Анна Данилова

Из жизни жен и любовниц

Говоришь, что любишь дождь,

Но гуляешь под зонтом.

Говоришь, что любишь солнце,

Но ищешь тень, когда оно светит.

Говоришь, что любишь ветер, но,

Когда он дует, закрываешь окно.

Вот почему я боюсь,

Когда ты говоришь,

Что любишь меня.

Боб Марли

«Crime & private» — это не только классически изящный криминальный роман, но и вечный поединок страсти и рассудка, реальности и мечты, импульсивных эмоций и голого расчета. Судьбы героев вершит мастер психологического детектива Анна Данилова!

Глава 1

Вероника

Был октябрь. Начался отопительный сезон, в квартире пылали батареи, а она мерзла. Просто зуб на зуб не попадал. Еще недавно она спала в обнимку с Денисом, прижимаясь к нему всем телом, но вот уже неделю как ей приходилось спать одной на широкой кровати. Она вертелась всю ночь, пытаясь найти положение, которое помогло бы ей заснуть, но оно не находилось. То подушка казалась слишком мягкой и плоской, и тогда ей представлялось, что она продавливает ее своей слишком тяжелой головой, то одеяло — пуховое — становилось слишком легким, холодным. «Мне надо научиться спать одной», — твердила она себе, включая посреди ночи лампу, подкладывая под подушку мягкий валик и натягивая повыше второе одеяло. Надо научиться, но — пока что не получалось. Словно от нее отрезали половину. Половину Вероники отсекли, и оставшаяся часть истекала кровью и одиночеством.

Еще появилась у нее нехорошая привычка курить ночью. Вероника вставала, набрасывала теплый халат и отправлялась на кухню, наливала себе горячего чаю и закуривала сигарету. А что было делать? Бессонница — злая и опасная штука. Она выпивает из тебя все силы, оставляя лишь пустоту и горечь от осознания собственного бессилия перед сложившимися обстоятельствами.

Два года тому назад, когда она приняла решение выйти замуж за Дениса, разве могла она предположить, что не их личные отношения, а существование на белом свете Макса и его конфликт с отчимом могут повлиять на брак? Что неприязненные отношения обоих мужчин, как она их называла (хотя Максу было всего четырнадцать), отравят их любовь и заставят Дениса бросить ее и уйти.

Понятное дело: перед тем как выйти замуж, она разговаривала с сыном, советовалась с ним, говорила, что никогда не причинит ему боль своим замужеством, если он только не захочет этого, и Макс, тогда еще двенадцатилетний, совсем мальчишка, никогда не видевший своего настоящего отца, успокоил ее, сказав, что совсем даже и не против, что дядя Денис будет жить вместе с ними. Мол, это даже «прикольно». У них могут быть общие интересы: компьютерные игры, походы в пиццерию, в цирк, который Макс так любит. Словом, он воспринял замужество матери вполне нормально, даже как-то не по-детски спокойно и мудро. «Главное, — сказал он, обнимая ее, — чтобы у тебя, мамочка, было все пучком. Чтобы ты была счастлива». Сейчас, вспоминая это, она не может не плакать. Ей кажется это несправедливым, жестоким, что все случилось именно так! Тем более что начиналось все очень даже хорошо.

Денис сразу же подружился с Максом, дарил ему дорогие подарки, вечерами играл вместе с ним в его игры, возился с его уроками, они вместе ходили на футбол, в пиццерию, да и вообще они довольно-таки много времени проводили вместе, привыкая друг к другу, стараясь найти друг в друге все самое хорошее.

И так было до тех пор, пока Денис как-то раз, когда они были с Вероникой вдвоем, не спросил ее, почему Макс ест котлеты без гарнира.

— Ну, не знаю, — ответила она, смущаясь. — Просто ему не нравится гарнир. Если есть салат, он положит себе немного… А что, Денис?

— Да нет, ничего… Забудь. И вообще — извини… Пожалуйста, не подумай, что мне для твоего сына жалко котлет… Это другое… Не знаю, как сказать.

* * *

Лариса, подруга, с которой Вероника поделилась этим эпизодом, прокомментировала все очень просто и по-житейски:

— Он не жмот, твой Денис. Это понятно. Иначе не купил бы тебе прекрасный «Форд», не стал бы заваливать твоего Макса такими подарками… Здесь что-то другое. Просто он воспитан традиционно, понимаешь? И ему мама на тарелку вместе с котлетами накладывала гречневую кашу или пюре, и это тоже нормально. Возможно, его семья жила скромно, и его мама считала, что дешевле было бы съесть две котлеты и пюре, чем пять котлет, к примеру, чтобы наесться досыта… У него это с детства, от его воспитания идет, в крови это у него, вот почему он так смутился после того, как ты спросила, какая ему разница, с чем Макс ест свои котлеты…

— Так что, мне не обращать на это внимания?

— Конечно! Забудь, и живите себе дальше.

— А что с котлетами? Макс действительно не любит гарнир. Он может, к примеру, съесть просто одну жареную картошку, но котлеты ест без гарнира…

Ей вдруг стало стыдно, что она вообще говорит с подругой на эту тему. Ведь это, в сущности, такие мелочи!

Однако буквально на следующий день после разговора с Денисом она положила Максу к котлетам пюре.

Макс ничего не сказал. Съел две котлеты, потом встал, положил себе еще две, съел их, улыбнулся и сказал, что он — мужик, что ему нужны силы или что-то в этом роде, а потому он предпочитает мясо. Вероника перехватила взгляд Дениса. И ей показалось, что он смутился. Что его вся эта сцена как-то напрягла.

Перед самым Новым годом Вероника подхватила грипп и сильно, долго болела. И раз сквозь тяжелую дремоту услышала разговор Дениса с Максом. Они беседовали в коридоре, между спальней и кухней.

— Послушай, Макс, ты уже взрослый мужик. Я с самого утра на работе, у меня весь день расписан по минутам, ты знаешь, я зарабатываю деньги… Видишь, мать болеет. Возьми пылесос, приберись, вымой полы, посуду, свари ей куриный бульон… Все это не трудно. Проследи, чтобы она вовремя пила лекарства… Я привезу, куплю все, что нужно, ты знаешь… Но необходимо, чтобы дома было чисто, чтобы комнаты проветривались, чтобы у твоей мамы была еда. Я сейчас приготовлю ей еду на завтра, так ты согрей ей на обед суп, запеканку, принеси ей все это на подносе, завари шиповник, почаще готовь чай с лимоном… Она увидит, как ты ее любишь, и скорее поправится. Она будет чувствовать твою заботу…

Несколько секунд за дверью было тихо, после чего Вероника услышала голос сына, но ледяной, какой-то чужой:

— Ты мне не отец, а потому не указывай, как мне себя вести. Я сам все знаю и понимаю. Надо будет, сварю ей и суп, и чай заварю. И не надо изображать из себя такого уж крутого мена! Думаешь, когда тебя здесь не было, я не ухаживал за мамой? А кто в аптеку для нее ходил? Кто ей помогал? Конечно, у нас никогда не было много денег, но ничего, как-то жили, с голоду не померли… А ты, значит, думаешь, что раз у тебя много бабок, то ты можешь мне указывать, как себя надо вести?

— Макс!

— Тебя просто бесит, что я все свободное время провожу за компом, вот и все. Но это — моя жизнь, и не лезь в нее. Живешь с моей матерью, и радуйся.

— Ладно, Макс… Считай, что я тебе ничего не говорил… — В отличие от манеры беседы Макса тон, которым Денис разговаривал с ним, был дружелюбным, осторожным.

Макс обидел Дениса. Это было очевидно. И, судя по всему, это был не первый их разговор в таком духе. Значит, при ней они стараются вести себя как отец с сыном, а наедине общаются таким вот отвратным образом?

Ей стало так больно, так тяжело на душе, что она весь оставшийся день, вплоть до вечера, проплакала. Нос у нее распух, горло болело, она постоянно кашляла, и еще эти слезы… Получается, что Макс несчастен? Он, несомненно, ревнует ее к Денису, а Дениса и вовсе ненавидит. И что теперь делать? Как ей себя вести? Конечно, надо поговорить с Максом и все ему объяснить. Признаться в том, что она случайно подслушала их разговор, что это не Денис ей передал его суть, просто так все вышло. И… что он скажет? Как себя поведет? Обманет ее, скажет, что у него прекрасные отношения с Денисом?

Вечером он заглянул к ней, чтобы сказать «спокойной ночи», и она, жестом показывая ему, чтобы он не приближался к ней — она может его заразить, — чтобы оставался на пороге спальни, спросила тихо, так, чтобы находившийся в кухне Денис не услышал:

— Макс, что у тебя с Денисом? Я слышала сегодня, как ты с ним разговаривал… У вас конфликт?

— Ничего, все нормально! — улыбнулся Макс. — С чего ты взяла?

— Я слышала, Макс… Он просил тебя помочь по дому… пропылесосить…

— Ма, успокойся. Все нормально. Хочешь, я прямо сейчас полы помою?

— Дело же не в полах, сынок, ты все понимаешь… Скажи, что мне нужно сделать, чтобы ваши отношении наладились?

— Ма, у нас все нормально.

— Но я слышала!

— Просто я был не в духе, вот и все. Успокойся. Главное сейчас — чтобы ты выздоровела.

Она чувствовала, что между Денисом и Максом что-то происходит, хотя при ней они старались вести себя так, как если бы и на самом деле у них были прекрасные отношения. Ну или хотя бы нейтральные. Однако уже спустя месяц она стала замечать, что Макс пользуется своим положением обиженного пасынка для того, чтобы избежать любых нареканий с ее стороны. Так, к примеру, когда она глубокой ночью, чувствуя, что он не спит, заглядывала к нему в комнату и просила выключить компьютер и лечь спать, он, глядя ей прямо в глаза каким-то нехорошим взглядом, комментировал:

— Это твой муженек тебя послал, это он хочет, чтобы я поскорее уснул, чтобы не мешал вам, да?

Если он возвращался домой после полуночи — а она не знала, где он был и с кем, места себе не находила, переживала, обзванивала его друзей, — то в ответ на ее упреки он отвечал всегда одно и то же:

— У тебя своя жизнь, у меня — своя. И оставь меня в покое. Я взрослый!

Но только — какой он взрослый?! Мальчишка, страдающий от ревности и в глубине души крепко жалеющий о том, что дал свое согласие на брак матери с Денисом. Вероника жалела сына, пыталась его как-то задобрить, но после очередного подарка всегда слышала:

— Ма, ты что, пытаешься меня купить?

Так обидно было, и главное, она никак не могла придумать, как себя вести с Максом. Вся та дружеская привязанность, которая существовала между нею и сыном и питала обоих все то время, что они жили вдвоем, помогая друг другу во всем и понимая друг друга, вдруг исчезла, уступив место ледяным упрекам или жестокой недосказанности.

— Макс, ты что, хочешь, чтобы я развелась? — спрашивала она его в порыве отчаяния, когда понимала в очередной раз, что давно устала разрываться между сыном и мужем. Спрашивала, хотя заранее знала, что — независимо от его ответа — все равно останется с Денисом, что не сможет из-за эгоизма и подростковой незрелости сына расстаться с мужчиной, которого любит и который любит ее.

— Я тебе такого не говорил, — отвечал Макс хмуро. — Ты женщина, что с тебя взять?

Он стал разговаривать с Денисом каким-то другим, странным, чужим тоном. Он взрослел, и вместе с ним взрослели его фразы, взгляды, молчание.

Конечно, он мог слышать иногда какие-то звуки, доносившиеся из их спальни. И его, возможно, бросало в дрожь от того, что он представлял себе, слыша какие-то скрипы, шорохи, голоса, постанывания…

— Денис, мы не должны делать это, когда Макс дома, — однажды, не выдержав, сказала Вероника мужу. — Думаю, именно это его раздражает.

— Но мы же и так тихо…

— Пойми, я ищу причину, из-за которой он стал так относиться к тебе, ко мне… Я не знаю, что с ним происходит…

— Просто он ревнует. Раньше ты принадлежала ему, а сейчас — мне.

— Но я не принадлежу тебе! И ему я тоже никогда не принадлежала! Я не вещь какая-то, я — сама по себе!

— Все это глупости, Вероника. Скажи своему сыну, чтобы он чистил зубы и мыл уши. Большой уже мальчик.

— Но он и так чистит зубы!

— Он курит на балконе, когда думает, что мы его не видим и ничего не чувствуем.

— Я сама в это же время начала курить.

— Плохо.

— Скажи, что я плохая и плохо воспитала своего сына!

— Он страшный эгоист, разве ты не замечаешь? А еще — лентяй, бездельник! Плохо учится, комнату свою не убирает, ему даже постель трудно застелить… Носки грязные повсюду!

— Денис, остановись! Ты и сам разбрасываешь свои носки!

В такие минуты и она тоже, к своему ужасу, жалела, что вышла замуж за Дениса. А как красиво все начиналось! Цветы, ухаживания, рестораны, театры, долгие прогулки по ночному городу, любовь, любовь…

И первые месяцы их совместной жизни были наполнены радостью новизны ее изменившегося положения, красивыми вещами, новой мебелью, покупкой машины для нее… Конечно, живя с новым мужчиной под одной крышей, она понимала, что романтики поубавится, появятся новые заботы, хлопоты и, возможно, возникнут разочарования, связанные с бытом. Но они благополучно пережили все это, начали привыкать друг к другу, пока наконец не поняли, что просто созданы друг для друга. И вдруг — этот беспочвенный, как она продолжала считать, конфликт Макса с Денисом. Неужели действительно — ревность?

Макс стал возвращаться домой очень поздно, запирался в своей комнате и молчал на ее просьбу открыть дверь и поговорить. Все вокруг нее как-то незаметно начало разрушаться.

— Скажи этому, своему, — говорил иногда Макс, — чтобы он вытирал воду после себя на полу в ванной.

Или:

— Скажи своему уроду, чтобы он не чавкал за столом!

Но Денис никогда не чавкал. И если он оставлял на полу брызги от душа, она сама спешила поскорее протереть пол. То же самое она делала, когда из ванной комнаты выходил Макс. Всеми силами Вероника пыталась сгладить конфликт или вообще не доводить дело до него. Металась между сыном и мужем. Любила обоих, но по-разному и не желала никому причинить боль. Но растущее раздражение между ее мужчинами все же в один далеко не прекрасный день взорвалось настоящей бомбой, когда у Макса случилась истерика:

— Пусть этот урод уйдет! Ну пусть он уйдет, ну пожалуйста! Мне не надо от него ничего! Я ненавижу тебя, ты понял?! Без тебя мама никогда не плакала, а с тех пор, как ты пришел, она постоянно рыдает! Ты превратил ее жизнь в ад! Раньше она каждое утро делала мне бутерброды. Намазывала масло на хлеб, а появился ты — и она как бы стесняется это делать: мол, делай, Макс, сам! Это ты ей подсказал, умник?! Я-то могу намазать маслом хлеб, но мне приятно, когда это делает моя мама. Тебе этого не понять… Да и не надо! Ты нам — чужой, понимаешь?

Он нес еще много разного, абсурдного, обидного и, быть может, вполне справедливого. Все, что накопилось в его душе и мешало ему нормально жить и радоваться этой жизни. И про котлеты он вспомнил, которые теперь ему приходится есть с оглядкой, и рыбу, которую он терпеть не может, но которую она жарит Денису, как утверждает Макс, чуть ли не каждый день, и что вся квартира пахнет ненавистной ему рыбой.

Оказывается, она гладит Денису рубашки, а Максу дает невыглаженные вещи. Но у Макса подобрался такой гардероб, что можно спокойно и не гладить вещи, они после стирки выглядят как глаженые. А вот рубашки Дениса, дорогие, хлопковые, не гладить просто невозможно, особенно если учесть, какое положение он занимает и сколько человек находится в его подчинении! Он просто обязан выглядеть чистым, опрятным, элегантным, и все такое.

Не забыл Макс и о компьютере, об Интернете. Сказал, что знает, как сильно раздражает всех их, взрослых, когда он подолгу сидит перед монитором.

— А это — вся моя жизнь, понимаете вы или нет?! Интернет — это связь с внешним миром, с моими друзьями! Это музыка и новые фильмы, это разные приколы, о которых вы и не догадываетесь. Интернет — это целый мир, и я в нем чувствую себя как рыба в воде! И оставьте меня в этой воде, не дайте мне задохнуться без моей среды!

Оказывается, он в свои четырнадцать лет повзрослел настолько, что научился оперировать сложными словами и понятиями. Но главное, что он страдал и рассказал им с Денисом о своих страданиях. И получалось, что каждая минута, проведенная в квартире рядом с Денисом, который раздражал его буквально всем, причиняет ему боль, и он не знает, как поступить, что сделать, чтобы облегчить свое существование.

В тот день и Вероника была близка к истерике. Она смотрела то на Макса, раскрасневшегося, взмокшего, растрепанного и несчастного, выплевывавшего упреки и обвинения, то на Дениса, побледневшего и стиснувшего зубы, и понимала, что надо что-то сделать, чтобы весь этот кошмар кончился. Она даже представила себе, как идет в ванную и режет себе вены, но от представленного ей стало еще хуже. Что она этим докажет? Покалечит себя, позволит поставить себя на учет к психиатру, но самое ужасное — еще больше травмирует и без того ставшего очень нервным Макса.

Глаза ее в тот момент были полны слез, в теле дрожала каждая жилка, оно казалось слабым, хрупким. Она вдруг в какой-то момент поняла, что заболела. Что не может сдвинуться с места. Она оказалась в тупике, уткнувшись носом в воображаемый угол, такой ослепительно-белый, оштукатуренный и пахнущий влажным мелом. Влажным от ее слез, которым не было конца.

Да что в конце-то концов произошло? Ведь ничего такого, что могло бы довести подростка до такого состояния. Неужели это и есть та самая ревность мальчика к отчиму, о которой она так много читала, но к которой оказалась совершенно не готова?

* * *

Денис тем же вечером ушел. Собрался, взяв самое необходимое, сказал ей, что не хочет причинять боль Максу, ему, вероятно, нужно время для того, чтобы осознать, что мама вышла замуж, и ушел. Она, глядя ему в спину, перед тем как закрыть за ним дверь, хотела спросить: «Ты вернешься?» Но — не спросила. Почувствовала себя брошенной не только сыном, но и мужем. Вместо того чтобы успокоить ее, приласкать, как это бывало раньше, прижать к себе и сказать: «Мол, ничего, все утрясется, мы вместе все это переживем», — он ушел. И спина, которую она провожала взглядом, казалась ей тогда чужой. Пришел чужой мужчина, на два года стал ей родным, а потом, словно ему надоела эта роль, вновь стал для нее чужим.

— Ну и уходи, — проговорила она тихо, едва шевеля губами. Ее челюсть словно свело судорогой. Ей было так худо, что она плохо помнила, как вообще закончился этот день, этот вечер.

Спустя несколько минут ушел и Макс. Ушел — и не вернулся ночевать. Правда, позвонил, сказал, что заночует у Капитана. Капитан — было прозвище его лучшего друга, одноклассника Сергея Капитанова. Хорошая семья, родители — люди творческие, музыканты, вечно на гастролях… Неизвестно, чем подростки занимаются, пользуясь тем, что их не контролируют. Скорее всего, играют в свои компьютерные игры, погружаются в сказочные миры… Хотя, может, они курят и пьют пиво? От Макса в последнее время все чаще и чаше пахло табаком и алкоголем. Вернее, именно пивом.

* * *

Денис ушел, и жизнь Вероники остановилась. Сначала она воспринимала его уход как предательство, потом заскучала, целыми днями плакала. Денис не звонил, и это было самым страшным. Значит, он действительно бросил ее! А ведь мог бы позвонить, спросить, как она, жива ли, здорова?

Макс, видя, что мать плачет, злился на Дениса еще больше. Называл его уродом, хлопал дверями, швырял предметы, шипел какие-то еще, одному ему известные ругательства, и видно было, что он не успокоился с его уходом, что продолжает нервничать. Вероника предположила, что Макс где-то в глубине души уже и пожалел о том, что способствовал уходу Дениса.

Подружка Лариса без колебаний прокомментировала поступок Дениса как трусость в ее классическом виде. Испугался трудностей, не сумел найти общий язык с мальчишкой.

— Поскольку это вы внесли изменения в его жизнь, вы и должны были приложить все усилия, чтобы Макс не страдал, — заявила она безапелляционным тоном. — Надо было дать ему больше свободы. Хочет он играть сутками напролет в свои игры — пусть играет. Все лучше, чем шататься по улице. И замечания могли бы ему не делать. И пусть бы он ел свои котлеты, хоть десять штук за раз! Не обеднели бы! И какая разница, собственно говоря, в какой семье воспитывался сам Денис и что там его мать накладывала ему в тарелку, макароны или гречку? Это его жизнь, а у вас с самого начала было заведено есть котлеты без гарнира.

— Лара, ну при чем здесь котлеты?!

— Котлеты действительно ни при чем. Но вот Денис-то раздражался каждый раз, когда видел, как твой Макс ест! И это тоже плохо. Надо было Максика оставить в покое, время все расставило бы на свои места. Как мазала ты ему хлеб маслом, так и надо было продолжать. И вообще, тебе сыну своему надо было уделять больше внимания. Видишь, Денис целыми днями пропадает на работе, а ты предложила бы Максу отправиться куда-нибудь: на пикник, на рыбалку, на концерт его любимой группы… или просто поехать с ним по магазинам и купить ему то, что он хочет. Не просто дать ему деньги, а поучаствовать в его жизни, попытаться понять, чем он живет, что ему хочется иметь, что ему нравится.

— Сейчас-то я все это понимаю, — Вероника умывалась слезами, — но тогда мне казалось, что мы с Денисом…

— Да не с Денисом надо было, а вам вдвоем — только ты и Макс! Он не должен был почувствовать, что ты отдалилась от него, что любишь Дениса больше.

Лариса не представляла, что своими разговорами она еще больше ранит Веронику.

После ухода подруги с ней случилась настоящая истерика. Вероника так плакала, что голова ее словно бы до краев наполнилась слезами и гудела, болела, кружилась. Макс нашел ее в спальне, под одеялом, когда ее колотила нервная дрожь.

— Мудак он, твой Денис! Ну, подумаешь, поссорились, в какой семье не бывает? Уйти, хлопнуть дверью — самое простое, что можно было сделать в этой ситуации. У меня нервы сдали, признаю, но он-то — мужик, должен был вытерпеть и найти в себе силы, чтобы успокоить тебя. Ты-то в чем виновата? Ма, ты что, действительно так любишь его?

Она что-то промычала в ответ. Лицо ее опухло от слез, глаза вообще не открывались.

— Убью его, урода… — процедил сквозь зубы Макс. Глаза его — голубые — заблестели, щеки разрумянились. — Лучше бы его вообще не было в нашей жизни!

— Ну что ты такое говоришь?!

— Он бросил тебя, понимаешь? Ему не нужны трудности. Он ведь женился на тебе, а не на мне и моих проблемах! Ему нужна была только ты, я вам только мешал… Лучше бы я ушел… Сняли бы для меня квартиру, и все бы спокойно жили…

— Макс, но тебе же только четырнадцать!

— Скоро уже пятнадцать. Я взрослый, может, ты не заметила?

— Но не настолько же взрослый, чтобы жить отдельно!

Ей вдруг стало жаль его, своего маленького Макса, с которым они до ее встречи с Денисом так спокойно и дружно жили, преодолевая трудности, безденежье, болезни. И пусть в ее жизни не было ярких любовных переживаний, зато был Макс, его любовь, их взаимопонимание и нежность. Но ей захотелось испытать всю полноту своей женской жизни, захотелось под мужское крыло, и — чем все это обернулось? Сейчас Макс озвучил то, о чем думал, вероятно, все эти два года, скрывая, как ему тяжело уживаться вместе с чужим для него мужчиной: жить отдельно, самостоятельно! Не рано ли ему отрываться от нее, от матери? Она всегда знала, что Макс будет рядом с ней вплоть до того дня, пока не пожелает создать собственную семью, заиметь жену, детей. Но до этого еще лет десять как минимум.

Нет, она не предала Макса, она не променяла его на Дениса, это — другое. И что же ей теперь делать? Может, на самом деле забыть Дениса, развестись с ним, даже не встречаясь, через адвоката, и продолжать жить дальше, как раньше, с Максом?

* * *

Время шло, Денис не звонил, не приходил — он исчез. Но и Макс тоже, казалось, одичал и теперь позволял себе все чаще и чаще ночевать у Капитана. Она знала, что они проводят ночные часы в клубах, на дискотеках, гуляют с девчонками, и как-то повлиять на сына, заставить его больше времени проводить за учебой у нее не хватало духа. Просто не было сил на убеждения, нравоучения, на скандалы. Хотелось зарыться под одеяло и ждать, ждать звонка от Дениса. Почему он не звонит? Пусть он обиделся на Макса, но зачем вымещать свою обиду на ней, на Веронике? Разве он не понимает, как ей больно, как тяжело?

…Вот и этой ночью Макс тоже не объявился и даже не позвонил. И телефон отключил специально, чтобы она его не доставала.

Никто на свете не знал, сколько раз Вероника порывалась сама позвонить Денису, извиниться за Макса и попросить его вернуться. Но она так и не сделала этого. Каждый раз представляла себе, что Денис ей отказывает. И как тогда дальше жить? Как это пережить?

* * *

…В то утро, когда она не могла согреться и чувствовала себя всеми брошенной и непонятой, ей удалось уснуть лишь часов в шесть. И пробуждение ее совпало с теми чувствами, которые она испытывала, обнаружив себя в зоне эпицентра землетрясения. Все вокруг нее рушилось, горело, валил дым, кричали невидимые люди, стоял жуткий гул и грохот, и она понимала, что это — конец, что она совсем одна, сейчас земля под ее ногами разверзнется и она провалится в огненную пропасть…

Открыв глаза, она, словно бы еще чувствуя запах дыма, прилетевший в спальню из ее сна, поняла, что в дверь звонят. Звонят настойчиво, ритмично, страшно.

«Макс!»

Она сразу подумала о сыне, о том, что он в беде.

Набросив на ночную рубашку халат, она бросилась к двери. Увидев полицейских, обмякла и привалилась к стене.

— Что с ним? — опередила она их вопрос.

— Ваш муж жив, но находится в тяжелом состоянии… — сказал один из них с угрюмым видом.

Она нахмурилась.

— Денис?

— Вы — Вероника Николаевна Борисова?

— Да-да, проходите… — Она судорожно сжала пальцами ворот халата и впустила полицейских, которые, как ей показалось, оба были на одно лицо, высокие, статные и молодые. — Так что случилось?

Она вдруг почувствовала облегчение от того, что с Максом все в порядке, но потом, буквально через мгновение, ее охватила волна ледяного страха: Денис в тяжелом состоянии… Быть может, он сейчас умирает, а она всю ночь думала о том, как бы причинить ему боль, позвонив и сказав, что знать его больше не желает.

— Вашего мужа, Дениса Ивановича Борисова, обнаружила сегодня утром соседка. Ей кто-то позвонил в дверь, она открыла и увидела, что дверь соседней квартиры приоткрыта, ей показалось это подозрительным. Она позвонила другой соседке, они вместе вошли туда и увидели вашего мужа на полу кухни, в луже крови, с ножом в животе. Его пытались убить, зарезать. Сейчас он находится в центральной городской больнице, думаю, вам надо поторопиться…

— Господи, какой ужас… — Она метнулась в спальню, оделась, вернулась к полицейским. — Мне с вами поехать или своим ходом?

— У нас еще один вызов, нам надо ехать. А вы отправляйтесь в больницу, мы позвоним сейчас следователю и скажем ему, где вы. Его фамилия Мирошкин. Сергей Михайлович Мирошкин. Он хороший следователь. Думаем, он поможет вам… А вы пока подумайте, попытайтесь вспомнить: может, кто-то угрожал вашему мужу, может, у него были неприятности? Кого бы вы записали в его враги, ну, вы сами все понимаете.

— Враги?..

Она как во сне вышла из квартиры, заперла ее, спустилась на лифте вниз, села в машину и поехала в больницу.

Глава 2

Макс

За ночь они выпили весь алкоголь, какой только нашелся в квартире Капитана. Макс был близок к истерике.

— Мне нужно алиби, мне нужно алиби, железное алиби, — твердил он, глотая обжигающую жидкость и чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. — Меня посадят. Мать сойдет с ума…

— Жаль, что мои предки на гастролях, они помогли бы с алиби, — говорил Капитан, высокий черноволосый парень с синими глазами. — Тебе надо было сразу же ехать домой, к матери, рассказать ей все, и уж она-то точно обеспечила бы тебе это алиби. А сейчас утро… Зря ты отключил телефон! Уж в крайнем случае объяснил бы ей все по телефону, подготовил ее. Думаю, полицейские уже нашли тело… Тебе не надо было пить, Макс. Дело-то серьезное! Давай, поезжай домой. Возьми такси, я дам тебе денег.

— У меня есть деньги, — хмуро ответил Макс и поднялся с низкого продавленного кресла, в котором увяз, как и в своих проблемах. — Ладно, Кап, я поехал. Если бы ты только знал… Хотя тебе лучше всего и не знать…

— Чего я не знаю-то?

— Ладно, как-нибудь после расскажу.

— Я думаю, все утрясется.

— Ты знаешь наших полицаев…

— Сначала объяснишь все матери, а уж она тебе посоветует, как поступить. Наймет хорошего адвоката. Деньги-то у вас есть.

— Я ничего не знаю о деньгах… Он же ушел, и откуда мне знать, оставил он что-то матери или нет? И самое отвратительное, что, если меня спросить, зачем я все это сделал, я не смогу ответить. Просто не знаю. На меня что-то нашло! Я так ненавидел его тогда… А после того, как он ушел, возненавидел еще больше. Мать плакала, я тебе говорил… У нее глаза стали совсем красными от слез. Ты знаешь, какая моя мама красивая, да и характер у нее золотой. А я — скотина! Вот такие дела.

— Ладно. Иди. Потом позвонишь или приедешь.

Макс так и не понял, испугался ли Капитан или действительно посчитал, что ему лучше всего поехать домой? Но дома-то его как раз и схватят…

Нет, он не поедет домой.

Макс вышел на улицу, зашел в ближайший супермаркет с банкоматом, снял десять тысяч рублей, сел на автобус и доехал до вокзала. Понимая, что его будут искать, он взял билет до конечной станции — Татищево. Там он пересядет на автобус и отправится еще дальше, в одно из маленьких степных сел, почти вымерших и тихих. Снимет комнату у какой-нибудь старушенции и будет себе отсиживаться. Матери позвонит с вокзала, из телефона-автомата, и скажет, что он в порядке, чтобы она не переживала. А вот с сим-картой придется расстаться. Если его начнут искать, то по сим-карте быстро определят его местонахождение. Он видел это не раз в кино.

Он купил билет, зашел в туалет и долго умывался, полоскал рот, чтобы выветрился запах алкоголя и сигарет. Хотелось быть чистым, свежим и чтобы в голове прояснилось.

В ожидании электрички Макс купил в буфете теплую булку, коробку холодного молока и позавтракал. И, только придя немного в себя, позвонил из автомата матери.

— Ма, у меня все хорошо. Никому не верь. Я люблю тебя! Не переживай.

Сказал он это на одном дыхании, боясь, что его перебьют и скажут что-то страшное. Тем более что есть что сказать.

Хорошо, что он не все рассказал Капитану. Он хоть и друг, но его-то зачем втягивать в это дело? Хотя если бы Макс ему рассказал, что произошло с ним после того, как они расстались в клубе, и если бы Кап понял его, поддержал, то друг и спрятал бы его на какой-нибудь даче. У его родителей целых три дачи, причем одну знают все друзья и знакомые, это прекрасный трехэтажный дом в сосновом бору. А вот две другие, доставшиеся им по наследству с материнской и отцовской стороны, стоят заброшенными. Продавать — жалко, много за них не дадут, но и ремонтировать их вряд ли кто станет. Вот на одной из этих дач Макс и мог бы спрятаться. Капитан придумал бы что-нибудь по части продуктов, попросил бы кого-нибудь из местных приглядывать за Максом…

А, ладно! Как получилось, так и получилось.

Макс купил в киоске сигареты. Подошла электричка, он сел и покатил в Татищево.

Глава 3

Вероника

Вероника вышла из палаты, пошатываясь. Она по-прежнему продолжала находиться в кошмарном сне. Стерильная белая палата, стерильное белое солнце, освещавшее белую кровать с лежавшим на ней белым, словно мертвым, Денисом, окутанным белыми простынями, оснащенным белыми трубками… Даже у медсестры, менявшей капельницу, были белые, словно искусственные, волосы. Вероника не удивилась бы, если бы девушка взглянула на нее белыми мертвыми глазами без зрачков.

Когда же наступит пробуждение?

— Вероника? — услышала она над самым ухом, повернулась и увидела молодого человека, русоволосого, с карими внимательными глазами. Из таких вот серьезных мужчин получаются хорошие, заботливые мужья и отцы. Они никогда не повышают голоса на своих близких, на них всегда и во всем можно положиться.

— Да. А вы, вероятно, следователь? — Она продолжала плыть по своему сну, как по прохладной зыбкой реке.

— Нам надо поговорить. Пойдемте, здесь есть зона отдыха, там стоят диваны, тихо, и нам никто не помешает.

Ухоженная огромная пальма с промытыми листьями, кожаные диваны. Как много тяжелых слов услышали они за свою жизнь во время посещения больных родственниками и бесед с врачами, сколько человеческой боли им пришлось увидеть!

— Скажите, Вероника, как давно вы знакомы с Денисом Борисовым?

— Почти три года. Из них два мы состоим в браке.

— Вы знаете, что его обнаружили в своей квартире… Судя по обстановке и состоянию квартиры, ваш муж проживал там какое-то время. То есть вы жили с ним раздельно. Вы поссорились?

Вероника тотчас вспомнила все подобные сцены из кинофильмов, которые крутят по всем каналам круглые сутки. Криминальные истории, убийства, свидетели, суды, адвокаты…

— Это официальный допрос? — спросила она неуверенно.

— Да. Но вы можете не отвечать, если не хотите.

* * *

Но если она не ответит, кто знает, может, тогда они, не дай бог, заподозрят ее?

В эту минуту раздался звонок ее телефона. Номер не определился.

— Алло?

— Ма, у меня все хорошо. Никому не верь. Я люблю тебя! Не переживай.

И все. Гудки.

Ей стало трудно дышать. А лицо — она это почувствовала — просто запылало.

Макс! Объявился! Что означают его слова «никому не верь»?! Где он был всю ночь?

«Убью его, урода… Лучше бы его вообще не было в нашей жизни…» — вспомнила она его слова, обращенные к Денису.

Макс?! Нет, этого не может быть! Он хороший мальчик. Он не способен на убийство, а ведь это — незавершенное убийство. Незавершенное! То есть человек, пырнувший Дениса ножом в живот, хотел его убить, как же иначе? Но им не может быть Макс, не может быть…

Сейчас следователь начнет допытываться, из-за чего произошла ссора, и если она скажет правду — из-за Макса, из-за его невозможности терпеть рядом с собой Дениса, то она тем самым подпишет ему приговор. Господи, да с ней ли это все происходит?!

— Я буду говорить только в присутствии адвоката.

— Хорошо. Тогда мы поедем в прокуратуру. Сообщите своему адвокату, чтобы и он подъехал туда. Время дорого, как вы понимаете. Все слишком серьезно.

— Я не арестована?

— Нет, конечно.

— Значит, я могу сейчас поехать домой?

— Да, можете.

Лицо следователя изменилось. Вместо дежурной озабоченности на нем отразились недовольство, досада.

— Извините…

Она встала и быстрым шагом направилась в сторону ординаторской. Нашла врача, оперировавшего Дениса, начала задавать ему вопросы. Выяснила, что состояние мужа тяжелое, никто не может гарантировать благоприятного исхода дела.

Ординаторская с ее белыми шкафами, чайным столом, кафельным полом и огромными окнами тотчас распалась на пазлы, которые никак не могли собраться вместе, во рту у Вероники появился неприятный железистый привкус, после чего наступила темнота.

* * *

Она пришла в себя от мерзкого запаха нашатыря.

— Очнулись? — Она увидела склоненное над ней лицо медсестры в белой шапочке. — Вот и хорошо. Вставайте! Вот так. Быть может, мы позвоним кому-нибудь из ваших близких, чтобы они приехали за вами?

Вероника подумала, что самые близкие ее люди — это Денис и Макс. Макс исчез, Денис — исчезает…

Она приняла сидячее положение на диване, огляделась по сторонам. Ординаторская была ярко освещена лампами дневного света. Она терпеть не могла этот леденящий душу свет. Ее дом был полон разного рода светильниками с традиционными, источавшими теплый желтый или оранжевый свет, лампочками.

Позвонила подружке Ларисе. И уже набирая ее номер, она вдруг вспомнила о матери. Это как же надо было выпасть из реального пространства, чтобы забыть собственную мать?! Или же то подсознательное, что двигало ею в тот момент, само решило за нее, кто ей по-настоящему близок? Получается, что подружка Лариса, а не мама.

Мама. Она с самого начала была против ее брака с Денисом. Предупреждала Веронику, что только Макс пострадает от этих семейных перемен. Лучше бы ей оставаться любовницей Дениса, а не женой. Тогда она останется и с Максом, и с Денисом. И будет одновременно свободна. Вот что она, ее мама, Зоя Гертель, бывшая актриса, женщина сложной судьбы (как о ней обычно писали в местных газетах) и страшная эгоистка (о чем пресса, конечно, умалчивала), думала обо всем этом.

* * *

Ларису Вероника дожидалась сидя на том же диванчике, где разговаривала со следователем. Вернее, с которым она отказалась разговаривать, чем наверняка вызвала его подозрения.

И тут вдруг — еще одно озарение. Витя! Вот кому ей нужно позвонить! Виктор Иконников, друг Дениса, хороший, надежный человек, которому можно довериться и все рассказать. К тому же он может помочь и с адвокатом. Конечно, у него у самого полно забот, все-таки маленький ребенок, работа, сложные отношения с женой, бывшей танцовщицей. Но друзья на то и существуют, чтобы помогать в трудную минуту. А сейчас — как раз такая минута. К тому же Денис при смерти. Смерть — какое холодное, ядовитое слово!

Она позвонила Виктору.

— Виктор, это Вероника… Привет… Тут такое дело…

Она принялась сбивчиво рассказывать ему о том, что произошло в последние часы сегодняшнего дня.

— Так он жив?

— Слава богу, жив, — вздохнула она. — Но в очень, очень тяжелом состоянии. Ему сделали операцию, зашивали все внутри… Тот, кто это сделал, ранил его ножом в живот. Это, как говорит доктор, очень опасное ранение.

— Ты молодец, что, во-первых, ничего не сказала следователю. Понятное дело, что тебе нужен хороший адвокат, и я займусь этим вопросом — немедленно и безотлагательно. И во-вторых, ты хорошо сделала, что позвонила именно мне. Постарайся взять себя в руки, успокойся. Главное, что Денис жив. Все остальное устроится. Хотя постой… А зачем тебе адвокат? Они что, подозревают тебя?

— Нет, не думаю… Зачем мне было убивать Дениса… Но я думаю, — Вероника перешла на шепот, — думаю, что они подозревают Макса, вот в чем дело!

Вот она и озвучила то, что так мучило ее все это время. Макс! Что он хотел сказать ей своим звонком, о чем предупредить? Неужели это он пытался зарезать Дениса?! Ее нежный и чувствительный мальчик?! Нет, это невозможно!

— Ты что, Вероника?! Как они могут подозревать мальчишку четырнадцати лет?

— Ему почти пятнадцать.

— Ну и что с того?

— Понимаешь, Макс не ночевал дома, я не знаю, где он был… А недавно он позвонил мне и сказал, чтобы я не переживала и никому не верила… Он сказал примерно так: «…У меня все хорошо. Никому не верь. Я люблю тебя! Не переживай…»

— Думаешь, он как-то причастен к этому… к покушению на жизнь Дениса?

— Я не знаю! Но он не пришел домой, я — повторяю — не знаю, где он был весь вечер и всю ночь, а теперь наступил день, и вдруг — этот звонок. Виктор, мне страшно! А что, если Денис умрет и окажется, что во всем виноват Макс?.. Он глупый, может, он пришел к нему и они повздорили еще раз, Макс схватил со стола нож… Боже, мне кажется, что не выдержу всего этого…

— Ну, во-первых, Денис все-таки жив. А это говорит о том, что, когда он очнется, вспомнит, с кем он поссорился и кто ранил его ножом. А у Макса просто могут быть свои дела, вот и все! Он мог, наконец, влюбиться.

— Так что же мне сейчас делать?

— Поезжай домой и постарайся уснуть. Тебе нужны силы. А я найду адвоката…

— Постой! Как — домой?! Мне нужно в прокуратуру, с адвокатом! Меня там ждут!

— Хорошо. Поезжай туда, а я постараюсь уладить этот вопрос. У меня есть на примете один очень хороший адвокат.

— У меня есть деньги, дома, в сейфе, ты только скажи, сколько нужно, и я заплачу.

— У меня тоже есть деньги. Я благодаря Денису хорошо устроился и неплохо зарабатываю. Думаю, сейчас настал мой черед сделать что-нибудь для него. Он же мой единственный близкий друг.

— Хорошо, давай потом поговорим о деньгах, а сейчас мне пора… Буду ждать вас в прокуратуре. Фамилия следователя Мирошкин. Господи, хоть бы это был не Макс!

Глава 4

Виктор

Виктор Иконников разговаривал с Вероникой, находясь в магазине детских товаров. Он как раз присмотрел огромного белого медведя для дочери и собирался оплатить покупку, как вдруг позвонила Вероника.

— Вам упаковать? — спросила продавщица.

— Нет, я очень спешу.

Он выбежал из магазина с медведем под мышкой, сел в машину и принялся искать визитку адвоката. С этой визиткой была связана история чудесного освобождения и оправдания его коллеги по работе, которого обвинили в убийстве жены. Женщина-адвокат, Елизавета Травина, сумела найти настоящего убийцу, и коллегу Виктора отпустили.

— Вот, Витя, если, не дай бог, влипнешь куда-нибудь, звони Лизе, она вытащит тебя из любой передряги. Не женщина — ангел! — сказал коллега Виктору за рюмкой коньяку. — Смотри, не потеряй визитку.

Вот она и пригодилась. Виктор нашел ее в своей визитнице и сразу же позвонил.

— Травина Елизавета Сергеевна?

— Да, слушаю вас.

— Моя фамилия Иконников. У моей хорошей знакомой большие неприятности, мне нужна ваша помощь. Ваш телефон дал мне Валера Сыров, может, вы помните его?

— Да, конечно, помню.

— Так вот, мы с ним вместе работаем. Понимаете, моя знакомая сейчас в прокуратуре…

Он вкратце изложил ей суть дела, Лиза же, в свою очередь, озвучила ему приблизительную сумму гонорара.

— Мы заплатим.

— Хорошо, тогда я выезжаю. Встретимся в прокуратуре.

Вот и отлично! Главное, что она согласилась, а это уже полдела.

* * *

Сергей Михайлович Мирошкин, следователь, который должен был допрашивать Веронику, согласился подождать еще полчаса, чтобы она успела побеседовать с Травиной.

— А вы кем ей приходитесь? — спросил он Виктора, который заглянул в его кабинет, чтобы утрясти этот вопрос.

— Я друг Дениса, — занервничал Виктор. — Мы знакомы с ним сто лет, и я просто не могу себе представить человека, который мог бы пожелать смерти моему другу. Вы не знаете, что это за человек! Добрейшей души, честнейший! У него никогда не было врагов. Может, его пытались ограбить?

— Если вы его друг, так, может, ответите мне на несколько вопросов? — скучным голосом спросил Мирошкин. В его кабинете было сильно накурено, следователь выглядел человеком нездоровым.

— Конечно. Я знаю о Денисе буквально все!

— Тогда присаживайтесь.

Виктор сел напротив Мирошкина. Его лихорадило. Он до сих пор не мог поверить в происходящее. Но главное — Денис жив!!!

— Вы не в курсе, почему ваш друг последнее время проживал не с женой, Вероникой, а один, в своей квартире?

— Мне ничего об этом не известно. Я видел его каждый раз, когда приходил на работу… мы работаем вместе. Он — владелец солидной фирмы, мы занимаемся поставкой запчастей к иномаркам, кроме этого, мы открыли пять автомастерских, отстроили новый покрасочный цех, где я, собственно говоря, и работаю… Вы еще не видели наш новый офис! Так вот, Денис ничего не рассказывал мне о том, что он ушел от Вероники. Насколько мне известно, этот брак основывается на любви, они любят друг друга… Быть может, Денис просто зашел в свою квартиру, чтобы что-нибудь взять… Я не знаю. Но о ссоре мне ничего не известно.

— А что вы можете рассказать о сыне-подростке Вероники, Максе?

— Хороший мальчишка. Живой, смышленый, с хорошим чувством юмора…

— Какие отношения складывались между Максом и Борисовым?

— Отличные, насколько мне известно. Он относится к нему, как к сыну. Говорю же, Денис очень щедрый, он никогда и ни в чем Максу не отказывал. Когда выдавалась свободная минута, он брал его с собой на футбол, ездил с Максом на рыбалку, словом, старался как-то приблизить к себе пацана.

— А Макс?

— Ну, его чувства мне не знакомы, но внешне эта семья выглядела просто идеальной. Знаете, я иногда бываю у них, и по тому, как выглядит женщина, по ее настроению всегда можно понять, счастлива ли она. Так вот, Вероника выглядела как счастливая женщина. Это чувствовалось. Да и Денис был счастлив.

— Значит, у него не было другой женщины? Вам об этом ничего не известно?

— Ну, у кого из нас нет прошлого… Он был женат, но разошелся. Его бывшую жену зовут Катя. Она моложе Вероники. Знаете, этот тот редкий случай, когда мужчина разводится с молодой женой, чтобы жениться на более зрелой, все понимающей женщине.

— Кто был инициатором развода?

— Конечно, Катя! — воскликнул Виктор, знавший историю этой семейной драмы не понаслышке. — Завела себе любовника, встречалась с ним чуть ли не каждый день, и потом, когда уже все открылось, объяснила это тем, что мужа она совсем не видит, что он мало уделяет ей времени… Знаете, обычная история, когда работающий, обеспечивающий жену, правда, небогатый муж оказывается еще и виновным в том, что его женушка скучает.

— Что за любовник?

— Честно говоря, он — известный в городе бизнесмен, его фамилия Чаров. Так что девушка не прогадала: снова оказалась при деньгах и бриллиантах.

— Она вышла за него замуж?

— Нет. Предпочитает свободу, — усмехнулся Виктор, в душе презирая Катю за ее вздорный характер и предательство по отношению к Денису.

В кабинете было жарко, даже душно, и Виктор вспотел. Он понял это, когда на кончике его крупного носа собралась большая капля пота, которая щекотала нос и которой он застыдился. Быстро достал носовой платок и промокнул им мокрое лицо.

— Как вы думаете, она могла бы попытаться убить своего бывшего мужа из ревности?

— Если только в порядке бреда, — развел руками Виктор. — Зачем ей его убивать, если их уже ничто не связывает?

* * *

В дверь кабинета постучали. Вошла Лиза, молодая стройная женщина с длинными русыми волосами, в черном брючном костюме. Кабинет сразу же наполнился ароматом ее духов.

— Привет, Сережа. Можно?

— От тебя сегодня ландышем пахнет… И это в октябре, — устало улыбнулся Мирошкин.

— Это «Пенхалигонс», — ответила ему нежной дружеской улыбкой Елизавета Травина, пропуская впереди себя Веронику.

«Так вот она какая», — подумал Виктор, любуясь ею. Совсем, действительно, не походит на юриста. Хотя — серьезна, подтянута, явно умна. Но в ней столько женственности и шарма! А этот ландышевый запах! Он так и не понял, что она ответила Мирошкину в связи с этим ароматом. И эта женщина, как он слышал, распутывает серьезные дела, спасает людей. Удивительно!

— Присаживайтесь, — сказал Мирошкин. — Вероника Николаевна, теперь, надеюсь, вы готовы к допросу?

Виктор Иконников все это время стоял под дверью кабинета в коридоре и слышал буквально каждое слово.

— Моя клиентка находится на грани нервного срыва, поэтому не сможет сейчас отвечать на вопросы, — мягко пояснила ситуацию Лиза. — Предлагаю перенести допрос на завтра.

— Лиза, какое еще завтра?! — вскричал Мирошкин.

— Сергей Михайлович, если вам угодно, мы вам представим в самое ближайшее время справку от психиатра, где будет указано, что Вероника Николаевна…

— Ладно, Лиза, я все понял. Тогда завтра, в восемь часов, я жду вас здесь, у себя. Думаю, мы обойдемся без справок?

— Отлично! Пойдемте, Вероника Николаевна! — Лиза вышла из кабинета со своей клиенткой и вернулась к Мирошкину буквально через пару минут.

— Сережа, пожалуйста…

Больше находиться возле двери Виктор не мог, но предположил, что после их ухода между Травиной и Мирошкиным состоится разговор, который очень даже не мешало бы послушать. Но ему надо было проводить Веронику.

— Что, на самом деле все так плохо? — спросил он, беря ее под руку.

— Что ты имеешь в виду? — вздохнув, спросила она.

— Я насчет нервного срыва…

— Да брось ты, Витя… Какой еще нервный срыв?! Все дело в Максе! Его же нет, и откуда мне знать, где он и что делает? И не он ли пытался убить Дениса?.. Просто мне надо было потянуть время, чтобы все это выяснить. И если я узнаю, что Макс ни при чем, я отвечу буквально на все вопросы следователя. А за Травину — спасибо большое. Чудесная женщина! Мы встречаемся с ней сегодня вечером, я заеду к ней в офис, и мы обговорим ход наших действий… Господи, Витя, мне кажется, что все это происходит не со мной.

— Ты сейчас куда?

— Как — «куда»?! В больницу, конечно! К Денису. Я не знаю как рада, что они мне не позвонили, я ведь оставила им свой телефон. Это означает, что он хотя бы жив.

— Тогда поедем.

В больнице им сказали, что состояние Дениса по-прежнему тяжелое и что прогнозировать что-либо они пока еще не могут. Вероника, забившись в угол палаты, плакала, Виктор как мог успокаивал ее.

— Смотри, он дышит, к нему подключены все эти сложные аппараты… Если же учесть, что он все-таки еще молод и был относительно здоров, нужно надеяться, что он выкарабкается.

— Ладно, Витя, поезжай домой… А я побуду еще немного здесь, может, дождусь, когда он придет в себя, а заодно подожду звонка от Макса. Куда он подевался? Что задумал?.. Знаешь, возможно, он каким-то образом узнал о том, что произошло с Денисом, испугался и просто спрятался? Бедный мальчик!

— Ты сегодня совсем ничего не ела. Может, пообедаем где-нибудь поблизости от больницы?

— Нет, Витя, у меня совсем нет аппетита.

— Послушай меня хорошенько. Вы с Максом попали в неприятную историю, и ты сама это прекрасно понимаешь. Возможно, тебе предстоят трудности, испытания, о которых ты даже и не подозреваешь…

— Думаешь, это все-таки… Макс?

— Не знаю, но я говорю тебе все это… Я предупреждаю, чтобы ты поняла: тебе понадобятся силы.

— Но я не хочу есть! Мне кусок в горло не полезет! Виктор!

— Хорошо. Тогда я куплю тебе шоколад.

— Скажи, тебе больше делать нечего, как кормить меня шоколадом? Поезжай домой, я не маленькая, найду и буфет, и магазин… Пожалуйста, оставь меня, мне надо побыть одной, как ты не понимаешь?!

Виктор кивнул головой в знак того, что он все понял, и вышел из палаты. Вынул из кармана телефон и позвонил:

— Марта? Извини, у меня телефон был выключен. Тут такое дело, я сейчас приеду и все тебе объясню… Нет-нет, это, слава богу, не касается нас, нашей семьи. Знаешь, я Анюте огромного медведя купил, думаю, ей понравится… Короче — я еду. Что? Хорошо, хлеб куплю, а что еще? Минералку? Ладно. Все, пока.

Он вышел из больничного корпуса, постоял немного на крыльце, выкурил сигарету, после чего сел в машину и поехал домой.

Глава 5

Сергей Мирошкин

— Сережа, я все понимаю, но и ты тоже пойми меня! Она — моя клиентка, состояние ее сам видишь какое… Все-таки муж при смерти. Сейчас она наговорит лишнего, подпишет бумаги — и окажется кругом виноватой.

— Но я должен был ее допросить. Я поджидал ее все это время, пока ее приятель искал адвоката. Думаешь, я ничего не понимаю? Или, быть может, ты предполагаешь, что я все это утро провел за чашкой чая? Я опросил соседей, вернее, мне повезло только с одной соседкой, но зато какой! Она живет как раз напротив твоей Вероники, поэтому знает о ней многое. Так вот, Денис и сынок Вероники, его зовут Макс, не ладили. Крепко скандалили, орали друг на друга. Ну просто не могли уже находиться в одной квартире, и Денис не выдержал и съехал. Вероника ходила заплаканная, часто приходила к соседке, просила дать ей сигарету, но дело было, по словам соседки, не в сигаретах, ей просто нужна была компания, ей нужно было просто побыть с кем-то, понимаешь? На Дениса этой ночью напали, пытались зарезать его, и Макс исчез. Думаешь, это простое совпадение?

— Точное время нападения не удалось, конечно, установить?

— Судя по состоянию Борисова, по количеству вытекшей крови, это произошло приблизительно в одиннадцать-двенадцать ночи двадцать третьего октября. Он пролежал, беспомощный, истекающий кровью, больше семи часов, пока его не обнаружила соседка. Лиза, ты тормозишь следствие, я должен был сейчас допросить его жену…

— Не сердись. Она все равно никуда не денется.

— Ты отпустила ее, чтобы она нашла сына?

— Мальчику всего четырнадцать лет, трудно себе представить, чтобы он пытался зарезать отчима.

— Мы же ничего не знаем об их отношениях. Может, Борисов плохо относился к его матери, оскорблял, унижал ее, вот сын ее и решил ему отомстить, избавиться от отчима?

— Предположения можно строить какие угодно, но давай лучше подождем, пока Борисов не придет в себя. Уверена, уж он-то точно сможет назвать нам имя нападавшего.

— Это если он придет в себя. Но, насколько мне известно, его дела очень плохи. Он потерял слишком много крови, да и рана серьезная.

— Знаешь, если бы это было в моих силах, я бы приставила к нему охрану. Все-таки его пытались убить, а не просто попугать ножичком.

— Да, я об этом тоже подумал. Прямо сейчас и займусь этим вопросом. Лиза, а ты не допускаешь мысли, что это может быть сама Борисова?

— Нет. Категорично.

— Интуиция?

— Возможно.

— Хорошо. Давай подождем результатов экспертизы.

— Только учти, что, поскольку это квартира ее мужа, там наверняка обнаружат отпечатки пальцев и Вероники, и Макса, и это естественно, так ведь? Еще — его друг, Виктор Иконников, он тоже наверняка бывал там… Следы этих людей — это нормально, как же иначе?

— Посмотрим.

— А в его квартиру ты меня пустишь?

— Пущу. Знаю, что ты наверняка найдешь там что-нибудь интересное, у тебя просто нюх на подобные вещи. Как поживает Глафира?

— Нормально. Они сейчас с мужем где-то на островах, вернутся сегодня-завтра. А что, ты по ней уже соскучился?

Мирошкин улыбнулся. Глафира была помощницей Лизы во всех ее делах, ее правой рукой. Такая пышка с очаровательной улыбкой, большая умница и очень надежный — во всех отношениях — человек. Несмотря на полноту, она была весьма энергичной и везде успевала. Любила свою работу, отдавалась ей со всею страстью. Множество дел они вели параллельно с официальным расследованием, которое проводил Сергей, и зачастую именно их слаженная работа давала хорошие результаты. Другое дело, что и Сергею приходилось помогать Лизе в ее делах, при этом тихо нарушая закон. Вот и сейчас он готов был отдать ключи от квартиры Борисова Лизе. Без колебаний.

