу показаться грубой, но…

— Ладно, если не хотите разговаривать, не надо. Я и сам обычно не слишком болтлив. Тем не менее очень интересно смотреть на людей. Наблюдать за незнакомыми и пытаться угадать, как они живут. Вы пробовали когда-нибудь? Между прочим, меня зовут Нил.

— Фрия, — представилась девушка.

— Необычное имя. Оно мне нравится… Видите вон того парня? — Нил наклонил голову к ней поближе и понизил голос. Он указал на здоровенного лысого мужика, сидящего в другом ряду. Тот читал какой-то журнал.

Нил указал на него очень забавно: прижал локоть к груди и пошевелил слегка согнутым указательным пальцем, будто попытался показать, не показывая. Фрия быстро взглянула на «объект». В мочке уха здоровяка тускло блеснуло золотое колечко.

— Что вы о нем скажете? — спросил Нил.

Фрия была не в настроении. Она побарабанила пальцами по открытой странице книги и покачала головой. Нил продолжил:

— Ребенок, возможно, сочинил бы, что он профессиональный борец. Совсем малыш вполне мог бы принять его за сказочного джинна. Но взрослый, скорее всего, подумает, что это байкер или дальнобойщик. Или кто-нибудь еще в том же духе. Конечно, он может оказаться моряком, или пчеловодом, или безработным космическим инженером. Какая-то такая профессия, которая идет вразрез с его внешним обликом. И абсолютно не имеет значения, кто там чего насочиняет, верно? Пока вы его совершенно не знаете, он может быть даже тем, кем вы его мысленно сделали. Лично для вас не будет никакой разницы, биржевик он или джинн — вам это совершенно безразлично. Когда именно выдумаете о нем, он находится в вашем мире. Понимаете, о чем я?

— Не уверена.

Фрия вымученно улыбнулась, потом отвернулась к окну. Она смотрела и смотрела в окно, пока у нее не затекла шея, пока не закрылась рана заката и сумерки не окутали мир. Наконец она почувствовала, что ее сосед наверняка уже не ждет ответа, медленно повернула голову, морщась от боли в шее, и закрыла глаза, притворяясь спящей.

* * *

А потом она заснула по-настоящему, по крайней мере, задремала. Но выпала из тревожного и мучительного забытья, когда услышала, что мужчина — кажется, его зовут Нил — плачет. Она открыла глаза на узенькую щелочку, повернула голову на крошечную долю дюйма. Он сидел, наклонившись вперед, и прятал лицо в руках, пытаясь заглушить всхлипы, его плечи дергались от сдерживаемых рыданий. Автобус гудел и урчал, потряхивая своих пассажиров. Над некоторыми сиденьями горели лампочки, но над Фрией и Нилом было темно.

Фрия отринула собственные переживания, полностью поглощавшие ее, и вся обратилась в стремление сочувствовать и помогать (как говорят, свойственное рожденным под знаком Девы). Это был тот же порыв, который побудил ее ответить на личное послание Роджера в интернет-чате «Астрология» на портале Yahoo. Того самого Роджера, который вечно язвил и изводил людей, высмеивал за откровенные высказывания и якобы фальшивые убеждения. Тогда ей показалось, что она сумела постичь его настоящую сущность, его несчастную израненную душу. Он мог быть таким обаятельным и беззащитным, когда ей удавалось проникнуть за все словесные преграды и барьеры. И все было очень хорошо, пока она не переехала к нему. Вот тут он и показал свою другую настоящую сущность — впадающий в слепую ярость грубиян, стремящийся злобно подавлять всё и вся. Даже во время интимной близости. В общем, желание Фрии помогать не всегда служило ей хорошую службу, но противостоять этому она никак не могла. Ее единственное неизменное качество: она должна помогать.

Мельком взглянув на лысого мужика (джинн-борец-дальнобойщик), Фрия вытянула руку и робко прикоснулась к спине Нила.

— У тебя все нормально?

То же самое она спросила у Роджера в первом личном письме.

Нил замер. Фрия отдернула руку. Очень медленно Нил выпрямился. В полутьме он казался старше (или, может быть, как раз на свой возраст), более осунувшимся, едва ли не изможденным. Лохматая голова и усталые глаза старика.

— Нет, не нормально, — ответил он. — Извини, я не хотел тебя будить.

— Я просто давала отдых глазам, — объяснила Фрия.

— Обычно я не такой слюнтяй. И, собственно говоря, не болтун.

— Да ладно, не бери в голову. У меня тоже сегодня плохой день, — призналась она. — Если хочешь, расскажи мне, что у тебя не так. Я хороший слушатель, все так говорят.

— Готов поклясться, ты Дева по гороскопу.

— Да, верно. И ты не станешь отрицать, что у меня есть способности к сочувствию.

— Не стану.

Она не могла ясно видеть его лица, и это тревожило девушку. Она могла чуять его запах лучше, чем видеть его черты. Поношенная кожа, след застарелого пота и одеколона.

— Далеко ли едешь? — спросила Фрия.

— До конца.

— И где он? По-моему, автобус идет только до Феникса, а потом разворачивается и возвращается в Сиэтл.

— Я еще не решил. И от этой неопределенности мне как-то не по себе. Господи, как я устал! Знаешь, раньше мне действительно нравилось общество людей, но не теперь. Исключая присутствующих, разумеется. — Он быстро и невесело улыбнулся. — Когда я увидел тебя, то подумал, что ты хорошенькая. Твой вид ясно говорит о том, что ты едешь скорее откуда-то, чем куда-то. Думаю, ты чем-то опечалена.

— Ну…

— Не обращай на меня внимания. Я немного сумасшедший.

— Не заметила.

Едва различимое темное пятно лица с размытыми краями чуть кивнуло в такт краткому смешку. Фрия подняла руку и включила лампочку для чтения. Так уже лучше. Глаза Нила покраснели от слез и, возможно, от недосыпа. Он уставился на девушку немигающим изучающим взглядом, который заставил ее беспокойно поежиться. Как же он бледен!

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Нет, а кто?

— Я псих ненормальный, — ответил Нил.

Она попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Я сочиняю истории, — продолжал он. — Как я уже сказал раньше. Я придумываю истории о людях, которых не знаю. Рассказы.

— Не так уж это ненормально…

— Хочешь послушать?

— Вряд ли.

— Не бойся. Они приличные.

— Я и не боюсь.

Нил наклонился ближе и прошептал:

— Взгляни на нашего борца.

Фрия проследила за его взглядом. Лысый здоровяк с серьгой удерживал на коленках малюсенький ноутбук, двигая курсор нежными шевелениями массивного пальца, как ребенок, поглощенный рисованием.

— Он не борец, — сказал Нил. — Он владеет маленькой фирмой, которая производит фильтры для бассейнов. Бизнес идет неплохо, но не блестяще, и наш парень подумывает об открытии в Фениксе небольшого заводика и офиса по продажам. Он едет на встречу с местными инвесторами. Причина, по которой он поехал на автобусе: боязнь перелетов, практически фобия. Он не приближался к самолету лет с десяти. На поезде он не поехал, потому что скупердяй. Вести машину на дальние расстояния он не любит, поэтому и взял билет на автобус. Ну как? По моей теории, любой человек — неврастеник, и у каждого свои «тараканы» в голове.

— Не понимаю, — пожала правым плечом Фрия, решив, что Нил и человек из соседнего ряда успели сговориться, пока она дремала. — Что-нибудь из этого правда?

— Теперь — да. Я сочиняю историю человека, и человек становится той историей, которую я сочиняю.

— Ясно.

Нил тихо рассмеялся и с отчаянием в голосе сказал:

— Боже, как я устал…

— Почему бы тебе не поспать? Я присмотрю за бассейнщиком вместо тебя.

— Я боюсь спать.

— Мне тоже тревожно, — поддержала Фрия. — Я тоже все время беспокоюсь о том, как же я беззащитна, когда сплю. Тело мое одиноко лежит и само по себе дышит в темной комнате. Думаю, это именно то, что ты называешь «своими тараканами». А тебя что беспокоит по ночам?

— Боюсь, я и во сне сочиняю. Видимо, я зациклился на этом парне. У меня есть историйка про него, но я ее еще не рассказывал. И не хочу. Но вдруг во сне проболтаюсь?

— Думаю, ничего страшного, спи спокойно. — Она похлопала его по руке. — Я за всем присмотрю.

— Ладно, — Нил откинул спинку сиденья и закрыл глаза. — Фрия!

— Да?

— Не волнуйся за Мистера Пиквика.

* * *

Фрия пару раз открыла и закрыла книгу. Она не могла сосредоточиться. Наконец она оставила попытки почитать и положила книгу в сумку. За окном освещенная луной степь всё скользила и скользила назад. Нил спал с открытым ртом на соседнем сиденье. Джинн из бутылки, или моряк из бассейна, или кем бы он там ни был, выключил миникомпьютер и сложил руки на животе.

Через некоторое время Нил начал беспокойно ерзать и постанывать во сне. Фрия хотела пихнуть его локтем, но не стала. Она собралась в туалет умыться, поднялась и осторожно, стараясь не задеть, переступила через ноги Нила. Она очень медленно и бесшумно шла по салону автобуса, прикасаясь к спинкам сидений по обеим сторонам прохода, и играла в игру, предложенную Нилом. В неярком свете лампочек хорошо видны расслабленные лица отдыхающих людей, белые шнуры тянутся в карманы или сумки от плотно умостившихся в ушах наушников; заинтересованные лица людей, поглощенных разговором; сосредоточенные лица читающих — и все вместе качаются в такт движению автобуса. Молоденькая девушка с плеером — наверняка студентка колледжа и едет домой навестить родителей на выходные; этот парень — водопроводчик, у него обязательно должен быть кокер-спаниель по кличке Кабысдох; этот похожий на хиппи чувак наверняка грабитель, который ритуально выкуривает косячок после каждого дельца. Нет, скорее, он выкуривает косяк с травой во время «дела», прямо в гостиной жертвы при полном освещении, и демонстративно оставляет «бычок» на кухонном столе в качестве визитной карточки, едва ли не стремясь к тому, что его ДНК в один прекрасный день вынесет ему приговор и заставит отбыть наказание.

И так далее…

Неосвещенные силуэты в креслах были таинственны и загадочны. Они могли быть кем угодно.

В маленькой туалетной комнате в хвосте автобуса Фрия присела на сиденье и заплакала. Она плакала, потому что пошла на поводу у своей слабости, раскрыла душу и отдала свое сердце Роджеру, человеку, которого едва знала, оставила всю свою жизнь в Фениксе, всё бросила (по правде говоря, не так уж и много этого «всего», но ради Бога, была ли она настолько отчаянной), и вот снова одна и в расстроенных чувствах. Ей еще повезло. Она проявляла интерес к Роджеру или кому-то другому, но не это разрывало ее сердце. Ей хотелось хоть немного заботы и участия для себя, чтобы кто-то — да кто угодно! интересовался ею самой, ее собственной жизнью, хотел узнать о ней всё, понять ее прекрасную душу. Но Роджер лишь очень хорошо изображал свою заинтересованность. Фрия пожертвовала всем, только чтобы поехать к нему, вырвала себя из родного города. Она не ожидала, что он вытащит наручники, не ожидала, что он будет жаждать причинить ей боль. Обычно она страдала из-за своей доверчивости: всегда умудрялась найти неправильного мужчину в постоянном поиске богатого и романтичного человека, который не бросит и не предаст, доброго и заботливого друга. В поисках мифического персонажа…

Она вздохнула, вытерла рукой мокрое от слез лицо и постаралась успокоиться. Встала и посмотрелась в зеркало — оно показало измученную женщину среднего возраста.

Неужели это я?

* * *

Она спала урывками; прислоненная к прохладному гладкому стеклу голова скользила вверх-вниз, словно на пружинке, повинуясь прихотям дороги, и каждая неровность в движении автобуса словно выталкивала Фрию из более глубокого сна.

Ее разбудило солнце. Она зажмурилась, поморгала, пожевала губами. Автобус въезжал на стоянку возле придорожного ресторана. О нем очень красноречиво рассказывал выставленный у дороги большой металлический кактус цвета соленого огурца с надписью: КАКТУС КЕЙТ. ЗАХОДИ И ОТДЫХАЙ!

— Сорок пять минут на завтрак, — сказал водитель в микрофон.

Нил улыбнулся. Он выглядел отдохнувшим. И очень симпатичным. Но Фрия строго напомнила себе, что напрочь завязала с подбиранием заблудших овец и прочих бродяг.

— Добро пожаловать в Аризону, — голос Нила звучал спокойно и смиренно.

Пассажиры друг за другом вышли из автобуса. Когда мотор заглох и выключился кондиционер, неожиданно оказалось очень жарко. Нил снял куртку и держал ее за воротник. Стоящая рядом Фрия приставила руку козырьком ко лбу. Мужик из бассейна пролез между ними, его хлопчатобумажная рубашка с коротким рукавом прилипла к спине темными пятнами. Фрия не могла отвести взгляда от неприятной плотной складки жира на шее здоровяка.

* * *

Она сидела на табурете за стойкой и ждала свой заказ: омлет, парочка тостов и апельсиновый сок. На другом конце стойки бассейн-щик мял в руках газету «Америка сегодня», но смотрел в нее точно так же, как Фрия смотрела в книгу — будто на китайские иероглифы. Ей стало интересно, какие слова он слышит, какие голоса, о чем думает.

Нил сел один за угловой столик. Рассеянный… Перед ним стояла чашка кофе — и никакой еды. Фрия пила сок и время от времени окидывала взглядом зал ресторана. И каждый раз оказывалось, что в этот момент Нил смотрел на нее, даже когда разрывал пакетики сахара и высыпал их в чашку.

Когда принесли омлет, Фрия взяла тарелку и стакан с недопитым соком и пошла к столику Нила.

— Можно?

— Конечно. — Он махнул пакетиком в сторону свободного стула, рассыпая белые сахарные кристаллики. Фрия отряхнула сиденье и села.

— Ты себя сегодня лучше чувствуешь? — спросила она.

— Да.

— Вот и отлично. Я тут кое о чем подумала… О твоих словах типа не волноваться за Мистера Пиквика.

Нил слегка улыбнулся.

— Ты не знал, просто так совпало. У меня был кот по имени Мистер Пиквик. Я знаю, что ты имел в виду персонажа Диккенса, мы же о нем разговаривали. Но все равно это совпадение. Почти полная синхрония, но, конечно, не совсем… Чушь горожу?

— Нет. В этом есть смысл, но не тот, о котором ты думаешь.

— Какой же?

— Когда я говорил о Пиквике, я имел в виду не Диккенса. Я просил тебя не волноваться именно о коте.

— Разве?

— Точно.

— Мне…

— Вон он пошел.

Фрия повернулась, почти ожидая увидеть светлого полосатого котяру, мягко крадущегося через зал. Но это оказался толстый лысый мужик — многогранная личность, ну, по крайней мере, обладатель трех индивидуальностей. Он угрюмо прошагал мимо и скрылся в туалете.

— Ты прямо-таки увлекся этим продавцом бассейнов, — сказала она.

— Фильтров, — поправил Нил. — В любом случае, он больше этим не занимается.

— Почему?

— Потому! Похоже, я видел дурной сон. Не могу его вспомнить, но твердо знаю, о чем я думал перед сном. И уверен: снилось мне что-то страшное и ужасно желанное. Но совершенно никаких подробностей!

Фрия внимательно на него посмотрела: шутит что ли? Или, может, сейчас последует эффектная концовка? Никаких признаков розыгрыша она не заметила.

— Значит, тебе приснился сон, что джинн больше не продавец фильтров, и он в действительности перестал им быть?

— Да.

— И кто же он теперь?

— Хамоватый бедолага, от которого на прошлой неделе ушла жена, забрав маленькую дочку. Работу он тоже потерял, после того как явился с утра на работу пьяным, да еще и подрался с начальником смены. Это удивило их обоих. Прежде его никогда не считали вспыльчивым или жестоким, даже несмотря на пистолеты.

— Какие еще пистолеты?

— Ну, он немного параноик. Больше, чем заметно. У него пистолет в бардачке «форда» и еще пара стволов дома, плюс девятимиллиметровый в кобуре на лодыжке, как будто он секретный агент или что-то вроде того, хотя на самом деле это далеко не так… Хоть он застрелись… Это каламбур такой — хоть застрелись, поняла? Веселенькие истории сочиняю, верно? Теперь это по большей части депрессивные рассказы, наводящие смертную тоску… Неплохо омлетик выглядит…

— Так закажи себе тоже, — сказала Фрия.

— Времени уже нет.

Она подумала, он имеет в виду время до отхода автобуса. Но взгляд собеседника омрачился, сам он снова приобрел загнанный и измученный вид, и Фрия решила, что Нил подразумевает другое. Возможно, нечто ужасное.

— Значит, ты думаешь, что всё знаешь о Мистере Пиквике, — решила она сменить тему.

— Знаю.

— Тогда расскажи мне, какие у него глаза.

— Глаз. Не глаза. Ты, наверное, собиралась нарядить его пиратом на Хэллоуин?

Фрия положила вилку.

— Угадал.

— Не угадал! Говорю тебе: я сочиняю истории о незнакомых людях, и они становятся историей, которую я сочиняю. Я этого не хочу, но ничего не могу поделать. Рассказы сбываются. Как подсознательный отклик на мою выдумку. Фабрикация бессознательной реакции, как я ее называю.

— ФБР? Так?

Он засмеялся, и загнанный взгляд пропал. Но ненадолго.

— Ты мне нравишься, — грустно вздохнул он, — и это очень плохо. Я что-то вроде банкрота по части человеколюбия.

— Я тоже. Или, может, мне лишь казалось, что я была человеколюбивой?

— Из-за чертова Роджера-уроджера?

Фрия широко раскрыла глаза.

— Да, — кивнул он, — я всё о нем знаю.

Она допила апельсиновый сок и поставила стакан:

— Вероятно, я назвала его имя во сне.

— Не-а, — покачал головой Нил.

— Только не говори, что ты насочинял что-нибудь и про меня.

— Могу даже доказать, но через пару минут это не будет иметь никакого значения.

Девушка с силой отодвинула стакан от себя, и он проехал дальше по мокрому столу. Она подняла глаза.

— Давай, докажи.

— Ты учительница старших классов средней школы в Фениксе, — сказал Нил.

— Это я тебе сама рассказала.

— Верно, — согласился Нил, — но ты ничего не говорила мне о Роджере.

Фрия замерла в ожидании, словно в этот момент решалось что-то важное, будто от дальнейших слов Нила зависела ее дальнейшая жизнь. Даже сердце забилось быстрее.

— Ты не рассказывала, что познакомилась с ним в чате, что ваши отношения начались по твоей инициативе и переросли в телефонные разговоры, а потом и личные встречи. Ты не рассказывала, что тебе казалось, будто он проникся широтой и добротой твоей души, будто влюблен в тебя по уши, и именно поэтому бросила работу и переехала в Сиэтл. Ты не рассказывала, что он оказался ленивым и сволочным пустозвоном, что он использовал тебя, ведь ему нравилось причинять боль людям, особенно близким, а этим единственным близким человеком и была ты. И ты не рассказала мне, что через некоторое время вы с Мистером Пиквиком кардинально изменили свое отношение к подлецу Роджеру. Кот был приблудный, а приютила ты его потому, что чувствовала себя страшно одинокой, несмотря на совместное проживание с якобы любящим мужчиной. И что особенно погано, тебе было еще хуже, чем дома. Ты не рассказывала мне, что этот Уроджер бросил полную бутылку пива в кота и подбил ему зад, и поэтому Мистер Пиквик сбежал из дома, спасая свою жизнь; а случилось это в тот же день, когда ты сама приняла решение уехать. И когда, спустя два дня скандалов, криков, слез и угроз, тебя ожидало такси, чтобы отвезти на автовокзал, ты так и не смогла найти Пики, хотя незадолго до того видела, как он крадется по дорожке. А Уроджер заставил тебя уехать без кота, и ты послушалась, потому что была напугана… Еще одна бродяжка одичала… Ты же мне этого не рассказывала?

— Нет, — проговорила Фрия очень тихим голосом.

— Поняла? — спросил он.

— Это какой-то трюк. — Она почувствовала себя голой, выставленной на всеобщее обозрение. — Ты меня загипнотизировал в автобусе или еще что-нибудь, и я тебе все это рассказала.

— Ага, это трюк. А я Нил, Великий и Ужасный.

— Ты меня не знаешь! — настаивала Фрия.

— Верно. Я не знаю, кто ты есть на самом деле. Но самое смешное, что ты сама тоже не знаешь, кто ты есть на самом деле. Больше не знаешь.

— Это не смешно, Нил.

Он опустил глаза:

— Не смешно. Извини.

Он снова поднял взгляд к двери мужского туалета.

— Почему ты все время туда смотришь?

— Просто так.

Фрия тоже посмотрела на дверь.

— Из-за тебя я тоже туда уставилась, — сказала она, отводя глаза.

— В любом случае, — сказал Нил, — тебе не надо волноваться за кота.

— Может, у меня никогда даже и не было кота. Может, ты просто насадил эту мысль в мою голову. — При этих словах ее сердце слегка сжалось. Мистер Пиквик, в отличие от Роджера, был утешением. Еще одна бродяжка одичала…

— Ты действительно так думаешь? — удивился Нил. — Что я посадил Мистера Пиквика в твой мозг?

— Нет.

— Потому что это не так, — пояснил он. — Я ничего не сажаю.

— Тогда что ты делаешь?

— Я вижу кого-нибудь, и его или ее лицо предлагает маленький рассказ. Я его слушаю, кое-что добавляю, приукрашиваю. И все это занимает несколько секунд. Небольшой рассказик — это не вся история. Он просто заставляет жизнь катиться, и что-то происходит.

— Ты заставляешь людей быть чем-то, чем они не являются?

— Нет. Я даю им жизни, которые они могли бы прожить, но не' прожили. Или прожили, но в параллельных измерениях или в предыдущей инкарнации… Кто знает? Я не заставляю никого ничего делать. Хотелось бы, конечно. Я пробовал… — он скорбно сжал губы.

— И что произошло? — спросила Фрия.

Он пожал плечами.

— Была одна девушка…

Нил обеими руками взял кружку и с шумом отхлебнул глоток кофе.

Фрия решила, что он собирается с мыслями, но прошла минута, а он, опершись локтями о стол, все держал кружку у подбородка, погруженный в себя, и невидящим взглядом смотрел на кофе.

— Так что девушка? — спросила она.

— Ничего.

— Пожалуйста, расскажи.

— Ты уже думаешь, что я псих, — сказал он.

Она привычно пожала плечом, но на этот раз почему-то левым..

— Ее звали Линн, — начал он рассказ. — Она была абсолютно безалаберная, на моей памяти единственная в своем роде. Как-то в Спокане я заходил в банк, а она как раз выходила из него. Через вертящуюся дверь. Ее лицо… Господи, как она была прелестна, но очень грустна. У меня тут же сложилась ее история: сложности с разводом, пустой банковский счет, денежные затруднения, притворно храбрый вид и скорая смерть. И я попытался взять контроль над историей. Я вплел в рассказ самого себя — думаю, это все и испортило. Я же посторонний, верно? Мне ни разу не нашлось даже скромного местечка в рассказе о ком-то другом, и уж тем более не было целой истории о самом себе. Тем не менее я последовал вдоль квартала за девушкой и увидел ее плачущей перед кофейней «Старбакс». Мне показалось, что она обрадовалась мне, когда я остановился и заговорил с ней. У меня ведь доброе лицо, не угрожающее? Я это и раньше слышал… Как далеко это самое доброе лицо может завести тебя? Не все ли равно… Я уже привык к одиночеству. Ко всему привык. А Линн… Я напоминал школьного приятеля, который ей очень нравился. Она ужасно хотела, чтобы он пригласил ее на свидание, но — не судьба.

— Какая низость, — поморщилась Фрия, — заставить ее поверить в это!..

Он невинно распахнул глаза:

— Я не собирался поступать подло. Я хотел встречаться с ней. Хотел ей понравиться.

— Может, она бы и так полюбила тебя, безо всяких вмешательств в ее память.

— Сомневаюсь, Фрия. Люди имеют склонность видеть меня насквозь. Особенно женщины. В общем, я купил ей кофе, и мы разговорились. Она действительно была милой девушкой.

— А что с банковским счетом, почему он был пуст?

— Он не был пуст.

— Но ты сказал…

— То было раньше. А когда я добавил себя, прошлая история тоже поменялась. Линн призналась мне, что плачет из-за своей лучшей подруги, которая больна раком груди. Что такое банк по сравнению с этим?!

Фрия минутку подумала.

— Но если пустого счета никогда не было…

— Очень даже был бы, если бы я оставил девушку в покое.

— Это ты так думаешь. Но, возможно, истории в твоей голове не становятся реальными, а так и остаются в голове. Она рассказала тебе, что ты напоминаешь ей школьного приятеля?

Нил посмотрел на свою кружку:

— Нет.

— Вот видишь? Может, ей понравился именно ты, такой как есть. Ты ведь остановился и поинтересовался, все ли в порядке. Или ее привлекло твое доброе лицо. Неужели это настолько нелепо? Может, никакой сверхъестественной силы у тебя нет.

— Ты кое о чем забываешь…

— О чем же?

Дверь мужского туалета открылась. Нил напрягся, расплескав кофе через ободок кружки, потом расслабился, когда из двери вышел похожий на хиппи парень с собранными в хвост волосами, вытирая руки о джинсы.

— Что, что случилось? — всполошилась Фрия.

Нил обмяк, поставил кружку на стол. Потер глаза.

— Ты забываешь, что о тебе я знаю всё. Про кота, Роджера, грубый секс, про всё.

Фрия покраснела:

— Может…

— Может, что?

— Я подумала: может, ты читаешь мысли?

— Я не читаю мысли, — досадливо проговорил он. — Господи, как же распространяются эти псевдонаучные бредни!

— В этой версии гораздо больше смысла. Чтение мыслей, по крайней мере, имеет под собой хоть какую-то научную основу. — Фрия вспомнила одну из серий «Секретных материалов». — Например, ты читаешь мысли, совершенно не подозревая об этом. Вот тебе и кажется, что ты выдумываешь рассказ, но на самом деле это чистая правда, и с нее-то всё и начинается. Как тебе эта идея?

Он мрачно поглядел на нее исподлобья.

— Не обращай внимания! — поспешно сказала Фрия. — Так что случилось с той девушкой из банка?

— Я же сказал тебе: ничего!

— Тебя к ней не тянуло и вы больше не виделись?

— Нет. Она бы не захотела встречаться. Я просто попался на пути девушки в тот момент, когда она была более всего уязвима.

— По-моему, глупо так думать… — заметила Фрия. — Поверь мне, я знаю, в чем твоя проблема.

— И в чем же?

— Ты боишься, что кто-нибудь поймет, кто ты есть на самом деле. — Она вспомнила книгу Доктора Фила[1], но это не помогло.

— Это странно, конечно… но я и сам не знаю, кто я такой. Мне порой кажется, что когда-то очень-очень давно я начал рассказывать истории о себе. Может, потому что всегда был один… По крайней мере, в детстве мне так казалось. Не могу сказать, что в нашем доме обитало счастье, хотя обычно все так говорят. Чтобы отгородиться от большого и негостеприимного мира, я стал сочинять. И во сне тоже. Даже по большей части во сне. Ты же знаешь, сны показывают нам, как мы самих себя представляем, во что мы действительно верим или очень хотим верить. И это не бред. Сны не лгут. Во сне мы невольно склоняемся к тому, чего, по нашему мнению, заслуживаем. Но есть и еще кое-что. Я даже думал — и тут ты действительно сочтешь меня психом: а что если изначально я даже не был человеком? Потому что добрую половину времени я до сих пор не чувствую себя человеком.

— Нил!..

— Да?

— Ты псих.

Он усмехнулся.

— Я же говорил, — сказал он. — Тебе надо было сразу поверить.

— Как же ты можешь быть не человеком?

— Послушай. Я много путешествую. Мне нравились большие города, потому что там много людей, и казалось, одиночество отступает. Но это не так. Я торчал в своей дерьмовой квартире, выходил в кафе, в кино, но всегда один, всегда сам по себе. Все остальные люди, их постоянная толчея вокруг — это вгоняло меня в депрессию. И я поехал по маленьким городкам. Как только я замыслил этот тур, в первую очередь, решил посетить Мейберри[2]… Ну, ты знаешь, Энди Гриффит и все такое. Но не сложилось. В таких городках люди крайне подозрительны к чужакам. Тогда я отправился было в дорогу бродягой Дхармы по пути Керуака[3], но тоже не смог. Похоже, силы мои иссякли. Я устал!..

— Как же ты умудрялся жить во всех этих местах. Ты как-то зарабатываешь?

— Я писатель.

— А…

— Ты имеешь в виду «ха-ха», верно? Хорошо, но ты не права. Для меня вполне естественно быть писателем. Например, есть у тебя талант к конструктивному сопереживанию — значит, ты можешь стать советником или учительницей. Мой талант — сочинять.

— Но, Нил…

— Что?

— До сих пор мне казалось, что писатели такие же люди, как и все остальные…

— Думаю, большинство — да. Лично я не общаюсь с теми из них, с кем знаком. Все они какие-то не от мира сего.

— Слава богам, что ты не такой!

— Точно, слава богам.

— Так что ты имел в виду, когда говорил, будто ты не человек?

— Ты смотрела «Космическую одиссею» Кубрика?

— Конечно.

— Помнишь, в конце Звездный ребенок плывет в космосе над Землей? Иногда я об этом думаю…

— Что именно думаешь?

— Что я начинал вот так, как Звездный ребенок… И приснился мне сон о планете — и стала планета. Потом планету населили все эти действительно интересные существа, исполненные возможностей и противоречий, и мне показалось, будто я слишком заигрался, вложил слишком много в свой сон. А потом я забыл, как это все начиналось. С тех пор я проклят, обречен сочинять, рассказывать бесконечную историю, в которой моя прежняя личность Звездного ребенка играет, экспериментируя со своими возможностями. А когда я засыпаю, мое обезумевшее подсознание одинокого существа взрывается страстным желанием разрушить не принимающий меня мир — и развязываются войны, вспыхивают эпидемии и тому подобное. А ты что думаешь?

— Я думаю, что ты слишком много думаешь.

— Господи, ненавижу, когда люди так говорят. Как можно «слишком много» думать?

— Подожди минутку. А что ты пишешь?

— Полагаю, если я скажу, что я пишу научную фантастику, ты скажешь два «ха-ха».

— Так ты действительно писатель-фантаст?

— Когда я был очень маленьким, я видел восстановленную версию этой картины, — сказал Нил, будто она задала совсем другой вопрос.

— Мать оставила меня у телевизора одного, наверное, потому что фильм был очень длинным. Хотела чем-то занять меня на некоторое время. Разве можно ее за это винить?

— У тебя отец был?

Нил не ответил. Закусив губу, он смотрел на дверь мужской уборной.

— Да что там в этом туалете? — спросила Фрия.

— Этот похожий на джинна сукин сын.

— И что с ним?

— В автобусе я боялся, что выскажу во сне что-нибудь плохое, то самое страшное желание, вроде катастрофы. Думаю, так и вышло. Все, что я помню из сна: я хотел умереть. Фрия, я хотел умереть! Я устал от чужих жизней в отсутствие своей собственной, настоящей жизни. Без малейшего представления о том, кем бы я мог стать, без возможности иметь друзей. Я возмутился, обиделся на всех людей за то, что у них есть жизнь, и стал их ненавидеть. Зачем мне жить дальше? Почему другие появляются, что-то совершают, затрагивают какие-то чувства, вызывают интерес, обретают понимание и исчезают? Это тот же солипсический[4] вздор, который находят в чьих-нибудь заметках после очередной катастрофы. Я имею в виду: это не то, чего я хотел, но, возможно, этого жаждало мое извращенное подсознательное. И думаю, этот толстяк джинн собирается исполнить мое тайное желание. Потому что он сам в безвыходном положении и готов погибнуть. Как погибает кусок динамита… Лучше бы тебе убраться отсюда, Фрия. Прямо сейчас.

Дверь туалета с треском распахнулась, и появился лысый джинн-бассейнщик.

Фрия схватила Нила за руку, и он сжал руку девушки так сильно, будто собирался раскрошить кости.

Лысый мрачно и целеустремленно прошагал мимо их столика и вернулся на свое место у стойки… Через несколько минут водитель объявил посадку.

Фрия сглотнула:

— Может быть, твое извращенное бессознательное выспало какое-нибудь другое тайное желание, которого ты тоже боишься… — предположила она.

Он молча уставился на нее и долго не сводил глаз.

* * *

Автобус продолжал свой путь через пустыню на юго-запад. Фрия спросила:

— Что ты будешь делать, когда мы доберемся до Феникса?

— Не знаю… Может, сяду на обратный рейс… Я действительно не слишком люблю жару.

— Почему бы тебе не поболтаться некоторое время в городе. Ты же знаешь, там жара сухая.

— Я это слышал.

— Нил?

— М-м?

— Скажи по правде, как ты на самом деле узнал всё обо мне и Роджере?

— Загипнотизировал тебя.

— Я так и думала.

— Правда?

— Нет. Я все-таки склоняюсь к чтению мыслей.

Они немного посидели молча — легко и непринужденно. Фрия достала книгу, но не открыла ее. Она побарабанила пальцами по обложке и задумчиво проговорила:

— Если подумать, раньше мне эта ерунда нравилась…

— Ужас!

— Я имею в виду, до того как я превратилась в Фрию из параллельного измерения, девушку с хорошим вкусом. Кстати, спасибо. «Страх и желание», — торжественно прочитала она название с суперобложки.

— Кому это надо? — откликнулся Нил.

— Ты прав. Оставлю для следующих пассажиров.

Она демонстративно уронила книгу на пол и толкнула ее ногой под сиденье.

За окном проносились скучные жаркие пейзажи. Через некоторое время Нил сомкнул свою ладонь на руке Фрии и нежно пожал. Не так, как в ресторане, когда он подсознательно выдумал маньяка-убийцу и ожидал выхода чудовища с пистолетами, изрыгающими огонь.

— Во всяком случае, что касается страха…

— Что по поводу страха?

— Кому это надо? — сказал он.

Перевела с английского Татьяна МУРИНА

© Jack Skillingstead. Strangers on a Bus. 2007.

Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov’s SF» в 2007 году.

Мария Галина

БАРД

Иллюстрация Игоря ТАРАЧКОВА

Кэлпи редко нападали большими группами, а если и нападали, то все больше скрытно. Иногда даже и непонятно: то ли они руку приложили, то ли просто так совпало. Когда какая-то дрянь завелась в фильтрах на станции водоочистки, многие грешили на кэлпи. Тем более, что были смертные случаи. И когда на птицефабрике сдохла вся птица.

Старики, которым и впрямь доводилось воевать с кэлпи, говорили, что на них это не похоже. «Кэлпи никогда не вредят исподтишка, — говорили ветераны, многозначительно кивая головами, точно механические игрушки, — кэлпи выходят на бой открыто, так уж у них заведено, у кэлпи». Стариков, понятное дело, никто не слушал. Ведь противник давно уже не выходил на бой открыто. Вообще не выходил.

Против тех, кто скрывается во мраке, есть кордоны и патрули. И часовые на вышках. И ограда под током. Поэтому открытое нападение кэлпи явилось для всех полной неожиданностью. Тем более, что напали на школьный автобус…

Фома как раз погрузился в свое любимое занятие — он думал. Не то чтобы о чем-то конкретном, а так, вообще… Например, что отца переведут на другую работу и они поедут в настоящий город, где дома в несколько этажей, а некоторые такие высокие, что почти достают до туч. В городе много всего интересного, там, например, продается всякая техника, а также самокаты и скутеры, и если он уговорит отца…

Автобус почему-то остановился, а водитель выругался так, как во-обще-то при детях не полагается. Затем вдруг стало очень тихо. Потом Доска завизжала. Он никогда не думал, что Доска может так визжать.

Когда завизжала Доска — все поняли, что можно. Теперь уже все визжали и кричали; Фома, не успевший сообразить, что к чему, растерянно хлопал глазами, а в проходе между сиденьями стоял кто-то высокий страшный, и Доска билась у него в руках, точно большая белая рыба.

— Е-оааих-ах, — сказала Доска и всхлипнула.

Высокий страшный чуть отпустил ее, и она сказала уже четче, но все равно всхлипывая:

— Все оставайтесь на своих местах! — И добавила: — Бога ради!

Тут кто-то сзади взвизгнул:

— Кэлпи!

И Фома понял, что высокий страшный и вправду кэлпи. Просто сначала, против света, он показался Фоме черным, но на самом деле он был зеленый, и рука его, лежащая на горле у Доски, тоже была зеленая.

«Вот это да, — флегматично подумал Фома, — кэлпи!»

Больше он ничего не подумал, потому что кэлпи сказал:

— Тихо сидеть. Тихо сидеть, и все будет хорошо.

Но тут все опять завизжали и закричали, даже Доска снова тихонько взвизгнула, и кэлпи из-под мышки Доски выстрелил поверх голов. Пули гулко ударили в пластиковую обшивку салона. Осколки пластика полетели в разные стороны, и кто-то закричал уже не от страха, а от боли. Фоме горячий кусок пластика чиркнул по уху — он провел ладонью по саднящему месту и обнаружил, что ладонь вся в крови. Оказывается, в ухе полно кровищи.

«Наверное, кэлпи все-таки очень плохо разбирается в людях, если думает, что так можно всех утихомирить», — подумал Фома.

Но на самом деле кэлпи разбирался в людях не так уж плохо: постепенно крики смолкли, перешли во всхлипывания и жалобное поскуливание тех, кого задело осколками.

— Быстро уходить, — сказал кэлпи, и Фома сначала его не понял, но потом сообразил: кэлпи имеет в виду, что он, кэлпи, скоро уйдет.

Он сказал еще что-то, но тут на крыше автобуса врубилась автоматическая сирена. Вой стоял такой, что Фома потерял способность соображать, однако сирена резко смолкла — должно быть, кто-то снаружи снес ее очередью. В наступившей ватной тишине кэлпи торопливо сказал:

— Один из вас, один, — он высвободил зеленую руку и для верности поднял один длинный палец, — один идти с нами.

— Это же дети, — сказала Доска, всхлипывая, — как вы можете? Нелюди!

— Один… — продолжал кэлпи, и по его лицу стало видно, что он потихоньку раздражается, — который… какой есть…

— Я пойду с вами, — сказала Доска поспешно, — я… вот. Вам заложник нужен, да?

— Не ты, — кэлпи досадливо затряс головой, — который… — Он помолчал и беспощадно заключил: — Кого не жалко.

И Фома понял, что все смотрят на него…

…Оцарапанное ухо горело, и второе тоже начало гореть, он сидел, не в силах поднять глаза, а когда поднял, то понял — ему показалось. Никто не смотрел на него. Все смотрели на страшного кэлпи, который вдруг встряхнул Доску, словно куклу, и отбросил ее на переднее сиденье так, что она упала, и юбка у нее некрасиво задралась, обнажив белые ляжки. Фоме стало неловко, но он почему-то продолжал смотреть, и тогда страшный кэлпи подошел к мальчишке, схватил его за плечо и дернул вверх.

Фома вылетел в проход, запнулся о ноги Доски, а кэлпи еще наподдал ему ладонью, и он вывалился наружу и увидел, что водитель лежит рядом с колесом автобуса, раскинув руки, и что над ним стоит еще один кэлпи с оружием наперевес, и услышал, как где-то далеко на умолкшую сирену их автобуса откликнулась другая сирена… Кэлпи начали торопиться, но даже в этой своей торопливости они были деловиты, как очень большие муравьи. Фому схватили, закинули в кузов грузовичка, туда же попрыгали все кэлпи. Грузовичок сразу же рванул с места, и автобус остался позади, а Фома трясся в грузовике и ничего не понимал, но тоска снедала его, и он плакал от этой тоски, которая не имела к кэлпи почти никакого отношения.

* * *

Однажды, когда Фома был маленьким, он забрел в лес.

Нет, не так.

У Фомы была одна дурная привычка: он мог часами идти, не думая, куда идет, и что-то бормоча себе под нос. На самом деле он рассказывал сам себе всякие истории, но это не так важно. Тем более свои выдумки он предпочитал держать при себе.

Так вот, он как-то сбежал с урока в подготовительном и, протиснувшись в дырку в заборе (была там такая дырка, все про нее знали, но не каждый мог пролезть), отправился гулять. Урок был по физкультуре, и его опять не взяли ни в одну из команд, гонявших там мяч, а оставили стеречь вещи, хотя совершенно не понятно было, зачем их вообще стеречь. А учитель, бегавший по площадке со свистком во рту, и не заметил, как он ушел.

«Ну и ладно…» — бормотал Фома, переваливаясь на коротких ножках. Он сначала представлял себе, как потеряется и все будут его искать, но эта история слишком хорошо кончалась (на самом деле она совершенно очевидно кончалась хорошей трепкой), тогда он стал думать, что умрет и все будут плакать и говорить друг другу: «Какой хороший мальчик был! А мы его так обижали!» Но ему будет уже все равно.

В общем, он шел-шел по тропинке и попал в лес. Этот лес рос на насыпи, его высадили, когда папа Фомы был еще совсем маленьким, он совершенно не походил на дикие плавучие заросли Дельты, он был домашний, ручной. Вечерами за него садилось солнце, и верхушки елей чернели, словно вырезанные из бумаги, хотя на самом деле елки были зеленые. Он ткнул разлапистую нижнюю ветку пальцем, и с нее на плотный плюшевый мох посыпалась сухая хвоя. Тут же засуетились внизу крупные рыжие муравьи, начали оттаскивать в сторону упавшие иголки. Фома, присев на корточки, наблюдал за ними, они текли блестящей дорожкой по стволу — одна уходила вверх, другая стекала вниз. Там, внизу, муравьи построили свой замок, замечательный замок с башенками и балконами, и на каждом балконе стоял стражник в блестящих доспехах и с крошечной алебардой в руках и смотрел — не идет ли откуда грозный враг. А где-то в самом сердце замка в крохотной круглой комнатке, обитой шелком, смотрела в маленькое волшебное серебряное зеркальце прекрасная принцесса — не едет ли прекрасный принц откуда-то издалека, через горы, через реки, через страшные топи, где черные воды смыкаются над головой всадника.

С ели упала шишка. Он вздрогнул и поднял голову.

На него смотрела принцесса.

Солнце, проходя сквозь листву, бросало на нее рассеянный свет, и казалось, бледная ее кожа отливает изумрудом. И вся она была — колеблющийся свет и тени. Волосы у принцессы были гладкими и блестящими, словно шкурка выдры, и в них вспыхивали зеленые искры. Она стояла рядом с кустом орешника, придерживая рукой ветку, чтобы та не дергала ее за платье. А платье было зеленым, как листья. «Очень красивая принцесса, только уже большая, — с сожалением подумал Фома, — с ней, наверное, нельзя играть».

— Маленький мальчик, — сказала принцесса, и у губ ее появились прелестные ямочки. — Один. В лесу.

Фома насупился и басом сказал:

— Это наш лес.

— Лес ничей, — возразила принцесса, — вернее, он принадлежит сам себе. А больше никому.

— Мой папа, если захочет, вырубит тут все деревья, — на всякий случай пригрозил Фома.

— От этого лес не станет принадлежать ему, — возразила принцесса, — ему будут принадлежать лишь мертвые деревья.

Фома ничего не понял, но на всякий случай осторожно сказал:

— Дура! Все девчонки — дуры.

Принцесса не обиделась, а рассмеялась и показала ему язык. Язык был острым и розовым. Как у кошки.

— Ты храбрый мальчик, — сказала она.

Фома надул щеки и кивнул:

— Да.

Принцесса выпростала из зеленого рукава узкую светлую руку и сказала:

— Подойди ко мне.

— Еще чего, — уперся Фома, вдруг вспомнив об осторожности.

— Глупый, — протянула принцесса, — я тебе ничего не сделаю. Просто поцелую в лоб.

— Пусть девчонки целуются, — сказал Фома.

Принцесса рассмеялась уже в голос и стала похожа на маленькую девочку.

— Боишься? — спросила она, противно сощурив прозрачные глаза. Глаза у нее были серо-зеленые и отражали лесной свет, как два серебряных зеркальца.

— Еще чего, — повторил Фома.

Он переступил через тяжелый блестящий корень, под которым муравьи прорыли себе что-то вроде туннеля, глубокого, с гладкими покатыми стенами; он уходил в недра земли — там, наверное, были сводчатые темные залы и крохотные фонарики, разгоняющие мрак. Даже не фонарики, а жуки-светляки — муравьи разводят их у себя в специальных загонах, а потом освещают свои темные жилища… В общем, он не успел додумать эту мысль, как стоял рядом с принцессой. Та наклонилась к нему и уже не казалась такой высокой. Ее волосы приятно щекотали ему лицо, а серебряные глаза оказались совсем рядом.

Он зажмурился, и когда ее губы коснулись его лба, ему показалось, что это цветочные лепестки — они были сухие и прохладные.

— Фома! — кричал кто-то, продираясь сквозь заросли с треском. — Фома!

Он открыл глаза. Принцессы рядом не было.

Зато был учитель физкультуры, в спортивном костюме, свисток болтался у него на шее, а сам учитель был красный и очень злой. Но когда увидел Фому, целого и невредимого, так обрадовался, что просто схватил Фому за руку, очень больно сжав ему пальцы, и потащил.

— Что же ты! — выговаривал он на ходу. — Как ты мог! Тебе доверили охранять имущество! А ты!

— Я не хочу охранять имущество, — пропыхтел тащимый волоком Фома. — Я хочу играть, как все.

— Для этого надо тренироваться, — сказал обидное учитель, — а ты неуклюжий. Ты ногой мимо мяча попадаешь.

Фома шмыгнул носом.

— Ну, поставлю я тебя на ворота, — говорил учитель, — предположим. Ты ж все мячи пропустишь. Опять будешь ворон ловить. Тебя пока еще не бьют, по крайней мере. А будут.

— Я вырасту и сам всех побью, — пообещал Фома.

— Они тоже вырастут, — резонно заметил учитель. — Вот в чем штука.

Он задумался.

— Можешь оставаться на дополнительные тренировки, — сказал он, — два раза в неделю. Я сам буду тебя работать. У тебя злость есть. И упрямство. Это хорошо. А вот что ты в облаках витаешь все время, это плохо. И для спорта. И для дружбы. Таких, брат, не любят.

— Меня принцесса-поцеловала, — сообщил Фома. — Только что.

— Вот, пожалуйста, без этого, — возмутился учитель. — Этого не надо. Давай договоримся: ты ничего не выдумываешь, а я тебя тренирую. Идет?

— Я не выдумываю, — обиделся Фома.

— Ну… — сказал учитель почему-то шепотом, — я тоже в твоем возрасте… иногда… и мальчишки били. А теперь — вон какие мышцы.

Он закатал рукав и показал, какие именно у него мышцы. Мышцы были так себе, в кино Фома и получше видел…

— …Мне не нравится, каким он растет, — сказал папа. — Он все время что-то выдумывает. Ему будет трудно.

— Все дети что-то выдумывают, — возразила мама. — Я тоже выдумывала… когда маленькая была.

— Значит, он в тебя пошел, — сказал папа, почему-то ласково и совсем даже не сердито.

Фома уснул на диване, где смотрел телик. Фильм был про войну, но он все равно уснул, правда, под самый конец. Или не совсем уснул, потому что слышал сквозь сон разговор родителей.

— Этот его бродяжий инстинкт… Ладно, сейчас он ушел недалеко. А если он проберется за кордоны?

— Как? Мимо патрулей? Впрочем, ладно, я поговорю с ним утром.

— Послушай, — нерешительно сказала мама, — а он не мог… а если и правда он видел кэлпи?

— В лесопарке? — удивился папа. — Откуда? Это нереально. Кэлпи сюда не пробраться. Ни в жизнь.

— Но партизаны…

— Ну, — сказал отец, — партизаны… да ими больше обывателей пугают. Нет, это просто очередная его фантазия. Принцесса… никто не видел женщин кэлпи. Никогда. И потом…

— Это же не значит, что у них вообще нет женщин, — возразила мама.

Отец что-то тихо сказал ей на ухо, и мама, засмеявшись, шлепнула его по руке.

— И потом, — продолжал отец, — на каком языке она бы с ним говорила? Они не учат наш язык. Принципиально. Или просто не в состоянии его освоить. Ума не хватает.

* * *

Грузовичок трясся и подпрыгивал на ухабах, — значит, они съехали с бетонки и теперь гнали по бездорожью. Фома лежал в кузове, руки-ноги связаны, сверху навалены какие-то мешки, отчего он мог дышать, только повернув голову набок.

Кэлпи у него над ухом возбужденно переговаривались на своем чудном языке, пахло дымом, горячим железом и чужими разгоряченными телами. Говорили, от кэлпи пахнет. И правда, запашок был еще тот — острый, резкий, как от возбужденных животных. Или змей. Один раз Фома держал в руках ужа; странное ощущение — готовишься схватить что-то скользкое и холодное, а оно на самом деле сухое и даже теплое. И этот жесткий жестяной запах…

Вверх уходили ноги кэлпи в высоких кожаных сапогах, ноги тряслись вместе с грузовичком, и кэлпи тщетно балансировал, стараясь сохранить равновесие. Потом ноги подогнулись, и кэлпи упал рядом с Фомой. Фома сначала думал, что кэлпи просто не удержался и свалился: недаром говорят, что техника им не по зубам, но потом увидел совсем рядом стремительно сереющее лицо и дырку во лбу, из которой вытекала темная, отливающая лиловым кровь. Он в ужасе зажмурил глаза.

Грузовичок еще раз подпрыгнул в облаке сизого дыма. Фому подбросило в кузове, несмотря на тяжелющие мешки; подскочил мертвый кэлпи рядом с ним, голова со стуком ударилась о настил. Грузовик вильнул и остановился, борт с лязгом открылся, с Фомы скинули мешки, и самого его, точно мешок, подняли за руки-ноги и бросили на дно лодки-плоскодонки. Острый нос лодки с шорохом раздвигал сухие рыжеватые стебли на фоне синего неба, стояли на остриях травинок тоненькие полупрозрачные стрекозы. Кто-то черный на фоне синего неба правил лодкой, отталкиваясь черным высоким шестом, сапоги были точь-в-точь как на убитом кэлпи…

Трава шуршала, под щекой у Фомы были теплые, пропахшие смолой доски, в лужице воды рядом с носом плавала мелкая серебристая рыбья чешуя, сзади слышались те же гортанные голоса — перекликались кэлпи на лодках. Поднялся туман, солнце стало как расплывчатое мутное пятно, но все равно грело, и вдруг ни с того ни с сего на Фому нахлынуло ощущение покорности и тихого покоя, словно стебли, расступаясь перед носом лодки, тихо шуршали: все хорош-шо… все хорош-шо… оч-чень хорош-шо…

Но все было совсем плохо…

…Днище шоркнуло, лодка прошла еще немного и стала. Кэлпи выскочил на подмытый берег, втащил лодку на отмель и, наклонившись над Фомой, ловко разрезал стягивающие ноги веревки. Фома подтянул коленки к подбородку и сел.

Лодка прочно укрепилась в наносах песка. Со всех сторон свешивались ветки ивняка, накрывая ее словно шатром. Здесь все было зеленоватым, мягким, переливчатым: на зеленоватой воде отблескивали острые солнечные искры, иногда растягиваясь от мелкой волны в перекрученные восьмерки. Неудивительно, что и сами кэлпи зеленые, подумал Фома.

— Ты, вставай, — сказал кэлпи, обращаясь к Фоме.

Фома сделал вид, что не расслышал или не понял, так и остался сидеть на дне лодки. Черно-зеленая бабочка сорвалась с ветки и порхнула в глубь островка, ее крылья казались исчезающими клочками света и тени.

Кэлпи протянул длинную руку и двинул Фому по уху. В ухе зазвенело. Вдобавок кэлпи двинул по раненому уху.

Фома набрал в грудь побольше воздуха и постарался принять бесстрашный вид. Ухо болело.

«Надо быть мужественным, — подумал Фома. — Как в кино. Надо не говорить ни слова. И смотреть врагам в глаза».

В своих путаных мечтаниях он порой был таким вот героем прошлой войны, совершал с автоматом в руках вылазки в страшные леса, где подгнившие деревья стояли по пояс в воде, и дышали ядовитые испарения с болот, и страшные зеленые кэлпи устраивали в ветвях засады, и хватали его, и пытали, заставляя выдать расположение лагеря, а он, не сказав ни слова, умирал с гордой усмешкой на окровавленных устах.

— Еще в ухо захотел? — мрачно спросил кэлпи.

— Бей меня сколько угодно, нелюдь, — сказал Фома. — Я все равно ничего не скажу.

Кэлпи был несколько ошарашен.

— Не скажешь что? — спросил он.

— Ну… — Фома задумался: а что он и в самом деле может сказать? — Про часовых. Про тайные тропы.

Зачем я сказал про часовых? Они сейчас начнут меня пытать и за-пытают до смерти. Смогу я удержаться и не рассказать им про вышки с часовыми или про генераторы, подающие ток к ограде Территорий? Или выдам все, какой позор… никто не будет со мной разговаривать, никто-никто, никогда.

— Ты маленький, — обидно сказал кэлпи. — Маленькие ничего не знают.

— Я не маленький, — сказал Фома. — Я уже в четвертый класс хожу.

— Дурак, — бросил кэлпи.

— Сам дурак, — сказал Фома, — дурак и убийца. Вы убили дядю Эжена.

— Твоего дядю? — удивился кэлпи.

— Водителя школьного автобуса, — пояснил Фома и вытер нос о плечо. — Он был хороший. И его дочка ехала с нами в автобусе. Лисса.

— Он убил двоих наших, — сказал кэлпи. — А потом в перестрелке погибло еще двое наших. Это честно.

— Это нечестно, — возразил Фома. — Вы первые напали.

— Да, — согласился кэлпи, — мы первые напали.

И замолчал.

Потом опять сказал:

— Вставай. Пошли.

Фома набрался храбрости, отринул стыд и спросил то, что хотел спросить больше всего:

— Что вы со мной сделаете?

— Ничего, — сказал кэлпи, — ничего плохого. Просто вставай. Иди.

— Вы поменяете меня на ваших пленных?

— У вас нет наших пленных.

Фома встал. Лодка под ногами качнулась, норовя вывернуться, и кэлпи ухватил его костистыми пальцами под локоть. Фома переступил через низкий бортик и зачерпнул ботинком воду. В стороны прянули совсем мелкие полупрозрачные мальки.

— Меня найдут, — пообещал Фома, — и вас всех повесят на деревьях.

— Ой, как мне страшно, — сказал кэлпи.

Фома подозрительно покосился на него. Конечно, им рассказывали про кэлпи. И в школе, и дома. И что они появились неизвестно откуда после Большого разлива. И что первые стычки с людьми обернулись затяжной и выматывающей войной. И что кэлпи чувствовали себя как дома в этом зеленом, заросшем тростником мире трясин и водных рукавов, тогда как люди, напротив, хватались за каждый уцелевший клочок настоящей суши и возводили там свои укрепления и дома. И что с тех пор, как появились кэлпи, люди больше не знали покоя. И что кэлпи — просто трусы, нападающие исподтишка… и что все разговоры о том, будто кэлпи владеют какой-то там магией — просто враки и сплетни, которые распускают сами кэлпи, чтобы их боялись. И еще о том, что кэлпи никогда не смеются, потому что не умеют. И чувства юмора у них нет. И что они непроходимо глупы, ибо так и не освоили человечью речь.

Из этого следует, говорили в школе, что кэлпи просто опасные животные с относительно высоким интеллектом, вот и все.

— Руки болят? — спросил кэлпи.

— Что?

— Веревка.

Фома пошевелил руками.

— Не знаю, — сказал он. Рук он не чувствовал.

— Стой спокойно, — приказал кэлпи. — Не дергайся.

Фома ощутил не столько даже прикосновение и холод металла, сколько рывок вниз и чуть в сторону, руки сами собой упали по бокам.

— Шевели ими, — велел кэлпи.

Фома пошевелил и воскликнул:

— Ой, больно. А

— Еще, дурак, — сказал кэлпи. — А то потеряешь руки.

Фома всхлипнул и вновь вытер нос о плечо. Руки были свободны, но слушаться не хотели. Впрочем, он их уже чувствовал — пальцы начало колоть-колоть, словно иголками, ужас до чего больно.

— Я хочу домой, — сказал он и топнул ногой, взбив стеклянные шарики брызг.

— Нельзя, — ответил кэлпи. — Ты нужен нам.

— Я всего лишь мальчик, — признался Фома.

Он всего лишь мальчик. Не большой, не страшный. Он не может совершать подвиги. Не может воевать, как в мальчишеских своих мечтах. Ничего не может. А дома родители, наверное, от ужаса и тоски с ума сходят.

— Отпустите меня, — попросил Фома. — Пожалуйста.

И кэлпи ответил:

— Нет.

Корни деревьев здесь изгибались, выступая из воды, на них налипли мягкие зеленые волокна, кто-то плюхнулся в воду, оставив за собой темные бархатистые круги. Под переплетенными ветвями даже днем стоял полумрак. Потом почва пошла вверх, потянуло дымком.

Несколько кэлпи сидели у небольшого бледного костерка, черты суровых лиц чуть смазаны дымом и горячим воздухом, в котелке что-то булькало, запах был неожиданно острым и приятным. Вкусным.

Кэлпи, как по команде, обернулись к ним. Темные волосы схвачены ремешками, в ушах блестят серебряные серьги в виде блестящих рыбок. Все на одно лицо.

— Садись, — сказал тот, что шел с ним. — Есть хочешь?

— Нет, — Фома помотал головой. Он ждал, что кэлпи предложит поесть еще раз, но тот пожал плечами.

Остальные кэлпи разглядывали его, сощурив глаза цвета нечищеного серебра.

— Этот? — спросил один. Они все говорили на языке Территорий, и это было странно и удивительно.

— Да, — ответил тот кэлпи, что пришел с ним.

— Такой маленький?

— Мы за него положили четверых, — сказал кэлпи.

— Маленький учится, — произнес один из сидящих, — большой умирает.

— Я не стану есть вашу поганую еду, — сказал Фома. — Вы убийцы. Вы жаб жрете.

— Да, — согласился сидящий кэлпи.

— И еще вы пидоры, — сказал Фома, расхрабрившись.

— А что это? — спросил кэлпи с интересом.

— У вас нет баб. Вы, ну, живете друг с другом, — пояснил Фома и покраснел.

— Да, — сказал кэлпи необидчиво.

— В общем, не стану есть вашу говенную еду, — повторил Фома. Получилось почему-то неубедительно.

— Умрешь с голоду, — констатировал кэлпи. — Это не жаба. Это рыба.

— Тебя не обидят, — сказал другой кэлпи и подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Ты нам нужен. Садись, ешь.

— Не прикасайся ко мне, урод, — процедил Фома сквозь зубы, сел и взял ложку обеими руками. К пальцам потихоньку возвращалась чувствительность.

Котелок поставили на плоский камень, и кэлпи, соблюдая неведомый Фоме порядок, полезли туда деревянными ложками; светлая древесина светилась в зеленом полумраке. Фоме дали такую же. Он не выдержал, зачерпнул горячий отвар. Еда была неожиданно вкусная — или ему это с голоду показалось?

Зеленый часовой переливчато свистнул из ветвей. Кэлпи насторожились, побросали ложки, потом встали — двигались они осторожно и легко, точно звери или огромные насекомые.

— Что-то случилось? — спросил Фома небрежно, облизывая ложку. «Сейчас придут наши, — подумал он, — и убьют этих уродов. Всех».

— Мертвые приплыли, — сообщил кэлпи.

Фома пролил из ложки варево на траву.

В заросли ткнулась лодка. Мертвые кэлпи лежали в ней — руки сложены на груди, лица серые, точно прибрежная глина. У одного на лбу засохла темная кровь.

— Трое, — бесстрастно сказал кэлпи, стоящий рядом с Фомой. Рубаха и штаны у него были из выделанной чешуйчатой кожи — то ли рыбы, то ли змеи, а рыбка в ухе сверкала рубиновым глазом, по этому глазу Фома и отличал его. — Одного мы оставили вам.

— Так вам и надо, — сказал Фома. — Так вам и надо. Струсили, ага? Трусы, похитители детей, убийцы, подлые нелюди. Мы убьем еще, мы всех вас перебьем, мы разыщем вас на ваших островах, мы развесим вас на деревьях…

Алая волна гнева подхватила его и понесла, и сквозь звон в ушах он еле различал, как вода плещет о борта лодки мертвецов.

— Только трусы берут в плен детей. Только трусы нападают исподтишка. Мой отец вас убьет. Он соберет людей и придет за мной. Он сильный. Он пальцами может согнуть железный гвоздь. Он…

Вдруг стало очень тихо. Волны еле слышно плескались о темные борта лодки.

Тот кэлпи, у которого серебряная серьга-рыбка была с рубиновым глазом, сказал:

— Идем. Тебе нельзя. Смотреть нельзя.

Костер прогорел, варево в котелке подернулось жирной пленкой, но Фома все равно взялся за ложку и проглотил несколько кусков. Ему было стыдно, что он не может удержаться, но он ничего не сумел с собой поделать.

— Ваши мертвяки сгниют, — сказал он и опять запустил ложку в котел. — Их съедят раки. И рыбы.

— Раньше, — сказал кэлпи, — мы заворачивали наших мертвых в погребальные пелены, пропитывали смолой… клали в лодку и поджигали. Ночью. Огни плыли по воде. Огни мертвых.

— У вас кончилась смола, — сказал Фома, — и погребальные пелены. Так вам и надо.

— Люди научились находить нас по огням, — пояснил кэлпи. — Огни горели ночью. Высокие огни. Люди били нас с воздуха.

— Так вам и надо, — повторил Фома.

— Теперь мы пускаем лодку по воде днем. Ставим на нее такую вашу машинку. Она срабатывает, когда лодка с мертвецами далеко. Огни загораются далеко. Нас не найти. Мы учимся…

— Все равно мы вас убьем, — сказал Фома. — Вы трусы. Вы бьете в спину.

— Мы воевали храбро, — рубиновый глаз серебряной рыбки блеснул красной искрой. — Мы стояли лицом к лицу. Против ваших ружей. Мы знали честь. Но вы превратили нас в трусов.

— Вы всегда были трусами, — сказал Фома.

— Вы сделали это, — настаивал кэлпи. — Вы убили наших бардов. — Мы стояли гордо. Мы воевали смело. Барды слагали о нас песни. И мы воевали так, чтобы песни о нас были не стыдные. Чтобы никто потом не мог петь о том, что такой-то из рода такого-то струсил. Но бардов не стало, и нам стало все равно.

— Так вам и надо. Так и надо вашим бардам.

— Вы не соблюдали правила войны. Бардов нельзя убивать. Они неприкосновенны. Но кто-то надоумил вас. Кто-то догадался стрелять в бардов. Охотиться на бардов. Барды не прятались. Их было легко убивать.

— Мне нет дела до ваших вонючих бардов, — сказал Фома.

— Ты не важен, — сказал кэлпи, — барды важны.

Фома вдруг заплакал. Ему было очень стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.

— Отпустите меня, — всхлипнул он, размазывая слезы, — пожалуйста. Что вам стоит? Скажете, что я убежал…

— Вы нашли гнездо бардов в Дельте. Вы выжгли его с воздуха, — твердил свое кэлпи. — Больше не осталось бардов. Теперь мы воюем, как вы — подло.

— Мы не воюем подло, — возразил Фома и поскреб ложкой по дну котелка. Оказывается, он сожрал все эту их вонючую, еду. И даже не заметил.

— У вас нет правил войны, — сказал кэлпи, — у вас нет чести. Но иногда… — Он задумался. — Иногда вы поете песни. Я сам это слышал. Вы поете песни.

* * *

Когда Фоме было семь, кэлпи перебили охрану и подорвали цистерны с нефтью..

Фома проснулся посреди ночи, потому что за окном было светло. Багровый колеблющийся свет заливал комнату, простыни на постели казались красными. Далеко за домами горел огонь, что-то бухало, выла сирена, перекрывая дальние людские крики. Фома слез с кровати и подошел к окну: там, вдалеке, черные деревья, крыши домов и наблюдательные вышки четко вырисовывались на фоне яркого разноцветного пламени.

— Мама, что это?

— Отойди, — тут же сказала мама, но не дождавшись, когда он послушается, подбежала, схватила его и оттащила от окна. — Ты можешь пораниться осколками.

— Окно разобьется? — поинтересовался Фома деловито.

— Не знаю, — мама повернулась к отцу, который уже натягивал куртку.

— Что случилось? — спросила она. Голос у нее стал тоненький, как у девочки.

— Похоже, горят цистерны, — сказал отец. — Цистерны с нефтью.

— Кэлпи?

— Может быть.

— Но это же совсем рядом! Как они ухитрились пробраться?

— Кэлпи не дурачки. И они гораздо хитрее, чем о них думают. Они больше не ложатся грудью на пулеметы, как раньше. А мы-то бросили все на охрану новой буровой установки! К ней-то легче подобраться; она в нескольких километрах от Территорий. А они взяли и подорвали цистерны, завтра должен был прилететь грузовоз с Суши, ну, вот…

— А если они вот так… нападут на школу или больницу?

— Зачем? — спросил отец.

— Ну… это же нелюди. Кто может знать, что у них на уме.

— Кэлпи, конечно, не люди, — согласился отец. — Именно поэтому они ничего не делают просто так. Не волнуйся, они не нападут на школу. Никогда. Зачем им это?

— Откуда ты знаешь?

— Я верю специалистам. Кому же еще верить? — он горько усмехнулся, потом сказал: — Ну, ладно, — торопливо поцеловал маму и ушел. А Фоме мама велела вернуться в кровать. Сама она осталась в комнате с ним, но на кровать не села, а продолжала ходить взад-вперед, сжимая руки. То подойдет к окну, то к двери. Так и ходила, Фома уже задремал, а все равно слышал сквозь сон ее шаги. Скрип половиц вторил им.

Во сне Фома смутно видел клубящиеся тучи огня и черных людей, которые, суетясь, как муравьи, разворачивали брезентовый рукав…

Отец вернулся под утро, от него остро пахло гарью, куртка сделалась черной, а лицо черно-красным.

— Я вызову врача, — испуганно сказала мама.

— Врачам сейчас есть чем заняться, — отмахнулся отец.

— Это и вправду кэлпи? — шепотом спросила мать.

Отец устало кивнул и начал стаскивать куртку, при этом досадливо морщась.

— Сволочи. Никого не жалеют. Ни себя. Ни нас.

Мама то ли вздохнула, то ли всхлипнула.

— Что им от нас надо? Почему не оставят нас в покое?

— Это конкуренция, — пояснил отец, — за пространство и за ресурсы. Сначала проигрывали мы, но потом на Суше разработали толковую стратегию, и стали проигрывать они. Но остановиться они не в силах.

— Что же они, — шепотом спросила мама, — так и не успокоятся, пока не…

— Скорее, наоборот, — сказал отец. — После войны их и осталось-то всего ничего. Это они от бессилия.

«Вырасту и убью всех кэлпи», — подумал Фома. Он представил себе, как с настороженным оружием пробирается болотами, где в тине ворочаются огромные рыбы, как уходят вверх частоколы тростника, оставляя лишь узкую синюю полоску неба, и где-то там, в плавнях, на заросших островках, скрываются злобные зеленокожие твари, но он, Фома, сильный и смелый, и у него верные боевые друзья.

Мать звякала чем-то, вполголоса переговариваясь с отцом, пахло спиртом и дегтярной мазью, но Фома уже не слышал — он плыл на легком катере по темной воде, урчал мотор, и плавни смыкались над его головой.

* * *

Он вздрогнул и проснулся.

От прогоревшего костра тянуло кисловатым дымом, листва была черной, а небо — густо-синим; а ведь дома из окна ночное небо казалось черным, а листва — зеленой. Крупные звезды сияли разноцветными огнями, а раньше он думал, они все одинаковые — белые и холодные.

Он пошевелился на жестком ворохе сухих стеблей тростника. Тело зудело от укусов песчаных блох, правое запястье охватывала причудливо вывязанная петля, веревка другим концом прикреплялась к запястью одного из кэлпи. Сейчас она натянулась и дергалась туда-сюда. Оттого Фома и проснулся.

В сумраке меж черных стволов сновали высокие гибкие фигуры.

Он нагнулся и попытался зубами ослабить узел. Веревка была гладкая и скользкая, как змея.

Кэлпи повел рукой, и Фома нырнул к нему головой вперед.

— Сиди тихо, — велел кэлпи и прижал ладонью макушку Фомы, так что тот пригнулся, больно ударившись носом о собственное колено.

Фома, не сдержавшись, ойкнул, и кэлпи ладонью лениво ударил его по шее. Получилось очень больно.

— Пусти, гад, — сказал Фома и дернул веревку.

Тогда кэлпи еще раз ударил его. Фома сглотнул слезы; боль не главное, главное — унижение. Его били сверстники в школе, но ни разу — взрослые. Ну, отец иногда мог дать ему подзатыльник. Кэлпи посягал на то, что раньше принадлежало только отцу — на право хорошенько стукнуть его, Фому.

— Мы положили четверых, — прошипел кэлпи, — из-за тебя… только попробуй пикнуть, ты, маленькое бледное дерьмо.

И Фома понял.

Этот шум по кустам… тревожные голоса чужаков… Его все-таки нашли. Его сейчас спасут.

— Папа! — крикнул он, прежде чем враг успел зажать ему рот ладонью. Фома изворачивался, пытаясь вонзить в чужую руку свои мелкие острые зубы, но ладонь, как известно, укусить практически невозможно.

Еще один кэлпи бесшумно возник перед ним. Во мраке он казался черным, серебряные глаза сверкали, как два зеркальца.

— Пусти его, — сказал он и махнул рукой. Веревка упала на землю, и кэлпи, намотав конец себе на руку, поволок Фому прочь от костра. Фома упирался, а кэлпи что-то кричал на своем языке, и Фома его не понимал.

А потом кэлпи закричал еще, и Фома понял.

— Стойте, — крикнул кэлпи и поднял руку с обрывком веревки, заставив Фому дернуться и встать на цыпочки. — Вот… вот он… У нас бард!

Кто-то из темных зарослей прокричал что-то в ответ, и кэлпи ответил:

— Да, мы говорим на их языке! Потому что это язык нашего барда! Потому что у нас теперь есть бард! Вот он! Смотрите!

Он еще выше поднял руку, и Фома покачивался — с воздетой рукой, охваченной веревочной петлей, — точь-в-точь марионетка в кукольном театре.

— Мы отступники? — кричал кэлпи, размахивая рукой, и плясала серебряная рыбка у него в волосах. — Это вы отступники! Мы соблюдаем закон! Мы воюем честно! У нас есть бард. А у вас нет.

Он смолк, и наступило молчание. Потом из зарослей что-то сказали, звонко и насмешливо. Фома понял: сказанное относится лично к нему.

— Нет! — сказал кэлпи, и в голосе его Фома уловил чрезмерную напряженную уверенность. — Он может! Он еще молод, но он может! Сейчас он покажет вам! Мы покажем вам!

Он обернулся к Фоме и опустил руку, и Фома тоже опустил руку, которую высокий кэлпи чуть не вывихнул из сустава.

— Пой! — сказал он Фоме почти умоляюще.

Фома сглотнул и ничего не ответил. Тот, в кустах, злорадно рассмеялся и снова сказал что-то непонятное.

Серебряная рыбка в волосах кэлпи прыгнула, и чужая рука ударила Фому по лицу. Голова мотнулась, рот наполнился соленой кровью. Он упал было, но сволочной кэлпи вновь вздернул его в воздух и поставил на ноги.

— Пой! — прошипел он.

— Я не… — сказал Фома, сглатывая слезы и скопившуюся во рту кровь.

— Пой!

— Сволочи, — всхлипнул Фома, — грязные зеленые твари. Ваши братья. — жабы, ваши матери — змеи… И крысы! Водяные крысы! Трусы, падлы, нападаете на мирных людей! Мой папа все равно найдет вас, и убьет вас, и повесит на деревьях… и вы будете висеть, как гнилые плоды, ваши гнилые хари будут клевать птицы, ваши паскудные глаза будут клевать птицы, вы…

Сзади, бесшумные и страшные, подошли кэлпи, у каждого в руках — смертоносный самострел, все они вышли вперед и стояли плечом к плечу, и из-за их спин Фома, корчась на растянутой веревке, в кровь раздирающей запястье, продолжал выкрикивать проклятья, и вдруг он понял, что кричит он один. Все остальные молчали, и напротив, в зарослях, молчали тоже. Потом кусты раздвинулись.

Высокий кэлпи вышел оттуда и, нагнувшись, положил свой самострел на землю. Потом повернулся, крикнул что-то и вновь нырнул в заросли. Фома услышал далекий крик, отразившийся от водной глади, он запрыгал по воде, как мячик, потом — шуршание и плеск от движения рассекающей камыши лодки.

— Гады, — плакал Фома, трясясь и опускаясь на землю, — гады, паскуды, нелюди…

Никто его не держал.

Небо стремительно светлело, а над водой собрался туман, отчего скользящие лодки были похожи на мутные отражения в старом зеркале. Начинался новый день…

— …Все равно, — плакал Фома, и печальная рассветная птица в камышах вторила ему. — Все равно… я не буду петь для вас!

— Ты поешь не для нас, — сказал высокий кэлпи. — Барды поют для всех. Они поют о храбрости врагов — и мы чтим врагов. Они поют о трусости друзей — и друзья становятся храбрее. Бард — не оружие в руке воина. Бард — зеркало, в котором мы видим себя. Ты поможешь нам стать лучше.

— Я не буду помогать вам! Никогда!

Фома вскочил и, оступаясь на песчаных осыпях, бросился к воде. Холодный песок налип на ладони, прилип к мокрым щекам. Кэлпи не двинулись с места.

Вода оказалась неожиданно теплой, руки и ноги просвечивали сквозь нее, будто белые рыбки.

Кэлпи продолжали сидеть у прогоревшего костра, тихо о чем-то переговариваясь. Они не делали никаких попыток остановить его. Плыть было легко, вода, плеснувшая в приоткрытый рот, была тихая и солоноватая, как слезы.

Предутренний серый свет блеснул на мокрой поверхности: бревно так давно путешествовало по рукавам Дельты, что волны, смыв с него разбухшую кору, выгладили древесину, придав ей зеленоватый оттенок. Фома рванулся к этому бревну, которое все пыталось вывернуться из-под рук, и лег на него животом. Пальцы оставляли вмятины на скользкой древесине. Он оглянулся. Кэлпи стояли молча. Белая полоска берега уходила все дальше.

Фома греб руками и ногами, при этом отчаянно всхлипывая. У него было ощущение, что его обманули, но он никак не мог взять в толк — как именно.

На поверхности воды плавали островки мусора, веток, узких подгнивших листьев, перепоясанных зелеными нитями водорослей, в них суетились водяные блохи и мелкие рачки-бокоплавы. Рядом болталось еще одно бревно, темное, скользкое, и Фома сделал гребок, чтобы не врезаться в него. И тут у того, второго, бревна вырос плавник. Острый, с перепонкой, натянутой между уходящими вверх костяными иглами.

Фома сделал еще один гребок — прочь. Плавник сложился, точно схлопнулись спицы зонтика. Страшная спина ушла под воду, оставив на поверхности темный водоворот. Фома подобрал ноги, бревно тут же выкрутилось из-под него, и он оказался в теплой темной воде. Снизу что-то прошло по животу и ногам. Он в отчаянии ударил рукой по воде, подняв круглые серебряные брызги — но такую тварь этим разве отпугнешь?

