Чувственное зеркало

Посвящается Шерил,

которая сделала это возможным

И ежели видят они

груди и длинные волосы,

то зовут это женщиной

ежели усы и бороду —

то зовут это мужчиной;

но смотри — то что вклинилось

между

не назвать ни мужчиной

ни женщиной

О Раманатхья. Дасимайя

Мы нуждаемся в косноязычии.

Аристотель

Часть первая

Для Джулии Гордис вечерние часы всегда были любимым временем суток. Еще свежи в памяти долгие сумерки, когда она маленькой девочкой сиживала на заднем крыльце родительского дома в маленьком городишке в штате Миссури: бабушка сидит в кресле-качалке — лущит горох, вяжет или занимается каким-нибудь рукоделием; домашний пес лежит на траве и поскуливает, вглядываясь в кусты, среди которых прячутся неведомые призраки.

Потом, когда Джулия немного подросла и начала помогать матери по хозяйству, они обе все вечера проводили на кухне, превращаясь в жриц, исполняющих таинственный ритуал приготовления пищи. Бабушка к тому времени уже умерла, отец окончательно погрузился в молчание, сведя все общение с внешним миром к злобным взглядам, которыми он изредка удостаивал жену и дочь, отвлекаясь на мгновение от блужданий по закоулкам своей души. Пес постарел, запаршивел и почти весь день лежал в углу рядом с ларем для картошки, щурясь слезящимися глазами. Печальные эти часы и пустынный дом причиняли Джулии почти нестерпимую боль. День умирал, и она умирала вместе с ним. Поужинав и вымыв посуду, Джулия убегала в свою комнату и отдавалась отчаянию и печали. Она заносила в дневник события прошедшего дня и глотала слезы, глядя в белый, безразличный ко всему потолок.

К двадцати годам романтическая привязанность Джулии к сумеркам достигла такой степени, что она решила потерять невинность в тот краткий миг, когда свет падает в объятия тьмы и Земля превращается в песчинку среди бескрайних просторов Вселенной. Сделав свое дело, парень начал осыпать Джулию ласками, а она рассеянно смотрела на кровь, текущую по бедру, и воображала, что это сам Ночной Мрак стал ее первым любовником.

Брак с Мартином поначалу покончил было с вечерней меланхолией Джулии, однако затем подавленность ее лишь усугубилась. Весь первый год после свадьбы они были настолько погружены в эротические изыскания, что Джулия и думать забыла о своей меланхолии. Затем последовали одиннадцать месяцев путешествий по Европе — калейдоскоп стран, масса впечатлений и удовольствий.

Потом они обосновались в Нью-Йорке, Джулия поступила на службу, и в ней вновь проснулась давняя привязанность к сумеркам. Только теперь Джулия почти ни минуты не проводила в одиночестве. Она возвращалась с работы около шести, принимала душ, а через пять минут после этого являлся Мартин. Щепетильный до мелочей во всем, что касалось обязанностей по дому, Мартин всегда помогал Джулии готовить ужин. В общем, жизнь их текла так размеренно, все в ней было так замечательно отлажено, что Джулия чувствовала себя виноватой, когда вдруг ловила себя на том, что такая жизнь начинает все больше угнетать ее.

А затем наступил период, который Джулия впоследствии назвала Днями Больших Потасовок, и она пожаловалась Мартину, что ей хочется побольше оставаться одной. Мартин со свойственной ему любезностью стал возвращаться домой на час позже. Джулия отчаялась объяснять Мартину, что такая свобода по расписанию сродни тому, как если бы огородить лес забором и потом утверждать, что внутри ограды — дикая природа. Конечно, к этому примешивались и другие факторы, обстоятельства и причины, совокупность которых привела в конце концов к разрыву. За разрывом, как водится, последовал период депрессии, на смену ему пришло облегчение, которое, в свою очередь, вновь сменилось стандартной чередой огорчений и трудностей. Единственное, что придавало Джулии силы во время всей этой сумятицы — это ясный, чистый, безмолвный трубный зов сумерек и сознание того, что можно запереть двери и отдаться всеобъемлющей горечи утраты, которой нет названия.

Джулия лежала в ванне и грезила наяву. Ванная комната с уходом Мартина значительно преобразилась. Не стало идеального порядка, там и сям появились какие-то баночки, склянки и тюбики, а потолок украсился огромным плакатом с крупным планом Боба Дилана. Под действием пара бумага покоробилась, превратив певца в морщинистого старикашку-наркомана, похотливо палящегося с потолка на лежащую в ванне голую женщину. На подоконнике горят ароматические пирамидки, по полу беспорядочно раскидана одежда — неоспоримое доказательство того, что человек живет один и может позволить окружающей обстановке полностью соответствовать состоянию его души. На подносе рядом с ванной — початая бутылка вина и «косяк». Джулия уже выпила стакан вина и собиралась затянуться самокруткой с марихуаной. Теперь, когда она опять была одна, Джулия плескалась в ванне по два часа ежевечерне — пила вино, курила, читала, дремала, время от времени спуская остывшую воду и наполняя ванну снова.

Неделю назад Джулии исполнилось двадцать девять лет. Мартин не позвонил ей, не поздравил, и день рождения закончился слезами. Джулия знала, что он не позвонит, да и не хотела, честно говоря, чтобы Мартин звонил, но какая-то часть ее души по-прежнему цеплялась за определенные воспоминания. Джулия криво усмехнулась своим мыслям, думая о том, сколько еще времени потребуется, чтобы образ Мартина окончательно стерся из ее памяти, и одновременно грустя, что этот день когда-нибудь действительно настанет. Длинные черные волосы Джулии плавали в воде вокруг плеч, похожие на морские водоросли. Соски грудей торчали из воды подобно верхушкам айсбергов. Джулия всегда была очень стройной — всего на пару дюймов ниже Мартина, а вес ее никогда не превышал пятидесяти килограммов. Именно великолепное телосложение Джулии и привлекло в первую очередь внимание Мартина в свое время. Причем красота не требовала от Джулии никаких жертв — она была дарована ей природой. Джулия никогда не занималась физическими упражнениями, и тем не менее кожа ее была безукоризненно чиста, мышцы крепки, осанка — безупречна, а сама она обладала гибкостью танцовщицы.

Джулия щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась самокруткой с марихуаной. Именно в такие минуты, когда она, расслабившись, уходила в себя, и с нее слетал внешний лоск, который Джулия ошибочно принимала за свой истинный стиль, — именно в такие мгновения классическая ее красота становилась наиболее очевидна. Особенно хороши были губы Джулии, сочетавшие в себе чувственность с интеллигентностью; сочный, похотливый, можно сказать порнографический рот обладал вместе с тем такой беззащитной невинностью, что, увидев Джулию, останавливались все мужчины.

Сделав еще одну затяжку, Джулия вздохнула. «Травка» уже начала оказывать свое магическое действие на ее нервную систему. Рецепторы перестали реагировать на внешние раздражители, мозг снизил обороты и, словно уснувший за рулем водитель, свернул с магистрали бодрствования на обочину дремы. Карнавальная беззаботность вытеснила из сознания все насущные заботы повседневного бытия, клубок проблем распутался, и все невзгоды уплыли куда-то прочь.

Джулия докурила сигарету до самого конца, и лишь когда окурок невозможно было удержать даже кончиками ногтей, выбросила его в унитаз. Она уже почти достигла заоблачных высот кайфа и приготовилась погрузиться в психофизический хаос. Безусловно, это начинался процесс потери контроля над собой, но лишь в подобном процессе тот сгусток времени и пространства, который называется личностью или характером, может, взорвавшись, дать выход лишенной каких бы то ни было форм жизненной энергии.

Происходящие с ней превращения Джулия ощущала прежде всего мозгом и влагалищем. Как обычно, стали искажаться размеры, участился пульс, появилась сухость во рту, слегка похолодели конечности, начали сокращаться крохотные кровеносные сосуды глазного яблока. Но все эти ощущения перекрывались двумя пульсирующими реальностями. «Эго» Джулии все более рассеивалось. Она «поплыла».

События прошедшего дня, еще несколько мгновений тому назад выстроенные в строгом хронологическом порядке, внезапно смешались и перепутались как ворох белья в барабане сушилки. Амбразуру, сквозь которую Джулия наблюдала за своими мыслями, заполнили собой семь часов, проведенных на службе. Время от времени короткими вспышками врывались в поле зрения и другие драматические происшествия.

Возникнув из небытия, перед мысленным взором Джулии замаячило лицо Эллиота Доусона — ее босса. Невысокий мясистый крепыш с толстыми пальцами и нездоровой кожей, огрубевшей вследствие многолетнего злоупотребления джином, — Эллиот Доусон показался Джулии в день их знакомства самым неприятным из всех встреченных ею ранее мужчин. Встретились они тогда совершенно случайно — в ресторане затерянной на морском побережье Югославии деревушке. Джулия с Мартином страшно проголодались, и этот ресторан оказался ближайшим заведением, где можно было перекусить. Они припарковали свой фургончик у ресторана и, усевшись за столик, при помощи разговорника заказали себе обед, когда дверь ресторана распахнулась, в проеме блеснуло крыло «мерседеса», а затем на пороге показался Эллиот. Через минуту выяснилось, что все они американцы, и Мартин выглядел бы просто невоспитанным, если бы не пригласил Эллиота за свой столик.

Все внешние недостатки Эллиота с лихвой покрывались достоинствами иного свойства — состояние его оценивалось в десять-пятнадцать миллионов долларов. Эллиот владел небольшой компанией, название которой ничего не говорило людям, не связанным с угольной промышленностью. Компания Эллиота занималась куплей-продажей выработанных шахт. Такие шахты продавались обычно за бесценок. Специалисты компании тщательно обследовали предлагаемые на продажу шахты, и если обнаруживали там рудоносные жилы, то рекомендовали их своему хозяину для покупки. Однако Эллиот никогда не принимал решений, основываясь лишь на данных технических отчетов, — он лично вылетал на место и начинал лазить вдоль и поперек горной выработки, в буквальном смысле суя свой нос во все щели. Окончательное же решение Эллиот принимал, полагаясь больше на интуицию, а не на результаты научных исследований, и надо сказать, ошибался лишь б одном случае из десяти. Прибыль от перепродаж составляла сотни тысяч долларов. В общем работа была не пыльная, и заключалась в деловых командировках и печатании многочисленных бумаг. У Эллиота был свой небольшой реактивный самолет, вертолет, а также апартаменты и офисы в Нью-Йорке, Париже и Хьюстоне.

В ресторане они все довольно много выпили, после чего Эллиот начал весьма напористо ухаживать за Джулией. Ей это польстило, и не будь Эллиот столь неприятным на вид, Джулия, быть может, и ответила бы на его заигрывания. Мартин, понимая, что Эллиот ему не соперник, в шутку стал подначивать его, призывая переходить к более активным действиям. Эллиот, несмотря на то, что был сильно пьян, почувствовал издевку и обиделся. Однако позднее, когда Джулия поступила к нему на службу, он, воспользовавшись советом Мартина, развернул серьезную и в высшей степени успешную кампанию по затаскиванию Джулии в постель.

— Эллиот, — произнесла вдруг Джулия вслух. Произнесла просто так, не вкладывая в это имя никакого смысла или подтекста — лишь называя образ, возникший на сцене космического театра, в который унесли ее чары марихуаны. И вдруг, подобно солдатскому сапогу, топчущему цветок, в сознание Джулии ворвались воспоминания о прошедшей ночи. Темень, игла стереопроигрывателя, бегущая по звуковой дорожке пластинки, сама Джулия, лежащая ничком на кровати, и Эллиот — лежит на ней, ритмично вонзая в ее плоть свой член.

По телу Джулии пробежала дрожь, она вздрогнула и по водной глади к черному мраморному краю ванны покатились крохотные волны. Воспаленное сознание Джулии ухватилось за это воспоминание, как за спасительную соломинку, пытаясь вновь сложить воедино рассыпавшуюся мозаику мироздания, и первое, что всплыло в памяти, — утреннее происшествие в вагоне метро, когда ее начал лапать какой-то незнакомец. Для нью-йоркской подземки случай был, конечно же, тривиальный, но обычно так далеко дело не заходило. Однажды, правда, Джулию не на шутку рассердили действия довольно мерзкого на вид любителя потискаться, и она устроила ему сцену, заорав на весь вагон:

— Убери лапы, ублюдок!

Бедный извращенец — толстый дядька-бизнесмен лет пятидесяти — вмиг закрыл глаза, делая вид, что спит.

Впрочем, как правило, легкие прикосновения незнакомых пальцев были приятны Джулии, стиснутой со всех сторон покачивающимися в такт движению поезда пассажирами. Сегодня же происшествие в подземке напоминало чуть ли не фантазию из женского журнала: незнакомец вошел на 96-й улице, и к моменту, когда поезд прибыл на Таймс-сквер, он уже ласкал Джулии промежность, а она в ответ слегка сжимала свои ягодицы. Лицо искусного ловеласа Джулия так и не увидела.

«Повторить бы это сейчас», — подумала она.

Переменив позу, Джулия еще на несколько дюймов погрузилась в воду. Заплескались вокруг плеч и шеи волны, заколыхались лениво в воде груди. Маленькие водовороты закружились в ванне, приятно щекоча бедра и ягодицы Джулии. Она глубоко вздохнула, и тотчас же улетучилась тяжесть в груди. Впервые за весь день Джулия осязала свое тело — чувствительное, нежное, способное к наслаждению. Обычное ее состояние было прямо противоположным нынешнему — Джулия воспринимала весь мир, всю цивилизацию закованной в броню, не делая исключения и для себя. Она отгораживалась от остальных одеждой, официальной манерой держаться в обществе, всячески защищая свою психику от травм. Такое поведение было обусловлено детскими страхами, укоренившимися в ее подсознании. Ко взглядам и чьему-либо непосредственному присутствию Джулия относилась так же, как к этим ласкам в метро: они ей были приятны лишь в том случае, если человек, с которым она общалась, отдавал себе отчет относительно того, с какой тонкой нервической натурой имеет дело, и соответственно действовал в высшей степени искусно и утонченно.

«Если и есть какое-то удовольствие в супружеской жизни, — подумалось вдруг Джулии, — то это возможность каждый вечер быть обнаженной рядом со своим супругом».

Прошло уже почти два месяца с тех пор, как Джулия отказала себе в этом удовольствии — раздеться, ласкать друг друга, целоваться, заниматься сексом. Или, попросту говоря, расслабиться ненадолго от агрессивного отчуждения повседневной жизни. Даже когда их с Мартином сексуальная жизнь стала абсолютно предсказуемой, Джулии доставляло наслаждение просто лежать обнаженной рядом с мужчиной, целоваться с ним высунутыми языками, а потом заниматься этим. Неважно, насколько приземленно — это всегда было для нее чем-то свежим, новым. Чувствовать, как увлажняется промежность, как бесстыдно набухает влагалище, как твердеет мужской член, начиная источать чудесный сок, как два живых существа стонут, покусывают друг друга, а потом бешеный ритм скачки и почти обморочное состояние. Была во всем этом некая грандиозная порочность, ибо наслаждение, получаемое от этого, казалось недозволенным, отталкивающим, переступающим все пределы.

— Но это не было грехом, не было! — вырвался вдруг крик у Джулии, когда она вспомнила о событиях прошлой ночи, о своем страстном желании переспать с мужчиной, о необузданной силе Эллиота и о последовавшем вслед за этим телефонном звонке от встревоженной Гейл.

Джулия приподнялась и вытащила пробку из сливного отверстия. Зашумела в трубах вода, и Джулии вдруг показалось, что из соседней комнаты слышны какие-то голоса. Жилище словно затаило дыхание и, пробравшись в ее сознание, встревоженное как мышь, оказавшаяся в одной комнате с кошкой, решило посмотреть на себя глазами этой женщины. Джулия, вздрогнув, тряхнула головой. Ничего там нет, ей просто показалось. Или это с улицы донесся какой-нибудь шум. Все тихо. Только вода, завиваясь воронкой, журчит, исчезая в сливном отверстии. Джулия сидела не шелохнувшись — одновременно зрительница и актриса на сцене жизни. На какое-то мгновение отсутствие Мартина стало таким ощутимым, что она едва не заплакала от жалости к самой себе. Одна, совсем одна. Живой труп, принимающий ванну. Вся Вселенная в этот миг превратилась в незатейливый орнамент, обрамляющий зеркало самосозерцания.

Очнувшись от своих мыслей, Джулия вновь заткнула ванну пробкой и открыла горячую воду. Чувствовала она себя очень приподнято, марихуана словно бы подняла все якоря, на которых держались ее устоявшиеся взгляды на жизнь, и все размышления о работе, воспоминания о муже, будоражащая встреча с незнакомцем в метро — все эти вещи не задерживали на себе внимания Джулии более чем на краткий миг. Вода была очень горячей, кожа Джулии порозовела. В клубах пара вдруг замаячило лицо Гейл.

Гейл была давнишней приятельницей Джулии, и уже больше года ходила в любовницах Эллиота. Дружба Джулии и Гейл очень быстро достигла той степени интимности, которой в наше время и характеризуется в первую очередь духовная близость, — когда двое способны обсуждать самые сокровенные детали безо всякого стыда, достигая тем самым жесткой, суровой достоверности. Гейл должна прийти к Джулии на пару коктейлей в восемь часов, и Джулия в связи с этим стояла перед дилеммой: сообщать своей подруге о своей связи с Эллиотом или не сообщать.

— Я не могу сейчас думать об этом, — сказала себе Джулия и, закрыв глаза, погрузилась в горячую воду. Сразу исчезли куда-то все линейные мысли, пространство утратило свою трехмерность. Джулия медленно погружалась в утешительный транс. Чувства перестали подчиняться соответствующим центрам в коре головного мозга. Она все видела, слышала и осязала, но ничего из увиденного и услышанного не воспринимала. Состояние Джулии можно было назвать запредельным удовольствием.

Поэтому, когда началась знакомая пульсация в низу живота, для Джулии она не имела большего смысла, чем, например, еле слышный шум машин на улице десятью этажами ниже. И когда пульсация незаметно переместилась во влагалище, Джулия даже не шелохнулась. В ее сознании просто стали возникать всевозможные видения, и время от времени она поднималась из глубин океана забвения, чтобы взглянуть на воображаемый экран, куда проецировались ее фантазии. Так целующаяся на задних рядах парочка урывками поглядывает на киноэкран, выхватывая из фильма отдельные кадры.

Это была астральная мастурбация, которая медленно, но верно превращалась в мастурбацию телесную. Сначала никаких внешних проявлений не было: рука Джулии не щекотала промежность, пальцы ее не проникали во влажные складки влагалища. Джулия редко мастурбировала, даже когда попадала в стрессовую ситуацию, поскольку считала, что снимать эротическое напряжение столь театрализованным способом неинтересно, ибо всякий театр подразумевает присутствие зрителей. Конечно, она знала, что современная эмансипированная женщина не только может, но и должна мастурбировать во время полового акта, дабы получить максимум удовольствия, но всегда считала это слишком мелочным занятием, вызванным недостатком воображения и отсутствием чувства юмора. Глупо заниматься мастурбацией, считала Джулия, если рядом нет свидетелей. Последний раз она мастурбировала два года назад. Уже почти достигнув оргазма, она случайно открыла глаза и увидела свое отражение в зеркале платяного шкафа, стоявшего рядом с кроватью. Она походила на больную артритом акробатку, которая пытается сделать «мостик» — энергично раздражая средним пальцем левой руки свой клитор, Джулия спазматически дергала тазом. Эта гротескная картинка раз и навсегда запечатлелась в ее памяти, показывая Джулии всю смехотворную глупость мастурбации. Она пыталась заняться этим еще пару раз, но дальше грациозных изгибов тела дело не заходило. К этому надо добавить и то, что Мартин трахал ее практически каждый день, так что энергии и сил у Джулии оставалось не так уж много. В общем, про мастурбацию она и думать забыла, но теперь, после двухмесячного полового воздержания, распаленная траханьем в прошлую ночь с Эллиотом и утренним «массажем» в метро, Джулия вдруг поняла, что в этом занятии, которое она в свое время отвергла, есть своя прелесть.

Она словно лишилась формы, превратившись в сплошное дыхание. Подсознание забурлило, словно закипающий на плите кофе. Одно за другим стали возникать невесть откуда взявшиеся видения: мальчик, который стягивает с нее — шестилетней девчушки — трусики и засовывает в нее свой палец настолько глубоко, насколько позволяют его храбрость и ее анатомия. Она сидит на коленях у дедушки, ест яблоко и чувствует горячее покалывание в низу живота; поздно ночью она в одной ночной рубашке выходит из спальни, направляясь в ванную, сталкивается в коридоре с отцом, папа смотрит на ее прикрытую полупрозрачной материей грудь, и у Джулии сжимается живот; профессор антропологии впервые приобщает ее к анальному сексу, и в течение всего полового акта что-то нашептывает на ушко Джулии, так что она не успевает толком понять, что же творится между ее ягодицами. А вот эпизод, когда Джулия впервые познала вкус спермы — случилось это примерно через месяц после свадьбы, когда ей вдруг страстно захотелось, чтобы Мартин наполнил ей рот своим соком.

А потом все видения разом исчезли, и осталась чистая физиология. Джулия превратилась во вместилище отправлений организма: в сердцебиение, кровообращение, движение плазмы, подергивание нервных окончаний. В самых глубинах ее сущности вспыхнул снопом искр эротический фейерверк, и вот уже, занявшись от этих искр, запылал костер в груди Джулии. Это был костер, сложенный из сексуальности и одухотворенности, это был источник, из которого берут свой исток все без исключения проявления человеческой сущности. Джулия ощутила, как на нее вдруг нахлынула во всем великолепии своей абсолютной пустоты сама Истина. Тем не менее Джулия не могла дать названия своему состоянию, ибо весь полученный ею багаж знаний позволял Джулии трактовать то, что называют Богом лишь как некую мифическую фигуру или абстрактную концепцию. Все, что она сейчас знала о себе, это то, что ее тело превратилось в Желание, в обжигающую муку, в мольбу о возвращении. Жар под кожей и жар вокруг тела, божественный огонь и прозаическая горячая вода слились воедино, и если бы мгновенно последовавший за этим распад ее «эго» не явился следствием временного стечения обстоятельств, — она, быть может, пребывала бы в этом блаженном сатори подольше.

Однако в это мгновение все резко оборвалось: внезапно распахнулась дверь ванной, и из темной спальни в глаза Джулии ударил луч белого света. Джулия резко выпрямилась и села, вздымая вокруг себя волны, подобно тому, как призрак, восстающий из могилы, поднимает вокруг себя облака пыли и праха. На несколько секунд ею овладела паника. Обрывки мыслей заметались в ее мозгу испуганными стайками летучих мышей, зашлось в безмолвном крике все тело, которое выдернули из тепла на холодный воздух, заколотилось в груди сердце — словно плохо укрепленный багаж в трюме попавшего в шторм судна. Ванная комната вдруг закружилась в бешеном вихре, и Джулии на какое-то мгновение показалось, что она теряет сознание. Перед глазами промелькнуло очередное видение: она падает в воду, медленно погружается на дно ванны, рот и ноздри заполняются водой, вырываются на поверхность пузырьки, удушье, и все кончено… Перепугавшись, Джулия вмиг очнулась и, судорожно вцепившись в края ванны, еще целую минуту приходила в себя.

— Какая крепкая «травка», — произнесла она вслух, чрезвычайно обрадовавшись собственному голосу.

Потом в очередной раз вытащила пробку, обхватила руками колени, и сидела в этой позе, пока из ванны не ушла вся вода. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы затем подняться, задернуть занавеску и включить душ. Джулия принялась тщательно намыливаться и очень удивилась, заметив, что из влагалища сочатся характерные выделения. Тогда она раздвинула срамные губы, и из розовых лепестков показался жемчужно-белый нектар. Вязкая струйка поползла по ее бедру, но тут же была смыта потоком воды. Джулия любопытства ради стала ласкать свой клитор, и у нее тут же подкосились коленки. Она и не подозревала о том, какую могучую эротическую энергию разбудила в себе.

Ей вдруг захотелось оказаться на ковре, лицом вниз, с широко раздвинутыми ногами, и чтобы сильный мужчина медленно входил в нее сзади, безжалостно разрывая ее плоть. Чтобы в лихорадке страсти он вбивал ее в пол, воспаряя вместе с нею с бриллиантового обрыва.

— Размечталась, — пробормотала Джулия себе под нос, вылезла из ванны и начала вытираться, поглядывая на себя в зеркало, в котором отражалась в полный рост. Она очень придирчиво рассматривала себя, пытаясь понять, что за алхимия превращает ее в бурлящий вулкан похоти, извергающийся под воздействием мужских желаний. Джулия встревожилась: если этот непрестанный зуд в промежности станет еще сильнее, то она со временем может превратиться в звезду порнофильмов.

Джулия вышла из ванной в жилую часть квартиры. Когда-то она состояла из трех небольших комнат, но потом стены снесли, и квартира превратилась в одно просторное помещение. Вначале, когда они с Мартином только-только въехали сюда, эта перепланировка им очень понравилась — ведь они все время будут друг у друга на виду. Однако со временем именно невозможность уединиться привела к тому, что они с Мартином дошли до той стадии семейных отношений, столь хорошо знакомой многим супружеским парам, — когда простое присутствие партнера по браку подобно песчинке в глазу.

А потом Мартин ушел, и к квартире вернулось ее прежнее очарование. Места для Джулии теперь было более чем предостаточно. Квартира имела восемнадцать метров в длину, семь с половиной — в ширину, окна выходили сразу на три стороны. Располагалась она на десятом этаже здания, построенного в начале века в районе Вашингтон-Хайтс. Из окон открывался вид на две трети острова Манхэттен с его небоскребами и смогом, на Гудзон и расположенные на противоположном берегу реки трущобы Нью-Джерси, а также на мост Джорджа Вашингтона, проложенный к открытым пространствам северо-западных окраин Нью-Йорка. Когда небо бывало чистым, как сейчас, заходящее солнце заглядывало сразу в четыре окна, окрашивая комнату в золотистые тона. Джулия несколько минут стояла на одном месте, словно прикованная.

«Это стоит всего, — подумала она. — Стоит быть брошенной, беззащитной, истеричной ради возможности вот так уединиться».

Джулия окинула взором залитую волшебным светом комнату. В одном конце ее располагалась кухня, в противоположном — кровать и комод с зеркалом, а в середине стояли несколько стульев, телевизор, стереосистема, по ковру там и сям разбросаны подушки, — одним словом, комната напоминала уставленную декорациями сцену, на которой вот-вот начнется спектакль.

Джулия взглянула на часы. Без двадцати семь. Через час и двадцать минут должна прийти Гейл. Джулия подошла к платяному шкафу, достала из него полупрозрачную ночную рубашку, набросила на себя, потом смешала водку с тоником и, усевшись поудобнее, стала думать над тем, что же она скажет своей подруге.

Мартин отшвырнул прочь полотенце, потянулся и вошел в парную. В свои тридцать пять лет он по-прежнему обладал фигурой, которая приводила в трепет большинство представительниц прекрасного пола. Высокий, под метр восемьдесят, Мартин всю свою сознательную жизнь посвятил занятиям физическими упражнениями. Он специализировался в физвоспитании во время учебы в колледже, по завершении которого получил степень магистра гимнастики.

По своему сложению Мартин более всего походил на пловца — худощавый, гибкий, с гладкими, но крепкими мышцами. Культуризму он не симпатизировал, понимая, что ворочание тяжестей губительно для многих жизненно важных функций организма, и предпочитал тренироваться на параллельных брусьях, делая повороты, вращения и стойки с изощренной ленцой профессионала — глядя на Мартина невозможно было догадаться, каких чудовищных усилий требуют эти упражнения.

Мартин закрыл за собой стеклянную дверь и вступил в густое, белое, горячее облако пара. Это были любимые минуты рабочего дня для него. Последние три года он работал директором спортивно-оздоровительного центра в Вест-Сайде — одном из дюжины подобных заведений, появившихся в городе после того, как среди манхэттенских клерков и служащих начался гимнастический бум.

Сама по себе должность Мартина не требовала никаких физических усилий. Он составлял комплексы упражнений, инструктировал наиболее состоятельных клиентов, беседовал с новичками и осуществлял общее руководство штатными сотрудниками — в большинстве своем безработными танцорами и актерами. Место это предложили Мартину вскоре после того, как вернувшись из Европы, они с Джулией переехали в Нью-Йорк. Конечно, работа не приносила того удовлетворения, которое Мартин испытывал прежде, приобщая к занятиям физкультурой ребятню в провинциальной школе, где он работал учителем, но платили за нее в три раза больше, чем преподавателю. К тому же нынешний пост Мартина считался весьма престижным. В общем, три года назад он вынужден был согласиться с Джулией, что возвращаться к провинциальной жизни было бы глупо.

Другое преимущество новой работы заключалось в том, что Мартин получил возможность пользоваться великолепными спортивными снарядами центра. Каждый вечер перед закрытием зала он тренировался в течение часа, обескураживая своим нарциссическим космическим танцем присутствующих. Впрочем, кое-кого филигранная техника Мартина, наоборот, побуждала к еще более активным занятиям гимнастикой. Когда уходил последний посетитель, Мартин, потный и довольный, направлялся в парную.

Сейчас он забрался на полок, вздохнул и начал понемногу плавиться. Это было одно из самых острых ощущений, которые Мартину приходилось когда-либо испытывать. Более глубокую, чем сон, более утонченную, чем аромат вина, более приятную, чем секс — полную расслабленность после интенсивных упражнений Мартин мог бы сравнить разве что с блаженством. В этом состоянии он порой впадал в глубокий транс, в котором его взгляду представали необозримые бездны. Устрашающие галактики скрытых смыслов маячили позади бриллиантовых лучей чистого света, источником которого было, казалось, само Сущее. Или вдруг всплывали из ниоткуда воспоминания детства. Впрочем, описать это состояние словами Мартин не смог бы.

Сегодня, когда он расслабился, когда разжались пальцы и исчезла тяжесть под веками, давившая на глаза, — Мартину явилась Джулия. Вся история их взаимоотношений воскресла в его памяти.

Когда Мартин познакомился с Джулией, она преподавала английский в той же школе, где работал и он. Далее все развивалось без каких-либо сюрпризов — кивки при встречах, совместные ланчи, свидания, постель, свадьба. Сюрпризы начались потом, когда Джулия стала проявлять неугомонность, которую он в ней не подозревал. Ей перестал нравиться городишко, в котором они жили, ей надоела скука и серое однообразие школы, из года в год штампующей выпускников; недовольство Джулии было вполне резонным, однако нетерпеливость жены стала раздражать Мартина. Спорить с Джулией было бесполезно, и они перебрались в Нью-Йорк.

Жизнь в Нью-Йорке оказалась суматошной и хлопотной. Началась она с поисков квартиры, а закончилась ссорой, причиной которой явилось желание Мартина завести ребенка. Вместо того, чтобы наслаждаться супружеской жизнью, они по большей части пытались спасти свой брак. И в конце концов расстались. Разрыв произошел два месяца назад. Мартин в соответствии с классическими канонами погрузил два чемодана и три коробки в автомобиль приятеля и съехал в гостиницу.

Дверь в парную на секунду открылась и тут же захлопнулась. Струя холодного воздуха ворвалась в парную, мигом вырвав Мартина из грез. Обычно это очень раздражало его, однако сейчас он даже рад был вторжению, поскольку воспоминания о Джулии неизменно завершались болезненными фантазиями — то ее насиловал какой-нибудь незнакомец, то разные негодяи заставляли ее сосать их половые члены…

Мартин повернул голову в сторону двери.

— Извини за беспокойство, — услышал он приятный, мелодичный голос.

— А, Роберт, это ты? — отозвался Мартин.

— Как водится, — ответил вошедший.

Из горячего белого облака показалась долговязая фигура Роберта — инструктора по йоге, который начал работать в оздоровительном центре еще до прихода Мартина. Преподавание йоги было основным занятием Роберта, и Мартин высоко ценил его профессионализм, выгодно отличавший этого парня от остальных сотрудников, для которых работа в центре служила лишь приработком. Отношения между ними сложились прекрасные, и за время совместной работы они научились почти безошибочно угадывать мысли и настроения друг друга. Тем не менее, ни один из них не знал точного адреса другого. Обычным предметом разговоров приятелей были те или иные преимущества йоги и гимнастики, позволяющие достигнуть физического совершенства. Когда же речь заходила о физиологических аспектах спортивных занятий, Роберт обычно заявлял:

— Определенные позы и движения — это еще не вся йога. Все это лишь средства для достижения цели.

Какой именно цели — Роберт не уточнял, несмотря на неоднократные просьбы Мартина, отвечая неизменно, что Мартин сам все постигнет, когда будет готов к этому.

Этот тон превосходства слегка раздражал Мартина, но в остальном Роберт ему очень нравился. Мартин даже немного привязался к нему. Однако погруженность в семейные проблемы не позволяла Мартину заводить крепкую дружбу с кем бы то ни было, включая и Роберта.

— Поза трупа у тебя получается лучше всех, — заметил Роберт, глядя на лежащего на полке Мартина: ноги вытянуты, руки вдоль туловища, голова запрокинута. — Мне иногда даже кажется, что ты погрузишься в эту позу слишком глубоко, и я, войдя в парную, обнаружу здесь в один прекрасный день твой хладный труп.

Роберт присел на нижний ярус прямо под Мартином и продолжил:

— Такое случалось, ты знаешь? Некоторые Учителя проделывали такие трюки, чтобы пустить пыль в глаза. Собирали своих учеников, заявляя, что собираются навсегда покинуть телесную оболочку. Потом пышущий здоровьем Учитель ложился на пол, закрывал глаза, переставал дышать — и умирал.

Мартин непроизвольно приподнялся. Лаконичный рассказ Роберта подействовал на него, как натянутая нитка в руках кукольника действует на марионетку. Мартин весь превратился во внимание. О смерти он думал лишь как о чем-то таком, что имеет отношение к другим людям. Мысли о смерти ассоциировались с похоронами, скорбящими родственниками и приятелями усопшего, и с удушливым запахом слишком большого количества цветов, простоявших в небольшой комнате несколько дней. Метафизическое же присутствие смерти никогда не занимало Мартина, поскольку здоровье его было слишком отменным, чтобы думать о внезапной или близкой кончине. Поэтому идея о том, что кто-то может просто прекратить свое существование, и сделать это сознательно, с тем, чтобы преподать наглядный урок своим ученикам — эта идея обрушилась на него со всей неистовой силой.