— Мы займемся близким окружением Вероники и Борисова, — поделилась с ним своими планами Лиза. — Постараемся разыскать Макса. Но главный свидетель, он же и жертва, — Денис Борисов. Дай бог, если в самое ближайшее время он все-таки очнется и расскажет нам, кто же на него напал.

Сергей отдал Лизе ключи, и она ушла. И буквально тотчас ему позвонили: в городском парке, в кустах, обнаружен труп девушки.

Мирошкин выехал на место.

* * *

Парк в октябре выглядел уныло, под ногами шуршала мятая, сырая и уже подгнившая рыжая листва, пруды казались наполненными черной, словно отравленной водой. Не было уже ни лебедей, ни уток, их поместили в специальные зимние домики в детском парке, на территории маленького зоопарка.

Вековые дубы тоже простились со своей листвой и теперь стояли голые, словно униженные. Воздух, настоянный на горечи дыма костров, дышал прохладой. Все вокруг давило унынием, тоской.

Девушка в красной курточке, под которой словно застыло ее пурпурное пышное платье, лежала в пожухлой траве, в кустах, и ее тонкие ноги, обтянутые очень светлыми, под цвет ее белой кожи, колготками, были как-то неестественно вывернуты. Одной красной туфельки не хватало. Она лежала чуть поодаль. Рыжие волосы девушки разметались по коричневой траве, белое лицо выражало спокойствие. Чуть приоткрытый рот с размазанной на губах помадой, заостренный нос, чернота под закрытыми глазами, сине-фиолетовые синяки на шее. Ее удушили.

Девушка нарядилась, перед тем как выйти из дома.

Рядом с трупом уже работала группа экспертов. Гера Туров, судмедэксперт и приятель Мирошкина, поднялся и подошел к нему.

— Сам видишь… Асфиксия. Она полностью одета, пока что следов насилия я не обнаружил, но ее могли одеть уже после того, как… Однако колготки натянуты правильно, как если бы она сама одевалась. Вся одежда чистая, без следов крови.

* * *

Мирошкину принесли сумочку жертвы, тоже красную, с позолоченным замочком в виде двух шариков. Сергей открыл ее, нашел кошелек из такой же искусственной красной кожи, как и сумка. Пятьсот рублей с мелочью. В одном из отделений кошелька — библиотечная карточка на имя Полины Блохиной, с фотографией жертвы. Большой мужской носовой платок, мятый и грязный, в бурых пятнах. Пачка сигарет «Парламент», зажигалка, ключи, помада, расческа, телефон.

— Девушку звали Полина Блохина. Судя по тому, как она одета, наверняка тусовалась где-нибудь поблизости, скорее всего в клубе «Нирвана», — сказал Мирошкин, фотографируя девушку на телефон. — Ты, Гера, работай, а я еще похожу тут, осмотрюсь.

— Тебе повезло, что нашли ее телефон, — заметил Герман Туров. — Хорошо, скажи, что я закончил осмотр, пусть тело увозят ко мне. Я постараюсь уже сегодня к вечеру тебе что-нибудь сообщить по результатам вскрытия. Хотя причина смерти и так ясна.

— И убили ее, судя по всему, здесь же, в парке. Смотри: следов волочения нет, одежда чистая, не считая тех мест, которые соприкасались с землей. Каблуки тоже чистые. Если бы тело волокли, то каблуками зацепили бы листья, землю…

— А еще она не сопротивлялась, — высказал свою догадку Туров. — Если бы она отбивалась от убийцы, то на теле, одежде, да и на месте происшествия остались бы следы, ссадины-царапины, грязь. Да и под ногтями у девочки тоже все чисто, и сами ногти чистые, лакированные, ни один не сломан.

— Да, я тоже обратил на это внимание. Думаешь, она знала своего убийцу?

— Думаю, да. Больше того, я предполагаю даже, что они вместе прогуливались по парку. Возможно, Гера, она беременна, и этот «кто-то» решил избавиться от нее, как избавляются от подобной проблемы.

На земле, среди листвы, Сергей не нашел ничего, что могло бы в дальнейшем послужить уликой в деле. Разве что экспертами были сделаны слепки следов обуви неподалеку от того места, где находилось тело. Но эти следы могли принадлежать кому угодно, любому человеку, который прогуливался по парку до или после совершенного здесь убийства.

Когда тело увезли и эксперты, сделав свою работу, покинули место убийства, в парке снова стало тихо, мрачно и безлюдно.

* * *

Мирошкин отправился в клуб «Нирвана». В утренние часы это просторное помещение было пустынным, однако ярко освещенным, чтобы у уборщицы была возможность прибраться. Стены, обитые черной с золотом парчой, черно-золотые диваны и черные глянцевые столики по периметру стен, в центре — большой танцзал с зеркальным полом. Мраморная барная стойка, за которой на стене вытянулись стеклянные, подсвеченные снизу разноцветными лампами полки с выстроенными в ряды красивыми бутылками со спиртным.

Женщина средних лет в сером фланелевом халате и косынке, скрывавшей волосы, мыла полы. Звучала приглушенная джазовая музыка. Сергей подумал о том, что вечерами здесь звучит совершенно другая музыка: техно, рэп, молодежные тупые шлягеры…

Эта же музыка была созвучна с тем настроением, которое навеял на Сергея осенний парк с лежавшей на грудах опавшей листвы мертвой девушкой…

Уборщица помогла ему найти администратора клуба, аккуратно одетого и вежливого молодого человека в черных джинсах и красной водолазке. Его звали Артур.

Они разговаривали в небольшом, дорого обставленном кабинете с аквариумом. Мирошкин предположил, что где-нибудь за стенами этого кабинета запросто может находиться тайное казино. Иначе откуда эта бросающаяся в глаза роскошь: старинная лампа из венецианского стекла (Мирошкин за время работы в прокуратуре научился разбираться в подобного рода вещах), мебель «Людовик Честер», картины на стенах, шкура леопарда у вычурного камина…

— Артур, вам известна эта девушка? — Мирошкин показал администратору сделанный на месте преступления снимок мертвой Полины.

Артур, всмотревшись в изображение, нахмурился:

— Какая-то она странная… Она что, мертва?

— Да. Ночью убили.

— Да это же Полина, она часто здесь бывает!

— У нее есть парень?

— Нет, она приходит одна. Тусуется, но ничего такого себе никогда не позволяла. Она же маленькая совсем, ей всего-то пятнадцать. Ее в клубе все знают. Красивая, одевается ярко, отлично танцует… танцевала… Какой ужас! У кого же поднялась рука на такого ангела?

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Вчера и видел. Вот в этом самом красном платье. У нее очень красивые ноги, и когда она танцевала, всегда в танце приподнимала эти пышные оборки, словно провоцируя парней… Говорю же, девчонка еще совсем, глупая. Ее что, изнасиловали?

— Пока что ничего определенного сказать не могу.

— Как ее убили?

— Артур, может, вы знаете ее подруг, друзей?

— Да разве у такой красивой девочки могут быть подруги? Хотя нет, конечно, наверняка кто-то был, но в клуб она всегда приходила одна. Когда я смотрел на нее, то всегда думал об одном и том же: эта девочка ищет проблем на свою голову.

— И что, никогда и никто к ней не приставал и ни с кем она вдвоем не выходила из клуба?

— А у нее папа строгий, он за ней всегда приезжал.

— И вчера тоже?

— Возможно. Я же был внутри, поэтому не знаю. Но все в клубе знали, что с Полиной лучше не связываться, что приедет ее папа и всем вломит.

— А кто ее папа?

— Какой-то бизнесмен. И не сказать, что очень уж крутой, но так, ничего, на дорогой тачке ездит, дом строит…

— Полина — его единственный ребенок?

— Точно не знаю, но кажется, да.

— Подскажите, кто бы мог видеть ее вчера вечером, когда она выходила из клуба?

— Ну, во-первых, у нас повсюду камеры наблюдения. В прошлом году здесь такая драка была… Один парень умер в больнице от удара по голове. Но кто его ударил, чем — так никого и не нашли. Был скандал. Это просто удивительно, что нас не закрыли! И вот после этого хозяин принял решение установить видеокамеры.

— Тогда подготовьте записи за двадцать третье число, хорошо? И все же я повторю свой вопрос: кто мог увидеть ее вчера вечером, когда она выходила из клуба? Кто-то реальный, кто мог запомнить ее?

— Роман Потапов. Наш охранник и вышибала. Он сейчас дома, но я могу дать вам его адрес.

* * *

Через полчаса Мирошкин уже звонил в квартиру Романа, охранника. Скромная однокомнатная квартирка в самом центре. Обшарпанная дверь, грязный резиновый коврик на пороге. В подъезде пахнет кошачьей мочой.

— Роман, открывайте, это следователь прокуратуры Мирошкин. Нам надо поговорить.

Роман, высокий, стройный парень, был в домашних широких брюках и тонком свитере. За его спиной открылся неприглядный вид: неприбранная, пахнущая несвежим бельем и грязью квартира.

— Проходите.

У него были добрые карие глаза. Трудно было себе представить, чтобы он кого-нибудь лупил или «вышибал». Сергей подумал, что парня взяли охранником исключительно благодаря его спортивной фигуре и высокому росту.

— Вот, посмотрите. — Сергей показал ему снимок Полины. — Узнаете?

— Ну… Полинка. А что с ней такое?

— Убили этой ночью. Расскажите, когда вы видели ее последний раз?

— Да вечером же и видел. Знаете, — он вдруг оживился, поудобнее устроился на кухонном стуле, по привычке устроив одну ногу пяткой на сиденье и уложив голову на колено, — я заметил — вчера как раз, — что она была не в духе. Она так-то девчонка веселая, заводная, танцует классно, все всегда смотрят, как она пляшет. У нее всегда платья и юбки такие… ну… пышные, они взлетают, и все ей хлопают… Она еще носит такие… ну… стринги, кажется, что она под юбками — голая… У нее ноги такие, что все просто стонут… Но никто о ней плохо не думает, все знают, что она малолетка, ей всего-то пятнадцать и что с ней надо осторожно себя вести, потому что у нее папа — крутой чувак и может башку оторвать. Он всегда приезжает за ней — она ему звонит, и он сразу же приезжает. Дает девочке возможность расслабиться, а потом увозит ее домой…

— С кем вы видели ее вчера ночью и во сколько?

— Во-первых, она пришла довольно поздно и была какая-то злая, не танцевала, так, постояла немного в центре зала, но так и не завелась, видно было, что ей плохо. А потом она выбежала, и я видел, как она блевала за углом. Я ей ничего не сказал, понимал, что ей не надо мешать. Но один парнишка к ней подошел, вернее, их было двое, тоже малолетки. Они разговаривали с ней, думаю, она их послала. Когда закончила блевать, вернулась, постояла на крыльце, потом сказала типу, что возле нее отирался, чтобы он принес ей колу. Он сбегал в бар, принес. Она пила колу, курила сигареты, стояла на крыльце, и вид у нее был задумчивый какой-то. У нее явно что-то случилось. А что было потом? Потом меня позвали внутрь, там один напился, ну мне и пришлось его выносить — в прямом смысле слова, я уложил его на террасе и вызвал такси. Я знаю этого кренделя, у него есть деньги, да и таксисты наши его тоже знают, так что — без проблем.

— А что с Полиной?

— Когда я вернулся на крыльцо, ее уже не было.

— А те двое, что возле нее крутились?

— Их тоже не было.

— Отца ее не видели?

— Нет. Думал, он приехал и забрал ее домой. Но я его не видел.

* * *

К обеду у Мирошкина уже были все сведения, касавшиеся семьи Полины Блохиной. И ему предстояло отправиться к ним домой и сообщить трагическую весть.

Анатолий Григорьевич Блохин, предприниматель, держит несколько маленьких магазинов на центральном рынке, торгует одеждой. Жена — Марина, хозяйка косметического салона.

Сергей подумал, что все утро он подсознательно откладывал свой визит в их дом. Он ко многому успел привыкнуть за годы работы в прокуратуре, кроме тяжелой миссии оповещения о смерти жертв.

Он долго звонил в квартиру Блохиных, но ему так никто и не открыл. Вероятно, все были на работе. Что же это получается: их дочь не вернулась домой, а в жизни семьи ничего не изменилось? Все как ни в чем не бывало отправились на работу?

В косметическом салоне «Ева», которым владела Марина Викторовна Блохина, мать убитой Полины, Сергею сказали, что хозяйка с мужем отдыхает в Крыму, должна вернуться со дня на день. Они отсутствуют уже десять дней.

Получается, что все это время их дочка была дома одна? И все те вечера, когда она тусовалась в клубе, заканчивались как угодно, но только не благочестивым возвращением девочки домой в сопровождении отца?

Он снова поехал в клуб, к Артуру.

— Скажите, кто-нибудь мне мог бы сказать: кто приезжал за Полиной всю последнюю неделю?

Артур назвал несколько имен, дал телефоны и адреса охранников, барменов, даже завсегдатаев клуба, взрослых мужчин, предпочитавших проводить время не в кругу семьи, а в клубе. Мирошкин поручил молодому оперативнику, Сане Савушкину, собрать всех этих потенциальных «клубных» свидетелей, в том числе и Романа Потапова, у него в кабинете в пять вечера и позвонил Гере Турову, предложив ему пообедать с ним в кафе «Улей».

— Я угощаю, Гера.

Сергей Мирошкин поставил на стол в кафе два подноса с грибным супом, котлетами, творожной запеканкой и компотом и приготовился ждать приятеля.

Как могло случиться, думал он, что ни Артур, ни Роман не заметили, что в последнее время Полина уходила из клуба одна и отец за ней не приезжал? Она, пятнадцатилетняя дурочка, знавшая силу своей женской привлекательности и упивавшаяся ею по вечерам, демонстрировавшая всем свои красивые ножки и попку, могла спровоцировать кого угодно — любого парня или зрелого мужчину — на определенные действия и поступки. Кто воспользовался тем, что за ней никто не приезжал? Какая история могла произойти между Полиной и неким неизвестным мужчиной, которая и толкнула его на убийство? Преступление было совершено явно на сексуальной почве. Возможно, кто-то «воспользовался» Полиной, а когда она пригрозила ему, что обратится в полицию, убил ее. Вот такая схема вырисовывалась. Хотя на месте насильника не обязательно мог быть взрослый мужчина. Роман же говорил, что возле Полины отирались двое подростков, таких же щенят, как и сама Полина. Может, ей вообще устроили групповуху? Не зря же Роман говорил, что вчера вечером она выглядела не лучшим образом: с ней было что-то не так, ее тошнило. Может, она за эти десять дней, что жила без родителей, успела забеременеть? Или кто-то сделал с ней это еще до отъезда ее родителей?..

Он махнул Гере, появившемуся в дверях кафе, приглашая его за столик.

— Ну что, как дела? Садись…

Гера широко улыбнулся:

— Эх, Мирошкин, нет бы взять и пригласить меня просто так, без разных там корыстных целей, а — просто…

— Просто так я приглашаю женщин, Гера, — засмеялся Сергей. — Ладно, не обижайся, но мне действительно нужно знать все, что ты успел выяснить о Полине Блохиной. Уверен, что с ней было что-то не так: беременность, изнасилование…

— Нет, она не была беременна, но ее точно изнасиловали. Правда, не вчера, а примерно сутки тому назад. Знаешь, так насилуют, когда знают, что им позволено все, понимаешь? Как если бы девочку кто-то крепко напоил, а потом делал с ней все, что хотел. Вот так.

— Групповуха?

— Может, и так, но это мог сделать и кто-то один. Разрывы, трещины… говорю же, с ней делали что хотели. В крови — алкоголь. Накануне она ничего не ела, пила только йогурт.

— На ней есть синяки?

— Нет. Разве что в определенных местах, сам понимаешь…

— Садист?

— Нет, думаю, у девочки просто была нежная кожа, такие синяки остаются от мужских пальцев, на бедрах…

— Но если нет синяков, то есть нет следов борьбы, значит, она не сопротивлялась…

— Она была пьяна, но ничего такого в алкоголь ей не подмешивали. Шампанское с водкой, да на голодный желудок — этот коктейль кого угодно свалит с ног. А тут — девчонка совсем, худенькая!

— Пьяна была, это понятно. Но она не сопротивлялась и когда ее поили, то есть по своей воле пила, понимаешь? Значит, она была знакома с этим человеком, во-первых, а во-вторых, она ему доверяла, иначе бы не позволила себе так напиться.

— Да что мы о ней знаем, Сережа? Может, она просто не умела пить, она же была совсем юной…

— А общее состояние организма?

— Была совершенно здоровой девочкой, все в норме. Но какое у нее было тело, а ноги, кожа, волосы!.. Не понимаю, как можно было уничтожить такую красоту? Ты знаешь мое мнение на этот счет. Иногда мне хочется сменить свои забрызганные кровью мертвецов халат с фартуком на черный плащ с капюшоном и превратиться в ночного палача, который ходит по городу и убивает всех убийц и насильников. Ты знаешь, скольких молоденьких девушек мне приходилось вскрывать! Их создал Бог для любви, а не для смерти!

— Следов спермы нет?

— Знаешь, я взял на анализ материал из влагалища на наличие спермы, но в лаборатории мне сказали, что там, ты не поверишь, — мыло! Точнее, следы интимного геля, словно туда залили пол-литра…

— Думаешь, этот насильник, когда пришел в себя, решил обезопаситься и вымыл девочку, пока она еще была в отключке?

— Уверен. Ни одна девушка не станет такого делать. Ну, помоется, и все. А тут — все промыли… Хорошо, что еще хлоркой не продезинфицировали.

— Гера!

— Молчу, молчу.

— Но тебе удалось все-таки взять биологический материал мужчины?

— Да, конечно.

— Значит, все-таки изнасилование. Хорошо, Гера, спасибо тебе. Мне пора. Надо встретиться с доктором, оперировавшим Дениса Борисова. Он, слава богу, не стал твоим «клиентом», и будем надеяться, что и не станет.

Глава 6

Вероника

Макс так и не появился. И больше не звонил. Лиза посоветовала Веронике никому не рассказывать о звонке Макса.

На улице было холодно, они договорились встретиться в кафе, где было тепло и уютно. Лиза размотала шарф, сняла курточку. Вероника продолжала сидеть в пальто, кутаясь в него, как если бы в кафе с потолка вдруг пошел снег.

— Знаете, я постоянно мерзну, — призналась она Лизе.

— Это нервное. Пройдет. Так что будем делать с Максом? Вы можете хотя бы предположить, где он скрывается?

— Нет, не могу. Макс в последнее время стал таким… неуправляемым, что ли… Я не понимаю, что с ним происходит!

— Возможно, все это происходило с ним и раньше, да только он скрывал свою неприязнь к отчиму, чтобы не расстраивать вас, Вероника, — предположила Лиза.

— У нас все было нормально…

— Ваша соседка утверждает, что в вашей квартире происходили частые ссоры, что Денис с Максом конфликтовали, они кричали друг на друга, а вы потом обращались к этой же соседке за сигаретами…

— Вот бывают же люди! — вздохнула в досаде Вероника. — Зачем ей все это было вам рассказывать? Ей-то что за дело?! Она же просто соседка! Сказала бы: мол, ничего не знаю, ничего не слышала. И все! Неужели она, когда это говорила, не понимала, что ее показания могут сыграть против нас? Сигареты! Да, я действительно просила у нее сигаретку-другую, когда уж совсем невыносимо становилось на душе. Знаете, иногда мне казалось, что я зашла в тупик и просто не знаю, как мне жить дальше. Они разрывали меня, Денис и Макс! Я их обоих люблю и не могу сделать выбор в пользу одного из них. И Денис это отлично понимает, а вот Макс… Знаете, я даже представляла себе, что бросаю Дениса, остаюсь с Максом, и — что дальше? Да тот же Макс потом будет жалеть о том, что сделал, будет страдать, видя, как страдаю и плачу я. Ведь Максим — добрый мальчишка. Просто ему трудно было привыкнуть к тому, что у меня, кроме него, есть еще и Денис.

— Ревность, я полагаю, — сказала Лиза.

— Конечно, ревность.

— Это плохо, что он сбежал. Значит, у него была на то причина. Вы говорили, что у него есть приятель…

— Да, есть. Капитан. Но если даже он и знает, где скрывается Макс, ни за что не скажет.

— Может, вы позвоните ему, попросите прийти, и мы поговорим с ним? По-взрослому? — спросила Лиза.

— Хорошо. У меня есть его телефон. Знаете, я бы и раньше это сделала, да тут такое с Денисом приключилось…

— Вы боялись ему позвонить, ведь так?

— Да. Так. — Вероника опустила глаза. — Боялась, что Капитан скажет что-нибудь такое, из чего я пойму, что Дениса порезал Макс… И если это так, то что мне тогда делать?! Как его защитить? Ведь он же наверняка сделал это сгоряча… Думаю, они крепко повздорили…

Она вдруг замолчала, посмотрела широко раскрытыми глазами на Лизу — с ужасом, как смотрит человек, осознавший, что сотворил глупость, проговорился. Получается, она сама допустила мысль о том, что Макс мог пожелать смерти Денису!

— Звоните, Вероника. И ничего не бойтесь. Если даже это сделал Макс, вряд ли Денис будет настаивать на том, чтобы мальчика осудили. Если он вас любит, то сделает все возможное, даст такие показания, которые снимут с Макса вину.

— Вы так успокаиваете меня… Но это же все нереально… Дело-то уже заведено, Дениса чуть не убили… А что, если это все-таки не Макс?

— Звоните, звоните вашему Капитану.

В кафе вошел высокий худенький паренек. Его красота буквально бросалась в глаза. Густые волнистые черные волосы, синие глаза с длинными ресницами. Бледный, в черном толстом свитере и ветровке. Увидев знакомое лицо — Веронику, он быстро подошел к их столику, и Вероника знаком предложила ему сесть напротив, по правую руку от Лизы.

— Кап… Вернее, Сережа, знакомься, это адвокат, Елизавета Сергеевна Травина.

— Травина? — Густые черные брови Капитана взлетели вверх. — Вы — та самая Лиза Травина, которая защищала папиного дирижера, Михаила Бруднера?

— А… Бруднер… Да, я защищала его в прошлом году, — смутилась Лиза. — А вы откуда его знаете?

— Говорю же, Бруднер — папин дирижер. Мои родители — скрипачи, они играют в бруднеровском оркестре. Эта история прогремела на весь город. Но никто не верил, что он отравил того московского виолончелиста… Михаил Соломонович — душа-человек. И тот факт, что он в свое время, еще в молодости, женился на девушке, в которую был влюблен этот виолончелист, его фамилия, кажется, Цветков или Цветаев…

— Цветковский, — улыбнулась Лиза, вспоминая это дело.

— Так вот, этот старый любовный роман был ни при чем…

— Дело было простое, и там нет моей заслуги. Он отравился обыкновенной сальмонеллой.

— Но ведь это вы настояли на том, чтобы проверили жареную курицу, которую этот Цветковский ел в гостях у одной из своих поклонниц… Вы, я знаю, разыскали эту даму, нашли остатки курицы…

— Капитан, — улыбнулась Лиза, — давайте поговорим лучше о вашем друге Максе.

— Давайте поговорим! — У Капитана сразу же запылали щеки. — А что с ним?

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера и видел. Мы с ним были в клубе. Потом пошли домой — ко мне домой. Он ночевал у меня, а потом пошел к себе.

— Что было в этом клубе?

— Ничего. Все как обычно.

— Ему, случайно, не звонил Денис Борисов, его отчим?

— Денис? Да нет, вроде бы не звонил. А что?

— Его пытались зарезать.

— Да вы что?! И кто же?!

— Вот и нам бы хотелось это узнать. Вы знаете что-нибудь о конфликте между Максом и Денисом?

— Да не было никакого конфликта! Просто он недолюбливал Дениса, но это нормально. Такое часто встречается. Вот если бы моя мать, к примеру, развелась с моим отцом и вышла замуж за другого мужчину, вы думаете, я сильно бы обрадовался? Возможно, что и у меня были бы сложные отношения с чужим мужиком.

— Когда и где вы с ним расстались?

— Говорю же — утром. Мы переночевали у меня, а утром он отправился домой.

— А почему он не позвонил и не предупредил маму, что заночует у вас?

— Я не знаю…

— Когда вы вернулись из клуба?

— Точно не знаю, ночью. Купили пива по дороге…

— Где покупали пиво?

— В киоске, неподалеку от моего дома.

— Там могут это подтвердить?

— Не знаю, запомнили нас или нет. К тому же было темно.

— Вы пришли к вам домой — и что вы делали? Сразу легли спать?

— Нет. Пили пиво, смотрели фильм онлайн… «Реальных пацанов» смотрели, ржали…

— Макс никуда не отлучался?

— Нет. Говорю же, он был у меня до утра!

— Хорошо, Капитан. Вы нам очень помогли, — сказала Лиза.

Вероника нахмурилась:

— Кап, все это очень серьезно. И если Макс замешан в этом, если он сделал это с Денисом, то ему нужно срочно вернуться домой! Тот факт, что он сбежал, работает против него, ты понимаешь? Кап, я знаю, ты его лучший друг и сделаешь все, чтобы только помочь ему. Но сейчас ты оказываешь ему медвежью услугу, ты это понимаешь?

— Но я сказал чистую правду…

— Быть может, ты уснул, было уже около полуночи, и Макс ушел, а потом вернулся? Такое может быть? — спросила Лиза.

— Нет, конечно, мы с ним спали в разных комнатах: я — у себя, а он — в гостиной на диване. И когда он ходил в туалет, к примеру, я не слышал, у нас очень толстые стены, там сделана специальная изоляция, чтобы, когда мои родители репетируют, мы не доставали наших соседей… Но я не думаю, чтобы Макс выходил из квартиры. Он бы мне сказал.

— Ты хочешь сказать: «признался»?

— Да в чем признался?!

— В том, что он напал на своего отчима. Что он переживал за мать и поэтому так возненавидел своего отчима, что, когда выпил, к примеру, чувства его стали перехлестывать через край, он уже не владел собой и поехал к Денису Борисову на квартиру. Там между ними произошел разговор, вернее, скандал, в результате которого нервы у Макса сдали и он набросился на отчима с ножом. Ранил его — а подумал-то, что убил. После чего и сбежал, разумеется. И первый человек, у которого он стал бы искать поддержки и алиби, — это ты, Капитан.

— Но ничего такого не было, — растерянно пробормотал Кап. — Не было! Он был со мной, в моей квартире, всю ночь и все, баста!!!

— Кап, где Макс? — сквозь слезы спросила Вероника. — Ну, пожалуйста, скажи мне! Денис-то жив, жив, и Макс, возможно, еще этого не знает. Где он сейчас может быть? Голодный, на улице холод… Кому он нужен, кроме меня? — И она разрыдалась.

— Я бы сказал вам, Вероника Николаевна, честно, — сказал Кап. — Я же не дурак и все понимаю! Его бегство все только ухудшило… Но насчет того, что он голодный и холодный, это вы зря. Макс сказал, что у него есть деньги.

— Есть?! Это Денис… Это только Денис мог пополнить его карточку. А он, он… Макс, неблагодарный! Он вообще ничего не смыслит в жизни! Он видел в Денисе врага, в то время как тот был ему вместо отца! Значит, говоришь, деньги у него есть? Может, он на вашей даче? Ты скажи, Кап… Я обещаю тебе, что полиция его не найдет, мы с Елизаветой Сергеевной сделаем все, чтобы ему помочь…

— Ладно, — прервала ее Лиза. — Так мы можем проговорить еще долго, а у меня дела. Надо срочно искать вашего сына, Вероника. А ты, Кап, должен нам в этом помочь. Если ты, конечно, ему друг.

— Да я не вру, я действительно не знаю, где он!

— Значит, подумай: где он может быть? Может, у ваших общих друзей? А я постараюсь вычислить его.

— Он избавился от сим-карты, — всхлипывала Вероника. — Иначе вы бы могли определить местонахождение его телефона.

— Смышленый мальчик, да и взрослый уже, — сказала Лиза, поднимаясь, — звонил явно с телефона-автомата. Я попытаюсь выяснить, с какого именно. Но мне почему-то думается, что с вокзала. Он сел на поезд или, скорее всего, на электричку, поскольку там, для того чтобы взять билет, паспорт не требуется, и поехал куда глаза глядят. И если это так, то найти его нам будет трудно. Но существуют камеры наблюдения на вокзале, может, мы и увидим его… Мне нужна его фотография.

— Да, вот, пожалуйста. — Вероника протянула ей фото. — Он светленький такой, у него большие карие глаза… Куртка темно-зеленая, с капюшоном, кроссовки такие большие, массивные, черно-зеленые. Думаю, на нем были черные широкие джинсы, его любимые, он надевал их, когда собирался пойти погулять или в клуб… Шапку он не носит. Когда холодно, набрасывает на голову капюшон. Да, капюшон с опушкой, черно-желтый мех. Кап, найди его! Думаю, тебе он позвонит…

— Но пока что не звонил, — сказал Капитан, и лицо его при этом скривилось, как от боли. — Вы должны мне поверить!

— Знаешь, Капитан, — сказала Лиза, — интуиция меня редко подводит… Так вот, у тебя вид человека, который что-то скрывает. Заговорщический вид.

— Вам показалось, — сказал Кап. — Я могу идти?

— Иди и помни обо всем, что я тебе сейчас сказала: если объявится Макс, звони мне сразу же. Только таким образом ты сможешь ему помочь.

И Лиза протянула парню свою визитку.

* * *

Вероника вернулась домой. Заварила чай, села у окна в кухне. Как так могло случиться, что она осталась одна? Макс, которого она так боялась предать, который был ей самым близким и родным человеком, являлся ее частью, тоже бросил ее в трудную минуту. Если он виновен, значит, он самостоятельно принял решение убить Дениса, и получается, что он — преступник. Если же он невиновен, то тем более непонятно, куда и зачем он сбежал? Почему отключил телефон? Что произошло этой ночью, что могло его так напугать?

Невозможно было оставаться дома, и она оделась, чтобы вновь поехать в больницу. Уж лучше сидеть там, в коридоре, и ждать, когда Денис очнется, чем глохнуть от невыносимой тишины здесь, в пустой квартире.

И в этот момент в дверь позвонили.

Вот сейчас мне скажут, что Денис умер, подумала она, и ее накрыла черная волна смертельного ужаса.

Она подошла к двери, взглянула в глазок. Уф, слава богу! Это Виктор! И отчего она так накричала на него там, в больнице? Человек хотел помочь, а она сорвалась на нем.

Она впустила его.

— Извини меня, Виктор…

— Да брось ты, я что, не понимаю, что ли? Вот, я купил по дороге тебе продукты. Возьми.

Вероника подняла два тяжелых пакета.

— Что это? Зачем? — Она понесла их в кухню.

— Я подумал, что о тебе сейчас некому позаботиться, ты осталась совсем одна…

— Что мне делать, Витя? Денис в тяжелом состоянии, и неизвестно, когда он очнется. Вообще-то я собиралась к нему…

— И правильно. Давай поедем вместе? Ты обедала?

— Да ничего я не ела. Не хочется.

— Тогда хотя бы яблоко съешь, смотри, какие красивые яблоки я тебе купил.

Она вдруг заметила, что он не смотрит на нее, отводит взгляд.

— Витя? Что-нибудь случилось?!

Сердце ее, как ей показалось, остановилось. Он не просто так пришел, он, вероятно, узнал что-то страшное про Дениса и теперь не знает, как ей об этом сказать! Говорит о каких-то яблоках, потому что нет у него сил говорить о другом, о более важном, — о смерти.

Она медленно повернула голову, и ей стало страшно встретиться с его взглядом. Ведь увидев его глаза, выражение его лица, она сразу все поймет.

— Витя, он что, умер?! Ты сейчас оттуда? Говори…

— Да ты что, Вероника?! Ты подумала, что я собираюсь тебе сообщить о том, что Денис… Успокойся… Фу ты, я и сам испугался твоего взгляда… У тебя сейчас такие глаза…

— Значит, пока еще есть надежда… — И она расплакалась. — Просто ты не смотришь на меня… И я подумала…

— Да у меня свои проблемы просто…

— Так, давай сейчас поедем в больницу, и ты по дороге мне все расскажешь. В другой ситуации мы бы с тобой посидели спокойно, поговорили, но не сейчас. Я должна его увидеть, должна убедиться в том, что он пошел на поправку. Он молодой еще, сильный, он выкарабкается… Поехали!

В машине ей стало как-то спокойнее. Как хорошо, что она ошиблась!

— Ты очень нервно ведешь машину, Витя… Успокойся и расскажи мне, что у тебя случилось?

— Марта мне изменяет.

— Да ты что?! Откуда тебе это известно?

— Она очень изменилась в последнее время. Стала какой-то не такой, чужой… К себе не подпускает, одевается не так, как раньше, наряжается… Говорит, к примеру, что идет в магазин за продуктами, супермаркет в трех минутах ходу от нас, и пропадает часами. Однажды я в окно увидел, как она выходит из черного «Мерседеса». Причем не сразу вышла, а как бы задержалась в машине, ну вроде разговаривала с водителем, веселая такая, рукой ему потом помахала. Думаю, в машине они целовались. А когда вернулась домой — чернее тучи. Не разговаривает со мной, только огрызается. Одежду всю с себя сняла, в корзину с грязным бельем сунула, помылась, надела халат и так весь оставшийся день в нем и проходила. Словно нарочно, она же знает, что я терпеть не могу, когда она в халате…

— А ты не спросил ее, что это за машина, кто ее подвез?

— Спросил, конечно. Она сказала — так, знакомый, мол. Увидел, как она тяжелые сумки тащит…

— А сумки действительно были тяжелыми?

— Она картошку купила…

— Ну вот, видишь. Картошку ты должен покупать, все-таки это тяжело… И это все?

— Мне постоянно кажется, что от нее пахнет как-то по другому, что это не ее духи. Может, это духи ее любовника?

— Скажи, Витя, ты любишь ее?

— Конечно люблю, что за вопрос?!

— Если любишь и намерен с ней и дальше жить, научись доверять ей. Иначе вам будет трудно. И ей, и тебе. Знаешь, это очень неприятное чувство, когда тебя подозревают в измене, а ты не виноват. Словно тебя в грязь окунают. По себе знаю, у меня был один такой мужчина, еще до Дениса… Думаю, такие люди по себе судят или же насмотрелись на чью-то неблагополучную жизнь.

* * *

В реанимацию пустили только Веронику. Отсюда, размышляла она, только два выхода: или в жизнь, или в смерть. Денис балансировал на грани, и только от состояния его здоровья зависело, вернется он или нет.

— Ведь он же не в коме?! — спрашивала, давясь рыданиями, Вероника у медсестры, следящей за сложной аппаратурой, которая поддерживала в теле Дениса жизнь. — Нет?

— Он без сознания и может прийти в себя в любую минуту, — ободряюще улыбнувшись, ответила сестра. — Не переживайте, он же молодой. Вон какой здоровяк!

Вероника, глядя на эту пышущую здоровьем молоденькую сестричку, подумала, что в больницу нужно принимать только таких, оптимистически настроенных людей. Они распространяют вокруг себя ауру надежды, питают невидимой энергией не только пациентов, но и их близких.

— Спасибо вам за эти слова, — сказала она, выходя из палаты. Хотя это прозрачное стеклянное помещение можно было назвать скорее боксом, аквариумом, как угодно, но только не палатой, которая — в представлении Вероники — должна была быть мрачной, с непромытыми окнами и серыми одеялами, больничной комнатой, точно такой же, в которой умирала в свое время ее мать…

Виктор дожидался ее в коридоре.

— Ну что, как он?

— Пока еще не пришел в себя. — Вероника села рядом с ним и, уткнувшись в большой мужской носовой платок, разрыдалась. — Витя, что мне делать? Куда идти? У меня жизнь остановилась… Если бы Макс был рядом, мне было бы легче все это пережить, перенести… Да и дома мне было бы не так страшно — с ним. И, главное, я бы точно знала, имеет ли он к этому кошмару отношение или нет. Но если нет, тогда почему он прячется?

Позвонил Мирошкин. Вероника дрожащей рукой поднесла телефон к уху.

— Где вы находитесь, Вероника?

— Я? Я в больнице… А что случилось? Вы нашли Макса?!

— Я сейчас подъеду к вам, дождитесь, не уходите.

— Что с Максом?! — Она похолодела. — Что с ним?!

— Мы его пока что не нашли, так что не переживайте…

Глава 7

Лиза

— Глаша, ну наконец-то! — Лиза вышла из-за своего письменного стола и обняла помощницу. — Похудела, загорела, выглядишь просто прекрасно! Думала, ты в лучшем случае придешь ко мне утром, а ты сейчас явилась, да еще и в офис! Молодец, ничего не скажешь!

Глаша, с аккуратно причесанными волосами, в бирюзовом вязаном свитере и черных брюках, уверенно пересекла приемную и уселась за свой рабочий стол, по левую руку от Лизы.

— Лиза, господи, какая же отвратительная здесь погода, холодно, мокро, туманно… Бррр… А там, откуда мы с Димой вернулись, тепло, даже жарко, теплое море, которое так и накатывает на тебя, когда ты сидишь на песке и смотришь на небо… Говоришь, я загорела? И как, мне идет загар?

— Ну, непривычно, конечно, ты же всегда была такой белокожей… — Лиза не спешила вернуться за свой стол: стояла напротив Глафиры и любовалась ею. — Мне тебя очень, очень не хватало. Словно мне отрубили руку!

— Да брось ты, Лиза, — улыбнулась Глафира. — Отдохнула от меня, от моих несанкционированных подвигов, дерзких поступков, инициатив…

— Вот! Ты просто как чуяла, что тебя поджидает еще один дерзкий поступок. Мы — если ты, конечно, не против — прямо сейчас отправимся на квартиру одного человека, которого хотели убить, но, к счастью, он остался жив. Ну, как, ты готова впрячься в работу или?..

— Да, конечно, я хочу работать и готова пойти с тобой хоть в самое пекло! Ты, кстати, тоже похудела, то есть от тебя уже практически ничего не осталось. Совсем измоталась — ничего не ела все это время? Ну, ничего, теперь я здесь и буду тебя откармливать! Ну, что там? Давай, рассказывай по дороге. — И Глафира набросила на плечи куртку. — Я готова.

В машине Лиза ввела ее в курс дела.

— Понимаешь, его на самом деле хотели убить. Ранение очень серьезное, но действовал не профессионал, это точно. Дениса Борисова нашли с ножом в животе. С кухонным ножом, понимаешь? Такое случается обычно при выяснении отношений, спонтанно, то есть человек, явившийся к Борисову, вовсе и не собирался его убивать. То есть это не предумышленное убийство, преступник не планировал ничего подобного. Борисов был трезв, когда на него напали. А вот преступник, возможно, был пьян.

— Что с отпечатками пальцев на рукоятке ножа? — спросила Глаша, разглядывая мутный вечерний пейзаж за окном автомобиля. Витрины магазинов казались цветными расплавленными леденцами. — Кому они принадлежат?

— Только час тому назад пришли результаты, мне Сережа звонил. На ноже отпечатки пальцев самого Дениса Борисова, Вероники, отпечатки неизвестных личностей, которые надо еще проверить (возможно, его друзей, гостей, соседей), а еще — его пасынка, Макса. Эксперты побывали в его квартире и взяли образцы следов с компьютерной «мышки», с личных вещей… Все совпадает. Другое дело, что след нечеткий, как если бы кто-то протер нож, но спешил, поэтому не все и стер…

— Это Макс, он и протер нож. Убил отчима, испугался и принялся избавляться от следов.

— Но в квартире и без того полно его следов. Да и его мать говорит, что они часто бывали в квартире Борисова, когда Вероника убиралась там, поливала цветы. Они все втроем поначалу жили у нее, а квартиру Дениса просто содержали в чистоте. И не сдавали ее, кстати говоря.

— Значит, деньги у них были.

— Да, Денис Борисов — небедный человек. И ему незачем было сдавать квартиру.

— Значит, поначалу все жили у Вероники, а после конфликта с пасынком Борисов ушел из дома своей жены, то есть, по сути, бросил ее. Они не встречались после этого?

— Вроде бы нет.

— И как Вероника к этому отнеслась? С облегчением?

— Что ты! Она восприняла это как драму. Она любит Борисова, но не может разорваться между мужем и сыном. Она и сына очень любит, и мужа. И восприняла его уход как предательство, мол, он спасовал перед трудностями, а это — не мужской поступок. Но и Макс тоже пропал — сбежал. И она голову ломает: зачем ему это понадобилось? Объяснение напрашивается сама знаешь какое.

— Ладно, осмотрим квартиру, может, удастся найти что-нибудь существенное…

— Осмотрим-то осмотрим, но следов посторонних людей в квартире не обнаружено, понимаешь? То есть если предположить, что Борисов сам открыл дверь преступнику, значит, он ему как минимум доверял.

— Ну, не скажи, Лиза. В дверь мог позвонить кто угодно и представиться тоже кем угодно. Я в таких случаях говорю: «Мосгаз», понимаешь? Слесарь, сантехник, электрик, представитель ЖЭКа, врач из поликлиники и все в таком духе. Ты что, думаешь, взрослый мужик побоится открыть дверь чужому человеку? Ну не до такой же степени наше население напугано!

— Предполагаешь, он мог открыть и незнакомцу?

— Повторяю, кому угодно: незнакомому, знакомому, даже женщине! Такое ранение, как ты говоришь, могла нанести и разъяренная женщина! Просто схватить нож — и в сердцах ударить ножом в живот.

— Кажется, я поняла, на что ты намекаешь…

— Да, Лиза! Надо бы покопаться в прошлом этого Борисова и постараться понять: кому же он так крепко насолил, что его захотели убить?..

Лизе позвонил Мирошкин, сказал, что тоже подъедет на квартиру Борисова.

— У меня для тебя сюрприз, — сказала Лиза, поглядывая на сидевшую рядом и улыбавшуюся Глафиру. — Приезжай. Надеюсь, у тебя есть новости.

Мирошкин приехал, когда Лиза с Глафирой уже были в квартире, осматривали комнаты, листали семейные альбомы. Сергей тихо постучал в дверь, чтобы не привлекать внимания соседей.

Ему открыла Глаша.

— Глафира, господи, как же я рад тебя видеть! — Мирошкин обнял ее и поцеловал в щеку. — Вернулась-таки со своих островов!

— Вернулась! — воскликнула обрадованная встречей с Сергеем Глаша, но Мирошкин тотчас сделал ей знак молчать:

— Тсс… Не забывай, Глаша: мы здесь находимся нелегально, незаконно и все в таком духе. А потому я прошу соблюдать тишину.

— Сережа, как же я тебя рада видеть! Послушайте, отсюда сразу же поедем к нам, возражения не принимаются! Я привезла вам подарки, классные! Тебе, Сережа, резные шахматы и какой-то волшебный перстень, а тебе, Лиза, — благовония, прекрасные белые туники и украшения, тебе понравятся! Ладно, все, давайте работать… Итак, мы с Лизой осмотрели квартиру. Сразу видно, что здесь давно не было женщины — не прибрано, в холодильнике пусто, вещи раскиданы, цветы засохли… Мужчины всегда забывают про цветы.

— А еще мы нашли вот это. — На ладони Лизы лежала маленькая, украшенная золотыми буковками сережка.

— Интересно, и где же вы ее нашли? — нахмурился Мирошкин, разглядывая сережку. Казалось, он был крайне удивлен. — Просто невероятно!

— Да что случилось-то? Сережка может принадлежать Веронике, — пожала плечами Лиза.

— Нет, Лиза, — сказала Глаша, — я хоть и не видела Веронику, но подозреваю, что ей все-таки не пятнадцать лет и если у нее и имеются золотые сережки, то несколько другого типа, не такие молодежные, понимаешь?

— Вообще-то да… Но тогда чья эта сережка?

— Сначала скажите, где вы ее нашли?

— В прихожей, на полу. А что?

— Я знаю, кому принадлежала эта сережка, — вдруг заявил Мирошкин.

Лиза и Глафира переглянулись.

— Ее хозяйка мертва. Это девочка пятнадцати лет, ее звали Полина Блохина, — сказал Мирошкин.

— Серьезно?!

— Потом поговорим, не здесь. Что-нибудь еще нашли?

— Да, семейный альбом, который был спрятан на полке, за книгами, что свидетельствует о том, что альбом прятали… — начала Глаша.

— Думаю, Борис делал это из деликатности, чтобы не травмировать Веронику, которая бывала в этой квартире… — вставила Лиза.

— Так вот, там фотографии Борисова, как мы понимаем, с его бывшей женой, Катей. Очень красивая молодая женщина. И выглядит эта пара абсолютно счастливой.

— Понятно, — пробормотал Мирошкин. — Что еще?

— Корзина полна грязного белья, и это — при наличии стиральной машины. Думаю, Борисов не умеет ею пользоваться, как и большинство мужчин, далеких от ведения домашнего хозяйства. Пылесос покрылся пылью, значит, и им он тоже не пользовался. Однако посуда вымыта, а это свидетельствует о том, что Борисов, поужинав или позавтракав, все же прибирал за собой… Я хочу сказать, что он не такой уж и поросенок, каким может показаться, просто его не было дома, он все время проводил на работе. Возможно, потому, что он просто очень занятой человек и у него много работы, или же он пытался пережить стресс, находясь на работе.

— И при всем при этом он не пил, я не нашла ни одной пустой бутылки. Обычно, когда мужчина пьет, это заметно…

— Хорошо. Думаю, достаточно для того, чтобы сказать: вы не напрасно здесь побывали. А теперь — быстро уходим, пока нас не заметили соседи и не позвонили в полицию… Если учесть, что Борисов жил один — и соседи это прекрасно видели, — и его чуть не убили, а теперь к нему в квартиру наведываются какие-то посторонние люди… Словом, не надо давать им повода для таких звонков.

Они вышли из квартиры, Лиза аккуратно заперла двери ключами и вернула их Мирошкину.

— Спасибо тебе, Сережа. А теперь, может, ты расскажешь нам с Глашей, откуда тебе известно, что сережка принадлежит… Полине Блохиной?

— Едем к нам! Ну, пожалуйста! По дороге как раз и поговорим, — сказала Глафира. — Дима очень обрадуется! Приготовить я ничего, конечно же, не успела, но по дороге заедем в ресторан, купим чего-нибудь к ужину.

— Лично я согласна. Понимаю: октябрь, холодно, на улице ледяной дождь, но в Глашином доме тепло, уютно… Сережа, поехали?

— Ладно, уговорили.

* * *

— Значит, так, — говорил Мирошкин уже в машине, когда они мчались за город, в поселок, где проживала семья Глафиры. — У меня тут нарисовалось еще одно дело. Девочку, Полину Блохину, этой ночью изнасиловали и удушили. Ее тело нашли в парке. В одном ухе у нее была точно такая же сережка, как и та, что вы нашли в квартире Борисова. Как вы думаете, это совпадение?

Лиза присвистнула:

— Ну, уж нет, не верю я в такие совпадения!

— То-то и оно! Но и это еще не все. В сумке Полины, к счастью, был ее телефон. Обычно преступники избавляются от такой улики, поскольку там могут быть звонки, каким-то образом связанные с ними, но на этот раз телефон не взяли. Среди последних есть и звонок с телефона Дениса Борисова.

— Борисов ей звонил?!

— Да, причем незадолго до ее смерти.

— Это просто невероятно! — воскликнула Лиза. — Нет, это, конечно же, не совпадение…

— А может, с его телефона звонил кто-то другой? — предположила Глафира.

— Конечно, этого мы тоже не можем исключить. Но какое интересное дело вырисовывается! — воскликнула Лиза. — Налицо как бы конфликт пасынка и отчима, попытка убийства отчима, исчезновение пасынка, его следы в квартире отчима… Мы бы так и крутились вокруг этого семейного конфликта, подыскивая общий знаменатель в этом деле, выискивая подлинный мотив, заставивший мальчика поднять руку с ножом на Борисова, и тут вдруг — эта сережка, телефонный звонок! Очень интересно! Сережа, когда это сделали — позвонили с телефона Борисова Полине?

— В десять вечера, а смерть ее наступила приблизительно в полночь.

— Ей еще кто-нибудь звонил?

— Да. Ты не поверишь: отец!

— А она кому-нибудь звонила?

— Да, и тоже отцу. В половине двенадцатого ночи.

— Сережа, у тебя такой странный голос, словно ты говоришь о звонке с того света… — сказала Лиза. — Подумаешь, позвонил отец или она позвонила отцу!

— Да в том-то и дело, что никакой отец ей не звонил! На имя отца, Блохина, оказывается, зарегистрированы три номера, то есть три телефона. Он взял с собой один, которым благополучно пользуется в Евпатории, названивая по местным номерам. Сауны, рестораны, местные жители, с которыми эта пара, вероятно, подружилась… Один телефон отключен, а вот третий как раз и проявился в нашей истории.

— Так значит, им кто-то воспользовался, — сказала Глафира.

— Очень ценный вывод, — улыбнулся Мирошкин. — Только вот кто?

— Быть может, попытка убийства Борисова и убийство Полины Блохиной как-то связаны между собой? Но только уж каким-то очень сложным образом, — сказала Лиза. — Ну не вижу я точек соприкосновения этих двух совершенно разных людей.

— Полина была изнасилована. Причем довольно-таки жестоким образом. Примерно за сутки до смерти. А может, и позже.

— Быть может, она была беременна? — предположила Глафира.

— Нет, не была. Гера Туров предполагает, что у девочки был вообще всего один половой контакт. Причем весьма травматичный.

— Получается, что она — частый гость клуба, тусовщица — была девственна?

— Да. За ней присматривали родители, в частности отец. Он всегда приезжал за ней. Свидетели утверждают, что все окружение Полины к этому уже привыкло, поэтому никто не позволял себе в отношении нее ничего лишнего.

— Родители уехали, и кто-то воспользовался этим. Кто же?

— Тот, кто воспользовался, тот потом ее и убил, — сказал Сергей. — Мне кажется, Макс может знать что-то о Полине. Возможно, он был свидетелем этого преступления или того, что ему предшествовало. Или же он каким-то образом связан с ранением отчима. Не представляю, где мы можем его найти?

— Надо установить слежку за его другом, Капитаном, — сказала Лиза. — Он может, конечно, утверждать все, что угодно: он, мол, понятия не имеет, где скрывается Макс. Но на то он и друг, чтобы защищать его. Уверена: он точно что-то знает! И если даже предположить, что Кап не знает, где Макс, то уж точно он в курсе того, что произошло с Максом накануне его исчезновения. Сережа, ты был в больнице, разговаривал с хирургом Борисова?

— Да, был. У Борисова все без изменений. Как только он придет в себя, мне тотчас позвонят, чтобы я смог побеседовать с ним. И там же, в больнице, я встретился с его женой, Вероникой. Сообщил ей, что в квартире ее мужа были обнаружены отпечатки пальцев ее сына, но она не растерялась и сказала, что Макс бывал там… Когда же я заявил, что следы его пальцев остались на ноже, она растерялась, расплакалась…

— Но если на ноже следы Макса, тогда он — первый подозреваемый… — сказала Глафира. — Все, приехали. Предлагаю отложить этот разговор до утра…

— Как темно, тихо и дождь… — задумчиво произнесла Лиза, обнимая себя за плечи, словно дождевые капли забрались под ее свитер. — Но окна твоего дома светятся так, словно там светит солнце…

Глафира вышла из машины, отворила ворота, пропуская автомобиль во двор, под навес. Сад, окружавший большой каменный дом, казался черным, безжизненным, мрачным. Пахло горькой осенней листвой, гарью от осенних костров и еще чем-то неуловимым, сладким, яблочным…

— Смотрите, окно в кухне распахнуто, — воскликнула Глафира, помогая Мирошкину вытаскивать из багажника пакеты с ресторанной едой. В воздухе запахло кухней, жареным луком, мясом. — Чувствуете, яблоками в саду пахнет? Это Дима с мальчишками печет шарлотку, точно вам говорю! Идемте скорее, а то вы промокнете…

Глава 8

Соседка, Дарья Ивановна

— Привет, Марина, это я… Как ты, температура спала? Ну и хорошо. Я чего звоню-то! Поговорить надо. Мне кажется, я преступление совершила! Ты же помнишь, я рассказывала тебе, как моего соседа, Дениса Ивановича, зарезали? Да нет, он не умер, слава богу. Он очень хороший человек, положительный. От него в свое время жена ушла, вертихвостка такая, зараза, Катька… Так вот. Он снова женился. Я видела его жену, такая приятная с виду женщина, вежливая, всегда со мной здоровалась. Но жили они у нее, вместе с ее сыном, я его тоже видела, его Максом зовут. Понимаешь, Марина, в ту ночь, когда его зарезали, мне позвонили в дверь… Было очень поздно, но точное время я вспомнить не могу, я тогда уснула на диване перед телевизором. А когда в дверь позвонили, я вскочила — не пойму, где я, что я, ну, спросонья была, понимаешь? Подошла к двери, спросила: «Кто?» Мне никто не ответил. У меня, как ты знаешь, в двери глазок, я посмотрела: на лестничной площадке — никого. Ну я и открыла, так, на всякий случай, чтобы проверить, приснился мне этот звонок или нет, мало ли… Открываю я и вижу, что дверь напротив меня, ну, то есть дверь в квартиру Дениса Ивановича, открыта… Не совсем, но — приоткрыта. И я испугалась, понимаешь? Я что-то почувствовала! Мне бы подойти, к примеру, позвать: мол, Денис Иванович, это вы? Или вообще сразу полицию вызвать… Но я, повторяю, испугалась. Сама не знаю чего. Подумала еще, что сосед мой пошел мусор выбрасывать, у нас же сейчас все мусоропроводы забили, чтобы крыс не разводить, и теперь мы выбрасываем его в баки, за домом. Вот я и подумала, что он пошел мусор выносить, а дверь специально оставил приоткрытой… Хотя нет, Марина, вру я тебе все… Денис Иванович не такой дурак, чтобы ночью дверь оставлять открытой! Это все наше равнодушие, мое равнодушие и трусость, я тебе честно признаюсь… Словом, я подумала: моя хата с краю — ничего не знаю. Вернулась домой и легла спать. Даже лицо кремом намазала, представляешь? Не забыла о себе, любимой, позаботиться. А Денис Иванович в это самое время кровью истекал… его уже тогда прирезали, и он лежал. А тот, кто это сделал, позвонил в мою дверь, я теперь так понимаю, для того чтобы соседа моего побыстрее нашли… Как — что?! Да если бы я позвонила в полицию ночью, его могли бы спасти и он не потерял бы так много крови. Да нет, говорю же, он еще жив, иначе я бы знала… А следователю я сказала, что мне позвонили в дверь вечером, мне неудобно было признаться в том, что я, увидев дверь открытой, спокойно легла спать… Но вообще-то это не главное. А главное заключается в том, что я знаю, кто его зарезал. Знаю, и до сих пор никому не сказала! Сказать? А ты точно никому не расскажешь? Да, я понимаю, что у тебя температура и ты мало с кем общаешься… Марина, дело в том, что ночью, чтобы проверить, был звонок или нет, я выглянула в окно — у меня же кухонное окно выходит как раз на улицу. Я даже свет не зажигала, ну, чтобы меня с улицы не увидели… А там, внизу, возле подъезда, горит уличный фонарь. Его, кстати, недавно отремонтировали, раньше-то была темень во дворе, а сейчас светло, как днем. Так вот. Я видела его, этого человека! Этого парнишку. Это был Макс! Я узнала его. Он пулей вылетел из квартиры Дениса Ивановича, но перед этим позвонил мне — мол, откройте, загляните в его квартиру… Да, я так думаю, что это он своего отчима и зарезал… Нет, не рассказала, в том-то и дело, что следователю я ни словом не обмолвилась. И не потому, что я чего-то боюсь. Я так подумала: не мое это дело! Денис Иванович-то жив. Да и не факт, что Макс его и зарезал. Он мог прийти к нему, а тот уже ранен был, Макс испугался и деру дал. А что, думаешь, такого не могло быть? Короче, я не знаю, что мне делать! Что? А… Ее Вероника зовут. Думаешь? Встретиться и рассказать ей? А что, это идея! Она-то зла своему сыну никогда не пожелает, зато будет знать, как себя вести. И все же… Ой, прямо не знаю, что делать… Как правильно поступить? Думаешь? Ладно, наверное, я так и сделаю. Вот прямо сейчас и поеду к ней. Они живут рядом с университетом, там, где биологический факультет, там Кристиночка моя училась, а потом я там неподалеку как-то увидела Дениса Ивановича, он и показал мне дом, где теперь живет. Номера квартиры я не знаю, но не думаю, что в этом доме проживает несколько Вероник с Максимами. Я ее найду, ты знаешь! Марина, я на обратном пути заеду к тебе. Привезу аспирин, ты же вчера говорила, что у тебя закончился? И банку с малиновым вареньем сейчас положу в сумку. Небольшую, мне же через весь город ехать… Уф… Не знаю, что из всего этого получится, но ты правильно мне посоветовала… Ладно, дорогая моя подружка, дождись меня… Знаешь, я по дороге курицу куплю и суп тебе сварю, когда приеду. Ну, все, пока, пока…

Глава 9

Глафира

На следующий день Лиза отправилась на встречу с матерью Вероники Борисовой, Зоей Гертель, а Глафира встретилась в школе с Капитаном, закадычным другом исчезнувшего Макса.

