Михаил Нестеров

Мобильный свидетель

Все персонажи этой книги — плод авторского воображения. Всякое их сходство с действительными лицами чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они — результат писательского творчества. Взгляды и мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к странам, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

Частички вещества из Козерога, Рака и Льва неожиданно стали слетаться навстречу друг к другу с поразительной точностью и слились в пульсирующее галактическое тело.

Дэвид Зельцер. Знамение

Вместо пролога Цепная реакция[1]

Себу, Филиппины, 2011 год

В Городе Ангелов была своя армия — армия проституток. Полковник Реутов чувствовал себя здесь как дома («Сам военный», — говорил он). Здесь он забыл обо всем. Здесь, в Эрмите (это довольно безопасный секс-район), у него была «временная регистрация». Он «прописался» ровно на две недели — пока не закончится его секс-тур. Прошло два дня, а он уже утрахался до тошноты. Но продолжал через силу, как будто представители Книги рекордов Гиннесса фиксировали его достижения.

Сегодня вечером он зашел в бар, в котором, как ему показалось, проституток было больше, а посетителей меньше. Так и было. В этом баре обслуживался начальник местной полиции, и в этот час его ублажали две филиппинки. За стойкой Реутов заплатил за одну и вскоре оказался в ее номере. Приняв тибетского зелья под названием «Глоток надежды», он через пять минут почувствовал влечение к молоденькой, лет пятнадцати, жрице любви. Он буквально потерял голову: схватил ее за плечи и одним рывком сорвал с нее платье с широким вырезом на спине. Бросив ее животом вниз на кровать, он разделся догола и взгромоздился сверху. Наркотик вытворял с ним нечто невообразимое. Ему казалось, он выпил яд и насиловал рыжеволосую ведьму. Гель на ее теле светился, как будто тысяча светлячков присосалась к ней. Кто-то бормотал в углу комнаты: «Яд. Флакон. Скорость. Химическая ошибка. Потенция сильная. Костная мука. Слизь». Он сходил с ума. Эта минута стоила целой жизни, потому что он вырвал ее из потустороннего мира.

Он упал спиной на кровать. Напуганная проститутка, схватив свою сумочку и порванное платье, убежала, сверкая разодранными в кровь ягодицами. Но через секунду вернулась и уже в образе молодого человека склонилась над ним: «И это вы называете отдыхом?» Полковник в ответ рассмеялся.

«Реагенты. Топливо. Плюс на плюс дает минус». Он словно отходил от наркоза. Ему стало тяжело дышать. Вместе с подушкой на него обрушилась и темнота. Его кто-то душил — он понял это в последнюю секунду своей жизни.

…Саша Котик убрал с лица Реутова подушку. Полковник был мертв. Пора уходить отсюда.

Убийца открыл дверь комнаты и зажмурился от яркого света: не меньше пяти полицейских фонариков били ему прямо в лицо. Он выполнил первую команду: «На пол!» Потом вторую: «Руки за голову».

Три месяца спустя

— Номер 3417 — на выход!

Надзиратель короткой дубинкой указал на заключенного, облаченного в новую форму — оранжевые широкие штаны и черного цвета рубашку-распашонку с короткими рукавами. Тот поднялся и, заложив руки за спину, вышел в гулкий в этот час тюремный коридор.

Коридорный дубинкой постучал по скрещенным за спиной рукам заключенного:

— В следующий раз не делайте этого. Когда будет нужно — я скажу.

Он говорил на пиджин-инглиш — смеси английского, испанского, русского, шведского, французского и еще пары языков. Он возник здесь «в ходе межэтнических контактов при острой необходимости достичь взаимопонимания» . На нем общались между собой американцы, китайцы, тайцы, те же французы и шведы, а также филиппинцы, которых в этой тюрьме было большинство. Шведов было всего двое, и оба отбывали пожизненный срок за эксплуатацию несовершеннолетних и организацию порночата. Это они прозвали русского Парнем из Руссиона. Он отбывал пожизненный срок за убийство.

Надзиратель сопроводил подопечного в подвальный этаж этого главного корпуса тюрьмы:

— Лицом к стене. Руки на затылок.

Набросив кольцо наручников сначала на правую руку, он завел ее за спину, потом на левую, повторив процедуру с ловкостью американского копа. Открыв тяжелую дверь камеры, он спросил разрешения ввести заключенного.

— Да, давай его сюда, — разрешил директор тюрьмы Уго Рамон.

В декабре этого года Рамону исполнилось сорок шесть. Он активно сотрудничал с американскими военными и не делал из этого тайны. Заключенные для него были заключенными, лишенными всех прав и свобод . Тюрьма была местом, где они отбывали наказание, а работа Рамона заключалась в том, чтобы на свободу они вышли с чистой совестью. Сегодня в девять с четвертью у него состоялся телефонный разговор с начальником американской военной базы, дислоцированной в зоне видимости филиппинской тюрьмы. Тот попросил директора допустить к допросу русского «двух парней из ЦРУ». Рамон не стал отказываться. Он отвел под допрос отдельное помещение в подвале и лично показал «хорошим парням» его отличную акустику. Один из них отозвался об этих метровой толщины стенах как о носителях информации: сколько стонов, криков, сколько лжи и правдивых признаний хранят они в себе… Уго Рамон предпочел не комментировать это замечание.

— Сними с него наручники, — приказал он конвоиру. И обратился к американцу: — Если я вам больше не нужен…

— Да, да, можете идти. Большое спасибо. Вы тоже свободны, — отпустил тот конвоиров. Третьим человеком, к которому он обратился, был русский заключенный: — Присаживайтесь.

Саша Котик принял приглашение и сел за металлический столик. По другую сторону устроился его визави. Его напарник — лысеющий блондин неопределенного возраста и с невзрачной внешностью остался стоять в стороне с безучастным видом. Ему бы подошла роль человека-невидимки.

— Давайте вашу руку. Я измерю вам артериальное давление.

Он надел манжету на руку заключенного и закачал в нее грушей воздух. Стравливая его, он смотрел на показания регистратора пульсации.

— У вас чуть повышенное давление — сто сорок на девяносто. Думаю, продержится оно еще несколько дней. Вам нужно время для адаптации в этом заведении.

Американец убрал тонометр и приготовил диктофон. Бросил взгляд на компактную цифровую видеокамеру «Кэнон» с электронным затвором и жидкокристаллическим экраном, уже находящуюся в режиме съемки.

— Ответьте на несколько наших вопросов, — предложил он. — Во-первых, вам не хотелось бы узнать, кто мы?

— Мне наплевать. Я не стану отвечать на ваши вопросы. Я получил срок и хочу отсидеть его.

— Если вы правдиво ответите на наши вопросы, мы постараемся смягчить режим, а он, если вы еще не поняли, — maximum security penitentiary[2]. Вы лжете, когда говорите, что хотите отсидеть срок: каждый заключенный не откажется выйти хотя бы на день пораньше. Мы поборники правды и хотим помочь вам облегчить душу. Нам нужны ваши правдивые показания. Нет?.. — Американец покачал головой, как бы сожалея: «Я вас предупреждал».

Он подошел к двери и открыл ее. Подчиняясь его знакам, в помещение вошли конвоиры и, побросав дубинки, схватили заключенного за руки. Американец открыл коробку, похожую на футляр от перьевой авторучки, и освободил его от первого шприца.

— Руку на стол, — скомандовал он голосом доктора Менгеле, проводившего опыты на узниках Освенцима и прозванного Ангелом Смерти. — Я сделаю вам внутривенный укол. Будете сопротивляться, я введу сыворотку быстро, и ваше давление резко упадет. Без квалифицированного врачебного вмешательства вам не выжить, вы понимаете меня?.. Отлично, сидите спокойно.

«Ангел» ввел заключенному тиопентал натрия и триметилксантин, этакий усиленный вариант «сыворотки правды», и продолжил оказывать давление словами:

— Через пять минуту ваше сознание станет подавленным. Ваше артериальное давление и ударный объем сердца понизятся, мышцы расслабятся. Через пять минуту вы станете самым правдивым человеком. Увы, сотрудничеству вы предпочли дорогостоящую процедуру, и режим вашего содержания останется прежним: максимально строгим. Чувствуете головокружение? Поднимите руку, скажите что-нибудь.

Котик вспотел и был похож на Морфеуса, которому агент Смит ввел электронный аналог «сыворотки правды». Он поднял руку — медленно, как парализованный, прикладывая максимум усилий, и не смог удержать ее на весу…

— Хорошо, вы готовы. Он готов, — обратился «Ангел» к своему напарнику. Тот снова никак не проявил себя.

Он сам подошел к двери, открыл ее, выпуская конвоиров, и вернулся на место.

— Назовите ваше имя, фамилию, — начал он с простого.

— Александр Котик. — Пока еще заключенный нормально владел языком, однако с каждым словом речь его становилась тяжелее, как будто он сидел в стоматологическом кресле после обезболивающего укола.

— Вы состоите в штате военной разведки?

— Нет.

«Ангел» смотрел ему в глаза и мысленно констатировал: «Это правда» .

— Вы работаете на военную разведку России?

— Да.

«Правда».

— Вам приходилось убивать?

— Да.

«Правда».

— Вы получали деньги за успешное выполнение контракта?

— Да.

«Правда».

— Вас устраивала сумма вознаграждения?

— Да.

«Правда».

— Назовите имя вашего куратора из ГРУ.

Вместо ответа из груди Котика вырвался стон, как если бы он сказал себе: «Стоп!» Его правдивость споткнулась о конкретного человека. Сам он не в силах был скрыть свою косвенную принадлежность к разведывательному ведомству, но не мог предать вполне определенного, реального, живого человека. Предательство в его понимании — не отказ от прежних взглядов и привычек, а переход на сторону врага, нарушение верности, клятвы. Этот внутренний стопор не мог сломать ни один наркотик.

— Нет.

— Что — нет?

— Я не назову его.

«Ангел» ничего не понимал. Он отдавал себе отчет в том, что русский был сильной личностью и мог скрывать свои убеждения, но прямого отказа отвечать на вопрос он не ожидал. Он даже взял в руки шприц и повертел его в руках… Впервые «сыворотка правды» не сработала. Впервые напичканный химией подопытный буквально сорвал эксперимент. Впрочем, сорвал — сильно или преждевременно сказано. Нужно продолжить допрос и добиться других ответов.

— Кого вы устранили на Филиппинах?

— Полковника Дмитрия Реутова.

— Кто он? Расскажите о нем подробнее…

В это время в своем кабинете директор тюрьмы принимал штатного хореографа.

— Присмотрись к новичку, Рональд.

— Кто он?

— Русский.

— Русский танцор?

— Еще какой! Сейчас он пляшет под дудку янки. Я не задел твоих патриотических чувств?

— Мне начхать… Как сказал один мой знакомый — тоже патриот и тоже черный, как я: «Я ненавижу расистов, особенно белых».

Москва

Генерал Валерий Паршин прочел две статьи, опубликованные в электронных СМИ. К первой прилагался аудиофайл — как начало беседы в аудиоформате.

«Назовите свое имя и фамилию».

«Александр Котик».

«Вы работаете на военную разведку России?»

«Да».

«Вам приходилось убивать?»

«Да».

«Вы получали деньги за успешное выполнение контракта?»

«Да».

«Кого вы устранили на Филиппинах?»

«Полковника Дмитрия Реутова…»

На этом аудиозапись «по техническим причинам» обрывалась.

«Кто он, расскажите о нем подробнее».

«Его называли Вовкой — Военно-Воровской КАссир. Он был хранителем наличных денег и ценностей генерал-лейтенанта Паршина».

«Кто он?»

«Паршин — экс-глава Департамента отчета и отчетности Минобороны, очень влиятельный и авторитетный человек в мире военного криминала. Считалось, если убрать Реутова, то Паршин не сможет получить доступ к значительной части своих наличных».

«Речь о крупной сумме?»

«Это сотни миллионов рублей, долларов, евро. В этом задании я впервые выполнял роль оперативника. По заданию моего куратора я сблизился с парнем из окружения Паршина, Олегом Лобовым, капитаном-танкистом в отставке. Проще говоря, я втерся в доверие к нему. Убрать Реутова оказалось сложно. Но нам представился шанс сделать это за границей. Реутов собрался на Филиппины. Это был третий его визит на острова, и носил он прежний характер: он поехал за сексом. А здесь секс „самый фантастический и экстремальный“. Я купил путевку в Город Ангелов и прилетел в Манилу на сутки позже, чем Реутов. По стечению обстоятельств в заведении, в котором обслуживался Реутов, постоянным клиентом был шеф местной полиции. Он вызвал подкрепление на жалобу проститутки, с которой Реутов обошелся жестко. Я убрал полковника, но уйти не смог: меня арестовали…»

Заявление представителя Минобороны Российской Федерации (опубликовано на официальном сайте военного ведомства в связи с распространением в Сети материалов о принадлежности А. Котика к серии убийств, заказчиком которых, по словам авторов материалов, выступала военная разведка Российской Федерации):

…

«Александр Александрович Котик, осужденный филиппинским судом за совершение тяжкого преступления, не привлекался российскими военными структурами к каким бы то ни было работам. Соответственно не получал никаких поручений (заданий) из органов военной разведки Генштаба ВС.

А.А. Котик действительно проходил срочную службу в войсках специального назначения. В 2007 и 2008 годах предпринял попытки поступить в военное училище, для чего подал заявления в военный комиссариат по месту жительства. На этом связи А.А. Котика с любыми военными структурами ВС РФ прекратились».

Назвав полковника Реутова мягко — уродом, генерал Паршин тотчас взорвался, как будто это слово стало кодом запуска его гнева.

— Я сто раз говорил этому необструганному уроду, что рано или поздно секс-утехи сведут его в могилу. Оторвался, падла!

Нельзя было его отпускать за границу, нельзя! Паршин чувствовал (только проверить не мог), что Реутов подсел на наркотики. Майор Хорьков сделал в его квартире обыск и выложил перед шефом препарат, в названии которого фигурировало английское слово bullet — пуля, — и инструкцию по применению препарата. Паршин допустил ошибку, посчитав препарат для повышения потенции именно тем снадобьем, на которое подсел Реутов. Дело обстояло куда хуже. Судебные медики Филиппин обнаружили в его крови лошадиную дозу кокаина. Вряд ли это Котик напичкал его — Реутов только что не ржал, насилуя проститутку. Наркотик вознес его до небес, и он увидел червей, которых раньше принимал за людей. И прихватил с собой чемодан с пятью миллионами долларов.

Словно не доверяя своей памяти, Паршин открыл сейф и вынул коробку из-под обуви. В этом картонном хранилище берег украшения с драгоценными камнями отставной полковник Реутов. В этом плане ставший наркоманом офицер переплюнул тех хитрожопых, которые прятали письма в почтовом ящике.

А может быть, подумал генерал, Реутов спустил часть денег? Только часть. Он надеялся, что не все. Пять миллионов долларов — это немалая сумма. Это цена одной и самой успешной аферы генерала Паршина.

Офис Валерия Паршина находился на Малой Никитской улице, до 1993 года — улица Качалова, рядом с доходным домом архитектора Шишковского. Небольшой, может быть, даже тесноватый кабинет был оформлен в стиле хай-тек: стекло, металл, пластик, мебель без декоративной отделки. Он пресытился приторным классическим стилем, в котором, в частности, был оформлен его кабинет в Минобороны: натуральное дерево и кожзаменитель, натуральный шелк — в общем, все характерное для оформления кабинета руководителя. Особое внимание генерал уделил освещению. Его кабинет был так ярко освещен, что каждый, кто впервые перешагивал порог кабинета, по меньшей мере щурился.

Свой первый капитал Паршин сколотил, не выходя из своего «классического» кабинета, и случилось это при распределении средств, выделенных Минобороны на развитие ядерного оружейного комплекса Российской Федерации: стоимость работ была завышена на полторы сотни миллионов рублей, и часть этой суммы Паршин положил себе в карман. Двести миллионов рублей было похищено фактически из того же источника — при реализации строительных работ в интересах войск, в том числе с участием фирмы «Гепард-S», теневым руководителем которой являлся Валерий Паршин. Военные прокуроры устроили на него настоящую охоту, когда в ходе контрольных обмеров выявили «астрономический факт завышения стоимости работ и смонтированного оборудования» по меньшей мере в двух случаях. Травлю возглавил лично военный прокурор Дмитрий Рамаданов. По материалам прокурорской проверки в отношении генерала Паршина и «некоторых коммерсантов» был возбужден ряд уголовных дел по статье «Мошенничество и злоупотребление должностными полномочиями». Однако довести их до суда Рамаданову не довелось. Мало того — Паршин повязал его своими знакомствами с влиятельными лицами по рукам и ногам, а вскоре выбил из-под него прокурорское кресло. Это было в 2005 году. Годом позже Паршин оставил военную службу и вышел из тени. Еще два года — и он сделал пробные шаги в политике.

Подчиненные Валерия Паршина перелопатили гору материала на филиппинскую тюрьму, но не нашли, за что зацепиться. А генерал требовал одного: «разобраться с Котиком». Нет, он не устанавливал сроки (месть, по его неуклюжему выражению, не имеет срока давности), он по-военному четко ставил задачу: разобраться и доложить.

Единственным человеком из его группировки, который хотя бы раз побывал на Филиппинах, был покойный отставной полковник Дмитрий Реутов, остальным секса хватало в России, в Москве, а некоторым даже на одной лестничной клетке. Славившийся, как купец, своими связями, в данном и конкретном эпизоде Паршин оказался бессильным. Это в российской тюрьме можно подкупить заключенных, и они выполнят заказ — за деньги, за дозу, за те же посулы дать им свободу раньше срока… Как подкупить филиппинского заключенного в филиппинской тюрьме? Сам генерал назвал этот казус своим именем — «биномом Паршина». Казалось, эту формулу не решить, однако майор Хорьков из его ближайшего окружения пусть не решил задачу, но предложил некую форму ее решения. В Сети он набрел на одну любопытную заметку. Из нее следовало, что…

В филиппинской тюрьме, в которой отбывал срок Саша Котик, сложилась традиция: заключенный выходил на свободу и селился в номере, «вышитом» на его тюремной робе. Если он этого не делал, то, по статистике, снова попадал в тюрьму, и «тюремный мониторинг» зафиксировал пять таких случаев. Со временем традиция могла оборваться, поскольку номера были индивидуальными и не зависели от срока заключения: нумерация не прекращалась и росла с каждым новым каторжанином. Традиция нашла поддержку в лице предприимчивого филиппинца Моисея Сото. Нет, он не построил небоскреб, он воздвиг одноэтажный мотель-отель, назвав его просто — El Hotel Libertad — «Свобода», и снабдил двери наборными табличками (фотография счастливого Сото и его отеля прилагались). Он спрашивал очередного клиента, какой номер тот хотел бы снять, и, получив ответ, натурально набирал номер на двери, в его представлении походившей на банковскую: она принесла ему еще несколько десятков песо. В этой связи его заведение получило известность, и в номерах стали останавливаться иностранцы.

— Какой номер у Котика?

— Тридцать четыре семнадцать.

3417. Этот номер, отпечатанный на арестантской робе Саши Котика, автоматически отпечатался и в памяти генерала Паршина… Он несколько раз смотрел флешмоб из филиппинской тюрьмы максимально строгого режима и сделал пару скриншотов. Он был уверен в том, что эти снимки с экрана — самые последние, они же самые свежие. Насколько он мог судить, Саша Котик был из породы людей, рожденных свободными, и не в стерильной палате роддома, а на лоне природы, тут же закаленными свежим ветром. Генералу не верилось, что Котик состарится и умрет в этом филиппинском остроге. Не важно, все или не все он взял от жизни. Важно другое, перевернутое мнение: он ничего не сможет взять в застенках. Тоска возьмет его за горло. И он станет первым хищником, наложившим на себя руки. Он умрет у подножия своей горы, к вершине которой стремился, стоя по колено в озере собственных слез. А вообще, что может увидеть человек, добравшись до вершины своей горы? В первую очередь он увидит след, окропленный пóтом и кровью снег. Только потом перед ним откроется красота долины у его ног. И когда он надышится, насладится чистейшим горным воздухом, вся красота и мудрость простершегося перед ним мира — когда выше него окажутся только звезды, — только тогда его душа очистится от скверны, а путь к родным пенатам будет короток.

Для Саши Котика генерал придумал более короткое и менее лирическое определение: жизнь в яме для него — позор. А выбраться из нее — ему не суждено. Ему на роду было написано стать офицером. Но чего не вышло, того не вышло.

Такие мысли приходили в голову генерала не потому, что он отличался добросердечием, — чаще всего они рождались под воздействием его любимого дагестанского коньяка. Но ему ни разу не приходило в голову записать какую-то свою мысль. Он забывал их, ничуть не жалея об утрате, как будто ни с кем не хотел ими делиться. Придет другое время, придут другие, не менее красивые, а может быть, не менее уродливые мысли.

— Нет, это не выход, — покачал головой генерал. — Это скорее наказание. Позови-ка сюда этого… все время забываю его фамилию — танкиста Лобова. — Действительно, Паршин пока еще не наказал подчиненного. Противник обыграл самого Паршина, использовав Лобова как инструмент.

Олег Лобов едва не закрыл глаза ладонью, перешагнув порог его ярко освещенного кабинета.

— Давно не виделись, Олег, — первым приветствовал его Паршин.

Тот буркнул что-то нечленораздельное и подошел ближе к генералу, однако присесть на свободный стул не решился.

— Сделай-ка для меня вот что. Но для начала прочти статейку. Присядь, в ногах правды нет.

Лобов прочел статью дважды и ничего не понял. И только с третьего раза до него дошло: во-первых, ему предстояло узнать точно, в каких гостиницах есть номер 3417. Во-вторых…

— Но когда же Котик там появится? Ему же пожизненное впаяли.

— Кто сказал, что он там должен появиться? — Генерал артистично усмехнулся. — Отбывай наказание вместе с ним. Тебе, надо сказать, повезло больше, чем твоему другу. Устраивайся вышибалой, парковщиком — мне без разницы.

Теперь, когда наказание было определено, Паршину стало «без разницы» — устроится ли Лобов в высотную гостиницу или нет. С глаз долой. Не будет под рукой человека, который напоминал бы ему об обидном поражении. Но он не расстался с мыслью узнать имя человека, который стоял за этой дерзкой операцией. И еще: он хоть что-то сделал. Хотя это «что-то» было похоже на плевок в эпицентр бушующего пламени.

Глава 1

Дьявол и десять заповедей

Москва

Сергей Карпов столкнулся с красивой, статной женщиной на выходе из парфюмерного бутика. Он выходил, купив дезодорант и туалетную воду, она только собиралась сделать свой выбор.

— Мир тесен, — бросил Карпов начало знаменитой фразы Брижит Бардо — как пароль, чтобы услышать продолжение-отзыв: «Все в конце концов встречаются в постели».

— Сколько лет, сколько зим.

Корбут улыбнулась ему одними губами; глаза у нее остались холодными, даже настороженными. Кто его знает, подумал Карпов, может быть, это столкновение в бутике Алла посчитала срежиссированным, а не случайным.

— Я могу тебе помочь? Я разбираюсь в парфюмерии, — выдал он корявую фразу. Ему следовало бы сказать: «Я знаю твои предпочтения». Он действительно знал обожаемую Аллой марку духов — это «Шанель № 5». Только в эту минуту он уловил нестареющий аромат этих духов — когда посторонился, пропуская полную, лет пятидесяти, женщину, и буквально сблизился с Аллой. Вот тогда все ароматы бутика, выпущенные из стеклянных и хрустальных флаконов, померкли перед одним, обладательницей которого была одна из самых привлекательных и сексуальных женщин.

Это был ее аромат. Она была рождена для него, а он — для нее. Невозможно представить терпкий, более современный аромат, исходящий от Аллы; она была вне времени и пространства.

— Почему бы и нет, — ответила Корбут на вопрос Карпова.

Он ждал именно такого скользящего, как петля, ответа.

Она прошла в бутик. Карпов не мог не оценить ее фигуру, внешность в целом: «Какая же ты красивая, сука!»

— Я могу пройти с этим? — Карпов приподнял на уровень лица фирменный пакетик с веревочными ручками.

— Да, — последовал ответ охранника, с трудом оторвавшего свой прилипчивый взгляд от стройных ног этой тридцатипятилетней женщины.

Она никуда не торопится, пришел к выводу Карпов, иначе прямиком направилась бы к отделу с парфюмерией дома Шанель. И вообще, здесь трудно представить себе спешащего человека, забежавшего перехватить пару духов. Это не ароматная забегаловка, здесь нет ни одного уголка, которое бы поторопило тебя (даже одуревшие от запахов продавщицы не спешили пристать к посетителю с извечным предложением помощи). Здесь нет места желанию купить все или много всего, здесь властвует другой принцип: сделать правильный выбор .

Алла остановилась в отделе Эсте Лаудер и взяла со стеклянной полки неувядающий шедевр еще одной мадам — американки Лаудер: «Роса юности».

— Отдает «Опиумом», — назвал Карпов «настоящий культ 20-го века». И его «отдает» вызвало на губах Аллы улыбку, как если бы они стояли за столиком в рюмочной и давили дешевый коньяк, отдающий клопами.

Карпов ответил Алле взаимностью. Переложив пакет в левую руку, он правой рукой мягко, но настойчиво потянул женщину в самый дальний уголок магазина. Не говоря ни слова, он снял самые дорогие духи (он разочаровал бы Аллу, если бы преподнес ей ее же любимые «Шанель № 5», он выбрал те, что нравились ему в женщине и сводили его с ума). Это были духи «Джой» Жана Пату, суть изысканности и роскоши, настоящее произведение парфюмерного искусства, как будто созданные для ритуала изгнания дьявола мировой депрессии, охватившей планету в конце 20-х годов прошлого столетия, «духи для женщины, чья сияющая красота притягивает взгляды окружающих». Карпов действительно был ценителем «высокой парфюмерии» и мог рассказать об этом отдельном творении много интересного. Но вместо этого он открыл флакон, сорвав, как пломбу, золотую тесьму с горлышка, заставив Аллу вскинуть в удивлении брови, а консультанта — вздрогнуть: этот флакон был изготовлен из цельного куска горного хрусталя баккара, а футляр его украшен и отделан внутри дорогой тканью, и стоил он в разы дороже стеклянного. Карпов выпустил из этого флакона утренние ароматы болгарской майской розы, наполнил зал жасмином с полей Грасса. Вокруг расцвели пряная орхидея и дурманящий иланг-иланг, а с сандалового дерева лениво зевнула, источая животный запах, цибетовая кошка…

— Разреши сделать тебе подарок…

— Надо сказать, очень дорогой и неожиданный… Спасибо. — Алла не стала ломаться и отчасти возместила Карпову материальный ущерб новым витком удивления и новой (такую он на лице Аллы никогда не видел) улыбкой.

Она пошла впереди него, но вот в середине зала остановилась и круто развернулась.

— Кстати, что ты купил для себя?

Она как будто отдала ему должное за его первую корявую фразу («я разбираюсь в парфюмерии»).

Карпов открыл пакетик и извлек из него одеколон Visit for Men.

— Этот аромат — история встречи мужчины и женщины в городе. Он путешествует по миру в поисках нового и неожиданного. И вдруг встречает ее — загадочную незнакомку и влюбляется с первого взгляда. Случайная встреча, быстрый взгляд… Если ты вдохнешь аромат этого одеколона, ты его не забудешь.

Даже дизайн флакона сочетал в себе черты крыла самолета и носа корабля, а его прозрачность говорила о том, что он поездил по миру.

— Звучит красиво и даже заманчиво. Но… — Алла покачала головой. — Ты же наслышан о моей верности одному человеку.

Карпов не стал портить финал этой встречи уточнением «из другой оперы»: «Ты говоришь о человеке, который отбывает пожизненный срок в филиппинской тюрьме?» От Саши Котика, верность которому хранила эта красивая женщина, сейчас воняло потом, меткой домашнего кота, ногами немытого сокамерника и страхом перед будущим, заботливо окруженным колючей проволокой. Это вам не пахучая древесная смола, серая амбра и мускус нового одеколона от французского дизайнера.

…Карпов поднес визитку Аллы к лицу и понюхал ее — как пробник в бутике, который он оставил пять минут тому назад. Минуту назад она умчалась на такси, оставив «на всякий случай» свои новые координаты. Ну он-то — понятно, уже растолковал, зачем забрел в ароматную лавку в центре столицы: чтобы обрести шарм от случайной встречи, быстрого взгляда, соблазна. А вот Алла — она-то получила желаемое? Откроет ли она тяжелую крышку хрустального флакона? Он надеялся на то, что аромат «Джоя» сплетет перед ней образ искателя приключений…

У Сергея Карпова не было своего загородного дома. Он снимал дом на Серебряном пруду, фасадом смахивающий на дом Элвиса Пресли в Мемфисе. Хозяин (генерал из финансового управления в отставке) надолго уехал за границу, и Карпов платил ему тем, что поддерживал в доме порядок, оплачивал газ, электричество, охранные услуги. За четыре года он привык к этому дому, сжился с ним и всего пару недель провел вне его стен — когда хозяин на время приехал в Россию.

Вечерело. Карпов вышел во двор, подсвеченный дежурным, словно угасающим, как вечерняя заря, светом. Выбрав местом отдыха скамейку напротив бассейна, он прикурил, твердо решив бросить окурок в воду. И не смог объяснить своего желания. Он вышел во двор с бокалом вина…

Удивительно, но он не замечал двухметрового забора, отгораживающего его от соседей и дороги. Может быть, потому, что соседи были нешумными, а дорога — незагруженной. Он походил на путника, нашедшего свой оазис, и ему заранее было жаль расставаться с ним; он то ли в шутку, то ли всерьез подумывал убить хозяина дома с целью завладения его нечестно нажитым имуществом, и эта «недоофициальная» формулировка всегда вызывала на его тонких, упрямо сжатых губах улыбку. Но самое интересное заключалось в том, что он действительно мог убрать хозяина дома со своего пути…

Карпов сдержал данное самому себе обещание и выбросил окурок в сероватую, как будто речную, воду.

Весь этот день он жил впечатлениями о встрече с Аллой Корбут и не считал ее случайной (все в этой жизни закономерно, был уверен он). С Аллой он познакомился здесь, во дворе этого дома, ровно четыре года тому назад, когда Карпов только-только привыкал к новому жилищу. Он ждал Сашу Котика, и вот раздался звонок в дверь. И когда он гостеприимно распахнул ее — увидел прекрасную незнакомку. Он не спросил, чем он обязан ее визиту, не ошиблась ли она дверью, — он широким жестом руки пригласил Аллу войти. И она приняла его приглашение. И спокойно смотрела, как он закрывает дверь, как запирает ее на кованый засов, как подносит зажигалку к сигарете в ее ярко накрашенных губах. Он не был навеселе, однако сделал гостье предложение, как если бы принял изрядную порцию вина:

— Выпьешь со мной?

— Почему бы и нет?

Из ее уст эта избитая фраза звучала по-другому, как… И только теперь он уловил аромат ее духов, спутать который ни с одним другим было невозможно… А может быть, подумал он, кто-то из его знакомых подшутил над ним, и эта девица — проститутка? Он собрался было закрыть этот вопрос, но ему помешал стук в металлическую дверь. «Саша Котик, — сморщился Карпов. — Как же он некстати». Причем он не связал приход Саши с визитом этой женщины.

— Извини меня, я на минутку, — сказал он, открывая дверь и сожалея, что одной минутой он не обойдется: визит Котика носил деловой характер, им предстояло обсудить детали устранения одного московского финансиста. И еще мысль о минуте: он знал эту женщину всего минуту, но почувствовал непреодолимое влечение к ней.

Котик перешагнул через порог, поздоровался с Карповым за руку, кивнул головой на Аллу, спросил:

— Вы уже познакомились?

Карпов тихо взорвался:

— А тебя где черти носят?

— Я расплачивался с таксистом.

Да, да, покивал «нынешний» Карпов в такт своим мыслям. У Саши Котика никогда не было своей машины, он пользовался услугами такси или частника, и это несмотря на то, что водитель он был классный.

Тогда Карпов быстро остыл, жалея, впрочем, о двух вещах: что не смог остаться с Аллой наедине и что она оказалась подругой Саши. (Тот факт, что она окажется натурально боевой подругой, он узнает позже, вот сейчас, когда спросит у него, понизив голос, чтобы Алла его не услышала.)

— А еще пару баб ты не мог прихватить на деловую встречу?

— У нас нет тайн друг от друга.

— Правда? — помогая себе глазами, спросил Карпов.

На его взгляд, этой телке с роскошными ногами было что скрывать. В ее греховном, от Шанель, шлейфе прятались десятки порочных связей. Потом Карпов спросит: «Ты что, серьезно? Мы что, при ней будем обсуждать детали убийства?»… С Сашей Котиком у него намечался третий контракт, и первый — с парой Котик — Корбут. А вместе они образовали трио: Карпов, Котик, Корбут, Три «К». Как ку-клукс-клан. Поначалу Карпов запал на Аллу и мечтал только переспать с ней. Но с каждым днем его все больше преследовали ее красивые, с небесным отливом глаза. И он горько усмехался: «Глаза не трахнешь». Но как окунуться в воды, в которых купался сам Саша? Котик не простит измены . Не простит ни Алле, ни самому Карпову — раздаст каждому по пуле, и дело с концом. Карпов даже попытался «найти утешение в Боге»; десятая библейская заповедь гласила: «Не возжелай жены ближнего твоего…» Легко сказать… Он начал бояться своего состояния, похожего на зависимость от женщины, похожего на любовь (а что, если это действительно любовь?). Он искал утешения на стороне, каждый раз изменяя своему идеалу и называя себя гребаным воздыхателем. И вот одним прекрасным днем все это закончилось как-то само собой: Саша взялся за новую для него работу, за границей, на Филиппинах, у черта на куличках. С работой справился ровно наполовину: клиента устранил, а сам забыл «вернуться на базу». Ему грозила смертельная инъекция, однако филиппинский суд заменил ампулу с ядом на камеру со спертым воздухом (что лучше — знает только Саша). Карпов дистанцировался от Аллы, дав новое название своим чувствам к ней: дурь. Дистанцировался потому, что Саша мог пойти на сделку со следствием и сдать Карпова как посредника между заказчиком и исполнителем по крайней мере в семи эпизодах — ну хотя бы ради смягчения условий содержания в тюрьме. Прошло время. Карпов поостыл к Алле, даже начал забывать ее, как вдруг — эта встреча, пересечение двух ветров, смешение двух ароматов. И все подзабытые чувства в нем обновились. Пожалуй, они стали ярче.

Пожалуй, да.

Карпов никогда не считал Сашу соперником, а вот сейчас подумал о нем в таком ключе: соперник далеко, соперник за решеткой. Просто обалдеть, в какой он дыре.

Обновление. Апгрейд. Только теперь Карпов начал понимать, насколько важна эта процедура. Сердце его заработало в ином ритме, и он ничего, ничего не мог с собой поделать. А может быть, не хотел. Скорее всего — не хотел.

Он вернулся в дом за вторым бокалом вина. Когда снова устроился на скамейке и бросил взгляд на водную гладь бассейна, он увидел окурок у борта, как будто его прибило течением.

Карпов (по имени его называли редко и то с прононсом — Серж) разрывался между глупостями, которые лезли ему в голову, и чуть хмельными мыслями о важном событии, которое пришлось на… Он даже посмотрел на часы, отмечая дату и время. Это случилось два дня тому назад. Он запустил браузер, пробежал новости на домашней странице, бросил взгляд на колонку обсуждаемых в блогах новостей. Брови его сошлись на переносице, когда он прочел:

…

«Рональд Кейн дает мастер-класс в ночном таллинском клубе „Посторонним вход воспрещен“; тур американского дансера и постановщика танцев продлится десять дней».

Пока еще не поздно.

Карпов вынул из нагрудного кармашка тенниски визитку Аллы Корбут и снова поднес ее, как пробник, к лицу. Он уловил запах «Джоя», выдавая желаемое за действительное. Он благословит тот день, когда вдохнет аромат этих духов и прочтет по глазам Аллы: «Это твой подарок, не забыл?» Впрочем, никаких подписей не потребуется.

Сергею Карпову исполнилось в прошлом году сорок, а вот сейчас мыслями, настроением и желаниями он смахивал на подростка. Именно мысли, настроение и желания сорвали с него множество календарных листов.

Стемнело, когда он, отчетливо осознавая, что в голове у него зреет конкретный план, набрал номер телефона Аллы. Она ответила после шестого или седьмого сигнала.

— Привет, это я, Карпов, — как всегда, он назвался по фамилии, опуская имя.

— Я догадалась.

— Потому что я единственный незнакомец в твоих входящих?

— Можно сказать, я предчувствовала твой звонок.

— Звучит многообещающе.

Пауза, подталкивающая его к продолжению беседы.

— У меня к тебе есть разговор. Если хочешь — серьезный. Если хочешь — деловой.

— Тема?

— Три «К». Ты, я и Саша. Заметь, я не выключил Сашу из списка.

— Хорошо. Если это соломинка — я ухвачусь за нее. Где и когда ты планируешь встречу?

— Ты знаешь место. Завтра в семь вечера.

— До завтра.

Алла принесла с собой аромат революционной композиции. От нее веяло канангой с Коморских островов, бурбонским ветивером, всем тем, чем славилась легендарная «французская пятерка». Для «Джоя» рановато, простодушно подумал Карпов, вырывая из этого букета еще один запах — сандалового дерева.

Стройные ноги Аллы обтягивали джинсы, верх — наоборот, свободный: пуловер на пару размеров больше. Неизменной оставалась прическа — паж, как у Барбры Стрейзанд. Алла подражала «смешной девчонке» и не делала из этого тайны; наличие близких черт она подчеркивала макияжем. В этом вопросе она была профессионалом и обучила технике грима Сашу Котика.

Карпов проводил женщину к бассейну. В этот раз напротив «капитальной», на гранитной основе, скамейке нашел себе место легкий и низкий столик, сервированный фруктами, вином, минеральной водой.

— Здесь мало что изменилось, — заметила Корбут, принимая от Карпова бокал с вином.

— А что тут может измениться? — он пожал плечами. — Был бы этот дом моим, я бы кое-что поправил, кое-что снес, кое-что воздвиг. Как настроение? — сменил он тему.

— Как настроение? — Она повторила жест Карпова, и под трикотажем пуловера четче обозначились ее худые плечи. — Настроение — лишь бы утром не сказать: «Сука, чем я думала вечером!»

Они не виделись год. За это время Алла стала, скорее всего, разборчивее в выборе выражений, а точнее — в выборе мест. Например, в бутике она не позволила себе ни одного грубого слова. В бутике царила неповторимая атмосфера, а оттенок ей придавало романтическое настроение самого Карпова.

— По телефону ты сказал что-то про деловой разговор. — Она развела руками и повела головой, как бы спрашивая: ну и где он? — Я услышала: «Ты, я и Саша». Если ты решил поиграть на чувствах — берегись.

Напрасно Карпов выискивал в ее глазах мстительные искры, оттого ее угроза прозвучала веско и реально. Карпову не стоило забывать, что эта женщина была безжалостной. Точнее, безжалостной она могла стать по желанию или обстоятельствам. А вот расчетливой она была всегда. Опять же — это со ссылкой самого Карпова на то, насколько он знал Аллу, а знал он ее хорошо. Тут мало базовых знаний о женском характере и менталитете — Алла единственная и неповторимая. Она не приемлет пустых разговоров — если только один из собеседников Саша (ему она прощала и спускала все). Плюс множество вариантов. Она любила Сашу. И продолжает его любить (путь будет так, решил Карпов). Она надеется на чудо, потому что больше надеяться не на что.

Карпов пошел со старшей карты:

— У меня есть работа для Саши.

Глаза ее сузились, и она посмотрела на Карпова через эту убийственную щелку:

— Так, еще раз — для глухих, — попросила она.

— У меня для него есть работа.

— Замочить кого-нибудь в филиппинской тюрьме?

— Это было бы просто и скучно. Нет, эта идея мне в голову не приходила. Странно…

— Странно, что я слушаю тебя.

— Сядь. Успокойся. Не дергайся. — Он выговорил эти слова в три приема, раздельно и с нажимом. И сам сел. Наконец-то. До этого момента он маячил перед Аллой и в опасной близости от бассейна. Он в любой момент мог разделить судьбу вчерашнего окурка.

Она повернулась к нему, и Карпов впервые так близко увидел побледневшее лицо Аллы.

— У тебя есть план, сукин ты сын? — засыпала она его вопросами. — Когда и при каких обстоятельствах он созрел? Вчера в бутике? А может, раньше? Ты следил за мной?

— Не дури, — он отгородился от нее рукой. — У меня есть кое-какие наметки. «Частицы вещества из Козерога, Рака и Льва неожиданно стали слетаться навстречу друг другу с поразительной точностью и слились в пульсирующее галактическое тело…»

Именно в этот миг должна была измениться судьба арестанта филиппинской тюрьмы строгого режима под номером 3417, не без резона прикинул Карпов. Случайная встреча с Аллой (по гороскопу она была Козерогом или Водолеем, надо уточнить), работа для Саши (он был Львом), Рональд Кейн в Таллине (неужели этот чернокожий танцор — Рак по гороскопу?).

— У меня есть кое-какие наметки, — повторился Карпов. — Вместе мы сможем составить план и вытащить Сашу из тюрьмы. Кстати, ты кто по гороскопу?

— Козерог. А тебе нужно, чтобы я стала Раком?

Карпов промолчал.

— Перебираешь в голове варианты, подонок? — прошипела ему в лицо Алла. — Не тешь себя — я не лягу под тебя.

— Да, это вариант номер два.

— Ну и сука же ты!

Она подхватила свою сумочку и быстрым шагом направилась к воротам. Карпов догнал ее и отпер вмонтированную в одну из створок дверь.

— Ты знаешь мой номер — позвони. Или приезжай без предварительного звонка.

Алла, надо отдать ей должное, не стала упражняться в сквернословии. Не отвечая Карпову на его прощальные слова, она отошла к соседнему дому и вызвала по телефону такси. Карпов видел, как она поднесла трубку к уху…

Он заглянул в недалекое будущее, искаженными картинками отразившееся в дорожном фонаре, и отражение почти не отличалось от оригинала: Алла набирает номер и ждет машину. Так и случилось: назавтра Корбут, предупредив его — «я скоро приеду», слушала Карпова. После коротких и необязательных слов о нынешнем местонахождении Котика он задал вопрос и сам же ответил на него:

— Что представляет собой сейчас филиппинская тюрьма? Тюрьма образца 2004 года и нынешнего — два разных заведения. Хотя и по сей день там содержатся самые опасные преступники. Шесть лет тому назад в тюрьме возникли беспорядки, переросшие в бунт. Кто был организатором — неважно. Примечательно другое: директор тюрьмы был уволен по распоряжению губернаторши острова. Другим указом она заполнила пробел — поставила на освободившееся место своего брата, Уго Рамона, с детства отличавшегося оригинальным складом ума. Рамон поставил уникальный эксперимент для коррекционных учреждений: исправление танцами. После пары зрелищных постановок в тюрьму стали пускать зрителей, а внутри стен градус насилия опустился настолько, что охранники стали пренебрегать оружием. Директор тюрьмы, ставший еще и советником губернатора по вопросам безопасности, теперь выступает с коронной речью на каждом концерте. И ключевая деталь — наряду с заключенными в представлениях, поставленных профессиональным хореографом, участвуют и приглашенные филиппинские звезды. Саше нужно будет занять место одного из них и покинуть охраняемую территорию.

— Легко сказать. — Алла припомнила «Бутырский феномен»: заключенный вышел на свободу, предъявив на посту удостоверение следователя.

— Сказать легко, — согласился с Аллой Сергей. — Чуточку труднее увидеть в мелочах суть.

Этим качеством и отличался Карпов. Он обладал уникальной способностью в считаные мгновения сделать наброски картины — будущей операции. В его практике было несколько эпизодов, когда он находил решение, над которым тщетно бились другие, и он перехватывал контракт. Он был прирожденным планировщиком.

То, что он называл сутью, в античной философии называлось эфиром, стихией, пятым основным элементом небесных тел, противополагавшимся четырем земным элементам — воде, земле, огню и воздуху.

— Чувства у заключенных обостряются. Нет ни одного заключенного, который не думал бы о свободе. Нет ни одного особо опасного преступника, осужденного на длительный срок, который не думал бы о побеге. Может быть, и Саша увидел то, что увидел я: он на месте одного из профессиональных артистов. Допустим, он покинет стены тюрьмы в образе, — подчеркнул Карпов. — Но с острова он не убежит. Пусть случится невероятное — он убежит с острова… но только на соседний остров. Филиппины — островное государство. Беглеца схватят, и схватят очень быстро. И бросят в такую тюрьму, в которой танцами и не пахнет, в дыру похуже Алькатраса. Там он и сгниет.

Карпов говорил об одной из самых грозных тюрем, острове в заливе Сан-Франциско. Вначале он использовался как форт, потом как военная тюрьма, а дальше как сверхзащищенная тюрьма для особо опасных преступников и тех, кто совершал побеги из других тюрем. Сейчас тюрьма расформирована, а остров превращен в музей. Кто знает, может быть, после побега русского заключенного и тюрьму на острове Себу превратят… в музей танцев.

— А ты кто, губернатор острова?

В этот раз Карпов ответил на иронию Аллы:

— Я даже не ее любовник.

— Тогда как же ты собираешься вытащить Сашу с острова? Это с условием, что он сбежит из тюрьмы.

— Мне помогут мои связи. Есть дела, которые силовым или насильственным путем не решить. Я его последняя надежда. Но если ты усомнилась в моих возможностях, если Саше уже не место в твоем сердце — забудь о нашем разговоре. Просто покачай головой, а я вызову тебе такси.

Алла подалась вперед и задышала в лицо Карпову:

— Не слишком ли малую цену ты просишь за его освобождение? Перепихнуться с бабой…

— Я мог бы перепихнуться, — спокойно заметил Карпов. — Мог бы изнасиловать тебя. Я надеюсь на взаимность.

— Ты что, действительно так сильно любишь меня?

— Любовь не грех.

— Не умничай, Карпов, — женщина покачала головой. — Лучше ответь: Саша действительно нужен тебе для работы?

Карпов посмотрел на руки Аллы. Не контролируя себя, она сжимала кулаки так, что костяшки пальцев побелели. «Как будто комкает в экстазе простыню…»

— У меня есть человек, который справится с этой работой. Но я хочу совместить приятное с полезным.

— Знаешь, цинизм тебе больше к лицу. А вся эта мешанина, которую ты вешаешь на себя… — Она не сразу подобрала сравнение: — Как разбитое в лепешку лицо. Я не знаю, какой ты на самом деле.

— Я такой же, как ты: похотливый, наглый, бесстыдный, плюющий на общественную мораль и нравственность.

Алла забрала со столика сигареты, зажигалку, встала и направилась к выходу.

Карпов окликнул ее, заставив остановиться. Подойдя к ней вплотную, вобрав в себя чувственные ноты ее духов, он сжал ее руку. Глядя на ее приоткрытые, чуть подрагивающие от возбуждения губы, он приблизил свои к ее уху и раздельно произнес:

— Ты взяла мою зажигалку.

Она оттолкнула его от себя и через минуту уже была на улице.

Назавтра беседа возобновилась. В этот раз Алла приехала без предупреждения и позвонила Карпову, отпустив такси: «Я здесь. Открой дверь».

— Каким образом ты собираешься передать план побега Саше? Только не говори: я найду возможность.

Карпов покачал головой, как бы говоря: «Не собираюсь этого делать».

— Выпьешь?

— Может быть, позже. Мне нужны конкретные детали, чтобы я поверила тебе.

— Боишься, что я кину тебя?

Этот простой вопрос поставил Аллу в тупик. Понятно, что Карпов — мерзавец. Но не до такой же степени. Он мог добиться взаимности еще вчера, когда задержал Аллу на пороге дома, взял ее за руку, обдал жарким дыханием. Она была готова отдаться человеку, который открыто соблазнял ее, делая это по-своему. Он не лапал ее, не строил глазки, не пыхтел, как похотливый жеребец. Он называл вещи своими именами. Он ставил условия, выгодные прежде всего ей, и глубину его цинизма нельзя было измерить. Короче, говоря о соблазне, «бездна бездну призывает».

Цена. Речь шла всего лишь о цене . Карпов покупал Аллу. Она в свою очередь думала о том, что и ей придется потратиться. Затраты, усилия, душевное и физическое унижение (пусть оно даже разовое) стоило свободы любимого человека. Ведь еще несколько дней тому назад она не тешила себя надеждой даже на короткое свидание с Сашей, не говоря уже о его освобождении. (Мысли о побеге будоражили ее голову, но разбивались о берега далекой, чужой страны — с ее натуральными повадками; в конкретном случае — чтобы другим неповадно было; вот Саша, гражданин России, стал пугалом для других соотечественников.) Чего там говорить — ей даже мысль о туристической поездке в голову не приходила; окажись она на Филиппинах, получила бы возможность увидеть Сашу издали и, может быть, даже перехватить его взгляд… Почему? Что, она недостаточно скучала по нему? И если идти как бы от обратного, то достаточно скучал по нему Сергей Карпов? Или он тосковал по ней, по ее телу, что не суть, как любил выражаться он, важно. Значило ли это, что она поставила крест на судьбе Саши? Нет, нет, нет. Она не смирилась — вот сейчас, когда Карпов приподнял ее и под нее потекла вода, она точно могла сказать. Даже найти оправдание: короткое свидание разбило бы Сашино сердце. Она словно ждала подходящего случая; и вот, когда все ароматы мира смешались и вырвались через распахнутые двери богатой парфюмерной лавки, на краешек ее присели два человека — он и она.

Это судьба. От судьбы не убежишь. Это надежда — как ожидание чуда и уверенность, что оно свершится.

Нужно ли дальше рассуждать на эту тему?

Она представила себе алтарь в виде камня, на который она бросает верность любимому и временно забытому человеку. Пусть он, временно забытый или временно недоступный, узнает про ее измену, но узнает уже будучи доступным — свободным. Пусть он оттолкнет ее, пусть.

