Следы всегда остаются

Закончено следствие.

Объемистая папка с материалами о совершенном преступлении лежит на столе. Скоро она попадет в суд. Со всем содержимым этой папки будут знакомиться судьи, защитники и сам преступник, некоторые, наиболее важные выдержки, прочтутся в судебном заседании, о них узнают сидящие в зале люди и согласятся с выводами следствия, а некоторые, возможно, получат совершенно иное толкование, отличное от толкования следователя. В спокойной, вдумчивой обстановке суда еще и еще раз будут листаться крепко сколотые страницы папки. Возможно дело не закончится в одном суде, его придется рассматривать в другом, потребуется доследование или рассмотрение в более высоких судебных инстанциях, пересмотр и отмена прежнего приговора. И в каждом случае для следователя или прокурора закончить следствие далеко не означает собрать побольше документов, закрыть и отодвинуть от себя объемистую папку. Они еще долго будут помнить о деталях следствия, анализировать материалы, по тем или иным причинам возвращаться к ним, беседовать и спорить со старшими товарищами, с чувством огорчения находить собственные ошибки, не щадить усилий, чтобы установить полную истину. Дело не только в этом, не только в возможных дополнительных усилиях, чтобы еще раз пересмотреть материалы, наконец не в опасении получить выговор или понести другое суровое наказание за какую-нибудь странную и нежелаемую оплошность.

Другое чувство, гораздо более сильное, не дает покоя и после того, как все собрано, как преступник признал себя виновным и под тяжестью улик сознался во всем. Это чувство обычной для советского человека ответственности за случившееся. Мне редко приходилось встречать таких юристов, которые бы дома, в привычных условиях отдыха, как-то не возвращались к событиям минувшего дня. Они или поговорят с кем-нибудь, или позвонят по телефону и наведут справки о последних новостях, полистают книги, в которых описываются аналогичные случаи, и уж во всяком случае всегда найдут возможность побежать среди ночи и исправить ошибку. Огромная ответственность за судьбу человека, десятилетиями воспитываемая Коммунистической партией, делает их такими неспокойными и щедрыми на трату собственного времени, когда речь идет о дополнительных выяснениях сути дела и обеспечении справедливости приговора суда. Известно доже большее — следственные истории надолго запоминаются. Они потом могут вырасти в целые рассказы, а истинные герои их врезаются в память так остро, что спустя многие годы встречаются, как старые знакомые. Ясно припоминаются отдельные детали случившегося, слова и целые фразы, лица и события с ними связанные.

Характер преступлений, безусловно, меняется, и меняется так быстро, что трудно сказать насколько типично для сегодняшнего дня то, что было только вчера. Прежде всего преступлений становится меньше. Принятые меры Правительством и Коммунистической партией по укреплению советской социалистической законности, новые важные статьи советского законодательства, укрепление кадров судебных органов, прокуратуры, милиции, следственного аппарата, привлечение общественности к обеспечению порядка и решению отдельных дел и многие другие шаги сказываются быстро и властно. Укрепляется элемент доверия во время следствия, чего не знает законодательство ни одной страны капиталистического так называемого «свободного мира».

В этом сборнике рассказов, навеянных истинными фактами, вспоминаются различные истории прежних лет. Наверное они уже далеки от того, что мы знаем сейчас, но они и не претендуют на полное отражение событий сегодняшнего дня. С возможными подробностями в них ведется речь о трудностях следствия, сохраняется полностью одна из характернейших особенностей действительно имевших место фактов — в каждом случае следственные органы, органы милиции и прокуратуры получали неоценимую помощь простых советских людей в раскрытии преступлений. Благодаря помощи рядовых советских граждан отыскиваются самые утаенные следы преступления. В рассказах и ведется речь главным образом об этом.

Не всегда легко приходится прокурорским и милицейским работникам. Работа их бывает опасной. Нужно немало терпения, чтобы довести дело до конца. Особых секретов у них нет. Их жизнь протекает среди трудящихся, а, поэтому, и о них хочется рассказать. Рассказать, конечно, не в форме набивших оскомину так называемых острых детективных повествований, которые иногда вызывают нездоровый интерес. Описание труда прокурорских и милицейских работников не нуждается в оздобливании бесконечными заклинаниями — «вдруг!», «внезапно!», «выстрел, еще выстрел!» Романтика его ощутима и без этого. Скромные их образы вырастают еще больше, когда упоминаются подробности никчемной жизни преступников, в сущности по тем или иным причинам опустошенных людей.

Пусть читатель, советский человек, еще раз увидит на чьей стороне его симпатии, кому он помогал и будет помогать всегда, чтобы обеспечить мирный спокойный труд на благо социалистической Родины.

Такими были мысли автора, когда он принимался за свои документальные записки.

АВТОР

ПИСТОЛЕТ БЕЗ НОМЕРА

I

В народе не любят, когда кто-нибудь испортит праздник. Возмущениям обычно не бывает конца. Того, кто нарушит веселье и радость, редко ждет быстрое прощение…

Был молодежный вечер. Были танцы. Раздавались шутки. Хорошо и неутомимо играли музыканты. Все смеялись и веселились, танцевали и пели, казалось позабыв об усталости. И вдруг, когда вечер закончился и каждый уносил с собой приятную усталость и беспечное счастье, какие-то неизвестные остановили у дома Аню Шувалову, девушку с золотистыми волосами, всеобщую любимицу, и сняли с ее руки часики.

В отделении милиции непрерывно звонил телефон.

— Что же это такое? — спрашивали одни.

— Когда этому будет положен конец? — спрашивали другие.

— Если вы не в состоянии навести порядок, обратитесь за помощью к нашим рабочим, — возмущались третьи.

Работники милиции не успевали отвечать на телефонные звонки, но, как и всегда, они сохраняли спокойствие. Неприятно, конечно, но излишней нервозностью делу не поможешь. Нужно искать преступников.

Кабинет начальника районного отдела милиции майора Минкина находился на втором этаже. Майор не любил излишеств в обстановке. В центре кабинета стоял обыкновенный двухтумбовый стол, около него — маленький столик, к которому были приставлены два полумягких стула. У стен вдоль кабинета стояли простые стулья, в углу — книжный шкаф, у дверей — вешалка. На столе два телефона — городской и второй — трестовский для связи с шахтами и новостройками. Работе в милиции майор отдал всю свою жизнь. После окончания средней школы несколько месяцев был рядовым милиционером, затем поехал учиться в милицейскую школу, некоторое время был оперуполномоченным, старшим оперуполномоченным и вот уже несколько лет — начальником райотдела милиции.

Минкин пришел на работу раньше обычного. Днем должна состояться сессия районного Совета депутатов трудящихся, на которой ему предстояло выступить с докладом о роли общественности в борьбе с нарушителями порядка. Нужно еще раз просмотреть доклад, продумать предложения, которые можно рекомендовать сессии. Надо сразу также решить, как отыскать обидчиков Ани Шуваловой. Майор открыл сейф, достал коричневую папку и положил на стол. В дверь раздался негромкий стук, а потом показался дежурный.

— Товарищ майор, по вашему приказанию дежурный райотдела милиции лейтенант Иванов прибыл.

— Старший лейтенант Каюков пришел на работу?

— Нет еще. Вчера он задержался, и замнач разрешил ему прийти позже.

— Как только Каюков появится, пусть немедленно зайдет ко мне.

Дежурный не уходил, ожидая еще чего-то.

— Что у тебя?

— Звонят, товарищ майор, по поводу ограбления.

— Ничего не сделаешь, будут звонить. Всем одинаково неприятно, — и, посмотрев, повторил прежнее распоряжение: — Каюкова сразу же пришлешь ко мне.

Дежурный вышел. Майор занялся почтой. Ее было много. Из областного управления поступило указание о коренной перестройке работы по окончательной ликвидации правонарушений. «Главное в настоящее время, — читал майор, — это воспитательная работа, привлечение широкой общественности». Указания эти не являлись новостью. К помощи общественности работники милиции прибегали всегда. Но теперь все это приводилось в систему, должны были появиться дружинники, своя, рабочая, охрана порядка, товарищеские суды, общественные обвинители. Менялось, стало быть, многое в содержании работы судов, прокуратуры, милиции. Наступали другие времена. Майор задумался. Он всей душой приветствовал эти перемены, наступающие в связи с новыми решениями Коммунистической партии.

Прошло не менее часа.

— Разрешите войти, товарищ майор, — сказал показавшийся в дверях старший лейтенант Каюков.

Это был человек средних лет, с открытым приветливым лицом, карими лучистыми глазами, подтянутый, со строгой армейской выправкой.

Он стоял, ожидая разрешения войти.

— Заходи, заходи, — приветливо отвечал Минкин. Он встал из-за стола, вышел навстречу старшему лейтенанту. — Здравствуйте, Каюков!

— Здравствуйте, товарищ майор.

Отодвинув стул, майор пригласил Каюкова к столу. Обойдя вокруг столика, он отодвинул второй стул и сел напротив.

— Ну, как дела? Вы, говорят, вчера долго работали?

— Долго, товарищ майор. Никак не мог раньше освободиться.

— А дома? Как жена, дети?

— Спасибо, все в порядке.

— Ну, вот и хорошо, — согласно кивнув головой, произнес Минкин. — Я пригласил вас, чтобы поговорить о последнем грабеже. Надо немедленно принять все меры к тому, чтобы преступление было раскрыто. Люди негодуют. Как это так: девушки идут в одиннадцать часов вечера из клуба, у них хорошее настроение, шутят, смеются, и вдруг каких-то два хулигана останавливают их и снимают часы. Такого у нас давно не было.

Майор встал и медленно прошелся по кабинету. Он закурил, подошел к карте района и, глядя на нее, спросил:

— А как вы думаете, Николай Максимович, кто мог это сделать, местные или приезжие?

— Я думаю, что местные, товарищ майор. Они знали, что девушки будут возвращаться домой именно этой улицей и ожидали. Мне кажется, кто-то из них даже девушек знал.

— Вы беседовали с девушками?

— Да, я выезжал туда сразу же после ограбления. Аня Шувалова, я ее знал раньше, прямо мне сказала: одного из грабителей она где-то встречала и, если бы его задержали, она сразу узнала бы его. Да, видимо, и он ее узнал: фуражку натянул на лоб и голос изменил.

— Нужно ехать в поселок. Откладывать нельзя ни на един день.

— Наши товарищи уже занимаются этим, — заметил Каюков.

— Это я знаю, но нужно, чтобы поиски возглавили вы.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Сегодня вечером в поселковом отделении милиции будут обсуждать план дальнейших поисков. Вам нужно поехать и помочь.

— Будет выполнено, товарищ майор.

— Обратите особое внимание, — советовал майор, — на тех, кто не работает. Ведь они-то могут и таким путем раздобывать себе средства. Нужно установить, кто из посторонних приезжал в поселок в день ограбления, установите всех подозрительных лиц, которые были в клубе, выясните, когда и с кем они ушли, когда возвратились домой. Пока мы не можем подозревать никого. И, прошу вас, делайте все это осторожно, с тактом. Будет очень нехорошо, если мы заподозрим невиновных.

— Ясно, товарищ майор.

Начальник пожал Каюкову руку.

— По возвращении из поселка сразу же позвоните мне.

— Слушаюсь.

Уже смеркалось, когда старший лейтенант, милиции Каюков вышел на автостраду и стал ждать попутной автомашины. Над притихшей степью низко висели тяжелые серые облака.

Вдали показалась грузовая автомашина. Каюков вышел на середину дороги и поднял руку. Шофер сбавил скорость, а затем, ближе подъехав к старшему лейтенанту, остановился.

— Куда путь держите? — обратился Каюков к шоферу.

— В Каменногорск, — ответил тот ломающимся баском.

— Не совсем по пути, но ничего не поделаешь, придется подъехать с вами.

Каюков сел в кабину. Шофер привычным жестом потянул рычаг скоростей, машина тронулась.

— Откуда едешь? — спросил Каюков у шофера.

— Уголек возим, — внимательно наблюдая за дорогой, ответил шофер. — Шахта-то наша новая, только что в эксплуатацию сдана, угля много, а железная дорога пока строится. Вот мы машинами и возим его на станцию.

— А как заработок?

— Да, как будто ничего, меньше полутора тысяч не бывает.

— Семейный?

— Недавно женился. В армии служил, демобилизовался, на комсомольские шахты приехал. Здесь познакомился и женился.

— Тоже комсомолку взял?

— Комсомолку, с Житомирщины, — весело, с затаенной гордостью ответил шофер.

Так, изредка перебрасываясь отдельными фразами, они доехали до перекрестка, где Каюкову нужно было встать: дальше не по пути.

Машина остановилась. Поблагодарив шофера и пожелав ему счастливого пути, Каюков вышел из кабины.

Машина устремилась вперед. Каюков посмотрел ей вслед, закурил. Вблизи никого не было. «В чем же дело?» — подумал он и направился к недалеко стоящей беседке. На этом перекрестке он всегда видел регулировщика или автоинспектора. Здесь скрещивались две автодорожные магистрали, по которым всегда двигалось большое количество машин, останавливались грузовые автомашины, такси и автобусы ближнего и дальнего следования. От этого перекрестка до поселка добрых семь километров. Он не один раз добирался с помощью регулировщика на какой-нибудь попутной машине до поворота, а там уже шел пешком к самому поселку.

Он думал найти регулировщика в беседке, но и там его не оказалось. «Придется машину останавливать самому», — подумал Каюков и вновь вышел на середину дороги, занял место регулировщика и стал посматривать в стороны, откуда могли показаться машины.

Долго ждать не пришлось. Вскоре на пригорке мелькнул яркий свет фар, послышалось равномерное урчание мотора. Старший лейтенант, взглянув на светящийся циферблат ручных часов, произнес про себя: «Минут десять буду ехать до поворота. Там останется два километра. За полчаса доберусь. В общем, к шести буду».

Пока он так рассуждал, машина подошла совсем близко и Каюков, как и в первый раз, приготовился поднять руку, но, увидев, что у машины зажглась левая лампочка, сошел на обочину дороги.

— Неудача. Этот не по пути.

Так оно и получилось. Когда машина подошла к перекрестку, шофер сделал левый поворот, остановился, а затем, открыв дверцу кабины, спросил:

— Вам куда, гражданин, в Каменногорск? Могу подвезти!

Каюков был в шинели, но без погон, и шофер принял его за гражданского.

— Нет, спасибо, друг, мне в другую сторону!

Шофер уехал. Каюков продолжал расхаживать по перекрестку в ожидании машины.

Пока он был здесь, их прошло уже несколько, но, как на зло, все сворачивали то на Каменногорск, то на Липовск. Ему же нужно было ехать в сторону Сватовска. Он то и дело поглядывал на часы. Время шло. В его распоряжении оставалось менее часа. «Что же делать? — подумал старший лейтенант. — А вдруг машины не будет? Ведь бывает же такое. Я простою, время уйдет, товарищи, не дождавшись меня, разойдутся. Пойду пешком, — решил он. — Напрямик — здесь не более пяти километров, и я успею».

Каюков надвинул шапку, поправил кобуру пистолета и быстро зашагал по тропинке. От перекрестка дорога поднималась вверх: в нескольких метрах проходила железнодорожная линия, через которую был перекинут высокий мост. Вскоре старший лейтенант дошел до него. Затем показался каменный карьер, а там уже недалеко и до поворота.

Как изменился Донецкий край за последние годы, идя по обочине дороги, думал старший лейтенант. Всего несколько лет назад здесь был пустырь. Вместо этой широкой асфальтированной магистрали пролегала узенькая проселочная дорога. Машины могли проходить только в сухую погоду, а чуть проморосит дождик — ни проехать, ни пройти. В поселок можно было пробираться только на лошадях и то с трудом, а больше пешком ходили. А сейчас кругом новостройки. Подумать только: приехали комсомольцы, и за один год сколько новых шахт построили. А вокруг каждой шахты выросли поселки. В каждом поселке есть клуб, школы, больницы, бани — все построено. Неузнаваемо изменилась шахтерская жизнь. Ушло старое, о чем рассказывал еще отец. Тяжелым, изнурительным был горняцкий труд. Все своими руками делать приходилось. Уголь лопатой выгребали, да санками вывозили. По четырнадцать-шестнадцать часов в шахте сидели, а когда получка подходила, то получали гроши, об отдыхе приходилось только мечтать.

Увлекшись воспоминаниями, старший лейтенант не заметил, как прошел каменный карьер и спустился к оврагу, вокруг которого рос терновый кустарник, а внизу протекал небольшой ручеек.

Нигде так не чувствуется поздняя донецкая осень, как вот в таких неглубоких оврагах, рассыпанных во всей степи. Здесь всегда пахнет крепким настоем увядшей травы, опавших листьев. Бойкий ручеек, никогда не замерзающий, бегущий по оврагу, звенит по-осеннему приглушенно. Снег падает в теплую шахтную воду и сразу тает.

«Лишь бы не опоздать, — вновь подумал Каюков, вглядываясь в близкие огоньки шахтного поселка, — надо ускорить шаг».

II

Был десятый час вечера. Сессия райсовета только что закончила свою работу, но майору Минкину не терпелось узнать, что нового сообщил Каюков. Если и сегодня не будет установлено ничего нового, завтра придется ехать самому. Найти надо, судить показательным судом. Общественного обвинителя возьмем. Пусть народ скажет свое слово.

— Каюков звонил? — спросил майор у дежурного.

— Нет, товарищ майор, — отвечал дежурный.

— Не-е-т? — переспросил удивленно майор. — Может быть с поселком связь прервана?

— Связь работает нормально. Я только что разговаривал с поселком.

Войдя в кабинет и сняв шинель, он подошел к окну, открыл форточку. «Почему же не звонил Каюков? После совещания в поселке, куда он пошел, прошло более трех часов. Какие бы ни были сообщения, он должен был позвонить».

Майор снял трубку и, услышав знакомый голос телефонистки, спросил:

— Шура, мне не звонил с поселка старший лейтенант Каюков?

— Нет, товарищ майор.

— А может быть звонил, но ты забыла?

— Что вы, товарищ майор, Каюкова я хорошо знаю и никогда бы не забыла.

— Тогда соедини меня с поселком.

— Сейчас занят. Освободится, я вам позвоню.

Ждать пришлось недолго. Раздался звонок.

— У телефона начальник поселкового отделения.

— Товарищ Бульба, — обратился к нему Минкин, — позовите к телефону старшего лейтенанта Каюкова.

— Кого? — переспросил Бульба.

— Старшего лейтенанта Каюкова…

— А его у нас нет.

— Как нет? — удивился майор. — Он должен был быть у вас еще в шесть часов вечера.

— Да, должен, но его почему-то не было.

— Непонятно, где же он может быть? — произнес Минкин. — Я еще утром дал ему указание пойти к вам и разобраться с делом по ограблению. Вы провели совещание?

— Совещание провел.

— Хорошо, — после некоторой паузы произнес майор. — Завтра я приеду к вам и потолкуем на месте.

Он положил телефонную трубку: «Где же Каюков? Заболел, что ли? Но он обязательно сообщил бы об этом. А может не смог сообщить?»

Майор попросил вызвать квартиру Каюкова.

Несколько протяжных гудков, затем кто-то снял трубку и раздался голос жены Каюкова.

— Здравствуйте, Нина Филипповна, Николай Максимович дома?

— Нет его! Он утром ушел к вам, потом позвонил, что пойдет в поселковое отделение. Я уже тоже волнуюсь, где бы он мог быть! Главное — не звонит!

— Хорошо. Сейчас разыщем, не волнуйтесь. Все будет в порядке. Спокойной ночи.

Он положил трубку.

— Где же он?

Майор позвонил во все места, где мог быть Каюков, но так нигде его и не нашел.

«В чем дело? Или Каюков впервые оказался недисциплинированным, не выполнил распоряжения и даже не сообщил почему? Это на него не похоже!» — подумал Минкин.

— Появится Каюков, пусть обязательно мне позвонит. Даже если это будет и глубокой ночью, — добавил он дежурному, уходя домой.

III

Евдокия Ивановна Плошкина, банщица с поселка шахты 4-5-бис, раньше обычного собралась на ночную смену. Одевшись потеплее, она пошла знакомой дорогой к шахте. Ночь морозная была сравнительно светла. Поднималась луна. Сквозь серую пелену редеющего мрака смутно выступали обнаженные ветви кустарника, бурно разросшегося на пригорке.

Дойдя до асфальтированной дороги, женщина пересекла ее и спустилась вниз. В стороне, в нескольких шагах от тропинки, она вдруг увидела что-то темное, похожее на лежащего на земле человека.

— А может, и на самом деле кто-то упал с насыпи, разбился и замерз? — с ужасом подумала Евдокия Ивановна.

Была середина декабря, и мороз давал о себе знать. Почва покрывалась тонким слоем снега. Выступающие комья земли были далеко видны на белом фоне. Но то, что она увидела, резко отличалось от всего, что виделось вокруг.

Первый раз за последние годы она испугалась. По этой тропинке она ходила уже многие годы, в любую погоду и в любое время суток. Встречала она на этой дорожке разных людей и в разное время. Она шагнула в сторону и остолбенела. Перед ней, в двух шагах, на снегу лежал человек.

«Убит. Батюшки мои, убит!» — мелькнуло в голове Евдокии Ивановны. Она побежала в недалеко расположенный каменный карьер, нашла сторожа, открыла контору и, подбежав к телефону и сняв трубку, дрожащим голосом закричала:

— Девушка, вызовите мне милицию, да скорее, скорее!

— Дежурный слушает!

— Товарищ дежурный, я увидела убитого человека.

— Что, что?

— Человека, говорю, убитого увидела. Военный, кажется. В шинели.

— Где вы видели человека этого?

— Километрах в двух от перекрестка шоссейной дороги, который у Сватовска. Выезжайте, я подожду вас.

— Пожалуйста, подождите и не допускайте никого близко. Как фамилия ваша?

— Плошкина Евдокия Ивановна, банщица шахты 4-5-бис.

— Ждите, мы скоро будем.

Дежурный быстро повесил трубку и, обратившись к помощнику, сказал:

— Немедленно вызывайте судебномедицинского эксперта. Скажите — произошло убийство.

— А вы, — обращаясь к шоферу, распорядился дежурный, — немедленно поезжайте за майором и следователем.

Через несколько минут майор Минкин, прокурор Першиков, следователь Хохлов и судебномедицинский эксперт Владимирова выехали на место преступления. Машина неслась с утроенной скоростью. По сторонам мелькали телеграфные столбы, деревья, высаженные вдоль дороги. Все сидевшие в машине молчали, каждый думал об одном: кто убит?

На быстрой скорости проскочили перекресток, поднялись на мост и начали спускаться вниз. Луна поливала овражек бледным, но довольно ясным светом и даже издали было видно, как внизу, в том месте, где тропинка пересекала асфальтированную магистраль, стояли несколько человек и смотрели с насыпи в балочку.

Машина подъехала к стоявшей группе людей и остановилась. Не успели приехавшие выйти из машины, как к ним подбежала Плошкина и тихо сказала:

— Вот там, видите, лежит. Точно, военный какой-то.

Все направились к месту, где, распластавшись на земле, лежал человек.

— Каюков! — первым воскликнул Минкин.

— Браток, кто же это тебя?! За что?

Каюков в окровавленной шинели лежал на спине, широко раскинув руки и ноги. Расстегнутая кобура, передвинутая сбоку наперед, была пустой.

— А у него был пистолет? — спросил следователь у Минкина.

— А как же! Он шел на оперативное задание. Но посмотрите, может он жив, — как будто услышав легкий стон, обратился Минкин к Владимировой.

Все лицо Каюкова было в крови. На шее виднелась веревка. В нескольких метрах лежали шапка-ушанка, кожаные перчатки.

Владимирова прощупала пульс. Потом, словно ее толкнул кто-то, быстро наклонилась к груди Каюкова. Минкин привычным профессиональным взглядом окинул гимнастерку. Боковой карман, в котором, он знал, Каюков хранил партийный билет, удостоверение личности, был застегнут. «Его никто не грабил, — пронеслась мысль. — А вот пистолета нет»…

Владимирова быстро поднялась.

— Он жив, — произнесла она в глубоком волнении. — Немедленно в больницу. Он в глубоком обмороке.

— Скорее машину! — крикнул Минкин.

Вчетвером они подняли отяжелевшее, податливое тело. И теперь только все явственно услышали слабый стон.

Машина, вместе с Каюковым и Владимировой, помчалась к городу.

Минкин, Першиков и Хохлов остались на месте.

— Я, как чувствовал, что-то произошло исключительное, — говорил Минкин. — Пришел домой, и все не мог согласиться, что Каюков нарушил приказ. Сидел и, не раздеваясь, ждал телефонного звонка.

— Осмотрите внимательно все вокруг, — сказал Першиков.

— Да, конечно, — согласился Минкин, смахивая с себя навалившуюся внезапно усталость.

Осмотр продолжался долго. Нужно было самым тщательным образом осмотреть не только место убийства, но и прилегающую местность. «Немые свидетели» могли быть оставлены там, где преступник и не думал.

— Следы, товарищ прокурор, следы! — почти закричал Хохлов.

Все кинулись к нему. Следы обуви — это большое дело для следователя. По ним можно определить не только вид и размер обуви, но и многое другое.

— Здесь была борьба, — заметил подошедший прокурор. — Смотрите, как истоптан снег. Ищите здесь особенно внимательно, не исключено, что выстрел был здесь.

Вновь все стали искать, один согнувшись, второй присев, третий стоя. Минкин заметил какое-то черное пятнышко. Он присел на корточки. Это была гильза от пистолета. Рядом с ней, прямо на снегу в нескольких метрах от первой, лежала еще одна.

Говорить о значении обнаруженных гильз не приходилось. Все знали, что по ним можно будет определить пистолет, из которого стреляли в Каюкова. А это еще одно свидетельство в цепи разоблачения преступления.

— Смотрите внимательно, — сказал прокурор. — Нападение началось именно здесь. Борьба, конечно, была сильной. Каюков долго не сдавался. Это несомненно.

— А вот еще находка, — раздался голос следователя.

Невдалеке от места обнаружения гильз на асфальте лежали два кусочка пластмассы. Они напоминали отбитые частицы щечек пистолета.

— Подберите каждый кусочек, — вновь распорядился прокурор. — Они-то должны обязательно пригодиться. Может быть, когда будет задержан преступник, у него и обнаружат пистолет Каюкова. Эти кусочки послужат неопровержимым доказательством вины преступника.

Приближалось утро. Сквозь рыхлые тучи пробивался белый дневной свет. Сразу стало вокруг радостно. Но события минувшей ночи заставляли думать о чем-то горьком, тяжелом.

— Почему же покушались на жизнь Каюкова? — думал майор Минкин, осматривая место схватки.

Этот вопрос он повторил, когда в его кабинете собрались все оперативные работники прокуратуры и милиции района.

— Может быть, потому, что задерживал многих воров, грабителей и хулиганов? Месть?

— Не исключена! — заметил следователь Хохлов. — Преступник не только стрелял, но еще и душил веревкой. Он не останавливался перед крайней жестокостью.

— Нет, на работу грабителей это мало похоже, — в глубокой задумчивости произнес прокурор.

— Почему вы так думаете? — раздался чей-то голос.

— Грабители взяли бы у Каюкова деньги, а они на месте. И потом они забрали бы документы.

— Но денег у Каюкова было очень мало, и преступники могли их не заметить. Кроме того, они взяли пистолет и часы, — возразил Минкин.

— А это вы чем объясните? Если не грабители, то зачем они сняли часы?

— Это, конечно, непонятно.

Раздался телефонный звонок. Минкин взял трубку. Звонила Владимирова.-Выслушав ее, Минкин сообщил товарищам:

— Состояние очень тяжелое. Тяжелое ранение в голову. Отморожены руки. Операцию сделали. Но в сознание не приходил. Хирург ничего определенного не обещает, — говорил он тихо, с грустью.

— Будем надеяться, — сказал прокурор.

Минутное молчание, и снова долг тех, кто должен раскрыть трагедию Каюкова, призвал к прерванному деловому разговору.

— Да, товарищи, — проговорил Першиков, — нападение на Каюкова очень загадочное: преступники взяли часы, но оставили деньги, взяли пистолет и служебные документы, оставив личные. Мы должны разрабатывать все версии, но главное внимание все-таки нужно обратить на две: первая — покушение было совершено из мести кем-то из бывших уголовников, вторая — покушение совершено с целью овладения оружием. Не исключено, что покушение могло быть и из хулиганских побуждений, с целью сокрытия другого какого-либо преступления да и по другим мотивам, — добавил он после паузы. — Но первые две наиболее вероятны.

Прибывший в этот же день заместитель начальника уголовного розыска областного управления милиции майор Жуков ничего нового в разработанный план не внес. Высокий, плечистый, твердой походкой прохаживался он по кабинету и тоном, не терпящим возражений, изрекал:

— Покушение совершили амнистированные уголовники. Мое чутье меня никогда не подводило. Вот увидите, не пройдет и недели, как все выяснится.

Несмотря на то, что Жуков работал сравнительно немного, о его «чутье» уже ходили всякого рода сказки. Майору Жукову, действительно, везло. Недавно он провел расследования по двум случаям и дважды оказался прав в своих предположениях. Строил он их буквально на каких-то домыслах. Все обходилось для него чрезвычайно удачно. Но сейчас тон майора Жукова производил на всех, по меньшей мере, странное впечатление. Случай был слишком серьезный, чтобы прибегать к домыслам. Майор Минкин едва скрывал свое огорчение, когда слышал о домыслах Жукова и его крикливую речь.

— Всех поднимем на ноги, но преступников найдем. Беру с собой несколько оперативных работников, и мы живо доведем дело до конца.

— А почему вы думаете о нескольких преступниках, а не об одном? — спросил Минкин.

Жуков, не смутившись, ответил:

— Каюков сильный парень, один бы с ним не сладил.

«Пожалуй, и верно», — подумал Минкин.

— Начальству мы обо всем доложим вовремя, — гремел Жуков, подмигивая и самоуверенно поглядывая на Минкина.

Но докладывать пока было нечего. Новых фактов никто не приносил. А сам пострадавший был настолько в тяжелом состоянии, что врач не обещал, когда он вообще допустит какие-нибудь даже короткие беседы с ним. Вывод о том, что покушались уголовники, мог быть поспешным, это нужно было установить, а пока на столе начальника районного отделения лежали веревка, снятая с шеи старшего лейтенанта, две гильзы, два кусочка пластмассы и пустая кобура…

Вот и все!

Если бы эти немые свидетели могли рассказать обо всем, что происходило в тот пасмурный вечер в чистом поле! Но они молчали. Ведь даже неизвестно, из какого оружия стреляли в Каюкова. Мог ведь быть у покушавшихся свой пистолет? Когда на шее затянута веревка — до выстрела или после? Зачем понадобилось душить старшего лейтенанта? Кусочки пластмассы? Они отбиты от щечек пистолета! Но опять же: от какого пистолета — Каюкова или преступников? И главное, кому понадобилась смерть старшего лейтенанта, у кого он стоял на дороге, кто и почему хотел его убить?

На эти и многие другие вопросы нужно было дать ответы, твердые, убедительные, основанные на доказательствах.

— Как я уже сказал, преступники — уголовники, ищите их, — настаивал майор Жуков. — Я съезжу в Каменногорск, а вы тем временем подготовьте списки всех тех, кто освободился по амнистии, установите, где они работают, чем занимаются. Пошлите в поселок своего заместителя. Словом, делайте все сами, чай, не маленькие.

Жуков ушел.

— Вот так всегда — приедет, накричит, указания даст и на этом все заканчивается. Но ведь это покушение не обычное, таких мы не знали раньше. Ах, ты шумливая голова! — с грустью говорил Минкин.

Он позвонил начальнику областного управления и попросил дать указание майору Жукову, чтобы тот непосредственно принял участие в раскрытии преступления.

— Ведь не исключена возможность, что покушались каменногорские. Это как раз на границе с их районом.

— Хорошо, майор Жуков останется у вас. Передайте ему трубку.

— Его нет.

— А где он?

— Уехал в Каменногорск.

— Я позвоню туда, и вечером он будет у вас.

Весь оперативный состав районного отделения милиции, все работники районной прокуратуры были мобилизованы на розыск преступников.

IV

Судьба Каюкова глубоко взволновала всех шахтеров. Ведь он был выходцем из их семьи, вместе с ними прошел тернистый путь жизни. Помнится, не успел он закончить и нескольких классов, как отец сказал ему: «Трудно мне, Коля, содержать одному всю семью. Ты старший, поступай работать, а учиться потом будешь». И пошел он работать. Вначале был учеником слесаря на шахте, потом слесарем, а как только исполнилось восемнадцать лет, спустился в шахту. Когда принес первую шахтерскую зарплату, мать взяла деньги и, как бы взвешивая их на ладони, со слезами радости на глазах промолвила:

— Молодец, Коленька! Теперь мы по-иному заживем.

Работая на шахте, Каюков закончил вечернюю среднюю школу рабочей молодежи. Мечтал о горном институте. Но война прервала его мечты.

В числе первых комсомольцев-добровольцев он поехал защищать Отчизну. Военному делу их учили мало: некогда было, враг наступал по всему фронту. В первый бой с фашистами вступил под городом Рыбница. За этот бой он был награжден медалью «За отвагу». Потом всю войну провел на фронтах и в госпиталях. Многие ордена и медали украшали его грудь. Вернувшись с фронта в 1945 году в звании офицера, он сразу же пришел в райком партии и сказал:

— Давайте работу.

— Да что вы, вчера пришли домой, а сегодня уж и работу требуете. Отдохните немного, — отвечал секретарь райкома партии.

— Некогда отдыхать, товарищ секретарь, — заявил Каюков. — Восстановим шахту, тогда и отдыхать будем.

— А какую бы вы работу хотели?

— Известно какую, в шахту!

Но в райкоме партии думали о другом. Нужно было найти боевого человека, принципиального, кристально чистого коммуниста, который смог бы возглавить уголовный розыск. Секретарь райкома, знавший Каюкова еще по работе в комсомоле, посоветовавшись с членами бюро, решил направить его на этот ответственный участок.

— А что если мы предложим тебе другую работу?

Секретарь встал из-за стола, подошел к Каюкову, сидевшему на стуле, и испытующе посмотрел на него.

— Какую? — встревожился Каюков.

— Будешь возглавлять уголовный розыск милиции.

— Но я ведь с этим совершенно незнаком, — стал отказываться Каюков. — Для этого нужны определенные способности.

— Давай не спешить, — настаивал секретарь. — Иди, подумай, посоветуйся с отцом, а завтра придешь и скажешь. Помни, что мы считаем более нужным послать тебя туда.

И Каюков дал согласие. С тех пор он всю свою энергию и волю отдавал работе. Сколько раз он выступал на рабочих и колхозных собраниях, в нарядных шахт и на строительных объектах, разоблачая воров, хулиганов и спекулянтов.

— Не только в силу своих обязанностей, но и в знак уважения к старшему лейтенанту, мы должны приложить все наши силы, умение и старание, чтобы найти преступников, — сказал прокурор района всем тем, кто получил задание участвовать в раскрытии преступления.

И разъехались работники прокуратуры и милиции во все уголки района, где можно было что-нибудь узнать о том, что интересовало следствие. Но нужно было привести в порядок то, что уже было известно. Следователь прокуратуры Хохлов, оставшись в прокуратуре, написал постановление о назначении баллистической экспертизы по обнаруженным гильзам.

«Из какого оружия был произведен выстрел? Какие характерные приметы имело оружие? Не зарегистрировано ли данное оружие в НТО и нельзя ли установить, кому оно принадлежало?»

— Убедительно прошу вас отнестись к экспертизе особенно внимательно, — просил Хохлов сотрудников научно-технического отдела.

— Мы внимательно относимся ко всем экспертизам, — ответили они. Но следователь был неумолим. Он понимал, какая ответственность лежит на нем за раскрытие этого преступления. Дело находится на особом контроле не только у прокурора области, делом интересуется лично прокурор республики.

— Особенно тщательно проверьте, не зарегистрировано ли оружие, — упрашивал Хохлов.

Сдав постановление в НТО, следователь пошел к судебномедицинскому эксперту. Как было совершено нападение? Мог ли Каюков оказать сопротивление? Чем и в какой последовательности были нанесены повреждения? Мог ли пострадавший после получения повреждений двигаться, кричать, говорить или бороться? Все эти вопросы требовали ответов, без которых следователь не мог и думать о расследовании дела.

— Я думала над всем этим. Конечно, рассчитывать на помощь самого Каюкова сейчас трудно. Все, что мне известно, надо привести в систему. Я обещаю вам сделать это срочно, — сказала Владимирова.

Чтобы не терять времени, пока судебно-медицинский эксперт даст научно обоснованное заключение, Хохлов решил вернуться в прокуратуру и заняться допросом свидетелей.

Первой была Евдокия Ивановна Плошкина. Она подробно рассказала следователю, как шла на работу и обнаружила лежащего человека.

— А утром вы тоже шли этой дорогой? — поинтересовался следователь.

— Я шла днем, — догадавшись о чем будет спрашивать следователь, произнесла Плошкина. — После первой смены. Тогда ничего не было.

«Но где же был Каюков целый день? — подумал Хохлов. — Ведь он получил задание еще днем и к шести часам обязательно должен был прийти в поселковое отделение?» Хохлов попробовал выяснить это у участковых уполномоченных и в поселковых Советах. К концу дня он установил, что Каюков, получив задание от майора Минкина, вначале пошел в поселок Петровск, где у него была неотложная работа. Он рассчитывал все сделать быстро, но обстоятельства изменились в ему пришлось там задержаться.

— Взглянув на часы, — говорил секретарь поссовета, — Каюков воскликнул: «Батюшки! Да уже пять, а в шесть мне нужно быть в поселковом отделении!» Он быстро собрал свои бумаги, вложил все в папку и вышел на дорогу. Я видел, как он сел в кабину самосвала и уехал в сторону Каменногорска.

Отыскать самосвал не представляло особого труда. В автобазе сообщили, что весь день самосвалы первой автоколонны вывозили с комсомольской шахты уголь на станцию. Хохлов поехал в автоколонну, просмотрел путевые листы и отобрал несколько фамилий шоферов, которые работали во второй половине дня. Однако беседы с ними ни к чему не приводили.

— Никакого старшего лейтенанта я не подвозил, — отвечал один.

— Калымом не занимаюсь, — ответил второй.

— Да поймите, — убеждал Хохлов шоферов, когда их всех собрали в кабинете директора, — речь идет о том, чтобы отыскать преступников. Понимаете? О покушении на старшего лейтенанта Каюкова. Мы установили, что его подвозил кто-то из вас.

— Но кто? Скажите! Ведь вы поможете раскрыть преступление.

— Я! Я подвозил какого-то человека в шинели, в шапке-ушанке со звездочкой, — проговорил с задней скамьи белобрысый худенький паренек. — И он подробно рассказал, как он подвозил до перекрестка наверное того самого человека, о котором говорил Хохлов.