Они разговаривали в кафе, расположенном в двух шагах от школы. Глафира отметила про себя, что, повзрослев, Сергей Капитанов будет настоящим красавцем, причем вовсе не слащавым: его красота будет мужественной, настоящей, классической.

Увидев в коридоре незнакомую женщину и уже подозревая, что его вызвали для разговора о Максе, он заметно побледнел, уголки его красивых красных губ опустились, а глаза, синие, словно бы погасли.

— Меня зовут Глафира Кифер, я помощница Елизаветы Травиной, адвоката…

— Да, знаю я ее, — сощурив глаза, сказал он тихо. — Я же сказал, что не в курсе, где Макс.

— Это мы уже поняли.

— Что, следили за мной?

— Разумеется. Я пришла поговорить с тобой о другом. Ты — последний человек, который видел Макса, и знаешь, что именно предшествовало его исчезновению. Ведь в ту ночь произошло нечто, что ты скрываешь, а это нечто и подтолкнуло твоего друга к побегу. Мы не знаем, виноват ли он в том, что произошло с его отчимом…

— Я же говорил, — прошипел Капитан, — что он весь вечер и всю ночь был рядом со мной! Мы пили пиво, ну, и еще кое-что покрепче у меня дома… Он ночевал у меня, а утром сказал, что идет домой.

— Да, я понимаю, ты будешь твердить это, как попугай, выгораживая друга. И я понимаю тебя. Но если ты его выгораживаешь, значит, знаешь или хотя бы допускаешь, что он виноват.

— Что?! С чего вы взяли?! Я такого не говорил!

— Ну, посуди сам. Если ты точно знаешь, что он не виноват, и Макс, предположим, действительно не виноват, то почему он скрывается?

— Я бы и сам хотел это знать!

— Сергей, мы все должны ему помочь. Даже если допустить, что он набросился с ножом на своего отчима и, следовательно, виновен, ему в этом случае понадобится адвокат — для того, чтобы прояснить все обстоятельства дела. Возможно, и сам Борисов виновен в чем-то, может, он спровоцировал Макса, мы же ничего не знаем! Может, Борисов, к примеру, оскорбил его мать или что-нибудь отколол в этом духе… И Макс вспылил! Или, кто знает, именно Борисов первым схватил нож и кинулся на Макса, а тот, защищаясь, ранил его? Обстоятельства могут быть любыми, и мы должны сделать все возможное, чтобы Макс получил минимальный срок, а то и вообще — условный… Больше того, в случае, если между Максом и Борисовым произошел семейный конфликт, но Борисов, в силу своего великодушия и человеколюбия, решит оградить Макса от наказания, он может заявить, что на него напал кто-то другой, понимаешь? Борисов может это сделать ради Вероники, своей жены, своей любимой женщины. Поэтому, если вдруг Макс объявится или свяжется с тобой, объясни ему, что своим бегством он лишь усугубляет свою вину… К тому же не вечно же ему быть в бегах! Рано или поздно деньги у него закончатся, а ему нужно где-то жить, что-то есть и пить… И еще, Капитан, на улице холодно, Макс может простудиться, если он скитается где-то по вокзалам, станциям, глухим деревням, я не знаю… Он никому, слышишь, никому, кроме матери, не нужен! Поэтому ему лучше всего вернуться. Веронике и так сейчас нелегко. Борисов еще не пришел в себя…

— Вот-вот, — оживился Кап, — я как раз хотел спросить, не пришел ли он в себя?

— К сожалению, пока нет. Если бы он очнулся, он смог бы ответить на главный вопрос: кто его ранил?

Глафира видела: Кап что-то скрывает. Он не смотрел ей в глаза, сидел с опущенной головой, тяжело вздыхал и выглядел крайне растерянным.

— Ты точно не знаешь, где он?

— Да говорю же — нет! — сказал он с болью в голосе и в первый раз поднял на нее глаза: — Думаете, я не переживаю за него?! Когда мне холодно, я думаю, что он мерзнет где-то, что живет, возможно, у чужих людей… Когда хочу есть, тоже думаю о Максе, о том, что он где-то бродит, голодный, у него кончились деньги.

— У нас есть сведения относительно его карточного счета, который в свое время пополнил Борисов. Так вот, в день исчезновения, то есть вчера утром, Макс снял десять тысяч рублей. На счету осталась круглая сумма, так что будем надеяться, что он все-таки не голодает. Вот видишь, Кап, Макс недолюбливал своего отчима, не хотел, чтобы тот жил вместе с ними, а Борисов в то же самое время старался вести себя с ним как настоящий отец.

— Не все покупается деньгами, — хмуро заметил Кап.

— Вы такие странные… Не знаю уж, что вы там себе напридумывали, но деньги есть деньги, и когда взрослый человек дает пасынку деньги, не факт, что он покупает его, он просто хочет помочь парню решить его проблемы. С помощью денег, о которых ты сейчас так презрительно отозвался, Макс покупал себе компьютеры и разные другие электронные игрушки, приобрел мотоцикл, красивую одежду, вкусную еду, которой он наверняка угощал и вас, своих друзей… Вам не угодишь! Когда денег не дают, значит, отчим — жмот, жадина, когда дают — тоже плохо: хотят вас «купить». Если ты хочешь знать мое мнение, ничего плохого в том, что Борисов помогал Максу материально, нет.

Глафира сделала паузу. Вот сейчас — самое время задать главный вопрос:

— Скажи, Сергей, а из-за чего у них с Денисом вообще возник конфликт?

— Вы — взрослая, и не знаете? — горько усмехнулся Кап. — Да все же просто! Отчим — это как стихийное бедствие, понимаете? Вероника с Максом спокойно жили, она любила Макса, и они жили душа в душу. Их было двое, а потом стало трое, и этот третий возомнил, что он — главный в доме, что он имеет право воспитывать Макса, указывать ему, что хорошо, а что плохо…

— Понимаю. Как понимаю и то, что Макс и Борисов, по сути, чужие люди. И никто никому ничем не обязан. Разве что соблюдать элементарные правила общежития, терпеть друг друга…

— Этот Борисов положил Веронику к себе в карман, он сделал ее своей собственностью…

— Сережа, как это понимать?! Это тебе Макс так объяснял свои чувства?

— Ну да. Мало того, что он требовал к себе постоянного внимания матери Макса, он вообще сделал ее своей рабыней…

— Я не понимаю…

— Ладно, это не мое дело… — смутился подросток. — Я и так много лишнего вам рассказал.

— Макс что-то слышал… по ночам? В этом все дело? — решилась спросить Глафира, понимая, что переживает в подобных ситуациях сын-подросток: в момент его созревания, превращения в мужчину, когда мать, которая прежде принадлежала только ему, уединяется в спальне с чужим, по сути, мужчиной. Как же дразнят его, как раздражают раздающиеся за стеной характерные звуки!

Сергей Капитанов покраснел, на кончике его носа выступила испарина.

— Я пойду, а?

— Сейчас. Так ты все понял насчет Макса?

— Понял.

— У меня к тебе еще вопросы. Вы были позавчера вечером в клубе «Нирвана»?

— Нет… не знаю… — У Капа уши стали малинового цвета.

— В клубе есть камеры наблюдения, Сережа, — мягко сказала Глафира, не сводя взгляда с парня. — И вокруг тоже установлено видеонаблюдение. Не советую тебе лгать, тем более что все это можно проверить, стоит только просмотреть видеозаписи. Так были или нет?

— Не помню… Мы с Максом, говорю я, выпили…

— Но где-то вы провели вечер, не слонялись же просто по улицам, в обнимку с бутылками пива!

— Говорю же, не знаю, не помню.

— Однако ты хорошо помнишь, что Макс ночевал у тебя. Что случилось с вами в тот злополучный вечер, Сережа? Что же натворил Макс, чего потом так сильно испугался, что сбежал?

— Мне надо идти, — занервничал Кап. — Я больше ничего вам не скажу!

— Хорошо, иди, — вздохнула Глафира, понимая, что ей так ничего и не удалось выяснить о Максе. — Хотя подожди… Ты не знаком с девушкой по имени Полина? Полина Блохина?

Сергей Капитанов посмотрел на нее потемневшими глазами и медленно покачал головой:

— Нет, не знаком.

Глава 10

Капитан

Он проводил взглядом удалявшуюся помощницу адвоката, дождался, когда она села в свой роскошный «Крайслер», и вышел на улицу. Ежась из-за порывов холодного ветра, Кап миновал пустынную, мокрую от дождя спортивную площадку, перебежал через дорогу и распахнул дверь в теплую кофейню «Донна Роза». Это было дорогое заведение, располагалось оно поблизости от дешевой «школьной» кафешки «Вагант», где в основном и перекусывало на переменах большинство учащихся из его школы. Так, в зависимости от того, кто где пил кофе или покупал сандвичи, можно было судить о благосостоянии семьи школьника. Кап с Максом все свободное время в перерывах между занятиями проводили в «Донне». Родители, уезжая на гастроли, всегда оставляли Капитану приличную сумму, чтобы как-то сгладить свою вину перед ним. И хотя все понимали, что особой-то вины и нет, поскольку они работают, зарабатывают деньги, словом, занимаются делом, все равно считалось, что вся семья поступает по отношению к сыну неправильно, оставляя его так надолго одного. Но что было делать? Профессиональные музыканты, скрипачи, они, к счастью, оказались востребованными и с успехом гастролировали с оркестром по всему миру.

Макс же перекочевал из «Ваганта» в «Донну» исключительно благодаря банковской карте, которую в самом начале их новой семейной жизни легко подарил ему Борисов. Нет, он, конечно, и раньше там бывал, Кап с радостью тратил на него свои шальные деньги, и они вдвоем, примостившись на высоких стульях бара, упивались самыми дорогими коктейлями, объедались салатами и закусками, всем тем, о чем их одноклассники даже и мечтать не могли. Но после того, как в карманах у Макса зашевелились самые настоящие деньги, он почувствовал их особую сладость и ту волю, ту свободу, какую они ему давали.

— Кап, это так прикольно, слушай, столько денег… Это значит, я вроде теперь должен быть пай-мальчиком, да? Хренушки… Нет, Кап, Борисов, конечно, неплохой мужик, но только я ему никогда не стану сыном! Это он пусть с моей матерью в семью играет, а я — сам по себе…

Кап понимал его. Вернее, пытался понять. Пытался представить себе, что это его родители развелись и к его матери пришел какой-то чужой мужик со своими вещами. Что теперь он будет видеть его каждый день. В ванной будет висеть его купальный халат, а на полочке будут разложены его туалетные принадлежности. Мать, накрывая на стол к ужину, будет ставить перед ним, перед чужим мужиком, тарелку. А потом они будут сидеть в гостиной на диване (как сейчас сидят, прижавшись друг к другу, его родители), в обнимку, и этот чужой мужик будет обнимать его мать, целовать ее в щеку, а то и в губы. А потом они отправятся спать. Вместе. И будут лежать под одним одеялом. Вот от этого действительно бросало в дрожь.

Но это его чувства — Капитана, у него есть настоящий отец, которого он любит. В истории же с Максом, как ему казалось, все было гораздо проще. Он никогда не видел и не знал своего отца. Макс знал, что мать родила его для себя, довольно-таки эгоистично решив, что Максу и не надо знать, кто таков его истинный родитель. И что плохого в том, что Вероника, вырастив в одиночку сына, решила устроить свою личную жизнь и выйти замуж? Да и Макс тоже поначалу воспринял Борисова нормально, как казалось Капитану, он тоже включился в эту игру в «семью». Но потом почему-то ему показалось, что мать забыла о нем, забросила его, все свое внимание переключив на мужа. Вот говорят: ревность. Да, ревность! Получается, что Макс остался совсем один. Ему уже не с кем было пойти в кино или театр, в цирк или просто погулять на набережную, как это бывало раньше. Не с кем было поговорить по душам перед сном. Макс рассказывал ему, что прежде, до появления в ее жизни Борисова, мама подолгу сидела рядом с ним на кровати, держа его за руку и слушая его рассказы, фантазии, мечты. В его же новой жизни уже не было места этим драгоценным вечерам, этим разговорам. Раньше и мама рассказывала ему о своих проблемах, и иногда они вместе думали над их решением. Понятное дело, Макс рассуждал по-своему, по-детски, наивно, но ему было приятно, что мама относится к нему как ко взрослому, делится с ним, и они — вместе.

С появлением в его жизни Борисова новизна новых отношений, подарки, возможности — все это поначалу взбудоражило Макса, и он, наверное, готов был раскрыть душу новому члену семьи, но потом, чувствуя, как мать отдаляется от него, растерялся. Он вдруг понял, что время упущено, что те долгие месяцы приноравливания друг к другу, притирки, попытки понять всем троим друг друга лишили его возможности повернуть все вспять, сделать так, чтобы Борисов исчез и они с мамой вновь остались бы вдвоем, как было раньше.

Все эти переживания Макса, его метания, сомнения, попытки осмыслить все то, что происходит с ним, его слезы, наконец, — все это происходило на глазах у Капитана. И чтобы поддержать его, он, сам не ведая того, что лишь накаляет страсти, соглашался с ним, поддакивал ему, чтобы Макс не чувствовал себя одиноким. И что в результате? А в результате — ненависть Макса к отчиму запылала ярким огнем!

Но если бы только это! В тот злополучный вечер случилось еще кое-что, о чем Кап не мог не думать и что его испугало до смерти. И виной всему, конечно, был алкоголь. Они с Максом выпили водки в парке и отправились в клуб. Громкая, просто оглушительная музыка, яркие огни, блестящие глаза девчонок, запах их разгоряченных танцами тел, ярко накрашенные губы, смех, призывные взгляды… И — Полина. Ее стройные ноги в развевающихся красных юбках, ее хохот и плач одновременно, эта странная истерика под грохот музыки, и Макс, совершенно потерявший из-за нее голову… Все мужчины, присутствовавшие на танцплощадке, буквально пожирали ее глазами и готовы были растерзать, разорвать ее одежду и увидеть ее танцующее тело во всей его прекрасной и одновременно страшной, вызывающей острые желания, наготе…

…Они с Максом протрезвели уже в парке, когда она лежала на земле, остывающая от танцев, от слез, от хохота и — от самой жизни.

Они сбежали оттуда, ничего не видя перед собой, пока не оказались перед домом Борисова.

— Макс, остановись… — Капитан готов был схватить друга за руку, чтобы не позволить ему, обезумевшему, войти в подъезд. — Не надо!

— Кап, иди купи что-нибудь выпить, покрепче, — сказал Макс, и глаза его в эту минуту стали какими-то странными, он словно и не был рядом с Капитаном, а находился где-то далеко, совсем в другом месте, в другом мире. Он смотрел мимо него, куда-то в пространство, и видел то, что другие не могли увидеть.

— Я с тобой!

— Нет, Кап, туда я должен пойти один, — сказал Макс и исчез в черном провале подъезда.

* * *

Как он жалел теперь, что не пошел туда следом за Максом, как жалел!

Понятное дело, после всего того, что там, в квартире у Борисова, произошло, будут найдены следы Макса, его рук, ног.

Что случилось в ту ночь, о чем они говорили, о чем спорили, что же такое Максу сказал Борисов, что Макс схватился за нож?!!

Сначала Полина, потом Борисов. Бедный Макс! Где он сейчас? Ведь то, что он не звонит Капитану, не сообщает о себе, говорит лишь об одном: он не хочет впутывать друга в свои дела.

Думая о Максе, Кап и не заметил, как выпил большой бокал горячего какао. Какао он любил с детства, но и сейчас, чувствуя себя взрослым, он время от времени, зная, что его никто из знакомых не увидит, пил какао, согреваясь и одновременно успокаиваясь этим сладким ароматным напитком. И, странное дело, в такие минуты он чувствовал себя абсолютно защищенным, словно где-то поблизости находилась его мама.

Глава 11

Катя

— Привет, подруга! — Вера стояла на пороге, держа в руках мокрый зонт. — Какая же отвратительная погода! Терпеть не могу осень.

— Проходи. — Катя пропустила ее в квартиру. Взяла зонт, раскрыла его, обрызгав все пространство просторной прихожей, и поставила в угол.

— Говорят, нельзя ставить вот так мокрый зонт в квартире, это к несчастью, — сказала загадочным голосом Вера, молодая женщина, брюнетка с коротко стриженными черными волосами, которые от влаги завились в колечки. Пунцовые губы, карие глаза, белая кожа. На ней был черный длинный плащ, перехваченный на талии поясом.

— У тебя новый плащ, — заметила, слабо улыбаясь, Катя. Она была полной противоположностью подруге: светловолосая, с зелеными глазами женщина, обладательница так не подходящего к ее нежному облику тихого, завораживающего контральто. В это утро она была в черных домашних штанах и белой шерстяной кофте, которая, как было известно Вере, стоила почти тысячу евро.

— Мне за тобой, Катя, все равно не угнаться. Думаю, у тебя несколько подобных плащей. Но мне, ты знаешь, особенно нравится твой новый темно-синий френч.

— Ладно, хватит о тряпках. Пойдем, я как раз кофе варю.

Хозяйка новой квартиры, она не без удовольствия провела подругу в царство дорогого паркета, мрамора, персидских ковров и свежих цветов.

— Да, подруга, твой Чаров действительно любит тебя, раз купил и обставил такую квартиру… Не понимаю, что он нашел в тебе такого особенного? — хихикнула Вера немного истерично, как человек, который неожиданно для себя озвучил тайные, полные черной зависти мысли.

— Он говорит, что любит меня за мой голос, — усмехнулась, все верно понимая, Катя и пригласила Веру сесть в обитое сиреневым плюшем глубокое мягкое кресло рядом с журнальным столиком. — В остальном, как ты понимаешь, я устроена совершенно обыкновенно, как и миллионы женщин.

— Это он тебе сказал?

— Нет, он бы никогда не опустился до такой пошлости. Тебе кофе с молоком?

— Да, если можно.

Катя, кутаясь в теплую и выглядевшую так уютно кофту, ушла на кухню и вернулась оттуда с серебряным подносом, на котором стояли две маленькие фарфоровые чашечки с кофе.

— Как поживаешь, Верочка? — протянула она скучным тоном, с трудом преодолевая зевоту. — Что нового?

— Я удивляюсь тебе, Катя! Все наши общие знакомые потрясены тем, что произошло с твоим Борисовым, а ты еще спрашиваешь, что нового? Да уж куда новее информация!

— Ну, во-первых, он уже не мой, как ты понимаешь, мы давно с ним не живем; во-вторых, его личная жизнь совершенно меня не касается. Ну живет он со своей Вероникой — и пусть себе живет, мне-то что?

— Катя, ты думаешь, я ничего не знаю? Не понимаю? И это твое сонное состояние, как будто бы ты только и делаешь, что спишь, валяешься на диване перед телевизором… Все это — фальшивка! У тебя на сердце кошки скребут, тебе плохо… Я пришла поддержать тебя, ведь я же твоя подруга!

Катя распахнула не до конца проснувшиеся зеленые глаза и пожала плечами.

— Да что случилось-то?

— Да его же хотели убить!

— Что-что? — нахмурилась она. — Кто? Я ничего не знаю…

— Знаешь, я всегда считала, что мы с тобой подруги… — Вера часто задышала. Она сидела в кресле, вся в черном, словно в трауре, и черный, плотной вязки свитер с высоким воротом, облегал ее плоскую грудь и тонкие руки.

— Хочешь сигарету? — догадалась спросить Катя. — Что-то ты нервничаешь. Давай, объясни толком: что случилось?

— Твоего Борисова пытались убить! Позавчера! Ночью! Его соседка нашла утром истекающего кровью. Его кто-то зарезал! Пырнул ножом! Кухонным!

— И что? — Глаза у Кати позеленели и ярко заблестели. Она внимательно смотрела на подругу. — Он жив?

— Да жив он, жив… Послушай. — Вера положила руку на ее ладонь. — Послушай, помнишь, мы когда-то поклялись говорить друг другу только правду?

— Вера…

— Мне-то не ври, что тебе все равно, где он и с кем! Я знаю, что ты любила Борисова — и продолжаешь его любить, и если бы он тогда, когда вы еще жили вместе, зарабатывал столько, сколько хотя бы сейчас, вы бы не расстались. Тебе хотелось денег, роскоши, дорогих подарков, красивой одежды…

— Вера, прекрати! Можно подумать, что ты сама не такая. — Катя даже поморщилась. — Скажешь, тебе не хочется заполучить в любовники такого мэна, как мой Чаров?

— Да, хочется! Но я — это не ты. Я не такая красивая, не такая, как бы это поточнее выразиться… не такая решительная, что ли… Вот ты: решила бросить Борисова — и бросила.

— Ну и что?

— А то, что если бы Чаров не настоял на том, чтобы ты развелась, ты потеряла бы его.

— Да. Он — собственник.

— Но ты не любишь его! Сейчас, когда у тебя есть все, ты же все равно несчастна. Ты любишь Борисова, а у него — Вероника.

— Вера, да что ты повторяешь одно и то же? Борисов ранен, говоришь? Кто его пытался убить-то? Что-нибудь известно?

— Может, кому-то и неизвестно, но я знаю, кто это сделал. — Вера понизила голос, как это делают герои дешевых фильмов.

— Ну и кто же? — На лице Кати читалось презрение к подруге, которая, как она предчувствовала, сейчас скажет какую-нибудь гадость. У нее это всегда хорошо получалось. — Кто?

— Катя… Ты можешь быть со мной откровенна…

— Послушай, я спрошу прямо… Ты что, подозреваешь меня, что ли?!

— Я видела тебя в тот вечер… Я была в гостях, в соседнем доме, выходила из подъезда — и увидела тебя: ты тоже вышла и садилась в машину… В свой огромный черный джип!

— Дура ты, Верка. Ты не могла меня видеть, потому что меня там не было! Ни тогда, когда ты говоришь, ни в какой другой день.

— Это ты скажешь следователю, — каким-то торжественным и одновременно подлым тоном проговорила, щуря глаза, Вера. — Я — свидетель!

— Постой… Ты хочешь сказать, что я была у Борисова и пыталась его убить?! Зарезать?.. Ты в своем уме, Вера?!

— А ты бы поверила в такое совпадение? Борисова убивают, вернее, ранят, и в этот же вечер я вижу тебя рядом с его домом. Что ты там забыла? Зачем к нему пришла? Да ты не бойся, я никому не скажу, но мне хочется, чтобы ты была откровенна со мной, как тогда, когда мы еще учились вместе! Мы же все рассказывали друг другу! И когда обе вышли замуж, тоже тайн особых между нами не было. Но с тех пор, как у тебя появился Чаров, ты изменилась, ты ничего мне не рассказываешь. Ты одна ездишь за границу, никогда меня с собой не позовешь, тебе купили эту квартиру, и я узнала об этом последней! Ты не пригласила меня, чтобы посоветоваться насчет дизайна, хотя знаешь, что у меня неплохой вкус. Твой шкаф вот-вот лопнет от огромного количества шуб, а ты не показала мне ни одной! Не дала примерить. А раньше мы обменивались одеждой, давали друг другу поносить вещи…

Катя смотрела на Веру молча, пытаясь подобрать слова, которые могли бы ее отрезвить, привести в чувство. Она что, совсем спятила, эта Верка?! Зачем она пришла? Чтобы потрепать Кате нервы и сказать — она, мол, знает, что в ночь убийства Катя была у Дениса?

— Вера, ты что-то путаешь. Меня там не было.

— Хорошо, не верь мне. Считай, что я ничего не видела. Что мне все это приснилось! Но только скажи: как же мне к тебе теперь относиться? Как к потенциальному убийце?

— Ну, ты точно дура, Верка… Какая я убийца?

Вот теперь она точно проснулась, от ее сонного, расслабленного состояния не осталось и следа. Она видела перед собой подругу, которая пришла к ней, чтобы заявить: она видела Катю возле дома Борисова как раз в то время, когда его пытались убить. И что теперь ей делать? Как себя с Верой вести? Рассказать все как было или же продолжать все отрицать? Верка давно нервничает, с тех самых пор, как в жизни Кати появился Чаров. Зависть сжигает ее изнутри, это ясно! Но насколько она может быть опасна? С кем она еще может поделиться этой информацией? С другими подругами? С их общими знакомыми? Ну не отправится же она доносить на Катю в прокуратуру!

— Успокойся. — Теперь в интонациях Верки появились нотки превосходства, гаденького сочувствия и всех тех чувств, которые присущи человеку с уязвленным самолюбием, почувствовавшему власть над другой личностью. — Я же пришла к тебе исключительно для того, чтобы помочь, говорю же!

— Да? Интересно… И зачем надо мне помогать, если я не нуждаюсь ни в чьей помощи? Повторяю в сотый раз: меня там не было!

— Катя, успокойся… У тебя такой вид, словно ты хочешь со мной поссориться. Мы с тобой знаем друг друга с детства. И это только твоя вина, что ты отдалилась от меня. Хотела отдалиться — сделала это. А я страдаю! Ты была для меня самым близким человеком после мамы. Но сейчас с тобой происходит что-то такое… Я не знаю даже, как и сказать. Ты стала смотреть на людей поверх голов, а это нехорошо. Правда! Ну, повезло тебе с Чаровым, ну, вытянула ты счастливый билет, но не надо уж так заноситься!

— Вера…

— А что — «Вера»? Мы с тобой уже не маленькие девочки, у нас уже есть кое-какой опыт, и ты тоже знаешь, каково это — жить от зарплаты до зарплаты…

Катя вдруг подумала, что она не должна ссориться с Веркой. И не потому, что она ее испугалась, хотя, конечно же, испугалась — не то слово! Она должна себя вести так, словно она на самом деле не была тогда у Борисова. Ну, пусть Вера действительно видела, как Катя выходила из подъезда Борисова. Но больше-то никто ее не видел! Была ночь. И свидетелей тому, что Катя была именно в квартире Дениса, тоже нет. Значит, она должна стоять на своем и отпираться до последнего.

— Вера, скажи, ты все это выдумала, чтобы попросить у меня денег? А вот просто так нельзя было — по-человечески сказать, объяснить: мол, Катя, я на мели, не могла бы ты одолжить мне такую-то сумму? Я поняла бы, одолжила, вернее, просто дала бы тебе деньги! По-дружески! Но зачем что-то придумывать?.. Нет, конечно, то, что ты сказала о Денисе, это ужасно, да только я к этому не имею никакого отношения…

— У тебя нет алиби, — уже совсем спокойно и даже с каким-то разочарованием сказала, вздохнув, Вера. — Я же с тем и пришла, чтобы предложить тебе помощь, устроить алиби… Я же знаю, как ты любила — и любишь Борисова, могу представить себе, как ты страдаешь, ложась в постель с престарелым любовником, будь он хоть трижды миллионер! И сердце у тебя болит, когда ты представляешь, как Денис спит с Вероникой. Когда я увидела тебя там, в его дворе, я сразу все поняла. Поняла, что ты приехала к нему, чтобы поговорить. Ты уже знала, что он ушел от Вероники, все говорят, он сделал это из-за ее сына-подростка… То есть Борисов был один, в своем доме, и у тебя появился шанс его вернуть. Ты приехала к нему, думаю, с самыми лучшими и высокими чувствами, а он тебя оскорбил. Так дело и было? Упрекнул тебя в том, что ты продалась Чарову… Может, ты выпила или просто была в таком психологическом состоянии, что взяла нож и ударила его, мол, не доставайся же ты никому? Так все и было? Я же пришла к тебе за правдой, Катя! Я могу помочь тебе. И никаких денег мне от тебя не надо. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне! Чтобы мы встречались, общались, как раньше! Мне очень плохо без тебя, не с кем поговорить, излить душу… У меня очень плохие отношения с Вадиком, он стал таким грубым, обзывается, замахивается на меня, когда нервничает… Ты слышишь меня, Катя?

Вместо ответа Катя поднялась, взяла поднос с пустыми чашками и ушла в кухню. Вернулась. Посмотрела в упор на Веру:

— Да не была я там, понимаешь?! Не бы-ла!

— Ладно, можешь мне ничего не рассказывать. Но знай: к тебе придут! Следователи, или кто-то из прокуратуры, из полиции. Они непременно зададут тебе… разные вопросы. Ты должна быть готова! Хорошо: стой на своем, мол, не была ты там, но отпечатки твоих пальцев, следы обуви… Ты же не по воздуху летала! Соврешь им один раз — сразу станешь для них подозрительна. Вот если там найдут отпечатки пальцев Вероники, никто не удивится и ничего не заподозрит, потому что она — его жена и бывала у него, ты и сама знаешь об этом. А вот твоих отпечатков, да к тому же еще и свежих, там быть не должно, понимаешь? Или ты все стерла? Катя, расскажи мне все! Я помогу тебе. Зачем ты к нему приходила? Зачем?!

Катя села, обхватила голову руками и заплакала. Рыдания сотрясали ее тело, она даже как будто бы перестала дышать.

— Верка… — прошептала она, глотая слезы. — Я и сама не знаю, как там оказалась! Так соскучилась, так захотела его увидеть… Пришла, он открыл мне дверь… Я увидела его: он все такой же молодой, красивый… Он посмотрел на меня… У него такие глаза… Мне захотелось взять его лицо в ладони и целовать, целовать, а еще — просить у него прощения… За все. Он мой, понимаешь?! Мой…

Вера придвинулась к подруге, обняла ее. Смело, решительно, уже не боясь быть непонятой, отвергнутой: все стало как прежде, когда они действительно были близкими людьми. И в эту минуту Вера почувствовала себя счастливой: она вновь обрела подругу.

— Катя, говори, говори… Тебе же необходимо выговориться! Тяжело носить такой камень на душе. Не переживай, я же с тобой, вместе мы что-нибудь придумаем.

Глава 12

Зоя Гертель

— Вы не узнали меня? Ах да, конечно, вы еще слишком молоды, чтобы помнить Зою Гертель. Ну и ладно… Вот, не стесняйтесь, это ежевичное варенье, очень сладкое… А я предпочитаю варенье из калины. Может, его и не очень удобно есть, в нем такие плоские косточки, но все равно, вкус — волшебный! Я бы сказала — осенний вкус.

Актриса Зоя Гертель встретила Лизу, одетая в черный брючный костюм. Густые черные кудри были уложены в аккуратную прическу. Макияж, яркая помада, ухоженные ногти. Она всегда была «в форме», даже спустя столько лет после того, как покинула сцену. Лиза никогда не видела ее в театре, но сейчас, сидя в ее гостиной, напротив нее, разглядывая ее лицо, руки, всматриваясь в темные, мерцающие, какие-то уставшие глядеть на этот мир глаза шестидесятилетней женщины, она подумала, что Зоя Гертель, играя на сцене, вероятно, проигрывала саму жизнь, вживаясь в образ. И именно желание прожить много разных жизней, попробовать себя в разных женских характерах и подтолкнуло ее к выбору профессии. Выходит, она была счастлива на сцене.

У нее был взгляд женщины, которой хочется довериться. Возможно, такие же чувства она вызывала и у мужчин, которые, только посмотрев в ее глаза, сразу понимали, что она — драгоценность, женщина, которая всегда все поймет и простит, она — настоящая, и чувства ее — настоящие, и она будет самоотверженно готовить мужчине настоящий борщ и по-настоящему ухаживать за ним, если он заболеет. Она словно априори была близка к тем, с кем ее сталкивала судьба. Она явно умеет одним взглядом подобрать ключ к любому человеку. Вот только к дочери она так и не сумела найти подход. Вероника сама сказала Лизе об этом.

— Как мне вас называть? — спросила Лиза.

— Просто Зоя.

— Зоя, вы знаете, что произошло с вашим зятем…

— Да никакой он мне не зять! У меня и тогда, когда родился Макс, не было зятя, но я относилась к этому спокойно, я вообще за независимость, и сейчас у меня тоже нет зятя. Я сразу почувствовала, что ничего хорошего из этого брака не выйдет. Нет, я, конечно, понимаю свою дочь, ей захотелось женского счастья, это понятно, но она могла получать это счастье каждый день и не вступая в брак! Что дал ей этот штамп в паспорте? Лишние хлопоты, стояние у плиты, несвободу, конфликт с сыном, которого она любит без памяти и который просто обожает свою мать. Зачем было все рушить, ломать их мир? Вторгаться в их маленькую, но очень крепкую, здоровую семью? Борисов, возможно, достойный человек, может быть, он даже любит Веронику, и деньги зарабатывает, и щедрый, но замуж-то за него зачем было выходить? Вы, Лиза, еще очень молоды и понятия не имеете, какие мысли вас станут посещать в моем возрасте. Это сейчас вам кажется, что люди действительно должны жить парой, что это — нормально, они как бы поддерживают друг друга, помогают, становятся единым организмом, которому легче выживать в этом жестоком, сложном мире именно в обнимку. А вот у меня, у человека с богатым жизненным опытом, совершенно другое представление о жизни. И я жалею, что прожила много лет с отцом Вероники. Я любила его, безусловно, но что мешало бы нам любить, время от времени навещая друг друга? Наши отношения были бы чище, светлее, романтичнее. Я бы не видела его грязных носков и трусов, и, простите, он не посмел бы рыгать за столом или пускать газы в постели, повернувшись ко мне спиной… А штамп в паспорте давал ему на все это право! Вы замужем?

— Да, — растерялась Лиза, которую откровения Зои Гертель привели в замешательство. А ведь она права! Как же иногда полезно поговорить с умной женщиной.

— А что говорить о нас, о женщинах, когда мы находимся не в лучшей своей форме, когда болит живот или месячные делают нас слабыми и раздражительными? Разве в такие дни можно вообще подпускать к себе мужчину?! В это время хочется свернуться клубочком под пледом и смотреть фильмы про любовь, есть шоколад, клубнику и любить исключительно саму себя. И почему этого надо стесняться? Почему мы на протяжении всей своей жизни только и делаем, что заставляем себя что-то делать? В чем смысл такого издевательства над собой?

— Но Вероника и Борисов поженились по любви, их никто не заставлял принимать решение жить вместе, — попыталась вернуть разговор в нужное ей русло Лиза.

— Я не знаю, кто пытался его зарезать, — охотно вернулась к теме разговора Зоя Гертель. — Ведь вы для того и пришли, чтобы поговорить со мной об этом? Но я понимаю: для того, чтобы поднять руку на такого солидного и, в общем-то, положительного мужчину, как Борисов, должны были иметься весьма серьезные основания. Преступник, которому он открыл дверь, был не чужой ему человек, мы все это понимаем. Мой хороший знакомый, работающий в прокуратуре, сообщил мне, что следов взлома в квартире нет, никто ничего не украл. То есть Борисов сам открыл убийце (а именно так я и могу назвать урода, набросившегося на Дениса с ножом!), и тот схватил кухонный нож. Безусловно, убийство не было заранее запланировано — я не дура, читаю детективные романы, смотрю кино. Ведь Дениса пырнули обыкновенным кухонным ножом! Скорее всего, между ним и убийцей произошел какой-то разговор, который раздражал их обоих, поэтому он так плачевно и закончился. Возник какой-то колоссальный конфликт, ссора… Но о чем они говорили — это мы сможем узнать только после того, как Денис придет в себя. Я постоянно звоню в больницу, у меня там работает знакомая, правда, в другом отделении, в кардиологии. Так вот, новостей пока что нет. Но состояние у Борисова стабильное, стабильно тяжелое, я бы так сказала.

— Вы знаете, что на ноже, которым был тяжело ранен ваш зять, обнаружены отпечатки пальцев Макса, вашего внука?

— Да, я это знаю, — трагическим голосом проговорила бабушка Гертель. — Мне сказали — сразу же, как только об этом стало известно. И я пришла в ужас! Я до сих пор не могу понять, каким образом на ноже могли оказаться отпечатки пальцев моего внука! Однако на ноже имеются и другие следы, того же Дениса… Мне это достоверно известно. Макс ранил Дениса?! Вы так полагаете? Вы просто не знаете Макса, он хороший мальчик, очень добрый, и он-то уж точно никогда не решился бы на такое. Он хорошо воспитан, и это — заслуга моей дочери, как бы я к ней ни относилась. Нет-нет, это не Макс.

— Но он сбежал, скрылся!

— Да кто вам это сказал?! — возмутилась Зоя. — Может, не сбежал, а с ним приключилась беда? Возможно, он оказался свидетелем этого зверства и за ним теперь охотятся, вот почему он и решил скрыться! Но если вы меня спросите, не знаю ли я, где он прячется, — я сразу скажу: вы обратились не по адресу! Я не знаю, где Макс. Можете обыскать всю квартиру — здесь его нет. Если даже предположить, что он влип в какую-то криминальную историю, он не потянет за собой ни своего друга — Капитана, ни меня, ни мать. Говорю же, он хорошо воспитан, Вероника в свое время давала ему читать правильные книжки.

— Что вам известно о прошлом Дениса?

— Только то, что известно всем. Он бы женат. На очень красивой девушке, Кате. Но тогда у Борисова не было столько денег, сколько есть сейчас, а Кате нужно было все и сразу. Вот она и связалась с Чаровым.

— Чаров? Это же…

— Да-да, он. Очень богатый человек! Один Бог знает, сколько у него имеется кафе, ресторанов, у него за городом стоят огромные хранилища и холодильные установки для мяса, пельменей… Катерина, как мне думается, не любит его, просто пользуется его деньгами. Чаров же влюблен в нее, об этом все говорят. Однако семью свою он не бросил, хотя все к тому шло. Говорят, Катя сама не хочет за него замуж. Предпочитает быть свободной. И в этом аспекте, как вы понимаете, она мне очень даже симпатична.

— Вы не знаете, как они расстались — Денис и Катя?

— Тяжело они расстались. Во всяком случае, мне рассказывали, что Денис очень переживал измену жены. Но простить не смог. Поэтому все вроде бы говорят, что это Катя ушла от него, но на самом деле ушел он, узнав о ее связи с Чаровым.

— А что же Катя? Она хотела развода?

— Нет. Думаю, поначалу она хотела сохранить рядом с собой и мужа, и любовника, но потом, понимая, что это невозможно, раз Денис все знает, она попыталась помириться с ним. Но он решительно ей отказал, собрал вещи, оставил Кате квартиру, а сам вернулся в родительскую.

— Прямо как сейчас… — сказала Лиза. — Хорошо, когда у человека есть место, куда он всегда может вернуться, чтобы зализать раны! А Катя любила Борисова?

— Любила. И он ее тоже любил.

— Скажите, Зоя, откуда вам все это известно?

— Мы дружим тесной женской компанией: четыре подруги, каждая из нас вращается в определенном круге, связанном с медициной, образованием, театром, консерваторией… Чаров женат на одной пианистке, она, правда, сейчас уже не концертирует, у нее что-то с правой рукой, она преподает в консерватории. Так что историю Чарова я, к примеру, знаю очень даже хорошо. К тому же не забывайте, что у меня была причина интересоваться личной жизнью Чарова: как-никак он имеет прямое отношение к бывшей жене моего нынешнего зятя!

— Это его жена рассказала вам о том, что Катя по-прежнему любит Борисова?

Зоя Гертель смерила Лизу презрительным взглядом:

— Знаете что, ирония здесь неуместна, поверьте мне! И если я говорю, что Катя по-прежнему любит Борисова, значит, так оно и есть. А это означает, что вам не помешало бы взять у нее отпечатки пальцев — на предмет ее присутствия в квартире Борисова в тот день, когда на него было совершено покушение. Кто знает, какой разговор мог произойти между людьми, которые некогда были пылко влюблены друг в друга? Возможно, Борисов, не выдержав, набросился на свою бывшую жену с ножом — а что, и такое бывает между бывшими супругами! И она, обороняясь, выхватила нож из его руки и ударила его, или же он сам на него напоролся — в борьбе…

— Вы полагаете, что между ними вспыхнули прежние чувства, и настолько сильные, что они смогли превратиться в жгучую ненависть и довести кого-то до смертоубийства?

— Я видела Катю несколько раз — в театре, куда она приходила на спектакли, где играет ее подруга. Мне моя знакомая ее показала: Катя сидела в партере, в первых рядах, и все мужчины, проходившие мимо нее, чуть шеи себе не сворачивали. Говорю же, она очень красива. Но одновременно и несчастна. И теперь, когда у нее есть все, о чем она мечтала, — собственная квартира, деньги, — может, она решила вернуть себе любовь Борисова? Пришла к нему — поговорить, воззвать к его чувствам, а он в ответ упрекнул ее в том, что она предала его, купилась на деньги Чарова? Не исключено, что он оскорбил ее, а может быть, и ударил, мы же ничего не знаем!..

— Послушайте, Зоя, вы так обо всем этом рассказываете, словно точно знаете, что Катя была у него в тот вечер.

— Да ничего я не знаю! Просто пытаюсь представить себе. Не забывайте, что я — драматическая актриса, мне пришлось сыграть множество ролей, и я неплохо разбираюсь в жизни, в любви. Вот и представила себе такую ситуацию.

— Кого-нибудь еще подозреваете?

— Я бы допустила мысль, что на Дениса напал грабитель, но из квартиры же ничего не пропало. Значит, человек, ударивший его ножом, приходил к нему не за деньгами, а явился как к личному врагу. Или как к человеку, которого он настолько любит, что не может допустить, чтобы он принадлежал другому.

— То есть вашей дочери?

— Да.

— Что вам известно о конфликте Макса с Борисовым?

— Да никакой это не конфликт. Я хочу сказать, что все это несерьезно, просто двое мужчин не смогли поделить одну женщину. Это хрестоматийная ситуация: отчим и пасынок. Но в любом случае эти отношения не могли бы заставить моего внука поднять руку на Борисова. Это уж полный бред! Никто не знает, как я переживаю за Максика. Где он? Где прячется, что ест? Может, он простыл и лежит где-нибудь с высокой температурой, мой мальчик… — Глаза Зои Гертель наполнились слезами.

— А Вероника? — осторожно спросила Лиза, вполне допуская мысль, что женщина, доведенная до отчаяния изменой мужа (почему бы и нет?!), могла взять в руки нож. И хотя Вероника никак не тянула на убийцу, в практике Лизы, адвоката со стажем, бывали и не такие еще случаи.

— Вероника — тихая, кроткая женщина, если хотите знать мое мнение. У нее вообще нет характера! Она любит, она обожает своего Борисова, но бороться за него она не станет и уж тем более поднимать на него руку. Это полный абсурд!

— Может быть, у него были сложности на работе?

— Понятия не имею, — развела руками Зоя, промокая глаза платком. — Однако, зная немного его характер, я могу предположить, что человек этот не любит рисковать, никогда не пойдет на открытый конфликт, наоборот, постарается все сгладить. Он скорее откупится, даст человеку то, чего он хочет, лишь бы все уладить миром. Понимаете меня?..

Лиза вышла от нее с таким чувством, что ее обманули. Словно пригласили ее на один спектакль, а показали — другой. Зоя Гертель защищала свою семью как могла. И Лиза бы не удивилась, если бы после ее ухода Макс, внук актрисы, целый и невредимый вылез бы из-под кровати или из шкафа, где он прятался во время их разговора, и вздохнул с облегчением: вот, мол, наконец-то ушла эта адвокатша!

Понимая, что она нарушает все и всяческие законы, Лиза тем не менее успела установить в гостиной актрисы скрытые видеокамеры. Вернувшись в машину, она открыла компьютер, чтобы успеть увидеть первую реакцию Гертель на ее визит.

Комната хорошо просматривалась. Зоя не суетилась, не спешила. И Макс ниоткуда не возник. Актриса вздохнула, взяла телефон и набрала чей-то номер.

— Алло? Ника? Ну что, Макс не объявился? Ну и ну! Где он может быть? Куда девался? Знаешь, у меня сейчас была твоя адвокатша, Елизавета Сергеевна. Она показалась мне весьма толковой барышней, хотя и задавала дежурные вопросы. Но я поставила себя на ее место. Знаешь, она ведь впряглась в дело, чтобы не только защитить всех вас, но и чтобы разобраться, кто порезал Дениса. Работа у нее, я тебе скажу, собачья! Я бы просто растерялась, не зная, с чего начать. Ну да, конечно, надо сначала опросить всех своих, может, кто-то знает, с кем твой Денис был в конфликте?.. Ну да, я так ей и сказала, что человек он не конфликтный, и все такое… Вероника, девочка моя, как он, новостей нет? Не очухался еще? Бедолага! Знаешь, я направила Лизу по следу Кати. Понимаю, Ника: тебе неприятно это слушать, но она запросто могла воспользоваться ситуацией и прийти к нему, попроситься, что называется, обратно. Как ты думаешь, она могла попытаться убить его? Да? Ну, не знаю… Девушка она с характером, решительная, большая собственница. Может, она считает, что Денис по-прежнему принадлежит ей? Ладно, Ника, подождем хороших новостей, будем надеяться только на лучшее. Но я очень, очень переживаю за Макса! Ума не приложу, где он может скрываться? Главное, чтобы он был жив и здоров. А ты как себя чувствуешь? Ты сегодня ела?..

Глава 13

Сестра Аниса

— Саша, это я, открой!

Она пришла к брату, чтобы поддержать его, помочь — хоть чем-то. Еще неделю тому назад он должен был внести деньги в банк. Ими он расплачивался за купленную по ипотеке квартиру. Ему не хватало всего каких-то десяти тысяч, но и их негде было взять, не у кого занять, он и так был должен всем кругом. Жена, занимавшаяся мелким бизнесом, торговлей часами, еще полгода тому назад укатила в Москву за товаром да так там и осталась. Знакомые сказали, что она нашла мужчину и живет с ним в съемной квартире. Когда они брали ипотеку, на ее заработок надеялись в первую очередь. Саша работал в конторе, занимавшейся ремонтом компьютеров, и получал сущие гроши.

Тихий, умный, интеллигентный Саша был младшим братом Анисы, которого она любила всем сердцем, уважала за его мягкий, уступчивый характер, даже за ту слабость, которую он проявлял в те минуты, когда должен был показать себя мужчиной. Аниса понимала его, всегда пыталась защитить и страдала оттого, что ему так много приходится мучиться по жизни. Неверность — уже второй — жены, отсутствие детей, неспособность постоять за себя на службе, где на него взваливают самую тяжелую работу, обманывая его в деньгах, больные почки, врожденный пессимизм…

Он открыл дверь, и Аниса сразу поняла: ему плохо. Бледный, небритый, с потухшим взглядом, он ежился, пряча голову в острые плечи, обтянутые скучным серым свитером. Штаны висели на нем мешком. Самым светлым пятном в его облике были чистые белые, толстой вязки шерстяные носки.

— Входи. — Он взял ее за руку и втянул в прихожую, после чего сразу же тщательно запер дверь на все замки и даже на цепочку. Аниса знала, что он боится кредиторов. — Дай-ка я тебя, сестричка, поцелую!

Он обнял ее и уткнулся лицом ей в плечо.

— У меня куртка мокрая, на улице ледяной дождь… — Она погладила его по голове. — Что с тобой, Саша? Я понимаю, ты ждешь от меня хороших вестей, но мне тебя пока обрадовать нечем. Я поспрашивала у себя на работе — ни у кого сейчас денег нет. К тому же если занимать, то нужно хотя бы приблизительно знать, когда мы эту сумму сможем вернуть.

— Да я все понимаю. — Он поднял лицо и посмотрел на сестру. — Ты уж извини меня, представляю, как я сейчас выгляжу. Просто как тряпка! Ладно, пойдем, я чай заварю. А это что у тебя такое? Тяжелый пакет! Что в нем?

— Неси его на кухню, — оживилась Аниса, сбрасывая куртку и развешивая ее в гостиной на стуле, рядом с радиатором. — А у тебя тепло! Хорошо. Вот только пыли много. Что-то ты раскис совсем, Сашенька. Значит, так…

Она прошла за ним в кухню и принялась доставать из пакета свертки.

— Это баранина, сейчас сварю твой любимый суп харчо. Я все купила: и рис, и кислые сливы… Чеснок, я думаю, у тебя есть?

Ее движения были быстрыми, ловкими, она поставила вариться мясо, принялась мыть посуду, затем, продолжая разговаривать с братом, который курил, сидя у окна, начала уборку, помыла полы, протерла везде пыль.

— Я не знаю, что мне делать… Представляешь, все мои клиенты накупили себе хороших компьютеров, я все им наладил, и теперь про левый заработок можно пока что забыть. Просто как сговорились все!

— Я тебе вот что скажу. Подожди, потерпи еще немного, вот увидишь, черная полоса твоей жизни закончится и начнется новая жизнь. Безусловно, ты должен развестись с Тамарой. Такое нельзя простить!

— Мне сказали, что она беременна от того чеченца, сожителя…

— А он что, чеченец?!

— Говорят.

— Кто говорит-то?

— Да ее подруги и говорят. Звонят и докладывают, как будто мне все это интересно.

— Обидно это! Вот ты выплатишь все деньги, квартира будет ваша, Тамара сразу и примчится — делить ее.

— Знаю.

— Послушай, Саша, а может, все же рискнуть и начать сдавать ее? Все-таки хорошая квартира, в самом центре, двухкомнатная. Это трехкомнатную трудно сдавать, а за «двушку» ты хорошие деньги будешь получать. Так многие делают. Надо же где-то добывать деньги!

— А жить я где буду?

— Как где? У меня, конечно! Отгорожу для тебя в гостиной местечко ширмой, поставим туда диван, тумбочку с телевизором, ну, чтобы ты чувствовал себя независимо, мог бы смотреть и делать все, что захочешь. Еще, конечно, стол с компьютером, где бы ты мог работать. Я буду тебя кормить, стирать твои вещи, я помогу тебе расплатиться с долгом! Да и ты воспрянешь духом. А еще… Думаю, тебе надо сменить место работы. Или же я сама встречусь и поговорю с твоим хозяином, скажу: если они и дальше будут эксплуатировать тебя, ты уйдешь от них.

— Представляю себе, как он будет потешаться над тем, что за меня просит моя сестра! Стыдно же.

— Ладно, пока еще рано об этом говорить. Но подумай о моем предложении… Все, обед готов. Садись, Сашенька. Суп получился просто потрясающий!

За обедом Аниса решила: наступил момент, когда можно поговорить с братом о том, с чем она к нему, собственно, и пришла. И хотя то, что она решила ему предложить, было авантюрой чистой воды, попытаться все-таки надо было. Откажется так откажется. Зато отвлечется от своих невеселых дум.

— У меня в пакете еще три больших яблока, может, видел? Вечером испеку немного пирожков. Как мама пекла… Ну, как суп?

— Очень вкусный! — Александр с аппетитом ел харчо, Аниса заметила, как разрумянились его щеки, заблестели глаза. — Спасибо за то, что пришла. Не оставляешь меня… Я же знаю, как ты занята на работе, как много берешь дежурств…

Вот он, момент!

— Кстати, о дежурствах. Хотела тебе кое-что рассказать. Представляешь, пару дней тому назад я заприметила в нашем отделении одного мальчика. Подростка, лет четырнадцати-пятнадцати. Непонятно, к кому он приходит, кого навещает: прячется в углах коридоров, за пальмой, словно кого-то поджидает. Видела я его и в больничном буфете, где он пил чай. Видела в больничном саду, на лавке, в кустах, где он курил, и это — в такой холод! Когда я пыталась к нему подойти, он сразу же срывался с места и сбегал.

— И что? Кто он такой? — Саша встал и подлил себе в тарелку еще супа. По его виду нетрудно было понять, что ее рассказ его нисколько не интересует.

— А вчера вечером, когда я возвращалась домой, он напугал меня…

— Что такое? — Он машинально нахмурился.

— Я вышла из корпуса, спустилась со ступенек, прошла по дорожке в сторону гинекологического отделения, кругом было темно, если не считать нескольких тусклых фонарей… Знаешь, было так холодно, ветер… И вдруг он бросился мне под ноги!

— Кто? — Вот сейчас он, кажется, начал вникать в суть ее рассказа. — Кто бросился?

— Да мальчишка этот, я же тебе рассказываю!

— Что ему от тебя понадобилось?

— Сначала он спросил, как меня зовут. И тут же сам назвал мое имя: Аниса.

— Вы с ним знакомы?!

— Нет, позже он объяснил: он знает, что я ухаживаю за одним больным, тот лежит у нас в реанимации. Он в коме. И что именно со мной, мол, парню и надо поговорить.

— Интересно!

— Саша, парень, страшно волнуясь, сказал мне, что этого человека хотят убить. Мол, он точно это знает, но в полицию все равно не пойдет — ему нельзя. Мальчик спросил меня: не могла бы я найти человека, который охранял бы этого больного?

— Ты что, серьезно? Этот парень обратился к тебе с таким делом?!

— Я тоже спросила — почему он не может сообщить, что знает о готовящемся убийстве, в полицию? И тогда он сказал, что готов рассказать мне свою историю. Знаешь, Саша, такой милый мальчик! Его Максом, кстати, зовут. Видно, что домашний. Хорошо одет. Но взгляд — затравленный, да и выглядит он нездоровым. Я спросила, не убежал ли он из дома, и знаешь, попала в самую точку. Он действительно ушел из дома! Он знает, что его ищут, но все равно пока не вернется. До тех пор, пока не поймают человека, ранившего нашего пациента. Да, я же не сказала тебе главное: Борисова — это фамилия пациента — ранили ножом. По-видимому, хотели убить. У него тяжелое ранение, он чудом выжил. Однако в себя еще не пришел.

— И что ты ответила пареньку?

— Сначала я спросила, кто будет оплачивать эту услугу, кого он видит в качестве охранника Борисова. Он сказал, что это неважно, его мало интересуют накачанные ребята, а важно, чтобы поблизости от палаты постоянно дежурил человек, который будет наблюдать за тем, что происходит вокруг. И если охраннику покажется, что в палату вошел посторонний, ну, то есть потенциальный убийца, — он должен поднять шум, войти в палату и помешать убийце.

Александр отодвинул пустую тарелку и внимательно посмотрел на сестру:

— Ты хочешь сказать, что я… Ты хочешь мне предложить эту работу?!

— Да, а почему бы и нет?

— Аниса, но ты же прекрасно знаешь, что я никакой не боец, я подхожу на эту роль меньше всего! Любой ваш доктор и то смог бы предпринять что-то, я не знаю, ударить кого-то или, наоборот, увернуться от удара… Ведь если предположить, что я соглашусь и мне действительно покажется, что в палату зашел кто-то, похожий на убийцу… Если я войду за ним следом, то меня попросту убьют!

— Да ну! Скорее всего, этот человек, увидев тебя, испугается и убежит. И тогда получится, что ты спасешь Борисову жизнь.

— Да, вот это история… И что, у этого парня есть деньги?

— Да, есть. Он показал мне тысячу евро.

— Сорок тысяч рублей! Слушай, большие деньги!