На сей раз он ощутил острую боль, словно по ноге прошлась гигантская терка. Из глубины поднялось мутное бурое облачко и стало расплываться, расплываться прямо перед его лицом. Еще один толчок — сначала он боли не почувствовал, потом она вернулась, почти невыносимая.

Коротко выдыхая сквозь стиснутые зубы, он сделал мощный гребок к берегу. Рыба ходила под ним, время от времени касаясь плавником живота. Наконец он нащупал ногами дно. Между пальцами продавились серые колбаски ила, острые края ракушек-перловиц резали ноги. Фома, оступаясь и хромая, оставляя в воде буроватое облачко, побрел к берегу.

Он сел на песок и стал ловить ртом воздух.

Потом осмотрел ногу. Бедро было в частых порезах, кровь стекала по нему, смешиваясь с водой. Один порез был особенно глубоким, он тянулся от паха и до щиколотки.

Кэлпи отделился от остальных, подошел к нему, присел на корточки,

— Больно? — равнодушно спросил он.

Фома всхлипнул и локтем отпихнул тянущуюся к нему руку. Но кэлпи уже держал в сильных пальцах его колено, другой рукой втирая в раны едкую, остро пахнущую мазь.

— Пусти, сволочь, — сказал Фома.

— Это водяной конь, — кэлпи закончил свое дело и вытер ладонь о песок. — Запомни его. И если ты решишься один войти в воду или сесть на любой кусок дерева, он утопит тебя. И раки будут есть твои глаза.

Фома разрыдался. Он больше не стыдился своих слез, он плакал и трясся, размазывая по лицу слезы и кровь из порезов.

— Оставьте меня в покое! Ну чего вы привязались ко мне! Отстаньте, уроды! Я не бард! Я не умею петь. Я вообще не ваш. Я человек. Я даже не знаю по-вашему…

— Это не важно. Мы выучились вашему языку, чтобы ты пел для нас. Пой.

— Как? — всхлипнул Фома.

— Как хочешь.

— Я не буду петь для нелюдей, — плакал Фома. — Вы только и можете, что кур морить. Вот вся ваша доблесть.

Зеленая кожа кэлпи явственно потемнела. Если бы он был человеком, Фома решил бы, что он покраснел от стыда. Остальные кэлпи переглянулись и одновременно выплеснули свои чаши в костер. Костер выбросил круглое облачко пара.

— Если мы нападем отважно, ты будешь петь для нас?

— Я вообще не буду петь, — уперся Фома. В животе у него сделалось пусто, а на сердце — легко. Порезы на ноге горели и отчаянно чесались. — Я лучше сдохну.

Кэлпи вновь переглянулись. Они начали переговариваться между собой, тихо, на своем языке.

Тот, что сидел рядом с ним на корточках, встал, шурша змеиной кожей штанов.

— Я лучше сдохну, — повторил Фома безнадежно.

— Лезь в лодку, — сказал кэлпи.

Фома выпрямился и сжал губы. «Значит, я прав и надо быть твердым, — думал он. — Надо быть твердым, надо быть храбрым. Не бояться их, вести себя как Леонид-истребитель, неустрашимый боец с захватчиками. Тогда тебя будут уважать даже враги. Я показал им, что не боюсь, что не буду служить им, и они вернут меня домой». Ободранная нога болела, но Фома не проронил ни стона. Правда, похоже, никто не обратил на это никакого внимания. Его враги сидели у погасшего костра, занимаясь домашним и неважным — чинили одежду костяными иглами, плели какие-то веревки, а один вытащил крохотные пяльцы и — вот урод! — начал вышивать на замшевом лоскуте ивовую ветвь.

Почему-то Фома снова почувствовал себя обманутым.

Кэлпи с красноглазой серебряной рыбкой в мочке уха прыгнул в лодку, подхватил шест и резко оттолкнулся, лодка задрала нос и понеслась по темной воде; остров кэлпи остался за спиной, мелькали кучи плавника, плавучие гнезда поганок, мусор, принесенный дальним приливом, заросшие ивняком островки. «Мы плывем домой, — думал Фома в такт ударам шеста, — домой, домой…»

— Высади меня у мола, — великодушно распорядился он, — дальше я сам.

Кэлпи не ответил.

— Мы вас не трогали, — примирительно сказал Фома. — Вы первые начали.

Кэлпи налег на шест. Под днищем лодки прошла, выбрасывая лапки, огромная бледная лягушка.

Откуда-то издалека доносился глуховатый шум, словно там, за зарослями тростника, обрушивалась сама в себя гигантская волна. Остро пахло солью и водорослями.

Фома насторожился.

— Куда ты меня везешь? — спросил он. Перехваченное горло превратило окончание фразы в жалкий писк.

Кэлпи молчал.

Лодка скользнула в узкий рукав меж зарослей, пошла медленнее, трава шуршала по днищу. Меж двумя отмелями была тихая затока, зеленые ветки ивняка полоскались в воде. Тень лодки запрыгала на ребристом песчаном дне. В листве щебетала стайка красногрудых пичуг.

Фома вцепился руками в низкий борт.

— Выходи, — велел кэлпи.

— Не выйду!

— Выходи, — повторил кэлпи и опасно накренил лодку так, что борт, в который Фома вцепился, Черпнул воды. Вода была теплая и омыла босые ноги Фомы с налипшим на них песком и дорожками подсохшей крови.

Фома выпрыгнул в воду, которая оказалась ему по колено, и кэлпи шестом больно ударил его по спине, подталкивая к берегу. Отсюда, с мелководья, было видно, что под переплетенными ветками ивняка открывался туннель, наполненный зеленоватым полумраком.

— Не пойду туда! — Фома бросился обратно к лодке и вцепился в борт. Кэлпи ударил его по пальцам и оттолкнулся шестом от дна, подняв облачко песчаной мути.

— Помни про водяного коня, — сказал он.

— Уроды, — сказал Фома, прижимая к груди болевшую руку. — Сволочи. Мучители.

Кэлпи пожал плечами, еще раз вонзил шест в стеклянистую поверхность воды. Лодка скользнула прочь, под ней, чуть отставая, двигалась по дну ее тень.

Из ведущего в глубь островка туннеля порхнула стайка бледных золотоглазок, какое-то время они роились вокруг лица, потом втянулись обратно в туннель. Фома сел на песок, упершись в колени лбом. Он был совершенно один. Тростник шуршал на ветру. Ш-шур… ш-шур. Если сделать из тростника дудку, она будет говорить голосами утопленников.

Что-то коснулось его босой ступни.

Фома открыл глаза. Солнце играло в мокрых ресницах, коричневые стрелы рогоза перечеркнули небо, а вода теперь плескалась у самых его ног. Песчаную полосу берега съел прилив. «Ну и ладно, — подумал Фома и сердито вытер рукой слезы. — Пусть я утону!» Он представил, как вода подходит все выше, заливает колени, доходит до губ, заползает в ноздри, и вот он уже плывет вниз лицом, в водоворотах, раскинув руки… Маму только жалко. И отца.

Маленькие рыбки, подплывая, щекотали пальцы ног, покусывали их, удивлялись, почёму такие соленые. Чуть подальше раздался гулкий всплеск, тяжелое темное тело поднялось из воды и упало обратно. Костистый плавник распрямился, сложился, распрямился…

— Поганые колдуны, — сказал Фома. — Уродские паскудные зеленые гады.

Вдали рокотали, перемещаясь, огромные массы воды.

Фома поднялся (вода доставала ему уже до пояса) и побрел к берегу. Вход в зеленый туннель был теперь совсем рядом, стайка золото-глазок плясала на границе света и тени. Он боялся этого зеленого зева, но деваться больше было некуда — деревья и кусты росли плотной массой, все было перепутано, воздушные корни шевелились не от ветра, а, казалось, сами по себе. В зеленоватом мраке туннеля его кожа сначала стала болезненно-белой, словно в толще воды, потом приобрела прозрачный зеленоватый оттенок.

«Я стал кэлпи!» — подумал он в панике.

Приходилось нагибаться, чтобы избежать прикосновения влажных веток, гладящих его по щекам, словно пальцы. Он опять вспомнил о маме и всхлипнул.

Зеленые стены продолжали сдвигаться. Туннель закончился крохотным слепым отростком, норкой, вроде той, что любят устраивать дети под одеялом. Земля здесь поросла мхом, в котором белели крохотные звездочки; Фома уселся, прижав колени к груди, и провел ладонью по плотному плюшевому покрову. Звездочки тут же осыпались, словно их и не было. Золотоглазки, которые, оказывается, следовали за ним, сгрудились над его головой в плотное стеклянистое облачко.

— Ненавижу воду, — сказал Фома сам себе. — И вас ненавижу, — сообщил он золотоглазкам.

— И мы тебя не любим, — ответили золотоглазки. — Ты смешной, большой и непрозрачный.

— Пойдите прочь, — Фома взмахнул над головой руками, и легкое облачко отлетело к выходу из норы.

Тонкий завитой росток опустился ему на шею, щекотал ее зелеными усиками. Фома, не глядя, отмахнулся от него. Росток ласково дернул его за ухо. Фома обернулся.

Она сидела рядом, подобрав ноги под подол платья, на котором играли отсветы неба и воды. Ее бледные пальцы щекотали ему шею, ласково дернули за волосы.

— Опять ты! — рассердился Фома.

— Маленький мальчик, — сказала она, и бледные губы сложились в улыбку. — Я тебя знаю, маленький мальчик.

— Я не маленький, — возразил Фома сердито. — А ты никакая не принцесса. Нечего врать. Принцесс не бывает.

— Но я и правда принцесса, — сказала принцесса. — Я дочь-сестра королевы, а значит, принцесса. А ты — дурачок.

Она села поудобнее, и стала похожа на девчонку.

— Если ты принцесса, скажи им, чтобы меня отпустили, — Фома вдруг почувствовал, что в носу защипало, а к глазам подступили горячие слезы. «Я все время плачу, — подумал он, — разнюнился, как будто и вправду маленький…»

— Хочешь домой? — печально спросила принцесса.

— Да! — Фома отчаянно кивнул, сбросив ее руку, лежащую у него на макушке. — Хочу! Пожалуйста, пускай они меня вернут домой. Они меня мучают, они натравили на меня своего вонючего водяного коня, погляди, что он сделал с моими ногами…

Принцесса нагнулась и вдруг быстро лизнула его голую коленку. Будто кошка. Язык у нее был розовый и шершавый. Фома, открыв рот, наблюдал, как затягиваются глубокие подсохшие порезы.

— Теперь хорошо? — спросила она.

Он вытер нос рукой и ничего не ответил.

— Подвинься, — сказала она и села рядом с ним. Они были точно в зеленой сомкнувшейся ладони.

— Меня станут искать, — сказал Фома. — Мой папа найдет меня… он сядет в самолет, он летает на самолете, он однажды меня катал, и полетит над Дельтой, и увидит, где я…

— Не здесь, — возразила она. — Здесь нас с тобой нельзя увидеть. Это запретный остров. Это единственное место в Дельте, которое здесь и не здесь. Его не могут увидеть ваши люди, а мои воины не могут на него ступить. Таков закон.

— А я?

— Ты можешь. Ты бард.

— Я не бард, — возразил Фома. — Я не буду петь тебе, хоть лопни. — И прибавил: — Я сказал.

Потому что так всегда говорят мужественные и молчаливые люди, он читал в одной книжке.

— Ты бард, — возразила принцесса с улыбкой. — Там, на этой мерзкой сухой земле, воняющей железом, ты не мог выполнить свое предназначение. А когда человек не может выполнить свое предназначение, у него высыхает сердце. Я знаю, маленький мальчик.

— Я все равно хочу домой, — сказал Фома, прилагая все усилия, чтобы касаться ее как можно меньше. Она была прохладная и серебристая, кожа отсвечивала зеленью.

— Я не могу тебя отпустить, — сказала принцесса. — Мой народ несчастен. У моего народа не было барда. А им нужен бард.

— Пускай ищут себе вонючего барда в другом месте!

— Маленький мальчик, — сказала принцесса, и ее узкая ладонь легла ему на голую коленку. — Ты очень хороший бард. Просто ты об этом не знаешь. А мой народ без барда стал просто горсткой бродяг и убийц. Ибо некому петь про их подвиги. Некому корить их за постыдное.

Фома молчал, стиснув зубы.

— Ваши люди догадались, что такое для нас барды, — сказала принцесса, и ее рука, точно серебристая рыбка, скользнула по его бедру. — Они стали охотиться на них. Убивать их. А барды не умели прятаться, ибо по законам войны — бард неприкосновенен. Теперь больше нет законов войны, о, любовь моя.

— Пусти, — вскричал пораженный Фома. — Что ты делаешь? Девчонка, дура.

Она рассмеялась. Смех переливался у нее в горле, как вода.

— Обними меня, о большой мальчик, — сказала она. — Обними вот так. И вот так. Ты бард, ты зеркало чести, ты будешь петь, и мой воины не будут нападать исподтишка, не будут травить колодцы, не будут резать детей в ночи. Они выйдут честно, станут прямо и умрут достойно. Разве ты не заслужил этим благодарность своего народа?

— Я запутался, — пробормотал Фома, чье растерянное «я» ныряло в неведомые прежде глубины. — Ты хочешь сказать… что это хорошо?

— Без благородства нет войны, — прошептала принцесса, и дыхание ее было огнем и льдом. — Может, победят твои люди, может, мои. Но больше не будет резни в ночи. Бард не принадлежит никому, он не принадлежит племени, он не принадлежит даже мне. Бард принадлежит истине.

— Тут что-то не так, — сопротивлялся Фома уцелевшими крохами здравого смысла, — я не…

…Вода отражала звезды.

Шел отлив, и длинные белые косяки мелей протянулись меж островками. Спина водяного коня, выступающая из воды, отливала мокрым блеском. Руки и ноги казались Фоме непривычно длинными, он путался в них.

Лодка скользнула к берегу.

— Ты здесь, о бард? — негромко позвал голос.

Фома помолчал с минуту, потом сказал:

— Да.

Две темные фигуры посторонились, давая ему уместиться на корме.

— Не прикасайтесь ко мне, уроды, — процедил Фома сквозь зубы.

— Мы и не прикасаемся к тебе, о бард, — ответил кэлпи негромко. — Ты сейчас запретен для нас. Весь остров запретен. Это место только для таких, как ты. Для бардов.

— Кто там был? — спросил Фома нерешительно.

Кэлпи переглянулись. Фома вытянул шею, вглядываясь в их лица в ожидании ответа, но кэлпи молчали. Шест ударился о воду, звезды плясали на воде, разбиваясь на мелкие осколки.

— Там, на острове, — сказал Фома, — я был взрослым. Я был большим. Она сделала меня большим. Что она со мной сделала?

Кэлпи молчали.

— Я хочу домой, — неуверенно сказал Фома. Он путался в своих руках и ногах, никак не мог уместиться на скамье — верните меня домой.

Кэлпи молчали.

— Ненавижу вас, жабы, — прошипел Фома.

Кэлпи молчали. Фома вытянул длинные руки и толкнул одного из них. Кэлпи, не удержавшись, кувыркнулся в воду.

— Вот так, — сказал Фома. Он выпрямился в шаткой лодке, перехватил шест у второго кэлпи и с размаху ударил его по спине. Кэлпи сложился пополам, мягкий, словно тряпичная кукла.

— В воду, — приказал Фома.

Кэлпи обернул к нему темное лицо с раскрытым ртом, но не издал ни звука.

— В воду, — повторил Фома и толкнул того концом шеста под дых.

Кэлпи с громким всплеском упал спиной вниз.

— Помни про водяного коня! — сказал Фома темноте. — Помни про водяного коня!

Он толкнул в дно шестом. Лодка развернулась носом к зареву на горизонте — дальним огням Территорий, ее домам, шахтам и наблюдательным вышкам. Плыть приходилось против течения, Фома налегал на шест, лодка то и дело норовила вывернуться из-под него: и как только эти чертовы педики ухитряются править такими неустойчивыми штуками?

— Я плыву домой, — пел Фома, не думая о том, что голос его скачет по воде, точно мяч, — плыву домой. Меня взяли в плен кэлпи, зеленые мерзкие кэлпи, но я сумел убежать. Первого я ударил рукой, второго ударил шестом! Они упали в воду, в черную воду, теперь их съест водяной конь! А я один стою в лодке, отталкиваюсь шестом от дна, сонные рыбы уходят прочь, зеленые жабы в страхе бегут от моего шеста. Я видел невиданные места, моя отвага чиста, и я плыву сквозь ночь…

Он поймал себя на том, что не может остановиться. Песня распирала его, как насильно удержанный в груди воздух. Зарево приближалось, и вместе с ним явственно повеяло запахами железа и дыма; это дом так пахнет? Небо светлело, вода перед носом у лодки собралась в складки.

Территория обозначила себя ржавыми фермами, встающими из воды, на перекладинах повисли зеленые пучки водорослей. Дорожки дальних огней бежали по воде, сходя на нет у его лодки, он поднял голову и увидел, что звезды, потерявшись в этом зареве, сделались маленькими и жалкими.

Сторожевая вышка росла из воды, — обзорная площадка на бетонном столбе; чуть ниже — гладкая жестяная опояска. Говорили, что по ней проходит ток, который отключается лишь во время смены часовых. Площадка ощетинилась стволами пулеметов, а были еще (Фома слышал об этом) снайперы, ради тренировки убивающие рыб, прячущих в глубине свои темные спины.

А это значило, что он в безопасности!

Он выпрямился в лодке, расставив ноги, чтобы сохранить равновесие, поднес руки рупором ко рту и крикнул:

— Эй!

Эхо отпрыгнуло от поверхности воды и вернулось ему в руки. Следом за эхом в руки ему ударил сноп брызг. Выстрел был словно треск сухой ветки, он даже не сразу понял, что это выстрел.

— Стой, где стоишь! — отозвались сверху.

— Я свой! — крикнул Фома, и голос его сорвался. — Свой! Меня похитили кэлпи! Вчера! Нет, позавчера…

— Придумай что-нибудь более умное, — посоветовали сверху.

Перед носом лодки поднялось сразу несколько крохотных фонтанчиков.

— Назад! — предостерегли сверху напряженным злым голосом.

— Меня зовут Фома, — закричал Фома. — Фома Белаква! Вы должны знать! Мой папа — инженер на станции очистки воды. Его зовут Георгий.

— Сколько тебе лет, парень? — крикнули сверху.

— Девять! — ответил Фома.

— Выдумай что-нибудь поумнее, дурень, — сказали сверху, и еще один фонтанчик взвился у ног Фомы. На, сей раз пуля ударила в днище, и сквозь крохотную дырочку плеснула вода. — Ты выглядишь на все двадцать.

Фома растопырил пальцы и поднес к глазам свои большие руки.

— Решил отвлечь нас, так? — вторая дырочка появилась в днище рядом с первой, осколок дерева оцарапал Фоме щеку. Видно было, как вода плещется по дну лодки.

— Не надо! — крикнул Фома. — Пожалуйста!

Третья пуля легла меж двумя первыми — в днище образовалась здоровенная промоина.

— Я безоружен, — взмолился Фома.

— Ты-то? Да ладно!

Молчание повисло между сторожевой вышкой и лодкой. И вдруг Фома понял, что это молчание вот-вот прервется звуком выстрела и шлепком пули, мягко входящей в плоть.

— Не надо, — повторил он. — Пожалуйста, не надо! Я всего лишь маленький мальчик! Я говорю правду! Я…

— Молись, урод! Ты, выро…

Часовой охнул и смолк.

Фома вдруг понял, что вокруг совсем светло, и увидел: в узкой смотровой щели точит, покачиваясь, стрела с зеленым оперением. Вторая лодка вынырнула из дальних зарослей и тут же ушла обратно, в спасительный частокол тростника. Фома прыгнул в воду и сделал несколько отчаянных гребков.

«Водяной конь! — подумал он в ужасе. — Водяной конь…»

Он нырнул как можно глубже, с открытыми глазами, изо рта рванулись к поверхности серебряные пузырьки. Далеко над головой что-то сказало «так-так-так». Пули прошли рядом с ним — кусочки металла в стеклянистой оболочке из пузырьков, словно коконы пауков-серебрянок.

Дно второй лодки висело над головой, он отчаянным усилием выставил из воды руку и кто-то схватил эту руку за запястье длинными цепкими пальцами. Переваливаясь животом, кашляя, Фома упал в лодку. Тот, кто тащил его, покачнулся, откинулся назад, в ухе — серебряная рыбка с рубиновым глазом, во лбу — черная дыра… Еще двое кэлпи одновременно ударили шестами, лодка скользнула по воде, как пущенная из лука зеленая стрела.

Фома сидел на дне лодки, обхватив колени руками, и трясся. Он никак не мог заплакать. Где-то далеко, надрываясь, выла сирена.

Кэлпи отложил шест и обернулся к нему.

— Ты нам должен, — сказал он и ударил Фому по лицу.

Голова Фомы мотнулась, из носа потекли две струйки крови, но он промолчал, только вытер верхнюю губу.

— Из-за тебя слишком много смертей, — сказал кэлпи сквозь зубы и опять занес руку для удара.

Второй положил ему руку на плечо.

— Это наш бард. Это все-таки наш бард!

И тут Фома заплакал — отчаянно, взахлеб, вытирая руками злые слезы.

— Что вы со мной сделали? Зачем! Я вас ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Кэлпи, тот, что сдержал удар своего напарника, проговорил:

— О наш бард, о наш любимый. Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.

Что-то в груди у Фомы лопнуло, словно горячий пузырь, дышать стало легче, и он, уже не стесняясь слез, отчаянно припал к груди своего врага.

* * *

— Встань, Белаква. Повтори, что я сказал.

Хромоножка в раздражении прошелся взад-вперед. Говорили, вместо одной ноги у него протез. Говорили, когда-то, давным-давно, он нарвался на минную растяжку.

Фома в растерянности хлопал глазами. Мыслями он был далеко, Хромоножка застиг его врасплох. Справедливости ради надо сказать, что это ему удавалось довольно часто.

— Белаква очень занят, — съязвил Хромоножка. — Белаква считает мух. Он у нас большой ученый, верно, Белаква?

Ученики охотно рассмеялись. Они всегда смеялись таким шуткам Хромоножки, потому что это было безопасно и весело.

— Так о чем я только что говорил, Белаква?

Фома изо всех сил скосил глаза, заглядывая в тетрадку соседа.

— Что никаких Территорий раньше не было. И Метрополии тоже. Вернее, вся земля была как одна сплошная Метрополия. Потом уровень воды повысился, а изотерма подвинулась…

— Изотерма подвинулась, — ядовито сказал Хромоножка, — понятно. Почему же, как ты выражаешься, изотерма подвинулась, Белаква?

— Льды потаяли, — сказал Фома.

— Садись, Белаква, — разочарованно велел Хромоножка. — Так вот… В результате того, что уровень моря заметно повысился, значительная часть континента оказалась под водой, образовав Дельту — залитую водой низменность с многочисленными рукавами-протоками и своеобразной флорой и фауной. Численность человечества сократилась на несколько порядков, сейчас она насчитывает около десяти миллионов, из которых две трети проживают на остатках суши, когда-то бывших высокогорьем. Остальные… Сколько, Белаква?

«Да что он ко мне прицепился, в самом деле?» — подумал Фома.

— Три миллиона, — ответил он, произведя в уме нехитрые подсчеты.

— Проживают на так называемых Территориях, искусственных, насыпных, укрепленных сооружениях, чье назначение… Как называются ресурсы, ограничивающие численность, Белаква? Встань, когда с тобой разговаривают!

— Ли… как-то, — честно сказал Фома.

— Лимитирующие. Так вот, для человечества такими ресурсами являются… Слушаю, Белаква…

— Нефть, — сказал Фома, — углеводороды. Металл… Ну… еще еда.

— Белаква у нас интересуется не только мухами, — сказал Хромоножка. — Белаква у нас интересуется едой.

Ученики опять засмеялись, хотя Фома вовсе не был жирным.

— Территории представляют собой области добычи и первичной переработки нефти, а также других полезных ископаемых. Однако, — он вновь прошелся, делая вид, что не замечает Фому, в тоске переминавшегося с ноги на ногу, — до недавних пор Территории находились под угрозой вследствие постоянных нападений кэлпи. Кто такие кэлпи, Белаква?

— Враждебный вид, — ответил Фома.

— Ученые до сих пор спорят между собой, и так и не пришли к единому мнению относительно происхождения кэлпи, — продолжал Хромоножка. — Некоторые полагают, что кэлпи — деградировавшие представители человечества, вследствие мутаций негативного характера утратившие разум, культуру и руководствующиеся примитивными инстинктами. Другие же полагают, что кэлпи — мутировавшие представители какого-то иного вида, например, ластоногих, а их сходство с людьми является чисто функциональным, сформировавшимся благодаря сходному образу жизни. Как называется такое сходство, Белаква?

Фома молча хлопал глазами.

— Садись, два, — с удовольствием сказал учитель. — Такое сходство называется гомологией.

Фома молчал, уставившись в стол.

— И нечего так смотреть…

Фома поднял голову.

— За что вы меня так ненавидите, Густав Томазович? — спросил он. — Может быть, вы тоже… тогда отвлеклись, задумались о чем-то и нарвались на растяжку? Растерялись, свернули не по тому рукаву… Вы тогда считали мух, а теперь ненавидите меня, ведь не можете же вы ненавидеть себя.

«Что я такое говорю?» — подумал он в ужасе.

В классе стало очень тихо. Ученики уставились на Фому, рты у всех приоткрылись, отчего ему показалось, что у них три глаза — два на обычном месте и один под носом.

— Во-он! — закричал Хромоножка не своим, каким-то бабьим голосом.

Фома сопя стал выбираться из-за стола.

— И еще мой папа говорит, — сказал он, — что кэлпи умнее, чем кажутся… И что кэлпи были всегда. Еще давным-давно, когда суши было много. Просто редко показывались людям. Они тогда воевали между собой, сказал папа, а нас боялись. А когда людей стало мало, вышли из укрытий. Это просто наши дальние родичи, которые в незапамятные времена пошли по своему пути… и еще…

— Передай своему отцу, чтобы он зашел ко мне, — сказал Хромоножка уже своим голосом, — а сейчас выйди из класса.

И Фома двинулся по проходу между столами.

Кто-то из учеников запустил ему в спину огрызком яблока.

* * *

— Я не пойду, Элата…

Фома уселся на песок, обхватив руками колени, словно бы замкнув свое решение в телесный замок.

— Ты должен, — сказал Элата. — Ты наш бард.

— Я не ваш, — ответил Фома. — И не бард. Вы ошиблись, Элата. Вам нужен был не я. Я совсем не умею петь. У меня слуха нет. Даже мама просила, чтобы я не пел, когда она дома.

— Тебя выбрала дочь-сестра, а она не могла ошибиться. И ты наш. Мы любим тебя, — значит, ты наш.

— Любите? — спросил Фома горько. — Вы украли меня. Вы напустили на меня вашего водяного коня. Вы что-то сделали со мной там, на острове. Я стал большим и остался маленьким.

— Это дочь-сестра, — пояснил Элата шепотом, прикрыв рот рукой. — Это ее магия. И мы любим тебя, Фома. И разве прежние твои сородичи не насмехались над тобой? Разве они просили тебя спеть? Делились с тобой последним?

Фома молчал.

Элата пожал плечами. Говоря, он крепил к носу лодки потайной фонарь из плавательного пузыря рыбы-пластуна.

— Бард любим и неприкосновенен, — говорил он, не прерывая работы. — И мы примем меры, чтобы твои же сородичи не выстрелили в тебя, Фома. Мы научились.

Фома подумал.

— Я могу спеть вам сейчас, — сказал он, — обо всем, что вы хотите. И вы отпустите меня потом?

— Ты уже пытался вернуться к своим, — Элата покачал головой. — И что из этого вышло? Ты будешь петь только о том, о чем сам захочешь, Фома. Никто не говорит бардам, что им петь.

— Никто? — Фома вытер нос рукой. — А если я спою вам, чтобы вы не воевали?

— Бард поет о подвигах, — сказал Элата. — Он поет о войне, о горячей крови, о храбрости друга, о доблести врага. А иначе какой же он бард?

Элата был очень горд. Это его гнездо нашло барда, хотя бы и среди проклятых белоруких, а значит, будет славный бой, и остальные признают его, Элаты, первенство. Уже два гнезда присоединились к ним.

Получается, что, когда Фома мечтал о том, как вырастет и станет героем-разведчиком, вроде Леонида-истребителя, и будет пробираться по плавням, по их затокам и рукавам, кэлпи тоже мечтали о том, чтобы красться по затокам и рукавам и убивать людей? Получается, его правда равна их правде? Как это может быть? И значит ли это, подумал он вдруг, значит ли это, что кэлпи тоже не совсем взрослые?

— Зачем вы вообще воюете с нами? — попробовал он подойти с другой стороны.

На уроках истории Хромоножка говорил, что люди прежде воевали друг с другом. Казалось бы, должно быть наоборот — ведь земли тогда хватало на всех, но Хромоножка говорил, что люди научились жить в мире, только когда их осталось очень мало. Потому что им пришлось сотрудничать, чтобы вместе добывать уголь, железо и нефть. Может быть, теперь кэлпи не воюют друг с другом, потому что их тоже осталось мало. А может быть, подумал Фома, люди теперь не воюют с людьми, потому что появились кэлпи?

— Люди убивают нас, — сказал Элата, — они травят нашу воду. Они втыкают железо в заповедные острова. Они ставят мины в протоках. Глушат нашу рыбу. Ловят нашу птицу. Они убили наших бардов.

— Людей мало, Элата, — повторил Фома то, что думал.

— Нас теперь тоже мало, — сказал Элата.

Он достал откуда-то аккуратно обмотанный куском зеленой материи карабин и деловито щелкнул магазином.

Фома молча глядел на него, потом спросил:

— Что ты делаешь, Элата?

— Иду на войну, — сказал Элата. — Наше гнездо первое догадалось, что можно воевать, как вы. Машинками. Железом.

Он искоса поглядел на Фому.

— Люди думают, мы боимся железа. Не можем дотронуться до него… Мы боимся вовсе не железа, Фома. Мы боялись ваших машин, потому что они лишали нас чести. Но мы учимся, Фома. И благодаря этому теперь у нас есть бард. Видишь эту железку, Фома? А теперь смотри, я откладываю ее в сторону. Потому что если мы будем воевать машинами и железом, нам не нужен бард. Бард нужен тем, кто слаб, чтобы они стали сильными. Бард нужен тем, кого мало, тем, кто воюет против множества. Бард нужен, чтобы петь о подвигах, а разве нападать превосходящими силами — подвиг? Но если ты не пойдешь с нами, я возьму железку. И не только ее одну, Фома. У нас много оружия, которым можно воевать нечестно.

Он вновь нагнулся и порылся в ворохе оружия.

— Вот, — сказал он, — стрелы. Они вымазаны ядом ремнезубки. Мы не можем идти с голыми руками против ваших ружей, Фома, но ради тебя мы пощадим врага. А ты потом споешь об этом песню. Как прекрасно, храбро мы воевали, как благородно оставляли врага в живых, потому что враг наш храбр и тем выше цена нашей славы. Так вот, бард, яда на наконечнике ровно столько, чтобы человек, раненный этой стрелой, потерял сознание. Заснул.

Он взмахнул рукой, сжимающей стрелу за древко, и потревоженный горячий ночной воздух коснулся холодного лба Фомы.

В прибрежных зарослях возилась тихая ночная птица, в камышах плескалась нутрия. Фома слышал все эти звуки сразу, словно ночь была частью его самого. «Как передать это Элате? — подумал он. —

Как рассказать о тихих плавнях, о заводях, о ночном зверье, о ночи, не желающей, чтобы ее тревожили огнем и железом?»

— Ты будешь петь о нашей доблести? — спросил Элата.

Фома молчал.

— Тетра, принеси садок с ремнезубкой, — крикнул Элата в темноту, — пускай наши стрелы несут смерть. Ибо наш бард не идет с нами. Только бери осторожно, она и так раздражена.

— Я пойду с вами, — сказал Фома. — Я буду петь вам…

…Свет прожекторов очерчивал черным четкий рисунок скулы Эла-ты и подвязанные боевым узлом волосы. По черной воде плясали белые отблески. Казалось, из всех цветов остались только белый и черный.

— Тут вы добываете вашу горючую грязь, — сказал Элата. — А мы сейчас сделаем так, чтобы больше вы ее не добывали. По крайней мере, здесь. В этом месте.

Платформа стояла, растопырив ноги-опоры, наблюдательные вышки сверкали огнями прожекторов, словно головы на длинных шеях. Вода вокруг нее была подернута маслянистой пленкой.

Лодки покачивались на вялой зыби, в каждой — кэлпи, у каждого волосы подхвачены боевым узлом, у каждого за спиной копье, у каждого — взведенный самострел, и наконечники стрел вымазаны ядом ремнезубки.

— Но здесь же люди! — сказал Фома.

— Конечно, здесь люди! Здесь работают взрослые мужчины, и они вооружены железными штуками. А их охраняет много мужчин, которые не работают, но тоже вооружены разными штуками. И они все время ждут нападения. Это честно?

— Не знаю, — сказал Фома.

— Три гнезда пошло с нами, а значит, силы равны. Как ты думаешь, сколько на платформе всего белоруких?

— Не знаю, — тупо повторил Фома.

Он ощупал свое тело. Тело было взрослым и чужим.

«Один раз оно послушалось меня, — подумал он, — когда я попытался бежать и сбросил Элату в воду».

— Я знаю, — повторил Элата, — силы равны.

— Это, по-твоему, и есть геройство — напасть исподтишка?

«Я блефую, — думал Фома, — на Территориях наверняка военное положение после вчерашнего налета кэлпи. Вчерашнего? Позавчерашнего?» Он попытался определиться во времени, но не смог.

— Мы не нападем исподтишка. Пой! — Элата обернулся к Фоме.

Фома помотал головой. Горло пересохло, он с трудом выталкивал слова.

— Пой!

— Кэлпи! — закричал Фома что есть мочи. — Кэлпи нападают! У них самострелы! И копья! Они никого не жалеют!

— Неплохо. — сказал Элата. — Но я ждал большего.

С вышки ударил пулемет. Пули прошили воду, выбивая фонтанчики брызг.

Кэлпи завопили и ударили шестами по пузырям рыбы-пластуна. Плавающие в них моллюски-крылатки в испуге выбросили облако светящихся чернил.

— Нас видно, — сказал Элата. — Мы воюем честно. Пой!

Их с Элатой лодка, однако, осталась в темноте. Кэлпи берегли своего барда.

Фома глубоко вздохнул, но воздух пах гарью и нефтью, выедая изнутри грудную клетку.

— Кэлпи напали на нефтяную вышку, — завел Фома, — вонючие кэлпи…

«Похоже, — подумал он, — и это не то, что нужно».

Он слышал, как пули с глухим чавкающим звуком входят в обшивку лодок и живую плоть.

Но кэлпи, словно пули не могли причинить им вреда, скользили по воде, пробирались под брюхо платформы, обмотав руки и ноги рыбьей кожей, карабкались по опорам, взбирались на ограждения, по которым сейчас был пропущен ток.

Прожектор-глаз лопнул, в воду посыпались осколки.

— Пой! — крикнул Элата.

— О чем? — вытолкнул он пересохшим горлом.

— Ты бард. Не спрашивай. Пой.

На вышке отчаянно завыла сирена.

Где-то далеко отозвалась другая, ночной воздух был прошит частыми стежками их воя. Фоме хотелось заткнуть уши, в глазах стояла сплошная рябь, мешанина огня и мрака, кэлпи со страшными черными лицами выныривали из тьмы, их было много, очень много. Фома ловил ртом ржавый воздух, шевелил распухшим языком…

— Кэлпи, — закричал он. — Спасайтесь! Кэлпи идут… — и закашлялся.

— Выпей, — Элата поднес к его губам деревянную баклажку.

Фома глотнул. Жидкость показалась горьковатой и сладкой одновременно, язык и губы сразу онемели, в ушах зазвенело, точно в голове бил медный колокол… Он помотал головой, и размазанные полосы огней повисли в воздухе. На всякий случай он еще раз качнул головой, осторожно, словно та была из стекла. Огни, казалось, обрели свой собственный голос: прожектора отдавались у него в голове медным гонгом, и стеклянным звоном вторили им потайные фонари кэлпи. А вот звуки окрасились в разные цвета: автоматные очереди прошивали воздух огненным пунктиром, а крики кэлпи были красными и горячими. В голове Фомы царила мешанина звука и цвета, горячий воздух рвался из его груди, и он запел:

Белый огонь светит,

черная вода плещет,

алая битва пляшет,

снуют повсюду

черные лодки,

несут гибель

людям на башнях…

«Я пою честно, — подумал он, — я пою не для кэлпи, это для всех…»

Где-то далеко надрывалась сирена.

Там, в ночи, по темному гладкому полю к припавшим к земле вертолетам бежали крохотные люди, и его отец, постаревший и похудевший, торопливо натягивал куртку. Он видел все это: мать в дверях дома, тревожно сжимающую руки, и Доску в одинокой постели, и Хромоножку, ощупью пытающегося нашарить прислоненный к кровати протез, — и где-то далеко в такт ударам сердца вопили кэлпи. Платформа вдруг распустилась как огненный цветок, белый в своей невыносимой жаре, и эта белизна отозвалась в голове Фомы невыносимым медным звоном. Колючие огни дробились и плавились, стекая вниз вместе со слезами.

И все стихло.

Мир медленно вращался вокруг него, наполненный чужими тенями и голосами.

Он поднял голову: от платформы остались только ноги-опоры, жалко торчащие из воды, вокруг плавали бурые покореженные обломки, а рядом на волнах, подернутых радужной пленкой, покачивался огромный плот из тростника, и на этом плоту рядами лежали люди, белые и неподвижные, точно прибитые морозом личинки мух, и несколько кэлпи, стоя на плоту, укладывали их бок о бок, ворочали, чтобы уложить поплотнее…

Фома перегнулся и дотронулся до ближайшего.

— Они совсем холодные! Мертвые!

Элата покачал головой.

— Они живы. Мы держим слово. Они просто спят. Сородичи найдут их и разбудят.

В голосе его Фома уловил пурпурный оттенок неуверенности.

— Ты бард, — сказал Элата. — Ты и вправду бард. Если бы не ты, мы бы не смогли уничтожить нефтяную машину. Но ты пел, и мы старались.

Фома рыдал, отвернув лицо.

— Они мертвые, мертвые! — плакал Фома. — Ты обманул меня! Вы все меня обманули! Чертовы кэлпи!

Догорающие огни преломлялись в его полных слез глазах.

— Кэлпи? — переспросил Элата. — Ты выпил священный напиток. Ты пил молоко королевы. Ты бард, ты владеешь именами. Зови нас тем именем, которое тебе доступно.

— Как? — устало спросил Фома.

Спящие-мертвые покачивались на волне, кэлпи перегнулся и оттолкнул шестом плот.

— Фоморами, — сказал Элата…

…Голова кружилась, точь-в-точь как после того случая, когда он по ошибке хлебнул из стоящего на столе отцовского стакана. Трава качалась перед его лицом, и каждая травинка была словно глубоко прорезана в прозрачном воздухе.

Он видел все как будто через увеличительное стекло: песчинки, прилипшие к коже, лезвия травы, покачивающиеся на уровне глаз; на верхушке каждой травинки сидел, охватив ее скрюченными лапками, крохотный черный муравей.

— Личинка вертячки, — сказал неслышно подошедший Элата, и голос его вспыхнул в голове у Фомы россыпью алых искр. — Зараженный ею муравей больше не стремится укрыться на ночь в муравейнике, наоборот, ему хочется залезть как можно выше, он забирается на самый верх травинки и скрючивается там… от холода. Утром таких муравьев склевывают птицы. А дальше личинка вертячки продолжает развиваться у них в потрохах. Хитро устроено, верно, бард? Какая-то крохотная козявка может изменить поведение большого муравья… И он больше не бережет себя, не работает на пользу своим сородичам… он позабыл муравейник. Ради чего?

— Кто-то поселился у меня в голове, Элата, — сказал Фома. — Я вижу все не так, как раньше. Может быть, я тоже найду свою травинку, вскарабкаюсь на самый верх и там меня склюет птица?

— Ты пил молоко королевы. Кто знает, о Фома, может, именно ты видишь мир таким, каков он есть. И кто знает, быть может, этот муравей сейчас счастлив, как никогда не был.

— Я больше не человек? — осторожно спросил Фома. Он поглядел на свою руку. Рука была белой и поросшей короткими взрослыми волосками.

— Ты бард. Это больше, чем человек. Больше, чем фомор.

— Я — личинка, — сказал Фома, охватив голову руками. — Я никогда не стану по-настоящему взрослым.

Он встал и, пошатываясь, пошел к очагу. Одноглазый Балор, стоя на коленях, переворачивал на раскаленном камне розовую рыбу, при виде Фомы он поднял голову и улыбнулся.

— Ты был с дочерью-сестрой. А мы развлекаемся друг с другом. Кто из нас взрослый?

Фома пожал плечами и сел рядом с Балором, приняв у него кусок завернутой в листья рыбы.

— Вы не стареете, Балор? Я видел только молодых.

— Старших мало, — сказал Балор, дуя на пальцы. — Тот, кто не умирает в бою, становится старшим.

— Тогда почему вы так стремитесь умереть?

— Умереть в бою почетно. Но у старших своя честь. Они выше стыда.

— Что такое молоко королевы?

— Молоко королевы, — Балор в почтении приложил пальцы к губам, оттого ответ его прозвучал немного неразборчиво — это молоко королевы. Что здесь еще можно добавить?

Фома так и не понял — имелось ли виду действительно молоко королевы (доят они ее, что ли?) или какая-то жидкость с чудесными свойствами, изменившая самую его суть. И где она, королева? Где они вообще прячут своих женщин? Изумрудные чертоги, подумал он, прохладные мраморные полы, бассейны с водяными лилиями, зелень, чернь и серебро… и женщины кэлпи, на светлой коже игра зеленоватого света, отчего кажется, словно они не ходят, а плывут в толще воды.

— У нее есть дочь?

— Нет.

— Но я видел ее. Она…

— У нее нет дочерей. Только дочери-сестры.

Фома ничего не понял и пожал плечами.

Элата подошел, он нес на вытянутых руках что-то похожее на росчерк полета ласточки. На лицо легли параллельные тени.

— Это арфа Амаргена, — сказал он. — Теперь она твоя по праву.

— Арфа? — осторожно переспросил Фома. Он первый раз видел арфу, хотя любительский духовой оркестр, игравший в парке по воскресеньям, слушал с удовольствием и даже пытался подпевать.

— Да. Амарген был бардом нашего гнезда. Он знал, что вы убьете его. Он первым понял, что вы убиваете бардов. И тогда он сложил песню. И спел ее нам. Он спел песню о людях. О белоруких. О железе, которое убивает нас, но если мы возьмем его себе, оно станет убивать их. О том, что если мы хотим вернуть себе честь, надо быть хитрыми как выдры. Надо обратиться к нашим врагам. Надо искать барда среди них. Он спел это нам, а потом дочери-сестре… И она сказала: да. И мы стали учить ваш язык. Мы раздобыли ваши железки и научились ими пользоваться. Другие гнезда смеялись над нами, называли нас отступниками. Что говорят они теперь?

— Он спел вам это?

— Бард — тот, кто поет о новом. Пока он не споет, нового нет. Возьми арфу, бард.

— Но я не умею играть!

— Ты пил молоко королевы. Возьми арфу.

Фома протянул руку. Ладонь была шире и крупнее ладони Элаты. Арфа отозвалась тихим звоном, словно он провел пальцем по краю хрустального бокала.

Фома пристроил ее у коленей, положил ладонь на струны, и арфа ответила вновь. Голос ее одновременно был как у женщины и как у птицы.

— Нет! — сказал Ингкел.

Арфа вздрогнула и смолкла.

— Эта белая личинка — бард? — Ингкел пренебрежительно сложил ладонь щепотью и дунул на нее в знак того, что Фома для него просто ничтожество.

— Он пел, и мы бились честно, — сказал Элата.

— Ты принял за песню глупые вопли, Элата. Значит ли это, что ты сам глуп?

— Хочешь драться со мной? — спокойно спросил Элата.

— Да, — сказал Ингкел.

— Вы что, сошли с ума? — Балор прожевал кусок рыбы и теперь морщился, потому что поспешно проглоченная кость оцарапала ему горло. — Нас осталось мало, а вы, точно рыбы-собаки, кидаетесь друг на друга. Мы взяли барда для того, чтобы он собрал нас вместе, а не для того, чтобы он рассорил всех нас. Извинись, Ингкел. Извинись перед Элатой, а не то ты будешь драться со мной.

Драться с Балором было стыдно, потому что для этого требовалось мало мужества. Балор был одноглазый и часто пропускал удар слева.

— Фоморы подерутся, — пела арфа, — глупые фоморы сейчас подерутся. До крови, до зеленой крови! И их станет меньше на одного!

— Мальчишка прав, — сказал Балор. — Прислушайтесь! Зачем

нам братоубийство? Мало нас режут белорукие, чтобы мы еще и истребляли сами себя?

«Я же не умею играть, — думал Фома, — вон на ней сколько струн… как управиться со всеми сразу? Но она все-таки играет. Сама… Под моей рукой… Опять это проклятая магия проклятых кэлпи. Что они со мной сделали?»

Элата поднял руку.

— Ты не любишь его, Ингкел, — спросил он, — нашего белорукого барда? Очень хорошо. Будь при нем. Будь всегда при нем.

— Бесполезно, — сказал Ингкел, — из чужака не сделаешь своего.

— Твоя ненависть будет ему привязью. Впрочем, — заметил он, — ему все равно некуда бежать. Для сородичей он теперь чужак. Перевертыш.

— Я спою вам, как я вас ненавижу, — всхлипнул Фома, и арфа отозвалась глубоким протяжным вздохом.

— Главное, пой правду, — велел Элата, — остальное неважно. Бард для того, чтобы петь правду…

«…Меня будут искать, — думал Фома, — не может быть, чтобы папа не искал меня. Он вызовет спасателей, людей на моторках, доблестную команду, он станет на носу самой главной лодки, замечательной лодки на подводных крыльях, и они помчатся по протокам, и убьют всех кэлпи, и спасут меня. И Элату убьют, и этого страшного злобного Ингкела, и одноглазую жабу Балора.

Но он должен был ринуться в погоню сразу. А ведь прошло уже два дня! Или… больше?»

Его тело выросло слишком быстро и оттого перестало понимать время. Словно где-то внутри у него были часы, такие неторопливые и медленные, отсчитывающие время по каждому сантиметру роста, по каждому коренному зубу, вставшему на место молочного, а теперь эти часы сломались…

Его не спасли вовремя, и теперь он стал предателем. Он пел для кэлпи. И они напали на буровую. И убили людей.

Но он пел правду.

Но барды всегда поют правду.

Но если бы он не пел им, они бы не напали!

Нет, напали бы, но подло, исподтишка…

«Я испугался, вот что. Просто испугался».

Арфа Амаргена, предоставленная сама себе, вздохнула всеми струнами сразу. И что-то вверху, далеко-далеко, ответило ей.

Что-то маленькое, не больше шмеля.

Что-то большое, просто очень далеко. И оно гудело.

— Самолет!

Он вскочил. И замахал руками.

— Сиди, чужак, — сказал Ингкел сквозь зубы и погладил свой самострел.

Фома покосился на Элату. Элата молчал. Лицо у него было спокойным и безразличным.

Фома сел.

— Ш-ш-ш, — сказала арфа.

— Но это мой папа, — сказал Фома. — Он меня ищет. Отпустите меня, пожалуйста! Ведь я уже спел вам.

— Твой папа ищет маленького мальчика, — возразил Элата.

— Но он узнает меня! Я все расскажу, и он узнает.

— Дурачок, — сказал Элата, — ты пил молоко королевы. Тебе нет места среди людей. Тебе и раньше не было места среди людей, дурачок.

Самолет парил высоко в небе — маленький, красный, а потом начал снижаться, покачивая спаренными крыльями.

— Мой отец, — сказал Фома.

— Нет, — Элата покачал головой, — эта машинка уже летала тут когда-то. Я знаю ее. Она летает, чтобы все разнюхать. Белорукие хотят отомстить за свое поражение. Предстоит славная битва. И ты споешь нам.

Самолет скользил по синеве, на брюхе у него были лыжи для посадки на воду, сейчас он поджимал их, как утка поджимает лапки.

— Славной битвы не будет, — сказал Фома. — Вы недостойны славной битвы. Вас просто передушат, как водяных крыс.

— Летающая машинка всегда предвещает битву, — объявил Элата.

Самолет снизился настолько, что Фома мог новым своим зрением разглядеть лицо пилота в кабине; пилот был в коричневом шлеме, защищающем уши от шума. «У этого шума мерзкий цвет, — подумал Фома. — А белорукий выглядит как белая личинка».

«Это человек, — одернул он себя, — я человек, и это человек, как я могу… как вообще можно думать так? А вдруг… вдруг там и правда мой отец?»

Однажды отец взял его с собой. Мама говорила, что это опасно, но он все равно взял. Фома помнил, как выглядит Дельта сверху — речные рукава, зеленые пятна островков, бурые пятна плавника; заросли камыша сверху казались нестрижеными газонами. По воде бежала мелкая рябь от винтов самолета, а впереди по волнам неслась его тень. Он помнил охвативший его чистый восторг… как будто он пел песню!

Пулеметная очередь прошла рядом с ним.

Ингкел сшиб его с ног, толкнул за куст ивняка и сам упал рядом, прижимая длинной рукой Фому, чтобы тот не дернулся.

— Он стрелял в меня! — сказал Фома и выплюнул набившийся в рот песок. — В меня!

Пилот же видел, что он человек. Как он мог? И, конечно, это не был его отец. Отец бы не выстрелил. Ни за что.

— Конечно, в тебя, — сказал Ингкел, — ты же бард. А я дурак и жаба. Мне следовало догадаться, что он выстрелит. Люди умны.

Самолет развернулся и пошел на второй заход. Но кэлпи уже не было в зоне видимости; только ивняк и мангровые заросли… С потревоженных листьев посыпались бабочки-пяденицы, тень от крыльев прошла по лицу Фомы, рев разодрал бледное небо, оставив после себя эхо, расплывающееся по голубизне радужным маслянистым пятном, потом все стихло.

Ингкел встал, и Фома поднялся вслед за ним. На щеке у него был порез; Ингкел толкнул его лицом в ветви.

— Я не понимаю, — сказал он, — не понимаю.

Кэлпи выбирались из ивняка, смущенные тем, что пришлось прятаться. Они окружили Фому, словно искали у него поддержки, с надеждой глядя в лицо человеку.

— Спой нам еще раз про вчерашнюю битву, о бард, — попросил Балор…

— …Люди придут, — сказал Элата. — И мы сразимся с ними.

Фома молчал.

Кэлпи, которых он видел в кино, были просто трусливые бессловесные твари, жестокие и подлые. А люди, наоборот, — храбрые и ловкие. И они всегда побеждали. Они победят и на этот раз. Но если так… кому петь? Кэлпи? Но кэлпи убивают людей. Людям? Но люди только что пытались убить его.

«Если бы это было в кино, — решил Фома, — я пел бы людям. Несмотря ни на что. А так… не знаю».

— Скоро прибудут наши мертвые, — сказал Элата. — Мы не оставили их людям. Ты сможешь спеть об этом?

— А сколько людей вы убили, Элата? — спросил Фома.

— Меньше, чем могли, — сказал Элата и улыбнулся. — Благодаря тебе.

Зубы у него были мелкие и острые.

«Я видел их, я их трогал, они были белые и холодные. Он соврал? — гадал Фома. — Но могут ли кэлпи врать барду? Быть может, яд оказался слишком сильным?»

Из-за цепочки плавучих островов, вытянувшихся вдоль рукава, появился плот. Двое кэлпи правили им, расставив ноги; мертвые кэлпи лежали на плоту, спеленатые, точно младенцы, руки вдоль тела, кожа серая, точно подсохшая речная глина. Плот причалил к берегу, качаясь на прибрежной волне, и гребцы соскочили с него на землю так легко, что он качнулся лишь чуть сильнее.

— Мертвые трех гнезд лежат на этом плоту. Три гнезда ждут твоих песен.

— Я помню, — сказал Фома, — вы теперь пускаете своих мертвецов вплавь днем. Они так и плавают по Дельте взад-вперед, их носит приливом, пока человеческая машинка не сработает и не подожжет их…

Мертвецы лежали рядами, волосы измазаны в липкой черной крови, веки сомкнуты. Элата уложил в ногах у них грубо сработанное взрывное устройство и оттолкнул плот. Плот поплыл, казалось, сам по себе. Его не крутило в воде, как это обычно бывает, он качался на волне отлива, мертвые лежали, открыв лица бледному небу…

— Пой, — сказал Элата. Глаза его были полны слез.

И в груди у Фомы словно забила крылами птица, пытаясь вырваться на волю.

Уходят мертвые,

по лезвию луча,

по колесу вод,

под ними улитки, рыбы,

над ними стрижи, зимородки,

пяденицы, златоглазки,

они посредине

плывут, ничего не видят…

«На каком языке я пою? Откуда знаю слова? Словно в моей голове звучит чужой голос, а я только повторяю за ним. Это — голос кэлпи, и я стал кэлпи, я стал жабой, большой белой жабой».

Но он пел и не мог остановиться, и арфа Амаргена пела вместе с ним, и грозные кэлпи стояли неподвижно, по высоким скулам текли слезы. Двое из них подошли, скрестили руки, подняли Фому над землей и понесли в лодку.

Элата уже стоял в своей лодке, гордый, что у него есть бард, а Ингкел прыгнул в другую лодку, принял Фому и усадил его на скамью.

Лодки отчаливали от берега, окружали плот с мертвецами, плыли по зеленой протоке, и ветки деревьев смыкались над ними. В зеленом сумраке кэлпи казались почти невидимками, даже одежда на них была — серебро и зелень. Повеяло морем, пересвист зимородков сменился резкими криками чаек. Стая рыбок пронеслась под днищем лодки — серебряные рыбки с темными спинами, морские рыбки.

— Дальше он пойдет сам, — сказал Ингкел Фоме, которого от раз- рядившегося напряжения била дрожь. — В далекое соленое море, по открытой воде.

— Ты ничего не слышишь, Ингкел? — спросил Фома тихо.

— Погоди…

— Кажется… — Элата взмахнул шестом и закричал: — Назад, все назад!

Течение вынесло плот на открытую воду, закрутило, но, вместо того чтобы вспыхнуть чистым огнем, он окутался бурым дымом, а из соседних проток, из-за плавучих островов, чихая и кашляя моторами, вырывались лодки людей, легкие катера, крытые броней, с пулеметами на носу и на корме, удар разметал первый ряд лодок кэлпи, остальные рассыпались меж плавучими островками. Якорь на тросе упал на плот, кошка пропахала лицо мертвеца, зацепилась за легкое бревно, трос натянулся, катер рванул, плот с мертвецами запрыгал за ним на волнах, точно поплавок…

Элата выкрикивал проклятья, воздев кулаки к небу, лодка его была разбита в щепу, и он чудом выбрался на плавучий островок. Ингкел успел увести лодку со своим бардом от удара, подплыл к нему, ловко балансируя шестом, и Элата прыгнул. на скамью.

— Они забрали наших мертвых! — воскликнул он. — Наших мертвых!

Голос, казалось, ударил с неба.

— Вы, зеленые твари! — кричал голос. — Жабы! Знаете, что мы сделаем с вашими мертвецами? Мы развесим их вниз головой на ограждениях, развесим за Ноги, вы, уроды! За каждую подорванную платформу, за каждый школьный автобус, за каждого нашего, мы будем вешать вас, твари, и живых, и мертвых! Я вам человеческим языком это говорю! А не поймете, вам же хуже, жабы. Но вы понимаете, я знаю!

Кэлпи взвыли в бессильной злобе и ярости, пулемет на корме катера развернулся, пули веером пошли по кустам, сбивая листья и ветки…

— …Они забрали наших мертвых, — плакал Элата.

Три гнезда кэлпи, вернее, их остатки, плакали вместе с ним.

В укромном поселении на сваях, обросших мягкими водорослями, глубоко в сердце Дельты, новые мертвые лежали на тростниковом настиле, вытянувшись, отвернув от живых серые лица. Над свайными постройками смыкались кроны мангровых деревьев. Вдали рокотал прилив…

— Это все твои идеи насчет барда, Элата, — сказал чужой грозный кэлпи. — Эта маленькая бледная лягушка не бард. Это подделка. И песни его — ложь.

Он подскочил к Фоме и замахнулся, но Ингкел, который был начеку, перехватил его руку.

— Он пил молоко королевы, — сказал Ингкел. — Он бард!

«Я понимаю, что они говорят, — думал Фома, — они говорят не по-людски, а я понимаю их. Они говорят, что я не фомор… Но раз я понимаю их, значит ли это, что я уже и не человек? Я не ребенок и не взрослый… я никто».

Вожди чужих гнезд поднялись.

— Трусы, — горько сказал Элата, — отступники. Вам просто понравилось воевать без бардов. Потому что это безопасно. Вам понравилось прятаться во тьме и пакостить по мелочам. Вам понравилось быть трусами.

— Следи за своими словами, Элата, — его собеседник потемнел лицом и даже сделал движение, будто хотел ударить Элату по лицу, но удержал руку.

— Мы будем драться между собой, — сказал Элата, — но сначала мы будем драться с людьми.

— Бард он или нет, — сказал чужой кэлпи, — но вот что я скажу тебе, Элата. Верни наших мертвых. Верни наших мертвых, и мы пойдем за тобой.

Чужие кэлпи попрыгали в свои пришвартованные к сваям лодки, погрузили в них новых мертвецов и оттолкнулись шестами. Остальные стояли, озадаченно глядя, как камыши смыкаются за ними.

— Это не твоя вина, бард, — великодушно сказал Элата. — Ты пел правильно. Это вина людей.

«Но я человек», — подумал Фома.

Он прижал арфу к груди и ничего не сказал.

— У людей что, совсем нет чести? — сумрачно спросил Ингкел. — Мы же сопровождали мертвых.

Фома перевел дух. Как и в прошлый раз, мир после песни сделался болезненно-четким, а каждый громкий звук заставлял вздрагивать и причинял боль. Теперь что, всегда так будет?

— О какой чести вы все время твердите? — спросил он. — Вы же напали на автобус с детьми.

— Мы положили четверых, — напомнил Элата! — За одного вашего.

— Но автобус был с детьми, — повторил Фома.

— Но мы не причинили вреда вашей молоди. Мы убили только того, кто вел железку. И у нас тогда не было барда.

Он помолчал и вновь сказал, словно это было самым лучшим доводом:

— У нас тогда не было барда. А на эту мерзость, которой вы ковыряете Дельту, на ту, что достает со дна горючую грязь, мы напали честно. Мы закричали, мы зажгли огни. Мы щадили людей. А у самих был полный плот мертвецов. — Он схватился руками за голову и повторил: — Целый плот мертвецов! И теперь они повесят их за ноги! Надругаются над нашими мертвыми! Они просто животные, не знающие чести.

* * *

— Будем играть в войну! Войну с кэлпи! Нет, Фома, ты не будешь командиром отряда. Ты будешь кэлпи! Вонючим кэлпи! И мы тебя убьем. Ты будешь прятаться, а мы тебя найдем и убьем.

— Я не хочу, — Фома надулся и покраснел. — Я хочу с вами. Я не буду кэлпи.

— Ну подумай сам, — сказал Юхан, самый рассудительный и самый сильный. — Если никто не хочет быть кэлпи, с кем мы будем воевать?

— Почему всегда я? — упирался Фома. — Пусть на этот раз кто-нибудь другой будет кэлпи.

— Потому что никто не хочет играть с тобой за людей, Фома, — терпеливо пояснил Юхан. — Один раз тебя взяли, и ты вместо того, чтобы бесшумно красться со всём отрядом, наступил на ветку, и Александр, который в тот раз согласился быть кэлпи, услышал тебя, и вовремя отступил, и обманул часовых, и успел приложить к столбу ладонь, и кэлпи победили… Кто же хочет, чтобы кэлпи побеждали?

— Я нечаянно, — сказал Фома, — я не хотел…

— Ты всегда так. Всегда с тобой что-то происходит. Помнишь, как ты ловил в луже щитней? И что из этого получилось?

Фома молчал, глядя в землю.

— Он дурачок, дурачок, — Роджер высунулся из-за Юхановой спины и скорчил рожу. — С ним никто не хочет играть! Он кэлпи, вонючий кэлпи! Мой дедушка был в плену у кэлпи, он говорил, они все такие… точь-в-точь как наш Фома.

— Твой дедушка был в плену у кэлпи? — не оборачиваясь, спросил Юхан. — И чем они там с ним занимались, пока он был в плену?

Остальные ученики, с интересом наблюдавшие за этой перепалкой, рассмеялись, потому что Роджера не любили еще больше, чем Фому. Он был просто мелкий пакостник с грязным языком.

— Ах ты!

Роджер наскочил на Юхана, без толку молотя кулаками. Драться ему не хотелось, но еще меньше хотелось окончательно потерять лицо. Юхан лениво ухватил Роджера за руку, завел локоть за спину. Роджер всхлипнул.

— Ты, Роджер, сам злобная вонючка, — припечатал Юхан. — Сегодня ты будешь кэлпи. — И добавил: — Я просто хочу, чтобы все было по справедливости. Ты что, Фома?

— Я передумал, — сказал Фома. — Я не хочу играть.

* * *

— Отобьем их, — Элата взмахнул копьем, — или поляжем в бою. И это будет славная битва.

— Мы поляжем в бою, Элата, — сказал Балор. — Они уже успели развесить наших мертвых на веревках. Развесили и поставили гнезда со стреляющими машинками. — Как они называются, Фома?

— Пулеметами, — сказал Фома.

— С пулеметами. И что ты будешь делать?

— Умру с честью, — безнадежно сказал Элата.

— И кто тебя будет хоронить? Я не пойду за тобой, Элата.

— Ты тоже научился быть трусом? Ингкел?

— Я хочу сначала послушать, что скажет бард, — отозвался Ингкел.

— Люди ждут вас, — сказал Фома.

Одно смертоубийственное предприятие за другим. Они словно мотыльки, летящие на огонь.

— Не хотите идти, не надо. Трусы. — Элата презрительно подул на сложенные щепотью пальцы. — Пойду один. Никто не скажет, что Элата не пошел за своими мертвыми. Даже ты, бард, не скажешь! Кто хочет идти за мной?

Кэлпи молчали, переминаясь с ноги на ногу. Потом повернулись к Фоме и посмотрели на него. Все повернулись к Фоме. Все, как один.

«Чего они от меня хотят?»

— Я не буду петь об этом, Элата, — сказал он. — Это не честь, а глупость. Это самоубийство.

Он задумался.

«Гнездо Элаты научилось воевать по-новому, — думал он, — и что бы они ни говорили, как бы ни носились со своей честью, со своим бардом, со своими мертвыми, они уже никогда не переучатся… В этом-то все и дело. Люди думают, что кэлпи никогда не изменятся, а кэлпи слишком верят в людскую хитрость и изворотливость… Но люди — это просто такие кэлпи. А кэлпи — просто такие люди. И если люди ожидают, что кэлпи бросятся сломя голову за своими мертвыми, то надо сотворить такое, чего люди не ожидают. Не бить дурацкими палками по дурацким пузырям, не вопить, не размахивать фонарями… И не красться, как трусы… что-то среднее».

— Водяной конь, — сказал он.

— Что? — переспросил Элата.

— Водяной конь слушается вас? Вода слушается вас? В этом ваша магия?

— В этом наша магия, — согласился Элата. — О чем ты собрался петь, Фома?

— Я спою вам песню о мертвых, — ответил Фома. — О горящих погребальных пеленах, о воде и дыме…

И он запел…

— …Но мы еще никогда не провожали так наших мертвых, — сказал Ингкел ошеломленно, когда последний вздох амаргеновой арфы замер над плавнями.

— Я бард, — сказал Фома. — Я спел, и будет так.

— Он прав, Ингкел, — согласился Балор. — Это будет славная битва. И веселое дело.

— Но есть ли в этом честь?

— Да, — сказал Балор. Он потер рукой твердый подбородок и улыбнулся. — В этом есть честь, ведь мы избавим наших мертвых от позора. А значит, и сами избавимся от позора. Ах, какие песни будут петь про это в Дельте, Элата, ах, какие песни!

Элата молчал.

Потом поднял голову.

— Я надеялся, — сказал он, — что получив барда; мы вновь станем воинами.

— Это и есть война, — сказал Фома. — Это не мелкие пакости, не убийства в ночи. Это — честь.

«И жизнь, — подумал он, — но этого я не скажу Элате…»

…Плавни, успокоившись после атаки, жили своей собственной жизнью — пролетела, грузно махая крыльями, серая цапля; потревоженный выводок зимородков точно по команде ринулся со своей ветки в камыши, сверкая зелено-голубыми вспышками крыльев.

Лодка Ингкела из-за своего груза была почти по кромку бортов погружена в воду; Фома сидел сзади, в запасной лодке, легко пляшущей на привязи. Балор и Тетра вели свою лодку чуть впереди, и Элата держался рядом с ними. Время от времени лодка Фомы подпрыгивала, то натягивая канат, то отпуская его, там, под днищем, черной тенью проходил, толкаясь спинным плавником, огромный водяной конь.

«Что-то не так, — думал Фома, — я что-то упустил, все слишком хорошо, слишком просто. Как в детской игре. «Ты будешь вонючим кэлпи!» Задача «кэлпи» — добежать до бетонной опоры на задах школы и хлопнуть по ней ладонью. Задача «людей» — помешать им.

Помешать им.

Помешать.

Предположим, сейчас я человек, и я знаю, что кэлпи идут сюда, чтобы хлопнуть своей противной зеленой ладонью. Как я могу помешать кэлпи, если я знаю, что они придут, и знаю, каким путем они пойдут? По одному из рукавов, который выведет к сторожевым вышкам… Там дальше пустая вода, мы, люди, не идиоты, мы выжгли все на километр, чтобы ни одна вонючка не могла сунуться, перед наблюдательными вышками всегда чистая полоса; черная вода и прожекторы по ней ночью — шорк-шорк…

Хромоножка! Хромоножка нарвался на растяжку, подорвался на мине и потерял ногу…»

— Элата! — крикнул он. — Ингкел! Элата!

Канат между его лодкой и лодкой Ингкела провис — Ингкел всем телом налег на шест.

— Все подходы к сторожевым вышкам будут заминированы, — предупредил он.

— Откуда ты знаешь? — недоверчива спросил Ингкел.

— Это игра, понимаете? Такая игра. «Перехитри кэлпи» называется. Понимаете?

— Нет, — сказал Элата.

— Они знают, что мы придем, они на это рассчитывают. Мертвецы на вышках — не наказание. Это приманка. Они ждут нас. Они думают, что мы пойдем большим отрядом, и они заминировали подходы к вышкам. А мы зацепим растяжку и взлетим на воздух.

— Ты струсил, — заключил Элата.

— Нет. Да. Элата, это страшная смерть. А если уцелеешь — страшная жизнь. Я знал одного такого, он ненавидел себя Игвсе на свете. Ваша магия может пустить вперед пустую лодку? Я сяду к тебе.

— Обратно будем добираться в тесноте, — сказал Элата и засмеялся.

Он налег на шест, и лодка его скользнула мимо лодки Фомы.

— Я пойду впереди, бард, — крикнул он, — а ты споешь об этом!

Лодка Элаты скользила, словно хищная рыба.

— Осторожнее, Элата, — предупредил Фома. — Они незаметные, как паутинка. Просто проволока, натянутая поперек протоки.

— Твоя доблесть не в том, чтобы умереть, Элата, — согласился Ингкел, — а в том, чтобы не дать смерти ужалить нас в пяту. Осторожнее, прошу тебя.

— Я спою о твоей мудрости, — крикнул Фома в спину Элате. — О твоей доблести!

Они возобновили движение, на сей раз медленно, Элата то продвигался вперед, то ощупывал шестом дно или пространство впереди себя, тогда все, даже водяной конь, замирали в ожидании.

— Так мы не успеем до темноты, — сказал Ингкел Фоме. — Плохо.

— Мы зальем ночь светом, — сказал Элата И расхохотался.

И стал свет.

Лодка Элаты стала дыбом, потом переломилась пополам, к небу поднялся столб воды, черная фигура сложилась, ее подбросило как тряпичную куклу, руки-ноги под причудливыми углами. Ингкел отчаянно уперся в дно шестом, лодка его заплясала на месте, и лодка Фомы с легким стуком ударилась о ее корму. Фома в ужасе зажмурил глаза и почему-то закрыл уши руками.

«Сейчас, — подумал он, — сейчас опять рванет!»

Ему захотелось выпрыгнуть из лодки, но он удержал себя. Он помнил про водяного коня.

Ингкел стоял, опершись на шест, рот широко открыт, глаза зажмурены. Потом осторожно открыл один глаз. Мимо него течением несло обломки. Среди них на волне покачивалось тело Элаты, переломанное, искромсанное, на чистом нетронутом лице торжествующая усмешка. Ингкел перегнулся через борт, поднял вождя на руки и пристроил на носу лодки.

— Ты споешь об этом! — сказал он Фоме.

— Мы вернемся, — пообещал Фома, — и я спою обо всем.

— Фома, садись к Балору. А ты пусти вперед пустую лодку, Тет-ра, — распорядился Ингкел, — а сам стань за ней — и смотри в оба…

…Они стояли в камышах, укрывшись за кучами плавника. Наступил вечер, и Территории мерцали огнями. Огни отражались в воде, распуская разноцветные дорожки. «Эти дорожки, — думал Фома, — словно струны у арфы, и вроде даже звучат по-разному». Ограда вздымалась из воды на два человеческих роста, по верху пропущена колючая проволока, по периметру — наблюдательные вышки.

— Вот они, — сказал Ингкел, — наши мертвые.

Фома понял, отчего контур наблюдательной вышки показался ему непривычным — со смотровой площадки, привязанные за ноги, свисали гроздья мертвецов, спеленатые, точно огромные куколки шелкопряда.

Затяжная война, выматывающая обе стороны, в которой нет ни правых, ни виноватых.

Фома перегнулся через борт и опустил ладонь в воду. Ладонь ощутила слабое сопротивление, вода ударяла в нее, словно отрастила крохотный кулачок.

— Да, — сказал Балор, — начинается прилив.

Он сложил руку чашечкой и подул в нее. Кулачок стал сильнее толкаться в ладонь Фомы.

Ингкел перебрался к нему в лодку и отвязал конец. Теперь он удерживал привязь только рукой, подтянув лодку с мертвым Элатой поближе. Лодка сама собой стала разворачиваться носом к Территориям.

— Водяной конь, — сказал Ингкел нежно, — водяной конь! Возьми эту лодку на свою спину и донеси ее до середины мертвой воды. Дальше я пошлю ветер и прилив, прилив и ветер. Лодка станет сама приливом и ветром!

Он наклонился, высек искру и поджег фитиль. Язычок пламени резво побежал по веревке, выхватив из тьмы спокойное, улыбающееся лицо Элаты.

— Пошел! — завизжал Ингкел.

И лодка рванулась вперед.

Она неслась, словно скутер, с мертвым на борту, со своим смертоносным грузом, она вдруг занялась огнем, и на вышке уже дали несколько бесполезных очередей — лодка мчалась так быстро, что превратилась в размазанную огненную полосу.

«Прыгайте, дураки, — мысленно умолял Фома людей на смотровой площадке, — прыгайте, разве вы не видите, сейчас оно рванет!»

И рвануло. Лодка с мертвым Элатой ударилась в изножье башни и содрогнулась, и страшным эхом ей ответили плавни. Лодки кэлпи подпрыгнули на воде, по ивняку прошла волна горячего ветра. Столб огня ударил в небо, и огненные коконы мертвых раскачивались на веревках, разбрасывая маленькие шарики огня, они, шипя, падали в воду и гасли. Вышка затрещала и описала дугу в воздухе, но не упала, а так и застыла, накренившись к воде, и отражение ее расцвело пламенем. Пулемет крякнул и замолк.

— Какие похороны! — Балор ударил себя ладонями по коленям. — Какие дивные похороны!

— Мы и правда вернули себе достоинство, — задумчиво сказал Ингкел. — Наше гнездо, одно из всех. О нас будут петь в Дельте. А теперь поворачиваем — и упаси нас водяной конь сбиться с проложенной тропы. Ты споешь об этом, маленький бард?

— Да, Ингкел, — сказал Фома, — я спою об этом…

— …У нас замечательный бард. Нам повезло, мы будем воевать!

Балор повернулся на тростниковом настиле и протянул Фоме серебряный кубок. Фома глотнул. Это было вино, легкое и молодое, оно слегка щипало язык.

— И мы наконец-то сможем жечь огни! Жечь наши веселые огни, не боясь, что нас найдут с воздуха.

— Вы никогда не сможете жечь огни, Балор. Люди не допустят этого. Они пошлют самолеты с Суши. Пошлют войска. Всю Дельту превратят в минное поле, как это было во время той войны.

— Та война была давно, — отмахнулся Балор. — А Дельта — наша.

Фома вернул кубок Балору.

«Бесконечная война, — подумал Фома. — По крайней мере, до тех пор пока не истребят всех кэлпи. Несмотря на всю их честь. Или благодаря этой чести. Лучше бы они по-прежнему были трусами. Пока кэлпи были трусами, у них был шанс».

— Где вы жили раньше, Балор?

— Мы всегда жили здесь, — ответил Балор. — Мы всегда жили в Дельте. Дельта — наша.

— Ты врешь, Балор. Раньше не было никакой Дельты. Земля была сухая.

— Как — сухая? — удивился Балор. — Совсем? Никакой воды?

— Нет, — сказал Фома, — я читал в учебнике, что по ней текли реки, но с одного берега такой реки можно было увидеть другой берег. Я видел старое кино. И тогда везде были люди. Везде-везде. Где были вы? Почему тогда не нападали на людей?

— Я не помню так далеко, Фома, — ответил Балор, улыбаясь. — Барды помнили. Бардов больше нет. Ты наш бард, ты помнишь про то, что было до Дельты. Это замечательно.

— Прежде мир принадлежал людям. Потом пришел Большой разлив, и он изменился. Потом появились кэлпи. Потом случилась большая война. Кто начал войну, Балор? Почему вместо того, чтобы воевать, люди и кэлпи не попытались подружиться? Почему истребляли друг друга?

Фома встал. Повсюду — на тростниковых настилах, на досках, уложенных поверх высоких свай — веселились кэлпи. Веревочные лестницы колыхались на легком ветру, к ним для красоты были привязаны зеленые ленточки. Всюду были кэлпи, они шумели, пили из серебряных и деревянных резных кубков, жарили на раскаленных камнях, на потайных костерках водяных змей, сидели на тростниковых циновках, на перекладинах в развилках деревьев, на зеленой траве… Некоторые сидели парами, тесно сплетя руки. От таких Фома отворачивался, делая вид, что смотрит в другую сторону.

«Ни одной женщины, — подумал он, — ни одного ребенка.

Наверное, они прячут их в недоступных густых плавнях — километры и километры зелени и воды, то, что с самолета кажется сушей, а на самом деле трясина, зыбкое месиво, обманчиво прикрытое сверху плавучими островками, ряской, тиной…

А где прячется она?