— Это одна из твоих экстравагантных сказочек, не правда ли? — спросил Мартин.

— Нет, — ответил Роберт. — Вполне документально зарегистрированы несколько таких случаев. Последний произошел четыре года назад.

— Но это же разновидность самоубийства! — запротестовал Мартин и, присев на полке, свесил ноги.

— Только если разграничивать жизнь и смерть, — ответил Роберт. — Для тех, кто постиг истинную сущность мироздания, жизнь и смерть — одно и то же.

Мысли Мартина смешались. С одной стороны, его придирчивый разум отказывался воспринимать то, что лежит за пределами аристотелевской логики. «А» есть «А», всегда им было, всегда им будет, и никогда «А» не станет «В». С другой стороны, рассуждения Роберта странным образом умиротворили Мартина, и ему даже явилось чудное видение. Он вдруг увидел самого себя сидящим в облаке пара, — в то же время понимая, что сидит в облаке пара лишь его тело, а сам Мартин куда-то исчез. И от этого ничего не изменилось. Тело жило своей жизнью, Роберт сидел на прежнем месте, стены, пар, спортивный зал, город, планета. Вселенная — ничего не изменилось. На какую-то долю секунды Мартин узрел ту истину, о которой говорил Роберт: нет никакой разницы между твоим бытием и небытием. Все будет идти, как прежде, своим чередом.

Абсолютная невозможность этого, однако, тут же вытеснила это странное видение из его головы. Этого не может быть! Сердитый внутренний голос с рациональным цинизмом хрипло зашептал, что нынешнее его состояние существенным образом отличается от того, что называют «смертью», ибо в последнем случае он будет мертв, превратится в ничто. Мартин вдруг запаниковал и вмиг вернулся в обычное состояние. Душа вновь соединилась с телом. Я вешу семьдесят четыре килограмма, я весь вспотел, и мне очень хочется пить. Вот это — реальность. А Роберт — чудаковатый малый, чья голова засорена восточными сказками, которые не следует воспринимать всерьез.

Некоторое время оба мужчины сидели молча. В парной воцарилась полная тишина, которую лишь изредка нарушал свист очередной порции пара, поддаваемого в комнату. Оба начали обильно потеть. Сквозь расширившиеся поры организм очищался от накопившихся шлаков. И Мартин, и Роберт впали в некое новое состояние, в котором на первый план выдвигались чисто автоматические функции организма. Главное — это дыхание, пульс, кровообращение, чувство равновесия.

Первым вынырнул из этого транса Мартин.

— Ты действительно веришь в это? — спросил он. — Я имею в виду — ты и впрямь думаешь, что жизнь и смерть — одно и то же?

Роберт выпрямил спину и потянулся. Затем сделал какое-то неуловимое движение, и спина его словно бы надломилась в четырех местах. Мартину показалось, что сейчас из-под лопаток Роберта посыплются искры.

— Это нельзя назвать верой, — ответил Роберт разомлевшим голосом. — Говорить, что жизнь и смерть — одно и то же, вовсе не означает того, что я хочу назвать белое черным. Конечно, если рассматривать жизнь и смерть с определенной точки зрения, то два эти состояния абсолютно не похожи. Я имел в виду другое: мне кажется, что человек должен быть одинаково индифферентен и к жизни, и смерти, и не наделять жизнь большим, нежели смерть, смыслом.

— Кажется, ты не очень-то уверен в том, что говоришь.

— Ну, я всего лишь ученик. Мне, конечно, удавалось в какие-то мгновения проникнуть в суть данного учения, но до просветления мне еще очень далеко, — Роберт усмехнулся: — Очень далеко.

— Да ладно тебе прибедняться! Ты такие номера откалываешь с собственным телом, какие мне даже и не снились. Слишком уж хорош для простого ученика.

— Что касается хатха-йоги — учения, проповедующего физическую гармонию и силу, — то в этой области я, действительно, кое-чего достиг. Но я уже говорил тебе, что это лишь средство для постижения более мудрых истин.

— Проблемы жизни и смерти, например?

Роберт надолго задумался. Потом встал, голова его исчезла в облаке пара, и когда он заговорил, создалось полное впечатление того, что истины вещает обезглавленное тело.

— У тебя что-то произошло в жизни недавно, да? — спросил Роберт. — Извини, что вмешиваюсь, но я чувствую в тебе серьезные перемены. Я уже давно хотел поговорить с тобой, но ты всегда как-то наглухо застегнут, хотя внешне весьма дружелюбен.

Слова Роберта застали Мартина врасплох, но он сразу взял себя в руки и ответил, пожимая плечами:

— Ничего удивительного, что ты заметил во мне перемены. Как-никак мы работаем вместе уже почти три года. — Мартин смахнул с бровей капельки пота и продолжил: — Мы разъехались с женой два месяца назад.

Мартин не намеревался распространяться подробнее, но слова сами сорвались с его губ:

— И причин-то особых не было. Я имею в виду — ничего такого, из-за чего разводятся. Просто она сказала мне, что не хочет заводить детей в ближайшие три-четыре года. Это и послужило поводом для ссоры. Хотя началось все, по-моему, еще в то время, когда я поддался ее уговорам и бросил свою работу. Я был счастлив, когда преподавал в школе. Потом мы путешествовали по Европе, и это было замечательно. Затем вернулись в Америку, переехали в Нью-Йорк, который на первых порах совершенно опьянил нас, привыкших к провинциальной жизни. Джулия поступила на службу к человеку, с которым мы познакомились в Югославии. Он остался очень доволен ее деловыми качествами и положил ей очень солидное жалованье. Я пришел работать сюда. Зарплата моя здесь была в три раза выше учительской. В общем жили мы припеваючи. А потом… Не знаю, наверное, работа и вся эта мишура заслонили от нас… — у Мартина дрогнул голос. — Возможно, мы с самого начала не подходили друг другу, но чтобы понять это, нам понадобилось пять лет. В конце концов мы практически перестали общаться. Каждый из нас находил какие-то причины, чтобы как можно реже появляться в квартире. Я начал подозревать, что Джулия завела себе любовника, и стал подумывать о том, чтобы и самому побаловаться на стороне. А потом в один из вечеров мы заспорили о ребенке. Я хотел, чтобы она родила дочку или сына. Джулия ответила, что это не входит в ее ближайшие планы. Думаю, что весь этот спор был чисто символическим. Но, как бы то ни было, мы вдруг выплеснули все свои эмоции. Я собрал чемоданы и переехал в гостиницу.

Мартин замолчал, потея теперь не столько от пара, сколько от волнения. Затем утер лоб и грустно рассмеялся:

— Странная вещь: я умудрился уложить пять лет супружеской жизни в один абзац.

— Бабба говорит, что когда мы умираем, вся прожитая жизнь умещается в один короткий миг, — сказал Роберт.

— Хорошенькое утешение, — пробормотал Мартин.

— Просто он таким образом напоминает, что все наши драмы не столь уж значимы и важны.

— А что же тогда имеет значение?

— Бог, — ответил Роберт.

— Очередное утешение.

— Иногда это утешение, иногда — нет. Не в этом дело. Бог — это реальность. По сути, Бог и есть единственная реальность. Не существует ничего, кроме Бога. А внутри этой реальности масса самых различных деталей, и ни одна из них ничем не важнее другой.

— Ты действительно в это веришь? — спросил Мартин.

— Я повторюсь: это нельзя назвать верой. Либо ты видишь истину, либо нет.

— А ты видишь? Узрел ли ты сам Бога? Что это — своеобразный экран, на который проецируются наши жизни?

— Это лишь метафора. Каждая религия, каждый человек имеет свой собственный образ Бога. Но великие учителя не устают напоминать нам, что всякий образ Бога — не есть Бог. Бог — это не вещь, не личность, даже не опыт. Бог есть… — теперь замолчал Роберт. Он повернулся и пошел в дальний конец парной, совершенно исчезнув из вида.

— «Бог есть…» — что? — переспросил Мартин.

— Бог есть, — повторил Роберт. — Выразить Бога словами невозможно. Надо просто постичь его, осознать себя Богом. Можно тысячу лет простоять на голове, занимаясь йогой, и ни на йоту не приблизиться к Истине.

— Тогда ради чего стараться?

— Потому что можно ведь и постичь Истину, — ответил невидимый Роберт. Мартин вдруг ощутил себя Моисеем, беседующим с неопалимой купиной. — Есть люди, которые осознали себя Богами и жили как Боги.

— Иисус? — спросил Мартин.

— И он тоже. А еще Будда, Лао Цзы, Кришна, Рамана Махариши. Таких людей много.

— А нынче кто у нас ходит в богах? — спросил Мартин с неприкрытым сарказмом.

— Бабба, — просто ответил Роберт.

— Бабба. Ты уже второй раз упомянул это имя. Это один из тех индусов, чьими портретами облеплен весь город?

Роберт не ответил. Мартин подождал несколько минут, прежде чем продолжить разговор. Пар начал оказывать воздействие на самые глубины организма. Чем-то это походило на опьянение. Он рассказал Роберту о своем разрыве с Джулией, а теперь они беседуют о Боге. Это было весьма странно, но крайне интересно и весело. Мартин почувствовал, как размягчается солнечное сплетение, рассасывается узел, на формирование которого он потратил столько времени и сил.

— Извини, — сказал он после долгого молчания. — Я не хотел унижать твоего учителя.

— Да нет, что ты! Это ничего, — ответил Роберт. — Я просто подумал… Наверное, тебе не захочется пойти сегодня со мной. Я иду к Баббе. У него сегодня собрание, на которое допускаются все желающие.

Первым побуждением Мартина было отвергнуть приглашение. За долгие годы он выработал в себе привычку не поддаваться никакому влиянию, противодействуя импульсивному желанию погрузиться в некий хаос.

Но он вдруг заколебался. Теперь, когда Мартин был совершенно свободным человеком, и ему не нужно было к определенному времени возвращаться домой, — перспектива встречи со святым индусом была самой непривлекательной из тех возможностей, которые мог предоставить ему вечерний Нью-Йорк. Но поскольку Роберт как бы заранее предполагал, что Мартин откажется, — Мартин решил, из духа противоречия, сходить на эту встречу.

— Я не знаю… — сказал он осторожно.

— Собрание назначено на девять часов, — ответил Роберт. — Мы успеем поужинать и попутно я введу тебя в курс дела.

— А чем занимаются на этих сборищах? Может, я не впишусь?

— Да ничего особенного мы не делаем. Сидим вокруг учителя. Иногда поем. Иногда просто молчим. Потом Бабба читает проповедь и отвечает на вопросы.

— Что ж, тогда я согласен.

В это время в дверь парной постучали и послышался чей-то фальшивый фальцет:

— Пар убирать или вы тут будете потом исходить?

Это был Фредди, один из служащих спортивного центра. Круглолицый, невысокого роста двадцатичетырехлетний гомосексуалист. Вообще-то он производил впечатление человека асексуального и выпячивал свои педерастические повадки для того, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание. Если он сохранит свои ужимки достаточно долго, то может превратиться в классическую тетушку — возможно, даже с оборочками на манжетах. Впрочем, парень не был лишен остроумия, и потому раздражал своим поведением только тогда, когда у собеседника его вдруг начинала болеть голова, или тот был не в настроении. Фредди работал в спортзале уже год, одновременно посещая часовщиков. Его заветной мечтой было приобретение собственной лавочки, которая торговала бы антикварными часами.

— Убирай пар, Фредди, — откликнулся Мартин.

— Можно мне войти? — назойливо спросил Фредди.

— Если тебя возбуждают умные беседы, — Мартин тихо подкрался к двери и распахнул ее перед самым носом Фредди.

Однако тот был готов к такому повороту, и Мартин оказался в глупом положении. Фредди смерил Мартина взглядом, задержавшись на его члене.

— Беседа, как же, — кокетливо сказал Фредди и, грациозно повернувшись на одном каблуке пошел прочь. — Я прекрасно разбираюсь в языке тела.

Мартин улыбнулся вслед удаляющейся фигуре. Никогда не испытывавший никакого вожделения к гениталиям другого мужчины, Мартин принимал вполне искренние откровения Фредди за некую причудливую разновидность юмора.

В эту секунду Роберт вдруг положил свою руку Мартину на плечо. Мартина аж передернуло.

— Прости, пожалуйста, — извинился Роберт. — Я не хотел пугать тебя. — Он мягко убрал руку с его плеча.

— Ой-ой-ой! — заверещал Фредди, увидев эту сцену по дороге в гардероб.

Мартин и Роберт вышли из парной.

— Ладно, — довольно оживленно произнес Мартин. — Принимаем душ и закрываем заведение. Ночная смена придет убирать помещение с минуты на минуту.

— Тогда я буду ждать тебя у входа минут через пятнадцать, — предложил Роберт. — Что ты будешь есть на ужин?

Мартин пожал плечами:

— Не знаю. Выбери сам. Ты ведь приглашаешь?

Роберт улыбнулся, и мужчины вошли в душевую, разойдясь по противоположным кабинкам. Мартин тщательно намыливался, смывал пот со своего тела и думал о змеях. О том, как это, наверное, здорово — сбрасывать с себя раз в году огрубелую, старую кожу. Смутное радостное чувство разлилось в его груди. Каскады воды обрушивались на голову Мартина и на его плечи. Он открыл глаза, и ему показалось, что душевая освещена раз в пять ярче обычного, словно кто-то вкрутил новую мощную лампу.

В эти самые мгновения Роберт, который знал, что в этом мире все призрачно, тоже думал о змеях. Только ему пригрезился огромный космический змей, кусающий себя за хвост. Роберт еле слышно прошептал: «Бабба», — и улыбнулся.

Окружающий мир перестал казаться реальным Гейл Годдард. Осталась лишь мерцающая разноцветная аура, которой были окутаны все ее ощущения. Преобладающим цветом был голубой — яркий покров света, озарявший своим сиянием все вокруг.

Гейл сидела на заднем сиденье такси, но ей казалось, что она мчится в вышине на планере, сбивая снежные шапки с горных вершин. Блузка приятно щекотала ее соски, бедра возбуждающе терлись друг о друга. Все ее тело словно пело от радости.

Гейл было двадцать семь лет. Она обладала фигурой манекенщицы — только ягодицы выдавались чуть-чуть больше, чем у моделей, но эти округлости сводили с ума всех мужчин, так что Гейл и не пыталась исправить сей очаровательный недостаток фигуры. Желто-зеленые глаза сверкали на лице такой божественной красоты, что подвигли бы самого Боттичелли запечатлеть его на холсте.

Гейл пребывала в состоянии абсолютной эйфории, которую не смогли развеять даже часы, проведенные ею в школе. Гейл преподавала в четвертом классе бесплатной государственной школы, расположенной в Уильямсбурге — той части Бруклина, где издавна проживала община хасидов, и которую с недавних пор стали обживать пуэрториканцы. Противоположные тротуары одной и той же улицы принадлежали разным мирам, каждый из которых имел массу доводов в пользу того, почему он должен существовать обособленно. Ультраортодоксальные евреи отдавали своих детей в собственные начальные школы, так что среди тридцати двух одиннадцатилетних воспитанников Гейл многие еле-еле говорили по-английски. Частенько Гейл приходилось повышать голос и прибегать к угрозам, ибо она не достигла еще той преподавательской зрелости, которая сама по себе вызывает уважение у учеников. Кроме того, в своей работе Гейл приходилось руководствоваться официальными образовательными догмами и вдалбливать в головы непоседливых мальчишек сведения о колониальных войнах в Индии, о структуре правительства США и о прочих никому не нужных вещах.

Будь ее воля, Гейл оставила бы в расписании только математику и английский, отдав все остальное время музыке, танцам и разным играм. Однако она не настолько была уверена в себе и, к тому же, подобный радикализм мог привести к потере работы. В общем, Гейл, как и все ее коллеги, покорно сносила рутину школьной жизни.

После школы Гейл возвратилась домой, и весь день провела в бесцельном шатании по квартире. Играла с котом, смотрела из окна, приняла ванну. К Джулии она собиралась в восемь вечера, так что занять себя Гейл могла только размышлениями о неожиданном событии, происшедшем накануне. Эллиот предложил ей руку и сердце.

Гейл познакомилась с ним примерно год назад, в кабинете у Джулии. Эллиот произвел на нее тогда неоднозначное впечатление. С одной стороны, Гейл почувствовала неприязнь к плотно сбитому коротышке с мясистыми пальцами, который беззастенчиво разглядывал ее груди. Однако одновременно что-то екнуло в душе Гейл. Быть может, на нее подействовало то обстоятельство, что человек этот был очень богат, а может, в подсознании проснулись сокровенные мечты — например, иметь возможность облететь весь земной шар на собственном самолете… На ум вдруг пришли мысли о проституции, что часто случается с людьми, которые честны перед собой. Пожалуй, это может стать реальностью, подумала тогда Гейл. Она уже достаточно взрослая и прекрасно понимает, что самое большее, на что ей можно рассчитывать в жизни — это превратиться в старую деву-«училку», в лучшем случае, в супругу школьного директора.

Поэтому, когда в поле зрения оказался Эллиот, она поймала себя на том, что взвешивает потенциальную выгоду, которую может принести ей это знакомство. Эллиот попросил у нее номер телефона, позвонил через два дня, и в ту же ночь Гейл уже лежала на его кровати и смотрела на свое отражение в зеркале, подвешенном к потолку. В этом зеркале крепкий невысокий мужчина яростно сверлил своим членом плоть прекрасной женщины. В принципе, Гейл была готова к такому развитию событий, но ее приятно поразила та нежность, которая последовала вслед за половым актом. Оргазм ее получился каким-то лютым. Одерживая похотью, она раскрыла перед Эллиотом свое влагалище, и, сжав ягодицы, превратилась в сплошное горячее лоно. Эллиоту пришлось трахать ее больше часа, прежде чем удалось преодолеть искусные преграды Гейл, и та сдалась окончательно. Такие игры ему нравились. Эллиот всякий раз, когда красивая женщина соглашалась лечь с ним в постель, удивлялся этому обстоятельству. Он знал, что женщина загипнотизирована его богатством, но никак не мог понять, почему она так раскрепощается, едва только оказывается раздетой в его постели. Лишенному абстрактного мышления Эллиоту было невдомек, что трахался он с той же энергией и напором, с какими делал деньги, и устоять перед его животной сексуальностью женщины не могли.

Гейл решила: «Пусть этот сукин сын потрудится как следует!» Ей было интересно, каким Эллиот будет в постели и каковы будут ее собственные ощущения, когда его энергия взорвется в ее лоне. Однако сдаваться без боя она не собиралась. По иронии судьбы, чем больше противодействия оказывала Гейл, тем проще Эллиоту было преодолеть создаваемые ею преграды, поскольку Эллиот знал, как нужно обходиться с женщинами: когда обращаться с ними сурово и когда приласкать, когда идти напролом — и когда отступать, как дразнить их, и как удовлетворять. К тому же он не ведал усталости. И был искусным любовником. Он входил в плоть Гейл под разными углами до тех пор, пока она не стала истекать соком, а потом, не дав ей переменить позу, резко менял направление и скорость фрикций, застигая Гейл врасплох, и проникал в самые потаенные уголки ее влагалища. Все это время он не спускал с Гейл глаз, а руки его не переставая гладили ее обнаженные груди и восхитительную попку.

Эллиоту очень нравилось впиться губами в рот своей партнерши и ловить ее стоны. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем Гейл сдалась окончательно. Она широко раздвинула ноги и приподняла их вверх, обняла его за плечи, впилась языком в губы Эллиота, закрыла глаза и начала страстно двигать тазом навстречу его всепроникающему члену. Приближение оргазма оба почувствовали одновременно, и стиснув друг друга в объятиях, полностью отдались ритму, забыв о том, кто из них строен, а кто не очень, кто красив, а кто уродлив, кто богат, а кто беден, кто мужчина, а кто женщина.

После полового акта Эллиот с трогательной заботливостью приготовил легкий ужин, и они, попивая ароматный кофе, просто и откровенно рассказывали каждый о себе. Магия секса в очередной раз сделала свое дело, и два человека из незнакомцев превратились в близких людей.

Проснувшись на рассвете, Гейл испытала своеобразное эмоциональное похмелье. Был даже момент, когда она готова была незаметно выскользнуть из постели, быстро одеться и бежать из дома Эллиота без оглядки. Опыт удался на славу, а еще прекраснее то, что он закончился. Эллиот лежал на боку, щеки потемнели от однодневной щетины, и небритое лицо сразу стало выдавать его солидный возраст. Гейл отодвинулась к дальнему краю кровати и, приподнявшись, уселась на самом краешке матраса. Что-то заставило ее остановиться в нерешительности. Гейл почувствовала на своей спине его взгляд и поняла, что Эллиот проснулся. Он перекатился по кровати поближе к ней. Гейл обернулась. Момент был чрезвычайно щекотливый. Оба они уже не те, что вчера. Они знают достоинства и недостатки друг друга, каждый из них в курсе жизненных перипетий другого, каждому знаком запах другого… Они квиты и могут расстаться без взаимных упреков, без чувства стыда и дискомфорта.

Но что-то заставило Гейл вновь опуститься на кровать. Положив голову на бедро Эллиоту, она вздрогнула, закрыла глаза и взяла в рот его член. Эллиот стал гладить ее волосы, а она сосала и облизывала его член, пока он не кончил. Впервые за целый год Гейл вновь познала вкус спермы.

Следующие два-три месяца они встречались практически каждый день. На личном самолете Гейл полетать не довелось, но обедала она теперь в ресторанах, о существовании которых прежде и не подозревала. И не раз проносилась с ветерком по Ист-Хэмптону в роскошном «бентли». На туалетном столике множилась коллекция дорогостоящих безделушек. Когда же Эллиот подарил ей брошь за восемь тысяч долларов, Гейл поняла, что она переступила определенную черту в жизни Эллиота. Тому ничего не стоило бросить Гейл пачку сотенных ассигнаций и сказать:

— Дорогая, почему бы тебе не приобщиться к чему-нибудь прекрасному?

В какой-то из дней Гейл уже не могла не признаться себе в том, что она попалась на крючок. Ей доставляло удовольствие идти по жизни по ковру из банкнот. Ей нравилась атмосфера, окружающая богатых людей. Ей, наконец, нравилось, как трахается Эллиот.

«Ну ладно, — сказала она себе. — Теперь я — содержанка. Я мечтала об этом, и это случилось. Что дальше?»

А дальше игра становилась по-настоящему интересной. Потому что и Эллиот попался на ее крючок. Он привык к Гейл, вошел во вкус, и начал экспериментировать. В одну из ночей он вдруг улегся у ног Гейл и попросил ее истоптать его ногами. Полусонная Гейл впервые за все время их связи допустила ошибку. Она сказала, что не может сделать этого, и попросила Эллиота простить ее, полагая, что именно этого и хочет любовник. Но Эллиот вдруг отшвырнул ее с такой силой, что Гейл, пролетев метра два, слетела с кровати на пол. Этот полет мигом привел ее в чувство и, очнувшись, Гейл увидела, что Эллиот стоит над ней с искаженным от ярости лицом:

— Ты оскорбила меня, — свирепо произнес он, сжимая кулаки. — Я от тебя без ума — настолько, что попросил тебя попрать меня ногами. Это столь же непривычно для меня, сколь и для тебя. Но это не значит, что ты должна терять уважение ко мне. Не теряй ко мне уважения, даже когда я лижу твою задницу. И тогда я буду платить тебе тем же.

В то мгновение Гейл увидела Эллиота насквозь, прочитав все его потаенные мысли.

«А что, если он вдруг захочет жениться на мне?» — промелькнуло в ее голове. А сразу вслед за этим Гейл сообразила, что Эллиот хочет ребенка.

Однако больше они к этому эпизоду не возвращались. Время бежало, месяцы незаметно сложились в целый год, и вот уже минуло четырнадцать месяцев с того дня, когда Эллиот впервые переспал с ней. Встречи их понемногу становились шаблонными. Эллиот отсутствовал в Нью-Йорке примерно четыре месяца в году, и в эти дни Гейл могла делать все, что ей заблагорассудится. Когда же Эллиот бывал в городе, само собой подразумевалось, что Гейл будет сидеть у телефона и ждать его звонка. Эллиот мог встречаться с нею четыре раза в неделю, а мог и не звонить в течение десяти дней. По какому-то неписаному правилу Гейл, тем не менее, должна была быть дома не позднее полуночи в те дни, когда Эллиот не назначал ей свидания — на тот случай, если Эллиоту вдруг захочется в последний момент включить траханье с Гейл в плотный распорядок дня. Конечно, это не могло не раздражать Гейл, ибо время и место встреч должны все-таки назначаться по обоюдному согласию. Однако, когда двое искренне привязаны друг к другу, неожиданная, незапланированная встреча обычно доставляет массу удовольствия.

С той самой ночи, когда Гейл поняла, что они с Эллиотом испытывают друг к другу нежные чувства, она научилась не обижаться на него по пустякам, гася тем самым потенциально возможные конфликты в самом зародыше.

Но вчера Эллиот, что называется, «продинамил» Гейл. Он обещал заехать за нею домой, — квартира Гейл ему, кстати, определенно не нравилась, поскольку была маленькой и лежала в стороне от основных маршрутов деловых поездок Эллиота, — но обещания не сдержал. Когда минуло два часа с того времени, на которое назначена была встреча, Гейл начала испытывать хорошо всем известное чувство — злость и обиду вперемежку с беспокойством. Она позвонила Эллиоту в апартаменты на Мэдисон-авеню, но там никто не брал трубку. Даже прислуги не оказалось на месте. Гейл подумала, что у него, быть может, незапланированная деловая встреча, но в этом случае Эллиот непременно позвонил бы ей. Значит, он либо попал в какую-нибудь переделку, либо убит. Гейл вдруг расхохоталась, поймав себя на том, что первое, о чем она подумала, допустив, что Эллиот мертв — это оставил ли он ей какое-либо наследство.

Как бы там ни было, Гейл не претендовала ни на что. Подарки Эллиота были замечательными, но она настояла, несмотря на его уговоры, на том, что будет продолжать работать, жить в прежней квартире и сохранит свой прежний стиль, включая и манеру одеваться. Меховая горностаевая накидка, подаренная Эллиотом, по большей части висела в шкафу. Гейл надевала ее крайне редко, и то лишь дома, чтобы покрасоваться перед зеркалом. Интуиция подсказывала ей, что как только она станет финансово зависимой от своего любовника, дело может кончиться разрывом.

Прошел еще один час, и не на шутку обеспокоенная Гейл начала разговаривать вслух, проклиная Эллиота и одновременно молясь о том, чтобы с ним ничего не случилось. В конце концов она позвонила Джулии, поделилась с ней своими тревогами, но та, погруженная в свои собственные проблемы, стала говорить дежурные фразы о том, что все в порядке, и высказывать обычные предположения — задержался на работе, сломался автомобиль… Тем не менее, голос подруги немного успокоил Гейл — так женщины подбадривают друг друга, когда их мужчины уходят на войну. Джулия, наверное, уже в десятый раз повторила, что с Эллиотом наверняка все в порядке, когда Гейл услышала звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Эллиот.

Теперь, когда выяснилось, что с Эллиотом действительно все в порядке, все страхи и волнения Гейл мигом трансформировались в ярость. Пусть он не ждет от нее прощения. Он так жестоко обманул ее, что она сейчас разорвет его на части.

Все это, конечно, произошло на уровне подсознания, и никаких изменений в поведении Гейл Эллиот поначалу не заметил. Она просто бросила на него короткий взгляд, пока он снимал пальто, развязывал галстук и стаскивал с себя ботинки.

— Явился, — сказала она спокойно в телефонную трубку.

— Вот и замечательно, — обрадовалась Джулия на другом конце провода. — Видишь, ты волновалась совершенно зря.

— Да-а-а уж, — ответила Гейл, растягивая слова. И добавила дружелюбно, с трудом сдерживая ярость по отношению к Эллиоту. — Спасибо тебе, родная. Я тебе завтра перезвоню.

Эллиот, наконец, осмелился поднять глаза на Гейл и понял, что пощады не будет. Самое печальное, что он действительно ВИНОВАТ. И вину свою он искупить вряд ли сможет. Он был с другой женщиной, и женщиной этой была Джулия.

Год назад он уже крутил короткий роман со своей секретаршей. Длился он не больше двух недель, завершившихся тремя ночами бурного анального секса. Тогда они как бы выплеснули все свои эмоции, которые прежде держали в узде, повинуясь этикету отношений между начальником и подчиненным. Так заядлый автомобилист, выбравшись с запруженных городских улиц на трассу, врубает скорость сто миль в час, чтобы дать почувствовать автомобилю всю его мощь.

Когда они встретились в последнюю ночь, оба — и Эллиот, и Джулия — твердо решили, что эта ночь действительно станет последней. Джулия чувствовала себя виноватой перед Мартином, и продолжение связи было чревато эмоциональным срывом, что, в свою очередь, отразилось бы на ее работе. В общем, оба пришли к единодушному решению связь прекратить. Но, как говорится, отведав крови, и Джулия, и Эллиот прекрасно понимали, что в один прекрасный день они могут не удержаться. Не раз, когда Джулия проходила мимо стола Эллиота в обтягивающем платье, тот вспоминал, как эта женщина пожирала своими ягодицами его член. А Джулия, чувствуя на себе взгляды Эллиота, вспоминала, как могучий член сверлил ее плоть до тех пор, пока она едва не теряла сознание.

Тот самый прекрасный день настал вчера, Джулия всем своим видом давала понять, что постель ее пуста. Эллиот знал о ее формальном разрыве с Мартином, но прошла неделя, прежде чем он понял, что это серьезно, а потом понадобилось еще два месяца, чтобы произошел взрыв. И когда на них обоих все это нахлынуло, они ощутили себя солдатами перед дулами автоматов. Эллиот впервые за двадцать лет совершенно потерял самообладание и даже не догадался позвонить Гейл, чтобы перенести встречу.

Заняться любовью прямо в офисе и даже на своей квартире Эллиот не мог: Гейл могла позвонить в оба этих места, а он все же был не настолько циничным, чтобы заниматься с кем-то любовью, пока ему названивает дама сердца. Поэтому, когда им с Джулией стало уж совсем невтерпеж, Эллиот предложил Джулии поехать к ней домой после работы. У Джулии задрожали коленки, но она согласилась. И вот, после двухчасового полового акта, когда Эллиот и Джулия отдыхали, попивая кофе в постели, — вдруг зазвонил телефон. Раздалось два звонка, а потом, через некоторое время, позвонили вновь. Это был условный сигнал — так звонила Гейл, поскольку Джулия ни с кем, кроме нее, общаться в эти дни не хотела.

— О Господи, это Гейл, — воскликнула Джулия, вдруг осознав, что в связи с нынешней ситуацией она виновата не только перед Мартином, но и перед своей ближайшей подругой. Она же в постели с ее любовником! Все же Джулия заставила себя снять трубку.

Когда Гейл поделилась с ней своими тревогами, Джулия поняла, что ситуация гораздо более ужасна, чем ей представлялось минуту назад. Оказывается, ради свидания с ней Эллиот не пошел на свидание с Гейл. По сузившимся глазам Джулии Эллиот понял, что теперь он подвергается двойному риску. Если же о случившемся узнает еще и Мартин, то риск станет тройным. Эллиот быстро оделся и, объясняясь жестами и взглядами с Джулией, которая по-прежнему разговаривала с Гейл, помчался к своей любовнице. Когда он вошел в квартиру Гейл, та по-прежнему беседовала по телефону. По ее взгляду Эллиот понял, что Джулия не сказала ей правду, так что от этих объяснений он избавлен. Но ему предстоит выдержать ярость Гейл. Эллиот был достаточно умен, чтобы предположить, что Гейл, воспользовавшись предоставившимся случаем, выскажет ему все, что накопилось на ее душе за последний год.

— Жуткий день сегодня был, дорогая! — прокричал он из коридора, вымученно пытаясь придать своему голосу шутливый тон. Главное — ни словом не обмолвиться о том, что он заставил ее ждать три часа. Оба и так прекрасно понимают это, но если сейчас привлечь внимание к своему опозданию, то немедленно последует взрыв. А Эллиоту нужно выиграть время. И непременно принять душ. Пусть Гейл немного остынет, прежде чем сосредоточит все свое внимание на нем. А там уж Эллиот сведет ссору на нет. Но до этого просто необходимо принять душ, ибо по опыту своему он знает, что выяснение отношений закончится постелью. А Эллиот весь в вазелине и выделениях Джулии. Конечно, Гейл может этого и не заметить, но риск слишком уж велик. На самый крайний случай Эллиот приберег вариант, предусматривающий частичное признание: он скажет, что действительно переспал с проституткой. Но все же хотелось бы как-нибудь избежать этого.

— Я жду объяснений, — ледяным тоном отозвалась Гейл. Взгляд ее был похож на взгляд капитана спасательной шлюпки, который отцепляет от борта пальцы пытающегося влезть в лодку несчастного, потому что тот — лишний, и шлюпка может перевернуться. На ее стороне — сознание собственной правоты, то самое чувство, которое в давние времена явилось движущей силой крестовых походов и прочих кровавых деяний. Чувство вины приковало Эллиота к позорному столбу, и Гейл лихо щелкала бичом, прежде чем нанести сокрушающий удар.

Эллиот стал бочком пробираться поближе к ванной Он так перепугался, что ему казалось, будто Гейл уже учуяла запах незнакомой соперницы.

«Вот ведь дикость какая, — подумал Эллиот. — Считаем себя самыми разумными существами, а единственное, на что пригоден наш большущий мозг — это на то, чтобы всячески препятствовать нормальным биологическим потребностям организма».

— Я виноват, родная, конечно же, виноват, — пробормотал Эллиот, понимая, что лучше всего покаяться. Конечно, было бы идеально вместо разговоров обнять сейчас Гейл, но… этот запах!

«Она хочет обращаться со мной, как с пацаном, — подумал он про себя. — Чтобы ровно в девять был дома, приготовил уроки и почистил зубы. И хватит шляться где попало и с кем попало».

А вслух сказал:

— Я так устал, дорогая. Первое, что мне сейчас необходимо — это душ. — И добавил, виртуозно балансируя на самом краю пропасти: — А ты сообрази пока что-нибудь выпить, ладно? Я быстро.

И прежде чем Гейл успела что-либо сообразить и ответить, Эллиот скрылся в ванной и закрыл за собой дверь.

