Джеймс Мунро Шотландская сага

Глава первая

Гленелг, 1817 год

Угроза выселения сгущалась над небольшим шотландским полуостровом Гленелгом подобно темной, злобной ноябрьской туче. Она нависла над скалами Форкан Ридж и отбрасывала длинную, темную, зловещую тень вдоль долины Глен Мор, задевая бедняков-арендаторов и фермеров, сборщиков налогов и помещиков.

В своем маленьком домике из необработанного камня Энгус Росс, субарендатор Хью Маккримона, знал, что он будет среди первых, кому придется испытать на себе последствия собирающейся бури. Отец семерых детей, оставшихся в живых, Энгус и его преждевременно состарившаяся жена Эльза оставили еще четверых покоиться на крошечном кладбище Гленелга. Семья Россов немного потеряет от этого выселения, но оно полностью ляжет на их плечи.

Кроме того, выселение грозило и самому Хью Маккримону. Сборщик налогов, полный арендатор и дальний родственник главы клана Гленелга, Маккримон пас стадо черного полудикого скота по склонам гор над рекой, которая протекала через Глен Мор, хотя у него было достаточно свободной земли, чтобы сдавать в аренду таким же полудиким горцам.

Самым сильным увлечением Маккримона была волынка, великолепная военная волынка жителей шотландского Высокогорья. Он повторял на ней мелодии, которые играли Маккримоны веками среди гор и узких горных долин Гленелга.

Хью Маккримон был признан самым лучшим волынщиком, какого только знали отдаленные земли Севера Шотландии, и когда Чарльз Кэмерон из Гленелга поднял войско, чтобы участвовать в полуостровных войнах, он выбрал Хью Маккримона главным волынщиком. Все вместе они составили часть победоносного войска герцога Веллингтонского, которое прокладывало свой путь через Португалию и Испанию к Пиренеям и, в конце концов, смело выступило против Наполеона Бонапарта на его собственной земле.

На холмах за Тулузой пуля меткого стрелка из мушкета сразила главного волынщика Маккримона, когда он играл наступление войску Гленелга. Прислонившись к оторванному колесу брошенного фургона, Хью Маккримон продолжал играть воодушевляющую музыку шотландского Высокогорья, помахивая вслед идущим в бой людям рукой и говоря слова утешения, когда они возвращались, обагренные кровью, но с победой.

Энгус Росс был одним из тех, кто особенно сильно пострадал в битве при Тулузе. Пушечное ядро оставило не много работы для хирурга: ко времени окончания Тулузской битвы рука Энгуса Росса была среди ужасающего содержимого деревянного корыта, вынесенного из церкви, превращенной на время в операционную.

Эта победа, доставшаяся так нелегко, свершилась три года назад, в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Теперь предстояло бороться с призраком выселения. Если призрак обретет черты реальности, несдобровать и самому Кэмерону из Гленелга, который жил в своем прекрасном доме на зеленом склоне в Ратагане, на востоке полуострова Гленелг. Но сам землевладелец не осознавал приближающейся опасности. Кэмерон из Гленелга смотрел на сборщиков налогов и арендаторов сверху вниз, и взор его не был обращен к небесам.

Это был не тот Кэмерон из Гленелга, который повел свое войско к Тулузе. Смельчак Чарльз Кэмерон пал, сраженный пулей, в тот самый день, принесший победу. Энгус Росс и Хью Маккримон проливали горькие слезы на могиле помещика Гленелга, и они оплакивали не только вождя одного из кланов северных шотландцев, упокоившегося на чужой земле. Грустная, разносимая ветром музыка волынки, на которой играл Маккримон, была прощальной песнью старой Шотландии. В тот день на холмах около Тулузы, подверженных ветрам, жалобный плач волынки Хью Маккримона провожал уход из жизни горца с большой буквы.

Энгус Росс копался в своем саду, когда Хью Маккримон пришел к нему. Ловко орудуя мотыгой своей единственной рукой, бывший солдат видел, как его ближайший сосед шел к нему через долину. Маккримон шествовал медленной, усталой походкой озабоченного человека, и в его приветствии не было сердечности.

— Да благословит Господь тебя и твоих ближних, Энгус.

— Тебе того же, Хью Маккримон. Но я уже заплатил ренту, и, надо думать, ты прошагал через весь Глен Мор не для того, чтобы пожелать мне и моей семье благополучия. Видимо, у тебя есть что сказать, и не думаю, чтоб это были приятные новости.

Оба мужчины разговаривали на гэльском языке, как и большинство тех, кто жил неподалеку.

Боль исказила лицо Маккримона, и он начал издалека.

— Ты заплатил ренту мне, Энгус, но копни глубже — я ведь и сам арендатор тоже.

— А! — Энгус Росс начал крушить низкие зеленые сорняки мотыгой, как будто не было сейчас ничто важнее. — Итак, Кэмерон добрался и до тебя наконец. Он и тебе сообщил то, о чем мы уже извещены? Надо покинуть долину?

Хью Маккримон кивнул головой, не осмеливаясь сказать что-либо. Россы и Маккримоны жили в Гленелге поколениями до того, как много лет назад приехал сюда Кэмерон и женился на единственной дочери вождя клана Гленелга. Она была из семейства Маккримонов.

— Сколько времени он дает нам? — Прополка теперь стала напрасной тратой времени, но все же однорукий бывший солдат переворачивал землю мотыгой, хотя и не смотрел больше на то, что делает.

— До наступления Нового года мне придется сдавать в аренду только половину земли, которой я владею сейчас. Он хочет освободить этот участок долины к Иванову дню. Именно тогда они начинают перегонять овец.

Энгус уронил мотыгу на землю, уставившись на него, не веря своим ушам.

— К Иванову дню? До него же осталось всего шесть недель! — К этому времени мой урожай не созреет и наполовину!

— Кэмерон говорит, что выплатит честную компенсацию.

— Честную? Джеймс Кэмерон не знает такого слова. Он предложит одну десятую стоимости от цены урожая, а потом найдет причину заплатить меньше половины того, что предложил. Именно так он поступил с Маклеодом из Глен Бега, а со вдовой Мэтесон обошелся еще хуже. А как же быть с моим жилищем..? У меня ведь семья и больная жена. Куда же мне их девать?

— Кэмерон говорит, он сдаст тебе в аренду надел земли у Ардинтола. Ты можешь взять с собой балки для крепления крыши.

— Да неужто? — в голосе Росса послышались сарказм и гнев одновременно. — Он переселил так много семей в Ардинтол, что там больше людей, чем камней, — а их в Ардинтоле хватит, чтобы построить целый город.

— Я то же самое сказал Кэмерону, Энгус, но он не слушает ни меня, ни кого бы то ни было. Он твердо решил освободить землю под пастбище для овец.

— Это, похоже, единственный способ расплатиться с долгами, которые наделала его английская жена, — сказал с горечью Энгус. — Жаль, что у его отца не возникло подобной идеи несколькими годами раньше. Тогда ему пришлось бы вести за собой стадо овец, чтобы воевать с ним под Тулузой, а у меня бы было две руки, чтобы содержать семью.

— Молодой Кэмерон не такой человек, каким был его отец, — сказал Хью Маккримон. Он поколебался некоторое время, прежде чем добавить: — Я — не богатый человек, но я не допущу, чтобы твоя семья голодала, Энгус.

— Спасибо тебе за это, Хью, но тебе самому понадобятся деньги. Что будет, если ты не сможешь заплатить такую ренту, которую хочет молодой Кэмерон?

Хью пожал плечами.

— Мне придется переехать на Юг или, может быть, отплыть на корабле в Америку.

— Черт бы побрал Джеймса Кэмерона и эту его жену! — Энгус поднял лопату только для того, чтобы снова вонзить ее в землю. — Если бы у меня не было семьи, я бы побил его, неважно, что у меня только одна рука.

— Лучше от этого не станет, где-то уже пытались это сделать. Закон на стороне Кэмерона. Мне жаль, Энгус.

— Да, конечно, Хью. Мы видели лучшие времена, и наши семьи прошли бок о бок долгий путь. Мы оба были горды служить Кэмеронам из Гленелга, но только не этому. Жадность, а не гордость за своих людей, управляет Джеймсом Кэмероном.

— Отправляйся и погляди на Ардинтол, Энгус. Выбери себе участок и дай мне знать, когда ты хочешь переехать. У меня есть лошадь и повозка, которые я могу тебе дать.

Энгус Росс кивнул в знак согласия.

— Мне нужно пойти и рассказать Эльзе эту новость. Она расстроится. — Он кивком указал на деревянные кресты и грубые гранитные могильные плиты, которые — хотя дом стоял в самом конце долины — были видны за низкой оградой гленелгского кладбища.

Отвернувшись, чтобы сборщик налогов не видел выражение страдания на его лице, рыжеволосый и рыжебородый человек наклонил голову и вошел в низкую дверь хижины, покрытой соломой, которая так долго была ему родным домом.

Когда Энгус Росс вел лошадь, тянущую громко скрипящую повозку Маккримона по долине Глен Мор, безбрежное море овец рассыпалось по холмам долины за его спиной. Но Энгус не оглядывался. Ему не было необходимости делать еще одну поездку, весь скарб семейства Россов уместился в скрипящей повозке, и еще оставалось место для его жены. Он больше никогда не придет в эту долину.

Эльза Росс лежала у края повозки на потертом матрасе, набитом жестким, сладко пахнущим вереском. Она не была сильной женщиной, и каждый год ей требовалось все больше времени, чтобы оправиться от невзгод длинной зимы в Высокогорье. Рядом с ней притулились две младшие девочки, старшей было лишь два с половиной года. Обе они родились после того, как Энгус вернулся с войны. Для них смена жилья и переезд на повозке были только приключением, ни одна из них не понимала, почему остальные не разделяют их радости.

Эльза увидела овец, рассыпавшихся по крутым склонам, на землю, которую они только что покинули, и долго безмолвно лила слезы. Она сокрушалась о всем том привычном, что они оставляли. Что их ждет на новом месте? Она плакала о детях, ее страшило их будущее. Но больше всего она плакала по мужчине, который устало тащился впереди повозки, ведя под уздцы лошадь. Человек, за которого она вышла замуж.

Энгус Росс не унаследовал ничего, кроме гордости, — яростной, голодной, безжалостной гордости. Она повела его в армию, когда он не видел другого пути, чтобы улучшить положение своей семьи. А находясь в армии, он решил быстро продвинуться по службе. Его отец дослужился до чина старшего сержанта, перед тем как умер, и Энгус твердо решил получить такой же чин. Пушечное ядро разбило все честолюбивые планы Энгуса, но он вернулся с войны, сохранив свою гордость. Его рука была принесена в жертву Гленелгскому Кэмерону. И по обычаю за храбрость и ранения награждали наделом земли; так повелось из поколения в поколение на Северо-Западе Шотландии. Но новый Кэмерон из Гленелга не был воспитан в традициях шотландского Высокогорья. Получив образование в Эдинбурге, он уехал на Юг и взял себе в жены англичанку. Чувство благодарности или долга не были ему свойственны, и Энгус сохранил земельную аренду только благодаря щедрости Хью Маккримона.

Первое, с чего начал Джеймс Кэмерон в качестве главы клана Гленелга, — выселение местных жителей, чтобы сдать землю в аренду овцеводам. В течение трех лет Маккримон и несколько других арендаторов, сдающих землю в субаренду, стояли между землевладельцем и теми, кого он хотел выселить, принимая на себя рост ренты за землю, но Кэмерон становился все более алчным. Бедняки-арендаторы начали переселяться, и если Маккримон и другие главные арендаторы не смогут платить невозможно высокую ренту, какую предлагают овцеводы, то и они в скором времени станут бездомными.

Эльза Росс приподнялась в попытке увидеть своего мужа, но их пожитки были ненадежно сложены в высокую стопу, которая закрывала его от ее взгляда. Многое в их переезде в Ардинтол вызывало у нее сильное беспокойство. Они будут жить на небольшом наделе земли, окруженные другими лишенными права собственности жителями Высокогорья. У ее мужа взрывной характер, и он не привык считаться с другими. В Глен Море у них не было соседей, и единственным человеком, на которого Энгус обрушивал весь свой гнев, была она, но она-то могла его понять. Он был хорошим и заботливым человеком, но крушение всех его надежд из-за потери руки давало иногда себя знать.

Как много надежд он когда-то возлагал на армию, но и эта возможность вырваться из нищеты была отнята судьбой. Теперь другой человек, носящий то же имя Кэмерон, хотел отнять у него оставшуюся гордость и независимость.

Почти сто тысяч акров земли Гленелга было освобождено. Те, кто переехал в Ардинтол, старались придерживаться образа жизни горцев. Другие решили не покидать Гленелг, но не многие могли себе это позволить. Некоторые, потеряв последнюю надежду, двинулись на Юг, в города, или в Англию. А были и такие смельчаки, что отправились на кораблях с деревянными корпусами искать своего счастья и новой жизни в Канаде, Америке, Австралии или Новой Зеландии.

Энгус построил новое жилище для своей семьи с помощью соседей. Это было простое сооружение без окон и с единственной стеной из камня, остальные стены обмазали глиной. На балки, привезенные и оставшиеся от старого дома, был положен дерн и грубый тростник, а для защиты от злого ветра, дующего с Атлантики, их придавили тяжелыми камнями.

У Эльзы Росс чуть было не разорвалось сердце, когда она увидела это сооружение, именуемое их новым домом, в первый раз, но она не могла позволить мужу увидеть свои страдания. Вместо этого она спокойно произнесла: «Это нам прекрасно подойдет», — и, приподнявшись со своего матраса, стала указывать, куда ставить мебель.

Семья Россов состояла из трех сыновей и четырех дочерей, возраст которых колебался от полутора до восемнадцати лет. Прокормить такую большую семью с земли, которую они арендовали на берегах Ардинтола — слой почвы всего в несколько дюймов, и в ней много камней, — почти невозможно. Но Энгус упорно трудился.

Он не потерял терпения, даже когда от соленого ветра, дующего с моря, молодые побеги почернели. Он не сдался и тогда, когда овцы, бродящие по Ардинтолу, перебрались через низкие стены, окружающие его клочок земли, и съели ту малость урожая, которую пощадили ветра.

На его жалобу от владельца овец последовал ответ, что ему следовало бы построить стены повыше. Овцевод арендовал пастбище, и в его обязанности не входило строить стены вокруг какой-либо собственности рядом с местом, где пасутся овцы. Конечно, Гленелгский Кэмерон пообещал, что поблизости не будет никаких жилищ. Бедняки-арендаторы и овцеводы были как огонь и вода. Они не могли ужиться друг с другом.

В конце лета, которое принесло с собой столько перемен, умерла от голода корова Россов. Пастбища были разбросаны поблизости от земельных участков, и по окружающим горным склонам пасущиеся овцы съели под корень каждую былинку.

Корова была тем единственным достоянием Энгуса Росса, которое по крайней мере ставило его несколько выше остальных арендаторов, отмечая его как человека, который достиг определенного положения. Вот тогда он принял твердое решение, что должен рассказать о своих невзгодах Гленелгскому Кэмерону и потребовать возмещения убытков. С собой он взял двух из трех своих сыновей: восемнадцатилетнего Мердо и Катала, которому почти исполнилось семнадцать лет.

До дома Кэмерона нужно было пройти семь миль. Когда тропинка взбиралась все выше над Ардинтолом, с нее открывался вид на север и восток Высокогорья, от которого захватывало дыхание. Далеко внизу, в водах озера Лох-Альх, отражался солнечный свет, его поверхность блестела таким серебряным блеском, от которого ломило глаза. И, несмотря на все свои несчастья, Энгус Росс не мог не остановиться, чтобы впитать в себя эту красоту и поблагодарить Бога за то, что он дал ему жизнь.

Отец и сыновья шли по тропинке, которая вела мимо Сторожевого холма, а потом сворачивала на юго-восток, а когда Лох-Альх превратилось в Лох-Дью, бежала по самой кромке воды. Здесь произошла заметная перемена настроения в погоде. Высоко в небе поплыли темные тучи над горами, воды озера налились свинцом, а высокие холмы с обеих сторон, казалось, придвинулись ближе друг к другу.

Возможно, это было предзнаменованием. В Ратагане Энгус узнал, что Джеймс Кэмерон принимает гостей из Лондона и что ни хозяин, ни гости не были «ранними пташками». Энгусу не к кому было обратиться со своими проблемами, но он сказал, что он и его сыновья подождут.

Джеймс Кэмерон вышел из спальни поздно утром, он явно не спешил на встречу с бедняком-арендатором из Ардинтола. Только в полдень Энгус Росс и оба его сына были препровождены по коридорам огромного дома в комнату, где поместились бы две ардинтолские хижины. Джеймс Кэмерон стоял в дальнем конце комнаты со стаканом бренди в руке, болтая с друзьями. Другие, находившиеся в комнате, наблюдали за двумя мужчинами, склонившимися над покрытым зеленым сукном столом, играющими в бильярд.

Игра и все разговоры смолкли, когда вошли Россы. На Энгусе была надета клетчатая юбка полка, который возглавлял Чарльз Кэмерон. Такие же юбки были и на его сыновьях, только в светло-серых тонах. У каждого был выцветший плед, перекинутый через плечо. Лондонцы в первый раз увидели настоящих шотландских горцев.

Энгус чувствовал себя не в своей тарелке в этом роскошном доме, но никому это в голову не пришло, когда он прошел с высоко поднятой головой через всю огромную комнату, а его сыновья последовали его примеру. Остановившись в нескольких шагах от хозяина дома, Энгус склонил голову — жест, означающий почтение Гленелгскому Кэмерону.

— Да благословит тебя Господь, — приветствовал Энгус хозяина на гэльском диалекте, потому что так он всегда приветствовал отца Джеймса Кэмерона.

Приветствие осталось без ответа: Джеймс Кэмерон не говорил по-гэльски. Однако, оглядев комнату, он с удовольствием отметил, какое впечатление на его гостей произвел визит настоящего горца. Это было увлекательное зрелище, но теперь ему хотелось, чтобы Россы как можно скорее покинули помещение. Они принесли с собой запах торфяного дыма и навоза, которым пахли полы в их доме.

— Выкладывайте свое дело и уходите. Вы прервали дружескую пирушку.

Предупредив своего старшего сына взглядом, таким быстрым, что больше никто из находящихся в комнате его не заметил, Энгус сказал:

— Извините, что побеспокоил вас и ваших друзей, но, как вы знаете, мы переехали в Ардинтол, почва там слишком скудна, чтобы выращивать урожай, а овцы перелезают через ограду, как будто ее вовсе нет. Теперь моя корова померла с голоду, потому что овцы поели всю траву…

— Что же ты хочешь от меня? Тебе посчастливилось получить новое жилье — и в прекрасном месте, где водится много рыбы к тому же. Если ты больше не можешь пасти скот или выращивать овощи, ты должен научиться рыбачить. Сообразительный человек может хорошо заработать себе на жизнь морем.

— Лодка стоит больших денег, а однорукому человеку не так-то просто научиться новому образу жизни…

— Я полагаю, ты думаешь, что я обязан тебе, так как ты сражался с моим отцом, не так ли, Росс? Позволь напомнить тебе, что ты воевал за своего короля, — и осмелюсь предположить, что жертва моего отца была несколько больше, чем твоя.

— Если бы твой отец не был убит, он бы вернулся в родной дом, и никому из людей Высокогорья не пришлось бы переселяться в другое место, — вдруг выпалил Мердо, старший сын Энгуса. Причем лицо его стало такого же цвета, как и волосы, доставшиеся ему от отца.

— Перестань! — Энгус испугался, что Мердо зайдет слишком далеко. Характер парня был ему известен.

— Я бы посоветовал тебе обратить внимание на то, что говорит отец, и не вмешиваться в дела, о которых ты ничего не знаешь. — Выражение лица Джеймса Кэмерона указывало на то, что он пришел в ярость, но сдерживал свои чувства перед гостями из Лондона.

— Я остановил мальчишку только потому, что невежливо обижать человека в его собственном доме. Но он сказал правильно. Я пошел на войну, потому что на войну пошел ваш отец, Кэмерон из Гленелга, смелый человек. Другой причины сражаться за короля Англии у меня не было. Когда мы бились с врагом, ваш отец был во главе своих людей, как и подобает храброму офицеру. Я шел за ним, я был так близко от него, что то ядро, которое убило его, искалечило меня, но я оплакивал его смерть больше, чем свою руку. И сегодня меня успокаивает то, что после меня останутся сыновья, которые будут гордо нести имя Россов. Имя Кэмеронов умерло в Тулузе со смертью вашего отца — Чарльз Кэмерон был последним настоящим Кэмероном из Гленелга.

Повернувшись спиной к Джеймсу Кэмерону, Энгус Росс вышел из комнаты, не смотря ни направо, ни налево. Мердо и Катал последовали за ним, гордые за своего отца.

Когда трое горцев вышли, бильярдная заполнилась шумом изумленных голосов. Все согласились, что Энгус Росс был непростительно груб, но никто не заметил, что одет он был почти в лохмотья. Пересказывая эту историю своим друзьям, как это часто случалось, каждый описывал Энгуса Росса высоким, гордым горцем, на котором была надета полная военная форма солдата Высокогорья.

Пять дней спустя после визита Энгуса Росса в дом Кэмерона в Ратагане, один из офицеров шерифа приехал в Ардинтол. В планшете, висящем у него на боку, он вез приказ о выселении жителей лачуг у берега озера. Во второй раз в течение одного месяца они были вынуждены покинуть свои жилища.

Бедняки не сопротивлялись в первый раз, и посланник шерифа не ожидал и теперь никакого сопротивления. Но тут он ошибся — настроение женщин Высокогорья было уже совсем иным. Их принудили покинуть свои дома в горах и долинах, они безуспешно пытались свести концы с концами на покрытых камнями землях Ардинтола. Проклятая судьба! Они уже пали настолько низко, насколько им позволяла их гордость. Больше идти было некуда, и терять им больше нечего.

К тому времени, когда офицер вручил четыре уведомления, молва разнеслась во все лачуги на берегу озера. Он вернулся к своей лошади и обнаружил, что ее окружила толпа разгневанных женщин. Когда он попытался протиснуться между ними, они отказались сдвинуться с места. Не помог и приказ именем шерифа.

Женщины схватили офицера, сорвали с него одежду, и через мгновенье он сам, его платье и его сумка — все было брошено в холодные воды озера. Пока офицер бранился, сидя в холодной воде, ибо выйти ему мешало отсутствие одежды, женщины ардинтолских лачуг сожгли уведомления о выселении.

Стыдясь сообщить, как все было на самом деле, офицер, пока возвращался, дрожа от холода, в Инвернесс, решил придать этому незначительному инциденту большую значимость. Бунт мятежных горцев против властей — никак не меньше. Так и было доложено шерифу.

Шериф разослал сообщения об этом всем местным дворянам, внутренние войска были подняты в ружье. В конторе шерифа без конца происходили собрания, во время которых разрабатывались планы подавления мятежников, которые то отбрасывались, то одобрялись. Люди, единственным опытом обращения с холодным оружием которых было взвешивание фунта гвоздей в своей жестяной лавке, шагали по городу с мечами у ремня. Город с удовольствием отметил, что стук ножен с мечом по брусчатой мостовой производил магический эффект. Даже самые малозначительные люди почувствовали себя бравыми солдатами.

Когда планы наконец были согласованы, землевладельцы и солдаты милиции собрались в центре города, дабы получить благословение священником, прежде чем отправиться по делам короля. Путь в Гленелг шел по пустым землям Высокогорья, здесь все как будто вымерло, лишь одинокий крик орла отдавался эхом между высоких горных пиков.

В Ратагане дворяне нашли теплый прием у Гленелгского Кэмерона, а солдат разместили на сеновале и во флигеле. На следующее утро их подняли до восхода, и земельный агент Кэмерона повел их по тропинке в Ардинтол.

В хибаре Энгуса Росса они обнаружили однорукого бывшего солдата с двумя его сыновьями, сидящими вокруг очага. На вертеле жарилась лопатка ягненка: запах, от которого текли слюнки, заполнял единственную комнату. В одном из темных и сырых углов лежал младший сын Энди, он весь горел в лихорадке. Только очевидная болезнь спасла его от участи отца и старших братьев. Энгус настаивал, что он просто отогнал двух стервятников, которые терзали труп ягненка, и принес кости для умирающей с голоду семьи. Но это не произвело никакого эффекта. Шериф слышал много подобных рассказов; единственный способ для бедняка-арендатора добыть мяса для своей семьи — это украсть ягненка. Отец и двое его сыновей были арестованы, а вся остальная семья выселена.

На улице горцев согнали в одно место и окружили кольцом солдат. Пока женщины причитали, а мужчины ругали шерифа, из каждого дома вынесли мебель, а солому и балки крыши подожгли. Прежде чем сжечь, деревянные балки использовали в качестве рычага, чтобы разрушить глиняные стены хибар, в которых была только одна комната. Тем временем кони бродили по маленьким садикам, втаптывая весь урожай в землю. Люди шерифа выполнили свое задание хорошо. Когда они покидали Ардинтол, не осталось ни одной хижины, в воздухе висела густая пелена дыма.

Энгус Росс и его сыновья предстали перед окружным судом в Инвернессе три недели спустя. Рядом с председательствующим судьей восседал шериф, приказавший их арестовать.

Решение присяжных не подлежало сомнениям. Суд, также как и шериф, отказался верить в «сказки о стервятниках и ягненке», правда, в конце судья проявил некоторое милосердие. Шериф надеялся, что судья устроит что-то вроде показательного процесса над людьми, посмевшими не повиноваться официальным лицам. Но судья не стал ничего обобщать, более того, указал на тот факт, что заявления от владельца ягненка так и не поступило. И единственное, что можно было сказать с уверенностью, что животное не принадлежало семье Россов и что у них не было средств, чтобы купить ягненка. Определив таким образом недостающее звено в преступлении, судья приговорил тем не менее Энгуса Росса к четырнадцати годам ссылки, а каждого из его сыновей — к семи годам.

Энгуса Росса вывели из зала суда выкрикивающим проклятия судье, шерифу и землевладельцу, которые поставили его семью на грань погибели. В заднем конце зала суда горцы, которые пришли посмотреть, как творится правосудие, присоединились к нему, крича проклятия, и были выдворены из зала ударами дубинок.

Никто не обратил внимания на маленького мальчика, сидящего сзади в полном шоке. Мысли его мешались. Энди Росс прошел пятьдесят миль пешком в Инвернесс, веря, что правда восторжествует и что он будет возвращаться в Гленелг в компании Мердо, Катала и своего отца. Он сказал об этом своей матери, настаивая, чтобы она не покидала убежище, которое он соорудил в скалах на берегу в Ардинтоле. Он говорил ей, что все переменится к лучшему, когда вернется отец, что как-нибудь они снова добудут себе пропитание, а отец найдет для них где-нибудь место для жилья. Теперь двенадцатилетний Энди не знал, что делать.

Когда тюремщик позволил Энди Россу увидеться с отцом в камере, расположенной под залом суда, он уже взял себя в руки.

— Все будет хорошо, пап, — уверял он обезумевшего от горя Энгуса, — мы прекрасно справляемся. Тюремщик сказал, что вас отправят на каторгу. Как только я достану денег, я привезу маму и девочек к тебе. Тюремщик сказал, если семья последует за заключенным, его освободят. Ему даже дадут землю, на которой он сможет работать. Я полагаю, они освободят Мердо и Катала тоже. Тюремщик знает, пап. Он сам туда ездил на одном из транспортных кораблей, пробыл там пять лет. Он говорит, семейному человеку лучше на каторге, чем сейчас в Высокогорье.

— Ну, там вряд ли хуже, чем здесь… но ваша мать… она слаба. Как она перенесет все это? Где вы теперь живете? Жители Ардинтола заботятся о вас?..

Минуту или две Энди Росс смотрел вниз на грязный каменный пол у себя под ногами. От Эльзы Росс осталась одна тень. Жизнь на улице под хилым навесом от ветра и дождя истощили те немногие силы, что у нее оставались. Она не переживет зимы, а в Ардинтоле не найдется землевладельца, который дал бы им приют или просто накормил бы. Гленелгский Джеймс Кэмерон угрожал немедленным выселением любому, кто станет помогать бездомным беднякам. А помощь семье Россов к тому же может закончиться пожаром для того, кто им помогал…

— Они все делают, что могут, пап. Не беспокойся о нас. Мама бы пришла сегодня, но ей не с кем оставить девочек.

Энгус кивнул, не осмеливаясь сказать, что он, наверное, никогда больше не свидится ни с женой, ни с дочерьми. После продолжительного молчания он только сказал:

— Береги их, Энди. Заботься о них о всех — и, если вам будет очень нужна помощь, обратись к Хью Маккримону. Он — хороший человек. Он не даст вам умереть с голоду.

Энди Росс кивнул головой. Он не хотел говорить отцу, что он уже искал помощи у Хью Маккримона, но ни его, ни сына Роберта, которому был двадцать один год, он не застал. Дома находилась только его дочь. Она и сообщила Энди, что мужчины погнали свой черный скот на ежегодный базар на равнине. И вернутся они в Гленелг не раньше, чем через месяц.

— Я помню, пап. Береги себя… Берегите себя вы все…

Энди прижался к груди отца, и никто не увидел его слез. В первый раз в его недолгой жизни, и, наверное, в последний, отец его обнял. Затем последовали короткие объятия братьев, и тюремщик нетерпеливо велел ему уходить.

По пути назад Энди миновал кузнеца, несущего цепи и наручники и тяжелый молоток, и понял, что все это предназначается его отцу и братьям. Они останутся на отправленных в ссылку трех Россах все время, пока те будут заключенными.

Большинство приговоренных к каторге несут цепи, пока их не опустят в неглубокую могилу — так всегда хоронили заключенных.

Перегон скота на расстояние в сто пятьдесят миль на юг занял гораздо больше времени, чем ожидал Хью Маккримон, даже несмотря на то, что на этот раз ему помогал сын. Было время, когда стада с Высокогорья и островов Шотландии сливались, образуя медленно текущую реку крупного рогатого скота, перемещающегося в направлении ярмарки на равнине. Но старые способы перегона уже не годились, все изменилось. Маленькое черное стадо, принадлежащее Маккримону, шло по пятам за гораздо большим стадом, двигающимся по теснинам Кайл Риа с острова Скай, и сразу же натолкнулось на трудности. Прошли те дни, когда погонщики скота встречали теплый прием на своем долгом пути у арендаторов и жителей Высокогорья — те хотели продать то, что производили, а заодно узнать последние новости с Севера.

Большинство горцев покинуло долины и горные склоны по пути перегона скота. Земля была теперь сдана в аренду овцеводам, и они жаловались, что скот с Высокогорья съедал траву с земли, за которую они платили ренту. Тяжелые деревянные изгороди появлялись вдоль узких долин, лежащих меж склонов гор, и офицеры шерифа предупреждали погонщиков скота, чтобы они держались подальше от границ, которые до сего времени не были точно определены.

Перегон стал таким трудным, что Маккримону пришлось искать новую дорогу на ярмарку. Он поднялся несколько выше в горы, но там трава была скуднее, и скоту требовалось больше времени для пастбища — ведь овцы должны быть доставлены на ярмарку в наилучшем состоянии.

Когда оба Маккримона закончили свои дела на равнине и вернулись в Гленелг, пролетел целый месяц со времени вынесения приговора Энгусу Россу и его двоим сыновьям в инвернесском суде. Немедленной реакцией Хью Маккримона на известие о выселении и арестах было поехать тот час же в Инвернесс. Он надеялся, что, может быть, найдет в местной тюрьме заключенных Россов, но он опоздал на несколько недель. Через двадцать четыре часа после суда Энгус Росс и его сыновья были отправлены из города и доставлены на гнилую плавучую тюрьму на корабле, стоящем на якоре в зловонных от грязи доках Вулвича.

По возвращении из Инвернесса Маккримон узнал, что его зовут играть на волынке на приеме, который состоится в Ратагане следующим вечером. Играть на волынке для Гленелгского Кэмерона по его требованию входило в условия аренды Маккримона.

Этот прием был знаменательным — Джеймс Кэмерон принимал большую компанию влиятельных людей из Лондона, среди которых ожидались два министра Короны и королевский герцог. Джеймс Кэмерон изо всех сил старался произвести хорошее впечатление на своих гостей, и главному волынщику было приказано явиться одетым по полной форме полка, возглавляемого отцом теперешнего Кэмерона.

В обычные времена подобные приказания считались честью, а прием в Ратагане был событием, вызывающим всеобщее волнение. Арендаторы и бедняки, населявшие окрестные лачуги, собирались около огромного дома, чтобы с почтительного расстояния увидеть все, что там происходило, и слушали музыку волынки. Хью Маккримон стал бы тренироваться перед этим несколько дней, но теперь он задумал совсем другое.

Наутро перед приемом Хью Маккримон отправился в Ардинтол узнать, что случилось с оставшимися членами семьи Россов. То, что он увидел на местах выселения, потрясло его, а Хью Маккримон не был человеком, который дает волю своим чувствам.

На берегу не осталось ни одного дома, и сперва он не заметил никаких признаков жизни. Потом увидел легкую струйку дыма, вьющуюся над почерневшим остовом хижины. Он пошел, чтобы посмотреть, кто там, надеясь найти семью Россов, но в развалинах были две женщины. Одной из них на вид около шестидесяти лет, а другая была ее матерью. Хью помнил женщину, что помоложе, когда-то вокруг нее была большая семья. Когда он спросил, где ее сыновья и внуки, женщина указала неопределенно в южном направлении.

— Ушли. Они ушли искать работу, но я сомневаюсь, что увижу их снова. Когда они вернутся, я умру. Я и моя мать — мы обе умрем.

— Почему они не взяли вас с собой?

— Я бы ушла с ними, здесь ничего меня больше не держит, но мать совсем не может передвигаться. Она оглохла, едва видит и не может пройти и пяти ярдов без отдыха. Она умрет здесь, и я похороню ее в Гленелге, там, где она прожила всю свою жизнь, а я — я умру вместе с ней.

Все время, пока она говорила, женщина сидела, уставившись на содержимое котелка, который висел над огнем, опасно накренившись. Запах, который исходил от потревоженного содержимого котелка, был зловонный.

— Что вы готовите?

— Ракушки и водоросли. У нас больше ничего не было ни вчера, ни позавчера.

Хью Маккримон всполошился.

— А что же жители Ардинтола — старой деревни? Они вам совсем не помогают?

— Нет — и винить их не за что. Кэмерон пригрозил выселить любого, будь то женщина или мужчина, кто поможет нам или накормит. Он сдержит свое слово, и они прекрасно это знают. Этот человек носит имя Кэмерона, но он совершенно не походит, на того Кэмерона, какой был в Гленелге до него.

— Вот, женщина, возьми это. — Хью Маккримон протянул пригоршню соверенов женщине. Он не считал их, отдал все, что было. — Найми рыбаков, чтобы они отвезли вас в какое-нибудь место получше. Подальше от земли Кэмерона. Когда старуха умрет, ты сможешь привезти ее назад, чтобы похоронить здесь. Джеймс Кэмерон пока еще не сдал кладбище в аренду, чтобы овцеводы пасли там овец.

Пока пожилая женщина кусала каждую монету, чтобы проверить, настоящая ли она, Хью Маккримон спросил:

— Я пришел сюда в поисках семьи Россов — тех, кто остался от семьи, после того, как Энгуса посадили в тюрьму. Вы не знаете, где они?

— Ушли на равнину. — Женщина заталкивала соверены в потайной карман над юбкой.

— Вы уверены?

— Я больше ни в чем не уверена, но я не видела ни Эльзы, ни ее детей вот уже больше недели. Все ушли на Юг, я не сомневаюсь, что именно там вы их и найдете.

То же самое сказали Хью Маккримону жители старой деревни в Ардинтоле, хотя большинство с большой неохотой говорили о выселенных бедняках.

Хью не стал возвращаться домой сразу же, а вместо этого побродил среди почерневших от пожара развалин и еще больше опечалился от того, что увидел. Обуглившиеся останки мебели, которая была вынесена из домов, показывали на то, что хозяевам домов не дали времени, чтобы взять с собой пожитки.

Везде остался затоптанный урожай, которого хватило бы на то, чтобы прокормить семью в тяжелые месяцы зимы. Обычно в случаях выселения арендатору позволялось жить в доме, пока он не соберет созревший урожай. Это было жестокое и неожиданное попрание прав арендаторов.

Пробиваясь среди развалин бывшего поселения, Маккримон дважды уловил какое-то движение дальше по прибрежной линии, среди скал под нависшей скалой. Когда он заметил его в третий раз, то уверился, что там кто-то есть. Вскарабкавшись на гору и перебравшись через обломок скалы, он добрался до крошечного мыса, покрытого травой. Омываемый морем и обдуваемый со всех сторон ветрами, он теперь превратился в крошечный островок, не больше десяти футов в поперечнике. Над этим мысом на бревнах почти такого же размера был сооружен грубый навес. Вокруг валялось множество разных раскрытых ракушек. Там сидел на земле на корточках, корчась от боли, Энди Росс.

На крик Хью мальчик испуганно дернулся и попытался ползком укрыться под навесом.

— Это я, Энди, Хью Маккримон. Я искал вас.

На смену страху пришло нетерпение, когда Хью Маккримон карабкался вниз к мысу.

— Не подходите слишком близко к нам, Маккримон. Я думаю… Я думаю, у нас холера.

Хью остановился в двенадцати футах от мальчика. Ходили слухи, что в Глазго и Эдинбурге была холера, но о вспышке в Высокогорье он еще не слыхал.

— Почему же ты думаешь, что вы заболели холерой?

Согнувшись пополам от боли, схватившись обеими руками за живот, Энди Росс описал симптомы болезни.

— Это — не холера, — сказал Хью Маккримон с уверенностью солдата, который был неоднократно свидетелем жестоких вспышек болезни. — Это похоже на пищевое отравление. Что вы ели?

— Почти ничего целую неделю. Только вчера я спустился со скал, чтобы насобирать ракушек, а одна из сестер нашла на скале грибы…

— В округе нет съедобных грибов! Одни поганки.

Хью двинулся туда, где сидел на земле Энди.

— Где все остальные?

Энди кивком головы указал в направлении навеса, а потом наклонил низко голову, стиснув зубы от боли, чтобы не закричать. Временное сооружение, служившее им домом, было не выше трех футов высотой от пола, покрытого травой до крыши, обложенной дерном. Хью наклонился, входя вовнутрь, и сразу же почувствовал запах болезни.

Эльза Росс и ее три дочери лежали на полу, но ни одна из них даже не пошевелилась, когда он пробирался через них. Сначала Хью Маккримон подумал, что они все умерли. Потом он услышал стон.

— Энди! Иди сюда. Помоги мне вытащить всех наружу! — крикнул Хью. Мальчик был тоже болен, но ему будет лучше, если он попытается хоть что-то делать, вместо того чтобы сидеть и думать о непрекращающейся боли. Когда Энди пробрался через вход, Хью сразу же дал ему занятие. — Тащи всех наружу, так чтобы я смог осмотреть их. Быстрее. У нас нет времени…

Для двоих девочек время было упущено. Самая младшая и вторая по возрасту были мертвы. Третья была в плохом состоянии, не лучше было и Эльзе Росс. Хью понял, что он больше ничем не может помочь.

Перед навесом стояло деревянное ведро, наполненное наполовину водой, и Хью протянул его мальчику.

— Попытайся напоить их. Я пойду в деревню за помощью.

Вода, конечно, никому не поможет, но у мальчика будет хоть какое-то занятие, пока Хью будет отсутствовать.

В Ардинтоле Хью Маккримон стучался в дом за домом, ругая их владельцев и обвиняя, что довели семью Россов до такого состояния. Ему посчастливилось собрать достаточно людей, чтобы привезти выживших Россов в деревню. В ответ на их опасения, что Гленелгский Кэмерон расправится с ними, Хью резко ответил, что Джеймс Кэмерон ни о чем не узнает. Все, что требовалось от жителей Ардинтола, это одолжить повозку, чтобы доставить семейство Росс в деревню. Потом он переправит их в свой дом.

У жителей Ардинтола были серьезные причины бояться Джеймса Кэмерона, но и они не были лишены человеческих чувств. Когда они увидели, в каком плачевном положении оказалась Эльза Росс и ее семья, они позабыли все свои страхи, и мать, дочь и сын нашли приют под крышей, где их напоили и накормили.

Пищевое отравление не так сильно сказалось на Эльзе и Морне, как на других. Все, что им требовалось, это теплая пища и покой. Одна из старух заварила отвар из смеси трав для всей семьи, и уже час спустя Энди был на ногах, спазмы в желудке у него прошли. Оставшиеся в живых были на пути к выздоровлению.

В полдень Хью Маккримон выехал из Ардинтола, везя в повозке семью Россов. После себя они оставляли два свежих холмика на мрачном, овеваемом ветрами Ардинтолском кладбище. Эльза Росс выздоровела настолько, что, сидя в открытой повозке, уже могла проливать слезы над ушедшими двумя детьми. А Хью Маккримон шел рядом с повозкой, и голова его была полна черных дум о Джеймсе Кэмероне. Землевладелец сделал гораздо больше, чтобы разрушить привычный образ жителей Высокогорья за пару лет в Гленелге, чем смогли англичане за четыреста лет войны.

Хью Маккримон опоздал на прием в Ратагане, и Джеймс Кэмерон был недоволен. Во всем великолепии своего наряда, состоящего из килта, в клетку клана Кэмеронов, и жилетки с блестящими серебряными пуговицами и пряжками, Кэмерон нетерпеливо ожидал у входа в прихожую своего внушительного дома.

— Где ты был? — раздраженно бросил он. — Тебе следовало бы быть здесь уже час назад… Не трудись объяснять, я выслушаю тебя потом. Иди в бальный зал. Когда мы с женой выйдем на середину, начинай мелодию и продолжай играть до тех пор, пока я не дам тебе сигнал остановиться. Иди же, и смотри у меня!

Огромный бальный зал был заполнен гостями, и, казалось, каждый пытался перещеголять других великолепием платья. Хью Маккримон бывал на многих приемах и собраниях в Ратагане, но такого еще не видал. Джеймс Кэмерон приказал украсить зал с большим размахом, и свет от канделябров в сотню свечей играл в бриллиантах, которыми были украшены женские прически и плечи.

Улыбаясь, как будто вечер шел так, как было задумано, Джеймс Кэмерон вывел свою англичанку жену в центр зала, их встретили аплодисменты гостей. Коротко кивнув в направлении Хью, землевладелец приготовился начать рил (быстрый шотландский танец), танцевать который он учился несколько недель до этого. Как только волынка наполнилась воздухом, помещение заполнили нестройные звуки. Внезапно из волынки полилась мелодия, и Маккримон заиграл так, как никогда раньше не играл, но это был не рил. Медленно ходил он по огромному залу меж гостей Джеймса Кэмерона, и звучала грустная похоронная песнь.

Джеймс Кэмерон уже поднял ногу для первой фигуры танца и застыл в таком положении, пока не осознал, как смешно он выглядит. Опустив ногу, он решил, что Маккримон играет длинное вступление к рилу. Только когда волынщик медленно прошел уже половину зала, Джеймс Кэмерон понял, что Хью намеренно выбрал такую музыку.

Опустив руку жены, взбешенный хозяин прошел широкими шагами по залу. Его лицо горело от гнева. Схватив волынщика за руку, он развернул Маккримона к себе лицом, и траурная мелодия затихла с жалобным стоном.

— Что, черт возьми, ты делаешь, Маккримон? Я приказал тебе прийти сюда, чтобы играть музыку для бала, а не для похорон.

— Надеюсь, ваши гости простят меня, Гленелгский Кэмерон, сегодня мне пришлось быть и на балу, и на похоронах. Здесь, в этом прекрасном зале, я вижу людей, у которых есть все. Драгоценности и огромные дома, изысканная еда и напитки, и теплый камин. Но прошло всего несколько часов с тех пор, как я был на печальных похоронах в Ардинтоле. На похоронах двух маленьких девочек.

Хью Маккримон был на голову выше Джеймса Кэмерона, и он смотрел на него сверху вниз с таким выражением, какое не всякий хозяин позволит себе, разговаривая со слугой.

— Они умерли, потому что наелись ядовитых грибов и ракушек. Это было единственное, что они ели за целую неделю.

Вздох неодобрения вырвался у собравшихся гостей, но Маккримон продолжал:

— Я нашел их тела под навесом из палок и травы, пристроенным к скале, а остальные члены этой семьи были настолько слабы, что не могли даже двигаться. Крышу над их головами сожгли. Намеренно сожгли — по вашему приказу, Джеймс Кэмерон. Они умерли, потому что вы угрожали такой же расправой всем, кто осмелится их накормить или помочь им. Да, я помог им. Я накормил эту семью, и сейчас они находятся в моем доме. Когда они поправятся, я дам им денег поехать к родственникам в Глазго — кроме Морны. Она останется со мной и, может быть, выйдет замуж за моего сына. Я пренебрег вашими приказами, Джеймс Кэмерон. Я спас жизнь женщине и детям, которых вы обрекли на смерть, — и теперь вы можете выполнить свои угрозы!

— Как смеешь ты разговаривать со мной в подобном тоне! — На мгновенье показалось, что Джеймс Кэмерон ударит его, но он вовремя опомнился. — Ты еще пожалеешь об этом, Маккримон…

— Нет. У вас есть власть, чтобы наказать меня за мой поступок, но я о нем не сожалею. Если я и жалею о чем-то, то это только о том, что дожил до таких времен, когда сын Чарльза Кэмерона растоптал все, что было дорого его отцу. Ты разорил людей из клана отца и опозорил его память.

— Убирайся! Сейчас же уходи из моего дома! Я разберусь с тобой потом…

— Прежде чем я уйду, я должен сделать еще кое-что, что причиняет мне гораздо больше боли, чем ты можешь себе вообразить, Гленелгский Кэмерон.

Хью Маккримон вытащил волынку из-под мышки и посмотрел на нее с любовью.

— Мне ее подарил твой отец, когда назначил меня главным волынщиком. Она вела полк в бой в тот день, когда он погиб, и я играл на ней над его могилой во Франции. Это единственная моя собственность, которой я горжусь, напоминание о храбром человеке, но такие сантименты теперь бессмысленны.

Прежде чем кто-либо догадался о его намерении, Хью Маккримон подошел к огромному камину и бросил волынку в пламя.

Повернувшись снова к Джеймсу Кэмерону, он сказал:

— Я сжег волынку так же, как ты сжег свое наследство. Больше никогда Маккримон не будет играть для Гленелгского Кэмерона.

Хью Маккримон отвесил Джеймсу Кэмерону легкий поклон.

— Всем доброго вечера. А теперь вы можете продолжать свой бал, если у вас еще есть охота.

Глава вторая

Ссылка на каторгу, 1817 год

Отвратительное зловоние настигло Энгуса Росса еще задолго до того, как он увидел этот лишенный мачты, обветшалый, бывший когда-то военным, ставший теперь тюремным корабль. Запах ударил в нос и, казалось, прилип к задней стенки гортани. Это был запах страха, упадка и отчаянья. Это было дыхание корабля, что когда-то был смелым боевым судном, а теперь в его чреве поселилась ужасная болезнь. Шестнадцатилетний Катал задрожал от холода и дурных предчувствий, и Энгус Росс попытался подбадривать его, положив руку ему на плечо.

Корабль, перевозивший заключенных из Шотландии, стал на якорь на реке Темзе, когда уже стемнело. К утру пополз с моря плотный, липкий туман, клубясь по реке. Он принес с собой холод не по сезону, и закованные в цепи заключенные, размещаясь в ожидавшей их лодке, погоняемые руганью нетерпеливых матросов, дрожали. На судно нужно было перевезти пятнадцать заключенных, все — бывшие узники тюрем Высокогорья.

После двадцати минут тяжелой гребли, лодка ударилась о борт корабля рядом со сходнями. Темная масса тюремного судна маячила над ними, неясные лица появились за крепкими решетками, закрывающими небольшие иллюминаторы по бортам корабля. Изнутри рос хор насмешливых выкриков и циничные советы «С прибытием вас!», «Спрячьте свои деньги подальше, а то капитан их конфискует!»

Первый час на корабле был сплошной цепью унижений, и, похоже, судебные власти именно на это и рассчитывали. В камере, похожей на клетку, под взглядами полудюжины охранников, каждый был принужден отдать все мало-мальски ценное, что еще у него оставалось. Затем с него моментально снимали цепи и требовали раздеться догола. За этим следовал небрежный медицинский осмотр, проводимый хирургом, чье дыхание было тяжелым от бренди, несмотря на ранний час. После того как хирург констатировал отсутствие новых болезней, которые горцы могли бы принести с собой, их силой заставили принять ванну в холодной речной воде.

Затем дрожащим от холода заключенным выдали грубую рубашку, которая буквально натирала кожу, пару холщовых брюк и башмаки. Все это швырнули им, даже не позаботившись о размерах. Когда все были одеты, на руки и на ноги опять надели кандалы, а гигант-кузнец приковал каждому к правой щиколотке гирю, весом по крайней мере пятнадцать фунтов. Это, как им сообщил один из охранников, на случай если кому-то забредет в голову броситься вплавь к берегу.

И в заключение, все вновь прибывшие не были обойдены вниманием тюремного цирюльника, целью которого, как оказалось, было определить, как близко к черепу он сможет срезать волосы своей жертвы, не сняв с него кожу.

Подготовленных подобающим образом к своему новому положению заключенных под стражей проводили в камеры кормовой части судна. Ступая неуклюже от боли, причиняемой кандалами, которыми они были прикованы друг к другу, они побрели к месту, где был люк, прикрытый тяжелой кованной из железа крышкой. Он вел на одну из нижних палуб. Крышку невозможно было открыть, иначе как при помощи тяжелых деревянных дубинок охранников, да и то последним пришлось приложить немало усилий.

Первый заключенный из новеньких получил приказ войти внутрь. Однако в нос его шибануло таким запахом, что узник отшатнулся. Но немедленно был схвачен двумя тюремщиками, которые просто столкнули его в темную яму, совершенно не считаясь с другим заключенным, который был прикован к нему, к счастью, достаточно длинной цепью. Крики внизу свидетельствовали о том, что узника поймали на лету его сокамерники, и теперь еще один шотландец неуклюже гремел цепями, спускаясь по лестнице.

Энгус Росс последним ступил на лестницу, и ему пришлось быстро пригнуть голову, чтобы избежать удара от стремительно захлопнувшейся за ним тяжелой крышки люка. Похоже, тюремщики опасались, что к ним пристанет зловонный дух, исходящий из адского чрева.

Внутри, когда все вновь прибывшие сгрудились вместе, заключенные-старожилы, окружив их, забросали вопросами о жизни на свободе, об их родных городах и о преступлениях, за которые они несли наказание. Одновременно руки, искусно владеющие воровскими навыками, обшаривали их карманы, в надежде, что тюремные власти позволили им оставить при себе что-нибудь, представляющее хоть какую-то ценность.

Среди всей этой толпы оборванцев только один-единственный заключенный был родом из Шотландии. Небольшого роста, светловолосый карманник из пригорода Глазго, он проявлял показную радость, что попал наконец в компанию своих соотечественников. Решив, что Энгус Росс главный в этой группе заключенных, он быстро осмотрел его с головы до ног и, подмигнув, сказал тихим заговорщицким голосом:

— Вам нечего беспокоиться, я прослежу, чтобы вам здесь было хорошо. Нет ничего, чего бы Чарли Кемпбелл не знал бы о жизни на борту «Ганимеда»— и не у всех столько друзей на тюремном судне.

— Ты тут уже давно? — После продолжительного молчания Катал Росс почувствовал, что необходимо что-то сказать дружески настроенному жителю Глазго, поскольку никто из его товарищей не намерен был поддерживать с ним разговор.

— Да, три года.

— Три года? Неужели так долго дожидаться отправки в ссылку? — резко задал вопрос Энгус.

— Нет, вас отправят в конце месяца — но только не меня. — Хитрый взгляд и подмигивание повторились.

— У меня есть сомнения, что на каторге ожидает счастливая жизнь. У меня тут есть некоторое влияние. Друзья, где надо. Я отсижу свои положенные семь лет тут, на борту «Ганимеда».

Мердо Росс нахмурился.

— А я бы попытал счастья на каторге. По крайней мере там будет чем дышать. Я не могу представить ничего хуже, чем сидеть в этом набитом битком месте, как червь в земле.

— Не волнуйся, парень. Тебя поведут на свежий воздух — и сегодня же. Вы выбрали плохое время для визита к нам. Когда уйдет ночная смена охранников и прибудет дневная, нас всех высадят на берег на работу! Надеюсь, что вы хорошо справляетесь с дроблением камней, потому что именно это вам и предстоит. Разбивать камни и бросать их в реку, чтобы получился волнорез, вот там, у доков.

— А как же наш отец? У него только одна рука. Он не сможет разбивать камни…

— Ему придется научиться держать молот своей единственной рукой — каждый должен делать, сколько ему положено. Никому не удастся увильнуть от работы, по крайней мере пока я отвечаю за камнедробильную бригаду, — вступил в разговор большой человек с выбритой головой и налитыми кровью водянистыми глазами.

— Я буду делать, сколько положено, но не больше.

— Я прослежу, в противном случае ты можешь потерять и последнюю руку.

На смех великана эхом откликнулось несколько других заключенных.

Он переключил свое внимание на Катала и неожиданно протянул руку и ущипнул Катала за щеку.

— Ты — красивый мальчик. Как тебе понравится быть прикованным ко мне вместо этой унылой компании? Я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Ты никогда не будешь голодным — и тебе всегда достанется чарка или две. Да… Я думаю, тебе лучше придти ко мне под крылышко.

Его хватка стала нежным поглаживанием, и Энгус Росс быстро шагнул вперед. Прежде чем великан смог угадать его намерение, он размахнулся и манжетом кандалов ударил его сбоку по челюсти. Великан упал на колени от неожиданности, оглушенный, но помотал головой, издал яростный вопль и стал подниматься, не сводя глаз с Энгуса. Он так и не увидел удара, который нанес по его лысой макушке Мердо Росс, сжав обе руки в кандалах.

Великан рухнул без сознания на грязную солому, разбросанную тут и там по деревянному полу.

В сопровождении маленького жителя Глазго три горца отступили в глубину камеры, поскольку несколько заключенных двинулось на них, другие, подняв его под мышки, потащили его по камере туда, где в углу стояла большая бочка с водой.

Чарли Кемпбелл был в ужасе.

— Вам не следовало этого делать, с Биллом Блоксомом лучше не связываться. Даже тюремщики пытаются поддерживать с ним хорошие отношения. Он здесь всех держит в страхе.

— Он — задира, — откликнулся Энгус. — В армии таких полно, но я еще не встречал ни одного, кто бы не отступил, если понял, что ему могут дать сдачу. — Энгус поднял свою единственную руку и ударил кандалами о деревянную стену. — Они такие же тяжелые, что и у Блоксома. Он не один раз подумает, прежде чем подойти к нам снова.

Чарли Кемпбелла это не убедило.

— Все равно, вам нужно быть очень осторожными. Он будет мстить.

В восемь часов утра заключенных с «Ганимеда» вывели из трюма и, после того как они были скованы по четыре человека, поместили в лодки и перевезли на берег. Четверки были выбраны случайно, по мере того как люди выбирались из трюма, но Чарли Кемпбелл умудрился присоединиться к трем Россам.

Скоро стало очевидно, что Билл Блоксом собирался сделать жизнь горцев настолько трудной, насколько он мог. Он был как бы негласным надзирателем, присматривал за бригадами, которые дробили камни, сам же не участвовал в тяжелой физической работе, хоть и был в кандалах, как все. Пока охранники сидели и пили чай и играли в карты на некотором расстоянии, Билл Блоксом прогуливался среди своих сокамерников с тяжёлой палкой в руках. Его задачей было определить заключенных на работу, а потом следить, чтобы они не отлынивали. Россов он поставил на самую большую кучу камней и провел целый день неподалеку от них, следя, чтобы они не смогли воспользоваться недозволенной передышкой.

Во второй половине дня Мердо Росс случайно уронил свой тяжелый молот. Когда он поднял его снова, то на мгновенье остановился, чтобы вытереть тыльной стороной ладони пот со лба. Блоксом тотчас же оказался рядом, крича, чтобы он приступил снова к работе, и замахнулся палкой. Мердо — горячая голова — рванулся было к великану, но Энгус остановил его.

— Забудь об этом, Мердо. Не давай ему повода нажаловаться на тебя тюремщикам. Ты все равно ничего не докажешь, даже если и прав.

— Вот это правильно, однорукий, ты дал ему отеческий совет, и запомни — если хоть один из вас переступит черту дозволенного, я буду рядом, будьте уверены.

— Лучше уж будь уверен в чем-нибудь другом, Блоксом, если не хочешь быть мертвецом. — Он поднял свою руку в кандалах. — Я ударил тебя вчера этими наручниками. Но крюк вместо моей другой руки может сделать в любой тупой голове большую дыру. Если пристанешь к кому-нибудь из нас, это будет твой череп, обещаю.

Билл Блоксом снова поднял свою палку, как будто хотел ударить Мердо, но вместо этого неожиданно развернулся на каблуках и зашагал к другой группе заключенных, которые слушали их перепалку. Прохаживаясь среди них, размахивая своей палкой, он кричал, чтобы они продолжали работать, пока он не крикнул охранников.

Выражение лица Катала светилось гордостью за своего отца, и он сказал:

— Ты прав, па! Он и вправду боится, что может получить.

— Это еще не значит, что он от этого менее опасен. В будущем нам нужно очень тщательно следить, за Биллом Блоксомом. Он не упустит возможности отомстить семье Россов.

Следующие несколько дней были для семьи Россов действительно тяжелыми. Каждый день они сходили на берег на работу, которую как всегда распределял Билл Блоксом. Он ставил их на самую большую кучу камней для разбивания. Им приходилось работать, не разгибая спин, усерднее, чем все остальные заключенные. Тем не менее в их адрес не было больше никаких угроз. И в воскресенье, только шесть дней спустя после их прибытия на борт «Ганимеда», по судну разнеслась волнующая весть.

На следующее утро прибывает транспортный корабль, который повезет их в Австралию. Эта весть была принята всеми в изумлении, поскольку заключенным дали понять, что корабля не будет по крайней мере еще месяц.

Хотя новость была встречена со смешанными чувствами, заключенные в ту ночь были сильно возбуждены. Разработанные и практически неосуществимые планы побегов были отброшены — к огромному облегчению тех, кто был вынужден принимать в них участие. Для заключенных, которые пребывали на судне долгие месяцы, снова вспыхнула надежда, почти уже умершая в них. Другие, сидя на корточках на полу и щурясь от слабого света, писали своим любимым, которых они больше никогда не увидят.

Катал был среди тех, кто писал письма. Он писал своей матери, брату и сестрам и адресовал письмо Хью Маккримону. Он писал им, чтобы они не отчаивались и смотрели в будущее с надеждой. Россы известны своим трудолюбием и упорством, они еще покажут себя на новых землях и, как только будут освобождены, заработают деньги и пошлют их оставшимся членам семьи. У них будет возможность начать все сызнова на незнакомой земле, начать новую жизнь вместе.

Это было обнадеживающее письмо, письмо молодого человека. В нем не было тех опасений, которые не давали покоя Энгусу Россу, когда он лежал без сна в грязном трюме большую часть этой нескончаемой ночи. Он боялся за будущее своих двух сыновей, которые лежали рядом с ним, и за жену и младших детей, оставшихся в Шотландии. Разве они смогут обеспечить себя?! У него не было глупого оптимизма, что они когда-нибудь встретятся снова. Все, что он мог, это молиться за них и надеяться, что младший — Энди — окажется лучшим кормильцем для семьи, чем их отец.

На следующее утро мужчины были выстроены на верхней палубе плавучей тюрьмы в сером свете восхода. К большому удивлению Энгуса Росса, коротышка из Глазго Чарли Кемпбелл был в их рядах.

— Я думал, у тебя есть друзья, которые помогут тебе остаться на родине, пока не отбудешь свой срок, — шепнул Энгус, чтобы охранники не могли их услышать.

Разговоры были запрещены во время поверки, и если кто нарушал это правило, получал сильный удар дубинкой. Чарли Кемпбелл засмущался.

— В первый раз, пока я нахожусь на «Ганимеде», я встретил тех, с кем мне бы хотелось отправиться в Австралию. Мне так не хватает Шотландии и моих родных. Все вновь прибывающие на «Ганимед» заключенные с каждым разом хуже и хуже. Я не выдержу еще одного Билла Блоксома.

Оба заключенных замолкли, потому что тюремный надзиратель и его начальники шли вдоль рядов кандальников. С ними был холерического склада человек, о ком пробежал быстрый шепоток, что это капитан транспортного судна «Геркулес».

Причина его визита стала ясна, когда больные и старые заключенные были отобраны и отправлены вниз, в трюм, многие из них были в слезах. Их возвращение в камеры плавучей тюрьмы лишало их последней надежды, им оставалось до смертного часа тянуть свою лямку в этой грязной клоаке «Ганимеда».

Но капитану «Геркулеса» не было до этого никакого дела. Ему платили вознаграждение за каждого человека, которого он доставлял живым в каторжную колонию, и если кто-то умирал в пути, это приносило убытки.

Только тогда, когда мужчина без пальцев на одной руке был забракован, Энгус Росс с ужасом осознал, что и ему светила возможность возврата в камеру плавучей тюрьмы.

— Придвиньтесь ко мне и встаньте как можно ближе. — Настоятельная команда сыновьям была произнесена шепотом.

Подчиняясь приказу, Мердо и Катал придвинулись ближе, когда капитан транспортного судна начал осматривать колонну, где стояли они. Он подошел к Мердо, окинул его взглядом с головы до пят и уже было собрался подойти к Энгусу Россу, когда неожиданно раздался стон боли, который издал Чарли Кемпбелл, прикованный чуть дальше, рядом с Каталом. Головы всех чиновников тотчас повернулись к Чарли Кемпбеллу, и капитан двинулся в его направлении.

— Что случилось?

С лицом, искаженным от боли, Чарли Кемпбелл стоял, поджав одну ногу.

— Это все он… — Он указал на человека, стоящего по другую сторону от Катала. — Он подвинул свою ногу, чтобы почесать, или что-то в этом роде, и уронил свою гирю прямо мне на носок.

— Ничего подобного, я этого не делал, — негодующе протестовал человек, которого обвинил Чарли.

— Этот человек злостный нарушитель порядка? — Капитан показал на Чарли. — Мне не нужны такие на корабле.

— Он — примерный заключенный. — Старшему тюремщику очень хотелось отделаться по возможности от большого количества заключенных. — Ты… — тюремщик злобно наградил сильным ударом дубинки человека, стоящего рядом с Чарли, — будь осторожней, смотри, что делаешь… А ты… — на этот раз Чарли Кемпбелл почувствовал удар, — поменьше шуми. Подумаешь, ногу ему отдавили. Тебе придется терпеть гораздо больше, пока не отсидишь свой срок.

Инспекционная команда двинулась дальше, Энгус Росс вздохнул с облегчением. Опасный момент миновал. Он был в долгу у Чарли Кемпбелла.

Два часа спустя четверо шотландцев сидели в лодке, ожидающей у сходен транспортного судна «Геркулес». Они были первыми из десяти таких же заключенных, которые должны были быть погружены на его борт с тюремного судна «Ганимед».

Причиной задержки было слишком сильное волнение тех, кто был на ее борту. Вниз по Темзе из Лондона пришла баржа, на которой было сто пятьдесят женщин-заключенных. Им тоже предстояло сделать переход до Австралии на «Геркулесе».

На заключенных, ждущих в лодке, женщины смотрели с равным интересом. Пробыв в изоляции долгие месяцы, они буквально питались слухами о жизни в колонии каторжников на краю света. Например, был слух, что если они выйдут замуж за заключенного сразу по прибытии, оба получат свободу и им дадут землю под хозяйство. Взбираясь по крутым сходням на борт корабля, женщины показывали пальцами и махали руками, обсуждая качества мужчин, которым судьбой было назначено быть их соседями по кораблю будущие долгие месяцы.

Среди женщин, которые поднимались последними, выделялась девушка, не более шестнадцати или семнадцати лет, с бледным смущенным лицом. Она не махала рукой и не улыбалась, тем не менее Каталу показалось, что она смотрела прямо на него. В ней было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Эта девушка, которая сейчас почти взошла наверх. Она не может быть заключенной… — задумчиво произнес он.

Мердо Росс улыбнулся, любовно подсмеиваясь над своим младшим братишкой.

— Ты слышал, па? Наш Катал, похоже, влюбился в первый раз в жизни — и в кого? — В заключенную! Держи ухо востро, я должен согласиться с ним, она — хорошенькая.

— Если она с ними, это еще не значит, что она тоже каторжанка. Она может быть… ну, чья-нибудь дочь, — сказал Катал.

— Ага, конечно, чья-нибудь дочь. И поэтому у нее на руках кандалы, как у других. Она — заключенная, точно.

— Могу вам сказать, что ко времени, когда мы доберемся до места каторжной ссылки, на ее лице уже не будет такого невинного выражения.

Один из матросов, облокотясь на весло, услышал их разговор.

— Когда на борту женщины, у команды большой выбор. Сначала капитан, потом офицеры, а потом и матросы. Они живут, как настоящие султаны во время всего путешествия. Имеют столько женщин, сколько хотят и сколько могут. Мой брат только что вернулся из путешествия в Австралию. Он вспоминает, что еще одна, и он бы умер от измождения. Один корабль попал в такой штиль, что потребовалось почти целый год, чтобы добраться до каторги. Ко времени, когда они добрались туда, у них на борту было на сто человек больше, чем в начале путешествия, и все — новорожденные младенцы.

Смех заключенных и матросов шлюпки был прерван суровой командой рулевого, призывающего к тишине. Смех заставил девушку оглянуться еще раз, и Катал наблюдал в напряженной тишине, как она скрылась за бортом, выйдя на верхнюю палубу.

Естественно, ни один корабль транспортного флота не считался «счастливым». Приспособленные, чтобы перевозить заключенных с минимальными удобствами, необходимыми лишь только для поддержания их жизней, они предназначены были для того, чтобы увезти людей, нарушивших закон, как можно дальше от родных мест. Но и среди этого «несчастливого» флота «Геркулес» имел дурную славу.

В этом виноват был капитан корабля. У капитана Джонса была слабость: он сильно любил выпить. В море, на борту корабля — своего корабля — ему было нечего и некого стесняться. Команда на корабле была постоянная, офицеры служили здесь долго, и если они не получали никакого продвижения по службе, то на другом корабле они бы заслужили даже понижение. Ибо это было настоящее отребье, и пока капитан Джонс оставался номинальным командиром «Геркулеса», они знали, что могут наслаждаться всеми привилегиями, предоставляемыми офицерам, даже гораздо большими, чем им положено по рангу.

Во время продолжительных запоев капитана ответственность за корабль ложилась на старшего помощника Хьюго Скиннера. Обвиненный в смерти трех заключенных в одном их путешествий, он добился отмены обвинения, несмотря на несомненную вину. Тем не менее, ему никогда не пришлось бы быть капитаном на судне, и Хьюго Скиннер вымещал свои обиды на заключенных.

Острова Сцилли все еще были видны на горизонте, когда старший помощник дал заключенным почувствовать, что им следует ждать от длинного путешествия. Им не было позволено даже выйти на палубу, глотнуть свежего воздуха, а условия в трюме были особенно отвратительными.

Заключенных разместили в «клетки» с крепкими прутьями, встроенными по бокам двух нижних палуб, приблизительно по пятьдесят человек в одной камере. Между камерами был узкий проход, который позволял охранникам поддерживать постоянное наблюдение за их подопечными в кандалах.

Старший помощник капитана Скиннер спустился вниз и гордо шествовал туда-сюда между камер, разглядывая заключенных. Большинство сразу поняли, что он намеревается затеять заваруху, и отводили глаза, чтобы не нарваться. Один мужчина по простоте не сделал, этого.

Скиннер остановился напротив клетки, где был прикован этот человек, и уставился на него сквозь прутья.

— Ты… заключенный. Почему ты так на меня смотришь?

Простак, который не привык, чтобы на него обращали внимание, осклабился. На какое-то мгновение показалось, что старшего помощника Скиннера сейчас хватит удар. Но все бы обошлось, если бы кто-то невидимый не засмеялся.

Разозлившись, старший помощник кивнул на простака.

— Этот человек отведает кнута! Я покажу, как делать из меня дурака. Пусть выведут заключенных на палубу, пусть посмотрят. Я хочу, чтобы все знали, чего ждать, если они посмеют переступить черту на этом корабле.

Тюремщик знал, что лучше не перечить старшему помощнику.

— Да, сэр… сколько ударов?

— Сотню… Нет, две сотни. Половину сегодня, а остальное — завтра.

Из камер вырвался вздох возмущения, а старший помощник Скиннер триумфально улыбался, переводя взгляд с одного на другого.

— Теперь вы не раз подумаете, прежде чем проявить непослушание. Отведите-ка этого наверх, и остальных кандальников тоже. Пусть полюбуются. И женщин. Какие-то они вялые. Может, вид человеческой крови оживит их.

Когда заключенные потянулись из темного трюма на палубу, их буквально ослепило солнце, которое стояло высоко в небе. Старший помощник Скиннер, которому не терпелось начать экзекуцию, крикнул стражникам:

— Поторопите их!

Понимая, что сейчас с ним шутки плохи, охранники стали направо и налево орудовать своими длинными деревянными дубинками, чтобы поторопить ослепших на некоторое время заключенных.

Когда их глаза привыкли к яркому свету, они увидели, что женщин уже вывели на палубу. Безмолвная группа в платьях из грубой серой материи стояла на большом расстоянии от печально поникшей фигуры главного персонажа дневного развлечения.

С несчастного сорвали одежду до пояса и уже подвесили за запястья к корабельным снастям над головой. Веревка была так натянута, что ему пришлось приподняться на носочки, все мышцы его тела растянулись. Это было уж слишком, и заключенные стали роптать, однако их быстро успокоили ударами дубинок охранников.

Перед началом порки старший помощник Скиннер вышел и встал между обеими группами заключенных, спиной к простаку. Вглядываясь через его голову в каторжан, он сказал:

— Вас вывели на палубу, чтобы вы посмотрели своими глазами, как будут пороть заключенного за неподчинение. Такое же наказание ждет любого мужчину или женщину, кто переступит черту, пока находится на этом корабле. Вы — каторжники, отбросы общества! Никого не волнует, что с вами произойдет. Если вы все подохнете и будете выброшены за борт на съедение акулам, ни одна душа не посмотрит на это иначе чем как на благодеяние. Но вы не умрете — хотя некоторым из вас, возможно и захочется это сделать к концу этого путешествия. Вы будете жить, даже если я высажу вас на Землю Ван Димона с мясом, содранным с ваших костей от порки. Мое имя — Скиннер, и я по натуре жесток. Запомните это.

Кивнув матросу богатырского сложения, который стоял неподалеку, поглаживая кожаные ремешки плетки-«кошки», старший помощник капитана подал знак.

Когда был сделан первый удар и кожаные ремни «кошки» врезались в спину, тело простака затрепетало от боли и шока. Он оглянулся на человека, причинившего ему боль, и на его лице появилось выражение недоумения.

При следующем ударе раздался всхлип, при третьем — крик. Ко времени, когда на его спину опустилось с десяток ударов, нанесенных умелой рукой, оставив на спине рубцы, заключенный плакал, как ребенок. Первая кровь показалась на пятнадцатом ударе, и теперь несчастная жертва корчилась в агонии, умоляя прекратить наказание. Когда он получил пятьдесят ударов, у него появилась пена изо рта и крик перешел в невнятное бормотанье. Вместо спины у него было кровавое месиво, кожа была порвана на ленты ремнями «кошки».

Многие женщины были в слезах и старались не смотреть. Но Скиннер зорко следил, чтобы никто не отворачивался, и достаточно было только окрика старшего помощника, чтобы охранник, орудовавший дубинкой, оказался там, где требовалось.

На свое счастье, простак потерял сознание где-то между шестьдесят вторым и шестьдесят четвертым ударом. Невозможно было сказать точнее, потому что хотя и прекратились стоны, после того как ремни «кошки» ударили по его спине в шестьдесят второй раз, однако мышцы, с которых была содрана кожа, продолжали судорожно дергаться, пока еще три удара были сделаны по его спине.

Но и на этом наказание не окончилось. Когда матрос опустил плетку и посмотрел на старшего помощника, Скиннер лишь бросил злобно:

— Продолжай! Если прекращать наказание каждый раз, когда это быдло теряет сознание, они все постараются упасть без чувств до того, как получат хоть один удар по спине. Я сказал, чтобы ему дали сотню ударов, и их будет сто. Если он и завтра попытается выкинуть такой же фокус, то получит еще сотню.

Ропот прошел по рядам заключенных, и пока Скиннер громко кричал, охранники набросились на них, молотя без разбора своими тяжелыми дубинками. Когда порядок был восстановлен, экзекуцию возобновили. Еще тридцать пять ударов плетью пали на избитую спину заключенного, пока его отвязали. Жестокое наказание длилось полчаса, но память об этом зверстве будет всегда преследовать тех, кто это видел.

Когда страдальца положили лицом вниз на палубу, старший помощник капитана выразил удовлетворение работой матроса, добавив:

— Выдай ему дозу мази короля Нептуна, прежде чем запрешь его внизу вместе со всеми остальными. Я хочу, чтобы завтра он был в хорошей форме и здоров.

Мазь короля Нептуна оказалась ведром морской воды, небрежно вылитой на кровоточащую спину простака. Потом его приковали к его сокамерникам и отправили вниз в камеры.

Большинство заключенных на борту «Геркулеса» имели некоторый опыт тюремной жизни. И главный вывод, который они сделали, что заключенный должен поставить собственную жизнь превыше всего. Несчастье, случившееся с соседом по камере, было тем, о чем не сожалели, а использовали как полезный урок. Однако, когда принесли ужин, каждый, кто находил достаточно съедобный кусок мяса в своей миске, отдавал его молодому простаку.

Энгус Росс кормил с ложки выпоротого юношу, пока Катал поддерживал его. Задача Катала была не из легких. На спине простака «кошка» не оставила живого места, и когда к ней прикасались, он стонал и бился, забыв о голоде.

Позднее той же ночью Катал лежал без сна рядом с отцом, прислушиваясь к всхлипываниям, полным боли.

— Они ведь не будут пороть его завтра, правда, па?

— В армии этого бы не стали делать, но здесь не армия, здесь готовы выпороть любого без всякой причины. Старший помощник Скиннер держит в своих руках наши жизни, не забывай.

— Но… мы ведь должны что-то сделать?

— Катал, один из самых важных уроков жизни — и самый трудный для понимания — это то, что человек может перемениться и что не нужно вмешиваться в чужую жизнь. Здесь, на корабле, мы — заключенные. В глазах старшего помощника Скиннера значит, что мы для него все равно что тараканы. Он наступит на тебя и раздавит, просто чтобы полюбоваться на мокрое место, которое от тебя останется. Нужно принимать вещи такими, как они есть. Ничего не поделаешь, сынок.

Катал понял всю мудрость слов отца, но остаток ночи провел, не заснув, голова его была полна беспорядочных мыслей.

На следующее утро на рассвете дверь камеры отворилась, и вошло несколько охранников. Они осмотрели простака, и старший из них сочувственно покачал головой.

— Этого парня надо бы показать хирургу.

Другой охранник хмыкнул насмешливо:

— Ты же прекрасно знаешь, что у нас нет врача. Он так и не вернулся на борт после последней ночи на берегу, в Лондоне. Ну и хорошо, что мы от него отделались. Он убил гораздо больше людей, чем старший помощник капитана.

— Все равно, этого заключенного нельзя подвергать повторной порке сегодня.

— Вот ты и скажи это старшему помощнику, а я — пас. Если он решил выпороть кого-то, он не слишком будет заботиться, по чьей спине пройдется кошка. У меня на спине кожа растет вот уже тридцать два года. И я не намерен с нею расставаться.

— Я — тоже, к тому же мы здесь не для того, чтобы ухаживать за заключенными. Нас ждет работа… — и добавил: — Мне нужна дюжина сильных мужчин, а ну, кто хочет, я думаю — все?!

Никто не искал перемены к лучшему, да и опыт уже научил каторжан не высовываться. Ни один из заключенных не ответил.

Матрос притворно вздохнул.

— Думал, вас будет больше. Мне понадобишься ты… ты… и ты… — Прохаживаясь вдоль решетки камеры, матрос выбрал двенадцать заключенных. Мердо и Катал попали в их ряды. Другой матрос освобождал каждого из них от цепей, оставив кандалы на руках и ногах:

— Куда мы идем? — набрался храбрости Катал, неуклюже ковыляя вслед за матросом вверх по крутой лестнице на верхнюю палубу.

— У тебя, оказывается, и голос есть, — саркастически заметил моряк и обернулся, чтобы посмотреть на Катала. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Считай, что тебе сегодня повезло, парень. Сегодня ты надышишься свежим воздухом вволю, надраивая палубу…..

— Как это? — недоуменно спросил Катал.

— Скоро узнаешь. — Один из матросов, шедший позади Катала, с шумом провел своей деревянной дубинкой по ступенькам лестницы. — А теперь шагай быстрее. И болтай поменьше. Старший помощник капитана скоро будет делать обход, и тебе не поздоровится, если ты будешь отлынивать от работы. Так что заткнись, а то тебе придется разделить судьбу этого незадачливого товарища.

Катал быстро понял, что драить палубу было не что иное, как скрести верхнюю палубу куском известняка, используя его вместо швабры, и поливая ее морской водой. Эту работу матросы охотно перекладывали на заключенных, грубая поверхность камня стирала кожу рук до костей.

Заключенные недолго проработали, когда вернулся матрос, с которым разговаривал Катал на лестнице. Спросив имя юноши, он захотел узнать причину его ссылки.

— Нам нечего было есть несколько дней, когда мы увидели в поле орла, который терзал мертвого ягненка. Мы взяли ягненка и сварили его. Пришли люди шерифа и сказали, что ягненок краденый. Может, он и был краденый, но они не могли представить магистрату стервятника, поэтому они привели нас вместо него.

Матрос кивнул, выражая симпатию.

— Ты, наверное, горец. В прошлом походе у нас на борту их было дюжины две. Из того, что я от них слышал, это землевладельцев нужно было отправить на Землю Ван Димона в кандалах, а не их. Но не я пишу законы в этой стране. Моя забота — смотреть за тем, чтобы, на корабле была чистота. У меня есть работа специально для тебя, парень, но она — не для воров. Возьми-ка ведро с водой и скребок и иди за мной.

Матрос повел его, на корму, где приказал Каталу пройти через люк туда в сторону офицерских кают. Так он назвал это место. Катал как будто попал в другой мир. Ничто не может избавить транспортное судно с заключенными от зловонного запаха. Просачивающийся из трюма на палубу, он распространяется по всему судну, но здесь он был менее отвратительным — и все было вычищено. Стекла в лампах, медные поручни, дерево переборок…

— Приступай к чистке этого коридора, парень, — и непременно делай это хорошо. Каюта старшего помощника вон там… — матрос указал на закрытую дверь в дальнем конце коридора. — Скоро он выйдет, чтобы делать обход. Постарайся, чтобы он увидел тебя усердно работающим, и не суй свой нос в каюты. Если что-нибудь пропадет, тебя повесят на рее. Понял?

Катал все понял, и ему захотелось снова очутиться на верхней палубе с Мердо и остальными, но он кивнул головой в знак согласия.

— Хорошо! А теперь приступай. Я доверяю тебе работать одному, но я еще вернусь проверить, как ты справляешься.

Катал начал драить так истово, как будто его жизнь зависела от того, что он делает. А несколько минут спустя он убедился, что так оно и было. Он услышал, как открылась дверь, потом закрылась, и он понял, что это дверь каюты старшего помощника капитана. Не осмеливаясь даже взглянуть в конец коридора, Катал посторонился, чтобы дать место, не прекращая работу.

Хьюго Скиннер медленно прошел мимо Катала, ступая по свежевыдраенному полу, пока не подошел к лестнице. Обернувшись, он критически оглядел результаты трудов Катала. Потом, к большому облегчению юноши, стал подниматься по лестнице на верхнюю палубу и исчез из поля зрения.

Катал продолжал работать, когда услышал, что еще одна дверь отворилась сзади него. Он не оглянулся, ожидая, что кто-то все равно пройдет мимо него в любой момент, но никто не шел. Случайно он рискнул посмотреть через плечо — и тяжелый каменный скребок со стуком выпал из его рук. В дверях каюты стояла девушка, которую он заприметил в день посадки на корабль, когда она поднималась по трапу с другими женщинами-заключенными в Вулвиче. Неожиданно Катал вспомнил, как в камере рассказывали, как члены команды корабля используют как хотят женщин-заключенных в течение дней, недель и месяцев продолжительного путешествия. Эту девушку наверняка выбрал какой-нибудь офицер, который сейчас находится в каюте. Подобрав скребок, он яростно принялся скрести снова.

— Хочешь немного хлеба и сыра?

Девушка дважды повторила свой вопрос тихим голосом, пока Катал понял, что она обращалась к нему. Оглянувшись, он кивнул головой, не осмеливаясь что-нибудь сказать, хотя у него побежали слюнки при одной только мысли о позабытом вкусе. Он не ел сыра с тех пор, как подохла корова семьи Россов. До этого мать часто делала сыр, вкусный сыр по рецепту горцев. Он взял ломоть хлеба из муки грубого помола и такой же по размеру кусок сыра у девушки, почти испугавшись, что он исчезнет у него на глазах. Он с жадностью откусил большой кусок, набив полный рот, а потом отломил кусок от сыра и опустил его в карман штанов, чтобы потом поделиться с отцом и Мердо. Торопливо подобрав крошки, которые он уронил на мокрую палубу, он начал драить ее каменным скребком, потому что был уверен: в любой момент может выйти офицер из какой-нибудь каюты, чтобы посмотреть, почему он прекратил работать.

— Как тебя зовут?

Катал чуть не подавился последним куском хлеба с сыром и ответил девушке.

— Катал Росс. А тебя?

— Эми Макдональд. — В ее голосе прозвучало удовольствие. — Ты — шотландец. Мой отец тоже с Высокогорья, из Инвернесса. Он убит на войне, в битве при Ватерлоо.

— Мой отец тоже воевал. Там он и потерял руку. Инвернесс… Там нас и приговорили к каторге. Отца, Мердо и меня…

Взглянув на девушку, Катал неожиданно понял, что ему не хватает слов. Ее глаза были необыкновенно синими.

— Хочешь выпить? В каюте есть немного вина.

Катал почувствовал некоторую неловкость.

— А что, если твой мужчина обнаружит, что оно пропало?

Эми засмеялась, и ее смех ласкал слух, он так долго не слышал смеха.

— Ну и что из того? Я скажу, что это я выпила его.

Увидев выражение лица Катала, Эми Макдональд перестала смеяться и посмотрела на Катала долгим оценивающим взглядом.

— Видишь ли, Сэм Джолли, второй помощник капитана, не мой мужчина… а мой дядя.

— Твой дядя? В самом деле?

Эми кивнула, и Катал почувствовал неслыханное облегчение. Он тоже был несколько смущен.

— Тогда… ты ведь не заключенная, как все мы? Но я же видел, что ты поднималась на борт в кандалах.

— О, я такая же заключенная, как и все.

— Что же ты натворила? — Катал перестал скрести на некоторое время, а теперь возобновил свою работу с гораздо большей энергией, пока ожидал ее ответа.

— У нас кончились деньги, когда отец погиб, и меня отдали в услужение. Я была служанкой в большом доме в деревне, когда пришло письмо с сообщением, что моя мама сильно больна. Хозяйка не отпустила меня, поэтому я убежала. Я взяла с собой немного еды и немного денег — но только то, что мне полагалось за работу. Меня поймали, прежде чем я добралась до дома. К тому же все равно было уже поздно, моя мама умерла, а меня приговорили к десяти годам каторги. Мой дядя, брат моей мамы, предлагал выплатить деньги, которые я взяла за еду, тоже, но моя миледи не захотела их принять. Мой дядя — моряк, и поэтому, когда он узнал, что меня будут транспортировать на «Геркулесе», поступил вторым помощником капитана. Он сказал, что это было несложно, никто из офицеров не хотел идти в море со Скиннером. Мой дядя говорит, что собирается подать на него рапорт, когда корабль вернется в Англию.

Казалось, Эми Макдональд ожидала, какое впечатление произвел ее рассказ на Катала. Когда никакой реакции не последовало, она протянула ему кружку с наполовину разбавленным водой ромом.

— А как ты сюда попал?

Между глотками, он рассказал ей свою историю, и она сочувственно кивала головой.

— Мой отец часто говорил мне о выселении. Пока он был на войне, это случилось с некоторыми его родственниками.

Катал вручил ей пустую кружку, и она отнесла ее в каюту. Напиток разлился теплом в его желудке, и он накинулся на пол коридора с усиленным рвением. Когда она снова встала в дверях каюты, он сказал, не прекращая работы:

— Что с тобой будет, когда мы доберемся до места каторги?

— Мой дядя говорит, что он позаботится, чтобы я попала в хорошую семью. А что будет с тобой?

Катал пожал плечами.

— Я еще не задумывался об этом, но я надеюсь, что отец, Мердо и я останемся вместе…

— Мердо — это такой высокий, рыжий, с бородой?..

Внезапно они услышали голоса около люка, ведущего вниз. Эми едва успела захлопнуть дверь каюты, как моряк, который определил Катала на эту работу, застучал, спускаясь но лестнице.

— Пошли, парень. Я думаю, на сегодня хватит. Пора отправляться вниз.

— Я почти все сделал. — Катал низко нагнул голову над скребком. Он боялся, что матрос учует запах рома.

— Гм! Ты, должно быть, усердно трудился, когда старший помощник двинулся в обход. Он говорит, что ты — единственный из всех, кто делает работу должным образом. Теперь это будет твоей постоянной обязанностью. Скиннеру трудно угодить. Давай, старайся и дальше, а я и мои друзья прибережем для тебя чего-нибудь во время кормежки, ладно?

Вернувшись в камеру, Катал отдал сыр отцу и Мердо, и они смаковали его так же, как и он. Мердо скептически отнесся к истории Эми Макдональд, но сказал:

— Я не пробовал такого сыра с тех пор, как сдохла наша корова. Не обижай эту девчонку, Катал.

Неожиданно опечалившись, он добавил:

— Интересно, что сейчас делает наша мать.

И сразу же удовольствие от лакомого кусочка испарилось, когда Энгус Росс подумал о жене и младших детях, которых он оставил в Гленелге.

— Мысли о вашей матери и остальных не дают мне спать ночью, Мердо, даже если я напоминаю себе, что не в силах им чем-то помочь. Все, что нам остается, это положиться на Энди и Хью Маккримона. Больше им никто не поможет.

Простак выжил после повторной порки, получив еще сотню ударов, только благодаря жалости матроса, в руках которого была «кошка». Удары падали на наименее покалеченные части тела несчастной жертвы, с минимальной силой, просто чтобы удовлетворить садистские наклонности старшего помощника. Но и при всем этом несчастный впал в бессознательное состояние прежде, чем процедура была закончена, и ропот возмущения заключенных стал настоящим ревом, среди которого слышались голоса женщин.

Дубинки, обрушившиеся на головы каторжан, не смогли заставить их замолчать, и Скиннер с красным от ярости лицом проорал, чтобы их отвели в трюм. Его команды повторили криком матросы, но заключенные не повиновались даже тогда, когда новый град ударов посыпался на них. Неистовое возбуждение пробежало по рядам закованных в цепи людей, но оно было недолгим. Скиннер позвал караульных матросов, и они, вооруженные абордажными саблями и мушкетами, окружили шумящих заключенных.

Повысив голос так, чтобы его слышали среди всего этого шума, старший помощник прокричал:

— Я еще раз приказываю всем спуститься в трюм. Если вы снова откажетесь выполнить мое распоряжение, я возьму четырех мужчин из первого ряда, и каждый из них получит сотню ударов плетью. Если это не подействует, я выберу еще четверых из следующего ряда, и они получат по две сотни ударов. Я не остановлюсь, даже если каждый мужчина и каждая женщина на этом корабле получит по тысяче ударом, но вы сойдете вниз!

Прохаживаясь перед первым рядом, он выбрал четверых мужчин со словами:

— Вы первыми на себе испытаете плеть. Ну что, пойдете теперь вниз?

Возникла минута неловкого замешательства. Такая угроза, исходящая от кого-то другого, возможно, могла оказаться блефом, но ни один не сомневался, что старший помощник капитана Скиннер способен на все. Не взглянув на своего товарища, первый мужчина, выбранный для порки, начал продвигаться к люку, ведущему к камерам. У последнего был выбор: либо последовать за ним, либо сопротивляться до тех пор, пока цепи, сковывающие их, не потащат его силой. Он выбрал первое, и остальные заключенные двинулись за ними. Нерешительный мятеж был подавлен.

Следующие несколько дней мужчины ждали, что старший помощник отомстит им, но ничего не случилось. Единственный переменой было то, что заключенных перестали выводить на верхнюю палубу на прогулку, а матросы сами скребли палубу каменными скребками. Исключение составлял только Катал Росс. Каждое утро его вызывали драить коридор в офицерских каютах. Под свист и насмешки сокамерников он выбирался из трюма. Пока Катал выполнял свою работу, старший помощник капитана проходил по коридору, как и раньше, казалось, не обращая на него никакого внимания.

Была достаточная причина, почему, всем на удивление, он не предпринял немедленных акций против заключенных.

На горизонте был Тенерифе, следующий порт, куда они должны зайти, и капитану Джонсу пора уже было протрезветь. За ту неделю, которую они будут стоять на якоре у испанского острова, корабельному капитану нужно было выполнять определенные обязанности. Нет, старший помощник капитана Скиннер не забыл «бунт» заключенных. Они еще поплатятся за это в скором будущем.

После Тенерифе «Геркулес» двинется в сторону островов Капа-Верде, а потом начнет долгое плавание через Атлантический океан в Рио-де-Жанейро. Почти два месяца вдали от земли. И старший помощник будет на судне полновластным хозяином, все станет зависеть от его прихоти. Времени достаточно, чтобы выбить весь мятежный дух из этого тюремного груза.

А пока «Геркулес» бросил якорь в Тенерифе, на одном из Канарских островов, известных также как «острова счастья». Сладкий и тяжелый запах цветущих кустарников и деревьев острова не достигал трюма транспортного судна. Первые несколько дней остановки заключенных держали в их камерах взаперти. Выводили только Катала выполнять его ежедневную работу, и когда он возвращался в камеру, его жадно расспрашивали об острове. У него были благодарные слушатели, страстно желающие услышать описание острова, его гор и сочной зеленой растительности, но немногие верили, когда он рассказывал о многочисленных цветущих кустарниках, которые были ясно видны с палубы.

Катал также сообщил о стоящей поблизости на якоре эскадре британских военных судов, и, хотя заключенные совершенно не заботились о своем будущем, эти корабли могли оказать большое влияние на их несчастную судьбу.

Главный морской хирург, обслуживающий Британский флот, решил нанести визит на «Геркулес» на третий день стоянки. Катал выполнял свою работу внизу, у офицерских кают с Эми Макдональд, когда хирург взошел на борт.

Морской офицер был удостоен высокой чести быть поприветствованным самим капитаном «Геркулеса», который сопровождал его на корабле. Они оба остановились у люка, ведущего к каютам офицеров, и Катал и Эми Макдональд достаточно ясно услышали их разговор, потом Катал смог пересказать его своим сокамерникам.

— Я уже два дня посматриваю на ваш корабль и не вижу на палубе ни одного заключенного. Мне подумалось, нет ли какой болезни на корабле. Если это так, без сомнения, ваш хирург будет рад помощи.

— У нас нет больных… и нет хирурга. Позвольте мне представить старшего помощника, мистера Скиннера, он отвечает за заключенных. Он также заботится об их лечении.

— Но так не должно быть! Капитан! Вы же знаете, что инструкция по перевозке осужденных предписывает наличие на борту хирурга? И это очень мудрое правило, осмелюсь сказать.

— У нас был хирург, когда мы начинали погрузку. К несчастью, он сошел на берег и не вернулся, — вступил в разговор Скиннер. — У нас не было времени найти другого. Но ведь это не первый мой рейс на этом корабле. Я имею достаточный опыт, чтобы понять, кто из заключенных болен, а кто — нет.

Катал подумал, что старший помощник слишком самонадеян, и, похоже, морской хирург был того же мнения.

— Чтобы понять, что заключенный болен, не много нужно знаний. Но я сомневаюсь, что у вас достаточно умения оказать ему необходимую помощь.

— Не забывайте, они преступники, несущие наказание, а не пассажиры. Так что мы их не балуем.

— Я вижу, — резко оборвал его морской хирург. Его неприязнь к старшему помощнику Скиннеру была очевидной. — Я вынужден попросить вас позволить мне осмотреть ваших заключенных и условия, в которых их перевозят. Если вы сомневаетесь в моих полномочиях, у меня есть письмо из Адмиралтейства…

— В нем нет необходимости, — сказал капитан примирительным тоном. — Нам нечего скрывать тут, на «Геркулесе». Мистер Скиннер будет рад сопровождать вас по кораблю. Если вас что-то не устроит, полагаю, вы сообщите мне.

— Непременно, капитан Джонс, уверяю вас.

Катал и Эми поспешно отступили. Налив на пол воды, Катал начал усиленно скрести полы, на случай если кто-нибудь спустится вниз. Одновременно Эми сказала ему через открытую дверь каюты:

— Интересно, что будет, если он увидит того несчастного, которого Скиннер выпорол?

— Может, он спишет Скиннера с корабля.

— Его нужно арестовать!

— Он того заслуживает.

Это была взволнованная болтовня двух молодых неопытных людей. Их надежды на справедливость были наивны, и в этом скоро предстояло убедиться.

Позднее, когда хирургу показали парня, подвергнутого порке, он не выразил ни симпатии, ни интереса, предложив только, чтобы раны его промывали, по крайней мере трижды в день, морской водой. Порка была вполне легальным наказанием как в морской навигации, так и в армии, и хирургу приходилось видеть гораздо худшие последствия, чем были на спине этого простака.

Тем не менее осмотр хирурга улучшил судьбу заключенных в оставшиеся несколько дней, которые они провели на Тенерифе. Ему не понравилось состояние тюремных камер и то, что заключенных не выводили на прогулку на верхнюю палубу. Когда первый помощник капитана сказал, что заключенные подняли бунт накануне прибытия на Тенерифе, хирург предложил, чтобы заключенных выводили на верхнюю палубу поочередно, только тех, кто находится в одной камере; в таком случае вооруженная команда легко сможет с ними справиться.

Хирург также думал, что запах на судне оставляет желать лучшего. Он передал свои замечания капитану Джонсу, и каторжников стали выводить на верхнюю палубу группами в тот же полдень, чтобы они подышали свежим воздухом и насладились видами Тенерифе. И пока они были на палубе, другая часть заключенных драила камеры смесью уксуса с водой. Когда это было сделано, морскую воду накачали насосами в трюм, и она смыла всю грязь. Для осуществления этой операции потребовались целые сутки, и зловоние не исчезло совсем. Но все же на корабле стало легче дышать. Некоторое улучшение условий и то, что старший помощник капитана Скиннер не наказал их за «мятеж», убаюкало бдительность заключенных, у них возникло ложное чувство безопасности.

Расцветающие взаимоотношения Катала и Эми нарушались только тогда, когда ее дядя был в каюте во время работы Катала; молодые люди стали неосторожны. Однажды, когда большинство офицеров было на берегу, включая старшего помощника Скиннера, Катал закончил драить полы гораздо быстрее, чем делал это обычно, и по настоянию Эми Макдональд вошел в каюту ее дяди, маленькую и очень уютную. Эми приготовила для него пир: там было столько еды! Только в далекие времена, там на Высокогорье, по праздникам, он помнил что-то подобное: сыр, мясо, хлеб и фрукты, и все это расставлено на рундуке сбоку.

— Что это значит? Откуда все? — Катал испугался, а вдруг она украла и попадет теперь в неприятную историю.

— Все в порядке, это мой дядя купил для меня — для нас. Сегодня — мой день рождения. — Она вдруг застеснялась, когда сказала: — Мне хотелось, чтобы он был особенный… и для тебя тоже.

Катал пока даже не решался дотронуться до этого обильного удивительного угощения. Там было даже вино. Бренди!

— Ну, не стой столбом, съешь что-нибудь. Поторопись, а то скоро вернется старший помощник Скиннер.

Ей не пришлось повторять этого дважды. Он начал жадно запихивать еду в рот, пока вдруг не осознал, что она ничего не ест.

— Прости меня… Вот! — Он передал ей ломоть хлеба и кусок мяса. — В конце концов, это же твой день рождения.

— Неважно. Я… я как представлю, что ты сидишь в трюме почти весь день.

— Мне было гораздо хуже, пока я не получил эту работу и пока не встретил тебя.

— Я рада, что мы встретились и подружились. Ты мне нравишься, Катал. Очень нравишься.

Ее рука нашла его руку, и на некоторое время в каюте наступила такая тишина, что Катал перестал жевать кусок мяса, который был у него во рту, опасаясь нарушить это молчание.

— Ты когда-нибудь думал о том, что будешь делать, когда доберешься до места каторжных работ? — Эми отпустила его руку и нарушила тишину, к большому облегчению Катала. Он боялся, что подавится, если будет держать большой кусок мяса во рту чуть дольше.

Жуя и глотая мясо быстрее, чем следовало, он сказал с болью:

— Как я могу на что-то надеяться. Дай Бог не попасть в банду, которая грабит на дорогах. Не стать одним из них — вот все, на что я надеюсь. А ты?

Она пожала плечами.

— Я не знаю. Говорят, там есть так называемые «фабрики», которые не что иное, как бордели. Это еще хуже, чем Земля Ван Димона. Я… мой дядя говорит, что он попытается пристроить меня в служанки к какой-нибудь замужней женщине, но он сомневается, много ли их там.

Эми замолчала и отвела взгляд от Катала.

— Женщины говорят, что если двое осужденных женятся, им дают надел земли и освобождают под честное слово.

— Ты имеешь в виду, что… если двое поженятся, они уже больше не будут заключенными?

— Ну…они все еще останутся чем-то вроде осужденных, но если они не будут ни в чем замешаны, никто больше их не будет беспокоить.

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Почему?

— Мы же осужденные. Зачем же им помогать нам!

— Потому что они хотят что-то сделать с этой страной. Чтобы земля возделывалась и кормила тех, кто туда приехал, чтобы люди завели семьи. Они хотят, чтобы Австралия стала обыкновенной страной.

Катал сомневался, правда ли хоть что-то из того, о чем рассказывает Эми. Зачем нужно было отбирать землю у людей в Высокогорье, наказывать их ни за что, потом отправлять в ссылку в Австралию в кандалах — и все только для того, чтобы снова дать им землю и свободу? Странно как-то.

— А вдруг это правда? Ты бы хотел снова обрести свободу? Вместе со мной? Я бы хотела.

Когда смысл ее слов дошел до Катала, он раскрыл рот от удивления.

— Ты сказала… ты и я… поженимся?

— А что? Разве это так уж плохо?

Это слишком прекрасно, чтобы могло быть правдой, подумал Катал. А Эми продолжала:

— У тебя, может быть, даже будет возможность вызволить твоего отца и брата — они будут работать с тобой на твоей собственной земле. Одна из женщин говорила мне о таких случаях.

Потеряв дар речи, Катал смотрел на девушку. Казалось, она знала многое о жизни в колониях ссыльных, куда они направлялись. Сообразительная девчонка. Сообразительная и привлекательная.

— Ты согласен?

Катала ошеломило, с какой скоростью Эми решает дела. Как будто прочитав его мысли, она сказала:

— У нас, может быть, не будет другого случая поговорить об этом.

Она была права. Катал кивнул головой.

— Да… я согласен. Хотя мне хотелось бы поговорить об этом сначала с отцом.

Катал понял, что в ее глазах он выглядит слабым и нерешительным, но такое решение нельзя принимать поспешно. Он попытается выразить свои мысли словами, но Эми заставила его замолчать.

— Все правильно, Катал. Я понимаю. Я только об этом и думала, как только мы стали с тобой встречаться, но это на самом деле важно — и для всех нас. Надеюсь, это не испортило тебе аппетит…

Пятнадцать минут спустя, когда его желудок был полон, а бренди выпито много больше, чем он привык, Катал пришел к решению.

— Я не думаю, что мне нужно говорить отцу о том, что я женюсь на тебе, Эми. Это прекрасная идея, и я восхищен, что она пришла тебе в голову. Я… в любом случае восхищаюсь тобой. С самого первого раза, когда я увидел тебя, когда ты поднималась по сходням на корабль в Вулвиче. Я хочу жениться на тебе, Эми.

— Я так рада. Я тоже увидела тебя в Вулвиче и сразу подумала, что ты мне подходишь, Катал Росс.

В первый раз в своей жизни Катал поцеловал девушку. Это было чертовски трудно делать с кандалами на руках, но он целовал ее, пока у них обоих не перехватило дыхание.

Катал все еще держал Эми Макдональд в объятиях, когда первый помощник капитана Хьюго Скиннер распахнул дверь каюты. Катал не успел даже обернуться на звук открываемой двери, как удар старшего помощника «Геркулеса» свалил его с ног. Последнее, что он помнил, был крик Эми, дальше он провалился в темноту.

Катал Росс провел четыре дня в карцере, находящемся глубоко в трюме «Геркулеса». Это была камера без окон площадью четыре квадратных фута. При каждом движении судна через щели в полу просачивалась вода. Примитивная конструкция была специально предназначена, чтобы помещать туда взбунтовавшихся заключенных, и она специально была сделана так, чтобы они не могли ни встать в полный рост, ни вытянуться в длину.

Когда Катала выпустили из карцера и вели по лестнице, сведенные мускулы причиняли ему мучительную боль. Корабль уже снова был в пути, и, когда он вышел на верхнюю палубу, яркий свет солнца ослепил его. С него сорвали рубашку, заломали руки за голову и привязали их к рее. К этому времени его глаза привыкли к свету, и он смог увидеть, что всех заключенных собрали на палубе. Следом вывели Эми Макдональд и поставили в нескольких футах от него. Она тоже была закована в кандалы и, по-видимому, плакала.

Повернув с трудом голову, Катал смог увидеть старшего помощника капитана, стоящего поблизости.

— Она не виновата… — Его голос звучал тихо и незнакомо. — Это все я… я виноват во всем.

— Очень благородно с твоей стороны, — голос старшего помощника капитана звучал с издевкой и сарказмом, — но я узнал правду от девчонки. Вас застали на месте преступления — вы ели ворованную еду. Я не допущу воровства. А что касается другого… Плохо, когда у женщин-заключенных рождаются младенцы от матросов. Но я не позволю на своем корабле, чтобы рождались ублюдки от заключенных.

Говоря все это, старший помощник Скиннер прохаживался взад и вперед перед рядами измученных людей, выстроенных на палубе. Потом он остановился перед Каталом.

— Я хочу дать урок. Пусть никто не думает, что Хьюго Скиннера можно одурачить. Ты получишь тысячу ударов плетью. По двести каждый день…

Это заявление вызвало яростный рев у заключенных. Катал оцепенел от слов первого помощника, но все-таки смог услышать голос своего отца, перекричавший всех.

— …и не думайте, что девчонка не понесет наказания. Она получит пятьдесят плетей — и пусть думает, что ей посчастливилось.

Теперь настала очередь Катала протестовать, но старший помощник заорал на него:

— Заткнись!

Подав знак рукой матросу, который играл «кошкой», Скиннер приказал ему начать порку. Матрос заколебался, но его нерешительность вовсе не была вызвана гуманностью.

— Я не уверен, осилю ли я две сотни ударов, мистер Скиннер. Если бы мне не пришлось пороть тех четверых, я бы был уверен, что смогу…

И тут Катал понял, что палуба под его ногами покрыта кровью. Оказывается, старший помощник Скиннер не забыл о тех заключенных, которые не захотели ему повиноваться до того, как корабль прибыл на Тенерифе.

— …Я сделаю это за тебя — и будь уверен, хорошо справлюсь с этой работой.

Тошнотворный страх почувствовал Катал, когда узнал голос Билла Блоксома. Ему не ждать пощады от рук этого чудовища.

Старший помощник Скиннер оглядел Блоксома с одобрением.

— Похоже, ты справишься, но, если я буду недоволен, ты на себе испытаешь удары плетью.

— Вы не услышите жалоб на мою работу, и, когда я с ней покончу, у меня останется достаточно сил для девчонки.

Теперь Катал услышал голос Мердо, раздавшийся из общего шума, он выкрикивал угрозы Биллу Блоксому.

— Очень хорошо. Эй, кто-нибудь, снимите кандалы с этого парня, посмотрим, на что он способен.

Когда Билла Блоксома освободили от цепей и вручили ему «кошку», у Катала перехватило дыхание, его тело напряглось. Намереваясь не издать ни звука, он не был готов к острой боли, пронзившей его тело, когда кожаные полоски «кошки» ударили его, обвиваясь вокруг ребер. Он задохнулся от боли и судорожно вдыхал воздух, как старый пес, перегревшийся на солнце. При следующем ударе он почувствовал во рту вкус крови, потому что прикусил язык, и хотя он и сдержал свое намерение, его тело корчилось от боли. При десятом ударе он не мог больше сдерживать крик, и когда удары достигли счета «двадцать три», он всхлипывал, смутно понимая, что где-то совсем рядом с ним рыдает женщина.

Тело Катала горело, как в огне, и он перестал ощущать боль после шестидесятого удара. И все же не потерял сознания, пока не получил еще двадцать ударов. Билл Блоксом продолжал порку, пока счет ударов не достиг ста пятидесяти. К тому времени на спине Катала совсем не осталось кожи, а показавшиеся кости напоминали ребра подвешенных туш в лавке мясника. Разозлившись оттого, что Катал потерял сознание от боли, старший помощник приказал отвязать юношу, объявив, что оставшиеся удары он получит вдобавок к тем, что причитались ему на следующий день.

Матросы, которые отвязывали Катала, были теми, кто определил его на работу в офицерских каютах. Они несли его с осторожностью, которую от них трудно было ожидать, к задним рядам заключенных, где ждали Мердо и Энгус Россы. Когда они приковали его бездыханное тело к другим, один из матросов сказал с сочувствием:

— Его здорово выпороли, но я видал и хуже. Учтите, если ему придется получить еще восемь сотен ударов…

— Достаньте немного морской воды для моего сына…

Матрос перебросил через борт ведро на длинной веревке. Вытянув его, он вылил содержимое на Катала. У искалеченного молодого шотландца только дернулись судорожно мышцы. Матрос пожал плечами и ушел.

Внезапно раздались крики в предвкушении чего-то, и собранные на палубе заключенные подвинулись вперед, предоставив лежащего Катала заботам Энгуса, Мердо и их соплеменника Чарли Кемпбелла.

Встав на ноги, Мердо увидел, что Эми Макдональд заняла место Катала, и ее привязывали к рее. Ее дешевое хлопчатобумажное платьице было уже сорвано с плеч, и лохмотья висели вокруг обнаженной талии.

— Они собираются пороть девушку…

Удар плети обрушился на обнаженную спину Эми Макдональд, и она вскрикнула. Мужчины-заключенные ринулись вперед, чтобы лучше разглядеть происходящее, они орали и свистели, как будто смотрели на собачью драку.

Встав на колени перед сыном, Энгус Росс гладил его по лбу и говорил такие слова, каких ни один член семьи не слышал от него прежде.

Внезапно на распростертое тело Катала упала тень. Посмотрев вверх, Энгус Росс увидел над собой старшего помощника.

— Оставьте мальчишку. Встаньте и смотрите, что принесли его развратные действия девчонке…

Слова старшего помощника капитана утонули в неодобрительных выкриках непристойностей — Эми Макдональд билась в агонии.