Где-то совсем рядом, — думал он, — совсем рядом. Иначе откуда бы этот зов, эта тоска по недостижимому…»

Он шел меж спящими, меж сплетенными телами, вдруг настала ночь, совершенная, тихая, звездная ночь, звезды отражались в воде, он никогда не думал, что от звезд на темной воде могут быть дорожки… Где-то за его спиной раздался всплеск. Ондатра нырнула, оставив на воде темную прореху. Там, за деревьями, если пройти чуть вглубь и влево, если свернуть на эту тропу…

Тропа по бокам поросла колокольчиками-тройчатками, словно самосветящимися бледным светом, а в конце пути была поляна, окруженная густыми зарослями ивняка, и в самом сердце этой поляны стояла она, и тоже светилась, словно цветы-тройчатки, словно прекрасный опалесцирующий сосуд, словно мраморная статуя, погруженная в толщу зеленой, пронизанной солнцем воды.

— Откуда ты взялась? — спросил он.

Ни одна лодка не подойдет к Лагерю кэлпи бесшумно, ни один пришелец не останется незамеченным… И все-таки вот она, стоит тут, перед ним, стоит и светится…

— Я умею открывать тропы, — сказала она.

— Открывать тропы?

— Да, — она улыбнулась и приложила прохладную руку к его щеке, — помнишь, тогда, в вашем парке, на насыпи? Тропу можно открыть в любом месте, лишь бы на другом ее конце были деревья.

— Это ваша кэлпийская магия? — спросил он шепотом.

— Да, — кивнула она, — это наша фоморская магия. Ты избегаешь называть нас нашим тайным именем? Но у тебя у самого наше имя, маленький бард.

— Это случайность.

— Да, — согласилась она, — это случайность.

Колокольчики-тройчатки пахли так, что у него перед глазами плавали белые точки. Потом он понял, что это золотоглазки, они окружили его, их прозрачные бледные крылышки трепетали у его век.

— Они всегда приходят, когда приходишь ты?

— Нет, — сказала она, — они всегда приходят, когда приходишь ты. Ты пел моим людям, я знаю.

— Да, — согласился он, — я спел им четыре раза. Один раз — песню битвы, другой раз — песню смерти, третий раз — песню хитрости и четвертый раз — песню славы.

— Как ты вырос, маленький Фома!

Он молчал. «Личинка вертячки, — думал он, — зов, который нельзя преодолеть…»

— Мне не следовало приходить сюда, — сказала она, — но я пришла. Что ты со мной делаешь, маленький Фома?

— Зачем я тебе? — спросил он хрипло. — У тебя есть твои воины.

— У меня есть мой бард… Наконец-то у меня есть мой бард. Я выбрала тебя и не ошиблась.

Она прильнула к нему, руки ее были точно две серебристые рыбки, они скользили по его телу, это было щекотно и сладко…

Он отстранил ее, и ее руки в удивлении метнулись прочь.

— Сегодня я помогал воевать со своим народом. А человек из моего народа пытался убить меня.

— Это значит, ты становишься взрослым.

«Я взрослый», — подумал он и обнял ее. И она прошептала ему в ухо теплым дыханием:

— Ах, что ты со мной делаешь!

Он целовал ее волосы, они были теплыми и пахли мокрой лесной зеленью и белыми цветами, целовал ее маленькие уши, нежные, словно перламутровые раковины, целовал ее глаза, прикрытые бледными веками с синеватыми прожилками.

Руки ее заплелись у него на шее…

«Если я не скажу ей сейчас, когда я смогу это сказать? — подумал он в тоске. — Кому? Элата бы меня не понял. Ингкел бы презрительно скривился. Балор бы рассмеялся. Ни мертвым, ни живым… никому… только ей».

Он отстранился, по-прежнему удерживая ее руки, чтобы она не убежала далеко.

— Я бард, — говорил он, — я должен петь. Но сегодня я спел твоим, и погибли мои. Наверняка погибли… А кэлпи…

— Фоморы, — поправила она и сдула прядку, упавшую на лицо.

— Твои фоморы сидят, и пьют, и веселятся, но их всех убьют… Им не выстоять против людей.

— Обними меня крепче, маленький бард, — прошептала она, — обними меня!

— Четыре песни я спел… у меня осталась только одна… только одна песня. Я больше не хочу петь о войне. Я хочу петь о любви.

— Я тоже не хочу говорить о войне. Я тоже хочу говорить о любви!

— Я хочу понять… Почему вы всегда воюете? Почему ненавидите нас?

— Но я люблю вас, — сказала она.

Он чуть не выпустил ее из рук.

— Что?

— Я люблю вас. Вы люди. Вы прекрасны. Ты прекрасен, маленький Фома, мой бард.

— Но твои воины…

— Мои воины не могут не воевать. Это их суть. Это их честь.

Она повернула к Фоме прекрасное бледное лицо.

— Когда фоморов много, они воюют друг с другом. Когда их мало — с людьми.

— Нас тоже мало, — сказал он, — и кэлпи мало. Мы нужны друг другу. Вместе легче выжить. А мир жесток.

— Мы нужны друг другу, — согласилась она. — Иначе с кем мои воины будут воевать.

— Я сложу песню, — сказал он, — песню о любви. Я бард, я сумею прекратить войну. Я перевертыш, я человек и кэлпи, я все сразу, я сумею так, как никто до меня.

— Ты бард, — согласилась она, — ты мой бард. И мой любимый. Идем, идем со мной!

Она потянула его за руку.

— Ты появляешься и исчезаешь, — пробормотал он, — где ты находишься, когда тебя нет?

Она рассмеялась.

— Везде и нигде, как сейчас. Пойдем! Я открою тебе тайну, страшную тайну…

— О чем ты?

Она прижалась к нему тесно-тесно, охватила его руками и прошептала, щекоча ему ухо:

— Королева скоро умрет!

— Королева умрет? — переспросил он растерянно. — Почему?..

«Ты бард. Ты пил молоко королевы»…

— Она уже очень старая. Очень старая. Это ее последние подданные. Это неважно.

— Что неважно?

— Все. Все это. Пойдем, пойдем со мной. Ты сам увидишь…

Она вновь потянула его, белые пальцы едва смыкались на его запястье, запястье было широкое, а ее пальцы — крохотные и нежные, как у ребенка.

— Где ваши женщины? — зачем-то спросил он.

— Какие женщины? — она подняла тонкие брови. — Погоди, что это?

— Где? — насторожился он, потому что она задрожала и вновь припала к нему.

— Там… далеко… уже ближе… такое страшное!

Он поднял голову.

Из-за горизонта катилась волна гула, волна рева, черно-багровая волна, она была точно прилив, грохочущий по Дельте, сметающий все на своем пути. Он поднял голову.

Страшные, грозные самолеты проплывали над ними, даже отсюда, снизу, они казались огромными, и брюхо у них было набито бомбами, точно рыба — икрой…

— Это с Суши, — сказал он. — Суша прислала самолеты. Суша не позволит, чтобы кэлпи нападали на нефтяные вышки. Никогда не позволит. Они не успокоятся, пока не истребят всех вас. Они будут разыскивать вас и убивать. И ставить ловушки. А я — единственный бард.

Она кивнула.

— Ты — единственный бард, — согласилась она, — мой бард. Ты сделал все, что мог. Все, что нужно. А значит, теперь я могу забрать тебя. Пойдем же. Мне страшно… Эти ваши страшные машины… Я заберу тебя в такое место, где их нет! Где тебя никто не найдет! У нас с тобой так мало времени!

Он покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я бард.

— Ты храбрец, — она провела ладонью по его лицу, прощаясь, — ты мой бард и ты храбрец. Когда устанешь воевать, просто садись в лодку… бард знает путь к запретному острову… только бард и знает его. Садись в лодку, вспомни меня, вспомни нашу поляну… И ты придешь туда. Только поторопись, королева умирает.

Она взяла его за плечи маленькими ладонями, повернула и легонько подтолкнула в спину.

— Иди, — сказала она. — Иди и помни — королева скоро умрет.

Когда он обернулся, поляна погасла…,Не было ни цветов-тройча-ток, ни золотоглазок… Только зелень и тьма.

«Такая прекрасная, — думал он, — нечеловечески прекрасная… вообще нечеловеческая.

Ее лицо в моих ладонях — точно полные ладони чистой холодной воды, в которой играет солнце.

Какую песню я спою ей, ах, какую песню!»

Черная фигура выдвинулась из тьмы, и он вздрогнул. Потом понял.

— Ты следил за мной, Ингкел?

— Я всегда слежу за тобой, — сказал Ингкел. — Так мне велел Элата.

— Элата мертв.

— Да, — согласился Ингкел, — Элата мертв. Но я жив. Быть может, ты вздумаешь бежать. Быть может, ты вздумаешь уйти к своим. Ты предал своих, предашь и нас.

— Я никого не хотел предавать, Ингкел. Это помимо меня. Но сейчас это не важно.

Они шли бок о бок по пустой тропе с погасшими цветами-тройчатками.

— Видел самолеты? — спросил Фома.

— Да.

— Будет война.

— Да, — сказал Ингел, — будет война. Мы все умрем.

— Ингкел, — терпеливо сказал Фома, — это война. Сначала они ударят с воздуха. Потом зачистят оставшихся. Никто не уйдет.

— Значит, мы умрем, — сказал Ингкел. — Спой нам. Спой нам песню сбора. Спой песню боя.

Он повернул к Фоме спокойное, улыбающееся лицо.

— Ингкел, они вот-вот ударят.

— Ты боишься? — Ингкел презрительно улыбнулся. — Я заслоню тебя своим телом!

Кэлпи в своем древесном убежище смеялись и переговаривались, заряжали самострелы и правили острия копий. Балор улыбнулся и помахал ему рукой.

— Мы зажгли огни, Фома! Мы наконец-то зажгли костры! Смотри, смотри!

Кругом в листве горели огни, почему-то цветные, словно фонарики на елке… Или это голоса и смех кэлпи окрасили их в разные света?

— Вы что, — спросил Фома, — с ума сошли?

— Но предстоит битва! Великая битва! А пока она еще не началась, мы проведем время в веселье и отваге, Фома! И ты споешь нам!

«Я человек, — думал Фома, — я понимаю то, чего не понимают они! И я фомор. Я знаю то, чего не знают люди. Я сумею. Я справлюсь. Надо только подобрать правильные слова».

— Я спою вам, — сказал он. — Передайте всем. Я спою. Только всем гнездам. Сразу.

— Это хорошая мысль, Фома, — одобрил Балор. — Соберемся все вместе, пока нас не убили. Ты будешь петь о нашей храбрости?

— Я буду петь о любви, — сказал Фома. — О жизни и о любви.

— Наверняка, — сказал Балор, широко улыбаясь, — наверняка ты сложишь прекрасную песню!..

…Он плыл, закрыв глаза. Так почему-то было легче.

Легкое эхо от плеска волн о борта его лодки, от ударов шеста о воду, от шелеста листьев над головой соткало сложную картину из теней и света. Запретный остров под закрытыми веками казался четче, чем наяву — корзинка цветов и листьев, торчащая из воды. Он открыл глаза.

За спиной, точно поплавки, качались лодки, присоединялись еще и еще, выныривали из темноты, точно хищные остроносые рыбы — все фоморы из всех гнезд, сколько их было, собрались здесь послушать песню. «О боже, я и не думал, что их столько. Их же тысячи!»

И тут он услышал зов.

Зов был таким ясным и четким, словно кто-то окликнул его по имени.

Он осторожно шестом развернул лодку носом вдоль рукоятки Большого Ковша.

Лодки за его спиной тоже чуть развернулись, едино и слаженно, точно стая черных рыбок.

И он увидел остров. По сравнению с тем, что он себе представлял, он словно бы немного вырос. Вода вокруг него была чистая и спокойная. Он обернулся и увидел лодки кэлпи.

Дальше, за лодками, небо горело.

Больше ничего, только пурпурное небо, отозвавшееся у него в голове тяжелым медным звоном, но он видел. Горело изящное убежище кэлпи в плавнях, горели бревенчатые настилы и лесенки, рыбы всплывали белыми брюхами вверх, птицы носились по небу, точно пылающие лоскуты тряпья, ондатры выбирались на берег и безуспешно пытались отчистить слипшуюся шкурку, листья ивы сворачивались в бурые свитки, и прежде чем заняться пламенем, на них проступали огненные письмена на неведомом языке.

И катился в туче брызг, точно огромное блестящее черное колесо, в боли и ярости кусая себя за хвост, выпрыгивал из воды в тщетной попытке спастись страшный водяной конь.

Но здесь было тихо. Вода плескалась о белую полоску берега. Он обернулся и крикнул:

— Ждите здесь! Все ждите здесь!

И высоко поднял свою арфу, чтобы все увидели ее.

— А-а-а! — крикнули кэлпи и ударили древками копий в днища своих лодок. И только Ингкел, чья лодка шла бок о бок с лодкой Фомы, крикнул:

— Куда ты нас привел?.

— Туда, где нет войны, — сказал он и соскочил в воду. Вода завертелась у его колен, с чистого твердого дна поднялись облачка мути.

Он по-прежнему держал арфу высоко над головой, чтобы она была видна всем.

— Оставайтесь здесь! — крикнул он, и арфа ответила грозным рокотом. — Оставайтесь здесь. Я привел вас в убежище! Дельта горит!

— А-а-а! — закричал фоморы. — Ты умный и хитрый! Ты привел нас, чтобы переждать огонь! Они убили нашу Дельту! Нашу Дельту! Мы отомстим!

Он вновь попытался пересчитать лодки, но лодки плясали на воде, и он все время сбивался. Сколько их? Пятьсот? Тысяча? И в каждой — по двое кэлпи, и все собираются мстить!

«Ничего, — подумал он. — Я бард».

И тут он увидел ее. Она стояла на пригорке, поросшем бледной травой, и стайка золотоглазок вилась вокруг ее лица.

— Хорошо, что ты пришел, любовь моя, — сказала она тихо, но он услышал ее голос так отчетливо, словно он прозвучал прямо у него в голове. — Я позвала тебя, и ты пришел! Но зачем ты привел весь мой народ?

— Дельта горит, — сообщил он.

— Дельта горела не раз, — равнодушно ответила она.

— Но твой народ… он мог погибнуть. Никакой честной войны. Никогда не будет никакой честной войны, понимаешь?

— Честная война, — пробормотала она и подошла ближе, и он увидел, что ее трясет, и слезы повисли у нее на ресницах, — нечестная война… Какая разница сейчас?

— Что такое? — Он обнял ее за плечи, и плечи эти вздрагивали у него в ладонях.

— Королева умерла, — сказала она страшным низким голосом.

И зарыдала еще сильнее, так горько и бурно, что его рубаха стала мокра от ее слез.

— Все кончено, маленький Фома, все кончено… ах, как страшно… отпусти меня.

— Что кончено?

— Наше… не важно.

Он поставил ее на ноги, точно большую куклу. Она на миг пошатнулась, припав к его плечу, потом выпрямилась.

— Пусти меня, — сказала она чужим голосом. — Так или иначе, для меня все кончено. Для нас… Теперь я буду драться, а ты будешь петь. Иди за мной, маленький бард…

В ее нижних веках стояли слезы, скапливаясь, стекали по лицу, словно ртутные ручьи.

— А они? — он кивнул в сторону лодок, пляшущих на темной воде.

— Они будут ждать сколько надо. Никто не осмелится ступить ногой на берег запретного острова. Только бард.

Он разжал руки. Она пошатнулась, выпрямилась, обернулась, сказала: «Следуй за мной!» — и исчезла в зарослях. И он пошел за ней, по отпечатавшейся в песке цепочке следов, крохотных и узких, словно ивовые листья…

…Стайка прозрачных золотоглазок, стражей острова, вилась возле его головы.

Здесь было свое время — когда он вышел на поляну, здесь, точно стакан, наполненный чистейшей водой, стоял рассвет. Он оглядывался, но ее нигде не было видно. Было темное кольцо, возвышающееся на поляне, плотное кольцо, словно бы деревья вдруг решили сойтись в круг, чтобы поговорить о чем-то своем, древесном.

На поляне, залитые утренним светом, стояли старейшины-фо-моры.

«Господи, — подумал он, — это же чудовища… чудовища!»

От ужаса и удивления он чуть не выронил арфу.

Старейшие были темные, кряжистые, каждый выше Фомы на голову, руки, узловатые, как старые ветки, на плечах друг друга, ноги, узловатые, как старые корни, вросли в землю. Один обернулся к нему — глаза цвета ивовой листвы, расщелина рта открыта в мучительном усилии. И, содрогаясь от этого усилия, он сказал Фоме:

— Начинай!

Фома молчал. «Значит, и здесь своя война, — подумал он, — я думал, она только там, во внешнем мире. Но от нее не уйти».

Он взошел на пригорок и расчехлил арфу, старейшие стояли неподвижно, по-прежнему окружая нечто, желанное и недосягаемое…

Фома положил руки на струны и, когда арфа отозвалась глубоким вздохом, запел:

Умерла королева,

воины плачут,

зеленые ивы

клонятся долу,

тропою смерти

уходит сила,

нежность уходит

по острию дороги,

по лунной ленте,

по тайным тропам…

Он пел это и знал, что делает правильно. И не знал лишь одного — кому и на каком языке он поет.

— Ах-х-х! — выдохнули старейшие хором и расступились.

Поляна поросла короткой густой травой; совсем как спортивная площадка у них перед школой, вспомнил Фома, и сердце у него неприятно заныло.

— Сестра-двойник, — прошептал Фома, и арфа ответила ему тоскливым звоном.

Потому что его принцесса стояла в круге, и еще одна там была, и она тоже была его принцесса. Обе — как два лесных ореха-двойняшки, как два цветка-первоцвета на одном стебле. Фоме стало жутко.

Две дочери-сестры обернулись к нему одновременно. Одна улыбнулась ему, другая подвязала волосы боевым узлом. Обе скинули платья и стояли обнаженные, точно белые башни.

— Ах-х-х! — вскрикнули старейшие, и ноги-корни поднялись и опустились в такт.

Фома вдруг понял, что им тоже страшно, что надо как можно скорее прекратить это невозможное, немыслимое раздвоение, и еще он понял, что прекратить его можно только одним способом.

Он вновь запел:

Дочери-сестры

выходят на битву!

Печальная доблесть

ведет их к смерти,

кто уцелеет,

убив другую,

кому спою

песню привета?

Белые башни двинулись с места. Белые ноги, казалось, не приминали траву, чуть заметный зеленоватый отлив тел был точно мох на белом мраморе, точно отсвет зеленых листьев на воде…

— Убей! — выдохнули старейшие. — Убей, убей, убей!

Белая рука прянула вперед и ужалила соперницу в плечо.

Два лебедя

выгнули шеи,

щиплют друг друга,

схватившись насмерть,

самки-ужихи

сплелись друг с другом

в последней битве…

Фома пел, не зная, кому из них он поет, которой из них желает победы. Пустые лица, глаза, как серебряные монеты, крепко сжатые рты…

Одна начала заметно одолевать, ее руки ужалили соперницу в виски, метнулись к высокой шее, и Фома с ужасом ощутил, как захлестывает его чужое торжество и собственное облегчение. «Двум королевам не бывать», — подумал он…

И тут та, другая, вдруг обернула к Фоме лицо и улыбнулась через силу, печально и нежно.

«Вот она, — подумал он в тоске, — вот она, моя!» И арфа Амарге-на, чужая арфа отозвалась на его тоску:

Восстань, любовь моя!

Убей подругу,

убей убийцу,

зеленым мхом

нашего ложа

я заклинаю, —

двум королевам

не место в Дельте,

тебе одной лишь

царить на ложе!

И каждый ее звук, казалось, вливал силу в его женщину, в его принцессу, отнимая у соперницы.

Его принцесса поднялась с колен, белые руки ее сомкнулись на горле соперницы.

Сильнее, сильнее, сильнее! — пела арфа Амаргена.

Лицо той, второй, посинело, вздулось и опало, колени ее подломились, она вытянулась на траве, встрепенулась, точно серебряная рыбка, опять вытянулась и больше уже не двигалась.

— Ах-х-х! — вскричали старейшие в третий раз. Из распяленных ртов вырвался крик, этот крик понесся по Дельте и поднял стаю черных птиц, клевавших падаль в дальней затоке. И страшным эхом, полным тоски и боли, ответили ему воины в лодках. И, словно эхо этого эха, захлестнула. Фому волна тоски и горечь утраты, ибо и погибшая соперница была прекрасна.

Он сошел со своего холма и старейшие расступились, пропуская его. Там, где они стояли прежде, остались глубокие рытвины, пятна содранного дерна.

— Радостью было смотреть на тебя, — сказал он мертвой.

А его женщина плакала, стоя рядом. Он обернулся к ней, чтобы почтительно приветствовать новую королеву, но она продолжала плакать, точно девочка, дрожа всем телом.

— Зачем, — всхлипывала она, — ах, зачем! Твоя арфа…

— Моя арфа пела тебе, — сказал он неуверенно.

— Я готова была умереть, — она всхлипнула и вдруг отчаянным жестом закинула руки ему на шею.

Тело ее было мокрым и горячим, и он стоял в кругу старейших, не зная, дозволено ли ему обнять ее в ответ.

— Я не хочу быть королевой. — Ее лоб упирался Фоме в грудь, руки охватили шею так, что он едва мог дышать. — Не хочу…

— Но ведь… — растерянно сказал Фома. Он хотел добавить, что любит ее, что узнал ее, что жалеет ее соперницу, но рад ее победе. Но на плечо ему легла тяжелая рука с мощными корявыми пальцами.

— Они всегда плачут, — сказал старейший. — Каждая из них плачет. Так всегда бывает, о бард. Ты хорошо пел. Она хорошо сделала, что выбрала тебя. Узнать новую королеву без барда немыслимо. А теперь уходи отсюда. Это не для твоих глаз.

Он положил руку на плечо его королеве, и та испуганно вскрикнула:

— Фома!

Он рванулся к ней, но старейшие уже сомкнули вокруг нее плотное кольцо…

— …Не мешай мне, Ингкел.

Фома отвернулся и сцепил руки на коленях. Лодка покачивалась на волнах, Ингкел сидел рядом с ним — ненависть может быть крепче любви.

Серая вода отражала небо, щебетала пичуга, но даже сюда тянуло гарью. Там, за спиной, лежали плавни, жалкие, обугленные, над теплой водой стелился черный дым…

Черные лодки на серой воде. Множество лодок. Он чувствовал на себе липкую паутину взглядов исподтишка. Он все-таки был их бард. И они на него надеялись.

«Вертячка, — подумал он, — в голове у кэлпи поселилась вертячка. Она гонит их на смерть, а они думают, что их зовут законы чести и битвы. Муравей, наверное, тоже думает, что его зовет что-то прекрасное, чему нет равного в муравьином мире…

Хромоножка, утверждая, что кэлпи просто животные со сложными инстинктами, либо говорил то, что ему велено, либо был просто глуп. Наверняка в Метрополии, на землях Суши, изучали кэлпи. Они же догадались, что такое для кэлпи барды! И если найти таких людей, если попробовать поговорить с ними… Да, но именно эти люди дали приказ убить всех бардов кэлпи, превратив гордый народ в жалких курокрадов, в горстку мелких пакостников…

А значит, говорить с ними нет никакого смысла, они понимают кэлпи, но не любят.

Все дело в любви.

А теперь у кэлпи есть бард, и они опять почувствовали гордость, и эта гордость их убила. А если не убила сейчас, то убьет вскорости. Потому что кэлпи готовы к большой войне.

Я не кэлпи и не человек. Я перевертыш.

Я не взрослый и не ребенок.

Я мост.

Я бард».

Ингкел обернулся к нему, лицо сурово, тонкие губы сжаты.

— Ты все еще не доверяешь мне, Ингкел? — спросил Фома спокойно.

— Ты пел хорошо, — похвалил Ингкел, — я не стану врать. Ты хороший бард. Но почему я не доверяю тебе, о бард?

— Потому что ты любишь смерть, — ответил Фома, — а я — жизнь. Я хочу убить убийство. Вот разница между нами.

— Великая битва, — изрек Ингкел, — последняя битва. Ваша проклятая горючая грязь не будет больше отравлять нашу воду. Ваше железо не будет ржаветь в нашей земле…

Он сел на скамью напротив Фомы, точно так же обхватив колени руками.

— Ингкел, я слышал, вы вовсе не потому воюете. Даже если бы люди не сделали вам ничего плохого, вы все равно убивали бы их в Дельте. Кто первый начал эту войну, Ингкел? Кто первым убил? Готов спорить, это были кэлпи.

Ингкел беспокойно пошевелился.

— Откуда ты знаешь?

— Догадался. Дочь-сестра сказала, вы воюете в силу обычая, вот и все. И тот, кто уцелеет, становится старшим.

Ингкел торопливо прижал пальцы к губам.

— Она говорила с тобой об этом? — спросил он невнятно.

— Да.

Ингкел уронил руку.

— Тогда ты и вправду бард, — сказал он. — Пой!

Вдалеке прилив гнал по Дельте гигантскую волну, но здесь слышался лишь отдаленный гул, словно где-то далеко садился на уходящую в плавни взлетную полосу грузный бомбардировщик.

Он расчехлил арфу и встал в лодке. Какое-то время он покачивался в такт волне, пытаясь найти свой внутренний ритм, потом запел:

Пока вода над зеленой волной плещет

пребудет племя людей и племя кэлпи,

пребудет в мире!

Будут ласкать грозных воинов Дельты

белые королевы рода людского!

Каждый станет старейшим и даст начало

новому племени, коему равных не будет,

будут мужи людей ладить лодки,

будут мужи кэлпи ловить рыбу,

вместе потомство

будут они растить под солнцем Дельты,

правду реку я — каждому будет пара,

каждому будет слава,

есть у людей барды,

песни о мире,

песни любви, объятья, брачное ложе…

Каждый станет началом новому роду…

— А-а! — закричали кэлпи и ударили копьем о копье.

«Лучшая моя песня, — думал Фома, — люди прекрасны, я люблю их, это мое племя, мой род, равного которому нету. И кэлпи полюбят людей и не захотят умирать, они полюбят жизнь, ковровая бомбардировка не истребила их, как ожидалось, люди вынуждены будут пойти на переговоры… Я сам пойду на переговоры, я буду мостом, посредником, ведь люди жестоки от отчаянья, от страха, а страха больше не будет…»

И ехидная улыбка Хромоножки всходила над этими мыслями, точно ущербный серп луны.

Я проклинаю битву, игрушку детей безумных,

больше ее не будет петь эта арфа,

только любовь в ее золотом уборе,

вот что достойно истинно взрослого мужа!

И маленький пакостник Роджер бегал кругами по детской площадке, крича: «Фома — кэлпи! Фома — вонючий кэлпи!» И качались во мраке на плоту, уложенные бок о бок, бледные, как личинки навозных мух, холодные, мертвые люди, и горели мертвые кэлпи, развешанные на наблюдательной вышке… Лодки кэлпи виделись смутно, словно сквозь радужный туман. «Это слезы — подумал он, — всего лишь слезы».

Но он продолжал петь, и арфа Амаргена стонала под его рукой:

Пять песен спел я —

песню битвы и песню смерти,

песню хитрости и песню славы.

Я спел песню королевы.

Эта — последняя.

И тогда он поднял арфу и ударил о колено, и она всхлипнула последний раз, точно прощая его.

— Я больше не буду петь! — крикнул он. — Я не буду петь битву! Это последняя моя песня!

— А-а-а! — кричали кэлпи, лица их с раскрытыми ртами казались странно одинаковыми, и ему стало страшно.

Ингкел один из всей толпы не кричал, но в глазах его стояли слезы.

— Это была замечательная песня, Фома, — сказал он. — Я сомневался в тебе. Прости. Ты лучший бард, что у нас был.

— Я спел песню мира, — вздохнул Фома, усталый и опустошенный. — Я все-таки спел песню мира.

— После такой песни воины ринутся в битву как водяные кони, — согласился Ингкел. — Такого еще никогда не было. Ты погляди на них!

— Но я не пел песню битвы, — слабо возразил Фома. — Я пел песню любви.

— Маленький мальчик, — нежно сказал Ингкел и поцеловал его в плечо, — маленький мальчик. Песня любви и есть песня битвы. Как можно убивать врагов, не любя их? И ты прав, что сломал свою арфу, — продолжал он, — такую песню невозможно повторить. Это вершина. Другие барды будут петь об этом столетиями…

И тогда Фома заплакал.

— Я маленький мальчик, — говорил он сквозь слезы. — Ты прав, Ингкел, я просто маленький мальчик. Что я наделал, Ингкел, что я наделал?

Но крики воинов заглушали его слова…

…От лодок, плясавших на волнах выжженной Дельты, рябило в глазах. «Я сделал что-то ужасное, — думал Фома. — Она что-то сделала со мной тогда, я был маленьким и стал большим. Но не совсем большим. Я ничего не понял».

— Если бард поет, — сказал Ингкел, — это открывается всем. Новое знание приходит через барда. Ты пел про ваших дочерей-сестер. Это правда?

Фома пожал плечами. У них в классе было десять мальчишек и тринадцать девчонок. Девчонок всегда больше. Это всем известно.

— И мы все сможем стать старшими?

— Я не знаю, Ингкел, — с тоской проговорил Фома. — Я пел не про это. Я пел про любовь. Ингкел, как объяснить, вот ваше племя… вот племя людей… я как мост между вами. Люди не могут выжить в Дельте, они слишком привязаны к своим машинам… а кэлпи не могут бесконечно воевать просто ради войны. Вы нужны друг другу.

— Ты пел именно об этом, маленький бард, — сказал Ингкел.

— Почему ты называешь меня так? Совсем как она.

— Потому что я люблю тебя, маленький бард, — Ингкел улыбнулся. — Ты спел прекрасную песню. Такой у нас еще не было.

— И поэтому вы идете воевать.

— Конечно, — сказал Ингкел. — Как же еще. Прекрасная песня, прекрасная битва.

Ночь была глухой и черной. «Кэлпи умеют вызывать тучи, — подумал он, — умеют приказывать ветру, умеют говорить с деревьями… И я так и не узнал, как это у них получается».

— Вы все погибнете, — сказал он, — и люди погибнут. Не все, но многие.

— Кто не погибнет, станет старейшим, — ответил кэлпи. — Таков закон. А у вас есть дочери-сестры.

«Вряд ли Доска похожа на дочь-сестру, — подумал он. — Или мать. Или маленькая сопливая Лисса».

— У людей нет дочерей-сестер, — сказал он безнадежно, — у них есть просто дочери. И сестры.

— Вы удивительное племя, — нежно сказал Ингкел.

И воины в лодках, грозные воины кэлпи, застучали древками копий о днища лодок.

И закричали:

— Веди нас, бард!

«Что я наделал, — думал Фома. — У меня больше нет арфы.

Но она, — подумал он, — она теперь королева, а королева может приказать. Нужно найти правильные слова для одного-единственно-го слушателя, а я — ее бард. Нужно найти слова любящего для любящей. И она прикажет остановить войну. Она королева. Она поймет меня». Он вновь сердито потер глаза. Черные точки лодок парили в мутной пелене.

«Это от слез, — подумал он, — это от слез…»

Он обернулся к Ингкелу.

— Я должен вернуться, — сказал он, — к ней. На остров.

— Бард не должен входить к королеве. Только к дочери-сестре. А новым дочерям-сестрам еще предстоит появиться.

— Оставайся в лодке, Ингкел, — велел Фома. — Я вернусь.

— Мы будем ждать тебя, маленький бард. Но не тревожь ее. Ты чужак, а я знаю, что говорю.

— Я бард, — сказал Фома и спрыгнул в воду.

Крохотные полупрозрачные мальки прянули в стороны от его сапог. Они уцелели и дадут начало новому рыбьему племени Дельты. Быть может, среди них крохотный водяной конь, как знать? Он ступил на прибрежный песок, и песок зашуршал под его ногой.

Золотоглазки вились вокруг его головы.

«Как странно идет здесь время, был день, а уже ночь. Быть может, я уже не могу отличить день от ночи? В плавнях такой дым…»

Зеленый туннель в ивняке на сей раз оказался низким и широким, своды его светились… Что-то перегородило ему дорогу. В этом зеленоватом сумраке ему потребовалось подойти совсем близко, чтобы увидеть, что это такое там лежит.

Это был мертвый старший.

Он лежал скрючившись и оттого казался меньше. Корявые руки судорожно сжаты, ноги-корни согнуты в коленях и подтянуты к бугристому животу — он был словно огромное взрослое насекомое, застигнутое морозом. Фома заставил себя прикоснуться к нему. Теплый, но это была теплота мертвого сухого дерева. Казалось, поднеси спичку — и он вспыхнет чистым белым пламенем. Неужели старшие тоже дерутся насмерть, здесь, среди цветов и изумрудных мерцающих светляков?

Он осторожно обошел тело.

Чуть дальше на тропинке, поросшей цветами-тройчатками, он увидел еще одного старшего, темную груду, щель рта разомкнута в последнем усилии, пальцы сжаты в кулаки, огромные кулаки, величиной с голову взрослого кэлпи.

— Остров, — сказал Фома, — это ты их убил, остров? Зачем?

Дальше он наткнулся еще на одного. Все, все старшие лежали здесь, точно мухи, застигнутые морозом, точно обломки дерева, выброшенные бурей на берег. Он шел дальше, обходя эти обломки, сопровождаемый стайкой золотоглазок, и там, в конце зеленого туннеля, устланного мертвыми телами, была она.

Она сидела на подушке зеленого мха, белая, светясь в зеленом полумраке.

— Ф-фома, — сказала она, и лицо ее исказилось в мучительном усилии.

Он молчал. Потом упал на колени и зарылся лицом ей в волосы.

— Любимая, — сказал он. — Королева! Что мне делать? Как спеть им мир? Как остановить их? Я спел им песню любви, и теперь они собираются убивать врага, которого любят. Они убьют наших мужчин и возьмут наших женщин… Их тысячи, и они готовы к смерти. Я увел их от удара, а они теперь ударят сами. Там, на Территориях — мои отец и мать. Я видел ее, когда пел твоим воинам песню битвы, — она поседела. Я видел отца, его гложет предчувствие смерти. Если фоморы пойдут на приступ — погибнут все. Он умрет, моя королева. Все умрут.

— Неважно, — сказала она, — иди сюда.

И такая сила была в ее голосе, что в голове у него вспыхнул ясный, отчетливый, как песня, зов, и он не смог противостоять этому зову.

Он обнял ее, она была горячая и липкая, его ладони вдруг оказались в какой-то вязкой слизи, все ее тело источало вязкую слизь, и еще она была разбухшая, словно белая рыба, и она дышала часто, словно рыба, вытащенная из воды, и губы ее были круглыми и белыми, и силились вытолкнуть слова…

— Ф-фома, — сказала она, и глаза ее открылись. Они были пустыми и блестящими, словно два жестяных кругляша.

Он медленно поднялся.

— Прости меня, — сказал он, — я понял. Прости. Я не должен был сюда приходить. Но они погибнут, ты понимаешь? Они все погибнут.

Он, отвернувшись, вышел из зеленого сердца заповедного острова, и золотоглазки вились вокруг его головы…

…Вода была теплой и воняла кипящим супом.

Его лодка шла впереди, и за ней следовали другие, грозно ощетинившись копьями, и в каждой — по двое-трое кэлпи. Вода была грязная, на поверхности собирались мертвые насекомые, клочья сажи, какие-то обгорелые комочки, он миновал огромную белую рыбу, плававшую вздутым брюхом кверху, плавники ее были растопырены, глаз не было совсем.

Дым стелился над плавнями, сбиваясь в комковатые серые облака, тут же выпадавшие бурым грязным дождем, на волне покачивалось растрепанное птичье перышко.

— Они пришли, чтобы убить нас всех, — сказал Ингкел. — Но мы живы. И когда умрем, наша смерть будет славной.

— Вы словно бабочки, летящие на огонь, — сказал Фома. — Почему вы так хотите умереть? Живите, дайте жить людям. Пришлите парламентеров.

— Кого? — удивился Ингкел.

— Вождей. Тех, кто будет говорить о мире.

— Ни один вождь не станет разговаривать с врагом. Какой же он после этого вождь?

«А если я убью себя, — подумал Фома, — они нападут? Или рассеются по Дельте, будут прятаться, трусить, нападать исподтишка? Все равно это лучший выход. Для них и для людей. Я должен бы убить себя. Но я не могу. Я трус, я — словно кэлпи без барда. У меня нет песни. А ведь когда-то я мечтал о подвиге, о славной смерти, о том, что меня возьмут в плен, но я не уроню своей чести. О том, что меня будут пытать, но я не скажу ни слова».

— Ты мне веришь, Ингкел? — спросил он.

— Да, — сказал Ингкел, энергично кивнув головой в подтверждение своих слов. — Ты замечательно спел, я верю тебе, маленький бард. Я жалею, что поверил тебе не сразу. Если в тебя будут стрелять, я прикрою тебя своим телом.

— Тогда готовься. Мы пойдем вперед. Раньше всех. Быстрее всех.

Ингкел, казалось, удивился.

— Зачем? — спросил он.

Но Фома уже выпрямился в верткой лодке и махнул рукой авангарду, чтобы они повременили.

— Битва должна быть честной, — сказал Фома, — а люди хитры. Они могут выслать нам навстречу отряд. Отряд пропустит нас и ударит сзади. Мы оторвемся от остальных и поплывем вперед, так быстро, как только можем. Но поплывем тихо… Мы — разведчики, мы идем навстречу опасности, мы схитрим, чтобы битва была честной. Если мы встретим такой отряд, то ускользнем от него. И все узнают об этом.

— Бард для того, чтобы учить новому, — согласился Ингкел. — О таком не спел бы даже Амарген.

И он налег на шест. Их лодка рванулась вперед, задрав хищный нос…

…Лодка скользила по поверхности воды, оставляя за собой темную полосу в парчовой густой ряске.

— Мы уже близко, — упредил Ингкел и поднял шест.

Лодка по инерции еще какое-то время двигалась, потом замерла. Слышно было, как вода плещется о борта.

— Впереди пустая вода, — сказал Ингкел, — никакого отряда нет.

— Ты уверен? — спросил Фома.

— Да, маленький бард. Я вижу смотровые вышки белоруких. Ах, какая славная будет битва!

— Я плохо вижу, — признался Фома, — словно сгущаются сумерки или слезы застят мне глаза…

— Но ты же бард, — согласился Ингкел. — С бардами всегда так. Они видят ухом…

— Ты хочешь сказать… — Фома запнулся.

— Ты будешь старшим своего гнезда. Ты будешь петь королеве. Ты прекрасен. Она прекрасна. Зачем тебе глаза?

«Значит, я слепну, — думал Фома. — Я думал, это от слез. Я думал, это пройдет. Но это не пройдет… никогда. У меня осталось мало времени. Но я не убью себя. По крайней мере сейчас. Королева прекрасна? Кто ее видел? Только бард, а он слеп, как крот».

— А сам ты когда-нибудь видел королеву, Ингкел?

— Если я выживу, — сказал Ингкел, — если я не умру со славой и с честью… тогда я стану старшим. Я стану старшим и попаду на запретный остров и увижу молодую королеву.

— Только тогда?

— Только тогда. Но старших мало. Остальные всегда умирают. Так заведено, ведь много старших не нужно. Быть может, — сказал он задумчиво, — после того, как ты спел нам, все будет по-другому? Мы все станем старшими? Мы войдем к вашим женщинам и обнимем их. Ах, как хорошо ты спел про любовь, маленький Фома!

В подтверждение своих слов он поднес к губам кончики пальцев.

— Погляди, Ингкел, — сказал тогда Фома, — мне плохо видно, но я слышу какой-то шум в ивняке.

И когда Ингкел привстал в лодке, вытягивая шею, он поднял свой шест и с размаху ударил Ингкела по беззащитному затылку. Ингкел мягко осел, голова свернута набок, глаза открыты, и тогда Фома под-хватил его на руки, пристроил его голову себе на колено и ладонью закрыл ему глаза.

— Я люблю тебя, Ингкел, — сказал он…

…Он перегнулся через борт и положил Ингкела на воду. Тот мягко погружался на неглубокое дно, волосы шевелились, точно водоросли, руки и ноги, обтянутые рыбьей кожей, сквозь зеленоватую воду были сами как белые рыбы-ленты. Лицо его, просвечивающее сквозь зелень, было мирным и нежным. Потом над ним сомкнулась тьма.

Фома тихо запел:

Что за воин

лежит на дне,

ноги его в тени,

его голова в огне,

ныне, о воины Дельты,

настали черные дни,

я сам затворил ему веки,

кто позавидует мне?

Он взял охапку копий и высыпал их в воду; копья легли на дно, взбаламутив ил, и он больше не видел лица Ингкела. Он ударил шестом, и лодка, которая стала легче на одного воина, рванулась вперед по нейтральной полосе чистой воды…

…Наблюдательная вышка была защищена высокой сеткой из колючей проволоки. Прожектор на башне — точно круглая луна за пеленой туч, глядеть на него было не больно, а в голове вместо медного гонга звучал тихий звон разбивающегося стекла.

Словно падала и разбивалась ваза, красивая разноцветная ваза с Суши, которую он в детстве взял в руки, чтобы налюбоваться как следует, и не удержал.

Он, по-прежнему подняв лицо к прожектору, встал в лодке, расставив ноги, чтобы не упасть, и закричал:

— Эй, на вышке!

— Стой, где стоишь! — прокричали с вышки. — Кто ты такой, парень?

Прожектор чертил дугу света, открывая чужим взглядам одежду из рыбьей кожи, его собственную бледную кожу и волосы, подвязанные, как для битвы.

— Перевертыш! — сказал он.

Рядом раздался всплеск. Пуля ушла под воду, окруженная серебряными пузырьками. «Следующая уже не будет просто предупреждением», — подумал он.

— Сюда идут кэлпи, — крикнул он, и лодка плясала на волнах в свете прожектора, — много кэлпи! Объявляйте тревогу! Тревогу всем! Всем постам! Поднимайте вертолеты!

— Что ты врешь, парень! — крикнули ему с вышки. — Они сроду не нападали открыто. А вчера мы задали им такого жару, что они не скоро очухаются.

— Я говорю правду, — крикнул, захлебываясь слезами, маленький мальчик в нем. — Пожалуйста, поверьте! Сюда идут кэлпи, они всех убьют, их много, я сам видел…

— Я открываю ворота, — сказал голос. — Проходи, только быстрее.

Заскрипел ворот, и секция решетки поднялась настолько, чтобы в нее мог, пригнувшись, проскочить человек на лодке, и вновь опустилась.

Он зачалил лодку у подножия вышки; наверх вели железные скобы, они оставляли на руках следы ржавчины. «Сколько железа, — подумал он, — зачем столько железа, когда можно договориться с деревом?»

— Стой спокойно, парень, — сказали ему. — Руки за голову!

Чужие руки быстро, профессионально обшарили его.

— Так и стой! Если ты вырос у кэлпи, они могли научить тебя всяким чудным штукам…

— Я бард, — сказал он, — бардов не учат убивать. Но сейчас сюда придут кэлпи, тысячи кэлпи, и каждый умеет убивать. Пожалуйста, свяжитесь с остальными постами, ну пожалуйста!

Один из дежурных пожал плечами и сел к рации. Фома видел только его спину и голову в венце наушников. Остальные по-прежнему держали Фому под прицелом.

— Я опередил их ненамного, — сказал он. — Они скоро будут здесь. И они готовы умереть.

— Это мы им обеспечим, — пообещал дежурный. Далеко за горизонтом взвыла первая сирена, вскоре все пространство вокруг оказалось пронизано их ядовито-желтым пунктиром.

— Ну вот, все в порядке. Объявлена общая тревога. Почему ты плачешь, парень?

«Я дважды предатель, — думал Фома, — сперва, потому что я пел для них, а теперь, потому что убиваю их. Но лучше так… потому что они самоубийцы, они готовы умереть и умрут, но мой отец останется жив. И никто не примет мою маму за дочь-сестру».

Внизу к шуму волн примешался грозный крик наступающих кэлпи.

Отсюда он казался бледно-красным, точно размазанный след светлой артериальной крови.

— Ты был прав, парень, — удивленно сказал дежурный. — Никогда такого не видел!

Он был еще очень молод и родился уже после последней войны.

— Да их тысячи!

— Все кэлпи Дельты! — согласился Фома. Он отчаянно тер лицо, горевшее от слез и стыда.

— Погодите! Я хочу с ними поговорить!

— Ты хочешь пулю, — уточнил молодой дежурный.

— Нет! Дайте мне мегафон. Я попробую остановить их. Я бард.

— Какой еще на хрен бард? Что ты несешь, малый?

— Я их бард! Они не могут воевать без меня.

— А ты, значит, от них сбежал. Ну-ну… Я такого наглого вранья еще в жизни не слышал!

— Дай ему мегафон, Янис. Пускай попробует, — вмешался тот, что постарше, — сдается мне, что большого вреда от этого не будет. Может, он разбирается в этих жабах. Сколько ты с ними прожил, малый?

— Не знаю, — сказал Фома, — там все непонятно.

Он принял теплый мегафон и свесился с наблюдательной вышки. Прожектор очерчивал только его силуэт, и он боялся, что кто-то из кэлпи пустит в него копье прежде, чем узнает его.

— Стойте! — закричал он, и голос его распахнулся над водой веером лилового эха. — Стойте, воины Дельты! Я ваш бард! И я не буду петь эту битву!

— А-а-а! — было ему ответом.

— Говорю вам — уходите! Эта битва не для вас! Эта битва будет последней!

— А-а-а!

— Бард! — разобрал он среди ритма, выбиваемого древками копий: — Бард!

— Битва! Последняя битва!

— Что-то ты не то говоришь им, парень, — с сомнением в голосе произнес тот, что старше.

— Нет! — в ярости завопил Фома, собрав последние силы. — Я ухожу от вас! Тогда я больше не ваш бард! Я буду петь людям! Не вам!

— Какая разница, кому поет бард? — крикнули снизу, совсем близко. — Главное — он поет.

— A-a-а! Бард! Битва! Последняя битва!

Лодки придвинулись еще ближе, кэлпи попрыгали на решетку, некоторых свела судорога, и они повисли, точно черные муравьи, но другие, размахивая копьями, карабкались по проволоке вверх, оставляя на остриях колючек клочья рыбьей кожи и плоти.

— Ты уж извини, парень, — сказал тот, что старше. Он неслышно подошел сзади и прикладом автомата ударил Фому по голове.

* * *

— Не ставьте ему больше выпивки, — сказал хозяин винарни. Он хорошо относился к Фоме, потому что тот был чем-то вроде местной достопримечательности, а у каждой приличной винарни должна быть местная достопримечательность. — А то он опять заведется. Он уже спел одно и то же по второму кругу.

— Брось, Юхан, — сказал посетитель, — твой гроб с музыкой еще хуже. Ты когда еще обещал обновить его?

— Завтра Суша обещала самолет с грузами, — сказал Юхан. — Будут вам диски. Я заказал Монику Лали. И «Маленьких зеленых кэлпи». Знаешь Монику Лали?

— Да, — сказал посетитель, — и «Маленьких зеленых кэлпи» тоже. Мы крутые зеленые парни, мы вчера погромили винарни… как-то так… наши девки зеленые мавки… жабки?

— У кэлпи не было женщин, — сказал Фома, — только королева. И две дочери-сестры. Всегда две. Когда королева умирает, дочери-сестры выходят на битву. Одна убивает другую. И делается королевой. И вскоре рожает двух дочек, они же прекрасные сестры… назначены ей на замену.

— Опять за свое, — проворчал трактирщик, — хватит, Фома. Ты уже всем плешь проел этой королевой.

— Королева прекрасна, — не унимался Фома, — точно белая рыба.

— Да, — согласился Юхан, — исключительная просто красота. Хватит, Фома.

— Каждый мечтает о королеве. Каждый, кто выжил. Ибо в тот миг, когда дочь-сестра становится королевой… избранные могут приблизиться к ней… и это радость, которой нет равных.

— Можно подумать, ты ее отымел, — сказал Юхан. — Хватит врать, Фома. Признайся, что врешь.

— Вру, — согласился Фома, водя пальцем по мокрой стойке. — Только и вы врете, жабы. Кэлпи вовсе не были смешными зелеными уродцами. Кэлпи были воинами. Грозными гордыми воинами. Кэлпи умели высвистывать ветер. Заклинать месяц. Дельта расцветала от их дыхания… а не была грязной и зловонной, как сейчас, нет, не была!

— Раньше и трава была зеленее, — согласился Юхан, — и вода слаще. Понятное дело. А знаешь почему, Фома? Потому что мы были молодые, сильные и здоровые. И мир был полон чудес. Я же помню, как мы играли в кэлпи. И ты знаешь, Фома, когда мы играли, иногда начинало казаться, что вдруг… Не знаю, как сказать… я не силен в словах, не то что ты! Что чудо очень близко, одним словом… руку протяни и сорвешь его.

— Ну ты даешь, Юхан, — сказал посетитель, — сроду бы не подумал… Кстати, — добавил он задумчиво, — раньше и вправду вода была слаще…

— Это потому, что ее лелеяли кэлпи, — сказал Фома. — Грозные кэлпи. Нежные кэлпи.

— Ну вот, опять завелся, — сокрушенно сказал Юхан. — Хрен знает, что они сотворили с ним, эти жабы. Пора домой, Фома. Ты найдешь дорогу? Ночь ведь уже.

— Мне что ночь, что день, все едино, — Фома обратил к нему затянутые жемчужной пленкой глаза.

«Я обманул их, — думал он, пробираясь к выходу, — я обманул их… Я пел им о красоте королевы. Я пел, чтобы поселить у них в душах тоску о чуде. Но где-то там, где нет времени, куда не дотянутся ваши руки, ваши ружья, языки вашей нефти, где-то там, в дебрях запретного острова, который везде и нигде, лежит она, огромная, разбухшая, бессловесная, с маленьким белым лицом, с пустыми глазами, и рожает… рожает… и две дочери-сестры, так похожие на ту, какой она была когда-то, принимают роды. И старейшины-фоморы, те, кто уцелел в последней битве, лелеют новый приплод… и, о королева, моя королева, я знаю, я знаю, что у некоторых твоих детей будут русые волосы и светлая кожа… как у меня, как у меня… И им не нужен будет бард, чтобы спеть, потому что они сами могут сложить себе песню.

И рано или поздно им окажется тесно на запретном острове, и они вновь выйдут в Дельту. И дочери-сестры с ними, чтобы учить их, чтобы пестовать, чтобы отбирать новых старейших; будущих отцов нового приплода…

И новое воинство будет грознее прежнего… и так будет, пока не исчезнет разница между кэлпи и людьми…

Я сделал все, что нужно. Песня сложилась.

И быть может, я еще успею обнять ее, молодую, обновленную, ее копию, ее сестру, в сущности — ее саму. Ибо все королевы — в сущности одна королева.

Ведь время на запретном острове выкидывает странные штуки». □

Аркадий Шушпанов

ДВИГАТЕЛЬ ТОРГОВЛИ

Иллюстрация Владимира ОВЧИННИКОВА

Трабл, Бернардыч! — голосом завуча выдохнула в ухо гарнитура. — Биг трабл!

Когда Мухин волновался, то переходил на ломаный англо-русский. Старая присказка: если долго ведешь предмет, предмет начинает вести тебя.

Тенников прибавил шагу.

За отчество его когда-то дразнили Сенбернарычем, классе этак в шестом. Приходилось терпеть, по физиономии врезать не хватало ни силенок, ни смелости. А теперь для учеников он был Князем Игорем. Когда узнал, подумал: растем. От друга человека — к человеку.

Школа выглядела, как обычно. Стекло, металл, новейшая облицовка. Иногда Тенникову хотелось увидеть школу в том виде, в каком помнил ее с первого класса. Но угадывались только очертания. Старое здание словно заключили в ультрасовременный панцирь.

У ворот дежурила привычная манифестация. Равнодушно смотрела на это охрана. Многие и с той, и с другой стороны знали друг друга в лицо, давно уже здоровались, обменивались новостями и даже хором ругали школьное руководство и реформу.

Учительскую автостоянку предписано было убрать подальше от двора. Официально: в целях экологии. Хотя какая там экология, двигатели-то все «чистые», а бортовые компы такие, что Анна Каренина, реши она прыгнуть под колеса учительского «фрирайдера», разве что сильно ушиблась бы об асфальт. Под дружный гогот первоклассников. «Фрирайдер» не дал бы ей даже приблизиться.

Так что не экология тут причина, отнюдь. Просто вынесли подальше, чтобы не мозолила глаза родителям и дабы чадо не интересовалось, почему те не выбрали учительскую стезю. Во избежание конфликта поколений.

Стоянка личных машин педагогов напоминала выставочный стенд дорогого автосалона. Что, кстати, отчасти было правдой. Шефство держал «Авто-Олимп», и его баннер привлекал внимание издалека. Туристов водили сюда фотографироваться. Еще бы, где сейчас уличную рекламу найдешь.

Тенников перешел дорогу. Манифестанты встретили его вяло. Только один, взъерошенный, в толстых очках и грубом свитере на голое тело, вскинул написанный от руки транспарант, будто взял карабин на изготовку. Оскалил неприятные выпирающие зубы. Тенников бегло прочитал надпись: НЕТ ИДЕАЛЬНОМУ ПОТРЕБИТЕЛЮ!!!

Последний восклицательный знак был написан криво, отчего напоминал вопросительный.

Новенький, подумал Тенников. Раньше здесь не попадался. Начитанный. Не иначе, сам окончил педвуз, но в школе или не работал, или уволился незадолго до реформы. А потом обратно не взяли: кому теперь такие нужны. Именно эти неудачники протестовали громче всех.

Тенников поприветствовал знакомых, стараясь проходить сквозь строй не слишком быстро. Не хватало еще подозрений.

А то, что случилось, серьезно. Мухин попусту не волновался.

Кроме новенького зубастого активиста, никто не держал плакаты прямо. Устали. В пикеты выходили самые стойкие, не более полутора десятков человек за раз. А ведь когда-то их были сотни. Тенников помнил, он тогда еще ходил на работу пешком и ни о каком «фрирайдере-юниверсум» не мечтал. Теперь эти оставшиеся полтора десятка из общественного комитета по охране детства раз в неделю выбирали новый объект. Только четырнадцатую общеобразовательную они выбирали чаще, и неудивительно. Лучшие показатели. Лучшие условия. Самые дорогие контракты.

Тенников знал ее и другой. Разбитые плиты подоконников. Выбоины в штукатурке, будто после перестрелок. Запах туалета, который сшибал с ног даже на другом конце коридора. Это было в годы старшеклассничества. А потом еще педпрактика, почти пять лет спустя.

Уже время ди-ви-ди и мобильников. Тенников помнил стеновую роспись у кабинетов физики и химии, естественные науки в лицах.

По бокам фигуры стояли в полный рост, как на большой коллективной фотографии. С левого края — Архимед, Бруно, Галилей, с правого — Циолковский, Курчатов, Королев. В центре, за столом, уставленном ретортами и древними астрономическими приборами, сидели Да Винчи, Кеплер, Ломоносов, Ньютон, Лаплас, Менделеев. Наособицу, под формулой Е=mс^2, встал Эйнштейн. Но роспись пришлось замазать из-за тех подробностей, что пририсовывало титанам духа новое поколение. А бесконечно реставрировать работу у школы не хватило бы денег. Сейчас бы вполне хватило. Но теперь здесь не осталось даже голых стен, сплошные трионные панели. Когда никто не видел, Тенников порой дотрагивался до них рукой, оставляя отпечаток ладони. Так делали школьные удальцы, наблюдая потом, как медленно рассасывается-растворяется в видеопотоке оттиск пятерни. Панель не боялась даже рисунков маркером. Но Тенникова волновала не она. Сквозь эту пленку толщиной не более миллиметра он пытался прощупать стену, ту самую.

— Бернардыч? — напомнил о себе Мухин.

— Иду, — Тенников все же ускорил шаг. Мимоходом он успел прочесть несколько надписей на опущенных, словно увядших транспарантах. «Верните детям детство!», «Нет экспериментам!», «Нет зомбированию».

Он давно уже не вступал ни в какие дискуссии. Все и так было ясно.

* * *

На планерке в директорском кабинете кроме Тенникова собрались еще три человека. Двоих он отлично знал: завуча Мухина и, собственно, директрису Илону Петровну. За глаза ее называли просто Илоной, хотя при спонсорах и учениках блюли этикет. Илона была на пару лет моложе Тенникова и выше его на полторы головы. Ее модельная фигура служила предметом жгучей зависти старшеклассниц. Директриса принадлежала к новому поколению школьных управленцев. Они пришли в образование уже после реформы, вспомнив о своих педагогических дипломах, пылившихся где-то на дне нижнего ящика стола. Ходили слухи, что назначение Илоны пролоббировал некий холдинг, но Тенников слухам не особо доверял.

Четвертым оказался незнакомый мужчина, тоже примерно одних лет с Тенниковым, но грузный и уже облысевший. Его отрекомендовали как представителя «Трион Компьютере». Мужчина больше молчал и медленно-медленно водил ложечкой в изящной чашке из дорогого фарфора, размешивая единственный кусок сахара. Ложка раз за разом описывала практически идеальные круги. На какое-то время Тенникова действо загипнотизировало.

Они сидели не за длинным директорским Т-образным столом из красного дерева, а за небольшим столиком в углу. Здесь Илона принимала тех, кого приглашала на чай. И здесь же решала наиболее доверительные вопросы.

…Первое, что увидел Тенников, пройдя в школу, — трионную панель перед раздевалкой. Панель должна была транслировать нон-стоп как минимум два спонсорских ролика: бутик мужской одежды «Рудинъ» и молодежную марку «Бигфут». С молодежной маркой возникли проблемы, потому что она даже написана была латиницей. Однако школьный комитет все-таки рекламу пропустил — с условием, что в последнем кадре-«пэкшоте» марку укажут русскими буквами. Тенников мог поспорить на что угодно: кое-кто в комитете получил за решение неплохой гонорар.

Но сейчас ролики не крутились вообще. Вместо них смеялась и залихватски подмигивала всем входящим рожица-смайлик. Тенников даже подмигнул ей в ответ.

Никто из тех, кто был в вестибюле, не обращал на рожицу внимания. Скучала охрана. Что-то листал вечно неуспевающий Шлыков из «Г»-класса. Нахохлился за стойкой дежурный по «телефонной раздевалке». Туда сдавали под номерок сотовые и коммуникаторы, а чтобы позвонить, ходили на переменах к бесплатным автоматам с простенькими одноразовыми моделями. В пределах школьного двора разрешалось пользоваться только оговоренной маркой телефона и строго установленной сетью. Да и кто откажется, если все — за спонсорские деньги.

Тенников поднялся на этаж выше. Видеостены всё так же улыбались и подмигивали. Или показывали бегущих человечков, что выстраивались в разные фигуры, а потом сами же их рушили.

— …Севастьянов расследует, — говорила директриса, когда Тенников шагнул в ее кабинет.

Глава безопасности Севастьянов редко что-то выполнял лично. Впрочем, серьезных неприятностей в последние годы и не случалось. Это раньше защитники детей порой бросали камни в окна, а отряды вандалов совершали показательные налеты на школы. Учеников, к счастью, не трогали, но имущество портили изрядно. Однако теперь страсти улеглись. Безопасность занималась по большей части профилактикой краж.

— Что стряслось? — спросил Тенников.

— А ты не видел?! — съязвил всклокоченный Мухин. — На всех панелях в школе — или рожа ухмыляется, или колобки хороводят. Булл-шит!

— Иван Тимофеевич! — мягко упрекнула Илона.

В учительской иногда шептались, будто у нее с Мухиным шашни, однако Тенников не верил. Он вообще считал себя достаточно наивным и не очень хотел расставаться с таким взглядом на мир.

— А в классах? — быстро спросил Тенников.

— В классах — нет. Не стали уроки срывать, паразиты. Да и запрещена трансляция на уроках.

Мог бы и не напоминать. Во время учебных занятий допускался только «продакт плэйсмент». Вроде фирменных логотипов на грузовиках из задачника по математике.

— Хакеры? — уточнил Тенников.

— Даже не знаю, — Мухин ерзал на стуле, — как их теперь называть, хакеры-хренакеры… Ну зачем, зачем мы эти стены поставили?

Извините, не в обиду вам, — Мухин спохватился и посмотрел в сторону человека из «Трион Компьютере».

— Ничего, понимаю, — грустно ответил тот и продолжил вращать ложечкой в чашке.

Тенникову показалось, сейчас в кругах кофейной массы тоже обрисуется рожица-смайлик.

Мухинское «зачем» прозвучало риторически. Затем же, зачем он носил швейцарские часы. Школа должна быть оборудована по последнему слову. Ради престижа. Ради более выгодных контрактов. Ради того, чтобы закрепить первенство. Трионные системы даже в местном университете пока использовались робко. «Трион Компьютере» неспроста сделала предложение именно четырнадцатой общеобразовательной. Им обоим нужен был пиар. Системы установили летом, по взаимозачету, и как минимум на один учебный год четырнадцатая точно опережала всю среднюю и высшую школу не только города и области, но и соседних регионов. Если теперь хотя бы слух про развеселые смайлики достигнет этих самых регионов…

Тенников очень хорошо понимал печальный вид гостя. Он поинтересовался, как того зовут.

— Вениамин. Петрович, — почему-то раздельно произнес трионных дел мастер.

«Еще одно Петра творенье», — подумал Тенников. Вениамин Петрович ему импонировал. Наверное, этим вот искренним замешательством.

— Что говорят ваши э-э… эксперты? — по выражению лиц Илоны и Мухина Тенников узнал, что вопрос звучит не впервые.

— Понимаете, — Вениамин Петрович наконец-то оставил в покое ложку. — Трионные системы как раз и славятся тем, что их практически невозможно взломать. Естественно, наш случай показывает… да, возможно. Однако трионные компьютеры — самые надежные. В мире. Пока. Несмотря ни на что. — Он снова заговорил рублеными фразами.

— Что, до сих пор никому?..

Трионщик поморщился:

— Специалист может. В принципе. Таких несколько в мире… — Вениамин Петрович опять пошевелил ложкой в кофе, будто хотел там выудить более развернутые ответы.

— Вы думаете, кто-то из наших? — Тенников посмотрел на Илону и Мухина. — Умельцы. Класс десятый-одиннадцатый.

— Догадался! Молодца! — одобрил Мухин.

— Десятый «А», как пить дать, — продолжил Тенников. — Кто-то из них, орлов. Не Крамарчук ли?

— Нет, — сказал Мухин. — Не «ашки». Точно.

Тенников склонил голову набок:

— У них же все гении через одного. Даже специализация есть по трионам. Одна на город. Им такое раз плюнуть.

— Не они, — упрямо повторил Мухин. — В том-то и дело. Им не надо. Они уже все о карьере думают.

— А если биологический? Ради эксперимента? Пиявок скурили, что им компьютеры…

Случай с пиявками уже давно вошел в фольклор. Хотя смолильщики давным-давно пропали из туалетов и со школьного двора, антитабачную тему из программы никто не убирал. Рассказы же про каплю и лошадь мало кого вдохновляли еще во времена детства Князя Игоря. Биолог Завьялов бросил курить в первые годы реформы, но ради благой цели решил тряхнуть стариной. На уроке он продемонстрировал всем собравшимся колбу с плавающей в воде одинокой медицинской пиявкой. Встал под вытяжку, зажег сигарету и через катетер начал аккуратно выдыхать в колбу табачный дым. А потом откомментировал страдания пиявки. Он предполагал, что пиявкина смерть навсегда впечатается в ранимую детскую психику. Пока через пару дней не застал в лаборантской едва ли не весь класс, который тоже сгрудился под вытяжкой. То один, то другой прикладывался к сигарете (где достали? кто продал?), но «в себя», кажется, не затянулся никто. Потому что сигарета уже знакомым катетером соединялась с колбой, а в колбе давилась никотином очередная пиявка. Стервецы извели чуть ли не весь запас этих тварей.

— Нет, — так же уверенно сообщил Мухин. — И не «Б»-класс. Не их почерк. Во-первых, на кой им колобки? Сперматозоиды — вот оно дело.

— Иван Тимофеевич! — требовательно произнесла Илона.

— Молчу, — ответил Мухин и продолжил: — Во-вторых, они бы что-нибудь другое отчудили. Сделали ролик про то, как крысы размножаются, и запустили бы, — Мухин посмотрел на Илону, пожал плечами: мол, из песни слова не выкинешь, и опять повернулся к Тенникову: — Зачем им всю трансляцию рушить, по всей школе?

— Правда, — согласился Тенников. — Зачем?

— Бунтарь выискался, — сказал Мухин. — Идейный. Революционер, мать его за ногу.

— Иван Тим… — начала было Илона, но Мухин уже махнул рукой и сел.

— Игорь Бернардович, — мягко, но веско произнесла директор, глядя в глаза Тенникову. — Мы, — она сделала небольшую паузу, — предполагаем, — она поставила логическое ударение, — что здесь может быть замешан кто-то из учеников гуманитарного профиля. Конкретнее, ваш «В»-класс.

— С чего. Вы. Взяли? — Тенников тоже произносил каждое слово по отдельности, как трионщик, и с нажимом на «в», как Илона, стараясь унять подступающий гнев.

— Бернардыч, да ты же сам рассказывал! — воззвал Мухин. — Какие у вас бои из-за этой рекламы!

Тенников выдохнул через нос.

Рассказывал. На свою голову.

* * *

План-конспект внеклассного занятия хранился на жестком диске служебного ноутбука. Тенников его так и не дописал.

Тема: Реформа образования и новый закон о рекламе.

Реклама в начале XXI века. Газеты, радио, Интернет. Особо — телевидение. Реклама товаров в кинофильмах и сериалах. Ориентация на немедленную прибыль. Увидел — купил.

201… год. Резкое сокращение рекламного времени и площадей. Рост цен. Удар по телевизионной рекламе.

Проблемы образования в это же время. Недостаток бюджетного финансирования. Непрестижность педагогики как профессии (примеры — иначе не поверят). Общее падение культурного уровня. Кризис фундаментальной науки.

Новый закон о рекламе. Принципиальный ход: сфера образования как основной рекламоноситель. Примеры из прошлого. Игрушечные автомобили «ситроен» для воспитания будущих покупателей.

Почти полный запрет рекламы на телевидении и радио.

Здесь Тенников не стал править. Рекламные ролики и программы, конечно же, в ограниченном количестве остались. Но теперь везде надо было аршинными буквами сообщать: «Спонсор школы, колледжа или университета такого-то». Как раньше: «Употребление пива вредит вашему здоровью».

Проблема с рекламой товаров, не предназначенных детям и подросткам. Официальное разрешение создавать т. н. «зонтичные бренды»: линейка различных и не связанных друг с другом товаров под единой торговой маркой.

Перераспределение рекламных бюджетов. Новая школьная реформа. Волна протестов. Успешный перевод школы на новые рельсы. Реклама на уроках, на переменах, в учебниках. Спонсорство (можно опустить — все сами видят). Резкий скачок в развитии школьной материальной базы.

Дальше Тенников не успел. Впрочем, из детально прописанных конспектов у него получались ровные, но средненькие уроки. Куда лучше выходило, когда он оставлял сам себе поле для импровизации.

В тот раз, безусловно, это удалось.

— Игорь Бернардович, — спокойно сказала с места красивая Фархутдинова. — Получается, мы просто никому не нужны?

— То есть? — искренне удивился Тенников.

— Ну… — Фархутдинова скривила губки. — Главное, получается, не ученики, а деньги.

— Нет, — ответил Тенников. — Главное — как раз ученики. Просто и государство, и общество наконец-то признало вас самой выгодной инвестицией.

По классу прошел шепоток. Даже ленивый Телегин изменил позу, в какой покоился на первой парте. Он являл собой образец флегматика, что не мешало писать меткие и необычайно остроумные сочинения. На Телегина уже обратили внимание менеджеры по персоналу из «Креатив Продакшн».

— Не-а, — заявила Фархутдинова. — Мы — товар, в который вкладываются деньги, а получается прибыль.

— Самую большую прибыль, — Тенников заложил руки за спину,

— получаете вы. Вы знаете, сколько стоит год обучения? Не знаете. Потому что для вас оно бесплатное. Можете поспрашивать родителей, как раньше собирали деньги даже на ремонт.

Гуманитарный «В» расшевелился окончательно. Лопоухий Васнецов с передней угловой парты переглянулся с Телегиным и демонстративно открыл ноутбук. Моделью «Смарт Скул» оборудовалось каждое учебное место. Теперь Васнецов начал впервые в жизни рассчитывать, во сколько же обходится его пребывание в школе.

— Игорь Бернардович, — опять взяла инициативу Фархутдинова.

— Но вы сами только что говорили: реклама — это манипуляция. Значит, нами манипулируют.

— Верно, — согласился Тенников и прошелся вдоль среднего ряда. Взгляды сопровождали его маршрут. — Школа манипулирует вами уже лет двести. Это большой прогресс. Потому что до того вас просто пороли. Или сажали в карцер.

— А вы не увиливайте, — дерзко сказал принципиальный Маркин.

Наверняка хотел произвести впечатление на Фархутдинову. — Типа или пороть будут, или рекламу крутить на переменах.

Шепоток превратился в гомон. Маркин славился умением ставить вопросы ребром. Теперь классные вольнодумцы осознали по-гамлетовски острый выбор. Стихийные дискуссии загуляли по рядам, как в годы ученичества Тенникова гуляли по весне любовные записки. Из лаборантской даже высунулся вечно неуспевающий Шлыков из «Г»-класса, который мучился там над изложением.

Теннйков поднял указательный палец. Гомон спал, как волна прибоя.

— То, что вам крутят на переменах, создают криэйторы вместе с педагогами. Каждый ролик проходит школьный художественный совет и экспертизу. Ну-ка, поднимите руки, кто пропустил хоть один урок, потому что был на фокус-группе?

Руки поднимались, как трава, примятая чьей-то подошвой: раз травинка, два травинка, потом больше и больше.

— Второе, — Тенников выдержал паузу, ожидая, когда травинки снова опустятся. — Половина трафика — социальная реклама. Тот же самый воспитательный процесс. Жанна, — он посмотрел на Фархутдинову. — Сколько роликов ты сделала в этой четверти? Как ты оцениваешь свою манипуляцию?

Фархутдинова насупилась. Она с восьмого класса посещала школьную экспериментальную студию. Ролик, написаный Телегиным, а ею собственноручно поставленный и смонтированный, завоевал первую премию на молодежном конкурсе соцрекламы. В девятом классе благодаря завучу Мухину ее взяли на карандаш в транснациональной «Смитсонс Эдверт Труп». Хотя до окончания школы ни Жанна, ни кто иной из учеников не могли заключить контракт, компания уже зарезервировала за ней место с полной оплатой высшего образования. Мухина ждали приличные агентские.

Раньше говорили: хороший учитель мечтает о том, чтобы ученики смогли его превзойти. В новую эпоху это приобрело особый смысл. Кадры теперь решали все, как никогда прежде. Низкая рождаемость и общее Оглупление сыграло свою роль. Учитель, воспитавший нужного компании ученика, получал процент в течение нескольких лет. Мухин стал завучем благодаря своему нюху на пристраивание юных кадров. Их теперь заочно включали в штат, как в девятнадцатом веке дворянских младенцев мужеского полу с ходу записывали в полк. Если бы Илона ушла на повышение, Мухин наверняка стал бы директором.

— У нас есть еще минут десять до звонка, — сказал Князь Игорь. — Я вам кое-что покажу. Этим роликам двадцать лет. Вот что смотрели мы. По телевизору.

Он навел пульт на трионную панель, заменявшую теперь классную доску. Свет погас, жалюзи на окнах закрылись, остался только широкий светящийся прямоугольник. А там красивые люди жили красивой и радостной жизнью благодаря автомобилям, газировке и другим вещам и продуктам.

Фархутдинова иронически улыбалась. Телегин зевал. Васнецов хмыкал. Их уже было не провести. Раскрашенная жизнь полуминутных историй стала их нормальной жизнью, по крайней мере, в школе.

Вот ведь как, подумал Тенников. Они не стремились к большим деньгам, дорогим тряпкам, шикарным машинам и удовольствиям. Они знали, что все это у них будет почти гарантированно. Потребление для них было не целью, а чем-то обыкновенным, как спорт или учеба. Три четверти класса уже имели предварительную договоренность с той или иной фирмой, а оставшаяся четверть хотела открыть собственную. Не ради денег — им просто было интереснее что-то придумывать и создавать. Скептики боялись зря.

— Мар-разм, — высказался Маркин, глядя на экран, а затем покосился на Фархутдинову.

Задребезжал звонок. Старые школьные механизмы с полукруглой стальной шляпкой тоже давным-давно повывелись. Звонок имитировал синтезатор, а звук по коридорам разносили динамики. Его решили оставить неизменным, и он все так же заставлял вздрагивать, распарывая хрупкую ткань тишины.

После звонка на трионной панели выплыло: «Спонсор занятия — «Тесла», магазин необычных электротоваров».

* * *

Тенников специально пошел к себе в класс дальней дорогой, заложив приличный крюк через первый этаж. Он злился на Илону и Мухина — нашли козлов отпущения! — и в то же время понимал логику. В конце концов, именно Телегин однажды слил в школьную сеть «смартнет» серию похабных мультиков своего производства под общим заглавием «Кот Трындец». Каждый из них пародировал какой-нибудь ролик. С другой стороны, чем «вэшки» хуже биокласса? Тот же Телегин наверняка придумал бы что-нибудь поинтереснее колобков. Стоп. Придумать-то он смог бы, но как влез в трионную сеть? Она не связана со «смартнет», объединившей все классные ноутбуки и стационарные компьютеры. Напрашивалась теория заговора «лириков» с «физиками» из «А»-класса. Фархутдинова вполне могла состроить глазки тамошнему гению Гоше Крамарчуку. Но зачем, зачем?

Рожицы провожали Тенникова с трионных стен. Уже началась перемена, школьники высыпали в коридор, не особенно внимательно поглядывая на хороводы колобков. Трионные стены, перестав быть диковинкой, уже давно жили как бы сами по себе. Это учитывали маркетологи, составляя коммерческие предложения для рекламодателей: «Минуя сознание, ролики прямиком будут действовать на подсознание вашей целевой аудитории».

Тенников прошел мимо столовой. В этом месяце шефство держала сеть ресторанов «Брюньон» с привозным поваром-французом. Рядом с дверью висел плакат концерта какой-то популярной группы, тоже шефского, в рамках промотура с новым альбомом. Поправка к закону о рекламе предписывала всем группам и исполнителям, выступающим или просто разместившим свои афиши в школах, включать в репертуар произведения с текстами из русской и переводной классики. Это касалось даже хип-хопа. Другой плакат приглашал в кинотеатр на отреставрированные «Огни большого города», трехмерные и в цвете.

Князь Игорь кивнул прошедшему мимо школьному психологу Зайцеву и вновь поднялся на верхние этажи. Из кабинета географа выходил девятый «Б», обсуждая предстоящий поход и сплав на катамаране. Девочки были в бантах. Костюмы и стиль девятым классам разрабатывал дом моды «Витторио», который выигрывал тендер уже четвертый год подряд. Костюм самого Тенникова был от бутика «Рудинъ», того самого, чью рекламу похерил не известный пока трионный террорист. Швейцарские часы всему коллективу педагогов предоставил магазин «Хрономастер».

У Тенникова был еще один свободный урок. Но в кабинете словесности Князя Игоря ждала решительная Фархутдинова. А в коридоре у окна маячил чем-то озабоченный Маркин. Он поздоровался с Тенниковым, но в класс не зашел.

— Игорь Бернардович, — сказала Фархутдинова. — Надо поговорить. Только дверь, пожалуйста, закройте.

Тенников сел за учительский стол напротив ее. Собственно, от учительского стола теперь осталось только неофициальное название. Официальное — ИКТ. Информационно-коммуникативный терминал.

— Игорь Бернардович… — Фархутдинова почему-то произносила слова с усилием. — Тут говорят, вы ищете того, кто в трионную систему влез. Будто думаете, что это мы.