— А я о чем?

— Тогда, может, попробовать?

— Говорю же: тебе решать.

— А что это за пациент такой? Кто он?

— Борисов? Обыкновенный человек, кажется, какой-то бизнесмен, не бандит, если ты об этом. К нему приходит его жена, сидит подолгу рядом с ним в надежде, что он придет в себя.

— Может, я ничего и не понимаю, но ему же не голову разбили… Почему он до сих пор в коме?

— У него печеночная кома, но, по всем показателям, он должен вот-вот прийти в себя. Тебе покажется это странным, но я подозреваю, что он уже очнулся… — Вот она и сказала то главное, ради чего и затеяла этот разговор. В больнице она не рискнула бы высказать свои подозрения никому, даже своим коллегам, и уж тем более врачам. Саша был единственным близким человеком, с которым она могла говорить на любые темы.

— Как это возможно? Он что, симулянт? Но зачем ему это?

— Я и сама толком не понимаю, что вообще происходит. У него все показатели практически в норме, мозг функционирует, ему делали томограмму и проводили другие исследования… Да что говорить: его жена настояла на том, чтобы ему провели полное обследование — за исключением внутренних повреждений, которые ему успешно прооперировали, он в норме. Он должен, должен прийти в себя, но этого почему-то не происходит.

— Но если он в сознании и понимает, что его могут добить, не проще ли было бы ему сбежать из больницы, раз он не доверяет ни жене и никому из навещающих его людей?

— Ничего не могу сказать. Странный пациент! Ну так что, Саша, может быть, ты возьмешься за это дело? Я как думаю… Если на него до сих пор никто не покушался в больнице — а тот, кто порезал его, наверняка знает, что Борисов жив, — то, может, ничего такого криминального уже и не случится? К тому же вполне возможно, что его через пару недель выпишут, он будет долечиваться дома, к нему будет приходить медицинская сестра.

— Тысяча евро… Вот это деньги! Да я бы сразу решил все свои проблемы! Если я соглашусь, когда мне нужно будет приступать к работе?

— После того, как я поговорю с Максом. И, если он согласится, мы бы с тобой поехали туда вместе, я бы показала тебе, как у нас устроено отделение и где бы ты мог находиться, чтобы твое присутствие не бросалось в глаза — чтобы с того места, где ты укроешься, хорошо просматривалась палата.

— А деньги когда?

— Он готов заплатить вперед.

— Странный мальчик… Аниса, так мне соглашаться или нет? Как ты думаешь, это очень опасно?

— Не знаю. Может, опасно, а может, и нет. Но риск, конечно, есть, иначе кто бы стал нанимать охрану?

— А что его жена? Может, все ей рассказать, она пойдет в полицию и скажет, что Борисову грозит опасность?

— В том-то и дело, что она ничего не должна знать. Ведь если я ей это скажу, она поймет, что я что-то знаю, и за мной установят слежку. Потом выйдут на этого парнишку. А он заплатил мне за то, чтобы я спрятала его у себя, понимаешь?

— Так он сейчас у тебя?!

— Ну да!

— А что думает полиция по этому поводу? Кого-то подозревают?

— Да. И ищут.

— И кого же?

— Макса, — ответила Аниса.

Глава 14

Вероника

Нехорошо было так думать, как-то даже непорядочно, не по-человечески, но присутствие в ее доме Виктора сильно напрягало Веронику.

Он приехал к ней поздно вечером, больной, с насморком и сильнейшей головной болью, сказал, что сильно поругался с Мартой, забрал дочь Анечку и отвез ее к своей матери.

Веронике тоже было плохо, тяжело, одиноко и вообще невыносимо, а сейчас ей еще приходилось и ухаживать за Виктором. Жена от него ушла! А почему? От хороших мужей жены не уходят. Значит, что-то в нем не так… Или у него нет денег? Вот от Дениса же Катя ушла! Хотя он прекрасный человек, ласковый и сильный мужчина. Но Кате захотелось денег… Ладно, бог с ней.

— Проходи, Витя. Сейчас я буду тебя лечить.

— Да у меня все нормально, — проговорил он, хлюпая носом.

Глаза его покраснели, мокрые волосы сосульками свисали со лба. Он был к тому же еще и без шапки!

— Да разве так можно?! Ты же можешь заболеть менингитом или вообще застудить мозги! Раздевайся, я тебе постелю в гостиной и приготовлю чай с малиной. Потом поищу, чем тебя лечить. Кажется, у меня в аптечке есть все необходимое: антибиотики, капли для носа, леденцы для больного горла…

Вероника принесла из спальни подушку, шерстяное одеяло.

— Как Денис? — спросил Виктор, покорно укладываясь в приготовленную постель и укрываясь одеялом до самого носа. Его знобило, он стучал зубами.

— Вообще-то я сегодня хотела остаться у него, но меня уговорили поехать домой, поспать. Пообещали, что, как только Денис очнется, мне сообщат. Витя, может, съешь куриный супчик?

— Можно… Аппетита нет, но я понимаю, что должен как-то бороться с болезнью. Да, Вероника, я что-то совсем расклеился… Это так чудовищно больно, когда тобою пренебрегают, когда тебя бросают!

— Анечку вашу жалко… Бедная девочка! Я ее, правда, никогда не видела…

— О, она такая хорошенькая! Красивая, вся в маму. И, конечно, она еще совсем мала, чтобы что-нибудь понимать.

— Развод?

— Думаю, да. Она заявила, что не любит меня. Прямо как ножом по горлу!

Вероника нахмурилась, отчетливо представляя себе последствия: Виктор с почти отрезанной головой, свисающей вниз, на грудь… И кругом — кровь, кровь.

— Вы уж не торопитесь с разводом. Мало ли что она сказала? Может, сгоряча? У вас семья… — Она понимала, что говорит дежурные фразы, но на что-то большее у нее просто не было сил.

— Но вы же с Денисом как бы разошлись, — осторожно сказал Виктор.

— Вот именно, что «как бы»! Просто он решил, что нам надо какое-то время пожить отдельно, пока Макс не успокоится… Господи, Макс! Где он?! Что с ним?!

— Его ищут?

— Конечно! Но пока что все без толку. Ладно, Витя, отдыхай, набирайся сил, а я пойду к себе.

Ей хотелось побыть одной. Наедине со своими мыслями и чувствами.

Денис лежал в больнице, но ей почему-то казалось, что там, в реанимации, весь в трубках, лежит кто-то другой — чужой, а ее Денис по-прежнему живет в своей квартире и продолжает на нее обижаться. Такое странное чувство… А Макс, она тоже это чувствовала, находится дома, в своей комнате. И весь этот кошмар с ранением Дениса и исчезновением сына ей только приснился.

Получается, что все то страшное, что произошло с ними, ей дали прочувствовать для того, чтобы она сумела понять: все можно было уладить, конфликт между Максом и Денисом — пустяк по сравнению с сегодняшней реальностью. Она должна сделать выводы, осознать, что Денис — близкий ей человек и она не должна была допустить, чтобы он ушел. Но ведь и он, взрослый мужчина, не должен был так уж горячиться и бросать ее! Разве что он разлюбил ее?..

Она оделась и поехала в больницу. Была ночь, медсестра, дежурившая в отделении, увидев ее, сонно помахала рукой: мол, проходите. Ее уже знали, ей сочувствовали, ее понимали.

Два привидения в бирюзовых халатах проплыли мимо нее: знакомая ей сестра Аниса, чудесная девушка с доброй улыбкой, и молодой мужчина, удивительным образом на нее похожий, должно быть, один из дежуривших врачей. Вероника поздоровалась с Анисой.

— Не спится? — спросила сестра, не замедляя шагов.

— Да, не могу оставаться дома. Хочу увидеть, как он будет приходить в себя. Он откроет глаза, а тут — я. Ему будет приятно, я надеюсь.

Она открыла дверь в тускло освещенную маленьким желтым светильником палату, вошла, увидела по-прежнему лежавшего с закрытыми глазами Дениса. Села рядом с ним, взяла его руку в свою.

— Денис, если ты слышишь меня, — прошептала она, чувствуя, как по щекам ее катятся слезы. — Пожалуйста, возвращайся! Ты не представляешь себе, как мне плохо без тебя. Я осталась совсем одна… Макс куда-то исчез. Дома так пусто, холодно… Я постоянно мерзну. Вот если бы ты не ушел тогда, если бы остался, мы бы как-нибудь договорились, и Макс бы все понял. Он хороший мальчик. Думаю, я просто уделяла ему мало времени. Но все равно все наладилось бы. Не знаю, что с ним произошло. Не зря же говорят: трудный возраст! Ты уж извини, что говорю такими дежурными фразами. На самом деле я хотела сказать, как я люблю тебя. Как я соскучилась! Конечно, первое время я злилась на тебя за то, что ты ушел, бросил меня одну разгребать все наши проблемы. Но потом я поняла, что ты просто дал нам с Максом возможность осознать, как нам плохо без тебя. Думаешь, Макс не переживал, когда я плакала? Уверена, он уже тысячу раз пожалел о том, что тогда поскандалил с тобой! Денис, Денис… Если ты меня любишь, пожалуйста, открой глаза…

Она почти без всякой надежды погладила его руку, поднесла ее к губам и поцеловала.

— Денис, мне так одиноко без тебя в постели! Я уже привыкла спать на твоем плече, — прошептала она, чувствуя, как слезы теплым потоком льются по щекам. — Денис, ну, пожалуйста… открой глаза…

В ее голосе уже начали появляться истеричные нотки. И тут вдруг она почувствовала, как его рука словно бы ответила на ее пожатие!

— Денис?!

Она встала и зажгла большой свет. Вернулась к Денису и склонилась над ним:

— Денис!

Она поцеловала его в теплый лоб. И когда она отстранилась, чтобы еще раз взглянуть ему в лицо, веки его дрогнули. Глаза его словно бы с трудом приоткрылись.

— Боже… Денис, мой родной… — Она вновь поцеловала его. — Ну же, давай, просыпайся! Хватит спать! Мы все тебя так заждались!

Он открыл глаза. Посмотрел на нее. Губы его растянулись в неуверенной улыбке.

— Вероника… — прошептал он и закашлялся.

Вероника метнулась к двери и позвала медсестру:

— Скорее, скорее! Я не знаю, можно ли дать ему воды! Он пришел в себя! Господи, счастье-то какое!

Пришел доктор с заспанным лицом. От него так и разило спиртным. Вероника увидела, что медсестра, не Аниса, к которой она уже успела привыкнуть, а другая, постарше, полненькая густоволосая брюнетка с напудренным лицом, в белой шапочке и бирюзовом костюме, старается незаметно сунуть в руку доктору пластинку жевательной резинки.

— Ну, вот и отлично! — Доктор взял руку Дениса, пощупал пульс, затем раздвинул веки, осмотрел его глаза. — С возвращением!

Затем он дал указания медсестре, она ушла и вернулась с эмалированным лотком со шприцем и ампулами.

— Мне это не снится?! — обратилась к ней взволнованная Вероника. — Денис, как ты?!

Денис, которому смочили губы, с трудом произнес:

— Вероника, привет!

— Привет, родной! — Она присела на край его постели и обняла его. — Денис, Денис…

— Что со мной?

— А ты не помнишь?

— Подожди… Что-то такое помню… немыслимую боль в животе… У меня был приступ?

— Тебя оперировали, — осторожно произнесла она, косясь на медсестру, которая на этот раз пришла в палату, чтобы сменить раствор в капельнице.

— Вас ведь Вероникой зовут? — довольно-таки суровым тоном спросила сестра, не глядя на нее и сосредоточенно занимаясь своим делом.

— Да…

— Думаю, ему нужно отдохнуть… Слишком много впечатлений.

— Да от чего отдыхать-то! — возмутилась Вероника. — Он и так несколько дней пролежал без сознания. А сейчас пришел в себя, значит, ему лучше! Денис, ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, что ты… — проговорил Денис слабым голосом. — Говоришь, я уже несколько дней здесь лежу? Что, все так плохо?..

— Денис, пожалуйста, постарайся вспомнить тот вечер! — Вероника заговорила быстро, боясь, что ее прогонят из палаты. — Тебе позвонили в дверь, ты открыл… Кого ты увидел на пороге? Кого?

— Не знаю… А что случилось-то?

— Тебя собирались убить. Тебя ударили ножом в живот! Кто, Денис? Пожалуйста, вспомни. Скажи, что это был не Макс! Пожалуйста! Он не мог, не мог…

— Какой еще Макс? Ты что, Вероника! Постой… Мне надо сосредоточиться. Понимаешь, у меня такое чувство, будто я никак не могу собрать мысли вместе. Я стараюсь…

— Вероника, — сказала медсестра, — вам лучше уйти и вернуться утром, после обхода. Разве вы не видите, как он ослабел? Как ему тяжело говорить?!

— Да что же вы злая такая! — не выдержала Вероника, стискивая кулаки. — Полиция думает, что Дениса пырнул ножом мой сын, и он прячется — неизвестно где, понимаете! Как вы думаете, мне все равно, что скажет муж, или нет? Какая же вы бессердечная! Не то что сестра Аниса… Денис, умоляю тебя, пока меня не вышвырнули отсюда, скажи, что это не он, не он!

— Вероника, я мало что помню… Кажется, действительно кто-то пришел, только я не помню его лица… Но я его прежде не видел…Постой… Да, это был совершенно посторонний человек, начинаю припоминать… — Его лицо исказила гримаса, словно от попытки мыслить четко у него разболелась голова. — Я еще подумал тогда, что это электрик или сантехник… Я даже ничего не успел сказать — сразу почувствовал боль…

— А ты не знаешь, кто бы мог желать твоей смерти? Понимаю, что вопрос жестокий, но все же… Ты же мужчина. Кто, кто?!

— Да никто, Вероничка! — уже более ласковым голосом сказал Денис. Глаза его вновь стали закрываться.

— Что вы ему вкололи?! — испугалась Вероника. — Почему он снова теряет сознание?!

— Он засыпает. Так надо. А вы — успокойтесь!

— Вы это нарочно сделали, нарочно! — обессилев, заплакала Вероника. — Денис, хорошо, поспи… Я приду к тебе утром.

Она поднялась и тяжелой походкой вышла из палаты. Почему она плачет? Что с ней такое? Ведь Денис пришел в себя! Кроме того, он сказал, что не Макс его порезал. Тогда — что? Как сообщить Максу, чтобы он ничего не боялся и возвращался домой?

Вернувшись к себе, Вероника разбудила крепко спавшего Виктора.

— Просыпайся, у меня радостная новость! — затеребила она его за плечо, прикрытое одеялом. — Слышишь? Витя, Денис пришел в себя! Примерно час тому назад! Он разговаривал со мной, представляешь?!

Виктор с трудом проснулся, огляделся и, поняв, где он, попытался вникнуть в ее слова:

— Очнулся, говоришь? Ну вот! Я же говорил, что все будет хорошо! Как он?

— Врач говорит, что теперь он быстро пойдет на поправку и через несколько дней его, быть может, уже выпишут! А ты как? Тебе получше?

— Да, конечно… — Виктор попытался встать, но Вероника остановила его: — Лежи, лежи. Если хочешь, я принесу тебе еще чаю или молока.

В кухне она все делала машинально, думая только об одном: как найти Макса, сообщить ему, что он может спокойно возвратиться домой? Дать объявление в газете? Но газет много, да и какой смысл там что-то печатать, если Макс их вообще не читает?! Интернет? Но она не знает ни его электронного адреса, не знает ничего, что могло бы помочь ей связаться с сыном.

И тут она вспомнила про Капитана! Бросилась к телефону. Была глубокая ночь, но Капитан отозвался.

— Кто там? — услышала она тихий сонный голос подростка.

— Кап, это я, Вероника, мама Макса. Извини, что разбудила. У меня важная новость!

— Да ничего… Говорите. Говорите!

— Денис очнулся! Пришел в себя. Я только что разговаривала с ним. Кап, Макс ни при чем! На него напал какой-то незнакомый мужик… — Она готова была распахнуть окно и закричать об этом на весь город. — Послушай, помоги мне связаться с ним! Может, если он где-то и прячется, то там наверняка есть интернет-кафе или что-нибудь в этом духе. Он может зависать на каких-то только вам известных форумах, я не знаю, блогах…

— Вы думаете, я не пробовал вычислить его? Я целыми сутками торчал в Интернете, писал разные сообщения, чтобы, если бы он объявился, понял бы, что ему ничто не грозит. Просил его связаться со мной. Придумал несколько ходов, чтобы он через наших общих знакомых сообщил мне о себе. Но все бесполезно.

— Хорошо, Кап, извини еще раз за то, что разбудила…

Вероника легла в постель и закрыла глаза. Ей хотелось уснуть, чтобы поскорее наступило завтра со всеми ожидаемыми радостями и надеждами. Она снова увидит Дениса, они поговорят, возможно, к нему вернется память, и он вспомнит хотя бы лицо человека, напавшего на него.

Из гостиной доносился храп, это Виктор, уснув, набирался сил для завтрашнего дня, который, в отличие от Вероники, не сулил ему ничего хорошего. Измена — это как смерть. Смерть любви.

Глава 15

Мирошкин

— На улице пахнет зимой, честное слово! Того и гляди снег выпадет!

Сергей Мирошкин, войдя в приемную адвокатской конторы Травиной, снял шапку и сел в удобное глубокое кресло напротив Лизы.

— А у вас тут, скажу я вам, просто Ташкент! Тепло! Может, вы и чаем меня напоите? — улыбнулся он.

Глафира, чей рабочий стол располагался справа от Лизиного, радуясь приходу Сергея, бросилась в маленькую кухню, расположенную в глубине конторы, и включила чайник.

— Пирожки подогреть?

— А у вас еще и пирожки имеются?! Конечно, не откажусь! — крикнул ей Мирошкин. — Лиза, что нового по нашему делу?

— Дело очень странное, правда, — призналась Лиза, машинально выравнивая стопки разложенных на столе бумаг. — Мы с Глашей проработали все близкое окружение Борисова и выяснили, что человек он законопослушный, неконфликтный, на работе у него все спокойно. Дорогу он никому не переходил. В личной жизни все было благополучно до тех пор, пока он не поссорился с Максом. Бывшая его жена, Катя, на сегодняшний день является постоянной любовницей небезызвестного в городе бизнесмена Чарова, вроде бы она вполне счастлива. Однако, осмотрев местность вокруг дома, где живет Борисов, мы обнаружили камеру видеонаблюдения, установленную как раз напротив его подъезда. Дело в том, что в подвале этого дома располагаются какие-то склады, кажется, с бытовой техникой. Об этом нам рассказали соседи. Вроде бы туда вносили холодильники, стиральные машины. Так вот, сегодня Глаша побывала там и попросила охранников показать нам видеоматериал за двадцать третье октября. Нам повезло, там записи хранятся целую неделю, прежде чем их сотрут!

— И что? Кого вы увидели?

— Да много их! — воскликнула Глаша, внося поднос с чашками.

— Я скопировала материал и показала Веронике. Я записала хронологию визитов… Надо сказать, что тот роковой вечер был для Борисова очень богатым на визиты! Смотри сам. Итак:

1) 22.45 — в подъезд заходит Денис Борисов;

2) 22.48 — по словам Вероники, появляется и в нерешительности долгое время стоит перед подъездом, но потом все-таки заходит в него бывшая жена Борисова, Катя;

3) 23.10 — Катя выбегает из подъезда, чрезвычайно взволнованная. Ты сам все это увидишь, Сережа, я отдам тебе материал.

4) 00.15 — к Борисову приходит Макс.

Я хоть и являюсь защитником членов этого семейства и твердо уверена в том, что Макс его не резал, но вынуждена признать факт: он у Дениса был! Причем заявился к дому не один, а вместе со своим другом, Капитаном, то есть Сергеем Капитановым. Тот, оставив Макса возле подъезда, ушел.

— Я уже разговаривала с ним, — снова вклинилась в разговор Глафира. — Была у него в школе, беседовала. Очень скрытный мальчик! И не глупый. Никак не мог сознаться, что в тот вечер они были в клубе «Нирвана»…

— Ох уж мне этот клуб! Вы же знаете, что и там тоже есть камеры видеонаблюдения. Так вот, они с Максом были там примерно в девять часов вечера: то зайдут в клуб, то выйдут, слонялись, в общем. После десяти часов они вышли из клуба и отправились в неизвестном направлении.

— Пили, должно быть, где-то, — предположила Глаша.

— Может, и так. Но, с другой стороны, мальчики были при деньгах, могли выпить и в клубе, зачем бы им идти куда-то?

— Капитан ни словом не обмолвился о том, что они были возле дома Борисова, и, конечно же, не сказал, что его друг отправился к отчиму, — сказала Глафира.

— Лиза, Глаша, вы не верите, что Борисова ранил его пасынок, а между тем факты указывают на то, что его пытался убить именно он! Он, как ты, Лиза, говоришь, вошел в дом Борисова в первом часу ночи…

— Но эксперты полагают, что его ранили между одиннадцатью вечера и полуночью!

— Час-два разница, — отмахнулся Мирошкин. — Это несерьезно! Лиза, еще раз повторяю: это сделал Макс! Чьи отпечатки пальцев на ноже? Макса!

— Но убийца… вернее, человек, напавший на Дениса, мог быть в перчатках! Или протереть рукоятку. А Макс пришел позже, увидел, что случилось с отчимом, может быть, попытался вынуть нож из раны… Знаете, первое желание — избавить человека от ножа… Вот поэтому и остались на орудии преступления его следы, — сказала Лиза.

— Мы имеем дело с хорошими, умными мальчишками, развитыми, смышлеными… — поддержала Лизу Глафира. — Я к чему это говорю? Если даже предположить самое невероятное — что Макс зарезал своего отчима, — не такой же он идиот, чтобы оставлять отпечатки своих пальцев…

— Но они же есть! — вскричал Мирошкин с набитым ртом. — Господи, Глаша, какие вкусные у вас пирожки!

— Понимаешь, Сережа, — мягко сказала Лиза, — одно дело — жестокий пасынок набрасывается и ранит ножом отчима, а потом хладнокровно протирает рукоятку ножа. И совсем другое, если Макс пришел к отчиму… дверь квартиры открыта, он входит — и видит Дениса, распростертого на полу, с ножом в животе… У него наступает шок! Настоящий шок! Он еще не знает, жив отчим или нет, поэтому подходит и смотрит на него, пытаясь все как следует понять. Но у него нет опыта в подобных вещах, однако если он предполагает, что Борисов жив, то первым его побуждением будет желание как-то облегчить страдания человека, вот почему он и берется за нож…

— Спорим на тысячу евро? — вдруг предложил Мирошкин.

— Сережа, ты что? Это же для тебя большие деньги! Где ты их возьмешь, а тебе точно придется их где-то искать, поскольку вовсе не Макс пырнул ножом Борисова… — сказала Лиза.

— Я у Глафиры одолжу. Ты ведь мне дашь?

— Конечно дам. Но только подо что? — осторожно посмеиваясь, спросила Глаша.

— У меня есть участок на Волге, он как раз столько и стоит.

— Я понимаю тебя, Сережа. Ты заинтересован в том, чтобы поскорее закрыть это дело, но поверь мне, несмотря на то, что все улики указывают на Макса, это не он.

— Но он сбежал!

— Правильно! Все это очень даже логично. Увидев зарезанного отчима и осознавая, что находится на месте преступления, он понимает также и то, что одним из подозреваемых в преступлении будет именно он! Потому что всем известно о его конфликте с Борисовым…

— Постой… — перебил Глафиру Сергей. — Вот он вошел в подъезд Борисова, а когда вышел?

— Через пятнадцать минут, в половине первого.

— И?

— К этому времени уже вернулся Капитан, в руках у него был пакет. Может, с выпивкой и сигаретами. Капитан у него что-то спросил, Макс отмахнулся, и они вместе быстрым шагом отправились к арке, ведущей на улицу, — заявила Лиза.

— Капитан говорит, что всю ночь они провели у него, пили, спали, а утром Макс сказал, что пошел домой, и больше его никто не видел, — добавила Глафира.

— Ладно, — подозрительно тихо проговорил Сергей, интригуя Лизу с Глафирой одним только своим загадочным видом. — Предположим, ваш Макс действительно не нападал на Борисова. Но тогда получается, что он замешан в убийстве Полины!

— Сережа, да ты что?! — изумилась Лиза.

— А вот и то! Я просматривал видеозаписи из клуба. И видел собственными глазами, как Макс разговаривал с Полиной! Они стояли сначала на крыльце, оно широкое, ступени расходятся на три стороны. Так вот, по левую сторону, в тени, точнее в кустах, они и стояли — Макс и Полина. Она плакала, кажется, а он ее успокаивал. Если же вспомнить, что изнасилована Полина была за сутки до этого, то вполне можно предположить, что именно Макс это и сделал! Возможно, он ее сначала хорошенько напоил водкой с шампанским на голодный желудок, изнасиловал, а утром пришел в себя и понял, что его могут посадить. Элементарно! Тогда он отправился в клуб в надежде встретить там Полину и поговорить с ней, другими словами, договориться о том, чтобы она не писала заявление в прокуратуру об изнасиловании. Там, на видео, она выглядит какой-то неестественно заторможенной, возможно заплаканной… А Макс крутится вокруг нее, успокаивает.

— Что было потом? Они ушли вместе?

— Нет. Она оттолкнула его и ушла в клуб, а Макс, как мне показалось, увидел кого-то и быстрым шагом направился в сторону парка.

— Ну вот! Он же не пошел за ней в клуб! — воскликнула Лиза.

— Да, не пошел. Но, понимая, что влип по-крупному, что эта девочка может засадить его на полную катушку, он испугался по-настоящему и решил вопрос своей безопасности самым радикальным образом… Он подкараулил ее в парке и убил!

— Сережа! Я видела его мать, бабушку! В окружении таких людей не мог вырасти подобный монстр! Ты готов повесить на него уже два тяжких преступления!

— Лиза, для своей профессии ты излишне сентиментальна! — возразил ей Мирошкин. — И упрямо не желаешь признавать реальные факты. Кроме видеоматериала, у меня есть и еще кое-что, свидетельствующее о виновности Макса! В кармане куртки Полины мы нашли большой мужской носовой платок, в нем Вероника опознала платок сына. Мы взяли на анализ зубную щетку Макса для определения ДНК, и он показал, что платок действительно принадлежит парню!

— Сергей, а как же сережка Полины, обнаруженная в квартире Дениса? И звонок с телефона Борисова, сделанный незадолго до смерти Полины? Что же это получается? Что и Денис, и Макс оба имеют отношение к ее убийству?

— Сейчас, когда мы точно знаем, что Макс был в квартире Борисова, можно предположить, что сережку обронил в квартире отчима Макс, да и позвонить девушке он мог с телефона Дениса. Эксперты сейчас как раз занимаются отпечатками пальцев на телефоне Борисова. Уверен: там обнаружат следы Макса. А когда будет готов анализ ДНК Борисова, мы сравним его с ДНК мужчины, изнасиловавшего девочку. И вот если и здесь все совпадет, тогда, может, и ты, Лиза, поверишь в то, что Макс не такой уж ангел, каким он тебе представляется!

— Бред! Я не верю!

— Однако есть у меня и еще кое-какая информация… Помните, я вам говорил, что Полину из клуба обычно забирал ее отец? Он приезжал на крутом джипе, Полина садилась в машину, и ее увозили. Так вот, я нашел свидетеля, и тот подтвердил, что и в день ее смерти за ней тоже заезжал… отец!

— Так, отсюда, пожалуйста, поподробнее, — сказала Глафира. — Свидетель свидетелем, но ты же сам говоришь, что просматривал видеозаписи камер клуба. Ты сам-то видел, чтобы Полина выходила и садилась в чью-то машину? Ведь, раз ты занимаешься делом об изнасиловании Полины, должен был досмотреть видеоматериалы до конца, то есть до того момента, как Полина вышла из клуба.

— Да, я просмотрел… — как-то неуверенно проговорил Сергей. — Она еще несколько раз выходила, стояла на крыльце, или дышала свежим воздухом, или, может, ждала кого-то, потом снова возвращалась. Рядом с ней никого не было, она ни с кем не разговаривала, только по телефону. Но мы и так знаем, что она звонила отцу, вернее, на его телефон. А после одиннадцати она вышла, спустилась с крыльца и исчезла. Растворилась в темноте. Должно быть, собралась идти домой, как раз через парк…

— А что говорит твой свидетель — когда за ней заехал отец?

— Он сказал, что это произошло где-то около двенадцати, точно он не помнит.

— Кто этот человек?

— Один парень, он знал Полину, хотел познакомиться с ней поближе, да все не решался — как раз из-за ее отца. Но я знаете что подумал? Он говорил так неуверенно…

— Думаешь, он был пьян и просто перепутал дни? Привык, что ее забирает отец, и предположил, что и в этот раз он за девочкой заехал?

— Да, именно так я и подумал. Потому что никто, кроме него, ничего не рассказал о том, как она уходила или уезжала из клуба. Жаль, что дорога, по которой мог бы проезжать джип, не охватывается камерами. Я, правда, кое-что предпринял. Отправил экспертов осмотреть машину. В квартире мы нашли ключи от гаража… так что без проблем.

— Может, ты покажешь нам квартиру Блохиных? А вдруг ее отец ей вовсе и не биологический отец, а отчим и это тщательно скрывается? И, может, он сейчас вовсе и не в Евпатории? Мало ли кто мог воспользоваться телефоном? Мать Полины могла отправиться на море не одна, а с подругой или с родственницей. А отец мог остаться в городе. Или же мог сказать дочери, что он едет вместе с матерью на море, а сам остался — с любовницей, или отправился еще куда-нибудь… Сережа, тебе ее отец покоя не дает… Нам — тоже. Кстати, когда Блохины прилетают из Евпатории?

Сергей посмотрел на часы.

— Приблизительно через три часа.

— Значит, у нас еще есть немного времени! — обрадовалась Глафира. — Лиза, Сережа, может, поедем, осмотрим квартиру?

— Да смотрел я, ничего там нет интересного! Правда, царит бардак. Ну, как обычно, когда люди поспешно уезжают.

— Бардак и беспорядок — это хорошо, — задумчиво произнесла Лиза. — В беспорядке всегда можно найти много интересного. У тебя ключи от этой квартиры есть?

— Есть, они были в сумочке Полины. Ладно, поехали!..

Трехкомнатная квартира Блохиных была богато и со вкусом обставлена. В гостиной, в центре, стоял длинный полированный стол, чисто вытертый, в то время как на остальных предметах лежал толстый слой пыли.

— Вы здесь работали? Нашли что-нибудь интересное? Отпечатки пальцев…

Лиза внимательно, метр за метром, осматривала квартиру.

— Отпечатков много, большая их часть принадлежит Полине, ну а остальные, думаю, ее родителям.

— В холодильнике много испорченной еды, — заметила Глафира, разглядывая пакеты, банки, свертки с копченым мясом, сыром, фруктами, консервами, напитками.

— Родители оставили полный холодильник, чтобы дочка питалась как следует, а она вон ела одни йогурты. — Глаша указала на целую батарею коробочек с йогуртами на верхней полке.

Комната Полины была захламлена разложенной и развешанной повсюду одеждой: свитера, юбки, джинсы, платья. На туалетном столике было тесно от баночек с кремами, гелями, мазями, лаками. Пудра, помада, раскрытый маникюрный набор, щипцы для завивки волос и маленькие — для ресниц. Высокие яркие цилиндрики пузырьков с лаками-стайлингами для волос, банка с ватой, таблетки…

— Стоп! — Лиза взяла упаковку в руки. — Это же противозачаточные таблетки! Все блистеры полные.

— Скорее всего, это таблетки матери, — предположила Глаша. — Или же Полина сама их купила после того, как уже все случилось…

— Или перед тем, как ее изнасиловали, когда она готовилась к свиданию!

— Еще тут есть аспирин, саридон от головной боли… Да, у нее здесь настоящий, классический беспорядок! Колготки — под кроватью, тампоны — на подоконнике, на полу рассыпана пудра…

— Смотри, Лиза, постель совершенно чистая, выглаженная, словно ее только что сменили…

— Значит, кто-то все сменил, а грязное белье…

— Лиза, — прервал ее Сергей унылым тоном, — ты что же, думаешь, мы все кругом — одни идиоты? Полагаешь, мы не догадались открыть стиральную машинку и посмотреть, что там?

— И что? — в один голос спросили Лиза с Глашей.

— Да в том-то и дело, что ничего! И в корзине для грязного белья тоже нет ни простынки, ни наволочки. В лоджии, которой хозяева явно пользуются для сушки белья, также не оказалось ничего подобного. Предположить, что девочка-неряха решила вдруг выстирать свою постель, да еще и выгладить ее, сами понимаете, невозможно. Вывод напрашивается один: использованное белье, которое могло бы послужить уликой в деле об изнасиловании, было кем-то выброшено. Уничтожено.

— Значит, мы можем предположить, что изнасилование все-таки произошло здесь, у Полины дома, — сказал Мирошкин.

— Получается, что никуда-то она на свидание и не ходила. — Глафира вернулась из кухни с бутылкой из-под шампанского. — Оно происходило здесь, у нее дома! У нее побывал гость, напоил ее сногсшибательным, в прямом смысле слова, коктейлем «Северное сияние»… В мусорном ведре лежит бутылка из-под водки, сверху — пепел из пепельницы… То есть бутылка была последней, что успели положить в мусорное ведро до того, как туда высыпали содержимое пепельницы. Так вот, гость напоил ее и воспользовался ее состоянием.

— А потом — он ушел? — спросил Сергей. — Или остался?

— Он ушел не сразу, — предположила Лиза. — После того как он это сделал и пришел в себя, быть может, даже протрезвел, первое, что ему пришло в голову, — попытаться уничтожить следы… в теле девушки…

— Думаешь, он ее… помыл? — спросила Глафира.

— Да, мне и Гера сказал, что в нее влили чуть ли не поллитра какого-то средства — геля, жидкого мыла, я не знаю… — подтвердил Мирошкин. — Что сама девушка никогда бы с собой такую процедуру не проделала.

— После этого он собрал простыни, сунул их в пакет и унес с собой, а по дороге где-нибудь выбросил, — завершила свою мысль Лиза.

Сергей вынул телефон и позвонил эксперту, занимавшемуся в настоящий момент автомобилем, принадлежащим отцу Полины, Анатолию Блохину. В основном Сергей задавал вопросы и молча выслушивал ответы. Лиза с Глафирой притихли, продолжая обследовать комнаты, выискивать какие-то мелочи, которые могли бы помочь им определить, кто убил Полину.

— В ванной комнате за стиральной машиной лежит на вид мужское, темно-синее полотенце, вероятно, оно упало… Может, достать его? А, Лиза?

— Конечно, достать! Возьми в кухне чистый пакет и засунь его туда. Знаешь, Глаша, я все думаю об этом насильнике и убийце. Зачем он, спрашивается, насиловал Полину у нее же дома? А если бы она начала кричать? Он мог бы заманить ее к себе или куда-нибудь на дачу. Ведь, совершив преступление, он, может, и попытался уничтожить после себя все следы, но на сто процентов это сделать невозможно! Протереть абсолютно все поверхности, следы обуви… Ты нашла полотенце. Уверена: это он им вытирался!

— Точно, оно мокрое! — воскликнула Глафира, выуживая с помощью щипцов для банок, которыми пользуются при консервировании, полотенце. Щипцы она взяла в кухне. — Значит, им вытирались недавно. Вот, видишь: розовое и белое — этими полотенцами пользовалась Полина, это ясно. Кружева, цветочки… Это, темно-синее, скорее всего, принадлежало ее отцу, но поскольку он уехал, а мужчине, ее гостю, надо было чем-то вытираться, он и вытерся им. Все, запаковываю в пакет. Возможно, оно станет одной из улик.

Сергей закончил разговор с экспертом.

— Ну, что я могу вам сказать… Машиной пользовались совсем недавно, это точно. На руле и вообще повсюду свежие отпечатки пальцев.

— Отлично! — воскликнула Лиза. — Уже кое-что. Осталось выяснить, кому принадлежали эти отпечатки, то есть сравнить их с теми, которые имеются у нас в наличии.

— Тимур сказал, что у них есть отпечатки пальцев родителей Полины. Ее отец, Анатолий Блохин, в прошлом выпускник военно-ракетного училища, поэтому с добыванием его пальчиков проблем не было. Марина же Блохина вынуждена была оставить cвои отпечатки пальцев несколько лет тому назад, когда ее машину задержали сотрудники правоохранительных органов, поскольку она очень подходила под описание автомашины преступника. Помимо этого, у нас есть пальчики Полины и попавшего в круг подозреваемых по ее делу Дениса Борисова.

— Понятное дело, все эти отпечатки понадобятся лишь для того, чтобы, исключив их, выделить чужие следы, скажем, насильника. Но если его пальцев нет в базе, то есть он нигде не засветился, не был ни моряком, ни военным и все в таком роде, то как же мы будем его искать? — спросила Глафира задумчиво.

— У нас есть его ДНК, — напомнил ей Сергей. — Поскольку дело сложное и обещает стать громким, ведь речь идет о дочери известного в городе бизнесмена, я настоял на том, чтобы провели тесты ДНК группе лиц, входящих в ближний круг знакомых девушки.

— Постой, Сергей, если у тебя есть ДНК и Макса, и насильника, то…

— Полину изнасиловал не Макс, да, это правда, — явно начал сдаваться Сергей. — Но он мог присутствовать на месте преступления… Он может быть причастен к этому убийству, понимаешь? Не факт, что Полину убил тот же человек, что и изнасиловал ее. Все это надо еще доказать.

— Мирошкин, какой ты упертый! — не выдержала Лиза. — Что ты прицепился к мальчишке?! Ты подумал — какой смысл ему убивать девушку?! И ты, зная, что не Макс изнасиловал Блохину, все это время молчал?

— Слишком уж яростно вы защищали его, — нахмурился Сергей. — Ладно, давайте по существу. Полотенце я забираю для экспертизы, Глафира, давай его сюда. Завтра-послезавтра, я надеюсь, появятся новые результаты, мы все сравним, сопоставим…

Тут у Мирошкина зазвонил телефон.

— Ну, вот и слава богу, — просиял Сергей и потряс в воздухе кулаком в порыве радости. — Из больницы позвонили, сообщили, что Борисов пришел в себя! Вы со мной?

Глава 16

Макс

Он и сам не знал, для чего поджидал сестру Анису. Что изменится с ее возвращением домой? Разве что Макс почувствует себя еще глупее?

Кто, какая сила толкала его в спину и в итоге привела его в этот совершенно чужой для него дом, в то время как у него есть свой дом, своя комната, своя кровать, свой компьютер?

Сейчас же он сидел в спальне чужой ему женщины, правда, очень доброй и сочувствующей, сидел за компьютером и еле сдерживался, чтобы не нырнуть в теплую и такую знакомую ему волну Интернета. Он знал, что, стоит ему только появиться в почте или на любимых форумах, в «болталках», как Кап не заставит себя долго ждать: непременно объявится и начнет только им двоим известным способом, определенным набором слов, пытаться наладить с ним контакт. Но кто может с уверенностью сказать, что за Капом не следят? Конечно, следят, потому что понимают: Кап — его друг. А если друг, значит, рано или поздно они установят связь. Значит, Макс не должен появляться в Сети. Даже если он зарегится в другой почте, на другом сайте, все равно он сделает это для того, чтобы выйти на Капитана, и тогда у Капа будут неприятности. А этого допустить нельзя — никак. Макс сам во всем виноват, и то, что он сбежал, исчез из поля зрения своих близких, было единственно верным решением. Пусть пройдет время, и все прояснится. Денис придет в себя и скажет, кто всадил в него нож. Может, к тому времени они выйдут на след убийцы Полины? Вот тогда Макс вернется! Откроет дверь своим ключом, увидит маму, обнимет ее и попросит прощения. За все. За непонимание, за жестокость, за эгоизм. Но это время, пока будет идти следствие, ему, Максу, надо как-то пережить. И первый шаг к намеченной цели, а именно — к тому, чтобы мир вокруг него понял, что он не убийца, он сделал. Пусть и неуклюже, но все равно сделал. Он решил, что самым важным в деле Дениса является то, чтобы он сам указал на своего убийцу, а для этого Денис должен очнуться. А чтобы он очнулся, важно, чтобы он оставался в живых.

Человек, пырнувший его ножом, сделал это по не известной пока что никому причине, но причина-то существует! Значит, тому человеку было важно, чтобы Борисова не было. Совсем. Борисов стал для кого-то опасен или просто кому-то сильно помешал. И, если он остался в живых, преступник должен понимать: когда Денис придет в себя, он сразу же и назовет имя напавшего на него человека. Макс представил, что он сам — преступник. Что бы он сделал, чтобы Борисов не пришел в себя? Понятное дело что: попытался бы проникнуть в больницу и добить Дениса. Уже окончательно. Для этого совсем не обязательно стрелять в него или душить. Достаточно отключить всю аппаратуру, поддерживающую его жизнь. И большого ума для этого не нужно. Просто выдрать с корнем все трубки, соединяющие лежащего в коме человека с аппаратурой.

Макс, вдоволь покатавшись на электричках, вдруг понял, что должен срочно вернуться в город и проконтролировать ситуацию. Узнав из газет, что Борисов жив, но находится в коме, он решил, что просто обязан проникнуть в больницу для того, чтобы наблюдать за его палатой и не допустить визита к Денису его убийцы. Но ведь его ищут, к тому же его может увидеть мама и все те, кто может навещать Борисова. Да и следователь наверняка то и дело наведывается в палату, чтобы проверить, не пришел ли Борисов в себя, или просто для того, чтобы потрепать нервы маме. И вот тогда Максу пришла в голову мысль — нанять кого-нибудь за деньги, чтобы этот человек охранял палату отчима. Причем за деньги самого Борисова! В тот момент, когда его посетила эта мысль, она показалась Максу просто блестящей! Он уже тогда понял, что этот человек должен быть чуть ли не работником больницы. Какой-нибудь вахтер, охранник, санитар, неважно кто, важно, чтобы с палаты не спускал глаз и в случае опасности сразу позвонил в полицию. Сразу же! Но перед звонком охранник, почуяв опасность, должен был поднять крик на всю больницу, чтобы спугнуть убийцу.

Макс так загорелся этой идеей, что решил немедленно приступить к ее реализации. Проведя в больнице сутки (он прятался в гардеробной, сидел, надвинув на лицо кепку, в холле, среди посетителей, стараясь не привлекать к себе внимания и не попадаться на глаза матери; а переночевал в пищеблоке, запертом на замок), он наблюдал за персоналом отделения, чтобы определить, к кому бы он мог обратиться за помощью. И выбор его пал на медсестру Анису. Такая скромная, приветливая, спокойная, с добрыми глазами, ну прямо монашка в сестринском наряде.

Макс подкараулил ее поздно вечером возле больницы и сказал, что ему нужно с ней поговорить — ему нужна ее помощь. Он понимал: чтобы добиться своей цели, ему придется рассказать Анисе все. Абсолютно все. С самого начала. Чтобы она поняла его и поверила. Понятное дело, он здорово рисковал. В силу своего возраста и отсутствия жизненного опыта он мог ошибиться в Анисе, и тогда его арестовали бы. Но ему повезло: Аниса выслушала его с пониманием и сочувствием, и по всему видно было, что она его не выдаст. Однако реакция ее на услышанное была удивительной для Макса.

— Послушай, но если ты ни в чем не виноват, почему бы тебе не поведать все это — как ты рассказал мне — следователю? Он же не зверь, поймет… Это просто стечение обстоятельств, совпадение…

— Слишком уж много совпадений. И я бы на месте следователя мне не поверил, — честно признался Анисе Макс.

Разговор этот происходил в квартире медсестры, куда она привезла Макса, продрогшего, не уверенного в том, что он все делает правильно, запутавшегося и страшно одинокого. Причем одинокого настолько, что даже сама мысль вернуться к маме, перед которой он чувствовал свою вину, его так и не посетила. Ведь это из-за него от мамы ушел Борисов, которого она любила. Из-за Макса Денис оказался там, где его чуть не убили, из-за Макса он лежал в коме и боролся за свою жизнь. Из-за Макса мама осталась совсем одна и сходит с ума от переживаний. А переживает она за двух своих самых близких людей: за Макса и за Борисова. Она плачет, ее время от времени донимает своими дурацкими расспросами следователь, ей треплет нервы ее собственная мама, бабушка Макса, Зоя Гертель, к которой Макс до сих пор не ведал, как относиться. Он знал мнение бабушки о том, что маме не стоило выходить замуж — не то что за Борисова, но вообще в принципе. Бабушка слишком любит свободу, чтобы быть способной дать другим советы. И вот теперь, когда их маленькая семья разрушилась, когда все так плохо и отовсюду пахнет тюрьмой и даже смертью, бабушка, наверное, торжествует: звонит маме и говорит ей разные глупости. И это — вместо того, чтобы поддержать ее.

Первое, что сделала Аниса, — усадила Макса в теплой кухне и налила в тарелку горячий суп. Он, уставший от сомнительной городской еды, которую покупал в кафе, столовых, вокзальных буфетах, киосках, магазинах (пирожки, странные, непохожие на домашние, супы и котлеты, пирожные, бутерброды, дюнеры, салаты), просто набросился на прекрасный и сравнимый лишь с маминой едой густой гороховый суп с гренками! Страшно смущаясь и краснея, он не отказался и от лепешек с вареньем и ел их, запивая травяным ароматным чаем. А потом и сам не заметил, как его уложили в большой комнате на диване. И впервые за эти три дня скитаний и переживаний он уснул крепко и надолго. А когда проснулся в полдень, Аниса вернулась откуда-то, и его план по охране Борисова, озвученный ею еще ночью, показался Максу нелепым, глупым. Но и отступать было еще глупее.

— Я нашла подходящего человека, — сказала Аниса, подавая парню его выстиранные и выглаженные вещи. — Это мой брат, Александр. Он согласен за те деньги, о которых ты говорил, посторожить палату твоего отчима. Александр — обыкновенный человек, не спортсмен и уж тем более не профессиональный охранник, и, признаюсь тебе честно, он по уши в долгах. И ему эта тысяча евро, которую ты можешь заплатить, будет очень даже кстати. Он готов приступить к работе прямо сейчас.

После слов Анисы Макс окончательно уверился в абсурдности своей идеи, но отступать уже было поздно. Ему не хотелось выглядеть болтуном, лгуном и мошенником в глазах прекрасной Анисы. Решив, что пусть уж все идет как идет, он сказал, что согласен с кандидатурой «охранника» и положил на стол предварительно подготовленные для этой цели деньги.

Так возле палаты Борисова появился человек по имени Александр.

* * *

…Спальня медсестры Анисы была маленькой и чистой. Чувствовалось, что она живет одна, мужчин здесь не бывает. И это притом что она довольно миленькая женщина, даже симпатичная. Разве что слишком уж чистая — во всех смыслах этого слова. Может быть, она даже религиозна, вон сколько икон повсюду расставлено. Словно ей страшно жить. Зато, может быть, именно из-за этих икон и всех тех чувств, благодаря которым она ступила на этот светлый беспроигрышный путь, она и не отвернулась от Макса в тот вечер, выслушала его, поддержала и пообещала помочь.

Макс знал, что она сейчас на дежурстве, придет лишь после обеда. Он встал, заправил постель, принял душ и сварил кофе.

Когда он думал о маме, в горле образовывался ком и хотелось плакать. Глаза увлажнялись моментально.

Где она сейчас? С кем? О чем думает? Наверное, у нее веки красные от слез и сердце болит, как у всех женщин, которые много переживают.

Почему, почему он ничего не предпринял, чтобы встретиться с ней?! Ведь сделать это — проще простого. Достаточно было бы проследить ее путь к дому и появиться перед ней, обнять и сказать: «Мама, у меня все в порядке, и я ни в чем не виноват», — и тотчас исчезнуть. Тогда и она успокоилась бы, и его никто не успел бы схватить, если бы даже за домом и установили наблюдение. Зачем он подключил к своим планам чужих людей? Чего боялся?

Боялся, что его схватят и посадят, сначала в камеру предварительного заключения (об этих камерах один дворовый приятель рассказывал им с Капом не очень-то приятные вещи), потом, как в русском боевике с печальным концом, на него повесят попытку убийства Борисова, затем — изнасилование и убийство бедной Полинки… Макс был уверен, что стоит ему только попасться в лапы полиции или прокуратуры, как он уже из этой железной махины, именуемой правоохранительной системой, не выберется. И не спасут его никакие адвокаты, никто и ничего. Слишком уж много совпадений, улик…

Он плеснул в большую чашку с кофе молока, сунул в тостер хлеб, но вместо того чтобы дождаться, когда ломтик поджарится, он снова вернулся к компьютеру. Подумал, что не будет такой уж дерзостью, если он воспользуется почтовым ящиком Анисы, тем более что логин и пароль был автоматически запрограммирован в поисковике. Открыв почту, он ввел адрес Капитана. Вспомнив популярную рассылку из сайта знакомств, реклама которой начиналась словами: «Сюзанна, добрый вечер!» и продолжалась глупыми сообщениями типа: «Сюзанна, твой тигр готов к прыжку!», которые валились в почтовый ящик в папку со спамами, он написал Капу: «Сюзанна, добрый вечер! Твой Капитан ждет тебя на старом месте!» Скорее всего, Кап удалит это сообщение, даже не просмотрев. Однако если оно не попадет в папку со спамом автоматически (а оно и не должно туда попасть, поскольку обратный адрес принадлежит Анисе) и Кап все-таки увидит слово «Капитан», он не пропустит и фразу «на старом месте». А там, может, и сообразит, что это его хотят видеть на старом месте. И этот «кто-то» — его исчезнувший друг Макс. Вот только время Макс решил никак не шифровать, поскольку и сам не знал, как сложится день и когда придет Аниса, от которой он ждал новостей. А Кап, если догадается, что его хотят видеть на старом месте, будет торчать там, на их скамье в соседнем дворе, до самой ночи, а то и всю ночь. Макс знает Капитана!

Отправив сообщение, он вернулся в кухню, и тотчас зазвонил домашний телефон. Он взял трубку и сразу же услышал взволнованный голос Анисы:

— Он пришел в себя! Слышишь?! Еще вчера вечером! Сейчас у него следователь, но я и так знаю от твоей матери: он помнит, кто на него напал, и это, конечно же, не ты! Так что можешь спокойно возвращаться к матери, слышишь? Макс, ты слышишь меня?..

Макс заплакал. Новость была настолько неожиданной и потрясающей, что его организм, его слезные железы отреагировали быстрее, чем он осознал это. Денис жив, он пришел в себя, новость была просто ошеломляюще радостной! Это значит, что и мама его сейчас плачет от радости, она счастлива!<

>— Да, Аниса, спасибо! — Он с трудом говорил, горло сжалось и не пропускало звуков. — Конечно, я сейчас же приеду…

— Захлопни дверь! Постой… А что с Александром? Ему дать отбой? Он должен вернуть тебе деньги…

— Нет-нет, пусть деньги останутся у него… — на радостной волне решил Макс, он захотел, чтобы все вокруг него сейчас были счастливы.

— Надеюсь, деньги на дорогу у тебя есть? — заботливо поинтересовалась сестра Аниса.

— Аниса, вы — ангел, спасибо! Деньги у меня есть.

— Не боишься встретиться со следователем?

— Я теперь ничего не боюсь… Больше того, я чувствую, что должен помочь ему разобраться в деле Полины, думаю, я буду полезен следствию.

— Ну, тогда с богом, Макс!

Закончив разговор, он заметался по квартире, выключая свет, газ, чтобы, захлопнув дверь, знать наверняка, что он оставил все в порядке. Забежал в спальню Анисы, чтобы отключить компьютер, и вдруг увидел сообщение от Капитана!

«Все в порядке, Сюзанна! Можешь возвращаться! А лучше — позвони!»

Макс подошел к телефонному аппарату, трубка которого еще не остыла от его руки, и вдруг понял, как это замечательно, что существуют телефоны, такая невидимая, но ощутимая связь между людьми. Он быстро набрал номер Капа.

— Здорово! — Голос его звучал хрипловато, словно он все эти дни ни с кем не разговаривал, и горло его, как печная труба, засорилось, забилось сухими листьями и сажей. — Как ты?

— Макс, как же я по тебе соскучился! — радостно взвыл Кап. — Давай, шифровальщик хренов, возвращайся! Твой отчим вспомнил, кто на него напал…

— И кто же? — Голос у Макса наконец прорезался. — Кто?

— Он не знает его. Какой-то мужик… Незнакомый, короче.

— Ни хрена себе! Интересно, за что?!

— Думаю, ты можешь сейчас поехать в больницу и сам с ним поговорить. Вы же с ним теперь… нормально у вас все, так?

— Да, конечно… Я так по маме соскучился!

— Она звонила мне ночью, все просила, чтобы я разыскал тебя в Сети. Но получилось, что это ты меня нашел. Ты откуда звонишь?

— Долгая история. Потом расскажу.

— Тогда двигай в больницу, и я туда подъеду. Там и встретимся.

— Супер! Кап, так здорово слышать твой голос! Ну давай!

Бросив последний взгляд на свое пристанище, на пропитанную запахом травяных чаев и лаванды квартиру Анисы, Макс оделся и решительным шагом покинул свое убежище.

Глава 17

Лиза

Возле палаты, где лежал Денис Борисов, было оживленно. Медсестра Аниса, как заведенная, продолжала увещевать всех, желавших пройти в палату, чтобы поговорить с пациентом.

— Поймите, он еще очень слаб, — говорила она мягким и одновременно настойчивым тоном. — У него сейчас следователь. Пусть они побеседуют, а потом больному надо будет отдохнуть.

На кожаных диванчиках в холле сидели Вероника, Виктор и Глафира. Лиза стояла под дверью палаты, понимая, что эти первые минуты после пробуждения — самые драгоценные для следствия и все слова, сказанные Борисовым, услышит Сергей Мирошкин, а не она. Но что поделать, если практически все свои дела она ведет неофициально, поэтому надо быть благодарным Сергею за то, что он делится с ней информацией, материалами, позволяет копировать документы. Но все равно в душе она злилась на то, что не может распахнуть дверь и войти в палату, чтобы присутствовать при их беседе.

От Вероники она уже знала главное: Денис помнит, что на него напали, это был мужчина, но прежде Денис его никогда не встречал. В дверь позвонили. Он открыл и тотчас получил удар ножом в живот. Это все.

Лиза видела, как одновременно растерянна в своей радости Вероника и как она спокойна по поводу того, что ее сын ни в чем не виновен, и помимо этого, она мается оттого, что до сих пор не получила от Макса ни единой весточки, а потому все еще пребывает в тревоге за него.

Виктор, друг семьи, напоминал своим поведением верного, преданного пса и пытался поддержать Веронику, а она практически не замечала его. Больше того, иногда, бросая короткие взгляды на своего спутника, она с трудом скрывала раздражение. Возможно, ей хотелось побыть одной, а он докучал своей заботой и вниманием.

И вдруг в воздухе произошло какое-то движение, словно распахнувшаяся дверь впустила холодный осенний ветер, который принес с собой в застоявшийся больничный воздух крепкие запахи свежести, осенних листьев и сладкого морозца: в холле появился румяный красивый мальчик в красной куртке и желтой веселой бейсболке. На лице его играла странная виноватая улыбка. Это был Капитан. Он прямиком направился к Веронике, наклонился и сказал ей что-то на ухо. Ее лицо, еще недавно бледное, осунувшееся, даже какое-то болезненное, вдруг вмиг помолодело. Она часто заморгала, глядя поверх головы Капитана в сторону двери, через которую он вошел. Она расцепила — так распускаются лепестки цветов — пальцы рук, пожав при этом плечами, и этот слабый жест удивления и неуверенности выразил: мол, неужели?.. ты уверен?.. Она хотела было уже встать, но Капитан остановил ее, надавив ей на плечо. Снова что-то сказал на ухо, и на этот раз она посмотрела на Лизу, качнула головой, порывисто встала и подошла к ней.