Энгус Росс поднялся с палубы быстрым движением, заслонив собой старшего помощника от стражников. И как только тот открыл рот, чтобы кликнуть их, длинная цепь, которой Энгус был прикован к Мердо, одним махом обвилась вокруг шеи Скиннера, стремительным движением ноги он заставил его упасть на палубу.

— Тяни, Мердо, тяни изо всех сил. Я хочу его задушить, прежде чем подоспеет помощь!

Мердо не нужно было понукать. Мертвенно-бледный Чарли Кемпбелл смотрел в тревоге, как отец и сын тянули изо всех сил цепь, обвивавшую шею Хьюго Скиннера, и тщетно боролся старший помощник, пытаясь стащить железную петлю со своего горла. Цвет его лица стал бордово-синим, глаза остекленели в испуге; он издал, задыхаясь, несколько булькающих звуков, и его каблуки бессильно стукнули по деревянной палубе — к счастью, все звуки потонули в реве, вызванном поркой Эми Макдональд.

— Он мертв, отец. Мы убили его!

Возбуждение Мердо прошло, и его лицо приобрело цвет лица Чарли Кемпбелла, когда он понял, что убил человека — даже несмотря на то, что этим человеком был Хьюго Скиннер.

Энгус воевал в жестокой войне, и ему приходилось убивать людей с помощью штыка и мушкета. Он видел смерть во всевозможных формах. Он ничего не почувствовал, убив старшего помощника капитана. Освободив цепь с его шеи, он отступил, готовый принять то, что должно последовать за этим от матросов Скиннера.

Но никто из команды корабля не бежал, чтобы их арестовать или сбить с ног и расправиться с двумя шотландцами. Команда и все заключенные были поглощены зрелищем порки Эми Макдональд. Только один из каторжников повернулся к ним, пожилой человек, у которого была дочь такого же возраста, что и Эми, ему было противно смотреть на жестокое издевательство. Когда он увидел Скиннера, лежащего на палубе, и Росса с сыном, стоящих над ним, старик открыл рот от изумления и повернулся к человеку, к которому он был прикован.

Все больше голов смотрело в их направлении, в основном те, кто сидел в одной камере с Россами. Осужденные за тяжкие преступления, они не подняли крика и не привлекали внимания матросов-охранников. Вместо этого произошло безмолвное движение в их сторону, и тело Хьюго Скиннера было быстро спрятано среди серых и желтых форменных одежд.

Некоторые матросы засекли это неожиданное перемещение заключенных, но именно в тот момент Эми Макдональд потеряла сознание. Ее безжизненное тело с кровоточащей спиной мешком висело на рее. Женщины начали кричать, чтобы ее отвязали. Отталкивая охранников, они бросились вперед, намереваясь сами освободить ее.

Ко времени, когда порядок на верхней палубе был восстановлен, тело Хьюго Скиннера уже было в море, и среди заключенных разнеслась весть, что жестокий помощник капитана отправился кормить рыб. Хотя многие заключенные видели тело, только трое знали, как он умер. И они никогда об этом не расскажут.

Когда женщин ударами дубинок отогнали от потерявшей сознание Эми, Билл Блокеом застыл в нерешительности, ожидая дальнейших приказаний от старшего помощника. И вот тогда обнаружилось, что Хьюго Скиннера нигде нет. Поиски ни к чему не привели, и становилось все более и более очевидным, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Второму помощнику капитана, дяде Эми Макдональд, пришлось приступить к обязанностям.

Пока Эми отвязывали, второй помощник капитана приказал, чтобы всех осужденных отвели назад в их камеры и заперли, и он установил удвоенную охрану на всех постах. Только когда все это было выполнено, начались тщательные поиски на корабле.

Никаких следов Хью Скиннера обнаружено не было, даже когда весь корабль перевернули вверх дном. Были предприняты попытки искать в море, но и они не принесли никаких результатов. Попытались протрезвить капитана корабля, но он утомился от воздержания во время стоянки судна в Тенерифе и теперь наверстывал упущенное. Потребуется несколько дней, чтобы привести его в нормальное состояние, может быть, тогда он сможет принять какое-то решение относительно будущего корабля.

В тот вечер второй помощник капитана созвал всех корабельных офицеров и сказал им, что он собирается вести транспортное судно назад в Тенерифе. Он доложит старшим морским офицерам все, что произошло на борту, и попросит у них помощи. Пришло время расплаты.

Адмирал, командующий Британским флотом, стоящим на якоре в Тенерифе, приказал произвести расследование пропажи первого помощника капитана «Геркулеса» и всех предшествующих событий.

Ничего не прояснилось относительно судьбы Хьюго Скиннера, да что там жизнь одного, когда суд обнаружил, какую власть имел Скиннер над другими людьми и как он распоряжался этой властью. Условия на борту «Геркулеса» можно было сравнить лишь с условиями на кораблях, перевозивших рабов, которые курсировали между Африкой и Вест-Индией.

Весь офицерский состав был уволен с «Геркулеса», включая и второго помощника капитана, который привел корабль назад в Тенерифе.

Какой-то лейтенант флота был назначен командиром корабля, ему дали в помощь младших офицеров и флотского хирурга, а также моряков, которым было поручено охранять каторжников на всем оставшемся пути.

Все эти перемены вызвали бурю ликования среди заключенных. По крайней мере у большинства из них теперь был шанс добраться до Австралии и начать новую жизнь на новой земле.

Но не все участвовали в празднестве. В женских камерах Эми лечила свою спину и оплакивала Катала Росса, который умер в ночь прибытия «Геркулеса» в Тенерифе. Он был похоронен на берегу, на крошечном испанском кладбище, которое было обращено к многолюдному порту. На могиле Катала Росса не было надгробного памятника, и он не оставил после себя ничего, кроме воспоминаний у тех, кто его знал.

Глава третья

Америка, 1818 год

Xью Маккримон стоял на пристани Манхэттен и смотрел на суетливый и грязный город Нью-Йорк. Он ощущал себя маленьким, незначительным и безнадежно растерянным. Это чувство было ему знакомо, оно часто возникало у него в больших поселках и городах. Но раньше всегда была уверенность, что он вернется к своему привычному окружению — в Высокогорье. Теперь все было иначе. Высокогорье осталось в прошлом. Америка — не обязательно Нью-Йорк — вот его будущее.

Чуть дальше на пристани Роберт и Анни Маккримон с Морной Росс в большой толпе глазели на колесный пароход. Взбалтывая коричневые воды Гудзона до грязной пены, неуклюжее судно надрывно трудилось, входя в док.

В конечном итоге хозяин этого странного нового судна был вынужден обратиться за помощью к стоящим на берегу. Несколько минут спустя уже с энтузиазмом тащили за канат любопытствующие, помогая судну пришвартоваться. Звук выпущенного пара, когда открыли клапаны, прозвучал, как громкий механический вздох облегчения. Сразу же после этого молодежь подбежала к Хью Маккримону, задыхаясь от переполнявших их чувств.

— Ты видел, па! Мы помогали этой шаланде причалить. Разве ты когда-нибудь видел что-либо подобное в жизни раньше? Это — удивительная страна!

Хью Маккримон улыбнулся, сожалея, что не может разделить их восхищение. Многое удивляло его здесь. Например, он ожидал, что их как иммигрантов из Шотландии будут встречать, предложат приют, работу или хотя бы сообщат им какую-то информацию. Вообще-то это оговаривалось с теми, кому в Глазго они заплатили деньги за проезд. Но Глазго был теперь за тысячу миль по другую сторону Атлантического океана. А их по прибытии в новую страну лишь подвергли минимальным формальностям до того, как высадиться на пристань, а на прощание ограничились приветствием: «Добро пожаловать в Америку!»

Хью подумал, что население Нью-Йорка, должно быть, процветает, потому что они даже не потрудились освободить иммигрантов от той малости денег, которыми они владели, предложив взамен информацию о стране. Повсюду на оживленном причале стояли рядом группки шотландцев — мужчин, женщин и детей. Они неохотно расставались с теми, с кем подружились во время трансатлантического путешествия длиной в десять недель; тревоги и опасности, как известно, сближают.

Большинство из вновь прибывших были в гораздо худшем положении, чем Маккримоны. Некоторые совсем ничего не знали о стране, куда были отосланы своими землевладельцами. У большинства было мало средств, чтобы начать новую жизнь. Они согласились пуститься в путешествие только из-за того, что им предпочтительнее была неопределенность жизни в незнакомой стране, чем бесконечная бедность, которую они оставляли за собой;

— Мы не найдем места, где остановиться, стоя тут. Давайте пойдем и посмотрим, что может предложить нам Нью-Йорк.

Хью взвалил на плечо узел с одеждой и помедлил, перед тем как взяться за ручку холщового баула. Роберт Маккримон взялся за другую ручку баула, одежду он держал под мышкой. Все семейство и Морна Росс привезли с собой только те пожитки, какие могли унести, но у каждого под верхней одеждой был жилет, к которому были пришиты золотые монеты, как чешуйки золотой кольчуги. Это было довольно тяжело, но тот, кто носил такой жилет, чувствовал себя более уверенно.

Кроме этой наличности, которая всегда была под рукой, Хью Маккримон устроил все так, что остальные деньги были переведены в один из банков Америки. По сравнению со своими соотечественниками-иммигрантами, бывший гленелгский сборщик налогов мог считаться состоятельным человеком. Его скот не потерял веса во время зимы, что по меркам Высокогорья было везением, и весной, когда он погнал овец на Юг (там была нехватка мяса), за него удалось получить хорошие деньги.

Маккримон продал свою мебель южанину, который купил землю за озером в Гленелге. Тот же человек купил и рамы со стеклами, и балки для крыши от его дома за такую цену, какую Хью никогда не осмелился бы спросить у соседей.

Ко времени, когда предупреждение Джеймса Кэмерона о выселении вступило в силу, Хью уже был готов к отъезду. Он даже мог улыбаться людям шерифа и позволил им делать что им заблагорассудиться с тем, что осталось от его дома, где он провел всю свою жизнь. И шерифу ничего не оставалось, как смириться с тем, что Хью Маккримон уезжает с достоинством. Уважение к бывшему главному волынщику распространилось далеко за пределы Гленелга и земель Джеймса Кэмерона: народ пришел из всех близлежащих общин, некоторые даже преодолели тридцать миль, чтобы потом рассказывать будущим поколениям, как они провожали волынщика Хью Маккримона в путешествие, из которого он больше никогда не вернется в Шотландию.

Пристыженные примером явившихся незнакомых людей, жители Гленелга тоже покинули свои дома и пошли по дороге, чтобы проводить отъезжающего сборщика налогов. Когда процессия миновала дом Гленелгского Кэмерона в Ратагане, уже триста человек и пятнадцать волынщиков провожали Хью Маккримона в дорогу.

Это была минута гордости, но и печали для волынщика из Гленелга, и он боролся с соблазном вернуться и в последний раз окинуть взором землю, которая взрастила несколько поколений Маккримонов. Но нельзя оглядываться назад. Неизвестно, что таило в себе будущее, но он хорошо продумал свой план. Он обратил свое лицо к жизни в Новом свете с гораздо большей уверенностью, чем остальные, вынужденные покинуть Британские острова.

Хью Маккримон отправился в путешествие с одной мечтой. Слишком много лет он арендовал землю, подчиняясь прихотям представителей нового поколения землевладельцев. В Америке он намеревался купить свою собственную землю: там ее хватит на всех. Упорно трудясь, он надеялся оставить ее в наследство своему сыну Роберту и дочери Анни. Он твердо решил обеспечить их будущее здесь, на Новой земле.

Тем не менее, Хью никогда не позволит им забыть землю, откуда семейство Маккримонов брало корни. Шотландия — Гленелг — остался навсегда их «домом». Не один Маккримон остался на обнесенном серой стеной кладбище позади церкви, об этом не забудешь. И еще он прихватил с собой набор волынок, чтобы дети никогда не смогли забыть мелодии, которые всегда так много значили для их предков.

Но вот место, где будут осуществлены все его начинания, было пока неопределенным. Никто, с кем он встречался в Шотландии, ничего не знал о Новом свете. Иммиграционные агенты расписывали замечательную жизнь, которую они обретут в Америке, но ни один из них не ступал ногой на эту землю. Они не могли дать ему совет, в каком месте лучше всего купить землю. Но Хью Маккримон был осторожным человеком. Он оценит страну и ее возможности, прежде чем решить, где поселиться со своими двумя детьми и Морной Росс.

* * *

Небольшая процессия направилась в жилой район Нью-Йорка. Здесь, на краю торговой части города, Хью Маккримон нашел жилье в чистом и респектабельном доме, которым владела немка, немного говорившая по-английски.

Следующие несколько дней прошли в безуспешных попытках отыскать кого-нибудь, кто знал что-либо о местности за Нью-Йорком. Наконец Хью и Роберт Маккримоны нанесли визит человеку по имени Гарфилд Феррис, который дал объявление в нью-йоркской газете, предлагая на продажу дешевые земли во все еще неизученных «западных территориях» Америки.

В объявлении говорилось, что почва в этих землях такая плодородная, что можно только чуть-чуть расцарапать поверхность земли, чтобы посадить семена, климат — теплый и ровный, можно выращивать два урожая за год.

Хью и Роберт отыскали «землеторговца» в жалкой, грязной лачуге. Над дверью грубо намалеванная табличка возвещала о «профессии» Гарфилда Ферриса. Дверь им открыла женщина с чертами лица и цветом кожи, в которых позднее Маккримон смог бы узнать представительницу американских индейцев. Было заметно, что Феррис сильно пил, но ответы его были толковыми, похоже, он действительно имел представление о землях к западу от Нью-Йорка, хотя и не был уверен в возможности развивать на ней сельское хозяйство. После того, как ему было задано несколько испытующих вопросов, он отправил женщину, дав ей краткие указания на непонятном языке, и та торопливо выбежала из лачуги.

— Ну… мистер Маккримон, вы сказали? Давайте посидим немножко, и помогите мне опустошить эту бутылку виски. Я послал за своими друзьями. Они смогут ответить вам на все ваши каверзные вопросы. Мы покажем вам дорогу к землям, где можно будет жить как в раю. Там повсюду индианки, всегда готовые броситься к вашим ногам за пригоршню бисера. Мужчина не будет никогда испытывать недостатка в женщинах на Западе…

— Со мной две молоденькие девушки. Что может предложить эта земля? — На Хью мистер Гарфилд Феррис не произвел хорошего впечатления, но он был первым человеком, который хоть что-то знал о землях к западу от Нью-Йорка.

— Две молоденькие девушки? Ну, я могу вам обещать, что они получат удовольствие от путешествия, теперь, когда я и мои друзья будут заботиться о них. Поскольку не только вы решились, люди начали толпами отправляться на Запад за землей, и обе ваши барышни смогут найти себе богатых молодых мужей, которые будут заботиться о них. Сколько, вы сказали, им лет?..

— Я ничего не говорил. — Хью Маккримон был новичок в Америке, но он достаточно повидал жизнь, чтобы распознать опасность, когда он с ней встречался. Он начинал чувствовать себя все больше и больше не в своей тарелке. Судя по всему, Феррис был мошенником, во всяком случае уж точно не тем человеком, на чье слово мог бы положиться Хью Маккримон.

Неожиданно встав, он сказал:

— Благодарю вас, мистер Феррис, но я с семьей поищу землю где-нибудь еще.

— Ну, ну! Не спешите, мистер Маккримон, вы даже не выслушали ничего о почве. Подождите моих друзей, вы не пожалеете. Этот шанс вы не должны упустить, мистер Маккримон, поверьте.

— Будьте уверены, я не упущу свой шанс. До свиданья, мистер Феррис.

— Ну-ка, погодите… Я потратил на вас свое время, ценное время. Вы должны заплатить за него. Здесь так дела делаются.

— Вы дали объявление о продаже земли. Мне кажется, что вы не имеете никакого представления о земле, которую продаете. И если вы не посторонитесь, мне придется показывать вам, как дела делаются в Шотландии.

Гарфилд Феррис настаивал на своем только до тех пор, пока горец не сделал шага по направлению к нему. Поспешно отодвигаясь, он сказал:

— Послушайте, давайте еще раз обсудим все это…

Хью Маккримон отодвинул земельного агента с дороги и подталкивал Роберта перед собой к двери. Очутившись на улице, скользкой от помоев, он сказал:

— Давай уйдем отсюда скорее, пока не подоспели друзья Ферриса.

Не успели они завернуть за угол, как в поле зрения появились четверо мужчин. Стоя в дверях, Гарфилд Феррис позвал мужчин, указывая на Хью и Роберта. Мужчины побежали, и Феррис присоединился к ним.

— Беги изо всех сил, — показал пример Хью Маккримон, бросившись бежать рядом с сыном.

Петляя по узким боковым переулкам, оба шотландца пытались ускользнуть от Гарфилда Ферриса и его друзей, но они были горцы, а не городские жители. Им потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что они безнадежно заблудились. Хью ожидал, что последний поворот приведет их на многолюдную дорогу, неподалеку от их жилья. Вместо этого они оказались на улице, где было полно шумных салунов, за которой была река и оживленный причал. Пока Маккримоны колебались, не зная, в какую сторону бежать, двое из их преследователей возникли из узкой подворотни в ста шагах перед ними. Когда Хью Маккримон оглянулся, он увидел Гарфилда Ферриса и остальных сзади.

Поблизости был салун. Схватив Роберта за руку, Хью потащил его к открытой двери, рядом с которой восседал на стуле мужчина, сложив руки на груди, шляпа была надвинута ему на глаза, в руках он нянчил дробовик. Хью подумал, что он дремлет, но человек поднялся на ноги и преградил им путь, прежде чем они успели скрыться внутри салуна.

— Вам бы лучше поискать другое место, где бы вы смогли решить свои споры, ребята. Мне платят, чтобы здесь не было шума.

— Мы не причиним вам никакого беспокойства…

— Вы-то, может, и нет, но ваши друзья могут. Как я уже сказал, ищите другое место для разборок.

Дуло дробовика показалось таким же большим, как дуло пушки. Хью Маккримон не сомневался, что охранник салуна воспользуется им в случае необходимости.

Искать укрытия в другом месте было уже поздно. Как только Гарфилд Феррис и его люди приблизились, «земельный агент» пробормотал:

— Оттесните их в следующий переулок. Он ведет прямиком к конюшням.

— Держись спиной к стене и оставайся по возможности рядом со мной, — давал указания Хью Маккримон сыну.

Какой-то мужчина вышел, шатаясь, из салуна, внимательно оглядел разыгрывающуюся сцену и закричал:

— Эй, здесь вот-вот начнется драка с двумя мужиками в юбках, идите посмотреть.

На его слова последовал немедленный отклик. Мужчины высыпали через двери, как бобы из стручка, окружив обеих Маккримонов и Гарфилда Ферриса с друзьями.

Хью Маккримон вздохнул с облегчением. Свидетели не уберегут отца и сына от драки, но их присутствие по крайней мере не позволит их ограбить.

Маккримоны стояли плечом к плечу спинами к деревянным стенам салуна, когда Феррис со своими людьми осторожно стали приближаться. Каждая сторона выжидала, кто нанесет первый удар.

— Ну же, давайте, если вам хочется подраться, начинайте — и покончим с этим. — Хью Маккримон попытался подтолкнуть людей Ферриса к действию. Если драка не начнется сразу же, любопытные могут потерять интерес к ней и вернутся в салун.

Слова Хью Маккримона привели к неожиданным последствиям. Огромный рыжебородый мужчина, на голову выше всех остальных в толпе, протиснулся к ним. Другой человек шел следом. Он тоже был сильного и крупного телосложения, но на фоне своего огромного приятеля терялся.

— Счет в твою пользу, Феррис. Не будешь возражать, если мы с Джилом поможем? — В его голосе слышался еле заметный шотландский акцент, и боевой дух Маккримона несколько вырос.

— Это не твое дело, Сэм. Не встревай.

— Черт возьми, кто говорит о деле? Мы с Джилом пришли, чтобы позабавиться. Ты поможешь старшему, Джил. Я буду рядом с мальчишкой.

Взглянув сверху вниз на Гарфилда Ферриса, великан сказал:

— Ну, как на этот раз, Феррис? Эта парочка пришла просить вернуть свои деньги? Или они родственники тех поселенцев, которые отправились с тобой на Запад и больше их никто не видел?

— Попридержи язык, Сэм. Ты разговариваешь сейчас не с бандой невежественных дикарей. Это — Нью-Йорк, и тут есть закон о клевете… — В голосе Ферриса прозвучал гнев и что-то еще. Хью Маккримон подумал, что, возможно, это был страх.

— Иди, поищи судью, Феррис. После того, как мы оба с ним побеседуем, посмотрим, кто из нас выйдет из зала суда, смеясь.

— Когда-нибудь ты зайдешь слишком далеко, Сэм Чишолм. Ты поймешь, на кого имеешь зуб.

Зло отвернувшись от великана, Гарфилд Феррис растолкал разочарованную толпу зевак и пошел прочь на негнущихся ногах. Как стадо овец, его приятели стали отступать от салуна и пошли за ним по пятам. Вслед им понеслись насмешки, и толпа стала рассасываться.

Протянув руку великану, Хью Маккримон назвал себя и представил сына, добавив: «Мы у вас в долгу, мистер Чишолм, — и, если я не ошибаюсь, судя по акценту, вы родом из мест, неподалеку от Гленелга».

— Вы не ошибаетесь. Я родился в Гленмористоне.

На лице Хью Маккримона появилось довольное выражение — Гленмористон был всего в нескольких милях от Гленелга.

— Но я уехал оттуда еще мальчишкой. Вы ведь здесь недавно, иначе не позволили бы себя надуть Гарфилду Феррису.

— Он назвал себя агентом по продаже земельных участков.

— Единственный участок земли, который можно получить от Ферриса, — это неглубокая могила где-нибудь в землях индейцев. Ни одного, кто отправился с ним и с его людьми, больше не встречали. Войди, давай выпьем. Давненько мне не приходилось болтать с земляком с Высокогорья.

— С удовольствием, но мне нужно отослать Роберта туда, где мы остановились. Девочки будут волноваться.

— Девочки? Неважно, поговорим о них позже. — Сэм Чишолм положил руку на плечо человеку, который шел за ним через толпу из салуна. — Джил проводит твоего сына до дома. Джил Шерборн — мой партнер. Он — самый лучший компаньон, о каком только можно мечтать. Ни одного слова неодобрения, неважно, в какие дурацкие драки я его втягиваю. На самом деле, Джил так и не сказал никому ни слова с тех пор, как индейцы Чоктау взяли его в плен и отрезали ему язык.

Пока Роберт Маккримон стоял, уставившись, разинув рот, на Джила Шерборна, Сэм сказал ему:

— Просто скажи Джилу, куда нужно идти, сынок. Он тебя проводит, но смотри, не потеряй его. Гарфилд Феррис не такой человек, чтобы так скоро забыть и простить обиду.

Когда Роберт Маккримон и Джил Шерборн ушли вместе, Сэм пошел в салун, и мужчины с уважением уступали ему дорогу. Внутри было шумно и толкливо, но невозможно было не заметить человека с ростом и сложением, как у Сэма Чишолма. Протянув руку через головы ожидающих своей очереди завсегдатаев, он взял бутылку и два стакана из рук перепуганного буфетчика.

В углу комнаты двое мужчин сидели в молчании за небольшим столиком, угрюмо уставившись на пустые стаканы. Бросив им монету, Сэм Чишолм прогремел:

— Идите, добудьте себе выпивку и поищите место, где сесть. — Один из них поймал монету, и он и его приятель нетвердой походкой двинулись в направлении стойки бара.

Великан наполнил два стакана из бутылки и пододвинул один Маккримону.

— Это то, что мужчины пьют в Нью-Йорке. Человек, владеющий хорошим рецептом виски горцев, может здесь разбогатеть… Между прочим, что привело вас в Америку?

Мужчины проговорили несколько часов, и за это время уважение Маккримона к великану выросло. Сэм Чишолм проводил большую часть года в небольших поселениях, которые и составляли Америку западной границы, или за ними, он торговал с индейцами бизоньими шкурами и мехами. Граница, заселяемая переселенцами, объяснял Сэм, постоянно движется вперед все дальше и дальше на запад. Земли, рассказывал он Хью, которые будут заселены поселенцами в ближайшие несколько лет, расширяют границы Америки.

— Перед тобой целый континент, — говорил он с энтузиазмом, — пустой земли, жаждущей людей. Правительство купило кусок земли у французов, который, черт побери, по размерам такой же, как вся Европа, но единственные люди там — горсточка бродячих индейцев. Говорю тебе, там прекрасные возможности для честолюбивого человека.

— Если эти земли так хороши, почему же никто не покидает Нью-Йорка, чтобы отправиться туда?

— Я удивляюсь тебе, Маккримон! А почему арендаторы Высокогорья сидят сиднем у себя дома, как будто за их четырьмя стенами нет другого мира, и ведь знают, что их вот-вот выселят. Я скажу тебе почему… потому, что люди боятся неизвестности. Им может не нравиться то, что они имеют, но это знакомое. Привычное. Безопасное. Попробуй, скажи им, что судьба им улыбнется, но не здесь…

Сэм Чишолм широким жестом своей огромной руки показал — где.

— Они найдут сто причин, чтобы остаться там, где они сейчас. Только когда появится очень много народу, стремящегося к земле, тогда заполнятся пространства между реками Миссисипи и Миссури.

— Миссисипи? — Хью Маккримон улыбнулся. — В этом названии перезвон колокольчиков. «Миссисипи» и «Миссури». Мне нравятся звучания этих слов.

— Нет, Миссури и Миссисипи не могут нравиться. Ты либо возненавидишь их, либо влюбишься с первого взгляда.

Сэм Чишолм долго смотрел поверх голов пьяниц, сидящих по соседству. Неожиданно он поднялся на ноги и посмотрел на Хью Маккримона с высоты своего роста.

— Ты пришелся мне по сердцу, Хью Маккримон. Думаю, на тебя можно положиться. Если названия Миссисипи и Миссури будут также услаждать твой слух и завтра, на трезвую голову, мы поговорим, какое нас может ждать будущее. А вот и Джил пришел, он проводит тебя домой. Мне нужно поздороваться с девушкой, которую я не видел с начала зимы, потому что не заглядывал в салун.

Все трое Маккримонов, Морна Росс, Сэм Чишолм и Джил Шерборн отправились из Нью-Йорка в июле тысяча восемьсот восемнадцатого года. Они взяли с собой два фургона, нагруженных инструментом и другими полезными вещами, с помощью которых собирались начать новую жизнь на земле за рекой Миссисипи.

Для того, чтобы добраться до первого пункта назначения, Форта Питт на реке Огайо, им нужно было покрыть более трехсот миль постоянно меняющейся местности. Первые сто миль долгого перехода из Нью-Йорка в Филадельфию дали им почувствовать, что их ожидает дальше. Первые иммигранты поселились там много лет назад. Это была плодородная возделанная земля, и вся местность изобиловала процветающими фермами и поселками. Там также было несколько упрочившихся городов с церквями и школами.

Хью Маккримон купил внушительное количество домашнего скота, чтобы взять его в новые земли. Молодого бычка и четырех коров — одна с маленьким теленком, — восемь овец и барана; кур и помет поросят. Помещенные в коробке, привязанной к задней части одного из фургонов, поросята визжали без перерыва, что, как проворчал Сэм Чишолм, будет привлекать «этих проклятых индейцев на десять миль вокруг».

Сэм Чишолм и Джил Шерборн ехали верхом. Сэм сказал Хью, что он столько времени провел верхом на лошади со времени своего приезда в Америку, что чувствует себя голым, если не сидит в седле. Но все равно, он посоветовал Хью подождать с покупкой верховых лошадей для себя и всех остальных членов семьи, пока они не достигнут Сент-Луиса. Сент-Луис был речным портом, где большинство «первопроходцев» покупали лодку, которая возвращала их в цивилизованный мир. Перевозить лошадь через реку для них не имело смысла. Они считали, что проще продать своих первых лошадей за хорошую цену. Этих денег, плюс выручка от продажи мехов и другой добычи будет достаточно, чтобы купить новую лошадь для возвращения на Запад и начать там новую жизнь, — и большинству из них это удавалось.

За Филадельфией местность начала меняться. Вначале — почти незаметно, но вскоре — все более очевидно. Было все меньше видно ферм, а те, которые встречались, казалось, затерялись среди деревьев, как будто их хозяева надеялись, что они, возможно, не привлекут ничьего внимания, останутся неприметными.

Теперь путешественники вступили на землю, поросшую густыми лесами. Иногда им казалось, что целыми днями они не видели ничего, кроме деревьев, и когда встречалось небольшое поселение — это было настоящим сюрпризом.

Хью Маккримон заметил и еще кое-что. Каждый мужчина, который им встречался, был с ружьем. На немногочисленных полях, на месте раскорчевки леса, там, где человеку нужны были обе руки, чтобы выращивать урожай, всегда где-то поблизости было прислонено ружье или длинноствольный мушкет к дереву в нескольких шагах от поля.

Когда Хью сказал об этом Сэму, старожил хмуро кивнул.

— В этих местах только глупец выходит из дома без ружья. Индейцы пробираются на Запад, но страна — просторная и большей частью незаселенная. Известно, что они осуществляют набеги и на Восток тоже. Коварный народ, ты еще убедишься в этом.

— У нас есть вероятность встретиться с индейцами?

— В этом можете не сомневаться. — Сэм улыбнулся Морне Росс, в широко раскрытых глазах которой прочел вопрос. — Но ни о чем не волнуйтесь, пока я с вами.

По дороге Хью Маккримон поведал Сэму рассказ о трагической гибели семьи Россов. И Сэм Чишолм, обычно далекий от сентиментальности, стал оказывать Морне повышенное внимание. Живая и сообразительная девушка вызвала у него сочувствие и симпатию.

— Вы не должны думать, что все индейцы хотят снять с вас скальп, — добавил Сэм, — хотя, пока вы не узнаете их достаточно хорошо, лучше, если вы будете обращаться с ними так, как будто они именно это намереваются сделать.

Морна дернула плечиком.

— Не думаю, что мне хотелось бы встретиться с индейцами.

— Каждый поселенец говорит то же самое, а некоторые даже усердно молятся, чтобы этого не произошло, но если вы направляетесь на Запад, рано или поздно вы обречены на встречу с индейцами. Они не все такие уж плохие. Ну, подумайте сами… Вас и ваш народ выгнали с Высокогорья, потому что землевладельцы захотели получить вашу землю — вы сами знаете, как все это происходило, лучше меня. Индейцы точно в таком же положении, к тому же их, в отличие от вас, ничего не сдерживает, у них нет веками сложившихся клановых отношений с нами. Они борются за то, что принадлежит им. Если вы посмотрите на них с этой точки зрения, то станете их почти жалеть.

Два дня спустя отряд, держащий путь на Запад, встретил путешественника, двигающегося в противоположном направлении. Сидя верхом на жилистом маленьком пони, незнакомец вел за собой тяжело нагруженных мулов и при виде Сэма и Джила издал такой громкий приветственный вопль, что с близлежащих деревьев взлетела стая ворон.

После похлопывания по спине и дружеских объятий Сэм представил мужчину как Бена Каллони.

— Если у вас есть вопросы относительно индейцев, спросите этого человека. Бен понимает индейцев лучше, особенно племя шоуни, чем они сами себя. Не так ли, Бен?

— У меня была одна-две жены из племени шоуни, — согласился первопроходец. — Мужчине нужно жениться неоднократно, чтобы он хоть что-то узнал о них.

Бен Каллони стал серьезным.

— Что касается индейцев, прошел слух, что Сломанное Копье пересек Огайо и, похоже, ищет неприятностей.

— У него много людей?

— Никто точно не знает, но, если он пройдет через земли Сенеков, у него будет достаточно воинов, чтобы быть уверенным в себе. Я думаю, что он движется за караваном фургонов, что следует впереди вас. Но там много людей, достаточно, чтобы воевать со всем племенем шоуни.

— Караван фургонов? Где?

— Разве ты не знаешь? Они протоптали уже целую дорогу к Форту Питт, достаточно широкую, чтобы горожанин мог ехать по ней даже ночью. Наверное, они пошли по старой дороге, если вы до сих пор еще не заметили их следов. Но скоро оба пути сольются в один, это одна-две мили впереди. Их лошади съели всю траву под корень за милю по обеим сторонам дороги.

Сэм выглядел обеспокоенным.

— Может, нам стоит свернуть на юг на некоторое время? Что там за земля?

— Сильно похожа на эту. Много деревьев и еще меньше ферм, и вас не так уж много, чтобы вызвать недовольство у любителей копаться в земле, с которыми вы встретитесь. В любом случае, вам лучше бы держаться от каравана подальше. С ними человек, из-за которого я бы сделал крюк в несколько миль, даже если мне и не нужно было искать свежей травы. Вам не приходилось встречаться с Гарфилдом Феррисом?

Бен Каллони увидел, что выражение лица Хью переменилось, и он усмехнулся:

— Я вижу, вы о нем наслышаны. Вы не теряли времени даром в этой стране, мистер.

— Хью схлестнулся с Феррисом в Нью-Йорке. Так мы и познакомились… — Сэм рассказал первопроходцу об инциденте между Гарфилдом Феррисом и Маккримонами.

Бен закивал головой, и было ясно, что он по-другому стал относиться к Хью Маккримону.

— Теперь понятно, почему он сопровождает фургоны. Ему не удалось сделать бизнес в Нью-Йорке, и он решил подобрать какую-нибудь компанию, которая видела страну только из окна вагона поезда. Похоже, это ему удалось. Это самая большая партия поселенцев, которые тут когда-либо проезжали. Всегда находится кто-то, кто жаждет поселиться на земле до того, как научится отличать Восток от Юга, друга от негодяя. Остерегайтесь, если когда-нибудь вам придется встретиться с Феррисом снова. У него долгая память, и он ничего не прощает.

Бен Каллони шумно облизал губы языком.

— Черт побери, не могу припомнить, чтобы я так долго когда-нибудь болтал, если только это было не для того, чтобы скоротать дорогу. Я уж и забыл, как сильно пересыхает горло от разговоров. Случаем, в одной из ваших повозок нет бутылки виски?

Когда Бен Каллони и путешественники, направляющиеся на Запад, на следующее утро расстались, каждый был уверен, что его головная боль была самая сильная. Первопроходец Сэм, также как и Бен, в первый раз в жизни услыхал мелодию волынки и все еще продолжал удивленно покачивать раскалывающейся от боли головой, трясясь в седле.

Вне главной дороги продвигаться было тяжелее, чем можно было ожидать, но зато животным хватало травы. Они набрели на фермы, о которых говорил Бен Каллони, но большинство из них вот уже много лет были брошены.

Джил Шерборн имел обыкновение большую половину дня ехать впереди повозок, но на пятый день после встречи с Беном немой первопроходец вернулся к повозкам рано пополудни и имел быструю, но оживленную беседу с Сэмом на языке жестов. Когда этот безмолвный обмен информацией был закончен, Сэм быстро огляделся вокруг. Они двигались рядом с узкой речкой. Как раз позади них в речке была отмель размером приблизительно с милю. На дальнем берегу — крутой утес, грунтовые воды десятками тысячелетий намыли рядом отмели, усыпанные мелкой галькой и камнями несколько больших размеров.

Указывая на одну из них, которая по размерам была достаточной, чтобы на ней поместились две повозки, Сэм приказал:

— Гоните повозки туда что есть сил, только не переверните их в реку.

Не успел Хью спросить его, в чем дело, как Сэм уже разворачивал волов одной из повозок к реке. Медленные, неуклюжие животные раздумывали, входить ли им в воду, но сила и решительность Сэма Чишолма, сопровождаемые его искусством владеть кнутом из кожи, подавили это сопротивление. Когда качающиеся повозки были подтащены ближе к дальнему берегу реки, Сэм сказал Хью:

— Проверь ружья. Удостоверься, что в них есть порох и вставлен запал. И запасные ружья тоже. Положи их так, чтобы они не были на виду, но чтобы их можно в случае необходимости быстро схватить.

— Но что случилось? — Хью Маккримон уже вынимал ружье.

— Через несколько минут к нам в гости пожалуют индейцы шоуни. Это когда-то была их земля, но они не для того вернулись, чтобы ею любоваться. Если нам посчастливится, они просто попытаются выпросить еды, в случае нападения придется худо — нас маловато для сражения.

Спустя десять минут отряд Маккримона в первый раз увидел американских индейцев. Их было не более дюжины, они сидели верхом на выносливых, жесткошерстных, низкорослых лошадках-пони.

Индейцы ехали без седел и стремян, единственное, что им помогало управлять лошадью, — тонкие, в виде заплетенной косы поводья. На дальнем берегу они остановились в нерешительности, стоит ли пересекать реку ради двух повозок или нет.

Сэм Чишолм с умом выбрал место. На отмели, покрытой галькой, было достаточно места для двух повозок и волов, дюжине индейцев на лошадях там было не уместиться.

Именно тогда пригодился язык жестов Джила Шерборна. Стоя у кромки воды, он писал вопросы и ответы в воздухе, в то время как индейцы отвечали ему через реку таким же образом.

К счастью для Хью Маккримона и остальных, Сэм достаточно хорошо владел языком жестов, чтобы перевести безмолвный обмен репликами.

— Их вождя зовут Разбивающий Камни. Он спросил, куда мы направляемся, и просит еды и питья. Крепкого питья.

— Мы им дадим?

— Немного еды еще куда ни шло — но никаких напитков. Индейцу не много нужно, и когда он напьется, то не просто начинает драться, он начинает убивать. Джил пригласил сюда только четырех из них.

— Что же мы им дадим? — спросила Морна, поправляя котелок над костром. Она разожгла огонь для приготовления еды, как только они остановились. Сухие дрова подбирали по пути, где могли, а Морна взяла на себя обязанности готовить еду на всю компанию. Пламя разгорячило ее лицо, и она откинула со лба непослушный локон.

— Я приготовила еды только на шестерых. Вряд ли нам хватит, если придется угощать еще дюжину.

— Добавь побольше воды и еще чего-нибудь, чтобы было погуще — то, что есть под руками. Индейцы не слишком заботятся о том, что едят, не говоря уже об их манерах, но они чрезвычайно строго придерживаются этикета. По здешним обычаям, если человек нуждается в еде, с ним непременно кто-нибудь должен поделиться. Горе тому, кто откажет, ему все равно придется сделать это, но уже под дулом ружья. Мы поступим так, Морна. Когда еда будет готова, возьми столько, чтобы хватило нам всем, а индейцам достанется то, что останется. Если они захотят взять немного для тех, кто на другой стороне реки, пускай. Если не захотят, тоже их дело. Но я хочу, чтобы ты и Анни держались подальше от них, не попадались им на глаза. Сейчас между нами река, но отсюда я вижу, что Разбивающий Камни проявляет к вам нечто большее, чем вежливый интерес, а это плохая новость.

Пока Сэм все это говорил, индейский вождь и трое его воинов направили своих лошадей в воду, и они зашлепали в направлении повозок.

— Чего нам ждать? — Анни Маккримон была так спокойна, как будто речь шла о визите соседей, которых они знали долгие годы.

— Они узнают о нас все, что смогут, не сказав нам в ответ ничего. Если ситуация будет в нашу пользу, они уедут назад, не проронив ни слова, кроме невнятных благодарностей.

— А если ситуация будет не в нашу пользу? — спросил Роберт Маккримон.

— Нам придется застрелить первого индейца, который переступит черту. Принеси свое ружье и идем со мной, и не забудь поприветствовать их улыбкой в знак расположения.

Роберт оскалился, думая, что Сэм шутит. Когда он наконец понял, что первопроходец говорил голую правду, Сэм уже подходил к кромке воды. Длинный приклад охотничьего ружья лежал на изгибе его левой руки. Вынув свое ружье из повозки, Роберт последовал за великаном.

Четверо индейцев остановили своих лошадей в воде, не доезжая до берега реки. На их лицах не было страха, но они чем-то напомнили Хью четверку оленей с Высокогорья, которые были готовы убежать при малейшей тревоге.

Джил Шерборн подал индейцам сигнал, приглашая спешиться, и они выехали на берег. Соскользнув со своих коней на прибрежную гальку, они вручили поводья Сэму и сели на корточки. Пока Сэм привязывал нервных животных к колесу повозки, Джил продолжал свой молчаливый обмен жестами с индейцами.

— Что они говорят? — Роберт был так же терпелив, как его отец, он не мог пребывать в неизвестности.

— Они не верят, что мы не везем виски в повозках, — сказал Сэм, не сводя глаз с людей, ведущих переговоры. Вождь говорит, что он не знает ни одного белого, который путешествует в повозке без виски.

— Что на это ответил Джил? — Хью задал вопрос тихим голосом, когда Джил рукой показывал на небо, сердце и рот, продолжая что-то объяснять.

— Он говорит, что наша религия не позволяет нам даже лизать крепкие напитки.

Сэм, прицелившись, плюнул табачную жвачку в ящерицу, высунувшуюся беззаботно из-под большого плоского камня. Рептилия поспешно нырнула назад в укрытие.

— Если индейцы начнут совать свои носы в повозки, пугните их. Мы не должны позволить им найти какое-нибудь питье. И еще запомните: индеец лжет так же легко, как и стреляет. А они меткие стрелки.

Джил подвел индейцев к котелку, который кипел на огне не более нескольких минут, приглашая их к угощению, не обращая внимания на протесты Морны, что еда еще не успела свариться.

Индейцы съели свою долю, ничего не взяв для оставшихся на противоположном берегу. Они уехали, торжественно поклявшись в вечной дружбе.

Когда они скрылись из виду, Джил снова замахал руками, обращаясь к Сэму. Время от времени Сэм прерывал его вопросом, а остальные застыли, наблюдая в тревоге за этим безмолвным диалогом.

Когда Джил закончил, Сэм окинул взглядом застывших в ожидании людей и сказал: «Анни, Морна… Индейцы оставили какую-нибудь еду в котелке? Если нет, я буду вам очень обязан, если вы сварите что-нибудь для меня».

Вместо того, чтобы кинуться исполнять просьбу первопроходца, Анни встала перед Сэмом, уперев руки в бока, и с раздражением бросила:

— Если вы таким образом хотите отделаться от меня и Морны, чтобы рассказать отцу и Роберту что-то, чего вы не хотите говорить нам, у вас ничего не выйдет. Мы держимся вместе. И если надвигаются какие-то неприятности, мы хотим быть готовыми к ним тоже.

Сэм взглянул на Хью и получил короткий утвердительный кивок. Грустно улыбнувшись, он сказал:

— Когда-нибудь молодой человек решит жениться на тебе и обнаружит, что связал свою жизнь с дикой горной кошкой.

— Он поймет, что я не только царапаюсь, но умею и мурлыкать. В какие неприятности мы попали?

— Пока ни в какие. Но, похоже, они замышляют какую-то пакость. Как я уже говорил, когда индейцы были еще на том берегу, Разбивающий Камни положил глаз на тебя и на Морну. Он захотел убить нас и забрать вас обеих с собой… — Анни Маккримон недоверчиво посмотрела на Сэма, а Морна Росс подавленно вздохнула.

— Не волнуйтесь, другой индеец сказал, что вы не стоите убийства. Он напомнил, что скоро у него будут все белые женщины, каких он только хочет! Хорошо, что индейцы не знали, что Джил понимает язык шоуни так же хорошо, как язык жестов. Если бы они это знали, они бы убили нас всех.

— Что он имел в виду? О каких белых женщинах шла речь? — Вопрос последовал от Хью Маккримона.

Сэм Чишолм покачал головой.

— Хотел бы я знать. Во всяком случае, у них не такой большой отряд, чтобы атаковать караван повозок. Возможно, они просто хотят напасть на какое-нибудь поселение.

— Нам, наверное, нужно кого-нибудь предупредить?

— Мы дадим знать всем поселенцам, каких встретим, но я не думаю, что индейцы предпримут что-то здесь поблизости. Добыча будет не слишком богатой.

Джил издал громкий неприятный горловой звук, чтобы привлечь внимание своего приятеля. Как только он достиг желаемого, снова начал быстро жестикулировать.

— Гм! Может, ты и прав, Джил.

Сэм в задумчивости почесал подбородок.

— Джил, кажется, считает, что это все связано с Гарфилдом Феррисом и его дружками. Может, по этой причине тут Разбивающий Камни. Феррис торгует с индейцами, дает им все, что они хотят. Известно, что в прошлом он обеспечил их ружьями. Он не откажется от того, чтобы и женщин им продать.

— Нельзя торговать людьми! — Лицо Морны покраснело от возмущения.

— Тебя еще многое здесь удивит, Морна. Англия прекратила работорговлю, но в Америке она процветает, и люди готовы развязать войну, лишь бы все оставалось, как есть.

— Но это… не по-христиански! Сэм бросил на нее хмурый взгляд.

— Возможно, тебе лучше держать свои суждения при себе, пока ты еще не поселилась тут и не стала своей настолько, чтобы иметь право высказывать, что у тебя на уме.

— Но нас уже однажды выпроводили из Шотландии за то, что мы высказали все, что у нас было на уме, Гленелгскому Кэмерону, и, похоже, здесь все то же самое, — вставила свое мнение Анни.

— Я думаю, Сэм хотел сказать, что вы можете говорить все, что у вас на уме, как только станете жителями этой страны. Мы ведь все еще иностранцы.

— Я не уверена, что хочу им стать.

— Анни, какая-то частичка тебя никогда не станет американской. Какая-то частичка навсегда останется в Шотландии. — Теперь Сэм говорил серьезно и уважительно. — Но погоди, стоит тебе только увидеть земли за Миссисипи, ты влюбишься в этот край, я уверен.

Сэм Чишолм привел обе повозки к реке Огайо, несколькими милями ниже по реке от оживленного прибрежного города Форт Питт. Форт Питт был конечным портом вверх по реке, куда ходили колесные пароходы, только недавно начавшие курсировать из Нового Орлеана. Он также был исходным пунктом, откуда отправлялись поселенцы и охотники, держащие путь на северо-запад. Форт Питт был оживленный, шумный, беспорядочный городок, который вырос вопреки всем законам и порядку. Сэм Чишолм клялся, что, если они явятся туда со своими повозками без охраны, их обчистят так же, как медовые соты в термитнике.

Другой причиной, почему Сэм выбрал кружную дорогу, было то, что большой караван повозок, о котором предупредил Бен Каллони, прибыл в Форт Питт двумя днями раньше. На некоторое время цены в прибрежном городе вырастут до возмутительных размеров.

Сэм Чишолм сообщил Хью Маккримону, что обе их повозки с людьми и припасами и животные могут спуститься вниз по реке Огайо на большом плоту, который мужчины построят из срубленных деревьев. С каждой неделей лес отдалялся все дальше от городка, и нужные деревья можно было найти только за Фортом Питт. Каждый член компании принимал посильное участие в строительстве плота, и когда он был уже почти готов, Хью Маккримон подумал, что это сооружение больше похоже на плавающий остров, чем на средство передвижения по воде, сотворенное руками человека. Когда животные были погружены на борт, Анни заметила, что все это напоминает ей Ноев ковчег.

Повозки со снятыми колесами будут служить спальнями для девушек, в то время как льняное полотно, натянутое между ними, образует жилище. На случай, если им случится встретиться с недружелюбно настроенными индейцами, повозки также защитят их от стрел и пуль — но эту мысль Сэм оставил при себе.

Когда плот был почти готов, Сэм и Джил взяли своих коней и поехали в Форт Питт, чтобы пополнить запасы пищи и пороха. Оба первопроходца не вернулись к наступлению ночи, к большому испугу Морны, которая чувствовала, что с ними что-то произошло. Анни помалкивала. Она понимала, также как и Хью, что долгое отсутствие двоих мужчин может иметь другое объяснение. Форт Питт был пограничным городом, со всеми прелестями и соблазнами, какие только можно ожидать от подобных мест. Несмотря на просьбы Морны, Хью не поехал в Форт Питт, чтобы их искать, сказав, что мужчины, возможно, не захотели возвращаться в темноте, а решили остаться в городе до утра.

Хью оказался прав, они вернулись в прибрежный лагерь к завтраку. Джил был как всегда весел, чего нельзя было сказать о Сэме. Он только буркнул, что встретил старого друга и у них было что вспомнить, потом один стакан следовал за другим, и они решили остаться на ночь.

Объяснение Сэма Чишолма было бы принято с большим доверием, если бы его приятель не улыбался за его спиной и не показывал бы знаками того, что всем было понятно без лишних объяснений. Его выразительные руки обрисовали струящиеся до плеч волосы и формы тела, несколько более извилистые, чем могли быть у «старого друга», с которым Сэм Чишолм предавался всю ночь воспоминаниям о былом.

Однако Сэм Чишолм принес с собой новости, которые взволновали Хью гораздо больше, чем его ночные приключения. Несколько семей из Шотландии путешествовали караваном в повозках с Гарфилдом Феррисом в роли проводника. Они намеревались добраться до обещанных им земель на Западе, где, как говорил Феррис, они обретут жизнь, превосходящую все их мечты об Америки.

— Ты говоришь, что эти люди верят в россказни Ферриса? — недоверчиво спросил Маккримон.

— Именно так. Ты же сам говорил, что большинство из них — простые люди, которым раньше не довелось встречаться с такими, как он.

— Нам надо отговорить их ехать с ним. Один Бог знает, почему он связался с ними, ведь начнем с того, что у них денег мало. Большинство потратило все свои сбережения еще до того, как они добрались до Америки.

— Отговорить? Как ты себе это представляешь? Я потолковал с владельцем повозок, и он сказал, что предупреждал их насчет Ферриса. Что еще можно сделать? Ведь они взрослые люди и должны сами решать за себя.

— Они — дети по сравнению с такими людьми, как Феррис. Я поеду в Форт Питт сегодня вечером и поговорю с ними сам. Меня послушают.

— Может быть, тебе лучше взять с собой Джила. У вас с Феррисом уже была стычка, и он об этом не забыл, уверен. Не ввязывался бы ты в это, Хью!

Хью Маккримон так и не поехал в Форт Питт. Позже днем, когда мужчины трудились над плотом, они услышали неожиданно смех — женский смех. Он доносился с реки, где-то вверх по течению от Форта Питт. Приостановив работу, они прислушались, звук снова стал слышен, на этот раз несколько ближе. Через некоторое время на реке показались два плота. Ни один из них не был таким же большим, какой построили Маккримоны, но каждый был тяжело нагружен пожитками и людьми.

Хью сразу же узнал две семьи, по одной на каждом плоту. Они вместе ехали из Шотландии на корабле, перевозящем иммигрантов. На первом плоту было семейство Бруксов — мать, отец и пять девочек в возрасте от одиннадцати до восемнадцати лет. На втором плоту — семья Джонсонов. Их сын был одного возраста с Робертом и три младших дочери. На плотах также восседали Феррис и трое его приятелей.

Если земельный спекулянт и узнал Хью Маккримона и его товарищей, он не подал вида, но шотландцы — наоборот. Они кричали и махали руками, как будто собирались на церковный пикник среди безопасных долин Высокогорья.

— Привет, Хью… Хью Маккримон! Торопитесь, а то лучшие земли разберут, пока вы тронетесь в путь.

— Земли хватит на всех… Гребите к берегу, выпьем виски на дорожку.

Шотландец на первом плоту поговорил с Гарфилдом Феррисом, прежде чем ответить, и его голос прозвучал через все расширяющееся пространство воды между ними.

— Нам сейчас некогда. Мы выпьем вместе, когда доберемся до обещанных земель. Поиграй нам на дорожку, Хью Маккримон. Я хочу послушать волынку… последний раз.

Через несколько минут все еще машущие руками семьи на двух плотах скрылись из виду тех, кто наблюдал за ними с берега за легким поворотом реки.

Выплюнув табачную жвачку в воды реки, Сэм Чишолм прокомментировал:

— Обещанная твоим друзьям земля — похоже, участок длиной в шесть футов, с горкой камней наверху. Этот плот, на котором они плывут, не годится для долгого путешествия. Он сломается при первом же бурном течении. Надеюсь, что женщин спасет то, что у них есть немного денег. Феррис и его люди, возможно, хотят их отобрать и отправиться на Восток — после того, как немного позабавятся с женщинами.

— А если у них нет денег? — задал вопрос Роберт.

Сэм, не сказав ни слова, пожал плечами.

— Они продадут женщин индейцам.

— Что будет с женщинами… если их продадут индейцам? — нерешительно спросила Морна, не вполне уверенная, что ей действительно был нужен ответ Сэма.

— То, о чем тебе не нужно беспокоиться, пока мы с тобой, девочка. Джил и я никогда не позволим индейцам забрать вас. Сначала мы вас убьем.

Первопроходец намеревался подбодрить Морну и Анни, но только еще больше напугал их. Однако у Хью не шли из головы мысли о двух семьях, путешествующих с Гарфилдом Феррисом.

— Мы не можем допустить, чтобы с этими семьями что-нибудь произошло, Сэм. Ты видел их… молоденькие девушки!..

— Значит, ты говоришь, их нужно догнать. А что мы им скажем: «Не водитесь с Феррисом и его компанией — они плохие»? Мы ведь будем говорить со взрослыми людьми, Хью. Они приняли решение. Может, они сами справятся со всем этим.

— Ты прекрасно знаешь, что не смогут, да и я в этом уверен. Я ехал с ними на корабле из Шотландии. Они — люди с Высокогорья, те несчастные пятьдесят фунтов, которые заплатили им землевладельцы за их маленькие фермы, заставили их поверить, что они богатые люди. Они поверят любому, потому что так воспитаны. Если ты не поможешь, я должен это сделать. Роберт, бери ружье, мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

— Нет, постой, Хью. Я знаю здешние места, а ты — нет. Пойдешь за ними по берегут — погибнешь, прокладывая путь себе в непролазной чащобе. Так и быть, мы отправимся за ними все вместе и поплывем по реке. Если мы сейчас дружно примемся за работу, то закончим плот к наступлению ночи, и на восходе двинемся в путь, быстрее не получится. Конечно, может быть, будет уже поздно. Разбивающий Камни и его индейцы шоуни насколько я помню, ждут встречи с кем-то…

Маккримоны, Морна Росс и два первопроходца пустились в путь на следующее утро, как только рассвело.

В это время года река была очень полноводной, но большой плот был тяжело управляемым и с трудом мог маневрировать. В большинстве случаев большой съемный руль не приносил никакой практической пользы. Оказалось более эффективным толкать плот с помощью длинных тонких шестов. Потребовалось значительное время и силы, чтобы обогнуть встречающиеся время от времени песчаные островки, а когда выплывали на мелководье с сильным течением, примитивное сооружение тревожно заскрипело и прогнулось.

Хью надеялся догнать два плота, принадлежавшие Гарфилду Феррису и семьям шотландцев, в тот же день, но оказалось, что это не так-то просто.

Только на второй день, когда солнце стало касаться верхушек высоких деревьев, которые покрывали весь берег реки вплоть до кромки воды, показались два маленьких плота. Сэм Чишолм и Джил Шерборн были заняты тем, что пытались направить плот в обход впадающего в реку ручья, когда Анни Маккримон вдруг приставила руку козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от закатного солнца, и стала всматриваться в тени на берегу.

— Посмотрите! Там не плоты ли?

Вытащенные на берег реки два небольших плота были частично скрыты низко нависающими ветками, и около них не было никого. Когда мужчины смогли направить свой огромный плот к берегу, место, где они видели плоты Гарфилда Ферриса, было приблизительно в миле позади.

Сэм сказал Хью, что это дает им преимущество.

— У нас больше шансов быть неуслышанными, когда мы приблизимся. Мы застанем Гарфилда Ферриса врасплох. Я хочу, чтобы ты и Роберт оставались здесь, на плоту, вы оба будете скорее помехой, чем помощью в лесу. Кроме того, кто-то должен остаться, чтобы защитить девушек.

Роберт начал возражать, но отец быстро заставил его замолчать.

— Сэм прав. Мы будем больше полезны тут. Отправляйся и сделай все возможное, Сэм. Мы с Робертом посторожим.

Когда первопроходцы тихо скользнули в лес, оба Маккримона принесли свои запасные мушкеты и зарядили их порохом и пулями под полотняным навесом между повозок со снятыми колесами.

В разговоре с Морной и Анни Хью сказал:

— Мы с Робертом будем на той стороне плота, что ближе к берегу… А вы оставайтесь тут. На случай неожиданности у вас будут ружья под рукой. Стреляйте без колебаний, если возникнет нужда.

Хью замолчал — где-то в глубине леса послышался глухой выстрел. За ним быстро последовало еще два. Роберт и Хью обменялись встревоженными взглядами, но никто из них не высказал того, что подумал. Два выстрела могли сделать из ружей Сэм и Джил, но только не три.

— Как ты думаешь, может, кому-нибудь из нас стоит пойти и посмотреть, что случилось, пап?

— Нет. Когда будем пробираться через лес, нас вполне могут пристрелить как те, так и другие. Мы останемся здесь.

Позади какая-то наседка начала громко хвалиться, что снесла яйцо. Хью позвал:

— Анни! Заставь эту птицу замолчать — сейчас же. Сверни ей шею, если нужно, но пусть она заткнется.

Не успел он этого сказать, когда послышался еще один выстрел, кажется, ближе к реке, но трудно было понять — откуда, потому что лес был очень густой.

— Что-то там происходит. Хотел бы я знать, что.

— Сэму надо было взять меня с собой. — Голос Роберта выдал его скрываемое волнение.

— Не стоит волноваться о том, что ты пропустил что-то интересное. Похоже, в этой стране насилия и убийств хватит на всех. Не стремись пустить в ход ружье, которое у тебя в руках, Роберт. Убить человека — всего лишь нажать на спусковой крючок. Секундная работа — разрушить то, что так долго создавалось Богом, — и, сколько бы ты ни жалел о содеянном, человек не воскреснет снова, если ты его убил.

Из кустарника послышался слабый шорох, и Хью прицелился со скоростью, которая явно противоречила советам, которые он только что давал своему сыну. Некоторое время никто из мужчин не мог понять, что происходит. Какие-то странные звуки… Но вот кусты раздвинулись в пяти шагах от них, и в поле зрения появился Джил Шерборн. За ним следом шли три девушки и Молли Брукс, жена человека, который махал им рукой с первого плота за два дня до этого. Природа звука сразу же стала ясной для обоих Маккримонов: одна из молодых девушек рыдала от страха.

Джил не стал терять времени. Убедившись, что женщины добрались благополучно, он указал сначала на себя, а потом туда, откуда пришел. И тут же исчез в лесу.

Хью и Роберт помогли расстрепанной Молли Брукс и ее дочерям взобраться на плот, минуту спустя к ним бросились на помощь Анни и Морна. Поторапливая женщин, чтобы они все снова скрылись под навесом между повозками, Хью спросил:

— Что случилось? Что там сейчас происходит?

Молли Брукс собрала девочек вокруг себя. Одну из них, не больше пятнадцати-шестнадцати лет, сильно била дрожь, и она все еще давилась рыданиями.

— Феррис и его люди… они напали на нас… — Молли Брукс указала кивком на девочку, которую она обнимала… — на Дженни и на меня. Они схватили Хелен… и мою старшую дочь… — Голос Молли дрогнул, когда она сказала: — Да поможет вам Бог! Эти мужчины — животные!

Младшая из девочек Бруксов начала плакать, и Молли протянула руку, чтобы прижать ее к себе вместе с Дженни.

— Они схватили Марджори Джонсон и ее трех девочек. Они убили ее сына… и ее мужа.

Они услышали снова выстрелы из леса, на этот раз гораздо ближе, и Хью оставил женщин и девочек под опекой Морны и Анни. Вернувшись туда, где Роберт лежал на плоту, они оба стали нетерпеливо вглядываться в густой подлесок.

Некоторое время спустя они услышали, что кто-то пробирается к ним в большой спешке. Спустя мгновение появилась могучая фигура Сэма Чишолма, от него не отставал Джил Шерборн. Прыгнув на плот, Сэм схватил шест и крикнул Маккримонам, чтобы они делали то же самое. Джил задержался, чтобы перерезать веревку ножом, который он вынул из-за пояса, и после того, как он изо всех сил оттолкнул плот от берега, прыгнул на борт.

Появившись из-под навеса, обнимая девочек обеими руками, Молли Брукс кричала:

— Мы не можем сейчас отплыть. Там еще остались дети… и мой Хемиш!

— Если мы останемся, они схватят нас всех. Идите вовнутрь, скройтесь. Возможно, сейчас начнут в вас стрелять.

Хью ожидал, что Молли Брукс начнет умолять Сэма подождать, но она не стала этого делать. Собрав своих троих детей вокруг себя, как наседка цыплят, она прогнала их всех в укрытие между повозками.

— Ты знаешь, что случилось с остальными девушками и ее мужем? — спросил Хью у Сэма.

Мускулы Сэма напряглись, когда он последний раз оттолкнулся шестом, и этот толчок привел к тому, что большой плот подхватило течением. Вынув шест из воды и кладя его на плот, он крикнул:

— Роберт, возьми румпель. Направь его от берега и держи в этом положении. Если попадется остров, постарайся обогнуть его с другой стороны.

Сэм не отвечал на вопрос Хью до тех пор, пока Роберт не ушел на дальний конец плота.

— Муж этой женщины мертв. Не сомневаюсь, что его дочери хотели бы быть на его месте. Когда Феррис и его компания закончат забавляться с ними, они передадут их Разбивающему Камни вместе с другой женщиной и ее тремя девочками — ложись, парень!

Последнее приказание Сэм крикнул Роберту:

— Держи руль прямее… тебе нужно научиться быстро ложиться вниз…

Не успел Роберт попросить объяснений, как Хью увидел облачко дыма, плывущее от кустов рядом с рекой. От румпеля откололись щепки прежде, чем до них донесся звук ружейного выстрела.

С широко раскрытыми глазами Роберт низко наклонился, не прекращая направлять плот от берега. Хью сделал выстрел в кусты, там медленно расплывался дымок от пороха, но было неясно, удалось ли в кого-нибудь попасть.

— У противоположного берега — остров, около двух милей вниз по реке. Мы остановимся около него.

— А что, если Феррис кинется за нами в погоню на своих плотах?

— Пусть тебя это не беспокоит. — Сэм увидел дымок от еще одного выстрела и выстрелил в ответ, не успел еще звук дойти до них. — …Джил перерезал веревки, которыми были привязаны их плоты, и пустил их по течению. Феррис теперь лишился своего речного средства передвижения. Может быть, нам удастся подобрать его запасы, если кто-нибудь до них не доберется раньше нас.

— А как мы поступим с захваченными девушками Брукс и Джонсонов? — Хью говорил тихо, чтобы женщины его не услышали.

Лицо Сэма приняло угрюмое выражение.

— У нас, черт побери, нет ни малейшей надежды отбить их, даже если мы станем преследовать Разбивающего Камни, когда он станет возвращаться домой. Он, скорее всего, объединился со Сломанным Копьем, и по эту сторону от Форта Питт нет столько белых, чтобы справиться с индейцами. Но если все-таки найдутся смельчаки, он убьет девушек и женщину, прежде чем мы сможем их догнать. Все, что мы можем сделать, это рассказать о них другим и все запомнить. Может быть, когда-нибудь удастся их выменять у Разбивающего Камни и Сломанного Копья на что-то, что будет нужно им до зарезу. Если когда-нибудь встретишь Гарфилда Ферриса, убей его. Это нужно было сделать еще несколько лет назад.

— Я больше не могу. Я все время думаю, что они сделали с Хелен и Эйлин… — Молли Брукс тяжело опустилась на камень, переполненная страданиями. — И еще Хемиш… что, если он не умер, а лежит где-нибудь раненый?

Эти аргументы Молли Брукс выдвигала сто раз с тех пор, как взошло солнце. Теперь вся компания была за две или три мили вниз по реке, но шотландки ни в какую не соглашались оставить остров.

— Молли, пойдем со мной, туда, где дети не смогут услышать, нам надо поговорить, — сказал Хью своей соотечественнице.

Поколебавшись минуту или две, она кивнула и пошла следом за горцем в тень высоких выветренных, скал, которые природа взгромоздила одну над другой. Оттуда было не только ничего не слышно, но даже плот не был виден.

Там Хью обратился к женщине:

— Молли, ты очень переживаешь потерю Хемиша, а того, что случилось с твоими девочками, хватит, чтобы вывести из равновесия любую мать. Конечно, сейчас не самое подходящее время, но тебе все-таки необходимо принять решение, ради всех нас — в особенности, ради будущего тех трех дочерей, которые у тебя еще остались. Дженни особенно необходимо поселиться где-то и начать жизнь сначала. Она никогда не сможет забыть, что с ней сделали Феррис и его люди, также как и ты. Но если будет чего ждать, о чем думать, она сможет оставить все это в прошлом. Именно это она должна сделать — да и все вы, ведь жизнь продолжается.

— В том, что ты говоришь, есть смысл, Хью. Я несу ответственность за детей — всех детей Хемиша, но… я никак не могу поверить, что он — мертв. А Хелен и Эйлин… Что, если их не схватили, и они все еще скрываются где-то в лесу? Я не могу их бросить. Я не могу!

Молли начала тихо плакать. Хью смотрел на нее сочувственно несколько минут, а потом взял ее за руку.

— Молли, то, что я собираюсь сказать тебе сейчас… мне придется быть жестоким, потому что… будет еще более жестоко, если я этого не скажу. Хемиш действительно мертв. В этом не может быть никаких сомнений, потому что человек, который убил его, снял с него скальп, чтобы продать индейцам…

Не обращая внимания на крик ужаса Молли, Хью продолжал:

— Джил застрелил убийцу Хемиша и отобрал у него скальп. Он у него, если тебе нужны доказательства.

— Нет… нет! — Молли застонала в ужасе от его слов, но Хью еще не все сказал.

— Теперь ты должна решить, что будешь делать дальше, Молли. Сэм совершенно уверен, что индейцы увели твоих старших дочерей с собой. Он говорит, что они направляются на Запад, в том же направлении, что и мы. Но это — огромная страна, и я не могу тебе обещать, что мы их найдем. Может быть, они недолго выдержат. Сэм говорит, что многие девушки, которые попадают к индейцам, убивают себя при первой же возможности…

Молли снова застонала, как будто ее ранили в самое сердце, и Хью сжал ее руку с сочувствием и пониманием.

— Я никогда не перестану искать твоих дочерей, Молли, ни я, ни Сэм, ни Джил, ни Роберт. Но нам нужно смотреть фактам в лицо. Тебе нужно решить, отправишься ли ты с нами на Запад или вернешься в Форт Питт, к тем, с кем ты приехала сюда. Или же, может, ты захочешь вернуться в Шотландию. В таком случае я помогу тебе с деньгами.

Молли покачала головой.

— В Шотландии теперь у меня ничего не осталось.

— Я не знаю, что там на Западе — кроме земли. Я собираюсь отвоевать у диких лесов землю под ферму для себя, Роберта, Анни и Морны. Мы поможем тебе построить домик на твоей собственной земле, если это именно то, что ты хочешь, и дадим тебе скота для начала. Это будет тяжелая жизнь, но у тебя есть три пары рук для помощи, а я и Роберт будем поблизости. Если это тебя не вдохновило, мы можем оставить тебя в Сент-Луисе. Сэм говорит, что это быстро разрастающийся город, а теперь особенно, потому что туда ходят речные суда из Нового Орлеана. Там не будет недостатка в работе — приличной работе, для тебя и девочек.

Молли думала, опустив голову, и Хью отпустил ее руку.

— Женщине трудно принимать решения сразу после потери мужа и двух детей… но его нужно принять, Молли, и сделать это сейчас. Ты поедешь дальше, или же мы отвезем тебя в Форт Питт?

Когда Молли Брукс подняла голову, чтобы посмотреть на Хью Маккримона, к ней вернулось самообладание, хотя в глазах еще метался ужас.

— Я пытаюсь сделать то, что ты просишь, Хью, и подумать о моих девочках — обо всех девочках. Я не могу вернуться в Шотландию, потому что у меня там не осталось родственников. В Форте Питт есть знакомые, но мы потеряли с ними связь, и они заняты своими делами — если только не уехали уже оттуда. Кроме того, я как представлю, что каждому придется рассказывать о том, что случилось тут, в лесу… — Молли задрожала. — Дженни никогда не сможет забыть того, что случилось. Я бы лучше поехала дальше, скажем, до Сент-Луиса. Может быть, мы начнем все сначала. Никто из нас не чурается тяжелой работы, и тому, кто наймет нас, жаловаться не придется.

— Хорошо. Тогда я скажу Сэму, что ты и девочки останетесь с нами на некоторое время?

— Да, если вы согласитесь. Я понимаю, какую ответственность, Хью Маккримон, вы берете на себя, и все остальные тоже. Сопровождать шестерых женщин тысячу миль по реке, по стране, которая породила таких людей, как Гарфилд Феррис и дикарей, которые насилуют девушек. Я изо всех сил буду стараться, чтобы оправиться от того, что произошло, но мысли об Эйлин и Хелен никогда не оставят меня.

— И мы не забудем о них, и не беспокойся ни о чем, Молли. Вы будете в хороших руках. Сэм Чишолм и Джил Шерборн — два самых лучших человека, которых я когда-либо встречал. Джил знает, что такое пострадать от рук индейцев, а Сэм Чишолм происходит из доброго шотландского клана.

— Ты и твой мальчик — тоже хорошие люди, Хью Маккримон. Это сказал сам Хемиш, когда мы проплывали мимо вас по реке. Он был бы рад узнать, что вы заботитесь о нас.

Путешествие по реке до места, где река Огайо вытекает из реки Миссисипи и становится отличимой от нее, заняло почти два месяца.

Это путешествие изобиловало трудностями и событиями. Попадались покрытые грязью отмели, которые было трудно преодолеть, чтобы найти достаточно глубокое место. В других местах ужасным течением их проносило с большой скоростью между высоких отвесных берегов. Упала за борт десятилетняя Роза, и ее тут же отнесло к порогу реки. К счастью, она зацепилась за скользкую скалу, и им удалось выловить ее.

Как-то раз плот почти разбился в бурных потоках, а спустя два дня им пришлось отстреливаться от индейской засады на мелком и медленном отрезке реки. Именно там Роберт в первый раз застрелил человека — индейца, который подъехал на лошади к самому краю плота и собирался бросить свое копье в широкую спину Сэма Чишолма.

Отряд пережил и ловушку речных пиратов, которые начали в них стрелять, когда они отказались от соблазнов, которые они обещали, если плот пристанет к берегу.

Но бывали и светлые моменты. Однажды их нагнали два небольших плота. На их борту были шотландские семьи, которые прожили в Америке уже пять лет, но недавно соблазнились поменять спокойную жизнь на Восточном побережье на обещания дешевой земли на Западе.

В ту ночь все три плота стояли на якоре вместе, а лес на берегу реки Огайо наполнили звуки шарманок, на которых играли Хью и Роберт Маккримоны. Младший Маккримон поддерживал семейную традицию и был, по словам отца, «обещающим волынщиком».

Путешествие длилось достаточно долго, чтобы мужчины и женщины обеих семей смогли оценить характер друг друга.

Молли Брукс оказалась умной, трудолюбивой женщиной, она с готовностью бралась за все, будь то ее очередь управлять огромным плотом или готовить еду, доить корову или рассказывать сказку. Истории, которые она рассказывала своим детям, с вниманием слушали и Морна Росс и Анни Маккримон, а зачастую и мужчины. Видимо, она обладала природной веселостью, которую не истребили даже беды, во всяком случае она делала все, чтобы помочь своим трем дочерям оставить позади воспоминания о том, как обошлись с семьей Гарфилд Феррис и его люди.

Однако ей было нелегко поддерживать бодрость духа. Не один раз поздно вечером, когда девочки спали, Хью Маккримон видел, как она сидела в одиночестве на краю плота. Она обычно смотрела в обратную сторону по реке, как будто желая, чтобы время и течение реки обратились вспять, унесли бы ее назад, в Форт Питт, к мужу и двум дочерям, которых она потеряла. Хью обычно позволял ей только несколько минут таких грустных воспоминаний, прежде чем подходил к ней с капелькой виски, под мнимым предлогом прогнать ночной холод.

Притворяясь, что он не замечает слезы, которые поблескивали в ее глазах в темноте, Хью Маккримон обычно садился на корточки рядом с ней на грубо оструганные бревна плота. Болтая о прибрежных видах, о животных, которых они видели, погоде и других незначительных вещах, он немного отвлекал ее от грустных мыслей. Потом, когда она возвращалась в свою постель, он оставался на месте, куря свою трубку и думая свои одинокие думы, с которыми ему не с кем было поделиться.

Однажды утром, ближе к полудню, Сэм обратил внимание остальных на ряд хижин на северном берегу реки. Это было самое большое поселение, которое они видели со времени отъезда из Форта Питт, с высокой набережной и деревянным молом, который медленно обтекала вода.

— Это Каир, за этим молом. Только чертовски глупый человек мог построить здесь городок. Видимо, расчет был на то, что пароходы и грузовые суда, которые поднимутся вверх по реке, будут разгружаться здесь, и местные жители разбогатеют. Долго же им придется ждать.

— Почему? — задал вопрос Роберт Маккримон.

— Потому что в Каир заходить невыгодно, вот почему. Люди, которые держат путь на Запад, едут либо по реке, либо по южному берегу. Никто, кто держит путь на Запад, не поедет этим путем, а у речного транспорта, направляющегося на Север и на Юг, нет резона тут останавливаться.

— Тогда почему же город построили именно здесь?

— Место понравилось, я полагаю. Место, где встречаются две великие реки, такие как Огайо и Миссисипи.

— Миссисипи? — на этот раз — удивленно переспросил Хью Маккримон.

— Да. Видите, вода вон там меняет свой цвет… как будто кто-то провел линию посередине. Чистая вода — это Огайо; грязь — от Миссисипи. Самая легкая часть нашего путешествия закончилась, ребята. Мы подгоним плот к противоположному берегу Миссисипи и разгрузимся. Найдутся какие-нибудь поселенцы, кому мы сможем продать бревна. Если же никто не захочет их купить, один из речных пароходов, ходящих вверх по реке до Сент-Луиса, купит их у нас на топливо. Здесь не будет недостатка в покупателях — есть шанс, что мы получим от продажи какую-нибудь выгоду.

Пока говорил Сэм, Хью не сводил глаз с Молли: ее лицо стало смертельно бледным. Женщина, которая была столпом всей своей семьи во время путешествия и тяжких испытаний, которые выпали на их долго в лесу, понимала, что поддержка, которую оказывали ей, вот-вот кончится. Она должна будет взять на себя полную ответственность за благополучие трех молоденьких девушек снова, и Молли Брукс вдруг почувствовала себя более уязвимой, чем самая младшая из ее детей.

Ту ночь вся компания провела на твердой земле территории Миссури. Когда Джил Шерборн вернулся из короткого похода на охоту с оленем на плечах, приготовление еды началось немедленно. Принеся бутылку виски, Хью Маккримон настроил свою волынку, и вечеринка началась.

Потом волынку взял Роберт и заиграл рил и другие танцы, в которые тут же включились девушки и два первопроходца с энергией и энтузиазмом, которые вполне компенсировали отсутствие у них танцевальных навыков.

Когда танцы с гиканьем были в самом разгаре, Хью заметил, как Молли вышла из полоски света, отбрасываемого костром, направляясь вниз к берегу, где стоял на якоре плот. Когда она не вернулась через десять минут, он отправился на ее поиски. На небе балансировал только молодой месяц, а высокие облака закрывали почти все звезды, но Хью сразу отыскал шотландку.

Молли Брукс сидела на берегу, вглядываясь туда, где сливались в одну две великие реки. Его шагов не было слышно в мягкой траве, и пока он колебался, стоит ли ее тревожить, она спокойно заговорила, не поворачивая головы:

— Что случилось, Хью? Ты уже достаточно повеселился, или же тебе, как и мне, нужно что-то спокойно обдумать?

Хью Маккримон был поражен. Ведь он подошел к ней по берегу реки совершенно бесшумно.

Молли повернула к нему лицо, и он увидел белизну ее короткой улыбки и — неужели — следы слез на ее лице. Если это так, то это первые слезы, которые он видел у нее за последнее время.

— Если ты хочешь овладеть умением подкрадываться бесшумно, как Джил Шерборн, тебе придется бросить курить трубку, Хью Маккримон. Но все равно, это успокаивающий запах. Мне его будет не хватать.

— А ты что, уже решила оставить нас? Ты уверена, что хочешь именно это?

— Дело не в том, Хью, что я хочу. Мне нужно решить, что будет лучше для девочек. Эта мысль не давала мне спать ночами на плоту. Нас всех в Америку привела мечта, мечта, которая стоила Хемишу жизни и привела к потере моих бедных дочерей: владеть землей и трудиться на ней. В моей бедной голове все перепуталось, но я почти уверена, что не смогу, Хью. Я не смогу одна устроить собственное домашнее хозяйство, я не могу связать девочек необходимостью мне помогать. Когда-нибудь они захотят выйти замуж и жить своей жизнью.

— Я ведь говорил тебе, что мы с Робертом поможем вам всем.

— Да, Хью, я знаю и очень благодарна тебе за такое предложение, но домашнее хозяйство так не ведут. И ты сам понимаешь это. У тебя, Роберта и у твоих девочек будет достаточно работы в своем хозяйстве, если вам удастся заиметь его. Нет, я буду тебе очень обязана, если ты останешься с нами до тех пор, пока не придет речной пароход. Тогда я с девочками куплю билет до этого Сент-Луиса, о котором говорит Сэм. Мы устроимся там. У меня не так уж много осталось денег, но их должно хватить, пока мы не найдем работу. Если верить Сэму, в Сент-Луисе всегда найдется что-то для честной работящей шотландки и ее дочерей.

Несколько минут слышалось только попыхивание трубки Маккримона. Потом он сказал задумчиво:

— У тебя есть другой выход, о котором тебе стоит подумать, Молли.

— Если это — возвращение в Шотландию, то я уже подумала — и ответ будет прежним: нет. Я не уеду из Америки, пока остается хоть малейшая надежда на то, что Эйлин и Хелен живы.

— Я не предлагаю тебе уезжать из Америки, Молли. А что касается обеих девушек… ни один из нас не перестанет их искать, пока мы живы. Нет, то, что я имел в виду, совсем другое, и, прежде чем отказаться, я бы хотел, чтобы ты все тщательно взвесила.

— Может, ты мне все-таки пояснишь, что я должна «взвесить», Хью Маккримон?

— А что бы ты подумала насчет того, чтобы выйти за меня замуж? Я понимаю, что это слишком быстро после потери мужа, и я не надеюсь занять его место в твоем сердце прямо сейчас… но мы сможем сделать наш брак удачным, Молли.

Молли Брукс подумала, что ее вздох, должно быть, слышен везде, несмотря на звуки волынки, играющей в лагере.

— Почему ты хочешь жениться именно на мне, Хью Маккримон?

— Тебе сейчас просто необходима поддержка мужчины, Молли. Такая дикая страна, как эта, — не место для женщины, которая пытается вырастить троих дочерей… а из того, что говорит Сэм Чишолм о Сент-Луисе, я почему-то думаю, что ни одна из вас там не приживется.

— Я не спрашиваю тебя, почему мне нужно выйти за тебя замуж. Можешь не сомневаться, я и сама могу обдумать все «за» и «против» не хуже тебя. Я спрашиваю, почему ты хочешь жениться на мне?

— Мы оба нуждаемся друг в друге, Молли. Твоим девочкам нужен отец, а Анни и Роберт уже почти забыли, что такое иметь мать. Вскоре, я полагаю, они с Морной станут жить своей жизнью, и дом на новой земле, возможно, станет пустым, если в нем не будет семьи.

— Значит, в этом все дело? Но ты можешь нанять женщину, которая наведет уют в доме, или, может быть, даже купить себе рабыню. Сэм говорил, что люди, живущие вдоль реки, имеют рабов и продают их, как скот. Ты так ничего и не сказал, что заставило бы меня сказать «да».

— Я пытаюсь убедить тебя, что эта идея имеет смысл, Молли. Если бы я сказал тебе сразу настоящую причину, почему я хочу на тебе жениться, ты, наверное, сказала бы, что у меня от жары размягчение мозга или что-то в этом роде.

— Неужели? Скажи мне настоящую причину, Хью, и дай мне возможность самой судить об этом.

— Я прошу тебя выйти за меня замуж, потому что, наблюдая за тобой все эти недели на плоту, я чувствовал восхищение — ты добра и терпелива, и, кроме того, в тебе такая внутренняя сила и умение противостоять ударам судьбы. Я стал ловить себя на том, что постоянно думаю и начинаю испытывать чувства, забытые с тех пор, как я потерял мать Роберта и Анни. Мысль о том, что мне придется расстаться с тобой, делает меня несчастным. Ты вошла в мою жизнь, заполнила пустоту, ты… очень нравишься мне, Молли.

— Ага! Это-то и нужно было сказать с самого начала, Хью Маккримон. Именно это я хотела услышать. Женитьба, может быть, и торжественный союз, как говорят священники, но для меня она значит несколько больше. Гораздо больше. В этот союз не стоит вступать, если обе стороны не нравятся друг другу.

— Я знаю, Молли, но ты полюбишь меня со временем, я уверен, что так и будет…

— Ты — хороший человек, Хью. У тебя есть сила и смелость, но и доброта тоже. Надо быть очень странной женщиной, чтобы провести с тобой несколько недель на плоту и не влюбиться.

Хью едва успел подхватить свою трубку, потому что рот у него раскрылся сам собой.

— Это значит… ты выйдешь за меня замуж?

— Да, но потеря Хемиша — все еще живая рана. Ты должен дать мне время, чтобы я привыкла… носить фамилию Маккримон.

— Молли! У тебя будет сколько угодно времени. Я… я чувствую себя снова молодым! Мы… мы пойдем и скажем об этом остальным?

— Вряд ли нам удастся сохранить это в секрете от них… но… не забыли ли мы кое-что? Я не собираюсь выходить замуж за мужчину, который даже ни разу меня не поцеловал.

Глава четвертая

Канада, 1818 год

Выселение арендаторов не решило финансовых проблем Джеймса Кэмерона. Он все больше и больше увязал в долгах. Реконструкция огромного дома съела огромные средства. Работы велись под руководством архитектора Джона Нэша. Нэш в то время был в фаворе у принца-регента и, следовательно, был самым дорогим архитектором на британских островах.

Ко всему прочему, жена-англичанка Джеймса Кэмерона Ванесса тратила деньги быстрее, чем сборщики успевали собирать налоги с овцеводов.

Перестройка поместья в Ратагане и расточительные приемы Джеймса Кэмерона были безрассудной платой землевладельца с Высокогорья за то, чтобы получить официальную должность. Какую — ему в общем было совершенно безразлично, это нужно было только для престижа, чтобы упрочить пошатнувшееся положение дома Кэмеронов.

Джеймс Кэмерон ублажал многих влиятельных людей из Эдинбурга и Лондона, но дело о получении должности не двигалось с места.

Отец Ванессы, Катберт Ленсдаун, занимающий высший правительственный чин в Лондоне, тоже, казалось, не торопился пристроить своего зятя в какой-нибудь департамент.

Когда многочисленные кредиторы Джеймса Кэмерона начали давить на него, его вызвал в Лондон Катберт Ленсдаун, и шотландский землевладелец поверил, что спасение наконец близко. Он не стал терять времени. Десять дней спустя после получения долгожданного вызова, Джеймс и Ванесса Кэмероны уже были пассажирами на борту корабля, отправляющегося с приливом в город Лондон.

В Вулвиче их корабль прошел близко от тюремного судна «Ганимед». Ванесса, которая стояла в это время на палубе, поспешно отвернулась и прижала к носу платок, в тщетной попытке избавиться от зловонного запаха, распространяющегося над водой.

— Что за вонь!

Когда «Ганимед» был прямо перед ними, Ванесса побрызгала свою одежду духами и сказала мужу:

— Что подумают иностранцы, когда при приближении к столице Англии их встретит такая ужасная вонь? Надеюсь, ты получишь пост, который даст тебе полномочия убрать такие суда куда-нибудь подальше, где их запах не будет досаждать людям, которые привыкли жить в чистоте. Может, их отправят в Ирландию?

— Это будет популярное решение, — согласился с ней Кэмерон. Он наблюдал за другими пасажирами, чья реакция была такой же, как и у Ванессы. Он непременно скажет об этом Катберту Ленсдауну, и это произведет хорошее впечатление, подтвердит серьезность его намерений и деловых качеств.

Джеймс Кэмерон поднял этот вопрос тем же вечером, когда он и Ванесса обедали с Катбертом Ленсдауном и другими членами семьи, но не получил одобрения. Вместо этого раздались возгласы возмущения женщин и невнятные протесты мужчин. Пристально посмотрев на своего зятя, Катберт Ленсдаун бросил коротко, что это «неподходящая тема для разговора за обеденным столом».

Шотландский землевладелец решил, что у англичан просто слабые желудки, но он был разочарован, что ему не дали возможности развить идею о тюремных судах вообще. И вообще все складывалось как-то странно: обед закончился, а Катберт Ленсдаун даже не упомянул о причине, по которой Джеймса призвали в Лондон. Да и родственники Ванессы отнеслись к нему без должного почтения.

Ее сестры удачно вышли замуж. Одна — за старшего сына барона, другая — за честолюбивого кавалерийского полковника, третья — за состоятельного судовладельца и торговца. Все всегда относились к «помещику» — владельцу неизвестного шотландского имения, с некоторой насмешкой. Джеймс чувствовал, что отец Ванессы смотрел на него менее благосклонно, чем на своих других зятьев.

Когда женщины покинули столовую, Катберт Ленсдаун предложил Джеймсу пройти в библиотеку на «дружескую беседу». Казалось, момент, которого так долго ждал Джеймс, наступил. Одарив лучезарной улыбкой своих шуринов, Джеймс последовал за тестем.

— Присаживайся, Джеймс.

Катберт Ленсдаун указал на большое кожаное кресло у отделанного мрамором камина, в котором весело горели дрова. Вместо того чтобы разместиться в точно таком же кресле по другую сторону камина, отец Ванессы встал спиной к огню.

Катберт Ленсдаун отхлебнул портвейна из высокого стакана и стал молча рассматривать его на свет, затем сделал еще глоток, и все это не произнеся ни слова. Джеймс пожалел, что оставил свой стакан в столовой.

Пламя угасало в сердце камина, полено внезапно развалилось, послав в трубу стайку искр, головешка опасно выпала из камина. Катберт Ленсдаун отодвинулся, когда его зять взял медную кочергу и подтолкнул головешку снова в камин. Поставив кочергу на место, он снова сел в кресло и посмотрел вверх, заметив, что старик хмурится.

— Джеймс… Как ты думаешь, почему я вызвал тебя в Лондон?

— Почему?.. Чтобы предложить мне какую-нибудь официальную дожность. Разве не так?

Катберт Ленсдаун нахмурился еще сильнее.

— В некотором роде… Как глубоко ты завяз в долгах, Джеймс?

Вопрос удивил Кэмерона, но он попытался смехом прогнать тревогу, которую неожиданно почувствовал.

— Не думаю, что больше, чем любой шотландский землевладелец. Сейчас трудные времена. Нужно просто переждать, пока все не переменится к лучшему.

Катберт Ленсдаун покачал головой, выражение его лица стало еще серьезнее.

— У меня другие сведения, Джеймс. Некоторые из твоих кредиторов намереваются отдать тебя под суд за долги.

Изумление Джеймса Кэмерона было неподдельным.

— Торговец не может возбудить дело против дворянина! Это… оскорбительно! Они получат свои деньги…

— Ты на грани долговой тюрьмы, — мрачно сказал Ленсдаун, — я не могу рисковать своим положением и репутацией семьи, ведь ты — мой зять. Но никто из нас не сможет заплатить такие огромные долги.

Оставив свое место перед камином, Катберт Ленсдаун начал мерять шагами комнату. Джеймс не отрываясь следил за ним смущенным взглядом.

Внезапно Ленсдаун остановился прямо против него.

— У меня был долгий разговор со всеми, и мы пришли к решению.

Джеймс разозлился, что его проблемы стали предметом семейного обсуждения, но проявил осторожность и не показал своих чувств. Это было бы неразумно, надо попридержать свой гнев.

— Первое, что тебе нужно сделать, — это продать земли в Шотландии.

Джеймс уставился на своего собеседника в недоумении.

— Продать земли! Они веками принадлежали Кэмеронам. К тому же сейчас действительно трудные времена. За землю нельзя получить больше того, что она стоит. Этого может хватить лишь на оплату неотложных долгов, но что потом? Я останусь совсем без дохода. Разве такое положение подойдет вашей дочери? Это совсем ей не понравится!

Болезненное выражение промелькнуло на лице Катберта Ленсдауна, и он поднял руку, чтобы прервать своего зятя.

— Выслушай меня, Джеймс. Я и все остальные хорошо все обдумали и не принимали поспешных решений. Мы нашли потенциального покупателя — шотландца, сэра Аласдэйра Маккиннона. Он хочет заплатить действительную стоимость за твои земли, достаточную, чтобы оплатить твои долги, после чего еще останется приличная сумма. Сэр Аласдэйр намеревается заняться политикой и, следовательно, вскоре сложит с себя обязанности директора торговой компании, которую он основал в Канаде.

Джеймс Кэмерон открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но Катберт Ленсдаун сделал знак рукой, призывая к молчанию.

— Позволь мне закончить, Джеймс. Я приказал разузнать все о компании, которую он основал, это дело надежное и с перспективами, я сам вложил туда некоторую сумму денег. Сэр Аласдэйр готов передать тебе управление компанией. Он также хочет подарить тебе шесть тысяч акров первоклассной раскорчеванной земли в Канаде.

— Вы хотите отправить меня и вашу дочь в Канаду? — Джеймс покачал головой. — Не получится. Просто не выйдет. Даже если бы я чувствовал, что мое будущее там — а я этого совсем не чувствую — Ванесса никогда не согласится жить в какой-то дикой далекой стране. Сегодня мои дела идут туго, но все-таки я могу предложить вашей дочери удобный дом в моем поместье в Гленелге.

— Надолго ли? — Катберт Ленсдаун сделал определенное усилие, чтобы сдержать раздражение. — Стоит только одному кредитору подать на тебя в суд, остальные последуют за ним. Ты потеряешь свой дом, обстановку и, более того, лишишься земли — и тебе больше нечего будет отдать. Более того, от меня помощи не жди. Чтобы сохранить мое положение, мне придется публично отречься от тебя. К сожалению, я понимаю, что это заставит кредиторов буквально ломиться в твои двери, но у меня нет выбора.

Подойдя к шкафу в углу комнаты, Катберт взял бутылку и снова наполнил стакан, не предлагая Джеймсу выпить.

— Итак, ты видишь, Джеймс, у тебя действительно нет другого выбора как принять представившуюся великолепную возможность. Молодой человек, находящийся в таком трудном финансовом положении, как твое, не должен быть особо привередлив. Я допускаю, что экстравагантные привычки Ванессы не будут способствовать упрочению вашего нового положения. Однако решительный мужчина может, по всей вероятности, основательно сдерживать ее пристрастия. Тем не менее, поскольку моя дочь тоже частично повинна в вашем разорении, я кое-что сделаю для вас, и, надеюсь, это поможет в будущих деловых операциях в Канаде. К тому же это несколько утихомирит Ванессу. Когда ты примешь мое предложение и будут сделаны все приготовления к отъезду, тебе пожалуют титул баронета. Вы с Ванессой прибудете в Канаду, обладая довольно большими землями и титулом — как сэр Джеймс и леди Кэмерон.

Сэр Джеймс и леди Кэмерон отправились из Глазго в Канаду на борту корабля «Леди Эйлин», полного иммигрантов. Это путешествие не было ни приятным, ни комфортабельным.

Корабль вез двести иммигрантов с Высокогорья. Помещение, которое занимала чета Кэмеронов, было на уровень выше по сравнению с теми, в которых размещались их обнищавшие соотечественники — мужчины и женщины, но даже в каютах чувствовалось присутствие иммигрантов. Шум, производимый их детьми, запах из переполненных трюмов, в которых они размещались, служили постоянным напоминанием об условиях, в которых они ехали.

Через семнадцать дней после выхода из Глазго корабельный хирург, хмурясь, сообщил специально созванным для этого пассажирам кают, что среди несчастных обитателей трюмов разразилась холера.

Перспектива заразиться холерой преследовала каждого путешественника, который пересекал океан в девятнадцатом веке. С этого дня ход времени измерялся не днями, а количеством трупов, которые спускали по наклонной доске в последнее прибежище в безымянной могиле на дне Атлантического океана.

Двадцать семь шотландских иммигрантов умерли от болезни — семнадцать из них — маленькие дети, пока низкий, покрытый лесами берег Канады появился на горизонте.

Те, кто остался жив, опустились на колени, чтобы возблагодарить Господа, и, как только корабль подошел ближе к берегу, команда начала приготовления для швартовки. Но суровые испытания еще не закончились.

В течение семи дней корабль стоял на якоре, так близко к берегу, что два молодых человека, уставшие от ожидания, не выдержали и спрыгнули за борт, чтобы плыть к новым землям. Ни одного после не видели. Тем временем корабль мыли и дезинфицировали от трюма до мачты. Канадские официальные власти не позволяли оставшимся пассажирам сойти на берег, пока не закончится объявленный карантин.

Хотя сэр Джеймс и леди Кэмерон и приехали в новую страну, до их нового дома в Северной Канаде было еще далеко. Пунктом назначения был городок Йорк на северном берегу озера Онтарио, расположенный у Форта Галифакс в Новой Шотландии.

Путешествие до Йорка длилось долго, почти так же долго, как через океан. Почти весь путь был проделан по воде — причем порой на океанских кораблях, а порой — на каноэ.

В Йорке они нашли процветающее общество. Этот городок был удачно расположен — через него проходили пути в просторные и неизведанные земли Северной Канады. Здесь, в первый раз после прибытия, Ванессе и Кэмерону оказали надлежащее уважение, соответствующее, по их представлению, баронету и его жене. В Йорке к тому времени сформировался местный высший свет, и Джеймсу Кэмерону было приятно узнать, что каждое серьезное учреждение в городке возглавлялось его соотечественником — шотландцем.

Они пробыли в Йорке целый месяц и могли бы счастливо поселиться там навсегда в доме, где располагалась контора Торговой компании Северной Канады. Но, хотя английский король и даровал Джеймсу Кэмерону титул баронета, он был только младшим директором компании. Ему нужно было осмотреться, прежде чем извлечь какую-нибудь реальную пользу из своего нового положения, и он согласился двинуться с инспекционной поездкой от компании на Север, в фактории.

Короткое лето близилось к концу, когда сэр Джеймс и леди Кэмерон снова отправились в дорогу. На этот раз они держали путь в Муррейтон, более чем за сто миль в сторону озера Куарта. Названный в честь генерального директора компании, Муррейтон был ее самой крупной факторией. Здесь можно было многому научиться в деле торговли мехом, случалось встретить тут и самого Генри Муррея.

Отряд отправился в путь в двух огромных каноэ из березовой коры, тяжело нагруженных товарами для фактории. В отряде было восемнадцать мужчин, все охотники, руководил ими франкоговорящий канадец по имени Рене Лежуа.

Два новичка в отряде наслаждались новизной путешествия, изумляясь бесконечному лабиринту рек и лесов, через которые шел их путь. На третий день путешествия каноэ вытащили на берег, а их содержимое было взвалено на плечи охотников. Потом, подняв каноэ на плечи, они отправились в глубь страны, осуществляя то, что Лежуа назвал не переход, а «перенос».

Сразу же стало очевидно, что, несмотря на свою тяжелую ношу, охотники задали такой темп, который был явно не по силам неопытной в таких делах паре шотландцев. Когда отряд прошел уже две мили, Кэмероны остались далеко позади и догнали охотников, лишь когда те остановились на короткий привал.

Когда Джеймс Кэмерон от имени жены попытался протестовать, Рене Лежуа сказал без обиняков:

— Если вы слишком отстанете, вас схватят индейцы. И уж они-то заставят вас передвигать ноги гораздо быстрее, а между переходами вашей жене будет не до наслаждений отдыхом. Я настоятельно рекомендую вам держаться как можно ближе к нам.

Охотник говорил с таким сильным французским прононсом, что Джеймсу Кэмерону потребовалось несколько минут, чтобы уяснить смысл его слов. Когда он наконец понял, то вспыхнул от злости.

— Я не позволю разговаривать в подобном тоне в присутствии моей жены, Лежуа.

Канадец пожал плечами.

— Может быть, тогда индейцы придутся вам больше по вкусу. Они немногословны, если вас интересуют их привычки.

С этим загадочным замечанием охотник закинул лямки своего вьюка за плечи и махнул рукой другим. Баронет пробурчал им вслед:

— Когда мы придем в Муррейтон, я уволю Лежуа из компании за его дерзость. — Однако он и его жена поторопились, чтобы не отстать от остальных.

— Не думаю, что он намеревался нас обидеть. — Ванесса была на удивление благоразумна. — Возможно, он просто хотел нам помочь.

— Хорошие намерения — еще не оправдание плохим манерам. И дело не только в том, как он говорил. Я не позволю такому отребью, как Лежуа, смотреть на тебя так смело. Он намеренно хотел шокировать тебя. Если бы мы были дома — в Шотландии, — я бы выпорол его на конюшне.

— Это не Шотландия, Джеймс, и, я надеюсь, Рене Лежуа не слышал твоих слов.

Ванесса смотрела туда, где шагал Рене Лежуа во главе отряда. Огромный мужчина — на голову выше всех остальных, — он тяжело ступал под грузом тяжелого вьюка. Ванессе никогда прежде не приходилось так близко сталкиваться с такими мужчинами. У этого француза-охотника грубые манеры, что говорить, но они волновали ее странным образом. Рене Лежуа был таким же прямым и неотесанным, как и его приятели, однако в нем было что-то, выделяющее его среди других, он был безусловным лидером по натуре. Джеймс, может быть, и директор Торговой компании Северной Канады, а Рене Лежуа — один из его подчиненных, но похоже, что при малейших разногласиях между ними, Джеймс не выйдет победителем.

Когда три дня спустя они достигли Муррейтона, самые худшие предположения Ванессы Кэмерон стали сбываться. Женщины в Йорке говорили, что бытовые условия в Муррейтоне несколько примитивны, но то, что она увидела, превзошло все ее опасения.

Маленькое, обнесенное частоколом поселение занимало выгодное положение на небольшом холме. У окраины городка широкая река впадала в окруженное деревьями озеро, которое простиралось насколько хватало взгляда. Но вся идиллия на этом кончалась. Муррейтон представлял из себя не что иное, как кучку хижин, построенных вокруг открытой площадки, именуемой «площадью». Забор, окружающий поселение, был сделан из стволов сосен высотой в десять футов, и хотя деревянные ворота и были открыты настежь, с первого взгляда было ясно, что фактория построена таким образом, чтобы держать оборону.

Как только путешественники вошли в городок, их поразил вид вызывающего беспорядка. Головешки давно отгоревших костров были разбросаны как попало по всему городку, каноэ, которым больше не придется бороздить реки и озера Северной Канады, были оставлены у стен хижин или брошены там, куда ветра прошлой зимы пригнали их. Выброшенный мусор и хлам валялся там, где был оставлен забывчивыми владельцами, на него не польстились даже худые, с торчащими ребрами собаки, которые рыскали по фактории, опустив нос в землю.

За воротами было много индейцев — не тех высоких, одетых в одежды из оленьей шкуры, с правильными чертами лица, каких изображали на картинках британских журналов. Индейцы из Муррейтона были одеты в изношенную в лохмотья одежду европейского стиля, явно с чужого плеча. Большинство из них сидело на корточках около самого большого выстроенного из бревен здания. Это, как следовало из покоробившейся от непогоды вывески, и было «Торговым домом».

Были тут и индейские женщины, одна из них выходила из магазина в компании мужчины, одетого так же, как и охотники, с которыми Ванесса путешествовала.

— Вы удивлены, увидев европейца с индейской девушкой? — Ванесса не заметила, как подошел Рене Лежуа.

Ее мысли обратились туда, в лес, где Лежуа шел во главе отряда, прежде чем она снова посмотрела на канадца.

— Меня не касается, как тут поступают мужчины.

— Дэн Эркарт, как я предполагаю, ваш соотечественник. Он тоже охотник, один из лучших. Девушка с ним — из индейского племени сиу. Их не часто тут увидишь. Она ходит с ним на охоту, заботится о нем, готовит еду, зашивает одежду, помогает сдирать шкуру с животных, которых он ловит, и обрабатывает меха. Может, где-нибудь в диких лесах она может родить ему ребенка. Когда сезон охоты кончится, он, наверное, оставит ее со своим племенем — а может быть, обменяет на другую.

Ванесса поняла, что по каким-то неизвестным ей причинам Рене Лежуа снова хочет шокировать ее. И она действительно была шокирована, но не собиралась дать понять это мужчине.

— Может быть, он таким образом хочет приобщить ее к цивилизации, месье Лежуа. Жители Северной Канады ведь нуждаются в этом.

Француз ухмыльнулся.

— Мне кажется, я припоминаю, что Дэн Эркарт говорил что-то подобное, когда приехал в Канаду семь лет назад. Он — из хорошей семьи, бывший офицер Британской армии. Он изменился — точно так же, как переменится ваш муж. Это — огромная и дикая страна. Щедрая для тех, кто приспособится к ее образу жизни, и жестокая к тем, кто не сможет. Она сломит тех, кто попытается превратить ее в нечто похожее на европейскую страну, из которой они приехали. Северная Канада не похожа ни на что другое в мире.

Он снова улыбнулся, и Ванесса Кэмерон вдруг поняла, что, несмотря на бороду и морщины на лице, он не так уж стар, как ей показалось сначала. Тридцать пять, а может, и тридцать лет.

— Канаду можно сравнить с женщиной, мадам, которой можно поклоняться и понимать, если она не разбила сердце мужчины.

Как и в предыдущем случае, Ванесса Кэмерон не была уверена, должна ли она чувствовать себя обиженной этим человеком, но ее спасло появление мужа. Шумная толпа собралась вокруг вновь прибывших в факторию. Старые друзья сердечно приветствовали друг друга, и известие об их приезде быстро распространилось по поселку.

Никто не торопился встретить нового директора Торговой компании Северной Канады, но Джеймс Кэмерон увидел дом с табличкой, возвещавшей, что это контора фактории.

В дверях стоял пожилой мужчина в льняной рубашке и фланелевых брюках. По одежде он явно отличался от всех в этом отдаленном поселении.

Подозвав Ванессу, Джеймс Кэмерон двинулся к дому.

— Генри Муррей? Я — сэр Джеймс Кэмерон. А это — моя жена Ванесса.

Пожилой мужчина пожал протянутую руку и кивнул в направлении Ванессы, прежде чем сказать:

— Меня зовут Эндрю Фарр, сэр Джеймс. — Он говорил с акцентом, который напомнил Кэмерону о его предках, которых он оставил на холмах и в долинах Гленелга. — Я служащий фактории. Мистера Муррея сейчас здесь нет. На наших охотников напали люди из Северо-Западной компании и отобрали все их меха. Мистер Муррей поехал выяснить, в чем дело. Он оставил на ваш счет распоряжение последовать за ним как можно скорее.

— Мне? Но как же я найду дорогу?

Джеймс Кэмерон здорово перепугался перспективе отправиться куда-то в дикие места, чтобы улаживать конфликт, в котором он ничего не понимал. Кроме того, он был возмущен, что указания подобного рода передавались директору компании простым клерком.

— Вам дадут проводника — и, конечно, сопровождающих. Никто и не думал отпускать вас бродить по Северной Канаде одному, сэр Джеймс. Наша торговая компания образовалась не так давно, в отличие от больших концернов, но репутация наша уже известна: мы можем постоять за себя. По этой причине мистер Муррей отправился сам, чтобы убедиться, чем можно помочь охотникам. Если вы будете готовы к утру, я пришлю Рене Лежуа и его людей.

Джеймс Кэмерон не мог вынести мысли о том, что ему придется опять находиться в компании этого француза-охотника.

— Разве тут нет больше никого, кто мог бы сопровождать меня? Я нахожу манеры Лежуа чрезвычайно оскорбительными. Он был неосторожен в выражениях в присутствии леди Кэмерон.

Эндрю Фарр некоторое время задумчиво смотрел на Джеймса Кэмерона.

— Я могу послать с вами и других охотников, для которых лес — дом родной, но есть только один человек, кому я доверил бы свою жизнь, если ожидаются какие-нибудь неприятности, — я имею в виду индейцев. И этот человек — Рене Лежуа.

— Ты должен взять Лежуа с собой, — твердо сказала Ванесса. — Я совершенно уверена, что у него не было намерения оскорбить меня. Он просто пытался предупредить нас как можно строже, вот и все, но где я останусь, пока вас не будет?

— Это создает некоторую проблему, — задумчиво сказал Эндрю Фарр. — Я не ожидал, что вы возьмете с собой жену, сэр Джеймс. Большинство женщин предпочитают остаться в Йорке. Если бы я знал заранее, я бы приготовил вам жилище. А сейчас единственный почти приличный дом, это тот, в котором живет Дэн Эркарт и его индианка-жена.

— Леди Кэмерон не пристало жить в одном доме с кем-то, особенно с индианкой!

— Может быть, я разрешу эту проблему для тебя, Эндрю. — Подойдя незаметно, Рене Лежуа оттирал грязь со своих мокасин о край деревянного тротуара у конторы фактории. — Я полагаю, ты хочешь, чтобы я пошел с ним разыскивать Генри?

Джеймсу Кэмерону это развязное «с ним» показалось обидным, но он придержал язык.

Когда Эндрю Фарр кивнул, Рене Лежуа сказал:

— Я только что разговаривала с Дэном Эркартом. Он говорит, что Северо-Западную компанию поддерживают индейцы из племени ирокезов. От этого племени лучше держаться подальше, но Тисси — женщина Дэна — с ними в родстве. Мне кажется, ее сестра вышла замуж за ирокеза. Я хочу взять их двоих с собой.

Эндрю Фарр снова кивнул, почувствовав облегчение. Проблема размещения нового управляющего и его жены на время решилась.

— Тогда — решено, но вам придется одну ночь провести с Эркартом в его доме…

И снова Джеймс Кэмерон горячо высказал свой протест, но клерк фактории быстро прекратил все разногласия, просто сказав:

— Больше негде. Остальные хижины — холостяцкое жилье. Либо вам придется разделить кров с Дэном, либо — спать на улице, где вас заедят москиты. В этом году их что-то много развелось…

Джеймс Кэмерон все еще высказывал свое недовольство, пока семейную пару провожали к дому Эркарта; туда уже перенесли их багаж и сложили в углу единственной комнаты жилища.

Дэн Эркарт весело приветствовал гостей, которые явно были не в духе. Представляя Тисси, молодую и чрезвычайно застенчивую индейскую девушку, он протянул руку Джеймсу Кэмерону, говоря:

— Я с удовольствием проведу вечер в компании соотечественника. Тисси — хорошая, трудолюбивая девушка, но с ней много не поговоришь. Давненько я не беседовал с теми, кто недавно приехал из Шотландии.

Не обратив внимания на протянутую руку, Джеймс Кэмерон бесцеремонно сказал:

— То, что мы здесь, нас совсем не радует. Когда я отправился в Муррейтон с женой, я по крайней мере ожидал, что нам предоставят жилище. Условия здесь ужасные. Похоже, Муррейтон населен людьми, которые забыли, что такое вести себя цивилизованно.

— Вы видите город в лучшее время года, — радостно сообщил Дэн Эркарт, совершенно не обратив внимания на то, что Джеймс Кэмерон не пожал протянутую ему руку. — Во время оттепели город по колено утопает в грязи. Однако после зимы, проведенной в лесах на охоте, начинаешь думать о Муррейтоне, как об Эдинбурге. Но вы, наверное, проголодались. Пока вы располагаетесь, Тисси принесет вам что-нибудь поесть. Может быть, я даже смогу найти приличное виски для вас. В подсобном помещении магазина есть дистиллятор. Им заправляет шотландец, который, до того как приехать сюда, работал на перегонном заводе.