Князь Игорь с превеликим трудом удержался от присвиста. Честно говоря, он рассчитывал услышать нечто вроде «я беременна». Тогда понятен был бы и смущенный вид Маркина. Но такое… Быстро, однако, все узнает современная молодежь. Эти вундеркинды что, «жучки» в директорском кабинете держат?

— Ну, предположим, — согласился Тенников. — Хотя я ничего такого не думаю. Вы же гуманитарии. В трионах не вам ковыряться.

Он улыбнулся.

— Вот именно, — все так же серьезно продолжила Фархутдинова. — Но я знаю, кто. Только вы никому не скажете?

— А это будет от многого зависеть.

— Понимаете, он дурак, — быстро заговорила Жанна. — Он мне раскрылся. Но я не хочу, чтобы ему что-нибудь было. Просто я знаю, что у всех из-за него неприятности. — Девочка кивнула на дверь, за которой изнывал неприкаянный Маркин.

— Он?.. — Тенников вопросительно мотнул головой в ту же сторону.

— Да нет, не Мишель. Он вообще не в курсе. Это… — Фархутдинова наклонилась поближе к Тенникову, и тот ощутил легкий-легкий запах ее подростковых духов. Губы еле слышно прошептали: — Шлыков.

Тенников промолчал. Фархутдинова снова выпрямилась и даже слегка отодвинулась на стуле от парты. Князь Игорь вспомнил, что видел Шлыкова сегодня у раздевалки. Потом вспомнил, как тот высунулся из лаборантской на внеклассном занятии. Он, конечно, слышал тогда всю лекцию и мотал на ус. Только понял все по-своему. Но как он, черт возьми, разобрался в трионах?

«Г»-класс комплектовался из неуспевающих, кто не попал ни в одну из специализаций. Тенников сам постоянно вел у них уроки и про себя именовал «неандертальцами». Шлыков даже среди своих не блистал, потому и остался тогда страдать над изложением. Он не был школьным хулиганом, просто заторможенный какой-то. Впрочем… и настоящие неандертальцы преподносили антропологам сюрпризы.

— Зачем? — высказал Тенников вопрос, который в последние минут сорок был главным вопросом его жизни.

— Влюбился, — с ноткой презрения выговорила Фархутдинова. — Вчера попался мне на глаза около дома и признался.

— А ты чего?

— А я ничего. Нужен он мне… — Фархутдинова говорила все более зло, только не понятно, на кого она злилась: на несчастного Шлыкова или на себя. — А он мне: хочешь, завтра удивлю. А я ему: чем, сказку «Колобок» выучишь?

— Да уж, — выдохнул Тенников. — Докатился, колобок.

— Дурак он, — Фархутдинова смотрела в парту.

— Вот что, — отрезал Князь Игорь. — Теперь я с тебя слово возьму. Ты никому-никому больше об этом не расскажешь. И со Шлыковым пока даже разговаривать не будешь. А я тебе слово дам, что он исправится.

— А его не выгонят? — Фархутдинова наконец-то прямо посмотрела на Тенникова своими большими красивыми глазами.

— Нет. Но из «Г»-класса переведут, это как пить дать.

— Только бы не к нам, — фыркнула Жанна.

* * *

Шлыкова он нашел внизу, все у той же раздевалки.

— Ну-ка, пойдем со мной, — велел Тенников и добавил еле слышно: — Народоволец,

Мухин оказался не прав со своей догадкой. Никакого бунта сытых. Мухин ошибся даже дважды. Насчет революционера-мать-его-за-но-гу и насчет Шлыкова, когда не выделил того при специализации и послал в «Г»-класс. Удивительно, как это завуча подвел его знаменитый нюх. Впрочем, и Эйнштейна считали тупицей.

Тенникову даже пришла идея, а не провести ли, не афишируя, новое тестирование в «Г»-классе. Мало ли как на них пубертатный криз влияет, может, там еще не одна бомба притаилась у кого-то в мозгах. Тикает себе и тикает. Пока не жахнет, как сегодня.

Шлыков сразу понял, что его разоблачили, и поплелся за Тенниковым. Тот привел его к себе в кабинет и усадил на то же самое место, где несколько минут назад сидела Жанна.

— Как это вы?.. — промямлил Шлыков.

— Вопросы здесь задаю я, — веско сказал Тенников. — Выкладывай.

Подследственный выложил все. Князь Игорь лишь иногда направлял его, к примеру, заставил самого проболтаться о разговоре с Фархутдиновой. Шлыков, кажется, был даже рад этому допросу. Может, он первый раз получил возможность толком выговориться. Плохо пережевывая слова, Шлыков сотворил самое длинное изложение в своей жизни. Как запал на Жанну, как решил что-то с собой сделать, но не в смысле повеситься, а в смысле стать умнее. Как читал втихаря книги и даже стихи, стараясь хоть что-нибудь понять и запомнить, чтобы при случае ввернуть. Как ходил еще в августе на отработки по двум предметам и разговорился с техниками, а они как раз тогда развертывали трионные стены. Как помогал им, работая на подхвате. А потом влезал в терминал школьной библиотеки и разбирался в информации. Почему-то трионы показались ему роднее всего на свете. А программировать их — легче легкого. Надо только…

Но Тенников ничего не разобрал в путаных объяснениях этого Мартина Идена трионной эпохи.

— Слушай меня, — оборвал наконец технические подробности Князь Игорь. — Можешь убрать своих колобков?

— Могу, — повесил голову Шлыков.

— Ты сейчас делаешь все, как было. И больше ни-ни. А самое главное, обо всем молчишь. Доучиваешься четверть. Со следующей мы переводим тебя в группу по трионам «А»-класса.

— Да я же не… — вяло запротестовал Шлыков.

— Подтянешься. Репетиторов наймем, договорюсь с директором. Уже моя забота. Главное, про свои программы больше не заикнешься. Понял? А я, возможно, помогу тебе с Жанной.

— Чего? — Шлыков чуть не упал вместе со стулом.

— Ничего. Делать будешь все, что скажу. А теперь шагом марш исправлять содеянное и заглаживать вину.

Дверь еще не успела закрыться, а Князь Игорь уже набрасывал в уме план действий. Грустного Вениамина Петровича, видимо, придется брать в долю, иных выходов на его руководство не было. «Трион Компьютере» оторвет Шлыкова с руками, можно не сомневаться. Тот будет по гроб благодарен учителю, агентские же могут составить… Много. Еще обязательно нужно взять в долю психолога Зайцева: Шлыков должен блестяще пройти все тесты. А также поднять досье Фархутдиновой. Впрочем, Тенников и так ее уже неплохо изучил за годы классного руководства. Шлыков, может, ей пока и не мил, однако воображение затронул, а это кое-что. Стратегию сердечной атаки продумает Зайцев. Если удастся сформировать пару к моменту выпуска, Фархутдинова пойдет не в «Смитсонс Эдверт Груп», а куда нужно. Например, в отдел маркетинга той же «Трион Компьютере». Там ее наверняка примут с распростертыми объятиями… и выплатой солидных агентских.

«Не все тебе, Мухин, масленица», — мысленно приговаривал Тенников, доставая одноразовый школьный мобильник. □

ВИДЕОДРОМ

ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Если вы думаете, что вышедший недавно на экраны триквел «Мумия 3: Гробница императора драконов» действительно является третьим фильмом киносериала — вы глубоко заблуждаетесь.

Удивительно, но история современной «Мумии» восходит к началу 30-х годов прошлого века. В 1931 году на экраны кинотеатров вышел «Дракула» — один из первых ужастиков, мгновенно ставший хитом и породивший спрос на хоррор-фильмы. Студия Universal почувствовала запах денег и следом за «Дракулой» отправила в производство другой хоррор-проект — «Мумию».

Конечно, у ленты Стивена Соммерса 1999 года с «Мумией» года 1932-го оказалось мало общего, По сути дела, то был экспериментальный римейк «Дракулы»: даже актерский состав и ведущий сценарист остались прежними. Но уже тогда в фильме фигурировали древнеегипетский маг Имхотеп и молодой археолог Фрэнк Уэмпл, прообраз Рика О'Коннелла, Невзирая на вторичность, фильм собрал приличную кассу, и некоторое время спустя Universal выпустила несколько продолжений: «Рука Мумии», «Гробница Мумии», «Призрак Мумии» и «Проклятие Мумии». Не то из-за кризиса идей, не то по какой-либо иной причине, но еще в 1990-х продюсеры Universal вспомнили про Имхотепа. Хотя зеленый свет проекту дали лишь тогда, когда к нему подключился Соммерс, большой поклонник оригинальной «Мумии». При этом в разное время на роль постановщиков претендовали и Клайв Баркер, и Джордж Ромеро, и Уэс Крейвен, а жанр менялся от трэшевого хоррора до мистической драмы.

Именно Соммерс предложил сделать из «Мумии» не ужастик, а приключенческий семейный фильм в духе «Индианы Джонса». Момент рождения идеи пришелся на расцвет семейного кино в Америке, так что Universal даже расщедрилась на бюджет в 80 миллионов долларов. И началось…

В мировом прокате первая часть «Мумии» собрала свыше 400 миллионов долларов, а для Брэндана Фрейзера роль главного героя, Рика О'Коннелла, стала самой успешной во всех отношениях. Недовольными остались только критики, упрекнувшие создателей ленты едва ли не во всех киногрехах, включая чрезмерное использование компьютерной графики. Ясное дело, без сравнения Индианы Джонса и Рика О'Коннелла дело не обошлось, и разумеется, не в пользу последнего. Действительно, при всем своем обаянии персонаж Фрейзера чаще всего действовал не головой, а кулаками, да к тому же в отличие от доктора Джонса имел весьма сомнительное прошлое. Например, тот же Бен Гейтс из «Сокровищ наций», решающий загадки собственным умом, вызывает куда больше симпатий, чем стреляющий во все стороны О'Коннелл…

Но критика — критикой, а кассовые сборы — кассовыми сборами. После такого успеха сложно было представить, что Universal бросит проект на произвол судьбы. Фильм «Возвращение Мумии» вышел два года спустя. В продолжении героям предстояло бороться не только с коварным Имхотепом, но и с мифическим царем скорпионов в исполнении Дуэйна «Скалы» Джонсона.

Сиквел в точности повторил судьбу первой части. Новые приключения семейства О'Коннелл опять вызвали недоумение критиков и опять с лихвой окупились в прокате. Кроме того, годом позже на экранах появился «Царь скорпионов» — своеобразный приквел «Мумий». Он тоже собрал неплохую кассу, пусть и не такую значительную.

Конечно, воскрешать Имхотепа в третий раз было бы глупо и смешно, да и безжизненные египетские пустыни порядком намозолили глаза в предыдущих фильмах. Так что, стараясь избежать самоповтора, создатели «Мумии: Гробницы императора драконов» изменили все, что только можно. От режиссера до места и времени действия. В режиссерское кресло сел успешный Роб Коэн. Выбор был логичен: постановщик «Трех иксов» и «Форсажа» прекрасно знал толк в свежевыжатом экшене, а на большее фильм никогда не претендовал. Место действия перенесли в Китай послевоенных лет. Сказочно-мрачный антураж Поднебесной идеально подходил для появления очередной могущественной мумии.

Стоит, правда, заметить, что, несмотря на заглавие картины, семейство О'Коннеллов сталкивается не с привычными мумиями, а с известными терракотовыми воинами. Главный злодей, древний китайский император Хан (Джет Ли), в сущности, поначалу тоже является терракотовым воином и, подобно Имхотепу, жаждет вернуть себе тело и магические способности.

Как видно, избежать самоповторов сценаристам все-таки не удалось. Истории возрождения Имхотепа и Хана, наличие тайного общества, стерегущего гробницу китайского императора от расхитителей, тоже невольно заставляет вспомнить прежние картины.

На совести сценаристов и откровенный ляп. Желая возродиться телесно, император в горах Тибета ищет целебное озеро. Но до знака, способного указать к нему путь, семейство О'Коннеллов добирается раньше. И почему-то упорно дожидается появления императора, вместо того чтобы сразу уничтожить указатель. Естественно, прибывший Хан лишает их такой возможности.

Этот недочет не является единственным. Рядом с неадекватной актерской игрой Марии Белло меркнут любые недостатки. Новая исполнительница роли Эвелин О'Коннелл (прежде ее играла Рэйчел Вайс) не только не сумела вписаться в образ, но своей вульгарностью фактически уничтожила его. Благодаря игре Белло от прежней очаровательной брюнетки с умными глазами не осталось ничего, кроме цвета волос.

Нельзя не обойти вниманием и образ императора Хана. Джет Ли, как всегда, играет сам себя, то есть лихо машет кулаками и, вопреки законам гравитации, постоянно летает из одного конца экрана в другой. Но добавить его образу немного трагизма, как Имхотепу, совсем не помешало бы.

По всем другим пунктам фильм Коэна держится молодцом. И выглядит значительно более современным, внятным и целостным, чем последняя часть «Индианы» с ее олдскульными перестрелками, ядерными взрывами, «плохими» русскими и сюжетной мешаниной «про пришельцев».

Главная проблема «Гробницы императора драконов» заключается в том, что подобные фильмы перестали удивлять. И здесь нет вины продюсеров, сценаристов или режиссера. В 1999 году у «Мумии» Соммерса просто не существовало конкурентов, да и зритель еще не был избалован дорогими спецэффектами. Сейчас, когда вышли «Сокровища нации», новый «Индиана Джонс», третья «Мумия» не способна подарить прежних ощущений. Это просто хороший приключенческий фильм, который, если есть время, можно посмотреть всей семьей на большом экране.

Степан КАЙМАНОВ

РЕЦЕНЗИИ

СПОКОЙНОЙ НОЧИ

(THE GOOD NIGHT)

Производство компаний MHF Zweite Academy Film (Германия), Tempesfa Films (Великобритания) и др., 2007.

Режиссер Джейк Пэлтроу.

В ролях: Мартин Фримэн, Пенелопа Круз, Гвинет Пэлтроу, Саймон Пегг, Дэнни Де Вито и др.

1 ч. 33 мин.

________________________________________________________________________

Кризис среднего возраста поглотил музыканта Гэри (Мартин Фримэн, знакомый любителям кинофантастики ролью Артура Дента в экранизации «Автостопом по Галактике»). Все его мечты идут прахом. Некогда популярная собственная группа давно распалась, подруга вечно в претензиях, лучший друг и соратник стал боссом Гэри, а сочинять теперь приходится нехитрые мелодии к рекламным роликам. Из творца он медленно, но верно превращается в обывателя. Неожиданно в жизни горе-композитора появляется обольстительная красотка Анна, обладающая внешностью Пенелопы Круз и ею же сыгранная. Все бы ничего, но Анна встречается ему только в редких сновидениях, которые намного красочнее постылой обыденности. В то же время житейские неурядицы Гэри отнюдь не способствуют хорошему сну. Стремясь продлить очарование, он идет на все, лишь бы научиться управлять своими ночными фантазиями. Однако вскоре Гэри обнаруживает, что двойник Анны существует в реальности.

Перед нами нечто вроде перевода французской «Науки сна» Мишеля Гондри на английский киноязык в американском варианте. Снова непутевый, но тонко организованный герой бежит в мир грез. Снова эти грезы испытывает на прочность столкновение с повседневностью. Снова в какой-то момент герой теряет различие между снами и явью, но реальная жизнь и чувства все-таки побеждают. Здесь нет вычурных сюрреалистических образов Гондри, и пущен в ход лишь минимум спецэффектов. Режиссер концентрируется не на визуальном ряде, а на отношениях персонажей, чем традиционно сильна английская комедия. Недаром в этой независимой романтической ленте, вышедшей в прокат всего лишь на двух киноэкранах, согласилась участвовать целая плеяда известных актеров (впрочем, Гвинет Пэлтроу — родная сестра постановщика…). Великолепен Дэнни ДеВито в образе нелепого «деклассированного» психолога. Лирический сюжет и тонкая игра исполнителей наполняют историю таким же магнетизмом, как и сновидения главного героя.

Аркадий Шушпанов

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ДЭЙВ

(MEET DAVE)

Производство компаний Deep River Productions и Regency Enterprises (США), 2008.

Режиссер Брайан Роббинс.

В ролях: Элизабет Бэнкс, Эдди Мерфи, Габриэль Юнион, Эд Хелмс, Джуда Фридлэндер, Винс Капоне и др.

1 ч. 35 мин.

________________________________________________________________________

Спасая свою цивилизацию от гибели, маленькие, с наперсток, пришельцы прилетают на Землю. В качестве средства передвижения они используют корабль, замаскированный под человеческое тело. В первые же часы пребывания на нашей чрезвычайно враждебной планете мелкие пришельцы попадают во всевозможные переплеты, вываливаясь то из ушей, то из носа. А еще знакомятся с милой девушкой…

Если вдумчиво разобрать новую фантастическую комедию «Знакомьтесь: Дэйв» на составные части, то получится, что и те, и другие, и третьи элементы уже имели место в современном кинематографе. Причем не раз и не два. Прибытие пришельца, его неловкое познание нашего загадочного быта — «Моя мачеха — инопланетянка». Злоключения мелких забавных человечков в безумном мире с гигантами-людьми, огромными птицами и машинами — «Дорогая, я уменьшил детей». Даже идею с космическим кораблем в виде человеческого тела и то нельзя назвать оригинальной, если вспомнить первую часть «Людей в черном». Ну и, конечно, эта очередная комедия с участием Эдди Мерфи, где он Привычно кривляется, демонстрирует свою широкую белозубую улыбку по поводу и без, а также снова играет несколько ролей.

Собственно, весь фильм держится на таланте Мерфи, сыграть космический корабль — та еще задача. А после чудовищно пошлой комедии «Уловки Норбита», которая, кстати сказать, получила «Золотую малину», приятно видеть прекрасного комика в привычном амплуа. Но, с другой стороны, ничего нового публике он так и не предложил: все та же мимика, все те же придурковатые ужимки, что и десять лет назад. Судя по весьма скромным сборам, даже американцам надоели и такой Мерфи, и подобные зрелища.

«Знакомьтесь: Дэйв» — самая обыкновенная комедия для семейного просмотра, которая наверняка затеряется на фоне таких блокбастеров как «Хэнкок» и «ВАЛЛ-И».

Алексей Старков

СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ: ХОЧУ ВЕРИТЬ

(THE X-FILES: I WANT ТО BELIEVE)

Производство компаний 20th Century Fox и Ten Thirteen Productions (США), 2008.

Режиссер Крис Картер.

В ролях: Дэвид Духовны, Джиллиан Андерсон, Билли Коннолли и др.

1 ч. 55 мин.

________________________________________________________________________

Отец-основатель «Секретных материалов» Крис Картер маниакально скрывал любые подробности второго полнометражного фильма. После просмотра картины причины становятся более чем очевидными. Дело в том, что кроме достаточно напряженного сюжета, новым «Материалам» похвастаться нечем. Да и сам сюжет не продолжает генеральную линию сериала: пришельцев и правительственных заговоров здесь нет. И ни слова больше о сюжете! Не зря же Картер так старательно его оберегал.

Итак, любимые миллионами зрителей специальные агенты ФБР вернулись. Но их возращение вряд ли можно признать удачным. У Фокса Малдера не горят глаза при сообщении о сверхъестественном, и порой складывается впечатление, что актер Дэвид Духовны все еще не вышел из образа бабника и пьяницы — главного героя сериала «Калифорнизация». Дана Скалли осталась прежней занудой, но именно ей уделили неоправданно много экранного времени. В остальном все как в старые добрые времена: с беготней и необъяснимыми явлениями.

При скромном бюджете в 35 млн долларов по сборам новые «Секретные материалы» в России легко обошли все блокбастеры, включая потрясающего «Хэнкока». Увы, причина такого феномена отнюдь не в гениальности картины. Успех последнего фильма Картера именно в нашей стране кроется в обыкновенной ностальгии зрителей по «лихим» девяностым — по тому времени, когда на пиратских видеокассетах с парой серий «Материалов» темнели неровные буквы печатной машинки. В сущности, с «Секретными материалами» произошло то же, что случилось в прошлом году с игрой «S.T.A.L.K.E.R». Она точно попала в аудиторию, которая успела соскучиться по советским временам. Но если украинская игра заслуженно получила признание, то кинолента Картера — совершенно необоснованно. Новые «Секретные материалы» неплохо смотрелись бы по телевизору, а вот для широких экранов отцу-основателю можно было бы подготовить что-нибудь поинтереснее…

Алексей Старков

МЕТАМОРФОЗЫ ФОКУСНИКА

Ценители, авторского кинематографа тепло вспоминают его пер вые картины, замечая, что с каждым последующим фильмом он все больше и больше стремится к крупным бюджетам и массовой публике. Последняя восхищена его новыми работами и с восторгом приняла продолжение реанимированного им сериала. Как в сюжетах фильмов Кристофера Нолана, так и в образах их героев важное место всегда занимают трансформация и превращение.

Герой «Преследования», первого полнометражного фильма Кристофера Нолана, снятого по его собственному сценарию, — молодой безработный, считающий себя писателем. В поисках материала для своей книги, а может быть, просто от безделья, он втягивается в опасную игру — начинает преследование случайных прохожих и пытается представить или сочинить подробности их жизни. Разумеется, ничем хорошим это закончиться не может. Казавшееся случайным знакомство с квартирным вором втягивает героя фильма в рискованную авантюру с неожиданным для него самого и для зрителей финалом.

Малобюджетный фильм, снятый на черно-белую пленку (что для жанра «нуар» можно считать хорошим тоном), был благосклонно принят критикой. Действительно, молодой режиссер показал себя с лучшей стороны, проявив и способность создать напряжение в кадре (без посредства дорогостоящих спецэффектов), и умение работать с актерами, и талант сценариста и драматурга. Финальный твист, раскрывающий подлинную подоплеку истории квартирного вора, любовницы мафиози и незадачливого писателя, превращает детективный сюжет с любовным треугольником в драму человека, интересующегося личностью других и теряющего собственную индивидуальность. Отличился Нолан и нестандартной композицией, отказавшись от последовательной временной линии в пользу рассказа с незначительными вкраплениями будущего, по отношению к текущим событиям, времени. Главные роли в фильме исполнили непрофессиональные актеры. Из них лишь Люси Рассел, сыгравшая роковую в жизни героя красотку, сделала карьеру в кинематографе. После дебюта в «Преследовании» она отметилась в нескольких короткометражных и телевизионных фильмах, и самым большим ее достижением на сегодняшний день стала работа с Франсуа Озоном в ленте «Ангел». Появилась Рассел и в незначительной роли в фильме, ставшем для Нолана этапным — «Бэтмен. Начало». Впрочем, вместе с ней там же оказались и ее партнеры по дебюту: Джереми Теобальд, сыгравший писателя, и Джон Нолан, единственный профессиональный актер в «Преследовании», оказавшийся по совместительству дядей режиссера. Стремление работать с уже «проверенными в деле» актерами вообще характерно для Кристофера Нолана, который свой вот уже третий подряд фильм сотрудничает с Майклом Кейном и Кристофером Бэйлом, образуя своего рода английскую (точнее — великобританскую, Бэйл из Уэллса) группировку в Голливуде.

Однако для молодого режиссера, имеющего в творческом активе всего один полнометражный фильм, говорить о традициях было преждевременно. Аванс, выданный «Преследованием», предстояло еще оправдать.

Несколько премий, собранных лентой (среди них — награды кинофестиваля «Слэмдэнс» и международных кинофестивалей в Ньюпорте и Роттердаме), серьезно облегчили задачу поиска финансирования для следующего проекта. Детские мечты сбывались.

* * *

Кристофер Нолан родился в Лондоне в 1970 году. Он с детства был фанатом кинематографа — особую роль сыграли в этом «Звездные войны» Джорджа Лукаса и другие фантастические ленты. Среди своих любимых Нолан называет «Космическую одиссею» Кубрика и «Бегущего по лезвию» Ридли Скотта. С семи лет он начал сам снимать любительские фильмы. Во время пребывания семьи Ноланов в Соединенных Штатах (его отец был англичанином, а мать — американкой; сам Нолан имеет двойное гражданство) одна из работ девятилетнего тогда Кристофера демонстрировалась на местном кабельном канале. Позднее, уже после возвращения Нолана в Англию, еще одна короткометражка попала в программу кинофестиваля в Кембридже. Трехминутный фильм «Жук» положил начало их сотрудничеству с Джереми Теобальдом[5]. Он сыграл в «Жуке» главную — и единственную — роль мужчины, преследующего насекомое. Но оно, впрочем, оказывается не совсем насекомым, да и статус преследователя неожиданно меняется.

Второй фильм Нолана «Помни» по сей день является визитной карточкой режиссера в сфере арт-хауса. После заслуженно шумного успеха этого фильма Кристофер обратился к другим жанрам и другим бюджетам, сохранив, правда, верность излюбленным темам. Фильм снят по рассказу «Memento mori» его брата, Джонатана Нолана, который позднее выступал в качестве автора сценария к фильмам «Престиж» и «Темный рыцарь». Интересно, что до появления фильма рассказ не был опубликован и даже самые любопытные зрители не могли узнать финал картины. Впрочем, ее фабула довольно проста: бывший страховой агент Леонард Шелби (Гай Пирс), обуреваемый жаждой мщения, колесит по стране в поисках убийцы своей жены. Но, как водится, есть и нюанс: Леонард страдает краткосрочной амнезией и помнит лишь последние несколько минут своей жизни. Выдающимся событием в истории кино этот фильм стал не из-за сюжета, а благодаря способу, которым сюжет был подан. Привычный Нолану еще с «Преследования» нарративный тип повествования, основанный на монологе главного героя, был смонтирован в обратном хронологическом порядке. Так убийство, происходящее в начале фильма, является последней по времени сценой, в которой мы наблюдаем за героем. Дальше события демонстрируются в обратном порядке и с каждой последующей сценой мы приближаемся к началу этой истории.[6]

Сцены, представленные в обратной хронологической последовательности, перемежаются флэшбэками с воспоминаниями главного героя, сохранившимися у него, до проявления амнезии. Усложненный стиль повествования заставляет зрителя особо пристально следить за происходящим на экране — многие выходили из кинозалов с недоумевающим и разочарованным видом. Разгадать загадку, наряду с новаторским монтажом, мешала и двойственность персонажей. Тедди (Джо Пантолиано), сопровождающий героя, то ли работает на ФБР, то ли сам является преступником. Натали, которую сыграла Кэрри-Энн Мосс, не то любит, не то ненавидит Леонарда. Трансформация их персонажей, происходящая по отношению к Леонарду с регулярностью в несколько минут, сбивает с толку не только его.

Метания героя Гая Пирса заключаются не только в поисках убийцы жены, но и, прежде всего, в поисках самого себя. «Помни» почти в буквальном смысле вывернул жанр «нуара» наизнанку. В первых минутах фильма ответив на ключевой для жанра вопрос о том, кто же является убийцей, Нолан обращает внимание зрителя совсем на другие вопросы. Сложная зависимость истины от ощущений, данных нам в реальности, потеря, обретение и содержание собственного «я» — эти темы придают картине философский и экзистенциальный смысл. И реверсивный монтаж как нельзя лучше работает на идею.

Малобюджетная и снятая меньше чем за месяц лента упрочила репутацию режиссера. Картина получила свыше десятка наград и премий на различных фестивалях. Среди самых значимых — приз за сценарий на кинофестивале независимого кино «Сандэнс» и премия «Сатурн» Академии научной фантастики, фэнтези и фильмов ужасов за лучший триллер.

* * *

Следующей работой режиссера стал американской римейк норвежской ленты «Бессонница», снятой по сценарию Николаса Фробениуса, чьи книги русскому читателю знакомы. Оригинальный фильм, типично скандинавский по духу, был выдержан в холодных тонах. Наблюдая историю полицейского, случайно убившего своего коллегу в ходе расследования убийства девушки, «Бессонница» исследует темные закоулки человеческой души. Создавая американскую версию картины по оригинальному сценарию норвежского фильма, Нолан существенно сместил акценты, добавив значимости другим действующим лицам этой истории. Во многом это было обусловлено тем, что он, уже признанный коммерчески успешным режиссером, получил право работать со звездами первой величины (к слову, Стеллан Скарсгаард, исполнитель главной роли в первом фильме, был приглашен в Голливуд и продолжает там сниматься, что для актера европейской школы явление нечастое). В «Бессоннице» Криса Нолана снимались сразу три оскаровских лауреата: Аль Пачино, Хилари Суонк и Робин Уильямс. Харизма Аль Пачино и, конечно, мастерство режиссера лишили фильм меланхоличных северных ноток и привнесли столь любимую Ноланом тему двойственности природы главного героя. В новом варианте сюжета напарник, убитый Уиллом Дормиром, как выясняется, представлял для последнего угрозу, поскольку мог свидетельствовать против него в суде.

Так ли случаен был роковой выстрел, для зрителя останется загадкой. Зато почти осязаемы будут муки Дормира, усугубленные его бессонницей и полярным днем. Противостояние двух убийц оказывается весьма двусмысленным, с точки зрения морали, однако зло должно быть наказано — в финале гибнут оба персонажа (в норвежском фильме полицейский оставался в живых).

Несмотря на достоверное кинематографическое отображение усталости, бессонницы и внутренних демонов, обуревающих героя, фильм был воспринят значительно хуже других работ режиссера. Да и норвежской ленте он, пожалуй, уступает. Возможно, в этом сыграли свою роль завышенные ожидания по отношению к новой работе Нолана, основанные на успехе его первых лент. А может быть, сказалось давление продюсеров и размер бюджета, превосходящий те, с которыми доводилось работать Нолану.

Так или иначе, именно «Бессонница» стала переломным пунктом в карьере режиссера, который начал склоняться к более простым (по идеям и структуре) и более массовым фильмам с крупными бюджетами и звездным составом актеров. Следующий фильм Нолана должен был подтвердить или опровергнуть предположения о направлении дальнейшей карьеры режиссера.

Известно, что сам Нолан в качестве следующей работы после «Бессонницы» рассматривал проект байопика о жизни эксцентричного миллионера Говарда Хьюза, последние свои дни проведшего в гостиничном номере, панически опасаясь инфекции и посторонних. По словам Нолана, у него был один из лучших сценариев, которые когда-либо видел режиссер. Заманчиво строить предположения о том, каким бы мог быть этот фильм — многообещающих, но не реализованных проектов в кинематографе вообще великое множество. Однако этому фильму не суждено было выйти на экраны. Проект закрыли на ранней стадии, когда стало известно, что к работе над своей версией кинобиографии Хьюза приступил Мартин Скорцезе, а главная роль была отдана Леонардо Ди Каприо.

И так уж вышло, что новым проектом Нолана стало возвращение на экраны Бэтмена — темного рыцаря из Готэм-Сити. Задача, стоящая перед режиссером, была не из легких — амбициозная и рискованная.

* * *

Первый кинофильм о приключениях Бэтмена срежиссированный Тимом Бартоном, был ярким зрелищем в характерном бартоновском стиле. К тому же фильм 1989-го года оказался исключительно кассовым проектом, став на тот момент самым успешным за всю историю студии «Уорнер Бразерс». На волне успеха было снято продолжение «Бэтмен возвращается». Бартон сделал второй фильм еще более мрачным и фарсовым, что несложно для рассказа о противостоянии Летучей Мыши и Пингвина. Известно, что фанаты с самого начала предубежденно относились к подходу, превращающему фильмы о Бэтмене в цирковое зрелище, но если талант Бартона позволил удержаться на грани кича, то последовавшие два продолжения Джоэля Шумахера подтвердили зрительские опасения и, казалось, надолго отвратили студию от идеи продолжения.

На долю Нолана выпала задача возрождения франчайза. При этом его фильм неминуемо подлежал сравнению со своими предшественниками и мог быть плохо воспринят поклонниками Бэтмена, На стороне режиссера было его умение работать с актерами, чему фильм предоставлял прекрасную возможность, и столь близкая Нолану тема двойственности. Простор для режиссерского мастерства давали превращения Бэтмена из миллионера в героя в костюме летучей мыши и обратно.

Возможно, были у Нолана и другие, более личные причины: не случайно еще в «Преследовании» на двери главного героя висела знакомая эмблема с силуэтом летучей мыши.

В фильме о Бэтмене Нолан решил вернуться к самому началу истории, чтобы объяснить происхождение героя и его странную привычку вершить правосудие в костюме летучей мыши. К тому же такой подход означал, что в случае успеха фильма будет положено начало новой киносаги. Ставший самостоятельным проект быстро избавился от рабочего названия «Бэтмен-5» и обрел более энергичное и жизнеутверждающее: «Бэтмен. Начало».

Известно, что студия рассматривала несколько вариантов продолжения. Параллельно разрабатывался проект фильма «Бэтмен. Год первый», к работе над которым были привлечены Джордж Миллер и Даррен Аронофски. Обсуждалась даже идея столкновения в фильме двух персонажей, Супермена и Бэтмена, но по здравом размышлении с кроссовером решили повременить. Так или иначе, но все другие проекты были прекращены или отложены. Используя имеющиеся наработки, Дэвид Гойер, создатель другого мрачного героя — Блэйда, написал финальную версию сценария, которая и легла в основу фильма.

На сей раз история Брюса Уэйна, потерявшего своих родителей в столкновении с уличным грабителем и ставшего грозой для преступников всего Готэм-Сити, была рассказана в максимально реалистичном ключе, близком по духу оригинальным комиксам Боба Кейна.

В фильме снялась целая плеяда выдающихся актеров. Первым из них нужно отметить Майкла Кейна, сыгравшего в фильме аристократического дворецкого Альфреда, он верой и правдой служит своему работодателю. Морган Фримен, Гэри Олдмен, Лайам Ниссон, Рутгер Хауэр, Кен Ватанабе, Том Уилкинсон дополнили собой актерский ансамбль. Роль Пугала досталась Киллиану Мерфи, который пробовался и на роль Бэтмена. Среди других претендентов на роль главного героя оказались Кристиан Бэйл, Джош Хартнетт, Джейк Гилленхаал (во вторую часть нового франчайза попадет его старшая сестра, Мэгги), Эйон Бейли и другие молодые актеры.

Выбор пал на Кристиана Бэйла, которого можно было бы назвать «актером советской школы». Еще подростком он снялся в сказке «Мио, мой Мио» у Владимира Грамматикова. Сильное впечатление произвела на критиков игра юного Бэйла в «Империи Солнца», поставленной Спилбергом по автобиографическому роману Джеймса Балларда. Впрочем, к моменту начала съемок фильма он был больше известен своими работами в «Американском психопате» — еще одной экранизации, на сей раз культового романа Брета Истона Эллиса (кстати, его персонажа, Патрика Бэйтмана, в шутку называли Бэтменом), и в фантастическом боевике «Эквилибриум». Возможно, именно участие в популярном фильме Курта Уиммера и принесло ему роль — в поддержку Бэйла высказалась большая часть участников голосования среди фанатов, Для роли Бэтмена актеру пришлось набирать вес: незадолго до этого он снялся в малобюджетном триллере «Машинист», для чего похудел почти невероятно, сбросив около трех десятков килограммов. Чередовать съемки в дорогостоящих блокбастерах с работой в низкобюджетных авторских постановках — один из актерских принципов Бэйла. (К сожалению, можно предположить, что именно от этого принципа ему вскоре придется отказаться из-за растущей популярности и кассового успеха его фильмов.)

Съемки нового бэт-фильма проходили в Исландии, Чикаго и Лондоне. Именно в последнем снимался и бартоновский Бэтмен. Для ленты были построены настоящие декорации. Нолан неоднократно заявлял о своей нелюбви к цифровым спецэффектам и в стремлении к реалистичности фильма даже инициировал создание рабочей модели легендарного бэтмобиля. В визуальной концепции нашлось место и для реверанса в сторону классических научно-фантастических лент, Известно, что в качестве модели для Готэм-Сити рассматривался мегаполис из «Бегущего по лезвию» Ридли Скопа.

После выхода на экраны «Бэтмена, Начало» киноманские сайты запестрели восторженными отзывами. Перезапуск франчайза состоялся успешно.

* * *

Кристофер Нолан сделал и героев фильма, и происходящие в нем события реалистичными настолько, насколько это казалось возможным. Его Бэтмен — это не картонный персонаж с марионеточными поступками, а живой человек со своими психологическими проблемами и мотивацией, достаточно достоверной для объяснения маниакального и странного стремления к борьбе с преступностью непременно в костюме летучей мыши. Если первые фильмы о Бэтмене, особенно это касается фильмов Бартона, казались современной городской сказкой, пусть и весьма мрачной, то «Бэтмен. Начало» ближе к стилистике нуара, так хорошо знакомой Нолану. Одинокий герой, противостоящий преступности в коррумпированном городе, вполне мог бы сойти со страниц Хэммета или Чандлера, лиши его спецарсенала, бэтмобиля и миллионного состояния. Удачно разыграл Нолан и карту со своей излюбленной темой — превращением. Трансформация Брюса Уэйна в Бэтмена является одним из центральных событий картины.

Впрочем, во втором фильме, «Темном рыцаре», тема эта и вовсе станет главенствующей с появлением Джокера и прокурора Харви Дента — будущего Двуликого. А на скорое появление продолжения намекали и финал, и кассовые сборы первой ленты.

* * *

Однако, перед тем как приступать к продолжению, Нолан снял еще один фильм, в котором отчасти вернулся на территорию некоммерческого кинематографа. Этим фильмом стала экранизация фантастического романа английского писателя Кристофера Приста «Престиж».

Обращение режиссера к данной книге совсем не удивительно и скорее закономерно — она рассказывает о смертельном соперничестве двух иллюзионистов, Впрочем, сам сюжет был существенно переработан сценаристами, в роли которых привычно выступили братья Ноланы. История в их переложении потеряла психологические тона, столь свойственные прозе Приста, и приобрела более простую, по сравнению с книгой, структуру повествования, хотя и в ней действие причудливо перемещается из одного времени в другое. Главное же отличие фильма заключается в том, что вместо недосказанности и неопределенности книги он не гнушается расстановкой моральных оценок и однозначностью финала, к которому история, тяготеющая к эпичности, приходит после череды обманок и разгадок совершенно фантастического свойства.

В роли двух соперничающих магов снялись Кристиан Бэйл и Хью Джекман. Кастинг отражает еще одну то ли привычку, то ли стремление режиссера — отдавать предпочтение англоязычным актерам неамериканского происхождения (подобно Гаю Пирсу и Хиту Леджеру, сыгравшему Джокера в следующем фильме Нолана, Джекман — австралиец). Помимо них блеснул в ленте и Дэвид Боуи, сыгравший изобретателя Николу Теслу, который парадоксальным образом затесался в компанию фокусников и предопределил исход их взаимодействия.

Несмотря на то, что год выдался урожайным на фильмы о магах, иллюзионистах и престидижитаторах (вышли также «Иллюзионист» с Эдвардом Нортоном и «Сенсация» Вуди Аллена, в которой сыграл все тот же Хью Джекман), «Престиж» с легкостью выиграл это негласное магическое соревнование. «Соперничество, обернувшееся смертельной враждой», как гласит рекламный слоган к фильму, оборачивается и увлекательной дуэлью, в которой у каждой стороны есть своя тайна и не одна, и исследованием того, как далеко могут завести азарт и тщеславие. Несмотря на более скромные, по сравнению с «Бэтменом… Начало», кассовые сборы, зритель принял ленту не менее благосклонно. Любопытно, что кто-то из американских коллег Приста высказался о фильме как значительно превзошедшем свою литературную основу.

Новый проект Нолана — второй фильм о Бэтмене «Темный рыцарь» — стал событием еще до выхода на экраны. К сожалению, помимо прочих причин, прискорбную роль в этом сыграла трагическая гибель Хита Леджера — демонического Джокера,

Если в первом фильме Нолана среди персонажей, противостоящих Бэтмену, достойных соперников не нашлось, то во второй части ему пришлось постараться, чтобы не уступить симпатии зрителей своему старому антагонисту.

В свое время в фильме Бартона Джокер (Джек Николсон) легко превзошел главного героя, сыгранного флегматичным и даже вялым Майклом Китоном. Действительно, асоциальный и яркий персонаж в шутовском наряде представляет собой и творческий вызов, и возможность проявить себя для каждого актера. Леджер использовал эту возможность на сто процентов, создав запоминающийся образ анархиста-разрушителя. Сэр Майкл Кейн, сам актер не из последних, признал, что Леджер в роли Джокера переиграл своего предшественника. Пожалуй, можно смело предположить, что питающие слабость к подобным драматическим коллизиям члены американской Киноакадемии вручат Леджеру посмертный «Оскар». Ставку режиссера на противостояние двух главных персонажей подтверждает и то, что рекламная кампания фильма в равной мере опиралась на образы и Бэтмена, и Джокера.

В отличие от первого фильма, тяготеющего к «черному детективу», «Темный рыцарь» отсылает, скорее, к гангстерским лентам. Сам Нолан упоминал в этой связи «Схватку» Майкла Манна, да и сцены ограбления в фильмах несомненно пересекаются. Именно у подобных картин «Темный рыцарь» позаимствовал свои характерные черты — жесткость, брутальность и, увы, некоторую затянутость сюжета. Вкупе с мрачностью созданного мира и безжалостностью по отношению к персонажам фильм отходит от традиционных экранизаций комиксов максимально далеко (возможно, не случайно, это первый фильм о Бэтмене, в названии которого отсутствует его собственное имя). Так или иначе «Темный рыцарь» сорвал куш, поставив множество рекордов по кассовым сборам и вплотную приблизившись в этом плане к легендарному «Титанику». На авторитетном киносайте www.imdP.com картина практически сразу после премьеры заняла первое место в списке лучших двухсот пятидесяти фильмов всех времен, сместив вниз «Крестного отца». Впрочем, присутствуют в этом списке и еще три из шести полнометражных фильмов режиссера.

Весьма показательно, что до выхода на экраны «Темного рыцаря», несмотря на недавние успехи режиссера в создании кассовых блокбастеров, выше других в этом списке находился бюджетный и интеллектуальный фильм «Помни». Свои позиции в авторском кинематографе Нолан утрачивал с каждой последующей картиной. Действительно, «Темный рыцарь» продолжил наметившуюся тенденцию к упрощению Ноланом внутренней структуры фильмов, и, несмотря на обилие персонажей, действие в нем развивается практически линейно. Да и сильное впечатление фильм производит в значительной степени за счет неожиданного (и еще лет десять назад невозможного) переноса супергероя из комикса в мир подчеркнуто реалистичный с невыдуманными проблемами и драматизмом. Однако нельзя сбрасывать со счетов возросшее мастерство Нолана как режиссера. Творческий путь из авторского кинематографа в голливудские студии вообще характерен для многих режиссеров. В связи с Ноланом уместно будет вспомнить одного из продюсеров «Бессонницы» Стивена Содерберга. Он начинал как многообещающий режиссер независимого кинематографа, а пришел к постановкам фильмов про друзей Оушена, постоянно увеличивающихся в количестве. Отрадно, что при этом Нолан доказал и способность к созданию коммерческих хитов, и сохраняющийся интерес к работе с более сложным материалом, что может подтвердить фантастический «Престиж».

В свое время Джеймс Камерон после съемок «Титаника», заработавшего одиннадцать «Оскаров» и почти два миллиарда долларов, лет на десять залег на дно, изредка выпуская документальные фильмы со съемками подводного мира.

Отчего-то кажется, что Нолан не заставит своих зрителей ждать столь долго. И шумный коммерческий успех «Темного рыцаря» практически развязывает ему руки.

Какой фильм будет следующим? Какое превращение ждет самого режиссера?

Сергей МАКСИМОВ

________________________________________________________________________

ФИЛЬМОГРАФИЯ КРИСТОФЕРА НОЛАНА:

1997 — «Жук» (Doodlebug)

1998 — «Преследование» (Following)

2000 — «Помни» (Memento)

2002 — «Бессонница» (Insomnia)

2005 — «Бэтмен. Начало» (Batman Begins)

2006 — «Престиж» (The Prestige)

2008 — «Темный рыцарь» (The Dark Knight)

Анкл Ривер

КАК МЕДВЕДИ ВЫЖИЛИ В ПЕРЕВОРОТЕ

Иллюстрация Евгения КАПУСТЯНСКОГО

Они и не выжили.

Они вымерли.

Но они вернулись.

Переворот — это когда Земля опрокинулась.

Когда «Звездные войны» (нет, не фильм, а миниспутниковое космическое лучевое оружие) промахнулись. О, вы даже не знали, что они у нас есть? Вы еще о многом не знаете! Например, о том, для чего они нужны на самом деле. Или почему Советский Союз прекратил глобальное соревнование и стал развиваться сам по себе.

Нет, вовсе не для того, чтобы защитить наши — или любые другие — города. Это все глупая пропаганда. И не для того, чтобы отстоять право первого ядерного удара, отстреливая одну за другой подлетающие межконтинентальные баллистические ракеты для ослабления ядерного потенциала вероятного противника. Тоже глупая (но чуть меньше) пропаганда.

Из всего того, что мини-спутники натворили, когда все разом обрушили свою мощь в сторону Земли, правильным было выбивание всего электричества. Они для этого и предназначались. И они это сделали. И еще сделали великолепное землетрясение. Но то, чего от них не ожидали, было полное выжигание всего — целиком и полностью, сверху донизу.

Ужасно. Великолепно составленный план, и вдруг такое.

Могло быть и хуже. Глобальное потепление все-таки сохранило бы жизнь на Земле. Уплотнило бы атмосферу немножко…

А вот эпицентр землетрясения оказался высоко в небе. Получилось что-то типа подушки безопасности.

А само сотрясение! Страшный взрыв, когда одновременно бьют двадцать тысяч единиц ужасного космического оружия.

Будто на тормоза нажали, и долгота дня неестественно увеличилась, и не на глазок, а по механическим часам, которые только и тикали после (электронные не работали). Гироскопический эффект вращения Земли удержал прежнее направление. И это хорошо, потому что любая существенная смена направления движения изменила бы наклон земной оси к Солнцу! Но приторможенный удар заставил вращающуюся планету лишь вздрогнуть.

Земля и вздрогнула.

Но лишь чуть-чуть. Недостаточно, чтобы выплеснуть воздушный и водный океаны в космос. Недостаточно, чтобы вся планетная масса тащилась всухую, гремя рушащимися скалами и беспорядочно кувыркающимися булыжниками. Наша планета, как известно, при вращении слегка покачивается, частично благодаря тому, что плотность рельефа ее поверхности очень разнообразна. Но так как суша распределена по планете бессистемно, а все мишени систематически в основном располагаются на ней, планетные тормоза сработали неодинаково.

Плотная земная кора по краям жидкого содержимого сползла в мировой океан, отрывая с катастрофическими последствиями куски твердой поверхности. Равно катастрофические последствия вызвало выплескивание поверхности жидкой на окружающие ее берега. Гироскопический эффект продолжающегося вращения спас положение: боковое преодоление ускорения земной коры стабилизировало движение планеты все в том же направлении.

Форменная неразбериха! Однако поразительно, как много видов в конечном счете выжило и со временем возродилось в прежнем великолепии: сирень, ядовитый плющ, лоси, зебры, стрекозы, скорпионы, люди, медоносные пчелы, пумы, кролики…

Но не медведи. Ни одного.

Однако восемь столетий спустя они появились вновь.

Землетрясения и извержения к этому времени уже как-то поутихли. Пыль осела. Климат стабилизировался. Уже пару веков можно было вести здоровую жизнь. Леса снова выросли. И человеческие общины. Несколько. Популяция людей уже подбиралась к миллиону — на всю планету. Достаточно, чтобы места назывались по-человечески, включая и ту область, где медведи появились вновь: сразу за Арено, в горах неподалеку от границы Тубаля и Кессы.

Но как?

* * *

Возможно, все это началось с того, что у Билла Редпата возникли проблемы с налоговой службой, еще тогда, в 1980 году. Билл Редпат и Мерилин Агадо в то время присматривали за домом Бульдога и Петуньи в знаменитом (загляните в любой перечень городов-призраков) своими золотыми и серебряными рудниками Моголлоне, что в Нью-Мексико, в то время как сами Бульдог и Петунья отсутствовали, временно пребывали в Таксоне, там они растили ребенка и зарабатывали на то, чтобы иметь возможность этого ребенка растить.

— Я бы никогда не стал заполнять налоговую декларацию, — сказал Билл. — Да, налоговую льготу я получил, но, честно, заполнил декларацию только потому, что считал это правильным.

— Налоговики просто отказались поверить, что кто-то может прожить на тысячу восемьсот долларов в год, — объяснила Мерилин.

— И требуют документально доказать поступление средств, которых у меня нет, — сказал Билл. — Какие могут быть документы? Кошмар! Я сойду с ума!

— Может быть, именно так чужаки обо всем узнали, — сказала Мерилин. — Они определенно не любят психов. Сумасшедшие для них что-то вроде звоночка. И они тут же появляются на своем маленьком умненьком летающем блюдечке.

— Которое со свистом влетает в каньон, — закончил Билл. — Вот это был полет! Если у тебя в Моголлоне прихватит сердце в ветреный день, не жди, что санитарный вертолет хотя бы попытается приземлиться в этом тесном каменном коридоре.

Чужаки так и не объяснили, как они узнали о проблеме Билла с налоговой службой. Просто сказали, что ищут демона, который сбежал из их зоопарка.

— Это оказался другой демон, — покачала головой Мерилин.

— Очень жаль, — откликнулся Билл.

Чужаки оказались дружелюбными. И вернулись с новым визитом.

— Или другие такие же, — сказала Мерилин. — Мы их никогда не различали.

— Не уверен, что это имеет значение, — ответил Билл.

Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему истории чужаков о первом контакте такие странные? Это потому, что наша планета была в пузыре времени. Давно, еще в эпоху Абисмала. И вырвалась из пузыря в действительную временную линию как раз к Перевороту… хотя, конечно, прошло какое-то время, скорее всего, века, пока кто-то снова нас нашел. Им было просто интересно, куда мы подевались!

Но пока мы были вклеены в Пузырь времени (столетий на двенадцать из наших тысячелетий или около того), многие чужаки не могли нас найти. Только представители видов, владеющих телепатией, да вусмерть обдолбанные шарлатаны.

— Наши чужаки были вполне адекватные, — произнес Билл.

— Гораздо более адекватные, чем ты во время разборок с налоговой службой, — усмехнулась Мерилин.

— Кажется, они были телепатами… Целый вид взаимосвязан телепатически… — покачал головой Билл.

А потом вернулись Бульдог и Петунья.

Естественно, в панике. Сбежав из большого города. Появились без предупреждения, как ураган.

По большому счету, они не были строги к Биллу и Мерилин. И разрешили бы им остаться на неопределенное время. Но ведь это же дом Бульдога и Петуньи, их семья…

А Эльвира действительно старела…

* * *

Скорее всего, с Эльвиры и надо было начинать. Потому что она и стала причиной появления на сцене медведей.

Эльвира Сандерфельд вроде как унаследовала Моголлонский доходный дом благодаря большой эпидемии гриппа 1918 года.

Эльвира не состояла в родстве с предыдущими владельцами. Они в панике бежали из Моголлона вместе с большей частью жителей, и бегство населения вместе с гриппом нанесло сильнейший удар по городу, в то время тоже крупнейшему поставщику серебра и золота в новом штате Нью-Мексико. Настоящей причиной эпидемии в городе был распространенный у рудокопов силикоз, который обосновался в их легких как следствие вдыхания силикатной пыли, превратив их наполовину в камень еще до того, как пришел грипп. Но владельцы доходного дома об этом не задумывались. Они знали только, что жители Моголлона мрут как мухи, и хоть грипп плох везде, но не везде плох настолько.

В те времена Эльвира была добросердечной девочкой-подрост-ком. Она ухаживала за больными, страдающими в комнатах покинутых меблирашек, пока эпидемия не прошла. Она работала там и до эпидемии, осталась и после. Моголлон по-прежнему казался процветающим рудничным городком в узком отдаленном каньоне с несколькими тысячами населения. В доходном доме по-прежнему жили постояльцы, во всяком случае, снова появились, когда грипп пошел на убыль.

Эльвира сделала вид, что владельцы вернутся. Она вела учетные книги, содержала в порядке кухню и спальни, всё было опрятно, чистенько и в любой момент готово к проверке. Это было как раз в двадцатые годы, когда медведи в округе еще не появились, несмотря на «сухой закон»… А «сухой закон» в Моголлоне недолго продержался.

В тридцатые годы благодарные жители помогли Эльвире получить документ на право владения теперь уже явно бесхозной собственностью. Она так никогда и не узнала, что произошло с предыдущими владельцами.

Во время первой мировой войны моголлонское производство серебра и золота очень высоко ценилось Соединенными Штатами. Ценилось оно и в двадцатые. Даже глубины Великой депрессии в начале тридцатых совершенно не затронули Моголлон. Но затем цена на золото стала регулироваться федеральным правительством.

Четырнадцать долларов за унцию, и каждому было приказано сдать по такой цене золотые сертификаты. Лишь несколько недель спустя тех, кто этого не сделал — по рассеянности или из-за обладания секретной информацией, — снова попросили вернуть золотые сертификаты в Министерство финансов США на погашение… уже по тридцать пять долларов за унцию.

Даже по тридцать пять за унцию золото было менее выгодно, чем обычно. Но Моголлон продолжал добывать, а Эльвира продолжала держать доходный дом.

До 1942 года, когда федеральное правительство приказало закрыть рудники, провозгласив золото и серебро несущественными для военной экономики второй мировой.

Моголлон опустел, опустел и городской доходный дом. И в конце концов Эльвира, уже женщина средних лет, осталась среди всего-на-всего десятка жителей города-призрака, в который превратился вполне солидный населенный пункт, где она выросла. Моголлонский доходный дом не мог быть продан. Эльвира не хотела уезжать. Но ей было одиноко.

Эльвира не слишком точно помнила, когда там поселились медведи.

— Может, в 1957-м, а может, и в 1958-м… Помнится, это было до того, как появился этот мэр из немецкого городка. Он хотел фото, где снялся с медведями. Наверное, в шестьдесят четвертом. Медведи уже несколько лет у меня жили.

Эльвира и медведи. Лишь часть моголлонской жизни, такая же, как январские цветы на солнечном склоне единственной городской улицы, проходящей через каньон, в то время как на тенистом склоне с другой стороны улицы даже в мае еще было три фута снега. Но единственным важным пунктом для жителей Моголлона, часто собиравшихся в салуне «Жирный козел», была заповедь: «Никогда не появляйтесь к неизменно восхитительному обеду в Эльвирином заведении, дыша перегаром. Запах может разозлить медведей!»

Итак, Эльвира осталась. Медведи тоже. Шли годы, проходили десятилетия. Эльвира старела — и наконец состарилась.

Впрочем, она оставалась здоровой. И обеды по-прежнему были чудесными. Она приспособилась подсовывать ступни под теплого сонного медведя, чтобы получать полное удовольствие от тишины долгих прохладных моголлонских вечеров. Но пришло время, когда Эльвире стало тяжело рубить дрова.

Потом случилась засуха. Погиб урожай желудей. Каждый старался помочь кусочком-другим съестного, подходящего для медведей. Не только из чувства сострадания, но и из самосохранения. Медведи Эльвиры были более цивилизованными, чем некоторые местные представители человечества. Однако оставались зверями.

Мерилин Агадо неплохо ладила с медведями. Она стала брать у Эльвиры уроки кулинарии. Билл Редпат тоже с медведями ладил. Они не были абсолютными трезвенниками, но по моголлонским стандартам таковыми считались — и ничуть не возражали против воздержания от спиртного, находясь где-нибудь поблизости от Моголлонского доходного дома.

Билл и Мерилин никогда ни о чем не просили. Надо сказать, что Эльвира тоже никогда не просила о помощи. Но когда Бульдог и Петунья так внезапно появились, она вдруг сразу поняла, что в Моголлонских меблирашках гораздо больше места, чем в маленьком домике Бульдога и Петуньи.

Кроме того, каждый в Моголлоне (население которого вновь выросло с четырех человек — не считая медведей — почти до тридцати) знал, что Бульдог и Петунья жили по обычаям христианства, которое и проповедовали. Но в основном только проповедовали.

Эльвира не стала бы просить о помощи. Но предложить помощь…

Так Билл и Мерилин переехали в Моголлонский доходный дом, к Эльвире Сандерфельд и медведям.

* * *

Вот почему, когда после нескольких визитов в течение нескольких лет чужаки пригласили Билла и Мерилин покататься на их НЛО, казалось совершенно естественным, что Эльвира поедет вместе с ними.

И медведи.

Почему бы нет?

Там было много места.

Хотя это странно. Снаружи тарелка не выглядела крупной. Зато внутри оказалась весьма вместительной.

Чужаков было трое.

Были ли они те же самые, что искали сбежавшего демона? Трудно сказать… Они устроили со всеми удобствами всех, включая медведей. И взлетели.

Ну а общались они… Примерно как?

Конечно, телепатически. Они принадлежали к одному из таких видов. Но… Для них подобная связь внутри вида была обычной и привычной реальностью. Что же они думали о взаимном общении их человекообразных и медведеобразных гостей, кто знает? Очевидно, врожденная способность. Вот почему три человека и восемь медведей смогли влезть в изящную, маленькую, но достаточно глубокую летающую тарелку, чтобы покататься в открытом космосе.

Может быть, чужаки не понимали, что общение между людьми и медведями не включало в себя умения объяснять разные разности, которые инопланетянам были известны, а представители нашего вида узнавали при помощи речи.

И когда НЛО вошло в режим свободного падения, случилось так, что медведи запаниковали. Молотя лапами вокруг себя, один из них во что-то такое врезался. Что бы это ни было, но Билл, Мерилин и Эльвира отметили, как один из чужаков сказал примерно следующее: «О, нет! Он разбил предупредительный аппарат! Червоточины!»

Касалось ли это червяков? Или только прибора? Трудно сказать. Телепатия работает как система визуальных символов. Представляет незнакомое образами и понятиями известного. Обратная связь завершает процесс обучения… со временем. Как и речь, этот вид коммуникации требует практики.

У Билла, Мерилин и Эльвиры не было времени привыкнуть. Надо сказать, у них не было времени ни самим привыкнуть к свободному падению, ни успокоить медведей, когда все три чужака вдруг впали в неподвижное состояние.

НЛО совершило… что-то неправильное.

* * *

А потом довольно быстро НЛО восстановило связь с гравитацией и приземлилось. Дверь открылась.

Перед тем как Билл и Мерилин, не говоря уж о вполне здоровой Эльвире, перешагнувшей девяностолетний рубеж, сумели встать на ноги, все восемь медведей протолкнулись в двери и разбежались.

— Чужаки мертвы? — спросила Мерилин.

— Не думаю, — ответил Билл.

— Даже я жива, им-то сам Бог велел, — сказала Эльвира, подбирая растрепавшиеся волосы.

Они больше страдали от обескураживающей неизвестности, чем от физической боли.

В общем, чувствовали себя не в своей тарелке.

Даже летающей.

Инопланетяне были рядом, но это не помогало. Даже смотреть на чужаков было как-то… неспокойно. Они владели разнообразными способностями, например, телепатией, и вместе со своей тарелкой, казалось, составляли единую и неделимую массу: смесь физического образа и ментального олицетворения медиума — контактера между своим видом и нашими. Неподвижные, они по-прежнему оставались в сознании и мыслили, но не общались.

Неудивительно, что медведи так спешили сбежать!

Билл, Мерилин и Эльвира тоже выбрались наружу.

Где они оказались?

Не в Моголлоне, но в каком-то очень похожем, однако — предположительно — необитаемом каньоне.

Чужаки всё так же лежали, предположительно живые, но все трое в коме. Они успешно могли бы сойти за футуристически освещенную скульптурную композицию на художественной выставке какого-нибудь научно-фантастического конвента.

И что теперь?

Ведь коэффициент «вероятности» всего превратил это прочное и привычное всё… во что-то другое — вне НЛО.

Могло быть и хуже. Билл, Мерилин и Эльвира легко могли придумать с десяток худших событий. А десяток еще более скверных событий милосердно не пришел им в голову.

Например, они пропустили гиперинфляцию. И инцидент в Панамском канале. Им не пришлось жить во времена этих событий, не пришлось даже узнать о них.

Не говоря уже о самом Перевороте. Но о нем они бы так и так узнали.

А в тот момент они были благодарны за благоприятную погоду и оказались бы еще больше благодарны, если бы допустили хоть какую-то мысль о том, что им удалось пропустить.

Эльвира предложила разбить лагерь несколькими поворотами ниже по каньону, подальше от НЛО: чужаки транслировали странные картины телепатического забытья — этакая сонная неопределенность. Не слишком неприятная, раз уж у людей под ногами оказалась твердая поверхность.

— Не могу сказать, почему тарелка сделала с нами то, что она сделала, когда ее хозяева отключились, — сказала Эльвира. — И на что еще она способна?.. Но не думаю, что мои медведи подойдут к ней достаточно близко. А я хочу быть там, где они сумеют нас найти.

Звучало вполне логично — для Билла и Мерилин. Они еще раз проверили состояние чужаков и оставили неподвижных инопланетян на месте — внутри НЛО. А чем еще они могли им помочь?

* * *

— Господи, — сказала Эльвира наутро. — Сколько же лет прошло, когда я последний раз спала на земле! Я чувствую себя девяностолетней.

— Но, Эльвира, — сказала Мерилин несколько обеспокоенно, — тебе и есть девяносто лет.

— С хвостиком, большое спасибо, — уточнила Эльвира. — Но позволь мне сказать тебе одну вещь: быть девяностолетней — это одно, а чувствовать себя девяностолетней — совсем другое!

* * *

Не могу сказать, через какое время кто-то их нашел бы или они нашли бы кого-нибудь, если бы не зрение Терри.

Телепатические образы пребывающих в необоримой коме чужаков походили на сны, невнятные и увлекательные; каковые обычно по пробуждении оборачиваются слишком бессвязными, чтобы умудриться запомнить. Тем временем зрение Терри хоть и не показало четко, что такое-этакое находится в каньоне, но тем не менее оформило ясное и четкое направление для его неодолимого стремления.

Зрение Терри унесло его вверх по Тубаль-реке, прочь от теплого дома, уютно стоящего в речной долине, в суровые и величественные горы, куда он все равно как-нибудь собирался прогуляться, да все как-то не доходило, но вот это неотвязное зрение… Зрение, которое раньше никогда не показывало Терри ничего так, чтобы воззвать, настоятельно повторяя: «Иди же! Следуй за рекой к ее истоку!»

Но почему бы и нет?

И он пошел, прихватив свой фонарик с чудесным современным изолятором, такой легкий и безопасный. Он подвесил его на поясе, позволяя приборчику побыть часок на солнце и зарядиться, чтобы поддерживать ночью свет в лагере и огонь в костре.

Путешествовал Терри вверх по Тубаль-реке среди дикой горной страны, где путешествие из прогулки превращалось в поход; зеленые массивы расстилались перед ним — видимо, здесь выпадало больше дождей и снега, — лесистые склоны полнились пением птиц, а горные луга были напоены ароматами цветов. Наконец Терри вошел в высокогорную деревушку Арено, расположенную возле начала речки, вытекающей, сверкая, из озера среди гор, где росли сосны и даже тополя, где люди выращивали много лебеды и мало кукурузы, много малины и мало дынь, и где хлопок и бамия совершенно не успевали вызревать.

Как и многие в Тубале, Арено была деревней контрастов. К примеру, один человек лет тридцати был так крепок, что привычно плавал в озере во время бури в горах и круглый год носил только набедренную повязку. Другой человек того же возраста, который в детстве был его товарищем по играм, теперь стал инвалидом с мышечной атрофией. Это заболевание передавалось в Тубале по наследству после Переворота — до того, как люди осознали, что надо бежать без оглядки от опытных установок для нейтрализации ядерных отходов в загрязненных районах, — бесполезные ноги, руки-крюки, а вскоре и голодная смерть, которая прикончит страдальца, если что-нибудь другое не убьет его раньше, когда болезнь прогрессирует до «точки невозвращения» и с ней уже невозможно справиться.

В Арено, как во всем Ацтлане, с Террором, к счастью, покончили три века назад; землетрясения хоть и были частыми, зато более мягкими; и климат благоприятный, и правильная погода в свое время. И люди здесь были здоровыми, если не. ходили зимой по горам экстремально полуголыми, доказывая свою несокрушимую жизненную силу, каковой должны были обладать их предки, чтобы выжить и чьими-нибудь предками стать.

Визит глазастого гостя из долины стал необычным событием в отрезанной от мира горной деревушке. Некоторые жители Арено сочли вовсе не наказанием, а приятностью грести на своих огромнейших лодках через озеро, чтобы помочь и сопроводить Терри в его пути, найти основное подводное течение где-нибудь ближе к другому берегу, куда он так стремился за… да за чем угодно, как обычно бывает, когда увиденное заставляет людей что-нибудь предпринимать.

Они пошли по дальнему отрогу каньона, Терри в хлопковой тунике, вполне уместной даже в горах поздним летом, и пятеро деревенских из Арено, составивших ему компанию и одетых в льняные и шерстяные одежды. Они пересекли реку несколько раз — по камням или поваленным деревьям, а в некоторых самых узких местах просто перепрыгивали через нее. Намеки на приближающуюся осень цветными пятнами показывались тут и там, и пышные астры сообщали людям гор, что лето действительно близится к концу. Но день был теплым, и привыкшему к сухому пустынному воздуху человеку, каким был Терри, ароматный горный ветерок казался влажным и ласковым.

Не так уж далеко вверх по каньону они зашли со своим походом, когда услышали, будто некое здоровенное неопознанное животное проломилось сквозь заросли кустарника, а вскоре после этого появились три светлокожих незнакомца в чужеземной странной одежде.

Два незнакомца, мужчина и женщина, выглядели лет на тридцать, третья была очень старой женщиной.

Но они не говорили по-ацтлански.

* * *

— Это точно не испанский, — заявил Билл.

— И не апачи, — ответила Эльвира.

— Ты знаешь язык индейцев апачи? — удивилась Мерилин.

— Достаточно хорошо… Понимаю, но говорить не могу, — ответила Эльвира.

— Апачи? — произнес один из новоприбывших, смуглый мужчина чуть старше Билла и Мерилин, одетый в тряпичный пояс и желтовато-коричневую тунику с многочисленными следами путешествий; сбоку на поясе висело нечто, отдаленно похожее на небольшую валторну с очень маленьким раструбом.

В этот момент огромный бурый медведь иноходью вышел из кустов, за ним два черных, поменьше.

Тубальцы широко разинули рты и выпучили глаза.

В этот момент — никто не успел и глазом моргнуть — НЛО снялось с места, где оно покоилось несколькими поворотами вверх по каньону, и взлетело в небеса.

Медведи бросились обратно в кусты.

Если бы они не сделали этого, то в кусты прыгнули бы сами тубальцы.

— Как-то все это внезапно случилось, — сказала Эльвира.

Мерилин покачала головой:

— Ты заметила?

— Конечно, почему же нет? — удивилась Эльвира.

— Я тоже заметил, — добавил Билл.

Похоже, что заметили и все остальные. Сам собой возник некий вопрос, и тот же человек, что обращался к ним раньше, спросил: «Моголлон?» (тубальцы так называли горный кряж далеко на западе, в Кессе).

Впереди были месяцы, за которые они накопят достаточно лингвистических познаний, чтобы вместе это обсудить. А пока они просто знали: причина, по которой три инопланетянина впали в неподвижность, после того как медведь в панике от свободного падения задел и разбил прибор предупреждения о червоточинах, или что там это было, НЛО действительно провалилось… куда-то.

Если это «куда-то» было червоточиной, то обычно у нее есть и выход… где-нибудь. И из этого «где-нибудь» автоматическим системам летающей тарелки, возможно, пришлось бы очень, очень долго вести НЛО обратно на Землю, куда чужаки прибыли вначале. Но поскольку тарелка вступила в контакт с главным сектором космоса, который как раз пересекала обогащенная опытом в восемь веков Земля, то она появилась через каких-то пару десятков секунд, подхваченная тем же самым вихрем, вырвавшим нашу планету из ее пузыря времени при Перевороте. Когда это случилось, чужаки потеряли контакт с остальными представителями своего вида.

Быстрый контакт они восстановили немедленно после аварии, а взаимосвязь со своим видом налаживали целый день. Когда связь была восстановлена, чужаки очнулись, и НЛО взлетел.

Восстановление связи заняло так много времени, потому что весь инопланетный телепатический вид был немного обескуражен. Второй раз. В первый раз это случилось в момент внезапного исчезновения. А в следующий — в момент внезапного появления в космической Сети. Как-то всё было очень бестолково почти целый день в родном мире этих чужаков, да и для всех телепатов-инопланетян в космосе, где бы они ни находились.

Наши чужаки как представители вида получили приказ как можно быстрее вернуться обратно. Исчезновение, а еще больше появление трех особей вида стало шоком для остальных. Конечно, другие представители вида постоянно рождались и умирали. Но это было привычно. А вот когда индивидуальное приемопередающее устройство связи то есть, то нет — это как-то шокирует.

В известном смысле причиной шока, от которого целый день отходил весь вид чужаков и выбирались из ступора трое наших чужих знакомцев, были мы, вырвавшиеся из почти тысячелетнего пузыря времени в реальный континуум. Очевидно, наша планета уже вылетела из плена в той вероятности, в которой находилась во время Переворота. Но она восстанавливала связи, что сделали вероятное реальным.

Всё вышеперечисленное, а также существование времени и огромных космических расстояний, вместе с летающими объектами, которые мы считаем «неопознанными», потому что не понимаем, как они работают, означало гораздо больше для чужаков, чем для нас.

Космическое пространство велико, время тоже, и каждое из них растяжимо. Даже сейчас, когда наша планета не была больше заперта в пузыре времени, должно пройти некоторое время, перед тем как мы и остальной космос восстановим обычную взаимосвязь.

Кстати сказать, Билл, Мерилин и Эльвира в Моголлон не вернутся.

Моголлона больше нет. Тот каньон захлопнулся во время Переворота, как ладошки. Переворот был катастрофой мирового масштаба.

Вот почему, когда это случилось, население Земли вдруг сократилось примерно на 99,997 процента и на всей планете осталось примерно триста тысяч человек.

Во время Переворота, когда земная кора милосердно кратко дернулась в обратном вращению направлении, произошла первоначальная встряска. В областях вокруг концов оси комбинированного движения по ходу и против вращения нашей планеты разрушения оказались минимальными. Одна из таких областей, случайно оказавшихся на суше, причем достаточно высоко и вдали, чтобы не заплескало чудовищными цунами, была недалеко от континентального водораздела, где после оказалась северная часть Нью-Мексико.

Следовательно, около половины выживших оказались в Ацтлане, и таким образом они были в сравнительно более тесном родстве друг с другом, чем с кем-нибудь еще. Их оказалось примерно 144 тысячи человек. Такое число не позволяло каждому знать каждого и приближалось к количеству, достаточному даже для проведения религиозной реформы, когда спустя века Террор наконец превратился в более мягкий для жизни режим и устремился к чему-то менее безнадежному… Возможно даже и к религии… После потомки переживших Переворот ацтланцев, включая тубальцев, узнали, что выжившие были и во многих других местах на планете, ныне также заселенных их потомками. Таким образом, утверждение, что ацтланцы (к тому времени народ состоял из нескольких культурных общностей, пользующихся практически одним и тем же языком) изначально знали, как пережить Переворот, было просто неуместным.

Вот и хорошо. Та религиозная реформа слегка подавила некоторую склонность общества к суровости, которая могла стать очень даже неприятной. Вместо этого позже она повернула религию Ацтлана к знанию, к изучению всего, что только можно, из непознанного. Гораздо лучше! Ни Терри, ни деревенские из Арено даже не подозревали, что они на верном пути. В широком смысле. Потому что откликом Терри на увиденное стало желание предпринять поиск, реакцией деревенских парней — найти неизвестное, а ведь общий интерес увидеть и познать неведомое гораздо ценнее, чем приказ властей или угроза жизни.

Билл, Мерилин и Эльвира, не говоря уж о медведях, и летающая тарелка, взмывающая в небеса и исчезающая в далеком необъятном космосе без малейших препятствий со стороны земной тверди, — всё было источником восхищения для Терри и аренцев. Но ни один из-за этого не свихнулся. Даже медведи.

Билл, Мерилин и Эльвира — да и тубальцы, когда попривыкли, — поняли, о чем перемысливались чужаки, когда восстановилась их способность общаться. Причина, почему НЛО приземлился именно в этом месте, крылась в системе управления тарелкой, установленной «по умолчанию». Приоритетным пунктом номер один было: в случае выхода экипажа из строя следует вернуться на то место, где высаживались последний раз, если, конечно, вылет не был совершен в режиме «Надо убираться отсюда!». Первый пункт не сработал, а приоритетный пункт номер два гласил: в случае невозможности определить, где вы были последний раз, приземляйтесь в любом месте, которое найдете, но чтоб там имелись подходящая атмосфера, твердая посадочная площадка и тому подобное.

Поскольку Моголлона больше не существовало, тарелка опустилась в каньон примерно такой же ширины, высоты и формы.

* * *

Что медведи думали об этом? Да кто их знает… Взаимопонимание между нашими собственными земными видами (сейчас мы не касаемся общения с инопланетянами) вовсе не полная телепатия, — это вопрос, в решении которого чужие могут и не иметь определенной точки зрения.

Что бы медведи ни думали о новых условиях обитания, они часто приходили в гости, пока Эльвира была жива. Она дотянула до 104 лет, однако точно подсчитать было трудновато, ибо она и ее более молодые спутники приземлились в каньоне Тубаль над озером у деревни Арено, что в Ацтлане, не в то же самое время года, в каковое покинули Моголлон… И это не считая восьми промелькнувших веков…

Что бы там ни говорили, а медведям жилось хорошо. Шесть из них оказались самками. Медвежата рождались по два и по три, Восемь особей — это крошечный генетический запас для возрождения вида, но вполне допустимый. Эти восемь медвежат стали единственным шансом возродить здоровое поголовье; от них будут вести отсчет реального восстановления вида в новом мире, где в конце концов окончился режим Террора и который окончательно оклемался после Переворота.

Билл и Мерилин научились говорить по-ацтлански, хоть и с акцентом. Они тоже жили неплохо. Билл решил изобрести электричество. Не сработало. Он так и не понял — почему.

— Кого это волнует? — пожала плечами Мерилин. — Солнечные лучи гораздо приятнее.

— Особенно теперь, когда у нас есть усовершенствованный переносной солнечный изолятор для фонарей, — ответил Терри, который остался другом и даже не дразнил их за акцент… слишком часто. — Они больше не взорвутся, если вы забудете оттащить их из-под солнца.

Билл похлопал по фонарику на поясе своей тубальской туники. Лен лучше хлопка. Они с Мерилин навестили Терри в долине реки, но жить остались в горах. В фонарике было достаточно заряда, чтобы читать хоть весь вечер напролет.

Что Мерилин порой и делала, хотя обычно читала дома, под солнечной лампой, стационарный изолятор которой был достаточно велик, чтобы выдержать без подзарядки несколько недель штормовой погоды.

Билл тоже иногда читал, но он не смог достаточно овладеть ацтланским, чтобы целый вечер наслаждаться чтением.

А на английском языке книги если и существовали, то Билл и Мерилин ничего не знали об этом.

Порой они видели медведей. Многие их видели. Люди и медведи уживались совсем неплохо. Говорят, это потому, что у тубальцев и кессийцев, живших за горами на западе, были в роду общие предки апачи, которые по преданию произошли от медведей.

На самом деле каждый, кому повезло познакомиться с Эльвирой Сондерфельд, знал истинную причину того, почему медведи, вернувшиеся в мир через восемь столетий после вымирания в Перевороте, вели себя так хорошо… для медведей, конечно.