— Елизавета Сергеевна, — голос ее дрожал, — мне надо с вами срочно поговорить! Только не здесь, давайте выйдем на лестницу.

Нетрудно было догадаться, что речь пойдет о Максе, уж слишком загадочной была улыбка Капитана.

На лестничной площадке, прислонившись всем телом к стене, словно вжимаясь в нее, стоял подросток в черных джинсах и темно-зеленой куртке с капюшоном, отороченным пушистым мехом. Копна спутанных светлых волос. Темные глаза смотрели испуганно, брови были нахмурены. Увидел Веронику — и у него колени ослабли, он чуть не сполз по стенке вниз, но как-то удержался, ладонями быстро закрыл лицо, замотал головой.

— Макс, Макс! — Вероника бросилась к сыну и подхватила его под мышки, словно он действительно мог упасть. Крепко обняла его, потом отстранила от себя и принялась покрывать поцелуями его бледные щеки. — Ты мой хороший, господи, как же я за тебя переживала! Ты цел?! Здоров?! С тобой все в порядке?..

— Ма… Прости… — Он тоже обнял ее, неуверенно как-то, зарылся лицом в воротник ее куртки.

Вероника быстро взяла себя в руки:

— Елизавета Сергеевна, пожалуйста, давайте спустимся хотя бы на один этаж вниз, чтобы нас не увидели.

Лиза понимала ее. Она, как мать, еще не могла быть уверена в том, что ее сыну ничто не угрожает. Все-таки в палате Борисова находился следователь. А к встрече с ним надо было подготовиться. Сам же факт встречи был предопределен: всем было ясно, что Макс появился здесь, психологически подготовленный к допросам, беседам, объяснениям. Теперь, когда он узнал от Капитана, что его не подозревают в нападении на отчима, он мог спокойно и обстоятельно все рассказать.

Они спустились в терапевтическое отделение и устроились на точно таких же диванчиках, как и в хирургии, в тихом холле, заставленном кадками с ухоженными пальмами.

Капитан сначала сел рядом с Максом, но потом, сообразив, что тот будет чувствовать себя увереннее рядом с матерью при разговоре с адвокатом, тактично удалился, напоследок всем своим видом и жестами выражая поддержку другу. Макс с сожалением посмотрел ему вслед.

— Ну, здравствуй, Макс! — Лиза пожала его вялую руку. — Мы все так переживали за тебя. Хорошо, что ты вернулся.

Лиза объяснила ему, что ей поручено помочь разобраться в обстоятельствах дела и выяснить, кто напал на Дениса Борисова. Теперь, когда Борисов заявил, что на него напал какой-то посторонний мужчина, Максу придется ответить на многочисленные вопросы, связанные с убийством Полины Блохиной.

— Сначала ты расскажешь все мне, и я посоветую тебе, как надо себя вести со следователем, поскольку каждое твое слово будет запротоколировано. Потом, собравшись с духом, ты ответишь на вопросы Сергея Михайловича Мирошкина. Когда будешь разговаривать с ним, помни, что он является моим хорошим другом и очень порядочным человеком, поэтому, если ты ни в чем не виноват, тебе абсолютно нечего бояться. Если же ты хотя бы частично виноват, тогда я, оценив ситуацию, посоветую тебе, как поступать. И хотя в деле Полины Блохиной я буду действовать исключительно по своей воле, поскольку это преступление косвенным образом затрагивает вашу семью…

Вероника медленно повернула голову и посмотрела на Лизу испуганными глазами:

— Что вы хотите сказать? Что означают ваши слова — «косвенным образом»?!

— В деле об убийстве Полины имеются результаты дактилоскопической экспертизы, которая указывает на то, что на сережке Блохиной имеются отпечатки пальцев Макса. Да и сама сережка обнаружена в квартире Дениса Борисова.

Макс отвернулся.

— Кроме этого, незадолго до смерти Полине звонили с телефона вашего мужа, — сказала Лиза.

— Я все расскажу, — буркнул Макс. — Давайте, задавайте свои вопросы.

Глава 18

Мирошкин

— Вы уверены, что никогда прежде не видели этого человека? — он допрашивал того, кто, по его мнению, не так давно вернулся с того света.

Денис Борисов лежал на подушках, заботливо взбитых его женой, находившейся сейчас за дверью, и слабым голосом отвечал на вопросы Мирошкина.

— Все произошло слишком быстро… Я не успел разглядеть его лицо. Но точно могу сказать, что это был мужчина, крупный, высокий…

— Он позвонил в дверь?

— Да. Понимаю, что вы хотите сказать… Вроде бы я взрослый человек, а не посмотрел в глазок. Посмотрел я, да что толку? Ну, увидел мужчину и открыл.

— И он тотчас напал на вас?

— Я не могу сказать, что напал… Просто сразу же я почувствовал резкую боль и… и все.

— Послушайте, Денис! Я понимаю, что вам трудно говорить, и врач дал нам всего несколько минут. И все же! Постарайтесь вспомнить: у вас были или есть какие-то враги? Конкретные враги, которые пожелали бы вашей смерти?

— Да и вспоминать нечего — их попросту нет! — Он говорил спокойно, не нервничал, как человек, уверенный в своих словах.

На гладком лбу Борисова выступила испарина. Видно было, что допрос дается ему с трудом.

— Может, вам кто-то угрожал?

— Нет, нет и еще раз — нет!

— Быть может, вы просто пытаетесь выгородить вашего пасынка, Макса? Ведь известно, что между вами не так давно был конфликт, из-за которого вам и пришлось уйти…

— Вы-то откуда знаете, по какой причине я ушел? — Брови Дениса приподнялись, плечи его под одеялом дрогнули. — Это наше личное дело.

— Но даже ваша жена сказала, что у вас с Максом была серьезная ссора. В последнее время вы с трудом уживались под одной крышей.

— Вы полагаете… послушайте, вы не могли бы дать мне воды?

Мирошкин охотно выполнил его просьбу, и после того как Борисов смочил губы и сделал несколько глотков, у него как будто прибавилось сил.

— Вы полагаете, что из-за ссоры с мальчишкой я мог бы уйти от любимой женщины? Бред!

— Но ведь вы же ушли!

— Дело не в Максе, а в самой Веронике… Я, правда, не собирался обсуждать с кем бы то ни было свою личную жизнь, но, поскольку вы так зациклились на Максе… Послушайте, все конфликты можно пережить, все трудности — преодолеть, если между мужчиной и женщиной есть согласие, если они понимают друг друга. Вероника разрывалась между мной и сыном, это было очевидно. Понятное дело, что в такой ситуации невозможно сделать выбор между двумя близкими людьми. Да его и не нужно было делать, я, во всяком случае, от нее этого не требовал. Но мне было важно, чтобы она оставалась близким мне человеком, понимаете? И вот как раз в этом-то я и стал сомневаться.

— Вы помните, что происходило с вами в тот день, в тот вечер, накануне нападения?

— Так… смутно…

Мирошкин вдруг отчетливо понял, что Борисов ему лжет. Лежит в палате — и лжет прямо ему в глаза. Вероятно, он относится к числу тех людей, которые просто не умеют этого делать как следует.

В палату зашел доктор и попросил Мирошкина выйти.

— Я же предупреждал вас: пятнадцать минут от силы! А если бы я не пришел, вы так и продолжали бы его мучить? Как вы не понимаете, он же очень слаб! — возмутился врач, подходя к пациенту и щупая пульс. — Выходите-выходите, сейчас придет медсестра ставить систему. Вы как, Денис Иванович? Как самочувствие?

— Нормально… — Борисов с трудом разлепил губы.

Мирошкин вышел раздраженный, злой — и на Борисова, который решил заморочить ему голову, и на доктора, которому нет дела до того, кто и за что пырнул его пациента ножом. И когда еще раз можно будет его навестить, допросить?

Назойливая, как муха, мысль не давала Сергею покоя. Макс! Что, если все-таки именно он напал на Борисова и теперь Денис, придя в себя и вспомнив все, покрывает его — ради Вероники? Выдумал какого-то мужика-громилу, который пришел его убивать и которого никто и никогда не сможет найти, потому что его не существует в природе.

Сначала Борисов, потом Полина Блохина — что связывало эту девочку с Борисовым или с Максом? Сережка, звонок с аппарата Денисова на телефон Полины…

Выйдя из палаты несолоно хлебавши, он столкнулся с Глафирой. По ее виду нетрудно было догадаться, что мыслями она находится где-то очень далеко.

— Где Лиза? — спросил Сергей.

— Сказала, что сейчас вернется… — как-то рассеянно ответила Глаша. — Ну, как дела? Он сказал что-нибудь важное?

— А Вероника? Куда они все подевались?

В это время в конце коридора появилась Лиза. Увидев Мирошкина, она прибавила ходу и, поравнявшись с ним, широко улыбнулась:

— У меня для тебя подарок, Сережа!

— Какой еще подарок? — огрызнулся он, с трудом подавляя раздражительность. Потерять целое утро, чтобы выслушать какой-то бред, вранье Борисова, и это вместо того, чтобы узнать истинное имя преступника и закрыть наконец дело!

— Здесь Макс, и он готов дать показания! — засияла Лиза.

Подошедшая к ним Глафира, отлично понимавшая, что происходит, смотрела с любопытством то на Лизу, то на Мирошкина. Встречу Вероники с сыном она подсмотрела через прозрачную дверь, ведущую из холла на лестницу, но предпочла оставаться в стороне до поры до времени, чтобы не создавать скученность вокруг и без того напуганного мальчишки. Знала, что уже очень скоро Лиза подключит ее к работе и сама расскажет ей обо всем, в подробностях. Сейчас же на ее глазах Мирошкин из раздраженного и злого следователя превратился в ангела. Улыбка осветила его лицо, и он вздохнул с облегчением.

— Вот это точно подарок! — воскликнул он. — Сам пришел?!

— Конечно, сам!

— Ну ладно, веди меня к нему, я заберу его к себе в прокуратуру, там и поговорим.

— Как тебе будет удобно, — сказала Лиза. — Только, пожалуйста, прошу тебя, не дави на него очень уж сильно. Ему и без того досталось.

— Поговорила с ним, значит, и теперь психологически готовишь меня к тому, чтобы я отнесся к нему — заранее — как к невиновному?

— Я лучше промолчу, Сережа, так честнее будет. — По всему видно было, что Лиза не собиралась с ним ссориться. Наоборот, она радовалась тому, что у нее появилась возможность доказать ему свою правоту — что Макс действительно не виновен. — Что с Борисовым? Настаивает на том, что не знает человека, который на него напал?

— Вижу, ты тоже в курсе?

— Вариантов два: либо он говорит правду, либо — лжет.

— Да врет он все! Ладно, Лиза, где твой Макс?

— Ты вот, Сережа, — вмешалась Глафира, — все думаешь, что Борисов покрывает Макса…

— С чего ты взяла?

— Да у тебя это на лбу написано! А на самом деле все может быть совершенно по-другому: он может покрывать человека, которого мы подозреваем меньше всего.

— Она имеет в виду Катю, его бывшую жену, — сказала Лиза. — Эту мысль нам подкинула Зоя Гертель, мать Вероники.

— Все проверим. Все, девчонки, некогда мне с вами болтать, честное слово! Боюсь, пока мы время тратим, ваш Макс сбежит, испугается.

— Не испугается, — заверила его Лиза. — Напротив, он готов все рассказать. Ладно, отпускаю тебя. — Она ласково потрепала Мирошкина по плечу. — И вообще, успокойся. Ты что-то нервный такой…

Макса он нашел внизу, на крыльце. Он сразу узнал его по фотографии, подошел. Мальчишка побледнел, когда Мирошкин представился ему. Как Лиза и говорила, все в нем выдавало домашнего, хорошего мальчишку. Но страх, читавшийся в его глазах, все же указывал на то, что он во что-то крепко влип. Иначе бы не сбежал!

— Садись в мою машину, — грубовато скомандовал Сергей, — и не бойся, я не кусаюсь.

— Да я и не боюсь. Просто… мать увидел, она плачет… Денис там лежит… Все, как-то сразу все стало плохо, — попытался объяснить свое волнение Макс.

Он сел в машину рядом с Мирошкиным, и они поехали. По дороге Мирошкин спросил, когда Макс в последний раз ел.

— Я завтракал, правда.

— Где?

Макс промолчал. Он явно был переполнен некими тайнами.

В кабинете Мирошкина они сели друг напротив друга.

— Может, хотя бы чаю выпьешь? — предложил ему Мирошкин, который — под влиянием Лизы — тоже стал воспринимать мальчишку с некой долей жалости.

— Нет, если можно, воды.

— Вот тебе вода. — Сергей поставил перед ним стакан. — Давай рассказывай, в какую историю ты влип!

— Я это… Не знаю, с чего начать.

— Начни в того дня, когда ты поссорился с Борисовым. Может, тогда тебе будет легче все вспомнить по порядку. Разве не с этого момента все и началось?

— Если честно, то не совсем… — Уши Макса налились кровью, стали ярко-розовыми. — Он вообще-то хороший, правда! Мать любит. Заботился о нас, мне подарки разные покупал, и все такое. Но у него же деньги есть, а я всегда думал, что, когда у людей есть деньги, им не трудно делать кому-то подарки. Они даже сами получают от этого удовольствие.

— Ты не совсем прав. Есть люди, и много таких, у кого деньги есть, но вот расстаются они с ними с трудом. Это я точно знаю. По опыту. У меня знаешь сколько людей перед глазами прошло? Какие интересные и удивительные экземпляры попадаются!

— Я тоже — экземпляр?

— О тебе я пока еще ничего не знаю. Итак! С чего все началось? Ведь прожили же вы втроем почти два года, если я не ошибаюсь.

— Да. Мать меня спрашивала, не против ли я, чтобы она вышла замуж. Я видел: у всех моих друзей — у их матерей то есть — имеются мужья. Это нормально, во всяком случае, им не скучно. Да и проблемы разные легче решать, когда женщина не одна. Я не знал, как у нас все сложится, но видел, как мама любит Дениса, и мне тогда казалось, что все будет классно. И сказал: я не против, чтобы Борисов жил с нами. Я и встретил его нормально. И поначалу, конечно, все было необычно, я пытался привыкнуть к тому, что он теперь живет с нами… Мама была счастлива, я это видел, и они всегда были вместе. Даже на диване в комнате сидели обнявшись. А я был в своей комнате, один, и мама редко стала заходить ко мне, а если и заходила, то для того, чтобы сделать замечание: мол, не сиди так долго за компьютером…

Макс рассказывал о самых обыкновенных вещах, обо всем том, что Мирошкин знал и до встречи с ним. Другое дело, что у самого Сергея такой ситуации в жизни не было, поэтому он не мог понять чувств подростка, обделенного вниманием любимой матери. Ему приходилось сталкиваться с неблагополучными семьями, где дети сидели дома голодные или скитались по улицам, где их били, насиловали, отдавали в рабство или продавали. Здесь же, казалось бы, приличная семья с достатком, мама и отчим — люди ответственные.

И тут он услышал самое главное, что тотчас попытался себе представить, примерив это на свою подростковую жизнь — только представить, — и от этого вдруг испытал тихий детский ужас!

— Я вдруг понял, что мое — наше — прошлое никогда к нам с мамой не вернется. Никогда больше мне не будет с ней так же хорошо, как было до появления Борисова. Она все вечера будет проводить с чужим человеком, а я останусь совсем один!

Да это же был настоящий крик боли! Одиночество захлестнуло этого маленького человека, и ему стало страшно. Он как бы потерял мать.

— Ты рассказал о своих страхах маме? — спросил Мирошкин, и сам удивляясь тому, с каким терпением он выслушивает все это. Ведь, если разобраться, все это не имеет прямого отношения к тем криминальным делам, которые он расследует.

— Я попытался, но она меня не поняла. Она стала другой, понимаете?

Борисов утром рассказал Мирошкину о том, как изменилась Вероника по отношению к нему, и об охватившем его одиночестве. Макс же сейчас рассказывает практически то же самое, но только со своей детской колокольни. Сергей не удивился бы, если б и Вероника сказала, что и она в какой-то момент своей новой жизни почувствовала себя одинокой. И чего не живется людям?

— Макс, расскажи, что произошло двадцать третьего октября, как ты прожил этот день.

— День как день, — вздохнул Макс и взглянул на омытое дождем окно долгим, задумчивым и совсем не детским взглядом.

Глава 19

Макс

Он закрыл глаза и увидел залитую ярким светом танцплощадку, и в центре — мерцающую, переливающуюся в красных вспышках света девушку. Тоненькая, гибкая, она танцевала так, словно не умела говорить и выражала свои чувства через музыку и движения. Это было не мерное или ритмичное покачивание, а сложные узоры незаконченных фраз, сказанных телом. Ее прекрасное тело время от времени «позволяло» увидеть его в те самые моменты, когда густые, но прозрачные лепестки ее красного платья надувались при движении невидимым порывом ветра, оголяя длинные тонкие ножки, округлые коленки, стройные бедра.

Полина, танцуя, словно пребывала в трансе, в только ей ведомом состоянии и души, и тела, когда все ее существо сливалось с музыкой и даже с тем грохотом и шумом, которые cоставляли клубный звуковой фон. Она существовала как бы вне времени и пространства, и вся ее одежда, далеко не современная, не клубная, а скорее сшитая для фантазийных балетных танцев, подчеркивала ее индивидуальность и обрисовывала тот мир, в котором она жила.

В перерыве между танцами Полина превращалась в обыкновенную девчонку, задиристую, вздорную, любительницу погримасничать, крепко выпить и затянуться сладкой волшебной сигареткой. Она была нервной, иногда даже злой, огрызалась на всех, поливая все пространство вокруг себя презрительным, холодным взглядом. Словно ей дано было увидеть людей, находившихся сейчас рядом с ней, через много лет, как бы на закате их жизни, когда можно оценить весь прожитый ими путь, и от всего «увиденного» ею и рождались это презрение и разочарование. Мол, танцуйте-танцуйте, пока жизнь не скрутила вас, пока вы можете еще дышать и наслаждаться жизнью и — слава богу — не знаете, как закончите!

Вот такой представлялась Максу эта маленькая пятнадцатилетняя девочка с килограммом ароматной штукатурки на узком личике, с рыжей кудрявой шевелюрой и в развевающихся юбках.

Когда они с Капом входили в клуб, он всегда первым делом искал взглядом ее. И, находя, словно успокаивался. Видел, что она по-прежнему одна, к ней никто не смеет подойти. Нет, конечно, к ней подходили, но просто так, чтобы поболтать, пригласить на танец, не больше. Она никогда ни с кем не уединялась, не шепталась в темных углах клуба, не позволяла себя обнять, поцеловать или напоить. Хотя для того, кто ее не знал, для новичка, она представлялась развязной и смешной в своем желании казаться взрослой и, главное, доступной.

Максу же всегда хотелось ее защитить. Где бы она ни была, он старался не упускать ее из поля зрения, он наблюдал за ней, откровенно ею любовался, понимая, что она-то точно никогда не обратит на него внимания. Ведь ему тоже пятнадцать, а такие «ранние» девчонки, как Полина, созревают очень быстро, и их никогда не интересуют ровесники. Разве что в качестве друзей.

В тот вечер, двадцать третьего (эту дату он не забудет теперь никогда!), они с Капом пришли в клуб, взяли пиво и устроились на втором этаже террасы, протянувшейся по периметру помещения узкой полосой, как бы нависшей по бокам над танцзалом, шириною в один столик, с металлической решеткой ограждения, и рассматривали сверху танцующих, среди которых была и Полина.

Ее наряды… От них у Макса дух захватывало всякий раз, когда она появлялась в них, шокируя и восхищая местную публику. Основным элементом ее одежды всегда была пышная многослойная юбка-пачка из тонкой прозрачной ткани, в каких танцуют балерины. Эта юбка могла быть самого неожиданного цвета и своим стилем, как правило, заметно отличалась от остальных предметов ее одежды. На Полине могла быть черная джинсовая курточка, пышная желтая, как облако, пачка и черные прозрачные колготки. Или же белый толстый вязаный свитер, черная сетчатая пачка и красные плотные колготки. Черный топ и ярко-синяя, в форме опрокинутой чашки, газовая юбка, плюс телесного цвета колготки. Полина носила и туфли-лодочки, и высокие, до середины икры, грубоватые сапожки на шнуровке, могла она прийти и в золотых, совсем взрослых туфлях на шпильках или в черных лаковых, делавших ее еще выше.

Кап иногда подтрунивал над ним: мол, вон твоя «балерина», иди, подойди к ней, поздоровайся.

Они были знакомы. Как-то раз, уже давно, он, оглушенный алкоголем, подошел к ней и представился.

— Я — Макс, а как тебя зовут, балерина?

— Дурак ты, Макс, и я не балерина, меня зовут Полина…

Получилось в рифму, и они оба расхохотались. Он весь вечер танцевал рядом с ней, не спуская с нее глаз, а когда снова решился подойти поближе, чтобы предложить проводить ее, она резко отбрила его.

— Меня есть кому провожать, — сказала она, приблизив к нему лицо, и он увидел каждую ее густо накрашенную ресничку, уловил сладкий карамельный запах ее духов или пудры. — Смотри не описайся, Макс! Это мой отец!

И она снова расхохоталась.

В тот вечер на ней была красная юбка. Не юбка, а сплошная провокация! И волосы рыжим волнистым потоком стекали по плечам до самой талии. Вот только лицо ее было совершенно белым и губы не были накрашены. Бледность Полины бросалась в глаза, особенно в те мгновения, когда на нее падали ослепительные пятна лучей прожекторов, освещавших танцзал. А еще лицо ее было словно каменным, неживым, и взгляд, какой бывает у слепых, следовал за поворотом головы. Она напоминала куклу с фарфоровым мертвым лицом.

— Что-то с ней не так, — крикнул на ухо Капу Макс, стараясь перекричать оглушительную музыку, разрывавшую барабанные перепонки в клочья. — Такая странная она сегодня…

— У девчонок бывает такое, — усмехнулся Кап, свободный от любви и привязанностей. Макс даже завидовал этому его спокойствию и отсутствию зависимости от кого бы то ни было.

Вдруг Полина сорвалась с места и, подхватив юбки, помчалась к выходу. Некоторые проводили ее взглядом, одна девчонка в брючном костюме с блестками даже покрутила пальцем у виска ей вслед.

Макс сорвался с места, пролетел по лестнице вниз и выбежал следом за Полиной.

На крыльце ее не было. Октябрьский ветер носил по небольшой, ярко освещенной площадке перед клубом оранжевую сухую листву. Пахло морозом, воздух вокруг был темно-синим, бархатным и холодным. Желающих покурить на свежем воздухе в этот момент не было. Разве что охранник дымил под навесом, не обращая внимания на появившегося Макса.

Услышав характерные звуки, доносившиеся из-за угла здания, Макс спустился по ступеням с крыльца, завернул за перила и увидел в пожухлых, облепленных мертвыми коричневыми листьями кустах согнувшуюся в три погибели Полину. Ее сильно рвало. «У девчонок бывает такое», — усмехнулся Макс. Да ей же реально плохо!

— Полина, это я, Макс… — Он появился у нее за спиной, не зная, чем помочь. — Ты извини, но я решил, что тебе требуется помощь.

— Какой еще Макс? — простонала, не оборачиваясь, Полина. — Иди на х…!

Вот в этом была вся Полина. Утонченность сочеталась в ней с изощренной бранью, грубостью, хамством. Казалось, она сама еще не знает, какой ей быть, вот и мечется от одной крайности к другой.

— Да ты что?! — возмутился оскорбленный в своих лучших чувствах Макс. — Я же хочу тебе помочь!

Ее вырвало еще раз, она даже застонала, словно ее внутренности вывернулись наизнанку.

— Только не смотри на меня… Платок есть? — Она покачивалась на тонких стройных ногах, в своей красной, казавшейся сейчас такой нелепой пачке.

Макс протянул ей платок. Она вытерла рот, прокашлялась, высморкалась и вернула Максу платок. Потом повернулась к нему, и он увидел размазанную вокруг ее глаз черную тушь, опухшие веки. Ему показалось, что Полина плакала.

— Может… того… тебя проводить домой? Ты отравилась? Съела что-то испорченное? Тогда тебе надо сделать промывание.

— Промывание, как же… Уже промыли… — Лицо ее вдруг искривилось, и она разрыдалась, бросилась Максу на грудь и долго стояла так, содрогаясь всем своим худеньким телом.

Вот тогда, вероятно, она и потеряла свою сережку. Он обнимал ее, но не как мужчина, а просто как друг, как человек, который пытается утешить, согреть другого человека. Полине в эту минуту было, видимо, все равно, у кого на плече выплакаться. Одиночество ее буквально переливалось через край. Но вот делиться причиной своего горя она с ним не собиралась, держала это в себе, как большую темную тайну.

Потом, вдруг опомнившись, она оттолкнула Макса, посмотрела на него как на превратившегося вдруг из родного — в чужого и, судорожно вздохнув, отпрянула от него. Будто ужаснувшись тому, что она сделала, и пожалев о проявленной ею слабости, она поплелась обратно, в клуб. Несчастье сделало ее еще тоньше, невесомее, призрачнее в этой помятой пачке.

Макс, оставшись один, оглянулся, ему хотелось, чтобы кто-то увидел его вместе с Полиной, пусть даже она и бросила его, ушла. Но вокруг не было ни души. Он достал сигарету, хотел закурить, но сигарета выпала из его дрожавших пальцев. Он опустился на колени, чтобы поднять ее, и в этот момент увидел блеснувшую на земле сережку. Она была такой же смешной и нелепой, как и сама Полина: три крохотные золотые буковки были нанизаны на золотую проволоку, словно навитые на нить памяти напоминания о детстве и букваре. Словно насмешка над острым желанием этой девочки стать поскорее взрослой.

Он вернулся к Капитану и рассказал ему о том, что произошло.

— Перекурила, — предположил Кап. — Что еще? Дурочка.

Остальную часть вечера Макс помнил смутно. Они с Капом выпили пива, много курили в стеклянном «аквариуме» для курящих, а Полина вообще как-то пропала из виду.

— Знаешь, Кап, а ведь я трус, — сказал он, когда они вышли из клуба, чтобы отправиться к Капу домой для завершения вечера в приятной тишине его квартиры, с пивом, креветками и телевизором.

— В смысле?

— Когда я стоял рядом с ней, мне было страшно. Не знаю, как объяснить тебе это чувство… Мне было страшно, что она скажет мне что-нибудь обидное, такое, что сразу уничтожит меня в собственных глазах.

— Да ты просто оробел перед девушкой, которая тебе нравится. Это нормально. И никакой ты не трус, Макс.

— А с Денисом? Я тебе сказал, что мы с ним не ладим и все такое… На самом деле мы же нормально с ним общались два года, он даже нравился мне. Но я испугался, что мать разлюбит меня окончательно, что они с Денисом теперь — пара, понимаешь? Как близнецы сиамские. Что они врастут друг в друга, а я останусь совсем один! Я вообще боюсь остаться один. Боюсь, что ты тоже выучишься в какой-нибудь английской школе, куда твои родители хотят тебя запихнуть, и останешься в Лондоне или еще где-то и что у меня не будет больше друга.

Он говорил это, и язык его заплетался. Ему с трудом удавалось складывать слова в предложения. А так хотелось поговорить с Капом по душам!

— Мне надо с ним поговорить, — вымолвил Макс.

— С кем?

— Да с Борисовым, с кем же еще! Мать плачет, почти не спит. Она несчастна, и виноват во всем я один. Чего я прикопался к мужику?

— Да брось ты, все уладится… Он скоро вернется, вот увидишь, — успокаивал его Кап.

А потом произошло чудо. Денис вдруг возник откуда-то из тумана, словно материализовался из звуков и мыслей Макса. Он шел по улице мимо клуба, и вид у него был озабоченный. На нем был черный длинный плащ и шляпа, и вообще он выглядел весьма элегантно, ну просто герой-любовник, не зря мать влюблена в него без памяти.

Какая-то мысль, некое желание маячили в памяти Макса, он помнил, что ему нужно сделать что-то важное, но алкоголь вспенивал и туманил все чувства, и мысль ускользала. Зато — благодаря алкоголю — какая-то оглушающая храбрость возникла в душе, решительность, которая и толкнула Макса в спину — навстречу Борисову. Он шел к нему так, словно и не было этих недель ссор и переживаний, угрызений совести, будто он, как в прежние времена, просто встретил своего отчима на улице.

— Здрасьте, — неуклюже поздоровался Макс, возникнув прямо перед носом Борисова.

— Привет, Макс, — сказал Денис, нахмурившись, вероятно ожидая от Макса какой-нибудь выходки. Так, во всяком случае, Макс подумал.

И тут он вспомнил, что ему нужно было сделать важное и обязательное. Позвонить Полине, сказать, что ее золотая с буковками сережка у него. Он бы и раньше позвонил, да у него так некстати разрядился телефон. Номер Полины он раздобыл давно, но ни разу, понятное дело, не позвонил ей, просто не осмеливался. С телефона Капа звонить было тоже не с руки: увидев номер на телефоне, Полина подумает, что это номер Макса, и кто знает, чем вся эта путаница может закончиться? А вдруг ей захочется позвонить, она услышит голос Капитана и начнет с ним разговаривать, и вдруг Кап назначит ей встречу? Нет, конечно, Капитан — настоящий друг, но сколько мужских дружб вдребезги разбивалось из-за женской красоты!

Позвонить с телефона Дениса представлялось тогда Максу просто идеальным вариантом. Во-первых, эта просьба могла бы положить начало процессу его примирения с Борисовым, о чем Макс думал все это время после ухода Дениса; во-вторых, позвонив Полине и договорившись о встрече, он бы мог надеяться и на последующее с ней общение. В тот вечер все представлялось ему каким-то нереально удачным, его буквально распирала неизвестно откуда взявшаяся радость.

— Это… Денис… Короче, мне жаль, что все так вышло. Мама плачет, я во всем виноват… Возвращайтесь.

Борисов растерянно улыбнулся и огляделся, словно боялся, что Макса кто-то услышит. Или, наоборот, ему и хотелось, чтобы их услышали. Но — на самом деле — это просто нервное, решил Макс.

— Да ладно, Макс, я же понимаю, что украл у тебя твою маму, — попытался пошутить Денис.

— Мне бы позвонить, у меня телефон разрядился, а звонок важный.

Борисов порылся в карманах плаща, и выяснилось, что телефон он оставил дома.

— Ну надо же! Как нарочно! Ладно, Макс, не переживай. Здесь неподалеку есть кафе, где можно зарядить телефон, но при условии, конечно, если ты закажешь что-нибудь. Хотя бы чашку кофе или пиво.

— А как же зарядка? У меня же ее нет с собой, — в тот момент Макс еще что-то соображал.

— У них там есть универсальная зарядка, я сам воспользовался этой услугой, когда мне как-то срочно понадобилось позвонить, — сказал он. — Вон, через два дома, видишь вывеску кафе «Вояж»?

— Да. Хорошо. Спасибо, Денис.

— Я могу составить тебе компанию, — улыбнулся Борисов, и Максу от этой улыбки стало и вовсе весело.

— Я дурак, — говорил он, шагая рядом с отчимом и чувствуя, как сердце его наполняется какой-то гордостью за этот поступок. Ведь он сам, первый подошел к нему, а это означает, что он не трус. — Приревновал мать. Я признаю это, но что поделать, ведь раньше она принадлежала мне одному. Мы с ней всегда дружно жили.

— А сейчас как?

— Говорю же: она плачет. Жалко ее.

— Думаешь, она хочет, чтобы я вернулся?

— Да, конечно! Еще спрашиваете! Сами же знаете.

Они подошли к дверям, вошли в кафе и оказались в почти пустом зальчике с красными, стилизованными под кирпич, стенами, с грубыми железными светильниками, подвешенными к потолку, с каменным полом. Половину барной стойки занимали две старинные пивные бочки с хромированными новенькими кранами. Официантка в красной юбке и черной кофточке с красными пуговицами подошла к ним с книжкой-меню.

— Что закажете? — спросила она без всякой надежды в голосе, словно заранее предполагая, что от этих посетителей ей вряд ли перепадут чаевые. Говорят, что опытные официантки или продавщицы по выражению лица, по взглядам людей могут угадать, выгодные ли пожаловали клиенты или нет.

— Нам по чашке кофе, — сказал Борисов. — И телефон надо бы зарядить, поможете?

— Да, конечно, — девушка дежурно улыбнулась, взяла у Макса телефон и ушла с ним. Вернулась через пару минут с кофе.

Болтали они ни о чем. О клубе, о погоде, о маме. Макс рассказал, каким образом у него оказалась сережка Полины и о своих надеждах на встречу с ней.

— По идиотски как-то все получилось, да? Пока я буду заряжать телефон и все такое, она вообще уйдет домой.

— Как уйдет, так и выйдет к тебе, если ты ей позвонишь и расскажешь, что нашел ее сережку. Обрадуется к тому же. Так что, Макс, у тебя есть реальный шанс с ней подружиться. Она красивая?

Этот вопрос почему-то покоробил Макса. Прохладная волна раздражения всколыхнула в нем прежние неприязненные чувства к Борисову. Но потом как-то все прошло само собой, когда он понял, что Борисову просто хочется поддержать разговор. А о чем, о ком еще Максу говорить, как не о Полине? Так, дежурный треп, поддерживающий процесс примирения.

А потом произошло самое удивительное. Этот самый дежурный треп перешел в серьезный разговор о том, что же все-таки произошло между ними — между Максом и Борисовым, — из-за чего Денису пришлось уйти из их дома. Каждый высказывал свои мысли, свою позицию, они спорили, доказывая друг другу свою правоту, особенно Макс.

— Ты, Макс, максималист, — говорил Борисов. — У тебя нет полутонов…

Еще он говорил что-то об отсутствии жизненного и житейского опыта, объяснял разницу между этими понятиями, потом на примере собственной жизни рассказал, как он представляет себе одиночество и любовь. Тема любви оказалась бесконечной и интересной. Макс сказал, что хочет пива, и Борисов все заказал, сказав при этом, что Максу не следует увлекаться этим напитком. И вновь они говорили о любви.

Разговор они продолжили и на улице, где разгоряченное лицо Макса овеял прохладный сырой ветер. Они были так увлечены беседой, что вышли из кафе, забыв про его телефон.

Макс пришел в себя, когда они дошли до клуба. Денис первым вспомнил о телефоне.

— Макс, мы же забыли твой телефон в кафе!

— Вот черт! Ладно, побегу обратно.

— Ты поспеши, вдруг они закроются? А официантка, она что, не видела, что мы уходим?

— Болтала, может, с кем-нибудь по телефону и не заметила, что мы ушли. Мы ведь деньги на столе оставили, ее не позвали. Значит, сами виноваты.

— Да и кафе пустым было… Ладно, Макс, пока! Скажи маме, что я сегодня заеду к вам, и пусть она не плачет.

— Ладно, договорились.

Они хлопнули ладонью о ладонь друг друга, и каждый пошел своей дорогой.

Глава 20

Мирошкин

— Что было потом, Макс?

Макс, выпив воды, откашлялся. Он уже устал говорить, у него, судя по всему, саднило горло, голос звучал хрипловато.

— Он пошел в одну сторону, я — в другую. В клуб. Подумал: и почему это я сразу не вернул ей сережку, когда она еще была в клубе? Может, потому, что выпил лишнего, соображалка уже не работала, или же где-то в душе я надеялся на встречу с ней тет-а-тет. Возле клуба я встретился с Капитаном, он купил сигарет и еще пива. Я сказал ему, что мне надо взять телефон, забытый мною в кафе. Мы с ним пошли в этот чертов «Вояж», но там оказалось закрыто. Вернулись к клубу, я попытался разыскать Полину, но какая-то девчонка сказала нам, что за ней приехал отец и она уехала домой.

— Какая девчонка? — удивился Мирошкин. — Ты знаешь, как ее зовут, фамилия?

— Кажется, ее зовут Кристина. Она всегда ходит во всем черном, такая стильная и всегда одна.

Мирошкин сделал пометку в блокноте. В деле снова всплыл отец Полины. Чертовщина какая-то!

— Потом?..

— Я сказал Капу, что мне надо передать кое-что важное Борисову. Сейчас трудно объяснить, что мною руководило, но вообще-то я собирался сделать маме подарок: вернуться домой вместе с Денисом. Такой у меня был план. Я сказал об этом Капу, но он сказал, что это не совсем хорошая идея. Он же не знал о том, что мы с Борисовым уже встречались и разговаривали и начало было положено… Да, еще Кап сказал, что в таком состоянии мне не следует встречаться с отчимом, я только все испорчу. Да и мать расстроится, когда увидит, что я пьян.

— И? Куда вы отправились потом?

— Мы пошли к Денису. Вернее, я один пошел. Поднялся к нему, он открыл дверь, и я сказал ему, что кафе закрыто. Он спросил, не хочу ли я позвонить с его телефона Полине, я сказал — да, хочу, я должен сказать ей про сережку. Я даже достал сережку, чтобы показать ее Денису, и он сказал, что я уже ее показывал ему в кафе, а я совсем забыл. Короче, хорошо, что я запомнил номер телефона Полины наизусть. Позвонил, но мне никто не ответил.

— Подожди, Макс, постарайся вспомнить: как выглядел Денис, когда ты пришел к нему?

— Мне показалось, что он кого-то ждет. Он был одет — не переоделся в домашнее, хотя дома он всегда ходит в домашних широких штанах и в теплом пуловере зеленого цвета… А еще, разговаривая со мной, он постоянно поглядывал то на часы, то на дверь, словно она могла бы открыться без его ведома. Он явно, явно кого-то ждал и нервничал!

— Может, он что-то сказал?

— Да, кажется, сказал что-то вроде «нелегкая несет»… Но мне было не до него. Я получил то, что хотел: позвонил Полине. Жаль, что она не ответила.

— Ты предложил ему поехать домой вместе?

— Нет, не решился. Подумал, что это будет уже слишком. Он и сам знает, когда, как и что делать. Он же не торт, чтобы его дарить маме вечером к чаю!

— Что было потом?

— Я пробыл у него недолго, несколько минут, и ушел. Спустился, внизу меня поджидал Кап. Мы пошли в парк, у Капа была водка, он уже купил ее, мы сели на скамейку и выпили еще. Болтали, я говорил, что Полина у меня в руках, стоит мне ей дозвониться, как она тотчас прибежит за своей сережкой. Кап был трезвее меня, он сказал, что я набрался по самые уши, мне уж точно не следует встречаться с Полиной. А я по-прежнему не собирался звонить с его телефона. Уперся, как бычара.

— В котором часу вы пришли в парк?

— Думаю, около двенадцати. Я все порывался куда-то пойти — разбить стекла в кафе, где был заперт мой телефон, то вернуться в клуб; потом вообще сказал, что хочу петь караоке… Ну дурак, что тут скажешь! Тем более что у меня слуха вообще нет и мое пение ничего, кроме хохота, у окружающих людей не вызывает. Кап все время сдерживал меня и уговаривал пойти к нему. Сказал, что у него есть креветки, сушеные кальмары, в холодильнике полно пива и мы не должны в таком виде болтаться по улице, а тем более возвращаться в клуб, куда нас, таких теплых и веселых, просто не пустят. А потом…

Макс вздохнул и стер с кончика носа крупную каплю пота. Видно было, что разговор давался ему с трудом.

— Он все-таки уговорил меня, мы встали и двинулись в глубь парка, чтобы напрямик выйти к капитановскому двору. Было очень темно, многие аллеи парка вообще не освещались. Мы шли, дул ветер, и мы постепенно трезвели… Там, около пруда, есть такая розовая аллея: летом там много роз, огромная клумба, мама очень любит там гулять. Ну, мы идем, вокруг тишина, только ветер воет, никого не встретили, совсем никого… Правда, чьи-то шаги слышали, но человека так и не увидели, я подумал еще, что кто-то шел далеко впереди нас… Или же прохожий свернул на маленькую аллею, ведущую к Дому офицеров, оттуда идет спуск к набережной. Если бы знать, что мы увидим через несколько минут, мы бы обязательно догнали уходившего той узкой аллеей типа… Ведь это он, он это сделал!

— Что вы увидели?

— Фонарь освещал большое красное пятно. Мы приблизились и увидели на траве… Полину. Знаете, я ни разу в жизни не видел мертвых, но, увидев Полину, сразу понял, что она… не живая. Она была похожа на сломанную куклу.

— Почему вы не вызвали полицию сразу, как только обнаружили труп?

— Ну, во-первых, думаю, у нас был шок. Во-вторых, я подумал, что у Полины остался мой носовой платок. В-третьих, да, мы собирались сообщить в полицию, безусловно, но сделать я это решил после того, как встречусь с Борисовым. Да мне просто было страшно, черт возьми! Я испугался. Как пацан. И первым моим желанием было рассказать обо всем Денису. Вот тогда я понял, что он не чужой мне человек, он как отец, если понадобится, он защитит меня.

Кап тоже был в шоке, он смотрел на Полину и ничего не говорил, просто смотрел. Был в ступоре. Я взял его за руку и сказал: «Пойдем».

И знаете, что самое странное: тот временной интервал, прошедший с тех пор, как мы увидели Полину, и до моего визита к Борисову, пронесся как одно мгновение. Не знаю, как Кап, но мне все больше и больше начинало казаться, что ничего такого и не было — не видели мы Полину, все это мне привиделось или приснилось…

— И вы пошли к Борисову?

— Ну да! Меня всего колотило. Еще недавно я был у Дениса и звонил ей, а теперь она мертвая. Это получалось, что, когда я ей звонил, она уже не могла мне ответить, потому что, думаю, как раз в это время ее… задушили.

— Как вы определили, что ее задушили?

— Я же не дебил какой-то! — возмутился Макс. — Что, я не видел ее шею?! Вся синяя, в пятнах… Короче, Кап остался на улице, а я пошел к Денису. Он говорил мне что-то вроде того, что надо просто вызвать полицию, и все дела. Не стоит замешивать в это дело его… Но я подумал — никто и не собирается замешивать Дениса, просто я попрошу, чтобы он обеспечил нам алиби, вот и все!

— Тогда почему с тобой не пошел Капитан?

— Говорю же, он был против того, чтобы я пошел к Денису.

— Значит, ты отправился к Борисову, чтобы попросить его об алиби?

— Ну да! Говорю же, мне было страшно! Я же не дурак, понимаю, что, если будут копать, найдутся свидетели, и они скажут, что видели меня с Полиной. Да и у нее в кармане должен был остаться мой носовой платок, который я ей дал, когда ее рвало возле клуба. Я не помнил, вернула она мне платок или нет. Да, и еще… сережка! Она пропала. Я порылся в карманах и не нашел ее. Подумал — выронил где-то, может быть, даже у Дениса дома. Словом, мне просто необходимо было встретиться с ним, рассказать, что мы нашли Полину. Посоветоваться, как мне быть, как поступить… Я пошел к нему. Подошел к двери, а она оказалась открытой. Я ничего такого, конечно, не заподозрил. Мало ли по какой причине у человека может быть открыта дверь? Я думал тогда только о Полине, о том, кто и за что мог ее убить. Она же была такая молодая, совсем девчонка, да к тому же красивая.

Я открыл дверь, вошел и сразу же наткнулся на Дениса. Я глазам своим не поверил! И он, как мне показалось, был мертв! В животе торчал нож! Я дурак, это правда, потому что решил этот нож вытащить. Я был пьян, у меня все расплывалось перед глазами… Нож не вынимался… Мозги-то у меня не работали в тот момент! Хотя я чувствовал, что трезвею. Мне стало плохо, затошнило… Потом я подумал: я же оставляю на ноже свои отпечатки. Хотел найти какую-нибудь тряпку, полотенце, вытереть нож, но тут мне показалось, что я слышу чьи-то шаги на лестнице. Я спрятался за дверью. Но никого не было, никто не пришел. И тогда я бросился вон из его квартиры. Но перед тем как убежать, я позвонил в соседнюю дверь. Звонил долго, ведь была ночь и люди, наверное, спали. Я хотел их разбудить, чтобы они увидели открытую дверь, вошли, увидели Дениса и вызвали полицию.

— Когда ты выбегал, никого не видел?

— Ни души. В подъезде было тихо, все спали. Я выскочил на улицу, рассказал все Капу, и мы побежали к нему. Говорили только об алиби. Мне казалось невероятным, что в один вечер я увидел сразу два трупа, причем близких мне людей! Да, не удивляйтесь, но и Полину я тоже считал своей близкой подругой. Хотя мы с ней были едва знакомы. Я понимал, что произошло сразу две трагедии. Весь город скоро узнает о том, что Полину убили! Ее отец, бизнесмен Блохин, поднимет на уши всю полицию, заплатит кому надо, чтобы они поскорее вычислили убийцу. Найдут мой платок, я уже говорил… Короче, я подумал, что я буду первым подозреваемым.

— Ее изнасиловали, — заметил Мирошкин.

— Я ее и пальцем не трогал, — нахмурился Макс. — Мы с ней даже не поцеловались! Ни разу. И вообще, все говорили, что она девственница. Дурочка… Маленькая…

Голос его дрогнул, по щекам покатились слезы.

— Сама виновата, провоцировала мужиков! Если бы ее отец приехал за ней раньше, она не пошла бы через парк… Надо расспросить Кристину: с чего она взяла, что за Полиной приехал именно ее отец?

— Расспросим. Что было потом?

— Тема алиби была самой важной для меня. Но я не мог все рассказать маме и попросить ее об алиби. Я понимал, какой удар она перенесет, узнав, что и Дениса убили — зарезали. Еще я очень боялся, что она не поверит мне. Я же чего только не наговорил перед тем, как он ушел от нас! К тому же я ясно понимал: на ноже остались отпечатки моих пальцев. Вот правда, словно черт меня дернул взяться за нож. Для меня нож в животе Дениса представлялся чем-то вроде огромной занозы, которую нужно во что бы то ни стало вытащить. Мне пить, видно, вообще нельзя. Сплошные ошибки, косяки…

Короче, ночевал я у Капа. Еще выпил. Мне было так плохо, я не знал, как мне дальше жить. Ведь и убийство Дениса тоже можно повесить на меня! Получалось, что я за одну ночь стал двойным убийцей!

Утром я сказал Капитану, что еду домой. Все расскажу матери. Но на самом деле я просто убежал. Сел на электричку и поехал куда глаза глядят.

— Ты все это время был уверен, что Борисов погиб?

— Ну да! Когда я решил вернуться в город, чтобы выяснить обстановку — может, убийц уже поймали и я могу больше не прятаться, — вот тогда я купил свежие местные газеты, где и прочел об убийстве Полины и о том, что в своей квартире по такому-то адресу было совершено разбойное нападение на гражданина Д. Б., который получил ранение в живот и сейчас находится в коме. Я сразу понял, что «Д. Б.» — это Денис Борисов, и очень обрадовался тому, что он жив. Но понял я также и вот что: человек, всадивший в его живот нож, хотел его убить, но — не добил. А это значит, что Денис мог знать, кто на него напал, поэтому убийца должен будет как-то обезопасить себя…

И Макс рассказал Мирошкину совершенно фантастическую историю о том, как он с помощью медсестры Анисы нанял человека, который должен был следить за палатой отчима.

— Сестра Аниса, говоришь?

— Вы только ее, пожалуйста, не трогайте! Она очень хороший человек, не надо трепать ей нервы. Просто она поверила мне, вот и все!

Да, подумал Мирошкин, Лиза была права, Макс — действительно удивительный мальчишка, и уж никак не убийца. И как же это его угораздило в один вечер наткнуться сразу на один труп и второй «полутруп»?! Вот уж не повезло так не повезло.

— Послушай, Макс, тебе всего пятнадцать лет, и я должен был допрашивать тебя в присутствии педагога…

— Да, я понял, готов повторить все сначала, — с готовностью ответил Макс. — Только скажите: вы верите мне?

— Верю, — уверенно ответил Мирошкин. — И по большей части, благодаря вмешательству Елизаветы Сергеевны Травиной.

— Вы можете пообещать, что не будете допрашивать сестру Анису?

— Я не могу тебе это обещать, Макс. Все зависит от того, как будет развиваться ход следствия. Возможно, она понадобится мне в качестве свидетельницы, как и другие работники больницы.

— Просто мне бы не хотелось быть предателем, понимаете?

— Понимаю. Я постараюсь ее не тревожить.

— Если бы не она и не ее вера в меня, неизвестно, где бы я сейчас был!

— Ладно, Макс, не переживай, не стану я трогать твою Анису. Но у меня к тебе еще одно важное дело. Сначала мы пообедаем, а потом отправимся в клуб и постараемся выяснить, кто такая Кристина, ее фамилию и адрес. Ты же хочешь помочь мне найти убийцу Полины?

В кафе, куда Сергей привез Макса, было тепло, даже душно.

— Я, когда вырасту, тоже буду следователем, — сказал Макс, смущаясь.

Мирошкин уставил его поднос тарелками с аппетитно выглядевшей едой и теперь расплачивался у кассы.

— Дерзай! Я тебе помогу.

— Откуда вы знаете, что я все это люблю: и салат «Оливье», и борщ, и котлеты, и компот из сухофруктов?!

— Да это все любят, — широко улыбнулся Мирошкин Максу. — Давай поедим, наберемся сил и отправимся искать подружку Полины.

За столом Макс разоткровенничался и рассказал Мирошкину о своей любви к погибшей девушке.

— Вы просто не знаете, какая она была. Такая… загадочная, красивая, она так танцевала, что все в клубе смотрели только на нее. Ей плевать было, что звучит техно, она двигалась так, как если бы звучал Чайковский или там Моцарт… Она вообще была вне времени. Просто красивая девчонка, отлично танцевала, и у нее были красивые ноги. А еще — волосы…

— Макс, кто ее мог изнасиловать? Может, на нее заглядывался кто-то взрослый? Ты ничего такого не замечал?

— Нет. Но в тот день у нее настроение было паршивое. И она блевала… не за столом будет сказано, — извинился он. — Ей было плохо, и на душе, и физически. Она попала в какую-то историю, о чем не могла никому рассказать. Я так думаю.

— А Денис Борисов? Вы ведь жили вместе, семьей. У него были враги? Кто мог пожелать ему смерти?

— Никто. Вот уж вообще неконфликтный человек. Честно! Представить не могу, кто бы мог его так… Разве что его перепутали с кем-то или же… Знаете, я недавно читал одну книгу, там тоже одного мужика замочили, а потом оказалось, что он вообще не при делах, вернее, его убили только за то, что он увидел чью-то смерть — как убивали другого человека. То есть убили как свидетеля. Так что совсем не обязательно искать врага Борисова. Надо хорошенько расспросить его, когда ему полегче станет, не замечал ли он в последнее время чего-нибудь криминального, не связанного с ним, понимаете меня?

— Да все я понимаю. Ладно, ешь спокойно и ни о чем не думай.

Чувства Сергея к этому пареньку потеплели, он даже стал испытывать к Максу симпатию. Интересный мальчишка, с фантазией. Надо же до такого додуматься: нанять за деньги человека, который присматривал бы за палатой отчима! А ведь если бы не этот поступок, если бы не сестра Аниса и ее доброе сердце — кто знает, может, и попался бы Макс, повесили бы на него криминал в отношении отчима, тем более что улик против него больше чем достаточно. Одних пальчиков на ноже хватило бы, чтобы завести уголовное дело.

— Ну что, Макс, поехали в «Нирвану»?

— Я вспомнил фамилию Кристины: Золотова!

Глава 21

Кристина

Никто не знал, что в шкафу у Кристины, помимо черных платьев, блузок, юбок и штанов, имеется целая коллекция цветных вещей, которые она покупала себе на деньги родителей. Она понимала, что будет эффектно смотреться в этих зеленых и оранжевых юбках и свитерах, желтых и красных штанах и кофтах, к тому же все эти вещи ей шли просто удивительным образом. Были в ее гардеробе и воздушные пачки, такие же в точности, как и у Полины, да вот только надеть их она никак не решалась. Она представляла себе, как приходит в клуб в одной из них, в фиолетовой, к примеру, и в черной блузке с большим вырезом, и все сразу же обратят на нее внимание, тем более что прежде она появлялась исключительно в черном, и тогда она словно слышала шепот за своей спиной: мол, Кристя подражает Полине! Вот этого Кристина и боялась.

А Полина не боялась ничего. Она надевала то, что ей нравится, танцевала так, как ей заблагорассудится, улыбалась всем подряд, зная, что никогда никто не подкатит к ней с неприличным предложением, потому что у нее есть защита — отец.

У Кристины тоже были родители, вполне приличные, порядочные люди, да только ее отец никогда в жизни даже не приблизился бы к клубу, не говоря уже о том, чтобы забрать ее оттуда или поставить на место какого-нибудь подвыпившего пошляка, попытавшегося пристать к дочери. Полина, получается, без особых усилий прочно заняла привилегированное положение в клубе, и это в свои-то пятнадцать лет! Она всегда — в центре внимания, вокруг нее, танцующей, всегда образуется кольцо из восторженных зрителей. Она же — центровая, крутая! А ведь и у Кристины хорошая фигурка и стройные ноги, только она никогда в жизни не позволит себе в танце так высоко задирать юбки, кружиться, чтобы были видны трусики!

Они учились в разных школах. Полина — в престижной гимназии, Кристина — в городском лицее. Девчонки говорили, что Полина и в школу ходит одетая как принцесса. Увешана вся дорогой бижутерией, золотом, серебром, чувствует себя там как рыба в воде, учится, правда, на «отлично», но тоже без напряжения. Просто ей легко все дается.

Да ей вообще все легко дается. Все само падает с неба!

Кристина никак не могла понять, какие именно чувства она испытывает к своей сопернице: зависть или ненависть. Или — восхищение? А почему бы и нет? У Полины роскошные рыжие волосы, они блестящей волной спадают почти до попы. И попа-то тоже — совершенной формы…

Кристина узнала, что подруг у Полины нет. Она окружена «как бы» друзьями, но на самом деле это просто толпа ее воздыхателей, знакомых, приятелей и приятельниц. А вот Кристина могла бы стать ее самой близкой подругой. Она хотела этого — и боялась одновременно.

Если бы Полина обратила на нее внимание, первой заговорила бы с ней в клубе, да пусть даже в женском туалете, Кристина была бы счастлива. Она с удовольствием подержала бы ее курточку, пока Полина будет в туалете, одолжила бы ей свои духи или помаду, подарила бы ей пачку сигарет или зажигалку. Если бы Полина влипла в какую-нибудь историю, Кристина помогла бы ей, выручила бы ее, подстраховала, прикрыла. Но как добиться того, чтобы Полина обратила на нее внимание? Разве что подойти и предложить ей дружбу? Но разве так делают? Да Полина рассмеется ей в лицо и скажет, что она ни в ком не нуждается. Наверное, так и будет.

У Кристины с самого утра разболелся живот, и она решила не идти в лицей. Мама спокойно отнеслась к этому, а папа вообще и не узнает ничего. Это их, женские, дела.

Оставшись дома одна, Кристина разложила на кровати все свои новые цветные костюмы и принялась наряжаться перед зеркалом. Жаль, что она жгучая брюнетка, ей никогда не стать такой же рыжей, как Полина. Но у Кристины прекрасные густые волосы и очень белая кожа лица. Еще — нежный румянец, который она даже иногда припудривала, потому что стеснялась этой свежей розовости. Один парень как-то раз сравнил ее с Изабель Аджани. Что ж, неплохо!

Как бы они дополняли друг друга: шатенка и брюнетка. Появлялись бы вместе на всех городских молодежных тусовках, в клубах, кафешках, на танцах, на дискотеках. Кристина знала бы о Полине все: какой косметикой она пользуется, какими тенями и помадой, пудрой и духами. Как выглядит ее комната. Что в ней, в Полине, такого особенного, чего нет в Кристине…

Она была в белой прозрачной пачке и черном свитере, когда в дверь позвонили. Это могла быть только мама. Кто еще? Для папы еще рано. Он приходит домой поздно.

Спросила:

— Кто там?