Пока Дэн Эркарт все это рассказывал, он бросил словечко Тисси, и не успели они закончить разговора, как девушка принесла котелок с тушеным мясом, от которого шел пар, и предложила его Джеймсу Кэмерону. Он принял его от нее с едва заметным ворчанием, которое при желании можно было принять за благодарность. Аромат из котелка шел очень аппетитный, и Джеймс Кэмерон понял, что проголодался.

Он попробовал раз, потом еще.

— На вкус приятное, — сказал он словно нехотя, — чье это мясо?

Дэн Эркарт пожал плечами.

— Трудно сказать. Может быть, собачье. Вчера тут бродила какая-то поблизости, по виду не совсем здоровая. Я полагаю, именно ее нам сварила Тисси.

Джеймс Кэмерон поднял резко голову, надеясь найти на лице Дэна Эркарта тень улыбки, но молодой рыжеволосый шотландец спокойно и быстро скатывал пару штанов из оленьей кожи, перед тем как засунуть их в мешок.

Желудок Джеймса Кэмерона сжался от спазмов. Почувствовав прилив тошноты, он поставил котелок на единственный в комнате стол и быстро побежал к двери.

Как только за поспешно удалившимся баронетом хлопнула дверь, Дэн Эркарт посмотрел ему вслед в притворном изумлении.

— Ваш муж так поспешно ушел, леди Кэмерон. Я как раз собирался сказать ему, что это не может быть собака. Я припоминаю, что сегодня утром видел, что ее кто-то закапывал в землю. Это, наверное, олень, которого я застрелил вчера по дороге. Хорошее, первоклассное мясо. В этих местах их водится много.

Сэр Кэмерон не разделял энтузиазма своих хорошо вооруженных товарищей относительно перспективы сражения с людьми из Северо-Западной компании.

Мужчины отправились в путь в двух каноэ. Рене Лежуа, Дэн Эркарт с Тисси и Джеймс Кэмерон были в той лодке, которая шла впереди. Во время первой остановки на ночь в лагере все узнали о шутке, которую сыграл над новым управляющим Торговой компанией Северной Канады его соотечественник — шотландец. Как только Джеймс Кэмерон поднес ко рту ложку с чем-то отдаленно напоминающим еду, один из охотников, неразличимый в темноте, пролаял, как собака. Этот звук вызвал взрыв хохота у людей, собравшихся у лагерного костра.

Кэмерон вспыхнул от злости, но продолжал есть, а Рене Лежуа спокойно сказал:

— Их юмор, может быть, недостаточно тонок, мсье управляющий, но они хорошие люди. Любой из них будет сражаться и отдаст за вас свою жизнь, если в этом будет необходимость.

— Их юмор, или его отсутствие, меня совершенно не волнуют. А что касается готовности умереть… Я приехал сюда помочь управлять компанией, а не воевать.

— Именно так говорили люди из компании «Гудзон Бей», когда они в первый раз стали жертвой нечестной игры Северо-Западной компании. Но они скоро научились вести себя точно так же как их конкуренты. Теперь их трудно отличить друг от друга, и когда вы находите охотника мертвым, кто может сказать, какая компания заплатила за ружье, из которого он был убит? К тому же местные индейцы воюют на стороне то одной, то другой компании попеременно, и им все равно — какого белого они убивают.

Почувствовав неловкость, Джеймс Кэмерон поспешно перевел разговор:

— А как вы узнаете, как найти Генри Муррея? Он сказал вам, куда он направляется?

Весь тот день они передвигались на каноэ сквозь густо заросшую непроходимую местность. Дважды делали короткий привал на берегу. Джеймс не мог с уверенностью сказать, плыли ли они уже по другой реке или просто сокращали путь, минуя изгиб.

— Мы найдем его. Но сейчас нам нужно как можно больше зеленой листвы, чтобы сделать большой костер. Дым должен быть достаточно густой, как из трубы, чтобы отгонять москитов. Иначе с наступлением сумерек нам придется туго, они просто унесут нас с собой.

Джеймс Кэмерон принял все это за очередную шутку француза, но вскоре имел возможность убедиться, что тот был прав. Поздно вечером, когда шотландец больше был не в силах выносить ужасный едкий дым, он покинул прибежище костра и тотчас же был окружен густым облаком насекомых. Казалось, их жала попадали в каждую пору кожи, забивая глаза, уши, губы, ноздри.

Отступив назад к неожиданно ставшему таким желанным дыму лагерного костра, Джеймс проигнорировал понимающие, но не сочувствующие улыбки охотников, чуть ли не в огонь залезая руками и головой, чтобы освободиться от этих маленьких кровопийц.

Когда Джеймс Кэмерон проснулся на следующее утро, он смотрел на мир сквозь узкие щелочки между опухшими веками. Кожа чесалась, как будто он проспал всю ночь, завернувшись в рубашку с ворсом. Прежде чем отряд выступил в путь, к нему подошла Тисси и натерла лицо и руки дурно пахнущей мазью. Он раздраженно пожаловался на запах, полагая, что индианка не говорит по-английски. К его удивлению, она ответила:

— Запах здесь ни для кого ничего не значит, а вы скоро почувствуете себя лучше.

Чувствуя себя в глупом положении, Джеймс Кэмерон спросил:

— Я единственный, кого так искусали?

— Нет, но вас искусали сильнее, у вас кожа мягкая. — Тисси коснулась рукой его щеки, чтобы доказать свои слова. Она только что втирала ему мазь, запах которой все еще стоял в воздухе, но на этот раз ее прикосновение было несколько другим, более нежным.

Подойдя ближе и увидев, что Тисси коснулась рукой щеки шотландца, Дэн Эркарт сказал:

— Поосторожнее с Тисси, сэр Джеймс. Вам еще многому придется научиться. Быть охотником — это не только стоять по пояс в воде, расставляя ловушки, но и понять этот мир, полюбить его.

Обидевшись на слова охотника, Джеймс бросил ему:

— Я предпочитаю получать удовольствия среди цивилизованных людей, Эркарт.

— Поговорите с индейцем, и вы узнаете, что он считает себя цивилизованным. У него тоже есть достоинство. Я слышал об одном индейском вожде, заслужившем ненависть своих людей тем, что он отправил их куда-то, чтобы сдать их землю в аренду и получить крошечную прибыль.

Глаза за опухшими веками блеснули огнем от гнева вслед Дэну, удалявшемуся вместе с Тисси, которая шла, отстав от него на шаг. Тем не менее, шотландский баронет с удивлением понял, что его взгляд следовал за индейской девушкой, а не за охотником.

Отряд нашел Генри Муррея и выживших охотников пять дней спустя в грубом бревенчатом форте на берегу Джорджиан Бей. Джеймс Кэмерон так и не понял, как француз-охотник узнал, что они остановятся именно здесь. Это место ничем не отличалось от сотни других, которые встречались им по пути.

Генри Муррей и его люди были в очень тяжелом положении. В течение десяти дней они отражали яростные, случайные набеги индейцев, которые были в союзе с Северо-Западной компанией. Шестеро из пятнадцати людей отряда были убиты, а сам Муррей лежал в лихорадке.

Индейцы не появлялись уже сутки, но болезнь Муррея повязала всех по рукам и ногам, и не очень понятно было, что предпринимать дальше. Вновь прибывшим обрадовались, приветственные крики эхом отдавались среди высоких деревьев темного леса, окружавшего стены форта.

Тепло пожимая руки своему младшему партнеру, Генри Муррей сказал:

— Не при таких обстоятельствах я хотел бы встретить вас, Джеймс, но при теперешнем положении дел я не могу не признаться, как чертовски рад видеть вас. Я уже почти примирился с мыслью, что мне придется принять смерть здесь, в лесу, но ведь Канада — это место для жизни, а не для смерти.

— Хотелось бы мне, чтобы Северо-Западная компания придерживалась твоего мнения, Генри, — вступил в разговор Рене Лежуа. — Если ты в состоянии, мы можем покинуть это место. Я думаю, что на вас нападали тридцать или сорок ирокезов, но Тисси говорит, что в этой местности их очень много, целое войско, которое они могут позвать. Я не хочу быть втянутым в войну, в которой нет ни малейшей надежды победить.

— Какой дорогой ты думаешь повести нас назад в Муррейтон?

— Как только стемнеет, двинемся к заливу. Это заставит их задуматься. Потом направимся в старый форт в Перри Саунд. В его окрестностях полно людей из Северо-Западной компании, и индейцы совсем не ожидают, что мы отправимся туда. К утру минуем порт и попадем к озерам. Среди островов они не смогут найти нас.

— Это рискованно, Рене. Если нам не повезет и мы не успеем миновать форт в темноте, они наверняка нас поймают.

— Не более рискованно, чем оставаться здесь до утра.

Генри Муррей некоторое время обдумывал все это.

— Ты прав. Это единственное, что нам остается. Мы спрятали два каноэ, нагруженные прекрасными шкурками, на острове за тридцать миль к северу отсюда. Я не намерен оставлять их гнить там. Они покроют наши убытки в этом году. Дэн Эркарт знает этот остров. Если он возьмет семерых и свою женщину, то сможет найти шкурки и притащить их сюда. Джеймс может пойти с ними тоже.

Взгляд Рене Лежуа, брошенный на Джеймса Кэмерона, был полон неподдельной заботы.

— Твой партнер — еще новичок. Посылать его не совсем честно.

— Ты ведь привел его сюда, не так ли? Кроме того, о какой справедливости ты говоришь! В Торговой компании Северной Канады сейчас всего только два управляющих. Если твой план нашего возвращения провалится и на нас нападут, это будет означать конец всему предприятию. Джеймс и его каноэ имеют больше шансов, чем мы.

Когда Генри Муррей обратился к Джеймсу, его тон уже не допускал никаких возражений.

— Вы доберетесь до острова к восходу, до наступления ночи вам лучше спрятаться. Уходите из залива и держите путь на юг по озеру Гурон в направлении Детройта. Там вы найдете Джима Коллинза — любой покажет вам, где его можно найти. Он заключит с вами честную сделку и заплатит наличными. Если возникнут какие-нибудь сомнения, обсудите все с Дэном Эркартом. Он — верный человек, ему можно доверять.

Генри Муррей снова лег, разговоры утомили его.

— Теперь уходите и готовьтесь в путь, но сначала найдите мою бутылку виски. Если я не могу справиться со своей болезнью сам, тогда, черт побери, я утоплю ее в вине.

Джеймса Кэмерона вовсе не радовала перспектива провести несколько недель в тесной компании Дэна Эркарта. Он предпочел бы возвращаться в Муррейтон с Генри Мурреем. Более храбрый человек, может быть, и сказал бы Муррею, что человеческая жизнь, а особенно его жизнь, значит гораздо больше, чем подведение баланса в бухгалтерских книгах за счет каких-то мехов, но Джеймс понимал, что такое поведение навсегда поставит на нем клеймо труса. А ему, похоже, еще долго жить в Канаде.

Когда наступила темнота, четыре каноэ оттолкнулись от берега. Весла бесшумно гребли, они двигались в северном направлении — охотники ориентировались по звездному небу. Когда достаточно далеко отошли от берега, тихий оклик Рене Лежуа послужил сигналом: пора расстаться.

После того, как мужчины обменялись шепотом пожеланиями счастливого пути, каноэ с Генри Мурреем и его людьми на борту взяли курс на Перри Саунд. Две лодки с Джеймсом Кэмероном и Дэном Эркартом продолжали свой путь на север, весла опускались и поднимались без устали в непрерывном ритме.

Лодки плыли всю ночь, и наконец звезды начали исчезать с неба, слабый намек восхода окрасил небо на востоке. Дэн Эркарт подогнал свое каноэ борт к борту с лодкой Кэмерона.

— Теперь мы, должно быть, недалеко от острова. Когда достаточно рассветет, мы сойдем на берег, найдем шкурки и отдохнем, пока не стемнеет. С наступлением темноты направимся в Детройт — и прекрасно проведем время, чтобы было о чем вспомнить зимой!

Это заявление вызвало шепоток одобрения у охотников.

— Вы были когда-нибудь в Детройте? — задал Дэн Эркарт вопрос Джеймсу Кэмерону.

— Я приехал прямиком в Йорк, а потом отправился в Муррейтон. А чем этот Детройт знаменит?

— Он — американский с самого начала и дьявольски прекрасный город! Когда мы приедем туда и продадим меха, люди будут ждать аванса, который им нужно заплатить. Но не давайте им слишком много, иначе мы рискуем больше никогда их не увидеть. Конечно, нам придется избавиться от Тисси. Янки относятся к индейцам с некоторым предубеждением.

— Избавиться? Как? — Джеймс Кэмерон припомнил, что Рене Лежуа рассказывал ему об отношениях Дэна Эркарта с этой женщиной-индианкой.

В сером предрассветном тумане было видно, как Дэн Эркарт пожал плечами.

— Ее сестра в племени ирокезов. Там ей будет не хуже, чем где бы то ни было.

— Но… Генри Муррей сказал, что меха спрятаны на острове. Как же она найдет дорогу на материк? А ирокезы ведь воюют с нами. Что произойдет, если они узнают, что она путешествовала с нами? С вами?

— Тисси — изобретательная девушка. Она что-нибудь придумает, как добраться до материка. Во всяком случае, чем больше это займет времени, тем меньше вероятность, что они узнают о ее участии в походе с людьми из Торговой компании Северной Канады.

— Разве вам все равно, что с ней будет? — Вопрос, сорвавшийся с уст Джеймса Кэмерона, удивил его самого. — Я здесь совсем недавно, но мне показалось, что Тисси — преданная и трудолюбивая. Разве это не имеет никакого значения?

— Любопытно, что именно вы рассуждаете о преданности и честной службе, вы, Кэмерон из Гленелга. Я — тоже с Высокогорья, сэр Джеймс Кэмерон. В Канаде нас много. Когда мы собираемся вместе, обычно обмениваемся новостями о родине. Последний раз я услышал о Гленелге, преданность и честная служба жителей которого была растоптана под копытами овец с долины. Вы хотите сказать мне, что «преданность» что-то значит, когда речь идет об индейцах, но ее можно не принимать во внимание, когда дело касается жителей Высокогорья? Вы и в самом деле так думаете? Ладно, это меня не касается. Но когда мы покинем этот остров и отправимся в Детройт, Тисси не пойдет с нами. А теперь давайте направимся к берегу и отыщем эти меха.

Перепалка между этими двумя, хотя и происходила шепотом, достигла слуха большинства и в той, и в другой лодке, и Кэмерон кипел от злости. Когда они вернутся в Муррейтон, он заставит Эркарта отплатить за дерзость. Никто, будь он хоть самым лучшим охотником и шотландцем, не смеет говорить с Джеймсом Кэмероном в подобном тоне.

Как только большие каноэ, прокладывая себе путь через тростник, коснулись мягкой грязи берега острова, мужчины, сидящие на носу в обеих лодках, спрыгнули и подтащили каноэ из воды на берег. Когда сошли остальные, лодки были уже спрятаны в деревьях у кромки озера.

— Где шкурки? — спросил один из охотников.

— Они должны быть в двадцати шагах от вон той скалы. — Эркарт указал на высокую, с округлой вершиной скалу, возвышающуюся над островом под прямым углом к береговой линии. — Мы нагрузим каноэ, а потом разобьем лагерь.

К тому времени солнце вылезло из воды на востоке озера и начало свой подъем в почти безоблачном небе.

— Тисси, разведи огонь. Нам нужно что-нибудь поесть… Вы умеете ловить рыбу? — Вопрос был задан Джеймсу Кэмерону.

— Конечно.

— В моем каноэ найдете пару лесок. Возьмите немного кукурузы для приманки и попытайте счастья.

Джеймс нашел лески с большим количеством крючков и, направившись вдоль поросшей деревьями береговой линии, стал искать место, где не рос тростник.

Это был довольно большой остров, около семи милей в длину и столько же в ширину, и Джеймс без труда нашел подходящее место для рыбной ловли. Огромная плоская скала выступала прямо в чистую воду, минуя тростник.

Некоторое время Джеймс безуспешно пытался поймать рыбу, когда к нему подошла Тисси, собиравшая хворост у кромки леса. Увидев Кэмерона, она остановилась.

— Много рыбы поймали?

— Ни одной.

Тисси рассмеялась. Ее смех звучал приятно, и он несколько смягчил резкость ее следующих слов.

— Вы — нездешний. Вам бы остаться у себя на родине, где другие все делали за вас. Но я научу вас ловить рыбу.

Бросив хворост, который она держала в руках, Тисси вскарабкалась на скалу к Джеймсу. Площадка была не слишком широка, и ей пришлось обнять его за талию, чтобы пройти.

Вытянув леску, она осмотрела крючки. Выразив тихим ворчаньем свое неодобрение, Тисси сняла наживку с каждого крючка, побросав большие желтые зерна кукурузы в воду. Быстренько и умело надев снова наживку на крючки, она как маятником несколько раз помахала леской туда-сюда, прежде чем, высоко подбросив, с удивительной точностью закинуть в нескольких дюймах от тростника. Она почти сразу же дернула ее и вытащила из воды. Джеймс почувствовал себя униженным, когда увидел, что Тисси поймала не одну, а сразу две бьющихся рыбины с серебряной чешуей.

Улыбка Тисси, обращенная к нему, показывала скорее удовольствие, чем злорадство, и Джеймс, устыдившись, признал ее превосходство. Тисси бросила рыб к ногам на скалу и снимала их с крючков, когда они услышали звуки двух выстрелов со стороны лагеря. Потом раздался еще один хлопок. Тисси спрыгнула со скалы и побежала в направлении лагеря. Джеймс поспешил за ней.

К счастью для шотландского баронета и индейской девушки, они все еще были в тени деревьев, когда добежали до места, откуда был виден лагерь. Целая армия индейцев кишела вокруг охотников, размахивая топорами и ножами, беспорядочно паля из ружей.

Кэмерон тут же увидел Эркарта, его рыжие волосы и гигантское сложение безошибочно выделяли его среди охотников. Он стоял, крепкий, как огромный медведь, подняв незаряженное ружье, окруженный вопящими злобными индейцами. Пока Джеймс смотрел на него, он отбросил троих нападавших на него одного за другим, но их было слишком много.

Наблюдая эту сцену в ужасе от собственного бессилья, Джеймс увидел, как поднятый в воздух кровавый топор вонзился в голову Дэна Эркарта. Гигант-охотник опустился на землю, и, когда его тело исчезло среди орущей, облепившей его толпы, над озером раздался победный клич.

Рука Тисси схватила Джеймса за плечо. Не выказав никаких чувств от только что увиденной сцены, она просто сказала: «Пошли».

Таща его за собой, Тисси бросилась назад по пути, которым они только что пришли, держась в тени деревьев. На скале, которую они недавно покинули, она остановилась, чтобы забрать рыбу, прежде чем возобновить свой бег.

— Куда мы направляемся? — задыхаясь, спросил Джеймс.

— Прячемся.

— Почему твои люди напали на нас?

— Это — не мои люди. Это криизы. Плохо для меня, плохо для вас.

Джеймс подумал о дикой сцене, которой они были свидетелями, и пожал плечами.

— А как же остальные? Некоторые, может быть, еще живы…

— Никто не жив. Мой мужчина, другие… все мертвы.

Джеймс быстро взглянул, думая заметить страдание на лице Тисси, но ничего такого не увидел.

— Разве ты не переживаешь из-за того, что с ними произошло, Тисси? С Эркартом… твоим мужчиной?

Резко остановившись, Тисси дерзко посмотрела на него.

— Думаете, я буду рвать на себе волосы, потому что мой мужчина мертв? Хотите, чтобы я наделала много шума, чтобы криизы нашли нас? Может быть, вы думаете, они скажут: «Прости, Тисси. Мы не знали, что охотник был твоим мужчиной?» Нет. Если я остановлюсь и стану горевать, они убьют меня. А потом убьют и вас. Мы спрячемся далеко отсюда. И тогда у меня будет время, чтобы погоревать.

Когда Тисси приложила руку к сердцу, Джеймс понял, что она просто поставила его на место, чтобы он не задавал глупых вопросов. Он сказал себе, что убийство, которому он был свидетелем, привело его в состояние шока.

Тисси продолжала идти вдоль берега по колено в воде, чтобы не оставлять следов. Пройдя почти милю, они добрались до полоски гладкого песка. Впереди быстро бежал ручей, который вливался в озеро.

Держась середины ручья, Тисси пошла в глубь острова, пробираясь через густой подлесок. Они брели по ручью где-то около мили, пока не добрались до небольшого просвета между двух кустов. Под ногами была твердая почва.

— Мы останемся тут.

— Надолго?

Тисси пожала плечами.

— Сейчас надо спать. Когда проснемся, поговорим об этом.

— А если криизы найдут нас? У нас нет ружей.

— В лагере слишком много виски, чтобы они пошли искать нас. Они напьются, заснут, может быть, поищут вокруг некоторое время. Потом пойдут. Возьмут меха для Северо-Западной компании.

— Как ты думаешь, они знают, где меха?

Тисси задумчиво покачала головой.

— Если они видели, как Муррей прятал меха, они украдут их и продадут. Я думаю, может, люди из Северо-Западной компании видели и заплатили криизам, чтобы они подождали, пока мы не придем за ними.

Джеймс решил, что такое объяснение трудно принять.

— Ты думаешь, что белый человек заплатил криизам, чтобы они устроили нам засаду и убили нас?

— Думаешь, белые так не делают? Что только индейцы убивают людей? — Тисси печально посмотрела на Кэмерона. — Дэн говорил, что вы ничего не знаете об этой стране…

Внезапно Тисси замолчала, и на ее лице появилось страдальческое выражение. Джеймс понял, что воспоминания о смерти Дэна Эркарта нахлынули на нее.

— Прости меня, Тисси…

— Спите. А вечером сходим посмотрим, что там делают криизы.

Джеймс Кэмерон был уверен, что он не в состоянии заснуть, и перспектива возвращения, чтобы проверить, что делают криизы, совсем ему не понравилась. Однако, с некоторым чувством вины, он осознал, что картина разрубленных на куски товарищей ни испугала, ни ужаснула его. Он чувствовал скорее нервную дрожь, чувство огромного возбуждения. Он все еще переживал вновь детали бойни, когда незаметно для себя заснул.

Джеймс Кэмерон проснулся как от толчка, убежденный, что слышит какие-то голоса. Но это перекликались птицы где-то поблизости в лесу. Сев, он огляделся, Тисси нигде не было видно.

Он пережил минуты паники. А что, если она бросила его? Или — еще хуже — решила предать его и отдать криизам в обмен за собственную безопасность? Постепенно здравый смысл поборол путаницу в его полупроснувшемся мозгу. Тисси, если бы оставила его, то сделала бы это, когда они услышали первые выстрелы на берегу озера, или же позднее, в лесу. Вряд ли она стала бы идти так далеко и искать безопасное место, если бы намеревалась отдать его в руки криизам. А если бы она и поступила так, вряд ли это гарантировало бы ей безопасность.

Он успокоился. Тисси, должно быть, недалеко. Она, вероятно, ушла, чтобы найти какую-нибудь еду — ягоды или что-то в этом роде. Он надеялся, что это так. Он был голоден, как волк.

Голод может стать не терпящей отлагательств проблемой, но Джеймс Кэмерон понимал, что самое главное — выбраться отсюда, вернуться в Муррейтон. И здесь ему придется полностью положиться на знания и умения Тисси.

Девушка вернулась в их укрытие спустя час. Она проскользнула так тихо, что он вздрогнул от неожиданности. Еще минуту назад он был один, а через минуту поднял глаза и увидел Тисси, стоящую перед ним. В руках она держала ружье, рог для пороха, большой кожаный баул, к которому было привязано скатанное одеяло.

— Ты была в лагере! Криизы ушли?

— Нет, они слишком пьяны. Почти все спят. У них пять каноэ. Когда наступит ночь, мы возьмем одно.

— А что, если у них есть охрана?

— Охраны нет. Криизы думают, что всех убили.

Джеймс обдумал все, что она ему сообщила, включая и ее предложение украсть одно из каноэ криизов — мысль, которая не слишком пришлась ему по вкусу.

— Сейчас мы будем есть.

Развернув одеяло, которое принадлежало Компании «Гудзон Бей», Тисси вынула тугой комок пеммикана размером с мужской сжатый кулак, обычную еду охотников и других путешественников в этой части света. Пеммикан готовят из мяса бизона, которое режут на мелкие кусочки, сушат и растирают в порошок. К обработанному таким образом мясу добавляется кипящий бизоний жир и ягоды ирги. Последний продукт издает запах, который несколько оскорбляет тонкий вкус, однако очень питателен. Кое-как одолев отвращение к прогорклому запаху, Джеймс понял, что он и в самом деле получает удовольствие от незнакомой еды, и хотел бы, чтобы ее было побольше.

К счастью, у них теперь было ружье, а дичи достаточно в лесах, которые тянутся на две или больше сотни миль до самого Муррейтона. Мысль об окруженной частоколом фактории напомнила Джеймсу о Ванессе. Интересно, как она там устроилась и сколько времени пройдет, пока кто-нибудь в форте поймет, что что-то случилось с их отрядом.

Джеймс подозревал, что пройдет несколько недель, прежде чем его хватятся. Если Детройт действительно такой соблазнительный американский город, как о нем рассказывал мертвый теперь шотландец-охотник, все подумают, что они задержались именно там.

— Сейчас мы пойдем.

Прежде чем пуститься в дорогу, Джеймс засыпал порох и зарядил ружье, молясь, чтобы ему не пришлось им воспользоваться. Одним выстрелом можно убить только одного индейца, и будущее сражение будет слишком неравным. И все равно, с ружьем было как-то спокойнее.

На этот раз они не пошли по ручью, который впадал в озеро. Как только они приблизились к месту, где он был хорошо виден в просвете между деревьями, Тисси быстро бросилась через лес, обернувшись сердито на Джеймса, когда он споткнулся о корягу, которая с шумом хрустнула под его ногой. Джеймс отчаянно пытался идти бесшумно, но ему трудно было следить, куда он опускает ногу. Свет быстро угасал, и высокие деревья отбрасывали густые тени далеко внизу.

Когда он наконец заметил блеск озера, Тисси заставила его остановиться, шепнув едва слышно:

— Оставайся здесь.

Не подождав ответа, она бесшумно исчезла в густом подлеске.

Лес был весь заполнен звуками. Птицы устраивались на ночь, маленькие зверьки шуршали в опавших листьях на земле, и постоянно раздавалось шуршание раскрывающихся пихтовых шишек, из которых с шумом выбрасывались семена, что очень действовало на нервы.

Появление Тисси было так же неожиданно и беззвучно, как и ее исчезновение.

— Криизы ушли.

— Ушли? Ты уверена? — В реплике Кэмерона прозвучала невозможная смесь облегчения и уныния. Он опасался, что у него не хватит храбрости, когда дело дойдет до того, чтобы украсть лодку под самым носом у индейцев, но в то же время он прекрасно понимал, что Тисси и он попали в ловушку на острове.

Тисси повела его через деревья к кромке озера. По пути они миновали лагерь, который занимали криизы, пока поджидали, когда придут за своими мехами охотники Торговой компании Северной Канады. В полумиле от того места, где жестоко были убиты охотники, Тисси подняла руку, призывая к тишине. Тотчас Джеймс услыхал голоса перекликающихся криизов далеко в озере. Случайный взрыв смеха указывал на то, что они были в приподнятом настроении, ибо нападение из засады, убийство охотников и кража мехов расценивались индейцами как большая победа.

— Что мы теперь будем делать?

— Поедим и поспим. Завтра будем думать.

Когда Тисси пошла в направлении пустынного лагеря, Джеймс снова подумал, как он сильно зависит от индейской девушки. Он ничего не знал о стране, ее возможностях или о ее опасностях. Кроме того, у него было весьма неопределенное представление о направлении, куда они должны были идти, чтобы добраться до Муррейтона.

В лагере криизов Тисси склонилась над углями трех небольших костров. Когда она нашла крошечный красный огонек в сердце одного, она набрала две пригоршни веточек, сложив их кучкой на слабо тлеющие угольки, и, низко нагнувшись, вдохнула новую жизнь в костер. Спустя несколько минут, пламя стало съедать веточки, отбрасывая танцующие блики на небольшую лесную полянку.

Тисси отправила Джеймса собирать дрова, и, когда он вернулся, две рыбы, пойманные ими днем раньше, жарились на вертеле, сделанном из двух длинных зеленых палочек, и шипели над костром.

Они ели, не разговаривая, потому что ночные звуки леса окружали их со всех сторон. Наступление темноты принесло с собой уверенность и покой. Здесь они были на острове, простиравшемся на сотни тысяч квадратных мидь в безбрежности в этой просторной стране.

Джеймса мучила вина, что он не осмотрел место резни в смутной надежде, что кто-то из охотников мог выжить. Он должен был сделать это. Он оправдывал себя тем, что в такой темноте все равно ничего не увидишь, а свет у берега озера может привлечь внимание криизов, и они вернутся. Кроме того, Тисси сказала, что никто не остался в живых, а она-то уж знает наверняка.

Думая о кострах и о криизах, он заволновался, когда Тисси разожгла еще два костра, чтобы они образовали треугольник света вокруг них.

Она развеяла его страхи.

— Криизы уже далеко, им не увидеть; костры от москитов и медведей.

— Медведей?.. Но это же остров.

— Медведи плавают. Я не видела следов — значит, медведей нет, но лучше быть уверенными.

Мысль о медведях, бродящих вокруг лагеря, напугала Джеймса почти так же, как мысль о криизах. Он понял, что не сможет сомкнуть глаз всю ночь. И как только подумал о сне, Тисси начала готовить постель, собирая сухие листья в охапку и кладя их в пространство между кострами. Решив, что их уже достаточно, она легла на них и натянула на себя одеяло.

— А где же я буду спать?

Откинув угол одеяла, Тисси ответила:

— Здесь. Ночь будет холодная. Мы оба должны спать под одним одеялом.

Джеймс понял, что она права. По утрам было ясно, что канадское лето близилось к концу. Лежа рядом с Тисси, он остро ощущал ее близость. Она лежала на спине, не двигаясь, рядом с ним, но ее рука касалась его руки, и она была так близка, что он чувствовал даже запах дыма от ее волос.

— Что ты будешь делать, когда мы вернемся в Муррейтон, Тисси?

— Я не знаю. Может, найду другого мужчину. Или вернусь к своим. — Она говорила деловым тоном, как англичанка могла бы говорить о своем намерении купить новое платье.

— Вы долго были с Эркартом вместе? — Он понимал, что это был бессмысленный разговор, но не сказать что-то об охотнике, который лежал мертвым на берегу вместе с другими, было бы также неестественно.

— Он купил меня три лета назад.

— Купил тебя? У кого?

— У моего отца. Дэн дал за меня лошадь. Хорошую лошадь и бочонок рома. — Тисси отвернулась, и он ничего не мог прочесть в ее темных глазах. — А что ты заплатил за свою женщину?

Джеймс отвел глаза от ее взгляда и посмотрел на ночное небо, усыпанное блестящими звездами. Его женщина! Он так мало думал о Ванессе за последние сутки. Интересно, что она сделала бы, узнав, что ее муж лежит под одним одеялом с индейской девушкой, которая только что сказала о ней как о «его женщине».

— Мы не покупаем себе женщин. Мы все устраиваем по-иному. — Но едва он произнес эти слова, как тут же задал себе вопрос — так ли это. Он, может быть, и не вручал Катберту Ленсдауну денег за его дочь, но экстравагантные привычки Ванессы обошлись ему дорого. Если бы не она, он мог бы все еще жить в огромном доме в Ратагане, быть все еще Гленелгским Кэмероном.

Собственные безрассудства Джеймса и годы его расточительного и неумелого управления имением были забыты в этот момент негодования, когда он перекладывал вину за все свои неприятности на плечи жены. Интересно, как повела бы себя Ванесса, будь она сейчас на месте Тисси. Он сомневался, что первой ее мыслью было бы спасти его, как это сделала Тисси. Ванессе никогда не приходилось принимать жизненно важные решения, и в любом неординарном случае она заботилась только о том, как это скажется на ней.

События сегодняшнего дня открыли ему глаза. Ванесса, вероятно, нашла бы выход, упав в обморок. Она прекрасно умела падать в обморок и очень эффектно это использовала: приходилось ли сталкиваться с трудным решением или во что бы то ни стало надо было настоять на своем. Он очень сомневался, что подобная уловка произвела бы впечатление на криизов.

— Расскажи мне о своей стране. Она похожа на эту? В Муррейтоне говорили, что ты был большим вождем в своей стране.

Джеймсу Кэмерону приятно было узнать, что охотники в Муррейтоне говорили о нем так. А он-то думал, что они презирали его происхождение. Согретый словами Тисси, он рассказал ей о своих землях в Гленелге, о приемах, которые он устраивал в доме на склоне холма в Ратагане, и о важных людях, которые наносили ему визиты. Он сомневался, понимает ли она хоть что-нибудь из того, что он говорил, но она была хорошей слушательницей, и, разговаривая с ней, он позабыл об опасностях, таящихся в лесу вокруг него.

Он долго говорил, когда она зашевелилась около него.

— Что ты делаешь?

— Я должна положить еще дров в костры. Они затухают.

Тисси была права. Костры горели так слабо, что теперь ее лицо было спрятано в тени, и только глаза можно было рассмотреть в темноте.

— Подожди.

Потянувшись к ней, Джеймс наклонился близко к ее лицу. Когда он поцеловал ее, она не ответила на его поцелуй, но и не оказала сопротивление, ее губы были мягкими и податливыми. Придя в возбуждение от ее близости и запаха, он уложил ее на спину, поворачиваясь одновременно так, чтобы быть сверху. Когда он сражался с ее рубашкой из оленьей кожи, она помогала ему, выгнувшись дугой на их ложе из листьев, но это было единственной помощью с ее стороны. Когда он проник в ее глубины, ее тело отвечало ему, но в этом не было чувства.

Ее безразличие стало стимулом для его физических подвигов, которые обычно вызывали бурю протеста со стороны Ванессы, но Тисси не жаловалась. Внезапно его страсть иссякла, и он лежал на ней, часто и тяжело дыша, как пес в летнюю жару.

Позже, ночью, когда Тисси еще раз потревожила его, чтобы положить в костер дрова, он снова занялся с ней любовью. И снова она не сопротивлялась, но и не поощряла его.

Если бы Кэмерон знал ее лучше, он бы понял, что имел в виду покойный Дэн Эркарт, говоря об «индейском барьере». Это был барьер, через который Тисси не позволяла перейти ни одному мужчине, если сама этого не хотела.

Чтобы добраться до Муррейтона, Тисси и Джеймсу Кэмерону потребовалось девять недель. Между тем какой-то охотник и его индианка, отправляясь на зимний промысел, забрели на ночь на остров, где прошла резня. Обнаружив ее следы, охотник послал сообщение в факторию.

Джеймс и Тисси все еще находились на острове, когда там оказался охотник, но к тому времени они ушли на дальний конец острова, откуда виднелся материк. Здесь, до основания содрав кору с молодой березы, с помощью терпеливо выточенной костяной иглы, используя корни лиственницы в качестве ниток, Тисси соорудила недолговечное, но подходящее на первый случай каноэ. Маленькая лодка без происшествий достигла материка и поплыла по длинному притоку двух рек, прежде чем натолкнулась бортом на пороги и прохудилась.

Дальше им пришлось двигаться пешком — страшно медленно, при том, что наступала настоящая зима — температура опустилась ниже нулевой отметки и снежные облака заволокли горизонт. Как-то раз им посчастливилось набрести на жалкий лагерь небольшого семейства доведенных до нищеты индейцев племени оджибве.

Тисси была из племени сиу, и если эти два племени встречались в сезон охоты, они воевали друг с другом. Тем не менее, ее и Кэмерона приняли и пригласили разделить скудные запасы семьи.

В течение целого месяца о походе не могло быть и речи, вопрос стоял хотя бы о выживании. Снежные бури проносились по стране, толстое белое покрывало уничтожило все тропки и метки, превратив ямы и покрытые тонким льдом озера в смертельно опасные ловушки для неосторожных путешественников.

Неожиданно наступила оттепель, и вождь племени предложил Джеймсу и Тисси проводить их в Муррейтон. Его мотивы не были совершенно филантропические. Шотландец и его индейская женщина были ценной зимней добычей. Индеец знал, что Джеймс Кэмерон был влиятельным лицом в Торговой компании Северной Канады и решил, что он будет хорошо вознагражден за его благополучное возвращение в факторию. Ему дадут достаточно припасов, и он и его семья выживут в эту зиму, в отличие от остальных доведенных до нищеты соплеменников оджибве.

Свое возвращение в Муррейтон Джеймс Кэмерон вспоминал с величайшим удовольствием. В первый раз в жизни его встречали, как героя. Фактория даже позаботилась о волынке, которой один из охотников приветствовал его, когда он, Тисси и индейцы оджибве устало тащились к воротам фактории.

Внешне Кэмерон принял все это как должное. В конце концов, он ушел из фактории, совершенно не имея опыта в путешествиях по лесу. Он вернулся как единственный выживший из всех в кровавой бойне, он сумел сбежать с острова и пройти две сотни миль по незнакомой, покрытой снегом стране. Тисси, конечно, помогла, как он великодушно признался всем, кому рассказывал свою историю, но ирокезы несомненно убили бы и ее, если бы он не защитил ее от них.

К огромному разочарованию Кэмерона, Ванессы не было в Муррейтоне, чтобы встретить его и стать свидетельницей триумфа. Втайне он подумал, что так оно и лучше, ибо Ванесса стала бы задавать кучу приводящих в замешательство каверзных вопросов об их отношениях с индейской девушкой во время тех девяти недель, которые они провели вместе.

Он не удивился, что Ванесса уехала из Муррейтона, когда узнала, что произошло на острове в заливе Джорджиан. Однако он был озадачен, когда узнал, что она уехала из фактории в компании Генри Муррея и Рене Лежуа еще до того, как было сообщено о его возможной гибели.

— Сказать по правде, сэр Кэмерон, — сказал Эндрю Фарр невесело, — я не думаю, что леди Кэмерон понравилось жить здесь, в фактории. Вы не должны ее слишком винить. Бывает, временами и я нахожу трудным жить жизнью охотников. Фактория — не место для женщины с воспитанием. Когда Генри Муррей сказал, что вы заедете в Йорк, прежде чем вернуться сюда, он пригласил ее поехать туда и дожидаться вас там.

Хотя Джеймс и выразил свое разочарование отсутствием жены, однако это означало, что по возвращении в Муррейтон он все еще мог продолжать свои отношения с Тисси. Он даже умудрился убедить себя, что по крайней мере один из директоров должен оставаться в фактории, чтобы соблюдать интересы компании.

Он отправил два письма: одно — Ванессе, другое — Генри Муррею, описал историю кровавого убийства охотников и свое благополучное прибытие в Муррейтон. Письма ушли в Йорк с небольшой партией охотников, которые решили воспользоваться всеми преимуществами, которые давала перемена погоды, чтобы направиться на Юг, где все еще была зима. Уже был октябрь, и они были, вероятно, последними людьми, которые уехали из Муррейтона до весны.

К тому времени, когда леди Кэмерон получила письмо, сообщавшее ей о благополучном возвращении ее мужа в Муррейтон, она уже свыклась с положением титулованной вдовы. Этим положением она могла бы прекрасно пользоваться в собственное удовольствие, продлись оно несколько дольше. Ее титул обеспечил ей прием в быстро растущем обществе Йорка, и как вдова она наслаждалась свободой, которую прежде не знала.

Ванессе также было приятно общество внимательного Рене Лежуа. Вдали от лесов и охотников, Лежуа выказал все обаяние и галантность, присущую французу.

Он также давал Ванессе советы в делах бизнеса. В положении директора компании Джеймс Кэмерон обладал шестью тысячами акров земли, которая перешла бы Ванессе в случае его смерти. Француз посоветовал Ванессе взять пять тысяч акров земли, густо поросшей лесом на берегах озера Гурон. Деревья можно будет вырубить и сплавить по озеру в зону растущей промышленности Америки, где был выгодный рынок хорошей древесины. Это обеспечило бы ее постоянным доходом, а ей осталась бы выкорчеванная земля под продажу поселенцам.

Лежуа посоветовал оставшуюся тысячу акров взять поблизости от Муррейтона. Это будет более долговременное вложение денег, но Рене был уверен, что однажды город разрастется вокруг фактории, и это значительно поднимет цену на землю. Кроме этих обширных владений, Генри Муррей сделал Ванессе дар в виде участка в Йорке, на котором можно будет построить внушительных размеров дом, в случае если Ванесса решит остаться в Канаде.

Только одно бросало тень на будущее, которое уготовила себе Ванесса: она была беременна. Она поняла, что в положении, вскоре после того, как Джеймс ушел на поиски Генри Муррея. Именно по этой причине она уехала из Муррейтона сразу же, как только по снегу можно было проложить дорогу. Она не собиралась производить на свет ребенка там, где за ней ухаживать будут только пара грязных, покрытых вшами индианок.

Тем более что Ванесса имела возможность наблюдать рождение индейского ребенка. Услыхав, что одна из молодых индианок начала рожать в общей хижине, занимаемой охотниками, Ванесса решила, что ее долг как единственной белой женщины в торговом поселении оказать ей помощь.

Те несколько минут, которые она провела в хижине, навсегда запечатлелись в ее памяти. Воздух внутри был плотный от дыма сигар охотников, которые находились там, чтобы наблюдать, как ребенок появится на свет, и не могли удержаться, чтобы не давать грубых советов будущей матери.

Являясь главным действующим лицом этого «представления», индианка сидела на корточках на земле в центре единственной комнаты, крепко обхватив руками кол, глубоко вбитый в земляной пол. Обнаженная ниже талии, с сильным кровотечением, она время от времени начинала истошно вопить, по мере того как роды продвигались к завершающему этапу.

Две более старших по возрасту индианки стояли на коленях рядом с молодой, подбадривая ее, и пока Ванесса наблюдала с возрастающим ужасом за этой сценой, их голоса слились в один на высокой ноте. Но вот крик будущей матери послышался еще сильнее, и что-то кровавое синеватого оттенка выскользнуло из ее тела и беспомощно повисло на конце пуповины, прежде чем упасть в грязь земляного пола.

Когда Ванесса проталкивалась к выходу из хижины под одобрительные возгласы подвыпивших охотников, она твердо решила, что ее ребенок не будет рожден в Муррейтоне.

В тот год Северная Канада переживала самую тяжелую зиму на своей памяти. Целыми неделями жители Муррейтона не могли покинуть факторию. Каждое утро тропинка от хижин до магазина и колодца чистилась от снега, а он все валил и валил. Через некоторое время снег по обеим сторонам от узких тропинок стал превышать человеческий рост.

Потребление спиртных напитков поднялось до рекордных высот, и драки между охотниками стали частыми. К счастью, только две из них закончились плачевно.

В марте, когда напряженная обстановка, казалось, вот-вот выйдет из-под контроля, на страну нахлынула ранняя весна. За ночь температура поднялась на пятнадцать градусов. Тающие снега, как дождь, лились с деревьев, утекали потоками, которые перерастали в ручьи, потом в реки, на мили выходящие из берегов.

Менее чем через неделю после начала таяния снегов в Муррейтон из Йорка прибыл посланец, который привез письмо от Генри Муррея. В нем сообщалось изумленному Джеймсу Кэмерону, что его жена произвела на свет сына за два дня до начала оттепели. Его назовут Чарльзом Катбертом Джеймсом в честь обоих дедов. Эти имена договорились дать Джеймс и Ванесса за несколько лет до этого события.

Теперь, когда Ванесса произвела на свет наследника-баронета, Генри Муррей предлагал Джеймсу передать все дела фактории Эндрю Фарру и возвращаться в Йорк как можно скорее. Весь тот день Джеймс Кэмерон сидел, корпя над гросбухом в фактории, переписывая цифры, которые он представит Генри Муррею, когда приедет в Йорк. Время от времени он прерывал свою работу, раздумывая, как сообщить новость о своем близком отъезде Тисси.

Это будет не так просто. Тисси хорошо заботилась о нем все долгие зимние месяцы, и страсть, которой не хватало раньше в их любовных отношениях, наконец зародилась в ее душе. Занятия любовью с Тисси стали для него все более восхитительными, и каждая ночь была не похожа на другую.

Когда день подошел к концу и время объяснений приближалось, Джеймс подкрепил себя несколькими стаканами виски из персональной бочки Генри Муррея, которая хранилась в конторе фактории.

С наступлением темноты Джеймс Кэмерон пошел нетвердой походкой по тропинке через факторию к хижине, где они жили вместе с Тисси. Входя в дверь, он подумал, что выпил, пожалуй, недостаточно много.

Его встретила темнота, и это само по себе было странно. Когда Джеймс, споткнувшись, зажег лампу, он понял, что его опасения насчет Тисси и ожидания бури и вслед за этим тяжкого расставания были напрасными. Тисси ушла.

В доме не осталось ни одной вещи, которая принадлежала индейской девушке. Она ушла из хижины, из фактории — и из его жизни.

Тисси дала свободу Джеймсу Кэмерону, как могла сделать только она. Теперь он может вернуться в Йорк и возобновить свою жизнь с женой, как будто индианки и вовсе не существовало.

Глава пятая

Земля Ван Димона, 1818 год

Когда транспортное судно «Геркулес» прибыло к месту ссылки, лейтенант морского флота, который привел корабль из Тенерифе, был вызван в приемную губернатора.

Сообщение о беспорядках, имевших место на корабле, было послано губернатору британским адмиралом в Тенерифе. Обсудив проблему с чиновниками, губернатор решил, что заключенных с борта «Геркулеса» не допустят на материк. Назвав каждого мужчину и каждую женщину на судне «рецидивистом», он приказал лейтенанту доставить заключенных в колонию каторжников Хобарт на острове, известном как Земля Ван Димона.

В действительности же Земля Ван Димона, имеющая самоуправление и являющаяся частью земель Нового Южного Уэльса, была прежде всего тюрьмой. Военные здесь обладали абсолютной властью, и им это доставляло удовольствие. Строгий военный режим распространялся и на население, однако свободные поселенцы приезжали со всех Британских островов, привлекаемые свободной землей и трудом заключенных.

Одним таким поселенцем был Джонатан Синклер. Бывший арендатор с Высокогорья Шотландии, он симпатизировал своим соотечественникам и нанял батраками троих шотландцев, несмотря на увечье Энгуса Росса.

Жена Синклера так и не привыкла к незнакомой стране. Она боялась заключенных и аборигенов, кочующих по Земле Ван Димона, тосковала по Шотландии и родственникам, которых оставила там.

Когда оба Росса и Чарли Кемпбелл стали работать на ее мужа, миссис Синклер постепенно изменила свое мнение. Ей понадобилось немного времени, чтобы понять, что у трех шотландцев не было намерения убить ее во время сна, и в течение двух лет трое мужчин добросовестно работали, умело обрабатывая землю и не причиняя никому беспокойства.

Пока однажды ночью на дом не напали аборигены. Набег был совершен в отместку за «охоту на аборигенов», организованную армией, которая вознамерилась искоренить их всех до одного.

С помощью троих заключенных нападение аборигенов было отбито, но прежние страхи вернулись к миссис Синклер. Через несколько недель горячих споров с мужем она поставила ему ультиматум. Она больше не останется на Земле Ван Димона ни на минуту. Если он не хочет возвращаться в Шотландию с ней, то она поедет туда одна. Поразмыслив, Джонатан Синклер решил все продать и вернуться с женой в Шотландию.

Благодаря упорной работе троих заключенных шотландцев, небольшая ферма Синклера стала образцовой, и у него не возникало проблем в поиске покупателя, который бы согласился заплатить цену, которую он назначит. Ферма была продана армейскому капитану.

Все еще неся службу в Новом Южном Уэльсе, военный провел много лет на Земле Ван Димона. Приближалась его отставка, и он вознамерился поселиться на острове каторжников. Он уже скупил некоторую собственность в той же местности, и ферма Синклера была существенным добавлением к его имуществу.

К несчастью, капитан Еллэнд не был сделан из того же теста, что и Джонатан Синклер. Новый владелец фермы Синклера прибыл на место ссылки совсем молодым прапорщиком с первым транспортным судном, которое перевозило заключенных в тысяча семьсот восемьдесят восьмом году. В то время как офицеры отправлялись в поисках славы, повышения по службе или за смертью на войну против Наполеона Бонапарта, Еллэнд остался на месте в колониях заключенных в Австралии, взбираясь по лестнице чинов медленнее, но с меньшей опасностью для жизни.

Энтони Еллэнд не искал славы, и у него не было стимула возвращаться в Англию. До того, как его дядя купил ему патент на офицерский чин, он был никем. Сын неудачливого владельца магазина, который покончил жизнь самоубийством, потому что не смог выплатить свои долги, не мог рассчитывать на успех в Англии. Но и теперь у него не было там особых перспектив. Уход в отставку с половинным жалованием означал для него, в лучшем случае, скромную жизнь, когда каждое пенни придется экономить.

Здесь, на Земле Ван Димона, он был состоятельным землевладельцем и как бывший армейский офицер имел значительное влияние. Более того, рабочая сила, за которую не нужно было платить, подвластная строгой дисциплине, которую ввел сам Энтони Еллэнд, однажды сделает его богатым человеком.

Соседи будущего владельца фермы Еллэнда были рады, что он присоединяется к их сообществу. Военный человек знает, как нужно поступать с вороватыми аборигенами, которые бродили в окрестностях. Он также будет держать под контролем и заключенных. Поговаривали, что даже дети, которые рождались у заключенных, работавших на Еллэнда, попадали в это мир уже со следами плети на спинах.

Энтони Еллэнд гордился своей репутацией человека, придерживающегося старых порядков обращения с заключенными — порки. Говорили, что он дает работу заключенным только с единственной целью — чтобы применить свой излюбленный способ наказания. Он также придерживался мнения, что лучше не давать заключенным обосноваться на одном месте, а как можно чаще перевозить их с места на место, разбивая семьи и разлучая друзей. Цитировали его высказывания, что заключенные становятся ленивыми и быстрее поддаются искушению, если слишком долго находятся в компании себе подобных, или же в одном и том же месте.

— Единственная надежда для нас остаться вместе — это предпринять побег. — Мердо Росс сделал сие печальное обобщение, вычищая остатки подливки куском черствого черного хлеба из оловянного котелка.

— Ты предлагаешь стать «беглыми»? — Чарли Кемпбелл с тревогой сделал вывод из этого предложения. — Здесь мы не протянем на свободе и нескольких дней. Нас тут же поймают, выпорют и на несколько лет сошлют в бухту Маквари. Губернатор Сорель очень строг с беглыми.

— Ты можешь придумать что-то другое? — проворчал рыжеволосый и рыжебородый Мердо, отставляя свой котелок. Набив трубку табаком, он прикурил от горящей ветки, которую вытащил из огня.

Два года тяжелой жизни, полной физической работы на воздухе, превратили Мердо в высокого и физически выносливого молодого мужчину.

— Джонатан Синклер дал нам оглядеться и понять, что тут происходит. По-моему, сейчас, после его отъезда, побег — это единственная для нас надежда остаться всем вместе. И вообще — остаться.

— Нет нужды вам двоим подвергать свое будущее опасности из-за меня. — Энгус Росс сидел, прислонясь спиной к грубо отесанной бревенчатой стене хижины, которая стала для заключенных домом. — Мы тут неплохо прожили два года — лучше, чем могли ожидать. Пусть все идет как идет, положимся на судьбу.

Мердо встал на ноги и начал мерять шагами небольшой клочок земли, освобожденный от леса перед хижиной.

— Мы поклялись, когда приехали, что будем всегда вместе на Земле Ван Димона. Вот почему сейчас мы должны так поступить. Это не наша вина, что Джонатан Синклер бросил свою ферму и возвращается в Шотландию. Если бы мы не работали на него так усердно, вряд ли он смог бы туда вернуться. И тогда бы Еллэнд не купил бы ферму.

— Бессмысленно сейчас решать, кто виноват. Лучшее, что мы можем, это выполнять свою работу и надеяться, что капитан Еллэнд не настолько плох, как о нем говорят. Может быть, когда он увидит, как хорошо идут дела на ферме, он вознамерится оставить все, как было.

В Энгусе Россе говорил голос рассудка, и хотя молодые ворчали что-то, показывая свое несогласие, они решили поступить, как он предлагает, и не присоединяться к небольшому отряду беглецов, который держал в страхе часть острова. Энгус все еще был признанным лидером этого трио.

Энгус Росс осознал, что сделал ужасную ошибку, в ту самую минуту, когда капитан Энтони Еллэнд прибыл, чтобы вступить во владение фермой Синклера. Было бы лучше последовать совету Мердо.

Рядом с повозкой, в которой было бесчисленное количество всякой хозяйственной принадлежности и мебели, ехал армейский офицер — высокий, худой и неулыбчивый, но трех шотландцев привели в уныние его сопровождающие. Восемь закованных в кандалы заключенных тяжело тащились пешком, опустив головы, за повозкой, впереди идущий мужчина был прикован к ней. Но Энгус не сразу заметил их, он неотрывно следил глазами за человеком, который управлял повозкой, тоже заключенным. Человек, который узнал его с первого взгляда, был Билл Блоксом!

Усилием воли он сдержал дрожь изумления, а лицо лондонца искривилось в улыбке, не предвещающей ничего хорошего. С возрастающим чувством тревоги Энгус понял, что слухи о капитане Энтони Еллэнде были правдивыми. Садистские наклонности Блоксома были известны, и ему было поручено пороть заключенных, которые работали на армейского офицера.

Джонатан Синклер появился с женой из своего небольшого домика, чтобы поприветствовать нового хозяина, и протянул ему руку. Не обратив внимания на этот жест, капитан Еллэнд указал на Россов и Чарли Кемпбелла.

— Это и есть трое заключенных, которых вы мне передаете? Почему они не в цепях?

Его реакция застала Джонатана Синклера врасплох, и он сказал:

— Мы прожили бок о бок больше двух лет. Вам не найти более трудолюбивых работников, и заковывать их в кандалы не было никакой необходимости.

— Здесь слишком много таких же поселенцев, как вы, Синклер. Вы чересчур мягки. Эти люди не бывают благодарны за доброту. Они — заключенные, преступники. И если кажется, что ведут себя благопристойно, то значит, они просто что-то задумали. Но, могу вас уверить, этим троим не удастся ни одна из их каверз. К утру они снова будут в цепях, и поэтому все в округе смогут спать спокойнее, чем прежде.

— Прощу прощения, капитан Еллэнд, лучше бы их заковать в кандалы еще сегодня. Я знаю этих троих. Я с ними плыл на транспортном судне сюда. — Они — нарушители порядка, здесь нет сомнений.

— Черт бы тебя побрал, что ты за человек, Блоксом!

Энгус Росс поднял руку, чтобы остановить опрометчивого сына, но Мердо был слишком разозлен, чтобы обратить внимание на это предупреждение.

— Тебе бы следовало болтаться на веревке за то, что ты убил моего брата. Погоди, ты еще от меня получишь…

— Прекратить сейчас же, каторжники! Еще один шаг, и ты отравишься вслед за своим братом — прямехонько в ад. — Капитан Еллэнд поднял пистолет с длинным дулом и направил его прямо в голову Мердо.

На какое-то мгновенье Энгус подумал в отчаянье, что его сын не обратит внимания на эту угрозу. Он с облегчением вздохнул, когда Мердо не двинулся с места.

Когда Еллэнд понял, что он больше не будет задираться, и надобность в пистолете отпала, он сказал Биллу Блоксому:

— В повозке есть ручные кандалы. Отыщи их и надень на него.

— В кандалах нет необходимости, капитан, просто Мердо видел, как Блоксом запорол его брата, моего другого сына, до смерти. Для него было неожиданностью встретить его здесь опять, именно поэтому он и высказал все, что накипело.

— Ты должен говорить только тогда, когда тебя спрашивают. Надень и на него кандалы, Блоксом. Да не возись ты с ним! Он не может много сделать одной рукой.

Билл Блоксом не мог отыскать ручные кандалы, и капитан Еллэнд раздраженно приказал ему обернуть кисти рук обеих мужчин цепью и замкнуть их на висячие замки. Мердо и Чарли Кемпбелл дали Биллу надеть на себя цепи, хотя Мердо с трудом сдерживал свой гнев.

Затем капитан Еллэнд приказал, чтобы Мердо привели к нему. Парень еще не достиг искусства прятать свои чувства, и его лицо выражало ярость и презрение, когда отставной армейский офицер спросил его имя.

— Тебе необходимо дать урок, Росс. Я не позволяю ни одному заключенному говорить в моем присутствии так, как ты. Ты слишком долго работал на слабохарактерного хозяина, и это не пошло тебе на пользу. Блоксом, привяжи этого молодца к дереву вон там и дай ему двадцать пять ударов плетью.

Джонатан Синклер добавил и свое слово к протестам Энгуса Росса, но капитан Еллэнд повернулся к нему с возмущением:

— Вы бы не вмешивались, мистер Синклер. Если бы вы помнили, что эти люди — заключенные, и приучили бы их к должной дисциплине, не было бы необходимости в порке. Я это принял во внимание, когда приказал дать ему только двадцать пять ударов плетью. В противном случае он получил бы сотню.

— У вас нет права приказывать его выпороть, это решает магистрат.

— Это спорный аргумент, мистер Синклер, но неважно. Губернатор Сорель счел возможным назначить меня членом магистрата от этого района. Росса выпорют сейчас, а завтра его отправят в Хобарт с рекомендацией, чтобы он отработал оставшийся срок заключения среди каторжников, скованных одной цепью. А эти двое тоже отправятся куда-нибудь. Без сомненья, им тоже следует напомнить, что они — преступники, сосланные на каторгу в наказание. Начинай, Блоксом.

Билл Блоксом отвешивал каждый удар плетью с большой силой и немалым умением, однако он не добился от Мердо Росса ничего, кроме вздохов при каждом ударе.

К тому времени, когда капитан Еллэнд приказал отвязать Мердо от дерева и он рухнул на землю, миссис Синклер была вся в слезах. Парня не держали ноги. Когда Мердо упал на колени, Билл Блоксом попытался поставить его, дергая за цепь, сковывающую запястья Мердо.

— Оставь его! — Оттолкнув Блоксома, Энгус Росс с помощью единственной руки поднял Мердо на ноги, стараясь изо всех сил не задеть за висящую клоками на спине кожу.

Одного взгляда Энгуса хватило, чтобы Билл Блоксом потерял всякий интерес к человеку, которого он только что выпорол. Не дожидаясь разрешения капитана Еллэнда, Энгус повел Мердо в хижину, которую они занимали последние два года.

Получив удовлетворение оттого, что доказал свой авторитет подобающим образом, капитан Еллэнд позволил отцу и сыну уйти, в то время как Чарльз Кемпбелл и другие заключенные разгружали его имущество из повозки и заносили в дом.

Позже, когда наступили сумерки, остальные каторжники присоединились к Россам в маленькой хижине. Только Билл Блоксом получил отдельное жилье в расположенной на некотором расстоянии от хижины узкой пристройке к домику, которую недавно занимали Синклеры.

Хижина была слишком мала, чтобы вместить одиннадцать человек, и через некоторое время Россы и Чарльз Кемпбелл вышли наружу, где воздух был несколько холоднее, зато намного свежее.

Спину Мердо намазали мазью, которую прислала миссис Синклер, но он все еще не мог прислониться к стене.

— Ты был прав, Мердо, а я ошибся. Нам следовало бы убежать еще до того, как сюда приехал капитан Еллэнд. — В голосе Энгуса Росса звучала сильная горечь.

— Теперь слишком поздно жалеть, — резюмировал Чарли Кемпбелл.

— Я бы этого не сказал.

Чарли посмотрел на старшего Росса, как будто он не совсем его расслышал. Подняв свои закованные в цепи руки, он спросил:

— А как же с этим — и со спиной Мердо? Мы не можем убежать сейчас, а послезавтра еще неизвестно, где окажемся.

— Вот почему это нужно сделать сейчас. Позади хижины есть молоток и стамеска, с помощью которых мы быстро освободимся от цепей. Спина у Мердо не так уж и плоха, чтобы помешать нам уйти на несколько миль от капитана Еллэнда до восхода солнца.

— Ты хочешь сказать, что мы устроим побег? — От волнения голос Мердо был громче разумных пределов.

— Ш-ш-ш! Может, нас подслушивают. Я не доверяю никому из вновь приехавших. Они все слишком близко общаются с Блоксомом. Но уходим мы или нет, решать тебе. Ты — единственный, кого подвергли телесному наказанию…

— Мне не шестнадцать лет, и я получил только двадцать пять плетей. Господи! Через что должен был пройти Катал. Я бы с удовольствием повесил Билла Блоксома.

— Ты никого не повесишь — даже если мы уйдем отсюда сегодня ночью. Если мы уже приняли это решение, то я пойду и разыщу молоток и стамеску. А вы оба отправляйтесь к северо-восточному концу пшеничного поля. Я принесу инструменты туда. А теперь поспешите, пока кому-нибудь не взбрело в голову придти сюда и запереть нас в хижине со всеми остальными.

Энгус отыскал молоток и стамеску и поторопился к месту, где его поджидали остальные. Поблизости был большой камень, и Энгус приказал Мердо положить на него руки и, раздвинув их, натянуть цепь до предела. Чарли держат стамеску, пока Энгус, наиболее искусный в обращении с молотком, отбивал дужку висячего замка.

Работа осложнялась тем, что уже стало совсем темно. Луна не взошла, а звезды давали слишком мало света. Да еще шум. Лязг металла по металлу усиливался в ушах мужчин страхом, что может произойти, если звуки достигнут хижины, или их услышит капитан Еллэнд. Но освободиться от цепей было необходимо. За краем поля начиналась местность, поросшая густым лесом. Человеку понадобятся обе руки свободными, чтобы побег удался.

Наконец дужка замка, сковывающего цепи на кистях Мердо, развалилась надвое, и он сбросил цепи, сказав:

— Дай мне молоток, я освобожу Чарли. Спина у меня саднит, но это ничего.

Мердо потребовалось несколько минут, чтобы с помощью стамески перерубить дужку замка, но, как только она распалась, поблизости послышался крик, и громадная фигура Билла Блоксома неясно вырисовалась впотемках перед тремя мужчинами.

— А я думаю, что это вы замышляете. Ну-ну! Капитан Еллэнд будет очень доволен, когда всех троих приведут к нему назад. Последний раз, когда от него сбежали заключенные, каждый из них получил по сто ударов плетью. Тебя тоже эта кара не минует, Мердо Росс. И твоего отца. Уж я позабочусь об этом. И если ты в конце концов не отправишься вслед за своим братом-слабаком на тот свет, ты очень пожалеешь об том.

В руке Билла Блоксома поблескивал нож с широким лезвием, ясно видный в бледном свете звезд, но ему не дали возможности воспользоваться им.

Как из-под земли возник Мердо и, взмахнув тяжелым молотком с короткой ручкой, со всего размаху ударил Билла Блоксома в висок. Послышался звук, как будто яйцо упало с некоторой высоты, и он беззвучно упал на землю. Теперь уже больше никогда этот жестокий выродок не сможет содрать кожу со своего собрата-заключенного.

— Ты убил его! — Чарли Кемпбелл был в ужасе. — Теперь они повесят нас за убийство!

— Сперва им нужно еще найти его — а потом и нас. — Энгус поднял нож убитого Блоксома и заткнул его за пояс. — Помоги Мердо отнести его к реке. Я понесу цепи.

С трудом справившись с мертвым телом, оба мужчины пошли за Энгусом вдоль берега ручья, впадающего в реку — глубокую, с медленным течением и поросшими тростником и сорной травой берегами. Когда они подошли к реке, Энгус обернул тело для веса цепями, набил камнями рубашку мертвеца, а потом Билла Блоксома предали воде.

— Когда они обнаружат его, если вообще обнаружат, мы будем уже далеко, — удовлетворенно подвел итог Энгус. — Они могут даже подумать, что он сбежал вместе с нами.

— Будем надеяться. — Пот, выступивший на лбу Чарли Кемпбелла, был скорее от страха, чем от недавнего физического напряжения.

— Если случится самое худшее и нас поймают, ты можешь выдать нас и стать свидетелем обвинения, Чарли. Я и Мердо не будем иметь ничего против тебя. Блоксом заслужил смерть за то, что он сделал с Каталом, но ты не должен быть за это повешен.

Энгус на минуту положил руку на плечо сына.

— Но мы не дадим себя поймать. Я задолго до этого все обдумал. Пошли, нам нужно держать путь в направлении Вестерн Тирс. Я там знаю кое-кого, кто нам поможет.

Трое беглецов пробирались в течение четырех дней по местности, которая становилась все больше и больше непроходимой. Следов преследования не было видно, и Энгус правильно предположил, что капитан Еллэнд решил, что они пошли вниз по реке в направлении южного побережья.

В сумерках, в первый день свободы, они прятались до наступления темноты, прежде чем набрести на отдаленную ферму, где они украли ягненка. Молодое животное обеспечило их едой на последующую пару дней.

На четвертый день Энгус остановился у подножья невысокого, но труднодоступного горного хребта и внимательно оглядел местность. Наконец указал на склон горы между двумя самыми высокими пиками:

— Мы пойдем туда.

Его выбор пути был безошибочный. Два часа спустя их встретил чернобородый мужчина, направивший на них мушкет. Похоже, он в горах был не один.

Неожиданно вооруженный мужчина более пристально вгляделся в Энгуса.

— Энгус! Это ты?.. Конечно же! Другого такого рыжебородого однорукого в Земле Ван Димона нет!

Поставив ружье, незнакомец подошел, чтобы хлопнуть Энгуса по плечу.

— Итак, ты наконец-то решил стать беглым и скрываться. Тебе бы нужно было это сделать еще год назад.

— У нас не было другого выхода. Ферму продали военному — капитану Еллэнду. Он привез с собой собственного надсмотрщика для порки. Доказательством этому — спина моего сына Мердо. Она все еще не зажила.

— У нас тут есть кое-кто, у кого большая практика в лечении поротых спин, — лучше не найти во всей этой проклятой стране. Она из племени або, и страшна, как смертный грех, но в темноте под одеялом лица-то не видно, а днем она помогает в лагере. Пойдем, познакомишься с ней и остальными.

Энгус Росс представил вооруженного человека как Джонни Гэлеона.

— Джонни Гэлеон — знаменитый бушрэнджер?[1]— В голосе Чарли Кемпбелла послышалось благоговейное уважение. Джонни считался знаменитостью среди каторжан. За ним охотились солдаты, аборигены-следопыты и собратья-заключенные. Но, несмотря на вознаграждение в сто фунтов за его голову, он все еще оставался на свободе.

— Откуда вы знаете друг друга? — Мердо был так же изумлен, как и Чарли Кемпбелл.

— Разве твой отец не рассказывал тебе? Я всегда знал, что ему можно доверять! — Джонни так сильно хлопнул Энгуса по спине, что тот пошатнулся и чуть не упал на землю. — Около года назад меня чуть было не поймали. Меня подстрелила засада губернатора Сореля. Мои товарищи были убиты, а я — ранен, но мне удалось удрать. Твой отец нашел меня внизу у реки на ферме, где вы все работали. Он кормил меня и перевязывал раны, пока я не смог вернуться сюда к моей Красотке, чтобы она меня вылечила должным образом.

Эта история была совершенной неожиданностью для Мердо и Чарли. Энгус хорошо хранил свой секрет.

Когда они с трудом поднимались вверх по склону, еще один мужчина вышел из укрытия и пошел вслед, затем еще и еще. Словом, когда они приблизились к хорошо спрятанному лагерю, за ними шло по крайней мере двадцать человек. Каждый из беглых заключенных был хорошо вооружен и, похоже, очень умело обращался с оружием.

В лагере Джонни бесцеремонно пнул носком сапога в ребра полуголой аборигенке, которая сидела на корточках перед костром, куря глиняную трубку. Когда она обернулась, чтобы возразить что-то вожаку бушрэнджеров, Энгус увидел самую безобразную женщину, из всех, каких ему приходилось видеть в жизни.

— Шевелись, Красотка. У нас гости. Брось несколько кусков мяса в котел, а потом пойди и позаботься об этом молодом человеке. Его выпороли. Давай, поворачивайся, ленивая корова! Вставай!

На этот раз пинок, последовавший за словами Джонни, был значительно сильнее, чем прежде, но женщина только улыбнулась и неспешно поднялась с земли.

— Она его вылечит. А теперь пойдем выпьем виски. Я взял его из дома местного члена магистрата в Йорке. Ты не пробовал ничего подобного с тех пор, как уехал из Шотландии…

Пока Джонни болтал, Энгус разглядывал лагерь. Он был разбит у входа в небольшую пещеру — грязный и беспорядочный. Кроме Красотки там были еще три аборигенки. Две из трех, вероятно, были в состоянии сильного опьянения и лежали на земле совершенно голыми. Третья женщина сидела у костра и кормила грудью младенца, который был такой же черный, как и она, но на головке у него пробивались рыжие волосики.

Виски было великолепно, как и обещал Джонни. Пока гости сидели и пили с бушрэнджерами, их вожак спросил Энгуса, не собирается ли он остаться в лагере и присоединиться к его банде. Энгус опьянел от превосходного напитка. Воспоминания о прежних счастливых днях нахлынули на него — он припомнил, как пил кристально-чистое виски Высокогорья на покрытых вереском склонах, пока младшие дочери играли рядом, а Эльза ждала в маленьком домике, — дни, которые ушли навсегда.

Энгус с трудом вернулся к действительности.

— На моих глазах один из моей сыновей умер от порки. Я не хочу видеть, как жизнь другого закончится на виселице. Я отправляюсь на Север, Джонни. В глубь материка, а потом дальше, в глубь страны, чтобы забыть о тюрьме и заключенных. Мы уже говорили об этом однажды, когда тебя ранили, помнишь?

Джонни кивнул, но ничего не сказал.

— Пойдем с нами, Джонни. Если ты останешься здесь, тебя в конце концов поймают, и ты прекрасно об этом знаешь. Пойдем с нами и начнем новую жизнь далеко отсюда.

Джонни покачал головой и сказал с ноткой сожаления в голосе:

— Я не могу, Энгус. Не сейчас. Два года назад это могло бы случиться, может быть. Но сейчас, я — знаменитый Джонни Гэлеон, удачливый бушрэнджер. Предводитель шайки, которая наводит страх на фискалов и тех, кто подвергает заключенных порке, и тех поселенцев, которые скорее сдерут шкуру с заключенного, чем ударят собаку. Я что-то стал из себя представлять. Ты знаешь, что губернатор обещал мне недавно помилование? Пригласил меня в свою «резиденцию», чтобы обсудить это. Можешь себе представить? Ну, в Англии он наверняка перешел бы на другую сторону дороги при встрече со мной, потому что от меня «дурно пахнет»! Конечно, я знаю, что они меня поймают рано или поздно, но сначала пусть потратят свои денежки на мою поимку, потому что получат они меня, только когда застрелят насмерть. Я не стану главным действующим лицом на их празднике «отсечения головы». Обо мне сочиняют легенды, Энгус. Легенды, которые дают надежду человеку, закованному в цепи по рукам и ногам в какой-нибудь темной дыре только потому, что он не так взглянул на тюремщика, как нужно. Обо мне будут помнить даже тогда, когда все забудут имя суперинтенданта тюрьмы в Хобарте и имя судьи, который отправил меня сюда.

— И все же обдумай все еще раз, Джонни. Нам нужен человек, который знает, как выжить в этой стране. Это будет прекрасная жизнь для всех нас — в месте, где нет тюрем… нет солдат.

— Такая жизнь действительно прекрасна. И, если бы я этого хотел, я бы ушел с вами. Но мне что-то лень, может, я пошлю кого-нибудь еще, чтобы он пожил этой прекрасной жизнью вместо меня. Мы отбираем имущество только у того, кто может себе позволить прожить без нескольких овец. Таким образом, мы не трогаем владельцем мелких ферм, и они остаются на нашей стороне. Тут у нас есть женщины… определенного сорта. Если нам нужно еще, мы идем и забираем их у аборигенов. Когда я прихожу в поселение, народ меня узнает. Я вижу уважение у них в глазах. Много ли заключенных пользуются уважением? И много ли будут пользоваться? Нет, Энгус, я остаюсь здесь и буду продолжать то, что делаю сейчас. Я согласен, что мне не дожить до старости, но, клянусь Богом, мне нравится такая жизнь!

Бушрэнджер влил полкружки виски себе в глотку и сразу же наполнил ее снова.

— Но вам потребуется проводник, который укажет дорогу до побережья, и у меня есть такой человек. Скинни… Скинни Харрис, ты где?

Стало совсем темно, языки пламени костра отбрасывали танцующие тени на небольшую площадку перед узкой пещерой.

— Скинни — в кустах с этой молодой аборигенкой. Мы захватили ее только на прошлой неделе, и он никак не может оставить ее одну. Если он и дальше будет так усердно трудиться, боюсь, что мы не увидим его вовсе. Скинни! Иди сюда… ты мне нужен.

Высокий худой мужчина вышел из кустов откуда-то сбоку, толкая перед собой молодую девушку-аборигенку, одну из тех, что валялись на земле в состоянии сильного опьянения, и видно было, что действие алкоголя еще не прошло. С бессмысленным взглядом, на ватных ногах, она упала на землю туда, где лежала раньше, свернувшись калачиком, чтобы снова заснуть.

— Чего надо? — Скинни Харрис, сердито нахмурившись, смотрел сверху вниз на сидящего предводителя бушрэнджеров.

— Есть работенка для тебя. Я хочу, чтобы ты проводил моих троих друзей до Басе Стрейта и нашел лодку, которая вывезла бы их с Земли Ван Димона.

Скинни Харрис по очереди перевел взгляд с одного на другого, прежде чем заговорить с Джонни.

— Куда они направляются? Посадить одного человека на корабль, идущий в Англию, достаточно трудно. Троих же — почти невозможно. Теперь каждый корабль обкуривают серой до того, как он выйдет из Хобарта, — и если кого-нибудь найдут, на команду накладывается большой штраф…

— Мы хотим добраться до материка в Новом Южном Уэльсе, и хорошо было бы, если бы нас высадили где-нибудь в тихом местечке.

— Тогда вам нужно найти какое-нибудь китобойное судно, американское, например, но они берут деньги. Прошли те дни, когда американцы помогали заключенным, только чтобы оставить с носом Британское правосудие.

Возникала проблема. У трех беглых заключенных не было денег, а перспектива их раздобыть сводилась к нулю.

— Сколько нужно денег? — Вопрос, который задал Джонни, вызвал немедленные протесты со стороны его сообщников-бушрэнджеров.

— Энгус Росс спас мне жизнь. Всего золота Земли Ван Димона не хватит, чтобы с ним расплатиться за это, — нахмурился Джонни и, когда протесты стихли, обратился снова к высокому худому члену своей шайки: — Как ты думаешь, сколько запросят американцы?

— Пятьдесят гиней… и золотом. — Скинни Харрис ответил быстро. Слишком быстро.

— Если забрать у вас все, что вы взяли себе, это будет двадцать пять фунтов. Я дам Энгусу эти деньги. Ты будешь работать на него бесплатно, Скинни, потому что я так приказываю тебе. На случай если тебе придет в голову провернуть то же дельце, за что тебя отправили на Землю Ван Димона, я этих троих вооружу — ружьями для охоты и пистолетами для самообороны. Честный человек с деньгами в кармане не может спокойно ходить по этой земле.

Шутка Джонни вызвала смех у его сообщников.

— Я у тебя в долгу, Джонни. Если ты когда-нибудь передумаешь и решишь уехать с Земли Ван Димона, знай, что на материке у тебя есть друзья.

Три шотландца, которых повел Скинни Харрис, отправились из спрятанного в горах лагеря Джонни Гэлеона и его бушрэнджеров два дня спустя. Харрис был в дурном расположении духа. Он хотел взять собой девушку-аборигенку, но предводитель не разрешил. Он считал, что она будет привлекать совершенно ненужное внимание людей, с которыми они могли встретиться по дороге. Горькая вражда росла между белыми людьми, будь то поселенцы или заключенные, и аборигенами, хотя настоящие хозяева земли и пытались держаться подальше от приехавших, пока у них не было веских причин нападать на них. Присутствие одной из их женщин в отряде беглых заключенных может послужить провокацией.

В общем Скинни Харрис больше помалкивал, и скоро шотландцы прекратили попытки завязать с ним беседу. Он показывал им дорогу, и они двигались следом, но Энгус тщательно следил за направлением, по которому они шли, и как-то раз, когда они разбили лагерь ночью, он высказал своему проводнику предположение, что путь, по которому они сейчас передвигаются, проходит в опасной близости к Лаунсестону, колонии каторжников, где они впервые ступили на Землю Ван Димона. Реакция Харриса была бурной.

— Если ты хочешь сказать, что знаешь лучше меня, куда идти, я с радостью вернусь назад, и поступайте сами, как хотите. Я не напрашивался в эту увеселительную прогулку и с удовольствием остался бы в горах.

— Успокойся, мы благодарны за помощь и верим тебе, — сказал Энгус примирительным тоном, — просто я хотел избежать ненужного риска — встречи с солдатами из Лаунсестона.

— Я теряю больше, чем вы, если попадусь, — ответил проводник. — Я убил одного солдата, когда бежал, а с того времени застрелил еще двоих. Все, чем вы рискуете, если вас поймают, — порка и лишних пару лет каторжных работ в кандалах. А для меня — это виселица. Это чтобы вы помнили, когда в другой раз начнете волноваться, что мы идем не той дорогой.

Ответ Харриса удовлетворил Энгуса, но его тревоги вернулись, когда на следующий день они неожиданно вышли на дорогу, содержащуюся в порядке, вдали виднелись возделанные поля и стада овец, пасущиеся, охраняемые заключенными. Энгус приказал отряду остановиться и без обиняков спросил Харриса, что все это значит. Ведь была возможность добраться до пункта назначения на далеком северо-восточном конце Земли Ван Димона, минуя заселенные территории. Без зазрения совести, Скинни Харрис пробормотал, что у него есть «личные дела», которые ему нужно будет уладить, прежде чем они доберутся до места.

— Какие еще «личные дела»? Тебя отправили проводить нас до побережья и свести с американскими охотниками на тюленей, а не заниматься собственными проблемами.

— Я работал тут на одной ферме неподалеку. У меня тут остались незаконченные дела.

— Ты не можешь рисковать нашим спасением только из-за того, что у тебя остался неоплаченный долг. Реши свои разногласия на обратном пути, когда мы уже будем на борту корабля, направляющегося к Новому Южному Уэльсу.

— А я не собираюсь возвращаться. Я тоже еду на материк, но хочу прихватить с собой кое-кого.

— Женщину?

— А если и так?

Энгус заколебался. Он не доверял этому человеку, но добраться до Нового Южного Уэльса без него будет гораздо сложнее.

— Хорошо, но если что-нибудь будет не так, можешь не трудиться, подставляя свою шею веревке. Я тебе помогу — вот этим…

Энгус Росс помахал ружьем перед его носом, а потом обернулся к остальным.

Ферма, куда привел Скинни Харрис шотландцев, была расположена в уютной долине на дальнем конце поселения. Они добрались до места в полдень, но не стали сразу же подходить к хижине. Проводник убеждал, что никто не осмелится противостоять четырем вооруженным мужчинам, но Энгус Росс предпочел подождать в тени деревьев на конце поля, пока не выяснится, сколько людей на ферме.

Место, где они скрывались, было на значительном расстоянии от хижины, но к тому времени, когда наступили сумерки, Энгус, к своему облегчению, понял, что на ферме всего две женщины и двое мужчин, один из которых, по-видимому, поденщик-заключенный.

— Ну хорошо, теперь пойдем, — сказал Энгус Харрису, — пока ты будешь решать свои проблемы, мы постараемся, чтобы заключенный не убежал и не поднял тревогу.

Предложение, по-видимому, пришлось Харрису по душе, и он повел их к хижине.

Трое шотландцев своим внезапным появлением удивили поденщика — заключенного, мужчину средних лет, он мылся у полуразвалившегося амбара на некотором расстоянии за хижиной.

— Ни звука, — предупредил Энгус перепуганного человека, — мы будем тут не более нескольких минут и, если никто не сделает глупостей, никого не тронем. Понял?

Заключенный кивнул, еще больше испугавшись, когда на него направили ружье при первой его попытке что-то сказать.

После того, как они прождали в молчании больше десяти минут, Энгус проворчал:

— Почему задерживается Харрис? Что там могло произойти?

— Может, мне пойти и посмотреть? — спросил Мердо.

— Нет, дадим ему еще пару минут. Может, девушке нужно собрать свои вещи.

— Ваш товарищ… высокий, который пошел в хижину… его зовут Скинни Харрис?

— Да. Ты его знаешь? — Энгус удивился, что Харрис не сказал ничего о том, что знает человека, которого они держат на мушке.

— Нет, — работник нервно облизал губы, но теперь он, казалось, стал меньше бояться, чем прежде.

— Но я слышал о нем от мистера Кеннеди — и от Эми тоже. Они все время опасались, что он когда-нибудь вернется.

— Что ты имеешь в виду, говоря «опасались»? Почему девушка должна его бояться? Он пришел за ней.

— Во-первых, именно из-за нее он и пустился в бега. Она не хотела иметь с ним ничего общего, и однажды он напал на нее. Мистер Кеннеди привел его в магистрат под прицелом, и Харрис был уже на пути на каторгу, когда ему удалось сбежать с полудюжиной других заключенных. Эми ненавидит его. Она никогда не уйдет с ним…

Из хижины раздался звук выстрела. За ним последовал продолжительный женский крик. Через секунду Скинни Харрис поспешил к развалюхе, подталкивая перед собой молодую девушку.

Когда Мердо увидел девушку, он сразу же ее узнал, но его отец смотрел не мигая на высокого бушрэнджера.

— Что там произошло?

— Фермер напал на меня. Он хотел послать меня под арест.

— Он лжет! — выкрикнула девушка. — Он ничего не мог сделать. Он был связан, когда Скинни застрелил его.

Харрис ослабил хватку, только чтобы сшибить девушку с ног ударом кулака. Когда он наклонился, чтобы поднять ее, Энгус приказал:

— Оставь ее.

Он тоже узнал девушку. Это была Эми Макдональд, девушка с транспортного корабля «Геркулес». Девушка Катала.

— Мердо… Чарли. Держите Харриса тут, пока я не вернусь. Если будет нужно, стреляйте. А ты, девочка, пошли со мной.

Внутри хижины Энгусу потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что же на самом деле произошло. Одежда и другие вещи были разбросаны по полу, а дверки деревянного грубосколоченного шкафа были распахнуты настежь. Было видно, что в хижине что-то искали.

На полу, все еще привязанный к стулу, лежал человек, лицо которого было забрызгано кровью. Ему выстрелили в голову. Около него на коленях плакала женщина, заламывая в отчаянье руки.

— Помоги этой женщине, — сказал Энгус Эми. Он был вне себя от злости. Безответственные и бессердечные действия Харриса поставили весь план побега на грань срыва. Россу нужно было собрать свою волю в кулак, чтобы выйти из хижины как ни в чем не бывало.

Харрис увидел, как Энгус стремительно направился к нему, и пока шотландец пытался подавить свой гнев, высокий бушрэнджер сказал:

— В хижине где-то спрятаны деньги. Он так и не сказал мне — где. В любом случае, он бы послал кого-нибудь в магистрат, и нас бы выследили, если бы я его не застрелил. Тебе лучше покончить и с этим заключенным… и с женщиной тоже. Никто не обнаружит их долгое время. Тогда мы уже будем далеко.

Энгус ответил выстрелом, от которого все стоящие поблизости вздрогнули, а Скинни Харрис умер с выражением удивления на лице и с пулей в сердце. При звуке выстрела Эми появилась у двери хижины и тотчас же поняла, что произошло.

— Иди в дом и позаботься о женщине, — сказал Энгус. — Я возьму заключенного с собой, пусть он будет с нами некоторое время, пока мы не уйдем отсюда на такое расстояние, чтобы нас не смогли поймать, а потом мы отпустим его целым и невредимым.

— Оставьте его здесь, он никому ничего не скажет. Это же Скинни убил мистера Кеннеди, а не вы. Я пойду с вами.

— У нас и так достаточно хлопот, не хватало еще женщины.

— Если вы меня не возьмете, я в любом случае пойду за вами. Миссис Кеннеди не останется одна на ферме после того, что случилось, и меня пошлют еще куда-нибудь. Я и так уже натерпелась больше, чем мне отпущено, до того, как попала сюда. Я не переживу этого снова.

— Пап, пусть она идет… ради Катала.

Пока Энгус пытался взвесить слова Мердо, Чарли Кемпбелл неожиданно сказал:

— Именно этого хотел бы Катал, если б был жив, Энгус.

Энгус вдруг вспомнил взгляд Катала, когда он первый раз увидел Эми Макдональд на сходнях транспортного судна в Вулвиче.

— Хорошо. Возьми с собой все, что тебе понадобится, мы уходим сейчас же.

Пока Эми торопливо побежала собираться, Энгус обратился к заключенному:

— Если я оставлю тебя с женщиной, ты дашь нам время уйти до утра?

— Я дам вам даже больше времени. И миссис Кеннеди тоже, я не сомневаюсь. Ведь не вы же убили ее мужа, наоборот, вы отплатили Харрису. Она у вас в долгу, а она не из тех, кто забывает добро.

— Мне очень жаль, что я не смог этому помешать. Только дайте нам по возможности больше времени.

Эми Макдональд вышла из дома, на ходу запихивая что-то в узелок из выцветшей шали. Казалось, она отчаянно боялась, что они уйдут без нее.

Бросив тело Скинни Харриса на ферме, оба Росса, Чарли Кемпбелл и Эми Макдональд торопливо двинулись вперед, им нужно было преодолеть как можно больше миль до следующего восхода солнца.

Это был нелегкий переход. По логике им бы следовало держать путь в северном направлении, огибая поселения. Именно по этой причине Энгус пошел на Восток, в просторную более гористую местность. Сумерки принесли с собой много опасностей. К рассвету оказалось, что они все еще могли видеть поселения на опасно близком расстоянии.

Теперь и Эми смогла сделать свой вклад в общее дело. Не вдаваясь в подробности, она призналась, что, прежде чем попасть на работу к чете Кеннеди, она была в отряде изыскателей и землемеров, которые исходили почти всю эту местность. Хотя у нее были слабые познания в географии и ориентировании на местности, но кое-что она все же подсказала в определении направления к незаселенному северо-восточному побережью. И это сэкономило им время.

Но даже с помощью Эми, переход в восемьдесят миль занял у них десять дней, пять из которых они провели в горах, а два — прячась среди скал после небольшой стычки с враждебно настроенными аборигенами.

В последние двое суток усталый отряд увидел соблазнительно близко море. Они поднялись в гору, чтобы поискать дорогу в обход преградившей им путь реки, и много времени бродили по заросшему берегу, пока обнаружили, что река впадает в другую, еще большую реку, и им пришлось вернуться и проделать весь путь снова.

К тому времени они пришли в плачевное состояние. Трое мужчин сменили задолго до этого тюремную одежду на ту, что дал им Джонатан Синклер, но одежда была старая и изношенная, а теперь еще и порванная. Обувь была еще в худшем состоянии и уже не защищала их ноги от камней и колючек.

И когда они уже были готовы поверить, что море было не чем иным, как плодом их воображения, они выбрались из густых цепляющихся колючками зарослей кустарника на широкий пляж.

Все трое мужчин издали дикие возгласы ликования, а Эми подбежала к кромке воды. Забредя в воду до колен, она начала черпать пригоршнями соленую воду и лить ее на лицо и волосы. На несколько минут Эми позабыла все свои печали. Забыла, что она заключенная, преступница, скрывающаяся от властей. Она была просто молодой женщиной, которая наслаждалась солнцем и морем.

Плескаясь в воде, она намочила свое тонкое льняное платье, и теперь оно тесно облегало все изгибы ее тела, не скрывая ничего. Оглянувшись, Эми поймала взгляд Мердо, он смотрел на нее с таким выражением лица, какое так часто она видела у мужчин раньше. На некоторое время она почти забыла об этом…

Эми отвернулась от Мердо, и тут ее ноги коснулось что-то живое. Посмотрев вниз, она сунула руку в воду и вытащила огромного краба. Она бросила его далеко на берег, крикнув мужчинам, чтобы они «постерегли» его, и стала искать поблизости, в скором времени поймав еще трех.

В тот вечер, когда они разожгли костер, Эми испекла крабов в глине, а Энгус сказал, что он не пробовал ничего равного этой еде с тех пор, как уехал из Шотландии.

Шотландия, казалось, осталась в прошлой жизни: смутное воспоминание, не более. И все-таки он оставил жену и остальных членов семьи там, без кормильца… Он ничем не мог им помочь, тем не менее его постоянно донимало чувство вины, от которого ему никогда не избавиться.

Ночь была теплая и тихая, и плеск волн о берег давал успокоительное и усыпляющее чувство четырем беглецам. Но что-то разбудило Энгуса среди ночи. Открыв глаза, он посмотрел вверх и увидел, что ветки деревьев купаются в лунном свете. Затем он услышал слабый шорох и, повернув голову, увидел Эми, медленно бредущую по песку в направлении моря с таким видом, как будто она была полностью погружена в свои мысли.

Энгус был в нерешительности, стоит или нет пойти вслед, чтобы убедиться, что все в порядке, но тут он почувствовал какое-то движение рядом. Его рука сразу же потянулась за ружьем, но остановилась на полпути. Мердо сидел на земле, вглядываясь в то место на пляже, где брела Эми. Через несколько минут он поднялся и пошел за ней.

Энгус расслабился. Казалось, Катал не единственный его сын, который находил Эми привлекательной. Если бы Катал был жив, то первую пару лет на Земле Ван Димона ему пришлось бы пострадать из-за Эми. Теперь вот Мердо… С другой стороны, интерес Мердо к девушке мог быть и несколько иного характера…

Если это действительно было так, Энгус надеялся, что у Эми достаточно жизненного опыта, чтобы она смогла сама решить, как ей быть с Мердо. Энгус подумал, какое будущее ждет его, если он влюбится в девушку. Эми была не той женой, какую бы он хотел для своего старшего сына, будь они в Шотландии, но здесь… Энгус понимал, что здесь его сыну не найти лучше.

Стоя у кромки воды и глядя на дорожку серебряного лунного света, которая протянулась до самого горизонта, Эми поняла, что Мердо пошел за ней, хотя она вряд ли слышала его шаги по песку.

— С тобой все в порядке? — спросил он после того, как несколько минут постоял молча за ее спиной.

— А что со мной могло случиться?

— Ну, мало ли… Я видел, как ты встала и пошла сюда…

— И что?

— И я подумал, что мне тоже нужно прийти сюда, чтобы составить тебе компанию.

Мердо чувствовал себя все более уверенно. В конце концов Эми тоже каторжанка, как и он. Не кисейная барышня. Она тоже с «Геркулеса», хотя и жила в каюте с дядей. Она скиталась по Земле Ван Димона с картографической партией, работала на ферме. И еще он вспомнил, как сегодня утром она выходила из моря в мокром прилипшем платье.

Эми пошла вдоль кромки моря, не сворачивая даже тогда, когда вода набегала на песок, покрывая ее ноги по щиколотку. Она шла молча, и Мердо шел рядом с ней, начиная злиться, что снова теряет уверенность в себе. Он всегда держался независимо в любой компании — будь то заключенные или свободные поселенцы. В большинстве случаев считал себя ничем не хуже других. А тут… Он повторял себе, что нет никакой причины сомневаться в себе в присутствии женщины… такой же заключенной, как и он.

Большой краб вылез из песка прямо из-под ног Эми и коснулся ее пальцев, затем торопливо побежал к морю. Сразу же испугавшись, она резко остановилась и схватила за руку Мердо.

Именно это ему и требовалось. Притянув к себе, он поцеловал девушку, обняв ее за узенькую спину и сильнее прижавшись к ней всем телом.

Неожиданно она резко отвернулась и отказалась ответить, когда он попытался поцеловать ее снова.

— Давай же… не пытайся играть со мной, я — не Катал…

Она вырвалась, но он не позволил ей отойти и на расстояние вытянутой руки.

— Да, ты — не Катал.

Даже в возбужденном состоянии Мердо услышал горечь в ее словах.

— А я-то думала, что если ты — Росс, то хоть капельку походишь на него.

— Что ты хочешь этим сказать? — Мердо снова почувствовал неуверенность.

— Мы оба заблуждаемся: каждый из нас не тот.

— Я что-то не понимаю.

Мердо был смущен. Она давала ему понять, что он потерпел фиаско. Что он поступил как-то не так, обманул ожидания.

— Я и правда не доверяю тебе, Мердо. Но не волнуйся. Твоей вины тут нет. — Она горестно пожала плечами.

— Ты ведь не хочешь сказать, что тебе не приходилось бывать с мужчинами раньше. Я не поверю этому. Я уверен, что это неправда. На «Геркулесе»…

— Я не хочу говорить о том, что было на «Геркулесе», или о том, что было после…

Эми резко замолчала, и ее молчание длилось целую минуту. Когда она посмотрела на него, он увидел, что слезы катятся по ее лицу.

— Да, были другие мужчины, Мердо. Мужчины, которые делали со мной, что они хотели, а не то, чего хотела я. Единственный человек, к которому я питала какие-то чувства, был Катал — и он умер. Я подумала, что смогу найти в тебе то, что любила в Катале. Я ошибалась.

Она стояла лицом к нему, уронив руки, усталая и расстроенная.

— Хорошо, если ты уж так хочешь, можешь получить от меня, что тебе нужно. Знает Бог, у тебя в жизни мало радости, но не думай, что я тоже получу от этого удовольствие. Ты ничем не отличаешься от других мужчин, и как только у меня появится возможность, я пойду своим путем. Но для тебя это ничего не значит, ты получишь то, чего хочешь. Куда мы пойдем… вверх, к деревьям? Или тут, на берегу?

Реакция Эми и ее слова взволновали Мердо больше, чем он хотел себе признаться. Он опустил плечи и отмахнулся рукой, признавая свое поражение.

— Прости меня, Эми. Ты вернешься со мной к остальным, или останешься здесь на некоторое время?

— Ты хочешь сказать… что тебе это не нужно?

— Не совсем так. Но ты права, это должно что-то значить… для нас обоих. Для Катала это непременно значило бы.

Он пошел туда, где спали остальные, под деревья, и она потянулась за ним, пытаясь успеть за его быстрым шагом.

Они почти дошли до места, когда Мердо внезапно остановился и повернулся, чтобы сказать ей:

— Я думаю, даже Катал не понимал, какая ты — Эми! Я был не прав, прости. Ты — особенная девушка.

Он уже прошел почти дюжину шагов, когда Эми окликнула его. Мердо обернулся, она подошла к нему — лицо ее было в слезах.

— Это самые красивые и добрые слова, которые мне когда-либо приходилось слышать, и я их никогда не забуду. Спасибо.

Лежа на земле в тени деревьев, Энгус слышал, как Эми позвала Мердо. Хотя он не мог слышать, о чем они говорили, он видел, что они стояли близко друг к другу.

Перевернувшись, он закрыл глаза, наслаждаясь редкой минутой успокоения. В его жизни было не так много радости, и он хотел верить, что Мердо и Эми могут обрести счастье вместе, и его намерением было помочь им.

На следующее утро Мердо подстрелил в кустарнике кенгуру, который имел глупость бродить около лагеря. Этот счастливый случай дал им возможность не заботиться о пропитании в течение нескольких дней, а толстая шкура животного позволила обновить примитивную обувь, сконструированную Чарли Кемпбеллом.

Днем они сидели на краю песчаного берега, греясь в тепле солнечных лучей, пока мясо кенгуру готовилось в котелке на огне, и Чарли сказал:

— Вот это, я понимаю, жизнь, Энгус. Мне больше нравится пробовать кенгуриное мясо, чем плеть капитана Еллэнда.

— Мы еще не свободны от Еллэнда, — жестко сказал Энгус, — и, если мы попадем к нему в лапы, это будет не плеть, петля. Чего и говорить, сидеть на пляже очень приятно, но нам нужно уходить отсюда и найти человека, который поможет нам убраться с Земли Ван Димона. Пока мы не доберемся до континента, мы отдохнем, а уже завтра двинемся на восток вдоль побережья. Скинни Харрис мог бы помочь нам сэкономить время, но если на этом берегу есть какие-нибудь охотники на тюленей или китобои, мы найдем их сами.

После двух дней безрезультатных поисков оптимизм Энгуса несколько поугас. Вокруг не было не только малейших признаков человека, но и сама местность производила впечатление необитаемой. Большие скалистые утесы выдавались из моря вдоль всего побережья, а немногочисленные песчаные пляжи были труднодоступны — чтобы добраться до них, приходилось карабкаться по крутым горным склонам, рискуя переломать руки и ноги.

Когда Энгус уже начал подумывать, что их попытка убежать с Земли Ван Димона обречена на неудачу, Эми с волнением закричала, что видит дымок, который стелется по ветру со скалы, далеко внизу.

Сначала подумали, что это не более чем обрывки далеких облаков, но когда ветер пригнал их ближе, беглецы почувствовали характерный запах костра, и все с нетерпением ринулись посмотреть, кто же был внизу.

Наконец Чарли удалось отыскать местечко, откуда они смогли рассмотреть узкую полоску песчаного берега. Морское судно было вытащено из воды на гальку и стояло, наклонившись под острым углом. Несколько мужчин смолили корпус корабля, а другие в это время отдыхали на узкой полоске берега.

Насчет занятий мужчин не могло быть сомнений: везде по берегу, насколько хватало взгляда, были разбросаны скелеты несчастных животных, забитых насмерть. Тюленьи шкуры были сложены горами у кромки воды.

Чуть в отдалении, вне поля зрения охотников лежало на невысоких скалах стадо тюленей, которые, очевидно, уже знали, что их ожидает. Молодые животные играли и сражались за место. Там и сям множество детенышей тюленей, которые выделялись своим белым мехом, ползали между скелетами, ища мать, которую они больше никогда не увидят.

С места кровавой бойни поднимался такой запах гниющей плоти, что Энгус удивился, почему они не чувствовали его за милю. Однако вонь не играла никакого значения. Они нашли то, что искали. Отлогая тропинка вела вниз к пляжу, что доказывало, что люди внизу были не первыми охотниками на тюленей, которые приплывали сюда.

Прежде чем начать спуск по дорожке, ведущей через скалы, Энгус приказал Мердо и Чарли спрятать в одежде пистолеты вместе с небольшим количество пороха и патронов.

Он насчитал восемнадцать мужчин на берегу и двух женщин-аборигенок. Охотники на тюленей были крутые парни, и они вели тяжелую, но едва ли монашескую жизнь. Этих женщин, вероятно, просто увели из их племени, убив по пути всех их мужчин.

Беглые заключенные имели не больше прав, чем аборигены, особенно если среди них была привлекательная молодая девушка, вот почему, прежде чем маленький отряд стал спускаться по скалистой тропке, Энгус еще раз убедился, что у всех мужчин ружья заряжены.

Они не прошли еще и половину пути, когда охотники на тюленей увидели их и громко закричали. Их крик отозвался эхом по всему окаймленному скалами берегу. Когда Энгус и его отряд сошли на песчаный берег, все мужчины оставили работу и пошли им навстречу, не отходя друг от друга далеко, образовав сплоченную группу. Все не спускали глаз с Эми, и Энгус еще раз убедился, что поступил правильно, приняв необходимые меры предосторожности.

Последним подошел тучный чернобородый человек, чей нос носил явные следы того, что он был сломан не единожды. Он оказался капитаном судна, и его взгляд обвел Эми с головы до ног, прежде чем устремился на Энгуса.

— Кто вы и что вы тут делаете? — Акцент был не американский, а уэльский.

— Мы ищем, как добраться до континента…

Не успел Энгус ничего добавить, как капитан плюнул на гальку под ногами и сказал:

— Заключенные! У меня и так половина команды боится нос высунуть с корабля, когда мы заходим в порт. Хватит с меня заключенных на борту. А что касается помощи, почему я должен рисковать своим будущим ради кого-то, кого первый раз вижу и кто, может быть, просто по счастливой случайности избежал петли? Переубедите меня, если сможете!

— Мы заплатим вам.

— Заплатите мне? Откуда у заключенных деньги за проезд, если они их не украли?

— Эта деньги — не краденые. По крайней мере не нами.

Бородатый капитан посмотрел подозрительно, но Энгусу показалось, что в его глазах блеснула жадность. Дальнейшие слова капитана подтвердили это предположение.

— Сколько вы можете заплатить?

— Пятнадцать гиней — золотом.

— Рисковать своей свободой за пятнадцать гиней? Вы что, принимаете меня за дурака? Тридцать — или ничего.

— Один друг дал мне двадцать и сказал, что я смогу найти кого-нибудь, кто перевезет меня за эти деньги, а может быть, и несколько дешевле. Это все, что у нас есть.

— Скажи им, пусть отдадут девчонку, и мы перевезем их за десять, капитан. — Это предложение последовало от одного из членов команды, и остальные шумно выражали свое согласие.

— Заткнитесь! — кинул через плечо команду капитан звероловов, но на нее не обратили внимания. Повернувшись снова к Энгусу, он сказал:

— Хорошо, я возьму вас на корабль за двадцать гиней, но сначала я хочу увидеть, как они блестят, а потом вы отдадите ружья.

— Вы сможете забрать у нас ружья, когда мы будем на борту корабля. А деньги будут ваши, когда мы доберемся до континента. Когда отплывать?

— Завтра рано утром, если мне удастся заставить этих лентяев прекратить пялиться на вашу женщину и приступить снова к работе. Эй, вы, все там, давайте, подготовьте эту лодку к выходу в море. Женщина поедет с нами, и вы все сможете ее хорошенько разглядеть, конечно, если успеем к приливу завтра утром.

Когда мужчины стали потихоньку расходиться, бородатый капитан сказал:

— Я — капитан Абрахам Адаме. Я не хочу знать ваших имен; чем меньше я буду знать о вас, тем лучше будет для вас. А пока, так как вы не собираетесь отдавать мне эти ружья прямо сейчас, почему бы вам не пойти и не застрелить пару кенгуру на мясо? У нас неделями не было ничего, кроме рыбы. Оставьте девушку со мной, если хотите. Я буду хорошо ее защищать.

— Мы пойдем охотиться, — сказал Мердо, — но Эми пойдет с нами.

Мердо не доверял капитану Адамсу, также как и его команде, но, как сказал Энгус своему сыну, им ничего не остается как поехать на корабле охотников за тюленями. Тем не менее Энгус подчеркнул свою заботу об Эми тем, что дал ей устрашающего вида нож, о существовании которого никто не знал. Он также настроил всех на бдительность, чтобы быть готовым к любой неожиданности.

Трое шотландцев принесли убитых кенгуру людям на берегу, и охотники за тюленями решили это отпраздновать. Ни шотландцы, ни Эми не стали присоединяться к попойке, которая за этим последовала. Ночью трем мужчинам пришлось прикладами ружей отгонять четырех охотников, которые лезли к Эми.

Пришлось им искать развлечений в другом месте, и, когда взошло солнце, одну из аборигенок нашли распростертой на гальке. Она была задушена насмерть одним из пьяных матросов. Когда он занимался с ней любовью, он уперся локтем ей прямо в горло, ошибочно принимая ее предсмертные хрипы за стоны удовольствия.

Прилив отогнал судно от берега ближе к скалам, и некоторое время казалось, что они никогда не выйдут в море. Скалы препятствовали ветру, который был нужен, чтобы раздувать паруса небольшого корабля, поэтому пришлось капитану Адамсу послать десятерых матросов на баркасе, чтобы отбуксировать судно, и наконец оно вышло в море.

С самого начала стало ясно, что команда не оставила своих намерений относительно Эми, и Мердо пришлось сбить одного матроса с ног, когда он попытался приставать к ней с ухаживаниями. Энгус спросил капитана Адамса, сколько времени им потребуется, чтобы доехать до континента, но тот высказался неопределенно, что вызвало у Энгуса некоторые опасения.

— Кто знает? Если ветер не усилится, мы можем проторчать тут целую неделю. А может, и больше. Куда торопиться? Чем дольше мы будем в море, тем больше шансов, что власти позабудут о вас.

Энгус не был моряком, но ему казалось, что им следовало бы поднять больше парусов. Если бы капитан-уэльсец действительно собирался доставить своих пассажиров до пункта назначения, он бы желал отделаться от них как можно быстрее, чтобы возобновить охоту на тюленей. На борту были частые пьянки, и волнение Энгуса все росло.

Ближе к вечеру на горизонте показалась земля, и капитан Адаме позвал Энгуса на палубу.

— Ну вот и место вашего назначения. Ваша долгожданная земля. Австралия.

— Я думал, нам придется плыть дольше.

— Это потому, что ты не моряк, и ты не имеешь представления о течениях и ветре. Сегодня ночью я высажу вас на берег, когда никто не сможет вас заметить. Приготовьте деньги, прежде чем ступить на баркас.

Энгус передал сообщение капитана остальным, выразив при этом свое недоверие.

Чарли Кемпбелл согласился с ним:

— Я ничего не понимаю в морском деле, но я знаю людей. Охотники на тюленей что-то задумали, и у меня дурные предчувствия.

— Меня особенно беспокоит, как они смотрят на Эми, — объявил Мердо. — Но их слишком много, чтобы вступить с ними в драку, даже при том, что у нас есть пистолеты. Что же делать?

— У меня еще нет полной уверенности, — сказал Энгус, — но при первом моем знаке, вы все последуете моему примеру. Ясно одно: нам не нужно сходить на берег сегодня ночью, а ты, Эми, держись поближе к Мердо. Не позволяйте никому из команды встать между вами.

— Ты думаешь, положение настолько серьезно?

— Еще нет, но что-то наверняка произойдет, после того как они пропьянствуют несколько часов.

Когда стемнело, капитан Адамс привел судно к берегу и бросил якорь. Улыбаясь Энгусу, он сказал:

— Ну вот, мы и приехали. Австралия. На этом берегу безопасно, поэтому, когда ты заплатишь мне, мы спустим лодку и вы можете отправляться своим путем.

Энгус взглянул на небо. Солнце опускалось за горизонт. Через несколько минут опустится ночь.

— Мы не будем высаживаться на берег в темноте. Подождем до утра.

Капитан Адамс нахмурился.

— Здесь на борту командую я, и у меня есть другие дела. Вы сегодня же ночью сойдете на берег.

— Мы платим за проезд. И я повторяю, что мы не покинем корабль до утра.

Капитан Адамс незаметно кивнул, и один из членов его команды, стоящий поблизости, исчез в направлении каюты капитана. Он пробыл там всего минуту, прежде чем вернуться с мушкетом. Энгус понял, что был совершенно прав. Капитан предвидел, что его план не вызовет поддержки со стороны пассажиров.

— Я не позволю никому командовать на моем корабле, а уж заключенным тем более, — улыбнулся капитан Адамс, — но я достаточно благоразумный человек. Я позволю трем мужчинам сойти на берег, но девушка пусть останется.

Матрос поднял ружье, и Энгус спокойно сказал Чарли, чтобы он заслонил его собой, но капитан Адамс быстро отреагировал:

— Оставайтесь там, где стоите. Не двигайтесь с места!

Матрос держал Энгуса на прицеле, и он похолодел. Трое мужчин стояли в одну линию, и у них не было возможности незаметно вынуть пистолеты. Однако Эми была частично скрыта за Мердо, и он неожиданно почувствовал, что ее рука скользнула сзади под его куртку и легко вынула маленький карманный пистолет, который был заткнут у него за ремень.

Мердо затаил дыхание. Он не знал, умела ли Эми обращаться с оружием. Он был в полувзведенном положении в целях безопасности и не выстрелит, если курок не взвести полностью… но он не мог ничего сказать.

После того как пистолет был вынут, казалось, ничего не происходило целую вечность. Мердо страшно хотелось обернуться, но он не осмеливался. Это могло плохо кончиться для всех них.