А если спуститься с поднебесья и порассуждать земным языком? Она же не святая. И не железная. Все так, но портила земную картину одна вещь: она продавала себя. И естественные влечения тут ни при чем. Она горела другим желанием — дать свободу Саше. И уже слышала его голос: «Ты не продала, ты перепродала себя». Шлюха.

Но она хоть что-то сделала. Беда Саши заключалась в том, что он для своего освобождения не мог сделать ничего. А продвинутые танцы в тюрьме просились называться пляской смерти, в основе которой основы мимолетности земных благ и несчастий, равенство всех и каждого перед лицом смерти, ничтожество человеческой жизни вообще… Одного директора тюрьмы сменит другой, и тот станет тешить свое самолюбие и потешать публику рытьем канав — не суть, как сказал бы Карпов, важно.

Он спокоен. Он уверен в себе. Он ждет. Он умеет добиваться цели. Он очень сильный человек.

Еще немного, и она заговорила бы о надежности Карпова. А с другой стороны, почему бы и нет? Пусть и косвенно, но надежность его проявлялась в верности союзу «Три „К“».

Снова вместе?

И какая работа ждет их впереди? Перспектива развалилась перед ней сраженной наповал восьмеркой, этим символом бесконечности. Вид на будущее? Да, именно так: вид на будущее.

— Так ты не ответишь на мой вопрос?

— Как и на многие другие.

— Что ты имеешь в виду?

Может быть, подумала она, речь идет о тайной стороне Карпова? Понятно, даже доказано, что он работает на военную разведку. Но чем разведке помешал банкир — симпатичный мужчина, примерный семьянин? Чем ей не угодил политик — тоже любящий муж и заботливый отец? Но главное, почему эти вопросы пролетали мимо и только сейчас стали попадать в цель? Потому что раньше такое положение вещей устраивало, а на попытки прояснить ситуацию Карпов отмахивался: «Кто много знает, тот меньше живет»?

По спине Аллы пробежал холодок: с кем же действительно она имеет дело? Откуда у Карпова связи на Филиппинах? А если связей нет, что потребуют от него те, которые помогут вытащить Сашу из застенков?

Пауза затянулась. Карпов ответил на вопрос Аллы, каким образом он собирается передать план побега Саше: он вручил ей несколько распечатанных на принтере листов.

— Мне нужно это прочесть?

— Да. Это статьи об одном уникальном человеке. — Карпов оставил Аллу одну, чтобы не мешать ей.

Статья эстонского журналиста Игоря Янсена. Алла вынула из сумочки очки в стильной оправе и углубилась в чтение.

…

«Рональд Кейн в Таллине… На очереди Рига, Киев, Москва… И вообще он впервые в Восточной Европе. Став известным благодаря постановкам в филиппинской тюрьме, Рональд Кейн готовит флешмоб в столице Эстонии».

Дальше Янсен давал короткую биографию Кейна.

…

«Рональд родился в городке Лейквуд, штат Огайо, окончил джазово-хореографическую академию (специализированная школа), работал на подтанцовке у таких музыкантов, как Ленни Кравиц, Чака Хан (певица и автор тестов), Теренс Трент Д’Арби. По словам самого Рональда Кейна, был лично знаком с Майклом Джексоном. Надолго — до 2003 года — задержался в Таиланде: подрабатывал в ночных клубах Бангкока, Паттайи, Пхукета. Переломным моментом в его карьере стало знакомство с директором тюрьмы на острове Себу. Кейну представилась уникальная возможность безгранично экспериментировать, безжалостно использовав живой материал; позже он назвал заключенных на Себу „солдатами, марширующими без устали“. От рассвета до заката, а когда и от заката до рассвета длились изнурительные репетиции-марши. „Однажды, — признался Кейн, — я вдруг понял, что приказываю этим людям и что сам вознесся до военачальника. Мне удалось спуститься на землю, и эти люди снова стали мне братьями по духу. Однако между нами по-прежнему стояла острая металлическая сетка“. Также Рональд Кейн является автором ряда интересных работ. Так, он поставил флешмоб на американской военной базе, соседствующей с тюрьмой на острове Себу. И это был не единственный творческий контакт Кейна с американскими военными: площадка на авианосце „Китти Хок“ (выведенном из состава флота, но не списанном) стала отличным и также уникальным местом для воплощения в жизнь сценария, написанного Кейном. Флешмоб, в котором принимали участие только военные моряки, не считая труппы Кейна, в Сети просмотрели миллионы пользователей. Таким образом, Джиттербаг стал пионером, „укротив стихию“ — именно такая концепция лежала в основе его сценариев и основных принципов флешмоба в целом: спонтанность, отсутствие централизованного руководства, деперсонификация. Он сумел оседлать этого трехглавого дракона. Рональд Кейн никогда не гастролировал по миру самостоятельно. Гастролировали его работы. Постановщик танцев и „укротитель стихий“ на площадях столиц европейских и азиатских государств, в залах и даже на ледовых аренах, несмотря на возросшую популярность, Кейн оставался (читай: подавал себя) скромным и воздержанным человеком. Хотя он и был открыт для прессы, журналисты чаще всего обходили его стороной: он не мог по-настоящему блистать или скандалить. Кое-кто до сей поры считает Кейна заключенным тюрьмы на острове Себу. Он неотделим от стены мобберов, он — одна тысячная этого упорядоченного им же строя».

Другая статья под названием «Серый кардинал яркой паствы», автор — Ева Тамм.

…

«…Он в черном. И только логотип, похожий на спрута, белым пятном выделяется на его майке. Он впереди. Но его позицию съедает основная масса мобберов в броской одежде. Кажется, они наступают на него и вот-вот подомнут под себя. Его одежда делает его незаметным в толпе, но подчеркивает его идеальную фигуру. Его темное лицо похоже на маску. Он лицедей театра теней. И это ответ на вопрос: „Кто вы, мистер Кейн?“… Нет, он не мистификатор и не загадочная фигура. Он сильная личность, а сильные люди сегодня неинтересны. Сегодня на пике популярности грязь: разврат, скандалы, ложь, лицемерие, продажность, предательство».

Собственно, две эти статьи пересекались, и в точке пересечения получилась ссылка на мораль: безучастное отношение современного общества к интересному. Сейчас узколобые правят праздник.

— Я планирую переговоры с Кейном. Работа серьезная, и нам нужно подготовиться к ней.

— Нам?

— Да. Ты тоже едешь в Таллин, — тоном, не требующим возражений, завершил беседу Карпов.

Назавтра Алла снова пришла без предупреждения — в семь ровно и, так получилось, день в день их знакомства, состоявшегося четыре года назад. Карпов открыл дверь и впустил во двор дома аромат с полей Грасса, как будто дверь была телепортом между Лазурным Берегом и Серебряным прудом. Вслед за Аллой во двор просочилась цибетовая кошка…

Он проводил ее к накрытому под зеленоватым тентом столу, пододвинул плетеный стул, когда гостья садилась, налил ей вина. Поднял свой бокал — не играя в иностранца, а находясь в привычном для себя образе культурного, образованного человека, свободно общающегося на двух иностранных языках.

Карпов увидел неподдельный блеск в ее глазах; ее желание прийти сюда и остаться с ним было настоящим. И голос ее не фальшивил, когда она, выпив вина, попросила налить еще.

Перед ним находился упакованный в лучший вечерний наряд свежий продукт лично его приготовления. И если учесть, что он вложил в этот проект часть своей души и приправил непритворными чувствами, то речь шла как минимум о совершенстве. Преисполненный гордости, любви, он протянул Алле руку и помог подняться со стула. Неожиданно легко он подхватил ее на руки и сделал первый шаг к дому.

— Ты сволочь, — шепнула ему на ухо Алла.

— Я знаю…

Глава 2

Мужчины думают только об этом

Таллин, Эстония

Хореограф Рональд Кейн поначалу отказался понимать, чего добивается от него этот человек, представившийся Сержем Карповым. Высокий, с высоким же интеллектуальным лбом, тот, на взгляд постановщика танцев, нес чушь.

Рональд Кейн поездил по миру, в Восточной Европе же оказался впервые. Его покорил Старый город с его тесными улочками, словно игрушечными домиками, старинными соборами. Он цокал языком на Ратушной площади; а в мощеном переулке Катарины, окутанном духом старины, по его мнению, в младенческие годы мог бы жить сам Иисус. Этот город, казалось ему, стоит здесь от сотворения мира… Он почерпнул столько положительных эмоций, что их хватило бы до возвращения на Филиппины.

Встреча с Сергеем Карповым состоялась в гостинице, расположенной в тихой части Старого города, недалеко от его центра. А мастер-класс Кейн давал на универсальной арене «Саку», зал которой вмещал до десяти тысяч человек.

Кейн ответил на несколько вопросов Карпова и собирался свернуть этот бестолковый разговор. Да, он знает Сашу Котика, но больше знает его по имени Парень из Руссиона, и близко они не знакомы, конечно: кто Кейн, а кто Саша. Кейн — затребованный постановщик флешмобов, Саша — закоренелый преступник. Кейн не спорил — Саша был одним из лучших среди полутора тысяч заключенных в тюрьме на юге острова. Ему нравилась пластика русского, впечатлила его растяжка (тот свободно садился на шпагат). Он был в меру резок — отличный вариант для исполнителя танцев под музыку Майкла Джексона. Уже со второй репетиции Кейн, особо не приглядываясь к новичку в этой тюрьме, определил ему место по левую руку от себя (черный и белый, почувствуйте контраст; позади фон из желтолицых филиппинцев-мобберов). Сам же Кейн всегда являлся центральной фигурой в тех номерах, в которых, разумеется, принимал личное участие.

— Значит, вы хотите, чтобы я «немножко задержался в тюрьме»? — Кейн сблизил два пальца и через эту щелочку посмотрел на невозмутимого Карпова. — Заодно директор тюрьмы заполучит бесплатного хореографа.

Он продолжил через минуту:

— Вы хорошо знаете Сашу? Я имею в виду Парня из Руссиона. Или мы говорим о разных людях?

— Я его знаю давно, — ответил Карпов на оба вопроса.

— Я спрошу по-другому: вы хоть раз его видели? Он белый, а я цветной.

«Он говорит как о двух сортах капусты», — невинно улыбнулся Карпов.

Рональд Кейн продолжал как ни в чем не бывало:

— Только не говорите мне, что охранники тюрьмы заражены цветовой слепотой и не отличают черного от белого. Я негр, если вы плохо меня разглядели.

— В тюрьме много негров?

— Это смотря в какой.

Карпов слегка подался вперед.

— Вас встречают по одежке и провожают по одежке. Вы приходите на репетицию в пестрой рубашке, в черных очках, в бейсболке, с серьгами в ушах. Вы похожи на человека-невидимку. Если вместо вас в зал, заполненный филиппинцами, войдет другой чернокожий, одетый как попугай, ему будут аплодировать, как вам.

Кейн обиделся и раздул ноздри. Он был негром, по его же определению, в пятом поколении. В роду Кейнов «всегда было место смешанным парам»: муж белый, жена черная, и наоборот. У Рональда отсутствовали «ярко выраженные» негроидные черты. Надбровные дуги не выпирали, нос не был широким и плоским, а губы — излишне толстыми. Но он был и оставался чернокожим, как верно сам и заметил.

— Тюрьма, в которой вы подрабатываете хореографом и в которой вы сделали себе имя, стала доступной для туристов. Не перебивайте меня, — попросил Карпов, наблюдая за фиолетовыми губами Кейна, пришедшими в движение. — Желающих насладиться экзотикой встречает надпись: «Вход с оружием запрещен». Директор тюрьмы толкает вычурную речь перед каждым выступлением своих подопечных. Режим в тюрьме остался прежним — это на бумаге. На деле же — администрация и охрана потеряли бдительность. Образно говоря, дверь металлическая, косяк деревянный.

Дальше Карпов импровизировал. Точно зная, в каком месте находится цель, он не мог промахнуться и с завязанными глазами.

— Вас лично и вашу труппу из пяти-шести человек охранники досматривают на входе в тюрьму: не проносите ли вы оружие, наркотики и так далее. На выходе — нет. Что можно вынести из тюрьмы — какую-нибудь поделку филиппинских умельцев? Чаще всего вы удостаиваетесь лишь мимолетного взгляда. Вы назвали Сашу своим лучшим учеником. Я просмотрел десяток выступлений и заметил вот что: вы и Саша двигаетесь одинаково. Кажется, что Саша — ваша тень. Он копирует вас. И не только в танце. Мне посчастливилось найти в Сети ролик, снятый кем-то из гостей. Он отличается от официального, снятого оператором тюрьмы, только качеством изображения и длительностью. Когда профессиональный оператор сказал себе «стоп» и остановил запись, любитель продолжил снимать. По сути, строй мобберов распался, как по команде «разойдись». Вы и Саша пошли в сторону главного корпуса — как два близнеца. Как если бы пленку разделили надвое: негатив и позитив. Походка, движения рук, поворот головы, осанка — совпадения идеальные. Вряд ли он передразнивал вас…

— Я думаю, он просто не выключился из танца, и его движения были инстинктивными.

— Вот! — воскликнул Карпов и поднял указательный палец. — Что и требовалось доказать. Саша остался в образе. В вашем образе, мистер Кейн. Вы — его живой пример, носитель определенных черт и качеств. Отчасти и остальные заключенные тоже берут с вас пример. Вы можете помочь Саше. Если вы отвернетесь от него, он сгниет в тюрьме. Он слетит с катушек. Сейчас танцы для него — отдушина, развлечение, экзотика. Но через год они превратятся для него в каторжную работу, а плац, на котором проходят бесконечные репетиции и представления, — в каменоломню.

— Хотите выдавить из меня слезу?

— Встретимся завтра.

Рональд Кейн в эту ночь долго не мог заснуть. Эстонский воздух для него стал тяжелее, чем филиппинский: он был пропитан стонами заключенных . Кейн стоит лицом к строю, поднимает руки и резко опускает их, давая команду к началу представления. Тотчас поворачивается к строю спиной. И в этот миг в строю происходит метаморфоза: порядок его не меняется, но у каждого заключенного в руках появляется кайло, роба сыреет от пота; плац покрывается безобразными ямами и грудами камней, над площадью нависает стена пыли. Кейн снова экспериментирует: сначала встает лицом к мобберам, выстроенным согласно концепции танца, и его представление о них меняется: они сосредоточены, вдохновлены — как шеренга солдат, внимающая своему командиру; он поворачивается к ним спиной и спиной же чувствует изменение в строю, как будто сотни личинок разом превратились в куколку…

Тяжелое дыхание непосильного труда — вот что он чувствует занывшим внезапно затылком.

Чертов русский! Трюкач! Подбросил в карман целую пригоршню семян, и они дали первые ростки сомнений… Он что, опытный психолог? Или он аналитик, учитывающий все обстоятельства и даже обстановку? Но в чем разница между аналитиком и психологом? В конкретном случае — никакой.

Карпов учел все обстоятельства — значит, давил на жалость, зная ее точный адрес — захолустье «учительского» сердца. Верил ли он в успех своего сомнительного, надо сказать, начинания? Фифти-фифти. Контрольного пакета у него не было. Разделил ли ответственность за судьбу одного человека поровну? Глубокие переживания в груди Рональда Кейна дали положительный ответ.

Он снова поворачивается спиной к ярко-оранжевой шеренге, опирающейся на кирки и припорошенной каменной пылью… Каждый из этих несчастных жаждет свободы. Но среди них есть человек, для которого свобода важнее. Он стоит особняком, и он главнее. Почему? Потому что за него попросили. Попросил тот человек, который придет завтра.

Время лечит, подумал Кейн. К утру эта натуральная зубная боль поутихнет.

Ему полегчало к вечеру; не только время, но и непосильный, каторжный труд на арене таллинского концертного зала выгнали из его груди жалость к заключенным в отдельно взятой тюрьме. Смертельно уставший, он был готов к безжалостному разговору с русским.

В фойе гостиницы к нему подошла женщина с броской внешностью. Ей был к лицу костюм в мелкую клетку, а черная ленточка в волосах была пикантной деталью.

— Рональд? — назвала она его по имени.

— Yes. — Кейн подумал, что эта женщина — одна из его фанаток и попросит у него автограф или попросит сняться вместе с ним. Что же, он ей не откажет. Но где же русский? Кейн хлопнул по карману широкого темно-серого блейзера в поисках фломастера, которым он расписывался на бейсболках поклонников.

— Я плохо говорю по-английски, — завершила Корбут заученную фразу. Она продолжила в том же автоматическом ключе: — Я жена Саши Котика. — И ее выразительные, как у «смешной девчонки», глаза наполнились слезами.

«Вот дерьмо!» — мысленно выругался Кейн — больше сетуя на ситуацию, нежели на эту красивую женщину. Он взял ее под локоть и подвел к столику. Подоспевшему служащему гостиницы показал два пальца, имея в виду два пойла — все равно чего: кофе, мартини, виски или пива.

Если бы сейчас к нему подошла другая женщина — красивее или уродливее, не важно, — он бы не поверил ей. Или ответил с издевкой: «Вы жена Парня из Руссиона? Поздравляю!» Эта женщина имела свое лицо, и было оно индивидуальной сборки, ее образ идеально подходил Саше, и вместе они составляли идеальную пару. Он поверил ей. Через минуту получил доказательства: Алла вынула из сумочки фотографии в фирменном пакетике «Кодак». С первой фотографии на Кейна смотрели две пары глаз, и он заострил внимание на более знакомых ему глазах… Он увидел эту пару, которую минуту назад нарисовало его воображение; плод его фантазии и изображение на снимке совпадали… идеально. Вот уже в третий раз он употребил это яркое слово.

Он взял вторую фотографию, положив первую под низ стопки. Рассмотрел третью, четвертую. Он не спешил добраться до конца этой красочной колоды из-за опаски: о чем пойдет разговор, если Алла не понимала его языка? Вот Карпов — другое дело. По-английски говорил хоть и с акцентом, но фразы строил как настоящий американец .

Девятая, десятая фотография. На каждой — соответствующая идеалу пара, по сути — идеальная любовь. Они разные, но в них не найти десяти отличий. Как еще это можно объяснить?

Последняя фотография. Рука, держащая снимок, дрогнула. Кейн медленно перевел взгляд на женщину. Она опустила глаза, как бы отвечая ему: да. На последнем снимке был изображен только один человек. Снимок был сделан недавно, может быть, вчера или сегодня утром — об этом Кейн мог судить по одежде Аллы: в мелкую клетку офисный костюм лежал на одной половине кровати, на другой — обнаженная, неумело, как показалось Кейну, позировала Алла.

Он ожидал чего угодно, только не такого откровенного финала. Эта женщина, сама того не понимая, нанесла удар по его самолюбию. Ему приходилось оплачивать услуги проституток, но он никогда не получал за услуги натурой.

Он сложил фотографии в пакет и вернул их Алле с категорическим отказом: «Нет». Он как будто превратился в глыбу, даже лицо его приобрело сероватый оттенок.

— Excuse me, — быстро бросила Алла. И так же торопливо поднялась со стула, едва не сбив официанта, принесшего заказ. Пряча фотографии в сумочку так поспешно, будто на каждой из них она была изображена в откровенных позах, Алла стремительно пересекла холл. Если бы она уходила медленно, волоча за собой хвост тяжело раненной надежды, он бы не двинулся с места. Но женщина убегала, пряча в черный пакетик жар сильного смущения. Кейн оставил свое место, заставив официанта шарахнуться в сторону во второй раз, и догнал Аллу уже за дверью гостиницы. Он неумело подбирал слова под новые чувства, как будто подзабыл родной язык. «Ты любишь его». Да, он выговорил эту сопливую чушь. И она прозвучала насмешкой на фоне его недавних излияний с двумя местными фанатками. Они любили друг друга по очереди и гуртом: в спальне, в душе, с небольшими перерывами, как будто назавтра объявили мобилизацию всех женщин на свете… Кейн включил в работу жесты. «Пусть этот человек, ваш друг, ну, этот чокнутый (он покрутил у виска пальцем) — придет ко мне» (он прошелся по руке двумя пальцами). Растерянность, повторный блеск глаз Аллы послужили ему стимулом к самой большой глупости в его жизни. Он как будто поднял перчатку, брошенную ему к ногам с самых небес, и она один в один походила на «звездную» перчатку его кумира — Майкла Джексона. Он был человеком слова, и никакие обстоятельства не могли повлиять на его решение. Согласие на встречу с Карповым налагало на него обязательство выполнить свою часть плана побега.

План побега.

Рональд попробовал это сладкое слово на вкус и запил его терпким вином — вернувшись за столик в холле. Ему представился уникальный случай — рискуя собственной свободой, вернуть свободу другому человеку. Азарт вскружил ему голову, и он не торопился отойти от алтаря, на который жена Парня из Руссиона положила свою верность, свой именной вклад. И она не ошиблась.

Карпов наблюдал за этой сценой из глубины зала. В темных очках и темно-сером костюме, с иллюстрированным журналом в руке, он потягивал фруктовый коктейль… Алла показала себя исполнительной актрисой и не отошла от сценария ни на шаг. Сцена казалась отрепетированной двумя актерами, тогда как на самом деле играла только Алла. «Когда он вернет тебе фотографии…» — «А он вернет?» — «Обязательно! Так вот, уходи сразу. Прячь глаза и уходи. Только в этом случае у нас появится шанс». — «А если Кейн не клюнет?» — «Закинем удочку с другой наживкой. Если понадобится — перед объективом разденусь я».

Глава 3

Свидание с удачей

Себу, Филиппины

…Еще одна ночь — сырая, удушливая, как веревка на шее приговоренного к виселице. «…вас отведут на место казни, где вы и будете повешены за шею, пока не умрете».

«Вас отведут в тюремную камеру, в которой вы проведете остаток вашей жизни, пока смерть не заберет вас».

Пока смерть не разлучит вас с жизнью.

Саша стоял на краю очередного приступа депрессии. Он побалансирует на нем минуту или две, проглотит пару тугих комков, забивших ему горло, и снова приобретет форму стойкого оловянного солдатика.

Сокамерник Саши — чернокожий американец по имени Джошуа — тоже не спал в эту ночь. Но он не ворочался и не елозил по койке, как многие, страдающие бессонницей. Заложив руки за голову, он лежал на спине и натурально контролировал свое дыхание. Однажды он поделился с Сашей глубокой мыслью: «Если я начинаю сопеть, значит, я засыпаю и отдаю управление контролем дыхания автопилоту под названием мозг! А тому, видно, по фигу, храплю я или нет». Джошуа был идеальным соседом по камере. Саша не любил слово «сокамерник» и нередко называл Джошуа roommate — сосед по комнате.

Незаметно для себя Котик уснул. Но проспал недолго. Во сне он снова пережил фрагмент из недалекого прошлого… «Мне наплевать, кто ты такой. Может, в своей стране ты авторитет и тебе отдают честь, но здесь ты говно. Здесь ты заключенный под номером 3417».

Каждого заключенного в филиппинской тюрьме встречал и зачитывал его права лично директор — с испанскими корнями, лысоватый и желчный, ревностный католик и редчайший сквернослов.

Здесь заключенные были обязаны знать историю Филиппин, как если бы это островное государство называлось Соединенными Штатами Америки, а узники ожидали выдачи гринкарты.

Саша чувствовал себя болваном, слушая учителя истории — лет сорока пяти, в очках а-ля Джон Леннон, осужденного за двойное убийство; вещал этот протестант на одном из двух официальных языков — английском. На кой хрен, думал Котик, эти знания приговоренному к пожизненному заключению? Может быть, и приговоренным к смертной казни через смертельную инъекцию выдают такой же багаж знаний? На его вопрос осужденный историк ответил утвердительно: «Да. Перед тем как предстать перед Всевышним, они обязаны сдать экзамен по истории Филиппин». Это обалдеть можно.

Котик с превеликим трудом втягивался в учебный процесс, отнимающий у него львиную долю свободного от работы времени. «Протяженность Филиппинского архипелага составляет две тысячи километров, длина береговой линии…» Интересно, какова протяженность береговой линии России?.. Эти знания загнулись на задворках его памяти. «Острова омываются Южно-Китайским, Филиппинским морями…» Балтийское, Черное, Азовское моря, Тихий и Северный Ледовитый океан… «Рельеф островов главным образом составляют горы…» Уральские горы, хребты Большого Кавказа с его венцом — Эльбрусом, Алтай, Саяны… Такие родные. А здесь горы — в крупную клетку…

«Климат тропический, муссонный, сезон дождей длится с мая по ноябрь…» Как по расписанию. У нас дожди могут зарядить в любое время года…

«Филиппины — президентская республика…»

Россия — тоже…

«Президент избирается народом сроком на шесть лет…»

Нашли чем удивить…

«Коммунистическая партия Филиппин имеет вооруженную организацию…»

Переплюнули…

«Четырнадцатый век — высадка арабов…»

Арабский десант…

А вот — испанский:

«Экспедиция Фернана Магеллана… Острова стали называться Филиппинами в честь испанского принца и короля Филиппа Второго…»

Американский:

«1898 год — начало Американского периода…»

В России самый расцвет американского периода… Да и здесь, на острове Себу, он не закончился: с крыши этого двухэтажного комплекса можно невооруженным глазом рассмотреть другой охраняемый объект — американскую военную базу.

Стоит ли ждать экстрадиции в Россию? Саше Котику там не рады. Пожизненный срок в филиппинской тюрьме для него — оптимальный вариант. Пусть мутит воду в одноименном острову проливе, в отдельно взятой тюрьме. Пусть попытается бежать из мест заключения. За попытку бегства здесь сразу вскроют смертельную ампулу…

Образование, наука, искусство…

Туризм. Пляжный — нет: десять месяцев в году пляжи мокрые. Экстремальный и спортивный, подогретые конфликтами между мусульманской и христианской общинами, — да. Адреналина хоть отбавляй. Можно привлечь побольше туристов, определив им номера в тюрьме строгого режима…

— Ты что-то перестал улыбаться, Парень.

Котик очнулся от мыслей и словно впервые услышал историка. Да, он зачастую слушал его с улыбкой, которую и не требовалось расшифровывать: на взгляд Саши, оба занимались фигней.

— Вот отсижу свое и посмеюсь.

Историк сложил на груди руки, прилег на стол, изображая мертвеца.

— Да, да, — покивал Саша. — Ты смешной малый.

Сегодня большая репетиция. Генеральный прогон флешмоба под хит Майкла Джексона…

«Привет, сосед!» Он и Джошуа обменялись однобоким приветствием. Русский первым занял умывальник. Джошуа, дожидаясь очереди, перекинул через плечо полотенце и силился вслух вспомнить, что ему снилось. Это был обычный, ничем непримечательный утренний треп, к которому Саша привык, а порой и не замечал его. Почистив зубы и смыв с раковины следы упавшей пасты, он уступил место соседу.

Позавтракав рисом с рыбой, заключенные вышли на плац. Вслед за процедурой проверки, отчасти похожей на перекличку в армейском подразделении, наступило время исправительных работ . Пожалуй, впервые за долгое время музыка Майкла Джексона резанула ухо заключенного под номером 3417. Ежедневные репетиции и частые выступления стали для него изнурительным трудом. Интерес к процессу, который поначалу захватил его и был сравним с ярким костром в ночи, погас, как будто на огонь безжалостно плеснули водой, а едкий дым от него начал выедать глаза. Даже хореограф Кейн, который отсутствовал три недели, сегодня показался Саше надломленным. Еще и потому, что Джиттербаг[3] надолго задержал на нем взгляд. Русский едва удержался от грубости…

Кейну-то что, он всегда спиной к заключенным; делай, как я, — его главный метод обучения. Несомненный лидер с одной-единственной поправкой: вольный лидер среди заключенных. Залетная птица.

— Неважное настроение?

— Что?

Саше не хотелось отвечать на этот дурацкий вопрос. Он ответил бы на него в другом месте и в другое время. Но все же решил не омрачать приподнятого, видимо, настроения «учителя танцев».

— Год торчу здесь, а такого дерьмового настроения у меня еще не было.

Кейн подмигнул ему и, приоткрыв клапан черной рубашки, дал Саше посмотреть на снимок.

Волосы у Котика зашевелились у самых корней. На фотографии были изображены два человека, на одного из которых он даже не посмотрел, — все его внимание, все нервы были направлены на Аллу… В глазах его блеснули слезы — то ли перенапряг глаза, то ли свалилось на него состояние ожидания…

Он не стал спрашивать у Кейна, откуда у него эта фотография — сам расскажет, подобрав для этого удобный момент.

— Так ты говоришь, настроение у тебя — дерьмо? — переспросил Кейн на новый лад, пряча снимок обратно в карман, и заржал как жеребец.

Раздевалкой для приглашенных артистов и труппы Кейна (обычно не больше пяти человек) служило просторное помещение на первом этаже административного здания. Помещение граничило с прачечной, в которой грохотали стиральные и швейные машины, шипели гладильные прессы. Поскольку в представлениях все чаще участвовали приглашенные звезды, а бизнес директора тюрьмы процветал, в гардеробе был установлен кондиционер, возле каждого шкафа поставлена скамейка. В гардероб Кейн вошел через служебную дверь; Саша проник туда через прачечную, в которой в этот час работала смена заключенных из шестнадцати человек. Котик сдержал эмоции, однако короткое восклицание его было переполнено переживаниями и граничило с горячностью:

— Ну, рассказывай! — И через секунду: — Ты видел ее?

— Как тебя сейчас.

Саша прислонился спиной к ящику, ощутив его холод, закрыл глаза… Временами он надеялся увидеть Аллу среди гостей; и он в частых поворотах головы отыскивал среди посетителей, находящихся по ту сторону металлической сетки, образ любимой женщины. И с каждым днем надежды его таяли. Китаец Лю из соседней камеры (срок заключения пятнадцать лет) делился с товарищами радостью: «Моя жена приехала! Я видел ее среди гостей!» Счастливчик Лю . Его маленькая радость стала большим огорчением для других, которые так и не отыскали своих близких среди гостей. И только пара-тройка китайцев да один тайванец разделили его радость. Но скоро она обгорелой кожей сползла с его лица, а сквозь нее просочилась грусть: поначалу робкая, потом мрачная, острая, и наконец — безысходная. С возвращением тебя, Лю, в клуб разбитых сердец!

— Она здесь? Она придет?

Нет, этого мало. Котик испугался своих фантастических мыслей, в которых он пересек множество границ и, оборванный, обмороженный суровыми ветрами, опаленный жгучим солнцем, упал, разбив колени о родную землю. Еще никогда она не притягивала его к себе так сильно.

Сверхчувствительность…

— Она не здесь. Она не придет, — горячо прошептал Кейн, подняв палец — внимание! Ему послышались чьи-то крадущиеся шаги. Но нет, в шуме прачечной и ровном гуле кондиционера он не мог расслышать осторожную поступь человека.

Саша на одном чутье понял, что происходит, и опередил Кейна на мгновение:

— Как вы собираетесь вытащить меня отсюда?

— Возьми-ка вот это. — Джиттербаг сунул в руку Котика сверток.

— Что в нем? — Саша спрятал его у себя на теле и скрыл рубашкой навыпуск.

В нем нет ничего металлического — это заключенный определил на ощупь и по весу, хотя мысли его рисовали стандартные атрибуты для побега: пилка по металлу, нож, может быть, пистолет, лестница из гибкого троса.

— Потренируйся с этими вещами как следует. Малейшая ошибка — и ты навсегда потеряешь шанс выбраться из тюрьмы. Тебя обвешают браслетами, ошейниками и бросят в тюрьму с заключенными, уже совершившими побег. А меня посадят на освободившееся место. Будь осторожен, брат. Как сказал твой друг: у нас одна заготовка, не запори ее. На подготовку у нас десять дней.

— Десять дней… Да я с ума сойду за это время!

— Я тоже, — с иным оттенком ответил Кейн. — А планировщик давно свихнулся.

— Карпов? Серж?

— Кто же еще? — Кейн отозвался о нем как о старом знакомом. — Ну и друзья у тебя, Саша… Да, кстати, он просил передать, что действует без поддержки. Что это означает, ты, наверное, знаешь. А теперь слушай меня внимательно. Вот что ты должен будешь сделать…

Котик нанес тональный крем на предплечье, чтобы проверить реакцию крема на кожу. Опустив рукав рубашки, он вернулся из туалета на рабочее место и включил паровой гладильный пресс. Расправив на платформе арестантскую робу, он привел пресс в действие. Вырвавшийся пар заставил его дернуть головой: ему в нос ударил едкий запах пота. Робу плохо постирали, и она сохранила запах немытого тела заключенного. Он бросил взгляд на пронумерованную корзину с бельем, закрепленную за стиральной машиной. С первой по восьмую машины обсуживал Счастливчик Лю, а на этой корзине стоял номер семь.

Забрав робу с платформы, Саша направился в отделение стирки. И первый, кто попался ему на глаза, был китаец Лю. Первым желанием Саши было сунуть непростиранную робу ему в морду: «Ты забыл отстирать дерьмо с робы». Лю — он не из робкого десятка, завяжется драка, в которую будут втянуты сторонники русского и китайца — белые и желтые. Зачинщики отправятся в карцер. Обязательные в таких случаях обыски в камере и на рабочем месте приведут к плачевным результатам.

Лю был не без глаз и заметил гневный взгляд русского. И приготовился защищаться, машинально отыскивая глазами шведов: те обязательно станут на сторону русского. Он знал мощь ударов Саши. Особенно хорош был хай-кик: нога вылетала со скоростью выкидного ножа и защититься от него было непросто.

Котик на пару мгновений закрыл глаза, остывая. Протянув робу китайцу, он демонстративно потянул носом:

— Плохо простиралась. Воняет. Забери у меня всю партию с седьмой машины.

Развернулся и пошел прочь.

В адрес Лю посыпались шутливые версии: стиральный порошок ворует, тащится от запаха мочевины…

Саша отметил на настенных часах прачечной время: прошло полчаса, пора проверять результат. Выключив гладильный пресс, он вернулся в туалет. Запершись в кабинке, он закатал рукав и внимательно рассмотрел участок кожи на руке, покрытый тональным кремом. Он был коричневым и походил на лоскут кожи, пересаженный от негра. Для полноты этого ощущения не хватало следов от хирургического шва. Котик более внимательно осмотрел этот участок. Воспалений и раздражений, а также болезненных ощущений он не заметил. Также Кейн угадал с оттенком стика. Под ним кожа Котика стала такой же темной, как у самого хореографа. Но пора возвращаться на рабочее место.

Там к нему подошел Лю и забрал корзину с непростиранным бельем. Молча. Не бросая вызова. Зародившийся было конфликт был погашен.

Котику еще раз пришлось наведаться в туалет, чтобы проверить кожу на воспаление от стика. За те полчаса, что он провел за горячим прессом и воздействием психологического напряжения, он изрядно вспотел, и от него мог шарахнуться, зажимая нос, тот же Лю. Капельки влаги, проступившие через поры, выступили поверх крема, как бы естественным путем, а не подняли его, о чем беспокоился Саша. Значит, все в порядке.

Пробный шар запущен. Впереди восемь дней упражнений по нанесению стика уже на лицо — чтобы добиться совершенства и макияж не смотрелся маской. Как будто перед ним открылась дверь, и он ступил в переход количественных изменений в качественные. Главное — добиться качества.

А теперь самое время подумать над словами Рональда. Котик не верил в Карпова как в человека всемогущего (как в человека, работающего на всемогущую организацию, — да). Если Кейн точно передал его слова (Карпов действует без поддержки, то есть не опирается на сильную руку военной разведки), то Карпов надеется только на свои силы. Если брать за основу его связи в России и странах бывшего Союза, то связи в дальнем зарубежье ассоциировались с друзьями его друзей в какой-нибудь социальной сети. И если цепочка Карпова и доползет до Филиппин, то не будет отличаться крепостью и надежностью. То есть Карпов предлагал Котику выбор — остаться в тюрьме или ухватиться за ниточку — как ненадежный, нетрастовый шанс.

Вечер следующего дня. Джошуа отправился играть в баскетбол, Саша отказался составить ему компанию. Выждав пять минут, он подошел к умывальнику, глянул на свое отражение в зеркале и приступил к макияжу. Включив воду и намылив лицо, он тщательно вымыл его, чтобы обезжирить. Насухо вытерся полотенцем, выдавил на ладонь немного крема и нанес его на лоб, щеки подбородок, шею. Мягкими круговыми движениями начал втирать его в кожу. И облик его менялся буквально на глазах. Когда он закрыл глаза и, обработав стиком веки, снова открыл их, на него смотрел совсем другой человек. Не Рональд Кейн, конечно, даже не похожий на него человек, а пока что просто чернокожий… с розовыми губами. В ход пошла помада с фиолетовым оттенком. Вот так. Совсем другое дело. Теперь руки. Еще одна порция Black Opal, и руки приобрели нужный оттенок. Саша открыл коробочку с накладными ногтями желтоватого цвета. Они были длинными, и ему еще предстояло их обработать, придав им нужную форму. А пока он сымитировал приклеивание ногтей. Последний штрих — полоска усов а-ля Эдди Мерфи. Но они не хотели держаться на губе, покрытой кремом. Это нужно учесть . Котик обезжирил верхнюю губу мыльным раствором, и только тогда полоска усов надежно закрепилась на коже. Можно даже подергать за короткие щетинки. Да, держатся крепко.

Саша еще раз придирчиво осмотрел себя в зеркале и обнаружил непрокрашенные участки у корней волос. Это не беда. Уже завтра он лишится своей шевелюры, и его голова будет выбритой, как у Джиттербага. А теперь нужно избавиться от макияжа. Саша открыл флакон с жидкостью для снятия тонального крема. Это молочко на воде, случайно попавшее ему на язык, оказалось отвратительным на вкус. Забегая вперед, Котик припомнил слова Кейна: «Оставь часть грима в своей камере, чтобы снять с меня подозрения». Да, подозрения в подготовке побега падут в первую очередь на хореографа. И Саше было необходимо максимально обезопасить его. По версии Кейна, заключенный под номером 3417, пользуясь расположением хореографа, частями похищал у него средства грима… на протяжении месяца.

Москва

Алла смотрела на приготовления Карпова в дорогу, подмечая детали. На ее взгляд, он походил на знатока за круглым столом: знал ответ на вопрос, но брал минуту на обсуждение. Он пролистал свой паспорт, как будто считал страницы, все ли они на месте. Положил его во внутренний карман пиджака, висящего на спинке стула. Перебрал наличные, убрал из бумажника лишние карты — на скидки, оставил только кредитки. Развернул и пробежал глазами какую-то бумажку, возможно, памятку, сложил ее и вернул на место. Проверил, на месте ли водительское удостоверение международного образца. Последней вещью, которой он пополнил бумажник, стала пластинка с таблетками против головной боли.

Дальше он взялся за изучение паспорта Саши Котика. Одной из главных вещей в нем сам Карпов назвал наличие въездной визы. На фото Саша выглядел… как обычно (два года тому назад он фотографировался на паспорт, и оставшиеся две фотографии Алла сохранила), таким, каким запомнила его Алла. Последний год он носил прическу — длинная челка с растрепанными кудрями, короткие виски и затылок. Саша следил за своим имиджем и за решеткой (об этом Алла могла судить по видеороликам с участием Котика), а образ его состоял всего из одного слова: ухоженность . Всегда казалось, что над его укладкой поработал мастер модного дома «Кристиан Диор». Кто стриг его там, на филиппинском острове? Может быть, заключенный «родом из подворотни»? Может быть, он безжалостно расправился с роскошной шевелюрой Саши?.. Это была вынужденная необходимость, особый пункт в плане побега, разработанном Сержем Карповым.

Все разделы его плана, с которым ознакомилась Алла, были сильными, кроме, пожалуй, одного, и касалось это внешности беглеца. Ведь после побега в ориентировках на него будет фигурировать снимок «денди». Хотя… Алла пропустила один момент: Саша уже изменил внешность, отдав свои волосы, свой имидж местному цирюльнику. Полиция Филиппин будет ориентирована на стриженного под ноль человека? На этот вопрос Карпов ответил: «Положись на меня». Он постепенно приручил Аллу, которая еще совсем недавно, спросив его, каким образом он собирается передать план побега заключенному, предупредила его: «Только не говори: я найду возможность». Ей был нужен развернутый ответ, конкретные детали, чтобы пропитаться доверием к Карпову. Тогда он ответил вопросом на вопрос, поставившим Аллу в тупик… Карпов постепенно приручил ее, может быть, даже сбил с нее спесь. Он был уверенным в себе человеком. Он давал и ей, и Саше работу. Он был правдивым, в смысле — открытым. Точнее — приоткрытым: заглянуть можно, а войти нельзя. Кое-какие детали, касающиеся его связей в военной разведке, он по понятным причинам раскрыть не мог. А хотелось бы заглянуть в него поглубже.

Алла заглянула в другую часть его жизни — личную. И с удивлением обнаружила одинокого человека в пустом прохладном доме. Одиночество его было печальным; он находился в состоянии ожидания: вот-вот объявят посадку, и он, подхватив свой багаж, поспешит к поезду. Закрытый, замкнутый человек, он, казалось Алле, приобрел семью в лице Аллы и Саши. Но печаль переметнулась в его сердце. Он привык к вечерним визитам дамы по имени Одиночество, но ждал, когда в дверь постучит другая… Он не сделал ни одного шага ей навстречу — не потому что был робок, а потому что уважал своего партнера (и сейчас не имеет смысла перемывать кости его уважения; если бы он перестал уважать Сашу, он бы оставил все как есть и не ринулся с головой в рискованное мероприятие).

Классический треугольник: двое мужчин и одна женщина. Карпов добился своего наполовину и теперь снова готовится к встрече со своим прежним состоянием. Он добровольно отказывался от Аллы в пользу Саши. Так надо было понимать грусть в его глазах. Он держал данное обещание. По-рыцарски скучновато: кто-то сохнет по твоему сердцу, ничего не делая для завоевания твоего тела, — ну и что? Ведь если потрясти за тело, то можно всколыхнуть и душу. Обменяться дыханием — тоже кое-что значит.

Саше предстоит возвращаться с группой из России, прибывшей на международную конференцию в Себу «Скажи наркотикам — нет». Встречи уже начались. Алла читала об этом в электронной прессе и невольно представляла Сашу среди гостей в Международном конференц-зале: в парике, постриженном в московском салоне; в очках с дымчатыми стеклами; в джинсах и пиджаке… Глава российской делегации задавать вопросов не станет, сказал Карпов. Так что сердце Аллы пусть успокоится. Конечно, пройти контроль в составе международной делегации, в составе которой числится и Саша, несравненно легче и надежнее, чем в составе туристической группы или в одиночку. Карпов и так сделал много. Нет, он провернул огромную работу. Он фактически указал на один из своих контактов пальцем: это глава российской делегации . Найти его фамилию оказалось проще простого. Алла зашла на сайт, созданный специально для этого мероприятия, и среди глав делегаций нашла некоего Юрия Иванова. И в лоб спросила Карпова: «Кто он? Расскажи о нем подробнее». — «Он полковник ГРУ в отставке. Курировал одно из азиатских направлений. Это все, что я могу сказать о нем». Спасибо и на этом. Многое прояснилось…

Обратный билет для Саши заказан, ему нужно будет только получить его в аэропорту Мактан.

Не слишком ли сложный план? На этот вопрос Аллы Карпов ответил цитатой из фильма «Откройте, полиция!»: «Если все упрощать, то умирать нужно прямо на кладбище». Алла отчетливо представила себе это мрачное и торжественное место. Гроб уже спущен в могилу, ей остается спуститься вниз, лечь в него и накрыться крышкой, а гробовщикам — дождаться ее смерти, и ждут они, конечно же, недолго.

Все — Карпов разложил все свои вещи и памятки по полочкам. Ему пора в дорогу. Однако…

Он сдвинул брови. Неужели обнаружил недочет в своей работе? Перехватив напряженный взгляд Аллы, он пояснил:

— Я забронировал «Фольксваген» в Себу-даунтауне на два дня. И вернуть его должен туда же. Тогда как мне следовало указать возврат машины в аэропорту. А отгонять его обратно у меня не хватит времени. Ничего, я исправлю это на месте.

Он не назвал «это» даже ошибкой. И какая это ошибка? Это все равно что запланировать чистку зубов справа налево, а сделать наоборот.

Автомобиль Карпов забронировал на свое имя, потому что бронирование для Саши вылилось бы в дополнительные трудности: покупка водительских прав, изготовление кредитной карты на имя водителя… Именно в эту машину — «Фольксваген Джетта» — и сядет Саша. Она станет для него чем-то вроде посольского автомобиля, в нем он ощутит относительную безопасность и надежду на удачный финал. К этому моменту он пройдет значительную часть пути, ориентируясь по вехам-инструкциям Карпова — Кейна. Дальше — продолжительная остановка в гибриде отель-мотель (некоторые мотели на Себу вообще предоставляют услуги бизнес-центра, спортзала), где в забронированном номере Саша приведет себя в порядок, примерит парик и озорно улыбнется своему недавно потерянному облику… Алла не могла представить его в облике негра, а если бы увидела вот сейчас, то рассмеялась бы.

Вот сейчас ей нужно поцеловать Карпова и пожелать ему пока что счастливого пути; удачи она пожелает в телефонном разговоре, когда Серж сообщит ей, что он — на месте. А потом ей нужно будет набраться терпения…

Она не железная. Скорее, оказалась сделанной из воска. Податливая в горячих руках Карпова, она приняла нужную ему форму. А теперь ей необходимо было остыть.

И все же она пожелала Карпову удачи и поцеловала его в губы. В последний, как ей хотелось верить, раз.

Она осталась одна. Как будто не зная, чем себя занять, она открыла ноутбук и вошла на официальный сайт правительства Себу. Ей показалось, она стала ближе к Саше и даже испугалась этого.

Себу. Четвертый по величине и старейший город на Филиппинах и главное европейское поселение. Еще Магеллан установил в Себу деревянный крест, и его остатки теперь вделаны в другой, черный крест из дерева тиндало. Не слишком ли мрачно?

Вот немногим посветлее. Точно посередине страницы красочные картинки с возможностью пролистать их, посмотреть видеоролики: восход на западе острова, водопад на востоке, белый песчаный пляж, ночной город, канатная дорога, провинциальная тюрьма… На этой картинке заключенные образовали круг — круг упавших навзничь людей в яркой арестантской одежде. Что он символизирует — непонятно. Может быть, это кадр из какой-нибудь постановки Рональда Кейна? Скорее всего. Но ни Кейна, ни Саши на этом снимке она не нашла. Как будто оба они совершили побег…

С домашней страницы сайта Алла перешла на так называемый губернаторский уголок и там нашла информацию, включая контакты ставшей знаменитой тюрьмы максимально строгого режима. По сути дела, она набрела на мини-страничку филиппинских застенков, что само по себе звучало диковато. Вот и-мейл директора тюрьмы Уго Рамона, а рядом… что это? Алла только что не рассмеялась. Оказывается, можно было вести переписку с художественной частью острога, как будто речь шла минимум о «малом театре». Жаль, очень жаль, что нельзя было написать хотя бы пару строк одному из заключенных…

Глава 4

Игра в ящик

Себу

Серебристый «Форд Гранада» 1976 года выпуска остановился на привычном, зарезервированном месте внешнего дворика тюрьмы, в виду контрольно-пропускного пункта и административного корпуса. Рональд Кейн вышел из машины и, прихватив с собой спортивную сумку со светоотражающими полосками, захлопнул дверцу автомобиля. Выждав несколько мгновений, Кейн ритмичным шагом перешел дорогу.

Время — 10.15. Четверть часа тому назад на КПП заступила новая смена, и продлится она до 14.00. Встречать и провожать штатного хореографа, откладывающего в корзину администрации золотые яйца, будут одни и те же лица. И этот факт, доведенный Кейном до Карпова, стал одним из важных факторов в плане побега.

Кейн был одет в черный комбинезон, застегнутый до горла, на голове короткополая шляпа, наполовину прикрывающая уши, глаза скрыты за стильными солнцезащитными очками марки Ray-Ban. Тяжелая массивная дверь, верхняя часть которой была изготовлена из толстого плексигласа, осталась позади; Кейн оказался в длинном узком коридоре, правая стена которого была глухой. Слева протянулась конторка с вооруженной охраной. Прямо — еще одна дверь, ведущая во внутренний двор тюрьмы. Кейн поставил на полку, походившую на конвейер в супермаркете, свою сумку и кивком головы поздоровался со старшим смены — низкорослым, с желтушными глазами тюремщиком. Находясь по ту сторону барьера, частично выполненного из пуленепробиваемого стекла, тот ответил доброжелательной улыбкой:

— Вы сегодня в образе, мистер Кейн?

— Стараюсь соответствовать. — Рональд развел руками. Дожидаясь осмотра багажа, он положил руку на барьер и побарабанил по его зашарканной поверхности пальцами. Его массивная, примитивная печатка с бриллиантом в один карат так или иначе обратила на себя внимание охранника. Акцентируя его внимание на отдельных деталях, Кейн, согласно плану Карпова, маскировал за ними основу .

Охранник расстегнул молнию на сумке. Кейн досадливо поморщился: он сам должен был открыть сумку, как делал это всякий раз . Обыск при входе в тюрьму принципиально отличался от обыска на выходе. В тюрьму посетитель и служащий мог пронести запрещенные предметы, как правильно заметил Карпов, а вынести — поделку какого-нибудь мастеровитого заключенного. В сумке, в отдельном пакете, лежало свежее нижнее белье, в другом — полотенце. Открыв кожаный футляр, охранник перебрал в руках обычную, на его взгляд, косметику: тональный крем, пудру, молочко; плюс дезодорант, туалетную воду. Когда обыск закончился и охранник подвинул сумку дальше по барьеру, Кейн демонстративно отключил мобильный телефон и вручил его старшему смены. Тот не стал обыскивать Кейна, с которым периодически сталкивался на КПП и видел во время репетиций и выступлений на протяжении трех лет, — он лишь спросил, не проносит ли тот с собой в тюрьму наркотики, холодное и огнестрельное оружие; получив отрицательный ответ, разрешил ему следовать дальше. Кейн дождался характерного щелчка электрического замка на двери и, открыв ее, оказался во внутреннем дворе. И — не смог сдержать свободного вздоха, как если бы отсидел свой срок и очутился по другую сторону забора. Малая часть работы осталась позади, впереди — основная, трудная, нервная, долгая, непривычная. Но Кейн был прирожденным артистом и был уверен, что справится с этой ролью; вот только не сможет сыграть этот номер на бис. Он буквально глотал адреналин, и его качество показалось ему идеальным. Ничего подобного он раньше не испытывал; ни привязанным резиновым жгутом к тарзанке, ни пристегнутым ремнями безопасности в скоростном болиде. Он вкусил наркотик исключительного качества.