— Кристина, это Макс, — услышала она и всмотрелась в глазок. Увидела знакомого парня. Да, точно, его зовут Макс. Симпатичный такой, улыбчивый. Глаза веселые. Сейчас, правда, он не улыбается. Видимо, он пришел по делу.

— Сейчас открою.

Кристина открыла дверь и только потом поняла, что он же увидит ее в белой пачке, такой же, как у Полины! Ну и пусть.

Но на пороге стоял не только Макс, но еще и незнакомый молодой человек в серой меховой куртке.

— Старший следователь прокуратуры Мирошкин Сергей Михайлович.

— Следователь? Вы к родителям, что ли? — удивилась Кристина. — Так их дома нет.

— Кристя, мы к тебе, — обратился к ней Макс, словно они были знакомы сто лет. А ведь они никогда с ним не пересекались, знали друг друга только по именам.

— Проходите. — Она распахнула дверь и впустила незваных гостей. — Проходите, вот тапочки…

Потом она подумала, что следователю как-то неудобно будет переобуваться в домашние тапки, и робко добавила:

— Ну, или так идите…

Макс посмотрел на своего взрослого спутника. Мирошкин сказал серьезно:

— Тапочки так тапочки. У вас здесь полы как зеркало… чистые…

Кристина вдруг ощутила тошноту. Так бывало с ней, когда она не знала урока и ее вызывали к доске. Неприятное, отвратительное чувство ужаса и полной безысходности.

— Вот сюда, пожалуйста. — Она предложила гостям сесть в гостиной за стол. — Чай, кофе?

— Кристина, ты слышала, наверное, что случилось с Полиной Блохиной?

— Нет, а что? — В желудке у нее вдруг стало холодно, словно она проглотила кусок льда. И мурашки побежали по всему телу. А еще она вдруг поняла, как же нелепо выглядит в этом наряде! — Вы извините, я тут… примеряла…

— Кристина, Полину убили два дня тому назад, — сказал следователь, внимательно следя за выражением лица Кристины.

— Как это — убили?! Я ничего не знаю… И кто? Вообще, как это могло случиться?

— Двадцать третьего октября, ночью, ее нашли в парке, убитую. Перед этим ее изнасиловали.

«Дотанцевалась», — промелькнула жестокая и острая, как лезвие бритвы, мысль.

— Нет, этого не может быть…

Страх, паника охватили ее. Она ведь только что представляла себя Полиной, мечтала, как познакомится с ней, предложит ей ходить вместе в бассейн…

— У нас есть информация, что в этот же вечер, буквально за несколько часов до убийства, за ней приезжал ее отец. Вы видели его?

— Ну да… Я видела джип, он проезжал мимо клуба, и Полина еще сказала, почему-то радостно: «А вот и па приехал!»

— Где она находилась в это время?

— Внизу, в холле, возле окна, она курила, я стояла неподалеку от нее и все видела и слышала.

— Джип, говорите, проехал мимо клуба или же все-таки остановился?

— Ну, обычно ее отец ставит машину прямо возле крыльца, а на этот раз он проехал чуть дальше. Я думаю, Полина увидела его, сразу же загасила сигарету и бросилась к выходу. И все. Больше я ее не видела.

— А вы точно видели в джипе ее отца?

— Ну да… А что?

— Дело в том, что ее родителей в городе нет, они в Крыму, и уже довольно-таки давно. Поэтому вы вряд ли видели Блохина, Кристина. Попытайтесь вспомнить, как выглядел этот мужчина.

— Ну, он проехал, конечно, по дороге, не по тротуару же, но машина точно их, я диски запомнила… Да и водитель за рулем был — Блохин… Я не знаю, конечно… Постойте, но Полина-то тоже узнала в водителе своего отца! Может, он уже к тому времени вернулся?

— Вы часто бываете в клубе «Нирвана»? — спросил Мирошкин.

— По вечерам… Почти каждый день.

— А двадцать второго октября, за день до этого, вы видели в клубе Полину?

— Конечно, видела. Она была вот в такой же белой юбке и черном свитере…

— И за ней заезжал ее отец?

— Не знаю. Во всяком случае, я этого не видела. Думаю, я уходила из клуба раньше Полины, поэтому и не знаю.

— Не припомните, когда именно Полина сказала, что приехал ее отец?

— Думаю, часов в одиннадцать, но точно сказать не могу. Постойте… Что же это получается?! Что этот мужчина был вовсе не ее отцом?! Ведь если бы это был ее отец, то ее бы не убили! Но я точно видела ее отца, и машина тоже была их!

— Больше рядом с вами в тот момент никого не было?

— Да я теперь и не помню…

— А где вы сами, Кристина, были в полночь?

— Дома. После того как Полина ушла, я тоже собралась, попрощалась с подружками и ушла. Родители могут это подтвердить… Вы что же, — она понизила голос, и глаза ее начали наполняться слезами: — Подозреваете меня в убийстве Поли?! И как же я ее убила?! Пристрелила?.. Отравила?.. А перед этим изнасиловала?! Да вы ничего обо мне не знаете! Я любила Полю, я восхищалась ей! Она была моим кумиром! Она была смелой, никого не боялась… Если я и хотела чего, так это быть хотя бы немного на нее похожей!

Ей уже было все равно, что здесь находится ее сверстник, Макс, она рыдала, прекрасно зная, что выглядит не самым лучшим образом, лицо ее скривилось в плаче, тушь и пудра потекли, рот стал большим и некрасивым. Неожиданно она рванулась в свою комнату и, распахнув шкаф, вытащила оттуда целый ворох одежды — копий нарядов Полины — и швырнула его под ноги следователю.

— Вот, смотрите! У Полины точно такие же юбки, блузки… Я хотела с ней подружиться, но так и не решилась… Она сильная, а я — слабая. Алиби… Да подавитесь вы своим алиби!!! Я была дома, дома!..

Макс бросился ее успокаивать, обнял, принялся гладить ее ладонью по голове. Волосы, черные, шелковистые, были теплыми, а лоб ее и вовсе пылал.

— Хорошо, Кристина, — сдержанно проговорил взволнованный Мирошкин. — Я все понял. Спасибо, вы нам очень помогли.

— Полина-а-а… — рыдала на плече Макса Кристина. — Какой же гад это сделал?!! Сволочи! Подонки! Смотрели, как она танцует, а сами мысленно хотели только одного! Гады!!!

В какой-то момент обуреваемая душераздирающими чувствами Кристина вдруг почувствовала, как Макс целует ее в щеку, потом в нос, приговаривая:

— Ну, все, Кристиночка, успокойся… Бли-и-ин, извини, что так все получилось… Я еще зайду, попозже… Пока.

Глава 22

Лиза и Глафира

Марина Блохина после опознания тела дочери словно окаменела. Она не плакала. Смотрела в одну точку и, казалось, находилась в каком-то другом измерении, не будучи в силах осознать эту трагедию.

Лиза с Глафирой привезли ее в свою контору, Анатолий же Блохин, ее муж, в это время сидел в кабинете Мирошкина и отвечал на его многочисленные вопросы.

Глафира приготовила успокоительный чай с ромашкой и мятой, поставила перед убитой горем матерью Полины большую чашку.

— Скажите, Марина, вы часто оставляли вашу дочь одну дома?

— Нет, не часто. Но в этот раз я уговорила Толю поехать в Евпаторию без Поли. Только он и я. Конечно, сейчас стыдно об этом говорить, все это кажется такой мелочью, чем-то несущественным, но… наши отношения с ним зашли в какой-то тупик, мы начали отдаляться друг от друга, и я приняла решение провести с ним хотя бы две недели вдвоем. Сменить обстановку и просто отдохнуть. Он много работал в последнее время, домой приходил только ночевать. Я видела, как ему трудно, у него нет аппетита, от него вообще остались кожа да кости. Правда! Но он зарабатывал деньги, и я терпела, молчала. Деньги — это же веский аргумент, не так ли? Деньги нужны всем и всегда. У нас подрастала дочь, ее образ жизни требовал денег. Да что там, и я уже привыкла жить на широкую ногу. Мы ни в чем себе не отказывали.

— Этот клуб…

— Да я понимаю! Хорошие девочки не проводят время в подобных заведениях, вы это хотите сказать? Я согласна. Но мы полностью доверяли нашей дочери, знали, что она в безопасности, поскольку Толя всегда следил за ней, он приезжал в клуб время от времени, чтобы проконтролировать обстановку. И вскоре все привыкли к тому, что за Полей всегда заезжает отец. Все знали нашу семью: Полину, Толю. И я радовалась тому, что моя дочь растет такой раскованной, свободной девушкой. Без комплексов. Думаю, причиной такого отношения к времяпрепровождению Полины стало мое воспитание, мое детство, где существовали одни лишь запреты и отказы. У меня, как у любой другой девушки, тоже были свои желания, но чаще всего они касались хорошей одежды и стремления провести время вне дома, поехать куда-нибудь: на море, на турбазу, ну а потом — и за границу… Но у нас не было денег, и все запреты наш отец связывал с желанием обезопасить нас с сестрой. Кстати говоря, у меня была сестра, Маша, она погибла, когда сбежала из лагеря отдыха, ей было там просто невыносимо… Она утонула в реке, когда хотела переплыть с одного берега на другой, чтобы добраться до автобусной станции… Ей было всего четырнадцать лет. Вот так-то.

В кабинете установилась напряженная тишина. Марина, закутанная в черную длинную шаль, судорожно закурила. Свет лампы освещал ее искаженное болью, еще совсем молодое лицо. Масштаб трагедии для нее был настолько велик, что она явно не могла никак еще привыкнуть к мысли, что ее дочь мертва. Не было слез, значит, не было разрядки, не было выхода эмоциям.

— Как вы уже знаете, я — адвокат, у меня частная практика, и я могла бы вам предложить свою помощь в поисках убийцы Полины. Обстоятельства складываются таким образом, что я сейчас расследую другое дело, косвенным образом оно может быть связано с вашим…

— Как это? Еще кого-нибудь изнасиловали и убили?!

— Нет. Было совершено покушение на одного человека. И в ходе расследования выяснилось, что его приемный сын, Макс Гертель, является важным свидетелем в деле Полины. Он — последний из тех, кого мы успели опросить, разговаривал с вашей дочерью, и он же, вместе со своим другом, обнаружил ее тело в парке.

— Так это что же, он ее?..

— Нет-нет: мальчик был влюблен в вашу дочь и рассказал нам, что незадолго до смерти он видел ее в плачевном состоянии. Она выглядела крайне подавленной, заплаканной, к тому же ее рвало. Макс дал ей свой носовой платок, помог ей привести себя в порядок… Когда Полину рвало, она потеряла золотую сережку, знаете, такую, с буковками…

— У нее не было сережек с буковками, — насторожилась Марина. — Я точно знаю!

— Она могла их купить в ваше отсутствие.

— Ну да, конечно… — вздохнула Блохина. — И что? К чему вы мне все это рассказываете?

— Ваше дело ведет Сергей Михайлович Мирошкин, очень опытный и толковый следователь прокуратуры. Но он вынужден действовать исключительно в рамках закона, мы же с моей помощницей подчас добываем информацию самыми разными способами, понимаете? Я хочу сказать, что у нас больше шансов что-то выяснить…

Лизе очень хотелось поработать над делом об убийстве Полины Блохиной, у нее аж руки чесались, когда она представляла себе, какие перспективы откроются перед ней, если Блохины согласятся поручить ей это расследование. Она найдет миллион свидетелей, заставит работать независимую экспертизу, поднимет на уши весь город, чтобы разыскать урода, надругавшегося над девочкой и убившего ее. Кроме того, по словам Мирошкина, все чаще и чаще в деле Полины звучало имя ее отца — Анатолия Блохина. И выяснить, что это за человек и действительно ли он был в Евпатории с женой, Лизе было бы проще, если бы она была вхожа в их дом и у нее возникла бы связь с этим семейством, с Мариной. А что, если он действительно не отец Полины, а отчим?

— Елизавета Сергеевна, да о чем вы говорите?! Я ведь уже здесь! Мы с мужем еще в самолете говорили о том, как бы разыскать вас и попросить помочь найти убийцу Поли. И это просто удивительно, что в морге нас представили друг другу. Конечно, морг — не самое приятное место для знакомства, но что поделать… По такому грустному поводу мы там и оказались. Может, вы помните Таню Нехорошеву? Вы еще помогли ей выиграть дело о разводе, а потом — доказать ее невиновность в деле о краже бриллиантов ее бывшего мужа?

— Нехорошева… Ах да, конечно, помню. Такая маленькая симпатичная брюнеточка брюлловского типа!

— Да, это точно она. В свое время она мне много о вас рассказывала, поэтому, когда в нашей семье случилось несчастье, мы сразу же вспомнили о вас. О деньгах не беспокойтесь, они у нас есть, мы заплатим сколько нужно. Лишь бы найти убийцу. И еще… — она перешла на зловещий, какой-то истерично-театральный шепот: — Вы его найдите, а я ему глотку перегрызу… Да!

Она всхлипнула и издала какой-то звериный горловой звук.

— Марина, я пригласила вас сюда специально для того, чтобы вы были одна, без мужа. И вот почему. В деле имеются показания свидетельницы. Она заявила, что двадцать третьего октября, вечером, буквально за час до убийства, ваша дочь покинула клуб со словами: «Папа!» — и буквально выбежала к машине. К вашей машине! То есть повела себя так, словно ее отец действительно находился здесь, в городе, и заехал за ней в клуб.

— Что-о?!

— Дело в том, что клуб оснащен камерами видеонаблюдения, но они установлены таким образом, что можно осмотреть всю территорию, кроме шоссе с проезжающими по нему машинами. И если к клубу подъехал джип — ваш джип, как утверждает свидетельница, знакомая Полины, — то можно увидеть, только как Полина сбегает с крыльца и исчезает… Мы увеличили ее изображение, и знаете, что нас удивило? Выражение ее лица. Она была счастлива, словно действительно неожиданно увидела своего отца!

— Нет… не знаю… Может, она его с кем-то спутала? Да и джипов таких в городе, как у нас, — полно. Может, она просто соскучилась и очень хотела, чтобы мы приехали?

— Кстати, когда вы разговаривали с Полиной в последний раз?

— Точно не могу сказать. Но мы то и дело звонили друг другу. Я звоню, к примеру, говорю: «Лежу я, Полинка, на пляже, загораю, сейчас пойду в воду…» В этом году октябрь выдался на редкость теплым, мы купались… Или она позвонит мне, скажет, что скучает, что дома очень тихо, она даже на ночь не выключает телевизор, ей нужен фон. Так, обычные разговоры.

— И все-таки: когда состоялся ваш последний разговор?

— Числа двадцатого, — нехотя призналась Марина Блохина. — Мне что-то нездоровилось, да и настроение было паршивым… Муж уехал на рыбалку, на Черные камни, это база такая… Там и порыбачить можно, есть прикормленные места, где тебе дадут и лодку, и снасти, а еще там какое-то стрельбище, такое место, где можно поупражняться в стрельбе. Он уехал, а я целый день спала, потом гуляла, пила кофе одна и сто раз пожалела, что мы не взяли с собой Полину. Ну пропустила бы она пару недель, потом все равно быстро наверстала бы учебу.

— Вы ничего не заметили в разговоре с дочерью? Может, ее тон был странным? Голос? Вы же должны были почувствовать, что с ней что-то не так…

— Все было хорошо. Я чувствую Полю… чувствовала. Когда ей нездоровится, у нее и голос кислый, и лицо. Что же касается каких-либо проблем, она всегда решала их сама. Да и какие проблемы могут быть в ее возрасте?! Разве что на любовном фронте, но я никогда не слышала, чтобы у Полины кто-нибудь был.

— Марина, давайте вернемся к вашему мужу. Вы говорите, что он уехал на базу Черные камни. Когда это было?

— Я точно знаю когда. Двадцать второго. Это был как раз день рождения моей сестры.

— Он точно был там, в Крыму? Не могло такого случиться, что он вылетел, скажем, домой?

— Да что вы такое говорите?! Вернувшись, он был под сильным впечатлением от рыбалки, показывал, сколько наловил рыбы, и все такое! Нет, это абсолютно исключено.

— Когда он вернулся?

— На следующий день, после обеда.

— Может быть, у него есть брат-близнец?

— Никакого близнеца нет. Братья есть, их всего у матери четыре, но все так разбросаны… в географическом смысле. Один живет в Краснодарском крае, двое других — в Волгограде. Толя с ними не общается, так уж сложилось, изредка мы обмениваемся поздравительными открытками.

— У них конфликт?

— Нет-нет, что вы! Просто у каждого — своя жизнь. Скажу откровенно, мне так спокойнее. Почему вы заинтересовались братьями Толи?

— У близких родственников нередко совпадают группы крови и ДНК. Мы обследовали вашу квартиру после того, что случилось с Полиной, и обнаружили мокрое полотенце, мужское, с биологическими следами, которые дали нам возможность определить ДНК человека, который им вытирался. Сравнили со следами, оставленными на предметах туалета вашего мужа, а их было предостаточно: его грязное белье в корзине, его бритва, расческа, зубная щетка…

— И что? Что вы хотите сказать?!

— То, что ваш муж, находясь в Евпатории или в Черных камнях, одновременно успел побывать дома, искупаться и даже побриться! Кроме того, отпечатки его пальцев обнаружили в вашем джипе. Но самое ужасное, что его ДНК совпадает — полностью — с ДНК насильника вашей дочери.

Лизе и самой стало страшно от своих слов. Она с трудом заставила себя взглянуть на Марину Блохину. Женщина смотрела на Лизу и одновременно куда-то мимо нее в пространство.

— Постойте, но это же невозможно! — наконец сказала она. — Он точно был на этой базе Черные камни. Я слышала, как он договаривался по телефону, обсуждал, где и как они с друзьями будут ловить рыбу!

— Что за друзья? Он давно с ними знаком?

— Мы каждый год ездим туда, у мужиков образовалась своя компания.

— Вы видели когда-нибудь этих людей?

— Да, конечно! Однажды, когда мы приезжали туда в сентябре, у одного из приятелей мужа, кажется его зовут Юра Заточный, был юбилей, сорок лет, и все собрались в кафе «Караман», нам подали потрясающую баранину… Да, я видела всю эту компанию. Очень приличные люди, бизнесмены. В основном из Москвы. Они всегда приезжали с семьями в Евпаторию, женщины проводили время в отелях или в частных гостиницах, а мужчины — на базе Черные камни. Лиза… Можно, я вас буду так называть? — Марина достала очередную сигарету, и Лиза заметила, что ее руки дрожат. — Лиза, вы и правда полагаете, что мой муж, Толя, способен… изнасиловать и убить собственную дочь?! Вы в своем уме?!

— Марина, Анатолий — биологический отец Полины?

— Разумеется! У меня до Толи никого не было, я родила Полю от мужа! А что с ДНК Полины?

— В том-то и дело, что все анализы указывают на то, что ее изнасиловал либо ее отец, либо его — и ее — близкий родственник! И тот факт, что в ванной оказалось мокрое полотенце, которым пользовались недавно — уж никак не до вашего отъезда в Крым! А в машине двадцать третьего октября, то есть в день убийства, тоже находился ваш муж. Два дня вы, по сути, своего мужа не видели… Двадцать второго и двадцать третьего октября — как раз тогда и была убита ваша дочь… Вы бы на моем месте что подумали, сопоставив все факты и свидетельские показания?

— Но Толя не такой… — По щекам женщины заструились слезы. — Нет, он не такой! Он нормальный. Он не мог… Это просто какое-то чудовищное совпадение, или же там, в лаборатории, где проводили экспертизу, что-то напутали… или кого-то подкупили. Мой муж — нормальный человек! Он не извращенец!

— Теперь вы понимаете, почему я расспрашивала вас о его братьях?

— Да! Понимаю. Послушайте, раз такое дело, их всех надо проверить. Срочно! У меня есть их телефонные номера, адреса. Ведь можно узнать, где они находились в это время! Только, пожалуйста, ничего не говорите Толе. Он будет потрясен! И нашим с ним отношениям придет конец. Мы и так жили вместе ради Полины, я же начала вам рассказывать… Он разлюбил меня, я это чувствую. Если вы сейчас предъявите ему такое тяжкое обвинение, он замкнется в себе, подумает, что я с вами заодно, и все будет кончено. А я люблю его! Толя — прекрасный мужчина. Я должна, хочу его вернуть! Особенно сейчас, когда у нас больше нет Поли…

Марина разрыдалась. Закрыв лицо руками, она раскачивалась всем телом, завывая, издавая страшные приглушенные крики.

— Марина, когда вы можете предоставить нам номера телефонов и адреса братьев Анатолия? — спросила молчавшая до этой поры Глафира.

Женщина подняла голову, вскочила, схватила сумку и достала потрепанную записную книжку.

— Да они все здесь, с собой у меня… — Она принялась листать странички. — Вот, пишите…

Глава 23

Вера

— Послушайте, когда он наконец освободится?

Вера во второй раз спустилась вниз, к секретарше прокурора, чтобы спросить, когда же ей можно будет поговорить со следователем Мирошкиным. Тот час тому назад заперся в своем кабинете.

— Он ведет допрос, работает человек, вы что, не понимаете русского языка? — ответила полненькая, аккуратно причесанная, запакованная в английский костюм секретарша раздраженным тоном. — Сидите и ждите, если так нужно! И вообще, девушка, вы все-таки в прокуратуре, ведите себя потише. Здесь люди работают!

Вера вернулась на второй этаж и вновь уселась в пустом коридоре на жесткий стул в ожидании, когда же освободится Мирошкин, следователь, расследующий дело о нападении на Дениса Борисова.

Чуда не произошло, Катя так ничего и не рассказала ей. Значит, не доверяет, значит, никакая она ей не подруга! Разбогатела, зазналась и теперь презирает ее, свою бывшую подружку, считает ее недостойной себя, чтобы с ней дружить.

Устроила этот спектакль со слезами и фальшивым признанием, чтобы только задобрить Веру, чтобы та не донесла на нее! Призналась только в том, что была у Борисова, а что ударила его ножом — об этом промолчала. А кто еще мог его так ранить?! Кто еще мог в сердцах схватить нож и всадить ему в живот, как не оскорбленная в своих чувствах бывшая жена? Безусловно, Борисов не молчал, он явно озвучил некие неприятные для Кати вещи. О Чарове говорил, о том, что она продалась ему. И когда Катя попыталась рассказать ему о своей любви к нему, к Денису, он просто расхохотался ей в лицо, а потом, скорее всего, оскорбил, обозвав Катю каким-нибудь неприличным словом, заклеймил ее, как шлюху. Вот как было дело! И об этом знает (ну, пусть только догадывается) только один человек: она, Вера.

Катя… Какой она раньше была доверчивой и чистой девочкой! Открывала душу Вере, доверяла ей все свои девичьи тайны. Сколько было выплакано ими обеими слез, сколько пережито радостей и приключений до тех пор, пока она не вышла замуж за Борисова! Она уже и тогда начала показывать свой характер, стала скрытной и ничего не рассказывала Вере о том, как она живет с мужем. В то время как Вера всегда держала ее в курсе своей жизни, описывая в мельчайших подробностях свою супружескую жизнь, ничего не скрывая. Потом вдруг — этот неожиданный развод с Борисовым. Как, почему?! Вера потом поняла, что причина крылась в недостатке денег. Кате нужно было много денег, она, еще будучи замужем, начала погуливать от Борисова, получая от своих любовников дорогие подарки и опять же деньги. А уж когда она встретила Чарова и почувствовала запах настоящего богатства, тогда и решилась на этот разрыв. И, получив все, что хотела, обожралась, что называется, пресытилась богатством, и ей захотелось вернуть Борисова. Благо что момент был подходящий: Борисов ушел от своей новой жены, Вероники, в никуда. Жил совершенно один, еще тепленький, не успевший остыть от семейной жизни. Когда, как не сейчас, было Кате начинать действовать?

Послышались шаги, в конце коридора появился конвойный, подошел к двери Мирошкина, распахнул ее, вошел в кабинет и спустя минуту вышел оттуда с понурого вида молодым мужчиной в наручниках.

Вера, вернувшаяся к кабинету следователя, от неожиданности присвистнула. Потом, испугавшись, какое впечатление это может произвести на показавшегося в дверях следователя, кареглазого молодого шатена в джинсах и сером теплом свитере, тихо извинилась, даже неуверенная в том, что ее услышат.

— Это вы ко мне пришли?

— Да. Вы — следователь, Сергей Михайлович Мирошкин?

— Да, проходите.

Вера почувствовала себя героиней киношного триллера. Покачивая бедрами, она вошла и уселась на стул напротив следователя.

— Вы по какому делу?

— Я сказала, что пришла по делу о нападении на Борисова, но на секретаря это почему-то не произвело никакого впечатления, — сказала с важным видом, продолжая играть чужую роль, Вера. — Я-то думала, что, как только я скажу об этом, меня сразу же подхватят под белые ручки… Что вам это будет интересно!

— У вас есть что сказать по этому делу? — перебил ее Мирошкин.

— Да, я знаю, кто на него напал!

— Вот как? Интересно! Для начала представьтесь, пожалуйста.

— Вера. Вера Ивановна Щукина.

— Кем вы приходитесь Борисову?

— Я? Да никем… Я близкая подруга его бывшей жены, Кати.

— И что вам известно?

— Это Катя хотела его убить!

И Вера, словно боясь, что ее остановят, принялась рассказывать все, что она знала о своей — теперь уже бывшей — подруге. Мирошкин слушал ее внимательно, не перебивая. Через полчаса он знал о Кате буквально все, начиная со школьных времен и заканчивая ее появлением в квартире Дениса Борисова за несколько минут до нападения.

— А вам откуда это известно? Вы что, тоже находились в это время рядом с домом Борисова?

— Да.

— Там что, медом намазано? — проворчал Мирошкин, разочаровывая Веру своей внешней незаинтересованностью в фактах, которые она принесла ему на блюдечке. — А что вы-то там делали? Следили за своей лучшей подругой?

— Ни за кем я не следила, — попыталась обидеться Вера. — Просто я была в соседнем доме, на дне рождения у другой своей подруги, Ирины Кашиной. Можете проверить, ей исполнилось двадцать восемь лет, и у нее было полно народу. Так вот, я вышла, это было приблизительно около одиннадцати вечера, и увидела сначала машину Кати, а потом и ее. Она стояла перед дверью подъезда Борисова, словно раздумывая: войти ей или нет? Я хотела ее окликнуть, но потом рассудила, что она пришла к своему бывшему мужу не просто так, им, вероятно, предстоит тяжелый разговор. Иначе Катя с места не сдвинулась бы. Она вообще никогда и ничего не делает просто так! Она всегда все тщательно обдумывает. Так вот, раз она пришла, значит, ей это нужно было. И я решила ей не мешать. Она вошла… и все! А я отправилась домой.

— Почему вы решили, что это она напала на своего бывшего мужа?

— Скажите, почему вы такой… совсем без эмоций?! Разве то, что я вам рассказываю, не важно? Или вы, быть может, не верите мне?

— Почему же, верю, — спокойно ответил Мирошкин и зевнул. — Просто мне это давно известно. Есть документальное подтверждение: камеры видеонаблюдения за складом, который находится во дворе дома Борисова.

— Значит, вы знали, что Катя была там, и даже не арестовали ее?!

— Пока нет. Ведется следствие.

— Это все, что вы хотите мне сказать?

— Нет, почему же. Я хочу спросить, что двигало вами, когда вы пришли ко мне, чтобы донести на свою подругу? Она ведь ваша близкая подруга? Иначе откуда вам знать о ее школьных годах, о неудачном замужестве и о ее любовнике Чарове?

— Бывшая подруга, — прошептала Вера, краснея и потея под пристальным взглядом Мирошкина.

— И чем же она вам так насолила, что вы пришли, чтобы сдать ее с потрохами, да еще и вылили на нее целое ведро помоев? Вы что, действительно считаете, что она — убийца?

— Вы ее просто не знаете… — Кровь прилила к лицу Веры, она почувствовала, что кожу как будто защипало.

— У вас ко мне все?

— Да, все.

— Тогда садитесь вон за тот стол и запишите все, что вы только что мне рассказали. Потом подпишите. А я тем временем заварю чай.

* * *

…Над почерневшим от вечерних сумерек городом грохотало, сверкало, ветер дул сильными порывами, толкая Веру в спину, — прочь, вон, подальше от серого здания прокуратуры, от этого противного Мирошкина. Сволочь! Гад! Скотина! Вместо благодарности за то, что она заметно облегчила ему работу, да, может быть, даже и за новые звездочки на погонах, он вылил на нее ушат презрения, поиздевался над ней на прощанье. Да много ли он понимает в женской дружбе?! И разбирается ли вообще в людях, в женщинах в особенности?! Или, если у Катьки много денег, значит, ей позволено убивать? Если действительно она ранила Борисова, кто знает, не способна ли она когда-нибудь при случае поступить так и с Верой? Или со своим Вадимом? Да она просто опасна! Если же это не она — следствие разберется. К тому же совсем необязательно ставить Катю в известность о том, что именно Вера пришла и рассказала, что ее бывшая подруга была в ночь покушения на Борисова у него дома. Да и вообще, Мирошкин ведь сказал, что он и без Веры все знал, она не рассказала ему ничего нового.

Даже если предположить самое худшее — что Катька все-таки узнает о визите Веры в прокуратуру, — что стоит Вере отказаться от этого, отбрехаться? Достаточно напомнить Кате о существовании видеокамер во дворе дома Борисова, и она поймет, что Вера здесь совершенно ни при чем. К тому же у Чарова есть свои люди в прокуратуре, они подтвердят, что в деле имеется документ, там все сказано о видео. Камеры записали, что Катя была в доме Борисова в ночь покушения.

И вообще, все это ерунда! Вера поступила так потому, что не могла повести себя иначе. Если Катя ей не доверяет, не впускает ее в свой мир, значит, она стала для Веры чужой. Чужой и опасной!

Темнота и холод давили на плечи. Вера спешила домой. Она дошла до остановки, где не было ни души, и стала ждать маршрутку. Но прошло полчаса, а нужного транспорта все не было. Ветер пробирал до костей, от него у Веры слезились глаза. Было так холодно, словно она была без одежды.

Вот интересно, когда Катя мерзла в последний раз? Наверное, в детстве, когда шла под дождем в школу, потому что, выйдя замуж, она всегда имела машину, позволявшую ей избегать «прелестей» общественного транспорта. Она жила в тепле и комфорте все эти годы, когда Вера страдала от множества лишений и даже от голода! Ну не то чтобы она уж совсем голодала, но покупать хорошие, свежие продукты в дорогих магазинах или даже на рынке ей удавалось далеко не всегда. Муж ее постоянно менял место работы и в их среде слыл неудачником. Но вот духу взять и бросить такого мужа у Веры не хватало. Страшновато было остаться совсем одной. Хорошо Кате, она-то наверняка знала, к кому уходила! Перешла, так сказать, из одних рук в другие. Правильно, так и надо поступать!

Когда Вера уже замерзла окончательно и поняла, что в такую темень и холод здесь вообще ничего не дождаться, она вдруг, к своему удивлению, увидела, что табличка с номером нужной ей маршрутки на этой остановке и вовсе отсутствует! То есть она проторчала на эдаком ветру сорок минут совершенно напрасно!

Разозлившись и чуть ли не плача, она вызвала по телефону такси. Нельзя же экономить на собственном здоровье!

Такси приехало через десять минут. Это была старая битая «Волга», зато поездки на подобных машинах стоят намного дешевле. Забравшись в темное, пропахшее табаком нутро автомашины, Вера крепко обняла себя руками, понимая, что грипп или воспаление легких ей обеспечены. Зуб на зуб не попадал от холода!

— Что, холодно? — спросил низким грубым голосом водитель, лица которого она не могла разглядеть в темноте.

— Д-да… Оч-чень. Представляете, простояла битый час на остановке, а там, оказывается, тридцать третий маршрут не останавливается!

— Да уже с полгода как он не ходит по этой улице, сворачивает на Мичурина и потом идет прямо, до рынка… Я частенько здесь подбираю дамочек вроде вас, которые об этом не знают.

Машина ехала по незнакомой, не освещенной фонарями улице, и Вера вдруг испугалась. Представила, как водитель сейчас набросится на нее и изнасилует. Прямо на этом грязном вонючем сиденье.

Она замолчала. Решила не продолжать разговор. Но водитель, к счастью, тоже оказался неболтливым. Молча довез ее до дома, молча взял деньги и уехал.

Выйдя из такси, Вера подняла голову, чтобы посмотреть, светятся ли окна ее квартиры. Но Вадим еще, видимо, не пришел. Снова взял сверхурочные и теперь доделывает какие-то программы или ремонтирует технику. А может, он и вовсе обо всем врет — встречается с другой женщиной, которая его не пилит, не требует большой зарплаты или помощи по дому. Все любовницы мира свежи, красивы, без единого налета бытовой пыли или пятен! Нарядны, хорошо пахнут и улыбаются, демонстрируя веселый нрав и прекрасное настроение. А жены — все без исключения! — ворчливы, всем недовольны и виноваты уже потому, что они — жены… и всегда под рукой. Или — под ногой.

Приближаясь к своему подъезду, Вера не сразу заметила припаркованную под деревом машину. Едва она поднялась на крыльцо, как мощные фары пару раз мигнули, испугав Веру, после чего она услышала звук открываемой дверцы и знакомый до боли голос:

— Вера! Привет! Представляешь, я уснула, пока тебя ждала!

Голос у Кати был звонкий, красивый, она запросто могла бы быть оперной певицей. Вот только родители ничего не сделали, чтобы развить ее талант. Сочный, жирноватый, красивый голос.

У Веры подкосились ноги. Она вдруг поняла, что Катя следила за ней! Вероятно, она знает о ее визите к Мирошкину и теперь приехала выяснять отношения. А что, если у нее в кармане… нож? Или вообще пистолет? У нее денег много, она и пулемет может купить!

— А… Катюша… Привет! Ты меня ждешь?

— Нет, тетю Маню с мыльного завода! Конечно, тебя! В машине было тепло, я и задремала. Дома у тебя никого нет, я поднималась. Телефон у тебя выключен…

Ах, ну да, конечно: Вера отключила телефон в прокуратуре, потом включила, чтобы вызвать такси, а потом, желая, чтобы ее никто не беспокоил, вновь отключила. Все правильно. Интересно, что бы она почувствовала, если бы Катя позвонила ей, когда она стояла и мерзла на остановке? Страх? Стыд за то, что она пошла в прокуратуру и предала подругу?

— Надеюсь, ключи-то от квартиры у тебя имеются? — Катя открыла багажник своей большой машины и достала оттуда два больших полиэтиленовых шуршащих мешка. — Пойдем быстрее, я в туалет хочу… И почему в машинах нет биотуалетов?

— Что это у тебя? — спросила Вера как можно более равнодушным тоном.

— Сюрприз. Давай-давай, открывай быстрее…

Они вошли в подъезд, поднялись в квартиру, Вера включила свет и увидела свою подругу (бывшую? настоящую?) во всем блеске: леопардовая легкая курточка, черные джинсы, желтый шарф и черная маленькая шапочка, надвинутая почти на самый лоб. А из-под шапки выбивались густые локоны платинового оттенка. Зеленые глаза Кати мерцали молодыми изумрудами в полумраке прихожей.

— Знаешь, это даже хорошо, что ты дома одна. Не знаю, как бы мы все это провернули в присутствии твоего Вадика, — сказала Катя и, не разуваясь, прошла в гостиную с пакетами. Включила свет и одним легким, изящным движением достала из пакета чудесный норковый полушубок с капюшоном. Встряхнула его, мех заблестел в электрическом свете.

Уши у Веры запылали. Еще — ее затошнило. Она начала догадываться, что все это значит.

— А это — так, на первое время. — Из второго объемного пакета показались какие-то коробочки, баночки, свертки.

— Вот: икра, балык, колбаса, отличный кофе, шоколад, вырезка… Мне домработница приготовила этот джентльменский набор, — щебетала Катя, выкладывая все это богатство на стол, на котором стояла большая пыльная пепельница с единственным, столетней давности, окурком. — Я сказала ей, что хочу сделать приятное подруге, надо купить все самое-самое… И она все купила и упаковала. Она смышленая, все схватывает на лету. Не представляю, как я вообще без нее раньше жила… Ну, Вера, что же ты стоишь как статуя?

— Кать, зачем все это? Благотворительная помощь?

— Нет, — весело проговорила Катя, снимая с головы шапочку и устраиваясь на диване. — Это самый натуральный подкуп! Я дарю тебе эту шубку. Правда, прелесть?

— Ты что, издеваешься надо мной?!

— Да нет же, успокойся. Просто плачу тебе за молчание. Ах да, забыла: еще же и деньги! Вот. — И она достала из сумочки леопардовой расцветки свернутые в тугой рулончик доллары. — Здесь десять тысяч долларов. Плюс — шубка и так, по мелочи. Пожалуйста, никому не говори, что ты видела меня там, у Дениса. Тем более что он уже пришел в себя и теперь может рассказать, кто на него напал.

— Тогда вообще непонятно, за что ты мне платишь…

— А ты и не поймешь! У Чарова в прокуратуре друзья, я не хочу, чтобы мое имя фигурировало даже в качестве упоминания о свидетельнице, тем более что Борисов еще так и не сказал, кто на него напал. Если выяснится, что я там была незадолго до нападения, выходит, я могла видеть этого мужика, несостоявшегося убийцу, понимаешь? А я не хочу, не хочу, чтобы Чаров знал, что я была у своего бывшего! Теперь понятно? Тем более что я никого не видела. Вера, ау! Ты почему словно онемела-то? Бери барахло, продукты и давай чаю попьем. Там, на самом дне пакета, коробка отличного линдовского шоколада. Или давай я поставлю чайник, а ты примерь шубу. У нас с тобой один и тот же размер, так что все будет тип-топ…

Глава 24

Вероника

За окном бушевала гроза, а Вероника, вопреки этой пасмурной погоде, чувствовала себя на удивление комфортно и радостно. Она готовилась к возвращению домой Дениса и, конечно же, Макса. Два любимых ею человека скоро вернутся, каждый займет свое место и в квартире, и в ее душе. Макс должен прийти буквально с минуты на минуту, он звонил, сказал, что со следователем побеседовал, все в порядке, он едет домой.

Дениса тоже отпустят домой — завтра, но с условием, что к нему будет приходить медсестра, ставить капельницы и делать уколы.

Все устроилось самым лучшим образом. Ей от радости хотелось петь!

Вероника еще с утра начала уборку, перемыла окна, заменила шторы на окнах, выбила все ковры и покрывала, перемыла полы и теперь готовила ужин.

Неужели сейчас придет Макс и она сможет его обнять, не нервно и судорожно, как там, в больнице, куда его привел Капитан, а в спокойной обстановке, дома? Они за ужином будут очень долго говорить, Макс расскажет ей, где он пропадал все это время, расскажет о своих чувствах и к ней, и к Денису. Она была уверена, что теперь все самое тяжелое и неприятное — позади.

Раздался звонок, Вероника, поставив противень с пылающими пирожками на плиту, бросилась открывать.

— Виктор? Ты?.. — Она не сумела скрыть разочарования.

Виктор, замерзший, мокрый, с красным носом и несчастным взглядом потухших глаз, был похож на пса, потерявшего хозяина.

— Витя, что с тобой?! Входи! Это дождь или слезы?

— Можно я побуду здесь, у тебя, хоть недолго?..

— Витя, да, конечно, проходи! Что-нибудь еще случилось?

— Знаешь, как-то все сразу навалилось…

— Проходи, проходи, Витя! Разувайся, вот тапочки. Это уже твои тапочки. — Вероника улыбнулась ему подбадривающей улыбкой. Сейчас ей это далось легко, не то что прежде, ведь у нее в жизни, слава богу, все устроилось. Больше того, ей хотелось, чтобы и всем вокруг было хорошо, чтобы все были счастливы. — Иди, вымой руки и приходи в кухню. У меня пирожки готовы, с грибами.

— Да, я чувствую, какой аромат идет…

За столом, с причесанными, мокрыми еще волосами и бледным лицом, Витя казался ей олицетворением самого несчастья.

— Ну, рассказывай. Сначала скажи: где Анечка? Меня твоя дочка больше всего волнует. Она, конечно, еще совсем маленькая и ничего не понимает, но все же…

— Вот я и говорю. Стоило Марте уйти, как все вокруг нас стало рушиться. В прямом смысле слова. Сегодня утром прорвало трубу на кухне, и я с большим трудом остановил воду, сам, без слесаря, все починил, прибрался, сварил сосиски, сел перед телевизором, чтобы посмотреть новости и пообедать, как вдруг — бах — сломался телевизор! Знаешь, раздался такой звук, как маленький взрыв, запахло горелым, экран потемнел… все! Остался я без телевизора. Ну, думаю, бог с ним, куплю плазму. Жены нет, так буду развлекаться спокойным просмотром спортивных программ, увижу все то, что не мог раньше смотреть, потому что у нас с Мартой разные вкусы…

— А она не звонила? Не спрашивала про Анечку?

— Ну как это — не звонила? Конечно, звонила, говорила — она не против, чтобы Анюта какое-то время пожила у моей матери, пока она со своим этим… мужиком не подыщет нормальное жилье… Она разговаривала со мной так, словно мы давно уже живем врозь, понимаешь? Ну, когда супруги разводятся, но остаются в дружеских отношениях. Знаешь, Вероника, я, оказывается, свою жену и не знал совсем! Я и не представлял себе, что за ее ангельской внешностью скрывается настоящая ведьма. Коварная, жестокая, хитрая! Ведь если она решила жить с этим мужчиной, значит, их связь длится долго, во всяком случае достаточно долго, чтобы прийти к этому решению. Получается, что я давным-давно — рогоносец. Я работаю, приношу деньги в дом, занимаюсь ребенком… да я даже полы мыл!!! А она гуляла от меня все это время, врала мне в глаза, говорила, что любит…

— А что, она действительно это говорила?

— Да, говорила, — буркнул Виктор, и Вероника подумала: она не может сейчас в полной мере сопереживать ему — уже потому, что в ее-то жизни, слава богу, таких предательств не было, ей так жестоко не изменяли. Конечно, семейная жизнь трудная, особенно в ее случае, ведь у нее есть Макс со своим подростковым сложным миром, но Денис ей не изменял, это точно.

Зазвонил телефон. Вероника вздрогнула. Хоть бы не Макс, пусть он лучше поскорее позвонит в дверь!

Это была ее мама, Зоя Гертель.

— Ника? Привет. Говорю только о фактах. На завтра назначен допрос Кати. Ну, ты знаешь, кто это. Бывшая жена твоего Дениса. Мне все доложили по старой дружбе, ты знаешь, у меня же знакомства повсюду. Так вот. Вполне возможно, что именно Катя хотела прирезать своего бывшего. Все на это указывает. Во дворе есть камеры видеонаблюдения…

Вероника слушала Зою молча, смотрела на Виктора широко раскрытыми глазами и думала о том, что это он своим приходом, своими рассказами об измене жены словно бы заразил ее этой мерзостью, этой отравой.

Воображение рисовало ей картины — одну подлее другой. Вот Катя приходит к Денису, обнимает его по привычке, целует и говорит о том, что он теперь свободен, раз ушел от Вероники, и они могут начать все сначала. Она запускает пальцы ему в волосы, массирует голову, как он любит, вновь целует его, а потом медленно начинает его раздевать. И он, не выдержав, тоже обнимает ее…

Никаких подобных картин и не возникло бы, если бы не вызывающая красота Кати, перед которой, по мнению Вероники, не мог бы устоять ни один мужчина. Она молода, к тому же сексуальна, она умеет обращаться с мужчинами, иначе Чаров не влюбился бы в нее намертво, не покупал бы ей квартиры, машины, бриллианты. Вероятно, в ней есть что-то такое, что притягивает мужчин…

И что же получается? Пока Вероника рыдала, тоскуя о Денисе, не будучи в силах, однако, найти в душе решительности перешагнуть через свою гордость, и так и не пришла к нему, хотя бы чтобы поговорить, Катя тем временем перешагнула не только через собственную гордость, но и через свои обязательства перед Чаровым, через большие деньги и все то материальное, чем жила последние годы, чтобы только увидеть Дениса, обнять его… Значит, она по-прежнему любит Дениса и ей наплевать на то, что об этом узнает Чаров? А ведь ей есть что терять! Неужели за то время, что она жила в достатке и даже в богатстве, она сумела взвесить различные ценности и понять, что она совершила ошибку, бросив Дениса и продавшись за большие деньги? Значит, она стала выше самой себя — прежней? Может, это и есть любовь? Тогда — какие же чувства испытывает к Денису Вероника? Разве не она виновата в том, что не сумела как-то повлиять на Макса и не допустить конфликта, который и довел дело до ухода Дениса? Денис-то делал все возможное, чтобы войти в семью и сделать их с Максом счастливыми. Он был добр к Максу, щедр, наконец!

Ревность полоснула ее по сердцу, причинив неимоверную боль, на фоне которой ей стала куда понятнее и боль сидевшего перед ней и изливавшего свою душу Виктора.

Зоя Гертель ждала от Вероники какой-то реакции, хотя бы каких-то комментариев, но Вероника молча закрыла телефон.

Катя… Катя?! Нет, она не могла убить, вернее, пожелать смерти Денису. Вероника и без того догадывалась, что бывшая жена продолжает его любить, потому что его просто невозможно не любить (!), да только она ничего не может сделать, потому что предала его. Но кто знает, что творилось в душе Дениса после того, как он ушел от Вероники? А может быть, он тоже затосковал по своей красавице Кате? Да и вообще, кто сказал, что это был единственный визит Кати к бывшему мужу? Может, она и без того ходила к нему каждый вечер?!

И очень сложно было себе представить причину, толкнувшую Катю на то, чтобы она взяла в руки нож. Конечно, Вероника не знала о ней ничего, тем более не знала ее характера. А вдруг она импульсивная, взрывная, нервная? Да и вывести ее из равновесия могло все, что угодно: от жгучей ревности до злости. Может, Денис оскорбил ее, наговорил лишнего? Может, он выпил (хотя он пил мало, да и то лишь по праздникам), сорвался и накричал на нее? А вдруг… А вдруг он все это время любил Катю, страдал, переживал и тщательно скрывал свои чувства, чтобы не оскорбить ими Веронику, с чьей помощью пытался залечить свои душевные раны?!

Зачем, зачем Катя приходила к нему, да еще и ночью?!

Ночью, считала Вероника, женщина может прийти к мужчине по нескольким важным причинам. Первая: в поисках любви или утешения. Вторая: за деньгами (что сразу же отметалось). Третья: за какой-то конкретной помощью, связанной с угрозой для жизни.

Конечно, может быть, существуют и другие причины, но пока что в ее воображении всплыли только эти три.

Конечно, эта роскошная молодая женщина, пресыщенная до предела и в то же самое время уставшая от любви своего богатого нелюбимого Чарова, приходила к Денису за любовью, чтобы реанимировать его чувства, вернуть его. И в этот момент ее и зафиксировали камеры наружного наблюдения, установленные волосатой лапкой самого Дьявола.

— Подожди, Витя… — очнулась она от своих мыслей и перезвонила матери: — Скажи, когда она вышла от Дениса?

— Душа моя, никогда не бросай трубку, когда с тобой разговаривает мама, — не спеша, четко проговаривая каждое слово, тоном изнеженной жизнью женщины сказала Зоя Гертель. — Скажу вот что: по времени все совпадает. То есть она пришла, они поговорили, потом она всадила в него нож и выбежала из квартиры и из подъезда. Заметь: выбежала, а не спокойно вышла. Села в машину и была такова! Вот так.

Вероника вновь отключила телефон. Мать разговаривала с ней таким тоном, словно старалась доказать существование любовной связи между Катей и Денисом. Веронику это взбесило! Разве мать не понимает, что причиняет дочери боль! Если Катя всадила, как мама выражается, нож в Дениса, значит, чувства ее к нему просто зашкаливали, значит, это настоящее, это — любовь!

— Вероника, что случилось? — спросил Виктор.

— Витя, как же я теперь хорошо тебя понимаю, — покачала головой Вероника и расплакалась. — Ты даже представить себе не можешь, как я все это чувствую… вернее, сочувствую тебе, сопереживаю.

— Так я потому и пришел к тебе. Вы с Денисом — мои друзья, близкие, можно сказать, люди. Я понимаю, что уже надоел тебе, у тебя и так проблем полно, к тому же ты ждешь Макса, а тут — я… Но правда, мне невыносимо находиться дома одному! Да еще и телевизор я не купил, в квартире просто гробовая тишина стоит…

Вероника посмотрела на Виктора. Да, действительно, он очень плохо выглядит. Совершенно больной вид. Эти запавшие глаза, испарина на посеревшем лице… Страдания изменили его: из спокойного, уравновешенного мужчины, вполне счастливого в браке, он превратился в неврастеника, не до конца осознающего собственное поведение. Вернее, осознающего, что он ведет себя как потерявшийся ребенок, но слабого духом, настолько, что он не в состоянии оставаться один на один со своими проблемами.

Думая об этом, Вероника спросила себя: а не жестока ли она по отношению к Виктору? Ну да, она ждет Макса. Вот сын придет, и они вместе сядут за стол, поужинают. Потом Вероника снова постелет Виктору в гостиной, и он, быть может, уснет. И кому от этого станет хуже? Уж так ли он им с Максом помешает? Нет, надо помочь Виктору. Кто знает, как сложится жизнь, быть может, когда-нибудь и он поможет ей, Денису или Максу. Да и вообще, это же Виктор, их хороший друг.

— Витя, оставайся… — Голос ее прозвучал все-таки неуверенно, и Виктор это почувствовал.

— Нет-нет, что ты! Я не должен здесь спать, есть… Просто зашел поговорить. Я бы, конечно, лучше побеседовал по-мужски с Денисом, но он еще совсем слаб… Вот он окрепнет, тогда, может, я и расскажу ему, что со мной случилось. А сейчас — нет, нет! Ладно, Вероника, я, пожалуй, пойду…

Вновь зазвонил телефон. И когда же раздастся звонок в дверь? Когда придет Макс? Ей так хотелось обнять сына, прижать его к себе, поцеловать. И поговорить с ним по душам, расспросить обо всем, обо всем…

Но этот звонок был приятным. Звонил Денис. Голос его звучал довольно-таки бодро.

— Ты как, Денис?

— Выспался, отдохнул! А вы там как с Максом?

— Макса пока нет… — Она подумала — не стоит рассказывать Денису о том, что Макс сейчас на допросе у следователя совершенно по другому делу. — Я отправила его в магазин.

— Ты одна дома?

— Ну да… — растерялась она. И про Виктора она тоже не скажет. Зачем ему знать, что случилось с Виктором? Зачем забивать себе этим голову? К тому же вдруг он еще и приревнует ее? — Конечно…

Произнести вслух «конечно, одна» она тоже не могла — в присутствии Виктора это было бы неудобно, словно они были заговорщиками и она лгала бы у него на глазах мужу. Поэтому она постаралась ответить нейтрально, чтобы Виктор ничего не понял:

— Вот, Макса жду, пирожки испекла… Завтра тебе их принесу…

— Ты как будто нервничаешь, Вероника, — сказал Денис, и в его голосе прозвучали странные нотки, словно он о чем-то догадывался или беспокоился. Какое-то недоверие прозвучало. — Что случилось? Ты действительно одна?

— Денис, что за вопросы?

— Мне кажется, что я не видел тебя много лет… так соскучился, — признался он. — Как там Виктор?

Жестом извинившись перед Виктором, Вероника все же вышла из комнаты и, оставшись одна, смогла поговорить с мужем более спокойно и уверенно.

— Послушай, Денис, у нас с тобой было далеко не все просто, я понимаю, что ты нервничаешь, быть может, даже ревнуешь… А тебе не приходило в голову, что я тоже ревную тебя?

— Что?! Ты… ревнуешь?! К кому — к медсестрам?

— Не смешно, Денис. — И слезы полились из глаз Вероники. — Ты думал, я никогда ничего не пойму? Не узнаю? Но моя мама… Ты знаешь ее, она такая правдолюбка… Короче, ей сказали, что за несколько минут до того, как в тебя всадили нож, в твоей квартире была твоя бывшая жена — Катя!

В трубке повисла тишина. Такая глубокая и жуткая, что Вероника физически почувствовала ревность и тоску, мигом охватившие ее. Даже дышать стало трудно.

— Что, Денис? Почему ты молчишь? — заплакала она. — Значит, это правда?! Это она тебя… Да?! Она?!

— Вероника, успокойся. Да, она была у меня, но не она меня ранила, нет… Она не такая.

— Тогда зачем она к тебе приходила? Она часто к тебе являлась? С самого начала, как только ты ушел от меня? Может, ты даже обрадовался, когда ушел? Может, ты все эти два года продолжал любить Катю, а я была у тебя вроде временного причала, убежища?

— Вероника, что ты такое говоришь?!

— Ответь мне: она приходила к тебе? Часто?

— Была два раза.

— Зачем? Хотела всколыхнуть твои чувства к ней?

— Она — да, но я ничего не хотел. Я тосковал по тебе, я ждал тебя!

— Значит, она — да?

— Послушай, Вероника, родная, это не телефонный разговор. Я приеду завтра, и мы поговорим. Но ты должна знать, что к Кате я ничего не испытываю. Люблю только тебя.

— Ты покрываешь ее, вот в чем дело, — грустно протянула она, уставившись в одну точку на стене. — Ты придумал этого мужика, якобы напавшего на тебя, чтобы выгородить Катю. Ты же не можешь допустить, чтобы ее посадили? Как это она, такая нежная, красивая, избалованная, будет сидеть в тюрьме? Она же там не протянет и одного дня. Ее сломают. Ты об этом думал, когда пришел в себя и вспомнил, кто на тебя напал?

— Послушай, Вероника, ты действительно сейчас в квартире одна?

— Знаешь что, Денис, я понимаю, что лучший способ защиты — это нападение. Но ты не должен так обращаться со мной! Ко мне-то никто не приходил, никто не пытался со мной говорить на любовные темы, в отличие от тебя…

— Просто я… Я хочу сказать, Вероника, что ты должна быть очень осторожной и никого, слышишь, никого не пускать к себе в дом! Только Макса.

— А как же твой друг, Виктор? Ты даже не представляешь, как он поддерживал меня, пока длился этот кошмар…

— Виктор?!

— Да, конечно…

— Он молодец. Кстати говоря, как он?

— Не хотела тебе говорить, но… от него ушла Марта. Он просто потрясен…

— И где он сейчас?

— Дома, я думаю, переживает… Он звонил мне.

Разговор внезапно оборвался, Денис сказал, что ему нужно срочно вернуться в палату — пришли делать ему укол.

— Ладно, завтра обо всем поговорим, извини меня, Вероничка… Спокойной ночи. Передай привет Максу, хорошо?

Вероника постояла еще некоторое время с телефоном в руке, остывая после этого разговора, потом спросила себя: раз Дениса хотели убить — и не убили, значит, ему до сих пор грозит опасность? А она, его жена, вместо того чтобы охранять его, находиться рядом с ним в больнице, целый час трепала ему нервы своими подозрениями и обвинениями, а теперь собирается ужинать вместе с его другом. И это называется любовью?!

Послышался звонок в дверь. Вероника вытерла слезы и побежала открывать.

— Макс! Наконец-то! Сынок!

Глава 25

Глафира

Все вопросы, связанные с Анатолием Блохиным, которые ей были поручены, Глафира решила, не выходя из конторы.

Дело Блохина, точнее, подозрения, что он тайно от жены, приехав из Евпатории в свой родной город, изнасиловал собственную дочь (анализы подтвердили, что Полина являлась его биологической дочерью) и вернулся обратно к жене, были столь удивительны, нелепы и фантастичны, что Глафира дала себе слово докопаться до истины, чего бы ей это ни стоило. И начать она решила вот с чего: надо убедить Сергея Мирошкина, чтобы он отправил официальные запросы в полицию Евпатории с просьбой о содействии в работе по этому делу. Но, чтобы дать самому Мирошкину возможность спокойно заниматься своими непосредственными делами, которые он запланировал в связи с делами Блохиной и Борисова и которых без него никто бы не смог завершить, Глафира попросила его сообщить ей — в частном порядке — координаты всех официальных лиц Евпатории, способных помочь им в расследовании. То есть чтобы, не тревожа Мирошкина, Глафира, представившись его помощницей, сама могла бы связываться с нужными ей должностными лицами, общаться, работать совместно.