Несколько секунд Гейл тупо смотрела на дверь ванной, а потом направилась в кухню смешивать водку с мартини. Первая стычка обошлась без серьезных потерь, и походила скорее на перестрелку, чем на серьезный бой. Противники как бы присматривались друг к другу, прежде чем бросить в сражение основные силы.

Гейл наколола льда, выжала лимон и, достав шейкер, принялась смешивать коктейль, улыбаясь своим мыслям. Несмотря на всю свою злость, она все же была рада, что Эллиот вернулся. Но теперь он должен заплатить за причиненные ей треволнения. И Гейл не успокоится, пока не выместит на нем всю злобу. А потом они займутся любовью — в этом Гейл уверена. Уверена она была и в том, что Эллиот изменил ей с какой-то женщиной, и в эту самую секунду смывает с себя следы преступления.

Гейл не ревновала Эллиота к женщинам, с которыми он имел случайные связи. Она прекрасно знала, какими неистощимыми запасами эротической энергии обладает Эллиот, знала и о том, что в течение дня ему приходится сталкиваться с привлекательными коллегами по бизнесу и молоденькими секретаршами. «Странно, — вдруг сообразила Гейл, — мы, оказывается, делим женский пол на собственно женщин и на секретарш, как будто последние являются каким-то особым подвидом». Известно было Гейл и то, что Эллиот любит ее, хотя и не очень-то проявляет свои чувства. Он напоминал ей мальчишку, который не может скрыть разочарования, когда в конце ковбойского фильма главный герой целует героиню, а не коня. Конечно, ее бы очень напугала серьезная связь Эллиота с какой-нибудь женщиной, но в то же время мысль о заочном соперничестве с дамой, позарившейся на Эллиота, приятно возбуждала Гейл. Нет, сейчас она сердится на Эллиота не из-за ревности, а из-за того, что он заставил ее ждать и волноваться.

Эллиот смотрел на возможные последствия сегодняшнего недоразумения гораздо серьезнее. Если Гейл узнает, что он был с Джулией, то действия ее могут оказаться совершенно непредсказуемыми. Эллиот представил себе, как Гейл бросается на него с кухонным ножом. А может произойти нечто еще более ужасное. Например, с Гейл приключится шок. Эллиот легче перенес бы истерику, чем неподвижное сидение в кресле с блуждающим взором, дрожащим подбородком и побледневшим от горя лицом. Но это было только началом. Потому что вслед за Гейл перед мысленным взором Эллиота предстала Джулия. Она не знала, что в тот самый момент, когда Эллиот проникал в ее анальное отверстие, он должен был находиться рядом с Гейл. Встреча их получилась довольно нервной, но они молчаливо придерживались прежнего соглашения — если уж трахаться, то так, чтобы не влезать в чужую жизнь. Поэтому, когда позвонила Гейл, и Джулия узнала, как на самом деле обстоят дела, Эллиот почел за благо ретироваться прежде, чем начнут сгущаться тучи. Единственным спасением Эллиота было то, что он знал: Джулия не станет причинять боль своей ближайшей подруге, и потому не расскажет Гейл о случившемся. Однако она весьма осложнит ему жизнь в офисе. Намыливая второй раз мошонку, Эллиот лихорадочно прикидывал, насколько он уязвим для Джулии. Его аж передернуло. Джулия запросто может засадить Эллиота за решетку лет на десять. Не то чтобы он вел противозаконную деятельность — нет. Но некоторым горным инспекторам Эллиот во время сделок дарил ценные подарки, которые прокурор запросто может счесть за взятки. И тогда Эллиота ждет тюрьма.

Ситуация усугублялась еще и тем, что Эллиот вновь страстно желал Джулию. Ему трудно было покинуть ее квартиру после звонка Гейл, потому что как раз в тот момент он начал ощущать вторую эрекцию, длившуюся у него обычно несколько часов, и улыбался в предвкушении новых забав, неизвестных пока Джулии, хоть у той и был атлетически сложенный супруг. Эллиот уже понял, что Мартин понятия не имел о том, что называется «грязным сексом», а в Эллиоте женщин привлекала как раз эта сторона сексуального опыта. По сути, он был тем грязным насильником, о котором втайне мечтают все женщины.

— Не приведи Господь еще и с этим тупицей разбираться, — сказал себе Эллиот, вылезая из ванны. Он встречался с Мартином раз пять-шесть, после чего обоим мужчинам стало ясно, что самое теплое чувство, которое они могут испытывать друг к другу, называется личной неприязнью. Эллиот оценил высшим баллом физическое состояние Мартина и знал со слов Джулии, что тот может быть хорошим любовником, но уже ничего не могло разубедить Эллиота в том, что у этого молодого жеребца и на месте мозгов — одни мускулы. И вот теперь Эллиот стоял перед малоприятной перспективой: этот тупица может прознать про то, что Эллиот трахал его жену во все щели, да к тому же на постели Мартина.

«Что он тогда будет делать?» — подумал Эллиот, хотя и не питал особенных иллюзий касательно своей судьбы: если инструктор гимнастики решит сделать из него отбивную, то Эллиоту конец.

— Ладно, — вздохнул он, насухо вытерся, повязал полотенце вокруг бедер и взялся за дверную ручку. — Поживем — увидим.

Вдруг совершенно неожиданно Эллиот ощутил себя молодым, стройным и беззаботным. Он по уши погряз в проблемы, а это значит, что он, Эллиот, по-прежнему обладает опустошительной сексуальной энергией: одна женщина любит его, вторая сходит с ума от его члена, а в перспективе вырисовывается еще и ревнивый муж. Черт побери!

Гейл, уже изрядно поостывшая, ожидала увидеть слегка испуганного и кающегося Эллиота, а тут из ванной комнаты выходит чисто вымытый, спокойный, довольный собой, улыбающийся господин… Естественно, она тотчас вновь закипела от ярости.

Эллиот осознал свою ошибку за секунду до того, как над его головой просвистел стакан с коктейлем. Он едва успел пригнуться, и стакан разлетелся вдребезги, разбившись о стену позади него и забрызгав все вокруг водкой. Лимонная долька и оливки прилипли к обоям.

Эллиот медленно выпрямился. Все те беды, о которых он фантазировал в ванной, оказались реальными, и теперь ему потребуется все его терпение и время, чтобы справиться с ними. Плавного и приятного перехода из задницы одной женщины во влагалище другой не получится.

— Я с ума сходила от переживаний! — заорала Гейл.

— Ну ладно, ладно… Успокойся, — сказал Эллиот и примирительно выставив перед собой руки, осторожно двинулся в сторону Гейл.

Он понимал, что выглядит со стороны по-дурацки: толстый пожилой коротышка, вымаливающий в дрянной квартирке пощаду у своей хозяйки, которую заставил ждать несколько часов. Сцена была тем более нелепой, что к его ногам — к ногам состоятельного, сексуально привлекательного мужчины — готовы были пасть дюжины самых красивых женщин в мире.

«Что же в ней такого особенного? — думал Эллиот, глядя на припухшее от слез лицо Гейл, одетой в какой-то бесформенный домашний халат, совершенно скрывающий все достоинства ее фигуры. — Она, конечно, красива, но с некрасивыми я никогда дела не имел. Она ничуть не умнее прежних моих знакомых, ничем не интереснее… Что же заставляет меня опускаться до подобных сцен?»

Как ни странно, но в следующую секунду Эллиот понял, в чем дело. Он просто любит Гейл. При слове «любовь» Эллиот прежде морщился. Он слишком хорошо знал женскую натуру и был абсолютно уверен в том, что деньги могут повлиять и на это, как полагали, самое возвышенное человеческое чувство. Правда однажды, когда ему было лет двадцать, Эллиот предложил руку и сердце одной даме, но та восприняла его слова как проявление слабости. Эллиот тотчас охладел к ней и ретировался, не желая превращаться в коверного. Несостоявшаяся супруга начала было рыдать, но Эллиот оборвал ее:

— Ты плачешь о себе, так что потрудись делать это наедине с собой.

На том и расстались.

«Может, мне сейчас одеться и послать Гейл куда подальше? — подумал Эллиот. — Зачем мне надевать на себя хомут?» Но он вновь одернул себя. Он совершил дурной поступок, чувствовал себя виноватым и ждал наказания. Если бы сейчас Гейл привязала его к кровати и отхлестала ремнем, то Эллиот стал бы самым счастливым человеком на свете. А Гейл — самой ликующей женщиной в мире. Однако они не могли адекватно воспринимать истинные потребности психики. Они были не в состоянии даже назвать вещи своими именами, предпочитая вести долгую и никчемную словесную перепалку.

— Что ты заладил «ладно, ладно…», негодяй ты этакий, — вновь повысила голос Гейл. — Где ты шлялся?

— У меня была назначена встреча, — брякнул Эллиот, пуская пробный шар.

— Ну и как она в постели? — рявкнула Гейл, позабыв, что это ее не особенно волновало минуту назад.

Эллиот по-военному повернулся «кругом» и зашагал в кухню. Теперь ему действительно хотелось выпить. К тому же он достаточно владел собой, чтобы помнить о том, что лучший способ борьбы с прямыми обвинениями — подождать, пока обвиняющий о них забудет. В этом случае обвиняющий уже не требует ответа на свой вопрос. Этому трюку Эллиота научил священник-иезуит, с которым ему пришлось жить в одном отеле в Гонконге. Эллиот со священником тогда крепко выпили и обменялись секретами своего ремесла.

Войдя на кухню, он принялся смешивать второй коктейль. Эллиот весь подобрался, поскольку не знал, последует ли Гейл вслед за ним. Увидев, что она осталась в комнате, он громко спросил:

— Тебе сделать мартини?

Последовало долгое молчание, а потом послышался брюзгливый голос Гейл:

— Да.

Эллиот улыбнулся. Ему удалось продержаться еще один раунд. Сколько их предстоит впереди, Эллиот не знал, но был точно уверен в одном: бой закончится либо полным изнеможением обоих соперников, либо чистой победой одного из них. Он искренне желал этой победы Гейл, ибо она была права, и в случае подобного исхода поединка удовлетворила бы свою обиду. Однако в то же самое время Эллиот не хотел оказаться прижатым к канатам и измочаленным, и потому боролся со всей возможной искусностью. Ему впервые пришло в голову, что нынешняя разборка может закончиться разрывом, и на него вдруг стали поочередно накатывать приливы печали и радости.

Когда Эллиот вернулся в комнату с двумя бокалами, он был уже гораздо более трезвомыслящим человеком, чем пару минут назад.

Настроение Гейл тоже постепенно менялось. Когда Эллиот смешивал коктейли, она сидела на своем кресле неестественно прямо. Потом, немного расслабившись, села поглубже. Честно говоря, она уже устала сердиться. Во рту появился неприятный терпкий привкус, и Гейл с нетерпением ждала, когда же появится Эллиот с водкой. Она тоже успела осознать, чем чревата сегодняшняя ссора, и потому, когда Эллиот вернулся с бокалами, Гейл решила поменять тактику, оставаясь вместе с тем готовой к самому худшему развитию событий.

Эллиот присел рядом. Гейл взяла бокал, они чокнулись и улыбнулись друг другу — так два боксера касаются перчаток друг друга в центре ринга, прежде чем постараться избить соперника до потери пульса.

— Будь здорова, — сказал Эллиот и пригубил из бокала.

Несколько минут они сидели молча, потягивая напиток. За окном с включенными сиренами пронеслась кавалькада пожарных машин. В комнату вошла кошка Гейл, внимательно посмотрела на человеческие существа, нашла их непроходимо глупыми, вскочила на подоконник и уставилась на улицу, думая о чем-то своем с той присущей кошкам отрешенностью, которой позавидовали бы даже дзен-буддийские монахи.

— Где ты был? — спросила, наконец, Гейл — но на сей раз вполне спокойно.

Эллиот украдкой набрал побольше воздуха в легкие. Вот и первое нехитрое ухищрение, тщательно замаскированный капкан. Умиротворенный тон после вспышки рассчитан на то, что Эллиот, потеряв бдительность, ляпнет что-нибудь, очень похожее на правду. Первым побуждением Эллиота действительно было сказать, что с Джулией вследствие скопившихся неприятностей случилась истерика, и он отвез ее в ресторан — с тем, чтобы отвлечь от мыслей о самоубийстве. И что поэтому у него не было возможности позвонить Гейл. Эта версия сразу заставила бы капитулировать Гейл. Она осудила бы себя за недостойные подозрения и за то, что сердилась на него. Потом она накормила бы его ужином, а затем они легли бы в постель. Правда, после ухода Эллиота Гейл тут же бросится звонить Джулии, и той придется очень-очень быстро шевелить мозгами.

«А что, это было бы неплохим тестом для моей сверхумелой исполнительной секретарши», — подумал Эллиот, с трудом сдерживая улыбку.

Но, конечно же, этот вариант неприемлем.

— Я… — начал Эллиот и затих, уставившись на ковер. На ум не приходило ровным счетом ничего. Он в прямом смысле слова не знал, какую сочинить историю. И вдруг выпалил: — Я хочу жениться на тебе.

Гейл от удивления разинула рот. Можно сказать, Эллиот влепил ей эмоциональную пощечину. Впрочем, Эллиот и сам оторопел от собственных слов. По спине Гейл поползли мурашки. Она ожидала услышать все, что угодно, но только не эти слова.

— Я не поняла, — сказала она.

— Я тоже, — честно признался Эллиот. Теперь, когда произнесено первое предложение, довершить абзац не составит особого труда. Быть логичным гораздо проще, чем быть оригинальным. — Мне пришло это в голову в середине дня. Я сидел за своим письменным столом, уточнял детали Хартсвильской сделки и думал о предстоящем свидании с тобой. Ты же знаешь, как я ненавижу твою квартиру — она постоянно напоминает мне о причинах, по которым ты хочешь оставаться финансово независимой.

Эллиот отпил еще глоток мартини. Пока что он говорил чистую правду. Это было удивительно. Как только Эллиот произнес изначальную ложь, оказалось, что дальше можно говорить правду. Он продолжил:

— И я всерьез задумался о наших отношениях. Прошло уже четырнадцать месяцев со дня нашего знакомства. И что дальше? Я имею в виду — сколько можно играть в эту игру? Тогда мне пришла на ум мысль о разрыве. Однако она меня совершенно не обрадовала, и тогда я решил поступить прямо противоположным образом.

— Не могу поверить, — сказала Гейл, глядя на Эллиота с нескрываемым удивлением.

— Я тоже, — ответил Эллиот широко улыбаясь. Ложь, наконец-то, удивительным образом превратилась в правду. «Похоже, правда — это ниточка, которую можно протянуть через ушко, умело воткнутых друг за другом иголок лжи», — подумалось ему.

Гейл поставила бокал на столик и прижалась к Эллиоту, сцепив его пальцы со своими. Все было забыто раз и навсегда. Заметив это, Эллиот погрузился в размышления о том, как замечательно он выпутался из тройного капкана. Этот шаг примирит его с Джулией и предотвратит возможные обвинения со стороны Мартина, если тот вдруг узнает, что Эллиот трахал его жену. Однако Эллиот понимал, что платит за свой неблагоразумный поступок очень большую цену.

«Но, черт побери, — подумал он, — быть может, в глубине души я действительно хочу жениться?!»

Как только эта мысль пришла ему в голову, он сразу понял, что будет говорить дальше:

— Я достиг почти всею, чего можно достичь в мои годы, — сказал он, пожимая ей руки. — Осталось только завести наследника. И я хочу, чтобы его родила мне ты.

Гейл зарылась лицом в его грудь и заплакала. Эллиот и кошка удивленно переглянулись. Зверек, конечно, не мог понять, о чем говорят человеческие существа, но интуиция подсказала кошке, что между людьми происходит что-то важное, и это определенным образом скажется и на ее жизни. Эллиот, как и многие люди, считал, что хотя кошки и глупее обезьян, они, тем не менее, гораздо более понятливы. Как бы в подтверждение этой гипотезе кошка, сконфузившись, отправилась на кухню доедать свой ужин.

Гейл, слегка отстранившись от Эллиота, пристально уставилась в его глаза. Душа ее превратилась во вместилище многочисленных вопросов.

Эллиот между тем продолжал:

— Короче говоря, после работы я решил опрокинуть пару рюмок. Я прикинул, что в этом случае опоздаю на полчаса, но это не сможет повлиять на наши планы. Но чем больше я пил, тем четче осознавал всю важность того, что собирался сказать тебе сегодня. Я не мог позвонить тебе по телефону и объяснить, что со мною происходит, — или хотя бы извиниться. Ты сразу бы уловила мое волнение и стала бы нервничать еще сильнее.

— Но почему ты так расстроился? Неужели мысль о женитьбе на мне причиняет тебе столько боли?

Эллиот отвернулся. Сейчас последует самый трудный пассаж, но он просто необходим:

— Я боялся, что ты мне откажешь, — сказал он, уставясь в стену. «Может, она и вправду откажет» — подумалось ему, и он вновь испытал смешанное чувство горечи и облегчения. Повернувшись, он внимательно посмотрел Гейл в лицо, искренне любопытствуя, что та ответит ему.

Гейл, почувствовав этот взгляд, вдруг засмущалась. Эллиот предлагает ей руку, сердце и вот этот член, который она сжимает сейчас в ладони. Гейл поняла, что теперь она контролирует ситуацию, и сознание собственной власти было ей чрезвычайно приятно. Мяч на ее стороне, и у Гейл достаточно времени, чтобы отбить его куда угодно.

— Я… я не знаю, — отчеканила она, словно актриса с великолепно поставленной дикцией, играющая на подмостках камерного театра.

Атмосфера в комнате настолько разрядилась, что кошка, брезгливо потыкав мордочкой в заветрившееся мясо, примчалась обратно и, вскочив на кушетку, устроилась между Эллиотом и Гейл. Они одновременно потянулись погладить ее и улыбнулись, когда руки их неожиданно соприкоснулись. Жест получился весьма символичным, да и кошка как бы олицетворяла собой дитя, которое явится плодом их союза.

— Я никогда не была замужем, — сказала Гейл.

— Я тоже не был женат, — ответил Эллиот.

— А что означает брак? — спросила Гейл.

— Точно не знаю, но по-моему это равносильно тому, чтобы получить лицензию на деятельность, которой ты уже давно занимаешься подпольно. Кроме того, брак предполагает совместное проживание и общих детей.

— А ссоры и неверность он предполагает?

— У меня есть несколько женатых приятелей, — сказал в ответ Эллиот. — И им удается оставаться цивилизованными в семейной жизни. Что касается ссор, то за все время нашего знакомства мы сегодня поссорились впервые, и как видишь, до рукопашной не дошло. Надеюсь, не будет доходить до этого и впредь — ведь оба мы с тобой по характеру убийцы. Так, что уж лучше обходиться без резни. Что касается супружеской верности, то мне кажется, что нам стоит сохранить статус-кво. Я не знаю, с кем ты бываешь, когда меня нет в Нью-Йорке, и не хочу этого знать. Единственное, о чем я прошу тебя — это не терять благоразумия. Того же самого ты можешь требовать от меня.

— Ты так говоришь, как будто уже все решено.

— Для меня — решено, — сказал Эллиот совершенно искренне. Он уже успел все просчитать. Ему приятно будет ощущать себя женатым человеком, сознавать, что дома его ждет любимая женщина, которую он совершенно открыто сможет выводить в свет. Став его женой, Гейл бросит работу и будет сопровождать Эллиота в поездках. Он покажет ей весь мир — ведь Гейл никогда не выезжала дальше Филадельфии, что, честно говоря, с трудом укладывается в голове Эллиота, побывавшего, пожалуй, во всех странах, кроме Китая. И конечно же, главная прелесть брака — у них будут дети!

— А ты согласна стать моей женой? — спросил он.

Гейл поднялась с кушетки и подошла к окну. Момент был в высшей степени драматическим. Гейл вдруг ощутила сильную пульсацию в матке. Какая-то часть ее души не в силах была скрыть вожделение перед открывающимися заманчивыми перспективами: она сможет путешествовать, селиться в самых роскошных гостиницах, она не будет знать никаких забот… У Гейл закружилась голова. К тому же Эллиоту уже пятьдесят четыре года, он старше ее на двадцать лет. Когда он умрет. Гейл будет еще совсем не старой и очень богатой. Гейл сразу отогнала эту подленькую мыслишку, но как бы там ни было, мысль эта пришла ей в голову одной из первых.

— Я боюсь, что мой ответ покажется тебе по-юношески глупым, — сказала она после долгих раздумий, — но мне нужно время, чтобы как следует взвесить твое предложение.

Увидев, как помрачнел Эллиот. Гейл, впрочем, мгновенно смягчилась:

— Ой, я не совсем правильно выразилась! Я просто хочу немного посмаковать твое предложение, привыкнуть к нему. И потом, если бы я согласилась слишком поспешно, ты посчитал бы меня легкомысленной.

Эллиот откинулся на спинку кушетки. Кошка сразу забралась к нему на колени. «Это будет совсем неплохо, — подумал он. — Я практически ничего не теряю, зато приобрету массу всего».

В эту секунду поздравления Эллиота самому себе были прерваны восклицанием Гейл:

— А как Джулия-то удивится!

Эта фраза сразу вернула Эллиота к исходной ситуации, которая и повлекла за собой череду всех последующих событий. Он вспомнил, как всего несколько часов тому назад Джулия, одним движением стянув с себя трусики, стала на кровати на четвереньки, и, раздвинув ноги, зашептала, задыхаясь от страсти:

— Возьми меня… войди в меня сзади… возьми меня по-грязному — так, как умеешь только ты…

Эллиот почувствовал, что у него начинается эрекция. Кошка, почувствовав странное шевеление в брюках человеческого существа, спрыгнула с его колен и свернулась калачиком в дальнем углу кушетки. Эллиот посмотрел на Гейл. Она была чертовски привлекательной женщиной. И под ее халатом — голое тело. Теперь Эллиоту принадлежит не только тело, но и чрево этой женщины.

Он встал с кушетки:

— Выпьешь еще?

Гейл хитро посмотрела на Эллиота. Она знает, что он на самом деле имеет в виду.

Они сминали простыни до самого рассвета, поспали часа три и отправились на работу: Эллиот — в офис, а Гейл — в школу. На перемене она позвонила Джулии и рассказала ей о том, что произошло вчера, а потом предложила сегодня же встретиться и посекретничать.

Джулия долго колебалась, прежде чем согласилась на встречу. Гейл была совершенно сбита с толку. В конце концов они договорились встретиться в восемь и поговорить о жизни.

Поужинать Роберт с Мартином решили в «Павлине» — итальянском ресторанчике, славившемся супом домашнего приготовления, репродукциями картин средневековых художников на стенах и музыкой: в ресторане звучали произведения Баха, Бетховена, Вивальди, Моцарта и Мендельсона. В общем, заведение идеально подходило для книгочеев. Особенно облюбовали ресторан женщины строго определенного типа. Пытливый наблюдатель мог ежедневно лицезреть здесь эдаких серых мышек, склонившихся в углу с чашкой кофе в руках над томиком Пруста. Дамы обычно шумно вздыхали, а порой ноздри их трепетали от страсти. Далее взору наблюдателя открывались аккуратные лодыжки, тонкие пальцы, и ежели наблюдатель был мужчиной, то встретившись с прелестной особой взглядом, он рискнул прочесть в карих глазах четыреста страниц алфавитного указателя.

Однако ближе к вечеру скучающих дам сменяли парочки. Мартину приходилось бывать в этом ресторане вместе с Джулией раз десять, и потому, глядя сейчас на многочисленные пары, он вдруг смутился, как бы увидев себя вместе с Джулией в своеобразном зеркале.

Но сегодня он был с Робертом, и сидели они рядом с тем столиком, который обычно резервировали для них с Джулией.

«Впрочем, мы ведь с Робертом тоже своеобразная пара, — подумал Мартин. — Мы пришли вместе, мы сконцентрированы друг на друге, мы как бы отгорожены от остального зала. И я вовсе не чувствую себя не в своей тарелке…»

— Как тебе заведение?

— Навевает кое-какие воспоминания.

— Ты бывал здесь с женой?

Мартин кивнул.

— Скучаешь по ней? — спросил Роберт.

— Иногда, — ответил Мартин и рассмеялся. Потом немного помолчал и продолжил: — Порой я всеми фибрами души желаю, чтобы она оказалась рядом. Иногда мне хочется трахнуть ее. А бывают моменты, когда мне вдруг вспоминается какой-то жест Джулии, или определенное слово, — и тогда мне хочется сжать ее в объятиях, зарыться лицом в ее волосы… Хуже всего мне в кинотеатрах. Я ведь знаю, какие фильмы ей понравились бы, знаю даже, что именно ей понравилось бы… И когда фильм заканчивается, а я, обернувшись, замечаю, что соседнее кресло пустое — я готов кричать ее имя.

Мартин оборвал свой рассказ, чувствуя, что слишком быстро раскрыл свою душу перед приятелем. Хотя было в Роберте нечто такое, что заставляло Мартина быть открытым. А ведь Мартин лишь пару раз обсуждал свои переживания — с матерью, да кое с кем из приятелей. Все то, что было связано с его семейной жизнью, разрывом и двумя месяцами холостяцкой жизни, Мартин хранил в своей душе под семью замками.

— Ты общался с женой после разрыва? — мягко спросил Роберт. Чувствовалось, что он задает свои вопросы не из праздного любопытства, что ему действительно интересно поглубже узнать собеседника.

К столику подошла, шаркая ногами, официантка. Шел уже шестой час ее смены и потому она походила на бойца, который приближается к финишу тридцатимильного марш-броска. Единственное, о чем мечтала сейчас усталая женщина — это попарить ноги.

Официантка бросила на столик два меню и ловко разложила ножи, вилки, ложки и салфетки.

— Желаете что-нибудь выпить перед ужином? — спросила она.

— Мне молока, пожалуйста, — сказал Мартин.

— А мне — чаю, — добавил Роберт.

Мужчины поудобнее устроились в креслах и углубились в изучение меню. Подоспела официантка с молоком и чаем, они заказали ужин, вновь откинулись на спинки кресел и с минуту молча рассматривали друг друга. Мартин заметил, что голубые глаза Роберта как бы озарены внутренним светом.

«Это все йога, наверное», — подумалось ему.

— Так ты общался с женой после разрыва? — повторил Роберт свой вопрос.

— Ох, извини ради Бога, ответил Мартин. — Я совсем забыл, что ты спрашивал. Нет, по сути не общался. Написал ей пару писем, звонил один раз… А вообще мы договорились оставить друг друга в покое.

— Период охлаждения?

— Вроде того. Но, честно говоря, я не думаю, что мы снова станем жить вместе. Если отбросить те редкие минуты, когда я скучаю по Джулии, то сейчас, живя один, я испытываю громадное облегчение. Мне трудно представить, что я вновь надену на шею прежнее ярмо. Чтобы снова жить как школьник?! После работы — сразу домой. Соразмеряй свои интересы с настроениями жены. Смиряйся с ограничениями собственной свободы. Прибавь к этому всю эту эмоциональную нагрузку — страхи, ревность, обиды… Брак превращает двух взрослых людей в ворчливых, сварливых, угрюмых монстров, которые не в состоянии сделать ни единого движения к взаимопониманию без того, чтобы не заставить своего партнера перед этим проглотить уйму обид. Мне кажется, лагерь для военнопленных по сравнению с семейной жизнью — детская площадка.

— Господи, да ты, я вижу, измучился! — перебил Роберт. — Со мной было то же самое, когда я расстался с Норманом.

— С Норманом? — переспросил Мартин, вылупив глаза.

— Ну да. Мы с ним прожили вместе пять лет, и у нас все было точно так же. Первые три года нас связывал секс, но потом мы привыкли друг к другу и решили не препятствовать внебрачным связям. Мы вполне спокойно смотрели на это. Порой даже делились друг с другом новыми знакомыми. Но затем во весь рост встала главная проблема — то, что другой человек постоянно присутствует в твоей жизни. Днем, ночью, круглосуточно. О Господи, это был настоящий кошмар. Положение усугублялось тем, что мы по-прежнему любили друг друга. Но ничего уже невозможно было исправить. В конце концов Норман покинул меня, даже не попрощавшись. В классическом стиле: оставил записку в изголовье. Я не думал, что буду так сильно переживать разрыв — в конце концов, мы оба знали, к чему идем. В общем, я жутко мучился, пытался как-то отвлечь себя, но у меня ничего не получалось. Я уже готов был наложить на себя руки, но тут на счастье повстречался с Баббой.

— Я и не знал, что ты гомосексуалист, — сказал Мартин. — Прости.

— Не переживай за меня, — ответил Роберт. — Даже мама уже с этим свыклась.

— Я хотел сказать — извини, если я ввел тебя в заблуждение. Я воспринял твое приглашение как чисто дружеское, так что извини…

Роберт посмотрел на Мартина с кривой ухмылкой. «Ну и тупица, — подумал он про себя. — Создатель, видно, обладает неплохим чувством юмора, если снабдил такое тело куриными мозгами».

Мартин отодвинул кресло, порываясь встать из-за стола.

— Да успокойся ты, ради Бога, — сказал Роберт, растягивая слова. — Обещаю не ползать перед тобой на коленях, умоляя трахнуть меня. Я пригласил тебя именно из дружеских побуждений. Если и были у меня еще какие-то мотивы, то это лишь желание помочь тебе справиться с твоими проблемами. Я хотел познакомить тебя с Баббой. Он спас мне жизнь, как ни мелодраматично это звучит. И мне подумалось, что если он будет сегодня в хорошем расположении духа, то, может быть, спасет и тебя.

Мартин не успевал за быстрыми переходами Роберта от искренности к сарказму. Соображал он всегда туговато, но будучи великолепно развитым в физическом плане, сразу распознавал высший пилотаж и в других сферах.

— Я, наверное, мыслю стереотипами, — признался Мартин. — Но я так же знаком с гомосексуализмом, как с секретами Кремля. Я сразу начинаю нервничать.

— Я сам нервничаю, — ответил Роберт, и оба мужчины расхохотались, успешно преодолев первый барьер.

Потом вновь замолчали и уставились в скатерть. Один теребил материю, второй скатывал мякиш. Затем Мартин украдкой поднял глаза на Роберта и увидел, что тот смотрит на него. Мартин тут же опустил глаза, коротко рассмеялся, и снова взглянул на Роберта. Он чувствовал себя очень неловко, смущаясь как мальчишка, который боится, что его родители заставят его выкинуть что-нибудь эдакое на публике. Уши его вдруг запылали, огромный теплый шар словно бы заполнил собою все его нутро. Мартин испытывал примерно такое же возбуждение, какое бывало у него перед футбольными матчами в колледже.

Две посетительницы, которые попивали кофе, не спускали глаз с привлекательных мужчин. Высокий, худощавый Роберт с молниеносными гибкими движениями; крепко сбитый, мощный, по-мальчишески бесхитростный Мартин. Женщины переглянулись, одна из них вопросительно приподняла бровь. Вторая презрительно сморщила носик:

— Педики, — произнесла она одними губами.

Ее подруга еще раз — теперь с сожалением — посмотрела на мужчин. С недавних пор она всерьез была обеспокоена тем, что красивые мужчины все чаще оказываются гомосексуалистами. Она даже вывела некое собственное правило буравчика: чем привлекательнее и раскованнее мужчина, тем больше вероятность того, что он окажется педерастом.

— Странно, — нарушил, наконец, молчание Мартин. — Мы столько времени провели бок о бок, а оказалось, что практически не знаем друг друга. Тем не менее, я делюсь с тобою мыслями, которыми прежде не делился ни с одним мужчиной. — Мартин замолчал, вздохнул, насупился: — Есть в этом что-то гомосексуальное? В таких интимных беседах?

— Зачем непременно искать всюду сексуальную подоплеку? — ответил Роберт. — Почему бы не назвать это просто дружбой, человечностью?

— Потому что с другими мужчинами, даже с теми, которых я давно знаю, я подобных бесед не вел.

Роберт несколько секунд глядел поверх плеча Мартина в стену, а потом произнес:

— Мне кажется, что главное преимущество гомосексуализма в том, что он лишает человека страха перед гомосексуализмом. Когда двое мужчин сближаются, их начинают одолевать страхи. А вдруг он меня обнимет? Или поцелует? Или схватит за член? И так далее. Если же ты все это испытал, то уже перестаешь бояться подобных вещей. Ну, поцелует. Ну и что? Есть, правда, другая крайность, когда гомосексуалисты сперва занимаются любовью, я уж потом, может быть, удосужатся узнать, как зовут партнера. Мне, слава Богу, удалось благодаря Баббе избежать обеих крайностей. Когда я общаюсь с человеком своего пола, я вовсе не обязательно хочу непременно переспать с ним. Точно так же я не стану сразу отталкивать человека, если тот хочет переспать со мной.

— А женщины? — спросил Мартин. — Как насчет женщин?

Он жаждал знаний, но не знал, каким образом получить их. И вот сейчас, разговорившись с Робертом, вдруг понял, что уцепился за нужный рычаг. Мартин решил, что будет качать эту колонку до тех пор, пока из нее не ударит струя истины.

— Женщины — большая проблема для мужчин, — просто ответил Роберт. — Поскольку все мы вышли из женской утробы, го склонны ошибочно принимать щель меж ее ног за Источник Всего Сущего. Мы возносим молитвы не Богу, но влагалищу. Превращаем его в фетиш. А женщины, как ты знаешь, существа, легко поддающиеся внушению. И когда какой-нибудь мужичонка смотрит на женщину горящими глазами, лопоча, что она для него — самое драгоценное создание во всей Вселенной, — женщина верит ему на слово, не подозревая, что устами мужчины говорил его член. А потом — через день или через год — утолив свою похоть, мужчина начинает замечать, что у возлюбленной местами дряблая кожа, и попка не такая уж идеальная, если учесть к тому же, что она порой попукивает во сне. Дойдя до этой точки, мужчина обычно обрушивается на женщину с упреками, обвиняя ее в том, что она не совершенна — а ведь именно таким должно быть создание, которое мы считаем Богом. Она в ответ обвиняет его в пристрастности. Мужчина начинает поигрывать мускулами: значит, у тебя любовник?! И так далее, и так далее.

В продолжение всего монолога Роберта Мартин согласно кивал — картина современных отношений между полами вырисовывалась для него все ясней. Под конец он даже вздохнул с облегчением.