— А о себе он что-нибудь рассказывал?

— Ничего! Сказал только, что к поселку идет и все. А я и не спрашивал. Идет человек, ну и пусть идет, меня это не касается.

Больше шофер ничего не мог сказать.

Вернувшись в прокуратуру, Хохлов увидел сидящего в приемной пожилого человека в потертом плате, с длинными обвисшими усами. Это был пенсионер Иван Петрович Люльков.

— Я к вам, — сказал он, поднимаясь навстречу Хохлову.

— Пожалуйста, заходите.

— Может это не имеет отношения, но услышал я, что старшего лейтенанта Каюкова чуть не убили. А я-то ведь вчера вечером видел его.

— Где? Когда? — Хохлов подошел к Люлькову и сел рядом с ним. — Расскажите подробно.

— Я возвращался с шахты к себе домой. Было это около шести часов вечера. Смотрю, идет Каюков. Он тоже меня узнал. Поздоровались, закурили, я еще его спросил: «Куда это вы, Николай Максимович, путь держите?» — «На поселок» — отвечает. «А чего, спрашиваю, пешком?» — «Да, ничего, говорит, мне не привыкать». Постояли мы две-три минуты и разошлись. «Спешу, говорит, ребята ждут, боюсь, как бы не опоздать». Он пошел к поселку, а я домой. Прошел несколько метров, и тут меня «Москвич» осветил, вслед за Каюковым поехал, а потом какие-то мужчина и женщина встретились.

— А кто они?

— Не знаю. Он такой высокий в шинели, крепкий на вид, а на нее я и не обратил внимания. Они шли, о чем-то между собой разговаривали. Сегодня услышал про случай, и решил прийти к вам.

— Спасибо, Иван Петрович, вы сообщили ценные сведения. Но скажите, а вы не смогли бы узнать тех, кого вы встретили?

— Увижу — опознаю. Если нужно будет, вызовите, я всегда приду и помогу. Подумать только, напали на такого человека, — говорил он печально, пожимая руку следователя.

К концу дня Хохлов получил заключения экспертов. Судебномедицинский эксперт писал:

«Потеря сознания наступила в результате стягивания веревкой дыхательных путей. Огнестрельные ранения не смертельны. Побои и царапины на теле являются следами борьбы и самообороны».

Из научно-технического отдела областного управления милиции сообщили, что обнаруженные на месте преступления гильзы были выстреляны из пистолета, принадлежавшего Каюкову.

Положение осложнялось.

V

Но Хохлов теперь знал многое. На основании известного он представлял целую картину происшедшего трагического случая. «Каюков подъехал к перекрестку на самосвале… Затем он не поехал дальше, а пошел пешком. Встретился ему Люльков. Каюков поговорил с ним спокойно. Значит старший лейтенант, не предвидел нападения и не готовился к нему. Поговорив, он пошел быстрым шагом: ему ведь надо было торопиться, впереди семь километров пути, а времени почти не оставалось. Если Люлькову через несколько минут встретились мужчина и женщина, значит они были от Каюкова на расстоянии более ста метров. Надо было или бежать или уж очень быстро идти, чтобы догнать Каюкова. Если эти двое напали на старшего лейтенанта, мог ли он не услышать, как догоняют его запыхавшиеся люди? Подождите, подождите, — спохватился вдруг Хохлов, — а где же был в это время регулировщик? Почему никто не вспомнил о регулировщике? Он ведь должен был видеть все!»

Хохлов позвонил в автоинспекцию. Оттуда ответили, что в тот вечер на перекрестке стоял на посту сержант Дворянкин.

— Он о чем-нибудь докладывал вам?

— Нет. Правда, говорил, что за «Москвичом» каким-то гонялся.

— Не можете ли попросить, чтобы сержант Дворянкин пришел ко мне, — попросил Хохлов.

От волнения у него вспотели руки. Он взял чистый лист бумаги и вытер их. «Люльков говорил, что его осветил какой-то «Москвич». Значит можно считать факт почти установленным — в то время «Москвич» какой-то был».

Худой, тонкошеий сержант Дворянкин тщетно оправлял гимнастерку, она все также висела на нем, как на тонком бревнышке. Родом Дворянкин был, наверное, из Костромы, потому что окал со всей присущей костромичам аккуратностью.

— Поехал я на мотоцикле, когда было без десяти пять. Что-то подозрительным показалось мне, как «Москвич» свернул с дороги и погасил фары. Чего бы, думаю, на ночь глядя и в такую стужу. Не отдыхать же на травке. Наверное выпить решили, а потом, лихо им в душу, выпрутся на трассу да еще аварии наделают. Я и покатил на своем. Туда — а их и след простыл. Огляделся — нет. Потом, вижу, на трассу чуть сторонкой выкатили и подались в направлении перекрестка. А мой мотоцикл в это время заглох. Знаете, товарищ следователь, я давно говорю начальству, что надо б проверить машину…

— Так, так, — нетерпеливо перебил его жалобы Хохлов, — дальше что было.

Дворянкин обиженно посмотрел на следователя — дескать и этому нет дела до того, что машина стара и негодна.

— Дальше — еле завел. Пока выкатил на дорогу, а их и след простыл.

— Выстрелов вы не слышали?

Дворянкин вскинул беловолосую голову, задумался.

— Кажись, что-то было, — ответил он после продолжительного раздумья.

— Вы не обратили внимания?

— Леший его знает. Я подумал, может, выхлоп. Знаете, бывает, когда смесь не сгорает и рвется в глушителе…

— Знаю, — нетерпеливо произнес Хохлов. — Когда вы возвратились на перекресток, никто не шел со стороны поселка Сватовский?

— Не припомню, товарищ следователь. У нашего брата глаза все больше на машины направляются. А вот людей я и не замечал…

Дальнейшие расспросы ничего не дали. Но Хохлов был доволен и тем, что автомашина «Москвич» действительно была, что она вызывала подозрение, что факт этот можно считать установленным.

Внимание к этому факту возросло еще больше, когда из больницы, в которой лежал Каюков, принесли записки сиделки, специально дежурившей у койки пострадавшего. В одном месте она записала, что Каюков как-будто бы прошептал несколько слов: «свет… машина…».

— Кажется, все ясно. Нужно искать, кому принадлежала машина, — промолвил Хохлов.

VI

Вечером в кабинете майора Минкина вновь собрались все те, кто занимался делом покушения на Каюкова.

— Давайте подведем итоги, — сказал Минкин, — что нами установлено за день.

Следователь Хохлов доложил о своих материалах и выводах. Майор слушал его внимательно. Ему нравилась неторопливая последовательность в изложении фактов, тщательный отбор всех деталей происшествия.

— Считаете ли вы, что покушение на Каюкова связано в какой-то мере с ограблением Шуваловой? — спросил Минкин.

— У меня нет таких данных, — ответил Хохлов.

— Хорошо, — сказал Минкин, обращаясь к начальнику поселкового отделения милиции. — Что у вас ?

— Нами установлено, — отвечал тот, — что в поселке шахты живут освободившиеся из мест заключения Гаврилов и Горлов. Оба судимы за разбои, между собой дружат, хотя и работают, но ведут сомнительный образ жизни. Часто выезжают по ночам на машине Борисова, жителя хутора Красного. По некоторым данным часы у Шуваловой сняли они.

— Что значит «по некоторым данным»? Излагайте факты.

— В клубе в день ограбления Шуваловой были Донченко и Елчанинов. Донченко тоже ранее был судим за хулиганство, но сейчас работает хорошо. Елчанинов — комсомолец и ни в чем плохом замечен не был. На шахте 4-3 проживает некий Мищенко. Ранее судим за кражу, прибыл по оргнабору. В ночь покушения на Каюкова в общежитии не ночевал…

— Что еще у кого есть? — нетерпеливо спросил Минкин.

Все молчали: никаких других данных ни у кого не было. Майор Минкин готов был полностью согласиться с Хохловым. Впечатление производили и сообщения о каких-то Гаврилове, Горлове и Борисове. Особенно Борисове: ведь он был владельцем легковой машины «Москвич». Надо, конечно, проверить все эти сообщения. Однако смущали некоторые обстоятельства покушения на Каюкова. Судебномедицинский эксперт и хирург больницы утверждают в один голос, что боролся Каюков с одним человеком, ловким и сильным. Один человек… А называют уже пятерых или шестерых, машину «Москвич», которая никак не могла пройти в балочку. Сотрудник комитета госбезопасности сообщил даже, что в этом районе скрывается какой-то разведчик и потребовал сообщить о всех подробностях покушения на Каюкова. «Эх, Каюков, Каюков, рассказал бы ты лучше сам».

Минкин отправился в больницу. Палата, в которой лежал Каюков, была изолирована от других. Одев халат, Минкин пошел в сопровождении врача к Каюкову, дав обещание ничем не тревожить пострадавшего. Он стал у изголовья. Пахло эфиром. Стояла мертвенная тишина. Лицо и голова раненого были почти полностью покрыты бинтами. Правая рука в гипсовом станке. «Перелом или вывих?» — подумал Минкин. Больной молчал. Кажется он продолжал оставаться в глубоком забытьи. Медицинская сестра сидела у постели, не двигаясь. Минуты тянулись медленно. Грудь больного начала подниматься часто. Сестра насторожилась, подалась вперед. Каюков что-то говорил. Это ему стоило, наверное, огромного напряжения сил и воли. Но Минкин ничего не расслышал. Когда раненый успокоился, он, тихо ступая по ковровой дорожке, вышел. Медицинская сестра через несколько минут вышла к майору Минкину.

— У него сильное сотрясение мозга, — сказала она, — речевые способности нарушены. Но он человек очень сильной воли. Даже какие-то секунды наступающей ясности он сразу использует, чтобы попытаться сказать несколько слов. Чаше всего он произносит два слова: «свет» и «машина». Но вот сейчас, когда вы стояли, он сказал: «была женщина». Повторил он это дважды. Не знаю, товарищ майор, когда к больному возвратятся силы. Во всяком случае, необходимо очень длительное лечение.

Майор Минкин был взволнован состоянием здоровья Каюкова. Он едва подавлял в себе это чувство волнения, чтобы оно не вырвалось наружу перед тихой, спокойной и, наверное, очень мужественной женщиной.

— Вы уж помогите, — попросил он слабым, просящим голосом.

Постояв еще несколько минут, майор Минкин вышел, тяжело ступая, чувствуя невероятную усталость. «Какие бывают хорошие люди, — думал он. — сколько доброты в их сердце, сколько неутомимой энергии. И надо же, чтобы этим хорошим людям приходилось страдать из-за того, что найдется один какой нибудь подлец».

Спать в эту ночь пришлось недолго.

Как только начал заниматься рассвет, все разъехались на выполнение полученного задания. Все думали лишь об одном: как раскрыть преступление. Весь район был поднят на ноги.

Следователь Хохлов выехал на шахту 4-3. Она была расположена в нескольких километрах от райцентра и еще ближе от места покушения на Каюкова. Только что закончился наряд первой смены. Шахтеры группами стояли в нарядной и разговаривали. Как только показался следователь, они сразу же окружили его и стали расспрашивать о происшествии. Хохлов был краток. Он говорил лишь то, что уже все знали.

— Пока нового ничего нет. Ищем.

— Лучше, искать нужно, — бросил пожилой шахтер.

Он вытащил изо рта недокуренную папиросу, скомкал ее и со злостью бросил на пол. По всему было видно, что он тяжело переживает нападение на Каюкова и еще больше то, что преступники до сих пор не установлены.

— Ищем! — иронизируя, повторил он. — Не искать, а найти надо.

— Найдем, — успокаивая шахтеров, говорил Хохлов.

Он пришел в кабинет начальника шахты.

— Чем могу помочь вам? — спросил начальник, подавая руку следователю.

— Нас интересует навалоотбойщик Мищенко. По нашим данным в день нападения на Каюкова он не был на работе.

— Это легко проверить.

Начальник шахты и следователь пошли в табельную.

— Но Мищенко и сегодня нет на работе, — сразу же ответила табельщица.

Начальник шахты посмотрел на Хохлова и, как бы оправдываясь, проговорил:

— Непонятно, где же он? Мищенко у нас новенький, знаем, что ранее судим, но работает хорошо.

Его не оказалось и в общежитии.

— Уже две ночи не был, — недоумевая говорила комендантша. — И сама ума не приложу, где он девался. Парень как парень, но ушел и никому ничего не сказал.

— А друзья у него были? — поинтересовался Хохлов.

— Да он недавно у нас живет. Друзей-то его и не замечала.

Не было Мищенко и в поселке.

— Примите меры к розыску, — приказал Хохлов участковому. — Если сам появится, немедленно выясните, где был. Возникнут сомнения, приведете его ко мне.

Не было на работе и Горлова.

— Третий день не появляется, — объяснял следователю начальник участка. — Домой посылал, тоже нет. Мать говорит, что как ушел в субботу, так и не видела больше.

— А Гаврилов?

— Этот работает, хотя уже несколько прогулов сделал. Вообще не пойму, что он за человек.

— А с кем он дружит?

— Да с Горловым же этим. Часто «Москвич» к ним подъезжает.

«Москвич»! — молнией пронеслось в голове.

— Вы точно знаете, что Гаврилов все эти дни работал?

— Утверждать не могу. Шахта наша неглубокая и имеет два людских выхода: на одном табельщица стоит, а по второму можно и в самоволку уходить.

Пригласили бригадира.

— Гаврилов часа четыре не был позавчера вечером на работе, — говорил он. — Пришел во вторую смену, отметился, час поработал и убежал. На «Москвиче» куда-то уехал. Я еще ругался с ним.

Следователь задумался: «Нет Мищенко, нет Горлова, не был на работе и Гаврилов. Люльков и Дворянкин видели, что на дороге появлялся «Москвич». А мужчина и женщина? Они тоже шли следом за Каюковым. Наконец, Каюкова мог кто-нибудь специально стеречь. Да, пока все неясно, все нужно проверять».

Хохлов зашел в поселковое отделение.

Здесь сообщили, что Донченко и Елчанинов в час нападения на Каюкова работали в шахте и никуда не отлучались. И тут же прибавили:

— Но Борисовым нужно заняться: в этот вечер он вернулся домой поздно, был изрядно пьян. На сиденьи в машине какие-то бурые пятна, напоминающие свежезамытые пятна крови. А главное, обнаружена веревка, от которой недавно отрезан кусок.

— Веревка? — переспросил Хохлов. — А где она?

— Все отправлено в районное отделение к майору Жукову. Он приказал немедленно задержать Борисова.

Не теряя ни одной минуты, Хохлов направился в районное отделение милиции.

VII

— Ну что, Борисов, будешь сразу рассказывать или… — услышал Хохлов, как только вошел в кабинет начальника.

Першиков и Минкин, сидящие тут же, переглянулись. Жуков это заметил, но не придал этим взглядам никакого значения.

Борисов, крутолобый, с черными мохнатыми бровями и длинной, резко выдающейся вперед нижней челюстью, сидел перед заместителем начальника уголовного розыска, уставившись взглядом в пол.

— Что рассказывать, товарищ начальник, — ответил он удивительно тонким голосом.

— Где ты был позавчера вечером, что делал?

— Позавчера?! Не помню, товарищ начальник, кажется куда-то ездил! — Борисов вздернул плечи и в упор посмотрел на Жукова.

— Интересно, один день прошел, а ты и не помнишь. Нужно вспомнить, нужно! — Жуков повысил тон.

— Если нужно, я вспомню, — сразу же ответил Борисов.

— Нужно, нужно, — Жуков встал и быстро подошел к Борисову. — Говори!

— Товарищ начальник, я расскажу. Я все скажу! Дайте вспомнить, ну чего вы спешите…

— Хорошо, вспомни.

В кабинете наступило молчание. Все ждали, что скажет Борисов.

— Гаврилова и Горлова на шахту № 9-9 возил, — помявшись, сказал он.

— Для чего?

— Не знаю. Пришли на квартиру, я сидел, ужинал. Вызвали на улицу, а потом попросили подвезти на шахту. Я отказывался, но они пригрозили, я и поехал.

— А что они на шахте делали?

— Там они куда-то ходили.

— Куда?

— Не знаю.

— А что везли с шахты?

— Ничего, сами ехали.

Дальнейший допрос ничего не дал.

— Задержите его. Одумается, расскажет, — уверял Жуков.

Разудалый вид его производил на присутствующих гнетущее впечатление. Борисов, конечно, чего-то не договаривал, но нельзя же так сразу валить на него все подозрения.

— О том, что машина «Москвич» была в тот час на дороге, говорят многие, — заметил в наступившей тишине Минкин. — Но Каюков вчера сказал, что была и женщина. В показаниях, которые дал Хохлову Люльков, тоже называется женщина. Женщина, которая шла вместе с каким-то мужчиной следом за Каюковым. Затем, у нас есть предупреждение о каком-то разведчике…

— Вы слишком многословны, — не дал договорить ему Жуков. — Женщина, мужчина, разведчик. У нас есть Борисов и нет никакой женщины, никакого разведчика. Борисов — путает. Он явно замешан в каком-то преступлении. И я не понимаю, зачем нам уклоняться в сторону от Борисова. Вы согласны со мной? — спросил он, обращаясь к Хохлову.

— Конечно, Борисова надо допросить, — согласился Хохлов, в который раз вспоминая о машине «Москвич».

Доводы Жукова казались справедливыми.

Но Борисов и на следующее утро ничего не сказал вразумительного. Прокурор Першиков настоял на том, чтобы Борисова освободили. Жуков нервничал. Скрепя сердце, он согласился, но успел пригрозить Борисову:

— Смотри, о том, что здесь спрашивали, никому ни звука. Ясно?

— Ясно, товарищ начальник, никому ни звука!

Следователь Хохлов сидел молча и внимательно следил за допросом. Когда Жуков разрешил Борисову уйти, Хохлов пригласил его в соседний кабинет и снял отпечатки обуви.

— Скажите, Борисов, а вы на самом деле дружите с Горловым и Гавриловым?

— Как вам сказать, дружбы у нас особой нет, но встречаемся вместе частенько.

Поговорив еще о чем-то мало значительном, что даже к делу не относилось, Хохлов отпустил Борисова.

У следователя Хохлова появились свои соображения, которые поддержал Минкин.

В этот день в столовой было особенно многолюдно. За круглыми металлическими столиками сидели горняки, громко разговаривая о своих делах.

За самым дальним столиком в углу у окна уселись трое. Один из них был Борисов.

— Хана, хлопцы, — говорил он заплетающимся языком. — Сутки держали в милиции, все спрашивали, куда я возил вас и зачем.

— Ну, а ты что?

— Что я? Сказал, что в гости ездили.

— А еще что?

— Предупредили, чтобы никому ничего не говорил.

Между ними продолжался разговор уже тише прежнего.

За соседним столом сидели черноволосый парень и девушка в клетчатой косынке. Не обращая внимания на захмелевшую компанию, они заказали себе борщ, котлеты и по бокалу пива.

— Пиво у нас не подают.

— Как не подают? Смотрите, у вас не только пиво, но и водку пьют.

— Это сами приносят. Что с ними поделаешь? Попробуй сказать, так еще и сдачи получишь.

— А куда же милиция смотрит?

— Милиция к нам редко заглядывает.

— Хорошо, вместо пива принесите пару бутылок ситро.

Официантка ушла. Парень принялся рассматривать меню. Девушка достала книгу, открыла ее и углубилась в чтение. Изредка они посматривали друг на друга, перебрасывались отдельными фразами.

— Уезжайте отсюда, — снова послышался голос Борисова. — Возьмут вас, и не выкрутитесь.

— А что у них есть против нас? Ничего! Пусть докажут! — отвечал один из сидящих за столиком.

— Возьмут и докажут, — говорил второй. — Раз хотел убить, то сюда все будет брошено.

— Ребята, — вмешалась подошедшая к ним девушка, — а вы были там?

— Где?

— Ну, где это произошло.

— Были. Страшное дело…

К ним подошла официантка. Разговор сразу прекратился. Они расплатились, все вместе поднялись и, пошатываясь, вышли из столовой.

Вслед за компанией вышли и сидевшие за соседним столиком парень и девушка. Они увидели, как Борисов, попрощавшись со своими друзьями, сел в машину и уехал.

Два парня и девушка пошли по улице.

— Эх, Машка, — говорил один из них, — ты ничего не понимаешь. Возьмут нас опять и срок дадут.

— За что же срок дадут, если вы ничего не делали?

— Не делали… — парень безнадежно махнул рукой.

— Ну, вот я и дома, — сказала Маша. Она подала парням руку и скрылась за калиткой.

Обняв друг друга, захмелевшие друзья побрели по улице.

А через двадцать минут лейтенант Иванов передал следователю Хохлову разговор Борисова в столовой.

— Кто с ним был? — спросил Хохлов.

— Горлов, Гаврилов и здешняя жительница Маша Тузикова, вот ее адрес. — Лейтенант Иванов положил на стол вырванный из блокнота лист бумаги.

— Немедленно задержите Борисова, Горлова и Гаврилова.

Через два часа Борисов сидел в отделении милиции перед Хохловым. Жалкий, растерянный, — хмель как рукой сняло, — он путанно отвечал на вопросы.

— Ну, что, Борисов, опять ничего не скажешь? — обратился к нему майор Жуков, который сразу же решил вмешаться в допрос.

— Что знал, все сказал в прошлый раз, — отвечал он, боязливо посматривая по сторонам.

— А зачем Горлову и Гаврилову рассказал, что тебя в милицию вызывали?

— Я не говорил, откуда вы это взяли.

— И не говорил, что им нужно скрываться?

— Нет.

— И в столовой с ними не был, и за последним столиком не сидел?

Борисов понял, что о его встрече с Горловым и Гавриловым все известно. «Но подержусь еще, — рассуждал он, — послушаю, что еще скажет».

— Борисов, — обратился к нему Хохлов, — скажите, а вы были на месте нападения на Каюкова?

— Да что вы, никакого нападения я не видел! — чуть не плача, отвечал он. — На шахте был и только.

— Говорите правду, Борисов, — требовал Хохлов.

Но Борисов стоял на своем.

— А как могли остаться ваши следы на месте преступления? — неожиданно спросил Жуков.

— Какие следы? Вы чего меня путаете!

— Нет, Борисов, он не путает вас, — заметил Хохлов.

Он достал из стола гипсовый слепок следа обуви, снятый на месте происшествия, и положил его перед Борисовым. Потом медленно достал второй слепок, снятый с обуви Борисова, и положил рядом.

Борисов жадно впился глазами.

— А вот и заключение: след, обнаруженный на месте происшествия, оставлен вашими туфлями.

Глаза Борисова забегали. Он попеременно смотрел то на Хохлова, то на лежащие слепки, то на майора Жукова. Смотрел и молчал.

— Борисов, — вновь повел разговор Хохлов. — Вы и про поездку на шахту 9-9-бис не все сказали. Ведь я был там и узнал: вы пытались ограбить магазин, но сторож помешал.

— Ты и раньше возил их на кражи? — повысив голос, спросил Жуков.

Хохлов поморщился: ему противны были эти выкрики и обращения на «ты».

— Но я не причем, меня заставили, угрожали расправой, — стал оправдываться Борисов. — Я расскажу, все расскажу, гражданин следователь, только не сажайте меня в тюрьму. У меня двое детей, жена лежит больная. Что же они без меня делать будут? О, господи, что же это такое!

Борисова увели в соседнюю комнату, где следователь Хохлов записал подробно его показания.

— Я говорил, что он путает, а потом сознается, — самодовольно улыбаясь и потирая руки, говорил Жуков. — И эти сознаются.

— Не нужно спешить с выводами, — заметил пришедший на этот разговор прокурор Першиков. — О покушении Борисов ничего не сказал.

— Скажет, он уже сейчас говорит. — Жуков показал на кабинет, где Хохлов сидел с Борисовым. — А молодец этот ваш Хохлов, — нехотя похвалил он следователя.

Вошел майор Минкин. Он выглядел усталым, слушал рассеянно. Вскоре в кабинет ввели Горлова. Небольшой рост, фуражка слегка надвинута на лоб, крупные черные глаза, серое клетчатое пальто. Он учтиво поздоровался и сел на указанное ему место.

В комнате несколько минут стояла тишина. Майор Жуков пристально смотрел на Горлова, а тот ждал вопросов. Чувствовалось, что первым он не заговорит. Минкин и Першиков сидели в стороне и наблюдали, что будет дальше.

— Так вот ты какой? — прервал тишину майор Жуков.

— Да, вот я какой, — отвечал Горлов, смело глядя в лицо Жукову. — А вы что, первый раз меня увидели?

— Первый, хотя кое-что знаю о ваших похождениях.

— А если знаете, то зачем меня вызвали?

— Хочу, чтобы ты рассказал, как пытался убить Каюкова.

— Что-о-о? Я, убить? Ну, это вы шутите, гражданин майор.

— А чего мне шутить? Нам уже все известно.

— Что другое может и известно, а насчет убийства — лишнее. Мы на такие дела не ходили.

— Но ведь это получилось «случайно», — увещевательным тоном произнес майор.

— Никакой «случайности», — отстаивал свое Горлов. — Я только утром узнал, что нападали на Каюкова.

— А где был прошлой ночью?

— На работе.

— Неправда!

— Проверьте, а потом говорите.

Допрос не клеился. Горлов не однажды имел встречи с такими следователями, как Жуков, и не давал повода для излишних обвинений.

— Вы меня на бога не берите, — говорил он вызывающе. — Я прошел «курс наук», и все понимаю. Доказательства, гражданин начальник, доказательства дайте, тогда и ответ получите.

Жуков встал из-за стола, достал папиросы, закурил и протянул Горлову.

— Спасибо, я не курю, — улыбаясь, отвечал тот.

Жуков вспылил и окончательно все испортил.

— До свидания, майор Жуков, — Горлов знал, кто его допрашивал.

Отрицал свою вину в нападении на Каюкова и Гаврилов.

Майор Минкин справедливо возмущался поведением Жукова. Благодаря его «деятельности» все известные факты смешались. Даже спокойный логик Хохлов и тот уже поглядывал рассеянно на шумливого Жукова и готов был с ним согласиться. Слепок обуви Борисова стал фигурировать, словно какое-то главное доказательство. Но какое же было удивление, когда Першиков вскоре принес слепок обуви Евдокии Ивановны Плошкиной. Саркастически улыбаясь, он спросил Хохлова:

— Не будет ли это основанием для того, чтобы обвинить Плошкину?

— Однако Борисов там был, — настаивал Жуков.

— А когда он там был, до или после преступления? — спросил Першиков.

— Об этом расскажет дальнейшее следствие, — не унимался Жуков.

— Давайте все же проанализируем известные вам факты, — предложил Минкин. — Подозрение по отношению к Борисову немалое. Но достаточно ли у нас данных, чтобы обвинять его прямо в преступлении?

Хохлов заметил:

— Дворянкин по моей просьбе осмотрел машину Борисова и утверждает, что это та самая, которую он видел.

Жуков ухватился за этот довод.

— Живой свидетель! Чего еще нужно? Тем более Каюков, как вы сами говорите, произносит слова «свет» и «машина». Это же не случайно!

— Борисов и вся его компания внушают подозрение, — сказал Хохлов.

— В чем? — коротко спросил Першиков.

Хохлов смутился.

— Они ведь участвовали в ограблении магазина, — ответил он.

— Предположим, это доказано. Дальше.

— Дальше, — начал развивать мысль Хохлова Жуков, — грабители заметили, что за ними поехал мотоцикл. Они решили уйти от него, спустились к балочке, наткнулись там на Каюкова. Им ничего не оставалось, как избавиться от второго преследователя.

— А следы машины вы видели у места преступления? — резко спросил Першиков.

— Следов нет, — растерянно произнес Жуков. — Но схватка могла произойти и на значительном расстоянии от машины.

— Не знаю, — с той же резкостью произнес Першиков, — насколько ваша фантазия близка к действительности. Но, прошу вас, хоть нам не навязывать своих выводов.

— Я никому ничего не навязываю, — обиженно отвечал Жуков. — Я веду следствие, как умею.

Разговор больше не продолжался. Собственно, спор могли решить только неопровержимые факты.

Майор Жуков снова отправился на допрос Борисова.

Сердитый, недовольный пререканием с прокурором и Минкиным, он грубо бросил Борисову:

— Ну что, подумал? — и угрожающе стал подходить к нему.

— Ничего не подумал, я все сказал, все!

Жуков возвратился к столу, сел и резко откинулся на спинку стула. Борисов следил за ним испуганными глазами.

— Что вам сказать… ну, говорите что, и я скажу, — с дрожью в голосе произнес Борисов. — Я все могу говорить, только…

Жуков в упор посмотрел на него.

— Сознайся, что на Каюкова напали Горлов и Гаврилов.

— Нет, об этом ничего не знаю.

— А что же ты знаешь?

— У Ани Шуваловой они часы сняли. Это они мне рассказывали. Часы на днях продали.

— А покушение?

— Об этом ничего не знаю.

— Но на месте преступления обнаружены твои следы? Как они там оказались?

— Был я там. Был! Вчера я неправду говорил.

— Был, значит!

— Был. Машина моя стояла на дороге, когда я услышал выстрел. Я сразу включил свет, но ничего не увидел. Тогда побежал я в направлении выстрела. Было темно, и я ничего не увидел. А может и находился совсем близко.

— Умно придумал, — перебил Жуков.

— Чего же придумал, я правду говорю…

— А в столовой был разговор с Горловым и Гавриловым?

— Да, был. Горлов говорил, что пытались убить Каюкова.

— Кто? — прервал Жуков.

— Не знаю… Говорили, что за это строго осудят.

— Скажи, Борисов, а когда вы на 9-9-бис ехали?

— Около шести вечера.

— А чего же так рано? — со скрытой улыбкой спросил он.

— Им нужно было еще ехать на другую шахту.

— И вы заезжали?

— Да.

Жуков вызвал Машу Тузикову. Она подтвердила разговор в столовой.

— Горлов говорил, что нападали на Каюкова, но кто, не сказал, — добавила она.

Горлов и Гаврилов категорически отрицали свое участие в преступлении.

— Но вы не были на работе, — заявил Жуков Горлову.

— Не был, ну и что же?

— А где же был? — не давая опомниться, спрашивал Жуков.

— Вам известно где: на шахту 9-9-бис ездил.

— На кражу магазина?

— Да, на кражу, — со злостью отвечал Горлов.

— А веревка? Веревка, которой душили Каюкова? Узел, который вы завязали на шее Каюкова?

Жуков нервничал. Он вскочил с кресла и подошел к Горлову.

— Во флоте служил Володька, у него и спрашивайте, — невозмутимо отвечал Горлов.

— Мы сняли часы у Ани Шуваловой, пытались совершить кражу в магазине и будем за это отвечать, но убивать никого не думали, — твердил Горлов.

— А веревка? Ведь у вас дома обнаружена такая же веревка, как и на шее Каюкова.

— Ну и что же? Я купил веревку в магазине, и другой мог купить.

— Борисов бегал в ту сторону, откуда послышался выстрел?

— Да. Но он вскоре возвратился.

VIII

Следствие продолжалось. Жуков настаивал на своем предположении. Он обвинял Борисова, Гаврилова и Горлова. Те скупые слова, которые ронял не пришедший в себя Каюков, только придавали ему больше энергии. Дело было исключительным. Ходом расследования интересовались все. Жуков сумел убедить заместителя областного прокурора Курасова, что для привлечения Борисова, Гаврилова и Горлова к судебной ответственности есть достаточно оснований.

Много, очень много было улик против Борисова, Гаврилова и Горлова и все же не все казалось ясным. Признание на допросе — этого слишком мало. Жуков торжествовал, он готовился заниматься новыми делами. Но в огромной кипе материалов, поступивших в областную прокуратуру, было еще немало неясностей. Областной прокурор Сенин предложил сообщить рабочим шахты, что следствие по делу ограбления Ани Шуваловой можно считать законченным, а следствие по делу нападения на Каюкова — продолжается.

Жуков был обижен. Он вызвал Хохлова и пошел вместе с ним к Сенину доказывать свою правоту. Вдвоем они хорошо подготовились к разговору. Жуков считал, что областной прокурор проявляет неуместную осторожность и это может принести следственному отделу одни лишь неприятности.

Внимательно выслушав следователя Хохлова, который докладывал по делу обвинения Горлова, Гаврилова и Борисова, Сенин спросил:

— И при таких обстоятельствах вы считаете, что покушение на Каюкова совершили они трое?

— Они, Тимофей Михайлович, только они, — вмешался в разговор Жуков. — На последнем допросе Борисов, пытаясь выгородить себя, заявил: «Горлов и Гаврилов виноваты. Направляйте дело в суд, там разберутся. Чего я буду за них отвечать?»

— А где же пистолет?

— Говорит, что во дворе общежития спрятали.

Зная, что прокурор спросит, делали ли обыск, Жуков поспешил добавить:

— Мы искали, но не нашли. На предыдущем допросе Борисов говорил, что пистолет продали каким-то цыганам. Борисов, конечно, понимает, насколько отягчает преступление кража пистолета.

— Цыган тоже не нашли, — добавил, ухмыляясь, Сенин.

— Разве их найдешь? Сегодня здесь, а завтра там, — не понимая шутки, ответил Хохлов.

Сенин поднялся Он слышал доводы Курасова, теперь выслушал Жукова и Хохлова. Эти говорили, словно по одной шпаргалке. Минкин и Першиков были настроены менее оптимистично по отношению к результатам следствия.

Какое принять решение? Жуков, конечно, спешил.

— Нет, — твердо заявил Сенин, — с этим делом в суд идти нельзя. Нельзя по таким материалам обвинять людей, пусть даже в прошлом они и были преступниками. Не забывайте, что мы стоим на страже прав советского человека. Мы должны тщательно разобраться, чтобы не допустить ошибки. Представьте себе, что мы допустили ошибку. Кого будут обвинять подсудимые и их родственники? Нет, не вас, не меня, они будут, прежде всего, обвинять Советскую власть. А власть-то и ни при чем! Ругать из-за нас, из-за наших поспешных выводов. Не нужно спешить. Наша работа должна воспитывать любовь к Советской власти, а не что-то другое.

Прокурор прошелся по кабинету, затем добавил:

— Передайте начальнику следственного отдела, чтобы он сам изучил дело и вместе с ним наметьте план дальнейшей работы.

— Тимофей Михайлович, а как же быть дальше? Ведь вы же лечиться уезжаете?

— Останется товарищ Курасов. Докладывать будете лично ему.

Жуков и Хохлов вышли. Жуков был явно недоволен беседой. Оставшись с Хохловым, он сказал:

— Вот так всегда, вместо того, чтобы искать детали обвинения, он ищет возможность оправдать. А нам выходит — начинай все заново. Не работа, а сущий ад. И страха у него нет. Звонят же отовсюду, требуют сообщений о показаниях преступников. Не понимаю этой сверхосторожности.

IX

Но Сенин не искал одних лишь оправдательных мотивов. Он просто не позволял себе забывать «белых пятен» в следствии. Першиков и Минкин упорно настаивали на одном предположении, которое оставалось не расшифрованным в следственных материалах. Следом за Каюковым в тот вечер шли мужчина и женщина. Если они были жителями поселка, почему до сих пор не пришли в прокуратуру или в милицию и не рассказали, что они видели. А видеть происшествие они должны были.

Он решил еще раз прочесть показания Каюкова, записанные врачом санатория, в котором тот лечился.

«Я отошел от перекрестка метров на пятьсот. На пути мне встретился Люльков. Мы поздоровались, поговорили. Перед тем, как спуститься в балочку, я видел издали на дороге машину «Москвич» с погашенными фарами, освещенную другой идущей по дороге машиной. В балочке я никого не заметил. Когда проходил мимо густых кустов терновника, кажется, услышал дыхание человека, повернулся туда, и вдруг почувствовал на шее петлю. Сильный рывок — и я упал. Когда упал, петля отпустилась, я успел просунуть под нее руку, а другой схватился за веревку. Мне кажется, в эту минуту я увидел какую-то женщину. Но затем кто-то навалился на меня. Я все же вскочил. И сразу же раздался выстрел, удар по голове, и я потерял сознание…».

— Кажется в эту минуту я увидел какую-то женщину, — задумчиво произнес Сенин. — Борисов ничего не говорит о женщине. А он ведь охотно рассказывает обо всем. Значит, определенно он не видел никакой женщины. Была ли в самом деле женщина?

В кабинет вошла секретарша и доложила, что прибыл следователь Комитета государственной безопасности и просит разрешения войти.

— Пожалуйста, проси!

Это был старый знакомый Сенина капитан Мирзов. Месяц тому назад он приезжал по поводу того, что на одном из заводов произошел подозрительный случай фотографирования чертежей в конструкторском бюро. Личность «фотографа» установить не удалось. Но Мирзов не терял надежды отыскать его. Он еще тогда высказывал предположение, что это определенно был резидент какой-то разведки. Интересно, с чем он приехал теперь?

После обычных приветствий маленький, невзрачный Мирзов, больше похожий на счетного работника, чем на капитана-чекиста, объявил, что приехал «так просто, почти в отпуск». «Хитрит чего-то», — ухмыльнулся Сенин, но излишних вопросов задавать не стал.

— Вот беда у нас одна, товарищ капитан, — сказал Сенин. — Следователи настаивают передавать дело в суд, а я все не решаюсь…

Сенин рассказал Мирзову о случившемся. Мирзов выслушал, внимательно посмотрел на Сенина и вдруг объявил:

— А ведь ты, наверное, черный маг какой-то. Представь себе, что сейчас меня очень интересует этот случай с Каюковым. Придется признаться, из-за этого я и приехал.

И он начал рассказывать Сенину одну историю…

…На аэродроме одного из больших северных городов шла обычная будничная работа. Не смолкая ревели моторы, самолеты то взлетали, отправляясь в дальние рейсы, то садились, стремительно мчась по взлетным дорожкам. После недавно прошедшего дождя бетон дорожек поблескивал глянцем. Когда близко к зданию вокзала самолет подруливал, на бетонных плитах оставались широкие следы шин. Отчетливо прорывался сквозь неугомонный рев моторов голос диспетчера, возвещающего о времени посадки самолетов. Куда-то взад и вперед по широкому полю суетливо бегали в синих форменных комбинезонах механики, цепочка автотележек тянула от самолетов к приземистым складам хорошо упакованные грузы. Налетавший с севера влажный ветер приносил с собой соленые запахи моря, гулко шумел в оголенных тополях привокзальной аллеи, изредка бросал на землю мелкие брызги дождя.

— Граждане пассажиры, — послышался отчетливый голос, — объявляется посадка на самолет — 9029. Просим выходить на посадку.

Дежурный по аэропорту стоял у начала дорожки, ведущей к самолетам, и ожидал пассажиров. К нему подошли двое юношей со спортивными чемоданчиками в руках.

— Через сколько минут отлетаем? — спросил один из них, высокий, худощавый, в белой модной фуражке.