Репетиция была назначена на одиннадцать часов ровно. Сейчас — десять тридцать. В эту минуту к нему должен подойти Саша.

Кейн оглянулся и прислушался. В гардеробе стояла гробовая тишина. Даже когда с ним находилось ядро его труппы, здесь было так шумно, будто раздевалку наводнили десятки артистов.

Затишье перед бурей?

К черту, к черту такие мысли!

Кейн успел переодеться. Он был в черной майке с короткими рукавами и широких штанах. Комбинезон, расстегнутый до низу, висел на плечиках в шкафу. Ключ от шкафчика уже в кармане. В руках лазерный диск с личной интерпретацией сингла Майкла Джексона «Им наплевать на нас». В первой трети композиции темп заметно замедлился, появилось больше напряжения, добавилась тяжесть. Кейн в этой доработке увидел строй усталых, израненных, но не потерявших боевого духа солдат. Вот темп снова взвинчивается, меняется рисунок танца, его характер. В общем, сегодня предстояла тяжелая работа. Гораздо труднее переделать уже готовый номер, чем поставить новый.

Рональд бросил взгляд на человека, заслонившего собой проход между двумя рядами шкафов. Он не сразу узнал в этом бритом наголо человеке Сашу. Избавившись от удлиненной челки, тот, несомненно, лишился индивидуальности; он потерял свое лицо . И ставить его рядом во время выступления… «Вот дерьмо!» — мысленно выругался Кейн. О каком выступлении он говорит накануне побега Саши?..

Котик подошел ближе и поздоровался с хореографом за руку.

— Это последняя наша с тобой беседа, — высказал сожаление Кейн. И продолжил без паузы, похлопав себя по карману брюк: — Здесь ключ от шкафчика.

«Зачем я это говорю? Я сам открою шкаф. Но черт с ним, предварительные инструкции не помешают».

— Наденешь мой комбинезон. Пакет с чистым бельем оставишь в шкафу. Когда загримируешься, я отдам тебе печатку. На КПП, когда поставишь сумку на барьер, настучи пальцами какой-нибудь ритм. Эта и другая мелочи, как сказал Карпов, отвлекут внимание охранников от неразменной монеты. На прощанье просто кивни им головой.

Оставшуюся часть инструкций Кейн давал уже на ходу.

Саша должен был запомнить следующее.

Машина Кейна — серебристый «Форд Гранада», настоящий американский, а не европейский, раритет, можно сказать, стоит на парковке во внешнем дворе тюрьмы. Дверца со стороны водителя открыта. Обычно ключи Кейн оставляет в замке зажигания, однако в этот раз он взял их с собой, они лежат в кармане комбинезона. На всякий случай запасной ключ от замка зажигания лежит под водительским ковриком…

Вооруженный пультом дистанционного управления, Кейн в очередной раз, не покидая строя, направил его на музыкальный центр. Казалось, сейчас прозвучит его голос, а в руках мелькнет дирижерская палочка: «Еще раз — с тринадцатой цифры». Он немного пожалел о том, что утяжелил «бессмертную» композицию покойного Джексона, — сейчас его желанием было взвинтить темп, довести его до версии «Классик-Парадиз», под которую нормально бежать стометровку. Ему не терпелось переделать образ солдат: он видел их словно накачанных адреналином, универсальных солдат. Потому, наверное, что у него в крови бурлил природный наркотик, вызывающий аритмию: Кейн недосчитывал удары своего сердца.

Он в центре — как всегда. Саша по левую руку от него. За спиной зрители, не заплатившие за этот прогон ни сентаво: администрация тюрьмы. Пять-шесть голов торчат в окнах; а те, кому обрыдли музыкальные эксперименты директора, сидят подальше от окон и с затычками в ушах. Но — тщетно: куски композиции проникают через каждую пору. Двадцать, тридцать раз звучит один и тот же короткий фрагмент, сводя этих людей и самих заключенных с ума. Следующий фрагмент… Следующий… Затем два фрагмента вместе, три вместе, тридцать повторений, чтобы добиться синхронности. Снова. Не получается. Сегодня Кейн близок к тому, чтобы понять этих людей, одного из которых он помиловал своей святейшей глупостью, избавляя его от страданий.

Перерыв пять минут.

Взгляды двух этих людей пересеклись.

«Не подходи ко мне. Нас не должны видеть вместе».

«Не собираюсь этого делать».

Кейн подходит к музыкальному центру, выключает его, как будто боится его перегрева, смахивает пыль с колонки… Во время выступлений здесь работает иная аппаратура, от грохота которой падают птицы с тюремного забора и вянут цветы на подоконнике в бухгалтерии: профессиональная музыкальная система от «Лоджик Систем» с сабвуферами под две тысячи ватт. Вот уж где затычки в ушах не помогут…

Кейн хлопнул в ладоши, призывая подопечных занять места согласно сценарию, включил центр, занял свое место на острие строя и нажал кнопку пульта: «Поехали!»

…Взгляд на часы: 13.20. До смены караула оставалось сорок минут. Пора. Лучше уйти раньше, чем задержаться здесь очень надолго.

— Ты все запомнил?

Этот вопрос Кейн задал Саше, когда они оказались одни в гардеробе.

— Да.

— Тогда за работу — гримируйся.

— Погоди, — остановил его Саша. — Я хочу услышать главную причину, по которой ты мне помогаешь.

— Есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Есть вещи, которые ты должен сохранить только в своем сердце. Гримируйся, — Кейн в свою очередь поторопил Сашу.

— Хочешь посмотреть, как белый раб превращается в черного господина? — Котик покачал головой. — Не получится.

Он коротким ударом в челюсть отправил физически сильного, выносливого, владеющего приемами карате танцора в глубокий нокаут. Ему не требовалось внимания со стороны (все движения он заучивал в одиночку) и уж тем более — участия: Кейн сделал свое дело, Кейн должен отдыхать.

Саша открыл соседний шкаф и, прежде чем усадить в него своего учителя и закрыть дверцу, снял у него с пальца печатку.

Беглец кинулся к умывальнику и вымылся с мылом. Вернувшись к шкафу, он насухо вытерся полотенцем, выдавил на ладонь крем… Щеки, подбородок, шея, уши, лоб, голова, руки. Кончиком полотенца он убрал крем с верхней губы и приклеил усы. Пальцы его «украсили» накладные ногти с синюшным оттенком. Застегнув на груди комбинезон, надев шляпу с короткими полями, скрыв глаза за черными очками — только тогда он занял место Рональда Кейна. И теперь, кто бы ни вошел в раздевалку, он увидит хореографа, собирающегося закрыть свой шкаф. Успел, успел, успел — барабанило в его груди сердце.

Эктор Рамон — младший брат директора тюрьмы, он же его заместитель по режиму с приставкой «арт» — потряс стриженной наголо головой, как будто в уши ему попала вода. И сделал угловатое умозаключение: сегодня он стал свидетелем того, что ему в корне не понравилось. Арт-директор собирался высказать Рональду Кейну все, что он думает по поводу его взгляда на концепцию относительно песни Майкла Джексона They don’t Care About Us. Эктор невольно сделал жест рукой, как будто искал карандаш, чтобы записать эту заумность. Как бы то ни было и как бы ни называлось, он во время репетиции, за которой по обыкновению наблюдал из окна своего просторного кабинета, не переставал изумляться: какая муха укусила Кейна? Ведь он натурально приковал к ногам заключенных гири! В каком месте он сделал эту запись, в доме, в котором понизили напряжение? Этот ремикс мог подмочить популярность первой и самой успешной версии «Им не до нас», что в целом может отразиться на популярности самого коррекционного учреждения и, соответственно, затронет финансовую сторону. Эктор Рамон представил себе сначала снежный ком, что далось ему с трудом, потом — разматывающийся клубок ниток. Он так увлекся своими мыслями и сравнениями, что не различил в затянувшейся музыкальной паузе окончание репетиции. Спохватившись, директор нажал на клавишу селекторной связи и вызвал к себе дежурного. Низкорослый и смуглый, с длинными руками, тот явился незамедлительно.

— Мне нужен Кейн. Скажи ему, чтобы он поднялся ко мне.

— Слушаюсь.

Эктор вышел вслед за офицером, пересек приемную и толкнул дверь в кабинет старшего брата. Директор тюрьмы сидел перед ворохом бумаг с видом занятого человека: все это ему нужно было прочитать и подписать. Вероятно, он даже не обратил внимания на утреннюю тягомотину, устроенную Кейном. Так что Эктор вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Саша бросил последний взгляд в зеркало, закрепленное на внутренней стороне дверцы. Ни один мускул на его неузнаваемом лице не дрогнул, когда он услышал:

— Мистер Кейн?

Как будто это отражение в зеркале позвало его по имени.

У Саши не было выбора. Закрыв дверцу шкафа и открывая себя на обозрение, он как будто шагнул на сцену и глянул в переполненный зрителями зал.

— Да?

Он узнал одного из офицеров тюрьмы по имени Луис. Директор подбирал состав из людей с испанскими корнями.

— Эктор Рамон просит вас подняться к нему.

— О’кей, — на полтона понижая голос, отозвался Котик. Он был уверен в том, что этот офицер не сможет отличить голос Кейна от любого другого, схожего по высоте; окраска звучания — темный лес для него. К тому же он по-английски разговаривал с сильным акцентом. — Я приду, как только буду готов. Спасибо.

Этим словом благодарности он отпускал дежурного, словно обязывал его вернуться к своему начальнику с докладом: «Он сейчас придет».

Прошло несколько секунд. «Неужели этот кретин получил указание сопроводить Кейна к арт-директору? Значит, на то есть причина. Веская? А по какой причине шеф вызывает своего хореографа? Сам Кейн об этом ничего не сказал. Забыл? Вряд ли. Скорее всего этот вызов — незапланированный, спонтанный. Спросить бы об этом у самого Кейна. Лишь бы он не очухался в своем ящике».

Котик развернулся, поставил ногу на скамейку и стал завязывать шнурок на ботинке.

Дежурный молча наблюдал за ним. Сколько это могло продлиться? У Саши не было времени. Через несколько минут произойдет смена караула, потеряется одна важная мелочь, одна из карт хрупкого домика, построенного Сергеем Карповым. Подтянув ногу под себя, Саша через мгновение вынес ее в сильном и резком ударе. Луис отлетел к стене и сполз по ней на пол. Из разбитого затылка потек густой ручеек крови. Затащив тело офицера в проход между шкафами, Саша подхватил сумку. Перелистав в голове, все ли он взял, он вышел из гардероба через служебную дверь.

Кейн пришел в себя быстрее, чем надеялся Котик. Тряхнув головой раз, другой, он коснулся рукой прохладной дверцы шкафа… с обратной стороны, и понял, каково заживо погребенному. Но все правильно, так и должно быть, все идет по плану. Беспокойство вызвала лишь закрытая дверца и духота в шкафу. Однако дверца подалась под легким нажимом, оповестив о себе тонким скрипом петель. Следующее касание — к припухшей скуле. У Котика хороший удар… Удара как такового Кейн не помнил, ощутил лишь его последствия: головокружение, боль, потеря времени… Русский ушел. Это чувствовалось по окружившей Кейна тишине. Значит, ушел он недавно. Успел дойти до КПП? Кейн вспомнил комплимент старшего смены: «Вы сегодня в образе». Кейн вылез из шкафа и тупо уставился на тело у своих ног. В первое мгновение ему показалось, что это Саша Котик…

Эктор Рамон наблюдал, ничего не понимая, из окна своего кабинета странную картину: Кейн своей неповторимой походкой шел к КПП. Он сотни раз видел Кейна именно со спины, наблюдая, как проходят репетиции и выступления. У него была походка атлета, которому «жмут» мышцы спины и груди, отчего его руки находились как бы на отлете. Кейн шел к выходу, это вместо того, чтобы идти в обратную сторону! Неужели Луис не успел его предупредить? Вроде бы мелочь, но она досаждала арт-директору не меньше, чем заноза в заднице. Задетый за живое дважды (один не успел, а второй его не замечал), Эктор потянулся к телефону с множеством кнопок, чтобы предупредить старшего смены — не выпускать Кейна. Ему ответил женский голос. Что за черт? Через несколько мгновений Эктор понял свою ошибку: он нажал не на ту кнопку, и на связь вышла его секретарша.

Карпов сидел на водительском кресле «Фольксвагена» и посматривал на часы. Через двадцать, максимум тридцать минут он увидит Сашу. Для него это было так очевидно, как будто он заглянул в хрустальный шар. Он вообще не думал о том, что фактически действовал наудачу в надежде на счастливый исход дела, то есть о риске. Его план строился на высшей форме психики человека — его сознания. Работая над Кейном, фактически вербуя его, он еще раз убедился в своих уникальных способностях. Мысленно он поработал и над безымянным начальником смены пропускного пункта, поставил себя на его место…

Сегодня Саша обретет свободу. В представлении Карпова ее начало лежало здесь, в нескольких кварталах от тюрьмы. Может быть, в эту минуту он буквально выходит из тюрьмы…

Карпов засек время.

Котик подошел к двери и бросил взгляд на узкое окно, расположенное на высоте полутора метров от бетонки и предназначенное в основном для обозрения подхода к КПП. Щелкнул электрический замок. Дверь чуть подалась вперед, и Саше оставалось только распахнуть ее. Едва он перешагнул металлический брус, служащий порогом, как дверь за ним закрылась. Саша оказался в узком проходе, зажатым между двумя закрытыми дверями. На миг ему показалось, он слышит свист выкачиваемого из этой камеры воздуха…

Он положил сумку на барьер и подтолкнул ее к открытому пространству этой военизированной конторки.

За время репетиции старший смены два или три раза подходил к восточному окну, выходящему на бывший плац, а ныне — театральную площадь. Его и Кейна, стоящего во главе строя, отделяло два натовских ограждения, — но даже через редкую и острую, как бритва, систему защиты он мог разглядеть волевое лицо Кейна, а точнее, в этом ему помогала внутренняя память, дорисовывающая черты хореографа: вместо размытого расстоянием носа — четкий, вместо искаженного лба — прямой; запас воспоминаний залил его бесцветные глаза краской. И сейчас произошло нечто подобное: образ Кейна мысленно дополнился его же знакомыми чертами, прикрытыми шляпой, спрятанными под очками, и процесс сохранения и воспроизведения впечатлений и деталей происходил уже на подсознательном и неконтролируемом уровне. К ним добавились другие детали, которые он отметил утром: печатка с камнем, жившая как бы отдельно от пальца (дежурный автоматически оценил ее), шляпа, очки-пилоты. Он провожал тот же самый образ, который встретил в 10 часов 15 минут. Кажется, даже отпустил какую-то реплику при этом.

— Ваш телефон, мистер Кейн. И — до свидания!

Он потянулся к пульту, и замок на внешней двери открылся.

«Администрация и охрана потеряли бдительность. Образно говоря, дверь металлическая, косяк деревянный».

Так и есть.

Котик положил мобильник в карман, подхватил сумку и сделал по-настоящему первый шаг к свободе. Ему не пришлось осаждать себя — не торопиться, а значит, не выдать себя несвойственным Кейну движениям. Он был в образе Кейна и для него это был привычный образ, как будто Джиттербаг давно начал готовить своего подопечного к побегу. Он оказался способным, талантливым учеником.

Саша толкнул дверь и вышел во внешний двор тюрьмы, не отгороженный от остального, свободного мира. Вздохнув полной грудью, он направился к серебристому «Форду». Эта американская машина выделялась среди других, современных и безликих авто на этой парковке. Саша, переложив сумку в другую руку, машинально похлопал себя по карману и на ходу вынул ключ.

«Дверца машины будет открыта».

Все так, как и говорил Кейн.

Котик сел за руль с чувством курсанта, впервые побывавшего в кресле водителя. Вставив в замок зажигания ключ, он бросил взгляд на здание КПП. В дверном проеме стоял старший смены и, глядя прямо на Сашу, энергично махал ему рукой, подзывая его. И вот его новый жест — в сторону внутреннего дворика, как предложение вернуться в тюрьму добровольно.

На пропускном пункте четверо охранников, и они могут активироваться за несколько секунд. Саша успеет отъехать на двадцать-тридцать метров, и машину его изрешетят из автоматических карабинов.

Шестицилиндровый двигатель «Форда» завелся с пол-оборота, и машина рванула с места. Старший смены покрутил у виска пальцем и пошел отчитываться перед арт-директором, висящим на проводе. Отношение к Кейну круто поменялось, и он, чувствуя резкий настрой шефа к хореографу, заготовил фразу: «Этот чокнутый Кейн умчался на своем „Форде“!»

Счастливчик Лю зашел в гардероб, и глаза у него вылезли на лоб: в шкафу с открытой дверцей сидел «мистер Кейн», у его ног расположился дежурный Луис. Когда Кейн убрал руку от лица, китаец увидел гематому на его челюсти, и она показалась Лю страшнее, чем рана на голове офицера. Кейн прохрипел слова помощи и буквально откинулся в ящик. Лю метнулся к служебному выходу из гардероба. Через две минуты в тюрьме взвыла сирена — как во время мятежа 2004 года… Эктор Рамон гонял желваки, докладывая в полицейское управление о ЧП, и думал о цикличности: все в этой жизни повторяется. Его старший брат не двинулся с места, как будто побег заключенного для него был делом обычным.

Саша действовал строго по плану. Бросив машину напротив бара «Седьмая миля» и дождавшись зеленого света, перешел дорогу.

Никуда не поворачивать, только прямо. Среди припаркованных автомобилей искать «Фольксваген Джетту» с защитной шторкой на задних окнах. Вот он. Стекло со стороны водителя опущено, чья-то высунутая из окна рука выбивает на дверце барабанную дробь.

Шоферская привычка. Саша нервно улыбнулся, подходя к «Фольксвагену» с правой стороны. Но он не был бы собой, если бы сел в машину, не проверившись. Он прошел мимо. В машине только один человек — Карпов или нет, разглядеть помешали шторки на задних окнах. Но если против него работает группа, остальные ее члены могли расположиться под зеленым навесом этого кафе или на открытой веранде другого, что напротив. Его взгляд цеплялся за каждого, выискивая в нем черты, жесты, неосторожный взгляд противника, и эта его осторожность, казалось, была беспочвенной. Однако ему было что терять — свободу, пусть даже на враждебном, перенаселенном острове. Он пытался учуять опасность, но ее перебивал удушающий запах свободы.

Он вернулся к «Фольксвагену». Вернулся бы в любом случае: стик на его коже начал таять, как мороженое на жаре. Он представил себе лошадь, которая превращалась в зебру. До машины оставался только один шаг, и в этот миг Саша увидел человека, который пристально наблюдал за ним; он буквально впился в него глазами, он ждал… когда беглец откроет дверцу автомобиля. А в нем Карпов — только теперь Котик сумел отчетливо разглядеть водителя за рулем. «Вот оно что, вот оно что», — запульсировало у него в висках. Заговор раскрыт, и задача полиции — взять всех членов этой операции с поличным. Как только Котик сядет в машину, этот человек с красочным проспектом в руках отдаст команду группе захвата. Саша видит продолжение той атаки на него, начатой в подвале тюрьмы год назад. Тогда он не назвал имени Карпова, сейчас оно известно американцам, однако они хотят взять обоих русских с поличным: куратор спасает своего агента, этакий Роберт Редфорд в «Шпионских играх»… А может, Саша действительно перегрузил себя? Но лучше перегрузить, чем недогрузить. Необходимо еще раз провериться. Время пока терпит. В крайнем случае он встретится с Карповым в мотеле — как запасной вариант, правда, сопряженный с опасностью: Саше придется самому добираться до мотеля, разгримировавшись. Проклятый стик, вынесший его на свободу, сейчас предательски таял.

Он прошел мимо немецкой машины и сделал то, чего противник от него не ожидал, и фактически выдал себя: он резко обернулся. Он увидел рацию в руках человека европейской внешности. Их взгляды пересеклись.

Все. Конец. «Недолго мучилась старушка…» — в нервном возбуждении скрипнул зубками Котик. Он поставил перед собой другую задачу: увести противника подальше от «эвакуатора» — так обычно спецслужбы называют человека или группу людей на завершающей стадии операции. Нет, Карпова им не взять. Они знают его в лицо, знают марку машины и ждут контакта. «Ничего у вас не получится, ребята». Уже не получилось. Котик успел пройти половину квартала. Путь ему преградили двое в штатском. Рядом резко затормозил джип. Дверца раскрылась, и беглеца втолкнули в салон. Он не сопротивлялся — бесполезно.

Он оказался зажатым с двух сторон, и оба его соседа — европейской внешности. Что за черт? Куда делись тагалы — эти буквально «живущие у воды», себуано, населяющие филиппинские острова? Даже водитель, лицо которого Котик увидел в панорамном зеркале, был европейцем. Он ехал быстро, ловко перестраиваясь в нужный ему ряд, бросая короткий взгляд в зеркала заднего вида, как будто отрывался от погони . Котик многое бы отдал за то, чтобы за рулем сидел Серж Карпов, изучивший необходимый для конкретной работы маршрут.

Также он хорошо разглядел пассажира на переднем сиденье: аккуратный бритый затылок, ровные виски, нос с едва приметной горбинкой, тяжелая, выступающая вперед челюсть, и охарактеризовал его коротко — породистый мужик. Он на ломаном русском сделал попытку успокоить беглеца:

— Не переживайте. Все будет о’кей.

— Куда мы едем?

— Мы уже приехали.

Карпов снова отметил время. Набрав номер Аллы (на звонок она ответила моментально), он сказал:

— Время вышло. Он не пришел.

— Что это значит?

— Не знаю. Я не видел его, понимаешь? Не видел! Я представлял его таким, каким он был год назад: счастливым и румяным! Я узнал бы его и в тысячной толпе. Мне как собаке сунули под нос какую-то вещь и сказали: «Ищи негра!» Вот если бы просто сказали «ищи»… Я не мог избавиться от его настоящего образа, как ты не понимаешь! Могу сказать только одно: я его не видел.

— Но это твоя идея, твой план. Не психуй.

— Да, прости. Жду еще полчаса. Отбой.

Он захлопнул дверцу «Фольксвагена», зачем-то поднял и снова опустил стекло со стороны водителя.

Джип проскочил знак «Въезд запрещен», впереди обозначился другой, в виде щита; свет фар скользнул по светоотражающей надписи: «Военный объект. Проезд только по пропускам». На этой дороге, с двух сторон ограниченной желтой сплошной полосой, не было ни одного автомобиля. Плавный поворот, в который на большой скорости, на грани вылета с дороги вписался джип, и над стеной деревьев показался флагшток стоящего на рейде десантного корабля. Котик сбросил внутреннее напряжение, когда шлагбаум за машиной опустился. А вот сейчас перед ней гостеприимно открылись ворота американской военной базы. О чем ровно, без намека на насмешку, беглецу сообщил пассажир.

Машина остановилась напротив штаба. К ней тотчас подоспели двое вооруженных морпехов. Котик ступил на плац базы и посмотрел в сторону тюрьмы. Получилось, что он сменил одну тюрьму на другую. Губы его дрогнули, когда он послал проклятья в адрес Кейна:

— Иуда.

Вот главная причина, по которой Кейн помогал Саше: его связь с американскими военными, для которых он ставил тут флешмоб, и «эпическая» преданность своей стране.

Иуда.

Он вложил в это слово иной смысл: лицемер. Кейн оказался человеком с двумя лицами. Сейчас подобие его кожи сползало с лица и рук Котика.

Директор тюрьмы снял трубку трезвонившего телефона:

— Да?

— Он на базе. Мы привезли его.

— Хорошо.

«Удивительно, просто удивительно». Побег удался. Уго Рамон не стал вмешиваться в процесс, потому что никто, кроме него, не знал о побеге. Даже его вечно нервный брат находился в неведении. Уго Рамон ждал тревожного звонка из КПП: «Задержан заключенный под номером 3417». Но нет. Охрана прохлопала ушами. Надо делать выводы.

Уго Рамон перевел взгляд на Кейна. Хореограф сидел напротив, прижимая к скуле пакет со льдом.

— Вот так, мистер Кейн, вот так.

Карпов позвонил Алле через сорок минут, нервно постукивая по баранке «Фольксвагена».

— В этом районе находиться опасно: полицейские проверяют каждого… По всей видимости, Саша бежал. Но где он, черт возьми!

Еще один звонок Алле — через час ровно.

— Я еду в мотель. Может быть, он явится туда.

Звонок из мотеля:

— Его здесь нет. Смотрю новости по телевизору. Тема одна: побег из тюрьмы строго режима. Имя Саши Котика теперь знает каждая филиппинская собака, черт бы его побрал!

Звонок из аэропорта:

— Он не пришел. Наша делегация выстроилась у терминала.

На этот раз Алла сорвалась на него:

— Ты предатель! Ты бросил его!

Карпов осадил ее одной фразой:

— Ради тебя, что ли? — И продолжил, дав ей осмыслить сказанное: — Не пори горячку. Нам всем нужно успокоиться. Хотя бы тем, что мы сумели сдвинуть камень с места: Саша бежал . Он на свободе. Нет, это не место такое — ты давай не язви! Будем надеяться на лучшее. Я не могу остаться на острове, я вылетаю запланированным рейсом. Я дал инструкции Кейну. Кейн единственный человек на острове, к которому Саша может обратиться за помощью. Хотя сейчас я не исключаю других его связей — через заключенных. Возможно, Саша отсиживается у родственников какого-нибудь заключенного, с которым он сблизился во время отсидки. Но это означает, что в планы операции он посвятил этого з-заключенного, — невольно заикнулся Карпов. — Он, черт возьми, отступил от плана! И где ты видишь мою вину?!

Стерва!

Он разорвал связь, и в его голове родился образ порванной на груди рубашки. Потом он подошел к конторке фирмы по прокату машин и усталым голосом сказал, в каком именно месте он оставил «Фольксваген».

Последнее, что он сделал, — это вырвал первую страницу заграничного паспорта, с которой на него смотрел его бывший партнер.

Глава 5

Верьте мне

Специальный агент Эшли Смит прилетела в Манилу из Вашингтона на «Боинге-747» авиакомпании «Дельта-Эйрлайнс», проведя в пути в общей сложности двадцать два часа. Однако перелеты ее на этом не закончились: Эшли пришлось сесть на борт аэробуса филиппинской авиакомпании и совершить полуторачасовое путешествие из столицы Филиппин в Себу. В аэропорту Мактан ее встречал капитан ВМФ Ронни Сайкс — высокий, рыжеватый заместитель командира базы, одетый в летнюю — синюю с белым — форму. Он простодушно присвистнул, увидев женщину.

— Я подумал, Эшли Смит — мужчина.

— Разочарованы?

— О нет, нет, — он быстро покачал головой.

Наконец они обменялись рукопожатиями и направились к машине. Слава богу, не «Хаммер», подумала Эшли, не питавшая любви к этим военным громадинам, а компактный «Рэнглер Си-Джей» цвета хаки. Сайкс дежурно поинтересовался, как прошел перелет, — Смит, усаживаясь на удобное сиденье джипа, ответила, что даже устала считать перелеты и вообще устала — в глобальном смысле этого слова.

— Впервые на Филиппинах? — Сайкс тронул машину с места.

— Да, — вздохнула Эшли. — А вы давно здесь торчите?

— Четвертый год. И пока всем доволен.

Интересно, подумала Смит, что имел в виду этот капитан под комбинацией «доволен всем»? Доволен целиком островом, полным ресторанов, баров, ночных клубов, торговых центров? А может быть, «все» для него — это «особый» филиппинский секс? (Эшли отметила, что на ее стройные, хотя и чуть полноватые ноги он пялился взглядом специалиста-оценщика.) Как говорят, секс здесь самый устойчивый в мире. Половое влечение ведет сюда престарелых толстосумов из Европы и Северной Америки. И расцвету проституции послужили предшественники Сайкса с иностранных военных баз. Или «все» — это нашумевшая филиппинская медицина? Или все вместе взятое, включая острую филиппинскую кухню? «Если он предложит мне отобедать рыбой, рисом, овощами, провериться у хиллера и заглянуть в „дом пламени“, я закричу „нет“!»

Эшли улыбнулась своим взбудораженным мыслям. Сайкс увидел это и тоже растянул суховатые, обветренные губы в улыбке.

— Начальник базы сейчас в отпуске, в Штатах. Так что я за него, — в скаутском стиле доложил Сайкс.

«Меня это устраивает», — подумала Смит, но ответила немного по-другому:

— Так даже лучше. — Она заложила в эту фразу скрытый комплимент — как предпочтение капитана его начальнику.

По дороге к базе они говорили о дайвинге, праздниках. Сайкс не поинтересовался погодой в Москве или Вашингтоне. Почему — ответ на этот вопрос родился в просившихся на отдых мозгах Эшли, когда «Рэнглер» въехал на территорию военно-морской базы: Сайкс не знал, из какого именно города прилетела в Себу представитель ЦРУ, а в лоб спросить — у него хватило такта. Он не был любопытен, и эта сторона замначальника базы Смит устраивала.

Ей понравилась комната, в которой ее поселили. Она была больше того пространства в самолете, ограниченного с разных сторон — подлокотником и спинкой соседних кресел, иллюминатором и проходом, — и это было главное. Эшли бросила дорожную сумку на стул, а осточертевшие туфли на пол, растянулась на кровати с твердым каркасом. Почувствовала каждый позвонок, вставший, как ей показалось, на место. Удивительно, подумала она, почему люди, и она в их числе, предпочитают нормальному волосяному матрасу мягкие перины, водяные подстилки?.. Это все равно что ходить с неправильным прикусом. И Эшли во второй раз за последнее время уделила внимание своей челюсти: выдвинула ее так, что она перекрыла зубы верхней.

Она попросила у Сайкса полчаса на отдых, дословно: «Не беспокойте меня в течение получаса». Что означало следующее: ровно через тридцать минут Сайкс побеспокоит ее, стукнув в дверь.

Жесткая кровать, стул, тумбочка, стол, единственное окно в комнате — все это знакомо Эшли. Она начинала службу на передовой военно-морской базе в Апре, расположенной на западном побережье острова Гуама[4]. Рядовая Эшли Смит обслуживала причал «К», служащий для погрузки боеприпасов и расположенный на юго-западной стороне Внешней Гавани. Через год службы на острове Эшли сблизилась с офицером военно-морской разведки США — стала его любовницей, и тот предложил ей поступить в спецшколу. По окончании «академии» в Мэриленде она приказом директора ВМР была назначена сотрудником в Центр экспертизы: занималась анализом акустической информации подводных систем оружия — ПСО и консультировала по этим вопросам агентов ЦРУ. Как это принято называть — ее заметили, и вскоре она стала сотрудником Центрального разведывательного управления. Аналитические способности могут завести далеко — в этом Эшли Смит убедилась, оказавшись в Москве. Являясь сотрудником военного атташата, она, в частности, курировала уход за воинскими захоронениями своей страны, и эта дипломатическая обязанность была ее прикрытием.

Эшли провалилась в глубокий сон и проснулась за мгновение до того, как костяшки пальцев Сайкса ударили в дверь. Ей даже показалось — она увидела во сне этот короткий фрагмент, как будто дух ее охранял покой ее же бренного тела.

— Войдите, — разрешила она, не вставая с кровати. Ей отчего-то захотелось еще раз услышать наивный присвист капитана, малость похожего на американского актера Чеви Чейза.

Она могла услышать двойной свист: капитан явился не один, он пропустил вперед дежурного морпеха с подносом. «А вот это неплохо совсем», — бросила Смит, угостившись бутербродом с копченой рыбой и кофе.

— Где вы содержите беглеца? — поинтересовалась она, вытирая губы бумажной салфеткой.

— В этом же здании, в конце коридора. Он находится под круглосуточным наблюдением.

— Кстати, о наблюдениях. Врач его проверил? Он здоров?

— Как бык, — дал исчерпывающий ответ Сайкс, подыграв себе бровями.

— Приведите его ко мне. Посмотрим на него.

Капитан кивнул и вышел из комнаты. Он не сказал «слушаюсь» и не добавил «мэм». Исполнительность этого упрямого человека не могла стеснить ни Эшли Смит, ни любого другого на ее месте. Вообще, с такими людьми работать проще, чем с точными и послушными, — в том плане, что последние достанут своим рвением. И если представить себе коллектив, охваченный крайним усердием…

Развитие этой мысли, рожденной в ожидании, было прервано очередным стуком в дверь и повторным «войдите».

В комнату вошли два человека. Сайкс, открыв дверь пошире, позволил Эшли разглядеть широкоплечего, вооруженного морпеха за ней и вышел. Эшли Смит и Саша Котик остались одни.

Смит несколько мгновений ощупывала беглеца взглядом, словно не верила в то, что стоящий перед ней человек в униформе, предназначенной для ношения во время службы в расположении, — русский. Ему была к лицу оливковая майка, камуфлированные штаны и замшевые коричневые ботинки.

— Прошу! — Смит жестом усадила гостя за стол. Сама осталась сидеть на кровати, чуть ближе подвинувшись к собеседнику. — Давайте знакомиться, — продолжала она по-русски, демонстрируя отличное произношение. — Меня зовут Эшли. Как прошло мероприятие, организованное нами?

— Нормально.

— Правда? А мне доложили, что на ура.

С другой стороны, хвалиться особо нечем. Русского привезли на базу, где он получил полный пансион, включая круглосуточную охрану. Единственное неудобство — это его как бы подвешенное состояние: «А что дальше?»

Поблизости от тюрьмы дислоцировалась военно-морская база США, — этот момент и стал ключевым в планировании простенькой операции, получившей такое же незатейливое название «Эскорт».

Эшли подняла жалюзи, не вставая с кровати. За высоким забором были видны верхние палубы десантного корабля, вертолет на его корме, антенны РЛС. Рядом еще один корабль, стоящий на якоре.

— Одна операция завершена, на носу другая — возвращение домой, — продолжала Смит, опуская жалюзи. — Впереди трудная работа: паспортный, визовый, таможенный контроль здесь и там. — Она раскрутила воображаемый глобус и остановила его, ткнув пальцем в центр России. — Переход двух границ — серьезное и рискованное занятие. Другого варианта нет. На военном корабле или вертолете мы вас к месту работы доставить не сможем.

Котик молчал. Смит была вынуждена спросить:

— Вы меня понимаете?

— Да.

— Вы — наш должник, это вам ясно? Однако у вас есть выбор: вы снова сможете любоваться гаванью с крыши тюремного барака. Перейдем на «ты»?

Котик кивнул: можно.

— Какую работу ты мне предлагаешь?

— Для тебя — привычную. Подробности получишь в Москве.

— У Кейна? — съязвил Саша. — Давно он работает на вашу контору?

— Может быть, когда-нибудь он и ответит тебе. Но не будем тянуть кота за хвост, — поторопила себя Эшли. Зубы у нее заныли от одной только мысли о предстоящем перелете с одного острова на другой, из столицы островного государства в материковое. Она многое бы отдала за неторопливое плавание… даже третьим классом, под убаюкивающий шум машины. Она поторопила себя, невольно приблизив время посадки на борт аэробуса. Но это означало, что и в Москве она окажется на день или на два раньше. Здесь, на военно-морской базе, она не почувствовала себя как дома — хотя атмосфера была привычной. Дело в том, что это «полузабытое старое» — пройденный этап, местами интересный, местами скучный. Ей достаточно было одним глазком взглянуть на эту базу, чтобы погасить хилый огонек ностальгии. И то — жалкое подобие тоски явилось в тот момент, когда она оказалась на базе, что называется, по месту. Круг замкнулся.

— Ты, я слышала, на этом острове стал артистом.

— Как и каждый из полутора тысяч заключенных в тюрьме. Я стал артистом благодаря коррекционной программе.

— Знаю, знаю. Я тебе толкую о твоих же сценических способностях. Которые во всей красе проявились во время побега.

— У меня был достойный учитель.

— Да забудь ты Кейна! «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

Саша удивленно приподнял бровь: те же самые слова из пьесы Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» он вспомнил в день побега, в ту самую минуту, когда отправил «учителя танцев» в нокаут.

— Если я откажусь работать на вас…

— Ты не откажешься, — заверила его Смит. — Когда ты окажешься в России, ты, конечно, освободишься от нашего контроля. Но он нам ни к чему. Россия для тебя — размером с колпак. Осторожность, четкость, разумность — вот три кита, на которых ты будешь опираться. Шаг в сторону, и… церемониться с тобой не станут. А если что-то не понравится мне лично, я устрою, как говорите вы, русские, подлянку: позвоню куда нужно и скажу всего два слова: «Котик в России».

— Могу я узнать имя клиента? Обычно деловой разговор со мной начинался с имени: вот его ты должен убрать.

— Ты узнаешь имя клиента в Москве. Ты торопишься, я вижу. Не стоит. У нас впереди не одна беседа. Тебе предстоит усвоить немало инструкций и положений. Встретимся через час.

Котик встал и подошел к двери. На пороге он обернулся… но так и не задал вопрос, беспокоивший его. А Смит в очередной раз «приравняла» его к элите ВМФ — морскому пехотинцу. И в отличие от Котика не стала сдерживать своего любопытства:

— При каких обстоятельствах ты первый раз убил человека?

— Я выполнял боевое задание в Ингушетии.

— Расскажи подробнее.

— В это трудно поверить, но… я пожалел дом, в котором забаррикадировались боевики…

Было видно, что каждый кирпич в нем уложен с любовью. Как будто его строил отец Котика, а сын помогал ему. Это трудно объяснить. К тому же руководитель операции получил предписание взять одного из бандитов живым. Котик подошел к командиру взвода: «Разрешите мне». — «Разрешить что?» На него он даже не посмотрел: пялился в бинокль на окна дома. Когда Котик ему растолковал, что вместе с товарищем «попытаются скрытно проникнуть в адрес и произвести захват одного из боевиков», он как-то быстро согласился и тут же предупредил: «Как только вы окажетесь по ту сторону забора, за вами никого не будет. Это понятно?» Саша и его напарник понимали, что там они окажутся без поддержки, а если запросят ее, то выстрел танка погребет их под обломками, шквальный пулеметный огонь изрешетит и боевиков, и разведчиков. Получив сверху разрешение на проведение вылазки силами двух бойцов, командир распределил состав на несколько подгрупп: снайперы и пулеметчики обеспечивали безопасное проникновение пары на объект, ну и так далее. Ключевым моментом тут стала незапертая входная дверь. В бинокль Котик сумел разглядеть небольшую щель между ней и коробкой. Видимо, боевики не теряли надежды выбраться из огненного котла. Так что им ничего не нужно было выламывать и сносить с петель. По оперативным данным, боевиков было двое, но их могло оказаться больше. Одеты бойцы были не по штату: без разгрузок, шлемов, которые только стесняли оперативное проникновение, обуты в кеды, вооружены АПБ — бесшумным вариантом «стечкина». Дверь даже не скрипнула, и они с другом просочились внутрь. Обследовав восточную и южную часть первого этажа, они спустились в подвал. Там-то и натолкнулись на боевика. Он расширял подвальное окно, расшатывая кирпичи ломиком. Его напарник в это время вел огонь из автомата на втором этаже. Используя фактор неожиданности, бойцы навалились на боевика, оглушив его, и связали. Товарищ Котика остался с ним, а сам Котик поднялся на второй этаж. Форсированные очереди из автомата выдали местоположение боевика. Котик появился у него за спиной в тот момент, когда он опускал «абакан», чтобы дать очередь из «калаша»; калибр другой, звук выстрела другой, так что он достаточно умело вводил группу спецназа в заблуждение, имитируя двух стрелков, отстреливаясь иногда с двух рук разом. Вооруженный, он представлял для Котика смертельную угрозу, так что мыслей взять его живым у него не возникло. Предчувствуя опасность, боевик повернул голову в сторону спецназовца, а мгновением позже — вскинул автомат для выстрела. Котик опередил его и отстрелял из «стечкина» ему точно в голову.

— Я смотрел ему в глаза и не видел в них ничего человеческого. Хотя часом ранее во мне проснулась жалость к жилищу, в котором окопались двое бандитов, — закончил Котик свой рассказ.

Эшли с минуту молчала.

— Ты забрал жизнь незнакомого тебе человека. Что ты чувствовал?

— То, что я забрал ее по праву. Как если бы когда-то сам дал ее этому человеку. Это трудно объяснить.

— Понимаю, — покивала Смит. — Ты говоришь о справедливости.

Ровно через час она продолжила опрос своего подопечного. Она не требовала абсолютной точности в ответах на поставленные ею вопросы и с пониманием, казалось, относилась к пропускам — это когда Котик или пожимал плечами, или качал головой, так или иначе отказываясь отвечать (в какой-то степени сама Эшли неточно выстраивала вопрос на русском языке).

— Ты не думал о карьере военного?

— Меня к этому шагу подтолкнул ротный.

— Ротный? А, командир роты, понимаю. И?..

— Я получил рекомендательные письма, характеристики из воинской части и приобщил их к заявлению, которое подал в военкомат. В результате рассмотрения моего рапорта я прошел отбор. Потом прибыл в военное училище, прошел медкомиссию, физподготовку, сдал психологический тест, сдал экзамены, прошел собеседование со специалистом по профотбору. В итоге я не обнаружил своей фамилии в списке зачисленных в училище. В ректорате мне сказали, что конкурс был большой. Я сгорал со стыда, когда сделал намек на боевую спецоперацию: разве она не пошла мне в зачет? Мне ответили, что к ней не помешала бы медаль. Я не сдался и решил поступать на следующий год. Я работал и учился — в смысле занимался самообразованием, увлекся спортивными танцами. В апреле снова подал заявление, прошел отбор, но снова не прошел по конкурсу. Я потерпел второе кряду поражение, и оно выбило меня из военной колеи. Так мне казалось. Но в тот «день поражения» мне повстречался один человек. Он был старше меня, и представился он офицером военной разведки. Он и перевернул мое представление о работе этого ведомства. Он дал мне больше, чем все педагоги военного училища.

— Назови имя этого человека.

— В обмен на адрес твоей семьи.

И Котик посмотрел на Эшли так, как смотрел на убитого им боевика — так расшифровала его холодный взгляд сама Смит.

— Закроем эту тему, — сказала она тоном «вернемся к ней позже». — Расскажи о твоей личной жизни. Ты планировал семью? У тебя была женщина, с которой ты…

«Пока смерть не разлучит вас».

Котик был готов повторить эти слова за священником, давая клятву верности и наплевав на ее устаревшую форму: верность в нынешнем мире не в почете (модерновый мир развешивает баннеры «Свобода без уз и обязательств»). Он отталкивался от обратного — от измены и предательства, которые убивают все, к чему прикоснутся.

«В богатстве и бедности».

«Лучше блюдо зелени, и при нем любовь, нежели откормленный бык, и при нем ненависть».

— Да, мне посчастливилось встретить женщину. Она сказала мне: «Гуляй, пока молодой». Die Another Day («Умри, но не сейчас»), — он постарался довести смысл фразы по-английски и в более понятном для американки ключе.

— Она была старше тебя? На пять… семь… десять лет? — надеясь, что в одной из пауз Саша утвердительно кивнет, гадала Смит.

— Она была старше на целую жизнь.

— Закроем и эту тему, — покивала Эшли, видя нежелание Котика распространяться о личном.

«Она была старше тебя?» Эшли скорчила гримасу. Она могла напороться на ответ: «Вашего возраста». Про себя она говорила, что вступила в пору самого сочного возраста — хоть отжимай. В этом году ей исполнилось тридцать семь. Пусть бы ей исполнилось сорок — неважно. Ее подопечный был моложе, и она невольно старалась выглядеть моложе, чем на самом деле, как если бы вставала на цыпочки, подтягиваясь к более высокому, сравнила она, отбрасывая мысль о том, что невольно тянулась к нему. Была бы она еще старше — шестьдесят, например, она бы выглядела молодящейся старухой. А так…

Она подошла к зеркалу и ужаснулась. Волосы сальные, как будто за обедом ей не подали салфетку и она вытирала руки о голову. «А ведь я только вчера принимала душ». Точнее — позавчера. Это много, целая вечность. Это все равно что вчера брызнуться дезодорантом и вчера же почистить зубы. Maintain one’s reputation — ей нужно было держать марку. Она — офицер в самом широком смысле этого слова: имела воинское и специальное звание, являлась заметной фигурой, представляла управление. И вот все это с немытыми волосами.

Распаковав багаж, она сложила в пакет банные принадлежности и, сунув ноги в тапочки, вышла в коридор. И там столкнулась с дежурным: громадным, под два метра морским пехотинцем.

— Где тут у вас душ?

— В конце коридора, направо. — И быстро добавил: — Мужской душ.

— Вот поэтому ты и пойдешь со мной. Подежуришь у двери.

Сайкс сказал ей: «Я подумал, Эшли Смит — мужчина». Поэтому подготовились соответственно. Но и не разочаровались. Эшли стояла под упругими струями «мужского» душа, поднимая голову, опуская, поворачивая из стороны в сторону, как будто делала утреннюю зарядку. Она пробыла в душе долго, не меньше двадцати минут. Немного пожалела дежурного морпеха: тот устал ждать. Но теперь хоть избавился от желания заглянуть в душ.

Еще одна душная ночь — так казалось Котику, потому что место его бывшего заточения было в зоне видимости. К груди подкатила тошнота. Саша сел в кровати и коснулся холодного лба. Пальцы подрагивали. Через минуту его колотило, как при лихорадке, сопровождающейся жаром и ознобом. Жар — в тюрьме, озноб — в военном бараке, оборудованном кондиционером. Почувствуйте разницу.

Он почувствовал нечто другое — связь с заключенным под номером 2711: им был его сосед по камере Джошуа. Он тоже не спит. Все его мысли о беглеце: как он, что с ним, довел ли он до конца рискованное мероприятие. Джошуа отсидел семь лет, впереди всего год, срок, который можно переждать на одной ноге. Саша стал четвертым его соседом, и с каждым чернокожий заключенный делился своими отчасти безумными, отчасти блаженными грезами: «Выйду на свободу, поселюсь в „Либертаде“ в номере 2711. Наутро оставлю этот номер, и за моей спиной хлопнет негромко дверь с этой табличкой».

Несомненно, что-то ценное было в его словах. По-русски говоря, он хотел «пошить костюм с отливом и махнуть в Ялту» ; он мечтал купить автомобиль с магнитофоном… Все заключенные мечтали об этом.

Саша мерил шагами комнату и словно убеждал себя принять предложение американского разведчика в юбке. Главное для него — снова оказаться дома, а дальше — «посмотрим».

Его выдернули для беседы с Эшли Смит, как на допрос в тюрьме. Котик сполоснул лицо холодной водой и в сопровождении пехотинцев прошел в комнату американки.

— Ты причесалась по-новому. — Такие вещи он замечал с ходу.

— Угу, — откликнулась Эшли на своеобразный комплимент. — Присаживайся.

Она была в серой майке и тренировочных штанах — в общем и целом похожа на астронавта, сидела, поджав под себя ноги, на прежнем месте.

— Как вы собираетесь переправить меня в Россию?

Эшли невольно передразнила Сайкса: присвистнула, сопроводив это простодушным взглядом. Парень торопится и, надо сказать, понять его можно.

— Мы собираемся ослабить контроль в аэропорту Манилы, — ответила она. — Доставить тебя в столицу Филиппин для нас труда не составит. Оттуда тебе предстоит полуторачасовое путешествие в Гонконг… — Смит припомнила короткий, час с небольшим, собственный перелет на аэробусе «А-320» авиакомпании «Себу Пасифик», правда, не из Гонконга, а из Манилы в Себу. — И уже из Гонконга ты вылетишь в Москву. Звучит заманчиво, правда?

Его глаза ей показались глубокими, как горные озера. И вот сейчас они оживились, как будто по водной глади пробежался свежий ветерок.

Она не могла сравнивать его с «персонажем из флешмоба»: там он был совсем другим, безликим. Можно было отметить его спортивную фигуру, пластичность, его мастерство, как он одет (а одет он был, как и остальные мобберы). Надо сказать, Эшли долго находилась под впечатлением клипа: громкая музыка, четкий ритм, милитаристический северокорейский перформанс. Вот он, Саша Котик, второй справа… Он подстригся, но в представлении Эшли — как будто снял парик, избавившись от поднадоевшего, может быть, образа. Он стал самим собой здесь, на американской военно-морской базе и в компании сотрудницы разведывательного управления. Гримасы судьбы.

— Как вы собираетесь ослабить контроль в Маниле?

Куда он торопится? И почему режет это английское you, уходя от простого общения к официальному?

— К тому времени ты будешь официально признан мертвым. — Эшли кивнула в никуда. — Военные моряки частенько обнаруживают на песчаной косе утопленников: туристы, местные жители. Зачастую трупы обезображены до неузнаваемости: морская вода, рыбы, песок, солнце делают свое дело. Нам останется одеть труп в одежду, в которой ты сбежал из тюрьмы, и сообщить о находке местным властям. Кейн опознает свою одежду, на этом идентификация беглеца завершится.

— Директор тюрьмы не дурак. Если в его голове…

— Я знаю, что он не дурак, — оборвала американка. — Но если на минуту представить, что в его голове зародится подозрение, он постарается забыть о нем и официально заявит: «Инцидент исчерпан». Он постарается из минусов сделать плюсы: побег ведет только к одному — к смерти. — Она взяла паузу. — Но тебе не стоит беспокоиться: Рамон знал о твоем побеге. Только он один. По нашей просьбе он закрыл глаза на побег.

— И он считает его неудавшимся, да? Вы-то сами верите в то, во что верит он: что я мертв?