— Противоположностью подобного дурацкого обожествления женщин является равноабсурдная женофобия. Месячные, слишком эмоциональна, не может мыслить логически, шлюха по своей сути и прочая дребедень. Кстати, точно так же относятся к женщине и гомосексуалисты. Одни боятся даже прикоснуться к ней, а другие обожествляют Джуди Гарланд. А ведь на самом-то деле по своей глубинной сущности женщина ничем не отличается от мужчины, равно как и от всех божьих созданий. Она — всего лишь одно из воплощений Бога, хоть и довольно неприятное. С ней гораздо труднее иметь дело, чем, например, с растением.

В эту минуту к столику подошла официантка с огромным — почти метр в диаметре — подносом. Примостив его на небольшом вспомогательном столике, она начала расставлять перед мужчинами бокалы и тарелки. Она непроизвольно подслушала две последние фразы Роберта, и они ее весьма поразили, но затем усталость и боль в ногах взяли верх над изысканной метафизикой. До конца смены еще час сорок. Кошмар.

— А тебе приходилось вступать в связь с женщиной? — осторожно спросил Мартин, боясь переступить грани приличия.

— И не раз, — ответил Роберт. — Я даже умудрился стать отцом. Когда мне было девятнадцать, я познакомился с одной девушкой в Калифорнии. Потом я уехал в Нью-Йорк и вскоре получил от нее письмо, в котором она сообщала о своей беременности. Я тут же послал ей ответную телеграмму, предлагая заплатить за аборт, но девчонке хотелось иметь ребенка. Потом она вышла за морского офицера из Сан-Диего. Позднее сердцем моим завладела Анита, а затем я подружился с проституткой, которая заходила ко мне попить кофе, побеседовать о жизни, а в благодарность за это давала бесплатно трахать себя. В общем, я успел проделать с женщинами практически все, на что способен мужчина.

— Будете заказывать еще что-нибудь? — спросила официантка, обиженная тем, что эти мужчины совсем не замечают ее работы.

— Нет, спасибо, — ответил Мартин, отметив про себя, что нужно будет дать этой женщине щедрые чаевые. Официантка, наверное, и не подозревала, что ее затюканный вид приносит ей примерно на пятнадцать долларов больше той суммы, на которую она могла реально рассчитывать.

Приятели изрядно проголодались и потому, не мешкая, принялись за еду. Мартин жадно глотал огромные куски пищи, Роберт же пережевывал каждый кусочек ровно двадцать раз.

Мартин заговорил вновь лишь после того, как опустошил содержимое тарелок наполовину:

— Я не хочу показаться любопытным… — начал было он, но тут же поправил себя: — То есть наоборот. Я просто сгораю от любопытства. Все, что ты говоришь мне, невероятно расширяет мой кругозор. Я только никак не могу понять, почему ты… — Мартин замялся.

— Почему я стал гомосексуалистом? — докончил за него фразу Роберт. — Ты это хочешь узнать?

Мартин кивнул.

— Это случилось летом. Мы плыли на теплоходе по Карибскому морю. Светила луна, на нижней палубе играла музыка, и вдруг… я знаю, что это глупо, но Дик оказался таким настойчивым, таким нежным. Он обнял меня, и я… — Роберт неузнаваемо преобразился. Он вдруг заговорил гортанным фальцетом, то и дело жеманно всплескивая руками. Но потом внезапно оборвал свой монолог, замер и пристально посмотрел Мартину в глаза. Это был один из тех неожиданных его переходов, которые совершенно сбивали с толку Мартина. Роберт заметил его недоумение и улыбнулся: — Надеюсь, я тебя не напугал? Просто ты выглядишь всегда таким серьезным, что я не в силах удержаться от кривлянья.

Мартин захлопал глазами:

— Все нормально, — ответил он, прочищая горло. — У меня перед глазами словно лягушка в принцессу превратилась… Все же мне нужно время, чтобы привыкнуть к твоей манере. — Мартин несколько секунд смотрел на Роберта, прежде чем продолжить. — И тем не менее — если серьезно, почему ты стал…

Мартин вдруг услышал себя со стороны и понял всю нелепость своего вопроса. В ответ на такую глупость можно только рассмеяться. Что оба приятели и сделали. Откинувшись в креслах, они разразились долгим, жизнерадостным смехом. «Я смеюсь, — промелькнуло в голове у Мартина. — Я на самом деле смеюсь! Значит, мне хорошо?!»

Вдоволь нахохотавшись, приятели принялись доедать ужин, подождали, пока унесут приборы, сменят скатерть и доставят фрукты и десерт, и вновь возобновили беседу:

— Гомосексуальность — одно из простейших, и вместе с тем одно из самых сложных проявлений человеческой природы, — начал Роберт. — Ну в самом деле, что может быть естественнее привязанности двух человек друг к другу? Но если отправиться в библиотеку или в книжный магазин, то ты обнаружишь там тысячи томов, которые напускают столько тумана на взаимоотношения однополых существ, что становится не по себе. Лично я сделал выбор в тот день когда понял, что быть гомосексуалистом гораздо менее странно, чем стать, например, бензовозом или авокадо. У меня был ребенок, я познал любовь к женщине, трахался с проститутками — и решил, что с меня довольно. Я переключился на гомосексуализм, поскольку это занятие гораздо приятнее и здоровее. Я знаю, что это может показаться странным, но я говорю правду. Все известные мне супружеские пары играли в «Женщину в дюнах» — на том или ином уровне. А мир гомосексуалистов давал мне поддержку, понимание, душевный комфорт.

— А как же непосредственно секс? — перебил его Мартин. — Половые связи с мужчиной были столь же приятны тебе, как и отношения с женщиной?

— Иногда я скучал по п…, — признался Роберт. — Но потом внушил себе, что женские гениталии — тот же наркотик, и нашел в себе силы отказаться от пагубной привычки.

Мартин попытался представить себе Роберта с другим мужчиной. Чем они занимаются? Обнимают друг друга? Целуются? Кто кого трахает? Сосет ли Роберт чей-то член? Мартин вдруг пришел в такое возбуждение, что начал ерзать на кресле. Роберта одолевали мысли несколько иного порядка. Человека, который сидит напротив него, необходимо пробудить к жизни, показать ему реальность Бога, дать ему почувствовать себя свободным. Если, помогая Мартину, Роберту удастся сомкнуть свои губы вокруг члена Мартина, — что ж, тогда он сочтет это наградой за труды. Что, впрочем маловероятно. Ну, нет — так нет.

— Господи, как бы я хотел быть таким же жизнерадостным, как ты, — сказал Мартин. — У меня не было женщин уже два месяца, — он подался вперед и продолжил, слегка понизив голос: — Я, правда, три недели назад сходил в массажный салон, но это почти не в счет. Понимаешь, эта девица даже не удосужилась раздеться. То, что я проделал с ней, я вполне мог бы совершить и… — Мартин опять проглотил конец фразы.

Роберт заметил замешательство Мартина и решил помочь тому выпутаться из возникшей дилеммы.

— Одна из самых идиотских причин, из-за которой гомосексуализм осыпают проклятиями — якобы извращенные формы половой любви, которыми занимаются педерасты, вроде траханья в задницу и сосания члена. Но когда мужчина занимается тем же самым с женщиной — почему-то никто не считает анальный и оральный секс извращениями. А я бы не сказал, что рот и заднепроходное отверстие мужчины очень отличаются от аналогичных органов женщины.

— Ну да, — поддакнул Мартин. — Именно это я и имел в виду. С тем же успехом та девица могла быть мужчиной. Ведь я пришел, чтобы увидеть, погладить ее, зарыться меж ее ног.

— Понятно… — вздохнул Роберт. — Ностальгия накатила. Соскучился по прогулкам вдоль женского лона.

— Иногда все происходящее кажется мне сном, — продолжил Мартин. — Я смотрю на улице на женщин, и они представляются мне манекенами. Я пытаюсь, и не могу вспомнить, как выглядят женские гениталии. Все, что приходит на ум — это клок волос и какое-то шевеление под ним. Я представляю себя лежащим на женщине, вонзающим в нее свой член, изливающим в ее чрево свое семя… Я знаю, что когда-то занимался этим, и когда-нибудь займусь этим вновь, но сейчас я — вне игры.

— Знаешь, одно из самых больших откровений я испытал, разглядывая картинки в журналах для мужчин, — сказал Роберт. — Ну, ты знаешь: лежит на постели телка, свесив груди по сторонам и раздвинув пальцами свою вагину, и на лице ее написано: «Не правда ли, такой красотки ты еще никогда не видел?» Я решил серьезно изучить феномен подобных фотографий и, по-моему, нашел скрытый смысл этого своеобразного послания. Суть его в том, что женщина является безмозглой дыркой для наслаждения, и мужчина должен доказывать свою мужественность тем, что будет неизменно поставлять этому источнику наслаждения череду оргазмов. Мы вернулись к старому доброму поклонению женщине как Источнику Всего Сущего.

Мартин откинулся в кресле, тяжело дыша и рассеянно глядя по сторонам.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросил Роберт.

— Нет-нет, все в порядке.

— Ты какой-то бледный.

— Просто вспомнил Джулию.

— Сильно переживаешь, да?

— Я очень любил ее. И сейчас, наверное, люблю. Не знаю. Иногда мне на ум приходит циничная мысль о том, что любовь — не более чем пагубная привычка. И моя тоска по Джулии — своеобразная «ломка», последовавшая вслед за отказом от дурного пристрастия.

— Ты действительно так думаешь?

— Ой, не знаю. Быть может, я и преувеличиваю, но все равно эта мысль меня утешает. Одним из кошмаров моей семейной жизни как раз и было то обстоятельство, что я обязан был все знать, все предвидеть и предугадывать.

— Это — кошмар всей цивилизации. Нам приходится употреблять все свои знания для того, чтобы выжить, тогда как путь к Богу лежит как раз наоборот через отказ от знаний.

— Извини, — перебил Роберта Мартин, — но я всякий раз морщусь, когда речь заходит о Боге.

— Я тоже, — ответил Роберт. — Быть может, потому, что первое мое, детское представление о Боге как о старичке, восседающем на троне, оказалось смехотворно нелепым. Позднее, в бытность атеистом, я представлял себе Бога как некую субстанцию, Высший Разум. Но потом встретился с Баббой, и у меня словно вышибли опору из-под ног. Ибо я понял, что Бог — это вечная реальность. Бог — это то, за чем гоняются ученые, исследуя микрочастицы. Это то, что ищут в своих трактатах философы. Это — вдохновение, посетившее поэта, поцелуй любимого человека. Это то, чего ищет простой смертный в своем браке, работе и детях. Бог неотделим от любого опыта, от всех возможных проявлений. Но Бог не является сутью этих вещей.

— Что-то я не очень понимаю, — признался Мартин.

— Говоря о Боге, люди впадают в две крайности. Одни говорят, что не существует ничего, кроме того, что можно постичь органами чувств. Условно таких людей можно назвать материалистами. Другие считают, что весь наш опыт — иллюзия, что существует некая высшая субстанция, отражением которой и служит вся наша Вселенная. Этих можно назвать идеалистами. Они ненавидят жизнь, ибо та иллюзорна, и стремятся на выдуманные ими же небеса, где нет боли, смерти и страданий. Я был одним из них, пока не встретил Баббу. Он просто посмотрел на меня и тут же постиг самую суть моей души. Через мгновение я уже рыдал, распростершись у его ног.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — сказал Мартин после небольших раздумий. — Понимаешь, это вроде того, как если бы ты унаследовал миллион. Я, конечно, могу порадоваться твоему счастью, но у меня-то самого этого миллиона нет. Поэтому понять тебя мне трудно. Ты даже можешь показаться мне немного сдвинутым.

— Я другого ответа, честно говоря, и не ожидал. Если бы три года назад кто-нибудь начал мне излагать то, о чем я говорил тебе сейчас, — я тоже принял бы того человека за сумасшедшего. И, возможно, отреагировал бы более агрессивно, чем ты.

— Так тебя, оказывается, что-то может все-таки расстроить? — поймал его на слове Мартин.

— Если бы тебе удалось найти во мне мое «я», ты, быть может, и смог бы «меня» расстроить, — парировал Роберт, но тут же дружелюбно улыбнулся. — Это я так хвастаюсь. «Эго», утверждающее, что «эго» нет. Если бы я начал так выпендриваться перед Баббой, он непременно огрел бы меня своей клюкой.

— А что ты скажешь насчет его «эго»? — поинтересовался Мартин.

— Бабба — это самое совершенное и аутентичное воплощение Истинного Сознания в человеческой форме, — ответил Роберт и, заметив кривую ухмылку Мартина, добавил: — Но мои слова будут для тебя пустым звуком, пока на тебя не снизойдет Его Благодать. — Роберт взглянул на часы. — У нас еще полчаса в запасе. Может, прогуляемся? Собрание будет проходить на квартире одного из последователей Баббы — это на Чамберс-стрит, рядом с Центром международной торговли.

Мартин вновь почувствовал нерешительность. Наверное, это сидит в нем еще с той поры, когда живя с Джулией, он подчинял жизнь строгому распорядку, был лишен свободы передвижения и обязан был тут же звонить жене, если задерживался хотя бы на полчаса. Сейчас-то Он, конечно, понимал, что в этих звонках был резон — зачем заставлять попусту волноваться любимого человека, — но прежде Мартин ощущал себя закованным в кандалы.

Приятели заплатили каждый за свой ужин и вышли на улицу. Был теплый весенний вечер. Мартина вдруг окатило волной радости и приятного возбуждения, хотя предстояла ему всего лишь обычная прогулка по городу, а потом — встреча с пресловутым индийским святым. «Надо же: какую, оказывается, замкнутую жизнь я вел прежде», — подумал Мартин.

— Ну что ж, веди, — сказал он вслух, обращаясь к Роберту, и мужчины двинулись на юго-запад, к реке.

Они дошли до Седьмой авеню и направились в сторону Шеридан-сквер.

— А что говорит о сексе Бабба? Мне казалось, что религиозные деятели должны хранить целибат. Или, по крайней мере, быть моногамными.

Роберт улыбнулся:

— Когда я пришел к Баббе со своим гомосексуализмом, то был готов отказаться от своей привычки, если Бабба того потребует. Так сказать, пойти на жертву ради постижения истины. Но Бабба только поморщился, подался вперед и сказал дословно следующее: «Тебе нравится дырка, из которой вылезают какашки?» — Представляешь?! Святой, говорящий такие слова, да еще с диким акцентом. Я чуть не упал. Но Бабба повторил свой вопрос и не спускал с меня глаз, пока я не кивнул. Тогда он обвел взглядом всех присутствующих, изображая притворный испуг, и пустился в долгие рассуждения о некоем монахе, у которого была непреодолимая страсть к плодам манго.

Приятели прошли примерно полквартала, прежде чем Мартин сообразил, что Роберт закончил свой рассказ.

— Это все? — на всякий случай уточнил он.

— Этого было вполне достаточно, — ответил Роберт. — Я все понял.

— И весь ваш разговор происходил перед публикой?

— В этом-то и был весь смысл, разве ты не понимаешь? Я изо всех сил скрывал свою гомосексуальность, а Бабба вытащил ее на свет, и сделал это с таким юмором, что все мои сомнения разом исчезли. Бабба дал понять мне, что хоть и считает мое влечение к мужчинам причудой, однако по природе своей оно ничем не отличается от пристрастия к экзотическим тропическим плодам. Рассказывая притчу о монахе, Бабба как бы давал шанс всем присутствующим проанализировать собственные проблемы — будь-то наркотики, алкоголь, страсть к наживе или беспричинные страхи.

— То есть он разрешил тебе делать все, что тебе вздумается? Я имею в виду — в плане секса?

— Нет, но он дал понять, что не собирается брать на себя ответственность за чужие поступки. Видишь ли, Бабба не вождь и не учитель в привычном смысле этого слова. Он — гуру, и задача его сводится к тому, чтобы показать нам возможность воплощения Бога в человеке. Когда ты начинаешь понимать это, жизнь твоя меняется коренным образом, хотя со стороны эти перемены не всегда заметны. Я, например, перестав испытывать давление собственной гомосексуальности, стал гомосексуалистом по-настоящему. Завязал с наркотиками. Занялся йогой, превратился в вегетарианца. Ничего этого Бабба делать меня не заставлял. Он просто поделился со мной Благодатью, и меня озарило светом Истины.

— Звучит заманчиво, — угрюмо буркнул Мартин. Он вдруг остро ощутил собственную неполноценность.

— Может, спустимся к реке? — предложил Роберт. — У нас есть несколько минут. Посидим, посмотрим на закат.

— Веди, — покорно согласился Мартин, и когда они спустились к реке, вдруг почувствовал, что настроение его улучшилось.

Они присели на огромную ржавую трубу. Небо приобрело пепельно-серый оттенок. Двое пьянчужек искали неподалеку истину на дне бутылки.

— Джулия сейчас, наверное, принимает ванну, — тихо сказал Мартин.

Роберт продолжал молча смотреть на воду. Он задумался о чем-то своем и похоже не слышал Мартина. Но тот скорее говорил сам с собой:

— Она вечно жаловалась, что я прихожу домой слишком рано и порчу ей любимое время суток. Тогда я стал возвращаться на час позже. Бесполезно. Вскоре уже невозможно было не понять, что я вторгаюсь в ее жизнь, когда бы ни пришел, — Мартин сжал кулаки. — Наверное, мне следовало предпринять более действенные меры. Иногда я заставал Джулию лежащей на диване в одном полотенце, обернутом вокруг туловища, и овладевал ею прямо там же, вторгаясь не только в ее душу, но и в плоть. И мне это доставляло истинное наслаждение. Но как только это заканчивалось, мы снова охладевали друг к другу. Поужинав, мы ложились в одну постель, но я более и не пытался домогаться любви Джулии.

— То, про что ты говоришь, скорее изнасилование, чем занятие любовью, — перебил его Роберт, вдруг очнувшись от собственных мыслей.

— А что мне оставалось делать, если физическая близость стала единственным связывающим звеном? Да, это можно назвать скорее траханьем, нежели любовью, — ты совершенно прав. Но на то короткое время, в течение которого длился половой акт, Джулия оживала. И это сводило меня с ума. Я сжимал ее в своих объятиях, впивался в нее губами, я обладал ею. Джулия тоже бывала охвачена страстью. Она стонала, обнимала меня, трепетала… Но это ровным счетом ничего не значило, понимаешь? Потому что в тот момент, когда половой акт заканчивался, она вновь погружалась в прежнее состояние. В конце концов я дошел до того, что начал поигрывать револьвером, который хранил на службе в ящике стола: разряжал его и потом приставлял незаряженный револьвер к виску и спускал курок. А как-то в один из вечеров — даже вспомнить страшно, — я даже решился сыграть в русскую рулетку. Зарядил револьвер одним патроном, крутанул барабан и спустил курок.

— Похоже, что пуля так и не вылетела, — пошутил Роберт, глядя на Мартина с любопытством, к которому примешивалось уважение. — Судя по тому, что ты в прекрасной форме.

— Да к тому времени я перестал уже быть самим собой. Я настолько был погружен в наши проблемы, что превратился в ходячего кататоника. Я даже в «замочную скважину» перестал подглядывать.

— Что?! — недоуменно воскликнул Роберт.

— Ну, не в прямом, конечно, смысле. Просто год назад, когда оздоровительный центр решили оборудовать системой сигнализации, на контракт претендовали три фирмы. И представители одной из них предложили мне своеобразную взятку — они установили в женской раздевалке скрытую камеру, так что сидя в кабинете, я могу наблюдать за тем, что там происходит. — Мартин дотронулся до руки Роберта: — Только, чур, — никому ни слова. А то я могу оказаться за решеткой.

— А можно и мне как-нибудь посмотреть? — спросил Роберт.

— Я и не знал, что тебя привлекают женщины.

— А я буду смотреть только на их попки, — усмехнулся Роберт. — Надеюсь, теперь уже все в порядке и видеокамера не простаивает?

— Сейчас у меня другая проблема. Вид обнаженного женского тела сводит меня с ума.

— Прости, если я покажусь тебе неделикатным, но что мешает тебе удовлетворить свою страсть? Среди посетительниц центра найдется по меньшей мере десяток женщин, которые с удовольствием избавит тебя от лишних запасов спермы.

— Наверное, я все еще слишком привязан к своей жене. Если не принимать во внимание девицу из массажного салона, то я не был с чужой женщиной вот уже лет пять. Я плохо представляю себе, как говорить с женщиной, как целовать ее…

— Ерунда, — перебил его Роберт. — Это ничем не отличается от умения плавать или ездить на велосипеде. Если не вспомнишь сам, вспомнит тело.

— Наверное, — неуверенно согласился Мартин.

Роберт посмотрел на него долгим взглядом. Его поразил контраст между мощным телосложением Мартина и его слабоволием. Роберту хотелось обнять Мартина, чтобы тот мог выплакаться на его груди, но Роберт понимал, что Мартин может неправильно истолковать жест приятеля, и потому решил продолжить словесную терапию:

— Расскажи мне о Джулии, — попросил он. — Не о ваших проблемах, и не о ее поступках, а о ней самой. О душе Джулии, о ее сердце, о ее мыслях…

— Я просто думал о том, трахается ли она сейчас с кем-нибудь, — сказал Мартин после долгой паузы.

— Я не об этом, — мягко поправил Роберт. — Ты любил Джулию, продолжаешь любить ее и теперь. Расскажи мне про это.

— Джулия была единственным человеком, который мог сделать меня несчастным, — начал свой рассказ Мартин. — Знаю, что звучит это дико, но я вовсе не жалуюсь. Я становился по-хорошему несчастным. Видишь ли, я ведь по натуре человек простой, без особых претензий. По мне — все, что нужно мужчине для счастья — это хорошая погода, холодное пиво и шаловливая девчонка в придачу. Однако я всегда подозревал, что самое главное как-то упускаю из вида. Понимаешь, я частенько напоминал себе человека, который не понял шутку и недоуменно озирается, пытаясь догадаться, над чем все хохочут. Я понятия не имел, с чего это все балдеют. В свое время я встречался с одной девушкой, и та назвала меня поверхностной личностью. Это очень больно укололо, хотя в душе я подозревал, что та девушка права. Короче говоря, я был обычным недалеким пареньком.

Но встреча с Джулией очень сильно изменила меня. Я начал чувствовать боль и радость. Она заставила задуматься меня о собственной жизни. О том, что неплохо было бы завести детей. В общем, благодаря Джулии я стал зрелым человеком.

— В чем же тогда несчастье?

— Я был гораздо более счастлив, когда оставался наивным и невежественным парнем.

— Но позволь, нельзя же вечно быть несмышленым ребенком, — возразил Роберт. — Тебе в любом случае пришлось бы преодолеть определенные ступени познания. Ты знаешь, мудрость позволяет вновь стать невинным, честное слово… — немного помедлив, Роберт добавил: — Значит, она была для тебя своеобразным учителем жизни.

— Однажды, когда мы были в Италии, — вспомнил вдруг Мартин, — нам довелось забраться на самую вершину огромной скалы. Все утро того дня прошло во взаимных упреках, и потому было особенно приятно очутиться в уединении. Я сидел у самого края скалы и думал о чем-то своем, а Джулия прогуливалась позади меня. Так прошло, наверное, минут пятнадцать, и вдруг раздался страшный звук — что-то упало со скалы в кроны росших на дне пропасти деревьев. Секунду я сидел как замороженный, потом в мозгу пронеслась ужасная догадка: «Это Джулия упала с обрыва!» Вскочив с места, я помчался туда, откуда произошло падение. Я кричал, звал ее, но Джулия не отзывалась. Я начал бегать вдоль обрыва как сумасшедший и вдруг увидел под деревом ее сумочку и аккуратно свернутый жакет. И сразу успокоился. «Наверное, она просто решила прогуляться и ушла слишком далеко», — подумалось мне. Но подойдя поближе к ее вещам, я заметил записку, приколотую к рукаву жакета. Там было всего несколько слов: «Прощай. Помни меня. Джулия.» Я обезумел от горя, я завыл как зверь. Конечно, она погибла. Ведь высота обрыва была не менее ста метров. Ужасные видения промелькнули перед моим мысленным взором. Но гораздо страшнее было другое. Я вдруг услышал ликующий внутренний голос: «Ты свободен! Свободен!»

А потом до меня донесся ее смех. Она стояла у кромки леса. Совершенно голая — на ней были только сапоги и шляпа. Я рассвирепел. Бросился к ней, влепил ей пощечину, повалил на землю, стал бить ее по лицу, а затем набросился на нее и трахал, пока Джулия едва не потеряла сознание. После полового акта мы уснули прямо на земле. Следующие четыре дня я провел в постели, трясясь от лихорадки. Джулия отделалась фингалом и синяками на ногах.

Роберт прищелкнул языком:

— Скажи, тебе хотелось в тот миг самому сбросить ее со скалы?

— Нет, ты не понял. Я был в ярости, но одновременно очарован ею. Джулия была своеобразным наркотиком для меня. Я, правда, никогда не пробовал их, но судя по симптомам, состояние мое было аналогично наркотическому кайфу.

— Мне кажется, что Джулия хочет все время быть в центре внимания. Я прав?

— Да. В ней всегда жила маленькая девочка, которой очень хочется, чтобы все восхищались ею. Иногда она даже надувала губки как шестилетняя девчушка и начинала что-то лопотать. Обычно это происходило в постели. Я обнимал ее, начинал гладить волосы, нашептывать какие-то ласковые слова. В этой игре я чувствовал себя ее отцом. Но только до тех пор, пока она не начинала тереться о мою ногу. Представь себе на минуту: она лопочет что-то по-детски и одновременно трется о меня грудями, прижимается промежностью. Я от этого с ума сходил. Было в ней в эти моменты что-то порнографическое — и вместе с тем по-детски невинное.

А потом она начинала говорить всякие сальные вещи:

— Трахай меня, возьми меня по-грязному, кончай прямо на меня…

Когда я услышал это впервые, я даже перепугался, не случилось ли с ней что. Но потом сообразил, что в такие минуты моя жена превращается в одно большое лишенное разума влагалище, готовое поглотить меня целиком.

— Вот это да… — сказал Роберт восхищенно.

— И так могло длиться часами. Ты же знаешь, что я в хорошей физической форме. И могу долго не кончать. Иногда мы начинали сразу после ужина, а заканчивали на рассвете.

— Впечатляет, — согласился Роберт. — Возьми меня к себе в качестве импресарио, и ты сможешь заработать на своем таланте большие денежки. Если, конечно, не будешь столь предубежденно относиться к лицам своего пола.

— Увы, ее это не впечатляло, — сказал Мартин. — После такой бурной ночи она могла встать, закурить сигарету, начать сокрушаться по поводу того, что не успеет выспаться. Уходила в туалет, рассматривала себя в зеркале, варила себе кофе. А потом возвращалась через полчаса в постель, целовала меня в лоб и засыпала, повернувшись ко мне спиной, словно я был плюшевым мишкой. И хоть бы раз при этом спросила, не хочется ли и мне кофе.

— Скажи, а чем вы еще занимались помимо эротических изысканий? Как вы проводили время?

— Не помню.

— Что?!

— Все остальное я помню очень смутно. Жили как обычные люди: смотрели телевизор, ходили в кино, читали, ездили в отпуск на побережье.

— То есть вы делили время между любовными утехами и скукой?

— Можно сказать и так. Но это не отразит суть проблемы. А суть заключается в том, что я люблю ее. В том, что мы любили друг друга. Мы дышали любовью. Любовь служила сценой, на которой разворачивались все те действа, о которых я рассказывал. В основе всех наших действий — приятных и не очень — лежала наша любовь. И я не знаю, как это выразить словами… Иногда мы просто сидели в гостиной, не обращая друг на друга внимания. Я, к примеру, читал газету, она слушала музыку. И вдруг всю комнату будто бы озаряло лучезарным светом, и мы одновременно поднимали глаза, встречаясь взглядами… Или шли по улице, продирались сквозь толпу, куда-то опаздывали, и Джулия вдруг прикасалась к моей руке, останавливалась… Я поворачивался к ней, а она смотрела на меня так, будто впервые видит. А потом вдруг тихо произносила: «Я люблю тебя».

Но и это не суть. Сейчас ведь Джулии нет со мною рядом. Я один, совершенно свободен, у меня солидное жалованье. Я не собираюсь возвращаться к Джулии, потому что это окончательно разрушит наши жизни. И тем не менее в те редкие дни, когда я отвлекаюсь от ее образа и начинаю подумывать о том, какую бы из дам, посещающих центр, трахнуть, — в эту секунду передо мной возникает лицо Джулии. И у меня останавливается сердце. В прямом смысле слова. Останавливается. И в те несколько секунд я начинаю понимать, что я — мертв.

— Ну, из-за этого-то как раз переживать не стоит. В конце концов смерть всего лишь средство, с помощью которого бог напоминает нам о своем существовании.

Мартин, все еще погруженный в мысли о Джулии, озадаченно посмотрел на Роберта. Он не мог отделить юмористический смысл фразы Роберта от ее подлинной сути.

— Я хотел сказать, — принялся объяснять Роберт, — что если бы мы обладали бессмертием, то шли бы по жизни с гораздо большим апломбом, не правда ли?

— Наверное, — пробормотал Мартин, не понимая, к чему клонит Роберт.

— Твоя проблема с Джулией, — продолжал Роберт, — проблема всех мужчин с женщинами… Именно смерть и бессмертие лежат в их основе. Когда нет женщин, мы начинаем воображать себя бессмертными. Если даже и умрем, то будем жить загробной жизнью. Но тут появляется женщина, и самим фактом своего существования отвергает бессмертие. Она напоминает нам, мужчинам, что мы — всего лишь продукты ее чрева. И потому, заглядывая в ее глаза, мы всякий раз смотрим в собственную могилу. Оттого-то одни превозносят женщину, а другие — бегут от нее прочь. Конкретно для тебя Джулия является последней защитой от Бога, последним средством, при помощи которого ты пытаешься отгородиться от осознания себя мужчиной, который должен сам найти путь своего спасения.

По реке в сторону Нью-Йоркской бухты проплыл океанский лайнер. Роберт встал, подхватил Мартина под локоть и помог ему подняться с трубы. Жест этот был столь бесцеремонным и резким, что вряд ли кто-нибудь мог усмотреть в нем хоть что-то гомосексуальное.

— Кажется, разговор наш становится слишком мрачным, — заметил Роберт. — Пойдем-ка к Баббе. Может, ему удастся пролить свет Истины на твои проблемы.

И приятели зашагали по направлению к Чамберс-стрит, где в квартире одного из своих последователей гуру проводил очередной сеанс медитации.

Часть вторая

Звонок в дверь разделил вечер надвое. Приход Гейл, о котором было столь приятно рассуждать лежа в теплой ванне, на самом деле оказался камнем, брошенным в тихую заводь. Воспоминание о предыдущей ночи вновь ударило по нервам Джулии, и у нее аж перехватило дыхание. Как же Джулии выйти из этой ситуации?

Когда вчера ей захотелось потрахаться с Эллиотом, она очень быстро и с невообразимой легкостью отбросила прочь все сомнения. Джулия и думать не хочет о возможных проблемах с Мартином. Во-первых, они, в конце концов, живут каждый сам по себе, а во-вторых, Мартин все равно ничего об этом не узнает. Помимо всего прочего, год назад она уже изменила ему с Эллиотом.

С Гейл дело обстояло немного сложнее. Эллиот спал со многими женщинами; Джулии это было известно. Так что она вовсе не заманивает честного супруга заняться грехом. Кстати, Эллиот Гейл не супруг, и вряд ли когда-нибудь им станет. Гейл, конечно, не особо распространялась о своих отношениях с Эллиотом, но у Джулии сложилось впечатление, что подруга ее всего лишь сильно привязана к ее боссу, но не более того. О любви речь не идет. Во всяком случае, ни о чем таком Гейл ей не говорила. Короче говоря, Джулия решительно настроилась потрахаться с Эллиотом и сразу же забыть об этом, словно ничего и не было.

Но потом вдруг обвалилась крыша. Сначала звонок Гейл, заставший Джулию с Эллиотом в постели. Поспешное одевание Эллиота и столь же стремительный уход. Сама Джулия в те минуты лихорадочно пыталась настроить себя на разговор с Гейл. То, что Эллиот не пошел на свидание с Гейл ради встречи с ней, напугало Джулию до смерти. Конечно, Эллиот тот еще подлец, но все же он не легкомысленный и не безмозглый. Такой его поступок трудно было вообразить — не потому, что Эллиот не был бессердечным, а потому, что он всегда все тщательно планировал.

Потом этот долгий разговор с Гейл по телефону, который продолжался вплоть до того момента, пока Эллиот не добрался до своей любовницы. От этой беседы с ума можно было сойти! Чего стоили одни параноидальные вопросы Джулии, когда она спрашивала Гейл, где, по ее мнению, может находиться Эллиот.

В общем, сегодня с утра Джулия готова была свернуть Эллиоту башку, но в офисе ее ждала записка, которую ей передал помощник Эллиота. Босс сообщал, что его не будет в городе два дня. Куда именно он уезжает, Эллиот написать не потрудился.

Джулия выпила кофе, выкурила сигарету и, просмотрев «Таймс» — это входило в ее обязанности — стала размышлять о предстоящей вечером встрече с Гейл. К этому событию надо подойти во всеоружии. Однако очередной звонок Гейл вновь выбил ее из колеи. Подружка сообщала о том, что Эллиот сделал ей предложение, и она, скорее всего, согласится, потому что вдруг поняла, что давно любит Эллиота.

Весь день после этого Джулия пыталась унять головную боль. Поначалу две таблетки аспирина подействовали на головную боль как чеснок на вампира, но потом, освоившись, боль привольно растеклась по всей голове. Причина головной боли была ясна как божий день, но легче от этого не становилось. Джулия оказалась перед дилеммой: либо говорить Гейл правду, либо не говорить. Необходимость сделать выбор только усиливала приступы боли. Сначала Джулия хотела было отменить встречу с Гейл, но потом поняла, что все равно не успокоится, пока не поговорит со своей подругой. Либо их отношения приобретут новые оттенки, либо они расстанутся навсегда.

Итак, после работы Джулия вернулась домой и залегла в ванну с «косяком», надеясь отвлечься от предстоящего неприятного разговора. Головная боль прошла, но решения она по-прежнему еще не приняла.

Потом раздался звонок в дверь.