— Строго по расписанию, в 14.00.

— А когда в Климове будем?

— В 16 часов 42 минуты.

— Вот быстро! А как в самолете, не страшно? — поинтересовался второй, перебивая товарища. — Я ведь первый раз лечу.

— Чего ж там может быть страшного? — не то спрашивая, не то отвечая, проговорил дежурный. — Места мягкие, каждому отдельное кресло. Летит самолет плавно. Иногда немножко покачивает, но это не опасно. В войну, вот тогда было другое дело, особенно если линия фронта близко. Того и гляди, «Мессер» из-за облаков выскочит. А сейчас что? Тихо, спокойно, — по всему было видно, что дежурный, коренастый, ладно сбитый, сам в прошлом летавший, был склонен к воспоминаниям.

Во время разговора к дежурному подошел еще один пассажир. Это была девушка лет двадцати — двадцати двух. Она боязливо посматривала на самолет, хотя пыталась и пошутить с другими пассажирами. Через две-три минуты к ним подошли еще два пассажира. Это были высокий, стройный мужчина лет 35—40 и молодая, миловидная женщина. В руках у мужчины был небольшой чемоданчик, у женщины — сумочка. Они стали в сторонке.

— Разрешается посадка на самолет номер…

— Пошли, — произнес дежурный, обращаясь к пассажирам.

Он подвел их к самолету. Предъявив билеты контролеру, стоящему у входа в самолет, пассажиры поднялись по лесенке и заняли свои места. Закрылась дверь Самолет плавно оторвался от земли и начал набирать высоту. 100, 200, 400 метров. Все предметы, находившиеся на земле, вначале быстро проносились под самолетом, а затем стали двигаться все медленнее и медленнее. Самолет вошел в облака, пробил их. И тогда все увидели внизу нескончаемые белые волны, словно плавающие айсберги, залитые лучами осеннего солнца. Стрелка показывала высоту 3.000 метров. Уже пройдено более пятидесяти километров.

Пассажир с чемоданчиком, все время наблюдавший за стрелкой альтиметра, встал, поправил галстук, тронул за руку свою спутницу и направился к кабине управления. Женщина пошла за ним. Он открыл дверь (она оказалась незапертой) и зашел в кабину.

— Сюда нельзя, — раздался голос командира корабля.

— Да, ничего, я тоже когда-то летал, и хочу сравнить ваш самолет с военным, — сказал шутливо вошедший.

— Товарищ, сюда входить нельзя, — вновь громко повторил командир.

Вслед за мужчиной в кабину зашла его спутница и плотно закрыла за собой дверь.

— Включай автопилот, — скомандовал вошедший пилоту, — а ты, — он обратился к радисту, — выключи рацию.

Быстро выхватив из кармана пистолет, он наставил его на пилота и радиста.

— При малейшем неповиновении — смерть! — сказал он угрожающим тоном. — Вера, вяжи руки!

Вера, спутница вошедшего, бесшумно, как кошка, бросилась к пилоту Рыбину, схватила его руки, закрутила их за спину и связала веревкой. Потом подскочила к радисту и попыталась сделать то же самое.

— Меня не свяжешь, — закричал бортмеханик Орлов.

Он схватил гаечный ключ, поднял высоко над головой, намереваясь ударить им преступника. Но тот понял намерение бортмеханика.

— Брось! — он не успел окончить фразу, как почувствовал сильный удар по голове и в то же время инстинктивно нажал на спусковой крючок пистолета. Раздался выстрел. Преступник, в руках которого было оружие, и бортмеханик Орлов одновременно рухнули на пол.

Радист Абрамов со всей силы нанес удар ногой спутнице преступника. Ударившись о дверь кабины, она с шумом вылетела к ногам пассажиров.

Испуганные пассажиры повскакивали с мест и непонимающе смотрели на происходящее.

— Мам-ма! — истерически закричала девушка.

— Погибли, — чуть слышно проговорил юноша, который первый раз в жизни сел в самолет.

Третий от испуга убежал в хвост самолета.

Самолет быстро терял высоту. Вот уже в просвете облаков показалась надвигающаяся земля. Но радист успел развязать руки пилоту. Тот вновь схватил штурвал. Машина вздрогнула, почуяв силу хозяина, выравнялась, а затем стала делать разворот. Нужно было срочно спасать бортмеханика, одежда которого все больше и больше пропитывалась кровью.

Первым возвращающийся самолет заметил дежурный по аэродрому. Он сообщил начальнику аэропорта. Самолету стали подавать радиопозывные, но он не отвечал.

— В чем же дело? — спрашивали друг друга служащие аэропорта, посматривая на приближающийся самолет. Все видели, что он покачивает с крыла на крыло, сообщая сигнал бедствия, и требует разрешения на посадку.

Самолет сел. Все кинулись к нему.

— Доктора, скорее доктора! — закричал пилот Рыбин.

— Что случилось? — спросил начальник порта.

— Потом все объясню.

В самолете появился доктор. Он подскочил к бортмеханику, взял за руку, пытаясь нащупать пульс.

— Доктор ему уже не нужен…

Все стояли молча. Только спутница преступника, который лежал на полу и стонал, прижалась в углу и испуганными глазами смотрела на всех окружающих.

Спустя две недели после описанного происшествия, в кабинете полковника Государственной безопасности Гончарова произошел следующий разговор:

— Как себя чувствует преступник? — спросил полковник у капитана Мирзова.

— Дело пошло на выздоровление. Вчера я был в поликлинике и беседовал с доктором. Говорит, что рана очень опасна: пробит череп и задета мозговая ткань.

— Да, видимо, бортмеханик бил наверняка.

— Другого и не могло быть, товарищ полковник. Враг был с оружием. Или-или!

— Ну, а когда с «больным» можно будет говорить? Что на этот вопрос отвечают доктора?

— Разговаривать с ним уже можно, но он молчит. Никому ничего не говорит. Во время операции стонал, но ни слова не произнес. Все эти дни с ним пытались заговорить, но он ни звука в ответ. О чем бы его ни спрашивали — молчит.

— А, может, у него речь отняло?

— Нет, товарищ полковник, — убежденно сказал капитан. — Его смотрел профессор Виноградский. Говорит, что симуляция.

— А как его напарница? Ведь она-то должна заговорить.

— Тоже молчит!

— Приведите ее ко мне.

На столе лежали скупые, ни о чем не говорящие записи: Вера Георгиевна Толстоухова, родилась 20 ноября 1924 года в селе Лиски, Троянского района, Губинской области. Отец и мать занимались сельским хозяйством. В 1940 году выехала из села.

— Да, маловато у нас сведений. А чем же все-таки она занималась после сорокового года? Времени-то прошло много. Ушла из дому девчонкой, а сейчас уже женщина. Посмотрим, что она нам скажет.

В кабинет ввели Толстоухову. Дни, проведенные в заключении, наложили на ее лицо страдальческий отпечаток. Возле глаз ясно были видны морщины, уголки губ еще больше опустились книзу. Она села на указанное место и наклонила голову.

Полковник молча глядел на женщину, перелистывая страницы дела. Чувствовалось, что в душе у арестованной происходит внутренняя борьба. Что-то рвется наружу, хочет крикнуть. Но было у нее и другое чувство: «Молчи, молчи, — говорило оно ей, — ведь мы же условились молчать, что бы ни случилось. А, может быть, все-таки рассказать? Ведь я только соучастница, я исполнитель чужой воли? Может быть своим признанием я искуплю какую-то долю совершенного преступления?» Она медленно подняла голову. Ее утомленные глаза внимательно смотрели на полковника.

— Что вы от меня хотите? — глубоко вздохнув, чуть слышно произнесла она. — Спрашивайте.

— Это другой разговор. Так нужно было поступить давно. Прежде всего давайте уточним вашу фамилию, имя, отчество.

— Вера Георгиевна Толстоухова, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения.

— Правильно. А теперь скажите, где вы были и чем занимались после того, как в 1940 году покинули село.

— Буду говорить все, — произнесла она со вздохом. — Жизнь моя, гражданин полковник, сложилась непутево. Убежав от матери, я уехала в Донбасс. Поработав на одной стройке, я бросила ее и перешла на другую. Но и здесь мне не понравилось. Я бросила и эту работу. Денег не было, а жить нужно было. Забрала у подруги вещи и сбежала. Но поймали. Судить не стали, малолетняя была, и меня направили в детскую колонию под Харьков. Там была около года. Потом выпустили. Осталась работать в Харькове. Ехать-то некуда. Вскоре началась война. В эвакуацию не поехала. Подругу одну послушала, чтоб она в гробу на том свете перевернулась.

— Зачем так? — хмурясь, заметил полковник.

— Из-за нее я в Германию попала. А там знаете какая жизнь была? За скотину нас считали. Не жизнь, а мука. Кончилась война, на родину вернулась. Хотела хоть теперь жизнь по-настоящему начать. Но опять влипла. С парнем одним связалась. Вначале конфеты носил, потом в ресторан стал приглашать. Думала, что любит меня, а я ему как помощница нужна была. Кончилось тем, что его взяли и меня рядом с ним посадили. Ну, что говорить: никудышняя жизнь. — Она помолчала, а потом добавила: — А теперь вот и с этим влипла.

— Где вы с ним познакомились?

— В Донбассе. Сижу однажды в ресторане с подругой, а он подсаживается. Разговор завел. Мы уже выпили, а он еще предложил. За демобилизованного выдал себя. Поверила. Лишь бы к кому-нибудь пристать. Проводил меня домой. Как будто и ухаживал вначале.

— А дальше?

— Что дальше? Жить вместе стали, квартиру сняли. Вначале денег много было. Все хорошо шло. Стала верить ему во всем.

— Ну, а как вы в самолет попали?

— Страшно говорить об этом, гражданин полковник…

— Не бойтесь. Признание и раскаяние смягчают вину.

— Когда деньги кончились, он предложил мне к родственникам его поехать. Я, конечно, согласилась. Приезжаем, а он говорит: «Нам нужно дальше самолетом лететь». Вот мы и попали в самолет…

— А куда летели? — спросил полковник. — Он говорил вам?

— Нет! Сказал, что сама увижу.

— А как же вы руки вязать стали?

— Уже в самолете об этом сказал. Я отказывалась. Он стал угрожать, и я подчинилась.

— Какая настоящая фамилия вашего спутника? — спросил неожиданно Гончаров.

— Смирнов Николай Иванович.

— Где он взял оружие?

— Не знаю, мне не говорил, да я и не спрашивала…

— Хорошо. Если вспомните еще что-нибудь, попросите, и вас приведут ко мне. А если вы мне понадобитесь, я вызову. Надеюсь, вы рассказали мне правду?

— Правду, всю правду, — также тихо сквозь слезы произнесла Толстоухова.

Опустив голову, она вышла из кабинета в сопровождении конвоира.

Полковник остался один. Кто же он — этот преступник? Что задумал он? Зачем понадобилось ему связывать руки всей команде корабля? Действительно ли он Смирнов, а не Петров, Сидоров, или еще кто-нибудь?

Все это нужно проверить. Но как? Если фамилию проверить не так уж трудно, то как установить, где он взял оружие и кому оно принадлежало ранее. Ни на одной части пистолета не осталось ни одного номера. Все не только стерто, но и зашлифовано.

Полковник подошел к сейфу, достал разобранный пистолет и вновь в лупу стал рассматривать каждую часть, особенно те места, где были номера.

— Эта часть не годится, — сказал он. — Здесь следа номера нет. А вот эта?

Полковник задумался.

— Здесь, кажется, что-то осталось. — Он взял ствол и стал тщательно смотреть на то место, где когда-то были цифры номера. Потом вызвал капитана Мирзова и дал указание немедленно отнести ствол пистолета, на котором имеется какой-то остаток номера, в криминалистическую лабораторию.

— Пусть что хотят делают, приглашают любых специалистов, но восстановят номер, или… — он остановился, а потом добавил: — хотя бы какую-нибудь часть его. Все отложить и заняться только этим.

Капитан ушел. Полковник продолжал сидеть над разобранным пистолетом. А щечки? Они ведь тоже заменены! Но где, кем, когда? Может быть и они смогли бы что-нибудь подсказать. Полковник вспомнил, что однажды по найденному кусочку газеты удалось разоблачить крупного шпиона.

— Да, тогда эта газета сыграла решающую роль. Может и сейчас эти щечки сделают не меньшее. Но сейчас они говорят лишь об одном: они заменены, но при каких обстоятельствах — это нужно установить. А фотопленка? На ней тоже засняты чертежи? Какие? Неизвестно! Какой-то сложной машины!

Много думал полковник о том, кто пытался завладеть самолетом. «Она — пешка, — рассуждал полковник, — хитро втянутая в эту авантюру. Преступнику нужен был помощник, но среди мужчин его найти он не смог и тогда бросился на последнюю крайность — завербовал женщину. Но кто же он? То, что сообщила Толстоухова, еще ни о чем не говорит. Ради чего он решил убить бортмеханика и рисковать своей жизнью? Для чего он решил захватить самолет? А в том, что он действительно хотел это сделать, сомнений не было. В противном случае, для чего ему понадобилось бы связывать весь экипаж, в том числе и пилота?»

— Да, видно птица большого полета попалась в нашу клетку. Но какая? Вот это мы должны разгадать!

Он достал несколько папок, положил их на стол и поочередно стал просматривать.

На второй день капитан Мирзов принес заключение экспертизы. С помощью электролитов и особого аппарата на стволе пистолета удалось прочесть цифру «5».

— Это уже хорошо, — вздохнул полковник. — Теперь есть конец ниточки, хотя эта ниточка и очень тоненькая. Вот, капитан, берите этот кончик в свои руки, размотайте клубок и найдите человека, кому выдан пистолет. Я думаю, вы знаете, с чего нужно начинать.

— Это для меня ясно, — уверенно ответил капитан. — Разрешите действовать?

— Действуйте.

Работа предстояла нелегкая: по одной цифре нужно было установить, кому принадлежал пистолет, обнаруженный у Смирнова.

Капитан поехал на завод, где изготавливали оружие. Оказалось, что пистолеты с цифрой «5» имелись в каждой серии. Он рылся в архивах, делал запросы, наводил справки. Он выезжал в разные города, находил пистолеты с указанной цифрой, но они либо лежали на складах, либо находились на руках у тех, кому были выданы. Капитан лично проверял каждый пистолет. «Чтобы не ошибиться» — всегда говорил он сам себе.

И вот уже прошла неделя с того дня, как капитан Мирзов получил задание. Он сидел и перечитывал только что принесенные многочисленные ответы. Быстро пробегая глазами, он откладывал их в сторону: того, что нужно — в ответах не было. Раздался телефонный звонок. Полковник Гончаров вызвал капитана к себе.

— Ну, что я ему скажу? — думал Мирзов. — Срок прошел большой, а результатов почти никаких.

— Заходите смелее, — произнес одобрительным тоном полковник. — И Москва не сразу строилась, а в нашем деле иногда быстро не сделаешь. Вижу, что ничего успокоительного нет.

— Товарищ полковник, — попытался оправдываться капитан Мирзов.

— Не нужно. Я все знаю. У тебя нет новостей, зато у меня есть.

— Нашли? — обрадовался капитан.

— Пока нет, но надежда есть.

И он объяснил капитану, что он связывает фотографирование чертежей в конструкторском бюро на заводе в Донбассе с пребыванием там Смирнова.

— Затем, — произнес Гончаров, — там произошел какой-то загадочный случай нападения на лейтенанта милиции. Говорят, что преступники арестованы и их будут судить. Но не был ли связан с ними наш Смирнов? Во всяком случае, надо вам туда съездить…

— Вот так я и попал к вам, — закончил свой затянувшийся рассказ капитан Мирзов.

Сенин молчал. Предположение, что Смирнов был связан с преступниками, было неожиданным, но вполне допустимым.

Возвратись домой, капитан Мирзов сразу же доложил полковнику Гончарову о результатах поездки.

— Пистолет, отобранный у Смирнова, по всей вероятности, принадлежал Каюкову. Как он попал к Смирнову — неизвестно. Там задержали троих, товарищ полковник, — добавил в заключение Мирзов. — Предварительное следствие закончено. Но оно велось настолько небрежно, что я не решаюсь принимать его всерьез. Один из задержанных — Борисов — упорно доказывает, что нападали на Каюкова Горлов и Гаврилов. Однако на месте преступления были обнаружены следы обуви Борисова. Сам Каюков утверждает, что нападал на него один мужчина, а перед нападением он, кажется, заметил женщину.

— Да, путаница немалая, — заметил Гончаров. — Но во всяком случае, вы привезли с собой много интересного.

— Что касается фотопленки, то на ней действительно засняты чертежи машины-автомата, — добавил Мирзов.

— Значит, Смирнов определенно был в тех краях. Разгадка судьбы пистолета может явиться полной разгадкой всего дела. Сегодня утром мне звонили, что наш больной чувствует себя хорошо и, главное, заговорил. Надо его допросить немедленно.

Капитан Мирзов выехал в больницу. Надев халат, он прошел к Смирнову. Больной лежал в отдельной палате. Бледный, худой, с перевязанной головой. На приветствие капитана он не ответил. Капитан сел рядом с его койкой и задал несколько вопросов о состоянии здоровья. Смирнов отвечал односложно: «хорошо», «поправлюсь», «обслуживание хорошее», «жив буду».

— Смирнов, — неожиданно обратился капитан к больному. — Скажите, как к вам попал пистолет старшего лейтенанта Каюкова?

— Откуда вы взяли, что я Смирнов?

— Не будем об этом говорить.

Смирнов испытующе посмотрел на капитана, потом отвернулся и больше не сказал ни слова…

Вернувшись в управление, капитан подробно доложил полковнику о своем визите к Смирнову.

— Поговорите с Толстоуховой, — предложил полковник, выслушав доклад капитана, — она должна рассказать.

Предположение полковника Гончарова оправдалось. Толстоухова признала, что Смирнов убил какого-то милиционера.

— Где и когда это было?

— В декабре прошлого года в Донбассе, — отвечала Толстоухова. — Ему нужен был пистолет. Однажды поздним вечером я услышала сильный стук в дверь. Я испугалась, думала, что милиция идет. Подошла к окну, смотрю — он. «Открывай быстрее», — говорит. Я открыла. Он быстро вскочил в комнату, вытащил пистолет, который был в крови, и бросил на стол. «Вытирай», — говорит. Я вытерла. «Военного какого-то уложил, — взволнованно говорил он. — Сильный черт попался. Досталось и мне». Он показал на щеку, где отчетливо выделялся оставленный след чьих-то зубов. Я увидела кровь на одежде. Лицо Смирнова было все исцарапано. «Как же все получилось?» — спросила я Смирнова. — «Тебя это не касается! Пистолет есть и теперь можно к родственникам ехать». Он разобрал пистолет, вытер его, потом долго счищал что-то напильником, а мне приказал одежду со следами крови сжечь, что я и сделала. Рано утром мы сели в поезд и уехали. Что было дальше, вам все известно.

— Вы никуда не ходили вместе со Смирновым в тот вечер?

— Нет, — ответила она поспешно.

— Скажите, встречался с кем-нибудь Смирнов в те дни?

— Не знаю… Но по-моему он не встречался ни с кем.

Когда капитан Мирзов задавал эти вопросы, Толстоухова заметно волновалась, и это не ускользнуло от его внимания. Мирзов улавливал что-то фальшивое в ее словах. По всему было видно, что она говорит не все, о чем-то умалчивает.

X

На второй день он вылетел в Донбасс и сразу же отправился в областную прокуратуру.

— Мы решили направить дело в суд, — заявил ему исполняющий обязанности прокурора Курасов.

— Как в суд? — удивился капитан. — Ведь Сенин дал указание не делать этого, пока мы не добьемся истины.

— Мы установили, — ответил Курасов.

— Но Сенин обещал…

— Не знаю, что он вам обещал. Мы не можем задерживать рассмотрение дела в суде.

Капитан Мирзов был удивлен.

— Посмотрите, — говорил он, — сколько противоречий в деле, сколько неясных моментов. Поймите, наконец, что Толстоухова рассказала, что Каюкова пытался убить Смирнов. Это же нужно проверить.

— Суд разберется, — настаивал на своем Курасов. — О Толстоуховой я ничего не знаю. Борисов признался, следы сошлись, веревка обнаружена. Ваша Толстоухова, возможно, хочет выгородить настоящих преступников.

— Может быть и так, но все это нужно проверить.

— Проверяйте, если вы считаете нужным.

Капитан Мирзов увидел, что разговаривать дальше нет смысла.

— Ну, что ж, придется проверять, — сказал он, испытывая неприятное чувство к Курасову. Впервые ему приходилось встречаться с таким залихватски настроенным прокурором.

Капитан Мирзов решил испытать еще одну возможность. Он пошел к председателю областного суда и попросил воздержаться от рассмотрения дела Борисова.

— У нас есть данные, что нападение на Каюкова совершили другие лица, скажу прямо, — агенты иностранной разведки, — добавил он.

— А почему же вы не сказали об этом прокурору области?

— Прокурора области нет, Курасову сказал, но он не соглашается со мной.

Наступила продолжительная пауза. Капитан Мирзов смотрел не отрываясь на полное, болезненное лицо председателя. «Неужели и он не понимает?»

— Хорошо, — произнес, наконец, председатель, — я дам указание воздержаться от рассмотрения дела.

Капитан Мирзов облегченно вздохнул. Попрощавшись, он быстро ушел. Мирзов хотел еще сегодня допросить Борисова, Горлова и Гаврилова, побывать там, где жили Смирнов и Толстоухова. «Борисов чего-то недоговаривает, — твердо решил Мирзов, — он чего-то боится. Но чего?»

Мирзов поехал в поселок. Он зашел в хозяйственный магазин и стал рассматривать лежащие на полках товары.

— Вам что нужно, гражданин? — спросила продавщица, моложавая смуглая женщина.

— Жена просила купить бельевую веревку.

— Пожалуйста, — продавщица достала моток и положила на прилавок. — Подойдет?

Отмотав около метра, Мирзов стал пробовать ее прочность.

— Подойдет, — уверенно произнес он. — Отрежьте метров десять. «Такая же у Гаврилова, — подумал капитан. — Значит, он действительно мог купить здесь. А почему и другие не могли купить? — Мирзов оживился. — Вот и лопнуло одно из доказательств».

Капитан Мирзов поехал на шахту и установил, что в день покушения Гаврилов вместе с Горловым были там. Их интересовал один лишь магазин. Дворянкин вспомнил, что «Москвич» стоял на дороге. Но следы Борисова, откуда на месте преступления следы Борисова? Нет следов Горлова и Гаврилова, а его — есть. Борисов очень охотно обвиняет своих друзей, себя выгораживает и в то же время есть больше всего подозрений, что именно он помогал Смирнову.

Но верны ли показания Толстоуховой?

Капитан Мирзов поехал на квартиру, где она жила ранее. Небольшой флигель. Крохотная кухня и комната, где едва помещалась кровать и стол, были пусты.

— Как выехали они, так никто и не живет, — объяснила хозяйка квартиры, очень разговорчивая старуха. Какой-то гарью и плесенью ударило в лицо. Остановившись у порога, Мирзов стал осматривать помещение, хотя и смотреть было нечего. На небольшом кухонном столе стояли две банки из-под консервов, в углу веник, а в комнате кровать с пружинной сеткой. Мирзов никак не мог представить, чтобы вот в этой маленькой пустой клетушке жил Смирнов и его спутница.

— А что у них еще было? — поинтересовался он у хозяйки квартиры.

— Да ничего! Только кое-что из одежды, а постель я им свою давала. Вообще, странные они какие-то были, за мужа и жену себя выдавали, но я не верила этому.

— Почему?

— Да как-то не по-людскому все у них было. Я даже в милицию заявить хотела. Работать — нигде не работал, по ночам поздно приходил, особенно в последнее время.

— А Вера?

— Тоже с ним шлялась.

— А что это гарью здесь пахнет? — как бы невзначай спросил Мирзов.

— Пахнет? Здесь вонь стояла, когда они уехали. Жгли тряпье свое!

Мирзов посмотрел в печь и увидел остатки несгоревшей одежды.

— Скажите, после их ухода вы убирали квартиру?

— Ну, а как же, милый, да здесь, как в свинушнике было.

— А куда вы грязь-то выбросили?

— Известно куда, в мусорный ящик.

Долго перебирал в мусорном ящике всякую гниль капитан Мирзов. Старуха стояла рядом и не переставала удивляться, зачем понадобилось такому «приличному человеку» рыться в мусоре.

— Или я выбросила что нужное? Да у них одно тряпье, да окурки были, — ворчала она.

— А может, и что другое было?

— Куда там им, — отмахивалась старуха.

Но Мирзов в это время радостно воскликнул:

— Вот она! — он отложил что-то в сторону и продолжал рыться дальше. — Вот и вторая!

Мирзов зашел в комнату, осторожно обмыл находку водой и аккуратно вложил в чистые тряпочки.

— Что же ты там нашел, горемычный? — спросила старуха.

— Щечки от пистолета, — стал объяснять он ей.

— Господи, твоя воля! Сердце мое чуяло, нехорошие они люди. Разбойники. Найди их обязательно, слышь, — строго говорила она. — Найди и суди.

Мирзов улыбнулся этой простоте логики.

— Нашли уже, — сказал он.

— Вот и ладно, — одобрила старуха.

Вернувшись в город, он сразу же побежал в областной суд, взял кусочки пластмассы, обнаруженные на месте преступления, и приложил их к щечкам, найденным в мусорном ящике.

«Они!»

Теперь уже не только цифра «5» говорила о том, что у Смирнова отобран пистолет Каюкова, но и вот эти бесспорные маленькие кусочки пластмассы.

Обо всем этом Мирзов по телефону доложил полковнику Гончарову.

— Мною также допрошен и пенсионер Люльков. Он утверждает, что может точно опознать человека, который шел вслед за Каюковым.

— Вы хотите, чтобы Смирнова доставили туда?

— Так точно, товарищ полковник. Смирнов здесь крайне необходим.

XI

Оставались невыясненными несколько вопросов — следы Борисова, причастность к самому преступлению Веры Толстоуховой, и то, почему Борисов так рьяно обвинял Горлова и Гаврилова. Прежде, чем допросить Борисова, Горлова и Гаврилова, капитан Мирзов решил вместе с Дворянкиным поехать на место преступления. Дворянкин мог помочь ему установить точную картину появления на дороге «Москвича».

Вот и перекресток. Машины стремительно мчатся по широкой глади асфальта. В стороне стоит беседка. Оттуда виден лесок, ныряющий в балочку.

— Вот там они свернули с дороги, — указал рукой Дворянкин.

— Поедем туда, — предложил Мирзов.

Держалась оттепель. Всюду виднелись черные, открытые от снега проталины. С юга тянул влажный ветерок.

— Здесь, — сказал Дворянкин, останавливая мотоцикл.

Они встали и пошли. Капитан Мирзов внимательно оглядывал редколесье, по которому могла пройти машина.

— Зачем им сюда было приезжать? — спросил он Дворянкина. — Тогда выпал снежок, машина ведь могла завязнуть.

— Хотели скрыться с глаз — ясно, — ответил Дворянкин.

— Потом, заметив мотоцикл, они решили сразу выехать на дорогу, — продолжал Мирзов. — А дальше?

Дворянкин пошел вперед. Мирзов за ним.

— Вот здесь они выехали, — указал на широкую прогалину в дубняке Дворянкин. — А я с мотоциклом остался там, — повернулся и показал рукой.

Капитан Мирзов ясно представлял себе картину происшедшего. Машина могла выскочить легко — въезд на дорогу был не крутой. Зато мотоциклисту пришлось бы терять разгон, чтобы выскочить наперерез. Он мог ехать только по следу и сделать такую же петлю, как сделала машина.

Мирзов и Дворянкин возвратились к тому-месту, где мотоцикл в тот вечер так подвел регулировщика.

— А как же вы увидели стоящий на дороге «Москвич»? — спросил Мирзов.

Дворянкин, не спеша, зная о важности отдельных деталей, начал рассказывать.

— Потеряв надежду завести мотоцикл, я вышел на дорогу, может, думаю, самосвал попадется, подцепит мое хозяйство. Как на грех, ни одна машина возле меня не проходила. Все шли до перекрестка и сворачивали. А дорога отсюда, видите, тянется по ровной насыпи, а потом на гору. Можно ее просмотреть всю километров на десять. «Москвича» я заметил сразу. Дело в том, что он, было, повернул вот там, километрах в трех, стал снова съезжать с дороги, а затем остановился и погасил фары.

— В каком это месте было,— спросил Мирзов.

— А мы можем туда проехать,— предложил Дворянкин.

Они сели и поехали. Капитан Мирзов пока строил догадки. Сидящего за рулем «Москвича» и всех его пассажиров пока можно было понять так: они решили скрыться от преследования мотоцикла, съехав с дороги. Уйти от преследования мотоцикла на большой скорости водитель не мог и он знал это. Остается выяснить, случайно или с умыслом они решили съехать именно там, где была балочка, где произошло преступление. Капитан Мирзов внешне сохранял полное спокойствие, но на самом деле он очень волновался: сейчас должны были или рушиться, или укрепиться его сомнения. Худой, невзрачный на вид Дворянкин оказался очень наблюдательным и расторопным парнем. Мирзов надеялся на его помощь.

Мотоцикл остановился в том месте, где дорога сходила с насыпи, а с левой стороны ровное место плавно переходило к балочке, поросшей кустарником Выше, по краю балочки, тянулась едва заметная тропинка. Она сворачивала направо и вливалась в едва заметную старую грунтовую дорогу.

— Этой стороной наверное можно было перебраться на грунтовую дорогу,— высказал предположение капитан Мирзов.

— Вот и я так подумал,— подтвердил предположение капитана Дворянкин.— Он, должно быть, так и решил. А потом почему-то передумал.

— Ив это время вы слышали выстрелы?

— Так точно. Только за выстрелы я их не принял. Знаете, бывает в глушителе рвется смесь. Погромче выстрелов получается.

— Затем, когда вы пошли на это место?

— Я завел-таки мотоцикл и поехал. Но меня интересовала машина. Я обнаружил следы, и помчался по дороге догонять подозрительную машину.

Капитан Мирзов решил проверить свои мысли.

— Вы не думаете, чтобы все сидящие в машине бросили ее и пошли в балочку?

— Кто его знает. Всяко могло быть. Может, они все побежали, а потом, увидев, что мотоциклиста нет, возвратились и поехали.

— Стало быть, вы считаете, что в ту минуту их заботил больше всего мотоцикл?

— Известное дело, товарищ капитан, если им нужно было скрываться, они и скрывались.

— А не наткнулись они в балочке на Каюкова?

Дворянкин озадаченно посмотрел на Мирзова: кажется, такая мысль раньше ему не приходила в голову, но теперь он отнесся к ней вполне серьезно.

— Я изучал следы, товарищ капитан. Из машины выходил только один человек, а всего их было трое. По-моему, он всего лишь искал проезжую дорогу.

— Почему же вы так думаете?

— Сам не знаю почему, но думаю, — беспомощно разводя руками ответил Дворянкин.

«Ну, брат, такой ты мне не помощник», — решил Мирзов и попросил подвезти его до города.

XII

Капитан Мирзов видел Борисова впервые. Как всегда при первой встрече, он сразу хотел составить представление о нем. Избегает смотреть в глаза — слаб волей, не умеет владеть собой. Плечи сгорблены, уголки губ запали, опустились — хочет показаться жалким, обиженным. Делает неестественно мелкие шажки — чувствует себя напряженно и не знает, зачем его вызвали. Вытирает потные ладони о штанины — волнуется и не уверен в себе.

— Скажите, Борисов, — обратился к нему Мирзов, — была ли женщина на том месте, где совершалось нападение на Каюкова?

Борисов вздрогнул, растерянно посмотрел на Мирзова.

— Я обо всем рассказал еще раньше, — ответил он после паузы.

— Но о женщине почему-то ничего не сказали, — Мирзов чуть улыбнулся. Он всегда улыбался, когда становилось очень трудно.

— Не знаю, — еле слышно произнес Борисов.

О-о, это уже было победой! Мирзов услышал в тоне ответа Борисова сомнение. Он не хотел упустить важного момента.

— Послушайте, Борисов, — произнес вставая Мирзов. — Каюков ведь остался жив. Он все видел. И незачем возводить напраслину на других людей. Горлов и Гаврилов сидели в машине, а вы пошли. Затем вы возвратились, и быстро поехали в поселок. Так?

— Так, — неуверенно произнес Борисов.

Мирзов оживился. Он не думал, что победа придет так легко.

— Зачем же вы всю вину валите на Гаврилова и Горлова?

Борисов побледнел. Глаза его растерянно забегали.

— Я не пытаюсь обвинить вас, — сказал Мирзов. — Я хочу только одного, чтобы вы говорили правду.

Борисов опустил голову.

— Я не виноват, — произнес он едва слышно. — Я видел людей, слышал выстрелы и сразу же побежал к машине…

— Женщину не видели?

— Да, я видел женщину. Она тоже побежала, как и я.

— В чем был одет человек, нападавший на Каюкова?

— Он был в шинели…

— Почему вы сразу не рассказали правду?

— Я боялся, что меня будут считать соучастником.

— Хорошо, — сказал Мирзов. — Сейчас я познакомлю вас с тем самым человеком.

Глаза Борисова расширились: он этого не ожидал.

В просторную комнату, в глубине которой стоял письменный стол, ввели Смирнова. Шинель с голубыми петлицами, но без погон, шапка-ушанка с авиационной эмблемой, темно-синяя рубашка с галстуком.

Капитан Мирзов мельком взглянул на Борисова. Тот смотрел не отрываясь на Смирнова. «Нет, они не знакомы», — решил Мирзов. Смирнов не обратил никакого внимания на Борисова. Он изучал обстановку кабинета, лицо его было спокойным. И только, когда Мирзов спросил у Борисова «Он», а Борисов ответил «Да», Смирнов заметил еще одного сидящего в кабинете.

Мирзов позвонил, и Борисова вывели из кабинета.

— Вы не знакомы с ним? — спросил Мирзов, когда дверь кабинета закрылась за Борисовым.

— В уголовном мире не имею знакомств, — ответил Смирнов, презрительно морщась.

— Смирнов, — снова заговорил Мирзов, — вы по-прежнему будете отрицать покушение на старшего лейтенанта Каюкова.

— Нет необходимости повторяться.

— Но мы нашли бесспорные доказательства.

— Я не знаю их.

Капитан Мирзов положил на стол пистолет, щечки и отбитые от них кусочки.

— Что вы теперь скажете?

— Я верю, что это пистолет Каюкова. Но я… купил его.

— У кого?

— У каких-то ребят.

— Смирнов, вас видели за несколько минут недалеко от места нападения на Каюкова?

— Кто? Этот тип, который только что был? Но я его никогда в жизни не видел.

— Не только он.

Капитан Мирзов подготовился к этому. Но нужно было, чтобы не только он, а и Сенин, и Курасов присутствовали при дальнейшем допросе и опознании. Опознание имеет большое значение. Это своеобразная проверка показаний и очная ставка.

Когда в кабинет вошли Сенин и Курасов, Мирзов пригласил еще двух человек. Они были одеты так же, как и Смирнов: шинель с петлицами, шапки-ушанки с авиационными эмблемами.

— Располагайтесь рядом вот с этим… — он на секунду задержался, задумавшись, как назвать Смирнова, — ну с этим… человеком, — закончил он.

Двое сели рядом со Смирновым.

— Смирнов, — обратился к нему Мирзов, — вы можете поменяться местами с рядом сидящими товарищами.

Он посмотрел на них, продолжая сидеть на прежнем месте.

— Вы можете выбрать любое из трех мест или даже сесть на любой другой стул.

— Хорошо, — после некоторого раздумья произнес он. — Я хочу сесть вот здесь.

Он сел крайним справа.

Когда все было приготовлено, в кабинет пригласили Люлькова. В кабинете стояла полная тишина. «Узнает или нет?» — волновался Мирзов.

— Люльков, — обратился к нему капитан. — На допросе вы показали, что незадолго до нападения на Каюкова вы видели, как за ним прошли мужчина и женщина. Скажите, нет ли среди сидящих в комнате того мужчины, которого вы видели? Посмотрите внимательно, не спешите! Если есть, то укажите на него.

— Чего ж не спешить, товарищ капитан. Вот этот человек! — он пальцем указал на Смирнова. — Да я его и через десять лет узнаю.

— А где вы меня видели? — бросил Смирнов.

— Там, где на нашего Николая Максимовича нападали. Он был, он, — уже обращаясь к Мирзову, как бы убеждая его, повторял Люльков.

Смирнов опустил голову и больше не сказал ни слова.

В кабинете остались Сенин, Курасов и Мирзов. Курасов сидел бледный, растерянный.

— Какое ваше мнение? — спросил Мирзов.

— Наверное, я ошибся, — глухо промолвил Курасов.

— За ошибки надо нести ответственность, — резко произнес Сенин. — Кстати, поведение ваше и Жукова будут обсуждать на бюро обкома партии, — добавил он и, обратившись к Мирзову, спросил: — А каково ваше мнение о Борисове?

— По-моему, он просто трус. Поговорите с ним сами.

— Да, я с вами согласен, — сказал Сенин. — Все это результат неправильного ведения следствия. Для всех нас будет наукой, как нужно внимательно относиться к каждому факту, как нужно уверенно и без оглядки относиться к тому, что утверждают простые советские люди.

А дальше все уже было так, как и должно было произойти. Курасов и Жуков понесли суровое партийное взыскание. Ошибка их оказалась поучительной, из нее сделали необходимые выводы товарищи, которым надлежало укреплять советскую социалистическую законность. Бюро обкома очень внимательно отнеслось к организации добровольных дружин из рабочих по охране порядка. Тяжело раненый Каюков, к сожалению, не смог возвратиться на прежнюю свою работу. Но опыт его был ценен и он помогал народным дружинам.

А что же с преступниками? Их судил трибунал и Смирнов уже не отпирался.

— Расскажите, Смирнов, как вы стали на путь преступлений? — обратился председатель трибунала к подсудимому.

— Это длинная история, но я все расскажу, все…

Сын промышленника. Без отца остался еще мальчиком. Работал на заводе. Был на стройках. Началась война, призвали в армию, затем плен, школа разведчиков в Западной Германии. Окончил ее, потом забросили для связи со шпионом «Тучный». Оказалось, что его уже арестовали. Связаться с кем-либо другим не смог. Узнал, что на заводе разработана особая машина-автомат, решил сфотографировать чертежи, чтобы чем-нибудь оправдаться перед «хозяином», вернуться за границу и там остаться жить. Вот тогда и созрел план захватить самолет и улететь. Я летчик и летать умел. На аэродроме захватить самолет нельзя. Там охрана. Решил сделать это в воздухе. Но одному эта задача непосильна, и я нашел спутницу. Ясное дело, из воровского мира, — продолжал он, — порядочная не пойдет.