Эшли быстро сменила тему:

— Кстати, теперь мы будем видеться реже. Во всяком случае, в коридоре вряд ли столкнемся.

— Понимаю: ты переселяешься в другой корпус.

Она чуть придвинулась к нему и развела руки в стороны, как чайка перед взлетом:

— От тебя ничего не скроешь. Никакой интриги… — Эшли приняла прежнее положение. — Не обращай на меня внимания. Я пытаюсь приноровиться к тебе — и даже этого от тебя не скрываю. Мне интересно. И ты мне интересен, не скрою. Я что-то приобретаю в беседе с тобой, что, несомненно, пригодится мне в будущем. Понимаешь, одно дело изучить человека по материалам, другое — изучить его самого. Две большие разницы, так, кажется. Сменим тему. Ты когда-нибудь мечтал уехать за границу?

— Для меня заграница — это загородный дом, роскошный сад, пешие и велосипедные прогулки, пони и ослики в чистой конюшне, раскованное общение в маленьких магазинах и кафе, масса других вещей и возможностей, недосягаемых или даже невообразимых в России. Я ответил на твой вопрос?

Эшли пожала плечами.

— Ну, это штамп. Он может говорить о том, что ты не раз думал на эту тему, а может говорить об обратном: это не твои слова. Ты не назвал имени твоего куратора на первом допросе, не назвал его и теперь. Откуда такая преданность?

— Увидимся завтра?

Еще одна ночь… Саша вспоминает Сержа Карпова, его мечтательные глаза, его мягкий голос, он делится с младшим товарищем сокровенным — что для него заграница, а это загородный дом, пешие и велосипедные прогулки, пони и ослики в чистой конюшне… Откуда, черт возьми, американка узнала, что это его слова? Нет, она так прямо, в лоб об этом не сказала, она как бы предположила, но ее глаза выражали крайнюю степень убеждения . И вообще, почему она задала этот вопрос? Может быть, она обладает даром внушения и, задавая простой вопрос, получала на него развернутый ответ? Изворотливая дама. С ней нужно быть поосторожнее.

Еще одна ночь…

Вопросы, ответы, инструкции. Саша устал. И обрадовался, когда Эшли сообщила ему о своем отъезде. Операция по переброске беглеца в Россию планируется через месяц. К этому времени Эшли вернется, чтобы лично возглавить операцию. А пока…

— Я могу остановиться в «Либертаде»?

— Чтобы забронировать вышитый на твоей арестантской робе номер? — спросила она, наслышанная о тюремных обычаях. — Понимаю, ты не хочешь отступать от традиций. Но…

— У меня условие, — перебил Котик.

— Слушаю тебя, — вынуждена была сдаться Эшли. — Но прежде выслушай меня. Директор тюрьмы не дурак — об этом мы уже говорили, а его связь с управляющим мотеля очевидна. Сначала он наберет на двери твой номер, а потом на телефоне — номер Рамона. Да, у нас есть некоторое влияние на него, но в наших планах появятся серьезные шероховатости. Ты сбежал, а не отсидел, как положено, свой срок, так что традиции на тебя не распространяются.

— Забронируй мне номер в гостинице — 3417, — проявил упорство Саша.

— Ты чувствителен к таким вещам или сентиментальный до крайности? Ты рос капризным ребенком?

«Наутро оставлю этот номер, и за моей спиной хлопнет негромко дверь с табличкой…».

— Отель может находиться в центре, на окраине, мне без разницы, — поставил точку Саша, не обращая внимания на сарказм американки.

— Посмотрю, что смогу сделать, — ответила Смит. — Я могу проводить тебя до твоей комнаты?

Он пожал плечами: «как хочешь».

— Подожди меня в коридоре.

Эшли написала на листе бумаги номер 3417 и проводила Сашу до его комнаты. Когда дверь за ним закрылась, она приколола листок на дверь. Саша резко распахнул ее и, сорвав «табличку», порвал ее и бросил обрывки американке под ноги.

— Мы стали намного ближе друг к другу, — констатировала Эшли. — Ты закатил мне сцену…

После этого случая Эшли начала смотреть на Котика по-новому, как в первый раз, удалив из памяти всю информацию о нем. Он молодой (ему только-только исполнилось двадцать пять), шагающий в ногу со временем человек. Бунтарь? А кто из молодых сейчас не подвержен какому-нибудь направлению? Саша в этом плане бунтовал в самом что ни на есть подходящем для этого месте — в тюрьме, продвигая новое направление — спланированной массовой акции по заранее обговоренному сценарию . (Очень странно вообще-то, что в застенках он чувствовал себя свободным, мог произвести впечатление на окружающих и эмоционально подзаряжался.) По большому счету ему можно «пропеть» мотив задания и в какой-то степени успокоить его. Речь не идет об устранении лидера государства или партии, руководителя региона.

— Мы ставим задачу убрать одного негодяя, которого желает видеть в гробу и в белых тапочках правительство, на которое ты раньше работал. Если хочешь, мы не намерены менять твой статус, твои взгляды останутся прежними, как если бы ты получил задание от твоего прежнего куратора. Кстати, ты не хочешь назвать его имя?

Саша вместо ответа положил руку на стол, поработал кулаком, как перед внутривенной инъекцией.

Эшли брезгливо сморщилась:

— Я не сторонница таких приемов.

— Выходит, противница?

— Я этого не говорила. Ты знаешь о том, что на допросах мы применяем специальные средства — а кто их не применяет, вопрос риторический. Мы не распространяемся на этот счет. Что называется, попробуйте вытащить это из нас калеными клещами. Пять лет тому назад индусы применили «сыворотку правды» и правды от обвиняемого в теракте добились. Но это дело отдельной страны и отдельной спецслужбы. У себя они пусть хоть на голове стоят. — Пауза. — Та женщина, она говорила, что у тебя красивые глаза?

— У тебя что-то на губе, Эшли.

— Правда? — Она потянулась за салфеткой.

— «Сыворотка правды», — уточнил Котик.

— Пошел вон отсюда, — без натуги в голосе выпроводила его Смит.

Она улыбнулась, когда Котик вышел, закрыв за собой дверь: он впервые назвал ее по имени. Прогресс? Если да, то — грузовой.

Москва

Вот и все…

This is it…

Алла прочла заметку в электронной газете, ссылку на которую ей скинул (с короткой припиской — «Прочти») Сергей Карпов.

…

«Сегодня в 10.30 минут команда катера береговой охраны обнаружила на песчаной отмели (северо-восток острова Себу) труп мужчины, предположительно бежавшего из тюрьмы заключенного — Александра Котика. В одежде, предъявленной Рональду Кейну, последний узнал рубашку, брюки, ботинки из своего гардероба и указал их отличительные признаки. Уго Рамон в своем интервью журналистам заявил следующее: „Я очень сожалею об инциденте, произошедшем в нашем коррекционном учреждении. Этот случай единичный, и он доказывает, что у заключенных, вынашивающих план побега, нет никаких шансов его осуществить. Единственная возможность покинуть стены тюрьмы — это стать на путь исправления и подчиниться внутреннему уставу учреждения. Мы разработали ряд мер, которые позволяют заключенным, служащим образцом для других, выйти на свободу раньше срока. Мы подали апелляцию в суд с просьбой изменить наказание Котику в части „без права на досрочное освобождение“, и он был в курсе нашей инициативы… Какая причина подвигла его на этот безумный шаг — предстоит выяснить следствию… Согласно положению учреждения, погребение будет осуществлено завтра в 5 часов утра путем предания тела воде — без учета обычаев и традиций умершего, но в соответствии с санитарными и иными требованиями…“»

Глава 6

Легко и коротко одет

Москва

Перелет «Боингом-747», следовавшим рейсом Гонконг — Москва, прошел буднично, незаметно. Нормальный взлет, нормальная посадка при нормальных в общем-то погодных кондициях. Накрапывал мелкий дождь, и сотрудница по встрече пассажиров встречала своих подопечных, одетая в прозрачный непромокаемый плащ. Она села в перронный автобус последней, вышла первой и первой же вошла в зал прилета. После прохождения паспортного и визового контроля пассажир рейса RU 440, лет двадцати пяти, одетый в деловой костюм, дождался своего багажа и легко подхватил его с ленточного транспортера. И только пройдя таможенный контроль, Котик получил возможность пройти в общий зал.

Он не торопился покинуть здание аэровокзала и для начала зашел в кафе, в котором он в первую очередь отметил приглушенный свет; во-вторых, столики на двоих показались ему столиками для одного. Добавив в голос английской картавости, он заказал чашку кофе, развернул свежую газету, купленную им в аэропорту Гонконга. Взгляд его затерялся между строк. Сейчас для него символы не имели значения. Будь это символы японской азбуки катаканы, они проплыли бы перед глазами «матричным» дождем. Просто ему требовалась небольшая передышка, чтобы осознать, казалось бы, невероятное: он снова дома, в России… Любой другой человек на его месте бегом выбежал бы из аэровокзала навстречу «российскому косому дождю».

Саша допил кофе, оценив его вкус на четверку: нормальное. Оставив кафе, он неторопливой походкой направился к выходу из аэровокзала — «зоны повышенного риска», которой он словно бросал вызов.

Он выбрал маршрутное такси «Автолайн», стоянка которого находилась справа, и это был последний рейс на сегодняшний день.

Спустя час Саша входил в холл гостиницы, машинально отмечая время на роскошных настенных часах. Вечерняя жизнь отеля плавно перетекала в ночную. Из бара-ресторана, зеркальные двери которого подпирал охранник в деловом костюме, доносилась ненавязчивая композиция Дайаны Кролл, умело скопированная местными музыкантами. Напротив же зеркальной стены остановилась броская пара: блондинка и брюнетка. Их выразительные глаза выискивали в зеркальном отражении изъяны в одежде и облике, чтобы иметь возможность вовремя исправить их и войти в зал в качестве совершенства. Они представляли собой законченную, гармоничную пару, и присутствие мужчины рядом разрушило бы эту стройную связь. Но вот каденция у зеркала закончена, и девушек поглотила отполированная взглядами ресторанная дверь.

Отвлекшись на двух лесбиянок, Саша оставил без внимания охранника, отметив только его черный костюм. Он подошел к стойке, опустил багажную сумку на пол. Вынув из кармана паспорт гражданина Великобритании и Северной Ирландии, он подал его администратору.

— Добрый вечер! — приветствовала его брюнетка лет тридцати пяти в строгом фиолетовом костюме и с бейджем «Ирина Александрова». — Добро пожаловать в наш отель! Меня зовут Ирина.

Открыв его паспорт, она едва ли сумела замаскировать за дежурной улыбкой не лишенный интереса взгляд. Она иначе представляла себе внешность человека, забронировавшего самый дорогой номер в отеле. Даже президентские апартаменты не могли сравниться с ним по роскоши, квадратным метрам — этой самой важной для россиян метрической системы. Номер находился на последнем этаже, но заказы, поступившие оттуда, доставлялись в номер быстрее, чем в номера на любом другом этаже. Ирина на манер пограничника вгляделась в страничку с фотографией, и фото показалось ей выцветшим, как если бы паспорт долго держали на солнце. Она даже представила себе его на подоконнике… Но нет, все дело в бледном, и не сказать что аристократичном, облике этого молодого англичанина. Она снова пробежала глазами строчки: имя, гражданство, дата рождения, дата выдачи паспорта. Достав карточку клиента, в которой находилась дополнительная информация, предоставленная самим клиентом во время бронирования номера: имя, телефон, дата заезда и дата выезда, тип номера гарантии бронирования — это банковская карта «Виза», ее номер и срок действия… Похож ли он на адвоката? Она задала себе этот вопрос, скорее в надежде получить ответ на другой: хороший ли он адвокат. Пожалуй, ему можно довериться. Его невесомые белесые ресницы и брови располагали к себе. Вместе с тем мужественный подбородок говорил о твердости характера. В нем угадывалась энергия, и он мог вступиться за своего подопечного в любую минуту. Ирина научилась замечать мелочи и плести из них выводы, и такое увлечение скрашивало ее немного нервную, напряженную работу. Особенно в такой час, когда наплыва клиентов не ожидается.

Процедура оформления заняла несколько минут. Клиент отверг предложение воспользоваться сейфом и, получив ключ от номера — пластиковую карту, кивнул в ответ на пожелания администратора приятно провести время и воспользоваться услугами отеля. Подоспевший служащий подхватил багажную сумку, и Саша прошел вслед за ним к лифту.

Он бросил взгляд вправо, в сторону служебных помещений, среди которых, скорее всего, находилось банковское помещение; его он представлял себе оборудованным ячейками для хранения документов и ценностей. Планировка этой части первого этажа оказалась несколько неожиданной для восприятия. Широкий проход в служебную часть напоминал въезд в подземный гараж: пологий скос вместо традиционных ступеней. И свет там был менее ярким, даже сероватым по сравнению с насыщенным светом холла, отраженным от зеркальных поверхностей. Этот проход походил на антитоннель: свет в конце его терял свою силу. Так или иначе, складывалось впечатление отторжения, даже обошлось без специальных предостерегающих надписей: служебная часть, посторонним вход воспрещен.

Лифт остановился на последнем этаже. Работник, обслуживающий гостей, открыл замок своей картой и с порога приступил к представлению номера на английском языке. Как и остальные служащие гостиницы, этот остроносый малый владел минимум тремя иностранными языками, а на его одежде красовался личный значок с выгравированной эмблемой, повторяющей мхатовскую чайку, а также указаны его должность, имя и фамилия. Он показал гостю ванную, спальню, продемонстрировал работоспособность плазменной панели со спутниковым вещанием на шести иностранных языках, ноутбук, подключенный к сети, телефон, по которому можно было сделать заказ в ресторане, вызвать портье или даже директора заведения. Дав парню на чай, Саша отпустил его. Прикурив сигарету, он прошел в комнату для переговоров, оформленную в стиле мягкого техно, и присел на стул. Здесь он не нашел пепельницы и вернулся в гостиную, которая из комнаты переговоров выглядела как кабинет: взору открывался широкий и низкий рабочий стол, конторка, телефон и компьютер. Он именно так и представлял себе этот номер. Хотя он и находился на самом верхнем этаже, тем не менее недотягивал до пентхауса — самостоятельного номера на самом верхнем этаже здания. Таких номеров на этаже было шесть, а значит, ни один из них не был уникальным.

Олег Лобов стоял будто на страже Зазеркалья, куда только что просочились две Алисы — роскошная блондинка и не менее роскошная брюнетка. Они привлекли его внимание прежде всего своей независимостью от сильного пола и очаровали невинностью. Его внимание привлек мужчина лет двадцати пяти, будто сошедший с экрана телевизора. Он напомнил Лобову детектива Пола Дрейка-младшего из сериала «Перри Мейсон возвращается». У этого человека светлые волнистые волосы обрамляли что-то уж совершенно безликое. И — новое сравнение, на сей раз с человеком-невидимкой, с которого частично осыпался грим. Олегом овладело чувство легкого беспокойства. Странно, что человек, лица которого он разглядеть как следует не сумел, да еще назвал его безликим, показался ему знакомым. Чушь? Нет. Олег покачал головой. Облик этого человека, его абрис приковал к нему внимание. Он будто смотрел на него в бинокль ночного видения и узнавал по жестам. Оставалось только назвать его имя. Ну же!

Казалось, Лобов утратил способность частично воспроизводить в сознании прежние впечатления. Как будто он забыл, зачем пришел в другую комнату. Говорят, нужно вернуться, и только тогда память перезагрузится. А как поступить в ситуации, когда ты не покидал комнаты? А стоит ли вообще напрягать память? Олег ощутил в голове занозу, от которой мог избавиться, только «вспомнив все». Кроме того, для него перезагрузить память было очень важно; объяснение придет позже, когда он вспомнит этого человека.

Олег усмехнулся: как все просто! Ровно через минуту он узнает его имя. Он с трудом поборол необходимость засечь время. Оставив свой пост, он подошел к стойке администратора. Там его встретила по-настоящему наработанная, как боксерская связка, дежурная улыбка портье. Несомненно, Ирина соответствовала всем требованиям к персоналу гостиницы, и в первую очередь — это ее исключительная особенность общения с людьми плюс уверенность в себе; еще один немаловажный плюс — ее безупречная дикция.

Олег кивнул в сторону лифта, наружная панель которого показывала передвижение кабины меняющимися цифрами.

— Знакомое лицо. Не Пол Дрейк, случайно?

— Кто такой Пол Дрейк? — спросила Ирина.

— Детектив из сериала про адвоката.

— Ты ничего не путаешь?

— В каком смысле?

— Может быть, ты имел в виду адвоката из сериала про детектива?

— Шутишь?

Улыбка, которую Олег увидел на лице портье, не была заранее подготовленной.

Ирина продублировала его жест, указав в сторону лифта.

— Это действительно английский адвокат. И довольно успешный. Об этом говорит пентхаус, в котором он остановился.

Администратор дала исчерпывающий ответ, и Олег вернулся к своему Зазеркалью, откуда контролировал весь холл. Полушутливый оттенок разговора с Ириной чуть остудил его, однако та заноза в мозгу, нарушившая его память, снова кольнула его. Он вспомнил определение амнезии: по-гречески а — частичка, mneme — память. Но как избавиться от этой колючей частички, дающей полное представление о забвении?.. И еще это чувство важности момента — как вопрос жизни и смерти.

Он опять возвратился к совету — выйти из комнаты и снова зайти. Ему требовалось сменить обстановку. Он связался с напарником по рации.

— Подмени меня на десять минут.

Саша осмотрел номер и сел в кресло. Вынув из чехла мобильник, он покрутил его в руках… Он мечтал услышать голос Аллы — но только живой, чистый, не искаженный помехами на телефонной линии. Ему нужны были ее глаза — сначала глаза и уже потом — голос.

Он по памяти набрал номер Карпова. Интересно, где сейчас Сергей и сохранился ли его прежний номер? В своей арендованной резиденции?.. Котику не верилось, что она принадлежит другому. Дом и двор, казалось, были созданы для Карпова или самим Карповым. Насколько помнил Саша, он сам всегда бывал там по вечерам, ни разу — в светлое время суток. Он не мог представить себе Карпова в плавках под яркими солнечными лучами. Карпов виделся ему бестелесным…

— Да?

Котик усмехнулся и, словно тренируя мышцы лица, растянул губы, приоткрыв рот, потом — сомкнув зубы.

— Да, я слушаю. Говорите.

— Привет, Серж! Узнал?.. Узнал, спрашиваю? Давай просыпайся!

Нет, он не хотел произвести впечатление и выдавить из Карпова что-нибудь вроде: «Откуда ты, черт тебя возьми, звонишь?! С того света не возвращаются…» (И неожиданно, экспромтом, нашел ответ на этот вопрос: «Ищу новое для себя звучание». Как будто был королем рока.) Он добился эффекта немой сцены. Прошло несколько секунд, прежде чем Карпов деловито откликнулся:

— Где и в котором часу встретимся?

«А он быстро взял себя в руки».

— Подъезжай прямо сейчас в «Шпиль». Номер 3417. Спросишь Бориса Брэндинга. Я позвоню на стойку.

— О’кей.

Сергей Карпов первым положил трубку… Он смотрел на Аллу. Ей была к лицу атласная пижама. С планшетником в руке, она словно рекламировала роскошную двуспальную кровать в стиле ретро. Проводок наушников тянулся к плееру. Что она слушает в эту минуту — свою любимую песню из «Титаника» My Heart Will Go On?

Она бросила на своего любовника вопрошающий взгляд: «Кто тебе звонил?» Точнее было сказать: «Куда ты уходишь?»

Карпов ответил:

— Звонил партнер. С ним меня связывали деловые отношения. Давно не виделись. Просит о встрече. Вернусь поздно.

— Уже поздно, — резюмировала Алла, погружаясь в чтение и не обращая внимания на рубленые фразы Карпова.

Олег был всего лишь служащим этой гостиницы, однако и его порой переполняла гордость за выросшую до тридцати четырех этажей свечку. Она стала первой среди равных — выше и ниже ее: «Красные холмы», «Украина», «Ленинградская» (с ее всего-то семнадцатью этажами). Гостиница открылась для клиентов месяц тому назад, и отголоски того праздника до сих пор преследовали Олега.

Он вышел на свежий воздух, минуя рамку детектора взрывчатых веществ английской фирмы «С и Д Секьюрити», способную обнаружить взрывчатку внутри закрытых металлических емкостей. Нити дождя переливались в уходящем к небу пучке света, будто прорвавшем дождевую тучу. Олег прикурил на сыром ветру сигарету, выбрав для этого не самое удачное место: он походил на куклу в витрине магазина.

Мысленно Олег вооружился ластиком и стер на готовом рисунке англичанина его лицо — чтобы сосредоточиться на его фигуре, походке. В холл он вошел с багажной сумкой, а вот к лифту шагал в сопровождении служащего — без багажа, легкой, пружинистой походкой. Пожалуй, не легкой… а спортивной, что ли. Или военной. Нет, не военной — это бред. Он же не маршировал. Хотя одну руку придерживал у бедра, как будто не давал раскачиваться сабле, а другая легко, красиво выписывала короткую дугу — от внутренней поверхности бедра до наружной. Эта незначительная, казалось бы, деталь была характерна для одного человека, которого лично знал Олег… в прошлой жизни. Он вдруг сравнил Сашу Котика с вождем пролетарской революции. Когда шпику царской охранки показали характерный жест Ленина — большие пальца рук заложены за проймы жилетки, — тот мгновенно оживился: «Ульянов-Ленин». Один жест выдал человека с головой.

Вместе с намокшей сигаретой Лобов выбросил последние сомнения: несколько минут тому назад он видел Сашу Котика, изменившего внешность почти до неузнаваемости, однако не изменившего привычкам или характерным жестам. Но какого черта он делает здесь, в России, в Москве? Чего ради он рискует своей головой? Что, на кону большие деньги, или привели его сюда риск, кураж, адреналин, все то, от чего его могла отгородить разве что крышка гроба? Но главный вопрос: как он сумел поменять тюремную робу на деловой костюм?

Олег не был в восторге от места, занимаемого им под солнцем. На него падало столько теней от более высоких и важных фигур, что найти его можно было только днем с огнем. Он не смог сразу завязать с прошлым, которому дал определение «полукриминального». Будто привыкая к новой жизни, Олег за год прошел через чистилище ресторанов и ночных клубов, из дверей которых он вышвыривал бухих и обдолбанных, просто зарвавшихся клиентов. И вот теперь он — дипломированный вышибала с личным знаком, на обороте которого знак из четырех цифр: 3417.

Олег не мог упустить жар-птицу, ухватив ее за хвост, и показаться из тени, пополнив свой банковский счет. И не только. У него было два варианта. До одного из них было рукой подать: только подняться на лифте на тридцать четвертый этаж и постучаться в комнату номер 3417. От этого варианта попахивало шантажом, а спина покрывалась инеем: если они с Сашей не придут к соглашению, то человек с позывным «Котик» уберет его со своего пути, не моргнув глазом. От второго варианта разило предательством и преданностью одновременно . Но этот сумасшедший смрад притягивал Олега, попробовавшего себя в роли стервятника. Он думал, что завязал с преступной средой, а завязать — не значит не думать о ней, не стремиться к ней; глубокие раны долго не заживают.

Рассуждая так, он держал в голове образ Валерия Паршина и не без ключевой детали о нем: несколько лет назад Паршин совершил ошибку — принял непосредственное участие в убийстве, тогда как ему, «коронованному вору в погонах», нужно было только отдать приказ. И эта его несдержанность поневоле стала его визитной карточкой, на обороте которой Олег представлял запись от руки: «Я тот мудак, который…»

Но самое главное заключалось в том, что Паршин не потерял надежды поквитаться с Котиком, посадившим его на пять миллионов. Это была та струна, на которой Олег собирался поиграть, отчасти забывая, что струну эту натянул год назад сам генерал Паршин. Стоя под моросящим дождем, Олег позвонил своему старому приятелю и сказал пару фраз:

— Сохрани мой номер и передай его Паршину. Я жду от него звонка — это срочно.

Паршин позвонил через две минуты. Выслушав Олега, он предупредил его:

— Если ты подставляешь меня, если ты ошибся, если у тебя просто поехала крыша, я из тебя офицерских ремней нарежу.

Паршин добавил, что он за городом и экстренно приехать не сможет. И прервал связь.

Лобов не хотел уходить с улицы, как будто боялся упустить Котика. Лишь на минуту вернулся в холл и уточнил у портье номер англичанина. 3417. Иначе и быть не могло. Он простоял на входе полтора часа, обращая внимание только на выходящих из отеля. И когда, по его представлениям, к «Шпилю» должен был подъехать Паршин, мимо него в отель прошел мужчина… как мужчина, как бы отмахнулся от припозднившегося посетителя или гостя Олег. Лет сорока, одет с иголочки. Вообще, в «Шпиль» оборванцы не заходят.

Сергей Карпов, едва преодолевая волнение, перешагнул порог гостиничного номера. С минуту, не меньше, привыкал к новому облику Котика. И только после этого на лице его расцвела улыбка. Он протянул Саше руку, но тот отверг рукопожатие и крепко обнял Сергея.

— Ну-ну, — только и сумел сказать Карпов, по-отечески похлопывая его по спине.

Они сели друг против друга, выпили вина. И вдруг в этот момент между этими людьми пробежала настороженность. Во всяком случае, так решил Карпов: его визави — чужой человек, отдаленно похожий на его бывшего партнера. Он как будто обгорел снаружи и выхолодел изнутри. Возродился из огня, как птица Феникс? И так можно сказать. И еще одна деталь: Саша стал взрослее. Тяжелый, чужой филиппинский воздух изменил его, и этот процесс коснулся прежде всего психологии и поведения.

— Ты выглядишь растерянным, — заметил Котик несвойственную Карпову нерешительность.

— Растерянным я выглядел в Себу. Что, черт возьми, случилось в день побега?

— Сел в другую машину.

— Ты сел в другую машину?

— И вышел на острове Монте-Кристо. Оттуда махнул на личном самолете в Москву и поселился в самом дорогом номере. А если серьезно, Серж, меня затолкали в «Рэнглер» и увезли на военно-морскую базу США. Буквально у тебя на глазах. Я видел тебя…

— Скажи, что ты шутишь.

— У Кейна там связи, — продолжал Котик. — Его постановки с морпехами можно найти в Сети. Я работаю на американцев и приехал в Россию с заданием.

— Вот дерьмо! — выругался Карпов, и в глазах его сверкнуло недоверие.

Котик развел руками, как бы говоря: «Не знаю, какие еще доказательства тебе нужны».

Он налил гостю водки, поднял свою рюмку и произнес короткий тост:

— За тебя! Все-таки твой план сработал, Серж: я дома!

— О господи, — прошептал Карпов. — Не верю…

Он устроился на диване и приготовился слушать товарища. Сосредоточенность и еще раз сосредоточенность. Он не должен пропустить ни одного слова. Для Котика же он приготовил набор из жестов: он пожмет плечами, выгнет бровь, приспустит уголки губ, выражая удивление: «Честно говоря, не знаю, где Алла». А дальше выдаст рискованную и откровенную, необходимую и акцентированную фразу: «Мы потеряли всякую надежду». Она отлично вязалась с предыдущей, несмотря на то что хронология была поставлена с ног на голову. Тема женщины для Карпова стала главной, и он не мог с собой ничего поделать. Он разрывался надвое: был рад возвращению партнера и боялся его.

Валерий Паршин всегда придерживался делового стиля. В английском костюме фирмы «Джон Филипс» он подъехал на «Мерседесе» G-класса. Сопровождавший его Александр Хорьков, лет тридцати пяти лысоватый майор в отставке, открыл заднюю дверцу джипа и жестом пригласил Олега внутрь. И тотчас последовал за ним, потеснив его на заднем сиденье. Этот офицер, выполнявший при отставном генерале функции телохранителя, поступил опрометчиво, если, конечно, отбросить его самонадеянность. Пока он втискивался в салон, Олег мог выхватить пистолет и выстрелить Паршину в затылок, а потом — в висок майору.

Паршин не изменил и этой своей привычке — буквально занимать место переднего пассажира, размышлял Олег, позволяя натренированным рукам Хорькова обыскать его. «Чисто генеральские замашки», — пронеслось у него в голове. Отчего-то многие военачальники заднему дивану предпочитали переднее кресло.

— Здравствуй, Олег! — первым поздоровался генерал, настроив салонное зеркальце так, чтобы видеть в нем отражение пассажира.

— Здравствуйте, Валерий Михайлович.

— Рассказывай.

Лобов выложил генералу все, что видел, и, как мог, передал свои ощущения, как он почти вслепую шел по пути наития.

Паршин выслушал его внимательно, не отрывая взгляда от его отображения в панорамном зеркале.

Олегу не хватило полутора часов для того, чтобы набросать в голове план предстоящих действий, и его это обстоятельство нимало не удивляло. Однако самое разумное, в его представлении, — это выманить Котика из гостиницы или дождаться, когда он выйдет сам. То есть он предлагал тактику ожидания, а она могла дать результат утром следующего дня. Но согласится ли ждать Паршин, известный своим натиском генерал? Зная его вспыльчивую, деятельную натуру, Лобов мог с уверенностью сказать: нет. И он дождался от Паршина целого ряда коротких вопросов. Вопросы носили точечный характер, как уколы рапириста, и все они достигли цели — хотя бы потому, что Олег обстоятельно ответил на каждый из них. Его ответы слились в детализированный рапорт.

— В номере делового разговора не получится.

— Что? — спросил Олег, занятый своими мыслями и пропустивший, как ему показалось, начало фразы.

— Я говорю, Котика буйным не назовешь, но в номере спокойного разговора не получится.

— А чем плоха подземная парковка? — спросил Лобов, заинтересованный в том, чтобы «серьезный разговор» состоялся вне объекта, который он охранял.

— Там парковщик, — ответил Паршин. — Там эти, как их, — он пощелкал пальцами, — автолюбители. Там живет эхо и еще черт знает кто. Пойдем взглянем на твоего альбиноса. Хотя погоди. Значит, Котик остановился в номере…

— Тридцать четыре семнадцать, — на военный манер ответил Лобов, как если бы докладывал по рации, какую высоту он занял.

— Черт меня побери…

Паршин не мог назвать себя гением — вот сейчас. В нем поселился гений в тот час, когда его посетила эта странная идея с тюремными номерами и связанной с ней традицией. Нет, он не мог назвать это какой-то связью с Сашей Котиком, разве что единственным шансом добраться до него, надеясь на собственное долголетие и примерное поведение русского заключенного. Он еще тогда сказал себе: «Не верю, что Котик состарится и умрет в этом филиппинском остроге». Другой на его месте тоже не прошел бы мимо очевидного, но не принял бы мер.

Сейчас Паршин даже не вспомнил о том, что год тому назад больше думал о наказании Лобова, нежели о мести Котику.

Эшли Смит прилетела в Москву вчера вечером. Ее кабинет в посольстве в Большом Девятинском переулке был выдержан в классическом стиле: привычная глазу деревянная мебель. Она закрылась в кабинете и подключила к телевизору компактную видеокамеру, переданную ей оперативником из федерального агентства Министерства обороны США, возглавляемого контр-адмиралом Майклом Стюартом. Оперативник, выполняя ее задание, снимал зал прилета во время прибытия рейса Гонконг — Москва. На экране мелькали лица пассажиров, встречающих. Эшли смотрела на них, как будто пробегала глазами текст, выискивая нужное слово. Она четко представляла облик человека, который привлечет ее внимание. Они отказались от очков в качестве маскировки, дабы не скрывать под ними то, что должно было бросаться в глаза: белесые брови и ресницы. Эшли сама приложила руку к новому имиджу Котика и начала работу с набросков на чистом листе бумаги. Именно чистый лист подсказал ей направление: безликость. А ей уже соответствовали приемы: вытравливание, обесцвечивание старого. Вот интересная задача! И чем больше она работала с образом Котика, тем больше проникалась к нему симпатиями и теплыми чувствами; и ее же слова «Котик — мой проект» для нее приобрели иной смысл.

Ей казалось, она переделывала его под себя — не чисто внешне, конечно, а изнутри. Ей с ним было интересно. Он был чуточку замкнутым. Разумеется — он же находился не на российской военной базе, и на нем была униформа другого производителя. Также не мог не сказаться на его характере год, что он провел в филиппинской тюрьме. Он грезил свободой, и эти грезы поддерживали в нем боевой дух, а в остальное время — это муштра, суровые будни. От таких нагрузок надрывается сердце, и каким бы ни был труд — под музыку или нет, он был принудительным, каторжным, что было изначально заложено в названии этого коррекционного учреждения: каторжная тюрьма. Что может быть хуже?

Вот он. Такой, каким она видела его последний раз. Необычный, притягивающий к себе внимание, открытый. Его непривычная внешность — сродни ожогу или родимому пятну в пол-лица. Подавляющее большинство людей отведет взгляд, опустит глаза из-за неловкости.

Этот образ родился в голове Эшли не только на противоречиях — она творчески подошла к нему, как будто рисовала своим горячим дыханием на замороженном стекле. Новый облик не мешал и не помогал ему. У него было это чувство грима, пришла к выводу Смит. И если он справился с ролью чернокожего, то с ролью альбиноса — как крайностью — справится подавно.

Он получил багаж… Прошел контроль… Он в кафе, и вкус свободы для него плескался в маленькой кофейной чашке. Он садится в автобус. Пройдет час или чуть больше, и он растянется на кровати в выбитом им номере, сукин он сын!

Ну что же, завтра вечером Эшли Смит назовет ему имя клиента, о чем он попросил в первые минуты их знакомства. А может быть, он узнает это утром — Эшли тоже любила преподносить сюрпризы.

Она не ограничилась только этим видеосюжетом. Она еще раз просмотрела два видеофрагмента «из архива» и мысленно применила программу для морфинга, когда исходник плавно переходит в итог: лежащий на песке труп человека среднего роста с желтоватым цветом кожи и плоским лицом, одетый в черный комбинезон, — и он же, но десять дней спустя: над лицом потрудились крабы, песок, соленая вода, солнце. Первый фрагмент короток, и в нем только один персонаж: «свежий» труп. Второй — продолжительный, и он пополняется людьми. Вот сотрудник береговой охраны склоняется над трупом и раздельно произносит: «На нем одежда сбежавшего из тюрьмы заключенного». Дальше он перечисляет одежду из полицейской ориентировки и несколько раз кивает головой: «Да, это бежавший заключенный». Эти два ролика говорили об одном: о фальсификации. Кто был автором или авторами — неважно. Но они доказывали обратное: заключенный под номером 3417 на свободе. А кто был похоронен в «пять часов утра путем предания тела воде… в соответствии с санитарными требованиями» — неважно.

Этот материал, подготовленный совместно с военно-морской разведкой, был одним из ключевых моментов в операции, набирающей ход. Как только Котик сделает свою работу, этот материал тут же будет опубликован в Сети. И вот тогда Россия для Котика станет размером с шутовской колпак, о чем, словно предупреждая Котика, ему говорила Эшли.

После публикации в Сети скандальных откровений Котика и их опровержений военным ведомством России в Сети же стал вырисовываться ответ на вопрос «Кто вы, мистер Котик?». Его знакомые, одноклассники и прочие делились деталями из его биографии; одни гордились дружбой или знакомством с ним, другие плевались в его сторону. Если посмотреть издали, то можно было увидеть следующий образ. Саша — баловень судьбы, которому доставляло удовольствие попадать в ситуации и решать их одним телефонным звонком. Он рано начал понимать, что по ту сторону закона власти больше и больше денег, больше возможностей. Но все это закончилось для него в тот день, когда под Брестом разбился самолет, в котором летели его родители (кто-то называл их представителями аристократии, кто-то быдлом, кто-то нуворишами, по которым тюрьма плачет, и прочее). Саша замкнулся в себе, а это указывало на начало нового пути. «Он захотел стать настоящим человеком, — так писал о нем человек, назвавшийся его другом. — Бизнес его родителей отошел к их компаньонам, и Саша впервые столкнулся с предательством. Он выбрал трудную дорогу, которая закалила бы его, но — наступил на грабли несправедливости под названием „приемная комиссия“, дважды, как настоящий русский». Из таких вот обобщенных фраз постепенно вырисовывался образ Саши Котика, неуступчивого, вкусившего предательства молодого человека. Нетрудно представить, что было дальше: ему на встречную полосу выехал «куратор», и работа, которую тот ему посулил, давала Котику риск, приключения, деньги, истинное и полное наслаждение жизнью, как он это воспринимал. А еще — возможность отыграться, как это есть. И куратор — единственный в его окружении взрослый человек — нарисовал перед ним свою форму «заграницы»: «загородный дом, роскошный сад, пешие и велосипедные прогулки, пони и ослики в чистой конюшне, общение в маленьких магазинах и кафе». Другая взрослая особа, которая была взрослее на целую жизнь, нарисовала перед ним что-то свое. Когда он оказался в тюрьме, на него огромное влияние оказал американец по имени Рональд Кейн, открывший перед ним мир пластики и ритмики, мир танца, по сути — матричный мир без границ. Котик был благодарен этим людям и наивно верил в химеру под названием взаимность. А химера оказалась химерой — огнедышащим чудищем с львиной пастью, змеиным хвостом и козьим туловищем. Но не стоит рисовать на этом холсте невинного мальчика, подумала Эшли. Котик был из разряда людей, способных отомстить за нанесенное ему оскорбление. Она думала в таком ключе потому, что сама занесла руку для оскорбления. И она побаивалась Котика.

Глава 7

Мышь среди мужчин

Друзья называли ее Немо…

Она растерянно оглянулась в этом роскошном, в два света, холле. Она отличалась от людей, заполнивших этот холл наподобие оживших фигур в середине шахматной партии. Ее фигурка была из другой игры, может быть, сёги, игры самураев. Она осталась незамеченной для портье, отлучившейся на минуту, и ни один из охранников не попался ей на глаза. Кажется, путь, который она для себя наметила, был открыт и выстлан кроваво-красной ковровой дорожкой.

Она отличалась от других людей в холле. Иссиня-черная челка падала ей на глаза — размазанные, как от слез, тушью. Пятиконечные сережки, казалось, вонзались ей в шею и щеки, причиняя страдания. Под яркими полосатыми напульсниками угадывались шрамы. Так и было. Только напульсники — дань тому течению, к которому принадлежала эта пятнадцатилетняя девочка.

Она старалась выглядеть беззаботной, раскованной. Однако все, кто находился в это время в холле, не могли не заметить ее растерянности. В этот миг она и предстала перед публикой фишкой маджонга среди породистых шахматных фигур. Дальше она просто играла роль в короткой сцене «безразличие».

Возле двух лифтов с широкими дверями и ретрорешеткой столпились люди: две женщины преклонных лет в окружении мужчин с бесстыдным видом альфонсов. У другого лифта — обратная картина: женщины модельной внешности и седые мужчины с повадками волокит. Их негромкие голоса стихли, и эта тишина словно объединила две группы в одну, в которой молодые стали ближе к молодым, старые — к старым. Затишье длилось недолго. Кто-то пренебрежительно фыркнул, задрав губу: «Эмо». И девочку впервые оттолкнуло это слово. Она отошла к периферии холла, уводящего вниз всякого, кто ступил на его наклонную поверхность, и там неожиданно для себя увидела еще один лифт. Без ретроизлишеств, его дверь долго не хотела открываться. Девочка еще раз нажала кнопку, и только после этого догадалась посмотреть наверх: там она увидела меняющиеся на скромной цифровой панели цифры — 9, 8, 7, 6… Кабинка лифта опускалась. Не слишком быстро для такого высотного здания. Эмо отчетливо представила, как кабинка камнем падает вниз — с самого верхнего этажа. Вой, переходящий в свист, треск оборвавшихся тросов и чей-то оборвавшийся крик.

К горлу девочки подступил ком, и она выплюнула жвачку себе под ноги.

Чуть слышный звон электронного колокольчика дал знать, что кабинка остановилась. Секунда, и дверь служебного лифта открылась. Свет внутри был приглушенным; там сохранился аромат чуть терпкого одеколона. Она повернулась лицом к панели и выбрала самый верхний этаж, нажав на кнопку «34».

Лифт поднимался медленно, как будто карабкался по шахте. Девушка считала мгновения, бросая взгляд на панель.

Наконец лифт остановился. Поправив рюкзачок за плечами, Немо ступила на серый бетон служебного этажа.

Здесь еще не закончились отделочные работы. Вдоль стены выстроились серые мешки с мусором, разобранные конструкции лесов. В разных местах помещения стояли столы для монтажа электропроводки и системы пожаротушения; рядом в коробках лежали бухты проводов, датчики, светильники.

Немо подошла к окну. Оно было узким и длинным, расположенным высоко. Она едва доставала до него, и ей пришлось пододвинуть к нему поддон. Обследовав окно, Немо не нашла на нем ни ручки, ни шпингалета; глухое, оно не открывалось. Она подошла к другому окну — оно тоже оказалось прозрачной частью стены. Озираясь на двери лифта и прислушиваясь к общему фону, Немо подошла к столу с инструментами. Молотка, который она надеялась найти, там не оказалось. Тогда она бросила взгляд на дверь. Странно, что ее она раньше не заметила. Куда ведет эта серая, неприметная дверь, она узнала, когда открыла ее и поднялась по лестнице, стартующей с крохотной площадки, на которой и двоим было не развернуться. Немо оказалась на крыше. В ее представлении — на вершине мира, в котором она разочаровалась. И все двери в новый мир для нее были открыты. И она приняла это как знамение.

Она встала в огнях вертолетной площадки, в самом центре оранжевого круга, подняв голову кверху, закрыв глаза и раскинув руки…

Немо простояла так не меньше минуты. Сердце ее бешено заколотилось, когда она подошла к невысокому ограждению и встала на его гребень. Она посмотрела вниз. Бездна, разверзшаяся под ногами, и манила, и отталкивала ее. Снизу ей в глаза бил яркий свет, превративший здание в громадную нарядную игрушку… Девушку сковал странный звуковой эффект: снизу поднимался фон ночной улицы, сверху опускалась плита абсолютной тишины. Сторон для нее не существовало, только верх и низ. Она набрала в грудь побольше воздуха, раскинула руки в стороны, как птица перед полетом, и поднялась на носки, еще на самую малость увеличив путь до земли. Да, так будет в самый раз. Она снова опустилась на пятки. Нет, она не изменила своего решения. Она вернулась к тому моменту, когда мельком увидела ночной город и звезды, поблекшие перед его яркими огнями. Город близко — он под ногами, а звезды — они далеко, и светят они холодно. Многие из них давно уже мертвы, а свет их лгал, оповещая об их жизни. Это называлось Великим Обманом. Немо, стоя на краю пропасти, балансируя на грани жизни и смерти, сравнила свет потухших звезд с памятью об умерших людях. Что-то важное проскочило в этом сравнении. Несомненно, какой-то свет исходил от снимков умерших людей: теплый — от любимых тобой, холодный — от тех, кого ты ненавидел.

Подобные мысли могли зародиться только в таком, как это, месте, между небом и землей, и в сбалансированном состоянии духа. Немо даже представила эти призрачные весы, повторяющие зодиакальное созвездие, бросила на одну чашу капельку раздражения, и созданная ею среда рассыпалась, как карточный домик.

Мысли этой девушки были законченными и осмысленными, как у взрослого человека… Она не предполагала, что все окажется так просто. Раньше же ей казалось, что придется оставить кровь на терновом пути болезненных ощущений и сомнений…

Немо сняла рюкзак и села на него. Вынула сотовый телефон и пролистала до боли знакомые номера друзей. Останутся ли они в ее памяти? Ответ на этот вопрос она узнает скоро. А пока что есть время посидеть — как перед дальней дорогой. Есть время, чтобы в последний раз воспользоваться мобильным телефоном…

Звонок парню по имени Бобер, телефон которого был синхронизирован еще с пятерыми участниками предстоящего сеанса. Еще один звонок девушке по имени Роки и парню — Плоттеру. И еще пара…

Лифт остановился на 34-м этаже, на высоте 125 метров от земли. Валерий Паршин ожидал ступить на ворсистое покрытие пола, но вместо этого под его ногами скрипнул песок, а взгляду открылась строительная площадка: стройматериалы, малярный инструмент, мостки, рулоны коврового покрытия, о котором он подумал в первую очередь. Он только что не попятился к лифту, дверь которого закрылась у него за спиной, и встретился взглядом с Олегом Лобовым.

— Вы чего там застряли?

— Ты сейчас к кому обращаешься?

— Ну не к лифту же, — усмехнулся Олег.

Паршин подошел к окну, глянул вниз, и взгляд его утонул в снопе света, бьющего выше здания, визуально делая его еще больше. И сквозь этот свет, как сквозь прозрачный занавес, можно было подглядывать, не боясь быть замеченным, за развратной жизнью мегаполиса. Вереницы машин маршировали навстречу друг другу, как в танцевальной постановке Майкла Джексона.

В конце помещения Олег подошел к металлической двери с электронным замком и открыл ее при помощи мастер-карты. За дверью открывался волшебный мир пентхауса.

На этой половине верхнего этажа было шесть номеров экстра-класса. Другая часть, в которой шел ремонт, обещала в скором времени превратиться в так называемую зону дополнительных услуг для обслуживающего персонала отеля, и этот щедрый шаг администрации назывался бонусным. Так что Олег чувствовал себя здесь как дома.

— Там будет бар, пара игровых столов, — рассказывал он. — Просто большая комната отдыха. Мы предполагаем назвать эту зону клубом.

— Обалдеть, — похвалил Паршин. — А там что? — Он указал на другую дверь.

— Выход на крышу.

— Пойдем посмотрим.

Лобов пожал плечами, закрывая дверь в тот самый волшебный мир пентхауса, и догнал генерала, уже ступившего на лестницу.

Немо переключила телефон в режим видеокамеры и направила его на себя. Посмотрела на экран. Вверху слева — состояние: подключено, скорость 440 килобит в секунду, вспышка отключена, идет трансляция, зрителей 5. Скорость хорошая, и видеопоток загружается на сервер без задержки. Она сказала первую фразу:

— Привет! Меня зовут Немо. Вы когда-нибудь видели смерть в прямом эфире?

Она обращалась к друзьям как к незнакомцам, точно зная, что этот ролик вскоре посмотрят миллионы.

Снова привстала на носки, снова взмахнула руками, но чье-то покашливание, прозвучавшее для нее карканьем ворона, спасло ей жизнь. Она хотела уйти из жизни свободной от любых взглядов на себе — сочувствующих, осуждающих, равнодушных, — но передать свой образ близким. Она спрыгнула с парапета и укрылась за вытяжной трубой.

Центральная часть крыши была оборудована под частный вертодром и обозначена белым крестом на ярко-оранжевом фоне. Комплект мобильного освещения (огни ограждения, импульсный маяк, прожектор) был включен. Снизу здание подсвечено прожекторами, и смотрелось оно величественнее Кремля. А вот снизу — здорово походило на Накатоми Тауэр из фильма «Крепкий орешек», в которой и происходили основные события.

Майор Хорьков не стал докучать генералу и остался на месте; его примеру последовал бывший капитан-танкист Олег Лобов. Вдвоем они походили на пару телохранителей. Олегу же на ум пришло другое сравнение: он и майор — пара голубых, которые вывели на прогулку породистого пса. Он усмехнулся. И это не укрылось от внимания майора. Скосив глаза на Олега, он прогнусавил:

— Чего скалишься?

— А ты чего пялишься? — Лобов заиграл желваками.

— Поговорим внизу. — Хорьков первым взял себя в руки.

Обследовав крышу, как супервайзер теннисный корт, Валерий Паршин громко, как будто перекрикивал рокот воображаемого вертолета, отдал команду:

— Приведите его сюда!

Майор и капитан переглянулись. Паршин погасил их колебания взмахом руки:

— Идите, идите! Ничего со мной здесь не случится.

Через минуту они стояли перед дверью с табличкой «не беспокоить» и номером 3417. Лобов мастер-картой открыл замок, о чем сигнализировал зеленый помигивающий индикатор. Он и майор обменялись взглядами. Майор откинул полу пиджака и взялся рукой за рукоятку пистолета. Лобов шепнул ему, кивнув на дверь:

— Не сейчас — когда войдем.

Он медленно открыл дверь и перешагнул порог пентхауса. Майор не отставал ни на шаг.

Их было двое. Они сидели за низким столиком, сервированным только вином. Лобов наметанным взглядом узнал визави Котика — того сорокалетнего мужчину, который прошел в «Шпиль» мимо него. Чтобы более сильно воздействовать на противника, Лобов назвал Котика по имени:

— Не двигайся, Саша! Даже не думай. Сиди тихо, как сидишь.

Котик чуть повернул голову к двери, бросил взгляд на Лобова, потом метнул его на Карпова. На секунду в нем шевельнулось подозрение… Но нет, для Сержа визит людей Паршина — такой же, как и для него самого, сюрприз: челюсть у него отвисла.

— Кто твой друг?

— Мой друг, — в тон Олегу ответил Котик, не сводя глаз с Карпова.

— Вместе работали?

— Когда было не с кем. А кто твой друг?

— Ты, видно, его не узнал.

— Привет. — Хорьков встал позади Карпова, лицом к Котику, и попробовал себя в роли артиста: фальшиво улыбнулся и поднял сжатую в кулак руку: «Но пасаран!» Но это было не сопровождение политического лозунга, а замах. Майор резко опустил руку, и его кулак врезался в трапециевидную шею Карпова, и тот в ту же секунду уронил голову на грудь; еще пара мгновений, и Карпов повалился на пол.

Котик знал цену такому удару. Минимум десять минут Карпов будет в отключке.

Конечно, он вспомнил майора Хорькова, этакого Санчо Панса.

— Привет, майор. По-прежнему водишь шефа по сортирам?

— А это военная тайна. Может, генерал и откроет ее, если ты хорошенько попросишь. — Хорьков чуть наклонился вперед. — Пошли, шеф хочет поговорить с тобой.

— Он здесь, в гостинице, — снял напряжение Олег.

Генерал Паршин сделал шаг навстречу Котику с центра вертолетной площадки, которая уже во второй раз приманила его огнями, дождался Сашу на ней. С близкого расстояния вглядевшись в обезображенное гримом лицо Саши, он покачал головой:

— Не все здесь те, за кого себя выдают.

Он был готов вести деловой, любой разговор с человеком, которого знал когда-то — недавно, давно, в прошлой жизни, неважно. Но перед ним стоял клоун из балагана, переодевшийся для встречи с генералом, с его уст была готова сорваться насмешка. И сейчас не потерянные миллионы раздули ноздри Паршина, а шутовство Котика. Конечно, он спросит его о деньгах, когда и чем Саша собирается с ним рассчитаться, а пока… Паршин коротко замахнулся и ударил Котика под ребра, потом накатил ему с двух рук. Удары не были болезненными, скорее — обидными. Хорьков принял Котика в свои объятия и держал его со спины, глядя на шефа. Паршин подал ему знак: отпусти его. Он не хотел бить спутанного человека. Хорьков ослабил хватку. Котик тут же ударил его затылком в лицо и, опершись о него спиной, ногой двинул генерала в грудь. И снова резко отработал головой, чувствуя, что первым ударом он разбил майору нос. Майор, превозмогая боль, крепко держал Котика, а тот извивался, казалось, в бесплодных попытках освободиться из мертвой хватки. Он походил на Гарри Гудини с его коронным номером по самоосвобождению от наручников, оставив в руках майора свой пиджак, и встретил другого противника в одной рубашке.

Эти люди бились как гладиаторы… на съемках фильма, прямо в центре освещенной площадки, и Немо снимала поединок как профессиональный оператор…

Олег вооружился служебным пистолетом, но выстрелить не успел. Котик ударил его по руке ногой, подобрал ее под себя и снова ударил — в этот раз в голову и с боковым выносом колена. Ноги Олега подогнулись. Котик был готов добить его третьим ударом, но майор сбил его сзади подсечкой. На Сашу сверху навалился генерал и стал наносить беспорядочные удары. Котик сумел подтянуть под себя одну ногу и столкнуть с себя Паршина. Левой рукой ударил наотмашь, целясь майору в голову. И еще раз. Его хватка ослабела, и Котик оказался на ногах. Всего несколько секунд боя, а он устал и больше не походил на отражение в зеркале: когда прибавлял его противник, автоматически прибавлял и он. Трое противников отняли у него втрое больше сил. Где-то в подсознании бился образ Сергея Карпова: покончив с Котиком, эти трое переключатся на Сергея. Ему плечом в грудь врезался Лобов, и оба они повалились на пол. Каким-то чудом Котику удалось освободиться от захвата и подняться на ноги, но его тут же сбил с ног генерал. Котик упал, ударился головой о плафон огня ограждения площадки и замер. Его широко открытые глаза смотрели в ночное небо, изо рта вытекала струйка крови. Генерал опустился перед ним на колени и приподнял его голову. Вглядевшись в его бескровное и ярко освещенное фонарем лицо, он выдохнул:

— Готов… Как и не было Саши Котика.

«Готов…» Эта утвердительная форма превратилась для Немо в предстартовую вопрошающую: «Готова?» Ну, тогда — марш! Она сорвалась с места, выбирая самый короткий путь к выходу — между двумя убийцами. Но споткнулась о тело Саши и выронила смартфон. Появление этой марсианки оказалось полной неожиданностью для Паршина. Он тряхнул головой, ничего не понимая. Немо воспользовалась замешательством мужчин и скрылась за дверью.

Генерал выбросил руку в ту сторону и рявкнул на Олега:

— Догони ее! Не дай ей уйти!

Эмо пересекла холл и скрылась за дверью. Она миновала рамку детектора, знаками ориентированную на вход и выход (разрешающая зеленая стрелка и запрещающий красный знак в виде выставленной вперед ладони).

Олег, сбегая по лестнице вниз, по рации связался с охраной.

— Задержите девушку! С черными волосами такая. В спортивной одежде она, что ли!.. Она выйдет сейчас из служебного лифта и пойдет через холл…

Больше ей идти некуда, задыхался Олег — впервые, когда сбегал по лестнице, а не поднимался. Ну почему в системе безопасности нет элементарной вещи — блокировки всех дверей, недоумевал он, минуя предпоследний пролет и ловя краем глаза обозначение на стене: 2-Бис.

Он выбежал на середину холла и столкнулся там с охранником, принявшим его сообщение. Оба метнули взгляд на центральную дверь, за которой промелькнул силуэт Немо.

— Твою мать! — выругался Олег, бросаясь в погоню. И — снова за призраком. Когда он выбежал на улицу, ни справа, ни слева, ни впереди никого не увидел. Как будто «марсианка» улетела к звездам.

Куда она делась?..

Олег ожег взглядом товарища, присоединившегося к нему, и, ничего не объясняя, поспешил назад. Хотя, положа руку на сердце, ему очень, очень не хотелось встречаться с генералом Паршиным. Только сейчас он понял, какую глупость он совершил, сдав Сашу Котика генералу.

Паршин поднял смартфон и изучил информацию на экране. Он был подключен к сети UMTS[5]. Разукрашенная обладательница аппарата снимала с отключенным микрофоном и вспышкой. Пользователи могли комментировать трансляцию: сообщения выводились прямо на экран телефона, с которого велась съемка. Паршин вздрогнул, когда сигналом ознаменовался новый комментарий: «Куллл». Круто — на современном языке. Выходит, девчонка снимала, может быть, панораму ночного города «или хер ее знает», прикинул генерал, а несколько ее друзей смотрели видео на своих телефонах, расшаренных для приема, или на компьютере в Сети, авторизовавшись под общим аккаунтом — для чего в настройках было предоставлено ее имя и логин.

Неважно, что она хотела снять, но сняла она убийство Саши Котика, и этот ролик попал в Сеть. Паршин понадеялся, что видео было доступно только определенному кругу лиц, и в оперативном порядке можно установить их. Но главное — изъять свежеиспеченный ролик до того, как он станет общедоступным, — опубликован в соцсетях, на ютубе и так далее. Паршин снова призадумался: зачем вообще она снимала? Обследовав площадку, припомнив все, что знал, о субкультуре эмо, о том, что ФСБ ведет борьбу с распространением эмо из-за пропаганды детского суицида, что по степени опасности они приравнены к скинхедам, нацболам, антифашистам, Паршин пришел к неоднозначному выводу: она снимала свою смерть. Но получилось так, что ее телефон запечатлел другую.

— Вот долбаная прыгунья!

В голове его родились первые слова обращения к «сатанистам»: «Эй, вы!» А дальше любые слова, лишь бы часть их воздействовала на их micro-мозг. С ними проще, конечно, договориться. Хотя кто сказал, что проще? Никто ничего не говорил. На крыше тихо. Олег пустился в погоню за челочницей. Майор вытирал платком разбитое лицо. Саша Котик стоял в шаге от него. Челюсть Паршина отвисла. Он не мог двинуться с места и как завороженный смотрел на «смертельный» удар с роскошной для этого позиции. Ребро ладони врезалось во впадину под ухом, а через секунду — в горло майора, ломая хрящи. Паршин рванул с места. Котик в два прыжка настиг его и сбил с ног — ровно в середине вертолетной площадки, которая так манила к себе генерала.

— Я не хотел убивать тебя, — прохрипел Паршин, лежа на животе и прижатый сверху телом Котика.

— Откуда мне знать…

Саша взял его одной рукой за подбородок, другую положил на затылок и скрещиванием рук сломал ему шею…

Бросив руку к глазам, Котик отметил время и понадеялся на расторопность Олега Лобова, что девчонка, глаза которой он увидел совсем близко, от него не уйдет.

Он встал справа от двери, поджидая Олега, и тот дал знать о себе тяжелым дыханием и громким топотом. Стоя сбоку от него, он ударил его ногой под ребра, сбивая дыхание, и через секунду сбил его с ног.

— Ты догнал ее?

— Нет, — с трудом выдохнул Лобов, глядя на Котика как на привидение.

Что делать дальше, Саша не знал. Но хорошо, что в номере его дожидался Карпов. К этой минуте он должен был прийти в себя; чтобы избавиться от боли в шее, ему потребуются дни. И все же кое-какие вопросы Саша мог решить и без участия Карпова; экстремальная, новая ситуация собрала его в новую форму.

Он обыскал Олега и сунул ему под нос пластиковую карту.

— Это мастер-ключ?.. Не молчи, Олег, ты меня знаешь. Если нужны клещи, чтобы вытянуть из тебя ответ, я принесу клещи.

— Да, — ответил Лобов.

— Карта подходит ко всем номерам? В том числе служебным?

— Да.

— Где находится центр слежения?

— На первом этаже.

— Номер помещения?

— Десять сорок девять. Я могу…

— Не тебе решать, что ты можешь, а что — нет. С твоей картой можно попасть в центр слежения?

Олег кивнул, облизнув кровоточащие губы: падая, он ударился о косяк.

— Сколько операторов одновременно находится на дежурстве?

Ответ Олега чуть обескуражил Сашу, в то же время порадовал и обнадежил. Со слов Олега, центр слежения в этом отеле представлял собой автономную систему сбора, обработки, хранения и передачи данных, в частности речь шла о видеоинформации. Оператор при этом центре исполнял роль системного администратора и находился в соседнем помещении. Он больше следил за исправностью узлов системы и программного обеспечения, нежели держал под наблюдением мониторы, на которые каскадом выводились картинки с видеокамер. По сути это была локальная сеть, доступ к которой из Интернета был невозможен или запрещен на аппаратном уровне.

— Пойдешь со мной, Олег. Предупреждаю — если моему другу плохо, тебе тоже будет плохо.

Карпов к этому времени пришел в себя. Точнее, сознание он потерял на какие-то мгновения, но вот скованные болью мышцы не позволили ему встать. Саша помог ему подняться и усадил на диван. Карпов знаком поторопил его: «Давай рассказывай».

— Ты молодец, молодец, — вылетела нервная похвала из Карпова. Он на лету обрабатывал информацию Котика… Да, он, окажись на его месте, поступил бы так же. Ученик, достойный учителя? Почему нет?

Вот чертова фраза!

Карпов потребовал смартфон и просмотрел конец ролика. Даже проглотил ком, подступивший к горлу. В любой другой ситуации он бы поверил в смерть Котика. Запись четкая, изображение не дергается, как будто камеру держит рука профессионального оператора. Сюжет ролика прост: расправа. Суд и приведение приговора в исполнение. Шариат по-русски. Один из убийц ногой толкает голову Котика и констатирует смерть: «Готов». Чистосердечное признание. Не обращая внимания на Олега Лобова, он анализировал вслух, что в общем-то ему было несвойственно:

— Нам на руку слухи о твоей смерти. И чтобы они не стали сильно преувеличенными…

Да, им придется постараться, чтобы убедить следствие в том, что Паршин жив. Пока оперативники ищут его, Саша будет спокойно работать на Карпова. Ориентировки на него не станут украшением стен отделов и управлений полиции. Он мертв, его смерть запечатлела видеокамера. Плюс свидетельские показания. Эмо найдут, и найдут очень скоро.

Саша сделал много, больше половины дела. Он достоин учителя, но он не учитель.

Карпов смотрел дальше, намного дальше Котика. Может быть, в данном случае ему помогла инициатива самого Котика, которая и стала базой для развернутого плана, родившегося в голове Карпова.

Сергей отчетливо представляет, что видит «эмоциональная субкультура», смотрит ее глазами: вот убивают Сашу, вот он лежит недвижимый, вот Паршин констатирует его смерть: «Готов». Дальше нервы у Немо не выдерживают, и она убегает. То же самое он увидел на смартфоне, запустив видеофайл. Карпов может подштриховать ситуацию и работать, не боясь преследования местной полиции; он может набросить шоры им на глаза. Он может представить Паршина живым, а Котика — мертвым. Немо — свидетель. Карпов повторялся, но был готов еще и еще раз повториться.

Где труп Саши? На этот вопрос может ответить только сам Паршин.

Где сам Паршин? Он и его люди не выходят на связь, потому что знают о свидетеле убийства. Они скрываются.

На самом деле Паршин на крыше небоскреба. Карпов увидел его, поднявшись наверх. Вот его тело, окутанное в дорогую английскую ткань, жалкое, испустившее дух, как проколотая автомобильная камера.

Карпов распахнул пиджак на груди генерала, вынул из кармана бумажник и переложил его в свой карман. Расстегнув брючный ремень, он освободил его от мобильника в кожаном чехле. Теперь очередь майора Хорькова. Его бумажник, телефон, ключи, в том числе от машины, перекочевали к Карпову.

Саша не мешал товарищу. Тот работал пусть не вдохновенно, но точно, как профессиональный чистильщик, заметая следы преступления.

Наконец Карпов встал. Прикурив сигарету, он несколько раз глубоко затянулся и выбросил окурок под ноги. Незаметно подал знак Котику.

Олег взмолился:

— Саша, я никогда… Я клянусь… Я за тебя — в огонь и в воду, только скажи. Я в лепешку разобьюсь.

— Отличная идея! — С этими словами Котик с коротким замахом ударил его левой рукой в подреберье, как и в прошлый раз, сбивая дыхание. Олег широко открытым ртом хватанул воздуха; ноги его подкосились. Саша подсел под него и, удерживая его за руку и ногу и опершись своей ногой в край парапета, движением корпуса вперед сбросил Олега вниз.

Если он упадет плашмя, из него не выльется ни капли крови, — сохраняя спокойствие, подумал Котик. Его тело превратится во вместилище хаотического набора костей и внутренних органов. Саша мысленно вернулся на несколько лет назад. Рядовой, рабочий в общем-то случай: не раскрылся парашют за спиной десантника. Его тело, упавшее с полукилометровой высоты, лежит на земле; голова, руки, ноги вывернуты, как будто его сляпали бутафоры для «Божественной комедии» или наказал его сам Бог — за своеволие, за брошенный ему вызов, и отнял у него «крыло». Вдвоем с сослуживцем переложить «падшего ангела» им не удалось: тело десантника походило на пододеяльник со сбившимся в середину одеялом. И только вшестером удалось переместить эту отбивную котлету на носилки. А под ним — ни капли крови. Сашу едва не вывернуло, когда он представил, «какой борщ сварился» внутри его уже бывшего товарища.

Котик бросил взгляд вниз. Зажмурился от яркого пучка света, бившего в глаза, как будто Олег пробил землю насквозь и в эту дыру брызнул солнечный свет.

Сбросив вниз майора, Котик подтащил к парапету генерала…

Высокий и сутуловатый парень долго не мог принять решения… Он сидел перед монитором подавленный, как если бы Немо действительно, как она и планировала, свела счеты с жизнью. Это означало, что ему было не наплевать на девушку, равно как он уважительно относился к ее выбору: это ее жизнь, а жизнь, как известно, никого не держит. Теперь он знал слишком много. Вычислить группу лиц, чьи телефоны были расшарены друг для друга, труда не составит. Единственный способ обезопасить себя — это сообщить в полицию. Он зашел на сайт МВД и, написав сообщение, прикрепил к нему видеофрагмент, который во время онлайн-трансляции поднял на его голове волосы… Парня звали Бобер.

Нет, они не поторопились избавиться от Олега. Конечно, Олег как служащий отеля мог беспрепятственно провести их в операторскую, но он же мог подать сигнал в видеокамеру или напрямую обратиться за помощью к сослуживцу, попадись тот у них на пути.

Карпов щелчком пальцев потребовал у Саши пластиковую карту и приложил ее к сканирующему устройству. Секунда, и вход в служебное помещение был открыт.

Сергей быстро разобрался в оборудовании, которое можно было назвать стандартным. Он не мог отключить запись с камер видеонаблюдения — из-за особенностей системы безопасности Stealthy Glance («Скрытый взгляд») вообще. Любой неработающий либо отключенный компонент системы воспринимался центром безопасности «Взгляда» как критический момент. На мониторы выводилось предупреждение с требованием включить неработающий компонент либо исправить ошибку. Опции «напомнить позже» в этом программном обеспечении предусмотрено не было. Так что оператор в любом случае исправил бы ошибку, задействовав на камере 6-А записывающее устройство.

Вообще, в обязанности оператора не входило тотальное наблюдение со всех камер, как это принято, к примеру, в казино. Его задача — следить за исправностью системы, собирающей и накапливающей информацию.

На пару мониторов выводилось изображение со всех камер, за исключением категории «служебные». И этот момент относился к политике отеля, и назывался он «слежка за сотрудниками».

В первую очередь Карпов вывел на мониторы видеозаписи с камер, установленных в холле, лифтах, в том числе и служебном, трансляция из которого велась только по запросу оператора. С остальных видеокамер картинка передавалась в автоматическом режиме. Особое внимание было уделено подъезду, парковочной площадке, холлу. Видеозапись с камеры, установленной в служебном лифте, перезаписывалась каждые двадцать четыре часа. Записи с фасадных камер собирались в архив и хранились до полугода и могли быть затребованы сотрудниками нескольких силовых ведомств: МВД, ФСБ, ФАПСИ.

Карпов подцепил мышью ползунок проигрывателя медиафайлов и переместил его на начало, в течение нескольких секунд наблюдал пустую кабину лифта, снятую сверху. Внизу экрана мельтешили цифры, показывая синхронизированное с центральным компьютером время. Он снял режим ускорения, когда кабинка наполнилась людьми. Камера снимала Паршина, майора и Олега, однако Паршин являлся центральной фигурой. Он смотрит прямо перед собой, руки держит в карманах брюк, задрав при этом полы пиджака и приоткрывая белую подкладку. И покачивается с пятки на носок. Карпов всматривался в него более внимательно, пытаясь определить по его вытянутым губам, насвистывает ли что-то Паршин? Не видно. Но не исключено. А важно ли это? Наверное, на этой видеокартине крайне важна была каждая деталь, каждый мазок. Вот Паршин бросает взгляд на пульт, на возрастающие цифры, нашел что-то важное на потолке. Он вел себя так, как повел бы себя любой пассажир лифта, чувствуя натуральное стеснение с четырех сторон, сверху и снизу. А вот момент, который выдает его волнение: генерал, вынув руки из кармана, одной рукой пригладил редкие волосы на голове, а пальцы другой сжал в кулак. Нервничает. Снова взгляд на пульт — судя по времени, до конца пути остается не больше двух-трех этажей. Остановка. Паршин не двигается с места, пропуская вперед Олега, а потом и майора. Паршин выходит последним, бросая какое-то слово. Что он сказал? Может быть, посетовал на духоту: надышали? Сергею почему-то показалось, что по стенам лифта стекает конденсат. Генерал выходит, прикуривая. Что это, привычка, манера? Сигаретный дым над ним — как аура уравновешенности и даже неторопливости?..

Карпов выставил на всех записях опцию обратного воспроизведения и на максимальной, 12-кратной скорости. Он решал простую задачу: время в пути на лифте от первого до последнего этажа составляло шестьдесят восемь секунд. В ускоренном варианте — около шести секунд. Всего мониторов в операторской было пять, значит, он мог уделить каждому не больше секунды, иначе пропустит нужный кадр. Он увидел Олега Лобова в кабинке лифта, потом Немо; он и она спускались. Но ему был важен и другой момент: когда Немо поднималась. Он удержал в голове ее образ и настроил себя не отвлекаться на другие знакомые лица: Паршина, майора, Олега. Они промелькнули перед глазами, как если бы Карпов закрыл глаза на пять секунд и открыл на мгновение. Значит, Немо поднялась на 34-й этаж раньше. На сколько раньше? В ускоренном просмотре пролетела минута, и вот наконец-то он снова увидел Немо. И отметил время: она, если можно сказать, опередила группу Паршина на десять минут. И тоже на служебном лифте. Почему? Другие были заняты?

Стоп! Карпов отметил важную деталь, и, чтобы проверить себя, он просмотрел два фрагмента. Так и есть. «Якудза» поднималась с рюкзаком, а спускалась уже без него. Где она оставила свои вещи? Скорее всего, на крыше. Но что делала она там? Если брать в качестве исходника слова Паршина о «долбанной прыгунье», то она намеревалась свести счеты с жизнью — может быть, даже красиво. Может быть, под воздействием наркотика. Но это мелочи.

На другом мониторе Карпов зафиксировал бегство Немо. Камера, в объектив которой она попала, оставалась неподвижной, однако создалась иллюзия живого сопровождения, как если бы видеокамера находилась в руках оператора, снимавшего захватывающую сцену погони.

Работа охраны отеля базировалась на высоких технологиях, и дыры ее были видны невооруженным глазом. Ничто не заменит человека с ружьем, подумал Карпов, приготовившись безвозвратно уничтожить большую часть видеоматериалов программой File Shredder, установленной на компьютере.

Пока программа резала файлы, у Карпова было время подумать о том, что «якудза» могла выполнять чье-то задание, и основания для этого — ее натуральный рейд: за десять минут до инцидента и спустя минуты — после. Ее яркий образ бросается в глаза, он же отвлекает. Паршин не смог бы заподозрить в этой ряженой обезьяне лазутчика, если бы получил информацию подобного рода. Точнее, он поставил бы ее на последнее место в списке подозреваемых, назвав это «очень неординарным ходом». Впрочем, не стоит увлекаться фантастическими версиями, в очередной раз осадил себя Карпов.

Программа завершила работу. С компьютера были удалены только те файлы, которые отметил Карпов. И теперь система не получала данных с видеокамер. Теперь Карпов и Котик могли безбоязненно покинуть эту свечку. Но прежде нужно снова подняться на крышу.

Там Карпов максимально точно постарался определить место, где Немо могла оставить рюкзак. Если она поднялась сюда для того, чтобы спуститься другим, более быстрым путем, место она не выбирала. Скорее всего, она прошла прямо, и эта линия стала продолжением лестницы и маленькой площадки, на которую через приоткрытую дверь набежала дождевая вода.

Так и было. Вот рюкзак — яркий и броский, промокший под дождем, который здесь, на высоте ста двадцати пяти метров, казался плотнее. У Карпова вдруг родился образ школьницы, сбежавшей с уроков, а с поправкой на темное время суток — сбежавшей из дома. Она поднимается на крышу небоскреба, садится, прислоняясь спиной к парапету, достает из ранца булочку с кунжутом… Она прячется за вытяжной трубой, едва на крышу ступила нога еще одного человека. И нервы у нее не выдерживают: она убегает, напуганная разыгравшейся у нее на глазах трагедией.

Карпов напугал Котика, когда вдруг поднялся на парапет и покачался с пятки на носок. Невольно он скопировал Немо, как будто увидел ее, привставшую на цыпочки — в желании подняться еще выше и на долю секунды продлить свой полет. Даже в этой мелочи проглядывала тяга к жизни, а не стремление к смерти.

Он спрыгнул с парапета спиной назад. Уходя, бросил взгляд на рюкзак, который он положил на видное место.

Он спустился по парящему, как гигантский перевернутый утюг, пандусу. Внутри парковки было сыро и ветрено, как в шахте метро. Саша нажал на пульт сигнализации, и в глубине парковки отозвалась радостным щенячьим визгом заждавшаяся хозяина машина. Он знал, какую модель искать: на ключе стоял «мерседесовский» символ джипа. Вот он, вороненый джип генерала Паршина, замерший при виде незнакомца, как преданный конь. Котик открыл дверцу, дождался Карпова, завел двигатель и тронул машину с места. Свет фар утонул в парилке на выезде, а дальше Саша выключил габаритные огни, чтобы не привлекать к машине внимания. Он следовал рекомендациям Олега Лобова: в открытую проехать вдоль фасада, и там, где дорога должна заканчиваться, обозначится поворот направо, как выезд на побочную дорогу.

Дорога пролегала вдоль наклонного и замусоренного газона с одной стороны, с другой — склад демонтированных металлоконструкций, мотков зеленой оградительной сетки, штабеля ракушечника, которым была облицована нижняя тыловая часть «Шпиля». Проезд был узким, и Котик загодя начал искать место для разворота. Где-то здесь, около прожектора лежат трупы. А вот и они. Он нажал на педаль тормоза и вышел из машины.

Ночь. Глубокая по времени, но неспокойная по содержанию. Сейчас все задворки, даже в центре, были похожи друг на друга. Может быть, где-то на окраине столицы в эту минуту кто-то, озираясь, переваливает чей-то труп в мусорный контейнер или нерадивая мать избавляется схожим образом от новорожденного.

Кучность не могла не порадовать Сашу. Олег лежал на спине и походил на прохудившуюся куклу для любовных утех. Двумя метрами левее — майор, принявший на себя удар босса. Паршин упал на него ногами, раздробив тому голову и грудную клетку. Тем не менее крови под телами натекло немного. Как по заказу, тихо порадовался Котик.

Вслед за ним вышел и Карпов. И сразу приступил к делу, поманив Котика за собой. Вдвоем они убрали с дороги стопку поддонов, и только теперь в образовавшийся карман стало возможно подать машину задом и развернуться. Он открыл дверцы багажника. Первым они загрузили труп майора, потом — Лобова. Последним место в этом узком отсеке занял Паршин.

— Куда мы их отвезем? — спросил Котик, уступая место за рулем Карпову.

— Ко мне домой. И вообще, мне не помешает пара-тройка скелетов в шкафу.

Пока другого места Карпов оперативно подыскать не мог. Он устал. Когда гостиница осталась позади, он тихо порадовался одной вещи — что взял пример с Аллы и приехал сюда на такси. А если бы приехал на своей машине? Пришлось бы возвращаться. Как в воду глядел.

Он устал, изнервничался. Получил два удара: по психике и по шее. А Корбут спит себе спокойно… Он отчетливо представил ее в невесомом белье. Но как она будет выглядеть в шкуре Карпова? И он отказался от идеи предупредить Аллу телефонным звонком.

Портье увидела приоткрытую дверь в ремонтируемое помещение и тотчас, как требовала того инструкция за номером 65, связалась с дежурным службы внутренней безопасности. Прошло не больше трех минут, и на последний этаж поднялся высокий, слегка грузноватый, лет сорока мужчина. Он был одет в брюки и рубашку с галстуком, в руках рация, на поясном ремне — личный знак с упоминанием его имени и фамилии. Обменявшись приветственными кивками с портье, Алексей Голованов обследовал помещение, заметил на полу множество следов, поднялся на крышу. В первую очередь его внимание привлекла кровь — целая лужица, разбавленная дождевой водой. Он присел перед ней на корточки, макнул палец и поднес к носу, как будто по запаху мог определить ее группу, а по звуку (он потер пальцы) — резус. Связавшись с шефом охранной структуры, Голованов доложил обстановку и получил рекомендации связаться с полицией. Закрыв дверь на ключ, он спустился в операторскую и просмотрел в ускоренном режиме материал с нескольких видеокамер, автоматически подметив, что значительная часть материалов отсутствует. Но даже если бы они сохранились, его заинтересовали бы только два момента, и оба относились к служебному лифту. На нем на последний этаж поочередно поднялись разукрашенная эмо-герл и небезызвестный генерал Паршин. В его окружении Алексей с удивлением увидел Олега Лобова. Он тотчас вызвал его по рации — Олег не ответил. Также не ответил он и по мобильному телефону.

Прибывшую опергруппу во главе с майором Андреевым он встречал на первом этаже. Поскольку опергруппа оказалась многочисленной, разместилась она на двух лифтах. За полторы минуты подъема Голованов успел сообщить только, что на крыше побывал «человек, похожий на генерала Паршина».

— Это уже не новость, — ответил Андреев. — Только что смотрели забавное видео с его участием. Ссылку на него, имя и логин нам скинул некто Бобер. Мы даже вычислили оператора. Странная компания: генерал, киллер и челочница, которая убивается по всякой фигне. Другая компания из пяти эморей в прямом эфире смотрела на все это безобразие.

— Точно — челочница, — подтвердил Алексей. — Камера в лифте запечатлела ее во время подъема. Уверен, что сохранилась и другая, когда эмо спускалась.

— Было бы неплохо, — дежурно отреагировал на это замечание майор.

— Часть данных не сохранилась.

— Почему?

Алексей Голованов не знал ответа на вопрос. Но объяснил испорченные видеоматериалы тем, что система видеонаблюдения сбоила, и тому были причины: это две пары кривых рук. Одни росли не оттуда у системного оператора, разворачивавшего софт, другие торчали из того же места у монтажников, которые провели кабели так, что на них шла наводка из силовых кабелей. Весь этот комплекс проблем время от времени играл на нервах у администрации и службы безопасности «Шпиля».

Майор рассредоточил своих людей на ремонтируемой части пентхауса и на крыше, и уже через несколько минут, обобщив полученные результаты, принял решение, озвученное им вслух:

— Объявим в розыск пендовку.

Андреев был уверен в двух вещах: та, которую он пренебрежительно назвал пендовкой, — случайный свидетель преступления — это раз, два — найти ее получится гораздо быстрее в статусе подозреваемой, нежели свидетеля. Пока он не стал затрагивать генерала Паршина, поскольку откровенно побаивался его связей в МВД. Объявив в розыск Немо, он как бы стимулировал генерала к ответному ходу, заодно давал ему подготовиться, может быть, даже замести кое-какие следы. Андреев не любил блатных подозреваемых. Мелкие связи раздражали его, крупные вязали по рукам и причиняли массу неудобств. Все это и другое понудило его к решению — поймать сначала мелкую рыбку по имени Немо.

Глава 8

Она и я

Немо была в шаге от второго пояса седьмого круга, где, согласно общему замыслу ада Данте, ее ждали самоубийцы и моты, превращенные в растения. Но смерть другого человека в тот момент, когда она сама решила умереть, возродила в ней тягу к жизни. Она поняла ее высшую цену. За жизнь нужно драться, как дрался за нее незнакомый парень…

Его мертвые глаза показались ей такими живыми, что вышибли у нее из глаз слезу. Она с близкого расстояния увидела его лицо. Он походил на актера, скоропостижно скончавшегося на сцене — не успевшего досказать реплику, но сорвавшего с головы парик. Она, вспоминая ту жуткую маску, мысленно подкрашивала брови, наносила черную тушь на ресницы и тени — под глаза.

Да, она увидела грим на лице. Этот человек, которого убийца назвал Сашей Котиком, маскировался под блондина…

Ночь. Хриплое пение водосточных труб. Шум ливневых стоков. Плеск шагов по лужам. Шелест колес по мокрой дороге. Огни автомобилей. И все они казались Немо желтушного, болезненного цвета…

Беспрерывная вереница такси, волочащая за собой все пороки этого необъятного, перенаселенного города. Немо вдруг подумала о том, что эти машины теряют силу вдалеке от центра, оказавшиеся оторванными от общей стаи хищных, желтых в черную клетку ворон. А распотрошив свою очередную жертву, они снова слетаются в стаю, чистят перья и делятся впечатлениями на только им одним понятном языке стервятников.

— Эй, детка! Не хочешь прокатиться? Эй, я не шучу! У меня есть клиент под тебя.

Эмо показала в открытое окно такси средний палец и проартикулировала: «Фак ю!»

— Сука! — выругался таксист, перекрикивая голос шансонье, гремевший в салоне. — Тварь разукрашенная!..

Больше всего ей не хотелось домой. Дома ей придется врать, почему одежда в крови. Чтобы что-то соврать, нужно что-то придумать. Сейчас в голову ничего не лезло, а с ходу соврать — не получится. Еще больше расстроишь родителей. Пусть скажут спасибо, что осталась жива.

Вот пошлятина!..

Она не узнавала себя. Ей было тяжело сейчас, что виделось ей контрастом с другим настроением — когда она чувствовала себя легкой, как перышко, стоя на гребне небоскреба.

«Вместо меня умер другой человек, — как-то по-детски подумала она. — Значит ли это, что так было угодно богу? Интересно, церкви сейчас открыты?» Не кривя душой, она бы согласилась исповедаться… у католического священника, бросая взгляды на решетчатое окошко и представляя за ним усталого от вечных жалобщиков и нытиков священника, перебирающего четки. Сильный человек в исповеди не нуждается, уже по-взрослому рассудила она. Церковь — для слабых, уставших людей.

Она не знала, как ей поступить. Но кто мог дать ей совет? Кто мог закрыть глаза на ее слабость? Только равнодушный к ее душевным мукам. Но должен ли он быть заинтересованным в деле, в которое она вписала себя в качестве свидетеля?

Нужно идти в полицию, подумала она. Нужно настроить себя на этот трудный, но жизненно важный шаг. Нужно представить себе полицейского в белом халате — и щипцами: раз, и зуба нет, а значит, нет и боли.

Она решила выпить — для храбрости. Заодно купить сигареты.

Вымыв руки в луже и вытерев их о джинсы, Немо зашла в магазин. Бросив взгляд на долговязого охранника в мешковатой серой форме, пялившегося в телевизор, она выложила на прилавок сторублевку.

— Крепкое пиво и легкие сигареты, — сказала она кассиру, назвав марки товаров. И на выходе она, распечатывая пачку сигарет, встала как вкопанная. Она сто раз слышала дикторские штампы: «Нам только что поступило срочное сообщение» или «Нам поступило сообщение с пометкой „молния“». Молния. Это она сейчас сверкнула перед глазами Немо:

— «За совершение тяжкого преступления объявлена в розыск Анна Одинцова, 1996 года рождения. Вместе с группой лиц она нанесла побои клиенту гостиницы „Шпиль“, в результате которых тот скончался. На месте преступления опергруппа обнаружила рюкзак и смартфон, принадлежащие Одинцовой. Камера видеонаблюдения зафиксировала, как Одинцова поднимается на 34-й этаж, а через некоторое время — спускается. На руках и одежде заметны следы крови».

Немо обернулась. Как раз в это время по телевизору показали ее фото, сделанное с камеры наблюдения в лифте. Девушка помнила этот момент — она подняла голову и на несколько мгновений приковала свой взгляд к объективу видеокамеры. Любой психиатр, увидев выражение ее лица, сделал бы заключение в двух словах: аффект растерянности. Действительно, в те минуты Немо не понимала своего состояния и ситуации, ставших для нее необычными, с туманным смыслом.

Сначала робко, а потом настойчиво и громко продавщица окликнула Немо:

— Эй! Одинцова!

Однако в ее голосе не прозвучало желания активировать охранника и вообще задержать челочницу, которая была ненамного младше ее. Скорее, она предупреждала или прогоняла ее из магазина: «Эй, нам тут неприятности не нужны!»

Немо развернулась и, толкнув дверь, выбежала на улицу. Дрожа от страха, она едва сумела сделать десять шагов. Перед глазами мокрый асфальт, а в его отражении она видит пропасть — как провал в памяти. Что, что случилось с ней до того, как она нажала на кнопку «стоп» на смартфоне? Ударила ногой в голову поверженного парня? Действительно приняла участие в расправе над ним?..

Прошла минута, и Немо одним коротким словом подвела черту под рядом событий, представлявших для нее угрозу: подстава. Ее крепко подставляли. Едва она собралась с духом заявить в полицию об убийстве человека, как вдруг сама оказалась замешанной в убийстве. Кто-то очень оперативно и хладнокровно опередил ее. Что делать, как поступить в этой безвыходной, казалось бы, ситуации, она не знала. Ей могли дать совет родители, но реально помочь — нет. Поначалу они замучают ее вопросами, ахами и охами, потом настоятельно порекомендуют ей идти в полицию. И — снимут трубку телефона. Нет, это не вариант. Дома из родительских рук можно напиться сочувствия, смешанного с теплотой и любовью, а ей требовалось нечто более холодное — трезвое решение. К тому же перешагнуть порог родного дома ей не позволят полицейские. Она отчетливо представила полицейскую машину у подъезда, и ее проблесковые маячки превратились для Немо в красные флажки для травли зверя и окончательно отпугнули ее от дома.

Она сравнила с эпидемией ряд действий, вызываемых одно другим. Один за другим под контролем оказываются все ее контакты — от родственников до знакомых.

Она сейчас прилипла к мокрой стене пятиэтажки, а сюда, по вызову из магазина, уже мчится наряд полиции.

Немо прошла мимо оружейного магазина, в мутноватых окнах которого отразился ее размытый силуэт. С кричащей вывеской магазина соседствовала робкая — «Частное детективное агентство», на которую кто-то прилепил обертку от шоколада. В приоткрытую дверь сыскной конторы с улицы хлестала вода.

Немо завернула за угол. Но тут же вернулась: двум патрульным, которых она четко разглядела, оставалось пройти двадцать шагов. И тогда они лоб в лоб столкнутся с предполагаемой убийцей. Ей не оставалось ничего другого, как перешагнуть порог сыскной конторы и закрыть за собой дверь. Она не собиралась долго отсиживаться здесь, однако ее выдал предательский щелчок замка, и другим желанием ее стало — побыстрее убраться отсюда.

Одна-единственная лампочка, забранная решеткой, освещала только начало коридора, плавно переходившего в рабочее помещение, из которого переливался через порог закатный свет, будто угасала отслужившая свой срок электрическая лампочка. Та лампа, что встречала каждого входящего в контору, бросала подсветку на его глаза. Этот неожиданный эффект сейчас помог детективу, рабочий стол которого словно находился глубоко в тени, стать свидетелем хрестоматийной сцены: закрыв за собой дверь, посетительница прислонилась к ней спиной, подняла голову и, закрыв глаза, с облегчением выдохнула. Обычно такой общеизвестный набор жестов является финалом напряженного эпизода — погони, например. Чувство опасности оставило тело, а сердце, запертое в клетке, еще долго будет бешено колотиться. Детектив выставил припозднившейся гостье отметку «отлично» и сбросил с себя строгую маску члена экзаменационной комиссии. Он оставил свое рабочее место, будучи уверенным в том, что гостья не заметила его сценического появления в надлежащий момент : если он только входил в образ, то она, напротив, выходила из него, а на глаза ей по-прежнему падала подсветка. Он не смог разглядеть ее глаз, прятавшихся за челкой — только их вызывающе очерченные контуры. Со следами крови на одежде, она показалась ему маленькой вампиршей.

— На улице Хэллоуин? Или снимают фильм ужасов? — спросил детектив, подходя ближе, и взглядом ей под ноги заставил Немо отступить от двери: она стояла в луже воды, натекшей с улицы. Вода в кедах хлюпнула. Немо невольно наклонила голову, как будто поклонилась невидимой публике, оценившей аплодисментами ее короткое выступление.

Детективу не пришлось даже оттеснять ее от двери. Открыв дверь, он выглянул на улицу. Двух патрульных от его конторы отделяло десять шагов, и среди десятка прохожих только они бросились ему в глаза. В этих двух парнях в полицейской форме детектив увидел причину, по которой оказалась в его офисе эта марсианка. Поддерживая ногой дверь, детектив закурил и выпустил дым в ночное небо. Повторно бросил взгляд на гостью, в надежде все-таки через ее мокрую косую челку увидеть выражение глаз. Но увидел больше: ее руки, сложенные на груди, умоляли не выдавать ее. Однако она не произнесла ни слова, как будто дала обет молчания. Шум улицы заглушил слова детектива, а табачный дым скрыл артикуляции.

— Они близко. Ты боишься этой пары или полицейских вообще?

Девушка мелко покивала, не меняя положения рук.

Он снова затянулся сигаретным дымом и… поздоровался с полицейскими, стоя под вывеской детективного агентства, как под рекламным баннером.

— Привет, парни! Погода не сахар, да? Может, поэтому сегодня вы без собак?

Один патрульный криво улыбнулся шутке, другой, не отличающийся ни вдумчивостью, ни умением подмечать забавное, кивнул: «да». Однако и тот и другой утвердили детектива во мнении, что не они преследовали гуманоида, выпрыгнувшего из НЛО. Она прижалась к стене, прячась от случайно брошенного взгляда с улицы.

— Эти копы тоже рта даром не разинут. Вы не из одной компании?

И снова не получил ответа.

Он и раньше видел таких, как она. Но вблизи, в контакте — впервые. Точнее, ему впервые пришла в голову мысль вглядеться в диковинку. Бесполезно разбирать ее черты лица, гораздо проще было сравнить ее с персонажем из японского мультика: огромные глаза, маленький рот, неподвижное лицо. Раньше ему это казалось бредом, игрой молодежных группировок «кто во что горазд». Сейчас он убедился в обратном: эта девочка не играла. Она была диковинным зверьком из параллельного мира. И вот их миры пересеклись. Он не мог сказать, что это было из ряда вон выходящим событием. Он много раз видел по телевизору ленивца, и вот он зааапооолз к нему в кабинет. Он так ей об этом и сказал, растянув гласные. Он думал, она улыбнется. Не тут-то было: она чуть не расплакалась. Вообще, с таким, как у нее, выражением лица и чувственным сердцем нужно бежать к мастеру тату и выкалывать на щеке слезу.

Ну довольно. Он достаточно поиздевался над ней, да и над собой тоже: он не был горд своим второсортным юмором.

И вообще, пока он не соприкоснулся с представителем эмо-культуры, он думал о ней шаблонно: секс, наркотики и никаких правил.

Детектив докурил сигарету и щелчком отправил ее под колеса проезжавшей мимо машины. Закрыв дверь, он жестом руки поманил Немо за собой.

— Вижу, дело у тебя серьезное и срочное.

Она снова быстро кивнула: «да», слегка удивившись: детектив не сказал о проблеме, как сделал бы это любой другой. А может быть, под делом он подразумевал ее обращение к детективу? В таком случае, он ошибся.

Немо огляделась в его кабинете: рабочий стол, два стула, плотные шторы на окне и плотный занавес, приоткрывающий часть политической карты, на стене. Справа от двери — старомодная вешалка, слева — высокий металлический ящик, скорее всего, заменяющий сейф. Телевизор на нем был выключен.

Детектив, отличительной чертой которого было «комковатое», как первый блин, незапоминающееся лицо, снял с вешалки полотенце и подал его гостье:

— Разуйся и разотри ноги. Иначе к утру будешь хрипеть. Это если ты доживешь до утра. Кофе?

— Можно.

Она здесь и с этим человеком почувствовала себя в безопасности. Было бы неплохо, если бы с ней вот так просто, глядя внутрь тебя, а не на твою оболочку, разговаривал ее отчим. Он дергал ее за рукав к зеркалу и тыкал пальцем в отражение: «Посмотри, на кого ты похожа, кикимора!» Ее оболочка не отображала ее внутренний мир — только афишировала его. Как можно судить о фильме, посмотрев только трейлер к нему?

Она разулась. Кеды оставила у порога, положив сверху на них мокрые носки. Села на стул и, перебарывая стеснение, насухо вытерла ноги. Детектив выкатил из-под стола электрический обогреватель, включил его, прислонил к радиаторной решетке кеды, носки положил сверху. Он не торопился с расспросами. У него есть время, подумала Немо, потихоньку приходя в норму. Сколько будут сохнуть носки — минут двадцать, тридцать?..

Редкая муха залетает в эту рваную паутину, рассудила она, оглядевшись в конторе повторно и принимая от детектива чашку кофе. Обстановка, атмосфера этого натурально не вызывающего доверия учреждения, облик детектива неопределенного возраста (ему можно было дать и тридцать, и сорок) навевали мысли о безработице в период глубокого кризиса. И она не удержалась от шпильки:

— Вы круглосуточно работаете?

Он него не укрылся сарказм гостьи.

— Несовершеннолетним на колкости я не отвечаю. А так да, пашу двадцать четыре часа в сутки. Кстати, я не предлагаю тебе первую помощь: кровь на твоей одежде — не твоя.

— Откуда вы знаете?

— У меня наметанный взгляд на такие вещи. Как тебя зовут?

— Нюся. Друзья называют меня Немо.

Нюся-эмо. Если подсократить и убрать дефис, как раз и получится Немо. Отличное имя!

Нюся — уменьшенная форма Анастасии или Анны? — задался он вопросом. Он спросит об этом, только позже. А пока он протянул ей визитку, на которой Немо прочитала: «Черкунов Илья Сергеевич», плюс пара телефонов.

— Здесь не указано, что вы детектив, — заметила она.

— Ты обратилась ко мне за помощью. В твоем кармане твоя мать находит визитку с логотипом «Детективное агентство „Помоги себе сам“». Начнутся расспросы, понимаешь меня?

Она кивнула: да. И подумала: почему не довериться этому человеку? Она не знала, как поступить в ситуации, которая с каждой минутой запутывалась и усложнялась все больше и больше, а этот Илья Черкунов может помочь ей. Пока что ей требовался совет, ответ на вопрос «Что делать?».

— При мне убили человека, — неуверенно начала Немо.

— Другими словами, ты стала свидетелем преступления.

— Да. Но меня саму обвинили в убийстве.

— Это его кровь на твоей одежде?

— Да. Я споткнулась о его тело, когда убегала.

— Ты запомнила внешность убийцы? А может быть, ты знакома с ним?

— Их было трое. Они убивали его втроем. Даже вдвоем, как мне показалось, они бы с ним не справились.

— То есть, если я правильно понял, трое взрослых мужчин убили другого взрослого мужчину, а вину за убийство возложили на тебя? Ты отпрыск терминатора?

Нюся покачала головой.

— Я запуталась. Я ничего не понимаю. Может быть, вы поможете мне разобраться?

— Не знаю, не знаю… — Детектив потер небритый подбородок. — Прежде всего мне нужны детали. Начнем с имени убитого. Ты знаешь его?

— Они называли его Саша Котик.

— Ух ты! — только и смог сказать Черкунов. И вдруг на одном чутье понял, кто был убийцей. Он ввел в поисковую строку имя Паршина и его воинское звание и тотчас получил результат. Кликнув ссылку на его досье, опубликованное на сайте «Русская мафия», он поманил Немо к рабочему столу.

Она посмотрела на фото мужчины в правом верхнем углу страницы и уверенно сказала:

— Да, это был он. И еще двое.

Черкунов заторопился. Отключив компьютер от сети, он среди своих материалов нашел контактную информацию на бывшего военного прокурора Рамаданова. Набрав его номер, он постарался успокоить Немо:

— Я звоню одному человеку. Только он сможет тебе помочь. Я встречусь с ним, а ты побудешь у меня дома.

— Как же я расплачусь с вами?

— Слушай меня внимательно. Я буду оберегать тебя, пока с тебя не снимут обвинения в убийстве. Ты подозреваемая, пока не доказано обратное. Второе — я рассчитываю на раскрутку своего имени. Это шанс, и я не могу его упустить… Алло, Дмитрий Николаевич? Вас беспокоит Черкунов Илья, частный детектив. Вы еще не отказались от идеи засадить Паршина за решетку? Если нет, то встречаемся через сорок минут. Место называете вы. Нет, я вам не скажу рецепт, но я доставлю вам товар домой, — в стиле рекламы продолжал он. — Такой вариант вас должен устроить. У меня есть свидетель, который гарантированно поможет вам в деле Паршина, и это все, что я вам могу сказать. Я в центре. Договорились.

Черкунов посадил Немо в свою машину. Она сама захлопнула дверцу, отгородившись от остального мира. Каким видит она его через стекло? Может быть, подумал Черкунов, стекло превратилось в заплаканное зеркало, в котором отразился ее внутренний мир? Он видел перед собой сильную девушку, усмехнувшуюся, может быть, над самой собой. Тогда как любая другая на ее месте пустила бы слезу.

Алла Корбут проснулась от света фар, брызнувших в окно на первом этаже…

Летом она всегда спала с открытым окном, в штыки принимая саму идею кондиционирования воздуха — в спальне; а в гостиной и на кухне — почему бы и нет.

Кто бы это мог быть? Она точно помнила, что Серж из дома ушел, а не уехал на своей машине. Перед сном Алла плавала в бассейне и видела машину напротив гаража. Тогда чья машина сейчас въехала во двор? Неужели вернулся хозяин? Было бы некстати.

Алле понравилось здесь. У нее сложилось впечатление, что она проводит здесь отпуск — с приятным, обходительным человеком. Любил ли Карпов ее по-настоящему? Пожалуй — да. Но со временем его чувства растворились в ее состоянии покоя и равнодушия.

Она откинула одеяло и подошла к окну. В этот миг двигатель машины заглох, фары потухли. Алле понадобились секунды, чтобы проморгаться. Столько же времени ушло у водителя на то, чтобы выйти из машины.

Карпов.

Карпов за рулем этого роскошного «мерина» джи-класса?.. Но слава богу, что это не хозяин — самый худший вариант для обоих, во второй раз отметила Алла. Она махнула Карпову рукой, приветствуя его возвращение. Он оставил ее жест без внимания. Не заметил? Но ее невозможно не заметить, она торчит в окне, как привидение в английском замке. Наверное, действительно похожа на фотографию привидения, правда, с эффектом сетки: защита от комаров стала вуалью, скрыв индивидуальные черты женщины. Ей же с близкого расстояния сетка не мешала разглядеть подробности. Она видела второго человека на месте пассажира. Он не торопится выходить. Укачало дорогой? Уснул? Пьян? Кто он? Это его машина? Это про него говорил Карпов — «звонил партнер, давно не виделись»? Наконец-то встреча состоялась? До невменяемости одного и безучастности другого? Интересно, Карпов тоже выпил? Вряд ли. Он никогда не сядет за руль подшофе.

Впервые за эти пятьдесят дней в этом доме появился третий. Вот это качество — неприступность — ценила Алла в этом доме. Никто сюда посторонний не ворвется с цветами, шампанским, никто не притащит с собой свое настроение, не разбавит его твоим собственным и не заставит глотать этот постный коктейль. За эти пятьдесят дней она ни разу не произнесла слово «однообразие». С работы она возвращалась в этот дом отдыха — в это буквально «оздоровительное учреждение для практически здоровых людей» — немного утомленная, и лишь один человек, поддерживающий здоровый дух в этом доме, как рукой снимал с нее усталость…

И вот сегодня все изменилось. Сегодня сам страж ее спокойствия открыл общий доступ в этот дом. Нет, это не повод собрать вещи, но обстоятельство для легкого беспокойства: не задержалась ли она здесь дольше, чем положено?

Она чуть отошла от окна, чтобы гость, открывший дверцу машины, не увидел ее в этом мелочном интересе. Она правильно сделала, поскольку гость остановил свой взгляд на окне ее спальни, как будто Карпов по дороге домой рассказал ему все подробности содержания его любовницы: где, когда, как. Она похоронила слово «непристойность», когда в этом коротко стриженном человеке узнала Сашу. Она узнала бы его в любом обличии, даже негра, над которым она однажды посмеялась.

Саша на свободе. Он здесь. Он здесь и сейчас . Карпов — сволочь, подлец! Он держал в тайне настоящий план побега из тюрьмы (иначе как объяснить это чудесное воскрешение Котика?), а ей подсунул пустышку. И она дергалась от каждого его звонка, как если бы телефон был подключен к высоковольтному кабелю: «он не пришел», «я не видел его»; и здесь его нет, и там его нет — хотя его теперь знает каждая филиппинская собака, не попавшая на стол к повару. Она, помнится, сорвалась на Карпова: «Ты бросил его!» — а он осадил ее: «Ради тебя, что ли?» Он в открытую назвал ее дешевкой. Сейчас он привез Сашу ради кого и для чего? А может, Карпов от нее ничего не скрывал? Саша не доверял Карпову и сбежал со своим собственным планом? Но кто ему помогал? Кроме Рональда Кейна, не мог никто.

Алла отступила в конец комнаты. Легкий стук в дверь показался ей громовым раскатом. Она не смогла ответить ни да, ни нет. Стояла, ожидая даже не продолжения, а конца .

На пороге стоял Серж Карпов. Один. Но видимого облегчения это Алле не принесло.

— Выпей. Тебя трясет. — Он указал на мини-бар с минимальным ассортиментом: водка, вино, тоник, минералка. — Успокойся — о нас он ничего не знает.

— Какого черта, Карпов! — обжигающим шепотом взорвалась она, приложив руку к вздымающейся груди.

— Собирайся и уходи. Двери я оставлю открытыми.

— Что происходит — можешь объяснить?

— Долго объяснять, — ушел от ответа Сергей. — Да и тебе детали ни к чему: можешь сфальшивить при встрече… с ним.

Карпов вышел было из гостевой комнаты, но вернулся и, как показалось Алле, щелкнул хлыстом:

— Нам хорошо было вместе, правда?

Она машинально кивнула: да. Хотя ей впору было дернуться и взреветь. И все же она сумела отдать ему должное: Карпов не сказал — «мне было хорошо с тобой». Он был мужчиной, а такое признание звучало по-женски.

— Он видел меня.

— Он видел женщину в окне. Мою женщину .

Алла вняла совету Карпова, как будто не он, а ангел за спиной нашептал ей об этом. В дорожную сумку полетело нижнее белье, платья, майки, джинсы. Боже, сколько всего! Как будто собиралась остаться здесь насовсем. Она застегнула молнию и бросила взгляд на покачивающиеся в шкафу плечики…

Так не пойдет. Нужно закрыть дверцы шкафа и тумбочки, буквально заткнуть им рот, чтобы они не сказали о бегстве и не вызвали у Котика подозрение.

Рука Аллы потянулась к столику с «Джоем». Но она передумала брать духи с собой. Они не принадлежат ей. Это даже не подарок — это пригласительный билет.

Она повязала на голову косынку, скрывая под ней знакомую Саше прическу, и, подхватив сумку, вышла из комнаты.

Карпов убрал свою машину с пути и загнал джип в гараж. Нельзя было избавляться от «Мерседеса» путем поджога, например: полиции не составит труда определить по номерам двигателя и отдельным узлам его владельца, и тогда версия об убийстве Саши Котика лопнет, как мыльный пузырь.

Сергей вынес во двор рулон полиэтиленовой пленки, которой он укрывал на зиму газон. Отрезав кусок в пять метров длиной, он завязал крепкий узел на одном конце этого толстостенного рукава, другой конец раскрыл. В получившийся мешок они с Сашей втолкали тело Паршина. Завязав узел с другого конца, Карпов присел на этот тюк и похлопал по нему рукой:

— Можно не бояться протечек.

Как будто обращался к клиенту, на машине которого он поменял масло и сменил прокладку. И отмотал еще пять метров пленки…

Они не стали переодеваться, только сняли пиджаки. Карпов не стал удерживать Сашу, машинально шагнувшего в гостевую комнату, сохранившую тепло Аллы. Котик растянулся на кровати.

— Нужно поменять постельное белье. — Карпов стоял в дверях, облокотившись о косяк.

— Неважно, — отмахнулся Котик. — Я смертельно устал. Как будто марафон пробежал.

Он встал, принимая от Карпова рюмку водки. Бросив взгляд на столик, он подошел к нему и открыл духи. И вдруг сказал:

— Алле они не понравились бы.

— Все мысли о ней, правда?

— Правда.

— Скоро ты увидишься с ней.

Котик так и не стал перестилать белье — уснул на постели, с которой недавно поднялась чужая ему женщина.

Глава 9

Рыцарь ночи

Черкунов оставил свою «Ауди» за пару кварталов от места встречи и подошел к центральным воротам военного кладбища. Там его встретил человек лет тридцати пяти, раскинувший над головой черный, на две персоны, зонт.

— Илья Черкунов?

— Да. А вы?

— Рогожин, — назвался он только по фамилии.

Когда они обменялись этакими частями пароля, Рогожин провел Черкунова на территорию кладбища через просвет между двумя створками ворот. Там он сложил зонт, прислонил его к стене одноэтажного административного здания и жестом попросил Черкунова поднять руки. Он быстро и профессионально обыскал его, после чего указал рукой направление. Черкунов не сразу отправился в путь — сначала рассмотрел как следует этого человека. Рогожину сорок с небольшим. Этакий вечный возраст. Он будет выглядеть так же свежо через пять, десять лет. Наверняка он вел неспешный образ жизни, не перенапрягался на работе, выполняя тем не менее поставленные перед ним задачи. Он походил на особиста и, по сути, таковым и являлся. Брился он наголо, и голова его блестела так, как будто он сутками напролет стоял напротив МГУ и на удачу студентам подставлял свою голову. Черкунов даже представил вереницу студентов: парни потирают его лысину, девушки прикладываются к ней губами…

Не поднимая капюшона дождевика, Черкунов пошел в указанном направлении.

Мелкий и хлесткий, косой дождь сменился изморосью, а ветер зашумел в кронах деревьев, сбрасывая листву на промокшие могилы.

Мемориальная площадка с рядом каменных скамеек раскинулась позади здания ритуальных услуг. С ее восточной части брала начало центральная, самая широкая аллея. Кладбище тонуло в кромешной тьме, и только эту площадку освещали фонари.

Военный прокурор поджидал Черкунова на скамейке. Он держал в руках газету. Читал ли он ее при кладбищенском свете и какую информацию почерпнул из этого кладбищенского таблоида, оставалось гадать. И когда Черкунов приблизился, он вдруг встал, опираясь одной рукой на трость, и подал ему руку.

— Рад встрече, Илья. Рад познакомиться. Присаживайся, — предложил он, когда Черкунов ответил на рукопожатие.

Он впервые видел так близко главного военного прокурора, и ему его полное лицо не показалось добродушным, как на фотографиях или на экране телевизора. Его глаза можно было бы назвать холодными, даже мертвыми, если бы не мерклый свет кладбищенских светильников, который придавал его глазам жизненный блеск. Он повел головой, и Черкунову показалось, что у него под шарфом шевельнулись акульи жабры.

Он не был стар. В прошлом году он отпраздновал свое 60-летие. Ни один телеканал не осветил это событие, хотя этот человек, занимая пост главного военного прокурора России, являлся заместителем генерального прокурора.

Ему шла фетровая шляпа, сочетавшаяся с серым плащом. Черкунов также обратил внимание на его ботинки. Доходы частного сыщика не позволяли сунуть ноги в такую обувь. Чтобы ощутить, каково ходить в ботинках за тысячу баксов за пару, не обязательно идти в магазин, а просто использовать вместо стелек либо доллары, либо рубли по существующему курсу, прикинул Черкунов.

— Итак, к делу, — поторопил его прокурор, снова опираясь на трость, чем напомнил ему монаршую особу на троне. — Но прими во внимание следующее: ты занимаешь мое драгоценное время, а не наоборот. Светает, — он поднял глаза к небу.

Черкунов прекрасно понимал этого человека. Такие мелкие людишки, как частный детектив, не занимали его личного внимания — на то существовала вертикаль прокурорского управления, в самом низу которой вкалывали следователи, старшие следователи, помощники, старшие помощники гарнизонов, военных округов…

Черкунов покивал в ответ на реплику прокурора. А он озадачил его вопросом, откладывая дело.

— Тебе моя идея засадить Паршина за решетку не кажется навязчивой?

«Он ни хрена не знает», — пришел к выводу Черкунов. — Видно, собираясь на встречу, не включил телевизор, дорогой не слушал радио, а прибыв на место — читал вчерашнюю газету.

— Ждете от меня откровений? — Черкунов пожал плечами. — Зачем вам это? Если вы уберете микроскоп, через который смотрите на меня, меня вы больше не заметите.

Прокурор хрипло рассмеялся, но на своем настоял:

— И все же.

Черкунов немного подумал. Честно говоря, он не знал, что ответить. В таких случаях ему всегда помогал образ. И он нашел его.

— Вы похожи на Джорджа Буша-старшего — с его идеей покончить с Саддамом Хусейном. У вас есть сын?

Рамаданов многозначительно покивал. В вопросе собеседника он уловил намек самому покончить со своим Саддамом, пусть даже развязав локальную войну. Однако его монстра нельзя было привлечь к ответственности даже за мелкие правонарушения. Паршин словно издевался над прокурором — спал в обнимку с Конституцией. И в этой связи напомнил Черкунову американского гангстера Аль Капоне по прозвищу Большой Аль. Под прикрытием мебельного бизнеса тот занимался игорным бизнесом, сутенерством, бутлегерством. Однако за решетку на острове Алькатрас его удалось упечь за неуплату налогов. Этот факт говорил о том, что даже «совершенная» американская юстиция не смогла доказать его причастность к убийствам, грабежам и другим тяжким преступлениям.

— В нашем телефонном разговоре ты сказал о свидетеле, который поможет мне в деле Паршина.

Да, это были слова Черкунова. Прокурор пропустил только одно слово, и сыщику пришлось повторить его:

— Гарантированно поможет.

— То есть свидетель требует гарантий? — Рамаданов сделал широкий жест рукой, по-прежнему сжимая в другой свою трость. Это был царственный жест. — Свидетель — из окружения Паршина? Он согласен свидетельствовать против своего босса? Речь пойдет о прошлом преступлении Паршина?

Черкунов покачал головой и трижды произнес «нет», отвечая на каждый вопрос.

— Нет?

— Преступление свежее. Мой свидетель видел, как Паршин убил человека.

Прокурор придвинул к нему свое крупное, посиневшее под подобающим светом кладбищенских фонарей лицо.

— Скажи, что ты не шутишь, сукин ты сын! — Он только что не схватил сыщика за грудки.

Черкунов усмехнулся, довольный произведенным эффектом.

Прокурору понадобилось время, чтобы прочувствовать новость — душой, исключая мозги. Черкунов был уверен, что его 60-летнее сердце забилось полно, часто и радостно — как будто на зависть всем покойникам на этом погосте.

Черкунов предчувствовал пору блиц-опроса, и только один момент придавливал его. Ему было жутко неуютно в этом месте, и он с готовностью откликнулся бы на предложение прокурора продолжить беседу в машине, где было сухо и тепло.

— Имя убитого Паршиным человека ты знаешь?

— Саша Котик.

Черкунов дал Рамаданову переварить информацию. Прокурор продолжил чуть подсевшим голосом.

— Ты знаешь, что без трупа нет дела?

— Свидетель знает ответ на ваш вопрос.

— Но тебе он не говорит.

— Разумеется, — уверенно врал сыщик, зная свою работу назубок.

— Брось!

— Я частный сыщик, а не его адвокат.

— Хорошо, — поостыл Рамаданов. — Поговорим о свидетеле. Надеюсь, ты понимаешь, что его показания важны в суде. Мало запротоколировать его показания, важно довести его до суда, — высказался он, и его фраза показалась Черкунову косоглазой.

Прокурор тем временем продолжил:

— Арест Паршина позволит провести обыски в его офисах, изъять компьютеры, документацию, все то, что интересовало и продолжает интересовать прокуратуру.

— Дело в том, что свидетель его преступления разыскивается полицией за соучастие в убийстве.

— Твою мать! — не сдержал эмоций прокурор и, как показалось Черкунову, только что не добавил: «Узнаю руку этого ублюдка!» Ему это дело казалось простым, во всяком случае, он надеялся на скорый его исход.

Он замолчал, и Черкунов напомнил ему о себе:

— Вижу, я здесь теряю время.

— Сядь! — прикрикнул Рамаданов. — Место захоронения трупа Саши Котика — козырь твоего свидетеля. И он не выложит его, пока с него не снимут подозрения в убийстве. Показания против Паршина он даст при условии включения его в программу защиты свидетелей.

Прокурор очень точно и кратко изложил требования клиентки, и Черкунов невольно поежился: если он не найдет труп Котика, ему самому придется занять его место.

— Наша встреча не последняя, Дмитрий Николаевич. Наведите по своим каналам справки об инциденте в отеле «Шпиль».

— Я сделаю это. А ты своему свидетелю задай вопрос: не многого ли он требует от бывшего военного прокурора?

— Он виноват лишь в том, что оказался не в том месте и не в то время, и повстречался ему на пути человек, которого вы шесть лет тому назад не смогли упрятать за решетку. Всего вам доброго!

По дороге домой Черкунов думал о том, что у прокурора нет другого выхода, как согласиться на его предложение. Насколько он знал, Рамаданов был одержим идеей засадить генерала Паршина в тюрьму. Он действительно походил на Джорджа Буша, который для достижения цели развязал две войны. В одном интервью в 2005 году Рамаданов сгоряча назвал Паршина своим личным врагом. Проще говоря, Паршин выбил из-под него прокурорское кресло и надругался над его погонами с вышитыми золотым гербом и пятиконечной звездой.

Глава 10

Вышел в свет

Алла Корбут ответила на телефонный звонок, прозвучавший в десять часов пятнадцать минут. Звонивший на рабочий номер Аллы представился следователем Андреевым и попросил приехать в отделение, назвав адрес.

— Вы уже в курсе, что…

— Я в курсе, — заполнила Корбут паузу.

Майор Андреев — нескладный, горбоносый, похожий на учителя — у себя в кабинете задал ей несколько вопросов. Алла «по случаю» была одета в серый брючный костюм, в волосах серая же лента — как знак того, что траур по Саше пошел на спад. Андреев даже подсчитал: сегодня сорок дней со дня объявления о смерти Котика.

Он разложил на столе пасьянс из фотографий клиента «Шпиль», увеличенные с его гостевой карты и отретушированные — с камер наружного наблюдения.

— Вы узнаете в этом человеке вашего мужа — Александра Котика?

— Мой муж умер. Об этом меня известили официально. Если вы уступите мне место за компьютером, я нашлепаю десяток фотороботов вашей жены — дайте только оригинал. Я могу идти?

— После того, как подпишете протокол. — В нем Андреев уже отметил ее ФИО, место работы и занимаемую должность: менеджер по продажам в супермаркете.

— Подписывать я ничего не стану. Вы подпишите. — Она протянула следователю пропуск на выход, выписанный в дежурной части. Она мяла его во время беседы, и следователь с трудом поставил на нем, влажном от ее рук, свою визу. Она оказалась такой неразборчивой, что ему пришлось проводить Корбут до выхода. Он смотрел ей вслед. Она не оглянулась. На девяносто девять процентов Андреев был уверен в том, что о возвращении Котика она узнала из СМИ. В представлении майора Саша походил на утку, отмахавшую пять тысяч верст, и в тот миг, когда лапы ее коснулись воды, а из горла вырвался победный крик, браконьер хладнокровно спустил ружейный курок.

— Алла Владимировна!

Корбут обернулась к нему. Андреев подошел ближе и умело напустил в голос доверительные ноты:

— Мой номер телефона вы знаете. Звоните мне в любое время.

Он вернулся в свой кабинет. Это дело не нравилось ему все больше, и он вдруг подумал о членовредительстве…

Следить за Аллой Корбут, отслеживать ее телефонные звонки — он посчитал занятием бесперспективным. Даже в плане — кто предупрежден, тот вооружен. Она не проронит ни одного лишнего слова и не сделает ни одного ненужного шага.

Эшли Смит прочла криминальную сводку раз, другой… Она не верила своим глазам. Имена, фамилии, должности разных людей замелькали перед ней, как будто ветер сорвал со стола стопку визиток: Александр Котик, Валерий Паршин, Анна Одинцова, Олег Лобов, Александр Хорьков.

Генерал Валерий Паршин. О нем Эшли Смит знала достаточно много. Он давно заслуживал самого пристального внимания со стороны американских спецслужб.

Провал. Чудовищный провал. Как будто все вокруг перевернулось с ног на голову. Как будто ее закружили с завязанными глазами, а потом сняли повязку. Эшли утопила лицо в ладонях, не в силах сдержать слез. И сквозь слезы бросала: «Не верю. Не верю…»

Утро. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотные облака. Несмотря на утомительную ночь накануне, Саша проснулся бодрым. Он долго лежал на кровати, отчего-то вспоминая самую первую встречу с Сергеем Карповым…

Карпов подыскивал исполнителя во вновь создаваемом бюро, и поиски он начал с «недовольных». В это слово он объединил обширную группу военных — уволенные из вооруженных сил за провинности или без объяснения причин, провалившие экзамены в военные училища из числа демобилизованных спецназовцев, принявших решение и дальше служить на благо родины. Часть из них приняла решение испытать судьбу на следующий год, набравшись терпения, часть отказалась, провалив экзамены и озлобившись на систему в целом, часть чего-то ожидала, словно не понимала, что дымок над крышей военного училища оставил ушедший за горизонт поезд.

Карпову не пришлось корпеть над поставленной перед ним задачей. Он на одном чутье определил в этом сильном и гибком, как гимнаст, парне «подходящий экземпляр». Саша Котик не прошел по конкурсу, как оказалось, во второй раз. Год насмарку? Котик ответил, что он так не говорил. «Я бы на его месте поставил себя на взвод», — подумал Карпов. Прошла всего минута или две после того, как тот не нашел себя в списках поступивших в училище. Наверняка он дважды или трижды перечитывал списки, мысленно произнося по слогам чужие фамилии, чтобы одним слогом выдохнуть свою…

— Моя визитка. — Карпов протянул парню карточку с фамилией, именем, отчеством, парой телефонов, в том числе и рабочим. — Я представляю военную разведку.

— Не разводку?

Карпов тронул его за руку и сказал:

— Позвоните мне.

Саша позвонил по городскому номеру со своего городского телефона. Карпов предложил ему встретиться на Космодемьянской набережной, дом 24. Там располагался штаб Московского военного округа[6].

— Значит, здесь вы и работаете. Я думал, что все это шутка.

Карпов приобрел вес в его глазах, когда двери трехэтажного здания распахнулись и его «недавний сочувствующий», одетый в деловой костюм, легко сбежал по широким ступеням. Впрочем, на середине лестницы он остановился, посмотрел влево, вправо, как будто переходил дорогу или опасался, что пушки, установленные по обе стороны лестницы, вдруг выстрелят. Саша позавидовал этому офицеру. Он многое бы отдал за то, чтобы вот так, как он, на ходу прятать удостоверение личности в карман пиджака, подставлять лицо порыву ветра, спешить навстречу… новому заданию, может быть.

— Я представляю второй, разведывательный отдел, — как бы продолжил представление Карпов и поприветствовал взмахом руки военного, на плечах которого красовались майорские погоны. Они шли в сторону Комиссариатского переулка. Две набережные — Космодемьянскую и Котельническую — разделяла Москва-река; клены и ели бросали на них прохладную тень. Карпов спрашивал о командировках Котика в горячие точки, расспрашивал о семье. Его интересовал напор Котика, его желание во что бы то ни стало ступить на карьерную лестницу военного, нимало не догадываясь о том, что она ассоциируется у Котика с парадной лестницей штаба МВО. Он не стал делать тайны из того, что МВО доживает последние дни — готовится постановление Президента о расформировании Управления. «Командовать парадом будут монстроподобные» округа. И то, что раньше называлось МВО, станет неповоротливым ЗВО (Западный военный округ) с дислокацией на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге.

— Я не люблю Питер, — сделал неожиданное признание Карпов. Это означало, что он не собирается переезжать в Северную столицу.

— А как же ваша работа в разведывательном отделе?

Он ответил на этот вопрос:

— Мне поручили создать бюро, деятельность которого будет курироваться из главного офиса военной разведки, но ни при каких обстоятельствах не будет признано последней в качестве своей «дочерней компании». Сотрудники бюро будут привлекаться к реализации «особо щекотливых» программ. — И он пошел с козырной карты, называя вещи своими именами и переходя с Сашей на «ты»: — Мне нужен человек с навыками убийства. Ведь ты убивал?

Саша не стал делать из этого тайны:

— Да.

— Я читал отчет командира роты Белоглазова и могу процитировать его. Из рапорта следует, что «11 апреля 2006 года согласно задания номер 20 и полученного агентурного сообщения личный состав прикомандированной оперативно-боевой группы на трех микроавтобусах марки „Газель“ выдвинулся к месту проведения операции, цель которой — уничтожить боевиков из бандподполья, один из которых предположительно являлся финансистом преступной организации… После уточнения адреса и получения дополнительной информации, а также директивы — взять одного из бандитов живым, рядовой Александр Котик предложил поручить это задание (захватить, а в случае сопротивления уничтожить) ему и его напарнику Сергею Второву… Скрытно выдвинувшись на объект, Котик и Второв проникли в жилище и, обследовав его, в подвальной части захватили в плен одного боевика. Котик, поднявшись на второй этаж и встретив сопротивление второго, уничтожил его из АПБ… Время, затраченное на проведение захвата, — три минуты сорок секунд. Личный состав группы использовал вооружение согласно штату, бронежилет, шлем, разгрузка». Все верно?

— Не знаю, не читал. Читали члены приемной комиссии. Мне они сказали, что за спецоперацию мне следовало бы попросить медаль.

— Вот как? Не знал. Я постараюсь…

— Поздно — поезд ушел. — И деловито осведомился: — Когда мне можно приступать к работе?

Саша привел себя в порядок и нашел Карпова в столовой за завтраком. Как всегда, столовая сияла чистотой. И когда только Карпов успевает убираться в этом немаленьком доме? Котик присел за стол, но от яичницы с ветчиной отказался и налил себе кофе.

— Ты не мог бы привести сегодня Аллу?

— Понимаю тебя, — начал было Сергей.

Котик перебил его:

— Ну если понимаешь…

Карпов подался вперед:

— У меня три трупа в гараже. Может, мне вам прямо там постелить? — Он занял прежнее положение. — Я привезу Аллу, когда посчитаю нужным. Ты можешь помочь мне?

— Скажи чем.

— Не мешай. Мне предстоит найти иголку в стогу сена — Немо, свидетеля твоего убийства. Только живой свидетель поможет тебе исчезнуть навсегда.

— Что дальше?

— Бог не обещал нам завтрашнего дня, — ушел от ответа Карпов.

Он завел машину и уехал. Саша выждал четверть часа и вышел из дома.

Поправив юбку, подхватив со стола мобильник, Алла вышла из своего кабинета. И замедлила шаг. Пусть будет ровно пять минут. Не три или четыре, а ровно пять. Она была упрямой. Тем более что за пять минут к ней вернется нормальный цвет лица, дыхание придет в норму.

Алла увидела прислонившегося к колонне человека. Он дожидался ее в свойственной для него манере. Он поднимет на нее свои серые, отталкивающие, будто обветренные глаза, когда она подойдет к нему вплотную. Вот за эту его привычку она была готова убить его. И мысленно лишала его жизни сотню раз. Она стреляла в него из пистолета, разбивала голову бейсбольной битой, а когда остывала — просто подсыпала ему в напиток сильнодействующий яд. Ей нравилось название яда — синильная кислота. Если и убивать, то с помощью такого яда — красиво, может быть, даже по-женски изящно. Вот чего она никогда не желала, так это удушить его…

Она подошла к нему. Он поднял на нее свои замороженные глаза. И вообще показался ей амфибией, вылезшей из морозильной камеры.

— Какого черта ты здесь делаешь? — поздоровалась она с ним.

— Жду свою жену.

— Бывшую жену, — уточнила она. И отомстила ему: не говоря больше ни слова, она развернулась и, покачивая бедрами, пошла к служебной лестнице, а он пусть идет следом, как на привязи. А когда он догнал ее на лестнице, она вдруг остановилась, прижалась к нему и поцеловала в губы. Выступая вторым номером, Саша попытался было ответить на поцелуй, но Алла отстранилась от него. И снова поманила его за собой — как будто стояла на краю спальной кровати, в одной сорочке, улыбаясь так соблазнительно, как могла только она.

Минуту назад она призывно, как куртизанка, улыбалась, сейчас строго, как учительница, спрашивала.

— Значит, ты воскрес. Чего ради?

— Чтобы увидеть тебя.

— Не рассказывай мне сказки. — Она усмехнулась, вспомнив слова из песни Адель, и произнесла их вслух: — Малыш, у меня нет истории, которую я могла бы рассказать, но я слышала одну историю о тебе, и я сделаю так, что у тебя задымится голова. Думай обо мне в глубине своего отчаяния, ищи приют в другом месте — ведь в мой дом ты, конечно, не придешь. Шрамы, которые ты нанес мне своей любовью, мешают мне дышать.

— Что за бред ты несешь?

— Бред — согласно бреду, наводнившему Интернет. Я чуть с ума не сошла, сукин ты сын, когда узнала, что ты жив, потом мертв. У меня голова кругом.

— Приезжай сегодня к Карпову.

— К Карпову? Ты у него остановился?

Она хотела было сказать: «Не видела его сорок дней», но побоялась напороться на ответ: «Почему ты считаешь дни?» Чтобы меньше контролировать себя, ей нужно было поменьше открывать рот.

— Ты вышел в свет. Не боишься?

Котик покачал головой:

— Нет. На меня сейчас работает план Карпова. Мы его должники.

Изменить внешность Немо было плевым делом: только смыть с ее лица грим, нормально причесаться и переодеться. Начал Черкунов с последнего, заглянув в магазин женской одежды. К нему тотчас подошла продавец-консультант:

— Могу вам помочь?

Детектив смерил ее взглядом: рост — 170, вес — 60. Она была выше и плотнее Немо.

— Вот она мне может помочь, — он указал на хрупкую девушку в конце зала, приняв ее вначале за манекен. Рост, вес — как у Одинцовой. Этой продавщице достаточно было подобрать одежду для себя, тем самым решив вопрос клиента. Черкунов понадеялся, что ее кредо в одежде — ничего вызывающего. И вдруг понял, что перенапрягся, выглядит возбужденным, к работе приступил с места в карьер. Он только что не запыхался. На ум ему пришло другое определение: перевозбудился. Он натурально примерил шкуру прокурора: тот тоже торопил события, и его торопливость была оправданной.

В этом магазине все вещи были модными, так что Черкунов ограничился направлением «что-нибудь не очень броское», а дальше конкретизировал: «Мы с моей дочерью собрались в консерваторию».

Ему понравился выбор продавщицы: плотные брюки, пошитые по лекалам джинсов, тенниска, легкая куртка «автомобильного» цвета «мокрый асфальт». Теперь ему предстояло купить обувь, а пока что он зашел в соседний магазин и выбрал краску для волос, а также жидкость для снятия лака с ногтей. Ногти Немо красила в черный цвет, что также обращало на себя внимание и являлось броской деталью.

Дальше детективу предстояла непростая работа — убедить Одинцову в необходимости отработать в паре. Главное, чтобы она, оставшись без контроля, не выкинула какой-нибудь трикшот.

Немо заметно преобразилась и без вмешательства Черкунова, но в его отсутствие. Ее косметичка осталась в рюкзаке, и Одинцова лишилась декоративной косметики: набора мрачных теней и помады, туши для ресниц и карандаша, румян двух могильных оттенков и аппликатора. Отличным средством для снятия макияжа стала хлорированная вода из-под крана.

Он впервые увидел реальное лицо Немо. На него смотрел застенчивый ребенок. Для нее смыть макияж означало раздеться перед незнакомцем. Под искусственной кожей, сползшей с нее вместе с водой, оказалась чистая, возведенная детективом в степень невинности. Только челка, упрямо падавшая на глаза, выдавала в ней представителя новой, но уже многострадальной культуры. Вчера Черкунов прочитал в прессе, что эмо в Ираке приравняли к сатанизму.

…

«Особо рьяные религиозные фанатики-шииты не упустили шанс этим воспользоваться — 14, а по другим данным, от 20 до 100 подростков были убиты. Убийства начались после того, как МВД Ирака объявило субкультуру эмо сатанизмом и приказало представителям органов правопорядка на местах искоренить ее. Эмо были забиты камнями».

— Ты что, стесняешься своего вида? — в лоб спросил Черкунов. — Чудачка.

Он более внимательно вгляделся в нее, заставил поднять глаза. Подошел к ней вплотную и неожиданно для себя и для нее тоже убрал челку с ее лица. На него посмотрели глаза удивительного изумрудного цвета; раньше они блекли в окружении туши и теней, прятались за иссиня-черной челкой.

— Да ты просто красавица, — не сдержался Черкунов.

— Ты шутишь, — ответила она, убрав его руку и отстранившись.

И Черкунов про себя отметил: она употребила нормальное, не сленговое (более привычное для нее) слово: «жок» или «жест», что означало шутить. «Дело идет на лад, — подумал он, представив себя в образе Макаренко. — Такими темпами мы быстро избавимся от „экспрессивно окрашенных элементов речи“».

Он вручил ей пакет с одеждой.

— Ты натуральная блондинка?

В ответ она захлопала белесыми ресницами.

— Понятно… Мне нужно, чтобы ты вернула естественный цвет волос. И вообще — вернула прежний облик, — продолжил Черкунов.

— Я не хочу возврата к прежней жизни. Если тебе интересно, я уничтожила все фотографии… — Она замялась.

Детектив пришел ей на помощь:

— Которые ты отнесла к «доэмовскому» периоду?

— Ну… пусть будет так.

Он не стал спрашивать, зачем она это сделала — для него и так все было ясно: чтобы никто не смог узнать, как она выглядела в прошлой жизни. Жизнь эпохи «доэ» для нее была сравнима с пребыванием в материнской утробе: сморщенное, безликое существо, живая батарейка из «Матрицы».

— И все же, — настоял Черкунов. — Мне нужно, чтобы ты вернула себе прежний облик. В пакете все, что нам потребуется для этого.

— Нам?

Она заглянула в пакет. И вынула первое, что лежало сверху: краску для волос.

— Пойдем со мной в ванную — поможешь мне перекраситься.

— Не заигрывай со мной. Я не поведусь на провокацию.

— Ты святой? Не трахаешь малолеток?

«Святые не трахают малолеток» — родилось у него название нового хита. Оставалась самая малость — написать текст, сочинить музыку и раскрутить шедевр.

— На ближайшие пару недель я запланировал сексуальную пассивность. И вообще, не затрагивай мое либидо. Ты мой клиент, и этим все сказано.

Он проводил Немо до ванной комнаты. Читая инструкцию по применению краски, он отчетливо представлял, как она надевает пластиковую перчатку, разводит краску, втирает ее в волосы. Краска для волос светлая, а волосы у Немо черные. В этой связи детектив подумал о грунтовке: может быть, для такого случая в продаже имелись грунтовки?..

— Эй, как ты там? — он постучал в дверь по истечении получаса.

И внезапно представил, как она уничтожает свои фотографии эпохи «доэ». Призрачный, удушливый дым рассеивается по пустой комнате, в которой нет места отдушине или вытяжке, Немо закрывает комнату на ключ; проходит время, и настает пора открыть комнату, запах гари в которой поможет ей снова обрести свой облик.

Конечно, мысли и настроения у детектива были чуточку сентиментальные. И все потому, что он привык пропускать чувства и душевные состояния людей, с которыми он работал, через свое личное восприятие окружающего мира.

Дверь медленно открылась, и детектив увидел ангела… Он едва поборол желание заглянуть ей за спину — чтобы увидеть белоснежные крылья, а потом дотронуться до них. Ошеломленный ее новым обликом (а скорее контрастом), он был готов служить ей, стать ее рабом, охранять ее от нечисти, населившей этот мир, укрощать ее греховные вожделения. То есть ни много ни мало он сам был готов взвалить на плечи миссию посланника. Он был готов сотворить чудо, поскольку «воспламенел» любовью к богу. «Явление Немо» побудило его к этому.

Он перебрал в голове все, что знал о способностях ангелов. Они были невидимы для человеческого глаза, но могли проявиться в материальном. Их взор проникал через время, читал не только человеческие души, но и мысли, и глубинные помышления сердца человека. Они были способны уничтожать целые города. И в продолжение этой мысли он предложил Немо:

— Для начала ты можешь потренироваться на моем офисе.

— Ты о чем? — спросила она, глядя на него чистыми, как соленые озера, глазами.

Она стеснялась своего нового облика. Может быть, опасалась, что ее новый знакомый посмеется над ней, и потому выискивала в его глазах хотя бы намек на насмешку, и она бы ему этого не простила, — взмыла бы вверх, задевая его крылом, и рухнула вниз.

— Ты красивая. — Как на суде, детектив говорил правду и ничего, кроме правды. Она прятала свою красоту под слоем грима и краски; она прятала красивые слова за вызывающим сленгом. Она прятала белое за черным.

Глава 11

Улица без закона

Этот ролик стал хитом в первые несколько часов после его опубликования на столичном новостном сайте. В дальнейшем полиция потребовала от редакции телеканала убрать видеоматериал, «препятствующий расследованию данного уголовного дела». Лично Карпов не уловил намека на препятствия: материал представлял собой показания очевидца с условной пометкой «пунктуация и орфография автора сохранены». Это первое. Второе: видеоматериал, скопированный многочисленными пользователями ресурса, появился на других сайтах и в соцсетях. Процесс пошел, и остановить его было невозможно.

Главным действующим лицом ролика, снятого профессиональным репортером телеканала «Ночная Москва», стал таксист с «типичной внешностью бомбилы» (определение из комментария к материалу одного из пользователей). Худой, с напускным беспредельным взглядом, за которым он прятал свои пороки, и страх в том числе, он рассказывает репортеру о том, как «драная телка» стукнула в окно его «Логана» и попросилась в машину. На вопрос «а деньги у тебя есть?» она предложила расплатиться с ним натурой. «Я ей реально объясняю: в этой жизни меня интересуют только деньги. Она послала меня на х… Через час сорок минут я увидел по ящику (ящик — это 11-инчевый телевизор в его машине) фото этой кикиморы. Я ее сразу узнал. Ее невозможно спутать».

На этот материал посыпались комментарии (лайк — не-лайк примерно поровну):

…

«Это тебя, урод, не спутаешь!»

«Сука, тварь!» (непонятно кто)

«Эмо сатанисты! Всех вешать и топить!»

«Этот таксист украл Немо! Мне его рожа сразу не понравилась».

Этот ролик пролил свет на два вектора: время и место. То есть местонахождение Немо спустя двадцать минут после ее бегства из гостиницы. Надо сказать, отметил Карпов, она недалеко ушла; не бежала сломя голову — это точно. Карпов не стал торопиться с выводами — впереди его ждал «следственный эксперимент». И все же он забежал вперед: «Интересно, окажусь ли я на том месте, где Немо повстречалась с бомбилой, следуя только интуиции и логике?.. Посмотрим».

Второй видеоматериал напрямую касался взаимоотношений Немо и парня по кличке Бобер. Материал, также размещенный в Сети, просился называться «Видеопризнания Бобра». Начинался он словами этого эмаря с пирсингом на губе: «Так вот, я тут ни при чем». Он называл Немо пренебрежительно — пендовкой, готовой, наверное, сменить культуру и состричь челку. «Она сто раз говорила: я выброшусь из окна, мне тоскливо, мне хреново, весь мир говно и все такое прочее. Хочу остаться ребенком — тело женщины мне на фиг не нужно. Я не знал, честно, что она собирается прыгать с небоскреба, — это ее проблема. А когда она позвонила и сказала, чтобы я зашел на сайт, — отговаривать ее уже было поздно. Она сняла убийство — это тоже ее трудности. Я был дома, когда она там орудовала камерой…»

Бобер ходил вокруг да около этой темы минут пять. И вид у него был: «Да, я такой, как вы обо мне думаете, мне по фигу».

Карпов, вооружившись карандашом, на чистом листе бумаги набросал план, центральное место в котором отвел гостинице «Шпиль». К этому делу он подошел творчески, изобразив гостиницу в виде шляпной коробки, от которой в разные стороны потянулись ленты-улицы. И только одна из них укрыла той памятной ночью девочку по имени Немо… Включив «панорамную память», Карпов поставил себя на место Немо, находившуюся, по сути, в шоковом состоянии, когда дыхание и сердцебиение сбиты, а взгляд неосознанный… В таком состоянии люди идут «куда глаза глядят». Куда глядели глаза Немо? Прямо. Она выбежала из гостиницы, как Вирджиния из Десятого королевства, и попала в плен другой сказочной улицы. Это первое сравнение. Второе — она попала под яркий свет автомобиля: куда пучок света, туда и она — как заяц. И вдогонку ей неслись крики охранника… Страх гнал ее по прямой. Конечно, Карпов пойдет по другому пути, точнее — другой дорогой, а пока приоритетной он определил Часовую улицу, что должно было сэкономить ему уйму времени. Он прекрасно понимал, что даже первенствующая версия трудна для обработки: ему придется определить, на каком участке пути Немо начала приходить в норму и когда ее взгляд стал осмысленным. Более или менее осмысленным. На этом участке она вырвется из-под бьющего в спину света и вильнет в сторону: мгновение — и ее уже нет на пути.

Улица изобиловала пересечениями с другими улицами, незаметными или явными переулками и подворотнями. Но вряд ли она выберет темную подворотню, поскольку та так или иначе являет собой опасность; Немо подсознательно выберет другой, менее опасный путь. Итак, от яркого света небоскреба к менее сияющему, и так — по затухающей. Карпову предстояло пройти через ряд неудач, и они ассоциировались у него с анфиладой: яркая в начале, темная в середине и тусклая в конце. Он не найдет Немо, но столкнется с людьми, которые видели ее, но по каким-то соображениям не сообщили об этом в полицию, — они-то и сведут вместе экс-разведчика и экс… Только в эту минуту Карпов подумал о том, что лучший грим для Немо — общепринятый, нормальный вид, а для этого ей нужно будет избавиться от образа депрессивной девушки с ее «смешной» прической, густо подведенными глазами, траурными ногтями, с ее обтягивающей футболкой, кедами, косынкой-арафаткой. Но пока рано рисовать перед собой ее негативный образ — бледный, полустертый, он только помешает поискам. Нужно сосредоточиться на точном образе Немо, не отходя от него ни на йоту.

Итак, Карпов, определив печку, начал танцевать от нее. Он надеялся и на внутреннее чутье: если он пройдет поворот, в черной пасти которого исчезла беглянка, сердце скажет ему об этом участившимся ритмом, а в груди зародится холодок.

Поздний вечер (даже время максимально приближено к реальному). Карпов, не имея за плечами практики оперативного работника угрозыска, в некоторых компонентах был выше. Рожденный и воспитанный в армейской среде, он был щепетилен и сейчас работал на себя, не на контору; его путь не пересекался с путем ищеек из угро: они шли параллельно и в одну сторону. Однако Карпов, кроме нюха, использовал врожденную интуицию и развитое воображение.

Ему повезло и с погодой — небо затянуто серыми облаками, моросит мелкий дождь. От измороси Карпова спасает шляпа; в деловом костюме он похож на персонаж из фильма 50-х годов, когда шляпа была модным атрибутом.

Первый перекресток, первый поворот. Если на пути Немо горел зеленый свет, она пойдет прямо, если красный — повернет направо. Ночь. Поток машин не плотный, но быстрый, как будто автомобилисты, уставшие ползти по запруженным улицам днем, отрывались по полной программе ночью… Нет, рокот моторов, шум покрышек, грохот динамиков наверняка стал стеной перед Немо. Она повернула — это точно. И снова повернет — на следующем перекрестке. Она шла по кругу, как потерянная, согласно своему состоянию: была напугана и подавлена. И наоборот — приподнятое состояние несло бы ее вперед и только вперед, как на крыльях. Нет, если бы она пошла прямо, она попала бы под машину — выдвинул Карпов еще один аргумент в пользу своей серьезной квестовой, с поиском предметов, игре.

Одни магазины закрываются — нехотя, другие продолжают работать. Вернее, подумал Карпов, их жизнь вступает в новую фазу, более настороженную; они оставались один на один с пьяным, шебутным городом, являясь его частью.

Он зашел в кафе, на дверях которого было написано «круглосуточно» — просто и понятно. Тут же поймал на себе напряженно-внимательный взгляд бармена. Тот походил на биоробота: сканировав нового посетителя, определив его намерения и посчитав согласно заложенной в него программе их мирными, он вернулся к прерванной на несколько мгновений работе.

Карпов заказал рюмку коньяка, устроившись напротив плазменной панели, на спине почувствовал десятки прилипчивых взглядов. Он тотчас подумал о дресс-коде. Это кафе всех своих посетителей встречало по одежке. И хотя бы одна деталь — старомодная шляпа (на полях которой красовалась виртуальная надпись «вызов») относила Карпова к другой, пока что неустановленной группе ночных посетителей. Чего уж говорить о Немо, подумал он. Нужно только представить себе, какое возмущение вызвала бы в этой среде ряженая, ходячая депрессивность. В глазах этой пьяной публики она являла собой «готику», ненавидящую и себя, и других. Нет, Немо — фитиль в этой круглосуточной бочке с порохом. И она сама понимала, что спровоцирует взрыв, загляни она в это кафе с «воинствующей» молодежью и ее подражателями среднего возраста. В этом случае речь шла об осознанном выборе, и это не гудящий поток машин на ее пути.

Вой собак. Звон разбитых бутылок. Мат в проходном дворе. Приглушенные звуки драки в подъезде. Из окна льется тоскливая мелодия, ее перекрывает нервный репортаж спортивного поединка. Карпов, как слепой, продвигается в этом гнилом болоте. Наконец делает остановку. Он, можно сказать, напрасно заглянул в это заведение, точнее — рано. Он ничего не выяснил бы, даже если бы задал вопрос в лоб: «К вам не заглядывала субкультура в костюме самоубийцы?» Он предвидел ответ: «А сам-то ты как думаешь?» А если к месту привязать и время, то информация о совершенном Немо преступлении еще не прошла по ТВ. Здесь Немо сдали бы с потрохами.

Круглосуточный магазин в середине квартала, один из десятков тысяч в разросшейся столице, безликий, как большинство могил на кладбище.

Карпов перешагнул через порог. Справа от него на стуле устроился охранник, лет двадцати трех, долговязый парень. Отпор он дать мог продавщице, показавшейся Карпову быстровоспламеняющейся.

— Пачку сигарет. — Он назвал марку. — И зажигалку.

— Все?

— Нет. Я выбираю.

Он бросил быстрый взгляд на «кухонный» телевизор в углу помещения, установленный выше витрины, наклоненный вниз и в сторону выхода, изображение с него было хорошо видно прежде всего охраннику. Карпов избрал метод получения информации путем непосредственного наблюдения за объектом, следя за его реакцией.

— Она была здесь, правда?

— Что?.. О ком это вы говорите?

— Мне апельсинового сока в 350-граммовой упаковке. Информация о ней только что прошла по ТВ. Ты тоже видел ее, — не оборачиваясь к охраннику, продолжал Карпов. — Вы не сообщили в полицию — почему?

Пока что он нагнетал обстановку, но для того, чтобы разом, одной-единственной фразой разрядить ее и добиться благоприятной обстановки. Если эта пара не видела Немо — не беда, он допросит другую пару в другом магазине. Потом еще одну и еще. Пока не найдет.

— Почему вы не сообщили в полицию, ведь руки у нее были в крови.

— Руки… нет.

— Тогда что, одежда?

— Куртка, — сдалась наконец-то продавщица, потерявшая пыл. Однако быстро взяла себя в руки и пошла в атаку, повторяясь: — Нам тут неприятности не нужны.

— Это понятно. Что она купила?

— Крепкого пива и пачку сигарет. Когда она расплачивалась, в новостях начался сюжет про нее. Ну, что Одинцова, кажется, объявлена в розыск за убийство. В глазах у нее стоял такой ужас… Она попятилась к двери, я что-то крикнула ей вдогонку, не помню. Все.

— В какую сторону она пошла?

Продавщица указала влево от себя.

Карпов забрал сдачу и на выходе из магазина поблагодарил молчаливого охранника:

— Ты мне здорово помог.

Оказавшись на улице, Сергей с облегчением вздохнул: он добился несомненного успеха. Итак, сколько времени прошло с момента убийства до первого показа Немо в ночных новостях? Предельно мало — два часа. Где она могла скрываться все это время (а в ее положении этот отрезок просто огромен)? Ходила по кругу? Карпов представил Немо между двумя мусорными контейнерами в темном переулке. Сверху на нее льет дождь, шнурками от кеды поигрывает брошенный котенок…

Не прошло и десяти минут, как Карпов, вернувшись назад, нашел такое место — в глубине двора, а еще через пять минут — еще одно. И еще одно. Нет, Немо отсиживалась в одном месте. Однако Карпов сновал от одного к другому. Он чувствовал, что нащупал верный след, и об этом ему ежеминутно докладывало его неосознанное чувство, подсказывающее правильное поведение.

Нет, от этих трех точек, где могла отсидеться Немо, далеко отходить не стоило. Он выбрал первое, мысленно перегнав стрелки на два часа вперед.

Первый звонок в полицию поступил от таксиста: час сорок минут тому назад он видел Немо в этом районе. Он спугнул ее, заговорив с ней, и она была вынуждена залечь на дно. Это и есть ключевой момент: Немо искали дальше от гостиницы, по маршруту небоскреб — отчий дом, она же осталась в горячем, можно сказать, приграничном районе. Вот этот момент не был учтен оперативниками. Они гнали ее по карте, отметив на ней адреса ее родных и друзей, тогда как она передвигалась очень медленно или не двигалась вовсе.

Она выбежала из магазина. И снова пошла по кругу? Не исключено, потому что на нее обрушилось откровение: ее обвинили в страшном преступлении, которое она не совершала. Карпов последовал за ней, интуитивно прибавляя и замедляя шаг… В какой-то момент ощутил беспокойство, что дальнейшие его попытки проследить путь Немо окажутся тщетными — это на фоне его удачных действий: фактически он установил местонахождение Немо в ту минуту, когда полицейские получили ориентировку на нее и распространили информацию о ней по ТВ. Немо угодила во временной капкан: она не могла убежать от этой минуты, только спрятаться. Несомненный успех: Карпов знал место и время…

Но нужно отвлечься, оставить сложившуюся ситуацию в благоприятной форме и не портить ее чередой, может быть, неудач.

Карпов отметил время и, посчитав его детским, отправился к другу Немо — Константину Миликовскому. Он воспользовался любимым видом транспорта Аллы и уже через полчаса стоял перед дверью Миликовских.

Дверь открыл высокий, нескладный, сутулый парень лет двадцати. Карпов усмехнулся: «Надо ли говорить, что глаза у него прятались за челкой, а корни волос белые?» Натуральный блондин.

— Ты Костя?

— Ну.

— Нукать будешь, когда запряжешь. Я следователь. Тебе где удобно говорить — у себя дома или у меня в кабинете?

— Проходите, — определился с выбором Костя и посторонился, пропуская гостя. — Направо кухня, налево — гостиная.

Карпов свернул налево и бегло огляделся в большой комнате этой двухкомнатной квартиры.

— Родителей дома нет?

— Как видите, нет.

Карпов покачал головой. Этот Костя был «бобром», то есть неудачником, отрастившим челку. Этакий искусственный вариант эмо.

— Скажи-ка мне начистоту, парень: тебя устраивала дружба с Нюсей?

— Устраивала.

— Так, если твои ответы будут короче моих вопросов, ты поедешь со мной.

— Ко мне уже приходили из полиции, я сказал все, что знал.

— Что именно ты сказал?

— Что я испугался. Ну собралась она прыгать, прыгала бы. Собралась снимать прыжок — снимала бы. Но зачем снимать других? Ну стала она соучастницей убийства…

— Значит, на твой взгляд, Нюся была способна убить?

— Да. Чтобы убить себя — ей не хватило мгновений. Она уже стояла на парапете.

— Ну и говно же ты…

От дома «бобра» до дома самой Нюси — рукой подать. Он представился следователем, и этот прием снова сработал. Задал те же вопросы, что и Косте. Попросил фотографии Нюси. Ее отчим зло бросил: «Она их вырезала из альбома. Альбомы я выбросил». В Сети тоже все фотографии Нюси, как подражание треш-модели Брукел Бонс. Она действительно была на нее похожа. В социальной Сети одноклассники Немо устроили ей трусоватую травлю. Каждый повторял каждого, как под копирку: все к этому и шло, они знали, что пендовка что-нибудь выкинет, все фото пендовки они уничтожили: кто-то раньше, кто-то позже «убийства».

Карпов снова вернулся на ту «улицу без закона». Был вынужден вернуться. Дошел до перекрестка и, руководствуясь уже собранными данными, легко представил себе красный свет, поток машин, который отпугивает Немо и заставляет принять решение — повернуть направо…

Карпов смертельно устал. Его тело просилось домой, мозги же перечили: рано. Перечили как-то слабовато, как будто он пережил глубокий упадок сил. Он как будто оказался на турнике. Он уже подтянулся двадцать раз, выполнив норматив, — чего еще нужно от него инструктору по физподготовке? Только одного: чтобы курсант Карпов подтянулся еще раз, почерпнув силы из потустороннего источника. И еще разочек. А теперь последний раз. А теперь действительно последний раз. А вот теперь на бис.

Многие, очень многие, как и Карпов, прошли через подобную мучительную процедуру. Но она научила его одной вещи: всегда, всегда найдутся силы сделать еще один шаг. Он поверил в то, что из любого тупика есть выход.