Джулия вздохнула и, подойдя к двери, открыла ее. В комнату стремительно ворвалась Гейл, крепко обняла Джулию, и оторвав ее от пола, пустилась в пляс. Джулия словно одеревенела.

— Фантастика! Это просто фантастика! — вопила Гейл.

Джулия посмотрела на нее сквозь полуприкрытые веки и не проронила ни слова. Она была так напряжена, что это почувствовала даже пребывавшая в эйфории Гейл. Улыбка раз десять на долю секунды исчезала с ее лица, а потом она, наконец, спросила:

— Что-то случилось?

Произнесла это она тоном учительницы, обращающейся к малышу: мол, если у тебя и есть какие-то проблемы, то мы их решим в один момент. Но потом она пристальнее вгляделась в глаза Джулии и поняла, что случилось что-то непоправимое.

— Может, сядем? — предложила Гейл.

Первое, что ей пришло на ум — у Джулии какие-то неприятности с Мартином. Или, быть может, умер кто-то из близких. Или плохие новости от врача. Гейл сразу позабыла о своей радости, готовая всеми силами помочь подруге в беде.

Джулия сразу заметила это. Она и сама поступила бы точно так же. Вчерашняя вспышка страсти казалась теперь Джулии страшной ошибкой. Она недоумевала, как вообще осмелилась на этот мерзкий поступок.

«Но я не знала об этом вчера, — пыталась найти себе оправдание Джулия. — Я не знала, что у них свидание. Не знала, что он собирается сделать Гейл предложение».

Гейл взяла Джулию за руку и повела к дивану.

— Может, сварить тебе кофе? — предложила она.

Но Джулия вдруг остановилась как вкопанная. Это надо сказать или сию же минуту, или не говорить об этом никогда. Чем дольше она будет находиться в обществе Гейл, тем труднее станет сказать ей правду. И тогда Джулии придется жить с ненавистной ей ложью всю жизнь. А если Гейл попросит ее быть свидетельницей на свадьбе? И потом, как она сможет находиться после этого в одном офисе с Эллиотом. С Джулией приключилась самая худшая разновидность паники — когда паникующий не подозревает, что он паникует. Джулия повернулась и посмотрела Гейл в глаза.

— Он был у меня, — выпалила Джулия. — Когда ты звонила вчера, Эллиот был здесь. Он как раз кончил трахать меня в задницу, когда ты позвонила.

Быть может, когда-нибудь и станет возможным общество, в котором сексуальная активность человечества будет восприниматься столь же спокойно, как то, например, обстоятельство, что человеку время от времени надо что-то есть. Если бы Джулия сказала: «Когда ты звонила вчера, Эллиот был у меня. Мы как раз закончили ужинать. Ели луковый суп с сыром и клецками», — то ни у кого не возникло бы никаких вопросов. Сексуальные же отношения человечество загнало в такие рамки, что они зачастую становятся причиной жутких драм, кончающихся порой убийством. В самом деле, можете ли вы хоть на секунду вообразить, чтобы на признание Джулии Гейл ответила, скажем, так «Как забавно!». Или: «Не повезло тебе»?

Короче говоря, услышав эту новость, Гейл потеряла дар речи. У нее перехватило дыхание. Джулия подалась было к ней, но Гейл сразу отпрянула. Джулия отвернулась. Гейл пристально смотрела на подругу, и под ее мученическим взором чувствовалась, как ни странно, теплота.

— Если ты сейчас скажешь, что ненавидишь меня, развернешься, уйдешь и больше никогда со мной не заговоришь — я пойму тебя, — сказала Джулия.

Гейл взвесила предложение подруги. Как известно, все на свете подчиняется трем результирующим силам. В нынешней ситуации их тоже было три: Джулия, Эллиот и сама Гейл. Эллиота два дня не будет в городе. Он уехал от Гейл в восемь утра и сказал, что вернется в Нью-Йорк только в четверг. Теперь-то, конечно, понятно, почему он удрал. Раньше четверга Гейл не удастся с ним переговорить. Вот он удивится! Эллиот, небось, не допускает даже мысли о том, что Джулия проговорится.

— Не говори глупости, — ответила, наконец, Гейл. — Я сейчас в таком шоке, что даже не знаю — разозлена я, или мне больно. В любом случае, это произошло. Если я сейчас уйду, то минут через десять мне страшно захочется поговорить с тобой. Так что давай уж поговорим.

— Кофе? — предложила Джулия.

— Лучше вино, — ответила Гейл.

— Хорошо, — сказала Джулия. — Да ты садись. Устраивайся поудобнее.

Напыщенность этих фраз была столь же заметна, сколь заметен слон на цветочной клумбе. Обе женщины старались как-то разрядить обстановку. Однако быстрого пути для достижения этой цели пока никто не придумал. Должна быть произнесена масса слов, прежде чем они достигнут взаимопонимания. Если, конечно, они вообще его достигнут. Вечер будет долгим.

Гейл пожала плечами, давая понять, что она тоже прекрасно сознает щекотливость положения, и понимает, что невидимая стена, разделяющая их, пока чрезвычайно тонка. Джулия кивнула и отправилась на кухню. Через секунду оттуда донеслось звяканье бокалов, бутылок, ведерка для льда. Гейл решила покамест оглядеться. Взгляд ее упал на кровать в дальнем углу комнаты.

«Там-то все и произошло», — подумалось ей.

Оставшись наедине с собой, Гейл попыталась понять свои чувства, и сразу же осознала, что то, что она сейчас испытывает, нельзя назвать ревностью. Она всегда знала, что Эллиот трахается с другими женщинами, знает, что и после женитьбы супружеская верность со стороны Эллиота весьма проблематична. Да Гейл и не требовала никогда верности. Все, чего она хотела от него — это благоразумия, уважения и такта. Тем не менее тот факт, что одной из женщин, которых трахает Эллиот, оказалась Джулия, привел ее в легкое замешательство. Как долго длилась их связь? Должна ли Гейл чувствовать себя обманутой? Ведь до вчерашнего дня она была всего лишь одной из многочисленных любовниц Эллиота. Быть может, первой среди любовниц, но это обстоятельство никто, в том числе и Джулия, не обязан принимать во внимание. Но разве Джулия, будучи ее подругой, не должна была сразу же сообщить Гейл о своей связи с Эллиотом? С другой стороны, что подразумевается под словом «дружба»? И потом, быть может, Джулия трахалась с ним вчера впервые, и поступила как раз честно, признавшись сразу. А Эллиот? Гейл невольно улыбнулась, вспомнив его вчерашний балаган. Никаких сомнений в том, что он тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Если бы Эллиот трахался с какой-то другой женщиной, его бы это ничуть не взволновало. Тогда что же получается: предложение руки и сердца — всего лишь прикрытие? Но он ведь и в самом деле испытывает к Гейл глубокие чувства. Очень интересно, черт побери.

«Я — потерпевшая сторона» — определила, наконец, самую суть ситуации Гейл. Она может спокойно требовать объяснений. Пусть извиняются и просят прощения виноватые. Однако при этой мысли Гейл устыдилась. Эллиот и Джулия переживают не меньше ее. Да и назвать их злодеями у Гейл язык не повернется.

Гейл уселась прямо на ковер, и в это время в комнату с подносом, на котором стояли бокалы с вином, блюдце с сыром и вазочка с печеньем, вошла Джулия.

— Вообще-то предполагается ужин, — сказала Джулия, усаживаясь на пол и ставя поднос рядом с собой. — Я хотела кое-что приготовить, но…

Не сумев договорить фразу, Джулия неожиданно расплакалась. Закрыв лицо руками, она беззвучно вздрагивала, словно актриса в немом кино.

Гейл несколько минут холодно наблюдала за ней, но потом вдруг что-то засосало под ложечкой. Гейл поняла, что Джулия плачет не только о своей горькой доле — ей жалко всех. Эллиота, чья жизнь расписана как график немецкой железной дороги; Гейл, безвестную учительницу, которой удалось привлечь внимание богатого человека; ей было жалко всех несчастных землян, попавших в капкан презренных ограничений, ставших рабами своих чувств.

Неудивительно, что и на глаза Гейл навернулись слезы, и она почти инстинктивно обняла Джулию за плечи. Джулия сразу напряглась, но тут же успокоилась и тоже обняла Гейл. Сжав друг друга в объятиях, две женщины горько плакали, пока не выплакали всех своих слез.

Нарыдавшись вдоволь, они разжали объятия, и целую минуту возились с носовыми платками, утирая уголки глаз и сморкаясь. Но деваться все равно было некуда — пришлось им вновь взглянуть друг другу в глаза. Обе смущенно улыбнулись.

— У меня на голове, должно быть, творится черт-те что, — сказала Джулия, инстинктивно поправляя прическу.

— Ты прекрасна, — ответила Гейл. — И не только внешне. Я только сегодня поняла, какое ты чудо. Ты замечательный человек. — Гейл поджала губы. — Меня хоть слышно? А то мне кажется, что я говорю из-под картонной коробки.

— Давай выпьем? — предложила Джулия. — Это прояснит наши мысли.

Она разлила вино по бокалам. Вино оказалось чудесным. Они наполнили бокалы во второй раз, и лишь ополовинив их, возобновили разговор.

— Кажется, нам о многом нужно было поговорить, но я вдруг совершенно растерялась. Я не знаю, о чем теперь беседовать, — призналась Гейл. — Я намеревалась обсудить с тобой предложение Эллиота. Потом ты огорошила меня своей новостью. По идее, я должна быть сейчас в ярости, а мне почему-то очень уютно и хорошо. Можно я скину туфли?

— Скидывай все, что хочешь, — ответила Джулия. Фраза эта, отразившись от стены, вернулась эхом обратно. Джулия даже вздрогнула от неожиданности, но тут же решила, что это ей послышалось.

— Сколько лет мы знакомы? — спросила Гейл.

— Не помню. Года три, наверное.

— Забавно. Когда я думаю о тебе, я всегда говорю себе: «Джулия — моя лучшая подруга». Понимаешь, это как определение «Джулия-моя-лучшая-подруга». А вот сейчас мы сидим тут, и я вдруг понимаю, что совершенно не знаю тебя. Странно, правда? Столько лет прошло, а я вдруг поймала себя сейчас на мысли, что никогда прежде не видела твоих слез. И у нас с тобой куча тем, которых мы прежде не касались.

— Наверное, нам было просто приятно находиться в компании друг друга, и мы не нуждались в… — начала было Джулия, но осеклась и покачала головой. — Нет, ерунда все это. Как раз я очень нуждалась в чьей-нибудь помощи, но боялась показаться навязчивой.

— А ты знаешь, что я была увлечена Мартином?

Джулия сбросила туфли, отрезала кусочек сыра и положила его себе в рот:

— Нет, я не знала.

— Я почти влюбилась в него, когда посещала оздоровительный центр. Для меня было таким ударом, когда я узнала, что Мартин женат. Но я сказала себе сразу: «Убери-ка, подруга, свою п… подальше от этого красавца». А в тот же вечер он нас познакомил. Ты мне сразу очень понравилась. Я еще подумала: «Может, я и потеряла славного жеребца, зато приобрела настоящую подругу. А это такая редкость!»

— Ты мне тоже очень понравилась, — сказала в ответ Джулия. — Встречи с тобой действовали на меня чрезвычайно благотворно. Мы тогда как раз вернулись из Европы, и у нас начался первый этап семейного кризиса. К тому же я только-только поступила на работу к Эллиоту, и мне приходилось осваивать все на ходу. В общем, я постоянно пребывала в жутком стрессе. Знакомство с тобой стало своеобразной передышкой в этой бешеной гонке.

Когда в середине своего монолога Джулия произнесла имя Эллиота, Гейл вдруг почувствовала, что сейчас опять разревется, и прикусила нижнюю губу. Джулия заметила это с опозданием и сразу поникла головой.

— Прости меня, пожалуйста, Гейл, — сказала она. — Я совсем не хотела тебя обидеть. Даже не знаю, что со мной произошло. Просто я не трахалась уже почти два месяца. Наверное, ты не знаешь, но у нас с Эллиотом был в свое время роман — еще до того, как ты с ним познакомилась. И потом, мы всегда вместе. Понимаешь? У нас с Эллиотом очень хорошие отношения.

Джулия подняла украдкой глаза, чтобы посмотреть, как Гейл реагирует на ее слова. На лице Гейл застыло странное выражение — что-то среднее между мукой и ненавистью. Ничего не поделаешь. Джулия просто обязана рассказать ей всю правду.

— Мне продолжать? — спросила она.

— Да, — процедила Гейл. — Я хочу все знать. Пожалуйста.

— Ладно… Видишь ли, мне известны кое-какие подробности, разглашение которых чревато для него десятью годами тюрьмы. Но он очень много значит для меня. Он мне отец, босс, учитель и наперсник. Когда у меня начались серьезные проблемы с Мартином, Эллиот готов был выслушивать меня неделями.

— Но мне ты ничего не говорила о своих проблемах.

— Думаю, я инстинктивно чувствовала, что за помощью надо обращаться к мужчине.

— Я понимаю, — кивнула Гейл. Горечи как не бывало.

— А вчера это весь день носилось в воздухе. И к концу работы стало совершенно очевидно, что нам обоим хочется потрахаться. Конечно, я думала и о Мартине, и о тебе, но мне казалось, что мы не вторгнемся ни в чью жизнь. В конце концов, мы ведь с Эллиотом взрослые люди, и оба совершенно свободны. У меня и в мыслях не было, что Эллиот мог назначить тебе встречу в это же время. Ты же сама знаешь его стиль. Его ежедневник всегда в безукоризненном порядке. Он планирует даже время на переезд из одного офиса в другой. Господи, Эллиот, по-моему, резервирует время даже для того, чтобы сходить в туалет.

— Это точно, — подтвердила Гейл, не в силах сдержать улыбку.

Обе женщины украдкой посмотрели друг на друга. Первый коварный барьер был преодолен.

— Вот я и подумала, что мы просто займемся этим. Что Эллиот отдерет меня через жопу, я подергаю свой клитор, словлю кайф, и тут же обо всем забуду.

У Гейл от удивления глаза на лоб полезли. Она никогда не слышала, чтобы Джулия произносила такие словечки. Она вообще ни от одной женщины ничего подобного не слышала. Конечно, иногда ей приходили на ум образы, ассоциировавшиеся с подобными словами, но вслух Гейл их никогда не говорила.

— Я тебя шокировала? — спросила Джулия, заметив удивление Гейл. — Конечно, я могла бы описать все это другими, более пристойными словами, но мыслила-то я именно этими грязными категориями. Я хотела просто потрахаться с Эллиотом — и все. На следующий день ни я, ни он не обмолвились бы об этом ни словом, и продолжали бы общаться так, словно между нами ничего не было. И никто никогда не узнал бы об этом, если бы Эллиот не подставил тебя. — Джулия подлила вина в бокалы. — Интересно, зачем он это сделал?

— Может, Эллиот хотел спровоцировать какое-нибудь событие. Может, таким своеобразным способом он хотел сорвать все тайные покровы, — Гейл отхлебнула немного вина.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот смотри, что в итоге получилось: Эллиот сделал мне предложение, а мы с тобой, возможно, впервые за все время нашего знакомства говорим по душам.

— Интересный метод, ничего не скажешь.

— Жизнь — забавная штука, — сказала Гейл.

— Жизнь — мыльная опера, — поправила ее Джулия.

Обе женщины уставились в пол. Тема их сегодняшнего разговора мало-помалу вырисовывалась все четче.

— А как же Эллиот? — спросила Джулия. — Ты расскажешь ему о том, что тебе все известно?

— Я должна буду ему рассказать, если собираюсь связывать с ним свою жизнь.

— А ты собираешься?

Гейл зыркнула на Джулию и сказала:

— Джулия, ты не будешь возражать, если я задам тебе один очень личный вопрос?

Джулия широко улыбнулась:

— По-моему, более личного уже и придумать нельзя.

— Что у тебя было с Мартином? Я имею в виду — на самом деле. Если отбросить прочь всякую ерунду?

Джулия потянулась и переменила позу. Облокотившись о диван, она заложила ногу за ногу. Белый халат ее распахнулся, оголив колени. Гейл поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от обнаженных бедер Джулии. Волосы Джулии рассыпались по плечам, в вырезе халата виднелась полуобнаженная грудь. Гейл перевела дыхание. Ей вдруг страстно захотелось обвить руки вокруг талии своей подруги и зарыться лицом в ее колени.

— Сначала мне просто хотелось выйти замуж, — начала Джулия. — Ты же прекрасно знаешь, как в нас с детства вдалбливают, что «главное для девушки — выйти замуж». Мартин по своим физическим качествам меня более чем устраивал. Знаешь, он настоящий жеребец — ненасытен и неутомим. Иногда он так меня трахал, что я потом целый час не могла ноги свести вместе… — Джулия рассеянно огляделась по сторонам. — У тебя не найдется сигаретки?

— Нет, — ответила Гейл, — но у меня есть «травка». Хочешь «засадить косячок»?

— Вообще-то я уже курила сегодня «травку», но почему бы не побаловаться еще?

Гейл порылась в сумочке, достала оттуда изящный портсигар, раскрыла его и вынула тонкую самокрутку.

— Это мне Эллиот презентовал, — объяснила она. — Товар прямиком из Таиланда. Сто семьдесят пять долларов за унцию.

Джулия восхищенно присвистнула, а Гейл подумала, что именно так будут выглядеть губы ее подруги при поцелуе.

Гейл зажгла самокрутку, затянулась и передала «косяк» Джулии. Та наполнила свои легкие наркотическим дымом и вернула самокрутку Гейл. Ритуал этот продолжался несколько минут, и к моменту, когда от самокрутки остался крохотный окурок, на обеих дам обрушился целый каскад разбуженных в глубинах подсознания эмоций.

— Кайф… — прошептала Гейл, откинулась на подушки, расстегнула ремень на юбке, вытащила блузку и съехала на пол.

— Включу-ка я музыку, — решила Джулия и направилась к стереопроигрывателю. Она всегда предпочитала спокойную, медленную музыку, и коллекция пластинок полностью отражала ее пристрастия. Из поп-музыки она предпочитала слушать Донована, а не «Роллинг Стоунз»; из классиков — Дебюсси и Сати; из восточной музыки — произведения Акбар-хана. В общем, когда она выбрала наугад шесть пластинок — это не имело особого значения: все диски Джулии создавали одно и то же настроение.

Когда она вернулась к дивану, Гейл уже «поплыла». Юбка ее задралась выше колен, и Гейл успела расстегнуть верхние четыре пуговицы на блузке. Она полулежала, глядя в потолок остекленевшими глазами.

— На чем мы остановились? — спросила Джулия, и тоже прилегла на ковер.

— На том, что Мартин так тебя трахал, что ты потом целый час не могла свести ноги, — сонным голосом напомнила Гейл.

Джулия вздохнула и вернулась к своему рассказу:

— Ну да… Потом мы путешествовали по Европе. Сначала Мартин не соглашался ни на какую поездку, но мне все же удалось вытащить его из нашего сонного города и оторвать от нудной работы. Целый год мы прожили с ним как завзятые буржуа, все время передвигаясь с места на место. Потом мы обосновались в Нью-Йорке, и через три месяца мне стала надоедать расписанная на круглые сутки жизнь. Я словно работала в двух местах: у Эллиота — с девяти до пяти, и дома, у Мартина — с пяти и до следующего утра. И когда я заглянула в собственную душу, мне вдруг стало ясно, что я скорее брошу «работать» на Мартина, чем на Эллиота. Во-первых, это не доставляло мне особого удовольствия, и, во-вторых, этот мой «труд» не оплачивался. Дальше все уже было делом времени.

— А что Мартин?

— Кто его знает? Мартин — не из простых натур. Но я думаю, что в разводе, как и женитьбе, бывают заинтересованы обе стороны. Наверняка, его тоже тяготила наша совместная жизнь. Во всяком случае, последние несколько месяцев перед разрывом были просто невыносимыми. По ночам мы лежали в постели и тихо ненавидели друг друга.

— А я и не подозревала, — сказала Гейл. Приподнявшись на локте, она внимательно посмотрела на лежащую рядом на спине Джулию. Под воздействием наркотика Гейл на мгновение утратила свое «эго», и увидела Джулию глазами мужчины. Ее привело в восторг аппетитное, слегка расслабленное тело подруги. Потом Гейл вернулась в собственную телесную оболочку, но восторг ее так и не покинул. «Это вожделение, — подумала Гейл. — То, что я испытываю сейчас, — называется вожделением».

— Потом начался самый жуткий период, — продолжила Джулия. Я никак не могла выбраться из семейного капкана. Знаешь, узы брака обладают поразительным свойством: когда рвешь их, рушится все вокруг. Сотни раз мне хотелось позвонить тебе, чтобы обсудить свои проблемы. Но я вбила себе в голову, что должна быть стопроцентно лояльна по отношению к Мартину, что я не могу быть абсолютно искренней с кем-то еще, кроме собственного мужа. Знаешь, меня меньше расстроили бы сплетни об измене, чем разговоры о моей семейной жизни с кем-то посторонним.

Джулия, повернув голову, взглянула на Гейл и обалдела, увидев, как ее подружка смотрит на нее. Все чувства Гейл были так явно написаны на ее лице, что Джулия не могла ошибиться. Но ведь она не делала ничего такого, что могло бы придать их беседе эротический оттенок?!

— Гейл, в чем дело? — спросила Джулия.

— Что-то у меня все мысли смешались, — ответила Гейл. — Мне вдруг показалось, что комната битком набита людьми.

— Извини. Я не хотела вгонять тебя в депрессию.

— Нет-нет, все в порядке. Я хочу, чтобы ты продолжила свой рассказ. Я должна знать и об этой стороне брака, если уж собираюсь замуж. А то все говорят, что их семейная жизнь будет отличаться от обычных серых браков, а потом оказывается, что у всех — одно и то же. Я, например, тоже заранее утешаю себя тем, что мы с Эллиотом, в крайнем случае, сможем позволить себе иметь по квартире. И потом, Эллиот ведь постоянно в разъездах, так что я буду видеть его далеко не каждый день, — Гейл дотронулась до руки Джулии: — Я, наверное, слишком расчетлива, да?

— Нет, детка, — ответила та, гладя руку Гейл. — Было бы глупо, если бы ты не просчитала все заранее. Другое дело, что все твои планы могут полететь ко всем чертям, как только ты действительно выйдешь замуж. Как только ты ставишь свою подпись на брачном свидетельстве, — ты превращаешься в человека, попавшего в чужую страну. Не знаю, как это объяснить тебе… Словно ты вошла в комнату, и за тобой захлопнулись все двери.

— А ты не знаешь, есть ли отсюда выход, да?

Они становились все раскованнее. Рука Гейл пылала огнем. У Джулии бешено заколотилось сердце. Обе тяжело дышали. Женщины лежали на полу, пытаясь разобраться в своих ощущениях, обострившихся под воздействием марихуаны раз в сто.

Джулии вдруг захотелось сорвать с себя рубашку. Она стала как бы растекаться по ковру.

Щелкнул проигрыватель. Закончилась первая пластинка, и Джулия вдруг поняла, что совсем не слышала музыки. Хитроумная автоматика сама сменила диск, и комнату наполнил собой голос Джуди Коллинс, которая что-то пела про жизнь и облака. Джулия вытянулась, правая рука ее вдруг наткнулась на руку Гейл. Она хотела тут же отдернуть руку, но Гейл внезапно переплела свои пальцы с пальцами Джулии. Та сразу запаниковала, испугавшись неизвестно чего, но потом глубоко вздохнула и успокоилась. Контакт был достигнут.

Гейл с трудом сдерживала свои чувства. Она хотела Джулию. Хотела сжать ее в своих объятиях, прижаться сосками к ее грудям, сдавить бедра Джулии своими ногами; хотела целовать ее, хотела зарыться меж ног Джулии, чтобы вдохнуть ее мускусный аромат и попробовать на вкус тягучее, клейкое наслаждение.

«Это безумие, — осаживала себя Гейл. — Мне нужно держать себя в руках». Но в ту самую секунду, когда Гейл решила отодвинуться от Джулии, та сама схватила подружку за руку. Гейл лишь ценой нечеловеческих усилий удалось сдержать себя: она готова была наброситься на Джулию и изнасиловать ее.

Но тут Джулия сама дотронулась до руки Гейл, и обстановка мигом разрядилась.

«Господи, все ведь гораздо проще, — подумала про себя Гейл и облегченно вздохнула. — Хорошо, что я не натворила никаких глупостей».

Прошло полчаса — если измерять время хронометром. Или несколько месяцев — если измерять музыкой. Или прошла целая вечность — если мерять время глубиной дыхания Джулии и Гейл.

Первой очнулась от наркотических грез Джулия. Она словно заново родилась и смотрела теперь на мир глазами младенца, удивляясь каждому предмету и каждому оттенку цвета. Пошевелив левой рукой, Джулия обнаружила, что та будто приклеилась к руке Гейл. Неловкое движение Джулии разбудило ее подругу, и Гейл, тихо застонав, открыла глаза.

— Где мы были? — спросила она.

— В других мирах, — ответила Джулия.

— Знаешь, я еще никогда не «путешествовала» в компании с другим человеком, — призналась Гейл.

— Я тоже. Честно говоря, когда я одна, мне «путешествие» почти никогда не удается. Обычно на меня потоком обрушиваются мысли. А с тобой — даже не могу выразить это словами… Понимаешь, ты вытеснила собой все мои мысли…

— А ты ощущала мое присутствие? — спросила Гейл.

Джулия слегка приподнялась и оперлась спиной о диван.

— Да, — ответила она. — Мы попали в какое-то место, где все было фиолетовым.

Удивленная Гейл тоже приподнялась.

— Точно, — сказала она. — Такая фиолетовая пыль, сквозь которую угадывались силуэты горных вершин.

— Ну да, — согласно кивнула Джулия. — А вдалеке блестело темно-пурпурное озеро.

Гейл широко раскрыла глаза.

— Я видела то же самое! — воскликнула она. — Мы были там вместе!

— Телепатия… — благоговейно прошептала Джулия. — Значит, она все-таки существует. Только это не чтение чужих мыслей; это мысленное путешествие вслед чужим фантазиям… Нет, не то. Мне трудно сформулировать…

— Нет нужды, — улыбнулась Гейл, поглаживая руку Джулии. — Я же была рядом. Нам не нужно слов.

— Нам… не нужно… слов… — эхом отозвалась Джулия. Каждое слово этой фразы впечатывалось в ее естество подобно тому, как левые боковые удары опытного боксера раз за разом достают соперника, пребывающего в состоянии грогги.

Джулия вздрогнула, и по телу ее побежали мурашки.

— Милая, — шепнула вдруг Гейл, инстинктивно двинулась вперед и крепко обняла Джулию. Та еще с минуту дрожала в объятиях подруги, прежде чем успокоилась.

Вскоре уже не было никакой нужды сжимать Джулию в объятиях, однако ни одна из женщин даже не пыталась высвободиться. Наоборот, Джулия медленно подняла руки и нежно сплела их вокруг талии Гейл. В течение секунды они как бы привыкали друг к другу, а потом прижались как настоящие любовницы.

Никто из них прежде не имел столь длительного контакта с телом другой женщины. Груди их соприкоснулись, и подругам вдруг стало жарко.

Тем не менее, в действиях Джулии и Гейл пока отсутствовал элемент эротики, ибо ни одна из них не была еще готова к подобному развитию событий. Кажется, что от объятий до поцелуя, от поцелуя до ласк, и от ласк до полового акта — всего пара шагов. Однако в этих еле заметных переходах от одного состояния к другому все же можно отыскать точку, в которой количество перерастает в качество. Лишь в этом пункте, которого Гейл и Джулия пока не достигли, начинаются владения Королевства Эротики.

И Гейл, и Джулия прекрасно понимали, чем чревато перешагивание через эту грань. Даже если на следующее утро они сделают вид, что происшедшее — результат наркотического опьянения, — души их навек будут помечены клеймом эротической, плотской любви, и от этого они никогда не смогут освободиться.

И потому они освободились из объятий друг друга. А потом каждая из них посмотрела в глаза другой.

— Гейл, — сказала Джулия, — я люблю тебя.

Глаза Гейл увлажнились.

— Я тоже. Господи, вот уже три года мы любим друг друга, даже не подозревая об этом.

— Да, это так. Я помню, как во мне вспыхнула радость при первой же нашей встрече. Если бы ты была мужчиной, я распознала бы свое чувство сразу же.

Гейл кивнула.

— Так что же нам мешало? Секс? Ты считаешь, что мы боялись секса и потому не хотели признаться себе в том, что любим друг друга?

— Нет любви без секса, — ответила Джулия. — Ты же сама это знаешь. Такой любви, которой я одержима сейчас, без секса не бывает.

Гейл в знак согласия прикрыла веки, а когда вновь открыла глаза, то стала походить на девушку, которой сейчас предстоит стать женщиной.

— Ты хочешь, чтобы мы занялись сексом? — спросила она.

— Да, мне бы этого хотелось, — ответила Джулия. — И тебе тоже, не правда ли? Но что это будет означать? К чему приведет? — Джулия на мгновение замолчала, а потом вдруг от души расхохоталась.

Гейл смотрела на нее с прежним выражением. Джулия улыбнулась:

— Я просто вообразила себе картинку: мы с тобой приглашаем Мартина и Эллиота и объявляем им о том, что мы — любовницы.

Джулия взглянула на Гейл, ожидая, что та согласно улыбнется. Но лицо Гейл словно окаменело.

— По-моему, твоя шутка неуместна, — спокойно произнесла она.

Глаза Джулии раскрылись от удивления:

— Ой, Гейл… я не хотела… не воспринимай это всерьез…

— С какой стати я не должна воспринимать это всерьез? — парировала Гейл.

Джулия замолчала.

— Мне нужно покурить, — сказала она через несколько секунд. — Поищу в тумбочке.

Она встала, запахнула халат, повязала пояс и отправилась в дальний конец комнаты. Ее слегка пошатывало после вина и «травки». Порывшись в ящике ночного столика, она обнаружила там смятую пачку «Пэлл Мэлл», выудила оттуда сигарету, и, прикурив, глубоко затянулась табачным дымом. Затем выпустила целое облако сизого дыма — вздохнула с облегчением.

Провела ладонью по лицу — если бы она стояла сейчас на сцене, то по этому жесту зрители должны были догадаться, что героиня пытается собраться с мыслями, и, повернувшись, направилась обратно. И вдруг остановилась на полдороге. Гейл куда-то исчезла. Джулия не видела своей подруги, но чувствовала, что та где-то рядом. Ей показалось, что воздух позади дивана странным образом сгустился. На Джулию вдруг нахлынули дурные предчувствия, и она бросилась к дивану с бешено колотящимся сердцем.

— Гейл? — позвала Джулия. В первую секунду она не заметила лежащую позади дивана Гейл, и ей показалось, что подружка ее просто растворилась в воздухе. А потом у Джулии перехватило дыхание: Гейл лежала на диванных подушках совершенно голая.

Джулии вдруг померещилось, что она разглядывает саму себя. Прежде ей почти не приходилось видеть обнаженное тело другой женщины. Правда, пару раз в парную оздоровительного центра входили дамы, которые считали излишним повязывать полотенце вокруг бедер — но там нагота вполне соответствовала обстановке.

Джулия не знала, что делать: продолжать смотреть на Гейл или отвернуться. Гейл же тем временем вздрагивала всем телом от возбуждения. Она лежала, запрокинув правую руку за голову. Левая свободно покоилась вдоль туловища. Полные груди слегка свешивались по обе стороны туловища. Правая нога была согнута в колене, а левая вытянута вдоль края дивана, — так что Джулии удалось разглядеть бледно-розовые срамные губы Гейл под кучерявым треугольником волос на лобке. Все дольше взгляд Джулии задерживался на сосках Гейл — темно-пурпурных окружностях идеальной формы. Гейл глубоко дышала полуоткрытым ртом, глаза ее превратились в два знойных зеркала, в которых Джулия разглядела свое отражение.

— Гейл… — у Джулии сорвался голос.

— Почему бы нам не побыть нагишом? — спросила Гейл.

— Гейл… — вновь прошептала Джулия.

— Почему бы нам не заняться любовью? Если нам этого хочется? Кто сказал, что любовью могут заниматься только мужчина с женщиной?! Кто это сказал, Джулия? Откуда этот дурацкий закон? — Гейл вдруг улыбнулась. — Садись, дорогая. Чувствуй себя как дома.

У Джулии недобро засверкали глаза. Она поднесла сигарету к губам, затянулась, отшвырнула окурок прочь и, запахнув халат, превратилась в матрону, которая сейчас будет отчитывать нашкодившего мальчишку.

— Не думаю, что мне хочется продолжать эту игру, — ледяным тоном заявила она.

Гейл одним рывком вскочила с пола — да так неожиданно, что Джулия едва не упала, отступая на шаг.

— Мне что, силой тебя взять?! — закричала Гейл. — Как это проделывают с тобой мужчины, да?! Ну-ка, что там у нас под халатом? — Гейл ухватилась за воротник ее халата, и как ни силилась Джулия воспрепятствовать Гейл, все же ей пришлось отступить под натиском подруги. Гейл стянула халат с плеч Джулии и одним рывком распахнула его. Халат упал к ногам Джулии, и та тоже оказалась нагишом.

Глаза Джулии метали молнии, но нижняя губа вдруг предательски задрожала. Она сжала ноги, но руками прикрываться не стала, а лишь стиснула пальцы, — и обе женщины застыли: одна в агрессивной, другая — в оборонительной позе. Похоже, ни Гейл, ни Джулия не ожидали, что зайдут так далеко.

Одежда стала таким необходимым атрибутом нашей жизни, что раздевание превратилось в нечто самоценное. Подумать только, ведь многие нажили себе миллионные состояния на выпуске картинок, которые не содержат в себе ничего, кроме изображения женщин, внимательно рассматривающих свои гениталии — так, будто они совершают невесть какое открытие.

Все же Джулия понемногу пришла в себя и начала воспринимать свою наготу более естественно. Гейл, пораженная собственной безрассудностью, удивленно покачала головой и медленно поднялась на ноги.

— Ну что? — вдруг улыбнулась Джулия. — Вот мы и голые. Что дальше?

— Теперь нам надо успокоиться и постараться насладиться предстоящим вечером, — ответила Гейл. — Я не думаю, что нам нужно искусственно форсировать события. Мне уже и без того хорошо.

— Что ж, если мы собираемся дефилировать в чем мать родила, то я, пожалуй, затоплю камин.