Но завладеть самолетом в воздухе можно только с оружием. А его не было. Купить? Но где? Я долго искал, но так и не нашел. Деньги были на исходе, да я и понял, что на мои следы напали советские контрразведчики. Решил убить работника милиции и взять оружие. Попался Каюков. Он сильно оборонялся. Даже раненный в голову, с накинутой на шею веревкой, он еще бился ногами, кусал зубами. Он не сдавался. Пришлось стрелять еще.

— Ну, а что делала ваша спутница?

— Она помогала мне.

Толстоухова подтвердила показания Смирнова. Она просила простить ей, что не сделала это раньше.

На второй день был объявлен справедливый приговор…

Так закончилась история, которую и по сию пору мои товарищи называют: «Пистолет без номера».

ДЕЛО НИКОЛАЯ КУЧЕРОВА

Кто твой истинный друг?

— Как, действительно, ответить на такой вопрос, чтобы все было просто и ясно для пылкого, порой неразборчивого в выборе друзей молодого человека? — спросил меня мой друг, прокурор Белов, старый работник прокурорского аппарата, всегда интересовавшийся проблемами перевоспитания.

Он показал на кучу всяких вырезок из газет, тетрадку со своими собственными записями, карточки с выдержками из различных произведений.

— Вот, — говорил он, — здесь все необыкновенно правильно и хорошо. Я люблю и могу прочесть наизусть некоторые из этих записей. И вот, представьте себе, я не уверен, что они могут повлиять так, как я этого хочу, на какого-нибудь трудновоспитуемого человека.

— Ну, это не совсем так, — попробовал я возразить.

— Понимаю, — не дал мне окончить Белов. — Записи — это книги, а книги — первые друзья и советчики. Но как вы объясните досадные ошибки в выборе друзей многих молодых людей, которых нам приходится оправдывать по той причине, что они случайно попали в компанию каких-нибудь хулиганов? Они все же ошибаются. А ведь в их распоряжении огромное количество самых разнообразных книг, каких не имеет ни один другой молодой человек мира. Почему же они ошибаются?

— Нельзя же обойтись без ошибок. Тем более, если речь идет о начале жизненного пути.

— Фатально, неизбежно, вполне естественно! Нет, дорогой мой, такого не должно быть. Друзья моего сына должны быть хорошими друзьями и хорошими людьми.

— Однако, вы же не будете подыскивать ему друзей? Он встретит одного, второго, возможно, разочаруется, подрастет, поумнеет и, наконец, обретет настоящего верного друга.

— А если тот один и второй, о которых вы говорите, подведут его настолько мерзко, что он не скоро оправится для дальнейшей нормальной жизни?

Я улыбнулся: спор наш начинал все больше походить на бесконечные споры пылких молодых людей на темы о выборе друга. В сущности, я не возражал Белову в том, что хорошего друга надо иметь каждому, а он, конечно, настаивал на этом еще больше и, по старой привычке, таким образом готовился к какому-то конкретному рассказу, которых у него всегда была уйма.

— Такой оборот дела нежелателен, — ответил я.

— Вот видите! — воскликнул Белов, победно вскинув лобастую седую голову. — Согласны значит!

— Но и вы не делаете никакого открытия. Всем ясно, что молодой человек должен воспитываться в хорошем коллективе и там искать себе друзей.

Белов хитренько сощурил глазки.

— А может быть хороший коллектив не оказывает мне столько внимания, сколько один даже плохонький друг? Тот друг всегда с тобой рядом, а хороший коллектив очень занят другими важными делами и не замечает одного маленького своего сына.

— Тогда, очевидно, кто-то из них неправ и неправоту эту легко устранить…

— Легко устранить… Хорошо, что у нас сейчас есть такие возможности — устранить. — Белов оживился. — Знаете, я вам скажу, суды общественности — это очень интересные суды. Просто невиданные суды. Они иногда судят не только подсудимого, но и себя…

С последними этими словами я почувствовал, что рассказ Белова приближается и приготовился слушать, уже не мешая тому, что он скажет. Так действительно и произошло.

В его устах рассказ выглядел так.

Слесарь механического цеха Николай Кучеров, двадцатилетний юноша, проворно убрав со станка инструмент и детали, заскочил в душевую, быстро умылся, переоделся в чистую одежду и направился к проходной. Настроение у него было приподнятое: сегодня ему выдали такую заработную плату, какой он еще ни разу со дня окончания технического училища не получал. «Обязательно новый костюм куплю, — подумал Кучеров. — Хватит! И матери надо что-то купить».

Кучеров видел, как по одной дорожке с ним, перегоняя друг друга, спешили такие же, как и он, и у каждого из них было радостное, возбужденное настроение. На проходной, показав охраннику пропуск, Кучеров замедлил шаг, а потом еще быстрее пошел к близкой от заводских ворот трамвайной остановке. На ходу, достав пачку папирос, стал закуривать. В этот момент он почувствовал, как чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо. Повернувшись, он увидел своего дружка Петю Кузнецова.

— Какими судьбами, Петя! — радостно воскликнул Кучеров. — Что-то тебя давненько не было видно.

— Я теперь — на шахте, уголек добываю, — отвечал Кузнецов, весело поглядывая на друга.

— А я заглянул в цех, нет тебя там. Спросил: где? — не отвечают.

— Надоело со всякими железками возиться, бросил и на шахту пошел.

— Хотя бы сказал, — упрекнул его Кучеров.

— Некогда было…

К остановке с шумом и лязгом, подавая сигналы, подходили трамваи. В часы «пересмен», как их здесь называли, на остановке всегда было много людей, каждый торопился занять очередь, чтобы попасть в трамвай. Кучеров также заторопился, но Кузнецов задержал его.

— Успеешь, — сказал он. — Сколько времени не виделись, а ты сразу убегаешь, — и с укоризной посмотрев на растерявшегося Кучерова, добавил: — Идем хоть по сто выпьем.

Кучеров заколебался.

— Но где мы это сделаем?

— Было бы за что, а место всегда найдется, — хлопая друга по плечу, сказал Кузнецов.

— Сегодня есть за что, но пойти-то в самом деле некуда, — цеплялся за возможность отказаться Кучеров. — Может ко мне домой?

— Зачем? — запротестовал Кузнецов. — Мы тут где-нибудь, быстренько. Пойдем.

— Куда?

— За мной.

Кузнецов привел Кучерова в продовольственный магазин.

— Пол-литра хватит?

— Конечно, — отвечал Кузнецов. — Возьми немного колбаски.

Кучеров взял и то и другое.

— А где же пить будем? — поинтересовался Кучеров после того, как все закупленное было у него в руках.

— Как где? Здесь, — спокойно отвечал Кузнецов.

Он взял бутылку и ударил по донышку. Пробка подалась вверх. Кузнецов вытащил ее и, крадучись, налил стакан Кучерову, тот, также крадучись, выпил. Кузнецов быстро наполнил второй стакан и тоже выпил. Положив в рот по куску колбасы, они, на ходу жуя, выбежали из магазина.

Хмель тяжело ударил в голову.

— Ну что, по домам? — спросил Кучеров своего напарника.

— А, может, в парк зайдем, по кружке пива выпьем? Там уже павильон открыт.

— Но не больше, — Кучеров теперь возражал слабее.

По дороге Кузнецов зашел в гастроном и купил водки.

— По два бокала пива, — сказал Кузнецов подошедшей официантке. — И хорошенькую закуску.

Он не жалел чужих денег. Не возражал и Кучеров, уже не замечая, как с каждым новым заказом таяла его зарплата. Еще несколько таких заказов, и придется покупку костюма откладывать до следующей получки. В начале все это ему не нравилось, потом он перестал замечать, как вел себя его дружок Кузнецов, как бесцеремонно распоряжался его деньгами, грубо обращался с официанткой, покрикивал на людей, сидящих за соседним столиком. Уйти он уже не мог. Пьяный угар охватывал его все больше и больше. Он уже смутно представлял все то, что творилось на небольшой площадке павильона.

— Официантка, шампанского! — последние слова, которые запомнил Кучеров.

Он проснулся с первыми лучами восходящего солнца. В комнате стояло несколько кроватей, аккуратно застеленных чистым бельем. «Где это я? — пронеслось у него в голове». Он подскочил как ужаленный и стал протирать глаза. Кровати по-прежнему стояли на своих местах, и лишь на одной из них он заметил человека, который издавал громкий храп. Кучеров подошел к двери, но она была закрыта. «Что же это такое? — вновь подумал он. — Меня куда-то закрыли? Маленькие окошечки, но зачем на них решетки?» Ему не терпелось узнать, что случилось. Медленно возникали в памяти события минувшего вечера. Он вспомнил, как встретил Кузнецова и как выпивал. Но как расстался с ним? Куда он девался? Нет, ничего не помнит! Кучеров вновь подскочил к двери и стал стучать. Он услышал чьи-то твердые шаги, потом в замочной скважине раздался щелчок. Дверь медленно отворилась, и Кучеров, увидев старшину милиции, оторопел от неожиданности.

— Как я попал в тюрьму? — еле проговорил он и в испуге опустился на стул.

— Успокойтесь, вы пока не в тюрьме.

— А где же? — все так же испуганно, быстро моргая и в упор глядя на старшину, проговорил Кучеров.

Старшина покачал головой.

— В вытрезвителе, — с укоризной глядя на парня, произнес он.

Вот так случается в жизни. Живет человек, трудится, работает, никто о нем ничего плохого не говорит, и вдруг попадает в вытрезвитель, а то и хуже: оскорбит кого-нибудь, обругает, а нередко дебош поднимет. Что делать с таким человеком, особенно если за его плечами еще каких-то восемнадцать-двадцать лет? Выпил сто-двести граммов водки, тут «друг» какой-то подвернулся, а в таких случаях «друзья» и знакомые всегда находятся, еще выпили и еще. «Пьяному и море по колено». Подходит к подвыпившей компании официантка и чем-то не угождает кому-то. И начинается. Крик, ругань, посуда летит на пол. Прибегают дружинники. Но что пьяному дружинники?

— Подумаешь, красную повязку повязал и значок навесил. Кто ты? Ты же такой, как я! Уходи прочь! — начинает кричать, дебоширить. И если уговоры не помогают, дебоширов задерживают, иногда с помощью милиции.

На второй день приводят нарушителя к прокурору. Сидишь и думаешь: что же с ним делать? Очень часто бывает, что в таких раздумьях проходят не минуты, а часы. Направить материал в суд? Для этого времени много не надо. Отпечатай постановление, распишись на нем, скрепи подпись печатью, и все. Дальше суд, исправительно-трудовые колонии. Но всегда ли нужно спешить с такими постановлениями?

— Так вы говорите, что Кучерова нужно арестовать? — спросил я оперуполномоченного дознания Журавлева.

— А как же! Ведь такое натворил, что аж диву даешься!

Я знаю, конечно, старшего лейтенанта Журавлева не первый год. Это у него давняя привычка преувеличивать то, что сделал задержанный Я еще раз перечитал дело.

— А нельзя ли, Иван Васильевич, обойтись без ареста?

— Никак нет. Он хулиган.

— Это, конечно, правильно. Кучеров хулиганил и даже оскорбил дружинников. Но вот смотрите, что вы сами написали: «1939 года рождения, член ВЛКСМ, окончил среднюю школу и техническое училище». Может быть воздержаться?

— Смотрите, товарищ прокурор. Вы решаете.

— Решаю, безусловно, я, но и вам нужно принимать участие в этих решениях. А вы даже характеристики с места работы не взяли, не говоря уже о большем.

Журавлев стоял навытяжку, слушал внимательно, как будто соглашался, но я видел, он уже давно решил о своем отношении к задержанному.

— Введите ко мне Кучерова.

Высокий стройный юноша с опущенной головой, несмело ступая, вошел в кабинет. Он остановился у порога, не зная, что делать дальше. Большие черные пряди волос закрывали его прямой лоб. Черные брови, дугой взметнувшиеся над усталыми печальными глазами, сходились почти у самой переносицы. Лицо молодое, но выглядел Кучеров старше своих двадцати лет. Одет просто: спецовка, простая штапельная рубашка, старые поношенные туфли.

— Так где вы его задержали? — спросил я у Журавлева.

— В парке, товарищ прокурор.

— Значит после работы домой не заходил?

— Нет, — еле слышно ответил он.

Я взял постановление на арест.

— Слушай, что здесь про твои «подвиги» написано, — начал читать.

Кучеров слушал, не поднимая головы.

— Правильно написано? — спросил я его, закончив чтение.

— Вначале правильно, а про павильон — не знаю.

— Как это не знаешь? — Мне хотелось, чтобы он сам хоть что-то сказал о себе.

— Пьяный был, ничего не помню.

Тягостно было смотреть на этого поникшего головой парня. В протоколе расписывались его вчерашние «доблести». Почему все это произошло?

— С кем был вчера?

— С Кузнецовым.

— Друг, что ли?

— Дружили мы с ним…

— Хороший друг. Сам-то убежал, а ты вот к нам попал.

Кучеров вскинул голову.

— Простите меня, это первый случай в моей жизни. — На глазах Кучерова показались слезы. Он стал вытирать их рукавом спецовки.

— А кто у тебя из родных есть?

— Мать.

— А отец?

— На фронте погиб.

— Мать работает?

— Больная она, на моем иждивении находится.

Его глаза вновь наполнились слезами.

— Я исправлюсь. Все товарищи мои скажут.

Упоминание Кучерова о товарищах показалось мне интересным. Но не все ли они такие, как его вчерашний собутыльник Кузнецов? Почему Кучерову сразу показалось самым легким выходом из положения обращение за помощью к товарищам? Неужели он уверен, что ему легко простят? Или он считает, что держать ответ перед нами проще для него, чем стоять па суде перед своими товарищами?

— А не струсишь на суде в своем цехе? — спросил я.

— Чего уже теперь трусить, — сказал он.

Я остался с Журавлевым.

— Так что же делать? — спросил Журавлев.

— Не будем спешить, — ответил я.

У меня еще во время беседы возник план всех разбирательств с делом Николая Кучерова.

Мать Кучерова Клавдия Ивановна с нетерпением ожидала сына с работы. Она приготовила обед, убрала в квартире и села у окна. Когда подошло время возвращения сына с работы, она не выдержала и вышла на улицу. Яркое июльское солнце ударило ей в лицо. Хотя уже была вторая половина дня, но оно нещадно палило. Мать стала в тени под развесистым деревом, пристально всматривалась в сторону остановки, откуда должен появиться Николай. На больших уличных часах стрелки показывали три часа пятнадцать минут. Сын должен подъехать с минуты на минуту. Не выдержала мать и подошла ближе к трамвайной остановке. Первый, второй, третий — считала она проходившие трамваи. Она вглядывалась в каждого человека, который спрыгивал со ступенек вагонов, но сына не было. Стрелки часов уже показывали пятый час. «За это время и пешком можно было дойти. А, может, сын так и поступил?» — подумала мать и побрела домой. Но сына дома не было. «Такого еще никогда не было», — сидя у окна, думала она. Прошел еще час, второй, третий. Не выдержала мать и пошла на завод. В цехе ей сказали, что Николай закончил работу еще в три часа и ушел. Мать вернулась домой. Всю ночь она просидела, ожидая стука. Много слез пролила она в эту ночь. Мать была у знакомых сына, ходила к Вале, за которой ухаживал Николай, заходила к директору школы и технического училища, но нигде не услышала нужного ответа. В милицию она не пошла: ей и в голову не могло придти, чтобы ее Коленька мог попасть в милицию.

Стук в дверь так и застал ее с заплаканными глазами у окна. Мать быстро вскочила и торопливо побежала открывать дверь. И какое было ее удивление, когда вместо Николая она увидела прокурора.

— Вам кого? — нерешительно спросила она.

— Кучерову Клавдию Ивановну.

— Я, а что? — не находя нужных слов, отвечала мать.

Я видел, что силы покидают женщину.

— Да вы не волнуйтесь! Ничего особенного не произошло. Разрешите войти?

— Пожалуйста…

Клавдия Ивановна пропустила меня вперед. Она схватила первый попавшийся стул, передником смахнула с него пыль и предложила сесть.

— Дом собственный? — рассматривая небольшую комнату, поинтересовался я.

— Да где там, комнатушку снимаем.

— А кто же у вас в семье есть?

— Я и Николай.

На стене висело много фотографий. Мое внимание привлекла одна — крепкий, усатый человек в военной гимнастерке.

— Муж, — поспешила объяснить Клавдия Ивановна. — С фронта присылал.

— Николай-то на него как две капли воды похож.

Клавдия Ивановна согласно кивнула головой и ждала, бледная, взволнованная.

— А что делает Николай после работы?

— Да, что? Нет его сейчас… А всегда — придет, покушает, потом дома сидит или в город пойдет.

— Зачем?

— Кто его знает. Об этом он мне ничего не говорит. Да я у него и не спрашиваю.

— А из города возвращается под хмелем?

— Бывает и это, но редко. Зарплату-то он мне всю отдает.

— А дома что делает?

— Спит или так лежит.

«Скучно живет парень», — подумал я.

В комнату вошла хозяйка квартиры. Она рассказала то, что и мать Николая. «Тихий, скромный, да он лишнего слова не скажет, — и для убедительности добавила: — Вся улица вам это сказать может». О чем же дальше спрашивать?

Извинившись за причиненное беспокойство, я направился к выходу.

— Для чего вы все это о Николае спрашивали? — тихо спросила Клавдия Ивановна. — Наверное, натворил что?

— Немножко есть. Жив, здоров, но вот домой, наверное, не придет и сегодня, и завтра.

— И что же с ним будет? — с трудом сдерживая себя, спросила мать.

— Не знаю. Посмотрим, — ответил я неопределенно. — Но вы не волнуйтесь. Ошибся ваш Николай, а теперь надо исправлять ошибку.

Можете себе представить, что появление прокурора в комитете комсомола цеха явилось полной неожиданностью. Ведь раньше, бывая на заводе, мы заходили к директору, в партийное бюро, а вот в комсомольский комитет цеха зайти всегда не оставалось времени.

— Давно нужно было к нам, — вместо ответа на приветствие раздался чей-то недовольный голос.

— Критику принимаю, — ответил я, согласившись с комсомольцами.

Комната комсомольского комитета была расположена в здании цеха. Посредине стоял небольшой письменный столик, к которому был приставлен длинный стол, покрытый красной скатертью. Подшивки газет, шахматы и шашки лежали на столе и подоконниках. Стены были увешаны диаграммами, лозунгами, плакатами и «колючками». Был перерыв, и в комитет, как обычно, пришло много ребят. Со всех сторон раздавались задорные шутки и звонкий смех. Но с моим появлением все стихло.

— Что это вы пожаловали к нам? — поинтересовалась Таня Семендяева, секретарь комитета. В комитете еще никто не знал, что Кучеров задержан милицией.

— Пришел поговорить о Кучерове.

— О Николае? — раздались с разных мест голоса. — А что случилось?

Я рассказал присутствующим о поступке Кучерова.

— Не может быть!

— Это на него не похоже!

— Он не мог этого сделать! — неслось отовсюду.

Те, кто сидел, повскакивали со своих мест.

— К сожалению, это так. Но нас сейчас интересует другое, почему Кучеров совершил этот недостойный поступок. Об этом я хочу с вами поговорить.

Комсомольцы молчали, не зная, что ответить. Говорить хорошее никто не решался, понимая, что хорошее к плохому не приводит, а плохого за Кучеровым раньше никто не замечал.

— Что же вы молчите? Говорите.

— А что говорить? — ответил Коля Филимон. — Николай был хороший парень, а почему он это натворил, кто его знает.

— В нашей бригаде он работает около двух лет. Норму всегда перевыполняет, — добавил Сергей Гаркавый.

— Это все хорошо, — заметил я. — А что он после работы делает, какое участие в жизни комсомольской организации да и всего цеха принимает?

Комсомольцы вновь замолчали, посматривая друг на друга. Я долго ждал ответа, но никто не осмеливался отвечать на поставленный вопрос. Тогда я взял список и начал называть фамилии. Один за другим поднимались ребята и каждый рассказывал, что знал. Одни говорили, что Кучеров отдан сам себе, что есть в цехе кружки художественной самодеятельности, секции спорта, библиотека, но Кучеров не принимает участия в работе кружков, держится как-то обособленно.

— Значит, закончит работу и домой бежит?

— Так получается, — ответили с разных мест.

Начальник цеха и секретарь партийного бюро тоже были удивлены моим сообщением о задержании Кучерова.

— Парень как парень, — говорили они. — И чего это он свихнулся.

Я терпеливо выслушивал каждого. Скажу по правде, хотелось мне сейчас упрекнуть и младших, и старших работников цеха…

— Мне кажется, в этом повинны прежде всего вы сами. Заботы о нем вы никакой не проявляли. Работает хорошо, ну и ладно. Забыли, видимо, о том, что ему еще двадцати нет, воспитывался без отца. Живет на частной квартире в негодной комнате. Как будем с ним поступать? Я думаю, у вас хватит силы самим разобраться в его поступках.

— Конечно, хватит, — дружно ответили все.

В огромном здании механического цеха собралось до тысячи человек. Судьба Николая Кучерова глубоко взволновала всех. Молодой комсомолец, неплохой производственник, хороший товарищ, каким знали его многие, совершил хулиганский поступок. На большом щите, который висел перед входом в цех, так и было написано:

«Сегодня после окончания работы первой смены состоится общее собрание рабочих и инженерно-технического персонала цеха с повесткой дня: «О хулиганском поступке слесаря Николая Кучерова».

Под конвоем Кучерова ввели в цех и посадили впереди всех на ящик из-под каких-то деталей. Он поминутно оглядывался, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Увидя знакомых ребят, заискивающе улыбался. Ребята посматривали на него с любопытством, но холодно: некоторые отворачивались.

Когда все были в сборе, я поднялся на импровизированную трибуну. Скажу вам, волнение душило мое горло. Мне никогда в жизни не приходилось выступать перед такой массой людей. Я понимал всю ответственность момента, понимал, что ни в одном моем слове не должно было прозвучать ничего ложного.

— Мы прибыли к вам, товарищи, чтобы обсудить как быть с Кучеровым. Все вы знаете, что он, напившись пьяным, поднял в парке дебош, бранился, не подчинялся дружинникам и даже оскорблял их. Дело, как вам известно, кончилось тем, что его с помощью работников милиции связали и отправили в вытрезвитель. Факт бесспорный: Кучеров совершил преступление, за которое он может быть привлечен к уголовной ответственности. Но стоит ли это делать — давайте решать вместе. Мы знаем Кучерова только вот по этим бумагам. — Я поднял листки бумаги с делом и показал присутствующим. — Вы же знаете его лучше. Давайте решать, будем судить Кучерова, или, может быть, оставить его в коллективе, и вы возьмете обязательство воспитать его и сделать настоящим человеком. Решайте!

Я сложил бумаги в папку, сошел с трибуны и сел за стол. Наверное, не многим прокурорам приходилось говорить так коротко. И в цехе еще никогда не было такой тишины, как в эту минуту. Все сидели и ждали, что же будет дальше. Поднялся председатель собрания седоусый, широкоплечий мастер пролета Коваленко и, обращаясь к присутствующим, не то спрашивая, не то предлагая, сказал:

— Ну, что ж, товарищи, давайте, мне кажется, Кучерова послушаем. Пусть скажет, как он до такой жизни докатился.

— Правильно, правильно! — раздались с разных мест голоса. — Пусть расскажет, как он коллектив цеха опозорил.

Кучеров этого не ожидал. Он знал, что в цехе у него все же есть друзья, которые не дадут его в обиду. А здесь так резко бросают вопросы, требуют объяснений. Он посмотрел по сторонам. Все молчали. Прежняя робкая улыбка начала спадать с его лица. Он медленно поднялся, скомкал фуражку и, ни на кого не глядя, еле слышно проговорил:

— Водка проклятая во всем виновата…

— Громче, ничего не слышим! — закричали те, кто стоял вдали.

— Пусть на нас смотрит! — закричали другие. — Умел бедокурить, пусть умеет и ответ держать.

А Кучерову все больше становилось не по себе. Стыдно, тяжело было говорить ему. Не может он посмотреть своим товарищам в глаза. Не может смотреть он и на поседевшую мать, которая сидит почти рядом с ним и смотрит на все происходящее. Сын, ее единственный сын, такое натворил! Не думала она, что ее Коленька может попасть на такой суровый суд.

— Говори, говори, сын, почему свою седую мать обесчестил, — строго и с дрожью в голосе проговорила она.

Кучеров, тяжело вздохнув и повернувшись раскрасневшимся лицом ко всем присутствующим, произнес:

— Виноват я, дорогие товарищи. Преступление перед всеми вами, перед Родиной своей совершил…

— Расскажи, как все произошло, — вновь перебил его кто-то.

Кучеров рассказал все, что помнил.

— А куда же Кузнецов девался?

— Не знаю.

Вместо Кучерова я ответил на этот вопрос.

— Дело Кузнецова тоже передано на обсуждение коллектива шахты.

Вопросы сыпались со всех сторон: где родился и рос, кто его родители, как воспитывали, где учился, как на завод попал, что в свободное от работы время делает, с кем дружит…

А потом начались выступления. Никогда еще Кучерову не приходилось и, наверное, не придется переносить такое. Теперь он сидел не поднимая глаз: тяжесть вины и стыд склонили его голову. Он боялся тысяч глаз, которые впились в него. Лишь изредка было видно, как поднимались его угловатые плечи и выпрямлялась спина. В этот момент он медленно, боязливо поворачивал голову то в одну, то в другую сторону и посматривал на окружавших его людей.

Первым взял слово старый мастер Семикобыленко. Он говорил долго и страстно.

— Мы в семнадцатом году на этом заводе знамя революции первыми в городе подняли. Знаешь ли ты, сколько мы крови пролили у этих стен, завоевывая вам свободу и счастье? А ты позоришь нас. Да какое ты право на это имеешь! — Он остановился, задумался, видимо, хотел сказать что-то более резкое, но, не найдя нужных слов, махнул рукой, сердито посмотрел на Кучерова. — Да тебя судить надо, прохвост ты этакий. Напился, пьяный был! — передразнивая Кучерова, повторял Семикобыленко. — Пей кислое молоко, от него никогда пьяный не будешь, — и сделав небольшую паузу, добавил: — Я всегда так делаю, и видишь, как твердо на ногах стою, хотя мне скоро уже и шесть десятков будет. Мне кажется, наказать его надо, чтобы другим наука была. Нельзя прощать таким. Судить, судом судить!

Поднялся Валентин Минай, белокурый парнишка, с лицом нежным, как у девушки.

— Никак не пойму тебя, Николай. Неужели ты совсем отстал от жизни. Посмотри, что делается вокруг, как мы боремся за искоренение пережитков прошлого, как мы стремимся навести в городе порядок, — говорил он. — Ради чего я и все члены нашей бригады в дружину пошли? Чтобы хулиганью места в городе не было. А ты, вместо того, чтобы помогать нам, даже против пошел.

— Я ничего не помню, — вновь пытался вставить слово Кучеров.

— Вот это-то и очень плохо. Всегда нужно помнить, что ты делаешь. Стыдно мне за тебя. Ведь ты вместе с нами работал и такое натворил. Конечно, во всем виновата водка: можешь ты иногда лишнее выпить. Товарищи, я до глубины души возмущен поступком Кучерова, но не считаю его потерянным человеком. Работал он неплохо, да и сам еще молодой. Можно помочь ему образумиться. Я вношу предложение не судить Кучерова, а передать его в нашу бригаду на воспитание.

Кучеров вновь тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на членов президиума.

Секретарь комсомольского комитета Таня Семендяева с комсомольским задором в голосе и жестах обрушилась на Кучерова.

— Но и наша вина в его поступке есть, — заканчивая, говорила она. — Мы тоже мало обращали на него внимания.

Бурное и горячее это было собрание. Все выступающие в один голос беспощадно осуждали Кучерова, бросали ему в лицо много резких слов, но сходились в одном: Кучерова можно исправить. Они просили передать его на воспитание коллектива. И это была не жалость, не снисхождение! Нет, рабочий коллектив большого цеха подумал о судьбе своего товарища, решил сделать его честным человеком.

Все ждали, что скажет Николай в своем последнем слове.

— Просись, просись, негодный, — произнесла его мать, вплотную подойдя к нему. — Разве я таким хотела видеть тебя, разве ради этого твой отец головушку свою на фронте сложил, — она гордо выпрямилась. — На колени перед товарищами стань. Стань, тебе говорят!

Кучеров подчинился властному требованию матери и начал опускаться на колени…

— Простите, простите, — тихо произнес он. — На весь век помнить буду. Никогда никого не подведу, вот посмотрите…

Последним выступал парторг цеха Фомин. Он говорил о той большой работе, которую проводит завод, выполняя решения XXI съезда партии, о великой программе строительства коммунизма, о стройках Урала и Дальнего Востока, Донбасса и Караганды.

— И везде трудится наша прекрасная молодежь, наши прекрасные юноши и девушки, красота жизни нашей. Но есть у нас еще и такие, которые мешают нам трудиться и отдыхать. Их мало, но они есть. Вот перед нами один из таких. Кучерова я знаю давно. Он неплохо вел себя в коллективе. Но вот выпил и набедокурил, прямо скажем, нахулиганил. Что с ним делать? Одни предлагали судить его и в тюрьму отправить, другие взять на поруки. Я присоединяюсь к последнему мнению. Кучеров не такой уж неисправимый, чтобы в тюрьму его отправлять. Мы должны резко осудить его поведение, но, учитывая, что этот поступок он совершил впервые, можно взять его на воспитание коллектива. Я думаю, что коллектив цеха сумеет воспитать его настоящим человеком.

Предложение о взятии Кучерова на поруки коллектива было принято единогласно.

Когда собрание было закрыто, Фомин пригласил к себе начальника цеха, мастера, председателя цехового комитета профсоюза и секретаря комсомольского комитета.

— Из дела Кучерова все мы должны сделать вывод. Планом увлекаемся, а о людях часто забываем. Надо, чтобы Кучеров настоящим человеком стал, да и кто-нибудь подобный не появился.

— Кучерова мы возьмем в работу, — поспешила вставить Семендяева. — Переделаем.

— Не надо, Таня, его в работу брать, а человеческое чувство к нему проявить нужно. Нужно посмотреть, где и как живет, как время проводит, с кем дружит. В общественную работу втянуть его нужно, да так, чтобы у него времени на безделье не оставалось.

Через полгода я вновь побывал на заводе. Зашел в цех. Кучеров стоял у новенького станка и проворно обрабатывал одну деталь за другой. Увидев меня, он улыбнулся. И это была не прежняя наигранная улыбка, а настоящая, душевная.

— Ну, как дела, Николай? — спросил я.

— После такого переплета, как с иголочки будешь! — он вновь улыбнулся.

Мастер Семикобыленко кивком показал на «Доску почета». Я подошел к ней и увидел знакомое лицо. Внизу небольшая подпись:

«Лучший слесарь цеха Николай Кучеров. Норму выполняет на 150—180 процентов».

В комсомольском комитете, куда я зашел, рассказали, что Кучеров участвует в художественной самодеятельности, является активным читателем заводской библиотеки, создал футбольную команду.

— Трудно назвать мероприятия, в котором бы он не принимал участия, — добавила Таня Семендяева.

— Значит правильно мы поступили, передав Кучерова на воспитание коллектива?

— Безусловно, правильно.

— Вот так было с делом Николая Кучерова, — закончил прокурор Белов. — Вот так помогли ему настоящие друзья. И я горжусь тем, что помог ему немножко найти этих настоящих друзей.

СЛЕДЫ ВСЕГДА ОСТАЮТСЯ

I

Над городом вставал ясный июньский день. Свежая зелень деревьев, остывших от дневного зноя, казалась чисто вымытой, будто недавно прошел дождь. У фонтана играли дети, оглашая тишину громкими криками. Бодро шагали по улицам озабоченные своими делами взрослые. Над домами пронесся только что поднявшийся в небо самолет. Приглушенный расстоянием рокот его моторов вещал о мощи земли, о том, что в небе летит озабоченный какими-то своими хорошими думами человек.

Лейтенант Никулин стоял у открытого окна. Ему очень хотелось пойти на улицу, поиграть с детьми у фонтана, спросить вон у той старушки с корзиной, куда она так торопится, и помочь ей нести корзину, ему хотелось подняться на самолете и испытать не сравнимое ни с чем чувство поднимающегося ввысь человека.

Но вот дежурство…

На столе три телефона. Какой-то из них может позвонить. Надо быстро поднять трубку и ответить четко, по-военному:

— Лейтенант милиции Никулин слушает!

Впереди еще целых два часа дежурства. Никуда не денешься. Тень усталости пронеслась по сухому продолговатому лицу, по губам, припухлым, как у девушки, заставила углубиться взгляд голубых добрых глаз. Никулин сел за стол.

Раздался звонок. Никулин вздрогнул и, быстро прогнав усталость, произнес привычное:

— Лейтенант милиции Никулин слушает!

В трубке послышался голос начальника, майора Бородина.

— Через тридцать минут зайдете ко мне. Предупредите домашних, что задержитесь на работе. А сейчас отправляйтесь поесть. И не опаздывайте, — добавил он, покашливая, что означало — Бородин волнуется, не в духе и всеми силами сдерживает себя.

Никулин положил трубку, взглянул в окно на купающихся ребятишек. Один из них поскользнулся и упал, оглашая улицу плачем.

— Доигрался, — с сожалением произнес Никулин, мигом позабыв о том, что собирался сожалеть по поводу неблагополучного окончания своего дежурства.

Но паренек быстро умолк. Нахохлившись, он стал в сторонке, наблюдая, как продолжают купаться его товарищи. «Ишь ты, наука идет впрок», — с улыбкой подумал Никулин и пошел в столовую.

Майор Бородин, подняв седую голову, встречал каждого входящего в кабинет коротким приветствием и внимательно оглядывал, пока тот не усаживался. Потом он так обращался к следующему. Терпеливо ждал, изредка подергивая себя за казацкий ус — еще один признак сдерживаемого волнения. Наконец все были в сборе. Бородин начал, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Сегодня на станции обнаружено хищение контейнера с шелком и шерстью. Стоимость — пятьсот тысяч рублей. Время хищения точно неизвестно. По некоторым данным оно произошло два-три дня тому назад. Очевидно, груз вывезен автомашиной после того, как попал в товарную контору. Теперь прослушаем план проведения оперативно-следственных мероприятий…

После совещания лейтенант Никулин сразу же пошел в товарную контору. Представившись, он стал знакомиться с работой грузового двора, с порядком поступления, отправления, с учетом и регистрацией грузов, осмотрел все журналы, книгу пропусков и корешков к ней. Никаких следов. С чего же начинать? Никулин волновался: ему был поручен самый ответственный участок — грузовой двор, место, куда прибыл контейнер, где он был разгружен и откуда был похищен товар.

Начальник грузового двора Крамов, лысый, с одутловатым добродушным лицом человек, растерянно поглядывал на Никулина.

— Покажите мне тот самый контейнер, — сказал ему Никулин, чтобы хоть чем-то заняться и избавиться от Крамова.

— Сию минуту, — услужливо произнес Крамов и повел его к обычному контейнеру, окрашенному, как и все, в темный цвет. Никулин обошел его вокруг. Открыт без взлома. Пломба снята. Никаких повреждений нет. Двери слегка приоткрыты, внутри — пустота. Лишь оторванная от какого-то тюка этикетка, да какая-то пуговица осиротело лежали на дне контейнера. Никулин поднял их и аккуратно положил в планшет. Вот и все. Крамов не уходил, ждал, что еще от него потребует лейтенант милиции. Никулин окинул его недовольным взглядом.

— Мы не притрагивались к нему, товарищ лейтенант, — начал оправдываться Крамов.

Никулин не слушал его. Он думал: «Спецификации нет. Похитители все предусмотрели. А пуговица и этикетка вряд ли что-нибудь дадут. Пожалуй, надо узнать, кто работает в товарной конторе. Но знает ли своих сотрудников этот растерянный и всего пугающийся человек? — он снова с неудовольствием посмотрел на толстенького, обильно потеющего Крамова. — Нет, наверное, не знает».

Никулин оказался в положении, которое иные следователи именуют «погоней за собственной тенью». Никаких серьезных улик, никаких данных, одна лишь собственная уверенность, что хищение произошло именно здесь и совершено не посторонними людьми, а теми, кто работает в конторе. Опыт его был мал. Он не знал, как иногда опасно гоняться «за тенью собственных мыслей» да еще кем-то подсказанных. Ведь в таком случае, увлекшись, можно пропустить очень важные детали, свидетельствующие о другом, более важном. Пуговица, которую он нашел и спрятал, могла принадлежать и вовсе не работнику товарной конторы. Но Никулин упорствовал. Он призвал на помощь логику. «Надо было выписать накладную. А кто это мог сделать? Только работник станции. Кто мог знать, что прибыл контейнер без документов? Только работник товарной конторы. А как могли провезти груз через проходную? Здесь тоже не обошлось без работников грузового двора и товарной конторы», — рассуждал он, все больше уверяясь в правильности своих предположений. Но, увы, это были лишь одни предположения. Ему не с чем было возвращаться к майору Бородину.

II

Ночь прошла в бессоннице. Как только в окне показались первые лучи раннего июньского солнца, Никулин встал и вновь поспешил в товарную контору. Теперь уже не заходя во двор, он долго стоял у въезда и наблюдал за работой проходной. «Да, охранник осматривает каждую машину при выезде и въезде, проверяет документы. Значит, должен был быть пропуск на вывоз груза».

Никулин зашел в проходную. Охранник Котляров, пожилой человек в очках, встретил его, как и Крамов, с беспокойством.

— Вы по поводу контейнера? — сразу же спросил он, как только увидел Никулина.

«Это нехорошо, — подумал Никулин, — они все знают, зачем я здесь».

Мысли такие были, конечно, странными: ведь все работники товарной конторы знали о краже, о том, что надо узнать, кто это сделал, и что вчера приходил по этому поводу такой-то и такой-то.

— Да, и — нет, — уклончиво ответил Никулин.

— Чем могу быть полезен? — не смущаясь этим уклончивым ответом, поинтересовался охранник.

— Вы продолжайте свою работу, а мне дайте документацию, которая у вас ведется.

— Товарищ Крамов меня уже предупреждал…

— О чем предупреждал? — быстро спросил Никулин и внимательно посмотрел на охранника.

— Чтобы я приготовил для вас…

«Странно ведет себя этот начальник конторы: то он не отходит от меня ни на шаг, то предупреждает о том, что мне понадобится».

— Когда это он вам сказал?

— Вчера.

— А сегодня он заходил к вам?

— Нет. Говорят, что он заболел от огорчения. Как ни говорите, первый раз такое случилось. Всегда в передовиках ходили, премии получали, а тут такая беда. Неслыханно! — промолвил он, тяжело вздохнув.