Звук выстрела заставил Мердо вздрогнуть. Матрос выронил ружье и закричал от боли — пуля попала ему в плечо, и когда Энгус подхватил ружье, Чарли вытащил свой пистолет.

— Быстрее! Хватайте капитана и спускайтесь в его каюту. — Не обращая внимания на раненого матроса и толкая капитана перед собой, трое мужчин и Эми сбежали по лестнице и скрылись в капитанской каюте, после чего Энгус закрыл дверь на задвижку.

Их мушкеты лежали в боевой готовности на столе, у стены, прикованные цепью, стояли еще около дюжины ружей. По сравнению с теми цепями, которые некогда сковывали заключенных, это была лишь тонкая цепочка, и разорвать ее прикладом ружья было минутным делом.

— Заряжай ружья и клади их на стол, чтобы были под рукой; Чарли, позаботься о капитане. На корабле обычно есть ручные кандалы на случай беспорядков. Посмотри, может, найдешь какие-нибудь.

Снаружи послышался звук шагов спускающихся по лестнице людей, и кто-то подергал дверь.

— Отойдите! — Голос Энгуса был достаточно громким, чтобы его услышали те, кто стоял за дверью. — Если кто-нибудь попытается открыть дверь снова, я буду стрелять.

Послышались звуки поспешного движения, и Энгус закричал снова:

— Убирайтесь в свои каюты, а утром поговорим.

— Вы можете теперь и меня отпустить и прекратить все это, вас никуда не повезут. Если моя команда поднимет якорь, к утру вы уже будете в руках властей.

— Нет, капитан. В вашей команде полно заключенных, которые не отсидели своего срока. Они не станут рисковать своей свободой. Ну-ка, Чарли, пропусти наручники вокруг этого пиллерса, прежде чем замкнуть их. Я не хочу, чтобы у капитана Адамса была хоть малейшая возможность удрать. Он не из тех, кому можно доверять.

Когда серый рассвет показался в окаймленном медью иллюминаторе, Энгус постучал в дверь капитанской каюты изнутри и произнес:

— Если тут есть кто-то снаружи, лучше выходите на палубу. Мы выходим, но прежде я сделаю два выстрела через дверь и перегородку.

Послышался звук приглушенных голосов по крайней мере двух человек, а затем звук шагов людей, поспешно поднимающихся по лестнице на палубу. Раскрыв дверь настежь, Энгус увидел: коридор пуст. Поманив остальных, он сказал:

— Выбирайтесь на палубу и возьмите с собой ружья. Соберитесь все у штурвала.

Штурвал был в нескольких футах от люка, и поспешность Энгуса была оправдана, когда спустя несколько минут после того, как они все четверо собрались у штурвала, команда появилась из кают, вооруженная ножами, топорами и разными морскими острыми предметами.

— Не подходите ближе!

Сначала показалось, что предупреждающий окрик Энгуса не возымеет действия, но выстрел из пистолета поверх голов заставил их остановиться.

Энгус бросил пистолет на палубу и схватил ружье.

— Вот так-то лучше. Запомните, у нас достаточно оружия, чтобы поубивать многих, если вы попытаетесь сделать какую-нибудь глупость. Ты… — Энгус обратился к рулевому, который управлял судном почти весь прошедший день… — Что там внизу? — Он показал на большую зарешеченную крышку люка в середине палубы.

— Тюленьи шкуры, больше ничего.

— Мердо, открой крышку и проверь. Посмотри, нет ли там другого выхода. Бросайте все свое оружие за борт.

Раздался злой ропот команды, но он резко затих, когда Энгус взял одного из них на прицел. Человек сразу же бросил свой нож в море. Поколебавшись некоторое время, остальные следовали его примеру.

Выбравшись на палубу, Мердо подтвердил, что там не было другого выхода.

— Хорошо! — Энгус ткнул дулом своего ружья: — Ты… ты… и ты… остаетесь, остальные лезьте в люк.

Остались матрос, который первым бросил свой нож за борт, и двое пожилых мужчин. Остальные охотники за тюленями противились приказу спуститься в люк, но, увидев нацеленные на них ружья, они с явной неохотой полезли вниз.

— А теперь закройте крышку и завяжите ее веревками, и хорошенько, я сам проверю, когда все будет готово.

Матросы, оставшиеся на палубе, повиновались приказу Энгуса. Когда все было сделано, он приказал членам команды поднять якорь и распустить паруса, пока рулевой станет за штурвал.

— Это — континент? — Энгус показал на близлежащую землю.

Рулевой кивнул, но как-то не очень уверенно.

— Если так, тебе повезло. Я намереваюсь поплыть вдоль берега. Если это окажется остров, я пристрелю тебя, а тело брошу за борт акулам.

Солнце поднялось не слишком высоко, в воздухе было не жарко, но почему-то рулевой сильно вспотел. После двух невнятных попыток что-то вымолвить, он бухнул:

— Я… Я перепутал это место с чем-то еще. Это и правда остров.

— Я тоже так думаю. На судне есть какие-нибудь карты?

Перепуганный рулевой быстро закивал, все еще не уверенный, как с ним поступит Энгус.

— Чарли, пойди с ним и отыщи их. Мердо постоит у руля, пока вы сходите.

Когда Чарли с моряком вернулись, карты были разостланы на палубе, и Энгус спросил рулевого, где они находятся.

Рулевой показал на довольно большой остров, и на этот раз Энгус поверил, что он говорит правду.

— Сколько времени нужно, чтобы добраться до континента?

— Мы можем оказаться там еще до наступления ночи, но… — Матрос замолчал.

— Что ты хочешь сказать? Послушаем.

— Если вы высадитесь при ближайшем подходе к берегу, вы умрете с голоду. Между морем и горами нет ни населенных мест, ни дороги.

— Что ты предлагаешь вместо этого?

— Если мы будем идти на север в течение нескольких дней, вы сможете сойти на берег недалеко от Сиднея и пойти через Синие Горы, я полагаю, там теперь есть дорога. Если вы высадитесь с другой стороны, перед вами будет вся страна. Человек может скрыться там — и выжить, по крайней мере я так слышал.

— Или же нас можно вернуть с помощью остальных, как только вы от нас отделаетесь.

Моряк выразительно покачал головой.

— Нет, послушайте меня. Отправьте капитана и всю команду, за исключением трех человек, в баркасе сегодня ночью. Выньте паруса из лодки и дайте им только два весла. Возможно, они и доберутся до земли, но к тому времени мы будем далеко.

— А остальные двое?

— Мы возьмем беглых. Они не осмелятся ничего рассказать. Вместо этого, они, вероятнее всего, постараются привести корабль назад, чтобы подобрать тех, в лодке.

— А как ты? Что ты будешь делать?

— Я задумал одно левое дельце — и для вас тоже. Шестеро или семеро матросов из команды — бывшие заключенные, которые отсидели свой срок и имеют документы, подтверждающие это. Возьмите их документы, и мы все — свободные люди.

Горячность рулевого была слишком сильной, чтобы быть ложью, но Энгус спросил:

— А что ты намереваешься делать, когда станешь свободным человеком?

— Это зависит от вас. Если вы сочтете, что я достаточно помог вам, чтобы заплатить мне те деньги, которые вы собирались отдать капитану Адамсу, я куплю билет назад в Англию на первый же отплывающий корабль.

Энгус помолчал несколько минут, потом протянул ему руку.

— Доставь нас благополучно на берег, и деньги — твои. Мы все начнем новую жизнь — и она не может быть хуже, чем старая.

Три недели спустя после высадки на берег Австралийского континента, Энгус и Мердо Росс, Эми Макдональд и Чарли Кемпбелл направлялись в глубь страны. Сидя верхом на сильных лошадях и ведя перед собой остальных, тяжело нагруженных провизией и другими припасами, они гнали приличное стадо овец. Более того, и овцы, и лошади были честно куплены на золотые монеты.

Обыскивая каюту капитана Адамса, после того как его и всю его команду спустили в баркасе с корабля, Чарли нашел деньги, запертые в крепком деревянном сундуке. Богатая находка обеспечила успех их смелого предприятия. Они открыто путешествовали верхом с распиской о покупке овец и не моргнув глазом показывали украденные удостоверения, если у них спрашивали документы.

Процессия овец и лошадей вызывала уважение в глазах официальных лиц, но ни один из членов этой небольшой партии не мог спокойно себя чувствовать, пока они не удалились на достаточно большое расстояние от поселений заключенных. До этого все время была опасность, что какой-нибудь заключенный узнает в них сбежавших и развеет слабый налет респектабельности, который они приобрели.

Но даже тогда их беспокойство не закончилось. Приобретение некоторого имущества повлекло за собой другие проблемы, с которыми встретилась группа, когда они держали путь через Синие Горы. Они шли дорогой, которая была проложена не более десяти лет назад, однако хорошо проторенная многими мужчинами и женщинами, двигающимися в глубь страны в поисках новой жизни за пределами поселений для заключенных.

Дорога также была протоптана и теми, у кого амбиции были несколько скромнее: людьми, которые не искали ничего нового, а просто хотели поддерживать тот образ жизни, который мог бы быть прерван на виселице, если бы не замена ее вечной ссылкой. Энгус увидал таких людей, расположившихся у обочины дороги, которой шли он и его товарищи в полумиле от них, и тотчас же понял, кем была эта толпа.

— Вытащите свои ружья из чехлов — и проверьте, заряжены ли они, нужно быть готовыми открыть огонь. Эми, возьми мой пистолет. Если нужно, пускай его в дело. И держись поближе к Мердо.

— Как ты думаешь, кто они? Солдаты?

— С солдатами у нас бы не было неприятностей… А теперь расходитесь. Мердо, Чарли, не спускайте с них глаз, а то не успеешь и глазом моргнуть…

Трое мужчин, которые скрывались на обочине, вышли на дорогу. С ними была женщина-аборигенка и мальчик лет шести. Только она одна осталась сидеть на обочине, отверженная всеми, изможденная фигура, прижимающая мальчика к себе. Ее щиколотку обвивала железная манжета и цепь, похожая на те, которыми сковывают заключенных. К цепи была прикреплена деревянная колодка.

Один из трех мужчин пошел им навстречу, прижимая к себе мушкет. Подняв вверх свободную руку ладонью вперед, он изобразил подобие улыбки — провал в густой бороде и усах, где стал виден неровный ряд гнилых зубов.

— Привет, друзья. На этой дороге никто не появлялся вот уже почти целую неделю. Всегда приятно встретить компанию. Куда вы направляетесь?

Первый и последний взгляды мужчины были обращены к Энгусу. Остальное время он не отводил взгляда от Эми.

— В глубь страны.

Односложный ответ Энгуса был достаточно вежлив, но не располагал к началу дружеской беседы. Тот факт, что перед ним на седле лежало ружье, дуло которого было направлено прямо на собеседника, могло быть не чем иным, как простым совпадением.

Когда стало очевидно, что Энгус больше не собирается ничего добавить к сказанному, чернобородый человек пожал плечами и еще раз изобразил подобие улыбки.

— Мужчине не пристало делиться с кем-то своими планами. Ты — поселенец или бывший заключенный, которого освободили?

— А ты — освобожденный или беглый?

Чернобородый человек поднял бровь, и на этот раз его улыбка была неподдельной.

— Нас называют бушрэнджерами здесь, на континенте. Беглыми мы были бы на Земле Ван Димона. До сегодняшнего дня мне не приходилось слышать ни об одном освобожденном человеке, который бы проходил здесь, приехав с Земли Ван Димона. Я думаю, что мы с тобой говорим на одном языке, дружище. Почему бы тебе и твоим друзьям… и леди не сесть и не поговорить с нами немного. У нас есть котелок на костре, и мы можем предложить вам по кружке чая.

— От души благодарю, но я намереваюсь пройти еще несколько миль до захода солнца.

Теперь на лице бушрэнджера, ведущего переговоры, больше не было улыбки.

— Ну, тогда мы возьмем у вас одну шерстяную овечку. Вы можете взять взамен аборигенку.

— Эти овцы — не для продажи или обмена. Нам и так их не хватает, чтобы основать ферму. Нам нужна каждая из них.

— Ну, это, прямо скажем, не по-дружески!..

В голосе человека сейчас звучала угроза, и хотя он двигался в это время, ружье Энгуса неотступно двигалось за ним. Оно было направлено прямо на предводителя бушрэнджеров. Чернобородый человек оглянулся на своих приятелей, как будто ожидая от них, что они перехватят инициативу. Но они увидели то же самое, что и их главарь. Неважно, сколько раз они меняли свое положение, ружья Мердо и Чарли следили за ними.

— Я тронут вашим гостеприимством, но, поскольку я не могу его принять, мне бы хотелось, чтобы ты и твои товарищи удобно расположились вокруг своего костра, прежде чем мы отсюда уйдем.

Голос Энгуса был спокоен, манеры обходительны, но что-то дало чернобородому бушрэнджеру понять, что он станет мертвецом, если не последует указаниям однорукого шотландца.

— Я этого не забуду. — Чернобородый человек медленно двинулся назад, не сводя глаз с Энгуса.

— Я не уверен. Совсем не уверен. — Энгус двинулся к остальным двум бушрэнджерам, чтобы заставить их вернуться к костру, что они сделали с большей готовностью, чем их вожак.

Пока они все не сели перед костром, Энгус не дал сигнала Мердо, чтобы он прогнал овец мимо.

— Ты их здорово припугнул, Энгус. — Чарли ликовал. — Они дважды подумают, прежде чем наброситься на других шотландцев.

— Хотелось бы верить, что это так, — хмуро заметил Энгус, — но они — голодные люди. На их костре не готовилась еда, и мы задели их гордость. Нам нужно будет охранять овец и лошадей следующие несколько ночей.

— Научу-ка я Эми обращаться с оружием, — сказал Мердо. — Если ей придется стрелять в одного из этих ублюдков, то, чтобы остановить их, не хватит простой раны в руку. Ей нужно будет убить.

Той ночью они разбили лагерь в небольшой глухой долине, нарубили достаточно деревьев, чтобы сделать загон для скота, который было легко охранять. Энгус решил, что они будут дежурить парами, и назначил себя и Эми на дежурство в первую половину ночи.

Энгус улыбнулся про себя, когда увидел выражение разочарования, которое промелькнуло на лице Мердо. Его сын начал проявлять к девушке больше и больше внимания, и Энгус понимал, что это не временный интерес. Эми показала стойкий характер, как до, так и после случившегося на борту корабля. Она станет хорошей женой для Мердо и будет живым напоминанием о Катале.

В ту ночь ничего не произошло. Низкие облака нависли над узкой долиной, принеся с собой пронизывающую изморось, которая проникала за ворот рубашки или платья. Если бушрэнджеры и собирались пойти за ними вслед, моросящий дождь остановил их, заставил искать укрытие.

Следующая ночь застала четверку, перегоняющую овец, в низком и более открытом месте. Там было больше травы для овец, но сделать какое-то подобие загона оказалось трудно. Когда эта задача все же была выполнена, стало почти темно, и после приготовленного второпях ужина Энгус и Чарли пошли дежурить в первую смену.

Ближе к полуночи Энгус растолкал Мердо. Парень испуганно встрепенулся и сразу схватился за ружье, но все было в порядке, отец просто передал дежурство ему и Эми.

Эми подкладывала веточки в слабо горевший костер, пока Мердо зашнуровывал свои ботинки и брал ружье. Было довольно прохладно, и он вздрагивал от холода, но когда присел на корточки у костра и протянул руки к теплу горящего дерева, Эми одернула его.

— Что ты делаешь?

— Грею руки, а что?

— Я не для того развела костер, чтобы ты просидел у него всю ночь. Мы должны охранять животных. Я возьму северо-восточную сторону загона — костер будет мне ориентиром, чтобы не сбиться. А ты пойдешь в юго-восточном направлении.

— А нужно ли ходить так далеко, Эми. Я думал, мы проведем ночь здесь у костра — конечно, отходя и проверяя, все ли в порядке…

— Я вижу твои мысли насквозь, Мердо Росс, но тебе придется с ними расстаться. Мы охраняем лагерь и животных от бушрэнджеров, которых мы встретили по дороге. Ты, может быть, и не понимаешь серьезность этой задачи, зато я понимаю. Если тебе так уж нравится мое общество, можешь быть уверен, что встретишь меня здесь каждые полчаса. Таким образом, мы дадим знать друг другу, что все в порядке.

С этими финальными наставлениями Эми повернулась и была проглочена темнотой ночи, оставив совершенно выведенного из равновесия Мердо. Когда она уходила в темноту, она улыбалась. За последние недели многое изменилось. Мердо нравился ей все больше и больше, но она понимала, что лучше пока не проявлять своих чувств.

Когда Мердо возвратился к костру во второй раз, он нашел там Эми, ожидавшую его с кружкой готового кофе.

— Я уже хотела пойти тебя искать, — сказала она. — Думаю, тебе это может пригодиться.

Ночь становилась холоднее, и Мердо с благодарностью взял кружку.

— Похоже, сегодняшняя ночь тоже будет спокойной, — с надеждой сказал Мердо, — если бы эти подонки двигались сюда, мы бы за милю услышали, как они щелкают зубами от холода.

— Они не из тех мужчин, которых может напугать холодная погода, а тем более помешать им сделать то, что они задумали. Мы не должны дать им никаких шансов, поэтому не сиди тут всю ночь с кофе.

— Похоже, ты знаешь все о мужчинах и их поведении, Эми.

— Что ты имеешь в виду? — Она резко повернулась к нему.

— Ничего. — Это было необдуманное замечание, и Мердо пожалел об этом.

— Да, я много знаю о мужчинах. Я приехала сюда на корабле с заключенными, как ты помнишь. Потом меня передавали по кругу, как шапку нищего, пока я не попала на ферму к Кеннеди. Да, Мердо, я понимаю, что знать здешнюю жизнь — это знать мужчин.

Ее голос сорвался, но девушка жестко договорила все до конца. В ее жизни, с тех пор как она вынуждена была покинуть Англию, было то, что лучше было бы скрыть от Мердо, но пусть уж лучше он узнает все от нее, а не от других.

— Прости меня, Эми. Тебе пришлось нелегко. Мне не следовало бы напоминать тебе об этом.

Наступило неловкое молчание, а потом Мердо спросил:

— А как ты видишь будущее, Эми, — свое будущее?

— Я не знаю. — Эми предпочла бы предложение, а не вопрос. — Во многом это зависит от тебя… и твоего отца?

— Значит ли это, что ты хочешь остаться с нами?

Как только Эми глубоко вздохнула, чтобы ответить, они оба услыхали звуки волнения среди овец на дальнем конце загона, в том направлении, откуда только что пришла Эми.

— Что это?

— Тссс!

Теперь овцы стали блеять и топтаться по кругу. Послышалось что-то вроде сдержанного ругательства.

— Разбуди отца и Чарли. Думаю, что у нас гости. Я пойду посмотрю, что там происходит.

Не успел Мердо пройти и половину пути к месту, где спали овцы, он услыхал стук их копыт и перепуганное блеяние и понял, что опоздал. Что-то или кто-то сильно напугал овец, и они в панике убежали в ночь.

Не было пользы в том, чтобы обвинять кого-то невидимого в темноте, и Мердо опустился на одно колено, надеясь, что это поможет ему увидеть какой-нибудь силуэт на фоне горизонта, но было слишком темно. Луна и звезды скрылись за высоким покрывалом облаков.

Послышались шаги позади, и Мердо тихо позвал:

— Это ты, отец?

— Да, и Чарли. Что случилось?

— Кто-то только что спугнул овец, но они не смогут поймать их до утра, да и мы тоже.

— Черт побери! Нам бы следовало разобраться с этими бушрэнджерами, когда мы с ними встретились. Я догадывался, что случится что-нибудь подобное.

В этот момент раздался крик из лагеря, где двое мужчин только что спали.

— Лошади!..

Не успел Мердо вымолвить это слово, как в ночи эхом отозвался выстрел, и трое мужчин бросились бегом к лагерю. В темноте короткая вспышка огня разорвала ночь, а пуля, выпущенная из мушкета, царапнула угли костра в двух шагах от того места, где притаился Мердо. Он выстрелил в направлении, откуда послышался звук, но было неясно, удалось ли ему в кого-нибудь попасть.

— Лошади в безопасности. Оставайся с ними. Если бушрэнджеры бродят поблизости, они сделают попытку угнать лошадей.

— Где Эми?

— Разве она не пошла за вами? Я вернусь и посмотрю, может, она там, у загона.

Мердо тихо прокрался туда, где раньше были овцы, и тихо окликнул, на случай если бушрэнджеры вернулись, но ему ответил звук множества насекомых и журчание быстро текущего ручья, который брал исток из гор позади.

Вернувшись в лагерь, Мердо в слабом мерцающем свете костра, который немного лучше разгорелся от попавшей в него пули, стал искать свой пистолет. Положив его в карман, он поднял свое ружье.

— Куда ты? — спросил Энгус.

— Искать Эми.

— Подожди до утра. Ты ничего не сможешь сделать, пока не рассветет…

— Если ее захватили бушрэнджеры, они много чего смогут сделать с ней до рассвета. Ты с Чарли оставайтесь с лошадьми. Я найду вас.

Мердо не придумал никакого плана, у него было только горячее намерение найти бушрэнджеров и освободить Эмми — гон не сомневался, что они ее захватили. Он не имел ни малейшего представления, в каком направлении они ушли, но предполагал, что это будет тот же самый путь, каким они и пришли, в безопасные, покрытые лесами горы. На их стороне было огромное преимущество — они хорошо знали местность, но у него не было выбора: он обязан был выйти на их след.

Мердо потребовался час, чтобы отыскать едва различимую тропинку в темноте, и он пошел по ней так скоро, как только мог, останавливаясь через каждые полмили и прислушиваясь.

Восход был не за горами, деревья в предрассветных сумерках отбрасывали огромные тени, когда он услышал звук, который подтвердил его уверенность, что он идет в правильном направлении, — хотя лучше бы он не слышал этого звука. Выстрел из мушкета — даже два ружейных выстрела. Они прозвучали почти в миле от него. Мердо побежал бегом и замедлил шаг только тогда, когда понял, что не так уж и далеко от цели — нужно соблюдать осторожность.

Сойдя с тропинки, Мердо начал поиски, но они оказались совершенно бесплодными, пока не наступило утро и стало можно что-то рассмотреть на некотором расстоянии перед собой. И вот далеко впереди, где дорога поднималась в горы, Мердо увидел тех, кого он преследовал, но их было только двое — и оба мужчины.

Мердо удвоил свои усилия. Если Эми застрелена бушрэнджерами, он найдет ее тело. Если жива, оставался еще один бушрэнджер, с которым она могла быть. Мердо искал не более десяти минут — не более чем в пятидесяти шагах на земле в тени, отбрасываемой скалой, лежало что-то неподвижное.

Подавив крик, он бросился бежать. На полпути к телу резко остановился. Это была не Эми, а третий бушрэнджер. Значит, застрелен был один из бандитов, но ведь было два выстрела.

Приблизившись к телу, он понял, что стреляли в спину и с очень близкого расстояния. Куртка вокруг пулевого отверстия была окрашена в кровавый цвет. Мерзавец был ранен еще и в ногу. Судя по количеству крови, окрасившей брюки, эту рану нанесли раньше, возможно, даже во время нападения на лагерь Россов.

Выпрямившись, Мердо неожиданно для себя увидел еще одно тело, и оно принадлежало не Эми, а женщине-аборигенке. Ее тоже застрелили с близкого расстояния, пуля прошла между глаз. Когда Мердо вгляделся в то, что осталось от лица мертвой женщины, загадка двух выстрелов была разрешена — но где же Эми?

Вдруг краем глаза Мердо заметил, что в скалах поблизости что-то шевелится, и сразу же поднял свое ружье. Движение не повторилось, но он, низко нагнувшись, перебежал в укрытие под скалу, отсюда легче было целиться самому, не подвергаясь возможной опасности.

Немного сдвинувшись, Мердо взял на мушку того, кого преследовал, — и сразу же опустил ружье, разглядев маленького аборигенского мальчика, видимо, того самого, кого в день встречи с бушрэнджерами прижимала к себе ныне убитая женщина.

Мердо позвал мальчика, но, услышав его голос, маленький абориген подпрыгнул, как от ружейного выстрела. Он побежал прочь, но Мердо погнался за ним и поймал, когда тот пытался вскарабкаться на валун, который был больше его самого. Мальчишка сопротивлялся и дрался, повизгивая от страха.

— Успокойся… спокойно, малыш. Я не стану тебя бить. Тебе и так достаточно пришлось пострадать за столь короткую жизнь.

Скорее всего, мальчишка не понял ни одного его слова, но в конце концов успокаивающий тон возымел действие, и мальчик прекратил сопротивление.

— Так-то лучше. — Присев перед ребенком на корточки, Мердо увидел, что он плачет. Из носа у него тоже текло, возможно, от напряжения.

— Ну, вообще-то я не тебя намеревался привести с собой в лагерь, но не бойся, я тебя не брошу.

Оба бушрэнджера были уже далеко, и шли они быстро, не представляя никакой угрозы для мальчика, но ему было не более шести-семи лет. Его нельзя оставлять одного. Придется отвести его в лагерь, а потом трое мужчин отправятся на поиски Эми.

Мердо увидел Эми примерно на полдороге от лагеря, и она увидела его. Побежав навстречу, девушка остановилась в замешательстве, не поняв, кого это ведет Мердо за руку, но потом обняла парня с такой теплотой, какой он не смел ожидать еще двенадцать часов до этого.

— Мердо!.. Ну наконец-то! Нам показалось, что мы слышали два выстрела рано утром. Мы боялись… Что случилось — и что здесь делает этот мальчик?

Мердо рассказал все, что произошло, как можно короче, добавив:

— У него теперь никого нет, а ты знаешь, что это такое. Я думаю, нам нужно оставить его с нами… Но что произошло с тобой? Мы все думали, что бушрэнджеры захватили тебя.

— Скорее наоборот. Возможно, это я ранила бушрэнджера, труп которого ты нашел. Когда я разбудила твоего отца и Чарли, они побежали помогать тебе, а мне вдруг пришло в голову, что угон овец — простая уловка. Что на самом деле бушрэнджерам нужны лошади. Я подождала тут, в лагере, в уверенности, что они вернутся. Так оно и оказалось. Я выстрелила, и они убежали. Потом, когда вы вернулись, началась стрельба, и все мы, похоже, шли в разных направлениях. Я побежала в сторону загона, потому что мне показалось, что ты пошел туда. Я тебя не нашла, но услышала, что овцы были где-то поблизости. Я знала, что, если они убегут, мы можем их больше не найти, вот и осталась с ними, пока не рассвело. А потом я пригнала их назад.

Эми преподнесла все очень просто, но Мердо понимал, что ей пришлось пережить — одной, в темноте стреляя в мужчин, потом найти овец, стеречь их и привести назад в лагерь. Все это подтверждало, что он открыл несколько недель назад: Эми необычная девушка, и он не хочет потерять ее снова.

К удивлению Эми и удовольствию Энгуса и Чарли, Мердо обнял ее и поцеловал так, как ее никто еще не целовал. Он прервал поцелуй, чтобы только произнести:

— Эми Макдональд, ты больше никогда не убежишь от меня. Я состарился на десять лет. Похоже, тебе потребуется вся жизнь, чтобы компенсировать мне эти годы.

Мердо Росс и Эми были обвенчаны спустя месяц священником-миссионером. Это положило начало очень удачному браку, но не привело к концу путешествия.

Три раза они селились, чтобы вести фермерское хозяйство, и три раза им пришлось все бросать из-за воинственных настроений коренного населения. Наконец они двинулись далеко на Север, в места, пустынные уже в течение двадцати пяти лет. Там они нашли покой, которого искали, там они поселились, построили дом и растили детей.

Глава шестая

Штат Миссури, 1820 год

— Черт побери! Это четвертая повозка за неделю. — Сэм Чишолм глубоко вонзил лезвие топора в пень огромного дерева. Он и Роберт Маккримон работали все утро, расчищая пни с отвоеванного от леса участка земли под пастбище. Трудностей хватало, а тут еще эти новенькие. Разжав ноющие от работы пальцы, он плюнул на землю, прежде чем повернуться спиной к объекту своего недовольства, не обращая внимания на машущих руками пассажиров повозки.

— Откуда они все берутся? Не успеешь оглянуться, как этих людишек будет повсюду больше, чем блох у индейских собак. Я от этого чувствую себя не в своей тарелке, Боб. Чертовски не в своей тарелке. Скоро их тут будет целая толпа, а я не люблю толчеи.

Ответив на приветствие проезжающей семьи, Роберт оперся на свой топор и криво усмехнулся своему приятелю.

— Народ едет сюда, на плато Озарк, все больше и больше, Сэм. Это правда, что они так тебе надоедают, или просто тебе не хочется заниматься расчисткой участка — своей собственной земли, — ведь Джил сейчас находится где-то в горах, на одной из тех встреч, о которых ты так много рассказывал?

— О дьявол, нер… — Сэм Чишолм бросил взгляд на свои огромные руки, огрубевшие от месяцев тяжелой работы топором, и играючи повел плечами. — Может, ты и прав, Боб. Я не рожден быть фермером. Как только я замахнусь топором и не успеет он еще вонзиться в дерево, как я вспоминаю о гора… мне интересно, сколько охотников, которых знали мы с Джилом, осталось в живых, чтобы прийти на традиционную встречу в этом году. Я всматриваюсь в горизонт — за тысячу миль — и вижу долину, полную горцев, индейцев, охотников, мулов, лошадей и мехов. Неделю или две на всем созданном Богом свете не сыскать похожего места. Мужчины продают меха, обмениваются историями… и женами тоже. Там есть люди, которые видели такое, чему никогда не поверит тот, кто никогда не был в горах. Встречаются и такие, что неделями рискуют своей жизнью, чтобы привезти немного мехов и тут же обменять их на выпивку. А когда через пару недель протрезвеют, то снова пойдут назад, и все повторится снова. Но самое главное — это страна. Мили и мили гор и тишина. Первозданная тишина…

— Анни будет скучать по тебе, Сэм, — тихо сказал Роберт, почти с сожалением.

— Я ведь не сказал, что ухожу…

— Тебе и не нужно этого говорить, все видно по твоим глазам. Мне бы тоже хотелось пойти с тобой.

Сэм было предложил ему пойти вместе, но ничего не сказал. Хью Маккримону был нужен сын для того, чтобы помочь основать ферму на земле, отвоеванной у лесов. У Хью мало помощников в семье… и еще Анни.

— Анни — еще ребенок. — Аргумент Сэма был слабым оправданием, и они оба хорошо понимали это.

— Анни уже пятнадцать, Сэм. Она — молодая женщина и о тебе только и думает. По крайней мере ты мог бы рассказать, что у тебя на уме. Если ты собрался потихонечку уйти, не попрощавшись, тебе будет неловко возвращаться — и мы все пожалеем об этом.

Сэм Чишолм сообщил новость о своем предполагаемом отъезде Хью Маккримону в тот же самый вечер, когда приехал к хижине своего соотечественника-шотландца. Хью попытался убедить великана остаться, но когда понял, что Сэм уже все решил, то, как эхо, повторил слова Роберта:

— Нам всем жаль, что ты уезжаешь, Сэм. Семья Маккримонов у тебя в неоплатном долгу, и мы все знаем, куда зовет тебя твое сердце. Когда Джил уехал от нас, мы поняли, что это только вопрос времени, что скоро и ты отправишься в путь. Мы с Робертом проследим, чтобы твою землю выкорчевали, и позаботимся о твоем участке. Но что касается дел сердечных, я был бы очень тебе признателен, если бы ты сам сказал Анни о своих намерениях. Эта девчушка беспокоится о тебе несколько больше, чем следовало бы.

— Я и не собирался уйти, не поговорив с ней, Хью… не сказав, что я когда-нибудь вернусь.

— Хорошо. — Хью махнул рукой. — Ты найдешь Анни внизу у нового коровника, она кормит теленка, которого нужно отучить от коровы. Все, что мне остается, — пожелать тебе удачи и пообещать, что будем вспоминать тебя в своих молитвах.

Сэм нашел Анни Маккримон в коровнике на коленях, обнимающей за шею теленка, который еще плохо стоял на ногах. Она терпеливо пыталась заставить упрямое создание пить молоко из деревянного ведра, подвиг, который, казалось, был выше его понимания. Когда Сэм вошел в коровник, Анни не взглянула на него, даже когда вечернее солнце, светящее через открытую дверь, отбросило его длинную тень на нее и теленка. Постояв в дверях чуть больше минуты, Сэм громко откашлялся; теленок, перепугавшись, замотал головой, чуть не опрокинув ведро.

— Если ты пришел попрощаться, говори, и давай покончим с этим, Сэм Чишолм. Я пытаюсь научить теленка пить и не собираюсь торчать тут всю ночь.

Анни говорила, не поднимая головы, так и не увидев выражения лица первопроходца, которое изображало явное смятение.

— С чего ты взяла, что я пришел прощаться?

— Ты одет не для раскорчевки земли, Сэм… — И правда, на нем были штаны из мягкой оленьей кожи и куртка. — Кроме того, я видела, как ты подъехал к дому, ведя рядом неоседланного пони, нагруженного твоими пожитками.

— О! — В присутствии Анни Сэм часто не находил нужных слов, но сейчас он совсем смешался. — Я… я хотел увидеть тебя перед отъездом. Хотел увидеть тебя… специально, чтобы сказать, что когда-нибудь вернусь. Что я надеюсь… что найду тебя здесь, что ты не покинешь это место.

Сэм Чишолм, первопроходец, человек с гор, человек действия, был в сильном замешательстве. Потеряв всякую способность упорядочить свои мысли, он никак не мог облечь их в нужные слова.

Когда молчание стало уже невыносимым, он повернулся и пошел прочь походкой человека, жизнь которого зависела от того, насколько меньше шума он произведет.

— Сэм! Сэм Чишолм!

Он повернулся и увидел Анни в дверном проеме. Солнце освещало что-то похожее на слезы, но он был слишком далеко, чтобы разглядеть наверняка.

— Я буду здесь, когда ты вернешься, но не задерживайся слишком долго, слышишь?

Сэм кивнул головой.

— Слышу, Анни.

Земля, куда привел Сэм Чишолм семью Маккримонов, недолго оставалась за гранью цивилизации. Десятого августа тысяча восемьсот двадцать первого года Миссури был принят в Союз двадцать четвертым штатом, к тому времени общие земли были уже распроданы, а правительственные приказы уже вовсю начали функционировать.

Семья Маккримонов тяжелой работой отвоевала свой участок земли у непроходимых лесов, но к тому времени как Миссури стал штатом, Хью Маккримон твердо встал на ноги. Настолько, что, когда штат Миссури охватила депрессия, он смог скупить земли у менее удачливых фермеров и стать одним из самых влиятельных землевладельцев округа, не прекращая, однако, заботиться о землях, принадлежащих Сэму Чишолму.

В течение трех лет Роберт помогал Хью упрочить свою новую семью в Миссури. Тем временем вокруг них селились другие, и их число превышало те семьи, что уезжали, не выдержав трудностей. Вокруг происходили изменения в лучшую сторону: строились дороги, воздвигались церкви, открывались школы.

Известия о Сэме Чишолме время от времени просачивались на плато Озарк. Его видели на Севере, поблизости от канадской границы… на Западе, в землях, у которых еще не было названия — в Скалистых горах…

Каждое сообщение заставляло Роберта чувствовать все беспокойнее и беспокойнее. Он и Морна Росс решили между собой, что они когда-нибудь поженятся. Это было именно то, чего больше всего хотел его отец… но Роберт не был еще готов к этому. Они приехали в такую огромную страну, и молодому человеку хотелось осмотреться, попробовать себя. Наступил день, когда Роберт не мог больше скрывать своих намерений. Он сказал примолкшему семейству — и Морне, — что решил поехать на Запад, туда, куда держал путь Сэм Чишолм.

Позднее Роберт дал Морне торжественную клятву, что однажды приедет и женится на ней, и она, как Анни, пообещала в свою очередь, что будет ждать своего жениха. Однако ее томили грустные мысли, когда она глядела вслед удаляющемуся Роберту: увидит ли она его когда-нибудь снова.

И у Хью были подобные предчувствия, но он не попытался отговорить своего сына от этой затеи. Америка — огромная страна, восхитительная страна, и ее будущее зависело от таких вот молодых людей, как Роберт.

Несколько следующих лет Роберт Маккримон бродил по стране. Время от времени известия о нем достигали фермы в Миссури. Он добывал меха в Скалистых Горах, торговал ими в Санта-Фе, охотился с индейцами на Великой Равнине, был проводником в войсках, сражавшихся с индейцами на Севере…

В течение двух лет он сопровождал Сэма Чишолма и Джила Шерборна в их путешествиях по Скалистым Горам. Они были вместе, когда индейцы напали на их лагерь и Джил был предательски убит, когда попытался вести с ними переговоры. Смерть Джила потрясла Сэма и послужила причиной больших перемен в его жизни. Он оставался в лесах еще один год, его томило безразличие ко всему, что он раньше любил, и наконец он вернулся в Миссури, чтобы жениться на Анни Маккримон. В конце концов Сэм Чишолм поселился на земле, которая раньше принадлежала ему, и занялся фермерским хозяйством.

Ферма Чишолма на многие годы стала местом прибежища для его старых друзей, возвращающихся с Запада, и большинство из них приносили какую-нибудь весть от Роберта. Он где-то раздобыл волынку и на традиционных сборах охотников в горах играл шотландские мелодии.

Семь лет спустя, после того как он покинул дом Маккримонов в Озарке, Роберт вернулся, и некоторое время казалось, что свои скитания он благополучно закончил. Женившись на терпеливо дожидавшейся его Морне Росс, он купил себе собственную землю и усердно на ней трудился. Пока какой-то делец из Сент-Луиса не попросил его сопровождать тяжело груженный караван повозок по пути в Санта-Фе. Он предложил также Роберту нагрузить пару повозок товаром с его фермы, пообещав хорошую выручку по возвращении. Это было слишком выгодное предложение, чтобы от него отказаться.

Когда семь месяцев спустя Роберт вернулся в Миссури, у него появился сын, но не стало жены. Морна умерла родами, дав жизнь ребенку от мужчины, которого она дожидалась столько долгих лет. Ей к тому времени было уже двадцать семь.

Перед смертью Морна назвала ребенка Энди, в память о брате, которого она оставила в Шотландии. Малышу было только несколько недель, когда Роберт оставил его заботам Розы, самой младшей дочери Молли Брукс, и снова отправился на Запад.

Десять бурных лет Роберт Маккримон был членом целой армии свободных людей, которые бродили вдоль границ своей все расширяющейся страны, ведя жизнь, полную приключений.

Проведя год в мексиканской тюрьме за то, что осмелился ходатайствовать перед судом за группу американцев, которая поселилась в Техасе, в то время принадлежавшем мексиканцам, Роберт, выйдя на свободу, стал бороться за независимость штата Техас в рядах армии Сэма Хаустона. Когда генерал Санта-Анны и мексиканская армия потерпели поражение и независимость Техаса была завоевана, Роберт отправился на Север снова, и наконец его страсть к путешествиям была удовлетворена. Он возвращался в Миссури, к отцу, которого не видел десять лет, и сыну, которого он так и не успел узнать. Путь предстоял неблизкий, до холмов Озарка было очень далеко.

Путешествуя по слабо волнистым холмам, Роберт Маккримон оставил за спиной обретший вновь независимость штат Техас и вступил в штат Арканзас. Теперь ему нужно было двигаться на Запад. Он уже был на пути домой, но сначала решил навестить Бена Каллони, первопроходца, которого он встретил впервые много лет назад, когда Маккримоны только отправились в новую жизнь с Сэмом Чишолмом.

Бен также сражался за независимость Техаса и был ранен в битве при Сан-Джасинто, когда Сэм Хаустон и небольшой отряд разгромили мексиканскую армию и захватили Санта-Анну. Каллони отправили в армейский госпиталь у западной границы Арканзаса, и Роберт надеялся найти его полностью поправившимся.

Госпиталь был расположен в небольшом поселении, которое ютилось вокруг армейского форта, и жизнь там кипела вовсю, чего Роберт не ожидал. Казалось, вся армия Соединенных Штатов расположилась неподалеку, что же касается самого Бена Каллони, то он поправился от раны настолько, что уже мог сидеть в седле.

Когда пожилой первопроходец узнал Роберта, он издал клич, который напомнил Роберту об охотничьих сборах в горах на Северо-Западе, когда каждый вновь прибывший приветствовался подобным образом. Кавалерийские кони не привыкли к таким звукам, и на некоторое время среди перепуганных животных воцарилась суматоха.

— Ну, если моим больным глазам не мерещится, это ты, Боб, мой мальчик? Что ты тут делаешь? Я-то думал, что у Сэма Хаустона достаточно мозгов, чтобы назначить тебя министром чего-нибудь в своем новом штате.

— Сэм теперь где-то на Севере, лечит рану на ноге… но это здорово — увидеть тебя снова верхом. В последний раз тебя волокли, истекающего кровью, которой хватило бы на двоих.

— Из меня вылилось крови, которой хватило бы и на троих, если бы я не пригрозил застрелить этого чертова хирурга, который лечил меня. И пока я не смог добраться до виски, чтобы наполнить себя до краев. Вот тут-то мне стало лучше.

— Ну, сейчас ты выглядишь вполне сносно, — прокомментировал Роберт. — Но что тут происходит? Здесь достаточно солдат, чтобы захватить Мехико.

Бен Каллони презрительно плюнул в пыль меж передних копыт своего коня.

— Это почти что сражение, Боб, мой мальчик, — здесь могут ранить. Но все эти люди здесь только по собственному выбору. Они направляются на Восток в Теннесси и Джорджию с приказом сопровождать индейцев чероки на индейскую территорию. Переселяют, говорят, пятнадцать или шестнадцать тысяч, однако ни один из этих мальчишек-солдат не знает языка жестов, кроме одного — уложить индейскую скво на спину и раздвинуть ей ноги. Такая вот увеселительная прогулка.

— Наверняка они не собираются переселять стольких индейцев до конца года. Зима застанет их как раз до того, как они успеют выйти из Джорджии.

— Это ты понимаешь, я понимаю. Несомненно, некоторые мальчики из солдат тоже понимают, хотя Бог знает почему не придают этому значения. Приказы идут от генерала, который сидит где-нибудь в теплом месте в Вашингтоне. Эта армия вовсе не похожа на армию Сэма Хаустона, Боб, мальчик мой. Если Сэм и отдавал приказ, который не имел никакого смысла, всегда находился кто-то, кто был готов сообщить ему это. В этой же армии никто без разрешения не может и своей нужды справить.

Роберт уже почти не слушал презрительных слов первопроходца.

— Но в этом переходе на Запад будут участвовать не только мужчины. Также женщины и дети?

— Правильно, Боб, мой мальчик, и если с этими юнцами-сопровождающими не будет ни одного из нас, тех, кто хоть что-то понимает в индейцах и имеет представление о земле, куда они направляются и через которую идут, они потеряют половину индейцев.

Бен Каллони снова плюнул в пыль с еще большим презрением.

— Я не уверен, что правительство в Вашингтоне будет довольно, если они потеряют многих. Я, как ты знаешь, не большой любитель индейцев, но я и не из тех, кто их ненавидит, и черт меня подери, если дело идет к тому, что все они перемрут, я готов хоть что-то сделать, чтобы предотвратить это.

— Ты что, действительно думаешь, что в состоянии предотвратить то, что неизбежно случится?

— Я бы тогда не стал тратить своего времени на это чертовски глупое путешествие, если бы не верил, Боб, мой мальчик. Ты тоже можешь пойти со мной, если решишь.

Только теперь Роберт понял, как легко он попался в ловушку, которую ему расставил первопроходец.

— Может быть, армейские не захотят, чтобы с ними шли люди, подобные нам.

— А вот на это мне плевать, Боб, мальчик мой, да и тебе тоже, если я в тебе не ошибаюсь. К тому же все эти офицеры не такие уж плохие люди, несмотря на то, что я тебе тут порассказал. Они знают, что у них возникнут проблемы, и они совсем не хотят, чтобы женщины и дети умирали по пути. Насколько мне известно, я — единственный человек, который может хоть как-то объясняться с индейцами, но ведь я не смогу общаться с ними со всеми. Они ведь растянутся по дороге на пару сотен миль.

Пока мужчины беседовали таким образом, солдаты построились в ряды, отдаленно напоминающие колонну, и один из офицеров позвал Бена.

Дав понять жестом руки, что он слышал, Бен последний раз обратился к Роберту:

— Я знаю, что тебе не терпится попасть домой, чтобы увидеть сына, Боб, мальчик мой, но ведь в Джорджии и Теннесси есть тоже люди с детьми. Я знаю чероки. Они неплохой народ, то же самое тебе сказал бы Сэм Хаустон. Они заботились о нем, когда ему приходилось худо, так худо, как не было ни одному человеку. Когда они поставили его на ноги, то снова отправили его в мир, чтобы сражаться за свободу Техаса. И мне они тоже помогли. Я больше, правда, не собираюсь воевать, но пока я могу дышать, я не хочу смотреть, как умирают чероки.

Солдаты уже двинулись в путь, и конь Бена нетерпеливо прядал ушами и переступал копытами, явно стремясь за колонной. Животное сделало целый круг, пока Бен подчинил его своей власти.

— Ну что же ты решил, Боб, мальчик мой? Ты ведь пойдешь со мной и сделаешь все, что можешь, для индейцев чероки, ведь так?

Роберт Маккримон доехал с Беном Каллони до города Колхаун в горах Аппалачи штата Теннесси. Здесь почти тринадцать тысяч индейцев чероки содержались в загонах, как скот. Условия для них совершенно не отвечали элементарным санитарным требованиям и предвещали несчастья на долгом пути, которое им предстояло пройти.

Военные, которые сопровождали индейцев, перекладывали вину за задержку на вождей племени. Большинство из них отправилось в Вашингтон, тщетно пытаясь добиться отмены приказа о переселении. Их аргументом, и достаточно сильным, было то, что это племя было оседлым, со своими домами, фермерскими хозяйствами, и они считали своей собственностью большое количество земель.

В отличие от многих других индейских племен, чероки уже давно приспособились к образу жизни белых людей. И к тому же многие их мужчины и женщины были связаны узами брака с белыми американцами.

К несчастью, чероки оказались жертвами самого несправедливого захвата земель, в истории молодого государства Соединенных Штатов Америки, и их переселение было частью мечты всей жизни бывшего президента Эндрю Джексона, а он еще обладал сильной властью. Миссия вождей в Вашингтоне заранее была обречена на неудачу.

Хотя Роберт нашел условия в лагере устрашающими, худшее было впереди. Он оставил Бена Каллони и объезжал вокруг различных «загонов», когда пригнали пешком партию растрепанных индейцев. Их гнали перед собой всадники из добровольцев, которые, казалось, были сильно не в духе.

У всех мужчин этой партии были связаны руки, а у некоторых на голове и лице зияли безобразные раны. Роберт заметил, что и некоторые женщины тоже были растрепаны и избиты до крови, и одна из них особенно привлекла его внимание. Высокая, она шла босиком по пыльной дороге с таким достоинством, что даже следы побоев на лице не умаляли его.

Когда Роберт попытался приблизиться к прибывшей партии, один из сержантов-добровольцев преградил ему путь, сказав:

— Интересно, куда это ты идешь?

— Поговорить с этими индейцами. Некоторым из них, наверно, нужен врач.

— Это тебя не касается. Они беглые, скрывались в Туманных Горах. Капитан сказал, что к ним не велено никого подпускать. Они — нарушители порядка.

Кое-кто из приятелей сержанта стали собираться вокруг них, и тут уж было не до смеха. Годы жизни в горах научили Роберта тщательно взвешивать все свои поступки, а в данный момент ситуация складывалась явно не в его пользу.

Пожав плечами, он сказал:

— Я полагаю, это вам нужно из-за них беспокоиться, а не мне. — И отъехал с полным безразличием на лице, на самом деле внимательно отметив группу индейцев, к которой присоединили беглецов.

Тринадцать тысяч чероки, которых вели в Колхаун, были разделены на тринадцать групп, каждую из которых охраняли солдаты, количество которых соответствовало по крайней мере половине численности индейцев.

Позднее, вечером, Роберт все еще помнил об индейцах-пленниках, которых пригнали добровольцы из Теннесси. Одно лицо навсегда врезалось ему в память — лицо девушки, все избитое до синяков. Решив разузнать, что произошло с ними, он пришел в ту группу, к которой присоединили беглецов. К своему удивлению, он нашел там проповедника индейцев чероки. Проповедник вел молитвенное собрание, и Роберт дожидался конечного «Аминь!», прежде чем спросить на индейском наречии — все ли в порядке с индейцами, которых привели в эту группу днем.

— Это вас не касается, — ответил проповедник на прекрасном английском.

— Я приехал с Беном Каллони в качестве переводчика — хотя, кажется, во мне нет никакой нужды, — объяснил Роберт. — Я видел, как солдаты привели нескольких пленников, но они были не более разговорчивы, чем вы.

— Простите. — Проповедник вдруг переменил отношение к нему. Протянув руку, он представился: — Элайя Браун. Я был священником в баптистской церкви в Эчоте, пока правительство Эндрю Джексона не решило переселить нас на Запад. Если бы я знал, что вы — друг Бена Каллони, я бы вел себя иначе. Он хороший друг моему народу.

Проповедник провел рукой по лицу.

— Я слишком долго был зол, священнослужителю не пристало испытывать такие чувства. Сегодня мой гнев еще больше усилился, когда добровольцы из Теннесси привели наших людей из Туманных Гор.

— Они привели чероки, которые решили остаться там, где жили. Я понимаю: для них уйти с насиженных мест нелегко.

— Добровольцам не следовало бы идти в горы. Они поймали троих молодых мужчин-индейцев, которых обвинили в войне против поселенцев, и пригрозили их повесить, если остальные окажут сопротивление. Это большая семья, и они пожертвовали собой, чтобы спасти своих мужчин, но добровольцы все-таки повесили их. К тому времени, когда молодые женщины добрались до этих мест, они уже жалели, что их не повесили тоже. А ведь нашим людям говорили, что о них будут заботиться в этом долгом путешествии за тысячу миль. Сколько из нас доберется до этих новых земель живыми?

Роберт не сомневался, что проповедник рассказал ему правду. Он и сам подозревал, что здесь что-то нечисто, когда сержант добровольцев из Теннесси не разрешил ему поговорить с чероки.

— Как имя офицера, который отвечает за переселение?

— Генерал-майор Скотт, но он сейчас у пристани, наблюдает за переправой первых чероки через реку.

Пристань Хантер была на реке Теннесси, за сто миль отсюда, если идти по извилистой горной дороге.

— Могу я поговорить с кем-нибудь из людей, которых поймали в Туманных горах?

— Чего вы добиваетесь? Что сделано, то сделано…

— Между этим местом и индейской территорией лежат сотни миль, и постепенно такие злодеяния войдут в привычку, если не положить вовремя этому конец — и сразу же. Но перед тем, как я решу, что делать, я хочу услышать из первых уст о том, что произошло.

— Зачем вам вмешиваться во все это? Добровольцы — это ведь ваши люди. Мы же — просто индейцы.

Роберт Маккримон и сам задавал себе тот же вопрос. Неужели только из-за лица хорошенькой девушки-индианки, которое было сплошным синяком и которое он никак не мог забыть? О нет, другие воспоминания нахлынули на него.

— Священник, я не из штата Теннесси. Я родился на земле, которая зовется Шотландией, за тысячи миль отсюда. Много лет назад другая страна провозгласила право управлять Шотландией, и еще мальчиком я разговаривал с теми, кто проиграл тогда последнюю битву за ее независимость. Мне рассказывали, что тогда люди страдали так же, как теперь страдают индейские мужчины и женщины. А потом моей семье и многим таким же, как и мы, сказали, чтобы мы уезжали куда-нибудь, потому что наша земля понадобилась под пастбища для овец. Многие не хотели уезжать, но они их вынуждали — точно так же, как и ваш народ. Очень много народу просто погибло, как, например, семья моей жены. Многих принудили уехать из страны. Вот почему я сам теперь в Америке.

Роберт не привык так много говорить, а уж тем более анализировать свои чувства.

— Возможно, это вам кое-что объяснит, почему я лезу в ваши дела, священник Браун. И одно я знаю с уверенностью — мне не нравится, когда с народом обращаются подобным образом. Но все равно, я привык все взвесить и проверить оружие, прежде чем ввязаться в драку.

— Понимаю. — Священник Браун положил руку на плечо Роберта, выражая таким образом свою симпатию. — Пожалуй, я могу познакомить вас с кем-нибудь из пострадавших, чтобы рассеять все ваши сомнения.

Солдатам, охранявшим чероки, было приказано не позволять, чтобы индейцы покидали свой загон, но индейский проповедник и Роберт вошли туда беспрепятственно.

Группа беглецов была там, а когда священник негромко позвал: «Нэнси!», девушка с синяком на лице подняла голову в ответ на его зов.

— Нэнси, это Роберт Маккримон. Он хочет помочь нам, но сначала ему необходимо узнать из первых рук, что случилось с тобой и другими, когда вы сдались добровольцам.

— Все очень просто… но ведь и мы все очень простые люди, если до сих пор верим тому, что говорят нам белые. Нам сказали, что, если мы не сдадимся, добровольцы повесят моего брата и еще двоих моих родственников. Мы сдались, но сержант все же повесил их. Он сказал, что нас и так много в холмах, а пусть другие знают, что он человек дела. Вы хотите нам помочь, сержант тоже так говорил.

Нэнси повернулась к Роберту, чтобы показать свой синяк, осторожно коснувшись его кончиком пальца.

— Вот что случилось, когда я ответила, что не нуждаюсь в его помощи. Он сказал, что я слишком много о себе понимаю, для индейской девушки. Когда я его ударила, он позвал еще двоих своих товарищей, которые держали меня, когда он мне «помогал». А потом он держал меня, когда те другие мне «помогали». Я надеюсь, вы простите меня, что я не слишком радуюсь, когда вы тоже предлагаете мне «помочь».

Роберт почувствовал глубокое омерзение, и это чувство было для него внове. Ему доводилось видеть женщин, испытавших на себе насилие. Конечно, многие первопроходцы считали само собой разумеющимся то, что если они неожиданно встречались с небольшой группой недружелюбных индейцев, то убивали мужчин и насиловали женщин. Многие индейцы точно так же поступали с белыми женщинами. Но, слушая то, что пришлось перенести этой очевидно хорошо образованной девушке из племени чероки от рук добровольцев из Теннесси, Роберт испытал давно забытые чувства. Пробормотав совершенно невпопад какие-то замечания, он сбежал. На обратном пути случайно натолкнулся на индейского священника.

— Я вижу, вы поверили истории Нэнси?

— Я догадывался о том, что с ней произошло, когда ее вели вместе с другими. Где она научилась так хорошо говорить по-английски?

— В интернате на Востоке. Отец Нэнси — один из вождей, которые находятся сейчас в Вашингтоне, пытаясь остановить переселение. У него обширные владения в Туманных Горах.

— Жаль, что он не взял ее с собой, — и еще своего сына, которого убили.

— Я боюсь, что смерть станет привычной на пути к новым землям, если нас застанет зима. Что же вы теперь собираетесь предпринять?

— Я собираюсь потолковать с Беном, а потом найду этого генерал-майора Скотта. Если он такой же, как и другие офицеры, которых мне приходилось знать, он сделает все, что только может, чтобы помочь вашим людям, или по крайней мере я ручаюсь, что он не избежит ответственности, притворяясь, что ничего не знал.

Генерал-майор Уинфилд Скотт не походил ни на одного офицера, которого прежде знал Роберт. Гигант ростом шесть футов пять дюймов, генерал был личностью под стать своему росту. Ветеран войны тысяча восемьсот двенадцатого года между Соединенными Штатами и Англией, он выиграл несколько заметных сражений у Ниагарского водопада. Ему приписывали заслуги в том, что он не дал англичанам пересечь слабо охраняемую границу и занять самые северные штаты Америки.

Совсем недавно генерал Скотт снова был на канадской границе, не давая перейти ее плохо организованным добровольцам. Эта задача еще не была выполнена полностью, а генералу уже пришлось, не без добавочной ответственности, стать во главе переселения индейцев чероки.

Бен Каллони служил разведчиком у генерала во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года, и его имя стало волшебным ключом, который гарантировал Роберту разговор с генералом. И вправду, генерал восхищался такими людьми как Роберт и Бен, которые бродили далеко за границами Соединенных Штатов, полагаясь на собственную изобретательность и находчивость, чтобы выжить. После нескольких вопросов генерал пригласил Роберта присоединиться к обеду в тот же вечер.

К большому удивлению Роберта, обед проходил не за общим офицерским столом, в компании подчиненных генерала, а в его палатке неподалеку от реки, и обслуживали генерала пара рабов, которых дал на время генералу местный землевладелец.

— Я подумал, что так будет лучше, — объяснил огромный военный, — не все мои подчиненные согласны с тем, как я организовал переселение. До Вашингтона добрались слухи, что я слишком мягок с индейцами чероки. Кроме того, я родился и вырос в Вирджинии. Мне удобней в палатке.

— Те, кто критикует вас за мягкое обращение с индейцами, отказались бы от своих слов, если бы видели тех нескольких чероки, которых привели в загон, как пленников, — и Роберт пересказал Уинфилду Скотту историю, которую поведала ему Нэнси.

— Черт бы побрал этих добровольцев! — Генерал-майор вскочил на нога. — Как же, черт побери, я и мои офицеры смогут поддерживать дисциплину, если нам дают солдат, которые не могут даже правильно написать слово, не говоря уже о том, чтобы сделать выводы из прочитанного.

Встав из-за стола, генерал порылся в кипе бумаг, вытащил одну из них и бросил через стол прямо к тарелке Роберта.

— Вот ведь, кажется, совсем просто, не так ли? Я разослал этот приказ четыре месяца назад. Я думал, что даже самому глупому будет понятно, в чем он заключается.

Датированный семнадцатым мая тысяча восемьсот тридцать восьмого года, приказ гласил:

«Чероки, судя по их успехам на пути к цивилизации и христианству, являются одним из наиболее замечательных племен индейцев, живущих на территории Соединенных Штатов. Из тринадцати тысяч этих людей, которые в настоящее время должны переселиться (и время, в течение которого добровольное переселение должно произойти, истечет к двадцать третьему числу сего месяца), понятно, что четыре пятых окажут сопротивление или же будут повиноваться с явной неохотой. В таких случаях войскам следует окружить всю территорию, где они поселялись, и перевести или перегнать пленников семьями либо к портам Росс или Хантер, где они попадут в руки суперинтенданту по делам переселения индейцев чероки.

Принимая во внимание количество и настроение масс, которые необходимо переселить, может случиться, что простая неосторожность — жестокие и грубые действия со стороны войск — могут привести к общей войне и кровавой резне. Этого нельзя допустить, ибо подобные события могут нанести урон престижу Америки. Таким образом, войскам следует проявлять заботу о переселяемых, если же будут обнаружены солдаты и офицеры, способные причинить оскорбление словом или действием любому индейцу племени чероки, будь то мужчина, женщина или ребенок, они будут поступать в распоряжение ближайшего офицера старшего по званию или чиновника, который обязан принять соответствующие меры и представить виновного к ответу в соответствии с самыми суровыми законами».

Бумага была подписана Уинфилдом Скоттом, генерал-майором. Когда Роберт взглянул на Скотта, генерал сказал:

— Это было началом кампании Вашингтона по борьбе с «шотландцами, которые слишком мягко обращаются с индейцами». Ее развернули сенаторы, которые даже и не нюхали индейцев и не могут отличить индейцев чероки от апачей.

— Вы полагаете, что именно это они нашли в вашем приказе?

— Я не имею привычки издавать приказы только из-за того, что мне нравится видеть собственную подпись в нижнем углу листа.

— Вы собираетесь наказать этих добровольцев из Теннесси?

— Я могу поступить так, как мне хочется, это же понятно. Они — ребята старины Хикори[2]. Он хоть уж больше и не президент, однако правительство укомплектовано его приверженцами. И если бы я обвинил одного из добровольцев из Теннесси в убийстве индейца или просто арестовал бы его, все остальные добровольцы быстренько бы упаковали свои вещевые мешки и отправились домой, а рык из Вашингтона был бы слышен у канадской границы.

— Так как же вы намерены поступить после всего, что случилось?

— Я собираюсь сделать то, что следовало бы сделать правительству, прежде чем затевать все это, бросив меня в эту неразбериху: поговорить с вождями чероки. Они сейчас в Вашингтоне пытаются отстаивать дело своих людей. Я поеду туда и увижусь с ними. А тем временем пошлю капитана, которому я доверяю, с вами в Колхаун. Покажите ему сержанта и его людей и расскажите все подробности, а он отправит их домой с приказом предстать перед судом. Шума не будет, но другие должны узнать, почему с ними так поступили. Видите ли, индейцам чероки симпатизируют, но страна еще не достигла той стадии развития, когда гражданин Соединенных Штатов может предстать перед судом за преступление, совершенное против индейцев. Они ведь просто индейцы. И все это может закончиться лишь потерей симпатии тех, кто пока еще на их стороне. А мне они сейчас вот как нужны!

Роберт понимал, что генерал-майор прав, но на следующий день, когда он ехал назад с армейским капитаном, его не покидало чувство, что он не смог выполнить взятую на себя миссию.

Элайя Браун не согласился с мрачными выводами Роберта о своей поездке. Священник чероки был реалистом. Он хорошо представлял все трудности, которые встали перед генерал-майором Скоттом. Сержант и его люди, которые доставили Нэнси и ту партию индейцев, были отправлены домой и больше уж не будут принимать участия в переселении чероки на индейскую территорию. Это была очень маленькая победа — но все равно победа.

Однако в результате встречи генерала Скотта с вождями чероки в Вашингтоне были сделаны кое-какие уступки. На армейского офицера произвели такое большое впечатление согласованность действий и взаимопонимание индейских вождей, что он возложил на них контроль за переселением их людей. Одновременно согласившись расширить круг их полномочий в надежде, что это поможет им благополучно пережить надвигающуюся зиму.

Приняв такой курс действий, генерал Скотт навлек на себя гнев экс-президента Эндрю Джексона. Гневные письма шли из Эрмитажа, дома Джексона в Теннесси, в Вашингтон, но Скотт твердо стоял на своем. Вожди чероки поведут своих людей в новые земли, сопровождаемые, несомненно, армией.

С отъездом сержанта и его людей из Теннесси для чероки наступили некоторые положительные перемены, но гораздо более весомые враги вступали в союз против них — время и погода.

В Вашингтоне вожди чероки надеялись вступить в союз со временем, ожидая что симпатии нации сослужат им хорошую службу. Откладывая отъезд своих людей как можно дольше, они надеялись, что настанет зима, и переселение станет невозможным до наступления весны. К тому времени они смогут привлечь внимание общественности и добиться отмены переселения. Но этому не суждено было случиться. Официальная политика ужесточалась, и время, вместо того чтобы стать потенциальным другом, превратилось во врага.

Уже был сентябрь, а чероки все еще не были готовы к переселению. Среди них было много больных, а по всей стране распространилась сильная засуха. Еду и корм для скота невозможно было собрать.

Только в октябре первая из тринадцати групп начала путешествие: тысяча индейцев чероки прощались со страной, которая дала им рождение их нации, дом для бесчисленных поколений их предков. Они отправились в путешествие в полном молчании, только дети поворачивались и смотрели назад.

Нэнси и ее семья были в седьмой группе. Священник Элайя Браун заботился об этой партии и попросил Роберта сопровождать их, надеясь, что шотландец сможет охотиться для них, поскольку собственные запасы истощились во время продолжительной стоянки к востоку от реки Теннесси. Но Роберт отказался. Он зашел так далеко только из-за Бена Каллони, потому что думал, что потребуются его услуги в качестве переводчика. Казалось, в них не было надобности, и поэтому он решил отправиться домой, в Миссури.

Однако мысль о доме, о том, что скоро он забудет всю эту неразбериху и увидит свою семью, больше не вызывала трепета ожидания. Конечно, он очень хотел встретиться со своим сыном. Ему бы следовало вернуться много лет назад… И в то же время он не мог отбросить чувство, что бросает людей, которые нуждались в помощи, и он мог бы ее им дать.

Роберт сидел у реки, куря тонкую коричневую сигарку. Последние чероки, отъезжающие в тот день, уже были на середине реки на своих плоскодонках. Те, кто переправился через реку раньше, образовали на другом берегу длинную цепь повозок, мулов, волов, медленно извивающуюся в направлении запада. Роберт почувствовал, что он является свидетелем исхода целого народа.

Вдоль всего берега реки тысяча чероки сидели в полном молчании, наблюдая своих переправляющихся соплеменников, зная, что в скором времени наступит и их черед. Многие старики индейцы были завернуты в одеяла. Погода становилась все холоднее, даже здесь.

Роберт почувствовал какое-то движение рядом, но не обратил на него внимания, пока не услышал спокойный голос:

— Вы так и будете сидеть тут, наблюдая, пока мы все не уйдем, мистер Маккримон?

Роберт посмотрел вверх и увидел Нэнси, индейскую девушку из племени чероки. В первый раз она захотела поговорить с ним, после их первого разговора в день ее прибытия, хотя он иногда случайно и встречался с ней в лагере пленников. Синяки на ее лице прошли, и он подумал, что она, возможно, была самой красивой девушкой, какую ему приходилось видеть когда-либо.

— Священник Браун сказал, что вы не будете сопровождать нас в нашу новую землю. Должно быть, это очень приятно — иметь выбор и делать то, что хочется, и идти туда, куда хочешь.

— Ваши люди могут спокойно обойтись и без меня. Я пойду туда, куда направлялся до того, как Бен Каллони настоял, чтобы я поехал сюда с ним.

— И куда же? — Нэнси присела на корточки рядом с ним и выдернула с усилием засохшую травинку, которую стала вертеть в руке.

— Миссури — Озарк.

— Кажется, мой отец говорил, что мы будем проходить близко от плато Озарк?

— Возможно. Вы можете выбрать несколько дорог, но я поеду несколько быстрее вас. Я хочу попасть домой до зимы. Меня там ждет десятилетний сын. Когда я видел его последний раз, он еще был в пеленках. Я хочу провести зиму вместе с ним и узнать его поближе.

— О! Тогда конечно. Вы должны ехать. — Нэнси выбросила травинку. Она упала в реку, и ее подхватил маленький водоворот. — Ваша жена тоже ждет вас десять лет?

— Она умерла родами. Мальчика растит мой отец, а ему помогает мачеха и ее дочери.

— Мальчику нужен отец. Вы слишком долго вдали от него, но и моим людям вас будет тоже не хватать. Мы недолго были с вами знакомы, но вы показали себя хорошим другом чероки. Я так и не поблагодарила вас за то, что вы сделали для меня и моей семьи.

— Какая уж тут благодарность. Этих добровольцев нужно было бы отдать под суд и повесить за то, что они сделали. — Одно только напоминание о своей плохо удавшейся, как он считал, миссии разозлило Роберта.

— Месть ничего не изменит. Единственное, что имеет значение, — это то, что вы и генерал Скотт по крайней мере хоть что-то захотели предпринять.

— Бена это тоже волнует. Он позаботится о вас в дороге.

Но Бену Каллони больше не пришлось ни о ком заботиться. Следующим утром, когда Роберт укладывал свои походные мешки, готовясь к отъезду, он получил известие о смерти первопроходца.

Бен уехал с одной из первых партий, за десять дней до того. Он намеревался обследовать дорогу, чтобы обеспечить каждой группе индейцев достаточную скорость продвижения. К несчастью, рано наступившие холода губительно подействовали на легкое, которое было повреждено у него пулей мексиканского мушкета у Сан-Джасинто. У первопроходца началась пневмония, и через сутки он умер.

Индейцы и солдаты отдали ему последнюю дань уважения, похоронив у дороги, и каждая проходящая мимо партия чероки останавливалась у его могилы, чтобы воздать молитву за него.

Священник Элайя Браун в сопровождении Нэнси принес известие о его смерти Роберту. Он остолбенел от неожиданности на некоторое время, а потом до него потихоньку стало доходить, что будет значить для чероки смерть Бена.

— С уходом Бена некому будет охотиться для них и некому будет улаживать конфликты с солдатами, если они возникнут.

— Ко времени, когда последние из нас уйдут, охотиться будет не для кого. А что касается армии — мы будем слишком заняты борьбой с погодой, вряд ли у нас будет время на споры. — Элайя Браун рассуждал как всегда философски. — Нам всем будет сильно не хватать Бена, но никто не сможет защитить наш народ от всего мира.

Роберт подумал, что, возможно, священник прав. Тем не менее все знали, что Бен был другом генерал-майору Уинфилду Скотту, и этого было достаточно, чтобы сдерживать крайности немногих солдат, ненавидевших индейцев. Роберт также знал, что остальные верили, что он может все рассказать генерал-майору.

Потребность вернуться в Озарк и к сыну, который вырос без него, стала сильнее за последние несколько месяцев. Однако еще несколько недель не делали ни для кого большой разницы, кроме как для индейцев чероки.

Роберт был уверен, что массовый исход народа чероки ляжет тяжким бременем на души тех, кто был с этим связан. И, если уж быть до конца честным с самим собой, он подспудно хотел устраниться, быть подальше от этой трагедии. Он простил бы себе то, что оставляет чероки. Если уж Бен не смог ничего поделать, то он и подавно. Но теперь, после смерти Бена, такие отговорки ему были не к лицу.

— Я выезжаю завтра утром и поеду вперед, чтобы посмотреть, что произошло с другими партиями. Но сначала мне нужно переговорить с вождем: какие сделаны приготовления, что с припасами? Необходимо убедиться, что мы можем спокойно отправляться в путь.

— Вы собираетесь ехать с нами, пока мы не доберемся до индейской территории? — изумленно спросила Нэнси.

Когда она уходила, чтобы отыскать вождя чероки, Роберт подумал, что короткое выражение радости на лице Нэнси, когда он подтвердил свое намерение остаться с чероки, возможно, стоило этой его жертвы.

Погода постоянно ухудшалась со дня на день, и вот последняя партия индейцев чероки из тринадцати пересекла реку Теннесси, держа путь на Северо-Запад. Скорость, с которой двигалась колонна, была гораздо меньшей, чем ожидалось, а ледяные дожди и снег замедляли ход еще больше. В довершение ко всем несчастьям, на переселяемое племя обрушились беспрецедентные вспышки эпидемий. Дизентерия, оспа и коклюш наносили тяжелый урон, и партии, которые отправились в путь позже, следовали по дороге, вдоль которой тянулись свежие могилы.

К середине декабря пять тысяч чероки терпели бедствие на ничейной земле между покрытой льдом рекой Огайо и Миссисипи, под пронизывающими насквозь северными ветрами, которые проникали через их тонкие одежды. Другие расположились лагерем на восточном берегу реки Огайо. Еды не хватало, люди отчаянно нуждались в теплых одеялах и в одежде, пригодной для зимы.

В довершение ко всему, жена одного из упрямых вождей племени чероки сильно заболела, и он посчитал необходимым оставить медленно передвигающуюся колонну и перевезти ее через реку Огайо на лодке. Переход через Арканзас и Миссисипи был закончен из-за погоды, и им пришлось остановиться рядом с Литтл Рок на реке Арканзас. Там, в лагере, разбитом на отвесном берегу, больная жена вождя отдала свое одеяло страдающему от лихорадки ребенку. В результате она заработала воспаление легких — болезнь, от которой умер Бен Каллони — и тоже умерла.

Оставшиеся в живых чероки не имели даже возможности соблюсти положенный траур. Каждый час дня и ночи они вели отчаянную борьбу с безжалостной смертью.

В крайнем отчаянье Роберт отвез оставшихся вождей вверх по Миссисипи в Сент-Луис. Здесь, заняв денег, они смогли сделать кое-какие припасы, которые давали возможность выжить хоть некоторым.

По возвращении из Сент-Луиса, Роберт нашел Нэнси застывшей в ожидании у маленькой палатки, в которой он жил вместе со священником Элайей Брауном. Несмотря на множество неотложных дел, которые Роберт, как в бреду, пытался переделать, он все-таки нашел возможность провести некоторое время с девушкой из племени чероки, и она произвела на него еще большее впечатление.

Элайя отсутствовал, ведя службу в одной из вновь прибывших партий, и Нэнси, подавая Роберту горячую пищу, сказала:

— Вчера я ходила навестить еще одну группу прибывших и встретила женщину, которой, как я думаю, необходимо поговорить с вами.

Роберт только кивнул головой, потому что его рот был полон. Но, когда проглотил, спросил:

— А в чем дело?

— Вам, наверное, нужно ее порасспросить. Другим она известна как женщина из племени сиу, но я думаю, она — белая.

Роберт нахмурился.

— Она жена одного из индейцев?

— Нет. Похоже, ее муж был убит индейцами из племени кийовов, а ее взяли в плен. Ее продали моему племени в рабство, а потом освободили.

— Ты, должно быть, ошибаешься, Нэнси. Если бы она была белой, уж наверняка она рассказала бы об этом кому-нибудь раньше. Разве кто-нибудь станет терпеть такую жизнь, если не хочет?

— Я не знаю, но, мне кажется, вам следует с ней поговорить.

— Хорошо, отведи меня к ней попозже вечером. А сейчас мне хотелось бы добавки. Я продрог до костей, мне нужно оттаять.

Роберт был уверен, что Нэнси ошибается, но все же он пошел с ней, тем более ему хотелось еще хоть немного побыть в ее компании.

Пока Роберт был в Сент-Луисе, наступило и прошло Рождество. Было что-то несправедливое в том, что на улицах городка магазины были полны еды, гуляли счастливые дети, в воздухе витало ощущение праздника, а тысячи индейцев чероки в десяти милях отсюда умирали от болезней и истощения.

Гуляя по улицам Сент-Луиса, Роберт остановился у магазина, где продавалось оружие. В освещенной витрине он увидел охотничье ружье марки Шарпа. Для мальчика оно бы идеально подошло. Роберт не имел представления об интересах собственного сына, но любому мальчишке понравился бы такой подарок. Покупка ружья доставила ему большое удовольствие. Находясь все еще в приподнятом настроении и следуя неожиданному порыву, он купил серебряную цепочку и распятие для Нэнси. В жизни девушки теперь было мало радости, и он подумал, что она будет рада его подарку.

Роберт вручил распятие Нэнси, когда они шли к лагерю на встречу с женщиной из племени сиу. Он был совершенно не готов к реакции девушки из племени чероки. Ее первоначальное недоверие, что он купил подарок именно ей, сменилось потоками слез, а потом Нэнси обняла его, сказав, что это самый великолепный подарок из тех, что ей когда-либо дарили. Она заставила его застегнуть цепочку с распятием у нее на шее и, пока они шли, каждый раз счастливо улыбалась, ловя его взгляд.

Когда они пришли в лагерь. Нэнси нашла женщину из племени сиу неподалеку. Она сидела в одиночестве на траве под навесом, укрепленным на дереве, с которого опала вся листва, а нижние сучья были ободраны.

Когда они приблизились, Роберт еще раз убедился, что Нэнси, должно быть, ошибалась. Женщина из племени сиу выглядела точно так же, как любая другая индейская женщина, вот только она была несколько более хрупкой, чем остальные. Но большинство женщин чероки сильно похудели за последние два месяца тяжелого перехода.

Когда женщина посмотрела вверх и увидела, что они подходят к ней, на ее лице появилось совершенно неожиданное выражение. Страх, но одновременно что-то еще… Лицо показалось Роберту чем-то знакомым, но он никак не мог вспомнить, на кого она была похожа. Память на лица у него была отменная, и он был почти уверен, что прежде никогда не видел эту женщину, но все же…

До того, как они подошли, женщина опустила глаза. Прижав подбородок к груди, она уставилась вниз на изношенное в лохмотья одеяло, на котором сидела. Похоже, ей хотелось, чтобы они прошли мимо.

— Женщина из племени сиу, — спокойно сказала Нэнси. — Я привела тебе человека, с которым ты можешь поговорить.

Женщина ничего не ответила, по-прежнему уставившись вниз.

— Я привела человека, чтобы ты с ним поговорила. Я хочу, чтобы ты рассказала ему о себе.

— Мне не о чем рассказывать. — Женщина говорила по-английски с трудом, как будто плохо знала этот язык, и все же в ней было что-то… странное.

Присев на корточки, он протянул руку и поднял ее подбородок, тем самым заставив посмотреть на него. Нэнси была права. Глаза женщины из племени сиу были слишком светлыми для настоящей индейской женщины. Полукровка, похоже… А потом внезапная дрожь волнения прокатилась по нему: он понял, что ее лицо было ему действительно знакомо. Но он должен быть уверен в этом.

— Расскажи мне о себе. Чероки называют тебя женщиной из племени сиу, но ты не из этого племени.

— Сиу люди моего племени.

— Нет, ты не из племени сиу. До них были шоуни, а до шоуни… посмотри на меня!

Женщина из племени сиу отчаянно пыталась отвернуться от Роберта, но он не позволил ей.

— До этого была Шотландия и корабль в Америку. Путешествие по реке с человеком по имени Феррис — и убийство твоего отца. Ты — девушка из семьи Бруксов, дочь Молли Брукс. Которая из них, Эйлин или Хелен? Ты можешь сказать мне, потому что если ты хорошенько подумаешь, то вспомнишь меня тоже — я Роберт Маккримон, сын волынщика, который развлекал вас на корабле, когда мы пересекали Атлантику…

Вопль, который издала женщина, был скорее похож на крик животного, чем человека, и все в лагере повернулись в их сторону. Женщина начала раскачиваться на одеяле взад-вперед, не переставая издавать вой, от которого у Роберта волосы на голове стали дыбом.

Нэнси опустилась рядом с ней на колени. Обняв ее, она начала раскачиваться вместе с ней. Посмотрев на Роберта, Нэнси сказала:

— Оставь нас на некоторое время. Она скоро придет в себя.

Наступил уже поздний вечер, когда Нэнси вернулась в лагерь, идя рука об руку с женщиной из племени сиу. Улыбнувшись немного устало Роберту, она сказала:

— Теперь она будет говорить. Вы были правы. Ее действительно зовут Брукс. Хелен Брукс. Ее история ужасна, но, я думаю, ей лучше самой рассказать это вам.

— Проходите и садитесь в палатке. Я зажгу свечу…

— Я останусь снаружи. Мне будет легче, если не будет яркого света. — И снова женщина говорила так, как будто английский был для нее чужим, и во время своего повествования она несколько раз переходила на язык сиу, хотя достаточно быстро исправляла свои ошибки.

Она рассказывала свою историю просто, без прикрас, но от этого она не стала менее ужасной. Захваченная Феррисом и его людьми, она была продана вождю индейцев шоуни по имени Разбивающий Камни, но через короткое время он продал ее Горбуну из племени сиу. Хотя она была только рабыня, ее новый хозяин обращался с ней как с младшей женой. Другим женам это не нравилось, но Хелен опустила эти двадцать несчастливых лет, просто сказав:

— Не всегда были тяжелые времена, особенно когда родилась моя дочь. Мне повезло: если бы это был сын, они бы отняли его у меня. А девочка могла оставаться со мной — во всяком случае довольно долго. Даже когда мой муж умер и меня отдали в племя чероки, они позволили мне взять ее с собой, но теперь она уже молодая женщина, и у нее свои виды на жизнь. Она не будет счастлива вдали от племени сиу.

— А где же она сейчас?

— Ушла. Не пробыли мы у чероки и четырех дней, как она сбежала. Там был молодой воин — человек, который однажды станет великим вождем — несмотря на то, что у него был белый отец.

Хелен Брукс прервала свой рассказ, сказав:

— Я ее больше никогда не увижу, она для меня все равно что умерла…

Хелен Брукс снова начала причитать и раскачиваться, как индейская женщина, но в этот раз как-то поспокойней.

— Если она еще жива, всегда есть надежда, — просто сказал Роберт, стараясь изо всех сил, чтобы она прекратила свои причитания. — Твоя мать никогда не переставала надеяться найти тебя и Эйлин, и я и все мои друзья всегда расспрашивали о тебе, если встречали северные племена индейцев. Кто мог знать, что тебя продали в племя сиу…

— Моя мать все еще жива? Ей удалось сбежать от Ферриса?

— Разве ты не знала? Все эти годы ты не знала, жива она или мертва?

Прошло двадцать лет с тех пор, как Феррис и его люди убили отца Хелен и забрали двух его дочерей.

— Она была жива, когда я последний раз получил весточку из дома. Молли Брукс вышла замуж за моего отца — Хью Маккримона. Они живут вместе с твоими тремя сестрами неподалеку отсюда, в Миссури.

Хелен теперь просто плакала, как будто простой разговор о ее белой семье помог ей вернуться к своим истокам.

— Они с ума сойдут от радости, когда ты будешь с ними. Если бы только Эйлин нашлась тоже.

— Эйлин — мертва, — яростно сказала Хелен. — Она пыталась бежать при каждом удобном случае, и в конце концов они ее пристрелили. Мне хотелось, чтобы меня застрелили тоже. Да и сейчас мне не лучше. Я никогда не смогу вернуться в свою семью. Никогда после того, что со мной случилось.

— Но ведь это не твоя вина, — ответил Роберт, — и ты еще молода, перед тобой вся жизнь, которую ты можешь прожить заново.

— Оставь ее со мной, — неожиданно сказала Нэнси. — Пусть она побудет в моей семье для начала, у нас еще будет время, чтобы поговорить по дороге.

Нэнси согласилась с Робертом, что уговорить Хелен Брукс вернуться в семью будет тяжело. Иногда Хелен вела себя, как и подобает белой женщине, и тогда Нэнси думала, что она побеждает. Но на следующее утро, когда Хелен просыпалась, у нее были все повадки женщины из племени сиу.

Погода несколько переменилась к лучшему, и племя чероки снова начало свой долгий путь. Они пересекли Миссисипи и шли по дороге на Миссури, которая вела их гораздо ближе к Озарку, чем ожидал Роберт.

— Может быть, она переменит свое решение, когда снова увидит свою мать, — сказал Роберт с надеждой. — Может, она поэтому и не убегает от меня всю дорогу.

— Ваш сын ждет встречи с вами. Наверное, вы скоро увидитесь? — Нэнси задала вопрос как бы случайно, но они оба знали, как много зависит от его ответа. За последние недели они очень сблизились и понимали, что все, что с ними происходит, важно и серьезно. И все в племени тоже понимали это: их романтическая история смягчала сердца несчастных людей.

— Я еще не решил, — сказал Роберт.

— Ты должен, Роберт. Он ведь твой сын, вы слишком долго не виделись. Ты должен поехать к нему.

— Мне бы хотелось, — честно признался Роберт. — Но я чувствую, что не могу пока бросить тебя и твоих людей. Не сейчас. Плохая погода еще не кончилась, и впереди долгий путь. Я могу отвезти Хелен домой, когда мы достигнем цели.

Роберт колебался, говорить ли ему дальше, подходящий ли для этого момент.

— Есть еще кое-что — ты и я.

— Это может подождать, Роберт. Найди сначала своего сына. Узнай его получше… Если ты все же захочешь вернуться, ты найдешь меня.

— Ты будешь меня ждать?

— Если ты действительно хочешь этого. Я — индейская женщина из племени чероки. Поезжай домой, побудь со своей семьей некоторое время, подумай, пока придешь к какому-нибудь решению.

— Мне не нужно ничего обдумывать, Нэнси. Все уже решено, но сначала я хотел бы поговорить об этом с сыном.

— Конечно… я рада, что и ты так думаешь.

Суровая погода вернулась, как будто в отместку, когда до дома Маккримонов было не более сорока-пятидесяти миль. В течение девяти дней люди пережидали в укрытиях. Ледяной северный ветер нес снег, который засыпал шаткие палатки индейцев чероки. К тому времени, когда погода улучшилась, они съели все запасы до крошки.

Вопрос, возвращаться ли Роберту домой до того, как индейцы прибудут на место назначения, решился сам собой. Он возьмет с собой Хелен, найдет отца и организует доставку продовольствия для индейцев.

К удивлению Роберта, Хелен посопротивлялась только для видимости. Погода и надвигающийся голод сыграли немалую роль в ее согласии. Угроза нависла над самим существованием, а Хелен еще не дошла до такой степени, чтобы отказаться хоть от малейшего шанса выжить.

Роберт с Хелен, ехавший рядом на индейской лошадке, долго пробирались через холмистую местность Озарка. Попадалось много снежных «карманов», которые нужно было обходить с максимальной осторожностью, частично замерзшие ручейки представляли собой не меньшую опасность. Однако наконец им посчастливилось добраться до расчищенных земель Хью Маккримона. Когда они подъезжали к ферме, Роберт узнал звуки волынки, которые невозможно спутать ни с чем.

Взобравшись по узкой тропинке, Роберт увидел маленькую фигурку с волынкой под мышкой, которая шла в направлении хижины Маккримона — ему показалось, что она стала несколько больше, чем десять лет назад. И тут Роберт понял, что он смотрит на Энди, сына, которого он видел последний раз, когда тот был совсем крохой, только что отнятым от груди умершей матери. На некоторое время он забыл обо всем на свете, в том числе и о Хелен. И она поняла его чувства, когда Роберт рванулся навстречу своему сыну. Ему было не до нее.

Осадив лошадь перед мальчиком, Роберт посмотрел на своего сына сверху: хорошенький, худой и слишком высокий для своего возраста. Роберт предполагал, что он будет похож на него, но в нежных чертах его лица было больше от матери.

Мальчик вынул рожок волынки изо рта и, пока она издавала последние звуки грустной мелодии, прежде чем замолчать, посмотрел на всадника в изумлении. Звуки волынки помешали услышать ему приближающихся всадников.

— Ты играешь на волынке, как настоящий Маккримон, мой мальчик.

— Это потому, что мой дед заставляет меня играть каждый день по дороге к его дому. Он — действительно Маккримон и был лучшим волынщиком во всей Шотландии, так говорят.

— Они говорят правду. Он действительно самый лучший волынщик во всем мире. — Голос Роберта стал хриплым от волнения. Это был его сын.

Энди Маккримон посмотрел на Роберта в некотором замешательстве.

— Вы тоже играете на волынке?

Соскочив с лошади, Роберт взял волынку, вдохнул в нее воздух и начал играть. Это была мелодия джиги, которую придумал Хью Маккримон на корабле, плывущем в Америку, — так шотландцы коротали долгие скучные дни путешествия.

Пока звучала музыка, мальчик смотрел на Роберта глазами, которые открывались все шире и шире от удивления. Когда мелодия прекратилась, он сказал:

— Вы… ты — мой отец!

Не осмеливаясь что-то сказать, Роберт кивнул и протянул ему руки, сын обнял его. Позади рядом с лошадью стояла Хелен Брукс, и по лицу ее текли слезы. И не только воссоединение отца и сына произвело на нее впечатление. Она узнала мелодию, которую играл Роберт. Она напомнила ей о дальних временах, когда она путешествовала со своей счастливой семьей, чтобы начать новую жизнь в новой стране.

В тот вечер в доме Маккримонов было много радости. И не только одна, две семьи пополнились новыми членами, о которых все, кроме Молли Брукс, думали уже как о мертвых. И немало было пролито слез о другой дочери, которая уже никогда не вернется.

Но празднование встречи отложили до других времен. Когда Роберт рассказал об ужасном положении индейцев чероки, по всему Озарку были посланы люди, чтобы собрать продовольствие для голодающих индейцев.

Хью сам пожертвовал сотню овец, и когда они начали гнать их на следующее утро, к стаду подсоединялись все больше и больше других животных — и овец, и коров, которые гнали в южном направлении через Озарк.

Некоторые мужчины ехали вперед с тушами убитых животных, перекинутыми через седла лошадей. Еще больше туш было отправлено в повозках, которые двигались с небывалой скоростью по едва различимым тропкам.

В этих местах было много шотландцев, а уж они помнили, что такое голод. Но не только шотландцы оказывали помощь. Немцы, скандинавы, корнуольцы и американцы, приехавшие на Запад в поисках лучшей жизни для своих семей. В Миссури не было таких столкновений с индейцами, какие были в других штатах, и симпатии были на стороне выселяемых людей, которые оказывали отчаянное, но мирное сопротивление в борьбе за свою родину.

Даже те, кто был против индейцев вообще, независимо от племени, к которому они принадлежали, хотели продать съестные припасы индейцам чероки, когда Роберт твердо пообещал за них заплатить.

Роберт оставался в поселке Озарк три дня, следя, чтобы поток съестных припасов не иссяк. Все эти дни Энди не отходил от него. Мальчик как будто опасался, что после стольких лет разлуки отец снова исчезнет из его жизни.

Когда Роберт почувствовал необходимость вернуться к чероки, страх Энди был так очевиден, что Роберт решил взять сына с собой. Хью сказал, что он не настолько стар, чтобы не мог отправиться в дорогу, и таким образом три поколения Маккримонов поехали в южном направлении по пути следования переселяемых индейцев.

Роберт уже рассказал своему отцу о Нэнси, и старший Маккримон уверил своего сына, что в его доме с радостью примут женщину из племени чероки. У Хью возникло много сомнений, как воспримет его индейскую жену все расширяющееся общество землевладельцев, но он держал пока эти мысли при себе.

Роберт подарил Энди ружье, которое он купил для него в Сент-Луисе, и по пути мальчик, к восторгу взрослых, подстрелил дикого индюка. И хотя Роберт мало говорил о Нэнси в присутствии сына, Энди гордо объявил всем, что собирается подарить индюка девушке из племени чероки, которая была хорошим другом отцу.

Когда они добрались до места расположения лагеря, партия Нэнси уже ушла, и на ее месте стояла лагерем другая группа чероки. Когда Роберт высказал свое удивление капитану, который отвечал за сопровождение этой группы, ему сказали, что из Вашингтона пришел приказ ускорить переселение индейцев. Политики, которые ничего не знали об условиях передвижения, выражали свое недовольство сроками и ростом цен на продовольствие, которое было необходимо закупать по пути. Жизнь человека значила для них мало, а для тех, кто управлял финансами страны из Вашингтона, жизнь индейца и вовсе ничего не значила.

Провизия поступала в лагерь во все увеличивающихся количествах, и теперь Роберт был уверен, что недостатка в пище больше не будет. Он отправился на Запад с отцом и сыном, чтобы перехватить по пути группу священника Элайи Брауна.

Они прошли уже десять миль, когда наткнулись на индейцев, которые расположились лагерем вдоль дороги. Несколькими милями дальше затор был еще больше. Навстречу им двигался кавалерист, они остановили его и спросили, что происходит.

— Паром, на котором переправляли чероки через реку, опрокинулся и развалился. Он был переполнен, а река вздулась… Я еду остановить прибывающие партии. Если этого не сделать срочно, здесь будет столпотворение.

Когда солдат ударил лошадь шпорами в бока, Роберт спросил:

— Какая партия была на пароме?

— Та, которую вел священник из племени чероки Элайя Браун. Он среди тех, кто утонул…

Трое Маккримонов ехали через толпы ожидающих чероки с опасной скоростью, но от того, насколько быстро они доберутся до берега, уже не зависело ничего.

Только сильной спешкой и нетерпением армии можно было объяснить то, что перегруженный паром отправили через такую полноводную реку. Но жизнь индейца действительно для них ничего не стоила.

После отчаянных поисков среди выживших этой партии, Роберт начал печальное обследование трупов. Не найдя Нэнси среди мертвых, лежащих у берега реки, он обрел надежду. Позднее, когда поиски переместились вниз по реке, он нашел ее тело рядом с телами еще двух женщин. Их тела вытащили из реки более чем за милю от места, где случилось несчастье. На ее шее висела цепочка с распятием, которые купил Роберт в Сент-Луисе.

Роберт стоял около нее, пока его отец не положил ему на плечо руку.

— Она была красивой девушкой, сын. Ее не стыдно было бы показать в любом обществе.

Роберт кивнул, не проронив ни слова, а потом, обняв Энди, пошел прочь от ужасной сцены, прочь от чероки, с которыми он провел несколько горьких месяцев своей жизни.

Хелен Брукс прожила в своей семье только два месяца. Ее мать, и сестры, и семья Маккримонов выказывали всю возможную доброту по отношению к ней и делали все, что могли, чтобы доказать, что все несчастья, которые ей пришлось пережить, были позади, но последние двадцать лет впитались в кровь и плоть их надолго потерянной дочери. Она — как подлинная индианка — не могла снова привыкнуть жить в доме, а когда друзья приходили в гости, то ей казалось, что они пришли только из любопытства, чтобы поглазеть на нее, и она все чаще стала скрываться в лесу.

Сначала уходила туда на час или два, потом ее отлучки стали длиннее, продолжаясь порой весь день и всю ночь. Потом настал день, когда она совсем не вернулась в дом Маккримонов. Все мужчины с близлежащих ферм помогали ее искать, но Хелен исчезла. Приходили вести, что ее видели в разных местах к северо-западу, в направлении территории племени сиу, но даже охотники с опытом Сэма Чишолма и Роберта не смогли найти ее.

Два года спустя после своего возвращения Роберт женился на Рози, младшей дочери Бруксов. Она присматривала за Энди, когда его мать умерла, и в день свадьбы отца и Рози Энди чувствовал себя самым счастливым мальчиком во всем штате Миссури. Вскоре после свадьбы округ, в котором была расположена ферма, назвали в честь его первых поселенцев округом Маккримонов.

Роберту как представителю уважаемой фамилии вскоре предложили стать первым шерифом округа. Это было завидное предложение, пост, который был предназначен для человека со склонностью к занятием политикой.

Тем временем чероки построили города, школы и хорошо управляемые коммуны на индейской территории. Они нашли общий язык со своей новой землей, и это стало примером для тех, кто пришел вслед за ними.

Но они никогда не забудут ужасное переселение их из родных мест, дорогу страдания, на которой одна четвертая всего народа вымерла. Ее так и называли: «дорога слез».

Глава седьмая

Канада, 1840 год

Некоторое время сэр Джеймс Кэмерон был одним из самых удачливых и состоятельных людей Северной Канады. После смерти своего компаньона два года спустя после нападения индейцев на озерах, Кэмерону досталась вся Торговая компания Северной Канады. Через год он продал ее компании «Гудзон Бей», торговому гиганту, который сражался за исключительный контроль над коммерческой деятельностью по всему северному континенту.

Несмотря на то, что он продал компанию, Джеймс Кэмерон сохранил за собой все земли, которые ей когда-то принадлежали. В результате, когда вокруг фактории в Муррейтоне разросся город, ему это сыграло на руку.

Вслед за этим последовали общественные посты и почести. Председатель многочисленных подкомиссий и судебных коллегий, он был со временем назначен судьей Высокого суда Северной Канады, и это позволило ему вкусить все прелести и выгоды из высших государственных должностей страны.

Однако, несмотря на видное положение в обществе, богатство и сына, которого он обожал, Джеймс Кэмерон не был счастлив. Все беды шли от леди Кэмерон. О ее экстравагантности ходили легенды по всей Канаде — как и о ее неблаговидном поведении. Много лет она состояла в любовной связи с Рене Лежуа, о чем открыто говорили в Северной Канаде. Ее путешествие по Европе на одном корабле с охотником-аристократом из Франции было на грани публичного скандала — она уехала одна, оставив мужа в Канаде.

Со временем Ванессу стали видеть в обществе молодых людей, чуть старше ее сына, и за развлечениями последовали скандалы. Общественное мнение открыто насмехалось над ней, сочувствовало сэру Джеймсу. Хотя сам баронет тоже был не безгрешен.

Ходили упорные слухи, что, проведя первую зиму в лесу, сэр Джеймс пристрастился к индейским женщинам. Среди его многочисленной прислуги большинство составляли привлекательные индейские девушки. Поговаривали, что многие из них оставляли свое место прислуги с несколько увеличенным размером талии.

В последнее время Джеймс Кэмерон был все больше и больше озабочен делами своего сына. Чарльз Катберт Джеймс Кэмерон славился необузданностью и испорченностью. Единственной целью богатого молодого человека было перещеголять в шальных выходках своих дружков.

Когда Джеймс попытался провести с ним разъяснительную беседу, Чарльз сказал, что ему больше нечем заняться в городе Торонто — так переименовали город Йорк за несколько лет до этого. Объяснение отца с сыном происходило в зале большого усадебного дома, который выстроил Джеймс Кэмерон на земле, подаренной его жене Генри Мурреем много лет назад.

Джеймс Кэмерон со стаканом виски в руке преградил сыну путь, когда тот собирался уходить, чтобы присоединиться к своим друзьям в очередной вечерней пирушке.

— Почему бы тебе чем-нибудь не заняться. Какое-нибудь дело? Я дам тебе денег, сколько потребуется…

— Ты имеешь в виду что-то определенное? Может, тебе хочется, чтобы я обучился какой-нибудь профессии? — Сарказм всегда был сильной стороной Чарльза.

— Не стоит говорить со мной подобным тоном, Чарльз. Я могу купить тебе должность управляющего любой компании, какой ты только захочешь…

— Управляющим? Это только на ступеньку выше, чем бухгалтер. Хорош я буду в глазах своих друзей.

Чарльз Кэмерон направился к двери и уже открыл ее, но остановился и вернулся.

— Если ты действительно хочешь сделать для меня что-то, купи мне патент на офицерский чин в народном ополчении. Двое из нашей компашки пытались получить офицерские чины, но им дали от ворот поворот. Мне бы хотелось преуспеть там, где они потерпели неудачу, а облавы на мятежников могут оказаться забавным развлечением.

Сэр Джеймс выполнил эту прихоть сына, как всегда, но вскоре после получения офицерского чина Чарльз понял, что быть военным — это несколько другое, чем носить красивую форму.

Генерал сэр Гектор Блайт, Кавалер ордена Бани, был командиром отряда. Отставной генерал регулярной армии, принимавший участие в войне с Америкой двадцать шесть лет назад, он с презрением относился к людям, которые нажили состояние в Канаде, но никогда не пытались встать на защиту этой страны. В его списке таких людей сэр Джеймс Кэмерон стоял на первом месте. Сын баронета получил офицерский патент, несмотря на возражения командного офицера временного формирования, и с тех пор военный, известный всем вспыльчивостью, затаил свой гнев.

Вот уже больше года совершались вооруженные набеги вдоль границы, отделяющей Канаду от Америки. В них участвовали последователи Уильяма Лайона Маккензи, уроженца Данди, который иммигрировал в Канаду в тысяча восемьсот двадцатом году. Он основал газету, которую использовал, чтобы жестоко критиковать правительство и поносить столпы канадского высшего общества. В конце концов Маккензи выслали из страны, но он нашел поддержку людей, симпатизирующих его делу в северных штатах Америки. В течение многих лет они совершали в основном совершенно бесполезные набеги на границе, возвращаясь при первых признаках любого противостояния.

Когда власти Торонто получили сообщение о новом таком набеге, генерал сэр Гектор Блайт приказал Чарльзу Кэмерону взять отряд военных и отогнать перебежчиков назад через границу. Вероятность настоящей опасности, связанной с заданием, была невелика, но генерал с холерическим темпераментом понимал, что его приказ может вызвать отрицательную реакцию со стороны сэра Джеймса Кэмерона.

Местность, где был совершен незаконный переход границы, была далеко на Западе, на берегах озера Супериор. На эту территорию предъявляли права как чрезвычайно могущественная компания «Гудзон Бей», так и правительство Северной Канады, которые были заинтересованы в расширении границ страны на Западе.

В то время велись деликатные переговоры о возможном слиянии Северной и Нижней Канады в одну страну. Многие государственные чины колонии и политики надеялись, что за самоуправлением последует объединение. Решающим фактором в переговорах должна быть позиция компания «Гудзон Бей» с ее широкими возможностями. Те, кому было наиболее выгодным объединением обеих Канад, изо всех сил старались, чтобы у британского премьер-министра не возникло никаких сомнений относительно способности Канады справляться с собственными делами.

Генерал сэр Гектор Блайт был доволен прославленным прошлым и не питал никаких иллюзий насчет будущего. Конечно, это расходилось со мнением многих, которые рассчитывали занять какой-нибудь правительственный пост в новой стране, но он предпочел бы, чтобы Канада осталась колонией, управляемой из Лондона.

Посылая вспыльчивого сына одного из самых влиятельных судей Торонто на спорную территорию компании «Гудзон Бей», он понимал реальную возможность возникновения там неприятностей — и в таком случае английское правительство откажется выпустить из рук управление такой огромной колонией в Северной Америке.

Военные и их кони преодолели большую часть своего дальнего путешествия на колесном пароходе, но последние несколько миль им пришлось проехать верхом.

Двигаясь во главе семидесяти военных, Чарльз Камерой наслаждался тем чувством собственной значимости, которое давало ему его положение. Приветственные крики и взмахи руками жителей деревень и небольших поселков, через которые проезжал небольшой отряд, только еще больше разжигали его уважение к себе. Чарльз Кэмерон надеялся, что не все перебежчики вернулись на свою сторону границы, пока они прибудут на место. Эту надежду разделяли с ним его подчиненные. Проделав такой трудный и далекий путь, они не хотели возвращаться в Торонто, не сделав ни одного выстрела.

Однако военным из Торонто приходилось иметь дело с «врагом», который предпочитал не вступать в открытое сражение. Перейдя неохраняемую границу, нарушители подожгли пару хижин и убрались назад, а бывший владелец газетенки раструбил о новой «победе» в долгой войне с канадскими властями.

Разочарованный Чарльз повел своих людей в направлении границы, пытаясь безуспешно и запоздало преследовать их, и встретился с дюжиной хорошо вооруженных мужчин, ехавших из Америки. Уверенный, что он перехватил еще один отряд перебежчиков из команды Маккензи, Чарльз Кэмерон приказал своим людям взять их на прицел и образовать линию, чтобы дать отпор приближающимся.

Со своей стороны американцы выглядели несколько ошарашенными, поскольку не ожидали встретиться с людьми в форме в таком отдаленном районе.

— Стойте, или мы откроем огонь, — выкрикнул Чарльз, когда американцы стали подъезжать ближе. Американцы сбавили ход лошадей до шага, и только один человек продолжал скакать легким галопом в направлении канадских ополченцев.

— Чего вы, черт возьми, добиваетесь, угрожая нам, и где вы взяли эту форму? Увидев вас, я сначала решил, что повел своих людей не тем путем и мы перешли мексиканскую границу. Вы уже расправились с индейцами?

Теперь настала очередь Чарльза почувствовать замешательство.

— Индейцами? Какими индейцами?

— Из племени сиу. Они напали на поселенцев в округе Орегон, а потом пошли этой дорогой. Пока мы не добрались до реки, с нами были мальчишки-солдаты, но потом их капитан сказал, что тут уже границы и он не может вести своих людей дальше. Очень некстати. Стоит только дать уйти индейцу безнаказанным, и он повторит все снова. Мы хотим быть уверенными, что повторения не будет.

Американец, кажется, понял, что говорит с молодым и неопытным офицером, и он позволил себе несколько расслабиться.

— Но если вы не преследуете индейцев, что же вы тут делаете?

— Мы разыскиваем отряд нарушителей границы, которые подожгли несколько домов.

— А, этих! — сказал пренебрежительно американец. — Мы о них слышали. Они сдались американцам на границе, и солдаты отобрали у них оружие. Похоже, у вас не будет больше с ними проблем, но они возникнут с индейцами, если вы не поймаете их быстро.

— Вы уверены, что они пошли в эту сторону? — Чарльз позволил себе показать некоторую нерешительность. Его послали в погоню за нарушителями канадской границы, а их нежелание ввязываться в серьезную стычку было всем хорошо известно. Индейцы же, вооруженные индейцы, — это совсем другое дело.

— Разве это не ясно, как божий день? — продолжал американец. — С нами Палмер — «Старый Гризли», который, ведет нас по их следам. Индейцам не удалось избавиться от него даже тогда, когда они сбросили его со скалы высотой в десять футов. Нет никакого сомнения, они двинулись сюда и, надо полагать, ушли не далеко вперед. Вы со своими людьми поможете нам поймать их?

Чарльз подумал, что настало самое время подтвердить на деле тот авторитет, к которому обязывал его офицерский чин.

— Вы и ваши люди находитесь сейчас на канадской земле. Погоня за индейцами — это ваше дело, но мы можем позволить пройти и помочь вам.

Американец посмотрел на Чарльза в задумчивости и пожал плечами.

— Я думал, эти земли принадлежат компании «Гудзон Бей», но мне все равно. Чем больше нас будет, тем больше шансов поймать их и увериться, что они больше не посмеют убивать поселенцев.

Чарльз Кэмерон достаточно убедительно продемонстрировал, — кто главный в отряде, и почувствовал, что его людям понравилось, как он показал американцам свое превосходство.

Прозвище Палмера «Старый Гризли», возможно, было из-за шапки из медвежьей шкуры, которую он носил, или же из-за сморщенного лица, которое с трудом было различимо в дремучих зарослях кустистой бороды, — но он был превосходным следопытом.

Посланный на разведку вперед, он нашел индейцев через сутки после встречи американцев с ополченцами из Торонто. Банда, что стояла лагерем на берегу реки в семи милях отсюда, состояла из четырех женщин, семи мужчин и трех детей.

Вряд ли у этой группы было достаточно сил, чтобы напасть на караван повозок, охраняемый вооруженными людьми, но предводитель американцев объяснил, что, возможно, индейцы разбежались после нападения. Он настаивал на том, что индейцы, которых они преследовали, были ответственны за засаду, в которую попал небольшой караван повозок.

— Ну, мы в этом разберемся достаточно скоро, — сообщил Чарльз Кэмерон. — Давайте послушаем, что они на это скажут.

— Скажут? Эй, мистер, я не собираюсь рисковать жизнями моих людей, пытаясь вступить в переговоры с индейцами. Мы подождем темноты, а потом атакуем их. Если кто-нибудь из них останется в живых, мы, может, и поговорим, но я не гарантирую.

— В отряде дети и женщины. Если мы нападем на них в темноте, мы можем их ранить.

Американцы так и покатились со смеху, а их главный, сдвинув шапку назад, что придало ему несколько шутовской вид, сказал:

— Я вижу, тебе не приходилось иметь дело с индейцами, мой мальчик. Их женщины еще хуже, чем мужчины. Когда белого человека берут в плен, индейские женщины отрезают от него такие части тела, о которых приличной женщине и знать не пристало. А что касается их детей… если с ними ничего не случится, они вырастут и во всем повторят своих родителей.

Чарльз Кэмерон подумал, что между отношением к индейцам у канадцев и американцев лежит целая пропасть. Были ли индейцы этих двух стран действительно разными, или же просто вели себя хуже или лучше в зависимости от отношения к ним белых, будет предметом горячих споров еще долго. Но единственное, в чем был уверен молодой лейтенант ополчения, — он не потерпит, чтоб его называли «мальчиком».

— Как вы обращаетесь с индейцами в своей стране — это ваше дело. В Канаде они так же подчиняются закону, как и все остальные. Мы возьмем их в плен и отправим в Торонто, а вы сможете приехать и давать показания против них в суде.

Раздался злой ропот со стороны американцев, но Чарльз Кэмерон чувствовал поддержку своих людей, которые стояли вокруг него плотным кольцом.

— Ты совершаешь большую ошибку, мой мальчик. Так с индейцами не поступают. Нельзя взять волка из стаи и дать ему охранять стадо овец в загоне. Он — дикое животное, и индейцы такие же. Можешь поверить мне на слово.

Его опять назвали «мальчиком», и это задело Чарльза Кэмерона еще больше.

— Если вам не нравится, как мы обращаемся с индейцами по эту сторону границы, можете возвращаться в Америку и искать оставшихся индейцев, которые напали на ваш караван. Мы верим в законы и порядок в Канаде. Я арестую индейцев на основании ваших показаний, но только если вы согласитесь давать показания против них в суде. Если вы отказываетесь, у нас не будет никаких доказательств против них, и — соответственно — нет причины их арестовывать.