— Замечательно, — одобрила ее идею Гейл. — А я приготовлю нам что-нибудь выпить и сверну еще один «косячок». — Она бросила недовольный взгляд на проигрыватель: — Господи, у тебя нет ничего поритмичнее? А то мне словно патоки в уши налили.

— Что-то раньше ты не критиковала мои музыкальные вкусы, — заметила Джулия.

Подружки вопросительно уставились друг на друга. Потом Гейл криво усмехнулась:

— Вот переспим друг с другом — тогда, быть может, вообще друг другу разонравимся.

— Можно радио включить — поспешно сказала Джулия, сворачивая неприятную тему. — Хочешь, настрой приемник на рок-н-ролл. — Джулия улыбнулась: — Ты не огорчайся. Мартину тоже не нравились мои музыкальные пристрастия, но у него духу не хватило сказать мне об этом. Это хорошо, что ты меня время от времени встряхиваешь.

— Ладно, — сказала Гейл. Она подошла к стереосистеме, переключила рычажок, настроилась на 102,7 ФМ, и в ту же секунду комнату наполнило собой гитарное соло, поддерживаемое четким ритмом ударных и бас-гитары. Джулия повернулась было к камину, но, услышав музыку, взглянула на Гейл. Та стояла возле колонок, покачиваясь в такт ритмичной музыке. Взгляд Джулии остановился на ягодицах Гейл — те словно зажили собственной жизнью, посылая Джулии недвусмысленные сигналы. Джулии вдруг захотелось пересечь комнату и положить свою руку на темную щель, подрагивавшую, словно тень веточки на водной глади быстрого ручейка.

Но Гейл крутанулась вокруг собственной оси и направилась на кухню.

— Водка с тоником тебя устроит? — раздалось оттуда.

— Да! — крикнула в ответ Джулия, и звук собственного голоса вырвал ее из грез.

Она присела на корточки и принялась раскладывать костер. Свернула трубочкой страницы старых «Таймс», побросала в очаг кусочки картона, а сверху накидала щепок. Затем запалила костер с четырех сторон, и когда тот через несколько секунд разгорелся, положила в камин три больших полена. Потом откинулась на диванные подушки, чувствуя, как повеяло от камина приятным теплом. Совершенно ясно, что они с Гейл займутся сегодня любовью. Это было так неожиданно. Она совершенно не готова к этому. Джулия примерно представляла, какие она будет испытывать ощущения — ведь совершенно не обязательно пить, чтобы понять, каково пьяному. Но внутренний голос, который прорезался крайне редко, ибо лет с шести Джулия перестала прислушиваться к нему, вдруг начал нашептывать ей, что то, чем они с Гейл собираются заняться, может потрясти все устои цивилизации, как это уже случилось десять тысяч лет назад. В этом смысле Джулия, воспитанная на статейках из «Космополитэн», коренным образом отличалась от бесчисленной армии лесбиянок, которые считают физическую близость между женщинами частным Целом каждого. Те люди, которые понимают, что суть проблемы не в сексе, а в свободе секса, очевидно, посмеялись бы над Джулией и Гейл, но что поделаешь — подруги не знали о том, что гомосексуальная любовь стара как мир, который, как видим, пока что цел.

Через несколько минут вернулась Гейл — красивая, юная, с очаровательной, дружелюбной улыбкой на губах. Она несла поднос, на котором стояли два запотевших бокала и лежала самокрутка с марихуаной — билет в мир телепатии и чувственности.

Гейл присела рядышком. Джулия следила за ней так, как кошка следит за игрой теней. Это было удивительное чувство — наблюдать за привычными жестами человека, которые вдруг приобретали совершенно новые оттенки, поскольку жестикулирующий человек был неодет. «Я, похоже, еще не видела в жизни ни одного человека, — подумалось Джулии. — Я принимала за людей их одежду».

Они подняли бокалы.

— Выпьем за… За что? — спросила Гейл.

— За настоящее, — не задумываясь ответила Джулия.

— И за будущее, — добавила Гейл.

Подруги улыбнулись друг другу и осушили стаканы. Поставив бокал на поднос, Гейл взяла самокрутку и вопросительно взглянула на Джулию. Та кивнула, слегка улыбнувшись:

— Не будем ли мы сожалеть об этом завтра?

Гейл зажгла самокрутку, глубоко затянулась и передала «косяк» подружке. Вновь повторился давешний ритуал, только теперь, затянувшись в очередной раз, Гейл вдруг приблизилась к Джулии, прижалась губами к ее рту и выдохнула наркотический дым, наполнив им легкие своей подруги. Все это произошло так быстро, что Джулия даже не успела сообразить, что Гейл ее, по сути, поцеловала. Грудь Джулии наполнилась теплом, губы ее затрепетали. Глаза Гейл приветливо улыбнулись.

Джулия выдохнула дым, и Гейл повторила предыдущую манипуляцию. На этот раз губы их слились в долгом поцелуе, и подруги едва не задохнулись.

— Не знаю, — сказала, наконец, Гейл, переводя дыхание. — Я, во всяком случае, сожалеть о сегодняшнем вечере не буду. Никогда еще мне не было так хорошо. Если бы я была мужчиной, я попросила бы твоей руки.

— Я уже замужем, — напомнила Джулия.

— А я помолвлена, — вздохнула Гейл.

— Значит, дело безнадежное, — решила Джулия.

Они докурили «косяк» до конца.

— А как же быть с ними? — спросила Джулия, когда Гейл бросила окурок в пепельницу. Она уже «поплыла». — Как нам быть с мужиками?

— Ну, Мартин — это твоя проблема. Что касается Эллиота, то я намереваюсь сказать ему о том, что знаю о вашей связи. И о сегодняшнем вечере я ему тоже расскажу. Как и о том, что отношения с тобой столь же важны для меня, сколь отношения с ним.

— Ты выйдешь за него?

— Если смогу сохранить за собой свою квартиру, — решительно сказала Гейл. — Мне нравится мое жилище, мне нравится моя жизнь. И я не собираюсь менять все это только потому, что стану замужней женщиной. Я хочу, чтобы у меня была возможность встречаться с тобой, проводить с тобой ночи, — Гейл взглянула на Джулию с некоторым страхом. — Если, конечно, ты не сочтешь мои желания слишком претенциозными. Если только это столь же важно для тебя. Понимаешь, что я хочу сказать? Я любила тебя три года, но лишь сегодня пелена упала с моих глаз. И вот теперь ты радом, мы обнажены и свободны. Свободны! Ты что, думаешь, я смогу отказаться от этого?! А?

Джулия медленно покачала головой:

— Нет, не думаю. Отныне всякого, кто попытается препятствовать моей любви к тебе, я буду считать врагом.

— Мне хотелось бы выйти замуж за Эллиота, — продолжила Гейл. — Родить ему ребенка. Путешествовать с ним по белу свету, прожить жизнь рядом с ним. Но только не ценой своей свободы.

— Может, мы сможем жить втроем, — сказала Джулия и, спохватившись, тут же прикрыла рот ладонью. — О Господи! Я сказала это вслух?! Теперь я понимаю, почему по большей части молчу, когда накурюсь… Это вырвалось у меня совершенно непроизвольно.

— Может, и сможем, — ответила Гейл. — Сейчас мне кажется, что возможно абсолютно все. Черт побери! Мы ведь свободные люди! Наш дом — Земля, не так ли? Никому не дано права повелевать другим! Почему мы не можем делать то, что нам хочется?! Кто может остановить нас? — Гейл становилась патетичной.

— Никто, кроме нас самих, — ответила Джулия. Она присела на корточки, взяла с подноса бокал и начала медленно потягивать напиток.

— Эй, что случилось? — встревожилась Гейл, заметив перемену в настроении Джулии. — Ты чего загрустила?

— Не знаю. Просто передо мною вдруг промелькнула вся моя жизнь. А когда ты заговорила, мне вдруг показалось, что кто-то взял меня за руку и вывел из темной пещеры на свет. Я подумала: быть может, то, что происходит между нами — всего лишь плод моего больного воображения? А потом вспомнила про Мартина. Он непременно презрительно сморщился бы, если бы я рассказала ему об этом. Затем вдруг из подсознания вынырнул Эллиот, и я подумала о том, что мне придется возвращаться в офис, работать с ним бок о бок, продолжать свою дурацкую карьеру. В общем, я показалась себе такой никчемной… — Джулия взглянула на Гейл полными слез глазами. — Я… я не знаю… Ничего не знаю… Я так соскучилась по нему… Он, конечно, дурачок, но я все равно люблю его. Я не хотела выбрасывать его из своей жизни навсегда; мне просто хотелось на время отдалить Мартина от себя…

— Тебе очень тяжело, да? — посочувствовала Гейл.

— Самое главное то, что я никогда прежде не была в состоянии думать об этом, — сказала Джулия, роняя первые слезы. — А что будет с нами? Ты сейчас говорила очень смело, но как ты поступишь, если Эллиот скажет, что твои претензии — всего лишь женский каприз? Я даже могу представить, каким тоном он это произнесет. А вдруг тебе самой все это покажется глупым, когда ты очутишься на борту его яхты?

— Сама-то ты как поступишь, встретив Мартина? — парировала Гейл. — Ты ведь обязательно встретишься с ним. Сможешь повторить ему то, о чем говорила мне? Ты утверждаешь, что это заставит его поморщиться. Ну так что — ты воспользуешься шансом? — Или он опять начнет трахать тебя, а ты вновь спустишь все на тормозах, как собиралась сделать это вчера? Расскажешь ли ты ему о своей связи с Эллиотом? Собираешься ли быть честной с ним? Как ты можешь называть Мартина дурачком, если все время лгала ему?

Женщины отвернулись друг от друга. Джулия уставилась в огонь, Гейл принялась разглядывать узор на ковре.

— Я боюсь, — сказала Джулия после долгого молчания, обращаясь скорее к самой себе, нежели к Гейл. — Теперь я начала видеть вещи в их истинном свете. И одна из истин состоит в том, что я — слабая. Я могу предать истину. Предать тебя, нас. — Она прямо посмотрела в глаза Гейл. — Понимаешь, о чем я?

— Да, — ответила Гейл. — Я испытываю похожие чувства. Быть может, говорю я сейчас смелее, чем ты, но мне тоже страшно.

— Что же нам делать? — спросила Джулия.

Гейл тяжело вздохнула и пристально посмотрела на Джулию:

— Мы можем поклясться быть верными друг другу.

Джулия недоуменно захлопала ресницами:

— Верными? — переспросила она.

— Да, — ответила Гейл. — Не в плане секса, поскольку нам обеим нравятся мужчины. Нет, я имею в виду совсем другое… Мы… мы… — Гейл никак не могла подобрать слова. — Мы должны принять на себя обязательства друг перед другом на всю жизнь.

— Как во время бракосочетания?

— Примерно. Но не совсем так, — ответила Гейл. — Не знаю, как это объяснить. — Гейл принялась рыться в багаже своих знаний, стараясь отыскать подходящее сравнение. — Мы должны быть похожи на революционеров, которые скорее сложат головы, чем предадут своих товарищей, друзей, любимых.

— Гейл… — удивленно прошептала Джулия.

— Да, — просто сказала Гейл. — Именно так. Мы должны поклясться друг другу в том, что эта ночь станет для нас священной. Пусть будет священна ночь, в которую мы узнали, что любим друг друга. Ночь, в которую мы поняли, что будем сильнее, оставаясь вместе, и не вернемся более никогда в тот ужасный мир, где женщины поворачиваются друг к другу спиной ради любви к мужчине.

— Ты думаешь, мы способны на это? — спросила Джулия.

— Ты же клялась, когда вступала в брак. Почему ты не можешь поклясться в верности мне?

— Мой брак превратился в руины, Гейл, — напомнила Джулия. — Ты выбрала не слишком удачный пример.

— Другого сравнения мне на ум не пришло, — ядовито парировала Гейл. — Сойдет и это.

Она посмотрела на Джулию с сердитой улыбкой. Джулия ответила тем же. Подружки начали передразнивать друг друга, и, не в силах более сдерживать смех, громко расхохотались.

Насмеявшись вдоволь, Гейл и Джулия вдруг мигом протрезвели и даже как-то притихли.

— Ну что, — сказала, наконец, Джулия нерешительно. — Займемся любовью?

Гейл начала было отвечать, но осеклась на полуслове. Подтянув колени, она обхватила их руками и замерла в этой позе. Потом тяжело вздохнула, закрыла глаза и склонила голову к коленям. Несколько минут Гейл сидела совершенно неподвижно. Джулия не спускала глаз с подруги, чувствуя непривычную дрожь в животе. Она уже ощущала когда-то нечто подобное, но не могла припомнить, когда именно. Откуда это покалывание, эта дрожь, эти судороги?

И вдруг на нее нахлынуло воспоминание. Ей шестнадцать лет. И она отправляется на свидание с двадцатилетним студентом, у которого есть свой автомобиль, и про которого идет молва, будто он умеет доставить удовольствие девушке. Джулия готовилась к этому свиданию целую неделю, выпытывая подробности у подружки, которой посчастливилось провести с этим парнем вечер. Он тискал ей груди и запускал руку под юбку. Нет, гладил он ее, конечно, поверх трусиков. А потом подружка целовалась с ним высунутыми языками, и даже позволила ему тереться о свои ягодицы до тех пор, пока тот не кончил. Эта история привела Джулию в восторг, и она попросила подружку познакомить ее с тем парнем. Подружка обо всем договорилась, и Джулия в конце концов оказалась на заднем сиденье автомобиля, приготовившись к «этому». Но тут ей вдруг скрутило живот и начались колики.

Она затряслась всем телом, и парень поначалу принял это за дикое возбуждение. Однако, когда у Джулии застучали зубы, зарделись уши и пальцы свело судорогой, парень не на шутку перепугался и сразу же отвез ее домой. Мама усадила дочь в горячую ванну, и Джулия еще два дня провела в постели, пока «инфлюэнца» не прошла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Джулия у Гейл.

— Как школьница перед первым свиданием, — ответила та.

— О Господи! — воскликнула Джулия.

— У меня такие судороги в животе, что видишь — приходится сжиматься в комок, чтобы не рассыпаться, — улыбнулась Гейл. — А ты как?

— Как школьница перед первым свиданием, — ответила Джулия.

— Похоже, телепатия действительно существует.

Вот и преодолен последний барьер. Гейл встала и протянула руки к Джулии. Та потянулась к ней, обвила руки вокруг талии Гейл и зарылась в ее живот. Она так крепко сжала Гейл, что у той аж заболела спина. Упершись ладонями в плечи Джулии, Гейл попыталась ослабить ее хватку, но вдруг сообразив, чего хочет Джулия, выгнулась, прижавшись животом к лицу подруги.

Джулия потихоньку начала опускаться все ниже. Гейл почувствовала первое нежное прикосновение ее языка к своему пупку. Она была почти готова позволить Джулии продолжить путь к влагалищу, но вдруг поняла, что не может допустить того, чтобы это произошло подобным образом.

Дождавшись, когда Джулия начала осыпать поцелуями ее лобок, Гейл резко отвела руками голову подруга в сторону и заставила Джулию встать с пола. Гейл по-прежнему не выпускала голову Джулии из своих рук, и как ни старалась та отвести взгляд, все же пришлось ей взглянуть Гейл прямо в глаза. Обе подруги прикрыли веки.

— Это слишком важно, — сказала Гейл. — Я хочу дождаться прилива возбуждения.

Джулия закусила нижнюю губу и всхлипнула:

— Я так боюсь, — захныкала она. — Боюсь делать это, боюсь возненавидеть себя. А вдруг… вдруг я стану лесбиянкой?

— Тогда и я стану лесбиянкой и составлю тебе компанию, — улыбнулась Гейл и потянулась губами к Джулии. Та слегка приоткрыла рот, и подружки осторожно поцеловались. Потом еще раз. А на третий раз впились друг в друга долгам поцелуем и слились в одно целое.

Но все поцелуи когда-то кончаются. Гейл высвободилась из объятий Джулии и медленно опустилась на пол. Легла лицом вверх, широко раздвинула ноги, согнула их в коленях и крепко уперлась ступнями в ковер. Глазам Джулии предстало раскрытое влагалище Гейл.

Джулия не могла оторвать от него глаз. Протянув руки к промежности Гейл, она раздвинула ее большие половые губы, словно кулисы на сцене. Джулия увидела розовое губчатое кольцо вокруг отверстия, розовые складки и завитки волос, поблескивающие в отсветах огня. Джулия продолжала рассматривать влагалище Гейл. Та вдруг тихо застонала, и по внутренней стороне ее бедер пробежали легкие судороги.

Дыхание Джулии участилось, колики в низу живота прекратились и сменились растекшимся по всему телу теплом. Соски ее отвердели, промежность стала влажной. Но самое главное — Джулия вдруг почувствовала, как наполняется слюной ее рот, изжаждавшийся по тому магическому соку, которым стало истекать в этот момент влагалище Гейл.

Джулия облизнулась и приблизила губы к благоухающей щели.

— Поклянись… — выдохнула Гейл.

— Клянусь, — сказала шепотом Джулия, касаясь губами влажной вагины Гейл.

Джулия открыла как можно шире рот и втянула в себя большие половые губы Гейл. Та вскрикнула и прижала руками голову Джулии к своей промежности. Затем напрягла внутренние стенки влагалища и наполнила рот Джулии вязкими, тягучими выделениями. Джулия жадно сглотнула и принялась лизать влагалище Гейл.

Потом подвела руки под ягодицы Гейл, раздвинула их и ввела в увлажнившееся анальное отверстие указательный палец. Гейл охнула и сделала встречное движение тазом, поглубже насаживая себя на раздирающего ее плоть пришельца. Она еще шире раздвинула ноги, и Джулия совсем потеряла голову.

«Так вот в чем, оказывается, дело, — промелькнуло в голове Джулии. — Вот почему все мужчины как голодные лижут нас между ног». Затем исчезли всякие мысли. Их поглотило влагалище Гейл.

Почувствовав, что Гейл приближается к оргазму, Джулия словно лишилась рассудка. Она никогда еще не видела оргазма другой женщины. Все происходящее стало казаться Джулии нереальным. Вернее, сверхреальным. Ей вдруг померещилось, что кончает не Гейл, а она сама. Гейл между тем сжимала ягодицы и все быстрее и ритмичнее двигала тазом. Потом начала тихо постанывать и принялась ласкать свои груди.

Совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях, Джулия тоже задвигалась и стала тереться лобком о ковер. Стороннему наблюдателю в этот момент было бы совершенно очевидно, что две женщины превратились в одно сплошное пульсирующее наслаждение. Джулия все глубже и все ритмичнее погружала свой палец в анальное отверстие Гейл, впиваясь языком во влагалище словно голодный зверь.

Гейл начала мотать головой, почти крича от удовольствия. Она была близка, очень близка к оргазму. Джулия еще яростнее впилась в нее губами, и Гейл кончила.

— Господи! Господи! — завопила она во весь голос, изливая свои соки в широко открытый рот Джулии. Терпкий их привкус окончательно свел с ума Джулию, и та, бешено втираясь лобком в ковер, кончила через несколько секунд вслед на Гейл.

Потом они долго лежали, приходя в себя и восстанавливая дыхание. Немного оклемавшись, Гейл развернулась на сто восемьдесят градусов.

— Теперь моя очередь, — сказала она, раздвигая ноги Джулии и раскрывая ее влагалище. Приблизив губы к промежности Джулии, Гейл лизнула ее клитор. Джулия вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и почувствовала, как между ног разливается тепло. Открыв глаза, она обнаружила, что влагалище Гейл находится всего в паре сантиметров от ее рта.

— О-ох! — выдохнула Джулия, и обе женщины одновременно впились друг в друга, уносясь в страну запредельного блаженства. После оргазма, длившегося, казалось, целую вечность, подруги забрались в постель, обнялись и уснули, слившись в поцелуе.

Квартира, на которой сегодня собирались последователи Баббы, занимала весь технический верхний этаж дома на Чамберс-стрит. Мартин с Робертом принялись карабкаться вверх по узкой лестнице, и вдруг до ушей Мартина донеслись ритмичные удары барабана, звуки неизвестного струнного инструмента и песня, показавшаяся ему абракадаброй:

— Хана-хана мулу-джиби, хана-хана мулу-джиби…

Преодолев по деревянным ступенькам еще два пролета, Роберт и Мартин оказались в небольшом, тускло освещенном коридоре, заканчивавшимся дверью на технический этаж. Роберт подошел к двери, широко распахнул ее, обнял Мартина за плечи и ввел в комнату.

В первый момент Мартин увидел лишь огромный оранжевый ковер, расстеленный на полу, и только секунду спустя сообразил, что «ковер» этот образуют медитирующие люди, одетые в просторные одеяния оранжевого цвета. Взгляд всех присутствующих был обращен в одну точку. Они сидели, мерно покачиваясь из стороны в сторону и монотонно твердили непонятный текст. Воздух был напоен ароматами экзотических благовоний. Мартин обвел взглядом огромное помещение — метров тридцать в длину, десять в ширину — и не заметил свободного пространства. В зале яблоку негде было упасть.

«Тут, наверное, человек пятьсот!» — подумал он.

Подхватив Мартина под локоть, Роберт повел его в дальний конец помещения — туда, куда были устремлены взоры всех присутствующих. Мартин чувствовал себя очень неловко, но верил, что Роберт знаком со здешними правилами и не позволит своему приятелю сделать что-нибудь предосудительное. Они дошли до самой стены и уселись в каких-нибудь десяти сантиметрах от небольшой деревянной платформы, слегка возвышавшейся над полом. Она была покрыта оранжевым ковром, на котором стояли вазы с цветами и какие-то совершенно незнакомые Мартину приспособления. Здесь же лежала небольшая подушка. Никто из присутствовавших в зале не обратил на вновь пришедших никакого внимания.

— Он скоро появится, — шепнул Роберт, когда они уселись на пол, а потом закрыл глаза и запел в унисон с остальными, прихлопывая в такт.

Мартин пребывал в полной растерянности. Что же делать? Подпевать? Глупо — он не знает ни слов песни, ни их значения. С другой стороны, если он будет продолжать сидеть сиднем, публика может принять его за сноба. Мартин украдкой оглянулся. Никому до него не было никакого дела — все без исключения полностью отдались непонятному для Мартина ритуалу.

Сидеть в позе лотоса было непривычно, поэтому Мартин, подавшись немного назад, оперся спиной о стену, и теперь уже осмотрелся посмелее. Обставлена квартира была по-спартански: в одном углу громадного зала стояли холодильники, плита, мойка, стол, несколько стульев и полочки с посудой. Рядом — дверь, которая вела, очевидно, в ванную. В противоположном углу были оборудованы антресоли — своеобразная спальня, — куда вела приставная лестница. Под антресолями располагались письменный стол, стулья и книжные полки. Вот и вся обстановка. Мартин закрыл глаза, прислонился затылком к стене и под убаюкивающий ритм песнопения начал было размышлять о том, кто может жить в такой квартире, и что нужно всем этим поющим людям, и не заметил, как действительно уснул.

Разбудил его звук, которого он прежде никогда не слышал, — абсолютная тишина.

Мартин разомкнул веки, и ему вдруг показалось, что он оказался в новом месте. Нет, комната осталась прежней, и люди нисколько не изменились — но все было озарено каким-то невероятно ярким светом.

Теперь все сидели абсолютно неподвижно — с неестественно прямыми спинами, положив руки на колени.

Мартин осторожно отодвинулся от стены, боясь шелохнуться. Роберт, скрестив ноги, отрешенно смотрел на платформу. Проследив за его взглядом, Мартин обнаружил, что на сцене появился новый персонаж — широко улыбаясь в пустоту, на подушке восседал грузный загорелый человек неопределенного возраста, одетый в одну только набедренную повязку, и обмахивался пальмовым листом.

Внимание всего зала сосредоточилось на Баббе, и Мартину не оставалось ничего другого, как глазеть на гуру вместе с остальными. Бабба сидел абсолютно раскованно и свободно, словно вокруг не было ни души, а он сидит на берегу реки и смотрит на закат. Никогда прежде Мартину не доводилось видеть подобного действа. Люди на сцене ассоциировались у него с речами, спектаклями, танцами и пением, — а Бабба просто сидел, и простота эта приковывала к себе все внимание без остатка.

Вдруг отрешенный прежде взгляд Баббы стал осмысленным и он бросил его в толпу. Женщина, которой предназначался этот взгляд, вздрогнула, словно ее укололи булавкой, покраснела от смущения и неловко улыбнулась. Ей было за тридцать — типичная продавщица в захудалой лавчонке, ничем не примечательная. Мартин ни за что не выделил бы ее из толпы, встреть он женщину на улице. Но сейчас на несколько мгновений она вдруг засияла от радости и стала очень красивой. Мартин снова перевел взгляд на Баббу. Тот не пошевелил ни единым мускулом, но вдруг что-то случилось с его глазами. Бабба бешено вращал зрачками и часто-часто мигал, продолжая бросать взгляды на женщину. Все присутствующие обернулись к окончательно засмущавшейся даме, потом вновь посмотрели на Баббу и дружно захохотали, словно им только что рассказали уморительный анекдот.

Мартин ничего не понимал. Он обернулся было за объяснением к Роберту, но тот хохотал вместе со всеми. Дождавшись, когда смех сошел на нет, Мартин снова повернулся к Баббе, стараясь не упустить из виду, что будет происходить дальше. Но гуру вновь ушел в себя. Прошло довольно много времени, у Мартина затекли ноги, и он незаметно начал переносить вес с одной ноги на другую. В этот момент взгляд Баббы внезапно вынырнул из недр собственной души, и остановился на Мартине, Еще через секунду Мартин стал объектом внимания всех пятисот человек.

Мартин беспомощно оглянулся на Роберта. Его вдруг охватила паника. Никогда еще Мартин не бывал так наг перед людьми. Но Роберт лишь улыбался ему дурацкой улыбкой и, казалось, не узнавал приятеля. Мартин понял, что сейчас сойдет с ума, но тут все кончилось. Бабба отвел глаза и энергия присутствующих сконцентрировалась на новом объекте. Мартин с облегчением вздохнул, но через секунду его вдруг охватило чувство обиды. Ибо вместе с паникой он секунду назад ощутил невероятный подъем, некое озарение.

Мартин слегка подался вперед, как бы пытаясь возвратить внимание Баббы к себе. За те полчаса, что Мартин присутствовал здесь, гуру не произнес ни слова, но магический взгляд его глаз так подействовал на него, что он уже не ощущал себя лишним. Если бы прежний Мартин взглянул сейчас на Мартина нынешнего, он не поверил бы своим глазам — ибо во взгляде Мартина нынешнего уже читалась та слепая одержимость, которая присуща всем последователям харизматических личностей. Щеки его порозовели, на губах блуждала глуповатая улыбка, в уголках глаз собрались слезы.

И вдруг Бабба снова, безо всякого предупреждения, повернул голову, шаря взглядом по толпе, словно прожектор по тюремному двору. Миновал Мартина, у которого вдруг екнуло сердце, и остановился на Роберте. Тот несколько секунд сидел неподвижно, нисколько не смущаясь взгляда Баббы, а затем улыбнулся учителю.

— Это твой друг? — спросил Бабба. Голос его был дребезжащий, какой-то гнусавый, что, впрочем, свойственно мудрецам с востока, ибо их родной язык предполагает наличие таких модуляций.

— Да, — кивнул Роберт.

Бабба слегка повернул голову и посмотрел на Мартина. Тот опять напрягся. На сей раз гуру не улыбался, а смотрел тяжелым, давящим взглядом.

— Зачем ты пришел? — спросил Бабба.

Мартин почувствовал себя оскорбленным. Он пришел сюда просто за компанию, а его вдруг превращают в подопытного кролика, заставляя отвечать перед громадной аудиторией на грубо и прямо заданный вопрос. Но тут его осенило: наверное, Бабба еще не освоился с американскими традициями и манерами, и действует сообразно восточному этикету. Мартин постарался сформулировать некий обтекаемый ответ, но в голове была полная каша.

— Меня Роберт попросил, — сдавленным голосом произнес, наконец, Мартин.

Бабба нахмурился и раз двенадцать помотал головой, не спуская тем не менее, с него глаз.

Роберт наклонился к Мартину и зашептал:

— Он хочет знать, какие у тебя проблемы?

— У меня нет проблем, — также шепотом ответил Мартин.

— Что он сказал? — загремел вдруг Бабба.

— Он говорит, что у него нет проблем, — громко ответил Роберт.

— Послушай, какое ты имеешь право… — начал было Мартин, поворачиваясь к Роберту, но слова его потонули во всеобщем хохоте. Бабба раскачивался из стороны в сторону, скрестив руки на груди и обхватив ими ребра, изображая смех.

«Этот старый пердун, наверное, воображает себя остроумным», — зло подумал про себя Мартин, раздосадованный тем, что стал объектом насмешек. Вместе с тем он понимал, что сморозил глупость. Любой человек, который ответит так же, как ответил Мартин, окажется лжецом.

Хохот между тем затих, Бабба прекратил кривляться, замер в привычной позе и спокойно уставился в глаза Мартину.

«Что ему от меня надо?» — подумал Мартин, сконфуженный всеобщим вниманием.

И вдруг с глазами Баббы произошла очередная трансформация, объяснить которую не смогли бы ни физиологи, ни психологи. Как бы там ни было, Мартин заглянув в эти бездонные глаза, вдруг увидел своего отца. А потом маму. Увидел себя в детстве — катающимся на трехколесном велосипеде, бабушку, лежащую в гробу. Впрочем, слово «видеть» было совсем не точным. Мартин вдруг выпал из пространства и времени — осталась только сияющая подрагивающая пустота. Вот-вот должно было явиться нечто запредельное, но в эту секунду сияние внезапно исчезло, и Мартин опять оказался в квартире на Чамберс-стрит, сидящим на полу перед платформой, с которой на него взирал Бабба. Вопрос Баббы теперь настойчиво застучал в его мозгу. Действительно, зачем Мартин пришел сюда? Мартин понял, что Бабба спрашивал его не о том, почему он явился на собрание, а о том, зачем он появился на свет. И спрашивал гуру не только Мартина, но и всех присутствующих.

Все люди окружавшие Мартина, все предметы вдруг куда-то исчезли, и в следующее мгновение случилась странная вещь. Мартин вдруг ощутил себя сидящим на платформе. Но только был он уже не Мартином, а Баббой. Они с гуру словно обменялись индивидуальностями, и Мартин увидел, что они совершенно тождественны. И тогда Мартин засмеялся, только смеялся не он, а Бабба. А сам Мартин зарделся от смущения.

И столь же внезапно опять превратился в настоящего Мартина Гордиса, тренера по гимнастике, тридцати пяти лет, проживающего отдельно от жены в городе Нью-Йорке. Он находился в большом помещении, в котором несколько сот человек внимали индийскому гуру, способному, по словам Роберта, изменить всю жизнь Мартина. Все это, конечно, очень интересно, но чье это там тело раскачивается из стороны в сторону, скажите на милость?

Мартин почувствовал на плече руку Роберта. Глаза приятеля лучились добротой. Мартин опять взглянул на Баббу. Тот надел новую «маску» и стал старше лет на пятьдесят. Казалось, что Бабба озирает всех с заоблачных высот. Мартин попытался было сообразить, как это ему удалось слиться недавно воедино с гуру, но в эту минуту Бабба вдруг тихо сказал.

— В тебе много печали.

«Еще бы, — подумал про себя Мартин. — С этою начинают все гадалки.»

— Ты несчастен, — продолжал Бабба. — Зачем ты пришел?

По толпе прокатился удивленный ропот, Роберт наклонился к Мартину и сказал шепотом:

— Такое случается крайне редко. Бабба почти никогда не беседует с новичками. А если и беседует, то не настаивает на ответе так, как теперь.

Мартин понял, что ему дают исключительный и редкий шанс приобщиться к Истине. Но он по-прежнему не хотел раскрывать себя перед Баббой. Он ему не верил. Это даже слегка удивило Мартина — ведь Бабба еще ничего не сделал, так что выносить о нем какое-то суждение Мартин не вправе.

Он оторвал взгляд от пола и опять посмотрел в глаза гуру, ожидая очередной порции галлюцинаций, но Бабба застыл в неподвижности.

А затем сказал громко и четко:

— Развод это смерть.

Мартину словно врезали кулаком по виску. Он повернулся к Роберту и безапелляционно заявил:

— Это ты рассказал ему о моих семейных проблемах…

Но Роберт и сам разинул от удивления рот, и Мартин понял, что обвинения его несправедливы. Оставалось предположить, что Бабба ляпнул фразу наугад. Но глаза гуру говорили Мартину совсем о другом. Они говорили о том, что Бабба знает о том, что творится в душе Мартина.

Бабба вновь начал блуждать взором по комнате, а затем резко остановил свой взгляд на Мартине — уже в который раз:

— Джулия, — произнес гуру.

Мартин ахнул.

— Мрак, — продолжал Бабба. — Ты не видишь ее. Она не видит тебя.

У Мартина ушла из-под ног земля.

— Вижу печаль, — повторил Бабба. — Очень много печали. Ты не видишь ее, она не видит тебя.

Мартин услышал чей-то всхлип. Потом почувствовал, как по его щекам покатились слезы. Ему сдавило грудь. Прошло несколько минут, прежде чем он понял, что все это происходит именно с ним.

«Я плачу», — догадался он.

И, припав к полу, зарыдал, уткнувшись лицом в ладони. Все накопившиеся за долгие годы слезы изливались прочь, очищая душу Мартина. Вновь промелькнули перед его мысленным взором образы дорогих его сердцу людей — отца, матери, друзей… А потом ему явилась Джулия — источник всех его печалей. И Мартин вдруг понял, как давно не видел ее, понял, что позабыл ее запах, не может вспомнить ее привычек. Она вдруг превратилась в доставляющую лишь раздражение частичку, затесавшуюся на задворки его чувства. Вслед за этим внезапно нахлынули воспоминания о первых счастливых годах брака. Они омыли Мартина целым океаном образов, слов, взглядов, прикосновений… И все это кануло, кануло в вечность безвозвратно. Джулия умерла для него, и Мартин нисколько не опечалился из-за этого. Наоборот, с каждым новым приступом плача он избавлялся от очередных горестей.

Мартин плакал почти полчаса. Наконец, всхлипы его стали реже и он мало-помалу успокоился, замерев на полу в позе человеческого зародыша.

«Кто я?» — застучало в висках. «Что я здесь делаю?»