Слова его звучали искренне. Иногда бывает больно не верить в искренность человека. И Никулину не хотелось не верить. Но он с особой внимательностью принялся за осмотр книги регистрации пропусков. Записи на вывоз нужного груза он так и не нашел.

Охранник зашел в проходную, опустил в опечатанный ящик один за другим три пропуска на вышедшие машины и, попросив у Никулина книгу регистрации, записал их.

— Скажите, Котляров, а вы все пропуска записываете в книгу?

— А как же иначе?

— А почему нет регистрации вывоза уворованного груза?

— Не может быть! — как бы не веря Никулину, обиженно произнес охранник.

— Кража была в период с 15 по 20 июня. Я просмотрел журнал, но нужного не нашел.

— Что же это такое? — недоумевая, произнес охранник. Он непонимающе смотрел на Никулина.

— А вы пропуска посмотрите, может кто из охранников по ошибке не записал, — предложил Никулин.

Пропуска тоже не было. Никулин улыбнулся: он обрадовался тому, что логическое рассуждение его подтверждалось — кража несомненно произошла в товарной конторе. Нет записи, нет пропуска. Несомненно, кто-то все это уничтожил из местных работников. Но кто они, эти преступники? Как найти их? Ведь шелк и шерсть в ближайшие дни будут за бесценок проданы на черном рынке и тогда еще труднее обнаружить виновников. Неужели Крамов? Он первым подумал о пропусках. Он предупредил охранника. Можно было предупредить вчера, а на день раньше изъять все, что могло внушать подозрения. Нет, не может быть! Крамов был искренне обеспокоен.

Опять эта искренность!..

В кабинет, в котором расположился для работы Никулин, вошел низенького роста человек. Стриженая седеющая голова с небольшой лысиной, косоватые глаза, часто бегающие в разные стороны, редкие зубы. Черная поношенная рубашка со стоячим воротником и металлическими пуговицами. В руках далеко не новая фуражка.

— Охранник Зубенко, — представился он, немного картавя и говоря в нос. — Прибыл по вашему приказанию.

Никулин, слегка приподняв голову, пристально всматривался в него. Зубенко стоял, не шевелясь, у двери кабинета и безразлично смотрел на Никулина.

«Меня изучает, — подумал Никулин. — Одет бедновато».

— Прошу садиться, — обратился он к вошедшему, показывая па стул.

Зубенко медленно подошел к столу и также медленно сел.

— Скажите, гражданин Зубенко, вы дежурили в тот день, когда был похищен шелк?

— Кажется, я.

— А почему кажется? — перебил его Никулин.

— Потому, что я не знаю точно, когда он был похищен.

— Но сейчас установлено, кража была в период с 15 по 20 июня.

— Если верить установленному, то в это время дежурил действительно я.

— Но раз вы дежурили, то вы можете и сказать, кто вывозил уворованный груз?

— Что вы, товарищ лейтенант? Да откуда я могу знать, когда за день сотни машин заходят и выходят?

— Но в эти дни шелк и шерсть никто не получал.

— Шелк не вывозили, так другое вывозили, — спокойно отвечал Зубенко.

— Хорошо, — после продолжительной паузы произнес Никулин. — А куда вы могли положить пропуск на вывоз уворованного груза?

— Туда, куда и все, вначале опустил в ящичек, а потом в контору после смены сдал.

— Но в конторе его нет.

— А я причем? Там есть начальник, он пусть и скажет, куда он его дел. Я сдал в контору.

Зубенко еще несколько раз упомянул о начальнике, пожаловался Никулину на то, что он отказал ему в получении каких-то денег. Разговор сводился к совершенно иной теме, ничего не выяснял из загадочного случая кражи и не прибавлял нового к мнению Никулина о Крамове. Сам же Зубенко производил впечатление человека вздорного, готового все свалить на начальство.

— Поймите же, — убеждал его Никулин, — что вы можете помочь нам найти преступников. Вспомните, кто вывозил шелк и шерсть. Должна быть полная машина.

— Убейте меня, не помню, — стоял на своем Зубенко.

— Тогда вы тоже являетесь соучастником кражи.

Зубенко вскочил со стула.

— Прошу не оскорблять меня, товарищ лейтенант. У вас нет никакого основания обвинять меня в воровстве, — обиженно произнес он.

— Садитесь. У меня есть основания обвинять вас, если не в воровстве, то в расхлябанности.

— В этом вы можете обвинять меня.

— Значит вы признаете, что выпустили груз без пропуска?

— В этом признаю свою вину. Мог прошляпить в спешке. Но опять же Крамов завел не те порядки…

Разное думал Никулин, разговаривая с Зубенко. То ему казалось, что охранник сам принимал участие в хищении и поэтому все скрывает, боясь ответственности, то думал, что охранник к краже не причастен и, если сделал оплошность, то только в том, что выпустил машину без пропуска и сдал пропуска в контору без расписки. Но ведь раньше все доверяли друг другу и часто сразу за несколько дней расписывались.

— Но куда же делся пропуск?

— А вы хорошенько с конторскими людьми поговорите, — заметил Зубенко.

Снова указывает на Крамова! Удивительное упрямство. Удивительно все, что было пока: человек, который первым сообщил о пропаже, больше всех сокрушался, заболел, наконец, от огорчения, пока вызывал наибольшие подозрения. А, может быть, Зубенко умышленно указывает на него?

Лейтенант Никулин вновь пересмотрел аккуратно подшитые пропуска за июнь. «Пропуска на шелк нет. Что если его и не было и Зубенко обманывает меня?» — подумал Никулин и вызвал секретаря-счетовода Валю Игнатову.

— Прошу вас проверить, кому был выписан пропуск номер 146.

Через несколько минут она прибежала и, давясь слезами, проговорила:

— Я не могу вам сказать. Книжка с корешками исчезла.

— Идите, ищите, — спокойно потребовал Никулин.

— Я везде искала, — отвечала Валя, — но ее нет.

Никулин смотрел на девушку. «Уворован не только пропуск, но и книжка с корешками. Значит, один из преступников здесь, в конторе. Но кто же он?»

— Вы можете идти, — строго сказал он Игнатовой.

«Неужели Крамов?» — снова с неприятным чувством подумал Никулин.

Подозрения Никулина основывались на внушительных выводах. Так бывает в следственной практике: не прямые, но какие-то косвенные улики указывают на одного человека. Происходит это в нескольких случаях сразу и заставляет задумываться над тем, чтобы заняться расследованием только этих фактов и никаких других.

III

Обо всем этом Никулин доложил майору Бородину.

— Да, утешительного ничего нет, — ответил Бородин. — Значит охранник признает, что мог выпустить машину без пропуска?

— Говорит, что в спешке все могло быть, хотя и маловероятно.

— А для чего уворованы корешки?

— Мне кажется, необходимо поговорить прежде всего с Крамовым.

— Так, еще?

— Крамов, возможно, натолкнет на мысль.

Бородин посмотрел на Никулина. Лейтенант понял, что Бородин уводит его от этой мысли. Когда он рассказывал о Крамове, майор, казалось, не слушал его и только отвечал односложно:

— Так, так, еще.

Теперь он совсем уклонился от разговора о Крамове и сообщил, что посылает в помощь младшего лейтенанта Майбороду, который обычно занимается непорядками на рынке.

— Связь с линейным отделением я держу регулярно, и как только будет что-нибудь новое, я вам сразу сообщу, — сказал Бородин. — Результаты поездки в Харьков на фабрику вам известны?

— Нет, товарищ майор.

— Погрузка у них произведена правильно. Контейнер был загружен полностью и на полную сумму, как указано в счете, который они выставили «Обллегсбыту». Похитителей нужно искать у нас и искать лучше, — добавил Бородин строго.

Ранним утром младший лейтенант Майборода отправился на «толкучку». День только начинался, а огромная площадь уже шумела, как развороченный улей. Слышались бойкие голоса продавцов, веселый смех группы молодежи, столпившейся у столика «предсказателя» счастья с красноносым попугаем на плече. Юноши и девушки явно потешались над незадачливым факиром. Они не верили в гортанные возгласы птицы, в безграмотные ленточки письма. Им было весело, потому что за плечами восемнадцать лет и такое хорошее утро, а перед глазами — чудище. В центре рынка в два длинных ряда стояли продавцы старых вещей. К ним редко кто подходил. В самом конце рынка разместились и мебельщики. Острый глаз лейтенанта заметил, что среди продавцов мебели прохаживаются какие-то подозрительные люди и показывают из-под полы вещи. Чаще всего это были лоскуты отрезов шерсти, шелка, дамские туфли.

Майборода знал секрет толкучки давно. И от его внимательного взгляда не ускользало ничего. Он хорошо видел, кто продавал свои личные вещи, ненужные в хозяйстве, от него не ускользали и те, кто сбывал чужое, по поручению, из «любви к искусству». Эти почему-то стремились торговать в наиболее малолюдных местах, чаще всего в районе продажи мебели. Майборода зашел в комендатуру рынка. Там были работники милиции других отделений. В нескольких словах сообщив им о краже шелка и шерсти, он попросил работников милиции обратить особое внимание на место, где продавалась мебель. Сам он несколько раз прошелся вдоль ряда, где продавали женские платья, кофточки, занавески, портьеры, по пути он заглянул в ряд, где продавали мужские костюмы, пальто и головные уборы. Он подходил, приценивался, торговался, но, не договорившись о цене, искал других. Были случаи, когда ему с трудом удавалось отбиваться от назойливого продавца. Долго ходил Майборода и среди «мебельщиков» и «обувщиков», бродил среди тех, кто продавал разные железки, электрические провода, букинистическую литературу.

И вот, проходя в третий раз через ряд «мебельщиков» и прицениваясь к трем венским стульям допотопного образца, он заметил у одной женщины маленький кусочек блестящей шелковой ткани, которую она показывала из-под полы. Майборода осторожно подошел к ней и, незаметно кивнув ей — мол мы свои люди, — сразу спросил, сколько она хочет получить за шелк.

— Здесь пять метров, — отвечала женщина. — Хочу триста пятьдесят, но для такого, как вы, могу и… — она лукаво улыбнулась.

— Многовато, — шутя ответил Майборода, — да и шелк неважный.

— Дешевле не отдам, сама за такую цену купила.

Майборода взял в руки отрез тонкой прозрачной ткани и стал внимательно рассматривать его.

— Цвет немного не подходит, — как бы оправдываясь, говорил он. — У вас другого нет? — Кивком головы он показал на кошёлку, которую держала женщина.

— Нет, у меня только такой.

Майборода, «не сторговавшись», отошел от нее, и, незаметно подойдя к старшему сержанту Бдыкину, прохаживавшемуся недалеко в гражданской одежде, спросил:

— Видел, с кем я торговался?

— А как же! Я все время наблюдал за вами.

— Нужно установить, где она живет.

— Ясно.

— За вами будет следить Ковалева. В необходимый момент дальнейшее наблюдение передайте ей.

Немного походив по рынку, Майборода увидел вторую женщину, в синем платке, с загорелым полным лицом, которая также продавала отрез шелка. Поторговавшись с нею, Майборода и на этот раз «не сошелся в цене», однако цвет шелка, который продавала эта женщина, был точно такой, какой исчез со склада. «Это уже заслуживает внимания, — подумал он, — такую нельзя упускать».

Неподалеку от себя он увидел переодетую в гражданское платье Ковалеву, которая бойко торговала. Майборода подошел к ней и стал настойчиво прицениваться, а когда вблизи никого не оказалось, тихо и быстро сказал:

— Наблюдай за мной. Нужно проследить за женщиной, с которой я только что торговался. Следить буду я, если до конца не смогу, передаю тебе.

— А если она продаст?

— Тогда ты пойдешь за женщиной, а я за покупателем.

— Гражданин, покупайте скорее или удаляйтесь, мне некогда с вами время терять, — вдруг певучим голосом протянула Ковалева, увидев, что к ним приближается обладательница шелковой ткани, похожей на исчезнувшую со склада.

— Мне это не подходит, — сказал Майборода.

Он отошел от Ковалевой и направился в сторону ворот рынка, не упуская из виду женщину в синем платке. Он видел, как она свернула ткань и, положив в хозяйственную сумку, вышла с базара. Он шел за ней, неся в руках «купленную» на рынке фуражку. Женщина остановилась на автобусной стоянке. Он подошел к ней и обратился, как к старой знакомой.

— Ну, как, продали?

— Везу обратно, — отвечала женщина, — сегодня не толкучка, а черт знает что!

— Нужно было мне отдавать, — с наигранной укоризной проговорил Майборода. — Я вот, вместо подарка для жены, себе купил, — и он показал фуражку.

Скрипя тормозами, подошел автобус. Они с трудом протиснулись внутрь забитой до отказа машины.

— Вам далеко? — поинтересовался Майборода, предлагая ей садиться.

— Да, мне до конца, — женщина села. — Спасибо. Я с вами чуть не повздорила, а вы оказывается добрый.

— Ничего, это бывает. Ну, мне пора.

Майборода вышел из автобуса. Но наблюдение за женщиной не прекращалось.

Через час младший лейтенант стоял в кабинете Бородина и четко рапортовал:

— Товарищ майор, наблюдением на вещевом рынке установлено, что шелковую ткань продавали жительницы нашего города Птушкина Клавдия Ивановна и Воронкина Анастасия Федоровна.

— Что еще о них известно? — вглядываясь в лицо Майбороды, спросил майор.

— Больше ничего. Пока только установлены их адреса. Одна из них живет недалеко от Крамова, — добавил он после паузы.

— Вот как! — Бородин внимательно посмотрел на Майбороду.

«Уже второй называет мне его имя. Не может быть…» — думал он, но на лице его не дрогнул ни единый мускул.

— Надо узнать, почему и чью шелковую ткань продают Птушкина и Воронкина, — сказал он коротко.

IV

День шел за днем. Казалось, было уже достаточно данных, чтобы приступить к прямому выяснению обстоятельств дела. Птушкина и Воронкина занимались продажей шелковой ткани. Крамов жил с одной из них рядом, догадывался о возможной проверке пропусков, терялся, болел, явно выдавая свое необычное волнение в связи со всем случившимся. Молодой, немножко горячий лейтенант Никулин попросил у Бородина разрешения допросить Крамова в милиции.

— Ни в коем случае, — резко возразил Бородин. — И никогда не поступайте так, товарищ лейтенант, — добавил он после недоуменного молчания Никулина. — Побывать в милиции на допросе — это уже травма для советского человека. А если подозрения окажутся беспочвенными? И потом, — произнес он задумчиво, — с Крамовым, товарищ лейтенант, я поговорю сам. А вы уже там в конторе, если это необходимо, говорите с ним сколько угодно.

Бородин совершенно очевидно старался отвлечь внимание Никулина от Крамова. Это уже казалось странным. Если он что-то знает другое, почему не расскажет, не объяснит, или в данном случае речь идет об обычном упрямстве и нежелании верить фактам, чем кажется, отличался Бородин, «Кто думает о травме, а кому-то приходится чуть ли не сутками торчать в товарной конторе», — с раздражением подумал Никулин.

Снова в товарную контору он пришел злой, недовольный всем. И первым, кого он встретил, был Крамов, осунувшийся, бледный, опирающийся на палочку. Никулин, едва сдерживая себя, протянул ему руку, поздоровался.

— Ничего нового? — тревожно заглядывая в глаза Никулину, спросил Крамов.

«И он еще спрашивает!»

— Ничего, — буркнул Никулин.

— Что будем делать? — спросил его Крамов, приглашая в свой кабинет. Никулин вошел в маленькую, тесную комнатку с маленьким письменным столом и низким окном.

— Все документы на поступающие грузы хранятся у старшего кассира, — говорил Крамов. — Я не допускаю и мысли, чтобы он мог.

— А по отношению к кому вы допускаете мысль?

— Весовщицы? Вера Белобок, Шура Лунева, Ксеня Глушкина… — Нет, — решительно заявил Крамов.

— Тогда куда же девались документы? Они были у весовщиц.

— Ума не приложу, как могло случиться, — сокрушенно произнес Крамов.

«Странно, что он всех защищает, — подумал Никулин. — Но с весовщицами все же следует поговорить».

Он прошелся с Крамовым по грузовому двору. Здесь по-прежнему шла кипучая будничная жизнь. Глушкина и Лунева отпускали у пакгауза контейнеры, около них толкались грузчики, шоферы. Белобок в этот день не работала.

— Веселей, веселей грузите, — услышал Никулин звонкий голос. — Видишь, машины стоят.

— Это Лунева, — заметил начальник товарной конторы. — Видите, она в сером платьице.

— А на кого это она там кричит?

— На экспедитора «Обллегсбыта» Кошкина.

— Они знакомы?

— Да нет, она на всех кричит!

Подойдя к весовщицам и поздоровавшись, Никулин поинтересовался, как идет работа.

— Хорошо, — вновь услышал он звонкий задорный голос русоволосой Шуры Луневой.

Глушкина работала рядом, не обращая ни малейшего внимания на подошедших. Они обе действовали уверенно и быстро, остроумно отвечая на шутки.

«Смеются, шутят, как ни в чем не бывало, — подумал Никулин. А ведь кто-то из них знает о краже? Но кто?..»

Никулин попросил Крамова пригласить старшего товарного кассира Серегина. Медленной старческой походкой Серегин вошел в кабинет и сел на указанное место. Вся голова седая, лицо в глубоких морщинах, узловатые пальцы много лет трудящегося человека, простой шевиотовый костюм, штапельная рубашка и старенький, но аккуратно разглаженный галстук. Никулин постарался сдержать сразу появившееся чувство горячей симпатии к этому человеку.

— Скажите, товарищ Серегин, как могло случиться, что у вас уворовали пропуск на вывезенный шелк?

Серегин страдальческим взглядом посмотрел на Никулина, а потом, медленно разводя руками, произнес:

— Ума не приложу. Первый раз в жизни случилось.

— Скажите, а на кого можно все-таки подумать?

— Боюсь, чтобы напрасно не оговорить, — все тем же тоном отвечал Серегин.

— Ну, а кто заходит к вам?

— Весовщицы, только весовщицы, — повторил Серегин. — Больше я никого не пускаю.

— А не мог ли кто-нибудь специально зайти в вашу комнату, когда вы выходили?

— И это могло быть. Но за много лет работы ничего подобного не замечалось. Не знаю, о чем и подумать… Можете арестовывать меня. Дожился старик до морщин, а не поумнел, — он виновато смотрел на Никулина. Сквозь очки были видны капельки слез на близоруких глазах.

— За что же вас арестовывать? — смутившись, произнес Никулин.

— Как за что? — не глядя на Никулина, промолвил Серегин. — А если пропуска у меня уворовали?

— Возможно их и не было?

Серегин поднял голову, лицо его просветлело.

— И это могло быть, — произнес он и с видимым облегчением повторил несколько раз: — Это могло быть.

— Это не главное, — видя, что Серегин к хищению не причастен и успокаивая его, проговорил Никулин. — Главное — найти преступника.

Серегин молча согласился, но помочь он ничем не мог.

V

Крамов, Серегин, Глушкина, Лунева — никто из них сегодня не сказал ничего нового Никулину. С тяжелым чувством лейтенант отправился домой. Он шел по улицам, встречая счастливые беззаботные лица людей, наверное ни о чем плохом не думающих. Остановился у фонтана. Детишек возле него не было, как тогда, в тот день.

Вода струями с шумом поднималась и падала в широкий бассейн, легкий ветерок нес брызги, охлаждая лицо.

К фонтану вдруг приблизилась женщина, видимо чем-то взволнованная, но счастливая. Это было видно по ее сияющим глубоким глазам, по затаенной в уголках губ улыбке, по тому, как она держала на плече спадающую косынку. Никулин позавидовал ее счастью. Долго смотрел на нее, когда она, не обратив ни на кого внимания, пошла своей дорогой.

А потом он пошел и сам…

Случайная эта встреча потом всплыла в памяти. Женщина эта была Галиной Пешкиной. Неудачно сложилась жизнь у Галины. Родители умерли рано и ей самой пришлось строить свою жизнь. Еще девочкой пошла на фабрику. Вначале была ученицей, потом ей дали самостоятельную работу. В восемнадцать лет вышла замуж. Замужество оказалось несчастливым. Муж плохо зарабатывал. Да и то малое очень часто пропивал. Родилось двое детей. Галине приходилось и за детьми смотреть, и на фабрику ходить. Потом грянула война. Мужа призвали в армию, а через месяц получила она извещение о его смерти. Какой ни был муж, а жалко было. Много Галина плакала. Но кое-как утешилась, успокоилась, детишек в детский сад определила. Работать на фабрике приходилось много. Фронт требовал обмундирования. Все новые и новые заказы поступали, все новые и новые партии отгружались на передний край.

Вернулся с фронта ее старый знакомый Ваня Серпухов, и пришел он в ее дом.

— Ну, что ж, Галина, — сказал он ей. — Мы с тобой старые друзья, да и беда у нас общая: у тебя муж на фронте погиб, а у меня жену здесь убило бомбой.

Он отвернулся к окну, впился взглядом в груду камней от разбитого дома. В комнате воцарилась мертвая тишина, которую никто не решался нарушить. Так продолжалось несколько минут.

— Слезами беде не поможешь, — первым заговорил Серпухов. — Будем новую жизнь начинать. Давай вместе горе забывать.

— А как это вместе? — спросила Галина. Ей не верилось, что ее прежний Ваня возвращается к ней. Ведь она когда-то отказала ему в сватовстве.

— Ну, что ты, не понимаешь, как вместе? — тихо произнес Серпухов и ласково посмотрел на Галину. Она стояла в нескольких метрах от него. Слезы горя постепенно сменялись слезами радости. Женщина вся преобразилась. На лице появилась теплая счастливая улыбка.

— Ванюша, дорогой, — промолвила Галина, медленно подходя к нему. Потом своими шершавыми руками поправила прядь волос, свисавших на его лоб, нежно поводила рукой по голове, как бы проверяя, действительно ли перед ней живой Ваня, не переставая смотреть ему в глаза.

— Дорогой, — еле слышно проговорила она и горячими руками обвила шею давно любимого человека.

Она чувствовала прилив каких-то небывалых сил, которые озарили все вокруг радостным солнечным светом.

Первые дни и даже годы шли спокойно. Серпухов устроился на завод по своей прежней специальности. Галина ходила на фабрику. Хотя муж и хорошо зарабатывал, но она так сроднилась с работой, что не могла ее оставить.

— Ну, что я дома делать буду, — каждый раз говорила она мужу, когда он предлагал ей оставить работу.

— Работа и дома найдется, — в свою очередь отвечал муж.

Но Галина не соглашалась. Дети подросли, в школу пошли, хлопот с ними стало меньше. Хозяйства у Серпухова, как у каждого городского жителя, почти никакого не было, а постирать белье, убрать квартиру и обед приготовить жена всегда успевала. Да и муж не стоял в стороне. Не успеет зазвенеть будильник на столе, как он вставал и делал все, что мог, помогая жене. Временами Галину охватывало состояние какого-то неземного, легкого и окрыляющего счастья. Ей хотелось в такие минуты куда-нибудь идти, улыбаться людям, солнцу, зеленым деревьям, птицам. Только говорить она не могла. Она могла только смотреть и слушать.

В тот раз, когда Галина подошла к фонтану, Никулин увидел ее в таком состоянии. Ей было особенно радостно еще и потому, что муж очень внимательно отнесся к какому-то новому соседу по квартире, на вид очень несчастному и бедному человеку. «Он может жалеть не только меня и моих детей, но и других людей», — с особым чувством подумала о своем Ване Галина.

Когда она возвратилась домой и Серпуховы всей семьей уселись за стол, новый сосед по фамилии Кирик пришел к ним снова.

— Пришел знакомиться, если примете, — улыбаясь, произнес гость. — А то живем через стенку, а друг друга не знаем.

— Мы познакомились, кажется, — сказал Серпухов.

— То не так, — загадочно произнес Кирик.

Невысокий, худенький, с осунувшимся лицом, он являл собой очень жалкий вид. Большая белая шевелюра украшала его голову. Серенький коверкотовый костюмчик, простая ситцевая рубашка, поношенные туфли говорили о бедности. И вдруг он выхватил из кармана бутылку водки и поставил ее на стол.

— А зачем вы водку покупали? — упрекнула его Галина:

— Для знакомства, — неожиданно бойко ответил Кирик. — Да сегодня и суббота, сам бог велит выпить.

— Это не обязательно, — недовольно заметил Серпухов, вообще не признававший ничего спиртного.

— Нет, уж я привык такие дни отмечать.

Хозяева, как сговорившись, одновременно посмотрели на своего нового соседа и у каждого мелькнула мысль о том, как можно ошибиться. Кажется, новый сосед был беден потому, что пропивал деньги. «Нашел чем хвастаться, — подумала Галина. — Отмечает «такие дни», а сам в ситцевой с заплатами рубашке ходит». Серпуховы не могли скрыть своего недовольства. Галина поставила на стол закуски, но сидела недолго. Кирик о чем-то пробовал рассказать, с жадностью выпил налитую водку, а потом поднялся и, не попрощавшись, ушел.

Через несколько минут раздался стук в окно. Серпухов вышел на улицу.

— Скажите, здесь живет грузчик Кирик? — спросил его какой-то парень, выйдя вперед.

— А ты кто будешь? — в свою очередь спросил Серпухов.

— Я с базы «Главлегсбыт». Меня прислал управляющий вызвать его на работу: срочный груз прибыл.

— Стучи в следующее окно.

Стук в окно застал Кирика за бритьем. Увидев, как какой-то парень взмахом руки вызывает его к себе, он наскоро вытер мыло, оставшееся на недобритых усах, и вышел.

— Я от Васи, — сказал парень. — Он ждет тебя.

— А где он?

— Да вон в той пивной.

— Зачем я ему нужен?

— Не знаю, о чем-то поговорить хочет. Заодно и по сто грамм пропустить.

Закрыв на замок дверь, Кирик быстро вышел.

VI

Поздно вечером в своем кабинете майор Бородин слушал доклады Никулина и Майбороды.

— Самое главное, товарищ майор, мною установлено, что грузили тюки с тканью на полуторку, но неизвестно на какую. Автоинспекция сообщила, что в городе имеется всего тридцать семь полуторок.

— Нужно проверять все, — перебил майор Бородин.

— Понимаю, товарищ майор. Но это работа очень громоздкая: нужно поднять все путевые листы.

— Подключите автоинспекторов, но машину нужно найти любым путем.

— А у вас что? — спросил Бородин, обращаясь к Майбороде.

— Женщина, которая торговала шелком на рынке, больше не появлялась, но одна из них приходила к Крамову.

— Оставьте вы этого Крамова! — вспылил Бородин. — В один голос — Крамов, Крамов! Я Крамова знаю двадцать лет, был с ним на войне и знаю его лучше кого-нибудь другого. Вот весовщицы, говорят, живут на широкую ногу, не по средствам. Вы разговаривали с ними?

— Ничего определенного, — ответил Никулин.

— Та-ак, — протянул Бородин. — Всегда должен быть план поисков. Выделите главные факты, а затем уже пробуйте действовать. Документы на погрузку исчезли. Грузили на полуторку. Погрузка велась ночью. Видимо, работали грузчики, кто-то из шоферов. Материал пока не продавался на рынке. Весовщицы откуда-то берут деньги. Вот вам и главные факты. А вы все о Крамове, — снова недовольно проворчал Бородин.

Раздался телефонный звонок. Бородин быстро взял трубку. От гнева усы у него стали почти торчком.

— Товарищ майор, докладывает постовой из парка культуры и отдыха, — услышал Бородин знакомый голос. — Здесь только что убит человек.

Бородин резко выпрямился, глаза его округлились, лицо скривилось: он не хотел верить услышанному.

— Где это произошло? — строго спросил он.

— На берегу реки, километрах в полутора от парка, возле малого моста. Убийство совершено огнестрельным оружием.

— Охраняйте место происшествия, сейчас мы выезжаем.

Бородин положил трубку.

— Вот так, — сказал он после долгой паузы. — Когда вслед за одним преступлением совершается второе, мы невольно связываем их вместе. Иногда это подтверждается потом, но сейчас нужно выяснить обстоятельства последнего преступления. Оно серьезнее прежнего. Поедемте со мной!

Они быстро покинули кабинет, сели в машину и поехали туда, куда уже были вызваны судебномедицинский эксперт, прокурор и следователь.

Труп убитого лежал на лужайке среди утоптанной большой травы, почти у самой воды. Со всех сторон лужайку обступили многолетние липы и вербы, ветви их свисали чуть не до самой земли. При свете фар в центре лужайки Никулин заметил одинокий пенек, накрытый газетой. На нем стояла бутылка с недопитой водкой и два стакана, консервный нож. Вокруг было разбросано множество окурков папирос. Недалеко от пенька валялись две пустых пол-литровых бутылки от водки. Никулин поднял их и стал внимательно осматривать при ярком свете фар. На одной из них были видны следы пальцев.

— Товарищ Бородин, — почти шепотом произнес Никулин. — Хорошо видимые следы пальцев…

Бородин осторожно взял бутылку и осмотрел ее.

— Да, следы хорошо заметны.

— Здесь уже что-то да есть, хоть небольшой ключ к развязке, — вздохнув, произнес Никулин.

Бородин не ответил. Он внимательно приглядывался к лежавшему на земле убитому человеку.

— А знаете, — сказал он, будто бы между прочим, Никулину, — никак не могу определить, кто он был по профессии. Вот наколки на руке — череп и кости. А что это обозначает?

— Пытаетесь соединить вместе одно и второе преступление? — спросил Никулин.

— Нет, — неопределенно ответил Бородин.

— Убит тремя выстрелами, — проговорил судебномедицинский эксперт, склонившийся над трупом, и затем добавил: — С близкого расстояния.

Осмотр одежды ничего не дал: карманы оказались пустыми.

— Хорошенько проверьте, — подсказал Бородин.

Все поняли, почему он это сказал: отсутствие у убитого документов создает двойную трудность в раскрытии преступления.

— Карманы пусты, — вновь повторил судебномедицинский эксперт.

В эту ночь работники милиции и прокуратуры засиделись допоздна. Судя по всему, убитый был с какой-то компанией. Об этом говорили следы, оставленные преступниками: отпечатки пальцев, бутылки из-под водки и, наконец, папиросы. В компании было не менее четырех человек. Один курил «Казбек», второй — «Прибой», третий — сигареты «Прима» и четвертый — «Беломорканал». Все по нескольку раз рассматривали разложенные на столе окурки. Каждый сидел и думал о случившемся, думал, что можно предпринять для раскрытия преступления. Говорить о том, что пустые со следами пальцев бутылки и стакан направить на экспертизу, было излишним. Обнаруженные консервы и хлеб, нож, газета и окурки папирос ничего пока не давали для следствия.

— Прежде всего нужно установить, кто убит, — сказал в заключение прокурор Лысов, очень вдумчивый и серьезный человек. — С рассветом нужно также произвести повторный осмотр и найти гильзы.

VII

Сотрудники уголовного розыска, кое-как передремав в рабочих кабинетах, с первыми лучами восходящего солнца пошли искать тех, кто бы мог сказать что-нибудь об убитом или убийцах. Взяв у директора парка список всех служащих и их адреса, работники уголовного розыска пошли на поиски. И каждому они задавали один и тот же вопрос: «Не видели ли они вечером в парке человека лет 30—35, в поношенной серенькой ситцевой рубашке с белыми волосами?»

И неожиданно счастье улыбнулось лейтенанту Никулину. На одной из тихих улиц, в домике с нахохлившейся черепичной крышей, он нашел официантку ресторана парка Валю Грибову. Девушка стирала в коридоре белье, была одета в ситцевый халатик и сразу смутилась, увидев знакомого лейтенанта.

— Здравствуйте, Валя! Вы должны нам помочь.

— Ой, простите, я пойду оденусь, — смущенно сказала она.

— Ничего, ничего, — успокоил ее лейтенант, — особых нарядов не надо. Помогите нам. Ночью вблизи парка убит человек. До сих пор труп не опознан. Может быть вы помните, кто к вам обращался вчера вечером. Нам известно, что перед закрытием ресторана за вашим столиком сидели трое…

— Стойте, стойте, припоминаю. Один из них был в поношенной ситцевой рубашке. Я его немного знаю. Зовут его Петр. Они взяли водку, закуску и ушли.

Никулин пригласил Грибову проехать с ним в морг и посмотреть, действительно ли убитый был тем самым Петром.

— Он! — еще издали увидя труп, воскликнула Валя. — Это он!

Она хотела спросить, кто убил, но так и не решилась, поняв, что работникам милиции это тоже неизвестно.

— За что же убили его? — не выдержав, очень волнуясь, спросила она.

— Пока не знаем, — ответил Никулин. — А где мог жить этот Петр, где работал? — спросил он Грибову.

— Этого я не знаю. Я только в ресторане его часто видела.

— А что вы о нем еще знаете? С кем он заходил в ресторан?

— Говорил, что живет на Гоголевской, холостяком себя называл, а правда это или нет — не знаю.

Улица Гоголя одна из самых больших в городе. Она протянулась из одного конца в другой на несколько километров. Но что делать? Нужно искать! Ведь это единственное, что пока известно об убитом.

Майор Бородин все сутки провел на работе. Лицо его осунулось, потемнела борода, глаза запали. Но держался он спокойно. Выслушав Никулина, он вызвал участкового уполномоченного.

— Нет, товарищ майор, никакого Петра не знаю, — разводя руками, отвечал участковый. — Территория-то у меня большая. Может, недавно переехал…

— Все это так. Территория большая, но и людей знать надо. Придется искать всем вместе.

Проверкой в паспортном столе было установлено, что на улице Гоголя проживает 52 Петра.

— Многовато, — произнес Бородин, просматривая список жителей улицы, носящих имя Петр. Но одно он хранил для своих подчиненных. Он осмотрел одежду, руки, тело и пришел к выводу, что человек этот занимался тяжелым физическим трудом.

— Ищите Петра-грузчика, — сказал он твердо, — Выясняйте, все ли они ночевали дома. Нужно обойти все дома, другого выхода у нас нет.

Разные ответы слышали работники милиции. «Есть у нас Петр, — отвечали они. — Но он уехал в Ялту на курорт».

— Петя еще спит, — сказала средних лет женщина в другом доме. — А что он, натворил что-нибудь?

Как назло — все не те и не те ответы. И вот возле зеленых широких ворот с узкой калиткой, окрашенной почему-то в другой цвет, прозвучал тонкий детский голосок:

— А я вас знаю, вы милиция.

— Наш дядя Петр тоже дома, а вот дядя галькин, он тоже Петр, что-то не ночевал, — прокричала девочка.

— А кто ты? — спросил удивленно Никулин.

— Я просто Галя. Я живу рядом, вот здесь, — она потянула Никулина за рукав, чтобы показать дом. — Я всех дядей, которых зовут Петр, на улице знаю…

Никулин вошел в маленький дворик, вымощенный гранитным булыжником, сквозь который выбивались сочные стебли лебеды. «Вот живут, — подумал Никулин, — никто и бурьян не косит — тишина».

Он постучал в маленькое полутемное окно. Никто не ответил. Решил постучать сильнее, и на этот раз никто не откликнулся.

— В другое, другое стучите, — сказала девочка. — Они, наверное, спят.

Из окна, отодвинув кружевную занавеску, выглянула заспанная женщина с матерчатыми папильотками на голове. Она еще не совсем проснулась и никак не могла понять, кто ее беспокоит. Однако, увидев на стучавшем погоны лейтенанта милиции, быстро задернула занавеску окна и через минуту стояла на улице, запахивая полы теплого мохнатого халата.

— Что случилось? — спросила она у Никулина. — Несчастье с Петром?..

— Нет, что вы, просто мы проверяем, нет ли у вас непрописанных жильцов.

— Ох, — вырвалось у женщины, — а я то думала, бог знает, что. Ведь он, злодей, третьи сутки не ночует дома.

— Муж?

— А кто же? Он, Скворцов Петр, законный, единственный, черт бы его побрал, — женщина засмеялась, а потом заплакала.

Никулин не знал, что делать.

— Вы успокойтесь, гражданка, все уладится. Ведь не сквозь землю же он провалился. Все уладится. А вы не помните, были у него наколки на руке?..

— Что б я-то не помнила! — воскликнула женщина. — Смерть там наколота — череп и кости.

— Он ведь не грузчик?

— Куда там ему грузить, когда он настолько хилый, что ящика с углем не поднимет.

«Вот это ситуация, — подумал Никулин, — уже два погибших есть на этом свете и об обоих ничего неизвестно».

Успокоив женщину, он не спеша вышел из узенькой калитки на улицу и закурил. Нужно зайти еще в один дом, где проживал тоже один Петр, предпоследний из шести, о которых он должен навести справки.

На стук в тонкую тесовую дверь вышла Галина.

«Та самая счастливая женщина, которую я видел у фонтана!»

— Мне нужно видеть грузчика Петра.

— А, соседа? Его нет дома.

— А где же он? — Никулин спрашивал с волнением: он каким-то особым чутьем определил, что это именно здесь.

— Не знаю, вчера куда-то ушел и больше не появлялся.

— А вы не помните, как он был одет, когда уходил из дому?

— Не знаю, я не видела. Вообще он бедновато одевается, хотя и живет один, — сказала Галина, недоумевая, почему именно об этом спрашивает лейтенант. — Весь его гардероб, по-моему, на нем. Кажется, выпивает лишнее. Мне такие известны, — добавила она, сдвинув брови.

— А вы не заметили у него примет каких-нибудь?

Галина помедлила с ответом, потом сказала:

— Кажется, на правой руке наколка черепа и костей.

«Он!» — мелькнуло у Никулина.

В домовой книге Никулин прочел: «Кирик Петр Дмитриевич, 1926 года рождения, уроженец гор. Липовска, грузчик». Грузчик базы? Той самой базы, где похитили контейнер?

— Я вас прошу, зайдите, пожалуйста, в милицию.

— Зачем? — удивилась Галина.

— О, ничего, все не так важно. Просто с вами хотели поговорить.

— Хорошо, — тихо произнесла Галина.

Никулин не шел, а буквально бежал в отделение милиции. Ему не терпелось скорее рассказать Бородину, что он нашел, что связь, о которой сразу же заметил майор, возможна.

VIII

В кабинете майора Бородина собрались работники милиции, вернувшиеся с проверки. Все посмотрели на Никулина, как будто давно ожидая его появления.

— Ну, что? — сразу бросил Бородин.

— Есть, товарищ майор. Нашел, — и передал весь разговор с Галиной.

— Что вы еще смогли узнать? — спросил прокурор Лысов.

— По-моему, это тот грузчик, с которым я должен был поговорить раньше, — откровенно признался Никулин.

Но никто не обратил внимания на эти слова.

— А вы сказали этой женщине, чтобы она немедленно шла к нам?

— Да, товарищ майор. Раздался телефонный звонок.

Бородин медленно поднял трубку. Звонил дежурный.

— Товарищ майор! Прибыл какой-то Скворцов Петр.

— Кто, кто? — переспросил Бородин.

— Скворцов Петр с улицы Гоголя. Говорит, что у него дома был работник милиции и спрашивал о нем. Вот он и явился выяснить, в чем дело.

— Скажите, что произошло недоразумение, и отправьте поскорее домой. Он уже трое суток не был дома.

Майор положил трубку и посмотрел на присутствующих. Они молчали. Затем перевел взгляд на дверь, за которой послышался шум. В этот момент дверь отворилась. На пороге показался дежурный, а сзади него стояла женщина.

— Товарищ майор, — начал дежурный. — Вот пришла, — он указал на женщину, — и рвется только к вам.

— Сейчас нельзя! Вы же знаете, что у меня совещание.

Дежурный хотел что-то сказать, но женщина отстранила его и ворвалась в кабинет.

— Мне нужно сейчас, немедленно! Я требую, чтобы меня выслушали сейчас.

Все присутствующие увидели женщину лег сорока, одетую в серый макинтош с большим отложным воротником. Широкополая шляпа чудом держалась на голове. Серые тусклые глаза, спрятанные под густыми низко опущенными бровями, неестественно блестели.

— Успокойтесь. Расскажите, что случилось?

— Петьку, брата моего, злодеи убили, — зарыдав, проговорила женщина.

Все переглянулись. Слова эти прозвучали, как гром среди ясного неба.

— Откуда вам это известно?

— Откуда? — повторила плачущая женщина, утирая платком обильно льющиеся слезы. — Я своими глазами его видела.

— Где вы видели его?

— Где? — вновь переспросила женщина. — В часовне областной больницы, у судебного врача лежит родненький братик мой.

— Как фамилия вашего брата? — решив увериться в правдивости женщины, спросил Бородин.

— Кирик Петр Дмитриевич.

— А вас как зовут?

— Александра Дмитриевна… Хочу знать, — всхлипывая, говорила она, — кто убил братика моего и за что?.. Неужели есть еще на свете люди, которые могут пойти на убийство, — женщина истерически зарыдала.

Майор Бородин дал знак, чтобы все вышли из кабинета.

— Пил он очень много, — рассказывала сестра. — Из-за этого и жена бросила его. Но я смотрела за ним, квартиру ему выхлопотала, думала, что это поможет.

— А с кем он дружил или ссорился?

— Да, кажется, не было у него ни особых друзей, ни врагов. Он был тихий, любил работать, но за водку мог на край света пойти. Вот и погубила она его, проклятая. А ведь какой хороший был человек…

— Как вы узнали, что он убит?

— Мне сказала Грибова…

«Слухами земля полна», — подумал Бородин.

Представлялась еще одна возможность узнать о Петре Кирике больше, чем все знали. Майор уже не сомневался в том, что последнее трагическое происшествие имело связь с хищением тканей в товарной конторе. Теперь он пользовался каждым случаем, чтобы узнать о работе Кирика, о его знакомых.

— Скажите, — спросил он, — на работе у него все было ладно?

— Чего же там неладному быть? Грузил, да и все.

— С кем вы видели его в последнее время?

— Не помню, — она волновалась, ей трудно было собраться с мыслями.

— Постарайтесь припомнить, — настаивал Бородин. — Это очень важно.

Александра Дмитриевна сосредоточенно смотрела на Бородина. Майор терпеливо ждал. Окаменелое лицо женщины вдруг оживилось.

— Федя Шульгин, — произнесла она неуверенно. — Он заходил к нему и помогал переселяться.

Майор вздрогнул — Шульгин был известен милиции. Чтобы не подать виду, он спросил у женщины, где живет Шульгин.

— Не знаю, — ответила она.

Но в милиции был адрес Федора Шульгина.

Бородин поблагодарил Александру Дмитриевну, постарался успокоить ее и проводил до выхода.

Теперь уже он твердо был уверен, что и этим трагическим происшествием они будут заниматься вместе с Никулиным.

Как только лейтенант Никулин показался около дома Шульгина, толпа ребятишек гурьбой окружила его.

— Дяденька, дяденька, — кричали они наперебой. — А кого вы ищите?

— Федю Шульгина проведать иду, — улыбаясь шумной детворе, отвечал лейтенант.

— А-а, рыжего. Вот его дом, — и, перегоняя друг друга, они ватагой побежали впереди. Никулин подошел к калитке и постучал. Во дворе залаяла собака. Через несколько минут послышались шаркающие шаги, а затем раздался голос пожилой женщины, загоняющей собаку. Никулин стоял и ждал. Наконец, женщина подошла к воротам, отодвинула задвижку и открыла калитку. Увидев работника милиции, она растерялась, не зная, что сказать. Ее сын, Федя Шульгин, уже отбывал наказание за кражу, два раза арестовывался за мелкое хулиганство. «Наверно, опять набедокурил», — подумала она.

— Скажите, Федор Шульгин здесь живет? — нарушил молчание Никулин.

— Да, а что? — испуганно произнесла женщина. — Или опять натворил что?

— Да нет, не волнуйтесь, — успокоил ее Никулин. — Мне просто с ним необходимо поговорить.

— Да он спит еще.

— Что же это он так долго спит? — произнес Никулин так, как будто его и не интересовало это обстоятельство.

— Бог его знает. Всю ночь где-то шлялся. На рассвете только домой явился.

— Придется его потревожить.

Следом за женщиной Никулин прошел в квартиру.

— Вот он, полюбуйтесь, — сказала мать, указывая на сына.

Федор Шульгин, уткнувшись лицом в подушку, крепко спал в верхней одежде на неразобранной кровати.

На полу были разбросаны носки, туфли, валялись окурки папирос «Казбек»… «Там были окурки папирос «Казбек». Но, возможно, те принадлежали другому».

— Федя, к тебе пришли, — толкая спящего сына, проговорила мать, — проснись… Да проснись же, говорят тебе, — повторила мать.

Шульгин открыл глаза и, увидев работника милиции, вскочил.

— Что надо? Чего спать не даете?

— Прошу привести себя в порядок и пройти со мной, — спокойно и вежливо предложил Никулин.

— Значит, натворил-таки, — побелевшими губами прошептала мать.

Шульгин наскоро оделся и пошел за Никулиным.

В милиции он долго отпирался, пока, наконец, сознался, что вечером вместе с Петром Кириком пил пиво.

— Ну, пил, — со злостью проворчал он, — так что здесь плохого?

— Когда вы с ним расстались?

— Часов в девять.

— Но он убит! — неожиданно произнес Никулин.

— Перестаньте ерунду говорить. Этим не шутят, — серьезно ответил Шульгин. — Он в парке с парнем одним остался.

— А вы?

— Я же вам сказал, что часов в девять с ребятами ушел, в ресторане были, а потом у дружка ночевал. Валерку-боксера спросите. Он слышал, как мы договаривались.

Посоветовавшись с Бородиным и прокурором Лосевым, Никулин решил задержать Шульгина в милиции, а сам отправился на поиски Валерки-боксера.

Долго искать его не пришлось. Улица, где он живет, была известна. И как только Никулин пришел на эту улицу, первый встретившийся ему юноша указал дом «боксера». Открыв калитку, — она оказалась незапертой, — Никулин увидел плотного юношу, который во дворе занимался тренировкой.

— Вы Валерий Линьков? — спросил Никулин.

— Я. Чем могу быть полезен? — не обращая внимания на Никулина, он наносил тяжелые удары по «груше».

— Мне нужно поговорить с вами.

— Кончу тренировку и поговорим…

«Этот не причастен к преступлению, — подумал Никулин. — Уж очень спокойно себя ведет».

Никулин достал папиросы, закурил. Проделав все упражнения, Линьков принял душ, потом сделал обтирание, оделся и подошел к Никулину, который сидел за столиком под развесистой яблоней.

— К вашим услугам, — все тем же спокойным тоном произнес Линьков.

— Мне нужно выяснить, где и с кем вы были вчера вечером, когда расстались с друзьями и пришли домой?

— Охотно отвечу, — улыбаясь, произнес Линьков. — Придя после работы домой, умылся, отдохнул и вечером пошел в парк. Там встретил своего напарника по работе Федьку Шульгина.

— Шульгина? — переспросил Никулин.

— Да. Мы походили немного. Потом к нам подошли Ваня Тыквин и Сеня Бирюков. Они настояли пойти выпить пива. Я не очень охоч до пива, но оставить товарищей было неудобно. Я согласился. Около киоска Шульгин встретил своего знакомого, кажется Петром его звали, и какого-то Ваську. Поздоровались, все вместе сели за столик. Потом они решили взять водки и пойти на берег. Я отказался и ушел домой. Вот и все. Разве с ними что-нибудь случилось? — поинтересовался он.

— Та-ак, — неопределенно протянул Никулин. — Вот вы занимаетесь спортом и, наверное, считаете себя сильным человеком. Вы и действительно сильный. Но сила эта, увы, только для себя. Вы отказываетесь пить. Но заставьте отказаться других пить. Вот тогда ваша сила окажется полезной.

Линьков смущенно поглядывал на Никулина: ему нечего было ответить.

Возвратившись к себе, Никулин сразу же пригласил Шульгина.

— Оказывается, вы рассказали не все, — сказал он, глядя прямо в глаза Шульгину. — Валерий-боксер был с вами, но ушел.

Шульгин понял, что Никулин уже беседовал с боксером.

— Лишних ребят не хотел впутывать, — не поднимая головы, отвечал Шульгин.

— Ну, а кто же с вами был еще?

— Сеня Бирюков и Ваня Тыквин.

— Правильно. Расскажите, что же вы делали после того, как попили пива?

Шульгин вздохнул и положил на стул фуражку, которую до этого мял в руках. Вид его был жалким, но он решил говорить откровенно.

— Выпили по бокалу пива. Петр Кирик предложил выпить водки, хотя уже и выпивши немного был. Васька, его друг, и еще какой-то парень поддержали, ну и мы согласились. Собрали по десятке, купили водки и пошли на берег. Там выпили, потом ссора началась. Кирик драку затеял. Он вообще, когда выпьет, меняется до неузнаваемости, шумит, дерется. Слышим, милиция бежит. Мы и разбежались. Я с Бирюковым и Тыквиным в одну сторону, они в другую.

— А дальше?

— Что дальше? Время было позднее. Они в ресторан предлагали идти. Я не согласился и ушел. Куда они пошли, не знаю.

«Это уже ближе к истине, — подумал Никулин. — Нужно немедленно задержать Бирюкова и Тыквина».

Вскоре и эти двое были в милиции. У Тыквина под глазом красовался синяк, небольшая царапина была заметна на носу. У Бирюкова же поцарапаны руки. Посланные для обыска квартиры работники милиции доложили, что ничего подозрительного не обнаружено.

— Где ваше оружие?

— О каком оружии речь идет, гражданин начальник? — не без ехидства спросил Тыквин, — может, вы нам объясните…

Держался он нагло, вызывающе.

— Вы знаете, о чем речь идет… — проговорил Никулин и тут же подумал: «Такие не признаются… А оружие, вероятно, выбросили».

— Почему у вас поцарапаны руки? — спросил неожиданно вошедший майор.

— Собака все наделала.

— Какая? Ведь после парка вы собирались идти в ресторан?

— Мы действительно собирались. Но потом передумали. Пьяные были и в какой-то дом забрели. Вот нас и отметила собака.

— А в какой же дом?

— Не знаю, был пьян.

— Обычные приемы жуликов: был пьян и ничего не помню, — заявил Никулин, когда увели задержанных.

— Может быть они и виновны, но спешить с выводами не следует, — сказал Бородин. — Все нужно проверить, товарищ Никулин. Семь раз примерь, один раз отрежь… Всех этих мы, конечно, отпустим. Надо действовать осторожно, не вызывая особой тревоги. Откровенно вам скажу, они не внушают мне никаких особых подозрений. Надо вам, товарищ Никулин, поговорить с соседями Кирика. Кто приходил за ним вечером — это очень важно. Тому, кто приходил, Кирик был нужен не для выпивки. Вы меня поняли? Мы ищем не только убийц, но и похитителей ткани.

— Понял, товарищ майор…

В душе Никулин не со всем соглашался. Он снова подумал о какой-то особой манере Бородина искать еще чего-то, когда было рядом достаточно необходимых фактов. То он уводил от Крамова, теперь считал не интересными задержанных, в то время, как они сами сознались, что пьянствовали вместе с Кириком. Просто надо еще отыскать того самого недостающего «Ваську», и делу конец.

Он пошел выполнять задание майора.

Галина Пешкина убирала квартиру, когда раздался стук. Она открыла дверь и увидела уже знакомого ей Никулина. Он попросил ее пройти вместе с ним в квартиру Кирика.

— Разве он вернулся? — волнуясь, произнесла она.

— Нет, но мы вскроем без него.

Взяв понятых, Никулин открыл квартиру, осмотрел ее, переписал все имеющиеся вещи, перечитал все записки и письма, которые были обнаружены. Ничего интересного. Никулин попросил Галину Пешкину пойти с ним вместе в милицию.

Галина внимательно относилась к каждому вопросу. Она искренне хотела помочь милиции во всем. Рассказывала по порядку, как пришел Кирик к ним впервые в квартиру, как его встретили, как потом к нему в окно постучали и он вышел.

— Недалеко от дома его ждал какой-то парень. Это видел мой муж, и я тоже видела. Кирик подошел к нему, затем они пошли по переулку. Больше я его не видела. Квартиры-то наши рядом, я обязательно увидела бы его, или услышала стук, если бы он возвратился.

— А кто этот «Васька», которого вы называли раньше?

— Да парень один, я его, кажется, знаю.

— А точнее, где живет, работает?

— Этого я не знаю…

— Вот что, товарищ Пешкина, — сказал Никулин, веря в правдивые слова Галины, — сосед ваш убит.

— Как убит? — испугалась Пешкина, не желая верить услышанному.

— Убит из пистолета.

— Кто же это сделал?

— Пока нам неизвестно, — отвечал Никулин. — Но убийцу мы обязаны найти. Вы должны помочь нам найти «Ваську».

— Я сделаю это, товарищ следователь.

Как только Пешкина вышла из кабинета, Никулин доложил майору о ее показаниях.

— Ищите «Ваську» сами, не ожидая, пока это сделает Пешкина, — распорядился Бородин.

— Будет выполнено, товарищ майор.

Долго Пешкина ходила по улицам поселка. Теперь уже не такой счастливой, как обычно, встречали ее люди. Она не могла скрыть своей взволнованности и ужаса. Заглядывая в дома, одним она говорила, что ищет квартиру, у других спрашивала мужа, у третьих искала знакомых, выдавая себя за приезжую, но везде спрашивала своего знакомого грузчика из «Чермета» — Васю.

— Вы к буфетчице подойдите, — посоветовали ей в одном доме. — Она такая, что всех знает.

В буфете-закусочной в этот час было малолюдно. Буфетчица, разложив на стойке зачитанную книгу, углубилась в чтение. На первый вопрос Галины она буркнула недовольным тоном:

— Никакого Васьки не знаю.

— Да вспомните, небольшой такой, в клетчатой рубашке ходит, грузчик он.

— Я сказала: никакого Васьки не знаю. Отстаньте вы с вашими расспросами.

Сидевшие недалеко люди обратили внимание на рассердившуюся буфетчицу.

— Пристала — «Вася, Вася-грузчик», где я возьму его. Другая придет, еще Колю спросит, — сердито отчитывала смутившуюся Галину буфетчица.

— Кто, кто ей нужен? — раздался чей-то голос. — Вася-грузчик?

— Да, Вася-грузчик, — обернувшись на голос, произнесла Пешкина.

— Бокал пива, и Вася будет.

— Пожалуйста.

Галина попросила недовольную буфетчицу налить бокал пива и поставила его на стол перед отозвавшимся.

— Не советовал бы я тебе искать такое сокровище, — сказал тот охрипшим голосом. — Но, видно, крепко он тебя за сердце взял. Вася, грузчик, по фамилии Кошкин, мой сосед. Иди на улицу Пухова, 27. Это его дом. Только смотри, у него жена ревнивая.

Галя уже не слышала и этих слов, и глупого смеха, которым они сопровождались.

Она нашла, наконец, где живет Кошкин, и увидела его. Удалось это ей скорее, чем Никулину, и значительно повлияло на весь дальнейший ход поисков преступников.

Но об этом позже…

IX

Никулин не успел ничего сказать, как Галина начала:

— Нашла! Нашла Васю и даже говорила с ним.

— Как встретил, о чем спрашивал?

— Как нашла, рассказывать не стану. Неважно. Подхожу это я к дому, а он как раз из калитки выходит. Увидел меня, опешил вроде, в лице как-то переменился. «Какими судьбами?» — говорит. Я ему отвечаю: «Тебя, Вася, разыскиваю, поговорить надо». Он заводит меня во двор. «Что случилось?» — спрашивает. Я это ему и говорю, что вот в субботу пришел за Петром Кириком какой-то парень, позвал его, и как ушли так и нет Петьки. А сестра его меня целый день вчера теребила, о брате спрашивала. «А что же это за парень увел его?» — вновь он меня спрашивает. — «Да, тот, говорю, что от тебя пришел». Вначале он отказывался, заявляя, что никакого парня не видел, а потом вспомнил и спрашивает меня: «А ты этого парня знаешь?» — «Нет, говорю, а его первый раз видела». — «А если увидишь, узнаешь?» — спрашивает. — «Узнаю», — отвечаю. А кончили тем, что попросила его найти этого парня и узнать, куда он Петю девал. Пообещал сделать и сказал — часов в пять в центральный парк придти. На этом у нас разговор и закончился.

Никулин не мог сказать женщине, как необходимо было все то, что она сделала. Он только с благодарностью смотрел на нее, теперь далеко не похожую на ту рассеянно счастливую женщину, которую он видел у фонтана. Не понимая опасности, на которую она шла, Галина только чувствовала необходимость помочь товарищам из милиции, и вид ее был очень решительный. Он попросил описать внешность «Васьки», и Галина рассказала обо всех приметах.

— Мне очень трудно просить вас еще об одной услуге, — тихо и далеко не решительно промолвил Никулин. — Но я уверен, вы не откажете. Вам нужно пойти на это свидание в парке.

— Конечно же я пойду, — немедленно согласилась Пешкина.

Никулин понимал всю ответственность того, что предлагал. Однако теперь отступать было некуда. Шульгина, Тыквина и Бирюкова — отпустили. У главных зачинщиков — никаких подозрений. Но в игру вмешалась эта хорошая, смелая женщина, она могла помочь. Если она не пойдет на свидание, все может приобрести иной оборот. «Васька» исчезнет. А один ли он участвовал в краже и убийстве?

Парк был расположен на окраине города. Небольшой по размеру, он был засажен молодыми деревьями, цветами и аккуратно подстриженными кустарниками. Прямые аллеи расходились во все стороны от центральной клумбы, шли прямо к обрыву, внизу которого протекала река. Днем в парке немноголюдно. Пешкина вошла через центральные ворота и селе невдалеке на скамеечке. Прошел час, второй, а Вася не появлялся. Галина вышла из парка. Она не видела, что Кошкин шел за ней, теряясь между людьми и наблюдая за Галиной. Убедившись, что она одна и никто не следит, он приблизился к ней.

— Здравствуй, Галина. Прошу прощения, опоздал. На работе задержался.

Галина остановилась.

— Намного ты задерживаешься, — с упреком произнесла она. — Ну, как дела?

— Неважные. Так я того парня и не нашел. Обманул он меня, не свой дом показал.

— Это плохо, — тихо произнесла Галина и с укоризной посмотрела на Васю. — Я прошу тебя, найди.

— Хорошо, я буду искать. Но для чего все это тебе нужно? — помолчав, произнес он. — И чего ты ко мне пришла? У меня же с ним никакой дружбы нет. Вообще, я не советую тебе лезть, куда не просят.

— Ты чего меня пугаешь? Может, ты что-нибудь об убийстве знаешь?

— О каком убийстве?

— Да Петра Кирика-то в субботу убили!

— Что ты выдумала!

— Не выдумала, а правду говорю. Как ушел с вами, так больше и не вернулся.

Кошкин вновь задумался, глядя в упор на Пешкину.

— Ладно, раз такое несчастье случилось, я найду тебе того парня. Приходи вечером к бане.

— Что ты мне — все туда, да сюда приходи. Некогда мне расхаживать. Домой приди и скажи.

— Ладно, не шуми. Придешь туда, скажу, — ответил он сердито.

— Хорошо, — согласилась Галина.

Твердым шагом, не оборачиваясь, ни на кого не глядя, Галина Пешкина пошла домой. Ничего не узнав нового, она не хотела идти к Никулину. Кошкин, посмотрев ей вслед, еще долго стоял на месте, бегая взглядом по сторонам. Он не видел переодетого в штатскую одежду Никулина и, конечно, не слышал его тихого восклицания:

— Так вот ты какой! Но один ли ты и самый ли главный!

X

Шура Лунева на работу не шла, а летела. Вчера вечером, проводив ее из парка, Саша Алферьев сделал предложение. Она, конечно, не колеблясь, дала согласие. Он хороший, интересный, умный. И у родителей один, баловень, любимчик. У них собственный дом, сад, большая пасека.

— Ой, девочки, какая я счастливая! — воскликнула она, как только пришла в контору и увидела своих подруг.

— А что случилось? Уж не замуж ли ты выходишь?

— Правильно, догадались.

— За кого?

— Угадайте! — не дав никому говорить, объявила: — За Сашу Алферьева.

Подруги от удивления ахнули: фронтовик, вся грудь в орденах, инженер и шумливая, легкомысленная Шурка. Им не верилось.

— Я даже спросила его: если со мной что случится, не бросишь меня? Никогда, говорит. Пойдем в ЗАГС, и — навеки!

Казалось, она была счастлива и не скрывала своего счастья перед подругами.

Но это «счастье» продолжалось недолго. К весовщицам пришел Кошкин и, подойдя к Луневой, тихо произнес:

— Шура, беда! Нам нужно немедленно поговорить.

— А что? — рассматривая какие-то накладные и не поднимая головы, спросила она.

— Разговор очень серьезный, здесь нельзя.

— Иди на улицу, я сейчас выйду.

На загрузочной площадке, указывая место, куда можно разгружать товар, Шура спросила:

— Что случилось? Говори, не тяни!

— Меня, наверное, подозревают.

— В чем?

— В убийстве Петра Кирика.

— Откуда ты это знаешь?

— Была у меня только что соседка Кирика — Галя Пешкина и все расспрашивала, куда я вчера ушел с ним.

Шура задумалась. Через несколько дней она должна была пойти в ЗАГС. Она уже представляла, как все ее подруги, родственники и знакомые поздравляют ее, как сидит она за хорошо убранным свадебным столом, все кричат «горько», а она целуется и целуется со своим Сашей. Она открыла глаза, а перед ней стоял не Саша, а Вася Кошкин и говорил о чем-то страшном.

— Галька, говоришь, была? — спросила она, приходя в себя.

— Да.

— Ну, ничего, — на миг успокоившись, отвечала Шура. — С ней я договорюсь, мы старые знакомые.

Кошкин отошел от нее также незаметно, как и приблизился.

XI

— Товарищ майор, — докладывал Никулин. — Местожительство «Васьки» установлено, и Пешкина была у него.

Он полностью передал весь разговор.

— Значит, назначил свидание в парке? — спросил майор.

— Да.

— Она была там?

— Была.

— Что он ей сказал на этот раз?

— Пока не знаю. Но разговор у них был бурный. В парке он к ней не подошел. Видимо, боялся ловушки, хотя никто из них — ни Кошкин, ни Пешкина — не знали, что мы за ними следили. Выйдя из парка, она пошла на Ломоносовскую. Потом он догнал ее и о чем-то говорил.

В кабинет вошел дежурный и сообщил, что к Никулину пришла Пешкина.

— Пригласи сюда, — распорядился майор.

Пешкина вошла. Она обстоятельно, со всеми подробностями рассказала о встрече с Кошкиным.

— Значит, начинает угрожать? — спросил майор.

— Немножко, — Пешкина улыбнулась.

— А потом что? Вы были в бане?

— А как же, была… Мне уже самой интересно, что он будет дальше говорить.

Никулин с укоризной посмотрел на смелую женщину. Бородин наградил лейтенанта суровым взглядом: могло ведь случиться все.

— Что же там? — ласковее прежнего спросил Бородин.

— Прихожу, значит, в баню. Кошкин пил пиво. Увидя меня, встал из-за стола, подошел и говорит: «Иди за мной». Сам — в дверь и на выход. Я за ним, конечно. В скверике остановился и говорит: «Вот та женщина, которая под деревом стоит, все о Пете знает и тебе расскажет». Подходим к ней ближе. Кошкин говорит: «Знакомьтесь». А женщина протягивает мне руку и говорит: «Мы знакомы, правда, Галя? Я — Шура Лунева».

— Лунева? — переспросил лейтенант Никулин. — Товарищ майор, — вмешался он. — Шура Лунева весовщица товарной конторы.

— Хорошо, товарищ Никулин, — остановил его жестом Бородин. — Что же дальше, продолжайте, — попросил он.

— Кошкин ушел, а Лунева взяла меня под руку и повела. Начала к чему-то детство свое вспоминать. Потом стала о Кирике рассказывать. Дошли до набережной. «Вот здесь, — говорит, — я живу». Мы остановились, несколько минут постояли, кое о чем поговорили, а потом, после некоторого молчания, она стала говорить, что я напрасно говорю, что Вася знает об убийстве Кирика. Если, говорит, нужно найти парня, который увел его, то Вася найдет. «А я Васю и не подозреваю, — отвечаю я ей. Пусть мне того парня, что ушел с Петей, найдет». «Приходи завтра утром, — говорит она, — на остановку трамвая, и он приведет его». На этом мы и разошлись… Я пришла домой, рассказала все мужу, но он запретил мне идти на трамвайную остановку.

— И правильно сделал, — заметил Никулин.

На лице Галины появилась виноватая улыбка.

— Боится. У нас ведь двое детей. Знаете, все может случиться. Но я их не боюсь, — закончила она резко. — Пусть они боятся, у них грязные души.

Никулин провел Пешкину до самого дома, несмотря на то, что она упорно отказывалась.

На обратном пути он думал, как поступить с Кошкиным и Луневой. Они двое или еще кто? Три выстрела, на месте убийства следы по крайней мере троих. Тот третий или третий и четвертый могут скрыться, если заметят, что-либо неладное. Но Галина Пешкина уже заронила подозрение у преступников. Теперь они постараются выяснить, одна ли она знает об этом «Васе», о парне. Выпущенные на свободу, если они и участвовали в преступлении, ничего определенного не скажут преступникам. Одной Галине Пешкиной придется рисковать. И сможем ли мы в любую минуту помочь ей?

Со всеми этими сомнениями он пришел к Бородину.

— Положимся на ее смелость и находчивость и на наше внимательное отношение ко всему случившемуся.

XII

— Что это ты, милая, хитрить надумала? — такими словами встретила Шура Лунева Пешкину, как только увидела ее. — Мы тебя весь вечер прождали, а ты и не пришла.

— А кто это «мы», — недобро глядя на нее, спросила Галина.

— Я и Вася, — ответила Лунева.

— А зачем приходить? Вы мне не нужны.

— Ты же просила найти парня, который приходил за Петром Кириком. Вот мы и нашли его.

— Где же он?

— Сейчас его нет, на работе, а вчера был. А тебе он еще нужен?

— Конечно, — неожиданно для себя ответила Галина.

— Тогда давай встретимся вечером, он обязательно придет.

Галина колебалась, но старалась не выдать себя. Она знала, что подвергает себя и семью опасности.

— Хорошо, — бросила она небрежно. — Только это в последний раз. И вообще, Шура, тебе, наверное, так же, как и мне, следовало помочь узнать, кто увел Петра Кирика. Если это твои близкие друзья, они что-то знают, спроси у них и скажи сестре Кирика.

— Они мне такие же друзья, как и тебе, — грубо ответила Лунева. — Тебе интересно, ты и узнавай.

Когда солнце скрылось за горизонтом и в воздухе повисла вечерняя прохлада, Галина Пешкина, снова никого не предупредив, пошла на опасное свидание.

— Идем скорее, Вася ждет на Заречной, — сообщила Лунева.

Обе шли молча, изредка перебрасываясь словами. У реки, возле узенького деревянного мостика их встретил высокий худощавый человек в клетчатом костюме. Подойдя к нему, Лунева скороговоркой сообщила:

— Ну, вот я и привела ее.

Человек с ног до головы оглядел Пешкину и, сплевывая, сквозь зубы произнес:

— Здравствуйте, гражданочка.

— Здравствуйте, — ответила Галина, оглядываясь на Луневу.

— Теперь и поговорите, а я пойду… — равнодушно бросила Лунева.

— Что ты, я одна не останусь, — проговорила Галина и рванулась вслед за Луневой.

— Нам нужно объясниться, — медленно произнес худощавый человек, — без свидетелей.

— Ну, что же, — понимая недоброе, произнесла Галина, — пусть и Шура останется. Я вас никогда не видела и не знаю, о чем нам говорить. Слышишь, Шура, это не тот, который стучал в окно.

— Меньше разговоров, — сказал худощавый и скомандовал: — Идите обе за мной, — и, не ожидая согласия, зашагал по мостику на противоположный берег.

Возле зарослей ивняка он неожиданно остановился и, повернувшись к Галине, резко спросил:

— Что тебе нужно от Кошкина?

— Ничего, — неуверенно промолвила Галина, боязливо оглядываясь по сторонам.

Тон разговора, вид худощавого уже не оставляли сомнения, что она зашла слишком далеко и опасения мужа были вполне основательны — перед ней был какой-то бандит, возможно тот, который и убил их соседа.

— Ты же преследуешь его! — прохрипел он почти в лицо. — Видишь это? Запомни! — Он достал из кармана пистолет и повертел перед лицом испуганной женщины.

Галина не помнила, как дошла в этот вечер домой. Почти не раздеваясь, бросилась в постель. В ее ушах звучали последние слова худощавого: «Ты у нас на примете, запомни».

Худощавый оказался точным. На второй день, когда поздно вечером Галина возвращалась из города домой, ее снова встретил незнакомый человек.

— Пойдем, поговорим, — сказал он грубо.

— Отстаньте от меня. Я не хочу говорить ни о чем.

— Шура, выйди сюда и скажи, что она у нас на примете.

— Иди, Галя, не бойся, — проговорила Шура, — я же здесь.

— Тот самый решил тебя отблагодарить, — сказал незнакомец.

— За что вы меня благодарить вздумали?

— За выполнение обещания.

— Ничего я не хочу, отстаньте от меня.

— Да что ты, Галя, волнуешься? Тебе за молчание деньги дают, — вмешалась Шура. — Возьми, здесь пять тысяч.

— Не надо, не возьму, — решительно отказалась Галина.

— Хорошо, можешь деньги не брать, но распишись, что ты деньги взяла. — Парень зажег фонарик, достал из кармана ручку и листок бумаги.

— Вы что, с ума посходили? Зачем вам расписка?

— Тише, — перебил парень. — Распишись!

Он, не спеша, как и худощавый, достал пистолет и привычным движением повертел им перед лицом испуганной женщины.

— Ставь подпись вот здесь и запомни, никому ни слова. Теперь можешь быть свободной. Уходи, но помни, мы не шутим и болтунов не любим!

XIII

Наступило время действий. То, что случилось с Галиной Пешкиной, уже представляло серьезную угрозу. Без всяких опасений, что другие преступники поймут что-либо, Никулин мог арестовать весовщицу Шуру Луневу.

Эх, Шура Лунева, Шура Лунева, у тебя же хороший жених, у тебя все хорошее впереди, и вдруг — связь с преступниками. Зачем тебе прятаться в темноте, когда ты всегда могла ходить открыто по солнечной стороне жизни, смело и независимо смотреть в очи любого прохожего.

Идя к Луневой, Никулин даже колебался, прямо ли ей сказать или, может, помедлить, пощадить ее, сообщить потом, что все ее проделки известны милиции. Но потом, вспомнив Крамова, старых охранников, вспомнив, как тяжело они переносили случай с кражей, как он, Никулин, усомнился в честности Крамова, лейтенант перестал колебаться.

Лейтенант Никулин твердой походкой вошел во двор.

«Погибла, погибла я, — запричитала Шура, увидев его в окно. — Он меня арестует! — ломая руки, она стала бросаться из угла в угол. — Может покончить с собой? Раз и навсегда!?»

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — вытирая слезы, произнесла она.

В комнату вошли лейтенант Никулин и понятые, два молодых, быстрых парня, суровые на вид, еще более суровые, чем сам лейтенант.

— По имеющимся у нас данным, вы принимали участие в хищении шелка с грузового двора. Просим выдать его или мы будем вынуждены произвести обыск, — заявил лейтенант Никулин.

«Просим выдать, — про себя повторила Лунева, — но его-то у меня нет! Значит, он знает не все!», — а затем произнесла:

— Никакого шелка я не воровала.

Обыск продолжался более часа и ничего не дал. Но это нисколько не меняло положения. «Эх, Шура Лунева, — вздыхая, глядел на нее Никулин, — ты ведь совсем молодая, такая бойкая, острая на язык, сейчас стоишь растерянная, молчаливая. Ты еще надеешься на что-то. Напрасно».

— Вам придется пройти с нами, — предложил Никулин, заканчивая оформлять протокол.

— А зачем? Ведь вы видите, что я не виновна.

— Если не виновны, разберемся и отпустим.

— Шура, что случилось? — спросил Алферьев, увидя во дворе Луневу, шагающую вместе с работниками милиции.

— Какое-то недоразумение, — посмотрев на него, смело ответила она.

— Но ведь мы должны идти в театр.

— Сегодня пойдете сами, — вместо молчавшей Шуры ответил лейтенант Никулин.

Допрос Луневой длился несколько часов. Она быстро и подробно рассказала свою короткую биографию, не задумываясь отвечала на все вопросы, связанные с поступлением на работу, но когда речь заходила о контейнере, она каждый ответ тщательно обдумывала. На многие вопросы она отвечала односложными «да», «нет».

— Вы знаете Василия Кошкина?

— Да.

— Вы вели с ним разговор о шелке?

— Нет.

— Вы разгружали контейнер с шелком и шерстью?

— Да.

— Кто его получал?

— Не помню.

Лишь иногда к этим ответам она добавляла несколько слов, но свое участие в краже категорически отрицала.

— Что же делать? — спросил Никулин Бородина, — обыск и допрос Луневой пока ничего не дали.

Лейтенант был очень молод. Он рассчитывал только на то, что он знает сам, что сделают работники милиции. Он каждый раз забывал о неопровержимых свидетельствах Галины Пешкиной. Поимка и разоблачение преступников не могут вестись без помощи рядовых советских людей.

В эти дни произошло еще одно важное событие.

XIV

Был субботний день и первая смена на заводе заканчивала работу в час дня. Как только раздался голос цеховой сирены, Лена Зайцева, работница завода, побежала домой. Наскоро поев, она приступила к уборке квартиры. «Сделаю все пораньше, а вечером в кино пойдем, — подумала она. — Яша тоже скоро придет».

Смахнув пыль с мебели и убрав комнату, Лена стала мыть пол и заглянула в кладовую.

— А здесь какой беспорядок!

«Времени еще много, нужно и здесь похозяйничать. — Лена стала доставать бутылки. — Многовато пьет Яша, нужно что-то делать».

Взяв ящик со старой обувью, Лена вытащила его в прихожую и опрокинула. Столб пыли ударил ей в лицо. В ящик сбрасывали только старую обувь и ненужные вещи. Вдруг взгляд ее упал на подозрительный сверток. «А это что такое?» — подумала она, взяв его в руки. Сверток был тяжелый. «Железка какая-нибудь? Так зачем ее так аккуратно заворачивать?»

Она стала медленно разворачивать сверток. Чем больше она разворачивала, тем тверже и тяжелее становился предмет.

— Пистолет! — произнесла она с испугом. — Для чего же он хранит пистолет?

Лена быстро завернула его в прежнюю тряпку, бросила в ящик и забросала обувью.

Кое-как, наскоро закончив уборку, она взяла книгу и легла на диван. Ей хотелось отдохнуть, но тяжелые думы легли на ее душу. Лена знала, что Яков уже сидел в тюрьме за кражи. «Еще и года нет, как он вышел, — подумала она. — И вновь пистолет? Ведь он клялся, что к прошлому возврата нет. Значит, обманул! А все ли он рассказал мне о своей жизни? Да и сейчас часто приходит домой пьяным, а зарплату приносит всю. На какие же деньги он пьет»?

Лена отложила книгу в сторону и долго думала, как ей поступить.

Наконец пришел Яков, но не один, а с друзьями.

— Лена, приготовь чего-нибудь закусить, — бросил он с порога. — Водку мы с собой принесли.

— А без этого нельзя было, — тихо ответила Лена, — ведь вы уже и так выпили.

— Ладно, ладно, — успокаивал он жену. — Не обращайте на нее внимания, хлопцы, она у меня всегда ворчит. А сегодня вообще что-то не в настроении. Давайте в картишки бросим, пока закуску приготовит.

В грязных спецовках они сели за чисто убранный стол и стали играть в карты. Клубы дыма и пьяные голоса наполнили комнату. Лена побежала в погреб, набрала огурцов, помидор и яблок и поставила на стол. Увидя, как растоптан ее труд, она хотела выругать непрошенных гостей, но промолчала. Из кухни принесла картофель, котлеты, хлеб, селедку. Поставила каждому по тарелке положила приборы.

— Чем богаты, тем и рады, можете пить, — с нескрываемым презрением произнесла она, а сама ушла в спальню.

Вскоре раздался голос Якова.

— Лена, Лена, где ты?

— Что тебе нужно? — услышал он плачущую жену.

— О-о-о, да ты, кажется, ревешь? Иди просвежись и принеси нам пол-литра.

— Хватит, Яша, — остановил его кто-то. — На сегодня хватит.

— Никуда я не пойду, — вновь ответила Лена. — Пора расходиться.

Терпение покидало ее.

— Вы нас извините, Леночка, — произнес брат Якова, Нестор, высокий, жилистый, давно не нравившийся Лене. — Старые друзья встретились. Вместе камни в колонии таскали.

— Лучше бы вы забыли об всем этом, — произнесла Лена, смахивая слезы. — Начинайте настоящую жизнь.

Проводив последнего компаньона и закрыв дверь, Лена вошла в комнату и не узнала ее. Валялись бутылки и окурки от папирос, куски хлеба и недоеденные огурцы, картофель, стояла недопитая водка и перемешанные остатки закуски. Скатерть запачкана сажей, пол утоптан грязью.

— Слушай, Яша, я хочу с тобой поговорить серьезно, — подойдя к мужу, сказала Лена. — Ты посмотри, что вы наделали.

— Ну, Лена, прости. Так получилось, понимаешь. Друзья по несчастью встретились.

— Ты же обещал забыть старое.

— Я буду стараться.