— Черт знает что! Мальчишка говорит, прямо как судья. Похоже, в Канаде не осталось ни одного настоящего солдата, их всех поубивали в войне тысяча восемьсот двенадцатого года!

Когда Чарльз Кэмерон вспыхнул от злости, один из канадских ополченцев сказал:

— Его отец — судья, но все, что он говорит, правда. Индейцы по эту сторону границы в большинстве своем мирные. Вам не следовало бы приходить сюда и вызывать ненужное брожение среди них.

— Сын судьи, а? — Предводитель американцев грустно посмотрел на Чарльза. — Я думал, что он — не борец с индейцами, но он вообще не борец.

— Я вам предоставил выбор. Согласитесь давать показания против индейцев в суде — и я их арестую. В противном случае, я вынужден просить вас перейти через границу в свою страну.

Несколько минут американец злобно смотрел на Чарльза, не отводя глаз, а потом с шумом плюнул на землю.

— Сейчас на твоей стороне большинство, мальчик… но не пытайся перейти границу, когда будешь гоняться за своими нарушителями. Тебя там встретят так же, как вольного негра в Миссури.

Стегнув лошадь, он кликнул своих товарищей, и они последовали его примеру, грубо заставив замолчать тех, кто пытался протестовать, говоря, что они напрасно потеряли время, преследуя немногочисленный отряд индейцев сиу.

Принимая знаки одобрения со стороны своих ополченцев, Чарльз старался не выказывать своего удовольствия. Но отнюдь не из-за скромности. Американцы слишком легко смирились со своим поражением: он совершенно не был уверен, что больше их не увидит. Сначала он поговорит с индейцами, а потом отправится на Юг, удостовериться, что американцы вернулись в Соединенные Штаты.

Индейцы расположились лагерем на берегу реки, как и сказал Старый Гризли, но там было всего пятеро мужчин, все вооруженные.

Приезд ополченцев из Торонто вызвал моментальную панику, но она тотчас же улеглась, когда Чарльз Кэмерон приказал своим людям задержаться на некотором расстоянии от лагеря и двинулся вперед сам в сопровождении сержанта, который похвалялся знанием индейских наречий.

Сержант сказал несколько отрывистых фраз индейцам, но когда один из них что-то гортанно произнес, он повернулся к Чарльзу в совершенном замешательстве.

— Простите меня, сэр. Но черт меня побери, если я хоть что-то разобрал. Это какой-то неизвестный язык, и я не слышал такого раньше.

С чуть заметной улыбкой индеец сказал:

— Я просто говорил на языке своего народа. Я — Крапчатый Пони из племени хункпапа народа сиу.

— Твой английский гораздо лучше, чем язык сиу моего сержанта, — сказал Чарльз с облегчением. Ему до этого почти не приходилось контактировать с индейцами. По его представлениям, они должны быть несколько менее цивилизованными, чем этот полный достоинства молодой человек приблизительно его же возраста.

— У тебя много солдат, — сказал Крапчатый Пони. — Вы воюете с кем-нибудь?

На Чарльза Кэмерона произвела хорошее впечатление манера поведения этого индейца, в его намерения не входило объяснять ему дела ополчения Торонто.

— Нам сказали о вас, поэтому мы и пришли посмотреть, чем вы тут занимаетесь. Мы встретили каких-то американцев, которые, по-видимому, думают, что это вы участвовали в стычке с белыми, ведущими караван повозок.

— Люди, которые напали на караван, из племени аглала народа сиу, — сказал Крапчатый Пони. — Мы некоторое время ехали с ними по одной дороге, по американскую сторону границы.

Чарльз молча кивнул головой. Похоже, индеец говорит правду. Следы индейских лошадей очень похожи друг на друга, особенно если они проехали по одной дороге некоторое расстояние.

— Нам также сказали, что здесь должно быть семеро мужчин.

— Нас и есть семеро, — согласился Крапчатый Пони. — Двое на охоте. Нам нужно кормить детей и женщин. — Не успел он это произнести, как двое мужчин показались на берегу реки, неся небольшого оленя, подвешенного на жерди.

Рядом с Крапчатым Пони встали двое малышей, которые с нескрываемым любопытством принялись рассматривать Чарльза и его сержанта.

Чарльз на некоторое время замешкался, ему нечего было сказать человеку, стоящему перед ним. Он ничем не нарушил законов Канады и дал удовлетворительное объяснение о набеге, его не за что было арестовывать.

Чарльз решил уехать и не вмешиваться в дела индейцев, когда неожиданно из леса дальше по берегу за индейским лагерем раздался залп ружейных выстрелов. Две женщины и четыре индейца упали на землю, остальные замерли от неожиданности. Крапчатый Пони побежал к своим товарищам, а двое оставшихся в живых индейца начали стрелять в ополченцев.

— Не стреляйте… Бегите и найдите тех, кто стрелял из леса! — Когда Чарльз отдавал этот приказ, индейцы дали еще один залп из ружей. Сержант, что стоял рядом с ним, застонал и медленно сполз с лошади на землю. Оглянувшись, Чарльз увидел Крапчатого Пони с ружьем через плечо, пороховой дым от его дула медленно раздувал ветерок.

— Арестуйте этого индейца. Быстро! Ополченцы на лошадях кинулись в разных направлениях, некоторые мчались к опушке леса, другие — к индейцам, а некоторые стреляли то в индейцев, то в направлении леса. Для того, чтобы приказ был понят на берегу, потребовалось несколько минут, но этого хватило, чтобы четверо индейцев и двое ополченцев упали замертво. Двое женщин также были убиты, а другая — ранена.

Ополченцы также понесли потери в этой короткой и неожиданной заварушке. Сержант был мертв, а трое военных ранены. Двое из них были ранены ножами, которые метали индейские женщины, и Чарльз припомнил, что о них говорил предводитель американцев.

Когда Чарльз Кэмерон подошел ближе к Крапчатому Пони, юноша посмотрел на него с нескрываемой ненавистью.

— Вас много, и вы могли напасть на нас открыто. Или вы так нас боитесь, что решили взять нас обманом? — с вызовом спросил индеец.

— Стрельба, — не наших рук дело. Может быть, это те американцы, которые выследили вас после нападения на караван. Я приказал им вернуться к границе, но кажется, они решили отомстить, прежде чем вернуться домой.

Один из ополченцев связал руки Крапчатому Пони, и индеец протянул их Чарльзу.

— Разве теперь вы не поедете в погоню за американцами и не приведете их сюда связанными за то, что они так подло убили наших людей?

— Я пошлю за ними, конечно, и, когда их поймают, они предстанут перед тем же судом, что и вы. Но, независимо от их поимки, вы стреляли в моих людей и убили моего сержанта. Ты и остальные предстанут перед судом за убийство.

Произнося все это, Чарльз сделал над собой значительное усилие, чтобы его руки перестали дрожать. Сержант был от него на расстоянии вытянутой руки, когда его убили. Пуля легко могла бы прервать и его жизнь, а не только жизнь этого человека.

Поймать американцев не удалось. Осыпав индейцев градом ружейных выстрелов, они изо всей мочи устремились к границе, которая была всего лишь в нескольких милях. Чарльз вернулся в Торонто со своими пленниками. Одна женщина смогла убежать по дороге.

Против выживших воинов-индейцев сиу было выдвинуто судебное обвинение в убийстве двоих ополченцев. Слушанье в нижнем суде хорошо освещалось в газетах и вызвало сильное недовольство, когда троих освободили. Адвокат построил свою защиту на том, что мужчины поверили, что их семьям угрожает опасность, когда из леса раздались выстрелы. Видели только Крапчатого Пони, как он стрелял в сержанта. Остальные ополченцы, возможно, были убиты американцами, которые так необдуманно рисковали жизнями канадских добровольцев-солдат.

После схватки с индейцами, на границу Канады вновь было нападение. На этот раз нарушители границы, по предположениям, поддерживались американцами ирландского происхождения. Осуждать американцев за все происходящее было не принято.

Шумиха в прессе скоро стихла. Крапчатого Пони признали потенциальным убийцей. Когда он появился перед Высоким судом, судья Кэмерон лично вел процесс против человека, которого захватил в плен его сын. Если Крапчатого Пони повесят, это по крайней мере будет ответом на требования общественного мнения, если не правосудия. Тем временем, у общественного мнения было много, на что следовало бы обратить внимание.

Теперь, казалось, уже наверняка обе провинции Канады объединятся, но ропот из Лондона ясно давал понять, что еще долгие годы им не добиться самоуправления. Мнения жителей Северной Канады разделились между теми, кто приветствовал независимость, и теми, кто желал остаться колонией. Обе стороны громогласно выражали свое отношение к проблеме. Жизнь какого-то индейца из племени сиу ни для кого не представляла интереса, кроме его женщин да горстки людей в Торонто, которым было не все равно.

Заработавшись допоздна в Высоком суде, сэр Джеймс Кэмерон разгневанно посмотрел, когда в дверь постучали. Это был дежурный клерк.

— В чем дело? Я же сказал, что занят и пусть меня не беспокоят…

— Простите, Ваша Честь, но тут пришли две женщины — индейского племени сиу. Я полагаю, они родственницы тому индейцу, которого вы будете судить на следующей неделе по обвинению в убийстве ополченцев. Они хотят поговорить с вами.

— Я не хочу сейчас с ними разговаривать, они могут дать свои показания в суде. Кроме того, я тебе уже говорил, что слишком занят, чтобы принимать кого бы то ни было.

— Я это и дал им понять совершенно определенно, но одна из женщин, не принимая никаких возражений, сказала, что она просто должна с вами поговорить. Она попросила передать вам вот это, сэр Джеймс. Я сказал ей, что судье как человеку, занимающему определенное положение, не положено принимать подарков, но она настаивает. Не то чтобы это был подарок, так, дешевая безделушка…

Джеймс Кэмерон больше не слушал его. На руке у клерка лежала дешевая оловянная безделушка — булавка в форме головки чертополоха. Именно такое украшение могла купить девушка с Высокогорья в Шотландии на местной ярмарке. Мысли судьи Кэмерона ушли на двадцать лет назад, он вспомнил недели, которые провел в лесах среди островов залива Джорджии и Муррейтона, вспомнил девушку, что делила все трудности и опасности этих недель вместе с ним. Девушку, которой он подарил брошку — ту самую, что теперь держал в руках клерк. Тисси.

— Позвать констебля, чтобы он их выгнал, сэр Джеймс?

— Что?.. О… нет. Пусть войдут. Я поговорю с ними.

— Вы поступаете опрометчиво, сэр Джеймс! Их не обыскали…

— Делайте то, что вам велят. Пусть войдут.

Раздражительность сэра Джеймса Кэмерона была всем хорошо известна. Торопливо закрыв за собой дверь, клерк ушел, чтобы привести двух индейских женщин в палату Высшего суда Торонто, где вершилась справедливость.

Обе женщины последовали за клерком в кабинет Кэмерона. Одна молодая, стройная и слишком бледнокожая для индейской девушки. Она вела себя смело, на грани вызова. Другая — растолстевшая женщина средних лет, без следов прежней красоты. Он даже подумал, что тут какая-то ошибка. Это не может быть Тисси. Скорее девушка была больше похожа на нее… Тогда пожилая женщина прямо посмотрела ему в глаза, и он узнал ее. Глаза, по крайней мере, остались теми же. Это действительно была Тисси.

— Все в порядке, вы можете идти. — Джеймс отпустил клерка, который замешкался в дверях, не зная, остаться ему или уйти.

Когда дверь за ним затворилась, Джеймс пересек комнату, намереваясь пожать Тисси руку, но она, потупившись, опустила глаза.

— Тисси, какой неожиданный сюрприз. Я уж и не думал встретить тебя снова. Вот, это твое.

Тисси взяла брошку, которую он ей протянул, ничего не сказав в ответ.

— Ну, зачем ты пришла? Клерк говорит, что твой приход связан с молодым индейцем, который предстанет перед судом на следующей неделе за убийство. Если ты пришла просить за него, боюсь, я ничем не смогу помочь тебе…

— Ты должен! — Неожиданное заявление молодой девушки заставило не без некоторого удовольствия обратить внимание Джеймса на нее.

— В самом деле? Моя дорогая, может быть, вы скажете мне, кто вы и почему я должен помочь этому молодому человеку?

— Вы не сможете выговорить моего имени на языке хункпапа, но иногда меня называют Кати. Я — жена Крапчатого Пони. Я пришла просить вас помочь, потому что он не сделал ничего, за что нужно расплачиваться жизнью. Мы пришли сюда, в Канаду, оставив позади тех, кто хотел сражаться.

— Суду решать, виновен он или нет, Кати, но, как я понял, есть свидетели, что он в самом деле стрелял и убил одного из наших сержантов. Вряд ли настроенные мирно люди поступают таким образом.

— Он стрелял, потому что белые стреляли в нас. Они первыми убили наших людей.

— Мне жаль, я не могу вдаваться в подробности этого дела, но я постараюсь, моя дорогая, сделать все, что смогу, чтобы помочь тебе.

Тисси сказала что-то на языке сиу, и после короткого обмена фразами между женщинами, Кати вышла из комнаты с явной неохотой.

Когда она ушла, Тисси сказала:

— Ты спасешь Крапчатого Пони. — Это было не вопросом, а утверждением, и Джеймс почувствовал прилив возмущения.

— Ты же слышала мой ответ Кати. Решение суда строится на доказательствах, которые будут представлены. И, насколько мне известно, есть неопровержимые доказательства, что индеец виновен.

— Это ты будешь решать, оставить жить Крапчатого Пони или он должен умереть?

— Да, но, если он виновен в убийстве, он умрет, ведь мой собственный сын видел, как он стрелял в сержанта!

— Ты прикажешь своему сыну, чтобы он не давал показаний против Крапчатого Пони.

— Я не могу сделать этого, Тисси. Почему? Этот Крапчатый Пони застрелил человека. Закон говорит…

— Разве закон говорит, что брат идет против брата? Разве он говорит, что отец должен приказать убить собственного сына?

Тисси теперь смотрела на Джеймса так же смело и прямо, как и Кати.

Джеймс посмотрел на нее недоверчиво.

— Что ты пытаешься сказать мне, Тисси?.. Крапчатый Пони — индеец, он из народа сиу.

— Я — его мать. Я — тоже из народа сиу. Ты — его отец. Крапчатый Пони — твой сын.

— Я… я не верю этому. Ты все это выдумала, чтобы спасти ему жизнь! Это не пройдет!..

Тисси покачала головой.

— Это не выдумка. Пойди и посмотри. Вглядись в него внимательно. Ты увидишь и все поймешь.

Джеймс задохнулся. Внезапно он почувствовал, что весь фундамент, на котором он строил свою жизнь, зашатался.

— Почему… почему ты не сказала мне об этом раньше?

Тисси пожала плечами.

— У тебя есть еще один сын. Об этом ты не заботился раньше, теперь пришло время позаботиться. Я приду еще, чтобы напомнить тебе.

— Нет!

Это было сказано с такой страстью, что Тисси снова посмотрела прямо на него.

— Я имел в виду, не здесь. Ты не должна появляться здесь. На западном берегу озера Скугог у меня есть рыбачья сторожка. Я поеду туда завтра утром, поэтому сегодня заработался допоздна. Если хочешь, приходи туда, чтобы встретиться со мной.

Через окно своего кабинета Джеймс наблюдал, как две женщины выходили из здания суда. Вернувшись к своему столу, он открыл ящик и вытащил оттуда бутылку виски. Наполовину наполнив высокий стакан, он выпил почти все его содержимое одним залпом и откинулся на стуле, чтобы поразмыслить. У него возникла проблема, но он преодолевал еще и не такие сложности.

Джеймс Кэмерон уже два дня жил в своей рыбачьей сторожке и однажды вечером, когда он возвращался из города, увидел завернутую в одеяло индейскую девушку, съежившуюся калачиком на крыльце. У него упало сердце при мысли, что ему снова придется встретиться лицом к лицу с Тисси, ведь он еще ничего не решил, но когда звук его шагов достиг индианки и она взглянула на него, он понял, что это была не Тисси, а Кати.

Приветствие, обращенное к девушке, было гораздо теплее, чем то, на какое могла рассчитывать Тисси, и когда он провожал ее в дом, то спросил:

— Что ты тут делаешь? Я ждал Тисси.

— Я сказала ей, что пойду вместо нее. Я подумала, может быть, мне удастся лучше убедить тебя в том, как много для нас значит освобождение Крапчатого Пони.

— Да? И как же ты, будешь это делать? — на Джеймса произвела впечатление ее речь, сказанная, по-английски. Кроме того, внутри у него возрождалось давно забытое волнение. Она и в самом деле была очень привлекательной девушкой…

— Я готова на все и сделаю все, что от меня потребуется… Можно мне этого… — Кати указала на крепкий напиток, который наливал для себя Джеймс.

— Конечно. — Джеймс улыбнулся ей и наполнил до краев стакан виски. Давно не возбуждала его ни одна индианка так, как Кати. Может быть, только Тисси…

За ночь до судебного заседания сэр Джеймс имел встречу со своим сыном, законным сыном. Чарльза Кэмерона так и распирало от чувства собственной значимости. Завтра ему нужно будет давать показания, которые пошлют человека (неважно, что это индеец) на виселицу. Это и так уже подняло его престиж в кругу друзей и знакомых, особенно среди молоденьких женщин.

Отец и сын встретились в кабинете Джеймса Кэмерона, и, поболтав ни о чем, Джеймс сказал:

— Я много размышлял о деле, которое будет рассматриваться завтра.

— Похоже, что все в Торонто только и думают об этом, и ни о чем другом. Не знаю почему, но я уверен, — добавил Чарльз с притворной скромностью. — В конце концов я просто выполнял свой долг.

— Ты справился с этим великолепно, — согласился отец. — Я так же горжусь тобой, как любой отец гордится своим сыном… Но я думаю об этом несчастном индейце… Крапчатом Пони, если не ошибаюсь? То, что он сделал, ужасно, но он думал, что защищает свою жену и жен и детей своих людей. Это не было преднамеренным убийством, во всяком случае, не таким убийством, которые рассматривались в суде в последние годы.

— Откуда тебе знать? Ты ведь там не был. А я был. Это убийство, говорю тебе. Намеренное, хладнокровное убийство. Ведь сержант стоял спиной к индейцам.

— Я все знаю, но представь… Внезапное нападение на людей со стороны американцев, которые прятались в лесу. Не думаешь ли ты, что любой на его месте поступил бы точно так же, будь то белый или индеец? Пусть он ошибся, но искренне верил, что защищает свою семью, людей своего племени?

— Нет, я так не думаю! Это убийство, преднамеренное, хладнокровное убийство! — Чарльз поставил свой стакан с тяжелым стуком на стол. — В любом случае, зачем нам сейчас обсуждать это? Давай оставим все до завтра, когда будут предъявлены все доказательства. И тогда ты увидишь, убийство это или просто ошибка.

На полпути к двери Чарльз Кэмерон остановился и повернулся взглянуть на отца.

— Я скажу только одно, отец. Если ты отпустишь этого индейца, ты никогда больше не увидишь меня ни в этом доме, ни в этом городе. Это сделает из меня посмешище. И не только потому, что мой арест индейцев превратится в фарс, а потому, что мой собственный отец не поверит доказательствам, которые я представлю.

Чарльз замолчал, прежде чем нанести последний удар.

— Больше я тебе ничего не скажу. Но имей в виду: стоит тебе отпустить этого индейца, и ты — конченный человек в Торонто. Я имею в виду карьеру и положение в обществе. Все эти слухи о тебе и твоей любви к индейцам — особенно к их женщинам — возобновятся, слухи, которые мне пришлось пережить в детстве, слухи, которые и сейчас доходят до меня. Подумай об этом, когда будешь выдумывать оправдания для индейца, который насмерть пристрелил ополченца из Торонто.

Помещение суда было набито битком, когда началось разбирательство, и Джеймс Кэмерон старался не смотреть в сторону Тисси и Кати, сидящих в группе индейцев на полу перед первыми рядами слушателей.

Когда Крапчатый Пони вошел в помещение суда, раздался подбадривающий хор голосов индейцев, которые пришли поглазеть на суд, но вот приставы и полицейские успокоили их, и судья Кэмерон наконец в первый раз посмотрел на человека, который, как утверждала Тисси, был его сыном.

Крапчатый Пони не слишком-то похож был на своего пожилого отца. Сэр Джеймс уже почти решил, что две индианки придумали всю эту трогательную историю, чтобы при помощи этой уловки оправдать осужденного индейца. Но в этот момент индеец поднял голову и оглядел переполненное здание суда.

В его взгляде было то же пренебрежение, которое так часто Джеймс Кэмерон видел во взгляде своего законного сына Чарльза. Сходство было настолько явное, что он бросил быстрый взгляд на остальных судей, чтобы узнать, кому еще бросилось в глаза это сходство. По-видимому, больше никому, но с этого момента судебное разбирательство превратилось для судьи в сплошной кошмар: он боялся, что в любой момент его тайна обнаружится.

К счастью для сэра Джеймса, разбирательство было милосердно кратким. Из уважения к положению его отца как главного судьи, Чарльз был освобожден от дачи показаний. Четверо других ополченцев также видели, как выстрелил индеец и его выстрел убил сержанта.

Защита выдвинула только одно смягчающее обстоятельство: Крапчатый Пони верил, что его жена и товарищи подвергались смертельной опасности. Адвокат уверял членов суда, что его подзащитный горько сожалеет о смерти сержанта из Торонто.

Учитывая все эти обстоятельства, обвинитель предложил, что Крапчатому Пони по всей строгости следует ответить за жестокое нападение на караван повозок в Америке, в котором были убиты многочисленные женщины, мужчины и дети.

Защита возражала, потому что у обвинения не было доказательств, которые оно могло бы предоставить суду. Возражение было принято судьей Кэмероном, и он строго предупредил обвинение не выдвигать необдуманных заявлений. Однако дело уже было сделано. Все подумали, что суд просто хочет проявить некоторую снисходительность. Но именно теперь не оставалось сомнений, что Крапчатый Пони не только убил всеми уважаемого жителя Торонто, но также участвовал в набеге на караван повозок через границу.

В решении суда никто не сомневался, и судьи приняли его, даже не потрудившись покинуть место заседания: Крапчатый Пони признавался виновным в убийстве.

Мало кто мог слышать или понять, что говорил судья Кэмерон до того, как были произнесены заключительные слова обвинения. Его еле различимое бормотанье вызвало у всех удивление. Джеймс Кэмерон не обладал репутацией мудрого судьи, но уверенная манера вести заседания и произносить решения суда кого угодно могла сбить с толку.

Внезапно его слова стали звучать яснее, и их услышала и поняла публика…

— Вас уведут отсюда на место выполнения приговора, и вы примете смерть через повешение.

В здании суда наступил момент мертвой тишины. Она была нарушена суматохой, которую производили индейцы, выкрикивая яростные возгласы недоверия.

Судья Кэмерон поднялся со своего места, чтобы покинуть здание суда, стараясь не смотреть в сторону индейцев. Через комнату навстречу ему пробиралась женщина, и он увидел, как у нее в руках блеснул нож. Судебный исполнитель перехватил Тисси, но за свои старания получил удар ножом в желудок. Она порезала еще одного, до того как была убита выстрелом вооруженного констебля, уже когда прорвалась достаточно близко к Джеймсу, так близко, что он смог разглядеть ненависть в ее глазах.

Судья Кэмерон стал мишенью и для других индейцев, но, пока они выбирались к нему через деревянные скамейки, он успел покинуть здание суда. Он так и не увидел, как Кати ударили полицейской дубинкой так, что сбили с ног, но ему позднее рассказывали, что она была среди шести индейцев и пяти судебных чиновников и констеблей, которые пострадали в этой заварушке.

Кати была на грани жизни и смерти в течение семи дней и испустила дух в тот же час, когда Крапчатый Пони заплатил за убийство сержанта из Торонто собственной жизнью.

Судья Кэмерон публично выразил свое возмущение и удивление по поводу событий, которые произошли в здании суда. В глубине души он был слабым человеком, и смерти как Тисси, так и Кати, подействовали на него удручающе. Он был замешан в скандале, который, однако, быстро замяли. Положение семейства Кэмеронов в обществе укрепилось еще более.

Тем не менее Джеймс почувствовал необходимость удалиться от всего этого. Он поехал в рыбачью сторожку на берегу озера Скугог, совершенно не заботясь о том, какие воспоминания это может вызвать. К несчастью для Джеймса Кэмерона, в рыбачьей сторожке его ждали не только воспоминания. Когда он не вернулся в Торонто, чтобы присутствовать на конференции, куда были приглашены все судьи Северной Канады, его сын отправился посмотреть, все ли с ним в порядке. Он нашел сэра Джеймса лежащим на полу домика, на грубом досчатом полу, забрызганном кровью, которая лилась из смертельной ножевой раны в горле.

Было проведено расследование вплоть до границы с Соединенными Штатами, но убийцу так и не поймали. Это никого не удивило. Единственной зацепкой было то, что за пару дней до убийства поблизости от сторожки видели индейскую женщину среднего возраста. Большинство описывало ее как женщину из племени сиу, хотя метиска, которая разговаривала с ней, предполагала, что в ее жилах текла кровь белых людей. Эта женщина рассказала, что она недавно потеряла дочь и что она делала переход с индейцами чероки в восточные штаты Америки, когда они шли по «дороге слез».

Глава восьмая

Квинсленд, 1856 год

Горячее австралийское солнце окрасило отдаленный горизонт в желтый цвет и заставило краски танцевать от жары, а все живое на земле искать тень. Только парящий в вышине орел с клинообразным хвостом описывал круги в потоках теплого воздуха, да животные, которым выпало несчастье принадлежать людям, да и сами люди, были на улице.

— Как только первая овца ступит на эту сторону русла ручья, она будет застрелена. То же самое относится к остальному скоту. Только попытайся прогнать их здесь — и сам получишь выстрел. Все земли по эту сторону русла, насколько может увидеть глаз, принадлежат Россам.

Окруженный тремя взрослыми сыновьями, каждый из которых был вооружен охотничьим ружьем, Мердо Росс предъявлял ультиматум седому человеку с жестким лицом, сидящему на костлявой лошади на том берегу обезвоженного русла реки.

— Я не ищу неприятностей, дружок. Все, чего я хочу, это воды для моего стада — и мы уйдем.

— Уйдете, куда?

— К новой жизни… Мы хотим того же, что нашли вы так далеко от родных мест. Ведь вы издалека, не так ли?

Позади мужчины двигалась повозка, медленно направляясь к высохшему руслу, по которому раньше текла вода, за ней шли восемь коров, каждая из которых была такой же тощей, как и лошадь, на которой сидел мужчина. Колеса повозки срочно нуждались в смазке, их жалобный скрип мог заставить кого угодно стиснуть зубы как от зубной боли.

Неожиданно одна из овец спустилась в русло ручья, которое было глубиной в три фута, и, перебравшись через него, начала карабкаться на ту сторону, где стояли в линию четверо мужчин. Как только еще одна овца собралась последовать за первой, Мердо Росс вскинул ружье. Последовал неожиданно громкий, заставивший всех вздрогнуть выстрел, и овца упала замертво.

Три ружья тотчас же взяли на прицел мужчину, сидящего на лошади, но, казалось, он был скорее обижен, чем разозлен.

— Не было нужды делать это. Мы и так потеряли много животных по пути сюда; стрелять в эти бедные глупые создания теперь, когда мы почти добрались до места назначения нашего путешествия!

— Ваше место назначения вовсе не здесь. Повторяю: вся земля по эту сторону реки, насколько может видеть глаз, принадлежит Россам.

— Мне не нужна ваша земля. Все, чего я прошу, это напоить моих животных, и мы отправимся в путь. Вы можете стоять тут и ждать следующего поселенца, а потом еще одного, а потом еще. Вы к тому времени перестреляете целое стадо овец, мистер Росс, — если вас так зовут, — но вам не остановить идущих сюда людей. Они будут валить сюда толпами в поисках дешевой земли, где можно будет растить детей и зарабатывать на пропитание.

Мердо Росс повернулся и поднял руку, указывая на близлежащий холм, где небольшой участок земли был огорожен частоколом. За загородкой высилось несколько деревянных крестов.

— Видишь вот это? Это могилы моего отца, моих двоих сыновей, дочери и жены. Сыновья были убиты аборигенами почти двадцать лет назад, дочь укусила змея, а моя жена умерла в прошлом году, устав от жизни, полной борьбы за это место, которое превратилось для нас в родной дом. Нам потребовалось восемь лет, чтобы найти это место, и по пути сюда я схоронил еще троих детей. И вы называете эту землю дешевой? Нет, мистер, мне и моим сыновьям пришлось дорого заплатить за то, что у нас есть сейчас, и мы, черт возьми, намерены охранять ее от таких приезжающих сюда, как вы. Мы заплатили за эту землю хорошую цену.

В этот момент усталый пони, на котором ехал на вид еще совсем молодой мальчик, появился из-за повозки и направился к мужчине, сидящему верхом на лошади на берегу реки.

— Я слышал выстрел… — Вновь прибывший увидел овцу, лежащую мертвой в сухом русле реки.

Сжав бока пони коленями, наездник послал его вперед и заскользил по осыпающемуся берегу, туда, где на боку лежала овца. Когда Мердо Росс вскинул ружье, прицеливаясь во всадника, один из его сыновей, что был ближе всех к нему, пригнул дуло ружья к земле.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — со злостью бросил Мердо сыну. — Может, он и мальчишка, но, если он попытается перейти на эту сторону, я застрелю его лошадь.

— Это не мальчишка, а девчонка, — сказал Тристрам Росс, и Мердо помотал головой от удивления. Теперь он получше рассмотрел всадника, и действительно увидел, что это девушка, хотя его ошибка никого бы не удивила. Скорее костлявая, чем стройная, девушка носила мальчишескую одежду, и светлые волосы над веснушчатым лицом были коротко острижены, почти по-мужски.

Тристрам перестал держать дуло отцовского ружья и спрыгнул на дно речки, растрескавшееся от жары, а потом направился по рассыпавшейся грязи туда, где девушка, сойдя с лошади, опустилась на колени перед мертвым животным, лежащим на земле.

— Кто убил ее и почему?

— Это было необходимо, она вела других на нашу сторону реки. У нас много овец, и мы не сможем рисковать, ваши овцы могут быть заражены.

— Наши овцы здоровы, и весь скот тоже. Вы не должны были убивать ее.

— Я отдам вместо нее одну из наших. А эту вы можете съесть. Похоже, что вы давно не пробовали мяса.

Мердо слышал их разговор и теперь с возмущением бросил сыну:

— Это так ты охраняешь земли Россов?

Тристрам указал кивком головы в направлении повозки.

— Если ты посмотришь назад, то увидишь там женщину с младенцем, отец. Она выглядит совсем больной. Всему семейству нужна помощь. Если бы они приехали год назад, мама была бы еще с нами, как ты думаешь, что бы она велела нам сделать?

После минутного молчания Мердо тихо сказал:

— Как хорошо, что ты не старший сын в семье. Иначе ты бы раздал все, что мы заработали, когда я помру.

— В этом случае Тристрам прав, отец. У нас уже много овец, а эти люди сейчас в таком же положении, как ты и дед несколько лет назад.

Тристрам получил поддержку со стороны своего старшего брата Дональда.

Некоторое время казалось, что Мердо будет спорить со своими сыновьями. Вместо этого он тяжело вздохнул и пошел прочь, не говоря ни слова.

— Возвращайся назад с отцом и Роди, Дональд. Я отведу этих людей к водопою у ручья Бушмена. Там воды хватит всем животным, и это достаточно далеко от места, где пасется наше стадо.

Дональд кивком показал, что согласен, и пошел вслед за отцом.

— То, что вы пообещали нам овцу взамен, еще не дает вам права стрелять в наших животных. — Коротко стриженная девушка кипела от возмущения.

— Ты хочешь, чтобы я показал вам, где можно найти воду, или предпочитаешь вступить в дебаты с моим отцом?

Девушка тотчас же повернулась к Тристраму.

— Здесь все такие же самоуверенные, как ты и члены твоей семьи?

— Здесь просто больше никого нет, кроме меня и моей семьи. — Повернувшись к девушке спиной, он кивнул мужчине, сидящему на лошади. — Мы так и не представились. Мое имя — Тристрам Росс.

Всадник соскочил с лошади и тепло пожал руку Тристраму.

— Джон Карр — а девушка, которая, должно быть, показалась вам неблагодарной, — моя дочь Сэди. Если ты можешь отвести нас к воде, мы всей семьей будем у тебя в долгу, Тристрам Росс. От жажды страдают не только животные.

— Я так и подумал. Я помогу вам погрузить мертвую овцу в повозку, а потом поеду вперед и привезу немного воды. Держите путь к этому странному холму на северо-западе, и я вас найду.

— Я поеду с тобой, — сказала Сэди. Увидев удивление, которое вызвало ее неожиданное заявление, она сочла нужным добавить:

— Двое могут привезти вдвое больше воды. Мы сможем привезти воды, чтобы хватило напоить лошадей по крайней мере.

Конь Тристрама был привязан в лощине на стороне реки, которая принадлежала Россам, и когда юноша двинулся туда, Сэди поехала вслед. Издали было видно, как остальные огибали холм с маленьким одиноким кладбищем.

— А правда, что вся эта земля принадлежит твоей семье? — В голосе Сэди звучало что-то вроде благоговения, когда они преодолели небольшой подъем и протяженность земель Россов стала очевидной.

— Как говорит мой отец, она наша, насколько может видеть глаз. Пастбища поделены между мной и моими двумя братьями, а Дональд — официальный владелец колодцев.

Полное владение всеми доступными колодцами было законной уловкой, к которой прибегали многие овцеводы и скотоводы страны, чтобы никто чужой не имел права перегонять скот по пастбищам. Немногие скотоводы могли позволить себе заплатить официальную цену за землю, установленную правительством, и купить законные права на пастбища.

У Сэди была кожаная фляга для воды, привязанная к передней луке седла. Фляга Тристрама была наполовину полна. Прежде чем отправиться в путь, он вылил ее содержимое в ведро, которое дал ему Джон Карр, и тот сразу же понес его своему семейству, терпеливо ожидавшему в повозке. Кроме младенца там была еще девочка лет семи и мальчик девяти-десяти лет, достаточно взрослый, чтобы сидеть впереди и управлять лошадьми.

Когда Тристрам предложил Сэди взять с собой ружье, девушка только покачала головой.

— У нас есть ружье, но отец пользуется им только для охоты. Он не одобряет ружей.

Тристрам строго посмотрел на Сэди, полагая, что она подшучивает над ним. Увидев, что она совершенно серьезна, он спросил:

— А как вы поступаете, когда встречаетесь с недружелюбно настроенными аборигенами?

— Мы молимся.

Снова Тристраму пришлось удостовериться, не шутит ли Сэди, но она опередила его вопрос, объяснив:

— Мой отец священник из Шотландии.

— Вы — шотландцы? Как и мы?

— Ты говоришь не как шотландец.

— Конечно нет, ведь мы с братьями родились здесь, но наш отец — из Шотландии, с Высокогорья. Он говорит, что шотландец — всегда шотландец. Но что делает священник здесь, в буше[3]? Тут мало найдется душ, жаждущих спасения. Да и те, что есть, вряд ли стоит спасать.

— Отец перестал проповедовать. Он утратил все иллюзии. Вскоре после того, как я родилась, церковь в Шотландии разделилась на две: половина осталась под защитой английского правительства и землевладельцев, а остальные образовали «свободную церковь». Отец выбрал «свободную церковь». Некоторым священникам повезло. Когда они покидали государственную церковь, за ними пошли их прихожане, и у них была поддержка. У отца поддержки не было. Он стал единственным священником «свободной церкви» во всем районе. Его прихожане покинули его, землевладелец выбросил нас из дома. Когда отец читал проповедь на улице, его арестовали, потом еще и еще, и он решил, что с него хватит. Он сказал, что настало время подумать о семье, и решил увезти нас в Австралию на поиски новой жизни. Мы уже давно переезжаем с одного места на другое. Я хотела бы надеяться, что это будет наш последний переезд, но что-то я сомневаюсь.

Сэди обратилась к Тристраму:

— А что привело твоего отца сюда?

Когда он ничего не ответил, она спросила:

— Он был заключенным? Что он сделал?

— Ничего. После того как его и его отца выселили с земли в Высокогорье, они очень нуждались и, найдя растерзанного орлом ягненка, дед подобрал его, чтобы накормить семью. Люди шерифа сказали, что они украли ягненка, и их отправили на каторгу.

— Отец говорит, что подобное часто случалось. Он говорит, что Высокогорье лишилось своих лучших людей из-за жадности землевладельцев. — Помолчав несколько минут, она добавила: — Я полагаю, что он питает симпатии к людям, которые приехали сюда, чтобы вновь обрести свое место в жизни.

— Все это было так давно. С тех пор отцу пришлось бороться, чтобы получить то, чего он хотел. Он и вправду хороший человек. Все, кто его знает, говорят так. — Стараясь переменить тему разговора, Тристрам спросил: — Твой отец когда-нибудь занимался землей? У него есть хоть какой-нибудь опыт?

— Нет, но я уверена, он справится. Он очень умный человек, и у него есть помощники — мы.

Тристрам покосился на Сэди и подумал, что ей будет очень тяжело работать целый день на земле под палящим солнцем, но оставил свою мысль при себе. Вместо этого сказал:

— Тут довольно трудно прожить даже тем, кто родился в этих местах и знает страну хорошо. Эта земля может быть жестокой для тех, кто приехал из других стран.

— Если ты расскажешь об этом моему отцу, он скажет, что нужно молиться усердней, только и всего.

— Одной молитвой не построишь дом и не возведешь забор. Во всяком случае, на этой земле.

— Может быть, и нет, но прошлой ночью, когда у нас кончилась почти вся вода и мы не знали, где находимся, отец заставил нас всех встать на колени и молиться о помощи — и сегодня мы нашли вас.

Тристрам подумал, что все это за гранью его понимания и надо что-то произнести в ответ на это, но не придумал — что, да он и не особенно старался. Сэди была девушкой, с которой легко разговаривать, и они быстро доехали до колодца. Вот было бы здорово, если бы ее семья жила бы по соседству. Он не знал, насколько усердно они молились о наделе земли, где могли бы построить свое будущее, и он не настолько был самонадеян, что Бог выбрал его своим орудием, но Тристрам знал один превосходный земельный надел всего в двадцати милях от владений Россов…

Более трех лет преподобный Джон Карр из последних сил старался свести концы с концами на земле, куда его отвел Тристрам Росс. Это была хорошая земля, но разочарованный священник не был фермером, а удача и Бог не спешили ему на помощь.

Каждый член семьи Россов отдавал много своего времени и труда, помогая новым поселенцам. Домашний скот Россов был по сути представлен сам себе, все силы были брошены на овец и рогатый скот Кара. И однажды Мердо Росс в сердцах сказал:

— Вы изо всех сил тянете Джона Карра на одну ступеньку вверх, но, как только ему приходится идти самому, он падает на две ступеньки вниз.

Погода не помогала. Земли недавно образованного штата Квинсленд два года переносили тяжелейшую засуху. Трава высохла, земля запеклась и растрескалась, и овец, и коров кормили зеленью акаций — но и этот источник был не бесконечен.

Вскоре даже дикие птицы и животные покинули область засухи в поисках более пригодной земли. Это означало потерю значительного источника питания для поселенцев и освободило Сэди и ее младшего брата Рональда от хождения на охоту с Тристрамом. Младшее поколение Карров не разделяло нелюбви их отца к ружьям. Сэди была прекрасным стрелком. В лучшие времена она, вероятно, смогла бы обеспечить мясом все семейство.

А еще проблемы с аборигенами. Преподобный Карр, как только поселился на этой земле, стал регулярно подкармливать их, и они стали смотреть на его дары как на свое неотъемлемое право. Когда настали трудные времена и запасы еды иссякли, аборигены стали проявлять злость и агрессивность — начали пропадать овцы.

Случалось, аборигены во времена нужды воровали скот и у Россов. Обычно было достаточно увещеваний, чтобы прекратились кражи, да и сама природа сводила на нет эту проблему. Но в этот раз все было гораздо серьезнее. Хотя и собирались тучи над холмами далеко на востоке и пару ночей молнии освещали горизонт, дождь, казалось, был так же далек, как всегда.

Тристрам чинил ограду с помощью Томми, аборигена, который работал на семейство Россов уже двадцать лет, когда иссохший и сморщенный маленький человечек неожиданно сказал:

— Новый человек скоро уезжать отсюда? — Томми указал рукой в направлении участка преподобного Карра.

— Нет. Я не думаю, что он собирается уезжать, — сказал Тристрам, держа во рту полдюжины гвоздей, чтобы освободить руки для работы. Гвозди были нововведением в хозяйстве Россов. Они были куплены во время последнего перегона скота в Бурке, почти за пятьсот миль отсюда.

— Новый человек скоро уезжать, — упрямо повторил Томми, и на этот раз без вопросительной интонаций.

Вынув гвозди изо рта, Тристрам ударил молотком и повернулся к дикарю.

— Что ты хочешь мне сказать, Томми?

Томми отвел глаза.

— Он уезжать скоро.

— Кто говорит, что он уезжает? Что ты слышал? — Тристрам вырос в компании аборигенов и знал Томми так же хорошо, как своих братьев. — Я хочу знать, Томми. Если что-нибудь случится с семейством Карров из-за того, что ты мне вовремя не сказал, считай себя конченным человеком — и конец придет всем твоим людям.

— Гуджи говорить, новый человек приходить, дождь прекращать. Он уходить, дождь быстро идти.

Гуджи был вождем большого племени аборигенов, которое прибыло в эту местность незадолго до Карров.

— Это ерунда. И ты это прекрасно знаешь. Карров не было тут, когда прошлый раз была засуха. Тогда и Гуджи не было тут тоже.

— Ты, я, знать об этом, черт побери, хорошо, хозяин, но Гуджи говорить, новый человек уходить.

Вручив молоток и гвозди аборигену, Тристрам сказал:

— Убери это, а потом приведи лошадей. Ты поедешь со мной повидаться с Гуджи.

Для случайного очевидца приход Тристрама к Гуджи в его лагерь с принесенной в дар свежезарезанной овцой был не чем иным, как визитом дружелюбного, щедрого землевладельца в лагерь своих менее удачливых соседей. Только самый наблюдательный мог бы заметить волнение Томми и недоброе отношение большого племени, возглавляемого Гуджи, который принял подарок, даже не поблагодарив.

Тристрам уселся с мужчинами племени, поделившись с ними табаком и не обращая внимания на беспрецедентный факт, что многие из мужчин, сидящих на предполагаемом дружеском собрании, были вооружены копьями.

— Я надеюсь, что мистер Карр присматривает за вами, — сказал Тристрам между прочим, — он очень важный человек.

— Чем же он важен? — сказал Гуджи, на которого эти слова не произвели совершенно никакого впечатления.

— Он много говорит с Богом. С Богом белых людей. Да, ему и Богу есть много чего сказать друг другу.

Теперь Тристрам завоевал интерес Гуджи, но продолжал как бы между прочим:

— Я бы не удивился, если бы Бог послал мистера Карра сюда, имея в виду что-то определенное.

— Почему ваш большой Бог послал сюда этого человека? Лучше бы он послал дождь.

— Знаешь ли, я думал об этом. По-моему, у Бога сейчас нет достаточно дождя, чтобы послать его сюда. Он послал сюда мистера Карра, чтобы посмотреть, как долго мы можем продержаться без дождя. Как только мистер Карр сочтет, что мы больше не можем без дождя, он скажет Богу словечко, и дождь пойдет.

— Дождь нужен как можно скорее.

Тристрам серьезно кивнул головой.

— Ты прав, Гуджи. Я поеду к мистеру Карру прямо сейчас и предложу, чтобы он сказал Богу, что настало время. Он пошлет нам немного дождя. А тем временем ты и твои люди будут есть это мясо — и будут держаться подальше от земли мистера Карра. Мистеру Карру нужно уговорить Бога послать дождь нам, а не в какое-нибудь другое место, для этого должны быть очень убедительные причины. Мистер Карр не захочет, чтобы вы его отвлекали.

Преподобный Джон Карр категорически отказался покинуть свой дом. Не желая волновать его, Тристрам сначала объяснил, что продолжительная засуха сделала небезопасным соседство аборигенов. Когда это на него не подействовало, Тристрам поведал ему о предупреждении о том, что Гуджи и его люди собираются напасть на него.

— Чепуха! — воскликнул Джон Карр. — Они — мои друзья. Они и не подумают причинить мне вред, а я не оставлю их бороться с засухой один на один.

— Если вы не предпримете ничего, чтобы защитить себя, подумайте по крайней мере о вашей семье.

Одна дочь Карров умерла сразу вскоре после того, как они тут поселились, но девочке, которая была грудным младенцем, когда приехали Карры, теперь исполнилось три года, а год назад родилась еще одна девочка.

— Позвольте вашей жене и детям побыть с нами несколько недель.

То, что Сэди будет жить с ним под одной крышей, сильно привлекало Тристрама. Он долгое время пытался найти способ попросить ее выйти за него замуж, и, если она будет жить в доме Россов, такая возможность возникнет сама собой.

— В тревожные времена семьи должны держаться вместе, а не по отдельности. Наш враг — засуха, а не аборигены, и мы будем противостоять ей вместе. Но я благодарю тебя за твою заботу, Тристрам. Мысль о том, что у нас такие соседи, согревает меня.

Позднее, когда Сэди провожала Тристрама до его лошади, она спросила:

— Ты действительно думаешь, что нам грозит опасность?

Трудно было найти такие слова, чтобы сказать Сэди правду, одновременно не волнуя ее чересчур сильно.

— Я не знаю наверняка, Сэди, но лучше не испытывать судьбу. Держи поблизости заряженное ружье и не позволяй Гуджи или кому-нибудь из его людей подходить к дому слишком близко. Мне было бы спокойнее, если бы ты на некоторое время поселилась в нашем доме.

— Мне бы тоже этого хотелось, Тристрам.

В том, как Сэди произнесла эти слова, было больше простой благодарности, и это окончательно утвердило Тристрама в мысли, что девушку необходимо привести под крышу семейства Россов, и не на некоторое время, а навсегда. Надежды Тристрама сбылись скорее, чем он ожидал. Тем не менее Бог разрешил проблему с Джоном Карром по-своему.

В тот вечер на холмах на востоке собирались тяжелые черные тучи, и всю ночь так гремел гром и сверкала молния, что поселенцы Квинсленда почти не сомкнули глаз.

В ту ночь на земли Россов и Карров не выпал дождь, но когда Мердо утром вышел из дома, он издал такой вопль, что трое его заспанных сыновей тут же вскочили с постелей.

— Вы только посмотрите на это! — Не было нужды показывать пальцем. Шум приближающейся воды в русле ручья, сухом долгие месяцы, заставил всех повернуть головы в этом направлении, и из трех глоток вырвался крик радости.

Вода журчала по руслу, заливая берега, и превращалась в жидкую грязь, опережая возможность растрескавшейся почвы впитывать влагу. Темные тучи, которые принесли потоп на холмы во время ночи, теперь вздымались над землей, готовые охватить всю долину и послать такой ливень, что сравняет небо с землей.

— А ну-ка шевелись, мальчики, пригоните всех овец и коров в загоны вокруг дома, но не попадите под дождь. Если я не ошибаюсь, будет шторм, какого мы никогда не видали.

Не успел он этого произнести, как трое сыновей Мердо Росса уже натягивали на себя штаны и рубашки и звали аборигенов, чтобы те просыпались и помогли им пригнать стадо.

Стена черных облаков казалась все более и более угрожающей из-за их медленного, словно в агонии, перемещения. Похоже, буря намеревалась тщательно промочить каждый квадратный дюйм земли, покрытой кустарником, прежде чем двинуться к другому дюйму.

Это дало время семье Россов пригнать стадо на высокий холм рядом с домом, но взволнованный взгляд Тристрама был обращен к руслу ручья. Все прибывающая вода размыла осыпающиеся берега, и теперь вода заливала всю землю, насколько хватало взгляда.

Тристрам беспокоился за семью Карров. Их дом также был расположен на возвышенности, но холм был ниже, чем тот, на котором стоял дом Россов. Он всегда оставался над водой, во всяком случае, в те наводнения, что им пришлось пережить, но кто знает, к чему приведет эта буря.

Когда темный, вспухший от дождя край облака навис над домом Россов, день тут же сменился ночью, и когда последний человек захлопнул за собой дверь, катастрофа разразилась с устрашающей яростью. Все строение шаталось, и на некоторое время те, кто были внутри, подумали, что оно обрушится на них, но дом был основательно сооружен из крепких бревен. Деревья, что пошли на него, были срублены за несколько миль отсюда и доставлены на участок, где шло строительство. Дом выстоял, хотя много вспомогательных построек, сделанных из глины, смело водой.

Во время этой бури, когда мужская половина Россов сидела дома в темноте, пуская по кругу бутылку виски и отпуская шутки, чтобы подбодрить себя, Тристрам места себе не находил из-за семьи Карров, особенно неотрывно он думал о Сэди. Их дом был из глины, только с каркасом из дерева. Сможет ли он выдержать такой шторм? Если вода поднимется достаточно высоко, дом может рухнуть прямо им на головы.

Преподобный Джон Карр несколько медленнее отреагировал на приближающуюся бурю, чем Россы. Он услыхал непривычный шум воды, пробивающей себе путь в близлежащем русле реки, и этот звук заставил его опуститься на колени, бормоча молитвы благодарности Богу. Он не понял, что происходит, пока невысокий холм, на котором стоял его дом из двух комнат, обмазанный глиной, не превратился в остров.

К тому времени коровы и овцы искали прибежища и спасения вокруг дома от надвигающейся воды. У него не было загонов или коровника, но Джон Карр был уверен, что с ними ничего не случится во время надвигающегося наводнения.

Буря набросилась на дом с силой гигантского молота. Порыв ревущего ветра отогнал дым, прежде чем он свалил трубу, и камин, на котором готовили пищу, зашипел в бесполезном протесте, когда тяжелые капли дождя последовали за новым порывом ветра.

— Мне не нравится все это, Джон. Мне это совсем не нравится.

Не желая пугать детей, Рэчел, никогда ни на что не жалующаяся жена Джона Карра, с трудом пыталась не выдать голосом страха, который она испытывала. Это ей плохо удавалось.

— Все нормально, моя дорогая, — сказал уверенно Джон Карр, — нас предупреждали, что возможно наводнение, когда начнется сезон дождей. Когда вода отступит, вырастет такая трава и зелень, какой мы никогда не видали прежде. Вот увидишь. А теперь я скажу тебе, что мы будем делать. Мы будем петь гимны. Ты выберешь первый…

Внутри маленькой хижины под нестройный аккомпанемент ужасной бури Джон Карр заставлял свою семью петь гимны, даже тогда, когда вода, окружавшая их, поднялась так высоко, что закрыла порог из каменной плиты и полилась на земляной пол дома, превратив его в липкое болото.

Через плохо пригнанные ставни маленьких окон с западной стороны дома, там, где был навес, семейство могло слышать, как животные начали кричать от страха, прижимаясь ближе друг к другу и к стенам дома.

И все же вода продолжала подниматься, и когда стало больше невозможно не обращать на это внимания, двое младших Карров — Кристи, теперь уже трехлетняя, и Мэри, младенец, — были уложены на высокие нары, прикрепленные к западной стене дома в четырех футах над полом. Остальные четыре члена семьи — Джон и Рэчел, Сэди и Рональд — сидели на столе, и, когда вода добралась до их ног, они снова запели гимны.

Шторм теперь достиг своей высшей точки, все время гремел гром, молнии можно было видеть через щели ставней и двери, а ветер дул на маленький домик с угрожающей силой. Внезапно молния ударила рядом с домом со звуком, похожим на шипение жира на гигантской сковородке. На некоторое время буря, казалось, несколько утихла, а потом над жалким домишком раздался такой раскат грома, как будто разверзлись сами небеса.

Животные снаружи от ужаса совсем потеряли голову. Коровы наступали на овец, и все они спотыкались друг о друга, обезумев в темноте. Прижимаясь к дому, они своим общим весом создали невыносимое давление на глиняную стену, которая уже и так была подмыта дождем и водой.

Стена обрушилась внезапно, и шум от ее падения утонул в шуме бури. Рэчел Карр, сидевшая лицом к стене, успела только вскрикнуть за секунду до того, как половина крыши обрушилась вслед за стеной. Ветер, дождь и остатки крыши упали на несчастное семейство Карров, а оставшиеся в живых овцы и коровы кинулись вовнутрь через обломки, ища спасения от катастрофы.

Первая мысль у всех, кто был внутри дома, была о двух малышах, которые были на нарах, закрепленных у упавшей стены. При слабом свете сверкающих молний Рональду показалось, что он увидел маленькую фигурку, барахтающуюся внизу в воде, прежде чем ее унесло потоком воды.

В шуме было невозможно связаться друг с другом, остальные взрослые в отчаянии копошились у остатков восточной части дома, и Рональд выбрался наружу, чтобы попытаться найти свою младшую сестренку.

Прошло уже восемь дней, прежде чем наводнение спало настолько, чтобы Тристрам смог поехать к дому Карров и проверить, все ли там в порядке.

Он нашел Сэди и ее мать, они ютились в том, что осталось от их дома, вокруг простиралось болото из грязи. Оглядевшись в тревоге, Тристрам сказал:

— Боже мой, какая грязь! Я беспокоился о всех вас, но и представить не мог, что вы окажетесь в таком положении. Где остальные — отец, Рональд, дети?

Сэди посмотрела на него покрасневшими глазами, и, вглядевшись в ее изможденное лицо, Тристрам понял, что она очень мало спала со времени большой бури.

— Младенец мертв, а Кристи и Рональд пропали в бурю. Отец все еще ищет их. Мы искали вместе с ним до сегодняшнего утра, но мама больше не может, мне пришлось привести ее сюда.

Рэчел Карр начала тихо всхлипывать, когда Сэди поведала свою историю, и Тристрам сказал:

— Мне очень жаль Рональда и остальных… — Он понимал, что слов недостаточно, — словами горю не поможешь.

— Я привезу сюда отца и братьев и нескольких наших парней. Что у вас есть из еды? — И Сэди, и ее мать выглядели так, как будто они не ели со времени бури.

— Аборигены Гуджи принесли нам немного фруктов. У нас больше ничего не было. Мы не можем даже разжечь костер, здесь на много миль нет и кусочка сухого дерева.

— У меня есть немного солонины и фляга с водой. Я оставлю все тут и мою лошадь тоже. Когда вы поедите, берите лошадь — ты вместе со своей матерью не весите больше, чем один мужчина. Поезжайте к нам домой, но только по нижнему броду, а не по верхнему. Вы найдете Дональда в доме, расскажете ему, что случилось. Он знает, что делать. А я пойду и попытаюсь найти вашего отца и остальных.

Тристрам, его два брата и Мердо Росс вместе с аборигенами с фермы вели поиски до темноты без всякого результата. Задолго до конца дня Томми, самый старый и опытный из аборигенов, сказал Тристраму, что дальнейшие поиски напрасны. Тела пропавших детей Карров были, как он выразился, «унесены по реке, далеко».

Тристрам знал, что Томми прав, другие тоже были с ним согласны, но, щадя Джона Карра, они продолжали поиски до тех пор, пока стало слишком темно для дальнейших розысков.

Земля и все на ней, казалось, промокло насквозь, но аборигены знали, как разжечь огонь, сидя вокруг которого, мужчины провели всю ночь. Мердо сказал Джону Карру, что он и его трое сыновей помогут ему вновь отстроить разрушенный дом.

Сидя на корточках на земле неподалеку от того, что осталось от дома, серый от усталости и горя Джон Карр устало покачал головой.

— Нам не нужна ничья помощь. Я не собираюсь строиться вновь.

— Вы не должны принимать решение прямо сейчас. Еще не время. Мне не надо было заводить об этом разговор.

— Рано или поздно все равно бы пришлось. Я сделал большую ошибку, приехав сюда, трагическую ошибку. Я — не фермер, не скотовод. Мне нужно было признаться в этом самому себе, а не играть жизнями членов моей семьи. Я — даже не деревенский житель. Я — горожанин и принадлежу городу, там вокруг меня люди, которые всегда остановят, если я стану рисковать жизнями других людей. Через это несчастье Бог сказал мне, что я выбрал неправильный путь.

Мердо понимал, что многое в словах Джона Карра было правдой, и ему не хотелось лицемерить и убеждать в обратном. Тристраму ничего не оставалось, как спросить:

— А что будет с Сэди? Что она будет делать?

— Она поедет с нами. Она теперь единственная наша дочь, больше у нас с Рэчел никого нет. Она — вся наша семья. Я знаю, что ты питаешь к ней чувства, Тристрам, и надеялся, что однажды вы с ней поженитесь, но я не могу позволить Рэчел потерять всю семью в один миг. Ты всегда будешь желанным гостем в нашем новом доме, там, где нам доведется жить.

— Куда же вы поедете? — Тристрам с трудом скрывал тревогу.

— Я не знаю. Куда-нибудь подальше отсюда. Я еще не думал об этом.

Неожиданно Дональд Росс выступил с предложением:

— В Спрингфилде построили новую церковь. Я видел ее, когда возвращался с последнего перегона скота. Это пресвитерианский собор, как говорят. Когда начинали его строить, там был священник, но он сбежал с чьей-то женой. Сомневаюсь, что они уже нашли кого-нибудь другого на его место. Это не так-то просто здесь.

Спрингфилд был всего в ста пятидесяти милях отсюда. Не так-то просто будет встречаться с Сэди, но, для такой необъятной страны, все-таки это было относительно близкое расстояние.

Тристрам воспринял это предложение с горячностью.

— Если хотите, я могу поехать туда и посмотрю, как там обстоят дела и скажу им, что вы станете у них священником. — Он вспомнил, Сэди как-то говорила, что ее отец был по призванию пресвитерианцем. Он не видел никаких препятствий для Джона Карра.

— Я не вел службу уже долгое время. Когда я покинул Церковь, я был очень разочарован. Не уверен, смогу ли сейчас справиться с такой ответственной задачей. Особенно после всего, что здесь произошло…

— Вы же только что сказали — Бог дал вам знак, что вы выбрали неправильный путь. Может быть, он таким образом хотел показать вам правильное направление.

— Я — я должен это обдумать и обсудить с Рэчел.

Дальнейшие поиски пропавших детей не дали результатов. Джону Карру пришлось в конце концов признать этот трагический факт. Поисковая группа возвращалась в дом Россов той ночью, сопровождаемая полной луной, вдохновительницей поэтов и спутницей влюбленных. Увы, в этот раз она освещала путь измученным, опечаленным людям.

Тристрам ехал в полном молчании, и наконец отец догнал его, решив потолковать со своим младшим сыном.

— Что-то не дает тебе покоя, мой мальчик? Ты думаешь о девушке?

— Да, если она уедет в Спрингфилд, я, вероятно, смогу видеть ее только тогда, когда мы будем гнать скот через него. Может быть, только один раз в год. Я не думаю, что такая девушка, как Сэди, будет долго ждать. Кроме того, если, она привыкнет к жизни вне буша, вряд ли она захочет сюда вернуться.

— Что ты пытаешься сказать? Если тебе нужно выбирать между девушкой и здешней жизнью, кому же еще решать, кроме тебя?

— Я знаю.

— Полагаю, ты уже решил, мой мальчик. Итак?

Шляпа с широкими полями отбрасывала тень на большую часть лица Тристрама, и его отец не мог видеть выражение боли, когда он сказал:

— Я должен поехать туда, куда поедет Сэди, пап. Я должен.

Мердо кивнул, надеясь, что и его лицо было в тени, как и лицо его сына.

— Ты поступил, как настоящий мужчина, мой мальчик. Ты должен поступать так, как считаешь нужным. Я не хочу кривить душой и делать вид, что доволен таким оборотом, но и не буду удерживать тебя, если ты так решил. Я не могу дать тебе много денег, но, если ты подождешь до следующего перегона скота, половина выручки за овец и коров будет твоя. Это все, что ты можешь получить от меня. Земля и все на ней — тем, кто на ней останется.

— Я понимаю, па. Я вообще ничего не ждал.

— Мне будет не хватать тебя, мой мальчик, но я ведь скучаю и по твоей матери тоже, я ничего не мог сделать, чтобы не потерять ее.

Мердо подстегнул резко свою лошадь и поскакал туда, где были другие, ускакавшие несколько вперед. Тристрам смотрел ему вслед, и ком в горле душил его. Слова отца показали такую любовь, какую он никогда раньше не выказывал ни к одному из его сыновей.

— Давно пора продать часть нашего скота, пап. У нас слишком много овец, мы едва справляемся, а перегона скота не было уже почти три года. Что же касается припасов… Тут уж положение совсем никуда. Через какой-нибудь месяц или два у нас не останется пороха, чтобы зарядить хотя бы одно ружье.

— Ты твердишь об этом уже несколько месяцев, Рори, — и ответ все тот же. В Новом Южном Уэльсе сейчас столько овец, что они даже перебираются через границу. Нам придется отдать их почти задаром — и, я думаю, еще повезет, если мы найдем, кому сможем сбыть наш скот с рук.

— Ну и что же делать? Сидеть тут, пока не опустимся до того, что будем носить овечьи шкуры и утешаться тем, что даже бродячим аборигенам тут нечем поживиться — ни пороха, ни ружей, чтобы стрелять?

В голосе Рори Росса было и нетерпение, и раздражение. С тех пор как Тристрам уехал с фермы два года назад, средний сын Росса стал проявлять все больше нетерпения. Он нервничал, задумывался, и Мердо понимал, что настало время что-то предпринять, если он не хочет, чтобы еще один сын покинул ферму.

— Нет, — Мердо тщательно взвешивал свои слова. Он долго и упорно обдумывал проблему, стоит ли. И, кажется, нашел решение, но его еще одолевали сомнения: — Сколько у нас теперь лошадей?

— Не знаю. Может быть, около двух сотен, а что?

Несколько лет тому назад Мердо вернулся из одного прогона скота с несколькими полувыезженными лошадьми и выпустил их на близлежащие холмы. За годы их количество увеличилось, и уже было трудно сказать точно, сколько лошадей у Россов. Когда им были нужны лошади под седло, они ловили столько, сколько было необходимо для выездки.

— Вы с Дональдом поймаете, сколько сможете, а я скажу Томми и ребятам, чтобы они привели овец.

— Мы будем делать перегон? Но ведь ты сказал…

— Я прекрасно знаю, что я сказал, но мы не поведем это стадо к Сиднею. Мы поедем в Аделаиду.

— В Аделаиду? — Оба сына воскликнули одновременно, а Рори добавил: — Это ведь где-то на побережье Южной Австралии?

— Правильно. Пойдем и посмотрим, где это.

Мердо дотянулся до верха шкафа из грубого дерева, в котором хранилась различная посуда, собранная в те времена, когда была еще жива Эми Росс, и вытащил оттуда большой, свернутый в рулон кусок бумаги. Расстелив его на кухонном столе, он придавил его с одной стороны бутылкой, наполовину заполненной водой, а с другой — пистолетом, который вытащил из-за ремня.

— Это — карта, — сделал вывод Рори.

Мердо посмотрел на своего среднего сына с выражением притворного восхищения.

— Ты знаешь, мой мальчик, если бы твоя мама и я могли бы отдать тебя в школу, вместо того чтобы учить самим, своими собственными силами прямо тут, ты мог бы вырасти почти смышленым.

Сарказм не дошел до Рори.

— Откуда эта карта, па? И что ты собираешься нам показать? Разве мы не можем без карты добраться до Аделаиды?

— Вот тут-то ты и не прав, мой мальчик. Ты помнишь того путешественника, который проходил здесь месяц или два назад?

— Англичанина?

— Да, его. Ну, ведь он шел из Аделаиды. У него было несколько газет, запихнутых под седло, и одну он оставил у нас. В ней были последние цены на скот в Аделаиде — и они гораздо выше, чем в Сиднее. Он и еще кое-что оставил — эту карту, скопировав ее для меня с той, которую он нарисовал по пути сюда.

— Зачем он все это сделал? Или у тебя уже тогда были намерения сделать перегон скота в Аделаиду?

— Мне хотелось, чтобы он нарисовал ее для меня на всякий случай. Просто чтобы знать туда дорогу. Я не собирался пользоваться ею, потому что он сказал, что придется идти по очень тяжелой местности. Для лошадей это не так уж страшно, они могут двигаться, быстрее, но что касается овец… И все же, вы непрестанно повторяете мне, что у нас слишком много овец. На следующий год им не хватит еды, и поэтому у нас нет выбора. Но на случай, если нам не удастся сохранить овец, я думаю, мы можем взять с собой и лошадей. Их всегда можно будет продать.

— Это отличная новость, па! — Все плохое настроение тут же улетучилось у Рори. — Когда мы отправляемся?

— Как только вы приведете лошадей и заставите Томми и его ребят пригнать овец.

Четыре дня спустя после того, как Мердо объявил о своем решении, он и Рори направлялись на Запад с двумя сотнями лошадей и более чем с тысячью овец. С собой они взяли девять пастухов-аборигенов, которые все ехали на лошадях Россов. Дональд остался на ферме.

Несмотря на все сомнения, Мердо надеялся, что у них неплохие шансы добраться до Аделаиды с большинством овец и лошадей. В ближайшие месяцы выпало столько дождя, сколько он не мог припомнить раньше. Если на Юге Австралии выпало столько же дождя, все пройдет успешно.

Целый месяц они шли на запад, у лошадей был выбор пастбищ, а овцы догрызали ту траву, которая оставалась после них. Эта часть путешествия проходила спокойно. Россы и аборигены продвигались вперед, не имея недостатка в еде и траве для скота. Ориентируясь по карте, Мердо находил самую удобную дорогу и колодцы, полные водой.

Четыре дня ехали по безводной пустыне, где сам воздух, казалось, дышал жарой. Как только овцы начали выказывать первые признаки беспокойства, показался ручей, в котором было достаточно воды, чтобы утолить жажду. Теперь они двигались в южном направлении по прямой к месту назначения, но самая тяжелая часть путешествия была впереди. Не успели они пройти еще сорок миль, русло ручья, вдоль которого они передвигались, превратилось в мозаику из растрескавшейся сухой грязи, сменявшейся время от времени быстро испаряющимися лужицами стоячей воды.

Аборигены-погонщики поехали вдоль ручья вперед, осмотреть окружающую местность в поисках воды, но ничего не увидели, кроме песка и дюн.

— Что мы будем теперь делать, пап? — нетерпеливо спросил Рори, вытирая с лица пыль и пот. Впереди небо и земля сливались, танцуя вместе до неясного горизонта в мерцающей дымке. — Если мы поедем туда, трудно сказать, когда мы найдем воду, да и найдем ли вообще?

— Нам будет не лучше, если мы вернемся, — ответил сурово Мердо. — То небольшое количество воды, которое осталось позади, наверняка сейчас уже высохло, а овцы съели все, что можно было съесть. Нам ничего не остается, как идти вперед. Что ты скажешь, Томми?

Последний вопрос был обращен к главному погонщику из аборигенов, который сидел на лошади, прислушиваясь, но не предлагая никаких советов.

— Я скажу, может, черные люди знают, хозяин?

— Черные люди? Какие черные люди? — Именно так Томми всегда называл своих собратьев, но Мердо не видел никаких следов австралийцев, кроме тех, что сопровождали их.

— Они идут за нами в трех или четырех днях пути. — Томми поднял три пальца, чтобы его утверждение было более убедительным.

— Почему ты не сказал об этом раньше? Если они живут в этой местности, они, наверное, знают, где мы можем найти воду.

— Это могут быть плохие черные люди, хозяин. Лучше, если мы оставим их одних. Может, далее уйдем.

— Нам нужно с ними поговорить. Иди и найди их, Томми. Попроси их прийти и поговорить с нами. Скажи им, что мы дадим им жирную овцу для их котелка.

Мердо пришло в голову, что, если невидимые аборигены оставят овец помирать от жажды, у них будет сколько угодно мяса. Однако любопытство может привести их сюда.

— Лучше я возьму ружье, хозяин. — Томми явно раздумывал, идти ли ему, чтобы поговорить со своими соплеменниками.

— Никакого ружья. Забей одну овцу, привези ее им — и запомни, Томми, нам нужна их помощь.

У Томми были серьезные опасения относительно этого поручения, но он уже десять лет работал на Мердо. Он сделает так, как ему велят.

Томми отсутствовал более трех часов; когда он вернулся, с ним были пятеро аборигенов. Большинство аборигенов, которые раньше встречались с белыми людьми, щеголяли по крайней мере одним предметом европейской одежды. Эти были практически полностью обнажены, но каждый нес деревянное копье.

Мердо сделал что мог, чтобы показать им свое расположение, но аборигены были как бы не в своей тарелке. Да и погонщики с фермы Россов не предпринимали попыток заговорить с незнакомцами. Это было необычно само по себе, поскольку аборигены были общительными людьми и любили обмениваться новостями и слухами.

— Ты узнал у них о воде, Томми? — спросил Мердо своего главного погонщика.

Томми кивнул.

— Они говорят, что покажут воду, хозяин, но ты давать им еще три овцы.

— Три овцы на пятерых. Не слишком ли они жадничают?

— Вот там по дороге есть еще много черных людей, хозяин. — Томми махнул рукой в направлении, откуда он и аборигены пришли. — Полно женщин, детей.

Тут-то Мердо понял, что подозрения Томми были неслучайны. Аборигены, которые жили в сердце Австралии, постоянно находились на грани голода, и потому их поведение трудно было предсказать. Скорее всего, они не упустят возможности устроить пир, который мог бы предложить им белый человек, перегоняющий стадо овец.

Но единственный шанс найти воду могли дать только аборигены.

— Скажи, что мы дадим им трех овец, но только тогда, когда они приведут нас к воде.

Томми передал предложение Мердо, и оно было встречено немедленным одобрением со стороны вновь прибывших. Они согласились подозрительно поспешно.

— Здесь что-то нечисто, Рори. Не спускай с них глаз.

— Хорошо, но я думаю, ты чересчур осторожен, пап. Может, они никогда раньше не видели белого человека. Просто нервничают, вот и все.

— Возможно, но бдительность не помешает.

Держа путь в направлении, указанном аборигенами, Мердо гнал овец впереди лошадей, приказав погонщикам держать их по возможности под строгим контролем. Животные мучились от жажды и, если они все кинутся к источнику, когда почуют воду, могут покалечить друг друга.

Аборигены вели Россов и их животных по однообразной местности, состоящей из песчаных дюн, пока им не встретился ручей, который, вероятно, был притоком той речки, по которой они шли с севера. Почти полчаса шли они по его руслу, хотя оно и казалось не менее сухим, чем то, которое они миновали раньше. Неожиданно шаг передних животных ускорился, и другие последовали их примеру.

— Отгоните их назад… они почуяли воду. Задержите их.

Через несколько минут приказ, который выкрикнул Мердо, был исполнен, но потом несколько овец прорвали линию аборигенов на конях, которые пытались сдержать их напор. Линия разорвалась, всадники бросились вслед за овцами — и все смешалось. Овцы рассыпались по низким берегам ручья, подстегиваемые сильной жаждой. К счастью, Мердо и Рори с оставшимися погонщиками смогли сдержать натиск лошадей и отогнать их назад.

Томми ушел с аборигенами вперед, и вдруг он издал страшный крик:

— Хозяин! Хозяин! Поверни овец. Быстрее, быстрее! Вода — плохо…

— Черт возьми!..

Мердо и Рори быстро поскакали вперед и врезались в столпившихся у ручья овец. Никто не знал, как Томми открыл, что вода была «плохо», но они знали его слишком хорошо, чтобы сомневаться в его словах.

Они опоздали, и первые ряды овец уже напились, но как только остальной скот немного замешкался, оба белых и погонщики образовали барьер и начали бить животных, отгоняя назад, сначала криками, а потом стрельбой из ружей. В конце концов их действия возымели успех, и, когда овцы стали в беспорядке разворачиваться, погонщикам удалось повернуть их назад к сухому руслу ручья.

— Как ты узнал, что вода в ручье плохая? — Мердо прокричал через спины животных туда, где Томми проверял, чтобы ни одна из лошадей не прервала слабый кордон людей.

Между делом Томми махнул рукой туда, где лежали трупики нескольких маленьких грызунов и птичек, прямо рядом с кромкой воды. В то же момент одна из овец упала на землю и забилась в агонии.

— Это просто плохая вода, или она отравлена? — Мердо осмотрелся, приподнявшись в седле. — Куда делись аборигены? Те, которые привели нас сюда?

— Ушли, хозяин. Теперь они далеко.

— Ты думаешь, они намеренно отравили воду? — Рори, лицо которого блестело от пота, подъехал поближе, чтобы задать этот вопрос.

— Либо так, либо они знали, что вода отравлена, и специально привели нас сюда.

— Но почему? Мы же обещали дать им овец, которых хватило бы им на месяц, — ели бы и радовались.

— Кто знает? — Мердо уныло пожал плечами. — Возможно, они уже встречались с белыми людьми раньше. Ведь известно, что наши люди кормили аборигенов отравленным мясом, чтобы освободить место под пастбище. Нам еще повезло, что погибло всего несколько животных, но воду ведь все равно нужно найти. Пошлите Томми вперед вдоль русла ручья. Эта вода — плохая, но дальше может быть еще вода.

Россы закончили перегон скота, не доходя нескольких миль до Аделаиды. Последнюю часть пути они уже путешествовали по заселенной местности, и, когда добрались до Капанды, небольшого городка, уже разнеслась молва о том, что они гонят овец и лошадей. Покупатели уже поджидали их.

Засуха и пустыня, а вслед за ними буря и наводнение сократило число овец почти наполовину, но ни одна из лошадей не пала, и продажа животных прекрасно вознаградила обоих Россов за тяжелый труд и опасности.

Томми и остальных аборигенов разместили на одной из ферм в пригороде Капанды, пока не настанет время возвращаться в Квинсленд. С чеком на две с половиной тысячи фунтов, заботливо спрятанным в карман рубашки, Мердо отправился с Рори в Аделаиду.

Поездка предпринималась по трем причинам. Рори заслужил недельку-другую отдыха в большом городе, и, кроме того, необходимо было сделать некоторые запасы, чтобы привезти с собой в Квинсленд. Третью причину Мердо держал в тайне от своего сына.

За три дня до прибытия в Капанду Мердо укусила за руку змея, которая забралась к нему под одеяло ночью. Все случилось так быстро, что он так и не узнал, какой породы она была, хотя, скорее, всего, ядовитая. Мердо разрезал ранку сам ножом, а Томми приложил сок каких-то растений. К несчастью, они были так далеко от привычной растительности, что Томми не смог найти все травы, которые ему были необходимы.

Грубое лечение, несомненно, спасло жизнь Мердо, но рада заживала очень медленно. В нее попала инфекция, и с каждым днем она становилась все более болезненной. Более всего Мердо беспокоило то, что за последние сутки он три раза чувствовал сильное головокружение. При каждом таком случае, когда земля кружилась у него перед глазами, его спасало от падения с лошади только то, что он успевал отчаянно схватиться за луку своего седла.

К счастью, Рори, казалось, ничего не заметил, и Мердо твердо решил при первой же возможности пойти на прием к врачу в Аделаиде.

Когда полковник Уильям Лайт стал генеральным инспектором Южной Австралии, он распланировал Аделаиду на манер шахматной доски. Районы жилых зданий все еще стояли четкими квадратами, но в салунах и гостиницах, которые рассыпались вдоль набережной реки, часто посещаемых моряками, погонщиками и другими путешественниками, шахматы были не единственным развлечением, которое могли предложить девушки из баров в этом районе.

Мердо и Рори нашли комнату в одном из самых современных отелей в районе, но тут их пути разошлись. Рори охватила жажда, и именно к холодному пиву, а Мердо сказал, что он «мог бы оглядеться вокруг некоторое время и нагулять аппетит, прежде чем лечь спать». На самом деле, он просто увидел вывеску врача на двери между двумя салунами на соседней улице.

Россам повезло, что нашли покупателей овец в Капанде и им не пришлось гнать их до Аделаиды. Два фермера, что гнали скот из Нового Южного Уэльса, вели борьбу со стихиями и друг с другом — за первенство на рынке Аделаиды.

Но, несмотря на жестокое, а иногда и беспощадное соревнование между двумя фермерами, они добрались до Аделаиды с разницей всего в несколько часов. Теперь, когда перегон скота был закончен, соперничающие фермеры и их погонщики стали лучшими друзьями, заказывая друг другу выпивку и обмениваясь байками о путешествии.

Рори вошел в отель, который занимали скотоводы Нового Южного Уэльса, и стоял у бара, терпеливо ожидая, когда его обслужат. Он не привык к такой толпе народа. Если бы не мысль о холодном пиве, он бы ушел и поискал местечко поспокойней.

— Ну, приятель, что ты будешь? — наконец увидал его бармен.

— Холодное пиво, одно, нет, два, это избавит меня от необходимости снова пробираться к стойке через несколько минут.

— Ты пришел с этими овцеводами из Нового Южного Уэльса?

— Нет, я с отцом пригнал лошадей и овец из нашего дома в Квинсленде.

— Ты проделал путь сюда из Квинсленда?

Этот вопрос был задан невысокой темноволосой и черноглазой девушкой, и в голосе ее ощущалось благоговение. Красное сатиновое платье ярко контрастировало по цвету с тусклой коричневой одеждой погонщиков скота. Она нырнула ему под руку, когда он потянулся за двумя порциями пива, и ловко подхватила у него стаканы. Не спрашивая, сделала глоток из одного из стаканов, улыбнулась ему и сказала:

— Меня зовут Лили. Я найду тебе столик, а ты можешь купить мне выпивку и расскажешь все о твоем путешествии.

Неся две порции пива, Лили проталкивалась, помогая себе локтями, между мужчин, стоящих у стойки бара, а Рори как в тумане двигался за ней следом. Непривычный запах дешевых духов щекотал его ноздри, он был ужасно смущен, что обратил на себя внимание этой девушки.

Напиток для Лили оказался сверкающей светлой жидкостью в маленькой рюмке, и он стоил в четыре раза дороже того, что Рори заплатил за два пива, но цена была не важна. Он бы заплатил и больше, девушка смотрела на него так, как никто и никогда в жизни.

Рори немного знал о женщинах. Кроме аборигенок, единственными женщинами, с которым ему приходилось общаться, была его мать и женщины семейства Карров.

Он не имел понятия о девушках, которые развлекали в барах матросов и погонщиков. И к крепким напиткам не был привычен. Когда домой привозились припасы после прогона скота, среди них был небольшой бочонок рома, но его пили редко и только по особым случаям.

Здесь, в Аделаиде, Рори был в компании с девушкой, непохожей на тех, каких ему приходилось встречать раньше, до того, как его стали угощать пивом погонщики из Нового Южного Уэльса. Каждому из них было хорошо известно, какие опасности могли их ждать во время перегона скота, и они собрались вокруг стола, чтобы послушать повествование Росса о перегоне через незнакомую местность с тысячью овец и двумя сотнями лошадей.

Напитки все прибывали, когда подбородок Рори медленно склонился на грудь, а тело медленно начало заваливаться вперед, пока лоб не уткнулся в стол. Он понимал, что с ним происходит, но ничего не мог поделать. Не то чтобы он действительно старался свести на нет конфликт между его ощущениями и вращающейся вокруг комнатой. Единственное, что его волновало, это то, что Лили могла бросить его. Лили… Лили…

— Похоже, твой воздыхатель купил тебе все напитки, которые собирался, Лили. — Бармен был одним из четырех совладельцев отеля, которые образовали нечто похожее на синдикат. Он вышел из-за стойки бара, вытирая руки о грубый фартук. — Я выволоку его на улицу. Уж если будет тошнить, то лучше там, чем здесь.

— Просто помоги мне поставить его на ноги, Чарли. Я заберу его наверх, в мою комнату.

— В такую оживленную ночь, как сейчас? Я плачу тебе за то, чтобы ты подбивала мужчин на выпивку. Что ты будешь делать потом, это твое дело, но я не позволю тебе уходить, пока твое рабочее время еще не кончилось…

— Перестань, Чарли, ты мне платишь гроши. Я получаю комиссионные с напитков, которые приношу, и, как ты знаешь, эти люди купили сегодня столько, что ты мог бы уже успокоиться и почувствовать себя вполне счастливым. У тебя тут достаточно девушек, чтобы это счастье продлить. Но, если тебе не нравится, можешь меня уволить. Уж я-то смогу увести всех завсегдатаев еще куда-нибудь. Ну как, ты собираешься мне помочь, или мне оставить его здесь, чтобы он заблевал тебе весь пол?

К Рори вернулось сознание, и первым чувством было то, что весь мир кружится вокруг него. Он протянул руку, чтобы установить равновесие, и коснулся обнаженной руки. С болью открыв глаза, он увидел, что над ним стоит Лили. Ее рука была у него на плече, и она сильно его трясла.

— Не делай этого. Моя голова…

— Открой глаза. Давай, просыпайся. Рори, твоя фамилия Росс?

Открыв глаза, он моргнул и закрыл их снова, но успел увидеть, что Лили была одета только в блестящую свободную шелковую сорочку, которая выставляла напоказ многое из того, что следовало бы скрывать.

— Это хорошо. — Он украдкой посмотрел на нее. — Мы… Я?..

— Если ты спрашиваешь, переспал ли ты со мной, ответ будет — нет, и не по моей вине. Но сейчас есть гораздо более важные причины для волнения. Хозяин вашего отеля был тут, он разыскивал тебя, у него плохие известия. Я сказала, что передам тебе. Это… это твой отец, Рори.

Рори с трудом занял сидячее положение. Комната снова начала кружиться вокруг него, но уже не из-за выпивки.

— Что случилось с отцом? Несчастный случай?

Лили опустила обе руки ему на плечи.

— Он умер, Рори. Горничная нашла его утром, когда вошла в вашу комнату.

Когда Рори вошел в номер, который они занимали вместе с отцом, он знал уже несколько больше о том, что случилось. Доктор, который установил его смерть, был именно тем, к которому Мердо приходил за советом относительно укушенной змеей руки. Доктор вскрыл ланцетом место змеиного укуса и сделал кровопускание, но яд уже сделал свое дело, ослабив сердце Мердо. Фермер из Квинсленда умер от сердечного приступа ночью. Доктор добавил, что Рори может утешить себя тем, что ни он, ни кто-либо другой ничем не смог бы уже помочь.

Мердо похоронили тем же днем на кладбище Брисбена. Надвигалась буря, и священник так поспешно отслужил погребальную молитву, что было даже неприлично. Но это не имело большого значения для двух участников похоронной процессии. Рори так горевал, что не обращал внимания на происходящее, а Лили О'Рафферти не имела опыта в похоронных церемониях, так же как и в других церковных обрядах.

Как только упали первые капли дождя, священник пожал Рори руку и кивнул головой Лили, прежде чем торопливо уйти. Когда пожилой могильщик начал швырять землю на гроб, в котором было тело Мердо, Рори в нерешительности остался у могилы, медля уйти. Ему казалось несправедливым оставлять своего отца здесь, в этой незнакомой земле.

— Тебе лучше пойти со мной, нехорошо оставаться одному. — Лили взяла Рори за руку и повела с кладбища, направляясь в бар, где они встретились в первый раз.

Город был в тот вечер немного спокойнее. Один из фермеров из Нового Южного Уэльса отправился в обратный путь, и большинство его погонщиков возвращались с ним. Остальные были в баре, но Рори спускал деньги, как никто из них, и владелец заведения не имел никаких возражений против того, что Лили поддерживала его компанию.

Следующие пять дней по утрам Рори просыпался в постели Лили, совершенно не помня, как он туда попадал. Каждый день Лили заставляла его подумать о будущем. Поначалу она делала это мягко, а потом, по мере того как шли дни, становилась все тверже, а временами просто выходила из себя. Но это не возымело никакого эффекта. Рори говорил ей, что у него полно времени, чтобы подумать о будущем, и каждый день начинал выпивать с самого утра все раньше и раньше.

На шестой день Рори проснулся поздно, но когда он потянулся за Лили, ее не оказалось рядом. Открыв глаза, он увидел, что она сидела у туалетного столика, накладывала румяна на щеки. На спинке стула висело красное шелковое платье, которое было на ней, когда они в первый раз встретились.

— Что ты делаешь так рано, Лили? И почему вытащила это платье? Куда мы сегодня пойдем?

— Лично я собираюсь пойти работать в баре. А что до тебя, то тебе не следует находиться в этой комнате сегодня ночью.

— Черт побери, Лили, о чем ты говоришь! Зачем тебе идти на работу? Ты же сама сказала, что я потратил достаточно денег, чтобы старина Уиллард был счастлив.

— Мне совершенно наплевать на Уилларда, — я думаю исключительно о себе. Я не собираюсь всю жизнь работать в баре, дожидаясь, пока не стану настолько старой, что ни один трезвый мужчина на меня не польстится и придется только подбирать слюни пьяным. Я собираюсь заработать достаточно денег, чтобы убраться отсюда, и я не могу сделать этого в баре. Мне нужна моя комната.

Рори поморщился. Лили никогда не притворялась и не скрывала свой образ жизни, но никогда еще она не говорила об этом прямо.

— Я думал, мы с тобой прекрасно ладим, Ли. Чтобы ты оставила все эти дела, я дам тебе денег, если именно из-за них ты так поступаешь.

Лили села на край постели и печально посмотрела на Рори.

— Рори, не бывает все так, как я этого хочу. Что мы будем делать, когда кончатся все твои деньги, а это будет чертовски скоро, если учитывать скорость, с которой ты их тратишь.

— Тебе не нужно больше здесь оставаться, Ли. Ты можешь поехать со мной обратно на ферму, в Квинсленд.

Лили резко встала.

— Ферма — не для меня, Рори Росс. В отличие от тебя, у меня никогда не было ни отца, ни матери, о которых мне пришлось бы горевать. Все, что я могу припомнить из своего детства, это как меня передавали из одной семьи, которая меня не хотела, в другую, которая хотела меня еще меньше. Это кончилось все на ферме, хозяйка которой меня тоже не хотела, зато хотел хозяин и имел при каждом удобном случае. Жена его подозревала о том, что происходит, и давала мне такую работу, которая была бы не под силу и китайцу. Ну уж нет, тебе не удастся отправить меня на ферму. Никаких ферм. У меня свои планы на будущее, но я не могу приступить к их выполнению, пока ты не освободишь мою комнату. Я надеюсь, что тебя уже тут не будет, когда я вернусь сегодня вечером, Рори.

Лили посмотрела на него сверху вниз, блестя глазами и высоко подняв подбородок.

— Я думал, я тебе нравлюсь, Ли. Правда, я так думал.

Лили на минуточку закрыла глаза, прежде чем ответить:

— Ты мне нравишься, Рори. Если бы ты мне не нравился, я бы разрешила тебе тут остаться, пока ты не истратишь все свои деньги на меня. Вот почему я отправляю тебя домой, туда, откуда ты пришел. Уезжай сегодня, Рори, и будь осторожен.

Когда Рори вошел в зал бара, Лили сидела за столом с мужчиной, который по виду да и по запаху был похож на погонщика. Она увидела его, но продолжала разговаривать со своим клиентом.

— Я хочу поговорить с тобой, Ли.

Когда ее клиент начал протестовать, говоря, что он купил время Лили за выпивку, Рори сказал:

— Что ты пьешь, приятель?

Погонщик посмотрел на свой пустой стакан.

— Виски, но…

У стойки бара Рори в нетерпении заказал полную бутылку виски и отнес ее к столу. Поставив бутылку на стол с такой силой и грохотом, что все сидящие поблизости повернули головы в его сторону, он сказал остолбеневшему погонщику:

— Вот тебе подарок от меня, но пойди и выпей за другим столом. Мне с Лили нужно кое-что обсудить.

Погонщик выбирал между прелестями Лили и виски только несколько мгновений. Схватив бутылку, он торопливо бросился к другому столу в углу зала.

— Что все это значит? Что ты делаешь?

— Это тот самый план, который ты имеешь на будущее?

— В чем дело? — Пока она не встретилась глазами с Рори, Лили хотела сказать, что это не его дело. — Я хочу поехать на золотые прииски у Балларта и открыть там бар, такой, как этот.

Рори с шумом выдавил из себя:

— Ну и ну! Никто не посмеет сказать, что у тебя нету честолюбия, Ли. И как ты думаешь, сколько тебе потребуется времени для этого?

— Слишком много. Ходят слухи, что нашли еще одну новую золотую жилу. Если бы я смогла добраться туда сейчас, у меня бы был маленький шанс. Однако… — Она пожала плечами. — Ко времени, когда я накоплю достаточно денег, быстро разбогатевшие старатели отправятся еще куда-нибудь, а туда поедут разные предприниматели.

— Как много тебе не хватает?

— Какой-нибудь тысячи фунтов — или две, если я собираюсь обделать дело, как надо.

Из кармана Рори вытянул кусок бумаги. Старательно разгладив, он положил ее перед Лили.

Когда она увидела сумму, написанную на чеке, глаза девушки широко раскрылась от удивления. Взглянув на Рори, она сказала:

— Откуда ты взял столько денег?

— От продажи скота, который мы пригнали из Квинсленда.

Рори не сказал, что его отец напоминал ему, что половина денег была обещана Тристраму.

— И это все твое?

— Мне бы нужно купить повозку припасов, чтобы отправить на ферму, и передать Дональду мою часть земли. Я думаю, он не станет возражать. Из него получится лучший фермер, чем я. Он будет счастлив иметь возможность поступать, как ему заблагорассудится, не ставя меня об этом в известность.

Лили вдруг покачала головой.

— Я не могу взять такие деньги от тебя, Рори. Я просто не могу.

— А я и не предлагаю их тебе, Лили, — улыбнулся Рори ее замешательству и попытался выбросить образ Тристрама из головы. — Я предлагаю, чтобы мы с тобой поженились и осуществили твою деловую идею как партнеры. Что ты на это скажешь?

Тристрам встретился с Эзрой Ханраханом, основателем и лидером Фонда защиты горняков, не успел он и ногой ступить на угольную шахту Джереми Уильямса. Ханрахан и трое комитетчиков поджидали Тристрама за воротами шахты, когда он пришел на работу в первый раз.

— Ты — Тристрам Росс? — задал вопрос Ханрахан, в то время как три его товарища встали на дороге таким образом, что ему, Тристраму, пришлось оттолкнуть одного или двух, чтобы пройти.

— Именно такую бирку навесили на меня двадцать два года тому назад. Чем могу быть вам полезен?

Ответ Тристрама был игривым, но он смотрел на толстого и приземистого Ханрахана и его приятелей устало. Компания, что собралась приветствовать его в первый день на работе, была не из приятных.

— Мое имя — Ханрахан, Эзра Ханрахан. Скорее это я могу быть полезен тебе, Росс. Ходят слухи, что ты личный друг мистера Уильямса. Говорят, он взял тебя на работу сам. Друзья хозяина не получают радушного приема здесь, в забое этой шахты, Росс.

Так вот в чем было дело! Тристраму стало интересно, откуда этот человек получил такую информацию.

— Слухи, как это всегда бывает, ошибочны. Джереми Уильямс — прихожанин моего тестя. Он услышал, что я отчаянно ищу работу, и предложил место на шахте. Я буду добывать уголь точно так же, как и остальные. Если я не буду выполнять норму, меня уволят, как любого другого.

— Говоришь, ты не друг хозяину?

— Он говорил со мной однажды. А сколько раз с ним разговаривали вы?

Эзра Ханрахан внимательно посмотрел на Тристрама. Перед ним был молодой мужчина крепкого сложения, с загорелой кожей, какой не было ни у одного горняка, и необычайно уверенный в себе. Лидер Фонда защиты быстро заморгал глазами, как это бывало с ним в моменты гнева или неуверенности.

— Это мое первое утро на работе, и я не хочу опоздать, поэтому, джентльмены, если вы соблаговолите дать мне дорогу…

— Если ты не приближенный хозяина, ты наверняка захочешь вступить в наш фонд — Фонд защиты горняков. Только за два фунта в месяц мы будем заботиться о твоей семье, если что-нибудь случится с тобой на работе.

Меньше всего хотелось Тристраму, чтобы кто-то из тех людей «заботился» о Сэди, если с ним что-то случится.

— Я должен подумать. Два фунта — это большой ломоть от того, что я буду получать.

— Не слишком долго раздумывай. Несчастные случаи тогда и происходят, когда меньше всего их ожидаешь. Особенно если ты неопытный горняк.

Оставив людей из Фонда защиты горняков позади, Тристрам направился к начальнику шахты. Он подумал, что ему не повредит осторожность, если он решит не присоединяться к фонду Ханрахана. Но все равно, два фунта было слишком много. Особенно теперь, когда Сэди ждала первенца в следующем месяце.

Известие о смерти отца пришло от Дональда в Спрингфилд, когда тысяча восемьсот шестьдесят первый год приближался к концу. Эта трагедия стала жестоким последним ударом для Тристрама в этом ужасном году. Только любовь и поддержка Сэди помогали ему выстоять и не сдаться, как это сделали многие в этой местности.

Вскоре после прибытия в Спрингфилд с фермы, Тристрам нашел работу у местного кузнеца. Он проявил такие способности к работе, что кузнец с готовностью согласился взять его к себе равноправным партнером, когда прибудет доля денег, обещанная Тристраму отцом.

Деньги не пришли, зато грянул кризис в экономике Квинсленда. Огромное количество фермеров покидало свои земли, оставляя за собой больше долгов, чем сожалений. Вместо партнерства, на которое надеялся Тристрам, ему сказали, что в кузнице больше нет работы для двоих.

Известие о смерти отца сокрушило Тристрама. Только гораздо позже печаль сменилась горечью. Рори лишил Тристрама не только его части наследства, когда удрал с девчонкой из бара в Аделаиде, он отнял у него надежду жениться с Сэди.

На следующий год преподобный Джон Карр был приглашен священником в новую церковь в Брисбене, быстро развивающейся столице Квинсленда. Он принял новый пост, но Сэди отказалась сопровождать своих родителей, пока ее отец не даст своего согласия, чтобы она и Тристрам поженились до их отъезда.

Сильно влюбленная в Тристрама, Сэди поняла, что больше ждать нельзя — а она была очень решительной девушкой. Последней службой, которую провел Джон Карр, прежде чем отправиться из Спрингфилда, был обряд венчания своей дочери с Тристрамом. Потом все семейство отправилось в Брисбен, где Тристрам надеялся найти работу.

Сеть подземных туннелей совершенно не была похожа на работу на ферме, но Тристрам нашел интересной свою новую профессию. Это был целый неведомый мир. Сначала он шел за своими товарищами, через минуту ему уже пришлось ползти по пещере с низкими сводами, а потом идти во весь рост через туннель размерами с величественный собор.

— Ты еще не встречался с Эзрой Ханраханом? — задал ему вопрос Том Харди, старший шахтер, которому было велено учить новичка всем премудростям добывания угля из-под земли.

— Он разговаривал со мной.

Харди, большой плотный мужчина лет сорока, сразу понравился Тристраму, но он слишком мало знал его, чтобы откровенничать.

— Ты согласился присоединиться к Фонду защиты горняков?

— Я сказал, что подумаю. А ты вступил в него?

— Я даже не встал бы в очередь у Ворот Святого Петра, если бы там был Эзра Ханрахан. Имей в виду, здесь на шахте всего четыре-пять человек, которые не вступили, и необъяснимые «несчастные случаи» происходят чаще всего с новым шахтером, который медлит со вступлением в этот фонд.

— Ханрахан сказал мне то же самое. А почему с тобой ничего не произошло?

Том Харди коротко и невесело рассмеялся:

— Эзра знает, что если он устроит для меня «несчастный случай», ему придется убить меня. Если же он не сделает этого, тогда наверняка я его убью, или кто-нибудь другой. На острове Норфолк он порол людей, и ему эта работа нравилась. Когда-нибудь он встретится с одной из своих жертв, и тогда Фонду защиты горняков придется искать нового лидера.

Тристрам вспомнил шрамы на спине своего отца, которые были результатом так называемой «порки второй степени». Остальным пришлось перенести гораздо более сильную порку, а у бывших заключенных долгая память. Он понял, что никогда не будет иметь дела с Эзрой Ханраханом.

В ту ночь, когда Тристрам сидел в деревянной бадье у огня на кухне их маленького дома, который они сняли, а Сэди помогала смыть угольную пыль с его тела и волос, он рассказал ей о своей встрече с Ханраханом.

Прервавшись, чтобы распрямить спину и схватившись за нее рукой от боли, Сэди сказала:

— Тебе лучше вступить в этот Фонд защиты. Нам, конечно, дорого каждое пенни, которое ты принесешь домой, но ты мне нужен больше.

Посмотрев на своего мужа, Сэди спросила:

— Ты ведь вступишь?

— Я еще не решил. Мне не нравится, когда меня угрозами заставляют делать то, в чем я еще не разобрался.

Сэди родила сына за два дня до того, как Тристрам пошел на работу в первый раз. Роды были трудными, и радость Тристрама омрачало беспокойство. Позвали доктора, его счет был высоким. Когда Эзра Ханрахан и его приятели зашли к Тристраму за первым месячным взносом в Фонд защиты горняков, Тристрам смог сказать, не кривя душой, что он не в состоянии заплатить два фунта. В следующем месяце Тристрам остался еще должен доктору, но на этот раз его отказ вступить в Фонд был встречен с едва скрытой угрозой.

Две недели спустя Тристрам работал в узком туннеле, ставя подпорки. Том Харди приметил пласт угля рядом и сказал, что стоит его разработать, если они вгрызутся в него немного глубже. Единственная проблема то, что крыша туннеля была в неустойчивом положении. Тристраму было дано задание подпереть ее, в то время как остальные члены бригады будут работать над основным угольным пластом в другом туннеле.

В узком туннеле было жарко, и лампа, в которую была вставлена свеча, отбрасывала неясные тени на грубые деревянные стены и крышу. Он работал уже почти два часа, когда ему показалось, что он слышит какой-то звук из туннеля, который находился позади него.

— Это ты, Том? — Тристрам старался услышать ответ. Когда ответа не последовало, он подумал, что, должно быть, ошибся. Звуки иногда играют с людьми шутки под землей.

Неожиданно он услышал другой звук — и в этот раз не могло быть ошибки. Это был звук падающих подпорок. Через минуту послышался шум, следом за которым поток воздуха затушил свечу в фонаре.

Тристрам бросился вниз, на кучу подпорок для крыши, когда облако удушливой пыли наполнило воздух, а грохот достиг устрашающих размеров. Он не так уж долго работал в шахте, но ему не нужно было объяснять, что произошло: крыша пришла в движение и покосилась, что послужило причиной крушения вместе с ней и подпорок.

Он задержал дыхание, но теперь он уже не мог больше не дышать. В рот и в нос попала пыль, забила горло и легкие. Он закашлялся и думал уже, что задохнется. Пока не окончился продолжительный кашель, он не понял, что обвал тоже прекратился. Крыша упала не во всем туннеле. Он остался жив.

Тристрам поискал на ощупь лампу и не нашел. Там, где она была прежде, теперь груда щепок и камней поднималась резким уступом до крыши туннеля. Крушение закончилось только в шести футах от места, где он теперь лежал. В полной темноте он пощупал вверху, надеясь, что между обвалом и крышей найдется место, но его не оказалось. Он был заживо погребен в могиле не более двадцати футов в длину и шести футов в высоту и ширину.

Тристрама охватила паника, он бросился копать голыми руками в развалинах, но потом здравый смысл одержал верх, и он перестал. Ему нужно лежать спокойно и надеяться, что помощь придет до того, как кончится воздух. Потом неожиданно земля задрожала, с крыши посыпались на пол камни, и он знал, что этим все не кончится.

Некоторое время Тристрам пытался считать секунды и складывать их в минуты, а минуты — в часы, но ему все труднее и труднее было сосредоточиться, а потом стало очень жарко.

Прошло достаточно много времени, и у Тристрама возникло непреодолимое желание спать. Он изо всех сил пытался не заснуть, но неожиданно понял, что временами терял сознание. Ему хотелось бы знать, как долго это продолжалось. Он не мог доверять собственным ощущениям. Сколько он уже в туннеле? Несколько часов? Дней? Его губы и горло были сухими, и он отдал бы весь свой месячный заработок за глоток холодного пива.

Он подумал о Сэди. Как она сможет управляться без него? Сэди и их сын, Сидни…

Тристрам открыл глаза и попытался нормально вздохнуть, но теперь это стало невозможным. Он чувствовал на груди огромный вес, а дыхание стало частым и поверхностным. Вроде бы послышался какой-то звук, как будто кто-то роет землю где-то рядом, но он слышал такой звук уже много раз до этого в темноте… Несчастный лежал на спине, все больше ослабевая.

Преподобный Джон Карр позаботится о Сэди… и о Сидни… Тристрам услышал звук снова, а потом стук металла о камень. На этот раз не могло быть ошибки: пришла помощь. Люди откапывали завал в поисках его. Он попытался сесть, крикнуть. Но это вызвало только головокружение, а из пересохшего рта не выходило ни звука. Он лег снова, задыхаясь. Он должен держаться. Он будет жить.

Тристрам, должно быть, потерял сознание снова, но внезапно почувствовал, как будто сильный порыв ветра прошел по туннелю. Вес с его груди упал, но в ушах была такая боль, что он вскрикнул.

— Он здесь, и он живой!

Тристрам услышал крик, и, когда пытался придать своему лицу подобие улыбки, свет от фонарей осветил подпорки, которые выдержали крушение. Он также увидел гору щепок, в которые обратилась крыша, когда упала и почти засыпала его. Потом усталый голос Тома Харди сказал:

— Я рад, что ты не принял меня за лжеца, мой мальчик. Я сказал твоей хозяйке, что мы доставим тебя к ней живым и здоровым, чтобы ты смог окрестить своего мальчишку в воскресенье, а сейчас только суббота, полночь еще не наступила.

Тристрам надеялся, что Бог услышал молитвы благодарности, которые он шептал сухими от пыли губами. Крыша обрушилась в четверг.

Эзра Ханрахан жил в большом, крепко выстроенном доме, на расстоянии полумили от шахты Уильямса, с садом, который спускался вниз к берегу реки. Закрыв за собой дверь, Ханрахан смотрел туда, где туман, появлявшийся ранним утром, плыл по реке в направлении моря за деревьями. Это был впечатляющий дом для шахтера, но он и не считал себя обычным шахтером. Он был руководителем Фонда защиты горняков. Как только он преуспел и о фонде узнали, он бросил работу под землей и занял офис в городе. Он распространил свою деятельность, вовлекая новых шахтеров по всему берегу реки, взносы потекли рекой. Да, все шло прекрасно для бывшего палача из Норфолка.

— Я хочу поговорить с тобой, Ханрахан. — Из тени деревьев вышла фигура, и глава фонда узнал в говорящем Тристрама Росса.

— Если ты хочешь стать членом фонда, поговори со мной на шахте. А сейчас я иду на работу…

Не успел Ханрахан проговорить этих слов, как Тристрам схватил его за руку и потянул с дорожки под деревья, где он споткнулся и упал на землю.

— Почему ты…

И снова Тристрам не дал ему договорить, двинув кулаком прямо в челюсть и отправив его на землю снова, как только тот поднялся на ноги.

— Именно о фонде я и разговариваю с тобой, Ханрахан, а в частности, о твоих методах заманивать в него новых членов.

Ханрахан поднялся с земли и бросился на Тристрама, но он был готов к этому и пинком послал его на землю снова.

— Ты, черт возьми, чуть не убил меня, Ханрахан. Со сколькими другими ты проделал то же самое — и преуспел? Сколько «несчастных случаев» произошло с другими, которые не вступили в твой фонд?

Ханрахан попытался встать, но кулак Тристрама, тяжелый от работы в кузнице, снова сшиб его с ног. Теперь Ханрахан весь покрылся потом, потом страха, который он видел на лицах многих мужчин, когда их привязывали к столбу, чтобы пороть.

— Я не имею никакого отношения к твоему несчастному случаю, Росс. Падение крыши дело непредсказуемое. Ты не так уж много поработал в шахте, чтобы…

Тристрам снова ударил кулаком, а затем еще раз и еще.

— Опоры крыши не могли сами упасть. Должно быть, твои люди отвязали веревки еще до того, как Том Харди заметил это.

Эзра Ханрахан был сильным человеком, но холодный гнев Тристрама был сильнее. Негодяй остался лежать на земле под деревьями и не появлялся на шахте три недели.

Тристрам не ждал, что глава фонда позволит этому инциденту остаться без последствий. Однако, когда несколько приспешников Ханрахана думали уже, что они заманили Тристрама в ловушку, устроив обвал в подземном туннеле, они неожиданно оказались в окружении молчаливых шахтеров, в руках у которых были черенки от киркомотыг. Ханрахану было передано предупреждение, что, если что-нибудь случится с Тристрамом, на дом лидера фонда нападут и позаботятся, чтобы он больше не работал на шахте.

По иронии судьбы, восемнадцать месяцев спустя Тристрам Росс был в поисковой команде, разыскивающей первого руководителя Фонда горняков на шахте Уильямса. В одном из угольных пластов произошел ужасный взрыв близко к поверхности. Семнадцать шахтеров погибли, и одним из них был Эзра Ханрахан.

Этот случай стал последней каплей, шахтеры вышли на поверхность, отказываясь спускаться под землю, пока не будут введены удовлетворительные меры безопасности. Они также требовали денежной компенсации для иждивенцев погибших шахтеров, чтобы продержаться до тех пор, пока те не смогут сами обеспечивать себе будущее.

Джереми Уильямс отказался вступить в переговоры с людьми до тех пор, пока они не вернутся на работу, и ситуация оставалась тупиковой в течение трех недель. Как-то утром Том Харди пришел к Тристраму домой, требуя и прося от имени рабочих, чтобы он нашел подход к владельцу шахты и поговорил с ним от их имени. Тристрам, помедлив, согласился, но он не думал, что шахтовладелец согласится с собранием, еще меньше было уверенности, что будет достигнуто какое-либо соглашение с бастующими шахтерами.

На счастье, они встретились в доме преподобного Джона Карра после воскресной службы. Тристрам и Сэди были вместе, и с ними был Сидни и их новорожденная дочка, которую вскоре окрестят, дав имя Мери. Джереми Уильямса сопровождала его жена Дженни и их дочь Стелла.

Тристрам и Джереми Уильямс обсудили проблемы, возникшие на шахте, и ее владелец повторил снова свое требование, чтобы люди приступили к работе, прежде чем они до чего-нибудь договорятся.

— Но люди боятся спускаться под землю, — Тристрам говорил спокойно и рассудительно. — Там произошло слишком много несчастных случаев.

— Тогда мне придется объявить набор горняков в Нью-Кестле. Они все в большинстве случаев из заключенных, — люди, без которых в этом месте лучше было бы обойтись, но я чувствую, что у меня не будет выбора.

— Однако несчастные случаи продолжаются, мистер Уильямс. Вы добьетесь только того, что число людей с жалобами на вас удвоится. Шахтеры поступают так не без причины. Они такие же люди, как Том Харди и я, семейные люди. Люди, которые не просто боятся работать в забое, а заботятся о том, что будет с их семьями, если они погибнут или покалечатся.

— Я думал, что для подобных случаев существует Фонд защиты горняков, так, кажется, он называется, или что-то в этом роде?

— Фонд защиты умер вместе с Эзрой Ханраханом, а денег, которые были положены в банк на имя фонда, оказалось всего тысяча сорок три фунта. Вряд ли хватит, чтобы прилично похоронить каждого погибшего.

Младенец начал плакать. Все женщины, которые были в комнате, собрались вокруг кроватки.

— У Билли Конрада и Альберта Пенфолда остались дети не старше Мери. — Голос Тристрама стал даже спокойней, чем до этого, но те, кто были в комнате, не пропустили ни одного слова. — Их должны были крестить всех вместе здесь, в этой церкви.

— И мы надеялись, что вы станете крестным отцом для Мери, — добавила Сэди.

Глаза всех в комнате, включая и Мери, устремились на Джереми Уильямса.