Он прошел под вывеской оружейного магазина, правее которой полоскалась еще одна: он не разобрал — то ли частная школа, то ли еще что-то частное. Он действительно устал. И до крайней степени реалистично представил себя на месте Немо. Он просто сказал себе: «Я Немо. И я сейчас сдохну». Он измотал себя, добившись кое-каких результатов, даже посчитал этот день успешным; его даже хватило на шутку: сегодня он двух говенных людей назвал своими именами. Но утро вечера мудренее. И он был готов встретить утро здесь, рядом с оружейным магазином, проснуться первым его покупателем, записаться в частную школу или что там в действительности?.. Случайность (он поверил в это, валясь с ног от усталости, не в силах тягаться с навалившимся на него Морфеем в борцовском трико). Случайность спасла Немо на этом коротком отрезке. Почему коротком? Потому что она не выдержала бы и десяти минут, как не выдержал и он, взрослый и сильный мужчина. Она в розыске за убийство, которого не совершала, и это двойной удар, это нокаут. Рефери считает до десяти, выкрикивает «аут», и Немо уносят с ринга. Где-то в этом районе она получила помощь — это если верить продавщице, показавшей направление (она пошла в ту сторону). А если она напутала? А если Немо, сделав шаг в том направлении, повернула назад? Продавщица не могла видеть ее на темной улице из хорошо освещенного помещения. И тут Карпов отчетливо представил себе следующую картину: молодой охранник в мешковатой форме выходит следом, делая знак продавщице: «Молчи!» Он предлагает помощь Немо. Он мотивирован. Но чем — это и предстоит выяснить. Завтра. Карпов ватным языком называет таксисту свой домашний адрес.

…

«Да тебя, урод, ни с кем не спутаешь!»

«Эмо — сатанисты!»

«Меня интересуют только деньги».

— Что?

— Приехали. Время расплачиваться.

Карпов никогда не думал, что сон может быть таким глубоким. Он падал минут двадцать, ударяясь тяжелой головой то об одно плечо, то о другое…

Частный сыщик и прокурор шли в одном направлении, но решали разные задачи. Задача прокурора — засадить Паршина за решетку, прутья которой он мысленно отполировал до блеска; задача сыщика — снять обвинения с клиентки.

Прокурор попенял на себя с интонацией ищейки:

— Я никак не могу взять след этого сукиного сына! Он как в воду канул. Да еще прихватил с собой двух людей.

— Хорькова и Олега?

— Кого же еще?

— Паршин мог убрать их. Найти троих людей в три раза проще, чем одного. И теперь Паршин бежит уже от обвинений в трех убийствах. Генерал пошел по пути ошибок. И если я прав, он дал вам еще две возможности упрятать его за решетку.

— Доказать его причастность к одному из трех совершенных им убийств, — медленно покивал Рамаданов. Но духом отчего-то не воспрянул. Он торопил события, и его торопливость была более чем оправдана, а точнее — объяснима: опекун свидетельницы, с помощью которой он мог выдвинуть обвинения против Паршина, сидел рядом с ним, а не висел, к примеру, на проводе.

Надо отдать ему должное, он был терпелив… несмотря на свою несдержанность, думал о нем Черкунов. Терпеливость его проявилась именно в том деле, которое он посчитал ключевым, венчающим его долгую и богатую, насыщенную в том числе и драматическими событиями карьеру. Может быть, так, а может быть, по-другому рассуждал прокурор. Черкунов упомянул о трех эпизодах, по которым проходил Паршин, но только один из них был для него самым лакомым — убийство Котика. В голове прокурора, возможно, зародились строки обвинительной речи, и пусть даже не он произнесет ее в зале суда. В его речи много натурализма и жестокости, и этот прием безотказно действует на присяжных, не оставляя шансов защите, слово которой — последнее. В зале звучат слова: «Обвиняемый хладнокровно, а значит, отдавая отчет в совершаемых им действиях, наносит удары своей жертве (о морально-волевых качествах жертвы он конечно же умалчивает, буквально избегает называть ее по имени). Удары когда слабые, а когда сильные. Он причиняет жертве боль, и вот его жертва мертва. Но последние мгновения жизни для нее вытянулись в вечность…» Конечно, Черкунов стилизовал прокурорскую речь под адвокатскую, но сути это не меняло. Перед этим эпизодом на крыше небоскреба меркли другие, рядовые убийства майора Хорькова и Олега: несколько выстрелов из пистолета, и у ног стрелявшего растянулись два трупа. На крыше небоскреба сцепились два пса, а собаке — собачья смерть. Речь шла о шаблоне.

Черкунов передал прокурору полиэтиленовый пакет.

— Что в нем? — спросил Рамаданов, положив его на колени.

— Ровно половина куртки Одинцовой. На ней осталась кровь человека, которого убили у нее на глазах. У вас есть возможность сделать анализ ДНК?

Прокурор ответил «да». Может быть, у него была и другая возможность: не откладывая дело в долгий ящик, ехать с этой курткой в лабораторию и буквально дождаться результата в коридоре. Только тогда он получит подтверждение: на крыше дома была пролита кровь Саши Котика. Ему останется только узнать место его захоронения. Черкунов сунул ему мосол, и он принялся грызть его. И пока он не опомнился, Черкунову нужно было ретироваться. Нарушая субординацию, он первым протянул ему руку:

— До свидания, Дмитрий Николаевич.

— До свидания, — сказал тот, отвечая на рукопожатие.

Эшли Смит пришлось многое вспоминать из биографии Саши Котика еще и потому, что на след Паршина могла вывести Алла Корбут, боевая, можно сказать, подруга Котика. Живой Паршин — доказательство смерти Котика, и наоборот. Доподлинно было известно, что Корбут не проливала кровь, но помогала Саше во всех его преступлениях. Она была его материальной базой, и ей была интересна эта роль. Казалось, она знала меру и ни разу не перешагнула грань дозволенного — за которой ее ждали жадные руки юристов и тюремщиков. Она не была юридически подкована, однако эти нюансы чувствовала нутром. Казалось, на нее не распространялся старый постулат: «Незнание закона не освобождает от ответственности».

Еще до встречи с Котиком на военно-морской базе Эшли нашла в Сети «расширенное» досье Саши Котика. В нем, в частности, автор сравнивал Аллу и Сашу с Бонни и Клайдом. В том, что касалось верности друг другу, — Смит была согласна с автором на сто процентов. Однако руки Аллы, о чем она уже думала, не были в крови. И она задалась вопросом: отчаявшись или спасая друга, могла Алла отойти от сотканных ею самой принципов? Да, ответила Эшли. В конкретной ситуации Корбут могла спустить курок. И образ Аллы с той поры для нее лично стал зловещим. Эшли представляла ее коброй, стерегущей кладку. Одно неверное движение, и она, спасая детенышей, метнется навстречу в смертельном броске… Потом образ стал мягче: Сашу посадили, и Алле больше некого стало защищать. Она превратилась в ужа.

Разумеется, эти образы преувеличивали роль Корбут при Котике. Она любила его. Ради любви, как и любая женщина, была готова на жертву.

Нет, сравнение с Бонни и Клайдом было преувеличением.

И все же, думала Эшли, чем могла ей помочь Корбут? Единственный способ привлечь ее на свою сторону — зажечь в ее глазах искры ненависти и мести. Она представила Корбут — с телефоном в горячей ладони она выходит на темный балкон, набирает номер любимого человека и в ожидании ответа смотрит на звезды. А небо плачет дождем… Она из двух зол выбирает меньшее: пусть в оранжевой робе, пусть в строю и за колючей проволокой, но живой . Он уже был там, он знает, что такое филиппинская тюрьма. Там нет смерти, там жизнь. И там есть двери. Однажды они распахнулись, выпуская его на свободу… У российских тюрем тоже есть двери. А у российских заключенных есть крылья и непобедимая воля к свободе.

Алла ждет и надеется. Как сказал граф Монте-Кристо, вся мудрость заключена в этих двух словах. Ее чаша терпения наполнена до краев. И капли, которая переполнит ее, неоткуда будет взяться. Она поверит в смерть Саши, когда своими глазами увидит его труп. Видеоматериалы в Сети — это далеко не всегда доказательства.

Да, Эшли поторопилась сказать Саше там, на военно-морской базе, что в России он окажется под колпаком. Живой или мертвый, но он ушел из-под наблюдения. Изворотливый сукин сын!

Глава 12

К черту добродетель

Вот уже второй день подряд Карпов просыпался с настроением чего-то недоделанного накануне; настроение, которое очень трудно объяснить словами. Ему казалось, что во время своего эксперимента, этой большой прогулки по ночным улицам, он упустил что-то важное. Но что и на каком этапе? Объем выполненной работы, включая анализ, казался стогом, а недостающая деталь — соломинкой, даже не иголкой. Разумеется, этот изъян, эта незавершенность, раздражавшая его, скорее всего и была той соломинкой, за которую мог ухватиться Карпов в поисках Немо. Мог, но не ухватился.

Просто так, лежа на диване или сидя у бассейна, не вспомнить. Что же, оставался единственный вариант: вернуться к началу эксперимента, а значит, пройти весь путь — от порога гостиницы до того места, где Карпов уже не смог продолжать поиски и рядом не было никого, кто бы сказал ему: еще шажок, еще, и еще один — на бис. Сейчас он остро жалел о своей некстати вылезшей минутной слабости.

Он на парковке «Шпиля», но еще не готов повторить путь Немо. Он снова остро переживает ключевые моменты той перенасыщенной событиями ночи. Он представил удава, заглотившего свинью. Жуть — этот гигантский полоз не может двинуться с места, пока туша не переварится у него в желудке. Карпов приходит ему на помощь и вспарывает ему брюхо; он тяжело ранит его, но спасает ему жизнь: ползи, уползай отсюда, живи!.. Он работает быстро, как прирожденный чистильщик.

И вдруг Сергей вспомнил, что увидел в прошлый раз: приоткрытую дверь сыскной конторы. И если бы она сегодня тоже была открыта, он прошел бы мимо, не заметив разницы . Подсознательно он делал упор на отличия. Возможно, в ту ночь сыскная контора также была открыта, и Немо скользнула в ее приоткрытую дверь. По сути дела, эта контора, это здание точнее, стала местом в тексте, куда Карпов мысленно поставил точку.

Илья Черкунов собирался домой, по давней привычке задержавшись в офисе допоздна и забывая, что дома его ждет Немо. Он расслышал шаги в коридоре и встал навстречу посетителю.

Их оказалось двое, и оба безмолвные, как роботы. Лиц он не разобрал: головной налетчик на ходу разбил лампу в коридоре, а потом с ходу же ударил его ногой в живот. Черкунов согнулся пополам. Второй, сложив руки вместе, приложился к нему с удобной позиции. Нутром детектив понял: количество их ударов ограничено, и он мог только понадеяться, что в плане этого налета их лимит не превышает пяти или шести и что по лицу они бить не станут. Он встал, чтобы не раздражать налетчиков. Карпов схватил его за грудки и припечатал спиной к сейфу.

— Там пусто, парни. — Черкунов напрасно тешил себя надеждой, что эта парочка — грабители. Он после второго удара догадался, к какому событию приурочена эта акция устрашения.

Карпов снова ударил его коленом в живот и отпустил, дав хозяину кабинета сползти на пол. Детектив различил дыхание обоих налетчиков. Один из них дышал чаще, чем другой, как будто запыхался или был физически слабее другого.

— Где Немо? Где ты прячешь ее, урод?

— Парни, я пашу на военного прокурора — Рамаданова. Только не говорите, что вам на это начхать.

Карпов пошел ва-банк, на одном чутье отрабатывая ситуацию:

— А мы по-твоему, на кого пашем? — Сергей усмехнулся, услышав протяжное: «А-а, вот оно что…»

Конечно, подумал Черкунов, прокурор был рад избавиться от детектива, который пудрил ему мозги, а сам прокурор, наверное, искренне удивлялся: почему его люди еще не вытрясли из детектива правду. Деловой подход — этим все объяснялось.

— Так где ты прячешь свидетеля? Включи-ка кофеварку, — велел Карпов Котику. — И сделай воронку. Парню нужно взбодриться.

— Я не хочу кофе, — запротестовал Черкунов, невольно дернув горлом. — Немо у меня дома.

— Прячешь письма в почтовом ящике?.. Адрес, ключи от дома, — Карпов в нетерпении пощелкал пальцами. — Я бы предупредил тебя, чтобы ты никуда не звонил, но тебе звонить некуда. В полиции тебе разобьют башку, в худшем случае — заведут дело за укрывательство свидетеля.

Карпов и Котик вышли на улицу.

— Мы могли бы сделать проще, — сказал Саша. — Надавить на него, сидя напротив. Куда бы он делся?

— Это ему за мои ночные бдения.

— Ты стал раздражительным.

— У меня сто причин для этого! — взорвался Карпов. — Вот сейчас ты действуешь мне на нервы.

Было начало двенадцатого вечера, когда раздался звонок по телефону. Майор Андреев недовольно завозился в кресле, убрал длинный поднос с подлокотников и только после этого ответил.

Этот поднос (сейчас он был сервирован ароматной жареной рыбой, поджаренными ломтиками ржаного хлеба) как будто маскировал его под недвижимого больного или навевал мысли о полете на лайнере. Ему так было удобно: никуда не надо тянуться, все под рукой. И всегда перед ним в таких случаях работал телевизор. Чаще всего он смотрел новости, реже — спортивные передачи. Это были редкие минуты отдыха, и майор по-настоящему наслаждался ими.

— Да?

— Здравствуйте, Николай Васильевич.

— Здравствуйте. Кто вы? Представьтесь.

— Вы…

— Я не стану говорить с вами, пока вы не представитесь, — оборвал собеседницу Андреев.

— Немо…

— Еще раз. — Майор скомкал бумажную салфетку и отбросил ее в дальний угол комнаты.

— Немо у меня. Назовите место, где я смогу вам ее передать.

«Ну если ты шутишь!..»

Андреев покачал головой. Если она разыгрывает его, он достанет эту бабу из-под земли. Впрочем, он не тот человек, с которым можно пошутить в двенадцатом часу вечера.

— Сейчас одиннадцать с четвертью. Через час ровно жду вас на парковке гостиницы «Шпиль». Вы успеете к этому сроку?

— Да. До встречи.

Кто она — гадать бесполезно (связь оказалась не на высшем уровне, и голос незнакомки, казалось, в реальном времени проходит через программу голосовых технологий). Пройдет меньше часа, и он узнает ее имя. Но главное, он заполучит рыбку по имени Немо.

И все же кто она? Продавец информации на людей? Нынешние женщины эмансипированы до безобразия и не брезгуют никакой работой. Деньги, их интересуют только деньги. Дети — да, тоже интересуют, если их можно выгодно продать.

Андреев хотел было поднять с пола скомканную салфетку, но махнул рукой: мать утром уберет. Он провел языком по зубам и цыкнул, всасывая остатки пищи, сполоснул рот минералкой. Спустя двадцать минут он, вызвав оперативную машину, спускался на лифте в компании водителя.

Майор остался консерватором наполовину: показав парковщику удостоверение и предупредив его о встрече с клиенткой, он дожидался незнакомку в машине. Он поглядывал на подсвеченный выезд и ожидал старта. Ему казалось, лучи, подсвечивающие башню, сейчас разойдутся, а парковка вспыхнет: «Десять… пять… три… один. Старт!»

Рассеивая светом фар легкий туман на выезде, в подземный гараж въехала машина. Брови майора поползли вверх, когда он разглядел желтый гребешок на крыше. И подумал о том, что эмансипированная до крайности дама привезла одну из самых разыскиваемых персон последней недели на такси. «Будь я проклят!» — прошептал он, увидев сначала одну женщину (он сразу узнал в ней Аллу Корбут), потом другую. Та, что постарше, помогла выйти из машины той, что была помладше — совсем юному созданию. Он во все глаза смотрел на девочку лет пятнадцати, и она казалась ему живым цветком в искусственном кладбищенском венке. В его голову влезло слово «ангелочек», и он сморщился, как будто раздавил зубами червяка.

Майор быстро вылез из машины и плечом отстранил своего помощника. Бросив беглый взгляд на отъезжающее такси, он бульдожьим взглядом ощупал Немо.

— Не похожа на подлинник. Но это и не подделка. Что вы за нее просите?

— Ничего.

— Разумно. Но, передавая ее мне, вы своей цели добились? Ведь вы жена Саши Котика.

— Именно в таком контексте.

«Женщины — мстительные создания», — пронеслось в голове Андреева. Вот сейчас, когда все маски были сорваны, он был готов поклясться: он узнал Аллу по голосу, но не хотел в этом признаваться. Сегодня он был капризным, как ребенок, но цели добился.

Помимо его воли, в голове майора прокрутился сюжет: жесточайший поединок между Паршиным и Котиком. Силы явно не равны. Саша отчаянно сражается с превосходящими втрое силами противника. Он боец. Он борется до конца. И вот последний сокрушительный удар, от которого подкашиваются ноги и мутнеет в голове. Он падает замертво. «Готов». Кажется, этот короткий приговор Паршин выносит себе. Невероятно.

Он красноречивым жестом руки велел усадить Немо в машину.

Алла молчала. Но молчание ее было на вес золота; у ее ног образовалась призрачная кучка золотых монет. Силы ее ограниченны. Она определила предел своих возможностей. Майор Андреев для нее в какой-то степени — враг врага ее, и этим все было сказано. Ей не нужно платить, уговаривать, обговаривать условия сделки, требовать гарантий. Скорее наоборот, сам Андреев мог выписать ей гарантию в стиле: «Уж ты не беспокойся! Мы раздавим этого червя — Паршина!»

Майор не торопился распрощаться с Аллой. Он не станет вписывать ее имя в протокол. У себя в кабинете он предложит Немо оптимальный вариант: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку». Вот по форме сушки ее и опознал бдительный постовой. Она согласится на любой вариант.

Алла уходила по дороге, по которой через минуту, обгоняя ее, уедет оперативная машина. Она ушла не прощаясь, по-английски, и правильно сделала.

Андреев почувствовал на затылке взгляд водителя, а когда обернулся, увидел, что тот демонстративно смотрит на часы.

— Ты еще посигналь мне, — проворчал майор.

На Немо он даже не посмотрел, как будто она была матричной ложкой и ее не существовало. Она сидела на заднем сиденье, а если учесть, что для Андреева она была инструментом, то ее можно было положить в багажник.

Из головы майора не выходил образ Паршина, этого лысеющего ублюдка. Возможно, в этот самый миг он получил долгожданное известие о том, что свидетель номер один доставлен в полицейское управление. Теперь следствие располагало всем необходимым, чтобы завести на Паршина уголовное дело и довести его до суда.

Майор мысленно переключился на Сашу Котика. У него были идеальные «параметры» для убийцы: средний рост, нормальное телосложение, все нормальное. «Если бы мы искали Сашу Котика, нам бы пришлось туго», — размышлял он. Но он имел дело с иным типажом, с человеком, круг знакомых которого так или иначе ограничен и находится выше среднего уровня. Генерал Паршин был рожден из отборных семян, а находящиеся в его подчинении люди такой отбор не прошли. Взять того же майора Хорькова — третий сорт, его как будто грубо выдернули из грядки и обдали водой из шланга. Такой корявый корнеплод легко затеряется в глубинке. Чего не скажешь о генерале Паршине. Конечно, он сможет скрыть лысину под промасленной кепкой тракториста, но не сможет избавиться от властного и жестокого взгляда, не потерпит черных лунок под ногтями… Проще говоря, он был своим среди своих и чужим среди чужих. Он мог скрыться только в верхнем слое социального общества, кишащего предателями и подлецами; нижний отторгнет его, и он окажется на виду. Нет, найти его труда не составит, это дело времени. Майор Андреев мог с уверенностью сказать: Паршин сам проявит себя, нужно только набраться терпения.

Дело времени. Паршину тоже не терпится добраться до свидетеля преступления. У него большие связи в правоохранительной среде, повторился Андреев. Он уже размышлял на тему «хрупкости человеческой» жизни и жизни Немо в частности: Паршин настроен сократить время пребывания челочницы в камере. Правоохранительная система для Паршина — бассейн с золотыми рыбками, в который он время от времени бросал золотые монетки. Он не был частью той системы — он был ценным клиентом, а клиент, как это широко известно, всегда прав.

Клиент всегда прав.

Андреев легко представил картину ликвидации Немо. Дверь в камеру предварительного заключения открывается, Немо здоровается с арестованной. Та угощает ее сигаретой. И когда Немо наклоняется, чтобы прикурить, в ее глазах отразятся два огня: горячий — от зажигалки, холодный — от стали клинка. Но это слишком красивый вариант, существуют куда более прозаичные.

Глава 13

Вендетта

Рональду Кейну понравился этот гостиничный номер, хотя первое впечатление — он переступил порог игрушечного домика, сделанного из картона. Одноцветные потолок и стены, и даже ковровое покрытие. Чуть позже понял, что такая монотонность выбрана дизайнерами неспроста: она расслабляла, успокаивала взгляд. Обивка мягкой мебели и шторы были немного темнее, но в все в той же коричневатой гамме. Кейн остался доволен. И первое, что сделал, — это принял душ. Перелет утомил его, и он решил поужинать в номере. Сделав заказ по телефону, он распахнул шторы. Взгляд его уперся в эстакаду, по которой ползли машины; отсутствие достойной панорамы — единственный минус, подумал Кейн и снова зашторил окно.

Он впервые приехал в Москву, тем не менее у него здесь были знакомые. Не кривя душой, он с удовольствием встретился бы с ними — кроме одного: с ним он встретиться никак не мог. И воспоминания об этом человеке омрачили его лицо.

Внимание Саши Котика привлекла в блоге третья строчка, поданная простоватым слогом: «Постановщик танцев американец Рональд Кейн посетил Москву» . Открыв ссылку, Саша прочел весь текст из дневника восторженного блоггера: «Итак, свершилось: Рональд Кейн в Москве!..» Сообщение новостного характера не соответствовало самому материалу, изобилующему восклицательными предложениями, что вовсе не украшало статью.

Кейн здесь. В Москве. Саша не колебался ни мгновения: неизвестно, в какой именно час и в каком месте произойдет встреча с Кейном, но они обязательно встретятся. Котик был щепетилен в отдельных вопросах, а Кейн так и не ответил ему: что таит в себе основная причина, толкнувшая американца на риск? Саша знал ответ на этот вопрос, но хотел услышать его от самого учителя танцев. И сам американец наверняка ждет встречи со своим учеником. И второй вопрос, вытекающий из первого: а был ли риск вообще? Если бы Кейн провалился на любой стадии побега, ему бы все равно на помощь пришли его покровители с военно-морской базы.

В какой гостинице остановился Кейн — ответ на это дали десятки сообщений в сети.

…

«Фанаты Джиттербага встречали своего кумира у входа в гостиницу „Холидей Инн Сущевский“. Сразу несколько источников сообщили, что Кейн поселился в скромном номере: кровать, мягкая мебель, рабочий стол, телевизор, телефон, доступ в Интернет, ванная с душем».

«Из гостиницы „Холидей Инн Сущевский“ на первую репетицию Рональд Кейн уехал на черном „Мерседесе“».

«Репетиция на ледовой арене закончилась далеко за полночь, и Кейн вернулся в гостиницу. Пусть и скромная, в этот поздний час толпа фанатов встречала его у входа в 22-этажную гостиницу. Кейн охотно раздавал автографы».

Кейн в Москве. Напрашивался вывод — маскируя неофициальный визит за формальной стороной, думал Котик. Используя возможности Эшли Смит, Кейн мог заняться «поиском истины». Конечно, Смит в первую очередь подумала о том, что Саша пытается уйти из-под ее влияния, инсценировав кровавую бойню на крыше небоскреба, и основанием тому служили три исчезнувших человека. Труп Саши все объяснял и ставил точку в этом деле. Труп генерала Паршина или кого-то из его помощников подтверждал версию Смит о провокации.

Труп Саши был виртуальным, то есть он может или должен проявиться при определенных обстоятельствах; видел его только один человек, долгое время скрывавшийся от следствия. Но Одинцова задержана и дает показания.

Так или примерно так рассуждала Эшли Смит, и поставить себя на ее место Котику было несложно.

Другой вопрос: чем конкретно может помочь Эшли учитель танцев? Есть ли у него оперативное мышление и оперативные навыки? Негр в России — больше, чем негр. А этот еще и засветившийся в модных тусовках и среди мобберов. Не здесь ли кроется замысел Эшли?.. В конце концов Котик засомневался в Кейне как в специалисте, занимающемся розыском людей: его эффективность приближалась к нулю. И только после этого на Котика обрушилось откровение: как же он был неправ!.. Кейн — как раз тот человек, способный обеспечить встречу с Сашей, и инициатором встречи будет сам Саша. Кейн подставил русского, передав его в руки американской спецслужбы, а тот разве упустит шанс поквитаться с ним? Разве он упустит шанс обменяться с ним взглядами на свободе?.. Все так, но только при одном условии: встреча двух этих людей закончится смертью Кейна. Но не станет ли она доказательством того, что Саша жив, чего и добивалась Смит? Ей-то это зачем? Только для того, чтобы отомстить строптивому агенту?.. Был и другой вариант: руками Саши убрать «сделавшего свое дело мавра».

Котик мог выдвигать и другие версии, но глубокого анализа он провести не мог. Скорее это дело Карпова; как он скажет, так и будет.

Сергей выслушал младшего товарища и выставил ему твердую четверку за «сообразительность». И вынес вердикт:

— Кейна нужно убрать.

— Другого варианта нет?

— Предоставь это дело мне.

— Что же, ты разведчик, тебе и карты в руки.

Карпову не понравились ноты сожаления в голосе Котика, и он одной точно выверенной фразой выгнал из него дурь:

— Не забивай голову жалостью к Кейну: он агент иностранной разведки, он по определению твой враг.

Саша провел глубокий анализ и не пришел к какому-то определенному мнению; весы качались то в одну, то в другую сторону. Карпову же хватило беглого, поверхностного взгляда на проблему и сделать вывод: Кейна нужно убрать. Но исключить из этого процесса Сашу Котика. Все предельно просто. Карпов преследовал одну цель: пресечь попытку встречи Саши и Кейна.

Карпов вживался в роль чистильщика, и она, казалось ему, была написана для него. Это сочетание аналитики и исполнения подогревало его кровь; и его вечно холодные глаза по-настоящему ожили только сейчас, когда до встречи с Кейном оставалась минута…

Ночь. Беспокойная, нервная. После дождя горячая дорога парила, как будто ее ошпарили кипятком. Под трибунами стадиона гуляет сквозняк. Кажется, что двери всех помещений разом открыли для проветривания. Сыро и прохладно. Не сказать, что бодрит, но тело съеживается и против воли выпускает иголки. И за этим ознобом можно скрыть накатившее волнение, как предстартовый мандраж. Если бы сейчас Карпов заговорил, то легкой вибрацией в голосе выдал бы свое истинное состояние.

Запах в подтрибунных помещениях особый (уж сколько говорили и писали об этом, но каждому он оставляет свою — уникальную и неповторимую зарубку). Непосильный труд оставил свои метки на стенах в раздевалке, брызнув на них несмываемым пахучим веществом, и он имел собственный образ: кошки, прокравшейся в душу и оставившей следы когтей — боли отчаяния, оставившей следы побед, как смесь слез, шампанского и пота; она оставила следы похоти — это когда двое припозднившихся страстно, из последних сил отдавались друг другу.

Гардероб, порог которого перешагнул Карпов, представлял собой смесь уборной и раздевалки: один гримерный столик, несколько индивидуальных шкафов с обязательными фотографиями близких и календарями на дверцах; пара длинных скамей. Примерно в такой обстановке произошла ключевая встреча Кейна и Котика; остальные, а их наберется сотня, — не в счет.

Рональд Кейн сидит спиной к трельяжу. На его лицо падает свет потолочных светильников, а спину освещают яркие лампы по бокам трехстворчатого зеркала. Он походит на филина, встречающего восход солнца спиной.

Казалось, Кейн ждал кого-то. На самом деле свидание с Эшли Смит уже состоялось, и соотечественница Кейна оставила его несколько минут тому назад.

Казалось, Кейн заждался Карпова. Во всяком случае, его брошенная к глазам рука с массивными часами сказала Карпову о нетерпении этого черного. И даже на короткое приветствие белого (хай!) Кейн ответил устало-раздраженным кивком головы. Репетиции измотали его? Да, бесконечная череда тренировок почти для каждого становится рутиной, а праздники побед, зачастую равные горечи поражений, тонули в этом мутном застое.

— Мне жаль, что так вышло с Сашей. — Кейн развел руками и покачал головой. — Это мы убили его — ты и я. И еще эта женщина.

— О какой женщине ты говоришь? О той, что запомнилась тебе в деловом костюме или без него?

— Что это значит? — нахмурился Кейн.

Да, он пару раз воспроизвел в голове образ обнаженной Аллы, но он видел столько обнаженных тел, женских и мужских, что ее тело растворилось в этой голой толпе. Другое дело — то первое впечатление, указывающее на жертву с ее стороны, и этим все было сказано. Так чего же добивается Карпов своим непрозрачным намеком?

И только теперь до Кейна стало доходить. Конечно, этот проныра Карпов обвел его вокруг пальца; но какой грязный прием он использовал для достижения цели! Он и она, эта парочка белых, поимели его. А может быть, они поимели и Сашу тоже? Рональд отчетливо представил себе натурально постельную сцену: Алла раздевается и ложится голой на кровать; фотоаппарат в руках Карпова чуть слышно щелкает; чуть громче щелкает его язык: «Какая же ты красивая, сука!»

Кейн был готов простить им и эту сцену, но он предвидел настоящую трагедию.

Он вдруг почувствовал оборвавшуюся было связь с Котиком, и его вопрос родился помимо его воли:

— Где Саша?

Карпов улыбнулся.

— Ты верно подумал: команда с катера береговой охраны обнаружила на косе другого человека. Саша в это время гостил на военно-морской базе США… Он сам рвался поговорить с тобой по душам, но я убедил его не делать этого. Он бы узнал много нового, что помешало бы его работе и жизни вообще. Он стал думать, что мешает ему нормально работать и жить.

Карпов, забрасывая Кейна откровениями, незаметно подобрался к нему на пару шагов. Он был деловым человеком, но в этой ситуации позволил себе больше слов. И его можно было понять: он нервничал . Он сильно нервничал. Котик не смог понять его логики — почему Кейна нужно убрать. Потому что на этом настояла Алла. При встрече с Сашей Кейн мог рассказать пикантные подробности вербовки хореографа. Хотя тот и обещал молчать, но береженого бог бережет.

Кейн отработал на опережение. Гибкий, растянутый, как гимнаст, сильный, как тяжелоатлет, он оттолкнулся от стола и в стиле Ван Дамма нанес Карпову удар в голову. Его нога, описавшая широкую дугу, лишь по касательной задела Карпова. Но и этого хватило, чтобы Сергей отступил. И — вооружился ножом, выщелкнул лезвие большим пальцем. Мельком он бросил взгляд в зеркало, и оно на миг показало ему кадр из боевика: русский и американец, белый и черный, сошлись в смертельном поединке.

Кейн снова пошел вперед, словно не видел ножа в руке противника. Карпов двумя рассекающими ударами изнутри наружу и обратно удержал Кейна на расстоянии и продолжил наработанную до автоматизма связку: сделал выпад таким же рассекающим ударом. Казалось, этот тройной удар завершен, но Карпов нанес колющий удар вперед из крайне неудобного для такого приема положения: его вооруженная рука находилась под мышкой другой, поднятой и согнутой руки, и что называется — не с ноги: он отработал как рапирист, делая выпад правой рукой и правой ногой. Он целился в шею Кейна, но довольствовался бы попаданием в лицо, верхнюю часть груди; а следующим ударом он прикончил бы его. Рука Карпова выпрямилась, как складной нож, и как развитие атаки — туше. Кейн не мог прочитать или предугадать действия противника, он отрабатывал свою связку, и лучшей тактики он выбрать не мог, иначе проиграл бы на раз-два-три. Он резко опустился и в круговом движении ногой под колено отправил Карпова на пол. И первым оказался на ногах, не рискнув атаковать вооруженного ножом противника в нижнем партере; он был хорош в верхней стойке. Он был мощнее Карпова, но он привык к честным поединкам.

Карпов поднялся на ноги, эффектно бросив их вперед. Мгновение, и он, разогнув колени, поднял вооруженную руку над головой. Кейн принял боевую стойку, а Карпов метнул в него нож. Кейн не успел среагировать, и острое, как осока, лезвие пропороло ему щеку и вышло под ухом. Он схватился за рукоятку и выдернул нож из раны. Тотчас увидел близко лицо настоящего противника. Карпов нанес ему рассекающий удар, выпрямляя во время движения руки пальцы. Жесткое ребро ладони врезалось в шею Кейна, и тот рухнул на колени. Карпов подпрыгнул и добил его сокрушительным ударом ноги. Теперь чернокожий полностью оказался в его власти. Чтобы не испачкаться в крови, Сергей задрал плотную рубашку Кейна ему на голову и перевернул его на живот. Оседлав его, он запрокинул его голову назад, а правым коленом нажал на шею. Не сразу, а как согнутая коленом палка, сломались шейные позвонки Джиттербага. Он умер мгновенно. Повиснув на руках убийцы. Карпов подержал его голову, чувствуя, как наливается она свинцом, и отпустил. Раздался глухой стук, который напомнил Карпову звук упавшей на крышку гроба земли.

Он забрал из безвольных пальцев Кейна нож и, вытерев его, положил обратно в чехол. Затем снял с трупа часы, печатку, тяжелую золотую цепь. Открыв его шкаф, освободил карманы летней куртки от бумажника, набитого фотографиями, кредитками, наличными. Сложив все это в модную сумочку на длинном ремешке, Карпов, не оборачиваясь, вышел из гримерной. И подумал о закономерности как о судьбе, как о «пункте назначения»: Рональд Кейн должен был умереть в гримерной, соседствующей с тюремной прачечной, — и все-таки нашел свою смерть в раздевалке, к специфическому запаху которой примешался пряный запах крови. Такой острый, что даже призрачная кошка фыркнула носом.

Ночь. Дом с тактическим определением «свой-чужой». Саша встретил Карпова вопросом: «Он что-нибудь сказал?» Он даже не поинтересовался — как прошла встреча Карпова и Кейна, реализовал ли Карпов свой план, непривычно отдающий прямотой. Он был уверен в товарище, что тоже отдавало данью уважения к коллеге по работе.

Карпов покачал головой:

— Нет. Мы с ним не говорили.

Он решил поэкспериментировать:

— Рассказать, как умер Кейн?

Саша сузил глаза и подался вперед:

— Расскажи.

— Да пошел ты!..

Он по-настоящему становится опасен, покачал головой Карпов. Он начал думать. Он стал анализировать, и у него есть пример для подражания. Разумеется, это последний контракт с Сашей… на глазах превращавшегося в Александра.

Карпов развел огонь в жаровне, бросил в него одну пластиковую карту, другую; одну фотографию, другую… задержав взгляд на третьей. На ней Рональд Кейн был изображен так, как многим запомнился его образ: он в черном, и только белый символ выделяется на нем. Его ноги вместе, руки вниз и в стороны. Он в паре мгновений от первого шага в своей знаменитой постановке на тему песни короля поп-музыки… Огонь съел его образ, не дав ему двинуться с места; жаровня приняла его прах…

…«Сегодня утром в своей гримерной в ледовом дворце был найден мертвым популярный постановщик танцев Рональд Кейн, известный как Джиттербаг. По предварительной информации, следствие выдвинуло несколько версий, но отрабатывает одну: убийство с целью ограбления. Напомним, что Рональд Кейн являлся популяризатором танцевальных постановок Майкла Джексона…»

Алла побледнела, прочитав эту статью. Дело заходило слишком далеко, дальше, чем она могла себе представить…

Глава 14

Короткий ум

Сергей вышел за рамки своих полномочий, самолично устранив Кейна. Тогда как работу такого плана всегда выполнял Котик. Как он объяснил своему начальству свой шаг и объяснял ли вообще? Может быть, в докладе фигурировало имя Котика? Но это объясняло и другое — что Карпов ходит по лезвию ножа.

Саша пролистал страницы книги с интригующим названием «Карпов». На первой странице — не начало его биографии, а его знакомство с Котиком. Он видит брошенное у ворот военного училища существо и манит его за собой. Дальше показывает свою территорию с намеком поделиться ее частью. Он выбивает Саше пропуск и знакомит его со святая святых Московского военного округа. Вот кабинет, в котором работает майор Карпов; четыре из пяти рабочих столов заняты офицерами: один майор и два подполковника. 2-й, разведывательный отдел.

— Познакомить тебя с особистами? Шучу!

Штаб не гудит, как улей; не слышно и не видно напряженной работы, хотя каждый офицер занят своим делом. Наоборот — напряжение чувствуется в пустых коридорах, проходах между этажами, на лестницах; напряжение за каждой массивной, плотно закрытой дверью.

— Теперь ты часть нашего разведсообщества. Но помни: здесь никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не признает тебя своей частью. Если ты провалишь задание, от тебя отвернутся, и даже я не подам тебе руки. Если ты заявишь о своей принадлежности к системе, система выдаст официальную бумагу: Котик Александр Александрович не привлекался, не состоял, не был. Штамп для холодной обработки, и прессует он безжалостно и без осечек.

Пауза.

Откровение вполголоса:

— Возможно, и я вскоре разделю твою участь. Начальство собирается вывести меня за пределы округа, в частное бюро. Но это ничего не изменит в системе взаимоотношений: мы будем получать военные приказы — обязательные для выполнения требования.

Котик покидал штаб с чувством превосходства над офицерами — майорами, полковниками, не говоря уже о «низшем» звене, считая себя, по сути, тайным агентом. И в тот момент в нем зародилась идея создать свой имидж. Никаких черных похоронных костюмов, никаких кожанок и блеска на выбритой голове и прочих крайностей. Он остановил свой выбор на прическе и одежде от модельного дома «Кристиан Диор»: косая волнистая челка, короткие виски и затылок; широкие штаны, митенки, майка. Он стал стильным, утонченным, его можно было отнести к метросексуалам, придающим большое значение своей внешности. Пожалуй, более точное определение — денди. Он стал стильным убийцей, выполнив свое первое задание. И, как деньги к деньгам, к этому успеху пришел другой: мимо него не прошла женщина, мимо которой и он не смог пройти (если бы он спас ее от рук хулиганов — это было бы пошло и постно). Они задержались друг против друга, как перед зеркалом. И разошлись. А назавтра Котик знал, где искать незнакомку: на том же месте в тот же час. Классика.

— Я знал, что ты придешь. — Он протянул руку для приветствия: — Саша.

— Алла Владимировна, — назвалась она тоном учительницы. Она была старше его на целую жизнь!..

Он получил хорошие деньги за работу, и они с Аллой провели красивый медовый месяц в горах, в уединенном месте. Они пили воду из горного ручья, ели горный мед, дышали горным воздухом, были ближе к звездам и богу. Это была райская жизнь в шалаше. Там Саша признался Алле в двух вещах: он любит ее, и он… агент военной разведки. Он опасался, что она рассмеется ему в лицо. Она же сказала ему с высоты своих тридцати с небольшим:

— Да, да, в тебе есть что-то от разведчика.

И в ее словах не было ни намека на насмешку. Однако Саша продемонстрировал ей, что умеет прыгать без парашюта: на руках добрался до середины канатной дороги и прыгнул в озеро с высоты двадцати метров. Когда вынырнул — посмотрел на край обрыва в надежде увидеть Аллу. Но увидел ее, только когда выбрался из озера и поднялся на плато: она сидела на прежнем месте. Он засек это с точностью разведчика, способного по внешнему виду определять любое оружие противника. Алла была вооружена прической паж и закрытым купальником, который идеально подходил к ее совершенной фигуре. И она спросила его в свойственной для себя манере:

— Ништяк водичка?

Поздно вечером она вернулась к происшествию на озере:

— А что еще ты можешь?

— Ради тебя?

— Пусть будет ради меня.

— Ну, взять хотя бы минно-подрывную подготовку…

Он взял ее на дело, даже не намекнув на это. Они шли рука об руку. Саша был немного напряжен, и Алла не могла не заметить этого.

— Что с тобой?

— Присядь. Я скоро.

Он оставил ее под красным, раздражающим глаза тентом летнего кафе, а сам подошел к обочине дороги… и словно растворился среди прохожих. (Она потом скажет ему, что не узнала его — в яркой бейсболке, надвинутой на глаза, с громадными наушниками, в солнцезащитных зеркальных очках; мини-портфель теперь был перекинут через плечо. По ее признанию, она ожидала события, которое в корне изменит отношение к Саше, но не оттолкнет от него, нет: она точно знала это.)

В руке у Саши дистанционный переключатель светофора, и он уже начал регулировать движение на этом участке дороги. Здесь поворот направо — только по стрелке, включающейся вместе с красным светом; машины в правом ряду поворачивают, в крайнем левом и среднем стоят.

Саша бросает взгляд влево, с минуты на минуту ожидая появления белого «Форда». Наблюдения в течение недели показали: «Форд» никогда не плелся по крайней правой полосе, он перестраивался со среднего ряда метров за тридцать до перекрестка. Он бесцеремонно протискивался между машинами, и, что удивительно, эту тачку другие водители пропускали, как «Газель» с бесшабашным рулевым.

А вот и он: гордый, как лебедь, но простой, как утка, «Форд». Он начал перестраиваться из левого ряда в средний за пятьдесят метров до перекрестка. И совершил еще один маневр, оказавшись справа. Впереди него семь или шесть машин, каждая сигналит правым поворотом. Саша нажал на желтую кнопку пульта, заставляя одних водителей нажать на педаль тормоза, других — на педаль газа. Красный, зеленая стрелка направо. Первая машина — четвертая модель «Жигулей» — проехала, за ней повернула серая «Хонда». Едут беспрепятственно, поскольку пешеходы стоят и ждут зеленый свет. Третья машина, четвертая. Саша переключил светофор так, что водитель «Форда» был вынужден затормозить перед ставшей как вкопанная «Приорой». И обе машины, казалось со стороны, перемигиваются друг с другом, сетуя на «чертовы умные светофоры».

Саша вынул из портфеля готовый к работе армейский «6П35» с 18-зарядным магазином, набитым более мощными, чем стандартные натовские, патронами. Через стильную темно-серую тонировку стекол он увидел склоненную к окну голову человека лет сорока пяти. Котик не знал, да и не хотел знать причину, по которой тот перешел дорогу военной разведке. Саше его лицо показалось нарисованным на обратной стороне стекла, и он отстрелял в эту картинку, как в мишень: три быстрых выстрела, фиксация попадания, и еще два контрольных выстрела. Этакая рваная форсированная стрельба. Он походил на хамелеона, слизнувшего с листа добычу и снова принявшего прежний вид. Бросив пистолет под ноги, Саша переключил светофор, давая себе зеленый, и перебежал через дорогу. Он жалел только об одном: что не может подойти к Алле, взять ее за руку и увести подальше от места происшествия.

Теперь она знала, кто он, а ему предстояло узнать ее «реакцию на скорострельность» Саши.

Он не стал звонить ей, как и она не отметилась в его входящих. Они встретились на своем месте.

— Я думал, ты не придешь.

— Я бы не пришла, если бы ты изменил мне с другой женщиной на перекрестке. А так…

— У нас нет тайн друг от друга. — Это он отвечает на вопрос Карпова. И с насмешкой принимает его язвительный ответ: «Правда?»

— Правда. Она ассистировала мне.

— Значит, она твой ассистент?

Алла слышала каждое слово и вставила в диалог реплику: «Ну, ассистент — это громко сказано. Я вроде клакера на его выступлениях: аплодирую первой и громче всех».

Для нее он стал особенным. Он не бизнесмен, которых пруд пруди, не финансист, не артист, не другая известная или скандально известная личность. Он человек индивидуального пошиба. Он единственный в своем роде. И она не могла не полюбить и потерять этого человека. Он действительно был ей дорог.

Саша как будто прочитал текст, уместившийся на одном печатном листе, а заглавие к нему: Карпов вышел за рамки своих полномочий .

Карпов построил операцию побега из тюрьмы на иллюзии, а это есть не что иное, как искаженное восприятие действительности, основанное на обмане чувств . В качестве иллюзиониста он выбрал Рональда Кейна, заманив его уникальным программным номером, и Кейн не смог отказаться от предложения; у него впереди много номеров, но такого не будет никогда. Он как будто набрал в поисковой строке браузера запрос «раз в жизни» и получил единственную ссылку и робкое предложение — искать без кавычек…

Нет, Кейн не смог отказаться. Его одолевали сомнения, но не в части принятого уже решения — как ведущий артист, он переживал за игру партнера, а она целиком зависела от мастерства самого Кейна. Вот он появился из-за кулис, бросив мимолетный взгляд в зрительный зал, прошел через всю сцену и скрылся по другую сторону декорации. Зрители ждали его появления, и он, не обманув их надежды, тем не менее ввел их в заблуждение, подсунув им вместо себя дублера… Это была звездная роль Рональда Джиттербага Кейна…

Паспорт и проставленные в нем визы для Саши, звонки Карпова из аэропорта и его отрешенный голос — это иллюзия, на которую попалась Алла. Арендованный «Фольксваген» — это фантом, растаявший в тот момент, когда Сашу запихивали в другую машину.

Задание Карпова и задание Эшли Смит были оригиналом и копией. Отказавшись от оригинала, Саша по определению не мог отказаться от копии.

Котик не знал истинного пути своего, и ветер, который он принял за попутный, на самом деле оказался встречным.

Что пошло не так в плане Карпова?

Не так — это человеческий фактор, косой челкой Немо украсивший операцию Карпова, трагедия, разыгравшаяся на крыше небоскреба.

«Пророчества святого Джошуа», указавшего Котику путь наверх: за его спиной захлопнулась дверь с номером заключенного — 3417. Кейн, буквально умерший на сцене, играя свою последнюю роль.

Обида. Саша выполнял задания американской разведки, полагая, что выполняет грязную работу российской. Каждый где-нибудь и кем-нибудь работает. Ему нравилась эта роль секретного агента.

Карпов работал на (американскую) военную разведку, и все, что было за скобками, было чистой правдой. И дальше его правдивые откровения: выведенный за штат разведуправления, он выполнял особо важные задания. Иногда он выступал и в качестве аналитика, вносил в планы операций существенные изменения. Две или три операции, исполнителем в которых он задействовал Котика, Карпов разработал лично и писал сценарный план с чистого листа. И если представить себе Карпова, «подключенного» к полиграфу, то вот результаты вопросов и ответов и заключение детектора лжи:

«Вы состоите в штате военной разведки?»

«Нет».

Правда.

«Вы работаете на военную разведку?»

«Да».

Правда.

«Вам приходилось убивать?»

«Да».

Правда.

«Вам приходилось отдавать приказ на ликвидацию человека?»

«Да».

Правда.

«Исполнители знали о вашей принадлежности к военной разведке?»

«Да». (Развернутый ответ, не для полиграфа: «Если бы не этот факт, тот же Котик отказался бы работать на меня. Ему было важно ощущать себя близким к военной среде. Мне казалось, он многое бы отдал за то, чтобы вернуться в элиту — спецназ».)

Правда. (Искренний и «развернутый» ответ.)

«Вы получали бонусы за успешное выполнение контракта?»

«Да».

Правда.

«Вас устраивала сумма вознаграждения?»

«Да».

Неправда.

КОНЕЦ ОПРОСА.

Сволочь!

«Мне важно ощущать себя близким к военной среде. Я многое бы отдал за то, чтобы вернуться в элиту — спецназ».

Правда. Которая никогда не колола глаза Саше, даже когда он убивал. Потому что он выполнял приказы…

Карпов. Сволочь!

Но когда он был завербован? И кто вербовщик — Эшли Смит? Которая не променяла свой интерес к работодателю Котика на адрес своей семьи. Она знала его имя, играя с Котиком, как кошка с мышью.

Карпов вышел за рамки своих полномочий. Котик словно взял с него пример. Ему не понадобилось много времени, чтобы узнать адрес бывшего военного прокурора…

Михаил Рогожин открыл дверь подъезда и оказался в тесном тамбуре, за которым неожиданно для тех, кто заходил в этот дом впервые, находился просторный холл с конторкой консьержа. Тяжелая металлическая дверь позади обычно плавно отсекала входящего от внешнего мира, в связи с чем однажды сам Рогожин сравнил дом Рамаданова с субмариной. Сегодня все произошло не так, как обычно. Сегодня в тамбуре было тесно. Шагнувший следом человек приставил Рогожину к спине пистолет и предупредил:

— Дернешься — убью. Пошел вперед. И веди себя естественно.

Котик пошел сбоку от Рогожина, догнав его в пару широких шагов и заслоняясь им от консьержки, лет 55 женщины. Та была занята разгадыванием кроссворда, изредка бросая взгляд на телевизор в углу конторки.

Они зашли в кабину лифта. Рогожин сдвинул решетки и потянулся было к кнопке. Котик пресек его попытку, надавив ему рукой на затылок и прижимая его к решетке. Освободить его от пистолета было делом нескольких секунд. Переложив ствол в карман широкого льняного блейзера, Котик отпустил Рогожина. Тот повел шеей и нажал на кнопку четвертого этажа. Прежде чем покинуть кабинку, он предупредил Котика:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Саша грубо подтолкнул его спину:

— Вперед!

Рогожин открыл дверь своим ключом и, прежде чем перешагнуть порог, предупредил о себе стуком.

Прокурор брился перед окном, как будто мог видеть в нем свое отражение. В комнате было прохладно и тихо, как в склепе, и только электробритва создавала живой фон.

— На пол, — отдал Котик команду Рогожину. — Руки за голову. Ноги скрестить. Смотреть вперед.

Казалось, прокурор дожидался, когда Рогожин выполнит эту команду. Выключив бритву, он провел ладонью по подбородку, проверяя качество бритья, и только после этого обернулся.

Несомненно, он и раньше видел этого человека, но где? Ему было важно самому вспомнить его имя. У Рамаданова была исключительная профессиональная память, однако последнее время она появлялась строго по вызову, как девочка. Он чувствовал себя по-настоящему свободным, когда она отдыхала: он жил настоящим, не опасаясь тревожного прошлого. Он вспомнил имя этого человека, и только он один мог ответить на его вопросы:

— Где Паршин? Что ты с ним сделал? Или вы вдвоем пытаетесь сделать меня?