— Скажи, Яша, а зачем тебе пистолет?

— Какой пистолет? — как бы не понимая, о чем она спрашивает, произнес он. — Ты о чем это говоришь? — Зайцев свирепо уставился на жену.

— О пистолете, который лежит в ящике со старой обувью.

Яков понял, что Лена видела пистолет и отрицание бесполезно. Он подскочил к ней и закричал:

— А зачем ты полезла? Кто просил тебя?

— Квартиру убирала, — спокойно отвечала она, — и случайно наткнулась.

— Ты никому ничего не говорила?..

— Я — нет, а ты должен сказать, — и после некоторого молчания добавила, — милиции.

— Да ты знаешь, что ты говоришь?! — закричал Зайцев, расхаживая по комнате. — Ведь меня опять посадят.

— Не посадят, если сам пойдешь, скажешь и пистолет сдашь.

— Не пойду, не скажу и не сдам, — наотрез отказался он.

— Но почему?

— Потому, что пистолет не только мой.

— А чей же?

— Тебя это не касается.

— Яша, — уговаривала его Лена. — Иди и скажи, а не то…

— Что не то?

После небольшого молчания она добавила:

— Я сама сообщу.

— Да я тебя убью! — закричал он, подойдя к ней и тряся кулаками. — Ты плохо меня знаешь. Предупреждаю, — протяжно произнес он.

Больше в этот день они не сказали друг другу ни слова.

XV

Как всегда, у майора Бородина было особенно много посетителей.

Лена Зайцева, сидя в приемной и ожидая своей очереди, все думала об одном и том же: «Говорить начальнику милиции о пистолете или вернуться домой и ждать, что будет дальше. Ведь Яков — муж. Может быть, он исправится и через некоторое время сам заявит?» Но вторая мысль сменяла первую: «Не скажет он сам, — думала она. — Я же долго и как могла упрашивала, но он категорически отказывается. А почему отказывается?» И на этот вопрос Лена нашла ответ: пистолет действительно принадлежит не одному Якову. «Значит, он не порвал со старым, — рассуждала Лена, — тогда нужно обязательно заявить. Хотя и жена, но я не имею права молчать. Я прежде всего советский человек. Я не имею права молчать».

Когда очередь дошла до Лены, она встала, одернула платье, поправила волосы и решительно направилась в кабинет.

— Я не с жалобой и не за советом, — сразу заявила она.

Бородин, улыбнувшись, спросил:

— А с чем же вы?

— Товарищ майор, я знаю вас очень давно. Знаю, что вы примете правильное решение: если надо — арестуете, если не нужно — освободите.

Бородин внимательно слушал ее. Людей в приемной было еще много, но он приготовился терпеливо слушать.

— Я решила рассказать кое-что о своем муже.

— О муже? — переспросил Бородин.

— Да.

— Что случилось, говорите, я слушаю вас.

— Тяжело говорить, но нужно. Муж незаконно хранит пистолет…

— Пистолет? — вновь переспросил Бородин.

— Да, пистолет. Я сама видела его. Он лежит завернутый в тряпку, в ящике со старой обувью.

Бородин поднялся, подошел к молодой женщине.

— Я говорю вам правду, — сказала она достаточно твердо.

— Я вам верю, — сказал Бородин, возвратившись к столу, нажал кнопку звонка.

— А как вы? — обратился он к Лене. — Вместе с лейтенантом поедете домой, или сами.

— Я могу и вместе, — с той же твердостью произнесла она.

Недоброе почуял Яков Зайцев, увидев жену вместе с двумя работниками милиции. Он зло посмотрел в окно, скомкал папиросу, которую держал в зубах, бросил на пол и приготовился к встрече.

— Прошу, прошу, заходите, — стал приглашать он Майбороду. — Чем могу служить?

Он искоса посмотрел на жену.

— Прежде всего, сдайте пистолет.

— Какой пистолет? — как бы не понимая о чем говорит Майборода, спросил Зайцев.

— Тот, что вы незаконно храните.

— Вы меня с кем-то путаете, товарищ лейтенант.

Майборода вопросительно посмотрел на Лену. Она отрицательно покачала головой. Лейтенант понял и ее, и Зайцева.

— Зайцев, — снова обратился к нему Майборода, — перестаньте прикидываться, сдавайте пистолет, и я гарантирую вам свободу.

— Знаю я вашу свободу, шесть лет на своем горбу ее носил. Вы что? Вот этой поверили?

Зайцев подскочил к стоявшей у окна Лене и хотел ударить ее, но один из милиционеров схватил его руку.

— Посадите его, — приказал Майборода. — Будем сами искать.

Он сразу пошел в кладовую, вытащил ящик и стал выбрасывать обувь. Первая, вторая, третья пара. Выброшена половина ящика, больше половины, и, наконец, последняя пара лежала на полу. Пистолета нет. Майборода еще раз перебрал обувь.

— Зайцев ожидал нас, — подумал Майборода. — Куда-то перепрятал. Но, ничего, найдем!

Осмотрели кладовую, кухню, первую, а затем вторую комнаты. Тщательно перебирали каждую вещь, выкладывали все книги, простукивали пол, крышки столов и буфета, проверяли матрацы и перины, перебрали картофель и крупу.

— В квартире нет, — произнес Майборода.

Зайцев улыбнулся.

— Нигде нет, пустую работу затеяли.

— Отдай лучше добровольно, — вставила Лена. — Тебе же лучше будет.

— Что отдавать-то? — взглянув на жену, с угрозой процедил Зайцев. — Привела и не знаешь, как расхлебаться.

— Ищите, товарищ лейтенант, ищите хорошо, и найдете. Пистолет час назад был дома.

И вновь обыск. В сарае перебросали все дрова, осмотрели крышу, просеяли уголь. Но и там пистолета не было.

Зайцев был доволен, внимательно наблюдая за происходящим.

«Остался один колодец, — подумал Майборода. — Неужели там? — Он задумался. — Да, только в колодце. Унести за час он никуда не мог. Это было бы слишком наглядно. Ну, что ж, полезем».

Колодец был глубокий. Майборода обвязал себя толстой веревкой, второй конец которой привязал к недалеко стоящему дереву, и с помощью других работников стал медленно спускаться вниз. С трудом он добрался до воды и стал ощупывать дно колодца. Не прошло и нескольких минут, как наверху почувствовали, что Майборода дергает веревку. Они стали поднимать его.

— Вот ваш пистолет, Зайцев. Далеко спрятали, но как видите, бесполезно.

Майборода развернул завернутый в тряпку хорошо смазанный пистолет и показал его Зайцеву.

— Нашли. Не думал, — сквозь зубы процедил тот. — Ваша взяла. — А потом, помолчав, добавил, обращаясь к Лене: — Можешь радоваться, мужа милиции сдала.

— Ты сам себя сдал, — ответила Лена. — Я говорила, по-хорошему надо сделать.

Как только Зайцева ввели в кабинет майора Бородина, он сразу узнал его.

— А-а-а, старый знакомый. Садись.

— Здравствуйте, — волком глядя на Бородина, отвечал Зайцев.

— Ну, как, сразу будешь рассказывать или время для обдумывания дать? — спросил Бородин.

— Нечего обдумывать, гражданин майор. Как говорят, с поличным взяли.

— Этого мало, Зайцев. Расскажи, где взял пистолет, для чего?

— Давно он у меня, гражданин майор.

— Как давно?

— Еще до ареста он у меня был.

Бородин и Майборода переглянулись, каждый подумал: правильно ли говорит Зайцев?

— А для чего вы его хранили?

— Для смелости, гражданин майор.

— На ту кражу, за которую вас судили, вы тоже его с собой брали?

— А как же, брал, конечно.

— Скажи, Зайцев, а после освобождения тоже успел на «мокрые» дела ходить?

— Нет, что вы! После освобождения я старое забросил.

— А почему вы сами не сдали пистолет?

— Боялся, что опять посадите.

Оформив протокол допроса, Зайцева увели и водворили в комнату задержанных.

— Немедленно поезжайте в НТО и узнайте результаты отстрела пистолета, — распорядился Бородин, обращаясь к Майбороде.

Оставшись один, майор Бородин открыл толстые дела оперативных разработок, стал перечитывать их. «Лунева и Кошкин в краже шелка, безусловно, замешаны. — прочитав первое дело, подумал Бородин. — Но они же с кем-то действовали вместе. Кирик помогал грузить. А не принимал ли участие и Зайцев? Ведь Кирик убит из пистолета».

Размышления Бородина прервал телефонный звонок.

— Товарищ майор, — услышал Бородин голос Майбороды. — Первая новость: все гильзы, обнаруженные у магазина, за который был осужден ранее Зайцев и его однодельники, выстреляны из его пистолета.

— Попросите НТО немедленно посмотреть гильзы и карточки с места убийства Кирика. Все остальное отложите пока в сторону.

Бородин взял второе дело и стал перечитывать его. В одном из донесений говорилось, что «Косой» (это была уличная кличка Зайцева) рассказывал «Моряку» о каком-то «мокром деле». Но «Моряк» тогда не был установлен, а брать Зайцева по одному донесению не могли.

К райотделению подъехала машина. Из нее вышли начальник НТО и Майборода.

«Что это они вдвоем приехали?» — не успел он подумать, как они открыли дверь и почти одновременно крикнули:

— Есть, есть, товарищ майор!

— Да что есть? Толком говорите.

— Есть пистолет, из которого был убит Кирик.

Бородин встал из-за стола, схватил фотографии отстрелянных гильз и стал их внимательно рассматривать. Все было ясно. Не нужно читать и заключение эксперта.

Приведенный в кабинет Зайцев, увидев лежащий на столе обнаруженный у него пистолет, несколько гильз и фотографии, аккуратно наклеенные на синих следственных бланках, немного смутился. Находясь в заключении, он не один раз слышал, как по гильзам определяют, из этого ли пистолета произведен выстрел.

Сев на указанное место, Зайцев опустил голову и ждал вопросов. Еще сидя за перегородкой, он видел, как к следователю прошли его первая жена с матерью. «Как их быстро нашли, — только подумал он, — живут в районе, а уже успели доставить. Это для очных ставок».

Прошел лейтенант Никулин. «Этот, наверное, ведет дело».

Бородин, Никулин и Майборода долго смотрели на Зайцева. Тогда был почти мальчиком, а сейчас вырос, окреп и не подумаешь, что он в колонии сидел. «С чего начать? Он может взять все на себя, а может и вообще что-нибудь придумать?» — думали они.

— Спрашивайте, — первым нарушил молчание Зайцев. — Спрашивайте, очных ставок с женой и тещей не потребуется.

Бородин криво улыбнулся: он знал, впереди будет тяжелый разговор.

— Вот вы думаете сейчас: попался молодчик, понял, что не выкрутиться и сам все решил рассказать. Не молодчик я. Нет. Преступник! Преступник был, преступником и остался. Хватит вести собачью жизнь. Все люди, как люди! А я? И я таким хочу быть! Все расскажу. Кошкина и Луневу возьмите.

— А мы их уже взяли! — спокойно произнес Бородин.

Зайцев этого не ожидал. У него перехватило дыхание. Он вздохнул и, махнув рукой, уверенно сказал:

— Правильно сделали. Я о них тоже говорить буду.

XVI

Лена Зайцева называла среди субботних гостей своего мужа Нестора Довгаля.

Никулин заинтересовался тем обстоятельством, что этот, по словам Лены, «родной брат» ее мужа носил совершенно другую фамилию. Он решил немедленно вызвать его.

В районное отделение привели худощавого, крепкого сложения человека, одетого в простой шоферский костюм. Это был Довгаль. Мельком он взглянул на Кошкина, который сидел за перегородкой, опустив низко голову.

— Кошкина к начальнику, — услышал он чей-то голос.

Подошел милиционер, открыл дверь. Кошкин встал со стула и, неумело заложив руки за спину, тяжело ступая, медленно пошел в окружении конвоиров. За столом начальника он увидел майора Бородина.

— С Кошкиным мы знакомы давно, — обращаясь к прокурору Лысову и указывая кивком головы на арестованного, произнес Бородин. — Мы уже с ним беседовали, но он нам ничего не сказал и уехал. Скрыться от нас хотел, еле в Ростове догнали. А теперь, — уже обращаясь к Кошкину, спросил Бородин. — Теперь тоже ничего не скажешь? Ведь убегать не придется. — Бородин указал на охрану.

Кошкин молчал.

— Да и пуговицу вы свою в контейнере оставили. Вот она! — Бородин взял спичечную коробочку, открыл, достал пуговицу и положил на стол. — Смотрите, у вас на пиджаке такие же и одной не хватает.

Кошкин посмотрел на пуговицу, но промолчал, ожидая, что же будет дальше.

— Вы на лужайке впопыхах и ножичек бросили. Вот он. Тоже ваш.

Кошкин глядел то на одного, то на другого. Видно было по его лицу, как он принимает важное для себя решение.

— Я вижу, уйти невозможно, — сказал он, поднимаясь. — Даже пуговицу нашли… Слушайте и пишите. Буду рассказывать правду. Вот как все произошло…

Стоял обычный июньский день. Я приехал на грузовой двор, чтобы получить очередную партию груза. Ко мне подошла весовщица Шура Лунева и сказала, что можно украсть контейнер. «А вдруг попадемся? Тогда — тюрьма, колония».

— Не попадемся, — уверяла Лунева. — Пойми, дурень, ведь ткань нам ошибочно заслали и без всяких документов.

— Нехорошее ты задумала, но будь по-твоему. Оформляй пропуск, а я поищу шофера, — ответил я ей.

— Она ушла, а я еще долго стоял и думал, не зная, что делать. Потом смотрю, на грузовой двор заезжает Нестор Довгаль. Я хорошо знал, что он занимается темными делами. Я сказал ему:

— Слушай, Нестор, есть калымная работа.

— Всегда рад, — не задумываясь, ответил Довгаль. — Что нужно сделать?

— Девчонка одна предлагает разгрузить на сторону контейнер материала.

— Контейнер? — протяжно произнес Довгаль.

Видно все ему приходилось, но решиться взять сразу целый контейнер было, наверное, и для него рискованно.

— А как же вывозить будем? — спросил он.

— Она говорит, что документы оформит, — ответил я.

Довгаль задумался.

— Вот сделаю ходку, вернусь, тогда и дам окончательный ответ.

Я остался на грузовом дворе. Время ожидания тянулось мучительно долго. И хотя я старался забыться, выполняя свою работу, но о разговоре с Довгалем не переставал думать.

«Почему он сразу не ответил? А не заявит ли он в милицию? А может и мне отказаться, пока не поздно?»

Но вот в воротах показалась знакомая полуторка Довгаля. Она проехала мимо охранника, лишь на минуту остановилась около него и с шумом и лязгом вкатила на грузовой двор. Я стоял и наблюдал: с кем едет Довгаль, а не сидит ли рядом с ним уполномоченный ОБХСС? Полуторка подъезжала все ближе, я видел, что в кабине сидит один шофер. «А может в кузове кто спрятался?» — мелькнуло у меня подозрение. Но и в кузове никого не было. Довгаль остановился и сам подошел ко мне. — Давай грузить! — смело предложил он. Я позвал Шуру Луневу. Она подошла, как это делала всегда к контейнеру, посмотрела на пломбу, сверила ее для вида с бумагами, которые держала в руке.

— Все в порядке, — произнесла она так, чтобы слышали другие, — можете грузить.

Я распахнул дверь контейнера. Большие тюки добротной шелковой и шерстяной ткани плотно заполнили его до самого верха. Взяв вложенную в него спецификацию, я прочел: «Шелк и бостон 52 куска. 2002 метра». Я ахнул от удивления. Шелка и бостона на полмиллиона рублей! «Что делать?» — в который раз подумал я.

— Гражданин, не стойте, грузите. Нам нужно подгонять другие машины, а вы занимаете место, — услышал я голос Луневой. Я знал, что это относится ко мне, хотя и не видел ее. С трудом вытащив первый тюк, я небрежно бросил его в кузов полуторки.

— Успокойся, дьявол, — остановил меня Довгаль. — Разве так свой груз грузят? Найди для себя помощника, а то один долго возиться будешь.

— А ты? Ты помогай!

— Балда, мне нельзя: шофера никогда не грузят.

Я увидел своего знакомого Петра Кирика. На мое предложение «подзаработать четвертную» Кирик ответил согласием. Не прошло и десяти минут, как весь груз лежал в полуторке.

— Вот пропуск и накладная. Все в порядке, можете выезжать. — Лунева вручила нам документы и ушла. Довгаль сел за руль, и я рядом с ним. У выезда в этот день скопилось очень много машин. Охранник лишь мельком смотрел на документы и груз.

— Можете выезжать, — сказал он Довгалю. — Васю Кошкина мы знаем, он не подведет.

Я все время молчал, со страхом посматривая по сторонам. Лишь когда мы отъехали далеко от ворот двора, я, посмотрев назад и убедившись, что за нами нет погони, спросил у Довгаля:

— Тебе не страшно было?

— А чего бояться? Ты скажи лучше, куда везти, — спокойным тоном произнес Довгаль.

— Сам не знаю, — растерянно ответил я. — Давай к нам на базу, что ли!

— Да ты с ума сошел! На базу?! Тебя там сразу поймают.

— Но мы что-нибудь придумаем, — виновато оправдывался я. — Скажем, что этот материал нужно везти в районы, но уже поздно и ты просишься постоять до утра.

— Дурень, зачем нам лишние свидетели. Надо что-то другое придумать. У тебя дома нельзя?

— Нет, у меня соседи кругом и дом большой.

— Ладно, у меня место есть, — сказал он и повел машину в дом своего младшего брата. Машина была разгружена и ночью состоялась дележка.

Через несколько дней о краже стало всем известно. Я уже знал, что милиция ищет воров. Я боялся, что меня вот-вот арестуют. Помню, как однажды, приехав на грузовой двор, я увидел лейтенанта милиции Никулина. «Прощай, свобода, прощайте, дети», — пронеслось в моей голове. Когда Никулин подошел вплотную к машине, я уже хотел поднять руки. Никулин прошел мимо и даже не остановился. Сердце, так сильно стучавшее, начало успокаиваться. «Значит, не за мной, — подумал я, — нужно взять себя в руки». Ко мне подошел Кирик.

— Здравствуй, Петя, — сказал я ему. А он в ответ:

— Мне с тобой поговорить надо, пойдем в закусочную, там утром никого нет. По сто выпьем и о деле потолкуем.

Закусочная действительно была пуста. Кроме буфетчицы и официантки, там никого не было. Кирик заказал по сто пятьдесят граммов водки, и мы выпили здесь же у прилавка.

— Налейте два бокала пива, — попросил он, приглашая меня сесть за стол.

— Слышал, на грузовом дворе кто-то контейнер шелка и бостона хапнул?

— Да что ты? — удивился я, не подавая вида. — Не может быть.

— Вот тебе и не может быть. А ты знаешь, кто это сделал? — Он внимательно посмотрел на меня.

— Кто? — волнуясь и заикаясь, спросил я.

— Ты! — прямо в упор ответил он.

— Да ты в своем уме? Я тебя!..

— Не шуми! Я еще тогда подумал, что вы нечистую работу делаете: работаешь в «Укрчермете», всякие железки всегда грузишь, а вдруг шелк получаете, да и грузил-то как: спешил, как на пожар.

— Я получал по документам, — пытаясь оправдываться, промолвил я.

— По документам, — как бы передразнивая меня, произнес Кирик. — А где они, эти документы? Почему ничего найти не могут?

Я молчал, зная, что Кирик все понял.

— В общем так, Вася, либо мне долю, либо обо всем будет известно в ОБХСС, — сказал он мне, вставая из-за стола. — Встретимся завтра, ответ скажешь.

— Ну, и что вы ему сказали? — спросил Бородин, видя, что Кошкин замолчал и дальше не хочет говорить.

— Ничего. Я не знал, что ему говорить.

— А что же было дальше?

Кошкин, тяжело вздохнув, посмотрел на Бородина, потом на прокурора Лысова.

— Что было дальше? Дальше начинается более страшное. Я пришел на работу к Луневой и передал разговор с Кириком.

— А она?

— Дело, говорит, очень серьезное. Нужно собраться и вместе решить, что делать дальше.

Вечером мы с Шурой, как это было условлено раньше, пошли к реке.

Проходя по прибрежным дорожкам, мы остановились на переходном мостике, доски которого почти касались воды. Я достал последнюю папиросу и закурил. Скомкав пустую пачку, я бросил ее в реку. Коробка медленно поплыла вниз по течению. Вдруг Шура услышала сзади себя шаги. Она увидела идущих по направлению к нам Довгаля и Зайцева.

Зайцев тихо сказал:

— Идите за нами.

Довгаль и Зайцев, перейдя мостик, свернули в сторону и пошли по берегу, мы за ними. Дойдя до зарослей кустарника, мы остановились.

— Ну, что, влипли? — первым спросил Довгаль, оглядываясь по сторонам.

Все молчали.

— Чего молчите, кролики? — вновь пробасил он.

— А что говорить? — ответил я.

— То, что все нюни распустили и выхода не находите.

Меня это взорвало и я передал весь разговор с Кириком.

— Так он что, угрожать вздумал, пьянчужка пятикопеечная.

— Говорит, что в ОБХСС скажет.

— А может дать ему несколько тюков и делу конец, — предложил Зайцев.

— Ну, дадим, заткнем ему глотку. А дальше? Дальше что, я спрашиваю вас, — произнес Довгаль. — Напьется пьяным и все разболтает. У меня есть иное предложение.

Он махнул рукой, чтобы все сели поближе.

Довгаль предложил убить Кирика…

Вызвать Кирика было поручено Зайцеву. Вам, конечно, понятно, почему я встретил его. Мы зашли в пивную и немного выпили.

— Дальше говорить? Ведь вы уже все знаете?

— Нет, нет, говорите, — потребовал Бородин.

— Все вместе мы пошли к реке. От нас не отставал Шульгин. Нужно было избавиться от него. Довгаль сделал это ловко. Он подтолкнул Кирика, тот неловко зацепил Шульгина, они повздорили и даже затеяли драку. Поднялся шум, послышались свистки милиции, мы разбежались в разные стороны. Но предварительно Довгаль успел сказать, чтобы собрались на дальней лужайке, в самом дальнем углу парка.

— В общем взяли выпить и пошли на лужайку. Накрыли пенек газетой. Довгаль поставил водку и закуски. Распили первую бутылку. Довгаль достал вторую, налил Кирику целый стакан.

— Это мне много, себе же оставляйте, — сказал он.

— Пей, нас не жалей, мы себя в обиде не оставим.

Довгаль достал еще пол-литра и налил себе и мне.

— Мы, брат, для друзей ничего не жалеем. Пей!

Кирик выпил. Наши стаканы продолжали стоять на месте.

— Наверное шелк выручает, — заплетающимся языком проговорил Кирик, указывая на бутылку с водкой.

— Конечно, он помогает, — в тон ему отвечал Довгаль.

— Знаю, я все знаю, — продолжал Кирик. — И ты, и ты, и он, — Кирик указывал пальцем на сидящих друзей. — Все вы имеете. А я? Почему меня обошли?

— Как обошли? — стал оправдываться Довгаль. — Вот и пригласили тебя, чтобы выпить и поговорить.

— Тогда вы молодцы, честное слово, молодцы. Налей еще немножко.

Довгаль выполнил его просьбу.

— Слушай, Петя, а сколько бы ты хотел иметь шелка или бостона? — обратился к нему Довгаль.

Я сидел и наблюдал за происходящим, нервничал, но все же сдерживал себя.

— Мне много не надо. Дадите на пару костюмов, и хватит, — ответил Кирик.

— Ты, оказывается, покладистый парень.

— Ну что, пошли, дадим ему на пару костюмов, — сказал Довгаль.

Мы все встали, я взял под руку Кирика и пошел первым. За нами шел Довгаль, потом Зайцев.

Кирик качался из стороны в сторону. Он хотел говорить, но ничего не получалось. Пройдя два-три шага, я услышал выстрел, Кирик схватился рукой за голову, попытался повернуться назад, но не смог. Я бросил Кирика. Он упал. Я повернулся и увидел, как Довгаль передает пистолет Зайцеву. Тот выстрелил и стал передавать мне. Я не хотел стрелять.

— Все должны расписаться, — зло поговорил Довгаль. — Не забывай, с кем дело имеешь.

Но я стоял в нерешительности.

— Бери и стреляй быстро, а то и сам получишь, — он сунул мне пистолет. Я взял и выстрелил. Остальное вам все известно…

— А куда делся пропуск на вывоз груза?

— Я порвал его, как только выехали за ворота, и кусочки выбросил на дорогу.

— Охрана знала о краже?

— Нет! Она выпустила машину, хорошо зная меня. Ведь я сделал первое преступление в своей жизни.

Кошкин тяжелым, умоляющим взглядом обвел присутствующих и замолчал. В кабинет привели Зайцева.

— Оказывается, вы не все нам рассказали? — обратился к нему Бородин.

Зайцев метнул взгляд на Кошкина.

— Да, — Бородин догадался, о чем подумал Зайцев. — Кошкин рассказал более подробно. Ваш брат принимал участие в убийстве.

— Нет, брата там не было, — опустив голову и ни на кого не глядя, пробормотал Зайцев.

— Кошкин, напомните Зайцеву, кто убивал.

— Видите, Зайцев, Кошкин рассказывает не так, как вы. Кто же из вас правду говорит? Не забывайте, по закону полное раскаяние смягчает вину и уменьшает наказание.

Зайцев посмотрел на Кошкина. В кабинете несколько минут стояло молчание. Потом он обхватил голову руками, глаза его горели, что-то колючее распирало и в го же время сжимало горло. Он хотел заплакать, чтобы излить все то, что накопилось в его измученной душе. Но временами, поднимая голову, он смотрел на окружавших и с трудом, но сдерживал себя. «Выдержать, выдержать», — твердил про себя Зайцев. Но прошлое терзало его. Наверное, он снова и снова вспоминал прожитую жизнь, и это давило, мучило его. Ведь так мало еще прожито на свете, и столько пустого и страшного.

— А брата вы тоже арестовали? — спросил он, посмотрев на Бородина.

— Конечно, — подтвердил майор Бородин.

— Кошкин сказал правду, — тихо произнес Зайцев. — Брат был с нами…

Раздался телефонный звонок. Майор Бородин поднял трубку и долго слушал. «Хорошо, молодцы, здорово», — не переставая, говорил он.

— Докладывал Никулин. Большое количество ткани спасено. После очной ставки с Воронкиной созналась и Лунева — объяснил Бородин, положив телефонную трубку.

— Давайте послушаем ее, — предложил Лысов. — Ведь мы не знаем, как у нее родилась мысль совершить кражу, а это начало преступления.

В кабинет ввели Луневу. Тяжело вздохнув и посмотрев на присутствующих, она начала свой рассказ:

— Когда прибыла очередная платформа, я взяла документы и пошла принимать прибывшие контейнеры. Они шли со всех концов страны и были забиты разными товарами. Каждый контейнер имел свои документы, которые следовали с одной станции на другую, от одного передаточного пункта к другому. Разгрузив платформы и поставив все контейнеры под навес, я стала сверять их с документами. Я пересчитала контейнеры: их оказалось двенадцать. Документов же было на одиннадцать.

— Не ошиблась ли? — подумала я и вновь пересчитала. — Нет, контейнеров прибыло двенадцать, а документы на одиннадцать.

Я вновь стала проверять. На этот раз каждый документ сверялся с номером контейнера. Когда проверка подошла к концу, я увидела лишний контейнер. «Отправлен с фабрики «Красная заря» — прочла я. Шелк и бостон без документов… Что это значит?

И в эту минуту в моей голове мелькнула подленькая мысль: нельзя ли поживиться за чужой счет. А что если рискнуть, никто не узнает, не докопается. Посмотрев в окно, я увидела экспедитора конторы «Главчермет» Кошкина. Он шагал по грузовому двору.

— Наверное, не откажется, — подумала я. — Мы с ним старые знакомые…

— Я вышла во двор и в нерешительности остановилась. Кошкин стоял с начальником конторы, они о чем-то оживленно разговаривали. К ним подошел уполномоченный линейного отделения Зябкий. Поздоровавшись, он стал о чем-то говорить, показывая то на разгрузочную площадку, то на проходную.

Я долго стояла и наблюдала, как Кошкин отошел от них, как он нагрузил машину, сел в кабину и поехал. Вот и все.

— Скажите, Лунева, а книжку с корешками пропусков вы украли?

— Да, я. Вы понимаете, нужно было замести все следы.

— Один след заметали, а другой оставляли, — заметил майор Бородин.

— Теперь я вижу, что это так, — а потом после некоторой паузы спросила: — Какое я понесу наказание? — она расплакалась.

— Это решит суд, — холодно ответил Лысов.

Слишком тяжко было все то, что она сделала, чтобы заслужить хоть капельку снисхождения.

Довгаль на допросе долго отпирался.

Не помогали ни убеждения, ни очные ставки с Зайцевым, Кошкиным и Луневой, ни показания жены и обнаруженный шелк. Как затравленный волк, смотрел он на всех. «Неправда, наговор, я их не знаю», — непрестанно твердил он.

— А пальцевые отпечатки тоже наговор? — спросил Бородин.

— Какие отпечатки? Чьи? Где?..

Довгаль никак не думал, что он оставил отпечатки своих пальцев на каких-то предметах. «Неужели промахнулся где?» — подумал он. Матерый преступник, не однажды судимый и изменивший фамилию после последнего побега, он знал, что отпечатки пальцев — это неопровержимые улики против обвиняемого, и поэтому старался ни за что не браться своими руками.

Бородин, не спеша, раскрыл дело и стал читать:

«Пальцевые отпечатки, оставленные на стакане, принадлежат Довгалю».

— Неправда, не может быть! — закричал он.

— Можете прочесть сами. Вот заключение экспертизы.

Довгаль читал. Выражение его лица постепенно менялось, на нем появилась растерянность. Он поднял голову и медленно протянул Бородину заключение.

— Пишите. И на этот раз ошибся.

— Будем надеяться, что больше вам не придется думать, как лучше скрыть преступление.

— Но почему, скажите, почему вам удается обнаружить?

— Потому, что вы всегда оставляете свои отвратительные следы, которые жгут сердце каждого честного человека. Вы забываете о том, что нас поддерживает и нам помогает весь народ.

КОМБИНАТОРЫ

В свое время в короткий срок нам несколько раз пришлось иметь дело со случаями мелкого мошенничества. То с одного, то с другого района города нам сообщали о появлении каких-то аферистов, действующих под видом ювелиров, проезжих туристов и даже следователей. Случаи мелкие, но досадные. Нам сразу удалось установить, что комбинировали одни и те же люди. Мошенники не очень изобретательны. Они обычно осваивают два-три дешевеньких приемчика и пользуются ими, рассчитывая на доверчивость простаков. Работники розыска легко распознают мошенников по их «корявому почерку».

Но на этот раз комбинаторы уходили от наказания, и, главным образом, потому, что ставили свои жертвы в такие обстоятельства, при которых те сами не знали, не попадут ли они в неловкое положение, если расскажут о случившемся первому попавшемуся на глаза милиционеру. Вот эта ложная боязнь и создавала трудности. Будь они посмелее, пооткровеннее, мошенников удалось бы задержать сразу же. На след их несложно было бы напасть. А так пришлось терять время, самим пострадавшим претерпевать еще какие-то волнения, чтобы затем жаловаться на свою неудачливую судьбу.

СЛЕДОВАТЕЛЬ ИЗ КИЕВА

В кабинет вошла тихая, боязливо оглядывающаяся по сторонам, женщина. Не сразу воспользовавшись приглашением, она робко села на стул и долго собиралась с мыслями, пока наконец приступила к рассказу…

В один из обычных дней, когда она, Анфиса Ивановна, вернувшись с работы домой, занялась во дворе стиркой, к ней зашел неизвестный молодой человек лет тридцати и представился:

— Следователь из Киева… Мне нужно с вами переговорить по поводу освобождения вашего мужа.

Анфиса Ивановна доверчиво посмотрела на неожиданного гостя. Прилично одетый, с объемистой желтой папкой в руках, он не вызвал у нее никакого сомнения.

— Пожалуйста, заходите в квартиру, — сказала она, — будьте добрым гостем. Проходите, прошу, вас. Вы уже извините меня, сейчас в доме беспорядок.

Следователь не заставил себя долго упрашивать. Войдя в квартиру, он внимательно осмотрелся по сторонам, задержал свой взгляд на семейных фотографиях, густо висевших на стене, и ласково сказал:

— Не беспокойтесь, Анфиса Ивановна, ведь мы, юристы, привыкли ко всякому приему. Самое главное — это дело.

С этими словами он сел к столу, раскрыл папку, достал множество каких-то бумаг и, выложив их на стол, углубился в чтение. Хозяйка стояла в стороне и наблюдала за гостем. «Неужели мой Петро не виноват? Вот счастье-то привалило», — думала она.

А следователь все читал бумаги, не обращая внимания на женщину, хмыкал, делал какие-то пометки карандашом. Наконец, он оторвался от чтения, чтобы произнести покровительственным тоном:

— Ну и настойчивый у вас муж. Донял он всех жалобами: все пишет, пишет и пишет. Вот почитайте сами…

— Да, что вы, я вам и так верю. Такие люди, как вы, не обманывают, — сказала виновато женщина, — вам виднее, что делать…

Следователь, не спеша, достал серебряный портсигар и, не спрашивая разрешения, закурил. Он долго смотрел на большой портрет хозяина дома, висевший над этажеркой с книгами.

— Я подробно ознакомился с его делом, — с допустимой строгостью в голосе произнес он, — и вы знаете, вины его почти никакой. А бухгалтер он неплохой.

— И я так думаю. Бухгалтер он хороший. — Анфиса Ивановна радовалась возможности за многие дни сказать доброе слово о человеке, с которым прожила несколько лет и который ее так неожиданно и гадко обидел преступлением. Сомнения в честности мужа сразу ушли в сторону. Если этот приезжий утверждает обратное, то почему бы ей теперь не взглянуть на мужа иными глазами.

— А как все же могут освободить его досрочно? — спросила она, чтобы погасить последние сомнения.

Следователь опустил взор, похлопал ладошкой по столу.

— Для этого меня начальство и направило, чтобы на месте разобраться, — произнес он солидно, покряхтывая. — «Поезжай, говорили, Валерий Иванович, разберись. Может, действительно человек наказан напрасно». Ну, что ж, у меня уже все документы собраны. Нужно только одну характеристику с завода, и все будет в порядке.

— Характеристику должны дать хорошую, — поддавшись настроению, сказала Анфиса Ивановна. — Там его друзья работают, они до сих пор вспоминают его добрым словом.

— Вот и хорошо. Только это надо сделать завтра же, — он стал складывать свои бумаги в папку.

Анфиса Ивановна подумала, что нехорошо было бы так просто и распрощаться с гостем, который принес ей добрую весть и так порадовал ее.

— Не знаю, как и отблагодарить вас, — сказала она.

— Что вы, что вы, — остановил ее жестом следователь. — Мы в благодарностях не нуждаемся.

— Хоть пообедайте у меня. Небось, утомились. Я сейчас. Посидите, вот альбом наш семейный посмотрите, я — мигом.

Она торопливо накинула на голову косынку и выбежала во двор. Через несколько минут перед следователем стояли бутылка коньяку и наскоро приготовленная закуска.

— Зачем вы все это придумали? — возразил следователь. — Я могу перекусить в столовой…

Но возражая, он подвинулся к столу и потянулся рукой к бутылке.

— Что ж, спасибо за угощение, как говорит пословица: долг платежом красен.

С этими словами следователь открыл бутылку и налил полные рюмки себе и хозяйке. Через минуту он сделал то же самое. Но вскоре захмелел и заплетающимся языком проговорил:

— Я для вас все сделаю, вы прекрасная женщина, вы не должны страдать… муж будет на свободе.

— Спасибо, спасибо. Я вас также отблагодарю, — засуетилась женщина около стола. — А может сейчас за труды что-нибудь нужно?

— За труды ничего не нужно. Вот только за пересылку дела и другие канцелярские расходы, — гость посмотрел на папку, — вам надо оплатить 219 рублей 26 копеек и все дело с концом. А муж ваш через месяц будет дома.

Анфиса Ивановна побежала на кухню, достала деньги и вручила названную сумму следователю.

А через три дня он приехал на завод, где работала Анфиса Ивановна Абащенко и где ранее работал ее муж, вызвал ее и сказал, что он идет к «начальству».

Спустя несколько минут в кабинете начальника отдела кадров Скородумова произошел такой разговор:

— Я — Ленцов, следователь из Киева, — произнес вошедший, протягивая руку.

— Скородумов, — отвечал начальник отдела кадров. — Чем могу быть полезен?

— По поручению большого начальства, — слово «большого» вошедший произнес с особым ударением, — я прибыл в город, чтобы разобраться с делом бывшего бухгалтера завода Абащенко, мужа вашей работницы.

— Слышал, слышал, — поспешил вставить Скородумов. — Ее муж у нас работал.

— Знаю, — отвечал следователь. — Бухгалтером расчетного отдела. Говорят, не плохой был специалист. Следователь, открыв свою желтую папку и звонко щелкая застежками, добавил: — Я прибыл получить на него полную и объективную характеристику.

— А вы знаете, — скороговоркой произнес Скородумов, — вчера же об этом просила его жена. Есть, конечно, его вина, и не маленькая. Но если вы там смотрите как бы смягчить, почему бы и нам не поступить так же. Мы приготовили справочку, — Скородумов протянул следователю листик бумаги, отпечатанный по всей форме.

Следователь взял характеристику, перечитал и со словами «Нужно было бы более подробно написать» положил ее в папку. Молча он пожал руку начальника отдела кадров и вышел из кабинета.

В коридоре следователь встретился с Анфисой Ивановной, которая стояла у двери и ожидала его. Изменяя прежней своей скромности, он сразу же потребовал у женщины деньги на дополнительные расходы по оформлению документов.

— У меня с собой нет, — смутившись, ответила женщина, — нужно пойти домой…

— Хотя и некогда, но ради вас я согласен ждать, — твердо проговорил следователь.

— Идемте, — предложила Анфиса Ивановна, — только мне надо отпроситься.

— Отпрашивайтесь.

Следователь упорно ждал. Получив деньги, он проворчал что-то неопределенное-в отношении своих дальнейших планов. А на другой день снова появился на заводе и заявил, что необходимо составить официальный протокол и… оплатить дополнительные расходы.

Увлекшись всеми этими хлопотами, тронутая энергией и внимательностью следователя, Анфиса Ивановна и не подумала отказать ему. Но денег-то в доме не было. Тень огорчения пронеслась по ее лицу. Она медлила с ответом, думая о том, где бы еще взять взаймы.

— Вы не беспокойтесь, — засуетился следователь. — Немножко я задержался, но, понимаете, получил распоряжение выполнить еще одну работу… В ближайшие дни я заканчиваю дело.