Владелец шахты почувствовал, как его гнев стихает, но он хотел выйти из положения, не уронив своего достоинства.

— Я не сдам своих позиций перед рабочими, но я не бесчувственный человек, Тристрам. Я встречусь с тобой, Томом Харди и еще двумя, которых изберут шахтеры, завтра в конторе. Но если нам удастся прийти к какому-нибудь соглашению, я надеюсь, что люди приступят к работе на следующий же день.

Через сутки угольная шахта Уильямса снова работала, со всеми мерами безопасности, которые потребовали шахтеры. Кроме того, каждая вдова шахтера, погибшего при несчастном случае, получила по двадцать пять фунтов с дополнительными пятью фунтами для каждого ребенка в семье. Это была небольшая сумма, но все же лучше, чем ничего.

Семь месяцев спустя Тристрам пришел домой с работы и нашел там двух мужчин, которые поджидали его. Они приехали из Сиднея и привезли с собой известие, которое переменило всю его жизнь. Создавался Национальный союз шахтеров, и в Сиднее в то время уже происходили собрания по выработке устава и выбору должностных лиц.

Известие об удачных переговорах в конфликте на шахте Уильямса достигло Сиднея, и подробности не были опущены, несмотря на далекое расстояние. Два представителя приехали в Брисбен, чтобы спросить Тристрама, не согласится ли он представлять Квинсленд в создаваемой организации. Это назначение должно быть поддержано губернатором Квинсленда, и, если Тристрам согласится, губернатор встретится с ним, прежде чем он отправится в Сидней.

Тристрам Росс зажег факел, который однажды будет вручен одиннадцатому и последнему сыну от Сэди. Его имя будет Генри, Генри Мердо Росс.

Глава девятая

Америка, 1862 год

Капитан Энди Маккримон из Союзнической армии поднялся рано. Откинув полу палатки, он нагнулся, чтобы выйти, и теперь стоял, осматриваясь, в течение нескольких минут. Палаток среди деревьев было немного, зато всюду, куда хватало взгляда, спали люди, завернувшись в одеяла, утомленные после трехдневной жестокой схватки. Волнистые струйки дымка лениво поднимались в утреннее небо. На кострах готовилась еда — значит, другие тоже проснулись.

Направившись к одному из кашеваров, Энди Маккримон пробурчал приветствие, прежде чем зачерпнуть чашку кипящего в котелке кофе — очень горячего, чуть кисловатого.

Держа чашку в руке, Энди Маккримон пошел в направлении гребня гор, который был на расстоянии не более шестидесяти шагов. Оттуда он разглядывал узкий горбатый мост, перекинутый через ручей Антитам.

Неожиданно его стала бить дрожь. Она никак не была связана с холодным воздухом сентябрьского утра. Она была вызвана мыслью о кровавом сражении, которое разразится, как только солнце встанет в туманном небе Мериленда. Мост через Антитам — вот цель для корпуса Союзнической армии, к которому принадлежал его полк.

Тысяча восемьсот шестьдесят второй год, второй горький год с тех пор, как Конфедеративная армия южан и Северная Союзническая армия вступила в войну. На местах сражений гибли люди, которые говорили на одном языке и зачастую были соседями, прежде чем одни из них надели серую форму армии южан, а другие — голубые мундиры Союзнической армии.

Хотя Энди и принимал участие в нескольких сражениях, ему не приходилось быть очевидцем кровавого побоища, подобного тому, что происходило тут в последние трое суток, и он понимал, что сегодняшний день не будет сильно отличаться от тех трех.

Энди не волновала военная карьера, и в сражениях он не находил никакого удовольствия. Он был судьей в городе Седалия штат Миссури, когда противоречия между северными и южными штатами так обострились, что ни одной из сторон не удалось предотвратить начала войны.

Но все равно он вряд ли пошел бы в армию, если бы Главнокомандующий «союзников», старый друг отца, генерал Уинфилд Скотт, не попросил Роберта Маккримона принять чин полковника и вести полк штата Миссури в бой. Роберт Маккримон теперь имел чин бригадира, а Энди был капитаном в одном из полков Пенсильвании под командованием отца.

Где-то в рядах Союзнической армии трубач протрубил «подъем», и по всей холмистой местности начался поспешный сбор. Энди Маккримон вылил горький осадок кофе на землю и направился туда, где люди его полка все еще оставались под одеялами до самого последнего момента, не торопясь встретить новый день.

В течение двух с половиной часов Союзнические войска бросались на узкий мост через ручей только для того, чтобы быть отброшенными назад яростным градом пуль, оставив треть своих людей лежащими на земле позади. Мост имел ширину, достаточную, только чтобы пятеро человек плечом к плечу могли пройти по нему, и атакующим казалось, что все пушки конфедератов направлены на это пространство в двадцать пять футов шириной.

Мост был важен для выполнения планов командира Союзнической армии, и его возрастающее негодование проявлялось в количестве нарочных, бешено курсирующих между подразделениями, расположенными за милю от линии огня, и офицером, на котором лежала вся ответственность за взятие моста, чему вряд ли кто стал бы завидовать.

Наконец командир полка Энди Маккримон получил настойчивый приказ двигаться вперед и взять мост, «независимо от потерь».

Поддерживаемые полком из Нью-Йорка пенсильванцы с боем пробивались вперед, неся тяжелые потери, когда попали на линию опустошительного огня из вражеских пушек, расположенных на противоположном берегу ручья.

Неожиданно и непонятно почему, в лагере конфедератов наступило временное затишье, и с криками, которые были слышны в палаточном лагере полка, солдаты пенсильванского полка поднялись с прилаженными штыками и бросились на мост с такой яростью, против которой просто невозможно было устоять, — и мост был взят! Южане были теперь перед ними как на ладони, и их было совсем мало, горстка людей, что держала Союзническую армию в безвыходном положении все утро.

На некоторое время пехота армии конфедератов покинула поле боя, но артиллерия все еще продолжала вести огонь. И когда Энди поднялся во весь рост, чтобы подбодрить людей своего полка, ядро упало в нескольких шагах от него и разорвалось прямо под ногами. Он попытался встать, и ему это почти удалось, но затем снова упал. Только тогда он понял, что ранен.

Даже сейчас Энди Маккримон запротестовал, когда санитары подошли, чтобы унести его с поля боя. Там были люди, раненные более серьезно, чем он, — он нужен в полку…

В полевом госпитале хирург вытащил из ног Энди пять кусков шрапнели. Операция была гораздо более болезненной, чем сама рана. Явно разочарованный, что ампутации не потребуется, хирург оставил все санитару, чтобы он предпринял попытку унять сильное кровотечение, и пошел к следующему раненому.

С поля битвы были слышны звуки выстрелов из пушек — обе армии палили непрерывно, — сопровождающиеся ружейными выстрелами и криками людей по обоим берегам.

Энди чувствовал себя бесконечно усталым, но о том, чтобы заснуть, не было и речи. Повсюду слышались стоны раненых и умирающих людей, а также крики солдат, которым ампутировали конечности хирурги, действующие, как умелые мясники. По мере того как все больше и больше раненых прибывало в импровизированный госпиталь, становилось очевидным, что у хирургов и их помощников не хватало рук.

Энди чувствовал себя виноватым. Так много людей рядом с ним были ранены более серьезно, чем он. Поднявшись со своего одеяла — оказалось, что это сделать не так-то легко — он предложил свою помощь одному уставшему санитару. Несколько минут спустя, с чем-то вроде импровизированного костыля под мышкой, капитан из штата Миссури хромал вдоль рядов раненых, давая воду жаждущим солдатам и приходя в ужас от их все возрастающего количества.

Пока он выполнял эту задачу, которую сам возложил на себя, на другом конце полевого госпиталя внезапно началась какая-то суматоха. Офицер в синем мундире, держась за сильно покалеченную руку, был поспешно проведен через ряды ожидающих своей очереди солдат к хирургу. Потрясенный Энди узнал в нем полковника из штата корпуса своего отца.

Хромая за спешащими военными, Энди догнал их, когда хирург начал развязывать неумелую повязку с кровоточащей руки. Его пытались не пустить, но, несмотря на мешающий костыль, он оттеснил младшего офицера и заговорил с задыхающимся от боли полковником.

— Полковник Смарт, это я, капитан Маккримон. Мой отец — бригадир Маккримон, с ним все в порядке?

Полковник испытывал такую сильную боль, что было сомнительно, услышал ли он вообще его слова, и неожиданно тот офицер, которого оттеснил Энди, взял его за руку.

— Пожалуйста, пойдемте со мной. Я также служу в штабе корпуса.

Энди позволил, чтобы ему помогли сделать несколько шагов, которые причинили ему боль. Когда он остановился, нужно было только посмотреть на лицо лейтенанта, чтобы понять, какие слова за этим последуют.

— Я очень сожалею, что именно мне придется сообщить вам, сэр: ваш отец убит тем же ядром, которое ранило полковника Смарта.

Известие ошеломило Энди Маккримона. Они так сблизились с отцом за последние годы. Когда он почувствовал, что справился с нахлынувшими на него чувствами, то спросил:

— Как это случилось?

— Войска были вовлечены в жестокий бой с легкой пехотой конфедератов, и пара вражьих пушек доставляла нашим людям много неприятностей. У нас не было людей, чтобы послать их уничтожить пушки, поэтому бригадир Маккримон сказал, что штабные офицеры должны пойти и выполнить эту задачу. Мы так и сделали, но это стоило вашему отцу жизни и, как я подозреваю, полковнику Смарту — руки. Мне очень жаль, капитан. Ваш отец был смелым человеком и прекрасным военным. Мы все очень горюем.

Энди молча кивнул.

— Где его… где он сейчас?

— На парапете пушки, на другой стороне моста. Главнокомандующий говорит, что его тело повезут на Восток для захоронения.

Энди покачал головой.

— Скажите генералу Уинфилду Скотту, что я повезу отца домой. Он будет похоронен в округе Маккримонов, откуда он. Откуда мы оба.

Бригадир Роберт Маккримон был похоронен рядом с его второй женой, Розой, в семейном склепе в Хьюгсвилле, сельской усадьбе в округе Маккримона. Оба места были названы в честь деда Энди, человека, который первым поселился в этой части Озарка. На похоронах Энди играл траурную мелодию на волынке, которую привез когда-то из Шотландии Хью Маккримон, и не было никого, кто бы не прослезился, придя на траурную церемонию.

Похороны положили конец военной карьере Энди. Он никогда не стремился к военной службе, а раненая нога, из-за которой ему теперь всю жизнь придется хромать, была достаточной причиной вернуться в Миссури и возобновить свои судейские обязанности.

Но ему недолго пришлось этим заниматься. Среди многих влиятельных гостей на похоронах Роберта Маккримона был Хамилтон Р. Гембл, назначенный в тысяча восемьсот шестьдесят первом году выполнять обязанности губернатора Миссури, когда избранный губернатор Клайборн Фокс Джексон удрал на Юг. Там Джексон безрезультатно пытался настоять, чтобы их южные соседи приняли штат Миссури в Конфедерацию силой оружия.

Хамилтон Гембл, став губернатором, встретился с трудноразрешимыми проблемами. Среди них не последними были банды нерегулярных войск конфедератов, которые разбойничали в штате почти повсюду, терроризируя население, грабя и разоряя целые города.

Не уступали в безжалостности и бессмысленной жестокости нерегулярным войскам конфедератов так называемые «джейкокеры». Пустив корни в Канзасе, они терроризировали мирное население к западу от Миссури, о котором было известно, что оно испытывает некоторые симпатии делу южан.

После одного из таких нападений, когда мятежники проскользнули через сердце Миссури, сжигая и грабя город полностью, возмущенное население обратилось к Гемблу, взывая о защите. Армия выставила патрули по всему штату, но если придется их увеличить, это сыграет на руку южным нерегулярным войскам, ведь из-за этого произойдет отток сил с основных полей сражения.

Энди Маккримон был погружен в одно спорное земельное дело в своем небольшом офисе в Хьюсвилле, когда отворилась дверь. Взглянув вверх, он замер от неожиданности, увидев губернатора Гембла.

— Губернатор Гембл!

— Не вставай, Энди, твоей ноге нужен покой. — Выглядевший усталым, губернатор опустился в полукруглое кресло с подушкой. Вынув носовой платок из кармана, он осмотрел комнату и болезненно поморщился.

— Все это напоминает мои юные годы, когда я начинал судебную практику. У меня была контора, похожая на эту. Прекрасные деньки, Энди, беззаботные деньки. Куда они ушли?

Губернатор Гембл вздохнул.

— Но в жизни ничего нельзя вернуть назад. Приходится переживать свои проблемы лицом к лицу — уж когда речь идет о заботах губернатора…

— Отец считал, что не было никого более достойного, чем вы, чтобы занять пост губернатора. Сомневаюсь, стал ли бы он оказывать поддержку кому-нибудь другому.

Энди налил два стакана виски и вручил один гостю. Ему было интересно, почему губернатор Гембл нанес ему визит. Это не был простой визит вежливости, он был совершенно в этом уверен.

— Твой отец был хорошим человеком. Его смерть — большая потеря для штата и для меня лично. Он помогал мне гораздо больше, чем кто-либо, Энди, и я надеюсь, что ты тоже будешь мне поддержкой.

Губернатор штата Миссури не стал тратить времени, ходя вокруг да около цели своего визита. Энди отпил виски и ждал.

— Ты слышал о неприятностях, которые возникли в западных пограничных округах?

Энди кивнул. Неприятности на границе штата Миссури с Канзасом были гораздо старше Гражданской войны. Там были довольно сильны симпатии к южанам, они-то и привели к приграничным столкновениям с жителями штата Канзас, те, напротив, яростно поддерживали «Союз» задолго до того, как вся Америка была втянута в войну. Совсем недавно нападения нерегулярных войск конфедератов по обе стороны границы привели к множеству людских потерь. Участники этих «нерегулярных войск» были в основном вне закона, но флаг Конфедерации, которому они присягнули, давал этой банде некоторое «идейное» обоснование.

В общем, граница между Канзасом и Миссури была постоянным взрывоопасным местом.

— Я должен положить конец тому, что там происходит, Энди. Если я не смогу этого сделать, штат будет все еще вести войну, когда вся остальная Америка будет читать о ней в исторических книгах.

— Я думал, что вы назначили генерала Ивинга, чтобы он разобрался с этой проблемой.

Губернатор Гембл быстро посмотрел на Энди.

— Я оказал поддержку Тому Ивингу в этом назначении, потому что генерал Шофилд сказал, что это самый подходящий человек для этой задачи. Ты знаешь его?

— Мы встречались. Он хороший солдат, но мне всегда казалось, что он принимал участие в сражениях с расчетом когда-нибудь сделать на этом политическую карьеру.

— Он, вероятно, имеет влиятельных друзей в правительственных кругах Вашингтона. — Губернатор Хамилтон Гембл испытующе посмотрел на Энди снова. — А теперь о том, ради чего я здесь, Энди. Мне нужен окружной прокурор в Вестпорте. Это будет не простой пост, но, я думаю, ты с ним справишься.

— Я? Губернатор, я только что вернулся к юриспруденции после двух лет в армии. Военное оружие и тактику ведения я сейчас знаю лучше, чем законы.

Хамилтон Гембл улыбнулся.

— И тем не менее я не сомневаюсь, что ты прекрасно подходишь для этой работы. Последнему окружному прокурору пришлось уехать из города от преследований родственника одного из сочувствующих южанам, дело которого он вел. Предыдущий был убит людьми Квонтрилла.

— Похоже, это чертовски трудное назначение, губернатор. Нужно ли мне быть благодарным за то, что вы оказали мне эту честь?

— Нет, Энди, и, в конце концов, я даже не могу соблазнить тебя должностью судьи. Я — больной человек, и сомневаюсь, что долго пробуду на своем посту и успею отблагодарить тех, кто служил мне верой и правдой. Все, что я могу обещать, это то, что штат Миссури однажды будет благодарен тем людям, которые пытались в эти трудные дни поддерживать власть закона. Именно об этом я часто разговаривал с твоим отцом.

— Отец — в качестве аргумента! Это уже тяжелая артиллерия, губернатор.

— Твой отец умер, борясь за то, во что верил, считая наше дело правым. Будущее штата Миссури поставлено на карту, а у меня остается очень мало времени. Ты примешь этот пост, ради памяти своего отца, ради штата Миссури?

— Да, губернатор, но у меня такое чувство, что мне придется сильно об этом пожалеть.

Положение дел в Канзас-Сити не обмануло предчувствий Энди Маккримона, к тому же ему не нравилось жить в городе, не в этом именно, а вообще. Канзас-Сити представлял собой суетливое, растянувшееся по берегу реки поселение. От места слияния рек Миссури и Канзас шли широкие, грязные дороги. Раскисшие от проливных дождей, разбитые копытами нескончаемых кавалькад всадников.

Современные кирпичные здания соперничали с лачугами с пристроенными фасадами. Гирляндами вывесок и рекламными щитами они предлагали все — от оружия до комфортабельных гостиниц. Объявление «Салон с танцовщицами» висело рядом с «Баптистский молельный дом. Жилище Господа».

В Канзас-Сити было полным-полно синих мундиров. Кавалеристы, артиллеристы, военные инженерных войск, пехотинцы. Они ходили парами, по десять человек и ехали верхом сотнями. Однако Энди видел мало «янкинизма» или гордости, которые можно было бы ожидать от людей, которые носили форму своей страны и ходили по родной земле. Некоторые солдаты выглядели такими усталыми, как будто только сейчас вернулись с полей сражений. Все ходили так, как будто они захватили вражескую территорию.

Это были первые впечатления Энди, но они подтвердились в первый же вечер в Канзас-Сити, когда он упомянул о них шерифу Конраду Фелпманну, главному представителю закона в пограничном городе.

— Ничего удивительного! Вне города они часто попадают в недружелюбное окружение. В этих местах ведь много тех, кто симпатизирует южанам. Всем известно, что если Бил Квонтрилл въезжает в округ с пятьюдесятью человеками позади, то покидает его со ста пятьюдесятью.

Бил Квонтрилл был человеком, который всю свою жизнь посвятил Гражданской войне. Школьный учитель в штате Огайо, он переехал в Канзас, чтобы попробовать себя в фермерском хозяйстве. Когда эта затея провалилась, он вернулся к педагогической деятельности, но скоро взор его обратился к менее мирному занятию, которое не поощрялось законом. Заклейменный юнионистами как нарушитель правопорядка, он получил чин капитана в армии конфедератов, которые дали официальное благословение своей незаконной армии. Эта банда сделала штаты Канзас и Миссури постоянным полем сражения, совершая рейды по всей местности, грабя, сжигая и убивая.

— Настанут времена, когда ты в округе будешь чувствовать себя таким же чужим, как и солдаты. Мы выбрали союз, Энди, но это было чертовски непросто, потому что народ в округе еще долго не признает Эйба Линкольна своим президентом.

Шериф Канзас-Сити растянулся во весь свой шестифутовый рост в кресле и улыбнулся Энди.

— Ты еще узнаешь, что такое бессилие и разочарование, когда на скамью подсудимых усадят человека, который, как ты будешь совершенно уверен, убил целую семью, но все твои свидетели неожиданно «потеряют память», потому что он хороший парень — южанин, а ты — проклятый янки.

Шериф Конрад Фелпманн был назначен, как и Энди, на свой пост губернатором штата Миссури. Ему потребовалось только несколько минут поговорить с Энди, чтобы понять причину, почему Гембл выбрал именно этого парня. Конрад Фелпманн был большим человеком во всех отношениях.

— Однако человеку с фамилией Маккримон вряд ли нужно объяснять, что тут происходит, ты должен прекрасно знать, что такое «клановая» система. Разве в Шотландии не то же самое?

— Что-то похожее. Я-то родился тут, в Миссури, но отец не раз рассказывал, как он и его отец были выселены из Шотландии главой их клана. Вот почему мы так неравнодушно относились к вопросу о рабстве. Он говорил, что ни один человек не имеет права владеть другим, будь то мужчина или женщина, ни его телом, ни его душой. Но все равно, он гордился тем, что был шотландцем, а я горжусь быть сыном шотландца. Не сомневаюсь, что южане такие же.

— Хорошо бы ты это не забыл, Энди. Это поможет тебе найти объяснение тому, что на первый взгляд может показаться совершенно бессмысленным.

Так получилось, что первый случай в практике Энди имел отношение к рабству. Хотя рабство на Севере и рабство на Юге — две разные вещи, оно все еще было законным в штате Миссури, и законы были соответствующими. Один раб, который принадлежал человеку, которого подозревали в сильных симпатиях к южанам, убежал от него и вступил в Союзническую армию. Вместо того чтобы отправить его из Миссури в негритянский батальон другого штата, как это обычно делалось, раба, известного под именем «Билли», отправили в негритянский батальон, который нес службу непосредственно в штате Миссури.

Билли не повезло; его назначили в дежурный обход за пятьдесят миль от его родного места, там-то он и был опознан двумя друзьями своего бывшего владельца. Они просто-напросто схватили его и вернули прежнему хозяину.

Один из друзей Билли видел все это и попытался помочь ему спастись. Негры, независимо от того, свободные они или рабы, не могут поднять руку на белого человека, и его друг был сильно избит по лицу, чтоб впредь неповадно было вступаться за своего собрата. Когда он пришел в контору шерифа и пожаловался Конраду Фелпманну, великан-шериф просто арестовал обоих белых за нанесение телесных повреждений. Он также посадил и Билли под стражу, чтобы как-то защитить до выяснения, стал ли он свободным человеком из-за добровольной службы в союзнической армии.

Оба этих дела вел судья Роупер, окружной судья, с которым Энди не пришлось встречаться прежде. Ни один из случаев не требовал рассмотрения судом присяжных, и вообще они, на взгляд Энди, не представляли сложности. Но быстрота, с которой расправился с ними судья, потрясла Энди. Оба белых, которые осуждались в нанесении телесных повреждений, были признаны им невиновными, Энди с трудом начал свою обвинительную речь против этих двоих, и его тут же прервал судья Роупер.

— Потерпевший негр — свободный человек?

Энди был удивлен.

— Он — солдат Союзнической армии, судья. Считается, что они все — свободные люди…

— Мой суд не основывается на предположениях, мистер Маккримон. У вас есть документ, удостоверяющий, что негр, в избиении которого обвиняются эти люди — свободный человек?

— У меня есть заверенные копии его документов о вербовке на военную службу…

— Это совсем не то, что я прошу, мистер Маккримон, и вы это прекрасно знаете. Я еще раз прошу вас представить удостоверение. У вас есть свидетельство, что этот человек был освобожден законным путем?

— Нет…

— Тогда мне ничего не остается как отклонить обвинения против этих двоих.

Кивнув в направлении подзащитных, судья Роупер сказал:

— Дело против вас отозвано. Вы можете идти.

Повысив свой голос настолько, что он мог быть слышен сквозь радостные крики и вопли друзей парочки обвиняемых, судья Роупер холодно посмотрел в сторону Энди.

— А теперь, мистер Маккримон, какое дело следующее по списку?

В списке было еще только одно дело, и Энди был уверен, что судья прекрасно знал, о чем оно. Он также понимал, что вопрос, является ли Билли свободным человеком или рабом, уже был предрешен заранее.

— Я прошу, чтобы рассмотрение этого дела было отложено, судья.

— Я не имею привычки откладывать дела в моем округе, мистер Маккримон. Если требуется судебное разбирательство, нет смысла заставлять людей ждать. Что там у вас?

— Дело Джедидайи Армстронга против Билли. Армстронг считает Билли своим рабом, Билли заявляет, что он получил свободу, вступив в армию — но, ваша честь, приняв решение по предыдущему делу, вы предрешили и это. Я вынужден просить отсрочку в рассмотрении.

— Я вам уже сказал, в моем суде отсрочек не будет. Однако я — справедливый человек, мистер Маккримон. Мне не хотелось бы, чтобы обо мне говорили иначе, к тому же вы в первый раз участвуете в заседании нашего суда. Зачитывайте дело, мистер Маккримон.

Энди подумал, что чаша весов правосудия так накренилась, что никогда уже больше не придет в равновесие, но когда он посмотрел в сторону шерифа Конрада Фелпманна, великан нетерпеливо кивнул ему головой.

— Благодарю вас, судья. Я попробую представить дело как можно короче. Я хотел бы вызвать мистера Армстронга.

Стоя на месте для дачи свидетельских показаний, Джедидайя Армстронг рассказал судье всю правду и посмотрел на Энди сверху вниз почти с насмешкой.

— Мистер Армстронг, вы заявляете, что Билли — ваш раб?

— Я не требую ничего, что мне бы не принадлежало. Но Билли — действительно мой раб. У меня есть на него официальные бумаги.

— Такое может быть. Вы можете присягнуть суду в своей лояльности штату Миссури и Союзу?

Армстронг, казалось, на минуту замешкался, и его глаза блеснули в сторону судьи.

— Какое это имеет отношение к делу, мистер Маккримон?

Вмешательство судьи Роупера вне всяких сомнений показало его приверженности, и Энди понял: что бы он ни сказал, это не повлияет на исход дела. Симпатии судьи Роупера были явно на стороне южан. И нечего было ждать в этом суде справедливости.

Однако Энди был прокурором штата. И защищать законы штата — его долг.

— Губернатор Гембл издал указ, что, если раб, принадлежавший лояльному гражданину, вступит в армию, его владелец получит триста долларов в качестве компенсации. Если же владелец симпатизирует южанам, он не получит ничего, а свобода его раба получает официальное подтверждение…

Молоток судьи Роупера опустился с такой силой, что прервал и объяснения Энди, и злой шепоток в зале.

— Достаточно, мистер Маккримон. Разговоры об освобождении рабов вызывают недовольство и обнищание людей этой земли — и в частности этой части штата Миссури. Изменники по другую сторону Канзасской границы используют это как причину смертей и разорения в нашем округе, и я не позволю слышать разговоры об освобождении негров в моем суде.

— Указ пришел от самого губернатора, судья.

— Это мой суд, мистер Маккримон, и вам стоит это запомнить на будущее. Раб — это собственность. Если собственность украдена, неважно, человеком или штатом, это все равно воровство. Я не собираюсь смотреть на это сквозь пальцы. Раб Билли — собственность мистера Армстронга. У него есть документы, подтверждающие его собственность. Раб будет ему возвращен — и на этом я ставлю точку. Если больше нет других дел, я объявляю перерыв в заседании суда.

Протесты Энди Маккримона утонули в возгласах одобрения с мест слушателей. Собрав свои бумаги, судья Роупер покинул здание суда через служебную дверь.

Стоя в быстро опустевшей зале, уничтоженный смехом сторонников Джедидайи Армстронга, Энди чувствовал разочарование и гнев, видя, как Билли надели наручники и грубо вытолкали из здания суда. Когда к нему подошел шериф Конрад Фелпманн, Энди сказал в ярости:

— И это правосудие Канзас-Сити? Все судьи тут такие же, как судья Роупер?

Шериф Фелпманн покачал головой.

— Он такой — последний. Его бы тоже уволили, если бы не связи с влиятельными людьми в департаменте правосудия. Не волнуйся слишком об этом, Энди. Я уже привык к стилю судьи Роупера, но ведь есть еще один вид правосудия.

— Что ты имеешь в виду?

— Пойдем, увидишь сам.

Раздумывая над словами великана, Энди вслед за шерифом вышел из здания суда.

На улице люди, которые одобрительно приветствовали криками решение судьи, были согнаны во взволнованную, рассерженную группу в нескольких ярдах от тротуара. Их охраняла дюжина солдат — негритянских солдат. Образуя полукруг у парадного входа в здание суда, стояли семьдесят или восемьдесят солдат. Все были верхом, и каждый держал наготове карабин.

Билли тоже сидел на лошади среди солдат, застегивая темно-синий мундир кавалериста. Он улыбнулся шерифу Фелпманну и Энди.

Через несколько минут, когда солдаты легким галопом выехали из города, разгневанная толпа окружила Энди и шерифа.

— Что вы собираетесь предпринять, шериф? Вы были здесь, когда судья Роупер приказал вернуть мне Билли. Эти ниггеры украли его у меня. И вы собираетесь смотреть на это сквозь пальцы? — Джедидайя Армстронг стоял напротив шерифа Фелпманна.

— Ну, Джед. Ты же прекрасно знаешь, что все их поступки — это дело армии. Эти парни мне не подведомственны. Вам я могу сказать: приходите в мою контору завтра и подайте на них формальную жалобу. Я прослежу, чтобы она попала к начальнику военной полиции.

Из толпы послышались возгласы злой насмешки, и Джедидайя Армстронг сказал:

— Вы ведь на самом деле не осуждаете их, шериф? Не так ли? Пока их форма будет синей, вы и пальцем не пошевелите, если целый полк негритянских солдат войдет в город и заберет все, что мы своим трудом заработали за всю жизнь.

— Ну, Джед, тут я могу поспорить и сказать, что вы за всю свою жизнь не проработали и одного дня. На самом деле, это ваш папаша потратил огромное количество своих с трудом заработанных денег на залог, чтобы вызволить вас из тюрьмы, когда вы участвовали в одной из пьяных оргий. Но это меня ни в коем случае не касается. Я здесь только для того, чтобы следить за законностью и порядком, точно так же, как и судья Роупер.

Шериф слегка улыбнулся Армстронгу.

— Вы бы лучше прислушались к тому, что говорил прокурор Маккримон, Джед. Вы сейчас могли бы стать на триста долларов богаче.

Когда Джедидайя Армстронг и его друзья двинулись по улице, болтая и гневно жестикулируя, Энди сказал:

— Правосудие свершилось в соответствии с моей информацией, но, похоже, у тебя будет мало шансов, когда наступит время выборов.

— День, когда меня будут избирать на должность люди, подобные Джедидайе Армстронгу, будет днем моей отставки. Я был назначен губернатором так же, как и ты. Я полагаю, он знал, что делал, но для нас обоих все будет очень непросто, и я не многому смогу научить тебя.

* * *

Энди Маккримон очень скоро познакомился с каждодневными обязанностями окружного прокурора в Канзас-Сити и в близлежащем округе Джексон. В отличие от Роупера, большинство судей в округе делали все, что могли, отправляя правосудие собственноручно, несмотря на все трудности. Люди, которые жили вдоль западной границы штата Миссури, были больше знакомы с порядками, введенными нарушителями границы, чем с формальностями писаных законов. Неписаные законы нарушителей границы имели фатальные последствия. Это правосудие не было справедливым, однако оно вполне подходило тем, кто жил по его законам большую часть своей жизни.

К сожалению, слишком многим война между штатами давала определенную выгоду. Набеги и ответные нападения с обеих сторон границы между Миссури с Канзасом продолжались со все возрастающей яростью, несмотря на все попытки генерал-майора Томаса Ивинга.

Ивинг командовал военным округом Союзнической армии, который включал много беспокойных пограничных мест — и он совершенно не подходил для этого поста. Дипломатические тонкости его мало занимали, генерал имел очень сильные политические пристрастия и был непримирим с теми, кто их не разделял. Поэтому он подозревал всех без исключения в симпатиях к конфедератам.

Поскольку штат Миссури являлся пограничным штатом, там, конечно, постоянно кипел котел страстей. Сторонников и у южан, и у северян было достаточно, поэтому Ивинг не доверял милиции штата Миссури и набрал большинство людей из штата Канзас. Жители штата Миссури жаловались, что многие солдаты из Канзаса сами участвовали в набегах через границу из Канзаса и были сильно раздражены, что совершенно не способствовало улучшению обстановки.

Когда начались преследования жен, сестер, матерей и дочерей мужчин, подозреваемых в партизанской деятельности, настроение в приграничной полосе стало предельно нетерпимым. Пошли слухи, что генерал намеревался выслать каждого мужчину, женщину и ребенка из отдаленных районов пограничных округов. Тем, кому удастся доказать непоколебимую лояльность Союзу, разрешат жить поблизости к одному из приграничных многочисленных военных постов, остальные будут выселены.

Однажды днем, когда Энди с Фелпманном, обсуждали в конторе шерифа правомерность последних предприятий генерал-майора Ивинга, внезапный шум буквально потряс стену конторы.

— Что это, черт побери, землетрясение? — Шериф Фелпманн вскочил с деревянного кресла за столом.

— Был такой звук, как будто какое-то здание упало, здесь не происходит никаких подрывных работ? — сказал Энди и бросился к двери.

— Если бы вели, мне бы доложили.

Улица снаружи была совершенно пустынна, но завеса пыли поднялась над зданиями через дорогу, и когда они в недоумении пытались понять, что это такое, дородная фигура в запачканном переднике выбежала на улицу из лавки скобяных товаров.

— Что это, Бен? Что случилось? — Шериф Фелпманн обратился к лавочнику.

— Это старая тюрьма, шериф. Та, куда генерал Ивинг отправлял женщин. Она рухнула.

Энди и Конрад Фелпманн посмотрели друг на друга в ужасе. Тюрьма была старинным трехэтажным зданием, довольно ветхим, а генерал набил ее до отказа женщинами, подозреваемыми в симпатиях конфедератам.

Оба мужчины побежали одновременно, и раненая нога Энди не помешала ему добежать до сцены трагедии на несколько секунд раньше высокого шерифа.

Две высокие стены тюрьмы и часть третьей оставались. Другая, вместе с большей частью крыши и с полами, рухнула, и изнутри слышался крик женщин. Снаружи на покрытом обломками тротуаре два молодых солдата с помощью ружей пытались загнать охваченных паникой женщин назад под стены, и Энди гневно крикнул одному из них:

— Что ты делаешь, солдат?

— Останавливаю этих женщин, чтобы они не сбежали, сэр. Они — заключенные.

— Боже всемогущий! У вас под носом разыгралась трагедия, а все, о чем вы думаете, это остановить нескольких женщин, чтобы они не сбежали? Иди и найди своего командного офицера. Приведи сюда сколько можно мужчин с лопатами и кирками и прихвати с собой врача. Ты, — Энди указал на другого человека, — иди вовнутрь, помоги рассчистить завал и выведи всех оставшихся там женщин.

— Есть, сэр, — оба солдата, похоже, вздохнули с облегчением, когда появился некто с авторитетным видом и стал отдавать им приказы.

— Слава Богу, что в этом городе есть хоть кто-то с каплей здравого смысла. — Акцент был южный, а говорила девушка лет восемнадцати, с ног до головы покрытая пылью. Энди видел, как она спорила с одним из новобранцев, когда он прибежал к развалившейся тюрьме. — Можете вы дать нам хотя бы несколько из этих мужчин, стоящих вокруг, чтобы помочь нам копать? По крайней мере сорок женщин осталось под обломками.

Шериф Фелпманн и часть женщин уже растаскивали камни голыми руками, и когда Энди пошел за девушкой вовнутрь развалившегося здания, из-под обломков извлекли раненую женщину.

Она была первой из многих. Через тридцать минут после обвала здания пять тел были уложены и прикрыты одеялами на тротуаре. Среди тех, кто выполнял спасательные работы, рос гнев против генерал-майора, приказавшего арестовать и заключить в тюрьму женщин.

Когда мужчины работали, Энди увидел, как молодая женщина, с которой он разговаривал раньше, уходила, держа за руку пожилую, которую выносили из рухнувшего здания.

Энди и другие мужчины трудились несколько часов, прежде чем все не было расчищено и стало ясно, что под обломками больше нет жертв.

По пути домой — а он снимал лачугу на краю города — Энди нужно было проходить мимо городской больницы Канзас-Сити. В неожиданном порыве он повернул и открыл дверь — и тотчас же ему представилась сцена полнейшего хаоса. Канзас-Сити был маленьким и спокойным поселением, и больница не была оборудована для такого количества пострадавших, доставленных сюда из рухнувшего здания.

Хотя Энди повторял себе, что он беспокоится обо всех пострадавших женщинах, он остановился, оглядываясь вокруг, пока не нашел молодую девушку, которая помогала ему откапывать остальных. Она и женщина, которую вытащили из-под обломков тюрьмы на носилках, были в коридоре. Пожилая лежала на одеяле, издавая стоны, в то время как врач накладывал ей на ногу повязку, а ассистент крепко держал ее.

— Не могу ли быть чем-нибудь полезен? — вызвался Энди.

Выражение лица молодой женщины было изумленным, когда она посмотрела вверх и увидела Энди, и, похоже, это не было для нее неприятным сюрпризом.

Врач тоже взглянул на него.

— Привет, Маккримон. Нет, у нас нет недостатка в помощниках. Не хватает места, но после того, как они побыли в тюремных условиях, я не слышал ни от кого жалоб. Этого Ивинга следует выпороть кнутом.

— С ним бы так и поступили, будь мы убийцами или ворами, но ведь мы — южане. У нас нет прав — нет даже права подать в суд, чтобы доказать, что мы не сделали ничего преступного.

— Если у вас есть что сказать о нарушении закона, тогда вы говорите именно с тем, с кем надо, юная леди. — Закончив свою работу, доктор встал. — Мистер Маккримон — окружной прокурор, персонально назначенный губернатором. А я — просто доктор, у которого очень много пациентов и очень мало времени.

Когда врач ушел, Энди обратился к девушке:

— Доктор назвал мое имя — Энди Маккримон. Я не знаю, как вас зовут.

— А зачем вам мое имя?

В ее голосе была враждебность, которой раньше не было. Энди подозревал, что это случилось после того, как девушка узнала, что он — прокурор.

— Помолчи теперь, дочка. Разве так нужно разговаривать с джентльменом, который был настолько добр, что пришел посмотреть, как мы, и это несмотря на то, что он участвовал в раскопках тоже. Я благодарю вас за то, что вы проявляете к нам интерес и сочувствие, мистер Маккримон. Я — Эми Хаустон, а это моя дочь, Хетти.

Женщина говорила тоже с сильным южным акцентом, но у нее была речь образованной женщины, и вокруг нее был явный ореол хорошего воспитания.

— Вы — из Шотландии, мистер Маккримон?

— Нет, мэм. Родился и вырос в Миссури, но мой отец родом из Шотландии. Гленелг. Знаете такое место?

— Я — из Вирджинии, как и мой отец. Но мой дед и дед моего мужа были оба шотландцами, с Высокогорья.

— Ваш муж?.. Он еще жив?

— На самом деле вы хотели спросить… не участвует ли он в партизанских набегах? Ответ будет — «нет!» Да, мы с Юга, да, мы сильно симпатизируем тем, которые борются за него. Но я тоже родом из Миссури, у нас никогда не было рабов, и мой отец не участвует в набегах с Квонтриллом, Андерсоном и другими, хотя его в этом подозревают, — с горячностью ответила Хетти.

Эми Хаустон кивнула.

— Это — правда, мистер Маккримон. Мой муж не поддерживает то, за что сражаются южане, поэтому он не станет к ним присоединяться. Не станет он и сражаться против своих друзей, хотя именно теперь он на пути в Сент-Луис со стадом скота, который, возможно, пойдет на съестные припасы, чтобы накормить солдат федеральной армии.

Энди был в замешательстве.

— Тогда почему же вас арестовали и заключили в тюрьму здесь, в Канзас-Сити?

— Вы бы лучше попросили генерала Ивинга ответить на этот вопрос, молодой человек.

— Нет, не нужно. Я скажу вам, почему. Мы были арестованы потому, что генерал Ивинг — большой друг сенатора Джима Лейна. Лейн не только возглавляет банду джейхаукеров из Канзаса — а они — гораздо хуже, чем партизаны-южане, — он пытался купить нашу землю год или два назад.

Энди перевел взгляд с Хетти Хаустон на ее мать. Его недоверие легко можно было заметить. Хетти хмыкнула и отвернулась от него, но мать сказала:

— Это правда, молодой человек. Вы можете спросить любую женщину, арестованную с нами, и они подтвердят. Мой муж тоже может подтвердить, когда он вернется, если только он сначала не поедет домой на ферму. Он, без сомненья, найдет там людей Лейна, и еще одно убийство ляжет тяжким бременем на их совесть.

Если бы Энди в тот день не участвовал в судебном разбирательстве под председательством судьи Роупера, он, возможно, отнесся к истории, которую рассказала ему Хетти Хаустон, более скептически. В самом деле, обе женщины произвели на него хорошее впечатление, особенно юная Хетти. Хотя она была вся перепачкана пылью от рухнувшей тюрьмы, Энди еще ни разу не встречал за свои двадцать девять лет девушку, к которой его так сильно влекло.

— Ну, какие у вас теперь планы?

— Планы? — Хетти говорила презрительно. — У мамы, возможно, сломана нога, но мы ведь все еще пленники генерала Ивинга.

— Это вы оставьте мне. Даже генерал Ивинг не может не подчиняться закону. Президент Линкольн приостановил действие предписания относительно представления арестованного в суд для рассмотрения законности ареста, но ведь есть другие законы, а в Вашингтоне найдется не один человек, который питает благосклонность к Маккримонам. Как вы думаете, мэм, вы уже в состоянии передвигаться, если я найду пару сильных парней, чтобы они помогли вам добраться до моего дома? Он — не роскошный, но я гарантирую, что он вам понравится гораздо больше, чем старая тюрьма.

— Почему это вы с такой охотой помогаете нам? — выразила сомнение Хетти.

— С охотой? — Энди подумал, что Хетти выглядела ужасно соблазнительной, когда стояла перед ним с лицом, перепачканным грязью, с неприбранными волосами, а все ее тело показывало гордое презрение. — Я — прокурор, Хетти. Все, чего я добиваюсь, — это правосудия.

* * *

Генерал-майор Томас Ивинг так и не предпринял никаких действий, чтобы вернуть обеих женщин под стражу. Возможно, он так и не узнал об их освобождении, а скоро у него возникли более серьезные дела, которые пришлось решать.

Известие о трагедии в Канзас-Сити достигло средних штатов на Западе во всех подробностях. Когда Уильям Квонтрилл услышал эту историю, ни он, ни его большая армия партизан не сомневалась, что этот несчастный случай был подготовлен намеренно генералом Союзнических войск.

Неделю спустя партизаны напали на городок Лоренс в штате Канзас подобно библейской чуме. За несколько часов кровопролития они перестреляли всех мужчин и мальчиков, достаточно взрослых, чтобы держать ружье, а затем город подожгли. Когда они поспешно ускакали в место, где скрывались, они оставили позади сто пятьдесят трупов и почти две сотни сгоревших домов. Южная «гордость» была удовлетворена.

Двадцать пятого августа тысяча восемьсот шестьдесят третьего года генерал Ивинг издал Приказ за номером одиннадцать. Он подтвердил те слухи, которые ходили неделями: каждый мужчина, женщина или ребенок, которые проживали на расстоянии более мили от поста Союзнической армии, должны быть выселены из своих домов, а для обеспечения выполнения приказа были посланы канзасские солдаты. Уже через несколько дней приграничные области лежали в руинах, работа целых поколений людей свелась на нет, дома были сравнены с землей, урожай выжжен.

После того как мать и дочь Хаустон поселились в его доме, Энди переехал к шерифу Фелпманну и его жене. Жена шерифа взяла на себя помощь двум бездомным женщинам. Эта договоренность была хороша сама по себе, однако для Энди это означало, что он гораздо меньше встречался с Хетти, чем ему хотелось.

Когда он случайно заглядывал к себе в дом, Хетти обычно отмалчивалась, оставляя своей матери высказывать благодарность, которую, как она настаивала, обе они чувствуют за его благодеяние.

Поэтому для Энди было неожиданностью, когда однажды дверь в его контору отворилась. Он оторвался от стола, чтобы посмотреть, кто пришел, и увидел стоящую перед ним Хетти.

— Хетти! Какой приятный сюрприз… — Выражение его лица внезапно изменилось.

— Что-нибудь произошло? Генерал Ивинг…?

— Нет, ничего особенно плохого не случилось…

Казалось, Хетти была в затруднении, не решаясь сказать, зачем она пришла, и Энди подбодрил ее:

— Если я могу чем-то помочь, я сделаю это с удовольствием, Хетти.

— Почему?

На минутку она стала той же прежней дерзкой бунтаркой, и Энди еле удалось сдержать улыбку. Вместо этого он дал вполне серьезный ответ на ее вопрос.

— Потому что этой войне уже два года, а мне пришлось увидеть такое, что не каждому довелось. Я заработал себе хромоту, которая останется со мной на всю жизнь, и мне пришлось везти домой тело своего отца с поля сражения. Я уже почти забыл, что в мире есть красота, пока я не увидел тебя, стоящей в развалинах тюрьмы Ивинга.

Энди был сам поражен своим красноречием. Его слова были полны чувства и неподдельной искренности.

Взгляд Хетти упал на ногу Энди, которую он вытянул в тщетной попытке найти ей удобное положение.

— Простите. Жена шерифа Фелпманна рассказала мне, что вы были ранены, но я не знала остального.

Она посмотрела на него, и их глаза встретились.

— Может, то, что вам пришлось много страдать, поможет вам понять мои опасения. Сейчас мой отец должен быть на обратном пути в Сент-Луис. Я ужасно боюсь, что он вернется на нашу ферму и его заберут люди Ивинга. Его южный акцент будет достаточной причиной для того, чтобы повесить его на ближайшем дереве.

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы он не ехал прямо домой, а двинулся прямо сюда, в Канзас-Сити. Давай пойдем к шерифу Фелпманну. Может быть, будет возможно телеграфировать в конторы шерифов по пути, которым он возвращается, чтобы телеграмма дошла до него.

Последствия войны принесли с собой очень мало благ, но, одним из них было быстрое распространение телеграфного сообщения по всей стране. Это означало, что у них будет возможность определить местонахождение Уильяма Хаустона и благополучно направить его в Канзас-Сити.

Когда ее отец прибыл целым и невредимым, в отношениях Хетти Хаустон и Энди произошел поворотный момент. Она больше не считала его своим врагом и даже давала понять, что ей приятны его комплименты, но порой ее горячий темперамент, которым она была обязана своему ирландскому происхождению больше, чем шотландским предкам, брал верх, особенно когда Энди пытался поддразнить ее.

Энди очень хорошо поладил с отцом Хетти. Уильям Хаустон был честным и прямолинейным человеком, но иногда он выдавал такие всплески темперамента, которые не оставляли сомнений в происхождении горячности Хетти. Уильям Хаустон переживал трудные времена, и лишенный собственности фермер не стеснялся в выражениях, когда видел перед собой сторонников генерала Ивинга.

Энди беспокоился, что Уильям Хаустон либо будет арестован Ивингом, либо впадет в такое отчаянье от ужасно тяжелого положения, в которое он попал, что решится, невзирая на все опасности, вернуться на ферму, которая была на приграничной земле.

Теперь мать Хетти поправлялась, и Энди пришла в голову идея, которая, как он надеялся, обеспечит безопасность всему семейству Хаустонов. Он отвез их на ферму Маккримонов в Озарке. Это было большое владение, и соседи там симпатизировали лишенному собственности фермеру и его семье. Энди было нетрудно убедить Уильяма взяться за работу по управлению фермой до тех пор, пока не кончится война и пока он не сможет вернуться на свою землю.

План очень хорошо подходил Энди, и вскоре он стал уже находить причины, чтобы почаще навещать родной дом, а ведь ферма последние годы была для него только напоминанием об умершем отце. Это соглашение и Хаустонам прекрасно подходило. Уильям Хаустон — трудолюбивый прирожденный фермер, он ввел множество усовершенствований на земле Маккримонов.

В январе тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года губернатор Гембл умер, и с его уходом политика штата Миссури скатилась к полнейшему беспорядку. В начале тысяча восемьсот шестьдесят пятого года в последние месяцы Гражданской войны Энди уехал из Канзас-Сити и вернулся домой в Озарк. Штатом был издан декрет, согласно которому все должности судей, окружных клерков, окружных прокуроров, шерифов и окружных регистраторов объявлялись вакантными.

Вскоре после своего возвращения, Энди взял Хетти на прогулку верхом по холмам в самом сердце земли Маккримонов, и, глядя на огромную ферму, которая была отвоевана у диких лесов трудами его отца и деда, он сделал ей предложение, которое было принято.

Они поженились в церкви в Хьюсвилле четырнадцатого сентября тысяча восемьсот шестьдесят шестого года. Страна больше не воевала, и долины и холмы Озарка эхом вторили музыке, которую играли поколения Маккримонов в долинах и горах Гленелга.

Глава десятая

Канада, 1869 год

После гибели своего отца Чарльз Кэмерон унаследовал титул баронета, акции и земли, но проходящие годы сыграли плохую шутку с семейным благосостоянием. Земли никто не желал покупать, а наличных денег не хватало. Стало ясно, что Чарльзу необходимо найти себе какое-нибудь достойное и прибыльное занятие.

Кэмерон владел значительным количеством акций компании «Гудзон Бей», часть из них находились в местном банке. Учитывая любовные дела его матери с человеком, который занимал влиятельное положение в компании, эти акции обеспечили ему получение платного места директора, которое не было обременительным и не требовало много времени. Много лет он наслаждался жизнью, которая немногим отличалась от той, которую он знал всегда.

Когда сэр Чарльз начал ухаживать за дочерью одного большого политика в Торонто, казалось, ему уже была обеспечена карьера политического деятеля, со всеми привилегиями, которые вытекали из деятельности такого рода.

Неожиданно весь Торонто стал перешептываться, что сэр Чарльз Кэмерон получил отставку. Причиной, якобы, стали хорошо известные в городе его любовные похождения в районах, пользующихся дурной репутацией. Когда он внезапно уехал из Торонто, небольшое общество колониальной знати выразило свое одобрение такому поступку. Он выбрал единственный общепринятый и честный путь, который открывался ему. В то время все газеты пестрели сведениями о деятельности небольшой группы ирландских диссидентов. И лишь несколько строчек сообщали безразличной публике, что сэр Чарльз Кэмерон, до недавнего времени ведущий светский образ жизни в Торонто, теперь стал посредником компании «Гудзон Бей» в одной из факторий, принадлежащих компании на берегах озера Вуд за тысячу миль от Торонто. Чарльз Кэмерон навсегда исчез из жизни города.

Странно, но жизнь в отдаленном поселке на краю обширного многонационального поселения на берегу Ред Ривер, понравилась сэру Чарльзу Кэмерону. У него был дом, построенный на мягком склоне холма, покрытого лесом, обращенный на озеро и окруженный садами, и многие годы он наслаждался сменяющими друг друга «провинциальными женами». «Жены» — были женщины, которые выполняли все обязанности жены, включая и рождение детей, не пользуясь преимуществами благословения священника. В поселке ходила шутка: «если встать на дороге в поселок и позвать: „Кэмерон!“, больше половины детей в пределах слышимости прекратят свои игры и побегут вам навстречу».

Затем судьба снова сыграла злую шутку с денежными делами Чарльза Камерона. Пока Америка билась в агонии горькой Гражданской войны, как раз рядом с канадской границей имела место намеренная попытка отобрать земли и власть у компании «Гудзон Бей».

Обеспокоенное этими событиями британское правительство понимало, что Канаде требуется стать из нескольких несвязанных между собой провинций, над которыми имеет власть энергичная и в большинстве случаев обладающая чрезмерными привилегиями компания, страной, способной справляться со своими делами. И, что еще важнее, с точки зрения Британии, Канаде нужно стать способной защищать свои плохо обозначенные границы.

И здесь одной из главных проблем стала плохо налаженная почтовая связь. Итак, когда недавно образовавшаяся компания потребовала, чтобы, ей дали полоску земли, шириной в десять миль, простирающуюся от Атлантики до Тихого океана, для того, чтобы возвести там линию телеграфа, проложить дорогу и построить железнодорожную линию, британское правительство оказало ей самую неограниченную поддержку.

Единственное, что стояло на ее пути, — компания «Гудзон Бей». Но и эту проблему можно было решить. При поддержке нескольких банков, которые стремились войти в дело, компании «Гудзон Бей» было сделано предложение, и, ко всеобщему удивлению, оно было принято.

Для держателей акций компании это действительно была неплохая сделка. На каждую акцию стоимостью в сто фунтов новая компания предлагала триста. Проснувшись на следующее утро, сэр Чарльз стал богатым человеком. Это несколько смягчило удар, когда компания закрыла маленькую факторию на берегу озера Вуд и он потерял свое место.

Если бы сэр Чарльз Кэмерон вложил свои деньги с умом, он провел бы очень комфортно годы своей ранней отставки. Но разум и трезвый расчет никогда не отличали Кэмеронов из Гленелга, и когда сэр Чарльз в первый раз мельком увидел Люси Франшер, последняя капля здравого смысла улетучилась из его головы. Возможно, в первый раз в жизни сэр Чарльз влюбился — глупо и безнадежно.

Чарльз впервые увидел Люси Франшер, когда был в гостях в доме Луиса Риеля, зайдя туда, чтобы обсудить создание компании, которую надеялся основать баронет, чтобы торговать шкурами бизонов (основной промысел метисов и их друзей, индейцев племени криизов).

Люси Франшер была девушкой-метиской. В этих местах отпрысков браков индейцев и охотников, особенно охотников французского происхождения, было предостаточно. Их даже считали особой этнической группой, и они гордились своим происхождением.

Люси трудно было назвать юным ангелом. К своим двадцати восьми годам она уже побывала «провинциальной женой» у двоих старших офицеров компании «Гудзон Бей» в близлежащем форте Гарри. Высокая, с длинными черными волосами, с кожей, которая намекала на ее индейскую кровь, она была естественна, элегантна и вообще «хорошо держалась», за этим чувствовались годы, проведенные в довольстве и даже роскоши, в которой купались высшие чины компании.

Второй из ее так называемых мужей ушел из компании и вернулся в Шотландию, когда собственность компании перешла к нескольким избранным, а новое правление уменьшило число факторий, чтобы сократить расходы и привлечь новых инвесторов.

В тот фатальный день Люси шла вверх по тропинке к дому, на крыльце которого разговаривали двое мужчин. Проследив за взглядом сэра Чарльза, Луи Риель улыбнулся:

— Я вижу, у вас очень наметанный глаз, сэр Чарльз.

— Простите… — Чарльз Кэмерон отвел глаза от незнакомки. — Это так просто. Я не могу припомнить, видел ли я более привлекательную женщину.

— Кузина Люси действительно очень привлекательна. Позвольте мне представить ее вам — Люси! Я хочу кое с кем тебя познакомить. Здесь сэр Чарльз Кэмерон, он пришел обсудить со мной некоторые дела…

Чарльз Кэмерон так и не мог вспомнить, говорила ли с ним Люси Франшер при этой их первой встрече. Когда она подошла ближе, то оказалась еще более красивой, чем издали. В то время ему было уже под пятьдесят, а Люси почти вполовину моложе, но все же он знал, что не успокоится до тех пор, пока не будет обладать этой женщиной.

Дела с Луи Риелем были вскоре завершены, и сэр Чарльз понял, что был более чем непрактичным, но неважно, ведь он встретил Люси Франшер.

— Благородный англичанин очень увлекся тобой, Люси.

— Я думала, ты понял, что он — шотландец. А они не любят, когда их называют англичанами.

— Англичанин или шотландец, какая разница? — В голосе Луи Риеля послышались нотки раздражения. Его привлекательная кузина слишком много времени провела со слабыми англичанами. Она забыла, как подобает вести себя настоящей женщине. — Он — не метис и не француз, но он действительно богатый и влиятельный человек.

— Значит ли это, что он может помочь твоему делу?

— Не моему делу, Люси. А делу нашего народа.

— Ага! И кто же этот наш народ? Французы, которые бросают своих женщин и семьи, когда возвращаются во Францию? Или индейцы, которые отказываются принять назад этих брошенных женщин и кучу их незаконных выродков?

— Так было много поколений назад, Люси. Метисы — это народ, который теперь будет признан, будут признаны наши права.

— Нам не нужна помощь таких людей, как этот сэр Чарльз Кэмерон.

Луи Риель пытался совладать с растущим гневом.

— Нам нужна помощь от любого, кто может быть нам полезен. Идут слухи, что землемеры обмеряют земли наших людей, тех, что занимаются фермерством вдоль Ред Ривер. Трагедия в том, что нашего народа официально не существует. Если мы не встанем на защиту своих прав, мы исчезнем в потоке англоговорящих народов, которые сметут все, что мы строили десятилетиями. Наши дома, наш образ жизни, даже нашу религию.

Люси была набожной католичкой, и Луи Риель надеялся, что, если его кузина подумает, что ее религия находится под угрозой, возможно, она проявит большую благосклонность помочь в деле, которому он отдавал всего себя.

— Отец Клод согласен с тобой?

Отец Клод был священником в маленькой церкви на берегу озера Вуд, и община метисов вот уже более тридцати лет была его приходом. Но не только они. В его ведомстве был такой округ, что, будь то в Европе, потребовались бы один-два архиепископа, чтобы отправлять там службу.

— Почему бы тебе самой не спросить его об этом? — Луи Риель прекрасно понимал, что выбрал правильную линию поведения. Отец Клод сам выражал свое беспокойство Луи всего лишь несколько дней назад.

Отец Клод наблюдал за Люси из правого придела несколько минут, прежде чем дал ей понять о своем присутствии. Она стояла на коленях, погруженная в молитву, и он оставил ее в покое, насколько это было возможно — может быть, ей нужно поговорить с Богом.

Отец Клод слишком долго был священником среди метисов, чтобы осуждать ее образ жизни. Для женщин-метисок, в большинстве очень привлекательных, стало традицией находить себе мужчин среди служащих больших меховых компаний, торгующих на Севере. Чем привлекательней была девушка, тем больше шансов было у нее найти влиятельного мужчину. Некоторые из этих любовных связей перерастали в постоянные, некоторые длились несколько лет. Очень часто дети от этих союзов без Божьего благословения получали образование в больших городах на Востоке — некоторые даже уезжали в Британию или во Францию. Почти все из них исповедовали католицизм.

Когда Люси поднялась на ноги, отец Клод вышел к ней. Она оглянулась, и лицо ее зарделось от радости.

— Люси, моя дорогая, я слышал, что ты снова с нами. Я так и думал, что ты скоро придешь меня навестить.

Он обнял ее, а потом поставил перед собой на расстоянии вытянутой руки.

— Ты стала еще красивее, но на твоем лице печаль. Ты надолго останешься с нами?

Люси пожала плечами.

— Я не знаю. Я живу в доме тети. Кузен Луи сейчас там тоже.

— Ах, да, кузен Луи. Спаситель народа метисов — как в это верят многие.

— А вы не верите?

Отец Клод забыл, как неправдоподобно честна и прямолинейна может быть Люси. Он был рад этому, по крайней мере хоть это в ней не изменилось.

— Его уважает ваш народ, и я не знаю никого, кто мог бы претендовать на лидерство в такое время, но иногда он меня беспокоит. Он держит под контролем метисов, но не может управлять собой.

— Разве сейчас времена для метисов стали тяжелее, чем раньше?

— Боюсь, что так, Люси. Канада расширяется. Скоро канадцы станут нацией — сильной, занимающей земли от Атлантического океана до Тихого. Для этого потребуется слияние всех народов в один. Однажды метисам придется выбирать, станут ли они частью такой нации, или же станут отщепенцами, как индейцы в Америке.

— Разве нет способа, чтобы мы стали канадцами, но сохранили свою нацию метисов, отец?

Отец Клод покачал головой.

— Я сомневаюсь. Метисам потребуется много влиятельных людей. Друзей, которых могут выслушать в правительственных кругах в Оттаве. Но такие люди обычно слишком сильно увлечены собственной карьерой, чтобы рисковать своим положением, беря на себя не слишком важные дела. В конце концов, что может заставить такого человека ввязываться в дела метисов?

Сэр Чарльз Кэмерон обнаружил, что ему трудно следить за службой в католическом костеле в поселке на Ред Ривер; те части службы, которые должны были идти на латыни, велись на французском языке, а ему ни один язык не был знаком. Он бы вовсе не пошел на службу, но пригласивший его Луи Риель объяснил, что эта молитва воздается в честь удачного окончания сезона охоты на бизонов в этом году. Он намекал, что присутствие баронета даст ему гарантию первым выбирать бизоньи шкуры на следующий год.

После службы на поляне был устроен большой прием. Шумные и с бьющим через край темпераментом метисы не были той компанией, от которой Чарльз получил бы удовольствие, и он решил уйти при ближайшей возможности, когда голос рядом с ним произнес:

— Я не знала, что вы — католик, сэр Чарльз.

Резко повернувшись, Чарльз понял, что смотрит прямо в бледно-зеленые глаза Люси Франшер. Эта женщина была такой же прекрасной, какой он ее запомнил в первый раз. И, пока она не улыбнулась ему, он не понял, что он ответил на ее замечание.

— Я — не католик. И нахожусь тут скорее случайно. Я купил почти все бизоньи шкуры в этом году, и, должно быть, Луи решил, что я обязан присутствовать на празднике. Но я рад, что так получилось.

Люси наклонила голову в знак, что принимает его предполагаемый комплимент.

— А какая ваша религия?

— Мне довольно стыдно признаться, что в моей жизни было мало место религии.

— Как это печально. Я действительно не знаю, как бы я выжила, если бы не моя вера. Но я здесь выросла. Отец Клод и костел — одни из самых моих ранних воспоминаний. Мой дед помогал ему строить.

— Вы должны гордиться этим. — Глядя на эту женщину, он чувствовал знакомое волнение во всем теле, но менее знакомо ему было то чувство, что он получает удовольствие от разговора с ней.

— Конечно, но мне еще и грустно. Я слышала, как разговаривали мой кузен и отец Клод; кажется, события, которые разворачиваются вокруг, угрожают нашему образу жизни.

— Вы имеете в виду, что Канада стала теперь доминионом со своим собственным правительством? Ну, это не принесет больших перемен. По крайней мере я надеюсь, что нет. Я ведь живу поблизости, помните?

— Вы ведь не метис…

В этот момент отец Клод подошел к нему. Его улыбка, казалось, была предназначена им обоим, но Люси знала старого священника достаточно хорошо, чтобы в его взгляде прочесть предупреждение, и она улыбнулась. Отец Клод был заботливым священником, который считал своим долгом защищать ее от мужчин, таких, как сэр Чарльз Кэмерон. На самом деле Люси прекрасно справлялась с ситуацией сама.

— Мне приятно видеть, что вы поладили между собой, — солгал священник. — Я не знал, что вы знакомы.

— Я встретил мадемуазель Франшер, когда наносил визит ее кузену несколько недель назад, — объяснил Чарльз. — Но тогда у нас было гораздо меньше времени для разговора.

— Сэр Чарльз Кэмерон — очень умелый льстец.

Улыбка, которой Люси Франшер одарила влюбленного баронета, заставила его почувствовать себя на несколько лет моложе.

Отец Клод чрезвычайно удачно спрятал свои опасения, сказав:

— Я пришел, чтобы поговорить с Люси о приготовлениях к празднеству Святого Дня через пару недель. Вы не посетите нас, сэр Чарльз? Нет, конечно же, вы не захотите. Вы долго не были в этой части Канады и живете слишком далеко от костела.

— Не более чем в дне езды верхом, и я с удовольствием приеду. — Священник дал Кэмерону возможность встретиться с Люси Франшер еще раз.

— Вы должны пригласить сэра Чарльза, отец, — сказала Люси. — Я только что говорила ему о покое, который я обрела в своей вере в трудные времена. У меня такое впечатление, что ему бы хотелось услышать это еще.

На этот раз улыбка священника была неподдельной.

— Вы будете самым желанным гостем, сэр Чарльз, и мне бы хотелось, чтобы вы знали, что моя церковь здесь или на берегу озера Вуд для вас открыта в любое время дня и ночи.

* * *

День празднования святого покровителя церкви метисов был для сэра Чарльза Кэмерона памятным случаем. После того как празднество закончилось, Люси Франшер поехала верхом во впечатляющий дом баронета у озера Вуд — и больше не вернулась домой.

У жителей поселка на Ред Ривер не возникло чувства возмущения. Подобные союзы в Северной Канаде, хотя они и стали в последнее время не очень популярны в городах, долгое время не считались из ряда вон выходящими в жизни. Кроме того, Люси Франшер скоро показала, что ее влияние на сэра Чарльза Кэмерона выходит за пределы его спальни. Они везде ходили вместе, даже в местную католическую церковь по воскресеньям. Всем и каждому было понятно, что баронет потерял голову от девушки-метиски.

Однако вскоре поселок на Ред Ривер стали занимать более серьезные дела. Гнев на землемеров, которые топтали их земли, даже не спрашивая разрешения, достиг предела, метисы под предводительством Луи Риеля выгнали их из поселка.

Однако в то время, когда изгнанные землемеры ехали назад в столицу нового доминиона, официальные власти Оттавы назначили в область Ред Ривер губернатора, и снова это было сделано, совершенно не принимая во внимание желания поселенцев.

К тому времени метисы были в очень агрессивном настроении, и однажды поздно вечером отец Клод пришел в дом Чарльза Кэмерона с ужасной новостью. Он торопился из своей церкви и все еще задыхался от усилий, когда его проводили в комнату, где Чарльз и Люси обедали.

— Вы слышали новость? Нет, если бы слышали, у вас, вероятно, не было бы аппетита…

Взяв стакан вина, который ему предложили, он выпил его одним залпом, прежде чем объявить:

— Луи отправил назад губернатора, присланного из Оттавы, и провозгласил поселок на Ред Ривер республикой, а себя — ее президентом!

— Что! — Чарльз вскочил со своего стула так поспешно, что наполовину полный стакан упал на пол и разбился вдребезги, но, казалось, он и не заметил этого. — Он что, сошел с ума? Он дождется, что против него пошлют войска, и все, над чем мы трудились, просто пропадет!

Чарльз осуждающе посмотрел на Люси.

— Ты знала, что он затевает?

— Конечно нет. Если бы я имела представление об этом, я бы тебе рассказала.

— Да, да, я понимаю, прости, дорогая.

Повернувшись снова к отцу Клоду, Чарльз Кэмерон спросил:

— Где сейчас Луи?

— Скачет в Форт Гарри, — последовал тревожный ответ. — Он намерен сделать там свою штаб-квартиру.

Чарльз застонал и неожиданно сел на свое место. Взглянув на священника, он сказал:

— Я рисковал своей репутацией, ведя дела с чокнутым! Надеюсь, вы мне все рассказали?

— Ситуация, в которую мы попали, достаточно сложная. Что мы можем сделать? Что вообще можно сделать?

— Я поеду в Форт Гарри и попробую покончить с этим сумасшествием.

— Я еду с тобой. — Люси поспешно встала из-за стола. Увидев выражение лица Чарльза, добавила: — Луи — мой кузен. Я знаю его лучше, чем кто-либо другой. Если вы не сможете вразумить его, возможно, мне удастся сделать это.

— Хорошо. Пока ты собираешься, я прикажу закладывать лошадей.

Форт Гарри был в ста милях от дома Чарльза Кэмерона, и, несмотря на то, что он и Люси ехали быстро, сменяя лошадей, ко времени, когда они добрались до Форта Гарри, он уже был взят Луи Риелем.

К счастью, хотя несколько оказавших сопротивление европейцев были арестованы, кровопролития не было, и приехавшие с берегов озера Вуд нашли самозванного президента Ред Ривер в преотличном настроении.

— Сэр Чарльз… Люси! Вы приехали, чтобы разделить со мной мою победу! Добро пожаловать! Где бы вы хотели остановиться, пока будете здесь? Выбирайте дом, и он — ваш…

— Победу? Луи, что, черт возьми, ты делаешь? Ты захватил Форт Гарри просто потому, что никто не ожидал нападения. Когда сведения о том, что ты натворил, дойдут до Оттавы, они пошлют на тебя армию.

— Пускай себе! У меня тоже есть армия. Армия воинов-метисов, которые не уступят ни одной англоговорящей армии.

— Все ружья говорят на одном языке, Луи, и ответов им не потребуется.

Луи Риель, казалось, тщетно пытался найти возражение на эти слова. Наконец сказал:

— Если вы боитесь, отправляйтесь назад на озеро Вуд. Вас сюда никто не звал. Я захватил Форт Гарри, и я буду сражаться за него с любой армией, которую пошлют против меня. — Бросив этот вызов, Луи Риель развернулся на каблуках и пошел прочь, не обращая внимания на оклики Люси.

Пять дней сэр Чарльз Кэмерон оставался в Форте Гарри, пытаясь поговорить еще раз с Луи Риелем, но его и Люси не допускали к нему охранники, которыми он окружил себя. На шестой день, когда они снова предприняли попытку, им сказали, что он уехал с отрядом своих «солдат», и его возвращения не ожидают несколько дней.

Больше оставаться в форте не было никакого смысла, и Чарльз с Люси вернулись на озеро Вуд, чтобы сообщить отцу Клоду и остальным жителям поселка о том, что происходит.

Когда через несколько недель официальный представитель компании «Гудзон Бей» приехал к границе поселка Ред Ривер, погода стала чрезвычайно холодной.

Дональд Смит был большим, бородатым человеком с высоким лбом, который переходил в лысину. Половину своей жизни он отдал компании. Он знал страну и метисов. С Дональдом Смитом приехала его «жена». Как и Люси, она тоже была метиской и была в родстве со многими жителями поселка на Ред Ривер.

Дональд Смит, не теряя времени даром, разыскал сэра Чарльза Кэмерона. Холодный и ветреный день, с серыми облаками грозил снегом, когда представитель компании «Гудзон Бей» подъезжал к дому баронета.

Сократив, насколько позволяли приличия, приветствия, Смит спрыгнул с лошади и откинул капюшон на плечи.

— Я здесь не с официальным визитом, Кэмерон. Я приехал, чтобы положить конец этому бунту, и я хочу знать, за кого вы.

Приведенный в замешательство, Чарльз Кэмерон попытался потянуть время, выражая свое возмущение.

— Вы предполагаете, что я имею какое-то отношение к тому, что происходит? Я думаю об этом так же, как и вы.

— Канадскому правительству следовало бы вести себя более разумно, чем сейчас, У метисов есть серьезные моральные доводы, но мы живем в аморальном мире. Меня мало интересует, что вы думаете. Я хочу знать, чью сторону вы поддерживаете. Слишком многое поставлено на карту, чтобы играть в разные игры. Я здесь для того, чтобы внести ясность в сложившуюся ситуацию, и именно это я намерен сделать. Мне понадобится ваша помощь. Хотя это вовсе необязательно, я в любом случае сделаю все, что необходимо, но все произойдет скорее, если люди, имеющие некоторое влияние, помогут мне. Итак, вы — за кого?

Настало время принять решение. Этот человек не допустит никаких уклончивых ответов. Дональд Смит был человеком, который привык брать быка за рога и принимать таким образом быстрые решения. От других он ожидал того же. Эти качества однажды помогут ему получить титул баронета и сделаться одним из самых состоятельных людей в его возрасте.

Сэр Чарльз всегда оказывал поддержку Луи Риелю, но лидер метисов был далеко, а Дональд Смит — близко. Кроме того, он и предположить не мог, что Луи провозгласит республику и захватит Форт Гарри.

— Конечно, я — с вами. — Чарльз Кэмерон был уверен, что на лице Люси появилось скорбное выражение, но он постарался не встречаться с ней глазами. — Я — с вами. Вы и правительство — вы все — трезвомыслящие люди. Необходимо быстрее покончить с этим восстанием.

Когда Дональд Смит вышел из дома, Люси набросилась на Чарльза:

— Почему ты согласился помогать этому человеку в борьбе с Луисом?

— Потому, что «этот человек» — один из самых важных чиновников в компании «Гудзон Бей» и, возможно, один из самых влиятельных людей в стране, а, как ты сама сказала, Луи зашел слишком далеко. То, что он захватил Форт Гарри и воспротивился новому губернатору, не дав ему приступить к своим обязанностям, — это преступление. Его могут повесить, и то же самое могут сделать с теми, кто ему помогал.

— Тем более нужно снова попытаться остановить его, прежде чем он предпримет что-нибудь еще. Он всегда поддерживал тебя. Если бы не он, никто бы не продал тебе ни одной бизоньей шкуры, когда ты впервые сюда приехал.

— Я не предал Луи. Я пошлю ему известие, что здесь Дональд Смит, и посоветую ему решить с ним дело мирно. Если он не послушает совета, считай его конченным человеком. То же самое будет и со мной, если Смит подумает, что я — в союзе с Луи.

— Полагаю, ты просто ищешь повода, чтобы порвать с Луи. Он — мужественный человек, чего не скажешь о тебе, — скорбно произнесла Люси. — Никому не придет в голову обвинять тебя в поддержке восстания. Ты ведь даже ездил в Форт Гарри, чтобы убедить его покончить со всем этим. Ты просто боишься разочаровать этого Дональда Смита, потому что он — представитель компании «Гудзон Бей». Ты уже больше не работаешь на них, но до сих пор боишься, что они в тебе разочаруются. Почему?

— Они имеют большую власть в этой части страны, а я пытаюсь вести тут дела. Никто, кто надеется заработать деньги в Канаде, не станет враждовать с «Гудзон Бей».

— Надеюсь, они оценят твою «лояльность», но я в этом очень сомневаюсь. Все вокруг ополчились против Луи, а он по крайней мере сражается за правое дело!

Дональд Смит был человеком, в котором энергия била ключом. Он исколесил поселок на Ред Ривер вдоль и поперек, ища поддержку своим усилиям покончить с восстанием. Тем, кто каким-то образом соприкасался с компанией «Гудзон Бей», напомнили об «обязательствах» перед компанией и не оставили сомнений о последствиях, которые скажутся на них, если они не выступят против восставших.

Тем временем жена Дональда Смита Изабелла обошла всех, с кем была хотя бы в дальнем родстве, склоняя к лояльности компании, правительству и, наконец, Дональду Смиту.

Настала зима, температура опустилась ниже нуля, но это не пугало неутомимого посланца компании. Однажды он заглянул к сэру Чарльзу и попросил баронета поехать вместе с ним в Форт Гарри. Дональд Смит захотел созвать всех поселенцев на собрание, где бы присутствовал и Луи Риель. Теперь он чувствовал достаточную поддержку, чтобы бросить вызов лидеру взбунтовавшегося поселка.

В Форт Гарри отправились большой компанией. Чета Смитов, Чарльз, Люси. И отец Клод тоже. Исход этой встречи непосредственно скажется на его пастве. Если лидер метисов будет отказываться от встречи, он попытается уговорить Риеля. Горькие и живые воспоминания о Гражданской войне в соседней Америке еще не изгладились из памяти католического священника. Он не желал быть свидетелем другого такого конфликта, в который будет вовлечен поселок, где он вел службы.

Вмешательства священника не потребовалось. Уверенный в своем преимуществе, Луи согласился встретиться с Дональдом Смитом и Кэмероном и обратиться с речью к собранию поселенцев Ред Ривер. Встреча состоялась на открытом месте таким холодным днем, что от дыхания у мужчин заледенели бороды, хотя обе стороны выдвигали очень горячие аргументы.

Дональд Смит был совершенно не похож на чиновников из Оттавы и уверял поселенцев, что их требования будут выслушаны новым канадским правительством. Единственное условие — сложить оружие, изучить предложения, выдвинутые правительством, и послать делегацию в Оттаву, чтобы обсудить требования поселенцев.

Луи Риель был против этого предложения. Поселенцы выбрали независимость, и он был их лидером. Не нужно больше никаких дискуссий. Правительство немедленно должно признать их официально. Если оно не захочет — ну, всегда есть американцы…

Зажигательный монолог Луи Риеля не встретил поддержки. Англоговорящие поселенцы и большинство старейшин-метисов предпочли разумные предложения, которые выдвинул Дональд Смит. За ним была уверенность в будущем под руководством правительства, поддерживаемого Британией. Кроме того, последовал очень ясный намек, что канадское правительство, возможно, захочет дать поселку статус провинции.

Ко времени, когда собрание подошло к концу, Дональд Смит уже наслаждался победой, и сорок представителей были выбраны, чтобы представить дело поселенцев в Оттаве.

Дональд был не из тех, кто показывает свои эмоции. Он сильно жал руки всем, кто поддержал его призвать поселок на Ред Ривер к здравому смыслу, — и в их число он включил сэра Чарльза Кэмерона. Когда все прощальные слова были сказаны, представитель компании «Гудзон Бей» вернулся в Оттаву, везя с собой благодарности от колонии. Он никому не сказал о своем намерении посоветовать, чтобы в Форт Гарри были направлены войска для изгнания оттуда Луи Риеля.

Чарльз Кэмерон был одним из сорока выбранных изучать предложения канадского правительства. Восстание Луи Риеля потрясло сознание правительственных министров, и они изо всех сил старались внести свои поправки. Среди многих важных уступок, к которым они пришли, была языковая свобода, то есть дети метисов, говорящих на французском языке, могли продолжать говорить на нем и придерживаться католической веры.

На обратном пути домой на берега озера Вуд у Чарльза было прекрасное настроение. Он удачно вышел из затруднительного положения, которое создалось из-за его связи с Луи Риелем. Более того, он был принят самым влиятельным человеком в стране как один из самых влиятельных жителей провинции, которая будет известна под названием Манитоба. Это могло бы повлечь за собой удачу для баронета в будущем.

Надежды Чарльза на будущее не нашли отклика ни у отца Клода, ни у Люси. Священник выразил свои сомнения, когда они ехали по густо поросшей лесом местности между Фортом Гарри и озером Вуд.

— Опасаюсь, что Луи не примет успеха Смита.

— Почему же? — Чарльз был уверен, что теперь уже можно проявить и первую заботу о Луи. — Он должен быть доволен собой. Если бы не он, мы никогда бы не получили собственную провинцию. Колония должна быть благодарна ему — во всяком случае я благодарен. Я смогу получить место в законодательном совете и через год или два смогу участвовать в выборах в Федеральный парламент.

— Правда? А что станет со мной? Ты меня возьмешь с собой в Оттаву или же переступишь через меня, как переступил через Луи?

— Ну, конечно, я возьму тебя с собой. Если Дональд Смит может, почему же я не смогу?

— Но ты далеко не Дональд Смит, — сказала Люси прямо, прежде чем обратиться к отцу Клоду:

— Как вы думаете, как теперь поступит Луи?

— Боюсь, что только Бог или дьявол знают, что творится в голове у Луи Риеля. Я очень за него тревожусь. Настали трудные времена.

Тревога католического священника имела все основания. Чарльз пробыл дома всего несколько дней, когда верховой гонец-метис постучал в дверь дома на берегу озера. Его сообщение вызвало в доме переполох.

С целью укрепления пошатнувшегося авторитета, Луи арестовал англоговорящего молодого канадца, который постоянно дискутировал с ним, выступая на стороне противников восстания. К ужасу своих более умеренных последователей, Риель инсценировал «суд» перед поспешно собранным и совершенно незаконным «военным трибуналом». Все обвинения юноши были шаткими и необоснованными, не говоря уже о неправомочности «суда», но человека казнили с неприличной поспешностью.

После такого примера «правосудия» метисов прибытие правительственных солдат в Форт Гарри было принято напуганным населением с облегчением, и Луи бежал из страны. Он заехал повидать сэра Чарльза сразу же перед тем, как отправиться в Соединенные Штаты, но Кэмерон позаботился о том, чтобы его в это время не оказалось дома.

Вскоре после этого Чарльз вошел в спальню, которую он делил с Люси, и нашел ее занятой укладкой сундука. Она нервно запихивала туда одежду.

— Что ты делаешь? — Баронет был искренне напуган. Он успел влюбиться в Люси; такого он еще не испытывал ни с одной женщиной. Он считал, что их отношения — дело решенное, во всяком случае, после возвращения из Форта Гарри.

— Я ухожу от тебя.

— Почему? Ведь я не сделал ничего, что могло бы тебя расстроить. Мы были очень счастливы последние несколько месяцев.

— Я знаю. Слишком счастливы. Я не хочу убаюкивать себя тем, что все между нами решено, только для того, чтобы быть потом отвергнутой тобой, потому что я больше не соответствую твоим планам на будущее.

Теперь Чарльз понял причину ее действий.

— Это из-за Луи, не так ли? Как только этот человек становится между нами, он ухитряется разрушить нашу жизнь.

— Это вовсе не он разрушает мою жизнь. Это ты. Как я уже говорила раньше, он много сделал, чтобы упрочить твое положение в этом поселке, — достаточно, чтобы ожидать от тебя помощи, когда он в ней нуждался. Вместо этого ты бросил его на растерзанье волкам. И не сомневаюсь, что ты присоединишься к ним в этой охоте на него. Это не дает мне чувства безопасности. Я ухожу до того, как полюблю тебя настолько, что не смогу с тобой расстаться.

— Люси, я держался на расстоянии от Луи, с тех пор как Дональд Смит нанес визит в поселок, но это было необходимо — и все дальнейшее поведение Луи доказывает, что он просто безрассудный тип.

— А я слышала, что безрассудной называют женщину, которая влюблена в мужчину. Думаю, что смогу этого избежать.

— Люси, а что, если я сделаю то, что свяжет нас навсегда, и я не смогу оставить тебя — даже если… этого захочу?

— О чем ты?

— Что, если мы поженимся — и ты станешь леди Кэмерон.

С тех пор, как она приехала и поселилась с Чарльзом, ей все время намекали, что она никогда не станет «леди Кэмерон». Даже Изабелла, жена Дональда Смита, говорила то же самое.

В этот момент мысль о том, что он может потерять Люси, значила для Чарльза Кэмерона больше, чем все остальное. Он мог пообещать ей все что угодно.

Люси колебалась только мгновенье.

— Хорошо, Чарльз, я остаюсь.

Сэр Чарльз и Люси были обвенчаны отцом Клодом в церкви у озера Вуд, но, казалось, Кэмеронам было не суждено обрести счастье со своими женщинами. Когда Дональда Смита выбрали большинством голосов в Федеральный парламент, Чарльз Кэмерон обвинил в своем положении Люси. Женитьбу на ней. Отец Клод указал, что Дональд Смит тоже был «женат» на метиске, но Чарльз с горечью сказал, что у представителя компании «Гудзон Бей» достаточно денег, чтобы устранить это препятствие. А у него, Чарльза Кэмерона, их не было. Вскоре стареющий баронет возобновил своей прежний образ жизни, проводя время вне дома с индейскими женщинами и метисками.

Тем временем для Луи Риеля наступила трудная жизнь. Считаясь ссыльным, он некоторое время провел в заведении для душевнобольных в Америке и вскоре после выхода оттуда стал ее гражданином.

В тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году метисы попросили Луи Риеля вернуться в Канаду, чтобы представлять их интересы на новых землях. Риель просто спровоцировал еще одно восстание. На этот раз его поддерживали индейцы-криизы, и было пролито гораздо больше крови, чем в первом бунте.

Теперь ему уже не было прощенья. Захваченный правительственными войсками, посланными на подавление восстания, Риель предстал перед судом. Хотя его помешательство было всем очевидно, его обвинили в предательстве и приговорили к повешенью.

Леди Кэмерон на последних месяцах беременности выделялась среди тех, кто развернул кампанию за оправдание Риеля. Она не прекратила своих попыток до тех пор, пока веревка палача не заставила умолкнуть все аргументы тех, кто жаждал освободить его.

Младенец Луи, унаследовавший закатившуюся фортуну Кэмеронов, родился в январе тысяча восемьсот восемьдесят шестого года, через два месяца после того, как приговор был приведен в исполнение. Его отец Чарльз Кэмерон умер еще раньше! Сани, в которых путешествовал волокита-баронет с девушкой из племени индейцев-криизов, попали на тонкий лед на Дождливом озере, и он утонул.

Баронет так и не увидел своего сына, и ему мало чего досталось в наследство, кроме титула. Незадолго до этого суд постановил, что дети, рожденные от «гражданских» браков, могут претендовать на недвижимость своего отца после его смерти.

Целый ряд истцов выдвинул претензии на долю недвижимости покойного сэра Чарльза Кэмерона, и многие их притязания были удовлетворены. Среди тех, в чью пользу решилось дело, был метис, служащий в кавалерии Соединенных Штатов. Иск был выдвинут от его имени судьей по имени Энди Маккримон, практикующим адвокатом в Джефферсон-Сити, штат Миссури.

Глава одиннадцатая

Австралия, 1914 год

Более трехсот человек собрались в небольшом зале профсоюза в австралийском городе шахтеров Карбисе. Многие пришли прямо со смены из забоя, и горячий воздух был наполнен запахом табака, пива и пота. Дух был такой сильный, что когда Генри Росс открыл дверь и вступил в переполненное здание, гудящее от голосов, из солнечного квинслендского вечера, у него перехватило дыхание.

Его приход не остался незамеченным. Собравшиеся мужчины издали приветственные крики, отчего запах спиртного несколько усилился. Когда Генри проходил через заполненный людьми зал, выкрикивали его имя, а некоторые протягивали руки, чтобы дружески похлопать по спине.

В дальнем конце зала была небольшая сцена. Генри преодолел пять ступенек, ведущих к ней, двумя спортивными шагами. За столом на сцене стояли в ряд деревянные стулья, обращенные к аудитории. Центральный стул не был занят, и четверо мужчин встали, чтобы приветствовать вновь прибывшего. После пожатия рук, Генри Росс занял свое место на свободном стуле.

— Спасибо, товарищи. — Говорящий посмотрел на море лиц, в которые въелась угольная пыль, и повернулся к нему: — Я уверен, что вы все с нетерпением ждали встречи сегодня вечером с нашим докладчиком. — Одиночный взрыв презрительного смеха заставил повернуться все головы, а на лице человека, который делал объявление, появилось хмурое выражение.

— Как я уже сказал, мы все с нетерпением ожидали визита Генри Росса, и если здесь есть те, кто не хочет слушать, они спокойно могут выйти и освободить место тем, кто хочет! — Это резкое предложение председателя было встречено аплодисментами. Все головы повернулись снова на сцену, но в этот раз презрительного смеха больше не последовало.

— Прекрасно. Как я уже сказал, председатель профсоюза штата не часто наносит нам визиты. Он находится здесь после недавней встречи с нашим премьер-министром Билли Хьюзом — и он привез нам послание от самого Билли. Товарищи! — Передаю слово Генри Россу!

Среди аплодисментов и шума топающих ног послышался голос, который, может быть, кричал: «Можешь не передавать!» — но было трудно сказать с уверенностью.

Генри поднялся со своего места и посмотрел на людей. Высокий и рыжеволосый, с загаром, который нельзя было приобрести под землей в шахте, он был одним из членов новой генерации растущего профсоюзного движения, но, в отличие от своих товарищей, чувствующих себя лучше среди образованных политиков, чем среди людей, которых они представляют, Генри знал, как нужно обращаться с шахтерами.

— У меня в горле так же сухо, как в пороховом погребе Рэнди Макхэма, не даст ли мне кто-нибудь из зала пива, прежде чем я начну говорить?

Дюжина пивных кружек тут же была предложена, но Генри выбрал из них ту, которая была наполовину пустой. Осушив ее под аплодисменты шахтеров, он шумно причмокнул губами перед тем, как вручить кружку назад.

— Именно этого мне не хватало. Одна хорошая пинта пива стоит энциклопедии, когда доходит дело до того, чтобы найти что сказать.

Генри снова осмотрел публику, и в толпе не было ни одного человека, который не был бы уверен, что лидер профсоюза уделил специально ему свое внимание.

— Не то чтобы то, что я собираюсь сказать сегодня, требует особых слов. — Генри Росс внезапно стал серьезным. — Товарищи — я думаю, что имею право вас так называть. Я, в отличие от некоторых чиновников, даже тех, кто в нашем профсоюзе, знаю, что такое работать под землей.

Его слова вызвали громкие аплодисменты. Шахтеры в зале знали, что Генри Росс проработал под землей всего двенадцать месяцев, но это было больше, чем могли заявить высшие профсоюзные работники.

— Товарищи, я провел последние несколько дней с Билли Хьюзом в Канберре. Он передает вам свои наилучшие пожелания и с большим удовольствием был бы здесь, а не в правительстве, где он ведет наши дела, с уверенностью могу вам сказать. Но все, что я сегодня скажу вам, сказал бы и сам Билли, будь у него возможность приехать сюда.

Генри замолчал. Выражение лица его посуровело, когда он обвел взглядом людей, столпившихся в маленьком, душном зале.

— Весь мир — в трауре, и Великобритания — в беде. Это значит, что Австралия, наша страна, тоже в беде. Чертовски тяжелая война ведется в Европе. Она от нас за тысячи миль, но последствия ее таковы, что мы их ощущаем, как будто все происходит тут, у нашего порога, и многие австралийцы уже убиты…

Его прервал голос из задних рядов, сказавший:

— Слишком многие… — Ведущий собрания призвал слушателей к тишине.

— Правильно. — Генри был великодушен. — Он только подтвердил то, о чем я говорю. Мы боремся за право высказать свое мнение, сказать свое слово, но поверьте мне, если Германия победит, никто из нас не осмелится встать и высказаться. Все, что я прошу, это дайте мне закончить, а потом я с радостью выслушаю любое ваше мнение.

Последовали новые аплодисменты, и, когда они закончились, Генри продолжал:

— Великобритания попросила Австралию послать больше людей, чтобы помочь ей сражаться в войне. Билли Хьюз согласился, но…

Подождав, пока громкие возражения из зала стихнут, Генри Росс попросил:

— Послушайте меня, пожалуйста! Я знаю, что многие из вас не согласны ни со мной, ни с Билли Хьюзом, но у вас еще будет возможность сказать, что вы думаете. Дайте же мне сначала договорить.

На этот раз его речь была прервана аплодисментами, в ответ на которые Генри Росс помахал рукой.

— Спасибо. Так я продолжу, Билли Хьюз считает, что Австралия должна послать еще больше войск помочь в войне, и он хочет объявить мобилизацию…

На этот раз шум неодобрения раздался из всех концов зала, и в течение нескольких минут его невозможно было остановить.

Генри Росс терпеливо ждал, когда ведущие собрание утихомирят зал.

— Я понимаю, что вы не можете равнодушно слушать подобную весть, и Билли Хьюз тоже сильно переживает. Подождите… — Генри удалось остановить поднимающийся ропот. — И поэтому он собирается созвать референдум, чтобы узнать, что об этом думает каждый.

— А ты на чьей стороне? — задал вопрос мужчина, стоящий рядом со сценой, и в зале шум стих, потому что все ждали ответа Генри Росса.

— Я — за Билли Хьюза. Мы должны послать солдат на войну, и я — за мобилизацию.

Тем же вечером в тишине дома рядом с шахтой Генри Росс повторил свои слова. Хозяином дома был Бен Таггерт, плотный шахтер-шотландец, которому перевалило за пятьдесят. Он работал в шахте с девяти лет, и угольная пыль въелась ему в кожу на локтях и в поры лба. Он тоже был на сцене, когда Генри произносил свою речь, встреченную так бурно. Бен был одним из старейших членов профсоюза австралийских горняков.

— Я думаю, что на этот раз ты потерпел поражение, Генри. Ты знаешь шахтеров, особенно австралийских шахтеров. Они пойдут в армию и будут хорошо воевать, но им не нужно говорить, что они должны это сделать.

— К сожалению, мы сегодня говорим не только о шахтерах, Бен. В Австралии много людей, которые совсем не хотят идти на войну, а мобилизация будет всеобщей.

— Пусть каждый сражается на своем поле битвы, Генри. Ты — наш профсоюзный босс, и ты нам нужен. Если Билли Хьюз не получит ожидаемых результатов референдума, он окажется в затруднительном положении.

Генри Росс пожал плечами. Он был достаточно молод для важного поста, который занимал в профсоюзе, но имел достаточный жизненный опыт и понимал, что такое трудности.

— Я — самый младший из десяти детей, Бен. Мне приходилось сражаться каждый день, чтобы отстаивать свою индивидуальность. Я привык к этому и к тому, что нужно уметь бороться.

Бен Таггерт неодобрительно покачал головой.

— А что об этом думает твой отец?

Выражение лица Генри Росса потеплело.

— Ты знаешь отца со дней его работы в профсоюзе, Бен. Сейчас ему семьдесят шесть лет, но, если бы он мог, он бы был в Европе, сражаясь вместе с остальными.

— Тристрам всегда все принимал близко к сердцу, неважно, что это было. Нужно быть сильным человеком, чтобы отказаться от земли из-за любви к женщине, даже несмотря на то, что твоя мать была очень своеобразной женщиной, под стать ему. Он оправился после ее потери?

Генри покачал головой.

— Никогда не оправится, но он — боец. Говорит, что это в нем — шотландская кровь. Ты ведь знаешь, что мой дед, его отец, попал в Австралию как заключенный?

Бен Таггерт кивнул.

— Я полагаю, он был сослан за то, что просто пытался накормить свою семью, и только. Таких людей, как он, тогда было много, Генри. Вот почему у нас здесь такой сильный профсоюз. Большинство из нас знают о несправедливостях и эксплуатации не из вторых рук. Вот почему я говорю, что народ не поддержит всеобщую мобилизацию. Австралийцы начинают приобретать свой собственный характер, Генри. Скажи правильное слово — и ты можешь вести их за собой куда угодно. Подтолкнуть, навязать что-то — все равно, что сдвинуть гору. Запомни это. Ты хороший сын Тристраму Россу, в этом нет ничего плохого, но кроме того, ты — лидер нашего профсоюза, и ты нужен нам. Не считай себя дезертиром в этой мобилизации.

Глава двенадцатая

Фландрия, 1916 год

— Сражаться за то, чтобы у шахтеров в карманах появились несколько дополнительных шиллингов, совсем не то, что сражаться с Ханом, Росс. Почему вы думаете, что из вас получится хороший армейский офицер?

Задав вопрос, британский полковник погладил седые густые усы. На бледной коже выступающих скул алые прожилки создавали эффект мрамора.

— Я и не думаю. Я пошел в армию потому, что идет война, и мы, австралийцы, тоже в ней участвуем. Немецкому солдату все равно, кто выпустит в него пулю, офицер или рядовой. Просто один из ваших капитанов на призывном пункте почему-то решил, что мне нужно предстать перед комиссией.

Вспышка гнева окрасила лицо полковника, и мраморный эффект пропал. Полковник Хидерингтон-Стендфорд не привык, чтобы с ним разговаривали в такой небрежной манере, особенно человек в плохо пригнанной военной форме рядового, только что призванный.

— Не только немецким солдатам придется встретить пули, Росс. Как вы думаете, как вы поведете себя под огнем?

— Я не могу ответить вам, пока в меня действительно еще не стреляли, но большинство моих товарищей участвовали в сражении, а точнее будет сказать — бойне в Галиполи. Похоже, они вели себя именно так, как должны были вести. Не сомневаюсь, что, если будет нужно, я тоже не подведу.

Лицо полковника побагровело от гнева. Он был членом штабной комиссии, которая разрабатывала операцию, о которой Росс отозвался как о «бойне». Конечно, сам он не участвовал в десанте. С другими членами генерального штаба он оставался на борту военного корабля вдали от Турецкого побережья, в то время как десятки тысяч солдат были переправлены на берег навстречу своей смерти.

— Вы можете идти, рядовой Росс. Вам сообщат о нашем решении в соответствующем порядке. — Полковник наслушался достаточно.

Когда Генри вышел из комнаты, полковник с шумом выдохнул воздух.

— Я не думаю, что нам нужно много времени, чтобы обсудить это заявление, джентльмены. Человек может занимать высокий пост в профсоюзе, но совершенно не годиться в офицеры.

— Я не согласен.

Отборная комиссия состояла из пяти офицеров — троих австралийцев и двух британцев под председательством полковника. Говорил один из двух австралийских капитанов.

— Росс очень уважаем в своем профсоюзе, и он знает, как нужно обращаться с людьми. Я думаю, из него получится хороший офицер.

— Он непременно завоюет уважение австралийских солдат, — согласился другой капитан-австралиец, не обращая внимание на презрительное хмыканье британского полковника.

— Я поддерживаю своих товарищей. — Старший по чину из австралийских офицеров — майор — теребил ленту Военного креста.

Большинство голосов было не в пользу полковника, и он это понял, пылающие щеки говорили о с трудом сдерживаемой ярости. Пока три австралийца обсуждали достоинства Генри Росса, соотечественник английского полковника, майор, наклонился к нему и тихо сказал:

— Он будет колониальным офицером, полковник, возглавляющим австралийские войска. Они несут чрезвычайно большие потери.

Полковник сидел с хмурым видом, пока смысл слов его соотечественника не дошел до него. Тогда он пожал плечами и обратился ко всей комиссии:

— Если вы хотите, чтобы Росс стал одним из ваших офицеров, мне остается только согласиться. А теперь пусть войдет следующий. Я чертовски проголодался, и по этому поводу мы должны устроить хорошую попойку.

На одном из покрытых сочной травой плоских и ровных полей Фландрии на расстоянии пары миль от небольшой бельгийской деревушки Пашендаль капитан Генри Росс приподнялся с ящика с зарядами — комфорт такого отдыха был весьма относительным — и распрямил затекшие ноги. Грязь и вода достигали ему до щиколоток, но он твердо стал на землю, вглядываясь через траншеи.

На сером небе, в его восточной стороне, появился бледно-розовый оттенок. Скоро рассветет, и чистые цвета утреннего неба будут резко контрастировать с ужасами на поле брани Европы.

— Передать приказ: «подъем»!

Вдоль всего заполненного грязью окопа солдаты повторили приказ в темноту. Люди неохотно расстались с миром снов, в котором жили их любимые, люди, чье предназначение в жизни не было убивать или быть убитыми. Потягиваясь и разминая затекшие конечности, они брали ружья и готовились встретить лицом к лицу суровую и непреклонную реальность наступающего дня.

Слабый намек на восход давал несбыточные обещания дня. По небу плыли низкие тучи, и с приближением утра серые тучи набегали друг на друга, через просветы между ними неясный свет падал на поле сражения. Пейзаж вокруг был, прямо скажем, однообразный — ну как отличить одну заполненную грязью воронку с обвалившимися краями от другой, точно такой же. Покинутые дома подвергались артиллерийскому обстрелу, и очертания их фундаментов были похоронены под грязью. Там, где росли кусты и деревья, из грязи виднелись человеческие руки и ноги. Не окоченевшие и взывающие к вниманию, а усталые, как бы извиняющиеся за тела, которые лежали под слоем грязи и совсем не были видны. Каждый дюйм этой земли был перепахан снарядами, летящими с обеих сторон, а пули, выпущенные из автоматов, жужжали над землей, как рои злых, несущих смерть пчел в поисках цветов жизни молодых бойцов.

А сколько тел было схоронено под слоем грязи! Тысячи — десятки тысяч. Теперь уже никто не узнает, умерли они от пули или снаряда, никто, кто думает о них за много миль отсюда. О погибших любимых скорбели в домах Англии, Канады, Германии, Франции и Австралии. Но только не здесь, на этом кладбище в Европе.

Глядя на эту кровавую сцену, Генри не в первый раз удивлялся, зачем послали так много людей искать свою смерть в этом месте. Он не мог поверить, что в этом была жизненная необходимость как для Германии, так и для союзников — удержать эти несколько квадратных миль. Должны же быть места, за которые нельзя было не сражаться, более приятные места, за которые можно было бы отдать жизнь…

— Выходит, батальон смертников, бедняги.

Солдат, один из тех, что был рядом, прервал размышления Генри лаконичным замечанием:

— Порядок, прикроем их огнем.

Вдоль по всему окопу были выставлены ружья на низкие заградительные валы. Новый день войны почти начался, с его ежедневным жертвенным ритуалом.

Генри Росс насчитал двадцать человек, выходящих на нейтральную полосу. Они шли, низко пригнувшись к земле, как будто так их не могли видеть противники. Абсурд. По крайней мере двадцать тысяч пар глаз по обе стороны полосы наблюдали за ними и выжидали.

Со стороны немцев залаяло ружье снайпера, и один из дозорных упал на землю и затих. Его товарищи побежали, все еще нагнувшись, но раздалась очередь из пулемета, и новые люди попадали на землю.

— Открыть огонь! Постарайтесь заставить пулемет замолчать! — Выкрикнул приказание Генри, и вдоль всей британской линии открыли огонь по врагу. Однако это было одностороннее сражение. Немцы хорошо подготовились к обороне. Пулеметы стреляли из определенных огневых точек, которые были скрыты глубоко под землей, и даже прямое попадание снаряда не смогло бы вывести его из строя. Единственной надеждой было то, что случайная пуля попадет в узкое окошко, из которого выглядывал ствол орудия, и выведет из строя одного из пулеметчиков.

— Почему, черт возьми, они не возвращаются? — И, как только Генри задал этот вопрос, скорее сам себе, чем кому-либо другому, оставшиеся в живых полдюжины солдат повернули назад к окопам.

Ежедневный утренний дозор был просто дорогостоящим фарсом. Людей посылали «проверить линию обороны врага», возможно, в напрасной надежде, что немцы сняли оборону ночью и что холод и дождь преуспели там, где пули и снаряды потерпели поражение.

Те, кто остался в живых, направлялись к позиции Генри Росса, пробираясь через грязь, которая в самых твердых местах поднималась едва ли не до колен.

Еще троих подстрелили, пока другие, подбадриваемые криками солдат в окопах, смогли добраться до безопасного места. Двое мужчин, по лицам которых можно было судить об ужасе, который каждый из них пережил, спрыгнули в окоп в пяти шагах от Генри, не обращая внимания на приветственные крики соседних окопов. Двое вернувшихся живыми из дозора на восходе — это было лучше, чем обычно. Генри увидел, как третий солдат упал, и подумал, что он убит, как многие его товарищи, но неожиданно солдат стал звать на помощь. Он не был убит. Просто упал в заполненную липкой грязью воронку.

— Помогите! Помогите мне, пожалуйста.

Молодой, почти совсем мальчишеский голос. Генри поднял голову так высоко, как только это было возможно над валом окопа, и это движение привлекло внимание снайпера; пуля отбила кусочек от камня, которым был обложен вал, на расстоянии не больше вытянутой руки от головы Генри.

— Ты ранен? — спросил Генри, чтобы прояснить обстановку. Он по-прежнему не видел солдата, но уже вступил с ним в контакт — теперь это уже был живой конкретный человек, а не солдатская единица. Здравый смысл уступил место состраданию.

— Нет, меня засосало. Я уже увяз по пояс и продолжаю тонуть. Помогите мне!

Генри слышал похожий зов о помощи много лет назад, когда целый год работал под землей в одной из шахт Квинсленда. Тогда молодой парень попал в обвал. Когда его откопали, он уже был мертв.

— Прикройте меня, как можете! — Генри перебрался через вал и, низко нагнувшись, скользя и увязая в грязи, пошел к воронке от снаряда. Из окопа казалось, что до нее расстояние не более двадцати пяти-тридцати ярдов. Теперь, когда на карте стояла его жизнь, путь показался по крайней мере в четыре раза длиннее.

Застучал немецкий пулемет, и — когда Генри бросился на землю воронки, он стал стрелять не на шутку. Генри слышал, как пули пролетали в воздухе в нескольких дюймах от его головы. Не осмеливаясь встать во весь рост, он стал, как крот, рыть грязь у кромки воронки, толкая себя вперед по мере того, как кромка обваливалась.

Неожиданно он увидел перепуганного молодого солдата. Светловолосый и загорелый, он выглядел слишком юным, чтобы быть в армии, — вероятно, его время нести военную службу еще не настало. Многие молодые австралийцы прибавляли себе годы, чтобы вербовщик-офицер записал их в армию, намереваясь приехать в Европу и поучаствовать в «заварушке».

Прямо перед Генри обвалилась земля. Это солдат предпринял тщетную попытку выбраться из топкой грязи. Наклонившись вперед, Генри протянул руку, и солдат сделал то же самое, но они только коснулись друг друга кончиками пальцев. Генри продвинулся вперед еще на несколько дюймов. На большее он не решился, потому что тоже мог свалиться в вонючую трясину. Но теперь он мог дотянуться до руки мальчишки и схватил его руку, которая утонула в его ладони, как рука ребенка.

Когда он сильно потянул, ладонь Генри выскользнула, руки у обоих были перепачканы жирной грязью.

— Черт побери! — Генри выругался вслух, а на лице молодого солдата показался страх. Он скользнул назад, все глубже увязая в грязи воронки.

Для того, чтобы расстегнуть ремень, Генри пришлось снять портупею через голову. Вынув револьвер и отстегнув кобуру, он протянул конец ремня попавшему в ловушку мальчишке.

— Вот, постарайся обвязаться вокруг пояса, а я попробую вытащить тебя. — Генри не успел произнести, как пули, пущенные из пулемета немцев, забросали обоих мокрой грязью.

Солдат поймал рукой ремень, который называли «Сэм Браун», и портупею, и Генри напрягся изо всех сил. На лбу у новобранца выступили вены, он тоже старался изо всех сил, но их усилия были напрасны. Он увяз в грязи по грудь, а угол, под которым Генри пытался вытянуть его, был слишком крутым. Он даже не сдвинулся с места.

Генри Росс предпринял еще две попытки вытянуть его на ремне — и безуспешно.

— Ничего не выходит, ты не сможешь… — Новобранец был близок к слезам.

— Мы не сдадимся…

От злости Генри стал проявлять упорство. Он не бросит молодого солдата и не станет возвращаться в окоп. Конечно, может, так и стоило бы поступить, рассуждай он здраво. Ведь он попытался — и ему не удалось, — но смириться с поражением было не в характере Генри, о чем прекрасно знали многие его противники в профсоюзе.

Генри поднялся на ноги и выпрямился во весь рост — такое безрассудство, казалось, удивило людей по обе стороны траншей. Огонь был мгновенно прекращен, и с неожиданной лихостью Генри крикнул:

— Держись крепче, я тебя вытащу…

Откинувшись назад, он собрал все свои силы, шепча про себя молитву перед рывком. Казалось, невообразимо медленно солдат выбирался из воронки.

Когда его ноги освободились от грязи, Генри упал спиной на край воронки, а солдат вылез следом.

— Беги в окоп, быстро!

Когда он выкрикивал последнее слово, ад разверзся вдоль линии огня. Казалось, на карту была поставлена честь обеих армий. Стрельба с обеих сторон разразилась с новой силой, но в окопах союзников к суматохе прибавились подбадривающие радостные выкрики австралийских и британских войск.

Пока рядом с ними свистели град пуль, Генри и молодой солдат бежали в укрытие австралийских окопов. Кучей свалившись на дно окопа, оба — солдат и офицер — улыбнулись друг другу с глупейшим облегчением, пожимая друг другу руки в победном приветствии.

Позже тем же утром офицер полка так высказался об этом происшествии:

— Это была самая большая глупость, какую мне довелось видеть с тех пор, как мы заняли тут позицию, Росс. Но это будет первый случай, о котором наши люди будут говорить с радостью неделями. Я представил тебя к Военному кресту. Если ты его не получишь, я переменю позицию и присоединюсь к Хану.

Три дня спустя после происшедшего на восходе австралийцам сказали, что они передадут свои окопы солдатам из войск Канады той же ночью и вернутся с линии фронта на короткий заслуженный отдых.

Не успела Генри Росса захлестнуть волна общего облегчения и ожидания, как его вызвал к себе полковник, командующий подразделением.

Полковник Игнатиус Гренвиль, ветеран Бурской войны, был одним из немногих австралийских офицеров, сделавших себе карьеру в действующей армии. Он имел твердое намерение разделить все опасности фронта со своими войсками, но в списке его привязанностей на первом месте шел комфорт, и он знал, как его получить. Когда стало ясно, что это подразделение будет в окопах на линии фронта довольно долго, он приказал своим солдатам выкопать землянку глубоко в земле. Стены ее были выложены ящиками из-под снарядов, из того же материала сооружены стол и кровать. Полковник также предусмотрел регулярные поставки отменного французского коньяка.

Когда Генри вошел в землянку полковника, которая одновременно была штабом полка, ему тотчас же предложили стакан с щедрой порцией коньяка.

— Присаживайтесь, Генри. У меня для вас есть новости — наполовину хорошие, наполовину плохие. Пожалуй, сначала отпейте коньяка и хорошенько распробуйте его, иначе потом его вкус вам покажется кислым.

Проглотив половину содержимого стакана, Генри сказал:

— Налейте мне еще немножко и после этого можете говорить все, что угодно. Я почти забыл, что такое хороший коньяк — и вообще, какой вкус у коньяка. Возможно, в это утро мне удастся вспомнить, но сомневаюсь, что даже в тылу смогу найти коньяк такого же качества.