Мирошкин, зашиваясь на работе и понимая, что без помощи Лизы и Глафиры ему будет сложно выяснить, причастен ли Блохин к смерти дочери, дал согласие на это должностное нарушение. Вечером, как раз когда Лиза продолжила беседу с Мариной Блохиной в ресторане (куда они отправились по просьбе Марины, решившей, что без алкоголя ей этот вечер не пережить), а Мирошкин допрашивал Анатолия Блохина, Глафира вызвала для разговора следователя прокуратуры Евпатории Кондратьева Семена Борисовича. Беседа по инициативе Глафиры проходила в системе Skype. На экране монитора возникло размытое изображение: худой, похожий на мальчишку, загорелый следователь — Семен Борисович.

Глафира, пустив в ход все свое обаяние, беспрестанно улыбаясь, словно речь шла о чем-то не очень-то серьезном, о температуре воды в море, к примеру, спросила Кондратьева: может ли он раздобыть список имен людей, находившихся в определенный отрезок времени на базе Черные камни, и, соответственно, их адреса и телефоны?

Семен Борисович предложил Глафире называть его просто Семеном и сказал, что предоставит ей материал уже к вечеру, после чего спросил: с чем связан такой интерес коллег к этой базе и ее гостям? И Глафира, понимая, что с улыбками пока заканчивать, тем более что Кондратьев уже дал обещание помочь, сообщила ему суть вопроса уже другим тоном, убийственно спокойно:

— Есть подозрения, что с этой базы приблизительно двадцать второго октября тайно вылетел домой, предположительно частным самолетом, человек по фамилии Блохин. Анатолий Блохин. Прибыв в родной город, он изнасиловал и убил собственную дочь, Полину Блохину, после чего быстро вернулся в Евпаторию — там он оставил свою жену, мать убитой Полины, — где в скором времени и получил известие о смерти дочери.

С веселого, загорелого лица Кондратьева моментально сошла улыбка. Он даже по-мальчишески присвистнул:

— Частным самолетом, говорите?! Ничего себе!

— Я в этом уверена. Потому что нигде и никаким транспортом (мы проверяли) он не успел бы все это так быстро провернуть и вернуться к жене. Хочу предупредить, что на базе Черные камни в тот момент подобралась славная компания довольно-таки состоятельных людей, отдыхающих там каждый год приблизительно в одном и том же составе. Среди них, возможно, был весьма состоятельный друг или приятель Блохина, он же — владелец частного самолета, который и доставил Блохина к нам, в Поволжье.

— Да я лично сейчас отправлюсь в эти Черные камни, — сказал Семен. — Однако! Ну и дело вы там расследуете! Неужели родной отец все это совершил?! Попросил у друга самолет, приехал, изнасиловал, убил дочь — и тотчас вернулся обратно? Но какой во всем этом смысл? Он дьявол, что ли? Вы действительно уверены в том, что это был именно он?

Глафира в двух словах рассказала ему, как обстоят дела с экспертизой и прочими доказательствами вероятной причастности Блохина к убийству.

— Ну, если родная дочь его узнала и побежала к нему… Не знаю… Может, он того… проиграл ее в карты? Конечно, это — в порядке бреда или абсурда, но больше мне в голову просто ничего не лезет! Но если он и попросил, предположим, самолет у этого своего друга, он не мог, понятное дело, сказать ему всю правду. А это значит, что он придумал какую-то свою версию необходимости такого срочного возвращения домой. Ну не утюг же он оставил включенным!

— Семен, теперь вы понимаете, что без вашей помощи мы никак не сможем проверить его алиби.

— Все, я еду, Глафира! Послушайте, в первый раз я встречаю девушку с таким красивым именем… Я все понял, поехал. До связи…

Глафира встала со стула и подошла к окну. В приемной было тихо и уютно, кондиционер наполнял помещение теплым воздухом. Глафира представила себе: каково, интересно, сейчас Мирошкину допрашивать Блохина, имея на руках такие серьезные улики против него, как анализы ДНК и отпечатков пальцев, указывающие на то, что он находился в своей квартире, в собственной машине, вытирался своим же полотенцем и даже пил пиво, наливая его в хрустальную пивную кружку — ее тоже проверили путем дактилоскопической экспертизы на наличие отпечатков пальцев?..

Интересно, что он может сказать в свое оправдание? Что?.. И что он сейчас чувствует, когда ему предъявляют столь тяжкие обвинения — в изнасиловании и убийстве собственной дочери?

Вывод напрашивается только один: он нездоров. Психически болен. Однозначно!

А Лиза? Страшно подумать, что испытывает сейчас мать убитой девочки, выслушивая предположения Лизы о причастности Блохина к убийству Полины.

А если он не болен, что тогда? Во всяком случае, кто, как не жена, сможет рассказать Лизе о состоянии душевного здоровья мужа?

Еще час тому назад, когда Лиза прислала Глафире номера телефонов трех братьев Анатолия Блохина — Антона, Бориса и Виталия, — она позвонила и поговорила с каждым в отдельности. Кто знает, может, это не Анатолий, а кто-нибудь из братьев совершил преступление, «наследив» своим фамильным ДНК?

Антон, старший брат, во время этого разговора находился в Краснодарском крае, в поселке Ахтырский, приходил в себя после свадьбы свояченицы. На вопросы отвечал с нескрываемым удивлением, не в силах понять, кто и чего именно от него хочет. Но все его ответы звучали вполне убедительно и подчинялись незамысловатой логике. Три дня подряд они пили-гуляли на соседней улице, теперь поправляли здоровье. Поговорила Глафира и с женой Антона, Оксаной. Женщина сначала строго спросила, кто и почему интересуется ее мужем, на что Глафира ответила, что они ищут человека, очень похожего на Антона Блохина, совершившего тяжкое преступление в соседнем районе. Оксана Блохина, довольно быстро сообразив, насколько серьезны эти вопросы, и разобравшись, о чем идет речь, на удивление спокойно и твердо заявила, что ее муж три дня находился в числе двухсот человек — гостей на свадьбе, и все они готовы подтвердить его алиби.

Глафира завершила разговор, посчитав этот пункт дела выполненным.

Борис Блохин, другой брат, на год младше Антона, отдыхал с друзьями на рыбалке, на базе Белкин дом.

Еще одна база нарисовалась! Там, в Крыму, — Черные камни, здесь, в Волгоградской области — Белкин дом. Отдыхают мужики! Интересно, что в это время делают их жены? Сидят дома, занимаются хозяйством?

Придумав незамысловатую схему вопросов, Глафира, представившись помощником прокурора, выяснила у подвыпившего Бориса, что тот в ночь с двадцать второго на двадцать третье октября находился на борту самолета Париж — Волгоград. Начав свой отпуск в Париже, Борис Блохин продолжил отдых в Белкином доме.

Сразу же после разговора с ним Глафира позвонила в информационный центр и попросила выяснить, действительно ли на борту этого самолета находился Борис Блохин. Информация подтвердилась. После этого Глафира принялась прозванивать Виталия Блохина, среднего брата.

Он тоже проживал в Волгограде, но отозвался, находясь, по его словам, в холодном Сургуте, на буровой, где он работал бурильщиком вахтовым методом. Даже и не пытаясь вникнуть, кто с ним разговаривает и почему ему задают вопросы о том, где он провел ночь с двадцать второго октября на двадцать третье, Виталий Блохин, вовсю пересыпая речь площадным матом, сказал, что ему некогда, что у него работа и он не станет отвечать на глупые вопросы какой-то дуры, которая только и мечтает, чтобы познакомиться с денежным бурильщиком: «Это мы уже проходили».

Усмехнувшись, Глафира положила трубку.

Получалось, что версия о причастности к убийству Полины одного из родных братьев Анатолия Блохина, чьи ДНК близки к ДНК преступника, лопнула как мыльный пузырь.

В ожидании известий от Кондратьева Глафира позвонила домой, справилась, все ли в порядке. Сказала, что задержится, и, разговаривая с Дмитрием, вновь, в который уже раз, испытала чувство вины за то, что все свое время она проводит не с семьей, а на работе. А ведь в этом деле, так уж случилось, ей была отведена совсем маленькая роль.

Она прилегла на диванчик в приемной, раздумывая о том, кто же мог убить девочку. Эти мысли переплетались с другими — о судьбе Дениса Борисова, которого тоже чуть не убили, и о том, что в этом деле они с Лизой практически так пока что и не продвинулись никуда.

Они изучили алиби всех знакомых и родственников Дениса, ими была проведена большая работа, в результате которой они выяснили, что никто не мог напасть на него в ночь с двадцать второго на двадцать третье октября. Были проверены его коллеги по работе, секретарша, друзья, приятели, знакомые… Кого-то вообще не было в городе, и этому факту имелись документально подтвержденные доказательства. Кто-то болел и находился в больнице. Кто-то проводил время за городом, как, к примеру, Виктор Иконников, близкий друг Борисова, который с вечера двадцать первого до утра двадцать третьего октября был на родительской даче, в загородном поселке, ремонтировал крышу. В дачный поселок Ягодное был отправлен стажер, приставленный к Мирошкину, молодой парень, выпускник юридической академии. Он с особым рвением подошел к заданию: обошел соседние жилые дачи, нашел трех свидетелей, и те подтвердили, что Виктор действительно был на даче вместе с матерью.

И так случилось, что никто, ни один человек, так и не смог назвать хотя бы приблизительно мотив преступления. Все утверждали одно и то же: на Дениса явно напали по ошибке.

Проснувшись и обнаружив, что уже половина двенадцатого ночи, Глафира умылась, сварила кофе, чтобы немного взбодриться, открыла предоставленную им на время Мирошкиным папку с делом Борисова и принялась просматривать фотографии, сделанные на месте преступления.

Она рассматривала снимки долго, с лупой, пытаясь понять, в каком состоянии была кухня, где был обнаружен раненый Борисов, и откуда взялся нож.

Понимая, что уже ночь и уставший от допроса Мирошкин (если он закончил допрашивать Блохина) наверняка уже дома, она решила потревожить Геру Турова. Она знала, что он — «сова», ложится спать поздно, поэтому набрала его номер в надежде, что он поможет ей, вспомнив определенные подробности с места преступления.

— Гера? Извини, что так поздно…

Но Гера, услышав ее голос, даже, как ей показалось, обрадовался. Он как раз дежурил в морге, у него было очередное ночное чаепитие.

— Гера, ты ведь был там, у Борисова на кухне?.. Я знаю, соседка сначала подумала, что там труп, поэтому тебя и вызвали с группой, но он, к счастью, оказался жив, тебе не пришлось работать с трупом. Словом, Гера, пожалуйста, постарайся вспомнить все, что ты видел на кухне. Это очень важно! Я просматриваю фотографии с места происшествия…

— Ты хотя бы скажи, что именно тебя интересует?

— Нож! Откуда он взялся? Обстановка на кухне.

— Я все отлично помню. Если перед тобой лежат фотографии, ты увидишь на кухонном столе остатки нарезанных овощей, а на плите — кастрюлю. Судя по набору овощей — капуста, морковь, свекла, — Борисов варил себе борщ. И этим ножом он резал именно капусту. Когда я крутился там, я заглянул в кастрюлю, стоявшую на плите. Там был мясной бульон.

— И много?

— В смысле?

— Гера, вот представь себе… Человек варит борщ, на плите — кастрюля с бульоном. Раздается звонок в дверь. Борисов подходит, смотрит в глазок, я думаю, видит кого-то и открывает ему. Первое — либо он знаком с этим человеком, поэтому впускает его в дом. Второе — ему все равно, кто этот человек, он просто не боится его.

— Это ты к чему, Глаша?

— А к тому, что человек, явившийся к нему, не собирался убивать Дениса! Это точно. Иначе он бы пришел со своим орудием убийства. А так — он воспользовался обыкновенным кухонным ножом, которым Борисов резал овощи. Я предполагаю, что Борисов и этот человек беседовали. А кастрюля с бульоном, заметь, стояла на плите! Потом мужчины поссорились (я все-таки думаю, что это был мужчина, хотя многое указывает на то, что это могла быть и Катя, бывшая жена Борисова), и этот человек, гость или как его там, набросился на Борисова и ранил его.

— А почему ты спросила, сколько бульона было в кастрюле?

— Все очень просто. Если во время ссоры кастрюля стояла на плите, то после того, как Борисова ранили и преступник сбежал, кто, спрашивается, выключил огонь? Если бы его не выключили, он бы выкипел!

— Тоже правильно. Что же получается?

— Борисов после ранения однозначно не мог его выключить, значит, это сделал его гость. Скорее всего, он подумал, что убил Борисова, и сильно испугался, очень сильно… Но газ, однако, выключил! Возможно, машинально, а может, и сознательно, понимая, что оставлять гореть огонь нельзя, он подвергнет опасности весь дом! Во всяком случае, так подумал бы относительно нормальный человек. Так сколько там было бульона?

— Полная кастрюля!

— Можно допустить, что бульон, выкипая, мог бы залить плиту и огонь?

— Теоретически можно. Если преступник — мужчина, далекий от кухни, то есть не умеющий оценить количество жидкости в емкости, даже в таком случае он за свою жизнь наверняка сталкивался с тем, что, выкипая из кастрюли, бульон заливает огонь. Потому он и выключит газ.

— Кипящий бульон выделяет запах, это раз, во-вторых, звук… Я просто хочу сказать, что после убийства Борисова (так показалось гостю) в квартире затихли их голоса, но полной тишины не наступило. И этот звук булькающего бульона на плите мог нервировать преступника. Как бы там ни было, но газ все же выключил убийца.

— Постой, Глаша, но газ мог выключить и Борисов, начав свой разговор с преступником и поняв, что беседа затянется, так что ему теперь вообще не до борща. Просто выключил — на всякий случай, с тем чтобы потом доварить суп.

— Да, — разочарованно протянула Глафира. — Гера, ты прав. И зачем это я ради такой ерунды тебя побеспокоила?

— Да ничего… Я понимаю тебя. Дело-то сложное. Вот кому, спрашивается, понадобилось нападать на Борисова?

— Послушай, ты же видел рану, нож… Скажи, а могло так случиться, что его ранили нечаянно?

— Понимаешь, вы изначально решили, что действующих лиц там было двое: жертва — Борисов, преступник — мистер Икс. А что, если все было наоборот: Борисов, разозлившись на что-то, набросился на этого мистера Икса, а тот схватил его за руку и вывернул кисть — таким образом, что нож вошел Денису в живот?

— Интересная мысль… — окончательно растерялась Глафира, понимая, однако, что Герман прав. Они до этой минуты действительно воспринимали Борисова исключительно как жертву, даже и мысли не допуская, что он мог первым наброситься на своего гостя.

— Знаешь, Гера, а ведь мы его вообще не знаем… Разве что со слов его жены, Вероники, а она знает Борисова лишь с положительной стороны. Хотя постой… Все в его окружении считают его милым, безобидным человеком…

— Так-то оно так, но мы нашли его с ножом в животе! И ссора или спор, разгоревшийся в его квартире, дает нам право предположить, что не все в его жизни было так уж благополучно, не считая, конечно, его конфликта с пасынком. Возможно, существует еще что-то, о чем вы даже не догадываетесь, — сказал Гера Туров, зевая в трубку. — Человек — существо удивительное, полное тайн. Вот и у Борисова тоже может быть какая-то своя тайна. Зачем-то ведь приходила к нему его бывшая жена?

— И ты тоже о Кате?.. А я не верю, что она причастна к ранению Дениса. Короче, я совсем запуталась… Слушай, ты так заразно зеваешь… — Глаша тоже зевнула, так, что у нее даже хрустнула челюсть. — Ладно, извини, что потревожила тебя так поздно. Спокойной ночи. Утром еще подумаю, а сейчас — спать!

Но поспать ей не удалось. Ее вызвал следователь Кондратьев из Евпатории. На этот раз изображение на экране ноутбука было более четким, Глаша разглядела даже цвет его глаз.

— Вы еще не спите, Глафира?

— Нет. Ну что, удалось что-нибудь выяснить?

— Вы были правы! Относительно частного самолета… Ни у кого из гостей базы своего самолета, конечно, нет, это слишком круто, но у меня есть информация, что как раз двадцать второго октября один из гостей базы, Юрий Заточный, заказал частную перевозку в Саратов.

— Не может быть! — Глафира окончательно проснулась, волосы на ее голове зашевелились, как это бывало с ней всегда в моменты сильного волнения. — Отлично! Юрий Заточный, говорите?! Уверена, что он летел не один.

— Да, все правильно. Они улетели вдвоем с Анатолием Блохиным.

— Ну, класс!!! Если я правильно поняла, они летели пассажирами, так? То есть с ними был летчик?

— Да. Его фамилия Карташов. Я беседовал с ним по телефону, поскольку его в Евпатории не было. Он подтвердил, что действительно летал с двумя пассажирами на борту — с Блохиным и Заточным. Оставив их на частном аэродроме вашего города, он вернулся в Евпаторию и вылетел за ними только двадцать третьего, в двенадцать часов дня.

— Кто-нибудь из знакомых, члены этой компании или этот Карташов, знают, что именно заставило Заточного и Блохина так срочно отправиться в Саратов?

— Никто ничего не знает. Говорят, что Блохин и Заточный — друзья, и поначалу, когда только все собрались и начали отдыхать и пить, ни о какой поездке и речи не было. Но потом Блохину кто-то позвонил, он вышел, его долго не было. А вернувшись, он позвал Заточного, и о чем они беседовали, оставшись вдвоем, никто не знает. Но все говорят, что ничего серьезного вроде бы не случилось, скорее всего, мужики просто отправились куда-то покуролесить, короче, к бабам… Извините… Но вид у них был действительно загадочный. А еще они с мужиков взяли слово, что те никому ничего не расскажут об этой их поездке. Собственно говоря, поэтому-то все остальные и решили, что она была связана с женщинами. Все знали, что и у Заточного, и у Блохина есть жены, дети… Мужики так и молчали бы, если бы я не припер их к стенке.

— Семен, вы даже представить себе не можете, как помогли мне! Вы сняли с них свидетельские показания?

— Да, я все сделал и, если хотите, перешлю вам сканы документов. Еще у меня есть копии паспортов Блохина и Заточного.

— Семен, работать с вами — одно удовольствие!

Поговорив еще немного с Семеном, получив и распечатав документы, присланные им, Глафира составила план работы на следующий день. Главное, подумала она, ничего не забыть, не упустить.

1. Допросить повторно А. Блохина. Зачем они прилетели в Саратов?

2. Найти и допросить Ю. Заточного (как???).

3. Допросить Катю, спросить о бульоне и борще. Что она делала в квартире Борисова? Она выключила газ? Характер Борисова. Его психика.

4. Опросить соседей: не пахло ли газом?

5. Найти секретаршу Борисова, поговорить с ней. Характер Борисова. Его психика.

6. Побеседовать с Виктором Иконниковым. Характер Борисова. Его психика.

7. Открыт ли чердак в доме Борисова? Нельзя ли было проникнуть к нему домой иначе, чем через парадную дверь?

8. Самолеты.

Глава 26

Катя

— Можно вопрос?

Катя сидела в кабинете следователя Мирошкина. За окном шумел дождь, и это — с самого утра! В кабинете горел свет, перед следователем стояла чашка чая. Возле окна, на стуле, удобно устроившись, словно приготовившись к просмотру спектакля, сидела молодая женщина, пухленькая, рыжеволосая, в широких черных брюках и зеленом свитере. На представителя закона она никак не тянула, и что она делала в кабинете Мирошкина, было непонятно. Может, это журналистка? Или помощница следователя?

— Да, слушаю вас, — ответил Мирошкин.

— Откуда вам стало известно о том, что я была у Борисова тем вечером?

— У нас на этот счет имеются свидетельские показания.

— Полцарства за имя, пожалуйста! — взмолилась Катя. — Мне важно это знать!

— А зачем? — пожал плечами Мирошкин, не сводя с нее глаз.

— Собираюсь написать трактат о человеческой подлости.

— Не думаю, что вы напишете что-нибудь новое. Человеческая подлость неискоренима.

— Вы находите? У вас ведь была моя подруга, Вера?

— Предположим.

Катя вздохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза, словно не желая видеть ни этого подлого мира, ни серого дождя за окном. Это какой же тварью нужно быть, чтобы, получив деньги и подарки, прийти к следователю и дать свидетельские показания?!

— Но она опоздала, — услышала Катя сквозь эту обиду и злость. — Дело в том, что и у нас есть глаза и уши, поэтому мы обследовали двор и обнаружили камеры видеонаблюдения за складом, расположенным в доме Борисова. Скажу честно, визит вашей подруги и у меня вызвал чувство гадливости. Четко читалось, что за всем этим стоит обыкновенная зависть.

— Тогда и вовсе непонятно… — Катя уже пришла в себя и была готова к разговору. — Почему, если вы знали, что я там была, меня не вызвали раньше, не допросили?

— Да потому, что я с самого начала знал, что не вы пытались убить своего бывшего мужа.

— Тогда зачем вы вообще пригласили меня сюда? — Катя еще не успела ощутить облегчение от слов Мирошкина, как приятная волна светлых чувств к этому человеку нахлынула на нее. Больше он не производил на нее впечатления бездушного, погрязшего в документах и рутинной работе человека.

— Как важного свидетеля. Если судить по хронологии событий, вы были последним человеком, видевшим Дениса Борисова до того, как на него напали. Расскажите нам все об этом визите. Все — в деталях, подробно.

Катя перевела взгляд на рыжую девушку. Та внимательно рассматривала Катю.

— Это помощник адвоката, Глафира Кифер, она находится здесь по поручению Елизаветы Травиной. Травина занимается делом вашего бывшего мужа.

«Ах, так вот кто она такая! Помощница самой Травиной! Слава богу, что не журналистка», — успокоилась Катя и сказала:

— Я знаю, кто такая Травина, я бы и сама ей приплатила, только чтобы узнать, кто пытался убить Дениса. Хорошо. Я все расскажу.

Я вышла замуж за Дениса по любви. И у нас поначалу все было хорошо. Ну, как обычно и бывает… А потом я встретила Чарова. И у меня к нему возникли совершенно другие чувства. Не знаю, как бы поточнее выразиться, но, скорее всего, это можно было назвать восхищением. Он, зная о том, что я замужем, начал активно ухаживать за мной, а я, глядя на него и понимая, какого масштаба человек хочет меня, постоянно думала о его… мозгах: о том, сколько же в нем талантов и ума, если он смог создать такую мощную финансовую империю, так разбогатеть! А еще от него исходила какая-то мощь, это было похоже на ураган… И так случилось, что на его фоне Денис показался мне неудачником и слабаком. Это — если честно. Да, он был нежен со мной, любил меня, восхищался мной, но мне этого уже было недостаточно. Вы понимаете, живя с мужем, я втайне от него переносилась из одной прекрасной страны в другую — из Парижа в Лондон, оттуда — в Грецию, потом в Норвегию… Мы с Чаровым путешествовали, перемещались в пространстве, как по волшебству! Я и не знала, что, получив визу, можно так запросто — вечером — вылететь куда-нибудь в Австрию, чтобы осмотреть замки, и уже через день вернуться домой, принять ванну, съесть бутерброд с сыром и сказать мужу: «Доброе утро, дорогой!» Понимаю: вы хотели бы узнать, как к этому всему относился Борисов. Конечно, я врала ему, говорила, что поехала с подружкой на ее дачу, или придумывала еще что-нибудь невинное, безобидное. Верил ли он мне? Может, поначалу и верил, но потом он все понял — или от кого-нибудь узнал.

— Скажите, Катя, как он воспринял ваш уход? Вспомните, пожалуйста, тот момент, когда вы объявили ему, что уходите от него к другому мужчине, — попросила Глафира.

— Он был потрясен! Я видела, как ему больно. Но я уже тогда хотела быть только с Чаровым. Я хотела жить его жизнью, в его головокружительном темпе. К тому же благодаря Чарову я получила определенную свободу, как это ни странно. У меня появилось собственное жилье — и деньги, много денег. Я могла полететь в любую точку земного шара, купить себе драгоценности, словом, вы понимаете меня… Чаров женат, как вам известно, и его жена знает о моем существовании, но, вероятно, они договорились сохранять свой брак на определенных условиях, которые устраивают их обоих, так что его жена не в претензии… Вам не кажется, что я отвлеклась?

В кабинете было очень тихо. Мирошкин и Глафира слушали Катю не перебивая. Понятное дело, они ждали, кода же она наконец заговорит о Борисове.

— А Денис все это время много работал, он поднялся, у него тоже появились деньги, он стал состоятельным молодым мужчиной. Уж не знаю, как это могло случиться, но мне почему-то кажется: он достиг всего этого исключительно благодаря моему уходу. Возможно, я своим присутствием, своими молчаливыми упреками, касавшимися его безденежья, действовала ему на нервы… Я мешала ему, я была камнем на его шее, и, освободившись от меня и от своей любви ко мне, он и нашел в себе силы подняться.

— Разбогатев, он не захотел вас вернуть? — спросила Глафира.

«Очень женский вопрос», — подумала Катя.

— Нет. Отнюдь нет. Это я знаю точно. У нас хоть и миллион жителей в городе, но все равно время от времени мы пересекались на каких-то приемах, презентациях и так далее. Так вот, он не предпринял ни одного шага навстречу мне. Ни разу за все эти годы не позвонил и не спросил, как я живу. А меня это бесило! Встречаясь с ним на людях и видя, каким он стал… Не знаю, как сказать… прекрасным, еще более красивым, интеллигентным, обаятельным, благородным… Словом, я едва сдерживалась, чтобы не подойти, не обнять его. Мне долгое время продолжало казаться, что он все еще принадлежит мне, что мы с ним — близкие, родные люди. Мы же были единым организмом, мы любили друг друга, как мне казалось, по-настоящему! И я не знаю, что со мной вдруг случилось и почему мне захотелось свободы, больших денег… Возможно, у меня было все, чего хочет женщина — в плане ее отношения с мужчиной, а мне захотелось еще и насладиться новым социальным статусом очень богатой независимой женщины. Я — гадина, понимаете? И нормальный человек никогда не поймет меня. Только такая же сволочь, тварь, похожая на меня.

— Вы сказали, что захотели насладиться статусом богатой женщины… это понятно… но еще и независимой женщины. Как это понять? Разве вы не зависите от Чарова?

— И да, и нет. Он иногда говорит мне, что я свободна, но я-то знаю, что это не так. Мне было бы стыдно изменять ему, к примеру, в то время как изменять Борисову мне было совеем не стыдно! Мне жутко в этом признаваться, но я привязана к Чарову этими огромными деньгами, понимаете?

— Нет, — сказал Мирошкин, откидываясь на спинку стула и сплетая руки под грудью.

— Считаю, он слишком много денег вложил в меня, чтобы я могла его вот так запросто взять и бросить. Мне стыдно именно из-за денег. То есть не из-за любви, понимаете? Да, он любит меня, иначе не тратил бы на меня такие деньги, это — мое мнение. Он привязан ко мне, это я тоже понимаю, потому что мы с ним проводили много времени вместе, мы начали врастать друг в друга… Но, кажется, вам это неинтересно. — Катя грустно улыбнулась, понимая, что намеренно лишила своих слушателей удовольствия и дальше копаться в ее личной, почти интимной жизни. — Вернемся к интересующей вас теме.

Итак, Денис… Я скучала по нему, иногда вечером приезжала к его дому на своей новой, какой-нибудь потрясающе дорогой машине и стояла под окнами, представляя себе, как он живет, что делает. Я знала, что он все еще живет один, много работает… А потом я узнала, что он женился. На женщине с ребенком!!! О! Это был для меня самый настоящий шок! Вероника — не молоденькая девушка-дурочка с длинными ногами и упругой попкой, а вполне нормальная женщина, я бы сказала, но — с оригинальной и какой-то изысканной, утонченной красотой. Вот. Когда я увидела ее в первый раз, мне стало больно. Да, у меня просто сердце разболелось. Это была ревность. Злая, жестокая ревность, которая лишает сна, не дает дышать! Да, представьте себе: я задыхалась, воображая, как они вместе проводят вечера, спят в обнимку… Я сходила с ума от ревности! Не знала, что мне делать. Чаров отправил меня в Германию — подлечить нервы. Да, и такое было! Но, вернувшись, я поняла, что не излечилась от своей любви к Денису.

В этих мучениях прошло два года. Я убивала время, занимаясь обустройством новой квартиры. Это было приятное занятие. Много часов и сил уходило на споры с дизайнерами, на поиски оригинальных решений. Нет, не подумайте, моя квартира меньше всего походит на дворец, но она очень уютная и душевная, понимаете? В ней много красных, розовых, оранжевых и желтых вещей и огромное количество светильников. Много путешествуя, находясь где-то очень далеко, на каких-нибудь островах, я мечтаю поскорее вернуться домой, чтобы запереться там и побыть одной. Наедине со своим миром. Вот так… Можно немного воды?

А потом я узнала, что Борисов ушел от Вероники. Добрые люди нашептали. Сказали, что он опять живет один в своей квартире. И я сразу же решила поехать к нему, поговорить. О чем? О том, чтобы он позволил мне вернуться к нему! Или хотя бы — чтобы мы время от времени встречались. Я захотела невозможного — наслоить на сытую жизнь с Чаровым нашу любовь с Денисом. Да, я понимаю, после этих слов вы уж точно будете меня презирать.

Словом, я поехала к нему, но так случилось, что он куда-то очень спешил, у него были важные дела, несмотря на то что была суббота. Что ж, я уже привыкла к тому, что у деловых людей нет такого понятия, как выходные. Извинившись, Борисов прошел как бы сквозь меня и — исчез. Я стояла в его подъезде и недоумевала: что произошло? Вот он только что был — и теперь его нет.

Я вернулась домой, и знаете, что мне пришло в голову? Что никаких важных дел у него не было, он просто не знал, как себя со мной вести, растерялся и сбежал! Это очень похоже на мужчин. Он, сегодня такой успешный и уверенный в себе, увидев меня, свидетельницу его прежней жизни, всех его слабостей и неудач, просто не знал, как себя вести!

Я решила, что надо повторить визит и прийти к нему поздно вечером, чтобы не дать ему возможности улизнуть от меня на какие-нибудь «деловые переговоры».

Это все и было как раз двадцать второго числа.

Конечно, я нервничала. Знала, что ему есть что сказать мне, есть в чем упрекнуть.

Знаете, когда я шла к нему, мои глаза были полны слез. Я вспоминала все то хорошее, пропитанное романтикой и каким-то сладким безумием, что было между нами. Я и без того, конечно, знала, что я тварь, но мне так хотелось вернуть те чувства, то состояние, какие я испытывала тогда, в первые месяцы нашей с ним совместной жизни, — словом, все то, что делало нас счастливыми.

Но чем выше я поднималась — к нему, чем ближе оказывалась, тем мучительнее становилось у меня на душе. Ведь я в его глазах, да что там, в глазах всего нашего окружения я была предательницей! И это правда.

Я поднялась и, когда он открыл, почему-то поняла, что он ждал меня. Он выглядел как человек, который едва ли не стоит под дверью в ожидании гостя. Словно он был предупрежден о моем визите, хотя, конечно, ничего такого не было. Разве что он действительно почувствовал меня.

Знаете, ученые проводили опыт. Вернее, в одном научном журнале описывался случай, когда собака, находясь одна в доме, реагировала лишь на телефонные звонки хозяина. Она чувствовала, что звонит именно он: бросалась на телефон, весело лаяла. На остальные же звонки она даже ухом не вела, лежала на коврике с закрытыми глазами и дремала… Вы понимаете, о чем я?

Вот и Денис чувствовал меня. Он даже не удивился, когда я пришла. Открыл дверь и просто сказал мне: «Входи». Я вошла, он поставил чайник…

— Скажите, Катя, чем занимался Денис? — спросила помощница адвоката.

— Ой, вы не поверите! Он готовил! Он всегда хорошо готовил…

— Что именно он готовил?

— Ну, судя по тому, что я увидела на кухне, — борщ!

— То есть вы были на кухне. Кастрюля стояла на плите?

— Ну да! Он в моем присутствии положил туда картошку… А что? В чем дело? Какие странные вопросы вы мне задаете!

— Что было дальше? — спросил Мирошкин.

— Да ничего. Выпили чаю. Я спросила его, как он, почему живет в своей квартире — один? Он ответил, что у него не все гладко в той семье, не сложились отношения с мальчишкой, с сыном Вероники. Я спросила его, вернется ли он туда, и он ответил, что ему нужно время. Да и Максу тоже нужно время, чтобы понять: из-за его капризов страдает в первую очередь его мать.

— Вы сказали ему, зачем пришли?

— Да. Сказала. Только ничего хорошего из этого не вышло. Он сказал, что свой выбор я уже сделала и обратного пути нет. Я спросила, любит ли он меня. Да, вот так я унизилась, задала этот важный для меня вопрос, на что он ответил: «У нас все в прошлом». Так… аккуратно ответил. Я расплакалась. Сказала, что я несчастлива, не о такой жизни я мечтала. Он сказал — раньше нужно было думать, ну и все в таком роде… Я сказала, что он жестокий, я не верю ему, любовь так просто не проходит… Что я его люблю, он снится мне… Ну, а потом я просто ушла.

— Вы не поругались?

— Не думаю, что наш разговор можно назвать ссорой. Просто он дал мне понять, что никакого будущего у нас нет и быть не может. Я поняла, что он любит Веронику и рано или поздно к ней вернется. Знаете, он тоже выглядел несчастным… Я ушла от него вся в слезах, не помню, как выбежала на улицу… Мне было очень плохо.

Разве могла я тогда думать о том, что случится с ним практически сразу же после моего ухода?! Или что моя бывшая подруга станет меня шантажировать этим моим визитом?! Но знаете, что я вам скажу? Когда невиновный человек вдруг попадает в трудное положение, в ситуацию, в которой он выглядит виноватым, он все равно будет более спокойным, чем тот, кто действительно виноват. Вот и я — так же. Я верю, что меня это преступление не коснется. Я боюсь другого: что Вера преподнесет под особым соусом этот мой роковой визит к Денису моему любовнику — Чарову! Что она, сгорая от зависти и ненависти ко мне, расстроит мои с ним отношения. И боюсь я этого не потому, что это повлияет каким-то образом на мое материальное благополучие, нет, у меня есть все, что нужно для жизни. Просто мне хотелось бы сохранить с Чаровым хорошие, чисто человеческие отношения. Я понимаю, что когда-нибудь мы с ним все равно расстанемся, это неизбежно, но хотелось бы, повторяю, не выглядеть в его глазах свиньей.

— Значит, Борисов варил борщ… — задумчиво произнесла рыженькая помощница адвоката. — И когда вы уходили от него, кастрюля все еще продолжала стоять на плите, на огне…

Катя мысленно перенеслась на кухню Борисова и словно почувствовала запах вареной капусты.

— Мне кажется, я понимаю, что именно вас интересует. Кто выключил газ? Я правильно угадала?

— Вот именно! Вы ушли, борщ варился, следом за вами пришел кто-то, он не засветился в камере, и этот человек попытался убить вашего бывшего мужа, после чего выключил газ и ушел. Возникают два вопроса. Первый: кто этот человек? Второй: зачем он выключил газ?

— Я на лестнице или возле лифта никого не заметила. И если, по вашим данным, этот потенциальный убийца появился в квартире Борисова сразу же после моего ухода… Не мог же он прилететь, как Карлсон?! Значит, это был вполне реальный человек, он воспользовался крышей, чтобы перебежать из другого подъезда в этот.

— Но если так, — вмешался Мирошкин, — значит, преступник знал о существовании камер видеонаблюдения и не хотел попасть в кадр. Не хотел потому, что задумал убийство. Но если так и было, тогда почему же он воспользовался обычным кухонным ножом, которым Борисов едва ли не в его же присутствии резал капусту?

— Да все очень просто, — сказала Катя, шаря в кармане в поисках пачки сигарет. — Этот человек уже был у Борисова в квартире!

Произнесла она это вслух — и сама ужаснулась сказанному. Получалось, что все то время, что она унижалась перед Денисом, умоляя его вернуться к ней, в его квартире кто-то был!

— Браво! — тихо произнесла Глафира, в восхищении качая головой. — И как это мне раньше в голову не пришло?!

— Но если это действительно так, — продолжила развивать свою мысль Катя, — значит, это был кто-то… человек, очень близкий ему, вы не находите?

Глава 27

Анатолий Блохин

— Сережа, проходи, рассказывай!

Лиза и Глафира усадили Мирошкина за стол. Глафира принялась ухаживать за ним, налила ему чаю, поставила на стол корзинку с печеньем.

— Что Блохин? Признался?

— Глаша, ты хорошо, конечно, придумала — связаться с этим Кондратьевым, и то, что он сделал для нас, — просто неоценимая услуга! Но вот бы мне все это знать перед допросом Блохина!

— Неужели он ни в чем не признался? Даже в том, что был здесь, в городе?

— Представьте себе, нет! Вероятно, он думал, что ни одна душа не узнает об этом. У него же вроде алиби имеется, притом железное! Он был в Крыму — и все!

— Но ты же предъявил ему доказательства, результаты экспертизы…

— Честно говоря, когда он разговаривал со мной, у меня создалось такое впечатление, словно он немного не в себе. У него все лицо опухло от слез. Он не из тех мужчин, кто умеет владеть своими чувствами. Он просто убивался по своей дочери! Странная картина вырисовывается. С одной стороны, мы как бы знаем, что он был в городе, имеются свидетели, а теперь и доказательства — я имею в виду его полет вместе с Юрием Заточным на самолете из Евпатории в Саратов. С другой стороны — я видел перед собой убитого горем отца! Нет, конечно, чувствовалось, что он что-то скрывает, но что именно? Может, это Юрий Заточный убил Полину?

— Не знаю, он ли убил или нет, — сказала Глафира, — но когда я позвонила ему (а номера его телефонов я узнала от того же Кондратьева), выяснилось, что он дома, в Москве, готовится к какой-то очень важной встрече. Однако на мою просьбу поговорить с ним по скайпу он согласился с легкостью, с готовностью, я бы даже сказала. Я представилась ему помощником адвоката, занимающегося защитой интересов семьи Блохиных. Сказала, что погибла дочь Анатолия Блохина. Он ответил, что в курсе, Толя звонил, очень он переживает, и все в таком духе. Просто я хочу сказать, что он вел себя совершенно естественно для человека, у приятеля которого убили дочь. Он согласился поговорить с нами, ответить на вопросы, что тоже вызвало к нему симпатию.

— Уверена: после беседы с нами он первым делом связался с Анатолием, хотел условиться, о чем ему можно говорить, а о чем — нет, — сказала Лиза. — То есть какие тайны приоткрывать, а где держать рот на замке. Все-таки этот «волшебный» полет на частном самолете был не случаен. Это дорогая поездка, и чтобы все это устроить, заказать и осуществить, нужна была веская причина. Повод. Мотив! Зачем они прилетали сюда? По чьей инициативе?

— Я запланировала разговор на одиннадцать. Сейчас без пяти минут. Давайте сядем поудобнее… — сказала Глафира.

Но не успела она договорить, как зазвенел звонок в дверь. Глафира открыла и впустила в квартиру человека, которого они меньше всего ожидали увидеть: Анатолия Блохина.

Высокий, нескладный, с помятым лицом, в черном костюме, он выглядел совсем больным. Было очевидно, что человек этот всю ночь не спал, переживал.

— Привет всем, — сказал он, оглядывая присутствующих. — Я знаю про одиннадцать часов. Заточный звонил мне. И я пришел сюда, чтобы этого разговора — между вами и Юрой — не произошло! У него сегодня тяжелый день, поверьте мне. Он подписывает судьбоносный для него договор. И он тут вообще ни при чем! Я сам вам обо всем расскажу. Хотя и рассказывать-то нечего! Но моя жена ничего не должна знать. Ей сейчас и так нелегко, а тут еще я со своими признаниями…

У меня есть женщина. Любовница. Понимаю, что никакого впечатления этим признанием я на вас не произвел. Но я люблю эту женщину. Очень. И как раз двадцать второго она родила мне сына. Я рассказал об этом Юре, и мы решили вдвоем отправиться в Саратов, в роддом, чтобы поздравить ее, поддержать. Может, женщины поймут меня… — Он посмотрел на Лизу и Глафиру, слушавших его с явным интересом. — Лиля рожала, зная, что я с женой в Крыму. Уверен, она сильно переживала. Она все эти годы ждала, что я обо всем расскажу жене, мы разведемся и я женюсь на ней. Но время шло, а ничего не менялось. Я не мог сказать своей жене, которая, я знаю, очень меня любит, что у меня есть другая женщина, к тому же еще и ожидающая от меня ребенка. Марина не заслужила такого отношения. Но Лиля — реальная женщина, это не фантазия, понимаете? И я, получается, люблю их обеих! Но только по-разному.

— Да уж, неожиданно, весьма… — пробормотал Мирошкин. — Не понимаю, что мешало вам признаться в этом вчера вечером? Вы же меня совершенно вымотали! И если бы не трагедия, то есть, я хочу сказать, не переживания, читавшиеся на вашем лице, я бы запросто арестовал вас — из-за огромного количества улик и свидетельских показаний!

— Вы что, действительно предполагали, что я убил собственную дочь?!

— Назовите фамилию вашей Лили, — сказала Лиза. Никто не мог знать, что после этого признания она почему-то представила себе своего собственного мужа, осыпавшего цветами какую-то чужую, придуманную ею женщину-роженицу, любовницу Дмитрия. И ей вдруг стало так больно!

— Хорошо, назову. Но, пожалуйста, поберегите психику моей жены Марины, ничего ей не рассказывайте! Фамилия Лили — Черненко. Вы можете проверить роддом, он на Бахметьевской, двадцать второго октября Лиля родила там сына.

— Итак. Вы прилетаете в Саратов, берете такси и едете в роддом?

— Да. Вернее, нет. Понимаете, я должен был привести себя в порядок. Я знал, что Полина в школе, она не должна была меня увидеть. Так вот. Я приехал домой, принял душ, выпил кофе, покурил, взял ключи от гаража и на своей машине поехал в роддом. Я что тогда думал? Ну, если и увидят меня знакомые в городе, скажу, что они все перепутали, меня там не было, и все. Короче, я поехал в роддом, а меня к Лилечке не пустили. Она же только родила. Но я передал ей цветы, деньги, написал записку, что все будет хорошо, мы будем вместе… Я должен был поддержать ее.

— В свой приезд вы видели Полину?

— Видел. Мельком. Она шла из школы, а я как раз проезжал мимо. Я не должен был светиться перед ней, не должен, понимаете?! Начались бы расспросы. И что бы я ей ответил?

— Но есть свидетельница, и она утверждает, что видела вас в вашей машине поздно вечером, как раз когда вы обычно забираете Полину из клуба.

— Глупости! Мы весь оставшийся день потом бухали с Заточным в одном заведении. Хозяин — мой друг. Мы сидели в отдельном кабинете и просто тупо пили, отмечали рождение моего сына.

— А где был Юрий Заточный, пока вы ездили в роддом?

— Он спал в гостинице. Я понимаю, вам нужно на кого-то повесить убийство Поли, но это не Юра. Гостиница «Нива», тихая, скромная, спросите на рецепшене, вам скажут, что Юра Заточный постоянно находился там. Я даже знаю, что он заказал в свой номер: минеральную воду и лимон. Он с глубокого похмелья всегда заказывает только это.

— Это мы проверим, — сказал Мирошкин. — Но почему, почему вы не пожелали встретиться с вашей дочерью?! Могли бы придумать причину, по которой вы вернулись из Крыма. Сказали бы, что у вас важная встреча, судьбоносный, как вы говорите, контракт…

— Да, мог бы, но не сделал этого… Не хотел впутывать ее в это дело, не хотел, чтобы она потом врала своей матери. Она догадалась бы, что дело нечисто… Теперь представьте себе мое состояние, мои чувства! Получается, что я и только я виновен в том, что с ней случилось! Если бы я встретился с ней, если бы Поля знала, что я здесь, она, быть может, не отправилась бы в этот злосчастный клуб и ее никто не подкараулил бы, не встретил… Она была бы жива. И как мне теперь с этим жить?!

— Скажите, Анатолий, у вас есть еще родственники, помимо ваших братьев — Антона, Бориса и Виталия, — которые могли бы оказаться в вашей квартире, в вашей машине? — спросила Глафира.

— Родственники? Конечно нет. Да я и с братьями-то не встречаюсь, мы даже и не перезваниваемся почти. И дело тут не только в расстоянии. Просто они поступили со мной как скоты. Когда умерли наши родители, они состряпали фальшивую бумагу, вроде только они втроем — наследники, и разделили дом и землю между собой. А я им, получается, как бы и не родственник! Отрезанный ломоть. Они знали, что я не стану с ними судиться, поэтому так и поступили. Они решили, что я и так богат, у меня все есть, я не стану претендовать на свою долю. А я вам скажу: я и без этого не претендовал бы ни на что, раздал бы все братьям, знаю, как им кусок хлеба достается, но чтобы вот так взять — и кинуть меня… Говорю же — свиньи! Завистливые свиньи. И вообще, я давно заметил, что кровь, я имею в виду, родная кровь, не играет никакой роли в людских отношениях. Чужой человек, к примеру мой друг или даже просто сосед, может быть мне куда ближе и роднее, чем тот же брат. А почему вы спросили о братьях?

— Кто из них может быть на вас настолько похож, чтобы вас спутали? — спросил Мирошкин.

— Виталий — однозначно.

— Расскажите о нем, — попросила Лиза. — Что он за человек? Мог бы он вот так запросто приехать к вам? Он знает, где вы живете?

— Лиза… — пробормотала, чуть слышно и страшно смущаясь, Глафира. — Но Виталий на буровой, я же с ним разговаривала.

— Во! Все точно! Он в Сургуте. Я с ним говорил утром. Я же их всех обзвонил, сообщил о похоронах Полинки. Вы что, на моих братьев думаете?! Этого не может быть!

— А где и как вы познакомились с Юрием Заточным?

— Да в Евпатории и познакомились. Они с женой снимали соседний дом, он и рассказал мне, где можно хорошо порыбачить, привез меня в Черные камни. Это было года два тому назад. Послушайте, оставьте моих братьев и лучшего друга в покое! Ищите настоящего убийцу и насильника. Я не разбираюсь в ваших ДНК, но мои братья — это все-таки братья, что бы я тут сейчас ни наговорил о крови. Они же не извращенцы какие-то!

— И все же… — перебила его Глафира. — Вот вы сказали, что Виталий, ваш брат, работает на буровой. Но живет-то он где, где его семья?

— В Волгограде. А что, вы все-таки решили проверить именно его? Да вы с ума сошли!

— Мне нужен его точный адрес. Можете назвать?

— Он у меня в записной книжке… Ну, я не знаю… Виталька?! Бред!

Блохин достал из кожаной сумки старый потрепанный блокнот и принялся его листать.

— Виталька… — криво ухмылялся он, хмурясь. — Бре-ед!

Лиза перехватила взгляд Глафиры, сделала знак Мирошкину, тот кивнул.

— Вы можете описать вашего брата? Его характер, привычки? Его отношения с женщинами?

Глафира молча переписала адрес Виталия Блохина и, не прощаясь, стремительно вышла из приемной.

Глава 28

Лиза

После ухода Анатолия Блохина в комнате стало очень тихо. Раскрытая им тайна о рождении у него сына перестала быть таковой.

— Я пошлю своего студента, пусть он встретится с этой Лилей Черненко, поговорит с ней. Проверить-то надо, — сказал Сергей Мирошкин. — Это же надо! Сбежать от своей жены, прилететь сюда на самолете, чтобы поздравить любовницу с рождением сына!

— А я считаю, что это очень даже веская причина, — заметила Лиза. — Ты не знаешь, куда Глафира убежала?

— Я? Почему — я? Я думал, ты сама знаешь… Виталий Блохин? Она что, помчалась в аэропорт, покупать билет в Сургут?!

— Во всяком случае, она переписала адрес именно Виталия Блохина.

— Вы в последнее время действуете как-то несогласованно…

— Брось, Сережа, тебе это только кажется. Просто я предоставила ей полную свободу действий. Мы договорились, что она вольна поступать так, как ей вздумается. Она же у нас человек импульсивный, к тому же у нее, как и у меня, прекрасно развита интуиция. Вот она и действует самостоятельно. И еще ни разу, заметь, ни разу не прокололась.

— Но раз ты говоришь об интуиции и если она не ошибается, вы должны думать и чувствовать примерно одинаково? И если Виталий Блохин — убийца, то и ты тоже должна это почувствовать?

— Пока что не чувствую, — улыбнулась Лиза. — Я понимаю, что мы все увлеклись делом Блохиных, но у меня на сегодня запланирована поездка, совершенно с ними не связанная. И моя интуиция сегодня «работает» по делу Дениса Борисова. Для меня его дело кажется не меньшей головоломкой, чем убийство Полины. Ведь Борисов чудом остался жив, не так ли? И мотив, который руководил преступником в отношении Борисова, кажется мне куда более интересным. С Полиной все ясно. Ее сначала изнасиловали, причем как-то случайно, просто мужчина не удержался и дал волю своим чувствам… Думаю, он был нетрезв, отсюда эти жестокость и необузданность. Потом, когда он пришел в себя и понял, что совершил, он так испугался, что, скорее всего, попытался задобрить Полину, вероятно, предложил ей деньги. Она же, случайно увидев в городе отца и очень обрадовавшись этому обстоятельству, то есть почувствовав себя защищенной, решила все рассказать отцу об этом человеке и, конечно же, отказалась от денег. Думаю, она пригрозила ему тюрьмой. Вот он и избавился от нее. Так что здесь-то все мотивы налицо.

— Может, Глафире нужна помощь?

— Позвони ей, спроси. Ты же знаешь, она любит напустить туман, заинтриговать нас, помучить, но сейчас ей, возможно, действительно нужна твоя помощь. Позвони ей. А я поехала…

— Куда? Секрет?

— Ну если у Глаши могут быть от нас секреты, то почему бы и мне немного не поиграть с вами в кошки-мышки?

— Я серьезно!

— Мне надо проверить одно алиби. Но перед этим я хотела бы встретиться с одним человеком, он очень хорошо знает Дениса Борисова.

— Это Вероника?

— Нет. Я имею в виду его секретаршу. Ты себе представить не можешь, какой процент секретарш заводят романы со своими патронами. А что, если и эта дама или девушка тоже влюблена в Борисова и страдает оттого, что постоянно находится в тени? Она, между прочим, проводит с ним куда больше времени, чем его жена.

— Желаю удачи!

— Спасибо, Сережа.

Лиза вошла в офис конторы Борисова с чувством легкого удивления. Трехэтажный особняк девятнадцатого века, белоснежный, украшенный снаружи лепниной, а внутри — белым мрамором, наводил на мысль, что фирма Дениса Борисова процветает. Просторный холл с конторкой и охранником представлял собою поистине зимний сад с тропическими растениями, среди которых радовали глаз плодоносящие мандариновые и лимонные деревца. Наверх вела широкая лестница, устланная красным ковром. Потрясала невероятная тишина, царствовавшая в помещении.

Представившись одетому в аккуратный костюм пожилому человеку с мужественным лицом, Лиза поднялась в приемную Борисова, где ее встретила приветливая молоденькая особа — блондинка в кашемировом белом свитере и черных брючках. Секретарша.

— Как вас зовут?

— Лариса.

— Как вы поживаете, Лариса, без вашего шефа? — улыбнулась ей Лиза, желая расположить девушку к себе. — У вас так тихо…

— Работают люди, — пожала плечами Лариса.

— Меня зовут Елизавета Травина, я адвокат, помогаю следствию найти человека, ранившего вашего Дениса Ивановича. Мне хотелось бы задать вам, Лариса, несколько вопросов, касающихся личности господина Борисова.

— Но я всего лишь его секретарь, — порозовела бледная от природы девушка.

Лиза завела с ней самую обычную беседу, задавала простые вопросы, суть которых сводилась к одному: кому была бы выгодна смерть Борисова? И хотя она заранее знала ответы — мол, никому его смерть не была нужна, он человек неконфликтный, ни с кем никогда не ссорился, его все любят и ждут не дождутся, когда же он вернется, — Лиза чувствовала, что девушка чего-то недоговаривает.

— Лариса, мы проверили его ближайшее окружение, оказалось, что никто на него и не мог напасть, все как один утверждают, что произошла какая-то чудовищная ошибка. Но мы же с вами взрослые люди, мы понимаем: чтобы напасть на Дениса Ивановича, требовалось, чтобы он кому-то все-таки открыл дверь, не призраку же! А человек, явившийся к нему, оказался невидимкой!

— Как это — невидимкой? — удивилась Лариса.

— А вот так! Камеры наружного наблюдения, установленные в его дворе, чтобы можно было контролировать территорию склада, расположенного в его доме, никого не обнаружили. В тот период времени, между визитом его бывшей жены…

— Кати?! — невольно вырвалось у девушки.

— Ну да… Так вот, после того, как она ушла, никто в подъезд не заходил!

— Ну, я не знаю… может, преступник как-то проник к нему сверху, через крышу?

— Может, конечно, и так, но это говорит вот о чем: он не хотел, чтобы его видели. То есть он знал, что убьет Дениса, готовился к этому… Но тогда как же объяснить тот факт, что Борисова ранили обыкновенным кухонным ножом, принадлежавшим ему же — Денису Ивановичу? Почему преступник, заранее готовясь к убийству, не пришел со своим — я не знаю — ножом, пистолетом, удавкой, ядом?

— Ну… Не знаю… Это же ваша работа — предполагать, искать… Я на самом деле ничего не могу сказать по этому поводу.

— Где вы были около полуночи в ночь с двадцать второго на двадцать третье октября?

Уши секретарши заалели.

— Уж не думаете ли вы, что это я хотела его убить?!

Она не то что испугалась, но крайне удивилась. Посмотрела на Лизу с недоверием:

— Вы что, всегда и всех так… подозреваете?

— Скажите, Денис Иванович — вспыльчивый человек?

— Если скажу, что он разбил четыре хрустальных графина, это как — вспыльчивый?

— Что?! Четыре графина?

— Ну не сразу, конечно, а по очереди. По графину в полгода.

— И при каких же это случалось обстоятельствах?

— Партнеры подвели, деньги вовремя не перечислили… Или, помнится, пришел к нему один посетитель, долгое время сидел в кабинете. Они разговаривали, а потом Денис Иванович начал кричать на него, обзывать…

— Кто был этот человек? Вы знаете его?

— Нет, он был у нас всего один лишь раз, больше я его не видела.

— Описать его сможете?

— К сожалению, он вошел, когда меня в приемной не было, я как раз ходила наливать воду в чайник. Я только слышала, как Денис Иванович на него кричал, называл последними словами, матерился… Потом мне позвонили, пригласили в бухгалтерию. Там отмечали день рождения, и я должна была принести из холодильника торт… Словом, я его не видела.

— А какими именно словами Денис его обзывал?

— Ну… я точно-то не помню… Ну, вроде того, что он — полный дебил! Но вы не подумайте, такое случалось с Борисовым редко… Он вообще-то на удивление спокойный и уравновешенный человек. Просто и он не железный, у него тоже нервы есть.

— Вы знаете его бывшую жену, Катю?

— Конечно, знаю!

— Она бывала здесь?

— Вообще-то… нет… — Щеки Ларисы покрылись пунцовым румянцем. — Мне просто показали ее как-то на улице наши бабы… женщины… Ну, всем же интересна чужая личная жизнь, особенно такого человека, как Борисов! Мы все в него немного влюблены, он же такой… красавчик…

— Вы можете рассказать о своих отношениях с ним?

— Ох, да здесь и рассказывать абсолютно нечего. Конечно, мне бы хотелось, чтобы он обратил на меня внимание как на девушку… Но он влюблен в Веронику, это всем известно. Так что шансов у меня не было, нет и, думаю, уже не будет.