А через несколько дней он вновь явился на квартиру к Абащенко и торжественно зачитал телеграмму:

«С получением сего предлагаю немедленно освободить из-под стражи осужденного Абащенко. Постановление высылаю почтой».

— Видите, я говорил вам, что все будет в порядке.

Он ходил быстро по комнате, потирал руки и, поглядывая на семейные портреты, приговаривал:

— Все будет в порядке.

Обрадованная женщина не верила своим ушам. Следователь протянул ей телеграмму.

— Убедитесь сами.

Женщина бегло прочитала написанное на почтовом бланке и вернула следователю.

— Спасибо, спасибо. Посидите минуточку.

Она, как в первую встречу, сбегала в магазин, принесла коньяк и закуску для угощения следователя. Подвыпивший гость расхвастался пуще прежнего.

— Да вы знаете, Анфиса Ивановна, что я с самим прокурором республики на «ты» разговариваю. Что скажу, так и будет. Со мной все считаются, на «вы» обращаются. Видите, как все быстро устроил.

Увы, Анфиса Ивановна уже привыкла понимать, что последует за этими словами, и сунула в карман следователю новую сумму денег.

Попрощавшись, следователь ушел.

А на другой день Анфиса Ивановна получила от мужа письмо, в котором тот писал, что никому никаких жалоб он не подавал, меру наказания считает правильной и постарается честным трудом искупить свою вину…

— Вот так было, — со вздохом закончила она свой рассказ. — Мне не жалко денег. Мне стыдно…

Вся эта история напомнила мне другую. Кажется, мнимый «следователь» смахивал на мелкого жулика, о котором сообщили накануне. Только он уже был не следователем, а ловким и услужливым торговым работником. Здоровенный детина, напомаженный и гладко выбритый, с портфелем в руках, он, к сожалению, убежал от наших дружинников, оставив у них по меньшей мере скверное впечатление о себе, одну калошу с буквой «Т», и заставил их брезгливо плюнуть ему вслед.

Но предварительно расскажем маленькую историйку, которая этому предшествовала.

ЗАВМАГ ДРИНЧЕНКО

В большом строительном тресте шла обычная работа. Приходили работники строительных управлений, экспедиторы выписывали нужные материалы, сводки, бухгалтеры заставляли краснеть неэкономных прорабов.

В разгар рабочего дня, в коридоре появился человек с портфелем в руке. Он посмотрел на таблички, которые висели на двери каждого кабинета, остановился у одной, затем, словно бы передумав, подошел к следующей, и вдруг увидел, как из одного кабинета вышла прилично одетая женщина.

— Прошу прощения, — обратился он к ней, — как вас зовут?

— Мария Федоровна, — ответила тихо женщина. — А вам зачем это?

— Разрешите из вашего кабинета позвонить по телефону. Мне очень нужно…

Мария Федоровна с удивлением посмотрела на незнакомца.

— Пожалуйста, — сказала она, — войдите…

Получив разрешение, незнакомец уверенно открыл дверь, подошел к телефону, и, набрав какой-то номер, спросил:

— Магазин?.. Это я, Дринченко. Я немного задерживаюсь в тресте. Босоножки получили? Так. Хорошо. Все не продавайте, оставьте пары две-три. Они будут нужны мне.

Мария Федоровна слышала все. Выражение лица ее менялось. Вначале на нем было написано одно — терпение. Затем, когда речь зашла о босоножках, оно стало ласковее.

— Извините за случайное вторжение, — с легким поклоном произнес Дринченко.

— Пожалуйста, пожалуйста, — ответила Мария Федоровна и, улыбнувшись, вовсе не надеясь ни на что, спросила: — А вы не могли бы и мне помочь достать пару босоножек?

Между тем, завмаг отвечал вполне серьезно:

— Услуга за услугу? — он чуть улыбнулся. — Что ж, могу помочь.

— А если у меня сейчас нет денег.

— Пустяки. Деньги достанете потом. Можете особенно не спешить: я еще задержусь в тресте. Мне нужно решить ряд вопросов в отделе снабжения. Вы там найдете меня.

Дринченко ушел, осторожно прикрыв дверь.

Оставшись одна, Мария Федоровна быстро собрала на столе бумаги и побежала в соседнюю комнату:

— Зоя Афанасьевна, — обратилась она к подруге. — Вам не нужны босоножки?

— Конечно, нужны. А что?

— Я могу помочь вам достать через одного своего знакомого.

Странное совпадение, всего день тому назад они говорили о новых модных босоножках, и вдруг такая неожиданная возможность. Конечно же Зоя Афанасьевна согласилась! Дома у нее было не меньше пяти пар. Но, может быть, речь идет о чем-то совершенно исключительном. Деньги моментально были найдены. Вскоре подруги, не раздумывая, поднялись на третий этаж и зашли в отдел снабжения. Дринченко в это время о чем-то разговаривал с сотрудниками. Увидев в двери знакомую женщину, он прекратил разговор и сразу вышел в коридор. Дринченко шел к выходу, ни на кого не обращая внимания.

— Поговори же обо мне, — шептала подруге Зоя Афанасьевна.

— Вы не сможете достать две пары? — робко спросила Мария Федоровна. — Мы отблагодарим вас.

— Ладно уж, где одна, там и вторая.

Он предложил женщинам идти вместе с ним в магазин.

Подойдя к обувному магазину, Дринченко оставил своих спутниц на улице, а сам вошел с черного хода, чтобы «выяснить обстановку».

— А где мы примерим? — обратилась Зоя Афанасьевна к своей подруге.

— Он найдет место, — последовал уверенный ответ. — Видно хороший человек.

Дринченко вышел из магазина и повел женщин во двор. Здесь он вновь заставил их подождать, а сам скрылся в одном из подъездов здания.

— Как сложно, действительно, — сокрушалась Мария Федоровна, — за свои же деньги и приходится ходить по каким-то дворам.

— Зато будут самые модные, — успокаивала ее Зоя Афанасьевна.

Выйдя из подъезда, Дринченко подошел к женщинам и, попросив прощения за то, что заставил себя ждать, сказал:

— Давайте деньги и стойте здесь. Я зайду в магазин, открою вам вот эту дверь, — он указал на дверь одной из квартир, — вы зайдете в «подсобку» и возьмете босоножки.

Все это он говорил тихо, стараясь придать разговору форму таинственности.

Получив деньги, Дринченко ушел, а женщины остались ждать, когда откроется дверь подсобного помещения магазина.

Но дверь так и не открылась…

Смущенные, взволнованные подруги зашли в магазин. Видя, что знакомого их нигде нет, они не на шутку обеспокоились. Не раздумывая, они прошли в кабинет директора.

— Вы — директор?

— Я, — спокойно ответил человек, сидящий за столом.

— А Дринченко?

— Какой Дринченко? — переспросил директор.

Спутницы посмотрели друг на друга и вышли из магазина. Только теперь они поняли, что их ловко обманули.

А мнимый Дринченко? На следующий день он уже ходил по коридору областного управления «Заготживскот» и заглядывал в кабинеты.

Все так же, как и прежде…

Увидев, что в одном из них у машинки сидит женщина, он обратился к ней.

— Вы не смогли бы отпечатать мне небольшой материал?

— Я не машинистка.

— Я это знаю, — произнес Дринченко. — Я был у машинистки, но она не берет: у нее много работы, а мне нужно срочно. Она к вам направила. Сделайте одолжение, за услугу отблагодарю сполна.

— А чем же вы меня отблагодарите? — не принимая всерьез его слов, спросила женщина.

— Не знаю чем, но отблагодарю.

Разговор становился забавным. Женщина, Василиса Михайловна Дмитренко, спрашивала больше из любопытства, чем с надеждой на какой-то подарок.

Дринченко оценивал обстановку. Он словно бы чувствовал себя смущенным.

— Ну, хотя бы китайскую кофточку могу достать!

— Вот это интересно! — воскликнула Дмитренко. — Давайте, что там у вас.

Дринченко подал коротенькое письмо в адрес оптовой базы промышленных товаров. Дмитренко отпечатала письмо. Дринченко не уходил. Наступила неловкая пауза.

— А я действительно ищу китайскую кофточку, — сказала Василиса Михайловна, чтобы заполнить паузу.

— Но я ведь серьезно предлагал.

Василиса Михайловна рассмеялась.

— Я ведь тоже серьезно. А где вы работаете?

— На базе.

— Ну, тогда все ясно, — и уже серьезно спросила: — А сколько она будет стоить?

— Двести рублей.

— Так дешево! Но она ведь хорошая?

— Можете мне верить.

И дальше все произошло в точности так, как перед этим с босоножками. Дринченко зашел на проходную одной из баз, о чем-то поговорил с охранником. Затем вышел, взял у Дмитренко 200 рублей и, сказав ей «Вы здесь не стойте, а отойдите вот в тот скверик и там меня ждите», скорыми шагами ушел на базу.

Долго ходила Дмитренко по скверику, все посматривая в сторону базы, и ждала. Прошел час, второй, третий…

Дринченко так и не появился.

Очень возмущались Мария Федоровна и Зоя Афанасьевна. Мы им сочувствовали как могли. Только спустя несколько дней Василиса Михайловна, краснея от смущения, рассказывала нам о случившемся.

— Почему же вы сразу не пришли?

Разве она подумала о том, что за эти дни Дринченко уже мог стать каким-нибудь Коринченко или Синченко, смешить несколько профессий, а то и вовсе выехать из города? Нам это придавало дополнительные хлопоты. Однако сведений о мошеннике прибавлялось. У нас была полная уверенность, что он попадется.

Но тут последовала новая история…

БРИЛЛИАНТОВЫЕ ЗЕРНА

Зиночка мечтала о платье из панбархата.

— Посмотри, — говорила она матери. — У Вали Пушкаревой уже есть, у Веры Гуменюк есть. Они тоже ученицы, как и я. Почему же им можно, а мне нельзя?

Отец и мать посмотрели друг на друга и улыбнулись. Растет дочь. Она стояла перед ними тонкая, высокая и обиженно смотрела в глаза отцу и матери. Разве такой откажешь? Зиночка, наконец, получила деньги и отправилась в магазин.

— Первым делом я пойду в универмаг, — решила Зиночка. — Там всегда все есть.

С людским потоком поднялась она на второй этаж, где продавался панбархат.

— Девушка, — обратилась Зиночка к продавщице, — а панбархат у вас есть?

— Сегодня нет.

— А когда же будет?

— Завтра, послезавтра, — продавщица обратила внимание на то, как огорчилась девушка, и добавила: — Вам просто не повезло. Всегда есть, а сегодня вот не оказалось. Вы пройдите в наш филиал. Там должен быть.

Зиночка послушалась ее совета. Но когда она вышла из универмага, к ней подошел высокого роста, прилично одетый мужчина и, наклонившись, спросил:

— Девушка, где можно продать или сдать вещи?

Зина ответила:

— В комиссионном магазине, наверное.

Этот разговор услышала рядом стоящая женщина. Она подошла к ним и, обращаясь к мужчине, спросила:

— А что у вас за вещи? Может быть, мы сможем купить их.

— У меня все вещи заграничные, — ответил незнакомец. — Что вас интересует?

— Меня панбархат, — ответила женщина.

— И меня тоже, — несмело добавила Зиночка.

— Панбархат у меня есть, — отвечал мужчина. — Разных цветов — голубой, бордовый и зеленый.

— Мне голубой нужен, — воскликнула Зиночка. — Покажите отрез, я куплю.

— Пожалуйста, но все вещи мои в гостинице.

Он, а за ним Зиночка и женщина направились в сторону гостиницы. По дороге мужчина рассказал, что сам он из Чехословакии и вместе с товарищами едет на работу в Магнитогорск.

— Учиться у ваших металлургов будем, — говорил он, не глядя на спутниц, — вместе со мной едут инженеры, техники. У меня случилась беда: где-то пропал кошелек с деньгами и вот без копейки остался. А ехать в Москву к послу и просить у него — длинная история.

Зиночка была поражена. Она во все глаза смотрела на незнакомца. Ей хотелось скорее увидеть голубой заграничный панбархат. Она даже не обиделась, когда мужчина спросил:

— А деньги у вас есть?

— Конечно, есть.

— Нет, я люблю точность, покажите деньги.

Зиночка посмотрела на женщину. Та с удивлением взглянула на нее и первой открыла сумочку. Зиночка показала ему несколько десятирублевых бумажек.

— О, нет, этого маловато. У меня вещи хорошие. Я пойду искать другого покупателя.

Зиночка, боясь, что иностранец действительно пойдет искать другого покупателя, достала пачку пятидесятирублевых бумажек.

— Вот это другое дело, — уже улыбаясь, произнес иностранец. — Прошу подождать меня здесь. Я схожу за вещами.

Они остановились у входа в гостиницу.

Через несколько минут иностранец показался в стеклянных дверях входа. Вид у него был удрученный.

— Какая неудача, — сказал он тихо. — Вы понимаете, все мои друзья ушли в баню, а без них вещи достать нельзя: все документы у них. Но у меня есть с собой драгоценные камушки, — добавил он и вытащил коробочку с тремя блестящими зернышками, аккуратно уложенными на бархатной подушечке.

— О, это очень драгоценные зернышки! — воскликнула спутница Зиночки.

— Вы правы, — подтвердил иностранец и, став в позу, добавил: — Их подарил в старое время чешский король моей сестре-балерине, которая танцевала в пражской опере.

— Но мы не можем купить их, у нас не хватит денег. Да они нам и не нужны, — сказала женщина.

— А вы помогите продать их и получите в награду от меня по пуховому шарфу.

Это как будто сразу заинтересовало спутницу Зиночки.

— Идемте, — сказала она. — Я знаю одного ювелира, и мы сдадим ему камушки.

Зиночка колебалась. Но это продолжалось недолго. Они пошли к какому-то дому, в котором по словам женщины, жил ювелир.

— Здесь он живет, — сказала женщина Зиночке и постучала в обитую темной клеенкой дверь. Дверь открылась и появился пожилой мужчина в темных очках.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — обратилась спутница Зиночки к нему. — А мы к вам.

— Чем могу быть полезен?

— Скажите, пожалуйста, сколько стоят вот эти драгоценные камни?

Иван Иванович пригласил женщину и Зиночку в комнату. Он снял темные очки и надел другие, подойдя к окну, долго вертел зернышки, внимательно рассматривая их, а затем объявил свое решение.

— Это очень дорогие зернышки. Это же бриллианты! Я могу вам дать за них двенадцать тысяч рублей.

— Нет, нет, мы не продаем их. — Женщина взяла обратно зернышки, вложила в коробочку и со словами «Мы еще придем к вам» стала спускаться по лестнице. Зиночка шла за ней.

Выйдя на улицу, женщина предложила Зиночке дать «иностранцу» за бриллианты восемь тысяч рублей, а остальные четыре тысячи рублей разделить между собой.

— Это же нечестно, — пыталась возразить Зиночка.

— Нечестно! — женщина слегка улыбнулась. — Но зато мы сразу заработаем по две тысячи и по пуховому шарфу.

Зиночка согласилась. Подойдя к ожидавшему их у подъезда иностранцу, женщина предложила ему восемь тысяч рублей.

— Немножко маловато, — промолвил он, — но ничего не поделаешь, мне деньги очень нужны.

— Вот и хорошо. Вы подождите нас здесь, а мы сбегаем за деньгами.

Но не успели они отойти, как иностранец окликнул их:

— Подождите, ведь я вам доверяю ценные вещи, а вы мне в залог ничего не оставляете.

Зиночка после недолгих колебаний отдала имевшиеся у нее деньги. Спутница тоже сунула что-то в руки продавцу. «Иностранец» пересчитал деньги.

— Нет, этих мало. Вы отдайте ваши часы и идите за остальными деньгами. А вы, — обратился он к женщине, — останетесь со мной. Так сказать, в залог.

Зиночка посмотрела на женщину, сказала, что она «мигом вернется», и выбежала из подъезда на улицу, чтобы сдать «бриллиантовые зерна». Однако она обошла весь дом, где они встречали ювелира, но ни его, ни ювелирной мастерской не нашла. Она вернулась к тому месту, где остались «иностранец» и женщина, но их тоже не было…

В ювелирном магазине ей растолковали, что это вовсе не «бриллиантовые зерна», а обычные дешевые стекляшки.

Поздно вечером с заплаканными глазами Зиночка вернулась домой и рассказала о случившемся.

— Вот тебе и панбархат! — воскликнула мать. — Не могла пару дней подождать, пока в магазине появится.

Отец ничего не сказал, только с укоризной посмотрел на дочь.

На второй день тот же «иностранец», но уже без плаща и шляпы прохаживался около сквера. Здесь он встретил возвращающуюся с работы Лидию Ивановну Коваленко и, коверкая русские слова, спросил:

— Гражданка, где здесь пункт, куда бы можно было сдать барашковые шкурки?

— Не знаю, — ответила Коваленко, продолжая свой путь.

Незнакомец обогнал ее и, догнав впереди идущую женщину, задал ей тот же вопрос. При этом он расстегнул хозяйственную сумку и что-то начал показывать. Подойдя к ним, Коваленко остановилась. Она также посмотрела на шкурки.

— Продайте мне одну, — обратилась она к незнакомцу.

— Одну не могу, — ответил он. — Я хочу сдать оптом.

— А, может быть, у вас ковры или цигейковые шубы есть? — поинтересовалась женщина.

— И это есть, — тихо произнес незнакомец, посматривая по сторонам. — Но это все на вокзале.

— Мы можем пойти с вами.

— Подождите, продам шкурки и бриллиантовые серьги и тогда пойдем за шубой и ковром.

Он вынул из кармана небольшой пакетик, развернул его и, показывая, сказал:

— Помогите мне быстрее продать вот это.

Незнакомая женщина взяла серьги в руки, примерила к своим ушам, а затем отозвав Коваленко в сторону, тихо произнесла:

— На этих серьгах хорошо можно заработать. Вы останетесь с ним, а я пойду к ювелиру, — добавила она. — Я знаю, где он живет. Сегодня выходной и, наверное, он дома. Это здесь близко.

Коваленко согласилась.

Через несколько минут женщина вернулась с ювелиром.

Осмотрев серьги, ювелир дал им высокую оценку.

— Иван Иванович, — обратилась женщина к ювелиру, — а сколько они стоят? — Она спрашивала так, чтобы слышала Коваленко.

— Не менее тридцати тысяч, — еще более таинственно отвечал ювелир. — Принесите мне завтра в магазин, и эту цену я вам гарантирую.

Иван Иванович, попрощавшись, ушел. Женщина, поговорив с Коваленко, подошла к незнакомцу и спросила:

— Сколько вы хотите получить за эти серьги?

— Двадцать пять тысяч — так батько казав, — ответил незнакомец.

Поторговавшись, они договорились о цене в двадцать тысяч.

Женщина подошла к Коваленко и предложила ей заработать по пять тысяч рублей.

— Я бы и сама купила, но у меня не хватит денег…

Видя, что Коваленко стоит в нерешительности, Мария Ивановна, как назвала себя женщина, уверенно спросила:

— У вас есть деньги?

Коваленко молчала, что-то обдумывая.

— Да чего вы боитесь? Давайте смелее. Через час у нас будет по пяти тысяч. Это же деньги. Ну, как?

— А сколько я должна дать?

— Как дать? — переспросила Мария Ивановна. — Это же на несколько минут. Потом все ваши деньги будут у вас, да плюс и заработок.

— Ну, что, решили? — спросил незнакомец, стоявший в стороне и уже проявляющий нетерпение. — Я ждать долго не могу.

— У меня на книжке есть пятнадцать тысяч. Муж на машину собирает.

— Это же прекрасно! — Мария Ивановна отвернулась в сторону обладателя драгоценностей и подала ему условный знак. — После продажи серег вы почти на машину иметь будете, — шептала Мария Ивановна.

— У вас пятнадцать и у меня пять. Как раз хватит. Давайте возьмем, соглашайтесь!

Коваленко зашла домой, взяла сберегательную книжку и вскоре нужная сумма была в ее руках.

Мария Ивановна и незнакомец ждали ее у входа сберегательной кассы.

— Теперь давайте зайдем ко мне домой, и я возьму свои деньги, — сказала Мария Ивановна и повела их какими-то переулками, подальше от центра города.

Вскоре она вошла в один из домов. Коваленко и иностранец ждали.

— Что она так долго, — ворчал иностранец. — У меня время ограничено.

— Подождите минуточку, — попросила Коваленко.

Наконец Мария Ивановна появилась.

— Какая неудача. Мама тысячу рублей израсходовала. Но я взяла сберкнижку, и мы сейчас достанем.

— Послушайте, сколько вы меня будете водить? — продолжал ворчать иностранец. — Я же говорил вам, что мне некогда. В пять отправляется поезд, а мне еще нужно кое-что купить.

Мария Ивановна и Коваленко кое-как уговорили незнакомца, и они пошли к главпочтамту, где нужно было получить деньги.

— Перерыв, — с горечью произнесла Мария Ивановна. — Что же делать, он больше ждать не будет. — Она задумалась и вдруг ее словно осенило.

— Нужно кому-то из нас бежать к ювелиру и одолжить у него денег или сдать серьги. Идите вы, — сказала она Коваленко, — я буду его уговаривать.

— Но я же плохо знаю ювелира.

— Ничего, вы скажете, что от Марии Ивановны. Да и он вас видел.

Коваленко согласилась. Мария Ивановна вручила «иностранцу» свои деньги, взяла драгоценные серьги и отдала их Коваленко.

Коваленко, довольная тем, что у нее пока денег не потребовали, быстро пошла к ювелиру. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как услышала голос «иностранца»:

— А деньги? Я вам отдал такую драгоценность а вы даже части денег не оставляете!

Коваленко, думая о легком и большом заработке, сунула деньги «иностранцу».

— Теперь можете идти, но побыстрее. Мы будем ждать вас здесь. Мария Ивановна останется со мной. Вы, конечно, понимаете почему.

— Понимаю, понимаю, — улыбаясь, отвечала Коваленко. — Боитесь, чтобы мы не ушли. — Вы догадливы, — также улыбаясь, произнес «иностранец».

Как и Зиночка, Коваленко долго искала ювелира, чтобы сдать ему серьги и получить тридцать тысяч. Она обошла в доме, где видела ювелира, все квартиры, стучалась во все двери, и ей везде отвечали: «Никакой ювелир здесь не живет».

Она вернулась к главпочтамту, но там не было ни «иностранца», ни Марии Ивановны.

— Не обманули ли меня? — подумала Коваленко и побежала в ювелирный магазин.

— Скажите, пожалуйста, сколько стоят вот эти серьги?

— Десять рублей сорок пять копеек, — отвечал безучастным тоном директор магазина.

— Не может быть! Вы хорошенько присмотритесь.

— Гражданка, эти серьги мы продаем. Вот они, посмотрите, — директор указал на лежащие под стеклом такие же серьги.

— Что же я скажу мужу?! Ведь он так хотел иметь машину…

В ювелирном магазине обратили внимание на два случая обмана и сразу же сообщили о них милиции. Но подробности случаев стали известны только через несколько дней. Теперь мы знали, что мошенник не один, что с ним еще какой-то подручный, выдающий себя за ювелира, и женщина, вызывающая интерес к «торговым операциям». Но пока они не задержаны, чего еще нам придется ждать? Работники уголовного розыска начинали нервничать. Особенно было неприятно то, что действия мошенников не прекращались. Буквально на следующий день произошло следующее.

УПРАВЛЯЮЩИЙ ПРОДАЕТ МОТОЦИКЛ

— Вам не нужен мотоцикл М-72? Могу предложить, — с такими словами обратился неизвестный к Крылину, который рассматривал мотороллер в магазине «Автомобили».

— Куплю с удовольствием. А где он?

— На базе. На базу нашего управления пришло два мотоцикла, и управляющий решил продать один.

— Сколько вы за него хотите? — спросил Крылин.

— Не знаю, — ответил гражданин. — Управляющий просил найти покупателя.

Далее неизвестный, назвавшийся Елашкевским, рассказал, что в управлении была ревизия, установили недостачу и ее нужно срочно погасить, поэтому управляющий хочет как можно быстрее продать мотоцикл.

— О цене вы договоритесь, можете не сомневаться, — добавил он.

— А как найти управляющего?

— Сегодня он уехал в командировку. Приходите завтра на это место, и я поведу вас к нему.

На этом разговор закончился. На второй день, взяв деньги, Крылин пришел к магазину. Елашкевский уже ждал его.

— Пойдемте скорее, — предложил он.

Они направились к управлению, крупному четырехэтажному зданию. Елашкевский оставил Крылина у входа, а сам пошел за директором базы.

— Иван Васильевич, — представился директор базы, знакомясь с Крылиным. — В чем дело?

— Мы пришли поговорить о мотоцикле, — несмело произнес Крылин.

Иван Васильевич недовольно взглянул на Елашкевского.

— Я же вам советовал, — сказал он ему, — управляющий разрешил, значит надо брать, вот и все. Пойдем в сторону, здесь неудобно, меня ведь знают многие.

Отойдя подальше от здания, Крылин стал просить, чтобы ему показали мотоцикл. Иван Васильевич ответил:

— А что смотреть, мотоцикл как мотоцикл, М-72, новый, зеленого цвета, даже аккумулятор заряжен.

— Ну, а цена? — спросил Крылин.

— Разве Елашкевский вам не назвал цену? Десять тысяч.

Крылин возражал: дорого запросил директор базы. Но тот был неумолим: ведь на базаре, убеждал он, спекулянты просят по 15 тысяч.

— У меня просто нет возможности ждать: ревизия идет, понимаешь, а деньги мне срочно нужны. Если бы не управляющий, я бы его сам сплавил за милую душу. Да я ведь дополнительно три комплекта резины даю, — уговаривал он.

— Соглашайтесь, иначе мы найдем другого покупателя, — вмешался в их переговоры Елашкевский.

Крылин решил купить.

Далее события развивались с неимоверной быстротой. Выяснив, на кого оформлять документ, записав номер паспорта и уточнив, умеет ли Крылин водить мотоцикл, Иван Васильевич ушел в управление «выписать накладную на получение мотоцикла». Через несколько минут он возвратился с какими-то бумажками в руке и, показывая их Крылину, заявил, что все в порядке, но, чтобы на базе долго не возиться, нужно зайти в какое-то помещение и пересчитать деньги.

Вся компания — покупатель и продавцы, зашла в сберегательную кассу. Крылин пересчитал деньги, Иван Васильевич смотрел, а Елашкевский заворачивал их в газетную бумагу.

Когда подсчет подходил к концу, Иван Васильевич, сказав, что он забыл написать пропуск, без которого мотоцикл не вывести, вышел из сберкассы. Он вернулся через несколько минут, держа в руке пропуск и какой-то сверток.

— Все готово. А как у вас?

— Тоже готово, — отвечал Крылин.

Иван Васильевич взял сверток, написал на нем номер паспорта и какие-то цифры и возвратил его Крылину.

— Идите, достаньте бензин и приходите на базу, — сказал он Елашкевскому, а я пойду в управленье, чтобы дополнительно выписать резину.

Покупателя они оставили ожидать у здания управления.

Долго ждал он, но так и не дождался. Развернув сверток, он увидел, что там вместо денег лежали аккуратно нарезанные куски бумаги.

«Ювелир» и «иностранец», стало быть, сменили профессию. И снова-таки они не попались сразу только потому, что Крылин не решился сразу заявить в милицию о происшедшем. Однако конец мошенничествам приближался. Им удалась еще одна мелкая афера.

НАЧАЛЬНИК СНАБЖЕНИЯ

Никифор Никифорович Гуков решил построить дом. Райисполком отвел ему участок земли, на заводе выписали строительный материал, но вот беда: нет железа, чтобы покрыть крышу. Никифор Никифорович пришел на рынок. Долго ходил он по толкучке, присматривался и прислушивался, но железа не было. «Придется подождать, пока на работе выпишут».

Он уже собрался уходить, когда его тронули за плечо.

— Что ищешь, старина?

Гуков оглянулся. Рядом с ним стоял человек в очках.

— Да вот кровельного железа хотел найти. Крышу крыть надо.

— Этого здесь не найдешь. Спекулянтов прижали. Но я могу помочь. Дайте ваш адрес.

Через несколько дней, вернувшись с работы, Гуков увидел сложенное во дворе железо и знакомого по рынку человека в очках, важно расхаживающего по двору.

— Никифор Никифорович, железо во дворе!

— Вижу, вижу! — обрадовался Гуков. — Но бы извините меня, я старый человек и люблю порядок: документики на железо, надеюсь, у вас есть?

— Конечно, есть, — твердо ответил человек в очках. — Я ведь работаю в скобяном магазине и порядок знаю. Можете не беспокоится, все как надо оформлено.

Гуков согласился купить железо и вручил продавцу две тысячи рублей.

— Все-таки документики дайте, — напомнил он.

«Продавец» порылся в карманах, посмотрел в записной книжке, а потом, как бы вспомнив, произнес:

— Вы знаете, переодевался и забыл в старом костюме. Но не волнуйтесь, я через часок буду и привезу.

— Хорошо, — согласился Гуков.

Никифор Никифорович был доволен: железо лежало во дворе. Он нанял жестянщика и привел, чтобы покрыть крышу. Но зайдя в квартиру, он увидел незнакомого человека. Темно-синяя фетровая шляпа, плащ, желтые модельные туфли и кожаная папка. «Что за гость такой?»

Недалеко от него, комкая в руках фуражку, сидел «продавец» железа.

— Я — Голдованов, начальник отдела снабжения, — представился незнакомец и при этом вытащил из кармана красную книжечку и издали показал ее Гукову. — Некрасиво получается, Никифор Никифорович. Вы кадровый рабочий, скоро на пенсию пойдете, а краденые вещи покупаете.

— Помилуйте, — стал возражать Никифор Никифорович, — о чем вы говорите?

— Не прикидывайтесь. Вы прекрасно понимаете, о чем разговор идет.

— Не о железе ли? — спросил Никифор Никифорович, посмотрев в сторону сидящего продавца.

— Да, да, о железе. Человек, который продал вам железо, — он также посмотрел на продавца, — украл его в строительном управлении.

— Как украл? — переспросил Гуков. — Ведь он говорил, что у него документы есть?

— Говорил, а вы поверили. Вам придется проститься с железом. Оно нам срочно нужно.

— Как проститься? — недоумевая спросил Гуков. — А деньги?

— Деньги вы получите. Об этом мы подумаем позже, — твердо сказал «начальник снабжения».

Гуков хотел возразить, но Голдованов не дал ему говорить.

— Будете возражать и не возвратите железа сейчас же, я вызову работников ОБХСС, они опишут имущество и… Вы знаете Куприевского? Может быть еще и хуже, — угрожающе произнес он, показывая пальцами что-то напоминающее тюремную решетку.

— Отдай, отдай, — со слезами на глазах попросила жена Гукова. — Будь оно проклято железо это.

— Берите, — Гуков беспомощно махнул рукой.

Голдованов вместе с «продавцом» вышли во двор, погрузили на стоявшую машину железо и уехали.

— Если вам не принесут завтра деньги, позвоните мне по телефону 29-67. Это телефон моей приемной, и вызовите Голдованова, — крикнул «начальник снабжения», уже сидя в кабине автомашины. — Бувайте здоровеньки, — добавил ом, захлопывая дверцу.

Конечно, деньги Гукову никто не принес ни завтра, ни послезавтра. Гуков позвонил по телефону, набрав 29-67, и попросил к телефону Голдованова.

— Мы такого не знаем, — услышал он в ответ.

— Гражданочка, вот мы привезли уголь с шахты и его нужно продать, — обратился Голдованов к Эмме Исаевне Петрикевич. — Не подскажете ли покупателя?

Эмма Исаевна посмотрела на Голдованова. Он был все в той же темно-синей шляпе и плаще.

«Этот не подведет», — подумала она.

— Да мне и самой уголек нужен, — Эмма Исаевна подошла поближе к машине, стала на подножку и посмотрела на уголь.

«Хороший антрацит, да и машина полнехонькая», — вновь подумала она.

— В цене сойдемся. Мы же не спекулянты. Давайте шестьсот рублей с доставкой на дом.

— Дорого. За четыреста возьму.

— Так и быть. Ни по-моему, ни по вашему: берите за пятьсот.

Эмма Исаевна отсчитала деньги и вручила Голдованову.

— Идите за шофером.

— А где же он? — поинтересовалась Эмма Исаевна.

— Вон в столовой сидит. — Голдованов указал рукой.

— А как же я найду? Ведь я его не знаю.

— Ну, хорошо, стойте здесь, — распорядился Голдованов. — Я пойду вызову.

И он ушел. Через некоторое время к машине подошел шофер и сел в кабину.

Эмма Исаевна бросилась к нему и также стала садиться.

— Вам что нужно, гражданочка? — спросил шофер.

— Как что? — недоумевая произнесла она. — Ведь этот уголь я купила.

— Как купили? — в свою очередь переспросил шофер. — У кого?

— У мужчины, который пошел за вами.

Шофер объяснил, что этот уголь он везет лично для себя и продавать его и не думал.

— А мужчина? — растерянно спросила Эмма Исаевна.

— Ищите вашего мужчину.

Шофер завел машину и уехал.

Эмма. Исаевна побежала в столовую искать «продавца». Но его и след простыл.

Голдованов в очках и с газетой в руках подошел к гражданину Гимпель, который стоял у своего дома и вел оживленный разговор со своей соседкой.

— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где здесь живет шофер Шилов?

Гимпель, недоуменно полов плечами, ответил:

— Не знаем, такого здесь нет!

— Как нет? Да ведь он живет в недостроенном доме и просил меня достать ему шифер. — Нет, у нас Шилов не живет. Может, там дальше, — и Гимпель указал в сторону другой улицы. — А почем вы продаете шифер? — как бы невзначай бросил Гимпель.

— Я не спекулянт, — недружелюбным тоном произнес Голдованов. — Меня попросили, и я оказываю услугу. По восемь рублей за лист с доставкой на дом.

— По такой цене у вас может купить каждый.

После этого Гимпель стал предлагать своей собеседнице купить шифер, но та отказалась. Тогда он подошел к соседу Подройко, но того не было дома, а жена сама не решалась покупать. Гимпель возвратился к ожидавшему его Голдованову.

— Как на зло никого нет дома, — сказал он. — Но я могу сам купить. Документы на шифер у вас есть?

— Шифер я должен выписать и все документы будут, как по закону положено.

— Но у меня сегодня нет денег, — стал объяснять Гимпель. — Давайте на завтра отложим.

— Нет, нужно только сегодня, завтра будет поздно.

Видимо, не желая упустить случая «подработать», Гимпель решил одолжить денег и купить шифер.

Он завел мотоколяску, посадил в нее Голдованова и поехал к зятю. Через несколько минут он вышел от зятя с сияющим лицом.

— Теперь можно ехать за шифером, — проговорил он.

— Ехать нам незачем, — отвечал Голдованов. — Мы узнаем, выпишем, оформим документы, получим и потом вы приедете на машине за шифером.

Гимпель согласился. Голдованов повел Гимпеля к одному недостроенному дому и, указав на него, проговорил:

— Это мой дом. Я выпишу двести листов шифера. Сто листов вы завезете ко мне во двор, а сто повезете себе. В помощь для погрузки и разгрузки я вам дам грузчика. Сам я очень занят.

После этого разговора «продавец и покупатель» пошли в проектную контору. Поднявшись на третий этаж, продавец оставил Гимпеля в коридоре, а сам пошел оформлять документы на шифер, при этом предупредив его, что если кто-либо спросит, кого он ждет, то он должен ответить: Гончарова.

Через несколько минут «продавец шифера» вернулся и сказал:

— Давайте деньги, нужно оплатить счет.

Гимпель отсчитал 700 рублей.

— Остальные сто рублей отдам дома, когда привезу шифер, — добавил он.

Голдованов согласился. Он взял предложенную ему сумму и пошел по коридору.

Прошло несколько минут, а «продавец» не появлялся.

Гимпель подумал: «А не обманул ли он меня?». Он стал искать продавца по всему зданию, ходил из одного кабинета в другой, спускался с третьего этажа на второй и первый, но так и не нашел его…

Но теперь уже не один Гимпель искал продавца шифера. Впрочем, он попытался совершить еще одну мошенническую операцию.

Мария Сергеевна Бабенко стояла около своего дома и вела оживленный разговор с соседом. К ним подошел мужчина в поношенной телогрейке и стал предлагать шифер.

— Я приобрел, — говорил он, — но купил готовый флигелек, и теперь шифер мне не нужен.

Мария Сергеевна побежала в дом и рассказала об этом предложении мужу и сыну.

— Возьмем, — решили они.

Сын взял деньги и вышел на улицу, где его ожидал продавец. Все вместе они пошли в проектную контору. Здесь продавец предложил покупателям подождать, а сам зашел в один из кабинетов. Через несколько минут он вышел, взял деньги и вновь предложил Бабенко постоять в коридоре.

Но поведение продавца показалось Бабенко подозрительным и они стали внимательно присматриваться к нему. «Продавец» в кабинет — Бабенко стоит около кабинета, «продавец» по коридору — они за ним. Видя, что Бабенко не отстает, «продавец» подошел к одному из кабинетов и остановился. Из кабинета вышла сотрудница управления Мария Павловна Щеткина.

— Где секретарь? — спросил он у нее. — Мне нужно оформить получение шифера.

— Здесь не оформляют, — ответила сотрудница и возвратилась к себе.

— Да, да, я ошибся, — сказал продавец. — Нам нужно пойти в отдел материального снабжения. Пойдемте.

И они пошли вниз по лестнице.

Но Мария Павловна, зная, что какой-то мошенник уже обманул одного гражданина, обещая достать шифер, пошла к себе в кабинет, позвонила вахтеру, чтобы он не выпускал продавца, а сама сообщила о нем в милицию.

Собравшиеся у выхода сотрудники управления задержали «продавца шифера»…

В процессе следствия было установлено, что «следователь из Киева», «иностранец», «начальник снабжения», «завмаг» и «начальник базы», — все это был один и тот же Толстоганов Иван Романович. Он сразу же сообщил о своих помощниках Табачном и Кротовой.

Бдительность советских граждан помогла задержать группу аферистов. Большинство вещей и почти все деньги были возвращены пострадавшим. Ничем только не удалось унять стыда тех, кто так глупо попался на удочку аферистов.

Content

Следы всегда остаются

ПИСТОЛЕТ БЕЗ НОМЕРА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ДЕЛО НИКОЛАЯ КУЧЕРОВА

СЛЕДЫ ВСЕГДА ОСТАЮТСЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

КОМБИНАТОРЫ

СЛЕДОВАТЕЛЬ ИЗ КИЕВА

ЗАВМАГ ДРИНЧЕНКО

БРИЛЛИАНТОВЫЕ ЗЕРНА

УПРАВЛЯЮЩИЙ ПРОДАЕТ МОТОЦИКЛ

НАЧАЛЬНИК СНАБЖЕНИЯ