Мартин открыл глаза.

«О Господи, что они все подумают обо мне?»

Бабба не спускал с него глаз. С гуру произошла очередная метаморфоза. Теперь он вдруг превратился в бабушку Мартина — в добрую морщинистую старушку с ласковыми руками.

Мартин огляделся. Все присутствующие в зале тоже смотрели на него. Роберт глядел на своего приятеля с тем умилением, с каким родители смотрят на своего ребенка, произнесшего первое слово. Мартин медленно поднялся с пола, сел, полез в карман, достал оттуда платок и громко высморкался. В зале засмеялись. Мартин моментально увидел себя со стороны и тоже улыбнулся.

Он вытер глаза, уселся в позу лотоса и приготовился слушать и смотреть, что будет дальше. Он еще не подозревал, что гуру уже исцелил его душу, но чувствовал невероятный подъем. Ему предстоит еще долгий путь к осознанию того, что все его заботы и печали смехотворны и являются всего лишь отражением подлинной Сущности, которую и должен познать человек, стремящийся к просветлению.

Для Баббы, достигшего такого просветления, весь эпизод с Мартином не имел никакого значения, равно как и все известные во Вселенной феномены. Путь к просветлению он начал очень давно, восьмилетним мальчишкой. Он воспитывался в очень религиозной семье — отец его был жрецом культа Ханумана — Бога обезьян, а мать старалась перещеголять в набожности всех жен местных жрецов. Восьмилетнему мальчишке в один прекрасный день открылось нелепое лицемерие собственных родителей. Подобное открытие совершают почти все дети, если они, конечно, не полные кретины. Но Бабба заметил не только глупость родителей, — он понял, что таким образом те пытаются отгородиться от Печали. Узрев эту Печаль, маленький мальчик вдруг залился горючими слезами и плакал семнадцать дней подряд. Он потерял за две с половиной недели двенадцать килограммов веса и был на грани смерти. Родители обратились за помощью не к врачу, а к мудрецу-отшельнику, который уединился в пещере в пятнадцати милях от деревни. Выслушав убивающихся от горя родителей Баббы, мудрец сказал:

— Бросьте мальчика в реку, а затем приведите его ко мне.

Маленького Раммурти — так звали тогда Баббу — бросили в реку, и он едва не утонул. Двое мужчин бросились спасать его и вытащили полуживого на берег. Тем не менее, мальчик действительно перестал плакать. Когда же родители привели его к отшельнику-мудрецу, тот заявил, что Раммурти отмечен особой печатью и создан для служения Истине. Мать и отец Баббы не посмели перечить святому отшельнику, когда тот попросил отдать мальчика к нему в ученики.

Так началось долгое обучение Баббы. Стандартное по тамошним меркам, но совершенно причудливое с точки зрения цивилизованного человечества. Первые пять лет Бабба не общался ни с кем, кроме учителя. В течение двух лет он должен был выдергивать волоски из бороды, чтобы привыкнуть к боли. Как-то раз он прожил три месяца на одной воде. Время от времени учитель отсылал его к другим мудрецам. Такое обучение длилось более двадцати лет. И вот однажды тридцатилетний Бабба перестал воспринимать себя как частичку мироздания. Он сам стал мирозданием.

Молча переглянувшись с учителем, Раммурти покинул его. С котомкой за плечами он в течение пяти лет скитался по стране, пройдя босиком тридцать тысяч миль. Он останавливался на ночлег за околицей очередной деревни, и вскоре вокруг него собиралась вся деревня, хотя он никогда никого не звал. Иногда он вступал с селянами в беседу, иногда сидел молча. Исцелял больных, давал мудрые советы. А потом исчезал из деревни, оставляя за собой молву.

После пяти лет скитаний Бабба удалился в леса, где и провел следующие двадцать лет. Он опростился, став таким же лесным жителем, как звери и птицы, населявшие джунгли.

Его обнаружили совершенно случайно. Несколько инженеров, проводивших в джунглях землемерную съемку, увидели на суку человеческое существо, которое жестами объяснялось с тремя обезьянами. Похоже, все четверо были довольны друг другом и над чем-то смеялись.

Как и следовало ожидать, слухи о таинственном человеке расползлись по всей округе, и в лес потянулись паломники. Вскоре после этого Маррурти решил вернуться в мир, чтобы с помощью своей мудрости спасти гибнущую цивилизацию. Через несколько лет у него уже были десятки тысяч последователей в Индии и других странах, объехать которые он и решил, дабы помочь страждущим постичь Истину.

Тогда-то ему и дали новое имя — Бабба. После тридцати лет отшельничества мир стал казаться Баббе абсурдным. Его приводили в бурный восторг самолеты и телевизоры. Потом он пристрастился к сигаретам. Как-то раз даже снизошел до того, что прочел газету. Впрочем, газетная статья его не впечатлила — он просто-напросто подтерся ею, обозвав туалетной бумагой.

Он часто смеялся и никто не мог понять причин его смеха, хотя гипотез было уйма. На самом же деле веселило Баббу то, что эти существа, которые жили в городах, носили одежду и носились со своим «я», оказались гораздо глупее, нежели обезьяны, с которыми он общался в джунглях. Бабба не мог сдержать смеха при мысли о том, что глупые людишки и смышленные обезьяны — почти родственники.

Короче говоря, страдания Мартина не произвели на Баббу никакого впечатления по причине их смехотворности. Поэтому в течение всего времени пока Мартин рыдал, Бабба как ни в чем не бывало вещал собравшимся про Истину. И лишь когда Мартин наплакался всласть, Бабба вновь обратил на него внимание:

— Тебе лучше? — спросил он.

Мартин кивнул и уселся поудобнее. Он готов к разговору. Всеобщее внимание, раздражавшее его в начале собрания, теперь было приятно ему. Он даже почувствовал себя «звездой».

К сожалению, на самом деле Мартин оказался лишь луной, светящейся отраженным светом. Подлинным источником света был, конечно же, Бабба.

Дождавшись кивка Мартина, Бабба вдруг отвернулся, сосредоточил свой взгляд на прехорошенькой девушке лет двадцати, и начал корчить гримасы. Девушка смутилась, зарделась и закрыла глаза. Все вокруг рассмеялись.

Мартин недоуменно захлопал ресницами. Он только приготовился к долгому разговору, а его вдруг бесцеремонно ставят на место. «Шут балаганный, — рассвирепел вдруг Мартин, устыдившись того, что раскрылся перед этим шарлатаном и одновременно ревнуя гуру к той девушке, на которую тот переключил свое внимание. — Самовлюбленный болван, клоун…»

У Мартина набралось бы еще немало «добрых» слов, но в это время Роберт, сидевший рядом, мягко дотронулся до его плеча:

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — сказал он. — Не бери в голову и не сердись. Я потом тебе все объясню. Ладно?

Мартин хотел отвернуться, но Роберт не сводил с него глаз. Он не позволил бы Мартину отвернуться прежде, чем тот не кивнул в знак согласия.

Дальнейшее Мартина уже не интересовало. Бабба продолжал паясничать, затем рассказал притчу о рыбе, которая ищет где поглубже, потом последовали какие-то несвязные отрывки из ведических текстов и самопальных проповедей.

Когда Бабба закончил свою речь, одна из последователей гуру, костлявая дама лет пятидесяти, сделала несколько объявлений о предстоящих собраниях и ударила в гонг. Все собравшиеся затянули монотонную песнь, а Бабба незаметно ретировался.

Мартин чувствовал себя ужасно. Ноги затекли, глаза слипались, но он решил выдержать пытку до конца.

Наконец пение затихло, на мгновение в зале воцарилась тишина, и все стали собираться на выход. Мартин вздохнул с облегчением и хотел встать с пола, но вдруг обнаружил, что совершенно не чувствует правую ногу. Тогда он попробовал опереться о левую. Та тоже затекла, но ее он хоть ощущал.

— Ох! Ох! — застонал Мартин от боли и перенес тяжесть на правую ногу.

Бесполезно. Правую ногу словно ампутировали.

Мартин, наверное, упал бы, если бы его не подхватили под руку.

— Я думал, ты в форме, — улыбнулся Роберт.

— Я в форме, — простонал Мартин. Его профессиональная гордость была ущемлена.

Роберт помог ему доковылять до стула, Мартин грузно спустился на него и принялся массажировать ногу, которая вдруг словно бы очутилась в огромном облаке мошкары, яростно кусавшей каждый миллиметр — от большого пальца до бедра.

— Ну как ты — все в порядке? — поинтересовался Роберт, возвратившись из дальнего угла комнаты, где сидели Бабба и еще человек восемь.

— А что там происходит? — спросил Мартин.

— Деловое совещание, — ответил Роберт. — Обсуждается маршрут летних гастролей.

Мартин разинул от удивления рот.

Роберт рассмеялся:

— Понимаю, понимаю… Это и вправду своеобразный бродячий цирк. Только комиков-евреев сменили индусы-космологи.

Приятели вышли из комнаты, спустились по лестнице и вышли на улицу. Мартин испытал самый настоящий шок — словно впервые увидел потоки машин и спешащих прохожих.

— Как настроение? — усмехнулся Роберт.

— Может это прозвучит как богохульство, но мне хочется пива, — ответил Мартин.

— Ничего не имею против. Зайдем в заведение? — Роберт показал на противоположный тротуар.

— Ты составишь мне компанию?

— Конечно. Для контраста.

Перейдя улицу, приятели вошли в переполненный бар. Два десятка женских глаз тут же принялись оценивающе разглядывать вошедших мужчин. Женская интуиция позволила дамам сразу же угадать в Роберте гомосексуалиста. Некоторых из них это обстоятельство не огорчило, наоборот, педики, в отличие от тех мужиков, которые заполнили бар, могут хоть пару слов связать, а те из них, кто не брезгует женщинами, в постели просто великолепны.

С Мартином дело обстояло сложнее. Сложение, конечно, великолепное. Классический жеребец. Но судя по брюкам, прическе и рассеянному взгляду — парень из простых. Из таких получаются замечательные мужья. Он будет работать не покладая рук, искренне стараться угодить жене, да и п… скучать не придется. Вот только при таком муже совершенно необходимо иметь любовника — какого-нибудь актеришку с вечно немытой посудой, хлебными крошками в простынях и фунтом «травки» в баночке из-под кофе. Для разнообразия. Нет, пожалуй, можно обойтись только любовником, вынесли безмолвный приговор Мартину женские глаза.

На все про все у дам ушло не более пяти секунд, в течение которых мужчины растерянно озирались в поисках свободного места.

— Желаете поужинать? — пришла им на помощь миловидная официантка-азиатка.

— Пожалуй, ограничимся кофе и десертом, — ответил Роберт.

Девушка провела их во второй зал и усадила за свободный столик. Затем приняла заказ и направилась в кухню.

— Ну? Как тебе встреча с Баббой? — спросил Роберт.

— Не знаю… Мне хотелось бы сказать, что я чувствую какие-то перемены, но увы…

В это время вернулась молниеносно выполнившая заказ официантка. Расставила чашки с кофе, пирожные, вазочки с мороженым, разложила приборы и отступила на шаг, проверяя, не забыла ли чего. Дождалась, пока один из мужчин одобрительно кивнул, и направилась к следующему столу.

— Хотя должен признаться, — продолжил Мартин, помешивая ложечкой кофе, — что я не ожидал от себя такого. Никогда бы не смог предположить, что я буду реветь на публике. А потом не испытывать от этого никакого стыда. — Мартин застыл с ножом в руке. — Странно. Вроде бы это должно оказать на меня впечатление, а я ничего не чувствую.

— Бабба говорит, что жажду можно утолять и водой, и лимонадом. Разница только в том, что привкус, оставшийся во рту после лимонада, вскоре вновь заставит тебя мучиться жаждой. Истина — как вода. Она без вкуса. Ты не заметишь, когда достигаешь ее.

— Между прочим, я на него сердит. Он так прокатил меня. Я про себя даже сказал ему пару ласковых слов. И может, еще скажу.

— Его обзывали такими словами, которых ты даже представить не можешь, — сказал в ответ Роберт. — Мне самому иногда хотелось наброситься на Баббу с кулаками. Говорят, кто-то даже пытался пристрелить его. Но, видишь ли, Бабба тут ни при чем. Он не совершает никаких действий. Не заставляет тебя сидеть на собраниях насильно. Ты приходишь по собственной воле. Бабба просто сидит и говорит. И если ты вдруг приходишь в бешенство, то не в тебе ли самом кроются его причины? Когда ты поймешь это, — поймешь и душу гуру. Понимаешь, он постоянно пребывает в состоянии просветления, которое нам доступно лишь в иной краткий миг. Надо делать на это поправку. — Роберт потянулся, опустил руки, и спросил, глядя Мартину в глаза:

— Ну так что — не зря сходил?

Мартин чувствовал себя не очень уютно под обволакивающим взглядом Роберта, но впервые в жизни нашел в себе силы ответить улыбкой на теплый взгляд другого мужчины.

«Вот тебе и первая перемена», — подумал он про себя. А вслух сказал:

— Знаешь, в ту минуту, когда мы вышли из зала, я решил, что никогда туда больше не вернусь. А сейчас мне снова захотелось встретиться с Баббой.

— У тебя так смягчился взгляд, — мягко произнес Роберт — так, как он говорил обычно только с гомосексуалистами, — и осекся, сам поразившись этому.

Мартин растерянно заморгал, хлопая ресницами. Он почувствовал бы себя не в своей тарелке, услышав подобные интонации даже от женщины. А уж от мужчины, заговорившего с ним в таком тоне, он бежал бы как от огня. Но это раньше.

А сегодня, сейчас он просто улыбнулся:

— Спасибо, — услышал Мартин собственный голос, испытывая непреодолимое желание дотронуться до руки Роберта, чтобы почувствовать его теплоту и удивительную человечность.

Часть третья

Мартин потянулся, с трудом разлепил веки и скатился с кровати, приземлившись на согнутые руки и вытянутые ноги. Отжался от пола, встал, сходил в туалет, сполоснул лицо холодной водой и направился в гостиную, гае Роберт оборудовал себе своеобразный алтарь — деревянный ящик, покрытый оранжевым сукном. На алтаре стояла фотокарточка, на которой был изображен Бабба, лежащий у обочины проселочной дороги, прикрывшись драным одеялом. Выражение лица у гуру на снимке было такое, словно его только что укусил за пятку большой муравей. По обеим сторонам фотографии стояли подсвечники и пирамидки благовоний. Перед снимком — ваза с фруктами. Дважды в день последователи Баббы должны были медитировать перед его изображением, принося ему в дар фрукты и приобщаясь взамен к Благодати. Поскольку Бабба учил, что физические тела иллюзорны, то фотография могла служить столь же эффективным источником Благодати, как и сам гуру.

Мартин зажег свечи и воскурил благовония. Затем отступил на шаг, опустился на колени и трижды отвесил земной поклон. Затем подложил под ягодицы небольшую подушку, скрестил нога, глубоко вздохнул и начал принимать позу для медитации, которая была очень проста: надо было выпрямить спину, положить руки на колени, полуприкрыть веки и сосредоточиться на дыхании. Дышать необходимо определенным способом: сначала медленно, глубоко вдохнуть, а затем мощно выдохнуть, стараясь вытолкнуть из себя весь воздух. При этом нельзя сосредоточиваться на своих мыслях. Они могут возникать в сознании и исчезать, но Мартин не должен искусственно концентрироваться на какой-то из них. И тогда душа его превратится во вместилище, изжаждавшееся по Баббе — Богочеловеку, Хранителю Света и живому воплощение Высшей Истины.

После памятной первой встречи с Баббой Мартин крепко подружился с Робертом. Они вместе ходили в кино, перезванивались по вечерам, несколько раз Роберт даже брал Мартина с собой на вылазки в злачные места, где собирались гомосексуалисты, с тем, чтобы тот поскорее избавился от предубеждения к педерастии. Несколько раз в неделю они вместе ходили на медитации, которые проводил Бабба, а примерно через месяц даже съездили за город на уикэнд. Короче говоря, сам о том не подозревая, Мартин незаметно переступил еще через одну черту. Он прекратил провожать взглядом женские ножки на улице, а в один прекрасный день вдруг поймал себя на том, что перестал думать о Джулии и прочих житейских проблемах, что все это вытеснено постоянной медитацией о Баббе и о Боге. Он тотчас позвонил Роберту и рассказал тому о новом своем состоянии. Роберт был очень рад за него:

— Это замечательно. Значит, на тебя снизошла благодать гуру. Теперь она уже никогда не покинет твою душу — чем бы ты ни занимался.

Следующие три дня Мартин провел в полной эйфории, наслаждаясь воцарившейся в его душе безмятежностью.

На четвертый день Роберт предложил Мартину переехать к нему:

— Не бойся, приставать не буду, — добавил он при этом.

— Зачем же тогда мне переезжать? — спросил Мартин.

— Причин несколько. Во-первых, съехал сосед, с которым мы на паях снимали квартиру. Мне нужен новый жилец — один я такую квартплату не потяну. Во-вторых, ты, должно быть, уже устал от гостиничного быта. В-третьих, мы друзья. В-четвертых, нас обоих связывает Бабба. И, наконец, в-пятых, — Роберт загнул последний палец на руке, — у тебя будет отдельная спальня.

Мартин поджал губы, нахмурился — и переехал к Роберту в тот же вечер. С тех пор Мартин ни разу не пожалел об этом. Они вместе медитировали, играли в шахматы и продолжали посещать сеансы Баббы. Правда, примерно дважды в неделю Роберт впадал в беспокойство, долго ходил из угла в угол, а затем объявлял, что «пойдет подышать свежим воздухом». Мартин, понимая истинную причину нервозности Роберта и зная, куда именно собирается на прогулку приятель, не сердился на него.

Вот и прошлой ночью Роберт домой не возвращался, хотя обычно рано ложился спать и уже в шесть утра был на ногах, чтобы успеть до начала работы полтора часа позаниматься йогой.

— Небось, трахается с кем-нибудь, — проворчал себе под нос Мартин.

Он подумал о том, как бы отреагировал, если бы, допустим, Джулия не пришла ночевать домой. Но не успел он что-либо предположить по этому поводу, как мысль о Джулии куда-то уплыла, сменившись думами о Баббе и сосредоточенностью на дыхании.

Однако дело свое та промелькнувшая мысль все же сделала, ибо завершив медитацию и позавтракав, Мартин вдруг стал испытывать беспокойство, похожее на то, что одолевает уехавшего отдыхать человека, который на третий день отпуска внезапно ловит себя на мысли о том, что при отъезде он, похоже, забыл выключить плиту. Мартин попытался отогнать это беспокойство, но когда на работе, разговаривая по телефону с какой-то женщиной, он поймал себя на том, что рефлекторно поправляет в брюках зашевелившийся член, — пришлось признаться себе, что он изголодался по женщине. Изголодался по запаху волос, по аромату влагалища, по круглым ягодицам.

Случись с Мартином такое десять лет назад, он не раздумывая позвонил бы одной из своих подружек. Если бы это произошло уже после свадьбы — отправился бы домой, надеясь, что Джулия будет в хорошем настроении. Даже два месяца назад он отправился бы в массажный салон или трахнул одну из благоволивших к нему посетительниц оздоровительного центра. Но с той поры Мартин сильно изменился. Он теперь приобщился к святости и руководствовался стереотипами о целибате — хотя сам Бабба не раз говорил, что просветленный человек абсолютно свободен.

«Но если Роберт может скитаться в поисках мужского члена, то почему бы мне не раздобыть себе п…?» — пытался подбодрить себя Мартин.

В конце концов он решил выбрать компромиссный вариант. Он раскрыл последний номер «Виллидж Войс» на странице «Объявления», которая содержала массу приглашений на лекции, в клубы, на экскурсии, дискуссии и прочее, и прочее. Пробежав глазами газетную страницу, он остановил свой выбор на объявлении, которое вроде бы ничем не отличалось от сотен себе подобных. Оно гласило, что некое Гуманистическое сообщество организует в унитарианской церкви, что на Сентрал-Парк Вест, встречу с раввином, который прочтет лекцию на тему: «Брак: Розы и Шипы».

«Гуманисты, унитарии и евреи, — подумал Мартин. — Подходящее меню для человека, решившего разнообразить свою индуистскую диету». И впервые за многие месяцы посмеялся собственным мыслям.

К вечеру, когда Мартин отправился на метро на встречу с раввином, сексуальная энергия уже бурлила в нем вовсю. Все женщины казались сладкоголосыми сиренами, заманивающими мужчин на верную гибель.

«Может, мне удастся подцепить на лекции какую-нибудь даму, — думал Мартин, подходя к церкви, — и тогда сегодня ночью я устрою настоящий ураган меж ее ног».

У входа в церковь Мартина приветствовал молодой активист-унитарий. Он протянул Мартину руку и произнес:

— Добро пожаловать! Меня зовут Джим. Надеюсь, вам у нас понравится.

Мартин пожал его руку и собирался что-то промямлить в ответ, но унитарий уже спешил навстречу следующему посетителю — толстому дядьке лет пятидесяти пяти, от которого воняло сырым пергаментом.

Мартин заплатил за вход и вошел под своды церкви — большую залу, уставленную почему-то не скамьями, а стульями, и с небольшим возвышением в дальнем конце, отдаленно напоминающим алтарь. В своем стремлении опростить церковь унитарии зашли столь далеко, что распятие выглядело бы здесь так же неуместно, как водитель тягача в баре для лесбиянок.

Мартин приуныл. «Похоже, здесь собираются неудачники-одиночки, — понял он. — Довольных жизнью людей сюда и на аркане не затащишь».

Но потом, приглядевшись к собравшимся, Мартин вновь приободрился, ибо заметил в толпе несколько прехорошеньких женщин.

Мартин послонялся по церкви несколько минут, а потом появился все тот же молодой активист и попросил у присутствующих минуточку внимания. Отпустив несколько дежурных шуточек, он объявил, что по окончании беседы всех ждет угощенье — кофе с печеньем, а затем призвал всех поприветствовать раввина.

Раввин материализовался из-за простенка, возле которого стоял унитарий. Он оказался очень маленького роста, с коротко остриженными волосами и бородкой. Одет раввин был в коричневые брюки и оранжевую водолазку. Казалось, что он окончил ту же семинарию, что и унитарий. (На самом деле они познакомились на одном из экуменических симпозиумов, участники которого пришли к единодушному выводу, что Бог является огромной помехой для религии.)

— Есть ли среди присутствующих люди, не состоящие в браке? — спросил раввин, обращаясь к публике.

Поднялись вверх три руки. Одним из холостяков оказался активист.

— Кто из состоящих в браке живет со своим партнером? — задал раввин второй вопрос.

Ни один из семидесяти присутствующих не поднял руку. Люди начали озираться — сначала растерянно, а потом понимающе улыбаясь. Все они в одной лодке.

— Похоже, у нас тут больше шипов, чем роз, — не без юмора заметил раввин, и в зале послышался смех.

С этого момента все пошло как по маслу. Раввин оказался прирожденным затейником. Пожалуй он с равным успехом мог бы подвизаться и в шоу-бизнесе, ежели бы не посвятил себя религии. Великолепно манипулируя аудиторией, он перемежал грусть с весельем, смех со слезами, ссылался на свой собственный опыт и опыт своих друзей, чем сразу же завоевал доверие слушателей. В зале вдруг стало светлее от прояснившихся лиц, с людей спала напряженность, и всех охватил тот благоговейный трепет, который и является сутью подлинного религиозного чувства. Мартин стал сравнивать раввина с Баббой и решил, что главное различие между ними — культурного свойства. Раввин — обычный американский парень, простой смертный. Бабба же большую часть своей жизни провел в джунглях и, конечно, уровень его сознания совсем иной. Однако и тот, и другой достигают одного и того же эффекта, а значит, дело не в культурном уровне, а в чем-то другом.

Закончив свою проповедь, раввин начал отвечать на вопросы присутствующих. Прошло уже почти два часа с начала собрания, и когда какая-то женщина задала очередной вопрос, раввин уведомил публику, что этот вопрос последний. Он ответит на него, а затем достопочтенная публика может наброситься аки саранча на питье и еду. Мартин оглянулся, чтобы посмотреть на женщину, задающую вопрос, и увидев ее, вдруг испытал смутное беспокойство, причину которого определить не смог. И потому тут же забыл о женщине.

Публика бросилась к столам со снедью и питьем, а Мартин стал озираться по сторонам, с любопытством разглядывая толпу. Метрах в пяти от себя он увидел вдруг женщину, которая с самого начала приковала к себе его внимание. Она явно была самой привлекательной из всех присутствующих дам. Среднего роста, в черном обтягивающем платье, плотно облегавшем восхитительную попку и в туфлях на шпильке, подчеркивавших точеные лодыжки. Коротко стриженные волосы отливали медью.

Мартин отпил глоточек кофе, откусил кусочек пирожного и стал потихоньку пробираться поближе к женщине. Та стояла спиной к нему и беседовала о чем-то с пожилым господином, который явно имел на нее те же виды, что и Мартин.

В Мартине вдруг проснулся дух соперничества, он ощутил себя мальчишкой на танцевальном вечере, который собрался отбить подружку у старшеклассника. Приблизившись к беседующей паре на три-четыре шага, Мартин остановился, огляделся по сторонам и лишь потом сделал следующий шаг, прикидываясь, будто его просто сносит толпой. Но пожилой мужчина уловил скрытый смысл его перемещения и сначала было разгневался, но, увидев своего соперника вблизи, тут же приуныл. Поняв, что шансов у него нет никаких, пожилой господин занервничал и начал комкать слова. Мартин опять остановился, чтобы дать господину возможность ретироваться. Тот еще несколько раз бросал на Мартина укоризненные взгляды поверх плеча женщины, а потом откланялся.

«Она великолепна», — отметил про себя Мартин, вплотную приблизившись к незнакомке. Им вдруг овладело непреодолимое желание обнять женщину сзади, прижаться к ее ягодицам, обхватить ладонями ее груди.

Женщина по реакции ретировавшегося собеседника поняла, что за ее спиной что-то происходит, и оглянулась посмотреть, в чем дело. Мартин не посмел сразу взглянуть ей в лицо, но никак не мог отвести взгляда от ее полных грудей.

Отступать было некуда. Преодолевая застенчивость, — ибо Мартин знал, что не силен в словах, — он, наконец, взглянул в глаза незнакомке.

— Привет! — поздоровался Мартин.

Женщина ничего не ответила, бесстрастно разглядывая его холодными глазами. Мартин совершенно смешался и поспешно опустил взгляд. «Неудача», — подумал он, но незнакомка влекла его к себе так непреодолимо, что он решил все-таки попытать счастья.

— Интересная лекция, не правда ли? — сказал Мартин, не поднимая глаз от дымящейся чашки кофе.

— Мартин… — неожиданно произнесла незнакомка. Голос ее был ровным, спокойным, но все же чувствовалось в нем еле заметное раздражение.

«Откуда ей известно мое имя?» — удивился Мартин. И подумал в тот короткий миг, пока поднимал свой взгляд: «Может, она — одна из бывших моих учениц?» — теша себя надеждой, что в этом случае задача его, быть может, немного облегчится.

За это же короткое мгновение он успел придать своему лицу приличествующее выражение, и, улыбаясь, посмотрел незнакомке прямо в глаза. Он готов.

Прошло, наверное, секунд пять, прежде чем Мартин узнал стоявшую перед ним красавицу.

«О Господи, это же моя жена!» Он хотел назвать ее по имени, но у него отвисла челюсть.

— Ох, Мартин… — повторила Джулия. Она смотрела на него так, как смотрит мать на сынишку, который третий раз за день залез в лужу: в этом взгляде читались материнская любовь, терпеливость и легкая досада.

— Джулия… — вымолвил, наконец, Мартин.

— Вижу, ты помнишь, как меня зовут, — сардонически усмехнулась Джулия, — хоть и забыл, как я выгляжу.

— Ты так похудела… — пробормотал Мартин.

— На семь килограммов. Постриглась вот, покрасила волосы… — Она смерила мужа оценивающим взглядом: — Ну, как поживаешь?

Мартин не знал, что ответить. Перед ним стоит Джулия. Вот она — можно дотронуться рукой. Мартин вдруг впервые понял, что такое эротическая сторона брака. Ведь эта роскошная женщина — его жена.

Ему вдруг с такой силой захотелось заняться с ней любовью прямо сейчас, что он едва удержался от слез. Мартин вспомнил, как он спрашивал мнение Баббы о сексе, и Бабба ответил ему: «Ты же испытал все это в детстве». Мартин тогда ничего не понял, и Бабба объяснил подробнее: «Разве ты не сосал женскую грудь, когда был младенцем? Не целовал, не ластился к телу матери? Не пытался зарыться меж ее колен?» Мартин кивнул в знак согласия. «Значит, ничего нового ты с тех пор в сфере секса не делал», — заключил Бабба.

Мартин понял, почему ему вспомнился тот диалог. Если он сейчас не устоит перед Джулией, то вновь низвергнется в прежнюю семейную жизнь, и в отношениях со своей женой у него не будет ничего нового.

— Ничего, нормально поживаю, — ответил, наконец, Мартин. — Работаю. Снимаю квартиру вместе со своим другом. Его зовут Роберт. Может, помнишь его — он работает инструктором по йоге в оздоровительном центре. Встречаюсь с… — Мартин осекся. Ему показалось, что он совершит богохульство, произнося вслух имя Баббы. А вдруг Джулия рассмеется?

«Я боюсь ее, — понял Мартин. — Я действительно боюсь ее. Интересно, почему? Я же могу одной рукой переломить эту тростинку надвое. Так почему я ее боюсь?»

— Встречаешься с… — напомнила Джулия. Что-то переменилось в Мартине, и она не могла понять, радует ее это или раздражает. Джулию интересовано, встречается ли Мартин с женщиной.

— С одним человеком. С учителем. Его имя — Бабба. Он — гуру, — ответил Мартин.

Новость привела Джулию в полное замешательство. Она могла ожидать от Мартина что угодно, но только не это. Он не то что к учителю, к терапевту отказывался ходить. Джулия сразу поняла, в чем дело. Роберт. Учитель йоги. Мартин снимает квартиру вместе с ним. Значит, он попал под влияние своего нового приятеля. Значит, по-прежнему легко поддается внушению. Джулия считала это непростительной слабостью. Однажды обиженный Мартин ответил ей на это: «Все женщины расшибаются в лепешку, пытаясь приручить мужа, а добившись своего, начинают бедного супруга презирать».

— Как интересно, — уклончиво сказала Джулия.

— А тебя что сюда привело? — спросил Мартин.

— Хотела заарканить какого-нибудь мужчину, — ответила Джулия не задумываясь.

Что-то екнуло в груди Мартина, и он выпалил ревниво:

— Жеребца?

— Вроде того. Но благородного, — уточнила Джулия. — Иначе я отправилась бы в бар, а не на лекцию. — Она подняла на Мартина глаза: — Четыре месяца прошло, как-никак.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что все это время ты была верна целибату? — ответил Мартин, принимая вызов.

— Я этого не говорю, — ответила Джулия.

Повисла долгая, напряженная пауза. Наконец, Мартин не выдержал и сбросил с себя маску притворного безразличия:

— Значит, ты спала с кем-то?

Джулия вновь оценивающе оглядела Мартина с головы до ног. Мартин, казалось, весь раскалился как печка. Ей даже стало жарко. Джулия поняла, что стоит сделать хоть крошечный шажок в сторону мужа — и тот уже не сможет совладать с собой. Того гляди, трахнет ее прямо здесь, на виду у публики. Но каковы будут последствия? Смогут ли они выбраться из такой ситуации?

Джулия вздохнула и бросилась в омут с головой:

— У меня был один мужчина — примерно через два месяца после твоего ухода. Мы трахались с ним один раз. На ночь я его не оставила. Мне показалось, что это будет неправильно. — Джулия украдкой взглянула на Мартина, чтобы посмотреть на его реакцию.

Муж слегка побледнел, но лицо оставалось спокойным. До взрыва еще далеко. Джулия стала ждать, что он ответит.

— Что ж… решение обоснованное, — произнес, наконец, Мартин, а потом добавил: — Спасибо.

— Я вовсе не из-за тебя отослала его прочь, дурачок, — усмехнулась Джулия. — Просто мне так захотелось.

— Все равно — спасибо.

Это был своеобразный ответ на ее игру в Раздраженную Мать. Мартин решил сыграть в Благородного Мужа — сильного, благосклонного, доброго, умеющего прощать. Ход был, конечно, сильнейшим из всех возможных, и Джулия, возможно, отступила бы, не вспомни она в эту секунду свой разговор с Гейл, когда они прокручивали, каким образом могут развернуться события при встрече Джулии с Мартином. Джулия тогда как в воду глядела: «Знаешь, Гейл, он ведь может изобразить из себя Благородного Мужа. Он прекрасно знает, что у меня слабеют при этом ноги». Они тогда еще посмеялись над этим. Воспоминание помогло Джулии устоять перед Мартином.

— Значит, у тебя было на одного сексуального партнера больше, чем у меня, — сказал Мартин.

Опять сильнейший ход. Мартин как бы усыплял ее своим спокойствием, а потом совершал внезапный выпад. Но Джулия парировала и этот удар:

— Если ты хочешь сказать, что за эти месяцы ни с кем не переспал, то сексуальных партнеров у меня было больше не на одного, а на два человека.

— Но ты же сказала, что у тебя был всего один мужчина, — запротестовал Мартин, как солдат, угодивший в искусно замаскированный капкан, поставленный противником.

— Все правильно, — подтвердила Джулия. — Всего один мужчина.

Мартин недоуменно захлопал ресницами, тупо уставившись на жену. С логикой у него всегда было туго.

Джулия выждала, пока у Мартина перегреются от напряжения мозги, и очаровательно улыбнулась:

— Вторым партнером была женщина, милый.

— Женщина… — растерянно повторил Мартин, словно первый раз в жизни услышал это слово. — Лесбиянка, что ли? Ты спала с лесбиянкой?!

— Сейчас ты спросишь у меня, не стала ли я проституткой. Нет, не стала. Наоборот, обрела свободу. С малых лет мне твердили, что в один прекрасный день я стану матерью, учили меня вести домашнее хозяйство, рассказывали, как вернее заарканить мужчину, потому что с одним из мужчин я должна буду связать свою жизнь навсегда. А женщины? Они становились для меня врагами, бесстыжими шлюхами. С ними можно поддерживать знакомство, но не более того.

— Да-да, я вижу, — тихо произнес Мартин. Взгляд его сосредоточился на какой-то точке в дальнем конце зала. Казалось, он впал в транс. Джулия занервничала:

— Что ты видишь? — она обернулась посмотреть, что там привлекло внимание Мартина, но не увидела ничего, кроме голой стены. Она снова посмотрела на мужа. Тот походил на первоклассника, который вдруг сообразил, как нужно решать задачку по математике.

— С тобой все в порядке? — спросила она, слегка дергая его за рукав.

— А? — очнулся Мартин. — Да, да. Все отлично. — Он тряхнул головой, словно бы отгоняя последние видения, и посмотрел на Джулию. — Все дело в тебе. Это просто фантастика! Прийти в совершенно незнакомое место и встретить там тебя! Ты не представляешь, как я рад!

И безо всякого предупреждения Мартин привлек к себе и крепко обнял Джулию. Сначала она отпрянула от неожиданности, но Мартин был так силен, а Джулия так истосковалась по мужской ласке, что, вмиг обмякнув, прильнула к нему всем телом.

— Мартин, неудобно, — сказала она через несколько минут, поняв, что муж не собирается выпускать ее из объятий. — Люди же смотрят.

— Ты так похудела. И еще эта стрижка… Я не узнал тебя.

— Знаю. Ты хотел подцепить меня, еще не зная, кто я.

— Так можно мне тебя подцепить?

— Не торопись, Мартин. Успокойся.

— Конечно-конечно. Может, пойдем выпьем кофе? Если бы ты была незнакомой мне женщиной и я подцепил тебя — предложил бы именно это.

— А потом? — Джулии вдруг стало жарко.

— Потом мы рассказали бы друг другу о себе.

— А дальше?

— Дальше? Дальше решили бы — переспим мы друг с другом или нет.

— Ты, наверное, решил, что я — распушенная женщина, да? — шепнула Джулия на ухо Мартину, который принялся целовать ее шею.

— Судя по твоему рассказу, ты гораздо хуже распущенной женщины, — ответил Мартин. — Ты вообще как: собираешься еще иметь дело с мужчинами?

Джулия вдруг со всей силы наступила ему на ногу. Мартин вздрогнул от боли и разжал свои объятия. Он не мог понять, в чем дело.

— Не смей подкалывать меня, понял?! — резко переменила тон Джулия. — Я пришла сюда за тем же, за чем и ты. У меня в сумочке — презервативы и вазелин. Я готова была потрахаться с любым, кто выглядит здоровым, и у кого найдется немного нежности для меня. — Она отступила на два шага, посмотрела на Мартина из-под полуприкрытых век и вдруг совершенно неожиданно улыбнулась: — И если ты будешь отвечать этим качествам, то меня не остановит тот факт, что ты мой муж.

Мартин в знак примирения протянул к ней руки:

— Знаешь, два месяца назад этого повода хватило бы нам для того, чтобы неделю не разговаривать друг с другом.

Джулия хотела было рассказать Мартину о том, что она очень переменилась за это время, что теперь она ненавидит одиночество и потому встречается с Гейл раз пять в неделю. Примерно три из этих встреч заканчиваются у них постелью. Гейл с Эллиотом, кстати, поженились месяц назад. Когда Гейл перед свадьбой рассказала ему о своей связи с Джулией, Эллиот, задумавшись на полминуты, спросил: «Значит я — вне игры?» Вернее, спросил он по-другому: «Может, нам жить втроем?» На что Гейл ответила: «Только если ты будешь себя очень хорошо вести. И еще это зависит оттого, как будут развиваться отношения между Джулией и Мартином».

Однако всего этого Джулия говорить не стала, ибо видела, что переменился и Мартин. Он стал гораздо более уверен в себе, в нем появилась мягкость. Джулия не знала, что именно происходило с ее мужем, но перемены ей нравились.

— Ну так как, угостишь ты меня, наконец, кофе? — кокетливо спросила она.

Они направились к выходу, но у самых дверей их перехватили раввин и унитарий.

— Простите, пожалуйста, — обратился к ним раввин. — Вы выглядите такими счастливыми и одновременно такими боязливыми… Вы так страстно обнимались… Простите еще раз, но я сгораю от любопытства: на вас так подействовало что-то из моего рассказа?

Мартин с Джулией улыбнулись, а потом, не удержавшись, начали смеяться:

— Мы не виделись четыре месяца. Видите ли, мы женаты уже пять лет. Четыре месяца тому назад рассорились друг с другом и вот сегодня встретились здесь вновь. Совершенно случайно. Понимаете, мы не назначали друг другу встречу.

Унитарий ткнул раввина под ребра:

— Это чудо, Эфраим. Как ты думаешь, что скажут люди, если мы сообщим им о том, что сотворили чудо? — улыбнулся он.

— Это чистая случайность, — серьезно ответил раввин. — Или, как говорят на Востоке, «карма». — Он перевел взгляд с Джулии на Мартина. — Итак, момент радостный, но он создает определенные проблемы, не так ли?

Мартин растерянно улыбнулся. Джулия отвернулась.

— Не надо бояться этих проблем, — продолжил раввин. — Именно об этом я говорил сегодня, если только вы меня слушали. Впрочем, извините, это уже называется вторжением. — Раввин отступил на два шага. — Со всеми проблемами вы должны справиться сами.

Он отступил еще на несколько шагов и приветственно взмахнул рукой:

— Желаю удачи.

И, подхватив под руку унитария, повел его прочь, рассуждая о том, какова роль религии в современном обществе.

Мартин с Джулией вышли на улицу, держась за руки. Было уже одиннадцать часов, совсем темно. Они молча пошли в сторону Центрального парка и вскоре оказались на его аллеях. Люди прогуливали здесь собак, на садовых скамейках вели долгие беседы старушки, бдительный полицейский не спускал глаз с безобидного бродяги — тот не мог никому причинить вреда, но кто знает: вдруг он сейчас свалится на землю и помрет?

Мартин с Джулией даже не заметили, что зашли в самую глубь парка, где уже не было фонарей. Вокруг не было никого, кроме темнокожего мускулистого парня с двумя свирепыми доберманами на поводке. Дальше начинались владения грабителей, насильников и психопатов.

В обычный день Мартин не осмелился бы идти в эту темень, даже несмотря на свою мощь и силу. Разве можно в таком мраке противостоять, скажем, грабителям, вооруженным ножами? Но сегодня Мартина хранили два талисмана — присутствие Джулии и собственная умиротворенность.

Джулия сначала побоялась идти дальше, но Мартин объяснил, что негр с собаками — переодетый полицейский и бояться ей нечего. Джулия сразу успокоилась, и они углубились в парк еще на несколько десятков метров, пока не добрались до лужайки позади живой изгороди. Мартин расстелил на граве пиджак, Джулия села, скрестив ноги. Темень вокруг была непроглядная.

Они чувствовали себя запертыми за непослушание в чулан нашкодившими ребятишками.

Мартин сжал Джулию в своих объятиях, и через пять секунд они превратились в стонущего от страсти, катающегося по земле зверя. Им хотелось всего и сразу — заново открыть себя друг для друга, вновь познать плоть друг друга, утонуть друг в друге и слиться воедино.

— О-о… О-о-о… — стонала Джулия, задыхаясь от страсти. Мартин запустил руку под юбку Джулии и прижал свою ладонь к ее влажному шелковистому лону. Джулия медленно опустилась на траву. Мартин осыпал горячими поцелуями ее шею, а Джулия шарила руками по всему его телу, царапая спину Мартина, прижимая его к себе и нащупывая вставший член.

Они лихорадочно стянули друг с друга одежду, скинули туфли. Мартин сжал ладонями груди Джулии, припал губами к правому соску, втянул его в себя, непрестанно при этом продолжая теребить его языком.

Джулия выгнулась, чтобы Мартину было удобнее, и прижала его голову к своей груди. Три пальца Мартина уже углубились в ее влагалище и ритмично двигались меж малых половых губ, лаская одновременно и напрягшийся клитор. Джулия нащупала правой рукой член Мартина и принялась яростно ласкать его. Они начали поворачиваться вокруг своей оси, пока гениталии каждого не соприкоснулись с губами партнера.

Джулия как можно шире раздвинула ноги, раскрывая липкие лепестки своего влагалища, которое уже истекало белым вязким нектаром. Мартин закрыл глаза и, высунув язык, принялся лизать влагалище Джулии.

Одновременно с ним и Джулия сомкнула свои губы вокруг толстого, напрягшегося члена и, подавшись вперед, втянула в себя головку члена так глубоко, что едва не задохнулась. Медленно выпустив его из своего рта, она выдохнула и снова принялась сосать член Мартина.

А тот жадно лизал влагалище Джулии, щекоча языком клитор и слизывая терпкие на вкус выделения.

Член его вдруг соскользнул с губ Джулии, но она тут же вновь заглотила его, и еще яростнее принялась облизывать и обсасывать горячий твердый початок.

Они уже примерно с полчаса впивались друг в друга. Раз сто Джулия с Мартином были у самой грани оргазма, но подсознательно уходили от него. Вот уже Мартину казалось, что он сейчас кончит, наполнив рот Джулии спермой, но Джулия вдруг меняла ритм или вовсе выпускала его член изо рта. А потом Джулия напрягалась всем телом, сжимала кулаки — вот он, оргазм… Ан нет: Мартин переставал лизать клитор и погружал язык в расщелину меж срамными губами или в анальное отверстие.

Наконец, повинуясь какому-то инстинкту, они на мгновение распались, но лишь для того, чтобы Джулия раздвинула ноги так, чтобы Мартину удобнее было ввести свой член в ее влагалище. Огромный член медленно раздвинул влажные складки вагины и полностью погрузился в липкую, вздрагивающую плоть.

Далее Мартин и Джулия уже не могли контролировать свои действия. Они превратились в полыхающий костер страсти. Джулия подтянула колени к груди, Мартин оседлал ее, и они слились в единое целое, полностью отдавшись движениям.

А потом миллионы сперматозоидов понеслись по одному им известному пути к яйцеклетке.

Мартин закричал от блаженства, Джулия превратилась в один непрерывный стон наслаждения. Оргазм длился целую вечность прежде, чем вновь превратиться в редкие спазматические движения гениталий. Затем и те сошли на нет, и Мартин с Джулией замерли, прилипнув друг к другу словно два мокрых от дождя листа.

Конечно, они готовы были сжимать друг друга в объятиях всю оставшуюся жизнь, но тут начал вмешиваться внешний мир: зазвенели комары, начала больно покалывать трава, напомнила о себе ночная прохлада. Не в силах говорить, они выпустили друг друга из объятий и поднялись с земли. Отряхнули с себя травинки, наощупь нашарили в темноте свою одежду и начали одеваться, стараясь попасть в рукава, теряя время от времени равновесие и отмахиваясь от комаров.

Наконец, они оделись и готовы были держать путь дальше — если, конечно, не принимать во внимание то, что Джулию слегка пошатывало, а Мартин не мог вспомнить, с какой стороны они пришли. Поддерживая друг друга, они все же вскоре выбрались на тропинку.

— Так ты угостишь меня кофе, или теперь это уже не актуально? Будешь экономить, а? — кокетливо спросила Джулия.

Они побрели по пустынному парку — не было видно ни негра с собаками, ни старушек, — только полицейский стоял на прежнем месте, зорко наблюдая за пьяным бродяжкой, который порывался улечься спать на садовой скамейке. Однако страж порядка был бдителен — стоило бродяге задремать, как полицейский будил его и заставлял принять вертикальное положение. За это полицейский получал восемнадцать тысяч долларов в год, и все считали такое положение вещей справедливым.

Выйдя из парка, они повернули налево, дошли до «Дакоты» и свернули на Семьдесят вторую улицу. Миновав ряды всевозможных кафе, галантерейных лавочек, вегетарианских ресторанов, Мартин с Джулией добрались до Вест-энд авеню, где и располагалась кофейня «Сабра», хозяином которой был старый еврей.

Они зашли в заведение и уселись возле окна.

— Похоже, сегодняшний день мы посвятим семитам, — поделилась наблюдением Джулия. — Сначала раввин, потом еврейская кофейня. Интересные совпадения…

В это время подошел официант, и Мартин заказал два кофе и — ради приличия — земляных орехов, хотя есть они совершенно не хотели. За окном раздались раскаты грома. Небо начинало затягиваться грозовыми тучами.

— Помнишь молнии на греческом побережье? — спросила Джулия.

— Конечно! — воскликнул Мартин. — На улице бушевала гроза, а мы занимались любовью, пока не уснули совершенно изможденные.

— А потом вдруг — внезапная вспышка — и вся комната озаряется ослепительно белым светом.

Они замолчали и посмотрели друг другу в глаза. Пресловутые четыре месяца разлуки канули в прошлое, и теперь ничего не препятствовало им начать сначала — с того момента, когда Мартин стал паковать свои чемоданы. Соблазн был чрезвычайно велик.

Вернулся официант с заказанным кофе, но Джулия и Мартин даже не взглянули на него.

Не будет ничего удивительного в том, если, попив кофе, они вернутся вдвоем в свою квартиру и всю оставшуюся ночь будут любить друг друга. А наутро можно позвонить каждому на свою службу, отпроситься и провести в блаженстве весь предстоящий уикэнд. Дальше будет проще. Мартин потихоньку начнет перетаскивать назад свои вещи. Сначала туалетные принадлежности, потом кое-что из одежды, затем книги, и, в конце концов, все три чемодана и четыре коробки, в которые умещается весь его скарб.

Потом начнется притирка друг к другу, когда каждый из них будет заставлять другого отвергнуть все то хорошее, что произошло с ними за время разлуки. Мартин со временем примется подтрунивать над Баббой, чернить Роберта. Рассказывая о своей жизни Джулии, он вынужден будет иметь в виду ее возможную реакцию. Затем начнет корить себя за то, что продался слишком дешево и проклинать Джулию, заманившую его в капкан. А Джулия? Ей придется расстаться с Гейл, забыть клятву, которую они давали друг другу. Она должна будет сносить колкие выпады Мартина по поводу ее связи с Гейл, и наступит день, когда Джулия никогда уже не сможет видеться с Гейл, делиться с нею своими печалями и радостями.

— Перспективы предельно ясны, не правда ли? — прочитала его мысли Джулия.

— Похоже на то, — согласно кивнул Мартин. — Но ясность убывает, когда я начинаю думать о необходимости выбора.

— Ты стоишь перед выбором?

— Конечно. Например — где мы с тобой будем спать сегодня?

— А мы, оказывается, уже далеко зашли… Я и не знала.

— Видишь ли, до сегодняшней встречи ты была мертва для какой-то части моей души. То есть я, конечно, знал, что еще встречусь с тобой, но мне представлялось, что это будет похоже на разглядывание старых фотографий. Мы встретимся, мило поговорим, вспомним кое-что, — а затем ты исчезнешь как сон. А ты вдруг оказалась не призраком, не фотографией, а самой реальной женщиной. И у меня сразу возникли проблемы.

— Ты тоже заставил свернуть меня с избранного пути.

Мартин глубоко вздохнул:

— Это ты про Гейл? — Он покачал головой. — Забавно все это. Если бы подобная ситуация возникла до нашего разрыва, я, наверное, взбесился бы. Но теперь, после встречи с Робертом, живя рядом с ним, — я понял, что гомосексуализм не так уж страшен. Это всего лишь одна из разновидностей плотской любви, не так ли?

— Ты с ним трахался? — спросила Джулия, боясь услышать положительный ответ.

— Нет. И не собираюсь. Как это ни смешно, но Роберт, избавив меня от страхов, так и не смог склонить меня к новой «вере». Правда, как-то раз мы ходили с ним в бар, и я, увидев там одного красивого юношу, вдруг почувствовал, что у меня вспотели ладони. Роберт сказал тогда, что мое приобщение к гомосексуализму должно начаться именно с красивых мальчиков — своеобразных суррогатов женщины, и если я отнесусь к этому серьезно, то вскоре смогу полюбить и настоящих — не женоподобных, и не любителей одеваться в женское платье, — мужчин. Так что я пока не знаю… Может и наступит день, когда я посчитаю приемлемым физическую близость с Робертом. Но дело не в этом. А в том, что после встречи с Робертом я стал ценить дружбу. Я не представлял прежде, как я одинок, как скучаю по мужской дружбе. Роберт говорит, что в этом отчасти виноваты наши отцы, которые боятся выказывать нежные чувства к своим сыновьям. Так мы вырастаем эмоциональными калеками: одни мужчины страдают оттого, что не смеют любить лиц своего пола, гомосексуалисты же страдают оттого, что трахаются только с мужчинами. И только очень немногим удается гармонично сочетать дружбу с сексом и теплотой.

Джулия удивленно покачала головой:

— Если в твоем рассказе заменить слово «мужчина» на «женщину», то я готова под ним подписаться. Потому что мои отношения с Гейл очень похожи на твое общение с Робертом. Единственное отличие состоит в том, что мы с ней несколько раз в неделю занимаемся любовью. Физическая близость была для нас сначала тоже неприемлемой, но переступив через это предубеждение, мы стали понимать друг друга еще лучше. К тому же, это пришлось нам по вкусу, — Джулия улыбнулась, морща носик. — Ты совершенно прав — это всего лишь одна из разновидностей плотской любви. Но увы, Мартин, такой любви мне недостаточно. За последний месяц я так изголодалась по мужчине, что сегодня решила выйти на охоту и потрахаться с любым, кто будет достаточно нежен со мной. Чтобы не было никакого риска, я отправилась не в бар, а на эту встречу…

— И встретила меня.

— Кто же знал, что в унитарианской церкви творятся иудейские чудеса?!

— Да, похоже Бог еще не умер. Просто состарился.

Джулия отхлебнула кофе и посмотрела на Мартина поверх чашки:

— Это ты про гуру? Вот уж чего от тебя не ожидала.

— Я и сам не ожидал. Мне кажется, что я покажусь тебе глупым, если начну сейчас рассказывать о Баббе. Я не знаю, что именно творится со мной — но в этом главная прелесть. Понимаешь? Внешне я почти не изменился, остались прежними мои пристрастия, желания, причуды. Я могу рассердиться, могу совершить эгоистический поступок… Но мне стало легче жить. Я ни от чего и ни от кого не завишу. Ни от людей, ни от образа мыслей, ни от ситуации. Я научился видеть себя со стороны. Я понял, какое я ничтожество, но это нисколько меня не огорчает, потому что все мы — ничтожества.

Мартин допил кофе и попытался жестом подозвать официанта, чтобы тот принес еще одну чашечку, но молодой человек был занят перемигиванием с официанткой. Косился на нее и хозяин заведения, так что девушка оказалась в затруднительном положении, не зная, кому отдать предпочтение. Траханье с хозяином предвещало повышение жалования, продвижение по службе и гадкие ощущения. Траханье с официантом могло оказаться весьма пикантным приключением. У девушки увлажнилась промежность в предвкушении вечерних забав.

Мартин, рассерженный невнимательностью персонала, сердито крикнул:

— Официант!

Так окликает собаку, которая вдруг выскочила на проезжую часть.

Официант обернулся через плечо, готовый облаять посетителя. Мартин расправил плечи, давая понять парню, что готов — и может — разорвать его на части. Они несколько мгновений не спускали друг с друга глаз, потом Мартин тихо, но так зловеще произнес: «Еще кофе, пожалуйста!», что остальные посетители нервно заерзали на своих стульях.

Официант наполнил чашки свежей порцией кофе и отправился на перекур.

— Я никогда прежде не видела тебя таким, — заметила Джулия. — Впечатляет, ничего не скажешь… Но что-то я не заметила в этом никакой святости.

— У тебя просто неверное представление о предмете, — ответил Мартин. — Быть одухотворенным — значит быть таким, какой ты есть на самом деле. Человек одухотворенный не препятствует естественному проявлению своих чувств.

— А если бы дошло до драки? — спросила Джулия, заинтригованная тем, что Мартин говорил об этом примерно в тех же выражениях, что и Гейл.

— Я постарался бы не превышать пределов необходимой обороны. Да, я знаю, что здесь кроется парадокс. Ты свободен, но свобода — всего лишь разновидность наказания. Бабба говорит, что ты можешь оказаться в ситуации, которая чревата, допустим, убийством. Так вот, Бабба учит, что если ты в этот момент почувствуешь, что убийство необходимо, то можешь совершить это с той же легкостью, с какой разбиваешь яйцо на завтрак.

— А сам он кого-нибудь уже убил? Ты не спрашивал?

— Убил. Бабба долгое время жил в джунглях. Одному громадному бабуину показалось, что Бабба вторгся на его территорию. Пришлось Баббе вступить в схватку с обезьяной. И он убил ее.

— Но это же обезьяна, а я имела в виду — убивал ли он человека?

— По мнению Баббы, все мы — обезьяны.

Джулия хотела что-то возразить, но в это мгновение с ней приключилось нечто странное. Она вдруг увидела всех присутствующих в кофейне людей голыми. Увидела хищность хозяина заведения, беззащитность официантки, увидела голых чавкающих и прихлебывающих людей.

«А ведь он прав, — подумала Джулия. Если лишить людей одежки, они точно превратятся в обезьян. И, быть может, займутся чем-то более интересным, нежели пустые разговоры. Например, лазаньем по деревьям или вычесыванием блох».

Мартин заметил, как Джулия оценивающе разглядывает публику, и сказал:

— В этом — весь Бабба. После его слов ничего вокруг не меняется, но ты по-другому начинаешь видеть окружающий мир. Все то, что ты почитал за величайшую ценность, вдруг оказывается никчемным и глупым.

— Может, мне тоже познакомиться с ним? — сказала Джулия, и эта фраза вновь вернула ее к той странной ситуации, в которой они оказались.

Главным их приобретением после разрыва стали вновь познанные истины, новый взгляд на мир. И, быть может, станет величайшей ошибкой, если два их новых мира опять пересекутся. Наверное, не стоит вклиниваться между Мартином, Баббой и Робертом. И не стоит вовлекать Мартина в свои отношения с Гейл.

Мартин и Джулия оказались в положении альпинистов, которые не в состоянии, преодолев немыслимый перевал, двигаться выше, но и не могут позволить себе повернуть назад. А может, перерезать страховочный канат, соединяющий их в связку, — и пусть каждый выбирает свой путь самостоятельно?

— Наверное, нам было бы сейчас легче, если бы мы сегодня познакомились впервые, — вздохнула Джулия.

— Но такой момент в нашей жизни уже был, — поправил ее Мартин. — И ты сама видишь, чем все закончилось. Если бы ты была незнакомкой, все повторилось бы один к одному — разве что с небольшими вариациями. Ну, познакомились бы мы с тобой сегодня, съездили в Европу, переехали в другой город… А дальше что? Расстались бы на четыре месяца, чтобы потом случайно встретиться в церкви?! Зачем нам снова проделывать этот путь? Мы все это уже проходили. Какой резон повторять свой опыт в компании с новым партнером?

У Джулии вдруг загорелись глаза:

— А ведь ты прав! — воскликнула она удивленно. — Ты абсолютно прав!

— Все, что мы сейчас делаем — это своеобразная свадебная песнь пернатых. Эдакое кудахтанье на току. С этим проблем никогда не возникает. Проблемы начинаются потом, когда токованье кончается и нужно начинать вить гнездо.

— Я вижу, ты всерьез заинтересовался обезьянами и птицами?

— Что поделаешь, если это — единственная городская живность, если не считать крыс, тараканов и домашних животных.

— Ты считаешь, что других вариантов нет? Я имею в виду — мужчина и женщина обречены на брачные танцы, а затем на исполнение скучного ритуала по обустройству гнезда?

Мартин, закусив губу, несколько мгновений смотрел в окно.

— Не знаю. Другие варианты мне в голову не приходит, — сказал он наконец. — Разве только… — Мартин осекся.

— Что?

— Боюсь, что не смогу как следует выразить свою мысль. Надо как-то разобраться в отношениях мужчины с мужчиной и женщины с женщиной. Для меня теперь дружба с Робертом крайне важна. Я ни за что не соглашусь на такую модель отношений с женщиной, которая отбросит Роберта на второй план.

У Джулии перехватило дыхание:

— Именно это обещали друг другу и мы с Гейл! Мы поклялись, что между нами никогда не встанет мужчина. Только после того, как Эллиот обещал не вмешиваться в наши с нею отношения, Гейл согласилась выйти за него замуж.

— Так Эллиот все же женился на ней?! — воскликнул Мартин. — Забавно. Я думаю, одну из сторон привлекли деньги, а другую — возможность иметь детей.

— Да, — согласно кивнула Джулия. — Эллиот понял, почему Гейл настаивала на том, чтобы у нее осталась собственная квартира, чтобы она могла жить своей жизнью и продолжать общаться со мной.

— А в нашем случае это сработает? — спросил Мартин.

Джулия не ожидала его вопроса, хотя он-то и был ключевым и от того, как она ответит, зависело все: либо они смогут преодолеть барьер, либо нет.

— Не знаю, — ответила, наконец, Джулия. — Но других шансов у нас уже нет. Я больше не хочу возвращаться к жизни, в которой двое зациклены друг на друге. Мне нужен воздух, пространство, я не хочу быть зависимой ни от одного мужчины.

— Или женщины?

— Или женщины. Но я не могу жить без мужчин и женщин, хотя всю жизнь и пыталась обойтись без представительниц своего пола. Быть может, если в моей жизни будут присутствовать и мужчина, и женщина, то я смогу удержаться в самой стремнине жизненного потока.

— Нет возражений, — сказал Мартин.

Джулия удивленно приподняла бровь.

— Правда, нет, — повторил Мартин. — Все, что мне нужно, — это покой. И я готов согласиться со всем, что способствует установлению покоя. Если мы сегодня расстанемся с тобой, я совсем не опечалюсь, но тогда покой вокруг меня будет ненастоящим — ибо он воцарится лишь благодаря бегству от жизни. Наверное, ты права. Если бы мы возобновили наши отношения ценой отказа от новых своих связей, то не прошло бы и недели, как мы перегрызли друг другу глотки.

К ним подошел официант, бросил на столик счет и поспешно ретировался. Так напроказивший бутуз убегает прочь, чтобы поскорее спрятаться за маминой спиной.

Мартин принялся изучать счет, что совсем не входило в его привычки. Оба засмеялись этому обстоятельству, расплатились и вышли на улицу. Время близилось к полуночи. Небо кое-где еще озарялось всполохами, но гроза, похоже, прошла мимо. На улицах вновь стало людно — очень многие нью-йоркцы по разным причинам не торопились возвращаться домой.

— Кажется, нам нужно решить еще одну проблему, — сказала Джулия, когда они свернули на восток и медленно пошли по тротуару.

— Ты хочешь сказать, что нам надо решить, куда мы пойдем? К тебе или ко мне?

— А может, ни к тебе, и ни ко мне, — сказала Джулия. — Странно, правда? Сотни раз мы возвращались с тобой вечером домой, и нам даже в голову не приходило, что выбор места для ночлега может оказаться таким трудным делом.

— Есть другие предложения? — спросил Мартин.

— Давай прогуляемся, — ответила Джулия.

Они вышли на Бродвей в районе Семьдесят второй улицы и направились к югу. С каждым новым кварталом здесь начинался новый мир. Анархия семидесятых улиц сменилась добротной архитектурой колониальных времен, главным воплощением которой явилось здание Карнеги-Холла на углу Пятьдесят девятой улицы.

Здесь Бродвей был пустынен, темен, и даже мрачноват. Но впереди уже блистал разноцветными огнями реклам Великий Белый Путь — сердце ночного Нью-Йорка.

Тут было светло как днем. Все пространство между Пятьдесят пятой и Пятьдесят второй улицами было занято секс-шопами, массажными салонами, кинотеатрами, в которых крутили порнографические фильмы, магазинчиками, торговавшими всякой всячиной — от калькуляторов до искусственных половых органов.

Тротуары запружены проститутками, наркоманами, убийцами, сутенерами, тринадцатилетними мальчишками, которые готовы ублажить за деньги седеющих сладострастников, — и полицейскими. Предполагалось, что стоя на перекрестках, блюстители порядка смогут предотвратить распад и гибель человеческой цивилизации.

Мартин с Джулией дошли до небоскреба «Кэмикл Тауэр», остановились и повернулись друг к другу лицом. Именно здесь под Новый Год собираются сотни тысяч горожан, чтобы посмотреть на фейерверки и на несколько часов вернуться в детство. Джулия с Мартином тоже сейчас походили на детей, которые на секунду выпали из развеселого хоровода.

— Ну вот, — сказала Джулия. — Прогулялись.

— Как это место называется? — пытался вспомнить Мартин. — Перекресток Миров, да?

Джулия улыбнулась:

— Помнишь, как мы радовались с тобой в предвкушении переезда в большой город? Нью-Йорк казался нам самым утонченным, самым замечательным городом во всем мире. А выяснилось, что это всего лишь огромная помойная яма. Скопище несчастных людишек, отравленный воздух, шум и разгул преступности.

— Думаешь, нам было бы лучше, останься мы в Симпсонвилле? Если бы я работал преподавателем физкультуры в школе, а ты нянчила детей?

— Кто знает? — ответила Джулия. — Быть может, мы что-то значили бы в жизни, быть может, сумели бы сохранить семью.

— Значит, сейчас мы — никто?

— Сейчас мы — статисты. Семейные статисты, разведенные статисты, статисты-гомосексуалисты, статисты ставшие последователями статистов-гуру…

— Значит, шансов никаких? — спросил Мартин.

— Шансов на что? — переспросила Джулия. — Ты же сам все прекрасно видишь. То, через что мы собираемся пройти, является лишь отражением всеобщего распада и упадка.

— Он не всеобщий, — уточнил Мартин. — Бабба — вне этого упадка. Моя дружба с Робертом — вне этого. Твоя любовь к Гейл — тоже.

— А наш брак?

— Да, наш брак был частью всеобщего распада.

— Так что же, возвращаться к этому безумию?

— Но мы можем попытаться идти вперед…

— Куда? — спросила Джулия. — К тебе? Или ко мне? Или куда-то еще?

— Ко мне, — ответил Мартин. — И к тебе.

И сжал Джулию в своих объятиях.

— Я и впрямь не знаю, что делать, — призналась Джулия.

— А какие еще есть варианты? — спросил Мартин.

Вопрос вначале показался Джулии риторическим, но потом она задумалась всерьез.

— Мы можем вернуться в Огайо и постараться стать нормальными людьми, — подумала она вслух, но тут же отрицательно покачала головой. — Или можем сейчас разойтись в разные стороны, чтобы никогда более не встречаться.

— А что потом? — настаивал Мартин. — Найти себе по новому партнеру и повторить с ним пройденный нами путь?

Джулия кивнула, а потом добавила:

— Может, твой гуру заберет нас в Индию и мы заживем там как в раю?

— Бабба, кстати, собирается на год-другой вернуться в джунгли. Он говорит, что ему надоели крысиные бега.

Джулия рассмеялась:

— Так и говорит? «Крысиные бега»?

Мартин кивнул:

— Ага. Он услышал где-то эту фразу и теперь повторяет ее постоянно. Она для него равно что новая игрушка для ребенка.

— Мартин, нам все-таки нужно что-то решить, — серьезно сказала Джулия. — По-моему, если ты вернешься в нашу квартиру, это будет абсурдом. Как тебе кажется?

— Наверное, — сказал Мартин. — Хотя мне очень хочется. Но я понимаю, что мы возненавидим друг друга за то, что изменили себе.

— Ну, тогда единственное, что я могу предложить — это отправиться всем в деревню и зажить одной коммуной.

— И кто войдет в ее состав? — поинтересовался Мартин.

— Ты, я, Роберт, Гейл и Эллиот, — перечислила Джулия.

— Эллиот?! — переспросил Мартин. — Боюсь, что он мне не понравится.

— Но Эллиот — муж Гейл, Гейл — моя возлюбленная, а я — твоя жена, так что, если тебе хочется быть со мной, то придется смириться и с присутствием Эллиота.

— А Эллиоту, полагаю, захочется, в свою очередь, прихватить с собой любовницу, — подытожил Мартин, обнял жену за плечи, и они пошли дальше, к Восьмой Авеню, где начинались владения проституток.

— Мартин? — спросила Джулия через несколько минут.

— Что такое?

— Что же нам делать? Я имею в виду не конкретно нас с тобой, а всех статистов?

— Не знаю, дорогая, — ответил Мартин. — Это глобальная проблема, а мне сейчас решить хотя бы, гае мы проведем ночь.

На углу Восьмой авеню они свернули на соседнюю улицу, и Мартин разглядел неподалеку красную неоновую вывеску: «Отель «Дикси». Здесь большинство номеров обычно занимали проститутки.

Мартин покрепче прижал к себе Джулию и повел ее к отелю.

— Мы будем ночевать здесь?! — подняла на него удивленный взгляд Джулия, когда Мартин остановился у входа в гостиницу.

— По-моему, замечательное место, — ответил Мартин.

— Но что мы тут будем делать?

— Заниматься любовью ночь напролет и слушать, как за тонкой перегородкой проститутки трахаются с незнакомцами. А утром…

Где-то в другом конце города Роберт в туалете бара сосал член незнакомца.

В двадцати кварталах от этого бара Гейл в четвертый раз за последние полчаса набирала телефонный номер Джулии. Она начинала беспокоиться — наверное, Джулии удалось подцепить себе мужичка на ночь, — и ошибочно принимала беспокойство свое за ревность.

На открытой площадке верхнего этажа небоскреба стоял возле парапета Эллиот и, потягивая мартини, наслаждался одиночеством.

А в просторной квартире, расположенной в одном из старых домов Ист-Сайда, перед телевизором восседал Бабба. Покуривая гашиш, он смотрел на экран, время от времени встряхивая головой и думал о том, понял ли хоть один из тех тысяч людей, которые называли себя его последователями, хоть что-нибудь.

А Земля продолжала вращаться.

Вопрос Джулии повис в воздухе. Мартин не знал, что ответить. Так они и стояли в нерешительности, раздираемые сомнениями — словно ребятишки, которым страшно смотреть фильм ужасов, но оторваться от экрана они тоже не в силах и потому глядят на него сквозь щелочки прижатых к глазам ладоней.

С противоположного тротуара за странной парочкой с любопытством наблюдали две уличные проститутки, споря о том, чем займутся сейчас неизвестные мужчина и женщина. Они побились об заклад на пятьдесят центов и с нетерпением ждали, войдет парочка в отель или нет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Чувственное зеркало

Часть первая

Часть вторая

Часть третья