— Паршин мертв.

Чтобы поверить Котику, прокурору следовало идти от обратного. Что он и сделал, спросив:

— Потому что ты жив, да? Рассказывай! — потребовал прокурор. И взорвался на Рогожина: — А ты встань! Что ты стоишь передо мной на коленях?! Сейчас он уберет пистолет, потому что я гарантирую ему безопасность. — Рамаданов сбросил обороты. — Во всяком случае, пока я не выслушаю его и пока он мой гость. Убери, убери оружие, — обратился он к Котику напрямую. — Пока что я не предлагаю тебе сдать его.

Котик и Рогожин выполнили приказы «громовержца», невольно переглянувшись.

Прокурор словно выдохся, затратив на эти несколько команд всю свою энергию. Он сбросил внутреннее напряжение, снова оказавшись под защитой Рогожина, и подошел к горке, налил рюмку коньяку, выпил залпом и перевел дух, вытянув губы, как будто свистел.

— Выпьешь? — спросил он Котика в надежде, что тот откажется: руки у Рамаданова подрагивали, и он боялся расплескать напиток и выдать накатившее на него волнение.

— Почему бы нет?

«Черт бы тебя побрал!»

— Ну так иди и налей себе сам!

Прокурор занял место в кресле, как в первом ряду в партере, и смотрел, как Котик спокойно подходит к горке, выбирает рюмку, наполняет ее коньяком, опрокидывает в рот (как будто пародирует прокурора), ставит на место, садится за стол, расстегивая пуговицу льняного пиджака.

Он начал рассказ со своего знакомства с Карповым, подробно остановился на его биографии, вкратце пробежался по своей — как будто оттенял более важные фигуры, окружавшие его, своей персоне не уделяя должного внимания. Он привел свои расчеты, которые указывали на Карпова как на агента ЦРУ.

Рамаданов жестами попросил у Рогожина бумагу и авторучку, сделал несколько заметок. Насколько он понял, заказы Карпова не шли в разрез с интересами военной разведки ; интересы глухонемого правительства при этом прокурор по определению в расчет не брал. Военный финансист, которого убрал Котик, заслуживал самого сурового наказания — расстрела. Еще один делопут — копия первого. Но чем эти двое помешали ЦРУ, которое санкционировало устранить их? По логике вещей, ЦРУ должно было всячески поддерживать двух подонков, которые, по сути, вели подрывную работу: разворовывали страну в целом и военное ведомство в частности, расшатывали обороноспособность.

Несомненно, огромный интерес представляла фигура Эшли Смит, которую можно было взять с поличным и раскрыть общественности глаза на грязные приемы спецслужб США. Но это так, поверхностные взгляды и рассуждения, на самом деле вопрос очень важный, деликатный и тонкий. Он дает возможность ответного удара на действия американской разведки.

Почему Саша Котик обратился за помощью к бывшему военному прокурору — вопрос, можно сказать, закрытый. Он единственный, кто мог дать ему совет на самом высоком уровне, и в этой связи представал в качестве «Военного совета». Перед ним открывались запертые для других двери. Он мог откликнуться на услугу Котика, отправившего генерала Паршина на самую жесткую скамью подсудимых. И прокурор мог прямо сейчас прервать Котика: «Я ничего не обещаю», — но не прервал. Ему важно было дослушать Сашу до конца. И вместе с ним он выражал удивление по поводу поведения Карпова (тот натурально слетел с катушек), вместе с Котиком скорбел по «учителю танцев» — вот уж кого было искренне жаль, так это Рональда Кейна.

Прокурор даже не заметил, как к их пьющей компании прибыло: Михаил Рогожин угостился виски, и остался у бара со стаканом в руке, и натурально внимал наемному убийце.

Рамаданов подумал вот о чем: рано или поздно Котик завершит свою историю (заканчивалась она стволом пистолета, ткнувшегося в спину Рогожина) и поставит прокурора перед школьной доской: отпустить нельзя приютить. Скорее всего, Сашу придется отпустить. Он добровольно пошел на контакт, и это ему требуется квалифицированная помощь, и он явится по первому зову. Рамаданову же предстояла не череда (как виделось с первого взгляда на проблему) консультаций, а всего одна «консультативная встреча». От нее будет зависеть судьба Котика. Но если кинуться в крайность — шагнет ли Саша в гостеприимно распахнутую дверь камеры предварительного заключения?.. Пока что он в зале ожидания, и ему там неуютно. «Трудно ему. Да и мне нелегко». Рамаданов надеялся на сотрудничество, подавая на блюдечке агента ЦРУ и его резидента в Москве.

Рамаданов немного поостыл и уже в таком состоянии сделал анализ.

— Могу с уверенностью сказать, что твой Карпов никогда не работал на военную разведку. Совершал под ее вывеской преступления — да. Он разведчик и легко обработал тебя, это его профессия. И дальше использовал тебя в своих целях. Наша военная разведка проводит подобные акции, но действует по-другому. Я не стану делать запрос на Карпова — не хочу выставлять себя дураком. Я знаю ответ. — Прокурор помолчал. — Порой мне кажется, люди знают, что они бессмертны: они такое творят… Спецоперации, убийства, теракты стали обыденным делом… Ты пришел ко мне — и правильно сделал. Я ничего не обещаю. Как не могу обещать сделать все, что могу. Без консультаций не обойтись. Если мы встретимся еще раз — значит, дела твои не так уж плохи. Кстати, где труп Паршина?

— В надежном месте.

Прокурор написал на листке бумаги номер своего телефона и вручил его Котику со словами:

— Позвони завтра. Не утром, конечно.

Глава 15

В воде, в которой пузыри

Эта ночь для Карпова стала одной из самых длинных. Он несколько раз просыпался, пил воду, выходил во двор… принюхивался. Трупный запах преследовал его повсюду — в ванной, за обеденным столом. Хотя ни одна микрочастица («или что там?») не просочилась из полиэтиленовых мешков. Его нервировала Алла с ее утонченным ароматом. Пусть бы она стала Раком, как того хотела, и развязала узлы в гараже, попятилась бы от запаха настоящих мужчин…

С этим надо кончать.

Карпов не мог представить себя с лопатой в руке или за рулем экскаватора («или там рычаги?»). Но трупы — ладно, их можно закопать, растворить в соляной кислоте («где бы ее взять?»), а как избавиться от машины? Резать «джи-мерина» болгаркой на части и разбрасывать?.. Конечно, он найдет ответ и на этот вопрос, а на эту минуту Сергей как чистильщик иссяк. Утомился. Был уверен, что у каждого человека в жизни бывают моменты, когда лень нагнуться в чистом дворе за сраной бумажкой.

Он снова и снова смотрел на бассейн, как будто надеялся разглядеть в воде тот самый непотопляемый окурок. Почему вода так притягивает его, он понять не мог. Родился вдалеке от водоема, и мать рожала его не в ванной… Само интересное, что он редко купался в этом искусственном водоеме. Он с трудом представлял себя ранним утром на краю бассейна — в плавках, резиновой шапочке. Чтобы взбодриться, он бросается головой вниз в холодную воду, и дальше нарезает круги, как собака-спасатель… Нет, это не его.

Вечерело. Скоро зажгутся фонари на солнечных батареях, потом наступит время ужина, и тесная семья устроится за шведским столом…

Только теперь Карпов начал понимать, какую обузу он приобрел в лице Саши Котика. Это был уже не тот управляемый, хотя и своенравный, человек. В нем притупилось чувство опасности, наружу вылезла бесшабашность. В гостинице, когда Карпов подчищал за ним, он еще мог влиять на Котика — а какими рычагами двинуть его сейчас? Можно ли повлиять на него через Аллу? Он спросит: какого черта она командует? Напомнить ему, кто вытащил его из тюрьмы? Но самое простое решение — открыть Саше глаза на сложные отношения в их действительно тесном кругу.

Карпов улучил момент и подсел к Алле. Глядя Саше вслед (он пошел в столовую, в туалет или черт его знает куда), он сказал:

— Я только и делаю, что подчищаю за вами. Ты забыла уговор: я вытаскиваю Сашу и для работы тоже . Заказчик давит на меня. Вы или работайте, или…

— Или что? Сдашь Сашу?

— Я не для этого вытаскивал его из тюрьмы. — Сергей в упор посмотрел на Аллу. — Я расскажу ему о нас с тобой. Как мы спланировали второе рождение Саши, как зачали его в моей спальне. Я ему назову имена его новых родителей. Он теперь Александр Сергеевич.

— Ты этого не сделаешь.

— Я не хочу этого делать — честно. Так что помоги мне и себе.

— Я знала, что ты подлец, но не настолько…

— Да или нет?

Корбут ответила ему твердым взглядом:

— Нет.

— Ты сделала выбор, — предупредил ее Карпов.

— Ты тоже.

— Посмотрим…

Сергей сел на свое место. Вино ему показалось отвратительным на вкус, сама беседа с бокалами в руках — дешевой. Они подражали кому-то. Лично Карпову жали ботинки и брюки, он с удовольствием поменял бы их на что-нибудь спортивное. Культура, воспитание? Да, все то, что навязано сверху и не дает вылезти тому, что давит снизу.

Карпов подумал о том, что никогда не был свободным. Он работал даже в минуты отдыха, не отдавая себе отчета . Всю сознательную жизнь он находился под тотальным контролем, подчинялся правилам, указам, законам, навязанным мнениям, каким-то условностям. Он всю свою жизнь что-то скрывал, подменял правду ложью, и чем чище была правда, тем грязнее выходила защита. Вот в чем пакость. Эти мысли были слегка, только слегка хмельными; вино стало ключом к их хранилищу, к этому натуральному склепу.

Куда-то ушла Алла («в столовую, в туалет или хер ее знает куда»). Он и Саша остались одни. Боже, сколько раз они сидели друг против друга, но ни разу между ними не было такого чистого, пропитанного искренностью, раскаянием и сожалением воздуха. Сквозь него Карпов видел следы измены, оставленные губами Аллы на лице Котика. Он не ревновал, вот в эту минуту — нет. Между ними сейчас не стоял образ женщины. Карпов точно мог назвать дату, когда он стал между ними: когда Алла приняла его приглашение выпить в его доме, а он подумал о чьей-то дурацкой шутке, приняв гостью за девочку по вызову.

Котик почувствовал перемену в настроении товарища.

— Что-то случилось?

— Да, — покивал Карпов. — Ты повзрослел.

— Мне двадцать пять.

— Слепым можно быть и в тридцать, и в сорок. Ты не замечаешь очевидного.

— Не ходи вокруг да около, Серж.

— Хорошо. — Карпов поставил на столик бокал с игристым вином. Он подбирал слова, взяв за образец ту фотографию обнаженной Аллы, которой они замутили взгляд Рональда Кейна и которая для самого Кейна стала «черной меткой».

Он сказал «хорошо», но на этом и остановился. У него, как и у Котика, был свой стопор. Ему трудно было признаться в измене. Саша пришел ему на помощь:

— Ты не тот, за кого себя выдаешь.

— Да, это близко к правде. И что дальше?

— Когда ты уволился со службы, ты прекратил всякие контакты с разведуправлением. Ты вешал мне лапшу на уши.

— Помнишь, с чего начался наш разговор? Я сказал, что ты повзрослел. Ты хочешь узнать правду — ну так слушай. Задания военной разведки я чередовал с частными заказами. Откуда я их черпал — это мое дело. А твое дело было выполнять мои распоряжения и находиться в форме. Ты работал, и твоя работа влияла на твое сознание. Ты втянулся в процесс, и моральная его сторона оказалась где-то там, за горизонтом. Ты…

— Вчера я разговаривал с прокурором.

Карпов закашлялся и долго не мог остановиться. Он буквально поперхнулся словами Котика. С раскрасневшимся лицом он переспросил:

— Ты что сделал?

— Я говорил о тебе с Рамадановым. Знаешь, беседовать с военным прокурором на пенсии — все равно что прикоснуться к учебнику по военному праву.

— Ты идиот?

Сергей думал, что свои эмоции он оставил в прошлом… Он вскочил на ноги, опрокидывая столик, и, уже не контролируя себя, выхватил нож. Котик поднялся и бесстрашно шагнул ему навстречу. И вздрогнул от громкого хлопка выстрела. Сергей, широко открыв глаза, сделал один, потом второй шаг. Саша посторонился, как будто пропускал впереди себя почтенного человека. Еще один шаг, и Карпов упал в воду…

— Вот и все, — тихо, но так, чтобы услышал Котик, сказала Алла и опустила руку с оружием. Их осталось только двое. Двое из «четырех „К“», включая Кейна. И в этой связи она мрачно усмехнулась: — Четыре трупа в одном доме — это перебор. Нужно съезжать отсюда. Лично я сюда больше ни ногой.

Глава 16

Девушка без границ

Эшли Смит решила не переодеваться. Юбка на ремешке, жакет, обязательные чулки как часть посольского дресс-кода — она давно привыкла к такому деловому стилю одежды. Она недолго принимала решение — взять с собой оружие или нет. Речь шла о личной безопасности, и она прихватила с собой «вальтер-пятерку» — безопасный и компактный, с укороченным стволом и затвором, «самый удачный» пистолет фирмы «Вальтер». Вложив его в поясную кобуру, она спрятала пистолет в потайном отделении перчаточного ящика «Форда Мондео». Оснащенная обычными «белыми» номерами с литерой «Т», машина не бросалась в глаза, но, как и оснащенная красными дипломатическими номерами с литерой «D», она давала преимущества неприкосновенности.

По оценке самой Эшли, она неплохо водила машину. И если учесть, что она прошла курс защитного вождения и усвоила приемы слежки за другим автомобилем, то ее оценка была явно занижена. Она проверилась испытанным не раз маршрутом — пропетляв на максимально возможной скорости в хитросплетениях переулков и улочек в районе Преображенское и убедившись, что «хвоста» за ней нет, поехала по рабочему адресу Аллы Корбут: Слободской переулок, район Лефортово. Она вознамерилась ждать ее до последнего, запасшись едой и питьем. Любимая еда Эшли — это сытная еда быстрого приготовления. Она не делала из еды культа, равно как не обращала внимания на всевозможные предупреждения о вреде фастфуда. В этот раз она остановила свой выбор на кесадилье с острым соусом, курицей и ветчиной. От завернутой в лаваш начинки у Эшли слюнки потекли, и она ознаменовала слежку за Корбут, откусив от этого бургера. Слегка полноватая, она соглашалась: хорошего мало не бывает.

Она прождала Корбут до шести часов вечера, проглотив около трех тысяч калорий — она съела две кесадильи, запив их парочкой банок колы. Первым ее желанием было — подъехать к голосующей прямо у порога офиса Алле. И она не устояла перед искушением. Подъехав к офису, она опустила стекло со стороны пассажира. Алла наклонилась к дверце и назвала адрес:

— Липовая Аллея, 14, по Носовихинскому шоссе.

Их взгляды пересеклись. Эшли сняла Аллу на длинной выдержке, как говорят фотографы. Пары мгновений ей хватило, чтобы отметить глубину ее темно-серых выразительных глаз, очертание ее чувственных полноватых губ. Ее взгляд успел скользнуть в вырез блузки. И американка цокнула языком — и оценивая увиденное, и сожалея о том, что не сможет подвезти эту привлекательную, соблазнительную женщину.

Алла неожиданно придвинулась к окну и коснулась пальцем своей губы:

— У вас кетчуп остался.

Эшли смахнула остатки пищи рукой и поблагодарила Корбут «русским мерси».

Конечно, идеальный вариант — подвести Корбут до места… где, скорее всего, и скрывается Котик. Но она боялась выдать себя. Находящаяся буквально на измене Алла, услышав акцент, долго ломать голову над личностью «бомбилки» не станет. И она же не обратила внимания на номер машины с литерой «Т», «прикрепленный» к обслуживающему персоналу посольства. В большинстве случаев клиенты, цель которых побыстрее добраться до места, на номера не смотрят. Вот как Корбут, машинально отметившая марку машины.

Эшли хорошо изучила Москву, но все же не могла на равных состязаться с таксистами. Пока Алла не поймала такси или частника, американке представился случай отыграть гандикап.

Носовихинское шоссе. Между четвертым и пятым километром МКАД — сложная дорожная развязка, успевай смотреть на указатели. На Липовой Аллее домов — раз, два и обчелся, сверилась она по карте, стоя в пробке. И, судя по всему, есть где спрятать от посторонних глаз машину. Прошло полтора часа, прежде чем Серебряный пруд остался справа, справа же съезд на Озерную. А вот и Липовая Аллея, которая после короткого дождя парила, как будто ее ошпарили кипятком.

Эшли проехала в конец улицы, граничащей с лесным массивом. Отыскав место для парковки, она откинула спинку сиденья, расстегнула ремень и продела в него кобуру с пистолетом. Приведя одежду в порядок, она вышла из машины и пешком вернулась к дому номер 14. Одернув топорщившийся жакет, она нажала на кнопку звонка и постучала в ворота — проверяя, нет ли во дворе собаки. В тишине прошло полминуты. Она выждала еще столько же, думая на «отвлеченную» тему вождения автомобиля. Она доехала быстро. Удачно, на ее взгляд, объехав затор — свернув с шоссе Энтузиастов на Плеханова, с него Зеленым и Свободным проспектами — на Кетчерскую, переходящую в Носовихинское шоссе. По внутренним ощущениям — пятнадцать-двадцать минут форы у нее осталось. Пусть и пополневшая, но физически подготовленная, бывшая морпех приготовилась в два приема преодолеть плевую для нее преграду, задержаться на гребне и осмотреться. Однако дверь открылась под легким напором ветра.

Эшли не боялась встретиться лицом к лицу с Котиком — для этого она здесь. Она работала без поддержки, но он этого не знает. Впрочем, его в этом убеждать не надо. Но дело в другом… Ей необходимо было увидеть его.

Смит подошла к двери — с подковой и колокольчиком в верхней ее части — и тихонько потянула за ручку. Эта дверь тоже приоткрылась, издав жалобный звук. Эшли откинула жакет и отточенным движением выхватила пистолет. Держа его стволом вверх, она ногой распахнула дверь шире и ушла с линии огня. Потянула носом воздух. Порой по запаху можно определить обстановку в доме и настроение его обитателей. Аромат с кухни скажет об одном, сигаретный дым о другом…

На звонок и стук в дверь никто не ответил. Тишина при открытой двери — что может быть хуже?

Эшли оглянулась. С этого места ей была видна часть бассейна, навес и столик с парой парусиновых кресел под ним; по другую сторону — гравийная дорожка, протянувшаяся до самого гаража; сам гараж с этой площадки перед входной дверью остался вне поля зрения.

Эшли заострила внимание на бассейне. Ей он показался озером с холодной осенней водой. На поверхности кружились, подгоняемые зябким ветром, пожелтевшие кленовые листья. Легкая рябь мешала в деталях рассмотреть дно бассейна, усыпанного утонувшими листьями. И еще что-то…

Американка бросила взгляд на гравийную дорогу. На ней не было видно следов машины, только бесформенные отпечатки ног. Следов к бассейну она визуально определить тоже не могла: подступы к нему были отделаны тротуарной плиткой и низким бордюром. Все эти образы, отпечатавшиеся в сознании Эшли и усиленные волнением, дали ей подсказку: если здесь и есть кто-то живой — он в самом доме.

Эшли вошла внутрь, бегло огляделась в прихожей. Справа — вешалка и полка для обуви. Слева — тумбочка и торшер, настенное зеркало. Она закрыла входную дверь и прислонила к ней торшер, поставив его под острым углом. Достаточно было чуть-чуть приоткрыть дверь, чтобы эта металлическая стойка на массивной ножке упала и, наделав шума, предупредила Эшли.

Прикрыв немного свои тылы, она продолжила осмотр дома, применив правило прохождения лабиринта — правило правой руки. Прихожая вливалась в небольшой холл. Справа — совмещенные столовая и кухня, обставленные в английском духе: во всю стену полки и красующиеся на них тарелки с позолоченными ободками, как будто это кухарка выставила свои сияющие медали на всеобщее обозрение. Эшли на ходу тронула рукой чайник на плите — холодный. В раковине грязная тарелка с засохшим кетчупом. «Как у меня на губе», — вспомнила американка. Значит, ел и пил тут один человек, и времени прошло достаточно. Все так же придерживаясь правой стороны и чутко вслушиваясь, Эшли открыла дверь в гостевую комнату. Она определила ее назначение по «расширенным» функциям. Эта просторная комната походила на гостиничный номер люкс — с диваном, креслами и журнальным столиком, со спальной кроватью и шкафом, рабочим столом и телевизором. Она глянула в окно. На ее взгляд, гравийная дорожка, несущая функции пограничной полосы, осталась в прежнем виде. Эшли бросила взгляд на тумбочку. Пыль с нее не стирали два или три дня, а вот какой-то предмет прямоугольной формы с тумбочки убрали совсем недавно. Можно сказать — только что: на прямоугольнике ни пылинки. Впрочем, пыль тут не падает сверху, как снег. Вполне возможно, какую-то вещицу забрали сегодня утром.

Но что-то еще удерживало Эшли в этой комнате. Что? Может, привлекло ее внимание открытое окно? Не в него ли полетела на увядающий грустный газон неизвестная вещица? Эшли была близка к разгадке. Еще немного, и она дастся ей в руки… Но нет, нет времени ждать у моря погоды.

Ждать у моря погоды… В открытое окно как будто ворвался бриз, повеяло канангой с Коморских островов…

Эшли тряхнула головой, прогоняя наваждение.

Она покинула гостевую комнату, еще раз убедившись, что причина ее беспокойства лежит в открытом окне. Она вспомнила, что в столовой окно тоже было открыто. Кто-то перед уходом из дома решил проветрить помещения? Зачем? В доме стоял дурной запах?

Эшли добралась до камина. Топка чистая, в ней уложены березовые поленья, и при сдвинутом в сторону экране смотрится это красиво. Но и здесь Эшли заметила странность: хотя в топке давно ничего не сжигали, дымоход был открыт: об этом говорила заслонка вытяжной трубы. Американка даже различила легкое подвывание в трубе. Не выпуская пистолета, она взяла с каминной полки фотографию в тяжелой рамке под зеленый мрамор. На ней был изображен мужчина — лет сорока, в темном костюме, темно-синей рубашке с расстегнутым воротом. Он здорово походил на американского актера Джеймса Вудса, создавшего, в частности, неподражаемый портрет убийцы в драме «Убийства: дневник убийств» и образ охотника на вампиров в «Вампирах»… Что-то грустное крылось в его облике. Эшли не могла по одной только фотографии судить о человеке. И все же — как поступил бы психолог? Конечно, он не стал бы молчать перед клиентом, выложившим перед ним снимок, — его дело выжимать из клиента деньги. Итак, что она могла сказать об этом человеке? Ну, во-первых, он одинок. Об этом говорила скудная композиция снимка: один человек, одно парусиновое кресло, один фонарный столб, попавший в кадр, плюс еще какие-то единичные вещи. Все это навевало мысли о грустном настроении. Недаром Эшли на одном чутье подметила это его состояние печали. Что еще? Этот достойный уважения человек мог подписать снимок: «Когда тебе сорок, хочется перемен в жизни». Выглядит ли он уставшим? Нет, он полон сил, в нем скрыт огромный потенциал. Неплохо, похвалила себя новоявленная специалистка по психологии, карман которой пополнился виртуальными баксами. Без куска хлеба с маслом точно не останется.

Эшли машинально перевернула рамку в надежде найти под уплотнительной картонкой другой снимок. Она сама так делала, когда училась в школе: прятала снимок парня под своим фото. Она повернулась лицом к холлу и положила пистолет на каминную полку. И еще не успела отогнуть крепящие картонку пластинки, как чувство дежавю снова опустилось ей на плечи. Открытое окно. Ее сильно беспокоило открытое окно. Сначала в столовой, потом в гостевой комнате. Но почему дежавю? Что она, чуть раньше столкнулась с подобным фактом? Но где и при каких обстоятельствах?

Эшли освободила рамку от желтоватой картонки, и на губах ее промелькнула усмешка. Ей на ладонь упали два снимка. На первом она узнала Аллу Корбут. Изображенная с бокалом красного вина в одной руке и дымящейся сигаретой в другой, она составила идеальную пару Сергею Карпову, чью внешность очень точно описал Рональд Кейн во время их единственной встречи в гримерной и за несколько минут до его убийства. Идеальная пара — Эшли пришла к такому неординарному выводу потому, во-первых, что оба снимка являлись частью одной фотосессии, и можно предположить, что фотоаппарат был в руках Котика. Он заснял сначала Карпова, потом Аллу, или наоборот, неважно. Фон на обоих снимках одинаков, одно парусиновое кресло составляло пару другому. Эшли представила этот снимок к снимку в рамке… Никакого сомнения у нее не осталось. Даже пришло ощущение, что один снимок разрезали надвое. Почему Карпов прятал «вторую половину» от посторонних глаз? Ответ был очевиден: от пары посторонних глаз. Алла была второй половиной другого, близкого Карпову человека.

Вот Карпов, рядом с ним Алла, напротив Котик, а человек с выразительными глазами Джеймса Вудса все равно одинок.

А вот и второе фото. С грифом «Совершенно…»

И совершенно точно Эшли определила место, где был сделан снимок: в гостевой комнате. Алла позировала на кровати с запоминающимися массивными шарами на решетчатой спинке кровати. «А эти двое времени зря не теряли», — многозначительно покивала американка, замечая на фото набухшие, возбужденные соски женщины, ее мгновенную, как щелчок фотоаппарата, готовность отдаться фотографу или любому, кто примет ее в свои объятия. О нетерпении Аллы говорит ее одежда; она быстро сняла ее, была готова быстро одеться, но прежде получить то, к чему она приготовилась: спина выгнута, грудь приподнята, ноги чуть раздвинуты.

Рональд Кейн не так истолковал увиденное. По его словам, вспоминала Эшли, в позе Аллы он увидел робкую попытку позировать обнаженной, этакое дебютное выступление. Но он увидел фото обнаженной Корбут, находясь в искусно подготовленной среде, режиссером которой выступал Карпов, исполнительницей главной роли — Корбут. Кейн попался на трюк иллюзиониста: видел то, что ему показывали. Эшли Смит очень нравился психологический триллер «Малнхолланд Драйв», поставленный Дэвидом Линчем. История разбита на несколько частей, казалось бы, никак не связанных друг с другом, а само повествование — подобно кольцу Мебиуса, без начала и без конца. Эшли ошеломил поворотный момент фильма — когда человек на сцене ночного театра кричит: «Здесь нет оркестра!» Все вокруг — иллюзия. Вот красная нить сюжетной линии. Вот и Рональд Кейн не смог рассмотреть чего-то важного, что было у него перед глазами, он не сомневался в искренности Аллы. Каждое слово, каждый ее жест, каждый кадр их встречи для него стал правдой. Наивный, доверчивый Кейн… Эшли представила реакцию Аллы на реакцию Кейна. Может быть, выражение ее лица было таким, когда она смотрела на американку в открытое окно машины. И позже Смит, бросая взгляды в зеркало заднего вида, видела в нем отражение бездонных глаз Аллы, в которых утонула панорама одной улицы, потом другой; они проваливались в них как в черную дыру. Она оставила в машине свой запах, и он долго не мог выветриться…

Вот оно — начало беспокойства Эшли и причина дежавю. Открытые окна — сначала в машине, потом в столовой, гостиной, открытый дымоход камина, поглощающий стойкий, неповторимый запах духов. Она пыталась выветрить из дома свое присутствие. Она здесь.

Эшли потянулась к пистолету, выпуская снимок обнаженной Аллы и тяжелую рамку, и тотчас услышала ее голос:

— Только попробуй! Я хорошо стреляю.

Смит медленно повернула голову, но не поменяла положения тела, не распрощавшись с мыслью завладеть пистолетом.

— Три шага вперед, — скомандовала Алла. — Руки на затылок. И опустись на колени.

Корбут поторопила американку, выстрелив из пистолета.

Эшли выполнила все команды. Она находилась к сопернице спиной, но чувствовала ее хищную поступь. По звукам определила, что Алла взяла с полки пистолет. Что дальше, ищет предохранитель на нем? Но его нет. Эту модель можно было без опаски носить со взведенным курком и применить его незамедлительно, не ковыряясь с предохранителем.

— А ты быстро добралась сюда.

— Конечно. Кто ты, а кто я. Мне достаточно было глянуть на дипномер машины, поднять глаза на лобовое стекло и увидеть за ним бабу: да это же та самая Эшли Смит, агент ЦРУ! Ты действительно дура, как я о тебе думаю, или тебя черт дернул?

— Черт дернул, — согласилась Смит. Действительно, она совершила необдуманный, опрометчивый поступок, и сама идея подкатить к Алле свалилась как снег на голову, как будто она проглотила пачку «Ментоса». Назвав точный адрес, Алла буквально отправила по нему Эшли. И добралась сюда быстрее. Но к чему привел ее этот маневр? Она же не планировала его. План созрел позже, когда она мысленно представила себе американку возле дома, в самом доме — а это уже называется незаконным проникновением в жилище. И она хорошо подготовилась к этому: открыла замки и затаилась в доме. Но вдруг поняла, где она прокололась: это ее нестареющие духи. И она кинулась открывать окна, каминную трубу, чтобы проветрить помещения, в которых она побывала, и не отпугнуть Смит еще с порога. Ей во что бы то ни стало нужно было заманить Эшли внутрь.

Но что, что она задумала?

Эшли медленно повернула к ней голову — и увидела часть ответа на свой вопрос: Корбут бросила нетерпеливый взгляд на наручные часы. Она кого-то с нетерпением поджидала . Сашу? Связалась с ним по телефону по дороге сюда и назначила время для встречи? Или на этот час у них была запланирована встреча?.. Неплохой вариант: ухлопать Котика из пистолета дипломатического работника, явившегося сюда на посольской машине, а потом угрохать и саму Смит. Но чем ей Котик-то помешал?

Эшли опустила глаза. Взгляд ее упал на фотографию обнаженной Аллы, и для нее туман стал рассеиваться…

Она непостижимым образом ушла в себя и не заметила, как в гостиную вошел еще один человек. Она не могла увидеть его реакции на немую сцену: две женщины в гостиной, одна стоит на коленях, другая целится в нее из пистолета. А это мысль… И Смит окликнула Аллу:

— Эй, может, ты все-таки застрелишь меня из своего пистолета? Где он у тебя, в кармане?

— Смотри, кто залетел к нам в клетку, Саша.

— Не подходи ко мне! — предупредила его Эшли. — Она убьет нас обоих. Сначала тебя — из моего пистолета…

— Заткнись! — прикрикнула Корбут.

Котик подошел к Смит и несколько мгновений не спускал с нее глаз.

— Эшли, какого черта ты здесь делаешь?

— Ну не молюсь же на коленях! Привет! — наконец поздоровалась она. — Хорошо выглядишь. Она еще не целится в тебя?

— Что за бред ты несешь?

— Это она сдала тебя. Она страстно желала вытащить тебя из тюрьмы. Она даже голову потеряла и переспала с Карповым. Думаю, она сомневалась в нем. А когда дело зашло слишком далеко, когда до твоего освобождения остался один шаг, она смертельно испугалась. Она испугалась цены, которую она заплатила за твою свободу. Она всегда ценила в тебе уникальное качество — твою безграничную преданность близким тебе людям; даже наши эксперты были удивлены этой твоей преданностью. И она всегда побаивалась твоей нетерпимости к предательству. Накануне твоего побега на адрес директора филиппинской тюрьмы пришло письмо с коротким содержанием: такого-то числа и при таких-то обстоятельствах готовится побег заключенного номер 3417 с участием хореографа — Рональда Кейна. Помня о нашем интересе к тебе, директор тотчас позвонил начальнику нашей военно-морской базы. В итоге цепочка обращений привела ко мне. Мы рекомендовали директору не вмешиваться в процесс побега и надеялись взять тебя вместе с организатором. Надо сказать, твоя баба поступила мудро — не назвала имя Карпова. Нам пришлось довольствоваться малым, и мы взяли тебя одного. А она… она до последней минуты играла в благие намерения.

Эшли не сводила глаз с Котика. Тот в упор смотрел на Аллу. Его поза, его лицо, его глаза умоляли эту женщину: «Скажи, что она врет!» Но вот глаза его потухли, а плечи опустились, когда Алла тихо, но твердо покаялась:

— Прости меня.

Пауза.

— Теперь-то ты меня точно не простишь. Стой! Не двигайся! Я не промахнусь. Ты сам учил меня стрелять.

Саша сделал всего шаг и, наклонившись, поднял с пола снимок обнаженной Аллы.

Эшли воздержалась от комментариев и по той причине, что в этот момент ее по-настоящему заколотило: она боялась выдать страх дрожанием в голосе. Но мысли ее бились в унисон с мыслями Корбут, как будто родились в одной голове. Алла радовалась, трясясь от возбуждения, как будто Карпов обслуживал ее по телефону: «Он не пришел», «Я не видел его». А потом она дернулась в оргазме: «Ты бросил его!» Ее план сработал. Но вдруг…

Она могла убить Сашу — когда он спал, а потом, ничего не объясняя Карпову, просто предложила бы ему избавиться от трупа. Она не сделала этого, потому что Котик был рядом, такой близкий и до трепета знакомый, привычный. Но стоило ей выйти за порог, как он становился чужим, опасным, мстительным, неуступчивым. По большому счету, она боялась его образа. Он заслуживал уважения и любви только в двух случаях — когда был на расстоянии дыхания и на другом краю света…

И все же Смит нашла в себе силы спросить, убрав из голоса тремоло:

— Кстати, какую вещицу ты забрала с тумбочки?

— Духи, — сухо, как будто выводила на бумаге остаток, ответила Алла. — «Джой». Подарок Карпова.

— Значит, это ты спала там, на кровати?

— К чему теперь скрывать… милый мой мальчик.

Это обращение к Котику прозвучало как оскорбление.

Следом за фото Аллы Котик поднял снимок Карпова в тяжелой рамке. Он посмотрел на него по-новому, бросая ему упрек, отдавая должное его изощренному уму, смелости, граничащей с безрассудностью. Котик протянул рамку Эшли — неудобно, через плечо, заводя руку за затылок. Американка машинально подалась вперед, чтобы взять снимок.

Котик смотрел в середину комнаты. Краем глаза цеплял камин, ноги Аллы в стильных розовых туфлях. Он поднял на нее глаза в тот момент, когда его заряженная для броска рука вылетела вперед, а пальцы выпустили мраморную рамку.

Их взгляда дважды пересеклись: Алла смотрела на Сашу в «перекрестье прицела», совместив целик и мушку. Она видела его в последний раз. Она была так уверена в своем преимуществе и решимости, что характерный жест для замаха от нее ускользнул. Тяжелая рамка пролетела над ее руками и врезалась ей в переносицу. Бросок оказался таким мощным и точным, что шансов выжить у Корбут не было. Руки ее рухнули вниз. Не выпуская оружия, она повалилась на пол.

Котик остался неподвижным. Взгляд его блуждал на безлюдной улице, где встретились два разных человека: он и она… Ему нужно было время, чтобы осознать, что же случилось в этой комнате сейчас и за ее пределами вчера, год, три года тому назад. Он дернул плечом, когда Эшли похлопала его по спине, отдавая должное его хладнокровию, благодаря его. Он спокойно смотрел, как американка забирает из рук Аллы «вальтер», протирает его носовым платком, но не торопится убрать его в кобуру.

— Хочешь под дулом пистолета заставить меня работать на вашу контору?

Эшли покачала головой:

— Ты уже выполнил задание. В первый же день. Пораскинь-ка мозгами.

Он выполнил задание? Выполнил привычную для себя работу, на чем акцентировала его внимание Эшли? В первый же день он убил трех человек, и только один заслуживал особого внимания. Но почему Паршин? И только теперь он понял все. Американцы даже не построили, а составили операцию из того, что дал им сам Котик. Паршин косвенно его клиент и знает многих людей из его окружения; задание не противоречит его убеждениям, и складывается впечатление, что получил он его от своего куратора. А дальше идет та самая «сакральная» составляющая: разглашается имя убийцы, причастного к серии подобных актов, проводимых военной разведкой России. На деле все оказалось еще проще: Паршин сам нашел Котика… и свою смерть.

— Теперь ты все знаешь, — покивала Эшли, наблюдая, как меняется взгляд Котика. Он жив, он выполнил задание, а значит, его выполнила и она… — Тебе небезопасно находиться здесь. Подвезти тебя в город? На моей машине ехать безопасно.

— Остаться.

— Что?

— Правильно сказать: небезопасно остаться. Ты хочешь остаться?

Котик подошел к Смит и обнял ее за плечи. Она смутилась, не ожидая этого и трактуя его поступок по-своему: Алла изменяла ему, когда он был фактически мертвым, чем он хуже? И ее трактовка была явно сырой.

Она смутилась — хотя не раз и не два представляла себя в объятиях этого сильного парня, каков он в постели.

Он поднял ее на руки и буквально перешагнул через тело Корбут. Толкнув ногой дверь гостевой комнаты, он уложил Эшли на кровать, лег рядом и поцеловал ее в губы.

— Ненормальный, — шепнула она, ведя неравную борьбу с возбуждением. Для нее в эту минуту не существовало ничего, кроме губ, глаз этого парня, его ласковых рук.

Сначала жакет, а потом и юбка Эшли полетели на пол. На Котика смотрели только возбужденные соски; глаза Эшли были закрыты. Она часто облизывала губы, как будто лежала под ярким солнцем и страдала от жажды, и подрагивала всем телом.

Котик сбросил с себя одежду, и Смит приоткрыла глаза. Молодое мускулистое тело, будто скопированное с обложки глянцевого журнала. Она потеряла голову. Под одеждой, по которой сотрудники посольства еще издали узнавали военного атташе, оказалась простая женщина, сраженная наповал мужеством, напором, ласками сильного мужчины. Сейчас он открывал для нее что-то новое. Ее капроновый чулок, который он снимал медленно и осторожно, как старую кожу, боясь повредить новую, петлей стянул ее запястье, другая петля обвила спинку кровати. Второй чулок… Неслыханное наслаждение. Эту хрестоматийную сцену Эшли видела в десятке фильмов, и вот теперь на себе испытала, что значит оказаться в полной власти мужчины. Он мог бы забрать у нее душу, рвущуюся к нему из приоткрытого рта.

Он целовал ее привязанные к кровати руки, шею, грудь, чуть выступающий живот, ощупывал языком ее соски, нежно касался лобка и не торопился проникнуть внутрь. Он был отличным любовником. И если бы она поторопила его жестом, взглядом, прикосновением, он бы откликнулся, как послушный племенной жеребец. Она обвила его спину ногами и крепко прижала к себе, и отпустила; повторила это движение, как давала партнеру импульс. Руками же она могла только пошевелить.

Эшли как будто выдернули за волосы из середины кошмара. Она дернула одной рукой, другой. Хотела было отпихнуть от себя Котика коленом, подобрав под себя ногу, но он избавил ее от этого. Он встал с кровати, отошел к окну и стал одеваться перед ним: сначала плавки, потом брюки, майку. Как порнозвезда, возненавидела его Эшли.

— А ну-ка, развяжи меня, герой!

Котик застегнул ремень на брюках, вынул из чехла сотовый телефон.

— Развяжи меня, подонок!

Эшли попыталась сама зубами развязать узел, но не достала. Этот сукин сын знает свое дело. И порвать капроновый чулок не получится. Голая, она и дальше наплевала на приличия и изящество и попыталась дотянуться до узла пальцами ног, но сама чуть не завязалась в узел. Наконец она бросила извиваться. Еще и потому, что ее привлек голос Котика. Она пропустила имя человека, к которому тот обращался, как ей показалось, по-военному. Ее придавила к кровати фраза:

— По этому адресу вы найдете труп Паршина. Все остальное вам объяснит одна дама. Она дождется вас.

Котик прервал связь и убрал телефон в чехол.

— Ты не можешь поступить со мной вот так. Я обращаюсь к тебе как женщина — не как агент разведки. Не позорь меня, Саша. Дай мне одеться. Потом снова привяжешь меня — ремнями, цепями, мне все равно. Пожалуйста. — Глаза женщины наполнились слезами. — Пожалуйста, не позорь меня.

Саша вынул из шкафа новую простыню, расправил ее и накрыл ею Эшли. Женщина по его глазам поняла, что большего ей от него не добиться. Ну что же, спасибо и на этом. Она действительно поблагодарила его. А когда он перешагнул через порог комнаты, окликнула его:

— Ты бы хоть трахнул меня, что ли.

Котик обернулся и недоуменно пожал плечами:

— А я что, по-твоему, сделал?

Эшли осталась одна — не считая трупа Корбут в гостиной. Ей многое придется объяснить. Как она оказалась здесь, при каких обстоятельствах погибла Корбут. Наконец ей придется ответить по поводу трупа генерала Паршина. Она знала ответы на все вопросы, но все они замыкались на Котике. Любой вопрос был заряжен на продолжение: «Вы знаете Котика?.. При каких обстоятельствах вы познакомились?»

«Вы знаете Карпова?»

«Вы знаете Корбут?»

«Вы приехали на этой машине с посольскими номерами?»

Это конец. Несмотря на протест (я должностное лицо посольства США), это конец.

Она проследила глазами за Котиком (как и когда он вошел?). Он обрезал путы на ее руках, объясняя свой поступок всего одной фразой:

— Ты только делала свою работу, ничего личного. Поторопись — они будут здесь с минуты на минуту.

Он ушел, а Эшли даже не успела его поблагодарить — буквально за то, что он вытащил ее из петли.

Вместо эпилога

Жизнь вдвоем

«Настоящих тру-эмо в Москве почти не осталось — так, пара группок. Остальные — позеры. Им лишь бы порисоваться, произвести эффект. Правда, по зубам они получают как „правдивые“. Собираются на Чистых прудах, на Театральной — ноют, сопли распускают».

В этом коротком посте многое было правдой.

Чистые пруды. Фонари светят тускло. Фары машин напротив — слепят глаза, вырывают из темноты фигуры перепуганных людей, бросают их тени им под ноги, швыряют на стены.

…Опустившись на колени и закрыв голову руками, Немо молила бога только об одном: не потерять сознание. Иначе ее точно забьют до смерти.

Рядом с Немо корчилась с разбитым лицом Роки. Чуть дальше, за киоском, двое крепких парней жестоко избивали своего сверстника по кличке Плоттер. Вот он уже лишился своей длинной крашеной челки: один из парней, наступив ему ногой на висок, отрезал клок волос остро отточенным ножом. И держал его, торжествуя, как индеец, снявший с врага скальп.

Прохожие не пытались прекратить бойню.

Немо сжалась в комок, касаясь спиной кирпичной стены жилого дома. Грубый ботинок врезался ей в плечо и, скользнув по нему, ударил в висок. И если бы не рука, которой девушка прикрывала голову, она бы упала замертво.

Бритоголовый парень, одетый в черную майку и широкие штаны, занес ногу для очередного удара. Но его отвлекла машина, вылетевшая из переулка и на несколько мгновений рассеявшая туман. Немо машинально, защищаясь, подняла плечо, и удар не достиг желаемого. Бритоголовый склонился над ней и стал наносить беспорядочные удары руками — в голову, попадая по защищающимся рукам, по туловищу… Бросив потерявшего сознание Плоттера, двое других переключились на Роки.

Наконец кто-то из прохожих крикнул:

— Что вы творите, скоты?! Вы же убьете их!

Скинхеды казались глухонемыми. Они били «готов» молча за то, что они не теми родились, а те молча сносили побои.

Парень повалил Немо на асфальт, и она упала головой в лужу, роняя в воду кровь из рассеченной брови и разбитого носа. Она видела тяжелые ботинки у своего лица и ожидала самого сильного и последнего удара. И тогда — конец, она умрет в этой вонючей подворотне.

Скинхед занес ногу для очередного удара, но его остановил голос со стороны. Мутный свет, который пробивался из тупика, как из затопленного затхлой водой тоннеля, заслонила чья-то фигура.

— Ударь меня. Если сможешь.

Скинхед без раздумий кинулся на противника.

Котик остановил его жестким фронт-киком и, когда противник согнулся пополам, обрушил ему на голову «фирменный удар» личного телохранителя генерала Паршина. Экс-кик пришелся в шейную артерию, и скинхед рухнул на асфальт. Зафиксировав падение как попадание в цель, Котик переключился на другого противника.

Навстречу ему двинулись сразу двое парней. Саша сместился на пару шагов в сторону и вперед, выстраивая нападавших в одну линию так, что вооруженный ножом оказался позади своего товарища. Находясь в боковой стойке, он контратаковал ближайшего к нему соперника боковым ударом. И тотчас, сближаясь с ним, нанес ему сокрушительный удар локтем в голову. Парень рухнул как подкошенный, открывая своего товарища. Тот остановился, но слишком поздно. И оказался на идеальном расстоянии для сайд-кика. Сохраняя равновесие, Котик отклонил корпус назад и, поворачиваясь на опорной ноге и разгибая ее, другой атаковал противника — резко, мощно, как мог делать только он. Удар пришелся в висок, и выстоять у противника шансов не было. Уронив голову на грудь, тот повалился на своего товарища.

Котик подошел к Немо и поднял ее на руки. Она посмотрела ему в глаза… которые показались ей знакомыми.

— Эй, как ты?

Она подняла большой палец и словно отгородилась окровавленной рукой от Саши.

Проходившие мимо парни помогли подняться Роки, привели в чувство Плоттера…

Они нашли место на скамейке в детском саду, утонувшем в полумраке. Немо умылась из емкости, стоящей под водосточной трубой, приложила к рассеченной брови носовой платок Котика.

— Шрам останется? — спросила она.

Он оставил ее вопрос без ответа. Он искал Немо, и найти ее было несложно. Он воспользовался данными Карпова, которые тот собирал по крупицам и в этом плане походил на курицу. Ему повезло, и он сразу наткнулся на группку эмо-кидов, и как раз в ту минуту, когда на них напали скинхеды.

Он не собирался копаться в своем порыве, который тот же Карпов мог назвать позывом. Ему просто захотелось еще раз увидеть человека, который спас ему жизнь. Немо увела за собой одного из противников Саши, и только тогда он выиграл ту смертельную схватку. Еще он подумал о том, что в этом громадном порочном городе остался только один близкий ему человек — Немо.

— А ты сильный. Где ты научился драться? В армии?

— Да, — кивнул Саша.

— Тебя не Зорро зовут?.. Не хочешь — можешь не отвечать. Я знала одного парня. Он на тебя был похож. Его убили…

— Я понимаю тебя.

Немо посмотрела на него в упор:

— Не говори о том, о чем не имеешь представления. — Она помолчала. Думала, что он что-нибудь скажет. Но он тоже молчал. Как рыба. — А девушка у тебя есть?

Глупый, конечно, вопрос, лишь бы спросить, традиционный, что ли, как приветствие, без него никак. Сейчас он начнет: нет у меня никого, один я, и кровать у меня односпальная…

А Котик вдруг подумал о правдивости Немо. Вот чего ему не хватало в жизни, так это ровесников . Его окружали люди, которые действительно были старше его на целую жизнь.

— Как ты думаешь, мне пойдет косая челка, как у тебя?

— Не знаю. Я не умею прикидывать. Сначала ее нужно отрастить. Ты хочешь спрятать за ней свои глаза?

— Просто хочу спрятаться. Поможешь?

— Вижу, дело у тебя серьезное.

Немо сама не заметила, что повторила слова детектива. Тогда он не сказал о проблеме, как сделал бы это любой другой. Он принял ее такой, какая она есть, со всеми ее недостатками и достоинствами, не зная ни начала ее истории, ни конца. Он не сдал и не прогнал ее. Он был настоящим человеком.

— Я же у тебя в долгу, — отозвалась наконец Немо. — У Роки есть свободная комната, поживешь у нее пока. Мы сами так порой кантуемся с места на место.

Саша не мог не принять ее помощи.

Пауза затянулась, и Немо включила плеер.

— Что ты слушаешь?

— Музыку, — ответила она. — «Май чемикл романс». Мой отчим говорит, что они играют на бензопилах. Ну есть тут у меня одна песня — недавно скачала. Может, тебе понравится.

Она нашла нужный трек и сама надела на Сашу наушники. На глаза у него навернулись слезы. Он слушал песню Майкла Джексона «Им наплевать на нас»…

Громкая музыка, четкий ритм, милитаристический северокорейский перформанс. Вот он, Саша Котик, второй справа, центральное место за хореографом — Рональдом Кейном…

В книге использованы материалы из Интернета — ru.wikipedia.org, friends.kz, fashionista.ru и другие.

Примечания

1

Названия глав взяты из фильмографии французского киноактера Луи де Фюнеса.

2

Тюрьма максимально строгого режима.

3

Jitterbug — в данном случае любитель быстрых танцев (англ.).

4

Гуама — остров в западной части Тихого океана, входящий в состав США и имеющий статус организованной неприсоединившейся территории без права участия в национальных выборах.

5

UMTS — Универсальная мобильная телекоммуникационная система — технология сотовой связи, позволяет поддерживать скорость передачи информации до 21 мегабит в секунду.

6

В сентябре 2010 года Управление МВО в соответствии с Директивой Генштаба ВС РФ было расформировано.

Content

Михаил Нестеров
Мобильный свидетель

Вместо пролога Цепная реакция

Глава 1 Дьявол и десять заповедей

Глава 2 Мужчины думают только об этом

Глава 3 Свидание с удачей

Глава 4 Игра в ящик

Глава 5 Верьте мне

Глава 6 Легко и коротко одет

Глава 7 Мышь среди мужчин

Глава 8 Она и я

Глава 9 Рыцарь ночи

Глава 10 Вышел в свет

Глава 11 Улица без закона

Глава 12 К черту добродетель

Глава 13 Вендетта

Глава 14 Короткий ум

Глава 15 В воде, в которой пузыри

Глава 16 Девушка без границ

Вместо эпилога Жизнь вдвоем

Примечания