Николас Ремин

Снег в Венеции

Пролог

Венеция. Осень 1849 года

– Просто чудо, что она еще жива, – сказал доктор Фалье седовласому священнику, стоявшему по другую сторону от постели больной.

Оба они не спускали глаз с лежавшей под одеялом девушки. Доктор Фалье прислонился к подоконнику. Окно было слегка приоткрыто, и в большой зал госпиталя вливался удивительно теплый для начала октября воздух. Доктору Фалье хотелось, чтобы под окнами госпиталя росли деревья, но сейчас только и уводишь что серые обветшавшие фасады домов по другую сторону канала Огниссанти да трепыхающееся при порывах ветра белье на веревках перед ними. При всей своей скромности доктор Фалье полагал, что, возглавив этот госпиталь, он превратил его в лучшую больницу Венеции; однако вид из окна на канал оставался удручающим.

Лицо девушки, с резко выступающими скулами, было пугающе бледным; оно напоминало карнавальную маску – еще не тронутую рукой художника, безжизненно-белую. Дыхание девушки было столь слабым, что с первого взгляда её можно было принять за покойницу. Воздух над постелью, казалось, застыл.

– Она походит на…

Отец Аббондио – доктор Фалье обрадовался, вспомнив его имя, – смущенно умолк, не зная, как завершить начатую фразу, с кем сравнить больную, и ограничился тем, что сокрушенно покачал головой.

– Она напоминает человека, истерзанного голодом и теряющего последние силы, – по-деловому закончил доктор.

– Правильно ли мы поступили, привезя ее в Венецию? – озабоченно спросил отец Аббондио.

Его можно было бы назвать интересным мужчиной, если бы не глубоко посаженные под густыми бровями голубые глаза Левый глаз священника отчаянно косил. Доктору Фалье казалось, будто отец Аббондио смотрит на него только правым глазом, а левый в это время бегает туда-сюда – от изголовья кровати к высокой задней спинке.

Доктор Фалье кивнул.

– Безусловно. Вам одному с ее ранами не справиться. Я не думаю, что перевозка в сандало[1] ей повредила. По моим подсчетам, везли ее сюда от западной лагуны примерно часа четыре.

– Она пришла в себя?

Доктор Фалье слабо улыбнулся.

– Она поела и выпила соку. Это особых усилий от нее не потребовало.

– Но ведь она ничего не сказала?

– Нет. Даже если она уже способна говорить… Вполне возможно, что она ничего толком не помнит, – сказал доктор Фалье. Это не вполне соответствовало тому, что он думал, однако у него были свои причины кое о чем умолчать. Он сделал паузу, прежде чем продолжить. – У нее было кровотечение… в нижней части туловища. Весьма похоже на то, будто ее… – Он счел за благо не уточнять, заметив вспыхнувший в глазах священника испуг. – Сколько ей лет? – спросил он.

– Тринадцать, – сказал отец Аббондио, почти не разжимая губ. – Ей предстояло вскоре причаститься Святых Тайн.

– Удалось выяснить, что произошло?

Отец Аббондио покачал головой.

– Похоже, никаких свидетелей происшествия нет. Подворье семейства Голотти находится за околицей селения, – добавил он. – Проселочная дорога у их подворья заканчивается. Так что они живут как бы в тупике.

– Выходит, никто ничего не видел?

– Подросток, который нашел ее, видел военный патруль. Хорватские стрелки, расквартированные в Рузине. Солдаты якобы возвращались с подворья Голотти. Мне известно, что в тот день патрули рыскали повсюду. Прочесывали всю округу в поисках повстанцев.

– Что сказал офицер, который командовал патрулем?

– Карабинеры не имеют права допрашивать офицеров императорской армии.

– А могло быть так, что отец девушки кого-то укрывал?

– Вы насчет того, не испытывает ли он чувства вражды к императору? – Священник позволил себе улыбнуться. Его брови приподнялись и вздрогнули, как ангельские крылышки. – Люди в Гамбараре политикой не интересуются, доктор. Их интересует только урожай кукурузы и овощей. Если они о чем и задумываются, то только о том, как без особых забот и хлопот перезимовать.

– А как насчет восстания венецианцев?

Отец Аббондио помедлил с ответом, а потом сказал:

– Многие арендаторы поставляют овощи императорской армии. Они ничего против австрийцев не имеют. И вообще, солдаты императора не расстреливают ни с того ни с сего ни в чем не повинных итальянцев и дома их после этого не поджигают. Если этот человек в чем-то повинен, его арестовали бы и предали суду, а не расстреляли бы вместе с женой.

– Если это были не солдаты – то кто же?

Отец Аббондио вздохнул.

– Сие мне неизвестно. – Он помрачнел и сурово спросил; – Она выкарабкается?

Священник по-прежнему стоял у кровати, всматриваясь левым глазом в хрупкую фигуру девушки, прикрытую одеялом. Доктор Фалье заметил пятна и бахрому на рукавах сутаны. На него произвело сильное впечатление спокойное и достойное поведение священника. Какое-то мгновение он сомневался, сказать Аббондио о том, что он заметил, или нет. Выбрал последнее. Достаточно будет, если он скажет Аббондио, что девушка не умрет.

Три дня назад во время утреннего обхода девушка, которая сейчас не открывает глаз, секунды две-три смотрела на него. Он знал твердо, что этого ее взгляда не забудет никогда.

Доктор Фалье умел многое читать в глазах людей. Ему были знакомы взгляды умирающих, молящие о том, чтобы их смертный час отсрочили или сделали по возможности легким. Знал он и укоризненные взгляды родственников и близких умерших, которые возлагали вину за кончину на лечащего врача. А выражение ее глаз (цветом своим напоминавших блестящую весеннюю зелень) было поразительно безучастным. Именно это его и смутило. То были глаза не ребенка, а женщины, которая осознавала происшедшее с ней и была полна решимости ничего не забывать. Чувство было выражено с такой пронзительной ясностью, что на какое-то мгновение доктору Фалье почудилось даже, будто она проговорила это вслух.

Доктор Фалье отошел от подоконника и приблизился к постели. Веки девушки дрогнули, правая рука шевельнулась, задев кружевную оторочку одеяла. Следы того, что ее душили, были и сейчас отчетливо видны на шее.

– Она придет в себя, – сказал доктор Фалье. – Но ничего о происшедшем помнить не будет.

1

Венеция. Февраль 1862 года

Серая кошка тигровой раскраски, только что выловившая рыбку, испуганно оглянулась, когда графиня Форсетти появилась на площади делла Брагора. Ночью прошел снег. В утренних сумерках подмерзшая снежная корка, покрывшая площадь, казалась такой же серой, как шкурка кошки. Несколько секунд кошка выжидала, потом отпрыгнула в сторону. Эмилия Форсетти увидела, как она исчезла за грудой ящиков.

Было воскресенье, часы не пробили еще девяти утра, но маленькое кафе, которое содержала пожилая супружеская пара на западном краю площади, уже было открыто. Хозяйка – кругленькая особа, сметавшая метлой снег с тротуара перед входом в кафе, – дружелюбно кивнула графине. Та ответила на ее приветствие вежливым кивком в полной уверенности, что хозяйке кафе ничего о ней неизвестно – ни кто она, ни по какому делу она каждое утро приходит сюда.

Получив эту работу в начале осени прошлого года, Эмилия Форсетти каждое утро испытывала адские муки, отправляясь на площадь. Ее охватывало ужасное чувство, будто все указывают на нее пальцем. Конечно, это были пустые страхи. Времена были не те, чтобы указывать пальцем на людей, занимавшихся честным трудом. Многие женщины – в том числе и дамы ее круга – делали сейчас то, что поколение назад никому не пришло бы в голову даже во сне. Ее кузина Зефетта например, зарабатывала на жизнь знакомствами, которые она заводила в разных кафе на площади (она как-никак была из рода Приули). Сама Эмилия Форсетти всю прошлую зиму перебивалась на заработки модистки, а то и просто уборщицы, и это в городе, где модисток пруд пруди!

Если вдуматься, можно было счесть за счастье, что в сентябре прошлого года некий господин (не знавший, кто она такая) предложил работу, которая занимала у нее первую половину дня. Платили за работу прилично, а помимо этого (как вскоре обнаружила Эмилия Форсетти) эта работа открывала возможности для выгодных побочных заработков. Брошь, которая досталась графине перед Рождеством, принесла сумму, позволившую безбедно жить три месяца. Но, как правило, ее добыча ограничивалась забытыми носовыми платками, гребнями, шалями или перчатками.

Было девять утра с несколькими минутами, когда Эмилия Форсетти выбралась из лабиринта узких улочек вокруг площади делла Брагора и приблизилась к Рива делла Скьявони, широкой набережной, ведущей от здания арсенала к собору Сан-Марко. Снегопад прекратился, но небо над лагуной по-прежнему напоминало ветхий мешок, готовый вот-вот порваться и просыпать на город густое облако снега.

Графиня шла по набережной мимо частокола из мачт множества парусных судов, окутанных туманом. Со стороны острова Сан-Джорджо (туман был слишком густым, чтобы различить церковь и здание монастыря на другом берегу) прозвучал тоскливый сигнал тревоги, а потом к этому звуку присоединился стон ревуна с небольшого парохода, из трубы которого в небо тянулся черный дым.

Эмилия Форсетти подняла воротник накидки и ускорила шаги. Порыв ветра рванул накидку, словно маленький черный парус, и графиня на какой-то миг ощутила неумолимый холод, который наползал на город со стороны лагуны. Она ждала, что вот-вот увидит дым из трубы «Эрцгерцога Зигмунда», потому что колесные пароходы «Австрийского Ллойда» почти никогда не опаздывали.

Однако ждать пришлось никак не меньше часа, пока «Эрцгерцог Зигмунд» медленно, по-черепашьи, подошел к причалу. Как видно, судно попало в шторм, дыхание которого выстудило нынешней ночью Венецию.

«Эрцгерцог Зигмунд» потерял большую часть релингов; даже полуют на носу был смят так, как будто по нему прошлось тяжеленной лапой какое-то могучее морское чудище. Из согнутой трубы тяжело сочился на верхнюю палубу дым, черный как деготь. Боковые створки огромных колесных ящиков беспомощно болтались, и при каждом повороте колеса металл проходился по металлу, отчего возникал невыносимый скрежет. Пассажиры, бродившие вдоль борта на негнущихся ногах, напоминали людей, проснувшихся после кошмарного сна. Они, наверное, – как надеялась Эмилия Форсетти, – много чего забудут в своих каютах.

Когда она наконец прошла через зал судового ресторана, чтобы попасть в каюты первого класса, было почти одиннадцать утра.

Большинство пассажиров, освободив каюты, оставили их двери открытыми, однако дверь в каюту номер четыре была заперта. Странно, но никаких причин для беспокойства. Эмилия Форсетти повернула дверную ручку в виде большого медного шара вправо – и белая дверь с зеленым номером четыре открылась.

Каюта была похожа на все остальные: ниша для двойной постели, встроенный шкаф, два стула и столик. Перед спальной нишей, задернутой пологом, графиня заметила пару сапог из коричневой кожи, рядом на стуле – небрежно брошенный сюртук и цилиндр.

Эмилия Форсетти замерла.

Первой её мыслью было, что мужчина за пологом еще не проснулся. Второй – что он тяжело болен. А до третьей дело так и не дошло, потому что услышала свой собственный голос, который звучал так неестественно, будто принадлежал кому-то другому.

– Синьор! Вы прибыли в Венецию!

Графиня затаила дыхание, прислушиваясь. Но единственное, что она услышала, был стук собственного сердца да топот лапок маленького животного, бежавшего по пустому пространству консоли под потолком каюты.

«Крысы покидают корабль», – подумала графиня. Она не смогла бы объяснить, почему именно эта мысль пришла ей в голову, но не сомневалась, что именно так дело и обстоит.

Две недели спустя Эмилия Форсетти полагала, что самым умным было бы немедленно покинуть каюту. Но вместо этого она, не двигаясь с места, тихонько запела: «Non sai tu che se l'anima mia…»[2] Графиня заметила, что звучание собственного голоса ее успокаивает.

Она отдернула полог постели, и возможно, именно мелодия, звучащая в голове, рассеяла ее внимание, помешала увидеть картину в целом Графине бросились в глаза лишь детали: старческая пигментация на руках мужчины, сиреневые узоры на его жилетке, рыжеватые волосы девушки и ее широко открытые глаза. Потом все сложилось в единую картину, и графиня зажала рот ладонью, чтобы не закричать от ужаса.

Мужчине, лежавшему на постели, было за шестьдесят. Он был при полном туалете, разве что без сюртука.

Серые брюки с бархатными полосками по бокам, под жилетом накрахмаленная рубаха, широкая черная бабочка, повязанная, видимо, перед самой смертью. Голова повернута вправо, так что входных отверстий от двух пуль в левой части черепа не заметить было невозможно.

За мужчиной, в глубине алькова, лежала молодая обнаженная женщина. В матовом свете каюты казалось, что тело ее обсыпано мельчайшей белой пудрой. На шее – следы удушения. На руках и на теле – кровоподтеки.

Эмилия Форсетти открыла рот, чтобы закричать, но не смогла и лишь слабо захрипела.

«Боже великий, – подумала она, – это мне снится. Надо ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться». Вместо этого она сделала вот что: закрыла глаза и принялась медленно считать про себя. Дойдя до десяти, графиня поняла, как ей надо поступить.

Не дыша, Эмилия Форсетти подошла к столику. На нем стоял чернильный прибор, лежали перьевые ручки, газета на иностранном языке и два конверта.

На уголке одного из них была выдавлена золотая корона; другой – большой, коричневый, но все же не такой большой, чтобы его нельзя было спрятать под передником.

Она прислушалась, не идет ли кто-нибудь по коридору. Не услышав ничего подозрительного, Эмилия Форсетти аккуратно припрятала оба конверта.

А потом закричала.

Крик был пронзительным – его услышали на судне все. Капитан Ландрини, стоявший на своем мостике, от испуга пролил кофе из чашки, а помощник стюарда Путц, карлик-горбун с большими карими глазами, выронил поднос, который он как раз хотел отнести на камбуз.

Когда они ворвались в каюту – сначала Путц с капитаном Ландрини, за ними старший стюард Моосбруггер и матрос, сметавший снег с верхней палубы, – Эмилия Форсетти лежала, скорчившись, на полу. Она кричала так громко, что капитан и все остальные в первые мгновения даже не заметили тех двоих, в алькове.

2

Первым увидел трупы матрос. Так как он сильно заикался и его никто не мог понять, ему пришлось дернуть капитана Ландрини за рукав.

– Вон там! – только и выдавил из себя матрос, подтолкнув капитана к алькову.

Это были единственные слова, которые он выговаривал без труда. При других обстоятельствах матрос попытался бы сказать примерно следующее: «Командир, на постели лежат, по-моему, два покойника» или: «Этот тяжкий запах идет вон с той постели!»

Капитан Ландрини, измученный недавним десятичасовым штормом, повернул голову и ошеломленно застыл. Он оценил все детали сразу, и они запечатлелись в его памяти с удивительной яркостью: поза лежавшего на боку мужчины с двумя пулевыми отверстиями в черепе, за его спиной – девушка с кровоподтеками на теле и следами удушения на шее. Ландрини стало жутко, ему почудилось, будто воздух из каюты пропал, а стены ее вот-вот рухнут. Он спросил странно высоким голосом:

– Кто этот человек? И кто эта женщина?

Всякий раз, волнуясь, он начинал говорить таким голосом – высоким, почти женским. Боже правый, как Ландрини ненавидел себя в такие минуты! Но Моосбруггер не обратил на это никакого внимания. Он смотрел, кривя губы, на мертвых мужчину и женщину. Вид у него был такой, будто он наблюдает досадную неприятность, происшедшую по чьему-то недосмотру.

– Этот господин – надворный советник Хуммельхаузер из Вены, – наконец проговорил Моосбруггер. – Он еще нахваливал наши устрицы вчера вечером.

Старший стюард с переброшенным через левую руку пестрым полотенцем встал рядом с Ландрини у постели, словно собираясь сервировать стол. Ландрини, форменные брюки которого были измяты, спрашивал себя порой, почему Моосбруггер всегда выглядит как с иголочки, будто только что надел свежевыглаженный мундир.

– Надворный советник, – проговорил Моосбруггер равнодушным голосом официанта, – всегда был в высшей степени удовлетворен нашим обслуживанием.

Его речь всегда казалась гладкой, ровной – как бы отполированной до скучного блеска Кто не знал Моосбруггера, мог предположить, что это у него такое особое чувство юмора, но Ландрини-то знал правду: ни капли юмора у Моосбруггера не было.

Ландрини откашлялся, чтобы вернуть голосу нормальное звучание, и спросил:

– А эта женщина? – Он отвел взгляд от убитой, понимая, что, вопреки своему желанию, не сможет забыть ее.

Моосбруггер с досадой пожал плечами.

– Не имею ни малейшего представления, капитан. Это каюта для одного человека.

– Были в первом классе одинокие дамы?

Моосбруггер ненадолго задумался.

– Только княгиня Монтальчино.

– Это она?

– Нет, капитан.

– Тогда кто же она?

– Она не из первого класса, это совершенно точно. Наверное, она с верхней палубы. Могу предположить, что надворный советник хотел что-то с ней обсудить. А тут как раз налетел шторм, и ей больше не удалось вернуться в свою каюту.

Предположение, будто надворный советник пожелал что-то обсуждать с этой девушкой, показалось капитану презабавным.

– Остается только догадываться, за каким таким занятием их захватил шторм, – сказал он.

– Как вас понимать, капитан? – Моосбруггер выжал из себя улыбку – так он поступал всегда, когда кто-то из гостей делал заказ, который требовалось уточнить.

Ландрини усмехнулся, глядя на него.

– Не думаю, что шторм застал надворного советника и эту женщину за обсуждением серьезных проблем.

Моосбруггер открыл и тут же закрыл рот. Ландрини заметил по выражению его глаз, что он тоже начал о чем-то догадываться.

– Не хотите ли вы сказать, что надворный советник пригласил в каюту, – Моосбруггер кашлянул, чтобы прочистить горло, – что господин надворный советник пригласил в свою каюту.» портовую девицу?

– Поезд из Вены пришел точно по расписанию, – сказал Ландрини, с удовлетворением отметив, что вполне владеет своим голосом. – Так что у надворного советника оставалось два часа свободного времени, чтобы познакомиться в порту с этой девушкой и пригласить на борт, купив ей билет во второй класс.

– Не могу себе представить, – начал Моосбруггер, – чтобы такой господин, как надворный советник, пригласил портовую девицу…

– И тем не менее он сделал это, – перебил Ландрини. – Что, очевидно, кому-то пришлось не по вкусу. – Он резко повернулся в сторону двери. – Ты немедленно отправишься к полицейским на площади и вызовешь их на корабль, – приказал он матросу. – Перекройте переходы в первый класс И задерните наконец этот проклятый полог! Скажешь полицейским, чтобы вызвали из палаццо Тронов комиссара Трона. У нас, мол, на борту два покойника!

– Этот комиссар живет в собственном палаццо? – спросил стюард, повысив голос.

Тем временем они успели выйти в коридор, и Ландрини наблюдал за тем, как Моосбруггер закрывает каюту надворного советника на ключ.

– Хозяйка палаццо – графиня Трон, мать комиссара.

– Что могло заставить графа взяться за работу в полиции? – полюбопытствовал Моосбруггер. Граф, живущий в собственном палаццо и работающий в полиции, – это поразило Моосбруггера куда сильнее, чем недавно обнаруженные трупы.

– А что заставило вас, Моосбруггер, работать стюардом?

Брови Моосбруггера выгнулись дугами.

– Мне приходится зарабатывать себе на жизнь, капитан!

– Вот и графу тоже, – проговорил Ландрини.

3

Такса графини, длиной не больше полуметра, с влажным носом, протиснулась сквозь щель в двери и, почесываясь обо что попало, прошествовала через просторную спальню. На коврике у кровати она подпрыгнула и шлепнулась на простыню, под которой лежал Трон. Прежде чем она успела облизать своим шершавым языком его лицо, энергичный удар кулака столкнул ее с кровати на коврик.

Несколько мгновений Трон лежал на спине, испытывая детское удовольствие от того, как мгновенно отреагировал: перевернулся на спину и двинул кулаком наугад. Бум! – въехал собаке по ребрам, может быть, даже сломал парочку. Неплохая реакция для человека, который только что проснулся, подумал Трон.

Закрыв глаза, он глубоко вдохнул как бы снимая напряжение, и опять откинулся на подушки. Этот молниеносный удар дался ему нелегко. Трон вдруг почувствовал себя не просто невыспавшимся, а очень усталым. Это была усталость потомка древнего рода Накопившаяся безмерная усталость минувших веков. Никакой сон не смог бы унять ее. Задолго до того, как было воздвигнуто это палаццо, во времена, когда большая часть города у лагуны еще состояла из поросших камышом островов, Троны уже обживали эту часть Венеции. Троны – один из старейших в городе родов. Род был таким древним, что при мысли об этом Трону подчас делалось не по себе.

Когда он вновь открыл глаза, то заметил в полутьме спальни две светлые полоски – тонкие утренние лучики, пробивающиеся над спущенными гардинами на окнах.

– Он всего-навсего хотел поздороваться, – проговорил кто-то рядом.

Трон повернул голову и увидел Алессандро, своего камердинера и управляющего в одном лице, который неслышно переступил порог спальни. Через левую руку у него было переброшено полотенце, в правой он нес кофейник. Алессандро прошел через всю спальню (Трону захотелось, чтобы он споткнулся о какой-нибудь из разбросанных по полу вчера вечером предметов) и остановился у туалетного столика. Здесь он подлил горячей воды из кофейника в таз; потом Трон услышал привычный звук – это Алессандро поставил тазик на мраморную плиту туалетного столика. Зимой Алессандро всегда подогревал ему воду для утреннего туалета.

Трон сел на постели и, подрагивая от утренней свежести, запахнул ночную рубаху с вышитым на рукаве семейным гербом Тронов. Алессандро, высокий и седой, начал зажигать свечи, и сумрак постепенно растаял – спальня осветилась. Она была просторной: мебели мало, на обоих окнах порядком обветшавшие парчовые портьеры. Рядом с туалетным столиком – кабинетный рояль, возле него стопки журнала «Emporia della Poesia» – «Возвышенная поэзия», одним из издателей которого был Трон. Наличие этих высоких стопок объяснялось тем, что журнал, к огорчению Трона, расходился неважно, хотя комиссар при любой возможности и старался заполучить подписчиков.

– Который час? – спросил Трон, нашаривая босыми ногами домашние туфли.

Комната, которая опасно покачнулась и поплыла перед глазами, когда он встал на ноги, понемногу обретала привычный вид и становилась на место.

– Графиня ждет тебя к завтраку, – сказал Алессандро, не поворачивая головы. Сейчас он пытался побыстрее разжечь огонь в забранном металлической решеткой камине, находившемся между окнами.

– А я собирался позавтракать на площади, – возразил Трон.

От одной мысли, что придется завтракать в студеном салоне графини, по спине побежали мурашки. Помещения верхнего этажа, бальный зал и все салоны зимой было весьма трудно протопить из-за высоких потолков.

– Ты обещал графине просмотреть вместе с ней ответы, которые вы получили от приглашенных на бал, – сказал Алессандро.

Сейчас он стоял перед Троном с предметами его туалета в руках. Так он стоял некогда и перед отцом Трона.

– Бал назначен на будущую субботу.

Трон недовольно дернул подбородком и бросил на Алессандро сердитый взгляд.

– Я знаю, на какое число назначен бал, – сказал он.

Сколько он себя помнил, на третью субботу февраля в палаццо Тронов всегда назначался бал-маскарад, даже в приснопамятном 1846 году, когда город был осажден австрийскими войсками. Может быть, то непоколебимое постоянство, с которым графиня Трон устраивала эти балы, придало им со временем особую важность, значимость. Во всяком случае, список гостей графини рос год от года, к ней съезжалось все больше и больше городских знаменитостей – а о возросших расходах на эти балы и говорить нечего. Палаццо Тронов, которое в остальное время года тихо угасало в летаргическом сне, в ночь бала-маскарада вновь оживало, как в дни своего легендарного расцвета. Сотни зажженных свечей и гости в шикарных фраках и пышных платьях заставляли верить в то, что конец галантного века еще отнюдь не наступил – во всяком случае, до того момента, пока последний гость не покидал палаццо в предутренний час. Тогда палаццо вновь погружалось в сонное забытье. «Как утомившийся вампир», – думал Трон.

– Может быть, я обсужу все необходимое с графиней сегодня днем, – холодно проговорил он.

Алессандро ответил с нескрываемой досадой:

– Однако графиня желала бы переговорить с тобой прямо утром.

– У меня голова болит.

– Это мы еще в прошлое воскресенье проходили.

– Да, у меня головокружение…

– А это уже было в пятницу.

– Скажи, что меня призывают служебные дела.

– Я пообещал графине, что ты поговоришь с ней сегодня утром, Алвис.

Трон, успевший уже надеть брюки и жилет, подошел к туалетному столику. Вода в тазике была теплой и приятно отдавала лавандой. Он опустил в нее платок, смочил им глаза и рот.

– Эти балы-маскарады вконец разорят нас, – вздохнул Трон, положил влажный платок на мраморную плиту туалетного столика и попрыскал на себя одеколоном (настоящим, от «Фарины»), покропил шею в вырезе рубашки. – Чтобы обновить фасад палаццо – денег нет! А на приглашенных ливрейных лакеев, на разные там закуски и шампанское их не жалеют!

От пара над тазиком затянуло зеркало на туалетном столике так, что Трон видел лишь фрагменты своего лица: крупный нос… припухшие веки… тоскливые недоверчивые голубые глаза…

Алессандро протянул Трону сюртук.

– Ты уже разговаривал с графиней о приглашенных гостях? – спросил Алессандро.

– Нет.

– Выходит, ты ничего еще не знаешь.

– О чем?

– О том, что она собирается пригласить полковника Пергена.

– Пергена? – Трон недоверчиво покачал головой. – Откуда она вообще его знает?

– Она познакомилась с ним несколько дней назад на приеме у Николозы Приули.

– Меня удивляет, что Николоза Приули принимает у себя Пергена.

– Потому что Перген шеф военной полиции? – спросил Алессандро.

– Нет, потому что брат Николозы Приули был вместе с Гарибальди на Сицилии, – ответил Трон. – С какой такой стати графине вздумалось пригласить Пергена?

– Из-за виллы в Догалетто. Графиня жаловалась на то, что армия чересчур мало платит за проживание офицеров на этой вилле. И полковник Перген пообещал поговорить на сей счет с генерал-квартирмейстером, – объяснил Алессандро. – Мы разорены, Алвис Графине придется заплатить еще и всему оркестру, а откуда взять деньги, она не знает.

– Почему же она ничего мне не скажет?

Алессандро пожал плечами.

– Потому что она точно знает, какого ты мнения об этих балах. Плату за жилье уже получил?

– У Вольпи, Бьянчини, Марковичей, Гольдани и Често я был вчера. У Видманов вода опять капает с потолка, С них мне неловко брать деньги. – Трон ненадолго задумался, а потом сказал: – Мы могли бы продать Тинторетто из нашего зеленого салона.

– Опять Сиври?

– Сиври всегда хорошо платит. Его дела идут блестяще. Он арендовал еще один магазин, рядом с основным. В числе его клиентов и самые большие гостиницы города.

– Это последний из наших Тинторетто, – напомнил Алессандро.

Трон посмотрел на него с улыбкой.

– У нас уже давно нет никаких Тинторетто. В зеленом салоне висит копия. Подлинник мы еще сто лет назад подарили одному семейству в Вене. Но это, разумеется, Сиври не известно. – Трон аккуратно поправил свою темно-синюю бабочку. – Как там погода?

Алессандро молча отдернул гардины из обветшавшей парчи и отступил в сторону.

Неяркий свет потек в комнату. В сером ватном небе происходило какое-то движение – струились на землю светлые нити. Трон сообразил, что это идет снег.

– Ночью началось, – сказал Алессандро. – Во дворе снега уже по щиколотку.

– Наверху еще остался кофе?

– Я могу заварить тебе свежий, – предложил Алессандро.

Трон вздохнул.

– Передай графине, что я приду к ней сейчас

4

В детские годы Трон был уверен, что настоящее небо находится на потолке большого зала палаццо Тронов. На небе за дверью недоставало ангелов на облаках, и это заставило маленького Трона впервые догадаться, что небо это – ненастоящее. Помимо ангелов, там не было нигде синьора А. Поллона, который должен был – прикрытый одной лишь белой простыней – править квадригой, наблюдая сверху за каждым движением маленького Трона. Трона мучил вопрос, не приходится ли синьор А. Поллон родственником тому синьору Поллону, который зимой, раз в две недели, приносит в их палаццо вязанки хвороста на растопку. Когда он спросил об этом у Алессандро, тот только рассмеялся.

В бальном зале воздух был, можно сказать, студеным – Алессандро начинал топить оба больших кафельных камина не ранее, чем за четыре дня до бала Трон ощущал холод пола даже сквозь подошвы сапог. Дверь справа, над которой музицировали два позолоченных ангелочка, вела в салон графини. Трон открыл ее и вошел.

В салоне стояло несколько кресел в стиле Людовика XVI с покрытой пятнами обивкой; два столика на гнутых ножках, с мраморными столешницами, над которыми висели ослепшие зеркала; шкаф, расписанный китайскими узорами. Рояль фирмы «Плейель», летом красовавшийся у окна, был передвинут в центр салона, уступив место чугунной печке. Слабый свет зимнего утра сочился в оба высоких окна, выходивших на Большой канал. Пахло пылью, крепким кофе и пролитым ликером.

Графиня сидела перед печкой, укутанная по пояс шерстяным пледом и потому практически неподвижная. У ее ног стояла дымящаяся угольная грелка (дым, исходивший из нее, свидетельствовал о весьма низком качестве угля). В руках графиня держала список гостей.

– Садись, Алвис, – предложила она, не отрывая глаз от списка.

– Алессандро упомянул, будто ты намерена пригласить некоего полковника Пергена? – осторожно поинтересовался Трон, устраиваясь в одном из кресел.

Графиня кивнула.

– Всенепременно, – она продолжала изучать список.

– Ты всерьез рассчитываешь, что полковник поможет нам с виллой? – спросил Трон.

– Он так сказал.

– А остальные гости?

– Что ты имеешь в виду?

В голосе графини прозвучало раздражение. Обычно она была тщательно накрашена и припудрена, но сейчас выглядела так, будто в несколько мазков нанесла на щеки белую и желтую краски. Ее лицо в сочетании с темно-зеленым атласом платья казалось бледнее обыкновенного. В прошлом году графине исполнилось семьдесят, но выглядела она по-прежнему хорошо, много лучше своих лет. При необходимости она могла быть очень милой и обходительной.

– Приедут не меньше двадцати гостей, у которых родственники в изгнании, – поколебавшись, сказал Трон. – Я сомневаюсь, что при сложившихся обстоятельствах уместно приглашать такого господина, как шеф императорской военной полиции собственной персоной. – Трон бросил на графиню встревоженный взгляд: – Будут еще австрийцы… помимо него?

– Графиня Кёнигсэгг с супругом. – Графиня подняла брови, сделав паузу, но Трон ничего не сказал, и она слабо улыбнулась. – Скорее всего, это имя тебе ничего не говорит.

Трон покачал головой.

– Нет.

– Графиня – новая обер-гофмейстерша императрицы. Она написала мне письмо, и я решила ее пригласить. Я с ней в родстве через бабушку. Меня удивляет, что тебе не известно имя обер-гофмейстерши императрицы Австрии.

– Мы никакого отношения к императрице не имеем, – заметил Трон. – За безопасность императорской семьи отвечает Тоггенбург.

– На кухне городских сплетен поговаривают, будто комендант города был бы рад, если бы императрица покинула Венецию, – сказала графиня, по-видимому, не чувствовавшая себя чужой на упомянутой кухне. – Франц-Иосиф вообще предпочел бы, чтобы она вернулась к нему в Вену. Он не позволил ей долго задержаться на Корфу, но в свой замок в Хофбурге ей возвращаться пока не хочется. Так что пока она останется здесь.

– Откуда тебе это известно? – полюбопытствовал Трон.

– От Лоретты Пизани. Она знакома с неким лейтенантом из свиты императрицы. Тебе приходилось с ней встречаться?

– Мельком, когда она приезжала в октябре, – сказал Трон. – Я наблюдал, как она сходила с корабля на берег. Она высокого роста, стройная. Это что, весь мой завтрак?

Графиня ответила на вопрос непонимающим взглядом и протянула сыну тарелку с тремя бисквитными пирожными. Трон не сомневался, что недавно она тщетно пыталась скормить их таксе.

– Поторопись, нам пора приступать к делу, – невозмутимо проговорила графиня.

Трон откусил кусок твердого как камень пирожного и почувствовал, как что-то неприятно хрустнуло во рту. Он с опаской потрогал указательным пальцем правый резец – не сломался ли?

– Начнем, когда Алессандро принесет кофе, – сказала графиня.

Однако когда несколько минут спустя Алессандро открыл дверь в салон, в руках у него никакого подноса с кофейником не было. Он остановился на пороге. Выражение его лица ничего хорошего не предвещало.

– Внизу у ворот вас ждут какие-то полицейские, – проговорил он, еще не совсем отдышавшись.

– И чего они хотят?

Алессандро откашлялся.

– На пароходе «Ллойда» сегодня утром обнаружили трупы двух пассажиров. В каюте первого класса.

Было не совсем ясно, к чему относится прозвучавшее в его голосе сожаление: к тому, что каких-то людей нашли убитыми, или к тому, что серьезный разговор между графиней и ее сыном опять откладывается.

– Несчастный случай?

Алессандро покачал головой.

– Они оба убиты, – сказал он. – Тебя просят немедленно явиться на судно.

Трон вскочил на ноги. Посмотрев в окно, он обнаружил, что снегопад прекратился, хотя небо было по-прежнему затянуто темно-серыми тучами. Последнее убийство в Венеции произошло летом позапрошлого года, когда хозяин кафе на площади Сан-Марко заколол кинжалом любовника своей жены. Трону удалось раскрыть убийство, что называется, на самом месте преступления: виновный признался в содеянном в тот же день. Убийство на одном из пароходов «Ллойда» – дело совсем иного масштаба, и Трон не мог ответить себе честно, что он предпочел бы сейчас: продолжить обсуждать с графиней список гостей или поспешить на корабль.

– Боюсь, мне придется уехать, – вздохнул он.

– И когда же теперь у тебя найдется время для меня? – обиженно проговорила графиня, будто все это Трон заранее придумал, лишь бы не вдаваться с ней в детали предстоящего бала.

– Сегодня вечером, – пообещал Трон.

Полчаса спустя гондола Трона причалила к стоящему на приколе пароходу. Было ровно двенадцать часов дня. Батарея на острове Сан-Джорджо дала полуденный залп, и в небо взмыли маленькие белые облачка.

При таком холоде движение в городе было оживленней, чем предполагал Трон. Люди отовсюду устремлялись к площади Сан-Марко, собирались там перед кафе, кормили голубей или звали куда-то запропастившихся детей. Императорские офицеры в небрежно наброшенных на плечи белых накидках прогуливались в некотором отдалении у прилавка кондитера, продававшего галани – поджаренные на смальце и посыпанные сахарной пудрой полоски из сдобного теста Чуть поодаль стояли будочки фриттолини, где продавали теплую поленту с жареной рыбой. Снег большей частью убрали. Большие кучи его оставались только перед аркадами Библиотеки Сан-Марко и у закрытого лесами фасада Дворца дожей. Ребятишки взбирались на эти кучи и бросали друг в друга снежки.

«Эрцгерцог Зигмунд» причалил сразу за мостом Палья, совсем неподалеку от гостиницы «Даниэли». Это был белый колесный пароход, единственное паровое судно среди множества парусников, заснеженные снасти которых виднелись до самого Арсенала.

5

Сержант Босси, поспешивший встретить Трона на палубе, был чересчур возбужден, чтобы отдать честь по всем правилам.

– Трупы в каюте, – хрипло доложил он.

– Доктору Лионардо уже сообщили?

Босси покачал головой.

– Я не хотел ничего предпринимать без вас, комиссарио.

– Тогда немедленно пошлите за ним. Сколько людей у вас здесь?

– Один Фосколо. Он за дверью каюты.

– Тогда пошлите за доктором этого Фосколо, – приказал Трон. – Имена убитых известны?

– Ну, это надворный советник Хуммельхаузер из Вены и некая молодая женщина. Надворного советника застрелили, а молодую женщину задушили. Капитан Ландрини ждет вас внизу, в ресторане, комиссарио.

Босси умолк, демонстрируя нежелание отвечать на вопросы, и жестом показал Трону, куда идти. Трон понял, кивнул и направился вниз.

Он нашел Ландрини за столом: капитан с удовольствием поглощал солидный кусок кремового торта. Помимо капитана в судовом ресторане находились еще двое: пожилой человек в форменном фраке стюарда «Ллойда» и карлик в красном халате. Оба занимались уборкой – собирали и относили в буфетную грязные рюмки и бокалы.

Увидев Трона, Ландрини привстал.

– Весьма сожалею, комиссарио, – проговорил он таким тоном, будто сам виноват в гибели пассажиров парохода и этим нарушил воскресные планы Трона.

Рукопожатие Ландрини было таким крепким что у Трона заныли пальцы. Лишь сейчас он заметил, какой в ресторане беспорядок: посреди зала лужи воды, к стене с левого борта сметены осколки стекла. Одно из окон было разбито и сквозь дыру Трон отлично видел такелаж шхуны, стоявшей у причала по соседству с «Эрцгерцогом Зигмундом». Пролетавшие чайки сбивали снег с ее рей.

– Что произошло с вашим судном? – спросил Трон.

Ландрини пожал плечами.

– Мы попали в шторм. Спаслись только чудом. – Он улыбнулся. – Пойдемте, я провожу вас туда.

Ландрини пошел вперед по узкому коридору, мимо кают первого класса, Трон последовал за ним. Перед четвертой дверью с правой стороны они остановились. Капитан открыл дверь и посторонился, пропустив вперед комиссара.

Занавеси перед иллюминаторами отдернули, но в каюте было ненамного светлее, чем в коридоре. Во время шторма она наполнилась сырым воздухом; сейчас здесь было тепло, как в парнике. Сильно пахло духами и сигарным дымом. В левой части каюты Трон увидел нишу, закрытую пологом.

– На постели, – сказал Ландрини. Было ясно, о чем он говорит.

– Кто обнаружил трупы? – спросил Трон.

– Уборщица.

– Когда?

– Около одиннадцати утра. Она кричала так пронзительно, что мы все прибежали сюда. Пришлось отправить ее домой, она была просто в шоке.

– Кто именно прибежал?

– Моосбруггер, Путц, матрос с верхней палубы, и я. Моосбруггер и Путц – оба стюарды. Путц – это карлик.

– Полог был открыт?

Ландрини кивнул.

– Кто его опустил?

– Моосбруггер.

– Тогда восстановите все так, как было при вашем появлении, – сказал Трон и требовательно взглянул на Ландрини; тот все понял и повиновался.

Низ полога был обшит золотистой бахромой; это напомнило Трону занавесы в кукольных театрах, которые в хорошую погоду давали представления на площади Санта-Маргарита. Ландрини, отбросив полог, не встал рядом с Троном, а подошел сбоку к самой постели и отвернулся – он не мог больше смотреть на трупы, по крайней мере, сегодня. Трон сделал шаг вперед. То, что он увидел, поразило его меньше, чем он ожидал.

Признаки насильственной смерти были налицо – и пулевые отверстия в черепе мужчины, и следы удушения на шее девушки. Круговые кровоподтеки на запястьях не оставляли сомнений в том, что перед смертью ее, связанную, истязали. Матовый свет зимнего дня, проникавший в каюту, как бы размывал безобразную реальность. Казалось, что мужчина с простреленной головой и девушка с открытыми неподвижными глазами существуют теперь в ином, запредельном мире, где нет ни страха, ни боли, ни смерти.

Мужчина лежал с краю постели, девушка за его спиной. Между ними была смятая простыня, прикрывавшая правую руку мужчины по запястье. Мужчина как будто держал что-то: простыня над рукой слегка вздыбилась.

– Кто-нибудь трогал тела? – спросил Трон.

– Нет, – Ландрини покачал головой. – Я приказал немедленно закрыть каюту на ключ и поставить перед дверью часового – матроса. Моосбруггер сказал, что надворный советник был частым гостем на нашем пароходе.

– А женщина?

– Ее нет в списке пассажиров первого класса. Не исключено, что надворный советник познакомился с ней в порту.

– В порту? – Трон даже не старался скрыть удивление. – Разве часто бывает, что пассажиры первого класса берут с собой в каюту девушек, с которыми познакомились в порту?

Ландрини хмыкнул.

– Не могу вам сказать точно, комиссарио. Лучше спросите об этом Моосбруггера.

Трон склонился к постели, приподнял простыню над правой рукой Хуммельхаузера и увидел двуствольный пистолет системы Деррингера – такими часто пользуются картежники и женщины. Надворный советник разжал пальцы еще до наступления смерти, и для Трона оказалось совсем нетрудным делом вынуть пистолет из его руки. Трон проверил стволы – барабан был пуст.

– Самоубийство… – произнес Ландрини, не то спрашивая, не то делая вывод.

«Странное дело, – подумал Трон, – почему многих людей меньше пугает предположение, что человек покончил с собой, чем мысль о том, что его убили? Неужели самоубийство – поступок более естественный и понятный, чем убийство? По виду девушки тоже не скажешь, что она умерла своей смертью».

Подозрение, что надворный советник мог покончить с собой, было не столь уж и абсурдно, если предположить, какое преступление могла искупить его смерть. Возможно, девушка сама позволила себя связать. Но потом что-то вдруг катастрофическим образом изменилось – может быть, в их отношениях, а может быть, причина появилась извне… Во всяком случае, Трон сомневался, что надворный советник с самого начала хотел убить девушку. Ну а уж когда убийство было совершено, он, вероятно, решился выстрелить в себя.

Не будь левая рука надворного советника разжата, Трон не заметил бы пятнышка на внутренней стороне указательного пальца. В первый момент он не мог сказать, что именно его так заинтересовало. А потом понял: дело в том, что пятнышко было на указательном пальце левой руки надворного советника.

– Сомневаюсь, что это было самоубийство, – проговорил Трон, опускаясь перед постелью на колени. – Но кому-то, возможно, хотелось, чтобы все выглядело именно так.

Он достал из кармана своего кожаного на меху пальто носовой платок, смочил его языком. Потом провел влажным местом несколько раз по пятнышку на пальце Хуммельхаузера Платок сразу окрасился.

– Видите это? – Трон показал Ландрини носовой платок.

– Что?

– Вот это пятно.

– А что это?

– Чернила, – ответил Трон. – Хуммельхаузер писал левой рукой. Ни один левша не покончит с собой, стреляя правой рукой в левый висок.

Трон встал и сделал шаг назад. Надворный советник лежал на спине почти у самого края постели. Ни один из предметов туалета Хуммельхаузера не был порван или хотя бы в беспорядке: ни жилет, ни рубашка, ни брюки. Ноги его были вытянуты строго вдоль края постели. Трону вдруг показалось, что он в театре. И дело было не только в бархатном пологе с золотистой бахромой. Что-то куда более значительное навевало Трону мысль о театральной трагедии.

Он покачал головой.

– Возможно, никакой борьбы тут не было. Не исключаю, что стреляли в человека, который либо спал мирным сном, либо был без чувств.

– Но кто же мог стрелять в надворного советника?

Трон пожал плечами.

– Не знаю. Однако думаю, что это не самоубийство.

– Что вы намерены предпринять?

– Для начала поговорю со стюардами, а затем с пассажирами первого класса, – сказал Трон. – Распорядитесь, чтобы ни Моосбруггер, ни Путц не сходили на берег. На первое время».

6

Следующие полтора часа Трон внимательно осматривал каюту Хуммельхаузера и его багаж, а потом диктовал Босси список предметов, принадлежавших надворному советнику. В списке оказалось восемьдесят разных вещей, ни одна из которых не давала ни малейшего намека на мотив преступления. Трон обнаружил билет Южной железной дороги, выписанный на 13 февраля 1862 года, и счет из «Пансиона Винкельмана» за тот же день. Выходит, надворный советник, прежде чем отправиться в Венецию, провел ночь в Триесте. В кожаном портфеле Трон нашел картонную папку с тщательно подобранными вырезками из туринских и миланских газет с сообщениями об активных действиях «Венецианского комитета» – запрещенной организации, состоящей из отъявленных врагов Австрии, а также незапечатанный конверт с письмом полковнику Пергену, в котором сообщалось о политических настроениях унтер-офицеров хорватского происхождения.

Трон положил все документы обратно в портфель. Завтра придется поговорить с полковником Пергеном. Не исключено, после этого военная полиция возьмет расследование загадочного дела на себя, хотя до сих пор ничто не указывало на политическую подоплеку убийства.

Когда Трон снова вошел в ресторан, Моосбруггер уже поджидал его за буфетной стойкой. Первое, на что обратил внимание Трон, – это исключительно аккуратный облик старшего стюарда Темно-зеленый суконный мундир «Ллойда» был, казалось, старательно почищен и выглажен несколько минут назад, пуговицы жарко сверкали. Трону невольно захотелось взглянуть на руки Моосбруггера – удостовериться, нет ли в них платяной щетки, которой он только что воспользовался. Но когда Моосбруггер вышел из-за буфетной стойки, в руках у него оказалась не щетка, а лист бумаги обычного канцелярского формата – безусловно, это был список пассажиров.

– Прошу вас, – приветливо улыбнулся Трон, жестом приглашая его сесть за столик напротив себя.

Стюард не стал отодвигать стул, дабы избавить слух Трона от противного звука, который тот непременно издал бы, а слегка его приподнял и аккуратно опустил. Трон задал первый вопрос, глядя Моосбруггеру прямо в глаза:

– Вы любите вашу работу, синьор Моосбруггер?

Такого вопроса Моосбруггер никак не ожидал услышать, тем удивительнее была его почти мгновенная реакция. Ни секунды не сомневаясь и не повышая голоса, Моосбруггер проговорил:

– Пассажиры и капитан всегда были очень довольны моей работой, комиссарио.

Если отвлечься от его австрийского акцента, Моосбруггер говорил по-итальянски безукоризненно. Трон вновь приветливо улыбнулся.

– Это, видимо, вызвано тем, что работа доставляет вам удовлетворение?

Моосбруггер с достоинством кивнул.

– Да, можно сказать и так.

– И давно уже вы плаваете?

– Пять лет с небольшим.

– А на «Эрцгерцоге Зигмунде»?

– Два года «Эрцгерцог Зигмунд» сошел со стапелей два года назад, и я на нем с первого дня. Вместе с капитаном Ландрини и синьором Путцем, – добавил он.

– Когда вы видели надворного советника прошлой ночью в последний раз?

Моосбруггер впервые ненадолго задумался.

– Около часа ночи, в ресторане. Он сидел за одним столом с лейтенантом Грильпарцером из пятой каюты.

– Как по-вашему, эти господа были прежде знакомы?

– Не могу знать. Этот стол вообще обслуживал Путц.

– Где вы с Путцем находились во время шторма?

– На жилой палубе.

– Значит ли это, что во время шторма никто из членов экипажа не был с пассажирами первого класса?

Моосбруггер кивнул.

– В первый класс было не попасть, и выйти оттуда тоже было нельзя. Были задраены не только все окна и иллюминаторы, но и закрыты все двери между перегородками.

«А это значит, – подумал Трон, – что имя убийцы есть в списке пассажиров, если, конечно, убийство произошло во время шторма».

– Когда начался шторм?

– В два часа ночи. А в пять он совершенно утих. В пять с минутами мы уже принялись убирать в ресторане.

– Было ли шумно во время шторма?

– Шум был такой, что приходилось орать во всю глотку, чтобы нас услышали.

– А при обычных условиях? Услышал бы кто-нибудь крик из каюты?

– Да, наверняка.

– Выходит, преступление могло произойти только во время шторма, – предположил Трон. – Что вам известно о девушке, которую нашли в каюте надворного советника?

– Капитан Ландрини полагает, что господин надворный советник познакомился с ней в порту и сумел незаметно провести ее в свою каюту.

– Если надворный советник около часа ночи еще сидел в ресторане, выходит, он не слишком торопился лечь спать, – сказал Трон. – Что довольно удивительно, если учесть, что в каюте его поджидала девушка.

– Вы считаете, что она пришла туда позже? – Моосбруггер наморщил лоб, соображая. – Да, но это, по-моему, все-таки маловероятно. После часа она никак не могла пройти через ресторан, а выход на верхнюю палубу перекрывается в половине первого.

– Перекрывается? Кем?

– Путцем. Вчера ключи были у него.

– Есть ли общий ключ для всех кают?

– Разумеется.

– И такой общий ключ есть у Путца?

– Общие ключи есть у нас обоих.

– Тогда Путц мог в половине первого проводить девушку в первый класс и открыть ей дверь каюты надворного советника.

Моосбруггер покачал головой.

– Это просто немыслимое дело. Не могу себе представить, чтобы… – Стюард умолк и уставился на наманикюренные ногти левой руки, как будто видел их впервые.

Взгляд Трона остановился на списке пассажиров:

– Вы позволите?

В списке значились четыре офицера императорской армии, две супружеские пары из Франции, несколько гражданских лиц из Австрии и Италии; все эти имена не говорили Трону ровно ничего, кроме одного. Трон покраснел как подросток, увидев его. Моосбруггер тем временем продолжал разглядывать свои ногти.

Впервые Трон увидел княгиню ди Монтальчино осенью прошлого года, когда она пришла в полицейское управление с ходатайством о расширении своих складских помещений на улице, примыкающей к центральной площади (княгине принадлежал крупнейший стекольный завод на острове Мурано). Целеустремленность, с которой эта дама защищала свои права, произвела на Трона сильное впечатление. Сказать по правде, несомненные деловые качества вовсе не мешали княгине быть женщиной не просто интересной, привлекательной, но обворожительной. Она была выше среднего роста, стройна, светловолоса, говорила приятным высоким голосом.

Трон надеялся, что когда-нибудь судьба снова сведет его с ней при более приятных, располагающих к беседе обстоятельствах. Так и случилось. Через две недели после знакомства он увидел ее в оперном театре «Ла Фениче». Он поклонился, и она ответила на приветствие, однако не подала виду, что хотела бы поговорить.

После этой встречи Трон не раз ловил себя на том, что думает о княгине, – он вспоминал ее боттичеллиевский профиль и словно слышал ее мелодичный голос… Образ княгини завоевал его воображение, затаился в мыслях, готовый при случае выйти на первый план, – так срабатывает потайной ящик секретера, стоит только коснуться нужной пружины. Тем не менее пути княгини и Трона странным образом не пересекались, хотя Венеция – город небольшой.

Моосбруггер прокашлялся, возвращая Трона к действительности.

– Кто занимал каюты по соседству с надворным советником? – спросил Трон.

Моосбруггер ответил не задумываясь.

– Княгиня ди Монтальчино и лейтенант Грильпарцер.

Трон неопределенно кивнул.

– Эта княгиня ди Монтальчино – частая гостья на вашем пароходе?

Моосбруггер покачал головой.

– На нашем пароходе – нет. Как правило, она предпочитает «Принцессу Гизелу».

– А что вам известно о лейтенанте Грильпарцере?

– Он из хорватских егерей. По-моему, у нас на борту он впервые.

Других вопросов к стюарду у Трона не было. Он встал, за ним поднялся и стюард. На берегу колокола пробили два раза – два часа дня. Звук был приглушенным, как будто из-под ковра. Снежный ковер и в самом деле накрыл Венецию…

– Пришлите ко мне синьора Путца, – сказал Трон.

7

Путц приблизился к столу, за которым сидел комиссар, быстро и уверенно – словно собираясь принять у него заказ. Длинным носом и большой головой, втянутой в плечи, он сразу напомнил Трону персонаж: из немецкой сказки, которую Алессандро читал ему в детстве. Правую руку помощник стюарда держал полусогнутой и двигал при ходьбе туда-сюда, туда-сюда – в точности как поршень паровой машины. Путц, запыхавшись, остановился перед столом. Трон не удивился бы, издай сейчас этот «паровозик» короткий свисток и выпусти пар из ноздрей. Однако помощник стюарда ограничился тем, что потупил взор, ожидая первого вопроса Трона.

Трон вдруг представил, как Путц делает сальто и забавно жонглирует мячиками (или варит что-то особенное на кухне – как герой знаменитой немецкой сказки). Но тут же он устыдился дурацкой несвоевременности этих мыслей, быстро встал и протянул руку помощнику стюарда.

– Я рад, что вы нашли время для меня, синьор Путц, – проговорил он с улыбкой и указал на стул.

– Спасибо, комиссарио, – проговорил Путц, не ожидавший столь вежливого приема Голос у него был высокий, чуть-чуть дребезжащий. Как и Моосбруггеру, Путцу претил звук ножек стульев, скребущих по паркету, и он тоже приподнял свой стул. Но в отличие от Моосбруггера, который поднял стул одной рукой, Путц сделал это обеими. После чего сел в ожидании вопросов.

– Синьор Моосбруггер упомянул о том, что в ваши обязанности входит закрывать переход в первый класс с верхней палубы, – начал Трон. – Вы и вчера поступили так; же, смею предположить?

– Так точно, – подтвердил Путц.

– И при этом не было ничего необычного, на что вы обратили бы внимание? – поинтересовался Трон.

Путц не ответил, только скользнул взглядом по буфетной стойке слева направо. Трон знал, что иногда длинная пауза бывает более полезной, чем въедливые расспросы; поэтому он не торопил карлика. Наконец Путц глубоко вздохнул и спросил:

– А Моосбруггер заметил это?

– Что именно?

– Что проход в первый класс до шторма оставался открытым?

– Откуда вам это известно?

Путц вздохнул.

– Потому что я не мог найти ключи. Вот видите. – Порывшись в кармане, он вытащил два маленьких ключа, закрепленных на кольце. – Один из них – для перехода с верхней палубы, а другой – общий ключ для всех кают. Так вот, когда я вчера вечером хотел закрыть переход с верхней палубы, я их не нашел. Я даже подумал, что потерял их.

– Синьор Моосбруггер упомянул, что вы отсутствовали довольно долго, – сказал Трон.

– Я знал, что он заметит это.

– Что вы в это время делали?

– Я вернулся в ресторан, – ответил Путц.

– Вы, очевидно, не поставили об этом в известность синьора Моосбруггера, Иначе он сказал бы мне об этом.

– Нет, – тихо проговорил Путц.

– Ключи нашлись?

– Сегодня утром. Они лежали под буфетной стойкой. Наверное, я уронил их прошлой ночью, а во время шторма они «выползли» на видное место.

Трону показалось, что Путц говорит правду. Но тогда, выходит, девушку провел в каюту кто-то другой?

– Вы действительно обслуживали вчера стол надворного советника?

Путц кивнул.

– Именно так. Надворный советник сидел за десятым столом с лейтенантом хорватских егерей.

– Как вы считаете, были они знакомы прежде?

– А как же! Эти господа о чем-то горячо спорили.

– Спорили? Синьор Моосбруггер ни о какой ссоре не упоминал.

– Синьор Моосбруггер был не все время в зале ресторана. Перед закрытием он ненадолго вышел.

– И как долго он отсутствовал?

Путц на секунду задумался.

– Может быть, минут пять. Но спор дольше и не продлился. Потому что лейтенант встал и ушел.

– А надворный советник?

– Расплатился и тоже удалился. Он заплатил и за себя, и за лейтенанта. Это было ровно в час ночи. Я случайно взглянул на часы. – Путц кивнул в сторону круглых настенных часов, висевших над буфетом. – Вскоре после этого появился синьор Моосбруггер, и мы вместе стали убирать со столов.

– Надворный советник был частым гостем на вашем пароходе, – сказал Трон. – Ведь бывает так, что для знакомых пассажиров члены экипажа – начиная с капитана – делают некоторые послабления? Ну, скажем… закрывают глаза на некоторые нарушения ими известных правил? Кому, в самом деле, вред оттого, что пассажир, путешествующий в одиночестве, найдет способ с кем-то развлечься?…

Трон улыбнулся, ясно давая понять, что он вовсе не из числа записных ревнителей нравственности, но на Путца его улыбка не подействовала.

– Я не понимаю, о чем вы, комиссарио.

Впервые за время разговора Путц поднял на него глаза, и Трон заметил, что белки в них зеленоватого цвета – зрачки на их фоне выделялись только благодаря серо-коричневым ободкам. Заметил Трон и страх в этих глазах, и то, что Путц не скрывает страха. Карлик беззвучно открыл рот, потом вдруг махнул рукой и отвернулся.

Полковник Перген возник посреди зала, словно появился ниоткуда. Трон живо представил, как он торопился сюда, получив сообщение о происшествии на «Эрцгерцоге Зигмунде». Задыхаясь от быстрой ходьбы, полковник направился к столу, за которым сидели Трон с Путцем.

– Я только что узнал о случившемся, – сказал Перген, не дав себе труда поприветствовать Трона. – Вообще говоря, мы ожидали прибытия надворного советника не раньше завтрашнего дня. Думали, что он прибудет на «Принцессе Гизеле». – Он без всякого перехода осведомился: – Где трупы?

– Все еще в каюте. Доктор Лионардо поставлен в известность, – сказал Трон.

Возможно, полковник вдруг осознал, что обошелся безо всякого приветствия, возможно, он вспомнил о своих встречах с графиней Трон – во всяком случае он с опозданием заставил себя улыбнуться. Улыбка придала ему привлекательности – полковник был высокого роста, на голову выше Трона, на его открытом и мужественном лице выделялись аккуратно подстриженные усы; в общем, он вполне мог служить образцом офицера императорской армии! Как это было принято среди офицеров, накидка была не надета, а лишь накинута на его плечи. «Неудивительно, – подумал Трон, – что полковник Перген произвел на мою мать приятное впечатление».

– А это что такое? – спросил Перген, кивнув на список пассажиров парохода.

– Список пассажиров, господин полковник.

– Разрешите? – Перген снял кожаные перчатки светло-желтого цвета и взял листок в руки.

Пробежался глазами по всему списку: раз, другой. Наконец остановился на одном имени, и Трон увидел, как сердито сошлись его брови. Затем полковник раздраженно кивнул.

– Вы можете идти, – бросил он Путцу и повернулся к Трону, не сводя глаз с тщательно разграфленного и заполненного четким почерком Моосбруггера листка. – Говорит ли вам что-нибудь фамилия Пеллико, комиссарио?

– Нет. – Трон вопросительно посмотрел на него.

– Пеллико возглавляет приют для девочек на острове Джудекка, – сказал Перген. – Однако куда больше его занимают совсем иные дела. – Перген помолчал, словно на что-то решаясь. – В каюте у надворного советника находилось нечто, чем Пеллико хотел завладеть любой ценой.

– Не откроете ли вы мне, о чем идет речь? – спросил Трон, не поняв намека. Он сидел, глядя в сторону, поэтому полковник не заметил его улыбки.

– О покушении на жизнь императрицы.

8

Хуммельхаузер работал на Баллхаус-платц,[3] – сказал Перген. – Надворный советник отвечал за сбор и обработку информации по Венецианской области. Раз в два месяца он бывал в Венеции. Как правило, встречался со мной или с Тоггенбургом. Все донесения по городу попадали к нему на стол. А уже от него – непосредственно к его величеству императору. Особой любовью сотрудников надворный советник не пользовался, – продолжал Перген, – однако большей частью он оказывался прав. Он предсказал, что в 1856 году будет утеряна Ломбардия, а год спустя настоятельно советовал ликвидировать некоего Джузеппе Гарибальди.

При слове «ликвидировать» Перген улыбнулся, показав два ряда крепких зубов. Потом отпил кофе, принесенного Путцем, и закурил сигарету.

– Три дня назад мне вручили телеграмму от Хуммельхаузера. Из полученных донесений надворный советник сделал вывод, что группа бывших эмигрантов готовит покушение на императрицу. Он собирался встретиться со мной в отеле «Даниэли», чтобы передать соответствующие документы и инструкции.

Пока Трон и полковник Перген беседовали, полицейских на судне сменили хорватские егеря. Три солдата встали у трапа, два – у борта. И, наконец, перед дверью каюты теперь дежурил сержант; оставалось непонятно, кого именно он должен не допускать сюда – ведь, кроме Трона и Пергена, в ресторане никого не было.

Они повторно осмотрели содержимое чемоданов Хуммельхаузера, дотошно изучив его белье и бумаги однако следов документов, о которых упомянул Перген, так и не обнаружил.

– Вы считаете, что Пеллико знал, что надворный советник везет с собой документы и инструкции? – спросил Трон.

Перген кивнул.

– Не могу объяснить вам, каким образом я об этом узнал. Возможно, ему было известно больше, чем мне. У него даже была информация о том, что Хуммельхаузер появится в Венеции за день до назначенного срока.

– Какого рода документы были при нем? – спросил Трон.

– В них были указаны имена заговорщиков, время и место покушения.

– Кому еще известно об этом заговоре?

– Никому. Надворный советник хотел, чтобы обо всем был проинформирован я один. Только так можно было бы избежать резкой реакции Тоггенбурга.

– Собираетесь ли вы теперь известить коменданта города? – спросил Трон.

– Мне ничего другого не остается, – ответил Перген.

– Я не понимаю, какие цели преследуют заговорщики. Или кто-то допускает мысль, что после покушения австрийцы уйдут из Венеции?

– Нет. Расчет на то, что Тоггенбург отдаст приказ об аресте многих ни в чем не повинных людей и каждый день будет проводить по дюжине облав. Венеция превратится в бочку с порохом, которая будет готова взорваться в любую минуту. Этого кое-кому только и не хватает. – Полковник снова отпил кофе, нервно затянулся и выпустил несколько замысловатых дымных колец. – Теперь вы понимаете, почему я первым делом бросился искать эти бумаги?

– Что вы собираетесь предпринять?

– Арестовать Пеллико и произвести обыск в его доме.

– Если он вообще в городе…

– Он в городе. Пеллико считает свою должность директора приюта достаточно надежным прикрытием.

– Надежным прикрытием для чего?

Перген бросил на Трона недоверчивый взгляд – к чему эта нарочитая наивность? И ответил просто, бесхитростно:

– Пеллико координирует все активные действия «Венецианского комитета».

– Почему же вы давным-давно его не арестовали?

– Потому что счел более уместным оставить его на свободе и наблюдать как за ним, так и за всей его сетью, – сказал Перген. – Нам было известно, что Пеллико отправился в Триест. Но зачем и почему, мы не знаем То, что эта поездка может быть каким-то образом связана с документами Хуммельхаузера, нам и в голову не приходило. А теперь все сходится…

– Может быть, даже слишком сходится, – сказал Трон. – А вы уверены, что никакой другой причины для убийства надворного советника нет и быть не может? По моим сведениям вчера ночью в ресторане произошла ссора между Хуммельхаузером и неким лейтенантом Грильпарцером.

– И что же?

– Надо бы задать лейтенанту несколько вопросов. Мне хотелось бы узнать, о чем они спорили.

Предложение Трона у Пергена никакого интереса не вызвало.

– И напрасно потеряли бы время.

– А девушка? – напомнил ему Трон.

– При чем тут девушка?

– Если она чем-то помешала Пеллико, почему он ее задушил, а не застрелил?

– Потому что «деррингер» – двухзарядный пистолет, комиссарио.

– Вы считаете, что Пеллико заметил девушку уже после того, как выпустил обе пули?

Перген кивнул.

– Думаю, так оно и было. Шторм… В каюте было сумрачно. Когда он обнаружил девушку, ему ничего другого не оставалось, как задушить ее.

– Это не объясняет, откуда у нее на теле эти кровоподтеки.

Перген ухмыльнулся и сразу стал противен Трону.

– В пылу страсти мужчины иной раз бывают чрезмерно пылкими.

– Кровоподтеки по всему телу и на запястьях – это вы называете «чрезмерной пылкостью»?

– Если бы эта женщина была против, она кричала бы и звала на помощь, – проговорил Перген безразлично.

– Скорее всего так и было, – сказал Трон. – Но из-за шторма ее никто не услышал. Я считаю, мы должны допросить пассажиров из соседних кают. А также лейтенанта Грильпарцера и княгиню ди Монтальчино. Если вы не возражаете, я мог бы княгине…

– В этом нет необходимости, комиссарио, – Перген вдруг заторопился. – Мы знаем преступника, и нам известен мотив преступления. Кроме того, такое дело не в компетенции полиции Венеции. Не забывайте об этом. – Он улыбнулся, желая смягчить резкость своих слов. – Останетесь здесь, пока я не пришлю за трупами?

Когда Перген вышел из ресторана, сержант отдал ему честь. Полковник ответил на приветствие небрежным кивком и зашагал по верхней палубе.

Полчаса спустя на судне появился не доктор Лионардо, а незнакомый Трону военный врач. Четыре санитара внесли в каюту два черных лакированных гроба. Они действовали четко и размеренно – укладывали покойников в гробы бережно, с уважением. Гробы неожиданно напомнили Трону гондолы, и ему пришла в голову странная мысль, что санитары могли бы прицепить их к своей лодке и тянуть за собой на канатах, как маленькие шлюпки.

Санитары, конечно, ни о чем подобном и не помышляли. Они опустили гробы в двухвесельный бот, который был привязан к корме парохода, и взяли направление сначала на мол, а потом на Большой канал.

Снова пошел снег…

9

Трон увидел даму, идущую по верхней палубе от кормы к сходням. Правой рукой она хваталась за релинг «Эрцгерцога Зигмунда», а левой держала зонтик, которым прикрывалась от снега. Дама то и дело оглядывалась по сторонам. Сердце Трона бешено заколотилось: он решил, что это недобрая шутка, сыгранная с ним его собственным воображением. Но когда дама подошла ближе, Трон понял, что она – отнюдь не видение.

На княгине ди Монтальчино было длинное, приталенное шерстяное пальто, рукава и подол которого были оторочены мехом. Несмотря на зонтик, все лицо ее было в снегу: и щеки, и губы, и ресницы…

«О небо, неужели у других мужчин тоже начинают дрожать колени, когда княгиня обращает на них взор своих агатовых глаз?» Трон совершенно забыл уже, какого удивительного цвета у нее глаза, какой у нее дивный цвет лица – просто безукоризненный; несколько кокетливых веснушек на щеках только подчеркивали это. Волосы княгини были причесаны с напускной небрежностью. В сумрачном свете февральского дня от нее словно исходило нежное сияние.

Трон улыбнулся. Ему хотелось, чтобы княгиня ответила на улыбку. Но она бросила на Трона быстрый взгляд и проговорила на своем мелодичном тосканском диалекте:

– Я потеряла кольцо, комиссарио. Скорее всего, сегодня ночью в моей каюте.

Она назвала его «комиссарио» – по крайней мере она помнит, кто он такой.

Княгиня оглянулась на дежуривших у трапа солдат.

– Что они здесь делают? Почему они даже не хотели пускать меня на корабль?

– В пути на судне кое-что произошло, – осторожно начал Трон. – Военная полиция ведет расследование.

– Они, а не вы?!

– Я отвечаю только за городские происшествия, – не солгав, уклончиво ответил Трон.

– Несчастный случай?

Трону стало досадно: ну почему встреча с княгиней не произошла при иных обстоятельствах?

– Нет, убийство, – ответил он.

Для человека, только что узнавшего, что в непосредственной близости от него произошло убийство, княгиня выглядела на удивление спокойно. Трон заметил мелькнувшую в ее глазах искорку. И у него вдруг появилось ничем не мотивированное ощущение, будто княгиня давно знает об убийстве. С ее зонта сдуло пригоршню снега – прямо на плечо Трона.

– Можете вы мне сказать, комиссарио, кого убили? – голос княгини звучал так, словно она спрашивала о погоде.

– Надворного советника из Вены, – сказал Трон; он счел, что о девушке пока лучше не упоминать.

– И уже есть подозреваемые?

– Этот вопрос следует задать чинам военной полиции.

– Замешан ли в этом деле кто-то из офицеров?

– С чего вы взяли?

Княгиня посмотрела на Трона невозмутимым взглядом.

– Потому что делом занялась военная полиция и потому что вчера в судовом ресторане произошла ссора между каким-то офицером и неким пожилым господином. Я сидела за соседним столиком.

– Этот пожилой человек и был тот самый надворный советник. Известно вам, о чем они спорили?

– Нет. Однако у меня сложилось впечатление, что перепалка была жаркой, хотя никто из них голоса особенно не повышал. Этот офицер находится под подозрением?

– Военная полиция считает, что он тут ни при чем, – сказал Трон.

Что-то в его тоне вызвало недоверие княгини. Она пристально посмотрела на Трона.

– А вы сами? Вы тоже так считаете?

– Если бы меня не отстранили от ведения дела, я бы этого офицера допросил, – ответил Трон.

– Отстранили? Вас?

– Через полчаса после того, как я приступил к расследованию, на борту появилась военная полиция.

– Чтобы забрать дело себе?

Трон кивнул.

– О чем бы вы спросили подозреваемого, комиссарио?

Это дело, как видно, очень интересовало княгиню; она не спешила уходить, несмотря на усиливающийся снегопад.

– Я бы спросил, о чем они спорили, – ответил Трон. – И знал ли он что-нибудь о девушке, поджидавшей надворного советника в каюте.

Княгиня удивленно подняла брови.

– У надворного советника в каюте была девушка?

– Да. И она тоже убита.

– Кто эта девушка?

– Она из портовых… – ответил Трон.

– Не хотите ли вы сказать, что эта девушка была… это самое, ну… – Княгиня не решилась произнести нужное слово.

– Весьма похоже на то.

– А военная полиция объяснила вам, почему лейтенант не в счет? – полюбопытствовала княгиня.

– Да, однако я не уверен, вправе ли я…

– Говорить со мной об этом?

Трон кивнул.

– Похоже, убийство носит явно политический характер. Так, по крайней мере, считает офицер, ведущий это расследование.

– По тону ваших слов я поняла, что вы сами не слишком-то в этом уверены.

Трон вздохнул.

– Если шеф военной полиции уверен, что дело имеет политическое свойство, мнение городской полиции не принимается во внимание.

– Выходит, ваше предложение допросить офицера было отвергнуто?

– Полковник Перген исключает возможность того, что лейтенант причастен к этому преступлению.

Княгиня чуть нахмурилась.

– Вы сказали – полковник Перген?

– Да, следствие возглавил он. Вы с ним знакомы? Княгиня по-прежнему была невозмутима.

– Мы знакомы… с прежних времен. – Она смотрела поверх плеча Трона на падающий снег. – Вы думаете, военная полиция желает что-то скрыть?

Трон помедлил с ответом.

– Исключать такую возможность я бы не стал.

– И вас это не беспокоит? – В ее голосе послышался укор.

– Даже если мне это не по сердцу, я не в силах ничего противопоставить. Гражданская полиция не имеет права допрашивать армейских офицеров. Лейтенант вполне мог отказаться отвечать на мои вопросы.

Княгиня подумала, потом предложила:

– Я могла бы передать с вами короткую записку генерал-лейтенанту Палфи.

– Генерал-лейтенанту Палфи?

– Командиру хорватских егерей. Мы с ним знакомы. Генерал-лейтенант мог бы приказать этому Грильпарцеру ответить на ваши вопросы.

Очевидно, княгиня нисколько не сомневалась, что, получив от нее записку, этот Палфи сделает то, о чем она попросит. Трону стало даже любопытно: что может их связывать, какого рода знакомство? И еще он недоумевал – почему княгине хочется, чтобы он был причастен к расследованию?

Трон покачал головой.

– О моем разговоре с Грильпарцером станет известно Пергену. Это не в моих интересах.

Княгиня махнула рукой.

– Это вам никак не повредит, комиссарио, никак, слышите? Я уверена, что вы сделаете это, – с нажимом закончила она.

Трон не мог не улыбнуться.

– Почему вы так уверены?

На сей раз княгиня ответила на его улыбку и мгновенно расцвела так, что у Трона перехватило дух. Ее рука, мягкая и невесомая, как снежинка, коснулась его руки.

– Потому что – хотя вы и не подаете виду – решение Пергена отстранить вас от дела не могло вас не оскорбить. Что-то подсказывает мне, что такой человек, как вы, подобных оскорблений не прощает. – И она со значением закончила свою мысль: – Навестите меня завтра во второй половине дня, чтобы рассказать о вашей встрече с генерал-лейтенантом.

Что? Как? Неужели она и впрямь сказала: «Навестите меня завтра во второй половине дня»?

Трону не пришлось долго думать над ответом.

– Я прямо сейчас к нему и отправлюсь, – сказал он.

Полчаса спустя (княгиня успела за это время найти свое закатившееся под комод кольцо и написать несколько строк генерал-лейтенанту) они опять встретились у сходней. Снегопад постепенно иссякал, однако со стороны лагуны задул ветер, сметавший снег с палубы «Эрцгерцога Зигмунда». Княгиня шла, опустив голову, пряча руки в карманах пальто. Разглядеть выражение ее глаз Трон не мог.

– Подходит вам в пять часов, комиссарио?

Трон поклонился.

– Княгиня!

– Да?

– Почему вам угодно, чтобы я продолжил расследование?

Княгиня глубоко вдохнула воздух, как бы делая над собой усилие. Несколько секунд она безучастно смотрела на Трона, потом выговорила:

– А почему вы хотите вести это дело и дальше, комиссарио?

Княгиня резко повернулась и быстро ушла, не дожидаясь ответа. Трон видел, как она сбежала вниз по сходням и быстро зашагала, оставляя на снегу узкие следы туфелек. Трон потерял ее из виду, когда она свернула в сторону моста Палья.

10

Незапечатанный конверт с письмом княгини лежал во внутреннем кармане сюртука и шуршал при каждом движении, пока Трон направлялся по Рива делла Скьявони к генерал-лейтенанту Палфи. Поскольку Трон считал личную переписку делом сокровенным и далее тайным, ему и в голову не приходило прочесть письмо – хотя из него, конечно, можно было бы сделать важные выводы о том, какого рода отношения установились между княгиней и генерал-лейтенантом.

Однако, перейдя на мост Палья, Трон решил, что при определенных обстоятельствах тайна переписки относится только к письмам запечатанным. И вообще… как-никак речь идет о двойном убийстве! Зайдя под аркады Дворца дожей, он прочел письмо княгини генерал-лейтенанту Палфи.

Содержание письма подтвердило его предположение: княгиня явно была на дружеской ноге с генерал-лейтенантом. Она писала ему:

«Дорогой Палфи,

пожалуйста, устройте встречу комиссарио Трона с лейтенантом Грильпарцером. Это связано с преступлением, которое произошло минувшей ночью на одном из судов «Ллойда». Комиссарио Трон объяснит сам, почему полковник Перген ничего об этом знать не должен.

Увидимся ли мы с Вами завтра вечером у Контарини?

Мария Монтальчино»

Не воспользовалась ли княгиня им как почтальоном? На какой-то миг Трон с неприязнью представил себе этого светского льва в генеральском мундире – высокого роста, стройного, с пышными подкрученными усами и блестящими глазами.

Двадцать минут спустя адъютант, которому Трон вручил письмо для генерала, пригласил его в кабинет Палфи.

Генерал-лейтенант Палфи оказался отнюдь не светским львом, а обыкновенным худощавым мужчиной высокого роста, которому было никак не меньше шестидесяти лет. Голова его облысела, а оттопыренные уши напоминали маленькие паруса. Облик Палфи был бы даже комичен, если бы не глаза – умные, ироничные. Он пригласил Трона сесть, с любопытством оглядел его, а потом без всякого вступления, словно продолжая разговор, спросил:

– Вы читаете «Стампу», комиссарио?

По-итальянски Палфи говорил без малейшего акцента, голос у него был звучный, приятного тембра. Он указал рукой на итальянскую газету перед собой на столе. Видимо, он только что ее перелистывал.

«Стампа» – крупнейшая газета, издаваемая в Турине. Продавать ее в Венеции и перевозить через границу было запрещено. Трон не знал, какого ответа Палфи от него ожидает.

– Туринская «Стампа» находится в списке запрещенных изданий, господин генерал-лейтенант, – осторожно ответил он. – Мы получили приказ конфисковать все экземпляры.

– И часто вам приходится делать это?

– В кафе на городских площадях посетители читают эту газету, ничего не опасаясь.

– Но ваши люди, разумеется, ее изымают?

– Всенепременно.

– И куда попадают конфискованные экземпляры?

– К вечеру их приносят в управление полиции.

– Чтобы вы могли ознакомиться с ними? – вдруг располагающе улыбнулся Палфи. Трон неожиданно почувствовал к нему что-то вроде симпатии.

– Я действую в рамках моих служебных обязанностей по сбору информации, – ответил Трон, улыбнувшись в ответ.

– Читали вы «Стампу» за пятницу?

Трон отрицательно покачал головой.

– Пока нет, господин генерал-лейтенант.

– Во время поездки Гарибальди по Ломбардии на прошлой неделе его принял епископ Кремоны, – сказал Палфи серьезно и веско. – Он выступает на собраниях с большим подъемом, и публика, восторженно поддерживает его, скандируя «Рим и Венеция!» – Он выдержал паузу. – Как вы думаете, Гарибальди нападет на нас?

– Несколько сотен человек – вот все, что он может собрать под свои знамена.

– Однако Сицилию он завоевал с одной тысячей. А У противника было тридцать тысяч солдат, – напомнил Палфи.

– Венеция не Палермо. И императорскую армию нельзя сравнивать с армией короля обеих Сицилий. Уж это Гарибальди известно. Кроме того, ему обязательно потребуется поддержка Турина, которую он вряд ли получит.

– А что говорят венецианцы об этой его поездке по Ломбардии?

Трон постарался выразиться дипломатично:

– Заметна некоторая склонность присоединиться ко вновь созданному итальянскому королевству.

– Вы того же мнения? Будьте со мной откровенны, комиссарио.

Почему-то у Трона появилось ощущение, что с генералом можно говорить начистоту.

– Мы просто поменяли бы зависимость от Австрии на зависимость от Турина.

– А плебисциты? На Сицилии и в Неаполе? Разве они не свидетельствуют о склонности к единству Италии?

– В известной степени – да, но это вовсе не объяснение в любви к Турину.

– Без Турина ни о каком политическом единстве и помыслить нельзя.

– Возможно. Но если мы присоединимся к Италии, Венеция подпадет под управление туринского префекта, а мэра Венеции будет назначать король.

– Вы говорите об октябрьских декретах?

Трон кивнул.

– Это несомненный шаг назад по сравнению с реформами Марии-Терезии. У органов местного самоуправления отберут всю власть.

– Я не услышал в ваших словах запальчивости итальянских патриотов, – снова улыбнулся генерал-лейтенант. – Однако полагаю, вы пришли ко мне не для того, чтобы пуститься в рассуждения о политике. Княгиня написала, что вы хотели бы поговорить с лейтенантом Грильпарцером?

– Он здесь?

– Нет. – Лицо Палфи посуровело. – Так что произошло на судне?

Трон рассказал все. Упомянул он и о том, по какой причине Перген отстранил его от расследования.

– А что вы хотите узнать от Грильпарцера? – спросил Палфи, когда Трон закончил свой рассказ.

– Каюта Грильпарцера была рядом с каютой надворного советника. Не исключено, он что-то видел или слышал Кроме того, в ресторане между лейтенантом и надворным советником произошла размолвка. По мнению официанта, эти господа были знакомы и прежде.

Палфи встал так резко, что свернувшаяся у его ног кошка отпрыгнула в сторону.

– Это правда, – подтвердил он. – Они действительно были знакомы. – Он умолк, обдумывая, что еще стоит сказать Трону, потом провел ладонью по голове, словно приглаживая волосы, от которых остались одни воспоминания. – Послушайте, комиссарио, – произнес он наконец. – У меня нет привычки распространяться о личных делах моих подчиненных. Но княгиня почему-то заинтересована в том, чтобы вы какое-то время еще участвовали в расследовании. Почему ей так хочется, я, повторяю, не знаю. Однако чаще всего она отдает себе полный отчет в том, что для нее важно, а что нет. – Он помолчал и продолжил. – Лейтенант – игрок. У него долги, и весьма значительные. В «Ридотто» ему уже запрещено делать ставки. Сейчас он играет преимущественно в подпольных казино.

– Здесь, в Венеции?

– Я отдал приказ о его переводе в другой гарнизон. Но Тоггенбург мой приказ не завизировал.

– Откуда лейтенант берет деньги для игры?

– У него есть кредит. Он убедил многих, что вскоре невероятно разбогатеет. Брат его матери, человек весьма и весьма состоятельный, смертельно болен: сердце… А Грильпарцер – его единственный наследник. – Палфи согнал со стула взобравшуюся туда кошку, сел и продолжил, словно речь шла о сущих пустяках. – Похоже на то, что сейчас заветное желание лейтенанта исполнилось. Убитый надворный советник и был этим самым дядюшкой Грильпарцера.

Трон почувствовал учащенное биение пульса.

– Классический мотив, – сказал он. – Допускаете ли вы, что Грильпарцер убил своего дядю?

Палфи ответил не задумываясь:

– Срок моей службы в декабре этого года завершается, – сказал он. – Не думаю, что мне стоит сейчас занимать свое время подобными проблемами. Вы найдете Грильпарцера в казино «Молин».

– Это подпольное казино у залива Мизерикордиа?

– Именно оно, – подтвердил Палфи. – И вот что, комиссарио… Вы, по-моему, об этом еще не догадываетесь. – Он помолчал, прежде чем сделать признание. – Моосбруггер содержит на «Эрцгерцоге Зигмунде» нечто вроде борделя. Капитану это неизвестно. А клиентуру Моосбруггер подобрал самую солидную. Как правило, эти господа оповещают его о своем прибытии по телеграфу. Дамы попадают на борт по билетам во второй класс, а потом Моосбруггер отводит их в каюты.

На какой-то момент Трону показалось, что он ослышался.

– И долго он уже этим занимается?

Палфи пожал плечами.

– Началось с того, что Моосбруггер якобы не заметил, как один из пассажиров первого класса провел в свою каюту девушку. Со временем стюард принял решение взяться за это дело самому и поставил все на широкую ногу. Думаю, что надворный советник тоже принадлежал к числу постоянных клиентов Моосбруггера.

– Боже правый, ничего подобного мне и в голову прийти но могло! – Трон вспомнил, как безукоризненно одет был Моосбруггер и как корректно он себя вел. – Как же мне теперь быть?

– Поговорите все-таки с лейтенантом Грильпарцером. Сообщите ему, что его дядя убит. Если Грильпарцер действительно сошел на берег в числе первых, как вы сказали, он, возможно, ничего об этом не знает. Увидите, как он отреагирует на скорбную весть.

– Вряд ли меня впустят в это казино без проблем.

Для Трона, конечно, не было секретом существование в Венеции десятков подпольных казино. Их владельцы обычно исполняли роль осведомителей полиции; поэтому Трону приходилось соблюдать определенные правила игры.

– Известен ли вам отель «Пенсионе Сегузо»?

Трон кивнул.

– Спросите у тамошнего портье о гондольере Карло, – сказал Палфи. – Попросите Карло доставить вас в Каннареджио. При этом упомяните о канале Сан-Феличе, и он высадит вас у речных ворот палаццо Молин. Лейтенант Грильпарцер – усач. Вы узнаете его еще и по небольшой красной родинке над левой бровью. Он играет только в рулетку.

11

С тех пор как три года назад Трона назначили комиссарио района Сан-Марко, он на своем участке закрыл четыре подпольных казино, а пятое – по указанию Шпаура – оставил для наблюдения за самыми азартными игроками. Четыре казино, которые приказал закрыть Трон, были захудалыми игорными залами с тремя-четырьмя столами и полом, посыпанным опилками. А в пятом подпольном игорном доме заправлял бывший драгунский ротмистр, и помещался он в палаццо Дуодо. Крупье в нем все до одного носили фраки.

Казино «Молин», несомненно, было того же уровня; ливрейный лакей, принимавший в вестибюле верхнюю одежду у гостей, бросил скептический взгляд на поношенный сюртук Трона. Худощавый, элегантно одетый господин, стоявший у гардероба и показавшийся Трону знакомым, тоже посмотрел на него с некоторым недоумением.

В бальном зале Трон понял, что на него обратили бы внимание, даже будь его сюртук не таким поношенным. Все присутствующие были либо во фраках, либо в военных мундирах. Некоторые были в костюмах «сеттеченто»:[4] мужчины – в панталонах по колено и с короткими саблями у пояса, а сопровождавшие их дамы – в шелковых платьях на кринолинах. Такие одеяния говорили о намерении игроков отправиться после казино на один из многочисленных маскарадов.

Бальный зал казино «Молин» по своим размерам значительно превосходил бальный зал в палаццо Тронов. Кому бы ни принадлежало казино, денег на отделку зала хозяин не пожалел: стены были затянуты светло-красным шелком с золотистой узкой каймой по низу и верху; на каждой стене, над зеркалами в рамах из червленой меди, висело по полдюжины канделябров. От сотен огоньков горящих свечей золотистые полоски на стенах весело блестели, а лица гостей в прекрасных нарядах казались просто ликующими на фоне празднично-красных шелковых стен.

Быстро оглядев толпу, Трон прикинул: в зале никак не меньше ста пятидесяти человек. Большинство толпилось посреди зала у пяти столов для игры в рулетку, остальные разбились на небольшие группы и что-то живо обсуждали. Недалеко от себя Трон увидел графиню Ветцлер, в чем-то убеждавшую князя Шварценберга. За ними стоял прусский консул граф Бюлов, который беседовал с лысым генерал-полковником инсбрукских егерей. Консул, похоже, только что рассказал какой-то анекдот, потому что генерал-полковник разразился оглушительным хохотом. «Удивительно, – подумал Трон, – до чего свободно эти господа чувствуют себя в казино, отлично зная, что азартные игры властями запрещены».

Две минуты спустя Трон увидел за одним из игорных столов лейтенанта Грильпарпера. Лейтенант был в белом вечернем мундире хорватских егерей; по красной родинке над бровью его действительно было легко узнать. Внешность Грильпарцера – широкоплечего, с открытым волевым лицом и молодецкими усищами – полностью соответствовала всем требованиям, которые предъявлялись к императорским офицерам. «Вероятно, – предположил Трон, – Грильпарцер отменный танцор».

Лейтенант сидел между двумя господами во фраках. Перед ним на столе лежали две солидные кучки выигранных жетонов. Очевидно, лейтенанту сегодня везло – всякий раз, когда шарик останавливался, лопаточка крупье подгребала к двум этим кучкам очередную порцию.

Трон вдруг ощутил всю неловкость своего положения. Вот так взять и, отозвав лейтенанта в сторону, сообщить об убийстве его дяди? Именно сейчас, когда судьба, казалось бы, улыбается Грильпарцеру? Если Трон обратится к нему именно сейчас, то не пройдет и минуты, как его, Трона, чего доброго, вышвырнут из казино. Лейтенант, само собой разумеется, отправится завтра утром прямиком к Пергену с жалобой, а тот первым делом сообщит об этой жалобе Шпауру. Вся эта ситуация – предельно абсурдна и неуместна, как неуместен и сам Трон в своем жалком сюртуке среди этих блестящих господ во фраках.

Неожиданно кто-то коснулся его плеча и вежливо, но настойчиво проговорил:

– Синьор, руководство казино хотело бы побеседовать с вами.

Оглянувшись, Трон увидел широкоплечего человека с выбритым до синевы лицом – служителя казино. На миг Трон смущенно замялся:

– Кто-кто, вы сказали, желает со мной поговорить?

– Хозяин казино. Вынужден просить вас следовать за мной, синьор, – сказал ливрейный лакей.

К служителю казино скоро присоединился его коллега весьма угрожающего вида Они проводили Трона через весь зал обратно в вестибюль, протиснулись там мимо шумной толпы австрийских офицеров и свернули в тихий безлюдный коридор. В конце его виднелась приоткрытая дверь. Один из слуг распахнул ее.

Подобно большинству венецианских палаццо, Молин в течение веков неоднократно перестраивалось. Поэтому ничего удивительного не было в том, что из бального зала, декорированного в стиле XVIII века, Трон вышел на лестницу, построенную век спустя, а она вела в помещения, оборудованные и обставленные еще позже. Комната, в которой он оказался, была, похоже, обустроена в те времена, когда в городе у лагуны побывал Альбрехт Дюрер. Потолки здесь были ниже, чем в других комнатах палаццо, а стены затянуты поблекшим, выцветшим шелком.

В пяти шагах от него за большим столом, засыпанным жетонами и монетами, восседал худощавый мужчина. Тот самый, с подозрительно знакомым лицом, которого Трон заприметил еще в вестибюле. Мужчина внимательно и цепко рассматривал его.

– Тебе стоило бы одеться получше, Трон. – Он встал, расхохотался и протянул для пожатия руку. – Садись!

– Цорци? – воскликнул Трон.

Воспоминание щелкнуло в нем. Боже мой, как давно это было! Сорок лет назад? Почти пять лет они сидели рядом в Патриаршей семинарии в ненавистных им обоим унылых черных школьных формах – как маленькие священники; почти пять лет записывали что-то в тетради своими покрасневшими от холода пальцами… Дружили они тогда? Скорее всего, да. Сейчас Трон не мог вспомнить точно. Как не мог бы вспомнить, когда они потеряли друг друга из виду. В какой-то момент Цорци исчез из города. Трон даже забыл его имя. Впрочем, они всегда звали друг друга по фамилиям.

– С каких пор ты в Венеции? – все еще не веря своим глазам, спросил Трон.

– С год примерно, – сказал Цорци. – Я жил в Турине.

– А как палаццо Цорци? – спросил Трон и вспомнил еще кое-что. – Как библиотека твоего отца?

– После смерти моей матери ее продали. А дом должны снести. – Цорци хотел улыбнуться, но вышла нелепая гримаса.

– Это твое казино?

– Я отвечаю перед несколькими людьми, которые вложили в это заведение деньги.

– Ты легко узнал меня? – спросил Трон.

– Сразу как увидел тебя в вестибюле. Могу предположить, чем именно ты занимаешься. Когда я велел моим людям привести тебя, мне не составило труда описать твой костюм. – Цорци улыбнулся, невольно еще раз оглядев сюртук Трона.

– Я и понятия не имел, до чего у вас тут все благопристойно, – попытался оправдаться Трон.

– Ты здесь по делам службы?

– Что-то в этом роде.

Цорци передвинул несколько жетонов от одной кучки к другой.

– Если у меня верная информация, то прошлой ночью убили дядю лейтенанта Грильпарцера. На судне, на котором и у лейтенанта была каюта.

– Ты с лейтенантом знаком?

– Мы с ним договорились встретиться здесь в двенадцать. Потом он уехал, а часа два спустя опять вернулся. Он мне должен довольно значительную сумму. Следствие ведешь ты?

– Полковник Перген отстранил меня.

– Потому что подозревает Грильпарцера?

– Перген считает, что он не виноват.

– А ты?

– Надворный советник был богатым человеком, – сказал Трон. – Грильпарцер – единственный его наследник.

– И тем не менее Перген исключает его причастность к убийству?

Трон кивнул.

– Вот именно. Хотя я не понимаю, почему.

– Тогда тебя должно заинтересовать, что час назад у нас побывал Перген. Он искал Грильпарцера.

– Ты был здесь, когда он приезжал?

– Я стоял в вестибюле.

– А потом?

– Перген нашел лейтенанта, зашел вместе с ним ко мне и спросил, где бы они могли поговорить без помех. Я предложил им мой кабинет. Беседа протекала в тонах, которые дружескими не назовешь. Затем полковник в бешенстве сбежал вниз по лестнице и, еще не покинув здания, громко позвал своего гондольера.

– А Грильпарцер?

– Он вернулся к игорному столу. Ты по-прежнему собираешься поговорить с ним?

– Не знаю даже. Я уже узнал больше, чем рассчитывал.

– А о чем ты хотел спросить его?

– Я хотел посмотреть, как он отреагирует, когда услышит о смерти своего дядюшки.

Цорци о чем-то задумался, а потом сказал:

– Не думаю, чтобы это был он. Грильпарцер не из тех, кто идет на риск. Он никогда больших ставок не делает, не зарывается и выходит из игры в самый подходящий для себя момент.

– Что, тем не менее, не идет ему на пользу.

– Ты о том, что он чаще проигрывает, чем выигрывает? – Цорци рассмеялся. – Но это ж в порядке вещей. И тем не менее он проигрывает куда меньше других азартных игроков. – Цорци снова задвигал жетонами по столу. – Ты сам поигрываешь?

– Ты, наверное, можешь предположить, сколько я зарабатываю.

– Ну, а чтобы взбодрить кровь?

– Пока я этого удовольствия не испытывал.

– Ну так попробуй. Вот, возьми. – Цорци протянул ему пригоршню жетонов. – Пять белых и пять черных. Будешь уходить, обменяешь в кассе на наличные.

– А если проиграю?

– Тогда наши жетоны к нам же и вернутся.

– А если выиграю? – спросил Трон.

– Ты должен казино пять белых и пять черных жетонов, – сказал Цорци. – Сверх этого – ничего. Иди в задний салон, – добавил он, не давая Трону времени возразить, – к столу для рулетки у окна. Начнешь играть не раньше, чем придет другой крупье. И прекращай игру после трех проигрышей кряду.

– Это шутка такая?

– Мы все так делаем, Трон, – обиженно улыбнулся Цорци.

– Что значит – все? Перген тоже?

– Все без исключения. А как иначе мы могли бы тут продержаться? А? – Он пожал плечами и вздохнул. – Ну, ладно. Чем еще я могу быть тебе полезен? – Цорци снова улыбнулся, но на сей раз это была улыбка старого друга, готового при случае прийти на помощь.

Трон улыбнулся в ответ:

– Смотри в оба и не забывай обо мне.

– Ты и в самом деле думаешь, что Грильпарцер убил своего дядю?

– Я знаю только, что от этой истории дурно пахнет, Цорци.

– От убийств всегда дурно пахнет.

– Меня интересует, покрывает Перген лейтенанта или нет, – сказал Трон. – А если да, мне хотелось бы узнать, почему.

– Выходит, ты считаешь, что это – дело рук Грильпарцера.

– У него, по крайней мере, был мотив. – Трон поднялся и зевнул.

Цорци сказал:

– У нас всегда есть наготове две гондолы для высоких гостей. Одна из них в твоем полном распоряжении.

– Я могу вернуться и пешком.

– К чему эти жертвы? Я настаиваю на своем предложении.

– Ну хорошо, – согласился Трон, уступая настойчивости старого друга.

Несколько минут спустя он сидел в гостевой гондоле (она была оборудована с подчеркнутой роскошью: небольшая каюта внутри обтянута красным шелком). Теперь Трон досадовал на себя: ну почему он отказался от любезного предложения Цорци попытать счастья за одним из игорных столов? Разве ему не нужны деньги? Как бы не так! Выходит, он хотел продемонстрировать свою неподкупность? Тоже нет. Маленькими побочными делами, если они не очень сильно выходили за рамки закона, Трон не гнушался. Или он отреагировал так, чтобы дать Цорци понять, что ни в каких подачках не нуждается? Пожалуй – да или что-то в этом роде. Нелепо, конечно: ведь Цорци известно, что семья Тронов разорилась. А если он этого не знал раньше, то теперь догадался по виду его поношенного сюртука.

12

В комнате, где она проснулась, было абсолютно темно. Но знакомые запахи заставили вспомнить, что это спальня. Где еще так тянет сыростью от окна, от гардин? Где еще витает такой едва уловимый запах гнили, живущий в отсыревших коврах? Сырость была непобедима – даже печки, которые регулярно топили, не могли справиться с ней.

Она запретила Вастль будить ее. Да и зачем ей рано просыпаться? Дети вернулись в Вену, так что нет никого, кто дожидался бы ее за дверью спальни. Елизавете нравилось это состояние сна наяву: оно не позволяло задумываться над тем, где она находится и почему. Сегодня, проснувшись внезапно посреди ночи, она несколько минут была уверена, что находится У себя дома, возле Штарнбергского озера, и невольно прислушалась: когда же пробегут, стуча лапами, мимо двери собаки и когда она услышит дыхание – У кого ровное, а у кого прерывистое – своих братьев и сестер?

В Поссенхофене день начинается с лая собак. А здесь, в Венеции, ее будил крик чаек. Чайки просыпались в сумерках и сразу начинали крикливо препираться. Они стремительно пикировали вниз и крутили пируэты перед стрельчатыми окнами замка, задернутыми гардинами.

Около семи раздался звон колоколов с Кампанильи – такой громкий, что стакан на ее ночном столике задрожал.

Елизавета села на постели. В темноте нащупала колокольчик у подушки.

Когда дверь открылась, на огромный французский ковер упал длинный прямоугольник тусклого света и появилась Вастль с подносом в руках. Принесла завтрак. На подносе были кофейник, чашка и поджаренные хлебцы на серебряной тарелке, а рядом пачка писем разного формата – утренняя почта. Вастль – в ожидании дальнейших распоряжений – замерла, опустив глаза.

– Я буду завтракать за столом, – сказала Елизавета. – А почту оставь здесь.

С неохотой она подумала, что придется встать и подойти к столу, стоящему у самого окна. В солнечные дни отсюда открывается отличный вид на окрестности Сан-Марко, но сегодня воздух за окном был как молоко. Елизавета усомнилась, что увидит что-нибудь хотя бы метров за сто. Она встала и, не прибегая к помощи Вастль, набросила пеньюар.

Взяв с ночного столика пачку писем, Елизавета просмотрела их. Все, что ее не интересовало, она бросила на пол: письмо от кузины, меню на сегодняшний день, программа концерта военного оркестра на центральной городской площади, послание от патриарха Венеции.

– Где почта из Вены?

– Ничего не было, ваше императорское величество – Вастль повернулась к ней и присела в странном подобии реверанса – от смущения.

– Что это значит? Как это «ничего не было»?

Вастль поставила на стол молоко и хлебцы. Это она сделала совершенно беззвучно, что было крайне важно, потому что Елизавета по утрам, после сна, особенно болезненно воспринимала посторонние шумы.

– Кое-что произошло, ваше императорское величество. – Вастль нервничала так, что у нее даже колени дрожали.

– Что?

– Это я о надворном советнике, ваше императорское величество. – Она снова присела в странном реверансе.

– О каком надворном советнике? И перестань наконец все время приседать.

– Который вез почту, ваше императорское величество… – Вастль вновь собралась поклониться, но вовремя сдержала этот порыв.

– Я ничего не понимаю. – Елизавета слабо улыбнулась, чтобы показать Вастль: на нее не сердятся. – Попроси ко мне Кёнигсэгг.

Вастль было всего восемнадцать лет. Кругленькая, в черном платье с белым передником и в белой наколке – она производила весьма приятное впечатление. У нее были ровные белые зубки, вызывающие зависть молодой императрицы, и маленькие карие глазки, как у мышки. Воду в ванной она всегда – ни разу не измерив температуру – напускала самую подходящую и так ловко, так нежно мыла волосы Елизаветы – никогда не потянет их, не дернет. Вастль была идеальная камеристка, но на вопросы отвечала с трудом – всякий раз начинала краснеть и запинаться.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем появилась Кёнигсэгг, что удивило Елизавету: было уже начало десятого. Вчера вечером Кёнигсэгги откланялись около десяти; она – потому что у нее якобы разболелась голова, а он – сославшись на то, что в кафе «Квадри» должен встретиться с офицерами своего полка, хотя всему городу известно о его связи с субреткой из театра «Ла Фениче». Имей Елизавета перед глазами идеальных супругов, ее замучила бы зависть. Так что Кёнигсэгги ее вполне устраивали – как пара из свиты.

После того как брачный союз самой Елизаветы дал крен и продолжал существовать исключительно из государственных соображений, она находила известное удовлетворение в том, что замечала нелады в жизни других супружеских пар. Елизавета понимала, что ничего хорошего в этом нет, и злилась на себя, но не могла совладать со своей слабостью.

Не то чтобы она не ценила свою обер-гофмейстершу – скорее наоборот! Глядя на нее, Елизавета всякий раз вспоминала о победе, которую одержала над свекровью. В январе Кёнигсэгг сменила эту ужасную Эстергази, которую свекровь навязала ей, когда в 1854 году, сразу после бракосочетания, она переехала в Вену. И конечно, победой мололо было считать то, что, возвращаясь с Корфу, она не поехала прямо в Вену, а остановилась в Венеции, куда к ней на целых три месяца привозили детей – все это вопреки отчаянному противодействию эрцгерцогини Софии.

Если посмотреть с этой стороны, Елизавета могла быть довольна собой, но… увы. В Венеции ее многое раздражало. Утром туман, и вечером туман, и нет ему конца и краю. А если не густой туман, то снегопад и долгие сумрачно-темные дни, такие бесконечные и унылые, что Елизавета почти всерьез задавалась вопросом: можно ли умереть от сильнейшей тоски? И случалось ли, что из-за невыносимой скуки у кого-нибудь навсегда прерывалось дыхание?

Особенно томительны бывали вечера: в то время как все светские люди развлекались на балах-маскарадах, ей не оставалось ничего иного, как перебирать фотографии, писать письма или играть с супругами Кёнигсэггами в карты. На официальные маскарады, которые устраивались военными властями, ездить не хотелось, а на венецианские маскарады, настоящие маскарады, на которые в разные дворцы ежедневно съезжалось множество гостей, ее не приглашали по политическим причинам. Это Елизавета понять могла, но было все-таки немного обидно…

Елизавета считала, что по тому, как: человек нажимает на ручку двери, можно очень многое сказать о нем. Франц-Иосиф, например, прежде чем войти в помещение, в котором она находилась, непременно стоял некоторое время в нерешительности перед дверью. Иногда Елизавета слышала его тяжелое дыхание или кашель. Она предполагала, что в такие моменты он держит ладонь над ручкой двери, не решаясь открыть ее сразу. Вероятно, Францу-Иосифу не было безразлично то, как именно он переступит порог и какой у него при этом будет вид. Он резко – но не слишком – надавливал на ручку, причем делал это беззвучно, что свидетельствовало об умении императора соизмерять свои силы. Если бы существовал механический аппарат по открыванию дверей, он двигался бы с таким же спокойствием и четкостью. В выражении лица императора было тоже что-то механическое – эта улыбка, сиявшая, как узоры парадного мундира, эта широкая, можно сказать, геометрически безукоризненная улыбка… Шесть лет назад она казалась Елизавете милой, а теперь вот больше не кажется.

Ну а Кёнигсэгг, наоборот, никогда не может открыть дверь, чтобы не войти в противоборство с дверной ручкой. До Кёнигсэгг никак не дойдет, что, если не надавить на ручку до упора, а отпустить, едва коснувшись, дверь не откроется. Таковы уж они, эти ручки… И Кёнигсэгг приходилось постоянно убеждаться в этом на практике: дверь с первого раза никогда не открывалась, ручка же, неприятно щелкнув, возвращалась в исходное положение. Но Кёнигсэгг делала попытку за попыткой и наконец добивалась успеха – возникала на пороге комнаты со словами:

– Что-то с этой ручкой не в порядке, ваше императорское величество.

Сегодня утром на графине был наряд из темно-красного бархата в восточном вкусе, нечто среднее между утренним халатом и платьем. Он напоминал домашнее одеяние, что было неприемлемо для статс-дамы императрицы, по протоколу второй дамы в империи. Столь небрежный наряд ей не подобало носить даже в утренние часы, когда первая дама – императрица – была еще не одета и беззаботно прихлебывала горячий шоколад.

Но Елизавета ничего не сказала. Во-первых, прошлая ночь и так сложилась для Кёнигсэгг в высшей степени неудачно; во-вторых, Елизавете очень хотелось узнать о происшествии с надворным советником.

Может быть, штормовой ветер, который свистел вчера над крышей палаццо, унес почту в море? И уж не вместе ли с самим надворным советником? Елизавета хотела немедленно услышать увлекательную историю, ей так хотелось, чтобы предстоящий день стал веселее прошедших.

– Вастль утверждает, что моя почта пропала, – произнесла Елизавета.

Кёнигсэгг стояла перед столом, за которым завтракала императрица, и нервно мяла носовой платок. Глаза у Кёнигсэгг были красные от слез.

– Садитесь, графиня. – Елизавета могла бы сказать ей, что ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него так горько плакать. Но это вылилось бы в разговор, от которого она в данный момент сочла за благо отказаться. Сейчас самое главное – выяснить, при каких обстоятельствах пропала почта – Вастль говорит, что с надворным советником что-то случилось.

Кёнигсэгг кивнула и села на стул, держа спину так прямо, словно она была деревянная. Елизавета отчетливо поняла, что графиня силится не думать больше о том, как граф обидел ее сегодня ночью, а пытается сосредоточиться на вопросе императрицы.

– В каюте надворного советника произошло преступление. Надворный советник убит, – проговорила Кёнигсэгг слабым голосом. – Надворного советника убил человек, проникший в его каюту.

Елизавета опустила веки, глубоко вздохнула и на секунду задержала дыхание.

– Кто-то убивает на судне пассажира первого класса, и ему удается беспрепятственно сойти на берег?

– О преступлении стало известно уже после того, как пассажиры оставили судно.

– Откуда вы все это знаете?

– От жениха Вастль. Он ординарец Пергена. Они вчера вечером встречались, и Вастль только что мне обо всем рассказала.

– Кто такой Перген?

– Полковник из штаба Тоггенбурга. Он ведет расследование. Дело имеет политическую подоплеку. А больше я ничего не знаю.

– Политическую? Вастль не сказала, почему?

– Она упомянула только, что сначала за дело взялась полиция Венеции. А потом полковник Перген отстранил комиссарио.

– Какого комиссарио?

– Который отвечает за район Сан-Марко. Он венецианец.

– Что вы еще знаете?

– Есть еще одна жертва преступления. Женщина, которая находилась в каюте надворного советника, – сказала Кёнигсэгг таким тоном, что было ясно: мысли ее витают где-то далеко.

Елизавета вновь глубоко вздохнула Второй труп! Женщина! Выходит, и она, Елизавета, тоже причастна к этому страшному делу, потому что среди прочего пропали и письма, предназначенные лично ей!

– Известно уже, кто эта женщина?

– Нет. Однако Вастль сказала, что она была молода. – Кёнигсэгг высморкалась и продолжила вялым голосом, начинавшим раздражать Елизавету. – Перед смертью женщина была связана и подвергалась жестокому обращению.

Елизавета в третий раз вздохнула полной грудью.

– Кто жестоко обращался с молодой женщиной? Надворный советник или убийца?

На лице Кёнигсэгг появилось недоуменное выражение.

– Этого я сказать не могу.

– Имеет ли смысл мне самой расспросить Вастль?

– Думаю, она рассказала мне все, что ей известно.

– Каким путем моя почта попадает в королевский дворец?

– Курьерская почта проходит через канцелярию коменданта города. А потом лейтенант из комендатуры доставляет ее сюда.

– Выходит, что сам Тоггенбург обязан объяснить мне, что случилось с предназначенными для меня письмами.

Это был не вопрос, а констатация факта, и Кёнигсэгг понимающе кивнула.

Елизавета подумала, что надо пригласить Тоггенбурга.

– Есть у меня на завтра еще свободное для приема время? – спросила она. Это был странный вопрос и сама Елизавета, и Кёнигсэгг знали, что в Венеции у императрицы в распорядке дня никаких «пустот» не предусмотрено.

Но Кёнигсэгг – из соображений этикета – ответила не сразу, а после небольшой паузы:

– Нет, ваше императорское величество. Свободного времени у вас нет.

– Напишите несколько строк Тоггенбургу, – подумав, распорядилась Елизавета. – Я хочу видеть его завтра. Упомяните, что я желаю получить разъяснения о моей почте. Упомяните также, что я ожидала писем от его величества императора. Только и всего.

Кёнигсэгг присела в реверансе (двадцать минут назад она забыла о нем, что не осталось не замеченным императрицей) и подошла к двери. Но прежде чем она по своему обыкновению начала борьбу с дверной ручкой, Елизавета вспомнила еще кое о чем.

– И выясните, как фамилия этого комиссарио, этого венецианца, у которого Перген отнял дело, – сказала она. – Потом пусть придет Вастль и поможет мне одеться. А ручку двери нажмите вниз до отказа

13

Два часа спустя Иоганн-Батист фон Шпаур, полицай-президент Венеции и страстный любитель кушаний из потрохов, сидел в почти пустом зале ресторана гостиницы «Даниэли» и наслаждался видом поданного ему блюда с рублеными легкими. Большинство официантов маялись, стоя вдоль стен без дела, а немногочисленные посетители – несколько императорских офицеров да дюжина гражданских лиц – как-то совсем потерялись в большом зале. За соседним столом сидели французы, супружеская пара; они искоса поглядывали на блюдо, красовавшееся перед Шпауром: в меню потрохов не было.

– Вам нравится, комиссарио? – Шпаур разгладил салфетку, лежавшую у него на коленях.

– Очень, – сказал Трон.

Когда Трон три года назад вступил в должность, он как-то заметил в присутствии Шпаура, что дома у них часто готовили потроха. Шпаур истолковал его слова по-своему – прямо и недвусмысленно. Приглашая Трона пообедать вместе, он всякий раз заказывал разные блюда из потрохов, которые здесь подавали только ему: не мог же шеф-повар отказать всесильному гостю. У Трона недоставало храбрости признаться, что сболтнул он тогда о потрохах случайно, – и приходилось, сидя в шикарном ресторане «Даниэли» «наслаждаться» трапезой, к которой он был равнодушен. По правде сказать, он смотреть не мог на все эти нашпигованные желудки и шейки, жареные бычьи легкие и рагу из коровьих сердец.

– Можно еще покрошить чеснок в сметанную подливку, – предложил Шпаур, не сводя глаз со своего блюда.

– Вместо поджаренной петрушки?

Шпаур кивнул.

– Хотя чеснок вообще-то берут для жареной требушинки. Нарезанной ломтиками.

– Для жареной требушинки?

– Вы режете вареную требуху на тонкие полоски и обжариваете их с луком, чесноком, кусочками сала и ломтиками картофеля. Обжаренную требуху посыпаете мелко нарезанным чесноком. Еще ложечку, комиссарио?

Как всегда, Шпаур не стал дожидаться согласия Трона, а положил большой ложкой в его тарелку порядочную порцию с общего блюда.

Поскольку Шпаур терпеть не мог обсуждать за обедом всякие уголовные происшествия, Трону пришлось дождаться, пока подадут кофе, чтобы поставить полицай-президента в известность о случившемся. Когда он умолк, Шпаур посмотрел на него с явным сомнением.

– Вы, значит, утверждаете, что надворного советника убил лейтенант Грильпарцер, которого покрывает полковник Перген?

Шпаур вылил рюмку коньяка, который ему принес официант, в свой кофе. Его лицо, раскрасневшееся от целой бутылки «Бартоло», цветом своим напоминало спелый помидор.

– Я ничего подобного не утверждаю. Но и не исключаю такой возможности. Я просто хотел бы кое-что уточнить.

– Что именно? – Шпаур поднял пустую рюмку над головой: это был сигнал для официанта немедленно принести новую.

– Мне хочется узнать, чем был вызван спор между ними. И еще: почему лейтенант поспешил сойти на берег, не потрудившись справиться у дядюшки, как тот перенес шторм и качку. И наконец, мне хочется узнать, с какой целью Перген искал встречи с Грильпарцером в казино «Молин» и из-за чего у них там случилась размолвка.

Шпаур ухмыльнулся.

– Вопросов целый ворох. Сомневаюсь, что лейтенант и Перген дадут вам вразумительные ответы на них.

– Я тоже в этом сомневаюсь. Но я предполагаю, что копия моего отчета дойдет до Тоггенбурга.

– Какого такого отчета? – Улыбка сразу сползла с лица Шпаура.

Трон попытался принять как можно более беззаботный вид.

– Отчета, который мне предстоит написать.

– О чем? О том, что вы продолжали расследовать это дело за спиной военной полиции? О том, что вы подозреваете полковника Пергена в служебном проступке?

Трон ответил:

– В отчете будут содержаться лишь неопровержимые факты. Выводы пусть делают другие.

– И кто же эти «другие»? Тоггенбург?

– К примеру, он.

– Вы упускаете при этом одну вещь, комиссарио.

– Что?»

– А то, что прежде всего ваш отчет попадет на стол ко мне. Черта с два вы от меня дождетесь, чтобы я переслал его коменданту города, – неожиданно холодно улыбнулся Шпаур.

– По какой такой причине?

Теперь улыбка Шпаура стала ледяной.

– По такой причине, что я не имею права чинить препятствия человеку, который оберегает нашу императрицу от покушения. Не могу же я представить дело так, будто он руководствуется иными мотивами?

– Вы хотите сказать, что Тоггенбург всецело доверяет полковнику Пергену?

– Комендант города уверен, что у каждого итальянца под плащом кинжал. И, конечно, он доверяет Пергену. – Шпаур отпил кофе. – Вскоре в Венецию прибудет император Франц-Иосиф. Это совершенно неподходящий момент для спора о компетенциях между нами и военными властями.

– Я мог бы попробовать поговорить с несколькими пассажирами. Неофициально, – предложил Трон.

– Я уже успел побеседовать с одним из них. Вчера вечером, с моим племянником. Его зовут Игнац Хаслингер. Игнац тоже был среди пассажиров «Эрцгерцога Зигмунда». Вскоре после полуночи он уснул, приняв двойную дозу снотворного, и проснулся лишь на другое утро. Он говорит, будто не заметил даже, что они попали в сильный шторм. – Шпаур многозначительно усмехнулся. – Вот с ним и поговорите – пожалуйста! Я считаю, он должен вам понравиться, комиссарио. Игнац очень интересуется литературой. Может быть, он подпишется на ваш журнал «Царство поэзии».

Сам Шпаур на журнал до сих пор не подписался, хотя для управления полиции и самого полицай-президента Трон предложил подписку со скидкой. И, конечно, Шпауру было отлично известно, что журнал называется не «Царство поэзии» и не «Империя поэзии», а «Возвышенная поэзия».[5]

Трон спросил:

– А как быть с Моосбруггером?

– С Моосбруггером? – Шпаур изменился в лице так, будто ему на блюде вместо жареной печенки подали дохлую мышь.

– Моосбруггер – это старший стюард на судне Он устроил на «Эрцгерцоге Зигмунде» что-то вроде подпольного…

Шпаур перебил его.

– Что-то вроде борделя на судне. Я знаю, кто он такой, и его делишки мя меня не тайна. Как вы намерены поступить с ним? – Полицай-президент с беспокойством взглянул на Трона.

– Вы все знаете? – Трон даже не дал себе труда скрыть удивление.

– Здесь нет никакой тайны, комиссарио. Моосбруггер занимается этим в течение нескольких лет. Но я, например, не нахожу, чтобы это было кому-то во вред.

– Может, оно и так. Однако сомневаюсь, что он имеет право на то, что делает.

Шпаур оторвал взгляд от блюда.

– Это вы к чему?

– Если кому-то и известно, – сказал Трон, – что на самом деле произошло минувшей ночью, то это Моосбруггеру. Но он никак не может быть заинтересован в том, чтобы все всплыло наружу.

– Вы, значит, собираетесь пойти к нему и предложить выбор: либо он обо всем расскажет, либо вы его разоблачите.

– Да, что-то в этом роде, – кивнул Трон.

– Боюсь, вы даже не представляете, в какое осиное гнездо собираетесь сунуть руку, – вздохнул Шпаур. – Моосбруггер личность куда более влиятельная, нежели вы себе представляете.

– Как мне вас понимать?

– А вот как: держитесь от него подальше. – Шпаур воткнул вилку в одну из абрикосовых клепок, которые заказал себе на десерт. – Могу вам предсказать, что последует в результате всех ваших расспросов, – продолжил он, не глядя на Трона.

– И что же?

Шпаур проглотил клецку и положил вилку на тарелку.

– Моосбруггер не объяснит вам ровным счетом ничего. У вас нет никаких фактов, подтверждающих ваши подозрения, и вы не найдете никого, кто согласился бы публично признать, что пользовался услугами Моосбруггера. После разговора с вами он обратится к одному из своих влиятельных клиентов: к какому-нибудь придворному, к послу или к кому-то из генералов. Клиент Моосбруггера отправится к Тоггенбургу, а тот даст мне понять, чтобы я вас придержал. Если я ослушаюсь, мне конец. А если вы будете досаждать Моосбруггеру и после этого, вам тоже конец. Все проще простого.

– Тогда как мне быть?

– Закрыть дело. Перестать вести расследование за спиной Пергена и отказаться от вашего абсурдного плана, связанного с отчетом и копиями с него. – Шпаур ткнул вилкой в клецку с охотничьим азартом, словно убивал какого-то зверька, – Могу открыть вам еще кое-что, комиссарио.

– Да?

– Поговаривают, будто Моосбруггер завел досье на каждого из своих клиентов и хранит все телеграммы или копии с них, которые эти господа посылали на «Эрцгерцог Зигмунд». Если так, то все клиенты у него в кармане.

Шпаур вылил вторую (или третью) рюмку коньяка в кофе, сделал большой глоток, а потом принялся за последнюю клецку. Цвет лица у него из бордового стал лилово-красным. Трон сильно засомневался в том, что Шпаур сегодня будет способен заняться делами. Но, по правде сказать, никто всерьез и не ожидал этого от Шпаура.

– Ваше превосходительство!

Кто-то из-за спины Трона обратился к Шпауру. Трону вдруг почудилось, что это Грильпарцер. Но то был незнакомый ему лейтенант хорватских егерей. Лейтенант протянул Шпауру запечатанный конверт и отдал честь.

Шпаур взвесил конверт на ладони. Он был коричневого цвета, с красной сургучной печатью. Судя по весу, в нем никак не могло быть больше двух листков почтовой бумаги.

– Не соблаговолите ли объяснить, лейтенант, в чем суть дела?

Лейтенант бесстрастно доложил:

– Дело об убийстве на судне «Ллойда» раскрыто, ваше превосходительство.

Шпаур чуть не уронил конверт на блюдо.

– Как, простите?…

Лейтенант повторил, тяжело, медленно роняя слова:

– Дело об убийстве на судне «Ллойда» раскрыто, ваше превосходительство.

Шпаур дождался, пока лейтенант удалится, и только после этого сломал печать, достал из внутреннего кармана пенсне, водрузил его на переносицу и принялся читать письмо. Прочитав, он недоверчиво покачал головой.

– Похоже, Перген оказался прав в своих предположениях.

Трон перегнулся к нему через стол.

– Пеллико?

Шпаур кивнул.

– Полковник Перген арестовал его еще вчера вечером Ночью допросил, а сегодня днем продолжил допрос.

– И?…

– Полковник не сомневается, что убийца схвачен.

– Признание получено?

Шпаур покачал головой.

– Подписи под протоколом, увы, не будет. Это слова Пергена.

– Почему так?

– Потому что Пеллико мертв. – Лицо Шпаура никакого волнения не выдавало. – Повесился. Между допросами. У себя в камере. Полковник Перген расценивает это как признание убийцей собственной вины.

– Получается, что полковник разоблачил убийцу с поистине фантастической быстротой.

– Да, редкая удача.

– Если случайно не выяснится, что убийство раскрыто чересчур быстро.

Шпаур, прищурившись, посмотрел на Трона.

– На что вы намекаете?

– Я бы предпочел, чтобы Пеллико предстал перед судом и был справедливо осужден либо, наоборот, оправдан, – сказал Трон.

– Вы не доверяете полковнику Пергену?

– Самоубийство Пеллико оставляет открытым Целый ряд вопросов, на которые мог ответить только сам Пеллико. Помимо этого, я нахожу странным, что полковник Перген посылает в «Даниэли» лейтенанта, чтобы известить нас о том, что дело закрыто. По сути дела, он должен считать, что я об этом деле вовсе не помышляю – ни сном ни духом.

– Может быть, Пергену стало известно, что вчера вечером вы побывали в казино «Молин».

– Скорее всего, он хочет дать мне понять – причем как можно скорее! – что у меня нет больше никаких причин продолжать расследование, – сказал Трон.

Шпаур отодвинул от себя блюдо из-под клецок и отложил салфетку в сторону.

– У вас и нет этих самых причин, комиссарио. Забудьте о том, что произошло на пароходе. Забудьте также и о том, что вы узнали от меня о Моосбруггере.

14

Когда Трон два часа спустя сошел с парома на набережной и повернул направо (дворец княгини находился между улицей Сан-Вио и Академией), он обнаружил, что оказался там, где привык прогуливаться в школьные годы перед занятиями в Патриаршей семинарии. Это было почти сорок лет назад. Тогда еще не существовало в природе чугунного моста, который соединяет Дорсодуро с площадью Сан-Марко, не говоря уже о том, что не было и в помине таких вещей, как железная дорога, пароходы и газовые фонари – изобретении, которые Трон в глубине души считал излишними.

На углу, возле отяжелевшей сейчас от снега одинокой пинии, Трон остановился, задумавшись, что же ему, в сущности, известно о княгине.

Он вынужден был признать, что известно не слишком много, а это довольно странно для Венеции – города, где обо всех известных людях ходят невероятные и безжалостные сплетни. Странно, что они обошли княгиню ди Монтальчино, молодую вдову, очень богатую и красивую. Неужели причина этого – ледяная неприступность княгини? Трон предположил, что пресловутая неприступность, скорее всего, маска. Княгиня ди Монтальчино могла на самом деле оказаться не такой загадочной особой, какой представляли ее малознакомые люди. Что, если она – просто энергичная молодая женщина, которая с редким успехом продолжает дело покойного мужа и видит в этом смысл своего существования? Трон терялся в догадках. Он даже не мог отчетливо вспомнить, где и при каких обстоятельствах с ней познакомился. И откуда она все-таки родом? Действительно ли из Флоренции? Ее безукоризненный тосканский диалект не оставлял сомнений в том, что она родом из Тосканы; по всей видимости, там же она получила отличное образование. Однако что-то подсказывало Трону, что тосканский диалект княгини слишком правилен, чтобы быть природным, врожденным.

Он поднял глаза, когда две чайки начали с резкими криками кружить над площадью, не зная, где им приземлиться – снежная корка, покрывшая площадь, их отпугивала, а крыши домов тоже были в снегу. Ветер, вольно гулявший по площади Сан-Вио, создавал маленькие снежные вихри под ногами Трона, Он шел, правой рукой придерживая цилиндр, а левой подняв воротник пальто.

Невдалеке, у узенького моста, переброшенного через канал Сан-Вио, открывался тыльный вход в палаццо Контарини дель Дзаффо. Неприметные ворота не могли дать прохожим верного представления об истинных размерах палаццо княгини.

Трон потянул за металлическую ручку. Приглушенно зазвонили колокольчики. Вскоре молодой человек, чем-то напоминавший приказчика из хозяйственного магазина, открыл дверь.

– Что вам будет угодно?

Взгляд, которым он смерил Трона, говорил о том, что у «приказчика» есть дела поважнее, чем открывать перед каждым дверь.

– Здравствуйте, – сказал Трон. – Я комиссарио Трон. Княгиня назначила мне…

«Приказчик» сразу же сменил презрительное выражение лица на почтительное.

– Простите. Будьте добры, комиссарио, следуйте за мной.

«Приказчик» пошел по коридору, и Трон последовал за ним. Скоро они оказались во внутреннем дворике, мощенном булыжником; здесь было множество больших заколоченных ящиков. Миновав дворик, Трон с «приказчиком» очутились наконец в самом палаццо, фасад которого выходил на Большой канал. Они прошли через конторское помещение, где служащие за столами просматривали какие-то деловые бумаги. «Приказчик» открыл дверь в конце помещения и отступил в сторону, пропуская Трона в комнату, служившую, очевидно, кабинетом для княгини.

– Соблаговолите подождать немного, комиссарио.

У одной из стен этой небольшой комнаты застыли громоздкие шкафы с папками для документов и деловой переписки. Другие стены были увешаны картинами. В одной Трон сразу узнал копию с тициановского «Деревенского концерта», рядом висела копия с «Небесной и земной любви», оригинал которой Трон видел несколько лет назад на вилле Фарнезе в Риме. Остальные полотна тоже были, скорее всего, копиями. Две большие картины (на одной изображено «Святое причастие», на другой – мужчина и женщина у колодца) принадлежали, очевидно, кисти Пальма Веккьо. Они напомнили Трону работы этого художника, которые украшали в давние времена салон его матери, а потом были проданы.

В центре комнаты стоял солидный резной стол. Трон, к своему удивлению, увидел на нем две плетеные корзинки, одна для входящих, другая для исходящих писем и документов – точь-в-точь как в его собственном кабинете. Перед одним из окон стоял другой стол, сбоку от него два кресла. Картины, античная мраморная голова на высокой специальной подставке, великолепный восточный ковер на полу – все говорило о богатстве хозяйки палаццо.

Вошла княгиня. Вид у нее был деловой: пенсне на переносице, в руках папки с бумагами. Она положила их на стол и протянула Трону руку.

– Что в этих ящиках, которые стоят во дворе? – поинтересовался Трон.

– Стекло, – ответила княгиня. – Мы экспортируем его даже в Америку. – В ее голосе зазвучала гордость. – Мой муж оставил мне два стекольных завода на Мурано.

– Мы когда-то тоже производили стекло, – меланхолично проговорил Трон.

– На Мурано? – Княгиня вопросительно выгнула брови.

Трон покачал головой.

– Нет, здесь, в Венеции. Это было еще до того, как на Мурано появились стеклоплавильные печи.

– Это, наверное, было давно.

Трон кивнул.

– Ваша правда. А началось это лет четыреста назад.

Княгиня с удивлением воззрилась на Трона.

– Выходит, вы из тех самых Тронов?

В ответ Трон лишь пожал плечами.

– Тех самых больше не существует. Остались только мать да я.

– А у вас?…

– Нет. Я не женат, – рассмеялся Трон. – Ни на женщине, ни на своей службе.

– Я хотела спросить о том, нашли ли вы время для визита к Палфи?

Трон смущенно кашлянул.

– Сразу после нашего разговора на судне.

Они сидели в креслах у окна Трон – в позе человека, который отлично знает, как положено себя вести в присутствии дамы, а княгиня – небрежно откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Она могла бы показаться абсолютно спокойной, если бы не вертела в руках пенсне.

– Принес ли вам пользу визит к генерал-лейтенанту? – спросила княгиня.

– Палфи сказал мне, что у лейтенанта Грильпарцера были большие долги и что он приходится родным племянником убитому надворному советнику, – ответил Трон. – Хуммельхаузер был богатым человеком, а Грильпарцер его единственный наследник.

– Значит, ваши подозрения были небезосновательными.

– Да, мои подозрения имеют под собой почву. Но лейтенант Грильпарцер прямого отношения к преступлению не имеет.

Княгиня чуть нахмурилась.

– Я не совсем понимаю ход вашей мысли, комиссарио.

– Военная полиция еще вчера вечером арестовала другого человека. Он как будто признался в содеянном. Я говорю о пассажире судна по фамилии Пеллико. Он был директором сиротского дома на Джудекке.

Несколько мгновений княгиня молча смотрела на него. Потом взяла из серебряной шкатулки сигарету и закурила Трон впервые видел, чтобы женщина курила так, словно это было самое естественное для нее занятие. Это его почему-то восхитило. Княгиня затянулась, выпустила длинную струйку дыма, полюбовалась, как она плывет по комнате, а потом сказала:

– Это совершенно исключено, комиссарио. – Ее рука с сигаретой слегка подрагивала.

– Вы были знакомы с Пеллико?

– Достаточно хорошо, чтобы быть уверенной – он этого не делал.

– Вы говорили с ним на судне?

– Я даже не знала, что он был на борту «Эрцгерцога Зигмунда». Наверное, в Триесте он как вошел в свою каюту, так больше из нее и не выходил. За завтраком я тоже его не видела. По какой такой причине он мог убить надворного советника?

– У того были документы о готовящемся заговоре против императрицы. Он держал их у себя в каюте.

Княгиня поглядела на него с нескрываемым удивлением.

– Документы о чем?

– О покушении.

– Это вы должны мне объяснить подробнее. Трон пожал плечами.

– Все подробности мне тоже не известны. Несомненно лишь, что, попади эти бумаги в Венецию, все упоминающиеся в них лица были бы немедленно арестованы.

– Получается, что Пеллико хотел убить надворного советника, чтобы похитить эти документы. К этому сводится суть подозрений?

Трон кивнул.

– Да, что-то в этом роде.

Подумав немного, княгиня сказала:

– Это странно, комиссарио. Очень и очень странно.

– Позвольте спросить, откуда вы знаете Пеллико?

– Мы оба – члены попечительского совета приюта. Членство в нем перешло ко мне после кончины мужа, – Она помедлила немного и добавила: – Помимо этого, когда муж был еще жив, мы встречались и на разных светских приемах.

– Считаете ли вы возможным, что Пеллико был связан с «Венецианским комитетом»?

– В «Венецианском комитете» все поголовно должны были бы в одночасье сойти с ума, если они задумали покушение на императрицу.

– Так были у Пеллико контакты с «Венецианским комитетом»? – настойчиво повторил свои вопрос Трон.

– Есть люди, которые верили в подобные слухи.

– А вы?

Княгиня небрежно тронула ладонью мраморную античную голову, стоявшую перед ней на столе.

– Пеллико весьма симпатизировал сторонникам объединения Италии, но он отнюдь не был фанатиком С другой стороны, он никогда не скрывал своих политических симпатий. Для Пергена сыграло роль то, что вот уже несколько недель против Пеллико было открыто дело.

– Какое такое дело? – напряженно спросил Трон.

– Пеллико был юристом. Тридцать лет тому назад он написал на латыни исследование о борьбе против власти тиранов.

– И из-за научного труда у него сейчас появились трудности?

– Эта работа была переведена на итальянский язык два года назад и издана в виде брошюры в Турине. Она называется «О тираноборстве». Ее сразу включили в списки запрещенной литературы, а против Пеллико возбудили дело. Эта история даже обсуждалась на попечительском совете. Причем совет в полном составе выступил в защиту Пеллико. – Княгиня недовольно фыркнула – Вот и вся история. Не правда ли, довольно нелепая?

– Скорее всего, Перген был о ней осведомлен и, увидев имя Пеллико, сразу насторожился, – сказал Трон. – Я только одного не понимаю.

– Чего?

– Пеллико – если верить Пергену – сделал нечто вроде признания. И потом повесился в своей камере.

Княгиня резко вскочила, словно какой-то невидимый кукловод внезапно дернул за веревочку.

– Он повесился?

– Да, в перерыве между допросами. Для полковника Пергена это равносильно признанию вины.

Глаза княгини холодно блеснули серебром.

– Полковник Перген болван. Это я еще мягкое слово подобрала.

– А какая же еще у Пеллико была причина, чтобы свести счеты с жизнью? – спросил Трон.

– Есть тысячи причин, чтобы уйти из жизни, комиссарио.

– Тогда назовите мне ту, по которой это сделал Пеллико.

Княгиня снова закурила. Затянулась, выпустила дым, а потом безучастно проговорила:

– Два года назад, после смерти жены, Пеллико начал пить. Мне он однажды признался, что пьет, потому что не хватает мужества застрелиться. Может быть, в последний момент он вновь обрел его. Это столь же грустно, сколь и банально.

– Ну и что из этого следует? – спросил Трон.

– А то, что Пеллико тут ни при чем, – сказала княгиня. – Никого он не убивал и ни в чем подобном не признавался.

– Значит, Перген взялся за это дело, потому что по неизвестным нам причинам намерен вывести из-под подозрений Грильпарцера, – размышлял вслух Трон.

– Что все-таки могло заставить его поступить таким образом? – спросила княгиня.

– Не знаю. Знаю только, что они были знакомы, но Перген от меня это скрыл.

– А заговор против императрицы – тоже выдумка Пергена?

Трон пожал плечами.

– Может быть, полковнику срочно понадобилась какая-то страшная интрига…

– А бумаги эти всплыли? Со сведениями о заговоре?

– В донесении Пергена Шпауру об этом – ни слова. Но это еще ничего не значит.

– Как вы намерены действовать?

– Послезавтра Перген собирается закончить официальный отчет о случившемся. Подождем.

– Подождете? Чего?

– Все зависит от того, как будет составлен отчет.

– Я в четверг уезжаю в Верону и вернусь только в воскресенье.

– Мы могли бы… – начал Трон…

Княгиня перебила его:

– Вы любите Верди?

Трон кивнул.

– Тогда загляните в среду в мою ложу в опере. Будут давать «Риголетто».

15

16 февраля 1862 года, во вторник, Елизавета сидела за письменным столом, ожидая Тоггенбурга Вообще говоря, это сидевший в приемной Тоггенбург ждал, когда его пригласят. Назначили ему на пять часов вечера, но потом передали, что ее императорское величество еще не готова принять его. И вот они сидят и ждут встречи. Елизавета подумала, что это похоже на неудачное свидание, когда люди, не сумев толком договориться, ждут друг друга в разных кафе – один во «Флориане», другой в «Квадри».

Рабочий кабинет императора, в котором она сейчас находилась, служил также и для аудиенций: он был достаточно велик, чтобы вошедший мог в течение нескольких секунд – согласно этикету – идти по ковру, прежде чем застыть перед императорским столом. За эти секунды вошедший должен был проникнуться ощущением полновластия верховного правителя – особенно если император не сразу отрывал взгляд от лежащих перед ним бумаг, давая таким образом понять, что заметил визитера. Некоторым случалось минут десять стоять в столь безрадостном положении перед столом императора; впрочем, заговаривая, император далеко не всегда удостаивал подданных взглядом. Это в последнее время сделалось излюбленным приемом Франца-Иосифа Император не смотрел в глаза людям, вызывавшим его презрение или недоверие. Обычно он говорил, уставясь на какую-то деталь их одежды, например, на ворот камзола – словно разглядывал какое-то пятно.

Елизавета решила заставить коменданта города просидеть в приемной не меньше получаса, а потом еще минут десять простоять в томительном молчании перед столом императора К такому варианту сам император пока не прибегал. Но Елизавета считала, что нет в мире ничего, что нельзя было бы улучшить.

Она была в платье из черного шифона со строгим кружевным воротом. Это платье старило Елизавету, но именно такого эффекта она и добивалась. В данных обстоятельствах ей хотелось казаться старше своих двадцати пяти лет.

Как и было оговорено, слуги впустили Тоггенбурга в кабинет императора в половине двенадцатого. Елизавета, не поднимая глаз, слушала его шаркающие шаги. Наконец Тоггенбург почтительно замер перед столом в ожидании, когда его заметят.

Но Елизавета, наморщив лоб, по-прежнему не отводила взгляда от документов в синей сафьяновой папке, которая лежала перед ней на столе. Она вдруг с удивлением поняла, что это предписания об уничтожении трупов погибших либо павших животных в сельском округе Воден. Поистине, не было ничего, что не требовало бы заботливого внимания императорской власти! «…Особо следует указать на то, что необходимо удалять внутренности павших животных и подвергать их специальной обработке, чтобы избежать опасности распространения заразы…» Елизавета наконец отвлеклась от текста и решила заметить Тоггенбурга.

– Сожалею, что заставила вас ждать, господин генерал. – Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в глаза Тоггенбургу – вместо того чтобы начать бесстрастно разглядывать его мундир, как это сделал бы император.

Тоггенбург был худощавый мужчина лет шестидесяти с зачесанными назад седеющими волосами и пышными усами. Странно, но его на лице не было ни тени волнения – он был совершенно спокоен. Комендант города стоял в позе послушного слуги – слегка наклонившись, с предупредительной улыбкой на губах. На нем был светло-синий мундир императорских егерей со всеми орденами и регалиями. Елизавета узнала орден Короны в золоте, рыцарский крест ордена Леопольда и орден Марии-Терезии.

– Садитесь, господин генерал.

Тоггенбург, прищелкнув каблуками, отдал честь и сел на краешек стула, как это принято у военных.

– Вам известно, зачем я вас пригласила, господин генерал?

– Пропала почта вашего императорского величества.

– Что с ней случилось, с моей почтой? Графиня Кёнигсэгг упомянула о каком-то происшествии.

Тоггенбург выпятил подбородок.

– Действительно, имело место некое происшествие Барон Хуммельхаузер, который вез в своей каюте предназначенную для вас почту, стал жертвой преступления. Он был убит и ограблен. Все бумаги, которые были при нем, исчезли.

– А почему следствие ведут военные, а не полиция Венеции?

Тоггенбург шевельнулся на стуле и чуть было не перешел на драматический шепот, но одумался и продолжил нормальным голосом:

– Есть данные о том, что готовился заговор против августейшего семейства, У надворного советника были при себе документы, из которых это следовало.

– И теперь они пропали – вместе с почтой для меня?

Тоггенбург кивнул.

– Но виновный нами схвачен. Полковник Перген уже допросил его. Этот человек – директор приюта для девочек.

– На кого готовилось покушение, и кто должен был его совершить?

– Этого мы не знаем. Предполагаемого виновника зовут Пеллико.

– Тогда допросите этого Пеллико.

– Это более не в наших силах. Между двумя допросами он повесился в своей камере. И поскольку документы, которые надворный советник Хуммельхаузер должен был передать полковнику Пергену, исчезли, никто не может сказать, когда и кого именно намеревались убить заговорщики.

– Выходит, опасность угрожает и мне.

– Только не в королевском дворце, ваше императорское величество.

– Как вас понимать?

– Вашему императорскому величеству не следует впредь покидать дворец без охраны.

– Я никогда не гуляю без охраны.

– Я сомневаюсь, что офицеры из свиты сумеют в случае необходимости предотвратить покушение.

– А ваша охрана – как будет выглядеть она?

– Сотни человек будет достаточно для надежной защиты вашего императорского величества, если вам будет угодно посетить одно из кафе в центре города или прогуляться по близлежащим улицам и переулкам.

– Вы сказали… сотни человек?!

Тоггенбург и бровью не повел.

– Двадцать человек, разделившись на две группы, образуют двойное кольцо вокруг вашего императорского величества, а еще двадцать человек будут обеспечивать фланги и оперативное пространство по мере вашего движения. – Фразеология профессионального военного взяла вверх над придворным этикетом. – А еще шестьдесят человек, преимущественно лучшие стрелки из хорватских егерей, будут обеспечивать безопасность во время вашей прогулки со стороны поперечных улиц и переулков и контролировать узловые пункты.

– Это значит, что я буду обязана сообщать вам в точности, куда я собираюсь пойти?

Тоггенбург согласно кивнул.

– Лучше всего – за два-три дня, ваше императорское величество.

– А моя прогулка сегодня днем по центру?

– Я сделаю соответствующие распоряжения. Некоторые из охранников будут в штатском. Внешнее оцепление составят переодетые в партикулярное платье хорватские егеря.

– Смехотворно! А нет ли альтернативы этим мерам предосторожности?

Тоггенбург приподнял плечи. Ему удалось выразить голосом чувство сожаления:

– Альтернатива этим мерам предосторожности – немедленный отъезд вашего императорского величества.

– Мое возвращение в Вену?

– Причем как можно быстрее.

– Это вы мне предлагаете?

– Не в моей прерогативе предлагать что-либо вашему императорскому величеству.

– Намереваетесь ли вы написать отчет об этом деле?

– Он будет готов не позднее завтрашнего дня.

– И копию его вы отправите в Вену?

– Само собой разумеется.

– Будет ли в отчете упомянута также молодая женщина? – спросила Елизавета как бы невзначай.

– Молодая женщина?

Елизавета тонко улыбнулась.

– Говорят, будто на «Эрцгерцоге Зигмунде» был еще один труп.

Тоггенбург задумался, прежде чем ответить.

– У надворного советника была гостья, когда в его каюту ворвался Пеллико, чтобы завладеть документами.

– Гостья?

Тоггенбург испуганно захлопал ресницами и сказал:

– Это дама, которая тоже прибыла в Венецию на «Эрцгерцоге Зигмунде». Похоже, она была итальянкой из Триеста.

– В какое время произошло преступление?

– Около полуночи.

– Гм, в таком случае эта дама была с ним в очень близких отношениях. Был ли надворный советник женат?

– Нет, он был холост.

– Упомянете ли вы эту даму в вашем отчете?

Тоггенбург вымученно улыбнулся, хрипло кашлянул и заметил:

– Я счел бы неуместным компрометировать человека, который погиб при исполнении служебных обязанностей.

– А что вы предприняли для того, чтобы найти похищенные документы и мою почту?

– Проводятся обыски в частных квартирах и проверяются документы у подозрительных лиц. Полковник Перген исполнен решимости найти документы.

Елизавета поднялась, давая понять, что аудиенция заканчивается.

– И еще кое-что, господин генерал.

– Ваше императорское величество?

– А эта молодая женщина… как ее убили? – спросила Елизавета.

Тоггенбург ответил мгновенно, без всяких колебаний:

– Ее застрелили, ваше императорское величество. Воистину ужасная смерть.

Елизавета была совершенно уверена, что мужчины не умеют лгать, не выдавая себя. Франц-Иосиф, например, когда лжет, смотрит на носки своих сапог и подергивает кончиками усов. Когда комендант города сказал ей, что в отчете не будет упомянуто о том, что он советовал ей оставить Венецию и вернуться в Вену, он солгал. Елизавета заметила это по выражению его глаз. Но когда она спросила его, как погибла молодая женщина, он сказал правду, и это могло означать лишь одно – что ему самому всего не сказали.

Елизавета чувствовала, что в рассказе Вастль о случившемся на судне правды куда больше. Выходит, полковник Перген обманул коменданта города. Но почему, с какой целью? Может быть, он сказал то, что Тоггенбург желал в этой ситуации услышать? Убийство с политической подоплекой – с точки зрения Пергена – было самым естественным определением этого преступления.

Версия Пергена: надворного советника убили, чтобы завладеть важными секретными документами, а молодую женщину устранили как свидетельницу. Версия как будто убедительная и логичная. Пока бумаги не найдут, будет как раз то, чего хотел Тоггенбург: либо Елизавета останется сидеть взаперти в королевском дворце, либо уедет из Венеции.

Однако есть неувязка: версия полковника Пергена рушится, если знать, что девушку не застрелили, а задушили, а перед этим над ней издевались. Молено ли себе представить, чтобы монстром-мучителем оказался сам надворный советник? Елизавета, которой было известно, что надворному советнику за шестьдесят лет, ничего подобного не могла себе представить. А этот Пеллико? Во-первых, Елизавета считала, что смерть в значительной мере смягчает вину Пеллико, а во-вторых (если он и впрямь виновен), очень и очень маловероятно, чтобы после убийства надворного советника он еще связал пассажирку с «Эрцгерцога Зигмунда», подверг ее надругательствам, а затем задушил.

«Интересно, что обнаружил этот итальянец, – размышляла Елизавета, – этот самый комиссарио Трон?»

Почему полковник Перген поспешил сразу отстранить его от дела? Все же приглашать этого комиссарио к себе было бы ошибкой, решила Елизавета. Если Тоггенбург узнает об этом, то, чего доброго, подумает, что она не поверила в официальную версию преступления.

Глядя в окно на площадь Сан-Марко, Елизавета подумала, что неплохо было бы поговорить с женихом Вастль. Если он, как говорит Вастль, и вправду терпеть не может своего начальника, то надо сделать так, чтобы у молодого человека немного развязался язык.

16

Алессандро, отдуваясь, склонился над столом, чтобы подлить графине кофе. Кофейник был из серебра, как и блюдо на столе и тонкой работы хлебница, в которой лежали три черствых, как камень, хлебца. Продать серебряную посуду графиня ни за что не согласилась бы. И сам Трон тоже мысли об этом не допускал. Впрочем, на венецианском рынке посуды было пруд пруди.

– Как, по-твоему, синьор Видман не преувеличивает, Алвис? – нервно спросила графиня. Над кофейной чашечкой, которую она поднесла к губам, поднимался пар. Горячий кофе, который из бережливости никогда не выливали, а подогревали по нескольку раз, был как нельзя кстати в сыром палаццо Тронов. Особенно он согревал, если в него добавляли чего-нибудь покрепче: графиня обычно предпочитала граппу. – И что, собственно, Видман сказал?

– Что начиная с воскресной ночи уже не просто капает, а вовсю течет. Это очень похоже на правду, потому что весь потолок отсырел.

– И дальше что?

– Видман сказал, что займется крышей. Но он хочет, чтобы мы оплатили работу.

Графиня трагически задумалась.

– О какой сумме идет речь?

– Примерно о той же, что мы в этом году потратили на наемных лакеев и музыкантов, – сказал Трон и тут же пожалел об этом.

Графиня отвернулась от него и стала рассматривать пятна на бархатной обивке стен, потом обшарпанные кресла и, наконец, изборожденный трещинами потолок салона Когда она заговорила вновь, Трона поразила обреченность в ее голосе.

– Этот дворец сожрет нас, Алвис.

Трон согласно кивнул.

– Рано или поздно нам придется сдать кому-нибудь внаем верхний этаж. Так нынче поступают почти все.

– А мой бал-маскарад? – воскликнула графиня с оскорбленной горечью.

– Тогда ограничимся тем, что сдавать комнаты будем только летом.

Графиня махнула рукой в отвращении.

– А что с Тинторетто, которого Алессандро вчера отвез Сиври?

– По дороге в управление полиции я загляну к нему.

– Хватит этих денег на ремонт крыши?

– Мои люди застали сына Видмана в кафе «Флориан» за чтением туринской газеты. Мне пришлось вызвать его в полицию. Однако от меня зависит, спустить это дело на тормозах или нет. Полагаю, что при таких обстоятельствах Видман согласится привести крышу в порядок за сходную сумму. – Трон натянуто улыбнулся.

– Когда ты уходишь?

– Сразу после завтрака.

Графиня повернула голову к окну и бросила быстрый взгляд на свинцовое небо.

– Если снова пойдет снег, – сказала она, – надень под цилиндр вязаную шапочку. Не то еще простудишься и всю субботу будешь валяться в постели.

Она взяла хлебец и макнула его в кофе – с решимостью женщины, которой нечего больше бояться.

Когда Трон через полчаса вышел из палаццо, погода внезапно улучшилась: сразу потеплело. Вообще-то он привык выбирать кратчайший путь через мост Риальто, но сейчас, в такое дивное утро, пошел кружным путем мимо церкви Сан-Кассиано. Десять минут спустя он стоял перед церковью Фрари, зданием замечательным и памятным, – здесь, в одном из склепов, покоился прах Николо Трона, единственного дожа Венеции в древнем и славном семействе Тронов.

С церковью Фрари были связаны самые ранние детские воспоминания Трона: как он, цепляясь за руку отца, замирал перед усыпальницей предка и слушал поучительные истории о былом величии рода. Помнится, они ходили сюда главным образом в летние дни – на улице была жара, а в церкви Фрари стояла приятная прохлада. Обычно после посещения церкви отец Трона позволял себе заглянуть в «локанду»[6] напротив южного фасада церкви, спрашивал там стаканчик-другой вина. Сейчас Трон с удовлетворением отметил про себя, что локанда по-прежнему на месте. Сколько же лет минуло с тех пор? Во всяком случае, никак не меньше сорока, больше чем половина жизни. За эти годы город мало-помалу пришел в упадок, хотя благодаря изобретению паровых двигателей появились железные дороги и пароходы, которые доставляли в Венецию все больше людей.

Трон переступил порог церкви, и тяжелая дверь с шумом закрылась за ним. Трону почему-то подумалось, что дверям все едино, кто через них проходит – художник Тициан, композитор Беллини или какой-нибудь церковный служка, подметающий пол. Здесь, кстати, тоже был такой служка – он не обратил никакого внимания на Трона, продолжая мести мусор из одного угла церкви в другой.

Служба завершилась с полчаса назад. Единственными посетителями церкви сейчас были туристы. Они собрались перед одним из алтарей и любовались картиной «Вознесение Марии» Тициана. Какой-то мужчина стоял в нескольких шагах от туристов, прямо перед гробницей Николо Трона. Трон подождал несколько минут, но человек, по всей видимости, не собирался уходить. Трону ничего не оставалось, как подойти и встать рядом.

Сооруженная в 1476 году гробница занимала значительную часть склепа. Венчал ее мраморный Николо Трон, лежащий на мраморном смертном одре. Чтобы взглянуть на него, Трону пришлось задрать голову.

Рядом с гробницей стояла скульптура, изображавшая солидного пожилого мужчину в платье дожа. Выглядела она довольно Скучно, так что вскоре взгляд волей-неволей переходил на стоявшую рядом с дожем аллегорическую фигуру женщины – казалось, что ее прекрасное тело просвечивает через тончайшее мраморное платье. Трон всегда спрашивал себя, кто была незнакомка, послужившая скульптору моделью, – она восхищала зрителей и сегодня, через четыреста лет после того, как было сделано изваяние.

Мужчина, оказавшийся рядом с Троном, сделал неловкий шаг; они столкнулись – и на каменный пол упали сразу два цилиндра Трон и незнакомец одновременно нагнулись.

– Извините меня, – сказал Трон.

– О-о, это моя вина, – вежливо возразил незнакомец, отступив и слегка поклонившись. Он кивнул на скульптуру. – Мне не по сердцу эта дама, которая стоит рядом с дожем.

Трон ожидал, что незнакомец – как иногда водится среди мужчин – многозначительно улыбнется или подмигнет после своих слов. Но ничего подобного не случилось. Трон сказал:

– Наверное, Антонио Риццо воспользовался для фигуры Евы – я имею в виду скульптуру у Дворца дожей – той же моделью.

– Вы говорите о Еве у Арки Фоскари?

Трон кивнул. Как видно, этот человек хорошо знал Венецию. Никакого путеводителя у него в руках не было – одна только трость.

– Любопытно было бы узнать, кого эта скульптура изображает, – сказал он.

Трон с сожалением пожал плечами.

– Об обстоятельствах жизни Риццо мало что известно. Я, по крайней мере, никаких подробностей о нем не знаю.

На вид незнакомцу было за сорок, и он был вовсе не так молод, как Трону показалось поначалу. Возможно, его немного сбили с толку по-юношески высокий чистый голос и густые черные волосы, не тронутые сединой. Рот у мужчины был небольшой, четко очерченный. На губах то и дело возникала улыбка. Незнакомец был высокого роста, стройный, он выглядел исключительно элегантно в распахнутом меховом полушубке, под которым виднелся великолепный фрак. В отвороте фрака белела фиалка – в Венеции и зимой можно купить живые цветы, если иметь на то соответствующие средства. Судя по акценту, господин был родом из Австрии или Южной Германии. По-итальянски он говорил без запинки.

– Вы венецианец? – незнакомец вежливо улыбнулся.

Трон улыбнулся в ответ:

– Да, я венецианец. Вы занимаетесь искусством?

Незнакомец покачал головой.

– Я занимаюсь газом.

– Не понял?…

– Передачей его по трубам, – объяснил незнакомец. – Мы строим газопровод, чтобы подавать газ через Большой канал.

– Кто это «мы»?

– «Империал континентал газ ассосиэйшн». Я директор венского отделения.

– Вы из той самой английской компании, что поставила газовые фонари на площади Сан-Марко? – спросил Трон.

– Которые уже двадцать лет освещают всю Вену и несколько десятков других европейских городов, – с гордостью проговорил незнакомец.

– А зачем нужен газ на другой стороне Большого канала? – поинтересовался Трон.

– Для освещения улиц, синьор.

– Горожане Венеции вполне довольны и нынешним освещением.

– Плошками с нефтью, которые украшают столбы на углах? – спросил незнакомец с легким презрением.

– Людям этого достаточно.

– А прогресс?

Трону потребовалось какое-то время, чтобы понять: незнакомец говорит совершенно серьезно. «Он безумен, – подумал Трон, – но симпатичен. Во всяком случае, он долго и почтительно разглядывал усыпальницу Николо Трона!»

– Сто лет тому назад, – проговорил Трон голосом несколько более резким, чем ему хотелось бы, – Венеция была цветущим городом. Тогда не существовало никаких пароходов, никаких железных дорог, никакого телеграфа и не было никакого газового света. – Он добавил более примирительным тоном: – Вы, наверное, живете в отеле «Даниэли» и каждый день радуетесь газовому освещению, которое ваша компания там установила?

Незнакомец покачал головой:

– Я живу в палаццо да Мостро.

– А я полагал, что это палаццо необитаемо.

– В данный момент это не так, – проговорил незнакомец, протянул руку и представился:

– Хаслингер. Я из Вены.

Трон пожал его руку.

– А моя фамилия Трон.

Взгляд Хаслингера задержался на мраморном изображении Николо Трона, потом он перевел глаза на живого Трона и снова взглянул на венецианского дожа.

– Так дож – ваш предок? И вы?…

Трон кивнул, улыбнувшись:

– Алвис Трон.

– Комиссарио Трон. Я знаю, кто вы. Мы вчера вечером говорили о вас со Шпауром.

Настала очередь Трона удивляться.

– Игнац Хаслингер? Барон упоминал, что его племянник был среди пассажиров «Эрцгерцога Зигмунда».

Хаслингер кивнул.

– Это я и есть. Вчера вечером мы с ним вместе ужинали.

– Вам известно, что произошло?

– Да, разумеется. Мы обо всем поговорили подробно. Но я со своей стороны ничего не мог добавить к тому, что ему уже было известно. Я в это время…

– Вы спали. Вы приняли снотворное. Знаю.

– Увы, да, – Лицо Хаслингера было очень серьезным и сосредоточенным. – Подумать только, покушение на императрицу! Чего они хотят этим добиться? И что за этим кроется? Вы считаете, что к этому может иметь какое-то отношение поездка Гарибальди по Ломбардии?

Трон покачал головой.

– Это не в стиле Гарибальди.

– А чей же это стиль?

– Спросите об этом офицера, который ведет расследование.

– Этого… э-э…

– Полковника Пергена, – подсказал Трон.

Хаслингер внимательно посмотрел на Трона.

– Шпаур считает, что вы сомневаетесь в том, что Пеллико действительно повинен в убийстве.

– Я предпочел бы, чтобы его вину доказал суд. Пока же доказательством вины Пеллико посчитали самоубийство.

– Продолжите ли вы ведение дела?

Они по-прежнему стояли перед усыпальницей Николо Трона, венецианского дожа. Интересно, как бы поступил на его месте Николо – человек, если верить семейным преданиям, умный и рассудительный?

– Не знаю, – ответил Трон.

Хаслингер улыбнулся. Минуту-другую оба молчали. Потом Хаслингер неожиданно спросил:

– Вы сейчас направляетесь в управление полиции?

– Да, но сначала на площадь Сан-Марко.

– Могу вас подвезти. Моя гондола ждет у моста Фрари.

Трон предпочел вежливо отказаться.

– Благодарю, но мне хочется пройтись пешком.

– Потрясающе, – сказал Хаслингер, взглянув на небо, когда они вместе вышли из церкви.

Трон не мог с ним не согласиться. Сильный западный ветер прогнал туман. Льющийся сверху свет был такой пронзительной чистоты, какая редко бывает в Венеции. Контуры предметов выглядели невероятно четкими, изящными, словно прорисованные тончайшим карандашом. В такие дни со ступенек лестницы перед палаццо Тронов можно было увидеть Альпы.

Две дамы в приталенных дорожных костюмах в сопровождении двух офицеров прошли мимо них к мосту Фрари. Один из офицеров сказал что-то на ушко даме, она громко рассмеялась.

– В годы моей молодости подобного не случалось, – укоризненно проговорил Хаслингер. – Чтобы офицеры прогуливались по городу с дамами средь бела дня!..

– Вы служили?

– В полку линцких драгун. Однако летом 1848 года, после повторного завоевания Милана, после этого… – Хаслингер искал подходящие слова. – В общем, этому пришел конец. Я подал рапорт об отставке.

– По какой такой причине? – полюбопытствовал Трон.

Хаслингер мгновение смотрел прямо перед собой в пустоту, потом пожал плечами и меланхолично улыбнулся.

– Не переношу вида крови, – сказал он и пошел к поджидавшей его гондоле.

Трон пожал плечами: почему человек, который не выносит крови, вообще поступил на военную службу?

17

Был полдень. Елизавета вышла на площадь Сан-Марко. Мелкий дождик прекратился, и было весьма тепло для февраля. Как всегда на прогулках, Елизавету сопровождала небольшая свита – Кёнигсэгг и два гвардейских лейтенанта в гражданском платье. Обычно они держались чуть поодаль: так соблюдался приватный характер ее прогулок, и это всегда нравилось Елизавете. Зачем понапрасну смущать простых жителей благородной Венеции? Здешние жители были скромны: при встрече с ней многие опускали глаза Офицеры приветствовали ее, как положено у военных, – отдавали честь, штатские приподнимали цилиндры и учтиво кланялись. В Вене же она просто не могла выйти за пределы дворца – сразу же сбегалась толпа народа.

Пройдя шагов десять, Елизавета увидела то, что не заметила сразу, – солдат на балконах собора и мужчин в черных фраках, вооруженных солидными дубинками. Их было не меньше шестидесяти. Те, что были во фраках, образовали вокруг Елизаветы кольцо, демонстративно отгородив ее от людей на площади.

Хореография этого военизированного представления была продумана досконально. Движения кордебалета во фраках преследовали одну-единственную цель: очистить площадь от людей так, чтобы она напоминала пустую театральную сцену с одной примадонной в центре – Елизаветой. Она шла, глядя себе под ноги, отмечая, что постепенно шум на площади сменяется тревожной тишиной. Все, кто стал невольным свидетелем прогулки Елизаветы, замерли в отдалении – не то от благоговения, не то от страха Горожане, туристы, офицеры – все, кто кормил голубей или прогуливался на фоне исторических памятников не сводили сейчас глаз с императрицы.

Елизавета поспешно повернула назад, вслед ей раздался крик. Затем к одинокому высокому голосу присоединились и другие. Импровизированный хор скандировал все громче и громче: «Viva Verdi!» Елизавета разобрала эти слова после того, как их подхватили и иностранцы, вообразившие, что толпа приветствует появившегося на площади знаменитого композитора Джузеппе Верди. На самом же деле люди выкрикивали модное сокращение VERDI, что означало Vittorio Emmanuele Re d'ltalia.[7]

18

Антиквар Альфонс де Сиври появился в Венеции в начале пятидесятых годов. Это был пухленький француз, похожий на поросенка, украшенного марципанами. Объяснялся Сиври своеобразно, смешно коверкая итальянские слова на французский лад. Вот уже шесть лет, как ему принадлежал магазин на площади Сан-Марко. Все клиенты – люди в основном солидные, богатые – уважали Сиври: он имел дело только с работами признанных мастеров, не заламывал неслыханных цен и всегда обеспечивал доставку картин по назначению в целости и полной сохранности.

Трону Сиври нравился еще и потому, что, покупая время от времени у него картины и рисунки, он никогда не был особенно придирчив, когда речь заходила об их атрибуции.

Отец Трона, умерший в конце тридцатых годов от холеры, занимался в свободное время тем, что мастерски рисовал в стиле Джованни Беллини – на бумаге, изготовленной в XVI веке, которая в один прекрасный день в больших количествах появилась откуда-то в палаццо Тронов. Трон и мысли не допускал, что отец намеревался когда-нибудь продать свои работы, тем более выдать их за оригиналы Джованни Беллини; – то, что он рисовал на старинной бумаге, Трон считал чистой случайностью. Но когда он предложил Сиври рисунки отца, антиквар очень заинтересовался и постепенно скупил у него все до единого, заплатив вполне достойную сумму. Имя Джованни Беллини никто из них при этом вслух не произносил, хотя Трон, конечно, понимал, что Сиври считает рисунки отца творениями знаменитого художника. Именно поэтому Трон и запрашивал за них суммы, которые Сиври никогда не согласился бы заплатить за творения дилетанта. Взаимовыгодное дело пошло на пользу как Сиври, так и Трону, и за долгие годы между ними сложилась, можно сказать, сердечная дружба, если уместно говорить так об отношениях обедневшего аристократа и преуспевающего антиквара.

Трона тревожило, заметил ли Сиври, что Тинторетто, которого ему вчера отнес Алессандро, всего лишь удачная копия. Впрочем, думал Трон, Сиври все равно – оригинал это или копия. С него довольно и того, что картина, принадлежавшая некогда Альмаро Трону, написана в духе Тинторетто: неопределенная тень, падающая на нижнюю часть лица, словно присыпанная мукой борода, собранная в складки занавесь – как фон, напоминающие мертвых рыб руки… Да еще это типичное для Тинторетто овечье выражение на лице изображенного! Такой портрет даже любитель сразу признает выдающимся произведением Тинторетто! Конечно, его легко будет продать одному из богатых ценителей искусства. А то, что это мастерская копия, написанная на старом полотне, Сиври, наверное, догадается…

Когда Трон открыл дверь в магазин, где-то в недрах его, за тяжелым темно-бордовым занавесом из бархата, звякнул колокольчик. Всякий раз Трон приятно удивлялся тому, с каким вкусом и изяществом здесь расставлены и разложены предлагаемые для продажи предметы. Мебель в палаццо Тронов тоже большей частью принадлежала к прошлому веку. Но в то время как в салонах его матери она год от года дряхлела и превращалась в рухлядь, здесь такая же мебель выглядела просто роскошно. Возможно, лоск ей придавала богатая обстановка магазина. Трон понимал, почему покупатели из высших кругов общества так хорошо чувствовали себя в магазине Сиври. «Этот человек, – наверняка говорили они себе, – не нуждается в том, чтобы обманывать своих клиентов».

Из-за занавеса появилась унизанная перстнями рука, а затем и сам хозяин. На лице Сиври было по обыкновению немного румян; от него сильно пахло цветочным одеколоном.

– Граф Трон! – Сиври протянул ему руку и просиял так, что Трон не усомнился в его искренности.

– Что произошло на площади? – Трон обратил внимание на собравшихся перед кафе «Квадри» офицеров, которые что-то оживленно обсуждали.

– На площади гуляла императрица, – сказал Сиври, насупившись.

– Она каждый день прогуливается на площади, и никому до нее в общем-то нет дела, – заметил Трон.

– Но сегодня ее сопровождала половина императорской армии. Кому-то пришло в голову увеличить ее охрану. У них при себе были дубинки – на тот случай, если народ не будет расступаться, – Сиври сокрушенно покачал головой. – А когда прозвучали возгласы, императрица сразу вернулась во дворец.

– Какие еще возгласы?

– Здравицы в честь VERDI, – мрачно проговорил Сиври. – Это просто возмутительно!

– Вы когда-нибудь разговаривали с императрицей? – спросил Трон.

Лицо Сиври просияло.

– Императрица изволила три недели назад побывать в моем магазине. В сопровождении одной дамы и одного господина. Она интересовалась моим собранием фотографий. – Антиквар указал на большой стол, стоявший у задней стены. Там, где прежде громоздились пейзажи и натюрморты, сейчас лежали альбомы с фотографиями. – У меня были посетители но императрица сказала, что подождет, когда я освобожусь.

– С каких это пор вы торгуете фотографиями? – спросил Трон.

Лишь теперь он увидел на стене две роскошные фотографии под стеклом. На одной – девушка-рыбачка с оголенным правым плечом, на другой – гондольер с мандолиной в руках.

Сиври слабо улыбнулся:

– Я должен идти в ногу со временем. Не то впору закрывать лавку.

– Кто-нибудь заинтересовался Тинторетто? Сиври с печальным видом опустил голову.

– Увы, до сих пор никто. – Подумав немного, он добавил – Это портрет особенный. Он не на любителя…

Снимая портрет со стены, Трон подумал, что при хорошем освещении он внушает даже больший страх и трепет, чем в сумраке их салона. Альмаро Трон был изображен в темно-коричневом придворном наряде, на котором со временем проступили странные зеленоватые пятнышки; в руках прокуратор держал нечто, напоминающее платяную щетку. Присмотревшись повнимательнее, можно было увидеть, что он косит левым глазом.

– Сколько вы могли бы заплатить? – спросил Трон.

На лине Сиври появилось озабоченное выражение.

– Не больше четырехсот.

– Шестьсот, и я напишу вам квитанцию на семьсот пятьдесят, – предложил Трон.

– Четыреста пятьдесят, и вы дадите мне квитанцию на восемьсот, – возразил Сиври.

Внимательно изучив картину, он понял, что это копия. Отличная копия – но не больше. Однако он не был уверен, что Трону об этом тоже известно.

– Согласен, – проговорил Трон.

«Ага, значит, у него нет другого выхода», – подумал Сиври и вновь протянул ему руку.

– Договоримся на пятистах. – Ему стоило немалого труда скрыть улыбку. – Не желаете ли взглянуть на фотографии?

– С удовольствием, – согласился Трон.

Он подошел к столу, на котором стояли серые ящики с фотографиями; рядом с ними валялись кипы неразобранных снимков. В основном это были фотографии размером с нормальный почтовый конверт; причем каждая карточка была наклеена на картон и помещена в паспарту. В одном из картонных ящиков были фотографии зданий, стоящих вдоль Большого канала.

Фотопутешествие вдоль канала начиналось со здания вокзала; объектив фотографа следовал по левой стороне канала в направлении центральной площади. Фотографа заинтересовали не только дворцы знати. Трон обнарркил снимки палаццо да Мосто, складских помещений у переправы Гарцони и нового чугунного моста у здания Академии.

На главной площади города фотограф повернул в обратную сторону. Сначала шли фотографии городской пристани и палаццо Дарио, потом – палаццо Бальби-Вальер, палаццо Фоскари и палаццо Пизани-Моретта Трону было любопытно, вошел ли в эту коллекцию снимок палаццо Тронов. И точно, под фотографиями церкви Сан-Стае Трон обнаружил снимки родового дворца с облупившимся фасадом, малыми и большими водными. воротами и гондолой графини перед ними. Удивительное дело, но, разглядывая эти снимки, Трон вдруг растрогался и почувствовал симпатию к безымянному фотографу, который запечатлел его палаццо.

Трон отложил снимки зданий в сторону и увидел, что в коробке осталась всего одна фотография. Он ожидал, что это будет вид здания Фондако деи Турки или, например, церковь Сан-Симеон Пикколо, а вместо этого на последней фотографии (попавшей в эту коллекцию, скорее всего, случайно) были сняты молодая женщина и пожилой мужчина; они стояли, держась за руки, перед нарисованной на холсте гондолой. Оба были в костюмах семнадцатого века: мужчина – в панталонах по колено, парике и жабо с кружевами, женщина – в платье на кринолине. Женщину эту Трон никогда прежде не видел, а вот относительно мужчины мог поклясться, что откуда-то его знает. Только откуда?

Трону потребовалось с полминуты, чтобы вспомнить: он видел этого человека совсем недавно. Еще с полминуты ушло на то, чтобы сообразить: это надворный советник Хуммельхаузер. Надворный советник и молодая женщина стояли в обычном для позирующих людей положении.

Надворный советник явно был горд своей молодой спутницей, зато на лице женщины нельзя было не заметить некоторого смущения – как будто она делала что-то ей не подобающее. Кто она такая? Знакомая с бала-маскарада? Очевидно, речь шла о чем-то более серьезном, нежели случайное знакомство. Иначе надворный советник не стал бы сниматься с нею. Была ли она его невестой? Собирался ли Хуммельхаузер жениться на женщине, которая намного моложе его? Или эта привлекательная молодая особа рядом с надворным советником – его любовница?

Голос Сиври отвлек Трона от размышлений.

– Понравились вам эти фотографии, комиссарио? Есть среди них и снимки палаццо Тронов. Томмасео считает, что можно издать серию снимков и продавать их в изящной папке, к примеру.

Брови Трона поползли вверх.

– Вы сказали Томмасео?

– Это фамилия фотографа, который мне приносит фотографии на комиссию.

– Священник Томмасео? – Трон был практически уверен, что в списке пассажиров был священник и имя у него было такое же.

Сиври кивнул.

– Священник Томмасео из церкви Сан-Тровазо. Он оборудовал в своем доме нечто вроде фотоателье. Каждую заработанную лиру он отдает в общинную кассу для бедняков. Вы можете преспокойно навестить его и купить дагерротипы палаццо Тронов. Падре делает и большие снимки, которые помещает в изящные рамки. На Рождество, к примеру, он специально ездил в Вену, чтобы сфотографировать там зальцбургского архиепископа.

– Тогда эта фотография тоже сделана Томмасео. – Трон протянул Сиври фотографию со стола.

– Откуда она у вас?

– Лежала на дне коробки, – объяснил Трон.

– Этот снимок попал туда, скорее всего, случайно. Я верну ее падре Томмасео.

Трон широко улыбнулся.

– Может быть, я действительно попрошу падре сделать еще несколько снимков нашего палаццо. Пожалуй, я загляну к нему. И передам ему заодно эту фотографию.

Какое-то мгновение Трон опасался, что Сиври отклонит его предложение, но тот сказал лишь:

– Я дам вам для этого специальный конверт.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны. – У двери Трон остановился и оглянулся. – Если у вас объявится клиент, к примеру, иностранец, который изъявит желание купить картину, я мог бы поспособствовать ему в получении документов на вывоз. А вам бы я выдал справку, что речь идет о копии.

Сиври ухмыльнулся.

– На бумаге со штампом полицейского управления?

Трон серьезно кивнул.

– Да, на официальном бланке.

Сказав это, он не смог удержаться, чтобы не расхохотаться. Сиври к нему присоединился. Антиквар смеялся так громко, что Трон вышел в недоумении – уже не первый раз он подумал, что французское чувство юмора ему чуждо. Трон не мог понять, что же такого смешного нашел Сиври в его предложении помочь при случае…

Когда он вышел на площадь, офицеров перед кафе «Квадри» уже не было. Около Кампанильи – колокольни собора Сан-Марко ему встретились дамы в маскарадных полумасках. Прически у них были высокие, припудренные; дамы о чем-то оживленно переговаривались. Они наверняка возвращались домой после маскарада, который завершился даже не к утру, а далеко за полдень. Когда они проходили мимо, Трон разглядел, что одна из дам – переодетый мужчина.

На венецианском карнавале было позволено, можно сказать, все. Никто не находил ничего предосудительного в том, что кавалеры одевались в женские платья, а дамы, напротив, появлялись на балу в мужских нарядах. И наверняка есть десятки фотографий, на которых запечатлены дамы в мужских панталонах и мужчины в плиссированных юбках. Но что-то подсказывало Трону, что фотография надворного советника и молодой дамы рядом с ним – вовсе не снимок с карнавала.

19

Елизавета торопливо поднялась по лестнице и резко рванула на себя ручку двухстворчатой двери императорского кабинета. В приемной она сразу приблизилась к окну и, задыхаясь от злости на Тоггенбурга, отдернула гардину в сторону.

Солдаты в парадных мундирах на балконах базилики и башни с курантами стояли как каменные. Мужчины с дубинками все еще прохаживались по площади. Небольшими группами они бродили перед дворцом, явно не зная, что им теперь делать. Елизавета поняла, о чем сейчас раздумывают офицеры: выйдет ли она еще раз или сегодня никаких прогулок больше не будет? Два офицера переходили от группы к группе и отдавали какие-то распоряжения. Тоггенбурга видно не было, но Елизавета знала, что он тоже сейчас где-то на площади.

– Подзорную трубу! – Елизавета отвела руку назад, продолжая смотреть на дворцовую площадь.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы навести резкость. Теперь площадь была видна во всех деталях. Елизавете казалось, что она парит над ней, время от времени как бы повисая в воздухе. Вот в поле ее зрения попали двое детей, которые гонялись за голубями, и продавец, протянувший лейтенанту линцких уланов кулек с жареными каштанами.

Коменданта города она узрела перед входом в кафе «Квадри» в окружении полдюжины офицеров. «Наверное, полковник Перген тоже где-то там», – подумала Елизавета, глядя в трубу на коменданта. Тот выслушивал сообщение одного из офицеров. Когда офицер умолк, Тоггенбург широко улыбнулся и похлопал его по плечу.

Елизавета энергично повернулась и едва не задела подзорной трубой Кёнигсэгг по носу. Граф и графиня не понимали, чем было вызвано ее возбуждение, и ждали объяснений.

– Тоггенбург сегодня утром объявил мне, что на меня готовится покушение, – сказала Елизавета – У надворного советника якобы были при себе документы, которые свидетельствовали об этом. Поэтому-то его и убили.

К этому времени вся свита уже знала, что императрица находится в комнате для аудиенций, и Вастль внесла сюда угольные грелки. Одну из них она поставила у ног Елизаветы, севшей за письменный стол императора, а другую – у дивана, на котором расположились граф и графиня Кёнигсэгг.

– Выходит, вся суматоха из-за этого? – Графиня протянула руки к грелке, думая о том, что предпочла бы находиться в хорошо натопленных комнатах императрицы, а не в холодном кабинете императора.

Елизавета недовольно вздохнула.

– Теперь о каждом моем выходе в город я должна сообщать коменданту загодя – за два дня.

– Что ему известно об этих… планах заговорщиков? – Графиня Кёнигсэгг вздрогнула, произнеся последние слова.

– Абсолютно ничего, – сказала Елизавета – Документы, которые вез надворный советник в своем багаже, бесследно исчезли. Преступника удалось схватить, но после первого допроса он повесился в своей камере. И практически ничего не сказал.

А молодая женщина? – спросила графиня Кёнигсэгг.

Граф в этот момент низко нагнулся над грелкой и смотрел на императрицу снизу вверх, смешно наклонив голову, чтобы получше расслышать ответ императрицы. Обер-гофмейстеру не подобало принимать такие позы, но Елизавета решила не обращать внимания на эту вольность.

– Тоггенбург сказал, что ее тоже застрелили, как свидетельницу…

– Но ведь ее задушили! – возмущенно вмешалась графиня Кёнигсэгг.

Елизавета задумчиво взглянула на нее.

– Значит, кому-то понадобилось ввести Тоггенбурга в заблуждение.

Граф Кёнигсэгг был профессиональным военным, генерал-майором, – он хорошо знал армейские порядки.

– Старшему по званию докладывают то, что он хочет услышать, – пояснил он. – А Тоггенбургу хотелось услышать о таких вещах, которые послужили бы основанием мя принятия чрезвычайных мер. Поэтому полковник в своем донесении опустил все, что не соответствовало картине политического убийства. К примеру, то, что молодую женщину задушили после того, как подвергли издевательствам. Не пожелает ли ваше императорское величество просветить на сей счет Тоггенбурга?

Елизавета покачала головой.

– Не раньше, чем сама буду знать все об этом происшествии. Тоггенбург непременно спросит, откуда у меня эти сведения. Как я ему скажу, что получила их от любовника моей камеристки?

– Может быть, стоит установить контакт с этим самым комиссарио? – предложила Кёнигсэгг.

Ее муж засомневался:

– Это будет невозможно сделать без ведома Тоггенбурга.

Елизавета добавила:

– А Тоггенбург, по-моему, и слышать не желает о Троне.

Графиня так и встрепенулась:

– Вы сказали Трон, ваше императорское величество?

Елизавета кивнула.

– По-моему, его зовут именно так. Тоггенбург несколько раз назвал эту фамилию. А почему вы спросили?

– Потому что у нас есть приглашение на бал-маскарад в палаццо Тронов. Троны живут в своем палаццо в дальнем конце Большого канала. Мы с ними в родстве.

– Приглашение? На какой день?

– На нынешнюю субботу.

– Вы пойдете?

– Если ваше императорское величество не имеет ничего против…

– Сколько всего Тронов в городе?

Графиня Кёнигсэгг равнодушно пожала плечами.

– Не знаю. Но можно выяснить, о той ли семье идет речь…

Елизавета одобрительно улыбнулась.

– Если это он, появляется возможность поговорить с комиссарио, никого не ставя в известность. Что не означает, разумеется, что до этого разговора мы можем бездействовать.

– Что предлагает ваше императорское величество? – спросил граф.

– Надо узнать побольше о полковнике Пергене.

– Я поговорю об этом с Вастль и соответственно ее настрою. Пусть встретится со своим женихом, ну и…

– Считаете, у Вастль это получится? Задать нужные вопросы и запомнить полученные ответы? – медленно произнесла Елизавета. – Если бы кто-то сопроводил Вастль… Вам известно, где они обычно встречаются?

– В одном из ресторанчиков в Дорсодуро, – говорит графиня.

– Когда Вастль свободна?

– В четверг вечером.

– А кто будет спутником Вастль? – снова в разговор вступил граф Кёнигсэгг.

Елизавета встала столь решительно, что граф с графиней с удивлением переглянулись. Она приблизилась к окну, посмотрела на площадь. Два фонарщика переходили от одного столба к другому, приставляя к ним лестницы и зажигая газ. Новое газовое освещение было не особенно яркое, но оно придавало площади Сан-Марко уют, превращая ее в некое подобие огромного салона. Из кафе «Флориан», которое не попадало в поле зрения Елизаветы, доносилась веселая музыка.

Сначала Елизавета с удовольствием представила, как, набросив на плечи скромную накидку, перебегает через площадь и заходит в кафе – без всякой свиты; потом с не меньшим удовольствием подумала – не отправиться ли ей вместе с Кёнигсэггами на бал-маскарад к Тронам? Такой бал не сравнить со скучными гарнизонными балами, на которых офицеры вытягивались перед нею, прищелкивая каблуками. Елизавета и виду не подала, когда Кёнигсэгг упомянула о приглашении на этот бал, что почувствовала зависть.

Она обратилась к Кёнигсэгг.

– Вы пойдете вместе с Вастль, графиня. – И без всякого перехода отрывисто проговорила: – Пусть напишет своему жениху записку… условится о встрече… и предупредит… что в четверг придет не одна… С ней будет дама, которой потребуются от него кое-какие сведения… Намекните Вастль, что она внакладе не останется.

– Но у меня…

– Выходного шерстяного платья будет вполне довольно. И наденьте кожаные ботинки. Полагаю, до этого ресторанчика вам придется идти пешком. Не исключено, что заведение это из непритязательных, со столами без скатертей и опилками на полу. Одно из тех заведений, где после будничных трудов собираются рыбаки и гондольеры, чтобы немного отдохнуть и развеяться.

Елизавета умолкла, воображая этот освещенный газовым светом рай со скоблеными деревянными столами и посыпанным опилками полом, а между столиками итальянка с горящими от страсти глазами танцует тарантеллу. Елизавета вновь поймала себя на том, что завидует Кёнигсэгг. Однако от этой мысли ее отвлекла сама графиня.

Глаза ее широко распахнулись, лицо застыло, а рот открывался и закрывался, не издавая ни звука. Она напоминала рыбку в аквариуме.

Затем произошло непредвиденное: Кёнигсэгг бурно разрыдалась. Рыдала она довольно долго, потом выдавила через силу:

– Я… не могу сделать этого… Эберхардт…

Генерал-майор Кёнигсэгг посмотрел на императрицу. Он словно молил простить жену за эти слезы. И одновременно он, похоже, хотел сказать, что графиня действительно не может выполнить поручение императрицы и нужно придумать что-то другое.

Тут в воображении Елизаветы возникло видение – настолько живое и яркое, что его молено было разглядывать во всех деталях, как рисунок или картину, висящую на стене. Конечно же существует и другая возможность! Как она об этом раньше не подумала!

– Ну, есть еще одна мысль… А что если…

Она оборвала себя на полуслове, уже точно зная, что хотела бы сказать, но предпочитая до поры до времени оставить это при себе.

Ей всего-то и потребуется, что немного ваты, пара туфель без каблуков, черное платье и шерстяной платок. Елизавета понимала, что граф Кёнигсэгг вряд ли будет в восторге от ее плана, но чем дольше она думала о нем, тем больше он ей нравился.

Выйти из королевского дворца никакого труда не составит. Труднее будет вернуться сюда никем не замеченной, потому как Тоггенбург расставил часовых по всему периметру дворца. Но Елизавете было известно, где граф Кёнигсэгг хранит бланки пропусков с императорским вензелем. Она выпишет пропуск на имя одной из своих замужних кузин и скрепит его собственноручной подписью.

Сегодня к восьми Кёнигсэгги собрались в театр «Малибран» слушать оперу. Из дворца они должны выехать около семи. В ее распоряжении будет целых три часа. Вполне достаточно времени, чтобы разыграть маленькое представление, о котором она расскажет Кёнигсэггам позже.

Если погода изменится, она наденет простое шерстяное пальто, которое купила еще на Мадейре, на ноги – простые сапожки, а на голову видавшую виды меховую шапку. И не забыть бы варежки. Или взять муфту?

20

По пути к падре Томмасео Трон раздумывал о том, было ли случайным совпадением то, что надворный советник и падре оказались на одном пароходе? Или между ними существовала какая-то связь, которую следует выявить и понять? Многие коллеги Трона отказывались верить в случайные совпадения. Он придерживался иного мнения. То, что Томмасео и Хуммельхаузер прибыли в Венецию на одном пароходе, не обязательно исполнено тайного смысла. Однако, размышлял Трон, задать падре Томмасео несколько вопросов будет полезно и правильно.

Небо снова затянули тучи, когда Трон через полчаса после визита к Сиври оказался у канала Сан-Тровазо. Он перешел канал по узкому мосту и, обойдя вокруг церкви, оказался перед домом священника. Дернул вниз ручку звонка, вмонтированную рядом с дверью. Почти сразу дверь открылась; за ней оказалась пожилая женщина в белом накрахмаленном халате и в белом чепце. Лицо у нее было бледное, нездоровое; могло прийти в голову, что она никогда не бывает на воздухе. Она недоверчиво посмотрела на Трона маленькими воспаленными глазами.

– Что вам будет угодно?

– Я хотел бы переговорить с падре Томмасео, – просто ответил Трон, удивленный столь прохладным приемом.

– Позвольте узнать, кто вы?

– Комиссарио Трон.

– И что вам угодно?

– Это я предпочитаю объяснить падре Томмасео лично, – ответил Трон.

Женщина смерила его с головы до ног испытующим взглядом и, наверное, сделала вывод, что особых неприятностей этот визитер не принесет.

– Следуйте за мной, – коротко предложила она, повернулась и пошла, тем самым дав понять Трону, что дверь за собой он должен закрыть сам. В конце темного коридора она остановилась и постучала.

– Входите, – сказала она Трону, не ожидая приглашения изнутри. – Падре Томмасео говорит, что его дверь открыта для каждого в любое время.

Человек, которого звали падре Томмасео, сидел за столом и писал. Когда Трон переступил порог, он поднял голову, встал и, сделав несколько шагов навстречу, протянул ему руку, поросшую рыжеватыми волосами. Священник улыбался, но глаза его оставались серьезными и настороженными. Рукопожатие было несколько вялым для мужчины его возраста и телосложения. Трон предположил, что падре Томмасео около шестидесяти лет. «Он чем-то похож на Савонаролу[8]», – подумал комиссарио. Нос у священника был крупный, мясистый, несколько изогнутый, губы полные, чувственные. Седые волнистые волосы падали на плечи. В облике падре угадывалась твердость характера, скрытый душевный огонь.

– Добрый день, – сказал падре. – Чем могу служить вам, синьор…

– Трон, – сказал Трон.

Падре удивленно поднял брови.

– Комиссарио Трон?

Трон кивнул.

– Я пришел к вам, чтобы…

Но, прежде чем он закончил свою мысль, падре перебил его.

– Извините меня, комиссарио. Прошу вас, садитесь. Вот сюда. – Он взял стоявший у стены крепкий стул с гнутой спинкой, поставил перед столом и подождал, пока Трон сядет, прежде чем сесть самому. – Я догадываюсь, что привело вас ко мне. Эта самая история на «Эрцгерцоге Зигмунде», верно? – И, не дожидаясь ответа Трона, он продолжил: – Но ведь дело как будто уже закрыто? – На лице падре появилось выражение горести и недоумения. – Директор Пеллико!.. Кто бы мог подумать?…

Трон был просто поражен.

– Откуда вы знаете?! В газетах об этом не было ни слова!

– Знаю, – сказал падре Томмасео, – потому что я преподаю в этом приюте историю Библии. Все ошеломлены. – Он нервно вздрогнул – Однако, если дело закрыто, что привело вас ко мне, комиссарио?

Трон улыбнулся.

– Я по поводу ваших фотографий, падре.

Лицо Томмасео просветлело.

– Вы были у синьора Сиври?

– Месье Сиври сказал мне, что вы жертвуете вырученные за фотографии деньги в общинную кассу для бедняков?

Томмасео кивнул.

– Это небольшая помощь моей пастве…

– Нечасто бывает, что священник увлекается фотографией, правда? – сказал Трон.

Ответом ему был укоризненный взгляд Томмасео.

– Не пожелай Господь наш, чтобы мы занимались фотографированием, – в тоне привычного нравоучения проговорил священник, – для Него было бы проще всего не посвящать нас в тайны необходимых для этого материалов и в ход связанных со съемкой процессов.

– Безусловно, – подтвердил Трон.

Падре Томмасео чуть наклонился к нему через стол.

– Вы пришли ко мне из-за снимков, на которых запечатлен ваш родовой дворец?

– Собственно говоря, нет, – ответил Трон. Он достал из внутреннего кармана конверт, вынул фотографию Хуммельхаузера и положил на стол. – Один из ваших снимков попал в «дворцовую серию» совершенно случайно, как я понимаю.

Томмасео и бровью не повел, увидев снимок.

– А-а, надворный советник… – только и сказал он.

– Выходит, вы были знакомы с Хуммельхаузером, – сказал Трон; это был не вопрос, а факт, не вызывающий сомнений.

Падре Томмасео пожал плечами.

– Знакомы – слишком сильно сказано. – Поколебавшись, он продолжил: – Надворный советник недели четыре назад зашел в мое ателье. – Падре указал на дверь, за которой, наверное, это самое ателье и находилось. – Мы с ним заранее не договаривались. Но у меня было свободное время. И вообще, не в моих правилах отваживать возможных заказчиков.

– Вы не знали, кто он?

Падре Томмасео покачал головой.

– Нет. Надворный советник представился итальянской фамилией, хотя по-итальянски он говорил с заметным акцентом.

– И какой же фамилией он назвался?…

– Баллани. Он назвал еще адрес на площади Санта-Маргарита – Падре смотрел на Трона, ожидая его реакции, но, ничего не услышав, спросил: – Вам известно?

– Известно – что?…

Падре, казалось, удивился.

– Я-то подумал, что это и привело вас ко мне.

– Может быть, вы все-таки объясните мне, падре Томмасео, в чем дело? – Трон старался скрыть нетерпение, но ему это плохо удавалось.

Падре только улыбнулся.

– Вы внимательно присмотрелись к снимку? Например, к рукам этой женщины? К запястьям? К подбородку? К широким плечам? К тени над верхней губой? – Он положил фотографию на стол перед Троном.

Трон склонился над снимком и вдруг понял, на что намекал падре. Как он мог так долго не замечать очевидного? У женщины волевой мужской подбородок и крепкие мужские руки. А тень над верхней губой – след от сбритых усов. Трон поднял глаза на Томмасео.

– Вы хотите сказать, что эта женщина в действительности…

Падре развел руками:

– Да, эта женщина – мужчина!..

– Вы знали об этом, когда фотографировали их? Я хочу сказать: если на снимке заметно, что эта дама на самом деле мужчина, то вы могли обнаружить это…

– …еще до съемки. – Падре Томмасео вздохнул. – Я понимаю, о чем вы подумали, комиссарио.

Отвечу вам: нет. Если бы я догадался, что передо мной разыгрывается театральное представление, я бы, разумеется, попросил этих господ немедленно мое ателье покинуть. – Падре беспомощно развел руками. – Я, наверное, на какое-то время совершенно ослеп…

– А что, эта «псевдодама» и рта не открыла в вашем присутствии? Вы могли бы догадаться по голосу, что перед вами не женщина.

– У меня такой возможности не было, потому что говорил только надворный советник. То есть господин, назвавший себя Баллани. – Падре Томмасео возмущенно фыркнул. – Возможно, меня сбила с толку щедрость надворного советника. Прежде чем войти в ателье, он опустил в церковную кружку весьма значительную сумму. Мог ли я заподозрить, что эта женщина на самом деле мужчина? А если бы я ошибся?… Есть немало женщин, которые… – Падре Томмасео умолк:, может быть, потому, что опасался пуститься в рассуждения о том, в чем он, будучи человеком церкви, разбираться не должен был по определению. – …которые не столь хороши собой, как Пресвятая Дева, – закончил он со вздохом.

– А когда же вы догадались, кого сфотографировали на самом деле?

– Об этом мне сказала синьора Бьянчини, моя домоправительница, – Томмасео сокрушенно покачал головой. – Эта… этот… в общем, «псевдодама» оказался столь неосторожен, что попрощался с ней.

Трон поднял брови.

То есть он все-таки сказал что-то?

Томмасео только пожал плечами.

– Да, уже уходя, на пороге. И голос у него был несомненно мужской. Синьора Бьянчини очень удивилась: что это, мол, за чудеса такие? Ей и без того не по душе мое увлечение фотографией. И она косвенно упрекнула меня в том, что я… – Томмасео не закончил своей мысли и ограничился тем, что возмущенно воздел руки.

– Вы категорически отрицаете, что это была невинная карнавальная фотография? – спросил Трон, отлично сознавая, что в жизни падре не было места для пустых развлечений.

Падре заговорил медленно, словно его слушал тугодум:

– Нет, комиссарио. Я внимательнейшим образом изучил впоследствии этот снимок. Это – фото на память. На память о… Не хочу даже говорить, о чем…

– И теперь вы считаете, что они провели вас? Я угадал?

Томмасео поднял глаза, и Трон почувствовал его с трудом сдерживаемую ярость.

– Мне удивительно, что вы, комиссарио, задаете мне подобные вопросы, – сказал падре Томмасео. – Двое мужчин превращают меня в пособника своей греховной связи, и после этого вы еще спрашиваете, считаю ли я себя обманутым?

– Как же вы поступили, когда выяснилось, какого рода этот снимок?

– Я обратился к патриарху, чтобы спросить его духовного совета.

– И как отреагировал патриарх?

– Он сказал то же самое, что и вы, комиссарио. Что следует считать это обычной карнавальной фотографией. – Лицо падре Томмасео опять помрачнело. – Мне оставалось только молиться.

– Молиться? О чем?

– О том, чтобы Господь покарал грешников, которые насмехаются над Его верными слугами, – сказал падре Томмасео, улыбнувшись сквозь слезы. – Моя молитва была услышана. – Он возвел очи горе, словно лицезрея Всевышнего. – Я не собираюсь оправдывать того, кто совершил это преступление, – продолжил он. – Однако, кто бы ни убил надворного советника, он был всего лишь орудием в руках Господа.

– Надворный советник оставил вам свой домашний адрес?

– Вы говорите об этом… Баллани? – с презрением в голосе переспросил падре.

Трон кивнул.

– Да, о синьоре Баллани.

– Да. – Падре Томмасео потянулся за лежавшей на столе папкой, вынул из нее листок. – Площадь Санта-Маргарита, 28. – Уголки его губ презрительно вздернулись.

Трон положил фотографию обратно в конверт и поднялся.

– Полагаю, вы ничего не будете иметь против того, чтобы я взял фотографию с собой?

Падре безучастно взглянул на Трона.

– Две лиры.

– Не понял?…

– Этот снимок стоит две лиры, – холодно проговорил падре. – Можете заплатить их мне, я дам вам расписку, и деньги вам в управлении вернут, – не удержался он от улыбки.

21

Трон вышел на небольшую заснеженную площадку перед церковью Сан-Тровазо. Было холодно. К досаде Трона, хорошая погода, которой он так наслаждался утром, куда-то улетучилась. Направление ветра изменилось, теперь он дул с севера. Вдоль фасадов домов мела поземка, на небе, темно-свинцовом и суровом, в сторону города бежали серые облака. Когда Трон проходил по улице Фондамента ди Бордо, закружили первые снежинки: снегопад собирался с новыми силами.

Пока Трон переходил мост деи Пуньи и шел в направлении площади Санта-Маргарита, он размышлял над тем, как расценить реакцию Томмасео на известие о смерти надворного советника. Удовлетворение, которое испытал священник, узнав о гибели Хуммельхаузера, не заметить было невозможно. Наверное, падре Томмасео, убежденный в своем моральном превосходстве над большинством людей, был непоколебимо уверен в том, что на него-то подозрение не падет ни в коем случае. Или – не исключено и такое – возможно, падре Томмасео, убив и Хуммельхаузера и молодую женщину, теперь, после ареста и гибели Пеллико, почувствовал себя в полной безопасности? Не счел ли он, что такой поворот дела есть как бы знак свыше – мол, Господь держит свою длань над ним, своим орудием мести?

Какое-то время Трон пытался представить, как Томмасео в развевающейся сутане врывается в каюту надворного советника, дважды стреляет в висок Хуммельхаузеру, а потом душит молодую женщину, которую поначалу в пылу схватки принял за мужчину. Что этому противоречит? Что Томмасео – священника Священники, будучи всецело уверены, что выполняют волю Господню, не раз совершали преступления пострашнее, чем убийство мужчины и молодой женщины. Человек, подобный Томмасео, несмотря на религиозный огонь, горящий в сердце, холоден как лед и способен на все. Правда, при таком раскладе получается, что Грильпарцер невиновен. А ведь у него мотив куда существеннее, нежели у Томмасео!

Дом под двадцать восьмым номером, где проживал Баллани, оказался небольшим палаццо в готическом стиле на западной стороне площади, почти прямо напротив дома гильдии кожевников – Скуола деи Варотари; это было здание из красного кирпича, перед которым два-три раза в неделю торговали свежей рыбой.

В подъезде было холодно и сыро. На Трона пахнуло острыми запахами итальянской кухни. Он поднялся на третий этаж и увидел на свежевыкрашенной двери табличку с фамилией Баллани. Не обнаружив нигде ручки звонка, он постучал в дверь и, поскольку никто не отозвался, постучал еще раз, громче.

Прошла минута-другая, прежде чем дверь чуть-чуть приоткрылась и появилось лицо молодого человека, отдаленно похожего на женщину с фотографии.

Однако разглядеть черты его лица было непросто потому что человек прижимал к глазу скомканную тряпицу. Помимо того у него была рассечена и сильно вспухла верхняя губа. Похоже, что совсем недавно ему изрядно досталось в какой-то потасовке.

– Что вам угодно? – Человек внимательно смотрел на Трона; тот сразу подумал, что Баллани ждет кого-то с визитом.

– Синьор Рафаэль Баллани? Я комиссарио Трон.

Баллани открыл дверь пошире и отступил на шаг, пропуская Трона в квартиру.

– Входите, прошу вас, – пригласил он.

В коридоре было темновато, однако достаточно света, чтобы разглядеть царивший здесь и в прихожей беспорядок. Ящики комода, стоявшего у двери комнаты, были выдвинуты, их содержимое валялось на полу. Перед платяным шкафом у противоположной стены беспорядочно валялись пальто, жилеты, брюки, рубашки и туфли. Кто-то, по всей видимости, хорошо порылся в вещах Баллани и в ящиках комода, и этому человеку, вероятно, было безразлично, что после себя он оставил хаос.

Баллани, похоже, не считал нужным пускаться на сей счет в какие-то объяснения.

Вместо этого спросил:

– Вы принесли деньги для меня?

– Какие деньги, синьор Баллани?

Баллани уставился на Трона в недоумении.

– Деньги, обещанные мне полковником Пергеном.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю, синьор Баллани.

– Разве вас послал не полковник Перген?

Трон покачал головой.

– Я служу в городской полиции Венеции. И к полковнику Пергену никакого отношения не имею.

– Тогда я не понимаю, что вам от меня нужно.

– Я здесь для того, чтобы передать вам фотографию, за которой вы до сих пор не зашли к падре Томмасео – Трон вынул снимок из конверта. – Падре сказал мне, что снимок сделан примерно четыре недели назад в ателье, которое он оборудовал в собственном доме. Надворный советник Хуммельхаузер заказал ее на имя Баллани. Адрес, оставленный надворным советником, – площадь Санта-Маргарита, 28.

– А почему эту фотографию принесли вы?

– Потому что решил воспользоваться случаем, чтобы задать вам несколько вопросов.

– О чем?

– Ну, может быть, прежде всего о визите к вам полковника Пергена.

Баллани сильно удивился.

– Если ваше появление у меня как-то связано с убийством на «Эрцгерцоге Зигмунде», то, я думаю, военной полиции уже все известно.

Трон кивнул.

– Так оно и есть. Этим делом занимается полковник Перген. Однако несколько вопросов я все-таки. хотел бы задать.

– Хотя дело ведете вовсе не вы?

– Да, – коротко ответил Трон.

Баллани взглянул сначала на снимок в руке Трона, потом – испытующе – на самого комиссарио и проговорил со вздохом:

– Пройдемте в гостиную. Но у меня повсюду такой беспорядок, – добавил он.

Баллани несколько приукрасил ситуацию – в гостиной все выглядело еще хуже, нежели в коридоре. Почти весь пол был усеян листами бумаги, причем в большинстве своем это были ноты, выброшенные из двух больших шкафов. Дверцы шкафов были распахнуты, а одна, сломанная, висела на петле. Часть деревянных панелей, покрывавших стены, была вырвана – кто-то, вероятно, искал за ними ценности. Диван злоумышленник (или злоумышленники?) вспорол во всю длину – так что валявшиеся на полу ноты были покрыты конским волосом и шерстью из его набивки.

Но самое жуткое впечатление производила разбитая на мелкие куски виолончель, лежавшая посреди комнаты. На деку варварски наступили ногой, в правой части инструмента зияла большая дыра. Какие-то щепки валялись вокруг. Трон сам никогда не играл на струнных инструментах, однако по одному только сиянию лака понял, что виолончель была из дорогих.

Ярость вдруг охватила Трона Удивительно, что на борту «Эрцгерцога Зигмунда», при виде двух трупов, он был спокоен – не чувствовал ничего, кроме профессионального интереса. Сейчас же в нем закипала ярость. Почему это было так, Трон не понимал, да и не хотел понимать.

От Баллани не укрылась реакция Трона. Он сделал усилие и улыбнулся. Его лицо с распухшей верхней губой, с прижатой к глазу жалкой тряпицей – напоминало причудливую маску.

– Полковник Перген обещал, что мне возместят убытки, – сказал он. – Только я сильно сомневаюсь, что ему известна цена этой виолончели.

Скорее всего, звонок Трона заставил Баллани подняться с некоего подобия ложа, стоявшего перед одним из двух окон. Уцелело ли ложе после учиненного здесь разбоя, Трон сказать не мог, потому что оно было покрыто пледом. Баллани с кряхтением лег и жестом предложил комиссарио сесть на стул рядом. Потом окунул тряпицу в кастрюлю с водой, стоявшую на подоконнике, и снова приложил к глазу.

– Что здесь произошло, синьор Баллани? – спросил Трон.

– Около двенадцати часов мне нанес визит полковник Перген. Он хотел узнать, не хранил ли надворный советник у меня какие-то документы. Я ответил отрицательно. Тогда он сказал, что, если я скрываю правду, это для меня плохо кончится. Но поскольку надворный советник никогда никаких бумаг у меня не оставлял, я ничем не мог помочь полковнику. После него – примерно через час – ко мне заявилось несколько молодчиков, которые перевернули в квартире все вверх дном. А когда они, несолоно хлебавши, убрались, Перген появился вновь и попросил поставить его в известность, если какие-то документы надворного советника все-таки у меня в руках окажутся.

– Но он не признал, что субъекты, побывавшие у вас и учинившие весь этот кошмар, его люди?

– Нет. Он спросил меня, нуждаюсь ли я в помощи врача, и предложил деньги. Этой суммы, конечно, не хватит, чтобы возместить стоимость сломанной виолончели, но все-таки лучше, чем ничего…

– Сказал он вам, что убийца надворного советника схвачен?

– Вы хотите сказать, что дело закрыто?

Трон покачал головой.

– Скорее всего, нет. Но у полковника на сей счет другое мнение. Что вы знаете об убийстве?

– Я знал, что надворный советник прибудет в Венецию в понедельник, и, когда он не появился у меня вечером, пошел на пристань. Но у причала стояла только «Принцесса Гизела», и никто не смог мне ничего объяснить. То немногое, что я узнал об убийстве, рассказал мне портье отеля «Даниэли». Он же сказал, что следствие ведет военная полиция.

– А о том, что в каюте надворного советника нашли труп молодой женщины, он вам тоже рассказал?

– О чем, о чем? – изумился Баллани.

– О трупе молодой женщины.

– Нет, ничего подобного не было. А кто эта женщина?

– Проститутка. Скорее всего, надворный советник познакомился с ней в порту Триеста и пригласил в свою каюту.

– Это совершенно исключено, – сказал Баллани. – Надворный советник женщинами не интересовался.

– Вам об этом доподлинно известно?

Несмотря на распухшую губу, Баллани осклабился.

– Мы с надворным советником знакомы четыре года.

– Вы были дружны с ним? – спросил Трон, стараясь, чтобы вопрос его прозвучал невинно.

Баллани только дернул плечом и сказал после паузы, не глядя на Трона:

– Я был виолончелистом в «Ла Фениче».

– Значит, вас уволили?

Баллани кивнул.

– А почему?

– Один из моих братьев отправился вместе с Гарибальди на Сицилию, а я никогда не скрывал, что разделяю его политические взгляды.

Трон покачал головой.

– Не было еще случая, чтобы кого-то увольняли из оркестра «Ла Фениче» по политическим мотивам, синьор Баллани.

Баллани вздохнул.

– Ну, допустим, была и другая причина.

– Так в чем дело?

– Директор «Ла Фениче» положил на меня глаз.

– Князь Манин?

Баллани кивнул.

– Он помыкал мной, скотина такая! А когда я ему отказал, он меня вышвырнул! Якобы из-за моей политической неблагонадежности! – Баллани умолк, чтобы снова смочить тряпицу, которую прикладывал к глазу. – Месяц спустя я познакомился на площади с Леопольдом. Я был сам не свой, а он был очень ласков со мной. – Баллани задумался. – А вы уверены что в каюте Леопольда нашли женщину, а, например не… – Он не договорил до конца, – У надворного советника была слабость к молодым мужчинам, похожим на… – Он опять оборвал себя на полуслове.

– Совершенно уверен. Я сам ее видел. Женщина была обнажена.

Баллани мрачно молчал, о чем-то размышляя. Трон счел, что лучше будет его не торопить. Несколько погодя Баллани сказал:

– А не могли бы вы мне объяснить, по какой причине полковник Перген отстранил вас от расследования, комиссарио?

Трон решил сказать Баллани правду.

– Потому что это дело политическое. Бумаги, которые вез в своей каюте надворный советник, якобы имели отношение к покушению на императрицу.

Баллани пристально посмотрел на Трона здоровым глазом и усмехнулся.

– Глупости все это, комиссарио. Документы, якобы похищенные на «Эрцгерцоге Зигмунде», Перген и искал у меня. А они к политике не имеют ни малейшего отношения.

– А к чему они имеют отношение?

– Вы помните о самоубийстве фельдмаршала барона Эйнаттена?

– Начальника армейского интендантства?

Баллани кивнул.

– Будучи под следствием, он покончил с собой в тюремной камере. Его обвинили в задержке поставок для императорской армии во время кампании 1859 года. Я говорю о той же самой афере, которая год спустя привела к самоубийству министра торговли.

– Какое отношение это имеет к полковнику Пергену и надворному советнику?

– По делу о хищении проводились разного рода следственные действия, и к некоторым из них в качестве военного эксперта имел самое непосредственное отношение полковник Перген. – Баллани сделал небольшую паузу. – Сам процесс завершился оправданием обвиняемых – по прелюбопытнейшей причине, как установил надворный советник совершенно случайно! Но для Пергена все сложилось не очень удачно, потому что обнаружились некоторые документы…

– Вы хотите сказать, что документы касались…

– …роли Пергена в вынесении оправдательного приговора. Полковник взял взятку. Документы доказывают это неопровержимо.

– И попади эти документы в самые высокие инстанции, Пергену пришел бы конец?

Баллани в знак согласия кивнул.

– Так оно и есть. А мне случайно стало известно, что этот самый блестящий офицер, что приходится племянником надворному советнику, хорошо знаком с Пергеном. – Баллани многозначительно посмотрел на Трона, не считая необходимым произносить вслух то, о чем и так можно было догадаться.

– Вы выдвигаете очень серьезные обвинения против полковника Пергена и лейтенанта Грильпарцера, – подчеркнуто холодно проговорил Трон.

– Ведь вы сами сказали, что есть еще целый ряд открытых вопросов. Теперь вы видите, что не ошиблись…

– К сожалению, у нас в руках нет никаких доказательств, а без доказательств я мало что могу предпринять. Как вы думаете, знает Перген о том, что вам все об этих документах известно?

Баллани развел руками.

– Трудно сказать. Я ни словом не дал понять ему что я во многое посвящен.

– И теперь?…

– Теперь я жду, когда мне принесут обещанную сумму. И когда исчезнет синяк под глазом…

Трон поднялся со стула.

– Вы очень помогли мне, синьор Баллани. Могу я быть чем-то вам полезен?

Ответ Баллани последовал так скоро, будто он только этого вопроса и ждал.

– Думаю, да.

– Чем же?…

– Выясните, кто убил надворного советника, – сказал Баллани.

Дойдя до двери, Трон оглянулся и увидел, что Баллани сидит в прежней позе, прижимая тряпицу к глазу. Виолончелист хмуро смотрел ему вслед. Блеклый свет тусклой лампы поблескивал на его волосах.

Если то, что рассказал Баллани, соответствует истине, размышлял Трон, все вдруг обретает смысл: и та торопливость, с которой Перген отстранил его от дела, чтобы взяться за расследование лично, и то, что полковник в разговоре с ним скрыл, что знаком с лейтенантом Грильпарцером. Есть теперь и объяснение для размолвки, которая случилась в казино «Молин» между Пергеном и Грильпарцером. Очевидно, Грильпарцер отказался передать полковнику документы или запросил за них сумму большую, чем согласен был дать Перген. Тем не менее оставалось еще много неясного: какую роль во всей этой истории играла убитая молодая женщина? И главное: как отреагирует Шпаур на рассказ Баллани? А вдруг полицай-президент просто-напросто отмахнется от Баллани за отсутствием доказательств? Или немедленно доложит обо всем Тоггенбургу? Трон не мог себе представить ни того, ни другого.

Снегопад тем временем пошел на убыль. Если не считать нескольких детей, безуспешно пытавшихся слепить снеговика, на площади Санта-Маргарита было безлюдно. Трон поднял воротник своего старого пальто, надвинул на лоб цилиндр, сунул руки в карманы и ускорил шаги. Возле Скуола деи Варотари ему встретилась старушка, которая везла на санках хворост. За ней неловко, но быстро шел по снегу высокий господин. Проходя мимо, он взглянул на Трона. Согласно правилам вежливости, следовало поклониться встречному. Тем более что встречный узнал Трона, да и Трон сразу узнал его – это был полковник Перген. Он торопился к синьору Баллани…

22

Ночью опять шел снег. Когда Трон на другое утро направился в управление полиции, он увидел, что никому и в голову не пришло сгрести снег и сбросить в каналы или, по крайней мере, проложить пешеходные дорожки на тротуарах, где его намело по колено. Как обычно, венецианцы понадеялись на то, что погода изменится и проблема решится сама собой; они удовольствовались тем, что наблюдали, как хорватские егеря убирают снег с площади Святого Марка, с центральных улиц и переулков, а также с прилегающей к площади части Рива делла Скьявони.

Слабый ветер вздымал снеговые облачка над тротуарами. Временами он усиливался – и тогда снег взлетал веселыми вихрями, облепляя фигуру Трона и мешая видеть дорогу. Зима в Венеции была невыносима и казалась бесконечной…

Когда около одиннадцати утра Трон добрался до цели, часовые, стоявшие у входа на площади Сан-Лоренцо, отдали ему честь, не скрывая удивления. По меньшей мере половина сотрудников управления полиции воспользовалась снегопадом как поводом не выходить из дома, и это было не лишено смысла: в той же мере, в какой снег препятствовал активности всех жителей Венеции, он умерял активность правонарушителей. Трон знал по собственному опыту, что в те дни, когда случались наводнения или – как сегодня – город заваливало снегом, кривая преступности резко падала. Так что, если на работу приходила хотя бы половина сотрудников, этого было вполне достаточно, чтобы справиться со всеми проблемами.

Оказавшись в своем кабинете, Трон первые три четверти часа безуспешно пытался выяснить, какой безмозглый осел растопил здесь утром печь. Огонь едва теплился и сильно тянуло дымом – очевидно, в печь засунули сырые поленья. Еще минут сорок у него ушло на чтение «Венецианской газеты», которая и сегодня – скорее всего, по указанию Тоггенбурга – ни единым словечком не упомянула о происшествии на «Эрцгерцоге Зигмунде», зато всю первую полосу отдала под материалы о грядущей установке фонарей газового освещения, подчеркивая, что делается это по желанию и повелению императора.

Около половины второго, когда Трон уже был уверен, что и Шпаур счел излишним показываться сегодня в управлении, на пороге его кабинета появился сержант Босси.

– Барон хочет поговорить с вами, комиссарио.

– Прямо сейчас?

Сержант козырнул.

– Немедленно.

Спустившись на этаж ниже, Трон постучал в дверь кабинета Шпаура и нажал на ручку двери. За ней послышалось ворчание, которое он счел приглашением войти.

Полицай-президент оторвал взгляд от бумаг. Выглядел он очень сосредоточенным.

– Садитесь, комиссарио.

На столе Шпаура, обыкновенно пустом, сегодня лежало пухлое дело – возможно, с отчетами Пергена. Тут же стоял кофейник, рядом кофейная чашка и коробка конфет «Демель». Число комочков пестрой бумаги доказывало, что Шпауру нравились эти конфеты. И, конечно, на серебряном подносе красовались початая бутылка коньяка и небольшая пузатая рюмочка. В отличие от кабинета Трона здесь было хорошо протоплено. Большая кафельная печь давала столько тепла, что барон даже приоткрыл окно.

Шпаур подождал, пока Трон сядет. Потом безо всякого вступления сказал:

– У меня сегодня утром был разговор с полковником Пергеном.

– О двойном убийстве на пароходе? – осведомился Трон.

Шпаур кивнул.

– Он присоединился ко мне у «Даниэли». За завтраком.

Трон был вынужден подавить улыбку. Полковник нарушил неписаное, но незыблемое правило, возможно, ему неизвестное: не докучать полицай-президенту служебными делами во время обеда, сколь бы важными эти дела ни были.

– И чего он хотел, господин барон?

– Сесть за один стол со мной. – Шпаур не скрывал возмущения.

– За ваш стол…

Шпаур фыркнул.

– Да, он сел напротив меня, и избежать этого я не мог. Он сел – и все тут! Не дожидаясь моего приглашения! – Взгляд Шпаура как бы резюмировал: полковник Перген невежа.

– Он хотел передать вам какие-нибудь бумаги? – Трон вопросительно посмотрел на лежавшую перед Шпауром папку.

Шпаур мотнул головой.

– Нет. Отчеты успел принести в управление его адъютант. Он хотел поговорить со мной за завтраком.

– О чем же?

Шпаур взял из коробки трюфель, развернул, положил в рот и запил кофе.

– Речь шла о вашем визите к некоему Албани.

– Баллани.

Шпаур передернул плечами.

– Пусть будет Баллани, мне все равно. У полковника Пергена сложилось впечатление, что ваш визит к синьору Баллани как-то связан с историей на судне «Ллойда».

– Он жаловался на меня? – спросил Трон.

– Нет. Жалоб с его стороны не последовало, – ответил Шпаур. – Он хотел лишь выяснить, чего вас вчера понесло к этому Баллани. Он вас.

Трон вздохнул.

– Он увидел меня, когда я выходил из дома Баллани.

– Полковник, похоже… – Шпаур ненадолго умолк, подыскивая подходящее слово. – Он, похоже, был несколько обеспокоен, – сказал наконец полицай-президент, отпил кофе и бросил на Трона вопросительный взгляд.

– У него есть все основания для беспокойства, – сказал Трон.

– Почему?

Трон доложил о том, что ему стало известно вчера ограничившись, правда, сухим перечнем фактов: найденной у Сиври фотографией, визитом к падре Томмасео и разговором с Баллани.

Шпаур прислушивался к его словам со все возрастающим интересом. Когда Трон завершил свой рассказ, полицай-президент кинул обратно в коробку конфету, которую только что развернул, схватил бутылку за горлышко, налил себе полную рюмку, залпом выпил и спросил:

– Вы утверждаете, будто лейтенанту Грильпарцеру было поручено – полковником Пергеном – убить надворного советника и завладеть документами?

– Это вы сделали такой вывод, господин барон.

– А он напрашивается, – сказал Шпаур. – Он же объясняет и ссору Грильпарпера с Пергеном в казино «Молин». Грильпарцер оставил документы у себя, чтобы…

– Чтобы шантажировать ими полковника, – закончил за него Трон.

– И чего вы теперь ожидаете от меня, комиссарио? – Шпаур снова потянулся за коньяком. – Чтобы я обратился к Тоггенбургу? – Подумав немного, он покачал головой и сказал, подытоживая: – Но я никак не могу на это пойти.

– Потому что у нас слишком мало фактов?

Шпаур свел брови, насупившись.

– Потому что у нас вообще никаких доказательств нет.

– А то обстоятельство, что Перген скрыл от меня, что знаком с Грильпарцером?

– Грильпарцер может быть одним из информаторов Пергена. О чем он, откровенно говоря, вовсе не обязан вам докладывать.

– А как насчет показаний Баллани?

Шпаур только рукой махнул.

– Я говорю о доказательствах, комиссарио. Есть у этого Баллани в руках нечто, доказывающее, что его обвинения – не пустые слова и что Перген – взяточник?

Трон отрицательно хмыкнул и ответил:

– Нет. Однако можно вернуться к материалам процесса и тщательно их изучить. Вполне могу допустить, что там мы кое-что обнаружим. Особенно сейчас, когда мы знаем, что именно следует искать.

– Но как нам подступиться к документам процесса, а, комиссарио? Процесс, которым руководил полковник Перген, был процессом военного суда. Чтобы попасть в военный архив в Вероне, нам следует испросить разрешения Тоггенбурга. А Тоггенбург пожелает узнать, зачем нам это нужно.

– Вы ему все объясните.

Шпаур порывисто встал. Подошел к окну, открыл его пошире, прогнав двух голубей, устроившихся на подоконнике. Они поднялись в воздух и, паря, устремились в сторону площади Сан-Лоренцо, а потом исчезли за зданием церкви. Минуту-другую Шпаур стоял, уставившись в пространство. Потом вернулся к столу и сел в кресло.

– И что же мне сказать Тоггенбургу, комиссарио? У вас есть снимок, значение которого можно истолковать и так и этак. Вы располагаете сведениями, которые фактами не подтверждаются. Несомненно лишь то, что люди Пергена перевернули в квартире Баллани все вверх дном и сломали виолончель. Не исключено, он сам просто хочет отомстить за это Пергену…

– Вы думаете, Баллани всю эту историю выдумал?

– Доказательств у него, во всяком случае, нет. Вы разве исключаете, что Перген мог искать бумаги не только политического характера?

– Конечно, нет!

– Вот видите! Как же я после этого пойду к Тоггенбургу и скажу ему: «Дорогой Тоггенбург, все было совсем не так, как сказано в отчете Пергена. В действительности за убийством надворного советника сам Перген и стоит. Это он поручил лейтенанту Грильпарцеру убить собственного дядю. И чтобы это обстоятельство не сделалось достоянием общественности, полковник Перген взял расследование на себя, найдя для этого сверхоригинальное обоснование: речь-де идет о покушении на императрицу. После этого он арестовал ни в чем не повинного Пеллико и так: на него нажал, что тот признал себя виновным в преступлении, которого не совершал. Это все мне, Шпауру, известно от комиссарио Трона, который, будучи формально отстранен от ведения дела, продолжал им заниматься на собственный страх и риск. А то, что ему стало известно, он узнал от бывшего виртуоза-виолончелиста, у которого была связь с надворным советником».

– Вынужден признать, все это не слишком впечатляет. Но если то, что сказал Баллани, правда, в этом случае…

– Если… может быть… не слишком впечатляет! – Шпаур заерзал на своем кресле. – Этого мало, ох как мало, комиссарио! Разве вы не видите? Фактов у вас нет. И у Баллани вашего тоже никаких доказательств нет, кроме его собственной версии случившегося. Но кто ему поверит?

– Но ведь вы не утверждаете, будто все это ложь?

Пожав плечами, Шпаур отправил в рот очередную конфету.

– Все на свете может быть. Но это еще не основание, чтобы…

– А как мне с этим быть впредь, ваше превосходительство?

– С этим? Ни сейчас, ни впредь – никак, комиссарио. Забудьте обо всем.

– Я мог бы еще раз поговорить с Моосбруггером.

– О чем?

– Если правда, что надворный советник женщинами не интересовался, возникает естественный вопрос, каким образом эта молодая особа оказалась в его каюте.

Шпаур пожал плечами и проглотил еще одну конфету.

– Ну, мало ли – каким образом. Разве в этом суть дела? Вы считаете, что Моосбрутгер мог бы вам это объяснить?

– Вполне возможно…

Шпаур раздумывал очень недолго, прежде чем сказал:

– Хорошо. Поговорите с Моосбруггером, я не против. Только помягче вы с ним, помягче. Этот старший стюард более влиятельная особа, чем мы с вами вместе взятые. И еще кое-что, комиссарио. – Он понизил голос, будто опасался, что за дверью их кто-то подслушивает; даже через стол перегнулся, чтобы Трон его лучше слышал. – С Моосбрутгером вы встретитесь как бы без моего ведома. Я вам уже объяснил, что дело закрыто и что полковник Перген, надо полагать, придает большое значение тому, чтобы вы в эту историю не впутывались.

Полицай-президент посмотрел в окно. Сильный порыв ветра широко распахнул его и бросил в кабинет снег с подоконника. Шпаур поднялся и прикрыл окно, не накидывая крючка.

– «Эрцгерцог Зигмунд» завтра выходит из порта по обычному расписанию, – сказал он, подавая на прощание руку Трону. – Так что вы должны успеть переговорить с Моосбруггером завтра до полудня.

23

Елизавета сидела перед зеркалом, что на ее туалетном столике, и повторяла:

– Птичий гам, птичий гам, птичий гам…

Она могла бы с таким же успехом выговаривать «бутерброд с вареньем» или «дом на площади»; дело не в смысле слов, а в том, как она их произносила. Комочки ваты, которые она положила себе за щеки и под верхнюю губу, должны были заметно изменить ее произношение. Елизавета хотела говорить свободно, но чтобы голос ее при этом не был узнаваем.

Две керосиновые лампы, стоящие справа и слева от зеркала, хорошо освещали ее лицо. Это было важно для того, чтобы постоянно следить за тем, как изменяются его черты вследствие экспериментов с комочками ваты.

Пока больших изменений не было, но Елизавета понимала, что главное – создать впечатление некой маски. А значит, надо так ловко пристроить во рту вату, чтобы щеки округлились. Еще важнее при этом научиться улыбаться так, чтобы вата была не видна. Елизавета хотела знать, какой ее увидят люди. Заподозрят ли игру? Почувствуют ли обман? Она с увлечением продолжала разглядывать свое лицо. Комочек за правую щеку, комочек за левую. И так без конца, пока не будет хорошо…

Восемь часов. Удары колокола на Башне часов хорошо слышны в гардеробной. Чета Кёнигсэггов с полчаса как оставила королевский дворец.

Вастль она передала, что собирается сегодня лечь спать пораньше. Так она говорила всегда, когда хотела, чтобы после ужина ей никто не докучал. Надо думать, сейчас Вастль не в своей узкой комнатке в противоположном конце коридора, а внизу, на кухне.

Елизавета засунула еще один комочек ваты между щекой и десной, повторила в последний раз «птичий гам» – что прозвучало немного неразборчиво, похоже на «щичий гам» – и оценила свое отражение в зеркале.

Оттуда на нее глядела женщина лет тридцати. Комочки ваты оттянули и округлили щеки, подбородок выдвинулся несколько вперед, так что у женщины в зеркале появилось отдаленное сходство с молодым ротвейлером. Внизу, на площади, подумала Елизавета, такая особа вполне сошла бы за офицерскую жену, за молодую управляющую вдовы-генеральши или за компаньонку знатной дамы, способную при случае, не моргнув глазом, поднести до кареты чемоданы.

Да, удачно все вышло: теперь Елизавету вряд ли кто узнает – с волевым выдвинутым вперед подбородком! Да и голос у нее сильно изменился, стал гораздо ниже и вдобавок хрипловатым. Елизавета долго репетировала, чтобы он звучал именно так.

– Щас пойду шпущусь на плошать, – громко произнесла она, нажимая на шипящие звуки. Елизавета расхохоталась, но тут же заставила себя замереть: не дай Бог выпадут изо рта комочки ваты! Ужасно, если это случится при зрителях! Что тогда делать? Прилюдно засовывать их обратно в рот?!

Некоторое время спустя Елизавета стояла под аркадами здания Новых Прокураций, подняв воротник суконного пальто. Ветер сник, над площадью летали голуби, а сама площадь в этот час была совсем безлюдна. Два священника из собора Сан-Марко шли через площадь мимо группы офицеров, а на дальней стороне, перед вратами собора, играли дети. Воздух был свежий, мягкий. Пахло морем, замерзшими водорослями. Этот запах настигал Елизавету при пробуждении, когда Вастль по утрам распахивала окна в ее спальне, но здесь он, конечно, был свежее, острее. Елизавета сделала вывод: все ей сейчас кажется иным, более ярким, приятным, красивым, потому что она впервые с октября прошлого года – впервые после своего прибытия в Венецию – вышла на прогулку без привычного эскорта: без Кёнигсэггов и без офицеров, отвечающих за ее безопасность.

Елизавета шагала по тротуару с удовольствием и иногда, как ребенок, перепрыгивала с одной квадратной плиты на другую: влево-вправо, вправо-влево… Было легко, весело и чудилось, будто тело потеряло вес. Елизавета подумала, не купить ли кулек жареных каштанов (деньги она на всякий случай с собой прихватила) и прогуляться до «Даниэли» или, по крайней мере, до причала у набережной. Ей было удобно в длинном, по щиколотки, суконном пальто, прикрывающем ее сапожки на пуговках. Пальто – приталенное, облегающее – выгодно подчеркивало стройную фигуру. Такая фигура не может не понравиться мужчинам.

Здесь, на площади, мужчины запросто заговаривали с незнакомыми дамами. Елизавете это было известно от Кёнигсэгг, как бы осуществлявшую ее связь с внешним миром. Графиня знала все особенности жизни в Венеции. Она без всякого сопровождения посещала венецианские магазины и была в курсе тысячи Разных вещей. Что же до вольностей, которые допускались на площади, то это прежде всего относилось к офицерам императорской армии. Они были способны без затей заговорить с кем угодно – даже с дородными замужними венецианками. Для последних, поясняла Кёнигсэгг, это дело вполне обычное. Для них нет ничего неприличного в том, что к ним обратится незнакомец, – это считается вполне естественным. Если у замужней венецианки есть возлюбленный, это ни к какому скандалу между ним и мужем не приводит. Друга этого именуют чичисбеем, а мрк, который возможно, сам исполняет роль чичисбея при другой венецианке, считает, что ничего особенного не происходит, и общается, по словам Кёнигсэгг, с возлюбленным жены спокойно, без тени намерения вызвать его на дуэль и убить. Елизавете это понравилось. Она шла вперед, и время от времени ей встречались кавалеры, которых она представляла в роли своих чичисбеев. Впрочем, она сильно сомневалась, что это оставило бы равнодушным Франца-Иосифа.

Елизавета прошла мимо башни с часами и портала собора Сан-Марко, оказалась на площади Пьяццетта, под статуей крылатого льва, и остановилась, глядя на залив Сан-Марко. Тут же она купила кулек горячих каштанов, заплатив монетой, которую прежде и в руках не держала, и получила сдачи более мелкие и уже совсем незнакомые монетки. Ватные комочки во рту не дали полакомиться каштанами, но кулек, свернутый из «Венецианской газеты», на ощупь был теплый и приятно согревал пальцы. Чутье подсказало Елизавете, что этот кулек очень подходит к ее простецкому наряду.

Она намеревалась пробыть на площади минут пятнадцать: их должно было вполне хватить для того, чтобы к ней обратился кто-то из господ офицеров. Тогда у Елизаветы будет еще минут десять (а если офицер ей понравится – даже немножко больше) на болтовню с кавалером. Попрощавшись с ним, она преспокойно вернется во дворец еще до возвращения Кёнигсэггов из «Малибрана».

На площади становилось людно. Все устремлялись на набережную, к молу, чтобы не пропустить момент, когда над лагуной взойдет луна – как гигантский фонарь – и окатит канал Джудекка волнами таинственного света… Мимо Елизаветы прошли два офицера в мундирах линцких саперов, за ними драгунский ротмистр с полным кульком фриттолини, а прямо перед ней, так близко, что его белая офицерская накидка едва не задела ее, остановился лейтенант императорских егерей. У него был выразительный скульптурный профиль. Елизавета взволнованно подумала, что сейчас лейтенант повернется и заговорит с ней, но он ушел прочь, даже не оглянувшись. Что ж, не страшно – ведь пока еще есть время: Елизавета здесь никак не дольше получаса. Она прогулялась по площади, дошла до моста делла Палья, повернула вспять перед самыми его ступеньками и повторила маршрут в обратном направлении. Мимо нее то и дело проходили офицеры, группами и поодиночке. Никто с ней не заговаривал, и ей это казалось странным.

Она попыталась вызвать кого-нибудь на разговор, используя нехитрые уловки, но тщетно. Наконец Елизавета остановилась, беспомощно оглядываясь по сторонам, сделав вид, что заблудилась, – но двое императорских егерей, этакие невежды, прошествовали мимо строевым шагом. Даже не взглянули на одинокую даму! Приметив офицера-сапера, она уронила на снег носовой платок, а офицер отвернулся и закурил сигару. Не будь ситуация, позволившая Елизавете так хорошо узнать офицерские манеры, несколько щекотливой, она непременно поделилась бы впечатлениями с Францем-Иосифом. Теперь же ей оставалось только подвести черту под малоудачной вылазкой в город, которая продлилась в общей сложности около часа, ну, может быть, чуть дольше. Елизавета не помнила точно, когда она вышла из дворца, но знала, что пора возвращаться.

Почему-то она этого не сделала, а повернула направо, прошла мимо кафе «Ориентал», мимо офицеров, которые даже не удостоили ее взглядом, и остановилась лишь в нескольких шагах от ступенек, ведущих на мост делла Дзекка. Здесь цепочка газовых фонарей заканчивалась, и, если бы не луна, этот небольшой участок набережной и стена дворца спрятались бы в полной темноте.

Елизавета одиноко стояла на набережной, подняв глаза на окна комнат, в которых жила с октября прошлого года Окна обоих нижних этажей были освещены, а на третьем, где жила она и супруги Кёнигсэгг, было темно. Только в одном из окон светилось что-то; по расчетам Елизаветы, это было окно графини. Значит, она сама, Елизавета, оставила зажженной керосиновую лампу на письменном столе, сидя за которым выписывала себе пропуск на подставное лицо. Вопиющая забывчивость, если только Елизавета не ошиблась, и свет горит не в комнатах графини, а в ее собственной спальне…

Елизавета пошла направо от пристани. Под ногами тонко поскрипывал снег. Неожиданно она остановилась, решив еще раз пересчитать окна на фасаде дворца. Ее беспокоил свет в окне – чем дальше, тем сильнее. Счет Елизавета начала от правого угла дворца: два окна в ее комнате, одно в гардеробной, потом четыре окна большого салона, потом два окна салона поменьше, за ними окна столовой и, наконец, окна…

– Синьора?

Голос человека, обратившегося к ней, явно принадлежал не итальянцу. Елизавета резко повернулась.

24

Последний резкий толчок весла в форколе,[9] удар носа о каменные ступени водных ворот театра «Ла Фениче» – и за полчаса да начала представления Трон вышел из гондолы. Он сдал пальто в гардеробе, получил розовый картонный прямоугольник с номером – их завели в театре еще в его детские годы – и проследовал через фойе в партер, сел на одно из приставных мест, оставляемых обычно для театральных врачей, и стал наблюдать за тем, как театр заполняется театралами – степенными жителями Венеции, иностранцами и императорскими офицерами. Многие офицеры были в парадных мундирах своих полков, как будто ожидали появления в театре членов императорской семьи. Однако император был в Вене, а о желании императрицы посетить театр Трон ничего не слышал.

Трон лишь однажды видел императорскую ложу занятой, это было еще во времена императора Фердинанда, посетившего театр в честь повторного открытия «Ла Фениче»: театр был отремонтирован в рекордный срок, всего через год после страшного пожара 1836 года, который уничтожил почти все здание. В императорской ложе сидел седой худощавый мужчина, отвечавший усталой и несколько смущенной улыбкой на пылкие возгласы «виват!». О том, что двенадцать лет спустя венецианцы восстанут против него, в 1837 году никто и помыслить не мог; тем более никому в голову не приходило, что еще двенадцать лет спустя объединение Италии в единое королевство станет как никогда близким и возможным. Тогда Трон думал, что австрийцы останутся в Верхней Италии на вечные времена. А нынче он, подобно большинству венецианцев (а возможно, и самих австрийцев), нисколько не сомневался в том, что дни владычества дома Габсбургов в Венеции сочтены.

Около восьми часов появился театральный врач доктор Пасторе. Трон встал, поздоровался с ним и медленно стал подниматься по ступенькам, ведущим в ложу княгини, не переставая размышлять о своем разговоре со Шпауром. Полицай-президент недвусмысленно дал ему понять, что считает дело закрытым. С другой стороны, Трон не сомневался, что Баллани сказал ему правду; мысль, что и преступник и его закулисный режиссер могут остаться безнаказанными, выводила его из себя.

Да, но что он мог предпринять? Через голову Штаура обратиться к коменданту города? Или прямо в штаб-квартиру в Верону? Трон прокрутил эту мысль так и этак и тут же отказался от нее. Шпаур прав. У них нет никаких фактов, подтверждающих показания Баллани. Кто поверит на слово потерявшему место службы виолончелисту, живущему за счет связей с мужчинами (Трон подозревал, что надворный советник не единственный друг Баллани)?

А княгиня? Поверит ли она словам Баллани? Княгиня уверена, что Пеллико никакого отношения к убийству не имеет – следовательно, убийца кто-то другой. У истории, рассказанной Баллани, есть, по крайней мере, то преимущество, что она объясняет, почему Перген столь поспешно отстранил от ведения дела Трона и взялся за него сам. Но чем вообще вызван столь обостренный интерес княгини к этому делу? Что заставило ее направить Трона к Палфи? По какой такой причине она приняла скромного комиссарио в своем дворце и пригласила в свою ложу в опере? Может быть, это вызвано всего лишь желанием добиться реабилитации Пеллико, с которым ее связывали дружеские отношения? Однако о том, что Пеллико замешан в преступлении, княгиня – во время первой встречи с Троном – еще ничего не знала. Ее настойчивое желание, чтобы он продолжал вести свое расследование, должно быть, вызвано другими причинами. Но какими?

Трон бросил последний взгляд на свое отражение в большом зеркале, висевшем в коридоре бенуара и пришел к выводу, что отцовский фрак сидит на нем лучше, чем он предполагал. Правда, сукно на плечах немного топорщилось и ширина отворотов не соответствовала последним требованиям моды, но в остальном вид был безукоризненный. Трон открыл дверь в ложу княгини и вошел.

При его появлении женщина, сидевшая в ложе, оглянулась, и на какую-то секунду Трону показалось, что он ошибся дверью. Женское лицо, которое он увидел в призрачном свете, мало походило на лицо княгини, какой он знал ее до сих пор, – деловой, холодной, практичной дамы. Трон догадался вдруг, что холодность ее была маской, рассчитанной на то, чтобы не смущать и не сбивать с толку мужчин при первой же встрече. Сейчас княгиня выглядела совсем по-другому – ослепительной, чувственной красавицей. На ней было платье из серого шелка, длинные, по локоть, белые перчатки, на одной из которых – это был, вероятно, особый род кокетства – виднелось небольшое пятнышко штопки. Трона восхитила ее прическа: волосы были высоко взбиты, открывая поразительной красоты шею и подчеркивая нежный боттичеллиевский профиль.

Княгиня, отлично отдававшая себе отчет в том, какое впечатление производит на мужчин, улыбнулась Трону и сказала вполне искренне:

– Фрак вам к лицу, комиссарио.

Трон был польщен и взволнован, у него неожиданно дыхание перехватило. Он развел руками.

– А вы выглядите, как… – Он умолк, потому что подходящее сравнение не приходило на ум, и только головой покачал – У меня нет слов, княгиня!

Княгиня польщенно рассмеялась.

– Бросьте вы, комиссарио, у нас с вами не свидание! – Она протянула Трону руку, и он понял княгиня хочет, чтобы он просто пожал ее.

– Что сказал вам Шпаур? – спросила княгиня, когда прозвучали первые такты увертюры. Она наклонилась к Трону, и ее лицо, вновь ставшее серьезным, было так близко, что Трон при желании мог бы пересчитать все ее реснички.

Трон начал с обнаруженной у Сиври фотографии, затем перешел к разговору с Томмасео, потом к Баллани, а закончил рассказ сегодняшней беседой со Шпауром.

Княгиня слушала Трона внимательно, не перебивая. Когда он умолк, она лишь пожала плечами.

– Выходит, Шпаур вам не поверил – Однако этот факт, похоже, ее не очень-то удивил.

– Шпаур усомнился в том, что Баллани сказал мне правду.

– Баллани ничем не может подтвердить свои слова, – сказала княгиня. – А Шпауру нужно нечто осязаемое, с чем он мог бы обратиться к Тоггенбургу.

– Вы считаете, что Баллани ничего не выдумал?

– Во всяком случае, если допустить, что Баллани рассказал правду, сразу становится ясно, почему Перген отстранил вас от дела. В покушение я никогда не верила. – Княгиня посмотрела на Трона – А вы, значит, полагаете, что надворного советника убил Грильпарцер по наущению Пергена?

Трон утвердительно кивнул.

– Если бы Перген оказался на судне вовремя, Грильпарцеру нечего было бы опасаться. Однако неожиданно для всех надворный советник прибыл в Венецию на день раньше, а Ландрини сообщил об убийстве в наше управление, а не в военную полицию.

– А вы уже были на судне, когда там появился Перген?

– Вот этого как раз Перген предвидеть не мог. Ему пришлось выкатить на позицию тяжелые орудия, чтобы избавиться от меня, – сказал Трон.

– И придумать версию о покушении, – добавила княгиня. – Перген заметил в списке пассажиров фамилию Пеллико и «угостил» вас версией о покушении на ее императорское величество. А потом велел арестовать Пеллико, чтобы доказать вам серьезность своих намерений и чтобы выиграть время. На то, что Пеллико повесится в своей камере, Перген, конечно, не рассчитывал. Но и такой исход дела он сумел обратить себе на пользу.

– Он едва меня не убедил, – сказал Трон. – Откуда Пергену было знать, что мы с вами встретимся и что два дня спустя я наткнусь у Сиври на фото Хуммельхаузера с Баллани. У Грильпарцера была не одна причина для убийства надворного советника, а целых две. Все сходится.

– Если не считать одной мелочи.

– О чем вы, княгиня?

– Я об этой молодой женщине. Человек, который собирается совершить убийство на борту «Эрцгерцога Зигмунда», не станет брать с собой на борт свидетельницу.

– Почему бы и нет? Грильпарцер мог провести эту женщину на судно для того, чтобы она впоследствии подтвердила его алиби: «Нет, господин судья. Господин лейтенант провел всю ночь в моей каюте».

Княгиня покачала головой.

– Никто бы ей не поверил.

– И что из этого следует? – спросил Трон.

– Что, скорее всего, не Грильпарцер убил молодую женщину, – сказала княгиня.

– А если не Грильпарцер – то кто же?

Княгиня взглянула на него непроницаемо.

– Некое третье лицо, – сказала она. – Пассажир, который провел эту женщину на судно, потом надругался над ней и, наконец, задушил. А когда убедился, что не сможет выбросить труп за борт, то перенес его в каюту надворного советника.

– Но откуда этот пассажир мог знать, что надворный советник убит и что его каюта изнутри не заперта?

Княгиня пожала плечами.

– Не могу ответить на этот вопрос Но могу с достаточной уверенностью утверждать, что эту молодую женщину убил не Грильпарцер.

– Это значит, – медленно проговорил Трон, – что в ту ночь на судне произошло два преступления, не связанные друг с другом изначально.

Княгиня кивнула.

– Скорее всего, так и было. – Она вдруг спросила: – А не было ли на теле женщины следов укусов?

Трон даже не попытался скрыть свое удивление:

– Откуда вы знаете?…

– Ничего я не знаю. Но за полгода до этого в Вене, вблизи вокзала Глоггниц, произошло убийство. Девушка была связана, задушена, а на теле ее нашли следы укусов.

– Убийцу взяли?

– Узнайте у ваших коллег из Вены. Я об этом преступлении услышала, будучи в августе в Вене. Об этом все газеты писали.

– С вокзала Глоггниц поезда отправляются в Триест, – задумчиво сказал Трон. – Поговорю-ка я еще раз с Моосбруггером. Он должен знать, как звали этого человека.

Княгиня посмотрела на него безучастно.

– Думаете, он вам что-нибудь путное скажет?

– Полагаю, что он разговорится, – сказал Трон.

Если это все-таки было чем-то вроде свидания, то все время говорить о преступлении казалось странным. Трон положил правую руку на бархатный барьер ложи рядом с рукой княгини и радостно отметил, что она своей руки не убрала. Потом он попытается коснуться кончиками пальцев ее руки… Или даже осмелится эту нежную руку погладить?…

Три часа спустя они стояли на каменной платформе перед водными воротами театра «Ла Фениче» в ожидании гондолы княгини. Трон вновь ощутил радость, вспомнив, как его рука впервые коснулась руки княгини и она ее не отняла. Наоборот, в антракте даже ненадолго положила свою ладонь на его руку. Трон так разволновался, что у него сел голос.

Вокруг стояли десятки людей, тоже ждавшие свои гондолы, которые, сгрудившись перед ступенями водных ворот, заполонили половину канала Фениче; на корме каждой гондолы, как светлячок, горела маленькая керосиновая лампа. Интересно, подумал Трон, сколько гондол собиралось здесь прежде, когда в театр приезжало куда больше народу.

Трон не ожидал, что княгиня предложит подвезти его до палаццо Тронов, и не собирался просить ее об этом Он не хотел спешить. Достаточно было того, что княгиня взяла его под руку – это вышло у нее естественно и просто. Оба они молчали, и в какой-то момент Трону стало казаться, что они давно и хорошо знакомы.

– Комиссарио?

Трон невольно высвободил руку и оглянулся. Сразу за ними стояла супружеская пара – типичные англичане, а за ними высокий господин в элегантном фраке – именно он окликнул Трона.

Это был Хаслингер, лицо его сияло. Подняв руку, он помахал Трону, растопырив пальцы.

– Комиссарио! – повторил он так громко, что Трону показалось, будто все обратили на них внимание.

Когда Хаслингер подошел, Трону ничего другого не оставалось, как представить инженера своей даме.

Княгиня протянула Хаслингеру руку для поцелуя – преодолев некоторое внутреннее сопротивление, как заметил Трон, – и инженер учтиво прикоснулся к ней губами.

Обращаясь к княгине, Трон сказал;

– Синьор Хаслингер был одним из пассажиров «Эрцгерцога Зигмунда».

– Я знаю, – голос княгини прозвучал неожиданно резко. – Когда я вошла в судовой ресторан, вы как раз из него выходили, – сказала она Хаслингеру.

Что-то, казалось, смутило Хаслингера. Не сводя глаз с княгини, он в раздумье покачал головой.

– А мы не встречались с вами прежде?

– Конечно, – княгиня тонко улыбнулась, бросив на Хаслингера многозначительный взгляд, смысл которого Трон угадать был не в силах. – Мы встречались на судне.

Инженер покачал головой.

– Нет, я не об этом. На судне я, очевидно, вас не заметил. – Он умолк, вспоминая. – Вы часто бываете в Вене, княгиня?

– Нет, довольно редко.

– Ну, тогда… – Хаслингер не окончил своей мысли, а только недоуменно пожал плечами и вдруг поспешно начал прощаться.

– Давно вы с ним знакомы? – спросила княгиня, когда Хаслингер исчез в толпе.

– Со вчерашнего дня, – сказал Трон. – Познакомились мы случайно. Хаслингер – племянник Шпаура. Он принял на судне двойную дозу снотворного, лег в постель и проснулся уже в Венеции.

– Так что помочь вам он не смог? – Княгиня бросила на Трона колючий взгляд.

– Нет, – вздохнул Трон. – Хаслингер все проспал. В том числе и шторм.

Подошла гондола княгини, и она протянула Трону на прощание руку.

– В воскресенье вы расскажете мне, что нового вам открыл Моосбрутгер, – сказала княгиня, задержав руку Трона в своей на несколько секунд дольше положенного, – так ему, по крайней мере, показалось.

– Снова в четыре? – спросил он.

Княгиня кивнула, поставив ножку на борт гондолы. Потом Трон долго смотрел, как гондола, лавируя, выбралась из флотилии лодок и, наконец, исчезла за мостом Фениче.

25

Елизавете потребовалась всего секунда-другая, чтобы понять, что перед ней – три хорватских егеря, и еще несколько мгновений, чтобы разобраться в их чинах. Человек, обратившийся к ней – вернее, пролаявший что-то, – лейтенант. Двое других, в нескольких шагах позади него, – сержанты.

– Что вам угодно?

Эти три слова она произнесла, несколько повысив голос, как и подобало императрице. Обычно довольно было и двух слов, чтобы окружающие сообразили, кто перед ними. Но сейчас Елизавета была преображена до неузнаваемости.

– Вы говорите по-немецки, синьора?

У лейтенанта были колючие свиные глазки, неестественно торчащие наружу зубы и сплющенный нос. Потребовать, чтобы он вызвал сюда старшего офицера? Ну нет! Елизавета вежливо, но твердо спросила:

– А не скажете ли вы, лейтенант, в чем суть дела?

Лейтенант в ответ лишь препротивно рассмеялся кривя тонкие губы и сверкая зубами. Вдобавок Елизавета почувствовала, как от него резко пахнет табачным дымом.

– А может, это вы, синьора, объясните нам, чем вы тут занимаетесь?

– Я прогуливаюсь.

– Ага, она прогуливается. – Лейтенант рассмеялся – смех его походил на овечье блеяние – и бросил на сержантов взгляд, как бы призывающий их присоединиться к веселью, но те почему-то молчали. Елизавете показалось, что они находят поведение офицера предосудительным.

– Разве гулять возбраняется? – спросила она.

Однако лейтенант не ответил. Он внезапно разозлился и, выпятив подбородок, визгливо приказал сержантам:

– Ружья наперевес!

Елизавета отчетливо представила полицейскую кутузку. Там всегда холодно в это время года, и от каменных плиток пола в ноги заползает сырость. Елизавета прямо-таки увидела, как сидит на жестком деревянном стуле, а вокруг толпятся возбужденные офицеры; они о чем-то горячо спорят. Они проверили ее пропуск, связались с дежурным офицером во дворце и установили, что ни о какой графине Хоэнэмбс там ничего не знают. Офицер отдал приказ навести справки у императрицы, которая этот пропуск подписала. то есть ее хотят разбудить, что, однако, невозможно, ибо – Боже великий! – императрица исчезла, и, скорее всего, она похищена И все ждут Тоггенбурга, потому что никто, кроме него, не может взять на себя всю полноту ответственности…

Совершенно ровным и спокойным голосом – хоть и измененным с помощью ватных комочков – она произнесла:

– Не думаю, чтобы я согласилась пойти с вами, лейтенант.

Сержанты топтались на месте, ожидая развития событий. И лейтенант тоже замер в нерешительности.

Елизавета подумала, что это недурное начало, и продолжила говорить. Голос ее был тверд, как и подобало графине Хоэнэмбс, близкой подруге императрицы, чью роль она сейчас играла. Графиня гостит у императрицы уже неделю, и сейчас ей, видите ли, вздумалось погулять по центру города…

– Я думаю, вам нужно посмотреть внимательнее на мой пропуск, – сказала она, – после чего вы, я полагаю, посвятите свое время более важным задачам, если только не сочтете, конечно, что подобная прогулка по центральной площади может быть для меня небезопасной. – Она взглянула на лейтенанта с холодной высокомерной улыбкой и заключила: – Мне захотелось размять ноги и полюбоваться луной, и больше всего меня сейчас волнует, погасила ли я светильник в моей комнате на третьем этаже Что же до остального, то ее императорскому величеству будет приятно узнать, как вы печетесь о ней и ее придворных.

Елизавета говорила быстро, но не торопливо. К этому времени комочки ваты у нее во рту слиплись так, что совершенно не мешали артикуляции. Во время разговора она достала из кармана пропуск и протянула лейтенанту. Он поднес его к глазам и при слабом лунном свете начал тщательно изучать. Теперь Елизавета могла наконец самолично убедиться, какое воздействие оказывает на младших офицеров вид императорского вензеля. Брови лейтенанта поползли вверх, на лице появилось выражение удивления постепенно переходящего в растерянность.

– Графиня Хоэнэмбс?

Елизавета снисходительно кивнула: вопрос-то неуместный, все сказано в предъявленном лейтенанту документе.

– Ваша светлость, вы гостите в королевском дворце?

– Именно так. Я гостья. Как вы можете видеть, ее императорское величество собственноручно подписала этот пропуск. Ваша фамилия, лейтенант?

– Ковач, ваша светлость. Второй полк: хорватских егерей.

– Не могли бы вы объяснить мне, лейтенант Ковач, что все это значит?

– Комендант города приказал повысить бдительность вблизи дворца, ваша светлость.

– На то есть особые причины?

– Нет, ваша светлость. Просто время от времени меры по безопасности то ужесточаются, то наоборот.

– Понимаю.

Ковачу, беспокойство которого лишь усилилось, хотелось поскорее покинуть место этого нелепого происшествия. По его знаку оба сержанта отошли от Елизаветы на почтительное расстояние. Ковач, находившийся под сильным впечатлением от встречи со столь высокой особой, обеспокоенно спросил:

– Вы расскажете ее императорскому величеству о том, что…

Елизавета прервала его примирительным смехом:

– Вы только исполняли свой долг, лейтенант Ковач.

Теперь и Ковач улыбнулся. Потом щелкнул каблуками, отдал честь и ретировался.

Елизавета смотрела вслед патрулю, пока он не свернул на набережную. Там он поравнялся с мужчиной, который вел на поводу крупную собаку; затем патрульные исчезли из поля зрения Елизаветы.

«Понятливый человек этот Ковач, – подумала она и пошла по набережной, с силой ударяя сапожками о тротуар, чтобы сбить с них налипший снег. – Этот человек серьезно относится к своим служебным обязанностям, и он наверняка готов сделать ради императрицы все что угодно… Он Казанова в лейтенантском мундире, однако ему отлично известно: в Венеции не считается предосудительным, если императорский офицер заговорит на улице с дамой».

Вдруг Елизавету рассмешила мысль, что Ковач и впрямь собирался арестовать ее. Может быть, он все-таки просто пытался познакомиться с ней – доступным ему способом?…

Лейтенант наверняка высмотрел ее давно – тут сомнений нет. Он видел, как она прохаживается между площадью и мостом делла Палья, и наверняка заметил, что она уж точно одна. У моста делла Дзекка он вместе с сержантами последовал за ней, а потом и заговорил. Очевидно, все-таки вовсе не для того, чтобы потащить ее в управление полиции, а, возможно… чтобы, отослав сержантов, проводить ее домой. Прием грубоватый, но эффективный. Чем это могло закончиться – неизвестно. Елизавета не без иронии подумала, что пути любви бывают извилистыми и исключать ничего нельзя.

То, что «задержанная» дама оказалась гостьей императрицы, Ковача, очевидно, огорошило, и он счел за благо отступить. «Удивительное дело, – размышляла Елизавета, переходя площадь по направлению к королевскому дворцу и пугая заночевавших здесь голубей, – как многое из того, что наводит на нас страх и заставляет даже паниковать, по зрелом размышлении оказывается чем-то совершенно невинным и безвредным».

Ей вновь стало так же легко, как час (или два?) назад, когда она вышла из дворца, Елизавету так и подмывало попрыгать по квадратным плиткам площади – вправо-влево, влево-вправо… Но она, конечно, подавила в себе это беспечное, детское желание.

Елизавета вернулась во дворец около десяти вечера. Сержанты, стоявшие на часах перед входом во дворец, указали ей на дежурного лейтенанта, который сидел за столом и лениво перелистывал газету «Журнале ди Вероне». Когда лейтенант разглядел на пропуске подпись императрицы, он вскочил и прищелкнул каблуками – точно как Ковач.

Встреча с полковником Пергеном особых забот ей не доставит, в этом Елизавета почти не сомневалась. Завтра у Вастль свободный день, и завтра же вечером графиня Хоэнэмбс – на самом деле императрица Австрии – поговорит с возлюбленным камеристки Вастль.

26

Графиня Трон сидела на кухне и тщетно пыталась не думать о холоде. Это плохо удавалось ей. Холод мучил, терзал графиню, проникая сквозь подошвы домашних войлочных туфель. Он сковывал ноги и растекался по всему телу, вплоть до кончиков пальцев рук.

Прямо перед графиней, на кухонном столе, стояло блюдо с остатками шоколадного торта, рядом бутылка ликера и высокая узкая рюмка. Графиня была в поношенном домашнем халате, на плечах – старый шерстяной платок, на голове – видавшая виды вязаная шерстяная шапочка. В руке графиня держала плотный, как картон, лист бумаги с вытисненным в верхнем левом углу гербом Морозини.

С полчаса назад она проснулась и увидела, что на часах уже за полночь. Графиня попыталась снова заснуть, но сон не шел. Причиной тому, возможно, было полученное ею приглашение. А может быть, спать графине мешал приступ голода: в последнее время она часто просыпалась по ночам от неотступного желания что-нибудь съесть.

Графиня, глубоко вздохнув, сделала попытку положить ноги на стул напротив, как любила делать это в молодые годы, но у нее ничего не вышло. Она с досадой бросила на стол лист бумаги с гербом Морозини «Миллион золотых флоринов», – подумала графиня, налила ликер в рюмку, под ободок, и залпом выпила. Повторив это еще два раза, она расслабленно откинулась на спинку стула. Напротив была стена с опостылевшей облупленной штукатуркой и свежими потеками. Посреди стены – давным-давно разбитое окно, заколоченное грубо обструганной доской.

– Миллион золотых флоринов… – прошептала графиня, достала из ящика стола колоду игральных карт и разложила пасьянс.

Когда Трон около половины первого ночи подъехал на гондоле ко дворцу и поднялся в кухню, графиня лишь мельком взглянула на него.

– Анцоло Морозини в марте женится, – сказала она, не отрывая глаз от разложенного пасьянса. – На молодой американке из… э-э… Бос.

– Из Бостона Это на восточном побережье Америки. – Трон сел на стул, снимая белые перчатки. – А это что, приглашение?

Вместо ответа графиня показала лист с гербом. Текст приглашения был написан по-английски и по-итальянски.

– Ты собираешься принять это приглашение? – спросил Трон.

– Я уже приняла его. Я написала, что мы приедем, ты и я.

– Я никогда не знал Анцоло Морозини близко.

– Ваши деды дружили.

– Когда это было. – А почему он женится на американке?

– Миллион золотых флоринов.

– Что ты сказала?

Графиня горько улыбнулась.

– Это сумма ее приданого.

– Тогда они смогут починить крышу своего палаццо, – сказал Трон.

– Не только крышу. И фундамент, и окна – все! И Морозини не должен будет больше преподавать латынь в Патриаршей семинарии. И им незачем будет больше сдавать комнаты в своем палаццо!

– На что ты намекаешь?

Графиня бросила на Трона печальный взгляд.

– Не следует отставать от времени, Алвис Все эти железные дороги, газовое освещение, телеграф и пароходы возникли не случайно… – Она взялась за бутылку. – Сейчас не женятся только в своем узком аристократическом кругу. Если восемь веков подряд представители тридцати семей вступают в браки исключительно друг с другом, это ведет к вырождению. От этого проистекает деген… э…

– Дегенерация.

– Да, она самая, дегенерация. Вот откуда все эти узенькие лбы, волчьи пасти и перепонки между пальцами! Это результат безответственности перед своими будущими детьми! Хотел бы ты, чтобы у твоей дочери была заячья губа?

– Конечно нет.

Графиня удовлетворенно кивнула.

– Вот видишь? Так что в женитьбе на американке есть свои плюсы.

– Когда торжество?

– Шестнадцатого марта. Венчание в Салюте,[10] свадьба в палаццо Морозини.

– Ну ладно. Я постараюсь быть.

– И в церкви – это главное!

– Как скажешь…

Графиня строго поглядела на сына.

– И не называй себя, прошу тебя, просто Трон, когда тебя представляют.

– А как же мне себя называть?

– Говори: граф Трон. И подчеркивай: граф…

– Как-то нелепо.

– Еще бы! Но с этими американцами надо всегда быть настороже… – Графиня умолкла и принялась рассматривать свою левую руку, будто внезапно обнаружила перепонки между пальцами.

– И действовать с нажимом? – уточнил Трон.

– Именно так. Не забывай о миллионе золотых флоринов! И держись прямо, не сутулься. Ты всегда стоишь так, будто у тебя кривой позвоночник. Твой отец тоже ходил скособоченный. Хочешь кусок торта?

– От кусочка шоколадного торта не откажусь.

Графиня протянула ему тарелку с двумя кусками.

– Говорят, в городе полным-полно иностранцев. И иностранок…

Трон согласно кивнул:

– С каждым годом их становится все больше. Хотя американцев в этом году стало меньше, Наверное, это из-за гражданской войны.

– У американцев гражданская война? С чего это.

– Потому что южные штаты хотят отделиться от северных. И еще они хотят сохранить рабство. А северные штаты против этого.

– Рабство? Какой ужас! Наверное, отсюда и все деньги, которые скопил отец невесты Морозини!

– У жителей Бостона никаких рабов нет. Бостон на севере, – возразил Трон.

Он не был уверен в том, действительно ли Бостон находится на севере Соединенных Штатов, но это вряд ли интересовало графиню; точно так же ей было безразлично, откуда у отца американской невесты деньги.

– Может быть, нам имело бы смысл установить контакт с американской колонией в Венеции… – раздумчиво проговорила графиня.

– Здесь нет никакой американской колонии. Небольшое число американцев останавливается в «Даниэли» или в «Европе». Некоторые из них проводят в Венеции всю весну и лето.

– Мы могли бы пригласить в гости американского консула, – сказала графиня.

– Уильяма Дина Хоуэлла?

– Тебе известно его имя?

– Он недели две назад заезжал к нам в управление полиции, чтобы продлить вид на жительство. Он переехал с площади Бартоломео в дом Каса Фальер У канала. Довольно приятный господин…

– Тогда пригласим мистера Хау…

– Хоуэлла.

– Мистера Хоуэлла на наш бал-маскарад. Сделай это. Ведь ты с ним знаком.

– Если хочешь…

– Этот Хоуэлл купил Каса Фальер или снял его?

– Снял. Хоуэлл – журналист.

– Но человек состоятельный. Иначе он не смог бы себе это позволить.

– Что?

– Быть журналистом, – сказала графиня.

«А вот я, – подумал Трон, – не могу себе позволить оставаться впредь только комиссаром полиции – при нынешнем состоянии крыши палаццо Тронов, ее фундамента и фасада здания, выходящего на канал Трон. А что говорить о моем гардеробе!..»

Покончив с шоколадным тортом, он налил себе лимонной воды из кувшина.

– Где ты, собственно говоря, был? – спросила графиня, обратив внимание на его фрак.

– В «Ла Фениче», – сказал Трон. – Давали «Риголетто».

– Была ли занята наша ложа? – полюбопытствовала графиня.

– После первого антракта.

– Ты не находишь, что «Даниэли» платит нам чересчур умеренную плату за ложу?

Трон пожал плечами.

– Мы не одни вынуждены сдавать семейную ложу в «Ла Фениче». От этого цены и понижаются. Помимо всего прочего, в летний сезон ложи в основном пустуют. А отели платят за их наем круглый год.

– А разглядел ты, что за люди сидели в нашей ложе?

– По-моему, это были русские. Какой-то князь со своим семейством.

– Русские оставляют в ложах конфетные обертки и крошки от пирожных. А когда пьют кофе, проливают на шелковую обивку кресел ликер. Вот у Морозини скоро все это изменится…

– Что?

– Они не будут больше сдавать свою ложу в театре отелям, – сказала графиня. – Где ты сидел?

– В ложе одной знакомой.

– Ты говоришь о даме, Алвис?

– Я говорю о княгине де Монтальчино.

Брови графини так и подскочили вверх.

– Ты был в ложе княгини де Монтальчино?

– Да.

– По делам службы?

– Более или менее. Княгиня была среди пассажиров «Эрцгерцога Зигмунда». Я хотел расспросить ее кое о чем.

– Я с княгиней де Монтальчино никогда не встречалась, однако слышала о ней много.

– И что же?…

– Что она богатая вдова.

– Это не новость. Что тебе о ней еще известно?

– Франческо Монтальчино познакомился с ней в приюте. Князь был там членом попечительского совета.

Трон кивнул.

– А теперь его место в попечительском совете занимает княгиня.

– Это меня не удивляет. Говорят, будто сумма, которую семья Монтальчино ежегодно жертвует на приют после смерти князя, даже возросла.

– По какой причине?

– Из чувства благодарности.

– Кто кому благодарен?

– Княгиня – приюту.

– Этого я не понимаю.

– Не будь приюта, ей никогда бы не стать княгиней.

– Объясни подробнее, чтобы я понял.

– Она, подобно двумстам другим девушкам, была воспитанницей приюта. Она сирота…

Трон в недоумении уставился на графиню.

– Ты уверена в том, что она познакомилась с князем в приюте? Члены попечительского совета никакого контакта с воспитанницами не имеют…

– Князь познакомился с ней немного позже…

– Каким образом?

– Обычно девушки покидают приют по достижении восемнадцатилетнего возраста. Однако будущая княгиня осталась в семействе Пеллико, она помогала по хозяйству. Вот так она и встретилась с князем впервые – у Пеллико. Князь совершенно потерял от нее голову. Через полгода после их первой встречи он попросил ее руки. Они обвенчались в кафедральном соборе и вскоре после этого переехали в Париж.

– Откуда ты все это знаешь?

– От Беа Альбрицци. Ее портниха – тоже одна из воспитанниц приюта.

– Что еще рассказала тебе графиня Альбрицци?

– Что князь с княгиней три года назад вернулись в Венецию. И вскоре князь умер. Дворец свой он купил в тридцатые годы. Монтальчино родом из Тосканы.

– А княгиня… Известно, откуда она родом?

– Якобы из Гамбараре. Это небольшой городок неподалеку от Догалетто.

Трон закивал, вспоминая.

– Это между Догалетто и Мирой. Знаю.

– Между прочим, по словам Беа Альбрицци, венецианским диалектом она не владеет.

– Ты уверена, что она из Гамбараре?

– По крайней мере, так говорят. А все-таки странно, что она не владеет венецианским диалектом.

– Есть еще сведения о княгине? – осведомился Трон.

Графиня покачала головой.

– Я больше ничего не знаю. Будешь с ней встречаться еще?

– Скорее всего.

Графиня бросила на Трона недоверчивый взгляд.

– Если твой интерес к этой даме выходит за пределы служебных обязанностей, не забывай, однако, что она, скорее всего, не венецианка. – Графиня, похоже, запамятовала, как совсем недавно сама намекала сыну на то, что недурно было бы жениться на богатой американке. – Я не уверена, что связь с иностранкой принесет тебе счастье. Помнишь еще ту девушку, на которой женился Андреа Вальмарана? Эту иностранку, которая не умела толком говорить по-итальянски?

– Ну, еще бы. – Трон не удержался от улыбки. – Она говорила на итальянском языке времен Данте.

Графиня тоже улыбнулась.

– И всегда делала вид, что не понимает ни слова когда мы переходили на венецианский диалект. Стоило ей открыть рот, как у всех складывалось впечатление, будто она хочет показать, что она не такая как все. Что все мы говорим на каком-то примитивном диалекте, в то время как она владеет классическим итальянским языком. А знаешь, Алвис, откуда она к нам приехала?

– Нет.

– Она явилась из… Палермо! – воскликнула графиня.

27

«Единственное, – размышляла Филомена Паска, разглядывая около десяти утра свое отражение в зеркале, – единственное, что мне не по душе в моем новом квартиранте, это его фамилия». Фамилия квартиранта была Моосбрутгер – ее и выговорить-то трудно. А называть квартиранта просто по имени – до этого их отношения еще не дошли. Филомена Паска все-таки надеялась – и не без оснований, – что с сегодняшнего утра это изменится. Обильный завтрак в хорошо натопленной комнате, да еще при свечах – способен многое изменить! Филомена Паска ненавидела снег и зимние сумерки и искренне радовалась тому, что бывают дни в году, когда просто необходимо за завтраком ставить на стол зажженные свечи.

Она наклонилась поближе к зеркалу, висевшему над мойкой, и попыталась улыбнуться, не показывая зубов. Они вообще были ее слабым местом – нескольких давно не хватало. В плюс Филомене можно было поставить стройную фигуру, круглое свежее лицо с большими миндалевидными глазами и грудь, которая весьма способствовала началу ее недолгой карьеры певицы в «Ла Фениче» – но тому уже более двадцати лет.

Она знала, что большинство мужчин закрывают глаза, когда целуют женщину, когда губы их совсем близко – значит, отсутствия зубов избранник может сначала и не заметить. Главное для нее – не торопиться. С другой стороны, Филомена только этого и хотела: потерять контроль над собой в объятиях человека, которого пригласила к позднему завтраку.

Энное число лет назад она пела в хоре «Ла Фениче», а под конец была даже солисткой оперной сцены. То, что при этом сыграла большую роль ее близость с тогдашним главным режиссером театра графом Мочениго, она никогда не отрицала – глупо было отрицать, когда все об этом знали.

В начале сороковых годов ее карьера оказалась на излете, что, безусловно, было связано с уходом графа из театра. Когда, в результате революционных бурь, театр совсем закрылся (открылся он снова лишь в 1852 году), Филомена обнаружила, что никто в ней – как в оперной певице – больше не заинтересован. Куда там, ей даже не предложили прежнего места хористки!

В 1853 году она вышла замуж за инспектора пожарной охраны, наблюдавшего за исполнением противопожарных правил в «Ла Фениче». Три года назад, не испытав особого горя, она похоронила его. И теперь жила на то, что сдавала различным торговцам складские помещения вдоль Большого канала, доставшиеся ей по наследству от покойного мужа.

Здание было длинным, но одноэтажным, с плоской крышей, безо всяких архитектурных украшений, с двумя узкими водными воротами. Оно находилось всего в одном квартале от элегантного палаццо Гарцони, напоминая лягушку рядом с принцессой. Но Филомене оно приносило немалые деньги. Большинству венецианцев было знакомо это неказистое здание, потому что с западной его стороны был причал важнейшей для города гондольной переправы Гарцони.

Сама Филомена жила в одной из двух квартир этого здания, выходивших на Большой канал; другую квартиру она сдавала внаем. Именно по этой причине она стояла сейчас перед зеркалом с сильно бьющимся сердцем и мыслями о своих дурных зубах.

Не то чтобы в синьоре Моосбруггере, который вот уже полгода жил в соседней квартире, было что-то особенное Ему было под пятьдесят, по-итальянски о говорил с грехом пополам, но был высокого роста, с широкими плечами и крепкими руками. Что ей в нем особенно нравилось – это неизменная вежливость и взгляды, которые он бросал на нее при встречах, особенно после того, как с месяц назад их отношения решительно продвинулись вперед. По ее мнению, не заметить призыва и обожания в этих взглядах было невозможно.

Поскольку, в силу своей профессии, Моосбруггер часто отлучался – по всей вероятности, он занимался чем-то, связанным с морскими перевозками, – видела Филомена его раза два в неделю. Однажды, в декабре прошлого года, случилось так, что у него не оказалось воды и он пришел к Филомене на кухню. Она предложила ему чашку кофе, они разговорились. С тех пор всякий раз, когда Моосбруггер ночевал в своей квартире, он по утрам заглядывал к ней, чтобы выпить чашечку кофе. Это были ни к чему не обязывающие встречи, не выходившие за рамки обычных добрососедских отношений – до тех пор, пока с месяц назад не произошло нечто примечательное.

Конечно, Филомена не случайно оставила верхнюю пуговичку блузки незастегнутой, когда он появился утром, чтобы выпить кофе. А потом она обратила внимание на то, что он буквально не сводит глаз с ее декольте, когда она перегибается через стол, чтобы кофе подлить. Сначала это ее поразило. Потом Филомена с удовлетворением отметила, что после этого отношение Моосбруггера к ней сильно изменилось. Она чувствовала это по тому, как он оглядывал ее фигуру при встречах.

В зеркале Филомена Паска видела часть своей комнаты. Стол, за которым они будут завтракать, был накрыт продуманно и с любовью, язычки свечей в медных канделябрах подрагивали, потому что окно было еще не закрыто. Ничего, она еще успеет закрыть его – никому ведь не придет в голову пускаться в лирические излияния на сквозняке. А так все в полном порядке…

Правда, Филомену несколько смутил офицер, который постучал в ее дверь, как раз когда она собиралась ненадолго выйти из дома, чтобы подкупить кофе. Офицер хотел поговорить с Моосбруггером, но тот тоже вышел за покупками. Филомена без колебаний впустила офицера в квартиру Моосбруггера, чтобы он подождал там – императорские офицеры не имеют привычки воровать чужие вещи!

Когда Филомена Паска вернулась, Моосбруггер был уже дома – она увидела его сапоги перед дверью. Несколько погодя она услышала, как хлопнула входная дверь – это, наверное, ушел офицер. Их разговор с Моосбруггером вышел совсем коротким.

На очаге у Филомены Паски разогревался раковый суп – она была убеждена в том, что раковый суп увеличивает любовный пыл. Она заметила, что на столе недостает двух бокалов для вина, и решила постучать к Моосбруггеру – попросить бокалы у него, тем более что ей просто не терпелось поскорее увидеть соседа. Она вышла из своей квартиры, перешла через дворик, разделявший их жилища, и постучала в дверь. Когда из квартиры не ответили, она сама открыла дверь и вошла.

– Синьор Моосбруггер!

Филомена попыталась произнести это весело и даже игриво, но вышло не совсем естественно, потому чего голос у нее от непонятного волнения сорвался.

Когда ответа не последовало, она позвала соседа еще раз – громко и отчетливо:

– Синьор Моосбруггер!

И снова ей не ответили. Единственное, что она услышала, были одиннадцать звучных ударов часов на башне церкви Сан-Самуэле.

Она вошла в короткий коридор, остановилась и прокашлялась. Это был не обычный, а сценический кашель. В «Ла Фениче» его услышали бы даже в последнем ряду – на расстоянии ста метров он разбудил бы спящего. Но Моосбруггер, похоже, ничего не услышал.

Филомена Паска хотела уже повернуться и уйти, но ее остановил странный запах. Слабый, но противный. Он был ей знаком, но вспомнить откуда – она не могла. Как будто запах земли, влажной теплой земли, но с неприятной примесью… Может быть, какое-то пахучее лекарственное зелье? Но какое зелье мог пролить или просыпать Моосбруггер?

Филомена сделала шаг вперед и принялась осматривать комнату соседа.

Первое, что бросилось в глаза, – керосиновая лампа на столе. Ее свет падал на связку ключей, почти опустошенную бутылку вина и пару перчаток. Позади стола, словно вырезанный в стене, чернел прямоугольник окна, того самого, что выходило на Большой канал. Какое-то движение угадывалось за окном, но Филомена не могла ничего разглядеть: сквозь задернуты занавески до нее доносился лишь плеск волн у стены дома.

А еще мгновение спустя она увидела лежавшего на полу Моосбруггера.

Он лежал, словно спал, между столом и маленьким сервантом, в котором стояла посуда. Руки его с вывернутыми ладонями были раскинуты в стороны, глаза открыты. Казалось, он вот-вот заговорит. Но когда Филомена разглядела шею Моосбруггера, то поняла: он больше никогда не заговорит.

Порез на шее был узкий, черный, слегка блестящий. Не было необходимости подходить ближе, чтобы удостовериться – порез еще и глубокий. Верно, зарезали Моосбруггера так быстро, что он и пикнуть не успел.

Филомена Паска не стала кричать. Она лишь безмолвно опустилась на колени, как некогда на сцене оперного театра, откуда ее изгнали более двадцати лет назад. И впервые в жизни потеряла сознание…

Когда две минуты спустя она пришла в себя, в ногах была невероятная слабость. Филомена не смогла встать и на четвереньках выползла из квартиры Моосбруггера. Рот ее был перекошен от ужаса, прическа развалилась. Она закричала, лишь оказавшись на улице. Один из соседей отвел ее обратно в квартиру и отправил мальчишку-посыльного из лавки зеленщика на площади Сан-Бенедетто в управление полиции.

28

Новость о том, что в здании склада на улице Гарцони произошло преступление, застало Трона час спустя в траттории Гольдони за тарелкой ризотто с каракатицей. Траттория эта находилась в нескольких шагах от управления полиции, сотрудникам которого блюда здесь отпускались за полцены. Причина заключалась в том, что у хозяина траттории не было разрешения на продажу вина, а у полиции не возникало ни малейшего желания давать ему это разрешение; тем не менее вино он продавал – что позволяло всем предшественникам и нынешним коллегам Трона обедать здесь на весьма выгодных условиях.

Через полчаса Трон вышел из гондолы у палаццо Гарцони. Донесение, заставившее его немедленно отправиться на улицу Трагетто, было невнятным. Одно он понял: в здании склада произошло преступление.

Сержант, дожидавшийся на причале появления полицейской гондолы, протянул Трону руку, помогая сойти на берег.

– Труп обнаружила хозяйка этого дома, комиссарио, – первым делом доложил он. – Она в шоке, А в полицию об этом дал знать один из ее соседей. Труп в левой квартире.

– Кто на месте?…

– Гримани и Босси. Они в квартире.

– А женщина?

– Лежит в своей спальне. У нее соседка.

– Поговорить-то с ней можно?

Сержант пожал плечами.

– Потом, наверное, да Я вас к ней провожу.

– Вы знаете, как это произошло?

– Понятия не имею. Эта женщина хотела навестить своего жильца.

– И обнаружила труп?

– Так точно.

– Фамилия убитого Моосбруггер?

– Так точно.

Они прошли по коридору мимо склада. Перед приоткрытой дверью, из-за которой в коридор падала узкая полоска света, сержант остановился и отступил в сторону.

– Проходите, комиссарио. Гримани и Босси сидят на кухне.

Трон попал в узкий коридор, справа были две двери; из-за дальней доносились голоса – по-видимому, там и находилась кухня. Босси с Гримани сидели за кухонным столом, но при появлении Трона вскочили и отдали честь.

– Он рядом, – доложил старший по званию Гримани и указал пальцем в сторону соседней комнаты.

– Идите за мной и не забудьте взять лампу, – коротко приказал Трон. – Света потребуется как можно больше.

В комнату, где на полу лежал Моосбруггер, Трон вошел последним. Четыре керосиновые лампы Босси с Гримани поставили на полу, тело Моосбруггера было теперь хорошо освещено – ни одна деталь не могла ускользнуть от внимания комиссарио.

Человек, лежавший перед Троном на полу, имел мало общего с тем лощеным старшим стюардом с «Эрцгерцога Зигмунда», с которым Трон недавно познакомился. Вместо безукоризненной синей формы «Ллойда» на Моосбруггере были шерстяные брюки, покрытые пятнами крови, жилетка и рубашка без воротника. Голова была вся в крови. Роковой порез шел ровной дугой над самым кадыком – его явно сделали очень острым лезвием или бритвой. Пол был с небольшим наклоном, поэтому кровь стекла к стене, образовав маленькую лужицу у плинтуса.

Трон обратил внимание на то, что вся мебель стоит на своих местах – ни один стул не опрокинут, скатерть со стола не сорвана, ничего из посуды не разбито. Грубошерстный ковер лежал, как его положили когда-то давно. Ничто не говорило о том, что здесь произошла схватка. Нападение на Моосбруггера было совершено неожиданно.

В шкафу висели две пары брюк, пиджак и пальто, а элегантные форменные костюмы от «Ллойда» отсутствовали. Надо понимать, стюард носил положенный ему костюм только на корабле, а потом переодевался. Трон проверил карманы пиджака, однако ничего не обнаружил: ни мелких денег, ни документов, ни расчески. Две пары начищенных сапог стояли у изголовья кровати Моосбруггера, словно на выставке.

Таз на туалетном столе и стоявший рядом с ним кувшин для воды были пусты. Когда Трон приподнял матрас на кровати Моосбруггера, он ничего не обнаружил, кроме сурового серого одеяла с вензелем «Австрийского Ллойда». Очевидно, что крупных денежных сумм и важных документов Моосбруггер у себя дома не держал.

И в кухне ничто не привлекло внимания Трона. Как и в комнате Моосбруггера, окно здесь было едва ли не под самым потолком, да вдобавок еще зарешечено продольными металлическими прутьями – это доказывало, что в былые времена это помещение тоже использовалось под склад. На левой стене Трон увидел полки; на одной из них стояла большая фаянсовая кастрюля – ею пользовались, наверное, когда мыли посуду. В кастрюле, наполовину в грязной воде, стояли две высокие чайные чашки. Рядом с кастрюлей – тарелка и бутылка граппы, заткнутая пробкой. На полке лежали также хлеб и большой кухонный ноле Трон взял его и провел пальцем по лезвию. Оно было тупым и никак не подходило на роль орудия для убийства Моосбруггера.

Оставался еще платяной шкаф. Дверца его была чуть-чуть приоткрыта и легко распахнулась. На перекладине, тянувшейся во всю ширину шкафа, висели рубашки, форменные куртки «Австрийского Ллойда», пальто и нечто вроде шинели. Внизу, на самом дне, стояли сапоги, наполовину прикрытые висевшей одеждой. Здесь явно было что-то не так, как надо. Трон почувствовал это. И тут один сапог вдруг чуть сдвинулся с места.

Будь у Трона при себе револьвер, он, скорее всего, не преминул бы воспользоваться им. Но его служебное оружие лежало там, где обычно: в ящике письменного стола в управлении полиции. Трон ограничился тем, что отступил на шаг и громко – так, чтобы его услышали Босси и Гримани на кухне, – приказал:

– Выходите из шкафа, синьор!

Человек в шкафу повиновался – он вышел, раздвинув чужие пальто и шинель, и встал перед Троном, низко опустив голову. На нем был мундир лейтенанта хорватских егерей. Когда незнакомец поднял голову, Трон узнал его.

– Отведите задержанного на кухню! – приказал он Гримани и Босси, возникшим на пороге.

29

– Я могу вам все объяснить, комиссарио, – сказал Грильпарцер, когда Трон сел напротив него за кухонный стол. – Но, возможно, было бы лучше, если бы… – Он умолк. В свете керосиновой лампы рукава его шинели напоминали крылья и сам он походил на нахохлившуюся птицу. Трон подумал, что Грильпарцер вовсе не похож на человека, только что совершившего убийство. Лейтенанта обыскали, но никакого кинжала или острой бритвы не обнаружили.

– Я должен буду сообщить об этом военной полиции, – сказал Трон.

Грильпарцер взмахнул руками:

– А если вы не сообщите военной полиции?!.

– Так о чем же вы собираетесь мне рассказать? – сказал Трон, сделав вид, что не расслышал; он видел страх в глазах Грильпарцера.

– О том, что произошло на судне. И что случилось здесь.

– Что здесь случилось, и так ясно, – сказал Трон. – Вон там лежит Моосбруггер. Он мертв. И его убили вы – потому что он слишком много знал.

Грильпарцер несколько раз моргнул, плотно окав губы.

– Когда вы хотели выйти из квартиры, – продолжил Трон, – вы услышали, что на лестничной клетке кто-то есть. Так что у вас не оставалось выбора, и тогда вы спрятались в шкафу.

Грильпарцер вскочил и вновь тяжело сел.

– Все было не так!

– А как?

– Моосбруггера дома не оказалось. Когда я постучал, синьора Паска как раз собиралась выйти за покупками. Я спросил у нее, не могу ли я подождать Моосбруггера в его квартире. Она ничего не имела против.

– Зачем вам понадобился Моосбруггер?

– Я хотел выяснить у него, как в каюту моего дяди попала эта женщина.

– Думали, что он скажет вам это?

– Н-не знаю. Я на это надеялся.

– Итак, вы поджидали Моосбруггера…

Грильпарцер кивнул.

– Да, в его комнате. Через несколько минут до меня донесся какой-то шорох из кухни. Я пошел туда, чтобы посмотреть, в чем дело. Но это была всего лишь кошка. Тут вернулся Моосбруггер. Наверное, его не предупредили, что я здесь. – Грильпарцер глубоко вздохнул. – Он был не один, с ним был какой-то мужчина, и я остался на кухне.

– Почему вы остались на кухне?

– Потому что. – Грильпарцер в панике шарил взглядом по комнате, словно искал что-то. – Потому что мне показалось, что с Моосбруггером пришел полковник Перген.

– И это действительно был полковник Перген? Грильпарцер пожал плечами.

– Не знаю. Я не разобрал, о чем они там в комнате говорили.

– А потом что было?

– Примерно минут через пять я услышал вскрик и… тяжелый звук, как будто упало что-то… И сразу шаги в коридоре, кто-то торопился очень». – Грильпарцер вдруг нежно погладил рукава своего форменного кителя, словно они были из невесть какого дорогого материала. – Я подождал еще несколько минут, а потом вошел в комнату.

– Ну и…

– Моосбруггер лежал на полу, на спине. Мертвый. Я хотел поскорее уйти отсюда, но тут кто-то стал отпирать дверь квартиры. И я полез в шкаф. Потом я услышал, как закричала синьора Паска, а потом в квартире собрался народ. Я не мог выйти незаметно…

– Почему вы подумали, что к Моосбруггеру приходил полковник Перген?

– Полковник мог прийти, чтобы выяснить у него, куда пропали документы.

– А с вами надворный советник об этих документах говорил?

– Он лишь упомянул о том, что в них какие-то сведения о деятельности Пергена в качестве военного судьи. И о том, что полковник был подкуплен.

– О покушении на императрицу речи не было?

– Нет. Но вам мог что-то в этом роде рассказать Баллани.

Трон с удивлением воззрился на него.

– Откуда вы знаете, что я был у Баллани?

– От полковника Пергена. Ему не понравилось, что вы к нему заходили.

– Баллани говорил мне совсем о другом, – сказал Трон.

– Что это я убил надворного советника? Трон подхватил:

– По приказу Пергена – чтобы добраться до документов. Помимо этого у вас был и личный мотив: ведь вы – единственный наследник надворного советника, весьма состоятельного человека.

Грильпарцер слабо улыбнулся.

– Надворный советник не был богатым человеком Он жил на жалованье и на небольшую ренту. Причем большую часть своих денег он тратил на Баллани, хотя, в сущности, не мог себе этого позволить. Богатство дяди – просто миф, которым я пользовался, чтобы было легче брать деньги в долг. – Грильпарцер умолк. Подумав немного, он добавил: – Я не знаю, кто в него стрелял. Но кто бы это ни был – он его не убил.

– Я что-то не понял.

Грильпарцер чуть приободрился и заговорил более уверенно, чем в начале допроса. «Он похож на игрока, – подумал Трон, – у которого на руках вовсе не такие плохие карты, как ему показалось поначалу».

– Ведь вам неизвестны результаты вскрытия тела. Я их тоже в глаза не видел, но догадываюсь, что там сказано. – Прежде чем разыграть следующую козырную карту, Грильпарцер многозначительно помолчал. – Когда в него стреляли, надворный советник уже был мертв! Он умер от разрыва сердца. У нас с ним до половины второго ночи был разговор в его каюте. А сердце перестало биться еще до начала шторма.

– О чем был разговор?

– О моих карточных долгах. Цорци не соглашался дать мне отсрочку для погашения долга. Мы с ним условились, что я явлюсь к нему в казино, как только сойду с корабля на сушу.

– Дал вам надворный советник эти деньги?

– В ресторане он еще не соглашался, но в каюте выписал на мое имя доверенность в банк. После этого ему стало плохо, и он прилег. Через несколько минут он перестал дышать, и тут же исчез пульс Я ничем не мог ему помочь. А будить капитана посреди ночи – во имя чего? И тогда я взял доверенность и вернулся в свою каюту, чтобы поспать… если бы мне это удалось… – Было неясно, что могло помешать Грильпарцеру заснуть: смерть дяди или шторм? Или радость по поводу того, что рассчитается наконец с Цорци?

– А что вы скажете о размолвке, которая протока y вас с полковником Пергеном в казино?

– Перген заподозрил, будто документы у меня но мне удалось убедить его, что это не так.

– Как вы думаете, зачем кому-то понадобилось стрелять в Хуммельхаузера? Кому и зачем могла прийти в голову мысль стрелять в мертвого?

– Этого я вам сказать не могу.

– А откуда эта женщина в каюте надворного советника?

Грильпарцер развел руками.

– Это для меня загадка. Надворный советник в эротическом смысле был скорее… э-э-э… – Он что-то промычал, подыскивая подходящую формулировку: – Надворный советник был скорее аскетом.

Трон сказал:

– Тогда эта женщина должна была попасть к нему из каюты другого пассажира. – Трону вспомнился разговор с княгиней в театре «Ла Фениче»; она тоже усомнилась в том, что молодую женщину мог убить Грильпарцер. – Кто-то убил ее в другой каюте, а затем перенес к барону.

– Это один из клиентов Моосбруггера, – сказал Грильпарцер и с уверенностью игрока, у которого на руках одни козыри, заключил: – Возможно, это был тот же человек, который убил и Моосбруггера.

Трон выдержал взгляд Грильпарцера, чувствуя, что у него самого запас козырей иссяк.

– А с вами как прикажете теперь быть?

Грильпарцер пожал плечами:

– Может быть, вы отпустите меня, если я расскажу о том, чего не знает даже Перген.

Как? У Грильпарцера есть еще один козырь в запасе? Трон наклонился к нему.

– И что же осталось тайной для Пергена?

– Настоящий домашний адрес Моосбруггера.

– Здесь, в Венеции? – уточнил Трон.

Грильпарцер покачал головой.

– В Триесте. Он жил там с одной женщиной. Некоей синьорой Шмитц. На улице Браманте. – Грильпарцер устало откинулся на спинку стула. – И там же все его вещи.

– Откуда у вас этот адрес?

– От бывшего стюарда с «Эрцгерцога Зигмунда». У Моосбруггера есть тетрадь, в которой записаны данные обо всех его клиентах.

– Никогда не слышал о подобной тетради.

– Зато теперь вы знаете, где она.

Трон встал и подошел к зарешеченному окну. Еще и двух часов не было, а уже смеркалось. На противоположной стороне канала угадывались очертания палаццо Пизани-Моретта. Мимо водных ворот проскользнула гондола, следовавшая в фарватере нагруженной хворостом парусной баржи, шедшей со стороны Риальто. Трону вспомнилась статья в «Венецианской газете», в которой предсказывалось, что через несколько десятилетий по каналу пойдут паровые суда – подобно конкам на улицах Вены и Парижа. От волн у них за кормой придет еще, чего доброго, конец всем гондолам.

Трон медленно встал и проговорил, не глядя на лейтенанта:

– Вы можете идти…

Через полчаса прибыл доктор Лионардо. Он был в длинном, по щиколотки, развевающемся плаще и широкополой черной шляпе, напоминая в этом одеянии священника. Он стремительно вошел в комнату и с улыбкой протянул руку Трону.

– Преступность растет прямо на глазах, вы не находите? Это и есть наш труп?

У Трона никогда не возникало ощущения, что вид трупа тяготит доктора Лионардо. Скорее напротив. Увидев тело Моосбруггера, он заметно оживился. Отставив в сторону свой чемоданчик, доктор опустился на колени, насвистывая мелодию из «Травиаты».

– Красивый порез, – пробормотал он, двигая голову Моосбруггера туда-сюда. – Сильный, ровный, словно молния поразил. Моргнуть он еще, может, и успел, но пикнуть – нет. Орудие убийства прошло под самыми голосовыми связками. Боже правый, грязновато тут… – Доктор Лионардо бросил возмущенный взгляд на лужицу крови под головой Моосбруггера – Оружие убийства нашли?

Трон покачал головой.

– Нет.

– Ничего удивительного. Такой инструмент не выбрасывают. У убийцы было удивительно острое орудие. С помощью такого инструмента перерезать глотку так же просто, как пройтись горячим ножом по маслу.

– Молено ли зарезать человека подобным образом и не забрызгаться при этом кровью самому? – спросил Трон.

Доктор Лионардо почесал в затылке.

– Хороший вопрос – Некоторое время он размышлял, потом сказал: – Конечно, если подойти спереди и наброситься с кинжалом, то кровь обрызгает весь фрак или костюм. А вот если подойти сзади, быстро, сильно провести лезвием по горлу и тут же отступить назад, ничего такого не будет – останешься чистеньким.

Доктор шутливо провел ребром ладони у себя под кадыком, взглянул на Трона и вспомнил кое о чем:

– Кстати, видели вы отчет о вскрытии трупов, обнаруженных на «Эрцгерцоге Зигмунде»? Ну, насчет надворного советника и этой молодой женщины?

– Мы этим делом больше не занимаемся, – сухо ответил Трон.

Доктор Лионардо постучал себя пальцем по лбу.

– Да, верно. Отчет предназначался для полковника Пергена. А он вам ничего не говорил?

– А что он мне должен был сказать?

– Выстрелы были произведены post mortem.[11] Надворный советник уже был мертв, когда в него стреляли. Так что выстрелы были совершенно излишними. – Он развел руками, словно выражая этим покорность судьбе.

– А действительная причина смерти?

Доктор Лионардо длинно вздохнул.

– Предположительно – инфаркт.

30

– Вы отпустили Грильпарцера, комиссарио? После того как буквально застукали его в двух шагах от трупа?

Шпаур восседал за столом, нервно барабаня пальцами по коробке с шоколадными конфетами фирмы «Демель». Она лежала на карте Венеции, принесенной Шпауру его племянником Хаслингером. На карте были отчетливо видны толстые черные линии, изображавшие линии трубопроводов, с помощью которых пионер прогресса Хаслингер хотел осчастливить венецианцев. Черный штриховой лабиринт, как жутковатая паутина, накрывал каналы, улицы и переулки.

Шпаур выслушал доклад Трона со все возраставшим неудовольствием. Хаслингер же, судя по его виду, был потрясен услышанным. От наблюдательного Трона не укрылось, что инженер буквально пожирает его глазами и жадно вслушивается в то, что он говорит, словно желает запомнить особенности мимики, жестикуляции и голосовых модуляций. Хаслингер, безусловно, был возбужден. Трону показалось, что он досадует на себя за то, что, будучи на пароходе, проспал столь важные и труднообъяснимые события, а теперь ему достаются одни крохи…

– Ваша обязанность состояла в том, – сказал Шпаур, – чтобы немедленно оповестить военную полицию. Скорее всего, полковник Перген обо всем узнает. И тогда мне придется… – он достал из коробки конфету, бросил ее в рот, – сдорфапапарца…

– Здорово попариться? – расшифровал Трон. – Я в этом сомневаюсь. – Он улыбнулся Хаслингеру. Тот протянул ему коробку с шоколадными конфетами. Наверное, Хаслингер не знал о том, что его дядя крайне неохотно делится своими конфетами.

– Почему это вы сомневаетесь? – Мрачное выражение лица Шпаура несколько смягчилось, когда он увидел, что Трон отказался от предложенных конфет.

– Перген утаил в своем отчете результаты вскрытия. Если надворный советник умер от разрыва сердца, то убийства как такового не было.

Хаслингер вопросительно посмотрел на него:

– Однако результаты вскрытия никоим образом не могут указать на убийцу. Вполне возможно, что в надворного советника стрелял Пеллико.

– История с покушением – выдумка Пергена. С какой стати Пеллико было стрелять в надворного советника?

Хаслингер ненадолго задумался, потом сказал:

– Очень может быть, что у надворного советника были при себе бумаги, компрометирующие Пергена. – Он уставился на свой указательный палец, упертый в карту, прямо в палаццо Тронов. Трон заметил это, удивившись такой странной случайности.

– Но откуда мы знаем, что у надворного советника в каюте не было и других документов? – подал голос Хаслингер.

Шпаур поднял брови:

– Ты намекаешь на то, что, помимо документов о процессе, у надворного советника могли быть при себе и документы о задуманном покушении на императрицу?

Хаслингер кивнул.

– Не понимаю, почему одно должно исключать другое.

– Это значит, что в общих чертах отчет Пергена соответствует действительности, – сказал Шпаур. – И поскольку результаты вскрытия нам прямо на личность стрелявшего не указывают, им вполне мог оказаться и Пеллико.

– Однако молодую женщину убил не он. Если, конечно, мы исходим из того, что тот, кто убил Моосбруггера, разделался и с женщиной, – проговорил Трон и добавил: – Кем бы он в результате ни оказался…

Хаслингер оторвался от лабиринта трубопровода, который он внимательнейшим образом разглядывал во время разговора, и уставился на Трона.

– А место, где нашли ее труп? Разве оно ни на что не указывает? Только лейтенант Грильпарцер знал, что есть каюта, в которой лежит покойник, и что дверь этой каюты не заперта.

– Именно потому, что она не была закрыта на ключ, она могла случайно открыться во время шторма, – сказал Трон.

– Что не преминул – совершенно случайно – заметить убийца, который ломал себе голову над тем, где бы спрятать труп. – Сарказм в словах Шпаура дал Трону понять, что тот считает его предположение пустым. – Вы ведь это имели в виду?

Трон кивнул.

– Примерно да.

– Итак, некто, не знающий, куда ему девать труп, совершенно случайно обнаруживает каюту, дверь которой открыта и в которой совершенно случайно лежит другой труп? – Шпаур покачал головой, откинувшись на спинку кресла. – Мне очень жаль, комиссарио. На мой взгляд, тут слишком много совпадений.

– Допустим… однако, если убийца молодой женщины – Грильпарцер, он вряд ли сообщил бы мне о дневнике со списком клиентов Моосбруггера, – ввернул Трон.

– А может быть, он так поступил, потому что… – Шпаур умолк и пронзительно посмотрел на Трона своими темно-карими глазами.

Хаслингер улыбнулся:

– Потому, что Грильпарцер точно знал, что его самого в этом списке нет. – Хаслингер, шурша, свернул в рулончик карту Венеции со всеми трубами ее будущего газопровода. – Отправитесь ли вы в Триест, комиссарио? По тому адресу, что вам назвал лейтенант?

Это был важный вопрос, и Трон был благодарен Хаслингеру за то, что тот задал его.

– Сие не от меня зависит. – Трон с учтивой небрежностью махнул рукой в сторону стола, за которым сидел Шпаур.

– Весь вопрос в том, – проговорил Шпаур, – наше ли это вообще дело? Моосбруггер – стюард «Ллойда». При некоторых обстоятельствах персонал «Ллойда» относится к числу вольнонаемных военно-морского флота. Вот почему это дело в компетенции военной полиции.

– О каких обстоятельствах вы говорите?

– О войне. Или о ситуациях, которые могут rпривести к войне. А Перген может настаивать на том что как раз такая ситуация и имела место.

– Из-за возможного покушения?

Шпаур кивнул.

– Так оно и есть. С другой же стороны… – . Шпаур задумался. – Как долго Моосбруггер занимался этим ремеслом?

Трон пожал плечами.

– На «Эрцгерцоге Зигмунде» он работал три года.

– Вы верите в то, что список клиентов действительно существует?

Трон кивнул.

– Вы сами первым рассказали мне об этом.

– Я только передал вам расхожую сплетню, – сказал Шпаур. – Однако, если такой список действительно существует, ознакомиться с ним было бы любопытно. Вопрос в одном: хочет ли Тоггенбург того же? – С минуту Шпаур сидел, уставившись в потолок, потом сказал: – Может быть, вам, комиссарио, и впрямь стоит съездить в Триест. По вашим личным делам. Побывайте у комиссарио Спадени и обсудите с ним это дело. Пусть он зайдет в дом, адрес которого у вас есть, и хорошенько осмотрит эту квартиру.

– Обыск?…

– Причем самый тщательный. А вы составите ему компанию во время этого визита.

– А что, если мы найдем дневник с интересующими нас записями?

– Привезете его мне.

– Спадени может отказаться передать дневник в мои руки.

Жестом руки Шпаур как бы отвел доводы и сомнения Трона.

– Не посмеет. Спадени мне многим обязан. Возьмите билет на пароход, который отходит сегодня ночью. Тогда вы сможете завтра вернуться. На какой день назначен этот бал-маскарад, о котором только и говорят в Венеции?

– На субботу.

– Тогда все устроится, – подытожил Шпаур.

– Сегодня вечером отходит «Эрцгерцог Зигмунд», – радостно сообщил Хаслингер. – А завтра мы вернемся на «Принцессе Гизеле». – Он торжествующе взглянул на Трона.

Шпаур удивленно воззрился на своего племянника:

– Вернетесь? Ты тоже едешь?

– Мне необходимо попасть в Триест, – сказал Хаслингер. – Я думал, ты помнишь.

Шпаур покачал головой.

– Нет. Запамятовал что-то… Но тем лучше. Отправитесь туда вместе. – Потирая руки, он посмотрел на Хаслингера и Трона, можно сказать, по-отцовски. Очевидно, мысль о том, что он вот-вот заполучит дневник Моосбруггера, привела его в отличное настроение. – Выпишите себе все сопроводительные документы, комиссарио. За моей подписью, – великодушно присовокупил он.

– Благодарю, господин барон.

– И вот еще что. – Шпаур достал из ящика стола исписанный лист бумаги и, нахмурившись, перечитал его. – Вот Тоггенбург сообщает мне, что в ближайшие дни будут проведены обыски у некоторых венецианцев. И начинается эта операция сегодня вечером. Это к вашему сведению.

– Мы должны принять в этом участие? – спросил Трон.

Шпаур покачал головой.

– Нет. Это прерогатива военных. За все отвечают хорватские егеря.

– И где они начнут?…

– Не у вас в Сан-Марко. Сначала в Дорсодуро Начнут с закусочных и квартир на площади Санта-Маргарита

31

Елизавета остановилась, прерывисто дыша, – она не привыкла подолгу ходить по густому вязкому снегу. Императрица была в зимних кожаных туфлях на толстой подошве, в коричневом суконном пальто из гардероба Кёнигсэгг и платье по щиколотки. Отяжелевший от влаги его подол был весь в снегу.

– Далеко еще? – спросила она.

К полудню пошел снег. Капризный порывистый ветер жонглировал снежинками. Они обжигали и легко кололи лицо. Но примерно с полчаса назад, незадолго до того, как Элизабет вместе с Вастль и супругами Кёнигсэггами вышли из королевского дворца, сне внезапно прекратился и ветер унялся. Временами на мглистом небе появлялись просветы, в которых видна была свинцовая луна.

На другой стороне Большого канала Елизавета потеряла ориентировку слишком много улиц, улочек и переулков справа и слева, слишком много похожих один на другой двухэтажных домов в высоких снежных шапках. У нее появилось то самое чувство легкого головокружения, которое иногда испытывают как дети, так: и взрослые, оказавшись в лабиринте, – по крайней мере, до тех пор, как у них начинают ныть от усталости ноги и появляется нестерпимое желание выпить чашечку горячего шоколада.

– Поворот налево – и мы на месте, – сказала Вастль.

Как было заранее договорено, она опустила обязательное обращение «ваше императорское величество». Вообще, Вастль проявила себя очень находчивой девушкой. Ее обычную скованность словно ветром сдуло; наверное, это объяснялось тем, что сейчас императрица была не очень похожа сама на себя.

Во дворце Елизавета много времени провела перед зеркалом, и, не будь ее цель на этом маскараде столь серьезной, она бы просто расхохоталась. Грубоватые туфли и пальто в деревенском вкусе только усиливали впечатление, которое производило ее щекастое лицо. Графиня Хоэнэмбс смахивала на повариху, и трудно было предположить, что денщик Пергена Эннемозер распознает, кто перед ним в действительности.

Чтобы опять привыкнуть разговаривать с комочками ваты во рту, Елизавета решила поболтать немного с Вастль. Выяснилось, что по профессии этот Эннемозер печатник, до армии он работал в типографии. Как и Вастль, он родился в одном из маленьких городков неподалеку от Вены; служит он всего год. Место денщика Пергена он получил благодаря знанию итальянского языка.

Убедить Кёнигсэггов в необходимости такого «маскарада» было отнюдь не просто. В конце концов, пришлось намекнуть на иерархию в решении любых вопросов, с чем супругам оставалось только согласиться. Генерал-майор Кёнигсэгг принадлежал к числу людей, готовых выполнить любой приказ вышестоящей особы, каким бы нелепым этот приказ ни оказался.

Сейчас Кёнигсэгги брели в трех метрах позади Елизаветы по глубокому снегу, и, наверное, графиня досадовала, что она в свое время стала обер-гофмейстершей. По плану Елизаветы, граф с графиней должны будут сидеть за соседним столиком Под шинелью у Кёнигсэгга револьвер. Он настоял на том что возьмет с собой огнестрельное оружие и оденется как можно проще, чтобы не обращать на себя внимания.

– Вот мы и пришли, – сказала Вастль, остановившись.

Площадь Санта-Маргарита, к краю которой они подошли, была покрыта ровным слоем нетронутого снега Застроена она была в основном невысокими зданиями с плоскими крышами, черные силуэты которых четко выступали на фоне вечернего неба. Свет горел в дюжине окон. Это было ничтожно мало для площади, напоминавшей размерами плац-парад. Редкие фонари не спасали положения. Спасибо луне лишь ее свет рассеивал тьму.

Елизавета заметила свет на первом этаже здания на противоположной стороне площади. Перед зданием стоял человек, который махал им рукой; это, безусловно, был жених Вастль. Перейдя вместе с Вастль через безлюдную заснеженную площадь и оказавшись рядом с Альфредом Эннемозером, Елизавета поняла, что этот человек настоящий великан.

Вастль представила их друг другу – «графиня Хоэнэмбс – Альфред Эннемозер» – с такой непосредственностью, что Елизавета изумилась. Вскоре она уже сидела за чистым столом в траттории Пайо Джокколанте. Кёнигсэгги, следуя плану, вошли в тратторию несколько минут спустя и заняли места за соседним столиком. По мере того как они изучали меню на засаленном листе бумаги, лица их мрачнели.

«И то правда, – вынуждена была признать Елизавета, – траттория эта – заведение из никудышных». Единственное, что хоть как-то соответствовало ее представлениям о венецианских тратториях, – это пол, посыпанный опилками, и чисто выскобленные столы. В траттории Пайо Джокколанте не было привычных декораций из развешанных рыбацких сетей и статуэток гондольеров, здесь не звучала мандолина – короче, не было и намека на приятную атмосферу Так обычно выглядит заурядная закусочная на вокзале. В основном зале сидели за дюжиной столиков посетители – человек десять. Они были из местных живущих, наверное, по соседству. Гостей Венеции в такое заведение заманить было невозможно.

Эннемозер заказал для себя и для Вастль требушину. На вопрос о горячем шоколаде для Элизабет официант только недоуменно пожал плечами. Пришлось Елизавете спросить чашку бульона – с комочками ваты во рту она могла позволить себе лишь жидкую пишу.

Эннемозеру – на ее взгляд – было не больше тридцати лет. Приятный мужчина: темно-русый, с пышными усами, кареглазый, лицо открытое, правильное. Только короткий нос был грубоватой формы и губы – легкомысленным «сердечком».

Елизавета ожидала, что, сделав заказ, Эннемозер попросит ее задавать вопросы, но он преспокойно принялся за еду. Елизавете это понравилось; она сочла, что торопиться ей незачем. К тому же, эта «экскурсия» в город, независимо от преследуемой цели, начала приносить удовольствие.

Между прочим, Елизавете пришелся по вкусу бульон («Не послать ли потом Кёнигсэгг на кухню за рецептом?» – подумала она); таким образом, ее мнение о траттории немного изменилось. Сравнение с вокзальным буфетом было неправомерно хотя бы потому, что публика здесь совсем другая. За полчаса, прошедшие с тех пор, как они вошли сюда, в тратторию набилось довольно много людей.

Худощавый юноша, сидевший недалеко от Елизаветы, лихорадочно исписывал лист бумаги. Безусловно, это был поэт: черные локоны, падающие на высокий лоб, мечтательный взгляд, время от времени обращенный в потолок… А парень, который только что вошел в тратторию, был самый настоящий гондольер – в широкополой шляпе и небрежно обернутом вокруг шеи щарфе. Вошли еще два кряжистых рыбака с обветренными лицами. Совсем недавно они вытаскивали из моря тяжелые сети, а сейчас устроились за столиком у входа и, раскуривая короткие пенковые трубки, готовились сыграть партию в домино.

Тарелка Эннемозера почти опустела, он утолил голод и всем видом показывал, что готов приступить к тому, ради чего назначили встречу, – то есть ответить на вопросы. «Этот человек в себе уверен», – подумала Елизавета. Ей нравилось отсутствие угодливости в поведении Эннемозера – ведь для него она как-никак графиня Хоэнэмбс, дама из высшего света Елизавета вдруг пожалела, что вынуждена обманывать этого человека.

– Вы хотели поговорить со мной о случае на пароходе?

Эннемозер говорил достаточно внятно, чтобы его расслышала Елизавета, но негромко – чтобы не было слышно за соседним столом. Сидя спиной к стене в углу большого зала траттории, он видел всех посетителей. Елизавета с опозданием поняла, почему он выбрал для себя именно это место.

– У меня есть веские причины, – произнесла она несколько чопорно, не зная, какой тон был бы сейчас самым уместным, – для того, чтобы дополнить сведения, полученные из официальных источников информации.

– В чем, если я правильно понял, – с улыбкой уточнил Эннемозер, – весьма заинтересованы некоторые высокопоставленные особы.

– Вы все правильно поняли.

«Ловко он слова подбирает, – подумала Елизавета. – Почти как дипломат. Печатники много читают и это оставляет свой след». Однако, как приходилось слышать Елизавете, такие люди не испытывали особого почтения ни к императорской армии, ни к семье императора. Впрочем, после шести лет супружеской жизни с Францем-Иосифом она сама не чувствовала к нему уважения.

– По официальной версии молодую женщину застрелили, – продолжила Елизавета. – Однако ваша невеста намекнула, что эта особа ушла из жизни иначе.

Эннемозер кивнул.

– Женщину связали, а потом задушили. На всем теле у нее были следы укусов.

– Откуда вы это знаете?

– От одного из сержантов, участвовавших в операции.

– Говорят, будто комиссарио о чем-то спорил с полковником Сержанты не сказали, о чем?

– Ну, поначалу комиссарио не хотел отдавать этого дела…

– Это все, что вам известно о происшествии на «Эрцгерцоге Зигмунде»?

Эннемозер на какое-то время задумался. Он вытянул губы, отчего они еще больше стали походить на сердечко, а потом сказал:

– Есть еще кое-что… Не знаю, связано ли это непосредственно с происшествием на «Эрцгерцоге», но не исключено. К полковнику в понедельник приходили. Около девяти часов вечера.

– Вы видели этого человека?

– Нет. Полковник Перген сам открыл ему дверь и сразу проводил гостя в салон. По-моему, он его ждал.

– Вы им ничего не приносили? Вино, закуски?

– И спиртное, и закуски уже стояли на столе в салоне Позднее мне показалось, будто полковнику не хотелось, чтобы я увидел его гостя.

– Почему вы считаете, что между убийством на пароходе и визитом этого господина существует какая-то связь?

– Потому что я случайно подслушал часть их беседы. Я был на кухне, а потом вышел в коридор, чтобы взять с вешалки шинель, которую нужно было почистить.

– И о чем же они беседовали?

– О документах, которые пропали из каюты надворного советника. Полковник Перген обвинял этого господина в том, что их похитил он.

– Полковник Перген говорил с этим господином по-немецки?

– Да.

– А что тот господин ответил на обвинения?

– Он рассмеялся в ответ, и тогда полковник Перген заорал, что может в любую минуту отправить его на виселицу.

– А тот…

– Сказал, что позаботится о том, чтобы прежде эти документы оказались у Тоггенбурга. Потом он снова стал смеяться, а я услышал шаги в салоне и постарался поскорее вернуться на кухню. Через несколько минут хлопнула входная дверь квартиры. Я смотрел в кухонное окно, но увидел сверху только спину выведшего гостя. Квартира полковника находится на третьем этаже…

– Так что описать этого господина вы не можете.

– Могу сказать лишь, что роста он был высокого и на нем была накидка. Вроде тех, что носят священники.

– Как они обращались друг к другу – на «ты»?

– Да, именно так.

И тут Елизавета обратила внимание на то, что Эннемозер, не сводивший взгляд с зала, словно потерял всякий интерес к беседе. За соседними столами тоже все приумолкли. Елизавета медленно повернулась к залу и увидела, что гондольер взобрался на стул и вытянул руку, призывая к вниманию. Он словно собирался объявить о чем-то важном, происшедшем поблизости: кто-то, возможно, собирается жениться или кто-то умер… Гондольер снял свою круглую соломенную шляпу с пестрым бантом, и оказалось, что он подстрижен очень коротко, как военный. Он говорил с заметным австрийским акцентом – призывал к спокойствию; когда он умолк, в дверь ввалилось с полдюжины солдат. Они заняли вход и встали у дверей, ведущих на кухню и во двор. Около тридцати посетителей траттории оказались как бы в западне.

«Мы в западне». Это первое, что пришло на ум Елизавете. А затем она вспомнила о пропуске, который собственноручно подписала два часа назад. Этот листок бумаги она положила на секретер. Он и сейчас лежал там, потому что Елизавета забыла спрятать его в свою сумочку.

32

Сержант Земмельвайс любил облавы, потому что они напоминали о его гражданской профессии. Отряд сержанта, состоявший из двух десятков солдат, четырех унтер-офицеров и двух лейтенантов, вступил в дело ровно в десять часов. Это была вторая траттория на сегодня, все до сих пор шло по плану – без сучка без задоринки.

Сержант Хакль, уроженец Матрея, что в восточном Тироле, переоделся – по своей привычке – в гондольера Едва он замолчал, солдаты блокировали выход из траттории. Они тут же обнаружили двух английских туристов и двух местных жителей, у которых не оказалось при себе документов. Теперь им предстояло проследовать на временный сборный пункт в пустом двухэтажном здании из красного кирпича, расположенном здесь же, на площади, неподалеку от траттории.

Сейчас сержант подошел к предпоследнему столу, надеясь, что сидящий за ним человек никаких неприятностей ему не доставит. Однако этот субъект – на вид ему было лет пятьдесят – с пренебрежительной ухмылкой протянул пропуск из королевского дворца, выписанный на имя графа Кёнигсэгга, обер-гофмейстера императрицы. Сержант Земмельвайс подумал: «Он меня что, за дурака принимает? Похоже, здесь пахнет жареным!»

На субъекте был поношенный сюртук:, жилет в подозрительных пятнах, а воротник: и манжеты рубашки были потерты и засалены до неприличия. Лицо у него было багровое, мясистое, пот мелкими капельками стекал со лба Кроме того, субъект явно был навеселе. Об этом свидетельствовали пустая бутылка вина и полупустая бутылка граппы, стоявшие перед ним на столе.

Рядом сидела женщина из разряда «серых мышек»; она нервно вертела в руке вилку. К рыбе на тарелке она не прикоснулась, что сержант осудил, потому что рыба выглядела очень аппетитно.

Сержант предусмотрительно отступил на шаг: черт его знает, этого типа, еще вскочит, схватит нож и набросится… Хотя, в общем, не похоже, но осторожность все-таки не помешает.

– Встаньте и выложите на стол содержимое ваших карманов, – повторил сержант Земмельвайс, обращаясь к субъекту, выдававшему себя за обер-гофмейстера императрицы…

Он старался говорить так же спокойно и терпеливо, как привык делать это на гражданской службе.

Сержант Земмельвайс подразделял людей, с которыми сталкивался на гражданской службе, на три категории: на подавленных, наглых и буйных. Человек, сидевший перед ним, был, по его оценке (а в оценках он редко ошибался) из числа наглых. Наглецы придумывали обычно всякие отговорки и грозили пожаловаться начальству.

Именно с этого субъект и начал.

Но прежде он обменялся взглядом с «серой мышью», которая одобрительно качнула головой. Выпив для храбрости еще рюмку граппы, он проговорил, искусно подделываясь под офицерский тон:

– Мне необходимо переговорить с одним из ваших офицеров!

Сержант Земмельвайс усмехнулся. Против наглецов у него всегда был наготове отличный прием: не вступать с ними в дискуссию.

Не было никакой необходимости что-то говорить солдатам, стоявшим за спиной субъекта в ожидании приказа Они знали, что им делать. Сержанту достаточно было только кивнуть в сторону субъекта.

Конечно, тот сначала затрепыхался, как пойманная птица; и длилось это до тех пор, пока один из солдат не вытащил у него из-под шинели револьвер с барабаном – из тех, что выдают офицерам императорской армии. Револьвер был заряжен.

Сержант Земмельвайс взял его, высыпал патроны из барабана на стол, положил револьвер рядом с бутылкой граппы. Ему показалось, что взгляды всех присутствующих в зале траттории прикованы к этому оружию. Всякие дискуссии с задержанным исключались!

– Увести его, – сухо проговорил сержант Земмельвайс Приказав это, он слегка побледнел Но такое с ним иногда случалось и в Вене, когда приходилось попадать во всякие передряги.

– А с женщиной как быть?

«Серая мышь», чуть не плача, вскочила со стула.

Сержант Земмельвайс сказал:

– И ее уведите тоже!

Он пронаблюдал, как солдаты подвели субъекта и «серую мышь» к группе задержанных, которую предстояло вести на сборный пункт.

За следующим столом, последним непроверенным, сидели две женщины и мужчина. «Мужчина этот, – подумал сержант, – судя по его прическе, возможно, военный, который имеет право ношения цивильного платья, не то он не сидел бы так спокойно на своем стуле. Одна из женщин, вероятно служанка, у которой выдался свободный день, – ну, может быть, она камеристка. А другая женщина, стройная, с выпученными от страха глазами, похожа на хомяка. Она, скорее всего, домоправительница или гувернантка». Будучи на гражданской службе, сержант Земмельвайс развил в себе редкую способность угадывать, чем человек занимается. Он никогда не принял бы гувернантку за повариху или камеристку.

Он небрежно отдал честь:

– Если вас не затруднит, предъявите документы.

Сержант Земмельвайс вежливо улыбался, словно извиняясь за инцидент за соседним столом. В сущности, это было излишним, ибо он всего-навсего исполнял свой долг. Во время таких облав сержант чувствовал себя сродни контролеру, который вылавливает «зайцев» в венской конке. Собственно, этим Земмельвайс и занимался, пока его три года назад не призвали в армию.

33

Стол у правой стены траттории был выбран Эннемозером с толком – за ним можно было и поговорить без помех, и держать весь зал в поле зрения. Единственное, что упустил из виду Эннемозер, – это возможность облавы. Для такого случая место у стены было в высшей степени неудобным. Чтобы добраться до запасного выхода, Елизавете пришлось бы пересечь весь зал; впрочем, и у запасного выхода стояли часовые. Бежать было поздно.

Сержант, только что приказавший увести Кёнигсэггов, подошел к их столу и потребовал предъявить документы.

Несколько секунд Елизавета не ощущала ничего, кроме панического ужаса; он лишил ее способности правильно реагировать на ситуацию и ясно мыслить. Удивительно, что она еще была способна дышать.

Потом она вспомнила, что нечто похожее она уже испытывала. Это было, когда 23 апреля 1854 года она – на «невестином корабле» – пристала к причалу в Нусдорфе и, увидев огромную толпу, впервые поняла, каково это быть императрицей Австрии.

У причала ее ждали император, высшие государственные чины, тысячи простых людей. Она пыталась поглубже вдохнуть свежий речной воздух, но ей это не удавалось. Словно из далекого далека до нее доносились ликующие возгласы толпы, салют линцких горных егерей, песни подоспевших детских хоров, но думала она только об одном: «…Я умираю. Вена всего в каких-то пяти милях, но я никогда ее не увижу, потому что я вот-вот умру…»

И вдруг все страхи сразу развеялись – когда Франц Иосиф поднялся на борт корабля, обнял ее и на глазах всего честного народа расцеловал.

Сейчас она чувствовала себя так же, как тогда на корабле: она не понимала, что ей надо делать. Она сидела на стуле с сумочкой на коленях (в которой не было пропуска) и сжимала ее так, что костяшки пальцев побелели. Ей казалось, что все в зале уставились на их столик и слышат, как часто и гулко бьется ее сердце. Собственно говоря, это должно было быть слышно и по ту сторону входной двери.

Но вот страх отпустил ее, как отпустил тогда на корабле. Сердце забилось в нормальном ритме. Елизавете почему-то пришла в голову безумная мысль: прекрати оно вообще биться – и конец, никаких забот… Она даже не успеет сообразить, что умерла…

Вастль и Эннемозер предъявили свои документы, сержант бегло взглянул на них и вернул Теперь он смотрел на нее – требовательно, но довольно приветливо. Солдаты за его спиной по-прежнему дежурили у входной двери.

Елизавета принялась старательно рыться в своей сумочке – простенькой, с желтоватой льняной веревочкой вместо ручки. Она рылась в ней долго, выкладывая на стол один предмет за другим: носовой платок, пудреницу, круглое зеркальце, черный атласный веер и пару перчаток Все эти дамские безделушки были невысокого качества, и принадлежали они Вастль. Но, естественно, пропуск Елизавета не нашла.

Елизавета перевернула сумочку, вытряхнула над столом – ничего! Она вывернула подкладку – тщетно. Не оказалось документов и под столом, и в карманах пальто, хотя Елизавета долго в них шарила.

И тут она разрыдалась. Во-первых, от отчаяния, а во-вторых, молодой женщине никогда не во вред пролить слезинку-другую, если она оказалась в затруднительном положении. Потом она высморкалась в маленький жалкий платочек и зажмурилась крепко-крепко – в ожидании чуда.

Когда Елизавета снова открыла глаза, чудо стояло перед ней. Чудо носило мундир лейтенанта хорватских егерей; оно не отличалось высоким ростом, а, улыбнувшись, показало резцы размером с клавишу рояля.

Под взглядом Елизаветы чудо вытянулось по струнке, прищелкнуло каблуками и отдало честь. Потом оно бросило уничижительный взгляд на сержанта Земмельвайса и достало из кармана пестрый, абсолютно свежий носовой платок.

– Если ваше сиятельство соизволит, – произнес, просияв, лейтенант Ковач. Его свиные глазки при этом совсем сузились, а губы растянулись в улыбке Он был, похоже, искренне рад неожиданной встрече со знакомой дамой.

Елизавета взяла платок Ковача и приложила его к покрасневшим векам.

– Не ожидала, что мы с вами, лейтенант, встретимся так скоро. – На губах ее мелькнула неуверенная улыбка; комочки ваты во рту несколько сдвинулись с мест, но она вернула их в прежнее положение незаметным движением языка.

– У вас вышли трудности с кем-то из моих людей? – осведомился Ковач.

Елизавета покачала головой. Искоса она бросила взгляд на сержанта, который наблюдал за этой сценой, открыв от удивления рот.

– Боюсь, это у вашего сержанта трудности со мной. – И снова мимолетная улыбка тронула губы Елизаветы.

– Почему это? – озабоченно спросил Ковач.

– Похоже, я потеряла мой пропуск, – сказала Елизавета. В принципе это было недалеко от истины.

У Елизаветы от волнения снова набежали слезы на глаза, она не спешила вытирать их.

– Я уже представила, что меня ждет судьба этих вот… – Лицо Елизаветы стало донельзя озабоченным. – Этих вот людей из-за соседнего стола…

– Эти люди вашу светлость не оскорбили?

Елизавета покачала головой.

– Нет, ничего подобного не было. Что их ждет?

Ковач пожал плечами.

– Мы собираем всех, у кого нет при себе документов, в Скуола деи Варотари. До выяснения их личности.

– А со мной что будет?

– О чем вы, ваша светлость?

– Вы меня уведете отсюда? – Елизавета бросила на него кокетливый взгляд.

Он польщенно улыбнулся.

– Я лично представлен вашей светлости. И для ареста нет ровным счетом никаких оснований.

– Значит, я могу идти?

Ковач поклонился ей.

– Само собой разумеется!

Через полчаса Елизавета, стоя под аркадами Новых Прокураций, подписала постоянный пропуск. Эннемозер для этого предоставил ей свою спину – в качестве стола Вастль замерла рядом с чернильницей в руках. Когда Елизавета вошла во дворец и предъявила пропуск, дежурный офицер небрежно взглянул на него и вновь углубился в книгу, от чтения которой его отвлекла вошедшая дама.

34

Над северной Адриатикой установилась ясная погода. 18 февраля 1862 года небо над «Эрцгерцогом Зигмундом» было звездным и безоблачным.

Около полуночи Путц в отличном расположении духа стоял перед буфетной стойкой и резал, высушенную на воздухе провесную ветчину на тончайшие ломти. Трон видел, как в свете подвешенной к потолку керосиновой лампы поблескивает лезвие его длинного кухонного ножа.

Ломти у Путца выходили такими тонкими, что сквозь них, как говорится, можно было читать газету. Это свидетельствовало не только о его мастерстве, но и о невероятной остроте ножа «Как тот, каким зарезали Моосбрутгера», – подумал Трон.

В салоне «Эрцгерцога Зигмунда» собралось довольно много пассажиров, которым перед отходом ко сну хотелось пропустить рюмочку-другую или слегка перекусить. Трон сидел с Хаслингером за одним из круглых двухместных столов и размышлял о том, почему все качается у него перед глазами – потому, что пароход уже вышел из залива, или потому, что они пьют третью бутылку шампанского?

Когда Трон в последний раз был на «Эрцгерцоге Зигмунде», салон напоминал поле битвы: повсюду осколки стекла, посуды и перевернутая мебель. А сейчас Трон просто диву давался – до чего быстро здесь все привели в полнейший порядок. Салон выглядел просто превосходно. Мебель расставили новую, элегантную, красного дерева; она сияла лаком и отражала огоньки свечей. Коричневое покрывало на круглой софе в центре салона заменили темно-сиреневым бархатом, а бесцветные светильники – подкрашенными лампочками. Они отбрасывали пестрые смешные тени на белые мундиры офицеров.

Трон механически наполнил свой бокал, размышляя: не выпить ли с Хаслингером на брудершафт? Как, между прочим, его зовут? Игнац? Вацлав? Триглав? И надо ли будет при этом подхватывать друг друга под руки и пить до дна? За соседним столом кутила группа императорских егерей. Через час здесь никому ни до кого дела не будет…

Хаслингер вывел Трона из состояния бесплодных размышлений, спросив:

– Вы действительно считаете, что Моосбруггер вел записи обо всех своих клиентах?

– Я не стал бы это исключать. Моосбруггер – человек педантичный, – сказал Трон.

– Удалось вам тем временем уточнить этот адрес в Триесте?

– Нет. Я знаю только фамилию женщины, с которой жил Моосбруггер.

– Шмитц. Улица Браманте, четыре, – улыбнулся Хаслингер. Он гордился своей блестящей памятью. – Держу пари, что в списке Моосбрутгера есть и Грильпарцер.

– Сказал что-нибудь Шпаур о Грильпарцере после моего ухода? – поинтересовался Трон.

Хаслингер покачал головой.

– Нет. По-моему, он опасается вмешиваться в эту историю.

– Значит, он считает, что молодую женщину убил Грильпарцер, но предпринимать ничего не собирается?

Хаслингер кивнул.

– Да. У меня сложилось такое впечатление.

– Но список заполучить он все-таки хочет.

– Конечно. Но не пошевелив для этого и пальцем За то, что вы предпримете в Триесте, он ответственность с себя снял.

– Зачем Шпауру список?

Хаслингер достал охлажденное шампанское из серебряного бочонка, наполнил бокалы.

– Шпауру не терпится узнать, нет ли в списке среди клиентов Моосбруггера и фамилии Тоггенбурга. Он хочет удостовериться, что этот ревнитель морали, который всегда смотрел на него свысока, ничуть не лучше его самого.

Трон понял намек Хаслингера. Ни для кого не составляло секрета, что у полицай-президента есть любовница – дочь трактирщика из Кастелло.

– Только и всего?

– Не думаю, что список понадобился Шпауру для того, чтобы расследовать дело на пароходе со всей возможной дотошностью.

– Как он поступит, если в списке обнаружится фамилия Грильпарцера?

Хаслингер бросил на Трона лукавый взгляд.

– Я-то полагал, что вы считаете Грильпарцера ни в чем не замешанным, комиссарио.

Трон так же, не без хитринки, ответил:

– Мне не впервой будет ошибиться. – Он пригубил шампанское. – Для нас должно быть ясно одно: если список Моосбруггера существует, в нем есть и имя убийцы этой молодой женщины.

Хаслингеру почудилось, будто на него из зарослей в джунглях выпрыгнул дикий зверь. Хотя на самом деле Томмасео неторопливо вышел из-за кадок с высокими, в человеческий рост пальмами, расставленными между столами в салоне. Увидев Трона с Хаслингером, он сразу подошел к ним. Томмасео был в шерстяной рясе антрацитового цвета, подпоясанной, как это принято у монахов, крученым шнуром. На груди у него висел на цепочке скромный деревянный крестик. Взгляд серых глаз падре Томмасео пренебрежительно скользнул по бутылкам шампанского. Трон подумал, что он похож на актера в роли монаха.

– Приветствую господина обер-лейтенанта, – сказал Томмасео по-немецки.

Трона удивило, что Томмасео, оказывается, прежде был знаком с Хаслингером.

Обращаясь к Трону, Томмасео воскликнул, тоже почему-то по-немецки:

– Эта история с Моосбруггером – просто ужас! Дело ведете вы?

– Персонал «Ллойда», – объяснил Трон, – приравнивается к армейским вольнонаемным. Поэтому дело не в нашей компетенции. А как вы узнали, что Моосбруггера убили?

– Мне сказал падре Игнацио из церкви Сан-Стефано. Вы кого-нибудь подозреваете?

– Пока нет.

Томмасео задумчиво покачал головой…

– Помните наш разговор в ризнице? – Он холодно, едва заметно улыбнулся, причем глаза его оставались серьезными.

– Да, несомненно.

– Мы беседовали о грехах и о том, что никому не уйти от карающего меча Господнего. – Томмасео помрачнел при этих словах. – Что же, Божий суд оказался более скорым, нежели мы предполагали.

– Вы считаете, что убийца Моосбруггера был… – Трон замялся. – …всего орудием Господа?

– Да, он исполнил Господню волю, – подтвердил Томмасео.

– Значит ли это, что длани Господни защищают убийцу? – уточнил Трон.

Томмасео неодобрительно взглянул на него.

– Пути Господни неисповедимы. Как и деяния его. Я знаю только, что до пришествия Господа мы слепы. А до этого мы все постигаем per spediura in emigmate. – Он умолк Губы его сложились в безрадостную улыбку. Потом он вдруг повернулся и вышел из салона.

Хаслингер ухмыльнулся.

– Что он хотел этим сказать? Per spedium in emigmate? Словно в зеркале темных слов?

– Он хотел сказать, что, возможно, убийца никогда не будет схвачен. Он почти уверен в этом. Вы с ним Давно знакомы?

Хаслингер кивнул.

– Томмасео – в прошлом офицер императорской армии. Мы с ним в середине сороковых годов вместе Тужили. Он оставил службу в армии в 1850 году.

– И близко вы были знакомы?

Хаслингер покачал головой.

– Только по службе. А о посторонних вещах мы с ним никогда не разговаривали.

– Я думал, он венецианец.

– Его отец был австрийцем, ротмистром а мать – итальянкой. Он незаконнорожденный. Отец хотел впоследствии узаконить отношения с матерью и признать сына, дав ему свое имя, однако Томмасео отверг это и сохранил фамилию матери.

– Меня удивило, как хорошо он говорит по-немецки.

– Он, разумеется, отлично этот язык знает. Но ненавидит его так же, как и отца.

– Томмасео узнал, чем промышляет Моосбруггер на судне, – сказал Трон. – Он узнал об этом случайно и счел своим долгом сообщить патриарху.

– И что?…

– Ему велели не распространяться на эту тему. Он очень возмутился, – объяснил Трон.

– Неудивительно, что у него нет сожалений по поводу смерти Моосбруггера.

– Как вы относитесь к падре Томмасео? – спросил Трон.

– В каком смысле?

– Рассуждения о справедливости убийства как о воздаянии за грехи… Не странно ли это? И вдобавок намек на то, что убийца никогда не будет найден… Я не уверен, сказал ли нам Томмасео все, что он знает.

– Зачем падре Томмасео покрывать убийцу Моосбруггера?

– Потому что он считает его орудием Господа, – сказал Трон. – А какое впечатление от Томмасео сложилось у вас тогда? Ну, во время армейской службы?… Хаслингер на какое-то время задумался. Потом ответил:

– Лейтенанта Томмасео у нас не особенно любили. Он всегда держался особняком. По-моему, он армейскую службу терпеть не мог. Но никогда ни на что не жаловался. Как и многие другие – многие итальянцы… да и многие австрийцы тоже…

– А по какой причине он оставил службу?

– Этого я не знаю. Я в это время прямого отношения к армии уже не имел. – Хаслингер решил сменить тему разговора. – Вы завтра утром поедете в управление полиции?

– Если мы пристанем к девяти утра, я буду там в десять, – подтвердил Трон. – А к обеду мы могли бы встретиться на квартире Моосбруггера Если госпожа Шмитц не станет чинить нам препятствий, часа через два мы освободимся. Хотите нынче же ночью вернуться в Венецию?

– Думаю, было бы неплохо. – Хаслингер достал бутылку шампанского из серебряного бочонка – Еще по глоточку?

Трон вынужден был признать, что дорогое французское вино ему по вкусу. Уже сам заманчивый шорох, который возникал, когда бутылку доставали из бочонка со льдом… «клик-клак» ледяных кубиков… что-то было в этом невыразимо приятное».

Трон протянул бокал через стол.

35

Елизавета находила, что Кёнигсэгг похож на человека, пережившего тяжкий удар судьбы. Завтрак графу и графине принесли в салон императрицы; он был прост – селедка, огурцы, поджаренный белый хлеб, минеральная вода. Сохраняя трагический вид, Кёнигсэгг, однако, ел с большим аппетитом. Цвет лица у него был не темно-красный, как вчера, когда его уводили под конвоем из траттории Пайо Джокколанте, а нездоровый, серо-зеленый. Он был одет не в камзол, как обычно, а в генеральский мундир. Глядя на графа, Елизавета невольно вспомнила о страшных поражениях австрийской армии: при Мадженте, Сольферино и Сан-Мартино. К ним следовало присовокупить – по крайней мере, для Кёнигсэгга – проигранную битву при площади Санта-Маргарита.

Граф с графиней вернулись в королевский дворец вскоре после полуночи. Надо думать, страдания их оказались не чрезмерными, ибо вскоре после того, как Кёнигсэгг был помещен в Скуола деи Варотари, его опознал один прежний сослуживец. Графа доставили на гондоле линцких егерей с канала Санта-Барбара прямо во дворец (Елизавета улыбнулась при мысли о том, что линцкие егеря взяли на вооружение венецианские гондолы). В то же время появилась во дворце и графиня. Выражение ее лица говорило о том, что семейная жизнь рухнула и повинен в этом именно Кёнигсэгг.

– К полковнику Пергену в понедельник вечером приходил человек, у которого находятся пропавшие документы, – сказала Елизавета – Эннемозер был в коридоре и подслушал под дверью их разговор.

Кёнигсэгг, моргнув, уставился на Елизавету – глаза у него были маленькие, с красными прожилками.

– Этот человек – один из пассажиров «Эрцгерцога Зигмунда»?

Елизавета ответила:

– Очень похоже на то. Эннемозер слышал, как Перген грозился отправить его на виселицу, если он не вернет документы.

– Это вполне объяснимо, раз в них идет речь о покушении на одного из членов царствующего дома – заметил Кёнигсэгг.

– Тот, кто был у Пергена, сказал, что позаботится о том, чтобы бумаги эти оказались на столе у Тоггенбурга, прежде чем его, загадочного визитера Пергена, успеют повесить! Эннемозер утверждает, что при этих словах гость как-то жутковато расхохотался…

– Погодите-ка – Кёнигсэгг почесал висок – Перген не хочет, чтобы документы о покушении на ваше императорское величество оказались у Тоггенбурга? Что он может иметь против этого?!

– Эти документы никакого отношения к покушению не имеют. Похоже на то, что покушение не более чем выдумка Пергена.

– Тогда что это за документы?

– Представления не имею. Но, очевидно, Пергену не поздоровилось бы, окажись они на столе Тоггенбурга.

– Не пойму, почему Перген угрожал этому… о котором сообщил Эннемозер, виселицей?

– Может быть, потому, что он уверен в том, что оба убийства на «Эрцгерцоге Зигмунде» совершены им, этим неизвестным.

– Есть какие-нибудь сведения о том, кто этот человек? – спросил Кёнигсэгг.

Елизавета покачала головой.

– Нет, Эннемозер его не видел. Нам известно только, что он говорил по-немецки и что с Пергеном они на «ты». Но он наверняка должен быть в этом списке. – Она указала на лежавший перед ней лист бумаги. – Это список пассажиров первого класса, Эннемозер переписал его в кабинете Пергена, прежде чем встретиться с нами. – Елизавета вопросительно взглянула на Кёнигсэгга. – Где я при случае могу навести справки об армейских чинах, господин генерал-майор?

– В Вероне, ваше императорское величество, в военном архиве. На каждого императорского офицера, который служил или служит в Италии, заведено дело. Но господа из архива стерегут эти дела как драгоценности императорского дома.

– Что, как правило, необходимо, чтобы запросить дело из Вероны?

– Это зависит от того, какой гриф у этого личного дела – Кёнигсэгг ненадолго задумался. – Если в деле нет материалов, не подлежащих огласке, достаточно официального прошения, поданного на имя начальника архива. В письменном, разумеется, виде и с объяснением причин, вызвавших интерес к делу.

Тогда начальник архива делает соответствующую пометку на прошении и передает его одному из унтер-офицеров. Тот находит дело в архиве и вносит его номер в протокол о выдаче. – Кёнигсэгг расстегнул верхнюю пуговицу мундира и выпил воды. – В этом протоколе, – пояснил он, – указан объем изымаемого дела. После чего протокол о выдаче-изъятии попадает в соответствующий отдел архива; ознакомившись с содержанием дела, офицеры либо поддерживают, либо отклоняют просьбу о выдаче – возникает так называемое «второе прошение». Если этот отдел первичное прошение поддерживает и ставит под ним свою подпись, дается ход «второму прошению», которое удовлетворяется обычно в течение полугода. Если у вас там нет знакомых или… других способов влияния…

Елизавета озабоченно перебила:

– Достаточно того, что я кое-кого знаю, а он тоже знает кое-кого… Этого разве мало?

– Мой кузен – начальник главной регистратуры.

– Когда отходит следующий поезд в Верону, господин генерал-майор?

То, что она обратилась к нему столь официально, означало, что сейчас последует какой-то приказ; это Кёнигсэггу было хорошо известно.

– В двенадцать часов, ваше императорское величество.

Голосом, не допускавшим никаких возражений Елизавета произнесла:

– Придется вам этим двенадцатичасовым поездом отправиться в Верону и потрудиться в архиве.

Кёнигсэгг знал: возражать бесполезно. Кроме того, после минувшей ночи ему меньше всего хотелось остаться с глазу на глаз с графиней.

– Дела каких офицеров интересуют ваше императорское величество?

– Полковника Пергена и лейтенанта Грильпарцера. Так зовут лейтенанта из списка.

Кёнигсэгг поклонился. Его слегка подташнивало, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как плохо ему было сегодня ранним утром, когда он чуть не упал у туалетного столика. Пришлось даже просить камердинера, чтобы тот помог ему умыться. И тот долго возился с сидевшим на кровати, почти умирающим графом.

– Да, есть и еще кое-что, – вспомнила Елизавета.

– Да, ваше императорское величество?

– Эннемозер видел неизвестного посетителя только из окна. Только сверху и со спины. По его словам, на незнакомце было черное пальто, вроде тех, что носят священники. Больше он ничего не разглядел.

– Почему ваше императорское величество упоминает об этой детали?

– Потому что в списке пассажиров фигурирует и некий священник.

– Многие священники слркили прежде капелланами в армии, – задумчиво сказал Кёнигсэгг. – И значит, на них тоже были заведены дела.

– Ищите хорошенько, господин генерал-майор. Возьмите с собой список пассажиров.

Елизавета знала, что, придя к себе, Кёнигсэгги непременно начнут обсуждать, почему потребовались ей какие-то дела из Вероны. Ответ был прост, но она не собиралась ничего объяснять. По крайней мере, до завтрашнего дня.

Елизавета подошла к окну. Тучи, затягивавшие сегодня утром все небо, понемногу разбежались. Она увидела, как солнечные лучи поблескивают на заснеженных крышах Доганы и куполах церкви Санта-Мария делла Салюте. Греческий пароход – Елизавете удалось разглядеть флаг на его корме – приближался со стороны канала Джудекка. Он медленно шел в сторону залива Сан-Марко, оставляя за кормой черные клубы дыма из трубы. Гондолы уступали пароходу фарватер и покачивались на волнах у него за кормой.

«Забавно, – размышляла Елизавета, – но после этого мерзкого убийства на пароходе и после того, как Тоггенбург всеми силами взялся за то, чтобы выдворить меня из Венеции, я чувствую себя просто отлично».

Когда несколько минут спустя в салоне появилась Вастль, чтобы убрать со стола, она, к своему удивлению, увидела, что императрица стоит у окна и чему-то смеется. Когда Елизавета напомнила камеристке, какой вид был у обер-гофмейстера, когда два сержанта выводили его из траттории, Вастль тоже не смогла Удержаться от смеха. Вообще говоря, графиня Хоэнэмбс нравилась ей больше, чем императрица, хотя иногда и императрица бывала неотразима… почти как графиня Хоэнэмбс.

36

Эмилия Форсетти каждые пять минут вскакивала со своей деревянной лежанки и подходила к окну. Окно было зарешеченное, сквозь металлические прутья открывался вид на покрытую снегом крышу, за ней виднелись несколько невысоких зданий, а там уже и лагуна. Эмилию Форсетти бил озноб, ей было дурно от страха. Камера, в которой она провела ночь, была чуть шире отвратительной лежанки. Сегодня на рассвете сердце Эмилии Форсетти вдруг бешено забилось, она чуть не обезумела. Она вспомнила рассказы о людях, которых бросали в тесные-претесные камеры на верную погибель – чтобы они там свихнулись. Она не сомневалась больше, что и ей уготована такая судьба.

Этот полковник Перген вчера арестовал ее в кафе «Флориан», а к вечеру она оказалась в тюрьме на острове Сан-Джорджо. То, что искал Перген, Эмилия Форсетти предусмотрительно спрятала под доски на дне одного из сандало. Сандало покачивался в заливе Мизерикордиа в другом конце Венеции. Тайника лучше придумать было невозможна – полковник Перген никогда не догадается, где он! Но сейчас, в страшной камере, Эмилию Форсетти начали грызть сомнения: «А вдруг он найдет? Надо было придумать что-то похитрее!»

То, что она припрятала оба конверта из злосчастной каюты на «Эрцгерцоге Зигмунде», было не более чем рефлекс Женщины часто руководствуются случайными рефлексами, гораздо чаще, чем мужчины. Но потом Эмилия Форсетти наделала много ошибок' Самое главное – она недооценила этого полковника Пергена.

Никто в то воскресенье не обратил внимания на свидетельские показания истеричной женщины-уборщицы. Она поспешила домой, где уселась за кухонным столом и стала рассматривать свою добычу. Конечно, лучше было бы найти колечко или дорогой носовой платок (и то и другое легко сбыть с рук), а не эти два конверта. Но в таких конвертах с тиснеными золотыми коронами могло оказаться все что угодно, в том числе деньги!

Никаких денег в конверте с золотой короной не оказалось, в нем была только одна исписанная страница тонкой бумаги: буквы немецкие, а подпись Эмилия Форсетти с первых попыток разобрать не сумела С немецким у нее было плоховато, и прошло никак не менее получаса, пока она наконец не сообразила, что перед ней письмо императора к императрице. Значит, убитый в каюте был императорским курьером.

В другом конверте Эмилия Форсетти нашла с десяток страничек канцелярского формата; что там к чему, она тоже поначалу взять в толк не могла Похоже, это было какое-то донесение, предназначенное для главнокомандующего императорскими войсками в Венеции. Прочитав первую страничку, она закрыла входную дверь квартиры на ключ и занавесила окно – из предосторожности. Через несколько часов, изучив все послание, Эмилия Форсетти пришла к выводу, что с помощью этих бумаг она сможет выколотить приличное вознаграждение.

Первый документ представлял собой пятистраничный отчет о расследовании, обеспечившем три года назад оправдательный приговор по делу высоких армейских чинов из хозяйственного управления. Военный прокурор на процессе полковник Перген сумел повернуть материалы следствия так, что обвиняемые были оправданы.

Остальные бумаги – квитанции из различных банков, подтверждавшие, что в октябре 1860 года на счета Пергена были переведены значительные суммы. Два банка находились в Цюрихе, один в Париже, один в Берлине. Что их заставило дать такие сведения, Эмилия Форсетти понять не могла, но сообразила, что с помощью столь неопровержимых доказательств Пергена можно отправить в тюрьму.

Жаль, что ей неизвестно было, где теперь этот Перген, в Венеции ли он. Она стала это выяснять и в среду уже знала, что полковник Перген служит при штабе. В тот же день она написала Пергену письмо и сама отнесла его в комендатуру. В письме сообщалось, что у нее, Эмилии Форсетти, имеются материалы о процессе в Вероне и она предлагает встретиться в мавританском зале кафе «Флориан» в четверг в начале десятого утра (в это время в кафе почти не бывало посетителей). Эмилию Перген должен был узнать по газете в руках.

Впрочем, утром в четверг, кроме Эмилии Форсетти, в мавританском зале никого не было. И Перген, явившийся туда в сопровождении шести хорватских егерей, узнал ее без труда. Эмилию немедленно отвезли к ней на квартиру. Обыск продолжался три часа кряду, но найти ничего не удалось. Вечером Эмилию Форсетти бросили в камеру тюрьмы на острове Сан-Джорджо. У Пергена к тому времени были адреса ее матери, обоих братьев, близких приятельниц. Он собирался произвести обыск у всех.

Эмилия Форсетти стояла у окна камеры. Стекло помутнело от ее дыхания. Вот пронеслась мимо окна чайка и тут же исчезла в тумане. Когда солдаты вчера вели Эмилию Форсетти по коридорам тюрьмы, она совершенно потеряла ориентацию. Свет в окне был слева; выходит, перед ней южная часть лагуны, а где-то там, в тумане – Лидо. Приступы паники мучили несчастную женщину, сводили с ума… Еще сутки в камере – и полковник Перген узнает, где спрятаны документы.

37

Инспектор Спадени был толст, имел слабость к пестрым цветастым жилетам и на дух не переносил священников и солдат. В какой-то мере слабость к пестрым жилетам (как и привычка не надевать без крайней необходимости сюртук) мешала ему получить место комиссара. А за нелюбовь к священникам и солдатам инспектор дважды подвергался дисциплинарному взысканию. Спадени предпочитал читать французские романы, другие вызывали у него скуку. С тех пор как он проглотил «Парижские тайны» Эжена Сю, ему стало ясно, что Триест – жалкая дыра, а здешняя криминалистика никогда не поднимется до цивилизованного уровня.

Когда Трон вошел в кабинет Спадени, инспектор сидел за письменным столом и занимался тремя вещами одновременно: писал, ел и курил. Правой рукой он наносил на бумагу какие-то каракули, левой держал куриное крылышко. Для сигары рука не требовалась: сигара была зажата в уголке рта и двигалась вместе с челюстью. Ни один чиновник-криминалист во всей подвластной Габсбургам империи не мог лакомиться курятиной, при этом дымить сигарой и составлять докладную записку – такое было под силу лишь Спадени!

– Комиссарио Трон?

Трон кивнул и огляделся.

Тесный кабинет Спадени располагался на первом этаже местного управления полиции. Единственное окно кабинета выходило в световой колодец. Помимо письменного стола, в кабинете стояли кресло, стул для посетителя и два больших книжных шкафа, битком набитые папками с бумагами.

У окна в раме под стеклом висел портрет Франца-Иосифа Если бы степень оппозиционности к власти находилась в прямой зависимости от того, насколько криво висит в присутственном месте портрет императора, Спадени, безусловно, можно было бы причислить к наиболее воинственным кругам оппозиции. Портрет висел не только подчеркнуто криво, но вдобавок по стеклу пробегала широкая трещина.

– О вашем прибытии нас известил по телеграфу Шпаур, – сказал Спадени, с интересом разглядывая Трона.

Он энергично вышел из-за стола и указал визитеру на стул Потом вернулся на свое место и сложил пополам только что исписанный листок.

– Вы здесь по случаю происшествия на пароходе «Ллойда», не так ли? – Глаза Спадени хитро блеснули.

– По делу, которое может иметь отношение к происшествию на «Эрцгерцоге Зигмунде». Убит стюард. Вчера вечером ему перерезали горло в его собственной квартире.

– Боже милосердный!

Спадени стремительно вскочил, сверкнув пестрым, как букет цветов, жилетом. Куриное крылышко выпало из руки на тарелку, просыпался пепел сигары. Лицо Спадени выражало сложное чувство: не то ужас перед случившимся, не то зависть к Трону, которому повезло расследовать такое интересное преступление.

– Вы находите взаимосвязь между этим убийством и побочным занятием Моосбруггера? – спросил Спадени. Ясно, что он хорошо знал все детали дела.

– Предположительно Моосбруггера убил один из его клиентов, – сказал Трон. – Возможно, тот самый человек, который две недели назад убил девушку.

– Но ведь он схвачен.

– Боюсь, арестовали не того, кого следовало.

– Так чем я могу вам служить? – нетерпеливо спросил Спадени.

– Моосбруггер жил здесь вместе с некоей синьорой Шмитц на улице Браманте. Он делал записи о своих клиентах. Вполне возможно, что записи находятся в этой квартире.

– Вы хотели бы сейчас же отправиться туда и произвести обыск?

Трон покачал головой.

– Не мы, а вы. Я желал бы, чтобы туда отправились вы, инспектор, и хорошенько там осмотрелись. Я в Триесте… как частное лицо. От ведения дела я отстранен.

– Но ведь вы пойдете со мной?

– Само собой. Но исключительно в роли вашего коллеги из Венеции.

Спадени, похоже, вспомнилось нечто важное. Трон представил, как шевелятся, совершая умственное усилие, его мозги.

– А эта молодая женщина, комиссарио, – как ее убили?

– Ее задушили, – сказал Трон.

– Задушили? – Спадени уставился на Трона, о чем-то размышляя. – А перед этим связали и издевались над ней? И оставили следы укусов на теле?

– Откуда вы знаете об этом?

– Ничего такого я не знаю. Просто летом в Вене произошел аналогичный случай.

– Вы говорите об убийстве вблизи вокзала Глогтниц?

Спадени кивнул.

– Нас оповестили об этом, потому что убийца мог попытаться скрыться, сев на поезд, идущий в Триест.

Он встал, начал переставлять папки в одном из шкафов и нашел что искал.

Трон взял у него папку. На обложке большими буквами было написано: «Жозефа Гшевенд 12.08.61» («Скорее всего, это дата убийства», – подумал Трон.), затем: «Вена, вокзал Глоггнип» и какая-то закорючка – наверное, подпись дежурного полицейского чина. Все дело состояло из семи исписанных мелким почерком страниц и приложенного к ним графика прохождения поездов.

Жозефа Гшевенд, 28 лет, родилась в Ноенбурге на Дунае, была убита 12 августа 1861 года в гостинице «Фердинанд», убийца связал жертву, издевался над ней (следовали детали из медицинского свидетельства о вскрытии трупа) и в конце концов задушил Ночной портье и несколько ночевавших на этом же этаже унтер-офицеров из альпийских горных стрелков ничего подозрительного не наблюдали. Некоего священника, также проведшего ночь на этом этаже, найти не удалось. «Насчет священника это любопытно, очень любопытно», – подумал Трон.

Очевидно, Спадени пришли в голову сходные мысли, потому что он спросил:

– А на «Эрцгерцоге Зигмунде» не было случайно священника?

– Падре Томмасео из церкви Сан-Тровазо, – сказал Трон.

– Вы его допросили?

– Я познакомился с ним лишь после того, как дело официально было закрыто.

– Что он за человек?

– Вчера вечером на судне он не скрывал своего удовлетворения от того, что Моосбруггера больше нет, – сказал Трон.

– Вчера на судне?… – Спадени перегнулся через стол. – Вы хотите сказать, что этот Томмасео сейчас в Триесте? Вот сейчас, в данный момент?

Трон пожал плечами.

– Вот этого я не знаю. Может быть, он отправился дальше, в Вену, – предположил он.

Спадени встал. Обошел свой письменный стол и надел поверх пестрого жилета светло-коричневый сюртук. Он весь сиял, возбужденно потирая руки. Неожиданно он – как фокусник – достал откуда-то револьвер.

– Не будем терять время, комиссарио.

– Я не совсем улавливаю вашу мысль.

– Разве можем мы исключить, что падре Томмасео тоже известен этот адрес? И что ему не придет в голову та же мысль, что и вам?

– Нет, но…

– Вот видите! Если мы опоздаем, мы, чего доброго, обнаружим еще один труп, и записи Моосбруггера исчезнут! – Лицо Спадени светилось, как праздничная елка. – Чего же мы ждем?

38

Синьора Шмитц – женщина высокая, дородная, с высоко взбитыми волосами, – отдуваясь, поднималась по лестнице дома на улице Браманте. Ее пальто цвета морской волны плотно обтягивало высокую грудь, крепкие кожаные ботинки тихо поскрипывали при каждом шаге.

Дойдя до верхней площадки, она подумала: «А не поставить ли кипятить воду для макарон?» Иногда, когда дул зюйд-вест, «Эрцгерцог Зигмунд» совершал свой рейс часов за девять, и тогда звонок в ее квартиру раздавался раньше обычного. Если вода к тому времени уже кипела, они могли быстро сесть за стол, чтобы потом прямиком отправиться в спальню. Насчет спальни – это не было самым главным в их отношениях, но случались дни, когда, встав поутру, она ни о чем другом думать не могла.

С тер пор как шесть лет назад синьора Шмитц овдовела, они с Моосбрутгером встречались дважды в неделю. Она ценила его обязательность и любовь к заведенному порядку, а он, наверное, эти же качества ценил в ней. Внешне они друг другу всегда нравились. Это и привело к тому, что во время похорон мужа (он служил в конторе «Ллойда» в Триесте) синьора Шмитц обменялась с Моосбрутгером несколькими словами, и он несколько дней спустя пришел к ней с визитом – чтобы выразить соболезнования. За первым визитом последовал второй, за ним – третий. Четвертый визит никак визитом для соболезнования назвать было уже нельзя, хотя утешил ее Моосбруггер больше, чем во время трех предыдущих встреч вместе взятых.

Он никогда не распространялся о своей работе, а синьора Шмитц не считала нужным задавать наводящие вопросы. Иногда его скрытность переходила все границы – например, он внушал ей, что об их связи никто не должен знать. Но такая навязчивая скрытность, возможно, объяснялась тем, что как-никак дважды в неделю они грешили.

Кстати, о грехе: вообще-то синьора Шмитц должна была бы рассказать о нем на исповеди у падре Ансельмо из церкви Сан-Сильвестро, проповеди которого о Деве Марии так восхищали ее. Но тот, чего доброго, потребовал бы прекратить эту связь, а синьора Шмитц этого никак не хотела. Она конечно, твердо верила в Христа, Спасителя нашего, и в непорочность зачатия тоже, но не верила, что каяться следует абсолютно во всем.

Дойдя до верхнего этажа, где находилась ее квартира, она сунула ключ в замочную скважину и повернула его. Издав знакомые звуки, ключ повернулся в замке, и дверь отворилась. Все было как обычно – если не считать одной мелочи. На сей раз замок открылся после первого поворота. Это ей показалось странным, потому что обычно она всегда поворачивала ключ в замке дважды, закрывая и открывая дверь. Это могло значить лишь одно: Моосбруггер прибыл в Триест сегодня непривычно рано и открыл дверь своим ключом.

Синьора Шмитц вошла в коридор и почувствовала, как сердце ее сжалось в предощущении радости. Смешно, конечно, в ее возрасте испытывать девчоночьи чувства, но иногда одно воспоминание о его широких плечах и выразительном профиле приводило ее в возбуждение.

Синьора Шмитц прошла два-три шага по коридору, стараясь при этом не торопиться. Она сняла пальто перед висевшим в коридоре зеркалом, оглядела свою прическу, которую на затылке поддерживал крупный, изящной формы гребень из черного дерева, – ее подкрашенные взбитые волосы смотрелись отлично. Кончик носа слегка блестел, значит, его стоило припудрить, а вдобавок немножко подрумянить щеки. Она знала, что иногда ей больше сорока лет никто не давал. Это бывало в дни, когда ей удавалось хорошо выспаться, а сегодня ночью она спала отлично.

Из жилой комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Наверное, Моосбруггер приготовил для нее сюрприз и, радуясь встрече, сидит тихонько на диване. Она негромко, но радостно рассмеялась. Конечно, надо будет сделать вид, что не ожидала сюрприза. Зачем лишать любимого человека удовольствия?»

Синьора Шмитц бросила последний взгляд в зеркало и осталась довольна своим отражением. Потом повернулась влево, сделала еще два шага по коридору, открыла дверь в гостиную и… удивилась. С каждым последующим мгновением удивление ее росло. Это было последнее чувство в жизни синьоры Шмитц.

Мужчина, стоявший в ее комнате перед круглым столом красного дерева, покрытым вышитой скатертью, был высок и строен; черты лица – строгие, соразмерные. Одет он был в черное пальто, застегнутое на все пуговицы, под горло.

Синьоре Шмитц потребовалось полсекунды, чтобы оценить этого человека, и сразу ее охватила небывалой силы тревога, словно в голове тягуче зазвучал колокол Она успела повернуться и выскочить за порог, но это не помогло.

Рука в черной кожаной перчатке, словно гарпун схватила ее и рванула назад. Синьора Шмитц потеряла равновесие и вцепилась в пальто мужчины, потом упала на пол, ударившись правой щекой о дверную ручку и разбив в кровь лицо. Она почти потеряла сознание. Мужчина схватил ее за волосы и втащил в комнату. Дверь в коридор он закрыл, а когда синьора Шмитц хотела закричать, ударил ее сапогом по голове. Потекла кровь, и в угасающем сознании синьоры Шмитц промелькнула мысль о том, что кровь размажет ее подведенные тушью брови, – и это было последнее, что она подумала. Она слабо захрипела. Изо рта на подбородок текли струйки крови, кровь лилась и из раны на голове – на нарумяненные щеки и шею.

Мужчина, склонившийся было над ней, выпрямился в полный рост. Его бешено бившийся пульс постепенно приходил в норму.

Он сунул руку в карман, достал складную бритву, раскрыл, повертел ею так и сяк. На лезвии играл свет, проникавший в комнату сквозь занавески. Сегодня утром он побрился особенно тщательно, а потом наточил лезвие бритвы по всем правилам искусства. Он взял для этого измельченный порошок пемзы и с полчаса водил лезвием по ремню из конской шкуры. Сейчас оно так просилось в дело, что невозможно было не выполнить его просьбу!

Женщина у его ног была без сознания, но еще не мертва. Ее легкие еще дышали, высокая грудь то поднималась, то опускалась. Ему вспомнилась строчка из одного из сонетов Китса, в котором английский поэт размышляет о том, как тесно переплетены любовь и смерть. Still, still to hear her tender-taken breath, And so live ever – or else swoon to death»[12] На глаза его навернулись слезы.

На какое-то мгновение им овладело желание связать женщину и поговорить с ней: он терпеть не мог убивать, не получив прежде хоть какого-то удовольствия. Но если она придет в себя, то может и заорать. Он откинул ей голову так, что ее рот открылся сам собой, – и перерезал глотку.

Потом аккуратно обтер лезвие о скатерть, сложил бритву и сунул в карман. После чего опустился на колени и закрыл мертвой глаза.

– And so live ever, – мягко проговорил он.

Мужчина едва не запачкал себе левый рукав, потому что из ее артерии все еще брызгала теплая кровь на ковер. Но не закрыть ей глаза было бы не по-христиански.

Потом он вернулся в комнату, где находился громоздкий секретер – вроде тех, что стоят обычно в военных учреждениях, – и продолжил поиски, которые ему пришлось прервать. Он знал, что должен спешить, но он знал также, что излишняя торопливость может поставить жирный крест на самой цели его визита.

Десять минут спустя он нашел что искал: маленькую записную книжку в кожаном переплете. В нее были четким почерком вписаны имена, даты и суммы в самой разной валюте. Записи начинались с января 1860 года и заканчивались 13 февраля 1862 года.

Положив книжку в карман пальто, он вышел из комнаты. В коридоре он глянул в зеркало и увидел, что на пальто недостает пуговицы. Это было досадно, но он, впрочем, и так намеревался отделаться от этого пальто как можно скорее.

Когда мужчина спускался вниз по лестнице, никто ему навстречу не попался. На улице он сразу повернул налево. За госпиталем Маджоре, довольно далеко от гавани, он знал одну тратторию, куда частенько заходили служители госпиталя. Вероятность встретить там знакомых была ничтожно мала. После еды он закажет чашечку кофе и полистает книжку, что лежит сейчас у него в кармане.

Он удовлетворенно улыбнулся. Из-за угла выехало элегантное ландо, в котором сидели две дамы. Он помахал им вслед. Дамы рассмеялись. Они приняли его за человека, которому улыбнулась удача, – и в известной мере они были правы.

39

Хаслингер отставил бокал в сторону и положил на тарелку вилку. Есть ему расхотелось, хотя единственное, что он проглотил за последние полчаса, сидя за столом вместе с Троном, был кусок белого хлеба, намазанного французским печеночным паштетом. Ну, и выпил еще крепкого сотерна – в изрядном, кстати, количестве. Вид у Хаслингера был такой, будто что-то застряло в горле. Трону же казалось, что он специально скорчил такую недовольную мину – чтобы подавить улыбку. Улыбка была в самом деле несколько неуместна при сложившихся обстоятельствах.

«Принцесса Гизела» отчалила из порта Триеста ровно в полночь. Трон с Хаслингером опять сидели за столиком для двоих. С полчаса назад огни Триеста исчезли с горизонта; в течение ближайших девяти часов «Принцессе Гизеле» предстояло идти вдоль береговой линии.

Они могли вообразить себе, будто сидят в судовом ресторане «Эрцгерцога Зигмунда», ибо оба колесных парохода походили один на другой абсолютно во всем: та же обстановка в салонах, те же каюты, да и пассажиры, можно сказать, те же. За соседним столом опять собралась компания императорских егерей, за остальными сидели императорские чиновники и туристы. У большинства офицеров были бородки как у императора Франца-Иосифа.

Только персонал ресторана был другим. На месте Путца за стойкой стоял белокурый великан, а обслуживал гостей стюард с тяжелым, как у Габсбургов, подбородком. Еда была превосходнейшая. Хаслингер настоял на том, что за все заплатит он.

– Так что с ним случилось? – переспросил Хаслингер, на лице которого появилось наконец нормальное выражение.

Он потерял сознание, увидев труп синьоры Шмитц, – сказал Трон.

– Вот так взял и упал?

Трон кивнул.

– Взял и упал. Когда мы пришли, синьора Шмитц лежала на полу в своей комнате, с залитой кровью головой и перерезанным горлом. Убийца, очевидно вышел из квартиры совсем незадолго до нашего прихода. Появись мы на несколько секунд раньше, мы столкнулись бы с ним на лестнице. Из артерии синьоры Шмитц все еще капала на пол кровь.

– А Спадени сразу потерял сознание?

– Нет, не сразу. Он сперва не сообразил даже, что перед ним. А когда понял, грохнулся в обморок.

О том, что Спадени целых три минуты простоял на пороге комнаты, ничего не соображая, Трон упоминать не стал Не упомянул он и о том, что, когда инспектор через десять минут пришел в себя после глубокого обморока, у него не хватило сил встать и он пополз к двери на четвереньках. Трон счел неудобным выставлять коллегу в столь неподобающем виде, тем более что он сам почувствовал в тот момент тошноту.

Оставшиеся послеполуденные и первые вечерние часы Трон провел, увещевая Спадени и пытаясь внушить ему довольно простую мысль о том, что отчет, написанный инспектором на тридцати страницах, сродни тексту посредственного французского приключенческого романа: «Будучи совсем недавно в расцвете своей полнокровной жизни, она лежала сейчас, после того как к ней наведалась немилосердная старуха с косой, с лицом, милые черты которого, искаженные неимоверными страданиями, превратились в страшную маску». Подобные описания, убеждал Трон инспектора, не только не способствуют раскрытию дела, но и выставляют в невыгодном свете человека, который этот отчет составил. В конечном итоге текст был сокращен до пяти страниц. Спадени, дымя сигарой и одновременно уплетая свиную отбивную, переписал все начисто. Имя Трона в отчете ни разу не упоминалось, и он надеялся, что Перген о его экскурсии в Триест не догадается.

– Верите вы в то, что синьору Шмитц убил тот же человек, что и Моосбруггера? – спросил Хаслингер.

– Этого я не знаю. Ясно одно: использовалось то же орудие убийства. Либо исключительно острый нож, либо бритва.

– Но в этот раз жертва оказала сопротивление, – заметил Хаслингер.

– Из чего можно сделать вывод, что синьора Шмитц убийцу прежде не знала Он либо ждал ее, проникнув в квартиру, либо вошел, воспользовавшись каким-то благовидным предлогом. А потом все-таки набросился на нее и убил.

– Кто-нибудь что-нибудь видел?

Трон покачал головой.

– Нет.

– А следы на месте преступления?

– Только одна оторванная пуговица с кусочком сукна. Черная, плотная шерсть – скорее всего от пальто…

– А что насчет дневника Моосбруггера?

Трон пожал плечами.

– Ничего. Хотя всю квартиру обыскали – ничего. Полагаю, список там был. И теперь он у преступника.

– Есть у вас какие-нибудь подозрения? – спросил Хаслингер.

– Они есть у Спадени. Он считает убийцей падре Томмасео.

Хаслингер недоверчиво скривился.

– Абсурд! Тогда он же убил и Моосбруггера… С чего это Спадени взял?…

– Потому что 12 февраля в Вене, в гостинице у вокзала Глоггниц, произошло убийство, которое очень напоминает убийство на «Эрцгерцоге Зигмунде». Женщину связали, надругались над ней, а потом задушили. Той ночью в гостинице ночевал некий священник.

Хаслингер кивнул.

– Томмасео сел на «Эрцгерцога Зигмунда» тринадцатого февраля. Он мог приехать из Вены.

– Точно мы этого не знаем. И даже если он действительно приехал из Вены, это тоже ничего не значит, – сказал Трон.

– Предположим, он убил девушку в Вене, а потом молодую женщину на судне. Но тогда должен был быть и человек, который обо всем этом знал – по крайней мере, об убийстве на «Эрцгерцоге Зигмунде».

– Моосбруггер.

Хаслингер закурил сигарету. Над столом поплыли кольца сизого дыма.

– Поэтому Моосбруггер должен был умереть, а его записи – погибнуть.

Трон кивнул.

– Синьора Шмитц тоже очень мешала.

Хаслингер даже головой замотал, до того эта мысль его поразила.

– Боже мой! – воскликнул он. – Выходит, падре сам стал орудием Господним, о котором он вчера так грозно вещал! Что вы намерены делать?

– Это дело веду не я, а Спадени. Он должен установить, был ли Томмасео сегодня в Триесте и прибыл ли он сюда тринадцатого февраля из Вены.

– И тогда что?

– Тогда он задаст падре Томмасео ряд необходимых вопросов.

– А вы будете присутствовать на допросе?

– Нет. Это дело Спадени и только… Пригласит ли он Томмасео в Триест или сам отправится в Венецию, чтобы допросить его – всецело зависит от него самого.

Вскоре после полуночи Трон обнаружил, что ключ от каюты к замку не подходит. Прошло несколько минут, пока он догадался, что хотя его каюта на «Принцессе Гизеле» имеет тот же порядковый номер, что и на «Эрцгерцоге Зигмунде», но находится на противоположной стороне коридора. На «Эрцгерцоге Зигмунде» нумерация начиналась с правой стороны коридора, а на «Принцессе Гизеле» – с левой. Только этим и отличались, наверное, эти два судна-близнеца.

После того как Хаслингер заплатил за ужин, Трон пригласил его на бал-маскарад, который устраивала графиня Трон. Инженер с радостью согласился. Трон подумал, что графине, которой – по необъяснимой для него причине – пришлись по душе газовые фонари в центре Венеции, Хаслингер должен понравиться.

Когда Трон прилег в своей каюте, то – либо от выпитого сотерна, либо от равномерной качки – сон сморил его раньше, чем обычно. Это было все-таки странно – ведь воспоминания о зарезанной синьоре Шмитц не отпускали его ни на миг. Но уже через пять минут после того, как Трон погасил свет, он спал мертвецким сном.

40

Елизавета положила папку с просмотренными документами на стол, сплела руки на затылке и зевнула Потом встала, подошла к окну и отдернула занавеску.

Два офицера пересекали дворцовую площадь. Голуби то взмывали вверх, то снова опускались вниз и что-то клевали. Брусчатка площади серебрилась. Наверное, ночью шел слабый снег, который к утру растаял. Было только девять часов утра, а Елизавета вот уже два часа как на ногах. Она просила разбудить ее не позже семи.

Кёнигсэгг вернулся вчера из Вероны десятичасовым поездом. Его добыча уместилась в двух больших кожаных сумках, которые, потея, принес за ним во дворец адъютант. Генерал-майор провел час в Центральном архиве и еще два часа в архиве Военного суда. Он был доволен – чутье ему не изменило. Елизавета тоже убедилась в этом. Она сразу же села просматривать привезенные им дела и до полуночи делала для себя какие-то заметки.

Сами личные дела были лишь незначительной частью «добычи». Они состояли из кратко сформулированных приказов о повышениях в звании, наградах и дисциплинарных взысканиях. Начинались они со свидетельств об окончании офицерских училищ и завершались приказами о последних назначениях по службе.

Большая же часть документов состояла из протоколов Военного суда, заседавшего в Вероне в январе 1850 года, и результатов судебного расследования, также проведенного в Вероне, но только год спустя. На процессе разбиралось дело о надругательстве над девушкой, а во время судебного расследования – случай с оскорблением офицером полицейского чиновника, занимавшегося делом убитой проститутки. Процесс завершился оправданием обвиняемого, судебное расследование – выговорами и замечаниями в личные дела. На процессе в качестве судьи от военной администрации председательствовал полковник Перген. Во время судебного расследования он же выступал в роли доверенного лица обвиняемого.

На процессе разбиралось дело о происшествии, которое случилось сразу после капитуляции Венеции в сентябре 1849 года Специальное подразделение хорватских егерей, прочесывавшее пригороды в поисках повстанцев, получило сведения о том, что многие из них прячутся по крестьянским подворьям поблизости от Гамбараре. Солдаты обыскали самое большое подворье, но никого не нашли. Они допросили арендатора, а потом расстреляли его вместе с женой. Это происшествие, увы, никого не заинтересовало бы не окажись там еще девушка.

Девушку, дочь арендатора, обнаружили после повторного обыска вечером того же дня в сарае, раздетую, со следами насилия и укусами на теле. Расследование этой истории началось после того как дал показания священник из Гамбараре падре Аббондио. Были получены показания одного сержанта, который обвинил в происшедшем офицера, командовавшего подразделением. Протокол показаний сержанта был настолько весомым, что против офицера было возбуждено судебное дело. Но поскольку офицер все обвинения отвергал, а, кроме сержанта, других свидетелей не нашлось, дело было решено в пользу офицера. Суд под председательством Пергена отклонил ходатайство обвинения о вызове других возможных свидетелей; некоторых из них к тому времени уже не было в подразделении – по разным причинам.

Целый год падре Аббондио боролся за то, чтобы процесс возобновили, но тщетно. Главная причина была в том, что сержант, основной свидетель обвинения, через шесть месяцев после окончания процесса был убит. Его нашли с перерезанным горлом у одной из тратторий в Падуе. На обложке дела, заведенного 16 июня 1852 года, была сделана пометка о том, что убийца сержанта не найден.

Во второй группе материалов, привезенных графом Кенигсэггом, были документы о дисциплинарном расследовании против того офицера, который в сентябре 1849 года командовал солдатами, обыскивавшими подворье. И хотя расследовался всего-навсего случай служебного несоответствия, материалов поднято было предостаточно. Тот, кто все эти документы собрал и подгнил, явно был не согласен с исходом дисциплинарного расследования.

В январе 1851 года в бельевой комнате одной из венских гостиниц был обнаружен труп проститутки. Полиция опросила всех проживавших в отеле гостей. Все они были лояльны по отношению к чинам полиции, кроме одного офицера, обозвавшего – при свидетелях – полицейского следователя «хреном собачьим». Было решено, что это крепкое выражение свидетельствует скорее в пользу офицера, возмущенного несправедливыми подозрениями. Однако суд счел, что выходка заслуживает наказания, отсюда и порицание в личном деле. Убийцу проститутки не нашли. На теле ее были следы укусов, на запястьях – кровоподтеки.

«По сути дела, – думала Елизавета, – тут все сходится, как дважды два кровоподтеки на запястьях, следы на шее, укусы на теле. В Гамбараре, в Вене и на «Эрцгерцоге Зигмунде». Словно повторяющийся узор в орнаменте… Похоже, убийца один и тот же. И всякий раз появляется Перген, чтобы как-то повлиять на ход расследования».

Елизавета позвонила в серебряный колокольчик. Появилась Вастль. Елизавета встретила ее улыбкой.

– Передай Кёнигсэггам, что я к десяти жду их для разговора в моем салоне. И принеси мне горячего кофе.

Елизавета знала, что предложение, которое она сделает Кёнигсэггам, особого восторга у них не вызовет – хотя бы из-за необходимых для этого приготовлений. Но именно эти приготовления заранее радовали ее.

41

Он увидел в зеркале, как кошка спрыгнула со стула, на котором спала, выгнула спинку, потянулась, зевнула.

Ей было не больше полугода. Белогрудая, с черной спинкой, она как будто носила фрак. Сейчас она принялась катать по террасе бильярдный шар, и всякий раз, когда шар ударялся о стену, кошка утыкалась в нее то головой, то боком, потому что не могла затормозить – коготки скользили по паркету.

Он приподнял маску, потому что не мог не рассмеяться при виде того, как кошка постоянно жалобно мяукает, безнадежно пытаясь схватить шар. Неделю назад она вбежала в его дом, когда он открыл дверь. Он заметил ее не сразу, а лишь переступив порог. Кошка потерлась боком о его ногу› подняла глаза и мяукнула. Он хотел отшвырнуть ее ногой, но почему-то удержался. В тот же миг зазвонили церковные колокола и напомнили ему, что кошка – тварь Божья.

Дважды в день он ставил на верхнюю ступеньку лестницы блюдце с остатками пищи и другое – со свежей водой. Он понятия не имел, чем занимается кошка, когда его нет дома. Но стоило ему прийти домой, как она оказывалась рядом и преданно сопровождала его до самой столовой.

Он стоял перед зеркалом в тонкой изящной раме из позолоченных цветов. Зеркало было старое, и отражение в нем выходило немного тусклым, размытым. Человека, который привык к четким деталям и подробностям, это наверняка вывело бы из себя. С другой стороны, он не ожидал, что у Тронов ему предстоит попасть в ярко освещенные светлые комнаты. Он не сомневался, что современных керосиновых ламп там не будет, а будут гореть свечи – в бальном зале и соседних с ним салонах, а также в вестибюле. Иное освещение хозяева сочли бы безвкусицей. «Да, у Тронов денег сейчас нет, – подумал он, – но в чувстве стиля им не откажешь».

Он отступил на шаг и отразился в зеркале во весь рост: стройный мужчина высокого роста в костюме XVIII века, с маской, скрывавшей все лицо. Он снял с головы свою треуголку, несколько раз поклонился, не сгибая колен, и улыбнулся, но маска скрыла улыбку.

Сегодня днем он пообедал рано, затем наведался в магазин, где давали напрокат верхнее платье. На площади Бартоломео он наконец нашел что искал: серо-зеленый шелковый наряд, состоявший из трех предметов – жилета, сюртука и панталон по колено. Наряд был далеко не нов, цвета успели поблекнуть но именно такой он и искал. Пару башмаков с пряжками и шелковые чулки он купил на улице Фреццерия. Башмаки чуть-чуть жали, но их серый цвет прекрасно сочетался с тонами сюртука и панталон. Теперь в его туалете не было ничего бросавшегося в глаза.

То, что он задумал, было предприятием рискованным. Он должен быть уверен в том, что с технической стороны все пройдет четко – попросту говоря, в том, что он не запачкается в крови. Чем быстрее все произойдет, тем лучше. Приходилось учитывать и то, что кто-нибудь может появиться совершенно неожиданно. Но выбора у него не было.

Сегодня он встретил полковника Брука (удивительно все же, что после стольких лет еще довольно часто встречаешь старых однополчан), и тот рассказал, что кто-то затребовал из Вероны его личное дело. Из Центрального архива. Брук терялся в догадках, кому и зачем потребовалось его личное дело. Но для него самого все более или менее ясно.

«По сути дела, – размышлял он, – нет ничего удивительного в том, что комиссарио вышел на верный след; все это было лишь вопросом времени. Так что придется сегодня вечером вывести его из игры: увы, но ничего не попишешь».

К сожалению, угроза исходила не только от Трона. С тех пор как Перген стал гоняться за документами надворного советника, он тоже мог принести немало вреда.

То, что он не слишком хорошо ориентируется в палаццо Тронов, невелика беда. У него достаточно времени, чтобы в течение вечера во всем разобраться.

Он отошел от зеркала, пересек комнату по диагонали и сел за стол перед самым окном.

На столе, завернутый в зеленую плотную ткань, лежал нож с рукояткой из слоновой кости. Рядом футляр, тоже из слоновой кости. Для такого острого ножа нужен был только такой футляр.

А рядом с ножом лежал точильный камень, красный оселок с металлической сердцевиной, тончайший порошок пемзы и мохнатая тряпка, вроде тех, какими пользуются геологи, натирая до блеска свои образцы; и, наконец, кусок конской шкуры, чтобы окончательно выправить лезвие, не затупив его при этом.

Он надел коричневые перчатки из оленьей кожи. Когда-то она была тонкой и удивительно мягкой, но при этом на редкость прочной: типичный продукт мозгового красителя. Кожевенники из маленькой мастерской в Бриксене были совершенно уверены в том, что каждое животное имеет ровно столько мозговой субстанции, сколько ее нужно для дубления собственной кожи. Он не мог судить с уверенностью о справедливости этого суждения, но ему доставляла удовольствие сама мысль о том, что в результате такого интенсивного воздействия мозговой массы на кожу в перчатках возникает некий отпечаток разума Он наденет перчатки сегодня вечером, прежде чем выхватить нож из ножен. Этот нож станет продолжением его руки, и она передаст его движению всю силу и точность. Само ощущение того как оленья кожа плотно облегает лезвие, было ни с чем не сравнимо.

Сначала он провел грубую правку лезвия, короткими движениями проводя им по точильному камню и тщательно следя за тем, чтобы угол наклона лезвия к оселку не превышал десяти градусов; потом направил его еще на правильной стали, как это делают мясники. Потом окунул влажный палец в порошок пемзы и провел несколько раз вдоль острия, а затем долго протирал его ворсистой тряпкой. Последний этап обработки состоял в том, чтобы несколько раз кряду провести лезвием по конской шкуре.

Он не переставал удивляться тому, как разнятся звуки, возникающие при соприкосновении ножа с разными материалами. Звук, который он слышал, когда водил по оселку, был сухим и царапающим, неприятным – в сущности, это был звук грубого, крестьянского, так сказать, толка; такой звук; раздается, когда правят косы. Куда приятнее звук, возникающий при встрече лезвия с правильной сталью, – это звук светлый, высокий.

С течением лет он довел свою технику приведения ножа в боевое состояние до известной степени совершенства: двигалась не вся рука, а только кисть. Правильную сталь он тоже держал не так, как держат мясники – неподвижно, а водил ею и лезвием в противоположных направлениях. Возникал звук, очень приятный для слуха, – словно касались одна другой две рапиры.

Но особое удовольствие он получал от звука, происходившего при соприкосновении ножа с конской шкурой – особенно если его собственные движения были быстрыми; рукоятку ножа он сжимал с нежностью, как будто это гриф скрипки Так удобно было шлепать лезвием ножа по натянутой коже, не изменяя при этом положения кисти руки. Возникавший звук в самом деле напоминал легкий шлепок. Ему вторил другой, похожий на сытое сопение. Когда лезвием проводишь по живой плоти – по мясу и жилам, оно издает именно такой звук. После этого обычно следует хрип – это низкое «шпгррфф» последнего дыхания.

Он медленно обтер лезвие о чистую мягкую тряпку, удаляя последние пылинки пемзы, и встал. Левой рукой взял со стола прочную шерстяную нить и уронил ее на лезвие ножа Нить распалась на две неровные части. Это доставило ему удовольствие.

Тем временем кошке надоело играть с бильярдным шаром и она стала ходить вокруг хозяина кругами, то и дело задирая голову. Он улыбнулся, нагнулся и почесал ее брюшко. Кошка зажмурилась и замурлыкала.

Лезвие ножа ударило ее в шею и прошло насквозь. Лишь ощутив некоторое сопротивление шейного позвонка, он опомнился.

Потом выпрямился, открыл одну из створок окна и вышвырнул кошку на улицу. Во время прилива ее отнесет сперва к каналу Джудекка, затем – в северную лагуну, а уже оттуда в открытое море.

42

Кёнигсэгг поставил чашку, которую поднес было ко рту, обратно на блюдце. Глаза его покраснели от бессонницы, настроение было хуже некуда. Воображаемая смерть на поле брани где-нибудь в Северной Италии казалась ему сейчас привлекательнее, нежели то дело, которое ждало впереди.

– Я буду сопровождать вас с графиней на балу, – сказала Елизавета. – В качестве вашей племянницы, приехавшей навестить вас в Венецию. Я буду в маске. А вы все устроите так, чтобы я смогла поговорить g комиссарио с глазу на глаз. В одном из салонов, где не будет приглашенных на бал. Передайте ему, что некая графиня Хоэнэмбс хотела бы поговорить с ним об убийстве на пароходе.

Кёнигсэгг попытался воспротивиться этому.

– Я мог бы организовать встречу по-другому, – сказал он. – И вашему императорскому величеству не нужно будет употреблять никаких усилий…

Елизавета улыбнулась.

– Весьма любезно с вашей стороны. Только я не думаю, что мы вправе откладывать эту беседу.

Прошлой ночью, прежде чем уснуть, Елизавета постаралась представить предстоящий бал во всех подробностях. У этих Тронов наверняка повсюду в салонах будут гореть свечи в подсвечниках – большие венецианские люстры из сделанного на Мурано стекла не всегда удается переделать под масляный светильники. Да, повсюду будут свечи – и в люстрах, и в канделябрах. А еще будут факелы у водных ворот и вдоль лестничного марша, каменные ступени которого хранят следы шагов за несколько столетий. С холодной лестницы гости попадут прямо в жарко натопленный бальный зал, где, словно пчелы в улье, жужжат, переговариваясь, господа в кунтушах и камзолах по колено, припудренных париках и с кавалерскими ножнами на боку, а дамы – с мушками на лицах, с веерами, в пышных платьях на кринолинах. И все пронизывает стойкий запах воска и старомодных духов.

И если действительно на таких балах атмосфера столь фривольная, как рассказывают, то обязательно найдется немало кавалеров, которые пожелают пригласить на танец молодую и стройную синьорину.

«Странное дело, – подумала Елизавета, – как часто в последние дни я хотела потанцевать. Но не как императрица Австрии в паре с Францем-Иосифом на придворном балу в Хофбурге, где каждый шаг и каждое слово расписаны заранее, – нет рк, спасибо большое!» Елизавета хотела танцевать по-настоящему, чтобы хоть немного забыться во время танца и не думать постоянно о том, что двести человек не спускают с тебя глаз.

– Мы обязаны как можно скорее проинформировать обо всем комиссарио, – сказала Елизавета Она повернулась к графине. – Что вам известно о списке гостей?

– Большинство гостей составят представители родовитых венецианских семей, – ответила Кёнигсэгг.

– Будут ли на балу австрийцы?

Кёнигсэгг покачала головой.

– Об этом в письме графини Трон ничего не сказано.

– Сколько гостей ожидается?

– Примерно сто пятьдесят.

– Тогда вероятность того, что меня узнают, незначительна. Когда мы отправимся туда? – Елизавета встала с кресла – Я хотела бы, чтобы вы выполнили еще кое-какие мои поручения.

Указания ее кратки и точны – у нее было достаточно времени, чтобы все обдумать до мелочей.

Через четыре часа Елизавета стояла перед тремя поставленными полукругом высокими зеркалами и примеряла наряды.

Две дюжины карнавальных платьев с пышными кружевами, кринолины и кунтуши, взятые напрокат, лежали на гнутой кушетке в стиле рекамье, висели на спинках стульев и дверных ручках, а то и просто валялись на полу ее костюмерной комнаты. Комната напоминала театральную гардеробную, в которой разом переодевается вся труппа. Половину нарядов Елизавета уже примерила, остальные дожидались своей очереди. Всеобщий беспорядок несколько нарушали этикетки, пришитые к карнавальным нарядам очень аккуратно, – как и принято в заведениях, выдающих вещи напрокат.

Пятнадцатое (или шестнадцатое?) по счету платье Елизавете наконец понравилось. Платье было из зеленого шелка, с аппликациями темно-бордового цвета, с бантом, обшитым крошечными рюшами; оно свободно спадало вниз – от лифа к подолу. Елизавета напоминала в нем даму, только что сошедшую с картины Ватто. Правда, при каждом движении платье подозрительно потрескивало; кроме того, неясно было, удобно ли в нем будет долго сидеть, не говоря уже о том, как в нем танцевать.

Подумав немного, Елизавета обратилась к Вастль, которая вот уже битых два часа терпеливо сносила пытку примерки – подавала платья, застегивала, расстегивала, приносила и уносила.

– Помоги мне снять платье, а потом передай вон то, зеленое, что лежит на стуле.

Но и то, зеленое, на кринолине, не понравилось Елизавете. Когда Вастль застегнула на нем последнюю пуговицу, стало ясно, что на венецианском маскараде такой наряд неуместен. Он подходил для Парижа, для королевского дворца Сен-Жермен, а не для Венеции. Кроме того, чересчур смелое декольте требовало соответствующих украшений, а в планы Елизаветы не входило носить на себе целое состояние.

Она разочарованно вздохнула.

– Нет. Никуда не годится. Дай мне платье, которое лежит под красным кунтушом.

В бедрах это платье было широковато, но это можно было легко исправить с помощью нескольких стежков. Когда Елизавета увидела себя в зеркале, она обрадовалась: вот то, что нужно!

Сильно приталенное платье было из шелка черного цвета – иссиня-черного; оно переливалось на свету так, что, казалось, вот-вот из его складок посыплются трескучие искры.

Платье не совсем соответствовало моде XVIII века, оно скорее было стилизовано под этот век: вместо фижм и кринолина – только легкий намек на пышность юбки. Скорее всего, Кёнигсэгг случайно отобрала его вместе с другими для Елизаветы и угодила госпоже, сама того не ожидая.

Ворот платья был из темно-серого шелка, на груди кружева. Короткие рукава были обшиты зубчатой каймой. Если Елизавета наденет черные шелковые перчатки выше локтя, часть предплечья останется открытой: это придаст облику легкую фривольность, которая так восхитительно естественна для венецианских маскарадов.

Елизавета примерила бархатную полумаску, отступила на шаг от зеркала и раскрыла веер. Он послушно затрепетал в руке, то приближаясь к лицу, то отлетая прочь, то вновь приближаясь…

Да, в роли незнакомки ей будет нетрудно найти кавалера, который захочет пригласить ее на танец.

43

Трон диву давался, как графине удается каждый год внушать гостям бала-маскарада мысль, будто семья преуспевает. Ведь гости, поднимаясь по скрипучим ступеням главной лестницы, видели и обвалившуюся штукатурку, и мельчайшую белую известь, сыпавшуюся с потолка, и трещины толщиной в палец на перилах.

Тем сильнее было чувство удивления, возникавшее буквально у каждого, попадавшего в бальный зал. При виде более трех сотен горящих одновременно свечей, создававших. мягкое, медового оттенка освещение, многие из гостей, особенно те, кто впервые оказывался на балу у Тронов, восхищенно останавливались. Торжество графини бывало в эти моменты столь велико, что от избытка его она молодела и хорошела. Да, бал-маскарад всегда оставлял сильное впечатление – как хорошо продуманные, тщательно выполненные и правильно расположенные на театральной сцене декорации.

Когда Троны в 1775 году принимали императора Иосифа II, сына Марии-Терезии, гостей в зале обслуживали почти семьдесят слуг – в домашнем архиве Тронов имелось подробное описание этого памятного вечера. Почти сто лет спустя, в феврале 1862 года, прихоти ста пятидесяти гостей должны были удовлетворять всего тридцать лакеев. Десять из них стояли с факелами в руках вдоль парадной лестницы, как живые канделябры; остальные принимали заказы гостей в самом бальном зале и примыкающих к нему комнатах – разносили напитки, угощали в буфете и относили использованную посуду на кухню. Как и полагалось на балах, был приглашен оркестр – двенадцать музыкантов из театра «Ла Фениче». Стоимость проведения бала-маскарада, включая вино, напитки, а также чайный стол, составляла около двухсот лир – почти треть годового содержания комиссарио Трона. В былые времена на таких балах завязывались разные полезные знакомства, устанавливались необходимые деловые контакты. Нынче, когда жизнь Тронов состояла из одних расходов, а никаких доходов не предвиделось, бал этот был для семьи предприятием разорительным.

Гости начали съезжаться вскоре после восьми часов вечера. Первым прибыло семейство Мочениго. Лицо графа Мочениго, как обычно, было покрыто красной сыпью, а некрасивые зубы выступали вперед; его сестра была в поношенном платье. Сестра была воплощением необеспеченной старости и своей готовностью в любой момент закончить земное существование напоминала лестницу в палаццо Тронов. Мочениго не давали собственных балов уже лет двадцать; первый этаж своего палаццо они сдавали внаем – без этого у них не хватило бы средств на ремонт дома. Они не скрывали зависти к семье Тронов, которые давали ежегодно балы-маскарады, несмотря ни на какие финансовые трудности.

После Мочениго появилась целая орда Приули; они словно принесли с собой запах своего палаццо – его отсыревших потолков, трухлявых скрипучих полов и плесени. Семейство Мочениго весьма прохладно приветствовало семейство Приули, с которым с давних времен вело серьезные наследственные споры. Все вместе они направились в гобеленную комнату, чтобы подкрепиться холодными закусками в буфете; там к ним вскоре присоединились представители других старинных родов Венеции – так звери в степи сбегаются к водопою. Эти родовитые венецианцы всегда приезжали на бал Тронов пораньше, чтобы с плохо скрываемой жадностью накинуться на пирожные и куриные ножки, следя при этом друг за другом, – так делали их предки еще столетия назад во время выборов дожей.

К десяти часам в зале стало чертовски тесно и душно. Толпа возбужденных дам в платьях с рискованными вырезами, со сверкающими колье, в самых разнообразных масках (из гладкого бархата, с жемчужинами и блестками, в масках кошек и лисиц, в масках птиц, украшенных пестрыми перьями, в восточных масках с разноцветными камнями – сапфирами или рубинами) невольно заставляла вспомнить о магараджах и их избранницах. Оживленные остроумные разговоры, взрывы хохота тут и там не оставляли сомнений, что веселее и лучше, чем на маскараде в палаццо Тронов, нигде быть не может. Особенно если на потолке бального зала рукою Джакопо Гварана изображены небеса обетованные.

В этом году стало больше гостей, которые сочли возможным появиться на балу во фраках, а не в камзолах, жилетах и панталонах по колено. С точки зрения хорошего тона это, возможно, было несколько предосудительно, но Трону нравилось, как черный цвет фраков вписывается в неяркие пастельные тона костюмов XVIII века и выигрышно оттеняет их.

Гости подъезжали один за другим, и вскоре в вестибюле началась обычная для бального вечера толчея. Трон отдал приказание: удостоверившись в наличии приглашений, проводить людей в салоны как можно быстрее; однако гостей скапливалось все больше, и слугам становилось все труднее следить за порядком, Так бывало всегда, и Трон чувствовал, что обычный для бала ажиотаж достиг сейчас той точки, когда невозможно проконтролировать происходящее. По выражению лица графини, по тем недовольным взглядам, которые она бросала в вестибюль, протягивая руку для поцелуя очередному гостю, Трон понял, что мать нервничает.

Тем временем музыканты заняли свои места. В десять часов вечера начинался тур танцев – это было для Тронов традиционным сигналом, что пора оставить свое привычное место в центре зала и отправиться в гобеленную комнату, к чайному столу. Тот, кто приедет на бал с опозданием, должен будет пробиваться через всю эту толпу, чтобы приветствовать хозяев в гобеленной.

Графиня прошла вперед, кивая на каждом шагу дамам в масках и полумасках; кое с кем рядом она останавливалась и обменивалась несколькими фразами, а потом шла дальше мимо жавшихся к стенам гостей. Возник круговорот, скоро превратившийся в веселый поток людей, танцующих на блестящем паркете зала. Трону пришлось отойти в сторону, чтобы случайно не оказаться на пути какой-нибудь пары, кружащейся в вальсе.

Он увидел ее на противоположной стороне бального зала – молодую женщину высокого роста в черном шелковом платье и черной полумаске; длинные черные перчатки выше локтя оставляли открытыми предплечья. Трон почему-то подумал, что незнакомка не знает, насколько соблазнительно выглядит.

Она величественно стояла у высокого столика, как бы в стороне от веселящихся гостей, и, казалось, чего-то или кого-то ждала. Вдруг незнакомка посмотрела через зал прямо в глаза Трону. Так, по крайней мере, Трону показалось; потом она направила в его сторону веер и тут же опустила его. На «языке вееров» это означало: я желала бы потанцевать с вами.

И ноги сами понесли Трона в сторону незнакомки. Он обошел пастуха и пастушку, ловко увернулся от торопившегося в противоположном направлении Пьеро в птичьей маске, но в самом центре бального зала, куда после первых тактов музыки устремились танцоры, потерял незнакомку из виду.

Когда Трон очутился там, где она совсем недавно стояла, ее и след простыл Не было незнакомки ни в гобеленной комнате, ни в салоне графини. Когда две минуты спустя Трон перегнулся через перила, оглядывая вестибюль, таинственной дамы не оказалось и здесь.

– Алвис!

Трон оглянулся и увидел Алессандро, смотревшего на него с озабоченным видом.

– Ты кого-нибудь ищешь? – спросил старый слуга.

– Э-э… нет… я… – И Трон умолк. Он не испытывал никакого желания рассказывать Алессандро о даме в черном.

– С тобой хочет поговорить некая графиня Хоэнэмбс.

– Почему же она не обратилась прямо ко мне?

– Она хочет поговорить с тобой с глазу на глаз.

– Она сказала, о чем ей хочется поговорить?

– Об убийстве на пароходе «Ллойда».

Нынче вечером Трон дважды вспоминал это происшествие. Первый раз – когда здоровался с полковником Пергеном, который во фраке выглядел весьма импозантно и не скрывал своего хорошего настроения. Второй раз – когда обменивался рукопожатием с Хаслингером, который появился почти следом за Пергеном Оба раза Трон отмахивался от этой мысли, как от докучливой мухи. Услышав, что с ним хотят поговорить именно об этом, Трон с досадой заявил Алессандро:

– Графиня может побеседовать со мной завтра утром в полиции.

Алессандро кивнул.

– Это самое я ей и предложил, только она сказала, что дело не терпит отлагательства. Графиня приехала на бал вместе с Кёнигсэггами.

– Кёнигсэгги у нас?

Алессандро кивнул.

– Графиня Трон как раз беседует с ними.

– А где графиня Хоэнэмбс сейчас?

– Я отвел ее в часовню. Там вы можете переговорить без помех.

Что-то в тоне Алессандро заставило Трона улыбнуться.

– Как она выглядит?

– Тебе она понравится.

– Тогда я, пожалуй, пойду туда прямо сейчас.

44

Елизавета сидела в несколько напряженной позе на одном из двух стульев рядом с алтарем и с любопытством разглядывала часовню Тронов. Помещение было почти квадратное; в алтаре – картины; две тяжелые люстры подвешены на цепях к потолку; от огоньков свечей на картинах в алтаре подрагивают загадочные тусклые блики. Кроме картин, блики сияли на бутылке шампанского и двух фужерах. Шампанское Елизавета нашла не совсем уместным. Не из-за того, что его принесли в часовню, а потому, что в ее привычном окружении никому не пришло бы в голову подавать шампанское, если предстоял серьезный разговор.

Вдобавок ко всему, человек, проводивший Елизавету сюда, открывая ключом дверь, бросил на нее понимающий взгляд. И многозначительно улыбнулся. Но в самом ли деле многозначительно? Подумав хорошенько, Елизавета пришла к выводу, что этот Алессандро да Понте был любезен – и только! Точно так же, как и слуга, который постучал через две минуты в дверь и поставил на алтарь шампанское и фужеры. Во всяком случае, в намерения Елизаветы не входило задерживаться в часовне дольше необходимого. По ее расчетам, разговор продлится не более получаса. В сущности, дело сведется к тому, что она назовет комиссарио имя человека, совершившего преступление на пароходе. Большего она сделать не может. После встречи с комиссарио она (что бы по этому поводу ни сказала графиня Кёнигсэгг) потанцует немного в зале. То, что на балу у Тронов принято танцевать вальс, было для нее настоящей неожиданностью.

Елизавета прибыла во дворец вместе с Кёнигсэггами полчаса назад и, увидев облупившийся фасад, а затем внутреннее убранство, несколько удивилась – как, впрочем, большинство гостей, впервые попадавших на маскарад во дворец Тронов. Обвалившаяся штукатурка и скрипучие ступени лестницы смутили Елизавету. Однако, оказавшись в бальном зале, Елизавета пришла в восхищение.

Зал был меньше, чем она себе представляла, но, несмотря на присутствие более чем сотни гостей, ощущения тесноты не возникало. Елизавета предположила, что это объясняется развешанными на всех стенах несравненными венецианскими зеркалами. В них отражались бесчисленные свечи. Все вместе создавало иллюзию огромного помещения и вызывало у собравшихся чувство легкого, усиливающегося с каждым па танца, головокружения. Радость, наслаждение праздником – вот что оставалось в памяти у каждого, кто хоть раз прогуливался или танцевал в бальном зале палаццо Тронов. Нечто подобное Елизавета чувствовала, бродя в одиночестве по улицам и площадям города, – только здесь это ощущение было куда сильнее. Вдруг оркестр заиграл самый настоящий венский вальс, и бурлящая разноцветная толпа сразу стала распадаться на отдельные пары. Елизавета подумала с завистью: каково в этом прекрасном зале скользить по паркету!

Поскольку графиня Кёнигсэгг решила, что сама отыщет хозяйку в толпе гостей, Елизавета с графом Кёнигсэггом остались ждать у стены, в стороне от танцующих. Через пять минут Кёнигсэгг вернулась в сопровождении седовласого человека с добрыми серыми глазами. Он представился как Алессандро да Понте и проводил ее в часовню. Наверное, он же послал туда лакея с шампанским и фркерами.

Елизавета вздохнула, встала и, разгладив платье, подошла к алтарю. Звуки вальса доносились и сюда Слушая музыку, Елизавета подумала, что ангелы в алтаре удивительно напоминают маленьких амуров. Когда Елизавета, оглянувшись, заметила в одном из углов часовни диван, она была не в силах сдержать улыбку. Впрочем, улыбку сейчас вызывало у нее все, что обычно смущало.

Заскрипела дверь. Елизавета повернулась и взглянула на вошедшего.

45

Когда Трон появился в часовне, Елизавета стояла перед алтарем. Свет свечей падал на нее сзади, поэтому лицо, прикрытое полумаской, оставалось в тени. Когда Трон через несколько секунд подошел ближе и вгляделся, он подумал: «Не может этого быть». Он снял пенсне – ибо был уверен, что без пенсне у него вид более мужественный и решительный, – и, затаив дыхание, приблизился еще на шаг.

Графиня Хоэнэмбс по-прежнему стояла неподвижно, но губы ее дрогнули и чуть-чуть растянулись в улыбке. Не было никакого сомнения в том, что это – именно та дама, которую Трон совсем недавно тщетно пытался найти в бальном зале.

Трон поклонился:

– Графиня Хоэнэмбс?

Графиня кивнула, а утолки ее губ при этом еще больше приподнялись. На расстоянии двух шагов она выглядела куда привлекательнее, чем при взгляде издали. Трон дал бы ей лет двадцать пять, в крайнем случае не больше тридцати. Маску она не сняла.

Трон наклонился, чтобы поцеловать протянутую ему руку.

Потом он сказал по-немецки:

– Я хотел пригласить вас на танец, но, когда добрался до места, где вы стояли, вас уже не было. О чем я весьма сожалел.

– Сожалели? Почему же, граф?

– Потому что мне показалось, что вам тоже хотелось потанцевать.

– Ас чего вы взяли, что потанцевать мне хотелось с вами? – Удивление, прозвучавшее в ее голосе, было искренним. Говорила она совсем не так, как говорят в Вене, хотя, возможно, она вообще не была уроженкой Австрии.

– Это мне подсказал ваш веер.

– Мой веер?

– Вы играли полуоткрытым веером, глядя в мою сторону, и он коснулся вашего лица, а это значит: «Давайте потанцуем!»

– Этого я не знала. Наверное, это вышло у меня случайно.

– Вы отказали бы мне, если бы я вас пригласил?

Вместо ответа графиня рассмеялась.

– Я и представления не имела, что у вас на балах принято танцевать вальс, – ответила она без видимой связи с тем, что было сказано раньше.

– А что, по-вашему, должны танцевать наши гости?

– Ну, разные танцы… Менуэты, сарабанду…

Трон улыбнулся.

– На дворе 1862 год. Вот уже десять лет, как площади и центральные улицы города освещаются фонарями с газовым светом. Возможно, время в наших краях бежит не особенно быстро, но и на месте оно не стоит. Вы разочарованы?

Графиня покачала головой.

– Нет. Но вообще-то я хотела поговорить с вами вовсе не о вальсах.

– Я знаю. Об убийстве на пароходе «Ллойда». Вы могли бы заехать для этого разговора ко мне в полицию.

– Я не хотела терять времени.

– Вы говорите загадками, – улыбнулся Трон. – Позвольте мне прежде задать вам один вопрос, графиня?

– Спрашивайте, граф.

– Почему вы в маске? Ведь вы назвали свое имя. Поэтому нет никакого резона скрывать свое лицо.

– Не будь на мне маски, я бы здесь не появилась.

– Все гости под масками. Но наша с вами беседа как бы вне маскарада. И вообще…

– И вообще?…

– Мне хочется увидеть ваше лицо.

– Почему бы это?

Трон усмехнулся.

– Потому что я полагаю, что скрывать его для вас – излишний труд.

Он увидел, как графиня открыла рот и оставалась так какое-то время – видимо, от растерянности. Потом губы опять сжались и дрогнули – Елизавета силилась сдержать смех. У нее это вышло лишь отчасти. Трон услышал непонятные звуки и сначала принял их за выражение неудовольствия, но быстро догадался, что графиня смеется. Она не переставала смеяться, развязывая бант на затылке и снимая маску.

46

Елизавете и в голову прийти не могло, что комиссарио может ее не узнать. А он уставился на нее, мучительно пытаясь вспомнить, где видел это лицо, и не понимая, кто перед ним. Этот стройный мужчина среднего роста, со светлыми волосами, с морщинками, какие часто бывают у людей, любящих смеяться, – вызывал симпатию Елизаветы. Вид у комиссарио был безобидный и смущенный. Елизавета подумала, что он смущен потому, что уж, верно, начал догадываться, кто она.

Елизавета кашлянула.

– Граф!

– Да?

– Будьте столь любезны, присмотритесь ко мне повнимательнее.

– Я только этим и занимаюсь.

Комиссарио по-прежнему смотрел на нее широко открытыми глазами – добрыми, серыми, немного близорукими. Нет, он определенно не мог узнать ее, и вдруг Елизавета догадалась, почему. Все было настолько просто, что она снова еле удержалась от смеха. Елизавета спросила:

– А где же пенсне, которое было на вас, когда я вошла в бальный зал?

Комиссарио нашел этот вопрос несколько странным, но виду не подал. Он лишь приподнял одну бровь:

– Думаю, я сунул его во внутренний карман моего сюртука.

– Наденьте его, граф!

Комиссарио запустил правую руку в карман шелкового сюртука и выудил по очереди огрызок свечи, носовой платок и кусок бинта. Он посмотрел на эти предметы в недоумении, покачал головой и положил их на стул. Потом левой рукой достал из другою кармана футляр с маленьким, хрупким пенсне и водрузил на переносицу.

И только теперь – наконец-то! – Елизавета увидела, что он узнал ее. Она увидела также, как он потрясен, – ведь перед ним императрица собственной персоной! Каждый удивился бы. Однако от нее не ускользнуло, что, несмотря на потрясение, он прекрасно собой владеет. Комиссарио вдруг улыбнулся так естественно, как будто ему каждый день приходилось видеться в часовне своего палаццо с ее императорским величеством. Он снял пенсне, вежливо отступил на шаг и почтительно поклонился. Сделав широкий жест рукой перед собой, словно в ней была шляпа, Трон изобразил тот самый поклон высокородного дворянина, который веками делали представители рода Тронов, оказываясь при европейских правящих дворах, – поклон, исполненный достоинства и в то же время чуть ироничный.

– Ваше императорское величество, позвольте мне… Она перебила его:

– …сказать, что вы поражены и даже ошеломлены? Незачем. Давайте лучше сразу перейдем к делу. Если мы чересчур долго будем отсутствовать в бальном зале, нас, пожалуй, хватятся. Начнутся еще пересуды…

О Боже правый! Неужели она действительно сказала это? «Начнутся еще пересуды»! Ведь это в высшей степени двусмысленно.

Граф улыбнулся, однако она не нашла в его улыбке ничего предосудительного. Никакого намека!..

– Я пригласила вас сюда… – начала она и оборвала себя на полуслове. Как это неуместно! Ведь она Трона не в королевский дворец пригласила, а в часовню его собственного палаццо, в котором его матушка, графиня Трон, дает бал, куда, между прочим, ее, Елизавету, никто не звал. Наступила тяжелая пауза.

– Позвольте мне угостить ваше императорское величество каким-нибудь освежающим напитком?

Как он сказал? Угостить вас освежающим напитком? Ее? Императрицу? Как будто она графиня какая-то? Допустимо ли это? А если она примет от него этот бокал, не получится ли…

Но Елизавета не успела закончить мысль, потому что комиссарио уже направился к алтарю. И в самом деле, с каждым мгновением ей все больше хотелось пить.

– Пропустить глоточек было бы недурно.

«Пропустить глоточек было бы недурно». О небо! Что за выражение! Франц-Иосиф их употребляет, но ведь он мужчина Для женщины это совершенно недопустимо. Елизавета подавленно молчала, наблюдая за тем, как комиссарио (или граф – она пока не знала, к какой категории подданных его отнести, к дворянам или чиновникам) достал бутылку из красивой вазы в стиле Медичи, тщательно обтер ее чистой белой салфеткой, освободил от проволоки, а потом ловко, одним незаметным движением вынул пробку. Трон налил шампанское и вернулся к Елизавете с фужером. С одним фужером. Это тонко. Это придает шампанскому некий оттенок… гм-м… лекарства Если бы он вернулся с двумя наполненными доверху фужерами, это, безусловно, придало бы сугубо деловой встрече фривольный характер.

Елизавета приняла сосуд из его рук – граф протянул фужер с видом озабоченного ее состоянием врача, – поднесла к губам и мгновение спустя почувствовала, как защипало в носу от лопающихся пузырьков шампанского. После первых же глотков у нее чуть-чуть зашумело в голове, поэтому пришлось опуститься на стул.

– Прошу садиться, граф.

Не слишком ли она поспешила с предложением сесть? Может быть, лучше было бы с этим немного повременить? Но тогда он разговаривал бы с ней, глядя сверху вниз, – что совершенно недопустимо.

Граф немного отодвинул стул, стоявший рядом со стулом Елизаветы, и сел – свободно, непринужденно, с прямой спиной. Он сидел совершенно спокойно, не то что вечно озабоченный чем-то Тоггенбург. И ни тени фамильярности в позе Трона – несмотря на непринужденность – не было! Напротив, чувствовалось уважение, почтение.

– Я пригласила вас сюда, ибо я… – Она перевела дыхание. Ей хотелось сказать: «Ибо я ненавижу Хофбург и одна мысль о возвращении в Вену вызывает у меня головную 6оль! И еще потому, что я не верю в историю, которую выдумал Тоггенбург, чтобы выдворить меня из Венеции». Нет, так не годится.

Она отпила еще глоток из фужера и заметила, что шампанское приятным образом снимает напряжение.

– Я знаю, кто убил надворного советника и молодую женщину, – прямо сказала Елизавета. – Лучше всего будет, если вы просто выслушаете меня, а вопросы зададите потом.

Ей потребовалось полчаса, чтобы изложить Трону свою версию событий. Когда она завершила рассказ, то поняла, что за все время ни разу не назвала имя человека, о котором, собственно, шла речь. Эту ошибку необходимо было немедленно исправить.

47

Сначала Трону показалось, будто он ослышался.

– Вы сказали Хаслингер, ваше императорское величество?

Елизавета кивнула.

– Полковник Перген всякий раз покрывал Хаслингера. Это касается и инцидента в Гамбараре, и случая в Вене.

– Почему он его покрывал?

– Хаслингер и Перген учились вместе в офицерском училище в Граце. Возможно, Перген был чем-то обязан Хаслингеру. – Елизавета сделала паузу. – Но в данном случае Перген действовал не просто как старый друг, но и потому, что Хаслингер его шантажировал. Хаслингер пригрозил полковнику, что передаст документы из каюты надворного советника коменданту города. Так все истолковал Эннемозер, подслушавший их разговор под дверью.

Трон встал и нетвердой походкой направился к окну часовни. Пол ее за столетия чуть наклонился в сторону протекавшего перед палаццо канала. Сейчас Трону казалась, будто он идет по скату – но вверх! Из бального зала опять донеслись звуки вальса, и несколько мгновений музыка звучала так отчетливо, будто оркестранты играли по соседству, в гобеленной. Трон вернулся от окна к своему стулу, сел и рассказал императрице обо всем, что ему было известно по этому делу.

Когда он закончил, Елизавета сказала:

– Выходит, вы тоже не поверили в покушение…

Трон пояснил:

– Поначалу я заподозрил лейтенанта Грильпарцера. А потом падре Томмасео.

– Что вы намерены предпринимать теперь?

– Я не имею права ничего предпринимать, – сказал Трон. – Шпаур меня уволит, если я буду заниматься этим делом на собственный страх и риск. Расследование убийства Моосбруггера в компетенции военной полиции, потому что пароходы «Ллойда» причислены к военному ведомству.

– Выходит, это дело для вас все равно что закрыто.

– Очень похоже на то.

– Эннемозер сказал, что Перген всячески старается завладеть этими документами. Выходит, что полковник отнюдь не уверен, что они у Хаслингера.

Трон кивнул.

– Я знаю. Именно по этой причине он и наведывался к Баллани.

– Вы представляете, комиссарио, что произойдет, если эти документы действительно попадут в руки полковника Пергена?

– Тогда Хаслингер не сможет больше его ими шантажировать.

– Верно. И если такой момент наступит, Хаслингер увидит в лице Пергена противника, от которого исходит смертельная угроза. В этом у нас сомнений быть не может.

Трон живо подхватил:

– Вы хотите этим сказать, что Хаслингер мог бы Пергена…

– Не только мог бы, комиссарио. Он непременно пойдет на это. Хаслингер убил стюарда потому что тому было известно о том, что произошло на пароходе Он убил женщину в Триесте, чтобы добраться до записок Моосбрутгера. Если Хаслингер поймет, что Перген больше от него не зависит, он и его захочет убить. Это примут за убийство по политическим мотивам. Никому и в голову не придет, что Пергена мог убить Хаслингер.

– Иными словами: если документы попадут к Пергену, он может быть убит?

Елизавета кивнула.

– Точно так же, как Моосбруггер и женщина из Триеста Жизнь каждого, кому становится что-то известно о Хаслингере, в опасности. – Она на мгновение задумалась. – Говорила я вам, что того унтер-офицера, который дал на процессе показания против Пергена, нашли два месяца спустя с перерезанным горлом?

– Нет, пока нет.

– Меня интересует вопрос а жив ли до сих пор священник?

– Какой священник?

– Падре Аббондио из Гамбараре Тот самый, который обратился тогда к властям…

– Одну секундочку. Вы сказали, э-э… из Гамбараре?

– Да, оттуда – Елизавета наморщила лоб. – Это маленькое селение поблизости от Миры. Разве я о нем прежде не упоминала?

Трон задумчиво покачал головой.

– Наверное, это я… по невнимательности пропустил мимо ушей… – Ему показалось, что мысли в мозгу окончательно перепутались и императрица, чего доброго, поймет это… – Известна ли судьба девушки, родителей которой расстреляли?

– Во время процесса она находилась в сиротском приюте в Венеции, – сказала Елизавета.

Трон болезненно улыбнулся, прежде чем негромко заговорил вновь:

– Пригласили ее в суд как свидетельницу?…

– Да, только она ничего не могла вспомнить. – Елизавета бросила на Трона озабоченный взгляд. – Вы хорошо себя чувствуете, комиссарио?

– Эта девушка… – медленно начал Трон, но на секунду умолк, плотно, до боли сжав губы и нахмурившись. – Эта девушка была среди пассажиров «Эрцгерцога Зигмунда». И она опознала Хаслингера. Я говорю о княгине де Монтальчино.

– Откуда вы знаете, что княгиня опознала Хаслингера?

– Я был с княгиней в «Ла Фениче», и мы случайно встретились с Хаслингером Она сказала ему, что видела его на борту «Зигмунда». Но она имела в виду что-то большее! Только я не сразу об этом догадался…

– А как отреагировал на ее слова Хаслингер?

– Он вдруг куда-то заторопился и ретировался. Я не придал этому особенного значения. Зато сейчас я уверен, что он тоже узнал княгиню – или Марию Голотти, как ее звали когда-то. По ее веснушкам, светлым волосам и зеленым глазам.

– Но если княгиня знала, кто такой Хаслингер, почему она вам об этом ничего не сказала?

– Ей пришлось бы тогда рассказать мне обо всем, что произошло тогда в Гамбараре, – сказал Трон. – Чего она, разумеется, не хотела. Кроме того, она опасалась, что полковник Перген возьмет, по своему обыкновению, Хаслингера под свое крыло. Как и двенадцать лет назад.

– Что, между прочим, означает, что княгиня тоже в опасности! Если Хаслингер последовательно избавляется от всех, кто ему чем-то угрожает, она тоже у него на прицеле – следующая за полковником.

– Ваше императорское величество изволит рассуждать так, будто полковник уже убит. Хотя пока что он цел и невредим, и все это не более чем гипотеза.

– Но, по-моему, весьма основательная гипотеза. Как только документы окажутся у Пергена, Хаслингер начнет точить свой нож. И потом…

Императрица резко провела указательным пальцем по своей шее. Трон нашел этот зловещий жест руки в тугой черной перчатке чрезвычайно элегантным.

– Но я не хочу отнимать у вас чрезмерно много времени, граф. – Императрица улыбнулась. – Где мне вас найти, если вы не в полиции? Вдруг возникнет необходимость что-то сообщить.

– Ваше императорское величество может отправить для меня сообщение.

Грон ожидал, что после этого императрица поднимется и удалится, но она продолжила беседу:

– Я хочу спросить вас еще кое о чем, граф.

– Да?

– Правда ли, что в глазах убитого отпечатывается облик убийцы, стоящего перед ним?

Трону эта теория была известна. Он предполагал, что она возникла одновременно с изобретением фотоаппаратуры: глаз подобен линзе, а сетчатка – светочувствительной пластинке. Трон ответил:

– Это от многого зависит.

– Например?…

– От расстояния между жертвой и убийцей, от освещения и от того, открыты ли были, у жертвы глаза в момент убийства. Процесс основывается на совершенно естественных законах оптики. – Трон и представления не имел о том, в чем заключаются естественные законы оптики, но прозвучало это недурно.

Лицо императрицы сделалось задумчивым.

– Представьте себе, что вы сейчас убили меня, граф.

Трон усмехнулся.

– Ваше императорское величество, вы требуете от моего воображения невозможного.

Однако императрице было не до шуток.

– Как близко вы должны подойти ко мне, чтобы ваше лицо запечатлелось на моей сетчатке?

– Пожалуй, ближе, чем на метр. Но мое лицо при этом должно быть отлично освещено, – сказал Трон.

– Достаточно ли света одной свечи, чтобы моя сетчатка запечатлела ваше лицо?

– Вполне возможно.

– Тогда возьмите свечу, приблизьте ее к вашему лицу и подойдите ко мне.

Трон поднялся и взял свечу с алтаря. Он приблизился к императрице и низко поклонился. Императрица шагнула навстречу, слегка откинув голову.

– Ну а теперь? Видите вы что-нибудь в моих глазах? Видите свое отражение?

Трон покачал головой.

– Я слишком далеко от вас, ваше императорское величество.

– Тогда приблизьтесь.

Трон сделал еще шаг вперед. Он смотрел прямо в лицо императрицы.

– А теперь вы свое отражение видите, граф? – Она чуть повернула голову, чтобы ему было удобно.

Но с такого расстояния Трон не смог увидеть в глазах императрицы свое отражение. Он видел радужную оболочку и зрачки императрицы, окруженные блестящим белком, а в зрачках – отражение свечи, которую он держал в правой руке, но отражения лица не было. Трон вгляделся, стараясь, чтобы императрицу не смутил столь пристальный взгляд. Увы, он не увидел своего лица, но не успел разочароваться, как – вдруг! Наконец-то! Вот! Нечто. округлое, выпуклое, с двумя небольшими тенями в нижней части выпуклости появилось в зрачках императрицы. Трону потребовалось несколько секунд, чтобы догадаться – это появился его нос, странным образом деформированный. А потом он увидел и остальные детали своего лица, тоже до нелепости искаженные в выпуклых зрачках-зеркальцах: лоб с морщинами, глаза навыкате и толстые, вывернутые губы. Трон нашел, что очень похож на карпа.

Его лицо было всего в десяти сантиметрах от лица императрицы. Он вдыхал фиалковый запах ее духов, и на какое-то мгновение ему даже показалось, будто слышно, как бьется ее сердце. «Боже мой, – в ужасе подумал Трон, – каждый, кто войдет сейчас в часовню, вообразит себе, что у нас с императрицей…»

– Алвис!

Голос прозвучал резко, как удар плетью. На пороге часовни застыла графиня Трон.

48

– Я вам не помешаю, Алвис? – Графиня предупредительно кашлянула.

Трон встал, стараясь закрыть собою императрицу.

– Мы проводили сейчас что-то вроде научного эксперимента, – сказал он. – Это касается отражения предмета в зрачках, которое запечатлевается в нем, если… – Он не стал договаривать. Не было смысла все до мелочей объяснять графине. Слишком уж запутанная история, чтобы внятно изложить ее в нескольких словах.

Графиня сделала два шага по направлению к алтарю и остановилась. Трон заметил, что дверь за собой она притворила.

– Эксперимент с отражением предмета в зрачках? – Графиня бросила на Трона уничижительный взгляд.

Правила этикета требовали, чтобы он прежде всего представил дам друг другу. Но вправе ли он представлять императрицу матери? Нет! Ведь тогда ему пришлось бы раскрыть инкогнито императрицы, а на это имела право только она сама. Мог ли он представить матери некую графиню Хоэнэмбс? Нет, это тоже было чревато всяческими неприятностями, ибо нельзя исключать, что графиня узнает императрицу. Трон почувствовал, как его прошиб пот.

На помощь пришла императрица, которая (он услышал, как сильно зашуршало при этом ее платье) и подошла к нему. Боковым зрением Трон увидел, что она не сочла необходимым снова надеть маску. Когда императрица заговорила, голос ее прозвучал удивительно ровно и спокойно.

– Я весьма сожалею, графиня, – сказала она, – что не успела пока представиться вам. – Это не вполне соответствовало истине, потому что императрица не имела ни малейшего поползновения отыскать графиню в толпе съехавшихся на бал гостей. – Если я отвлекла графа от его обязанностей гостеприимного хозяина бала, простите меня великодушно…

Графиня, не отрываясь, смотрела на императрицу. Расстояние между ними не превышало двух метров. Трон слышал, как мать взволнованно дышит. Она вдруг присела в реверансе, как молодая девушка, машинально расправила складки на платье и наклонила голову. А потом проговорила совершенно спокойно по-немецки, с богемским выговором:

– Я не знала, что ваше императорское величество изволит беседовать здесь с графом.

Она с достоинством поклонилась еще раз и медленно, не оглядываясь и не поворачивая гордо поднятой головы, легко отошла к двери. Будь графиня в Хофбурге, на аудиенции у императрицы, это в точности соответствовало бы придворному этикету. Но здесь где не было лакея, который открыл бы перед ней дверь, возникла небольшая проблема. Перед дверью графиня была вынуждена повернуться к императрице спиной. Естественно, это могло испортить впечатление от блестящих манер графини Трон.

– Еще один момент, графиня, – сказала императрица, снова надев маску и превратившись в графиню Хоэнэмбс. – О разговоре, – продолжила она, – который у меня состоялся с графом, никто не должен ничего знать. Вам самой известно лишь, что на вашем балу побывала графиня Хоэнэмбс, которую сопровождали Кёнигсэгги. – Сделав полшага вперед, императрица напомнила: – А вы, граф, кое-что обещали мне…

И вновь Трон поймал на себе взгляд глаз, ярко блеснувших из-под маски, когда в них отразился огонь свечи. Императрица улыбнулась. Несколько секунд Трон не мог понять, что она хотела этим сказать, а потом догадался и сказал.

– Когда я имел в виду пригласить ваше императорское величество на танец, я еще не знал, кто передо мной.

– Как прикажете вас понять? Вы отказываетесь от вашего намерения, граф? – Императрица капризно улыбнулась, а брови над маской удивленно приподнялись.

Трон поклонился и сказал:

– Мне и в страшном сне не приснилось бы, что я могу проявить неуважение к вашему императорскому величеству.

Императрица вновь улыбнулась, на сей раз – дружески. Собственно, сказанные им только что слова следовало понимать так: он никогда не осмелился бы пригласить императрицу на танец. Однако она, похоже, истолковала его слова по-иному, граф ни при каких обстоятельствах не осмелится отвергнуть ее – пусть и косвенное – приглашение к танцу.

Императрица сказала:

– Тогда чего же вы еще ждете, граф?

В этот момент вновь зазвучала музыка; видимо, во время беседы Трона с императрицей оркестр отдыхал. Это был тот же вальс, звуки которого доносились до них весь вечер. Музыка звучала так же приглушенно, как и тогда, когда Трон стоял у закрытой двери часовни, стараясь угадать, о чем с ним хочет переговорить графиня Хоэнэмбс Сейчас в часовне было абсолютно тихо, и каждый такт вальса слышался совершенно отчетливо.

Трон снова отдал поклон и произнес:

– Тогда… приглашаю вас на тур вальса, ваше императорское величество.

После поклона он сделал шаг влево и повернулся в правую сторону, чтобы встать перед императрицей «прямо во фланг», как говорят офицеры. Произнеся слова приглашения, он выжидательно поглядел на нее, но никакого ответа не последовало. Императрица молча, пристально смотрела на него, глаза ее в прорезях маски блестели. Трону показалось, что ему не доверяют, и он с беспокойством подумал а вдруг он сделал или сказал что-то не то и не так? Впрочем, Трон быстро сообразил, что императрица сейчас выступает в роли обычной дамы, гостьи бала, и ей непривычно сознавать, что ее вот так запросто приглашают на танец. Она молчала еще несколько секунд а потом улыбнулась и сказала:

– Вашу руку, граф.

Трон учтиво подал руку, на которую императрица оперлась, и они вышли из часовни.

49

Когда они вернулись в бальный зал, уже перевалило за полночь. Бал-маскарад был в самом разгаре. Прибыли даже те гости, которые считали ниже своего достоинства появляться на балах до одиннадцати вечера. Зал был переполнен, и найти место среди танцующих (а танцы, казалось, следовали один за другим, почти без перерыва) было просто невозможно. С таким же успехом можно было попытаться вспрыгнуть на 1футящуюся карусель. Именно по этой причине Трон с императрицей остановились в стороне и с любопытством стали смотреть за тем, как танцующие пары сталкиваются, а потом весело извиняются друг перед другом за допущенную неловкость.

Но вот вальс отзвучал. Раздались рукоплескания, послышались восторженные возгласы «браво», будто музыканты играли на концерте. Танцоры воспользовались паузой, чтобы передохнуть. Многие приподняли или сняли маски, открыв раскрасневшиеся, довольные лица. Толстяк пастух прикрепил к своему пастушьему посоху букетик фиалок, выпавший из рук дамы во время танца Пастух заметно покачивался – из-за духоты в бальном зале или от выпитого шампанского, которое лакеи разносили по залу на серебряных подносах, – трудно сказать.

Музыка зазвучала вновь. Зазвучали виолончели и контрабасы. Дамы в пестрых нарядах опять стали искать взглядами своих кавалеров; пары застыли в ожидании первых тактов завораживающего вальса.

Трон с императрицей торопливо приблизились к центру зала и оказались рядом с оживленной парой. Разгоряченные лица мужчины и женщины были в капельках пота; маски свои они сняли, и те висели у них на груди, отдаленно напоминая какие-то детали рыцарских доспехов. Трон узнал Пьетро Калагеро, директора «Банко ди Парма», и его дородную курносую супругу, которая вместе с княгиней состояла в попечительском совете какого-то благотворительного общества На директоре и его жене были новые с иголочки и наверняка обошедшиеся им очень дорого маскарадные костюмы. Эти наряды наверняка стоили целое состояние, хотя выглядели они чрезмерно пестро и дешево. На вежливый кивок Трона они ответили улыбками, в которых были одновременно зависть и презрение: они завидовали тому блеску, с которым устраивались балы в палаццо Тронов, и тому, сколь высокородные гости съезжаются на бал к графине. Презрение же было связано с тем, что они отлично знали, как бедно уже давно живет эта семья старинных венецианских аристократов. Поворачиваясь спиной к Калагеро, Трон успел заметить, как толстяк директор широко открыл от удивления рот и что-то сказал своей жене, а та при этом недоверчиво помотала головой.

Однако у Трона не было времени задумываться над тем, узнал Калагеро императрицу или нет. Вальс увлек их, и теперь от Трона зависело вести императрицу так, чтобы они ни с кем не столкнулись и их никто не задел. И чтобы, упаси Господь, никто не наступил на маленькие, обшитые жемчугом атласные туфли императрицы! К удивлению Трона, она оказалась весьма опытной партнершей. Она была гибкой, стройной, вести ее было одно удовольствие. Трону ни разу не пришлось предупредительно надавливать на талию своей партнерши. Всякий раз императрица точно угадывала, в какую сторону увлечет ее партнер. Они успешно избежали столкновения с запыхавшимся толстяком в домино, который кружился по паркету с пышной блондинкой. Ее высоко взбитые волосы и наряд должны были напоминать о Марии-Антуанетте. Императрица с Троном увернулись и от кавалера во фраке, который танцевал с небрежно одетой, забывшей опустить на лицо маску княгиней де Шамбор. С каждым новым кружением в ритме вальса императрица ощущала все большую уверенность и веселую свободу.

Мимо Трона пролетела блондинка в черно-белой маске. Он вдруг подумал о зеленоглазой княгине и вспомнил встречу с Хаслингером в театре «Ла фениче». Но Трон сейчас был не в состоянии сосредоточиться ни на чем другом, кроме музыки вальса и блестящего паркета, по которому скользила их пара.

Темп вальса убыстрялся, и Трон заметил, что императрица закрыла под маской глаза. Она танцевала сейчас, всецело подчиняясь его воле и дыханию музыки, не воспринимая больше ничего из окружающей реальности. Но и реальность была фантастична. Толпа в масках сверкала обнаженными плечами, драгоценными колье и браслетами; то тут, то там вспархивали, как сказочные бабочки, раскрытые веера и качались диковинные перья на головных уборах. Вся эта толпа двигалась в лад замечательной музыке. Невероятная, утонченная и неотразимая красота царила здесь. Иногда императрица открывала глаза, откидывала голову и видела фрески на потолке. Там – под звуки вальса – летали среди перистых облаков крылатые амурчики, с улыбками протягивая друг другу руки.

50

Через четыре часа (было около трех часов ночи) Трон, графиня и потерявший дар речи Алессандро стояли перед водными воротами палаццо и смотрели вслед гондоле, в которую сели императрица, граф и графиня Кёнигсэгги, чтобы по Большому каналу спуститься вниз по течению к королевскому дворцу. Свет факелов, закрепленных на стойках причала перед водными воротами, освещал не более четырех-пяти метров темной воды канала, так что императорская гондола с ее сработанной из легкого дерева черной надстройкой через несколько мгновений уже скрылась из вида. Было безветренно, но значительно холоднее, чем накануне.

– Императрица неплохо танцует, – проговорила графиня. – И это при том, что на придворных балах она в основном лишь наблюдает за танцующими.

– В самом деле? – усомнился Трон.

– Императрица вынуждена большей частью безучастно присутствовать при том, как развлекаются другие, – сказала графиня. – И, наверное, она спрашивает себя, как это ее угораздило выйти замуж за императора. Там, откуда она родом, правила этикета куда мягче.

– Ты думаешь, она несчастлива?

Графиня посмотрела на Трона.

– Сегодня она была счастлива, и этого она, Алвис, никогда не забудет.

– Вы замечательно танцевали, – сказал Алессандро. – Можно подумать, что перед этим вы долго упражнялись…

Трон рассмеялся.

– У меня и в мыслях этого не было. Как ты думаешь, заметил кто-нибудь, что на балу была императрица?

Они прошли через портик и поднялись по ступеням главной лестницы. Слуги, заметившие, что бал близится к завершению, не стали больше менять свечи в настенных светильниках; короткие огарки свет давали тусклый и сильно чадили.

– Надеюсь на это, – сухо сказала графиня.

– Должен ли я понять тебя так, что…

– Кьяра Писани мне прямо сказала, что ты танцуешь с императрицей.

– А ты что на это ответила? – спросил Трон.

– Что я не припоминаю, чтобы имя императрицы было в списке приглашенных гостей, – ответила графиня.

– Но отрицать ты не стала?

– Я сказала, ей, что на балу граф и графиня Кёнигсэгги и что с ними прибыла еще одна гостья, некая графиня Хоэнэмбс. А ты знал, что это императрица?

– Я понял это лишь после того, как она сняла в часовне маску. Она хотела поговорить об убийстве на пароходе.

– Почему же она в таком случае не пригласила тебя в королевский дворец?

– Чтобы никто о нашей встрече не знал.

– Если было так важно, чтобы вас не заметили вместе, вам следовало оставить дворец и побеседовать где-нибудь в другом месте, а не танцевать на балу.

– Мы думали, что никто не обратит на нас внимания. В конце концов, не одни же мы танцевали в зале.

– Весь зал только и судачил о том, кто эта дама, с которой ты танцевал.

Они оказались на первой площадке, прошли по мраморному полу мимо двух корабельных фонарей и повернули направо, чтобы, поднявшись еще на один марш, попасть в вестибюль. Навстречу им шли гости в меховых шубах и длинных шинелях. Лица дам казались усталыми, румяна на их щеках поблекли. Кто не успел попрощаться с графиней в бальном зале или в одном из салонов, сделали это на лестнице.

– А Перген заметил, что на балу была императрица? – спросил Трон.

– Откуда я знаю?

– Ты же разговаривала с ним, – сказал Трон.

– Это было еще перед вашим па-де-де, – сказала графиня. – Он, между прочим, настоящий кавалер этот Перген. Рассыпался в благодарностях за приглашение на бал. И извинился передо мной за то, что невольно встал у тебя на пути. Он сослался на то, что обязан исполнять приказы Тоггенбурга, а Тоггенбург, в свою очередь, получает указания из Вены.

– Полковник еще здесь? – спросил Трон.

– Со мной он не прощался. Полагаю, он еще во дворце.

Однако в бальном зале Пергена не оказалось. Трон застал с десяток наемных лакеев, подметавших пол, расставлявших стулья и убиравших посуду. В зале гулял сквозняк, дрожали язычки свечей в подсвечниках на столе и в настенных канделябрах – кто-то открыл одно из высоких окон; с Большого канала дул влажный холодный ветер. Половина свечей уже погасли сами по себе. Двое слуг под руководством Алессандро приставляли лестницу к стене и тушили остальные, а потом вынимали их из стеклянных колпачков.

Сейчас, когда гости оставили зал, он казался маленьким. Потолок, не освещенный больше сотнями свечей, словно опустился, и казалось даже, что летающие по белоснежному небу ангелочки вот-вот заденут крыльями голову какого-нибудь лакея.

В «зеленом» салоне было только четверо лакеев, все в желто-зеленых ливреях дома Тронов. Они занимались тем, что укладывали использованные сосуды и посуду в огромные корзины. Потом их отнесут на кухню, где тщательно вымоют и под наблюдением Алессандро расставят на полках в буфетной комнате.

Трон взял одно из последних пирожных «дофин» с серебряного подноса, на котором перед началом бала их была целая гора, и пошел в сторону гобеленной комнаты, названной так потому, что на стенах висели три фламандских гобелена

В спертом воздухе комнаты пахло духами, потом и остатками закусок Повсюду были тарелки, рюмки и фужеры – на консольных столиках, на мягких стульях, на небольшом, обтянутом бархатом диване Даже на полу – во всяком случае, под стенами – стояли чашки и блюдца.

Трон вспомнил, что в часовне есть еще полбутылки шампанского, охлаждающегося на льду в ведерке. Сделав несколько шагов по коридору, он толкнул дверь и оказался в часовне. Было ровно четыре часа, прозвучали высокие звуки колоколов церкви Сан-Маркуода, а несколько секунд спустя послышались, как обычно, более низкие голоса колоколов церкви Сан-Стае.

После разговора Трона с императрицей никто не погасил свечи на алтаре. Они все еще горели, отбрасывая блики на ведерко с бутылкой шампанского. Остальная часть часовни (обычно хорошо освещенная дневным светом из трех стрельчатых окон, выходивших на канал Трон) была сейчас в полной темноте Трон сделал пять осторожных шагов к алтарю (было так темно, что он не видел собственных башмаков), взял бутылку шампанского и присел на стул.

Не потянись он за фужером, стоявшим на ступеньке перед алтарем, он не заметил бы маски. Маска, а точнее говоря, темная полумаска, цвета которой Трон определить не мог, лежала под свисавшим с алтаря краем красной бархатной скатерти. Из-под скатерти торчала рука – Трон заметил ее только после того, как водрузил на переносицу пенсне. Трон не шевелясь, вгляделся и увидел, что бархатная скатерть как бы вздыбилась. Сомнений не было: под алтарем, прикрытое скатертью, лежало тело.

Трон подавил в себе желание позвать на помощь Алессандро. Вместо этого он без спешки и как бы повинуясь какой-то системе, стал освобождать алтарь и все вокруг него от посторонних предметов. Снял с алтаря ведерко с шампанским, поставил рядом с ним две серебряные и одну золотую чашу для трапез. Потом приподнял переднюю и обе боковые части скатерти вверх и сложил, так что теперь она лежала на алтаре подобием большого конверта. После чего Трон отступил на шаг влево, присел, согнув колени, как приседала несколько часов назад в реверансе перед императрицей его мать, и поставил у одной из ножек алтаря подсвечник, чтобы получше разглядеть лицо лежавшего человека. Трон сразу узнал его.

Перген лежал на спине, рот его был приоткрыт, словно полковник собирался сказать нечто важное. Он был в черном фраке, накрахмаленной белой рубашке, с черной бабочкой. На первый взгляд могло показаться, что он пролил на рубашку малиновый сок. Только это был, конечно, не малиновый сок, а кровь.

Трон не без труда засунул голову под алтарь, чтобы разглядеть шею Пергена Он знал, что увидит. Горло полковника будет перерезано – тем самым острым лезвием, которое отправило в мир иной стюарда в квартире вдовы Филомены Паска, Может быть, порез был не столь ровным и глубоким, как в случае с Моосбруггером, но его оказалось довольно, чтобы не дать Пергену закричать и позвать на помощь; его хватило, чтобы убить полковника.

Из «зеленого» салона по-прежнему доносились звуки передвигаемой мебели и голоса лакеев, но сейчас они были тише, чем несколько минут назад; наверное, лакеи переносили корзины с посудой на кухню. Трон медленно повернулся. Какое-то мгновение еще теплилась надежда, что все это ему только почудилось и никакого трупа Пергена здесь нет, и если он снова повернется, то ничего, кроме алтаря со сложенным на нем бархатным покрывалом, не увидит. Однако, повернувшись, Трон не особенно удивился, когда увидел, что труп лежит, где лежал, под самым алтарем. Лежит как ни в чем не бывало. Трон заметил, что правая рука полковника в крови и на мраморном полу под алтарем образовалась ужина крови. Потом, к своему ужасу, Трон осознал, что всякий раз, когда он поднимает ногу, башмак его издает чавкающий звук, словно отрываясь от чего-то клейкого. Выходит, все это время Трон стоял в крови.

51

– И что теперь, Алвис?

Графиня стояла перед алтарем, глядя на Пергена. Она, что удивительно, была совершенно спокойна.

– Так и оставим полковника лежать тут?

Было начало четвертого; они стояли на том самом месте, где императрица несколько часов назад предсказала смерть Пергена.

Трон ответил:

– Мы можем либо прямо сейчас сообщить об этом в военную комендатуру – или не торопиться с этим, а предоставить обнаружить труп лакеям, которые утром будут мыть пол и убирать часовню.

– А потом?…

– Они сразу здесь появятся: десяток солдат, военный врач и, скорее всего, обер-лейтенант Брук. Это заместитель Пергена. Не исключено, что прибудет и Тоггенбург собственной персоной. Они обыщут помещение, чтобы обнаружить какие-нибудь следы. И захотят узнать имена наших гостей, равно как и наемных лакеев и музыкантов.

Графиня спросила:

– И всех их допросят? Каждого в отдельности?

Трон кивнул.

– Так оно обычно делается.

– Но ведь в списке приглашенных сто пятьдесят имен, – сказала графиня. – Вместе с музыкантами и лакеями это будет человек двести. Как их всех допросишь?

– При желании можно, – сказал Трон. – Если своих сотрудников будет мало, Тоггенбург вызовет офицеров из Вероны. Для Тоггенбурга это не обычное убийство. Он уверен, что Перген вот-вот должен был раскрыть заговор против императрицы.

– Боже милосердный! Заговор? Это правда. – спросил Алессандро.

– Тоггенбург уверен, что да. А Шпаур дал мне понять, что Тоггенбург считает меня в политическом отношении не вполне благонадежным.

– Как это понять? Он думает, будто ты замешан в этом преступлении, Алвис? – спросил Алессандро.

– Я целый час отсутствовал в бальном зале, и меня непременно спросят, где я это время провел. Что мне им ответить? Что я, мол, все это время беседовал с некоей графиней Хоэнэмбс? С существом, которого не существует в природе? Ее нет в списке наших гостей, и она никак не сможет подтвердить мои слова.

– А если бы труп Пергена обнаружили где-то вне стен дворца, это облегчило бы твое положение? – спросила графиня.

– Не вижу особой разницы. Они все равно потом настоят на том, что необходимо допросить всех гостей и слуг.

Графиня внимательно посмотрела на Трона.

– А каким образом Перген попал к нам во дворец?

– Скорее всего, пришел пешком Он живет поблизости от палаццо Пезаро. До нас ему рукой подать, никакая гондола не нужна.

– Предположим, – начала графиня, – что убийца настиг полковника, когда тот возвращался домой. Где-нибудь между нами и палаццо Пезаро. Думаешь, они и тогда захотят допросить всех гостей?

– К чему ты ведешь?

Графиня приблизилась к одному из окон часовни и отбросила занавеску. А потом сказала:

– Темень стоит непроглядная, вдобавок идет снег. Из палаццо можно вынести все что угодно, и никто не заметит.

Трон поставил на алтарь стакан, который нервно вертел в руке.

– Погоди-ка. Ты считаешь, что мы должны Пергена…

– Вот именно. Вынести его и положить где-нибудь поближе к палаццо Пезаро.

– Ты это серьезно? – спросил Трон.

Графиня стрельнула в него глазами.

– Слушай меня внимательно, Алвис! Этот бал-маскарад был самым удачным балом за последние два десятилетия. У нас в гостях были три герцога, наследник французского престола и императрица Австрии, пусть и инкогнито. Неужели ты считаешь, что я смирюсь с тем, чтобы после этого на нас пала тень подозрения? – Она значительно помолчала. – Помимо этого, есть еще одна возможность избавиться от трупа полковника, и она мне нравится гораздо больше. Когда прилив?

– Через час вода достигнет самого высокого уровня.

– Это может облегчить нашу задачу. – Глаза графини лихорадочно блестели, и на губах появилось подобие улыбки.

– Если вы бросите тело Пергена в канал, – спокойно проговорила она, – отливом его отнесет в лагуну.

– По ночам на улицах опять дежурят военные патрули. Если меня застукают с трупом Пергена, мне конец.

– Не выдумывай, Алвис, и не преувеличивай. Даже если мы и увидим патруль, то успеем отделаться от трупа.

– На это я не могу пойти.

– Я думала, ты не хочешь, чтобы труп Пергена оставался здесь. Я вижу, что ошиблась: тебе, верно, хочется, чтобы он тут лежал, под алтарем, как можно дольше.

Алессандро предложил:

– Давайте этим займусь я. Алвис вытрет тут кровь, а я отделаюсь от трупа. Тьма сейчас кромешная, никто меня не увидит, я уверен. – Он пожевал губами, потом сказал: – Одного я никак не возьму в толк.

– Чего же? – спросил Трон.

– Я не понимаю, – медленно проговорил Алессандро, – почему убийца не прикончил полковника Пергена где-то за пределами дворца?

– Возможно, была вполне основательная причина, заставившая его пойти на столь рискованный шаг, – предположил Трон.

Графиня спросила, не понимая:

– Какая, например?

Трон перевел взгляд на мать и вдруг почувствовал, как у него пересохло в горле.

– В том, что ты перед этим сказала, и кроется причина всего. Если мы оставим труп Пергена здесь, подозрение падет на меня. Именно эту цель убийца и преследовал.

– Что убийство припишут тебе?

– Меня арестуют и отправят, скорее всего, в Верону. И тогда я же не смогу разоблачить убийцу.

Алессандро полюбопытствовал:

– Ты хочешь сказать, что кто-то у тебя на подозрении?

Трон кивнул и продолжил, волнуясь:

– Да, такой человек есть. И боюсь, он все знает. Для меня загадка, как он обо всем догадался, но факт остается фактом. Другой причины для убийства Пергена именно в нашем доме нет.

– И что из этого следует? – спросил Алессандро.

«Что Хаслингер хочет меня устранить, – подумал Трон. – И если меня арестуют, никто не помешает ему разделаться с княгиней. Правда, я могу сделать нечто такое, чего Хаслингер не ожидает. Позаботиться, например, о том, чтобы труп Пергена обнаружился только через несколько дней. Если его выловят, допустим, в западной лагуне».

Трон ответил наконец на вопрос Алессандро:

– Из всего, что тут было сказано, следует одно: мы должны избавиться от трупа Пергена.

Он открыл окно. Графиня права тьма-тьмущаая, да вдобавок и снег идет.

– Сделаем это вместе, – сказал он. – Завернем тело Пергена в большую простыню и отнесем на улицу ди Бьясо.

52

Сначала они завернули тело полковника в простыню. Но потом спохватились: на всех простынях был вышит вензель Тронов. Тогда пришлось, недолго думая, воспользоваться скатертью с общего стола Трон хотел, чтобы упакованный таким образом труп был похож на скатанный и перевязанный ковер, но в конечном итоге получилось похоже не на ковер, а именно на завернутый в материю труп.

Каменная мостовая небольшого переулка за палаццо Тронов была в совершенной темноте. Снег под ногами гасил звуки шагов, однако Трона беспокоили следы, которые на нем оставались. С каждым шагом труп Пергена становился все тяжелее, и через каждые двадцать-тридцать метров они опускали тело на землю, чтобы чуть-чуть передохнуть. В часовне Трону показалось, будто веревка, которой они перевязали тело Пергена, толщиной чуть ли не с корабельный канат. А на деле оказалось, что это всего лишь прочная, не слишком толстая бечевка, которая врезалась в руки даже сквозь перчатки.

С улицы Тинтор они свернули направо, пересекли канал деи Турки и несколько минут спустя оказались на площади перед церковью Сан-Дегола. Несмотря на темень, Трон разглядел в нескольких метрах впереди невысокий каменный бордюр у канала Сан-Дегола.

Они осторожно приблизились к этому бордюру, изо всех сил стараясь не поскользнуться и не упасть вместе со своим грузом в воду. Кроме черной поверхности воды, холодное дыхание которой оглушалось и наверху, Трон ничего распознать не мог. Но он знал, что начинающийся прилив придаст течению в канале дополнительные силы и вода снесет труп Пергена к одному из рукавов канала.

Трону и Алессандро незачем было договариваться о том, как все произойдет. Они дали телу полковника соскользнуть вниз по заснеженному, мерзлому скату. Трон заметил, что бечевка порвалась, но сейчас это не играло уже никакой роли. Потом они перетащили труп Пергена через камни у воды. Трон услышал глухой всплеск и представил, как вода сомкнулась над несчастным Пергеном и он пошел ко дну. Графиня была права Если им немного повезет, водный поток унесет труп в канал. А если никто до утра труп не заметит, его снесет отливом прямо в лагуну. «Он будет похоронен как моряк, в море», – подумал Трон, печально улыбнулся и отвернулся от воды.

Он все еще продолжал улыбаться, когда заметил солдат. Секунду-другую мозг отказывался реагировать на то, что зафиксировала сетчатка.

Патруль оказался перед ними столь внезапно, как будто упал с неба вместе со снегом. Это была небольшая группа хорватских егерей, которые с угрожающим видом взяли их в кольцо и подкрутили фитили своих фонарей. Все, что Трон был способен разглядеть, были три или четыре неприятных световых пятна и снежинки, падающие медленно, как в странном сне.

– Вы что-то бросили в воду, – сухо проговорил один из солдат. Фонари опустились пониже, и Трон смог разглядеть говорившего – это был молодой лейтенант, который явно недоумевал, наверное: а стоит ли вообще связываться с людьми, которые бросили в канал какую-то ненужную в их хозяйстве вещь?

Трон улыбнулся с виноватым видом:

– Я знаю, что это запрещено.

Лейтенант пожал плечами.

А что вы бросили в воду?

Собаку, – сказал Трон. Удивительно, как быстро нашелся этот ответ, довольно-таки правдоподобный. Сразу стало легче на сердце.

– И куда вы ее бросили?

– Вон туда, прямо под нами, – сказал Трон, понимая, что утверждать иное бессмысленно. Следы на снегу были видны достаточно отчетливо.

Лейтенант отдал какой-то приказ, и Трон боковым зрением увидел, как один из солдат опустился на колени перед бордюром и посветил фонарем на указанное место. Узкий сноп света дрожал, выписывая по воде восьмерку и наконец остановился на одном месте. После чего солдат вдруг громко и быстро прокричал на своем языке. Трон ничего не понял, но испугался. Ясно было: солдат что-то обнаружил и звал лейтенанта на помощь.

Лейтенант подошел к нему и осторожно наклонился над каменным бордюром. Трон пытался рассмотреть то, что привлекло внимание военных, но ничего, кроме спин, не увидел. Потом лейтенант распрямился и подошел к нему. Трону сразу не понравилось выражение его лица.

– Это и есть ваша собака?

Трон подошел к бордюру, присел, опираясь на него обеими руками, перегнулся и посмотрел вниз. Полковник Перген вовсе не утонул, его даже на ширину ладони от берега не отнесло. Оказалось, что тело упало в пустую рыбацкую лодку, невидимую в тени отвесного берега. Перген упал спиной на борт у самой уключины, так что голова угодила в воду затылком. Правая рука, высвободившаяся из ткани во время падения, покачивалась на воде туда-сюда, как будто полковник кого-то подзывал. Монокль, привязанный к шнурку на шее Пергена, и тщательно подстриженные густые усы придавали облику – даже сейчас вид солидного военного человека И в этом не было ничего необычного, ибо он действительно был мертвым офицером в гражданском.

– Лечь! Обоим!

Трон не успел ничего сообразить, как сильный пинок сзади поверг его на снег. Солдат, ударивший Трона, заломил ему руки за спину и связал ремнем. Потом Трон услышал, как лейтенант (теперь уже по-итальянски) приказал одному из солдат вызвать подкрепление. Наверное, он счел, что будет надежнее, если труп и задержанных людей будет сопровождать усиленный наряд.

53

– Значит, вы, синьор Трон, утверждаете, что обнаружили труп полковника Пергена около четырех часов перед палаццо Тронов, когда вышли вместе с синьором Понте немного прогуляться. И чтобы избежать того, чтобы это убийство как-то связали с вашим домом, вы решили бросить этот труп в канал Сан-Дегола Я ничего не перепутал?

Трон покачал головой.

– Мы вовсе не намеревались бросить труп полковника в канал. Мы хотели положить его на улице ли Бьясо. Но когда мы заметили приближающийся патруль, у нас сдали нервы.

Трон смотрел на неизменно вежливое лицо обер-лейтенанта Брука, сидевшего за столом напротив. Он не знал, поверит тот ему или нет. У обер-лейтенанта были поредевшие каштановые волосы, тщательно подстриженные усы и бородка, как у императора. Хотя Бруку было никак не больше тридцати лет, он имел уже большие залысины. Лишь на затылке оставались редкие волнистые пряди. Зубы у него были мелкие, губы необычно красные, капризно изогнутые, как у женщин. Видеть, как обер-лейтенант артикулирует, вытягивая их, было неприятно: женский рот как-то не сочетался с бородкой как у Франца-Иосифа.

Трону и Алессандро пришлось около часа пролежать на снегу, пока в шесть часов утра не появился десяток солдат, которые и отвели их в тюрьму. После установления личностей задержанных поместили отдельно друг от друга. Обер-лейтенант Брук приехал к восьми утра и сразу начал допрашивать Трона. Потом Брук исчез куда-то на час, а в одиннадцать возобновил допрос. Сейчас, когда уже было почти двенадцать, у Трона складывалось впечатление, что Брук начинает задавать вопросы по второму кругу.

Помещение, в котором происходил допрос, можно было смело назвать жалкой дырой: скудно обставленное, с развалюхами-шкафами, набитыми палками для бумаг, с расшатанным туалетным столом, на котором стояло мутное зеркало для бритья.

Трон изложил обер-лейтенанту версию, о которой они договорились с Алессандро, лежа на снегу в ожидании солдат: они, мол, обнаружили полковника на площади перед палаццо Тронов и решили отнести его на несколько сотен метров подальше. Если обер-лейтенант Брук в это поверит, то Трон не позднее чем через два часа подпишет протокол допроса и выйдет отсюда свободным – до поры до времени – человеком. Для пользы дела был необходим именно такой сценарий. Ведь если императрица не ошиблась, то княгине действительно угрожала серьезная опасность. Для Хаслингера она – единственный живой свидетель происшедшего на «Эрцгерцоге Зигмунде»; причем ей известно то, что больше не известно никому. Важно было как можно скорее предостеречь княгиню! Трон услышал перезвон колоколов Кампанильи, и вскоре раздались залпы орудий с острова Сан-Джорджо. Двенадцать часов.

Обер-лейтенант склонился над листом бумаги.

– Вы, значит, считаете, что вам, как гостеприимному хозяину, хотелось лишь избежать пересудов об убийстве во время бала-маскарада в вашем доме?

Трон кивнул.

– Мы не хотели, чтобы наших гостей подвергли допросу. Теперь я понимаю, что мы допустили ошибку.

Трон с расстроенным видом уставился на край стола.

– Вы не предвидели возможности встречи с патрулем? – спросил обер-лейтенант Брук.

Трон пожал плечами.

– Нести было всего шагов сто пятьдесят.

Обер-лейтенант Брук сокрушенно покачал головой.

– Вы лишили нас возможности осмотреть место преступления и обнаружить следы.

– Полковника убили не на площади перед палаццо Тронов.

– Откуда вам это известно?

– Убийца перерезал полковнику горло. На снегу должны были быть следы крови. А поскольку их там не было, это значит, что убийство произошло в другом месте и труп только подбросили на площадь перед палаццо Тронов.

Обер-лейтенант Брук сурово шевельнул бровями.

– Вы утверждаете, будто убийца притащил труп Пергена на площадь перед вашим палаццо и бросил его там? Зачем? Какой в этом смысл?

– Чтобы сбить следствие с толку. Направить его по ложному пути, – сказал Трон.

– По какому ложному пути?

– Ложный путь – это палаццо Тронов.

Брук кивнул.

– Понимаю. Выходит, вы догадались, что он хочет заставить нас пойти по ложному пути, бросив труп у палаццо Тронов. И вы, значит, решили эту ошибку, так сказать, исправить?

– Именно так. Во всяком случае, мы не убирали труп с места преступления. Ведь оно произошло не на площади перед нашим палаццо, а где-то совсем в другом месте.

– А где, по-вашему, могло произойти это убийство?

– Не знаю, – ответил Трон. – Были следы, которые вели в сторону улицы ди Бьясо.

– Итак, вы приняли решение и приступили к исполнению своего плана, не обдумав возможных последствий. Я вас правильно понял?

Трон кивнул.

– В общем, да.

– А скатерть, в которую он был завернут? Она оказалась у вас с собой случайно?

– Нет, за ней сходили.

– Как и за веревкой, которой перевязали тело?

– Да, и за веревкой тоже.

– Только что вы показали, будто обнаружили труп полковника Пергена совершенно случайно и, недолго думая, потащили его прочь от своего палаццо. Вы дали понять, что совершенно потеряли при этом голову. А теперь выясняется, что вы очень даже хорошо ваши действия рассчитали. – Брук ухмыльнулся. – Я думаю, вы не сами ходили за этими предметами, а кого-то за ними послали, не так ли?

Трон кивнул.

– Чтобы попасть внутрь палаццо, необходимо пересечь два внутренних дворика и еще подняться по лестнице. Как, по-вашему, сколько это занимает времени?

– Думаю, минут пять.

– Так что у вас было десять минут, чтобы поразмыслить над тем, что лучше: избавиться от трупа или немедленно сообщить о происшествии в военную комендатуру.

– До этого я не додумался.

– А о чем же вы в эти десять минут размышляли, комиссарио?

– О том, кто мог убить полковника.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Этот неизвестный наверняка поджидал полковника неподалеку от дворца. Пошел за ним следом и убил его.

– Вы считаете, мы не догадались бы, что убийство произошло в другом месте, если бы не обнаружили на снегу следов крови? Вы совсем не доверяете военной полиции? Считаете нас абсолютными болванами?

Трон заметил, что тон обер-лейтенанта изменился: стал строже, суше. Задаваемые вопросы показывали, что обер-лейтенант не вполне доверяет Трону и начинает терять уважение к нему.

– Я не сказал, что считаю вас абсолютными болванами.

– Ну, а что бы вы сказали?

– Я… я думал, что сумею лучше разобраться в этой ситуации, чем некоторые господа из военного ведомства.

Обер-лейтенант Брук: покачал головой;

– А я думаю, что вы не поставили военные власти в известность потому, что были уверены, что они отлично разберутся в этой ситуации.

– Я не совсем вас понял, господин обер-лейтенант.

Обер-лейтенант Брук поднялся со своего места и направился к туалетному столу. Бросил взгляд в зеркало, пригладил остатки волос на макушке. Потом вернулся на свое место.

– Я хотел сказать вам, что вы, скорее всего, нисколько не были заинтересованы в том, чтобы поспособствовать усилиям военной администрации, – проговорил он. – По крайней мере так считает генерал фон Тоггенбург.

– Как генерал фон Тоггенбург мог прийти к такой мысли? – спросил Трон.

– Генерал считает, что в этом городе есть немало людей, готовых примкнуть к заговору против августейших особ. И самое опасное заключается в том, что среди них есть люди, находящиеся на государственной службе.

– Не желаете ли вы этим сказать, будто мне известен убийца Пергена и я – по каким-то личным соображениям – не заинтересован в его разоблачении?

– Я, синьор Трон, никаких выводов не делаю. Мне вменяется в обязанность составление предварительного отчета Отчет этот не содержит ни оценок, ни личных мнений. Рассмотрение всех фактов – прерогатива следственных органов.

– Я-то думал, что расследование поручено вам.

Обер-лейтенант Брук: строго посмотрел на него.

– Завтра утром вас и синьора да Понте поездом отправят в Верону. Эту ночь вы проведете в одиночках. Вы подозреваетесь в убийстве. Так считает генерал фон Тоггенбург.

54

Трон лежал на деревянной лежанке, уставившись в потолок. Дверь камеры заперли на ключ примерно полчаса назад. Из засыпанного снегом люка под потолком сочился тусклый свет. Рядом с лежанкой стояли табурет и ведро. Крыс Трон пока не видел, но знал, что их здесь тьма-тьмущая. В детские годы ему приходилось слышать, что в «свинцовые камеры»[13] захаживают крысы величиной с таксу.

Но он находился не в «свинцовой камере». Его камера была на верхнем этаже, на стороне, обращенной к собору Сан-Марко, – если судить по звукам колоколов Кампанильи. Если правда, что «свинцовые камеры» никогда не перестраивались и не переоборудовались, и если верить описаниям Казановы, что двери в этих камерах обиты железом, высота их три фута, а посередине имеется дыра диаметром в восемь дюймов, то выходит, что его, Трона, поместили в обычную камеру: дверь здесь была дубовая. В ней не было описанного Казановой круглого отверстия, зато имелось квадратное, прикрытое деревянным щитком.

Трон предположил, что до утра его продержат в полной изоляции. В этом заключалась стратегия давления – дать арестованному обдумать безнадежность положения и осознать свою беспомощность.

За время изоляции ему и воды захочется попить, и кусок хлеба съесть. А человек, испытывающий голод и жажду, будет благодарен за малейшую крупицу сострадания – язык у него после этого развяжется сам собой. После того как два конвоира провели Трона по многочисленным лестницам на верхний этаж тюремного здания и замкнули в камере, из коридора больше не донеслось ни звука Трон не раз и не два подходил вплотную к двери, прислушивался – все впустую.

«И неудивительно, – подумал Трон. – До Хаслингера уже дошло, что мы с Алессандро взяты под стражу. Конечно, Хаслингер обдумывает сейчас, как убить княгиню. Но он не просто убьет ее. Он перед этим над ней надругается».

Странным образом, дойдя в своих размышлениях до этого момента (который должен был бы лишить его сна), Трон… заснул. Проспал он почти три часа, а проснувшись, понял, что ему надо делать.

Трон поставил табурет на лежанку и взобрался на него. Затем он, собрав все силы, уперся руками в деревянную раму люка и надавил. Крышка люка с треском отлетела в сторону. В камеру посыпался снег, мелкий, чистый, еще не слежавшийся.

При первой попытке высунуться наружу Трон застрял в люке – мешали широкие рукава пальто. Он чуть не свалился с табурета. Лишь со второй попытки удалось высунуться наполовину и опереться локтями о крышу. Подтянувшись, Трон осторожно выбрался из люка и медленно сполз вниз по скату крыши. Потом, перевернувшись на живот, он пополз обратно, наверх, скоро добрался до конька крыши, влез на него и огляделся по сторонам.

Небо висело над городом низко-низко – можно было потрогать его рукой. Снег казался серым и блестел, как плотный шелк.

Трон рассчитывал увидеть мачты кораблей, причаливших к Рива делла Скьявони, очертания Кампанильи, собора Сан-Марко и Башни часов, но все, что ему удалось разглядеть, пока ледяной восточный ветер швырял в лицо пригоршни снега, были оба ската и конек крыши, на котором он сидел.

Трону очень повезло. Строительные леса поднимались под самую крышу, и он быстро спустился к ним по скату, а потом очутился внизу. Две закутанные по самый нос фигуры пронесли мимо лестницу (может быть, это были фонарщики), не обратив на него ни малейшего внимания. Чтобы добраться до палаццо княгини, Трону необходимо было пройти мимо сада «Джиардино Риале». Вместо этого он свернул направо, пересек безлюдную Малую площадь и быстро пошел по Базарной площади. Ему очень нужна была одна вещь, и он знал, где ее найти.

Когда Трон толкнул дверь в магазин Сиври, то сразу увидел себя в большом красивом зеркале, висевшем на стене. Трон испуганно остановился: лоб рассечен и в крови, рукав разорван, вся одежда мокрая, даже со шляпы капает вода.

– Комиссарио!

Сиври испуганно поднялся из-за письменного стола и непонимающе уставился на Трона. Это длилось мгновение. Потом антиквар быстро закрыл дверь магазина на ключ.

– Что произошло?

Трон криво улыбнулся.

– Слишком много, чтобы вот так взять и рассказать.

– Вас кто-то преследует? – понимающе проговорил Сиври.

Трон кивнул.

– Можно сказать, да. Я к вам прямиком из тюремной камеры.

Сиври появился в Венеции в начале пятидесятых годов; поговаривали, будто ему пришлось покинуть Париж по политическим причинам.

– Так вы сбежали из тюрьмы? – воскликнул Сиври, не скрывая восхищения.

Трон только улыбнулся и махнул рукой, не желая ничего объяснять.

– Чем я могу помочь вам, граф?

– Припоминаете вы револьвер, который, я, естественно, должен был изъять у вас?

– Разумеется.

– Он мне нужен.

Сиври подошел к комоду, достал из верхнего ящика револьвер и протянул Трону.

– Он заряжен, – сказал Сиври. – Думаю, вы не станете объяснять мне, зачем он вам. Поэтому ни о чем и не спрашиваю. – Он взглянул на пальто Трона. – Полагаю, однако, что вам нужно другое пальто или шинель. Да и шляпа другая пригодится.

Он не стал дожидаться ответа Трона, а достал из гардероба пальто на меху и отдал комиссарио.

– Возьмите, я прошу вас.

Когда Трон переоделся, Сиври спросил:

– У вас неприятности, да?

– Очень похоже на то, – сказал Трон.

– Вам придется скрыться из города?

– Если повезет, нет.

– Тогда пожелаю вам всяческого везения.

– Благодарю, месье де Сиври. И за револьвер, и за пальто.

Сиври лишь улыбнулся. Потом открыл дверь, выглянул на площадь и кивнул Трону.

55

Трон мог сесть на паром за церковью Санта-Мария дель Гиглио, чтобы переправиться на другую сторону Большого канала, но он решил перейти по мосту Академии. Таким образом, время пути до палаццо княгини увеличивалось на десять минут. Но на пароме в любую погоду полно народа, а в планы Трона не входило, чтобы его узнали.

Через полчаса он убедился в том, что и второе предсказание императрицы сбылось. Ее светлость, объяснил ему донельзя удивленный мажордом княгини, оставила палаццо сегодня около трех часов пополудни, чтобы встретиться с графом, то есть с ним. Гондольер Тронов привез письменное сообщение, и ее светлость отбыла на этой же гондоле. Весьма прискорбно, сказал мажордом, если тут вышло некое недоразумение. Но если это и так, он очень надеется, что вскоре все выяснится.

Когда Трон шел к палаццо княгини, снегопад усилился. Теперь ветер стал похож на ураган. Злые порывы вздымали снег под ногами, сдували его с покатых крыш. Снег сверкал, больно обжигая лицо. Идти было трудно – видимость сократилась метров до двух. Ветер и не думал утихать, напротив, злился все больше и хлестал Трона по лицу снежной пылью все яростнее.

«Нет, – подумал Трон, зачем-то закрывая ладонью от снега уже давно мокрое лицо, – нет, я не стану звонить в дверь квартиры Хаслингера. Никто меня в гости на чашечку кофе не приглашал. Человек, который похитил женщину и намеревается ее убить, вряд ли по собственной воле откроет дверь». Сама мысль об этом показалась ему смехотворной: инженер притворится глухим, сделает вид, что дома никого нет, но двери не откроет. «Никаких гостей Хаслингер не ожидает, – продолжал размышлять Трон. – Тем более посетителя, который войдет к нему без звонка, да еще с револьвером».

Внушительные палаццо, воздвигнутые вдоль Большого канала, были хорошо защищены только со стороны воды, а с тыльной стороны их окна – в том числе и на первом этаже – закрывались на обыкновенные крючки. Взломать большинство дверных замков тоже было не сложнее, чем открыть коробку конфет. Это было нелогично, но объяснялось, скорее всего, тем, что в течение веков венецианцы привыкли к опасности только со стороны моря: «от воды», как они говорили.

Из-за темени Трон едва не заблудился в лабиринте узких улочек между каналами Сан-Лио и Санти-Апостоли. Дважды ему пришлось поворачивать обратно, потому что он оказывался в тупике. Прошло мучительно много времени, когда он наконец добрался до площади дель Лион Бьянко, на западной стороне которой находилось палаццо да Мосто.

Трон запрокинул голову, проверяя, не горит ли свет в окнах верхних этажей, но фасад здания был совершенно темным и напоминал молчаливую неприступную крепость. Дубовые двери были такими мощными, что справиться с ними мог бы, наверное, только боевой отряд галлов или готов. Но неожиданно Трон увидел в нижнем этаже здания одно приоткрытое окно. Это была удача – вторая после бегства из тюрьмы.

Три минуты спустя он влез в окно и, затаив дыхание, прислушался к темноте: не караулит ли его кто-нибудь поблизости?

Нет. Никого и ничего.

Единственное, что он услышал, было учащенное биение собственного сердца и (прямо под ногами) какой-то быстрый шлепающий звук. Трон предположил, что это крысы испугались его появления и бросились спасаться бегством.

В полной темноте Трон нетвердо сделал шагов десять вперед, сбоку забрезжил свет; это был слабо освещенный коридор, в конце которого на стене, рядом с дверью, висела масляная лампа Дверь вела, как он и ожидал, во внутренний дворик, напоминающий заснеженное поле. Надо было пересечь его, чтобы попасть собственно в палаццо да Мосто, в ту часть здания, которая непосредственно примыкала к Большому каналу. Трон снова запрокинул голову, но и здесь фасады всех четырех флигелей, образующих внутренний дворик, были темными – ни огонька в окнах Квадратное небо над головой было беззвездным и таким же серым, как фасады.

Единственными источниками света служили два факела на стенах короткого извилистого перехода, ведущего во дворец. Языки огня факелов при малейшем движении воздуха подрагивали почти что в такт сердцебиению. На какой-то миг Трон представил, будто палаццо да Моего, стены которого веками впитывали в себя – как губка – чувства и мысли своих обитателей, обрело новую, загадочную жизнь, превратившись в некое самостоятельное и даже зловещее существо.

Трон пересек внутренний дворик, слыша, как поскрипывает снег под ногами. Этот звук, по причинам неясным, производил умиротворяющее впечатление. Потом он прошел по переходу мимо факелов, оказался внутри палаццо, достал револьвер и взвел курок. Курок коротко, с готовностью щелкнул. Трон осторожно двинулся вперед.

Он остановился посреди просторного вестибюля, в пяти шагах от широкой лестницы. Через каждые пять ступенек на стене висели масляные лампы. «Можно подумать, – улыбнулся Трон, – что они светят специально для меня».

Сверху донесся пронзительный крик. Трон собрался было бежать вперед, но, поставив ногу на первую ступеньку, ощутил за спиной какое-то движение.

У Трона не было возможности избежать нападения – он упал, не успев выстрелить. Дубинка ударила его в висок. Трон выронил револьвер, покачнулся и тяжело рухнул на ступени лестницы.

Последнее, о чем Трон успел подумать, прежде чем потерял сознание, было: как Хаслингер догадался, что он появится здесь?

56

Сознание возвращалось с трудом. Сначала реальность была серой и размытой, как плохая фотография. Потом она обрела краски, контуры, и Трон увидел перед собой Хаслингера Они сидели за столом друг против друга. Трон был почти без сил и еле удерживался, чтобы не упасть со стула. Хаслингер глядел на него, издевательски целясь ему в лоб из револьвера Сиври.

Трон с трудом поднял голову и обнаружил, что зал в палаццо да Мосто значительно меньше по размерам, чем бальный зал в палаццо Тронов. Под левой стеной стоял внушительных размеров флорентийский буфет, на нем – изумительная по красоте деревянная статуя Девы Марин высотой около метра. Три окна, обрамленные – вопреки венецианским традициям – темным деревом, выходили, очевидно, на Большой канал.

Наверное, в своей частной жизни Хаслингер придерживался старомодных представлении об уюте, потому что даже керосиновых ламп в зале не было. Освещался зал свечами. Тусклые блики мерцали на лакированных деревянных панелях стен на темных рамах окон и на поверхности письменного стола. Все вместе соединялось в мрачную но красивую картину.

Когда Хаслингер заговорил, Трон слетка вздрогнул.

– Я просил Милана умерить силу, – сказал он бросив взгляд на ливрейного лакея, стоявшего рядом со стулом Трона. – Удар должен был лишь немного оглушить вас, чтобы нам было легче вас обезоружить.

Бросив искоса взгляд на слугу, Трон подумал, что еще счастливо отделался: более высокого и могучего человека ему до сих пор встречать не приходилось. Он был, пожалуй, головы на три выше Трона, а плечи у него были такие широкие, что в двери он проходил, наверное, боком. Да, Трон чудом остался жив!

Он посмотрел Хаслингеру прямо в глаза и спросил на удивление ровным голосом:

– Что вы намерены сделать со мной?

Хаслингер улыбнулся.

– Я думал, мы выпьем с вами по бокалу вина. Как старые приятели. И обсудим все, что произошло. Я нахожу, что это наиболее подходящий способ для поддержания беседы.

Инженер указал на бутылку и стаканы с золотистой жидкостью. Рядом со стаканом Трона стоял подсвечник. Он мешал видеть все лицо Хаслингера – закрывал подбородок. При звуке голоса инженера язычки пламени начинали сильно вздрагивать.

– Ром с Ямайки. Обжигает как керосин. Но на вкус – превосходен.

– Зачем вы мне это говорите? – спросил Трон.

– Затем, что хочу, чтобы вы этот стакан выпили. Я хочу вам все облегчить. Выстрел в сердце – приятная смерть. Вы теряете сознание, не испытав боли. Мне хотелось бы, чтобы вы сидели на стуле спокойно, пока я не выстрелю.

Хаслингер снова улыбнулся. Улыбка вышла просто ослепительной, исполненной низменного триумфа Трон вдруг понял, почему Хаслингер не убил его на месте. Понял он и то, почему княгиня до сих пор жива. Хаслингеру хотелось немного позабавиться с ними, прежде чем отправить на тот свет.

– Я не убил вас сразу, потому что собирался уточнить кое-что меня интересующее, – сказал Хаслингер, словно угадав мысли Трона.

– Что именно?

Хаслингер указал стволом револьвера на стакан.

– Выпейте, комиссарио. И тогда я вам все объясню. Если только не… – Он взвел курок.

Трон поднес стакан к губам, сделал глоток (проклятье, почему этот глоток оказался таким большим?) – ром опалил гортань, а в желудке словно что-то взорвалось. Несколько мгновений Трон жадно ловил ртом воздух; когда же он оказался в состоянии дышать нормально, страх, стучавший в висках, исчез. По крайней мере, какое-то время Трон снова был способен рассуждать здраво.

Тем не менее он понимал, что состояние это продлится недолго. За последние двадцать часов он почти ничего не ел и не спал. Крепкое спиртное всегда действовало на него удручающе. Сколько времени у него в запасе? Пятнадцать минут? Полчаса? Конечно, все зависело от того, сколько зелья придется еще выпить. После второго стакана ром свое дело сделает, это будет что-то вроде удара мешком с песком по голове.

Не перегнуться ли быстро через стол и швырнуть в лицо Хаслингеру подсвечник? Или ударить его бутылкой по голове – по крайней мере попытаться? Выхватить револьвер и выстрелить – сначала в него, а потом в слугу? Бред… Ничего из этого не выйдет. Хаслингер ловко увернется – только и всего. И посмеется над ним! Это именно то, что ему нужно, – позабавиться. И только потом – убить…

– Что вы хотели сообщить мне? – спросил Трон.

– Что с определенного момента у меня не было больше выбора.

– С какого момента?

– После смерти этой молодой женщины. – Хаслингер умолк, уставившись на скатерть, а потом неуверенно проговорил: – Я… я не хотел этого, комиссарио. Это была в некотором роде… случайность. Но потом мне было необходимо от ее тела избавиться. Выйдя в коридор, я заметил, что дверь одной из кают приоткрыта. Сперва я подумал, что это пустая каюта, но там в постели лежал труп.

– А вы знали, что в каюте у надворного советника были документы, за которыми охотился Перген?

– Нет, – ухмыльнулся Хаслингер. – Но Перген оказался настолько глуп, что признался мне в этом. Он в подробностях объяснил мне, что именно в этих бумагах сказано. И еще он сказал, что, если эти документы попадут в руки кому не следует, ему, Пергену, конец.

– О том, что Перген замешан в подкупах, вы знали, не так ли?

– Конечно. Но никаких фактов у меня не было, и доказательств тоже.

– И тогда Перген потребовал, чтобы вы ему вернули документы, не так ли?

– Вот именно. Перген предложил мне сделку. Он, мол, меня прикроет, а взамен я возвращаю ему документы. – Хаслингер сделал небольшую паузу, а потом продолжил: – Увы, это прозвучало так, что, если я ему документов не предоставлю, он меня выдаст полиции. Нет документов – не будет прикрытия!

– Значит, вам пришлось сделать вид, будто у вас эти документы есть, – заключил Трон.

– Да, так я и сделал. Трудность заключалась в том, что я не знал, где они, а Перген это заподозрил. Иначе он не стал бы так настойчиво их искать.

– И вы опасались, что он, чего доброго, найдет их? Хаслингер кивнул.

– Да-да! Если бы Перген их нашел, он бы меня…

– Стал шантажировать? Принуждать сделать что-то?…

– Еще как шантажировать! Я хотел избежать риска. Когда Перген в четверг арестовал эту уборщицу, мне стало ясно, что надо всерьез браться за Дело…

– Какую уборщицу?

– Вы не знаете?…

Трон покачал головой.

Хаслингер рассмеялся.

– Документы прибрала к рукам уборщица и решила шантажировать ими Пергена Тогда он и понял, что я блефую – никаких документов у меня нет.

– И, следовательно, он должен был умереть.

Хаслингер с сожалением вздохнул.

– Нельзя было исключить, что полковник в конце концов, меня «сдаст». Разумеется, мне приходилось опасаться и вас, – добавил он. – Полагаю, вы поняли, почему я хотел убить Пергена в вашем доме.

– Чтобы подозрение пало на меня. Потому что тогда арестуют меня. Я ведь считаюсь политически неблагонадежным.

– Верно. Но ваш арест – обыкновенный арест – меня не устраивал Дело дошло бы до судебного процесса, на котором вам предоставили бы слово. Нет, ваш арест – по моему плану – должен был стать всего лишь промежуточной стадией. – Хаслингер самодовольно улыбнулся. – Вы в самом деле решили, что эта лодка стояла там случайно?

Трон почувствовал, как к лицу прилила кровь.

– Значит ли это, что вы заранее все устроили так, что…

Хаслингер кивнул.

– Обер-лейтенант Брук у меня в долгу с давних времен. Он поместил вас в камеру, из которой можно было бежать. Было очевидно, что первым делом вы поспешите к княгине. А там уж попадете прямо ко мне в руки. И проникнете вы сюда не иначе как через приоткрытое окно. – Инженер откинулся на спинку стула и расхохотался. – Вы поступили так, как я и предполагал!

– Почему вы решили, что я иду по вашему следу?

– Игра случая! Я вчера случайно встретил обер-лейтенанта Брука на площади. И он проболтался, что кто-то затребовал из Центрального архива в Вероне мое личное дело. Он сам узнал об этом тоже совершенно случайно. Этим «кто-то» могли быть только вы.

Трон счел излишним разубеждать его. И вообще – какая теперь разница?

– Я быстро догадался, что попал в ваш список смертников, – сказал он. – Точно так же, как Перген и княгиня.

– Все точно. Ознакомившись с моим делом, вы узнали, что я имею отношение и к Пергену, и к Марии Голотти, – сказал Хаслингер.

– Которую вы узнали в театре «Ла Фениче»?

– Да, по ее зеленым глазам и веснушкам. Когда я понял, что княгиня и Мария Голотти одно и то же лицо, я увидел в деталях все, что произошло на судне.

– Что-то я вас не понимаю.

– Княгиня сделала попытку убить меня, но попала в надворного советника! Ошиблась!

– Этого я не понимаю вовсе.

– Постараюсь вам объяснить, – с улыбкой проговорил Хаслингер. – Только будьте послушным мальчиком. – Он хихикнул от собственной шутки, наклонился над столом и слегка постучал стволом револьвера по стакану с ромом. – Выпейте, комиссарио.

На сей раз ром показался Трону не таким крепким. Однако через несколько секунд он понял, что теряет ясность сознания – медленно, но верно. Муть опустошенности начала терзать его. Он почувствовал легкую тошноту. В запасе было минут десять-пятнадцать – все, что оставалось прожить.

– А ведь так просто! – воскликнул Хаслингер. – Это имеет отношение к обоим пароходам. – Он внимательно посмотрел на Трона Глаза его сияли как у актера, выступающего в лучшей своей роли и уверенного в том, что сейчас весь мир смотрит на него. – «Эрцгерцог Зигмунд» и «Принцесса Гизела» – суда-близнецы. У них все одинаковое, вплоть до обстановки в каютах. Княгиня обычно путешествует на «Гизеле» и всегда в средней каюте по правому борту. Это я узнал от стюарда с «Принцессы Гизелы». В воскресенье ей стало известно, что я занял каюту по соседству от нее. Если идти из ресторана, это будет по правую руку. Следовательно, княгине нужно было только выйти из своей каюты и повернуть направо. Ей достаточно было постучать в дверь, и если бы я открыл, она убила бы меня прямо на пороге. И никто на судне ничего бы не услышал из-за шума урагана. Но ей никто не открыл, и она вдруг заметила, что дверь не заперта. Тогда она вошла в каюту и дважды выстрелила в человека, лежавшего в постели.

– Почему же она стреляла в надворного советника?

– Потому что забыла, что находится на «Эрцгерцоге Зигмунде», а не на «Гизеле»! – Хаслингер снова просиял. – На «Эрцгерцоге Зигмунде» ее каюта по правую руку в коридоре, а не по левую, как на «Гизеле». Так что каюта справа оказалась не моей, а надворного советника! При нормальной погоде княгиня легко установила бы это по направлению движения судна, но в шторм…

– Иными словами, княгиня…

– Перепутала каюты! – Хаслингер оглушительно расхохотался. – Она наверняка была огорошена, увидев меня на другой день утром на верхней палубе.

– Значит, княгиня знала, что ни Грильпарцер, ни Пеллико к убийству отношения не имеют?

Хаслингер согласно кивнул.

– Естественно, ведь надворного советника убила она. И она не ошиблась, предположив, что молодую женщину убил я. Очевидно, версия, по которой к преступлению причастен кто-то третий, исходит от нее. – Хаслингер левой рукой подлил рома в стакан Трона. В правой он по-прежнему держал револьвер. – Пейте, комиссарио.

– Когда вы собираетесь меня застрелить?

– Незадолго до того, как вы мертвым свалитесь на пол. – Хаслингер перегнулся через стол и омерзительно улыбнулся. Теперь подсвечник находился совсем близко от его лица.

Трон неторопливо поднял стакан. То, что произошло вслед за этим, было в значительной мере предопределено отчаянным порывом…

Рука Трона – стремительно, зло и метко – плеснула ром прямо в лицо Хаслингера.

57

Если бы Трону не повезло, ром просто-напросто достиг бы пели – попал в ненавистное лицо Хаслингера Но Трону повезло – капли зелья прошли на лету через огонь, и оно вспыхнуло. Хаслингер оказался прав – ром был горючим, как керосин. Он вмиг объял голову инженера, и она превратилась в полыхающий шар. И сразу же вспыхнула одежда…

Хаслингер с криком вскочил, выронил револьвер и стал сбивать руками огонь с головы. Не раздумывая, Трон схватился обеими руками за край стола и изо всех сил толкнул его вперед и вверх – на Хаслингера. Стол с грохотом упал, но Хаслингер успел увернуться и отбежать. Все, что было на столе, валялось теперь на полу – и револьвер в том числе.

Хаслингер, наклонившись, потянулся за ним, но Трон вновь толкнул стол – на сей раз удачно. Стол ударил Хаслингера в лицо, он упал на пол, дернулся пару раз и затих. От его рубашки остро пахло паленым.

Боковым зрением Трон заметил какое-то движение слева от себя и услышал злобный хрип. Он отскочил от Хаслингера и бросился навстречу новой угрозе – со скоростью, невероятной для человека в его состоянии.

Перед Троном вырос слуга-великан. Он держал деревянную статую Богоматери как дубинку и покачивался на месте в точности как механический истукан.

Трон отступил назад и закрыл руками голову, но опоздал. Статуя ударила его по лбу, сорвала левую бровь. Кровь потекла по лицу, как из крана; на несколько секунд Трон совершенно ослеп. Он упал и инстинктивно перевернулся на бок, чтобы увернуться от следующего удара. Но и на этот раз ему не хватило сноровки. Великан одним ударом своей дубины-статуи сломал Трону несколько ребер. От боли тот чуть не потерял сознание. Пытаясь приподняться, он ударился о ножку стола и со стоном повалился на пол Следующий удар сломал ему правую ключицу; она хрустнула, как сухая щепка. Трон закричал от боли, но пополз вперед. Кровь заливала ему глаза. Он думал, что умирает.

И тут он увидел револьвер. Оружие лежало на расстоянии вытянутой руки на полу, рядом со скомканной скатертью. Трон вытянул руку и схватил револьвер. Потом из последних сил перевернулся на спину и, не целясь, нажал курок.

В помещении, стены которого были забраны деревянными панелями, выстрел прозвучал оглушительно. Пламя свечей сильно затрепетало, словно кто-то неожиданно приоткрыл окно. Резко запахло порохом. Пуля попала великану в грудь и остановила в тот момент, когда он собирался добить Трона. Великан словно наткнулся на невидимое препятствие – закачался, загребая руками. Трону показалось, что он похож на человека, не умеющего плавать, который пытается удержаться на воде, но тщетно. Великан с грохотом рухнул. От его падения в кабинете все задрожало, а язычки пламени затрепыхались. Глаза великана уперлись в потолок, на лице застыло удивленное выражение. Странная тишина разлилась по залу.

У Трона не было сил подняться, и он медленно пополз к двери. В коридоре он все же привстал, опираясь на стену, а потом прислонился к ней спиной. Дышал он часто-часто, опустив голову. Его вырвало. Рвотные позывы были нестерпимы, они сотрясали все тело и вызывали острейшую боль в груди. Но после этого Трон почувствовал себя лучше.

Сломанные ребра причиняли сильную боль, но зато в голове появилась хоть какая-то ясность.

После долгого и мучительного блуждания по дворцу Трон оказался в слабо освещенной несколькими факелами галерее, стены которой были увешаны старинным оружием. Он находился на третьем этаже, хотя сама галерея чем-то напоминала ему подземные штольни в руднике. Если крик, который донесся до него, не исходил из помещения, находящегося прямо над ним, княгиня должна была находиться в одной из комнат на правой стороне галереи. Трон с трудом доковылял до самой первой двери и нажал на ручку.

58

Он очутился в комнате без окон, стены которой снизу доверху были в зеркалах. Все – в золотых рамах, увитых вырезанными из дерева изящными гирляндами из цветов, морских раковин, фантастических растений.

Единственным предметом мебели здесь была широкая кровать, прикрытая красно-черным клетчатым пледом. Княгиня лежала на спине, кисти рук и щиколотки были связаны кожаными ремнями. Когда Трон появился в комнате, она повернула к нему голову, но ничего разглядеть не сумела, потому что на лице ее была маска без прорезей для глаз. Княгиня в ужасе попыталась приподняться на локтях, но бессильно упала.

– Княгиня?

Она вздрогнула, услышав голос.

– Кто вы?

– Комиссарио Трон. – Он подошел к изголовью кровати, снял с ее липа маску и распустил кожаные ремни. Сломанные ребра причиняли ему боль при любом движении. Что-то острое уперлось, казалось, в левое легкое и не давало как следует продохнуть.

Княгиня не открывала глаз. Ее грудь часто вздымалась и опускалась, дыхание сделалось прерывистым. Она издала короткий стон, всхлипнула и попыталась повернуться на бок. Тут ее стошнило.

Когда она снова легла на спину, лицо ее было бескровным.

– Где Хаслингер?

Голос княгини звучал слабо, но ровно.

– Он мертв.

– А его слуга?

– Тоже мертв. Вы ранены?

Княгиня покачала головой.

– Нет. Он меня не тронул. Как вы догадались, что я в палаццо да Мосто?

– Хаслингер убил всех, кто знал, что он задушил молодую женщину с «Эрцгерцога Зигмунда». Сначала Моосбруггера, потом подругу Моосбруггера из Триеста и, наконец, Пергена.

– Боже великий! Пергена тоже?

– Да, Пергена тоже.

– Значит, оставалась одна я.

Трон кивнул.

– Это я понял, когда Перген был убит. Когда я узнал, что за вами якобы прислали гондолу из палаццо Тронов, я понял, что вы в руках Хаслингера.

– Почему вы один?

– Это длинная история. Лучше нам будет поскорее уйти отсюда. Вы можете встать?

– Думаю, да.

До двери было ровно пять шагов. Трон сделал их, стиснув зубы. Потом он захромал впереди княгини по коридору, но, дойдя до середины, почувствовал такую острую боль в груди, что остановился. И в это мгновение княгиня, державшая его под руку, замерла. Трон поднял глаза и увидел стоявшего на верхней ступеньке лестницы человека.

Единственное, что успел понять Трон: на верхней ступеньке лестницы стоит человек с револьвером в руке. Он как будто улыбается, но веселый оскал и вздернутые уголки губ – вовсе не игра мимики, а жуткая гримаса обгоревшего лица.

И тут все случилось одновременно и мгновенно. Трон не успел вмешаться в происходящее. Княгиня высвободила руку и отступила в сторону. Потом рывком бросилась вперед, навстречу Хаслингеру. Трон услышал звук выстрела. Снова остро запахло порохом. Пуля пробила навылет ему левую руку, он рухнул на пол. Прозвучал второй выстрел. Лежа на полу, Трон увидел, как княгиня метнулась в сторону и отлетела к стене…

Он верил, что короткий промежуток времени, непосредственно предшествующий смерти, может показаться неимоверно длинным. И поэтому его не удивило, что движения приближающегося к нему Хаслингера такие замедленные. В руке у него был теперь не револьвер, а шпага. Он коснулся ею живота Трона, провел по груди, слегка оцарапал шею. Наконец Хаслингер замер, коснувшись острием шпаги правого века Трона. Комиссарио попытался увернуться, но лишь беспомощно ткнулся головой в стену. Теперь Трон хотел только одного: чтобы Хаслингер действовал как можно быстрее.

Впоследствии Трону казалось, что все это длилось несколько часов. На самом же деле Хаслингер стоял над ним какие-то секунды. Внезапно прозвучал выстрел. Пуля угодила Хаслингеру прямо в висок и вышла из-под глаза. Левую скулу его словно разорвало, и на Трона брызнула кровь. Хаслингер пошатнулся, потом упал на колени, уронив голову на грудь и широко раскинув руки; какое-то мгновение он походил на страстного любовника, который по-актерски объясняется даме в любви. Но вот он обмяк, уронил руки и повалился на бок, прямо к ногам княгини, стоявшей в двух шагах от него. В правой руке у нее был револьвер. Она без промедления выстрелила бы вновь, если бы Хаслингер пошевелился.

Но Хаслингер не шевелился. Он был мертв.

И тогда Трон потерял сознание и медленно-медленно полетел куда-то… Наверное, в царство теней… Княгиня опустилась перед ним на колени и, держа за руку, все время повторяла его имя».

59

Время от времени Трон выныривал из непроглядной тьмы, но тут же ощущал такую нестерпимую боль в груди, что со стоном возвращался назад, в бессознательное состояние. Болело все: и тело, и голова. Боль ползла откуда-то снизу, из ног, а потом длинными обжигающими волнами раскатывалась по всему телу и сжимала что есть силы виски. Эти волны пульсировали в такт сердцебиению, становясь иногда нестерпимыми. И тогда он хотел умереть.

Он не имел никакого представления о том, кто он такой, где лежит сейчас и что происходит за пределами тьмы, в которой он бродит так долго. Его это не интересовало. Лишь один раз, когда откуда-то издалека донесся звон колоколов, ему вспомнилась зеленая вода за окнами дома, в котором он некогда жил, и черные продолговатые лодки на водной глади. Но он не смог бы сказать, что это за водная гладь и какое он к ней имеет отношение.

Он был не в силах вспомнить собственное имя, а припомнил лишь, что некий строгий человек (кажется, стоящий перед черной доской с куском мела в руке) сказал как-то, что его имя звучит так, как если бы тучный человек вдруг упал с лестницы. Ему хотелось улыбнуться, безуспешно угадывая собственное имя – Плонк? Донг? Момп? – но ни смеяться, ни улыбаться он тоже не мог, потому что любое напряжение лицевых мускулов вызывало боль.

В воскресенье, 5 марта 1862 года, Трон проснулся от стука стакана, который поставили на ночной столик рядом с его кроватью, но глаза не открыл Кто-то сел на стоявший у кровати стул – это была женщина, потому что Трон услышал шелест ее платья.

Потом до него донесся голос графини:

– На, выпей вот это. Доктор Вагнер велел тебе побольше пить.

Трон открыл глаза.

– Доктор Вагнер?

У него было такое ощущение, будто каждое произнесенное им слово – это кусочек льда, который необходимо вытолкнуть изо рта.

– Доктор Вагнер – врач, который тебя пользует. Он перебинтовывал твои сломанные ребра. И еще он занимался твоей ключицей и рукой.

Трон ощупал левую руку – она была перевязана.

– Кость цела?

– Да. Тебе повезло. Тем не менее ты потерял много крови. Доктор Вагнер утром осмотрел твою руку и перевязал ее. Вечером он снова заглянет к тебе.

– Никакого доктора Вагнера я не знаю. Почему не вызвали доктора Манена?

– Да, я знаю, что доктор Манен твой лечащий врач. Но доктора Вагнера нам порекомендовали. Ну, я не стала возражать…

– Порекомендовали? Кто? Ничего не понимаю!

– Доктор Вагнер явился ко мне с письмом. – Графиня улыбнулась. – Письмо было адресовано лично мне.

– Адресовано лично тебе?

Графиня загадочно улыбнулась.

– Да, мне лично. С искренним изъявлением желания продолжить и укрепить знакомство.

– Скажи мне, пожалуйста, наконец, о чем идет речь? Кто это пишет адресованные тебе лично письма и посылает к нам врача?

– Твоя обворожительная партнерша на балу. Ты еще о ней не забыл?

Трон внезапно сел на постели. Его перебинтованные ребра ответили на это резкой болью, и он вновь упал на подушки.

– Ты говоришь об императрице?

Графиня кивнула.

– Я говорю о Елизавете Австрийской. Она принимает в тебе большое участие. И это она настояла на том, чтобы тебя лечил ее лейб-медик.

Трон недоверчиво улыбнулся.

– Разве такое могло нам присниться?

Графиня пожала плечами.

– Мы в былые времена были непосредственно связаны с домом Габсбургов. Что-то в этом роде я сказала, между прочим, и графине Мочению. Она признала, что я права, хотя и не смогла скрыть своей зависти при упоминании о том, что Троны Габсбургам – не чужаки.

Трон зевнул.

– Как долго я спал?

– Довольно долго. С неделю. У тебя была высокая температура. Когда ты просыпался, ты бредил Никого не узнавал и не знал даже, кто ты сам такой. Мы все о тебе очень беспокоились.

– Кто это «мы все»?

– Алессандро, Шпаур, императрица и твой друг Сиври. – Графиня бросила взгляд на часы с репетиром, лежавшие на ночном столике.

– Между прочим, к тебе сейчас придут с визитом.

– Кто это будет?

Графиня улыбнулась.

– Княгиня ди Монтальчино. Она каждый день навещает тебя дважды. Утром в десять и днем в четыре.

– Дважды в день?

Графиня кивнула.

– И всегда проводит у твоей постели много времени. Алессандро просто сам не свой, когда она здесь. Он в ее присутствии совершенно теряет голову. Вчера начал сервировать стол в обратном порядке Представляешь себе? Чтобы Алессандро положил на блюдо сперва отбивную, а только потом гарнир?

– Как? Княгиня оставалась у нас на обед?

– И вчера, и позавчера. Причем с Алессандро она разговаривает в таком тоне, будто он член нашей семьи.

– Никакого доктора Вагнера я не знаю. Почему не вызвали доктора Манена?

– Да, я знаю, что доктор Манен твой лечащей врач. Но доктора Вагнера нам порекомендовали. Ну, я не стала возражать…

– Порекомендовали? Кто? Ничего не понимаю!

– Доктор Вагнер явился ко мне с письмом – Графиня улыбнулась. – Письмо было адресовано лично мне.

– Адресовано лично тебе?

Графиня загадочно улыбнулась.

– Да, мне лично. С искренним изъявлением желания продолжить и укрепить знакомство.

– Скажи мне, пожалуйста, наконец, о чем идет речь? Кто это пишет адресованные тебе лично письма и посылает к нам врача?

– Твоя обворожительная партнерша на балу. Ты еще о ней не забыл?

Трон внезапно сел на постели. Его перебинтованные ребра ответили на это резкой болью, и он вновь упал на подушки.

– Ты говоришь об императрице?

Графиня кивнула.

– Я говорю о Елизавете Австрийской. Она принимает в тебе большое участие. И это она настояла на том, чтобы тебя лечил ее лейб-медик.

Трон недоверчиво улыбнулся.

– Разве такое могло нам присниться?

Графиня пожала плечами.

– Мы в былые времена были непосредственно связаны с домом Габсбургов. Что-то в этом роде я сказала, между прочим, и графине Мочениго. Она признала, что я права, хотя и не смогла скрыть своей зависти при упоминании о том, что Троны Габсбургам – не чужаки.

Трон зевнул:

– Как долго я спал?

– Довольно долго. С неделю. У тебя была высокая температура. Когда ты просыпался, ты бредил. Никого не узнавал и не знал даже, кто ты сам такой Мы все о тебе очень беспокоились.

– Кто это «мы все»?

– Алессандро, Шпаур, императрица и твой друг Сиври. – Графиня бросила взгляд на часы с репетиром, лежавшие на ночном столике.

– Между прочим, к тебе сейчас придут с визитом.

– Кто это будет?

Графиня улыбнулась.

– Княгиня ди Монтальчино. Она каждый день навещает тебя дважды. Утром в десять и днем в четыре.

– Дважды в день?

Графиня кивнула.

– И всегда проводит у твоей постели много времени. Алессандро просто сам не свой, когда она здесь. Он в ее присутствии совершенно теряет голову. Вчера начал сервировать стол в обратном порядке. Представляешь себе? Чтобы Алессандро положил на блюдо сперва отбивную, а только потом гарнир?

– Как? Княгиня оставалась у нас на обед?

– И вчера, и позавчера. Причем с Алессандро она разговаривает в таком тоне, будто он член нашей семьи.

– А он и есть член нашей семьи. Ты ведь сама с ним так разговариваешь.

– Да, но не тогда, когда он подает на стол, а у нас гости. Но, допускаю, я в этом отношении старомодна А княгиня заводит с ним во время сервировки стола целые диспуты. Не хватало только, чтобы она пригласила Алессандро сесть рядом.

– А мне это понравилось бы…

– Алессандро это тоже нравится. Стоит ей уйти, как он начинает говорить о ней не переставая. Княгиня то! Княгиня это!.. Как при этом блестят его глаза! Я его таким еще не видела. – Графиня покачала головою – Боже милосердный, ведь ему скоро семьдесят!

– Который сейчас час?

– Половина четвертого.

– Ради всего святого! Княгиня вот-вот появится! Дай мне зеркало! И мое пенсне!

В первый момент Трону было нелегко узнать себя в бородатом осунувшемся человеке с воспаленными глазами. Его крупный нос заострился, щеки ввалились, а лицо стало серо-желтым Лоб покрывали большие и мелкие ссадины. Во время своих падений он не раз сильно прикладывался к полу головой – отсюда и шишки, и синяки, и кровоподтеки. Трон усмехнулся: сейчас он был похож на престарелого Пиноккио, нырнувшего с головой в масляные краски.

Он вернул зеркало графине и вновь улегся на подушки. Он устал даже за те несколько минут, что смотрелся в зеркало. Вдобавок он до сих пор не мог глубоко вдохнуть воздух – сразу ощущалась боль в подреберье.

– Снег еще лежит?

Графиня покачала головой.

– Нет. Растаял два дня назад. Вообще заметно потеплело. Поэтому Алессандро и оставил окно открытым.

Трон повернул голову вправо и увидел, что створки окна широко распахнуты. Небо было голубое, по нему бежали легкие белые облачка. Косые лучи солнца согревали сейчас не только воздух, но и душу Трона…

60

Когда княгиня полчаса спустя вошла в комнату, окно было по-прежнему широко распахнуто. А на небе тем временем собрались тучи. Нет, это были не грозные снежные облака, а веселые облака ранней весны, которые неслись по небу, словно сахарная вата. Сам Трон ни неба, ни облаков не видел Его глаза были закрыты. Он понимал, что если хочет сказать княгине какие-то важные слова, то должен сделать это сейчас, пока она еще под впечатлением его героического поведения. А с другой стороны, возражал он сам себе, как можно сказать что-то важное, когда у тебя такой вид: небритое лицо, перевязанный левый глаз, шрамы на лбу, да еще ты в ночной рубашке? Как тут произнесешь нужные слова, даже если и найдешь их?

От смущения Трон притворился спящим, а на самом деле подглядывал за княгиней сквозь ресницы – любовался ее лицом, вдыхал бергамотовый аромат ее духов и прислушивался к собственному сердцебиению.

Княгиня вошла в комнату быстрым уверенным шагом и сразу притворила окно. Потом взяла стакан с ночного столика, наполнила его и поставила на место. Заметив на столике влажный след, вытерла его салфеткой. Потом той же салфеткой смахнула со стола крошки.

Трон чувствовал, что деловитость княгини напускная, что она просто скрывает смущение – такое же точно смущение, какое не позволяет ему самому открыть сейчас глаза. В конце концов княгиня, не обращая внимания на Трона, начала приводить в порядок его постель и поправлять подушки под головой. Потом она присела рядом с кроватью и тоном, который показался Трону не слишком мягким, произнесла:

– Я знаю, что вы не спите, граф. Мне об этом сказал Алессандро. Кроме того, это заметно по вашему дыханию. Можете спокойно открыть глаза.

Княгиня взяла его за руку и крепко сжала. Трону почудилось, что она сделала это, чтобы он никуда от нее не удрал. Вот уж этого ей опасаться было нечего!

– Как вы себя чувствуете?

– Я чувствую себя лучше, чем выгляжу. – Трон открыл наконец глаза, у него перехватило дыхание от того, что он увидел.

Княгиня склонилась над ним. Ее светлые волосы были высоко взбиты. Трон мог различить каждую веснушку на ее носу. Одна прядка волос выбилась из прически и упала на щеку. В ее зеленых глазах он увидел чувство, которое простому определению не поддается, но называется очень просто – любовь.

– А выглядите вы значительно лучше, чем несколько дней назад, – деловым тоном произнесла княгиня.

– Ну, и как же я выглядел несколько дней назад?

На губах княгини появилась улыбка.

– Ужасно. Лицо было еще бледнее, а нос еще острее. Вы бредили. Несли неизвестно что. Доктор Вагнер очень беспокоился…

– Последнее, что я помню, это палаццо да Моего. Как я валяюсь там на полу… и исхожу кровью.

Княгиня кивнула. Ее веки вздрогнули так, будто в глаза попали соринки.

– Да, от большой потери крови вы чуть не умерли. Пуля попала вам в плечо. Мне стоило немалых трудов перевязать его. Но крови вы потеряли страшно много, слов нет. Весь пол вокруг вас был в крови. Кровь из раны никак не унималась… – Княгиня сняла с переносицы пенсне. – Я думала, ты умираешь, Алвис – Она всхлипнула.

Трон сообразил, что настал прекрасный момент для объяснения. Наконец он скажет то, что давно мечтал сказать. Но он медлил – он никак не мог решить, обращаться ли ему к ней по-прежнему на «вы», или, по ее примеру, перейти на «ты». Между прочим, он не был уверен, что не ослышался или просто заснул ненадолго и это «Алвис» и «ты» ему приснились.

Тем временем княгиня справилась с собой, и лицо ее, только что такое мягкое и открытое, снова стало привычно строгим и замкнутым. Поэтому Трон, лишь бы нарушить молчание, которое уже становилось тягостным, спросил первое, что пришло на ум:

– А почему у двери нет часовых? Я-то думал, что меня, по крайней мере, домашнему аресту подвергнут.

Княгиня живо откликнулась:

– Нет, ты не под арестом. Ты оправдан по всем статьям.

– А что произошло?

– Документы, которые искал Перген, обнаружились. Вместе с почтой для императрицы. Брук немедленно составил доклад для Тоггенбурга, а копии с него отправил Шпауру и императрице. У Тоггенбурга не было больше возможности откладывать это дело в долгий ящик Он, тем не менее, хотел отправить тебя в военный госпиталь, но тут пришло указание свыше.

– Указание от императрицы?

Княгиня улыбнулась.

– Нет. Указание пришло по телеграфу непосредственно из Вены.

– Откуда тебе все это известно?

– От Шпаура, Следствие теперь ведет он. Он оказался в высшей степени предупредительным господином. И удивительно снисходительным к некоторым фактам твоего поведения… Знаешь, Шпауру понравилось, что ты сумел бежать из военной тюрьмы. Вся Венеция только и делает, что обсуждает твой побег из «свинцовой камеры».

– Я ни в какой «свинцовой камере» не был. Это слухи – и больше ничего!

– Но этой славы тебе не избежать. Ты – тот самый человек, которому удалось бежать из «свинцовой камеры». В снежную завируху, через крышу тюрьмы.

– Глупости все это. А еще о чем судачат?

– Поговаривают и о том, будто на балу у вас была сама императрица и ты с ней танцевал.

– Было бы невежливо отказать ей…

– Она тебе нравится?

Трон на мгновение задумался, потом сказал:

– По-моему, да!

– А что тебе в ней нравится?

– Что она чем-то похожа на тебя.

– А я какая?

– Не такая, как все, – говорит Трон. – Женщин, подобных тебе, я не встречал никогда в жизни. – Помедлив немного, он спросил: – А когда я выздоровею, мы будем по-прежнему часто видеться?

– Если пожелаешь.

– Каждый день?

– Каждый день.

– И каждое утро? И в полдень тоже? И вечером?

Княгиня засмеялась.

– Ты никак мне предложение делаешь?

Тут бы Трону просто сказать «да!», но вопрос сбил его с толку. Получалось, что княгиня – первая – заговорила о предложении. Трон смутился. А потом он смутился еще больше, потому что княгиня наклонилась и поцеловала его.

Примечания

1

Здесь: лодка (ит.).

2

«Ты не знаешь, как совесть сурово…» – ария Ричарда из оперы Джузеппе Верди «Бал-маскарад» (действие второе); первая постановка – 17 февраля 1859 года, римский театр «Аполло».

3

Площадь в Вене, где находились здания имперской военной, разведки и управление полиции.

4

Семнадцатого века (ит.).

5

Игра слов: «Impero della Poesia» – «Империя поэзии»; «Emporia della Poesia» – «Возвышенная поэзия» (ит.).

6

Locanda – гостиница (ит.)

7

«Витторио Эммануил – король Италии!» (ит.) Виктор Эммануил II (1820–1878) – король Сардинского королевства в 1849–1861 гг. С 1861 года – король объединенной Италии.

8

Джироламо Савонарола (1452–1498) – настоятель монастыря во Флоренции. Обличал папство, призывал церковь к аскетизму, осуждал гуманистическую культуру. После изгнания Медичи из Флоренции в 1494 г. способствовал установлению республиканского строя. В 1497 г. отлучен от церкви и казнен по приговору приората.

9

Forcola – уключина в гондоле, изогнутая особым образом (ит.)

10

Имеется в виду церковь Санта-Мария делла Салюте.

11

После смерти (лат.).

12

«И в тишине, забыв покой для нет, Жить вечно – или же уснуть навек…» Строки из сонета Джона Китса «Звезда» в переводе В. Левика.

13

В тюрьмах Венеции существовали так называемые «свинцовые камеры» – одиночки для особо опасных преступников.

Content

Николас Ремин
Снег в Венеции

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Примечания