Полковник Гренвиль протянул руку и наполнил стакан Генри снова.

— Боюсь, вам придется подождать еще некоторое время, Генри, прежде чем вы вернетесь назад к цивилизации. Это и есть плохая новость. Сюда перебрасывают канадские войска, чтобы они заняли наступательную позицию. Ходят слухи, что будет наступление по всему фронту, хотя и вы, и я слышали это и раньше. Мне приказано оставить офицера, чтобы засечь расположение немецких пулеметов на этом участке для канадцев.

Окопы австралийцев обращены к долине между двумя невысокими холмами, а немцы заполнили ее определенными огневыми точками. Поместив там пулеметы с пулеметчиками, они образовали укрепленную и почти неразрушимую линию обороны.

— Я собирался дать это поручение майору Кенратти. К сожалению, он сегодня слишком высунулся из окопа, и снайпер его узрел. Есть шанс, что он выживет, но, скорее всего, потеряет зрение. Теперь, когда он выведен из строя, я подумал, что вы, вероятно, знаете о немецких огневых точках больше любого другого офицера в полку, поэтому, боюсь, это придется сделать вам.

Генри в замешательстве посмотрел на полковника. Его пугала мысль, что ему придется остаться на линии фронта, в то время как остальные служащие полка будут отдыхать где-то в городе.

— Я понимаю, что ты должен чувствовать, Генри. Поверь, у меня нет выбора. Но похоже, что канадскому полковнику будет нужна любая помощь, какую мы только в состоянии оказать ему. У него совсем нет опыта в командовании полком, не говоря уже о том, чтобы повести его в бой. Он — тыловая крыса, которому доверили полк только потому, что офицер действующей службы был отправлен домой, заболев чахоткой.

Полковник Гренвиль посмотрел на Генри с симпатией.

— Если это хоть немного утешит, ты отправишься к канадцам в чине майора действующей армии. Когда ты вернешься в полк, твой чин будет подтвержден и ты займешь место Кенратти.

Возможно, под действием коньяка, но в этот момент Генри был согласен и на понижение в чине до рядового, если бы это означало, что он оставит ужасы линии фронта и вернется вместе с остальными туда, где люди поступают и думают по-человечески.

— Мне очень жаль, Генри.

Симпатия полковника Гренвиля была искренней. Ни один человек, который отбыл полный срок на линии фронта, не должен был выполнять никаких поручений там без предоставления ему короткого отпуска. Долго воюющий солдат или офицер начинает бояться — он слишком много видел смертей своих товарищей, он не верит, что его удача будет длиться и дальше. Суеверие вытесняет здравый смысл, в голове у человека все путается…

— Вот… — Полковник Гренвиль вручил Генри полупустую бутылку коньяка. — Возьми эту чертову бутылку с собой. Если успеешь ее опустошить до прихода сюда канадцев, никто не поставит тебе это в вину. Удачи, Генри, — и не делай больше никаких глупостей.

На полпути к выходу из землянки Генри Росс остановился и оглянулся назад.

— Вы сказали, что у вас есть для меня и хорошая новость.

— О да. Я подумал, что тебе захочется узнать. Генерал поддержал мои рекомендации — тебя наградили Военным крестом. Мои поздравления.

Смена войск происходила в ранние часы следующим утром. Радостные австралийские солдаты наделали столько шума, покидая свои окопы, что Генри думал, немцы начнут освещать местность сигнальными ракетами и откроют заградительный огонь в уверенности, что началась атака.

Канадские войска, которые пришли на смену австралийцам, состояли из шотландских выходцев с Высокогорья, одетых в юбки, и все имели трехлетний опыт военных действий. Они заняли свою позицию быстро и умело, бормоча ругательства про себя, когда моросящий дождик, что шел всю ночь, превратился в настоящий ливень.

Майор привел людей в окопы на линию фронта, и когда Генри показал ему землянку, где размещался раньше полковник Гренвиль, майор только взглянул на него при свете мерцающей лампы и пожал безразлично плечами:

— Я бывал и в местах похуже. Одно могу сказать, ваш полковник — профессиональный солдат. Протянув руку, он сказал:

— Я — Иэн Фаулер, родился в Обане, но горжусь тем, что стал канадцем с семи лет. У вас тоже шотландская фамилия, майор Росс.

— Моя мать была родом из Шотландии, и оба деда тоже. Семейство Россов родом из Гленелга.

— Какое совпадение. Наш новый полковник тоже из Гленелгского семейства. Его зовут Кэмерон. Сэр Луи Кэмерон.

Генри Росс нахмурился.

— Я слышал от моего отца, что именно Кэмерон выслал Россов из Гленелга, вместе со многими другими семьями, которые там жили, но где же ваш полковник? Мне приказали докладывать ему.

— Он несомненно будет здесь завтра, если позволит погода и Хан.

Генри посмотрел на своего товарища в изумлении, говорить о своем полковнике в таком тоне для подчиненного было несколько необычно.

Майор Фаулер правильно понял его взгляд и пожал плечами, как бы извиняясь:

— Я понимаю, что не должен говорить о своем командире плохо, лояльность и все прочее, но я понимаю, что есть два типа военных: воины и все остальные. Сэр Луи, возможно, первоклассный специалист в стратегии и тактике сражений, но сейчас он находится на острие штыка, и этот штык может причинить неприятности. Кроме того, у меня совсем нет уверенности, что он готов к таким испытаниям.

Иэн Фаулер очень тщательно подбирал слова, но было ясно, что канадский майор имеет серьезные сомнения относительно военных качеств его старшего командира.

— Я давно говорю, что им пора освободить своих штабных стратегов от удобных кресел и отправить сюда. Чем больше они увидят собственными глазами, тем лучше поймут всю тщетность сражений за этот болотистый кусок земли, на который не польстился ни один здравомыслящий человек. Вот у меня есть початая бутылка коньяка, где-то тут запрятанная. Ее оставил мне мой полковник в качестве утешения. Пока мы будем ее распивать, я схожу за картами и расскажу вам все, что знаю. Мы осмотримся на местности завтра, но один участок хлюпающей под ногами грязи мало чем отличается от другого, да у нас и не будет много времени, чтобы все это разглядеть. Немецкие снайперы, похоже, знают, где офицер собирается высунуть голову, и они редко промахиваются.

— Кажется, ничего в солдатской жизни не переменилось. — Иэн Фаулер вздохнул. — Мне показалось, кто-то говорил о бутылке?

Полковник сэр Луи Кэмерон приехал в свой полк в десять часов следующим утром. Он прошел в свой штаб, размещающийся в землянке, по лабиринту коммуникационных окопов, горько жалуясь на их печальное состояние.

Прибыв в землянку-штаб, он направил весь свой гнев на Генри Росса.

— Эти окопы — отвратительны. Может быть, они и хороши были для австралийцев, но для канадцев совсем не годны. Майор Фаулер, отправьте несколько человек, чтобы они очистили их от грязи и попытались откачать воду.

— Со всем моим к вам уважением, сэр, но это неразумно. Любое проявление какой-нибудь деятельности в окопах вызовет ураганный огонь из орудий немцев.

Сэр Луи Кэмерон взвешивал слова Генри Росса всего минуту.

— Ерунда! Им же будет ясно, чем мы занимаемся. Они, вероятно, делают то же самое со своими окопами, хотя я не могу представить, чтобы немцы устроили у себя подобный свинарник!

Оглядевшись вокруг, он взирал на землянку с выражением презрения на лице.

— Нам нужно и с этим что-нибудь сделать… Где мой ординарец?

Выйдя из землянки, Генри горячо обратился к майору Фаулеру:

— Я не преувеличиваю. Если немцы увидят какое-то шевеление в окопах, они могут подумать, что вы делаете подкоп, чтобы подложить мины. Если вы сочтете необходимым выполнять приказ, чистите окопы хотя бы подальше от мест большого скопления людей — и необходимо убедиться, что рядом нет ни одного важного объекта.

Все произошло точно так, как предсказал Генри. Он объяснил карту местности полковнику Кэмерону, когда немцы произвели первый орудийный залп. Снаряд упал в двухстах ярдах от землянки, но когда полковник повернулся к Генри Россу, вся кровь отлила с его лица.

— Что это?

— Немецкий снаряд, сэр. Просто единичный выстрел, чтобы пристрелиться. Они выстрелят еще пару раз, а потом начнется обстрел.

Оба мужчины вышли из землянки как раз вовремя, чтобы увидеть, как второй снаряд упал за линией фронта с перелетом в двести ярдов. Это было как раз в том месте, где блестела жидкая грязь на валу укрепления, куда ее выбрасывала бригада канадцев, расчищающая окопы.

Пока они смотрели, еще один снаряд упал, на этот раз ближе к укреплению, а затем буквально град посыпался на этот участок — обстрел начался всерьез.

В окопах на передней линии был дан приказ всем встать. Канадские офицеры и сержантский состав имел больше опыта в сражениях на передней линии фронта, чем их командир. Немецкий обстрел часто предшествовал атаке, и они не должны были дать застать себя врасплох.

Британская артиллерия открыла ответный огонь, и санитары-носильщики торопливо бежали вдоль окопов.

— Надеюсь, что солдаты оценят заботу нашего благородного полковника: он только хотел сделать так, чтобы они умерли, не промочив ноги, — прошипел Иэн Фаулер на ухо Генри. — Быть новичком на фронте — это одно, а отказываться слушать дельные советы — это совсем другое.

Генри пожал плечами.

— Немцы и так бы начали обстрел приблизительно в это время. До конца дня будет еще несколько.

Чуть далее в окопе полковник Кэмерон неожиданно сказал:

— Я собираюсь пойти в землянку изучать карты. Мне будет нужна ваша помощь, майор Росс.

— Отсюда вы узнаете больше, полковник. При этом заградительном огне можно как раз рассмотреть немецкие позиции.

— Для этого еще будет достаточно времени. Я предпочитаю изучать карту и хорошо запомнить местность до того, как пойти проверить, что с ней сделал враг. — С этими словами полковник Кэмерон повернулся и поспешно пошел по окопу, низко наклоняясь перед входом в землянку. За спиной полковника Иэн Фаулер комично развел руками.

Генри надеялся, что спина канадского майора достаточно широкая. Ему ведь придется вкалывать за двоих.

Канадцы начали атаку на рассвете, три дня спустя после того, как заняли позицию на передней линии фронта, сменив австралийцев. Генри Росс ожидал, что его отправят назад в свой полк до того, как начнется перестрелка, но ожидаемый приказ так и не пришел, а полковник Кэмерон дал понять, что он хочет, чтобы австралийский майор оставался с ним. Генри объяснил по карте, где расположены укрепления противника, но только он мог показать их прямо на местности — грязь и постоянно летящие снаряды изменили даже контуры земли.

Началась атака, крупномасштабная, как и все операции британцев, с массивным артобстрелом. Генри понимал, что этот артобстрел был большой глупостью, особенно в тот день. Немцы сосредоточили свою оборону в определенных огневых точках, от которых снаряды просто отскакивали. Артобстрел служил только для того, чтобы предупредить о последующей атаке, позволяя немцам сделать соответствующие приготовления, чтобы отразить ее.

Но при всем этом, прикрытие канадской артиллерией своих людей было выполнено на очень высоком уровне. Генри не доводилось видеть работу лучше. Смертельный дождь канадских орудий уносил жизни немцев в окопах, а снаряды падали в пятьдесяти ярдах от наступающей пехоты.

Канадцы заняли первый немецкий окоп и сражались с захваченными врасплох немцами при помощи штыков, не оставляя после себя никого в живых. Но скоро они поняли, что уничтожили не что иное, как передний пикет, которым немцы пожертвовали с целью задержать атаку канадцев.

Миновав первый немецкий окоп, пехота попала в поле обстрела, который производили почти неразрушенные огневые точки немцев, глубоко ушедшие в землю. К тому же еще и замаскированные грязью, они были почти неразличимы, однако очереди из пулеметов, которые можно было ясно видеть сквозь узкую щель в бетоне, были опустошительными.

Полковник Кэмерон был не из тех офицеров, которые ведут своих людей в атаку, и в этом он строго подчинялся приказам армейского главнокомандования. В начале войны старшие офицеры, продолжая вековые традиции, показывали пример своим подчиненным. К несчастью, при современном вооружении они неизбежно были первыми, кто отдавал свою жизнь. Армия союзников стала отчаянно нуждаться в офицерах с военным опытом. В результате генерал Хейг издал приказ, что они должны держаться позади наступающих. Многие, особенно колониальные офицеры, игнорировали этот приказ. Полковник же Кэмерон — нет.

Только тогда, когда первые окопы немцев были очищены, канадский офицер присоединился к своим подчиненным. Оттуда он махал первой линии канадских войск, посылая их вперед, к следующей цели.

Не успели канадцы добраться до следующего окопа, они попали под обстрел пулеметов немецких огневых точек — и в результате пролилось очень много крови. Генри смотрел в ужасе, как целая линия идущих в атаку упала на землю, как колоски, скошенные жестокой и безжалостной косой. За несколько минут не осталось ни одного человека, стоящего на ногах. Когда полковник подал сигнал выходить из окопов и предпринять следующую атаку, Генри запротестовал:

— Полковник, вы отправляете людей на верную смерть! По крайней мере прикажите, чтобы дали дымовую завесу, а еще лучше переместите атаку на левый фланг. Там не очень большой подъем, но его будет достаточно, чтобы он послужил укрытием для людей от мест основной концентрации пулеметов. При благоприятных обстоятельствах вы сможете захватить немецкие окопы с флангов — или даже отрезать их.

Некоторое время полковник Кэмерон колебался и, казалось, уже был готов прислушаться к предложению Генри, но потом неожиданно покачал головой.

— Мне дан приказ бросить мой батальон в атаку на одну линию с другими боевыми подразделениями и по мере продвижения вперед вытеснять противника, что мы и делаем. Генерал специально подчеркнул, что не следует оставлять в нашем тылу ни одного сильного «кармана» немцев.

Обращаясь к своему заместителю, он сказал:

— Майор Фаулер, если второй бросок окажется неудачным и не достигнет цели, пошлите людей в атаку в третий раз и в четвертый — если понадобится.

Полковник Кэмерон отвернулся от Генри, когда вторая линия канадцев перебралась через заграждения окопов и послушно отправилась на верную смерть.

— Полковник, я вас умоляю. Прикажите идти вокруг огневых точек. Посмотрите! Нужно вывести из строя только одно огневое управление — то, что последнее слева. Получится пространство, где могут пройти войска…

Через бинокль полковник Кэмерон наблюдал, как вторую волну канадских войск постигла участь первой. Он выглядел совершенно спокойным и собранным, но это был его первый опыт в битве, и в первый раз он видел гибель множества людей.

Сэр Луи Кэмерон не был испуган. На самом деле, сознание того, что у него есть власть и полномочия отправлять людей на верную смерть или оставить им жизнь, вызывало в нем какое-то неопределенное возбуждение. Возможно, оно росло потому, что в грохоте орудийной пальбы он просто не мог сосредоточиться — не мог найти разумного решения. Единственное, что крепко застряло у него в мозгах, — приказ командирам полков на летучке у генерала. Канадцы должны продвигаться вперед по одной линии, по возможности сохраняя свои позиции и вытесняя противника перед собой. Сохранение постоянного и равномерного продвижения вперед было задачей первостепенной важности, от чего зависел исход всей атаки.

Сэр Луи получил свой чин в канадских войсках в мирное время. Он пошел служить в армию, потому что для джентльмена его ранга так было положено. Его мать была метиской, и, несмотря на свой титул баронета, сэру Луи немало пришлось потрудиться, чтобы остаться в избранном кругу общества, даже в сравнительно отдаленной провинции, где был его дом. Правда, его выбрали в парламент провинции на один срок, но его происхождение стоило ему места в Федеральном правительстве. А он страстно его желал.

С начала войны сэр Луи служил в интендантстве, в последнее время в пакгаузах, перемещенных во Францию. Он выполнял свои обязанности хорошо. И когда несколько боевых офицеров канадских войн получили раны в жестокой битве, отбивая решительную атаку немцев, главнокомандующий не колебался, когда давал под командование сэру Луи один из батальонов выходцев с Севера Шотландии. Главнокомандующий думал, что тем самым он оказывает честь баронету. В конце концов, в действующей армии повышение по службе осуществляется гораздо быстрее, особенно на полях сражения.

Майор Фаулер также видел, что участь шедших во вторую атаку была такой же, что и при первом выступлении. Быстро взглянув на своего австралийского товарища по оружию, он сказал:

— Я согласен с майором Россом, сэр. Посылать туда людей еще — все равно что совершать намеренное убийство…

— Выполняйте приказ, майор Фаулер.

Полковник Кэмерон с трудом сдерживался, чтобы не повысить голос. Было ли причиной тому сдерживаемый страх или волнение — непонятно.

— Полковник, если вы будете продолжать в том же духе, то останетесь единственным человеком от всего батальона, выжившим в этом сражении. И командование британских войск потребует объяснений.

Пока полковник Кэмерон обдумывал тайный смысл его замечания, Генри сказал:

— Дайте мне одного из ваших людей и не предпринимайте никаких действий в течение десяти минут — это все равно ничего не переменит. Батальоны с правого фланга так же обстреливаются из огневых укреплений.

Не дождавшись ответа, Генри обратился к сержанту в килте, который слышал перепалку между своим полковником и австралийским майором.

— Сержант, мне нужен доброволец и запас гранат. Я хочу вывести из строя ближайшую огневую точку.

— Я буду вашим добровольцем, сэр, а вот здесь есть патронная сумка с гранатами…

Сержант поднял тяжелый мешок, и Генри показал ему знаком следовать за ним. Он прошел мимо канадского полковника, даже не взглянув на него, он не хотел давать Кэмерону возможности остановить его.

Солдаты из ближайшего батальона разделяли судьбу людей полковника Кэмерона, но их командир больше не собирался бросать на ветер жизни. Он поддержал план действий, который коротко объяснил ему Росс, но предложил подождать, пока придет ответ на его запрос о материале, с помощью которого можно будет сделать дымовую завесу между идущими в атаку войсками и огневыми точками противника.

Росс отказался ждать. Если даже и будет найден подходящий материал, чтобы сделать густую дымовую завесу, усиливающийся ветер, возможно, отнесет ее в сторону слишком быстро, чтобы получить хоть какой-то результат, а у полковника Кэмерона может кончиться терпение задолго до того, как этот план будет приведен в исполнение.

— Тогда я прикажу пулеметчику открыть огонь по огневой точке, пока вы будете к ней подходить. Конечно, это не выведет из строя бойцов генерала Хана, но сможет отвлечь на себя их огонь, пока вы будете продвигаться. Мне больше не остается ничего, как пожелать вам удачи.

Канадские пулеметчики успешно привлекли на себя внимание немцев, пока Генри и сержант ползком на животах продвигались по грязи не более чем в семидесяти ярдах от цементного укрепления. Затем из двух отверстий по бокам шестиугольной огневой точки начали вылетать расходящимися очередями пули, нацеленные на двоих солдат.

Оба укрылись в воронке, и немецкие пули царапали землю у них над головой. В неглубокой воронке рядом с ними лежали тела двоих австралийских солдат. Видимо, это были те, кому не повезло в патрульном обходе, который производили раньше. Во всяком случае, их тела успели остыть.

— А что же мы теперь будем делать? Оставаться здесь, пока не стемнеет? — задал вопрос канадский сержант.

— Полковник Камерон не станет ждать так долго. Мы пойдем вперед. Иди сюда и помоги мне копать.

Воронка, в которой они укрывались, была одной из многих в полосе отчуждения между двумя сторонами враждующих армий. Генри заметил, что земляная стенка между воронкой, которую они занимали, и следующей была толщиной не более фута.

Голыми руками два солдата, смогли прорыть землю достаточно для того, чтобы проскользнуть в следующую воронку незамеченными с огневой точки. Они передвинулись в следующую воронку таким же самым манером, и длинная очередь из пулемета, которая была нацелена в первую воронку, свидетельствовала о том, что их перемещение не было замечено.

Из третьей воронки они смогли выползти по месиву грязи, оставаясь вне поля зрения немцев, находящихся в укреплении. Теперь они были так близко, что если бы Генри был уверен в своей цели, он мог бы бросить гранату в одно из отверстий, из которых выдавались кончики стволов пулеметов. До этого места им сопутствовала удача, но последние несколько шагов будут самым жестоким испытанием их рискованного предприятия.

Осторожно раскопав несколько пригоршней земли с края воронки, где они теперь прятались, Генри смог увидеть огневую точку. Он подвергал себя огромному риску быть замеченным. К счастью, люди внутри укрепления все еще не сводили глаз и стволов пулеметов от воронки, где они видели последний раз двух солдат Объединенных войск. И пока Генри наблюдал, один из двух пулеметчиков открыл огонь еще раз. Пули месили грязь у края той, первой, воронки.

Пока раздавалась пулеметная очередь, Генри шепнул охрипшим от нервного напряжения голосом канадскому сержанту:

— Дай мне несколько гранат.

Когда огонь стих, Генри рассовал гранаты по карманам и снова шепнул — еще тише, ибо немцы были совсем близко:

— Когда немцы снова начнут палить, мы приготовимся бежать. Как только огонь смолкнет, беги изо всех сил в направлении укрепления, обходя его сзади. Если нам повезет, то там не должно быть никаких пулеметных гнезд. Метни пару гранат и бросайся на землю. Я постараюсь сделать то же самое с другой стороны. Если здесь у нас все получится, мы попробуем такой же маневр со следующим укреплением. Для вашего подразделения образуется узкий проход, и им удастся проскользнуть через него.

Сержант кивнул головой, не сказав ни слова. Секунду спустя пулеметы опять начали стрелять из немецких укреплений.

Все время, пока раздавался треск пулеметов, мужчины ждали. Потом неожиданно опустилась тишина, и оба, не проронив ни звука, встали и бросились из укрытия в воронке.

Они добежали до огневой точки за несколько больших шагов, но в эти моменты Генри чувствовал, что каждый солдат германской армии, должно быть, всматривался в него через прицел ружья. Но ему не нужно было волноваться. До конца даже не понимая этого, он и канадский сержант выбрали правильный момент. Как и предполагал Генри, немцы не установили сзади ни одного пулемета, которые бы брали под прицел заднюю стену укрепления, охраняя тем самым подход к тяжелой входной двери, встроенной в толстую бетонную стену. Кроме того, пулемет, который был нацелен непосредственно на двоих людей, когда они выбрались из своего укрытия, перезаряжали, а другой не мог сразить их очередью на таком близком расстоянии.

Низко нагнувшись к отверстию для ствола пулемета, Генри быстро вытащил чеки из двух гранат и бросил их одну за другой вовнутрь укрепления, а с другой стороны сержант сделал то же самое.

Крики ужаса раздались изнутри огневой точки, но они продлились только несколько секунд, прежде чем сильный взрыв четырех гранат сотряс землю там, где согнувшись лежал Генри, а из узких щелей для пулеметов с обеих сторон укрепления повалил дым.

После этого сражения армейские статистики подсчитают, что один пулемет германской армии стоил двадцать тысяч потерь в рядах войск союзников, но на этот раз смерть была обращена на команду немецких пулеметчиков.

— Славно сработано, сержант. Теперь разберемся вот с этой точкой. — Генри показал пальцем в направлении следующего укрепления, спрятанного среди развалин стены, которая когда-то определяла границы полей какого-то фермера из Фландрии.

— Зачем на этом останавливаться? — Канадский сержант чувствовал радостное возбуждение от их успеха. — Если так пойдет и дальше, мы сможем многих вывести из строя.

Это были его последние слова. Меньше чем через минуту он лежал убитым в вязкой вонючей грязи. Генри Росс лежал рядом с ним, задыхаясь от боли.

Майор Росс тщательно отметил точное положение каждого немецкого огневого укрепления, нацеленного на тот рубеж, который недавно удерживали австралийские войска. Единственное, чего он не знал, что совсем недавно были проложены новые окопы, соединяющие многие укрепления. Их соорудило новое пополнение новобранцев, которые недавно были переброшены из Германии. Выстрелы, которые уложили австралийца и канадца, произвели в первый раз в порыве гнева молодые немцы, которые пристально вглядывались через укрепления за ходом этой хитроумной операции.

Глава тринадцатая

Великобритания, 1916 год

На столе большого офиса в здании Верховного суда в Джефферсон-Сити, штат Миссури, несколько минут звонил телефон, но никто не обращал на него внимания. После некоторых раздумий трубку снял, хмурясь, судья Родерик Маккримон. Судья работал над запутанным делом о правах на землю, на которую претендовали две стороны со времен Гражданской войны, в нем фигурировали бывшие рабы и рабовладельцы, и исход дела получит широкую огласку. Все нужно было тщательно проверить, а Маккримон славился как дотошный судья, и сейчас он был недоволен тем, что его прервали. Он ведь сказал секретарю, чтобы его не беспокоили ни по какой бы то ни было причине.

— Алло! — Резкий ответ Родерика Маккримона на звонок выдавал его раздражение.

— Я позвонил не вовремя, Род?

Голос в телефонной трубке заставил судью автоматически вытянуться, и все его раздражение было позабыто.

— Господин президент! Простите, сэр. Я просто работаю над судебным разбирательством, которое мне поручено, и должен подготовить все до понедельника, а сегодня — уже четверг.

— Дело очень важное?

— Оно не внесет изменений в историю Соединенных Штатов, но для обеих сторон, вовлеченных в него, оно важное.

— Понятно, но имей в виду, мне нужно видеть тебя здесь, в Вашингтоне. То, что я намерен поручить тебе, может внести перемены в историю нашей страны. А что, если ты передашь это дело кому-нибудь?

— Я мог бы… — Родерик Маккримон был заинтригован: что могло произойти столь важное, что президент Вилсон хочет, чтобы он все бросил и поехал в Вашингтон. Он знал президента много лет. Вилсон был его наставником в юриспруденции, когда он изучал закон в Принстоне. Родерик Маккримон также помогал Вудро Вилсону в последней предвыборной кампании. — Вы не могли бы сказать, в чем дело?

— Только не по телефону, но, уверяю тебя, важность этого дела для Америки трудно переоценить, во всяком случае за последние десять лет, и ты или кто-то другой можете оказать стране неоценимую услугу.

У президента Вилсона не было привычки преувеличивать. Скорее он был склонен хватать быка за рога. Если он сказал, что дело важное, у Родерика Маккримона не возникло сомнений, что это действительно так.

— Я передам дело судье Хенвуду и буду у вас завтра, господин президент.

Неделю спустя судья Родерик Маккримон находился на борту трансатлантического лайнера «Мавритания», следовавшего маршрутом Нью-Йорк — Лондон. Его миссия носила личный характер поручения от имени президента США, цель — не что иное, как попытаться убедить правительство Британии снять блокаду с портов Германии и стран, поддерживающих немцев.

Президент Вудро Вилсон по воспитанию и убеждению был англофилом, но он собственными глазами видел ужасы войны, пока жил на Юге во время Гражданской войны. Он был твердо намерен держать Соединенные Штаты в стороне от пожарища в Европе, если это только было в человеческих силах.

Несмотря на эти соображения, американский президент позволил Великобритании и ее союзникам получать жизненно необходимые предметы потребления из Америки и хотел, чтобы его соотечественники добровольно поддерживали сторону Британии. Однако блокада германских портов целила прямо в карман хлопководов из южных штатов, и они жаловались. Если они поднимут шум, ненадежная волна американского общественного мнения, возможно, повернется против союзников. Президент Вилсон очень хотел не допустить этого.

Это дело не могло идти по официальным каналам, нужно было думать о том, чтобы не оскорбить чувства немцев и жителей Соединенных Штатов немецкого происхождения. В тысяча девятьсот шестнадцатом году намечались перевыборы президента, и все говорило о том, что это будет соревнование соперников с равными силами. Вудро Вилсон не мог допустить, чтобы от него отвернулась хоть одна группа многонациональных соотечественников. Родерик Маккримон был облечен высокой степенью доверия — он ехал в Лондон, чтобы попытаться найти удовлетворяющее обе стороны решение проблемы, хотя и не очевидной для непосвященных.

Прошло почти сто лет с тех пор, как Хью и Роберт Маккримоны, прадед и дед Родерика, уехали с берегов Великобритании, и Родерик Маккримон был первым представителем семьи, вернувшимся туда. Он с большим интересом рассматривал многолюдный порт Саутхемптон, наблюдая, как буксиры вели огромное судно «Мавритания» вдоль мола. Он знал историю отъезда своего деда из Гленелга, потому что сын основателя американской ветви семейства Маккримонов вел дневник до дня своей смерти в бою во время Гражданской войны. В переплете из прекрасной кожи дневник теперь занимал почетное место на книжной полке в доме Родерика Маккримона в Озарке, на ранчо, в Миссури, где когда-то поселился Хью Маккримон.

Когда вдоль мола подкатили закрытые сходни, чтобы соединить корабль с берегом, безупречно одетый молодой человек был препровожден на борт и его проводили до каюты Родерика Маккримона. Это был Ричард Кобхем, личный секретарь британского премьер-министра Герберта Асквита.

Удобно развалившись на кожаной обивке заднего сиденья «ролс-ройса», по дороге в Лондон Ричард Кобхем ввел американца в курс дела относительно военных действий в Европе. Рассказывать было особенно нечего. Твердо окопавшись на своих сильных линиях защиты, две великие армии стояли лицом к лицу и наблюдали друг за другом через нейтральную полосу, свидетельницу беспрецедентного кровопролития, всю изрытую воронками от снарядов.

Когда повествование Ричарда Кобхема было закончено, у Маккримона сложилось впечатление, что война оборачивалась тяжелыми последствиями для некомпетентных британских генералов и их до абсурда самоуверенных французских союзников. Обе эти армии, казалось, несли потери, равные целому поколению британцев и французов.

Когда он позднее попытался выразить это мнение премьер-министру Асквиту, британский лидер согласился, что потери были чрезвычайно большие, но он решительно отверг обвинение в некомпетентности военного командования.

— К сожалению, мы с немцами равны по силе друг другу, и что касается военного флота — тоже. Однако, если страна с огромными ресурсами как в производстве вооружения, так и в военной силе выступит на нашей стороне, будет перевес, и в этом случае война подойдет к концу, многие сотни тысяч жизней будут спасены.

— Под «страной с огромными ресурсами», я полагаю, вы подразумеваете Соединенные Штаты Америки?

Британский премьер-министр позволил себе бледную улыбку.

— Во всяком случае, это довольно точное ее описание, не так ли?

— Президент Вилсон видел ужасы войны собственными глазами, еще ребенком в Джорджии и Южной Каролине. У него нет ни малейшего желания войти в историю как президент, который посылал свою молодежь умирать в чужой стране. Это ваша война, а не наша, премьер-министр.

— С грустью не могу согласиться с вами, мистер Маккримон. Мы сражаемся в этой войне от имени всех, кто ценит целостность государств, соблюдение приличий, правовых норм и принципов, на которых основана наша цивилизация. И мы платим очень высокую цену за эти принципы. Я уверен, что мы вправе ожидать и от других некоторых жертв.

— Вы просто выражаете свою точку зрения, премьер-министр. Многим людям в моей стране — большому количеству избирателей, — чужды подобные эмоции. Они выдвигают равнозначные аргументы относительно вступления в эту войну Германии.

— Такие аргументы потерпят крушение в любой стране, которая не поддерживает германскую агрессию с каждой проходящей неделей. Хан проявляет все больше и больше свой настоящий характер. Ну, вы ведь сами знаете, что, если бы ваш президент не выразил очень сильный протест, немцы бы до сих пор топили гражданские пассажирские суда, неся смерть невинным женщинам и детям. Эти акции недостойны честной нации.

— Пулеметы вычеркнули слово «рыцарство» из словаря войны, премьер-министр, но, поскольку вы заговорили о войне на море, я должен сказать вам, что нахожусь здесь по просьбе президента Вилсона для обсуждения именно этого вопроса. Опасаюсь, что действия именно вашей страны причиняют ему большое беспокойство.

Премьер-министр Герберт Асквит молча кивнул головой. Он догадался, что эта неофициальная встреча потребовалась для того, чтобы обсудить блокаду Великобританией портов, контролируемых Германией. Америка традиционно чутко откликалась на вмешательство Британии во все, что касалось морской торговли. В прошлом столетии это было одной из главных причин войны между ними. Он также понимал, как важно было держать Германию на голодном пайке, это очень сильно может повлиять на то, победят или проиграют страны, вовлеченные в войну.

— Ваша морская блокада европейских портов вызывает большое недовольство наших хлопководов. Я думаю, не будет преувеличением сказать, что, если вы не отмените эмбарго, экономика Юга рухнет, вызвав тем самым большие трудности для десятков тысяч людей, как белых, так и черных, что повлечет за собой очень серьезные последствия для правительства Соединенных Штатов.

— Я понимаю, мистер Маккримон, и отношусь с глубочайшей симпатией к вашему народу. К сожалению, мы ведем самую жестокую войну, какую только знал мир. Мы должны победить в этой войне, иначе жизнь наших народов, ваша и моя изменятся решительно и бесповоротно. Те неудобства, которые испытывают ваши производители хлопка, — ничто по сравнению с тем, что может произойти, если победят Германия и ее союзники.

— Производителям хлопка совсем не интересно то, что может произойти. Они беспокоятся о сегодняшнем дне. Они несут денежные потери, премьер-министр, огромные денежные потери. Именно это для них сейчас важнее всего.

— Позволю напомнить вам о положении, в котором Британия и вся остальная Европа находились во время Гражданской войны, о которой вы упомянули. Соединенные Штаты установили блокаду в портах конфедератов и прекратили поставки хлопка в Англию. В результате люди, занятые на хлопкоперерабатывающих фабриках — сотни тысяч людей, — оказались без работы в течение всей войны, которую не они вели. Великобритания не стала создавать политический прецедент из-за такой блокады, мистер Маккримон.

— Я не сомневаюсь в правильности ваших аргументов, премьер-министр. Просто я не могу не указать на то, что люди, которые пострадают от вашей блокады, в моей стране имеют большое влияние, настолько большое, что это может сказаться на результатах выборов президента в будущем году. И если какой-нибудь кандидат объявит о своем намерении прекратить весь экспорт в Великобританию до тех пор, пока вы не снимете свою морскую блокаду, это может оказаться достаточно популярным ходом, чтобы обеспечить пост президента. Президент, выбранный на волне таких обещаний, наверняка будет представлять опасность для вашей страны.

— Вы выдвинули аргумент, который стоит обдумать, мистер Маккримон. Я очень благодарен президенту Вилсону за то, что он именно вас отправил в Лондон. Мне необходимо обсудить вопрос о блокаде с моим кабинетом, и у меня нет сомнений, что мы сможем придти к решению, которое удовлетворило бы ваших производителей хлопка и поставило в тупик наших врагов.

Неожиданно улыбка Герберта Асквита наполнилась теплотой.

— Мой личный секретарь сообщил мне, что ваша семья имеет корни на Западном побережье Шотландии, в Гленелге, вы там были когда-нибудь?

Родерик Маккримон покачал головой.

— Это мой первый визит в Великобританию.

— Гленелг — прекрасная часть Британии, мистер Маккримон, возможно, самая прекрасная. Я устроил так, что Ричард отвезет вас туда, просто на пару дней. Вы не будете жалеть об этом, уверяю вас. К вашему возвращению, надеюсь, у меня будет, что передать президенту Вилсону, и, полагаю, ответ удовлетворит нас всех.

Гарантия минимальной цены, которую давала Великобритания за небывалый урожай в этом сезоне, показалась американским производителям хлопка приемлемой. Соглашение было встречено с большим облегчением всеми теми, кто был заинтересован в американских отношениях. Более того, доказательства важности поддержания близких отношений с Америкой не заставили себя долго ждать.

Германия, все еще уверенная в том, что выиграет войну, вела себя по отношению к Соединенным Штатам с тевтонской надменностью. Несмотря на чувство протеста, которое вызывал у американцев тот факт, что в начале войны Германия топила гражданские торговые суда, немцы возобновили свою компанию использования оружия в виде дистанционно управляемых подводных лодок, начиненных взрывчаткой.

В апреле тысяча девятьсот семнадцатого года такая политика пожинала неминуемые плоды. Соединенные Штаты Америки объявили войну Германии. И с этого времени исход войны больше не вызывал сомнений. Выиграет или нет Германия войну, вопроса уже не было, вопрос был в том, когда она потерпит поражение.

Визит Родерика Маккримона в Великобританию также имел последствия, не менее значимые, чем результат его главной миссии. Миссурийский судья влюбился в полуостров Гленелг. Здесь, как ни в одном месте Британских островов, он чувствовал себя в гармонии со всем окружающим миром вокруг. Это было больше — гораздо больше, — чем чувство красоты Высокогорья. Ему казалось, что он наконец вернулся домой. Горцы встретили его так, как будто он был членом их семьи, возвратившимся из ссылки в Новый свет. Они показали ему каменные надгробия на маленьком кладбище, буквы, которые теперь уже были стерты, однако их древнее написание было все еще различимо и свидетельствовало об ушедших поколениях Маккримонов.

Жители Гленелга выказывали Родерику Маккримону всяческое уважение. Это было уважение, которое переходило из поколения в поколение поселян к Маккримонам, самому имени, равнозначному всему хорошему, что было в «старые времена».

Когда Родерик Маккримон позаимствовал волынку у местного волынщика на одном из собраний в Гленелге и доказал, что он обладал по крайней мере некоторыми навыками своих предков, еще одной легендой о Маккримонах стало больше.

Родерику Маккримону показали место его старого фамильного дома, который был давно снесен, и развалины домов тех, кого лишили собственности в угоду овцеводу с Юга Шотландии.

Ему также показали огромный пустой дом в Ратагане. Его красота потускнела, стены холла были покрыты пятнами плесени от сырости. Местный житель, вызвавшийся быть гидом, человек чрезвычайно веселый, несмотря на то, что его возраст приближался к семидесяти, указал на большой камин и сказал Родерику Маккримону:

— Вот тут ваш предок Хью, возможно, самый лучший волынщик, какого когда-либо знала Шотландия, бросил свою военную волынку, которую ему подарил последний из настоящих Кэмеронов. Он бросил ее в огонь в разгар большой вечеринки и поклялся, что ни один из Маккримонов никогда больше не будет играть для Кэмерона. Потом он прошел через зал, даже не оглянувшись, и уехал в Америку. Моя мать была молоденькой кокеткой — служанкой, работавшей на кухне в этом самом доме в ту ночь, и она часто рассказывала нам, детям, какой гнев вызвало это у Кэмерона из Гленелга.

— Она не сказала, почему он сжег волынку?

Старик-шотландец нахмурился.

— Она не была уверена, но это как-то связано с выселением. Да, именно в этом была причина. Выселение было причиной многих страданий в этой местности.

— Кто теперь владелец этого дома?

— Он был продан после того, как сын последнего Кэмерона уехал в Канаду. Дом переходил из рук в руки несколько раз за эти годы, но до сих пор известен в округе как дом Кэмерона. Теперешний Кэмерон, говорят, баронет и живет в Канаде.

Родерик Маккримон обошел весь дом и медлил уходить. Перед отъездом из Гленелга он еще раз зашел в Ратаган. В Лондоне через канцелярию премьер-министра можно будет найти настоящего владельца Ратагана.

Владелец, живущий в Лондоне, не захотел продать дом на полуострове Гленелг, несмотря на то, что не бывал там годами и переезд туда в его планы не входил. Однако, когда настало время Родерику Маккримону возвращаться в Америку, он арендовал дом в Ратагане от имени правительства Соединенных Штатов на время войны и получил одобрение на ремонт за счет американского правительства, чтобы впоследствии его можно было использовать под лечебницу для восстановления, здоровья раненых колониальных офицеров.

К большому своему сожалению, Родерик Маккримон не смог присутствовать на официальном открытии поместья в Ратагане в качестве реабилитационного центра для инвалидов войны, но его на церемонии представили ни больше ни меньше как подлинным американским послом в Великобритании.

Церемонию открытия проводила Абигейл Кэмерон, жена последнего живого Кэмерона из Гленелга. Молодая жена баронета, обаятельная дама канадско-французского происхождения, несколько развеяла ту атмосферу недружелюбности, которая сохранялась на протяжении более ста лет по отношению к гленелгским Кэмеронам.

Абигейл извинилась за отсутствие своего мужа, объясняя, что он «где-то во Франции», сражается вместе с канадским полком, люди которого, как и он сам, происходили из шотландцев с Высокогорья, которые по различным причинам оказались в Северной Америке.

После того как официальная церемония открытия была закончена, Абигейл препроводили в дом, где ей представили многочисленных офицеров, которые уже там размещались. Среди них был майор Генри Росс, обладатель Военного креста и кавалер Ордена «За безупречную службу», который оправлялся от жестоких ран левой руки.

Выразив положенное сочувствие и симпатию, Абигейл спросила австралийского офицера, как, при каких обстоятельствах он был ранен.

Генри Росс не стал объяснять привлекательной молодой женщине, что его рана была косвенным результатом нерешительности и некомпетентности ее мужа.

На какое-то мгновенье показалось, что Абигейл смутилась, но, быстро оправившись, еще больше засияла улыбкой.

Вглядевшись в знаки различия его военной формы, она воскликнула:

— Но вы же — австралиец!

— Совершенно верно, мадам. Я был откомандирован в канадский полк только на несколько дней. К несчастью, они решили начать атаку, пока я был там.

— Я не думаю, что вы всерьез говорите «к несчастью», майор. У вас две награды, которые даются очень храбрым людям. Вас наградили ими, когда вы были в полку моего мужа?

Генри Росс кивнул, во второй раз удержавшись от того, чтобы сказать, что он думает на самом деле о ее муже.

— О, я надеюсь, у нас будет еще возможность поговорить о вашей храбрости позднее.

Это были не более чем ритуальные слова, обращенные, надо думать, к каждому раненому офицеру, но когда она последовала дальше, вдоль длинного ряда офицеров, отосланных на поправку, он понял, что ему хотелось бы когда-нибудь еще поговорить с этой милой женщиной. И еще он удивлялся, почему такая женщина вышла замуж за такого мужчину, как сэр Луи Кэмерон.

* * *

На следующий день Генри Росс шел из Ратагана в направлении поселка в Гленелге. Тропинка извивалась и поворачивалась вдоль края озера, и, когда он огибал большую возвышающуюся скалу, он почти что столкнулся с Абигейл Кэмерон.

— Простите…

— Простите…

Они сказали одновременно и тут же рассмеялись.

— Вы ведь австралийский офицер, не так ли? Майор Росс?

— Генри Росс, мадам. Я думал, вы возвратились в Лондон.

— Я так и собиралась, но Гленелг — такая прекрасная частичка мира, что я решила остаться здесь на несколько дней. Я сняла комнату в гостинице.

— А теперь вы направляетесь в Ратаган? — Генри чувствовал себя совсем легко, разговаривая с Абигейл. Право, она была самой привлекательной женщиной из тех, с которыми ему приходилось говорить до недавнего времени.

Она пожала плечами.

— Сказать по правде, никуда не направляюсь. Просто гуляю, наслаждаюсь красотой и тишиной.

— А тут появляюсь я, чтобы нарушить эту тишину.

— Ну, я этого не сказала, майор Росс. Мне нравится тишина, но через некоторое время от нее начинаешь уставать. И тогда приятно поговорить с кем-нибудь снова. А вы куда идете?

— Взглянуть на поселок в Гленелге. Много лет назад Россов выселили с полуострова Гленелг, и мои предки были отправлены в Австралию. Мне любопытно посмотреть, не осталось ли там каких-нибудь следов их проживания.

— Остались, — сразу же ответила Абигейл. Увидев его удивление, она объяснила: — Столетиями Ратаган был домом семейства Камэронов. Я обследовала окрестности, чтобы узнать об их прошлом. На церковном кладбище есть много этих, как вы их называете? «Надгробий»? Да, надгробий, на которых есть фамилии Росс.

Некоторые принадлежат очень маленьким детям и датированы почти сто лет назад.

— Именно это-то я и ищу. Мне бы также хотелось порасспросить, не знает ли кто, где это семейство жило.

Разговор смолк на время, а потом Абигейл сказала:

— Желаю вам удачи в ваших поисках, майор.

Она уже сделала пару шагов по тропинке, которая вела в Ратаган, когда Генри обратился к ней:

— А вы не хотите пойти со мной, если я пообещаю, что половину времени я проведу в поисках Россов, а другую половину посвящу Кэмеронам?

Абигейл повернулась и посмотрела на него пристально, так, что он подумал, что переступил черту приличий. В конце концов, она была замужем за полковником и имела титул…

— С удовольствием, майор.

— Прекрасно, и мне тоже будет очень приятно!.. Но мне будет еще приятнее, если вы будете называть меня Генри.

— Хорошо… Генри. — Она улыбнулась ему так, что ему показалось, что она ждала дня, который они проведут вместе, не меньше, чем он. — Ну что ж, начнем наши расспросы о Россах и Кэмеронах.

На кладбище около маленькой церкви Гленелга было много могильных камней, сохранивших память о членах семейства Россов, могилы же Кэмеронов находились внутри церкви. Ни одна из могил не была датирована позже, чем двадцатыми годами девятнадцатого века.

— Я еще могу понять, что все мои предки жили и уехали вместе, — сказал Генри Росс, — земля, на которой они жили, понадобилась под пастбище, и их выселили, но меня удивляет то, что и Кэмероны исчезают со сцены почти в то же самое время. Они ведь в Гленелге были землевладельцами.

— Я полагаю, что тот Кэмерон был паршивой овцой в семье. Ему, наверное, пришлось выбирать между титулом баронета и ссылкой или судебным разбирательством за долги. Он выбрал отъезд в Канаду. Думаю, что и его жена изрядно этому способствовала. Ходили слухи, что она успевала тратить деньги в два раза быстрее, чем они зарабатывались. Похоже на то, что Кэмероны из Гленелга редко удачно выбирали жен.

Что-то в том, как Абигейл сказала последнюю фразу, заставило Генри быстро повернуться и взглянуть на нее. Он успел увидеть, как она слегка пожала плечами, сказав последние слова, и легкое выражение печали проскользнуло по ее лицу.

Возможно, он бы выяснил, в чем дело, если бы в здание церкви в этот момент не вошла какая-то женщина. Она пришла, чтобы прибраться в церкви и подготовить все к воскресной службе, хотя до нее оставалось еще несколько дней, но она с готовностью включилась в их беседу. Когда она узнала, кем были эти двое посетителей, она стала рассказывать о «хорошем помещике Чарльзе Кэмероне» и об «этих бедных Россах» так, как будто их отъезд был недавним событием, а не происходил около столетия назад. Случайно она обмолвилась, что им стоит пойти в дом пастора этой маленькой церкви. Пастора сейчас нет, он на конференции, но его экономка — весьма пожилая особа и знает об истории Гленелга гораздо больше, чем «эти профессора из Эдинбурга, которым платят уйму денег, а они могут рассказать вам о месте, даже не побывав там ни разу и не поговорив ни с одной живой душой».

Понятие уборщицы об университетских историках, возможно, и было несколько пристрастным, но в отношении экономки пастора она была права.

Нелли Ганн была хлопотливой и жизнерадостной семидесятитрехлетней женщиной, «всего на четыре года старше самого пастора, хотя, если посмотреть на нас, могу поклясться, что выгляжу на двадцать лет моложе его».

Она проявила неординарную осведомленность в истории Гленелга и его жителей, а ее прямолинейные выводы иногда приводили в замешательство.

— Да, я помню хорошо, какие ходили разговоры о Россах, когда я была еще крошечной девчушкой тут в Гленелге. Моя бабушка обычно говорила, что, если мы будем плохо вести себя, мы кончим так, как «отправленные на каторгу Россы. Отец и двое сыновей. Единственные, кого отправили на каторгу из Гленелга».

Генри чувствовал, что Абигейл смотрела на него, но он отвел взгляд. Вместо этого, он спросил старую экономку: «Всегда было известно, что наши предки были заключенными, но никто никогда не касался никаких деталей».

— Ну, если вы ищете факты, то вы не обнаружите их, просматривая бумаги суда, который приговорил их к ссылке. Росс — Энгус Росс, да-да, его звали именно Энгус. Он был виновен лишь в том, что не захотел, чтобы его дети померли с голоду, но в записях вы этого не найдете. Они были сделаны одним из слуг Джеймса Кэмерона, а уж его имени здесь никто не забудет. Это был тот Джеймс Кэмерон, который выселил своих людей из их домов и устроил там пастбища для овец. Нет, в окрестностях нет ни одного человека, кто бы забыл и простил ему это. Гленелг до сих пор не оправился от этих деяний.

— Вы знаете, что Джеймс Кэмерон был убит в Канаде, а убийца или убийцы — я полагаю, что их было несколько, — так и не были пойманы?

— Убит, неужели? — Нелли Ганн сказала это так, как будто бранила служанку. — Это никого не удивит.

С удивительно проницательным взглядом старушка обратилась к Абигейл:

— Но вы ведь замужем за одним из Кэмеронов. Разве он не приехал с вами в Гленелг?

Второй раз в этот день Генри поймал выражение замешательства на лице Абигейл при упоминании о ее муже.

— Луи, полковник Кэмерон, находится сейчас в армейском госпитале. Вот почему я приехала сюда, чтобы провести церемонию открытия в Ратагане.

Теперь настала очередь Генри удивляться. Ни разу прежде не было упомянуто, что полковник ранен, но Нелли Ганн снова заговорила:

— Гленелг будет рад узнать, что полковник служит своей стране. По слухам, которые до нас доходили, мы знаем, что ни один из Кэмеронов за весь век не служил никому, кроме самого себя.

После такого смелого и прямого высказывания, она обратила свое внимание на Генри Росса.

— Вы уже видели, что стало с домом, который когда-то принадлежал Россам?

Интерес Генри возрос.

— Я даже не знаю, где он находится, и, уж конечно, не ожидал, что он до сих пор существует.

Нелли Ганн громко хмыкнула:

— Его бы не узнали те Россы, которые выехали из него столько лет назад, но я не должна быть немилосердной. Хозяева его — англичане, но капитан Фаррелл недавно был убит в бою, а его жена и его отец сейчас здесь, собирают вещи. Они уезжают назад в Англию, в этом нет сомнений.

— Я не знал, что ваш муж ранен, простите. — Генри извинился перед Абигейл, когда они шли вместе по долине Глен Мор с отвесными склонами на обратном пути из Гленелга.

— Он не был ранен, — сказала она, едва разжав губы.

— Но ведь вы сказали экономке пастора…

— Я сказала ей, что он — в госпитале, и в самом деле, по крайней мере совсем недавно он был там. — Абигейл гордо вздернула голову. — Он покинул фронт — «переутомление от сражений».

— Когда?

— Два дня спустя после того, как его полк участвовал в бою при Пашенделе.

Генри раскрыл было рот, чтобы ответить, но снова закрыл его. Он не может высказать все, что он думает, Абигейл. Полковник Кэмерон не первый, кого отсылают с фронта через пару дней боевых действий. Однако с офицерами такого ранга это случалось редко. Чаще страх перед сражением нападал на молодых, менее опытных офицеров. Многие спустя некоторое время оправлялись и возвращались на фронт, обычно им оказывали психологическую поддержку офицеры более старшего чина. Другие, но их было меньшинство, считались неспособными вести людей в бой. Весь оставшийся срок их службы они будут кочевать из одного госпиталя в другой, находясь в основном под присмотром психиатров, и они всегда будут оставаться презираемыми своими товарищами — фронтовыми офицерами.

— Он вернется на фронт?

— Нет. Возможно, он сейчас на пути в Лондон.

Генри Росс был озадачен. Он было подумал, что место Абигейл сейчас рядом с ее мужем, но напомнил себе, что это не его ума дело.

Неожиданно Абигейл остановилась.

— Послушайте, Генри, мы с Луи в последнее время почти разошлись…

Генри поднял свою здоровую руку, призывая ее жестом не продолжать.

— Вы не должны мне ничего объяснять. Я был непростительно любопытен, пожалуйста, простите меня. Мне очень приятно быть в вашей компании, и я бы не хотел все испортить.

— Мне тоже приятна ваша компания, Генри. Именно поэтому я и хочу, чтобы вы знали, как обстоят дела. Луи и я — католики, поэтому не в наших силах что-либо изменить, но он идет своим путем, а я — своим.

— Простите, Абигейл. Мне действительно жаль. Двое людей, женатых людей, не должны так жить.

— Ну, тут виноват не только Луи. Моя семья — богата, а у Луи есть титул. Мой отец подумал, что эти два обстоятельства прекрасно дополнят друг друга, если мы поженимся. Должна признаться, что я была так ослеплена блеском мысли, что стану леди Кэмерон, что слишком мало задумывалась, что в действительности значит брак.

Абигейл вдруг показалась ему такой молодой и желанной, что Генри протянул руку и с симпатией сжал ее ладонь.

— Мы все делаем ошибки в жизни, Абигейл. Большинство из нас уходят от них, приобретя опыт на будущее. Вам просто не повезло. Вам придется нести свою ошибку по жизни так долго, как сочтет ваша религия.

К большому испугу Генри Росса, глаза леди Кэмерон наполнились слезами.

— Я думала, вы поймете. Я этого никогда не рассказала бы никому другому, даже свое семье. Я думаю, что они знают, но мы такие вещи не обсуждаем.

Она посмотрела на него и сделала гримасу.

— Сейчас я, наверное, привела вас в замешательство. Простите меня, Генри, но посмотрите, не этот ли дом был раньше домом семьи Россов?

Да, это был тот самый дом, на что указала им Нелли Ганн, конечно, он ничем не напоминал хижину, в которой когда-то жили Энгус и Эльза Росс. Одноэтажное здание значительно перестроили. Торфяную крышу заменили на черепичную, да еще сделали пристройку, которая была в два раза больше, чем сам бывший дом.

— Вы думаете, ваши предки смогли бы его узнать? — Абигейл, казалось, забыла о своих признаниях и теперь вела просто светский разговор.

— Сомневаюсь, но им, наверное, нравилось тут жить.

Пока они разговаривали, из дома вышел мужчина и разглядывал их несколько минут, прежде чем пойти им навстречу по дорожке и спросить:

— Чем могу быть вам полезен? Вы ищете кого-нибудь?

— Мы ищем прошлое, — улыбнулся Генри и, представив леди Кэмерон и представившись сам, объяснил свой интерес к дому.

— Как любопытно! — Мужчина перевел взгляд с Генри на Абигейл, а потом снова на Генри. — Вы один из раненых офицеров из Ратагана? Пожалуйста, входите… но, возможно, вы позволите мне пройти первым и объяснить, кто вы такие. Моя дочь недавно потеряла своего мужа в бою, и она может расстроиться, неожиданно увидев офицера в военной форме.

Генри запротестовал, что они не хотят быть назойливыми, но мужчина настаивал — пусть они подождут несколько минут, и его дочь будет рада их видеть.

Дочь выглядела бледной и вела себя несколько натянуто, но пригласила Генри и Абигейл зайти и очень растрогалась, когда в разговоре стало ясно, что австралийский полк Генри сменил подразделение, в котором служил муж женщины, и что это произошло всего через два дня после того, как он был убит. Она выразила сочувствие по поводу его раны, заметив при этом, что его тоже могли убить.

До того, как они ушли в полдень, женщина объяснила, что она уезжает из Гленелга на следующий день и возвращается на Юг к своим родителям. В Гленелге воспоминания причиняют ей боль.

Позднее, когда они возвращались из гостей, Абигейл выразила свое сочувствие молодой вдове, с которой они только что познакомились.

— Да, — согласился Генри Росс, — у войны есть привычка призывать именно тех, кому есть что терять. — Он пожал плечами. — Однако те, о ком некому жалеть, похоже, выживают. Наверное, это несправедливо, правда?

— Вы не должны так говорить, Генри. У вас еще вся жизнь впереди. Вам еще столько предстоит сделать.

— Возможно. Но сейчас я не хочу загадывать больше, чем на завтра. Вы все еще будете здесь, в Гленелге?

— Да. Я останусь на день или два. — Она не сказала, что приняла это решение только что. Абигейл собиралась уехать из Гленелга на следующий же день. Она не хотела анализировать причину, почему она вдруг передумала.

— Я смогу вас увидеть? Может быть, мы устроим пикник среди холмов?

— С удовольствием. — Неожиданно Абигейл поняла, что она сделала правильный выбор. Она обязательно будет довольна днем, проведенным в компании с Генри Россом.

— Великолепно! — Генри тоже неожиданно почувствовал, что жизнь предлагает ему что-то еще не вполне ясное, но увлекательное. — Теперь я провожу вас до гостиницы, а утром зайду где-нибудь между десятью и одиннадцатью часами.

Следующий день не обманул их ожиданий во всех отношениях. Погода была превосходной, а местность, по которой они гуляли, так красива, что перехватывало дыхание. Они оба много разговаривали, но не о войне или личных проблемах. Они говорили об Австралии и о канадском городке, где выросла Абигейл. О счастливых временах и о том, что было приятно вспоминать.

Когда они сошли вниз с гор, каждый чувствовал, что знал другого так хорошо, как не знал никого другого, и они оба медлили расстаться. Абигейл не удивилась, когда вместо того, чтобы сразу вернуться в Гленелг, Генри пошел по крутой извилистой тропинке, которая вела вверх, к Глен Мору, и как бы случайно проходила мимо дома, где они провели предыдущий вечер.

К ее удивлению, Генри повернул к домику и подвел ее к парадной двери.

— Зачем мы пришли сюда? Хозяйка собирается уехать сегодня, она сама так сказала…

Вместо ответа Генри отворил незапертую дверь и заставил ее войти вовнутрь.

— Думаешь, мы можем? Что скажет хозяйка?

— Хозяйка говорит, что ты — самая прекрасная женщина, которая когда-либо входила в этот дом, сейчас или в те далекие времена, когда это был дом Россов.

— Хозяйка говорит..?

— Рано утром я пришел сюда и сделал предложение купить дом. Оно было принято, и тогда я вручил чек. Конечно, еще следует заняться оформлением бумаг, но дом теперь принадлежит тому, кому следовало: Россу, и я очень-очень счастлив, что со мной ты, чтобы разделить первые моменты обладания им, Абигейл.

Она поняла, что он собирается поцеловать ее, и не сопротивлялась, не сделала даже попытки остановить его. Конечно, такой ответ не оставлял ему сомнений относительно ее чувств к нему. В этот момент все преграды, все приличия общества, к которому они принадлежали, были отброшены туда, где им было место: в мир войны, в мир, в котором любовь душили смерть и ненависть.

В темноте маленькой спальни голос Генри был хриплым от переполнявшего его желания, когда он спросил:

— Что же мы теперь будем делать, Абигейл? Куда мы пойдем отсюда?

— Ш-ш-ш! — Она подняла руку и провела пальцем по его губам. — Мы не должны думать об этом сейчас.

Он пододвинулся и прижал ее сильнее к себе.

— Что мы наделали. Завтра мне предстоит пройти медицинскую комиссию. Они снова признают меня годным к военной службе.

Абигейл отодвинулась от него. Приподнявшись на локте, она всматривалась в лицо Генри в слабом свете, который лился от занавешенного окна, но не могла прочесть на нем ничего.

— Что это значит?

— Это значит, что меня отправят назад во Францию. Туда, где теперь мой полк.

— О нет! Разве тебе мало досталось? Ты рисковал своей жизнью и показал себя с лучшей стороны. Разве ты не можешь остаться в этой стране? Может, мне попросить отца? Он знаком с большими людьми в военном ведомстве…

— А что ты ему скажешь? Что мы влюбились друг в друга и хотим быть вместе навсегда? К черту кайзера и войну — и сэра Луи тоже?

— Так нечестно, Генри. Я правда думаю, что тебе пришлось перенести достаточно, я на самом деле думаю «к черту войну». Я нашла тебя и хочу быть с тобой. Разве это так уж плохо?

— Нет, конечно нет, но давай не будем расстраиваться. Во всяком случае, не сегодняшней ночью. Даже если комиссия признает меня годным к службе, мое возвращение не будет делом часов. Я, возможно, пробуду тут по крайней мере еще одну неделю, а потом проведу в Лондоне неделю-другую. Ты сможешь туда приехать? Кто знает, что к тому времени может произойти? Говорят, что, если немцы выполнят свои угрозы развязать тотальную войну подводными лодками, американцы вступят в войну на нашей стороне. Если это случится, конец войны наступит через какие-нибудь месяцы. Тогда мы сможем приехать сюда и провести остаток нашей жизни вместе.

Абигейл прижалась теснее к его обнаженному телу и прошептала в темноту:

— Я бы очень хотела этого, Генри. Мне бы так хотелось этого.

Генри Росс уже три месяца был во Франции, когда доктор подтвердил Абигейл Кэмерон, что она почти на третьем месяце беременности. Следующий месяц она никак не могла решиться, как будет действовать дальше. Она не решалась сказать об этом Генри, у него и так было достаточно проблем. Немцы предприняли наступление, надеясь уничтожить силы Объединенных войск до того, как Америка вступит в войну и ее войска достигнут Европы. Австралийские формирования были вовлечены в жесточайшие сражения. Она не могла сказать и сэру Луи, хотя ее положение достигнет скоро такой стадии, что не сможет больше оставаться незамеченным.

Это был перст судьбы, и Абигейл показалось, что наконец-то Боги решили принять ее сторону.

Два немецких вандала-бомбардировщика сделали, ко всеобщему удивлению, ночной рейд на Лондон и скинули свой груз бомб на район Сент-Джонс-Вуд.

Потери были относительно легкие, убили не больше пятнадцати жителей города, когда одна из бомб взорвалась в известном борделе. Среди жертв оказалось семь проституток и — полковник сэр Луи Кэмерон.

Сэр Луи был похоронен с полными военными почестями на одном из Лондонских кладбищ, недалеко от места его последней встречи с «врагом».

Прошла еще одна неделя, пока Абигейл наконец собралась с храбростью написать длинное письмо, в котором она изливала свое сердце Генри Россу. Она рассказывала ему о своих чувствах к нему и радости, которую она испытала, нося в себе его ребенка. Она не требовала, чтобы он на ней женился, она только выражала надежду, что он будет так же счастлив, как и она, что их любовь породила чудо новой жизни. Он не должен чувствовать, что он обязан чем-то из-за ребенка — из-за их ребенка, — она просто хотела, чтобы он об этом знал, и надеялась, что по крайней мере он разделит с ней ту радость, которую она чувствовала.

В течение пяти недель Абигейл ждала почтальона, наблюдая за ним через окно дома своих родителей в Лондоне, и каждый раз, подбегая к двери, когда он опускал почту в блестящий медный почтовый ящик, молилась, чтобы среди конвертов, лежащих на полу, было бы одно из Франции.

Однажды утром оно пришло, но это был не тот ответ, который она надеялась получить. Вместо письма от Генри, короткая приписка на конверте, которая отправила ее на месяц в постель и заставила ее родителей и друзей сомневаться в том, что она вообще поправится.

Потом однажды она встала с постели и, бледная и притихшая, возобновила подготовку к рождению ребенка. Ее семья так и не узнала, что такое произошло, что почти отняло у Абигейл стремление жить. Однако если бы они смогли заглянуть в ее комнату поздно ночью, то увидели бы, как она в горе сжимает в руке письмо, отправленное майору Генри Россу, кавалеру орденов «За безупречную службу» и Военного креста.

Оно вернулось к ней с пятью словами, нацарапанными безразличной рукой. Пять слов, которые положили конец мечте: «Убит в бою. Вернуть отправителю».

Глава четырнадцатая

Англия, 1940 год

Пока адмиралы, генералы и политики воюющих стран не пожертвовали тринадцатью миллионами жизнями, война, «которая должна была положить конец всем войнам», не подошла к своему изнурительному концу в одиннадцать часов пополудни, в среду одиннадцатого ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Мир, купленный такой дорогой ценой, продлился всего без двух месяцев двадцать один год. Третьего сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года почти неподготовленная к войне Великобритания снова почувствовала на себе военную мощь Германии.

Большую часть тысяча девятьсот тридцать девятого года казалось, что эта война будет совсем не такой, как прежняя, что она не коснется берегов Британии. Конечно, подводные лодки топили корабли, войска попадали в жестокие котлы сражений, но все это происходило в неизвестных уголках Европы. Военный образ жизни сказывался лишь в призывах «затягивать потуже ремни» и расставаниях в семьях, ибо мужчины призывались на военную службу, а вообще в этой войне было что-то нереальное. В лондонских пивных старики толковали над кружкой пива об «этой современной армии», отпуская реплики: «В наши годы служить в армии было непросто. Нам приходилось сражаться, чтобы заслужить довольствие».

«Нереальность» этой войны была так очевидна, что многих детей, эвакуированных из больших городов в тысяча девятьсот тридцать девятом году с табличками на лацканах и противогазами через плечо, привезли снова домой в начале тысяча девятьсот сорокового года.

Затем, почти в одну ночь, все резко изменилось. Армия Германии с хорошо вооруженными дивизиями во главе совершила нападение на Францию. Презрев границы и нейтралитет маленьких государств, они прошли через «неприступные» заграждения, за которыми Франция считала себя недоступной врагу.

Жители Англии проснулись однажды утром и поняли, что враг вскоре будет стоять у водной границы их страны как на пороге и уже готов распахнуть дверь в их дом одним ударом. Тем временем остатки армий Британии и Франции дотащились до Северного побережья Франции и были на грани уничтожения, неспособные выдержать нападение самой могущественной боевой машины в мире.

Тогда в смелой и бесстрашной операции, от которой весь свободный мир затаил дыхание и удивлялся ее дерзости, флот, состоящий из небольших судов, вышел из портов и рек Англии, держа курс на маленький французский порт Дюнкерк. Яхты, прогулочные суда, буксиры и даже простые лодки, включая и резиновые, пересекли Ла-Манш и приблизились к берегу, где шла война. Бросая вызов немецким подводным лодкам и пикирующим бомбардировщикам, они переправляли солдат на поджидавшие корабли.

Когда корабли уже больше не могли вмещать людей, маленькие лодки взяли на свои борты всех солдат, каких только могли найти, и отправились в Англию. Многие из них останавливались на пути, подбирая спасшихся с затонувших кораблей. Спасатели и сами гибли в холодных серых водах Ла-Манша, не оставив после себя ничего, кроме щепок, что указывало на место трагедии.

Смелость и дерзость людей, которые управляли этими маленькими судами, спасла целую армию. Сто двадцать тысяч французских и бельгийских бойцов, двести двадцать пять тысяч британских солдат и несколько летчиков Королевских Военно-Воздушных Сил были возвращены в Англию. Большинство несчастных сбитых летчиков убили до того, как они смогли добраться до переполненных людьми берегов, которые стали прекрасной мишенью для любого самолета немецких Военно-Воздушных Сил. Эти несколько спасшихся пилотов разделили горечь и разочарование солдат, которые проводили целые дни под артобстрелами, бомбежками и атаками, даже не видя британских истребителей.

Одним таким летчиком был молодой человек, не старше двадцати двух лет, с рыжеватыми волосами и очень утомленным видом. На погончике его темно-синего форменного пиджака летчика Королевских Военно-Воздушных Сил было выткано слово «КАНАДА».

Офицер сэр Джеймс Росс Кэмерон прикуривал новую сигарету от окурка, когда перед ним встал, глядя на его осуждающе, солдат, такой же изможденный и уставший от войны, как и он. Только за несколько часов до этого, этот солдат видел, как две трети его отряда были потоплены эскадрильей «мессершмиттов», пилоты которых играли в смертельную игру «следуй за лидером» вдоль переполненных людьми берегов Дюнкерка.

— Где были ваши парни, когда эти дерьмовые немцы отстреливали нас, как фазанов на охоте? Вы что думаете, мы таким образом сохраним военно-воздушные силы от кровопролития?

— Солдат, — мягкий канадский акцент сэра Джеймса Кэмерона придал его голосу еще большее, чем обычно, спокойствие, — когда эти «дерьмовые» немцы обстреливали берег, я был среди тех, в кого они стреляли, точно так же, как и ты, чувствуя себя фазаном, которого подстреливают на лету. В конце концов, нужно признать, что тебе повезло больше. Когда ты вернешься назад в Англию, тебе нужно будет объяснить только потерю ружья, а мне придется искать объяснение, почему я не вернул новый, «с иголочки» «харрикейн» — истребитель, на котором я оттуда улетел.

Ответ молодого летчика вызвал улыбки на лицах мужчин, но они были слишком утомлены, чтобы смеяться громко. Боевой офицер с правой рукой в кровавой повязке, стоящий поблизости на забитой людьми палубе, слышал эту перепалку. Пробравшись через толпу туда, где летчик стоял, опираясь на поручень, он сказал сочувственно:

— Уж не вы ли это были тем летчиком, который вел бой прямо над Дюнкерком пару дней назад? Я видел, как его «харрикейн» подстрелили три немецких истребителя. Пилот выпрыгнул с парашютом и приземлился в воду на западе города.

— Это я, — уныло сказал сэр Джеймс. — Лучше уж было бы мне выбраться из той преисподней и направиться прямо в Англию, как только я увидал немцев.

— Ну, если это вас успокоит, один из немецких самолетов тоже не сможет вернуться. Похоже, вы повредили в нем что-то жизненно важное во время боя. Как раз перед тем, как вам упасть в воду, он сделал крутой разворот в глубь страны, а из двигателя валил черный дым, он упал потом в миле от берега.

Внезапно сэр Джеймс Кэмерон оживился:

— Вы уверены?

— Я это видел так же ясно, как и вас, прыгнувшего с парашютом и упавшего в воду.

Вынимая записную книжку и карандаш из кармана, сэр Джеймс более внимательно поглядел на знаки различия на погонах армейского офицера, и тут же преисполнился уважением.

— Бригадный генерал? Прошу прощенья, сэр, не могли бы вы назвать мне свое имя? Если я смогу убедить тех, кто остался на аэродроме, что счет битвы все-таки один — один, может быть, мне будет некоторое снисхождение. Видите ли, это был первый мой боевой вылет…

Бригадный генерал улыбнулся.

— Вы прекрасно с ним справились, мой мальчик. Я знавал офицеров более опытных, чем вы, которые так и не сделали ни одного выстрела, не говоря уж о том, чтобы открыть счет. Ваш командир летной базы, возможно, не согласится со мной, но та поддержка, которую вы оказали людям на земле, когда они увидели, как истребитель Хана сбит, стоит дюжины «харрикейнов». Вы можете сослаться на меня, если понадобится.

Акция по спасению такого количества способных к бою военных из Дюнкерка вызвала гнев немецкого Главнокомандования, и Люфтваффе обратило свое внимание на Британские острова. Первыми целями были порты на Южном побережье, и становилось все очевиднее, что это было лишь начало подготовки вторжения немцев в Англию.

К концу июля тысяча девятьсот сорокового года сэр Джеймс Кэмерон стал лейтенантом Военно-Воздушных Сил и ведущим летчиком эскадрильи. После Дюнкерка он сбил еще четыре немецких самолета, потерял еще один «харрикейн» и был награжден крестом «За летные заслуги». Пользующийся любовью своих товарищей, он получил прозвище «Шотландского баронета», таким образом напрашивалось сравнение с бароном фон Рихтофеном, «Красным бароном», знаменитым асом Военно-Воздушных Сил Германии во время первой мировой войны.

Сэру Джеймсу также пришлось пережить смерть многих своих товарищей. Вообще к этому времени и в Германии, и в Англии постепенно пришли к пониманию, что исход войны во многом зависит от состояния авиации. Премьер-министр Уинстон Черчилль в своем заявлении прямо сказал, что вся надежда — на Британский воздушный флот.

В разгаре лета тысяча девятьсот сорокового года Главнокомандование Германии отдало приказ перенести внимание с портов на аэродромы. Захват Британии должен был воплотиться в жизнь.

Боевой лейтенант сэр Джеймс Кэмерон только что приземлился после операции по разгрому отчаянно сопротивлявшегося подразделения немецких боевых бомбардировщиков над белыми скалами графства Кент, когда послышалась сирена, предупреждающая о воздушном налете.

Поначалу он не обратил на нее внимания. Аэродром расположен недалеко от Южного побережья, и немецкие бомбардировщики частенько сбивались с курса, заворачивая сюда. Но вдруг совсем рядом послышался звук разорвавшейся бомбы, земля задрожала, а потом бомбы посыпались одна за другой.

Первой мыслью сэра Джеймса было добежать до «харрикейна», который сейчас заправляли топливом и боевыми снарядами на достижимом расстоянии от казармы. Схватив свой шлем, лейтенант выбежал из здания, минуя отдыхавшего офицера, который теперь спешно собирал свои бумаги, перед тем как укрыться в бомбоубежище. На лице его было недоумение.

Бежать в летном костюме очень неудобно, но сэр Джеймс уже почти пробежал половину пути к своему «харрикейну», когда самолет взорвался на кусочки, брызнувшие в разные стороны. Как только летчик остановился, раздался еще один взрыв, на этот раз ближе, и он вдруг понял, что если у немецкого бомбардировщика остались еще бомбы, то он, Джеймс Кэмерон, может послужить хорошей мишенью для новых взрывов.

Поблизости было бетонное бомбоубежище, у входа в которое стояло несколько поспешно оставленных машин. Не успел Джеймс войти вовнутрь, как еще два взрыва потрясли здание, отчего заплясали лампочки на длинных проводах, отбрасывая вокруг тени.

— Вы выглядите так, как будто были по другую сторону в этом налете.

Короткое замечание было произнесено с акцентом, совсем не похожим на акцент Кэмерона. Говоривший подвинулся, чтобы дать место ему на деревянной скамейке, прибитой к стене укрытия. Бледно освещенные лица мужчин и женщин, служащих в наземном составе летной базы, слились в одно плохо различимое пятно.

— Конечно, я был бы там, если бы они не определили меня, когда я бежал к своему «харрикейну». Похоже, к концу бомбежки не останется ни одного целого самолета.

Еще один взрыв потряс укрытие, но на этот раз, казалось, он произошел на более дальнем расстоянии, и где-то вдали постоянный и монотонный звук противобомбового орудия убедил в том, что бомбе так и не удалось упасть на землю.

Джеймс с любопытством поглядел на своего соседа. Под его расстегнутым плащом он смог разглядеть «крылышки» летчика над левым карманом его гимнастерки, но он никогда не встречал этого человека среди эскадронной неразберихи, а его акцент заинтриговал его.

— Я — Джеймс Кэмерон, боевой лейтенант сто сорок пятой эскадрильи. Я вас тут никогда не видел прежде, вы навещаете кого-нибудь?

— Нет, — незнакомец пожал ему руку, — я прибыл сюда всего несколько минут назад, как раз вовремя, чтобы в первый раз почувствовать, что такое бомбардировка. Наверное, я буду в вашей эскадрилье. Меня зовут Хью Маккримон, летный офицер Хью Маккримон.

В тысяча девятьсот тридцать девятом году будущее Хью Маккримона, казалось, было все расписано наперед. Его отец, Родерик Маккримон, всеми уважаемый республиканский сенатор, уже отписал большую половину земель под ранчо в Озарке своему сыну, что обеспечивало ему значительный доход. Ожидалось, что, когда Хью закончит обучение юриспруденции, он пойдет по дороге, проторенной его отцом: судья штата Миссури, потом большая политика.

Когда в Европе разразилась война, никого в Соединенных Штатах это не удивило. Такая возможность обсуждалась повсюду в клубах и на политических собраниях по всей стране в течение нескольких лет. Единственно, что было не совсем известно, — когда, где и кто будет в нее вовлечен.

Некоторые американцы считали, что их страна просто обязана вступить в войну немедленно, но большинство верило, что нужно держаться подальше от этого мирового пожара. Старые государства Европы веками вели между собой войны. Лучше уж оставить их в покое.

Хью Маккримон не был согласен со сторонниками такой изоляции. Адольф Гитлер, неуравновешенный фюрер Германии, был одержим манией высшей расы, которая будет править миром, и твердо намеревался истребить всех евреев в Европе. Было бы неразумно считать, что народ такой огромной страны, как Соединенные Штаты Америки, будет оставаться в стороне и закрывать глаза на то, что происходит в остальном мире.

Родерик Маккримон, будучи старше и мудрее, уверял его, что Америка уже внесла свой вклад в первую мировую войну. Курс на войну не позволит стране превзойти все другие страны по богатству и значимости. Все его симпатии были на стороне Великобритании, которую он считал единственным бастионом свободы в завоеванной Европе, однако он был сенатором Соединенных Штатов. Его родина — Америка. Он понимал, что они могут выйти из этой войны, став самой могущественной нацией, какую когда-либо знал мир.

Сын и отец провели много часов, обсуждая ситуацию в Европе, во время каникул Хью. Но обязанности Родерика потребовали на долгое время его присутствия в Вашингтоне, в то время как Хью был занят своей учебой, а Европа так далеко, за много миль через Атлантический океан.

Хью Маккримон завершил юридическое образование в начале лета тысяча девятьсот сорокового года, и это событие совпало с его двадцать четвертым днем рождения.

На ранчо в Озарке собралось большое общество, чтобы отметить двойной праздник. Среди многочисленных гостей были и друзья Хью, которых он приобрел за время учебы, политические коллеги его отца, соседи Маккримонов и все высшее общество штата Миссури.

Среди всего этого пестрого собрания нельзя было не обратить внимания на большое число девушек, достигших брачного возраста. Хью Маккримон считался едва ли не самым подходящим женихом в Штатах, и матери не жалели расходов, чтобы их дочери не остались незамеченными на этом балу года.

— Наверное, приятно чувствовать себя в поле зрения самых красивых девушек Миссури? — Лаура Маккримон задала этот игривый вопрос, когда брала своего брата под руку и уводила от общества одной из матерей, объединившейся со своей дочерью и пытавшейся целиком завладеть его вниманием на более долгое время, чем позволяли приличия.

— Я чувствовал себя индейкой в сарае мясника перед Днем Благодарения, — уныло сообщил Хью. — Это не столько празднование дня рождения, сколько брачный базар. Некоторые матери совершенно вульгарно ведут себя. Я уверен, что женщина, от которой ты только что меня спасла, уже кинула кости, какой из дочерей я достанусь, если бы я проявил к ним обеим хоть малейший интерес.

— Хью! — Лаура считала все это скорее забавным, чем удручающим. На семь лет моложе своего брата, она обожала его. — Сам виноват, что такой привлекательный — и, конечно, такой богатый, о чем все мамаши прекрасно осведомлены.

— Я полагаю, что приятная внешность в данном случае не играет роли, — честно сказал Хью. — Смотри, Лаура. Скоро настанет и твоя очередь, если только ты не сбежишь с каким-нибудь работником на ранчо, тем самым шокировав весь штат.

Беседуя, они вдвоем подошли к крыльцу дома, и Хью, который пил редко, взял лимонад с сервированного столика и повернулся, чтобы посмотреть на роскошно одетых мужчин и женщин, собравшихся на лужайке.

— Посмотри на них, Лаура. Никого ведь не волнует то, что, пока они тут развлекаются, мужчины и женщины воюют и тысячами погибают в Европе. Ты видела сегодня утром газеты — фотографии берегов Дюнкерка? «Спит-файр» был сбит полудюжиной «мессершмиттов»?

— Ну, все это происходит в Европе, Хью. А мы сейчас тут, в Америке. Каждый воюет в своей войне. Кроме того, сегодня — твой день рождения, и мы все собрались отметить завершение твоего образования. Ты не должен портить праздника отцу. Он готовился к этому моменту несколько месяцев, ты ведь знаешь. Кроме того, у него приготовлен подарок, и я думаю, что он уже готов вручить его тебе.

Почтительно направляемые слугами, люди начали перебираться поближе к помосту для оркестра, на котором музыканты уже вставали со своих мест. Родерик передвигал дирижерский пульт ближе к краю помоста, в положение, откуда он был виден всем.

Когда он остался доволен всеми этими перемещениями, а в микрофоны подули по крайней мере полдюжины людей, Родерик Маккримон призвал всех к молчанию.

— Леди и джентльмены, мне доставляет большое удовольствие видеть вас всех, собравшихся, чтобы отметить два события, которыми я очень горжусь. Первое — день рождения моего сына, случай, который произошел столько лет назад, что страшно даже подумать, сына, которым я всегда гордился…

Подождав, пока стихнут аплодисменты, Родерик Маккримон продолжил:

— Второе — мы празднуем здесь сегодня получение им диплома юриста, и, я должен признаться, с лучшими оценками, чем те, что я заслужил в свое время.

На этот раз послышались аплодисменты и смех, которые продолжались, пока Родерик не поднял руки, призывая к молчанию.

— Как многие из вас уже знают, семейство Маккримонов жило в Соединенных Штатах столько, сколько существует штат Миссури. Мой прадед — тезка Хью — приехал из Шотландии именно на это ранчо, то есть на это место, где мы все сейчас собрались, сто двадцать лет тому назад. В этом диком месте его сын и мой дед, один из первых поселенцев, был и первым шерифом, что осуществлял правосудие с шестизарядным револьвером за поясом. Я часто думаю, вот было бы хорошо, если бы штат разрешил мне действовать так же…

Снова послышался смех, но Родерик продолжал:

— Оба этих больших человека воевали в Гражданской войне, а бригадный генерал Роберт Маккримон погиб, сражаясь за дело, в которое он страстно верил: справедливость. Мой отец продолжил эту традицию, служа адвокатом во времена беззакония в штате, а позднее он стал судьей. Я надеюсь, что и я, будучи адвокатом, судьей Верховного суда, а потом сенатором, тоже внес свой маленький вклад в дело, которое они начали. Дожить до счастливого момента, когда и мой сын окончил обучение и стал адвокатом, — это исполнение моей самой дорогой мечты.

Патетическим жестом Родерик указал пальцем в небо.

— Я искренне верю, что три поколения Маккримонов смотрят на нас с небес на эту сцену со всей той гордостью, какую я чувствую сейчас.

Повернувшись туда, где стояли Лаура и Хью со своей матерью, Родерик сказал:

— Сын, для тебя небо — не предел, и чтобы доказать это, я купил тебе довольно необычный подарок по случаю окончания учебы.

Повысив голос — без особой на то нужды и вызвав тем самым помехи в усилителе, от которых заложило уши, владелец ранчо прокричал:

— О'кей, мальчики, везите его сюда.

Кто-то в толпе, начал петь «Счастливого дня рождения». Как только собравшиеся гости присоединились, из большого амбара за лужайкой появилась толпа работников. Они везли новый, «с иголочки» самолет «пайпер» с одним двигателем.

— Вот, Хью, я сказал тебе, что небеса — не предел. Теперь продемонстрируй нам, как ты поднимешь его в небо, докажи, что удостоверение летчика дали тебе не зря, пока ты учился на юриста.

Это был превосходный подарок, даже по щедрым стандартам Родерика. Обняв отца и поцеловав мать и сестру, Хью пошел к самолету, триумфально шествуя между двумя шеренгами аплодирующих гостей.

Двигатель завелся с первой попытки, и громкий рев мотора заглушил приветственные возгласы и крики собравшихся. Вырулив на поле, которое специально было выровнено под летное, Хью помахал рукой, а затем потянул дроссель и оторвался от земли, оставляя внизу гостей, быстро уменьшающихся в размерах.

Поднявшись в воздух, Хью быстро вспомнил, что ему больше всего нравилось в полете. Это ощущение полной свободы, уверенности, что никто не может прервать его размышлений. Поднявшись над кучкой редких облаков, он вступил в мир, где он был единственным человеком. В этом прекрасном, нереальном и волшебном мире. Хью чувствовал себя по-настоящему счастливым. Он от всего сердца полюбил полеты.

Высоко в небе он мог по-настоящему думать, а не просто повторять эхом мысли других. По иронии судьбы, сегодня, в этот замечательный день, ему нужно было принять решение, которое, как он понимал, давно назрело. Решение, которое неизбежно причинит боль тем, кто так много ему дал.

Хью подождал, пока все гости разойдутся по домам, прежде чем поведать членам семьи о своих намерениях. Уже занималось утро, и они все собрались в небольшом обособленном рабочем кабинете в дальней части дома. Это была самая старая комната в здании, и ходило предание, что во времена, когда первый Хью Маккримон приехал, чтобы сделать Озарк своей империей, это была единственная комната в доме.

— Надеюсь, тебе понравился твой день рождения, сын, — Родерик сиял от радости, бродя по комнате. — Я полагаю, что могу говорить от имени всей семьи — мы получили большое удовольствие.

— Замечательный день, пап… — Хью заколебался, раздумывая, стоит ли именно сейчас разрушать мирную атмосферу и благодушие отца. — Но мне бы хотелось… кое-что сказать вам всем, что-то очень важное.

Родерик уже собрался сделать легкомысленное замечание, уж не идет ли речь о тайном венчании, но увидел выражение лица Хью. Отставив чашку с кофе, сенатор проговорил:

— Думаю, тебе лучше выложить все начистоту, сынок.

Переводя взгляд с одного на другого, Хью подумал, что всех троих он любит больше всех на свете, и произнес:

— Я решил поехать в Англию, чтобы вступить в Королевские Военно-Воздушные Силы, если, конечно, меня примут.

Его слова вызвали мучительный стон у Джоан, его матери, и вздох изумления у сестры Лауры.

— Когда ты это решил? — задал вопрос Родерик.

— Я уже долго об этом думал, но у меня не хватало смелости прийти к окончательному решению. Я уверен, мы, американцы, должны сделать что-то, чтобы помочь Англии прямо сейчас. Когда сегодня я взлетел на своем новом самолете, я понял, что смогу им предложить. Но кроме того именно ты, папа, подтолкнул меня к этому решению. Что-то такое было в твоей речи, которую ты произнес на празднике в честь моего дня рождения.

— Я? Но я же не…

— Ты говорил о Роберте Маккримоне, который приехал из Шотландии со своим отцом, чтобы поселиться в этой стране. Ты сказал, что он погиб в Гражданской войне — погиб, сражаясь за то, во что верил. Ты также сказал, что надеешься, что и твои труды — реальный вклад в то, чему он положил начало. Я тоже хочу не остаться в стороне, отец, и по тем же самым причинам. Я намереваюсь сражаться за то, во что верю. Мне необходимо быть уверенным, что и я вношу свой вклад в общее дело, в то, чему наши предки положили начало.

Взглянув на всех членов семьи по очереди, Хью снова посмотрел на отца.

— Прости, я надеюсь, ты не слишком сердишься на меня.

— Сержусь? — Родерик посмотрел на своего сына с таким выражением, что Джоан быстро подвинулась к мужу и сжала его руку.

— Да, я сержусь, я просто с ума схожу! С ума схожу, что слишком стар, чтобы поехать с тобой и сделать то же самое. Я горжусь тобой, Хью! Горжусь, черт тебя побери!

Когда сирена оповестила, что бомбовая атака прекращена, Хью Маккримон вышел вслед за сэром Джеймсом Кэмероном из бетонного укрытия. Аэродром представлял собой дымящиеся развалины. Ангары были сровнены с землей, горы мусора лежали там, где когда-то были здания; разбросанные по полю самолеты стояли, накренившись под немыслимыми углами, и над ними всеми висела пелена дыма, переносимая ветром от все еще догорающих строений.

Машина, которая привезла Хью и его багаж со станции, тоже пострадала от налета. Среди разбросанных останков автомобиля Хью нашел совершенно целым свой бритвенный прибор, и пока лейтенант авиаполка помогал ему собрать некоторые предметы одежды, Хью спросил:

— Тут такое часто случается?

Баронет пожал плечами.

— Это только третий налет, но похоже, что он гораздо серьезнее предыдущих… — Он замолчал, потому что «харрикейн», выпустив шасси и приготовившись к посадке, с жутким ревом летел вдоль посадочной дорожки, прежде чем набрать скорость и снова взмыть в высоту.

— Посадочная полоса повреждена. Вот, возьми. — Сунув в руки Хью одежду, которую удалось найти, сэр Джеймс махнул рукой, останавливая перекрашенный для камуфляжа фургон, и, отдав приказ шоферу, позвал Хью садиться в него.

Они подъехали к посадочной полосе, где вокруг многочисленных воронок уже стояло много народу. Из фургона не было слышно, о чем они говорили, но, казалось, в этом немом разговоре единственной общей чертой было покачивание головами, которое неоднократно повторялось.

Спрыгнув на ходу из фургона, Кэмерон крикнул:

— Что же мы тут все делаем? Разговорами эти ямы не наполнишь. Где лопаты? Давайте же.

Один из военных, капрал, сказал:

— Похоже, что нам потребуется бульдозер, чтобы сровнять эти ямы, сэр…

— У нас нет времени, чтобы ждать, пока приедут машины, нужно начать копать лопатами. В воздухе самолет, который ждет посадки, и у него не хватит топлива, пока приедет бульдозер. Нужно заполнить все воронки по прямой линии от запасного аэродрома до старого западного ангара. Это не займет много времени, а нашим самолетам даст полоску для приземления и взлета. В этой войне мы должны победить, и черт меня подери, если я позволю Люфтваффе не пускать меня в небо. Заставьте людей работать, капрал. Как только я найду самолет, которым можно будет управлять, я поднимусь в небо, чтобы посмотреть, что там происходит. Приступайте сейчас же!

И, не успели еще два летчика отъехать, обслуживающий персонал аэродрома уже лихорадочно работал лопатами, чтобы по крайней мере устранить те повреждения от бомбежки, которые были на взлетной полосе.

Полный восхищения, как его знакомый смог внушить работникам аэродрома, что дело не требует отлагательства, а также его манерой отдавать приказания, Хью спросил, не является ли он кадровым офицером.

— Я? — Сэр Джеймс даже поперхнулся, ибо фургон стал подпрыгивать по дороге, заваленной обломками от разбомбленного здания в пятидесяти ярдах от нее. — Сомневаюсь, что Военно-Воздушные Силы даже и сейчас примут меня на службу в регулярную армию. Я — один из тех, кто ничего не делает в жизни — колониальный бездельник впридачу. Я унаследовал титул своего отца, еще не успев родиться, умудрился продать большинство из фамильных канадских земель себе в убыток и показал себя просто младенцем в хитром мире торговли и коммерции. Если бы не эта война, мне бы пришлось торговать спичками или шнурками для ботинок где-нибудь на углу. А как ты? Что могло заставить американца, держащего нейтралитет, оставить благополучную жизнь и приехать, чтобы сражаться на войне. И, если ты скажешь, что сделал это из-за денег, я тебе не поверю.

Не успел Хью ответить своему товарищу, как фургон резко подпрыгнул, а Джеймс сказал:

— Не трудитесь давать мне ответ. Я догадываюсь, что у каждого есть свои причины, но они в большинстве своем одинаковы. Это — война, в которой мы должны победить. Пойдемте. Похоже, офицерская столовая осталась цела. Я представлю вас всем, — конечно, если там есть кто-нибудь.

Офицерская столовая располагалась в сотне ярдах от того места, где они вылезли из фургона. По пути они проходили мимо здания, которое жестоко пострадало во время налета, и несколько человек лихорадочно раскапывали руины. Когда они подошли ближе, из-под обломков осторожно извлекли тело молодой женщины в военной форме женских вспомогательных Военно-Воздушных Сил. Поблизости еще несколько трупов в формах были прикрыты одеялами.

— Мы можем чем-нибудь помочь? — спросил Джеймс вспотевшего сержанта, который руководил отрядом спасателей.

— Нет, сэр, здесь вашей помощи не требуется, но, когда вы снова подниметесь в воздух, сбейте одного из этих грязных негодяев в отместку за девушек, которых мы потеряли. Мы вытащили оттуда уже двенадцать, половина из них трупы, но мы знаем, что внутри еще четырнадцать. — Он замолчал, когда еще одно тело в военной форме пронесли мимо. На светлых волосах лежала пыль, но все равно было видно, что девушка когда-то была красивой.

— Вряд ли это справедливо, сэр. У меня самого дочь чуть помоложе. Без сомненья, ее отец и мать любили дочку безумно, гордясь, что они правильно ее воспитали. И все для чего? Вот для этого? Отправляйтесь в небо как можно скорее, сэр, — вы оба. Вам нельзя летать поодиночке. Мы все тут будем с вами, по крайней мере мысленно.

Когда два летчика шли к столовой, сэр Джеймс сказал со злостью:

— Эта кровавая война! Почему на нее берут женщин? Разве не достаточно того, что тут погибает столько мужчин?

Это были вопросы, на которые он и не ожидал ответов, и дальше двое молодых мужчин следовали в молчании. Дежурные в столовой были заняты уборкой разбитой посуды, и когда он заговорил с ними, казалось, его ярость улетучилась. Он снова стал беззаботным, удачливым военным летчиком, о котором писала британская пресса.

— Что ты будешь пить, Хью? Могу порекомендовать виски. Моя мать осталась в Шотландии, и она уговорила одного из владельцев перегонного завода в Высокогорье поставлять свою продукцию в столовую командирского состава эскадрильи.

— Я бы выпил что-нибудь менее крепкое, — и не нужно ли мне сообщить кому-нибудь о моем прибытии?

— В такое время? — Командир части, наверное, осматривает аэродром, оценивая нанесенный ущерб, а командир эскадрильи, вероятно, помогает ему найти место для посадки. А здесь я, с вашего позволения, представлю вас тем людям, что сейчас находятся здесь, — но спрячь свой напиток. Непьющие боевые летчики опасаются, что это может оказаться заразительным…

В столовой было только шесть летчиков. Двое с легкими ранениями, которые, тем не менее, не позволяли им подняться в небо, двое других были новичками, которые прибыли, как и Хью, как раз прямо в налет. Остальные, как и сэр Джеймс Кэмерон, были опытные пилоты.

Новички выглядели так, как будто только что окончили летную школу, и в коротком разговоре Хью, к своему испугу, узнал, что самый младший и самый взволнованный из двоих имел только сорок часов полета на истребителе «харрикейн». Двое ветеранов только за последнюю неделю налетали сотни часов. Хью подумал, что ему никогда раньше не доводилось видеть таких усталых, измотанных людей.

Они разговаривали уже с полчаса, когда в столовую прибежал запыхавшийся ординарец, разыскивая сэра Джеймса.

— Донесение из штаба, сэр. Ожидается новый налет — очень сильный. Работающих телефонов не осталось, поэтому командир не может поговорить с вами лично, но он говорит, что может держать связь с теми самолетами, которые вы сможете поднять в воздух. В настоящий момент везде неразбериха. Наши самолеты идут на посадку, где только возможно. Похоже, что никто даже не знает, кто, где находится. Вы сможете поднять с земли какие-нибудь самолеты, сэр?

— Сколько самолетов заправлено и подготовлено к полету?

— Семь, сэр.

— У нас тут шесть летчиков. Скажи командиру, что столько же самолетов мы и поднимем в воздух.

Хью почувствовал невероятное возбуждение наряду с нехорошими предчувствиями. Он ожидал, что будет какой-то период привыкания, обучения, как следует действовать на линии фронта в составе эскадрильи. Ничего подобного! Он был хорошо подготовленный летчик, но его учили только летать, а не воевать. Вероятно, его обучат этому прямо сейчас.

Один из молодых летчиков неожиданно сказал:

— Но у меня нет летного костюма.

— В боевом самолете не требуется специального летного костюма, ему нужен только летчик. Вы будете держаться рядом с Джоном в воздухе. — Джеймс показал на одного из опытных летчиков. — Вы, — указал он на младшего из двоих новичков, — полетите вторым номером с Джереми. Хью, ты полетишь со мной. Когда поднимешься в воздух, оставайся все время у меня на хвосте и осматривайся по сторонам. Сегодня твоя задача — защищать меня. Моя задача — сбивать немецкие бомбардировщики. Да, вот что важно запомнить: мы в воздухе для того, чтобы сбивать бомбардировщики, а не истребители. Их истребители — для того, чтобы остановить нас. Пошли.

Маленький грузовичок привез их на летное поле. Он так быстро ехал по неровной, в выбоинах земле, что было невозможно говорить. Каждый крепко вцепился в борт, чтобы не выпасть из кузова.

Уже на аэродроме летчики пристегнули парашюты и надели летные шлемы. Хью чувствовал себя очень неуклюжим, и у него был короткий момент паники, когда он попытался завести двигатель своего самолета и обнаружил, что он глохнет в агонии. А что, если он вообще не заведется? И это в первый же боевой вылет! Неожиданно чихающий двигатель пробудился к жизни, и его неровный кашляющий звук превратился в громогласный рев.

Из кабины своего самолета Джеймс поднял большой палец руки в перчатке, и «харрикейны» побежали по взлетной дорожке от запасного аэродрома нестройными рядами.

Отрыв от земли был таким внезапным, что Хью еще не приходилось ощущать подобного, взлетая с полей на ранчо в Миссури.

Когда его самолет подпрыгивал и спотыкался на узкой дорожке, предназначенной под взлетную полосу, обслуживающий персонал аэродрома закапывал воронки от бомб до последней минуты, разбегаясь перед машинами в разные стороны.

Один из «харрикейнов» так и не взлетел, и по радио Хью слышал, как отчаянный голос жаловался:

— О черт! Простите, командир, моя лошадь сломала ногу в одной из этих проклятых ям. Я присоединюсь к вам на оставшемся «харрикейне». Не ждите меня, я догоню вас попозже.

Теперь в воздухе было только два опытных летчика и три новичка, совершающих свой первый вылет. Это был кошмар для идущего впереди, но когда новичок, который остался без своего ведущего, взлетел в небо за Хью, голос Кэмерона по радио был такой спокойный, как будто они обсуждали тактику полетов в классе у школьной доски.

По мере того как они направлялись все восточнее от разбитого аэродрома, постоянно набирая высоту, Хью постепенно стал чувствовать свою машину и испытывал то же радостное возбуждение, как было всегда, когда он управлял самолетом. Но это был не именинный подарок фирмы «Пайпер». «Харрикейн» фирмы «Хоукер» — военный самолет со скоростью триста двадцать восемь миль в час, с двигателем тысяча тридцать лошадиных сил. Из четырех гнезд на каждом крыле виднелись трехсоттрехмиллиметровые пулеметы «Браунинг», несущие заряд в две тысячи четыреста патронов, которые все могут кончиться за пятнадцать секунд, если пилот в волнении слишком долго оставит палец на пусковой кнопке.

— Синие! Вектор пятьдесят градусов слева. Подтягивайся, двойка, ты отстаешь. Мы не хотим тебя потерять.

Двойка был Хью; нажав на газ, он догнал остальных, и тотчас же последовало второе сообщение от Кэмерона:

— Противник впереди! Поднимайтесь выше. Выше! — Но не отрывайтесь от меня!

Как раз перед тем, как нос его «харрикейна» пошел вверх, Хью увидел, что солнечные лучи отбрасывают блеск на нечто, похожее на расстоянии на рой металлических пчел. Это были немецкие бомбардировщики, много бомбардировщиков. Определенно пять самолетов не могли предпринять попытку их атаковать…

Однако еще одна эскадрилья Королевских Военно-Воздушных Сил летела на немецких бомбардировщиков, поднявшись над вражеской армадой, чтобы предпринять атаку. Но их обложил со всех сторон отряд истребителей «Мессершмитт-109». Когда маленький истребитель лейтенанта авиации Кэмерона подбирался к бомбардировщикам, его пилоты могли видеть самолет противника, развернувшийся, несколько сбавивший высоту, а потом снова ее набирающий, чтобы вступить в бой.

— Ведущему синих от второго, налетчики прямо над нами! — Хью прокричал настойчивое предупреждение, когда увидел, что «мессершмитты» развернулись, набирая высоту, чтобы атаковать пять «харрикейнов».

— Прекрасно подмечено, двойка. Следи за своим хвостом… Ага, вот и они. — Радиовызов был прерван, когда ведущий повернул голову, чтобы посмотреть на истребителей, одновременно направляя свой самолет в пике.

Хью резко развернул свой «харрикейн» и вслед за Камероном вошел в пике. Молодой офицер, который был сзади него, замешкался, и когда Хью вышел из пике, он увидел слева от себя «харрикейн» совершенно без прикрытия.

— Тройка, держись ближе, ближе к нам, ради Бога..!

В следующий момент казалось, что «мессершмитты-109» были повсюду, а один из них даже пристроился к хвосту самолета, который вел неопытный летчик, приехавший в эскадрилью тем же днем. Хью казалось, что он смотрит на это несколько минут, но на самом деле все произошло в считанные секунды. Он видел как снаряды попали в кабину и двигатель «харрикейна». Когда черный дым повалил из двигателя, «харрикейн» завалился на бок и стал падать, медленно вращаясь, на землю.

«Мессершмитт» выправил свой полет и бросился наперерез Хью, и в этот момент, когда он приблизился к истребителю, палец Хью нажал на гашетку и открыл огонь. Последовала вспышка огня, и немецкий истребитель закувыркался в небе, распадаясь на куски рядом с «харрикейном».

Хью почувствовал непреодолимое чувство восторга; он сбил свой первый вражеский самолет. Он открыл счет! Неожиданно он почувствовал, что его «харрикейн» задрожал — по фюзеляжу где-то внизу застучали пули. Инстинктивно он потянул на себя рычаг управления и сделал «мертвую» петлю, дав полный газ, а «мессершмитт» остался под ним.

Когда Хью вышел из петли, он понял, что потерял остальных, но сражение все еще продолжалось рядом с ним. Он атаковал два бомбардировщика, стрелял, наносил удары, но не повредил серьезно ни один самолет, а потом у него вдруг закончились боеприпасы. Тут он получил еще один урок на будущее: стрелять нужно только в цель, а боеприпасы экономить, если боевой пилот хочет хорошо справиться со своими обязанностями.

Хью повернул свой «харрикейн» домой, но у него неожиданно возникла тревожная мысль. А где же «дом»? У него было весьма смутное представление об этом, но если полететь в направлении, противоположном тому курсу, который они взяли в начале боя, то удача его не подведет.

Она и не подвела. Почти. Как раз когда Хью уже начал горестно сомневаться в правильности курса, он заметил под собой аэродром. Попытка связаться с аэродромом по радио ни к чему не привела. Припомнив, что аэродром подвергся бомбардировке всего за несколько часов до его вылета, он не удивился: видимо, радио— и телефонная связь все еще выведена из строя.

Под ним бежала взлетно-посадочная полоса, приглашая его к посадке, и Хью даже не принял во внимание, насколько быстро она была приведена в полный порядок.

Он замечательно приземлился, прежде чем ему пришло в голову, что ничего тут даже отдаленно не напоминает виденное раньше, кроме последствий бомбардировки, но даже и они были устранены нереально быстро.

Вырулив с посадочной полосы, Хью обнаружил контрольную вышку явно не там, где она стояла раньше. Или он что-то путает? Вдруг кто-то выбежал перед самолетом и отчаянно замахал руками. Когда машина Хью, задрожав, остановилась, человек, одетый в комбинезон, взобрался на крыло и жестом попросил Хью открыть стекло кабины.

Хью исполнил просьбу, и человек закричал, стараясь перекрыть голосом шум мотора:

— Ваш самолет сильно пострадал? Вы откуда?

— Нет, он попал под обстрел, но не думаю, что с ним что-нибудь случилось…

И, с чувством растущего беспокойства, добавил:

— Это разве это не Тангмир?

— Тангмир? Нет, приятель. Вы ошиблись аэродромом. Это Форд, военно-воздушная база. Тангмир в нескольких милях в том направлении. — Механик помахал рукой куда-то на запад.

— О! Ну, большое спасибо.

Как только человек соскочил с крыла «харрикейна», Хью захлопнул стекло кабины и аккуратно, стараясь не смотреть на контрольную вышку, взял разбег по посадочной полосе и взмыл в воздух снова.

Когда Хью возвратился на свой аэродром, многие из пилотов, отсутствовавшие во время его прибытия в эскадрилью, уже возвратились. Телефонное сообщение восстановили, и весть о его навигационной ошибке достигла аэродрома раньше, чем он туда прилетел.

Шутки по этому поводу не замедлили себя ждать. Подрулив к запасному аэродрому, с которого взлетел, Хью заметил множество новых указательных табличек, нарисованных явно в спешке, которые указывали путь к помещению для отдыха. На одной была инструкция: «Янки должны идти по стрелке, если выйдут из комнаты отдыха, чтобы отправиться в столовую». Другая гласила: «Если заблудился, остановись, где стоишь, и кричи. Лейтенант Кэмерон придет и отведет тебя за ручку».

Однако в комнате для отдыха ему пришлось пережить другие эмоции: то, что Хью сбил самолет, получило подтверждение. Он бы наслаждался моментом несколько больше, если бы написанная мелом фамилия летного офицера Крэбба не была стерта из списка, пока Хью стоял перед большой школьной доской, на которой были выведены имена вылетевших на операцию пилотов. Крэбб был тот самый молодой летчик, что налетал только сорок часов на «харрикейнах».

Хью Маккримона встретил в столовой хор голосов: «Проводите его до бара» и «Надеемся, что в другой раз ты привяжешь к своему „харрикейну“ ленточку, янки, иначе тебе не найти больше дороги назад». Неловкость Хью не уменьшилась, когда лейтенант Кэмерон подошел к нему и стал бранить за то, что он не остался с ним, когда тот предпринял обманный маневр.

Однако, сказав все, что счел необходимым, Джеймс улыбнулся удрученному Хью и похлопал его по плечу.

— Я сказал все, что мне было необходимо сказать, Хью. Надеюсь, ты вспомнишь об этом в следующий раз, однако немногие летчики могут похвастаться подтвержденным сбитым самолетом в их первом бою. Пойди и представься командиру эскадрильи. Он говорит, что ему не доводилось еще видеть боевого летчика-янки. Между прочим, пока он не предложит тебе ничего другого, ты пойдешь со мной моим вторым номером в следующем вылете. Держись ко мне ближе, и мы будем действовать в постоянном согласии.

После нескольких недель боевых вылетов, усталому от боев Хью казалось, что он всю жизнь только этим и занимался. Самолетом он уже управлял чисто автоматически. Летишь, стреляешь. Видишь, как умирают люди. Если повезет, сбиваешь противника. Возвращаешься на аэродром, твой самолет заправляют, пулеметы перезаряжают, ты летишь и снова воюешь. В удачные дни можно урвать несколько минут сна между вылетами. В неудачные дни — нельзя. В очень неудачные дни спишь в полете, пока не проснешься в поту и не осознаешь, что летчик, который отчаянно пытается открыть стекло горящего «харрикейна», — это ты сам. И все время тебя не оставляет чувство усталости, которое растет с каждым проходящим днем.

Однажды, без всяких предварительных признаков, немцы прекратили бомбардировку аэродромов, сделав своей следующей целью гражданское население страны. Налеты стали тяжелее, чем раньше, но теперь Люфтваффе каждый день сбрасывало тысячи тон смертельного груза на Лондон.

Такая смена тактики хотя и дала некоторую передышку авиации, но была совершенно необъяснимой. Если бы атаки на военные аэродромы продолжались, возможно, через несколько недель авиация была бы выведена из строя, что повлекло бы за собой изменения во всем ходе войны. Теперь авиационные заводы могли выпускать больше самолетов, чем немцы успевали вывести из строя. Время играло на них. В коридорах Министерства авиации затеплилась искра надежды. И тем не менее едва ли, как думали прежде, войну можно было выиграть только в воздухе, хотя летчики прилагали усилия на пределе человеческих возможностей.

Каждую ночь, пока эскадрилья истребителей вплоть почти до единого часолета брала на себя невообразимо трудную задачу перехвата и обстрела немецких бомбардировщиков в темноте, пилоты, что сражались днем, пытались расслабиться и забыть о тяготах войны. Это было непросто, даже для тех, кто напивался до бесчувствия. Всегда могло случиться так, что летчик шел искать своего приятеля, с которым он выпивал предыдущим вечером, но — увы! — его больше не было. Казалось, что с каждым днем тех, что искали и не могли найти, становилось все больше.

Те, кто оставался в живых, за успехи в воздушных боях получали награды от страны, а также повышения в чине. Хью, на счету которого было уже семь сбитых немецких самолетов, теперь носил орденскую ленту «Крест за летные заслуги», а рукав кителя его летной формы опоясывали две бледно-голубые полоски, указывающие на продвижение по службе до чина лейтенанта авиации.