— А что говорят в вашей конторе по поводу покушения на него?

— Вы же сами все прекрасно знаете… Думают, что произошла какая-то чудовищная ошибка, просто кто-то перепутал квартиру, этаж, я не знаю… Или же что это был несчастный случай. Хотя трудно представить себе ситуацию, при которой человек может напороться на нож… Правда, в фильмах я такое видела, и не раз…

— Вы наблюдали Борисова каждый день. Не могли бы вы припомнить, чтобы ваш Денис Иванович был чем-то очень расстроен, переживал и сильно переживал, понимаете?

— Да, очень даже хорошо помню! Но это не тот случай, когда он разбил графин о стенку… Он переживал по другому поводу. Прямо не знаю, как сказать… Ладно, раз уж у нас пошел такой разговор! В сущности, ничего такого особенного не случилось, тем более что все закончилось хорошо. Понимаете, так вышло, что дверь в его кабинет была лишь прикрыта, он не закрыл ее плотно, и я кое-что услышала. Он разговаривал по телефону, и по обрывкам фраз я поняла, что он кого-то сбил, понимаете? Какую-то женщину. Он рассказывал об этом какому-то близкому человеку, советовался с ним, прикидывал, сколько предложить пострадавшей денег, чтобы не дать делу ход. Я уж не знаю, насколько серьезна была травма, но речь шла о пяти тысячах долларов.

— И когда это было?

— Приблизительно полгода тому назад, весной. Шел дождь, и эта женщина словно возникла из пелены этого дождя — внезапно. Так он, во всяком случае, рассказывал своему собеседнику по телефону.

— Это был единственный его разговор с кем-то на эту тему?

— Да. И, судя по тому, что буквально через несколько дней Борисов уже выглядел вполне довольным и счастливым, я поняла, что, как говорится, пронесло. Ему удалось уладить это происшествие.

— К нему кто-нибудь приходил?

— Знаете, у него вообще бывает очень мало посетителей. В основном наши сотрудники, которым надо обсудить рабочие моменты. С улицы к нам никто не приходит. Нет, конечно, приходили однажды — из детского дома, предлагали поучаствовать в благотворительном проекте, ну, так еще, по мелочи… Но чтобы сюда валом валили люди, такого нет. У нас есть постоянные партнеры, с которыми мы работаем уже несколько лет, так что жизнь у нас здесь спокойная, размеренная, я бы даже сказала.

Лиза вышла на улицу разочарованная. Нет, конечно, кое-что ей удалось узнать. Борисов, как и все мужчины, бывает раздражительным, может запустить графином в человека, который его разозлил, или просто в сердцах разбить посудину об стенку.

Но такие приступы бешенства, во время которых он мог бы, предположим, наброситься с ножом на человека, ему все же не свойственны. А ведь она хотела услышать от секретарши именно это. Тогда можно было бы предположить, что Борисова никто и не собирался убивать: человек, которого они ищут, просто оборонялся и в результате борьбы ранил Борисова. И Борисов, все прекрасно помня, намеренно замалчивает имя этого человека, поскольку знает, что у него самого рыльце в пушку.

И все же? Как удалось этому человеку проскользнуть — незаметно!

Люди Мирошкина рано утром обследовали крышу и обнаружили запертую на замок лифтовую шахту. Лифтерша, обслуживающая лифты в этом доме, сказала, что никому за последний месяц ключи от шахты она не давала. Да и замок выглядел так, словно к нему никто не прикасался уже долгое время, и на нем нет ни единого отпечатка пальцев. Лифтовая шахта представляла собою железную клетку, там пылилась груда бытового мусора, перемешанного с высохшими коричневыми «лепешками», дохлыми крысами и скелетиками выброшенных котят… В подъезд можно попасть либо обычным способом, снизу, и в этом случае не попасться «на глаза» камерам, либо сверху — через лифтовую шахту.

Но если этот человек не призрак и его не было ни внизу, ни наверху, вывод один: все то время, когда Борисова навещали Макс и Катя, он находился в квартире Дениса.

Стало быть, это очень близкий ему человек, а таким человеком могла быть только его жена — Вероника.

Лиза села в машину и поехала за город.

Глава 29

Глафира

— Кто там? — услышала Глафира женский голос за дверью.

Ей повезло, что она проникла в подъезд, воспользовавшись удобным моментом: старая дама с карликовым пинчером в руках как раз открывала тяжелую металлическую дверь.

Дом был элитный, с удобной парковкой, детской площадкой и даже маленьким бассейном.

Консьержка за конторкой была дамой поистине классической: скромно одетая пенсионерка с профессионально подозрительным взглядом и непременным вязаньем в руках. Понятное дело, она спросила: кто, откуда, к кому?

Глафира показала ей удостоверение, объяснила, к кому она пришла.

— Вас ждут? — спросила дама тоном строгой, безжалостной секретарши.

— Не уверена, — улыбнулась Глафира искусственной улыбкой, еще толком не зная, как она должна себя вести и что ее ждет в ближайшие полчаса. — Я по наследственному делу, с трудом разыскала их…

— Наследство — это хорошо, — кивнула, соглашаясь с ней, старая женщина, набирая нужный номер. — Алло? Тамара Васильевна, это Алла Валентиновна. Тут к вам пришли. Помощник адвоката. Дело о наследстве. Впустить? Да, поняла, хорошо. Когда у вас закончится мед, вы мне только скажите, я зятю позвоню. Хорошо, договорились.

Поднимаясь в лифте, Глафира думала, что этот подъем — продолжение ее полета на самолете. Ведь она недавно сошла с трапа, взяла такси и приехала сюда. Все происходило на удивление быстро, стремительно до головокружения. Сами пространство и время словно бы работали на нее.

Конечно, Лиза, знай она, насколько все это зыбко и в то же самое время опасно, вряд ли одобрила бы ее поездку, вернее, полет.

Но в какой-то момент, когда единственное слово в паспорте, отразившееся в ее зрачках, совпало с копией того же слова, буквально витавшего в воздухе, и эта проекция направила ее мысль по четкой траектории и привела к простой, даже банальной отгадке. Глафира поняла, что она должна действовать — быстро.

Остатки некоего саднящего чувства, допускавшего, что ее выводы могут быть ошибочными, не позволили ей обратиться за помощью к Сергею.

Ей хотелось быть похожей на Лизу, на блестящую, как звезда, сверкавшую своей знаменитой интуицией Лизу, всегда очень эффектно преподносившую развязку самых сложных дел своим клиентам.

И сейчас, когда она вновь почувствовала, что близка к развязке, ей захотелось завершить историю убийства Полины Блохиной самостоятельно и привезти Лизе — в зубах — добычу: убийцу девочки.

Она уже воображала восторженные взгляды Лизы и Сергея, когда она вернется домой с победой. Сердце подпрыгивало в ее груди, предчувствуя блистательный финал!

Если бы Лиза только знала, что никакого четкого плана у Глафиры не было и все ее действия подчинялись исключительно эмоциям и желанию во что бы то ни стало проверить свою догадку и доказать правоту, она бы заперла Глафиру в конторе и не выпускала бы ее до тех пор, пока не включился бы рассудок подруги…

— Кто там?

У нее еще были несколько секунд, чтобы что-то исправить, подкорректировать ситуацию, как-то обезопасить себя.

Она отошла от двери, которая показалась ей ожившей — из-за этого приятного женского голоса, — и, спрятавшись за угол лестничного пролета, достала телефон и быстро набрала нужный и, главное, надежный номер.

— Извини, что отрываю тебя от важных отпускных дел, но, пожалуйста, быстро лети сюда… — прошептала она и назвала адрес. — Это очень, очень важно! И Лизе, пожалуйста, ни слова!

На звонок у нее ушло полминуты, после чего Глаша вновь возникла перед дверью, улыбаясь невидимой женщине — «позируя» для глазка.

— Моя фамилия Кифер, я из адвокатского бюро «Травина и Кифер», мне нужно поговорить с кем-нибудь из вашей семьи.

Понимая, что ее внешний облик — приятной во всех отношениях молодой пышной дамы — не подведет ее и на этот раз, Глафира еще раз улыбнулась темному глазку, мерцавшему на металле массивной двери, как бы внушая хозяевам: ну же, открывайте быстрее!

Дверь открылась, и перед Глафирой возникла маленькая женщина в теплом темном свитере до колен и в черных брюках. Длинные каштановые волосы природными, слабо закрученными локонами обрамляли бледное, немолодое уже лицо с прозрачными глазами и розовыми воспаленными веками. Глафира подумала, что стрижка заметно убавила бы возраст этой женщины, которую консьержка назвала Тамарой Васильевной.

— Проходите, пожалуйста.

Глафира вошла — и окончательно растерялась. Она не знала, как сказать этой женщине, что она пришла поговорить с ее мужем, тем более что после этого разговора жизнь этой дамы будет, по сути, сломлена. Так же, как и жизнь ее детей, если они у них есть.

Надо срочно придумать достоверную историю о наследстве.

— Вы с дороги? — спросила хозяйка.

— Откуда вам это известно? — удивилась Глаша, разуваясь.

— Не знаю… просто чувствую. Чай? Кофе? Или, может, горячий суп? Я сварила куриную лапшу с укропчиком и петрушкой… Давайте я вас покормлю? У вас же, у юристов, тяжелая работа. Муторная.

— Хорошо, я буду супчик, спасибо.

Какая-то она очень проницательная, эта женщина! А еще она относилась к тому типу людей, к которым быстро проникаешься доверием, перед ними хочется излить душу. Сильнейший материнский инстинкт светился в ее нежно-голубых, слегка водянистых глазах.

— Проходите, мойте руки. Пообедаем! И мне будет не так скучно…

В чистенькой ванной комнате Глафира вымыла руки пахнувшим розой мылом. И почему в трудные минуты жизни человек замечает какие-то мелочи, вроде запаха мыла или цвета паркета, формы цветов на обоях или узора на фарфоровом чайнике? Словно жизнь замедляет темп, предлагая людям насладиться растянутыми секундами и минутами, погрузиться в ее пестрый ароматный котел…

— Вот, пожалуйста!

Ну, точно. Тамара Васильевна даже двигалась медленно, ставя перед Глафирой на стол полную глубокую тарелку лапши, нарезая аккуратные кусочки ржаного хлеба.

— Скажите, ваш муж… его паспорт… он выдан в отделении милиции поселка Ахтырский Абинского района Краснодарского края. Это правда?

— Да, правда.

Лицо женщины было непроницаемым, словно она заранее знала, о чем с ней хочет поговорить гостья.

— Знаете что, Глафира, давайте-ка побеседуем по существу. Я же знаю, зачем вы приехали. Вам нужны доказательства того, что мой муж является единокровным братом Толи Блохина, так?

Глафира выронила ложку. Ей вдруг стало страшно. Зачем она сюда пришла?! Зачем прилетела одна? На что она рассчитывала? Что перед ней распахнут двери дома — благополучного, с нормальными семейными, судя по обстановке, детским пальто и курточкам в передней на вешалке, отношениями, — и позволят ей разрушить — так запросто — этот мир? Да ее порвут на куски, ее, такую догадливую и опасную для них этими своими знаниями!

Может, ей лучше опрокинуть на хозяйку тарелку горячего супа, вскочить и сбежать? Пока ее не отравили, не удушили, как Полину…

— Не надо убегать, — грустно улыбаясь, проговорила Тамара Васильевна, накрывая ладонью ее руку. — Я вас не укушу. Я же не собака…

У нее мертвые глаза! Вот оно — точное определение. Две большие капли раствора — ядовитой голубой воды.

— Вы приехали ко мне не из-за наследства. Тем более что никакого наследства мой муж никогда от Блохиных и не ждал. Да и как он мог его ждать, если его рождение было окутано тайной? Его мать как могла скрывала, от кого именно она родила сына. Такая была романтичная барышня, влюбленная в Блохина-старшего… Старая история.

Давайте так, Глафира. Вы будете есть суп, не бойтесь, он не отравлен, а я расскажу вам все, что знаю. История чудовищная, страшная, в нее трудно поверить. И она произошла с моим мужем. В это тоже трудно поверить, но придется…

Она вдруг издала губами судорожный всасывающий звук, словно ее внезапно пронял жуткий холод.

— Вот, опять у меня зубы застучали… Судьба так распорядилась, чтобы они встретились — Толя и мой муж. Они стали друзьями. Встречались не часто, один раз в году, в Евпатории. Это мой Юра открыл для Толи Черные камни, место, которое так любят мужчины. Рыбалка, стрельбище… А в тот раз они сблизились еще больше. Толя, семейный человек, признался Юре, что у него есть любимая женщина, она ждет от него ребенка, и этот ребенок должен вот-вот родиться. Когда начались роды, эта женщина, Лиля, позвонила Толе, они как раз отдыхали в этих Черных камнях, и Толя, уже принявший на грудь изрядную порцию алкоголя, решил навестить ее. Юра взялся помочь ему осуществить этот безумный план. Безумный, потому что он стоил немалых денег. Они арендовали частный самолет, благо, что оба были знакомы с владельцем, и прилетели в Саратов. Толя поехал в роддом, а мой Юра остался в какой-то маленькой гостинице — отсыпаться. А когда проснулся, решил разыскать Толю. Позвонил ему, а у него телефон был выключен. Ну, Юра и решил найти его по адресу. Взял такси и поехал к нему. Дверь ему открыла девочка. Она спросила, кто он такой и что ему нужно. Юра мой сказал, что он — друг ее отца. Он не мог рассказать Полине о том, что ее отец тоже в городе, он поехал навещать свою любовницу, поэтому муж заявил, что он в этом городе проездом, решил сделать Анатолию сюрприз. Жаль, что его нет, но можно ли хотя бы переночевать здесь, а утром он улетит…

Глафира слушала ее, почти не дыша. Ей не верилось в то, что она сейчас узнает всю правду от жены насильника и убийцы!

— Постойте… Почему он не вернулся обратно в гостиницу?

— Он сказал мне, что эта девочка так вызывающе выглядела, была так одета, что он, увидев ее, испытал сильнейшее желание.

— Но он же понимал, что это, по сути, его племянница!

— Он видел ее в первый раз в жизни. Она была для него просто сексуальным объектом.

— И она… впустила его?

— Да, впустила. У Юры с собой был алкоголь, и они вместе выпили. Девочка сказала, что ее родители уехали, она одна, свободна и может делать все, что хочет. Она, молоденькая дурочка, сама провоцировала его, взрослого мужика, годившегося ей в отцы, на близость. Она была девственна — и тяготилась этой девственностью, как она сама потом ему сказала. Чего она хотела бы — чтобы ее первый мужчина был старше ее, опытнее. Все равно, говорила она, это рано или поздно должно произойти. Алкоголь лишил ее страха перед мужчиной. Она сама, сама все сделала… Разделась, легла… Она была очень пьяна.

Тамара Васильевна замолчала. Встала, подошла к буфету, достала бутылку с виски и два стакана.

— Вам со льдом?

Глаша пожала плечами. Она была буквально оглушена всем услышанным.

— Просто я очень хорошо знаю своего мужа. На одних мужчин алкоголь действует угнетающе, они не в состоянии иметь дело с женщиной, а Юра мой — наоборот: его это заводит, он становится сильным. Он вообще очень сексуальный. И я знала, что у него есть любовницы. Причем не какие-то там постоянные женщины, а самые настоящие шлюхи, профессионалки. Вот почему у нас с ним уже давно нет близости. К чему мне вся эта грязь?.. — Она отпила глоток виски, затем еще и еще. — Вообще-то я не пью. Это только сегодня… Может, мне так будет легче?

— Он… изнасиловал Полину?

— Нет, он сказал мне, что все произошло с ее согласия. Но, думаю, девочка была сильно накачана алкоголем. Возможно, она перед этим ничего не ела, а на пустой желудок…

Тамара Васильевна вновь встала и подошла к окну. Вечерний московский пейзаж с темно-серым парком за окнами, с брильянтовой россыпью горящих огней, вызвал у нее непреодолимое желание — выпить еще и еще. Узкая спина в узорчатом шерстяном свитере, блестящая волна длинных рыжеватых волос, какая-то невероятная хрупкость, почти призрачность… Она, казалось, с трудом держалась на ногах.

— Они потом уснули, — сказала она, не поворачивая головы. — А когда Юра проснулся, он понял, что сделал. Принес таз с водой и принялся бедную девочку… мыть. Смывать следы преступления, так сказать. Он мне сказал, что его всего трясло. Понятное дело, она проснулась, пришла в себя, но уже не изображала роковую красотку. Ей было больно. Она плакала. И тогда Юра предложил ей деньги. Много. Для начала они спустились на улицу, нашли банкомат, и он снял изрядную сумму. Сказал, что потом переведет ей еще. Вернулись в дом, опять выпили, и он сказал, что ему пора, у него скоро поезд или самолет, словом, наврал ей. Ему нужно было срочно вернуться в гостиницу. Он должен был как-то себя защитить, обеспечить себе алиби. Гостиница захудалая, Толя специально поселился там, чтобы его никто не видел. Но его там и не было! Словом, Юра вернулся в гостиницу, поговорил с администратором и заплатил ему, тоже много денег дал, даже обручальное кольцо отдал ему, потому что банкомат больше не выдавал наличных… Чтобы администратор говорил всем, что Юра весь день провел в гостинице.

Он напился и уснул. Просыпался то и дело, вспоминал все, что было, и ему становилось страшно. Он должен был поговорить с ней еще раз. В спокойной обстановке. Он признался мне, что готов был даже купить для нее квартиру, здесь, у нас, в Москве, чтобы только она молчала. Помимо того, что ему грозил реальный срок, он больше всего боялся Толи. Он понимал, что друг его не простит. Никогда. И его жизнь закончится в вашем городишке… Он не сумеет больше вернуться сюда, в свой круг, в бизнес, в семью… И все это — из-за какой-то пьяной девчонки в балетной пачке!

— Зачем он вообще пошел туда, в квартиру Анатолия? — спросила Глафира. От горячего супа ей стало жарко. А еще, может, от нервного возбуждения у нее, как ей показалось, даже поднялась температура.

— Сказал, что ему просто надоело сидеть в четырех стенах гостиницы, а города он не знал… В записной книжке был адрес Толи, вот он и пошел туда. Ах да, еще он сказал, что брезговал гостиничным душем, хотел нормально, в человеческих условиях, помыться. Ну, и надеялся, что застанет Толю у него дома.

— Что было потом?

— Он решил вернуться и поговорить с ней еще раз. Но девочки дома не было. Он поджидал ее около дома, потом решил прогуляться по парку в надежде увидеть ее, когда она будет возвращаться домой.

— Анатолий его не искал?

— Юра отключил свой телефон.

— Что произошло в парке? Он встретился с ней?

— Да. Но только, когда она увидела его, с ней случилась истерика. Она сказала, что посадит его. И все расскажет отцу. Она плакала. Говорила, что у нее все болит. Она собирается пойти в больницу, чтобы ей провели экспертизу. Сказала, что деньги ее не интересуют. Она швырнула их ему в лицо… Сказала, что все расскажет отцу… Ах да, я это уже говорила.

Она кричала. В парке голоса раздаются далеко… Он попытался зажать ей рот руками, а она продолжала издавать дикие звуки, кричала, а потом, как он мне сказал, он почувствовал под ладонями ее тонкое горло… И она затихла. Совсем. Он хотел, чтобы она просто замолчала, а сам — убил ее, понимаете?!

Тамара Васильевна повернулась к Глафире. Пожала плечами, развела руками — мол, что можно тут поделать? Слезы градом катились по ее бледным щекам.

— Затем он вернулся, — проговорила она, утирая обильные слезы, — вернулся в гостиницу. Потом туда явился Толя, они поехали в какой-то ресторан, где и пили всю ночь за новорожденного Толиного сына. А на следующий день за ними вернулся самолет…

— Экспертиза показала, что Полина была изнасилована родственником… Мы думали, что это сделал ее отец. И полотенце, которым вытирался Анатолий, когда заезжал домой помыться, тоже указывало на его присутствие в квартире…

— Толя?!

— Да, ДНК указывало на Анатолия… Если бы он немного задержался дома, ваш Юра застал бы его… И ничего бы не произошло. И если бы Анатолий сообщил своей дочери, что он в городе, тоже ничего не было бы. Она знала бы, что он рядом и сможет защитить ее. К тому же, знай она, что отец где-то рядом, разве позволила бы она себе так напиться и отдаться взрослому дяде?

— Маленькая дурочка, — поежилась Тамара Васильевна.

— Скажите, Тамара Васильевна, где сейчас ваш муж?

— Юра-то? Да вон он, там, у себя… — и она небрежно махнула рукой в сторону двери, ведущую в одну из комнат большой квартиры. — Не бойтесь, Глафира… Господи, какое же у вас красивое имя… Не бойтесь, он вам ничего не сделает…

Юрий Заточный, в домашнем халате, лежал в спальне, на полу. Словно бы спал. На столике стоял раскрытый ноутбук.

— Инфаркт. Или инсульт, я в этом не разбираюсь… Он ждал какого-то важного разговора по скайпу, кажется, в одиннадцать часов, и вдруг раздался грохот… Я вхожу, а он уже лежит. Мертвый.

— Разговор?

— Ну да. Когда он рассказал мне все, вернувшись из Крыма домой, в Москву, я сказала, что помогу ему. Он страдал. Ему было очень плохо. У него лицо сперва было серым, а потом — стало очень красным… Потом он зашел ко мне на кухню, я как раз поставила вариться курицу, устроился прямо на полу, возле моих ног, и принялся целовать мои колени. Я знаю, говорил он, что мне нет прощения. Потом сказал, что у него сеанс, телемост, как он любил шутить, говоря про скайп… В одиннадцать. И примерно в это время все и случилось… Он упал. Умер мгновенно. Господи! Завтра из Греции возвращается дочь с внуками… Что я им скажу?!

— Вы врача вызывали?

— Нет…

В дверь позвонили. Глафира вздрогнула. Для Дениса Васильева, коллеги, которого она вызвала из отпуска, было еще рано.

— Я открою… Спокойно!

Тамара Васильевна открыл дверь, и Глаша увидела Дениса. Тот обвел взглядом пространство вокруг себя, словно проверяя, прощупывая его на опасность.

— Я прямо из аэропорта… Собирался лететь в Хорватию, у меня и путевка на руках… Все в порядке?

Глафира всем своим видом показала, что все нормально, спокойно. Вот уж, воистину, он самый надежный человек в мире!

— Молодой человек, хотите куриной лапши? — Тамара Васильевна подошла к Денису и взяла из его рук зонт. — Идите мыть руки. А я согрею вам суп…

— Так почему же вы не вызвали врача? — Глафира повторила вопрос, потрясенная всем, что она узнала.

— Да потому, дорогая моя, — ответила женщина, — что мне до сих пор кажется: вот сейчас раздастся звонок и Юра вернется с работы… А кто лежит там, на полу… Я не знаю. Я больше ничего не знаю.

Глава 30

Вероника

Вероника варила кофе в кухне, когда в дверях появился умытый бодрый Виктор.

— Какие планы? В больницу едем? За Денисом?

— Ну да… Проходи, Вик, выпьем кофе.

— Макс дома?

— Нет, он уже ушел в школу. Садись, что ты стоишь, как неродной? Надеюсь, ты хорошо спал? Немного успокоился?

— Не надо Дениса, — сказал он каким-то странным голосом.

— В смысле?..

Он сел. Вероника разлила кофе по чашкам.

— Ты что-то сказал про Дениса?

— Да, — сказал он неуверенно, придвигая чашку с кофе. — Я сказал: не надо Дениса. Ты не ослышалась.

— Не поняла. Почему не надо-то?

— Ты ничего не знаешь, Вероника. А я знаю все.

Она нахмурилась. Еще не оправившись от ревности к бывшей жене Дениса, к Кате, она не была готова услышать еще что-нибудь страшное.

— Говори нормально… Что ты знаешь?

— Я знаю, кто пытался его убить.

— Знаешь?! — Она медленно повернула голову. — И… кто же?!

— Ты же в курсе, что камеры видеонаблюдения не зафиксировали никого, кроме Макса и бывшей жены Дениса. Хотя они вообще тут ни при чем. Просто так сложились обстоятельства, что они побывали у него в тот роковой вечер.

— Виктор… — Она почувствовала, как кровь отлила от лица. — Говори, что ты знаешь?!

— Камеры никого не зафиксировали, потому что этот человек пришел к Денису еще утром. Но дом большой, люди утром так и сновали туда-сюда… И еще. Камеры установлены таким образом, что далеко не всегда можно увидеть лицо человека…

— Виктор, ты пугаешь меня…

— Я понимаю, ты переживаешь, ты вся на нервах и успокоишься, как тебе кажется, лишь в тот момент, когда Денис вернется к тебе. Но это ошибка. Он не вернется к тебе.

— Как это?! Что с ним?!

— Не переживай, он жив и здоров. Просто он любит совсем другую женщину.

— Катю?!

— Нет, не Катю. Из-за этого ты можешь не переживать. Я обманул тебя. Моя жена, Марта, бросила меня намного раньше, чем я тебе сказал. Я тебе намекал, но ты не поняла. Я говорил тебе, что почувствовал: она изменяет мне. И я ее выследил. Ты думаешь, почему твой Денис так резко вдруг бросил тебя? Ну не из-за Макса же он это сделал! С мальчишкой он бы наладил отношения и уж точно не ушел бы из дома. А он — ушел. Прихватил вещички и ушел. К моей жене — Марте!

Вероника окаменела. Марта, фантастической красоты, если верить Виктору, женщина, — любовница Дениса?!

— И… давно это у них? — с трудом разлепила она губы.

— Нет, недавно. Приблизительно полгода. Я лишь подозревал, что у нее кто-то есть на стороне, но разве я мог предположить, что она — с моим лучшим другом?..

— Но я не верю!

— А ты поверь. Я же проследил… Ты почему не приходила к нему? Обиделась? А ему это оказалось только на руку. Он был один, и им с Мартой никто не мог помешать встречаться. Он был на своей территории, заметь.

— Но почему… Почему она решила — вдруг — его убить?

— Ну, этого я не знаю… Она женщина импульсивная, темпераментная, резкая, я бы даже сказал. Могу лишь предположить, что между ними вспыхнула ссора, в результате чего она схватила нож… Возможно, это вообще была игра, любовная игра… Может, они боролись, изнемогая от страсти… И этот удар ножом — всего лишь несчастный случай.

Вероника закрыла лицо руками, словно внезапно похолодевшие ладони могли защитить ее от жестокой правды.

— Теперь ты понимаешь, зачем он выдумал весь этот бред с каким-то незнакомым мужчиной, якобы напавшим на него? Да его не существует, этого мужчины! У него дома была Марта! Он прятал ее, особенно от заглянувшего к нему Макса, и уж тем более от бывшей жены — Кати.

— Ты бы мог узнать ее на пленке? Можешь просмотреть весь этот видеоматериал? Ведь она явилась туда, а потом ушла!

— Не уверен. Сейчас поздняя осень, все женщины одеты тепло, в пальто, с капюшонами…

— Но откуда тебе все это известно?! Это же лишь твои предположения!

— Конечно, я не могу утверждать, что это была она. Ты помнишь, я сказал тебе, что она от меня ушла? Так вот, она не совсем ушла… Дочку мы действительно отправили к моей маме, но Марта продолжала жить в нашей квартире. Она ждала, пока Денис не решится объявить о своем разрыве с тобой. Да, мы не разговаривали, мы стали чужими людьми, но продолжали видеться дома. Она стала много курить, у нас вся квартира пропиталась запахом табака. Она уходила и приходила. Иногда не ночевала дома. А вот в ночь с двадцать второго на двадцать третье число она вернулась домой около половины второго ночи. Я очень хорошо помню. Приняла душ, а потом до утра сидела в халате в кухне и курила…

— Но я не верю!

— Не верь. Это твое право.

— Почему ты не сказал мне об этом, когда только узнал об их связи? — Вероника почти плакала. — Я бы отпустила Дениса…

— Да потому что я — единственный человек во всем мире, который меньше всех способен причинить тебе боль! Даже правдой. Вероника, я люблю тебя.

Он хотел погладить ее руку, но она резко отдернула ее:

— Что, что?!

— А что такого удивительного в том, что я тебя люблю? Да, я был женат, но любил — тебя. Когда Денис нас познакомил, как только я увидел тебя, сразу понял, что с Мартой я больше жить не смогу. Она… Молодая, красивая стерва… Она ничего не понимает в жизни, ей незнакомы такие понятия, как верность… А ты — настоящий ангел. Верная, нежная…

— Виктор, прекрати!! Скажи мне лучше, где твоя жена?

— Не знаю. Дома, должно быть. Трясется от страха и не знает, сдаст ли ее со всеми потрохами ее любовничек или нет.

— Но Денис… Он же твой друг… Я не понимаю… Но если ты все знал, почему не сказал мне?! Если Марта ударила его ножом, она должна ответить за это!

— Она не выдержит в тюрьме и суток. Да и зачем ее наказывать, когда она и так уже сама наказала себя? Думаешь, после этого Денис останется с ней, с этой… бешеной? Он же понял, что она опасна! Да и к чему ему все эти сложности? Думаю, все закончится тем, что он никому ничего не скажет, с Мартой порвет, вернется к тебе. Вот такой расклад намечается. Вероника! — Он вдруг бросился к ней, схватил за руку и заглянул ей в глаза. — Выходи за меня замуж. Пожалуйста… Денис не любит тебя, раз позволил себе такое… А со мной ты будешь счастлива. Я буду предан тебе как собака, всегда буду рядом. Никогда ни на кого тебя не променяю. Соглашайся!

Вероника вскочила. Только сейчас, когда Виктор оказался совсем близко от нее, она успела заметить его немытую голову и почуяла тошнотворный запах, исходивший от него. Так пахнут старые, неприбранные и обреченные на разрушение квартиры и дома.

— Прекрати! — закричала она истерично, чего и сама от себя не ожидала. — Прекрати немедленно! Что за чушь ты несешь! Я помогала тебе только потому, что тебе было плохо, одиноко, от тебя ушла жена! Но тот факт, что я позволяла тебе ночевать здесь, у нас с Максом, не дает тебе права надеяться на что-то такое… Все это — бред! Глупости! Если бы ты любил меня, не заставлял бы меня страдать сейчас, когда я почувствовала себя счастливой при мысли, что Денису не грозит смертельная опасность и он возвращается ко мне!

— Чем я хуже Дениса? Тем, что у меня нет денег? Вот и Катя его тоже так думала, когда решила уйти от него, от бедного Борисова, к Чарову, к его миллионам! А сейчас она локти себе кусает! Неужели ты — такая же, как он? Денис достался тебе уже богатым, при деньгах, мужчина с положением. А встреть ты его раньше, когда он был только в самом начале пути? Ты посмотрела бы на него? Ты согласилась бы ждать, пока он не встанет на ноги? Все вы, женщины, одинаковые!

— Виктор, уходи! — указала она на дверь. Рука ее при этом заметно дрожала. — Немедленно! И никогда, слышишь, никогда больше сюда не приходи! И мне нет дела до того, что ты сейчас наговорил… Я не верю тебе, не верю!!!

Она буквально вытолкала его взашей. Стояла в прихожей долго, ощущая, как тело ее наполняется какой-то ватной бесчувственностью.

Глава 31

Вероника

— Вероника, открывайте! Это я, Елизавета Сергеевна Травина, — проговорила Лиза, обращаясь к глазку.

Вероника открыла. Опухшее от слез лицо, взгляд потухший.

— Боже, что с вами?!

— Ничего. Проходите, пожалуйста… Знаете, даже хорошо, что вы пришли. Я, собственно говоря, сама к вам собиралась. Хотя… На самом деле я сейчас должна была поехать за Денисом, но… Словом, я туда не поеду.

— Хорошо. Но только скажите сначала, что с вами?

— Проходите. Не стойте в дверях… — Вероника впустила Лизу. — Хотите чаю? Кофе?

— Нет-нет, спасибо. Послушайте, я бы хотела, чтобы вы поехали вместе со мной к одному человеку.

— К кому? — Вероника посмотрела на нее с недоверием. — Я никуда не хочу ехать. Знаете, мне бы зарыться сейчас куда-нибудь поглубже, чтобы пережить весь этот ужас, кошмар…

— Да что случилось-то?!

— А случилось то, что я отказываюсь от ваших услуг.

— Вы уверены?

— Все-таки пройдите. Нехорошо разговаривать в дверях. Тем более что мое решение никоим образом не связано именно с вами, с вашей профессиональной деятельностью, с тем, что вы пока еще не нашли того, кто напал на Дениса. Да и прошло не так уж много времени. Нет, это совершенно другое. Тот аванс, который я вам заплатила, вы полностью отработали. У меня к вам нет совершенно никаких претензий.

Лиза прошла в комнату, села. Конечно, откуда было Веронике знать, что она целое утро потратила на проверку своих догадок и теперь, когда Лиза знала уже практически все об этом деле, ее распирало желание рассказать все Веронике. Однако у ее клиентки было на этот счет, похоже, свое мнение. И свои догадки. Или же она сама обо всем узнала?

Лиза почувствовала приятное волнение. Разгадка оказалась настолько неожиданной и невероятной, что ей самой в это с трудом верилось.

— Я знаю, кто пытался убить моего мужа, — сказала, глотая слезы, Вероника.

— И кто же?

— Скажите, меня могут заставить назвать имя этого человека? Я имею в виду официальное расследование? Или же я могу просто промолчать, словно ничего не знаю?

— Можете промолчать, — успокоила ее Лиза.

— А вам… неинтересно?

— Конечно, интересно! И я, как и любая другая женщина, любопытна. Вернее, любознательна. Но ваша тайна — это ваша тайна. Вполне допускаю, что речь идет об особе, чья судьба вам небезразлична.

— Нет, не то… Просто… Елизавета Сергеевна… Лиза, давайте покончим с этим делом! Если нужно подписать какие-нибудь документы, я это сделаю. И мы разойдемся — каждый пойдет своей дорогой.

— Хорошо. Договорились. Однако что касается аванса, деньги я вам верну непременно. Но лишь после того, как выяснится, что я ошиблась в своих предположениях, не выполнила свою работу.

— Я же сказала, что не возьму деньги обратно! — В голосе Вероники прозвучали истеричные нотки.

— Может быть, сопоставим нашу информацию? Сравним?

— Пожалуйста… Ничего не надо. Будем считать, что вы свою работу выполнили…

Лиза смотрела на нее и никак не могла взять в толк: что такое происходит с Вероникой? Ее версия покушения на убийство никак не предполагала такого несчастного, убитого вида клиентки.

— Послушайте, Вероника! Очень вас прошу: поедемте со мной. Я же вижу, что у вас какие-то неприятности. Вам нужно сменить обстановку, развеяться.

— Куда вы все меня приглашаете?

— На экскурсию. Поверьте, вы будете удивлены, потрясены, вы увидите мир другими глазами… Вы приобретете жизненный опыт, вы…

— Хорошо, я сейчас, только куртку надену… Поедемте. Вы правы, здесь, в ожидании Дениса, я сойду с ума! К тому же я не знаю, как мне себя с ним теперь вести.

Лиза, совершенно сбитая с толку странными намеками и недосказанностью фраз Вероники, ломала голову: что же могло вывести ее из себя?

Они вышли из дома, сели в машину и поехали. Лиза привезла Веронику на одну из центральных улиц города, остановилась напротив мрачного вида арки, заглушила мотор. Повернулась к Веронике:

— Вам знакома эта арка? Вы бывали когда-нибудь в этом месте?

— Нет… А что? Кто здесь живет? Только не говорите мне, пожалуйста, что здесь обитает женщина по имени Марта…

— Идемте. Просто молча смотрите на то, что я вам покажу, и все. Договорились?

— Это… не опасно?

— Нисколько.

Лиза провела ее через маленький, заросший остекленевшим от легкого морозца кустарником двор, и они оказались у высокого деревянного, выкрашенного некогда коричневой краской крыльца двухэтажного желтого, в жирных пятнах дома. На обшарпанной двери виднелась табличка, древняя, просто музейный экспонат, только уж совсем ржавая: «Доктор по внутренним болезням».

— Кто этот доктор? — спросила, нахмурившись, Вероника.

— Понятия не имею. Идемте.

Они поднялись на крыльцо, Лиза достала из не менее старого, прибитого к стене почтового ящика ключи. Открыла дверь:

— Заходите.

Вероника шагнула, зажмурившись, как в ледяную воду.

Вспыхнул свет, осветив длинный захламленный коридор, пыльное уныние которого оживляли цветные мячи, нарядные куклы, расставленные на тусклых тумбочках и сундуках, веселый маленький велосипед с мордочкой Микки Мауса.

Огромная кухня с горой грязной посуды, спальня с широкой продавленной кроватью и несвежим постельным бельем, гостиная с выгоревшим старинным оранжевым шелковым абажуром, засалившиеся обои…

— Лиза, куда вы меня привели? Здесь же мышами пахнет… Кто здесь живет?

— Пойдемте-пойдемте… Здесь есть еще одна комната.

Перешагивая через разбросанные вещи, старые ботинки, игрушки, пожелтевшие от времени газеты, высохшие букеты роз (!), они добрались наконец до последней комнаты. Лиза открыла дверь, включила свет, и перед их взором предстала во всей своей уродливой реальности детская комната.

Розовые занавески на высоком окне, новенькая детская кроватка, застеленная новыми пеленками, с большим белым плюшевым медведем в ней, стол, покрытый цветной вышитой скатертью, специальный высокий детский стульчик, в котором сидела… большая резиновая кукла-ребенок: девочка, совсем как живая, в розовых младенческих кружевных одеждах. Перед ней стоял поднос с тарелками, полными заплесневелой манной каши, чашками с почерневшим молоком. В углу комнаты стоял детский белый пластиковый горшок с желтым сухим дном.

— Боже мой… Лиза, что это?! Кто здесь живет?! У вас… есть сигарета?..

— Есть. Я всегда их ношу с собой для подобных случаев. Пойдемте в кухню, там есть где сесть. Откроем окно, поговорим.

— Кто здесь живет?! Марта?!

— Скажите, Вероника, что вам известно о друге вашего мужа, Викторе Иконникове?

— Уф… Вот только не надо о нем, пожалуйста. За несколько минут до вашего прихода я прогнала его! Понимаю, что он здесь ни при чем, но эта его правда… она убила меня, все мои чувства к Денису. С тех пор как на нашу семью столько всего навалилось, Виктор всегда был рядом со мной, помогал мне морально, поддерживал… Конечно, он и раздражал меня, ведь мне не было дела ни до кого… Но потом, когда у меня все более или менее наладилось, он пришел и все разрушил! Он сказал, что знает, кто пытался убить моего Дениса…

И Вероника в подробностях, вытирая слезы, рассказала Лизе о жене Иконникова, которая ушла к Денису.

— Значит, он сказал, что его жена, Марта, является любовницей вашего мужа? И что это она пыталась его убить? Послушайте, Вероника. Вам надо успокоиться. Думаю, после того как я вам все расскажу, вам станет значительно легче. Для начала я объясню, где провела утро. Вы никогда не были в поселке Ягодное? Это дивный дачный поселок, окруженный березовой рощей… Там такие волшебные туманы, такой воздух!!!

— Ягодное? Ну да, там живет мать Виктора. И что?

— Говорю же, я была там сегодня утром. Мне захотелось проверить алиби вашего друга Виктора. И знаете, почему я это сделала? Да потому, что все эти дни шли затяжные холодные дожди. И мне пришло в голову, что ни один нормальный человек не станет ремонтировать в такую погоду крышу. Да, я так подумала! Нет, конечно, ситуации бывают разные, люди и не в такую погоду что-то там чинят… Но я подумала: раз уж женщина в возрасте живет в дачном поселке постоянно, она знает, в каком состоянии находится ее дом, и, если требовалось починить крышу, Виктор мог это сделать в сухую теплую погоду. Летом! Но не в конце октября, когда есть реальный риск простыть. Но это были лишь мои смутные мысли, неясные догадки…

— И что? Проверили?

— Да. Нашлись свидетели, подтвердившие, что Виктор был в Ягодном и ночевал там как раз в ночь с двадцать второго октября до утра двадцать третьего. Но свидетели эти, одна семья — муж, жена и их взрослый сын, — его там не видели. И знали они о том, что он там был, исключительно со слов его матери.

Я была у нее, разговаривала с ней, но не как адвокат, занимающийся расследованием преступления, а просто как человек, решивший купить дом в Ягодном. Ничего не подозревавшая женщина пригласила меня к себе, напоила чаем. Поскольку она живет одна и зачастую ей не с кем бывает поговорить, она с удовольствием пообщалась со мной, рассказала мне о себе. Ну и, конечно, о своем сыне, Викторе.

Вероника, Виктор Иконников — тяжелобольной человек, находящийся под опекой своей матери. Он шизофреник, и, что называется, со стажем!

— Что-о?!

— Это правда. Скажите, какие отношения связывали вашего мужа Дениса с Виктором?

— Они друзья! — Слезы высохли на щеках Вероники, она слушала Лизу, почти не дыша. — Они дружат еще со школы! Их матери, когда мама Дениса была еще жива, были близкими подругами!

— Так я и думала. И как часто они с Денисом встречались?

— Точно не могу сказать… Думаю, раньше, когда Денис был женат на своей первой жене, Кате, они встречались чаще, потому что Денис тогда не был так занят, а так… они просто перезванивались. Я точно знаю, что Денис помогал ему материально, устроил к себе на работу. Он говорил мне, что у Виктора хроническое заболевание, связанное не то с почками, не то с печенью… Что ему нужны лекарства и все такое. Но я никогда не придавала этому особого значения!

— Никакие это не почки и не печень. Говорю же, у него тяжелое психическое заболевание! Разговорившись с Валентиной Сергеевной — так зовут мать Иконникова, — я спросила, как звучит имя лечащего врача Виктора, и, когда услышала фамилию Гринберг, сразу все поняла. Лев Борисович Гринберг — известнейший в нашем городе врач-психиатр!

— И вы поехали к нему… — покачала головой Вероника. — Да?

— Разумеется. Я была у него в клинике, расспросила Льва Борисовича о Викторе, и то, что я узнала, просто потрясло меня. Виктор уже много лет живет в выдуманном им мире! Самое удивительное заключается в том, что время от времени, возможно даже, с помощью своего лучшего друга Дениса (это — по мнению Гринберга, который хорошо знаком с вашим мужем и с которым они вместе как бы опекают Виктора), Виктор словно выныривает из своего фантастического мира и вновь попадает в реальность, которую он все равно не может постичь, и психика его травмируется еще больше! Шизофреник живет как во сне. Мысли его движутся в одном направлении, чувства — в другом, а действия — вообще в третьем! При этом они никак не пересекаются! Отсюда — бред, голоса, галлюцинации, плюс прочие, дополнительные, расстройства сознания.

— Как же получилось, что я ничего такого не замечала?! Он производил впечатление вполне нормального человека, у него был свой круг друзей…

— Временами он действительно чувствовал себя вполне нормально, такое тоже бывает… Нередко шизофреники ходят на работу и производят впечатление вполне здоровых людей. Кстати говоря, в случаях заболевания шизофренией может быть очень долгая стадия ремиссии (когда человек ведет себя как вполне здоровая личность), и в этот период отличить его от человека здорового практически невозможно. Шизофрения не мешает людям успешно работать, заводить семьи. К сожалению, Виктор — не тот случай.

— …Я же была уверена, что у Виктора есть жена, красивая женщина по имени Марта… — продолжила Вероника. — Так, значит, она…

— Ее нет. И никогда не было. Она — плод его фантазии! Так же, как и дочка Анечка, которую вы только что видели в детской комнате. И знаете, кто купил Иконникову эту прелестную дорогую куклу-реборн?

— Неужели… Денис?!

— Конечно.

— Значит, никакой Марты нет и не было, а я… я вся на нервах! Я страдаю из-за того, что Марта — любовница Дениса?! Ну просто невероятная история! Постойте… Но тогда кто же напал на Дениса с ножом и ранил его?

— Я подозреваю, что именно Виктор и ранил. И Денис, зная об этом, никому не сказал ни слова.

— Но как же так?! Ведь он мог умереть…

— Это уж вы сами у него спросите. Я долго думала надо всем этим и пришла вот к какому выводу. Скорее всего, Виктор находился у Дениса с самого утра двадцать второго октября или вообще жил у него все это время, поэтому его и не зафиксировали видеокамеры, установленные во дворе дома Дениса.

— Жил у него?! Но он и у нас дома тоже ночевал, он был похож на человека, пребывающего в глубокой депрессии из-за того, что его бросила жена… К тому же он, я думаю, еще и простыл…

— Предполагаю, что он нуждался в человеческом тепле и утешении…

— А еще, он придумал… свою любовь ко мне… Боже, и я ничего, ничего о нем не знала! И Денис мне ничего не рассказал!

— Знаете что? Мне кажется, Денис не рассказал вам правду о своем друге по двум причинам. Первая: он, вероятно, предполагал, что вы не одобрите эту опеку, но и отказаться от Виктора он тоже не мог, поскольку считал это своим долгом. Вторая: он был уверен на все сто процентов, что Виктор не опасен. Если бы он не был в этом уверен, то непременно бы предупредил вас или же настоял бы на том, чтобы Гринберг определил Виктора в свою клинику. И еще кое-что относительно убежденности Дениса, что Виктор не был опасен. Я все же предполагаю, что тогда, у Дениса в квартире, произошел несчастный случай. Виктор не нападал на него. Я даже склонна предположить, что как раз в тот вечер у него наступило просветление, и он, осознав, что у него все-таки нет на самом деле ни жены, ни дочери, решил покончить с собой. Он мог схватить нож, чтобы убить себя, и в этот момент Денис, к примеру, попытался выхватить у него клинок. Возможно, он бросился к нему, как-то неловко потянулся или поскользнулся, мог даже упасть… Может, и борьба между ними произошла, но смысл ее сводился не к тому, чтобы причинить вред Денису, а наоборот — Денис пытался помешать Виктору совершить задуманное. Вот почему Борисов, придя в себя после комы и все вспомнив, не рассказал правду. Уверена, что, когда вы с Денисом останетесь наедине и попросите его рассказать вам всю правду, он и тогда, возможно, не откроет вам всей истины и попросит прекратить поиски того, кто якобы напал на него.

— Лиза, если бы вы только знали, как я благодарна вам за то, что вы привели меня сюда и я собственными глазами убедилась в правильности ваших догадок!

Она вдруг встала и решительно двинулась из кухни в детскую. Вошла и остановилась напротив чудесно выполненной виниловой куклы-реборн. Ну просто живой младенец! С пухлыми щечками нежно-розового цвета, маленьким носиком, с хрустальными голубыми глазками и с чуть припухшими веками.

— Зря, зря Денис потакал этим фантазиям Виктора, — вздохнула она, осторожно трогая куклу. — Может, он и хотел сделать как лучше, но только усугубил его состояние… Хотя, может, я и ошибаюсь. Надо же до такого додуматься! Выдумать для себя дочку! Да мне бы в жизни такое не пришло в голову!

— Потому что вы — нормальный человек. А что творится в мозгу у душевнобольного человека — нам никогда не понять. На это ничьей фантазии не хватит.

— И что теперь будет?

— Думаю, ничего. В лучшем случае Денис расскажет вам всю правду, хотя мне кажется, он скроет ее и от вас. Быть может, для того, чтобы лишний раз не травмировать вас. А может, ему будет стыдно за то, что он с самого начала не посвятил вас в эту тайну.

— А чего ему стыдиться, если он помогал больному другу? Он думает, я его не пойму?

Лиза пожала плечами.

— Вы лучше знаете своего мужа, — задумчиво проговорила она.

— Давайте уйдем отсюда… Кстати, а как вы узнали, где находится ключ?

— Мне Гринберг дал адрес и все рассказал, когда я объяснила ему, зачем мне нужно увидеть этот дом, эту квартиру.

— Вы сказали ему, что хотите показать эту детскую мне? У вас был план?

В эту минуту зазвонил телефон. Это была Глафира.

— Глаша! Ты куда делась?! — забыв, где и с кем она находится, закричала в сердцах Лиза. — Глафира, мы тут с ума сходим, разыскивая тебя! С тобой все в порядке?!

Пока Лиза разговаривала на повышенных тонах с Глафирой, Вероника взяла куклу на руки и прижала ее к груди.

— Надо же, ну совсем как живая!

Глава 32

Макс

— Макс? Ты? Проходи!

Лиза впустила Макса в приемную. Он откинул капюшон куртки, с которого стекала вода, и она увидела его взъерошенные светлые волосы.

Прошел ровно месяц с тех пор, как она разговаривала в доме Иконниковых с его матерью, Вероникой.

— Я, того… не один… Там Кап меня дожидается.

— Ну так и зови своего Капитана! Надеюсь, у вас ничего не случилось?

— Не-а… у нас все ОК! Мама с Денисом просили вам кое-что передать! Ща!

Он исчез и вернулся с другом, который торжественно внес в комнату большую коробку.

— Торт! — объявил тоном конферансье сияющий Макс. — Его сделали на заказ, специально для вас… В смысле, для вас и Глафиры Кифер. Вот. От моих родителей, от всех нас!

— Ну что ж, — улыбнулась Лиза, обрадовавшись тому, что мальчики пришли с тортом, а не с проблемами. — Проходите. Будем пить чай! Глаша, ставь чайник!

Спустя полчаса все они вчетвером — Лиза, Глафира и Макс с Капитаном — сидели за столом и пили чай с тортом. Торт был необыкновенный, огромный, свежий, выполненный в форме сердца, весь в розочках, пахнущий ромом и ванилью.

— Как поживает твоя мама, Вероника? — спросила Лиза, подливая Максу чай в чашку.

— И папа, Денис? — подмигнула Максу Глафира.

— Они… того… уехали, вернее, улетели. В Турцию.

— Когда?

— Да еще неделю тому назад…

— А кто торт заказывал?

— Мама, — не задумываясь, ответил Макс. — Заказала, потом они взяли билеты и улетели. Вам привет просили передать. Ну, и торт.

— Его точно мама заказывала? — Глафира вдруг встала из-за стола, ушла куда-то и вернулась с точно такой же картонной коробкой, какую принесли мальчишки. — Значит, она два торта заказала? На прошлой неделе — и сейчас?

— А что, она уже была у вас? — покраснел Макс.

— Они были вместе с Денисом, — ответила Лиза. — Принесли точно такой же торт, мы поговорили…

— Вот елки!.. — Он закачал головой, поджимая губы в досаде. — Ну ладно, если честно, это мы с Капом заказали. Сами! У нас немецкая кондитерская во дворе, родители там всегда торты разные и пироги покупают, особенно когда к кому-нибудь в гости идут… Ну, ладно… У вас с моими родителями свои дела-делишки, а у нас с вами — свои. Чем мы хуже?! Тоже хотели сделать вам приятное — за то, что вы так быстро нашли убийцу Полины. Это ведь ее родной дядя?.. Ну, ничего, он же помер. Туда ему и дорога!

— А мы думали, вы не найдете того, кто ее убил, — подал голос молчавший до этого Капитан. — Вообще! Супер! Не представляю, как вы все это узнали?

— Это наша работа, — сказала Глафира.

— Ну, вы — крутые! — присвистнул Кап. — Я сказал Максу, что тоже хочу быть, как вы, адвокатом. Следователем не хочу, там нужно подчиняться другим, а я этого не люблю. Лучше я буду свободным, как вы. Буду помогать следствию! Мы тут прикинули, надо будет свою экспертную лабораторию открыть. Конечно, это денег стоит, но ничего, мы заработаем. На крайняк у родителей займем, скажи, Макс?

— Да вам еще учиться и учиться! Рановато об этом говорить, — сказала Лиза, улыбаясь. Потом лицо ее стало серьезным: — Но как только вам останется один год до окончания школы, приходите, поговорим. Обещаю, что помогу вам с подготовительными занятиями и с практикой!

— Ну, что я тебе говорил! — воскликнул, обращаясь к Максу, Кап. Глаза его весело заблестели. — Практика! Да это то, о чем мы с вами и хотели поговорить! Мы уже сейчас готовы помогать вам. Ну, если надо кого-то выследить, куда-то съездить, собрать информацию, сфотографировать…

— Мы с Капом даже визитки сделали, — буркнул, смущаясь, не в силах скрыть своей гордости и радости, Макс и достал из кармана куртки две запечатанные пачки визиток. — Это мои, а это — Капа. Глядите, вот: Фемида нарисована, богиня правосудия, ну и, того… пистолет… — Он густо покраснел.

— Ладно, — засмеялась Лиза. — Давайте сюда ваши визитки! Как вы вообще поживаете? Что нового? Капитан, ты все в одиночестве дома обитаешь? Совсем тебя забросили твои родители-музыканты?

— Да я не жалуюсь…

— Я ему вчера котлеты пожарил, — похвастался Макс. — Мы же друзья!

— А как там дядя Виктор поживает? — спросила Лиза.

И тут мальчишки, не выдержав, расхохотались. Да так заразительно, словно забыли, где они находятся. Просто покатывались со смеху!

Лиза и Глафира переглянулись.

— Вы что, мальчики? — спросила Глафира.

— Уф… Извините, — первым пришел в себя Макс. — Кап, все, хватит… Да мы тут просто шутили… Ну, он же того… как бы… ну, вы понимаете. Его лечат, Денис его устроил в больницу, мама ему пирожков недавно напекла, а отец отвез…

— А в чем прикол? Почему вы так смеялись-то?

— Да так… — уши у Макса запылали. — Просто Кап сказал, что у дяди Вити родился еще один ребенок… Глупо, понимаю… Он же больной… А над больными не смеются… Между прочим, его все равно не посадили бы. Денис рассказал маме, как все это было. Несчастный случай. Просто у него нож упал, когда он готовил, а дядя Витя первым бросился его поднимать, а тут отец наклонился, ну и… все! Напоролся на нож! Дядя Витя подумал, что убил Дениса, и испугался. Сбежал. Конечно, если бы он был нормальным, разве бы он убежал?

— Макс, да если бы он был нормальным, точно бы убежал! Зуб даю! — заметил Капитан. — Нормальному срок дали бы…

Когда они ушли, Глафира пошла в кухню мыть чашки. К ней заглянула Лиза:

— Такие замечательные ребята! Что Макс, что Капитан…

— Вот и Денис с Виктором, наверное, так же дружили…

— Ты прямо мысли мои читаешь! А ты заметила, как Макс назвал Дениса, когда рассказывал о несчастном случае?

— Да, у него проскочило слово «отец»…

— И когда про пирожки говорил, тоже сказал, что их Виктору отец отвез.

— Хороший мальчишка… — Глафира убрала остатки торта в холодильник. — Лиза, ты бы позвонила Сергею-то, а то он там что-то совсем заработался, бедолага. Скажи, что у нас торт есть. Большой!

— Покаесть… — засмеялась Лиза. — Доставай его обратно, мы опять будем пить чай! Мне тут один старый клиент позвонил… Одно интересное дело намечается, надо бы все обсудить…

Content

Анна Данилова
Из жизни жен и любовниц

Глава 1 Вероника

Глава 2 Макс

Глава 3 Вероника

Глава 4 Виктор

Глава 5 Сергей Мирошкин

Глава 6 Вероника

Глава 7 Лиза

Глава 8 Соседка, Дарья Ивановна

Глава 9 Глафира

Глава 10 Капитан

Глава 11 Катя

Глава 12 Зоя Гертель

Глава 13 Сестра Аниса

Глава 14 Вероника

Глава 15 Мирошкин

Глава 16 Макс

Глава 17 Лиза

Глава 18 Мирошкин

Глава 19 Макс

Глава 20 Мирошкин

Глава 21 Кристина

Глава 22 Лиза и Глафира

Глава 23 Вера

Глава 24 Вероника

Глава 25 Глафира

Глава 26 Катя

Глава 27 Анатолий Блохин

Глава 28 Лиза

Глава 29 Глафира

Глава 30 Вероника

Глава 31 Вероника

Глава 32 Макс