Это потому, что все они были потомками тех восьми Эльвириных медведей.

Перевела с английского Татьяна МУРИНА

© Uncle River. How Bears Survived the Change. 2005.

Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2005 году.

Дэвид Бартелл

ПРОВЕРОЧНЫЙ СИГНАЛ

Иллюстрация Виктора БАЗАНОВА

Я кликнул на рабочем столе иконку с надписью «Продвинуть объект на следующий уровень» и поздравил себя с очередной маленькой победой.

— Осталось поймать еще один, — произнес я вслух, — и можно идти в отпуск!

— Что там у тебя? — послышался голос Кейтлин из-за низенькой перегородки.

— Что-то типа беличьей обезьяны, — сказал я, подразумевая генетическое родство.

— По-моему, такой зверь уже существует.

— Этот гибрид совсем другой. Прикольный. Хочешь посмотреть?

— Не-е. Мне некогда.

Мне, вообще-то, тоже. Надо совершать незапланированные открытия и притом выполнять план.

По чистой случайности было сделано немало открытий и изобретений: пенициллин, например, или, скажем, спички. Обычно из вежливости это называют интуицией, но когда начинаешь заниматься этим сам, понимаешь: тут дело в удаче пополам с отчаянием. Иногда самые интересные результаты дает именно неудачный опыт.

Во время учебы нам как-то раз показывали черно-белую пародию, где Дон Ноте играл чокнутого профессора. Он все время обо что-то спотыкался, ронял штативы с пробирками и разливал реактивы. А на вопрос журналиста, чем это он занимается, воскликнул:

— Стараюсь совершить случайное открытие!

«Интуитивность класса «Д», — гласила возникшая на экране надпись, пока этот придурок не опрокинул что-то и на нее.

Мы возвели случайные открытия в ранг искусства. «Гения» — наш суперкомпьютер — создает миллиарды комбинаций из генома человека, других организмов и первобытной мешанины всего на свете. То, что получается в итоге, направляется в подсистему-симулятор, который моделирует вид и пытается определить, будут ли у него врожденные проблемы, «несовместимые с жизнью».

Симулятор имеет право убивать. И чем совершеннее он становится, тем больше потенциальных жизнеформ вырывает с корнем. Прелесть в том, что в случае гибели объекта исследования никому до этого нет дела. Никто не заметит. Ведь это всего лишь информация, голые цифры. «Гения», разумеется, не сама выносит окончательный вердикт, этим занимаются живые люди. Предпочтение отдают недоучившимся медикам — неглупой и недорогой рабочей силе, — вот почему я и оказался здесь. Родители считали, что с моими руками мне сам Бог велел стать выдающимся хирургом, но спасибо случаю (несчастному): во время первого же посещения приемного отделения «скорой» выяснилось, что При виде крови я падаю в обморок. А вот здесь, в компании генетических разработок «Счастливый случай», я пришелся как нельзя кстати.

До отпуска мне оставалось найти всего один подходящий объект, и я погрузился в работу, не слишком заморачиваясь, насколько сомнительны стоящие на очереди варианты. Выберу что-нибудь более или менее — и свободен. Я уже обнаружил четыре виртуальных вида, представляющих потенциальный интерес. Правда, они не сулили исцеления от таких недугов, как мой синдром экологически зависимой мутации (СЭЗМ). Не обнаружилось среди них ни пресловутого «недостающего звена», ни йети. Но моя плюшевая панда будет хорошо продаваться; кожа свиножабы может помочь пострадавшим от ожогов; а уж на что сгодится эта беличья обезьяна, я и сам пока не знаю…

Загорелся сигнал вызова, и звонок завибрировал моим любимым гитарным рифом. Я аж подпрыгнул, решив, что кто-то завернул мой только что продвинутый объект. Потом прочитал имя звонившего: Тина Пеш. Эту девушку я раньше встречал на нашем этаже.

— Тина? — удивился я. За то время, что Тина здесь работала, она ни с кем не разговаривала, в том числе и со мной. Вот уж неожиданный звонок!

— Тебе звонит эта корова? — подала голос из соседней ячейки Кейтлин.

Я усмехнулся. Женщины в нашей конторе говорили, что у Тины на загривке растет вымя. Так они называли огромный кожный нарост. Но над Тиной насмехались не только из-за этого. Она была шлюхой, и тепленькое местечко в отделе особых проектов, по слухам, получила через постель. Мне трудно представить, кому захотелось переспать с этой «коровой».

— Ага, это Тина. Не веришь? Посмотри сама.

Хоть какой-то предлог, чтобы привлечь внимание Кейтлин.

— Нет уж, спасибо, — фыркнула она. — И что, ты ей отвечать не собираешься?

— И не подумаю!

Да, я не образец отзывчивости. Вот ради друзей готов расшибиться в лепешку, однако друзей у меня негусто.

Вскоре от Тины пришло сообщение: она просила меня зайти к ней в кабинет, чтобы взглянуть на необычный объект, который ей попался. Я соврал Кейтлин, что Тине нужна помощь, потому что она не понимает, как работает «Гения», и направился к лифту. На самом деле я был заинтригован: во-первых, из-за самой Тины, а во-вторых, потому что еще ни разу не был в Особых проектах.

Вообще-то, когда я только устроился на эту работу, Тина однажды пригласила меня поужинать. Я отказался. Меня всегда начинало мутить, когда она слишком быстро поворачивала голову и ее светлые волосы разлетались в стороны, потому что тогда становилась видна эта штука у нее на загривке. Хотя когда ее волосы оставались на месте, она была совсем не страшная, и, привыкнув, я, наверное, все же мог бы закрутить с ней роман. Но к тому времени я был уже наслышан о ее репутации корпоративной шлюхи.

Я отыскал офис Тины на четвертом этаже. Еще не там, где сидят большие шишки, но явно на ступеньку выше, чем в наших кубических сотах. Здесь в коридорах длинные лампы словно отодвигали потолок, а на симпатичных текстурных обоях змеился бесконечный узор из двойных спиралей. У Тины был настоящий отдельный кабинет — с дверью и окном, выходившим на полупустую автостоянку. Я вошел почти на цыпочках, и Тина обернулась не сразу. Шея у нее была прикрыта волосами. Так она ничем не отличалась от любой другой девушки, и я подумал: почему она не удалит этот нарост?

— Привет, — сказал я.

Она обернулась. На ней были джинсы и черная футболка с логотипом «Led Ventrickle». Никакой косметики. По вполне понятной причине тщательно она ухаживала только за волосами.

— Я запросила изображение, — сказала она, глядя, как мне показалось, сквозь меня. — Сейчас будет готово.

Иногда объекты получаются настолько странными, что нужно заказывать их детальное изображение. Некоторые просто неправильные. Какие-то нелепые, типа человекообразных брюхоногих моллюсков. Или саблезубых кишечных червей. Но чаще всего они ужасно забавные. Мы не раз собирались в чьем-нибудь кубе, чтобы поржать над этими картинками. Когда присмотришься, даже самые жуткие твари начинают казаться смешными. Сначала мы придумываем им разные идиотские названия, а потом уже пытаемся отыскать в них что-нибудь полезное.

Я окинул взглядом ее смартдеск, пытаясь понять, о чем она говорит. У всех рабочие столы устроены по-разному, но ее был самый дурацкий. Абсолютно плоский, вообще без наклона, поэтому чтобы разглядеть что-нибудь сквозь блики от окна, надо наклониться прямо над столешницей. К тому же кроме сенсорной панели и коммуникатора, вместо обычного множества разбросанных по периметру окон, открыты были только два. В одном из них было то, над чем Тина сейчас работала (один-единственный объект!), а во втором — папка под заголовком «На следующей неделе», закрытая и запечатанная виртуальной горгульей. При таком минимализме вполне можно было бы обойтись и древним вертикальным монитором.

— Что там у тебя? — спросил я.

Она кликнула объект, чтобы его активировать, и на экране появилось изображение. Я склонился над столом. Выглядело это именно так, как я и представлял по описанию: «Объект 9381093 — гуманоид, с горбом, конечности СН (сверх нормы), белок совместимый…» и т. д. У этого существа имелись две лишние руки, торчащие из недоразвитых ключиц на груди.

Ну и что тут особенного? Четырехрукий уродец, совсем как я.

Хотя нет, позвольте, какой уродец?! Прирожденный хирург — вот кем я должен был стать. И мои руки для этого подходили прекрасно. В отличие от желудка.

Сперва я решил, что это шутка, однако никто из моих приятелей не был настолько крутым хакером, чтобы совершить такой взлом. Скрестив на груди все двадцать пальцев, я уставился на знакомый четырехрукий образ. Черты лица были не проработаны, но портрет имел явное сходство со мной.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросила она.

— Похоже на меня.

— Жутко, правда?

— Что это еще за хрень?! — воскликнул я. — В смысле, откуда это взялось?

— Я правда не знаю, — сказала она, озадаченно сдвинув брови. Потом как-то неловко скользнула взглядом по моим рукам и предложила: — Слушай, может, пойдем куда-нибудь перекусим? Заодно и поговорим.

— Ладно, — согласился я. — Только у меня есть еще одна идея. Пойдем-ка спросим у Свами.

Этажом выше работал парень по имени Бен Лебински, которого все звали Свами. Прикованный к инвалидной коляске, умный и богатый. Мы все гадали, на кой ему вообще сдалась работа. С ним мало кто общался, потому что он умел становиться настоящей сволочью, к тому же невозможно было понять, о чем он сейчас думает. Но однажды мы славно с ним поболтали. И о чем бы вы думали? О ботанике!

Свами находился у себя кабинете, в котором, как и у Тины, были настоящие стены и дверь. Дверь оказалась открыта, а Свами сидел к нам спиной, уставившись на свой стол. На подоконнике стояли несколько деревьев-бонсаи, а на стене висела огромная картина: странное дерево. На настоящее дерево оно походило мало, скорее, на что-то фантастическое. Под картиной затейливым зеленым шрифтом значилось название: «Исцеление народов». Были здесь и другие постеры, все в старинном стиле. На одном изображалась Звезда Давида, состоявшая из звеньев тяжелой серой цепи на черном фоне, с загадочной красной подписью «80 000 беспечных эфиопов». Еврейский символ и странная отсылка к Африке… Еще одна картина представляла собой музыкальную партитуру, но если присмотреться, то вместо нот на линейках угадывались крошечные цепочки ДНК. Конечно, темой ДНК в нашей конторе никого не удивишь, но в остальном Свами был типом уникальным.

— Привет, Свами. Я Джимми Таннер. А это Тина Пеш.

Он наполовину развернул свое кресло — видимо, из-за того, что не мог как следует поворачивать голову. Увидев его анфас, я вспомнил, что у него церебральный паралич. Он сидел скособочившись, голова с жидкими черными волосами — набок, пальцы скрючены, так что я со своими лишними руками даже испытал что-то вроде чувства превосходства. Ему было не больше тридцати.

— Привет, ребята, — сказал он. Когда он говорил, голова у него немного раскачивалась, и казалось, что он настроен вполне дружелюбно. — Одно Дерево. Чем могу помочь?

— Тина сегодня наткнулась на довольно странный объект, и мы решили узнать, что ты об этом думаешь.

— Пути «Гении» неисповедимы, — изрек он. — Ну, что там у вас?

Мы не принесли ему изображение, а просто описали шестиконечностный объект.

— Это Человек-паук, — заявил он на полном серьезе. Потом хихикнул и ткнул в меня скрюченным пальцем. — Твой родственник!

— Что-то уж больно подозрительное совпадение, — заметил я.

— Ирония и совпадение — это большая разница, — назидательно произнес он.

— И все-таки?

— Может, кто-то просто хотел свести вас с Тиной?

Он снова состроил дружелюбную мину, но на этот раз я не купился. Его улыбка погасла.

— Ну и что вы собираетесь делать? Продвинуть объект на следующий уровень?

— Не знаю, — сказала Тина, неуверенно глянув на меня.

— Зачем кому-то столько париться, создавать фальшивый объект — и все только ради того, чтобы свести нас с Тиной? — спросил я.

Тина скорчила презрительную гримасу, а Свами приложил палец к поджатым губам.

— Не знаю, — сказал он, оборачиваясь к Тине.

— И нечего на меня ТАК смотреть! — воскликнула она.

Лицо у нее раскраснелось, и я решил сменить тему. Я не то чтобы стесняюсь смотреть, как люди сгорают от стыда, но в данном случае предпочел бы увидеть это с ней наедине.

— Так что там насчет деревьев? — спросил я.

На этот раз Свами улыбнулся совершенно искренне.

— Просто я люблю деревья, — сказал он. — Вы в курсе, что у них тоже есть недостающее звено?

— Нет…

Я уже пожалел, что спросил.

— Человек произошел от какой-то более ранней формы, и в этой головоломке есть недостающие детали. Если хорошенько подумать, то же самое и с деревьями. Они ведь не всегда были такими большими. Им приходилось состязаться с другими растениями в борьбе за солнечный свет, и некоторые росли все выше и выше. И тем не менее у них больше сходства, чем различий: в одно и то же время сбрасывают листья, и все такое, так что у современных деревьев должны быть общие предки. Возможно, даже один предок. Одно Дерево.

Я пристально вгляделся в картину на стене. Это была компьютерная графика. Ствол у дерева был извилистый, а декоративные, с несоразмерно большими листьями ветви делали его похожим на бонсай. Листья росли широкие, разлапистые, с заостренными кончиками и зубчатыми краями.

Свами заметил, что я рассматриваю дерево.

— Оставлю это в качестве упражнения для нашей студентки, чтобы она вычислила вид Одного Дерева.

— Кажется, я понял, — сказал я. — Ты работаешь здесь не из-за денег, а ради своих ботанических интересов. Ты просто пользуешься «Генией», чтобы найти свое недостающее звено. Я угадал?

Он улыбнулся и кивнул одобрительно.

— Ты правильно плывешь. Пусть будет так.

Тина нетерпеливо махнула рукой.

— Ладно. В любом случае, спасибо.

* * *

Мы с Тиной отправились пообедать. Это было мое первое свидание с тех пор, как я устроился на работу, и всего лишь третье с того момента, как я бросил медицинский. Вообще-то я и во время учебы редко встречался с девушками: отчасти из-за нехватки времени, отчасти из-за того, что ни одна из них не нравилась моей маме. По ее словам, женщины могли встречаться со мной лишь по двум причинам: либо из жалости, либо они сами имели физические недостатки.

— Высокие запросы — это, конечно, здорово, — однажды возразил я. — Но я тебя умоляю, что же ты хочешь, когда у меня тут болтаются четыре руки?!

— Когда-нибудь эти руки еще осчастливят приличную девушку, — ответила она.

Все они такие, эти матери — явно не от мира сего. Мой папаша был полной противоположностью. Однажды он посоветовал мне вообще не жениться, а вместо этого заводить романы только с замужними женщинами. Суть этой теории заключалась в том, что раз они замужем, то уже не будут предъявлять никаких претензий. Вообще-то до этого я думал, что отец с матерью счастливы вместе, но, наверное, они просто притерлись друг к другу.

— И твоя мать, и я были воспитаны в стремлении к счастью и независимости, — объяснял мне отец. — Не самые подходящие для брака принципы, особенно если сложить их вместе. Тысячи лет семейных ценностей и глупых любовных песенок — и все коту под хвост из-за одного поколения, которое решило, что разбирается в этом лучше других.

Мне было искренне жаль его, но он только хлопнул меня по плечу и подмигнул.

— И слава Богу! — хохотнул он.

Ланч с Тиной прошел нормально. Мы сели на метро и отправились в одно местечко на другом конце города, где мы оба еще никогда не были. Это такая итальянская закусочная в нью-йоркском стиле, где хозяин, ньюйоркец явно итальянского происхождения, постоянно орал на явно не итальянских иммигрантов, которые занимались доставшимся ему в наследство хозяйством. Официантов здесь не было, и нам пришлось ждать за прилавком, пока готовился наш заказ. Я взял рулет с пепперони, политый соусом, а Тина — что-то вроде запеканки из макарон. Мы уселись под нарисованной на стене Пизанской башней, которая грозила обрушиться нам в тарелки.

Никакой особой романтики я не ожидал: мы слеплены из разного теста. Все это для идеальных парочек, которых на самом деле не существует. Некоторые мифы пережили свой практический смысл. И все же мое сознание не покидало ощущение, что меня испытывают. И оно подтвердилось, когда Тина завела разговор о моих руках.

— Почему ты их не удалил? — спросила она, пригвоздив меня взглядом.

Я выдавил из себя смешок:

— А ты не подумала, что так в два раза интереснее?

— Мне или тебе?

Тут уже я рассмеялся по-настоящему. Она самодовольно ухмыльнулась.

— И все-таки? — сказала она. — Неужели эти руки тебя еще не достали? Что-то не верится, чтобы тебе с ними было весело в детстве. Уж я-то знаю!

— В школе в меня тыкали пальцем. Нет, правда, когда я решил впервые пригласить девчонку на свидание, то надел бейсбольные наколенники — на случай, если ей придет в голову меня пнуть.

Тина рассмеялась.

— Я до сих пор ношу такую защиту. Не в прямом смысле, конечно, но ты понимаешь…

Я понимал. Для меня защитой стала маска циника, которую я надевал каждый день. Но когда меня пинали, все-таки было больно.

— Родители говорили, что мои руки — это дар, — сказал я. — Ну, знаешь, как будто я был изуродован не просто так, а с какой-то целью.

Тина громко расхохоталась.

— Ого! Какими же люди бывают идиотами!

— Это точно. Так вот, про божий дар. Мамочка думала, что с четырьмя руками я стану выдающимся хирургом. С чего она взяла, что этими бесполезными клешнями можно делать операции, я понятия не имею.

В ее глазах загорелся огонек.

— Ну, может, ими удобно было бы держать зажимы или что-нибудь в этом роде?

— Именно так она и говорила. Это просто смешно.

— Твои предки все еще живы?

— Оба откинулись пару лет назад.

Она не сказала, что ей очень жаль, потому что ей не было жаль. Нет ничего более тошнотворного, чем фальшь.

— Значит, теперь ты можешь избавиться от лишних рук.

— Даже не знаю… Я привык к ним. — И все-таки она была права, напомнив мне, что теперь я не обязан терпеть их. — А почему ты не удалишь этот нарост?

Я тоже попытался пригвоздить ее взглядом, но она уставилась в пол.

— Боюсь.

— Чего?

— Сама не знаю. Родители боялись, вот и я боюсь.

— По-твоему, у них была реальная причина для страха?

— Кажется, они считали, что со мной может случиться что-нибудь плохое, типа потеряю силу или что-то вроде того. А вдруг там спрятан какой-нибудь гормон? Ну, знаешь, как у Самсона.

— Самсон… Это такой древний супергерой?

— Ага. Когда его главная подружка отстригла ему волосы, он потерял свою силу.

— Значит, на самом деле, ты не знаешь, почему эту штуку нельзя удалять, — сказал я, вставая, чтобы убрать со стола грязную посуду.

— Да.

— Так почему же ты этого не сделаешь?

— Дурацкий вопрос, — сказала она. — Да кто будет со мной возиться, если что-нибудь выйдет не так?

— А как же твои друзья?

— Если бы… Знаешь, как тяжело ухаживать за человеком, которому очень-очень плохо? У меня таких друзей нет.

— Да ладно, может, ничего страшного и не случится.

Она посмотрела на меня с презрением.

— А если произойдет? Ну ладно, и все-таки: как насчет тебя?

— Может, тебе стоит поговорить с родителями?

— А может, тебе стоит оставить меня в покое? О моей мамочке вот уже много лет ни слуху ни духу, а папаша сидит в тюрьме.

И она отодвинулась от стола ровно настолько, чтобы упрямо скрестить руки на груди.

— Отлично, — сказал я, не давая ей отделаться так просто. — Значит, начнем с твоего отца.

— Какой же ты кретин, — сказала она, пытаясь подавить усмешку.

— Без комментариев.

— Да пошел ты…

А она молодец!

— В субботу утром я за тобой заеду, — сказал я.

* * *

Со времен старых черно-белых фильмов тюрьмы изменились не слишком. Порядки там по-прежнему жуткие, стены голые и пахнут крашеным цементом, а надзиратели — уроды, во всяком случае большинство. Отец Тины сидел именно в таком месте, а не в одном из этих заведений для «белых воротничков». По дороге Тина рассказала мне, что его поймали, когда он пытался взломать какую-то правительственную систему. У него не было привычки нарушать. закон, но иногда вполне безобидные вещи, сделанные не в том месте и не в то время, могут оказаться серьезным преступлением. Например, если в самолете слишком громко произнести слово «угон». Отец Тины, Тайлер, получил пятнашку за то, что рылся в личном деле своего босса, выкопав его в архивах нацбеза. Вот такая история.

Нас обыскали и провели в комнату для свиданий. Тина заметно волновалась и то и дело поправляла волосы, а я не мог понять, радует ее предстоящая встреча с отцом или тревожит. Мне она ничего не говорила, но я чувствовал, что их разделяет нечто большее, чем его заключение. Тина села на жесткий пластиковый стул с железными ножками, стоявший перед стеной с толстенным плексигласовым окном, как в банке. Дырку, через которую нужно было говорить, закрывали прозрачные щитки, так что дотронуться друг до друга или что-нибудь передать никто не мог. Я встал у Тины за спиной.

Наконец конвоиры подвели к противоположной стороне перегородки человека в арестантской робе. Тайлер Пеш был среднего сложения, с сальными каштановыми волосами, слишком тщательно причесанными. Казалось, ему около пятидесяти, но лицо выглядело изнуренным, землистым. Увидев Тину, он встрепенулся. Конвоиры отпустили его и удалились сквозь заднюю дверь.

Тина сразу же растеряла свой стервозный имидж и готова была разрыдаться.

— Папочка… — произнесла она.

— Кристина! Как же я рад тебя видеть…

Чтобы избежать дальнейших сантиментов, она торопливо представила меня в качестве «просто приятеля». После этого они не так уж много друг другу сказали. Но словами они словно бы друг друга поглаживали. Никаких телячьих нежностей; все дело в том, как они говорили, как смотрели друг на друга.

Тине было явно не по себе, и она сказала:

— Джимми хочет задать тебе один компьютерный вопрос.

— Да, сэр, — сказал я, сам обалдевая от собственной вежливости.

Должно быть, я пытался как-то уравновесить возникшую неловкость. — Как вам, вероятно, известно, мы работаем в «Счастливом случае», и я хотел узнать, возможно ли взломать нашу сеть.

Я описал ситуацию с четырехруким объектом и смолк, не зная, какие еще детали необходимы папаше.

— Не вопрос, — отозвался он, не раздумывая. — Нужно время, только и всего.

— Отлично. — Я как-то не продумал следующий шаг, а полученный ответ был слишком прост.

Тина хотела, чтобы я сказал что-то еще, и по-прежнему теребила свои волосы. Тайлер смотрел на нее, почти не обращая внимания на мое присутствие.

— Зачем ты пришла, милая? — спросил он.

— Папа, — сказала она, запинаясь. — Я тут просто подумала… удалить вот это.

Она взмахнула рукой по направлению к шее.

— Не знаю, почему ты еще давным-давно этого не сделала.

— Правда? Забавно, но я помню, что мама этого очень боялась. Я почему-то верила в существование какой-то серьезной причины.

— Конечно, причина существовала. Твоя мамаша была идиоткой.

— Кстати, где она сейчас? Ты не знаешь?

— Без понятия, деточка. И на твоем месте я бы держался подальше от этой женщины. Хотя, с другой стороны, я тебя не виню, что ты хочешь ее разыскать. Если найдешь, не говори ей, где я, ладно? А то мне и тут не спрятаться.

Они поговорили еще немного, и Тайлер из вежливости даже задал несколько вопросов мне. Он явно решил, что Тина привела своего парня познакомиться с ее отцом, хотя оба мы это отрицали. Понять, как он отнесся к этой идее, мне так и не удалось.

Время вышло, и конвоиры вернулись. Тайлер твердо посмотрел на свою дочь.

— У меня к тебе один, последний вопрос, — сказал он. — Обещаешь сказать мне правду?

Она фальшиво улыбнулась, а потом фыркнула:

— Папочка, я слишком люблю тебя, чтобы врать.

— Ну, тогда это прозвучит довольно глупо, — сказал он в тон ее сарказму. — Ты меня ненавидишь?

— Конечно, да!

И тут случилось нечто очень странное. Тина, должно быть, смутилась, потому что щеки у нее стали пунцово-красными. Тайлер выпрямился и придвинулся ближе, чтобы разглядеть ее лицо. Поняв, что происходит что-то не то, Тина отвернулась от отца. И тогда я увидел это.

На ее щеках были вытатуированы ярко-красные сердечки. Через мгновение я догадался, что это эмо-макияж. Тина никогда не пользовалась косметикой, иначе я бы заметил, но сейчас ошибки быть не могло. Эмо-макияж — это такая штука, которая реагирует не то на температуру кожи, не то на электрическое сопротивление, не то еще на что-то. И меняет цвет в зависимости от настроения.

Тина так смутилась, что опрокинула стул, когда вскочила на ноги. Она подтолкнула меня к двери, и железные ножки громко лязгнули по полу.

— Ну же! — сказала она. — Идем отсюда.

Я пожал плечами и взглянул на Тайлера, который остался сидеть ошеломленный.

— Ты что, даже не попрощаешься? — спросил я.

— Пока, папочка! — крикнула она, поправляя волосы. Она так и не обернулась.

* * *

По дороге в клинику мы остановились у банка, чтобы снять со счета деньги. Пока мы ждали в машине у окошка выдачи, я узнал от Тины, что слухи о ее доступности — сплошное вранье. Ни с кем у нас на работе она не спала. Я ей поверил: мужики обычно рассказывают такие байки, когда появляется девушка, которая, по их мнению, представляет угрозу для мужского самолюбия. Это происходит, либо когда она такая обалденная, что ее все хотят, но не могут получить, либо когда она такая страшная, что им стыдно признаться, что да, есть на свете существа женского пола, которых даже их суперлибидо отторгает. Вот они и распускают слухи, чтобы создать иллюзию закономерности этого отторжения. Я это испытал на собственной шкуре — меня самого слишком часто отвергали.

А все поверили, и другие женщины тоже. Кейтлин, например, обзывала Тину коровой. Это у нее была такая манера: разграничивать «телок» и «настоящих» женщин, чтобы мужчинам было проще понять, с какой стороны забора она сама.

Отыскать клинику оказалось нелегко, поскольку ни на одной компьютерной карте ее не было. Эти конторы с «гарантией 100 % стерильности» обычно не стремятся попадать в какие-то списки. Несколько раз пропустив нужный поворот, мы наконец нашли то, что искали — сомнительное заведение в дешевом районе города.

Еще до моего рождения взмывающие по спирали цены на медицинские услуги чуть не довели страну до банкротства. Грянул кризис. Медицину пытались сделать государственной, но не сумели до конца решить политические вопросы, поэтому вот уже больше двадцати лет мы имеем какую-то гибридную систему, которая не работает вообще. В государственной больнице хорошего лечения не получишь, если нет страховки, а в частном секторе — если не богат. Понятное дело, что страхование и было одним из основных истоков этой проблемы.

Еще одна проблема заключалась в плохой экологии. Все больше детей рождалось с уродствами, такими, как у Тины и у меня. Когда несколько компаний разорились, не выдержав судебных исков, остальных, по сути, оставили в покое. И все равно слишком много людей остались без работы и средств к существованию, что экономическую ситуацию тоже не улучшило. В общем, правительство все еще пыталось навести в этой сфере какой-то порядок, а тем временем большинство людей среднего заработка отправилось в нелицензированные клиники.

Врачи в таких больницах трудились только ради денег, а поскольку работа эта оплачивалась не слишком хорошо, то и сервис был довольно убогий. Судя по тому, как обращались с Тиной, они вообще не верили в успех собственных манипуляций.

Я прождал больше часа, пока не внушающая доверия медсестра не вывела Тину из операционной. Голова у моей подруги была обмотана белым полотенцем, скрепленным полоской розовой липучки. Выглядело это так, будто она только что вышла из душа — никакой крови. Эта медсестра, негритянка то ли с африканским, то ли с островным акцентом и плохо сросшейся заячьей губой, была единственным человеком, который хоть как-то заботился о Тине. Она вручила нам обезболивающее и антибиотики, дала указания по дальнейшему уходу, на всякий случай еще раз проверила, не сочится ли кровь, и проводила нас к машине.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Можно подумать, тебе не все равно.

— Конечно, не все равно. Иначе меня бы здесь не было.

Она бросила на меня страдальческий взгляд.

— Больно? — спросил я.

— Мышцы на шее саднят. — Тина сделала глубокий выдох, словно все эти годы задерживала дыхание. — Вау! — сказала она. — Не могу поверить, что я это сделала.

Я отвез ее домой и предложил остаться с ней немного. Если бы она захотела, я мог бы переночевать на диване, но она в этом не нуждалась. Я видел ее беззащитной, но она могла быть и гордой, вот такой, как сейчас. Тина едва поблагодарила меня за помощь, словно это ставило под угрозу ее независимость.

— Не возражаешь, если я заеду тебя навестить? — спросил я.

— Не возражаю.

А после, уже заперев за мной дверь, Тина приоткрыла ее, насколько позволяла цепочка, и окликнула меня сквозь щелочку.

— Что? — спросил я.

— Извини за макияж.

— Хм… Не уверен, но, кажется, он это оценил.

— Слушай, ты правда тупой или прикидываешься? Это было для тебя.

И захлопнула дверь у меня перед носом. Что может сбить человека с толку сильнее, чем хлопанье дверями у него перед носом? Разве что пощечина. С этими дверями никогда не знаешь, что делать: то ли ломиться назад, чтобы успокоить обиженную девушку, то ли оставить все как есть. Могла бы получиться классическая мелодрама, и я бы вещал что-нибудь, стоя на половичке, как в старом кино. Но только ничего такого не получилось, потому что я от природы не сентиментален. Хлопнула дверью — ну и ладно.

* * *

Ни один из нас не спешил извиняться, поэтому некоторое время мы были просто сослуживцами. Что делать, иногда приходится держать дистанцию. Тина, которая всегда была довольно колючей особой, теперь, похоже, стала еще и ядовитой. Я подумал, что, наверное, пока заживает шрам на затылке, душевные раны тоже ноют. И решил не торопить события.

Однажды вышло так: Свами прислал нам обоим интересное письмо, и мы встретились у него в кабинете, чтобы это обсудить. Со мной Тина не разговаривала, я тоже едва удостоил ее кивка. Да я с ума сошел, что ли? Извиняться за то, что не смог прочитать ее мысли? Не надо было хлопать дверью у человека перед носом.

— Одно Дерево, — сказал Свами вместо приветствия. Он откатил свое кресло назад, и мы уселись на стулья по разные стороны от него. — Кажется, я вычислил, что там с этим вашим четырехруким объектом. Но сначала хочу задать вам один вопрос. Вы травку когда-нибудь курили?

— Нет, — разом ответили мы, несколько ошарашенные. Такие вопросы на работе задавать не принято.

— А какое это имеет значение? — спросил я.

— Если вы помните, — начал Свами менторским тоном, — на предыдущем занятии я говорил об Одном Дереве, так что вы в курсе.

— Недостающее звено для деревьев?

— Наивернейше! Но я не сказал о том, что Одно Дерево вполне может оказаться мифом. Я провел ряд исследований и пришел к выводу: оно слишком сильно генетически удалено от всего ныне существующего, чтобы его можно было восстановить.

— Дай-ка угадаю, — вмешался я. — А какое недостающее звено у марихуаны?

— Эй, а ты мне нравишься! Схватываешь на лету!

— Коляска, да я вообще талантливый.

Он хихикнул.

— В общем, ты верно гребешь. Я не могу восстановить Одно Дерево, как полагал раньше. Но я обнаружил одного из его потомков: сенсимилья, мистическая праматерь марихуаны. Она вполне доступна, а ее действие обладает многими лечебными свойствами.

— Лечебным-прелечебным… — ехидно протянул я.

— Заткнись, придурок, — бросила Тина. — Я хочу послушать, что выяснил Свами.

— Так ты вступаешь? — спросил ее Свами.

— Во что?

— В мой маленький клуб. Одному мне столько работы не потянуть. Каждый, кто поможет мне в реинкарнации предка травы, пожнет плоды.

— Отличную ты, наверное, куришь дрянь, — сказал я.

— Смешно, — сказал Свами со смущенной улыбкой.

Он мне нравился, потому что терпел мое ехидство. Люди частенько начинают огрызаться. Лично мне это говорит лишь о том, что их эго под угрозой. Свами же умел держать себя в руках, и за это я его уважал.

— Подумайте сами, — продолжил он. Человек выращивает и курит травку почти с того момента, как научился добывать огонь. Так что она эволюционировала вместе с человеческим мозгом, в симбиозе. Когда сознание у людей развилось сильнее, они стали меньше нуждаться в допинге, поэтому марихуана частично попала под запрет. И духовности в нас сразу поубавилось.

— Ну-ну.

— Нынешняя травка — слабенькая, кайфа от нее маловато. А вот сенсимилья вернет человеку самосознание, прямую связь с изначальным духом, который в него вдохнули в саду Эдема. Я не настаиваю, чтобы вы восприняли все это сразу. Но если хотите помочь — милости просим!

— Я подумаю… Так что там с объектом Тины?

— Все ясно, как день, — проговорил Свами и выдержал паузу для пущего эффекта. — Это проверочный сигнал.

— Что значит «проверочный сигнал»?

— Что-то типа выбраковки. Один способ заниматься наукой — это когда ты знаешь результат, которого хочешь добиться, и тщательно выстраиваешь эксперимент, чтобы получить этот результат. Но иногда эта так называемая методическая чистота эксперимента недостижима. В нашем случае мы не знаем, каков будет конечный результат исследований, поэтому не можем себе позволить игнорировать какие-то данные только из-за того, что они получены недостаточно скрупулезно. А руководство компании должно быть уверено, что «Гения» распознает те объекты, которые нужно, и что мы докладываем о них так, как нужно. Вот они и вводят в необработанные данные искусственный объект. Для проверки. А по-настоящему строго нашу работу проверяют потребители.

— Проверочный сигнал, — с сомнением протянула Тина. — То есть, ты хочешь сказать, они проверяют меня?

— Ну, в каком-то смысле… да.

Наконец хоть кто-то сказал об этом четырехруком объекте что-то толковое. Раз это не совпадение, попавшее слишком точно в цель, значит, кто-то должен был сделать это намеренно. Однако до этого момента я не мог понять — зачем. Теперь ясно: это что-то вроде этической проверки.

— И что мне теперь делать? — спросила Тина. — В смысле, продвигать его дальше или удалить?

— На твоем месте я бы не стал заморачиваться по этому поводу.

— И все-таки — как правильно?

— Не твоя проблема. Твоя задача — выявлять лучшие объекты, созданные «Генией». Критически относиться к твоему выбору должен кто-то другой. Старый научный метод был уж чересчур критичен. К рубежу тысячелетий этот негативизм по имени «критическое мышление» чуть не загубил науку, раскармливая лоснящихся книжных червей и предоставляя творчеству подыхать с голоду.

— Ну, не знаю… Сделаю что-нибудь не то — и прощай перспектива новой должности.

— Какая еще перспектива? Если бы она была, разве с тобой обращались бы, как с винтиком в механизме? Позвольте мне процитировать Невилла Ливингстона, также известного как Банни Уэйлер. Он сказал: «Мы не организации, мы организмы». Все корпоративные служащие — элементы системы, а система не заботится о своих элементах. Незаменимых нет.

— О да, — пробормотал я. — Как же я мог забыть… Ну все, пока!

— Нет, я серьезно. Если с тобой обращаются как с частью организации, то не заботятся о тебе самом. Если же с тобой обращаются как с организмом — тогда другое дело.

— Похоже на правду, — сказала Тина, улыбнувшись мне.

Свами просиял.

— Конечно, это правда. Если не верите мне — сходите взгляните на наш совет директоров.

— Ладно, ладно, — сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти, и складывая руки на манер молящегося Ганди. — Увидимся, Свами.

— Одно Дерево, — отозвался тот и, помахав мне рукой, откатился к своему столу.

— Спасибо тебе, — кивнула ему Тина и последовала за мной, шепнув: — Господи Боже, пошли уже отсюда.

* * *

Если проверить хотели Тину, то почему этот объект походил именно на меня? Может, изначально он был предназначен для моей проверки? А продвижение Тины по службе, как оно со всем этим связано? Свами направил нас по верному руслу, но знали мы по-прежнему немного. И все же, черт возьми, я собирался докопаться до сути.

В словах Свами промелькнула еще одна дельная мысль, и, вернувшись к своему столу, я решил взглянуть на совет директоров нашей компании. Собственно говоря, его не существовало. Акционеры проголосовали за то, чтобы заменить его компьютером.

Смысл заключался в том, что современная деловая среда, включающая в себя местную политику, местные и федеральные законы, контроль разнообразных агентств, огромные инвестиционные издержки, высокую степень риска, кошмары страхования и много чего еще, — слишком сложный лабиринт. Человек не в состоянии преодолевать его достаточно быстро, чтобы получать прибыль. Высокоадаптивная компьютерная программа, которая отслеживает мириады вариантов, создает и моделирует стратегии, сделала нашу компанию в четыре раза более доходной, чем у ближайших конкурентов. Владельцы загружали в нее широкие бизнес-цели и предоставляли машине самой высчитывать, каким образом их достичь. Именно так, например, появилась существующая плановая система. Виртуальный совет директоров вычислил, что наилучший способ увеличить прибыль — сосредоточиться на конкретных показателях, как продуктивность работников, измеряемая количеством отобранных объектов в месяц. И не имело значения, что мы никак не можем повлиять на создание этих объектов — просто это позволяло держать руку на пульсе.

Существовала команда управленцев, которые реализовывали на практике решения машины. И здесь свободы действий у них было предостаточно, но если компания нуждалась в сокращении штатов, то увольняли эту команду, а не компьютер. Учитывая все это, слова Свами о том, что с нами обращаются, как с деталями машины, не были лишены смысла.

Это был один из тех редких случаев, когда я вошел в кабинет моего босса и задал ему прямой вопрос. Дейв Дил был симпатичным парнем, темноволосым, с седеющими висками. Низкий командный голос. Тот типаж, который безотказно действует на клиентов, но вовсе не обязательно — на подчиненных. Он был широк в плечах и мускулист, но прихрамывал после какой-то футбольной травмы — как будто он заслонил ворота своей задницей, и мяч оттуда так и не вытащили.

— В конечном счете, — сказал Дейв, когда я спросил его насчет совета директоров, — наша компания — это просто очередной вкус мяты.

— Что-то я не понял.

Он улыбнулся собственной шутке. Некоторым людям это нравится: они веселятся сами, и если, кроме них, не веселится никто, их это радует еще больше.

— В смысле, тот вкус мяты, который делает деньги. Конечно, мы их не печатаем, это всего лишь цифры. Но мы — не что иное, как очередной аппарат по изготовлению денег. В общем, очередной вкус мяты. Ясно?

— Да, Дейв, теперь все ясно. А ты от этого не чувствуешь себя винтиком?

— Ну и что с того? Деньги мне платят точно так же, как тебе и всем остальным. Иногда я чувствую гордость за то, чего нам удалось добиться. — Он пожал плечами. — Это всего лишь работа. Потом я иду домой, к своей семье, меня облепляют детишки — и для них я очень важный человек. Ты когда-нибудь возил ребенка в Диснейленд?

Я покачал головой. Вообще-то я сам был одним из таких детишек, которых возят в Диснейленд, когда меня окончательно списали со счетов как тяжелый случай. Это было отвратительно. Все эти фантастические, ненастоящие штуковины, на которые можно смотреть, но нельзя потрогать… Грандиозный памятник воображению — но чьему? Кто решил, что счастье — это каникулы в компании с оравой семилетних калек? Во всяком случае, не я.

— Да, совсем забыл: ты ведь не женат, — сказал он. — А на работе, к сожалению, с любовью напряженка.

— Это точно.

Я вышел из его кабинета, пытаясь отыскать дорогу назад, в Реалленд.

* * *

Я сделал первый шаг к примирению, спросив у Тины по мейлу, что она собирается делать с четырехруким проверочным сигналом. Ее ответ был краток и в целом сводился к тому, что это не мое собачье дело. Я ответил одним словом — «паршивка», на что она откликнулась игривым смайликом. Я собирался было послать в ответ что-то подобное, но передумал. Тина уже не была такой замкнутой, как в момент нашего знакомства. Не думаю, что до операции она стала бы посылать подобные письма.

Было в этой новоявленной самоуверенности что-то привлекательное. Если она решила задать жару этому миру, заставить его заплатить за то, как с ней обращались, я хотел это видеть. Нам не обязательно становиться любовниками, но и врагами тоже не обязательно. Возможно, Тина считала так же, потому что через пару дней, не получив от меня ответа, написала сама.

В своем письме она приглашала меня пообедать вместе и сходить в кино. Я взял с нее обещание не хлопать больше дверью, а она отозвалась в том духе, что сохраняет за собой это право, если я назову ее паршивкой или коровой… Так вот мило мы с ней и перешучивались. Ничего похожего на припоминание старых обид…

Обед был нормальный, фильм — тошнотворный, а потом она сказала:

— Не пойми меня превратно, но ты, случайно, не хочешь заняться любовью?

Я рассмеялся. Я был очень даже не против. Теперь, когда шея у Тины совсем зажила, выглядела она сногсшибательно. Я злодейски нахмурил брови, подкрутил воображаемые усы и спросил:

— К тебе или ко мне?

— Не сегодня, — сказала она. — Ты должен еще кое-что сделать, прежде чем твоя резина коснется моего шоссе.

— Я преисполнен нетерпения.

— Нет, ты преисполнен конечностей. Избавься от парочки — и я твоя.

Я вытаращился на Тину, но в ней сейчас было слишком много показного. Я еще не научился смотреть сквозь этот глянец, да и не собирался учиться до этого момента.

— Ты серьезно? — сказал я.

— Абсолютно. Я же ради тебя исправила свою шею, так что теперь твоя очередь.

— Так то была всего лишь косметическая операция! А руки — это, знаешь ли, совсем другой зверь.

— Вот именно. И я не хочу заниматься любовью со зверем. И знаешь, Джимми, если честно, не думаю, что кто-нибудь другой захочет.

Она была права. Я инстинктивно стиснул свои недоразвитые ручонки, что было почти на пределе их физических возможностей. Тем не менее чувствительностью они отличались прекрасной, и когда они сжимали друг друга, мне казалось, что эти проклятые штуковины ужасно дороги мне. Как же я их ненавидел!

Тина, конечно, меня зацепила, заставив ее захотеть, но я не собирался позволять вот так мною манипулировать. Я попрощался холодно, однако дверью не хлопнул.

Я как раз выполнил свой полугодовой план на работе, так что теперь мне полагался двухнедельный отпуск. У меня имелись кое-какие идеи насчет того, чтобы пригласить Тину поехать куда-нибудь вместе, но я не был уверен, что смогу выносить ее так долго. С другой стороны, две недели — это, пожалуй, достаточно для двойной ампутации. Может, и правда настало время выдернуть из моей жизни эти куски мяса.

Отрезать лишние руки — все равно что купить новую машину. Приняв решение, ты уже не можешь отвязаться от этой идеи, пока не доведешь дело до конца.

* * *

Из-за сложности операции я выбрал государственную клинику. Это ведь совсем не то, что срезать гигантскую бородавку на шее. К тому же так было намного дешевле, и в случае осложнений мне не пришлось бы ни с кем судиться: государство возместит ущерб. Оно всегда это делает — конечно, за боль и страдание платят не миллионы, но вполне достаточно для удовлетворения. Иначе ведь придется признать, что социальная программа провалилась, так что существовало множество политических махинаций, чтобы этого не допустить. И теперь у нас ничего не проваливается.

Тина изображала дружеское сочувствие, но я понимал: тут кроется что-то еще. Я не тешил себя обманом, будто я ей действительно нравлюсь, хотя соблазн был велик. Любовь, конечно, умерла, но ее призрак по-прежнему преследовал этот презренный мир. Черт! Тина сама завела эту пластинку про умершую любовь и про то, что если кто-то о ком-то заботится, то дело тут нечисто. Волновался я ужасно, и поэтому был благодарен Тине уже за то, что она рядом, какими бы мотивами она ни руководствовалась. Я не мог сфокусировать взгляд на бумагах, и она с готовностью помогла мне с этим справиться.

У меня была бредовая идея сохранить свои руки в банке с формальдегидом — в качестве сувенира, но Тина меня отговорила.

— Ты должен пожертвовать их для исследований, — настаивала она. — Это твой моральный долг, ведь они Смогут послужить для развития медицины и тем самым помочь нашим ближним.

— С каких это пор ты беспокоишься о ближних?

В ответ она бросила на меня взгляд, исполненный фальшивого негодования. В общем, я подписал все бумаги, просто чтобы поскорее покончить с неприятной процедурой.

Пока меня готовили к операции, мы оба как-то притихли. Когда медсестра вышла, я увидел, что Тина пристально на меня смотрит. Я вообразил, что она, наверное, беспокоится обо мне, но тут она сказала:

— Ты не возражаешь, если я использую тебя в одной своей книге?

— Какой еще книге?

— Я пишу «черную» литературу, ну, ужасы.

Новость меня ошеломила, хотя это было вполне в ее стиле. Что-то вроде постготики. Она принадлежала к тому типу людей, которые могут писать книги в психотерапевтических целях.

— А про что книга?

— Про сиамских тройняшек.

Я чуть не расхохотался.

— Знаю, — согласилась она, хихикнув. — Полный бред.

— Извини. Нет, правда, продолжай.

— Так вот, одна из тройняшек — самая жизнеспособная, та, что в середине — решает, что с нее хватит уже этих сестер-паразиток, и убивает их во сне.

— Ого!

Тина улыбнулась зловещей ухмылочкой и снова хихикнула.

— Дальше — лучше. Ну вот, и она тащит их в нелицензированную скотобойню, что, конечно, нелегко. Она дает на лапу доктору, чтобы тот отрезал ее мертвых сестер. Он отрезает, и все идет как по маслу, пока эти сестры не начинают ее преследовать. Ну, как фантомные конечности, понимаешь?

— Типа когда человеку отрезают ногу, а она все равно чешется?

— Точно. Только эти сестры не чешутся. Они ее избивают снова и снова. Причем по-настоящему. Они и всякие другие мерзости совершают, но я пока не хочу всего рассказывать.

— Ну, и что она предпринимает?

— А она ничего сделать не может. Чтобы убить себя, ей не хватает смелости, вот так и мучается до конца жизни.

— Действительно, ужасно, — согласился я. И это была чистая правда, хотя на самом деле я думал о том, что Тина сама довольно-таки ужасна. Впрочем, неудивительно — учитывая то, как с ней всю жизнь обращались.

— Правда? Ты действительно считаешь, что страшно? — Тина опять улыбнулась. — Спасибо! Только никому не говори. Ты единственный, кому я рассказала одну из своих историй.

На сей раз на ее лице сияла настоящая улыбка. Это было приятное чувство — прорваться сквозь маску, да и момент для этого выдался самый подходящий. Я даже простил Тине, что в данных обстоятельствах эта история выглядела, пожалуй, несколько неуместной.

— Ладно, не скажу, — пообещал я. — Только при чем тут я?

— Да ни при чем. Просто твои руки подали мне идею, вот и все.

Ну, я почти простил ее.

Тут вернулась сестра и выпроводила посетительницу. Меня повезли в операционную, где я собирался считать про себя до бесконечности, а сам отключился, как только перед каталкой с грохотом распахнулась дверь.

* * *

Мне снились навязчивые сны. Как будто мои родители были сросшимися близнецами, соединенными «брачными узами» в буквальном смысле. Потом родился я, но не нормальным способом, а вырос из них, словно еще один паразитический близнец. Даже вырастая, я по-прежнему был к ним прикован. Так мы и жили, слепленные втроем в большой гротескный ком. Когда отец с матерью умерли, они никуда не делись, так и остались висеть на месте, высохшие и сморщенные. Повсюду, куда бы я ни направился, мне приходилось таскать их за собой. И они, словно фантомные конечности, болели и чесались.

Я помню, что несколько раз просыпался и засыпал, глядя в потолок послеоперационной палаты. Так я лежал, не смея пошевелиться, и злился на себя за то, что боюсь взглянуть на свою грудную клетку. Проснувшись ночью, я долго-долго лежал, набираясь храбрости. Я попробовал пошевелить своими нормальными руками и обнаружил, что могу вытащить их из-под одеяла. Выглядели они совершенно обычно, и я крутил ими снова и снова. Потом я крепко прижал их к туловищу, боясь подпустить их слишком близко к другой паре рук. Не хотелось чувствовать, там они или уже исчезли. «Утром», — сказал я себе.

В эту ночь я с ужасом обнаружил, что эти паразитические ручонки все еще на месте. Они начали сами собой шевелиться. Сорвали с себя бинты и сбросили одеяло. Я хотел сесть, но они ударом повалили меня на кровать. Потом они начали меня душить. Я не мог вздохнуть, и даже мои нормальные руки не могли оторвать от шеи эти жалкие культяпки…

Как страшно, когда снятся кошмары, и никого нет рядом.

Тина так ни разу и не пришла меня навестить, что было довольно странно. Я тоже ей не звонил. Черт возьми, я лежал в больнице и не обязан был звонить кому-то в поисках сочувствия. Я провел там почти две недели, которые показались мне вечностью, особенно когда каждый день приходилось на завтрак есть такую гадость, как медовые кукурузные хлопья, а на ужин — черствые гамбургеры с соевым мясом. И весь день напролет тянулся мучительный телемарафон английской мыльной оперы.

Наконец врачи сняли повязки и показали мне мое новое туловище. Во всяком случае, паразитические ручки исчезли, это точно. Зашивая разрезы, хирурги постарались на славу, и когда заживут рубцы, ничего и заметно не будет. Так странно было трогать шрамы в том месте, где раньше росли мои скрюченные ручонки. Ощущение я испытывал двойственное, ведь они были привычной частью меня самого. Прикосновения к швам причиняли боль, словно меня не вылечили, а, наоборот, ранили. Зато теперь грудная клетка у меня стала ровной, как у всех нормальных людей, и от этого я ощущал себя так, как никогда раньше… Человеком.

Я испытывал эйфорию, все мои страхи улетучились, и я пытался представить, что сказали бы мои родители, если бы могли меня видеть. Мне нравилось думать, что им было бы приятно видеть сына нормальным человеком, даже если это означает, что мне никогда уже не оправдать их надежд и не стать суперхирургом.

Прошло почти три недели, прежде чем я смог вернуться на работу. Я перегулял отпущенный мне отпуск и теперь задолжал компании несколько рабочих дней. Если я перевыполню свой план, то смогу отработать это время. Было приятно вновь очутиться в офисе — наверное, Тина чувствовала себя так же, когда избавилась от своего нароста. Я даже казался себе выше ростом. Пройдя мимо ячейки Кейтлин, я сразу, как ни в чем не бывало, уселся за свой стол. Мне не хотелось хвастаться, хотелось, чтобы люди сами заметили произошедшую во мне перемену. Я сел и занялся какими-то делами. Где-то в середине утра грудная клетка начала болеть. Такой боли не возникало вот уже несколько дней.

От Тины писем не поступало. В обеденный перерыв я поднялся наверх, чтобы хотя бы пройти мимо ее кабинета. Ее там не оказалось. Я не хотел спрашивать о ней, но когда наткнулся на еще одного сослуживца, которого повысили и перевели на этот этаж, все-таки осведомился. Оказалось, Тина взяла небольшой отпуск, но на работу потом так и не вышла.

Это было настолько серьезно, что я убедил коллег позвонить копам. В ее квартире полиция никого не нашла. Все указывало на внезапный отъезд. Ее машина исчезла, а со счета в банке недавно сняли крупную сумму, что тоже походило на приготовления к путешествию.

Я почувствовал себя брошенным — и это как раз тогда, когда у нас все так хорошо могло сложиться. Грудную клетку ломило все чаще, и по мере того, как заживали два широких шрама пониже ключицы, под ними что-то набухало.

Мне все время снились кошмары о том, как призраки отрезанных конечностей пытаются меня удавить. Я просыпался, а грудь болела все сильнее. Пару раз я звонил в больницу, но доктор сказал, что на стадии заживления боль — это нормально, а сны рано или поздно пройдут. Еще он сказал, что зуд в ампутированных конечностях — тоже нормально, однако ничего подобного я не испытывал.

Прошла еще неделя, и я уже начал по-настоящему тревожиться за Тину. Вот тогда-то от нее и пришло письмо.

* * *

Джимми — надеюсь, ты в норме. Прости, что уехала, пока ты в больнице, но мне надо было куда-нибудь свалить. Я тебе сделала одну очень плохую вещь и теперь жалею. Это я виновата, но больше всего наша контора. Ты можешь у них отсудить триллион долларов. Я серьезно, ты можешь разорить этих падонков за каннибаллонизм. Они все знали, и Одно Дерево тоже был на верной реке. Проверочный сигнал был: стану я или нет, и мне стыдно, что я это сделала.

* * *

Письмо отправили без обратного адреса и подписи, но послать его могла только Тина. Вот так: и руки мои пропали, и она. Проклятье! Что ж такое происходит? Как бы то ни было, я должен что-то предпринять. Нанять адвоката — неплохая мысль, но сперва нужно посоветоваться с человеком, которому я доверял.

Государственная исправительная система встретила меня железными решетками.

— Так-так-так, — пробормотал отец Тины, взирая на меня сквозь плексиглас.

— Да, — сказал я, все еще самоуверенно. — Я их отрезал.

— Вот и славно.

— Тина тоже отрезала свой нарост.

— Ну и как она теперь выглядит?

— Великолепно.

Отец Тины не знал, что она пропала, поэтому мне пришлось ему рассказать. Я передал ему копию ее письма и наблюдал за его лицом, пока он читал. Он предположил, что Тина отправилась на поиски матери. В этом был хоть какой-то смысл, особенно если я не ошибся по поводу ее возросшей самооценки. Что касается того, где сейчас может находиться мать Тины, Тайлер не имел представления. Мы израсходовали все отпущенное для свиданий время и договорились встретиться еще раз. Поскольку Тайлер сидел в тюрьме для хакеров, доступа к компьютеру у него не было, так что по «мылу» мы переписываться не могли. Телефон здесь имелся, но он прослушивался, и мы решили просто встретиться лично.

К концу нашего третьего свидания Тайлер просунул сквозь щель в окошке запечатанный конверт. Правилами это дозволялось. Я взял конверт, и он сделал мне знак, чтобы я пока не открывал его.

— Ты человек религиозный? — спросил он.

— Ну так, слегка.

— Я тоже. — И он подмигнул.

* * *

— Тина пропала, — сообщил я Свами, когда зашел в его кабинет. — Думаю, она скрывается от преследований компании. И это как-то связано со мной. Мне нужна твоя помощь, чтобы взломать «Гению» и попытаться выяснить, что к чему.

Я ввел Свами в курс дела и показал Тинино послание. Он сочувственно покивал.

— Все равно помочь я тебе не могу, — сказал он, — потому что не представляю, как можно взломать местные компьютеры. Я не настолько крут.

— А если попросить помочь того, кто Может это сделать?

И я рассказал ему об отце Тины и его репутации матерого хакера.

Свами переварил эту информацию и посмотрел на меня снизу, со своего инвалидного кресла.

— Может быть, — сказал он. — Но одно условие.

— Какое?

— Если мы прорвемся, ты поможешь мне создать объект для праматери «травки».

Это было логично. Задумавшись, я уставился на один из древесных постеров Свами.

— Слушай, — сказал я, — а тебе нравится новая песня группы «Got 2 В Shvat»?

— Кого?

— Ну, знаешь, новая группа в стиле хасид-рок? У них еще в клипе такое здоровенное дерево. Шват — это же какой-то еврейский праздник деревьев, да?

Меня разбирало любопытство еще с того раза, когда я впервые оказался у Свами в кабинете, и наконец любопытство пересилило.

— Не знаю.

— Так… ты не еврей?

— Нет. — Он загадочно улыбнулся. — Раста Нова.

— А… — Тогда понятно, откуда все эти идеи насчет наркотиков. Джа — бог марихуаны и все такое. — Жаль. В один прекрасный день карта «У меня есть друзья-евреи» может оказаться джокером.

— Ну и болван же ты, Джимми.

Я шутливо поклонился, а затем согласился помочь Свами отыскать его всемогущую «траву».

* * *

Идея взломать «Гению» с помощью Тайлера имела один существенный недостаток: он сидел в тюрьме именно за хакерство. Все это заведение было устроено так, чтобы перекрыть заключенным любой доступ к Сети. Все входящие и исходящие линии связи экранировались, иметь компьютер любого типа не дозволялось, телефон прослушивался, почта прочитывалась, и не знаю уж, что там еще. Водопроводную сеть заизолировали так, чтобы невозможно было передавать какие-нибудь сигналы через трубы или через саму воду. Единственными местами, где Тайлер мог уединиться, были ванная и церковь.

— Закон провозглашает тайну вероисповедания, — сказал он, — поэтому в тюремных церквях нет прослушки. И я дал взятку фирме, которая устанавливала здесь окна.

Мы созвонились с Селией — той женщиной, чье имя было в записке Тайлера. Она работала в фирме, изготавливавшей витражи для церкви. Более того, она состояла в маленьком преступном синдикате, а эти окна служили частью масштабного плана, который заключался в том, что Тайлер мог взламывать компьютерные системы, не выходя из тюрьмы. Окошки эти были не совсем обычные. Их покрывал тончайший слой какого-то геля с уникальными свойствами. Этот гель от удара звуковой волны слегка сжимался, заставляя стекло менять цвет. Селия называла это «интерференцией тонкой пленки». «Вообще-то это довольно древняя и грубая технология, — сказала она. — Этакий секретный передатчик для бедных».

Другое свойство этих окон состояло в том, что они коротко вспыхивали, когда на них попадал свет. Управляемый компьютером лазер рисовал на таком окне буквы. Тайлер мог их считывать, а через несколько секунд они бесследно исчезали. Так что эта аппаратура обеспечивала двусторонний обмен информацией, не оставляя никаких следов.

Условились, что Селия снимет квартиру в пределах видимости тюремной церкви. План был такой: Тайлер будет делать вид, что молится, а телескопический цветоанализатор в квартире будет распознавать цветовые изменения на специальном оконном стекле. Затем он переведет эти изменения обратно в звук, и мы услышим, что говорит Тайлер. После этого мы сможем ответить ему с помощью лазера. Или внедриться в компьютерную систему, а Тайлер сможет выполнять в ней операции дистанционно, из тюрьмы.

— Надежность здесь высокая, поскольку прямой связи нет, — объяснила Селия. — Со стороны трудно даже догадаться о том, что мы тут делаем.

— Почему? — удивился Свами. — В Пентагоне ведь разрабатывались меры противодействия таким вещам. Там опасались, что шпионы считают вибрацию с окон комнат, где проводились засекреченные совещания. Они просто ставили на стекла радиоколонки, чтобы смазывать голосовые вибрации.

Селия понимающе улыбнулась.

— Я вижу, ты неплохо подготовлен. Но думаю, в тюрьме таких технологий никто не ждет. Они там слишком озабочены подкожными наночипами и беспроводными телефонами, спрятанными в зубных пломбах. А эта доисторическая уловка почти забыта. В принципе, мы могли бы попробовать считывать звук напрямую со стекла, но лучше использовать цветовые сигналы, и к тому же это дает возможность двусторонней коммуникации.

Тайлер уже пользовался этой системой для какого-то взлома, и ему не терпелось попробовать что-нибудь покрупнее. Свами не был хакером, но он много чего знал про «Гению» и другие корпоративные системы — те, что использовались для электронной почты, подключения к Сети и всего такого прочего. Под руководством опытного мастера он мог стать по-настоящему опасным. Теперь мы и сами были готовы посылать проверочные сигналы.

…В квартире на восьмом этаже было темно и пусто. Единственная настольная лампа, с тусклой флуоресцентной трубкой и без абажура, стояла на полу. В затхлом нутре холодильника — несколько бутылок с водой, а на окне с видом на тюрьму — дешевые жалюзи. Возле окна на тяжелых треногах стояли два прибора, лазер и телескоп. Я, впрочем, не делал различия между ними. Несколько ноутбуков и разных других штук лежали на двух складных столиках, и все это соединялось висящими макаронинами проводов. Селия пояснила, что для таких рискованных дел они никогда не пользуются беспроводными системами. Кабельное соединение гораздо надежнее.

Согласно плану, Тайлер вошел в церковь, включил там свет и начал молиться. Свами, Селия и я сидели в затемненной квартире с нацеленным на церковные окна телескопом и подключенным к нему цветоанализатором. Селия показала Свами, как слегка подкручивать телескоп, чтобы обнаружить самую активную точку. Мы зафиксировали несколько очень отчетливых цветовых изменений, и анализатор показал множество структур, не видимых простым глазом. Когда модулированные частоты перевели в звук, из колонки заскрежетал голос Тайлера:

— Господи, ты меня слышишь? Проверка номер девять, номер девять, номер девять… Пройдет восемьдесят семь лет, и я стряхну с себя мрачные узы тюрьмы, наконец свободный, наконец свободный, наконец свободный…[7]

— Получилось! — заметил Свами.

Селия улыбнулась удовлетворенно и еще подкрутила ручку настройки.

Голос Тайлера стал слышен яснее.

— Время пришло, все добрые люди, приидите к Уотсону! Вы мне нужны![8]

Мы набрали на клавиатуре ответ, и Луч лазера затрепетал незаметно глазу, выписывая слова на стекле — или, как выразился Свами, «перст Господень выводит письмена на стене».

— Моя молитва услышана, — произнес Тайлер.

— Теперь пора молиться системе, — сострил Свами.

Забавно, подумал я. Мы хотим атаковать программу, которая изо всех сил трудится ради излечения таких уродов, как мы. Мы были в долгу перед Тайлером и Селией, и я пообещал себе щедро с ними расплатиться, если это дерево принесет какие-нибудь плоды.

К тому времени, когда мы встретились на квартире в следующий раз, Свами подготовил подключение к корпоративной локальной сети. Связь была беспроводная, но зашифрованная. Квартира была достаточно старая, и в ней сохранились наземные линии связи, но лишь аналоговые. Пока мы не продвинулись слишком далеко, Свами собирался оснастить офис адаптером. А сейчас нам требовалось выкрасть административный пароль. Мы выяснили, что существует масса способов это сделать, но большинство из них засечет служба безопасности. Имелся один простой способ, который обычно пробовал Тайлер. Когда все было готово, я позвонил ему и сказал, чтобы он шел произносить свои молитвы. Через несколько минут мы уже считывали их.

— Дойдите до того уровня, где предлагается ввести пароль, — велел он.

— Готово.

— О’кей. Введите следующие данные.

Тайлер продиктовал логин, который включал в себя что-то вроде префикса, корня и суффикса. Только средняя его часть походила на мой собственный логин, которым мне никогда не придется воспользоваться, если только мой биочип не выйдет из строя. Он подождал немного, после чего выдал навороченный пароль.

Свами засиял, словно тлеющий кончик косяка. Во всяком случае, мне так показалось.

— Я там! — воскликнул он со смехом. — Я проник внутрь!

— Что-то я не понял, — удивился я. — Неужели все эти окна, телескопы, компьютеры — все было только ради этого?

Оказалось, что нет. Тайлер предоставил нам всего лишь аккаунт суперпользователя и пароль, который был установлен на корпоративном сервере изначально. Никто не позаботился сменить установленный по умолчанию пароль: оплошность глупая, но распространенная.

— Попасть внутрь системы — это только начало, — констатировал Тайлер. — Вам еще понадобится моя помощь, чтобы обходить другие преграды, извлекать данные и прочая, и прочая.

Я мало что понимал из того, чем занимались Свами и Тайлер, так что вскоре перестал встревать в разговор. После полутора недель ежедневных, хотя и непродолжительных сеансов связи картина происходящего стала проясняться. Свами и Тайлер начали задавать мне вопросы по поводу работы компании, патентного права и других вещей. Моя часть работы заключалась в том, чтобы находить ответы. Иногда нужная информация извлекалась легко, особенно по наиболее противоречивым вопросам, поскольку государственные архивы были забиты соответствующими дебатами. А вот подробности о работе компании раскопать оказалось сложнее, но с несколькими допущениями и предположениями все постепенно прояснялось.

* * *

Тем временем одна важная вещь случилась, а другая — нет. Вторая: не было никаких вестей от Тины. А первая: мои паразитические ручки начали отрастать заново. Все началось с ноющей боли, затем появились опухоли, а потом начала лопаться кожа. Видимо, моя грудная клетка была не способна трансформироваться в клетки пальцев, поэтому кулакам приходилось буквально пробивать себе дорогу изнутри. В больницу я не пошел, и тому имелось много причин. Да и потрескавшаяся кожа быстро зажила, так что ничего страшного не произошло. Но чесалось просто адски.

Мои руки обладали способностью регенерировать — свойство для людей неслыханное. Я отрастил себе новые конечности, как ящерица хвост. Мне даже пришло в голову, что когда я только родился, эти ручонки, должно быть, уже пытались отрезать, но они отросли заново, и родители решили оставить все как есть. Отсюда перекомпенсация моей мамочки, которая всю жизнь твердила, что эти ручки — некий дар.

Я проработал в компании достаточно долго, чтобы знать цену само-восстанавливающимся костям, мышцам и коже. Этот дар действительно стоил целого состояния. Похоже, «проверочный сигнал», обнаруженный Тиной и так смахивающий на меня, был не просто подсунут ей умышленно. Он был жизнеспособным организмом, быть может, с уникальными стволовыми клетками. Отследить, откуда он взялся и кто поставил его в очередь к Тине, не представлялось возможным, но было ясно: кто-то подтолкнул ее обратиться ко мне.

В ее письме говорилось то же самое. Компания сделала мне что-то плохое, писала Тина, и она им помогла. Чем? Уговорила меня отрезать руки, вот чем. Причем не только отрезать, но и пожертвовать их на опыты. Такое впечатление, что это и было основной целью: заставить меня подписать отказ от ампутированных органов.

Не зная, чем именно я интересуюсь, мой босс Дейв прислал мне несколько интересных ссылок. Наш «Счастливый случай» и другие подобные компании находятся в жестких рамках патентного права. Нельзя запатентовать вещества или целые организмы, распространенные в природе как норма. Давным-давно лаборатории пытались получить патент на гены, созданные по образцам представителей племен третьего мира, а кто-то даже пытался присвоить себе весь человеческий геном. «Вампиры» — вот как их стали называть тогда. И тем не менее спрос на новые средства продления жизни оказался велик. Где же было взять деньги на дорогостоящие исследования в этой наполовину государственной индустрии?

Вот тут-то и появилась «Гения». Патентовать вымершие нечеловекообразные организмы законом не запрещалось, поскольку живых заинтересованных сторон уже не существовало. Если вам удалось регенерировать ДНК динозавра, вы могли либо присвоить его и оставить у себя в собственности, либо запатентовать и сделать на этом деньги. Еще одна вещь, которую разрешалось патентовать, это трансгенные организмы, созданные из нескольких видов, срощенных вместе. К этим двум типам, в основном, и принадлежало большинство наших объектов.

Проблема с трансгенами заключалась в том, что незаконно было создавать, так сказать, «действующие модели» — слишком велик был потенциальный биологический риск. Вымершие виды тоже находились под контролем, но меньшим. Одна школа научной мысли утверждала, что раз они когда-то обитали на планете, то по отношению к современным формам жизни они не являются взаимоисключающими, тогда как другое мнение гласило, что могут и являться. Эта неуверенность оставляла лазейки в законе.

Я попытался вычислить, являюсь ли единственным представителем какого-то вида (Этот случай не подпадал под существующие законы) или же каким-то образом соответствую типичным категориям, с которыми имеет дело наша «Гения». Настало время проконсультироваться со специалистом по патентному праву.

Ее звали Маккензи, и из ее офиса в небоскребе открывался именно такой вид, какие обычно показывают по телевизору. Сам офис выглядел не слишком эффектно. Мебель стояла дешевенькая, а на смартдеске невозможно было что-нибудь разглядеть из-за сваленных кучей книг и бумаг. Маккензи оказалась симпатичной женщиной лет пятидесяти, с гладко зачесанными назад светлыми волосами. Я смущался, ерзал в потертом кожаном кресле, потирая бока и надеясь, что мои раны не начнут кровоточить.

Маккензи сразу же уловила суть, едва я рассказал ей про свои ампутированные и присвоенные кем-то конечности.

— Когда вы подписали отказ от образцов ткани, — заключила она, — они стали собственностью нового владельца, при условии, что они используются в соответствии с условиями договора.

— И это означает?

— Если ваши ткани в норме не встречаются в природе и если обладают тем потенциалом, которым, как мне кажется, они обладают, это означает, что ваша компания может их запатентовать. На их основе они могут разрабатывать медикаменты и методы лечения и собирать барыши. Вы же не получите ничего.

Она продолжала, увлеченно перечисляя прецеденты подобных дел, как удачных, так и проваленных. Мур, Слейвин, Йорк против Джонса и прочие славные имена. Килрой против Джорджа Вашингтона. Прямо как в университете, ей-богу. Все это началось, когда до людей вдруг дошло, что информация, необходимая для лечения многих серьезных болезней, на самом деле доступна и совершенно бесплатна. В скопившихся за десятки лет военно-медицинских архивах имелись достоверные данные, по которым можно было установить взаимосвязь между всевозможными болезнями и генетической историей, пищевыми привычками, воздействием вредных веществ и так далее. Все, что нужно было сделать — сопоставить эти данные, и революция в медицине обеспечена. Некоторое время министерство обороны и медики сражались за сохранение врачебной тайны (а уж сражаться они умеют), пока кто-то не нашел способ использовать эту информацию анонимно.

Просто убрать имена было недостаточно. Предстояло выстроить целый ряд совершенно иных данных, используя не только вымышленные имена, но и вымышленное место рождения, вымышленные лекарства и вымышленные болезни. Эта «продезинфицированная» информация выставлялась на продажу, и такие компании, как наша, пользовались ею постоянно. Обнаружив что-нибудь интересное, мы обязаны были представить открытие в Министерство обороны, которое переводило этот результат в реальный мир, используя специальный декодер. Мы платили установленную мзду, и нам предоставлялись эксклюзивные права на открытие.

Однако сама идея того, что кто-то хочет запатентовать образцы моих тканей, выбила меня из колеи. Должно быть, вид у меня был озадаченный, потому что Маккензи отложила перо, скрестила руки на груди и вздохнула.

— Попробую объяснить доступнее, — сказала она. — Если бы законы были немного другими, вы могли бы запатентовать себя сами. Это не совсем точно, но для простоты позвольте мне выразиться так. Физический недостаток может быть запатентован, поскольку он не является нормальным человеческим состоянием. Вы — единственное заинтересованное лицо, так что можете получить патент на свои плохие гены, или хорошие стволовые клетки, или на что-то еще, что делает вас уникальным. Однако в нашем случае произошло, по-видимому, то, что компьютер вашей компании создал… э-э… Как это у вас называется?

— Объект.

— Да, объект, похожий на вас. И тогда кто-то вдруг обнаружил, что вы уже существуете.

— Меня трудно не заметить.

Она кивнула из вежливости.

— Другой вариант: они знали, что ваши руки могут регенерировать, и создали этот ваш проверочный сигнал в качестве ловушки. В любом случае, они выстроили ситуацию так, чтобы заставить вас удалить лишние конечности и отказаться от них.

— Черт возьми, они постарались на славу.

— Эта ваша система, «Гения», сама по себе не в состоянии что-либо запатентовать. Чтобы получить патент, нужно доказать, что изобретение является полезным. Для этого должна существовать другая программа.

— Симулятор. Система, которая создает виртуальные организмы и забавляется с ними, как хочет, чтобы посмотреть: помогут они вылечить рак или что-нибудь в этом роде.

— У вас там, я вижу, все предусмотрено, — она улыбнулась. — Теперь что касается договора, по которому вы отказались от отчужденных тканей. Какие там были условия?

— Я его не читал.

— Копия у вас имеется?

— Нет.

— Ладно, я его отыщу, — пообещала она. — Договор мы подошьем к делу. Вам нужно только написать доверенность, чтобы, я могла-его получить.

Я поскреб грудь в том месте, где два комплекта костяшек пальцев пробивали себе дорогу наружу.

— Если я подписал отказ от всех прав, это означает, что я не могу подать в суд на компанию?

— Вовсе не обязательно, — сказала Маккензи. — Вы можете доказать, что в момент подписания бумаг находились не в здравом уме и твердой памяти?

— Пожалуй, — протянул я задумчиво. В тот день голова у меня действительно была, как в тумане. — Да, наверное, могу.

— Как именно?

— Во-первых, меня готовили к операции. Мне ставили капельницу.

— Одному Богу известно, что там было, — сказала она.

Да нет, какие-то медицинские записи, к которым имел доступ не только Господь Бог, там имелись. Но ее слова прозвучали так, словно она уже репетировала свою речь в суде. Она начинала мне нравиться.

— Потом была еще Тина. Это она уговорила меня подписать отказ. Чуть ли не ручку за меня держала.

— Мошенничество и принуждение, — кивнула она. — Что еще?

— Думаю, Тина даст показания в мою пользу, — сказал я.

Она коротко улыбнулась и тут же вновь посерьезнела.

— У вас очень хорошие шансы, мистер Таннер. Вы сделаете на этом много миллионов.

— Сколько именно?

— Пока не могу сказать точно. Но чем больше я об этом думаю, тем выше, мне кажется, можно поднять ставки. Сотни миллионов, вне всякого сомнения.

Голова у меня поплыла, и в груди что-то кольнуло.

— Вы шутите!

Она положила ручку на стол и захлопнула блокнот.

— Эта компания пойдет ко дну.

— Здорово, — сказал я не слишком уверенно.

* * *

Маккензи собрала целую команду, чтобы сделать все необходимое. На следующей неделе она связалась со мной по телефону. В больнице моих слов никто не смог подтвердить, сказала она, так что исход дела теперь зависел от показаний Тины. Маккензи прислала ко мне частного детектива по фамилии Ланд. Он был маленький, но крепко сбитый и накачанный. Еще его отличали складки на черепе и короткие, редкие волосы, торчащие в разные стороны, как у панков времен моего дедушки. Вместе с сыщиком мы отправились навестить Тайлера за решеткой.

— Ланд считает, что Тина могла поехать на поиски матери, — сказал я.

Ланд сдвинул брови в сторону чего-то незримого, затем взгляд его прояснился и уперся в Тайлера.

— Мы рассчитывали, что вы поможете нам отыскать вашу экс-супругу.

Тайлер скривил рот, и вид у него стал такой, словно он разжевал горькую пилюлю.

— Прошло двадцать три года.

— Все, что мне нужно, несколько зацепок.

— Типа чего?

— Любимые места, вымышленные имена, родственные связи, мечты юности… Сколько продолжался ваш брак?

— Нисколько. Прожили вместе семь лет.

После этого Тайлер накидал нам несколько случайных идей. Тинина мамочка любила Бродвей, терпеть не могла холод, и ей нравилось в Атлантик-Сити. Так значит, Лас-Вегас? Другими возможными местами и по другим причинам оказались Батон-Руж и Южная Калифорния. Ланд уже засобирался уходить, но мне нужно было еще кое-что обсудить с Тайлером.

— Как там дела с волшебными травками Свами?

— Не особенно, но сдвиги есть.

— Лучше, чем с поисками Тины?

— На этот счет не беспокойтесь, — вставил Ланд.

— А как поживает «Гения»?

— Она у меня в кулаке, — сказал Тайлер. Мы делали вид, что «Гения» — это имя какой-то женщины, чтобы надзиратели не заподозрили причастность Тайлера. — Если вы не сможете оставить свою компанию без штанов, то по крайней мере я посажу «Гению» в лужу.

— Вы говорите так, словно делали это раньше.

Тайлер многозначительно промычал мотив бетховенского «ди-ди-ди-да» из Пятой симфонии. Я оглянулся на Ланда, который даже не пытался делать вид, что уважает конфиденциальность нашей беседы.

— О’кей, Ланд, — сказал я. — Приступайте-ка к поискам Тины.

На следующий день детектив сообщил мне по телефону, что он проверил всю служебную информацию по автомобилю Тины. Машина не была снабжена радиомаячком и замечена оказалась единственный раз — когда Тина проезжала пост на въезде в Делавэр через пару дней после моей операции. Не слишком много толку. По словам Ланда, это вовсе не означало, что Тина все еще в Делавэре. Она могла быть где угодно.

Еще он попытался проверить ее банковский счет, но не сумел ни купить, ни выкрасть какой-нибудь ценной информации.

— Ваша подружка и правда хорошо замела следы, — сказал он мне.

— На нее это не похоже, — возразил я. — А может, их и не было, этих следов? Вдруг она никуда не ездила?

— Да, — сказал он обиженно. — Вполне возможно.

* * *

Я прошел мимо кабинета Тины — не то чтобы надеялся увидеть ее там, а просто меня туда тянуло. Пусто. От скуки и одиночества я забрел к Свами.

— Как продвигаются дела с твоей «травой»? — спросил я.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — ответил он в своем духе. Потом встрепенулся и крутанул коляску на триста шестьдесят градусов. — Но мы найдем ее. Тайлер помог мне проникнуть в алгоритм создания объектов. Уничтожительную функцию симулятора я тоже смогу обойти. Это огромное подспорье, но приходится отсматривать чертову тучу объектов.

— И сколько времени это займет?

— Кто его знает. Может, годы.

— У-у… — Только теперь до меня дошло, что перед Свами стояли противоречивые цели. Ему требовалась помощь Тайлера в собственном проекте, но Тайлер был связан со мной, а я занимался тем, что гробил компанию. — Свами, можно я тебя кое о чем спрошу? Помнишь, как-то раз ты сказал: мы организмы, а не организация, верно?

Он улыбнулся, польщенный тем, что я запомнил.

— Да, точно.

— Зачем такому человеку, как ты, работать в таком месте?

— Потому что нет такой революции, которая могла бы перевернуть эту страну. Бороться с системой — пустая трата времени. Единственный способ что-то изменить — начать изнутри, выйти отсюда тем же способом, которым мы здесь оказались.

— Выжигать огонь огнем, да?

— Ну, да, кто-то может сказать, что это тупик. Но понимаешь, ведь компания — это не враг. У нас с ней одна цель — исцеление болезни. Только я делаю это искренне, а у компании цели исключительно материальные. Но если ты знаешь другой способ — получше, я буду рад.

* * *

Позвонила адвокат и назначила мне встречу в своем офисе. Судя по всему, она владела какой-то информацией, которую нельзя обсуждать по служебному телефону. Когда я вошел, Маккензи сидела в кресле, слегка наклонившись вперед. И хотя она по-прежнему взирала на меня высокомерно, а ее костюм был так же строг, как и раньше, эта непринужденная поза позволила мне почувствовать себя скорее партнером, чем клиентом. Перед ней на Г-образном смартдеске, усеянном виртуальными документами, лежали две стопки бумаги.

— Вы что-нибудь слышали о биоколониэдьном режиме? — спросила она с оттенком злорадства в голосе.

— Нет.

— Государству принадлежат патенты на генетический материал народа.

— Кажется, вы об этом уже говорили.

— Да, но на этот раз добавилось кое-что еще. Все начиналось с малых народов с вымирающим населением, типа островных культур, якобы для того, чтобы предотвратить исчезновение этих народностей.

Но потом начались отвратительные вещи…

Она стала говорить о том, что я есть часть масштабного коллективного иска, которым они занимаются, Он выходит далеко за границы моего отдельно взятого случая и займет гораздо больше времени, зато в результате справедливость восторжествует для многих.

Мне все это не понравилось. Я-то думал, с моим делом все просто и ясно: я легко его выиграю, и жизнь пойдет своим чередом. И я смогу щедро отблагодарить тех, кто мне помог, а сам заживу по-человечески. Но чем дальше, тем сложнее становилась эта затея, и тем больше народу в нее втягивалось. Торжество справедливости — это, конечно, замечательно, но задержки в этом деле не входили в мои планы.

Судебный процесс становился масштабнее, чем простая тяжба против тех, кто хитростью лишил меня патента. Во-первых, Маккензи навела кое-какие справки и выяснила, что у моих тканей большой лечебный потенциал, а не только способность к регенерации. Нервная система у меня была не такой, как у нормальных людей, и, возможно, на ее основе будут созданы средства для лечения болезней спинного и головного мозга. Но случись это со мной, я же буду вынужден платить за лечение.

— Вы понимаете, что это означает? — спросила она.

— Да. Меня могут обокрасть снова.

— Думайте шире. Для нас это очень интересная сфера деятельности. В нашей профессии это называется «гиперсобственность».

— Какая разница?

Она многозначительно улыбнулась.

— Я знаю, это звучит несколько сложно, но во время дачи показаний нам придется называть вещи своими именами. Неважно, чем вы владеете — целым человеческим телом или его частью, но если вы используете его для получения выгоды без разрешения и без выплаты компенсации законному владельцу, то это самое настоящее рабство!

Тут со мной случился приступ неудержимого хохота, до жжения в ключицах. Потом я закашлялся и надсадно хрипел так, что вся грудная клетка выворачивалась наизнанку вместе с этими проклятыми ручонками.

Маккензи тоже посмеялась из вежливости, потом поморгала, не зная, что предпринять.

— С вами все в порядке?

— Да, — сказал я, переводя дух. — Уф! Вы это серьезно?

— Абсолютно. Мы докажем, что ваша компания путем манипуляций, мошенничества и психологического давления пыталась поработить вас ради получения выгоды. Кроме того, мы обвиним ее в злоупотреблении служебным положением, принуждении к хирургической операции и — особенно — в принудительном расчленении. Так что вы немало получите и за это тоже… Есть и кое-что еще.

— А что это за затея с коллективным иском?

— Вы не единственная жертва подобных махинаций. Мы собираем доказательства, что есть и другие люди, оказавшиеся в похожей ситуации. Один мой партнер хотел бы встретиться с вами, чтобы побеседовать о медицинской биографии вашей матери. Здесь тоже возможно получение компенсации. И весьма серьезной.

Все становилось серьезнее и серьезнее, и я вернулся на работу с сильной головной болью. Я направился прямиком к Свами и пересказал ему свой разговор с адвокатом. Я думал, что перспектива торжества справедливости будет музыкой для его ушей, но он только отмахнулся:

— Просто теперь тобой завладеет не компания, а юридические фирмы. Они будут полностью контролировать процесс, а твоя задача будет заключаться в том, чтобы сделать для них побольше денег, так?

Этого я не мог отрицать.

— Либо ты полностью принадлежишь себе, либо нет, — подытожил Свами.

— За сотню миллионов баксов я готов принадлежать кому угодно.

* * *

Ланд не терял времени даром. Он разыскал мать Тины и связался с ней. Она была замужем и жила на каком-то озере в Теннесси. По ее словам, она не виделась с дочерью больше двадцати лет, и Ланд ей верил.

Еще он предложил мне снова написать Тине. Возможно, она все же проверяет свой почтовый ящик, и хотя она никак не отреагировала на мое предыдущее письмо, но коли новое составить правильно, сказал Ланд, то можно вынудить ее ответить. Я послал ей сообщение с одноразового аккаунта, который невозможно отследить. Намекнул, что готов отсудить у компании сотни миллионов и что для этого необходимо ее присутствие. Еще я солгал, что ее отец серьезно, болен. Я был против, но Ланду виднее.

К моему удивлению, ответ пришел через пару минут.

* * *

Джимми — врать ты не умеешь. В пристегнутом файле мой роман ужасов, помнишь я тебе говорила. Я бы ни за что его не закончила если бы не забилась в нору. Я хочу, чтобы ты попытался его продать, поэтому обещай, пожалуйста, что не забьешь на это дело, пока его не напечатают. И не слушай этих козлов, если тебе скажут, что книжка плохая, потому что это не так. Да, и еще иди до конца и засуди эту компанию, но без меня. ПНТТ.

* * *

К письму был прикреплен файл под названием «Зловредность Aeterna», автор Кристина Пеш. Я начал читать, но никак не мог сосредоточиться и уловить какой-то смысл. Быть может, там объяснялось, что означает ПНТТ. По-настоящему страшно мне стало не от романа, а от письма Тины. Я не смог дождаться конца рабочего дня, ушел с работы пораньше и пошел к ее дому. Может, теперь, когда книга закончена, Тина вылезла из своего укрытия?

Ее машина стояла перед домом. Я вздрогнул, и сердце молотом забилось в груди. Кисти на недоразвитых руках рефлекторно сжались. Дверь была заперта, и на стук никто не отозвался. Я стал ломиться в дверь, так что чуть не сломал бедро, но преграда была железная, и я вспомнил, что там еще были засов и цепочка. Тогда я выбил окно, не думая о том, что меня увидят соседи. Забравшись внутрь, я стал кричать и бегать кругами, как идиот, не зная, куда броситься первым делом.

В квартире царили темнота и духота. Горел свет, стол на кухне был завален какой-то рекламной макулатурой. В раковине лежало несколько грязных тарелок с остатками спагетти, на кресле в гостиной валялась блестящая фиолетовая сумочка. Я тихонько, на цыпочках, зашел в гостиную. На панели домашнего кинотеатра горели какие-то лампочки, но ни изображения, ни звука не было.

— Тина? — позвал я почти шепотом. Сквозь приоткрытую дверь пробивался свет из ванной комнаты. — Тина? — Я ни разу не заходил в ванную и теперь, перешагивая порог, чувствовал себя так, словно оскверняю святыню.

Потом я услышал, как что-то капает. Тина была в ванной, но все, что я видел, оказалось красным. В мои уши ворвался шум тысяч настойчивых голосов. Он ревел, как рассерженная вода, и я словно очутился над Ниагарским водопадом.

Очнулся я замерзший и дрожащий. Голова кружилась, пот стекал со лба на волосы. Голоса превратились в эхо. Я попробовал встать, но чуть не грохнулся снова. Так и остался сидеть на пороге ванной, боясь посмотреть внутрь.

Ночь я провел там же, на полу. А утром вызвал полицию и выполз из дома, так и не заглянув в ванну еще раз. Полицейские приехали раньше, чем я успел уйти, и когда они начали меня допрашивать, я почувствовал какой-то странный голод и снова потерял сознание.

* * *

Свами подкатил к моему кабинету, чтобы принести свои соболезнования. Его электрическое кресло было довольно компактным, но сквозь дверь моей ячейки оно не пролезло. И вот он сидел тут и говорил какие-то ожидаемые, но бесполезные слова. А я чувствовал себя запертым, потому что он загородил собой дверь. Я видел, что он хочет о чем-то побеседовать, но не знает, с чего начать. Он опустил глаза, катнул свое кресло туда-сюда на несколько дюймов, а потом шумно вздохнул.

— Слушай, Джимми, — сказал он, озираясь, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет. — Как там твой объект? Ну, ты знаешь, о чем я…

Я кивнул и указал глазами на перегородку, отделяющую нас от Кейтлин. Он кивнул.

— Я сам к тебе зайду, — сказал я.

Немного позже, убедившись в надежности его кабинета, я рассказал Свами, что, по словам адвоката, я и теперь могу легко выиграть дело, даже без показаний Тины. Уже одно то, что я подписал эти бумаги в таком состоянии плюс та правовая ситуация, которая возникла в результате, все это явный случай гиперсобственности, полученной обманным путем. Они называют это рабством.

— Значит, ты подаешь в суд?

— Надо только подождать, пока юристы выяснят, есть ли у родителей Тины основания для иска.

Свами мрачно поджал губы и кивнул.

— Значит, пора мне искать другую работу.

Это был камень в мой огород, но я слишком устал, чтобы сопротивляться:

— Ты и правда думаешь, что наша контора накроется?

— Конечно. В этом же весь смысл, разве не так?

— Ну а чего ты от меня хочешь? — спросил я, повышая голос. — Эти идиотские руки отрастают обратно, все остальное так же паршиво, как и всегда, за исключением того, что Тина умерла — хотя всем на это наплевать, — и ты хочешь, чтобы я спокойно стоял и смотрел, как наша компания на всем этом наживается?

Он молча сидел с довольно глупым видом перед постерами с деревьями.

— Либо они меня поимеют, либо я их, — сказал я. — Ты сам это сказал. Посмотри, что они сделали с Тиной. Да, черт побери, я подаю в суд.

* * *

Когда жаждешь крови, обычно не целишься туда, где ее будет больше. Просто берешь ее — всю и сразу.

— Когда я получу компенсацию, — сказал я Тайлеру через стекло, — я разорю этот «Счастливый случай».

— Значит, больше никаких случайно найденных лекарств? — уточнил он.

— И никаких украденных органов и патентов на человеческое несчастье, — сказал я.

— А как же Свами со своим деревом?

Я раздраженно запыхтел. У меня не было ответа. Выходило так, что я мщу не организации, а тем людям, которые там работают, но ведь я вовсе не считал, что деревья Свами — это полная ерунда. Я и сам, бывало, обнаруживал хорошие объекты, и это было приятно.

— Тайлер, — сказал я, закипая снова. — Эти типы виноваты в том, что случилось с вашей дочерью. Вы предлагаете все забыть?

— Нет. Это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.

* * *

Во мне теплилась иррациональная надежда, что теперь, когда у меня не торчат лишние руки, Кейтлин наконец согласится со мной пообедать. К тому же мне нужно было спросить у нее кое-что важное.

— Нет, спасибо, — сказала она, изогнув губы в якобы вежливой улыбке, в которой не было ни капли дружелюбия.

— Это же просто обед, — настаивал я.

— Джимми, я тебе уже давным-давно сказала: мне это не интересно. Как мне объяснить, чтобы ты понял?

— Экстренное сообщение: я приглашаю тебя на обед не потому, что ты меня интересуешь. Если хочешь, можем расплатиться каждый за себя.

На лице Кейтлин появилось замешательство. Похоже, она и сама не знала, радоваться или обижаться.

— Просто я хочу кое-что с тобой обсудить и не могу этого сделать на работе.

— Насчет Тины?

Уже тепло. Не совсем в точку, но пусть так, если это заставит девушку сказать «да». Я кивнул.

Ее глаза сканировали меня, словно детектор лжи.

— Ладно, — согласилась Кейтлин.

Я решил отвести ее в ближайшую закусочную, чтобы она не вообразила, что я хочу куда-то ее затащить. Сюда частенько заскакивали пообедать наши сослуживцы, и я подумал, что это ее успокоит. Но Кейтлин еще больше разнервничалась — думаю, она не хотела, чтобы нас видели вместе. Я тоже нервничал и не снимал куртку, чтобы она не заметила выпуклостей там, где отрастали руки. У меня, конечно, не было скрытых мотивов, но я был вовсе не против, если бы они получили тайное продолжение.

Подошла официантка и посмотрела на меня.

— У нас просто бизнес-ланч, — торопливо сказала Кейтлин.

Я улыбнулся в подтверждение, и мы сделали заказ. Официантка ушла, и Кейтлин сразу перешла к делу.

— Так что там такого важного? — спросила она.

— Вообще-то мне нужен твой совет.

Она молча взглянула на меня, ожидая продолжения и показывая всем своим видом, что не намерена поддерживать светскую беседу.

Я уже давно выказывал интерес к Кейтлин и несколько раз приглашал ее куда-нибудь сходить. На работе мы бывало мило болтали, но только не на личные темы. В основном, все наши разговоры крутились вокруг найденных кем-то безумных объектов или других профессиональных вопросов. Помню, однажды я даже тешил себя мыслью, что нравлюсь ей, — и только потом понял: ей просто нужно было изображение одного моего объекта, чтобы сделать из него забавную открытку. Что-то вроде морщинистого пасхального зайца без шерсти. И вот наконец у нас с ней что-то вроде свидания, а я чувствую себя, как мешок со льдом.

— Как ты думаешь, — сказал я, — это правильно — подавать в суд на фирму, в которой работаешь?

— Не знаю… К чему это ты?

— Не могу сказать точно, но предположим, какая-нибудь фирма делает тонну денег на том, что эксплуатирует своих сотрудников. Нескольких.

— Ну конечно, они должны подать в суд.

— Вот и я так думал. Но мой друг, который работает в этой конторе, боится ее разорения.

— Ну и что?

Все как-то слишком просто…

— Что-то вид у тебя не радостный, — заметила она. — Ты совсем не это хотел услышать?

— Наверное, нет. Наверное, я как-то не так рассказал эту историю, а мне хотелось услышать честный ответ.

Она нахмурилась и сказала очень тихо и отчетливо:

— Как ты можешь ожидать от меня честного ответа, если я даже не знаю, о чем речь?

— Ты права. — Я с примирительным видом занялся изучением своих коленок. — Просто не могу рассказать тебе всего.

— Ты имеешь в виду нашу компанию, да? Они что-то сделали с Тиной, и ее семья хочет подать на них в суд, да? — Ее глаза вдруг округлились от ужаса, и она громко выдохнула: — Ты что, хочешь сказать, что она не сама себя убила?

— Да нет, сама. Это же я ее нашел.

— Ой… — Кейтлин поглядела на меня со страдальческим выражением. — Извини, — сказала она. — Должно быть, это было ужасно.

— Да.

— Ну, если «Счастливый случай» каким-то образом причастен к ее смерти, то процесс может его разорить.

— Знаю.

— Хотя это уже ничего не изменит… А как же мы? Ты хоть представляешь себе, как тяжело сейчас найти работу? — Чуть не плача, Кейтлин ждала от меня ответа. Сам я человек не слишком чувствительный, но мне тяжело было видеть ее в таком состоянии. — Представляешь? — повторила она.

— Нет. Честно говоря, у меня никогда не было проблем с поиском работы.

— А-а, — сказала она, начиная понимать. Ей не обязательно было знать, что мое уродство возникло из-за того, что матушка лечила поврежденный позвоночник нейротрофическими стволовыми клетками саламандры, зато всем было известно о программах распределения, которые гарантированно обеспечивали работой таких, как я. — Как это подло! Пустить компанию по миру, самому разбогатеть и оставить всех остальных без работы!

Принесли еду, и Кейтлин принялась яростно ее пережевывать. Не думаю, что она злилась на меня, ведь она не знала, что иск подаю я. И все же мне не хотелось, чтобы она так переживала по моей вине.

— А ты видела новую рефальсификацию «Волшебника из страны Оз»? — спросил я, пытаясь оживить трапезу. — Джуди Гарланд там помолодела на восемь лет, зато доброй волшебнице забабахали вот такенную грудь…

— Все женщины в этом фильме — полные идиотки, — отрезала она.

Вот так. Хотел просто поболтать, а вместо этого задел больное место.

И все же, кажется, я услышал то, что хотел. И мне это не понравилось.

* * *

На следующий день позвонила Маккензи. Никаких новостей, просто дежурный звонок. В этом смысле она вела себя профессионально, даже чересчур. Для нее моя жизнь была всего-навсего очередной деловой операцией. Видимо, почувствовав недоброе, она спросила, в чем дело. Я в ответ промычал нечто невразумительное.

— В подобных делах частенько кошки скребут на душе, и это нормально, — сказала она. — Послушайте, у меня отличная мысль. Не хотите присоединиться ко мне за обедом?

Господи! Вот же лиса!

— За ваш счет?

— Конечно! Я заеду за вами на работу. Хочу вас кое с кем познакомить.

Должно быть, Маккензи действительно хотела устроить эту встречу, потому что мы отправились в дорогой ресторан. Я ехал на переднем сиденье. На заднем расположилась какая-то несуразная тридцатилетняя тетка по имени Мэйзи. После короткого представления она погрузилась в печаль и за всю дорогу не промолвила ни слова. Когда мы подъехали к ресторану, швейцар в смокинге распахнул перед нами двери, а другой отогнал машину на стоянку. Мэйзи была какая-то заторможенная и как будто не в себе, словно она шла за нами лишь потому, что была к нам приклеена.

Мы уселись за круглым столиком в центре роскошного зала. Окна были затемнены и покрыты золотыми огоньками, которые стекали вниз, словно струйки дождя. Стены были укрыты драпировками цвета темного золота, а с потолка свисали огромные светящиеся шары — несмотря на свои размеры, очень тусклые.

Мы с Маккензи о чем-то поболтали немного и сделали заказ. Поскольку названия многих блюд я видел впервые в жизни, то заказал обычный стейк на косточке.

— Я хотела, чтобы вы познакомились с Мэйзи, — начала Маккензи, — потому что она один из истцов в нашем коллективном иске. Я расскажу Джимми о вашем случае, вы не возражаете?

Та кивнула, и Маккензи продолжила:

— Мэйзи только что потеряла ребенка во время родов. Как и вы, она подписала какие-то документы в неподходящий момент, не получив четкого объяснения, что они означают. Впрочем, не мне вам рассказывать, как это бывает.

— Да, — кивнул я. — Когда отправляешься рожать ребенка и что-то идет не так, вряд ли ты в состоянии читать, что написано мелким шрифтом.

Маккензи слащаво улыбнулась.

— Вы очень проницательны. К сожалению, бумаги, которые она якобы подписала, дают «Счастливому случаю», а вернее, его материнской компании, все права на то, что они называют «удаленными тканями».

— Это был мой сын. — Самая длинная фраза из всего, что Мэйзи произнесла до сих пор. — Я держала его на руках. Я знала, что все зря, но я уже придумала имя…

Губы у нее задрожали, рот приоткрылся, и ниточка слюны протянулась между губ. Когда она моргнула, из обоих глаз вытекло по слезинке. Говорить она больше не могла. Я молча смотрел туда, где на скатерти осталось мокрое пятнышко от упавшей слезы.

— Они добились значительных успехов в лечении болезни, убившей ее сына, — сказала Маккензи. — И сделали это благодаря телу маленького мальчика, от которого ее заставили отказаться. На лечении они заработают сотни миллионов.

Мэйзи сумела взять себя в руки.

— Честно говоря, я рада, что эту болезнь теперь можно вылечить, — сказала она. — Но иногда мне так жаль, что я его не похоронила. — Она с трудом подыскивала слова. — Как будто он все еще где-то там, среди чужих людей, которые его используют…

— Вот видите, Джимми? Дело не только в деньгах, не только в собственности. Дело в основополагающих правах человека. И случай Мэйзи — не единственный. Но с вами все по-другому, поскольку вы живы. Вы можете дать веские показания. Вы нужны нам для борьбы за ваши права от имени всех этих людей — таких, как Мэйзи.

И она пригвоздила меня к месту пристальным взглядом — какой обычно бывает у учительницы, если не сделаешь домашнее задание. Когда принесли тарелки с едой, стейк уже не лез мне в горло.

* * *

В ночном кошмаре меня снова мучили мои собственные руки. Отец с матерью уже умерли, но все еще были связаны с моим телом,

как и в прошлом сне. Пока руки душили меня, последние куски родителей наконец отвалились. Тут, словно привидение, явилась Тина, и мои руки неподвижно обвисли.

— Ты что, хочешь занять место моих предков? — спросил я ее.

Она не ответила, только указала на мои ручонки.

— Я знаю, как сделать, чтобы они перестали тебя мучить.

— Отрезать я уже пробовал. Не помогает.

Она лишь рассмеялась и заскользила прочь, как это принято у духов.

— ПНТТ, — бросила она через плечо. — Прощай навсегда! Твоя Тина.

Я проснулся весь в поту и с температурой: может, из-за прорезывания новых кулачков. Я стиснул крошечные пальчики с еще нетвердыми костями, наполовину скрытые коростами, которые чесались, как ненормальные. Я лежал и думал о том, что имела в виду Тина, сказав, будто знает, ка к заставить их перестать меня душить. Не нравился мне ее способ решения проблем.

* * *

Заупокойную мессу собирались служить в тюремной церкви, чтобы Тайлер мог на ней присутствовать. Даже мать Тины обещала приехать. Чтобы не думать обо всем этом, я продолжал заниматься взломом компьютерных систем нашей компании. Я уже и сам не знал — зачем, но мне все еще хотелось выяснить, кто именно подсунул Тине тот объект. Я пришел к Свами за помощью, но каким-то образом кончилось все тем, что он прочитал мне лекцию о быстром эволюционировании конопли, вызванном какой-то штукой под названием полиморфизм.

— Пророк Иезекиль и некоторые священники использовали матриархальный штамм под названием «паннаг», но в основном трава приберегалась для умащения Ковчега Завета, — сообщил он мне. — Если бы только мы смогли повернуть вспять развитие ДНК, это было бы уже неплохо.

— Ты похож на студента-медика гораздо больше меня, — заметил я.

— Я не учился в медицинском.

— Знаю, знаю. Слушай, я хочу попросить тебя кое-куда заглянуть. Посмотри, сможешь ли ты получить доступ к административной, а не технической части компании. Ну, знаешь, там, где деньги.

— Не думаю, что я захочу это сделать, — сказал Свами. Глаза выдавали его замысел.

— Да ладно, Тайлер — умница. Никто ничего не узнает.

— Дело не в этом. Понимаешь, Джимми, если ты потопишь компанию, то уничтожишь шансы на совершение важных открытий.

— Каких, например? Как твоя священная политура для ковчега?

Он нахмурил лоб и облокотился на рукоять кресла-каталки. Кресло накренилось и поползло по кабинету ко мне.

— Думаешь, я это все делаю для себя? — сказал он. — Все это — ради исцеления народов! То есть ради всех, включая таких, как ты. Ради людей с лишними конечностями, с изуродованными конечностями или вообще без конечностей. Людей, родившихся с висящими наружу кишками, которым бессердечная наука сохранила жизнь, думая, что совершает доброе дело.

Он мог бы продолжать и дальше, но изображенные мною рвотные позывы его отрезвили.

— Избавь меня от этого, — взмолился я. — Обещаю подождать, пока ты не получишь верных шансов найти свое проклятое дерево. Или, по крайней мере, прабабушку марихуаны… Так ты поможешь мне или нет?

— Нет.

Он откатился назад.

— Слушай, — сказал я, — дружище, мне без тебя не обойтись. Не думай, что обязательно: все или ничего. — Мне вспомнилась Кейтлин, кое-какие ее слова и то, что Свами говорил про организмы. — Может, мы сможем просто немножко подпортить им жизнь, не равняя с землей всю фирму?

— Джимми, тебя что-то не поймешь… Что у тебя на уме?

Какая-то дремлющая мысль зашевелилась в моем сознании, что-то по поводу административных систем компании.

— Я знаю, что нужно искать! — выпалил я. — Мы можем влезть в совет директоров?

Свами долго созерцал одно из своих деревьев, после чего снова обернулся ко мне.

— Это слишком крепкий орешек. Я не представляю, как…

И вместо того чтобы закончить фразу, повернулся к своему смартдеску и начал поиск.

* * *

Несмотря на то, что Тайлер много лет отсутствовал в жизни дочери, их недавнее воссоединение, а затем ее внезапная смерть стали для него большим потрясением. Это он настоял, чтобы заупокойную мессу служили в тюремной церкви, где он мог еще хоть немного побыть с ней. Согласно Закону о свободе вероисповедания, тюремное начальство было обязано позволить проведение похорон в тюремном приходе.

Я однажды уже был в церкви — на похоронах моей бабушки. Тогда церковь казалась почти тюрьмой. Мне было лет девять. Странно, но в этой церкви, которая на самом деле была тюрьмой, царило ощущение полной свободы, как будто, находясь там, я очутился в раю.

Странно было стоять с Тайлером по одну сторону перегородки. Странно было представлять прах Тины в узорчатой урне перед нами. Урна была выполнена в технике клуазоне — россыпь разноцветных кусочков эмали, разделенных медными проволочками — и походила на витражные окна над незатейливым алтарем. Странно смотреть вверх, на эти окна, и представлять, как Тайлер отсюда проникал в наш компьютер.

Пришли несколько товарищей Тайлера по заключению, похлопали его по плечу и сели, оставив одного. В этой церкви я был единственным пришельцем, пока не появилась мать Тины.

— Смотри-ка, — сказал Тайлер, — дьявол в темно-синем платье.

Это была женщина не первой молодости, но еще привлекательная, с высоким начесом из светлых волос и декоративным шрамом на губах. При виде урны с прахом она заплакала, а затем громогласно сообщила Тайлеру, что он преступник. Кроме этого ехидного замечания и последовавшего за ним презрительного ответа, они не обменялись ни словом. Я сидел на передней скамье, рядом с Тайлером. Не хотелось ни на кого смотреть, потому что если бы кто-нибудь начал плакать, я тоже мог разреветься. И я сосредоточился на урне.

Пока мы дожидались появления священника, я тихо пробормотал себе под нос:

— Почему Тина это сделала?

— Думаю, она искала любовь, но так и не нашла, — ответил Тайлер. — Есть одна старая песня у «Битлз» — про то, что в мире без любви жить не хочется.

— Не знаю. Это же так старомодно. В смысле, любовь. И Тина, насколько я понял, думала точно так же. Она считала, что любовь — это непрактично, некультурно, нереально, и все такое. Когда тебе кто-то нужен, разве это не признак слабости?

— А, все ясно. Это она тебе говорила?

— Ну да.

В глазах у Тайлера что-то блеснуло.

— Значит, неслабо она в тебя втюрилась.

— Очень смешно…

— Я слышал, у азиатов не принято демонстрировать свои чувства, потому что это накладывает бремя обязанности на того, кого любишь. Некоторым людям приходится любить вот так, тайно.

— Ну, это уж слишком, — сказал я. — Если любовь приходится еще и прятать, то какой в ней тогда смысл?

Тайлер не ответил, только слегка сощурился, словно от боли.

— Нет, дружище, — сказал я. — Любовь умерла.

И это была правда, вот только слова были не самые подходящие. Я виновато прикусил язык, а тут как раз и священник пришел.

Когда началась служба, нам пришлось замолчать. Я не слишком-то вслушивался в то, что говорил священник, — боялся разреветься. Поэтому я сосредоточился на разглядывании окон, которые складывались в разноцветный узор, доходивший до самого верха А-образной конструкции, которая должна была изображать сводчатый потолок. Никто, кроме меня и Тайлера, не знал, что это за окна на самом деле. И только одному мне было известно, что на другом конце линии молитву слушает Свами.

«Отправляй и помолись» — так говорят, когда посылают письмо, не зная, будет ли оно получено адресатом. Это выражение очень подходило к моему маленькому плану, вот только в данном случае лучше было бы сказать: «Помолись и отправь». Как будто кладешь пятачок в игровой автомат и надеешься, что сорвешь банк.

Служба закончилась, и все разошлись. Вот и конец. Никому, собственно, и дела нет. Мы с Тайлером помедлили, а когда он тоже собрался уходить, я остановил его.

— Сделайте мне одолжение, — сказал я.

— Что еще?

— Помолитесь системе. — Вид у Тайлера стал озадаченный, и я добавил: — Свами всемогущий слышит нас на небесах.

— О, нет!

Мы оба с самым серьезным видом преклонили колени перед алтарем, с молитвенно сложенными руками и, как выражался Свами, «с обалдевшими лицами». Тайлер принялся нараспев читать пароли, после каждого поглядывая вверх, на витражи. Три цветных стекла пульсировали радужными узорами, и только одно на самом верху оставалось небесно-голубым. После нескольких попыток на синем окне появились бледные буквы: ДОСТУП К СИСТЕМЕ ПОЛУЧЕН.

— Готово, — сказал Тайлер.

— Хочу вознести свою собственную молитву, — сказал я, вытаскивая из кармана листок бумаги.

Мой босс Дейв как-то разослал нам по экземпляру книжки под названием «Фараоны вверх ногами», про расширение полномочий служащих. Идея ее состояла в том, чтобы перевернуть корпоративную пирамиду с ног на голову, отсюда и название. Разумеется, это была пропаганда, призванная заставить нас поверить в заботу компании, тогда как все, что они сделали на самом деле, так это купили вшивую книжонку. «Служащие — самые важные люди» и прочая дребедень. Что ж, раз им так хочется, я совсем не прочь поставить их с ног на голову.

На моем листке был записан тщательно сформулированный набор параметров для программы виртуального совета директоров. Я молился о новом понимании прибыли. Молился о новом определении человеческого капитала — того, что принесет нам такие дивиденды, которые с лихвой окупят все расходы. Я молился об отмене гиперсобственности и переоценке корпоративных приоритетов. Это был мой проверочный сигнал, встроенный в самое сердце компании. Быть может, в конечном счете результат даже принесет больше прибыли. Кто знает?

Тайлер глядел вверх, на окно.

— Смотри, — сказал он, — надпись.

Это был экран обратной связи, где на моих глазах возникли слова: ДАННЫЕ ПРИНЯТЫ.

Тайлер посмотрел на меня, как гордый отец на сына.

— И что же? Все-таки любовь умерла?

Я пожал плечами. Какая уж тут к черту любовь? Никакой любви я не чувствовал, это точно. Я только думал о том, что было бы неплохо, если бы Кейтлин удалось сохранить работу, если бы Свами смог найти свой священный грааль и если бы я получил не все деньги компании.

А еще было бы здорово случайно сделать какое-нибудь действительно важное открытие. Я, кажется, начал просекать фишку этого дела.

Перевела с английского Зоя БУРКИНА

© David Bartell. Test Signals. 2008.

Печатается с разрешения автора.

Повесть впервые опубликована в журнале «Analog» в 2008 году.

Кристин Кэтрин Раш

ВОЗВРАЩЕНИЕ «АПОЛЛОНА-8»

Иллюстрация Алексея ФИЛИППОВА

Часть первая

2007

Ричард запомнил все неправильно. Так, словно это была картина, и он рассматривал ее, а не событие, в котором принимал живое участие.

Изображение на самом деле казалось настолько ярким, что он зарисовал его на первые же, показавшиеся ему тогда немыслимыми, доходы от своего бизнеса и поместил картину в своем кабинете — то есть в каждой из последующих версий своего кабинета, последние из которых сделались настолько большими, что ему приходилось изыскивать специальные способы размещения картины, чтобы помочь ей оставаться в поле его зрения.

Ложное воспоминание — и картина — говорили следующее.

Он стоит на заднем дворе родного дома. Слева от него — качели; справа — железнодорожными рельсами уходят вдаль бельевые веревки.

Ему восемь, он невысок для своего возраста, волосы белые, как лен, лицо еще совсем детское. Он смотрит в ночное небо, на котором Луна кажется больше, чем когда-либо прежде. Она светит ему в лицо — похожая на нимб со старинной иконы. Белизна ее настолько ярка, что ночное светило кажется более живым, чем он сам.

Впрочем, он смотрит не на Луну, а за нее — в черноту, куда устремляется небольшой, похожий на конус кораблик. Кораблик почти не виден, только один край его еще блестит, отражая лучи. И от него исходит какая-то аура, которая со всей очевидностью свидетельствует: корабль тратит последние силы на отчаянную попытку спасти себя, заведомо обреченную попытку. Это понимает даже он в свои восемь лет.

Кто-то спросил у него однажды, почему он поместил изображение трагедии в самом фокусе своего кабинета.

Он был ошеломлен.

Он не видел в картине — да и в воспоминании, кстати, тоже — ничего, указывающего на утрату.

Напротив, в его глазах картина эта символизировала оптимизм. Последняя, отчаянная попытка не могла быть предпринята без надежды на успех.

Так он отвечал… обыкновенно.

И думал о том, что надежда жила в мальчике, в его воспоминаниях, в его желании изменить один из самых значительных моментов своего прошлого.

* * *

Реальное воспоминание было куда прозаичнее.

Крохотная кухонька выкрашена ярко-желтой краской, впрочем, тогда она не казалась ему крохотной. За его спиной находились стол, буфет и глубокая раковина под небольшим окошком, выходившим на дорожку к гаражу. Слева еще два окна глядели на просторный двор и продолжение квартала. Плита была напротив. И мать всегда представлялась ему стоящей возле нее, хотя она не менее часто сидела и за столом. Отцовское кресло располагалось слева, под окнами.

Радиоприемник восседал на холодильнике, пристроившемся недалеко от плиты. А в центре комнаты, справа и позади него, бурчал почти не выключавшийся телевизор.

Отцу удавалось читать за столом, но Ричард никак не мог этого сделать. Мать постоянно пыталась завести с ним разговор, но теперь, когда детство кончалось, стала сказываться разница в их IQ.

Матушка-то была женщина отнюдь не глупая, просто он выходил за всякие рамки. Отец, по крайней мере, понимавший часть того, что говорил его сын, помалкивал в присутствии гения. Помалкивал и гордился. Они носили одно имя: Ричард Дж. Джохансен, где Дж. означало Джейкоб. Так звали семейного патриарха — деда, явившегося в эту страну со своими родителями в возрасте восьми лет в надежде отыскать лучший мир и обнаружившего его.

В тот вечер, 24 декабря 1968 года, дом уже украсили к Рождеству. Сосновые ветки стояли на столе в столовой, рождественские открытки пристроились на миниатюрных санках на телеприемнике в гостиной. Свечи горели на кухонном столе, и отец роптал по этому поводу всякий раз, переворачивая страницу газеты. Пахло сосной, свечами и пирожками.

Мать пекла пироги и к празднику, и во всякий другой день; было просто удивительно, что, пребывая в окружении целого моря сластей, он так и не растолстел. Впрочем, в тот вечер их ожидал обыкновенный ужин, поскольку праздновали они не сочельник; праздник будет завтра — на Рождество.

Тем не менее он был взволнован. Ему нравилось это время: еда, музыка, звезды на темном ночном небе. Даже снег против обыкновения казался ему прекрасным. Стоя на корочке льда, он вглядывался в небо, отыскивая на нем созвездия или просто разглядывая Луну и пытаясь при этом понять, как может существовать нечто настолько далекое и холодное.

В тот вечер мать позвала его ужинать. Он разглядывал Луну в телескоп, который отец подарил ему в июле, на восьмой день рождения, надеясь увидеть «Аполлон-8» на его пути к лунной орбите.

На пути в историю.

Но вместо этого ему пришлось вернуться в дом и засесть за ростбиф (или мясной рулет, или тушеную говядину с капустой), чуть повернув свой стул, чтобы видеть телеэкран. Уолтер Кронкайт — образец настоящего мужчины, с точки зрения Ричарда — вел репортаж из Центра управления полетами с серьезным и вместе с тем мальчишеским выражением лица.

Космическое приключение нравилось Кронкайту в не меньшей степени, чем самому Ричарду. И Кронкайт участвовал в нем, оставаясь в тысячах километров от места событий.

Что Ричарду не нравилось, так это рисованные картинки. Снять «Аполлон-8» на его пути к Луне, естественно, не представлялось возможным, и поэтому какому-то несчастному сукину сыну пришлось рисовать иллюстрации.

В этот миг внимание Ричарда, как и всей страны, было сфокусировано на границе зоны радиовидимости, за которой сигнал не мог поступать из-за края Луны. Если астронавты успевали вовремя достичь этой границы, они оказывались на лунной орбите, в шестидесяти девяти милях от лунной поверхности. Однако широкие народные массы не смогут узнать об этом, пока корабль снова не выйдет из-за Луны.

Зона радиовидимости в данный момент сеяла страх в национальном масштабе. Даже в душе отца Ричарда, который в своих опасениях признавался крайне редко.

В ту субботу, 21 декабря, отец Ричарда, преподававший в средней школе математику и науковедение, сидя рядом с сыном, в меру своих возможностей объяснял ребенку азы небесной механики. Он показал Ричарду уравнения и попытался объяснить тот риск, на который шли астронавты.

Одна крохотная, пустячная, даже случайная ошибка в вычислениях — простое отклонение в несколько секунд во времени работы двигателя, уводящего с земной орбиты, — и астронавты могут оказаться на более высокой орбите около Земли или на неправильной орбите вокруг Луны. А то и, не дай Бог, на траектории, уводящей и от Земли, и от Луны в великую и неведомую пустоту, откуда нет возврата. Мать Ричарда считала, что муж помогает ребенку делать домашнее задание. Обнаружив истину, она погнала мужа в спальню — отчитываться в злодеяниях.

— Что ты делаешь, — шепотом возмутилась она. — Ему всего восемь лет.

— Он должен понимать, — возразил отец.

— Нет. Не должен, — отрезала она. — Ребенок будет бояться и страдать.

— А если они промахнутся? — проговорил отец. — Тогда придется объяснять.

Чуть повышенным тоном она произнесла:

— Они не промахнутся.

* * *

Но это произошло.

Они промахнулись.

В Центре управления полетами уже подозревали об этом во время нахождения корабля вне зоны радиовидимости, однако не стали говорить астронавтам — во всяком случае, пока. Они кое о чем попросили, например, провести новую коррекцию, надеясь вернуть корабль на нужную орбиту, сделать еще несколько отчетов, просто для того, чтобы записать на пленку еще спокойные (как будто бы) голоса экипажа, но все, что они могли предпринять, не меняло того факта, что астронавты не вернутся на Землю.

Им суждено вовеки плыть по темным просторам пространства.

Пока об этом не знали и сами астронавты. Корабль не был оснащен в достаточной мере средствами контроля и телеметрии. И астронавтам приходилось полагаться на Центр управления полетами во всем, что касалось сведений об их орбите, то есть наиболее важной для них информации.

Впоследствии выяснилось, что астронавты осознали проблему почти сразу и принялись искать собственное решение.

Конечно же, такового не существовало.

Вот почему Кронкайт казался таким напряженным в тот сочельник, сидя перед телекамерой в месте, отведенном в Центре управления для прессы. Кронкайту было известно, что трое астронавтов еще живы. Они будут жить еще несколько дней в маленькой капсуле, направляющейся в великое ничто. Сеансы связи продолжались дольше, чем следовало бы по всем канонам, однако астронавты не жаловались — как и подобает героям.

Они говорили о том, насколько Луна плоская, и о том, как прекрасна Земля издалека. Конечно, им предоставили возможность попрощаться с женами и детьми по закрытому каналу. Пока оставался устойчивым радиосигнал, они принадлежали Земле. И пока хватало кислорода.

Пока хватало надежды.

О ней-то и помнил Ричард: о надежде.

Никто более не воспроизводил запись, на которой Ловелл, Борман и Андерс говорили о будущем. Будущее пришло и ушло. Репортеры, архивисты и историки воспроизводили теперь сцены прощания или описания Земли — какая она прекрасная, какая маленькая, какая единая.

— Трудно поверить в то, — произнес Ловелл свой, получивший мировую известность афоризм, — что на столь прекрасной планете насчитывается великое множество сердитых людей. Издали она кажется такой мирной.

Конечно, он был не прав.

Но не это волновало тогда Ричарда.

Его беспокоило, точнее, пугало, что эта неудача может привести к закрытию всей космической программы.

Об этом тревожились и сами астронавты. И едва ли не на последнем вздохе сделали совместное заявление.

— Наш полет нельзя считать неудачей. Мы гордимся тем, что первыми из людей оказались за орбитой Луны. Пожалуйста, не отказывайтесь от исследований космоса. Пусть люди высадятся на Луне. Устроят там базу. Пошлите корабли исследовать Солнечную систему. Сделайте это от нашего имени и с нашего благословения.

Веселого Рождества.

И спокойной ночи всем вам.

Мать Ричарда разрыдалась. Отец опустил свою сильную руку на его плечо. А Уолтер Кронкайт, мужественный и надежный, снял очки, коротким движением потер глаза и только потом взял себя в руки — как пять лет назад, когда неожиданно скончался президент.

Кронкайт не стал много говорить и доводить пьесу до финала. Последнее заявление Ловелла, Бормана и Андерса осталось последним, как того и хотели астронавты.

Он предпочел не вдаваться в подробности их смерти и не фокусировать внимание общества на неудаче.

Он обратился к будущему.

Он обратился к надежде.

Так поступил и Ричард…

Во всяком случае, попытался это сделать.

И трудами своими содействуя покорению пространства, занимаясь физикой и астрономией, поддерживая себя в отличной физической форме, чтобы стать астронавтом по первому же призыву, он вглядывался во тьму позади Луны, пытаясь понять, что видели они в свои последние часы.

Каково им было?

И где они теперь?

* * *

По прошествии почти сорока лет они возвращались домой.

Вернее, направлялись в сторону дома с той точностью, которая была возможна для мертвого корабля с мертвым экипажем. И никто не выходил встречать их.

Как и предсказывали эксперты, «Аполлон-8» вышел на эллиптическую орбиту вокруг Солнца. Период обращения составлял всего чуть более шестнадцати месяцев, однако большую часть времени маленький космический аппарат проводил над плоскостью земной орбиты. И в первый раз «Аполлон-8» возвратился домой… ладно, просто приблизился к Земле по прошествии восемнадцати лет.

Их обнаружили едва ли не случайно. Отражавшийся от капсулы солнечный свет привлек внимание астрономов-любителей, проживавших в разных уголках мира. К планете приближалось нечто маленькое, незначительное и отражавшее свет необычным образом.

Люди пытались понять, что это такое. К неведомому пришельцу обратились гигантские телескопы из обсерватории Лоуэлл и так далее, вплоть до нового орбитального телескопа. На полученных снимках звездного неба обнаружились знакомые очертания конуса.

«Быть не может», — хором сказали эксперты.

Однако они ошибались.

Все надеялись, что это ошибка.

В эти тяжелые дни Ричард умолял друзей из обсерватории Висконсинского университета повернуть к капсуле свой телескоп — вопреки интересам науки. Потом он уже не был астрономом. По окончании университета он занялся аэрокосмической техникой и учредил компанию, которой суждено было сделать его первым среди миллиардеров своей страны.

Но в те дни он еще был студентом, не обладавшим ни влиянием, ни властью.

В конечном счете ему пришлось отправиться на окраину, подальше от городских фонарей, и попытаться разглядеть капсулу собственными глазами. Утопая по лодыжки в холодном снегу, он часами вглядывался в пространство.

И наконец убедил себя в том, что замеченная им крохотная искорка отнюдь не пылинка на объективе, и не космическая станция, сооруженная США на земной орбите, и не один из спутников, запущенных в последние несколько лет.

Нет, он убедил себя в том, что действительно видит корабль, и наваждение всецело овладело им.

Быть может, нечто большее, чем погрешность памяти, породило эту брошенную капсулой искорку на его картине.

А быть может, это самое «нечто» просто послужило катализатором для всего процесса.

Или же, как утверждала его мать, причиной стало чрезмерно живое воображение, растревоженное первым соприкосновением со смертью, реальным восприятием ее.

Ричарду хотелось верить, что смерти здесь не было места. Никогда не было. С его точки зрения, возможность того, что все трое остались живы, оставалась всегда. Наверное, они со своего корабля исследуют Солнечную систему и видят то, чего не доводилось видеть глазам человека. А может, просто встретили инопланетян, и инопланетяне эти, добрые, как в сериале «Стар Трек», спасли трех людей.

Он понимал, что подобные надежды не имеют под собой почвы. Побывав в музее Хантсвилля, штат Алабама, он залез внутрь капсулы «Аполлона», ужаснувшись тому, насколько маленькими были аппараты. Люди просто не способны жить в такой тесноте.

Он понимал, насколько непрочны эти корабли. Чудом являлся уже тот факт, что капсула пережила столько лет. Он знал это. Как и то, что надежда на спасение экипажа — прямое наследие детства, поры, когда ребенок просто не способен поверить в смерть героя.

После той первой встречи все планы его, все ожидания основывались на предположении, да, собственно, уверенности, что астронавты давно мертвы. Но сам «Аполлон-8» выдержит новый полет и вернется.

Корабли, которые он строил, рассчитывались с учетом того, что они встретят мертвый корабль, кусочек истории. Он намеревался вернуть «Аполлон-8» на Землю, как археолог — древнюю гробницу, как исследователь морских глубин — остов знаменитого корабля, скажем, «Титаника».

Существенную долю своего состояния и значительную часть жизни Ричард потратил на организацию встречи «Аполлона-8» при следующем возвращении корабля к Земле.

И теперь, когда корабль снова обнаружили на необычной для нашей системы длинной эллиптической орбите, Ричард был готов к действиям.

Несколько ночей подряд он просыпался в холодном поту от ужаса, что его детская мечта сбывается.

А потом приходила мысль, что детская мечта еще не исполнилась. Он просто сделал всё, чтобы это произошло.

И временами удивлялся тому, что этого недостаточно.

* * *

Корабль, который он вылизывал и готовил с начала года, получил имя «Карпатия» — в честь судна, спасшего большую часть уцелевших пассажиров «Титаника». Метафора нравилась ему, хотя он хорошо понимал, что живых на «Аполлоне-8» не будет. Уцелевшим следовало считать сам командный модуль: космический корабль, совершивший самое далекое и длительное из предпринятых человеком путешествий и вернувшийся назад.

Человечество успело разослать свои корабли почти во все уголки Солнечной системы — вездеходы на Марс, зонды на Венеру, — собрав больший объем сведений о своей планетной системе, чем за всю предыдущую историю науки. НАСА собиралось посылать новые корабли все дальше и дальше, надеясь выглянуть за пределы родной планетной системы и приступить к изучению Галактики.

Космические путешествия, как и всегда, финансировались правительством. И конец двадцатого века вместе с началом двадцать первого получил название Эры космических путешествий.

Ричард с удовольствием размышлял о том, что однажды, оглянувшись назад, человечество назовет это время началом своего космического пути. Подумать же о том, что все спутники, полностью оборудованная орбитальная станция, небольшая лунная база и коммерческие рейсы могут оказаться сразу и началом, и концом дороги человечества в космос, было страшно.

Он мечтал увидеть людей на Марсе — людей, а не автоматы, — изучающих дальние пределы Солнечной системы. Людей, отважно исследующих неизведанное — как в том самом детском сериале.

Поэтому-то столько лет назад он и затеял свою компанию «Джохансен Интерпланетари», обладавшую теперь широкой сферой влияния, точной рыночной стратегией, высоким интеллектом персонала и наконец овладевшую в прошлом году искусственным тяготением, что открывало человеку путь к звездам.

Существенная часть технических решений, при всей их простоте, имела военное приложение, так что Ричард зарабатывал большие деньги. Его фирма стала первой частной компанией в области космических путешествий, хотя вложения и не давали быстрой отдачи. Поэтому он создавал субкорпорации, занимавшиеся другими научными разработками. Искусственная гравитация представляла собой всего один пример. Кроме того, он пас компьютерщиков, создававших все более и более миниатюрные системы управления, экономя место на борту космических кораблей. А один из. его компьютерных спецов, некий Гейтс, предложил выпустить эти миниатюрные вычислительные машины на деловой рынок.

Одна эта идея принесла Ричарду миллиарды.

Другие изобретения, начиная от сублимированного и замороженного питания и кончая легкими космическими скафандрами, только увеличили его состояние.

Все вокруг считали его визионером, хотя на самом деле он просто хотел осуществить то, чего по молодости не сумел сделать в 1968 году.

Спасти «Аполлон-8».

* * *

Таким вот образом он оказался в собственном скафандре на вышке обслуживания возле «Карпатии», разглядывая обтекаемые очертания корабля. Здесь, вблизи, он не мог видеть стреловидные крылья, позволявшие кораблю при необходимости планировать. Не замечал и порталов для пассажиров, поскольку корабль был одновременно исследовательским судном и роскошным лайнером.

Внизу, конечно, располагались бомбовые люки, внесенные в проект для того, чтобы министерство обороны США могло использовать эту серию кораблей, как и другие его создания, для целей, о которых он предпочитал не думать.

Кроме того, появление бомбовых люков на «Карпатии» объяснялось параноидальными наклонностями его главного конструктора Бреммера, который, узнав, для чего Ричард хочет использовать корабль, сказал так: «Вам не известно, с чем вы можете встретиться там. Пусть это будет настоящий военный космический корабль».

Это означало, что на борт пришлось принять военное подразделение, то есть астронавтов, умевших применять на практике пушки, бомбы и прочую военную технику, о которой Ричард имел только теоретическое представление. Кроме военных на корабле была и научная бригада — настоящие археологи, взволнованные возможностью использовать в космосе хотя бы часть своих познаний; горстка историков космонавтики и медперсонал на случай жутких событий при встрече «Карпатии» с «Аполлоном-8». Присутствовали также инвесторы — «туристы», как называли их настоящие астронавты. Ричард предпочитал именовать их «наблюдателями», отчасти потому, что сам принадлежал к этой разновидности членов экипажа, несмотря на все старания изобразить противоположное.

Люди, не являвшиеся астронавтами, были натренированы до предела. Все они — как никогда в жизни — находились в превосходной физической форме; все умели справляться с невесомостью не хуже профессионалов; все безупречно провели не один выход в открытый космос на тренажере.

Ричард умел не только это. В 1970-х он прошел курс обучения астронавта, хотя деловая активность не позволила ему слетать в космос. К тому же он на дух не переносил правил НАСА, многие из которых были установлены после трагедий первого и восьмого «Аполлонов». Им владело предчувствие, что правила эти сделаются еще более жесткими после новых трагедий. Словом, он оставил отряд астронавтов до того, как это случилось.

Предчувствие оказалось пророческим. После того, как «Аполлон-20» эффектно грохнулся о лунную поверхность, Устав астронавтической службы сделался настолько строгим, что оставалось удивляться, как на труд сей еще находятся волонтеры. В особенности после того, как частный сектор начал делать первые шаги.

Но и оставив НАСА, Ричард не забросил тренировки. Он проводил на различных тренажерах более двух часов в день и шесть по уикендам. Он стал марафонцем. И как только соответствующее оборудование оказалось доступным, начал спать в палатке с пониженным содержанием кислорода, так что легкие его научились обходиться минимумом живительного газа.

Конечно, его не назвали бы лучшим атлетом среди участников полета — в конце концов, Ричарду было уже под пятьдесят, — однако среди наблюдателей равных ему не находилось.

Тем не менее он нервничал, стоя на платформе перед кораблем, который сам помогал проектировать. За прошедшие годы он успел побывать внутри этих кораблей сотни и сотни раз. Он даже совершил несколько полетов на низкую околоземную орбиту, так что стоять перед кораблем ему приходилось не впервые.

Новым здесь был сам трепет, сама нереальность мгновения: сорок лет он предвкушал это событие — отправка спасательной миссии, — и вот оно осуществилось.

Он вступал на новую для себя территорию.

Когда Ричард сказал об этом Бреммеру, тот только расхохотался:

— Босс, ты и не вылезал с нее всю свою жизнь.

Однако территория эта была придуманной, и не только им, но и его командой.

То есть она действительно была новой — для всех.

И вне зависимости от того, как он оправдывал себя, как приравнивал свою задачу к спасению остовов исторических кораблей или поискам гробниц фараонов, территория действительно оставалась новой.

Вступив на борт «Карпатии», он стал одним из первых людей, возвращающих на Землю космический корабль. Он одновременно останавливал историю и создавал ее.

И вместо того, чтобы оставаться миллиардером, или изобретателем, или безумным чудаком (пресса изображала его во всех трех ипостасях), он становился тем, кем всегда мечтал быть.

То есть авантюристом.

И впервые ощущал, что начинает жить полноценной жизнью.

* * *

«Карпатия» была вместительным кораблем, рассчитанным на длительные путешествия в относительном комфорте. Да, каюты не отличались величиной, однако сам факт их существования выделял это судно из ряда космических кораблей. Общественные помещения были просторными и уютными — кают-компания, две комнаты для исследовательских работ, способные дублировать кладовые для хранения оборудования или спальни. Кроме того, на корабле имелся свой грузовой отсек с собственной системой жизнеобеспечения, явно рассчитанный — вопреки всему — на транспортировку объектов, обнаруженных на Луне. Ричард сам присматривал за его проектированием. И позаботился о том, чтобы грузовой отсек вмещал капсулу корабля «Аполлон» разработки 1960-х годов, причем с изрядным запасом.

Капитан корабля пытался разместить его возможно более комфортно, однако Ричард настоял на самой маленькой из кают. Необходимость проводить время в замкнутом пространстве в обществе дюжины незнакомых людей смущала его. Продолжительность полета спрогнозировать было трудно, он нуждался в тихом уголке, где можно сохранить здравый рассудок.

Перед отправлением Ричард попытался не вникать в комментарии журналистов, однако спрятаться от прессы было некуда: Ричард Джохансен служит собственному тщеславию, которое, скорее всего, доведет его до могилы; розовая мечта Ричарда Джохансена; Ричард Джохансен и его фантазии.

Обозреватели обвиняли его в осквернении могил, если не в чем-то худшем. Люди научно безграмотные полагали, что ради космического приключения он отбирает хлеб у малых детей. Критики не понимали того, что даже если Ричарду не удастся перехватить капсулу, он и его страна получат возможность узнать, что происходит с космическими кораблями за сорок лет пребывания в космосе по одним только ее фотографиям.

Он попытался не тешить себя надеждами. Он запретил себе думать о будущем.

Вместо этого он загрузил в компьютер старые мемуары о полетах «Аполлонов» и «Джемини», а также газетные отчеты той поры и книги, написанные об осуществлении этих миссий. Кроме того, он просмотрел интервью с экипажами, наблюдая за лицами астронавтов,' впитывая каждое слово.

Взлет и выход на орбиту прошли для него незамеченными: он проделывал эту операцию столько раз, что интереса она уже не представляла. Двое археологов в ужасе вцепились в кушетки. Остальные новички с огромным интересом следили за тем, как «Карпатия» пронзает атмосферу, целясь на эллиптическую орбиту, которая через три оборота разомкнется и унесет их от Земли по траектории, уравнивающей их курс и скорость с капсулой «Аполлона-8».

Внизу оставалась Земля, мирная и спокойная — голубая планета, чуть подкрашенная зеленью, укрытая белыми лоскутами облаков, прекраснейшая во всей Солнечной системе, а может быть, и во всей Вселенной.

Там оставался дом; да ведь и сама планета была его домом, пусть он и проносился сейчас над ней. Да, это был его дом, как домом навсегда останется родной Висконсин, как домом пахнет снежок, выпавший в тихую лунную ночь, как домом пахнет дорога, ведущая к родным пенатам.

Иногда, пребывая в возвышенном, а не сосредоточенном расположении духа, он пытался понять, не врожденное ли чувство подсказывает человеку, где его дом. Или же ощущение это рождается из знания, памяти о том, что он был рожден в этом месте? Или оно коренится в чем-то более глубоком, присущем всякому существу, родившемуся на сине-зеленой поверхности этого шара? Это ли чувство ощущали астронавты «Аполлона-8», когда их уносило от Земли? Или когда рвалась связь с Луной? Оглядывались ли они назад, жалели ли о собственном легкомыслии? Или же всецело устремлялись в будущее, к новым открытиям?

Все двадцать часов, необходимых, чтобы догнать «Аполлон-8», Ричард провел в своей каюте. Он был встревожен. Он пытался уснуть, но не мог.

Он хотел получить все ответы, получить немедленно. И в то же время боялся ответов, боялся результатов своей миссии. Наконец он задремал, но через мгновение его разбудил сигнал: вызывала Сьюзен Кирмацу.

Полет в основном осуществлялся в автоматическом режиме, но, несмотря на это, он нанял Сьюзен, одного из лучших пилотов Земли.

Ричард немедленно отправился в рубку и остановился позади Сьюзен. Черные волосы ее щетинились бобриком, подчеркивая форму черепа. Маленькая женщина возле громадного пульта управляла кораблем с той же ловкостью, с какой Ричард владел собственным телом. Она считывала показания с экрана, не обращая внимания на окна из прозрачного пластика, которые он велел встроить в носовую часть корабля.

Итак, он один вглядывался в распахивавшуюся впереди тьму. Синяя Земля уже приобрела размер крупного грейпфрута. Так далеко Ричард еще не залетал.

Второй пилот, Робби Гамильтон, сидел за таким же пультом и тоже не отрывал глаз от приборов. Еще два пилота, находясь за его спиной, следили за притоком информации по ручным экранам, готовые вскочить по первому приказу.

— Догнали, — сообщила Сьюзен. — Идет по расчетной траектории.

План было прост, как яйцо: выйти на орбиту «Аполлона-8», захватить корабль и поместить его в грузовой отсек.

Им уже приходилось проделывать подобные маневры; нынешних астронавтов было трудно чем-то удивить. Двое из них участвовали в сооружении космической станции. Еще один убирал из околоземного пространства отработавшие свой срок спутники. А Сьюзен совершила с полдюжины тренировочных полетов, возвращаясь из них с обломками спутников и метеоритами, просто для того, чтобы убедиться: корабль класса «Хок», подобный «Карпатии», способен совершить такой фокус.

— Уже виден? — спросил Ричард.

— Вон там. — Робби пробежал пальцами по гладкому пульту, и на экране перед ним появилась новая картинка. В верхнем левом углу маячило какое-то коническое пятнышко.

Ричард прищурился:

— А если чуть увеличить?

Робби вновь прикоснулся к пульту, и корабль на экране приблизился. Он заметно и неторопливо кувыркался. Это также послужило поводом для беспокойства. Если корабль будет вращаться слишком быстро, придется сначала тормозить это движение.

«Аполлон-8» явно постарел. На поверхности его появились темные и светлые полосы, которых Ричард не помнил по старым фотоснимкам. На носовой части конуса как будто появилась вмятина, однако тут могло сказаться и освещение.

— Насколько серьезны повреждения? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Робби. — Скоро увидим.

«Скоро» означало, что до встречи остаются считанные часы. Столько, сколько потребуется им для того, чтобы уравнять скорости и выйти на траекторию «Аполлона-8». Ричард не был уверен в том, что способен провести все это время в рубке.

Он направился обратно в жилую часть корабля.

Ученые липли к окнам. Наблюдатели вывели изображение корабля на один из больших экранов и следили за его переменами, словно по телевизору.

Это было непереносимо, и потому Ричард уединился в каюте. Постель занимала большую часть пола. Он заправил спальный мешок с принадлежностями в отведенное для него отделение, хотя в этом не было особой необходимости. Если ничего не случится с системой создания искусственного тяготения, все останется на своих местах.

Однако волнение не давало ему покоя, и Ричард вышел в коридор и направился в кают-компанию. Как человек, планировавший все до последней, мельчайшей подробности, он был ошеломлен тем, что не продумал эти последние часы, не наметил для себя никакого занятия, позволявшего отогнать мысли о предстоящем космическом рандеву.

Или не предстоящем — в зависимости от того, как повернется дело.

* * *

Когда «Аполлон-8» заполнил собой весь экран, Ричард вернулся в рубку. Он прислушивался к отрывистым указаниям Сьюзен и следил сквозь окна своего — своего! — корабля за находившимся совсем рядом другим, который он видел только в своих мечтах.

«Аполлон-8» оказался крупнее, чем он ожидал, и более внушительным в своем, так сказать, ракетно-заклепочном стиле.

Капсула оказалась вовсе не полосатой, как ему подумалось поначалу: бока ее были усыпаны крохотными отверстиями. Возле вершины конуса виднелась вмятина — корабль явно перенес сильный удар, но металл обшивки не лопнул. Небольшие круглые окошки сделались непрозрачными от царапин.

Сьюзен сообщила о повреждениях возле неправильно сработавших двигателей — запустившихся как будто бы слишком рано и слишком сильно, однако никто не мог сказать в точности, в чем было дело. Когда парни из его исследовательской бригады получат капсулу в свое распоряжение, они сумеют выяснить, что именно случилось и разрешить старую загадку.

Ричарда била дрожь. Он скрестил пальцы, когда его корабль поравнялся с медленно кувыркавшейся капсулой. Первым делом им придется прекратить ее вращение.

Он опомнился, когда из кают-компании началась передача на Землю. Без этого обойтись было просто невозможно. Один из астронавтов и один из наблюдателей по очереди вели репортаж, следя за капсулой из различных окон.

Алисия Кенсингтон, современный аналог Уолтера Кронкайта, попросила вести репортаж самого Ричарда, но он был слишком взволнован для этого. Да, конечно, он — бесспорная знаменитость, однако момент совершенно не подходил для подобных акций.

И пока его люди постепенно гасили вращение, он отправился к выходному люку, поглядывая по пути на небольшие экраны. Вращение прекратилось, и металлические пальцы захвата нашли опору возле люка «Аполлона-8».

Он с ужасом наблюдал за происходящим. Первостепенный предмет его опасений — то, что одряхлевший корабль рассыплется при соприкосновении. Согласно теоретическим соображениям, капсула на своем космическом пути подвергалась разнообразным нагрузкам, и удерживать ее части вместе могло разве что честное слово. Толчок захвата, прикосновение крюков, трение металла о металл равным образом могли разрушить ветхое судно.

И тогда его великое приключение закончится.

Однако капсула не развалилась. Она выдержала. Более того, она казалась прочнее, чем когти захвата.

Обернувшись к экрану, транслировавшему в реальном времени изображение, полученное с помощью одной из внешних камер, он удивился тому, что старый корабль казался настолько крепче, чем «Карпатия», которая была построена из легких материалов, обладающих одинаковой прочностью в космосе и атмосфере.

«Аполлон-8» имел ту же прочность, которую в детстве Ричард связывал со взрослыми, родителями и учителями: надежности не бывает слишком много, чем крепче, тем лучше, тем больше нагрузок выдержит конструкция.

Он улыбнулся — впервые за весь тот день.

* * *

Он стоял возле дверей в грузовой люк рядом с Патрисией Маттос, главным археологом экспедиции. Ее сотрудники переминались с ноги на ногу за спинами начальства, явно волнуясь не меньше самого Ричарда. На всех были космические комбинезоны — на случай неисправности в системе жизнеобеспечения грузового отсека, однако в данный момент все похожие на стеклянные шары шлемы были в руках. Некоторые члены экипажа зажимали шлемы локтем — в подражание первым астронавтам.

Все молчали.

Молча смотрели на экран и прислушивались к доносившемуся из-за створок скрежету.

Захваты в прямую передачу не попали. Как и переговоры возившихся с ними астронавтов — односложные восклицания, случайные ругательства, охи и вздохи. Прямые передачи, в которых фигурировали живые астронавты, находились в сфере компетенции НАСА. И вне зависимости от желаний Алисии Кенсингтон Ричард не собирался работать на публику.

Ладно, пусть весь мир, если ему угодно, следит за тем, как «Аполлон-8» перегружают в грузовой отсек. Однако людям Земли вовсе не обязательно слышать те слова, которыми астронавты сопровождают свои действия.

Сьюзен включила камеры, располагавшиеся в грузовом отсеке, и второй канал. Первый передавал изображение снаружи, показывая «Аполлон-8» таким, каким его видели из «Карпатии». Второй транслировал происходящее в грузовом отсеке, показывая в данный момент люк и спины астронавтов на фоне космического пространства.

Просторный грузовой трюм пустовал. Помимо системы жизнеобеспечения в нем почти не было других устройств — только дополнительная дверь, воздушный люк для не столь габаритных грузов и ряд кнопок отключения в тыльной части помещения, на случай неисправности створок люка.

В данный момент большие створки были открыты. Двое астронавтов, вводивших «Аполлон-8» в люк, были облачены в космические комбинезоны и гравитационные ботинки. Комбинезоны представляли собой облегченную версию тех, в которых люди некогда совершили первые шаги по Луне. Шарообразные шлемы сделались меньше и стали более эффективными, перчатки менее объемными, сами костюмы не столь стесняли движения. Даже кислородные блоки выглядели по-другому. Они были вшиты в костюм, а не висели за спиной астронавта, как ранец у первоклашки.

Несчастные случаи происходили и теперь — астронавтам следовало держаться как можно дальше от капсулы и металлических пальцев захвата, — однако опасность стала менее вероятной. Большинство людей гибло в космосе по собственной оплошности, а не потому что разорвался или вышел из строя комбинезон.

Тем не менее Ричард с тревогой наблюдал за происходящим. Наступал самый ответственный момент. Один легкий толчок, неправильное движение захвата, неловкий жест астронавта — и случится несчастье.

Однако он ни в коем случае не признается в том, что подлинным несчастьем для него станет потеря старого корабля, а не жизнь сотрудника. Чтобы вернуть эту капсулу на Землю, он был готов расстаться с собственной жизнью и надеялся, что астронавты испытывают те же чувства.

Изображение звездного неба на экране сменила темнота, астронавты отодвинулись к краям картинки. Внешняя камера показывала, что «Аполлон-8» уткнулся в борт «Карпатии» и завис. Вид изнутри отсека по-прежнему представлял собой тьму, в которой, прищурясь, можно было угадать конический нос капсулы.

Передвинувшиеся к дверям астронавты создавали на экране род перспективы, производя впечатление внушительное, но все же несколько хаотичное.

Ричард затаил дыхание.

Стоявшая возле него Патрисия Маттос прикусила губу. Хейди Вогт, ее помощница на данном этапе миссии, взирала на происходящее совершенно круглыми глазами. На лбу ее высыпали бисеринки пота — как и у самого Ричарда мгновением раньше.

Ожидание и неопределенность нервировали всех.

Он отвернулся к экрану от бригады исследователей. Скрежет внутри сделался еще более громким — непереносимый визг металла, трущегося о металл.

— Надеюсь, они ничего не повредят, — пробормотала Хейди, и один из ученых, имя которого не отпечаталось в памяти Ричарда, согласно кивнул.

Наконец капсула исчезла из поля зрения наружных камер. Картинки двух внутренних камер показывали теперь только сам старый корабль. Еще две камеры были обращены к медленно закрывавшимся створкам грузового отсека.

Сердце Ричарда заколотилось. Оставалось пятнадцать минут до того мгновения, когда он сможет приблизиться к кораблю — пятнадцать минут, которые были нужны системе жизнеобеспечения, чтобы установить в грузовом отсеке искусственное тяготение. Температура останется низкой, а помещение заполнится особым газом, чтобы сохранить все как есть. Ричард опасался, что они могут слишком быстро разморозить корабль и тела астронавтов.

Он не имел права допустить, чтобы тела трех легендарных астронавтов рассыпались при взрывной декомпрессии. Кое-кто уже обвинял его в осквернении могил, и он не имел ни малейшего желания совершать одну из самых непростительных в истории человечества ошибок.

Он обещал всему миру, что отнесется к останкам этих людей с особым почтением, и намеревался выполнить свое обещание.

Но сначала следовало освободить троих астронавтов из темницы.

Он хотел первым приветствовать командоров Бормана, Ловелла и Андерса при возвращении их домой.

* * *

Сьюзен предупредила экипаж о предстоящем за пять минут. Ричард и ученые надели прозрачные шлемы, включили подачу кислорода и нагреватели.

Если бы он не проделывал эту процедуру ранее, то принялся бы возражать против включения нагревателей. В этот момент его просто бросало в жар. Но он знал, что, оказавшись в грузовом отсеке без подогрева, замерзнет в считанные часы, и хотел пробыть возле капсулы так долго, как только возможно.

Он помог Хейди защелкнуть шлем, потом проверил снаряжение Патриции. Бросил беглый взгляд на трех других специалистов, однако те, конечно, более натасканы в обращении с космическим снаряжением, чем двое археологов. Все же историкам не приходится надевать скафандры перед выходом на раскоп.

Им предстояло вскрыть пронизанный космическим холодом корабль под недреманым оком камер и начать интеллектуальный поход по пути, пройденному «Аполлоном-8».

Услышав собственное прерывистое дыхание, Ричард подключил расположенные с внешней стороны шлема аудиочипы, использование которых предусматривалось исключительно для данной миссии. Астронавтам нет нужды прислушиваться к окружающему пространству. Однако он распорядился, чтобы чипы установили на каждом шлеме. Хотя исследовательская бригада будет пользоваться для переговоров внутренним оборудованием скафандра, с его точки зрения, все должны были не только видеть процесс, но и слышать его.

Он хотел впитывать происходящее всеми органами чувств.

Когда экипаж приготовился, и Сьюзен дала «отмашку», Ричард открыл одностворчатую дверь, ведущую в заднюю часть грузового люка.

Теперь, когда капсула оказалась внутри, помещение сделалось меньше и стало совсем иным. В отсеке стемнело, так как капсула затенила несколько внутренних светильников. Два астронавта стояли возле капсулы.

Он передал свою видеокамеру одному из них. Конечно, камеры располагались внутри отсека, и вход снимали, по меньшей мере, двое ученых, но Ричард считал, что любого количества отснятого материала для фильма об этом историческом мгновении будет мало.

Расправив плечи, он улыбнулся спутникам, хотя они не могли видеть его лица, и сказал:

— Ну, начали.

Команда эта, по правде говоря, запоздала. Археологи уже снимали капсулу, рассматривали ее поверхность, прикидывая, откуда можно будет взять образцы.

При всем волнении Ричард понимал, что на данном этапе спешка повредит: необходим методичный и неторопливый подход.

И поскольку на самой ранней стадии обследования делать ему было нечего, он направился в обход капсулы, пытаясь объять ее взглядом.

Вмятина на конусе оказалась неровной — похоже, какой-то крупный предмет нанес скользящий удар. Металл вокруг вмятины выглядел изношенным и хрупким. Ограничиваясь одними догадками — а иного варианта у него не было — он предположил, что повреждение было нанесено очень давно.

Ричард еще раз убедился, что замеченные им ранее полосы на обшивке оказались скоплением крошечных дырочек, располагавшихся очень близко друг к другу, словно корабль был обстрелян тучей гравия, а точнее, попал в облако мелких песчинок.

У него засосало под ложечкой. Итак, капсула могла кое о чем рассказать. Все эти мелкие подробности — следы нагрева на сопле, длинная царапина на металле сбоку, будто кто-то провел по корпусу железкой, мелкие отверстия, вмятины и шероховатости — свидетельствовали о том, что произошло.

В некоторых вмятинах и задирах могла скопиться пыль, оставшаяся от давно исчезнувших цивилизаций, могли обнаружиться свидетельства жизни на другой планете, мог застрять кусочек руды, немыслимой для земных геологов. Или еще не открытые минералы, химические соединения, растительные или животные ткани, да и вообще всё, что выходит за пределы человеческого воображения.

Обогнув капсулу, Ричард остановился возле небольшого люка. Еще на Земле он со своей бригадой не один раз обращался к этой проблеме. Они изучили конструкции люков на других капсулах, тщательно обследовали две из них, находившиеся в музеях.

После пожара на «Аполлоне-1», в котором погибли три астронавта, люки следующих капсул стали открываться наружу. Однако, согласно конструкции, они должны были оставаться закрытыми во время полета.

И Ричард, и его специалисты понимали, что люк, скорее всего, придется взрезать, и сделать это следует так, чтобы свести к минимуму возможные повреждения. Однако сначала, по общему согласию, он должен был попытаться открыть его вручную.

Ученые сфотографировали люк и расчистили место вокруг него. Желудок Ричарда вновь заныл, он с облегчением вспомнил, что с утра ничего не ел, и отвернулся от прожектора, которым один из киношников светил ему в лицо. Пусть они увидят его только в профиль, да и то не слишком отчетливо благодаря зеркальному пластику шлема.

Пусть никто не узнает, что он готов разрыдаться.

Он шел к этому мгновению всю свою жизнь.

Жаль, что внутренние микрофоны включены. Ему хотелось шепнуть: «Добро пожаловать домой, джентльмены!», однако он опасался, что его услышат не только члены команды, но и все население Земли.

И поэтому он взялся за ручку люка и потянул.

К его удивлению, крышка люка шевельнулась. Чуть-чуть, но она все-таки стронулась с места.

Пыль и какие-то крошки посыпались с капсулы на пол.

Вовремя осадив себя, он все-таки не ругнулся.

Оглядевшись по сторонам, Ричард скорее угадал, чем увидел удивление на спрятанных под шлемами лицах. Люди придвинулись поближе. Луч прожектора буквально впился в его укрытую тонкой белой перчаткой руку.

Упершись другой рукой в корпус капсулы, он потянул снова.

Корабль дрогнул, вновь шевельнулась крышка люка, так что теперь он отчетливо видел ее очертания.

— Боже мой, — проговорила одна из женщин. — Нам не придется вскрывать его.

Голос ее наполняла смесь потрясения, благоговения и облегчения; именно так чувствовал себя и сам Ричард.

Он потянул изо всех сил.

На сей раз люк открылся, с громким звоном ударив в корпус капсулы. Ричард отшатнулся назад, успев в последнее мгновение отдернуть руку, чтобы не попасть между двумя металлическими предметами.

Он надеялся, что ничего не повредил этим движением.

Внутри корабля царила темнота.

Исследовательская бригада, слава богу, не шелохнулась, выжидая пока он вновь утвердится на вдруг отказавших ногах. Распрямившись, он постоял на месте, легкое головокружение оставило его, и Ричард шагнул к капсуле.

Он забыл, что надо дышать.

Он мог найти внутри корабля все, что угодно: скелеты, если система жизнеобеспечения протянула достаточно долго, трупы внутри летных комбинезонов, разбрызганные по стенам останки, если капсула по какой-то причине подверглась взрывной декомпрессии.

Взяв у одной из женщин-археологов небольшой фонарик, Ричард наклонился над люком.

Внутри было темно, и на какое-то мгновение у него перехватило дыхание. Однако астронавтов внутри не оказалось. Он постарался заставить себя дышать ровно, так, чтобы присутствующие не заподозрили неладного. Посветив фонариком, он заметил изморозь на приборном щитке, удивился, как она попала туда, а потом вспомнил, что в корабле находились биологические объекты. Так что изморозь имела какое-то — неизвестное пока — время для роста.

Оставалось только надеяться, что сейчас он смотрит не на останки самих астронавтов.

Он направил луч фонаря мимо сидений. Сбоку находились мешки, рядом извивалась трубка для мочи, возле одной из емкостей для хранения валялась смятая упаковка космического рациона.

Ричард глядел перед собой, понимая, что здесь что-то не то… зная, что все здесь не так, как надо. Его подсознание уже подсказывало это, хотя мозг еще не давал осмысленного ответа.

Он вновь сверкнул фонариком, отмечая, какой тесной кажется кабина изнутри; удивляясь тому, что трое взрослых мужчин могли провести внутри нее пусть даже несколько суток, не говоря уже о том, чтобы прожить до конца своих дней.

Нечто обернутое в металлическую фольгу выглядывало из-под одного из сидений.

Там что-то оставили.

Тут включился рассудок Ричарда. Он не видел следов взрывной декомпрессии. Внутри корабля ничто не указывало на трагический и внезапный конец миссии «Аполлона-8»!

Однако не было и следов медленной смерти, если не принимать за таковые смятую упаковку рациона и неведомый предмет под креслом. Руки его тряслись, заставляя дрожать и луч света.

Он в последний раз осмотрел внутренность капсулы.

Ничего.

Ни людей, ни комбинезонов, ничего вообще — только эти мешки и обертка… ничто не указывало на присутствие экипажа.

— Что вы там видите? — донесся до его ушей голос остававшейся в рубке Сьюзен. Ученые, бесспорно, могли и подождать, но пилот достоин особого внимания.

— Ничего, — выпалил он.

— Как так — ничего? — удивилась она. — Что вы хотите этим сказать?

— Что? — переспросил он. — Только то, что корабль пуст;

* * *

Теории и предположения посыпались буквально со всех сторон. Люди научно безграмотные, которых он про себя называл Сторонниками Плоской Земли, с пеной у рта доказывали, что милосердные инопланетяне забрали экипаж и отправили его в тихое место. Так что теперь Борман, Ловелл и Андерс благополучно пребывают на некоей безымянной планете, а может, инкогнито на Земле в тайном убежище в Зоне-51. А скорее всего, ехидно добавила Сьюзен, их следует искать в зверинце «Сумеречной Зоны»[9].

Прочие предполагали, что Ричард поспешил с сообщением — дескать, астронавты умерли в капсуле, но он попросту не заметил этого. Какой-то межеумок предположил (угодив при этом на все новостные каналы), что астронавты попросту перебрались в другое измерение, как в одном из эпизодов «Стар Трека».

На самом деле, вся эта стряпня готовилась по старинным рецептам научной фантастики — из сериалов, подобных «Внешним пределам», «Туннелю времени» или «Земле гигантов». По кабельным каналам вещали маститые ученые и знаменитые фантасты.

Ричард не обращал внимания на этот словесный поток. Сьюзен следила за пересудами с таким вниманием, словно пережитое ею в космосе могло отфильтроваться в истину, пройда болтливые головы на Земле.

Ученые день за днем искали внутри капсулы следы взрывной декомпрессии и не обнаруживали таковых. Они тщательно просеяли сохранившийся в целости и сохранности мусорный блок корабля (в том числе не выброшенные в космос фекалии).

— Они, — заявила Патрисия, — помогут нам определить, сколько экипажу удалось прожить.

Еще ученые обнаружили рвотные массы. «Скорее всего, рвало Андерса, — предположил Ричард. — Он впервые находился в невесомости».

Однако более ничего найти не удалось: ни тканей мозга или костей, ни даже следов крови.

Не было обнаружено и следов инопланетян. «Если таковое присутствие и имело место, — сказал кто-то, — то произошло оно в форме, не свойственной нашим представлениям о живой материи».

Все, что они нашли, это завернутую в одеяла и теплозащитную фольгу камеру фирмы Хассельблад, которую брали с собой астронавты, а также многочисленные кассеты с отснятой пленкой.

Ричард распорядился, чтобы пленку проявили и законсервировали, однако понимал, что шансы на сохранение снимков после столь долгого пребывания в условиях жесткого облучения и крайних перепадов температур практически равны нулю.

Об этом знали и сами астронавты, попытавшиеся по возможности защитить фотоматериалы. Нашлось и несколько писем к родным, написанных на тех немногих листках огнестойкой бумаги, которую взяли с собой астронавты. Вместе с камерой был припрятан и летный журнал. На последней странице обнаружились аккуратно выведенные строчки.

Цитату Ричард узнал сразу. Это было начало книги Бытия:

«В начале сотворил Бог небо и землю; земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездной; и Дух Божий носился над водой.

И сказал Бог: Да будет свет, и стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош.

И отделил Бог свет от тьмы.

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью.

И был вечер, и было утро: день один…»

Глава продолжалась. Тот, кто переписывал ее, делал это уверенной рукой. Впрочем, вглядевшись, Ричард подумал, что едва ли эти слова переписывали из книги. Скорее, это делалось по памяти.

Ученые занимались своим делом, а он все читал запись, дойдя наконец до последних строк:

«… И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями.

И увидел Бог, что это хорошо».

А затем торопливой рукой было приписано:

«Да благословит Господь всех вас, люди доброй Земли».

* * *

В итоге сам Ричард и рассказал ученым о том, что произошло. Он вычислил это, основываясь на четырех свидетельствах: записи на оборотной странице летного журнала — «прощальной записке», отсутствию космических комбинезонов, самих тел и открытому люку.

Он собрал экипаж в грузовом отсеке и встал так близко к капсуле, насколько это представлялось возможным. Теперь, по прошествии нескольких дней, температура здесь оказалась нормальной. Капсулу осмотрели, выскребли и законсервировали. Все, что следовало сделать, уже было сделано.

Люди надели дыхательные маски, чтобы ни одна из пылевых частиц не могла вызвать у них аллергической или какой-либо другой реакции и, как настаивали ученые, чтобы вся пыль собиралась на ровной поверхности, откуда ее легко удалить.

Ричард держал в руке летный журнал, обернутый, как и прежде, в защитный пластик.

— Они обернули все, что считали важным.

Наверное, это сделал тот, кто последним остался в живых. Скорее всего, Борман, как капитан корабля — согласно старинной флотской традиции. Ричарду приходилось видеть образчики почерка Бормана, и он полагал, что именно Борман написал начало книги Бытия на последней странице журнала.

— Потом, — продолжил Ричард, — они надели космические скафандры, открыли люк и покинули корабль.

— Что? — переспросила Хейди. Их уже не снимали. Прямые репортажи на Землю закончились несколько дней назад. — Зачем им это понадобилось?

Ричард искоса посмотрел на капсулу:

— Они знали, что им предстоит умереть.

— И, по-вашему, это был славный поступок? — спросила Сьюзен.

Он покачал головой.

— Эти люди были астронавтами и видели разницу между смертью в консервной банке и гибелью на великом и неизведанном просторе.

— Значит, они выбрались из корабля и оттолкнулись от него, устремившись в пространство? — спросила Патрисия. — Разве это здравый поступок?

— Какая разница? — ответил Ричард. — У них было только два способа умереть. И они выбрали тот, который казался им лучшим.

— Однако таким образом они отказывались от возможного спасения, — проговорил один из самых молодых ученых.

Все посмотрели на него, как на ненормального.

— Они знали, что спасения быть не может, — заметил Ричард. — При уровне космической техники 1968 года.

Ему представились кинофильмы 1970-х, где астронавтов спасали с околоземной орбиты, с Луны, из далекого космоса… Весь мир скорбел о погибших, не ведая о том, что эти мужчины сделали свой выбор, не соблазняясь надеждами на спасение.

— И они улетели в ничто, — промолвила Хейди.

Сьюзен улыбнулась в ответ. И негромко сказала:

— В величайшее из всех путешествий.

* * *

Величайшим было то путешествие или нет, Ричард сказать не мог, однако миссия «Карпатии» завершилась. Одна из археологов спросила его, не намеревается ли он направить корабль на поиски тел, и он с усилием напомнил себе, что женщина эта занималась древними, а не современными обществами.

— Чудо произошло уже тогда, когда мы обнаружили капсулу, — проговорил он. — А все три тела разлетелись по разным орбитам — если они вообще уцелели. Проще найти иголку в стоге сена.

Нет, скорее, иголку на просторах Галактики.

Однако ответ самому себе уже созрел в его голове. И пока ученые пытались решить головоломку, имя которой «Аполлон-8», он уже сделал следующий шаг.

Нужно было понять, как искать эти три иголки.

Как обшарить целую Галактику?

И самое главное, как добиться успеха в этом предприятии?

Часть вторая

2018

— Мы кое-что обнаружили, — сказал исследователь.

Ричард подвинул кресло, с трудом сдерживая раздражение. Конечно, обнаружили. В противном случае помчался бы он к ним через полконтинента!

Однако он воздержался от комментариев. Исследователи этого отделения Проекта «Астероидная Опасность» прекрасно знали, что Ричард на самом деле ищет не астероиды. Он ищет три человеческих тела, оказавшихся в пространстве за Луной между 27 и 31 декабря 1968 года.

Это отделение проекта — секретное отделение — располагало собственным оборудованием. В ПАО поговаривали, что это отделение, именовавшееся ПАО-Спешиал (ПАО-С), занимается военными и разведывательными объектами. Штатные сотрудники ПАО полагали, что в ПАО-С занимаются поиском бомб, оружия и аппаратов, которые прочие страны засылают в космос.

ПАО действительно имел военное отделение; организация нуждалась в нем на тот случай, если астероид, вышедший на орбиту столкновения с Землей, окажется достаточно большим, чтобы серьезно угрожать планете, или же траектория выведет относительно небольшой камень на опасный для Лунной базы курс.

Ему давно не приходилось бывать в этой комнате, уже лет десять. Теперь она была уставлена штабелями секретных отчетов.

Появившись здесь, он ощутил себя в лаборатории доктора Стрейнджлава[10].

Сидевший перед ним молодой исследователь, согласно нагрудному бейджику, носил имя Дэвид Толемей. Ричард то и дело украдкой поглядывал на ярлычок с именем, отгоняя навязчивую ассоциацию с именем египетского фараона — Птолемей.

Исследователь на фараона никоим образом не походил. Обыкновенный тридцати с хвостиком лет человек, большую часть своего времени проводящий за целой цепочкой запертых дверей, потея над космическим оборудованием. Возле приборов у Толемея стоял сервировочный столик. На нем находился небольшой холодильник, а в нем баночка кофе (теперь лишь поколение Ричарда относило этот продукт к разряду изысков; люди помоложе словом «кофе» именовали целую уйму напитков, содержащих малую толику кофеина).

Порхая пальцами над клавиатурой, Толемей время от времени протягивал руку к столику, хватал большой стакан с охлажденным и газированным кофе и посасывал напиток через соломинку. Подобные постоянные и неосознанные движения Ричард нередко замечал и у других своих специалистов.

Эти повадки его раздражали, однако поделать здесь он ничего не мог. Ричард собрал у себя лучшие умы и за десятилетия управления самой продуктивной корпорацией страны накрепко усвоил, пожалуй, только одно: к лучшим умам прилагается больше багажа, чем он способен себе представить.

Когда он поделился своим наблюдением с ближайшей советницей, та откровенно расхохоталась: «Стало быть, и у тебя есть багаж, — проговорила она. — Наверное, поэтому ты так и не женился?»

Да, он не женился. У него не было времени на пустые беседы, и он считал неправильным перебирать женщин лишь для того, чтобы выяснить, насколько их интересуют его деньги. Он не нуждался в детях. Его наследие — многочисленные корпорации и все те открытия, которые он совершил на пути к исполнению своей детской мечты.

Он пододвинул стул к широкому экрану Толемея, постаравшись не задеть столик.

— Меня предупреждали о том, чтобы я не тратил попусту ваше время, — сказал Толемей, — но я хочу заложить основание. Остановите меня, если я стану излагать известные вам вещи.

И он приступил к устной диссертации относительно участка выхода в межпланетное пространство, скоростей, траекторий и космических расстояний. Ричарду все это было известно; в конце концов, он сам формулировал эту программу, однако слушал внимательно. Нужно было узнать, каким образом Толемей пришел к своим выводам.

После двадцати пяти минут иллюстрированного монолога Ричард узнал следующее: Толемей убедился, что астронавты воспользовались последней возможной точкой ухода из области притяжения Земли. Запас кислорода на корабле закончился; осталась только та малость, которой были заправлены скафандры. Возможно, они надели их и только тогда поняли, что не способны разглядеть Даже лиц друг друга.

Последнюю подробность придумал сам Ричард. Ему случалось надевать старые скафандры — в отличие от Толемея. И он помнил, как отделяют они человека. И насколько в них тесно.

— Если учесть то, что они находились в крошечной капсуле, — продолжил Толемей, — и окна ее уже затуманивались, кто осудит их за такой поступок?

И в самом деле, кто мог это сделать, кроме самого Ричарда? А он превосходно знал, что причиной такому осуждению мог послужить только его личный интерес — нежелание измученного человека расставаться со своим наваждением.

В отличие от прочих исследователей Толемей не пытался доказать, кто первым покинул корабль. Борман — дабы показать, что это возможно? Или Андерс — как младший член экипажа? Или Ловелл — потому что был самым отчаянным?

Первые исследователи этой проблемы считали существенными параметрами для определения траектории движения остальных астронавтов вес, рост первого из них и силу, с которой он оттолкнулся от корабля.

Толемей назвал эти параметры несущественными. С его точки зрения, космонавты перед смертью ослабли и просто не могли оттолкнуться с заметной скоростью.

— Я прикинул, что первого обнаружить легче всего, и вот на что обратил внимание…

Толемей взял последнюю из возможных точек выхода из области тяготения Земли и принялся раскручивать процесс назад, обследовав каждый объем пространства сверху донизу. Он рассчитал максимальную скорость и дрейф, а также все возможные направления. И в итоге определил область пространства, в которой, по его мнению, следовало искать первого из покинувших корабль, а потом старательно просматривал ее целых два года.

Он говорил о месяцах, как о мгновениях. Ричард наклонился к экрану, испытывая подлинное уважение к молодому исследователю. Вольно или невольно Толемей был охвачен тем же безумием, что и Ричард, иначе он не стал бы уделять этой задаче столько времени.

— А потом я увидел этот объект. — Толемей ткнул указкой в небольшое пятнышко на краю экрана.

Он укрупнил изображение, но даже при максимальном увеличении Ричард не увидел того, что усматривал Толемей. Пятнышко ничуть не отличалось от всех прочих изображений космического мусора, которые Ричарду пришлось повидать за годы, протекшие с самого начала. работы над этим проектом.

— А чем он отличается от остальных? — спросил Ричард.

— Отражением, — ответил Толемей, словно говоря о чем-то совершенно очевидном. — Позвольте мне показать его же через некоторое время.

Он дал новое изображение, потом другое. Светлое пятнышко на бархатной черноте пространства сделалось чуть светлее, однако особой разницы Ричард не заметил.

— Похоже, я не обладаю достаточной подготовкой, — признался Ричард.

— Хорошо, — взволнованно проговорил Толемей. — Тогда я покажу вам кое-что другое.

Он последовательно открыл несколько новых окон, найдя снимок астронавтов, строивших на орбите космическую станцию в конце 1970-х годов. Кликнув на изображении одного из астронавтов, он увеличил масштаб. Когда преобразование завершилось, фигура астронавта превратилась в подобие пятнышка в верхнем углу экрана.

Впрочем, Ричард не был уверен в том, что если бы его сотрудник взял изображение метеорита и проделал бы с ним такую же операцию, то не получил бы подобной картинки.

Ричард проговорил нечто в этом роде, точнее, пробормотал, поскольку, сконцентрировав все внимание на изображении, он не имел сил щадить самолюбие исследователя.

— О нет, — парировал Толемей. — Получаются разные вещи. В первых скафандрах использовались некоторые материалы — особенно пластмасса шлемов, — которые более не находят применения, а в природе, насколько нам известно, они сами не возникают. Свет отражается от них очень характерно.

Должно быть, выражение лица Ричарда выдало его сомнения, поскольку Толемей улыбнулся.

— Прежде чем вызвать вас, боссы задавали мне этот же вопрос, и я показал им следующее.

Перед Ричардом оказалась таблица со спектрами, показывающая, как различные материалы отражают солнечный свет, находясь за пределами земной атмосферы. Согласно таблице, пластмасса шлема, особенно его лицевой стороны, обладала особым «почерком». Кроме того, молодой человек сумел снять спектр одной из искорок, отброшенной пятнышком, застывшим в верхней части экрана.

— Поймите, — сказал он, завершив свои объяснения, — я потратил на это исследование не одну неделю.

— Поймите и вы, — отозвался Ричард. — Если я возьмусь действовать на основе ваших приблизительных уравнений и измерений спектра, то потрачу миллионы долларов, рискну жизнями нескольких людей и потеряю много месяцев. Вы должны представить более убедительные доказательства.

Толемей снял левую руку с клавиатуры, правой оттолкнул столик, а потом чуть повернулся вместе с креслом.

— Мне казалось, что именно вы сравнивали эту задачу с поисками иголки на просторах Галактики, — заметил он.

Ричард кивнул.

— Так вот, я нашел на этих просторах нечто маленькое, тонкое и сделанное из металла. Не хотите ли проверить, что это такое?

Ричард улыбнулся:

— Ну, против такой формулировки я возражать не стану.

* * *

Путешествие к объекту, который Ричард теперь называл Иглой, потребовало сразу и больше, и меньше приготовлений, чем полет до капсулы. Больше, потому что Ричард в глубине души не имел твердой уверенности в том, что найдет астронавтов, и не продумал план действий. Меньше, потому что современные корабли сделались куда более эффективными, нежели их аналоги одиннадцатилетней давности.

Так, например, грузовые рейсы с Земли на Лунную базу превратились в рутину. Еще более привычными сделались заатмосферные полеты, и туристы из среднего и высшего классов общества охотно проводили время в орбитальных отелях.

Объект Игла даже не приближался к орбите Земли. Пять десятков лет он носился в пространстве, следуя собственной предопределенной законами тяготения тропой. И в своем максимальном приближении к Земле, которое должно было состояться ровно через восемь месяцев и один день, он останется в сто раз дальше от Земли, чем ее естественный спутник.

Ричард располагал кораблями, способными выйти за пределы орбиты Луны. Одна из принадлежащих ему компаний лидировала в области освоения Марса. НАСА приобрело несколько выпущенных этой фирмой кораблей дальнего космоса (название это было не совсем точным, однако идея понравилась функционерам из администрации) для первых пилотируемых полетов на Марс, еще несколько компаний закупили эти корабли для поиска и обследования мест будущей марсианской базы.

Ричард держался в стороне от этих планов. Марс не волновал его душу. Сфера его интересов охватывала иголки, стога сена и само пространство, а не колонизацию Солнечной системы. По его мнению, делом этим должен был заняться кто-то другой, и до встречи с Толемеем в здании ПАО-С Ричард отдавал его в руки конкурентов.

После этой встречи он понял, что сделал ошибку. Спроектированные его компаниями корабли предназначались для перевозки людей, грузов, сырья, а маневренность или скорость не относились к числу их достоинств. Чтобы приблизиться к Игле и выйти на ее орбиту, он должен был или спроектировать новый корабль, или купить разработанный более дальновидными конкурентами.

А у него оставалось только восемь месяцев.

Поэтому он купил несколько кораблей у своих конкурентов — для чего потребовалось больше посредников, чем можно было представить. Естественно, конкуренты предполагали, что он намеревается обойти имущественные права или, по крайней мере, украсть технические решения. Однако не это было целью Ричарда.

Вместо этого он решил подогнать корабли «по собственной фигуре».

Эти «Стрелы Дальнего космоса», как их называли, были рассчитаны на далекие путешествия с большой скоростью. Одинаковые двигатели и топливо и минимум внутреннего пространства. С его точки зрения, конкуренты чересчур увлеклись миниатюризацией жилых отсеков. Обследовав с полдюжины судов, предлагавшихся чужими компаниями, Ричард узрел тревожную перспективу неуютного и некомфортабельного путешествия в тесноте, без минимальных удобств, к которым он привык к своим 58 годам. Ему нужен был в этом полете грузовой трюм с самостоятельной системой жизнеобеспечения и отдельная каюта.

В конце концов он приобрел у конкурентов один из самых больших кораблей и дал своим людям два месяца на его переоборудование. Он распорядился, чтобы судно было оснащено всем необходимым — современным захватом с клешнями переменной длины, автоматической спасательной шлюпкой и медицинским блоком. Стрела располагала нужным ему грузовым отсеком, однако каюта капитана была совсем уж тесной. Не позаботились проектировщики и о помещении для отдыха экипажа.

На сей раз Ричард взял с собой немного людей: в экипаж входили несколько астронавтов, они должны были извлечь Иглу из пространства; еще он включил в экипаж биолога и судебного медика, специализировавшегося на космической тематике. Если он найдет тело, большую часть исследований можно провести на Земле, в одной из его лабораторий — такую работу просто незачем затевать в тесном космическом корабле, однако если свершатся важные открытия, он сумеет сообщить о них из космоса.

На сей раз никаких передач в прямом эфире. Слишком велика вероятность ошибки. Что если, оказавшись возле Иглы, он обнаружит перед собой облако космического мусора.

Это беспокоило его в первую очередь: перспектива слетать вхолостую. Несколько первых полетов по программе ПАО-С закончилось подобным итогом, и он, к счастью, не афишировал их. За последние восемь лет по этой программе не было совершено ни одного полета, и предстоящий также не сулил иного исхода. Другие специалисты не раз перепроверили полученные Толемеем результаты, однако итог неизбежно оказывался одним и тем же.

Они не могли доказать, что объект и в самом деле является той «иголкой».

Итак, ему приходилось полагаться только на себя. Однако представленные Толемеем аргументы впервые за десятилетие убедили его.

И он решил рискнуть.

* * *

На пути к объекту Ричард в основном тренировал процесс захвата. Ему, конечно, не придется управлять манипулятором, если они найдут тело. Однако он считал себя обязанным помочь команде в такое мгновение. Он просто не мог оставаться в стороне.

Ближайшие советники настояли на том, чтобы он взял с собой одного-единственного мультимедийного репортера, обладающего безупречными рекомендациями. Если экипажу «Стрелы» не удастся отыскать Иглу, журналистка опишет пробный полет. Она не узнает о подлинной цели до тех пор, пока эта цель не будет достигнута, если таковое вообще случится.

Журналистка согласилась лететь при одном условии: Ричард должен был на обратном пути уделять ей свое время без ограничений. И он обязался предоставить ей нелимитированный и эксклюзивный доступ к собственной персоне.

Любой находящийся в здравом уме репортер вцепился бы обеими руками в такую возможность. И Элен Дейл, обладательница трех Пулитцеровских премий в области журналистки, проводила большую часть своего времени на корабле, интервьюируя членов экипажа. Она также знакомилась с кораблем, в тех пределах, которые ей были разрешены, соблюдая условие пока не брать интервью у астронавтов, научной бригады и самого Ричарда.

Он буквально видел, как она копит вопросы. Она была не слишком молода — лет сорока с хвостиком, — обладала всеми нужными документами и была буквально нашпигована всякой электроникой: цифровыми фотокамерами, карманными компьютерами и ноутбуками, в количестве, превосходящем все мыслимые пределы. Отведенный ей на корабле весовой лимит заполняли не дамские штучки, а оборудование.

Особа эта нервировала его. Ей хватит ума, чтобы понять, зачем он отправился в космос, даже если он ничего не найдет, даже если никто не сообщит ей о цели полета.

И Ричард старался держаться от нее подальше.

После десяти дней полета за орбитой Луны «Стрела» достигла нужной области пространства. Небольшой кораблик не был оборудован многочисленными камерами и сканирующими устройствами дальнего действия (еще не доведенными до нужного Ричарду уровня). Однако они оказались достаточно близко, чтобы определить: в рассчитанной Толемеем точке находится какой-то объект. Но тот факт, что объект этот является человеком, или, точнее, являлся им, еще следовало доказать.

— Подойдем поближе, — предложил Ричард пилоту. Он находился в рубке вместе с первым и вторым пилотами. Ученые уже собрались в грузовом отсеке, астронавты как раз одевались. Он не станет облачаться в космический комбинезон до последнего мгновения.

Ричард не хотел, чтобы Элен Дейл заметила, какое значение придает он этому событию,

В течение следующей, показавшейся ему невероятно долгой половины часа пилот осторожно подходил к объекту на расстояние разрешения видеокамер. Появившийся на экране объект неторопливо кувыркался — явно совершая вращение очень и очень давно.

Предмет этот оказался удлиненным и тонким, вполне похожим на человеческую фигуру в скафандре. Однако Ричард никак не мог различить шлем или какую-нибудь другую особенность, способную подтвердить: перед ними действительно искомый объект.

Ричард сам наводил внешние камеры, пытаясь рассмотреть предмет со всех сторон.

Наконец он различил то, что искал — отблеск солнечного света на толстом пластике шлема.

Дыхание перехватило.

— Ну как? — спросил пилот. — Двигаемся дальше?

— Нет, — ответил Ричард. — Прибыли.

Поспешно оставив рубку, он старательно закрыл за собой дверь, чтобы не дать этой Дейл возможности сунуть туда свой нос. Торопливая поступь несла его в грузовой трюм, где находились астронавты. Они не отводили глаз от остававшегося в центре экрана предмета.

— Дело несложное, — произнес, увидев его Макферсон. — Нужно совершить очень простой маневр.

Скользнув в скафандр, Ричард принялся трясущимися руками застегивать его.

— Однако слишком давить на объект нельзя, — напомнил Грег Йовел. — Чтобы не повредить.

— Сейчас пристегнемся, малость пройдемся и пригласим гостя внутрь, — проговорил Макферсон. Этот ковбой был симпатичен Ричарду, лучшего компаньона и желать нельзя.

Держа шлем в руке, Ричард повернулся и посмотрел на медленно вращавшуюся Иглу. «Кто ты? — мысленно спросил он. — Андерс? Борман? Ловелл?»

Сердце его колотилось.

— Действуем по плану: забираем его в корабль, а там — будь что будет.

Макферсон одобрительно кашлянул.

Им предстояло исполнить всю последовательность операций, установленных Ричардом для капсулы, и сохранить холод в трюме, когда тело окажется внутри корабля. Надо постараться, чтобы ничто не повредило останкам.

— Грег, — распорядился Ричард, — ты остаешься на захвате. А с тобой мы займемся дверью, — обратился он к Макферсону. — Включайте магниты.

Кнопки включения магнитных подошв космических ботинок находились на запястьях скафандров. Нащупав быстрым движением кнопку, Ричард сразу же ощутил, как прилипли к полу ноги.

— Готовы, — обратился он к пилоту.

Зашипел стравливаемый из трюма воздух — конечно, в сторону от Иглы, чтобы не оттолкнуть ее от корабля.

Напрягшийся всем телом Грег засунул руки в рукавицы управления захватом. Ричард стоял позади него, наблюдая за изображением на экране.

Первым делом Грегу следовало остановить вращение Иглы. Затем, обхватив длинными когтями захвата, он должен был неспешно притянуть объект к дверям отсека.

Когда искомый предмет окажется возле двери, створки откроются, и Ричард вместе с Макферсоном втянут его внутрь.

Первая часть операции прошла согласно плану. Грегу удалось притормозить вращение Иглы — не остановить полностью, но приглушить так, чтобы объект не крутился в пальцах манипулятора.

Потом когти манипулятора сомкнулись вокруг Иглы.

— Ей-богу, вот-вот выскользнет, — буркнул он, и радиоволны разнесли его голос по всем шлемам. Рейчел Саундерс, судебный медик, шагнула к экрану, однако кто-то из ученых потянул ее назад.

Ричард тоже хотел бы сейчас находиться впереди, хотел бы, чтобы его руки были в перчатках дистанционного управления манипулятором — однако он знал, что не способен добиться должной точности движений.

Игла — если это действительно был искомый объект — казалась скользкой и хрупкой. Скользкой — потому что была абсолютно жесткой и неподатливой; хрупкой — благодаря маленькому размеру. Ричарду еще не приходилось видеть в пальцах манипулятора столь небольшой предмет.

Грег медленно вел руками в перчатках, напрягаясь всем телом. Ричард буквально ощущал волны исходившего от него страха.

— По местам! — распорядился Макферсон.

Ричард вздрогнул. Он забыл отдать этот приказ. Рейчел вместе с напарницей пододвинулась к двери, на всякий случай ухватившись за поручни. Ричард занял свое место возле двери, также положив ладонь на металлический стержень. Рука его в толстой перчатке почувствовала холод, однако это шалило воображение: он просто не мог ощущать что-нибудь, кроме пота на ладонях.

— Открывайте дверь, — приказал напряженным голосом Грег.

Макферсон ударил по кнопке, прежде чем Ричард успел сделать это сам. Впрочем, может, дверь открыл из рубки пилот. Какая разница!

Створки двери раскрылись, и перед ними оказался захват манипулятора. Тонкие металлические стержни изгибались в сторону окраин Солнечной системы; не смягченный светофильтрами солнечный свет отражался от них столь ярким пятном, что Ричарду захотелось отвернуться.

Однако он не стал этого делать. Потому что в, самой середине захвата покоилось нечто беловато-серое. Белое, серое, длинное, похожее на человеческое тело с чуть изогнутыми ногами и руками.

Ричард неглубоко вздохнул, испытав прилив облегчения. А может, вздох донесся из наушников его шлема, сорвавшись с чьих-то чужих уст.

Захват манипулятора оказался ближе к двери, чем это было необходимо. Ричард привычным движением качнулся вперед, не отрывая от пола намагниченных подошв, не выпуская страховочного поручня. Макферсон у другой стороны двери повторил его движение.

Поверхность скафандра была изъязвлена, в одной из штанин зияло большое отверстие, однако все оборудование оставалось на месте. Ричард отметил внушительный ранец с кислородными баллонами, благодаря которому казалось, что первым астронавтам грозит опасность опрокинуться на спину.

— Ох ты! — выдохнул Макферсон.

Ричард промолчал. Он еще раз напомнил себе об осторожности. Волновался он не за себя: если вдруг откажут магниты и страховочный поручень вырвется из руки, если его вынесет в космос, астронавты без особого труда доставят своего босса обратно на корабль… страшно было повредить Иглу.

Ричард протянул руку внутрь захвата, взяв труп под руку, и осторожно потянул на себя. Макферсон последовал его примеру.

Когти манипулятора двинулись к двери — Грег передавал управление процессом Ричарду и Макферсону. И когда тело оказалось возле порога, Макферсон проговорил:

— Вверх.

Верх здесь являлся понятием неопределенным, однако Ричард не стал возражать. В ходе тренировок он успел привыкнуть к тому, что верх в данном случае означает верхнюю притолоку люка.

Он приподнял объект вверх, убедившись, что ноги покойника не касаются края.

— Боже, — вздохнул он. — Чуть не задели.

Макферсон промолчал. Он держал объект обеими руками. Ричард тоже: одна рука его обнимала скафандр за корпус, вторая поддерживала под руку.

— Держим, — проговорил Макферсон, не дожидаясь распоряжения Ричарда.

Когти манипулятора стали медленно раскрываться, и Ричард постарался держать свою нопгу покрепче, упираясь в пол ботинками комбинезона.

Захват качнулся к дверям грузового отсека.

— Закрыть двери, — приказал Макферсон, уже не столь спокойным, как прежде, голосом.

Створки соприкоснулись, и они остались внутри трюма, удерживая в руках тело человека, замерзшего в этом положении пятьдесят лет назад.

Неловко ступая на магнитных подошвах, к ним подошла Рейчел.

Взявшись за тело, она помогла мужчинам перенести труп на середину помещения. Ричард слышал, как тяжело она дышит — от испуга или от волнения, трудно было сказать.

Он и сам не мог определить собственные чувства, понимая лишь то, что находившийся посреди трюма объект Игла сделался человеческим телом.

Он держал в руках тело одного из астронавтов «Аполлона-8». Его давнее предположение подтвердилось.

Эти люди действительно оставили корабль.

Теперь ему оставалось отыскать еще двоих.

* * *

Однако пока все внимание его было обращено к этому астронавту.

Нашивка с именем не потускнела за эти годы. Ловелл. Что ж, разумно. Несложно было предположить, что первым следовало оставить капсулу младшему по званию, однако логика требовала другого решения.

Борман не мог отправиться первым. Он должен был оставаться в корабле так долго, насколько это возможно. Сорвиголова Ловелл, отважный летчик-испытатель, считавший себя равным Борману, должен был показать пример.

Чтобы все трое поняли: страх можно подчинить себе.

Было бы ошибкой посылать новичка первым.

С шарообразным шлемом ничего не случилось. Ричард первым делом проверил это, когда они унесли тело от двери отсека. Шлем остался целым, а тело внутри скафандра мумифицировалось.

Оно напоминало мумию, извлеченную из какой-нибудь египетской гробницы — после того как ее распеленают. Обтянутое твердой кожей лицо, вытекшие глаза, оскаленный рот.

Но этим дело не ограничивалось: труп был покрыт ожогами.

Ричард ожидал увидеть радиационные ожоги, но не знал, в какой форме они проявятся. Они приняли облик пятен и язв на коже.

— Хорошо, что мы забрали его оттуда, — проговорила Рейчел. —

Трудно сказать, сколько десятилетий может еще выдержать подобный костюм.

Ричард не ответил. Костюм сохранится до тех пор, пока к нему никто не прикоснется. Ну а дыра в брючине, конечно, появилась, когда внутри скафандра уже не было кислорода, никакой атмосферы.

Тело положили лицом вниз на медицинский стол.

— А теперь можно включить гравитацию. Только понемногу, — сказал Ричард.

— Понял, — ответил пилот.

Только ощутив заново свой вес, Ричард сообразил: недавно он находился в невесомости. Ноги отяжелели, лодыжки заныли.

— Зафиксируем эту картину, — предложил Ричард.

Зафиксируем. Сохраним для потомства.

Настало время приглашать Дейл.

Ричард распорядился, чтобы пилот пригласил Дейл к экрану, находившемуся снаружи грузового отсека.

Фиксация и опись относились к области обязанностей специалистов, и, отступив от тела, Ричард подозвал их. Сделав перед этим кое-какие собственные наблюдения.

Ботинки блестят под светильниками отсека. Согнуты колени. Лицо совершенно неузнаваемо. А скафандр был знаком Ричарду, словно собственный: ему приходилось разглядывать такие в Смитсоновском институте.

Объемистый и пухлый, неудобный в движениях, скафандр этот каким-то образом сохранял тело Джима Ловелла на протяжении половины столетия. Рядом с перчатками руки казались маленькими.

Толстый пластик шлема напоминал стекло. На рукаве — нашивка со старым американским флагом… всего 50 звезд, еще без Пуэрто-Рико — костюм этот пришел из глубины времени.

И тем не менее насколько он реален!

Ощущая под пальцами перчаток прочный материал комбинезона, Ричард вполне понимал, что частью этой прочности скафандр обязан окаменевшему от холода телу.

Он вспомнил вопли прессы, раздававшиеся перед его первым полетом к кораблю, — он-де оскверняет могилу. Теперь — никакого шума. Едва ли общество помнило об астронавтах «Аполлона-8».

Но один из них лежал перед ним. И теперь люди вспомнят о погибшем экипаже, пусть и ненадолго.

Ричард сделал для Джима Ловелла все, что мог.

Легкость, которую ощутил Ричард, перед тем как гравитация вернула его обратно, не оставляла его. Он чувствовал некую приподнятость, словно парил над землей.

Когда они вернулись на Землю и Ричард закончил раздавать интервью (мистер Джохансен, а как вы узнали, где надо искать астронавта? А стоила ли всех денег доставка мертвого тела на Землю? И почему вы не проконсультировались с потомками погибшего?), он отправился в ПАО-С посоветоваться с Толемеем.

— Насколько сложно, по вашему мнению, будет найти двух других астронавтов? — спросил Ричард.

Толемей пожал плечами. Он казался куда более утомленным, чем тогда, перед полетом. От успеха миссии для него зависело очень многое, однако было похоже, что удача не пошла ему впрок. Скорее, он погрузился в депрессию.

— Я много думал на эту тему, — ответил Толемей. — И нисколько не сомневаюсь, что сделать это будет много сложнее.

— Сложнее? — Ричард рассчитывал на другой ответ. Он предполагал, что Толемей сочтет задачу более легкой, скажет, что теперь они знают, что именно надо искать. — Но помимо орбиты капсулы вам известны еще две точки: места, где мы обнаружили Ловелла и капсулу. Можно нарисовать некую сетку. И мы будем знать хотя бы, в какой области космоса их следует искать.

— Я уже это сделал, — сказал Толемей.

Пробежав пальцами по пульту, он вывел на экран изображение Луны, Марса и всей Солнечной системы. Красным цветом была выделена вся зона между Венерой и Марсом.

— Вот вероятная область их нахождения, — сказал он. — Но есть одна проблема.

Он нанес поверх красного кольца зеленый овал.

— Чтобы найти Ловелла, мы сделали кое-какие предположения. Первое: мы будем вести речь о первом из космонавтов, покинувшем корабль в последней из возможных точек отрыва. Второе: они ожидали самого конца, чтобы покинуть корабль. Но что если это Ловелл ждал последнего мгновения на корабле? А вдруг двое других покинули корабль за несколько дней до него? Или он намеревался остаться в капсуле и передумал лишь в последнюю минуту?

Ричард покачал головой:

— Он не стал бы так делать.

— Вы не можете утверждать наверняка, — возразил Толемей. — И мне также неизвестно, в каком направлении астронавты покидали капсулу. Скорее всего, она медленно кувыркалась. Значит, они могли полететь в любом направлении и с любой скоростью. Словом, область поисков теперь расширилась. И мы будем обречены на неудачу, если ограничимся только красным кольцом.

— Область поисков не расширится, — возразил Ричард. — Траектория Ловелла нам известна. И это сужает границы.

Толемей покачал головой:

— Я просматривал видеозаписи, которые вы сделали в полете. Вы побоялись потерять Ловелла, столкнуть его с рассчитанного небольшого участка траектории, выпустив воздух из грузового отсека. А теперь представим себе, что это мог сделать какой-то другой корабль. Или небольшой метеорит, обладавший достаточным импульсом, чтобы изменить его орбиту, не проделав дыры в скафандре. Или он сам, выпустив часть кислорода, чтобы осознанно направить свое движение в каком-то направлении. Как можно узнать это? По-моему, никак.

Наклонившись вперед, Ричард выключил карту на экране у Толемея. Это был не тот человек, с которым он встречался перед полетом. Пусть он сомневался в справедливости собственных предположений, но все-таки был уверен в себе настолько, что настоял на встрече с Ричардом.

— Что с вами произошло? — негромко спросил Ричард, пытаясь обуздать собственное нетерпение. Он редко вступал в личные контакты с сотрудниками. Обыкновенно он предоставлял своему персоналу возможность улаживать такие дела.

Толемей посмотрел на него, собираясь сказать «ничего», однако выражение лица Ричарда остановило его.

— Нам повезло, — проговорил Толемей. — В том, что мы нашли Ловелла. Просто повезло.

Об этом кричала пресса. Об этом заявил после возвращения «Стрелы» босс Толемея, в основном потому, что не мог приписать себе успех миссии, которой не одобрял.

— Как вы говорили, — продолжил Толемей, — мы нашли иголку не в стоге сена — в Галактике.

— Потому что искали, — возразил Ричард. — Большинство людей просто отказались бы от затеи, взвесив шансы. Но мы искали!

Толемей с сомнением посмотрел на Ричарда:

— Лучшие умы десять лет круглые сутки трудились над этой проблемой, но отыскал астронавта я. Новичок в этом деле.

— Новичок, потрудившийся больше всех, — поправил его Ричард. — Новичок, который верил в себя.

Толемей покачал головой:

— Дело не в этом. После вашего отлета я утратил всякую веру. Я боялся, что вы найдете груду космического мусора, и сам едва не рассыпался в пыль. Если бы кто-нибудь из вас погиб…

— Это стало бы моей виной, а не вашей, — возразил Ричард.

Толемей кивнул, однако Ричард видел, что молодой человек не верит ему. Толемей не хотел признавать собственного успеха.

Ричард встал, терпение почти оставило его. Он повернулся… и вдруг застыл, пронзенный новой мыслью.

— Вы долго представляли себе все это? — спросил он.

Толемей посмотрел на него. Ричард не замечал этого раньше, однако сейчас увидел, что на макушке Толемея появилась лысинка. Молодость незаметно оставила этого человека.

— Что представлял? — переспросил Толемей.

— Поиск одного из астронавтов. Вы представляли себе этот поиск, вы мечтали о нем, но не ожидали, что он увенчается успехом.

Толемей прикусил нижнюю губу и чуть повел плечом.

— Наверное, вы правы.

Ричард похлопал ученого по плечу.

— Я тоже. И тем не менее мы сделали это, так ведь?

Толемей нахмурился, мысль эта явно показалась ему новой. Ричард направился к двери, надеясь, что этого короткого разговора будет достаточно. Толемей был человеком одаренным, вне зависимости от того, понимал он это или нет. Его воображение, умение видеть Солнечную систему в мелких деталях были уникальны.

Ричард сомневался, что сумеет найти другого столь же одаренного сотрудника.

Часть третья

2020

Так и произошло. В течение двух лет Толемей пытался найти Андерса и Бормана, но интерес его постепенно угас. Через шесть месяцев после успешного завершения «Миссии Ловелл», как окрестила этот полет пресса, Толемей взял длительный отпуск. А потом тихо уволился — по личным причинам.

Сотрудники попросили Ричарда переговорить с молодым ученым. Терять такое дарование было просто преступно.

Но Ричард понимал, что лучше и не пытаться удержать его.

Есть люди, не способные выдержать исполнение собственной мечты. Толемей принадлежал к их числу.

Но и для людей, умеющих переносить подобное состояние — таких, как Ричард, — тоже наступают тяжелые времена. Никто еще не говорил ему, что успех — большой личный успех — может стать причиной стресса.

Ричард всегда полагал, что понимает это. В конце концов, он сумел стать одним из самых богатых людей мира. Но что такое финансовые удачи? Вехи на пути к подлинной цели — к возвращению «Аполлона-8».

Эта цель не достигнута.

Оставшиеся в ПАО-С инженеры довели до конца разработки Толемея и ничего не нашли. Безрезультатными остались исследования, проводившиеся другими методами. Борман и Андерс затерялись навсегда.

Ричард уже собирался уволить весь коллектив и нанять новый, когда ему позвонил по телефону посол Китая в Соединенных Штатах.

— Мистер Джохансен, — проговорил он на безупречном английском, — мы располагаем некоторой информацией, которой готовы поделиться с вами.

* * *

Советники рекомендовали ему организовать встречу через правительственные органы, поскольку общение с представителем страны, которую последний президент Рокфеллер некогда назвал самой опасной на нашей планете, могло принести Ричарду ощутимые неприятности. Если дело кончится тем, что он без правительственного разрешения предоставит китайцам секретные технологии, его могут даже обвинить в шпионаже.

Ричард не считал Китай наиболее опасной страной на Земле. Незачем вешать подобные ярлыки на самую крупную и склонную к более жесткой внутренней политике нацию. Понятно было, что после падения Советского Союза правители Штатов заменили в своих внешнеполитических установках покойный СССР на КНР.

О том, что он отправился в посольство Китая, Вашингтон, округ Колумбия, Ричард сообщил только собственному секретарю. Он решил встретиться с послом на его территории, чтобы доказать собственному правительству (если оно заинтересуется), что ему нечего скрывать.

Китайское посольство ничем не отличалось от других посольств в Посольском квартале величественных особняков, окруженных во-оружейной охраной. Единственное различие заключалось в государственных флагах и в мундирах охраны. Красный китайский флаг мог бы создать праздничное настроение, если бы Ричард не успел за свою жизнь насмотреться фильмов, где этот флаг играл зловещую роль. Охрана в строгих зеленоватых мундирах напомнила ему роботов из картин начала сороковых годов. Небольшие фуражки не позволяли разглядеть форму черепа, а автоматы АК-47 на плечах символизировали силу.

Чтобы пройти внутрь здания, Ричарду пришлось миновать три контрольных пункта. И несмотря на это, китайцы приставили к нему трех охранников.

Оказавшись внутри, он почувствовал себя будто на другой планете. Среди причудливой деревянной мебели угадывались антики различных династий. Дорогие вазы были наполнены лепестками вишен. На стенах висели ковры редкой красоты.

Ричард воспитывался на образе бедного и сурового врага — Советской Империи Зла. И подобная смесь древней красоты и скрытой силы, которой дышали интерьеры посольства, просто поразили его.

Его отвели в приемную на четвертый этаж и предложили чаю с маленькими пирожками. Он ответил на предложение легким поклоном, ощущая себя совершенно не в своей тарелке. Ричард знал, что искусство дипломатии подразумевает глубокое знакомство с обычаями страны. А он не имел никакого представления о том, есть ли у китайцев правила чаепития, подобные чайной церемонии у японцев, и потому не знал, нарушает какую-нибудь условность или нет.

Ричард побывал едва ли не во всех странах мира, но почему-то упустил из виду Китай.

На некоторое время его оставили в обществе охраны, после чего в стене, оклеенной цветными обоями, открылась замаскированная дверь. Из нее вышел невысокий человек в военном френче и темно-синих брюках.

Они обменялись рукопожатием. Посол представился, Ричард также назвал себя.

— Простите, что побеспокоил вас, — начал посол. — Дело в том, что мне известно о вашем интересе к астронавтам корабля «Аполлон-8».

Ричард улыбнулся:

— Об этом знает весь мир, уважаемый посол.

— Конечно. — Собеседник чуть поклонился и сложил руки. — В моем понимании ваш интерес является замещением правительственного.

— Не сказал бы, — возразил Ричард. — Мы уже потеряли в космосе многих мужчин и женщин. И мы не в состоянии вернуть всех на Землю.

— Однако эти люди были первыми, кто погиб во время космического путешествия, если я не ошибаюсь? По крайней мере, в Америке.

Ричард кивнул.

— Я помню это время, — продолжил посол. — Но я был всего только мальчишкой. Страна моя радовалась вашей неудаче, но я спросил у отца, почему мы празднуем смерть храбрецов. Он не нашел, что сказать.

Ричард опустил чашку с чаем. Посол не прикоснулся ни к чаю, ни к пирожкам.

— Я получил инструкции проинформировать ваше правительство о нашем открытии. И в обмен на сведения о положении интересующего вас объекта намереваюсь попросить кое о чем. В противном случае представители моего правительства обратятся к прессе обеих стран, объявят отсутствие интереса со стороны США преступным, скажут, что ваша страна не желает иметь дело с китайцами, даже когда речь идет о важных вопросах.

Следуя примеру посла, Ричард переплел пальцы обеих рук.

— Положение этого объекта, конечно, вещь любопытная, но мое правительство не интересуется им.

— Это известно нам с вами и моему правительству, но не нашим народам. Пропагандистский эффект будет работать в нашу пользу.

Ричард кивнул.

— Я обратился к вам отчасти для того, чтобы определить, можете ли вы предложить моему правительству что-нибудь по-настоящему ценное за эту информацию. Скажем, некую технологию или разрешение ознакомиться с чертежами одного из ваших больших кораблей. Мы предоставим вам координаты погибшего астронавта и в случае согласия обоих правительств пошлем с вами одного из наших людей — учиться.

— Господин посол, — проговорил Ричард, — подобное предложение я должен согласовать с моим правительством.

— Они откажут вам.

— Я знаю это. Мне даже не разрешено вести с вами деловые переговоры. Мы не заключили официального договора о торговле.

Посол кивнул.

— Вовсе не обязательно рекламировать нашу договоренность.

— Исключено, — возразил Ричард, — в особенности если в полете примет участие один из ваших людей.

— Мы не станем настаивать на этом пункте, — заметил посол. — И потом, всегда можно прийти к устраивающему обе стороны соглашению… Скажем, обратиться к услугам общих друзей.

Общих друзей. Ричарду уже приводилось слышать о подобном подходе, предусматривавшем сотрудничество с нейтральным государством, готовым вести дела с обеими сторонами.

— Но почему вы не обратились прямо к нашему правительству? — спросил Ричард. — Им нетрудно связаться со мной.

— Ах, — вздохнул посол. — Я уже сделал это. Первым делом обратился к вашим чиновникам и попросил их войти в контакт с вами, учитывая, как важно в этом деле время. Сначала мне отказали. Потом обещали самостоятельно уладить все вопросы. Но не получив никаких известий в течение целой недели, я обратился к вам напрямую.

Капелька пота скатилась по виску Ричарда.

— А к кому вы обращались?

Посол назвал имена.

— Я проверю, обращались ли они ко мне, выясню, почему я не получил ваше сообщение.

Посол улыбнулся:

— Не стоит пытаться сохранить лицо вашего правительства. Мы не доверяем друг другу. И я сомневаюсь в том, что правительственные чиновники действительно обращались к вам.

— И все же, — проговорил Ричард, — мне хотелось бы проверить это. Если есть такая возможность, я предпочитаю работать через правительственные каналы.

— Поступайте, как считаете нужным, — проговорил посол. — Однако имейте в виду: мы знаем, где находится в настоящее время ваш человек. Но не можем гарантировать того, что будем знать, где он окажется через шесть месяцев. Слежение за ним не входит в сферу наших интересов.

— Понимаю, — произнес Ричард.

Время действительно торопило его. Посол не солгал.

* * *

Конечно же, никто не обращался ни в одну из принадлежащих Ричарду компаний или к людям из его собственного штаба. Ричард распорядился, чтобы его помощница установила, с кем из правительства США вступал в контакт представитель посольства. Она сумела узнать, что такой контакт действительно имел место и был проигнорирован. Женщина спросила Ричарда, не хочет ли он лично переговорить с тем из младших секретарей Государственного Департамента, который решал судьбу этого запроса (или, по крайней мере, общался с китайцами).

— Нет, — возразил Ричард. — Договоритесь о моей встрече с Президентом.

* * *

Президент не пожелала встретиться с ним. У нее нашлись неотложные дела где-то на стороне — и это несмотря на то, что она прекрасно знала о том вкладе, который Ричард внес в ее собственную избирательную кампанию, как, кстати, и в кампанию ее предшественника.

Тем не менее он оставался самым богатым человеком в стране. Игнорировать этот факт было невозможно.

И посему на следующий день он находился в приемной Государственного секретаря, слева от которого сидел помощник президента по вопросам национальной безопасности. Руководитель НАСА располагался справа.

Ричард рассказал всем троим о своей встрече с китайским посланником и перешел к сути дела.

— Я намереваюсь вытащить оттуда этого астронавта. Вопрос заключается в том, буду ли я делать это с вашего одобрения или без него.

Они уже успели рассмотреть детали Закона о шпионаже и Соглашений о торговом благоприятствии. Ричард укрепился на своей позиции.

Государственный секретарь, худощавая женщина японо-американского происхождения, изображала симпатию. Советник по национальной безопасности, крепкая пожилая женщина, чем-то напоминавшая Маргарет Тэтчер, уже успела признать в Ричарде закоренелого врага государства. Руководитель НАСА, бывший астронавт, принимавший участие в создании Лунной базы, к удивлению Ричарда, поддерживал его.

— Что вы можете передать им, не нарушая законов? — спросил он.

Ричард пожал плечами.

— Они не просили ничего конкретного. Думаю, мне сообщат это во время следующей встречи.

— Вы не имеете права передавать им любую космическую технику, — проговорила Советник по национальной безопасности. — Й тем более нельзя допускать ни одного китайца на борт корабля… Надеюсь, вы еще не передали им никаких чертежей?

— Я не дипломат, — проговорил Ричард, — однако мне показалось, что китайский посол говорил со мной искренне. Он…

— Это входит в сферу их обязанностей, мистер Джохансен. Такова профессия дипломата, — произнесла Советник по национальной безопасности снисходительным тоном.

Он не стал обращать внимания на эти слова.

— Посол говорил, что помнит тот день, когда погибли астронавты. Он проявлял явный интерес к моему делу. Быть может, им нужно вытащить из космоса несколько своих космонавтов?

— Бесспорно, — согласился директор НАСА. — В начале 1980-х они потеряли нескольких человек, после того как сумели по дешевке купить советские технологии и специалистов. Однако у них не было обученных людей, и поэтому потери оказались существенными.

— А как случилось, что мы не знали об этом? — поинтересовалась Государственный секретарь.

— Знали, — возразил руководитель НАСА. — Об этом упоминалось в отчетах разведки, хотя в прессе сообщения не появлялись. Вам же известно, насколько эти китайцы любят всякие тайны.

Советник по национальной безопасности вдруг вспыхнула интересом и подвинула свое кресло вперед.

— И скольких же они потеряли?

Директор НАСА пожал плечами:

— Могу представить вам позже точные цифры. Однако в те ранние годы, по моей оценке, их потери составили две-три дюжины человек.

— Потому что китайцы никогда не просили помощи. — Государственный секретарь провела по губам длинным наманикюренным ногтем. — Как по-вашему, они начали сейчас какую-то новую программу?

— Китайцы проиграли нам лунную гонку и вынуждены теперь сотрудничать, чтобы попасть на Марс, — сказал Ричард. — У них есть собственная космическая программа, однако она не столь совершенна, как европейская. Теоретически, Китай может претендовать только на разработку астероидного пояса.

— В ученой среде поговаривают, что они собираются создавать собственную лунную базу. И сомневаются в том, что мы сумеем помешать им. У нас нет надлежащего оснащения для войны на Луне, — проговорил руководитель НАСА.

— А что если все проще? Вдруг они хотят только посмотреть, как мы возвращаем собственных мертвецов? — спросил Ричард.

— Но откуда им известно, что это наш человек? — вопросом на вопрос ответила Государственный секретарь.

— Разные по конструкции скафандры, — пояснил директор НАСА. — Они по-разному отражают солнечный свет.

— Или же, — предположил Ричард, — они уже начали программу возвращения и видели его вблизи.

— А что если, — с веселой искоркой в глазах произнесла Государственный секретарь, — они сами снимут его для нас с орбиты.

* * *

Ричард возражал. Он намеревался находиться на борту корабля, вернувшего из космоса следующего астронавта. Однако он дал первый толчок цепи событий.

Когда он покидал Белый дом, Государственный секретарь уже созывала закрытое совещание лидеров конгресса, чтобы определить, как они отнесутся к краткосрочному договору о космическом сотрудничестве с Китаем, обмену информацией, которая позволит ученым обеих стран пополнить свой багаж.

Советник по национальной безопасности выступила против этой идеи — она сказала, что подобное сотрудничество окажется более выгодным для Китая, чем для Америки. Однако директор НАСА был далек от подобной уверенности. С проникновением в космос частного предпринимательства его программа находилась в состоянии застоя. НАСА нуждалось в новых идеях. К тому же он хотел определить долю правды в циркулировавших слухах о различных китайских программах.

Разговоры эти не занимали Ричарда. Ему надо было вернуть на Землю астронавта, и он не собирался оставаться вдали. Оставив Белый дом, он прямиком отправился в Китайское посольство.

Посланник принял его немедленно — теперь уже в более официальной комнате, с красными шелковыми обоями и изящными гнутыми креслами. На сей раз охраны в комнате не было, чай тоже не приносили.

— Я слышал, что вы успели побывать на Капитолийском холме, — заметил посол.

— Я встречался с Государственным секретарем, — сообщил Ричард. — Мне не рекомендовали беседовать с вами.

— И тем не менее вы здесь, — проговорил посол.

— Разговаривая с представителями правительства, я понял одну вещь: ведь я так и не спросил вас, каким образом вы определили, где находится наш астронавт, — ответил Ричард.

Посол чуть улыбнулся:

— Вам велели задать этот вопрос.

— Поверьте мне, это не так, — возразил Ричард. — Если все пойдет согласно. их планам, кто-нибудь из американцев будет работать с вами над возвращением этого тела. Только я не смогу сопутствовать вам.

— А вы полагаете это необходимым для себя? — поинтересовался посол.

Ричард кивнул,

— Итак, мы снова оказались в той точке, с которой начинали.

— Да, — согласился Ричард. — Что вы хотели получить за информацию о месте нахождения нашего астронавта?

Посол тонко улыбнулся:

— Данная информация очень важна для вас?

Это было очевидно. Своим быстрым возвращением Ричард лишил — себя возможности поторговаться.

— Да, очень важна, — признал он, — и время действительно определяет здесь все.

* * *

Эти переговоры нельзя было отнести к числу самых удачных в его карьере. Обыкновенно Ричард был проницательным бизнесменом и одерживал верх, однако здесь он вступил на малоизвестную для него почву. Не потому, что имел дело с китайцами, ему и прежде приходилось вести переговоры с представителями непонятных ему культур, но в данном случае речь шла о том, что было по-настоящему важно.

Прежде он всегда располагал возможностью уйти из-за стола переговоров.

На сей раз он не мог этого сделать.

Он продал китайскому правительству два собственных корабля класса «Стрела», из тех, которые спроектировал после «Миссии Ловелл». Передал и чертежи. Реакция правительства США его не волновала. Он уже проинформировал своих адвокатов. Если правительству США придет в голову подать на него в суд за нарушение Закона о шпионаже или оштрафовать за нарушение каких-нибудь Соглашений о честной торговле, пусть поступает как ему угодно. Его интересует только время, необходимое для того, чтобы вернуть астронавта обратно.

Адвокаты должны были связать руки правительству в суде.

Затем Ричард задействовал своих пиарщиков. Они переговорили с прессой, и он вдруг узнал, что сделался лучшим в мире дипломатом, способным вступить в переговоры с такой ужасной нацией, как китайцы, и добиться своего. Он запустил эту информацию через Элен Дейл, посулив ей исключительные права на освещение его полета за вторым астронавтом.

И тут он наконец понял, каково было Толемею. А сам он даже не потребовал у китайцев доказательств. Великий негоциант забыл об одном из самых важных правил переговоров: он не убедился, что ему предлагают именно этот товар.

Если китайцы лгали… если речь идет не о втором астронавте, значит, его держали за дурака. И должно быть, уже убедились в этом. Он передал им важную техническую информацию. И если астронавт, которого они нашли (что тоже неизвестно), не принадлежит к экипажу «Аполлона-8», значит, он потерпел поражение.

Он испытывал тяжелое чувство с того самого момента, когда принял их предложение. Более того, он даже не предвкушал новый полет, как в те два предыдущих раза.

Во время тех путешествий он ощущал, что успехом сделается даже поражение: во всяком случае, он попытался что-то предпринять.

Теперь все обстояло не так. Ему было муторно и страшно.

Настроение это окрасило собой и все путешествие.

* * *

Он взял с собой тот же экипаж, что и два года назад. Китайцы передали координаты, когда корабль его уже находился на орбите, понимая, что он проинформирует о них правительство США. Китайцы залезли в тот сектор пространства, где им не положено находиться.

Словом, здесь творится нечто непонятное, размышляли астронавты на корабле.

Однако Ричард все же ощущал некоторое облегчение, оттого что правительство США кое-что получит благодаря этой миссии. К тому же адвокаты сообщили ему, что китайцы располагали кораблями типа «Стрела» на стадии проектирования; это означало, что они получали секретную информацию о его собственных кораблях или кораблях конкурентов по какому-то нелегальному каналу. Однако чувствовать себя лучше он не стал. Он утратил уверенность в собственной правоте.

Они погибли. Погибли давно… окончательно и бесповоротно. Их нельзя было спасти — и что же способно оправдать те усилия, которые он в течение нескольких десятилетий потратил на поиски?

Он подумал: интересно, что сказали бы о нем эти самые люди, отправившиеся в космос в консервной банке верхом на ракете. Назвали бы его дураком? Или, может, поаплодировали его дерзости?

Он привык считать, что они поняли бы его, хотя сам перестал понимать себя.

Потратить полвека на путь к какой-либо цели, пожалуй, уже слишком. Быть может, лучше было сфокусироваться на чем-то еще.

* * *

Объект обнаружился не столь далеко от названной китайцами точки. Это было удивительно, учитывая время, которое потребовалось им, чтобы попасть туда. Очевидно, причиной тому послужила невысокая скорость объекта.

Такой же характер отражения, тот же контур, знакомое положение. Ричарду потребовался всего один взгляд на видеоэкран, чтобы понять: китайцы не обманули.

Перед ним находился второй из астронавтов «Аполлона-8».

Команда разразилась восторженными криками, он присоединился к общему хору. А потом занял свое место в операции по спасению, как если бы проделывал ее тысячу раз, а не единожды.

На сей раз, провожая тело в отсек, он держал себя в руках. Он улыбался в объектив камеры Дейл (позволив ей облачиться в комбинезон и находиться в трюме со всеми остальными), осторожно препровождая мерзлый труп астронавта на предусмотренную для него тележку в тыльной стороне трюма.

Теперь Макферсон не жалел вслух о том, что ему не доверили манипулятор. Он веселился, как будто проводил самое радостное время в своей жизни. Никто ничего не боялся. Если даже они повредят труп, все равно их успех останется успехом. Ведь они уже доставили невредимые останки на Землю. А этот покойник воспринимался как дополнительный бонус.

Ричарду было неприятно направление собственных мыслей. Держа тело усопшего, он думал об этом человеке не как о личности, которую можно спасти, но как о предмете, о вещи.

А разве не так? Разве тело это не являлось вещью, из-за которой можно было торговаться? Не являлось предметом обмена? Способным принести большую выгоду или, наоборот, ущерб?

Только человеком оно, конечно же, более не было.

Он постарался удержать эти ощущения при себе и сумел утратить обретенное равновесие только однажды: когда определил личность покойного. Имя на нашитой полоске успело выцвести, однако тени трех первых букв еще сохранились. БОР…

Борман. Командир корабля.

Макферсон принялся рассуждать о порядке, в котором люди покидали корабль, как в прошлый раз это сделал сам Ричард, однако он уже не играл в эти игры. Борман был обнаружен в части пространства, не отмеченной на карте Толемея — ни в красной части ее, ни в зеленой.

Так говорил и сам Толемей — невозможно предсказать, где могут оказаться эти люди.

Итак, Борман обнаружился в таком уголке Солнечной системы, куда его не могли завести никакие известные Ричарду логические соображения. И никакие пятна и отметины на скафандре погибшего астронавта не способны указать на тот путь, который привел его в эти края.

Кто-то будет пытаться определить траекторию. Кто-то начнет делать полуграмотные догадки. Но только не он, Ричард.

Дело его закончено — для любых намерений и целей.

* * *

Конечно, он не стал признаваться в этом. Появляясь на публике, он твердил единственную мантру: им осталось найти одного астронавта — младшего члена экипажа, Билла Андерса.

Вмешалось семейство Андерса. Они попросили разрешения помочь в поисках. Появилось паблисити: Андерсы возле телескопа, Андерсы со звездными картами в руках. В газетах замелькали заголовки вроде «Семья Еще Надеется, Что Старый Астронавт Вернется Домой», круглосуточные новостные каналы запустили спецвыпуски. В Сети возникли сайты астрономов-любителей, взявшихся по результатам полетов Ричарда отыскать место в пространстве, где можно найти Андерса.

Ричард поддерживал все эти потуги. Он даже не стал закрывать ПАО-С и дал понять, что всякий, кому удастся раздобыть информацию о местонахождении последнего астронавта, сможет беспрепятственно попасть к нему. Он приставил к делу самые светлые головы отрасли, даже попытался привлечь отошедшего от трудов Толемея.

Однако сердце того не лежало к делу — как, впрочем, и сердце самого Ричарда. В нем что-то сломалось. А быть может, он стал опасаться успеха… или же просто завершения давнего дела. А может, все это самокопание просто являлось способом помешать себе закончить работу.

Чем он будет жить, когда отыщет Билла Андерса? Весь экипаж «Аполлона-8» окажется дома. Капсула давно вернулась на родину и теперь выставлена в Смитсоновском институте. На креслах, в которых погибали трое людей, крутились и кувыркались дети.

По прошествии нескольких лет он перестал контролировать эту программу. Ричард занялся тем, что большая часть людей называет настоящей жизнью. Он женился на женщине в два раза моложе его, но умевшей понимать каждое его слово. У них родились трое детей — девочка и двое близнецов-мальчишек, — и если отцовство стало интересным для него фактом собственной жизни, оно не сделалось настолько всепоглощающим занятием, как бывает у других людей.

Жена говорила: это потому, что он не похож на других людей.

Однако он-то ждал другого. Он надеялся, что воспитание собственных отпрысков станет для него столь же всепоглощающей страстью, как поиски «Аполлона-8». Он представлял, что будет думать о детях каждую минуту, вникать в мотивы их мелких поступков, превозносить любые их достижения.

Конечно, он внимательно следил за ними, хотя и не думал о них каждую минуту. Он попросту не думал о них вообще. Познакомившись с каждым из них — с процессом формирования их личностей, — он стал обращаться со своими детьми, как с большинством людей, с небрежной прохладцей, от которой не мог избавиться.

Жена утверждала, что и не ожидала ничего другого, однако он угадывал разочарование в ее глазах. Дети искали его одобрения собственным поступкам, но даже когда он хвалил их, этого было мало.

— Им нужно не твое снисхождение, — наконец объяснила ему жена, — а твоя любовь.

Он задумался над этими словами. Интересно, любил ли он что-либо в этой жизни по-настоящему? Всей душой?

И в конце концов пришел к выводу, что любил мечту о пространстве. Мечта эта захватила его еще ребенком; ее изображала картина в кабинете — повесть о неизведанных возможностях, опасностях и величии.

Именно ее преследовал он в своих поисках «Аполлона-8». Речь шла не о спасении, но о надежде. Надежде на то, что мир вовне окажется иным, чем наша Земля.

Осознав это, он успокоился и вернулся к работе, чем разочаровал родных. Он вновь принялся руководить деятельностью ПАО-С, и не потому, что питал какие-то надежды найти Андерса — он и не думал об этом, — но просто потому, что именно так он контролировал собственные предприятия во всех уголках мира.

Постепенно старея, он наблюдал за тем, как мечты его юности о далеких космических перелетах, о колонизации Солнечной системы, о выходе человечества за пределы Земли постепенно обретают плоть.

Восхищаясь течением дел, он гордился собственным участием в них.

Часть четвертая

2068

И поэтому-то оказался на звездном лайнере «Принцесса Марса» в первом рейсе от Луны к новой марсианской колонии. Та существовала на Марсе уже почти тридцать лет, однако в последние годы значительно выросла и даже обзавелась небольшим курортом для непосед и авантюристов, пожелавших ознакомиться с местными условиями, прежде чем покупать дома в уже сооружавшейся второй марсианской колонии.

Ричард обладал долей в обеих колониях. Курорт принадлежал ему одному, как и «Принцесса Марса». Звездные лайнеры являлись предметом его особой гордости — не потому, что они повторяли собой старинные роскошные лайнеры, некогда пересекавшие Атлантический океан, просто они были действительно быстрыми. А неуклонно возраставшие скорости кораблей столь же неумолимо сужали границы Солнечной системы, приближая внешние планеты к Земле, делая более возможным их достижение.

Людям все еще приходилось проводить до трех месяцев своей жизни в этом вояже — в зависимости от положения Марса относительно Земли, однако теперь не было даже речи о годах на путешествие туда и обратно, как в 2030-е годы.

Ричарду отвели ВИП-каюту в носовой части корабля, однако он постарался обойти все палубы, рестораны, магазины и даже побывал в учебном центре, где самым подозрительным образом записался на уроки китайского языка.

Теперь он передвигался небыстро. При всех достижениях современной медицины протекшие годы сказались на его здоровье. Ему было 108 лет, он стал хрупок и слаб. Ему приходилось заботиться о старых костях. Дочь Делия, сопровождавшая его в путешествии, настояла на том, чтобы они прихватили с собой целую бригаду медиков, на случай если Ричард заболеет или упадет и ушибет голову.

Если бы он знал, что особа эта окажется настолько навязчивой, он никогда не передал бы ей управление большинством своих компаний. Он мог обойтись помощниками. Впрочем, ни у одного из его помощников не было даже половины ума и напора Делии. В свои сорок два она напоминала Ричарду его самого в том же возрасте — целеустремленного, энергичного и умеющего добиваться успеха.

Курорт на Марсе был ее мечтой. Ей уже не хватало Солнечной системы. Она мечтала дожить до времени, когда люди будут путешествовать по Галактике так, как пересекают сейчас Солнечную систему.

Для него это уже далековато. Как и путешествие на Марс. Он впервые летел к Красной планете, хотя не первое десятилетие владел недвижимостью на ее поверхности. Он не хотел совершать подобный вояж.

И не понимал, что, собственно, заставило его согласиться на этот раз.

Он подозревал, что свою роль сыграл здесь его разговор с сыновьями, когда он посоветовал им сделаться искателями приключений. Они просто не поняли его слов, и Ричард осознал, что они не застали отца в лучшие годы — во время подготовки к полетам в космосе, всех рискованных полетов на орбиту вокруг Земли и далее, знаменитых возвращений на Землю капсулы «Аполлона-8» и двух членов его экипажа.

Его сыновья не были такими мечтателями, как дочь. В отличие от многих детей из богатых семей они умели бороться и владеть собой. Опираясь на его немыслимое состояние, они занялись благотворительной деятельностью, взявшись за преобразование самой Земли, что ему даже не приходило в голову.

Он предполагал, что мальчишки занялись этим в пику ему, и это стало предметом его гордости. Увидев брешь, они вышли зацементировать ее, и если сыновья выросли не совсем такими, какими он хотел бы их видеть, все равно они стали хорошими и добрыми людьми — и это заслуга женщины, воспитавшей их.

Но, конечно же, не его самого. Заметив в свое время их ограниченность, он сфокусировал свое внимание на дочери. Она была его ребенком на сто один процент, и это «согревало» Ричарда. В ней повторялись все его положительные и отрицательные качества — целеустремленность, холодный характер, умение ниоткуда извлечь разумную идею, способную принести миллионы.

Да, она была предана ему — в большей степени, чем сам он своим родителям в их преклонные годы. И он не знал, что было тому причиной — другое общество, различие в культуре или просто более мягкий характер, чем у него самого.

Однако он не копался в этом. Лучше просто радоваться жизни, как радовался он обществу дочери, когда она могла уделить ему минутку-другую.

Большую часть времени она проводила в своих двух каютах — личном ВИП-помещении и каюте второго класса, которую она заняла под свой штаб, откуда управляла корпорациями. Она носилась из одной каюты в другую (совсем как некогда он сам), недовольная неспешностью космического сообщения и обеспокоенная тем, что, находясь в такой дали от Земли, может пропустить что-либо важное.

Он попытался объяснить ей, что иногда предпринимателю просто необходимо оказаться в удалении от собственных дел, однако Делия посмотрела на него так, словно он усомнился в ее уме, и Ричард немедленно зарекся давать какие-либо советы.

И он возвратился к себе в каюту.

Он всегда настаивал на роскоши. И каюты высшей категории на «Принцессе Марса» производили неизгладимое впечатление, однако ВИП-каюты оказались уровнем выше. Он располагал собственной гостиной, столовой и двумя спальнями на втором этаже, и поскольку не нуждался во второй из них, распорядился переделать ее в кабинет. Ванная комната была снабжена всеми возможными приспособлениями, а на действующей кухне можно было кое-что приготовить.

Но более всего ему нравилось то, что рекламные брошюры именовали «задним двором» — палуба с наружной стороны кабины, из которой от пола до потолка открывался вид в космос. Материал, из которого были изготовлены окна, оказался настолько прозрачным, что Ричард невольно вспоминал панораму космоса, открывавшуюся перед ним из грузового отсека «Стрелы».

Помещение это было обставлено как строгая гостиная. Осмотрев свою каюту за неделю до отлета «Принцессы Марса», он распорядился, чтобы официальную мебель заменили шезлонгами и деревянными столиками — садовой мебелью его молодых лет. Расставленные светильники напоминали полинезийские фонарики. Если добавить зеленую траву и светляков в ней, он окажется дома.

Ричард проводил большую часть своего времени на палубе — за чтением или слушая музыку. Он не смотрел никаких программ, не посещал голографических представлений, поскольку они были ему неинтересны. Он никого не приглашал к себе в каюту. Людей он видел только на палубах и в ресторанах.

И ему было достаточно одного вида их.

В двух днях пути до Марса звезды заворожили его. Он стоял посреди своей лужайки, вглядываясь в черноту пространства, теперь только казавшуюся чернотой. Лучи солнца пронзали ее. Всевластная звезда, находящаяся в центре Солнечной системы, простирала свое могущество дальше, чем это суждено любому из людей.

Склонив голову набок, он увидел чуть впереди белесое пятнышко, далекую искорку света. Ричард заморгал, опасаясь, что она привиделась ему. Однако пятнышко никуда не исчезло, оно сделалось больше, словно неизвестный объект медленно вращался.

Вернувшись в свою каюту, снабженную палубным телескопом, он навел прибор на объект. Сильный телескоп бы снабжен автоматическим следящим устройством.

Вздох застыл в груди Ричарда.

Это был астронавт в старинном скафандре.

Сердце его заколотилось.

Андерс. Неужели?

Ричард вытер ладони о штаны, подумал мгновение и понял, как отреагирует публика. Нет, к нему не отнесутся как к выжившему из ума старикашке: подобного рода восприятие старости исчезло, когда долгая старость сделалась уделом очень многих людей. Однако столетие по-прежнему представляло собой тот рубеж, после которого младшие поколения уверенно отмахивались от любых слов старца.

Конечно, в физическом отношении он находился далеко от поры расцвета, однако что дает людям основания полагать, будто ум его находится в столь же ущербном состоянии?

Корабль минует объект менее чем через минуту. Нужно было действовать, и действовать быстро.

Трясущейся рукой он нажал кнопку коммуникатора.

— Делия, — обратился он к дочери, — ко мне. Быстро. Немедленно!

После этого он позвонил в рубку.

— Мне нужен ваш лучший пилот и пара скафандров… Через десять минут.

— Могу ли я спросить вас, сэр, зачем они вам понадобились? — произнес капитан.

— Нет.

Отключив коммуникатор, Ричард схватил какую-то одежду, запихал ее в мешок и перебросил через плечо.

Дверь в его каюту отъехала в сторону, в проеме появилась встревоженная дочь — поджарая, атлетичная, темноглазая и темноволосая, как ее мать.

— Я хочу кое-что тебе показать, — проговорил он, прежде чем она успела открыть рот.

Ричард показал на телескоп:

— Смотри быстро, а то вот-вот исчезнет из вида. — Она было запротестовала, однако он поднял руку: — Быстро!

Вздохнув, Делия направилась к телескопу. Взявшись рукой за окуляр, она припала к нему глазом и тут же выпалила:

— Это какая-то шутка!

— Возможно, — проговорил он. — Однако мне хочется рассмотреть этот предмет поближе.

* * *

Он понимал, что космический лайнер не может развернуться на месте, как это делает океанское судно. Направление его движения изменится лишь после того, как корабль достигнет Марса и выйдет на орбиту вокруг планеты. Но когда они окажутся там, Андерс снова исчезнет в просторах космоса.

Последний астронавт. Последний осколок мечты Ричарда.

И он только что пролетел мимо него.

Тем не менее Ричард не намеревался расставаться со своей мечтой.

— Папа, что ты задумал? — спросила Делия, когда они вышли в коридор из его каюты.

— Я намереваюсь забрать его оттуда.

Делия посмотрела на него как на слабоумного:

— Папочка, но забрать его оттуда нет никакой возможности. Мы оставили его далеко позади.

— Не настолько уж далеко, — возразил Ричард. — Я воспользуюсь одной из спасательных шлюпок. Радиуса их полета вполне хватит.

Утверждая проект звездного лайнера, он настоял на этом старомодном термине. Его тревожило, что на долю его огромного, величественного корабля может выпасть участь «Титаника» — что произойдет какое угодно несчастье и сотни людей погибнут только потому, что он не предусмотрел средств спасения. И он настоял на включении в проект малых кораблей, по большей части рассчитанных на двоих, и нескольких более крупных, обладавших достаточной энергией и ресурсами, чтобы провести в космосе год с дюжиной людей на борту.

— Но на шлюпках нет захвата, — возразила дочь.

Ричард обратил к ней удивленный взгляд.

— Я изучала твои космические экспедиции, папа, — сказала она. — Чудо эффективности, с технической точки зрения.

В то время они таковыми не казались.

— Захват мне не нужен, — пояснил он. — Мне необходима только спасательная шлюпка, космический скафандр и пилот.

— Папочка, — авторитетным тоном заявила Делия, — это безумие.

Погладив ее по щеке, Ричард улыбнулся дочери с максимумом доступной ему любви.

— Да, — согласился он, — ты права.

* * *

Пилотом оказалась невысокая женщина по имени Стар. Ричард немедленно усмотрел в этом доброе предзнаменование. До поступления третьим пилотом на этот рейс она служила в космических войсках США, прикрывая с орбиты лунную колонию. Просмотрев ее личное дело, Ричард заметил выговоры за дерзкое поведение и авантюрные выходки и решил, что именно такой пилот ему и нужен.

Ричард мог бы и сам управлять этим корабликом — все на нем было устроено настолько просто, что справился бы даже ребенок, — но предпочел поступить иначе. Ему нужна была помощь.

На спасательной шлюпке не было привычного для него грузового трюма — не было отдельной системы жизнеобеспечения, не было настоящего места для хранения его находки, — однако на ней имелись две двери, внутренняя и наружная, и воздушный шлюз между ними. Больше ему ничего не требовалось. Кроме того, на ней насчитывалось шесть маленьких кают. Он мог поместить Андерса в одну из них и отключить систему жизнеобеспечения, чтобы труп не оттаял.

— Я отправляюсь с тобой, — проговорила Делия, когда они оказались возле люка спасательной шлюпки. Стар уже находилась на борту, приводя кораблик в рабочее состояние.

— Нет, — ответил он. — Тебе придется тянуть за все ниточки, чтобы вернуться сюда за мной с оснащенным всем необходимым для моего дела кораблем, а потом доставить нас на Землю.

Поцеловав дочь в лоб, он ступил на борт и закрыл за собой люк.

Стар сумела затормозить шлюпку за шесть часов, и еще восемь потребовалось им, чтобы вернуться к Андерсу. — Все это время Ричард провел в кресле второго пилота, вглядываясь в космическую пустоту. Через каждый час он связывался с Делией, чтобы успокоить ее и сообщить о том, что с ним ничего не случилось. Он и подумать не мог, что дочь будет так волноваться. Он ощутил себя нужным ей, и ему понравилось это чувство.

Старые корабли, которыми Ричард пользовался в трех своих первых полетах, не обладали подобной скоростью и маневренностью. Более того, при той скорости, с которой передвигался оставленный ими лайнер, эти суда не смогли бы даже сбросить ход и остановиться, не говоря уже о том, чтобы вернуться назад.

Андерса они нашли практически сразу. Поиску помогло и установленное на кораблях новое оборудование.

Стар вышла на траекторию полета Андерса и уравняла скорости, приблизив корабль к мертвому астронавту. Тело медленно поворачивалось в пространстве. Казалось, оно просто плывет в межпланетном вакууме.

— Садитесь за пульт, — распорядилась Стар, — а я втащу его внутрь.

— Нет, — возразил Ричард. — Я сделаю это сам.

Она бросила на него косой взгляд.

— Со мной ничего не случится, — проговорил он.

Чтобы влезть в новый космический комбинезон, ему пришлось слегка потрудиться. Скафандры эти скорее напоминали белый смокинг, чем костюм для выхода в космос, прозрачный шлем плотно облегал голову. Всех пассажиров лайнера учили пользоваться ими, однако ему все казалось, что здесь что-то не так, что тонкая ткань не защитит его от космического холода, в который ему предстояло погрузиться.

Войдя в шлюз, он включил магнитные подошвы ботинок, а потом выпустил воздух из помещения.

Ричард много лет уже не чувствовал себя настолько хорошо.

Сложнее всего будет ухватить Андерса. Стар подвела шлюпку почти вплотную к усопшему, однако Ричард не располагал просторной опорой. Прикрепив страховочный шнур к кольцу внутри шлюза, он обвязал им себя за пояс и крепко затянул узел.

А потом открыл дверь.

Яркий свет, отражавшийся от полированных бортов шлюпки, ударил ему в глаза. Ричард заморгал.

Через некоторое время глаза его привыкли к свету.

Тело Андерса плавало перед ним на расстоянии вытянутой руки.

Погибший астронавт казался свободным. И не нуждающимся ни в каком возвращении домой.

И Ричард впервые понял тот порыв, который заставил астронавтов «Аполлона-8» покинуть свой тесный корабль. Зачем оставаться внутри консервной банки, когда тебя ждет целая Вселенная? Что сказал бы сам Андерс, узнав, что тело его окажется на пороге Марса? Что бы подумал он, если бы ему рассказали, что тело его будет целый век изучать невидящими глазами Солнечную систему?

Ричард протянул руку и вцепился в холодную и жесткую руку Андерса.

Как это просто — не выпуская ее, шагнуть в межпланетную тьму.

Как просто умереть таким образом. Он просто уснет. И останется парить в пространстве, ни о чем более не беспокоясь, слепо взирая в бездну пространства и будущего.

Однако для этого шага не было причин. Перед ним были еще годы и годы жизни. Годы приключений.

Он летел на Марс — планету, на которой работали его предприятия. Он совершал это путешествие на лайнере, о котором астронавты того, давнишнего «Аполлона» могли только мечтать.

Принесенная ими жертва привела его к Красной планете.

И еще их отвага и их мечты.

Он был обязан позаботиться о том будущем, к которому были устремлены их сердца, позаботиться о том, чтобы их стремление к звездам стало реальностью для следующих поколений.

А для этого следовало вернуть домой Андерса, чтобы ученые могли выяснить, что произошло с ним целый век тому назад. Чтобы они смогли узнать, как было с Борманом и Ловеллом, о тех приключениях, которые этим людям пришлось перенести после своей смерти.

— Все в порядке? — спросила Стар.

— Да, — ответил Ричард.

Легким движением он привлек тело Андерса к двери, обхватил руками столетнего искателя приключений и осторожно, чтобы не задеть ногами порог, втащил внутрь люка.

Протянув руку к кнопке, чтобы закрыть наружную дверь, Ричард бросил взгляд на звезды, показавшиеся ему таинственными, как Луна в дни его далекого детства.

Многие годы люди обвиняли его в том, что он предпочитает смерть жизни.

Но это было несправедливо. Он просто исследовал возможные пути к тому будущему, которое подсказывало ему воображение.

Он отправился за этими людьми, потому что их судьба глубоко взволновала его. Но не он спасал их.

Это они были героями.

Это они всегда — всегда! — спасали его.

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

© Kristine Kathryn Rusch. Recovering Apollo 8. 2007.

Печатается с разрешения автора.

Повесть впервые опубликована в журнале «Asimov’s SF» в 2008 году.

ВОПРОС О «ЦЕНЕ ВОПРОСА»

________________________________________________________________________

Фантаст и историк космонавтики задал читателям «Если» сущностный для себя вопрос: «Нужна ли человечеству пилотируемая космонавтика?» Ему ответили 520 любителей фантастики.

Да, нужна. Земляне должны летать к звездам — 54 %;

Нет, в космосе людям делать нечего, главное — на Земле — 0,6 %;

Космонавтика нужна, но беспилотная, она гораздо эффективнее — 4 %;

Всё зависит от цены вопроса. Если очень дорого, то не нужна — 4 %;

Пока не решены главные проблемы (голод, болезни, низкое качество жизни), космонавтам придется подождать — 5 %;

Нужна, если это будет общепланетный проект, способный объединить человечество — 24 %;

Нужна только в том случае, если будут построены корабли, способные мгновенно перемещаться в пространстве — 9 %.

Прямо скажем, итоги голосования меня не удивили. Журнал «Если» давно и охотно печатает фантастику, так или иначе связанную с космосом и космонавтикой. Соответственно, постоянные читатели и друзья «Если» (а ведь только постоянные читатели заходят на сайты любимых печатных изданий) давно определились со своим выбором, продолжая покупать журнал, в котором космическая тематика едва ли не преобладает.

Победа сторонников космической экспансии сокрушительна, с чем я их и поздравляю. Больше половины участников безоговорочно поддержали космонавтику. Еще 24 % готовы проголосовать за нее, если освоение космоса станет международным проектом, объединяющим человечество. 78 % — могучая сила!

Здесь все ясно, а потому имеет смысл подробно остановиться на других вариантах ответа.

Нашлись три человека, которые проголосовали против космонавтики. Их мнение заслуживает уважения, ведь голосование было анонимным и свободным, а значит, эти трое высказали именно то, во что искренне верят, без оглядки на конъюнктуру. Однако мне трудно понять психологию людей, которые категорически выступают против космонавтики, ведь без этой области деятельности уже невозможно представить себе человеческую цивилизацию. Даже если мы откажемся от пилотируемых полетов, то как отказаться от благ, которые предоставляют нам орбитальные аппараты: от мобильной связи, от спутниковой навигации, картографии и метеорологии? Даже Интернет сегодня во многом зависит от наличия возобновляемой спутниковой группировки. Неужели пользователи, умеющие голосовать на Интернет-форумах, этого не знают?..

Очевидно, все-таки знают, ведь за беспилотную космонавтику проголосовали 4 %: это люди, отстаивающие достаточно сильную позицию.

К числу последних, наверное, следует отнести и тех, кто присоединился к мнению, что пилотируемая космонавтика — дело светлого будущего, в котором решены главные проблемы человечества: побеждены голод, болезни, улучшен уровень жизни (5 %). Мы не можем сказать, что эти утопические ожидания исключают развитие беспилотной космонавтики. Наоборот, логично предположить, что проголосовавшие за повышение уровня жизни землян в качестве главного приоритета включают в сумму ожидаемых благ и спутниковую связь с навигацией, и способность с большой точностью предсказывать погоду, и космическую энергетику, и расширение наших знаний о Вселенной.

Таким образом, десятая часть опрошенных высказалась в пользу мнения, которое почти невозможно оспорить, потому что дискуссии между сторонниками пилотируемой и беспилотной космонавтики часто выглядят как споры слепого с глухим.

И в этом тоже нет ничего неожиданного. А поскольку читатели журнала «Если» меня не удивили, то придется мне удивить их. Заявляю, положа руку на сердце: если бы я голосовал в этом опросе, то отдал бы свой голос за следующий вариант ответа: «Все зависит от цены вопроса. Если очень дорого, то не нужна». Этот вариант поддержали всего 4 % участников.

Почему я хочу добавить свой голос именно в эту графу? Объясню. Многие, наверное, решили, что речь идет о деньгах, и с негодованием отвергли «меркантильные» соображения в пользу космического прорыва. И в самом деле — вопреки тому, что говорят высокие государственные мужи, современная космонавтика сама по себе обходится налогоплательщику в сущие копейки. На создание новых видов вооружений тратятся каждый год суммы на порядки большие, чем на космонавтику, причем давно доказано: существующих арсеналов более чем достаточно, чтобы уничтожить жизнь на Земле.

Так вот, цена вопроса — это не только деньги. Цена вопроса — это и варианты нашего будущего.

Давайте представим гипотетическую ситуацию. Допустим, завтра Россия задумает установить на Луне свой гордый трехцветный стяг. Денег у нас благодаря ценам на нефть полно, проекты готовые есть, даже проверенная в деле техника (корабли «Союз») имеется. Строим три десятка ракет, осуществляем запуски, высаживаем человека на Луну, устанавливаем флаг… и что? Этот полет что-ни-будь добавит к нашим знаниям о Вселенной? Нет, ибо ответы на главные вопросы о Луне давно получены. Этот полет что-то добавит к нашей национальной гордости? Нет, ибо невелика честь называться вторыми после американцев. Этот полет как-то поднимет качество жизни? Нет, ибо пока не решены проблемы с доступным жильем, жилищно-коммунальным хозяйством, уровнем образования и медицинским обслуживанием, никакие самые выдающиеся прорывы в сфере высоких технологий не изменят ситуацию. Не станет ли этот полет поводом для глобального и глубокого разочарования населения России в перспективах космической экспансии? Не подрубят ли этим полетом энтузиасты космонавтики сук, на котором сидят?..

Еще более гипотетическая ситуация. Допустим, каким-то чудом власть над миром захватили упертые технократы, видящие космическую экспансию единственным путем развития человечества и не приемлющие другие варианты. Деньги, качество жизни, экологическая обстановка их почти не интересуют, и все ресурсы планеты они бросают на строительство межпланетных кораблей. Предположим даже, что им удается закрепиться на Луне, Марсе и спутниках планет-гигантов — и что дальше? Нужно лететь к звездам, но невосполнимые ресурсы Земли исчерпаны. Нужно организовывать масштабную колонизацию Марса, но доверие населения, влачащего жалкое существование на грани выживания под рев взлетающих ракет, подорвано. Тут и до революции недалеко, а на второй рывок в космос сил уже не останется.

Положение могли бы спасти корабли, способные мгновенно перемещаться в пространстве, за которые проголосовали 9 % участников опроса. Но что мы знаем об этих кораблях? Может быть, их создание потребует ресурсов даже больших, чем способна обеспечить не только наша планета, но и вся Солнечная система в целом. Готовы ли мы пожертвовать благосостоянием грядущих поколений во имя прорыва к звездам, результат которого практически непредсказуем? Не совершим ли мы на этом пути непоправимую ошибку, способную перечеркнуть будущее Земли и нашей цивилизации?..

Выход видится всего один. Космонавтику следует развивать вне зависимости от геополитических пертурбаций, ведь она постепенно становится одним из залогов стабильного развития человечества. Но следует понимать: героическая эпоха прорывов и знамен осталась в прошлом, первый опыт получен, первые шишки набиты, пора успокоиться и заняться анализом. Прежде всего мы должны разобраться, что является главными целями космической экспансии, а что — второстепенными. Мы должны подсчитать, какими ресурсами располагаем для достижения главных целей. Мы должны удостовериться, что использование этих ресурсов не подорвет необратимо экономическую стабильность стран, участвующих в космических проектах. Мы должны выработать единое видение поэтапного развития космонавтики и выявить потенциальные выгоды, которые реализация каждого из этапов принесет человечеству. Мы должны донести до самого последнего обывателя свое видение будущего космонавтики, чтобы обыватель, из кармана которого она всегда и оплачивается, знал о потенциальных выгодах и мог следить за нашей работой.

Значение фантастической литературы в этом деле трудно переоценить.

Специалисты, работающие в космической отрасли, зависимы от политических игр и вынуждены зачастую принимать решения, дискредитирующие идею космической экспансии. Фантасты руководствуются только собственными убеждениями, которые базируются на личном опыте и здравом смысле.

Специалистам приходится убеждать в своей правоте средства массовой информации, а те в силу специфики журналистской профессии нередко настроены оппозиционно, и потому способны извратить и оболгать любой проект. Фантасты обращаются непосредственно к обывателю, используя литературные методы убеждения, которые действуют намного эффективнее в долгосрочной перспективе.

Говоря прямо, нам не нужны уставшие от жизни взрослые — нам нужно бороться за предпочтения детей, которым и предстоит созидать будущее.

К сожалению, российская фантастика сегодня отказалась от просветительской функции, скукожившись до «развлекательного чтива». Авторы, активно работающие в жанре, расписались в своем бессилии высказывать ясную позицию по глобальным вопросам, влияя таким образом на умы. Выходит, российской космонавтике не приходится ждать широкой поддержки от фантастов. А без этой поддержки космонавтика со временем маргинализируется, превратившись в малопонятное и малопрестижное дело, которым занимается небольшая группа лиц. Не думаю, что у такой космонавтики есть хоть какие-то перспективы…

Вот почему я безмерно рад, что подавляющее большинство читателей «Если» проголосовало за космонавтику. Значит, не все потеряно. Космос будет нашим!

Антон ПЕРВУШИН

Рецензии

КОСМИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКА,

ИЛИ КОСМОС БУДЕТ НАШИМ!

Антология

СПб.: Фантастика, 2008. —512 с.

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Антология составлена из текстов отечественных авторов. Не только современников, но и творивших более 100 лет назад. Например, нынешний читатель впервые прочтет забытую повесть Леонида Афанасьева «Путешествие на Марс» (1901). Современники представлены именами известными и знаковыми: АБС и Владимир Михайлов, Вячеслав Рыбаков и Святослав Логинов, Александр Громов и Геннадий Прашкевич, Сергей Лукьяненко и Олег Дивов.

Цель составителей — попытка реанимировать космическую НФ. Нужно сказать, что «Космос будет нашим!» сегодня далеко не единственный проект, обращенный к звездам. Он прекрасно дополняет вышедшие в этом году сборники «Убить/Спасти чужого» и «Близкий контакт».

В предисловии Антона Первушина слово «космонавтика» становится для автора подобием «Мензуры Зоили», определяющей духовное и техническое соответствие текстов некоей эталонной форме.

Оценивая Произведения разных лет, Первушин приходит примерно к тому же выводу, что и невеста Агафья Тихоновна из гоголевской «Женитьбы»: совершенство недостижимо. Ничего удивительного, ведь идеальную пропорцию между художественной литературой и сухим научным прогнозом вкупе с техническим отчетом найти непросто. И рассказ самого А. Первушина «Выступление космонавта Комарова в сельском клубе» отлично это подтверждает. Альтернативный вариант «борьбы за небо», поведанный космонавтом Комаровым, представляется малоинтересным, с точки зрения художественной ценности. Зато описанные в нем события вместе с короткой статьей «История орбитальных войн. Как это было на самом деле» прекрасно подходят для популяризаторских и просветительских целей.

Какая из крайностей, «лирика» или «физика», привлечет будущих фантастов, спрогнозировать сложно. Ясно одно: пауза в литературном освоении космического пространства завершилась. Наши идут!

Николай Калиниченко

Игорь ПРОНИН

ИСТИННАЯ РУНА

СПб.: Лениздат, 2008. — 384 с.

(Серия «Отечественная фантастика»).

5050 экз.

________________________________________________________________________

«Истинная руна» продолжает роман Игоря Пронина «Отраженные», уже получивший изрядную порцию похвал.

Московский фантаст из романа в роман транслирует читателям восприятие нашей нынешней реальности: так всё вывернуто, настолько всё сдвинуто со своих мест, до такой степени всё сошло с ума, что нормальный человек в этих обстоятельствах может предотвратить саморазрушение, только рехнувшись со всем миром за компанию.»

Что в «Отраженных», что в «Истинной руне» сюжет представляет собой тарелку каши с беспорядочными приключениями. Наш мир — некая игла, на которую реальности насаживаются, как. в советские времена пробитые чеки на металлический стерженек — плоскость за плоскостью, слой за слоем… Вокруг беспечных людей идет война между нечистью, магами, вооруженными силами Сириуса и отдельными умельцами, которые способны перепрыгивать с одной реальности на другую.

В действиях всех этих сил особенной логики нет. А если изначально она и присутствует, то скоро исчезает. Любые союзы ненадежны. Любые обещания ничего не стоят. Любые планы нарушаются на первом ходу. Все, что казалось настоящим, прочным, обоснованным, рассыпается в один момент. Собственно, таков фирменный стиль Игоря Пронина: не ждите от этого мира логики и нравственности, джентльмены, лучше запаситесь сухарями — ими можно отапливать помещение.

Что за всей этой свистопляской остается реального, нерушимого? Почти ничего. Реальность для человека — только то, что он видит, слышит, трогает в данный момент. Условия игры могут меняться бесконечно; можно лишь неимоверными усилиями сохранить в неприкосновенности самого себя и, может быть, свою любовь, свою семью. Все остальное не имеет ни малейшего значения.

Дмитрий Володихин

Пол МАКОУЛИ

ПАУТИНА

Москва: ACT, 2008. —382 с.

Пер. с англ. Т. Усовой, Г. Усовой; под ред. С. Тихоненко.

(Серия «Science Fiction»).

3000 экз.

________________________________________________________________________

«Паутина» — не лучший роман Пола Макоули. Все дело в жутком смешении жанров, при этом автор не смог ни удачно соединить их в тексте, ни развить хотя бы один из них.

А ведь книга обещала многое. Ее действие начинается в Лондоне недалекого будущего, пережившего несколько террористических актов, которые вывели из строя электронные массивы данных и системы управления. Инфовойна закономерно привела к превращению Англии в полицейское государство. Автор, впрочем, не слишком увлекается описанием политических и социальных конструкций и, введя в повествование совершенное перед веб-камерами убийство, переходит к полицейскому детективу. Расследование сталкивается с порноиндустрией в Интернете и устройством, наделяющим своего обладателя возможностью быть невидимым для многочисленных камер слежения. Однако и к острой теме порноиндустрии нашего будущего, и к намечающемуся технотриллеру Макоули одинаково равнодушен.

В центре книги фигура полицейского Джона Диксона из отдела Т12, занимающегося преступлениями, которые так или иначе связаны с информационными технологиями. Ставший жертвой информационной войны — не в результате атак террористов, а из-за преступных действий коллег-полицейских, — он принимает близко к сердцу убийство девушки и, столкнувшись с инерцией официального расследования, предпринимает собственное. «Полицейский» детектив оборачивается «черным». Как и предполагает жанр, Диксон не забывает злоупотребить алкоголем, но в отличие от героев Чандлера и Хэммета соображает и дерется значительно хуже. Увы, изощренными сюжетными ходами и непредсказуемой развязкой книга не блещет. Возможно, понижение планки было предпринято автором сознательно для расширения аудитории, но результат получился на удивление слабым — особенно для автора трилогии о Слиянии и «Ангела Паскуале».

Сергей Шикарев

Дж. Р. Р. ТОЛКИН

ДЕТИ ХУРИНА.

НАРН И ХИН ХУРИН.

ПОВЕСТЬ О ДЕТЯХ ХУРИНА

Москва: ACT, 2008.—313 с.

Пер. с англ. С. Лихачевой.

25 000 экз.

________________________________________________________________________

Поклонники произведений Толкина прекрасно знакомы с ощущением огромного пласта нерассказанных легенд, сформированным разнообразными намеками и недомолвками, то и дело возникающими в тексте знаменитой трилогии. Отрывки преданий отсылают нас к фундаментальному мифотворческому и лингвистическому проекту «Сильмариллион».

Однако история Арды, мира, ставшего декорациями для «ВК» и «Хоббита», в свою очередь, тоже производит ощущение недосказанности. Достаточно четко обрисовывая хронологическую цепь основных событий трех эпох, автор «Сильмариллиона» оставляет в тени многие вопросы, на которые поклонники неизменно желают получить ответ.

Книга «Дети Хурина» позволит читателям пристальнее рассмотреть одну из самых ярких и драматичных историй Древнего мира, случившуюся за несколько тысяч лет до рождения Фродо. В центре повествования — один из сыновей правителя Хурина Турин Турамбар, убийца дракона Глаурунга, личность неоднозначная и интересная.

Отягощенные проклятием богов или собственным неукротимым нравом герои-монстроборцы могущественны и беспомощны одновременно. И Турин во всем подобен им. Его шествие по истерзанному войной миру властно изменяет судьбы других людей, нередко приводя их к гибели.

По форме повествования «Дети Хурина» ближе к «Сильмариллиону», чем к «ВК». Эту легенду мог бы рассказывать Арагорн во время путешествия хоббитов в Ривенделл или владыка Эльронд, ведущий свой род от Хуора, дяди Турина. Отстраненный, церемонный язык повествования вряд ли придется по душе любителям романов. Зато поклонникам Профессора будет чрезвычайно интересно ознакомиться с подарком из прошлого, любезно предложенным миру сыном знаменитого писателя Кристофером Толкином, взявшим на себя нелегкую задачу по сбору и систематизации материалов, доставшихся ему в наследство от отца.

Николай Калиниченко

Владимир ЛЕЩЕНКО

КРОВЬ, ОГОНЬ, СЕРЕБРО

Москва: ЭКСМО, 2008. — 452 с.

(Серия «Абсолютное оружие»).

8000 экз.

________________________________________________________________________

Русский фантастический боевик — самый обиженный Богом остров в архипелаге фантастики. Столько горчайшей халтуры, цветущей и самодовольной вторичности, столько примитива нет ни на одном из прочих островов. Подавляющее большинство наших боевиков клепается из деталей, давным-давно придуманных и пущенных в ход, причем зачастую в кино или аниме, а не в литературе…

«Вампирский боевик» Владимира Лещенко, к сожалению, не стал исключением. Город Москва. Вампиры бьются с оборотнями. Всяческую нежить отслеживает очередная версия бесобойного воинства — «Священная дружина». Между всеми этими силами путается, обслуживая интересы то одних, то других, то третьих, самая бестолковая четвертая сила, она же милиция. Кровь рекой, кишки потоками, мозги кляксами.

О чем тут писать-то? Зачем тут рецензия?

А вот поди ж ты, сквозь бесконечную баталовку иногда прорывается сцена-другая, достойная более серьезной книги.

Вот посреди больших вампиро-оборотнических боевых действий один из кровососов является в милицию и принимается соблазнять обыкновенного среднего офицера на сотрудничество. Вот тебе, милиционер, кнут, а вот, чтобы не так обидно было, пряник. И нечего тебе выпендриваться, мы-то знаем, что ты тут не из чистеньких… А офицер, выслушав все и приготовившись умереть, отвечает; «Нет». И ничего с ним нежить поделать не может, вся ее сила обращается против нее самой. Автор даже не объясняется, почему так получилось, ясно, что предполагаемся защита силы высшей, небесной.

Во всем этом видно очень здоровое чувство: да, приходится писать о разной темени, о нелюди и нечисти, но нормальному человеку в ста случаях из ста лучше говорить ей слово «нет». И он не столь уж беззащитен против нее, если только сам не вызвался ей служить или не позвал себе на службу.

Дмитрий Володихин

НА ПОРОГЕ РЕВОЛЮЦИИ

Вернор ВИНДЖ. КОНЕЦ РАДУГ. ACT

________________________________________________________________________

Новый роман Вернора Винджа не стал исключением из авторской практики последних пятнадцати лет. Как почти все значительные произведения писателя этого периода, «Конец Радуг» принес автору очередную — уже пятую — премию «Хьюго». В новой книге, вопреки надеждам поклонников, которые ожидали продолжения масштабной космической оперы «Пламя над бездной», Виндж обратился ко временам не столь отдаленным и создал удивительно правдоподобную картину нашего близкого будущего.

Действие происходит в 2025 году, в дивном новом мире, созданном все ускоряющимся прогрессом наук и технологий. Пожалуй, «Конец радуг» можно назвать самой что ни на есть фантастикой ближнего прицела. Необходимо только уточнить, что в данной формулировке акцент ставится не на близости будущего, а на прицельности его описания.

Многие художественные произведения, живописующие перспективное завтра, сосредоточены на одной фантастической идее или изобретении, которые требуют для сюжетной достоверности отнести повествование книги на несколько лет вперед и при этом никак не затрагивают основные константы мира нынешнего — как физические и технологические, так и социально-политические. Даже у киберпанков, поднявших на щит информационные технологии, компьютерные новшества в большинстве случаев предстают имплантированными, привнесенными в существующее сегодня общество.

Внимание отдельных представителей течения, в первую очередь Брюса Стерлинга, было сфокусировано на динамике перемен, вызванных инновациями. Например, в короткой повести «Киоск» («Если» № 3 за 2007 год) рассматривается «Третий переходный период», который произошел в результате появления «фабрикатора» на углеродных нанотрубках, способного копировать и тиражировать предметы.

В отличие от таких произведений роман Винджа посвящен уже изменившемуся миру, почти не сохранившему примет современности. Писатель с удовольствием выполняет функции футуролога. К тому же это ему не в новинку, еще в 1993 году автор написал эссе о Сингулярности — точке, за которой экспоненциальное развитие науки и технологии приведет к развитию машинно-человеческого интерфейса и появлению сверхчеловеческого разума, а также другим непредсказуемым последствиям. Эволюционный (точнее, революционный) скачок в неизвестное, вызванный техногенными факторами, сегодня действительно представляется более чем вероятным.

Мир, созданный Винджем, находится на полпути от дня сегодняшнего к Сингулярности. Земля опутана беспроводными сетями, которые обеспечивают почти мгновенный обмен информацией, вместо ноутбуков используется носимое оборудование, интегрированное с одеждой, специальные очки способны отображать реальность, трансформируя ее в соответствии с личными предпочтениями и настройками, а реальные и виртуальные туристы соперничают за столик в ресторане. Наряду с внешними приметами всеобщего благоденствия значительные изменения претерпели общественные институты: пользуются популярностью кружки веры, а задачей школы стало не столько образование учеников, сколько обеспечение их конкурентоспособности.

Традиционно для произведений (в особенности утопий и дистопий), значительную часть которых составляет описание мироустройства, в центре повествования — фигура гостя, чуждая этому миру. Не стал отступать от обычной практики и американский фантаст. Главный герой — поэт Роберт Гу, который вернулся к активной жизни после продолжительного заболевания, излеченного в результате прогресса медицины. В целях адаптации к новым жизненным реалиям он отправляется в школу (составной частью романа стал переработанный рассказ Винджа «Горячая пора в Фэрмаунтской средней школе»[11]), где начинает осваиваться в новом для себя мире.

Важно, что описанное Винджем будущее отнюдь не благостно. Пусть в романе — в отличие от упомянутого рассказа — почти не затрагиваются вопросы социального расслоения общества, однако очевидно и существование техногенной безработицы, когда значительный объем работ выполняется машинами, и поляризация общества: выделение элиты, способной к эффективной деятельности, и аутсайдеров, отставших от современного уровня технологий или неспособных к интеллектуально насыщенной деятельности. Кстати, самым ярким и, возможно, первым примером такого дифференцированного общества является «Машина времени» Герберта Уэллса.

Разделены не только люди, но и страны. Всеобщего благоденствия добиться не удалось, да и попытки такие вряд ли предпринимались. Выживание и процветание в постиндустриальном мире по Винджу является результатом победы в непрекращающейся конкурентной борьбе. Лишь мельком упоминаются в книге проигравшие «государства-неудачники».

Есть и другая проблема. Мир живет с постоянной угрозой применения оружия массового поражения, которое стало доступно большому кругу «заинтересованных лиц», куда могут входить и террористы-одиночки. Видимую безопасность обеспечивают специальные службы ведущих государств: США, Евросоюза, Китая и Индо-Европейского альянса. Несмотря на это, не удалось избежать ни межгосударственных конфликтов, ни разрушения городов. Впрочем, наибольшую опасность представляет технология манипулирования сознанием ТДМВ («Ты должен мне верить»), вокруг создания и уничтожения которой и вертится сюжет произведения.

Автор, заглядывая в будущее, старается быть объективным и не допускает идеологических перекосов в ту или иную сторону. Черта тем более примечательная, учитывая, что собственные воззрения Винджа прекрасно известны: он четырежды становился лауреатом премии «Прометей», вручаемой Либертарианским футуристическим обществом, и является приверженцем идей анархо-капитализма.

Отрабатывая футурологические задачи, Виндж не забывает и о задачах художественных.

Язык книги соответствует ее идее. Автор использует активную лексику профессиональных политиков, аналитиков и бизнесменов, что и характеризует это будущее, и придает последнему дополнительную ' достоверность. К сожалению, переводчику не удалось отразить это в русском издании в силу как объективных затруднений (русскоязычная терминология еще не сложилась и вовсю использует именно англоязычные понятия), так и в силу собственной небрежности. К очевидным промахам следует отнести и перевод имени одной из героинь книги как Элис, а не Алиса — и это при том, что в книге фигурирует и Мистер Кролик. Очень досадно, что осталось незамеченным упоминание в книге знаменитого австралийского фантаста Грега Игана: его именем названа сложная игра, в которую играют ученики Фэрмаунтской средней школы — по правилам, Иганом же и придуманным в одном из его произведений. Впрочем, переводчику, постоянно работающему с книгами Винджа, удалось сделать большой шаг вперед по сравнению со своими первыми, неудобочитаемыми попытками.

Одной из основных тем романа является готовность человека и общества к ускоряющемуся технологическому прогрессу, способность адаптироваться к уже происходящим и еще предстоящим переменам. Еще в семидесятые годы Элвин Тоффлер предупреждал о последствиях все возрастающего темпа технологических и культурных изменений, введя понятие «шок будущего». Вернор Виндж дает возможность читателям испытать шок будущего уже сегодня, с минимальными потерями.

В том, что потери последуют, сомневаться не приходится. Совсем не случайно герой обнаруживает исчезновение своего поэтического дара, а вскоре, словно взамен, обретает способности и таланты инженера. Фигурой главного героя автор подчеркивает необходимость изменений для приспособления к жизни в новом мире. Но говоря о неизбежности и необратимости перемен, Виндж задается и двумя другими, пожалуй, более актуальными вопросами: что следует сохранить, от чего отказаться? Так, один из центральных эпизодов книги описывает сражение за университетскую библиотеку. Одна из противоборствующих сторон стремится сделать библиотеку полностью виртуальной, другая — сохранить бумажные книги. В сражении прошлого и будущего победитель предопределен. Неизвестно лишь, чтo ему достанется.

Во вполне достоверном футурологическом триллере Виндж настойчиво оптимистичен и, разумеется, все сюжетные коллизии благополучно разрешатся, оставляя свободу для возможного (но не обязательного) появления продолжения.

Сергей ШИКАРЕВ

Владислав Крапивин:

«ЛИТЕРАТУРА — НЕ СТАДИОН»

________________________________________________________________________

14 октября знаменитому детскому писателю и большому другу нашего журнала Владиславу Петровичу Крапивину исполняется 70 лет. Не одно поколение современных читателей выросло на книжках Владислава Петровича, при этом аудитория поклонников его, творчества обширна: от школьников до пенсионеров, от пролетариев до бизнесменов, от журналистов до военных… И его книги по-прежнему вызывают горячие споры читателей и критиков.

— Юбилей — это веха. А какие еще вехи Вы могли бы отметить в своей жизни (литературные и житейские)?

— Вех множество. Родился — веха. В школу пошел — веха. Женился — веха. Рождение детей и внуков — тоже вехи… А в творчестве… Ну, скажем, первое напечатанное в газете стихотворение «Весна», в апреле 1956 года. Выход первой книги в 1962 году. Вступление в Союз писателей СССР в 1964-м… Премия «Аэлита» в 1983-м… А вообще-то окончание работы над очередной книгой — тоже каждый раз веха. Все написанные ранее повести и романы кажутся ушедшими в прошлое, а вот эта, только что законченная рукопись — самая главная. Пока не взялся за следующую… А поскольку книг за полсотни лет написал немало, то и вех хватает. Можно забор ставить…

— Какие свои книги Вы считаете знаковыми, поворотными в своем творчестве? А какие — любимыми?

— Насчет «любимых» я всегда отвечаю так: спрашивать об этом не имеет смысла. Это все равно что узнавать у многодетной мамы: какое дитя вы больше всех любите? Все любимые. А самая любимая — та, над которой мучаешься в данный момент. Что касается «поворотных»… Ну, никогда я не рассматривал их в этом ключе. И функция «поворотности» меня не занимала. В разные годы разные книги были на слуху у читателей…

— Когда Вы поняли, что можете стать настоящим писателем? А когда — что стали?

— Что «могу» и что «стал» я понял одновременно — когда получил членский билет СП СССР. Ощутил себя профессионалом и вскоре ушел из редакции «Уральского следопыта» на «вольные хлеба». Жена боялась: «На какие деньги будем жить?» Но ничего, не померли…

— Какая книга или книги более всего повлияли на становление Крапивина-писателя? А Крапивина-фантаста?

— Стать писателем помогло мне творчество Константина Георгиевича Паустовского. Особенно его «Золотая роза» и «Повесть о жизни». А что касается фантастики… Хотите — верьте, хотите — нет, но лучшим фантастическим произведением на свете я всегда считал «Вечера на хуторе близ Диканьки». А еще многому учился у А. Беляева, Брэдбери и братьев Стругацких.

— В Ваших книгах, даже самых что ни на есть реалистических, обязательно присутствует фантастический, мистический элемент. А в жизни случались ли события, которые можно назвать фантастическими?

— Сколько угодно. Например, разве не мистика, что начало романа «Голубятня на желтой поляне» я со многими подробностями увидел во сне? Или вот житейский пример. В период затяжного безденежья, когда не было денег даже на бутылку пива, сижу и думаю: а не пошарить ли в карманах старых штанов и курток? Вдруг случится чудо? Полез в карман ветхого пиджака и нашел аккуратный конверт с двумя бумажками по 50 тысяч (такие тогда были масштабы цен). Без мистики явно не обошлось…

— Недавно Вы переехали жить из Екатеринбурга, с которым Вас многое связывает, в Тюмень, город своего детства. Сказалась ли столь серьезная смена обстановки на мировоззрении, изменились ли какие-либо творческие императивы?

— Термин «творческие императивы» для меня не совсем ясен. А мировоззрение осталось прежним. Ну как оно может перемениться из-за смены места жительства, если тебе под семьдесят? Поздно уже менять, переезжай хоть в Африку…

— Теперь Вы — преподаватель, профессор Тюменского университета. Видите ли Вы в своих студентах (пусть и не во всех) ту искру Божью, что сможет в будущем вывести нашу литературу на новый уровень?

— Искра Божья у студентов, конечно, есть. После двух семестров мы составили пухлый сборник с литературными творениями слушателей нашей Школы литературного мастерства. Скоро должен выйти из печати. Но что касается «нового уровня» нашей литературы — не знаю… Вернуться хотя бы к старому…

— Как вообще обстоят сейчас дела в нашей детской литературе вообще и в детской фантастике в частности? Способны ли мы выдержать конкуренцию со столь популярной сейчас современной западной сказкой — вроде книг Роулинг, Колфера, Страуда, Пулмана?

— Дела в детской литературе, на мой взгляд, обстоят неважно. Есть отдельные авторы, понимающие проблематику жизни нынешних ребят, но… во-первых, таких авторов немного, а во-вторых, им трудно пробиться к читателям. Тиражи мизерны, литературная пропаганда практически отсутствует. Я убежден, что не может быть настоящей детской литературы без массовых журналов — таких, какими были когда-то «Пионер», «Костер», «Уральский следопыт». Именно они давали возможность миллионам ребят знакомиться с произведениями, где говорилось о наболевшем… А сейчас что?

Что же касается конкуренции с западной сказкой, то мне не совсем ясно: зачем вообще в литературе конкуренция? Не стадион ведь. Нужно творческое содружество, при котором талантливые произведения одних авторов стимулируют творчество других.

— Расскажите о Вашей именной литературной премии. Ее цели, задачи, итоги, перспективы?

Рассказывать об этой премии здесь нет смысла. Материалы и документы о ней есть в Интернете — со всеми подробностями. В этом году премию будут вручать третий раз. Есть очень интересные кандидаты, но пока, до вручения, я не могу говорить о них…

— Ваши произведения неоднократно экранизировались. Однако пока не было ни одной экранизации фантастической или сказочной вещи. Как обстоят дела на этом фронте (слышал, что кто-то занимается «Детьми синего фламинго»)?

— Если верить прессе, «Дети синего фламинго» действительно снимаются в Екатеринбурге. Но я не знаю никаких подробностей. До сих пор (я говорю это в начале августа) студия ни разу не информировала меня о ходе работы над фильмом, даже сценарий не показала. А неизвестность всегда вызывает опасения, поэтому будущую кинокартину я ожидаю с некоторой настороженностью…

— Как Вы относитесь к «пограничным» с литературой медийным жанрам? Как бы Вы отнеслись к компьютерной игре по Вашим произведениям? А к манге или комиксу? Или уже есть подобные проекты?

— Я человек старого воспитания, поэтому очень слаб в нынешней терминологии. Что такое «медийные жанры»? Надеюсь, не то же, что «комедийные»? А «манга»? Ассоциируется с соком манго или мангустой… А компьютерных игр по своим книжкам я не хочу. Видимо, я консерватор. Кому интересны мои персонажи — пусть читают повести и романы.

— У Вас довольно много фанатичных поклонников? Как Вы относитесь к ситуациям, когда начитавшиеся Ваших книг молодые (и не очень) люди начинают на полном серьезе искать Дорогу, строить теорию Великого Кристалла, пытаться проникнуть в Безлюдные пространства? Чувствуете ли ответственность «за тех, кого приручили»?

— Я не считаю, что «приручил» тех, кто пытается заменить реальность литературным миром. Это разные вещи. Я всегда объяснял, что книги могут помогать в жизни, стимулировать ее, но подменять не должны. И прятаться в книги с головой (кстати, как и в компьютерные игры) не следует. Надо все-таки чувствовать грань между литературой и реальным бытием — хотя бы для того, чтобы стремиться улучшать это бытие…

— Вы довольно часто общаетесь с читателями в Интернете. Нет ли ощущения, что революционный рост коммуникативных возможностей для отдельных читателей не только не полезен, но и вреден?

— Для отдельных читателей безусловно вреден. Иногда диву даешься: откуда у человека столько времени и энергии для интернетных диспутов, форумов и т. д. Думаешь: он в жизни еще чем-нибудь занимается или полностью. сросся с компьютером?

— Традиционный, даже банальный журналистский вопрос. Над чем Вы работаете, за что планируете взяться в ближайшее время?

— В мае я закончил роман «Бриг «Артемида» — немного сказочный, немного исторический… Он — о приключениях мальчишки, жившего в Тюмени в середине девятнадцатого века. Это была первая книга задуманной дилогии. Сейчас работаю над второй книгой, где события развиваются в наши дни. Общее название дилогии — «Стальной волосок».

Беседовал Дмитрий БАЙКАЛОВ

Мария ГАЛИНА, Глеб ЕЛИСЕЕВ

ПРО ЭТО… ИЛИ, СКОРЕЕ, ПРО ТО

________________________________________________________________________

Окончание. Начало в предыдущем номере.

Кратенько, на ходу, ни про ЭТО, ни тем более про ТО не поговоришь. Поэтому два критика снова встретились, чтобы продолжить беседу.

Г.Е.: Пора поговорить о литературе фэнтези. Тем более, что есть и другой распространенный мифологический сюжет, невольно подтолкнувший писателей к спекуляциям на биологическую тему: это появление на свет потомков людей и богов или людей и демонов. В классической мифологии такие существа могли быть восхитительными, как Геракл или Тезей, или чудовищными, как Минотавр, однако в них безусловно верили. Торжество науки после века Просвещения заставило авторов «твердой» НФ маскировать подобные истории. Зато в фэнтези или в литературе ужасов невозможные гибриды чувствуют себя столь же комфортно, как и во времена Древней Греции. Создатели фэнтезийных эпопей даже не задумываются над таким «пустяком», как биологическая несовместимость, и начало этой традиции заложил великий Дж. Р. Р. Толкин. И во «Властелине Колец», и в «Сильмариллионе» частенько упоминаются «полукровки», в жилах которых течет одновременно и человеческая, и эльфийская кровь. И что при этом любопытно — никогда не возникает симбиозов эльфов и орков. А ведь согласно «Сильмариллиону» эти существа представляют собой один биологический вид. Гоблины — те же эльфы, но изувеченные в ходе сложных экспериментов властелина зла Моргота. Идейная составляющая оказалась в очередной раз сильнее «научной достоверности». В фэнтези межвидовые союзы стали до такой степени привычной вещью, что А. Д. Фостер в цикле «Чародей с гитарой» откровенно поиздевался над этой традицией, описав мир, населенный разумными животными, среди которых нормой считаются постоянные сексуальные контакты между видами. Тех же, кто, подобно главному герою, не желает этого делать, обвиняют в шовинизме.

Не лучше обстоит дело с соблюдением элементарных принципов биологии и в хорроре. Даже до тотальной реабилитации ничем не ограниченной мистики, произошедшей в 1960-е годы, фантасты все равно проповедовали явное торжество сил Зла над биологическими законами. И если в раннем «Великом боге Пане» А. Мейчена гибрид человека и демона появляется в ходе спиритуального контакта с потусторонним миром, то в более поздних текстах, вроде «Черной печати» или «Огненной пирамиды», речь идет о существах, возникших в ходе непосредственного полового контакта между людьми и чудовищными обитателями полых холмов. В мифологии ужасов, созданной Г. Ф. Лавкрафтом, значительную роль также играют невозможные помеси между представителями хомо сапиенс и других разумных существ, тайно обитающих на Земле. В первую очередь, это так называемые глубоководные человекообразные амфибии, обитающие в городах на дне моря и поклоняющиеся древним богами Дагону и Гидре. Такие существа охотно вступают в контакт с людьми, создавая целые поселения полукровок. И вот как в рассказе «Данвичский ужас» описывается один из персонажей, потомок земной женщины и демона Йог-Сотота: «Выше пояса существо было антропоморфным, хотя его грудь была покрыта сетчатой кожей, наподобие крокодиловой. Спина пестрела желтыми и черными пятнами, напоминая чешую некоторых змей. Ниже пояса, однако, дело обстояло хуже, поскольку тут всякое сходство с человеческим заканчивалось и начиналась область полнейшей фантазии. Кожа была покрыта густой черной шерстью, а из области живота мягко свисали длинные зеленовато-серые щупальца с красными ртами-присосками».

Оборотни или вампиры также легко преодолевают любые ограничения, поставленные законами биологии. Они умеют почти моментально превращать один вид в другой. Им достаточно укусить человека, чтобы тот через некоторое время сам преобразился в такое же чудовище, охочее до людской крови или плоти. Биологический механизм такого превращения не объясняется, да читатель и не ждет ничего подобного от автора.

М.Г.: Фэнтези я бы вообще определила как «авторскую версию мифа». При такой обработке всегда есть некие потери, упрощения и уплощения, но основные структурные элементы мифа сохраняются. А мифологическое сознание представляет собой нагромождение реликтов. Животное-покровитель (и одновременно прародитель рода), тотем, именно такой реликт, время от времени проявляющийся в мифах, сказках и фэнтези. Зевс в образе быка, соблазнивший Европу, любовница Зевса — нимфа Ио, превращенная в корову; Зевс, в образе лебедя зачавший Леде близнецов-Диоскуров и Елену (по одной из версий все они вылупились из яиц)… Все эти метаморфозы — порождение тотемного сознания, когда люди не отделяли себя от царства живой природы и напрямую зависели от него. Добыча была не просто добычей — убитый зверь был родичем, кормильцем, добровольно отдавшим себя в жертву ради спасения племени от голодной смерти. Потому человеческое сознание очень легко порождало химер, населяя море человекорыбами, поля — кентаврами, а леса — козлоногими сатирами. Облик человека вообще казался древним неустойчивым, расплывчатым: здесь и в ближайшей деревне у людей две ноги, две руки и одна голова. Но почему бы где-то далеко, например, за Полярным кругом в Гиперборее не жить людям с песьими головами?

Грань между человеческой и животной природой воспринималась как очень тонкая и легко преодолимая. Европейские оборотни или африканские люди-леопарды, японские ниндзя и прочие человекозвери либо имитировали повадки животных, либо перевоплощались в избранного зверя-покровителя психически, а то и становились ими физически — для средневекового мышления разницы не было. Отголосок этих поверий — страшный образ рыбника-оборотня в «Тиле Уленшпигеле» Шарля де Костера. Совершая свои преступления, рыбник на самом деле сохраняет человеческий облик, но для односельчан он страшный оборотень, прячущий от мира свое истинное лицо. Многочисленные страшилки про маньяков тоже, как ни странно, растут из темы оборотничества, в этом смысле де-костеровский рыбник — один из первых в литературе сексуальных маньяков.

Совместного потомства орков и эльфов нет просто потому, что автора (да и нас) в рамках данной модели оно не интересует. А интересуют нас отношения, где вектор направлен вверх, от людей к высшим существам. Такая модель (интриги богов и богинь с людьми в нее вполне укладываются) на самом деле повторяет, как это ни забавно, отношения внутри павианьей стаи, когда благосклонное внимание особи, стоящей на вершине иерархии, обращенное на особь-парию, автоматически продвигает эту парию на вершину социальной пирамиды. Заветная мечта о принце, тревожащая сердце любой золушки — из того же, «обезьяньего» прошлого.

Кстати, что интересно, «мифологичность» таких построений фантасты и сами чутко ощущают, недаром помещают своих героев в особое, мифологическое пространство, как бы отчужденное, отделенное от обычного, будь то Арда, Колдовской мир или Плоский мир. Классический пример — цикл о Перекрестке Ника О’Донохью. Перекресток, где живут фавны, единороги, кентавры, грифоны и прочие странные существа, есть некое волшебное пространство, соединяющее «не-магические» миры.

«Вампирские» тексты в этом смысле наследуют, скорее, другую традицию. Фрейдисты трактуют укус вампира как символический сексуальный контакт, и мрачное обаяние вампира вполне позволяет так это и оценивать, но на самом деле это модель инфекционного заболевания. Действительно — чем вампиризм в таком контексте отличается, скажем, от бешенства?

Г.Е.: В НФ же, вынужденной соблюдать хотя бы внешнюю верность научным данным, подобные симбиозы хоть и встречаются, но существенно реже. По воле автора герой-человек иногда вынужден вступать в сексуальную связь с немыслимыми инопланетными монстрами лишь для того, чтобы запустить не зависящий от него цикл воспроизводства. Подобную схему реализовал Ф. Х. Фармер в известном рассказе «Мать», где моллюскоподобные инопланетяне для этого заманивают внутрь себя людей. В романе того же автора «Любовники» главный персонаж, прибывший на планету разумных жуков, неожиданно вступает в контакт с существом, внешне выглядящим как человекоподобная женщина. И лишь ближе к финалу выясняется, что это тоже жук-паразит, называющийся «лилита» и принимающий внешний вид своего хозяина. Но самое поразительное, что в результате этой противоестественной связи у «странной парочки» рождаются человекоподобные дочери, похожие и на мать, и на условного отца-человека. И вновь Фармер активно использует в тексте наукообразную терминологию и якобы научное обоснование подобных контактов между людьми и инопланетянами. Для рядового читателя этот шум звучит убедительно, но у биолога может вызвать лишь усмешку.

Похожий вариант развития событий использовал М. Коуни в романе «Воплощенный идеал», где не обладающие четкой формой инопланетяне-аморфы мимикрируют под людей, что приводит и к курьезам, и к рождению любовных историй. В финале на свет также появляется существо-симбионт — ребенок, который должен стать посредником между двумя расами. Американская фантастка О. Батлер посвятила рассказу о развитии гибридов-посредников, которые возникли от уцелевших после катастрофы людей и инопланетян-ксенофилов, целую трилогию «Ксеногенезис». Есть редкий пример удачного союза человека и инопланетянки и в отечественной НФ — у Г. Мартынова в романе «Гианея». А в романе американца Д. Бойда «Опылители Эдема» организуется целый политический заговор с целью провести удачный половой контакт между земной женщиной и разумным инопланетным цветком. Возникший в результате симбионт нужен для сохранения генома человечества в условиях надвигающейся космической катастрофы.

Впрочем, в вышеперечисленных произведениях откровенное издевательство над биологическими законами худо-бедно оправдано сюжетными целями, которые поставил перед собой автор. А вот в книгах вроде «Воспоминаний женщины-космонавта» Н. Митчинсон симбионты с легкостью возникают от почти случайных контактов исследователей-землян с инопланетянами. Не случайно именно книга Митчинсон и вызвала столь раздраженные инвективы С. Лема.

Некоторые фантасты, впрочем, не столь «оптимистично» настроены в отношении межрасовых союзов. В романе «Кукушки Мидвича» Д. Уиндем показал, как дети, родившиеся от оплодотворенных пришельцами женщин, превращаются в угрозу для человечества. Озвученная фантастом идея оказалась в высшей степени востребована массовой культурой. Английский писатель невольно предвосхитил псевдодокументальные истории о людях, похищенных НЛО, об экспериментах по скрещиванию пришельцев и человеческих женщин на борту «летающих тарелок». Эти параноидальные идеи отразились не только на страницах желтой прессы, но и в НФ-сериалах.

Иногда встречается подобный ксенофобский вариант межвидового контакта и в НФ-произведениях о будущем. В книгах по игровой системе «Вархаммер 40 000» действуют генокрады — живые существа, относящиеся к сообществу разумных насекомых-тиранидов. Генокрады заражают своими генами представителей иных разумных рас, а в итоге на свет появляются уродливые «метисы». И в данном случае мы переходим к теме непосредственной трансформации человека в нечеловеческое существо, его превращения в «чужого» вопреки любым биологическим препятствиям.

Фантасты обычно обходят возникающие в данном случае препятствия, рассуждая о «ментальной проекции» и «переносе сознания» (как в известном романе К. Саймака «Город», где совершается абсолютно невозможная, с точки зрения биологии, трансформация людей в обитателей Юпитера). Но иногда речь и о физическом превращении человека в симбионта. Д. Мартин в повести «Песнь о Лии» описал добровольное и даже восторженно-экстатическое слияние героини с инопланетным монстром, в буквальном смысле выпивающим жизненные соки из своих симбионтов. Ф. Херберт в романах «Дети Дюны» и «Бог-император Дюны» изобразил, пожалуй, самый отвратительный гибрид человека и инопланетного существа. В этих книгах главный герой — герцог Лито Атридес-младший — входит в симбиоз с личинками песчаного червя, обитающего на планете Дюна. Личинки облепляют тело человека и преобразуют его в гигантского и неуязвимого монстра. Даже Дж. Геррольд, очень внимательно подходящий к биологической достоверности своих литературных построений, не удержался от соблазна. В цикле «Война против Хторра» описано, как инопланетяне-симбионты внедряются в кожу людей и делают их способными контактировать с другими хторранскими организмами, постепенно захватывающими Землю.

В тесный симбиоз с человеком входят и разумные клетки-нооциты в романе Г. Бира «Музыка, звучащая в крови». Однако в этом случае мы уже выходим за рамки поставленной темы. Ведь нооциты не просто объединяются с каждым конкретным человеком, они стремятся преобразовать все человечество в единый сверхорганизм.

Впрочем, тема, поднятая нами, кажется неисчерпаемой. Пожалуй, ни с какой другой научной дисциплиной фантасты не обращались столь вольно, как с биологией. Бедная, бедная служанка научной фантастики…

М.Г.: Эта литература давно уже оставила собственно научной фантастике сравнительно узкий сектор деятельности; не особенно-то разгуляешься. Биология здесь — всего лишь способ организации материала, подачи какой-то не связанной с наукой идеи или просто способ развлечь читателя. Поэтому никаких особых претензий к фантастам из-за того, что они пренебрегли научной достоверностью, мне кажется, предъявлять не стоит. Интереснее другое. Если мы систематизируем эти произведения, то увидим, что можно выделить не такое уж большое количество приемов. Это и есть основные темы, возле которых кружат фантасты — а значит, основные «архетипические» людские страхи и влечения. А фантастика, напомню, в силу самой своей специфики работает именно с архетипами, так же, как и любая другая литература «условности» — детектив, например.

Итак — чего мы боимся?

Что кто-то присвоит наш разум и наше тело. На этом построено множество сюжетов — от одержимости бесами до вторжения похитителей тел. Сюда же входят канонические фильмы о Чужом, вызревающем внутри, об инопланетных «подсаженных» детях, а также истории из серии «они нас зомбируют». Страх этот очень древний и глубинный; недаром одним из признаков психического заболевания являются голоса «за стеной», говорящие нехорошие вещи, подталкивающие к нехорошим поступкам. Подоплека этого страха — как я уже говорила выше — сложность и противоречивость человеческого сознания, отчуждение загнанных в подкорку «темных мотивов» и осознание их как «чужих», «навязанных извне». Здоровый человек темные или асоциальные импульсы вытесняет, а больной отчуждает их и формализует.

Сюда же примыкает дисморфофобия — страх изменения своего тела (кстати, ощущения изменения своего тела, пропорций его, соотношения частей — один из признаков начинающейся шизофрении). Рассказы о перерождении землян под влиянием вредных инопланетян частично эксплуатируют этот страх.

Еще мы боимся «подделок» под человека, двойников. Страх этот тоже древний и иррациональный, основанный, вероятно, на том, что появление двойника нарушает представление о собственной идентичности, единичности, то есть одно из основополагающих понятий, на котором строится психика современного человека. Недаром почти во всех культурах близнецы либо обожествлялись, либо приносились в жертву — во всяком случае, равнодушного отношения в древних культурах к ним не было.

Другой страх — и очень человеческий — в том, что вами пользуются для каких-то иных, вам непонятных целей, ловко подменяя ваши цели своими. К сожалению, такая ситуация распространена не только в фантастике, но и в жизни; каждому из нас известны случаи, когда беззащитный человек становится добычей ловких манипуляторов. Противостоять таким манипуляторам, очень часто давящим на ключевые точки сознания и подсознания, на примитивные инстинкты (жадность, секс, чувство общности, толпы), очень трудно, а порою и вовсе невозможно, фантасты просто «заостряют» такие модели, доводят их до почти абсурдной чистоты и завершенности.

Объединение отдельных людей в сверхорганизм — излюбленная тема фантастов и тоже известная страшилка из того же разряда: потерять себя, стать частью целого. Страшилка эта, однако, не так однозначна. Во-первых, все мы результат такого процесса — объединения когда-то независимых одноклеточных в некий, с точки зрения этих самых одноклеточных (умей они рассуждать), сверхорганизм. Во-вторых, каждый человек как существо социальное, потомок социальных приматов чувствует себя органично, только являясь частью такого (правда, более рыхлого). сверхорганизма — стаи, социума. Человек вне стаи очень быстро перестает быть человеком. Однако перестает он быть человеком и в другом, более аморфном, но и более плотном, неструктурированном целом — в толпе. Есть такое известное наблюдение: в толпе любой человек опускается до уровня ее самой простой, самой примитивной единицы. Вернадский придумал ноосферу — сверхорганизм, образованный совокупным сознанием всех людей — не только ныне живущих, но и предшествующих поколений. Тейяр де Шарден придумал «Точку Омега» — конечный этап эволюции, целенаправленно заданный человечеству: на нем человечество станет единой лучевой формой материи и сольется с Богом. Одновременно с де Шарденом Артур Кларк написал самый знаменитый свой роман — «Конец детства», который, в сущности, о том же. Чуть ли не всемогущие дети последнего поколения людей в романе Кларка на самом деле часть целого, сверхорганизм, который в конце пути соединяется с другими такими же сверхорганизмами; результат — не знающий преград в пространстве-времени могущественный Сверхразум, конечный этап эволюции всех разумных существ во Вселенной.

Но если брать действительно биологические модели, которые фантасты кладут в основу своих произведений, то увидим, что и здесь есть свои излюбленные темы.

Паразитизм — на деле сложная и до сих пор не до конца понятная система взаимоотношений между видами, далеко отстоящими друг от друга на эволюционной лестнице. Истории о страшных инопланетных паразитах, эксплуатирующих людей, появляются в фантастике то тут, то там, и служат для фантастов золотой жилой. «Хороший» паразитизм — симбиоз, когда оба вида извлекают пользу из тесного сотрудничества. В крайнем проявлении симбиоз делает оба вида настолько взаимозависимы-, ми, что друг без друга они существовать не могут (в школьном учебнике биологии в качестве такого примера приводится лишайник, симбиоз гриба и водоросли). Любимый прием фантастов — вывести в произведении страшного паразита, который при ближайшем рассмотрении оказывается полезным симбионтом, или, наоборот, написать про замечательного, полезного симбионта, на поверку оказавшегося страшным паразитом. Примеры можно найти выше или подыскать самим — их полным-полно и в нашей, и в западной фантастике.

Надо сказать, что циклы воспроизводства «настоящих» паразитов весьма причудливы и часто намертво привязаны к особенностям биологии «хозяина». Если перенести некоторые подробности этого процесса на инопланетное выдуманное существо, да еще и приплести к этому людей как биологический объект паразитизма, можно получить тексты весьма неожиданного и пикантного характера.

История с «генокрадами» не столь уж фантастична, как может показаться. Генетическая трансформация — это то, что любой вирус играючи проделывает с клеткой, заставляя ее воспроизводить все новые и новые вирусы. Сейчас существует теория, что вирус способен «захватить» фрагменты генетической информации клетки и встроить эти фрагменты в генетический код клеток совсем другого организма, тем самым ускоряя процесс эволюции в десятки и сотни раз. Имеются разработки, благодаря которым можно будет вылечить врожденные генетические заболевания: «подсадив» нужные гены в соматические (неполовые) клетки человеческого организма при помощи специально выведенных вирусов. Так что я бы не стала так уж сильно упрекать в антинаучности ни идею «генокрадов», ни роман Дж. Геррольда — в сущности, он воспроизводит, как ни странно, схему… десенсибилизации, последовательного и постепенного привыкания организма к чуждым белкам, а в просторечии — гомеопатического лечения аллергии.

Истории о создании гибридов путем генной инженерии вскоре станут явью и, возможно, заставят нас в реальности столкнуться с рядом сложностей и проблем, о которых предупреждают фантасты. В частности, отвыкнуть от мысли, что внешний облик человека и его физиология являются неотъемлемым свойством человека как биологического вида. Здесь от нас потребуется такая перестройка сознания, которую, возможно, и удастся совершить потому, что мы читали фантастов. Впрочем, будущее покажет. И уже не такое отдаленное. □

КУРСОР

Всемирный конвент

научной фантастики проходил в Денвере. На специальной церемонии, состоявшейся 9 августа, были объявлены очередные лауреаты премии «Хьюго». Лучшими были названы: роман Майкла Чабона «Союз еврейских полисменов» (несомненный лидер года — в его копилке, кроме «Хьюго» и завоеванной ранее «Небьюлы», на Ворлдконе оказалась еще и премия «Сайдвайз» за лучшее произведение в жанре альтернативной истории); повесть Конни Уиллис «Всем сесть на землю»; короткая повесть Теда Чана «Купец и волшебные врата»; рассказ Элизабет Бир «Линия прилива». Лучшей полнометражной картиной признана «Звездная пыль». Лучшим редактором «малых форм» объявлен Гордон Ван Гелдер (журнал The Magazine of Fantasy and Science Fiction); лучшим редактором «крупных форм» стал известный составитель именных антологий Дэвид Хартвелл.

Чтения

памяти А. Н. Стругацкого и церемония вручения премий «Филигрань-2008» состоялись 28 августа в Белом зале Московского Дома журналистов. Девятые чтения впервые за свою историю впрямую не затрагивали творчество братьев Стругацких — темой «круглого стола» и последующей дискуссии стала молодая российская фантастика. Во «втором акте» действа прошла церемония награждения профессиональной литературной премией «Филигрань», которая присуждается по итогам голосования критиков, работающих в жанре. Премия вручается фантастическим произведениям, выделяющимся на общем фоне литературными достоинствами. Лауреатами стали Олег Дивов за рассказ «Стояние на реке Москве», Евгений Лукин за повесть «Бытие наше дырчатое» и Марина и Сергей Дяченко за роман «Vita nostra».

Ежемесячный

журнал фантастики и фэнтези для детей младшего и среднего школьного возраста «Серебряная стрела» вышел в свет в начале июля. По признанию редакции, цель журнала — вернуть юному поколению вкус к хорошей литературе. Помимо художественных произведений, журнал планирует печатать научно-популярные статьи, интервью, рецензии, организует конкурсы для юных читателей. Объем журнала — сто полноцветных глянцевых полос с иллюстрациями и фотографиями. Тираж первого номера — 5000 экземпляров.

В сентябре

на телеканале ТВ-3 стартовал проект «Другое кино: Кинопробы космической экспансии». В основу сценариев передач проекта легли очерки Антона Первушина, написанные для журнала «Если». Антон Первушин выступает как главный консультант, соведущий и соавтор. Ведущий программы, лидер группы «Ва-Банк» Александр Ф. Скляр, будет строить каждый выпуск передачи как иронично-познавательную видеолекцию для будущих космических туристов. За осенне-зимний сезон продемонстрируют 25 редких НФ-фильмов о космосе с комментариями ведущих.

Астронавт Эдгар Митчелл,

в составе команды «Апполона-14» в 1971 году побывавший на Луне и совершивший рекордно долгую девятичасовую прогулку по поверхности, считает инопланетян дружелюбными существами и заявляет, что NASA скрывает информацию о контактах с инопланетным разумом. У инопланетян, по информации астронавта, — маленькие тела, большие головы и огромные глаза. NASA опровергает заявления доктора Митчелла.

Известный австралийский

режиссер Алекс Пройас («Я, робот», «Темный город») решил заняться экранизацией повести Роберта Хайнлайна «Неприятная профессия Джонатана Хога». Пройас прочитал эту повесть еще ребенком и с тех пор думал о киноверсии, поэтому сценарием режиссер занимается самолично. Компания Phoenix Pictures готова выделить на съемки до 50 миллионов долларов.

В августе объявлены победители литературной премии имени Роберта Хайнлайна, которая вручается за лучшие произведения в жанре научной или технологической фантастики, а также за книги, вдохновляющие людей на изучение космического пространства. Лауреатами этого года стали Бен Бова и Слайдер Робинсон, они получат денежный приз и серебряную медаль с профилем Роберта Хайнлайна.

Агентство F-пpecc

PERSONALIA

________________________________________________________________________

БАРТЕЛЛ Дэвид,

(BARTELL, David)

Американский писатель Дэвид Бартелл родился в штате Огайо в 1959 году и закончил Университет штата Вирджиния с дипломом астрофизика. Затем сменил специальность, защитив диссертацию по менеджменту в столичном Университете Джорджа Вашингтона. Бартелл много путешествовал, прожил год в Зимбабве, работая учителем в сельской школе, а в настоящее время — «менеджер проектов» в небольшой IT-компании.

Первый рассказ, «Ангелы алфавита», написанный в соавторстве с Екатериной Седиа, был опубликован в 2005 году. С тех пор Бартелл напечатал еще четыре рассказа (два — также в соавторстве с Седиа). В свободное от работы и литературных трудов время он снимает любительские фильмы, увлекается фотографией, музыкой, подводным плаванием, гольфом, пешим туризмом.

ГАЛИНА Мария Семеновна

(Биобиблиографическиё сведения об авторе см. в № 4 за этот год)

Корр.: Как вам удается примирять в себе два «гражданства»: автора «толстых журналов» и фантаста?

М. Галина: Никогда не возникало у меня такой проблемы. Мейнстрим и фантастика для меня одно и то же. Хорошая фантастика и есть мейнстрим, Большая литература. Посмотрите на все премиальные мейнстримовские списки последних лет: они наполовину состоят из фантастики.

РАШ Кристин Кэтрин

(RUSCH, Kristine Kathryn)

Американская писательница и редактор Кристин Кэтрин Раш родилась в 1960 году и дебютировала в научной фантастике рассказом «Песня» (1987). С тех пор плодовитая писательница опубликовала почти полсотни научно-фантастических и фэнтезийных романов (не считая книг других жанров), а также 130 рассказов и повестей. Многие произведения Раш написаны в соавторстве с мужем — писателем-фантастом Дином Уэсли Смитом (часто под общим псевдонимом Сэнди Шофилд), а также с Кевином Андерсоном, Ниной Кирики Хоффман и Джерри Олшеном. В 1990 году Раш была удостоена Премии имени Джона Кэмпбелла, а в 2001-м премии «Хьюго» (повесть «Младенцы Миллениума»); неоднократно номинировалась на другие высшие премии в жанре.

В 1991–1997 годах писательница занимала пост главного редактора одного из ведущих американских научно-фантастических журналов — The Magazine of Fantasy & Science Fiction (за что также получила премию «Хьюго»). Кроме того, вместе с мужем Раш основала небольшое жанровое издательство Pulphouse Press, что принесло Раш и Смиту Всемирную премию фэнтези в 1989 году. Живут супруги в штате Орегон на западном побережье США.

Повесть «Возвращение «Аполлона-8» в этом году номинирована на премию «Хьюго».

РИВЕР Анкл

(RIVER, Uncle)

Вообще-то, следовало бы называть данного автора, как он сам того пожелал — «Дядюшка Река», поскольку именно так переводится псевдоним Uncle River, которым подписывает свои научно-фантастические произведения американский поэт и писатель Стивен Кауфман.

С. Кауфман родился в 1970 году. В научной фантастике дебютировал в 1989-м рассказом «Пиконы». С тех пор Дядюшка Река опубликовал в американских научно-фантастических журналах два десятка рассказов и повестей и один роман — «Гора грома» (1998), а также многочисленные поэмы и стихотворения.

СКИЛЛИНСТЕД Джек

(SKILLINGSTEAD, Jack)

Какие бы то ни было биографические сведения об американском писателе Джеке Скиллинстеде отсутствуют даже на его домашней веб-страничке. Она заполнена размышлениями автора о чем угодно, но только не данными о возрасте, образовании, профессии и т. д. Известно лишь, что в фантастике он дебютировал рассказом «Мертвые миры» (2003) и с тех пор опубликовал еще 14 произведений короткой формы. Кроме фантастики Д. Скиллинстед пишет детективную прозу.

ШУШПАНОВ Аркадий Николаевич

Молодой фантаст Аркадий Шушпанов родился в 1976 году в Иваново. Окончил филологический факультет Ивановского государственного университета. Кандидат филологических наук (тема диссертации «Александр Богданов и русский утопический роман 1920-х годов»). Несколько лет проработал сценаристом на одном из местных телеканалов. В настоящее время занимается рекламой. Живет в Иваново.

Первый НФ-рассказ «Превращение» был опубликован в 1997 году в журнале «Пульс». В 1999-м А. Шушпанов стал победителем литературного конкурса «Альтернативная реальность», проводимого «Если». Сотрудничество с журналом он возобновил в прошлом году — в качестве постоянного автора разделов «Видеодром» и «Критика».

В последние годы автор напечатал несколько рассказов в жанровой периодике и местных изданиях. В 2004-м в Иваново вышел дебютный авторский сборник «Тот, в котором я».

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ

Примечания

1

Фил Макгроу — американский телеведущий «Шоу Доктора Фила», психолог, автор нескольких книг, посвященных взаимоотношениям людей и рекомендациям по наилучшим вариантам поведения человека в различных жизненных ситуациях. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Мейберри — вымышленный город, служивший декорацией для двух американских комедийных телесериалов: «Шоу Энди Гриффита» и «Почтовое отделение Мейберри».

3

Джек Керуак (1922–1909) — американский писатель, поэт, важнейший представитель литературы «разбитого поколения». Его называли «королем битников» и «отцом хиппи». Его книги иногда называют катализатором контркультуры 1960-х. Самые известные романы Керуака — «В дороге» и «Бродят Дхармы».

4

Солипсизм (от лат. solus, «один», и лат. ipse, «сам») — радикальный и спорный философский подход, антагонистичный как материализму, так и идеализму. В этике термином солипсизм обозначают крайние формы эгоизма и эгоцентризма.

5

Позднее Теобальд снялся в «Преследовании» и продюсировал эту картину. Также на ранних лентах Нолана с ним работала Эмма Томас, которая стала не только продюсером всех его фильмов, но и супругой. (Здесь и далее прим. авт.)

6

Спустя два года подобный прием применит Гаспар Поз в скандальном фильме «Необратимость». Нужно отметить, что фильм Нолана, с точки зрения монтажа и собственно повествования, сделан куда как изобретательнее, в отличие от провокационной «Необратимости».

7

«Молитва» Тайлера — мешанина из разнообразных цитат: песня «Битлз» «Revolution № 9», геттисбергское обращение Авраама Линкольна, негритянский спиричуэлс. (Здесь и далее прим. перев.)

8

«Господин Уотсон, идите сюда, вы мне нужны» — первая фраза, переданная в 1876 г. Беллом по проводам своему помощнику.

9

Популярный в США фантастический радиоспектакль. (Здесь и далее прим. перев.)

10

Персонаж американского фантастического фильма 60-х годов XX века.

11

Название рассказа («Fast Times at Fairmont High») отсылает к популярной кинокомедии начала восьмидесятых «Быстрые перемены в школе Риджмонт Хай» («Fast Times at Ridgemont High»). Любопытно, что прообразом школы и для фильма, и для рассказа стала одна и та же школа, Clairemont High в Сан-Диего, где живет писатель.

Content

Скиллингстед Джек и др «Если», 2008 № 10

«ЕСЛИ», 2008 № 10

Джек Скиллингстед СЛУЧАЙНЫЕ ПОПУТЧИКИ

Мария Галина БАРД

Аркадий Шушпанов ДВИГАТЕЛЬ ТОРГОВЛИ

ВИДЕОДРОМ

ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

РЕЦЕНЗИИ

СПОКОЙНОЙ НОЧИ (THE GOOD NIGHT)

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ДЭЙВ (MEET DAVE)

СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ: ХОЧУ ВЕРИТЬ (THE X-FILES: I WANT ТО BELIEVE)

МЕТАМОРФОЗЫ ФОКУСНИКА

Анкл Ривер КАК МЕДВЕДИ ВЫЖИЛИ В ПЕРЕВОРОТЕ

Дэвид Бартелл ПРОВЕРОЧНЫЙ СИГНАЛ

Кристин Кэтрин Раш ВОЗВРАЩЕНИЕ «АПОЛЛОНА-8»

Часть первая 2007

Часть вторая 2018

Часть третья 2020

Часть четвертая 2068

ВОПРОС О «ЦЕНЕ ВОПРОСА»

Рецензии

НА ПОРОГЕ РЕВОЛЮЦИИ Вернор ВИНДЖ. КОНЕЦ РАДУГ. ACT

Владислав Крапивин: «ЛИТЕРАТУРА — НЕ СТАДИОН»

Мария ГАЛИНА, Глеб ЕЛИСЕЕВ ПРО ЭТО… ИЛИ, СКОРЕЕ, ПРО ТО

КУРСОР

PERSONALIA

Примечания