Сэра Джеймса Кэмерона, ведущего летчика эскадрильи, наградили вторым крестом «За летные заслуги». К этим наградам добавилась сине-голубая лента ордена «За безупречную службу». Имея на счету четырнадцать сбитых самолетов, Джеймс стал одним из самых сильных асов истребителей.

Иногда, когда погода не позволяла Люфтваффе осуществлять бомбардировки Британии в глубине страны и наступала небольшая передышка, оба молодых человека вместе обследовали окрестности Англии. Но такое случалось не часто. Сэр Джеймс считал своим долгом как можно больше времени проводить со своей эскадрильей, чтобы дать возможность новым летчикам узнать его получше.

Хью часто ходил на прогулки один. Он нашел одну английскую пивную, где любил посидеть в уголке, выпивая полпинты сидра и думая о своем. Местные жители относились к нему уважительно и скоро прозвали «Тихим американцем». Когда он входил в пивную, ему освобождали полюбившийся угол, а к молчанию его относились с пониманием.

Однажды, когда облачность и моросящий дождь дали британским боевым летчикам долгожданную передышку, Хью подумывал, не совершить ли ему одну из своих прогулок, и тут раздался стук в дверь его комнаты. Сэр Джеймс Кэмерон вошел до того, как Хью успел ему ответить. Ведущий эскадрильи был в приподнятом настроении.

— Снимай свои лохмотья, Золушка. Сегодня вечером ты идешь со мной на бал.

— Я не так уж хорошо владею английским языком. Что бы это могло означать? Даже приблизительный перевод подойдет.

— Это означает, что наш достопочтенный капитан отряда согласился одолжить мне свою машину, в которой я собираюсь отвезти тебя в Лондон, чтобы приобщить к культуре. У меня есть билеты в театр. Спектакль, конечно, не в Вест-Энде, но все равно, театр есть театр. Я также устроил так, что нас представят двум девушкам из кордебалета после спектакля.

— Если бы ты сразу начал с конца, я бы тотчас же был готов. А теперь, дай мне пять минут, и я с тобой хоть на край света.

Сэр Джеймс считал, что все нужно делать с шиком. Первое, куда он заглянул, был отель «Савой». Оставив спортивную машину командира авиаотряда — генерал-майора — под присмотром пожилого швейцара, он направился в ресторан. Вечер только начинался, и он объявил, что им нужно поесть, прежде чем идти в театр.

Меню не отличалось разнообразием, но, как заметил Хью, для военного времени все было очень неплохо. Большая проблема возникла только с выпивкой. Джеймсу хотелось чего-нибудь особенного, но ему сказали, что, к сожалению, в отель временно не поставляют алкогольные напитки. Исключение делается только для тех, кто там живет.

После нескольких минут безрезультатных препирательств, Джеймс сказал, что хочет поговорить с главным метрдотелем. Когда он подошел к его столику, уже по выражению лица метрдотеля было ясно, что он на стороне официанта. Однако, прежде чем он успел хоть что-то сказать, Джеймс произнес:

— Сеньор Раффери? Гарри О'Коннор попросил меня передать вам привет.

На мгновенье внушительный метрдотель нахмурился, затем лицо его прояснилось, хотя в глазах заметно было некоторое замешательство.

— Гарри О'Коннор, посыльный?

— Да, да, бывший посыльный вашего отеля, а теперь он — сержант авиационных войск в моей эскадрилье. Как только он узнал, что я поведу своего товарища отмечать его награждение крестом «За летные заслуги», он сказал, что я непременно должен подойти к вам и передать его наилучшие пожелания.

Взгляд главного метрдотеля прошелся по орденской планке над карманом кителя Хью. Затем он снова обернулся к сэру Джеймсу Кэмерону.

— У вас тоже есть крест «За летные заслуги» — даже два, если я не ошибаюсь. И орден «За безупречную службу» тоже.

Затем он быстро сказал что-то официанту по-испански и жестом, каким обычно отгоняют мух, отправил его куда-то.

Поклонившись двум авиаторам, метрдотель сказал:

— Я обслужу вас сам.

Быстро оглянувшись вокруг, сеньор Раффери шагнул к ним поближе и сказал шепотом:

— Сегодня из Шотландии мы получили новую партию куропаток. Сейчас мы готовим парочку для кого-то очень важного, но это секрет, понимаете? Я думаю, что они обойдутся и одной. А что касается напитков… А! Вот и Хуан.

Появился официант с ведерком для льда в руке, содержимое ведерка было прикрыто салфеткой, наброшенной сверху. Когда ведерко поставили на подставку между двумя мужчинами, скромно спрятав от глаз немногочисленных посетителей, салфетка была снята, и взорам предстала бутылка шампанского.

— Это — очень хорошее марочное вино, джентльмены. Примите его с наилучшими пожеланиями от управляющего.

Еда была такой, какой ей и следовало быть в хорошем ресторане, и, наслаждаясь шампанским, Хью сиял от удовольствия. Он не помнил, когда ему приходилось так отдыхать, с тех пор как он уехал из Америки.

Покидая отель незадолго до наступления темноты, Хью похвалил Джеймса за выбор и за тот прием, какой им был оказан, добавив:

— Но кто такой сержант авиации О'Коннор? В эскадрилье нет никого с таким именем.

— Был, — без всякого смущения сказал Джеймс. — Но ему так и не доверили «харрикейн». Его потом перевели в стрелки в ночных полетах.

«Стрелок» управлял пулеметом в башне за пилотом. Эскадрилья, которая осуществляла ночные вылеты, располагалась на том же аэродроме, где и Хью с Джеймсом.

— Мы у него в долгу. Завтра я пошлю ему в столовой выпивку.

Ловко управляя небольшим спортивным автомобилем, объезжая заграждение воронки, которое заняло почти половину дороги, сэр Джеймс покачал головой. Не поднимая глаз на Хью, он сказал:

— Не стоит входить в такие расходы, Хью. Просто помолись за него, когда в следующий раз будешь стоять на коленях. Я звонил ему в казарму, чтобы поговорить как раз перед тем, как нам уехать. Мне сказали, что он сбит над Лондоном прошлой ночью. Сначала он медленно падал, а потом ударился о стену многоэтажного жилого дома. Вся беда с самолетами этого типа в том, что, если ты внутри, тебе никак не выбраться наружу без помощи консервного ножа.

— Говорю же тебе, я не ошибаюсь. Вот два билета. Адрес на них — театр Кингсленд, на Хокни-Роуд. А теперь смотри сюда — на стену. Тут афиша этого ревю. Это — Хокни-Роуд, но где же театр?

Было темно, и им давно было пора занять свои места в «Ревю, усыпанном звездами», как объявляла афиша, но два летчика уже в третий раз курсировали вдоль по всей Хокни-Роуд в машине своего командира, не находя здания театра.

— Вон уполномоченный по гражданской обороне, поезжай и спроси у него.

Человек в летах в морской синей форме с железным шлемом на голове, на котором были написаны белой краской большие печатные буквы ПВО, шел по дороге по направлению к ним. Подъехав к обочине, сэр Джеймс высунулся из машины и спросил:

— Театр Кингсленд? Вы сегодня вечером уже ничего не посмотрите, ребятки. Ни сегодня, да и вообще больше никогда. Прямое попадание ночью, три дня назад. Хорошо еще, что это случилось в воскресенье, и театр был закрыт. В любой другой вечер пострадало бы несколько сотен зрителей. Это было хорошее представление, я сам был на премьере…

Где-то совсем близко раздался взрыв. Показалось, что дома здания задрожали по всей улице. За ним быстро последовали еще два.

— Вот это да! Похоже, они сегодня отключили сирену… — Не успел уполномоченный по гражданской обороне сказать это, как завыла сирена, звук которой нарастал до оглушительного крещендо, перекрывая даже звуки взрывов.

— Это сигнал воздушного налета, джентльмены. Вам лучше не парковать машину на основной улице. Отведите ее за угол. Вы найдете укрытие, если немножко пройдете вниз по улице, в подвале фабрики деревянных изделий. Теперь поспешите, на дороге какие-то старики, которые несколько глуховаты. Мне придется рассказать им, что тут происходит.

Звук взрыва послышался в опасной близости, и два авиатора решили, что будет благоразумнее последовать совету уполномоченного. Спрятав машину за углом, в маленьком тупичке с булыжной мостовой, они присоединились к потоку жителей, направляющихся в укрытие.

Подвал под фабрикой деревянных изделий был длиной в сотню футов, а шириной — в пятьдесят и весь битком набит людьми, большинство из них занимали несколько квадратных футов пола, положив на него постель, а потом разместив на ней детей.

Даже тут внизу, сквозь гул голосов, можно было слышать — и чувствовать — взрывы бомб, падающих на город.

Где-то начал плакать младенец: этот звук довел нервы слушающих от предела. Совсем близко к двум летчикам сидел мальчик, держа на руках украшенную клетчатым пледом волынку. Когда стало ясно, что бомбы падают все ближе, Хью, чтобы снять напряжение, которое все усиливалось в укрытии, подошел к мальчику.

— Не хочешь ли ты сыграть какую-нибудь мелодию на этой волынке? Что-нибудь такое, подо что мы могли бы все спеть.

Мальчик покачал головой.

— Я не умею, она принадлежит моему деду. Обычно это он играет мелодию во время налетов. Он уже должен быть здесь…

— Ну-ка, дай мне сюда волынку… — Из многочисленных трубок волынки Хью выбрал несколько, которые напоминали собой флейты, на которых ребята играли в школьных концертах. Взяв в рот одну из трубок, он начал наигрывать мелодию. Женщины повеселели и сразу же присоединились к нему, потом мелодию подхватили остальные.

Хью играл с полчаса, до тех пор пока взрывы и сотрясение земли, казалось, отступили дальше. Дед мальчика к тому времени пришел и потребовал свое сокровище назад. Когда он брал у Хью волынку под аплодисменты слушателей, то сказал:

— Я полагаю, что вы — волынщик?

Хью кивнул.

— Есть легенда, что Маккримоны были волынщиками все время, пока в Шотландии существовали волынки.

— Почему же ты не играл на всем инструменте? — спросил сэр Джеймс. — Почему только на одной из трубок? Если бы ты сыграл на всей волынке, ты бы остановил налет.

Хью пожал плечами с видом некоторого замешательства.

— Видишь ли, есть поверье в семье Маккримонов, что ни один из них не должен играть на волынке перед Кэмероном. Я не хочу обидеть тебя, Джеймс, корни этого предания погружены в прошлое столетие, во времена выселения горцев. Это всего лишь предрассудок, но…

Он снова пожал плечами, и Джеймс Кэмерон кивнул. Не было ни одного летчика ни среди истребителей, ни среди тех, кто летал на бомбардировщиках, которые не верили бы, что их жизнь висит на волоске. Не потому ли все они были так суеверны. Не много нашлось бы тех, кто смог бы отбросить все свои предрассудки, как в этом случае.

— А из какого места в Шотландии родом твоя семья?

— Из Гленелга, на Западном побережье.

— Интересно. Ты знаешь, что я принадлежу к роду Гленелгских Кэмеронов? Собственно говоря, моя мать до сих пор живет в доме в Гленелге. Должно быть, много лет тому назад один из моих предков нанес обиду твоим. Я обязательно напишу матери, и спрошу — не слыхала ли она что-нибудь об этом.

И тут высокий мужчина с животом как бочка протолкался туда, где они сидели на полу, прислонившись спиной к стене, и остановился, шатаясь из стороны в сторону, разглядывая их с высоты своего роста. Цвет его лица и огнеопасный запах дыхания не оставляли сомнения, что он сильно нагрузился.

— А что вы тут делаете? Почему вы не в небе, не сбиваете немцев, вместо того чтобы играть на свистульке за пенни, сидя здесь в укрытии?

Все это было сказано невнятно, что еще больше подтвердило подозрения Хью, но он ответил достаточно спокойно:

— Это волынка, а не свистулька за пении. А что касается сражений с немцами, то теперь эту задачу выполняют ночные истребители.

— Ах! Извините. Простите.

Какой-то пожилой мужчина подошел незаметно в слабом свете, который почти не нарушал тьмы бомбоубежища. Обращаясь к пузатому, он спросил:

— А почему же ты, Уилл, не сражаешься за свою родину и короля?

Шатающийся человек повернул голову, чтобы посмотреть на незнакомца, и, видимо, узнал его:

— А, это ты. Ты же знаешь, почему я не на войне. Я — слишком стар. И болен к тому же. Болен с тех пор, как подвергся газовой атаке в прошлой войне.

— Нет сомнений, что ты как бывший военный узнаешь орденские планки, которые они носят, Билл. Если я не ошибаюсь, у них три креста «За летные заслуги» и еще и «За безупречную службу». И ты еще задаешь им глупые вопросы.

Обращаясь к сэру Джеймсу и Хью, он сказал:

— Вы летаете на бомбардировщиках?

Оба молодых человека покачали головами, а Хью коротко ответил:

— Нет, мы — истребители.

— Понял? — Было ясно, что незнакомец, по крайней мере, поражен. — И сколько вражеских самолетов вы сбили?

— По последнему счету — двадцать один, — сказал сэр Джеймс. — В большинстве — бомбардировщики, как те, которые сегодняшней ночью делают налет на Лондон.

— Ну вот, Билл. Можешь пойти к своей жене и рассказать ей, что беседовал с двумя героями, которые сбили двадцать один самолет этих проклятых немцев. Есть чем похвастаться, правда? — И, слегка подморгнув двум летчикам, пожилой мужчина увел своего подвыпившего приятеля.

— Вы и в самом деле сбили двадцать один немецкий самолет? — Вопрос исходил от некрасивой молодой женщины, которая подвинулась поближе к ним. За ней, смущенно улыбаясь, стояла девушка, которой на вид было не более двадцати лет.

— Правда, — объявил сэр Джеймс, задумчиво разглядывая женщину, — а завтра мы оба будем в небе, сражаясь с немцами снова.

— Как бы мне хотелось с ними сражаться, — гневно промолвила девушка. — Мой брат в концентрационном лагере в Германии. Они захватили его в плен в Дюнкерке. Он не получит свободу, пока мы их не победим.

Старшей из двоих женщин было чуть больше двадцати лет. С тех пор как она вышла из тени, она не сводила глаз с сэра Джеймса, а потом сказала:

— Меня зовут Пэт. — Коротко взглянув на Хью, она проговорила: — Мою подругу зовут Джин. Она собирается скоро вступить в войска противовоздушной обороны. Почему бы вам не рассказать ей, что это такое?

И, переведя свой взгляд снова на сэра Джеймса, добавила:

— Но не здесь. Старый папаша Бьюкенен через пару минут заиграет на своей волынке, и тогда вы не услышите сами себя. Давайте пойдем к нам домой.

— А как же налет?

— Не стоит об этом беспокоиться. Мы столько пережили налетов, что знаем, как от них уберечься. Первые полчаса — хуже всего, тогда бомбы могут упасть где угодно. Но немцы целятся в доки. Как только они обнаружат свою цель, сосредоточивают бомбежку на ней. Я рада, что мы переехали с Собачьего острова в прошлом году. Если бы мы этого не сделали, сейчас, возможно, мы все уже были бы мертвыми.

Хью пожал плечами на вопросительный взгляд сэра Джеймса.

— А почему бы нет? Мы ведь не собирались провести всю ночь в убежище.

Когда они вышли на улицу, небо на юге было сердитого красного цвета, окрашенное так языками пламени, которое поднималось в воздух на сотню футов.

— Они попали в сахарные склады, — сказала Пэт сухо. — Значит, нам скоро опять уменьшат паек. — Они с сэром Джеймсом держались за руки, и в красноватой темноте пальчики младшей из девушек нашли руку Хью и сжали ее.

— У вашего друга на погонах надпись «Канада». Вы тоже канадец? — Она сжала ему руку, когда говорила.

— Нет, я — американец. — Хью не привык, чтобы девушки липли к нему подобным образом, и, откровенно говоря, не знал, как ему следует отвечать на подобное выражение щенячьей привязанности.

Его ответ вызвал вздох восхищения у его приятельницы и еще одно пожатие руки.

— Меня назвали в честь американки, кинозвезды. Вы знакомы с какими-нибудь кинозвездами?

— Встречался с некоторыми. — Это было почти правдой. Отец Хью был знаком со многими кинозвездами, и их имена стали привычным в доме. Многие проводили отпуска на ранчо Маккримонов в Миссури, но Хью раздумывал, стоит ли вызывать еще большее обожание у этой впечатлительной особы. — Сколько вам лет?

— Я достаточно взрослая. Расскажите мне еще что-нибудь о кинозвездах. Вы встречались с Кларком Гейблом или с Кэри Грантом? Мне всегда хотелось знать, как они выглядят в жизни…

Когда сэр Джеймс вошел в «переднюю» маленького домика с террасой и отодвинул занавески, свет раннего серого восхода медленно осветил крошечную комнатку.

На продавленном диване Хью приставил палец к губам, мягко разомкнув объятия девушки, которая спала рядом с ним. Выйдя на цыпочках из комнаты, оба летчика вошли в кухню и закрыли за собой дверь.

— Не говори мне, что ты провел всю ночь тут! Почему ты не поднялся наверх? Пэт сказала, что там есть еще одна спальня.

— Ты знаешь, как у нас в Америке называют парней, которые пользуются неопытностью молоденьких девушек, неважно, что они и сами не прочь, чтобы их соблазнили?

Сэр Джеймс ухмыльнулся.

— Похоже, удача была только на моей стороне.

— Излишне хвастать об этом, у этих домов очень тонкие стены. Тем более после жертвы, которую я принес. Остались ли у твоей подружки силы, чтобы приготовить нам чашку чая, или нам придется этим заняться самим перед уходом?

— Нет. Мы убираемся отсюда как можно скорее. Похоже, у Пэт есть муж. Он не призван в армию, потому что у него астма, он служит в «специальных» полицейских войсках, работая по ночам. Боюсь, что этот тип скоро вернется домой.

Выйдя из дома, Хью задрожал от холода. В воздухе ощущалась осень, и это было очень заметно в этот утренний час.

Бомбы упали гораздо ближе к убежищу, где они скрывались прошедшей ночью, чем ожидали Хью и Джеймс. Они дважды прошли мимо фабрики деревянных изделий, прежде чем поняли, что они пришли именно туда. Причина была проста: несколько бомб упали на Хокни-Роуд и близлежащие улочки.

Как только они обнаружили укрытие, сразу же нашли место, где оставили машину командира авиаполка, но тут-то их везение кончилось. Куча камней и веревка, протянутая через дорогу, блокировала подход к тупику, а руины охранял констебль.

— Простите, господа, но сюда вход запрещен. Мы думаем, что в одном из садиков сзади находится неразорвавшаяся бомба. Никому не разрешается туда входить, пока не прибудут саперы.

— Но я оставил тут машину прошлой ночью.

— Автомобиль? Боюсь, что от него не много осталось, сэр. Похоже, там была мина. Куда вы поставили машину?

Джеймс Кэмерон поднял руку, чтобы показать, но опустил ее снова. Он понял, где была машина. Как раз в том месте, где по крайней мере рухнуло четырехэтажное здание жилого дома.

— Теперь это не важно. Автобусы ходят? Нам нужно добраться до вокзала «Виктория», чтобы успеть на поезд к нашему аэродрому.

— Если вы пойдете прямо по Хокни-Роуд, то придете на Кингсленд-Роуд. Я знаю, что автобусы как раз там и ходят. Но через несколько минут мое дежурство заканчивается. Почему бы вам не задержаться немножко и не заглянуть ко мне домой на чашечку чая перед отъездом. Моя жена будет счастлива напоить вас чаем. Она может даже быстренько приготовить вам что-нибудь на завтрак. Она всегда рада внести свой вклад и помочь военным, моя Пэт…

Глава пятнадцатая

Гленелг, 1940 год

Одиннадцатого сентября тысяча девятьсот сорокового года эскадрилья сэра Джеймса Кэмерона понесла устрашающие потери. Идя на перехват огромному сосредоточению немецких бомбардировщиков к востоку от устья Темзы, они обнаружили, что перевес в силах был гораздо больший, чем они ожидали, — их атаковали по крайней мере шестьсот немецких истребителей. Во время этого сражения эскадрилья потеряла восемь «харрикейнов» и пять летчиков. Один из сбитых самолетов вел Хью. Ему посчастливилось прыгнуть с парашютом, и, несмотря на то, что он приземлился на крышу одинокого домика в графстве Кент, он оказался на земле совершенно целехоньким, если не считать растяжение связок в запястье.

Эскадрилья находилась в боях со времени поражения при Дюнкерке почти без передышки, и эта последняя гибельная битва побудила командование авиаполка отозвать оставшихся в живых с линии фронта и отправить их на Северо-Запад Англии, чтобы они насладились коротким отдыхом, пока эскадрилья не будет сформирована вновь.

Так они оказались в Вестморленде, в Озерном краю, столь любимом английским поэтом Уильямом Вордсвортом.

Не успел Хью расположиться в своей комнате в казармах у летнего поля на Севере страны, как сэр Джеймс вошел в своей всегдашней веселой манере.

— Пошли, Хью. Брось несколько вещей в сумку и забудь обо всем. На улице нас ждет машина с работающим двигателем, готовая отвести нас в короткий отпуск.

— Не вздумай рассказывать мне, что у кого-то хватило ума одолжить тебе машину еще раз.

На лице сэра Джеймса появилось недоуменное выражение.

— Нет, эту мне пришлось купить самому. Между прочим, заплатил наличными.

— Тебя это удивило? — Хью ухмыльнулся. — Дай мне десять минут, и я готов отправиться с тобой. А куда мы едем?

— В дом предков, в Гленелг. Настало время нам обоим посмотреть на это место. Я только что разговаривал с матерью по телефону. Она нас ждет.

Огромный спортивный открытый автомобиль, сзади напоминающий по форме пулю, был припаркован за столовой. Под длинным зеленым капотом урчал мотор. Звук его был неспешным и сильным, похожим на работающий мотор рыбачьей лодки далеко в море.

Вид машины заставил Хью замереть на месте.

— Это настоящее чудовище. Что это за марка?

— Это — «бентли», по крайней мере мне так сказали. Она стояла в одном из ангаров, поскольку ее владелец исчез в одной из операций над Северным морем.

— Но она пьет почти столько же горючего, сколько «харрикейн».

— А! Ну, это только одна сторона медали. У нее полный бак, а на каждом дюйме свободного пространства размещены канистры. Их столько, что нам придется привязать свои чемоданы наверху.

Хью подозрительно посмотрел на Джеймса.

— А откуда это горючее — уж не из топливных ли баков для заправки самолетов?

— Не задавай глупых вопросов — конечно, нет. Привяжи свой чемодан, и мы отправимся в путь. Я сказал маме, что мы приедем к ужину сегодня вечером.

— Это далеко отсюда?

— Я не знаю точно. Возможно, миль двести-триста.

Когда они въехали в поселок, от рева выхлопов массивной спортивной машины с трехлитровым двигателем фирмы «Бентли» в окнах домов Гленелга дрожали стекла. Оставив позади единственную узкую улочку, огромный автомобиль уткнулся носом в еще более узкую тропинку, которая повторяла ту, проторенную в восемнадцатом веке военными через долину Глен Мор.

Когда они подъехали к старому дому Россов, Абигейл Кэмерон выбежала из дома навстречу сыну. Она прижала его к себе со всей любовью матери, которая слишком долго жила в страхе, что больше никогда не увидит его живым.

После того как она нежно погладила своего сына, леди Кэмерон обратила свое внимание на Хью, и ее объятия были не менее убедительными. У Хью сразу же возникло к ней теплое чувство.

Взяв молодых людей за руки и направляясь с ними в дом, она сказала:

— Сегодня я — самая счастливая женщина во всей Шотландии — и самая удачливая. Кто еще может похвастаться тем, что под его крышей находятся такие симпатичные молодые люди?

Годы не повлияли на французский акцент Абигейл. Он был так же очарователен для уха, как и когда-то для Генри Росса в этом самом доме два десятилетия назад.

Тем же вечером, но немного позднее, они разговаривали о связях обеих семей с Гленелгом. Леди Кэмерон сообщила, что огромный дом в Ратагане когда-то принадлежал семейству Кэмеронов, добавив:

— Меня пригласили на церемонию открытия, когда он стал реабилитационным центром для военных во время прошедшей войны. О, это был волнующий момент.

— Тогда нас еще кое-что объединяет, — объявил Хью. — Именно мой отец убедил американское правительство выделить деньги, чтобы переделать дом в Ратагане под реабилитационный центр, после того как побывал здесь. А кто теперь владелец этого дома?

— Какой-то англичанин. Он жил тут некоторое время после окончания войны, но уже много лет не появлялся. Я полагаю, что дом в плачевном состоянии, наверное, таким и увидел его ваш отец. Это очень печально. Но сегодня не будем говорить о грустном. Сегодня — счастливый день. Самый счастливый, который у меня был с тех пор, как началась война. Пойдемте, я наняла самого лучшего повара приготовить вам торжественный обед — благодаря любезности одного человека из Гленелга, который прекрасный браконьер…

В течение двух дней молодые пилоты наслаждались спокойствием дома в Глен Мор, и все ужасы, которые они испытали в последние месяцы, отступили куда-то вдаль. Они изредка ходили на рыбалку, спали допоздна и в основном отдыхали, наслаждаясь роскошью, которой лишены были так долго.

Потом сэру Джеймсу прислали телеграмму, которая была доставлена ему домой пожилой почтальоншей на старинном велосипеде. Пренебрегая конфиденциальностью своей службы, женщина пересказала леди Кэмерон содержание, когда адресат еще не успел распечатать конверта.

Сэру Джеймсу было предписано вернуться немедленно в свою эскадрилью.

— Ты думаешь, нас хотят опять отправить на Юг? — спросил Хью, направляясь вслед за Джеймсом в дом.

— Я сомневаюсь. Если бы хотели, нас обоих бы отозвали.

— Верно, но в любом случае я поеду с тобой.

— Нет, ты не должен. Останься тут, составишь матери компанию, пока не закончится твой отпуск. Так будет лучше для нас обоих.

— Конечно, вы должны остаться. Если мне не удалось испортить отпуск Джеймсу, у меня будет возможность испортить ваш. Я потратила целое состояние, покупая на черном рынке продовольствие. Неужели вы позволите, чтобы эти деньги были выброшены на ветер?

Абигейл пыталась шуткой смягчить собственную боль, расставаясь со своим сыном снова и так быстро, но ей это плохо удалось. Хью почувствовал, что он должен из-за нее и из-за Джеймса остаться в домике в Глен Море до конца своего отпуска.

Когда эхо от выхлопов огромного «бентли» затихло в горах, окружающих долину, для Хью жизнь в доме стала гораздо спокойнее, однако он чувствовал себя до странности не в своей тарелке. Он думал, что ему следовало бы вернуться в эскадрилью со своим другом.

В последний день его пребывания в Глен Мор Абигейл сделала для Хью несколько сэндвичей, снабдила истрепанной картой местности и отправила наслаждаться одиночеством в окрестностях Гленелга.

Держа путь на восток по слабо заметной военной тропе, он скоро оказался окруженным красотой гор. Только парящий в высоте орел напомнил Хью о его участии в пожарище над Европой, угрожающим поглотить Великобританию.

На плоском уступе высокой, с крутыми склонами горы Хью перекусил сэндвичами и продолжил свою прогулку. Вскоре он очутился на каменистом берегу озера, которое, судя по карте, называлось озером Дьюих. Ратаган был неподалеку, и Хью отправился к дому, когда-то бывшему сердцем жизни на полуострове Гленелг и где было предрешено будущее семейства Маккримонов.

Дом, конечно, впечатлял, хотя несколько меньше, чем представлял себе Хью. И само здание, и сады имели печально заброшенный вид, но вместе с тем здесь, в этом месте, так тесно связанном с историей Гленелга, чувствовалось как будто какое-то ожидание — ожидание кого-то или чего-то. Это ощущение было так сильно, что Хью даже попробовал открыть дверь в желании убедиться, что дом действительно хочет, чтобы в него вошли.

Дверь оказалась незапертой. Войдя внутрь, Хью восхитился удивительным огромным камином, высокими окнами с витражами и резной лестницей, которая, изгибаясь, спускалась вниз в огромный зал передней. Он сразу же влюбился в комнаты и в вид из окон на озеро и горы, которые простирались в глубь страны, насколько хватало взгляда.

Хью не имел ни малейшего представления, как долго он осматривал Ратаган, как вдруг услыхал звук, исходящий откуда-то из дальних помещений дома, где, по предположению Хью, должны были находиться кухня и кладовая. Было похоже, что где-то хлопнула дверь, а потом он услышал звук шагов, быстрых и легких.

Озадаченный, он медленно двинулся на звук и в коридоре увидел совсем маленькую девочку, не больше семи-восьми лет, которая направлялась к нему.

Казалось, Хью удивился появлению ребенка больше, чем она сама, когда неожиданно обнаружила его присутствие.

— Привет! — сказала она весело, как будто не было ничего удивительного в том, что в доме, уже столько лет необитаемом, расхаживает незнакомец. — Мы играем в прятки, а вы?

— Я — нет, — объявил Хью. — А ты прячешься или ищешь?

— Прячусь. Энди сейчас ищет. — Неожиданно маленькая девочка стала серьезной. — Наверное, мне не надо было прятаться здесь.

Сомнения девчушки немедленно получили подтверждение. В конце коридора появилась молодая женщина, и, казалось, она удивилась не больше, чем маленькая девочка, только на какое-то мгновение.

— Мэри, я же говорила, чтобы ты не входила в дом. Играть можно только в саду.

— Извини, — и, обращаясь к Хью, девочка крикнула весело: — Пока! — Потом она побежала за молодой женщиной и исчезла за поворотом в коридоре.

— Простите мое вторжение. Я просто так много слышал об этом доме, что захотел увидеть его своими глазами.

Молодая женщина улыбнулась.

— Мы сами сюда вторглись, но, правда, мне очень нравится это место. При любой возможности я привожу сюда детей. Сейчас мы устроили пикник в саду.

Хью подумал, где должен работать ее муж, чтобы позволить им жить в таком отдаленном месте? Она была слишком хорошо одета для жены, предположим, рыбака. Возможно, он где-нибудь служит.

— А вы Хью Маккримои? — Молодая женщина сказала больше утвердительно, чем вопросительно.

— Да. Но откуда вы знаете?

Улыбка с готовностью появилась у нее на лице, и он подумал, что ее губы привыкли улыбаться.

— Здесь редко что происходит, но, если что и случается, об этом немедленно узнают все в округе. Я — Эльза Росс, из Гленелга.

Они официально пожали друг другу руки, и она спросила:

— Вы еще не осмотрели дом целиком?

— Большую его часть. Это действительно удивительное место.

— По-моему, тут все — само совершенство: дом, его местонахождение, вид из окон. Он прекрасен, несмотря на то, что когда-то принадлежал Кэмеронам. Вы слышали историю этих мест?

Хью покачал головой. Никогда ему не доводилось слышать такого приятного выговора, какой был у Эльзы. Он хотел, чтобы она продолжала говорить.

— Тогда я проведу вас по историческим местам, если вы, конечно, располагаете свободным временем.

— Я-то имею, а вот вы..? Тут ведь ваши дети…

В выражении лица Эльзы мелькнуло что-то похожее на насмешку, когда она сказала:

— С ними будет все в порядке. Со мной пришла моя сестра. Она живет в Лондоне, но привезла детей в Гленелг, чтобы не подвергать их опасности — там бомбят.

Хью выразил сочувствие сестре Эльзы, добавив, что военно-воздушные силы делают все, что могут, но в настоящее время они способны только пробить небольшую брешь в воздушном флоте Люфтваффе.

Эльза Росс коснулась его руки теплым извиняющим жестом.

— Я вовсе не хотела задеть каким-то образом вас, и уж тем более военно-воздушные силы. Все, включая мою сестру, не чувствуют ничего, кроме благодарности к вам. Вы каждый день рискуете своей жизнью. Не будь вас, Гитлер захватил бы страну гораздо раньше. Все знают об этом…

Так, беседуя, они вошли в большой зал Ратагана. Остановившись перед огромным камином, Эльза Росс спросила:

— Вы знаете историю, которая связывает вашу семью с этим залом?

Когда Хью признался, что не знает, она рассказала, как много лет назад другой Хью Маккримон бросил вызов тогдашнему гленелгскому Кэмерону из-за семьи Россов и сжег свою волынку в камине, поклявшись, что никогда больше ни один Маккримон не будет играть для Кэмерона из Гленелга.

— В те дни это было очень смелое решение, — добавила она. — Кэмероны были всемогущи в этих местах, и глава клана никогда бы не простил твоего предка. Высказав таким образом свой протест, Хью Маккримон пожертвовал своим будущим в Гленелге.

— Так вот откуда берет корни эта легенда. Из рода в род передавалось, что мы не должны играть на волынке для Кэмерона.

— Вы хотите сказать, что Маккримоны до сих пор умеют играть на волынке?

— Каждый старший сын в семье, с тех пор как Маккримоны поселились в Америке. А что случилось с Россами? Я не могу припомнить, чтобы они жили когда-нибудь рядом с нами в Миссури.

— Энгуса Росса и его двоих старших сыновей отправили на каторгу в Австралию. Я полагаю, они хорошо там устроились. Младшие члены семьи и их мать уехали в Глазго. Они не заработали никакого состояния, но по крайней мере жили достойно.

— Это та ветвь семейства, к которой вы принадлежите? — Хью снова подумал о муже этой женщины, сегодняшнем Россе. Кто бы он ни был, Хью не мог не признать, что ему очень повезло. У Эльзы Росс были темно-рыжие волосы и зеленые глаза, и ее внешность не могла остаться незамеченной в любом обществе.

Неожиданно они оба услышали женский голос, звавший Эльзу откуда-то из глубины дома.

— Должно быть, это сестра беспокоится обо мне. Мэри, наверное, сказала ей, что оставила меня тут с незнакомым мужчиной.

— Тогда вам лучше выйти и успокоить ее. Я понимаю, как легко можно приобрести репутацию, а также и потерять ее в таких маленьких поселениях, как Гленелг.

Эльза Росс протянула руку Хью и, когда он ее пожимал, сказала:

— Если вы хотите, я могу послать вам копию моей работы, которую я посвятила изучению истории семей, которые жили в Гленелге во времена выселения.

— Мне бы очень хотелось.

— Хорошо! Я могу взять ваш адрес у леди Кэмерон. О ней, между прочим, ходит очень много интересных слухов, но их я не включила в свою работу. Абигейл Кэмерон пользуется любовью окрестных жителей. Она и сэр Джеймс совершенно не похожи на тех Кэмеронов, которые были тут до них.

Эльза Росс дошла до поворота коридора, потом остановилась и посмотрела на Хью.

— Не хотите ли отправиться в Гленелг на лодке, вместо того чтобы идти туда пешком? Для вас есть место.

Хью сказал себе, что даже мысль о поездке в лодке с этой женщиной и ее детьми была для него сладостной.

— Пойдемте, вам понравится вид из лодки. Родди — наш лодочник, говорит, что только так нужно подъезжать к Гленелгу.

— Не станут ли ваши дети возражать? А ваша сестра..?

В ее улыбке был слабый намек на озорство, когда она сказала:

— С таким сопровождением в лодке, моя репутация будет в полной безопасности даже для самых злых сплетниц Гленелга!

— Тогда я с удовольствием отправлюсь с вами в это путешествие.

За дверью Хью был представлен Флоре, старшей сестре Эльзы. Флора одобрительно посмотрела на Хью и сказала:

— Ты бы поделилась со мной своим секретом, Эльза. Когда я вхожу в пустой дом, я никогда не нахожу там ничего, кроме пыли и пауков. Но нам пора ехать. Родди только что звал нас из лодки. Приближается отлив, и нам пора отправляться в путь. Я послала детей вперед.

Пока они не повернули к последнему спуску крутой тропки, ведущей вниз к морскому берегу из Ратагана, Хью не видел детей, которых две женщины брали на пикник, но то, что ему открылось за поворотом, заставило его резко затормозить.

— Что-нибудь не так, мистер Маккримон? — На этот раз в улыбке Эльзы Росс явственно светилось озорство.

В лодке сидело около двадцати детей, и даже при сильном воображении трудно было вообразить, что все эти дети были отпрысками двух женщин.

— Дети… я думал, что вы взяли только своих…

— Моих? О нет, я даже не замужем. Двое из них — Флоры, а другие — из поселка. Я — их учительница.

Когда Хью проснулся следующим утром после посещения Ратагана, сознание того, что он должен вернуться в свою эскадрилью, лежало на нем тяжким грузом. Его друзья очень бы удивились такой перемене. У Хью была репутация боевого летчика, который так предан своей профессии, что даже отказался от выпивки, потому что это расслабляет волю.

Но теперь он встретил Эльзу.

Молодая гленелгская учительница пришла в дом в Глен Море прошедшим вечером и принесла с собой документы, относящиеся к ее изысканиям, которые она провела о Россах, Маккримонах и Кэмеронах.

Этот визит был абсолютно неожиданным. Им обоим понравилось путешествие на лодке из Ратагана в Гленелг, и они медлили расстаться, но детей, чьи матери не пришли на пристань, нужно было отвести в школу. Они расстались, и Эльза пообещала отправить ему результаты ее поисков, когда эскадрилья Хью вернется назад, в Тангмир.

Дома Эльза обнаружила, что у нее подготовлено больше копий, чем она думала прежде, и это послужило причиной ее внезапного прихода, но леди Кэмерон хватило и одного взгляда на Эльзу и Хью, чтобы неожиданно вспомнить, что именно этим вечером она пообещала навестить соседку.

Вечер прошел слишком быстро, пока они тщательно изучали генеалогическое древо каждой семьи и написанные аккуратным почерком страницы, голова к голове. Когда они закончили, Хью узнал гораздо больше о собственной семье, чем из рассказов отца. Он узнал и кое-что еще: такую девушку, как Эльзу Росс, нелегко будет забыть. Да он и не хотел этого.

Позднее тем же вечером, когда они шли вдоль долины Глен Мор и лунный свет лился с горных вершин, освещая окрестности, отчего воды реки отдавали расплавленным свинцом, они разговаривали не только об истории своих предков, но и о настоящем тоже. По обоюдному молчаливому соглашению, ни один из них не упомянул о будущем. Оба знали, что утром Хью нужно будет вернуться в его эскадрилью. И опять сражения, ежедневные смертельные сражения в опаленных войной небесах Лондона и южных графств Англии. Пилот-истребитель действующей армии живет как бы взаймы, жизнь каждого из них может оказаться трагически короткой. Тут не может быть никаких задумок на будущее — во всяком случае не теперь.

И это отразилось на расставании двух молодых людей темной ночью в Гленелге. Хью поцеловал Эльзу, пожелав ей спокойной ночи, но не с той страстью, на которую был способен. В этом поцелуе было больше, чем обещание — надежда.

Возвращаясь в одиночестве в дом Кэмеронов, Хью попытался заглянуть в будущее, что же приготовит для него жизнь, если он сумеет пройти войну. Он понял, что его мозг не способен сделать такой гигантский и неправдоподобный скачок. Вместо этого он начал думать, будет ли сэр Кэмерон все еще с эскадрильей, когда ее переведут назад в Тангмир.

Следующим утром леди Кэмерон провожала Хью к причалу Гленелга. Отсюда рыбак отвезет его в Лох-лэш на другом берегу озера. Там он сядет на поезд, который доставит его окольным путем к аэропорту в Вестморленде.

Когда они проходили школу, из здания выбежала Эльза.

— Хью, я приготовила для тебя кое-что необычное. Надеюсь, тебе это принесет удачу.

Она протянула серебряное кольцо, размером с кольцо для салфеток, шириной не более дюйма. Искусно украшенное чеканкой — цветами и листьями чертополоха, — оно было немного искривлено, а с одной стороны сильно закоптилось.

— Что это?

На короткий момент взгляд Эльзы упал на леди Кэмерон, прежде чем она сказала:

— Вы помните легенду, как Хью Маккримон бросил свою волынку в камин в Ратагане?

Хью кивнул.

— Это серебряное кольцо украшало одну из трубок той самой волынки. Его спас из огня слуга, Алекс Дювар. Мэгги Кеннеди, его потомок, живет в поселке. Теперь она — старая женщина, но я вспомнила, что несколько лет назад Мэгги показывала мне это кольцо. Сегодня утром я пошла к ней, чтобы попросить продать его мне. Я хотела подарить его вам на память. Когда она услышала, для кого я стараюсь, то отказалась взять деньги. Мэгги считает, оно по праву принадлежит вам. Берегите его, Хью, вы — второй Хью Маккримон, который владеет им.

Абигейл Кэмерон шла одна вдоль причала. Оглянувшись назад, она увидала Эльзу в объятиях Хью и вспомнила другое время и другого члена семьи Россов — мужчину. Он тоже был смелым и необыкновенным человеком.

Хью прибыл в аэропорт в Вестморленде как раз вовремя, чтобы попрощаться с Джеймсом. Канадский баронет получил повышение в чине, и теперь, уже командиром эскадрильи, направлялся на авиационный завод Де Хавиленд. Там ему поручались испытательные полеты на новом, производящем переворот в авиации самолете с двумя двигателями. Выполненный в основном из дерева, новый самолет предназначался для того, чтобы свести на нет барьер между истребителем и быстрым легким бомбардировщиком. В довершение всего самолет был назван «Москито», и от него ожидали, что он станет идеальным средством для разведывательных целей.

— Я думаю, что у кого-то в Министерстве авиации крыша поехала, — объявил Джеймс, объясняя Хью свой перевод. — Ты можешь представить современный истребитель, сделанный из дерева? Однако, если меня и дальше так будут продвигать по службе, я кончу маршалом авиации, и вот тогда уж пофантазирую вволю.

Как бы извиняясь, он добавил:

— Я попытался нажать на кое-какие кнопки, чтобы и ты получил повышение и тебе дали бы эскадрилью, но, похоже, к твоему американскому происхождению относятся несколько настороженно. Вот если бы ты принял британское подданство, уверен, я смог бы сделать что-нибудь для тебя…

Хью искренне сожалел об отъезде своего друга, но для долгой печали не было времени. Эскадрилья возвращалась в Тангмир на следующее утро, и «харрикейны» готовились к предстоящим сражениям. Не исключено, что им придется сражаться во время их перелета на Юг.

Тем же вечером, прежде чем лечь спать, Хью написал три письма. Первое — Абигейл Кэмерон, в котором сообщалось, что он встретился с Джеймсом. Он уверял ее, что хотя ее сын, возможно, и не сможет написать ей о своем новом месте назначения, с ним все в порядке и он будет вдалеке от полей сражения в ближайшем обозримом будущем. Второе письмо — Эльзе Росс, где Хью попытался выразить некоторые, но не все свои чувства к ней.

Третье письмо, гораздо длиннее предыдущих, предназначалось его родителям в Миссури. Он сообщал им о своем коротком отпуске, проведенном в Гленелге, о Ратагане и в подробностях описал свою встречу с Эльзой Росс. Когда он приклеивал марку на конверт, он улыбался, прекрасно представляя, как его мать отреагирует на рассказ о знакомстве с Эльзой. Потребуется огромная сила убеждения со стороны отца, чтобы не дать ей сесть на первый же корабль, пересекающий Атлантику. Она будет совершенно убеждена, что ее единственный сын разрушил ее матримональные планы, которые она вынашивала со дня его рождения.

Эскадрилье не пришлось вступить в бой по пути на юг, но отчаянная борьба за господство над небом все нарастала. Эскадрилья получила приказ участвовать в ночном вылете спустя только несколько часов после ее прибытия в Тангмир. Этот вылет чуть было не оказался последним для Хью. Эскадрилья взмыла в небо, образуя огромное «крыло», новый тактический ход, дающий преимущество перед врагом и обеспечивающий надежную защиту от налетов немецких истребителей, сопровождающих бомбардировщики. Но некоторые опытные пилоты не были в восторге от новой тактики. Они жаловались на то, что будут вынуждены кружить более десяти минут, поджидая, пока к ним не присоединятся оставшиеся самолеты эскадрильи, теряя напрасно драгоценные минуты и топливо, которое можно было бы использовать для атаки на врага.

Однако в этот раз все складывалось удачно. Отдельные эскадрильи, составляющие это «крыло», очень быстро заняли исходную позицию. Огромное скопление самолетов описывало круги и набирало высоту, направляясь не на Лондон, как обычно, а держа курс на Бристоль, где ожидался воздушный бой. Когда это большое формирование самолетов летело на северо-запад, каждый пилот «харрикейна» или «спидфайра» чувствовал себя в непривычной безопасности, наблюдая из своей тесной кабины небо, в котором было полным-полно британских истребителей.

Для немецких пилотов стало совершенной неожиданностью, когда большое количество истребителей спикировало со стороны солнца на сосредоточение немецких бомбардировщиков. Для эскорта немецких истребителей, выдвинувшихся на переднюю позицию, было еще большей неожиданностью узнать, что у военно-воздушных сил противника достаточно истребителей позади, чтобы разделаться с ними.

Британские истребители бросились наперерез германской воздушной армаде над пригородом Бристоля, и многие бомбардировщики тотчас же сбросили свои бомбы и развернулись назад, держа курс на юг и восток, чтобы избежать пулеметов британских самолетов-истребителей.

Хью спикировал к бомбардировщикам и дал быструю очередь по веретенообразному «Дорньеру-17». Пули настигли цель, но в кишащем самолетами небе творилась полная неразбериха, и было невозможно проследить за результатом этой атаки.

Он погнался за другим бомбардировщиком, держащим курс на юг, но ему пришлось прекратить атаку, когда на помощь решительно бросился «Мессершмитт-109». Четыре или пять минут оба пилота выводили в небе смертельные узоры — каждый пытался взять противника на прицел своего пулемета.

Немецкий пилот первым решил прервать эту бесконечную дуэль, убедившись, что уровень топлива в его машине угрожающе снизился. Он взял курс на юг, в направлении моря, которое было ясно видно в нескольких милях от них.

Хью теперь был достаточно далеко от места воздушного боя, но у него все еще оставалось много боеприпасов. Он уже почти повернул снова на Бристоль, когда увидел под собой тень двухмоторного самолета, бегущего по зеленым полям побережья. Взглянув на источник тени, он неожиданно узнал «Юнкерс-88», летящий низко на большой скорости.

Хью пустил свой «харрикейн» в резкий вираж, набирая высоту, чтобы оказаться над немцем, чуть позади его, но его заметили, и, пока он пошел в пике, немецкий самолет вошел в бочку, поднимаясь все выше, чтобы пилоту было удобнее нанести сокрушающий удар.

«Юнкерс-88» — самый скоростной из немецких бомбардировщиков, которые использовались для налетов на Британию, а пилот этого был к тому же умелым. Несмотря на все попытки Хью, пока он выбирал позицию, из которой ему было удобно атаковать врага, оба самолета были уже над морем, далеко от берега.

Теперь самолеты летели низко над водой, и Хью бросил свой «харрикейн» под таким углом, чтобы, как он надеялся, пули его пулемета попали в кабину бомбардировщика. Однако пилот «юнкерса» снова удачно уклонился. На этот раз, когда бомбардировщик пытался отлететь подальше от моря, используя все две тысячи четыреста лошадиных сил обоих двигателей, Хью позволил своему «харрикейну» попасть в радиус действия оружейной башни противника.

Стрелок был не менее ловок, чем пилот. Не прошло и двух секунд, как сорок крупных пуль из пулемета превратили корпус двигателя «харрикейна» в решето. Когда двигатель «роллс-ройса» протестующе зачихал, из поврежденного бака полилось горячее черное масляное топливо, заливая плексиглассовое переднее стекло кабины Хью, как будто из артерий раненого истребителя полилась кровь.

Хью рванул дверцу кабины, благодаря Бога, что стекло не заклинило. Он был так близко к морю, что приходилось действовать, как часы. Это сработало. Как только он прекратил управлять самолетом, двигатель «харрикейна» заглох, и самолет лениво стал заваливаться на бок. За минуту до того, как нос истребителя наклонился вниз и он полетел в море, как подбитый фазан, Хью выпрыгнул.

Его дыхание перехватило от толчка, когда парашют раскрылся, и через мгновенье он погрузился в воду. Несколько минут он плавал в воде, пытаясь освободиться от парашюта и накачать воздух в спасательный жилет, молясь, чтобы он не оказался поврежденным.

Истребителя нигде не было видно; должно быть, он ударился о воду и затонул. Хью с облегчением увидел, что и «Юнкерс-88» исчез из поля зрения. Пилот понимал, что он беспомощно барахтается в воде, его могут и подстрелить.

После шума и беспорядочных действий в последние полчаса тишина открытого моря давила на уши. Вокруг расстилался бескрайний водный простор.

Неожиданно Хью осознал, в какое трудное положение он попал. Только команда немецкого бомбардировщика знала, что он выпрыгнул из «харрикейна» на парашюте, но вряд ли они станут докладывать об этом кому-нибудь, кроме как своему офицеру разведки в эскадрилье. Если и придет спасательная команда, то ее пошлют немцы. Если…

Хью мгновенно охватила паника, и он, используя руки как весла, стал лихорадочно вращаться в воде, пытаясь увидеть горизонт. Море было безжизненно и, скорее всего, останется таким. Это ведь не относительно узкий Ла-Манш, в котором малейшее движение замечалось как с немецкой, так и с британской стороны. Он сделал вынужденную посадку недалеко от вод Атлантики, где не было регулярных водных путей и самолеты тоже пролетали не часто.

Пугающая мысль, и Хью отказался развивать ее дальше, прикидывая, что может с ним произойти. Он уже начинал чувствовать холод и попытался шагать в воде, чтобы сохранить циркуляцию крови. Скоро наступит темнота, и это будет самое трудное время.

Хью не помнил, как наступил рассвет. Это была самая длинная ночь в его жизни. Ног он не чувствовал. И, хотя пытался заставить их двигаться, на самом деле не понимал, подчиняются ли они его приказу. Временами он проваливался в небытие, терял сознание, но полностью этого не осознавал. И его мозг начал играть с ним шутки. Ночью он слышал странные звуки — звуки, которых быть не могло. Голоса из прошлого, из его детства. А однажды ему почудилось, что Эльза Росс зовет его приехать в Шотландию и сновать посетить Ратаган.

Хью окоченел, конечности его совершенно онемели, провалы в бессознательное состояние теперь длились гораздо дольше, но он никак не мог этому противостоять.

Странные звуки вернулись: голоса и звук работающего мотора вдали. Он представил, что кто-то был в воде с ним рядом, поддерживая его, поднимая его… Неожиданно Хью понял, что это уже не игра воображения. К его губам поднесли бутылку, и он задохнулся от незнакомого вкуса виски — ирландского виски.

Лежа на койке, которая раскачивалась в такт движению лодки по морским волнам, Хью изо всех сил старался улыбнуться склонившимся над ним людям. Они были одеты как рыбаки, и все вокруг было полно запахом рыбы — видимо, он находился на траулере.

— Вы говорите, что вас сбили вчера? Господи Исусе! Для меня и десяти минут хватило бы побывать в этой воде. И что бы вы делали, если бы мы не обнаружили вас?

— Мне пришлось бы умереть. — Хью обнаружил, что ему трудно говорить, потому что его губы были сухими и потрескались, он пробыл в холодной воде на холодном ветру более четырнадцати часов.

— Наверняка, — сказал один из рыбаков, — но ведь мы вас нашли, поэтому не стоит больше говорить о смерти. Брайан, дай парню еще выпить, у него, небось, все, как в холодильнике, замерзло внутри после ночи в воде.

Хью не стал выдвигать никаких аргументов против выпивки. Он уже не был уверен, хочет ли оставаться трезвенником и далее. Кроме того, у него в желудке действительно было холодно, «как в холодильнике». Похоже, ему понадобится целая неделя, чтобы отогреть все тело.

Рыбак приставил бутылку к его рту и не отнимал ее, пока Хью не стал задыхаться. Он было хотел сделать жест, чтобы ее убрали, но его руки отказывались отвечать на команды мозга.

— У нас небольшая проблема. — Рыбак, который приказал дать Хью еще виски, оказался шкипером рыболовного судна. — Нам нужно еще пару дней порыбачить, до того как вернуться в бухту.

— В какую бухту? — с болью спросил Хью.

— В Бэллидонеган, в Ирландии. Вы этого места не знаете. А вы-то откуда? Вы — не англичанин?

— Нет, я — американец.

— Я бы спросил, ради чего вы сражаетесь на стороне англичан, если бы у меня не было двоих братьев, которые делают то же самое. Оба скорее сражались бы с англичанами, но они говорят, что немцев ненавидеть легче. — Неожиданная улыбка промелькнула на лице ирландского рыбака. — Я просто горю желанием посмотреть на лицо военного коменданта в Бэллидонегане. Он — единственный из всей семьи, кто не уехал в Америку. А тут вы. И что прикажете с вами делать — то ли отправлять на гауптвахту, то ли стать на вашу сторону. И нужно ли уведомлять посла, и какого — британского или американского? Ему придется проконсультироваться с Главным управлением, непременно, а он избегает его вот уже несколько лет!

Присутствие Хью в нейтральной Ирландии, да еще в военной форме, вызвало дипломатический фурор, но обстоятельства его прибытия в Бэллидонеган немедленно сделали его местной знаменитостью. Размещенный бесплатно в самой комфортабельной гостинице, он принимал людей, которые приходили, чтобы познакомиться с ним и пожать руку, из отдаленных мест, многие хвастали своими родственниками, которые «сделали себе состояние» в Америке.

Только спустя восемь дней после того, как он был сбит, Улисс Кадди, официальный представитель посольства Соединенных Штатов в Дублине, приехал в маленький городок. После поспешного представления, дипломат настоял, чтобы Хью сменил форму на плохо сидящий на нем гражданский костюм, а потом увез его, изо всех сил притворяясь, что толпы ликующих жителей были лишь игрой его воображения.

Кадди не делал попыток скрыть свое недовольство тем, что ему пришлось оставить благополучный Дублин, чтобы приехать в Бэллидонеган забрать Хью.

— Мысль о том, что придется возвращаться назад по этим отвратительным дорогам, заставляет каждую косточку моего тела стонать, — пожаловался он. — А что касается шума, который был поднят этим несчастным случаем, то должен вам сказать, что мы еще не получили официальной реакции Германии, а если брать во внимание неофициальную, то, возможно, правительство Соединенных Штатов окажется в затруднительном положении.

— Наверное, мне лучше было оставаться в самолете, когда он пошел ко дну, — саркастически заметил Хью.

— Лучше было бы, если б вы вообще не летали на самолете. Мы — нейтральная страна. Для правительства чрезвычайно затруднительно посылать свои извинения за своего гражданина, который воюет на стороне другой страны.

— Дания, Норвегия, Нидерланды, Бельгия и Люксембург тоже держали нейтралитет. И немцы захватили их как миленьких. Почему же, черт побери, нас должно волновать, что они подумают? А что касается Соединенных Штатов… если мы такие высокоморальные, то нам следовало бы вступить в войну, когда это сделала Британия. В любом случае, нам придется это сделать.

— Уж оставьте это решать президенту. Моя задача сейчас понять, как лучше выпутаться из создавшегося положения.

— Очень просто. Когда мы придем в Дублин, посадите меня на корабль, идущий в Англию. И если хотите, я забуду, что мы знакомы.

Улисс Кадди начинал раздражать Хью. Сомнительно, чтобы он когда-нибудь видел, как люди погибают в сражении, и маловероятно, что ему когда-нибудь придется это увидеть. Единственное, что имело значение в его ограниченном мирке, — это правила марионеточной политики.

Мужчины мало разговаривали в оставшееся время шестичасового путешествия в Дублин, и когда Хью проводили в кабинет посла в посольстве Соединенных Штатов Америки, он был готов к дальнейшим обвинениям. К большому облегчению, посол Кастелло приветствовал его, как старого друга, и вскоре стало ясно — почему.

— Рад видеть тебя, Хью. — Приподнимаясь за своим полированным письменным столом, посол протянул ему руку. — Я учился в колледже с твоим отцом. Должен сказать, мы с ним разговаривали по телефону не более часа назад. Я позвонил ему, когда мы узнали, что тебя привезли в Бэллидонеган, тотчас же. О тебе ведь сообщили, что ты «пропал без вести, предположительно, убит». Я не могу передать, как счастливы они были, узнав, что ты жив и здоров.

— Благодарю вас, посол. Что теперь со мной будет?

— Твой отец с удовольствием увидел бы тебя целым и невредимым в Миссури, а ты-то сам что собираешься делать?

Оказывается, у Хью был выбор. После того, что по дороге наговорил ему Улисс Кадди, он подумал, что правительство предпримет против него какие-то санкции — возможно, отберут у него паспорт.

— Я бы хотел вернуться в мою эскадрилью, и как можно скорее.

— Я был уверен, что ты это скажешь. Официально я должен выразить неодобрение нашей страны, что ты сражаешься за другую державу, хотя как гражданин США ты имеешь право делать все, что тебе позволяет совесть. Неофициально — я чертовски горжусь тобой, Хью, и знаю, что твой отец тоже горд. Я прослежу, чтобы тебя отправили на транспортном самолете как можно скорее.

— А как насчет протеста со стороны Германии? Улисс Кадди рассказывал мне, что…

Посол хмыкнул.

— Вот пусть Улисс и улаживает это дело. Это займет его и его немецких собратьев по профессии на несколько месяцев. А там, глядишь, что-нибудь и произойдет.

Возвращение Хью в Тангмир было встречено грустным молчанием. В самом деле, в эскадрилье осталось до боли мало знакомых лиц. Стрелок «Юнкерса-88», по странной прихоти судьбы, возможно, спас ему жизнь, сбив его самолет на западных подступах.

Эскадрилья приняла на себя главный боевой удар Люфтваффе, нацеленный на разгром Королевских Военно-Воздушных Сил. Немецкое командование было уверено, что успех в этом сражении будет решающим для исхода войны на этом участке фронта. Немцы ринулись в атаку с яростью последней надежды, более половины эскадрильи союзников было убито или серьезно ранено. В том числе и преемник сэра Джеймса Кэмерона, новый ведущий эскадрильи, его сбили в том же бою, в котором Хью потерял свой «харрикейн».

Хотя усталые летчики и не знали, «Битва за Британию»— так ее окрестили — была выиграна. Еще будет много налетов врага, и еще больше вылетов «харрикейнов» и «спидфайров» Королевского Военно-Воздушного Флота, но планы захвата Англии были отложены Гитлером, и больше на них уже не делалась ставка.

В течение нескольких коротких недель лета и осени тысяча девятьсот сорокового года не более трех тысяч летчиков держали в своих усталых от войны руках все будущее Великобритании. И они не ослабили этой хватки до тех пор, пока опасность не осталась позади.

За двое суток после возвращения в эскадрилью Хью участвовал в пяти боевых вылетах. На третий день эскадрилья была в боевой готовности, но приказа о вылете они так и не получили, а днем стало известно, что вылетов больше не будет. Целый свободный вечер — непривычная роскошь для летчиков, и большинство решило съездить в город и отметить это дело.

Хью уселся написать письмо домой, первое с тех пор, как он вернулся в Тангмир, когда пришел ординарец с сообщением, что его вызывают по телефону в столовой.

Это был сэр Джеймс. К радости Хью, его товарищ сообщил, что проводит этот вечер поблизости, в городе Чичестер, и настаивал на том, чтобы Хью приехал к нему.

Когда Хью приехал в гостиницу, где они с Джеймсом договорились встретиться, ему не потребовалось много времени, чтобы определить местонахождение канадского баронета. Он был в углу бара, окруженный летчиками, и разговор, судя по всему, крутился вокруг полетов. К удивлению Хью, леди Кэмерон была с ним, и, похоже, ей доставляло удовольствие находиться в компании молодых летчиков.

Она поздоровалась с Хью с такой теплотой, что привела его в смущение, повторяя снова и снова, как она переживала из-за него и с каким облегчением узнала от Джеймса, что Хью подобрали в море. Ее глаза наполнились слезами искреннего сочувствия, когда он в нескольких словах описал ей свое «приключение» в море, равное четырнадцати часам и без всякой надежды на спасение.

Они все еще тихо беседовали, когда Джеймс, наклонившись через стол, ляпнул:

— Тут есть еще кое-кто, тоже очень обрадованный твоим спасением, Хью.

Хью резко обернулся и увидел Эльзу Росс, нерешительно застывшую в центре бара, в то время как посетители — а это в основном были офицеры Королевских Военно-Воздушных Сил — бросали на нее восхищенные взгляды.

Ее нерешительность исчезла, когда изумленный Хью радостно бросился ей навстречу, к вящему восторгу присутствующих. Раздались приветствия и хриплые восклицания.

— Пойдемте, вы, двое, хозяин предоставил нам одну из его личных комнат. — Джеймс обнял их обоих. — Давайте скроемся от завистливых взглядов этих сладострастников, которым место скорее в морском флоте, чем в военно-воздушном…

В сопровождении хора добродушных выкриков вся компания ушла из бара. В комнате, предоставленной в их распоряжение дружелюбным хозяином, все, казалось, заговорили одновременно, но постепенно прояснилась причина приезда Эльзы.

Узнав, что Хью считался пропавшим без вести, Джеймс позвонил своей матери. Она, в свою очередь, сообщила об этом Эльзе. Учительница из Гленелга так опечалилась, что леди Кэмерон каждый день звонила сыну в надежде, что он узнает о Хью еще что-нибудь. Дни шли, надежда угасала, пока в один прекрасный день они не узнали, что Хью подобрали ирландские рыбаки. Этот случай, оказывается, вызвал большую суматоху среди дипломатов, о чем сам Хью и не подозревал. Англия, которую подвергали постоянным бомбардировкам день и ночь, находясь буквально в нескольких милях от врага, сильно нуждалась в чем-то, что подняло бы ее моральный дух.

Сочли, что «случай» Хью обеспечит такое «вливание» надежды: гражданин нейтральной Америки, сражающийся в рядах Королевских Военно-Воздушных Сил, которого спасли ирландцы, чья страна тоже держала нейтралитет, снова вернулся, чтобы сражаться за Великобританию. Иными словами, получалось так, что, хотя Великобритания и воевала в одиночку, другие страны, не вовлеченные в войну явно, не только симпатизировали, но и делали немало, чтобы поддержать ее сторону.

Сам Черчилль хотел предать эту историю гласности, но его советникам удалось, хотя и с трудом, отговорить его делать это, хотя они сами подвергались настойчивому дипломатическому давлению.

В результате слухи о происшедшем смогли «просочиться» в прессу и с радостью цитировались во многих колонках сплетен.

Эльза так разволновалась, когда весть о возвращении Хью была передана ей леди Кэмерон, что оставила маленькую школу в Гленелге на попечение своей сестры и села на первый же поезд, идущий в Чичестер. Леди Кэмерон, которой нужна была хоть какая-нибудь причина, чтобы повидать сына, позвонила ему и сказала, что они отправляются на Юг.

* * *

Улицы Чичестера откликались эхом на шаги солдат с тех пор, когда победные легионы пришли в эту местность в первом столетии нашей эры. Они знали и более легкую поступь влюбленных, и в ту ночь Хью и Эльза бесшумно бродили по затемненным улицам древнего старинного города.

Они шли молча, пока им не пришлось искать убежища от моросящего дождика под шатром на рыночной площади в сердце города.

— По пути сюда, в поезде, я неожиданно начала сомневаться, что ты будешь рад встрече со мной, что… у тебя, возможно, есть кто-нибудь еще. Одна из этих привлекательных девушек, которые служат в ПВО, например.

— Если ты такими окольными путями хочешь спросить, нет ли в моей жизни кого-нибудь еще, то вот тебе ответ: «нет». Я всегда не одобрял тех военных летчиков, которые дают волю своим чувствам, служа боевой эскадрилье. Честно ли поступать так с девушкой, зная, что даже легкая рассеянность может означать грань между жизнью и смертью для военного пилота во время боя. — Хью еще крепче обнял Эльзу. — По крайней мере, именно такие напыщенные мысли посещали меня, пока я не встретил тебя.

— А не по этой ли причине ты так долго оставался целым и невредимым и первый раз был сбит, когда пошел в бой после того, как встретил меня. — В темноте голос Эльзы звучал очень тихо.

Рука Хью снова притянула ее к себе.

— Меня сбили просто потому, что в «юнкерсе» сидел превосходный стрелок. А почему ты думаешь, что меня ни разу не сбивали? Это случилось в мой первый вылет, да и потом еще не раз.

Эльза задрожала в его руках.

— О чем ты думал, когда был один в темноте.

— Ну, сначала о том, какая холодная вода. Потом мой разум окоченел, и, похоже, это длилось несколько часов. Когда я очнулся и смог думать более или менее связно, то в основном вспоминал тебя, наши разговоры. На самом деле, ты была причиной того, что я выжил в ледяной воде. Я твердо решил увидеть тебя еще раз. Нас ждет многое, ради чего стоит жить, Эльза.

Где-то позади послышался какой-то звук, и молодые люди поднялись с места, где они сидели в тени, и вышли наружу, держась близко друг к другу.

— Мы знаем друг друга так мало, Хью.

Он улыбнулся.

— Ты рассудительна, как моя мама.

— Что она скажет обо мне?

— Я ожидаю ответа из дома. Я написал о тебе в следующий же вечер, когда уехал из Шотландии. У меня нет сомнений, что ты именно та девушка, на которой я хочу жениться, и собираюсь это сделать. Сначала мать расстроится, потому что не она сделала для меня выбор, но ведь это все равно произошло. Когда она узнает тебя поближе, то полюбит так же сильно, как и я. Вот увидишь.

— Хью, ты… Ты любишь меня, Хью?

— Да.

Очень долго им казалось, что они одни во всем мире, а потом Хью спокойно спросил:

— Как долго ты намерена оставаться в Чичестере?

— Я должна вернуться в Гленелг завтра.

В ответ на его протесты, Эльза сказала:

— Я должна, Хью. Когда я услышала, что ты жив, то так сильно разволновалась, что бросила все и уехала из Гленелга тут же. Я должна была тебя увидеть, Хью. Но теперь, когда опасность бомбежки несколько поуменьшилась, моя сестра хочет вернуться в Глазго. Она надеется, что ее муж сможет приехать домой в скором времени.

— Это сумасшествие — держать в разлуке людей, которые больше всего на свете хотят быть вместе. Ты выйдешь за меня замуж, когда война закончится, Эльза?

— Я выйду за тебя замуж, когда ты только захочешь, Хью. Пока идет война или когда она закончится.

Они шли в гостиницу, тесно прижавшись друг к другу. Когда они подошли к дверям, Эльза сказала нерешительно:

— Я не хочу возвращаться назад в бар, Хью. Особенно сейчас. В мою комнату ведет черная лестница…

Гостиница была тиха. Тишина была и на улицах. Через пару часов будет новый восход. Новый день. Но ни один день не может быть совершенно похожим на предыдущий. Лейтенант авиационных войск Хью Маккримон, кавалер креста «За летные заслуги» совершил то, что, как он говорил своим товарищам не раз, было большой глупостью. Он глубоко влюбился и подверг свое будущее и будущее Эльзы неопределенности. Однако в глубине его души зародилась сила и уверенность в победном конце этой войны. Теперь он знал, что у него есть еще одна причина, чтобы выжить, кроме дела, за которое он готов отдать жизнь.

Пока на железнодорожной станции Чичестера ожидали прибытия поезда, неожиданно послышался рев низко летящего самолета, от которого задрожали стекла с полосками бумаги, наклеенной крест-накрест.

Взглянув в небо, Эльза увидела истребитель «харрикейн», летящий низко над землей, за которым поспешно следовал еще один, а потом и третий. Набрав высоту, они сделали вираж и взяли курс на Лондон.

Эльза наклонила голову и закрыла глаза — она молилась так страстно, как никогда прежде. Им с Хью было что терять и ради чего стоило жить.

Глава шестнадцатая

Америка, 1941 год

Хью оставался в эскадрилье в Тангмире до апреля тысяча девятьсот сорок первого года, пока его не перевели в недавно созданную эскадрилью «Орел», куда входили американские летчики, поступившие на службу в Королевский Военно-Воздушный Флот.

Перевод принес с собой повышение в чине до командира эскадрильи, но также означал и отмену отпусков. А он мечтал провести несколько дней с Эльзой. Они больше не встречались после того короткого свидания в Чичестере, и Хью чувствовал, что ему нужно многое ей сказать.

Теперь, вместо того чтобы отправиться в Гленелг, ои оказался в Вест-Маллинге, в Кенте, где последовал продолжительный и, в большинстве, совершенно ненужный период «тренировочных полетов» до того, как эскадрилья станет действующей. Их боевой задачей было служить прикрытием эскорта истребителей в воздухе.

Каждодневная жизнь эскадрильи была не слишком обременительной, и когда Хью приступил к выполнению новых обязанностей, он все-таки смог получить так долго складывавшийся отпуск и приехать в Гленелг повидаться с Эльзой. Пять дней, проведенных с ней, не обманули его ожиданий. Когда он уезжал, они договорились, что, если ничего не случится, они поженятся в начале тысяча девятьсот сорок второго года.

Седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года более четырехсот японских военных самолетов взлетели с палуб шести авианосцев и произвели на рассвете разрушительный налет на американскую военно-морскую базу в Перл-Харборе. Используя бомбы и торпеды, они прекрасно выполнили свою смертоносную разрушительную миссию. К тому времени, когда японские самолеты вернулись на свои авианосцы, шесть американских военных кораблей были выведены из строя наряду со многими другими судами; корпуса ста сорока девяти самолетов горели на аэродромах, по краям которых росли пальмы, и более трех тысяч пятисот американцев были убиты или ранены.

На следующий день Конгресс Соединенных Штатов объявил войну Японии. Через три дня два союзника Японии — Германия и Италия — формально объявили войну Соединенным Штатам.

В Вест-Маллинге взволнованные летчики эскадрильи «Орел» собрались, чтобы обсудить последствия вступления Соединенных Штатов в войну. Пока все выражали свое согласие с тем, что страна больше не могла оставаться в стороне от конфликта, возник только вопрос относительно роли, которую теперь будут играть они и еще две эскадрильи «орлов» в этой войне. Нужно было решить, будут ли они продолжать полеты, как эскадрильи Британии, или же превратятся в боевые единицы Военно-Воздушных Сил Соединенных Штатов.

Если бы летчики все еще сражались в битве за Британию, этот вопрос не возник бы. Все они пошли на службу в Королевские Военно-Воздушные Силы, чтобы внести свой вклад в борьбу с немцами. Прикрытие эскорта было самой скучной в военной авиации задачей. Они несли эту службу месяцами, а единственной их добычей был «Дорньер-17», самолет-разведчик, который сбил Хью вместе с одним из самых молодых летчиков эскадрильи на прошлой неделе.

И в это же время они стали свидетелями того, как торпеды немецких подводных лодок потопили бессчетное количество кораблей, и не в их силах было предотвратить эти нападения.

Голосование прошло единогласно: летчики решили, что будут действовать как боевая эскадрилья Королевских Военно-Воздушных Сил до тех пор, пока Воздушный Флот Америки не установит свое присутствие в Англии. Тогда они туда перейдут.

Хью рассказал Эльзе об этом решении, когда смог вырвать маленький отпуск на выходные и приехал в Гленелг в марте тысяча девятьсот сорок второго года. Погода в последние две недели стояла необычайно мягкой, и хотя вершины гор за Гленелгом все еще были покрыты большими снежными шапками, в более низких местах снег стаял. Эльза с Хью прогуливались по тропинке, ведущей мимо озера в Ратаган.

Эта прогулка придала им бодрости, и, когда они вошли через незапертую дверь в большой дом, их смех отдавался эхом в пустых комнатах.

Развязывая шарф, Хью рассматривал облупившуюся краску, пятна плесени от сырости над оконными рамами и высокие потолки, с которых свисала паутина.

— Приятно думать, что есть вещи в этом сумасшедшем мире, которые не меняются.

— Я полагаю, что пауки немного подросли, — объявила Эльза, — но грустно видеть Ратаган пустым. Он пережил войну кланов, восстание сорок пятого года и выселение. А теперь умирает, всеми брошенный. От этого мне хочется плакать.

— Неужели ты так любишь этот дом? — Хью сдвинул шарф с волос Эльзы и поцеловал ее. — Я ревную.

— А разве ты не чувствуешь то же, что и я? Этот дом был сердцем Гленелга и его гордостью в течение сотен лет. Отсюда мужчины уходили на войну и возвращались, чтобы получить вознаграждение за храбрость или наказание за трусость. Именно здесь коренным образом изменилась жизнь твоих и моих предков. Если бы Хью Маккримон и Энгус Росс не сказали своего слова в Ратагане, ни тебя, ни меня не было бы здесь сейчас. Да, я люблю этот дом, потому что я люблю Гленелг, потому, что я люблю тебя. Без Ратагана все было бы по-другому, и я была бы другой.

— Тогда я тоже научусь любить его. — Обнимая Эльзу, Хью подошел к окну, всматриваясь в темную зимнюю воду озера, за которой сотни снежных горных вершин белели на фоне свинцового неба в дикой и тревожной панораме. — Это будет совсем нетрудно.

Когда Хью вернулся в свою эскадрилью в Вест-Маллинге, он обнаружил записку. Командир базы хотел срочно видеть его.

Было уже поздно, но когда Хью позвонил капитану авиаполка домой, ему сказали, чтобы он прибыл без промедления. Удивляясь такой спешке, Хью заторопился к дому командира.

Капитан авиаполка в шерстяном домашнем халате и поношенных шлепанцах впустил Хью и проводил его в холл, где налил ему и себе большую порцию виски.

Когда Хью попытался отказаться от выпивки, говоря, что он никогда не пьет ночью перед вылетом, капитан эскадрильи довольно высокопарно объявил:

— Боевые вылеты закончились для тебя, Хью. Атташе военно-воздушных сил американского посольства посвятит тебя в детали, когда вы встретитесь с ним завтра, но я могу сказать тебе то немногое, что мне позволили узнать: ты улетаешь из Лондона завтра ночью. На следующий день ты уже будешь дома, в Соединенных Штатах.

Хью с трудом мог поверить этому известию. С одной стороны, это прекрасная новость. Он не виделся с семьей с тех самых пор, как уехал из Миссури сражаться за Британию. Но как же Эльза?

— Какие же поручения мне дадут?

Командир эскадрильи покачал головой.

— Я не в курсе, но, должно быть, очень важные. Кроме того, мне позвонили из штаба Верховного главнокомандования сегодня ночью. Мне поручено передать тебе, что дано распоряжение перевести тебя в Военно-Воздушные Силы Соединенных Штатов, если ты пожелаешь. Мне также сказали, что, если ты найдешь летчиков, не уступающих тебе в опыте и умении, которые также хотят воевать за Америку, они рады будут принять их в ряды ВВС США. Я поддерживаю эту точку зрения, Хью. Ты, черт возьми, прекрасный летчик, и, если бы я подумал, что это в твоих интересах, я бы сражался изо всех сил, чтобы удержать тебя тут. Тем не менее, — командир эскадрильи пожал плечами, — я надеюсь, что мы еще встретимся когда-нибудь.

По пути домой Хью размышлял, как все эти перемены отразятся на его женитьбе на Эльзе. Капитана спрашивать было бесполезно, он рассказал Хью все, что знал. Если и можно найти ответ на этот вопрос, его следует искать в посольстве Соединенных Штатов в Лондоне.

В посольстве Соединенных Штатов Хью провели в кабинет атташе военно-воздушных сил. Крупного телосложения полковник ответил на приветствие Хью с заученной небрежностью и представился:

— Эллис Капелло. Мы ждали вас, Хью. Ваш командир сказал нам, что вы гостили в Шотландии. Я был там на рыбалке в прошлом году. Прекрасная страна. У вас там друзья?

— Я надеюсь жениться на шотландке.

— Неужели? С фамилией Маккримон вы доставите этим удовольствие своим родителям, я не сомневаюсь. Что касается меня, то все родственники ожидали, что я женюсь на итальянке. В наши времена это было непросто, поэтому моя жена — норвежка. Моя семья не пишет мне вот уже три месяца. Но, полагаю, с вашей свадьбой придется подождать некоторое время.

— Действительно?

— Похоже, что так, Хью. — Эллис Капелло поднялся и обошел стул, на котором сидел Хью. Встав перед озадаченным посетителем, он сказал:

— Знаете ли, мы намеревались переодеть вас в американскую военную форму до того, как вы вернетесь в Соединенные Штаты, но сейчас я не вполне уверен. Если вас увидят в этой военной форме со всеми наградами, это может произвести гораздо более сильное впечатление.

— Вы все решили за меня, полковник. Но перед кем же я должен предстать? Короче говоря, что мне нужно будет делать?

— Есть два плана, Хью. Во-первых, мы отправляем вас назад в Америку, чтобы вы провели беседы с отрядами летчиков, которые в ближайшем будущем прибудут в Англию. Мы хотим, чтобы вы вдохнули в них энтузиазм для сражений в Европе. Это будет совсем непросто. Они все хотят сражаться на Тихом океане, чтобы отомстить японцам. Те, кому дано направление в Англию, думают, что их зачислили в запасные. Мы хотим, чтобы вы совершили большое турне по Америке и объяснили летчикам, что они ошибаются. Расскажите им, что тут происходит. Воодушевите их на борьбу с немцами. Я уверен, вы справитесь.

— Благодарю вас за доверие, полковник, но вы упомянули о двух делах, предназначенных для меня. Я горю желанием услышать о втором.

— А! В этом-то вся соль! Вы, может быть, и не знаете, Хью, но поскольку вы — сын сенатора, о вас широко сообщалось в США. О каждом сбитом вами немецком самолете, о том, что король Георг наградил вас двумя крестами «За летные заслуги», а уж история с вашим спасением, когда ирландские рыбаки подобрали вас и привезли в Ирландию! В общем, вы сейчас в Штатах что-то вроде национального героя, и если вы завтра выдвинете свою кандидатуру на пост президента, Франклину Делано Рузвельту придется поклониться и уступить дорогу. Вам сейчас доступно любое официальное назначение в этой стране.

— Но меня не интересует политическая карьера!

— И все это знают — и в глазах людей это делает вас еще более привлекательным кандидатом на выборную должность.

— Однако я жду ответа на мой вопрос, полковник. Я не собираюсь выдвигать свою кандидатуру на пост президента, поэтому расскажите, что у вас на уме?

— Чин полковника Военно-Воздушных Войск Соединенных Штатов и пост атташе Военно-Воздушного Флота. Сначала там, где это требуется прежде всего, а затем вы займете мое место здесь, в Лондоне.

Хью задержал дыхание на несколько минут, а потом медленно выдохнул.

— Мне дадут время подумать?

Полковник Эллис Капелло посмотрел на свои наручные часы и поморщился.

— Я мог бы дать вам час, но большинство тех, кого я знаю, отдали бы свою правую руку за подобную возможность.

— Моя правая рука мне еще может понадобиться, полковник, и я не уверен, что мне по душе вся эта шумиха вокруг «прекрасной возможности», которую вы мне предлагаете. Я вступил в Королевские Военно-Воздушные Силы, потому что верил в то, за что сражаются британцы. Я хочу продолжать сражаться.

— Вы и я верим в одно и то же, Хью, и в это же верит президент Соединенных Штатов. Вас выбрали для этого задания, потому что я и те, кто близко с этим связан, знают: вы выполните его лучше, чем кто бы то ни было. Это важно для Америки и для Великобритании. Очень важно. Идите и хорошо подумайте. В вашем распоряжении всего час.

— Можно мне воспользоваться телефоном посольства, чтобы позвонить в Шотландию?

Полковник Эллис Капелло нахмурился.

— Девушке, на которой вы собираетесь жениться? Вы можете сказать ей, что вас не будет здесь некоторое время и вы дадите ей о себе знать через недельку-другую, но я не могу позволить вам рассказать ей о наших планах и дате отправления из Лондона. Эти телефоны — все равно что эхо в горах. Только шепните словечко, и Геринг поднимет в небо половину Люфтваффе, поджидающую ваш самолет ночью.

— Что ж, я просто скажу, что не смогу на ней жениться этой весной и постараюсь увидеться когда-нибудь.

Полковник Капелло сочувственно улыбнулся.

— Ну что-нибудь в этом роде, но кроме того вы можете оставить мне ее телефон, я позабочусь, чтобы мой секретарь позвонил ей, когда вы благополучно долетите до Соединенных Штатов. Мы сделаем так, чтобы она поверила: вы выполняете чертовски важное поручение дома.

— Благодарю вас, но все, что мне нужно, — это три минуты по телефону, и я сам передам ей свои извинения.

То, что Хью был в Соединенных Штатах подлинным героем, не было преувеличением. Он сошел с транспортного самолета американских Военно-Воздушных Сил на аэропорт в Спрингфилде, штат Миссури, и обнаружил играющий оркестр. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что играют в его честь, приветствуя его прибытие. Два генерала Военно-Воздушных Сил ждали, чтобы пожать ему руку, как и несколько официальных лиц из Государственного департамента и члены его семьи.

Толпа журналистов собралась на летной дорожке, и после того, как он попозировал для фото почти со всеми встречающими его группами, началась импровизированная пресс-конференция, из которой ему удалось довольно удачно выпутаться, пока ей не положил конец один из генералов.

Когда пресса осталась позади, тот же генерал сказал:

— Нет сомненья, что вы хотите поехать домой и отдохнуть пару недель, прежде чем приступите к своим новым обязанностям, Хью.

— Судя по тому, с какой поспешностью меня доставили сюда, я думал, что дело чрезвычайной важности.

— Конечно, но у тебя было чертовски трудное время в Англии, мой мальчик. Если не веришь мне, почитай газеты. Мы поручим тебе много дел, будь уверен, но нужна передышка. Кроме того, если ты сразу же начнешь проводить беседы с нашими летчиками, не будет нужного нам эффекта. Мы накормим их информацией о тебе и о битвах, которые ведутся в воздухе над Европой. Мы сделаем хорошую рекламу, после которой они будут валом валить на встречи с героем войны Хью Маккримоном. Не сомневаюсь, добровольцев поехать воевать в Европу станет более чем достаточно. Поезжай домой, Хью. А пока поразвлекайся недельку-другую. Как только у нас все будет подготовлено, мы приедем в Миссури и заберем тебя с собой, и тогда, можешь не сомневаться, мы выжмем из тебя все соки.

После всего этого официоза ехать в легковой машине на хорошей скорости домой в окружении семьи было просто наслаждением. Казалось, все говорили одновременно, когда Джоан Маккримон произнесла:

— Пока твой самолет не приземлился, я все гадала, привезешь ли ты эту шотландскую девушку с собой.

Прервав внезапное молчание, Хью сказал:

— Ее зовут Эльза, мама, ты ведь знаешь. Я бы привез ее с собой, если бы мне разрешили, но атташе Военно-Воздушных Сил в Лондоне сказал, что я не должен даже говорить ей, что еду домой.

— Я уверена, что это все — к лучшему, дорогой.

Что-то в тоне его матери подсказало Хью, что у нее в уме сложился свой собственный план, и он решил, что будет лучше расставить все точки над i здесь и сейчас.

— Если бы я знал об этом раньше, мы бы поженились в мой последний отпуск. Теперь придется ждать, пока я вернусь в Англию, но я все равно женюсь на ней, мама, поэтому не пытайся свести меня ни с одной из девушек твоего списка. Ведь ты уже составила его в уме в тот момент, когда тебе в больнице сказали, что у тебя родился мальчик.

Родерик Маккримон усмехнулся над попавшей в неловкое положение женой, а Лаура сказала весело:

— Эльза — прекрасное имя. На кого она похожа?

— Она не похожа ни на одну девушку, которую мне довелось встречать раньше, и больше мне такой не встретить. У нее темно-рыжие волосы, она высокая, очень привлекательная, умная — в ней есть изюминка.

— Я рад, что ты нашел такую, Хью. Мама тоже обрадуется, когда узнает ее получше. Мне бы хотелось, чтобы ты привез ее с собой в Миссури.

— Обязательно привезу когда-нибудь. Надеюсь, что скоро.

— Мне просто хотелось узнать о ней побольше, — грустно сказала Джоан. — Ты — очень богатый молодой человек, Хью, и это богатство принадлежит тебе по праву.

— Ей это неизвестно. Все, что она знает обо мне, что я — американец, который служит в Королевских Военно-Воздушных Силах. Не больше.

— Гм! — Джоан осталась при своем мнении. — А из какой она семьи?

— У нее только сестра. А вообще у них очень интересные предки. Когда-то ее прапрадед был осужден за кражу овцы и приговорен к ссылке в Австралию. Это случилось приблизительно в то же время, когда Маккримоны приехали в Америку.

— Ты хочешь сказать, что она происходит из семьи каторжников? О, Боже мой! Что подумают люди, если обнаружится…

Смех в машине заглушил возглас Джоан Маккримон, и, когда смех стих, Родерик спросил:

— Как тебе понравился Гленелг, Хью?

— О, от его красоты захватывает дыхание. А что касается дома в Ратагане… Эльза думает, что на целом свете не сыскать такого прекрасного места. И я согласен с ней, несмотря на все запустение, оно сохранило свою исключительность.

— Не могу с тобой не согласиться, Хью. Интересно, его владельцы — все то же семейство..?

Тема разговора ушла в сторону, а когда они взобрались на вершину холма, стала видна земля Маккримонов. И теперь речь шла только об изменениях, которые произошли со времени, когда Хью уехал из Миссури в Англию.

Беседы Хью с молодыми летчиками прошли с большим успехом, но они заняли времени гораздо больше, чем можно было предположить. В основном из-за того, что задача с каждой проходящей неделей усложнялась. Большое количество авиационной техники и людей посылались в Европу. Черчилль и Рузвельт договорились, что борьбе с Германией будет отведено приоритетное место, и уже были разработаны планы введения войск, которые освободят Францию и другие покоренные государства Европы.

Более года Хью разъезжал по летным полкам, рассказывая, что они могут ожидать, когда доберутся до Англии и будут сражаться с Люфтваффе в первый раз. Затем Хью попросил, чтобы его освободили от этих обязанностей. Он не был в Англии больше года. Обстоятельства и тактика ведения войны в небе над Европой могли перемениться. Бессмысленно посылать американских летчиков сражаться в Европе, вооружив их устаревшими приемами ведения войны.

Хью носил теперь форму майора Военно-Воздушных Сил Соединенных Штатов, и он знал: ему уже вряд ли доведется совершать полеты в Королевских Военно-Воздушных Силах, и в этом качестве он уже не сможет вернуться в Англию. Но он напомнил Военно-Воздушному Флоту США обещание, которое ему дал атташе в Лондоне. Майору Маккримону, в свою очередь, напомнили о договоренности, что, прежде чем занять пост в Лондоне, ему необходимо выполнить еще одно задание.

Получив повышение в чине до подполковника, Хью был откомандирован в Куньмин в Южном Китае. Там он выполнял задачу сбора войск, способных защитить пути в Китай, по которым перевозились грузы, снабжающие солдат Чан-Кай-Ши, сражающихся против хорошо вооруженных воздушных сил Японии.

То, что Хью вообще смог добиться хоть каких-то успехов, было замечательным само по себе. В воздухе его летчики сражались против японцев. На земле, используя неподготовленные и часто опасные аэродромы, им приходилось защищать ангары от разграбления слабо дисциплинированными китайскими солдатами.

А еще и политические «сражения» местного значения. Армейские офицеры, порою значительно более высоких чинов, чем он сам, считали, что нужды армии важнее, чем поддержка нескольких эскадрилий тяжеловооруженных боевых самолетов.

И в личном плане Хью тоже находил жизнь в Китае тягостной и обманувшей его ожидания. Письма из Шотландии доходили до него неделями, а иногда и вовсе терялись.

В одном из писем, полученном от Эльзы, она упомянула, что владелец Ратагана наконец начал приводить дом в порядок, хотя она не знала, радоваться этому или печалиться. Это значило, что Ратаган выживет, но это также значило, что она больше не сможет бродить по его величественным комнатам, грезя о прошлом. Тем не менее она писала Хью, что будет продолжать водить своих учеников в сады на пикники, пока не получит запрещения от хозяина.

Шотландия казалась так далеко от Куньмина с его коррупцией, беспорядками и нескончаемыми разочарованиями. Война в Европе, «настоящий» мир и Эльза — все казалось очень-очень далеким.

Как-то в начале тысяча девятьсот сорок четвертого года Хью работал за своим столом, пытаясь не обращать внимания на монотонное жужжание вентилятора у него над головой. Он только слегка шевелил накаленный воздух в комнате, вызывая скорее зубную боль, а не прохладу. Снаружи неожиданно началась какая-то суета, и, оторвавшись от стола, он увидел высокого полковника Военно-Воздушных Сил в очках, который входил в дверь.

— Вы, должно быть, полковник Маккримон, — сказал незнакомец, проходя вперед и протягивая ему руку. — Я — Джон Холланд. Я думал, вы встретите меня на аэродроме с упакованными чемоданами, готовым к отправке.

— Отправке куда?

— Вы хотите сказать, что не ждали меня? — Полковник Холланд снял фуражку и провел закатанным рукавом по вспотевшему лбу. — Мне бы следовало держать мой болтливый язык на замке, когда я переступил порог. Мне следовало бы развернуться и отправиться назад в Соединенные Штаты, если тут нет никого посообразительнее.

Выбрав единственный свободный стул — на других навалом лежали стопы бумаги, — полковник Холланд уселся, вытянув длинные ноги перед собой.

Взглянув на знаки различия на лацкане пиджака Хью, он сказал:

— Похоже, что и сообщение о присвоении нового чина также не дошло до вас, полковник. Я — ваша замена. Вот мои документы. Вы должны отправляться назад в Штаты, и после короткого отпуска вас ждет пост атташе Военно-Воздушных Сил в Лондоне. Я только что закончил свою службу в Англии. То, как разворачиваются события в Европе, доходя до точки кипения, повлечет за собой пропасть дел, но, если вы уже сыты тем, что происходит тут, в Куньмине, позвольте мне занять ваше место. Могу вам пообещать, что вы заслужите массу благодарностей от некоторых хорошеньких леди в Лондоне…

Глава семнадцатая

Гленелг, 1945 год

Хью приехал в Лондон в апреле тысяча девятьсот сорок четвертого года, чтобы занять свой новый пост в посольстве США. Это было самое хлопотливое время в его жизни, но, конечно, не требовало стольких физических сил, как дни его службы пилотом Королевских Воздушных Сил во время битвы за Британию. Тем не менее он был занят с восхода до заката и более того. Составлялись планы освобождения Европы. Детали держались в строжайшем секрете, и все же не было ни одного человека — мужчины или женщины в Британии, — кто бы не понимал, что вторжение во Францию близко.

Первое, что сделал Хью по прибытии в Лондон, — позвонил Эльзе. Ее радость, когда она узнала, что он в Лондоне, тотчас же развеяла все сомнения, возникшие у него на пути в Англию. Хью боялся, что ее чувства к нему могли перемениться.

— Ты приедешь в Гленелг? — В голосе ее буквально звенело нетерпение.

— Сейчас не могу. Но я разместился в посольстве. Ты можешь приехать в Лондон? Я забронирую тебе номер в самом лучшем отеле города.

Наступило короткое молчание, прежде чем Эльза сказала:

— Я не могу уехать из Гленелга сейчас, Хью.

— Почему же?

Эльза до этого момента сияла от радости, и перемена в ее настроении испугала его.

— Ко мне приехала сестра. Ей сообщили, что ее муж пропал без вести. Мы ждем вестей. Мне нужно побыть с ней.

— Конечно, я понимаю. — Хью не мог скрыть разочарования, но он знал, что Эльза с сестрой были очень близки и в такое время ее нужно успокоить. После выражения своего сочувствия и надежды на то, что о муже Флоры вскоре будут получены хорошие известия, он спросил о Ратагане.

— Он выглядит прекрасно. — Голос Эльзы опять ожил. — Люди, которые занимаются отделкой дома, позволяли мне войти внутрь, чтобы посмотреть, что уже сделано. Скоро комнаты обставят мебелью. Когда все будет сделано, Ратаган заиграет всем своим великолепием. Мы до сих пор не знаем, почему это нужно делать непременно сейчас: намерен ли приехать хозяин и поселиться здесь, но ходят слухи, что всю землю рядом с Гленелгом купил какой-то австралиец, один из Россов.

— Ваших Россов? Из тех, которых отправили на каторгу за кражу овцы?

Эльза засмеялась, а ему так сильно хотелось услышать ее смех.

— Это все произошло сто лет назад. Я не думаю, что им понравится такая характеристика сейчас. По правде говоря, я не знаю, может быть, это просто однофамильцы, совершенно другая семья Россов из Австралии. Но они уже купили дом, где живет леди Кэмерон.

Хью с изумлением услышал, что леди Кэмерон все еще в Гленелге. У него были только отрывочные сведения от сэра Джеймса, с тех пор как он уехал из Англии два года назад, и теперь он спросил Эльзу о нем.

— О, сэр Джеймс — один из великих героев войны. Он руководит эскадрильей «самолетов наведения», летает на «москито» и награждается все чаще медалями.

Хью с облегчением услышал, что сэр Джеймс жив и здоров, хотя его удивило, что баронет вернулся к активным военным действиям. Должно быть, исключительно по собственному желанию. Пилот-испытатель обычно не бросает свою работу. Нужно найти своего друга и устроить с ним встречу.

Хью и Эльза болтали почти полчаса, пока ледяной голос оператора не вмешался, сказав, что кто-то ждет уже пятнадцать минут соединения с Гленелгом, и разве они не понимают, что идет война — телефонные разговоры должны занимать минимум времени на случай экстренной надобности линии.

Но неважно. Хью и Эльза поговорили друг с другом, и между ними опять протянулись теплота и взаимопонимание. Грубость телефониста не отравила им радость встречи хотя бы по телефону.

Только через три месяца после того, как мужа Флоры сочли пропавшим без вести, она получила известие о том, что он ранен и попал в плен к немцам. Он должен будет находиться в лагере для военнопленных, пока не кончится война, но все-таки он был жив. Эльза сообщила хорошую новость Хью по телефону, но вопрос о ее приезде в Лондон пока даже не ставился.

За две недели до этого союзники высадились на берегу Нормандии. Теперь там был котел отчаянной битвы, которая, возможно, решит исход войны с Германией.

Хью дважды был во Франции со времени высадки десанта и, вернувшись в Лондон, столкнулся с другой ужасной угрозой, на этот раз с воздуха. Неспособные преодолеть превосходство британских и американских Военно-Воздушных Сил над Люфтваффе, немцы запускали теперь беспилотные самолеты, начиненные взрывчаткой, целясь прямо в столицу Англии.

Жители Лондона довольно быстро окрестили их «муравьиными львами» или «летающими бомбами», угрожающий звук их двигателей стал узнаваем среди шума городского транспорта. Люди вздыхали с облегчением, когда шум двигателя ослабевал вдали. Они спасены — до тех пор, пока не прилетит следующий.

Если двигатель захлебывался и молчал, начинались отчаянные поиски укрытия. Это означало, что «летающая бомба», известная под названием «V–I», парила над землей на своих коротких, обломанных крыльях, чтобы снять без разбору урожай среди уже «бывших» жителей Лондона. Это было неподходящее место для девушки из отдаленного и спокойного Гленелга.

Однако жизнь в посольстве США шла своим чередом, и приемы устраивались по малейшей причине. На одном таком приеме Хью познакомился с Корнелиусом Россом из Австралии.

Его представил Хью один из работников посольства, который предположил, что их должен объединить интерес к одному месту в Шотландии. Хью немного потребовалось времени, чтобы понять, что соотечественник с облегчением отделался от австралийца.

Корнелиус Росс был сильно пьян, и, похоже, на прием в посольстве он явился, приняв уже изрядную дозу алкоголя.

— Итак, вы знаете Гленелг, а? — Росс придвинул свое лицо к лицу Хью почти с воинственным видом. — Какой у вас там интерес? Деловой?

— Нет. — У Хью не было намерения рассказывать этому человеку об Эльзе. — Мои предки уехали оттуда более ста лет назад. Меня влекут эти места.

— О! Мои уехали приблизительно в то же время. В Австралию. Чертовски хорошо там жили! Несмотря на то, что один осел из наших женился на девке из бара — официально женился! Вся Шотландия потеряется в тех землях, которыми мы теперь, владеем. Слышали, «Росс Энтерпрайзис». Мы — самые богатые землевладельцы в Квинсленде — а, возможно, во всей Австралии. Поэтому они выбрали моего брата губернатором. Он занимается политикой, пока я занимаюсь бизнесом. Теперь только так и можно вести дела. Когда первый Росс приехал в Квинсленд, все было по-другому. Просто столбишь землю и полагаешься на помощь Бога, когда начинаешь ее обрабатывать. И в те дни не было никаких «сухих законов».

— А какие у вас дела в Гленелге?

В те несколько минут, которые Корнелиус Росс уставился на него, Хью подумал, что его попросят не совать нос в чужие дела. Но австралиец ответил просто:

— У меня там недвижимость, и от имени компании я подал прошение о покупке земли. По шотландским масштабам, это большие земли, я полагаю, но у меня на родине это все равно, что загон для цыплят.

Хью сразу же вспомнил о ремонте, который, как сказала Эльза, производился в Ратагане. Мысль о том, что этот человек поселится в таком прекрасном доме, наполнила его отчаянием. Он не оценит ни его истории, ни его красоты.

— Вы — охотник? — И снова показалось, что собеседник ищет повода для спора.

— Мне доводилось охотиться дома, в Миссури.

— Вот оно что. Все любят охоту, но в Британии для нее мало возможностей. Вот почему я покупаю землю в Гленелге. Это — хорошее вложение денег. Заведите несколько оленей на холмах и выпустите несколько сотен куропаток, и люди будут швырять деньги за удовольствие поехать туда пострелять. Это — золотая жила, запомните мои слова, золотая жила. Заметьте… — Корнелиус Росс наклонился к Хью под опасным углом, — заметьте, некоторым семьям придется переехать из самых отдаленных домов. Они — прирожденные браконьеры, эти горцы. Вы разве не знали? Прирожденные браконьеры…

— Вы имеете в виду, что собираетесь выселить людей из их домов? Новое выселение?

— А почему бы и нет? Кому нужна эта стагнация. — Он с трудом выговорил слово. — Россов выселили давным-давно, а сейчас посмотрите на меня. Нам это пошло на пользу. И для других будет полезно. Официант..! Видели? Он намеренно смотрит в другую сторону. Официант, принесите еще выпивку…

Когда австралиец, шатаясь, отправился на поиски официанта, Хью подумал, что будут означать его планы для жителей отдаленного полуострова. Ему также было интересно, что скажет Эльза, когда такой человек, как Корнелиус Росс, поселится в Ратагане.

Хью узнал о смерти сэра Джеймса Кэмерона, когда подобрал газету, оставленную кем-то на его месте в самолете, когда он летел домой из очередной поездки во Францию. Развернув газету, он увидел фотографию сэра Джеймса, улыбающегося ему со страницы, под заголовком: «Воздушный ас погиб в результате трагического несчастного случая в полете».

Прочитав, Хью узнал, что Джеймс погиб, когда взлетал с аэродрома в Оксфордшире. Пилот-стажер, который оторвался от земли незадолго до него, сообщил, что у него заглох мотор и он развернул свой самолет, чтобы вернуться на взлетную полосу. Его самолет упал на «москито» Джеймса как раз в тот момент, когда тот оторвался от земли. Оба пилота погибли в возникшем сильном пожаре.

Новость ошеломила Хью. Последний раз он видел своего друга только за неделю до этого, когда Джеймс приезжал в Лондон на один из приемов в посольстве. Это была запоминающаяся встреча, и весь вечер Джеймс уговаривал Хью полететь с ним нелегально в Гленелг, где в его распоряжении будут целые сутки.

Вернувшись в Лондон, Хью, не теряя времени, позвонил Эльзе. Она подтвердила, что леди Кэмерон уже осведомлена о случившемся, а весь Гленелг — в трауре. Сэр Джеймс Кэмерон был первым членом этого семейства, который снискал расположение жителей Гленелга за последние сто двадцать пять лет, и через три дня его должны были похоронить.

— Ты приедешь на похороны, Хью? — с нетерпением спросила Эльза. — Ты был его лучшим другом.

— Конечно, приеду. — Хью и Эльзе удалось провести вместе всего лишь день за месяц до этого. Они встретились в Глазго, куда Эльза приехала поездом, Хью же добирался на транспортном самолете Британских Военно-Воздушных Сил. Это была удивительная встреча, короткая, как вспышка. — Пожалуйста, передай мои глубокие соболезнования леди Кэмерон. Я все еще никак не могу этому поверить. Джеймс не мог погибнуть…

Процессия из маленькой церкви включала всех взрослых мужчин и женщин, живущих в Гленелге, и когда гроб поднесли к открытой могиле, Эльза вручила Хью волынку.

По рядам жителей Гленелга пронесся беспокойный шепоток. Каждый поселянин узнал серебряное кольцо, которое однажды украшало волынку, принадлежавшую первому Хью Маккримону. Теперь оно было прикреплено к трубке волынки, которую Хью Маккримон крепко держал под мышкой.

Когда гроб опустили в землю, Хью заиграл медленные, скорбные звуки мелодии, известной как «траурная песнь по Кэмерону». Ее сочинил первый Хью Маккримон и сыграл над могилой Гленелгского Кэмерона рядом с полем боя у Тулузы во время Наполеоновской войны во Франции.

Пока Хью играл, ни у одного из собравшихся поселян не остались сухими глаза, и когда холодный ветер, дующий весь день, внезапно прекратился, казалось, весь мир скорбит об уходе сэра Джеймса Кэмерона. Жители Гленелга знали о клятве, которую держал первый Хью Маккримон в течение многих лет. Последний Хью отступил от клятвы предков, но он отдавал последние почести другу и знал, что поступал правильно. Первый Хью Маккримон понял бы его смелый шаг. Он бы все понял и простил.

В тот вечер Эльза и Хью сидели в доме в Глен Море с Абигейл Кэмерон и пришли к заключению, что, несмотря на горе от потери сына, ее мучила какая-то проблема.

Кое-что прояснилось, когда Хью спросил:

— Вы, конечно, останетесь жить в этом доме?

— Мне бы хотелось, но, кажется, и это у меня отняли.

Подойдя к бюро в углу комнаты, она вынула конверт и вручила его Хью.

Вскрыв его, Хью прочел содержание письма и воскликнул:

— Это — от «Росс Энтерпрайзис». Компания принадлежит человеку, которого я недавно встретил на приеме в посольстве. Он сказал, что скупил все окрестные земли и намеревается устраивать там охоту. Он также сказал, что собирается выселить некоторых жителей, но я и подумать не мог, что это может коснуться вас.

— Двойная игра судьбы, — грустно обронила Абигейл.

— Этот дом был куплен когда-то одним из Россов, солдатом, оправляющимся от ран в Ратагане. Он был очень смелым человеком — таким же, как Джеймс.

— Поэтому второе имя Джеймса было Росс? — мягко спросил Хью.

Леди Кэмерон мгновенье смотрела на него, прежде чем кивнуть головой.

— Да, мы встретились, когда я участвовала в церемонии открытия.

— Я напишу Корнелиусу Россу. Это тот человек, которого я встретил на приеме в посольстве. Его брат — губернатор Квинсленда.

Леди Кэмерон покачала головой.

— Нет, возможно, все так должно и быть. — Она грустно улыбнулась Эльзе. — Вы — не единственные, кто изучает фамильные истории, а время имеет привычку платить старые долги. Много лет назад один из Кэмеронов выселил Россов из Гленелга, и я полагаю, что Маккримоны пытались уговорить тогдашнего Гленелгского Кэмерона оставить их. Я боюсь, что вы не больше их преуспеете в этом деле, Хью.

— Что же вы будете делать? Куда поедете?

— Назад в Канаду. У меня есть немного денег и недвижимость у озера Вуд. — Она улыбнулась, но это была печальная улыбка человека, потерпевшего крушение, и Эльза заплакала от жалости к ней. — Когда-нибудь, возможно, вы навестите меня там.

Хью на самом деле написал Корнелиусу Россу. Подтвердив свои догадки, Хью рассказал Корнелиусу Россу, что леди Кэмерон была подругой Генри Росса во времена, когда он купил дом, и, возможно, немало помогла ему оправиться от ран, которые он получил в первой мировой войне.

Но Абигейл совершенно правильно расценила ситуацию. Ответ пришел не от Корнелиуса Росса, а от клерка «Росс Энтерпрайзис». В нем содержалось краткое уведомление, что вопрос обсуждался на высшем уровне, и все пришли к соглашению, что для изменений изначального решения не было оснований. Но леди Кэмерон было позволено жить в доме в течение долгих лет за ренту, значительно более низкую, чем обычно взималось за такую недвижимость. Выражалась уверенность, что обе заинтересованные стороны согласятся, что их действия были обоснованы.

* * *

Леди Кэмерон уехала из Гленелга за три месяца до того, как Гитлер покончил жизнь самоубийством в своем берлинском бункере, а его ставка подписала документ о капитуляции, положивший конец кровавой войне. Перед своим отъездом она была на свадьбе Хью и Эльзы.

Церемония происходила в маленькой церкви в Гленелге, и после этого свадебная процессия посетила могилу «Командира эскадрильи сэра Джеймса Кэмерона, Британия, Кавалера ордена „За безупречную службу“, креста „За летные заслуги“, „Бани“, креста Военно-Воздушных Сил».

Все члены семьи Хью присутствовали на свадьбе, и не было никого счастливее, чем Джоан Маккримон. Она приехала засвидетельствовать, что ее сын сделал мудрый выбор. Теперь Джоан с невесткой станут лучшими друзьями.

Наступил самый торжественный момент свадебной церемонии. Родерик Маккримон положил небольшой, завернутый в подарочную упаковку сверток перед Эльзой. Он объявил заинтригованным гостям, что этот подарок, длиной не более четырех дюймов, для молодых, в особенности для Эльзы.

Все гости повернулись, чтобы лучше увидеть, когда Эльза разворачивала подарок, и все были также сбиты с толку, как и невеста: последняя обертка упала, и в руке ее был ключ. Не новый, тусклого металла — видно было, что над ним потрудилось время.

Когда Эльза посмотрела на Родерика Маккримона, ожидая объяснений, он улыбнулся.

— Это — особенный ключ, Эльза, ключ к вашим мечтам. Ключ от прошлого и ключ — в будущее. Это ключ от поместья в Ратагане. Я купил дом и отреставрировал его, я всегда был уверен, что вы с Хью непременно поженитесь.

Посмотрев на своего сына, Родерик Маккримон сказал:

— Первый Хью Маккримон мог бы гордиться нами. Эльза рассказала мне его историю, похоже, он здорово потрудился, чтобы помешать исполнению желаний тогдашнего владельца Ратагана выселить людей из Гленелга. Он потерпел поражение, но этот ключ олицетворяет вашу победу. Видите ли, когда я покупал Ратаган для вас, я наткнулся на документы архива. Я обнаружил, что хотя первый баронет Кэмерон и продал все земли отдельно от Ратагана, он сохранил за поместьем определенные права. Они включают и право на охоту.

Светлая улыбка зажгла лицо Хью, и его отец кивнул:

— Это правильно. Может быть, Корнелиус Росс и купил все земли Гленелга, но ему не удастся осуществить свои планы. Право на охоту в Гленелге принадлежит вам, Хью и Эльза. А посему, у меня нет сомнений, что Росс будет счастлив продать все земли, какие вы захотите, за номинальную стоимость. Через сто двадцать пять лет стало реальностью то, к чему первый шаг сделал Хью Маккримон.

Родерик Маккримон поднял бокал:

— Я предлагаю тост за жениха и невесту, за всех Маккримонов из Гленелга!!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Беглый каторжник, бродяга, разбойник (В Австралии). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Имеется в виду бывший президент Э. Джексон.

3

Буш — большие пространства необработанной земли, поросшей кустарником в Австралии.

Content

Джеймс Мунро Шотландская сага

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания