Триша Телеп

РОМАНТИКА. ВАМПИРЫ

Триша Телеп

Предисловие

В лондонском книжном магазине «Murder One», специализирующемся на романтической и детективной литературе, каждый день встречаются фанаты любовных романов, прижимающие к груди свежие, но уже потрепанные номера журнала «Romantic Times». В журналах отмечены и дебютные произведения, которые они желают заказать, и работы любимых авторов, которые они регулярно у нас покупают. Встречаются посетители, которые роются на полках с романтической литературой, забитых до самой крыши, советуются друг с другом, читают аннотации, отзывы на обложках, первые страницы и долго размышляют, прежде чем сделать окончательный выбор. Встречаются и постоянные клиенты, скупающие все подряд, в особенности — популярную сегодня мистику. Благодаря огромному спросу на хоррор, фэнтези и мистику, на прилавки ежемесячно выливается целое море новых книг, в котором невозможно сориентироваться. Однако истинным ценителям жанра это удается.

Наша антология объединяет, как нетрудно догадаться, романтические произведения, в центре внимания которых, пожалуй, самый традиционный из мистических персонажей — вампир. Читатели встретятся как с писателями, уже сделавшими на кровососах имя, так и с достойнейшими представителями смежных жанров, для которых это дебют в жанре вампирической мистики. Как следствие, сборник поражает разнообразием: в нем и традиционные хоррор, готика, и историческое фэнтези, и современное городское фэнтези, и сатира, и эротика, и чистейшие любовные романы (только вместо поцелуев — укусы, а в вазы с цветами наливают не воду, а кровь).

Не пропустите также рассказы, принадлежащие к знаменитым вампирским циклам! Где-то делается упор на персонажи, которым прежде уделялось мало внимания, где-то впервые представлены новые герои (особого упоминания в этой связи заслуживают история Лианы, приемной дочери Данте Валентайн из «Возвращения домой» Лилит Сэйнткроу, вампир Томас из «Дня мертвых» Карен Ченс, и Змей из «Укуса Змея» Делайлы Девлин). Если вы еще не знакомы с этими циклами, весьма вероятно, что рассказы соблазнят вас познакомиться и с романами.

«Стоит ли игра свеч?» — вот вопрос, который снова и снова возникает у читателя. Хорошо ли быть вампиром? Среди несомненных плюсов — бессмертие, вечная молодость и невероятная сексапильность, но как насчет минусов? Этими вопросами мучатся и герои многих рассказов сборника и ищут ответ, приникнув к яремной вене, сонной артерии или локтевому сгибу. Поищите ответ вместе с ними на страницах этой книги!

Перевод А. Ахмеровой

Шерри Эрвин

Слияние с тьмой

Мой разум блуждал, проводя внутреннюю инвентаризацию всей жизни, а тем временем зубы погружались в мою плоть.

Скоро мне исполнится тридцать, а я все еще живу в квартирке с одной-единственной спальней, которую едва осилила, несмотря на сниженную аренду. Разрываясь между выплатой кредита за машину, долгов по банковской карте и погашением студенческой ссуды, я едва могла позволить себе пустячные удовольствия. И то лишь в том случае, если жертвовала едой. Я существовала за счет приглашений пообедать вместе со студентами в общежитии — там бесплатное питание.

А теперь? Надо полагать, я рискнула карьерой и поставила на карту дело всей жизни, приняв предложение Коннора Блэка (моего единственного студента мужского пола в женском царстве) пойти выпить лишь для того, чтобы обнаружить, что он — член партии анонимных кровопийц. Вампир, короче.

Рискнула карьерой? Стоило ли об этом беспокоиться, раз я готова отдаться ему на милость и сделаться обедом. Чего мне, в сущности, бояться? Разве он мог высосать меня почище кредиторов, которые думали, что я набита деньгами?

Ох нет! Я полна кровью, и подтверждением тому были его клыки, пробиравшиеся к вене сквозь нежную кожу у основания шеи. По голой коже груди скатилась красная капля и впиталась в кружево, окаймлявшее розовый с желтым отливом бюстгальтер, который долго лежал в ящике — с тех самых пор, как магазины «Виктория Сикрет» закрыли мой счет. Утром я надела это белье впервые, думая, что выдастся случай в нем покрасоваться. Вот тебе и на!

— На вкус ты как вино, — шепнул Коннор, оторвавшись, чтобы глотнуть воздуха.

Сквозь шелк он ладонью ласкал мой сосок, который мгновенно отреагировал, предательски затвердев.

Наши взгляды встретились: его глаза цвета кобальта сияли на лице более вдохновленном, чем все, что принадлежало кисти Боттичелли.

— Совсем не больно. — Я ошеломленно потрогала ранку.

Он улыбнулся, божественно прекрасный, несмотря на острые клыки, и объяснил:

— У нас выделяется специальное вещество, местное обезболивающее.

— Вроде как у комаров? Обычно замечаешь, что они сосут кровь, только когда они уже почти наелись.

Он рассмеялся низким смехом, который звучал намного глубже и сочнее, чем в классе. Я бы никогда не подумала, что он способен издавать такие звуки. В университете он выдавал себя за обычного молодого человека, хоть и невероятно прекрасного. Настолько притягательно красивого, что к нему обращались взгляды всех находящихся в помещении женщин, не исключая отъявленных лесбиянок. Ходили слухи, что в моем классе, изучавшем поэтов эпохи романтизма, он переспал с каждой. Но, судя по тому, как студентки смотрели на Коннора, сосредоточенно сфокусировавшись на нем с видом готовых к броску зверюг, это было маловероятно. Им не удалось отведать его. Ни одной. Пока что.

Все мы думали, что охотницы именно мы, а он — наша добыча. Идиотки! Сегодня я надела поверх нового бюстгальтера тоненькую блузочку, расстегнула больше пуговок, чем следовало, и, возвращая работу, намеренно низко склонилась к его парте. Так-то, соблазню тебя, милый мой. А затем, когда он пригласил меня после занятий пойти посидеть и «обсудить оценку» (твердую пятерку), я решила, что мой план сработал. Стоило мне его захотеть, и я тут же получила желаемое. Трудно поверить, что всего несколько часов назад я была такой наивной.

Справедливости ради стоит отметить, что на миг меня одолели сомнения. Встречаться со студентом я не могла. Это неправильно. Что, если нас кто-нибудь увидит? Но либидо взяло верх над доводами разума. Я страстно желала Коннора, хотела его так, как никого прежде. Свою роль сыграл и тот факт, что он вроде бы тоже возжелал меня — старшую женщину в группе, предпочел молоденьким грациозным студенткам. Слишком заманчиво, чтобы отвергать предложение прогуляться вместе.

— Что-то вроде этого, дорогая. — Он склонился ко мне, чтобы поцеловать, я ощутила на его языке острый привкус собственной крови. — Уступи — и ты испытаешь неземное блаженство.

Медленное и такое сексуальное движение мягких губ по коже — Коннор поцелуями вымостил тропинку вниз по ложбинке между грудей — убедило меня в том, что с его помощью я действительно испытаю что-то необычное. Плохое ли, хорошее — это не имело значения. Я слишком долго была бесчувственной. Не жила, а существовала, утонув в долгах и разочаровании, перестав чувствовать и по инерции выполняя привычные действия. Работа. Дом. Поесть. Поспать. Намылиться. Смыться. И все сначала.

Коннор привлек мое внимание тем, что потянул зубами за кружево лифчика, требуя доступа к шелковым чашечкам. Я запустила пальцы в его темные волосы, которые пора было немного подстричь, скользнула вниз, лаская перекатывающиеся канатами мускулы на голой спине. В пылу страсти мы стянули друг с друга одежду, едва переступив порог моей квартирки. Футболка Коннора упала у входной двери, моя юбка с блузкой чуть дальше — по мере нашего продвижения из прихожей в кухню.

Сжав руками мою попку, он приподнял меня, усадил на пластиковое покрытие кухонного стола и провел языком по соску, потом втянул в себя долгим, страстным поцелуем. Если бы я уже не сидела на кухонном столе, колени у меня непременно подогнулись бы.

Повредил ли он мне укусом кожу на шее? Наверняка я не знала. Его язык ласкал и облизывал меня, затягивал в волны экстаза. Он, словно новорожденный, жадно приник к моей груди. Но на самом-то деле сущим дитятей была я.

После второго бокала вина Коннор признался, что ему около шестисот лет. Я рассмеялась, не веря своим ушам. Чтобы подтолкнуть меня к приятию неправдоподобного, он рассказал, что был близким другом семьи Шелли. Его слова о Мэри прозвучали живо и искренне. Он знал вещи, которые можно выяснить лишь за годы изучения вопроса, обладая доступом к закрытым документам Бодлианской библиотеки. В устах Коннора Блэка ожили личные письма Мэри, многие из которых были утеряны. Он слишком молод, чтобы столько знать, если, конечно… Шестьсот лет? В самом деле?

Чем я его привлекала? Он утверждал, что прочел мою диссертацию, в которой говорилось о сквозящем в романах Мэри Шелли страстном желании бессмертия. По всей видимости, мне удалось уловить черты настоящей Мэри, поэтому Коннору захотелось встретиться со мной, и ради этого он стал студентом. Он был близок с писательницей после смерти мужа, но Мэри отклонила предложение ее обратить.

— Потому что было слишком поздно, — заметила я, допивая третий бокал. Отличное каберне! — Зачем жить, если умерли все дорогие ей люди?

— Именно так она и сказала, отказывая мне, — подтвердил он, поднимая свой бокал. — Но ты меня не отвергнешь, правда?

— Бессмертие обжалованию не подлежит!

— А как насчет обострения всех чувств? Звуки, запахи, вкусовые ощущения… Ты не можешь себе представить, каков для меня вкус шоколада или вина. Ах! — Он закатил глаза, словно вино было чем-то вроде амброзии.

— Так ты все еще питаешься шоколадом? — полюбопытствовала я. — Не только кровью?

— Кровь подкрепляет и поддерживает. А так — ешь что хочешь ни на фунт не потолстеешь!

Я расхохоталась. Наверное, он шутит.

— Серьезно. Останешься такой же или даже немного похудеешь.

— Только немного? — Я подняла бровь. — Думаю, я позову тебя, когда похудею фунтов на десять.

— Нет! — В его голове послышались стальные нотки. Он стал настойчивым. — Сейчас мы пойдем к тебе домой. Я хочу тебе показать…

— Показать? — Я нервничала, мне было интересно и страшновато.

— Да, показать, что я могу сделать с тобой. Для тебя, — поправился он. — Скажи, когда мне остановиться, если тебе станет тревожно. Ты под контролем.

— Я под контролем, — эхом повторила я, словно вдруг припоминая что-то.

Больше я не нервничала, но нервы были напряжены, как струны скрипки. И сейчас они пели.

— Ммм… — Он поднял глаза, по щетинистому подбородку стекала капля крови. — Твое слово — закон.

Но он не остановился, чтобы внимать командам. Не успела я и глазом моргнуть, как он, упав на колени, стянул с меня трусики одного цвета с бюстгальтером, и между моими бедрами оказалась его голова. Пришлось откинуться назад, чтобы ему было удобнее. В куннилингусе он был профи и не отрывался от меня так долго, что у меня просто крыша поехала. Я потеряла голову — едва ли могла припомнить собственное имя.

А затем я почти потеряла сознание: вся трепетала, а голова шла кругом от эйфории. Я никогда не чувствовала себя столь умиротворенной и одновременно возбужденной. Страсть кипела во мне. Я парила в воздухе, созерцая себя будто со стороны. Лежа на кухонном столе, я выглядела очень даже ничего: туловище смотрелось удлиненным, некоторые излишние округлости скрадывались, живот казался плоским и привлекательным, а грудь — подтянутой, чего я раньше не замечала. И ноги такие длинные, что я и не мечтала, причем безупречной формы. Они обвились вокруг Коннора, прижимая его как можно ближе к себе, а потом обмякли.

Он оторвался и вытер рот тыльной стороной ладони. Позвольте, а как я наблюдала за всем этим? В своем ли я уме? Или уже мертва?

Так он меня и оставил лежать на кухонном столе, словно брошенную тряпичную куклу. И пошел что-то искать. Нож… Расстегнул рубашку и провел лезвием по коже на груди совершенной формы, оставив красный след. Потом наклонился ко мне для поцелуя:

— Теперь твоя очередь. Пей!

Не знаю, как я могла повиноваться приказам, паря в воздухе, но, когда он прижался к моим губам красным следом от лезвия ножа, ощутила на языке солоноватую влагу, похожую на морскую воду. Я потонула в нем, упиваясь этой влагой и не в силах оторваться, но все же вынырнула, чтобы глотнуть воздуха.

— Вот и все. — Взяв мою голову в свои ладони, Коннор баюкал меня.

Синь его глаз звездами на полночном небе сияла в тумане, чтобы я не сбилась с пути. Я опять опустила голову и провела языком вдоль красной полосы с резким привкусом. Теперь я распознала вино, то самое каберне, которое мы пили раньше, богатый ягодный привкус с нотками табака, земли и соли. Кровь Коннора. С каждым глотком прибывало четкости и ясности мировосприятия. Я отчетливо ощущала каждый свой палец, скользивший по голой груди Коннора, бегущий вниз по его руке, вновь поднимавшийся вверх, замечала каждое сухожилие, каждый канатик мышц. Он не был плодом моего воображения, а существовал в реальности. Соскользнув с кухонного стола, я коснулась кончиками пальцев холодного линолеума, встала на носочки, чтобы поцеловать его в пьянящие, трепетные губы.

Я потянулась к застежке его джинсов: что-то одежды на Конноре многовато. Хотелось почувствовать его рядом, в себе. Я была такой новой, живой и столь явственно ощущала каждую деталь: как пульсируют артерии под кожей, как по венам струится кровь, как тикают часы в спальне и тихо плачет ребенок в соседней квартире. В соседней? Разве я могу слышать соседей?

— У тебя обострились все органы чувств, — словно отвечая на мой немой вопрос, сказал Коннор.

И тут я поняла, что его губы не двигаются. Я могу читать его мысли, как он — мои. Теперь мы связаны.

— На всю жизнь? — еще не привыкнув к телепатии, вслух спросила я.

Его пальцы переплелись с моими. Навеки. Мой эпипсихидион.

Душа моей души. Я знала и эту поэму Шелли, и его одержимость возлюбленной. Мне была известна реальность, стоящая за стихами. Шелли попался в сети собственного идеализированного представления о любви. Стала ли я сама фантомом? Или же, готовая к встрече с новой жизнью, пробуждалась, отбросив разочарования прошлого?

Из-за обострившихся до предела чувств я приняла звук разбившегося стекла за нарушение в восприятии действительности. Секунда ушла на то, чтобы понять: окно действительно разбилось. Через него влезал мужчина, а двое других ворвались в дверь, которую я забыла запереть. Я решила, что это были именно мужчины, казавшиеся нереально огромными из-за темных комбинезонов и шлемов. Их лица закрывали маски — противогазы.

Коннор отпихнул меня назад, закрыв собой, будто желая защитить. Меня тронул его жест, но мой защитник тут же рухнул как подкошенный. Через мгновение мои собственные протестующие возгласы перешли в гортанный хрип, и я упала на него, а мой разум растворился в черной мгле.

Я проснулась в непроглядной тьме. Чувствовала, что лежу на хлопчатобумажных простынях, но явно не в своей кровати и не на своем белье. Больница? Я села. В больницах всегда теплятся надоедливые флуоресцентные огни, которые никогда не выключают. Я же вообще не видела никакого света, в том числе ни одной светлой щелочки, которая указывала бы на окно или дверь. Я вздохнула, ощупала руки и обнаружила, что в левую вену вставлена капельница. Точно больница, решила я и попыталась отнестись к этому факту спокойно.

Больница… Прищурившись, я вглядывалась в темноту. Может, я ослепла? Меня обуяла паника — слепа! Боже, пусть это состояние окажется временным. Потянувшись в стороны, я нащупала металлические боковые поручни.

— Эй? — Если я слепа, как узнать, что в комнате никого нет? — Есть тут кто?

Ответа не последовало. Вздохнув, я ощупала капельницу и добралась до устройства в форме коробочки. Наткнулась пальцем на что-то вроде кнопки. Послышалось жужжание, за ним последовал тихий стрекот, и по трубке капельницы что-то потекло пульсирующими толчками. Может, в вену мне капало то, что меня вырубило. Или не стоит волноваться? Но я нервничала. И попыталась вспомнить, что произошло и почему я здесь очутилась. И тут мой разум нашел Коннора.

Я здесь. У меня в голове раздался его голос.

Где? Может, я сошла с ума, спала или была одурманена наркотиками? Но я могла ему отвечать.

Ты должна меня найти, сказал он. Найди меня.

Сначала я предпочла бы отыскать саму себя…

Дедуктивное мышление никогда не было моим коньком, поэтому я и стала преподавать литературу, Шелли. А еще я пила вино с Коннором. Секундой позже на меня навалились воспоминания. Вампир? Быть того не может!

Кровь так сильно стучала в венах, что я почти слышала ее толчки. Я вспомнила разбитое окно, троих мужчин в масках и комбинезонах, как упала к их ногам и мир превратился в черную дыру. Я резко села, отчего трубочка капельницы весьма болезненно выскочила из руки, но неприятное ощущение затухало по мере того, как прояснялась моя голова. Больница? Или меня похитили?

Наконец кое-что стало видно. Тусклый свет залил помещение или глаза вдруг стали видеть? Я изо всех сил щурилась, пока не поняла, что в этом нет нужды: я отлично видела даже в темноте. Механизм сбоку от меня — это медицинская стойка с подвешенными на ней двумя прозрачными контейнерами: один наполнен чем-то прозрачным, напоминающим воду, другой — темной жидкостью, похожей на кровь, — которые через капельницу были подключены ко мне. В ногах моей кровати — измятые простыни; стены затянуты чем-то вроде муарового шелка, и на нем развешаны позолоченные бра и со вкусом подобранные картины с изображениями цветов в вазах. Еще есть два шкафа, трюмо с громадным зеркалом, кресло и двери. Ведущие в ванную комнату? Или в туалет? Прихожую? Ни занавесок, ни окон. Голые ноги коснулись мягкого ковра. Не скажешь, что комната похожа на обычную больничную палату.

Двери — моя цель. Которую выбрать? Стоит ли позвать кого-нибудь? Задержав дыхание, я двинулась к зеркалу. Я боялась того, что могу увидеть, и того, что увидеть не смогу. Но вот она я, словно омытая золотистым сиянием встающего солнца. Я еще никогда так не выглядела! Волосы мягкими и упругими локонами ниспадали на плечи. Я коснулась щеки: бледна или эффект темноты? Глаза сверкали: кошачьи, хищные, проницательные. Я — и в то же время не я. Что произошло? Где я?

Я отложила разборку с дверьми, решив сначала заглянуть в шкафы. Мои любимые джинсы и свитер, который я не жаловала. Так, здесь моя одежда, а что еще? Не утруждая себя дальнейшими поисками, я натянула джинсы. Они норовили съехать вниз, едва цепляясь за бедра. Свитер раньше был мне узковат, а теперь висел мешком… Но время дорого. Обувь. Нужно обуться и выйти отсюда — что-то подталкивало скорее убраться и никого не звать. Голос, раздававшийся у меня в голове и явно мне не принадлежавший. Коннор.

Внимание привлек звук, доносившийся от двери в дальнем конце комнаты. Спустя мгновение дверь распахнулась, и в сиянии света появился мужчина. Как только он шагнул в комнату, я поняла — он похож на ангела. Белокурые локоны, четко очерченные скулы. Когда он вошел и закрыл за собой дверь, я встретилась с ним взглядом. Не знаю, как мне удалось в темноте и на таком расстоянии различить цвет его глаз, но они сияли янтарным светом, теплым, как огонек свечи, на который смотришь сквозь стакан ирландского виски.

Он принес с собой блокнот, а руки скрестил поверх белого халата, напомнившего сложенные крылья.

— Люк, — представился он, протягивая мне руку и улыбаясь: сверкнули белые зубы, никаких клыков. Еще один хороший знак. Раньше я не знала, что у Коннора есть клыки, — до тех пор, пока он не собрался меня укусить. — Люк Джеймсон.

— Доктор Джеймсон? — нерешительно уточнила я, помещая свою ладошку в его мягкую, теплую ладонь.

Он кивнул:

— Мне будет приятно, если вы будете называть меня просто Люком. Хотя можете называть, как вам удобно. Все здесь, — последовал широкий жест рукой, — предназначено для вашего комфорта. Мне хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— Я предпочла бы вернуться домой, — сказала я. В свой настоящий дом. Хотя мою квартирку размером с коробку из-под обуви можно было лишь с натяжкой назвать домом.

— Почему бы нам не присесть? Поговорить есть о чем. — Он раскрыл дверь, примыкающую к той, в которую вошел.

Я думала, там находится туалет, а это оказалась гостиная. Вслед за ним я вышла на свет и уселась на мягкий диван цвета лаванды, перед которым располагался кирпичный камин с полкой из орехового дерева. Синий ковер на простом деревянном полу. Заднюю стену закрывали тяжелые занавески. Окна? Он опустился на оттоманку такого же цвета, как диван, положил блокнот на журнальный столик, взял в руки пульт дистанционного управления и включил газовый камин.

— Очень мило, — нарушила я затянувшееся молчание, забившись в угол дивана.

— Рад, что вам нравится. — Он подался ко мне. — Отныне это ваш дом.

По позвоночнику пробежал холодок скверного предчувствия. Я колко прищурилась:

— Это угроза? Вы хотите сказать, что я не могу уйти отсюда?

Я изо всех сил пыталась расслышать голос Коннора в голове, но его и след простыл.

Вздохнув, Люк соединил кончики пальцев, в то время как его локти покоились на коленях длинных стройных ног.

— Хоть это и не очень трудно, но сначала будет нелегко смириться. Вы инфицированы вирусом.

— Вирусом?

Я вскочила, но от меня не ускользнуло то, что при этом взгляд Люка задержался на моей груди без бюстгальтера, качнувшейся под свитером. Он откашлялся. Я скрестила на груди руки и вновь опустилась на диван.

— Вампиризм обусловлен вирусом, — объяснил он, вновь встречаясь со мной взглядом и согревая янтарным теплом своих глаз. — Он заразен. Передается через жидкости организма.

— Кровь. — Я припомнила, как пила кровь Коннора, и от этого воспоминания жар залил мои щеки. — Я заражена.

— Дело не только в вампиризме. Гипертеломераза старается на славу, сверх нормы производя гормоны, останавливающие процесс старения. Но это не значит, что вам вынесен смертный приговор. Мы работаем для того, чтобы найти лекарство.

— Значит, страшное наказание — вечная жизнь? — Я улыбнулась, чтобы он понял: это шутка. Я попыталась расслабиться.

— Верно, что носители вируса не умирают от естественных причин. Их организм не стареет, и это неплохо. Больше того, мы стараемся сохранить данное свойство вируса.

Теперь встал он и принялся вышагивать перед камином. Сказал:

— Я считаю нечестным то, что некоторые из нас распространяют болезнь среди доверчивых и ничего не подозревающих людей.

— Болезнь… — Первое, что я подумала о себе, — я больна, хотя он именовал это вирусом. — Но мне дали свободу выбора.

Он покачал головой:

— Вы не знали, чем вам грозит — необходимостью охотиться, могущественным стремлением к напарнику, беспокойством. — Его голос дрогнул.

— Одиночество. — Пока я не имела об этом понятия, потому что заразилась недавно. К тому же долго была без сознания, но я знала, что такое быть одной. Об остальном мне помог догадаться неожиданно погрустневший взгляд янтарных глаз Люка. Я подумала о чете Шелли и о том, как Мэри не позволила Коннору ее обратить. — Вы тоже заражены. Так?

— Верно. — Рукой он опирался о каминную доску, и я увидела, как пальцы сжались в кулак. — Но я никогда не опущусь до того, чтобы укусить другого человека. Здесь мы клянемся в этом.

— Мы?

— Вернемся к вам. — Идеальный, словно высеченный резцом талантливого скульптора, подбородок указал на меня. — В сущности, вы мертвы. Ваша семья, друзья и коллеги думают, что вы скончались.

— Даже если не видели моего тела?

— Все признаки указывали на похищение и убийство. С вполне логичным последующим выводом.

— Все признаки! Подстроенные улики. Кто на вас работает? Как долго я здесь нахожусь? Где мы, в конце концов?

Я встала и подошла к занавескам за моей спиной, раздвинула их и выглянула в окно. И ахнула от изумления. Оказалось, сейчас вовсе не ночь, как я почему-то решила, а день. Моим глазам предстала дивная линия берега, на которую набегали волны кристально-прозрачной голубой воды.

— Пальмы! Боже мой, куда вы меня привезли?

— Остров. Он наш. Вы находитесь здесь всего два дня.

— Наш? — Прошли два дня моей жизни. И сколько осталось — вечность?

— Нашего общества — Общества по борьбе с развитым гипертеломерным круорзитизом.

— Это то, что у меня? Полное название? Развитой гипертело-трам-пам-пам кру-что-то там такое?

— Гипертеломерный круорзитиз. Да.

— И вы хотите меня вылечить? Для этого мы здесь изолированы от мира? На острове?

— Здесь в нашем распоряжении экспериментальная клиника с новейшим оборудованием. При ней — комфортабельные жилые помещения, пляж только для своих…

Желая его прервать, я сделала нетерпеливый жест рукой:

— Непременно возьму рекламный буклет на обратном пути.

— Вы можете уйти. Пожалуйста, не бойтесь. Все мы находимся здесь по доброй воле. Вам не нужно возвращаться домой, но если таково ваше желание — что поделаешь.

Возвращаться мне не хотелось. Вероятно, он не хуже меня знал, что мне незачем туда рваться. Поэтому я сказала:

— Я всегда мечтала о путешествиях.

— Можно устроить. Я прошу побыть здесь лишь некоторое время. Нам бы хотелось всесторонне обследовать всех зараженных, чтобы знать, нет ли мутации или еще чего-нибудь, что мы могли упустить.

— Что-то такое, что может послужить созданию лекарства?

— Именно так.

На мгновение я задумалась и сказала:

— А если кто-то отказывается лечиться?

— Исцелиться хотят все. — Он смотрел на меня скептически, широко открытыми глазами. — Пусть не сразу, но все к этому приходят. В конце концов.

— В конце концов, — эхом повторила я.

Я понятия не имела, как воспринимать то, кто я теперь, в кого превратилась. Как я могла понять, что хочу исцелиться, пока не осознала, что значит желание?

— Так вы останетесь? На месяц или два?

Мне все равно было некуда идти: ни работы, ни денег, ни удостоверения личности.

— Я останусь. До тех пор, пока не разузнаю о предлагаемых вакансиях и работодателях.

Он взял мою руку, его глаза светились нежностью и теплом.

— Мне очень жаль, Миранда. Теперь вы не сможете преподавать. У вас больше нет документов.

От ужаса у меня даже легкие сжались — перевести дух невозможно.

— А как же все годы в университете?

— Ушли безвозвратно. — Его губы плотно сжались. — Придется забыть прошлое и все начать заново. С чистого листа. Скоро вы узнаете о себе такое, о чем раньше и не помышляли.

Словно желая показать, как это здорово, губы Люка изогнулись в улыбке, которая не затронула глаз. Но меня это заставило усомниться в радужности происходящего…

Я посмотрела в окно, на песок, океан и бесконечную линию горизонта. И подумала о маме, на носу которой красуются старомодные очки; представила себе, как она обращается к отчиму со словами: «Я всегда ей говорила, что это до добра не доведет». Подумала о сестрах, которым, может, станет горько, что я ушла первой, оставив им разборки с матерью. Подумала о своих студентах, смакующих громкий скандал и личность Коннора Блэка, который напал на их неказистую староватую профессоршу, вместо того чтобы выбрать жертву среди них, юных и соблазнительных. Поставят ли им всем автоматом пятерки по ее предмету? Или декан факультета Бет Хинкл примет на себя обязанности и все вернется в привычную колею?

От всех этих мыслей у меня голова пошла кругом. И даже почудилось, что нервы, напряженные до предела, стали издавать похожий на гудение звук. Или мне все показалось — от голода?

Я повернулась к Люку со словами:

— А чем тут у вас кормят? Есть хочется.

За обедом, состоявшим из куска мяса (недожаренного) и картошки (приправленной чесноком), который Люк сам принес в мою комнату, я узнала много нового о нас, вампирах. Что чеснок вполне можно употреблять — это доказывало вкуснейшее блюдо из картофеля. Что солнечный свет не сжигает нас дотла. Что у нас нет иммунитета к смерти и что мы все-таки уязвимы. Мы не стареем, и наши клетки обладают удивительной жизнестойкостью, но мы можем истечь кровью и умереть от повреждений. А что касается душ, кто знает? Кто может сказать, что случается с человеческой душой? В этом плане у вампиров и людей много общего.

— Справедливо. — Я вытерла рот, доев последний кусочек мяса, и откинулась на спинку стула. — Значит, мы совсем как обычные люди, только…

— Не стареем. И нам позарез нужна кровь. — Кусочком хлеба Люк собрал остатки мясного сока, отправил его в рот и улыбнулся, смакуя еду, словно подтверждая свои слова. — Эту тягу мы контролируем с помощью специальной диеты.

— Недожаренное мясо? — Я подняла бровь.

Он покачал головой:

— На завтрак у нас овсянка. С кровью.

— Фу! — с омерзением поежилась я.

— Привыкнете, уж поверьте. — Когда он улыбался, в уголках его глаз собирались морщинки. Намек на возраст?

— Верю. Так скажите мне… — Я подалась вперед, устроив подбородок на руке, внезапно заинтересовавшись всем, что касается Люка. Утолив голод, мне захотелось чего-то еще. — Сколько вам лет, доктор Джеймсон?

— Достаточно для того, чтобы распознавать сигналы.

— Сигналы? Какие сигналы?

— Тело подает сигналы. Несмотря на прогресс, мы столь примитивны под кожей.

Я ничего не имела против того, чтобы пообщаться с Люком на первобытном уровне. И отметила:

— Ага, вот! У вас глаза загорелись. Значит, даже вы подвержены примитивным сигналам.

Он встал и подошел к журнальному столику, взял открытую бутылку вина и наполнил сначала мой бокал, потом свой.

— Вы слишком молоды, чтобы себя контролировать. Но скоро это чувство овладеет вами.

— Едва ли. — Говоря это, я почувствовала, как мои губы сами собой сложились в коварную и притворно-наивную улыбку. — Просто я пытаюсь узнать вас получше, Люк.

— Вижу. — Его взгляд проследовал за рукой, которой я теребила вырез свитера. — Уверен, мы могли бы узнать друг друга весьма неплохо к тому времени, как сядет солнце.

Засунув руки в карманы брюк цвета хаки, он самоуверенно стоял передо мной, выпрямившись во весь рост, позволяя мне оценить его поджарую, мускулистую фигуру. Белый халат он снял перед обедом. Светлые кудри касались воротничка голубой рубашки-оксфорд, под которой скрывались широкие плечи. Мощная грудь сужалась в тонкую талию, пресс наверняка кубиками, а то, как на нем сидели штаны, не оставляло сомнений в том, что бедра у него были мускулистые. А что между всем этим? С бокалом в одной руке я встала и подошла к нему, чтобы указательным пальцем свободной руки прикоснуться к коже между воротничком и линией волос. Его пульс выстукивал неистовую барабанную дробь. Люк отпрянул.

— Вот почему мы изолируем новичков. — Он обошел вокруг меня и взял свой бокал, одним махом выпил половину и снова поставил на стол. — Вам так хочется испробовать свое мастерство.

— Мастерство? Так, значит, я наделена сверхъестественными возможностями?

Он расхохотался низким роскошным смехом, эхом пронесшимся по моим жилам:

— Сверхъестественным напором — это уж точно.

— И нам отказывают в удовольствии развлекаться? — Я надула губы, как непослушный ребенок.

Он посмотрел на меня:

— Пока что да. — Его слова указывали на временный запрет обретения желаемого, но шарящий по мне взгляд из-под тяжелых век говорил о чем угодно, только не об отказе. — До тех пор, пока вы не узнаете себя немного лучше.

Я рискнула пойти на контакт, приблизившись к нему вплотную — так, что сосками коснулась его груди, и заглянула в притягательную глубину янтарных глаз:

— Быть может, я смогу найти себя благодаря тому, что сперва узнаю получше тебя?

— Хочешь узнать меня? — (Я чувствовала его дыхание.) — Я был еще подростком, когда он меня обратил.

— Он? — Наши взгляды встретились. — Тебя обратил мужчина?

— Угу, — кивнул он. И его руки скользнули вверх по моим рукам. — Это случилось при дворе «короля-солнца».

— Людовика Четырнадцатого? — На мгновение я отвлеклась, когда меня обдало жаром от его прикосновения, и я задалась вопросом: правильно ли я поняла?

— Мой отец, англичанин, придворный при Карле Втором, умер за шесть месяцев до помолвки Генриетты, сестры Чарльза, с братом короля Филиппом, герцогом Орлеанским. В окружении Генриетты было мало опытных женщин, поэтому к ней попала моя мать, к тому времени ставшая вдовой. Я был единственным сыном, и она взяла меня с собой.

— Ко двору Луи Четырнадцатого? — Мое сердце бешено стучало. Обалдеть! Мне всегда нравилось находить достойные первоисточники, и вот теперь один из них стоял прямо передо мной! — Значит, ты оказался в Париже?

Он отстранился и взъерошил волосы на затылке:

— Мама погрязла в интригах и любовных связях, совсем забыв, что привезла меня с собой, по крайней мере, создавалось такое впечатление. Она подыскала мне должность ливрейного лакея в свите Филиппа. Вскоре я сделался любимой игрушкой принца.

— Ох, Люк! — Как я ему сострадала! Маленький мальчик, брошенный в лапы искушенных придворных!

— Сперва ко мне был добр фаворит Филиппа, шевалье де Лоррен. Он усиленно потчевал меня вином, нашептывал, что больно не будет, зато я стану сильнее. А стать сильнее мне очень хотелось: чтобы отбиваться от нахальных приближенных Филиппа. В конце концов Филипп присоединился к нам, но он, возможно, даже не знал.

— Что шевалье был…

— Да, вампиром. Или что именно он меня обратил. Филипп сильно пил. Лоррен убедил герцога, что я мертв и что принц сам случайно меня убил, и уговорил отпустить его с останками, пока не разразился скандал.

— Но ведь тогда ты был мальчиком, — сказала я.

Теперь передо мной был мужчина. Я была в замешательстве. Как ему удалось повзрослеть?

— Именно так. Они объявили, что я упал с лестницы, и сказали моей матери, что я мертв. Мне шевалье де Лоррен тоже сказал, что я мертв и являюсь всего-навсего призраком. Поэтому теперь мне придется самому искать себе место под солнцем.

— Он выставил тебя за дверь ни с чем?

— С несколькими безделушками. Я мог их продать на улице, что и сделал. Я выручил достаточно денег, чтобы заплатить за проезд обратно в Англию, и вернулся в отцовское поместье. Слуги, до которых дошла весть о моей кончине, были уверены, что я — призрак. До сих пор ходят слухи, что я являюсь в тех местах. — Люк рассмеялся, и его настроение улучшилось. — Я взял из дома кое-что, чтобы выжить, и исчез. Что делать, я не знал. Затем попал на торговое судно, которое отправлялось в Берберию, и вскоре оказался в руках работорговцев.

— Работорговцев?! — ахнула я.

— Белокурые волосы и светлая кожа делали меня завидной добычей для частной коллекции любого шейха. К счастью, меня спас персидский доктор и взял жить в свою семью.

— Удивительно!

— К счастью. Кое-что относительно моего состояния ему было известно. — Люк замолчал, глядя в окно на темнеющее небо над бегущими волнами.

Он стоял ко мне спиной, и я рискнула вновь к нему приблизиться. На сей раз не для того, чтобы соблазнить, а чтобы утешить. Я прижалась к его спине, легонько обняв за плечи.

Он развернулся и встал ко мне лицом:

— Он лечил меня. Тот перс. Делал микстуры и давал мне выпить. Я все еще не знаю составов всех снадобий, но кое-какие попытался сделать сам. — Пальцы Люка переплелись с моими. — Я рос. Взрослел. Лечился. А потом…

— Потом?

— Перс умер и унес с собой свои тайны. Я понимал, что без его лекарств симптомы возвратятся, и решил уйти из его семьи.

— Куда? Обратно в Англию?

— Я стал пиратом и много лет бороздил воды у побережья Берберии.

— Пиратом? Из числа тех, что носят на глазу черную повязку, ходят на деревянной ноге и от одного вида которых дрожь по телу? — Я скрестила на груди руки и представила Люка, одетого в рыжевато-коричневые кожаные бриджи и пышную рубашку, расстегнутую до пупа. Ну, может, не так сильно.

— Да, пиратом, жаждущим крови и сокровищ. — Он кивнул, подтверждая свои слова. — Отменным пиратом, смею заверить. Меня прозвали Золотая Борода. Я нагнал страху на весь мир. Ну ладно, по крайней мере на то побережье. Я нападал на все французские суда, которые попадались мне на пути. За мою голову была назначена большая награда. В конце концов мне наскучил пиратский образ жизни, и я решил испробовать свои силы в роли первооткрывателя.

— Само собой. И что же ты исследовал? Руины цивилизации майя? Или обнаружил источник молодости?

Он пожал плечами:

— Кому он нужен? Я исследовал колонии, Америку. Вместе с гугенотами я поселился на побережье штата Мэн.

Я подняла бровь:

— Ты и в Войне за независимость успел поучаствовать?

Люк качнул головой:

— Я не фанат войн. К тому времени я отправился на поиски новых приключений, предпринял ботаническую экспедицию. Я по-прежнему искал верные комбинации трав и кореньев для лечения. Так и странствовал, пока в шестидесятых годах наконец не поступил в медицинский университет.

— В тысяча девятьсот шестидесятых? — уточнила я. Люк кивнул. Важно было уточнить. — Ух ты! В течение всего этого времени тебе доводилось встречаться с Коннором Блэком?

Люк порывисто вздохнул — смена темы явно не была ему по душе. Нет, Коннора я не забыла. Но не могла более выносить его голос в своей голове.

— Наши пути пересекались. — Мой любопытствующий взгляд скрестился с его, янтарь глаз Люка сиял так ярко, словно в них полыхало золотистое пламя. — Ведь мы как братья.

— Братья? — Моя рука взлетела к шее. Я знала, что он имеет в виду не братьев в прямом смысле слова. — Шевалье де Лоррен? Но ведь Коннор не разделяет твоих убеждений? — Невинный поверхностный вопрос, но у меня было такое чувство, что он клином вошел между Люком и Коннором. Безмерно глубоко.

— Мы не сошлись во мнениях относительно морально-нравственной стороны нашего состояния. Я поставил крест на Конноре Блэке.

— Думаю, он бы тоже с радостью не виделся с тобой. Тогда почему той ночью твоя команда оказалась у меня дома? Зачем вы за ним следили?

— Он распространяет заразу. Это идет вразрез с тем, чем мы здесь занимаемся.

Что-то глубоко в груди всколыхнулось болью.

— Где сейчас Коннор?

Он убрал волосы с моего лица — нежный жест, в котором читалось желание меня защитить.

— Тебе нужно отдохнуть. Организм еще не перестроился.

— Люк, я не хочу спать. Мне нужно знать правду.

— В свое время ты все узнаешь. Но поверь, тебе действительно нужно выспаться. Я знаю, что тебе нужно.

Внезапно мои глаза стали слипаться, словно Люк обладал способностями гипнотизера.

— Выспаться, — эхом повторила я. — Да, мне нужно поспать.

Не успела я и глазом моргнуть, как мои ноги подкосились и я скользнула на пол. Последнее, что я помнила, — сомкнувшиеся руки Люка, который нес меня в постель.

Я проснулась, потому что задыхалась, погребенная под морем, парализованная громадой толщи воды, которая давила на меня, пока волны гнали все ближе к берегу. За белыми гребнями я видела свет, но не могла до него добраться. Он был так далеко, очень далеко от меня… Я велела себе не дышать. Стоит вдохнуть — и все, конец, но подавить желание не смогла. Я втянула в себя что-то густое, словно пыталась вдохнуть через бархатный занавес, потом всосала в себя занавес целиком. Слишком толстый, он застрял в горле. За его конец схватился Коннор и потянул.

— Дыши, Миранда! Ты должна дышать!

Задыхаясь и хватаясь за горло, я села на постели. Это был лишь сон, но я еще слышала голос Коннора.

— Я не могу дышать, — шепнула я в ночную тьму, судорожно глотая воздух между словами.

Теперь найди меня. Со мной остался голос Коннора. Иди к берегу.

Босая, в ночной рубашке, я прошла через гостиную и выскользнула на террасу. Ночь была теплой и тихой, безветренной. Луна висела низко над водой. Я пошла к берегу. Дощатый пол террасы кончился, под ногами был мягкий песок. Волны тихонько и нежно, словно прикосновения возлюбленного, набегали на берег. Подойдя ближе к воде, я обернулась, чтобы взглянуть на дом. Он оказался больше, чем я думала, и был непомерно огромен для одного-двух людей. Громадная каменная махина словно из фильма «Гордость и предубеждение» Пемберли, родовое гнездо мистера Дарси. Люк говорил, что лаборатория, экспериментальная клиника и спальные помещения находятся в другом здании. Тогда зачем такая громада? Внезапно я задумалась, как бы он отнесся к тому, что я проснулась и брожу тут. Не сработала сигнализация? Отправится ли он на поиски? Или я действительно была вольна уходить и возвращаться? Меня терзали сомнения…

Позабыв о волнах и красоте ночи, я вернулась к дому. Из-за деревьев мои комнаты были не видны, но в главной части здания, в большом зале с выходящими на море окнами, горел свет. По мере приближения я поняла, что это был за зал. Библиотека, в центре которой выстроились столы и кресла, а по бокам — ряды книг на полках. На лестнице, спиной ко мне, стоял Люк.

Когда я подошла к каменным ступеням, что-то потянуло меня в сторону, и голос в моей голове произнес: «Пригнись». Пригнуться? Я незамедлительно согнулась в три погибели и двинулась вдоль стены. Мое внимание привлек свет в другом окне. Я пробралась к нему и обнаружила, что оно открыто, осторожно влезла внутрь. Прохлада камня, добравшаяся до меня через прикрытый одной ночной сорочкой зад, напомнила мне о том, что, прежде чем пускаться на поиски приключений, лучше одеться. Я коснулась ногами гладкой плитки в комнате со стальными столами, склянками, пузырьками, горелками и раковинами. Похоже на лабораторию. Может, именно здесь Люк проводит свои опыты? Я вышла через боковую дверь и оказалась в темном коридоре. Ищи меня. Голос Коннора стал громче. Наверное, я приближалась к нему. Отворив дверь, я вошла в нечто вроде спальни, в центре которой под балдахином стояла старинная кровать. Тяжелая бархатная драпировка гармонировала с пуховым одеялом темно-красного цвета. Коннора здесь не было, зато было много картин.

Стену напротив кровати украшало полотно, изображавшее прекрасную даму в платье семидесятых годов двадцатого столетия из розового шифона. Под картиной висели фотографии той же самой женщины во всевозможных позах и нарядах, в разные дни и моменты ее жизни: вот она во время пикника, вот идет по пляжу, держит ребенка и стоит под аркой из цветов, видимо во время церемонии бракосочетания. Она выглядела лет на десять старше сияющего Люка, который стоял рядом с ней, — такой симпатичный, в костюме с черным галстуком.

Она показалась мне знакомой, но я не сразу поняла, кого она мне напоминает. Она выглядела совсем как я. Мы очень похожи. Это ее комната? А ребенок? Ищи меня. Мое внимание привлекла дверь напротив кровати. Коннор!

Я распахнула ее. Коннора я не нашла, зато узнала, что тот ребенок — девочка и это ее комната рядом со спальней матери. Должно быть, в свое время детская была очень мила, вся в розовых тонах и кружевах, что впоследствии плохо вязалось с личной территорией молодой женщины. На ручке двери висела табличка с надписью «Не беспокоить», а на обратной стороне двери красовались постеры групп хеви-метал: «Ван Хален», The Who, AC/DC. Может, кое-кто из их участников был вампиром. Кто знает? То, что Коннор не верил в миссию Люка, означало, что вампиры разгуливают по улицам, кормятся и распространяют заразу.

— Поздравляю, — сказал Коннор хоть и приглушенно, но очевидно вслух.

— Где ты? — Я огляделась по сторонам.

— Открой стенной шкаф, я там заперт. Дверь открывается снаружи.

Я быстро распахнула дверь. Коннор, щурясь, моргал.

— Слава богу, наконец ты меня нашла. Здесь словно в гробу. Я едва мог пошевелиться. Дай-ка руку.

Я помогла ему выбраться из пустой прямоугольной тьмы. Да, каморка действительно напоминала гроб. Только Коннор помещался там стоя.

— Бедолага. Ты можешь идти?

Он потянулся, присел на корточки и снова выпрямился. На нем были те же футболка и джинсы, которые мне так хотелось с него стянуть той роковой ночью в квартире, когда нас обоих схватили. Именно схватили, как я поняла. Ибо моего разрешения никто не спрашивал.

— Идти я могу. — Он взял меня за руку. — Пойдем. Нужно действовать быстро. Я знаю, где найти лодку.

— Лодку? Думаешь, нам нужно просто взять и уплыть?

Он посмотрел на меня странным взглядом и сказал:

— Не могу сказать, что тут мне приготовили комфортные условия жизни. У меня дом в Ключах. Мы доберемся туда засветло, если погода не подведет.

— Засветло, — эхом отозвалась я, проходя за ним в следующую комнату. И потянула его назад. — Почему бы нам не вылезти в окно? Мы же на первом этаже.

Он жестом указал на зарешеченные окна. Очевидно, Коннор был не единственным, кого держали здесь против воли.

— Боже! Почему так?

— Потом расскажу. Пойдем. — Он повел меня в лабораторию, в окно которой я влезла. Помог выбраться мне, потом вылез сам. — Бежим к морю. Там эллинг со шлюпками.

Он двигался так быстро, что я даже не могла вообразить себе такой скорости, словно у него на ногах были крылья. Что самое удивительное, я поспевала с ним и даже не запыхалась. Но замедлила шаг, когда мы приблизились к эллингу — маленькому лодочному сараю рядом с пристанью.

— Нет. Там он.

— Люк? — Коннор с беспокойством посмотрел на меня. — Откуда ты знаешь?

— Я его чувствую.

— Так же, как чувствуешь меня? — Казалось, его это задело, словно подобная мысль даже не приходила ему в голову. Я и сама не подозревала об этом до сих пор.

— Да.

Он выпустил мою руку, словно обжегся. В дверях появился Люк.

— Я думал, ты хочешь остаться? — Он спрашивал меня, полностью игнорируя Коннора.

— А я думала, что вольна сама принимать решения.

Могу себе представить, как он выглядел в образе Золотой Бороды — грозы морей. Твердая линия подбородка и огонь в глазах заставили меня бояться того, что сейчас мое тело бросят в море, как некогда пираты заставляли пленников идти по нависшей над морем доске. Чему я была даже рада. Уж лучше отправиться к акулам, чем иметь дело с рассерженным пиратом по прозвищу Золотая Борода.

— Ты вольна в этом. Я не требую, а прошу. Пожалуйста, останься.

— А Коннор?

Коннор расхохотался и сказал:

— Он не станет бросать мне вызов сейчас, когда я на воле и не заперт. Я беру лодку и уплываю. Ты остаешься или едешь со мной?

Не веря своим ушам, я взглянула на Люка. Неужели это правда? Он не бросит Коннору вызов? Не станет сражаться с ним? Не вынудит остаться? Мужчины смотрели друг на друга так, словно готовы были сцепиться не на жизнь, а на смерть. Возможно, они уже это проделывали, причем не раз. И поэтому сейчас ни один из них не шевелился.

— Я не знаю.

— Надо же! — Коннор выругался. — Миранда, посмотри на меня. Ты знаешь, мы теперь связаны, и мы подходим друг другу.

В его пристальном взгляде я прочла, что дело и правда обстоит именно так. Но что-то в Люке заставляло меня задуматься: может, остаться? Внезапно я почувствовала, что разрываюсь и странным образом связана с обоими мужчинами.

Люк воздержался от каких-либо действий, выжидал.

Коннор подошел ко мне и погладил по щеке:

— Ты должна узнать, кто ты, прежде чем попытаешься уничтожить эту часть себя.

— Но ведь исследование Люка очень важно.

Люк улыбнулся, чересчур смело, на вкус Коннора.

— Исследование Люка! — презрительно усмехнулся Коннор. — Он рассказал тебе, что это исследование сделало с его дочерью Келли?

— Не смей говорить о ней! Ты недостоин произносить ее имя! — В считаные секунды Люк оказался подле Коннора и схватил его за шею. — Келли была моей приемной дочерью, ребенком жены от первого брака. Он уговорил ее сбежать с ним и обратил ее. — Люк отпустил Коннора, и тот упал на песок. Теперь стало ясно, кто одержит победу в битве.

Я широко раскрыла глаза, они стали не меньше луны:

— Ты ее обратил?

— Ей было интересно, каково это. — Коннор сел, опираясь на локоть. — Я оказал ей любезность. Мы могли бы жить вместе, жить вечно. Но он нашел нас, настроил ее против меня, а потом убил.

Глаза Люка потемнели до черноты. Он провел рукой по волосам и отвернулся, пытаясь взять себя в руки. Затем снова повернулся ко мне:

— Да. Это было ошибкой. Я пытался ее спасти.

— Обратить ее обратно. — Коннор встал на ноги. — И в конце концов убил ее своим собственным вирусом.

— Мутация, — пояснил Люк. — Она должна была вылечиться, но… — Голос изменил ему.

Мне стало так жаль его… Я подошла к нему и взяла за руку, давая понять то, что осталось невысказанным.

— Не вышло. Люк, мне так жаль.

— Миранда! — Его взгляд встретился с моим, и в нем полыхнул тот таинственный золотой свет. — Пожалуйста, останься. Мы можем совершить столько открытий, спасти многих.

Я сделала шаг назад:

— Люк, я не готова и не хочу лечиться. Не сейчас. Не знаю, как и почему я пришла к такому выводу, но была уверена, что Коннор прав. Мне нужно было понять, чем я наделена, прежде чем избавиться от этого.

— Я иду с Коннором. На некоторое время. Но я вернусь, если сейчас ты меня отпустишь. Не пытайся нас остановить и не вынуждай меня вернуться прежде, чем я буду к этому готова. Обещай мне.

Люк вздохнул, потом обнял меня и крепко прижал к себе:

— Пожалуйста, вернись. Возвращайся скорей!

— Обязательно, — сказала я и коснулась его небритой щеки. — Золотая Борода.

— Милая моя сударыня Миранда. — Он склонил голову и поцеловал мне руку, так галантно и старомодно, но так сердечно.

Я затрепетала, но все же оторвалась от него и повернулась к Коннору:

— Поехали.

Люк оставил нас, когда Коннор занялся лодкой — маленьким моторным суденышком, которое, как он считал, домчит нас до места назначения. Я ему доверяла, потому что мы с ним связаны.

Но все же, когда я села рядом с ним в лодку и бросила последний взгляд на солнце, встающее из-за величественной громады дома, я спросила себя: не совершаю ли я самую большую ошибку в своей жизни?

Перевод М. Савиной-Баблоян

Кэтлин Кирнан

Ода Эдварду Мунку

Я вижу ее сидящей всегда на одной и той же скамейке. Она здесь, и не имеет значения, в какое время я прохожу через парк — поздним ли вечером в четверг, ранним ли в понедельник или же в предрассветных сумерках пятничного утра. Я — пианист в «Мартини-баре», что на пересечении улиц Колумба и 89-й; точнее, я играю на рояле чаще всего за чаевые и бесплатную выпивку. Если мне хочется прогуляться или становится невыносимой мысль о метро, а я не могу позволить себе такси — когда бы мне ни доводилось проделывать этот путь в темноте, которую нарушал лишь свет ламп уличного освещения, — она была здесь. Всегда на той же скамье, недалеко от Рэмбл и моста Боу, прямо напротив озера. Эта часть парка называется Вишневый холм. По правде говоря, я не настолько долго живу на Манхэттене, чтобы знать такие вещи, а кроме того, не отношусь к людям, которые заучивают наизусть топографию Центрального парка, — просто она сказала, что это место называется Вишневый холм, потому, что здесь растут вишневые деревья. Я посмотрел по карте в путеводителе — так и есть.

Возможно, вы приняли бы ее за беглянку шестнадцати-семнадцати лет: одета она в лохмотья, ну или в одежду настолько изношенную и грязную, что иначе и не скажешь. Я никогда не замечал, чтобы она носила обувь, независимо от сезона и погоды; и я видел ее босой, когда выпал снег. Однажды я спросил, станет ли она носить ботинки, если я куплю их ей, но она ответила: «Нет. Спасибо, но нет». Обувь вызывает у нее клаустрофобию. Я встречаю ее, сидящую в одиночестве на скамье в парке, недалеко от старого фонтана, и, прежде чем присесть, всегда спрашиваю разрешения. И она всегда улыбается, отвечая: «Конечно, ты можешь посидеть со мной. Ты всегда садишься рядом». У нее тусклые волосы гранатового цвета по плечи и смуглая кожа. Я никогда не спрашивал об этом, но, думаю, возможно, она индианка. Я имею в виду — индианка из Индии, не коренная американка. Однажды в ресторане меня обслуживала девушка из Калькутты с точно таким же оттенком кожи, и у той официантки были такие же печальные черные глаза. Но даже если она и индианка, эта девушка с Вишневого холма, — в ее речи не слышится ни малейшего акцента, когда она рассказывает о фонтане на ее любимых картинах в «Метрополитен» или о наиболее понравившихся выставках в Музее естественной истории. В тот раз она впервые улыбнулась…

«Ты — вампир?» — спросил я ее так, как будто это был самый обычный вопрос, который можно задать посреди ночи девушке, сидящей рядом на скамье в парке.

«Это скверное слово, — произнесла она и сердито посмотрела на меня. — Это глупое, скверное слово».

Затем она надолго замолчала, а я пытался переключиться на что-нибудь другое, кроме длинных клыков, похожих на острые крысиные зубы. Стояла морозная ночь конца января, но, несмотря на это, я вспотел. Кроме того, у меня была эрекция, и еще я вдруг осознал, что в холодном воздухе от ее дыхания не идет пар.

«Я — дочь Лили», — ответила она.

Эта фраза означала гораздо больше, чем если бы она назвала мне свое имя, или рассказала о том, откуда она, или что-нибудь в этом роде. «Я — дочь Лили» — в том, как она произнесла это, не звучало ни намека на эмоции, юмор или лукавство. Ее слова были правдой. Даже не имея представления, что она хотела этим сказать, я точно знал: она не лжет. В ту ночь я впервые позволил ей поцеловать себя. Мы сидели рядом на скамье, и она с жадностью лизала мой затылок. У нее был шершавый, как у кошки, язык; от нее исходил запах опавших листьев — тот сухой, чудно-пряный аромат, который всегда ассоциируется у меня с концом октября и хэллоуинской тыквой. Она пахла опавшей листвой, и потом, и еще, едва уловимо, чем-то похожим на древесный дым. Ее дыхание обдавало морозом холоднее, чем долгая зимняя ночь. Умиротворенно нашептывая что-то на языке, который я не мог ни понять, ни распознать, она продолжала лизать мою шею до тех пор, пока не появилась кровоточащая ранка.

«Его спроектировали в 1860-м, — сказала она мне в одну из ночей, имея в виду фонтан с чашей из голубого камня и восьмью покрытыми инеем шарами. — Здесь меняли экипажи. Изначально фонтан предназначался для водопоя лошадей — тех, что испытывают жажду».

«Как оазис», — предположил я.

Она заулыбалась и кивнула, вытирая кровь с подбородка и губ.

«Порой кажется, будто весь мир — пустыня: так мало осталось мест, где можно свободно попить. Даже лошадям не позволено больше здесь пить, хоть фонтан и строился именно для этого».

«Времена меняются, — сказал я и осторожно коснулся царапины на шее, стараясь не поморщиться от боли в ее присутствии, — потребность в лошадях и экипажах нынче невелика».

«Но лошадей по-прежнему мучит жажда, и им все равно необходимо место для водопоя».

Я спросил: «Ты любишь лошадей?» Она, прищурившись, взглянула на меня, но ничего не ответила. Иногда, когда она так медленно, будто оценивающе, сощуривает глаза, она напоминает мне сову.

«К утру станет получше, — произнесла она, указав на ранку на моей шее, — промой ее дома».

Мы еще немного посидели рядом, не произнеся ни слова.

Она пьет мою кровь, но каждый раз не больше глотка, оставляя взамен странные мечты, которые я начинаю воспринимать как некое приношение. Я сознаю — многие сочтут их кощунственными, поскольку это не совсем обычные радостные мечты. Кто-то назовет их кошмарами, но я не склонен мыслить так банально. Действительно, подобные мечты внушают страх и ужас, но в то же время в них присутствуют красота и трепет, что создает идеальный баланс. Они перетекали в меня с ее шершавого кошачьего языка, заражая мои кровь и разум, подобно бактериям, передаваемым через слюну. Не знаю, было ли данное приношение намеренным, и признаю — я боюсь спросить ее об этом: боюсь, проходя однажды поздним вечером или ранним утром, не застать ее сидящей на скамье на Вишневом холме в ожидании моего прихода; боюсь, что заданный вопрос разрушит хрупкое очарование, смысл которого я только начинаю постигать. Она сделала меня суеверным и привила то, что психиатры называют «магическим мышлением», ошибочным основанием и действием, о котором до нашей встречи я не имел ни малейшего представления.

Мне, пианисту из «Мартини-бара», до сих пор не приходилось сталкиваться в жизни с чем-то, что бы я мог счесть за колдовство. В ее же глазах цвета охры, горящих диким огнем, я вижу многое, что принимаю за иное, и эта неопределенность затуманивает все мои мысли. Однако я убежден: это незначительная плата за ее компанию, еще меньшая, нежели кровь, которую она забирает. Мне казалось, нужно описать какую-нибудь мечту, попробовать воплотить ее в слова. Из окна возле моей кровати поверх крыш домов можно увидеть остров Рузвельта, Ист-Ривер, Бруклин и бело-голубое туманное небо, не меняющееся в этом городе ни зимой ни летом. Затрудняюсь объяснить почему, но, глядя на это небо, я думаю о ней. Поначалу я решил записать свои мысли и прочесть ей при нашей следующей встрече, но затем забеспокоился — вдруг она поймет их смысл не так, как мне хотелось бы, приняв лишь за ответ на ее приношение. Мои же слова могли бы обидеть ее, а после всех наших ночей и грез я не смогу существовать без нее — моя жизнь остановится. Так и есть.

Вдали, за пеленой пыли и песка, окружавшей меня со всех сторон, виднелись очертания города. Я понимал: зайди я так далеко, мне никогда не найти дороги домой. В городе все иначе. Я знал: она бывала в городе, ходила по его улицам, разговаривала на его диалектах, посещала его притоны и курильни опиума; ей знакомо зловоние сточных труб и ароматы магазинов; она повидала и высший свет, и самые низы. Я следовал за ней, поднимаясь и спускаясь по дюнам — этим огромным, выше моего роста, песчаным волнам, созданным ветром. Ее свиту составляли шакалы, коршуны да черные колючие скорпионы, и среди них не было места страдающим от жажды лошадям. Временами я мог разглядеть ее сквозь жалящую пелену песка; в иные моменты мне казалось, будто я абсолютно один среди завывающего урагана, чей голос подобен стону тысяч женщин, оплакивающих своих мужей, павших на каком-то аравийском поле битвы за тысячу лет до моего рождения. По коже поползли мурашки, биение сердца громкими ударами отдавалось в ушах. Я потерялся в пустыне; подумав было, что никогда больше не увижу ее, на мгновение разглядел сквозь бурю: словно животное, высматривающее добычу на ужин или стремящееся утолить жажду, она припала к укрытию из развалин, созданных и искаженных за долгие тысячелетия действием песка, ветра и времени. Она ждала меня у входа в разрушенный замок. Я почувствовал ее нетерпение — оно имело запах имбиря, ее жажду и аппетит, а ветер все увлекал меня вперед. Она повела меня вглубь, прижавшись губами к моему уху, и сквозь ураган я слышал ее шепот. Она говорила о Джейкобе Вирее Моулде — архитекторе, построившем фонтан на Вишневом холме. Он приехал в Нью-Йорк в 1853-м или в 1854-м, а может, в 1855-м, для того чтобы спроектировать и построить Церковь Всех Душ. По ее словам, этот набожный человек был автором иллюстраций к «Элегии, написанной на сельском погосте» Томаса Грея, а также к Книге Общей Молитвы. Он скончался в 1886-м, с ее именем на устах, так как также был влюблен в дочь Лили. Мне хотелось спросить, откуда ей известны эти вещи, — вероятно, она проводит дни напролет в библиотеках? Кроме того, меня интересовало, следует ли из ее слов, что она убеждена, будто я влюблен в нее, но в ту самую минуту узкий коридор, по которому мы следовали, свернул влево, и внезапно перед нами открылся просторный, освещенный светом факелов зал.

Она прошептала: «Слушай один мой секрет: всю жизнь я охраняю это место».

Стены были выложены из глыб бурого известняка, высеченных и плотно подогнанных друг к другу без использования цемента — утраченным масонским способом. Воздух был пропитан благовониями, все вокруг покрыто толстым слоем светло-коричневой пыли. Я спустился вслед за ней по короткому лестничному пролету. Мне казалось, раз мы настолько глубоко под землей, шум ветра должен стихнуть, но он по-прежнему был слышен. Я задумался: возможно, ветер был внутри меня, проникнув сквозь ранку, оставленную ею на моей шее.

«Это зал моей матери», — пояснила она. Я увидел груду тел, сваленных между коптящими жаровнями; некоторые были обнажены, другие полуодеты; многие — расчленены, либо разложились настолько, что становилось сложно определить, была ли на них одежда. Здесь лежали и мужчины и женщины, немало было и детей. Ужасный запах тел не мог перебить даже аромат благовония, и я был вынужден прикрыть рукой рот и нос — меня начинало тошнить. Я отступил назад к лестнице, ведущей к длинному коридору, в безжизненную пустынную ночь, туда, наверх. Из-под полуопущенных ресниц она бросила на меня голодный внимательный взгляд, подобный совиному.

И произнесла: «Я не надеюсь на понимание».

Потом были другие комнаты и залы; бесконечные зверства, едва ли половину из них я теперь вспомню. Я узнавал секреты ее матери, хранящиеся в глубине зыбучих песков. Мы наталкивались на следы бесчисленных кровавых расправ; заточенных в тюрьмы из хрусталя и стали дьяволов, прикованных до наступления окончательной гибели мира; их крики сливались с завываниями ветра. Затем мы опустились в еще большую пропасть — пещеру, искрящихся сталактитов и сталагмитов, белого известняка и кальцита; они мерцали в мягком свете фосфоресцирующей растительности, никогда не видевшей и не нуждавшейся в лучах солнца. Мы стояли на илистом краю подземного бассейна с неподвижной, совершенно гладкой, черной как смоль зеркальной поверхностью. Она разделась и теперь нетерпеливо ждала, когда я последую ее примеру.

«Я не умею плавать». За эти слова я получил очередной «совиный» взгляд.

Даже если бы и умел — не могу представить, как бы ступил в это озеро у подножия мира.

«Тебе и не нужно плыть, — ответила она, улыбнувшись и обнажив длинные клыки. — До сих пор мужчины лишь тонули в этом водоеме. Полагаю, у тебя это получится довольно хорошо».

Затем я начал падать, а пучина этого жуткого озера обвила меня, словно капюшон черной кобры, обрушилась на меня, увлекая все ниже и ниже в бездну, вытесняя воздух из легких. Было ощущение, будто мне на грудь один за другим ложились камни, и так до тех пор, пока не отказали легкие. Я попытался закричать; разомкнул губы — и ее язык, словно наждачная бумага, проник в мой рот. У нее был вкус ила, угасания и гибели; вишневого цвета и летних ночей в Центральном парке. Она обвилась вокруг меня, а бело-серые крылья за ее спиной, расправившись, оказались шире, чем у любой земной птицы. Эти крылья превратились в небо, а перья затмили свет сотен триллионов звезд. Ее зубы впились в мою нижнюю губу; я почувствовал вкус собственной крови. Началось наводнение, поднялся ледяной ветер; его рев и тщетные крики дьяволов стояли в ушах.

Она прошептала: «Не бойся» — и ее рука легла на мой пенис. «Кое-кому необходимо немного выпить, но в такие времена, как сейчас, ему не следует увлекаться».

Тяжело дыша, я открыл глаза, не в силах припомнить, закрывал ли их. Мы лежали на полу скотобойни в самом конце длинного коридора под руинами замка. Это была только одна из ее тайн — все остальное, должно быть, явилось лишь плодом моего воображения, последствием шока при виде такого количества смертей. Шел дождь, красный и липкий, словно кровь. Мне необходимо было выплеснуть возбуждение, и я, обхватив ногами ее смуглые бедра, вошел в нее. Она была устроена иначе, не как остальные женщины, моя увядшая девочка с Вишневого холма; она мучила меня так медленно, что я останусь томим желанием еще на протяжении тысячи лет.

Она сказала, что любит меня.

Это не стало для меня откровением. Сквозь капли крови, крупицы известняка и песка я смотрел в ночное небо, но видел лишь ее крылья, будто они были и раем, и адом, и чем-то еще, что кроется между ними. Я лежал и слушал грубый и резкий хохот ветра…

Иногда я говорю себе, что обойду парк стороной, несмотря на расстояние и неудобство; иногда притворяюсь, будто не хочу встретить ее, сидящую в ожидании у фонтана, но лжец из меня еще менее убедительный, чем пианист. Тем более что она всегда там. Как, например, в прошлую ночь.

Я принес ей свой свитер, подаренный мне на день рождения бывшей подругой, который я никогда не надевал, и она поблагодарила меня. Я сказал: стоит ей попросить — и я принесу все, что необходимо; улыбнувшись, она натянула свитер поверх лохмотьев и ответила, что я очень добр, но ее потребности незначительны.

«Я беспокоюсь о тебе, — произнес я. — Постоянно беспокоюсь, все эти дни».

«Это мило с твоей стороны, — прозвучало в ответ. — Но я сильная, гораздо сильнее, чем может показаться».

Хотел бы я знать, догадывается ли она о моих мыслях и не был ли наш разговор обычной шуткой. Мне нужно было понять, не приняла ли она подарок лишь из чувства жалости ко мне.

Она рассказала мне забавную историю о первой ночи, проведенной в парке, почти за десятилетие до моего рождения. Когда же иссякла потребность в словах, я наклонился к ней, предложив свою шею. Она поблагодарила меня, и я закрыл глаза в ожидании прикосновений ее шершавого языка и укуса острых зубов. Как и всегда, она была нежна, жадно глотая кровь из ранки, время от времени останавливаясь и нашептывая увещания, смысл которых я понимал, не вникая в буквальное значение произносимых слов: я улавливал суть сказанного, и только это имело значение. Когда она закончила, вытерев рот и еще раз поблагодарив меня за свитер, мы, по обыкновению, попрощались, и я остался сидеть в одиночестве, наблюдая за тем, как она ускользает в лабиринте вишневых деревьев, азалий и кустов форсайтий.

Не знаю, как поступлю с этими страницами, — возможно, я никогда не напечатаю их либо напечатаю, а затем спрячу от самого себя. Быть может, вложу эти листы между страницами какой-нибудь книги в библиотеке Нью-Йоркского университета, и пускай кто-нибудь найдет их, — вероятно, так и поступлю. Или помещу их в бутылку из-под вина и брошу с моста Куинсборо, и река отнесет их в море. Наверное, в море полно таких бутылок…

Перевод К. Щекиной

Дженна Блэк

Клыки по найму

С клиентом я встретилась в захудалом неприглядном баре. Я не в восторге от таких мест, но клиенты, договаривающиеся с наемным убийцей, обычно ожидают от него — или в данном случае от нее — чего-то подобного.

Стоило только открыть дверь и шагнуть внутрь, как ноздри мои затрепетали. Здесь все провоняло прокисшим пивом, мерзким потом, дешевым табаком и угробленными жизнями. Даже сегодня, субботним вечером, самым что ни на есть лучшим временем для пивнушек, тут было практически пусто. Конечно, тут тусовалась, гоняя шары на бильярде, компашка байкеров и их потасканных цыпочек, о чем можно было догадаться еще на улице при виде припаркованных возле притона «харлеев». У барной стойки зависла парочка типов, на лбу у которых читалось «неудачник». Оба, похоже, вдрызг пьяные — и явно не от счастливой жизни.

Напомните-ка мне, отчего я выбрала для рандеву именно это место? Ах да. Атмосфера.

Клиента я учуяла через весь зал. В отличие от прочих посетителей сего славного заведения, он пах так, будто принимал душ по крайней мере на этой неделе. В том, что ты вампир, есть свои преимущества, но здесь я с радостью могла бы обойтись без обостренного обоняния.

Мой клиент занял одну из весьма грязных отдельных кабинок. Выглядел он гораздо моложе и слабее, чем я ожидала. Лет ему, казалось, двадцать два — двадцать три. Для встречи он явно приоделся, натянув слишком потертые, явно не естественным путем, джинсы и новехонькую белую футболку, еще хранящую складки от пребывания в упаковке. Готова поспорить, обычно он носит костюмы или по крайней мере шмотки, неопрятность которых тщательно продумана дизайнерами.

Когда он увидел меня, запах изменился, превратившись в изысканный букет для настоящего гурмана: смесь мускусной вони страха с ароматом дорогого одеколона. Без сомнения, если бы он догадался, что я вампир, а не просто заурядный киллер, то с криком кинулся бы вон из зала. Я, конечно, оделась соответственно случаю. Но мне ни к чему, заваливаясь в пивнушку, притворяться обычной девицей. Если бы я не использовала свою способность оставаться незаметной для всех, кроме моего клиента, сейчас бы за мной волочились все присутствующие здесь парни в тщетной надежде на порцию счастья.

Кожаные брючки в обтяжку, сапожки на шпильках и откровенное декольте. Действует безотказно. Мой клиент или, лучше сказать, мой потенциальный клиент, поскольку он еще не нанял меня официально, шумно сглотнул, когда я скользнула за столик напротив него. Не знаю только отчего — от похоти или от страха.

Мило улыбаюсь и протягиваю руку.

— Джемма Йохансон к вашим услугам, — говорю я, и он, как хороший мальчик, отвечает на рукопожатие.

Можно было, конечно, наградить его ледяным взглядом, но я решила, что парнишка и без того достаточно потрясен. Этак еще спугнешь заказчика!

Он откашлялся:

— Привет. Я Джеффри. Ривз.

Приподнимаю брови:

— Я уже догадалась.

Даже в полутьме бара видно, как он вспыхивает, — густой румянец заливает щеки и шею.

— Извини. Я никогда… э-э-э… не делал этого раньше.

Он не шутит?

— Почему бы тебе не рассказать мне о работе? — предлагаю я, понимая, что он, подбираясь к делу, может ходить вокруг да около всю ночь.

Джеффри нервно окидывает взглядом помещение, но никто не обращает на нас внимания. Тогда он перегибается через стол и шепчет:

— Я хочу нанять тебя кое-кого убить.

Мда, мой будущий клиент обладает редким талантом — констатировать очевидное. Я поощряю его жестом: продолжай, мол.

Он облизывает губы и глубоко вздыхает.

— Это мой отчим, — заявляет он, и его передергивает, думаю бессознательно, от отвращения. — Его зовут Росс Блэкбурн, и он — проклятый сукин сын, заслуживающий смерти.

Джеффри изменился до неузнаваемости, гнев, охвативший его, похоронил под собой страх и неуверенность. Руки сжались в кулаки, плечи расправились, а сердце — я слышала — сердито бухало в груди. Нельзя не признать — это привело меня в замешательство. На первый взгляд мальчик выглядел таким мягким и безобидным. А теперь он походил на человека, всерьез размышляющего, а не сделать ли грязную работу самому?

— Лады, — говорю я, нисколько не заботясь о том, заслуживает ли на самом деле смерти Росс Блэкбурн.

Меня не нанимают убивать беспричинно. Я ясно дала понять Майлзу, моему агенту, — или сутенеру, как он со смехом сам себя называет, — что не собираюсь губить невинных свидетелей, случайно оказавшихся не в то время и не в том месте. Вероятно, он поручает такие дела кому-то другому, но я такие заказы не беру.

Джеффри явно удивлен моим легким согласием.

— Тебе… э-э-э… не нужно узнать больше? — Ярость его испарилась так же быстро, как и закипела. Взгляд его сейчас был снова жалким и растерянным, как в первый момент при встрече.

— Мне нужен адрес. И естественно, аванс.

Он снова сглотнул:

— Да. Конечно. — Мальчик подался вперед, извлекая из заднего кармана бумажник. — Когда ты… все сделаешь?

Уверена на все сто, что Майлз объяснил мой модус операнди, то бишь образ действия, когда Джеффри связался с ним. (Как это дитя ухитрилось выйти на Майлза, само по себе интересная история, но я не слишком любопытна.) Но теперь он слишком смущен и взволнован, чтобы помнить, так что я, так и быть, отвечаю, пока он толкает ко мне по столу тонкий конверт.

— В течение двух недель он исчезнет, и его никто больше не увидит. — Проверяю сумму, обозначенную на вложенном в конверт банковском чеке, после чего награждаю Джеффри одним из моих самых мрачных взглядов. — Если убиваешь его ради наследства, придется очень долго ждать, прежде чем его объявят мертвым. Тела никогда не найдут.

Мальчик вздрагивает:

— Плевать на деньги! Я только хочу, чтобы он сдох. — В глазах его блестят слезы, только по щекам еще не катятся.

Обычно я не задаю клиентам лишних вопросов. Уверена, Майлз не поставляет мне невинные жертвы. А поскольку мне все равно нужно питаться, почему бы еще и не получать за это деньги? Но возможно, годы дают о себе знать. Этот парнишка ничуть не похож на моих обычных клиентов, так что могу я, в конце концов, проявить любознательность?!

— Что он натворил? — спрашиваю.

И думаю, Джеффри испытал облегчение, получив возможность выговориться.

— Убил мою мать! — Ярость в голосе мальчика свидетельствовала о том, что горе его все еще свежо. — Он женился на ней ради денег, зная, что она уже больна! А когда рак не прикончил ее достаточно быстро, он ее отравил!

Ясно. Да, это определенно не похоже на обычный случай. Знаю-знаю, я утверждала, что подробностями не интересуюсь, но на сей раз не смогла удержаться, чтобы не разведать еще кое-что.

— А ты сообщил об этом полиции?

Он отмахнулся:

— Все говорят, что она умерла естественной смертью, но я-то знаю! Ей прочили еще пару лет, а спустя шесть месяцев после свадьбы с треклятым засранцем она уже лежала в гробу. И он получил половину ее состояния.

По-моему, рассказ малость подозрительный, особенно в устах горюющего сыночка. Я сунула конверт с чеком в записную книжку, размышляя, а не кончится ли все тем, что я все-таки убью невиновного.

Но тут меня озарило. В моем распоряжении две недели, а я (следует признать) получаю чисто кошачье удовольствие, играя с добычей. Проведя небольшое осторожное расследование, я выясню, действительно ли Росс ускорил уход своей благоверной. И если нет, тогда деликатесом месяца станет сидящий здесь мальчуган. Не в моих привычках убивать клиентов — чего Майлз не одобряет, — но, думаю, я сделаю исключение, если окажется, что Джеффри нанял меня под ложным предлогом. И смерть его мне едва ли припишут.

— Дай мне две недели, — сказала я, вновь обменявшись с субчиком рукопожатием. — Две недели — и тебе не придется больше вспоминать о нем.

После ухода Джеффри я покинула кабинку и присела возле одного из примеченных сразу пьянчуг-неудачников. Типчик оказался столь жалок, что не потребовались бы даже мои сверхъестественные способности к убеждению, только вот торчать в этом кабаке сверх меры мне жутко не хотелось. В тот момент, когда мне удалось привлечь его внимание — а сие оказалось непросто, ибо текила интересовала его куда больше, — я загипнотизировала его. Никто не видел, как я уводила его в грязный сортир, предназначенный и для мужчин, и для женщин. Судя по вкусу, по венам его бежало больше алкоголя, чем крови, и, клянусь, выпив, я и сама почувствовала себя под градусом. Нет, я не убила его. Питаться мне нужно каждую ночь, а убивать достаточно раз в пару недель, для подзарядки, так сказать, душевного аккумулятора. Без этого мое тело быстро одряхлеет и умрет, так что мой род занятий приходится весьма кстати.

После ухода и короткого мрачного перерыва на сон я решила отправиться в первый поход к дому предполагаемой жертвы. Давно уже перевалило за полночь, так что дело должно было ограничиться лишь проездом мимо на машине, просто ради знакомства с окрестностями. Но когда я добралась туда, то с удивлением обнаружила свет во всех окнах.

Припарковав автомобиль (намеренно неброскую коричневую «камри») на обочине, я огляделась.

Отличный, надо сказать, район, типичный пример зажиточных пригородов Америки. Дома стояли на акровых, по моим прикидкам, участках, многие прятались за щедрой растительностью передних дворов. Богато, но не сверхбогато, если понимаете, что я имею в виду. И именно дома, а не особняки. Я нахмурилась, размышляя, мог ли некто, живущий здесь, настолько нуждаться в средствах, чтобы склонить женщину к замужеству, а потом убить ее. Мне отчего-то так не казалось, но деньги зачастую заставляют людей вести себя по-идиотски.

Начался дождь — теплый летний ливень, он мог длиться пять минут или пять часов. И я приняла импульсивное решение встретиться с моей будущей добычей немедленно.

Конечно, я не собиралась нырять под ливень в моих дорогущих кожаных брюках. К счастью, на заднем сиденье у меня всегда валяется рюкзачок со сменной одеждой. Она необходима, когда моя трапеза оказывается не столь… аккуратна, как следовало бы.

Улица была пустынна, все, кто в здравом уме, храпели сейчас в своих постелях, так что я без стеснения переоделась в джинсы и футболку. Футболку, кстати, в качестве прикола подарил Майлз — белую, с жирной черной надписью «Укуси меня» поперек груди.

Я распахнула дверцу и шагнула под дождь. И промокла насквозь раньше, чем дверца машины захлопнулась за мной. К счастью, ночь выдалась исключительно теплая.

Шлепая по лужам, я двинулась по подъездной дорожке к жилищу Блэкбурна, кидая взгляды на освещенные окна, но дичь свою не заметила. Неужто облом и я вся вымокла лишь для того, чтобы удостовериться, что Росса нет дома? Ткнув пальцем в кнопку дверного звонка, я укрылась под козырьком крыльца и принялась выжимать волосы. Тут лампочка на веранде вспыхнула, явив мне то, что было вполне предсказуемо, — белая футболка стала под дождем совершенно прозрачной. Кружевной лифчик тоже не скрывал моих достоинств. Меня нельзя назвать большой скромницей, но при звуке приближающихся шагов я скрестила руки на груди. Это увеличивало мои шансы сойти за беспомощную дамочку в бедственном положении, какую я и изображала в данный момент. Даже немного сгорбилась, словно замерзла.

Дверь открылась, и я увидела Росса Блэкбурна.

Первое впечатление было таким — он слишком молод для женитьбы на женщине достаточно старой, чтобы быть матерью Джеффри. Лет тридцать, не больше. Второе впечатление… вот это да! Если бы я подыскивала себе юного любовничка, то сейчас бы стирала с подбородка бегущую изо рта слюну от вожделения. Взгляд, которым меня удостоили, — пристальный, медленный, сверху вниз, в сопровождении нахмуренных бровей и надменного фырканья — свидетельствовал о том, что я подобного впечатления не произвела. Я развела руки — словно для того, чтобы убрать с глаз мокрые волосы. Однако приходится признать, он даже не взглянул на мою грудь, чем слегка оскорбил меня.

— Да? — пригласил он меня к объяснению, поскольку я слишком долго стояла с разинутым ртом.

— Моя машина сломалась, — сказала я, хлопая ресницами. — Можно воспользоваться вашим телефоном, чтобы вызвать эвакуатор?

Фокус с ресницами тоже провалился.

— А по мобильному? — поинтересовался, приподняв бровь, Блэкбурн.

Вот зараза! Беспомощная, промокшая, сексуальная женщина в поздний час стоит у него на пороге, а он и не собирается приглашать ее в дом. Ладно, пускай на улице и не холодно, но дело в принципе!

— Забыла дома, — бормочу я досадливо. — Видите ли, здесь только в вашем доме горит свет. Извините за беспокойство, но, если позволите мне быстренько позвонить, я тотчас перестану докучать вам.

Линия его губ искривлена недовольством, но он отступает, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы впустить меня. Произнесенное вслух приглашение гораздо лучше, но его я, кажется, не дождусь. Стискиваю зубы и, с болью преодолевая невидимое сопротивление, переступаю через порог. Немого разрешения достаточно, чтобы вампир вошел в дом, но, чтобы вход был легким, этого маловато. К счастью, либо я оказалась неплохой актрисой, чтобы скрыть свое затруднение, либо он просто не заметил, каких усилий потребовал от меня один шаг.

— Ждите здесь, — велел он, и мне тут же захотелось дать ему пинка. Да кто он такой, чтобы мне приказывать?! Я ему не наемный работник! Тут в моей голове мелькнула мысль о пай-мальчике Джеффри, и я невольно улыбнулась. В каком-то смысле я ведь действительно наемный работник.

Блэкбурн отсутствовал недолго. Не дав мне даже возможности осмотреться, он появился из (по моим предположениям) ванной комнаты, неся пушистое белое полотенце. Только сейчас до меня дошло, как прелестна обитая светлыми дубовыми планками прихожая и что с меня, мокрой, капает на лежащий у дверей половичок.

Полотенце я беру с искренней благодарностью. И не могу винить Росса за то, что он не позволил мне испортить великолепную обстановку.

— Спасибо, — говорю я, вытирая голову.

— Без мобильного телефона и без зонтика, — бормочет он. — Плоховато вы подготовились к вечерней прогулке.

Бросаю на него взгляд из-под челки, искренне не понимая, издевается он или добродушно подшучивает. Обычно я лучше разбираюсь в людях.

— А еще я не прихватила запасную машину, фен и презервативы, — саркастически докладываю я. — Я плохо подготовилась ко всему, за исключением тихого вечера дома.

В первый раз за все время в его глазах мелькнула искорка все же имеющегося у него чувства юмора. А глаза его, надо заметить, такого дымчато-серого оттенка, который надо казаться голубым, если мистер Блэкбурн наденет синюю рубашку… Мммням.

— Машины или фена я предоставить вам не в состоянии, но если потребуются презервативы — только попросите.

Шутка сорвалась с губ, сложившихся сейчас в слабую, но воистину сексуальную улыбку. Хотя, судя по моим наблюдениям, он так и не удостоил вниманием зрелище, предоставленное мокрой футболкой.

Я набросила полотенце на плечи и уставилась на мужчину, пытаясь определить, что же у него все-таки на уме. Заметила золотой ободок на безымянном пальце Росса. Спросить Джеффри, давно ли умерла его мать, я не удосужилась, хотя горе мальчишки было столь свежим… Примечательно, однако, что Блэкбурн так и не снял обручального кольца. Если он женился и убил ради денег, логично было бы расстаться с колечком, тем паче в уединении собственного дома.

Он поймал мой взгляд, и улыбка исчезла.

— Пожалуйста, простите мои… манеры. Месяц назад скончалась моя жена, и я еще не пришел в себя.

— Ох! — притворно удивилась я. — Мне так жаль! — Я потянулась к нему, коснулась руки — жест, так сказать, женского сострадания.

Выглядел он грустным, как и приличествует случаю, но шуточку о презервативах иначе как флиртом не назовешь, так ведь? Конечно, некоторые мужчины заигрывают чисто инстинктивно. И это может ничего не значить.

— Спасибо. — Он осторожно освободил руку. — Телефон там.

Я стащила промокшие кеды, оставив их на коврике у двери, и босиком прошлепала за Блэкбурном через столовую на кухню. Он указал на телефон на стене, а сам уселся прямо на стол напротив меня, невозмутимо и внимательно наблюдая, как я набираю номер.

— Неприятности с машиной для вас, должно быть, не редкость, — заметил он.

Я нахмурилась, слушая гудки в трубке.

— Почему вы так решили? — Впрочем, едва слова сорвались с уст, я поняла свою оплошность и уже знала его ответ.

— Вы отлично помните номер эвакуатора.

Я печально усмехнулась. Что-то мистер Росс Блэкбурн чересчур взбудоражил меня. Гормоны и способность соображать плохо уживаются друг с другом.

— Моя машина — дерьмо, — признала я. — Извините за мой французский.

Наконец-то Майлз ответил — своим обычным бесцеремонным:

— Ну?

— Привет, — говорю. — Это Джемма Йохансон. Мне нужен эвакуатор к… — бросаю взгляд на Блэкбурна, и он сообщает мне адрес, который я послушно повторяю.

— А что так? — интересуется Майлз.

Он привык к подобным звонкам, хотя обычно я заранее предупреждаю его, что буду звонить и какова его роль.

— Сколько на это потребуется времени?

— А сколько ты хочешь, чтобы потребовалось? — хихикает он.

— Час?! — с ужасом охаю я, и Майлз фыркает, наслаждаясь спектаклем. — Уже за полночь, я застряла в чужом доме. Нельзя ли как-нибудь побыстрее?

— Час, да? Полагаю, некто вскорости умрет с улыбкой на устах?

Я удрученно вздыхаю, мысленно проклиная чувство юмора Майлза. Впрочем, и мое, кажется, не лучше.

— Ну ладно, — как бы смиряюсь я. — Но я не собираюсь досаждать хозяину целый час.

Очередной смешок:

— Уверен, ты вполне на это способна.

— Придется ждать снаружи, на крыльце. Под дождем. Так что, если эвакуатор появится поскорее, буду весьма благодарна.

Я была актрисой еще в те далекие времена, когда под этим словом часто подразумевалось нечто совершенно иное. Однако сейчас моего актерского мастерства хватило ровно настолько, чтобы не расхохотаться в ответ на намеки Майлза.

Вешаю трубку, пока тот не отпустил очередную остроту. Все прошло удачно, но я не уверена, что смогу вечно скрывать накатившее на меня веселье.

А Блэкбурн все наблюдает за мной со странной полуулыбкой на губах и огоньками в глазах, как будто слышит обе части разговора. Хотя я уверена, речь Майлза была для этого недостаточно громкой. А полуулыбка хозяина дома тем временем становится полноценной улыбкой.

— Думаю, вы полагаете, что меня захлестнет чувство вины и я ни за что не заставлю вас ждать на крыльце свой буксир?

Хм, да. Если он собирается выставить женщину за дверь во тьму и под ливень, тогда мне придется поиграть с едой дольше обычного. А игры мои отнюдь не забавны.

— Что ж, мистер?…

— Блэкбурн, — любезно представляется он.

Что? И никакого предложения обращаться к нему по имени? Женоубийца или нет, но он тот еще типчик.

— Что ж, мистер Блэкбург, — начинаю я заново, явственно слыша раздражение в собственном голосе, — едва ли я стану рассказывать всем о вашем добросердечии и великодушии, если вы и впрямь выгоните меня на улицу. Однако здесь ваш дом, и вы вправе поступать как пожелаете. — Награждаю его вызывающим взглядом — пусть только посмеет повести себя не как джентльмен.

Невероятно — он посмел! Еще и благодарит…

— Рад, что вы все понимаете. Я как раз укладывался. — Он зевает, хотя, держу пари, устал он не больше меня, другими словами, совсем не устал. — Обычно я не выставляю симпатичных женщин на холод, но завтра мне очень рано вставать. Однако там, на веранде, найдется кресло-качалка, и, уверяю вас, оно весьма удобное. Не хотите ли чашечку кофе, чтобы скрасить ожидание? Надеюсь, мои глаза не слипнутся, пока я буду его варить.

У меня создалось четкое впечатление, что он надо мной издевается, хотя внешне это никак не проявлялось. Может, въехать ему кулаком по зубам? Или убить его прямо здесь и сейчас? Но быстрой смерти он явно не заслуживал.

— Простите, что отвергаю столь щедрое предложение, — я фыркаю, дабы не осталось ни малейших сомнений насчет сарказма фразы, — но, пожалуй, обойдусь без кофе. Вы и так из-за меня слишком долго откладывали погружение в сладостный сон.

Я резко развернулась и вышла из кухни. Шагов за спиной слышно не было, но я знала, что Блэкбурн провожает меня до дверей. Чтобы дать пинка, полагаю. Ублюдок.

Надеюсь, пар не валил у меня из ушей, когда я нагнулась, чтобы натянуть мокрую обувь.

— Встреча с вами доставила мне истинное наслаждение, мистер Блэкбурн, — заявила я.

— Мне также, — вежливо ответил он.

Обернуться я не рискнула — рванула ручку и шагнула наружу. От злости у меня вылезли клыки. Обычно они вырастают не столь быстро, но ни от чего так не закипает кровь, как от скверных поступков интересного мужика. Образец мужской красоты, можно сказать, а такая дрянь.

Дверь за мной закрылась — попрощаться Блэкбурн не удосужился, — а секунду спустя лампочка над крыльцом потухла. Кулаки мои сами собой сжались. Засранец не только вытолкал меня из дома посреди ночи, он даже не оставил мне света!

Подавив страстное желание снести дверь с петель и вонзить клыки в горло подлеца Росса Блэкбурна, я бухнулась в кресло-качалку и приготовилась час поджидать мифический эвакуатор — не хочется разрушать легенду, если вдруг у Блэкбурна от стыда случится бессонница. Но не просидела я и десяти минут, как огни в доме погасли один за другим.

Вампиру так просто поддаться тоске и апатии под бременем проносящихся лет и даже веков. Тем из нас, кто разменял не одно столетие, но все еще продолжает наслаждаться жизнью, удается этого избежать, потому что они продолжают учиться, расти и изменяться. Вот почему за последний десяток лет я стала знатоком Интернета. К тому же при моей работе это необходимо.

Остаток своего «дня» (то есть остаток ночи) я провела, разыскивая всю доступную информацию о Россе Блэкбурне. Некоторые мои методы не являются легальными. С помощью хитростей и творческого вымысла (который также известен под словом «ложь») я получила доступ к массе баз данных, предназначенных только для правоохранительных органов. Пользовалась я этими ресурсами немилосердно и — поскольку некоторые из них действительно обходятся в кругленькую сумму — безрассудно.

В ходе расследования выяснилось, что состояние миссис Блэкбурн составляло примерно миллион долларов, включая стоимость дома. С одной стороны, немало. С другой — Блэкбурн получил только половину. Если он стремился жениться на обеспеченной дамочке с целью убийства, то мог бы подыскать кого-нибудь побогаче. При его внешности женщины должны буквально драться за право назвать милашку Росса мужем. Впрочем, кажется, Блэкбурн не таков, чтобы удовлетвориться столь незначительной ролью.

Но по-настоящему меня убедило, что Блэкбурн не гнался за деньгами, то, что сам он «стоил» раз в десять больше. Черт, да этот район для него все равно что трущобы. Спорю, ни Джеффри, ни покойная миссис Блэкбурн понятия не имели, каково состояние Росса. Конечно, деньги лишь один из возможных мотивов убийства, но, даже еще не очень хорошо изучив красавчика, я нисколько не сомневаюсь, что на убийство жены он вполне способен. А кончина миссис Блэкбурн выглядит внезапной, и не то чтобы необъяснимой, но — необъясненной. По результатам вскрытия, на котором настоял Джеффри, причиной смерти явились осложнения после химиотерапии. Для меня лично это звучит как: «А черт его знает».

Полиция покорно рассмотрела заявление Джеффри, считающего, что его мать была убита, но дело закрыли из-за отсутствия улик. К счастью, я обладаю некоторыми средствами — и некоторыми способностями, — отсутствующими у полицейских. Настрадавшись от поведения Росса Блэкбурна, я с радостью прикончу его, убийца он или нет. Но если убийца — удовольствия я получу гораздо больше.

Выспавшись днем, отдохнув и успокоившись, я вернулась к Блэкбурну со свеженьким букетом предлогов. Но все окна дома были темны. Ну и наглец этот парень — его нет дома, когда я так хочу, чтобы он там был! Припарковавшись, я принялась размышлять, подождать, или свалить и вернуться позже, или провести разведку в отсутствие хозяина, но тут на подъездную дорожку свернул черный «БМВ». Свет фар упал на выставленное во дворе объявление: «ПРОДАЕТСЯ». Так, либо я вчера была жутко невнимательной, либо Блэкбурн решил продать дом только сегодня. Интересненько.

Подождав минут десять, пока Росс зажжет свет, я выскользнула из машины и зашагала к дверям. Лучше Блэкбурну не знать, что на сегодня у меня намечена новая роль — частного детектива.

Отвечать на звонок он не спешил. Я, конечно, разозлилась. Мне просто хотелось позлиться. Но когда дверь распахнулась, я почти забыла, из-за чего, собственно, злилась.

Мне отчасти удалось убедить себя, что на самом деле он не столь и хорош, как мне показалось прошлой ночью. Но он таки был великолепен! Густые черные волосы, влажные после душа — вот почему он задержался, — запах дорогого мыла и мятной зубной пасты. Рубаха расстегнута, ноги босы — сомневаюсь, может ли мужчина выглядеть сексуальнее.

Однако скверный характер никуда не делся. Он не сказал ни слова, лишь смотрел на меня, приподняв брови и чуть усмехаясь. Я подождала немного, давая ему возможность хотя бы поздороваться, но, конечно, не дождалась.

— Помните меня? — спросила я, боюсь, довольно глупо.

— Естественно. Где уж забыть? — Он ухмыльнулся шире.

— Можно войти? — поинтересовалась я с улыбкой, которой полагалось быть любезной. Сомневаюсь, впрочем, что мне это удалась.

— А что вы сделаете, если я скажу «нет»? — ответил он, и у меня в голове мелькнула безумная мысль: «Росс меня раскусил».

Но нет, это действительно безумие. Обычные люди даже не верят в вампиров, а уж тем более не предполагают, что один из них окажется перед их дверью.

— Сделаю? Наверное, что-нибудь весьма ребячливое — например, буду трезвонить в звонок четыре часа кряду. Или разбросаю по двору туалетную бумагу, или еще что-нибудь — а почему бы и нет, среди прочего?

— Что ж, тогда, конечно, входите.

Он отступил на шаг, поманив заодно меня пальцем. Чертовски избитый жест, но я воздержалась от замечаний. И хотя приглашение я получила, пространства для входа он оставил мне ровно столько, чтобы я могла лишь протиснуться. Между ним и дверью. Он держался так близко, что я ощущала себя неуютно, и не собирался сдвигаться с места, даже когда я переступила порог.

Пока он не закрыл за мной дверь, я ничего не замечала. А потом… Запах, замаскированный ментолом зубной пасты. Слабый запах крови.

Паника охватила меня, заставив сердце бешено колотиться. Если я учуяла кровь в его дыхании, значит, я заперта в доме отнюдь не с беспомощным человеком. И значит, Джеффри не ошибся: Росс Блэкбурн — убийца (чья бы корова мычала…).

Я вдыхаю поглубже, пытаясь успокоиться. Он, несомненно, почуял мой страх, и, если еще не вычислил, кто я, причина этого страха ему непонятна.

Так вычислил ли он? Почувствовал ли кровь в моем дыхании вчера ночью? Заметил, как я замешкалась, переступая порог?

Все эти мысли лихорадочно промелькнули в моей голове за те полсекунды, пока он закрывал дверь, а потом Росс вихрем налетел на меня. Не успев увернуться, я оказалась прижатой лицом к стене. Руки, кстати, мне выкрутили так больно, что я даже вскрикнула.

Вся моя сила вампира — и немалая, надо сказать, — оказалась бесполезна. Росс Блэкбурн был элементарно крупнее и сильнее меня, и то, что я — вампир, ничего не меняло. Проклятие!

Впрочем, его грубость возымела один позитивный, хотя, наверное, и парадоксальный, эффект: мой страх исчез, сменившись яростью. Я прекратила сопротивляться, хотя далось это нелегко.

— Я думала, ты просто засранец, — с трудом выдохнула я. — А вот что ты еще и псих — не догадывалась.

Блэкбурн навалился на меня всем телом, еще сильнее прижав к стене, и хмыкнул прямо в ухо:

— Весьма храбрые слова для одинокой женщины, запертой в доме наедине с враждебно настроенным безумцем.

Нос его скользнул вдоль моей шеи, вдыхая запахи. Будет чертовски погано, если Росс укусит, но, знаю, укус меня не убьет. Чего я не знаю, так это способен ли он определить по вкусу, что я не человек. Я специально прикусываю губу — достаточно сильно, так что выступает немного крови. Не слишком разумный поступок, наверное, но пути назад уже нет. Слизываю каплю языком и смакую ее во рту, пытаясь определить, тяну ли я на человека. Вроде бы да, но, возможно, собственная кровь мне слишком знакома.

— Жду остроумного ответа, — напомнил о себе Блэкбурн, завернув мою руку еще выше.

Я зашипела от резкой боли. Красавчик Росс, должно быть, не был законченным садистом, так как перестал давить на руку.

— Я гораздо остроумнее, когда мое лицо не размазано по стене, — прохрипела я, размышляя, почему он до сих пор не укусил меня.

Он тихо рассмеялся, и на этот раз вдоль моей сонной артерии пробежал не нос, а его язык! Ощущение мерзкое, липкое, но жутко эротичное. Я попыталась убедить себя, что это всё вампирские фокусы, мы мастаки управлять сознанием. Правда, сознанием людей, а не других вампиров.

— Говори, зачем ты здесь, — приказал он. — Если ответ мне понравится, я, может, и отпущу тебя.

Какая жалость, прошелестело у меня в голове, и я ужаснулась собственным мыслям. Ситуация-то совсем не сексуальная!

— Ты убил свою жену? — неожиданно выпалила я.

Вот и окончена игра в тонкого, искушенного частного сыщика.

— Так вот почему ты тут? — скептически протянул он. — Выяснить, убил ли я жену?

Я попыталась кивнуть, что оказалось довольно трудно в моем нынешнем положении, так что пришлось просто пробормотать: «Да».

— И что ты собиралась сделать, удостоверившись, что это так?

Я решила, что «Убить тебя» не самый лучший ответ.

— Вызвать полицию, — заявила я.

Он фыркнул:

— Правдоподобно. Только вот отчего твоя «служба эвакуации» спросила, с улыбкой ли на лице я умру?

Упс! Я и забыла, что, с его обостренными чувствами, он слышал обе части моего разговора с Майлзом. Неудивительно, что после этого Блэкбурн не позволил мне торчать в доме. Я нахмурилась. Почему он не убил меня — или, по крайней мере, не попытался убить — еще вчера?

— Если собираешься расправиться со мной, то приступай, — сказала я.

Положение мое ничуть не изменилось, следовательно, надо внушить ему, что можно и ослабить хватку. Если он укусит меня, возможно, удастся усыпить его ложным ощущением безопасности.

— Заманчиво, — пробормотал он, царапнув мою кожу своими зубами. Зубами, а не клыками. — Но мне хотелось бы узнать больше. Тебя нанял Джеффри?

Иногда, по независящим от меня причинам (например, из-за потребности питаться), мне приходилось сознательно загонять совесть куда подальше. Однако окончательно я ее не утратила. Я не желала смерти Джеффри, тем более что насчет Роса Блэкбурна он оказался абсолютно прав.

— Кто? — переспросила я, надеясь, что в моем голосе прозвучало искреннее неведение.

— Я понимаю, смерть матери очень расстроила его, — проигнорировал мой спектакль Блэкбурн. — И я его не виню. Элизабет не заслуживала столь безвременной кончины, но у рака, к несчастью, было другое мнение. Для мальчика же лучше, что не пришлось много месяцев подряд наблюдать ее страдания.

— Значит, ты сознаешься в убийстве?

Он пожал плечами (я это почувствовала).

— Не знаю, много ли пользы в моем признании, но если хочешь — да, я убил Элизабет. По ее просьбе, должен добавить. Она уже начала угасать. А теперь скажи: тебя нанял Джеффри?

— Не знаю никого с таким именем. — Лгунья из меня хоть куда, но едва ли мне удастся переубедить Блэкбурна. У него, очевидно, имеются веские причины считать моим нанимателем именно своего пасынка. Но у меня все-таки есть профессиональная гордость, и я не выдаю клиентов. Надо еще разок попробовать отвлечь его. — Откуда тебе известно, что сказал по телефону мой собеседник? — спросила я. — Он говорил не столь громко, чтобы его было слышно через всю комнату.

К моему удивлению, Блэкбурн расхохотался и перестал напирать на меня, хотя держался все еще неуютно-близко, опираясь ладонями о стену по обе стороны от моей головы. Я медленно повернулась, чтобы взглянуть в эти его дымчатые глаза. Росс усмехался, не делая попытки спрятать выступающие клыки.

— Тебе все еще кажется, что я не раскусил тебя? — спросил он. — Я думал, до тебя доходит быстрее. Если ты учуяла кровь сквозь запах моей зубной пасты, почему ты решила, что я не могу этого, невзирая на виски, — или чем ты там пыталась замаскировать аромат?

Мда, где уж тут убаюкать его ложным чувством безопасности. Ну что за невезуха! Как меня угораздило заключить контракт на убийство того, кто оказался вампиром посильнее меня?

Я вздохнула и скрестила бы руки на груди, если бы не его бесцеремонное вторжение в мое личное пространство.

— Ничего я не пыталась маскировать. Парень, из которого я пила, был пьян в стельку. Итак, ты знаешь, кто я, я знаю, кто ты. Что нам в таком случае делать?

— Вместе отведать кровушки Джеффри.

Я открыла рот, намереваясь повторить, что не знаю никакого Джеффри, но Блэкбурн быстро заткнул его — поцелуем. Секунду я тщетно сопротивлялась, а потом обмякла, бездействуя. Прикосновение его губ и языка вселяло донельзя греховные мысли, но я не собиралась поддаваться похотливым желаниям. Будь прокляты гормоны, но он не выйдет сухим из воды только потому, что он такой сексуальный молодчик.

Блэкбурну скоро наскучила моя пассивность, он отстранился и подмигнул мне, прекрасно понимая, что возбуждает меня. Да, похоже, даже многовековой опыт не избавил меня от тяги к плохим парням.

— Я не собираюсь убивать Джеффри, — сказал мне Росс. — Он возненавидел меня с первой же встречи, и, хотя он планировал с твоей помощью расправиться со мной, я не держу на него зла. Горе сводит людей с ума.

— Хорошо, значит, ты не собираешься убивать Джеффри. А как насчет меня?

Он вновь ухмыльнулся — совершенно по-волчьи.

— Я скорее трахну тебя, чем убью.

Честно говоря, и я бы предпочла такой вариант. Но поскольку упомянутые варианты не были, к сожалению, взаимоисключающими, я оскалила клыки, приготовившись к бою.

— Только попробуй, и утратишь кое-какие части тела.

Он приподнял брови:

— Я не имел в виду, что собираюсь взять тебя силой. — И красавчик Росс опустил руки, не преграждая мне больше путь.

Я бросила взгляд на маняще-близкую дверь.

— Я не слишком мстителен. — Блэкбурн отступил еще на шаг. — Я не убью Джеффри, потому что у него была веская причина нанять тебя. Я просто исчезну из его жизни, чтобы он снова не поддался искушению. И тебя не убью, потому что ты удосужилась задуматься и спросить, действительно ли я убил жену, прежде чем завершить исполнение контракта. Значит, отпуская тебя, я не выпущу в мир неразборчивого убийцу.

Я нахмурилась:

— А кого выпущу в мир я, отпустив тебя?

Теперь он пересек фойе и прислонился к противоположной стене. Бросаться на него сейчас было бессмысленно, и моя готовность драться до последнего (или дать деру) угасла. Я осталась на месте.

— Мы с Элизабет встретились в хосписе, работая там волонтерами, — сказал он с горечью, как-то криво усмехнувшись. — Теперь ты догадываешься, как я удовлетворяю свои потребности?

Я тоже скривилась:

— Ты питаешься беспомощными, невинными жертвами.

— Нет, я питаюсь умирающими, страдающими жертвами. Особенно теми страдающими, которые предпочли бы не страдать больше.

Я поразмышляла немного, но так и не определилась, что думаю по этому поводу. Вероятно, это ненамного хуже того, что делаю я…

— А как насчет Элизабет?

Поразительно — искреннее горе исказило на миг его лицо.

— У Элизабет был рак яичников. Ее оперировали, вырезав все, что можно, потом началась химиотерапия. При химиотерапии нередки мучительные побочные эффекты, и Элизабет, кажется, не избегла ни одного из них. В будущем ее ждали только боль, новые операции и тягостная жизнь в больничной палате. Элизабет любила меня, а мне она нравилась настолько, что я захотел сделать ее немного счастливее перед смертью. Потому и женился на ней вскоре после постановки диагноза, заботился о ней и в заключение облегчил ей уход, когда она была к этому готова.

Я скептически глянула на него:

— И убедил ее оставить тебе половину состояния.

Он отмахнулся:

— Так решила она, я ничего не знал. А если бы знал, то переубедил бы ее. Мне не нужны деньги, и ни к чему давать Джеффри дополнительный повод ненавидеть меня.

Считайте меня старой размазней, но я поверила ему. В основном из-за того, что он мог бы сделать со мной за это время много весьма скверного, а не сделал. Надеюсь, хотя наверняка и не уверена, на это решение не повлияло мое отчаянное желание его.

— Значит, ты, как ни крути, славный парень, а?

— Вроде того. Так что, ты уходишь или остаешься? Потому что если остаешься, уверен, нам удастся найти местечко поуютнее прихожей.

Блеск в его глазах сказал мне, какое, собственно, местечко он имеет в виду. Вожделение охватило меня, хотя, наверное, спать с предполагаемой жертвой не слишком профессионально.

Тут мне кое-что пришло на ум, и я улыбнулась.

Глаза Блэкбурна расширились.

— Поистине злобная улыбочка. Смею ли я спросить, о чем ты думаешь?

— Ты сказал, что планируешь исчезнуть из жизни Джеффри.

Он заморгал, растерявшись от моей нелогичности, и наконец ответил с опаской:

— Да.

— А не соблаговолишь ли ты устроить свое исчезновение в течение двух ближайших недель?

Он наклонил голову, озадаченно хмурясь:

— А можно спросить зачем?

— Я пообещала Джеффри, что ты исчезнешь и тебя никто никогда больше не увидит. И тело твое не найдут. Фактически я не говорила, что именно убью тебя.

Блэкбурн от души рассмеялся:

— Значит, ты заявишь, что «позаботилась» обо мне, и возьмешь денежки с Джеффри.

— Я получу деньги, Джеффри удовлетворит жажду мести, и никому не придется умирать. Можно ли желать чего-то еще?

Он больше не стоял, подпирая стену. Он шагал ко мне во всей своей хищной красе. И дверь больше не казалась манящей — ни в малейшей степени.

— О, я могу придумать, чего еще пожелать, — пробормотал он, заняв прежнюю позицию — вплотную ко мне.

— А с чего ты решил, что я исполню твои желания? — поинтересовалась я. — Прошлой ночью ты вел себя как засранец, да и сегодня был невыносим!

От его кривой ухмылочки мое либидо заплясало джигу.

— А ты бы была сама любезность и доброжелательность, обнаружив на собственном пороге незнакомого вампира? К тому же, как выяснилось, намеревающегося прикончить тебя?

Что ж, придется признаться.

— Я так и не поняла, почему ты отпустил меня вчера.

Он пожал плечами:

— Я счел тебя соблазнительной. И знал, что ты вернешься.

Самоуверенный ублюдок!

— И получил бы по заслугам, если бы я воткнула в тебя кол, едва ты открыл дверь, — буркнула я.

Он прижался ко мне, давая в полной мере ощутить свой собственный… гм… кол. Видимо, смертельные угрозы его возбуждают.

— Если ты находишь меня жутко непривлекательным, то всегда можешь уйти, — разрешил он. — Я не попытаюсь остановить тебя. И даже исчезну в срок, чтобы ты получила причитающееся тебе по контракту.

Я многозначительно посмотрела на его кольцо, не делая, впрочем, попытки освободиться.

— Ты разве не в трауре?

Печаль скользнула по лицу Росса.

— Потеряв Элизабет, я потерял дорогого друга. Но не любимую. Если мы займемся исследованием нашего взаимного влечения, я не сочту это изменой ее памяти.

Я исчерпала все способы поддеть его. И честно говоря, иметь любовника-вампира весьма полезно. Особенно такого горячего — и относительно порядочного (если данный термин вообще применим к вампиру), — как Росс Блэкбурн.

— Хорошо, — сказала я. — Проведем пробное испытание. Он так самодовольно ухмыльнулся, что, если бы он не был столь чертовски сексуален, это взбесило бы меня. Запустив пальцы в густые черные волосы Росса, я притянула его к себе. И поверьте, ухмылка его почила быстрой и славной смертью.

Перевод В. Двининой

Дженна Маклейн

Праведники

Замок Тара, Ирландия, 1675

Опершись руками о край огромного дубового стола, могучий воин застыл в тяжелых раздумьях, склонившись над развернутой перед ним картой. Мерцающий огонь в камине словно забавлялся игрой света и тени на его статной фигуре, то выделяя рельеф мощных грудных мышц, то нарочито заостряя и без того резко очерченные черты его лица. Она затаила дыхание, когда он небрежным движением руки убрал за ухо непослушную прядь волос. Как бы ей хотелось сейчас провести ладонью по этим мягким локонам, которые, струясь между ее пальцами, чудесным образом переливались бы в разные оттенки, от черного и темно-каштанового до почти белесого с чуть заметным медным отливом! Он выглядел так молодо этим вечером, а ведь целые столетия прошли с тех пор, как он впервые появился на свет! С виду ему никак нельзя было дать больше двадцати пяти, и только по уверенному взгляду и острому уму, который всегда слышался в его речах, можно было догадаться о его истинном возрасте.

— Морриган! Если уж тебе так непременно нужно быть сейчас здесь, то, по крайней мере, не прячься от меня по темным углам!

Послышался легкий вздох, и богиня шагнула в освещенную часть комнаты.

— Добрый вечер, любовь моя!

Он раздраженно поднял на нее свои черные как смоль глаза:

— Не называй меня так!

Словно теплая волна обдала ее изнутри, когда она, приближаясь, перехватила его жадный взгляд, брошенный им на крутой изгиб ее плавно покачивающихся при ходьбе бедер.

— Какие грубые слова исходят из уст, из которых я прежде не слыхала ничего, кроме нежных признаний!

Он грубо схватил ее за запястье, когда она протянула ладонь к его щеке.

— Все мои нежные чувства к тебе умерли, когда ты предательски погубила меня!

Она возмущенно покачала головой:

— Только не делай вид, будто ты сам не виноват в своем прошлом падении!

— Ты обманула меня! — огрызнулся он.

— А ты предал меня, — напомнила она ему в ответ. — И все же согласись: это я сделала тебя королем!

Он тут же отпустил ее и, отвернувшись, снова склонился над своей картой:

— Меня уже стал немного утомлять этот спор, Морриган. Я бы не хотел начинать все сначала…

Она кивнула:

— Вот и прекрасно. Я пришла вовсе не затем, чтобы пререкаться.

— Тогда зачем же?

— Твои вампиры продолжают убивать моих людей даже после того, как ты запретил им это делать.

— Мои вампиры?! Не забывай, это твои создания! Почему это, когда они начинают вести себя как-то не так, то сразу становятся моими вампирами?

— Потому что ты король! Раз ты установил законы, ты должен заставить их следовать им!

Он растерянно провел рукой над бескрайней картой:

— Я управляю сразу двумя королевствами, Морриган. Мои владения простираются на большую часть известного мира. Я не могу быть сразу везде. Я ведь не Господь Бог!

— Человек, и не считает себя Богом! Это что-то новое! — рассмеялась она. — Можно дать тебе один совет?

Он заскрежетал зубами от злости, но все же кивнул.

— Созданным мною порождениям мрака некого бояться — это-то и делает их излишне смелыми. Однако мы можем противопоставить им нечто, что наведет на них страху не меньше, чем на людей Белая Охота в лунную ночь!

— И что же может вселить такой страх в бессмертных?

— Я хотела бы, чтобы ты учредил две группы карателей: одну здесь, на Западе, а другую на Востоке. Они одновременно были бы судьями, присяжными и палачами для наших отбившихся от рук вампиров. Сделай так, чтобы эти группы могли свободно перемещаться по миру, а в своих полномочиях не уступали бы королям и регентам! Так, чтобы они подчинялись только тебе!

Он ненадолго задумался:

— И надо полагать, у тебя уже есть кто-то на примете для этих достойных Геракла подвигов?

Она взглянула на развернутую карту и постучала изящным ноготком по городу Вене:

— У короля Восточных земель есть трое воинов, которые великолепно подошли бы нам, но он держит их в столице в качестве своей личной гвардии. Я хотела бы, чтобы они свободно разъезжали по его владениям и беспощадно карали там всех вампиров, что не желают подчиняться нашим законам!

— Дрейк наверняка не захочет отпустить их от себя.

Она удивленно выгнула черную бровь:

— Ты Верховный Король, а он твой вассал! Заставь его сделать это!

— Ты что, действительно думаешь, что какие-то три вампира смогут держать под контролем все население королевства?

Она рассмеялась:

— А ведь ты уже давно живешь в мире людей, любовь моя! Людьми управляют слова, записанные в книгах. Они готовы следовать законам богов вопреки всем своим основным инстинктам, потому что боятся наказания в мире, куда попадут сразу после смерти.

— Но ведь ты создала вампиров почти бессмертными. У них совсем нет страха перед тем, что будет в следующей жизни.

Богиня улыбнулась:

— Ну так давай познакомим их с чем-нибудь ужасным уже в этой жизни!

Он задумчиво провел рукой по карте своих королевств:

— Это может сработать! Я пошлю гонца к королю Востока. А кто будет отвечать за Западные земли?

Она обошла дубовый стол, проведя изящным черным ногтем по его поверхности. В дальнем углу комнаты, у самой королевской постели, возвышался своего рода пьедестал из белого мрамора, и на нем лежала великая Книга Судеб. Морриган подошла к этой книге — своей книге — и благоговейно коснулась рукой ее массивного золотого переплета. Здесь находились имена всех вампиров, кто когда-либо присягал на верность Верховному Королю. Открыв книгу, она поднесла ладонь к ее страницам, и они вдруг сами собой стали переворачиваться одна за другой, пока богиня наконец не увидела имя, которое искала.

— Вот этот! — воскликнула она, постукивая ноготком по найденной странице.

Исполненный любопытства, великий король-воин, приблизившись, заглянул ей через плечо.

— И что же такого необычного в этом рыцаре? — спросил он, проклиная себя за нотки ревности, что расслышал в собственном голосе.

— Он хороший человек, настоящий праведник. Уверена, он найдет прекрасных воинов для нашего дела.

— Так я призову его!

— Нет-нет! — быстро произнесла она. — Еще нет. Ему еще предстоит кое-что сделать, прежде чем он будет готов окончательно.

Нахмурясь, король взглянул на нее искоса:

— Что, Морриган, опять сводничеством занимаешься?

Она лукаво улыбнулась:

— Отправь его в Париж. Там он найдет то, чего ему сейчас так не хватает и что поможет ему стать тем, кем мы хотели бы, чтобы он стал… — Она вдруг так стремительно повернулась, что король инстинктивно схватил ее за плечи. — А теперь позволь мне самой дать тебе то, чего тебе не хватает! — проворковала она ему на ухо.

— От тебя я ничего не хочу! — рявкнул он, но все же не отвернулся и не снял рук с ее плеч.

— Ну конечно… Ты хочешь моей крови, — пробормотала она, проводя кончиками пальцев по его обнаженной груди, а затем по животу. Опускаясь ниже, она задержалась на упругой выпуклости, где его мужское естество заметно напряглось под бриджами. — Возможно, ты меня и не хочешь, но о твоем теле этого совсем не скажешь!

Он закрыл глаза, стараясь унять бешеную дрожь, в которую его бросало каждый раз, когда он чувствовал близость ее тела.

— Неужели ты действительно хочешь этого, Морриган? Ты же знаешь, как сильно я тебя ненавижу!

Она прижалась к нему, изогнувшись:

— Между любовью и ненавистью такая тонкая грань, мой король. Ничего… Мы с этим справимся.

Он открыл глаза и увидел перед собой волевые, почти мужские черты. В ее блестящих черных глазах читалось торжество, а резко очерченное, скуластое лицо покрыл румянец страсти. Не помня себя, он схватил ее за черные как вороново крыло волосы, с ее полных, чувственных губ сорвался стон.

— Как же я тебя ненавижу! — прошептал он, но эти слова прозвучали совсем не так убедительно, как ему хотелось бы.

— Я знаю, — прошептала богиня в ответ. — Но и от любви ко мне тебе тоже никуда не деться!

Париж, 1675

Когда он ее обнаружил, женщина была уже мертва. Один вампир не смог бы зараз так иссушить человеческое тело, но эта бедняжка столкнулась сразу с тремя, и они, набросившись все вместе, не оставили в ее теле ни капли крови. В ожидании развития событий он притаился на самом краю крыши. Девушка, за которой он следил, передвигаясь по крышам домов вдоль извилистых парижских улочек, должна была вот-вот появиться на месте ужасной расправы. Встав на колени, он устроился поудобнее и весь обратился в зрение.

Она была довольно высока для женщины. Возможно, лишь сантиметров на пятнадцать ниже его ста девяноста трех. Он даже довольно ухмыльнулся, когда ему впервые удалось мельком ее рассмотреть, одетую в темный, без излишних украшений мужской костюм. У нее были светлые, цвета спелой пшеницы, волосы, стянутые лентой высоко на затылке, а надвинутая на глаза широкополая шляпа не позволяла толком разглядеть черты ее лица. В тот раз он лишь увидел благородный орлиный нос и полные, чувственные губы, цвет глаз тогда остался загадкой. Как же ему хотелось рассмотреть ее глаза теперь, когда она вышла из тени аллеи и прямиком направилась к трем заканчивающим свое ужасное пиршество вампирам!

Внезапно она откинула назад свой темный плащ и откуда-то из его складок выхватила легкий боевой топор с длинной рукоятью, противоположный конец которой был отточен острым колом. Она только раз взмахнула им, и вампир, припавший к запястью лежащей на земле женщины, навсегда простился со своей головой. Он оказался так стар, что со смертью его тело почти тут же превратилось в кучу костей и пыли. Когда двое других удивленно подняли головы, девушка резко выбросила вперед ногу, делая подсечку ближайшему к ней вампиру. Тот с криком упал, и она, ловко перехватив топор, одним ударом пронзила колом его грудь. Он оказался совсем молодым, так что в этот раз обошлось без пыли — лишь распростертое мертвое тело на земле. Наблюдатель на крыше сообразил, что старший вампир был, вероятно, учителем, который наставлял новоиспеченных, как следует охотиться. Он догадался об этом еще и потому, что последний оставшийся вампир даже и не думал никуда убегать.

— Убийца!.. — злобно усмехнулся вампир. — За твою голову назначена награда. Регент щедро наградит меня, когда я доставлю ему твой бездыханный труп!

Неожиданно она бросила топор на землю, и наблюдатель на крыше сразу напрягся. Он превратился весь во внимание, готовый вмешаться в любую секунду, когда разъяренный вампир кинется на девушку. Та, однако, совсем не растерялась. Сделав два точно выверенных шага навстречу, она в момент, когда враг уже почти в нее вцепился, ухватила его за лацканы камзола, резко подалась назад и перебросила его через себя, используя его же собственную инерцию. Пролетев над ней, вампир перевернулся в воздухе, девушка же, упав на спину, оказалась лежащей на булыжной мостовой. Пока вампир поднимался, она каким-то невероятным плавным движением ног и всего тела подбросила себя и тут же приземлилась на полусогнутые ноги, вполоборота к своему противнику. Ее рука скользнула змеей по холодным камням мостовой и ухватила рукоятку брошенного топора, причем так уверенно, будто девушка заранее знала, где именно он будет лежать. Разворачиваясь всем телом навстречу атакующему, она взметнула топором наискось вверх. Казалось, отточенное лезвие едва коснулось шеи вампира, но отрубленная голова плюхнулась на булыжную мостовую и покатилась, точно гнилая тыква.

Затаив дыхание, наблюдатель на крыше наконец-то облегченно выдохнул. Она была поистине изумительна! Ни одного лишнего движения или неуместного в данной ситуации замечания. Лишь приведение в исполнение заранее вынесенного приговора. Видит бог, эта девушка просто очаровала его. После трех с половиной прожитых на этой земле веков и вполне обоснованного недоверия ко всему женскому полу это само по себе уже было удивительно. Теперь он наблюдал, как девушка, желая удостовериться, что жертве вампиров действительно уже ничем нельзя помочь, беззвучно склонилась над женским телом. Она тяжело вздохнула, и ему удалось расслышать обрывки молитвы, которая слетела с ее уст, когда она закрывала покойнице глаза. Поднявшись на ноги, девушка перешагнула через один из вампирских трупов и подняла свою давно слетевшую шляпу. Вдруг она замерла и, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, тревожно посмотрела наверх. Он бесшумно скользнул в тень. Его губы расплылись в довольной улыбке: глаза у нее оказались того же цвета, что и знаменитый небесно-голубой бриллиант Людовика XIV! Она снова надвинула на глаза широкополую шляпу и неслышными шагами направилась прочь от этого страшного места. Поглощенный мыслью о неизбежной будущей встрече и в то же время еще не зная, где и когда она может состояться, он продолжил свое тайное преследование…

Вообще-то, быть примадонной Парижской Оперы означало множество приятных вещей, которые она любила и от которых вовсе не собиралась отказываться: сцена, костюмы, музыка… Она любила петь и обладала голосом, который многие, включая знаменитого Жана-Батиста Люлли, считали не имеющим себе равных во всей Европе. Этот талант принес ей славу, богатство, внимание королей; вознес ее из грязных трущоб в блестящий мир высшего света, который теперь, казалось, в едином порыве готов был броситься к ее ногам после очередной звездной премьеры во дворце Тюильри.

Лишь одно обстоятельство в своей сценической жизни она ненавидела — долгий путь от гримерной до экипажа, что обычно ждал ее после спектакля.

Иметь подле себя множество богатых и влиятельных лиц, готовых выполнить любую ее причуду, было в начале ее пути важным преимуществом. Так, в нежном возрасте семнадцати лет она стала любовницей «короля-солнца». Спустя всего несколько лет она уже пользовалась расположением английского короля Карла II. То, что она была любовницей королей, поднимало ее цену в глазах тех, кто вращался в высшем французском обществе времен Людовика XIV, и она, не смущаясь, использовала их тщеславные амбиции в своих целях. Своих немногочисленных любовников она тщательно отбирала, оставаясь лишь с теми, кто мог быть полезным для осуществления какого-нибудь давно намеченного плана. Теперь у нее уже был свой собственный дом, несколько шкатулок с драгоценностями и вполне достаточно средств, чтобы безбедно провести остаток своих дней, ни в чем себе не отказывая. Но что было несравненно более важным, она могла позаботиться о том единственном существе, которое для нее что-то значило в этой жизни, — своей любимой сестре.

А сейчас она расточала улыбки, приветливо кивала всем, вежливо, но твердо отклоняя лестные предложения, исходившие от многочисленных придворных джентльменов. Ей как-то пришло в голову: то, что она уже более двух лет обходится без любовников, лишь еще больше разжигает интерес к ней в обществе. Стало даже любопытно, какие пари заключают при дворе и кто является фаворитом среди возможных кандидатов на роль ее будущего покровителя.

По правде говоря, ей не хватало сейчас мужчины в постели, но она не могла связаться еще с одним аристократом, рассчитывавшим, что она всегда будет у него под рукой. Теперь ее ночи были заняты куда более темными делами, нежели сомнительные рандеву с сильными мирами сего. Десятки придворных Людовика, которые посетили сегодня оперу, проведут остаток вечера, обсуждая за выпивкой и картами, почему одна из самых желанных женщин Парижа не желает ни с кем делить свою постель. Но в том-то и дело, что Жюстину Руссо ни в эту ночь, ни в другую невозможно было застать в постели! Лишь только ночная мгла начинала окутывать город, для нее наступало время для гораздо более важных дел, чем сон. Наступало время охоты на вампиров!

Пока экипаж, переправляясь через Сену, проезжал по мосту Неф, Жюстина наконец стянула с головы напудренный парик и, поправляя прическу, привычно пробежала пальцами по своим длинным белокурым волосам. Ее экипаж, как и каждую ночь, привычно свернул к центру города, и впереди показался величественный, неизменно внушающий благоговение силуэт собора Парижской Богоматери. Прогремев по мостовой, экипаж остановился напротив женского монастыря Святой Урсулы на рю Сент-Жак, где кучер терпеливо дожидался, когда Жюстина даст ему условленный сигнал, несколько раз стукнув по крыше повозки, после чего они отправлялись в обратный путь к ее дому на рю де Тюрнель.

Ее сестра Соланж уже десять лет находилась на попечении монастыря, получая там религиозное и светское воспитание. Жюстине было только шестнадцать, когда их родители один за другим скончались во время эпидемии оспы. Она часто задавала себе вопрос, правильно ли тогда поступила, расставшись с Соланж. Естественно, Жюстине хотелось как можно дольше быть рядом с сестрой, но она вовсе не желала, чтобы ее младшая сестра, глядя на нее, выросла куртизанкой. Потому при первом же удобном случае отдала ее в школу при женском монастыре. Это и стало началом конца их отношений.

Соланж была еще очень молода и не могла понять, что деньги, которые ее старшая сестра тогда заработала своим телом, уберегли их не только от жизни впроголодь, но и, возможно, от смерти в нищих кварталах. Это теперь она уже могла позволить себе роскошь, зная сомнительную репутацию старшей сестры, смотреть на нее с презрением. Как бы то ни было, Соланж уже никогда ее больше не увидит, и, наверное, как думала сама Жюстина, это правильно. Тем не менее своей привычке Жюстина не изменила: каждый вечер, проезжая в экипаже мимо монастыря, останавливалась у его стен и молилась за счастье и благополучие своей любимой сестры.

— Храни тебя Бог… — прошептала она, и, постучав по деревянной, отполированной до блеска крыше экипажа, дала сигнал вознице.

Она утомленно прикрыла глаза и откинулась на бархатные подушки.

Неожиданно дверь экипажа распахнулась, и роскошная мужская шляпа с перьями, влетев в образовавшийся проем, упала на сиденье напротив. Жюстина сжалась как пружина, судорожно вцепившись в бархатные подушки сиденья, когда вся повозка заходила ходуном, и самый большой из когда-либо виденных ею мужчин забрался в экипаж. Усевшись напротив, он невозмутимо скрестил руки на груди.

— Убирайтесь! — взревела она. — Анри! Анри!

— Он вам не поможет, — спокойно сказал незнакомец.

— Что вы с ним сделали? — прошипела она.

— Хорошо, что вы говорите по-английски. С парнишкой все в порядке. Он пошел прогуляться.

— Анри просто так не оставил бы меня!

— Ну, нужно отдать парню должное. Он не уходил, пока я не предложил ему это сделать довольно… настоятельно.

Она откинулась назад и оглядела его с ног до головы. Он не просто был высокий — он был огромный. Его широченные плечи, на которые едва налезли темно-синий камзол и жилет, заполнили весь ее небольшой экипаж. Его черные, коротко постриженные волосы были так не похожи на пышные, завитые парики, которые носили знатные мужчины. На ногах у него были черные кожаные сапоги для верховой езды, а сами ноги настолько длинные, что из-за возникшей тесноты ей даже пришлось немного подвинуться.

— Что, черт возьми, вам надо? — снова огрызнулась она.

Нервно потирая щетину на подбородке, он вдруг весь подался вперед. Его черные глаза странно блестели.

— Просто я хочу посмотреть на женщину, ради которой мне пришлось проделать весь этот долгий путь из Англии.

Она нахмурилась:

— Я даже не знаю вас…

— Здесь вы правы, но стоит нам немного потанцевать, и мы бы узнали друг друга…

— Вы говорите загадками…

Он откинулся на спинку сиденья и улыбнулся:

— Что ж, тогда позвольте все объяснить попроще. Вам удалось досадить многим очень влиятельным людям.

— Каким еще людям?

— Ну, например, Франсуа, Регенту Парижскому. Ведь это вы вот уже долгое время убиваете его вампиров.

Она сразу вся собралась, а в голове тут же молнией пронеслась мысль, не успеет ли она дотянуться до запрятанного между подушками заточенного кола. Осторожно, стараясь не привлекать его взгляд к своей руке, она оперлась ладонями о сиденье, а сама подалась ему навстречу. «Есть вещи, — подумала она, отметив его взгляд, направленный на соблазнительные выпуклости ее грудей, — которые действуют на всех вампиров без исключения». Она глубоко вдохнула, до предела напрягая ткань на вырезе своего небесно-голубого платья.

— Я не убийца, Monsieur! Если бы Франсуа удержал своих вампиров от убийства людей, я бы не выслеживала их.

— Убивать людей — это против законов Верховного Короля! Почему вы так уверены, что они это делают?

— Потому что пятеро вампиров чуть не убили меня два года назад!

— И теперь они, конечно, мертвы?

Она улыбнулась:

— Это был первый раз, когда я убила. Я караю только виновных!

Он с сомнением поднял брови:

— И это вы сами решаете, кто виновен, а кто нет?

— Кто-то же должен, — пожала она плечами.

Он снова скрестил руки у себя на груди:

— Должен вам заметить, дорогая, что вы ведете себя крайне необычно для человеческого существа женского пола. Франсуа говорит, что на вашем счету уже почти сотня убитых.

— И похоже, этого недостаточно. Буквально два дня назад один из его вампиров убил женщину недалеко от Бастилии. Но вы ведь не для того пересекли Ла-Манш, чтобы поздравить меня с успехами?

— Нет, — ответил он, пожирая ее глазами. — Меня наняли убить вас.

Внезапно она выхватила из тайника отточенный кол и попыталась нанести удар. Его рука уже на лету перехватила ее запястье и сжала его как в тисках. Они одновременно посмотрели вниз, туда, где острие кола утонуло в складках его жакета и камзола.

— Бог ты мой! Ты — кровожадная шлюха! — пробормотал он, схватил свободной рукой ее за затылок и впился жадными губами в ее рот.

Когда их губы слились, про кол она тут же забыла. Не успела Жюстина сообразить, что, собственно, произошло, как их тела уже оказались словно вдавлены друг в друга. Его рука, прежде крепко державшая ее запястье, теперь сжимала ее ягодицы. Куда подевался кол, она понятия не имела, и, надо сказать, в тот момент ей было все равно. Его язык проник в ее рот, и девушка, дрожа всем телом, словно растворилась в незнакомце. Прошли годы с тех пор, как ее в последний раз целовали или когда ее касался мужчина, к которому она испытывала нечто похожее на страсть. Но этот человек, о господи… Он просто воспламенил ее кровь! Она запустила пальцы под ткань его камзола, желая узнать руками, какова же эта необъятная грудь без одежды.

Неожиданно он разжал объятия и без церемоний усадил ее обратно на подушки сиденья. Она еще не успела прийти в себя, как незнакомец уже схватил шляпу и выскочил из экипажа. Не отходя от двери, он отвесил ей низкий поклон, после чего надел слегка набок свою элегантную шляпу с перьями.

— Я думала, вы хотите убить меня… — неуверенно произнесла она, сжавшись внутри оттого, что почувствовала не только дрожь в теле, но и нотки разочарования в своем голосе.

— Нет. Я лишь сказал, что меня наняли убить вас, — ответил он, улыбнувшись. — Не огорчайтесь, мы, возможно, еще вернемся к этому завтра.

И затем он ушел, как будто его и не было вовсе и все это было лишь плодом ее расшатанных нервов и разгулявшегося воображения. Жюстина тяжело перевела дух. Ее руки дрожали, и она отнюдь не была уверена, что от страха. Что ж, возможно, это была не слишком удачная мысль — все эти годы хранить воздержание. Если бы не это, она не оказалась бы сейчас в объятиях вампира. «И где! В экипаже! — думала она с отвращением. — Прямо напротив монастыря!»

— Mon Dieu[1], теперь я точно попаду в ад!

Как бы то ни было, но эта поездка определенно себя оправдала.

На следующий вечер театр дворца Тюильри был заполнен до отказа, и Жюстина уже никак не могла отклонить приглашение герцога Орлеанского присутствовать на его светском рауте, который он устраивал в соседнем королевском дворце. Целых два часа, считая минуты, она терпеливо ждала, когда можно будет учтиво откланяться и вежливо покинуть этот гостеприимный дом. Все это время — и когда пила вино, и когда танцевала, и даже когда ловко уклонялась от игривых ухаживаний месье Ла Фонтена, — так или иначе, мысленно Жюстина возвращалась к тому загадочному вампиру в ее экипаже. Она была настолько погружена в себя, что когда герцог Орлеанский, находясь на другой стороне зала, вдруг громко окликнул ее, кому-то рядом пришлось сказать ей об этом.

— Похоже, брат короля приготовил тебе подарок! — лукаво улыбаясь, сообщила ей мадам де Монтеспан, последнее увлечение Людовика.

— Ах, боже мой! — простонала Жюстина, чувствуя, как ноги будто приросли к полу, когда она увидела герцога, идущего к ней через весь зал вместе со вчерашним незнакомцем.

Мадам де Монтеспан хихикнула и похлопала ее по руке.

— Удачи тебе, дорогая, — подмигнув, напутствовала она подругу, прежде чем раствориться в толпе.

За те несколько мгновений, пока Филипп и его спутник приближались к ней, Жюстина успела как следует их рассмотреть и вновь пришла к выводу, что вампир был весьма видный мужчина. Высок ростом, широк в плечах; каждый сантиметр его тела, казалось, излучал мужественность. Неудивительно, что герцог Орлеанский положил на него глаз. Надо сказать, что, несмотря на два брака и пятерых прижитых за это время детей, герцог Орлеанский не только не стеснялся того, что женщинам в постели предпочитает мужчин, но, пожалуй, даже бравировал этим. В любое время дня и ночи он всегда был надушен так, что у Жюстины просто не было столько парфюма, чтобы перебить этот запах. Избытку духов обычно соответствовал и избыток кружев в его костюме. Каково же было всеобщее изумление, когда во время боевых действий он зарекомендовал себя превосходным военачальником! Несмотря на всю свою эксцентричность, Жюстине он явно нравился.

— Cherie![2] — приветствовал он ее. — Я тут повстречал одного на редкость очаровательного человека. Позволь мне представить тебе Джона Девлина, графа Фалконхорста. Он только что прибыл к нам из Англии, где находился при дворе короля Карла.

Жюстина удивленно выгнула бровь, когда услышала титул вампира, но тем не менее почтительно сделала реверанс.

— Благодарю вас, Monsieur, однако мы с графом давно знакомы! — заверила она Филиппа.

Вампир учтиво ей кивнул:

— Как приятно снова видеть вас, Mademoiselle!

Герцог вдруг громко закашлялся, и некоторое время они с девушкой молча смотрели друг на друга.

— Что ж, тогда я, пожалуй, оставлю вас, чтобы вы могли возобновить дружеские отношения, — сказал герцог и многозначительно им подмигнул.

Когда Филипп отошел, Жюстина окинула вампира критическим взглядом. Шелк и кружева, которые столь элегантно смотрелись на придворных Людовика, на нем выглядели совершенно неуместно. Его широкой мускулистой груди куда больше подошла бы жесткая кольчуга, нежели мягкий бархат.

— Вы выглядите нелепо, — заметила она.

Нахмурясь, он оглядел свой камзол из темно-синего бархата, богато украшенный тесьмой и кружевами, шелковый жакет, панталоны по колено, шелковые чулки и туфли на высоком каблуке.

— Я выгляжу так же, как и все вокруг, — возразил он ей.

— И все же нелепо.

Он только пожал плечами:

— Ну знаете, теперешняя мода довольно абсурдна… Сказать вам по чести, боевые доспехи, что я когда-то носил, кажутся мне куда более удобными, чем эти туфли.

Не в силах далее сдерживаться, она рассмеялась:

— А вы знаете, что бывает за присвоение чужого титула?

— А кто вам сказал, что это не мой титул? — спросил он, и в его голосе послышалось такое высокомерие, что она даже опешила.

— И давно вы стали вампиром?

— Уже больше трехсот лет назад.

— Ну так, значит, этот титул уже не ваш, даже если и был когда-то.

Он недоуменно пожал плечами:

— После меня не осталось никаких наследников, так что я не вижу ничего незаконного в его использовании, когда считаю это нужным.

Она ответила ему взглядом, который ясно говорил — она еще не решила, верить ему или нет.

— Скажите, вампир, зачем вы сюда пришли?

Он вздрогнул и оглянулся по сторонам:

— В разное время меня называли по-разному, однажды даже дьяволом, но я был бы вам очень признателен, если бы вы обращались ко мне не «вампир», а Девлин.

Она кивнула:

— Скажите, Девлин, зачем вы сюда пришли? Надеюсь, вы не намерены убивать меня на глазах у брата короля и доброй половины его свиты?

— Чтобы разузнать о вас побольше, моя дорогая, — сказал он ей не таясь. — Никогда ведь не помешает узнать о своем противнике как можно больше.

— Ну и что же вы здесь обо мне узнали, в этом зале, полном сплетен?

— Ну, они… — начал было он, но осекся, так как неожиданно его внимание привлекло что-то на противоположной стороне зала. — Почему этот молодой человек так пристально на меня смотрит?

Жюстина обернулась, и у нее невольно вырвался короткий смешок:

— Это Филипп де Лорейн, любовник герцога. Остерегайтесь его! Его прекрасная внешность обманчива, он крайне опасен и аморален, как любой вампир в этом городе.

— Может, нам лучше прогуляться по саду? А то, боюсь, мое пребывание здесь серьезно осложнится, если мне в первые же дни вдруг придется убить излишне ревнивого любовника августейшей особы.

Она уставилась на него, не веря своим ушам.

— Вы что, Monsieur, думаете, что имеете дело совсем уж с дурой? Я отнюдь не собираюсь разгуливать по саду с тем, кого наняли убить меня!

Он нагнулся к ней так близко, что, кроме его черных глаз, она ничего больше не видела:

— Но ведь я же вам пообещаю, что не буду убивать вас сегодня вечером…

Девушка капризно поджала губы:

— Не могу сказать, чтобы меня это очень обнадежило…

Он приложил руку к сердцу:

— Как рыцарь, торжественно даю слово, что не причиню вам никакого вреда!

— Я, должно быть, сошла с ума, — пробормотала она, но все же позволила взять себя под руку.

Только когда они уже покинули пределы пышной обители герцога и стали недоступны для любопытных взглядов, напряжение в теле Девлина наконец начало ослабевать. Жюстина даже слегка расстроилась из-за этого. Все это время она наслаждалась упругой жесткостью его бицепса у себя под рукой.

Девлин прикрыл глаза и жадно вдохнул теплый весенний воздух.

— Они называют вас «le chardonneret du Roi», королевская птичка!

Жюстина кивнула:

— Ваш английский король назвал меня своей «французской канарейкой».

Он в возмущении закатил глаза:

— Карлу порой не хватает воображения. Вы ведь гораздо больше, чем просто приятный голос!

— Вы думаете?

— Уверен. Вы, я думаю, женщина необыкновенной стойкости. Когда ваши родители умерли и вы остались одна с малолетней сестрой на руках, вам следовало действовать, чтобы свести концы с концами. Тут недолго было выбрать даже самое неприглядное. Однако, вместо того чтобы скатиться по наклонной, вы, напротив, устремились вверх и закончили тем, что стали фавориткой короля!

Она хмыкнула:

— Уверяю вас, я никогда к этому не стремилась. Все, что я хотела, — это петь.

Он улыбнулся:

— Говорят, вы украли платье у какого-то портного…

— У самого модного портного в Париже! — подтвердила она смеясь.

— А однажды у самого дворца Тюильри вы подкараулили бедного Люлли и не отставали, пока он не разрешил вам спеть для него.

Неожиданно она напряглась:

— Подкара… что? Я не знаю этого слова.

Он рассмеялся, сознавая, конечно, что она все прекрасно поняла, и продолжал:

— А стоило королю только раз увидеть вас и услышать ваш голос, как уже ни вы, ни ваша сестра больше ни в чем не знали недостатка. Поразительная история!

— И вы не стали думать обо мне хуже, когда узнали, как ко мне пришло мое состояние? — спросила она. В конце концов, ведь ее сестра поступила именно так.

Он недоверчиво посмотрел на нее:

— Нет ничего позорного для женщины в том, что она стала любовницей короля. Так она может достичь положения невероятной власти и влияния. Я стал думать хуже о Людовике из-за того, что он позволил вам уйти.

— Ему вдруг понадобился шпион при английском дворе. Когда он попросил меня туда поехать, едва ли я могла отказаться.

— А как же мадам Монтеспан? — спросил он.

— Когда я вернулась, она уже заняла мое место.

— Это вас никак не уязвило?

Жюстина лишь пожала плечами:

— С глаз долой — из сердца вон. Таким правилом руководствуются короли в отношении женщин. Как, впрочем, и все мужчины.

Внезапно он остановился и взглянул ей в лицо:

— Вы так и не покинули мое сердце с прошлого вечера.

— Такое внимание к своей жертве, должно быть, характерно для наемного убийцы.

Он пропустил мимо ушей ее последнюю колкость и, вместо ответа, протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Она сняла свой парик сразу после оперного спектакля, и он мог беспрепятственно любоваться ее натуральными волосами, стянутыми на затылке и спадающими вниз роскошными локонами.

— Как серебрятся твои волосы в лунном свете! — восторженно произнес он, перебирая пальцами ее длинные пряди.

Не зная, что на это сказать, она неуверенно подняла на него глаза. Воспользовавшись ее минутной растерянностью, он нагнулся и жадно припал к ее губам. Под его натиском ее губы разжались, и из них вырвался полувздох-полустон. Не став дожидаться особого приглашения, он властно притянул ее к себе. От близости сильного мужского тела у нее закружилась голова. Он покрывал поцелуями ее губы, щеки, пока его язык не коснулся шеи в том самом месте, где у нее легко прощупывалась быстро пульсирующая венка. В его руках она уже готова была забыть обо всем на свете, когда почувствовала, как его зубы слегка оцарапали ее шею. И вдруг как-то сразу она уже оказалась не в объятиях Девлина — дремавшее доселе воспоминание мгновенно перенесло Жюстину на два года назад, в тот вечер, когда пятеро здоровенных вампиров подстерегли ее в саду у дворца Тюильри. Она отчаянно рванулась и, вырвавшись из крепких объятий Девлина, что было силы ударила его в челюсть.

Схватившись рукой за лицо, тот, потрясенный, отступил назад:

— За что, черт тебя побери?!

Жюстина дотронулась рукой до шеи и затем, посмотрев на пальцы, увидела кровь:

— Ты укусил меня!

Он вытаращил глаза:

— И не думал кусать! У тебя всего лишь маленькая царапинка — это вышло случайно.

Она презрительно прищурилась:

— Ты лжец, вампир, и, клянусь, больше никогда меня не коснешься!

Девушка решительно повернулась и пошла от него прочь, от ярости каждым своим шагом словно высекая искры. Он бросился за ней, настиг через несколько шагов, схватил за плечи и развернул к себе:

— Жюстина, позволь мне обратить тебя в одну из нас! — взмолился он.

— Ты больной! — прошипела она. — Я не отдам тебе свою душу даже ради твоего роскошного тела!

— А ты не забыла о сестре? За нее ты разве не готова отдать душу? — воскликнул он в отчаянии.

Девушку трясло от переполнявшей ее ярости. Оттолкнув его от себя, она раздельно произнесла, сопровождая каждое свое слово сильным толчком в его мощную грудь:

— Не-смей-угрожать-моей-сестре!

Девлин перехватил ее руку:

— Я-то ей не угрожаю. А вот ты…

Она вдруг изо всех сил ударила его ногой в голень, и он, охнув, выпустил ее руку.

— Запомни: я ни за что на свете не причиню Соланж вреда! — гаркнула она.

— Вреда не причинишь, но смерть принесешь! — спокойно ответил он. — Ты никогда не думала об этом, прежде чем решиться на свою безумную авантюру!

— Ты это о чем?

— Для вампиров ты, вне всякого сомнения, самый кровожадный серийный убийца за всю их историю! Они не позволят тебе остаться в живых. Они просто не могут тебе это позволить. Если я не убью тебя — это сделает кто-то другой. Ты ведь не можешь всегда оставаться молодой — не задумывалась об этом? Что произойдет, когда в один прекрасный день ты постареешь, утратишь быстроту реакции?… Они обязательно убьют тебя, но этого мало — сначала они захотят тебя помучить! А есть только одно существо, которое значит для тебя так много, что каждый удар по нему оказался бы для тебя источником невероятных мучений!

— Соланж… — прошептала она. — Но ведь она в монастыре и готовится принять постриг. Пока она находится в этих святых стенах, они не посмеют ее тронуть!

— Я не слишком полагался бы на это. Для них это табу, но отнюдь не невозможная вещь. Если какой-нибудь вампир набросится на нее на освященной земле, мы, конечно, скажем, что Божественное возмездие непременно его настигнет. Сестру же тебе твою, однако, никто не вернет. Такую смерть ты для нее выбрала?

Жюстина прекрасно поняла, о чем идет речь. Это была смерть, которой два года назад ей удалось избежать. Перед ее глазами тут же возникли разрывающие тело клыки, терзающие плоть когти… За то, что ей пришлось пережить эти ужасы еще раз, она возненавидела Девлина. Но, кроме того, он заставил Жюстину признаться самой себе, что во всех своих действиях она не пошла дальше своей собственной мести. А что? Возможно, он прав, и она ничуть не лучше тех глупых, эгоистичных созданий, наводнивших двор «короля-солнца». Было время — до этого самого вечера, — когда она считала, что делает очень важное дело, что она в состоянии пусть немного, но все же изменить мир к лучшему. А ведь вполне возможно, что она делала это все ради своего тщеславия. Покарала она тех убийц ради всеобщего блага или только чтобы самоутвердиться, одержать верх над теми, кто унизил ее, и сделать так, чтобы они никогда уже не смогли этого повторить? Ей совсем не нужно было этому учиться: она родилась бойцом, изначально ориентированным на выживание. Она и не могла вести себя по-другому.

— Я ненавижу тебя… — прошептала она и, резко повернувшись, пошла прочь.

На этот раз он не стал ее останавливать.

Целых две недели Девлин старался достучаться до нее, но она так и осталась глуха к его мольбам. Все чаще, однако, их горячие споры стали переходить в физические столкновения. Почти каждую ночь эти двое бродили по городу и в разных уголках Парижа устраивали настоящие сражения. Жюстина наслаждалась каждым мгновением таких боев. Девлин подарил ей изящную саблю, и она теперь осваивала новую технику. Это оружие было не самым практичным для нее — ей попросту не хватило бы силы, чтобы снести голову вампиру саблей, и для боя она выбрала бы отточенный как бритва боевой топор. Девлин же с неизъяснимым удовольствием наблюдал, как она обращается с клинком, и не скрывал своего восхищения грациозностью и изяществом ее пластичных движений.

Все эти ночи он обучал ее, заставляя максимально выкладываться в каждой схватке и тем самым совершенствовать свое мастерство в бою на саблях. Часто девушка сама подстрекала его к новому столкновению, желая узнать, чему еще тот может ее научить. Для них это стало увлекательной игрой, и очень скоро Жюстина, оставаясь одна, уже не могла думать ни о чем другом, кроме как о предстоящей встрече: где она произойдет и как долго на этот раз она может позволить целовать себя, когда они уже наконец устанут после спарринга.

Все, возможно, продолжалось бы так и дальше, если бы однажды к ее дому не пришла мать настоятельница монастыря Святой Урсулы и не рассказала, что двое неизвестных средь бела дня затащили Соланж в закрытый экипаж, когда та шла по улице Сент-Жак, и увезли ее в неизвестном направлении.

Жюстина не могла дождаться, когда стемнеет и она встретится с Девлином. Не зная, куда вампиры могли увезти ее сестру и что они собирались с ней сделать, она не находила себе места. Девушка написала записку управителю оперной сцены, сообщая, что ее сестра похищена и потому она не будет петь сегодня вечером. Жюстина надеялась, что Девлин, услышав вечером не ее голос в партии Медеи, тут же поспешит на условленное место встречи.

Солнце уже зашло, когда, освещая себе путь маленьким фонарем, Жюстина решительной походкой шла по дорожкам Люксембургского сада. Высокие деревья вокруг стояли мрачными скелетами, а фонтан Медичи в эту безлунную ночь, казалось, был наполнен чернилами. Она поставила фонарь на землю и, дрожа от нервного возбуждения, ускорила шаг. Свернув на одну из боковых дорожек, девушка буквально налетела на Девлина. Он обхватил ее, удерживая от падения, а она вцепилась в его камзол.

— Они все-таки добрались до нее, Девлин! Они схватили ее прямо на улице! — вскричала она.

— Когда?

— Сегодня после полудня.

— Что, средь бела дня? Дорогая, ты уверена, что это сделали слуги Франсуа?

— А кто же это еще мог быть?

— Не знаю… — произнес он, растерянно проводя ладонью по своим темным волосам. — Но чтобы вампиры расхаживали днем, не говоря уже о похищении монастырских послушниц прямо на улице… Это можно сделать лишь в припадке безумия или отчаяния…

— Или и того и другого! — донесся из темноты чей-то голос.

Девлин выхватил меч, одновременно толкая девушку себе за спину, и сделал шаг вперед навстречу вышедшему из тени деревьев вампиру. Жюстина никогда его прежде не видела. Он был приятной внешности, среднего роста, с волосами цвета темного меда и бледно-зелеными глазами, в которых читались наблюдательность и ум.

— Приветствую тебя, Антуан! — сказал Девлин и почтительно кивнул неожиданному собеседнику.

Вампир так же учтиво ответил на его приветствие и, чтобы показать, что он пришел без оружия, выставил перед собой обе руки.

— Кто ты такой?! — набросилась на него Жюстина. — И что вы сделали с моей сестрой?

— Что ж, должен сказать, вы правы: Соланж у Франсуа. Она жива и здорова, по крайней мере была таковой менее часа назад, когда я видел ее в последний раз.

— И чего же ты хочешь, Антуан? — резко спросил его Девлин.

— Я хотел бы рассказать вам обоим одну историю, а потом уже от вас узнать ее окончание. Но прежде, если не возражаешь, мне следует задать вопрос тебе, мой друг.

— Хорошо, — согласился Девлин.

— Как вышло, что ты теперь в Париже?

Не понимая, какое отношение этот вопрос имеет к похищению ее сестры, Жюстина заскрежетала зубами.

— Я был направлен сюда по приказу Верховного Короля.

Антуан кивнул, по-видимому довольный таким ответом.

— Тебя направили сюда, чтобы ты убил эту женщину? — спросил он, жестом указывая на Жюстину.

Девлин покачал головой:

— Мне лишь было приказано прибыть в Париж.

— Cʼest bon[3].

— Теперь ты расскажи свою историю, Антуан.

— Вампиры Парижа разделились на две группы. Тех, кто наслаждаются убийствами, поддерживают Франсуа и требуют расправы над послушницей. И тех, к которым отношусь и я, кто хотел бы следовать законам Верховного Короля и кто считает это похищение величайшим из возможных грехов.

— Тогда почему бы вам его просто не свергнуть? — удивилась Жюстина.

— Столетие назад я и Франсуа бросили вызов старому Регенту, желая самим контролировать этот город. В результате долгой и упорной борьбы Франсуа победил, а я проиграл. Другие вампиры не последовали за мной. Теперь слушайте: если поистине праведный мужчина или женщина, — Антуан кивнул в сторону их обоих, — бросит вызов Франсуа и победит его, я могу поручиться, что те вампиры, кто хотел бы следовать законам Верховного Короля, обязательно их поддержат.

— И твои соплеменники с радостью последуют за английским наемником и знаменитой убийцей вампиров? — зло усмехнулся Девлин.

— Мои соплеменники последуют за представителем Верховного Короля и женщиной, которая вершит правосудие над теми из нас, кто грубо попирает его законы. Я не обещаю легкой победы, друг мой, но все же, мне кажется, мы их одолеем.

— Девлин, — заявила вдруг Жюстина, дергая его за рукав, — твое предложение все еще в силе?

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Предложение обратить меня в вампира, — пояснила она.

— Надеюсь, ты хорошо понимаешь, о чем просишь?

— Девлин, я ведь не могу, будучи человеком, отправиться в гнездо вампиров и при этом рассчитывать остаться в живых. И потом, разве это не единственный способ вернуть сестру? — обратилась она уже к Антуану.

Тот мрачно кивнул:

— Франсуа использует ее как приманку, чтобы сначала заманить вас к себе, а затем погубить обоих.

— Девлин, — голубые глаза умоляюще смотрели на него, — она большую часть своей жизни провела в монастыре. Я просто обязана вернуть ее обратно, и если это единственный способ, значит, я должна на это пойти!

— А ты готова стать новым Регентом Парижа?

Она выразительно посмотрела на него:

— И мне не надо будет больше проводить ночи в сражениях с вампирами у иссушенных тел парижан!

Он улыбнулся:

— Ночью, я думаю, мы найдем себе занятие получше. Но, Жюстина, даже если я обращу тебя сейчас, ты все равно еще в течение трех дней не будешь вампиром!

Она побледнела, представляя, что Франсуа может сделать с ее сестрой за эти трое суток.

— Я могу гарантировать безопасность девушки, — заявил Антуан.

Жюстина недоверчиво прищурила глаз:

— Как же это?

— Чтобы похитить девушку, Франсуа пришлось нанять человеческих существ. Никто из вампиров не посмел бы коснуться послушницы и из-за давней традиции, и из-за святого распятия у нее на груди. Сейчас за ней приглядывает один из моих сторонников. И дальше я лично прослежу, чтобы до вашего прихода с ней ничего не случилось и чтобы она ни в чем не нуждалась, но вы должны прийти за ней обязательно! Франсуа никогда не отличался излишней щепетильностью. Если вы не придете, в конце концов, он наберется храбрости и расправится с ней. Ему придется это сделать, иначе он утратит уважение всех, кто до сих пор был ему верен.

— Я приду за ней! Передай ей, что я приду за ней!

Антуан кивнул:

— У Франсуа в Монтруж — пригороде Парижа — есть шато, вы найдете ее там. Мы будем вас ждать.

Антуан уже повернулся, чтобы уйти, когда Жюстина крикнула ему вслед:

— Помни, Антуан, я полагаю, ты выполнишь свою часть сделки! Если на теле моей сестры будет хоть одна царапина, ты лично ответишь!

Тот обернулся и в низком поклоне грациозно взмахнул шляпой с пером, после чего исчез во тьме, словно его и не было вовсе.

— Думаешь, мы можем ему доверять? — спросила девушка.

— Я всегда считал, что умею разбираться в людях, Жюстина, особенно в солдатах. Антуан — доблестный воин! Он был одним из самых верных шевалье при дворе Генриха Второго. Будем надеяться, что он разбирается в вампирах, которых представляет.

Она повернулась и пристально посмотрела ему в глаза:

— Скажи, Девлин, зачем тебе все это?

Он нежно обхватил своими огромными ладонями ее лицо:

— Я блуждал во тьме так долго, Жюстина. С тобой я будто вновь почувствовал себя живым… Впервые с тех пор, как… как я стал вампиром. Каждый раз, когда я с тобой, мне хочется быть лучше… Позволь мне быть твоим рыцарем, моя прекрасная леди. Вместе мы завоюем этот город… мы подчиним его твоей воле.

Она положила голову ему на грудь, так чтобы он не смог заметить выступившие у нее слезы.

— Тогда отвези меня домой, мой рыцарь, — произнесла она чуть слышно, — и сделай меня своей леди.

Увидев его в своей постели уже без одежды, она призналась, что он даже превзошел ее ожидания. Играя, она запустила пальцы в густые, вьющиеся волосы у него на груди и вновь поразилась, насколько крепки его мышцы. Но такие ее нежности длились недолго. Он быстрым движением перевернул ее на спину и позволил своим рукам и губам такие вещи, которые даже изощренная в любовных утехах куртизанка не могла бы позволить себе при свете дня.

До этого момента у нее еще оставалось сожаление по поводу того, что после этой ночи она уже не сможет, как прежде, наслаждаться дневным светом. Однако оно тут же исчезло, как только Девлин вошел в нее, мгновенно освободив ее сознание от всех мыслей и оставив место лишь для всепоглощающей эйфории от сознания, что этот роскошный мужчина будет принадлежать ей, и только ей все ее последующие ночи, годы, столетия… Они оба так долго ждали этого и теперь после нескольких минут взорвались друг в друге, как взрывались шутихи в дни больших праздников над Версальским дворцом. В самый момент кульминации их взаимного наслаждения он осторожно прикусил ей шею и потянул кровь. Новый поток ощущений захлестнул Жюстину, когда он впился в нее, заставив ее тело содрогаться от страсти в его объятиях.

Девлин перевернул ее на себя и провел языком по краям ранки от свежего укуса.

— Скажи, тебе ведь не было больно? — обеспокоенно спросил он.

Она вздохнула:

— Все, что я помню о той страшной ночи, когда на меня напали, — это бесконечная, невероятная боль…

Тревожное выражение мелькнуло на его лице, и он спросил еще раз, похоже совсем неуверенный в ее ответе:

— А этой ночью?

Она кокетливо улыбнулась и принялась покрывать поцелуями его мускулистый живот, направляясь к той части его тела, которая снова недвусмысленно требовала внимания.

— А этой ночью было только одно бесконечное, невероятное наслаждение!

Трижды за эту ночь он отпивал ее кровь. Когда от слабости Жюстина чуть не потеряла сознание, он вскрыл себе вену на запястье и, нацедив ей в рот своей крови, заставил выпить. Первые лучи солнца, провозглашающие начало чудесного весеннего дня, Девлин встретил, держа девушку в объятиях и наблюдая, как медленно уходит из нее жизнь.

На третью ночь после описанных событий Великая Судья восстала из преисподней как вампир, и с тех пор Париж уже никогда не был прежним.

Замок Тара, Ирландия, 1728

Морриган, Великая Королева Призраков, богиня войны и зловещий предвестник смерти, склонилась над спящим воином и убрала с его лица прядь многоцветных волос. Глаза его мгновенно открылись, рука взметнулась, и крепкие как сталь пальцы тотчас сомкнулись на ее запястье.

— Что ты здесь делаешь, Морриган? — спросил он, еще не до конца проснувшись, но уже сердитый.

— Соланж Руссо скончалась во сне прошлой ночью в монастыре на рю Сент-Жак.

Он нахмурился:

— Что, так скоро?

Морриган покачала головой:

— Годы летят быстро, не так ли, любовь моя? Ей было уже шестьдесят восемь!

Он кивнул:

— Что ж, я полагаю, Девлин и Жюстина смогут теперь наконец покинуть Париж, чтоб заставить и вампиров Западных земель подчиняться моим законам?

— Да, и они уже подготовили Антуана к исполнению обязанностей Регента Парижа.

— А ты слышала, что вампиры называют их Праведниками?

Морриган улыбнулась:

— Мы с тобой все хорошо сделали.

Верховный Король протянул руку и провел тыльной стороной ладони по ее мантии из вороньих перьев.

— О да… мы все сделали хорошо.

Морриган скинула мантию из перьев на пол, открыв миру стройные линии своего поражающего матовой белизной тела. Верховный Король потянул ее за руку к себе на постель.

— И все же как я тебя ненавижу… — прошептал он, стараясь прижать каждый миллиметр ее податливого тела к своей твердой как сталь плоти.

Богиня блаженно улыбалась, проводя губами по его шее:

— Я знаю…

Перевод Д. Голубева

Рейвен Харт

Познание зла

Я — ученый. Об истории человечества я знаю больше, чем кто-либо другой, и, однако же, сам я не человек. В познании мира природы я преуспел куда более любого из живущих, хотя сам я абсолютно не жив и уж безусловно не принадлежу к миру природы. Я — вампир.

Я исколесил весь мир в поисках знаний, обучался у всех известных миру мыслителей — от да Винчи до Хокинга. И тем не менее вопрос, который мучит меня вот уже несколько тысяч лет, так до сих пор и остался без ответа. Для чего существуют вампиры? Каково мое предназначение?

Одно время я развлекался мыслью, что мое предназначение — убивать других вампиров. Я охотился за ними на всех континентах земли и истребил почти поголовно. Северную и Южную Америку я оставил на десерт.

Почему я уничтожаю других вампиров? Да потому, что я их презираю. Новоиспеченный вампир — это полуразумная тварь, у которой голос здравого смысла заглушается жаждой крови. Поскольку я среди всех человеческих качеств превыше всего ценю разум, примитивность и низменные страсти моих сородичей вызывают у меня одно только презрение. И чувство это настолько сильно, что я не в силах позволить им существовать.

Юный вампир обладает врожденным инстинктом самосохранения, который велит ему подражать людям внешне и в манере поведения, но это лишь уловка. Понадобится не одно десятилетие, прежде чем вампир-недоросль обретет разум — эту благодать, дарованную человеческим существам… ежели, конечно, сумеет дотянуть до этой минуты.

Я — утонченное и искушенное дитя ночи. Я питаюсь людской кровью, однако же никогда не высасываю ее всю. После утоления моего голода люди всего лишь испытывают слабость, а мои чары начисто стирают из их памяти воспоминания о том, что они стали моей добычей. Вампиры помоложе предпочитают охотиться на отвергнутых обществом бедолаг — бездомных, наркоманов и пьяниц, душевнобольных — словом, людей, которых никто не хватится. У этих сосунков только одно на уме — убивать.

Что касается меня, я предпочитаю поддерживать свое существование за счет тех, кто, подобно мне, охоч до знаний. По этой причине я побывал во всех студенческих городках мира. Эти места в изобилии снабжают меня молодой благоуханной кровью, а кроме того, время от времени предоставляют возможность весьма плодотворного общения, ну и, само собой, секса.

Прибыв в Новый Свет, я посетил один за другим все высшие учебные заведения северо-западных штатов и в конце концов оказался на юге, чей благодатный климат подходит мне как нельзя лучше.

Афенс-Кларк, город, в котором расположен университет Джорджии, именует себя «античным» в честь того древнего города, где я некогда появился на свет. Поддельные документы — вкупе с наличной платой, разумеется, — дают мне возможность посещать любые курсы по своему выбору. Я перехожу с одного вечернего курса на другой, впитывая новые идеи во всех областях — от философии до ветеринарии.

Уже начался осенний семестр, но южный зной все еще полноправно царил в городе, вынуждая молодых представительниц прекрасного пола облачаться в мини-платья без бретелек и куцые облегающие маечки, которые щедро обнажали загорелую плоть. Их юные тела алкали секса столь же страстно, сколь жаждали высшего образования их юные умы.

В тот вечер я сидел на чугунной скамье у библиотеки в северном кампусе и, выражаясь современным языком, занимался «наблюдением за людьми». Мимо меня целеустремленно сновали студенты, помимо одежды и нравов мало чем отличавшиеся от университетской братии былого.

Ветерок шелестел страницами оставленной кем-то на скамье университетской газеты «Красное и черное». Я посмотрел на нее. Она была развернута на разделе статей, и заголовок огромными буквами гласил: «Берегите свой гемоглобин: новый профессор антропологии — специалист по вампирам».

Развеселившись, я взял газету и продолжил чтение. В этом семестре университет Джорджии пригласил для чтения лекций Викторию Ленокс, известного культуролога и антрополога, автора книги «Вампиры в истории человечества». В статье говорилось, что профессор Ленокс посвятила свою научную деятельность изучению вампирского фольклора в различных культурах мира.

Фольклористка, увлеченная легендами о вампирах. Какая прелесть! Не теряя ни минуты, я позвонил в антропологический колледж и убедился, что мне сопутствует удача. Первая лекция профессора Ленокс состоится нынче вечером, и я получил разрешение посетить ее. Я направился в Болдуин-Холл, предвкушая первоклассное развлечение.

* * *

Когда я прибыл на место, аспирант как раз проводил перекличку. Войдя в аудиторию и выбрав себе место, я тотчас привлек внимание двух молоденьких студенток, которые сидели рядах в двух передо мной. Одна из них ткнула соседку локтем в бок и кивком указала в мою сторону. Та уставилась на меня круглыми глазами, на миг потеряв самоконтроль. Я улыбнулся девушкам, и они, мило смутившись, разом отвернулись.

Не одно тысячелетие миновало с тех пор, как я в последний раз видел свое отражение в зеркале, однако меня часто заверяли в том, что я весьма хорош собой. В юные годы я вызывал всеобщее восхищение и даже был приглашен позировать для «Дельфийского возничего» — одной из знаменитейших скульптур Древней Греции, которая уцелела до наших дней. Меня сделали вампиром в возрасте тридцати пяти лет, так что я навсегда останусь мужчиной в самом расцвете сил.

Современных девушек приводят в восторг мои черные волосы, зеленые глаза и безупречно гладкая кожа. Говорю об этом не из тщеславия, а для ясности. Чтобы утолить голод, мне не требуется принуждать кого-либо. Юные девы сами охотно следуют за мной повсюду, куда бы я ни пожелал их повести.

Я уселся, и аспирант принялся, запинаясь, представлять профессора Ленокс. Список ее ученых званий и публикаций выглядел весьма внушительно. Госпожа антрополог представлялась мне почтенной дамой средних лет — этакий книжный червь в очках наподобие покойной Маргарет Мид[4].

Покончив с представлением, молодой аспирант поспешил пожать руку профессору, которая грациозно поднялась со своего места в первом ряду. Глядя, как направляется к кафедре «почтенная дама», высокая и стройная, в бежевом блейзере поверх кораллового платья-рубашки и в такого же цвета туфлях на высоких каблуках, я отметил, что у нее поистине царственная осанка, не говоря уж о ладных длинных ногах.

Профессор Ленокс, повернувшаяся лицом к аудитории, была отнюдь не невзрачной особой средних лет, а редкостной красавицей. Все представители мужского пола, сколько их ни было в аудитории, поспешили сесть прямо и расправить плечи. Профессор окинула слушателей оценивающим взглядом, помедлила долю секунды, перебросив за плечо длинные черные волосы, и приступила к лекции.

Едва она заговорила, речь ее зачаровала меня не меньше, чем безупречная белизна ее кожи, полные губы и чудесные миндалевидные темные глаза.

— Мифы о существах, пьющих кровь, — начала профессор Ленокс, — можно обнаружить практически у всех цивилизаций, возникавших на протяжении всей истории человечества. Существа эти могущественны, бессмертны и полны соблазна для людей. Благодаря своей красоте и сверхъестественной силе они становятся предметом равно наших кошмарных снов и сексуальных грез. И однако, при всем их могуществе, мы испытываем к ним сострадание, поскольку они лишены милосердия Господнего и солнечный свет для них смертелен.

Продолжая говорить, она вышла из-за кафедры и стала медленно прохаживаться вперед и назад. Каждый жест ее, каждое движение были исполнены утонченного изящества, свойственного разве что сказочным феям. Просто смотреть на нее было таким наслаждением, что мне стоило немалого труда сосредоточиться на смысле ее слов. Я погружался с головой в сладостные переливы ее голоса, а она между тем повествовала о древних майя и об их склонности стачивать зубы, придавая им форму клыков, и устраивать своей знати ритуальные кровопускания.

Кажется, я и глазом не успел моргнуть, а лекция уже подошла к концу. После заключительного слова профессор Ленокс осведомилась, есть ли у студентов вопросы. В воздух разом взметнулось множество рук, и она предоставила слово юнцу, который сидел в двух рядах передо мной.

— Вы верите в вампиров? — спросил он. — Я хочу сказать — в то, что вампиры существуют на самом деле?

По аудитории пробежал смешок, а профессор на миг задумалась. Затем на губах ее заиграла кокетливая улыбка, и она, заговорщически понизив голос, ответила:

— Не скажу.

Студенты покатились со смеху.

Еще несколько человек подняли руки. Профессор Ленокс испытующе оглядывала слушателей, решая, кому из них дать слово, — и тут ее взгляд встретился с моим и на мгновение задержался на моем лице. Не раздумывая, я поднял руку, и она кивнула.

— Что бы вы сделали, если бы встретили настоящего вампира? — спросил я.

Студенты снова рассмеялись, а профессор улыбнулась:

— Ну конечно же постаралась его изучить. Моя главная страсть — познание.

Уймись, мое небьющееся сердце.

Ответив еще нескольким студентам, профессор Ленокс объявила, что лекция окончена. Человек пять задержались, чтобы задать ей свои вопросы, покуда она складывала бумаги в кейс, а потому я, направившись к кафедре, намеренно не стал спешить. К тому времени, когда я дошел до профессора Ленокс, она уже осталась одна.

— Профессор, — проговорил я, протягивая руку, — меня зовут Ник Манос. Вы не представляете, какое удовольствие мне доставила ваша лекция.

Если бы она еще представляла, кому именно прочла эту лекцию…

В мою ладонь легла ее изящная рука.

— Рада познакомиться, мистер Манос, — промолвила она. — Так вы увлекаетесь вампирами?

— Поглощен полностью, я бы сказал. И пожалуйста, зовите меня просто Ник.

Я неохотно разжал пальцы, выпуская ее руку. Ладонь у нее была мягкая и удивительно нежная. Едва уловимый цветочный аромат ее кожи напомнил мне весенние деньки в Нидерландах.

— Что ж, тогда вы должны звать меня просто Виктория, — отозвалась она с такой улыбкой, что моя холодная кровь закипела в жилах.

— Не согласитесь ли выпить со мной кофе? — спросил я. — Мне бы очень хотелось продолжить беседу о вампирах.

Ее сочные, четко очерченные губы чуть заметно приоткрылись, однако ответ на мое приглашение прозвучал не сразу. Помедлив, она окинула меня пристальным взглядом — словно оценивала, что я собой представляю, — и только потом сказала:

— С удовольствием.

Я пропустил ее вперед, придержав дверь, и мы покинули здание. До кофейни было рукой подать.

— Вы не похожи на обычного студента, — заметила моя спутница.

От моего внимания не ускользнуло, как она быстро, хотя и украдкой осмотрела меня с головы до ног. Взгляд ее прошелся от прически стоимостью восемьдесят долларов до дорогих итальянских туфель, не упустив ни единой подробности из того, что находилось между ними. Даже тех деталей, на которые не принято глазеть.

— А вы не похожи на обычного профессора, — отпарировал я, припомнив свои недавние предположения.

— Расскажите мне о себе, — попросила она.

Я вкратце изложил свою вымышленную биографию, которая, если на то пошло, была не такая уж и вымышленная. Я унаследовал, а затем продал семейное дело — судоходную компанию.

— В Греции у меня не осталось никакой родни, а потому я отправился путешествовать по миру, — прибавил я.

Моей спутнице незачем было знать, что последний мой родственник отошел в мир иной еще до Рождества Христова.

— И с какой же целью вы путешествуете по миру?

— Учусь. С какой же еще? Моя главная страсть — познание.

— Дразнитесь? — Негромкий смех ее рассыпался мелодичной трелью.

— И в мыслях не было! — Я прижал руку к сердцу, притворно потрясенный таким несправедливым обвинением. — Думаю, мы с вами просто родственные души.

— В этом, возможно, да, — согласилась она.

К витрине кофейни я подошел со всеми предосторожностями, постаравшись, чтобы свет уличных фонарей не попадал на стекла. Опыт многих столетий сделал подобные предосторожности моей второй натурой.

— Бог ты мой, — сказала Виктория, — да они уже закрылись.

— Какая незадача! — В поисках другого выхода я окинул взглядом череду баров и ресторанчиков на той стороне улицы.

— Может, пойдем ко мне? — предложила она. — Дом, который я снимаю, всего в паре кварталов от кампуса.

Мне показалось странным, что профессор с такой легкостью приглашает к себе домой совершенно незнакомого человека, но, впрочем, современные женщины такие непредсказуемые.

— Охотно, — согласился я, и мы двинулись дальше.

— Почему именно вампиры? — спросил я.

Судя по взгляду, искоса брошенному на меня, ей задавали этот вопрос по меньшей мере тысячу раз.

— Я уже говорила об этом на лекции. Это поразительные создания — притягательные, могущественные…

— Но они же вымышленные, — неискренне возразил я. — К чему посвящать свою научную деятельность изучению вымышленного объекта, когда вокруг столько… — Я замялся в поисках подходящего слова.

— Настоящих? — подсказала она.

— Ну… в общем-то, да.

Я понимал, что рискую рассердить собеседницу. Ей, без сомнения, уже обрыдло годами объяснять мотивы своих действий несметному числу людей, в том числе друзьям и родственникам. Однако же мое любопытство было иного рода. Совсем иного.

Виктория пожала плечами:

— Меня всегда интересовали бессмертные. Ну а вы что скажете? Вы объявили себя поклонником вампиров. Что притягательного нашел в них для себя Ник Манос?

Я изобразил неловкую улыбку:

— Да пожалуй, то же самое, что и все другие. Бессмертие. Я обожаю книги Стокера, Райс, «Носферату»…

— А как насчет насилия? — осведомилась она.

— Насилия?

— Но ведь именно это привлекает мужчин в книгах и фильмах о вампирах. Разве нет?

— Возможно, — согласился я без особого энтузиазма. Если бы кому-то из людей довелось увидеть, как вампир убивает свою жертву, и при этом самому остаться в живых — он от ужаса попросту спятил бы на всю свою ничтожно краткую жизнь. — Женщин, как я предполагаю, влечет совсем другое. Вероятно, то, о чем вы уже говорили ранее, — соблазн.

— И совершенно правильно предполагаете, — заметила она, изящно вскинув точеный подбородок. — Если хорошенько задуматься, все, чего ни коснись, связано с сексом. Верно?

Виктория остановилась. В свете уличного фонаря ее красота стала вдруг совершенно потусторонней.

— Приступим?

— Прошу прощения?… — отозвался я.

Она залилась серебристым смехом и вынула из кармана пиджака ключи. Оказывается, мы попросту дошли до ее дома. Виктория отперла дверь и вошла. Я двинулся следом, чувствуя себя неуклюжим подростком на первом свидании, — ощущение, надо сказать, совершенно непривычное. Быть может, меня заколдовали?

Наскоро окинув взглядом комнаты, через которые мы проходили, я не обнаружил ни зеркал, ни освященных икон. Мы вошли в кабинет, где повсюду валялось множество книг и исписанных бумаг, а у окна стоял компьютер. В комнате едва уловимо пахло старинными фолиантами — пожелтевшей от времени бумагой, самую малость плесенью, — и я тут же почувствовал себя как дома. Это было жилище подлинного ученого.

— Вы работаете на бумаге, — заметил я.

— Я всегда работаю только на бумаге. — Она поставила на пол кейс, сбросила пиджак. — Устраивайтесь поудобнее.

Я сел на диван и только тут заметил в углу комнаты то, что прежде упустил из виду. На маленьком столике располагалось несколько мензурок, микроскоп, предметные стекла и пара янтарно-коричневых бутылей с химикалиями. Я указал кивком на этот набор и спросил:

— Так вы еще и биолог?

— Я в последнее время занимаюсь судебной антропологией. Знаете, в правоохранительных органах сейчас большой спрос на специалистов такого профиля.

Я кивнул, смутно припоминая, что несколько популярных телевизионных программ были посвящены ученым, которые занимаются расследованием преступлений. Протянув руку, я взял какую-то книжку. Виктория сбросила туфли и, подобрав ноги, устроилась рядом со мной на диване.

— «Врыколаки: вампиры в греческом фольклоре», — прочел я название книги и вдруг ощутил, как по спине пробежал странный, непривычный холодок. — Вероятно, мне полагается знать в этом толк? — шутливо заметил я.

— Определенно. Поскольку вы и грек, и поклонник вампиров.

Ее поддразнивающий тон странным образом действовал на мое воображение. Я мог бы поклясться, что слово «поклонник» она произнесла с особенной интонацией.

Виктория мягко, но решительно отняла у меня книгу и отложила ее прочь. Рука ее легла на мое бедро.

— Ты ведь на самом деле вовсе не хочешь кофе. Верно?

Должен признаться, что я оторопел от такой прямолинейности. Разумеется, я давно уже свыкся со свободой нравов, которой щеголяли иные женщины, более того — рассчитывал на нее. Эффект «Girls-Gone-Wild»[5], как я это называю, неоднократно обеспечивал мне ночи упоительной крови и еще более упоительного секса. Однако же от Виктории — ученой, интеллектуалки — я подобной распущенности не ожидал. Едва осознав свои мысли, я тут же высмеял себя за ханжество двойной морали. Виктория — свободная женщина. Кто я такой, чтобы осуждать ее?

— Верно, — подтвердил я вслух. — На самом деле я вовсе не хочу кофе.

— Тогда чего же ты хочешь? — прошептала она.

Рука ее легко скользнула выше, и пальцы игриво пробежались по внутренней стороне моего бедра.

— Думаю, того же, что и ты.

С этими словами я накрыл ее руку своей и с силой прижал ее пальцы к напрягшемуся пенису.

— Превосходно, — промурлыкала Виктория. — Я так рада, что наши желания совпадают.

Она погладила меня по туго натянувшейся ткани брюк, а затем развернулась и, разведя ноги, уселась ко мне на колени. Запустив пальцы в мои волосы, она поцеловала меня долгим глубоким поцелуем. Мои нетерпеливые ладони проскользнули под ее льняное платье и принялись ласкать упругие ягодицы. Виктория прервала поцелуй и выгнулась, прижалась к моему возбужденному пенису, предоставив мне возможность одним стремительным рывком сдернуть с нее платье.

Одно движение моих проворных пальцев — и кружевной бюстгальтер стал достоянием истории. Мгновение я наслаждался тяжестью ее полных округлых грудей, легших в мои ладони, а затем мои губы завладели ее сосками и настойчивой лаской заставили их отвердеть. Протянув руку, Виктория высвободила мой напряженный член, а я сорвал и отбросил прочь треугольный клочок тончайшей ткани, прикрывавший низ ее живота.

Виктория глухо вскрикнула, широко раскрыв глаза, когда я одним плавным движением вошел в нее. Затем она застонала и, обхватив руками мою шею, начала двигаться на мне — вначале осторожно, потом все быстрее и резче. Ее неистовый пыл — не говоря уж о великолепии тела — совершенно покорил меня. Страсть преобразила ее. Теперь это была красавица-дикарка, что одновременно возбуждало и пугало меня.

Виктория двигалась, все глубже садясь на мой пенис, и груди ее вздымались и опускались в таком причудливом первобытном ритме, что я всерьез опасался прийти к финишу раньше, чем мне хотелось бы. Много столетий я оттачивал свое самообладание и в итоге добился полной власти над порывами собственной плоти, однако сейчас, с Викторией, я снова ощущал себя неумелым подростком.

Покуда я пытался сдержать оргазм, она снова выгнулась, искушающе выставив напоказ нежное белое горло. Я не только видел, как лихорадочно бьется в шейной ямке тонкая жилка пульса, — я видел, чуял, осязал текущую по ней кровь. Обхватив руками Викторию, я решительно притянул ее к себе и почувствовал, как мои клыки сами собой начали удлиняться. Когда Виктория застонала, сладостно извиваясь, я впился в ее горло, без труда пронзив нежную плоть, и наконец дал себе волю.

Я пил ее кровь, и мы наслаждались каждым мгновением обоюдного наслаждения. Когда все закончилось, я использовал свои чары, чтобы она позабыла об этом укусе. Даже если ей доведется обнаружить пару крохотных красных точек, прежде чем они совершенно исчезнут, она просто решит, что случайно оцарапалась.

Виктория глубоко, удовлетворенно вздохнула.

— Ну а теперь, — проговорила она, — хочешь чашечку кофе?

— Не очень, — отозвался я.

— Я тоже.

И с лукавой усмешкой в уголках сочных губ она взяла меня за руку и повела в спальню.

* * *

Виктория сказала, что ей нравится менять позиции, а потому на пятый раз она снова очутилась сверху. Еще она сказала, что ей по вкусу связывать друг друга, а потому мои запястья оказались прикованы наручниками к массивным железным спицам, украшавшим изголовье ее старинной кровати.

Когда мы одновременно достигли оргазма, я прикрыл глаза и расслабился, наслаждаясь отдыхом. Даже я, при всей своей нечеловеческой выносливости, совершенно обессилел. К тому же близился рассвет. Мне надлежало вернуться в надежное убежище и погрузиться в дневной сон.

— Это было чудесно! — сказал я. — А теперь не будешь ли ты так добра снять наручники?

Виктория поцеловала меня в грудь и перебралась к массивному железному изголовью, к которому были прикованы мои запястья, однако же вместо щелчков замка я услышал шуршание. Попытался опустить руки — ничего не вышло. Запрокинув голову, я разглядел, что мои запястья не только по-прежнему скованы металлическими наручниками, но и туго примотаны к изголовью прочными пластиковыми стяжками. Я подергал путы, напрягая все свои силы.

От одних только наручников я освободился бы без труда, но вот пластиковые путы составляли серьезную проблему. Если приложу слишком много силы, чтобы разорвать их, то в буквальном смысле слова ампутирую себе кисти рук. Даже у вампиров ампутированные конечности не регенерируют.

— Какого черта ты вытворяешь? — резко вопросил я.

Виктория натянула джинсы и футболку, зачарованно следя за моими безуспешными стараниями.

— В чем дело, сладкий мой? Неужели не хочешь задержаться в гостях и еще немного позабавиться?

— Мне надо уйти. Немедленно.

— Что за спешка? Мы могли бы наконец выпить по чашечке пресловутого кофе — в патио, любуясь восходом солнца. Правда же, это будет здорово?

С этими словами она подошла к окнам эркера, выходящим на восток, и раздернула занавески.

Страх доселе мне был неведом — все-таки в природе у меня не существует врагов, — однако сейчас меня охватила паника. Я попытался взять себя в руки и придумать беспечный ответ, который побудит Викторию освободить меня, но тут заметил в ее глазах странный, безумный блеск, и от этого зрелища кровь моя, и без того холодная, застыла в жилах.

— Как ты узнала? — спросил я.

— Наблюдала за тобой вчера вечером, когда мы шли сюда. Ты не отбрасывал тени. — На лице ее отразились восторг и торжество.

Я проклял себя за небрежность и бешено зарычал, уже не стараясь скрыть клыки и не отрицая ее правоту. Будучи ученым, Виктория без труда распознала бы любые мои увертки. Я вновь напрягся, пытаясь вырваться из пут, однако сумел лишь согнуть железные прутья, а пластик с такой силой впился в мои руки, что запястья начали кровоточить.

Похоже, моей гостеприимной хозяйке эта демонстрация мощи и ярости показалась весьма возбуждающей. Виктория прислонилась к дальней стене, и на лице ее отразилось блаженство, сравнимое разве что с оргазмом.

— О боже… боже! К моей кровати прикован нагой вампир! Просто не верится!

Дрожащими руками она выдернула ящичек туалетного столика и выудила оттуда карманное зеркальце. Внимательно осмотрев шею, она испустила возбужденный вопль:

— Так я и знала! Ты меня укусил и пил мою кровь!

Я воззрился на нее, не веря собственным глазам. Куда только девалась ученая дама, еще вчера вечером читавшая академическую лекцию? Нынешняя Виктория напомнила мне фанатичных поклонников Элвиса либо «Битлз» в годы их расцвета. Глаза ее были широко раскрыты, лицо залил румянец, дыхание участилось.

— Первое подозрение вызвала у меня твоя внешность, — проговорила она. — Для грека ты чересчур бледен. Кожа у тебя гладкая и белая, точно мрамор. Кроме того, манерой разговора ты напоминаешь не иностранца, а скорее пришельца из иного времени… из прошлого времени. Впрочем, главным доказательством стало то, что ты не отбрасываешь тени.

Что касается меня, я лишь сейчас сообразил, что должен был забеспокоиться, когда она сразу после знакомства с такой готовностью пригласила меня домой. Охотник неожиданно для себя оказался жертвой. Надо отдать должное Виктории — отваги ей не занимать.

— Что ж, отлично, — промолвил я. — Ты прекрасно разыграла свою партию. Теперь отпусти меня, и я не стану причинять тебе вред.

— Отпустить? Ты, наверное, шутишь. Знаешь, сколько лет я искала настоящего вампира? — жарким шепотом осведомилась она.

— Разумеется, я охотно отвечу на любые твои вопросы, если только ты вначале…

Виктория меня словно и не слышала:

— Годами я путешествовала по всему миру, выступала с лекциями, работала приглашенным преподавателем, но только в вечернее и ночное время. Я знала, что рано или поздно один из вас явится ко мне.

— Как ты вообще могла быть в этом уверена?

— Но ты же явился, верно? Что это было — любопытство? Повод позабавиться? Потешить свое самолюбие?

— Быть может, я намеревался убить тебя — такое тебе в голову не приходило? Ты хотя бы представляешь, на что я способен?

Если миролюбивое поведение не тронуло ее, то, быть может, подействует угроза? Я зарычал, чтобы добавить выразительности своим словам.

— Я не считала, что ты хочешь убить меня. Я сочла, что тебе нужны секс и кровь, а я готова была дать тебе и то и другое.

Судя по лицу Виктории, моя зловещая реплика лишь сильнее возбудила ее.

Солнца еще не было видно, однако я уже ощущал его приближение — жжением, зудевшим глубоко под кожей.

— Пожалуйста, — сказал я, — задерни занавески.

Виктория моргнула:

— Сколько солнечного света понадобится, чтобы убить тебя?

— Немного, черт возьми! — Страх и ярость бушевали во мне с равной силой. Мне стоило немалого труда держать себя в руках. — Что ты собираешься со мной сделать? Чего ты хочешь?

— Знаний.

Я припомнил слова Виктории, сказанные ею чуть раньше, и вдобавок набор мензурок, микроскоп, предметные стекла.

— Ты намерена исследовать меня.

Виктория рассмеялась, и на сей раз в ее смехе прозвучали истерические нотки.

— Много лет я воображала, что же буду делать, если мне и впрямь удастся поймать вампира. Вначале я решила, что пойду по стопам доктора Франкенштейна и проведу вскрытие, чтобы изучить все органы вампира под микроскопом на клеточном уровне.

Лишь усилием воли мне удалось не содрогнуться. Меня вовсе не приводила в восторг перспектива стать препарированным объектом изучения под микроскопом. Быть может, если я смогу сосредоточиться как следует, мне удастся придумать тактику, которая побудит Викторию освободить меня.

— Но потом мне пришло в голову кое-что другое. Лучший способ узнать, что представляет собой вампир, — это самому стать вампиром. Так вот, я хочу, чтобы ты сделал меня вампиром.

Сама мысль о том, чтобы превратить эту прекрасную женщину в чудовище, показалась мне отвратительной.

— Ты не знаешь, о чем просишь.

— О нет, прекрасно знаю! И дело не только в том, что мне хочется изучать вампиров. Я была совершенно серьезна, когда говорила, что жажду знаний — всех знаний. Подумай только, какие возможности откроются передо мной! Когда я стану бессмертной, в моем распоряжении окажется вечность — целая вечность для того, чтобы впитать все знания и мудрость человечества!

Дрожь восторга охватила меня при этих словах. Поистине мы с Викторией — родственные души!

— Я тоже тогда говорил совершенно серьезно, — сказал я. — Я, как ты, стремлюсь к постижению мира. Меня можно назвать вечным студентом.

Виктория шагнула ближе и присела рядом со мной на краю кровати. И глубоко заглянула в мои глаза, словно пытаясь понять, насколько я искренен. Взгляд ее был настолько напряжен и сосредоточен, что, клянусь, будь у меня душа, этот взгляд проник бы в нее.

— Ты ведь не пытаешься мне подыграть, правда? Ты действительно меня понимаешь.

— Нет, я не пытаюсь тебе подыграть. Я и вправду хорошо понимаю твою страсть к познанию.

— Что тебе больше всего нравится изучать? — шепотом спросила Виктория. Глаза ее блестели.

— Науки о Земле, искусство, социологию, медицину… да, в сущности, все. Именно потому я селюсь возле университетов. — Близившийся рассвет уже жег меня изнутри. На горизонте все явственнее алело сияние восхода. — Слушай, может быть, теперь ты задернешь занавески? Пожалуйста.

— Ты обратишь меня? — спросила Виктория.

— Ты потеряешь душу, — проговорил я.

Солнце, свет которого еще недавно был почти безобидным жжением под кожей, теперь уже взялось за меня всерьез.

— Меня это не волнует. К чему мне душа, если я смогу жить вечно?

Кляня Викторию и ее предков, я извивался на кровати в тщетных попытках отползти подальше от окна.

— Ты превратишься в чудовище! Злобную кровожадную тварь без малейшего проблеска разума! Годы понадобятся тебе, чтобы обуздать жажду крови и вернуться к своим ученым исследованиям… Если ты вообще сумеешь уцелеть!

Виктория смотрела на меня бесстрастным взглядом, словно ожидая, когда я расскажу о чем-то настолько ужасном, что она не сможет этого перенести. Настолько сильно она жаждала бессмертия! Я заговорил быстрее, рисуя охоту вампира в самых мрачных и мерзких подробностях, какие только мог измыслить. Однако и это не тронуло ее.

— Как мне до тебя достучаться? — в отчаянии вопросил я. — Что тебе нужно услышать, чтобы ты отказалась от этой мысли?

Виктория вскочила и заметалась возле кровати:

— Что мне нужно? Ответы на все вопросы! Я хочу знать, как создавалась Вселенная! Я хочу знать, в чем смысл жизни, существуют ли рай и ад, существует ли Бог, в конце концов!

— Заверяю тебя, что Бог существует, поскольку я точно знаю, что существует Сатана!

Виктория резко остановилась, тряхнула головой, волосы цвета воронова крыла покрыли плечи. Красота ее была дикой и яростной.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я — его подручный! — прошипел я.

Глаза мои налились кровью от бешенства. Я оскалил острые клыки, чувствуя, как лицо мое искажается и превращается в маску смерти — последнее, что видели на этом свете мои жертвы. Я никогда не видел себя в этом самом чудовищном облике, однако о впечатлении от него мог судить по тому ужасу, который отражался на лицах моих жертв — молодых вампиров. Викторию, однако, это зрелище не испугало. Не то чтобы оно вовсе не произвело на нее впечатления — напротив. На лице ее отразилось чувство, которое, на мой взгляд, было совершенно неуместно в нынешней ситуации, — возбуждение.

Усмехаясь, она смотрела на меня. Солнце наконец вынырнуло из-за горизонта, и я пронзительно закричал.

— Ты обратишь меня? — требовательно спросила Виктория.

— Да! — выкрикнул я, корчась от невыносимого жара.

— Тогда приступим! — провозгласила она и резким движением задернула занавески.

Торжествующий возглас Виктории был последним, что я услышал, проваливаясь в беспамятство от нестерпимой боли.

* * *

Я пришел в себя в прохладном сумраке, очнувшись от беспокойного, полного кошмаров сна. Виктория задернула занавески за долю секунды до того, как меня могло поглотить пламя. Я осторожно потянулся, стараясь определить, насколько повреждена моя плоть, и ощутил живое тепло своей мучительницы. Виктория, совершенно обнаженная, лежала, свернувшись калачиком, рядом со мной.

— Я подумала, что тебе стоило бы отдохнуть и восстановить силы, — пояснила она. — Извини, что мне пришлось так с тобой поступить.

Прежде чем заговорить, надо было обуздать свою ярость. Для этого потребовались все мои силы. Никогда еще за все мое долгое вампирское существование со мной не обходились так дурно, и, клянусь Сатаной, девчонка дорого заплатит за свою выходку!

— Да, — ответил я вслух, — отдых был как нельзя кстати, а твоя кровь поможет мне окончательно исцелиться.

Она вновь возбудилась и встала на колени рядом со мной.

— Это будет первая часть обмена кровью, который меня обратит?

— Верно, — отозвался я. Виктория и не подозревала, что не доберется до второй, когда она должна бы испить моей крови. Она до той минуты попросту не доживет. — Может быть, освободишь мои руки и мы приступим к делу? — предложил я, стараясь сохранить спокойствие и изобразить обаятельную улыбку.

Виктория достала из ящика комода нож. Когда она направилась ко мне, меня на миг охватила тревога, однако девушка лишь разрезала полосы пластика. Вслед за тем она сняла наручники.

Я принялся растирать запястья. Следы, оставленные пластиковыми путами, исчезали на глазах. Я вновь улыбнулся — на сей раз уже искренне.

— Иди ко мне, моя сладкая, — едва слышно прошептал я.

Прибегать к жестокости, которой я так чурался, не было никакой нужды. Я не стану терзать и пожирать заживо плоть Виктории. Вместо этого я неторопливо и с наслаждением выпью всю ее кровь. К тому времени, когда я окончательно осушу ее, она потеряет сознание и будет не в состоянии сопротивляться.

Счастливо улыбаясь, Виктория легла рядом со мной и откинула волосы, подставляя мне свое горло.

— Просто не верится, что это происходит наяву. Я так долго этого ждала! Именно об этом я всегда мечтала.

«Мечтай, дорогая, мечтай», — подумал я, обнажая клыки. Обнял Викторию, притянул ее к себе и припал ртом к ее горлу. Не заботясь уже о маскировке, я вонзил клыки в ее плоть, и она негромко вскрикнула. Теплая кровь ее наполнила мой рот, и я наслаждался ее сладостным вкусом.

— Ты видишь в темноте?

— Что? — спросил я с раздражением. Она прерывала и процесс питания, и сладкие фантазии о мести. — Да. Вижу.

Виктория вздохнула и вновь подставила мне горло:

— Мне столько всего хочется у тебя узнать.

Ни нагота ее, ни сладкий вкус ее крови не взволновали меня так, как эти безыскусные слова. Она хочет учиться у меня!

— Что же еще ты хотела бы узнать? — с любопытством спросил я.

— Другие твои чувства так же обострены, как зрение? Именно так, как говорится в преданиях?

— Да.

— И тебя действительно нужно пригласить в дом, чтобы ты мог войти? Прошлым вечером я не приглашала тебя напрямую, хотя ясно дала понять, что не против.

— Так больше ничего и не нужно, — сказал я. — Вовсе незачем произносить приглашение вслух. Достаточно просто хотеть, чтобы я вошел.

Я попытался вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь просил меня поделиться с ним знаниями. Охваченный смятением, я провел языком по ранам на горле Виктории и снова погрузил в них клыки.

— Как ты относишься к литературе?

— Что?

— Поскольку ты — мой создатель, мы отныне будем вместе навсегда. Я хочу сказать — быть может, я излишне самонадеянна, но ведь ты же станешь заодно и моим наставником, верно?

— Мм… верно.

Поскольку вампиры-недоросли всегда вызывали у меня отвращение, мне никогда и в голову не приходило сотворить другого вампира. И естественно, я даже не задумывался, каково это — быть Пигмалионом, вылепить из юного вампира свое подобие, независимо от того, сколько времени это займет и каким кровопролитием будет сопровождаться.

— Что ты там говорила насчет литературы? — рассеянно осведомился я.

— Ох, прости. Я от волнения болтаю что ни попадя. Мы с тобой могли бы беседовать о литературе… о философии… да обо всем! Вот, слушай, кстати, философский вопрос: веришь ли ты, что в мире не останется непознанного, скажем, через тысячу лет? Что космологи к тому времени раскроют все тайны Вселенной?

— Это мое самое горячее желание! — искренне проговорил я.

И снова припал к ее горлу, стараясь сосредоточиться на этом занятии, хотя воображение уже начало живописать мне удивительную картину. Каково это — обрести родственную душу, того, кто погрузится вместе со мной в ученые изыскания? Того, кто разделит мою неутолимую страсть к познанию?

Нет, ни за что! Нестерпимо даже думать, что эта женщина могла бы превратиться в ненасытного зверя. Я предпочту, чтобы она умерла, и чем скорее, тем лучше. Видеть ее кровожадным чудовищем будет для меня невыносимо.

— Сколько тебе лет? — сумела выговорить Виктория, хотя голос ее становился все слабее.

— Что? — Приближалось опьянение — та стадия, на которой я не в состоянии буду оторваться от ее горла, даже если бы захотел, та стадия, на которой, реши я сделать Викторию вампиром, должен был бы напоить ее своей собственной кровью.

— Сколько тебе лет? — повторила Виктория.

Веки ее трепетали, закрываясь. Биение ее пульса, такое мощное вначале, становилось прерывистым и слабым.

— Я родился в Греции за много веков до пришествия Христа.

— Ты из древней, античной Греции? Правда?

Это известие явно привело ее в восторг. Она сумела собраться с силами — ровно настолько, чтобы приподнять голову и невидяще воззриться на меня, словно мы по-прежнему были в темноте.

— Да. Правда.

— И чем же ты там занимался? Я имею в виду — чем ты зарабатывал на жизнь?

— Я был жрецом в Дельфах.

— Да брось!

— Прошу прощения?

— Ты имел дело с Дельфийским оракулом? Это правда, что сивилла говорила загадками?

— Правда. Моя работа состояла в том, чтобы истолковывать их.

Виктория обморочно обмякла в моих руках, и я мог бы поклясться, что причиной тому не потеря крови.

— Ты и тогда уже стремился к знаниям. Стремился так жадно, что добился для себя службы в Дельфийском святилище. Ты ведь именно поэтому стал вампиром, да? Ты хотел идти по пути познания… вечно. Точно так же, как я.

— Все верно, — отозвался я. — Именно поэтому я позволил, чтобы меня обратили.

Какая удивительная женщина, подумал я, чувствуя, как бесследно растаяла недавняя злоба на мою мучительницу. Наконец-то я отыскал ту, которая меня понимает и которую я скоро убью собственными клыками.

— У меня на языке вертятся тысячи вопросов. Поверить не могу, что мне так повезло! Я не только нашла настоящего, существующего вампира, но он в придачу оказался мыслителем. Больше я не стану тебя прерывать, честное слово. Мне еще не пора испить твоей крови?

Я безмолвно глядел на Викторию, восхищаясь совершенством ее ума и тела. Потом провел рукой по ее шелковистым волосам и коснулся большим пальцем ее лица — лица, которое стало уже мертвенно-бледным. До чего же жаль, что она обречена умереть!

* * *

Порыв холодного ветра закрутил мусор и сухие листья крохотным смерчиком, который пронесся мимо меня, дожидавшегося начала очередной лекции в GSU — университете штата Джорджия. Я предпочел перебраться на зимний семестр в другое учебное заведение и оставить в прошлом неприятное приключение, которое мне довелось испытать в соседнем Афенс-Кларке.

Вампиру, который всегда тешился мыслью, что ему предстоит жить вечно, невесело вспоминать, как он оказался на краю гибели, а потому я предпочел сменить местопребывание. GSU — городской университет, расположенный в самом центре Атланты. Сердце большого города, с его изобилием наркоторговцев, сутенеров и прочего преступного элемента, — весьма богатые охотничьи угодья.

— Ну же, дорогая, пойдем! Не надо играть с пищей, — мягко попенял я Виктории.

Она держала на весу свою добычу, болтавшуюся у самого края крыши многоярусного паркинга. Услышав мои слова, она кивнула и втащила тело на бетонную крышу, а затем завершила трапезу. Этот человек совершил смертельную ошибку, попытавшись угнать нашу машину, едва только мы вошли в здание.

О да, той ночью в Атенс-Кларке я убил Викторию. Убил ее смертное тело и сделал ее вампиром, как она и просила. Что касается меня, я решил отбросить давние предрассудки и усмирить свою неприязнь к новоиспеченным вампирам. Этот случай оказался для меня необходимейшим уроком терпимости. В конце концов, кто я такой, чтобы осуждать образ существования вампиров?

Когда Виктория утолила жажду, я затолкал труп в ближайший мусорный контейнер и присыпал его отходами.

— Приступим?

Виктория поправила волосы, одернула юбку и взяла меня под руку.

— Разумеется, дорогой, — сказала она.

Она выпрашивала у меня разрешения спрыгнуть прямо на тротуар, пришлось объяснять, что ее наверняка кто-нибудь заметит. Разбирательство с каким-нибудь патрульным, вышедшим из главного управления полиции Атланты, которое располагалось как раз напротив, надолго отбило бы охоту развлекаться полетами.

— Ну конечно же, ты прав. Как скажешь, милый, — ласково отозвалась Виктория. — Что бы стало со мной, если б ты не оберегал меня от неприятностей? Спустимся на лифте.

Я извлек из кармана льняной носовой платок и стер с ее подбородка струйку крови. Со временем Виктория перестанет нуждаться в возбуждении, которое приносит убийство жертвы, и мы оба станем питаться благоразумно, без необходимости прятать трупы мелких злоумышленников, которых она выпивает досуха.

Когда мы, держась за руки, шли на лекцию, я размышлял о том, как мне повезло. Добрых три тысячелетия ушло у меня на то, чтобы отыскать женщину, самой судьбой предназначенную именно для меня. Я наслаждался своими учеными трудами, однако до встречи с Викторией никогда не испытывал радости делиться своими познаниями с тем, кто способен их оценить. Вечный студент превратился в преподавателя. И, как любит говорить молодежь, этот преподаватель ловит кайф от своей работы. Да, и, конечно же, секс. Я и представить себе не мог, что моногамия может так… вдохновлять.

А как же мой главный, самый неотвязный философский вопрос — каково мое предназначение? Теперь я все больше склоняюсь к мысли, что смысл моего существования в качестве вампира состоял в том, чтобы обратить Викторию. Так что я, рискуя прослыть в ваших глазах романтичным влюбленным школьником, прощаюсь с вами и рука об руку со своей ненаглядной возлюбленной удаляюсь в воспетый кинематографом закат.

Перевод Т. Кухта

Делайла Девлин

Укус Змея

Ее бедра, покачиваясь под короткой игривой юбчонкой, как магнитом притягивали его взгляд. Хищник, таившийся в его душе, проснулся, и он с трудом сдержал глухой рык. Крупные розовые цветы на белой ткани юбки сияли во мраке ярче маяков.

Он следил за ней от самого ее дома, а когда она оборачивалась, чувствуя его пристальное внимание, сливался с тенями или нырял в подъезды.

Пышные каштановые волосы разметались по хрупким плечам. В темноте мелькали изящные руки и лодыжки, и его сердце забилось в унисон с ее танцующей походкой: один ее шаг — один удар его сердца.

Хищник в душе расправлял черные крылья, и он, подавив стыд, разъедавший не хуже серной кислоты, побежал за девушкой, которая быстро шагала по темному тротуару.

На людной улице она сбавила шаг, расправила плечи — расслабилась, решив, что самое страшное позади.

Она не подозревала, что на прогулку ее «неожиданно» потянуло с его подачи: соблазну помог и свежий морской воздух, и ласковый ветерок, и призрачный намек на плотские удовольствия.

Она изменила своей обычной осторожности и здравому смыслу, не посмотрела на часы и не увидела, что время уже позднее. Решение она приняла моментально — натянула короткую юбочку, обтягивающую розовую майку и выбежала на улицу, готовая развеять зимнюю хандру в неожиданно теплой весенней ночи.

Он позаботился о том, чтобы она не взглянула ни на часы, ни на календарь, стоящий на комоде в прихожей, и о том, чтобы их встреча состоялась, но еще несколько дней назад решил: никакого злоупотребления своими талантами, никаких моментальных приворотов.

Сегодня он хотел насладиться естественным обольщением.

Она остановилась в галерее открытого минимолла, который тянулся от извилистой улицы, и поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей к рыбному ресторану.

Он отменил телепатический приказ, который привел ее сюда. Она нахмурилась и покачала головой. Нога опустилась со ступеньки на асфальт.

— Что-то потеряла? — тихо спросил он.

Она вскрикнула, обернулась и взглянула на него. От ужаса ее глаза стали совсем круглыми, она посмотрела ему через плечо, потом снова на него.

— Ты меня напугал!

Ее недовольная гримаса рассмешила его: она даже не пыталась скрыть досаду!

— Я тебя знаю! — прищурившись, объявила она.

Змей даже вздрогнул (но она этого не заметила), казалось, сердце остановится, но нет, глухие удары не стихали ни на секунду. Она либо ошибается, либо кокетничает.

— Слушай, а ты на тот вопрос отвечаешь? — поинтересовался Змей и скривил губы. Большего подобия улыбки он изобразить не мог.

Она покачала головой, и темный шелк волос заколыхался. Змей, с трудом подавив желание убрать ей волосы за уши, засунул руки поглубже в карманы вытертых джинсов.

— Кто я, по-твоему?

— Я тебя уже видела, — пожала плечами она. — В клубе для гóтов. Ты управляющий.

Змей подавил ухмылку: она о клубе Дилана!

— Нет, я просто заменяю приятеля, пока он в отъезде. Заниматься «Пещерой» постоянно особого желания нет.

— Да, точно, в «Пещере», — кивнула она. — Странное место. Я собирала материал для статьи о молодых готах и растущей популярности сангвинарных ритуалов.

— Так ты в газете работаешь? Или на телевидении? — спросил Змей, прекрасно зная, что она ведет колонку общественных новостей в «Сиэтл-таймс».

Спокойный кивок выдавал амбиции и серьезное отношение к карьере. Колонка общественных новостей явно не предел ее мечтаний.

Она нравилась Змею именно своей амбициозностью — умела ставить высокие цели и следовать за каждым порывом вдохновения. Отличное качество для журналистки и полная катастрофа для Змея.

Но она явно ничего не запомнила. Урок ей не преподали, ведь Змей хотел оставить ее живой и невредимой.

— Ты в курсе, что у них здесь дресс-код? — тихо спросила она, посмотрела на его черную кожаную куртку и футболку, потом чуть ниже, потом снова ему в лицо. Ее бледные щеки порозовели.

Змей потупился:

— Внутрь я входить не собирался. Просто жду… одного человека.

— Счастливица, — шепнула она и покачала головой. — Вообще-то, столик я не бронировала, да и одета неподходяще. Не понимаю, зачем я здесь остановилась…

Змей покосился на длинную очередь: люди терпеливо ждали, когда девушка-администратор, стоящая у входа с блокнотом в руках, объявит их номер.

— Может, пойдем в другое место? — предложил он.

Отпускать ее не хотелось, следовало действовать, завоевывая ее доверие.

Возникла пауза. Ее взгляд метнулся к минимоллу. Магазины еще работали, люди неспешно расхаживали по галерее. Мягкий вечерний туман приглушал свет уличных фонарей и голоса прохожих.

— Я не кусаюсь, — пошутил Змей, борясь с растущим желанием и надеясь, что голос звучит естественно и даже немного небрежно. — Прогуляемся, в кофейню заглянем…

Ему хотелось, чтобы она сказала «да» без дополнительного «убеждения». Хотелось, чтобы она выбрала его добровольно.

Она сделала глубокий вдох и робко улыбнулась:

— В конце минимолла есть «Старбакс».

В груди потеплело. Он знал, что завтра дорого заплатит за каждую минуту удовольствия, но сегодняшнюю ночь мечтал провести с ней.

Змей вытащил левую руку из кармана и, чувствуя себя полным идиотом, согнул в локте. Да, манеры у него допотопные!

Она обхватила его руку своей и легонько прижала пальчики. Змей не должен был чувствовать ее тепло сквозь толстую кожу куртки, но чувствовал.

— Ну, пойдем, — проговорил он и двинулся к «Старбаксу», укоротив свой шаг, чтобы она за ним поспевала.

— Ты не спросил, как меня зовут.

«Тебя зовут Мария», — подумал Змей, а вслух сказал:

— А ты — как зовут меня.

— Вообще-то, я не такая, — невесело рассмеялась она. — С незнакомыми мужчинами не гуляю. — Она наклонила голову, вероятно, чтобы скрыть густой румянец на щеках. — Я Мария Коэн.

Он прикусил язык, сдерживая машинальный ответ. Нет, сегодня он не Змей.

— А я Дэниэл Вакарро, — тихо представился он и затаил дыхание. Неужели Мария не вспомнит имя?

— Именно Дэниэл, а не Дэнни?

Он содрогнулся.

— Дэнни звучит недостаточно мужественно? — подначила Мария.

Змей прищурился.

— Видишь? — Ее пухлые губы дрогнули в улыбке. — Мы уже чуть ближе друг другу.

— Ты всегда перед чужими выпендриваешься?

— Мы не чужие, Дэниэл. Да, сегодня мне море по колено, но тебя я узнала сразу. Мы просто гуляем в людном месте, что в этом страшного?

Змей покачал головой. Мария явно свихнулась, но она права: опасности подвергается лишь ее соблазнительное тело.

Змей накрыл ладонь Марии своей, еще плотнее прижав к рукаву куртки. Он затащил ее в «Старбакс», и они пристроились в конец очереди.

Стоявшие впереди расходились один за другим. Кто-то хлопал по карманам в поисках «пропавшего кошелька», кто-то беспомощно вглядывался в меню: «внезапно» село зрение. Мария потрясенно смотрела на быстро рассасывающуюся очередь.

— В жизни такого не видела…

— Чего желаешь? — осведомился Змей, пряча самодовольную улыбку.

Классно он обработал других посетителей! «Укуси меня», — подсказал он.

Мария сделала заказ и вопросительно подняла бровь.

— Сам я ничего не хочу.

— Так ты не ради кофе сюда пришел?

— Вообще-то, я не большой любитель.

— Боишься, что не заснешь сегодня?

— А кто из нас заснет? — чуть слышно пробормотал он.

Мария облизнула нижнюю губу, но безропотно отошла вместе со Змеем к стойке бариста.

— Ты не заплатил.

— Хозяева — мои друзья.

— Ага, понятно, — кивнула Мария. Судя по интонации, она ему не поверила. — Неужели ты просто девушке подмигнул?

— Что за вопрос? Я похож на ловеласа?

Мария фыркнула и медленно отрицательно покачала головой.

— Я же здесь, а мы знакомы всего десять минут.

Змей закрыл глаза, пытаясь отрешиться от воспоминаний, и просто наслаждался мгновением. Девушка не подозревала, как сильно ее невинная фраза подорвала его решимость. Они познакомились задолго до сегодняшней ночи.

Когда объявили, что заказ Марии готов, Змей открыл глаза. Мария встревоженно на него взглянула и забрала свой кофе.

— Хочешь здесь остаться? — спросила она.

Вокруг было столько теплокровных, что у Змея сбивалось дыхание, а от жажды темнело перед глазами.

— Давай прогуляемся.

На улице он подставил лицо теплому ветерку и с наслаждением вдохнул чистый воздух.

— Извини, — буркнул Змей. — Не люблю шумные места.

— Уже поняла. Прямо по курсу столики. Может, присядем?

Змей кивнул, надеясь, что неожиданная меланхолия скоро пройдет. При идеальном раскладе на общение с Марией у него было лишь пару часов, а потом все — обратно в свой мир.

Мария на ходу теребила пластиковую крышку стакана, потом глотнула кофе и закрыла глаза.

— Мм… Именно то, что нужно.

Вот и столики! Змей выбрал самый дальний от кофейни, выдвинул стул для Марии, сам же устроился не напротив, а рядом с ней.

Мария не возражала — молча пила свой кофе и поглядывала на него поверх стакана.

«Интересно, как я ей?» — подумал Змей.

К встрече с Марией он готовился с особым тщанием. Джинсы, простая футболка и старая кожанка были те же, что всегда, но он вычистил ботинки и тщательно расчесал щеткой длинные черные волосы. Змей знал, что нравится женщинам, только ведь смуглые «дикари» с заостренными чертами лица Марии не по вкусу, точнее, были не по вкусу.

— Ты всегда такой разговорчивый?

Черт! От хороших манер он отвык, но надо хоть прикинуться.

— Тебя это задевает? Ну, мое молчание?

— Немного выбивает из колеи. — Мария посмотрела ему в глаза, потом отвела взгляд, но не отстранилась. — Я думала, ты сразу приставать начнешь.

Поза и жесты Марии говорили, что он ей нравится, говорили тихо и застенчиво, но у Змея аж кровь кипела.

— Так ты разочарована, что я не пристаю?

— Скорее, обескуражена. — Мария поставила стакан на стол и переплела вокруг него пальцы.

— Почему?

— Потому что самой хочется к тебе приставать. — Она наморщила нос. — Неужели я так сказала?

— Ага. — Змей скривил губы, то есть улыбнулся.

Она наклонила голову, изучая «улыбку».

— Ты голубой?

— А я похож на голубого?

— Нисколько. Но мне казалось, мужчине достаточно одной улыбки, и все — зеленый свет, делай что пожелаешь.

— Ты записала меня в голубые, потому что я стараюсь быть вежливым?

— А тебе нужно стараться?

Змей медленно кивнул.

— Слава богу! — Мария шумно выдохнула. — Хотя я уже догадалась, что ты хищник.

— Неужели у меня такой зловещий вид? — Змей изумленно вскинул брови.

— Ну, не как у серийного убийцы. Но ведь ты без труда мог бы подкатить к любой женщине. Что же ты… со мной не заигрываешь, раз не голубой?

— Не знал, по вкусу ли тебе придутся мои игры. Когда стояли в галерее, ты явно колебалась, а я боялся напугать.

— Так ты хочешь… — Мария закусила нижнюю губу.

— Что — хочу?

— Меня? — Мария заглянула ему прямо в глаза и затаила дыхание. Маленькая грудь приподнялась.

Змей нервно сглотнул: неужели он подсознательно внушил ей эту неуверенность?

— Ты вовсе не обязан. Прости, тебе, наверное, неловко. Веду себя как идиотка, не знаю, что на меня нашло, — лепетала Мария, часто-часто хлопая длиннющими ресницами. — Только… расставаться с тобой не хочется. Только не сейчас!

— Если хочешь только поболтать, не обязательно тащить меня в койку, — грубо сказал Змей, откинувшись на спинку кресла.

Мария отвела взгляд, якобы любуясь яркой иллюминацией магазина игрушек, находившегося напротив кофейни.

— А если я хочу большего? — шепотом спросила она.

Желание прикоснуться к девушке было таким сильным, что Змей не удержался и заправил ей за ухо выбившийся локон.

Мария тотчас забыла об иллюминации — приоткрыла рот и жадно вдохнула.

Змей откашлялся и зашептал ей на ухо:

— Скажи, почему со мной? Почему сегодня?

Пухлые губы сжались, и Марии снова не хватило воздуха.

— Не волнуйся, ты не первый мужчина, попавшийся мне сегодня вечером. Мальчика на ночь я не искала.

— Тогда в чем дело?

— На комплименты напрашиваешься? — Змей не ответил, и Мария со вздохом подняла плечи. — Ясно, комплименты тебе не нужны.

Змей притих, решив не форсировать события и выжать из нее ответ.

Мария насупилась и раздосадованно стиснула зубы:

— Ладно, дело в другом. Мне стало одиноко и показалось, что ты… ну, что тебе тоже нужно немного тепла.

Глаза заболели, словно от невыплаканных слез, — Змей потупился и молча кивнул: в горле встал комок.

Мария накрыла его ладонь своей, и в ее больших карих глазах Змей увидел отражение собственной грусти.

— Вдруг мы нужны друг другу только сегодня? Если так, то о большем и мечтать не стоит…

Она что, успокаивает? Мол, одна ночь вдвоем ни к чему не обязывает?

— Нет, ты должна ждать большего! — прохрипел он.

— Может, завтра будет именно так, а сегодня мне вполне хватает того, что тебе нужна я одна.

Змей вымучил улыбку:

— Ты готова сегодня в меня влюбиться?

— Это так абсурдно звучит?

Змей прижал ладонь к ее щеке:

— Нет, звучит прекрасно.

Мария наклонила голову, чтобы насладиться лаской:

— Я живу неподалеку отсюда.

Надо же, как быстро все получается! И как естественно!

— Уверена, что хочешь позвать меня к себе?

— Я ведь сама приглашаю!

— Не нужно меня бояться. По крайней мере, сегодня.

— Пугаешь, да? — спросила Мария, сделав большие глаза.

— Позвони подруге или к соседям постучись. Пусть на меня посмотрят. Я удостоверение личности покажу. Что угодно, только бы ты меня не боялась.

Целую минуту, больше похожую на вечность, она буравила его взглядом, а потом растянула губы в дерзкой улыбке:

— Почему-то я не боюсь, что ты меня убьешь, а раз уж предложила тебе свое тело, то и сексуальное домогательство исключено, по крайней мере с твоей стороны. А вдруг я стану тебя домогаться?

Змей сделал глубокий вдох — нужно расслабиться и получать удовольствие: эта Мария — настоящая кошка, агрессивная, но мягкая.

— Мы же ни разу не целовались, а если тебе со мной не понравится?

— Шутишь? — Мария изогнула правую бровь. — Ты хоть изредка в зеркало смотришься? Вдруг это ты меня не считаешь привлекательной?

— Кто кого соблазняет? Кто с кем заигрывает?

Мария улыбнулась еще шире:

— Красивый мужчина умеет красиво говорить? Я сражена наповал! Ничего оригинального, но как душевно!

— Нервничаешь?

— Что за вопрос?

— Просто болтаешь много, — пробормотал он, поправив ее непослушный локон, который снова выскользнул из-за уха. — Двигайся ближе!

Мария взглянула на его губы:

— Думаешь о поцелуе, которого у нас не было?

— Хочу попробовать кофе, над которым ты так чувственно вздыхала.

— Я показалась слишком довольной? — придвинувшись ближе, спросила Мария.

— А так бывает? — Змей снова скривил губы в псевдоулыбке.

— Почему мне кажется, что ты не из улыбчивых?

— Потому что так оно и есть.

— Ты легко мог бы найти себе пару. Почему ты одинок?

Змей совсем чуть-чуть отстранился и ответил вопросом на вопрос:

— С твоей красотой ты могла бы менять мужчин как перчатки. Почему ты одинока?

— Наверное, потому, что внутренней связи ни с кем не почувствовала. Понимаешь, о чем я?

Змей прекрасно понимал. Он был уверен, что перед ним единственная женщина на свете, которую он мог бы назвать своей половинкой.

— Никогда об этом не думал, — солгал он, и Мария прищурилась.

— Типично мужской ответ, — сказала она.

Врать больше не хотелось, поэтому Змей медленно поднял левую руку и положил Марии на затылок. Длинные ресницы затрепетали — Мария закрыла глаза и запрокинула голову, ласкаясь о его ладонь. Змей подался вперед и жадно смотрел на ее полуоткрытые губы.

От первого же робкого прикосновения Змей едва не перестал владеть собой. Страшно захотелось завалить ее здесь и сейчас, но он взял себя в руки, сделал глубокий вдох и прильнул к ее губам. Мария охнула, Змей медленно захватывал ее пухлые губы и, услышав протяжный стон, скользнул языком ей в рот. От ее вкуса — кофе плюс мята зубной пасты плюс собственная сладость — по спине побежали мурашки.

Мария подняла голову и облизала нижнюю губу.

— Видишь, мы с тобой последний стыд потеряли. Теперь доволен? — Насмешливо-язвительные слова решительно не вязались с хриплым от возбуждения голосом.

Змей прижался к ней лбом:

— Твоя квартира далеко отсюда?

— В пяти минутах ходьбы.

— А за четыре не добежим? — спросил Змей, поднялся и протянул Марии руку: пошли, мол.

Они шли рука об руку и остановились у двери. Змей огляделся по сторонам и напряг слух: не заскрипит ли гравий от чьих-либо шагов, не застучит ли чье-то сердце? Нет, во мраке никто не таился и за ними не следил.

Готовясь к сегодняшнему вечеру, Змей очень старался не привести к ее двери хвост. Он тщательно вымылся, чтобы кожа и волосы не пахли ни кровью, ни куревом, ни спиртным, и надел все чистое. Он проложил фальшивую тропу в противоположном от ее дома направлении и вернулся по собственным следам. Теперь никто не узнает, что они общались, никто не догадается, как дорога ему Мария. Страшные обитатели его темного мира никогда ее не тронут. Ради ее безопасности Змей пожертвовал всем.

Мария неловко вставила ключ в замок, и тяжелая связка звякнула.

— Предупреждаю, у меня бардак. На гостей я сегодня не рассчитывала. — Дверь распахнулась, и Мария вошла в квартиру.

Змей не отставал ни на шаг. Он подтолкнул девушку дальше за порог и захлопнул дверь.

Р-раз — Змей повернул Марию к себе лицом, обвил руками тонкую талию и покрыл поцелуями ее плечи и шею, остановившись там, где прямо под кожей бился пульс.

Мария запрокинула голову, и Змей едва не вонзил зубы ей в сонную артерию. Нет, нельзя — он сжал волю в кулак и резко отстранился.

— Что… такое? — хрипло спросила изнемогающая от страсти Мария. — Почему ты перестал?

Змей знал: из-за удлинившихся клыков он будет шепелявить, поэтому молча покачал головой, погладил плоский живот Марии и стиснул ее грудь.

Мария скинула сандалии и зашуршала одеждой. Едва легкомысленная юбка скользнула вниз, задев его джинсы, Змей рывком стянул с девушки футболку.

Мария расстегнула бюстгальтер, он накрыл обнаженную грудь ладонями и легонько сжал.

— Хорошо! — Мария терлась о него спиной и плечами. — Только одежды на тебе многовато.

Змей вновь повернул ее лицом к себе, стиснул ягодицы и поднял на руки. Мария обвила ногами его бедра и покрыла легкими поцелуями правую щеку, подбородок… Змей поспешно повернул голову, чтобы избежать поцелуя в губы.

— Где твоя спальня? — спросил он, едва открывая рот, хотя сам прекрасно знал.

Мария махнула рукой: туда, мол, и прижалась к нему щекой. Змей понес ее через темную гостиную и короткий коридор.

При свете одинокой лампы на прикроватном столике Змей осторожно сел на постель, устроил Марию в центре и лег сверху.

— Нет, не так! — зашептала она, только Змей не слушал.

Дорожка его поцелуев протянулась от губ Марии к шее и еще ниже, к груди. Теперь зубы можно было не прятать. Девушка застонала: Змей и лизал ее грудь, и осторожно покусывал. Он поочередно сосал ее соски, которые стали жесткими, как бусинки, а Мария запустила пальцы в его волосы. Она то гладила их, то перебирала, то нетерпеливо дергала.

— Дэнни…

Все-таки Дэнни, а не Дэниэл, как он просил. Неужели она все же немного помнит его? Змей рывком снял куртку с футболкой и бросил на пол.

Мария расстегнула его ремень, потом джинсы и застонала: Змей отстранился, чтобы снять джинсы и ботинки.

Когда он снова сел на кровать, Мария впилась в него взглядом. Судя по участившемуся дыханию, ждать она больше не могла. Одно прикосновение — и Мария раздвинула ноги. Змей согнул их в коленях, прижал к своим бедрам и, теперь обнаженный, опустился на нее. «Как в раю!» — подумал он, зажмурившись.

В раю? Нет, гореть ему в аду!

— Я не слишком быстро? — хрипло спросил он.

— Войди в меня… Пожалуйста!

Как же Змей хотел услышать этот сдавленный, полный страсти шепот! Он отстранился и медленно направил себя в ее лоно.

Мария зажмурилась, плотно обвила Змея ногами, приподнимая бедра навстречу ему.

Змей прильнул к ней щекой и погрузился в ее горячую влагу. Ее лоно нежнее шелка… Змея захлестнула новая волна возбуждения, и он содрогнулся.

Он стоял на коленях, придерживал руками бедра Марии и чередовал толчки с кругами и восьмерками, все глубже проникая в ее восхитительное тело.

Мария обняла его за плечи и, как кошка, царапала спину, умоляя двигаться быстрее.

Змей и не думал снижать темп. Он вонзался все глубже, так что Мария заскользила по шелковому одеялу. Змей двигался вместе с ней, не отпускал ни на секунду, не давая даже отдышаться.

В плену ее рук и влажного лона Змей боролся с раздирающей изнутри силой, не позволяя хищнику лишить его удовольствия, а Марию — крови. От внутренней борьбы он дрожал и истекал потом.

Змей почувствовал, что оргазм близок, — член вибрировал, а влагалище Марии обхватило его плотно, как перчатка. Он застонал и слизнул с нежной шеи соленую капельку пота, нащупал языком пульсирующую жилку и не устоял перед желанием пустить в ход зубы.

Раз — и его клыки вонзились в артерию.

Змей услышал возмущенный возглас Марии, почувствовал, как она отталкивает его, бьется и извивается. Он не отпускал ее. Знал, что делает больно, но не отпускал.

«Пусть, пусть это случится!»

Испуганная Мария качнула бедрами, и Змей вонзился в нее во всю длину. Она застонала, вцепилась в темные волосы на его груди и притянула к себе.

Мария не могла больше сдерживаться, изогнулась дугой, и из ее груди вырвался протяжный стон.

Свой оргазм Змей сдержал: он слышал полустон-полуплач Марии и решил, что она должна кончить первой.

Когда Мария перестала извиваться, Змей оторвался от ее шеи, лизнул две крошечные ранки, чтобы остановить кровь, и взглянул на ее бледное от шока лицо.

— Я знаю, кто ты, — выдохнула Мария.

Пухлые губы мелко дрожали, в огромных карих глазах стояли слезы, но она не плакала.

— Ну и кто я, по-твоему? — спросил Змей, боясь, что она каким-то образом узнала правду.

— Мой муж, — шепнула Мария и наконец дала волю слезам.

Прозрачные капельки текли по щекам и исчезали во влажных от пота кудрях.

Змей прильнул к губам Марии и, почувствовав обжигающее прикосновение ее языка, активнее заработал бедрами.

— Покажи мне его, — сиплым от слез голосом попросила Мария.

Змей закрыл глаза и выпустил монстра, рвавшегося на волю из тюрьмы сознания. Тело напряглось как пружина. Все его части стали расти как на дрожжах. Невероятно длинный и толстый член долбил влагалище Марии, заставляя ее бешено извиваться. Мария задрожала, вскрикнула, до крови исцарапала ногтями его спину и кончила еще раз.

Из горла Змея вырвался рык. Он с силой вонзался в сузившееся лоно Марии, буравил его так, что смазка текла по бедрам, пока наконец не закричал, запрокинув голову.

Как долго он лежал на Марии, Змей не знал. По телу прокатывались волны дрожи — это монстр пятился в свою клетку. Когда сознание вернулось окончательно, Мария гладила его плечи, перебирала волосы и, громко всхлипывая, скользила под ним взад-вперед.

Она рыдала.

Змей перевернулся на спину. Мария, как наездница, оседлала его бедра. Он притянул ее к себе и легонько поцеловал в губы, дожидаясь, когда она перестанет плакать.

— Я помню все, — шепнула Мария.

— Лучше не помнить, — бесцветным голосом отозвался Змей.

— Откуда такая жестокость?! — выпалила она, впиваясь в него свирепым взглядом. — Ты все у меня отнял!

— О твоей безопасности думал…

— Я понимаю, почему ты так поступил, — обреченно проговорила Мария. — Но как ты это выносишь после всего, что между нами было?!

Змей судорожно сглотнул и еще плотнее прижал к себе Марию.

— Я каждый день возвращаюсь в этот мир, потому что знаю: ты рядом, — хриплым от переполнявших его чувств голосом ответил Змей. — Я знаю, что ты жива, и утешаюсь этим.

Мария медленно покачала головой:

— Ты снова меня бросишь и заберешь все воспоминания о нашем прошлом?

Боль в ее голосе пронзила его душу.

— Иначе… нельзя.

— Поэтому я и не могу начать все сначала, — невесело усмехнулась она. — Ты до сих пор живешь в каком-то закоулке моей памяти.

Начать все сначала? Змей зажмурился, умоляя Всевышнего сделать Марию сильной.

— Если хочешь, могу тебя освободить. — Змей открыл глаза и наткнулся на пристальный взгляд Марии.

— Ты позволишь мне завести любовника? Или выйти замуж?

От таких слов душа Змея разрывалась на части, но он заставил себя сделать непроницаемое лицо.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива и ничего не боялась.

Мария уткнулась в его плечо:

— Сегодня наша годовщина, помнишь?

Змей медленно выдохнул: только бы Мария не начала молоть чушь, как во время предыдущей встречи!

— Прости, я без подарка.

Мария вцепилась в волосы на его груди.

— Есть и другие варианты, — твердо проговорила она. — И право выбора принадлежит мне.

— Тебе со мной нельзя.

— Потому что это слишком опасно? Да, я помню. Ты вытолкнул меня на улицу, а сам остался на складе.

— Я спас тебе жизнь.

— Ценой нашего счастья. Ты не имел права принимать такое решение в одиночку.

— Решение принято, и вернуть ничего нельзя.

— Но ты ведь возвращаешься!

— Значит, я слабый.

Мария разжала пальцы и подняла голову:

— Возьми меня с собой, пожалуйста!

В огромных карих глазах было столько мольбы, что Змей едва не сдался.

— Тебе со мной нельзя, — монотонно повторил он. — Не хочу, чтобы ты видела, кем я стал и как живу.

— Ты вампир. — Мария зарылась лицом ему в грудь. — Боже, так они и впрямь существуют! Я ведь думала, что кроме…

— Тот клуб для готов — настоящий вампирский инкубатор. Туда кормиться приходят. Далеко не все вампиры доброжелательные. Тебе не стоило там появляться.

— Сделай меня вампиром, позволь остаться с тобой!

— Перерождение очень опасно. Шансы выжить не выше пятидесяти процентов. Я не буду тобой рисковать.

— А у меня самой нет права голоса?

— Мария… — Змей обхватил ее голову и заглянул в глаза. Ну почему она не понимает?! — Смерть далеко не самый худший исход.

Глаза и нос Марии опухли от слез, на щеках блестели влажные дорожки.

— Тогда объясни, как ты мог меня бросить.

Змей вытер девушке слезы и поднял ее так, что теперь она смотрела на него сверху вниз.

— Если твоя душа не выдержит превращения и выскользнет из тела, мне придется тебя убить. — Голос срывался, в горле стоял ком, но Змей заставил себя договорить. — Я… просто не смогу.

Слезы Марии часто-часто закапали на его щеки.

— В день, когда ты исчез, я вроде бы видела тебя на улице. На тротуаре.

— На меня напали и превратили в вампира. Во мне бушевала дикая кровожадность. К счастью, мне хватило здравого смысла не приближаться к тебе. Я бы… всю кровь у тебя высосал.

— Куда же ты пошел?

— В притон, мы там целую оргию устроили — пили теплую кровь ведрами. Я насытился, а потом жутко мучился тошнотой.

— А женщины? Ты был с кем-нибудь, кроме меня?

Змей знал: правда причинит Марии боль, но соврать не мог.

— Так, банальные связи.

Мария закрыла глаза.

— Кровожадность и похоть — основные чувства любого вампира. Без крови и секса мы сходим с ума, поэтому даже самые верные и преданные удовлетворяют естественные потребности на стороне.

Мария всхлипнула и вытерла лицо рукой:

— Не представляю, как бы я это пережила. Как отпустила бы тебя к другой женщине.

— Теперь понимаешь, почему я ушел? Почему сразу не разыскал тебя?

— Разве нельзя было что-то изменить? Хотя бы воспоминания мне оставить?

— Я боялся, что ты не устоишь перед желанием меня найти.

Мария прищурилась и скривила губы в недоброй улыбке:

— Не устою перед желанием? До сих пор считаешь себя неотразимым?

Змей поднял правую бровь:

— А разве это не так? Разве ты меня неотразимым не считаешь?

На лице Марии читалась горькая ирония вперемешку с безысходностью.

— Ты за полчаса в койку меня уложил. Пожалуй, ты прав. — Она тяжело вздохнула. — И что дальше?

— Еще немного побуду с тобой, а потом обратно.

— Как ты это делаешь? Как стираешь мои воспоминания?

— Я поцелую тебя, потом уйду, и ты обо мне забудешь.

— Дэнни…

— Что?

— Ты ведь и раньше ко мне приходил? Ну, как сегодня. Значит, отпускать меня не хочешь. Если эти короткие… свидания — все, что у нас осталось, я согласна, мне хватит и их.

— Это несправедливо по отношению к тебе.

— Каково тебе будет знать, что я жива, но тебе не принадлежу?

Мария думала не о себе — она беспокоилась о нем. Змей едва не разрыдался.

— Будет мучительно больно, — тихо сказал он. — Но я готов тебя отпустить. Хочу видеть тебя счастливой.

— Я вовсе не несчастна. Просто… сексом не занимаюсь и особой потребности в этом не испытываю. По-моему, все вполне естественно. Хочу, чтобы это свидание не стало последним. Пожалуйста, Дэнни!

— Хорошо, — прохрипел Змей: от избытка чувств сжалось горло.

— Ты и раньше ставил меня перед выбором? — наклонив голову, спросила Мария.

— Да.

Она вскинула брови и растянула губы в улыбке:

— Приятно осознавать, что я последовательна в своих решениях. Ты по-прежнему коп?

— Скорее, тайный агент, — уклончиво ответил Змей. Разве мог он сказать Марии, что сейчас владеет одним из вампирских притонов, каждую ночь проводит в постели с добровольными донорами и прикидывается другом самых жутких переродившихся? Разве мог он объяснить, что иначе нельзя? — Плакать больше не будешь?

— Тратить драгоценные минуты на плач — преступление. А можно вопрос? Где мое обручальное кольцо?

Змей неохотно оторвался от ее тела, встал с постели и вытащил из кармана джинсов бумажник. В нем лежало сияющее золотое колечко.

Мария подняла голову и протянула правую руку: надень, мол. Кольцо скользнуло на безымянный палец, и Змей поднес ее руку к губам. В глазах Марии блестели слезы, но она улыбнулась и раскрыла объятия. Змей снова лег на нее, полностью накрыв собой.

— Дело в укусе? Из-за него я тебя вспомнила?

Змей кивнул и осторожно поправил ей волосы:

— Устоять перед этим соблазном выше моих сил.

— Пожалуйста, больше не следи за мной тайком!

— Хорошо.

— Занимайся со мной любовью.

— Я только об этом и мечтаю. В крайнем случае, могу просто тебя обнимать.

— Раньше ты не любил впустую обжиматься! — Мария сморщила нос.

— Теперь я большой мальчик, — съязвил Змей, изображая хорошее настроение, которого не было в помине. — Мне и объятий хватает.

— А мне нет! — Мария притянула его ближе и раздвинула ноги. — Давай отделай меня как следует. Утром буду думать, что мне это приснилось.

Змей впился в нее поцелуем, не желая думать о расставании.

На сей раз он не спешил и входил в Марию так медленно, что она сделала недовольное лицо и подняла бедра, затягивая его в глубину своего лона.

На сей раз секс был медленным и чувственным, освещенным воспоминаниями о любовных баталиях прошлого: сколько ночей они провели в этой постели, сжимая друг друга в объятиях! Поцелуи были сладкими и нежными. Оба хотели, чтобы они надолго сохранились в памяти, оживая в самые тяжелые моменты будущего.

Змей двигался все быстрее, укрощая собственную страсть. Он без устали ласкал крохотную розовую бусинку, приближая Марию к оргазму. Змей хотел увидеть, как она кончает.

Лишь когда Мария сдавленно вскрикнула, он перестал сдерживаться и застонал, отдав ей и свое тело, и душу.

Длинные ресницы затрепетали — девушка открыла глаза, и Змей взглянул на нее в последний раз. Она ласково прикоснулась к его щеке, а ее улыбка говорила, что ему прощается все.

Строго говоря, поцелуй не требовался: Змей попросил Марию закрыть глаза, потом зажмурился сам и, одно за другим, перетянул ее воспоминания к себе в душу.

Их первая встреча в участке, где Мария добывала информацию об арестах наркоторговцев. Заметив его, она забыла обо всем, даже позволила улизнуть задерганному специалисту по связям с общественностью. Их первая близость, бешеный, неистовый секс на переднем сиденье его машины. Он отчаянно корчил из себя джентльмена и после свидания подвез Марию до дому. Их первая рыбалка на взятой напрокат лодке. Единственным трофеем тогда стали солнечные ожоги на самых интимных местах.

Их свадьба. Сияющая Мария, в белом платье, стояла перед мировым судьей и скороговоркой повторяла брачную клятву, не в силах дождаться момента, когда их союз будет скреплен официально.

Змей стер последнее воспоминание, всхлипнул и, поцеловав закрытые глаза Марии, выскользнул из постели.

Лейтенант Мозес Браун ждал возле дома, прислонившись к машине, на которой не было ни мигалки, ни полицейской символики.

Завидев Змея, здоровяк Мозес выпрямился и бросил недокуренную сигарету:

— Как чувствовал, что тебя здесь перехвачу. Хочешь, подвезу?

Змей скользнул на пассажирское сиденье. Он смотрел прямо перед собой и ни разу не обернулся.

— Отпустил ее на этот раз.

Змей кивнул.

— Дружище, так лучше. Девушке нужно жить дальше.

— Да, понимаю.

— А у нас дел невпроворот. С тех пор как пришили Наварро, черные совсем распоясались, думают, город теперь без хозяина.

— Ясно, значит, я должен их приструнить.

— Слушай, мне чертовски жаль, что с твоей женой так вышло.

— Не хочу об этом.

— Ясно. Надеюсь, следов ты не оставил? Ничего такого, что наведет ее на размышления?

— Нет, конечно, все из ее памяти выскреб. — Опустошенный, Змей опустил голову на подголовник и закрыл глаза.

Кольцо! Он не снял с ее пальца кольцо! Змей чуть не подпрыгнул на сиденье.

— Эй, в чем дело? Что-нибудь забыл?

Змей едва не попросил Мозеса повернуть обратно, но потом передумал. На душе стало спокойнее. Вдруг Мария проснется, увидит кольцо и задумается. Только разыщет ли она его без воспоминаний?

Робкая надежда отогнала даже невыносимо бездонную печаль. Вдруг на этот раз Мария его разыщет?

Тоненький лучик надежды, большего ему и не надо. Змей открыл окно и подставил лицо соленому морскому ветру, который мгновенно разогнал хандру.

— Так что с черными, Мозес? Пустим в ход клыки?

Перевод А. Ахмеровой

Кэри Артур

Сны

В снах, которые они делили, всегда было желание.

Скольжение руки по шелковистой золотой коже. Быстрый вздох, вырывающийся из губ, которые он хотел целовать постоянно, во сне и наяву.

То, как она запрокидывала голову назад и стонала, когда он ласкал ее грудь, и мерцание ее рыжих волос в теплом отблеске свечей, который, казалось, всегда обрамлял такие моменты — промежутки между бодрствованием. И не важно, был тот свет атрибутом его или ее сна, потому что всем, что действительно имело значение, они становились вдвоем.

Эти драгоценные моменты близости…

Сон продолжался. Он наблюдал за быстрым биением пульса на ее шее. Практически мог почувствовать сладкий запах крови, бегущей под кожей. Крови, которую он жаждал ощущать своими вкусовыми рецепторами снова и снова.

Она простонала его имя, и оно прозвучало сладко, слаще самой жизни. Он потянулся к ней, увлекая ее дух, окутывая собой. Потребность в ней в сочетании с конечной целостностью, которую она никогда не позволила бы осуществить, будучи не во сне.

Она принадлежала ему, но так, что никогда не смогла понять, как именно. Вероятно, однажды ему придется уйти, но он никогда не сможет отпустить ее полностью. Она стала частью его. Он делил с ней свою кровь и смаковал ее душу, и последствия этого были неизбежны. Особенно для такого существа, как он, которое в большей степени было мифом и волшебством, нежели тьмой.

Он являлся тем, что не должно было существовать даже в эру, когда вампиры обладали правами и признанием, а люди пугались их по ночам.

Сейчас их только двое, и они во сне. Это все и ничего, и так будет до тех пор, пока они не встретятся вновь во плоти. Что случится совсем скоро. Они слишком давно порознь…

Он целовал, ласкал и любил ее, пока жар, вспыхнувший между ними, не стал приглушенным. А затем он взял ее. Их тела во сне слились, горячая призрачная плоть против горячей призрачной плоти — отчаянной, голодной и требующей. Интенсивность желания нарастала, пока они оба не задрожали от потребности завершения. И когда она кончила, он укусил ее, погружая зубы в ее воображаемую плоть, в вену, чтобы ее кровь и жизнь хлынули в него. Это было настолько сладко, восторженно и чувственно, что он кончил, резко втиснувшись в ее тело своим и так же остро нуждаясь в этом, как и она.

Но все же насколько сладкими были сны, настолько горьким оказалось то, что за ними следовало. Потому что лежания в поту в объятиях друг друга не состоялось. Не было обнимания ее пресыщенного ласками тела перед сном, так необходимого обоим. Не было наслаждения от восхитительной волны тепла, проходящей через его тело, которая всегда поднималась от вкуса ее крови.

Не было ничего, кроме выцветания красок до той полной черноты, когда чувство абсолютного одиночества снова заполняло пустоту его мира.

Он вздохнул и открыл глаза. Удовольствие, разделенное во сне, все еще утоляло голод тела, и даже его сердцебиение было мощнее обычного, хотя оно и рядом не стояло с нормальным пульсом человека, уже не говоря о состоянии после любовных ласк. И все же он чувствовал незавершенность. Сны были хороши, но он хотел большего. Хотел ее по-настоящему, во плоти.

Впереди мерцали огни Мельбурна — яркий неон в ясной темноте ночи. Вообще, он приехал сюда не для того, чтобы увидеть Райли Дженсон. Действительно, если вспомнить, как она рассердилась на его ультиматум — либо она с готовностью пускает его в свою жизнь, либо он заставит ее согласиться на это, — было логично какое-то время не будить спящую собаку. Особенно учитывая тот факт, что она — оборотень. Как и все стервы, она могла быть чертовски вспыльчивой, когда хотела. И все же то, что в ней больше всего раздражало, оно же и притягивало — живость, сила, независимость.

Сегодня вечером он хотел этого. Хотел ее.

Он чуть подался вперед и нажал кнопку, опустившую перегородку между ним и водителем лимузина.

— Генри, планы изменились. Сначала едем к госпоже Дженсон.

— Да, сэр! — Тон водителя был вежлив и невозмутим. Правда, Генри работал на него уже несколько сотен лет, и неожиданности стали для него нормой.

Число улиц, пролетавших мимо, росло, как и его нетерпение. Странно, что после долгих лет он снова мог чувствовать себя живым рядом с таким вот щенком. Даже если бы она, с ее чуждым условностей нравом оборотня, действительно вытащила из него все самое гадкое, что в нем было.

Он хотел все изменить, но не был настолько глуп, чтобы надеяться на быстрый результат, как бы ему этого ни хотелось.

Лимузин остановился у ее дома — мрачного кирпичного здания. Бросив на него взгляд, он не увидел света в окнах верхнего этажа. Значит, она еще спит.

Он боролся с искушением скользнуть обнаженным в кровать рядом с ней и ласкать ее тело в реальности, а не только во снах, и поднялся, когда Генри открыл дверь.

— Идите в отель и немного отдохните, — сказал он, вдыхая прохладный ночной воздух и позволяя теплу и жизненной силе тех, кто был в этом здании, течь сквозь него.

— Я позвоню, когда вы мне понадобитесь.

— Спасибо, сэр!

Он слегка улыбнулся формальности Генри и поднялся по грязным бетонным ступенькам, вошел в дом. Здание запиралось редко: его жителей, очевидно, не беспокоило большое число преступлений на почве наркотиков в этом районе. Было странно осознавать, что единственными, кто здесь действительно мог себя защитить, были Райли и ее брат.

Он поднялся по лестнице стремительно и почти неслышно. Мир перед его глазами немного плыл из-за плотного жара жизненной силы. Чудесный звук — мелодичный пульс крови, бегущей сквозь человеческую плоть, — преследовал его.

Добравшись до верхнего этажа, он открыл дверь лестничной клетки. Где-то далеко внизу одиноко горел единственный светильник, оставляя большую часть дома в тенях и темноте. Темнота — друг его и Райли. Возможно, именно поэтому она никогда не добивалась, чтобы коммунальные службы заменили наконец все перегоревшие лампочки. Будучи частично вампиром, она могла скрыться в тени так же, как и он.

Он шел к ее двери, позволяя чувствам обостриться до предела. Она дремала в ожидании его, столь же неутолимая в своих снах, как и в жизни.

И все же она была не одна в квартире. Удар другого сердца отозвался эхом сквозь тишину — Рон, ее брат.

Он улыбнулся и вошел в ее жилище. Она давно пригласила его пройти через свой порог и теперь не могла сделать ничего, чтобы не пустить. Одна из немногих «литературных заповедей» о вампирах, которая действительно имела место.

В квартире царил привычный беспорядок — повсюду были разбросаны одежда и газеты. Ни она, ни ее брат не получали удовольствия от уборки в доме, хотя Рон все же был чуть более домашним, чем Райли.

Его улыбка расцвела, когда он направлялся в спальню. И резко исчезла на ее пороге.

Другим живым существом, которое он ощутил, оказался не Рон. Она спала и видела сны о нем, но в ее постели был другой волк — его заклятый враг и соперник в борьбе за ее расположение Келлен Синклер.

Бурный и быстрый гнев захлестнул его. В течение нескольких секунд все, что он мог сделать, — это сдерживаться, чтобы не сбросить другого человека с кровати и не вышвырнуть его из квартиры. Причем лучше не через дверь, а через окно, чтобы он разбился о мостовую и навсегда исчез из ее жизни.

Черт побери, она принадлежала ему! Все его существо жаждало ее, и он не станет ни с кем ее делить, независимо от того, что она сама думала или желала.

Она шевельнулась под простынями, прошептав что-то, что он не смог разобрать, должно быть ощутила его гнев. Затем перевернулась, и простыня сползла с ее тела, обнажая золотистую кожу и полную грудь, которые он ласкал в своих снах.

Гнев опередило желание — он хотел ее в реальном мире, прямо здесь и сейчас. И будь он проклят, если уйдет и оставит ее в объятиях соперника! Не сегодня вечером, когда одиночество было слишком сильным, а душа и тело ныли от желания находиться рядом с ней.

Его пристальный взгляд переключился на Келлена. Проникнуть в чужие мысли было достаточно легко, тем более что этот идиот не носил щитов против психического вторжения. Его сны были полны удовлетворения и счастья. В Квинне опять встрепенулся гнев. Было бы легко проскользнуть в неосознанные мысли и приказать Келлену уйти и никогда не возвращаться. Никогда не трогать Райли и не связываться с ней.

Так легко! И так заманчиво.

Но Райли удивилась бы его внезапному уходу и отправилась бы к нему, чтобы выяснить причину. А с учетом ее экстрасенсорных талантов обнаружение вмешательства не заняло бы у нее много времени.

И из-за этого она разозлилась бы. Причем так, что их несуществующие отношения могли и вовсе прекратиться. Риск слишком велик, пока он не уверен в ее чувствах.

Хотя ничто не смогло удержать его от приказа человеку убраться из ее квартиры прямо сейчас.

Он легко прикоснулся к ее дремлющему разуму, поддерживая безмятежное состояние. Потом заставил молодого волка подняться, приказал ему одеться и вывел из квартиры. Стоя у двери, он концентрировал ментальное воздействие на волке, пока тот не уехал. Оборотень проснется в своей кровати и задастся вопросом, какого черта он здесь очутился.

Внезапно он почувствовал веселье. Никто никогда не говорил, что любовь справедлива, и он будет играть так грязно, как только может, если это потребуется, чтобы завоевать расположение Райли.

Он перевел дыхание и повернулся, чтобы снова зайти в дом.

В этот момент он ощутил смутное сомнение.

Он застыл, простирая телепатическое и эмпатическое чувства, ища что-то неуместное. Квартира Райли была мирной, пульс ее жизненной силы — сильным и ясным. Ни единого намека на что-то плохое. И все-таки это что-то шло откуда-то снизу.

Он нахмурился, позволив своим чувствам течь вниз, минуя разные этажи в поиске источника странности. Люди спали, одни видели сны, другие нет. Пульс их жизненной силы был спокойным и сильным. Слегка шевельнулся голод, но он легко с ним справился.

В подвале здания не было ни людей, ни нелюдей, ни даже грызунов. Но казалось, что ощущение неправильности шло именно оттуда. Только он не мог определить, чем это вызвано. Чувствовалась какая-то странная безжизненность, полное отсутствие тепла или дыхания. Оно не перемещалось, не делало ничего плохого, но было и приносило дискомфорт.

Что-то явно не должно было находиться в здании.

Он развернулся, чтобы заняться исследованием, но в этот момент появилась Райли.

— И человек из сна появляется во плоти. — Хотя улыбка коснулась ее полных губ, в холодных серых глазах искрилось недовольство. — Что, несомненно, означает: вы — причина того, что Келлен больше не спит в моей кровати.

— Боюсь, что так.

Удивительно, но она даже оделась. Если только можно назвать одеждой футболку длиной до бедра и еще кое-что. Жар ее золотой кожи в прохладном ночном воздухе нежно и сладко дразнил его чувства. Ему безумно хотелось прикоснуться, ощутить ее, и он сжал пальцы в кулак, чтобы остановить свой порыв.

— Он проснется в собственной кровати и невредимый, хотя, возможно, немного озадаченный.

— Вы бы лучше надеялись, что с ним ничего не случится, ведь он будет как лунатик по дороге домой!

Ее недовольство на мгновение пронзило воздух — как будто раскаты грома вдалеке, обещающие стать намного яростнее.

— Было бы проще, если бы вы просто позвонили заранее и сообщили мне, что приедете.

— Я бы позвонил, но решил все в последний момент.

— Вы думаете, что я сижу без дела в своей квартире и жду вас. — Она покачала головой, затем добавила: — Есть какая-то особая причина, по которой вы стоите в прихожей, вместо того чтобы пройти внутрь?

— Я только что обнаружил что-то странное в подвале.

Она нахмурилась, и он кожей ощутил силу ее высвобождаемых экстрасенсорных чувств, не менее сильных, чем его собственные. Только у нее они нарастали.

— Это что-то очень странное.

Ее пристальный взгляд задержался на нем снова, но на сей раз серебряные глубины были полны волнения, и не только от преследования. Опасность всегда возбуждала волков, и у ее голода были собственные прихоти и страсти. Такая реакция явилась приятным сюрпризом для древнего существа вроде него.

— Пойдем посмотрим, что там внизу?

Его взгляд скользнул по ее соблазнительному телу.

— Прямо в таком виде?

Улыбка чуть тронула ее полные губы.

— Ты прав. Подожди, я сейчас обуюсь. — Она развернулась и убежала в спальню.

Он покачал головой и улыбнулся. Только оборотень мог решить, что обувь — единственная вещь, необходимая для того, чтобы прилично выглядеть.

Она вернулась, обутая во внушительного вида кроссовки и с лазером в руке. Когда-то давно брать с собой оружие было для нее немыслимо. Ему стало жаль, что теперь это не так, потому что чем больше оружия она брала, тем сильнее вязла в мире стражей. И он не сомневался, что однажды этот мир заберет ее жизнь. Даже оборотень с кровью вампира и исключительной силой не мог постоянно заигрывать со смертью и в конечном счете избежать промаха. Так что, если это оружие продлит ее жизнь хотя бы на некоторое время, он не будет возражать против него. Больше всего на свете он хотел, чтобы она была в безопасности.

Они двинулись назад к лестнице. Хотя они шли так тихо, насколько это было возможно, их шаги все же отдавались эхом вниз по лестничной клетке. Шевельнувшаяся в подвале темнота, казалось, источала ощутимое ожидание.

— Что бы это ни было, оно нас ждет.

Сказав это, он оглянулся, и она подняла бровь:

— Именно нас?

— Кажется, да.

Она заворчала и крепче сжала лазер в руке. Включаясь, оружие тонко засвистело.

— А почему именно нас двоих? В здании полно людей.

— Я не знаю.

Он открыл дверь. В подвале было темно — неудивительно, учитывая нехватку освещения в остальной части здания. Однако их инфракрасное зрение позволяло игнорировать темноту.

— Ты можешь почувствовать это эмпатически? — спросила она.

— Не сейчас.

Как только она переступила порог, он придержал дверь кончиками пальцев, стараясь закрыть ее максимально тихо.

Он кожей почувствовал ее силу, когда она начала телепатически исследовать темноту.

— Впереди какая-то мертвость, и она кажется подозрительно знакомой.

Ее слова, произнесенные тихим шепотом, казалось, сотрясли затхлый воздух. Глубоко в темноте подвала что-то завозилось, и ощущение безжизненности немного отступило.

— Оно движется, — прокомментировал он, скорее, без надобности.

— Да.

Ее возбуждение и биение ее сердца было таким же острым и восхитительным, как и волнение, которое дразнило его чувства. Голод снова дал о себе знать, на сей раз сопровождаемый желанием. Хотя на самом деле желание никогда его не покидало: она просто раздувала тлеющие угли.

Он прошел дальше, через пустое пространство, заваленное старым оборудованием, коробками и мусором. Они быстро достигли противоположной стороны комнаты, но все равно опоздали. Существо уползло через единственный возможный выход — трещину в старой кирпичной стене.

— Я никогда не видела такого прежде.

Райли присела и подняла кусок кирпичной кладки. Мгновение она изучала кирпич, затем дала посмотреть ему.

— На нем царапины.

— И он отломлен недавно. Не знаю, что это за тварь, но она проделала для себя туннель.

Райли бросила кирпич вниз и встала:

— Он достаточно большой, чтобы мы могли войти.

— Я думаю, это не случайно.

Она смотрела на него:

— Ловушка?

— Может быть.

А зачем бы еще существо, отступая, обратило на себя их внимание?

Ее внезапная усмешка была чертовски манящей, и он проклинал, что его пальцы дрожали от желания прикоснуться к ней.

— Как насчет того, чтобы я поймал это, а ты бы подождала наверху?

Еще произнося эти слова, он знал, что они бесполезны, но надо же было попробовать. В это время женское равноправие считалось нормой, но он все еще не видел смысла в том, чтобы разрешать женщинам лишний раз рисковать жизнью. Он был очень старым вампиром, характер которого сформировался в иное время, несмотря на то что он наблюдал смену эпох и социальных договоренностей много раз.

— Ты знаешь ответ, так почему задаешь ненужные вопросы?

Ее тон был раздражительным, но в глазах прыгали чертики.

Голод опять захлестнул. Он снова его подавил, как только захотел то, чего не должен был хотеть.

— Потому что на днях ты собиралась сделать что-то благоразумное и наставить меня на путь истинный.

Она опять улыбнулась:

— Я и благоразумие?

Она помолчала, глядя на дыру в стене.

— Я разрешу тебе идти первым.

— Я бы действительно лучше находился там, наверху, с тобой в постели.

Он взял ее руку в свою. Теплота ее прикосновения затопила его, разжигая желание до невыносимого.

— Надо было подумать об этом до того, как ты начал преследование, — мурлыкнула она, и в ее глазах мелькнула веселая искорка.

— Точно.

Он повел ее вперед. Вход в туннель был проломлен, кирпичи неровно разрушены чьими-то когтями — неведомое существо явно обладало большой силой. По мере того как туннель шел вниз, кирпич резко сменился глиной, а аромат сырой земли заглушило что-то смердящее — запах человеческих фекалий.

— О боже! — сказала Райли со страхом в голосе. — Мы идем в канализацию. Боюсь, меня вырвет.

— Дыши ртом.

— Не очень помогает.

Туннель перешел в трубу, такую широкую, что в ней можно было спокойно проехать на автомобиле. Он спрыгнул в грязь, медленно текущую вниз, и повернулся, чтобы помочь ей.

— По крайней мере, сейчас поздний вечер. Не так много людей будет смывать за собой свои дела.

— Это немного радует. — Она поморщилась, когда ее ноги погрузились в поток. — Неподходящая обувь для таких прогулок.

— Ты всегда можешь вернуться.

— А ты всегда можешь заткнуться и идти дальше.

Он усмехнулся и двинулся вперед, за потоком воды. Существо — пятно неправильности, которое его чувства никак не могли зафиксировать, — было где-то там.

Но чем ближе они к нему подбирались, тем сильнее ощущалась неправильность, которую оно источало.

Райли резко остановилась:

— Я чувствовала такое раньше. Это хамелеон.

Хамелеоны — редкая порода нелюдей, которые могли сливаться с любым фоном, буквально становиться его частью. А еще они были свирепыми хищниками, которых чрезвычайно трудно убить.

Он нахмурился:

— Обычно хамелеоны не живут в городах. Они предпочитают более дикие места.

Сказав это, он простер свои чувства вокруг себя, бросив цепкий, более внимательный взгляд на существо впереди, и оно действительно казалось похожим на хамелеона.

— Может, и так, но этот очень стар. И он гниет, как те, с которыми мы когда-то столкнулись в подземной лаборатории.

Она колебалась:

— Ты не думаешь, что это могли быть те же самые, правда?

— Сомневаюсь. Управление полностью зачистило то место.

— Да, но ведь не говорили, что никто не убежал?

— Не вижу смысла приходить сюда.

— Если он хочет отомстить за убитых детенышей и партнера, он вполне может счесть нас ответственными за это, раз мы их обнаружили.

Это было вполне возможно. Хотя хамелеонов часто воспринимали как нечто менее развитое, чем животные. Данная точка зрения не основывалась ни на каком фактическом научном материале, поскольку существа были почти неуловимыми и сложными для изучения. И именно такое существо привело их сюда. Что само по себе предполагает наличие высокого интеллекта.

— Ловушка может быть хорошо подготовлена. Тебе надо пойти и позвонить в Управление, — сказал он.

— Оставив тебя один на один с этой тварью?

Это было произнесено безапелляционным тоном, даже воздух задрожал от неодобрения.

— Райли, у меня есть преимущество перед ними…

— Квинн, я не собираюсь уходить и оставлять тебя одного.

Ее раздражение волнами катилось сквозь него и искушало резко и властно заставить ее уйти и тем самым спасти. Но она бы никогда не оценила его заботу. Действительно, даже если бы у него получилось уберечь ее от опасности, в итоге это, вероятно, погубило бы его долгосрочную цель — сделать так, чтобы она принадлежала ему.

Поэтому он только покачал головой и продолжил идти. Казалось, холод в окружающем воздухе сгущается, как и ожидание. Амбре сточных вод еще присутствовало, но в нем уже различался свежий запах земли. Он придирчиво осматривал сырые стены, но не мог заметить ничего, что указало бы на новый проем.

Он бросил взгляд на Райли:

— Ты чувствуешь этот запах?

— Опиши, какой этот.

Ее голос был отрывистым.

— В этом месте много разных запахов, и большинство из них мерзкие.

— Земля. Недавно разрытая земля.

— Это впереди, ярдов десять или около того.

Видеть этого он не мог, но полагался на иные чувства, кроме зрения.

— Чувство ожидания растет, — добавила она. — Мне не нравится ощущение от того, к чему мы приближаемся.

Ему оно тоже не нравилось. Он замедлил темп движения, вынуждая Райли сделать то же самое. Их взорам предстала еще одна трещина, больше, чем первая: грязь, камни и бетон были обрушены, наполовину перекрывая скудный поток и перенаправляя его в трещину.

— Там что-то странное.

Ее слова резко оборвались, и рука выскользнула из его руки. Он повернулся, но ощущение ее в темноте, искры ее жизненной силы, пропало. Она будто испарилась.

Гнев, захлестнувший его, был таким сильным и холодным, что ничего подобного он не испытывал за все свои тысячу двести лет жизни. Резко взметнувшись, ярость так же быстро ушла, сменившись тяжелой пустотой, заполненной уверенностью, что он вернет то, что ему принадлежит.

Он развернулся, пытаясь своими экстрасенсорными чувствами найти хоть какой-то намек на ее присутствие. Но темнота хорошо хранила свои секреты: он не чувствовал ни ее ритмичного пульса, ни вообще хоть какого-нибудь признака жизненной силы.

Скорее всего, она лежала без сознания в объятиях хамелеонов, умеющих идеально сливаться с фоном.

Но она не была мертва. Пока.

Он погрузился глубоко в себя, в ту потаенную часть души, которая никогда не принадлежала ни человеку, ни вампиру, используя силы, давно покинувшие этот мир и исчезнувшие во тьме. Это было больше чем просто закутаться в тень и больше чем слиться с фоном, как это делали хамелеоны. Он сам стал тьмой, воздухом, тенью, тем, кого невозможно заметить, услышать или почувствовать.

Он плыл к трещине. Это было единственное, что можно было предпринять. Хамелеоны захлопнули свою ловушку. Все, что он мог теперь сделать, — это разыскать их и заставить за все заплатить.

Вода, сочившаяся под его ногами, начала закручиваться, когда он достиг некой преграды. Он покачивался, стоя в трещине, созданной странными существами. Стены были сырыми и истекали влагой, а воздух — тяжелым и затхлым. Хотя чувство ожидания уже миновало и не было никаких признаков наличия тварей или Райли, он знал, что они ушли дальше.

Та его часть, которая делила кровь, могла чувствовать ее близость, даже если он не видел ее жизненную силу и не слышал мысли.

Туннель шел сквозь землю, медленно загибаясь вниз. Постепенно путь стал расширяться и наконец завершился в огромной старой пещере.

Они были здесь.

Он остановился, запоминая то, что видел перед собой. Живые темно-красные пятна — хамелеоны, Райли — ее жизненная сила напоминала жаркий язык огня — лежала на земле.

Он принял свою обычную форму и напал. Их было четверо — один покрупнее, трое меньших размеров. И они не ощутили его присутствия, так как были очень увлечены своей добычей.

Он пронесся мимо, схватив двух молодых хамелеонов, и швырнул их через всю пещеру. Затем схватил третьего, но тут на него набросилась мать. Ее когти выстрелили в его сторону, оставив кровавые царапины. Запах крови растекся в воздухе, и сквозь темноту рванулся голод. Но эти пожиратели плоти хотели не просто крови, а гораздо большего.

Он схватил третьего маленького хамелеона за шею и со всей силы бросил им в мать. Она, издав высокий яростный вопль, попыталась поймать и спасти свое дитя.

Пока хамелеоны занимались собой, он подхватил Райли и потащил ее к противоположной стороне пещеры рядом с трещиной, но фактически не касающейся ее. Борьба на близкой дистанции никогда не была хорошим выбором.

Одним глазом присматривая за тварями, он легонько ударил Райли по щеке. Плохо! В такие моменты совсем нет времени для деликатности. Она пробормотала что-то неразборчивое, затем ее глаза открылись.

— Больно!

— Больно сделают хамелеоны, если ты сейчас не встанешь.

Рев матери почти заглушил его слова.

Он развернулся, заслонив собой покачивавшуюся Райли.

Существа слились с темнотой. Он переключился на инфракрасное зрение, следя за приглушенным пламенем жизненной силы матери и выжидая, когда она появится прямо над ним, потом стал наносить мощные удары прямо в живот, толкая ее назад, к побитым детенышам. Используя всю силу своего веса, он вбивал ее в землю, пока короткий вскрик твари внезапно не прервался.

Он схватил существо за шею и сжал так сильно, как только мог, но шкура была толстой и плотной, а шея покрыта мускулами.

Когти вонзились в его спину, кромсая кожу и проливая кровь. Он шипел от боли, но не выпускал шею существа, сдавливая ее еще сильнее.

— Эй, сука! — рявкнула Райли из-за их спин. — Отпусти его, или я убью твоего карапуза.

Хамелеон застыл.

— Квинн, — добавила Райли почти небрежно, — я не думаю, что удушение — правильный способ.

— Ты бы думала иначе, находясь на моем месте.

Может, он и убивал хамелеонов прежде, но никогда не делал этого голыми руками. Оружием было гораздо лучше, правда, сейчас оно отсутствовало: одни Небеса знают, куда делся ее лазер.

Он откатился от существа, ненависть которого буквально пронизывала его, опаляя чувства. Но как только он отступил, неправильность в окружающем воздухе резко увеличилась.

— Райли, осторожно!

Слова оборвались, потому что огромная лапа подкинула его в воздух и швырнула, словно мусор, к стене пещеры. Он сильно ударился и упал на землю на четвереньки. Пещера вокруг него закружилась, и его гнев стал нарастать сильным и жестоким порывом.

Он встал на ноги. Райли попятилась к стене, а сгусток темноты нависал над ней, хлеща по сторонам острыми когтями. Хотя ей удалось избежать большей части ударов и даже нанести несколько самой, кровавые отметины все же появились на ее золотой коже, а на лбу красовался ушиб.

Никто не повредит то, что принадлежит мне!

Он разбежался, прыгнул и приземлился на спину существа, обхватывая его руками и ногами. Но теперь, вместо того чтобы пытаться задушить, он снова достиг древней части своей души, став единым целым с темнотой и воздухом. На сей раз он выпустил ее, переместив от себя к хамелеону и позволив ей перетечь через каждую часть тела существа, пока они оба не оказались в одной оболочке.

Тварь не чувствовала опасности, не знала, что уже почти мертва.

Он стянул сеть из воздуха и темноты туже, позволяя ей войти в кожу и мышцы, кровь и кости. Вот тогда оно ощутило опасность и неправильность, начало извиваться и крутиться, пытаясь сбросить его со своей спины, но было слишком поздно.

Он потянул за все нити энергии, затем глубоко вдохнул и рванул их за пределы, расталкивая частицы воздуха и темноты, которые одновременно были им и существом, в тысячу разных направлений. Рассеивая их молекулы и навсегда уничтожая хамелеона.

Его молекулы преобразовались еще до того момента, как то, что стояло на земле пещеры, опять стало вампиром, чьи вены пульсировали от потребности получить кровь и вернуть силу, которую он только что израсходовал.

Райли уставилась на него широко открытыми глазами, в их серебряных глубинах чувствовался легкий страх.

— Что такое, вашу мать, вы только что сделали?

— Разрушил его.

Он повернулся к приглушенному пламени, которое недавно было матерью-хамелеоном.

— Твой партнер мертв, как и один из твоих детенышей. Двое остались в живых. Если вы сейчас уйдете и забудете это безумие, так может быть и дальше. Если останетесь, я разрушу вас всех.

Вопль хамелеона был наполнен яростью и болью. Естественно, он не испытывал к ней никакой жалости и убил бы ее, если бы потребовалось. Но его сила уменьшилась, и один хамелеон мог оказаться сильнее, чем то, с чем он и Райли могли справиться.

Существо снова закричало, но на сей раз оставшиеся в живых детеныши собрались вокруг нее.

— Идите, — произнес он. — И живите. Но если вернетесь сюда и пойдете за кем-то из нас снова, я выслежу и убью вас всех, даже если это будет последнее, что я сделаю на этой земле.

Тварь ушла, доказав, что они были намного более сообразительными, чем предполагалось.

Опасность миновала, и ей на смену пришла слабость. Его колени подгибались, и, если бы рядом внезапно не оказалась Райли, подставившая свое плечо, он бы, наверное, упал.

— Тебе нужна кровь, — сказала она.

В ее словах он почувствовал тревогу. Она боялась того, что он сделал. Возможно, настолько, что могла уйти. А он не мог ей этого позволить.

— Да, — мягко сказал он, — чтобы разрушить то существо, понадобилось больше силы, чем я думал.

Она немного поколебалась, а затем придвинулась к нему и подставила шею. Сладкий пульс жизни звал его, и клыки удлинились.

Она задохнулась, когда его клыки проткнули кожу, но удовлетворенно застонала, когда он начал пить. Богатый вкус ее крови вымывал слабость из его тела, и когда она потерялась в дурмане от кормления вампира, он позволил своему разуму слиться с ее, став с ней единым целым, держа ее вне сознания и в незнании, пока он погружался в те части разума, где хранились ее воспоминания, и изменял то, что она помнила. Никто не знал, что он мог сделать, и он намеревался сохранить свою тайну. Пока.

Отступая, он сделал еще одну вещь: оставил ей желание иметь меньше любовников и не так часто посещать клубы волков.

Да, это нечестно, но он давно знал, что те, кто играет по правилам, проигрывают.

На сей раз у него не было желания проиграть.

Он извлек клыки и поцеловал ее в шею, чтобы убрать следы от укуса.

Она улыбнулась ему. В ее ярких глазах еще плескались жажда и желание, которое он разжег, питаясь ею. Сны, начавшиеся этой ночью, должны воплотиться в реальности.

— Я думаю, — сказала она мягко, забирая его руки в свои и посылая тепло жизни в его плоть, — что мы должны пойти наверх и принять ванну.

— Если только к купанию будет прилагаться секс… На самом деле мне все равно.

Она рассмеялась. Богатый хриплый звук прокатился через его чувства и разжег голод самого разного свойства.

— Вы, вампиры, такие ненасытные!

— Думаю, это марка, которую надо держать.

Она усмехнулась и потащила его в туннель. Быстро, назад, через коллекторы в ее квартиру. Набрать ванну не заняло много времени. В ароматной воде они смыли грязь и кровь друг с друга.

Когда она прислонилась к бортику ванны, он взял ее ногу и мягко помассировал стопы.

— Так что, — сказала она наконец, — вы проделали весь путь из Сиднея только из любопытства увидеть меня лично?

— Сегодня вечером снов было недостаточно.

— Вы знаете, что надо сказать, даже если это неправда?

Она передвинулась, освободив ногу из его рук, и провела своими руками по его животу, наполняя тело теплом и жизнью. Многие вампиры не могли выдержать прикосновений, другие брали кровь, в которой они нуждались, при минимально возможном контакте. Он не был одним из них, вот почему всегда старался получить то, что хотел, занимаясь любовью. Кровь могла поддержать его жизнь, но это был физический контакт и тепло другого, которое питало его душу. И это делало усилия прохождения через темноту и одиночество чем-то меньшим, нежели борьба. Даже безэмоциональный контакт был лучше, чем ничего.

Однако он и Райли не были лишены эмоций.

Ее тело скользило вслед за руками по его телу, затем она легла на него. Ее полная грудь прижалась к его груди, а ее сердце билось, как попавшая в ловушку птица. Ее желание обвивалось вокруг него, столь же вкусное и теплое, как эликсир ее крови.

Она подняла влажную руку и легко провела пальцем по его губам. Прикосновение было очень нежным и сильно возбуждающим. Потребность в крови возросла в нем столь же мощно и сильно, как желание.

— Каковы были ваши первоначальные намерения? — спросила она, поддразнивая. — Прежде чем мы были так грубо прерваны появившимися хамелеонами.

Он положил руку ей на шею сзади, слегка придерживая, потому что их губы встретились. В этом поцелуе не было нежности. Скорее, он был жестоким, заполненным всем голодом и желанием, которое было в Квинне.

— Благие намерения. — Она задыхалась, когда он наконец отпустил ее.

— Это только начало.

Он поцеловал ее в подбородок и уткнулся носом в пульсирующую жилку у основания шеи, вдыхая ее аромат — дикий мускус женщины и волка вместе со сладкой свежестью дождя в летний день. Аромат, который был уникальным, ее собственным и который он никогда не забудет, независимо от того, что произойдет между ними.

Его пальцы скользили вниз по ее телу, затем его руки обхватили ее, посылая волну воды, разбившуюся о бортик и выплеснувшуюся на плитки, когда он развернул их так, чтобы она была снизу, а он — сверху.

— Ага, контрол-фрик снова борется, — прошептала она, и веселье плескалось в ярких глазах. — Терпеть не можете сильных женщин и все такое.

— Как будто есть другой способ управлять вами, — пробормотал он, выпуская ее руки и снова соскальзывая вниз по ее телу.

Когда он нежно втянул в рот ее сосок, она мягко вздохнула, и ее тело выгнулось к нему, тихо его подгоняя.

Он дразнил ее, трогал, возбуждал, пока ее кровь не закипела, а тело не задрожало, и все, что он хотел сделать, — это похоронить себя глубоко в ней, освободиться, наполнив свою душу ее кровью и жизнью.

Но не сейчас. Не прямо сейчас…

Он чуть приподнялся и снова завладел ее губами. Его поцелуй был столь же настойчивым, как и прежде, наполненным неутомимым желанием, которое пылало между ними.

— Знаете, — она тяжело дышала, — для так называемого контрол-фрика вы проделываете слишком большую работу по взятию того, что хотите.

Он улыбнулся ей. Его цепкий взгляд бродил по ее прелестям, столь же крутым и симпатичным, как она сама.

— Не думаю, что вы оценили бы настойчивость, если бы это грозило уменьшить ваше собственное удовольствие.

— Поверьте мне, вы бы ничего не уменьшили.

Он изменил положение, так чтобы оказаться между ее ногами, и прижался к ней, поддразнивая, но не входя.

— Таким образом вы даете понять, что хотели бы, чтобы я вас взял?

Она усмехнулась:

— Если у вас нет чего-то поинтереснее, чем можно было бы заняться.

Он замедлил сердцебиение, пытаясь собраться с мыслями.

— Нет, — ответил он. — Не думаю, что есть.

С этими словами он глубоко вошел в нее. И это было великолепно, так великолепно. То, как ее тело обхватило его. Это был момент завершения и цельности, помимо обычного удовольствия, которое могло бы зародить жизнь в других, но в нем мог только ее поддерживать.

Он начал двигаться, и она двигалась вместе с ним. Ее податливое тело дрожало от нарастающего удовольствия. Он мог почувствовать ее желание и потребность, ведь скоро он попробует ее кровь, и это питало его собственную жажду большего. Он стал двигаться отчаянно, быстро, и она была здесь, с ним, принимая все, что он мог ей дать.

Она задыхалась, хватаясь за бортик ванны, чтобы удержаться, поскольку его движения становились все быстрее и резче. Наконец наслаждение захлестнуло ее, и она раскрылась полностью, издавая стоны, нарастающие по мере интенсивности оргазма. Еще один толчок — и мысли и время остановились, когда он кончил, втискиваясь в нее глубоко и сильно, теряясь в ней, а его зубы вошли в ее шею, и он наконец заполучил жизненную основу, в которой так нуждался.

Она кончила снова, ее дрожь прокатилась через его тело, ее разум заполнил его, дополняя его. Делая их единым целым.

Она принадлежала ему в снах и в жизни, и однажды, совсем скоро, она узнает об этом.

Он был уверен.

Перевод К. Федоровой

Кимберли Рэй

Укусы любви

Лучшего места для встречи с вампиром не придумаешь! Быстрая музыка в стиле ретро лилась из современной стереоустановки и сотрясала стены модного клуба на Манхэттене. В воздухе висел табачный дым. За длинной, от стены до стены, барной стойкой не было ни одного свободного места. И кругом зеркала — на высоких стенах, на полу, на потолке. По краям танцпола стояли велюровые диваны и столики из стекла и хрома. Стробирующий свет вспарывал мрак вдоль, поперек и по кругу, выхватывая из извивающейся массы то одного, то другого танцующего.

Танцпол буквально сочился декадентством и сексуальной озабоченностью. И еще дерьмом…

Я стояла у барной стойки и наблюдала за мужчиной слегка за сорок, в широких брюках и простой белой рубашке. Он подошел к двум девушкам, потягивающим «Космо». Сначала они его игнорировали, демонстративно смакуя коктейли, но чем больше он улыбался и говорил, тем больший интерес проявляли.

Сразу видно — мастер!

В повседневной жизни мастер представлялся Джеймсом Блумфилдом, агентом «Истребителей сверхъестественных существ», сокращенно ИСС, а ближе к ночи становился Джимми Блу, музыкальным продюсером. Во всяком случае, такую байку он рассказывал в клубах вроде этого.

Джеймс дни напролет скучал за письменным столом, определяя местонахождение каждого вампира — прирожденного и обращенного — и каждого оборотня — от волка до тойтерьера, — замеченного между Чайна-тауном и Гарлемом. С наступлением темноты Джимми пускал в ход свои дерьмовые байки — какие угодно, лишь бы выследить и уничтожить намеченную жертву.

Джимми — один из лучших ИСС, а по совместительству — мой босс, наставник и дядя.

Меня зовут Даниэль Блу, и я — потомственная ИСС. В XII веке мой пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра (пожалуй, хватит уже «пра») дедушка впервые в истории убил вампира. С тех самых пор Блу истребляют нечисть.

Жизнь члена семьи Блу как структурная формула — рождение, несчастливое детство (представьте, каково расти в гнезде суперубийц!), мучительно-болезненный подростковый возраст (боль приходит с пониманием того, что мама не председатель родительского комитета, а папа строгает осиновый кол не для того, чтобы поставить палатку), окончание школы, а потом — семейный бизнес. Я влилась в него с небольшим опозданием, потому что мечтала нарушить традицию и заняться чем-то другим. Целый год я грезила о лаврах знаменитой художницы, написала десятки картин, но не продала ни одной. Обнищав, я вернулась к родителям и вывесила белый флаг: забросила кисти и вступила в резервный отряд спецназа ИСС.

Догадываюсь, о чем вы подумали: визитка с надписью «Дани Блу, ИСС» отпугивает парней, как серебро — вампиров. Что ж, вы правы. Но некоторые вещи, например восьмисотлетняя семейная традиция, намного важнее кувыркания в постели. С особой охотой под этим подпишется девушка вроде меня, для которой секс не томные киношные стоны, розовые лепестки и клубника со сливками.

Как насчет бесцеремонности, пердежа и фразочек типа: «Давай, детка! Поработай с моим шлангом»? Увы, я не шучу. Именно так любил меня заводить мой бывший бойфренд. В самый первый раз я и впрямь завелась — после того, как, нахохотавшись, поняла: он хоть и неотесанный, но милашка. Однако романы с неотесанными милашками недолговечны. Наш продлился два года. Вообще, с парнями я сущий тормоз, поэтому всего у меня было три приятеля.

Мой первый роман начался в седьмом классе, где я просидела три года из-за непроходимой тупости в математике, и продлился до девятого. Сколько бы тот козел ни плевал на меня, я искала ему оправдание: вдруг у него повышенное слюноотделение? Не мне, мол, нос задирать, у самой хроническое неусвоение алгебры.

В старших классах у меня был Тодд, обожавший трахать девиц из группы поддержки. Но я раз сто давала ему последний шанс. Я ведь не понаслышке знала, что такое зависимость: в ту пору без «Твинкиз» и «Ореос» просто жить не могла.

Тодда сменил Райан, он же — автор фразочки про шланг.

Сейчас, в двадцать два, я готова отдохнуть от парней, романов и всего, что с ними связано. Пора проверить, чему я научилась за четыре года в отряде резервистов.

Мои лирические рассуждения резко прервали: кто-то толкнул меня в спину и я налетела на девушку с бокалом яблочного мартини.

— Сука! — прошипела она, не дав мне растянуть губы в робкой улыбке.

— Извините! — проговорили сзади заплетающимся голосом, щедро облив пивом мою вываренную джинсовую куртку.

Спешу пояснить: я отнюдь не гламурная киса. Искусством шопинга не владею и уже лет десять покупаю одну и ту же модель «ливайсов» на пуговицах. Единственная более-менее модная вещь, которую я надела в тот вечер, — рейбаны. Если честно, даже они были не стильным аксессуаром, а средством самозащиты. Видите ли, вампиры способны читать мысли и манипулировать людьми, но только если смотрят им в глаза.

Помимо суперклассных очков, я не надела ничего суперклассного — джинсы, забрызганную краской майку (памятник несбывшейся мечте), тенниски и любимую, заношенную чуть ли не до дыр куртку. Теперь от нее несло «Хайнекеном».

Не успела я прийти в себя, как меня снова толкнули. Я стряхнула с левой тенниски капли бурбона и посмотрела туда, где стоял дядя Джимми. Увы, у стойки было слишком людно, и я потеряла дядю из виду.

Да, лучшего места для встречи с вампиром не придумаешь. А вот для его убийства наверняка найдется и получше.

На письменных экзаменах для кандидатов в ИСС мне повезло, а вот практическую часть я завалила. Теоретически я знала, как орудовать осиновым колом или винтовкой «Диана 350 Магнум» с серебряными пулями, но мой глазомер, мягко сказать, подкачал.

Для практического задания меня привели в темный переулок, где прятался псевдовампир и три мягких манекена, то есть «люди». Я почти сразу врезалась в «человека» номер один, обезглавила номер два и ткнула номер три в место, которое называть не хотелось бы. Скажем так: в ближайшем будущем мягких детей у него не будет. Главная задача ИСС — истреблять нечисть во имя благополучия человечества, поэтому в моем табеле появилась жирная двойка.

К счастью, в зачет шла не только практика, но и письменная часть, а еще долгие мольбы и прошения дяди Джимми. Поставив на карту свою репутацию, он убедил руководство ИСС дать мне еще один шанс. В итоге я получила удостоверение ИСС, меня утвердили и отправили на первое убийство.

Убийство!

Я успела заполнить формуляры на социальное и медицинское страхование и даже на пенсионные отчисления, но официально еще была на испытательном сроке. Мое будущее в рядах ИСС решалось сегодня. Сейчас.

Черт подери!

Сквозь плотную толпу я протиснулась туда, где в последний раз видела дядю Джимми. Он исчез, а с ним и две женщины, которых он охмурял. Точнее, две представительницы человеческого рода, тесно связанные с вампирской общиной, как мы думали. Одна из них, по слухам, была рабыней-донором для обращенных вампиров из Сохо. Джимми хотел проверить эту наводку и выяснить, нет ли сегодня в клубе ее «господ».

Когда дядя обозначит жертву, я вступлю в игру и докажу свою профессиональную пригодность. При условии, что смогу найти дядю Джимми. После двадцати минут поисков я заметила его у дальнего конца танцпола. Дядя разговаривал с тремя женщинами; вот одна из них что-то шепнула, Джимми улыбнулся, и у меня засосало под ложечкой.

Бинго!

— Прямо за тобой, — прошипел подошедший ко мне дядя. — Парочка у входной двери.

Я хотела обернуться, но Джимми предупредил:

— Не спеши. Зачем ему знать, что мы за ним охотимся?

Я вдохнула поглубже, чтобы унять бешеный стук сердца, и как ни в чем не бывало обернулась. Мой взгляд скользнул по залу и ненадолго остановился на той самой парочке.

У него темные, стоящие дыбом волосы, широкие черные брюки, черная же обтягивающая рубашка и голодный взгляд. В устремленных на роскошную блондинку глазах таился хищный огонек.

Я смотрела на него как завороженная.

— Да, это он. — Джимми словно прочел мои мысли. — Подходишь, вонзаешь кол в сердце и уходишь. Все элементарно.

Да, конечно, — для снайпера!

— Справишься! — Дядя ободряюще стиснул мое плечо. — Ты же Блу!

Вот счастье-то.

Прочь малодушие! Я действительно счастлива. У меня почетная миссия — я спасаю человечество. Увы, в паре с другой, я — полная рохля и размазня. В детстве я таскала домой всех брошенных щенков и котят, а в первом классе рыдала, когда учительница читала «Старого Брехуна». Еще я до смерти боюсь пауков и смотрю фильмы ужасов с закрытыми глазами. Разумеется, я понимала, что намеченный объект искусал тысячи невинных людей по всему миру, сотни его жертв умерли от кровопотери, но своими глазами преступлений не видела. Сейчас он лишь пожирал глазами свою роскошную спутницу, а это еще не преступление. Никакого хаоса и смертоубийств. Тем не менее мне следовало его уничтожить.

— Иди! — велел дядя Джимми и толкнул меня вперед прежде, чем я озвучила мелькавшие в голове возражения.

Ни одно из них не годилось. Я должна была выполнить задание. И так полный лузер — и в школе, и с парнями, и с живописью. Одни проколы. Уж здесь я не проколюсь! Я же Блу, а значит, это — мое призвание. С миссией ИСС я непременно справлюсь. Если только… когда-нибудь разовью меткость.

Я решительно отбросила сомнения и сосредоточилась на плюсах. Да, в клубе людно, зато мой объект — не оборотень, а вампир. Поливать его пулями не придется, нужно лишь подойти к мистеру Сексуальная Озабоченность, вонзить ему кол в сердце и, самое сложное, подавить рвоту.

Ну, вперед!

Одна нога перед другой, одна перед другой… Я медленно двинулась к объекту, шагов за десять до него сунула руку под куртку, нащупала осиновый кол и аккуратно вытащила его из-за пояса. Почти у цели. Почти…

Оставалось не больше пары шагов, когда он повернул голову и взглядом пригвоздил меня к месту.

Ерунда какая-то! Рейбаны я не сняла, и вампир не мог читать мои мысли, соблазнять или контролировать. Очки делали меня совершенно неуязвимой к похоти, горевшей в карих с золотистыми крапинками глазах, и сексуальным флюидам, которые он источал. Ну или почти неуязвимой…

С романами я завязала, но это не значит, что завязала с сексом: по сексу я скучала, ждала его и очень хотела.

— Тебе что-то нужно? — Низкий бархатный голос точно озвучивал мои мысли.

Ну вот, приехали…

— Я…

Почему в самый ответственный момент я немею как рыба?! Хотя стоп! Сейчас нужны не слова, а кол, да, осиновый кол.

Не болтай и не распускай слюни, просто делай дело!

Пальцы снова сжали кол.

Он выпустил руку блондинки, и та растворилась в полумраке, сбитая с толку и одурманенная вампирским обаянием. В темном закоулке клуба мы остались вдвоем.

Мы вдвоем, громкая пульсирующая музыка и похоть… Подавив безумные мысли, я вытащила кол. Волосы на затылке встали дыбом — Джимми буравил меня взглядом и ждал. Ждал, чтобы доложить начальству, которое решало мою судьбу. Справлюсь или снова облажаюсь?

Внезапно словно кто-то нажал на ускоренную перемотку. Вроде только что целилась ему в сердце, а теперь его сексапильное тело прижимается к моему.

— Для дебютантки я слишком стар и опытен.

— Я не дебютантка! — вырвалось у меня.

Стоп! Первое правило ИСС — не разговаривать с объектами.

Прицелься и вонзи! Только как, если меня схватили за запястья и кол вот-вот упадет на пол.

Я затравленно огляделась по сторонам. Неужели никто мне не поможет? Ни дядя Джимми, ни шкафы-вышибалы? В клубе слишком людно. Раз я их не вижу, они, скорее всего, не видят меня. Вампир пригвоздил меня к стене и загородил обзор, так что со стороны мы казались обычной парочкой, обнимающейся в темноте.

Вампир еще сильнее сжал мои запястья, и кол выпал из ослабевших пальцев.

— Ты точно целка! — ухмыльнулся он, сверкнув белоснежными зубами. — ИСС на последнем издыхании, раз посылают за мной целку. Ты хоть знаешь, кто я?

— Какая мне разница?

— Я — Максимилиан Марчетт, для друзей — Макс.

— Мне это должно что-то говорить?

— Марчетты — старейшая из уцелевших вампирских семей. Знаешь почему?

— Дубль два — какая мне разница?

— Потому что мы знаем, что делать с ИСС. — Темные глаза вампира буравили мои даже сквозь рейбаны. Не будь я уверена, что речь о разрушении и смерти, голову дала бы на отсечение: он хочет меня завалить.

Но нет, я не поддамся. По сексу я, конечно, соскучилась, по этого вампира уничтожу.

— Знаешь, сколько раз в меня пытались загнать кол? — не унимался вампир.

— Мы что, играем в «Двадцать вопросов»? Не знаю и знать не хочу, так что давай к делу.

— Дела не получится. Только не у девственницы с колом! Да, ИСС, видать, точно вымирают!

— Или резко поумнели.

— О чем это ты? — оглядев меня с головы до ног, спросил Марчетт.

— Вот об этом. — Я его поцеловала.

Разумеется, дело было не в том, что я умирала от желания, а Макс буквально источал сексапильность. Тактический расчет! Надо же отвлечь его и внушить обманчивую мысль, что меня легко завалить! Ну или куснуть.

Любая перспектива отвлекла бы Макса настолько, что я успела бы вытащить из заднего кармана второй кол. При условии, что он выпустит мои руки…

Так и вышло: едва оправившись от шока, Марчетт ответил на поцелуй. Его язык скользнул мне в рот и начал обжигающе-нежные движения: туда-сюда, туда-сюда. Сильные руки выпустили мои запястья и скользнули вниз, на талию. Я ему подыграла. Что греха таить, следующие несколько секунд я плыла по течению — отвечала на поцелуи, наслаждалась силой объятий и остротой зубов, царапающих мою нижнюю губу. Искра возбуждения пронзила меня, на пару мгновений изменив приоритеты, но быстро погасла, и я вернулась к реальности. К пониманию того, что передо мной вампир, которого надо убить. Если, не дай бог, облажаюсь, можно будет распроститься с карьерой вообще и с медицинской страховкой в частности.

Руки тряслись, но я сумела сунуть правую в задний карман. Пальцы сжали кол, и через пару секунд я всадила его между ребрами Макса.

— Нужно избавиться от тела, — полчаса спустя сказал дядя Джимми.

Мы стояли недалеко от клуба, в темном проулке, у оранжевого мусорного контейнера. Вампир бесформенной кучей лежал на асфальте. Вокруг кола, воткнутого в грудь побледневшего Максимилиана Марчетта, пузырилась кровь.

— Прости! — шепнула я.

Только Макс не слышал. Он не шевелился и не открывал глаза. Мое сердце болезненно сжалось.

— Все нормально! — подбодрил дядя Джимми. — Об уничтожении тела не думай. Это же твое первое задание! Езжай домой и отпразднуй, а я все улажу.

Только я не хотела праздновать. У меня сжимался пищевод, а в глазах потемнело от страха. В любую секунду дядя Джимми мог нагнуться, внимательно посмотреть и понять, что глазомер снова меня подвел и вампир жив.

Я держала ладонь на груди Макса и чувствовала пульс, да и кровь пузырилась. Джимми уже наклонялся к Максу…

— Нет, я сама! — нервно сглотнув, выпалила я. — Задание мое, значит, и тело сама уничтожу.

— Помнишь процедуру? — с сомнением поинтересовался Джимми. — Нужно вытащить кол, отрезать вампиру голову, а тело оставить в ближайшем крематории ИСС.

— Да-да, я все помню! — убежденно закивала я, а увидев в дядиных глазах неуверенность, добавила: — Пожалуйста, позволь мне все сделать до конца! Это же моя обязанность! Только возьми его за ноги и помоги затащить в пикап. Дальше справлюсь сама.

— Он отнюдь не пушинка!

— А я не зря каждый день в спортзале вкалываю! — Я демонстративно согнула руку, играя мускулами. Но главное — самостоятельность. На заданиях я буду одна, и тела придется уничтожать самой, поэтому лучше учиться всему сразу.

Дядя кивнул, взял вампира за ноги, я — за руки, молясь всем богам, чтобы сознание не возвращалось к Максу еще какое-то время. Не то… не то Джимми сообразит, в чем дело, вонзит в него кол, и все, прощай, красавчик! По некой причине — из-за моей гиперчувствительности, его вампирского обаяния или того и другого вместе — мне этого не хотелось. Зато очень хотелось, чтобы Макс Марчетт очнулся в моих объятиях, а его страстных поцелуев хотелось еще больше.

Ближайший морг ИСС оказался в Верхнем Ист-Сайде. Отличное место, чтобы резать и крошить, избавляя мир от клыкастых паразитов. Дядя Джимми позвонил в морг и сообщил дежурному, что я скоро буду, затем сделал мне ручкой.

Я быстро отъехала от клуба и свернула налево, в Бруклин, — там у меня двухкомнатная квартира, а перед домом крошечный дворик. Не люкс, конечно, но это мой дом, и самое главное — там безопасно.

Я остановилась у подъезда и добрых пятнадцать минут вытаскивала Макса из пикапа. Еще у клуба я завернула его в ткань. К счастью, кровотечение остановилось и ткань кровью не пропиталась.

— Новый ковер, — объяснила я страдающему от бессонницы соседу, который выглянул на улицу и предложил помощь.

Я кивнула, и старик вышел из подъезда.

— Хочешь, помогу развернуть? — любезно проговорил старый мистер Уимбл, когда мы втащили рулон в мою квартиру. — Запросто!

— Спасибо, но я еще не решила, куда его постлать.

Я дождалась, когда старик уйдет, и повернулась к Максу.

Не сразу, но я развернула его и затащила в спальню. Уложить Макса на кровать оказалось непросто, но я справилась и тут же приступила к самому неприятному — выдиранию кола из груди. Тянула, тянула и наконец вытащила! Макс шумно вздохнул и выгнулся. Несколько секунд из открытой раны хлестала кровь, а потом остановилась.

Я расстегнула Максу рубашку и как могла перевязала рану. Потом опустила жалюзи, задернула шторы, накрыла Макса одеялом, упала в кресло и стала ждать.

«Не спать! — одергивала я себя. — Не спать! Нужно караулить, не то проснусь искусанная и в крови».

Глаза слипались, но я заставляла себя смотреть на Макса. За окном рассвело. Значит, он должен спать, верно? Раз так, у меня есть еще несколько часов. Можно закрыть глаза и подремать минут пятнадцать…

Хррр!

Проснулась я ближе к вечеру. Макс сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Выглядел он куда лучше, хотя бледность еще не прошла. Повязку снял: рана на груди уже затягивалась.

— Зачем ты это сделала? — после небольшой паузы спросил он.

Меня захлестнуло чувство вины, но я решительно его подавила.

— Дай подумать… Ах да! Потому что ты — кровосос и убийца.

— Я не про кол. — Макс заглянул мне в глаза.

«Рейбаны на тумбочке!» — спохватилась я.

— Зачем ты. меня спасла?

— Ты же вампир, вот и скажи!

Яркий золотой огонек, на миг вспыхнувший в глазах Макса, сменился странной гримасой, потом вспыхнул снова. Казалось, он пытается проникнуть в мои мысли и найти ответ там. Пытается, но не может.

Макс разочарованно нахмурился, его глаза вспыхнули от недоумения.

— Ну, говори! — потребовал он.

— Глазомер подводит, — равнодушно пожала я плечами.

— Ерунда! — покачал головой Макс. — Для ИСС у тебя кишка тонка, и ты это понимаешь.

Я действительно понимала. Горькая правда мучила меня с тех пор, как я завалила практику, но панический страх не давал признаться в этом ни родным, ни даже самой себе.

— Ну, говори правду! Зачем ты меня спасла?

— Ты не заслужил смерть! — невольно вырвалось у меня. — По крайней мере, насколько мне известно. Ты не пытался ни укусить меня, ни обидеть как-то иначе.

— Может, сейчас попытаюсь?

— Может. — Собрав волю в кулак, я посмотрела на Макса. — Тогда мне придется тебя убить.

Макс буравил меня взглядом, словно сканируя мозг, потом с досадой покачал головой. Он откинулся на подушки, но, наверное, слишком резко, потому что с его губ сорвалось шипение.

— Больно?

— А ты как думаешь? — прорычал он. — У нас все чувства обострены до предела.

— Тебе ибупрофен можно?

Макс кивнул. Я побежала на кухню и через пару секунд вернулась со стаканом воды и двумя таблетками.

— Вот, выпей!

Я присела на краешек кровати и приподняла голову Макса. Он открыл рот, и я положила таблетки ему на язык. Губы Макса скользнули по моим пальцам, и я… словно увидела мир другими глазами. То же самое я чувствовала в клубе, когда он пригвоздил меня к стене, — прилив новых сил, трепет, дикое желание. Да, я желала его прямо сейчас, сию же секунду.

Макс схватил меня за руку и поцеловал кончики пальцев:

— Не все вампиры — мерзавцы. Да, мы пьем кровь! — Он оскалился, и острые клыки скользнули по тыльной стороне моего запястья.

Я замерла, и Макс отпустил мою руку. Его глаза вспыхнули еще ярче — теперь в них читался голод.

— Кровь нам жизненно необходима. — Очевидно, Макс взял себя в руки, потому что дикий огонек в глазах погас. — Далеко не каждый вампир намеренно калечит и убивает.

Может, и так, но меня по-прежнему колотило. От чего — от страха или от поцелуя Макса?

Набравшись смелости, я поднесла стакан с водой к его губам. Макс смотрел на меня блестящими темно-карими глазами. Читать мои мысли он не мог, но, как мне казалось, чувствовал, как я на него реагирую: стук сердца, дрожь в коленях, а еще…

— Тебе нужно отдохнуть! — выпалила я, поставила стакан на тумбочку и пересела в кресло.

«Разве я боюсь? Нет!» — решила я, подтягивая ноги к коленям. Я отлично понимала, насколько опасен Макс, но пока он представлял опасность лишь для моих гормонов.

Макс смерил меня бесконечно долгим взглядом и наконец кивнул. Потом улегся поудобнее, закрыл глаза и уснул.

Макс проспал четыре следующих дня, а я не отвечала на звонки дяди Джимми, которому не терпелось узнать, где я бросила тело, потому что из моргов ИСС не сообщали о новых поступлениях. Макс поправился бы куда быстрее, но без крови — вопреки желанию, терзавшему нас обоих, становиться донором я не хотела — выздоровление затянулось. Он просыпался на несколько часов, пил болеутоляющие и снова засыпал.

Конечно, мы разговаривали. Сначала о разных мелочах — где родились и выросли, о любимых песнях и фильмах. Затем перешли к более серьезным темам — жизни вампиров и ИСС. Макс рассказал о своей семье — двоих братьях и сестре, которая владеет известным на Манхэттене брачным агентством. Я узнала, что больше всего на свете вампирам нравится плодить себе подобных и хорошо зарабатывать. В свою очередь я рассказала ему о родителях и дяде Джимми и о том, что мечтаю быть не богатой, а счастливой и найти себя — хоть в рядах ИСС, хоть за барной стойкой. Я даже призналась, что пробовала рисовать, и показала свои картины.

— Очень неплохо! — похвалил Макс, разглядывая большую абстракцию на стене спальни.

— Ты так говоришь, потому что я тебя спасла.

Макс ухмыльнулся, а потом стал серьезным.

— Нет, правда, картины хороши. Почему не отнесешь их в какую-нибудь галерею?

— Это тебе с ибупрофена кажется! — пошутила я, хотя, конечно же, обрадовалась.

Отнести в галерею? Макс действительно считает, что я… Почему бы нет?

Мы говорили обо всем, и, когда рана затянулась, мне стало грустно. Макс Марчетт теперь воспринимался не как вампир, а как друг. Он собирался уйти, а мне очень этого не хотелось.

Последние часы перед закатом я сидела в спальне и смотрела, как спит Макс. Смотрела и не могла отвести глаз. Вампирские чары он на мне больше не испытывал, но и без них я считала его самым сексапильным парнем на свете. Судите сами — широкая грудь с завитками темных волос, спускающихся по мускулистому животу туда, где лежала простыня. От него пахло опасностью и еще чем-то непонятным. «Запах сладкий, густой, — думала я. — Настоящий аромат декадентства!»

В животе заурчало. «Когда я в последний раз занималась сексом? — спросила я себя. — Господи, даже когда в последний раз мастурбировала, не помню!» Солнце село, Макс Марчетт открыл глаза, и желание, вспыхнувшее в темном закоулке души, накрыло меня с головой.

Ни один из нас не сказал ни слова — мы просто посмотрели друг на друга, и все получилось само собой.

Макс взял меня за руку, притянул к себе и накрыл собой. Он поцеловал меня, и, почувствовав обжигающие прикосновения его языка, я едва не задохнулась. «Господи, у него эрекция!» — подумала я. Именно этого момента я ждала с тех пор, как мы впервые поцеловались.

Макс осыпал поцелуями мою шею, и я запрокинула голову. Желание заполнило меня всю, я больше не могла ждать. Когда он обхватил губами мой сосок, я застонала и вцепилась ему в волосы, плотнее прижимая к себе. Я раздвинула ноги и тут же почувствовала его, затвердевшего, горячего…

— Подожди… — прохрипела я, но Макс впился в меня поцелуем.

— Не беспокойся, со мной предохраняться не нужно, — шепнул он.

В отношении секса существовало древнее правило, и сейчас я могла проверить его на себе. Макс ведь не просто парень, а вампир! От этого я завелась еще сильнее и шире раздвинула ноги. Р-раз — и Макс вошел в меня во всю длину. Удовольствие пронзило, словно стрела, и мне показалось, что в спальне резко убавилось воздуха.

В глазах Макса ярко вспыхнул золотой огонек. Шея напряглась, губы судорожно сжались, но в следующую секунду в полумраке блеснули клыки.

Только я не боялась, потому что знала: без моего согласия Макс меня не укусит. Если бы хотел, укусил бы давно, чтобы скорее поправиться. Нет, дело было не в крови, а в сексе.

Почувствовав Макса глубоко внутри себя, я обвила ногами его бедра. Он начал двигаться: вперед-назад, вперед-назад. Мое тело напряглось, и я, громко застонав, кончила. Его оргазм не заставил себя ждать — Макс вскрикнул и вытянулся струной. Он в изнеможении упал на кровать, притянул меня к себе и обнял. Я уткнулась ему в шею, осторожно положила руку на мускулистую грудь и затаила дыхание.

Через несколько бесконечно долгих минут, когда пульс пришел в норму и вернулась способность здраво рассуждать, я открыла глаза. Взгляд упал на тумбочку — там лежало удостоверение ИСС, и я вдруг почувствовала чудовищность своего поступка. Я не только предала принципы ИСС и спасла вампира, а переспала с ним, да еще и запала на него.

«Так и есть, — сокрушенно думала я, прижимаясь щекой к плечу Макса. Казалось, его сердце бьется прямо под моей ладонью! — Я — полное ничтожество, предательница!» Как ни странно, вместо горечи я ощущала уверенность: Макс Марчетт — именно тот, кто мне нужен, хоть и вампир. Что скажу родным и как буду оплачивать счета, я не представляла, но интуиция подсказывала: все наладится. Может, даже с живописью получится, но даже если нет, ничего страшного. Едва ли не впервые в жизни я чувствовала спокойствие, умиротворение и уверенность.

Или я просто находилась во власти его чар? «Вампирские чары», — беззвучно проговорила я, но сама себе не поверила. Макс ведь искренне удивился, что не может читать мои мысли. Он не такой, как все, и я не такая.

Макс погладил меня по спине, и я задрожала. «Еще! Еще!» — кричало ненасытное тело. Он снова накрыл меня собой и заглянул в глаза. У меня чуть сердце не остановилось.

— Знаешь, конец — лишь новое начало.

— И что сейчас начинается? — с улыбкой спросила я.

— Мы! — коротко ответил Макс и впился в меня поцелуем.

Перевод А. Ахмеровой

Алексис Морган

Когда все поставлено на карту

— Что, подсудимого уже доставили?

Джослен Слоун недаром славилась самообладанием, достойным древних стоиков. Сопровождающий ее караульный молча кивнул, не уловив в ее вопросе ничего, что могло бы выходить за пределы профессионального интереса. Да и с чего бы вдруг? Насколько он, как и все находящиеся здесь при исполнении, мог знать, это было всего лишь еще одно расследование, еще один судебный приговор, который требовалось сначала подтвердить, а затем тут же исполнить.

Поначалу она думала, что это чья-то дурацкая шутка. Но нет, запрос о назначении ее на ведение этого дела был действительно подан самим заключенным. Крепко сцепив руки за спиной, она стояла сейчас неподвижно, с застывшим выражением лица — почти как на военном смотре. Подчиняясь требованию момента, она готовилась сохранять невозмутимость и далее, когда войдет в камеру для допросов, где перед ней предстанет один из наиболее могущественных вампиров своего поколения — Рафферти ОʼДей, в прошлом ее друг и почти любовник.

Дверь в дальнем конце мрачного помещения отворилась, и вышедший в форме охранник жестом предложил ей пройти внутрь.

— Заключенный ожидает вас, Канцлер. Если имеете при себе какое-либо оружие, прошу оставить его здесь.

— Ты никак собираешься учить меня моему ремеслу? — Губы Джослен скривились в пренебрежительной усмешке. — Думаешь, я прикончу его сразу, не успев войти? Разве не глупо так портить себе удовольствие?

Отпихнув опешившего тюремщика, она прошла дальше, на ходу доставая свой табельный сканер. Круглый экран индикатора тут же осветился, и прибор издал пронзительный сигнал предупреждения.

Она резко повернулась к охраннику:

— Немедленно отключи все имеющиеся здесь камеры слежения! Если хоть одна из них будет работать, пока я допрашиваю заключенного, я буду вынуждена доложить об этом нарушении своему начальству. Не сомневаюсь, они будут рады позволить мне выразить свое неудовольствие любым угодным мне способом.

Она сделала шаг к охраннику, и, поскольку значительное преимущество в росте позволяло ей в прямом смысле слова смотреть на него сверху вниз, буквально испепелила его уничтожающим взглядом.

— Заключенный может быть хоть двадцать раз виновен, но никто не может лишать его установленных законом прав, пока я не приму соответствующего решения. Еще раз вмешаешься в порученное мне проведение допроса — и заплатишь кровью. Своей кровью. Уверена, заключенный не откажется, если ему предложат кое-что посвежее тех консервантов, которыми вы его пичкаете.

— А если он находится здесь лишь из-за судебной ошибки… — теперь она уже обращалась не только к тюремщику, но также и к сопровождающему ее начальнику караула, — вы оба займете место в освободившейся после него камере.

Произнеся это, она, стремясь придать дополнительный вес своим словам, а также напомнить этим двум особям мужского пола, что она хоть и не вампир, но все же не принадлежит к их человеческому племени, зловеще улыбнулась, обнажив два своих ослепительно-белых клыка. Как и все прочие Канцлеры, она не причисляла себя ни к тому ни к другому виду, хотя физически была намного сильнее похожих на нее женщин.

Охранник стал торопливо набирать шифр кода на висящей у двери клавиатуре электронного замка. Однако, похоже, он забыл, что вместе с недюжинной силой она также наделена острым слухом, который намного превосходил человеческий. Его «прессует сука», его бормотание себе под нос донеслось до нее сквозь неумолкающий писк сканера без всяких искажений, как если бы он сказал это в полный голос.

— Сладкий мой! — наклонилась она к самому его уху, понизив голос до жуткого шепота. — Ты даже еще не знаешь, как я прессую! И лучше бы тебе этого никогда не узнать!

С этими словами она прошла в тюремный коридор и с грохотом захлопнула за собой тяжелую дверь.

У самого входа в камеру с заключенным она остановилась и, чтобы хоть как-то успокоить натянутые нервы, сделала глубокий вдох. Так и не почувствовав облегчения, она толкнула стальную дверь. До последней секунды стараясь оттянуть тот неизбежный момент, когда ее с Рафферти взгляды наконец встретятся, она упорно не сводила глаз со стальной обшивки. Напомнив себе, что ее никогда еще не упрекали в робости и что дальнейшее промедление все равно ничего не даст, она решительно шагнула в камеру.

Последний раз проверив на ходу сканер, она подошла к столу, за которым уже сидел заключенный. Рафферти поднял глаза не сразу, и это дало ей несколько драгоценных мгновений, чтобы незаметно взглянуть на своего подопечного. Никогда раньше, насколько она помнила, его волосы не имели такого всклокоченного вида, да и их необычный натуральный оттенок — невозможно было точно сказать, блондин он или шатен, — теперь, казалось, навсегда был утерян. Да… похоже Северо-Американская Коалиция не слишком-то разоряется на поддержании гигиены среди заключенных.

Однако она здесь совсем не для того, чтобы с разных сторон оценивать внешность Рафферти, — ее лишь интересует, виновен он или нет, и точка. Как только она убедится, что расследование проведено грамотно, а приговор в отношении него справедлив, ей придется решить, какой смертью ему умереть. Она знала, что некоторые представители ее профессии обожают растянуть процесс, не упуская ни одной возможности, когда можно заставить подсудимого испытать боль или страх. Заключенный уже и дух испустил, а они еще долго смакуют каждое такое мгновение. Джослен, конечно, не могла одобрить ни их методы, ни такое их отношение к делу.

Ей платили не за пытки, а за приведение приговора в исполнение, да и то лишь после того, как сама завершит свое собственное расследование. Если же ее выводы по порученному делу не совпадут с выводами официального следствия, она будет вправе отменить судебное решение. Пожалуй, если бы не эта деталь, ее работа была бы совсем невыносимой.

Рафферти поднял голову. В тишине камеры послышался негромкий лязг цепей, которыми он был прикован к креслу. Наконец он выпрямился и встретился с ней взглядом:

— Джослен…

— Рафферти… — Она села напротив и достала из своего кейса документы с материалами дела.

— Извини, что приветствую тебя сидя…

Он улыбнулся, хотя улыбка его выглядела не очень естественной, когда он, оставаясь в кресле, без видимых усилий натянул до предела стягивающие его цепи. Судя по его стертым в кровь запястьям, он уже не раз пытался освободиться. Она прикинула в уме, не стоит ли ей приказать на время допроса снять с заключенного все оковы. Тот Рафферти, с кем она работала раньше, никогда не причинил бы ей никакого вреда, но кто знает, все меняется… Сейчас, глядя в эти холодные голубые глаза, нельзя было не заметить отблеск яростного пламени, которое, видимо, уже давно жгло его изнутри. Невидимое действие этого огня неизбежно должно было отразиться и на его внешности. На изможденных чертах лица уже не осталось и следа той беззаботной улыбки, что прежде всегда придавала ему особенный шарм.

Вытянув скрещенные в лодыжках ноги, она откинулась в своем кресле:

— Я просмотрела твое дело. Ничего не хочешь мне сказать?

В ответ он лишь пожал плечами:

— Если б я сказал, что невиновен, ты бы мне поверила?

Она, может, и поверила бы, да уж больно все улики говорят не в его пользу.

— Я могу выслушать твою версию событий. Это все, что я могу обещать.

— Ну тогда я, пожалуй, не буду и начинать, Джос. Отправь меня обратно в мою камеру. Я и так уже пропускаю вечерний отдых.

Она сделала вид, что не заметила, когда он назвал ее уменьшительным именем.

— Если ты не хочешь говорить, зачем же тогда послал запрос на мое участие в этом расследовании? Не один десяток других Канцлеров с радостью бы ухватились за возможность вести твое дело.

В ожидании ответа Джослен не проронила ни звука. Правда заключалась в том, что ему был предложен на выбор целый список Канцлеров, но он выразил желание послать свой запрос лишь на ее имя. Если уж ему и суждено умереть в последний раз и тем самым закончить свою долгую жизнь, пусть ее лицо будет последним, что он увидит!

Вряд ли бы ей понравилось узнать об этом. Особенно теперь, когда уже ни ему, ни ей все равно ничего не исправить. Чтобы эта безрадостная истина не вышла наружу, он предпочел ответить ей упрощающей все дело ложью:

— Я знаю, ты, по крайней мере, сделаешь это без лишней боли.

Джослен со всего размаха хлопнула папкой с документами и, гневно сверкнув на заключенного глазами, склонилась над столом:

— Это тебе не игра, Рафферти! Мне, может быть, и не всегда нравится моя работа, но я в ней чертовски хорошо разбираюсь! С болью или без, но ты обязательно умрешь!

А он все же надеялся… Надеялся даже сейчас, хотя предугадать, как повернутся события в этой чрезвычайно рискованной игре, было, пожалуй, еще слишком рано. Нутром же он чувствовал, что его шансы на спасение резко подскочили, как только Джослен переступила порог камеры для допросов.

— Расскажи мне все, Рафферти. — Ее голос понизился до шепота. — Я не хочу…

Она, казалось, не могла подобрать нужных ей слов, но тут он пришел ей на помощь:

— …стать той, кто проткнет мне сердце? Ты что, думаешь, я способен на убийство? Мы оба знаем, что я здесь только потому, что тот парень оказался человеком, а не вампиром! — С его стороны это была провокация, и они оба понимали это.

— Постой, Рафферти. Ты не хуже меня знаешь, что мне не платят за то, чтобы я выносила моральные осуждения. Моя работа Канцлера заключается в том, чтобы еще раз изучить свидетельские показания, проверить улики, а затем на основании проделанной работы решить вопрос, справедлив ли вынесенный тебе приговор.

— Хорошо, понял. С чего бы ты хотела, чтобы я начал?

— Начни с начала, не ошибешься.

Неожиданно для нее его история началась совсем не с того момента, как она могла бы подумать, но тем не менее…

— Помнишь тот первый раз, когда мы оказались друг против друга за одним столом? — Он не стал дожидаться ее ответа. — Я помню очень хорошо. Ты тогда заметно нервничала, войдя в зал, битком набитый разъяренными людьми и вампирами: это были твои первые официальные переговоры в роли Арбитра. Я даже сейчас не вспомню, из-за чего мы тогда, собственно, так враждовали.

Джослен с негодованием тряхнула головой:

— Люди утверждали, что ваши детеныши устроили охоту на их отпрысков. На самом же деле несколько подростков на спор проникли на территорию вампиров, ну и некоторым пришлось заплатить за свою дерзость.

Рафферти с трудом сдержался, чтобы не выказать свою радость. Выходит, эта встреча запомнилась ей не меньше, чем ему самому.

— Как я уже сказал, обстоятельств этого дела я не помню, но все, что касается тебя, запомнил до мелочей! Несмотря на то что ты была одна против всех, ты тут же перешла в наступление и не переставала давить, пока и нам и им не пришлось тебе уступить!

Она была сейчас столь напряжена, столь красива, однако все еще не готова выслушивать от него подобное. Пока…

— Этот экскурс в прошлое занятен, но вряд ли приведет нас куда-либо…

Оʼкей, а что, если он скажет ей вот это:

— Та встреча полностью изменила меня, Джос. Ни одной похожей на тебя девушки я никогда не встречал. Прежде я терпеть не мог отбывать предписанное мне мандатом время в Совете Коалиции. Целыми днями приходилось там торчать среди вонючих людишек, часами готовых препираться по любому, самому незначительному поводу. В тот день, когда ты вошла в зал как новый Арбитр, на самом-то деле все и началось…

Джослен вскочила со своего места, сверкая глазами:

— Это что же, значит, в том, что ты теперь обвиняешься в убийстве, моя вина? Ты так решил защищаться?

— Нет, конечно, но та встреча предопределила все, что потом со мной произошло. — Он подождал, пока она вновь опустится в кресло. — В тот первый раз я был председателем только потому, что меня назначили. Впоследствии я стал вызываться сам, причем так часто, как только это было возможно делать, не вызывая подозрений. Однако, похоже, я был недостаточно осторожен. Мой интерес к тебе, должно быть, стал слишком очевиден.

Как обычно, Джослен любой намек своего собеседника схватывала на лету:

— Так вот почему твоя нареченная невеста так меня ненавидела!

— Ну меня-то, как выяснилось, Петра ненавидела еще больше! Ненавидела так, что подвела меня ни много ни мало под смертную казнь!

— И что, у нее была на то причина?

Это был вопрос по существу, и он должен был на него ответить:

— Мне нужно было подпитывать себя кровью, Джос, даже когда ее не было рядом. Это часть нашей природы — от этого никуда не денешься. Кроме того, Петра выбрала меня вовсе не потому, что между нами возникла какая-то эмоциональная привязанность, а просто из-за моего высокого статуса. Когда же она стала слишком явно выражать свое недовольство из-за моих продолжительных отлучек по делам Коалиции, я с легким сердцем предложил ей закончить наши отношения. В конце концов, среди нашего племени найдется немало тех, кто не хуже меня мог бы соответствовать ее требованиям как спутник жизни. Она не колеблясь приняла мое предложение.

Джослен удивленно выгнула бровь, явно не разделяя его уверенности в последнем высказывании.

— О чем ты думаешь, Джос?

— Я думаю, ты жестоко ошибаешься относительно чувств Петры. Если она действительно настолько ненавидит тебя сейчас, что готова уничтожить, значит, прежде любила!

Рафферти обдумал, но тут же отбросил такую возможность:

— Сомневаюсь, что Петра вообще способна любить кого-то, кроме себя. Нет, я думаю, она просто сообразила, что истинная причина, почему я ее отпускаю, — это ты. Если бы я вступил в союз с какой-то другой подругой нашего с ней рода, она спокойно приняла бы мое решение. В конце концов, ведь и она сама расторгла свою предыдущую связь, когда мы с ней только решили сойтись. Я убежден: именно в том, что я заинтересовался тобой и пренебрег ею как своей соплеменницей, она видит особое для себя оскорбление.

Он откинулся в кресле, ожидая взрыва эмоций. Долго ждать ему не пришлось.

— Рафферти! Что бы она там себе ни воображала, мы никогда с тобой не переступали грань! Никогда! Ни разу! — Джослен вскочила и стала быстро ходить туда-сюда по небольшой камере.

— Это не совсем так, Джос.

Она замерла на полушаге и затем медленно повернула к нему лицо:

— Ты имеешь в виду тот вечер, когда ты испил моей крови?

Огонь в его взгляде напомнил ей то, о чем на самом деле она никогда не забывала. Ее рука невольно потянулась к небольшой двойной отметине на коже, которую он ей тогда оставил, но в последний момент сдержала этот порыв. Он-то, конечно, знал, где этот шрам находится, даже если никому больше это не было известно. Да и откуда? Эти маленькие отметинки могли быть замечены разве что при медосмотре.

В своих мыслях она невольно перенеслась в ту ночь. Кланы вампиров тогда отчаянно враждовали между собой: их союзы со сложной иерархией то возникали, то распадались, расстановка сил менялась не то что каждый день — иногда каждый час. Как уже напомнил Рафферти, подпитка кровью своих собратьев не считалась среди вампиров чем-то предосудительным, — пожалуй, это даже было в порядке вещей. Но в тот день из-за сложностей в отношениях между группировками кому-то из дружески расположенных к клану Рафферти вампиров пришлось прибегнуть к услугам того, кого он сам уже выбрал себе временным партнером. В сложившейся обстановке Рафферти не решился рисковать выгодным для себя нейтралитетом и потому был вынужден опасно долго обходиться без свежей крови.

С самого начала их знакомства они частенько прогуливались вместе, стараясь держаться многолюдных улиц. Иногда — это случалось довольно редко — Рафферти даже провожал ее до дому, после того как они засиживались допоздна на своих заседаниях. Но каждый раз, когда она должна была свернуть с главной улицы, они прощались, поддерживая друг у друга иллюзию, что их отношения не более чем случайное знакомство.

Однако в тот вечер все изменилось. После заседания он, казалось, был на грани жизни и смерти. Она жила рядом, поэтому, буквально притащив его к себе, сама предложила ему воспользоваться ее шеей или запястьем. Он отказался, так как след от укуса невозможно было бы впоследствии скрыть. До рассвета оставалось совсем немного, когда она решилась на значительно более смелое предложение. До сих пор она ощущала, как его губы нежно скользили по ее коже, не спеша опускаясь к пульсирующей венке на верхней части ее бедра. Одного прикосновения к зажившей ранке было достаточно, чтобы пробудить в ней пьянящее воспоминание о его теле, почувствовать его на себе, в себе… В тот раз у них хватило сил противостоять переполняющему их желанию, о чем, правду сказать, она с каждым днем жалела все больше и больше.

— Ты умирал тогда…

— Каким бы убедительным оно тебе ни казалось, это всего лишь оправдание. — Он сделал попытку подняться, совсем забыв про сковывающие его цепи. — Я чуть с ума не сошел только от желания вновь прикоснуться к тебе. И уже тогда решил расторгнуть мою помолвку.

— Ты никогда не говорил мне об этом.

Не то чтобы это сейчас имело для нее какое-то значение. По сути, она уже сдалась, понимая, что не сможет более оставаться беспристрастной ни в чем, что каким-либо образом касалось Рафферти.

— Брось, Джос, тогда у меня с тобой не было ни шанса. Срок моего мандата на Совете к тому моменту почти истек. По его окончании мы бы, конечно, могли быть вместе, но, случись все так, как я хотел, это неизбежно поставило бы под угрозу всю работу Совета на той сессии. Я бы, может быть, и пошел на это, но ты…

Однако воспоминания и запоздалые сожаления не могли изменить печального положения вещей. Настало время из грез и фантазий вернуться в реальность.

Она вновь заняла место в кресле и продолжила допрос, изо всех сил стараясь сохранить сухой, деловой тон:

— Так ты подозреваешь, что твоя бывшая невеста тебя подставила?

— Да, именно так. Это единственное объяснение, которое мне кажется разумным. Мы с покойным давно конфликтовали… Петра знала, что меня непременно обвинят и я пошлю запрос на твое имя. Она бы не решилась убить нас обоих, а так…

— Если мне придется привести приговор в исполнение, это будет означать, что она в отместку нанесла по нам двойной удар, а сама при этом осталась неуязвимой!

Они встречались с Петрой лишь несколько раз, но взаимная неприязнь, которая сразу установилась между женщинами, не исчезала уже никогда. Джослин была достаточно честна перед собой, чтобы признать, что в ее чувстве к невесте Рафферти примешена изрядная доля ревности, однако дело этим не ограничивалось.

Эта особа относилась с презрением ко всем, кто не принадлежал к высшему эшелону вампирской иерархии. Ее появление на заседании Комитета вносило столько враждебности, что порой его работа была на грани срыва. Если окажется, что именно Петра стоит за возбуждением дела против Рафферти, Джослин не колеблясь прижмет эту сучку к ногтю!

Он, похоже, почувствовал ее настроение:

— Так, и что же мы теперь будем делать?

— Мы? В данный момент у тебя, кажется, немного связаны руки. — Она выразительно посмотрела на его цепи.

— Ты можешь это изменить!

Это была правда: Канцлерам разрешалось брать с собой заключенных для расследования обстоятельств их дела. Однако, если подследственный бежал, Канцлеров обычно ждала ужасная расплата. Им обоим надевали на лодыжки специальные браслеты. Если они удалялись друг от друга более чем на пятьдесят футов, то получали предупредительный удар током. С увеличением расстояния сила электрошока значительно возрастала, так что его электрический заряд мог бы обездвижить до прибытия судебных приставов даже сильнейшего из вампиров или Канцлеров. В этих случаях преступники подвергались экзекуции, жестокость которой определялась уже по совокупности совершенных ими преступлений, а Канцлеры отправлялись в тюрьму досиживать срок, первоначально назначенный их подследственным.

Принимая во внимание, с какой публикой Канцлеры обычно имели дело, неудивительно, что такая практика применялась крайне редко. Неужели Джослин настолько доверяла Рафферти? Выходит, так. Она еще не успела толком осознать свое решение, как уже была на ногах и громко звала охрану.

Одна черта ему нравилась всегда в Джослин: если уж она решилась на что-то — это будет сделано во что бы то ни стало, и боже упаси тогда встать у нее на пути. Он чувствовал, как с каждым мгновением его тело все более восстанавливается благодаря хорошей порции свежей крови, быстро растекающейся у него по венам. Охранник, что попытался оспорить право Джос забрать с собой заключенного, быстро узнал участь тех, кто ей перечит. Шея этого болвана еще долго будет болеть после ее укуса, не позволяя ему забыть преподнесенный ему урок.

— Спасибо за то, что дала мне подкрепиться, Джос. Не то чтобы кровь тюремных охранников была мне по вкусу, однако это в сто крат лучше моей недавней диеты. Крысиная кровь слишком жидка…

Она замерла на месте:

— Они что, кормили тебя крысами? — Ледяное спокойствие в ее голосе не могло скрыть гнева.

— Нет, они давали мне положенный минимум просроченной крови из бака. Я же добавил в этот рацион крыс, иначе мне пришлось бы требовать отвести меня в камеру строгого содержания для разговора с тобой.

— Ублюдки! — Ее черные глаза обещали жестокую месть при первом удобном случае.

— Так куда мы поедем? — спросил он, когда они направились к ее машине.

Ему явно нравилось, что не приходится укорачивать шаг. Эти длинные стройные ноги не раз являлись ему в его самых смелых фантазиях.

— В отель, где я живу. — Она бросила взгляд на часы, установленные на сканере. — У нас не так много времени до рассвета. Утром я собиралась переговорить с некоторыми свидетелями, но теперь, когда ты болтаешься рядом, это невозможно.

Да уж, вампиры и рассвет довольно плохо сочетаются. Если бы ему пришлось при свете дня сопровождать ее для встречи со свидетелями, то с тем же успехом она могла бы проткнуть его колом прямо сейчас.

— Скольких из них ты собираешься опросить?

— Всех четверых. Вообще-то, я не хотела бы встречаться сразу со всеми — слишком высока вероятность сговора, — но Совет может отдать мне тебя лишь на три дня. И сегодняшний день уже считается.

Если дело выгорит, она его получит на гораздо большее время. Если нет — по крайней мере оставшиеся несколько часов он проведет с ней. Он бросил взгляд на свою одежду и недовольно скривил губы:

— Да… одет я не совсем по случаю…

Она поправила ему воротник:

— До своего обычного стиля ты, конечно, недотягиваешь, но опрашивать я их все равно буду без тебя. Они и от разговора с Канцлером-то будут сами не свои, а тут еще оказаться лицом к лицу с вампиром, которого они помогают осудить… Мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь из них сейчас поменял свои показания, а позже заявил бы, что он сделал это под давлением.

Он кивнул:

— Оʼкей, я затаюсь, нервно дрожа в соседней комнате, и вообще буду хорошим, примерным вампирчиком.

Джос весело рассмеялась:

— Ну конечно, я прямо так и вижу, как ты нервно дрожишь! Все эти слова явно не из твоего лексикона. Даже если занести над тобой кол, ты и глазом не моргнешь — гордость не позволит.

Они забрались в машину. Джос редко делала что-либо вполсилы. Она лишь повернула ключ зажигания — и ее машина тут же рванула с места и понеслась по дороге.

Силы небесные, как же он устал! Ну ничего, дневной свет скоро поможет ему уснуть. Когда он был полон сил, даже нескольких часов хватало, чтобы полностью восстановиться. Однако напряжение последних недель и издевательски урезанный тюремный рацион не могли не взять свое.

— Ты потом можешь прослушать аудиозаписи их показаний. Большинство улик — косвенные; они лишь подтверждают факт, что у тебя в прошлом с потерпевшим были какие-то дела… — Джос резко надавила на тормоз, чтобы пропустить внезапно выскочившего на дорогу пешехода.

— Я никогда не делал из этого секрета.

— Да, и если бы это было все, что Совет имеет против тебя, этого явно не хватило бы, чтобы тебя осудить. Нет, чертовски сильной уликой является принадлежащий тебе нож, который торчал из сердца этого сукина сына. Вот на этом нам теперь и следует сосредоточиться. — Джос старалась придать своему голосу побольше оптимизма, хотя оба они знали, что все обстоит очень скверно.

— Послушай, — ей удалась лишь вымученная улыбка, — не знаю, как ты, а мне, чтобы как следует все обмозговать, необходимо принять душ и выспаться. Скоро уже рассвет, так что едем прямо в отель.

Она уверенно вела машину, и он позволил себе обнять ее за плечо:

— Все, что ты можешь сделать, Джос, — это попробовать. Мы оба знаем: никто не может поручиться, что тебе удастся снять с меня обвинения.

Она и не спорила.

Двадцать минут спустя он уже сидел в номере отеля, а Джос принимала душ. Он не спускал глаз с двери ванной комнаты, терзаясь вопросом, не желала ли она разделить с ним душевую, а если да, то каковы его шансы на то, что она разделит с ним и постель. Вампир никогда не оставляет надежды!

Кроме того, он боролся с искушением проверить эффективность ножных браслетов. Может быть, это только его жизнь под угрозой, и если он убежит, то не причинит Джос никакого вреда? Подумав, он решил, что в данный момент разумнее всего будет расслабиться и наслаждаться относительной свободой в номере отеля. Обстановка здесь, возможно, излишне простовата, но по сравнению с тюремной камерой — райский уголок.

Звук ударов сердца в коридоре отеля предшествовал громкому стуку в дверь. Рафферти рывком распахнул дверь и увидел, как некто в форме служащего отеля протягивает ему фирменную коробку из магазина.

— Э… Одежда, что вы заказывали, сэр.

В том, что молодой человек, обращаясь к вампиру, заметно нервничал, не было ничего удивительного, однако Рафферти он сразу здорово поднял настроение.

— Где мне расписаться?

Рассыльный протянул квитанцию. После того как Рафферти нацарапал свое имя на клочке бумаги, парень впихнул ему в руки коробку и опрометью бросился бежать по коридору. Рафферти, конечно, мог бы ему напомнить, что, оказавшись напротив известного хищника, самая худшая вещь — это пуститься от него наутек. Но, вместо преследования, вампир настроился на добычу, которая интересовала его несравненно больше и уже собиралась выходить из душа. Обнаженная и влажная, Джос была куда более ему по вкусу.

Лишь то обстоятельство, что от него все еще несло тюремным смрадом, удерживало его, чтобы не наброситься на нее прямо в ванной. Нет, он сначала отмоется как следует, а уж потом сделает свой ход. Они располагали очень ограниченным временем, чтобы вывести Петру на чистую воду и снять с него обвинения. Очень может быть, что у них ничего не выйдет, и он не собирался упускать этот свой последний шанс переспать с Джослин. Возможно, он получит от нее под зад даже за попытку приблизиться, но ведь стоит попробовать!

Дверь в ванную отворилась, и оттуда, как из облака пара, выступила Джос: вся распаренная, с порозовевшей кожей, вытирая махровым полотенцем все еще мокрые волосы. Сердце у нее билось гораздо чаще, чем можно было судить по невозмутимому выражению ее лица.

— Твоя очередь, — улыбнулась она ему. — Я даже специально оставила тебе горячей воды побольше…

Горячая, холодная — какая разница! Он сорвал с себя тюремную робу и со злостью швырнул ее в мусорный бак. Вывернув рычаг смесителя в душе до предела, он встал под мощные струи воды, отмывая въевшуюся тюремную грязь со своего тела. Он мог бы стоять так часами, млея от приятного водного массажа, но не хотел давать Джос время, чтобы вновь возвести неприступную стену между ними.

Обтеревшись насухо, он бросил взгляд на свою новую одежду и тут же решил: легче начать приступ, если на нем только полотенца да плотоядная улыбка. Как настоящий вампир, он, подойдя к зеркалу, постарался придать своему лицу более привлекательное выражение. Но стоило ли расходовать силы, которые можно потратить с большей пользой?

Джос ведь уже видела его в несравненно более худшем состоянии, чем сейчас, и не убежала от него в ужасе. Это еще, конечно, не означает, что она уже готова упасть в его объятия. Она, наверное, хочет его не меньше, чем он ее, но невероятное чувство долга может помешать им соединиться. Она, вероятно, попробует устоять перед его обаянием, однако в этом случае ей придется вести сражение на два фронта — подавлять не только его влечение к ней, но и свое собственное!

Тем не менее она — женщина-воительница и, без сомнения, использует в этом противостоянии всю свою силу и страсть! Занятно будет посмотреть, кто из них окажется сверху, когда он наконец затащит ее в постель. Но сейчас не время задаваться такими вопросами. Он потянулся к дверной ручке и приготовился к битве…

Рафферти должен уже скоро выйти. От Джослин не укрылся хищный блеск в его глазах. Не отрывая глаз от двери, она разрывалась между желанием выхватить оружие, чтобы не дать ему приблизиться, и безотчетным порывом сорвать с себя одежду, чтобы им обоим не терять понапрасну время. Это безрассудство стоило совершить хотя бы для того, чтобы увидеть его реакцию. Она, конечно, потеряет работу, если поддастся искушению, но ведь с ее карьерой теперь было покончено в любом случае. Если ей придется исполнить этот приговор, она уже не сможет жить как прежде. Если же этого удастся как-то избежать, она твердо решила никогда уже больше не отпускать его от себя.

А если она не в силах удовлетворить желание Совета, то почему бы ей не подумать об удовлетворении своих собственных желаний?

Она через голову стянула с себя рубашку. Следом упали брюки, оставляя на ней лишь форменное белье. Вообще, она не слишком любила тонкие кружева, но в данный момент почувствовала легкое сожаление из-за их отсутствия. Впрочем, зная Рафферти, можно было не сомневаться, что продержалось бы белье на ней совсем недолго.

Следует ли ей прямо сейчас растянуться на постели, или лучше подождать, пока он сам подойдет к ней? Определенно второе. Дверь отворилась. От напряженного ожидания, когда Рафферти наконец ее заметит, перехватило дыхание. Ждать пришлось недолго.

Полотенце, обмотанное вокруг его бедер, едва ли могло скрыть обстоятельство, неопровержимо доказывающее, что мысли их движутся в одном направлении. Блеснули белые клыки… Своим мягким, пружинистым шагом Рафферти направился к ней. Да, эта ночь обещала стать чем-то незабываемым!

Он подошел к ней почти вплотную:

— Я думал, мне придется уговаривать…

Чуть заметная нерешительность в его взгляде уничтожила последние ее сомнения:

— Возможно, мы…

Он нежно поднес палец к ее губам:

— Сегодняшняя ночь только для нас.

Прошли месяцы с тех пор, как он прикоснулся к ней последний раз, но она так ясно помнила то мгновение, когда он припал к ней, чтобы испить ее крови, когда их сильные, упругие тела прижались друг к другу… Тогда, невзирая на желание обоих, они так и не решились переступить последней черты. Сейчас она уже не собиралась останавливаться на полпути, в этот раз они пойдут до конца!

Девушка сделала последний разделяющий их шаг, каждый из них уже мог почувствовать дыхание другого, и ее руки скользнули по упругим мышцам его груди. В ответ он крепко обхватил ее, властно притянул к себе, заставив почувствовать всю степень своего возбуждения, и у обоих вырвался стон.

— Поцелуй меня!

Выполняя повеление своего любовника, она приникла к его губам и кончиком языка провела вдоль его клыков. Затем, уступая наконец-то взаимному желанию, их уста сомкнулись в поцелуе.

Откуда-то из самой глубины его естества донесся рык одобрения, и она от дрожи, пробежавшей по его телу, очень скоро почувствовала сладкую боль в затвердевших сосках своих грудей. Его пальцы, блуждая по ее телу, оставляли за собой на коже тонкий красный след. Он заурчал от удовольствия, когда она принялась осыпать быстрыми поцелуями его подбородок и шею вплоть до пульсирующей точки у самого основания.

Внезапным движением он рванул у нее на спине застежку бюстгальтера. Ответив на это коротким, сдавленным смешком, она повела плечами и, сбросив с себя две изящные чашечки, потянула рукой обмотанное вокруг его бедер полотенце. Ее трусики последовали за бюстгальтером. Разница в росте у них была совсем незначительная, однако он подхватил ее на руки, словно она вдруг стала такой же миниатюрной, как и его бывшая невеста. Стараясь задвинуть мысль о Петре в самый отдаленный уголок сознания, Джослин сейчас упивалась негой в сильных руках своего любовника-вампира. Когда они оказались наконец в постели, он стал покрывать ее жадными поцелуями, так что она уже не могла разобрать, где заканчиваются ее ласки и начинаются его.

— Я хочу, чтобы все прошло безупречно, Джос, но все это копилось слишком долго, чтобы я мог сдерживаться еще, — прошептал Рафферти и, придвинувшись, нежно развел ей ноги.

— Мы и так ждали этого слишком долго. Возьми же меня скорее, Рафферти!

Она обхватила его за плечи и уже не разжимала объятий, когда он, глубоко войдя в нее, начал совершать уверенные, ритмичные движения. Если он пытался остановиться, она выкрикивала его имя и, впиваясь острыми ногтями в спину, тут же побуждала его продолжить с прежней энергией.

Он и продолжал, не щадя ни ее, ни себя, будто каждым движением утверждая свое право быть с ней. Когда же первые волны надвигающегося оргазма уже должны были вот-вот ее захлестнуть, его взгляд остановился на пульсирующей венке на ее шее.

— Джос?…

То, что он спрашивает, вместо того чтобы сразу действовать, заставило ее улыбнуться:

— Когда я сказала «возьми меня», я и это имела в виду тоже…

— Я буду осторожен… — Удлинившиеся клыки уже мешали ему говорить.

— Я не настолько уж хрупкая, Рафферти, — произнесла она и повернула голову в сторону, чтобы ему было удобнее.

Он задержал свое неровное дыхание и укусил… Острая боль почти сразу же потонула в ощущении какого-то теплого покоя. Она давно была не девственницей, но никогда прежде не достигала такой близости с партнером, как теперь, когда Рафферти овладел ею не только как мужчина, но и как вампир. Не испытанное прежде возбуждение как пламя охватило все ее тело с головы до ног, и из груди вырвался сладострастный крик.

Вновь ощутив мир вокруг, Рафферти осторожно вынул клыки из шеи своей подруги и поднял голову. Чтобы не осталось рубцов, он заботливо провел языком по краям кровоточащей ранки. Прошлый раз, когда она позволила ему испить своей крови, он уступил инстинктивному желанию оставить свой след на ее теле. Тот маленький шрам был залогом, что она никогда не забудет, каково это — отдаться любовнику-вампиру.

Распростертая под его телом, она беспокойно зашевелилась. Понимая, что, если они хотят вывести Петру на чистую воду, девушке необходимо отдохнуть, он отодвинулся к краю постели. Та кровь, что он испил, лишь разожгла его аппетит, но ослаблять Джослин и далее было рискованно, зная, какой безжалостной может быть его бывшая, задумавшая погубить их обоих.

— Ты чего это, Рафферти? Задумался так, будто у нас с тобой только что не было лучшего секса в жизни! — улыбнулась Джослин устало, но счастливо.

Он не мог не ухмыльнуться в ответ, польщенный таким мнением о себе дорогой для него женщины.

— Извини, я только подумал: смогу ли я пережить вторую попытку?

— Дай мне несколько минут отдышаться — и узнаешь. Если и не переживем, то, по крайней мере, хоть умрем счастливыми!

Когда она громко зевнула, он хихикнул и, подоткнув одеяло, с умилением наблюдал, как быстро его подруга погружается в сон. Боясь шевельнуться, он просто тихо лежал, стараясь сохранить в памяти каждое мгновение, пока она находится в его объятиях.

Уже проснувшись, Рафферти долго не хотел открывать глаза, опасаясь снова увидеть мрачные стены своей тюремной камеры. Напрягая все свои чувства, он старался понять, не сон ли все это и не приснилась ли ему лежащая у него в объятиях Джос. Он блаженно улыбнулся, когда рядом с собой услышал в тишине ее дыхание и стук сердца. Затем ощутил тяжесть теплой женской ноги, переброшенной через его ногу, руку, безмятежно покоящуюся на его груди. Несколько раз глубоко вдохнув, он жадно вобрал в свои легкие воздух, наполненный сладким запахом Джос.

Нет, это не сон.

Девушка шевельнулась:

— Что-то случилось?

Он рукой накрыл ее ладонь и прижал к своей груди, наконец позволив своим глазам открыться.

— Да нет, все хорошо.

Джос подняла голову и взглянула на него спросонья:

— Который час?

Ему не нужно было смотреть на часы, чтобы ответить:

— Солнце садится.

— Значит, нам пора ехать.

— Подожди, дай еще несколько минут…

Конечно, времени — только чтобы поцеловать и прижать ее к себе, но он не хотел уступать даже этого. К тому же, если он поспешит…

Губы Рафферти стали сбегать вниз по телу Джос, по пути останавливаясь на его излюбленных местах. После того, что у них было, ей, возможно, будет немного больно, но ведь он знает много разных способов доставить удовольствие своей женщине. Она схватила его за волосы, когда он был почти у цели.

— Насколько я помню, Рафферти, нам с тобой еще надо кое-что сделать. У нас совсем нет времени на подобное…

Судя по ее упрямо поджатым губам, она была настроена весьма серьезно.

— Отлично, пусть будет так. Только не хочешь ли сначала принять душ?

Строгие поджатые губы неожиданно скривились в порочную улыбку.

— Но почему бы нам с тобой не разделить душевую кабинку, ведь так мы сэкономим время и воду?

Он мгновенно выпрыгнул из постели и протянул ей руку:

— Идем!

Принятие душа затянулось. Рафферти использовал все свое обаяние, чтобы вовлечь подругу в те ни с чем не сравнимые по интенсивности мгновения, которые не имели с водными процедурами ничего общего. Просто удивительно, что ему удалось сотворить в тесной душевой кабинке, никак не рассчитанной на двоих, и уж тем более, чтобы эти двое занимались там умопомрачительным сексом. Даже если в конце у него и возникли некоторые трудности, она сделала вид, что ничего не заметила.

В данных обстоятельствах следовало быть дурой, чтобы пустить Рафферти в свою жизнь и тем более в постель. Однако последние двадцать четыре часа еще более укрепили ее стремление снять с него предъявленные обвинения. Рафферти, конечно же, не идеал, как на него ни посмотри: он заносчив, эгоистичен, излишне самонадеян. В одном его никак нельзя обвинить: он не дурак! А убить своего известного всем врага своим собственным ножом, а потом оставить этот нож в теле покойника мог, без сомнения, только законченный дурак. Она ни секунды не сомневалась, что Рафферти способен на убийство, но в данном случае в нем не было никакого смысла, если, конечно, все это не было хорошо спланированной инсценировкой.

Она вытащила из планшета папку и принялась листать страницы дела. Вплоть до последнего момента она концентрировала свое внимание на материалах судебного разбирательства и прилагающихся к ним показаниях свидетелей. Но не заслуживал ли также внимания вопрос о наложении ареста на движимое и недвижимое имущество приговоренного? Скользя пальцем по абзацам страниц объемистого дела, она далеко не сразу обнаружила нужную ей ссылку в параграфе, где из-за избытка юридической казуистики понять, что к чему, было практически невозможно.

— Послушай, Рафферти, а кто в конечном счете окажется в выигрыше после твоей смерти? Здесь сказано, что Коалиция взыщет из стоимости твоего имущества все расходы по этому делу. Но кто получит то, что останется?

Прежде чем повернуться и ответить, он аккуратно заправил рубашку:

— У меня нет ни дальних, ни близких родственников. После того как мои текущие счета будут оплачены, все имущество перейдет по наследству… — Его взгляд скользнул в сторону, остановившись на чем-то в дальнем углу комнаты.

— Это понятно, но кто твой наследник? Не может ли он стоять за всем этим?

Если бы она не знала его достаточно хорошо, она решила бы, что в этот момент он густо покраснел.

— Не наследник, а наследница…

— Что, твоя бывшая?

— Ни в коем случае. Я не оставлю этой жадной сучке ни цента! — Он стремительно повернулся к Джослин и посмотрел ей в глаза. — Я назвал тебя наследницей. Так что, если это ты меня подставила…

Она была потрясена:

— Ты назвал меня своей наследницей? И зачем же ты это сделал?

Он никогда не отличался особой сдержанностью, а тут его просто прорвало:

— Иди ты к черту, Джос! После того как мы почти целый день провели в постели и чуть не умерли в объятиях друг друга от сжигающей нас страсти, ты все еще задаешь мне этот дурацкий вопрос! Скажи, как мне еще доказать тебе, что я люблю тебя? Я бы уже давно признался, но тут все это свалилось как снег на голову!

Его слова привели ее в такой шок, что какое-то время она не могла осмыслить услышанное:

— Ты меня любишь?

Он глядел на нее все так же пристально, но голос его теперь стал намного нежнее:

— Да, Джослин, я люблю тебя. Скажу больше: и ты любишь меня!

В своем последнем утверждении он, похоже, сам не был уверен, — скорее, оно прозвучало как вопрос. Что ж, если он признался ей во всем, почему бы ей не ответить тем же? Она бросила кипу судебных бумаг на неубранную постель и шагнула в его объятия:

— О да! Я люблю тебя!

Долгий поцелуй последовал за этими словами.

Когда они наконец оторвались друг от друга, он прижался лбом к ее лбу, стараясь поскорее вернуть обоих к делу, не терпящему отлагательств.

— Как бы мне ни хотелось продолжить этот захватывающий обмен мнениями, но ты, кажется, говорила, что напала на какой-то очень важный след?

— Что? Ах да, бумаги… — Она принялась быстро листать страницы дела и наконец нашла нужную. — Кто-то наложил арест на твое имущество. Нам нужно узнать кто и зачем.

Она раскрыла свой ноутбук и сделала запрос на требуемую информацию. Пометив его значком высшей степени срочности, она откинулась назад, ожидая, когда кто-то на другом конце электронной сети включится в работу. Ответ не заставил себя долго ждать.

Она пробежала взглядом по появившейся на экране странице:

— Я так понимаю, что здесь говорится о нарушении условий какого-то контракта.

Рафферти нагнулся и заглянул ей через плечо. Извергая проклятия, он провел пальцем по нескольким строкам на экране:

— Эта чертова сука даже не позаботилась о том, чтобы как следует замести следы! Она правильно рассудила, что Коалицию никак не насторожит название компании «Part-E Inc», но меня-то ей не обмануть! Переставь буквы в названии — и получишь ее имя! Петре надо урвать кусок пожирнее! Ей мало меня просто убить — еще хочется получить мои деньги!

На лице Джослин ясно было написано отвращение.

— Суд не стал бы входить в детали, получив подтверждение, что заявка на арест имущества пришла от легально зарегистрированной компании. Если ее имя нигде не присутствует, у них нет причин для подозрений. Хорошо же, Петра! Ты еще не знаешь, с кем связалась!

Теперь этой особе очень повезет, если ей не придется провести свои оставшиеся столетия в той самой камере, что освободится после Рафферти.

Джослин зловеще оскалила клыки: хищник готов был начать охоту.

— Теперь у меня уже есть все основания вызвать ее на беседу!

Рафферти склонился к ней и, прежде чем поцеловать, нежно провел кончиками пальцев по ее клыкам:

— Должно быть, это будет занятно. Мне можно посмотреть?

Но тут здравый смысл, каким бы порой неприятным и отрезвляющим он ни был, взял верх.

— Нет, нельзя, и мне придется подключить второго Канцлера, потому что теперь нам предстоит пройти по тонкому льду. Недостаточно просто доказать, что арест на имущество фиктивен. Мы должны предъявить ей обвинение в убийстве, иначе вы оба окажетесь в соседних камерах.

Он выразился еще более жестко:

— До того момента, как мой приговор приведут в исполнение.

Она кивнула:

— Нам необходимо ее признание. Но если она так безрассудна, его не трудно будет добиться!

Как ни энергично Джослин взялась за дело, но найти Амброуза, ее прямого начальника, и убедить его в том, что ей необходима его помощь, заняло у нее гораздо больше времени, чем они могли тогда себе позволить. Однако недаром считалось, что Канцлеры способны справиться с любой, даже самой сложной, задачей. Ни словом не обмолвившись о своей интимной связи с заключенным, она в разговоре с Амброузом упирала на то обстоятельство, что при рассмотрении порученного ей дела необходимо всесторонне изучить семейные отношения Петры.

Убедив своего начальника, она тут же направила по адресу Петры выписанную им повестку, которая обязывала ту явиться к ней на допрос, касаемый протеста заключенного в связи с наложением на его имущество ареста. Теперь оставалось только ждать.

Мало того что Петра влетела в приемную с почти часовым опозданием, следом за ней в комнату для допроса ввалилась целая толпа ее прихвостней. При виде этой странной демонстрации Амброуз быстро переглянулся с Джослин и недоуменно поднял брови. Он не возражал бы, если бы Петра настояла на присутствии одного из своих юристов, но вся эта группа больше напоминала компанию, увязавшуюся за ней с какой-то светской вечеринки.

Если у Амброуза и были какие-либо сомнения относительно правомерности действий Джослин в этом деле, теперь они исчезли. То, с какой надменностью Петра держала себя в присутствии сразу двух Канцлеров, бесповоротно решило ее судьбу. Даже если Амброуз все еще и верил в виновность Рафферти, он не мог просто так снести такое вопиющее пренебрежение официальным протоколом.

Свое неудовольствие он, как обычно, выразил ледяным тоном:

— Если один из сопровождающих — ваш поверенный, он может остаться, остальные пусть подождут вас за дверью. Всем им придется заплатить штраф, впрочем, как и вам, за опоздание без уважительной причины. Сумма налагаемого штрафа будет возрастать в геометрической профессии за каждую лишнюю секунду, что они находятся в моем присутствии.

Толпящиеся в приемной опешили и, перешептываясь, поспешили к выходу. Петра чуть не задохнулась от возмущения. Она метнула на Джослин взгляд, полный ненависти:

— Что она здесь делает?

— Ты прекрасно знаешь, что я здесь делаю, Петра. Мне поручено дело Рафферти.

— Как! Разве его еще не казнили? — Ее улыбка обернулась отвратительной гримасой. — Кстати, суду еще не стало известно, что вы были любовниками, когда посещали заседания Совета?

Амброуз со всего размаха хлопнул ладонью по столу:

— Мадам! Мне все же придется заставить вас отнестись к данному следствию с должным уважением! Вопрос о том, какие отношения связывали в прошлом заключенного и Канцлера Слоун, никакого отношения к делу, для разбирательства которого вас сюда пригласили, не имеет. А вот незаконный арест, наложенный на имущество заключенного, имеет, и даже очень.

— Наложение ареста вполне законно. Имело место нарушение условий контракта! — Петра бросила в сторону Джослин уничтожающий взгляд. — Обвиняемый расторг нашу помолвку! Своими действиями он причинил мне массу страданий и вверг меня в огромные расходы!

Амброуза нельзя было купить на это.

— Расторжение помолвки не такая уж редкость среди вампиров. А принимая во внимание, что по крайней мере одну свою помолвку вы в прошлом расторгли сами, мне трудно поверить, что для вас все это более чем просто небольшое неудобство.

Джослин решила, что теперь самое время подлить масла в огонь:

— Я уверена: ваше мнение о том, что Рафферти расторг помолвку из-за нашей с ним дружбы, не имеет к делу никакого отношения.

— Дружбы! Мы обе знаем, что это гораздо больше чем Дружба! — Хорошенькое личико Петры изменилось, искаженное гневом. — Вы, Канцлеры, считаете себя превыше остальных, но на самом деле вы в лучшем случае полукровки! Имея таких благородных предков, как у Рафферти, и якшаться с тебе подобными! Да его надо казнить только за это!

Вообще-то, Рафферти намеревался спокойно дожидаться в соседней комнате, пока его вызовут, но сидеть и слушать, как оскорбляют Джослин, он не мог. Неторопливым, уверенным шагом он вошел в приемную и, не обращая внимания на свою бывшую невесту, встал между двумя женщинами.

Как они и предполагали, Петра тотчас же на него набросилась:

— Почему это он расхаживает здесь на свободе? Я думала, его уже казнили!

— Ты хочешь сказать: надеялась, что меня уже казнили! — Он почтительно кивнул в сторону Амброуза. — Прошу простить меня, уважаемые Канцлеры, за то, что вмешиваюсь, не дождавшись приглашения. Хочу также извиниться за манеры Петры, если в ее случае вообще можно говорить о каких-либо манерах… — Он бросил быстрый взгляд в ее сторону. Еще немного колкостей — и она непременно сорвется, наговорив много лишнего. — Надеюсь, я не прервал вас на чем-то важном…

Джослин улыбнулась:

— Совсем нет. Я полагаю, мы как раз подошли к тому, чтобы признать арест, наложенный на ваше имущество, не имеющим юридических оснований. В связи с этим все деньги после предусмотренных законом отчислений должны будут перейти вашему наследнику.

— Хорошо. Для меня большое облегчение услышать это. Я бы совсем не хотел, чтобы женщина, которая хитростью подвела меня под статью об убийстве, после моей смерти завладела моим имуществом. Надеюсь, тратя мои деньги, ты будешь с благодарностью вспоминать обо мне, Джослин!

В ожидании взрыва он затаил дыхание. Ждать пришлось недолго. Петра от ярости завизжала и, обнажив клыки, бросилась на Рафферти:

— Мне просто надо было убить тебя самой, ублюдок! И это еще не поздно сделать!

Потребовались совместные усилия Амброуза и Джослин, чтобы оттащить от него разъяренную вампиршу. Как бы Рафферти к ней ни относился, он все же не желал становиться ее убийцей.

Как только Петру усмирили, Амброуз вызвал охрану:

— Вам будут предъявлены обвинения как в убийстве человека, так и в покушении на мистера ОʼДея. Начиная с этого момента все ваши банковские активы считаются замороженными, до тех пор пока не будут покрыты все судебные издержки по данному делу, а также не будет взыскана назначенная судом компенсация за те неудобства, которые мистер ОʼДей претерпел от ваших действий.

Петра все еще посылала им проклятия, когда охранники силой выводили ее из приемной. Казалось, это будет длиться вечно. Наконец Амброуз обратил свое внимание на Джослин и Рафферти:

— Вы оба играли сегодня в очень опасную игру. Если б она умела держать язык за зубами, вы сейчас были бы на обратном пути в камеру, где приговор немедленно привели бы в исполнение.

— Это был шанс, и мы должны были попробовать!

Джослин выглядела необычно бледной. Было очевидно, что напряжение последних нескольких дней сказалось на ней самым серьезным образом.

— К концу недели я жду вас с заявлением об отставке, Канцлер Слоун!

Рафферти огрызнулся:

— Но она…

— Ни слова больше! — Амброуз одним быстрым взглядом окинул их обоих. — Канцлеры должны оставаться нейтральными. Вы оба знаете это не хуже меня. Оглядываясь назад, я понимаю теперь истинную причину, почему она оставила свой пост Арбитра. Это все из-за ее чувств к тебе. А то, как ты бросился ее защищать, лишь подтверждает это предположение. Мое последнее поручение вам как Канцлеру, Слоун, будет подготовить необходимые бумаги для реабилитации мистера ОʼДея после следственной ошибки, которая по отношению к нему была допущена. Я бы и сам сделал это, но мне придется заняться составлением обвинений против его бывшей невесты.

Рафферти попробовал было отыскать в себе хоть сколько-нибудь жалости по отношению к Петре, но не смог.

— Если вам нужны мои показания…

— Я дам вам знать, когда у меня будет время для всестороннего рассмотрения этого дела.

Джослин взяла Рафферти за руку и обратилась к своему начальнику:

— Благодарю вас за помощь, Канцлер. Должна заявить для протокола, что, хотя Петра, как это ни прискорбно, виновна во множестве ужасных вещей, она все же имела некоторые основания быть недовольной моими отношениями с Рафферти.

— Я приму это к сведению. — Амброуз собрал со стола все документы по делу. — Теперь я должен идти. У вас двоих, как я понимаю, есть свои планы.

— Так и есть, сэр. — На прощание Рафферти уважительно протянул руку чиновнику, который был заметно старше его. — Не возражаете, если мы пришлем вам официальное приглашение на нашу свадьбу?

Пожимая протянутую ему руку, Амброуз улыбнулся, пожалуй впервые за все это время:

— Непременно пришлите!

Когда старший Канцлер вышел, Рафферти, видя, как, поджав губы и хитро прищурясь, смотрит на него Джослин, сразу сообразил, что они еще не обсуждали этот вопрос и, пожалуй, он взял на себя слишком много, публично заявив об их намерении связать себя узами брака.

— Так вот относительно свадьбы… — начала она.

— Мне следовало бы обсудить это сначала с тобой…

— Да, следовало бы! Но если ты все же хочешь знать мое мнение — я согласна! Вместе с тем есть одна вещь, которую тебе не мешало бы обо мне знать.

По веселым искоркам в ее глазах он понял, что все будет хорошо.

— И что же это?

Она ухватила его за ворот куртки и притянула к себе:

— Мне не нравится, когда между помолвкой и свадьбой проходит слишком много времени!

Долгий поцелуй последовал сразу за ее словами.

Перевод Д. Голубева

Лилит Сэйнткроу

Возвращение домой

Таких неприятностей не всегда удается избежать даже магу, выращенному демоном.

Одной рукой Лиана Спокарелли вцепилась в ручку двери, а другой — в ножны катаны.

— Какого черта тебе здесь нужно?

У порога стоял нихтврен — высокий и обманчиво хрупкий мужчина, с копной грязных белокурых волос и лицом киношного ангела. Руки он небрежно сунул в карманы льняных брюк. Аура нежданного гостя представляла собой густой и восхитительно-грешный дымок бесцветной энергии сверхъестественного существа, но без приятных пряных ноток, которые с детства врезались ей в память.

— Рад снова тебя видеть, cherie[6], — тихим голосом приветствовал ее Тьенс. Его безупречно белый костюм, как всегда, был изрядно помят. — Можно войти?

— Нет, нельзя. — Лиана отпустила ручку двери. — Сходи лучше присосись к каким-нибудь девственницам или еще к кому, а меня оставь в покое.

Позади него ночь дышала ароматным дождем и холодным металлом с примесью радиоактивной влажности, характерной для Священного Города.

Дом… А она вон куда забралась, так далеко от любого дома, который могла бы назвать своим. Над головой, будто светляки, плясали огоньки воздухолетов.

— La Belle Morte, ta mere[7] говорила, что мне не стоит к тебе приходить.

Что ж, неудивительно! Коль скоро она сама не может оставить меня в покое, тебе советует не видеться со мной.

У Лианы зарделись щеки, под воздействием распространявшейся от него энергии покалывало татуировку — тройное кольцо. Нихтврены — мастера ночной охоты, которые стоят на вершине сверхъестественной пищевой цепочки, конечно, если не считать демонов. Демоны — всегда исключение.

Лиана расслабила руку, и та свободно повисла рядом с мечом.

— Как там Джаф? — Смешно спрашивать о благополучии падшего демона.

— Mʼsieu в порядке. Он тоже не советовал мне приходить. Сказал, что в лучшем случае ты едва ли мне обрадуешься. — Улыбка изогнула тонкие губы Тьенса.

Глаза у него что две газопламенные голубые дыры, сверкающие в ночи. Единственная лампочка у входа была совсем тусклой: яркий свет раздражает глаза и мешает хорошо видеть в темноте. К тому же Лиана приехала сюда не для того, чтобы заниматься освещением.

— В данном случае я бы не стала употреблять оборот «едва ли», Тьенс. Скорее подойдет «вовсе нет». Повторяю: какого черта тебе здесь нужно?

— Мне нужна твоя помощь, petite sorciere[8]. — Улыбка исчезла так же быстро, как появилась, и перед ней снова знакомый Тьенс из детских воспоминаний. С первого взгляда такой доступный и нестареющий, объект тягостной и пылкой любви школьницы и причина разбитого сердца, с которым она с тех пор никому не позволяла так обращаться. — Мне нужно кое-кого убить.

Она вся похолодела.

— Я не наемный убийца, Тьенс. Лучше обратись к Данте, она наверняка тебе поможет. Спокойной ночи.

Она сделала шаг назад, закрывая дверь, и нисколько не удивилась, когда Тьенс поднял изящную руку. Словно наткнувшись на кирпичную стену, тяжелая железная дверь тут же застопорилась.

— Ей нельзя вмешиваться, и Mʼsieu тоже. Мне нужна твоя помощь, Лиана.

— Уходи. — Она сделала два шага назад и поняла, что допустила ошибку, но он уже был в коридоре. — Я тебя не приглашала.

— Разве ты когда-нибудь закрывала у меня перед носом дверь и оставляла мерзнуть на холодном пороге?

Если он хотел обратить это в шутку, должен был бы понимать, что не преуспеет. Все вокруг замерло, и Лиана осознавала, что любой другой псион на ее месте ужасно занервничал бы, окажись в его прихожей нихтврен.

— Я думала, что вы, маньяки-кровопийцы, не можете шагнуть через порог без приглашения, — заявила она настолько ледяным тоном, насколько позволяло бешено стучащее сердце. Развернулась на босых пятках и направилась в кухню.

У нее аж пальцы зудели, так хотелось сжать рукоять меча, но под кухонным столом был спрятан плазменный пистолет, который в этом случае будет более эффективен. Лиана инстинктивно и по привычке сразу хваталась за меч. Что неудивительно, ведь она выросла в доме, где катана считалась аналогией поединка, чести и наказания. Обычно Данте так обходилась с возникавшей у нее на пути проблемой: рассекала ее надвое.

И вроде бы это правильно, считала Лиана.

— Лиана, — еще раз попытал счастья Тьенс. — Мне… так жаль. Я не хотел причинить тебе боль.

Но все-таки причинил.

Жестоко и вместе с тем ужасно нечестно. Он просто легко и доброжелательно отверг ее из-за того, что она была очень юна и к тому же человек. Всего лишь человек, пусть и обученный сражаться маг.

Боже, как мне хотелось быть кем-то другим! Хоть секс-ведьмой, все лучше.

— Закрой-ка за собой дверь, Тьенс. И будь добр оказаться по другую сторону от нее.

— Я попросил у тебя помощи, petite. Я в отчаянии. — Он даже говорил так, словно это правда. Обычно такой мелодичный голос срывался. — Если хочешь, я готов тебя умолять.

Лиана закрыла глаза, протянула правую руку и коснулась стены, которая загудела у нее под пальцами. Защиты дома работали без сбоев, как будто через них только что не прошел нихтврен. Конечно, он знал ее работу, и, если честно, его вовсе не хотелось оставлять за дверью, ведь так?

— Тебе нужна не я. — В горле у Лианы пересохло, и слова карканьем рвались наружу. — Ты ищешь убийцу.

Прежде чем заговорить, он вздохнул — смех, да и только, ведь нихтврены не дышат! Они нарочно так делают, когда стремятся втянуть во что-то нужного человека. Лиана покачала головой.

Зажатый в левой руке меч издавал сквозь ножны слабое гудение: высокий и тонкий звук — ответ металла на ее страдания.

Это твоя честь, Лиана. Никогда ее не роняй!

— Не утруждайся, незачем опять мне лгать, Тьенс. — Ей даже самой показалось, что слова прозвучали как-то странно. — Просто закрой чертову дверь. Пойду приготовлю чай. — Она осторожно шагнула. Похоже, конечности отлично ей повинуются. — Когда будешь готов, приходи на кухню. Расскажешь, кого нужно убить.

— Завтра в полночь она прибудет на личном транспорте. Николай вмешиваться не может, ведь я не его вассал. — Тьенс смотрел в голубую чашку с чаем каркаде: напиток был красным, как бледная кровь, терпким и вяжущим, а потому нихтврен мог выпить его и не мучиться жестокими спазмами желудка. Но все же он не пил, а просто вдыхал аромат и смотрел на Лиану невозможно голубыми глазами.

— Ну а Джаф? Разве он не может заставить ее отвалить?

— У него… много других забот.

Вечная история. Полным-полно таких забот, что нам, жалким смертным, даже не снились. Он занят тем, как бы не дать Данте разгрызть клеть или собственные запястья, удержать Священный Город от Десятины, совладать с требованиями Гегемонии. Дела, дела, дела…

— Помощь тебе в его график не вписывается?

— Я не просил, Лиана. У Mʼsieu нынче довольно проблем. — Он нахмурился, для пущего эффекта задействовав каждую черту лица.

— Так зачем тебе убивать эту Амелию? — Лиана постучала по столу обкусанными ногтями.

Здесь слишком холодно. Окончив учебу, она сразу же сбежала на юг и никогда не оглядывалась на прошлое.

Правильно. Никогда не оглядывалась назад. Поэтому я сейчас здесь.

Он устремил на нее взгляд отчаянно голубых глаз, в которых мелькнула тень, но она даже не удосужилась ее назвать.

— Она — мой создатель и явится, чтобы меня подчинить. Или причинить неприятности Mʼsieu. Так или иначе, с ней нужно покончить. К кому мне еще обратиться, если не к тебе?

Несправедливо. Ужасно несправедливо. Лиана сжала пальцы, к горлу подступил комок.

— Она — твой создатель, значит, ты не можешь ее атаковать. Каким же образом я смогу…

— Я могу ее отвлечь, сопротивляясь приказам. Я стар, я тоже Мастер, petite. Я буду ее отвлекать, а ты обезглавишь и освободишь меня. Легко, правда?

— Ничто никогда не бывает легким, — пробормотала Лиана.

Я говорю совсем как Данте. Впрочем, так и должно быть, ведь она меня вырастила.

— Как, черт возьми, могу я убить нихтврена? Я — смертная, Тьенс! Ты до хрипоты не уставал мне напоминать об этом.

— Просто отдели ее голову от тела. Не так и сложно. — Он задумался, словно собираясь что-то добавить.

Лиана вздохнула и откинула голову назад, чтобы ослабить сковавшее шею напряжение. Потом сказала:

— Ты хочешь, чтобы я с риском для жизни обезглавила твоего Мастера. Зачем мне это?

— Я могу довериться только тебе. — Он не смотрел на нее широко распахнутыми влажными и невинными глазами, но то, как он опустил взгляд в кружку, было еще хуже. Лиана вот-вот ожидала услышать всплеск. — Если бы на то была твоя воля, ты бы стерла мое сердце в порошок, и я не виню тебя за это. Но предательство… Нет! Это не в твоем характере.

На твоем месте я бы не была так в этом уверена…

— Сейчас уходи, Тьенс. Возвращайся завтра на закате, и я дам тебе ответ.

— Не сейчас?

— Однажды ты велел мне подождать. Теперь подождешь ты. — Она смотрела на свою солнечно-желтую кружку, которая стояла на поцарапанной и щербатой столешнице. — Хочу задать тебе один вопрос. Как ты меня нашел?

— Если я должен ждать ответа, то и тебе придется. — Тьенс поднялся с табурета и молча стоял на потертом линолеуме.

Лиана жила в настоящей развалюхе и вдруг ужасно устыдилась этого. Зато дыра стоила совсем недорого, и она понадеялась, что возвращение домой, к истокам, пройдет незамеченным.

Похоже на то, что я просчиталась, да?

— Отлично. Не забудь закрыть за собой дверь.

Лиана прислушивалась к звукам в коридоре. Специально для нее он шагал нарочито громко. С закрытыми глазами она отчетливо видела его ауру — строгое, восхитительное свечение ночного хищника с привкусом зла. Эти существа словно машины, созданные для обольщения и могущества. Кровопийцы! На миг в ушах загудело: тело инстинктивно отвечало на близость враждебного, опасного существа. Так, почуяв волка, дрожит овечка.

Входная дверь отворилась и закрылась. Когда аура нихтврена рассекла одним нежным ударом защиту вокруг дома, она срезонировала — тщательно налаженная, но не настолько сильная, чтобы, подобно неоновой вывеске, громогласно заявлять: «Я здесь, приходите, поглядите!» И вот он исчез, растворился под покровом окутавшей Священный Город ночи. После того как Тьенс исполнил трюк для отвода глаз, которым славятся нихтврены, в воздухе повисло лишь слабое мерцание.

Лиана раскрыла глаза и опустила взгляд. Левой рукой она обхватила ножны с катаной, а правую так сильно сжала в кулак, что обкусанные ногти впились в ладонь. В электрическом свете вспыхнул перстень в виде трех переплетенных колец серебристого металла с темным самоцветом, из глубины которого пробивался единственный тонкий зеленый луч, который померк, когда Лиана медленно и глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы избавиться от напряжения. Как учила Данни.

Это твой лучший друг, говорила приемная мать своим удивительным благозвучным голосом. Используй дыхание, ибо оно полностью подчиняется тебе. В отличие от всего прочего — сердца, сновидений или пряных ноток в ауре, которые делают тебя магом, а не шаманом или некромантом. В отличие от случайного генетического сбоя, благодаря которому ты превращаешься в объект ненависти нормалов и постоянных стычек с полицией Гегемонии.

Лиана взяла правой рукой горячую голубую кружку и, обжигая пальцы, поднесла ее к губам, на миг прижалась к краю, там, где могли бы оказаться его губы, если бы он соизволил сделать хотя бы глоток.

Можно бросить кружку на пол. Швырнуть в окно. Только потом придется убирать.

Она соскользнула с табурета, подошла к раковине и выплеснула содержимое. Размокший чайный пакетик сгустком крови плюхнулся в мойку. Лиана разжала пальцы и выпустила кружку, тут же пожалев, что не бросила ее и не разбила.

Потом сняла трубку громоздкого старомодного видеотелефона, висящего на стене. Набрала номер, который пылающими цифрами горел у нее в памяти. Вот бы он ответил…

Послышались два гудка, щелчок и тишина. То ли он слушал молча, то ли автоответчик включился. Кто знает?

— Это я, — сказала она в черную трубку, глядя на видеоэкран, где горела надпись: «Видеосигнал отключен». — Я дома. Ты мне нужен.

И отключилась, прежде чем он — если, конечно, у видеофона был он — смог ответить.

Защитный экран небоскреба в центре города на Седьмой был настолько мощным, что почти стал видимым. Он клубился ленивым водоворотом черно-алмазного пламени демонической магии, взаимодействующим с потоками энергии окружающей среды. У входа имелась клавиатура коммутационной панели, слот для кредиток и сканер радужной оболочки глаза, но не успела она приложить палец с кольцом к коммутатору, как защитный экран изменился, туго натянулся, весь во внимании, и расширился на несколько футов. Покалывало плечи и кожу головы. Не успела она ввести свой персональный код, как дверь скользнула в сторону.

Лиана вошла и оказалась в лифте. Приступ клаустрофобии на миг сжал горло, но она быстро подавила его. Чесалась голова.

Ни за что не стану переодеваться или мыться перед встречей с ней!

Она не меняла одежды с тех пор, как два дня назад приехала сюда на грузовом воздухолете.

Мешковина и пепел, кому-то не нравится?

Пока скоростной лифт набирал высоту, у Лианы несколько раз заложило уши, несмотря на то что он был герметичный. Снаружи небоскреб выглядел таким изящным и тонким, что совсем забывалось, насколько внушительным было здание на самом деле и что говорила эта конструкция.

Священный Город входил в число тех немногих городов, которых не коснулась первая Десятина, когда отверзлись Врата Ада и оттуда выплеснулось безумие. В ту же ночь и в течение последующей недели умерла двадцатая часть населения Гегемонии: исчадия ада охотились в свое удовольствие или просто толкали нормалов к самоубийству, сводили с ума. Одни маги умирали, пытаясь загнать их обратно, другие гибли, пытаясь защитить войско Гегемонии или же просто оказавшись не в том месте и не в то время. С Союзом Пучкина дела обстояли того хуже: там хаос раздулся до глобальных масштабов, но вдруг иссяк по непонятным причинам. Целых семь лет все было благополучно… Пока Врата Ада не отверзлись во второй раз.

Лиане тогда было девятнадцать лет, и она помнила, как к ее матери пришли посланцы Гегемонии.

Город от Десятины не пострадал. Почему?

И Данте ответила: вам лучше знать, высокомерные вы болваны! Заходите и спросите его о том, зачем пришли.

Лифт звякнул и остановился, снова звякнул, и двери раскрылись. Ее поглотил знакомый холл — белый пол, белые стены, сдержанная гравюра Берскарди над белым эмалированным столиком в стиле неодекора. Голова чесалась, спутанные длинные черные волосы торчали в разные стороны, к тому же Лиана не сомневалась, что одежда на ней не первой свежести. Сойдет разве что походная рубаха из антибактериального микроволокна да джинсы с заплатами из кожи. Тихонько поскрипывала нескользящая подошва ботинок, им вторило слабое эхо. В конце холла открылась дверь.

Из нее лился серо-дождливый зимний свет и отблесками ложился на деревянный пол. В огромном и похожем на пещеру зале для спарринга одна стена была зеркальной, другая — из окрашенного пуленепробиваемого стекла. Вдоль зеркальной стены тянулся балетный станок, отполированный руками танцоров и воском. Спиной к двери там стояла стройная женщина в свободном одеянии из черного шелка, с длинными волнистыми темными волосами. В глаза бросался золотистый тон кожи ее рук.

Данте Валентайн повернулась и посмотрела на свою приемную дочь. Все та же проницательная, ранящая и умная осмотрительность в темных, подернутых влагой глазах. Знакомые высокие скулы и свежие соблазнительные уста, изогнувшиеся в суровой полуулыбке. То же ловкое изящество плеч. Левая рука сжимает что-то длинное и изогнутое. Изумруд на щеке Данте приветливо полыхнул зеленым лучом поверх татуировки — крылатым кадуцеем, скользящим под кожей. Предательски ответила татуировка Лианы — чернильный шип с вживленным в плоть бриллиантовым подножием. Перстень сжался, и в глубине самоцвета закружил зеленый водоворот. Потом он успокоился и стал безжизненно-темным.

Они разглядывали друг друга, и Лиана почувствовала себя бесформенной и раздутой, словно капля химически активной краски в невесомости.

Ты — вылитая мать, всякий раз повторяла Данте. Она была очень хороша.

Каждый раз Лиану передергивало. Уж очень мерзко быть копией мертвой женщины с аккуратной улыбочкой и темными волосами, которую она не могла вспомнить даже по голоснимкам. Ей хотелось быть такой же прекрасной, как приемная мать, — самая известная некромантка в мире. Та, которая вырастила Лиану, чей демон играл с ней в долгие часы смутного детства.

Как всегда, у Лианы первой сдали нервы.

— Возвращение блудной дочери, — бросила она с вызовом и внутренне отшатнулась, когда плечи Данте дрогнули, будто она сжалась под ударом.

— Я не ждала тебя. Даже не знала, что ты в городе.

— Ночной вор.

Спроси, что я здесь делаю. Рассердись, черт возьми! Скажи хоть что-нибудь!

— Ты… — Данте умолкла. Что с тобой? У тебя все хорошо? Она никогда так не спросит. — Ты надолго приехала? Я…

— Пробуду здесь совсем немного. — Теперь, когда меня разыскал Тьенс. — Просто зашла поздороваться. И повидаться с Джафом.

Опять то же едва уловимое движение, будто слова ранили ее плоть мечом.

— И только? — За этими двумя словами теснилось множество других вопросов: Ты простила меня? Если нет, то как долго будешь меня ненавидеть?

Это были вопросы без ответов.

— Не совсем. Полагаю, он в офисе? Я же знаю, он там. Координирует защиту и пытается удержать этот город на плаву. Может, еще занимается организацией лагерей беженцев.

— Да. — Данте чуть склонила изящную голову, а когда сделала один-единственный шаг вперед, шелк зашелестел.

Брюки свободного покроя и рубашка со стоячим воротником в китайском стиле, местами укрепленная вставками, а не джинсы и походная рубаха, которые надела бы она сама, намереваясь выйти из небоскреба.

— Я беспокоилась о тебе, Лиа.

В неподвижном сером воздухе поползли новые невысказанные слова: Я должна тебя защищать. Я обещала твоей матери.

Посреди скандала Лиана, в которой бушевала юность, швырнула ей ответ: Мне нет дела до того, что ты ей обещала! Я — не она!

— Ко мне приходил Тьенс, — сказала она. И услышала, как ее голос дрогнул, и ненавидела себя за это. — Не говори Джафу, но для него я покопаюсь в грязном белье. Яблоко от яблони недалеко падает, верно?

Данте вздохнула:

— Если ты хотела поспарринговаться, пришла бы немного позже. Ты же знаешь, до полудня я не готова убивать.

У Лианы сжалось сердце.

— Прости, что разочаровала.

— Sekhmet saʼes. — На сей раз брани недоставало обычной резкости. — Что мне делать, Лиа? Чего ты хочешь? Крови?

Как будто ты можешь ради меня истечь кровью. В тот же миг, как ты порежешься, появится Джаф, и мне в довершение всего придется иметь дело с написанным на его лице разочарованием. Сохрани меня Исида!

— Я просто зашла поздороваться. Имею на это право?

— Ведь ты сама сбежала. — Некромантка неожиданно сделала поспешное движение, слишком быстрое и непохожее на дрожь. — Могу ли я предложить сходить пообедать? Тот ресторанчик с отменной лапшой на улице Жердей все еще работает. Или можем просто прогуляться. Даже…

— Даже поспарринговаться? Ты просто хочешь подольше задержать меня здесь, верно? — Чтобы послушать, как я хнычу. Я пообещала себе, что этому не бывать. — Сейчас я гораздо лучше, чем раньше.

— Я слышала об этом. — Плечи Данте расслабились. — Зачем ты на самом деле пришла, Лиа?

Хотела бы я знать.

— Просто хотела поздороваться, мама. — Умышленно выделенное слово — и Данте превратилась в изваяние из жидкого золота. Каждый дюйм ее тела напрягся и пришел в боеготовность: уступать она не намерена. Только глаза… Притаившаяся в них боль — утешение и отрава. — Я, пожалуй, пойду. Передай привет Джафу.

— Возвращайся скорее, — прошептала Данте. Ее аура, сотканная из коронных ярких вспышек магии некроманта, окруженных черным алмазным огнем демона, потемнела и стала мягче от боли. — Пожалуйста, Лиа…

— Быть может. Когда рак на горе свистнет. — И Лиана пошла прочь. Ну вот. Миссия выполнена. Теперь можно идти.

Но, как всегда, последнее слово осталось за Данте.

— Я тебя люблю. — Нежные слова были шершавыми от смертного гнева и настолько хриплыми, что артачились и просто не желали лететь по воздуху. — И всегда буду любить.

Лиана прошла через холл и села в лифт, только после этого стала рыться в карманах свободной рукой.

Что ж, все прошло неплохо. Я повидалась с ней. Теперь я вольна снова исчезнуть. Через час можно будет добраться на чем-нибудь до Анджелес-Тиюан и быть там к вечеру.

Но горячие слезы, ручьями текущие по щекам, говорили совсем о другом.

Пришлось снять дешевую комнату в гостинице на окраине Танка. Когда Лиана, дочиста отмывшись и наконец-то перестав чесаться, мокрая, вышла из душа, даже не очень удивилась, обнаружив его в своем номере. Он сидел на кровати, положив руки на колени. Опустилась ночь и давила на занавешенное окно рябью выстрелов и криков из-за угла. Несмотря на то что удалось изобрести лекарство от самого страшного наркотика этого столетия, люди все равно пристрастились к «Хлормену-13» и стреляли друг в друга и в невинных прохожих, попавших под горячую руку. Пагубное влияние старого города, подпитываемое наркоманией, проникало во внешний мир, хотя уже не так быстро, как двадцать лет назад.

В тусклом желтом свете прикроватного светильника глаза Тьенса ярко горели.

— Прелестно!

Да пошел ты! Лиана бросила полотенце на кучу грязной одежды, взяла чистую рубашку и натянула на себя. Комната почти не отапливалась, и она дрожала от холода. Подергивались длинные тонкие шрамы на ягодицах и на боку; Тьенс порывисто вздохнул. Ну надо же. Я его удивила.

— Что это?

Лиана вздохнула, застегнула рубашку, натянула трусики и джинсы. Кожаные заплатки потемнели от химчистки. Она плюхнулась на расшатанный стул и натянула носки, зашнуровала ботинки и завязала двойным узлом.

— Совсем как демон.

Который очень рисковал.

Больше, чем ты можешь себе представить.

Стена между адом и миром так истончилась, что обученному демоном магу ничего не стоило ее разрушить. Но проблема в том, что она едва ли сможет контролировать то, что выберется оттуда. Для истончения стены она использовала имя демона, которого побаивался новый Князь Тьмы… или желал покарать.

— Mʼsieu… — начал Тьенс.

— Не смей даже заикаться Джафу. Если хочешь, чтобы я тебе помогла, не смей сплетничать обо мне. У него достаточно забот, и вообще это не его дело. Ясно?

— Я не могу… — Горло нихтврена дернулось, когда он судорожно сглотнул, и в груди Лианы зажегся злобный лучик удовлетворения.

— Если ты смог сохранить в секрете то, что чуть было не случилось между нами, то и о кусочке содранной кожи помолчишь. — Она причесала черные волосы пальцами и быстрыми движениями начала заплетать косу. — А теперь займемся делом. Каков из себя твой нихтврен? Не хотелось бы по ошибке убить кого-то другого.

— Это особь женского пола. Брюнетка. Очень молода. — Когда Лиана завязала косу, он нервно дернулся. — Я буду ее встречать, и ее рабы…

— Сколько их?

Проклятие, раньше ты даже не упоминал о рабах!

— Не знаю. Мне известно только, что она приезжает, а потом… Да поможет мне бог!

Час от часу не легче!

— Ничего больше не хочешь мне сказать, Тьенс?

Будь сейчас на моем месте мать, она задала бы тебе жару. Но я — это я, причем я даже не знаю, зачем делаю это.

Сердце в груди превратилось в раскаленный шар. Ложь! Я знаю зачем. Потому что, когда я покончу с этим, мы будем квиты и я смогу уехать.

Он медленно встал, и Лиана потупилась. Левая рука метнулась к катане, которая стояла прислоненная к столику с тонкими ножками, — его и мебелью-то можно было назвать с большой натяжкой. Подтянула меч поближе.

В сгустившемся воздухе повисло напряжение. Тьенс остановился всего в двух футах от нее.

Это твоя честь, Лиа. Никогда ее не роняй! Голос Данте звучал у нее в ушах с тех самых пор, когда десятилетняя Лиана впервые взяла в руки меч. Тогда она поняла, что она — всего лишь человек.

— Я мог бы сказать, что сожалею и что мне очень хотелось бы, чтобы я тогда поступил иначе. Но ты все равно не поверишь. И мне нужна твоя помощь. — Тихо зашуршала ткань, и Тьенс склонился вперед, обдав теплом ее щеку. Должно быть, он поел, кровь или секс запускают метаболизм и питают сверхъестественные мускулы. — Я совершаю грех уже тем, что прошу об этом. Скажи, если бы я снова попросил, если бы умолял и говорил, что ты была права, ты обнажила бы для меня свое горло?

Губы Тьенса почти касались ее щеки, дыхание казалось теплой влагой, приправленной ароматом ночи и, как ни странно, мяты. Наверное, он почистил клыки. От этой мысли у нее вырвался истерический смешок, тело окоченело при воспоминании о нежных поцелуях и страстном шепоте, прикосновении его пальцев к юной и смертной плоти. Она поперхнулась воздухом и судорожно выдохнула, правая рука непроизвольно потянулась к рукояти катаны.

Тьенс поспешил удалиться, на миг пропал из виду и снова возник на противоположном конце комнаты. Мерцали два дюйма стали, горели голубым огнем тонкие, как паутина, руны, отблески плясали по дешевым обоям, и комната стала напоминать подводный мир.

— И тут она взялась за кинжал, чтобы прогнать возлюбленного. — Тьенс издал странный звук, вероятно символизирующий смех. От его голоса стены вдруг застонали. Этот звук Лиана помнила с детства — так физический мир отвечал на гнев сверхъестественного существа.

— Ты мне не возлюбленный, Тьенс. Что очень ясно дал мне понять… — меч со щелчком вернулся в ножны; Лиана даже вспотела от происходящего, — пять лет назад.

Пять лет, два месяца и четырнадцать дней. Часы тоже сосчитать? Но я уже не та. Жизнь на юге стоит дешевле бутыли соймалт-40 и такое делает с человеком…

— Значит ли это, что ты отказываешься помочь мне расправиться с врагом? — Он сунул руки в карманы, словно малолетний преступник на голоидном шоу.

Сохрани меня Исида! Лиана пожала плечами:

— Я здесь и уже приобрела оружие. Грешно им не воспользоваться.

Частные транспортные пирсы расходились лучами и обслуживали запад Священного Города. Этот был похож на протянувшийся в бесконечность длинный лоснящийся черный железный язык. Лиана притаилась с краю, в тени, и очень жалела, что придется обойтись без плазменного оружия. Если бы у нее был шанс перегнать взрывную волну, когда плазменное поле войдет во взаимодействие с реактивным покрытием днища воздухолета, она могла бы просто взорвать эту сучку Амелию и бежать до тех пор, пока Священный Город за ее спиной не превратится в грязное пятно на горизонте.

Если бы желания были лапшой, никто не страдал бы от голода.

Тьенс стоял в конце пирса, и оранжевый свет городских огней высвечивал его бледные волосы и вечно мятый костюм. Левой рукой Лиана коснулась приклада плазменного ружья, потом снова сжала девятимиллиметровый смит-вессон. Экспансивные бронебойные боеприпасы. Хорошо бы побыстрее пустить нихтврену кровь. Если, конечно, удастся в нее попасть. Она не была таким снайпером, как Данте, не обладала ее изяществом и немыслимой скоростью берсерка. Видеть приемную мать в бою было все равно что смотреть на пожирающий пары бензина огонь. Рефлексам человека до такого далеко, а нихтврены опасны.

Сколько при ней будет рабов? В животе у Лианы вскипела мерзкая кислота. Что-то мне это очень не нравится. Тогда зачем я в это ввязалась? Потому что должна (самая древняя мотивация в мире!). Что я пытаюсь доказать? Только то, что могу это сделать.

Из скользящих над головой в зоне ожидания летательных аппаратов отделился блестящий серебристый воздухолет и изящно пошел на посадку. Гудели гироскопы, невязким реактивным покрытием нарастало днище. От воя антиграва у Лианы застучали зубы, звук пробрался в череп, где и осел.

Интересно, получил ли он сообщение? Вообще, в городе ли он? Появится ли здесь? Он говорил, что всегда сможет меня найти.

Сердце явно вознамерилось усугубить и без того нелегкое положение и теперь билось в горле и наполнило рот привкусом кислой меди. Кажется, пришло время это проверить.

Защита воздухолета была одновременно боевой и магической. Он снижался над пирсом, задрав нос, и Тьенс, ссутулившись, сделал шаг назад. Лиана не стала сканировать воздухолет — находящиеся в нем пассажиры наверняка смогут почувствовать прикованное к ним внимание, а это не к добру.

Когда прекратилась работа систем, антиграв взвыл и начал стихать, затем раскрылся люк главного пассажирского отсека. Лиана снова коснулась пальцами приклада плазменного ружья. Если она подорвет… Тьенс тоже там!

Какое мне до него дело?

Спокойно и медленно она достала винтовку. Бликов от ствола никто не увидит — слишком глубоко во тьме тонет этот помост. Четыре пути к отступлению, один из них — прямо вниз и на другой тонкий навесной решетчатый настил.

Нехорошо!

Она наблюдала за Тьенсом. Когда внизу затененного люка вспыхнули два маленьких огонька, его плечи поникли под гнетом невидимой силы. Что за чертовщина?

Разве это нихтврен? А если так, то это шутка, причем из числа скверных. Так бессмертные существа насмехаются над людьми просто потому, что могут себе это позволить, совершенно не думая об ужасных последствиях.

Маленькая девочка была одета в детское платьице в голубую полоску и блестящие красные лакированные туфельки. Волосы падали на плечи аккуратными локонами, случайные отблески света плясали на жестоком маленьком личике и мерцали, подобно отсветам на блюдце с молоком. Носик у нее был небольшой и острый, щечки — пухлые, глаза — черные как уголь и подернуты вековой пылью. Аура девочки один раз крутанулась против часовой стрелки и съела густое темное пятно, которым в ландшафте энергий был Тьенс, полностью его поглотила.

Черт бы тебя побрал, Тьенс! Ты не удосужился мне сказать, что ей всего девять лет!

Во рту стало сухо, как в пустом стакане. Когда белокурый нихтврен опустился на колени, Лиана вздохнула. Даже такое старое и могущественное существо, как Тьенс, не могло противиться силе, заключенной в тело маленькой девочки.

Упаси меня Исида! Должно быть, она очень древняя. Как минимум Мастер и, наверное, сильна, как Главный. Хотя этого Главного ей довелось повидать лишь однажды. Тоже очень страшный тип.

Рука напряглась, курок сбавил ход, затвор щелкнул. До Лианы донеслись голоса: разговор шел на каком-то архаичном языке, может старофранцузском — сладкозвучном и акцентированном. Тьенс задыхался и резко выговаривал незнакомые Лиане слова, малышка-нихтврен говорила приятным звонким голоском, в котором кружил засасывающий водоворот сладостного тлена.

Маленькая девочка пошла вперед. В свете посадочных огней красные лакированные туфельки сверкали, как шлифованные рубины. Тьенс съежился, и ночь пронзил мученический вопль. Словно что-то докрасна раскаленное пронзило ему живот. Он согнулся в три погибели, защищая терзаемую плоть.

Пусть страдает! Богу ведомо, что по его милости я вдоволь намучилась.

И все же она ввязалась в это.

Это твоя честь, Лиа. Не роняй ее!

Но дело в том, что земля продолжала двигаться. Лиана нажала на спусковой крючок.

Пуля попала в цель и снесла малышке полчерепа. Она повалилась назад, а Лиана уже бросилась вперед — схватилась за защитное ограждение рукой и перемахнула через него. Миг парила в невесомости, потом ботинки глухо застучали по пирсу.

Вперед, вперед, вперед!

Мир взорвался и опрокинулся. Заскрежетал металл, разрываемый под ударами Силы, терзающей его острыми как бритва зубастыми всплесками. Когда на нее обрушилось что-то непонятное и по левому боку полоснула мучительная волна боли, Лиана полетела кубарем, а пирс начал оседать, словно плавящийся сахар, и она тяжело и неудачно приземлилась; ружье вылетело из рук.

Наконец прекратилось бесконечно долгое вращение, и Лиана по инерции полетела на холодное железо пирса. Руки и ноги у нее странно вывернулись, в глазах стало влажно и липко. На ночном небе дрожали светящиеся огоньки — это ожидали посадки грузовые и пассажирские воздухолеты. Потом над ней что-то склонилось — и все исчезло. Левая рука не действовала и была словно свинцовая чушка, правая еще работала и сжимала кожаную рукоять. Взвился меч, и каждый мускул в теле Лианы завопил. Воздух прочертила серебристая дуга быстро летящего металла, и катана со звоном вонзающегося в твердое дерево топора сбоку обрушилась на тощую шейку девочки-нихтврена.

Сохрани меня Исида! Сейчас будет очень больно.

Боль покраснела и брызнула на нее вместе с невозможно красной кровью — потоком воняющей медью смерти.

Малютка-нихтврен закричала на родном языке явно что-то недоброе, из тоненьких детских пальчиков выросли когти, полплатья вымокло в ярко-красной крови из страшной раны в черепе, которая стремительно зарастала. К ее визгу примешивались другие звуки: целый поток грохота и воплей, автоматные очереди, стоны — и вот уши полоснул нарастающий смертный крик.

Наконец случилось. Так, как бывало всегда.

Время остановилось.

Влажно поблескивала скользкая окровавленная рука Лианы, под слоем жидкости померкло сияние кольца. В глубинах самоцвета вспыхнул тонкий зеленый луч, отверзся, словно люк воздухолета, брызнул искрой, которая взорвалась и сделалась черной. Через расширяющееся отверстие полился изумрудный свет, посылая сквозь слой крови похожий на кровеносные сосуды узор, и ярко вспыхнул, покрыв правую руку Лианы эластичным металлическим сиянием зеленого света.

Сила влилась вином, распространилась по груди, неистово разгорелась в сломанном левом плече и поставила Лиану на ноги, словно марионетку, которую дергают за привязанные к гибким пальцам нити, отчего они гнутся так, как и не снилось обычному человеку. Зеленое пламя жидким маслом стекало по пальцам, тревожно смешивалось с голубым сиянием рун, идущим из глубин священной стали, и изливалось в маленькое тельце, все еще визжащее и сопротивляющееся плоти и Силе так, что истончался металл, и из ушей Лианы горячими струйками текла кровь.

Я знала, что будет так, подумала она и вяло запаниковала.

Воздух снова прошила автоматная очередь. Взорвались остатки головы девочки-нихтврена. На покореженном железе и растрескавшемся бетоне дымились и парились ошметки сверхъестественной плоти. Автомат захлебнулся. Лиана рванула катану на себя и откинула голову, а тело поверженного нихтврена свалилось наземь — сработал механизм самоуничтожения, запущенный метаболизмом сверхчеловека, превращающий его в прах.

Надо же, как быстро они исчезают!

Когда зеленое свечение иссякло и скрылось в глубине кольца, ноги Лианы вновь подкосились. Голову пробуравил низкий рвущийся грохот. Лиана обнаружила, что лежит на причале, покачиваясь на волнах затихающего шума, стонами и вскриками исчезающего в тишине. Воздух резанула последняя пулеметная очередь, затем взвыл антиграв, который с тем же успехом мог быть навалившейся на причал тишиной.

Лиана решила не двигаться. Она моргнула, и на нее упала еще одна тень.

— Cherie? — В поле зрения попал ангельский лик Тьенса, перекошенный от тревоги. Его волосы слиплись от крови, драный костюм был весь покрыт бурыми пятнами. У Тьенса такой вид, словно он провел несколько раундов с вегапроцессором. — Лиана?

Пошел прочь!

Губы отказывались произносить слова.

И тут — диво дивное! — произошло то, лучше чего не бывает. Рядом с Тьенсом возникла еще одна тень, и с ней встретилась взглядом пара желтых глаз, сияющих из-под копны черных прямых волос.

— Дерьмово выглядишь, chica[9], сказал Лукас Виллалобос гортанным хриплым голосом.

Но Лиана уже отключилась.

Лукас закрепил скуббер для костей, ловкие пальцы старались действовать по возможности безболезненно. Резкий горячий укол, онемение от действия анальгетика — и серебристая манжета вокруг верхней части левой руки начала краснеть. Когда этот цвет сменится на зеленый, перелом практически срастется и нужно будет несколько дней соблюдать осторожность, пока не окрепнут новые мягкие ткани. По щеке скатились две горячие слезинки, но Лиана не могла их смахнуть, потому что правой рукой стиснула ножны.

Тьенс стоял рядом. Он повесил голову и сунул руки в карманы.

— Я не знал, — повторил он, и Лиана утомленно изумилась: сколько можно твердить очевидное?

— Конечно, ты не знал. — От обезболивающего ей казалось, что язык распух, и говорить стало трудно. — Упаси меня Исида! Неужели ты решил, что я вернулась сюда ради тебя? Ты вырвал у меня сердце, швырнул его на пол и растоптал.

— Почему ты не стала стрелять? — в третий раз спросил Виллалобос — верный признак того, что он гневается.

Подергивался длинный шрам на лице, рубцы и складки на нем морщились, независимо от настроения Лукаса. Его называли Бессмертным, и даже Джаф уважал его способности.

Само собой, каждый демон станет с опаской относиться к убийце, который не может умереть.

— Обезглавить надежнее. — Лиана зажмурилась, ей ужасно хотелось отдохнуть. К тому же мне нужно было доказать, что я смогу это сделать. — Полагаю, деньги надежно спрятаны?

— Ясное дело, — пожал плечами Лукас и со щелчком снял латексные перчатки.

— Деньги? — Тьенс отшатнулся.

— Не ты один желал смерти маленькой негодяйки, — усмехнулась Лиана. — Да ладно тебе, Тьенс. Столь видный Мастер не стал бы возвращаться только ради тебя. Своими играми она нажила уйму врагов, а ты был лишь довеском. Наш клиент заплатил двойную цену за то, чтобы мы разделались с ней по дороге в Бангкок. Радуйся, что я с тебя ничего не требую.

— За деньги? — Тьенс с трудом верил своим ушам. — Разве так тебя воспитывали, petite?

Это твоя честь!

Даже сквозь дурман болеутоляющего фраза больно уколола Лиану. Она открыла глаза и посмотрела на Тьенса:

— Ты можешь идти!

Теперь я доказала себе, что могу жить без тебя. Яблочко от яблони, верно?

— Лиа…

— На твоем месте, кровосос, я воспользовался бы поступившим предложением. — Шепот Лукаса был привычно тихим. Сквозь оцепенение, охватившее Лиану из-за действия химических препаратов, от тона Лукаса по позвоночнику пробежала дрожь.

Манжет-скуббер щелкнул и загудел. Острая боль пронзила руку, несмотря на анальгетик, и Лиана резко втянула в себя воздух.

— Лиана…

— Убирайся отсюда, — невыразительно проговорила она. — И не дыши, пока я не позвоню.

Не очень метко сказано, ибо он все равно не дышит. Конечно, если не захочет еще кого-нибудь соблазнить.

Он ушел, тяжело ступая, совсем как смертный. И так, шаг за шагом, добрался до двери номера, который Лукас снял в глубине кипучей кутерьмы многолюдных домов Танка. Скрипнули петли, дверь открылась и закрылась, и Лиана подождала до тех пор, пока волны его ауры не растворились в жутком гвалте огромного количества сбившейся в кучу бедноты.

— Ты в порядке?

Ну и ну! Неужели его голос действительно звучит робко? Чудеса, да и только!

— Ничего, — пробормотала Лиана и взглянула на правую руку. Самоцвет погас, был темен и спокоен, и она удержала дрожь при мысли о том, каково может быть ее следующее задание. — Куда мы теперь направимся?

— Слушай, девочка, не хочешь ли ты отдохнуть?

Сердитой настойчивости в его голосе не чувствовалось. Он единственный понимал, какие чувства вызывает у нее этот город, это место, обязательства и долг, которые тянутся прямо под улицами и норовят поставить ей подножку, вылезают, подобно невидимым путам. Эта сеть поймает Лиану, если она слишком долго задержится.

— Лукас, — устало сказала она, — просто скажи, что у нас намечается дальше. Мне нужно убраться отсюда.

— Скажи мне… — Вопрос замер на его губах, и Лиана взглянула на него.

Бессмертный, кажется, устал. Смуглая кожа посерела.

— Лукас, я давно рассталась с Тьенсом. Сказала же, теперь я с тобой. И непременно дам знать, если обстоятельства изменятся.

Он кивнул, хотя вряд ли успокоился.

— Ты виделась с madre[10]?

Лиана чуть было не пожала плечами, но вовремя вспомнила о скуббере и не шевельнулась.

— С ней я разобралась. Пару лет она не будет меня ждать. Жаль, не удалось повидаться с Джафом.

— Что ж, — Лукас присел на кровать. — Я уж было подумал, что тебе конец, chica. Но ты крута.

Только с разбитым сердцем. Нужно убираться отсюда, пока этот город заживо меня не сожрал.

— Это точно! — согласилась Лиана и скосила глаза на манжет-скуббер: когда он позеленеет и его можно будет снять?

И умотать из Священного Города — на следующее задание.

Перевод М. Савиной-Баблоян

К.Т. Адамс и Кэти Кламп

Смирить ярость

Даже копам случается бояться. О, нас учат игнорировать страх и бороться с ним, даже когда все инстинкты вопят: «Беги!» Но иногда сквозь адреналин и отточенную тренировку прорывается ниточка страха. Этот раз был именно таким…

— Господи, Сильвия! Не могу поверить, что ты только сейчас мне об этом говоришь! Давно это началось?

Линда Монтес была одной из моих лучших подруг на службе. Она укоризненно покачала головой и налила себе еще стакан пива из полупустого графина.

При иных обстоятельствах я бы от нее не отстала, но сегодня мне надо было сохранить лучшую форму.

— Около двух недель, если не раньше. Первый раз позвонили в прошлую среду.

Виниловая обшивка диванчика протестующе заскрипела, когда я откинулась назад и запустила под себя руку, чтобы поставить на место пружину, норовившую прорвать ткань.

Я присматривалась к посетителям бара, пытаясь отыскать чужаков. Однако здесь все были мне знакомы — такие же, как я, копы, соседи и люди, с которыми я вместе росла. Если соглядатай находился среди них, это еще страшнее.

— Стало быть, просто: «Я помню…» — и повесил трубку? Но… то есть ты ведь доложила?

Линда быстро слизнула пенные усы на верхней губе, но в ее глазах читалась тревога.

— Конечно. В департаменте проявили понимание, учитывая, что в Мартинвилле пропадают копы. Проследили звонок… Звонили с одного из выброшенных сотовых с предоплатой. Умно! И вокруг моего дома ни следов, ни отпечатков пальцев, хотя я готова поклясться, что видела, как кто-то метнулся от окна в тень. Никаких сигналов от службы безопасности и предупреждений дорожной службы. Никто из тех, кого я посадила, в последнее время не выходил, а у отпущенных на поруки раньше есть алиби. Все серьезно проверили, но ничего не нашли.

— А ты не могла бы сменить номер? Переехать? Попросить на время охрану?

Я понимала, что Линда хочет помочь, но все это я уже обдумала сама.

— Номер я меняла дважды, и он не зарегистрирован. А переезжать не хочу. Я только что подписала контракт с домоуправом на выкуп квартиры… И я не позволю загнать себя в угол. Насчет охраны — Дженкинс и Ареллано обещали заглядывать на мою улицу с патрулем. Просто меня это бесит.

Больше Линде нечего было добавить. Она только великодушно предложила мне пожить у нее, пока этого типа не поймают. Но бежать и прятаться — не выход. Я этого не хотела. Возможно, зря.

— Нет. Я хочу его поймать.

Линда помолчала, огляделась и понизила голос:

— Ты не думаешь, что это кто-то из наших? Я хочу сказать, как раз когда…

Я медленно выпустила воздух. Об этом мне тоже не хотелось думать, но никто в департаменте не ожидал, что меня повысят. Я обогнала нескольких ребят, служивших дольше меня.

— Надеюсь, что нет. Не хочу верить, что кто-то из них на такое способен. В любом случае это ничего бы для них не изменило. Назначение не отменят, а за такую крошечную прибавку вряд ли стоит меня убивать. Нелогично.

Линда похлопала меня по руке и закинула на плечо ремешок сумочки:

— В жизни не все подчиняется логике, Сильвия. Ты же знаешь, больше половины преступлений в городе совершается на почве эмоций.

Я насмешливо фыркнула:

— Скорее, девяносто процентов. Ну да, знаю. Никого нельзя исключить… Надо учитывать все возможности. — Я нахмурила брови и изобразила крутого копа. — Кстати, это не ты ли?

Она рассмеялась светлым, радостным смехом, который сразу исключил одну подозреваемую:

— Как же, стала бы я с тобой связываться! Может, я и завалила выпускной в академии, но я не так глупа.

Качая головой и хихикая, она выбралась из кабинки:

— Слушай, мне надо домой. Ребята, наверное, уже вернулись с репетиции хора, нужно их накормить. — Она наклонилась и дотронулась до моего плеча. — Раз уж отказываешься спать на нашем диване, будь, пожалуйста, очень осторожна. Не гоняйся ни за кем по темным переулкам без прикрытия. Ладно?

Она слишком хорошо меня знала. Эта манера, конечно, помогла продвижению по службе, но стоила мне нескольких партнеров. Только Тим по-настоящему понимал необходимость действовать, и ему она стоила жизни — как раз во время погони в темном переулке.

Я пожала плечами и кивнула. Линда в ответ закатила глаза и вздохнула, хотя знала, что большего не добьется. Она оставила меня в густом тумане ароматного аниса и табачного дыма. Этот бар был приютом курильщиков в городе чистого воздуха — отсталый городской анклав, не желающий сдавать свои позиции.

К тому времени, как объявили закрытие, содовая у меня совсем выдохлась. Бармен пользовался старинным гудком с грушей, прорезавшим какофонию телевизора, музыки и разговоров и вырвавшим меня из задумчивости. Бесплодной, потому что картинка не складывалась. Хорошо, что завтра не моя смена и можно отоспаться.

Я оставила на столике горсть мелочи — те еще чаевые, но и официантка была та еще — и вышла в душную ночь. За то время, пока я прошла три квартала, вокруг сомкнулась тишина. Только пыхтение автоматических поливалок и редкий собачий лай нарушали мягкое шуршание моих кроссовок по асфальту. Квартал тихих, приличных пенсионеров — в том числе ради такого соседства я сюда и переехала. Здесь, как в баре, была тихая пристань, где можно было укрыться от безумных воплей сирен и людей.

Когда впереди показался мой дом, я принялась легонько позвякивать ключами. Все дома, в том числе мой, были совершенны — свежая белая краска, травинки на газоне подстрижены как по линеечке, изгороди тоже, окна… разбиты?!

Я остановилась, тупо уставившись в черную дыру, возникшую на месте, где прежде было стекло. Взгляд метнулся к рассыпанным по газону сверкающим осколкам. За окном мелькнула тень, и всплеск адреналина принес с собой кристальную ясность мысли — сказалась многолетняя выучка. Я приблизилась к дому, ноги напряглись. На сей раз он зашел слишком далеко! Прежде чем подошвы оттолкнулись от асфальта, я вспомнила слова Линды и полезла в карман за телефоном.

Три кнопки плюс вызов, и я услышала гудки.

— Девять-один-один. Пожалуйста, назовите причину вызова, — отозвался сонный, но вежливый женский голос.

Я оторвала взгляд от окна и огляделась, ожидая уловить движение сообщника, отъезжающую машину. Но даже ветерок не шевелил листьев. Я тоже приглушила голос. Не спугнуть бы!

— Это офицер Сильвия Бек с участка четыре, значок 51 476. Ситуация 10–31, взлом личного жилища. Фокс-корт, 2942. Срочно нужна машина. Если патруль подъедет тихо, можем взять его на месте.

Честно говоря, я немного удивилась, не увидев машины. Моя охранная система должна была сработать на звук разбитого стекла.

Я услышала в трубке стук клавиш: дежурная проверяла номер значка и, вероятно, отметила, что адрес уже упоминался в сводках. Снова возникший в трубке голос явно проснулся:

— Адрес: Фокс-корт, 2942, принято. Машина сейчас будет, офицер Бек. Вы не могли бы сообщить еще что-то о взломщике? Раса? Телосложение? Он вооружен?

Я покачала головой, хотя и понимала, что она меня не видит.

— Я только что подошла и увидела разбитое стекло, заметила движение в доме. Когда войду, буду знать больше. Постараюсь держать линию включенной.

Я сделала шаг к дому, все мышцы напряглись в охотничьем азарте.

Новая пауза и ответ:

— Запрещается, офицер Бек. Вам приказано продолжать наблюдение и ждать поддержки. Машина выехала.

Плечи у меня опустились, а из горла вырвалось рычание. Да, все разумно. Я безоружна, понятия не имею, кто в доме и сколько их. Но мне это не нравилось.

К счастью или к несчастью, все решилось само собой: открылась боковая дверь и из нее выступил мужской силуэт. Человек посмотрел по сторонам и заметил меня, торчащую под фонарем, как маяк в желтой рубашке. И пулей рванул с места. Мои ноги задвигались сами собой.

— Подозреваемый бежит. Я преследую. Направляюсь на север, к Минк-террас. Пусть машина попробует нас перехватить.

Я не ждала ответа — не хотела услышать, что должна оставаться на месте. Шестифутовая изгородь на заднем дворе моего дома его не остановила, в этом я заметила сходство с тенью, виденной на прошлой неделе. Он легко перемахнул верхнюю планку и продолжил бег. Я тоже, но я ведь тренировалась… долго. Сводя с ума соседей.

Подозреваемый не метался, как обычный преступник. Его шаг был размеренным и точным. Он и не думал оторваться и нырнуть в укрытие. Собирался победить на длинной дистанции, вымотав преследователя. Но я достаточно вынослива и настроилась на долгую гонку. Он не уйдет! Слева от меня, по Минк, приближались мигающие огни. Очевидно, оператор 911 передала мое сообщение. Подозреваемый заметил и взял вправо. Пролетел над забором высотой ему по грудь, подогнув ноги, как олимпийский прыгун. Наверное, он рассчитывал, что я застряну. Я и застряла, черт побери! Свободный прыжок без опоры не самая сильная моя сторона. Мне пришлось обходить изгородь. Я срезала расстояние по газону, кроссовки вырывали куски влажного дерна. Добежав до следующей изгороди, я услышала хлопок дверцы и голос: «Держим спину, Бек!»

Не было времени на кивок, потому что тень приближалась к густым теням парка Перкинс. Я выжимала из своих мускулов все большую скорость и догоняла. Но беглец не паниковал. Я уже достаточно приблизилась, чтобы не сомневаться: это мужчина, около шести футов и двух дюймов, мускулистый, с темными волосами до плеч, выбившимися из пучка. Длинные рукава и перчатки мешали определить цвет кожи, а лицо, насколько я могла разглядеть за поднятым воротом кожаной куртки, выглядело неестественно бледным. Возможно, грим.

Он чуть замедлил бег, когда перед нами оказался ручей, — видимо, сомневался, перебегать ли. Вероятно, он хорошо знал местность: камни и дно мелкого ручейка поросли мхом и скользят под ногами. Решив не рисковать, он опять свернул и направился к велосипедной дорожке. Но эта его заминка решила дело. Я стиснула зубы, поднажала и покрыла разделявшее нас расстояние.

Мы покатились по земле, и я оказалась сверху, прижав его лицом к земле.

— Замри, засранец! Полиция!

Он стал вырываться и оказался поразительно силен, но я к тому времени вытащила из кобуры на поясе наручники, которые ношу с собой на всякий случай, и, вывернув ему руку, защелкнула на запястье. Чтобы притянуть к браслету другую руку, понадобилась зверское усилие, зато, как только мне это удалось, он замер, словно выключился.

Я прислушалась, пытаясь определить, где мое прикрытие, но слышала только собственное резкое дыхание и стук сердца. Я привстала на колени и отодвинулась, следя за каждым его движением:

— Не двигаться! Ты арестован за взлом и проникновение в жилище. Не добавляй к обвинениям сопротивление аресту.

Ответ тихо прозвучал из-под густых темных волос, но в нем слышались нотки юмора, от которых у меня застыла кровь:

— Как скажешь, офицер.

Глаза у меня полезли на лоб и руки задрожали — не из-за насмешки, а потому, что я узнала голос. Налетевший ветерок растрепал эти шелковистые волосы, и бледные черты выступили на фоне земли резким профилем. Лицо я тоже узнала.

Я забыла о крутизне, отваге и даже о логике. Я заорала, дала задний ход и шлепнулась на задницу в грязь. Он перевернулся и сел, наручники ему не особенно мешали. Знакомые зеленые глаза выглянули из-под рассыпавшихся волос, и та самая усмешка, за которую я обычно колотила его по плечу, сейчас заставила меня ударить по воздуху перед собой.

— Привет, Сильвия!

— Ты мертв! — выкрикнула я, обвиняюще наставив палец на бывшего напарника, Тима Майера.

Вопль получился достаточно громким, чтобы привлечь внимание прикрывающих меня патрульных. Я услышала крик и утешительный звук трения кожи и звона металла, сопровождающий бег полицейских.

Он растянул губы в улыбку, не открывавшую зубов:

— Молодец, что запросила поддержку. Но придется отложить разговор до другого раза. Зайду завтра ночью, тогда и побеседуем.

Боковым зрением я уже видела за деревьями голубую униформу Ареллано. Я отвлеклась всего на долю секунды, а когда снова обернулась к человеку, похожему на Тима, от места, где он сидел, поднимался искрящийся дымок. Я уловила звон металла, когда запертые наручники звякнули о землю.

Не берусь утверждать, что Ареллано с Дженкинсом поверили мне, когда я сказала, что подозреваемый скрылся. О, я честно дала им описание, но была слишком потрясена, чтобы описать, что видела и слышала на самом деле. Это все равно что напрашиваться на визит к департаментскому мозгоправу.

Мы все были на похоронах Тима. Именно я нашла его тело в том тихом темном переулке. Какой-то психопат, которого мы так и не нашли, разорвал ему горло. Я утешала его мать и маленькую сестренку, обнимала их, пока они плакали… Мы плакали. Они до сих пор считают меня членом семьи и приглашают на праздничные обеды. Урна с прахом Тима стоит на каминной полке, так что его мать и теперь может с ним поговорить. Это никак не мог быть Тим!

И все же внутренний голос твердил мне, что это он…

В постель я легла, когда уже рассвело. Сделать это раньше не дали рапорты, стекольщик и звонки всполошившихся соседей и родственников. А заснуть не удавалось. Стоило открыть глаза, я снова видела его лицо. Даже снотворное не помогло избавиться от наваждения. Наверное, лучше было продолжать вертеться и метаться на кровати, потому что лекарство не давало уйти от картин прошлого. И до того было плохо, а теперь они превратились в кошмары. «Привет, Сильвия!» — эти слова слетели с безжизненных губ Тима, пока я пыталась оживить его в том переулке, заливая кровью асфальт. Он садился в гробу во время отпевания, блестел глазами, а никто, кроме меня, этого не замечал. Его голос шептал из урны на каминной полке, передразнивая меня, когда я ужинала с его семьей.

Проснулась я после полудня от резкого раската грома — молния ударила где-то совсем рядом. Сон не дал отдыха, а еще сильнее вымотал меня. Пока я смотрела кошмары, накатила сильная гроза. Ветер, раскаты грома и вспышки молний за окном ничуть не успокаивали нервы. Друзья и родственники, естественно, не отвечали на звонки, потому что время было рабочее. Ни телевизора, ни Интернета, — должно быть, ветер оборвал провода. Даже моя машина отказалась заводиться. От злости я не придумала ничего лучше, как сжевать сэндвич, включить на всю катушку стерео и взяться за уборку.

Но голос Тима не давал себя заглушить. Я слышала в голове его эхо даже сквозь шум пылесоса и басы рока. Однако к ночи я почти научилась не обращать на него внимания. И потому могла бы не подпрыгивать, чуть не разбив себе макушку о кухонный шкафчик, услышав его за спиной:

— Ты сделала уборку. Я польщен.

Сколько бы я ни внушала себе, что подготовилась, невозможно было просчитать свою реакцию при виде его, сидящего на кухонном стуле. Он был не так бледен, как прошлой ночью. Волосы связаны в хвост, и одет в черную рубашку — он выглядел точно таким, как я его помнила.

Обнять его, ударить или застрелить? В одно мгновение меня накрыло тысячью эмоций. Я попробовала внушить себе, что это всего лишь самозванец, что кто-то играет на моих воспоминаниях, чтобы… ну, я не сумела придумать зачем. Но кто еще мог знать, что я всегда прибиралась к его приходу? Я не делала из этого рекламы.

Я считаю, что лучше перестраховаться, чем потом жалеть, поэтому вытащила из переднего кармана курносый «таурус» и ткнула ему прямо в грудь.

— Как ты попал в дом?

Я заперла все двери и окна и даже включила сигнализацию — дверную и по периметру.

Он слегка передернул плечами. Похоже, его совершенно не волновал наведенный на него ствол.

— Так же, как в прошлый раз.

Черт! Я отступила на несколько шагов к двери кухни, твердо удерживая рукоять, и бросила мгновенный взгляд на окно гостиной. Цело и невредимо.

— Ответ неверный.

Он невозмутимо откинулся на спинку стула и уперся каблуком в его ножку — как всегда.

— Я и в прошлый раз не бил окно. Я преследовал парня, который его разбил. — Он вздохнул и перекинул руку через спинку стула с горизонтальными планками. — Соскучился по твоим стульям. Удобные они. Почему бы тебе не опустить пушку, Сильвия? Мы оба знаем, что ты не станешь стрелять… А если бы и стала, пули мне не повредят.

Я бы захихикала, если бы сердце не стучало отбойным молотком.

— Может, я тебя и не убью, но пуля в плече или в бедре наверняка станет неприятностью.

Он исчез. Пуфф! Совсем как прошлой ночью — облачком искрящегося дыма. Оно повисло в воздухе, пока я пыталась вытолкнуть из горла крик. Но сумела только поводить стволом, ища цель, и попятиться в угол, чтобы меня с двух сторон прикрывали стены.

— Теперь веришь? Положи пистолет, Сильвия. Я здесь не затем, чтобы тебя обидеть.

Казалось, его голос звучал в моей голове.

— Ты — призрак! Ты — мертвец! — Я почти визжала. Да, признаю, испугалась. А кто бы не испугался на моем месте?

— Не призрак. Вампир.

Он снова появился передо мной, сел на прилавке над посудомоечной машиной. Я перевела прицел, хотя руки тряслись так, что выстрелить я все равно не сумела бы.

— Они не существуют. — Голова у меня тоже мелко тряслась и зубы клацали.

Тим фыркнул и закатил глаза:

— Вампиров не бывает, а призраки бывают? — и он широко улыбнулся, вздернув губу и показав острые собачьи клыки. — А это что, Сил? Поверь, мне это не нравится, но я знаю, что я такое.

Я начала опускать пистолет. Мысли путались.

— А похороны… урна… прах к праху?

В моих словах было мало смысла, но суть он ухватил, вздернул брови и пожал плечами:

— Боюсь, что в той урне не я. Джоли говорила, что вытащила меня сразу после церемонии. Маму жалко. Я бы сказал ей, только… Сама представь, что из этого выйдет.

Столько вопросов, а мой пересохший рот выдал только одно слово:

— Джоли?

— Она меня превратила. Может, ты ее помнишь? Маленькая шлюшка со Стейт-стрит? Мы еще надеялись, что она вернулась домой. — Он помолчал и вздохнул. — Не вернулась.

Сердце начало успокаиваться. Это действительно Тим. Рассказывает, пытается объяснить мне, что с ним произошло за эти два года.

— Но с чего бы ей тебя убивать? Мне казалось, ты ей нравишься.

— Я ей нравился. В том-то и беда. Она меня помнила.

Заметив, что я непонятливо морщу лоб, он стал объяснять, размахивая руками, словно ловил в воздухе подходящие слова.

— Понимаешь, смерть — это именно то, что мы думаем. Тело начинает разлагаться. Когда мы возвращаемся в него, мозг толком не работает. Я, как и Джоли, чувствовал одно — ярость. Как-никак, нас убили. Это было последним, что мы запомнили. Гнев, ярость… и голод. Черт возьми, Сил, ты не представляешь, что это такое. Но Джоли… Она была такой милой девчушкой. Какая из нее хищница! Ей нужен был кто-то, кто бы о ней заботился. Все равно — родители, сутенер или коп, который был с ней добр. Она вбила себе в голову, что влюблена в меня. Хотя как знать… Может, и была.

Я отложила «таурус» на столик и устроилась рядом с ним. Когда-то мы часами просиживали так, не замечая удобных стульев. Я вдруг заметила, что больше не боюсь. Если бы он собирался меня убить, уже убил бы.

— Так она тебя убила, потому что втюрилась?

Тим кивнул и спрыгнул на пол. Под его тяжестью скрипнула половица. Как он может раствориться в воздухе? Стать летучим дымом? Чушь какая-то!

— Угу. Иногда что-то в прошлой жизни оказывается достаточно сильным, чтобы сохраниться. Большинство вампиров просто бешеные собаки. Скрываются, кормятся и спят… Вечно! — Он замолчал, и его лицо помрачнело. — Вернее, так было раньше. Но что-то меняется. Поэтому я здесь.

Я замахала руками:

— Не гони пока, дай хоть это осмыслить. Значит, Джоли тебя убила. Оставила в переулке, где я тебя нашла, но из виду не теряла? Зачем было ждать до конца церемонии? Почему не забрать тебя прямо из переулка?

Он ухватил стул, перевернул и сел верхом, положив локти на спинку:

— Я же говорю… Она помнила. Каким-то образом удержала в памяти, что, если пропадает коп, начинается большая охота. Не знаю, где она раздобыла труп для подмены, но она вытащила меня из гроба по пути в крематорий и подменила другим — хотела, чтобы я остался собой, когда очнусь. Наверное, только потому я сейчас сижу здесь. Это вроде амнезии. Не помнишь, кем ты был до того, как перешел границу смерти. Но если вспоминаешь хоть что-то, все возвращается разом. Ну, — поправился он, мотнув головой, — не все. Иначе мне не понадобилось бы двух лет, чтобы вернуться сюда.

— Так ты вспомнил? Эти чокнутые звонки — твоя работа?

Он кивнул и вдруг покраснел от смущения. Он мертвый?! Мертвые не умеют краснеть.

— Да. Я хотел дать тебе знать, но не сообразил, что через два года ты не узнаешь мой голос. Беда в том, что до прошлой недели я даже твоего имени не помнил. Тем более где тебя искать. Это дело не быстрое. Как после ранения в голову. Что-то вспоминается, что-то нет. Чертовски неприятное ощущение. Джоли помогала подружка — задолго до того, как она превратила меня. Она уже много месяцев была вампиром, а мы не знали, Сил. Не понимаю, как ей это удалось, но я, узнав, почувствовал себя полным идиотом. Представляешь: убеждал ее вернуться к родным, а она давно была покойницей.

Джоли… Маленькая блондиночка стала дымом и зубом и… мертвой?

— Так ты вспомнил, что был копом?

Он кивнул:

— У нее были видеозаписи: как мы отправляемся на вызов или выходим из столовой. Она очень старалась, чтобы в кадр попадал я один, и еще попросила подругу снимать ее, когда она трогала меня за руку или когда я улыбался ее шутке. Все для того, чтобы я, очнувшись, поверил, что мы были любовниками. — Тим грустно покачал головой. — У нее почти получилось.

Понятно: как не поверить материальным уликам и собственным фотографиям. Я невольно задумалась: что заставило его увидеть истину?

— А что не сработало?

До сих пор он упирался взглядом в стол, а теперь посмотрел мне в глаза. Глубина его зеленых глаз гипнотизировала, и я не могла отвернуться. Он встал — плавно, со звериной грацией, которой не обладал прежде.

Нельзя сказать, что он ко мне подошел — скорее, скользнул. Остановился в дюйме от моих коленей, уперся руками в прилавок по обеим сторонам от меня. Сердце подкатило к горлу…

— Я вспомнил тебя.

Я вдруг испугалась — не того, что он меня убьет, а чего-то совсем другого.

— Ты… Но мы никогда… — Я проглотила слюну, но комок в горле никуда не делся. Я неловко поерзала на прилавке и заметила, что его губы кривит тонкая улыбка. — Между нами никогда ничего не было, Тим! Мы были просто напарниками. Ты неправильно вспомнил.

Он склонился ближе, и я отшатнулась, ударившись плечами о дверцу шкафчика.

— Тогда почему я помню вкус твоего языка, изгибы твоего тела — так ясно, что ноют ладони? — Он, кажется, понял, что со мной творится, — по тому ли, как я ежилась, или как барабанила ногтями по ткани джинсов. Нагнулся еще ниже, так что я уловила запах ментолового полоскания и коричной зубной пасты. — Скажи мне, Сил!

— Был всего один поцелуй, больше ничего. И мы тогда оба были пьяны.

Мы условились никогда об этом не вспоминать. Он ждал не двигаясь, следя глазами за каждым моим движением. Я уставилась на его шею, скрывающуюся за темным шелком рубахи. Сперва мне показалось, черной, но она была коричневой, того же густого цвета, что и его волосы. На шее никаких отметин — ни шрама, ни царапины там, где была смертельная рана.

— Это было… — Господи, что тут скажешь? Что это было изумительно? Так остро, что единственный поцелуй напугал нас обоих? — Это было после неудачного налета на наркопритон. В ту ночь мы потеряли Бобби Такера, и нас обоих встряхнуло. Мы тянули соломинки, чтобы решить, кто будет выбивать дверь.

Он кивал, насупив брови:

— Я вспоминаю. Мы соревновались, кто сумеет выбить дверь с одного удара.

— А кто не справлялся со второго, угощал всю компанию. Так что Бобби всегда старался выбить с первого. Но эта дверь была заминирована…

Тим поднял руку и медленно разгладил пальцами мои волосы. Дрожь и трепет легких крылышек в животе — мне бы спрыгнуть с прилавка и бежать, а я даже двинуться не могла.

— Тебе взрывом опалило волосы, и их пришлось основательно подрезать. — Его взгляд снова стал сосредоточенным. — Тебе понравилось, как я подстригаю волосы. Ты даже залюбовалась.

Теперь кивала я.

— Ты, хоть и был пьян, так ловко обращался с ножницами.

Я вспомнила, как он смеялся, отпускал шуточки, подбоченясь, как темпераментный французский стилист.

Его руки скользнули по моим волосам, разбудив память тела, и я сжала кулаки, как сжимала в ту ночь. Мне было хорошо… слишком хорошо, и что-то между нами вдруг изменилось.

Теперь он вспоминал не словами, а движениями. Нежные пальцы превратились в стальные ленты, обхватив мой затылок и притянув лицо к его губам. Я не могла его остановить… И сама не могла остановиться, как и в тот, первый раз.

Его губы, рот мягко, но с жадностью пожирали меня. Ищущий язык переплетался с моим. Я почувствовала, как мои руки без дозволения тянутся к нему, скользят по его теплой шее, распускают ленточку, связывавшую волосы. Шелк… Мне всегда хотелось узнать, каковы будут на ощупь его волосы, если отрастить их подлиннее.

Я впилась губами в его рот. Мой стон перешел в тонкий крик удивления и ужаса перед своим телом, которое рвалось к нему. Не мог он быть вампиром — здесь какая-то ошибка! Тим жив! Он хочет меня, нас больше не связывают служебные инструкции. Ему теперь нечего бояться понижения или отставки.

Он развел мне колени, и я позволила ему прижаться ко мне так плотно, что почувствовала настойчивую пульсацию его напрягшегося тела. Бескровный? Безжизненный? Невозможно! Я даже не могла нащупать языком острые как иглы клыки, виденные совсем недавно… Пока не коснулась языком нёба за зубами. Вот они, тонкие и твердые, сходящиеся в острие. Они втягиваются. Надо же, втягиваются! Его ладони передвинулись мне на грудь, и соски затвердели так внезапно, что я подскочила. Ощутила, как мой язык резко дернулся вперед, оцарапался об острый кончик зуба. Было не больнее, чем когда нечаянно его прикусишь. Но, одновременно со мной почувствовав вкус медной монеты во рту, Тим напрягся.

Он отпрянул. Его нижняя губа оказалась выпачкана красным, и взгляд изменился. Он с трудом сглотнул и вытянул руку из моих волос, чтобы утереть рот.

Он долго смотрел на красное пятно на ладони. Вздрогнул и вытер его о штанину.

— Я сегодня кормился только один раз, Сил. Будь осторожнее.

Кровь. Вампир. Кормился… Внезапный приступ страха отключил либидо.

— Ты кого-то убил перед тем, как прийти ко мне?

Он активно помотал головой и перенес другую руку с моей груди на колено:

— Нам не приходится убивать, кроме как в бою или для превращения. Мы берем не больше полупинты. Меньше, чем у тебя взяли бы в клинике. Большинство даже не замечает. Просто у них немного кружится голова.

Я рассердилась:

— Но вы нападаете на людей? Крадете их кровь?

Он улыбнулся и пожал плечами, кажется без малейшего смущения.

— Не крадем. Это скорее обмен. Мы берем кровь в обмен на удовольствие. Эротическое возбуждение сильнее, чем от экстези. Добровольных доноров более чем достаточно, поверь мне.

Ужас сменился отвращением. Это не тот Тим, какого я знала. Он, что редкость для полицейского, был джентльменом. Не заводил романов на одну ночь, не менял как перчатки длинноногих подружек. Уверял, что дожидается кого-то особенного. А теперь…

— И сколько же таких «эротических обменов» у тебя было за два года?

В моем голосе обиды и злости было больше, чем удивления.

Он вздохнул:

— Если ты подразумеваешь секс, то ни одного. — Он покачал головой. — Нет, один раз было. Прежде чем я понял, что на уме у Джоли. Я же говорю, она меня почти убедила. Но меня больше тянуло к уголовникам. Я далеко не сразу понял почему. Я патрулировал улицы еще раньше, чем вспомнил, что был копом. Сшибал с ног взломщиков и насильников, чтобы вам было легче их взять.

Я вспомнила один случай на прошлой неделе.

— То есть уличный грабитель, Дэвис, которого мы нашли в переулке…

Он закончил мою мысль кивком:

— За Хансен-авеню. Ага, моя работа.

Я покачала головой:

— Но на нем не было отметин. Как тебе…

Он снова улыбнулся, выпустив клыки, угрожающе выступавшие над нижней губой.

— Никаких следов, кроме следов иглы на руке. Ручаюсь, он решил, что перебрал с дозой. Попасть в тюремную больницу с анемией и лейкоцитозом? По-видимому, дело в нашей слюне. От нее же, наверное, и опьянение. Ты себя как чувствуешь?

Я прислушалась к себе. Все тело будто звенит, и мне трудно сдерживаться, чтобы его не погладить. Казалось, оно разбухло, и даже движение собственной рубашки при дыхании вызывало во мне острое, до пота, желание. Ни страх, ни отвращение к тому, чем он стал, — ничто не могло этого изменить.

— Тогда почему бы тебе просто не… — Я не смогла заставить себя договорить «укусить меня», но он понял.

Он заговорил очень мягко, коснувшись моей щеки и не убрав руку, когда я съежилась:

— Потому что я тебя помню. Ты не жертва, Сил. Хотя я знал, какое это было бы наслаждение для меня, а может быть, и для тебя тоже. Но по-моему, тебе никогда не нравилась травка.

— Верно, — уверенно ответила я и в то же время почему-то засмотрелась на его клыки, представляя, как он широко открывает рот и впивается мне в горло.

Меня это возбуждало. Я всем телом стремилась к нему, и тело ныло от нетерпения.

Господи, что за чертовщина в этой слюне?

— И что, ты совершенно неуязвим? Кресты? Чеснок? Колья? Должен же существовать способ защитить себя… от себя.

Он улыбнулся, показав обычные зубы: клыки были тщательно втянуты.

— Крест меня не сожжет. Правда, в церкви я еще не бывал. От чеснока у крови странноватый привкус, но не слишком противный. Колья? Да, с этим хуже. Если воткнуть в сердце или в голову, когда мы спим, — занавес.

— А днем вы мертвые?

Господи, я словно искала способ его убить. Нет, не искала!

Он покачал головой и терпеливо ответил, доверяя своей памяти обо мне:

— Спим, как после снотворного. Если необходимо, можем действовать, но все как в тумане. И — да, в такое время мы уязвимы. Потому мы и спим в укромных местах.

Он говорил о сне, как другие говорят о сексе. Это слово захлестнуло меня теплой волной раскаяния и страха. Ладони опять заныли, и я покрепче сжала кулаки. Надо было избавиться от него, пока он не понял, что происходит. Но когда я соскочила с прилавка, он не шевельнулся, и я оказалась стоящей вплотную к нему, потерлась ставшей необычайно нежной кожей о восхитительный шелк. Этого мое бедное тело уже не выдержало, и мои руки наконец дорвались до него, скользнули под рубашку, по нагим тугим мускулам, по затвердевшим соскам. И губы тоже потянулись к нему, и я уже жадно целовала его. Он не мешал мне, стонал, но не отвечал. Я прервала поцелуй и скользнула губами к шее, покусывая и трогая ее языком. Не надеялась ли я, что он ответит мне тем же? Не знаю. Голова пылала и плохо соображала. Меня уже не заботил наркотик в его крови. Я хотела его… он был мне нужен. Я задыхалась — так необходимо мне было впустить его в себя, чтобы вместе с ним перейти грань.

— Да, — чуть слышно выдохнул он, когда я нащупала его напрягшийся член и крепко прижала, чтобы расстегнуть молнию. — Все, что хочешь, Сил. Но только то, что ты хочешь…

Эти слова заставили меня помедлить и прислушаться к себе. Его пульсирующий член лежал в моей ладони. Я гладила его, ощущала тепло и кровь, принадлежавшие другому, подготовившему их для меня. Чего я хочу?

Правда сорвалась с языка, когда я упала перед ним на колени.

— Я хочу тебя. Всегда хотела, Тим. Жив ты, мертв или нечто среднее. Мне все равно!

Это не его слюна и не какой-то странный наркотик управлял мною, а я сама. Я, поцеловавшая его три года назад; я, старавшаяся не пялиться на него и распускавшая слюни; я, находившая предлоги не оставаться с ним наедине, пока он не умер. И я, плакавшая на его похоронах… Плакавшая о человеке, которого любила и которому не сказала об этом. И когда я приняла его в рот, все это вернулось ко мне, наполнив глаза слезами. Его стон разнесся по комнате, а колени дрогнули, когда я губами потянула его к себе. Одной рукой он нашарил прилавок, оперся о него, а другой играл с моими волосами. Он снова и снова шептал мое имя, пока я утоляла голод. Тот самый голод, который всегда удерживал меня, заставлял заканчивать свидание рукопожатием и остужал всякое чувство к другим мужчинам.

Он поднял меня, пока мы не зашли слишком далеко, и прижал к груди. Я взлетела, забросив руки ему на шею и перебросив ноги через его локоть. Он скинул сапоги, с грохотом ударившиеся о стену, вышагнул из штанов и понес меня в спальню.

Никакие слова не в состоянии описать, что я чувствовала, наконец избавившись от одежды. Его язык, руки, губы брали приступом мое чувствительное тело, заставляя вскрикивать при каждом новом прикосновении. Долго ни один из нас такого не выдержал бы. Несколько минут — и он вошел в меня, сделал последний шаг, которого я так боялась прежде. Наши крики слились, мы двигались вместе, теплая плоть сливалась, подводя нас к вершине.

Он отстранился от поцелуя, и я заметила, что его глаза потемнели, налились силой, гипнотизировали еще сильнее, чем прежде. Губы у него побелели и растянулись в оскале, обнажившем клыки. Мне бы испугаться, но я чувствовала только его наслаждение и теплые толчки в животе, захватывавшие всю меня. Стиснув мне бедра, он вжался в меня и начал двигаться так яростно, что я не выдержала. Я крикнула:

— Давай, Тим! Укуси меня!

Он поймал меня на слове. Прикрывая глаза от остроты оргазма, я увидела, как его голова метнулась вперед. Сверкнули клыки… Потом пришла боль, но наслаждение было так сильно, что острое ощущение в горле слилось с ним. Мои пальцы вцепились ему в плечи, тело напряглось, и я вдруг почувствовала себя одновременно опустошенной и наполненной.

Точно как мне хотелось. Помоги мне, Господи, я этого и хотела!

Через несколько часов, когда мы устроились в постели, он объяснил, зачем пришел ко мне.

— Кто-то из наших нападает на копов, превращает их и снова выпускает. Не знаю зачем, но вампиров стало слишком много для такой маленькой территории. Исчезновения людей становятся все более заметными.

Я прижалась к его теплой коже — часть меня перелилась в него и сделала его уютным, как электрический плед.

— Но почему именно копов? Может, Джоли не один ты пришелся по вкусу?

Он вздохнул:

— Джоли погибла в драке за участок. У нее не хватило сил. Я к тому времени от нее ушел и иногда по ночам думаю, не хотела ли она умереть.

Я не знала, что сказать. Что было бы со мной, если бы он оттолкнул меня сегодня, сказал, что равнодушен?

— Что же тогда? Что ты задумал?

Он вздохнул так глубоко, что моя голова чуть не свалилась с его груди:

— Нам нужна полиция. Надо призвать к порядку этого и других вампиров-нарушителей, ввести правила, которые мы все признаем и согласимся исполнять. До сих пор ничего подобного не было. Каждый вампир — сам за себя, и выживает сильнейший. Но они встают так быстро, что порядочные вампиры, те, что запомнили или сделали себя людьми, не успевают ничего предпринять. — Он взглянул на меня и взъерошил мои волосы. — Только я не помню, как это делается. Для меня и сейчас все лица сливаются в одно, и я не помню имен, правил и установок, хотя и знаю, что учил их. Но я уверен, что без особых усилий мог бы собрать всех вместе. Тогда можно было бы поддерживать порядок… Совсем как раньше.

Я собиралась ответить, когда внизу что-то загрохотало.

— Подожди здесь, — велел он и рассеялся дымом так внезапно, что я рухнула на матрас.

— Черта с два «подожди»! — фыркнула я и выбралась из постели, чтобы одеться.

Спускаясь вниз, я слышала шипение и рычание, будто дрались два зверя. Я осторожно заглянула в гостиную.

Лицо Тима превратилось в чудовищную маску. Кожа истончилась и обтянула кости. Так же выглядел его противник, которого я узнала. Эван Дэнверс — мелкий бандит, пропавший год назад. Потом мы нашли его в канале… с разорванным горлом. Дэнверс был никудышным мешком костей и при жизни доставлял нам одни проблемы. Я готова была поклясться, что и смерть его не исправила, и только немного удивилась, что он оказался в числе тех, кто помнил прошлое. Такого я не ожидала.

Глядя на его клыки и ногти, ставшие когтями, я поняла, что от моего пистолета мало проку. Оставив их шипеть, плеваться и кружить по ковру наподобие рассерженных котов, я вернулась в спальню.

Что взять? Что? Я засовывала в кобуру табельное оружие, когда из гостиной донесся голос Дэнверса:

— Ты меня не остановишь, Майер! Я ее возьму, а тебя она и не вспомнит. Она ответит мне! Как остальные.

Тим прошипел:

— Нет, пока я жив!

Я закатила глаза. Говорят, тестостерон вызывает склонность к мелодраме. Я не сомневалась, что Тим может за себя постоять, но, с другой стороны, он всегда дрался честно. Я не думала, что он проиграет, но на всякий случай готовилась к обороне.

Я оглядела комнату, отыскивая что-нибудь… Что угодно, лишь бы сошло за оружие. И тут подсказка бросилась мне в глаза: снимок, на котором мы с Тимом стоим перед академией, висел над кроватью. Тим сам украсил его рамкой из орешины, использовав сук росшего во дворе дерева. Я невольно заметила отличные заостренные концы восемнадцатидюмовых щепок.

К тому времени, как я разломала раму, они уже вовсю дрались. Я как зачарованная смотрела на царапающихся и кусающихся мужчин, заливавших кровью пол и стены, хотя раны и исчезали на глазах. Они двигались с такой дьявольской скоростью, что я никак не могла добраться до Дэнверса, не рискуя вогнать деревяшку в грудь Тиму.

Вдруг Дэнверс заметил меня и оказался рядом прежде, чем я успела отскочить. Его глаза горели по-настоящему страшно, и мое сердце бешено застучало, когда я ощутила его стальные мускулы. Я однажды дралась с Дэнверсом при задержании — тогда ничего подобного не было. Теперь я поняла, как нежно обходился со мной Тим. И поняла, в чем его затруднение. Сейчас никто из наших ребят не справился бы с Дэнверсом. Любой превратился бы в завтрак и, утратив память о прежнем призвании, пополнил криминальный картель, еще не виданный в городе. В сущности, между копом и уголовником разница только в намерениях. Мы все — хищники, азартные охотники со страстью к насилию. И если некуда направить агрессию — о-го-го!

Тим налетел на него и, пытаясь оттащить, еще крепче прижал ко мне. Я отгородилась от его зубов планкой от рамы. В отличие от Тима Дэнверс не тратил время на зубную пасту и полоскания, поэтому изо рта у него несло, как от залежавшегося в холодильнике гамбургера, едкой сладостью.

Дэнверс отшвырнул Тима и схватил меня за глотку, заставив попятиться, пока я не уперлась спиной в стену. Ногти воткнулись мне в кожу, и я почувствовала, как из-под них течет кровь.

— Вот оно, — шептал он. — Пустила кровь, Бек! Еще не так пустишь, когда я с тобой покончу.

Когда он медленно провел языком по моей щеке, я поняла, что он задумал. Нечто вроде того, что проделала Джоли. Убить меня, убить Тима, а потом поднять меня… ну, мне даже думать не хотелось для чего. Я содрогнулась всем телом.

Тим вскочил и бросился вперед, но Дэнверс схватил меня за волосы и откинул голову, открыв шею.

— Еще шаг — и твоей девчонке конец, Майер!

Тим понимал, что он не шутит. Остановился, сверкая глазами и стиснув кулаки. До кола, которым я его отталкивала, был целый фут, и Дэнверс, конечно, чувствовал себя в безопасности. Он даже не следил за моими руками, сосредоточив все внимание на втором вампире. Тим тоже не смотрел на меня. Поэтому для обоих оказалось сюрпризом, когда я выдернула из-за пояса вторую, короткую планку и вложила всю силу в удар сплеча. Острие вошло в глаз Дэнверса и там застряло, но я для надежности хлопнула другой ладонью по основанию тупого конца деревяшки, вгоняя ее глубже в череп. Дэнверс отлетел назад, точнее, врезался в стену, оставив на белой краске длинную красную кляксу.

Мой напарник не терял времени. Наверное, Дэнверс был еще жив, потому что Тим снова и снова вгрызался ему в горло, пока голова, в глазнице которой торчал колышек, не свалилась с плеч.

Мы оба были в крови, когда Тим обнял меня.

— Господи, я и забыл, какая ты крепкая. — В его голосе звучала ирония, и я невольно улыбнулась в ответ, прижавшись к нему и чувствуя себя совершенно счастливой. — Мне совсем не помешала помощь.

— Меня… тебя зовут Сильвия Бек. — Я смотрела в объектив камеры, а Тим нервно косился в сторону. Я развела руки, чтобы были лучше видны голубая форма, оружейный пояс и прочее. — Ты служишь в полиции, значок 51 476. Последние пять лет ты провела, избавляя граждан этого города от всяческих отбросов. Ты — честная, надежная и добрая. Да, и еще… — Я протянула руку и заставила Тима войти в кадр. Он послушно поддался, но смотрел беспокойно. — Это твой старшой, офицер Тим Майер. Я его люблю и во всем ему доверяю. — При этих словах я ему улыбнулась и снова перевела взгляд в камеру. Красный огонек показывал, что идет запись. — Вот почему я решила позволить ему превратить меня в тебя. Ты вампир, но все равно ты коп. Помни это и помни меня!

— Ты уверена, Сил? Ты вполне могла бы помогать мне, оставаясь человеком.

Я покачала головой:

— Дэнверс чуть не одолел меня. Просто по глупости подставился. Вряд ли мне так повезет в следующий раз. — Я погладила его по щеке, надеясь, что камера передаст мои чувства. — Я не хочу снова тебя потерять. Даже если для этого мне придется умереть и потрудиться, чтобы тебя вспомнить. Дело того стоит! Я люблю тебя, Тим Майер. К тому же наш долг — защитить город и основать вампирскую полицию. — Я ткнула пальцем в камеру. — Так что даже не думай халтурить. Я буду следить, чтобы ты все делала как надо. Помни об этом!

Потом я кивнула Тиму и крепко сжала его руку:

— За дело!

Я не решалась откладывать. Мне придется исчезнуть, пока не вернется память и я не смогу снова приступить к работе. Я дежурила в ночные смены, так что могло и пройти. Карьера была важной частью моей жизни. Город надеется на меня… на нас. Странно, конечно, что для продолжения карьеры мне вдруг понадобилось умереть, но ничего не поделаешь.

Тим снова побледнел, выпустил клыки. Его взгляд был пугающе пристальным и трогательно-горестным. Я высвободила одну руку и оттянула жесткий накрахмаленный воротничок с золотой нашивкой.

— Убей меня, Тим. Сделай меня вампиром и останься со мной навсегда!

Он напал на меня внезапно — швырнул на пол с такой силой, что я ударилась головой, — играл на камеру, чтобы я… чтобы она поняла, кем мы стали. Он зашипел в камеру и вонзил в меня клыки. Боль была острой, не то что в постели, и я вдруг подумала, что сделала ошибку.

Но отбивалась все слабее. Его руки сжимали меня с такой силой, что у меня отнялись пальцы. Я услышала в мыслях его голос и успокоилась.

Я люблю тебя, Сил. Я буду беречь тебя, пока ты не вернешься.

Потом наступила темнота, такая глубокая и густая, что съела все светлое, что было мной, и я провалилась в бездонный колодец.

Гнев. Боль и ярость. Мужчина привязал меня к стулу. Орет на меня. Приказывает смотреть и слушать. Но мне больно открыть глаза. Он открывает их силой, и я вижу себя и его. Я одета в голубое, а его длинные волосы наполовину скрывают лицо. Ненависть и страх. Я не могу двигаться. Я кричу и отбиваюсь и наконец сдаюсь, рычу, оскалив зубы, прокусив губу, уставившись в блестящее стекло. Потом появляется картинка с таким же, как в зеркале, лицом. Я вздергиваю брови, склоняю голову набок, и фигура в стекле повторяет мое движение. Это я? Я обнажаю клыки — и она тоже. Двигаю пальцами — это единственное, что позволяет веревка, — и она тоже. Потом женщина начинает говорить:

«Меня… тебя зовут Сильвия Бек. Ты служишь в полиции, значок 51 476. Последние пять лет ты провела, избавляя граждан этого города от всяческих отбросов. Ты — честная, надежная и добрая…»

Я моргаю — и женщина в стекле моргает вслед за мной. Женщина на экране тоже. Сильвия… Звучит подходяще, отдается в голове. Связавший меня мужчина терпеливо ждет в кресле напротив.

— Сильвия? — Голос у меня такой же, как у женщины на картинке.

Мужчина кивает:

— Ты — Сильвия. Сильвия Бек.

Потом тот же мужчина появляется на экране, и у меня в голове что-то вспыхивает так ярко и сильно, что я вскрикиваю. Все вспоминается разом, как сон, — смерть Тима, смерть Денвера и… моя.

Тим на экране касается моей руки и смотрит так же встревоженно, как второй, в кресле. Я чувствую подступившие слезы и трогаю языком острые кончики зубов. Сильвия Бек. Охрана порядка… вампир.

— Тим, я… помню. Я помню тебя. И помню себя.

Он улыбнулся. Какая это была чудесная улыбка!

— Помогло? Запись помогла смирить ярость?

Я кивнула. Пробелы еще оставались — я не знала, где нахожусь и сколько времени прошло с той ночи, не помнила этой комнаты и названия некоторых вещей, на которые падал взгляд. Но я узнала свою форму и вспомнила Тима. Этого достаточно, остальное придет.

— Помогло. Но пока мы не основали полицейскую службу, иди сюда, Тим, и поцелуй меня. Помоги мне вспомнить все.

Опять та же теплая улыбка, обнажающая такие же, как у меня, клыки, и на меня нахлынули новые воспоминания — не образы, а ощущения. Он шагнул ко мне, склонился к моим губам, и я содрогнулась от наслаждения.

— Я люблю тебя, Сил. И мы справимся — вот увидишь! Таких вампиров, как мы с тобой, этот город еще не видел. Мы будем первыми, кто запомнил и сохранил в себе человека. И мы сделаем этот мир лучше, чем он был.

Я кивнула и опять подставила ему губы, аккуратно отогнув клыки к нёбу.

— И мы будем любить, Тим. В конце концов, это и есть самая суть человека.

Перевод Г. Соловьевой

Сьюзен Сайзмор

Танцы со звездами

Многие люди ходят в клуб «Альгамбра», чтобы получить то, что предлагаем мы — постоянные клиенты. Это приятное место, не безвкусно-роскошное внутри и едва заметное снаружи. Надо очень хотеть его найти и упорно искать. Если вы — смертный. А такие, как мы, используют его в качестве убежища почти целое столетие.

Прямо над баром стоял телевизор — большой, с плоским экраном и всегда показывавший картинку без звука. Я не обращала на него внимания, потому что была занята соблазнением красивого молодого человека со слишком большим, на мой личный вкус, количеством пирсинга на теле. (Имею в виду, что, если вам нужен пирсинг, могу сделать.) Но какие чудесные глаза и прекрасный голос! К тому же этим вечером в клубе было немного смертных — приходилось работать с тем, что есть. Я была не очень голодна и не сильно старалась. Телевизор меня вообще не интересовал, но моя подруга Тиана его смотрела. Было странно, когда она подошла и положила свою холодную руку мне на плечо, потому что обычно она не так бесцеремонна, чтобы мешать работать со «свежей пищей»:

— Ты слышала? Двенадцать машин разбились на Малхолланд.

Это не то, чем я обычно интересуюсь, но ее волнение привлекло мое внимание. Я вгляделась в экран телевизора. Пожар и массовая бойня, вырванные из темноты лучами белого света с кружащих в небе вертолетов. Текст в нижней части экрана содержал статистику мертвых и раненых и сведения о количестве спасательного оборудования. Белокурая растрепанная девушка-репортер взволнованно зачитывала страшные цифры.

Тиана начала тяжело дышать. Сложно было сказать, кто больше переживал из-за бедствия — репортер или моя подруга.

Я оглянулась на Тиану:

— И что?

Ее глаза блестели. Это был не голубой электрический взгляд существа, питающегося смертью, но в ее зрачках горели искорки ожидания.

— Не хочешь пойти взглянуть, Серафина? — спросила она.

Обычно такое мне неинтересно, но я почувствовала мольбу в ее голосе. Тиана была моим лучшим другом в течение очень долгого времени. Если бы вы знали, кто мы, вы бы не подумали, что у нас будет так много общего. Я — вампир, а она — гуль. Я питаюсь жизненной силой, она — энергией смерти. Но нам обеим нравится ходить по магазинам.

— Может, там найдется какая-нибудь умирающая кинозвезда и я смогу получить то, что хочу, — сказала она, потирая руки. — А продюсер был бы еще лучше.

Понимаю, как это звучит, однако скорее имеет отношение к экстрасенсорным способностям, чем к преследованию знаменитостей: в шоу-бизнесе есть много людей с мощной энергетикой, экстрасенсов, которые даже не знают об этом.

Я встала и телепатически сказала парню с пирсингом, что мы никогда не встречались.

— Конечно, — поддержала я Тиану. — Это была долгая ночь. Пойдем взглянем.

То, что произошло на Малхолланд-драйв, было ужасно. А Тиана буквально кожей впитывала энергию страха и боль. До меня дошел аромат пролитой крови. Но мне нужна кровь живого существа, горячая и свежая, пульсирующая. И предпочтительно от добровольца. Ведь мы живем в современное, гуманное время — в отличие от моих печально известных предков, я не получаю удовольствия, делая кому-то больно. Кровь жертв катастрофы испускала нездоровый аромат, который отозвался в моем желудке, хотя я пряталась в тени и с восхищением наблюдала за работой спасателей. Я интересуюсь судебными экспертизами и спасательными операциями, как все, кто смотрит гик-каналы по телику. Но это был прямой эфир, как сказал Макс Хэдрум в одном телешоу, которое, наверное, никто, кроме меня, не помнит. Это было занимательно, но спустя некоторое время я посмотрела на небо и вздохнула: ночь подходила к концу.

— Ты все? — спросила я. — А то, если будешь питаться дольше, не влезешь в свой второй размер. Между прочим, до восхода остался всего час.

Тиана вышла из счастливого транса и остановила на мне свой пылающий голубой взор:

— О, прости! Я потеряла чувство времени.

— Ничего, — ответила я и взяла ее за руку, чтобы помочь идти, зная по опыту, что она сейчас пьяна от кормления и у нее кружится голова.

Помогите мне! Где вы?

Здесь! — крикнула я, отвечая голосу в моей голове.

— Серафина!

Я смотрела на точки синего света. Это была Тиана. Я стояла на коленях, а она склонилась надо мной. Жестокая головная боль блокировала большую часть мыслей, но я знала, что наше расположение неправильное, — предполагалось, что я буду помогать ей.

Хотелось бежать назад, к месту аварии. Но когда я встала, почувствовала слабость в ногах. Я оглянулась. Тиана встряхнула меня за плечи.

— Надо идти. Восход солнца, — напомнила она.

Это единственное, что я поняла, продираясь сквозь окружавшие меня боль, страдание и смерть, — нужно идти. Сейчас. Независимо от того, что произошло. Надо вернуться домой. Я взяла Тиану за руку, и мы побежали.

У меня есть отличная квартира-студия, где я сплю на кушетке в огромной ванной без окон. Дверь ванной укреплена и имеет прочный замок. Это хорошо оборудованное убежище. Здание же, которым я владею, сдается под жилье людям вроде меня, поэтому особых причин для плохого сна нет. А еще я не вижу снов. Засыпаю и просыпаюсь. И все происходит так быстро… Как правило…

Дорога была сделана из кирпича, выложенного «елочкой». По ее краям росли кусты роз и цветущий в ночи жасмин. Воздух был настолько ароматным, что я могла его ощущать. Звезды там, наверху, лежали толстым одеялом света более яркого, чем я видела когда-то очень давно.

«Мне нужно выйти из города», — сказала я самой себе и пошла на звуки музыки, доносившиеся издалека.

На мне было длинное легкое светло-синее платье, сбрызнутое россыпью сверкающих кристаллов, в которых отражалось небо. Не более привычная для меня черная в обтяжку одежда. Зато правильно, женственно и красиво. Еще на мне были (честное слово!) стеклянные туфельки. Я — Золушка? Но ведь это сон! И все мое тело хотело не чего иного, как танцевать.

Когда в поле моего зрения попала башенка на крыше дома, напоминавшая белое кондитерское украшение на верхушке свадебного торта, я направилась к ней. Там меня ждало что-то невероятно прекрасное.

— Вы! — удивилась я, подходя ко входу и заметив человека со скрещенными на груди руками, прислонившегося к колонне.

— Я, — ответил незнакомец со знакомым голосом.

— Но вы же кинозвезда! — вырвалось у меня.

Это было настоящее обвинение. Я не ожидала, что мои очень редкие сны будут такими грандиозными и странными.

— Я много работал, чтобы стать кинозвездой, — ответил он, ни капли не смущаясь того, что появился в моем сне.

— Вы хотели бы встретить знаменитость? — указал он на небольшое здание.

— Здесь? В нашем месте? — снова удивилась я.

Наше место? Да, это было так.

Я резко обернулась, и пышная юбка заплясала вокруг моих ног. В идеально отполированном, белом мраморном полу я видела свое отражение. Его отражение приблизилось. И надо сказать, что он двигался с изяществом Фреда Астера. (Я живу достаточно долго и видела, как танцуют Фред и его сестра Аделъ. Поверьте, я знаю, о чем говорю!)

Он коснулся меня, положив одну руку на талию, а другой мягко завладев моими пальцами. Его тепло против моей прохлады. Затем я помню, как мы кружились по комнате вдогонку музыке.

— Мы вальсируем! — воскликнула я. — Но ведь я не умею вальсировать.

— Я научился этому, когда был на прослушивании у господина Дарси. Роли не получил, но все же, — ответил незнакомец.

— Но вы научились танцевать, — заметила я.

— И в плохом бывает хорошее, — ответил он.

Я изучала его лицо: прядь темных волос, упавшая на черные изогнутые брови, проницательные зеленые глаза, строгие высокие скулы, смягченные полными и сочными губами.

— Вы могли бы дать фору и великому Дарси! — сделала я комплимент.

У него было тело бога или по меньшей мере человека, который потратил состояние, много времени и сил на работу с личным тренером. Сейчас это изумительное тело прижималось ко мне. И мне это нравилось! И чем дольше мы танцевали, тем больше.

Моя кожа перестала быть холодной.

— Это хорошо, — заметил он.

— Только как-то странно, — ответила я.

— Вы заметили, не так ли? — поинтересовался «бог».

Я кивнула. Его зеленые глаза мерцали. Мы танцевали, кружась, в течение долгого времени, застывшего в музыке и в потоке энергии, возникшей между нами. Это и было для меня всем — поток и энергия, отдать и взять. На сей раз я знала, что отдаю столько же, сколько беру, и это было хорошо.

— Что вы, точнее, мы здесь делаем? — спросила я его.

— Танцуем во сне, — просто ответил он. Его улыбка обезоруживала. — Я удивлен, как и вы. Плыл где-то в серых облаках, наверное, кричал, но вокруг не было ни души, даже меня самого, в общем-то, не было… а в следующий миг я очутился здесь с вами.

— Я была в темноте, — поделилась я. — Но для меня это нормально.

— Серый цвет был ужасным, — сказал он, кружась все быстрее, пока мы оба не засмеялись. — Здесь намного лучше.

Он придвинулся ближе, и мы уже не танцевали, но музыка продолжала играть, а мир — кружиться.

— Никто не должен быть в темноте, — произнес он. — В сером или черном цвете. Главное — не в одиночестве.

Я попыталась объяснить, что и не думала оставаться одна, но, находясь рядом с ним, поняла, что была одинока и не знала об этом. Хоть я и смотрела ему в глаза, больше разговаривала сама с собой.

Потом мы долго молчали, продолжая изучать глаза друг друга и делить… Что? Наши эмоции, души, сущности — все сразу.

— Это такая ерунда, — сказала я наконец.

— Но вам это нравится, — заметил он.

Я отвела глаза, но не смогла выдержать длительное отсутствие зрительного контакта с ним.

— Если бы я могла покраснеть, покраснела бы, — призналась я, когда наши взгляды снова встретились.

— Здесь и сейчас все цинично относятся к любви, — ответил прекрасный незнакомец.

— Дорогуша! Я из Нью-Йорка. Люди в Лос-Анджелесе — сущие дети в плане цинизма, — парировала я.

Он покачал головой.

— Я одно время жил в Нью-Йорке, — сказал он. — У меня был бар, во время учебы в театральной школе. Я видел там много разбитых сердец.

— Держу пари, вы и сами разбили не одно, — выпалила я.

— Жаль, что тогда я не встретил вас, — спокойно ответил он.

Я рассмеялась:

— Я уехала задолго до того, как вы родились.

— Правда? А когда вы были там? И как получилось, что вы стали… — на мгновение он замялся, но потом все-таки произнес: — …вампиром?

Те, кто в курсе, обычно не задают такие вопросы. Вероятно, они думают, что это невежливо или что это тайна или просто боятся поплатиться разорванным горлом. Я очень долго никому не рассказывала свою историю.

— Давно, в тысяча девятьсот тридцатых я работала в «Плазе», — начала я.

— В отеле? — уточнил он.

Я кивнула:

— Я была оператором телефонной станции. И там жил один вор в законе.

— Лаки Лучано? — уточнил он.

— Вы слышали о нем? — удивилась я.

— Я собирал информацию для роли, чтобы сыграть его в фильме, — объяснил он.

— Плохо! Не хочу видеть этого подонка идеализированным, — призналась я.

— Он сделал вам что-то плохое? — предположил он.

— Он приказал убить меня. Решил, что я подслушала одну из его бесед и могла бы свидетельствовать в суде. Ко мне подослали наемного убийцу, оказавшегося голодным вампиром. Этот вампир выпил меня и оставил мертвой.

— Но…

— Но вампир не знал, что я состояла с ним в кровном родстве, — продолжала я.

— Вы уже были вампиром? — не понял он.

— Нет! Моя семья из Валахии. Существует некая генетическая мутация, которая активизируется, если кого-то укусит вампир. Старый Влад Цепеш действительно Дракула и наш король, — объяснила я.

— Удивительно! Я тоже частично венгр. И я тоже мог бы стать вампиром? — поинтересовался он.

— Думаю, это зависит от того, были ли ваши бабушки изнасилованы тем самым видом оккупантов. А вы хотите быть вампиром? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Я хочу больше узнать о вас.

— Хороший ответ! Мы закончили на том, что я проснулась мертвой.

— Вы искали того, кто вас обратил? — не унимался незнакомец.

— Вы явно смотрели фильмы про вампиров! — подколола я.

— Участвовал в одном, — признался он.

— Я видела этот фильм и должна заметить, что он не имеет ничего общего с моим миром. Но вы были хороши, — добавила я.

— Вы очень мило говорите всякую ерунду. И все-таки что произошло с негодяем, который вас обратил? — не унимался он.

— Не знаю, был ли он негодяем, — призналась я.

— Но ведь он — наемный убийца! — воскликнул незнакомец.

Его негодование было восхитительным.

— Признаю, его профессия была негодяйской, — спокойно ответила я.

— Вы бы никогда не совершили ничего подобного! — воскликнул он.

Его уверенность в моем совершенстве была восхитительной.

— Да, я ничего подобного не совершала, — подтвердила я. — Но спустя какое-то время после борьбы с последствиями бессмертия получаешь особые представления о хорошем, плохом, целесообразном и тому подобном. Кстати, больше я его не видела. По крайней мере, не помню того. Я просто не успела как следует его разглядеть, пока он пил из меня жизненную силу.

— Но как вы выжили? Разве у вас не было учителя, наставника? Разве другой вампир не привел вас в темный мир? — продолжал он забрасывать вопросами.

Я засмеялась и погладила его по щеке:

— Может, где-нибудь и существует такая театральность, но я в ней не участвовала. Кроме реальной сцены, где меня убивает бандит, которого я в то время считала излишне эмоциональным.

Он гладил меня по спине, его рука скользила вверх и вниз, вызывая приятную дрожь по всему телу. А его сочувствие согревало меня даже больше, чем прикосновения.

— Сожалею, что с вами произошло такое. Как вы выжили? — посочувствовал он.

— Я нашла правильный бар и заказала пива. Когда из тебя выпивают всю кровь, потом очень хочется пить, — призналась я.

— Это был вампирский бар? — загорелся он.

Я кивнула.

— Инстинкт привел вас к себе подобным и они научили вас выживать?

Я снова кивнула. Он был умен и сообразителен, обладал многими хорошими качествами и танцевал так, что казалось, будто мы занимаемся сексом, только в вертикальном положении и одетые, без растрепанных волос и капелек пота. Не то чтобы вампиры потеют…

— Я рассказала о себе, — произнесла я. — А что вы? Как вы сюда попали? Где бы это ни было.

— Это проблема, да? Танцуем где-то в неопределенности. Но мне нравится быть здесь с вами, — честно сказал он.

Если бы это сказал кто-нибудь другой в любое иное время, я бы сочла эти слова ложью. Но его глаза излучали подлинное удовольствие и искренность.

— Знаете, я не очень хорошо себя контролирую, — призналась я.

— Я тоже. Это плохо? — спросил он.

Мы оба пожали плечами в такт музыке и засмеялись.

— Что касается меня, — продолжал он, — я помню, что встречался с друзьями у них дома и мы играли в «Эрудит».

Я люблю словесные игры.

— «Эрудит»? Вот как кинозвезды проводят вечер! — изумилась я.

— Теперь вы знаете, почему папарацци меня ненавидят. Я веду тихую жизнь, — просто ответил он.

— Я тоже, — призналась я. — Но как вы попали сюда?

Какое-то время мы танцевали в тишине. Я наблюдала, как на его лице сменяются эмоции.

Наконец он сказал:

— Это имеет некоторое отношение к мороженому. — Он заглянул в мои глаза. — Звучит как бред?

— Возможно, — ответила я. — Но ведь жизнь по большей части не имеет никакого смысла…

— Жизнь и смерть… Я действительно мертв?

Я притянула его к себе, и мы долго стояли в центре башенки на крыше дома в крепких и приятных объятиях друг друга среди пугающих вопросов, на которые не было ответа.

— Вы слишком хороши для меня, — наконец произнес он. — А я даже не знаю вашего имени.

— Зато все знают ваше. — Я печально усмехнулась. — Действительно, никто больше не знает моего имени. Я опять стала Серафиной, как в свою бытность хиппи.

Теперь настала его очередь улыбнуться, но очень мягко, без насмешки.

— Нет, так не пойдет! Это не ваше имя, оно слишком капризное. Вы же цельная, сильная и основательная.

Казалось, что он возвращает мне саму себя.

— Стелла, — призналась я. — Меня зовут Стелла.

Его улыбка была благословением, Светом. Это было…

Я проснулась, как всегда, на закате солнца. Обычно это был самый приятный момент ночи, но на этот раз я открыла глаза с мучительным стоном. Лежа на спине, я пыталась заставить себя снова заснуть. Конечно не получилось. Все, что я могла делать, — это плакать, и слезы падали на наволочку, обнаруживая дикое сочетание крови, смешанной с соленой водой.

Я сняла постельное белье, бросила его в стирку и некоторое время неприкаянно бродила по комнате, удивляясь тому, что творилось в моей голове. Я старею? Меня захлестнуло одиночество, потрясло горе и страдание…

Страдание — очень сильное ощущение. Физическая боль шла из глубины моего существа, где надломленная душа болела из-за утраты своей половинки. Ну, или из-за чего-то подобного.

Мне было больно — эмоционально и физически, — потому что все было лишь сном. Понадобилось несколько часов, чтобы я смогла заставить себя отправиться в «Альгамбру», надеясь избавиться от болезненного чувства одиночества.

В клубе было немного народу, но, когда я пришла туда, все ходило ходуном. Толпа собралась у бара и гудела словно улей.

Я разыскала Тиану и спросила:

— Что произошло?

— Антон вспыхнул этим утром, — ответила она.

— Почему он это сделал, не устроив прощальную вечеринку? — удивилась я.

Антон был барменом и жил на втором этаже. Раньше жил.

— Он не хотел поднимать шум, — предположила Тиана.

— Как это случилось?

— Как обычно. Вышел на улицу, чтобы встретить рассвет.

Такое случается. Каждые несколько десятилетий у вампира возникает желание прекратить свою вечность. Я еще не полностью поддалась депрессии, но то, что я почувствовала сегодня вечером, заставило задуматься о выборе Антона. Я не была уверена, что моя обычная панацея в виде хождения по магазинам поможет и на этот раз.

— Пепел собрали? — поинтересовалась я.

— Ну да, — ответила Тиана. — Он уже хранится в баре внутри миленькой урны со стикером, напоминающим брызнуть туда немного крови через год или два. Вопрос в том, что делать с барменом?

Кровь возвращает нас к жизни, и после всех манипуляций с пеплом мы обычно готовы продолжить свои дела. Я была не в настроении обсуждать возможную замену Антона, но мне удалось получить место в баре. Скоро я поймала себя на том, что смотрю на экран телевизора.

В местных новостях все еще мусолили катастрофу прошлой ночи. «Ночь медленных новостей, — подумала я про себя. — Почему не показать гангстерские разборки или автогонки?»

— Мне скучно, — пожаловалась я.

— Тебе не скучно, — сказала Тиана, подходя ко мне. — Ты несчастлива. Я не имею в виду только эмоциональное состояние. Я не могу тебе помочь. Но почему ты грустишь? Антон?

Я фыркнула:

— Пусть Антон спит спокойно, из-за него я не волнуюсь. — Я снова повернулась к светящемуся экрану телевизора. — Что такого важного в этой катастрофе?

— Четыре человека умерли на месте, — произнесла Тиана. — Остальные госпитализированы, большинство находится в критическом состоянии. Но действительно, почему это так долго транслируют?

Повисшая пауза была к месту, потому что в тот момент на экране появилось его изображение.

— Мой бог! — В мое сердце будто нож вонзили.

Рука Тианы коснулась моего плеча:

— Я в курсе, что ты фанат, но…

— Он жив! Скажите мне, что он не умер!

Я поняла, что трясу ее за плечи, когда она рявкнула:

— Прекрати! Отпусти меня!

Я сделала, как она сказала, и показала на экран:

— Это человек из моего сна.

— Человек из твоего сна? — удивилась она. — Это актер, от которого ты тащишься?

— Я не тащусь. Просто говорю, что именно этот человек был в моем последнем сне. И мы танцевали.

— Вампиры не видят снов. И пока ты спала, он был в интенсивной терапии, — спокойным тоном произнесла Тиана.

Я чуть не умерла от облегчения — если это вообще возможно. Было такое ощущение, что у меня сердечный приступ.

— Интенсивная терапия? Значит, он не мертв?

— Пока жив, но это вопрос времени. — Она взглянула на репортера на экране.

— Он дежурит у постели умирающего. Об этом говорят все СМИ. Они еще более ужасные кровопийцы, чем я.

Я погладила ее по плечу, зная, что признание задевает ее гордость, но мой ум занимало другое. Это был не сон! Так или иначе. Он и я — мы были там. Но черт возьми, где «там»?

— Как все произошло?

— Они с друзьями поехали за мороженым и попали в общую свалку, автомобиль свернул в сторону и упал с горы. Он единственный остался в живых из всей компании, но подключен к аппарату жизнеобеспечения. Объявили, что его мозг мертв.

— Его мозг не мертв, — сказала я. — И вообще он был не здесь, а танцевал там.

Я была в этом уверена. Телепатический контакт. Но как?

И вдруг я снова услышала голос, который проник в мой мозг тогда, на месте аварии.

Помогите мне! Где вы?

Конечно! Он — медиум и позвал на помощь, когда мы были на Малхолланд-драйв, и я ответила ему. Вот как мы встретились!

Я схватила холодную серую руку Тианы:

— Пойдем, друг-гуль!

— Куда? — спросила она, когда я потянула ее к двери.

Я засмеялась, и вся моя депрессия ушла, сменившись восторгом.

— Спасать, конечно!

— И что теперь? — спросила Тиана, когда мы вошли в приемную реанимации.

— Идем в палату интенсивной терапии, — ответила я. — Отведем его домой.

— Он подключен к аппарату. Наверняка есть полицейские и личная охрана в холле, — пыталась образумить меня подруга.

— Я о них позабочусь, — гнула я свое. — Все, что тебе надо сделать, — это устроить небольшую диверсию.

Тиана облизнула губы и кивнула. Ее кожа стала почти нормального человеческого цвета. Это отделение было одним из мест ее кормежки, и она знала, где можно прокрасться незамеченными. Оказалось, что это несложно, даже с таким балаганом на улице.

Такого дикого безумства СМИ и фанатов я ни разу не видела за все десятилетия своей жизни в этом городе. Повсюду фургоны с камерами, осветительное оборудование, пыхтящие электрогенераторы. Репортеры с торжественным видом произносили речи перед объективами камер. Папарацци — как сельдей в бочке. Кружились вертолеты. Полицейские с трудом сдерживали толпу за кордоном, окружавшим больницу. Люди держали плакаты, свечи и цветы. Некоторые напевали главную тему одного из его фильмов.

Я спросила себя, не смешнее ли мой собственный поступок, чем поведение его горюющих поклонников…

Люди в реанимации истекали кровью, стонали и кричали. Но их вопли казались тихими и мирными по сравнению с тем, что творилось на улице. Никто не обратил на нас внимания, когда мы с Тианой прошли через широкий дверной проем и направились вниз. Приходится учиться быть незаметным, если хочешь выжить под прицелом!

— Здесь есть три человека, которые готовы умереть, — сказала Тиана, когда мы оказались на этаже интенсивной терапии и проскользнули в пустую комнату.

У нее был грустный вид. Ну да, она — гуль, но это не означает, что она не испытывает добрых чувств.

— Ты можешь с этим работать? — спросила я.

Она кивнула:

— Я не хочу высасывать из них душу, но для них уже больше ничего нельзя сделать.

— Мой парень — один из трех? — спросила я встревоженно.

Она задумалась, потом помотала головой:

— Сил у него мало, но он стабилен. Пожалуй, я пойду работать.

Я попятилась из комнаты, когда она приоткрыла рот, чтобы издать крик, доступный только слуху человека, близкого к смерти. Услышав его, умирающие отдавали свою силу гулю.

Довольно скоро на этом этаже больницы началась такая же бурная деятельность, как снаружи. Медсестры на посту были встревожены, каталки сновали от палаты к палате, люди бегали и кричали, а я, растворившись в толпе, приблизилась к комнате с охраной у двери.

Я заставила охранника посмотреть мне в глаза, и он перестал быть проблемой.

— Внутри есть камера видеонаблюдения? — спросила я.

— Нет. Но есть медсестра, — добровольно уточнил он.

— Скажите медсестре ответить на сигнал экстренного вызова. Следуйте за ней и во всем помогайте, — приказала я.

Я надеялась, этого хватит, чтобы смягчить вину охранника, когда я украду его объект. Как только они оба ушли, я метнулась в комнату. И остановилась в дверях, пораженная. Человек, лежавший на кровати, был опутан таким количеством трубок и устройств, что я даже не знала, как начать его вызволение. Времени было мало, поэтому шепотом извиняясь за причиняемую боль, я начала рвать и вытягивать все провода подряд. Его кровь оставляла пятна на моей одежде, пока я взваливала тело себе на плечо. Его запах и тепло были опьяняющими, но я быстро справилась с внезапной жаждой крови. Мои клыки ныли, как на первой охоте.

Вес не был проблемой, но я — маленькая женщина, а он — высокий. Нести его было неудобно, но что делать…

Я спустила тело вниз по лестнице, затем перенесла через закрытое кафе в сад во внутреннем дворике, где осторожно положила его под небольшой пальмой. Потом я села рядом и положила его голову себе на колени. Мои пальцы коснулись его висков.

Вы здесь? Вы пришли за мной!

Голос звучал будто издалека, я едва его слышала.

Вы хотите жить? — спросила я. — Вы знаете, что я — вампир. Если захотите, я попытаюсь вас изменить. Хорошо подумайте, прежде чем сделать выбор.

В последовавшей за этим долгой тишине я упорно боролась с собой, чтобы не вонзить клыки в его плоть. Никогда раньше я настолько не возбуждалась от аромата крови! Но я не собиралась кусать его без разрешения. Он должен был сам принять решение.

Я думал, что должен быть из Валахии, — наконец услышала я его мысль.

Вы частично венгр. Есть шанс, что вы изменитесь.

Это зависит от того, были ли мои бабушки изнасилованы нужным видом оккупантов?

В значительной степени, — ответила я.

Иначе я умру, не так ли?

Да, — подтвердила я, — но это не значит, что вы должны захотеть стать кровопийцей и лунатиком, изгнанным из мира дневного света.

В действительности быть вампиром не так плохо, но есть некоторые трудности. Вампирский образ жизни не должен быть овеян романтическим ореолом для потенциальных новичков. Независимо от того, насколько вы хотите разделить с ними гроб.

Я могу остаться с вами, если изменюсь?

Мое сердце ликовало от этого вопроса. И — о, как болели мои клыки! Да, — сказала я, — настолько, насколько захотите. Можно и навсегда.

Навсегда — мне нравится, как это звучит. Сделайте это!

Помните, может и не получиться, предупредила я. Это…

Заткнись и укуси меня!

Я не могла с ним спорить и сделала это.

За все годы моего потребления «качественного материала» у меня никогда не было такого экстаза! Не сосчитать, сколько оргазмов меня сотрясло, прежде чем каждая капля его крови попала внутрь.

Я не должна была делить с ним свою кровь. Определенный фермент в моей слюне передавался ему с укусом, и он вызвал бы изменение, если бы оно было возможно. Но на всякий случай я укусила себя за запястье и влила несколько капель своей крови ему в рот. Не то чтобы он мог глотать… Выбор был такой: или он поправится, или мне придется избавляться от его тела, чтобы никто не заметил отметин на горле.

Я не хотела думать о последнем варианте, о том, что он когда-нибудь умрет. Я держала его обмякшее тело и чувствовала, что оно становится все более тяжелым и холодным, нервничала и плакала дикими кровавыми слезами вампира. Я не знаю, как долго это продолжалось. Но достаточно, чтобы я стала окончательно убитой горем. И достаточно долго, чтобы до восхода солнца оставалось всего час или два.

С приближением дневного света возникает чувство почти физического давления на кожу. Обычно в этот момент я начинаю думать об укрытии. Однако на этот раз я поклялась остаться здесь и позволить солнцу забрать меня, если он не придет в себя. Перспектива стать пеплом, развеянным по ветру, меня не пугала. Может, наши пеплы в итоге смешаются?

— Сентиментально, не так ли?

Я услышала мысль, но потребовалось время, чтобы я вышла из горестного забвения и поняла, что голос звучит не в моем воображении.

— Вы живы!

Не кричи. У меня будто похмелье. Это неправильно. Болит горло. Хочется пить. И во рту странный медный привкус.

— Это моя кровь. Вы живы, — повторила я, шепча эти слова прямо ему в ухо и помогая сесть. — И вы — вампир.

— Значит, моих бабушек изнасиловали правильные казаки!

Его голос напоминал хриплое карканье, но это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала. Он с трудом поднялся и настаивал на том, чтобы подать мне руку и помочь встать. Живой или мертвый, он всегда был джентльменом! Когда я поднялась, его руки обвили меня. Он был слаб, и на самом деле я поддерживала его, пока мы обнимались.

— Мы могли бы всегда так танцевать, — сказал он.

Я романтично вздохнула. «Могли бы, — подумала я, посмотрев вокруг, — если бы солнце не всходило. Нам пора уходить».

Он погладил меня по щеке и посмотрел на меня своим новым ночным взором:

— Вы столь же красивы, как и во сне, моя Стелла. Спасибо, что спасли меня и за то, что будете со мной сейчас и всегда!

Существует единственный способ, которым девочка может ответить на подобные слова. Я поцеловала его, и он вернул мне поцелуй. Это было реально и глубоко, лучше любого сна.

Через некоторое время он поднял голову и зашелся в частом сухом кашле:

— Извини! Хочется пить.

Я обняла его за талию и помогла дойти до двери сада.

— Я знаю только одно место, где мы можем получить пиво. Теперь, изменившись, вы можете найти его самостоятельно, — сказала я.

— Я бы лучше пошел вместе с вами, — ответил он.

Вы понятия не имеете, что это значило для меня!

Тиана встретила нас у кафе и вывела своим секретным путем из больницы, подальше от толпы. Он заметил суету, когда мы уезжали, и мы оба вжались в сиденье автомобиля Тианы.

— Не представляете, как я рад оставить эру знаменитости своей жизни позади, — признался он.

— Вы будете скучать по игре, — ответила я.

— Я буду искать способ вернуться к этому. Кстати, вампиры работают? Мне нужна работа? — поинтересовался он.

— Я — магнат в сфере недвижимости. Пока что вы можете жить за мой счет. Подождите… — Я вспомнила Антона. — Место, куда мы направляемся, называется клуб «Альгамбра», там нужен бармен. Я знаю владельца. Это я. Если вам, конечно, интересно…

Мы плотно прижимались друг к другу, но ему удалось притянуть меня еще ближе.

— В этом клубе есть танцпол?

Я засмеялась, счастливая как никогда.

— Будет, когда сделаем. Если вы этого хотите, — пообещала я.

— Танцевать и быть с вами — это все, чего я когда-либо хотел.

— Я тоже. — Я совсем по-девчоночьи хихикнула. — Думаю, что это — настоящая…

— Голливудская концовка, — закончил он мою мысль.

Ему не нужно было быть экстрасенсом, чтобы знать, о чем я думаю.

Перевод К. Федоровой

Дина Джеймс

Умри

Музыка была слышна даже здесь, на улице.

Миклош замедлил шаг, а взгляд его пронзительно-голубых глаз устремился на вывеску, которая красовалась над дверью.

«Кол и чеснок».

Уголки его рта дрогнули в саркастической, едва заметной усмешке. Усмешка эта превратилась в откровенную веселую ухмылку, когда Миклош разглядел на двери кабачка написанное от руки объявление. Находилось оно внизу, почти у самого тротуара, и заметить его можно было, лишь зная о нем и выискивая именно его.

«Внизу расположено логово вампиров».

Да неужели? Кто бы мог подумать!

Миклош вскинул брови, и взгляд его снова переместился на вывеску над входом в заведение, выполненную целиком и полностью в вампирском стиле.

Он раздумывал, не спуститься ли вниз, просто смеха ради: там, где люди изображают вампиров, всегда есть шанс позабавиться, не говоря уж о том, чтобы наскоро… перекусить.

Если бы только эти люди понимали, что представляют собой те, кем они так жаждут побывать. Чистый разум в смертном облике. Плоть без души. Ненасытные паразиты, принужденные кормиться кровью тех, от кого откололись, запродав свои души за бессмертие.

Вампиров недаром называют «прóклятыми».

Миклош был не в настроении развлекаться, и, презрев зыбкую перспективу вечерней забавы, он уже собирался пройти мимо кабачка, когда внимание его привлекло кое-что другое.

Запах.

Лондонский Сохо изобилует запахами. Любыми. И влекущими, и отвратительно-отталкивающими.

Но этот…

Миклош закрыл глаза и глубоко вдохнул.

Запах окатил его волной, омыл, словно горячая вода ванны, которую он принимал, когда еще был живым.

Глаза Миклоша открылись как раз вовремя, чтобы перехватить мимолетный взгляд женщины, прошедшей мимо него к стеклянной двери в вампирский кабачок.

Смертной женщины.

В сопровождении смертного мужчины.

Она торопливо отвела глаза, как будто не хотела, чтобы ее разглядывали. Или же просто не хотела, чтобы кто-то видел, как она входит в это нелепое «вампирское логово».

При этой мысли Миклош едва не рассмеялся.

Женщина, однако, тут же оглянулась, и, когда их взгляды встретились, Миклоша будто ударили.

Ошеломительно. Да, именно это слово.

Не то чтобы женщина была хороша собой или, по его мнению, физически привлекательна.

Она его просто ошеломила.

Как странно! Глаза ее сами по себе были воплощением вызова, не говоря уж о взгляде, которым она одарила Миклоша. Темно-карие глаза требовали, чтобы он оставил ее в покое, и в то же время умоляли: «Спаси меня!»

Миклош услыхал эти слова так явственно, словно женщина произнесла их вслух.

Она не отрывала глаз от него до тех пор, пока у нее была такая возможность, а затем спустилась вниз, в кабачок.

Как!

Чтобы такая женщина — и направилась в подобное заведение, да еще в обществе…

«Что значит — такая? — спросил сам себя Миклош. — Она всего лишь смертная. С таким же смертным спутником. И идет в такой же бар для смертных, чтобы изображать там живых мертвецов».

Даже стоя здесь, на улице, он слышал, что музыка в кабачке играет чересчур громко. И обоняние исправно докладывало ему, что традиционный для английских баров запрет на курение в этом кабачке не соблюдается. Черт, да он и с этого места мог почти явственно разглядеть немытый пол, грязные столики и тусклый свет, призванный замаскировать эту грязь и в то же время изобразить жалкие потуги на «вампирскую атмосферу».

Людям никогда не понять, что для существ, подобных Миклошу, хотя те и чураются дневного света, искусственное освещение имеет особую притягательность, и особенно мягкое сияние свечей. Вампиры и в самом деле обладают необыкновенно острым зрением, что позволяет им прекрасно видеть в темноте, однако они отнюдь не избегают любого света, как приписывает им молва.

Это заведение не представляло для Миклоша ни малейшего интереса. Но… там была она.

Она сейчас в этом смехотворном вампирском логове, в обществе жалкого смертного самца, который не способен даже удовлетворить аппетиты Миклоша, при условии что тому вообще захотелось бы пить его кровь. И само собой, судя по тому, какой взгляд бросила эта женщина на Миклоша, ее аппетиты этот смертный тоже не способен удовлетворить.

Отнять у него женщину будет невероятно легко. Эта мысль позабавила Миклоша, и он снова усмехнулся.

Да.

Почему бы и нет? Он хочет эту женщину. Отчего-то он хочет ее куда сильнее, чем всех женщин, с которыми ему когда-либо доводилось иметь дело, — во всяком случае, сейчас он не в силах припомнить, когда в последний раз испытывал настоящее желание, и вряд ли причина только в том, что эту женщину можно заполучить без труда. Похоже, у него все-таки есть настроение поразвлечься.

Однако это означает, что ему придется пойти вслед за ней.

Миклош вдруг осознал, что уже протянул руку к дверной ручке и открыл дверь.

Снаружи, на улице, запах чеснока всего лишь раздражал обоняние, но здесь, внутри, он был просто невыносим. Должно быть, его нагнетают специально. Еще одна милая подробность здешней безвкусной «атмосферы». И не то чтобы россказни об отпугивании вампиров запахом чеснока имели в себе хотя бы зернышко истины.

Просто мерзкая вонь, и точка.

Сейчас, однако, это не имело никакого значения. У Миклоша была цель.

Он решительным шагом прошел мимо пьющих посетителей ко входу в располагавшееся внизу «вампирское логово». Вниз вела крутая, почти отвесная лестница.

Миклош поднял к потолку глаза и вновь погрузился в размышления.

На нем был белый костюм. Еще одно написанное от руки объявление над лестницей недвусмысленно гласило: «Костюмы запрещены!»

Костюмы… Миклош на мгновение заколебался.

И причиной тому был отнюдь не этот запрет. Миклоша остановила сама мысль о том, что его белый пиджак или брюки могут испачкаться в какой-нибудь дряни.

Вопреки голливудским мифам о вампирах, он не обитал в старинном особняке с толпой слуг, обстирывающих его, а этот костюм и вовсе подлежит только сухой чистке. К тому же, судя по восхищенным взглядам, которыми провожали его сегодня и мужчины и женщины, он мог сказать (да и увидеть сам, если на то пошло; ведь утверждение, что вампиры не отражаются в зеркале, так же истинно, как небылицы о чесноке), что в этом костюме он выглядит чертовски привлекательно. Костюм стоил чересчур дорого, чтобы рисковать испортить его в грязной забегаловке для смертных.

Да настоящий живой мертвец скорее умрет, чем сунется в такое место, — извините за невольный каламбур.

Впрочем, что вампиры — мертвецы, — это расхожее клише. Они очень даже живехоньки — не дождетесь. Да уж, надо отдать должное фольклору и кинематографу. Смертным никогда не понять, как это тело может лишиться души и тем не менее оставаться живым.

Современные люди вообще ни во что не верят. Они называют себя «прогрессивными», хотя Миклош не обнаружил в них пока ни малейших признаков прогресса, если не считать технологии и личной гигиены. Если бы им сказали, что все они обладают бессмертной душой, они бы этому попросту не поверили. Люди понятия не имеют о войне, которая ведется за их души, у них нет ни малейшего представления о том, какими силами эти души обладают. Убеждать людей поверить в существование тех, кто стремится завладеть их душами, — поистине смехотворное занятие.

Еще с минуту, томительно долгую минуту Миклош испытующе разглядывал лестницу. Она там, внизу. Ее сердце бьется метрах в пятидесяти от него, нет — меньше. Даже здесь Миклош слышал его стук. Чувствовал. Это сердце стучит в такт его собственному. Неужели та женщина этого не чувствует? Как такое возможно?

Миклош хотел ее, и он своего добьется хотя бы ради того, чтобы утолить любопытство, которое разожгло в нем это необычное желание.

Миг колебания прошел, и Миклош спустился.

* * *

Уверенность в себе, граничащая с высокомерием.

Только так Катрина могла бы описать выражение лица вошедшего в бар мужчины. Да она же видела его снаружи, на улице. Белый костюм? Этот человек словно вышел из восьмидесятых годов, правда без популярной тогда прически рыбий хвост (и это хорошо), и волосы у него длиннее, чем носят сейчас мужчины. Быть может, он просто чрезмерно большой поклонник сериала «Полиция Майами», правда черные очки не носит (и слава богу!). Но следует признать, что белый костюм сидит на нем безупречно, хотя и выглядит немного странно здесь, где все прочие одеты в черное. Если уж кто и смотрится в этом заведении неуместно, так это она, Катрина, — в темно-розовой блузке и черной узкой юбке.

Дэн, разумеется, уверял, что выглядит она прекрасно, но Катрина могла бы побиться об заклад, что Дэн готов был говорить что угодно, лишь бы заманить ее в это местечко. Он мечтал заглянуть сюда уже несколько месяцев — с тех пор, как прочел об этом баре на одном из своих вампирских форумов.

Что ж, это заведение вполне под стать Дэну, с его заветной мечтой — стать вампиром.

Зато сама Катрина здесь попросту умирает от скуки.

По стаканчику. Она согласилась выпить по стаканчику — не больше.

Вот только ее надежды на то, что это продлится недолго, рухнули в одночасье. Бармен так и прилип к своему мобильнику. Впрочем, для Катрины все равно оставалось загадкой, как этот парень ухитряется хоть что-то расслышать сквозь оглушительный грохот дед-металла.

Катрина перехватила взгляд парня в белом костюме. Его присутствие в баре необъяснимо успокаивало девушку по поводу ее собственного наряда. Теперь они оба выглядели здесь неуместно. И все-таки от того, как этот парень смотрел на Катрину, ей стало не по себе.

Взгляд у него был… алчный. Жаждущий.

Катрина отвела глаза. Ей было лестно, что на нее так смотрят, и в то же время это смущало.

Она не… она не такая, совсем не такая. Не из таких.

Не из тех женщин, которые — будем откровенны — достойны, чтобы мужчины пожирали их таким жадным взглядом.

«Ну же, Дэн! Пошевеливайся! Эй, бармен! Оторвись наконец от телефона!»

Дэн совершенно забыл о ее существовании — впрочем, как обычно. Дожидаясь, когда бармен закончит разговор по телефону, он с интересом глазел в зеркало у дальнего конца барной стойки, где отражался вампир из старого фильма ужасов.

Парень в белом костюме вдруг пренебрежительно махнул рукой в сторону бармена и Дэна. Казалось, он взмахом руки отметает все, что их окружало, и делает это ради нее, Катрины.

А затем он протянул ту же руку к ней.

Катрина обеспокоенно поглядела вокруг. Парня в белом костюме никто не замечал. Как такое возможно? Вид у него совершенно необычный для этого места. Почему его не замечают?

И тем не менее никто в баре на этого парня не смотрел.

И на нее тоже.

Взгляд Катрины снова встретился с его взглядом. На сей раз робким.

* * *

Миклош старался не выдать своего нетерпения.

Почему, почему эта женщина не идет к нему?!

Терпение. Терпение. На дворе новое тысячелетие. Современная женщина уже не подчиняется властному мужчине с такой охотой, как в прежние времена. Во всяком случае, внешне.

По своему опыту Миклош знал, что все женщины втайне мечтают именно о таком мужчине, однако ныне гордость не позволяет им признаться в этом открыто. Современные смертные женщины долго и ожесточенно боролись за равенство, независимость и уважение. Признать, что на самом деле им просто хочется, чтобы о них заботился сильный мужчина, для них равносильно предательству: это значило бы пренебречь правами, которые добыли для них в борьбе их прабабки.

И все же, если отвлечься от терминологии…

Миклош медленно повернул протянутую женщине руку ладонью вниз — так, словно хотел, чтобы она взяла его руку.

Хотел.

Он предоставил ей выбор. Разве не этого жаждут современные женщины?

Чтобы им предоставили выбор?

Даже если на самом деле он, Миклош, не считает, что у нее есть выбор?

Это же, в конце концов, судьба.

* * *

Почему Дэн ни разу не оглянулся на нее? Черт, ему вечно нет до нее дела! Ему нет дела ни до чего, кроме его собственных интересов. Даже если б он сумел заказать им выпивку, он, скорее всего, просто начал бы болтать с барменом и не обратил бы внимания на то, что она ушла.

Даже не заметил бы, что кто-то другой заметил ее.

Хочет ее.

Просит пойти с ним.

Катрина вдруг осознала, что готова совершить безрассудство. Она поднялась с липкого неуклюжего стула, неуверенно шагнула прочь от островка безопасности — шаткого столика — и протянула руку тому, кто звал и манил ее…

— Миклош.

Он назвал свое имя, отвечая на непроизнесенный вопрос Катрины, и взял ее за руку. Затем он поднес ее руку к губам и запечатлел на ней почтительный — другого слова не подберешь — поцелуй.

Отчего она не слышит ни единого звука в зале, кроме его голоса?

Отчего не может смотреть никуда, кроме как в его глаза?

Не говоря больше ни слова, Миклош бережно взял левую руку Катрины, непринужденно обнял ее за талию и вывел девушку из полутьмы бара, а потом они поднялись вверх по лестнице — прочь из «вампирского логова».

— Ты испытываешь голод? — спросил он, едва они оказались на улице.

Его низкий, вкрадчивый голос щекотнул ей ухо.

Господи, какой голос! Катрине стоило огромного труда не обмякнуть тут же, у него в руках.

Вот это настоящий сексуальный голос.

Ну конечно — это же Европа. Здесь у всех мужчин такие голоса. Именно этого не хватает американским мужчинам — сексуальности. Есть, правда, техасские мальчики с их южным мурлыканьем, неплохие любовники для тех, кому по вкусу «Будвейзер», трейлеры и танцы в стиле кантри.

Миклош не был похож на техасца. Судя по голосу, он и вовсе не был американцем. Или англичанином. Взять хотя бы этот вопрос: «Ты испытываешь голод?» Английский язык для него явно не родной.

Хороший, кстати, вопрос.

Да, Катрина испытывала голод, но вряд ли его могло утолить то, что подавали в Сохо.

Точнее было бы сказать, что она испытывает жажду — жажду того, чему не могла дать названия.

Всех ее сил хватило только на то, чтобы покачать головой.

Миклош рассмеялся низким сочным смехом:

— Я позволяю тебе говорить… — Он сделал паузу, намекая, что ждет, когда она назовет свое имя.

Не то чтобы Миклошу оно не было известно. Он, далеко уступающий своим лишенным души собратьям в искусстве чтения мыслей у смертных, узнал ее имя так легко, словно помнил его как свое собственное.

— Катрина, — подсказала она без малейшей запинки, не подумав возмутиться его снисходительному «позволению».

— Катрина, — повторил Миклош, и в его устах это имя прозвучало словно ласковое обвинение.

Рука его крепче обвила ее талию.

Паника охватила Катрину, но лишь на мгновение. Девушка закрыла глаза и постаралась вдохнуть как можно глубже, что, по правде говоря, у нее вовсе не получилось. В голове стаей заметались пугающие мысли.

Что она творит? А если он насильник? Грабитель? Серийный маньяк-убийца?

Вампир?

— Ты же не вампир, правда? — неожиданно для себя вслух спросила она.

Миклош чуть ослабил объятия — ровно настолько, чтобы одарить ее суровым взглядом. А затем улыбнулся.

Глаза Катрины округлились, когда она разглядела во рту у него клыки.

Потом она рассмеялась. Ну да — «вампирское логово»! Миклош, должно быть, актер, исправно играющий роль. «Полиция Майами», да? Поклонник Дона Джонсона, хотя, благодарение богу, гладко выбрит и с аккуратной прической, пусть даже и немного в стиле Ренессанса.

— Дама надо мной смеется, — с притворно сокрушенным видом заметил Миклош. И тяжело вздохнул.

Катрина одарила его выразительным взглядом.

— Вампиров не бывает, — с ответной улыбкой сообщила она.

— Попробуй сказать это моему семейству, — отозвался Миклош, увлекая Катрину за собой по улице. — А теперь почему бы нам поскорее не покинуть это мерзкое местечко и всех типов, засевших в том баре?

— Значит, ты собираешься завести меня в темный переулок, выпить мою кровь и бросить там мое бездыханное тело? — шутливо осведомилась Катрина, теснее прижимаясь к спутнику. Летний вечер нельзя было назвать прохладным, однако ветер оказался непривычно свеж.

— Я предпочитаю не афишировать своих намерений, — ответил Миклош. — Кроме того, знаешь, как нелегко отстирать белую ткань от крови? Мне этот костюм, между прочим, очень нравится.

— Он на тебе божественно сидит, — ляпнула Катрина вслух то, что пришло ей в голову, едва только она впервые увидела этого человека.

— Что ж, моя душа уже горит в аду, так что ее участи не изменит и божественный костюм, — отозвался Миклош, почти не задумываясь над тем, что только что сказал правду, которой никогда прежде не произносил вслух.

И сказал так легко, непринужденно, не допуская мысли, что Катрина может его не понять. Не сознавая даже, что говорит с ней так, словно и сама она не принадлежит к смертным.

Девушка в ответ только рассмеялась.

Миклош беззвучно вздохнул с облегчением и мысленно выругал себя за эту промашку. Зачем он это сказал? Как намерен он поступить с Катриной? Они просто идут по улице в Сохо, словно… словно обычные люди. Точнее, словно он — обычный человек. Не охотник и добыча, не хищник и жертва — вовсе нет. Они просто гуляют вместе, как гуляют тысячи мужчин и женщин. И Катрина смеется над ним и говорит, что не верит в вампиров.

Быть может, она точно так же не верит ни в рай, ни в ад. Для современных людей это норма. Если же кто из них и верит в Бога, то делает это неправильно, неуклюже и бестолково.

Столетия мук и терзаний, величайший стыд и грех Миклоша — все это смех Катрины смыл бесследно, словно ничего такого и не было. Словно ничего такого и быть не могло.

И Миклоша это нисколько не волновало. Смех девушки превратил его вековую боль в нечто… комичное. Терпимое. Миклош подозревал, что его откровенное высказывание прозвучало и впрямь комично.

Он — заблудшая душа. Без преувеличений. По крайней мере, именно так называют это смертные. На самом деле его душа, как и души всех его собратьев, нигде не «заблудилась». Миклош совершенно точно знал, где она сейчас. В аду, где владычествует Люцифер.

Он прóклят, и это вовсе не фигура речи.

При этом, что касается его, он сам, добровольно обменял свою душу на бессмертие. Сам, по собственной воле сделал себя проклятым. Вот уж воистину удар ниже пояса.

Другие, и главным образом Каиль Предатель, по-прежнему считали себя жертвами, хотя лишились души вполне заслуженно (даже напросились на это). Каиль, впрочем, был уникальным явлением. Он желал вернуть себе душу и все свое бессмертное существование посвятил тому, чтобы найти способ исполнить это.

Миклош уникальностью не отличался. Он был точно таким же, как все остальные сородичи, рискнувшие заключить сделку с Сатаной, не представляя при этом, какие последствия сулит подлинное бессмертие.

Кормиться кровью тех, кого ты захотел пережить.

Миклош, однако, готов был платить эту цену и охотно примкнул к самому могущественному вампирскому клану, который пожелал назвать его братом, — к клану Дестрати.

И женщина, шедшая рядом с ним, только что смеялась над его словами.

Хотя быстро оборвала смех, увидев его лицо, и с минуту, идя рядом с ним, испытующе разглядывала его.

— Ты действительно думаешь, что проклят? — негромко спросила Катрина.

— Из-за моих поступков душа моя горит в аду, — ответил Миклош, вновь говоря правду и не задумываясь, почему он так говорит. — Разве это не означает «проклят»?

— Знаешь, я как-то не привыкла погружаться в философские дебри на первом свидании — разве что на втором или третьем, — отозвалась с нервным смешком Катрина.

— Я не хожу на свидания, — услышал Миклош собственный спокойный ответ. — Моя личная жизнь довольно сложна. Семья не дает мне много времени для… свиданий. Я просто увидел тебя сегодня вечером рядом с этим смертным, который совершенно не ценит тебя…

«Ценит»? Как будто она телевизор или дорогой ноутбук…

Миклош вздохнул. Он понятия не имел, что творит — и с Катриной, и с самим собой. Рядом с ней он чувствует…

Чувствует? Не в этом ли дело? Миклош так долго не чувствовал ничего, кроме полного безразличия. Почти ничего. Существование его состояло из терпения, долга, ненависти и иногда зависти (ненадолго, впрочем, и обычно лишь по отношению к себе подобным).

А ему подобные не имеют дела с подобными ей.

Катрина — пища. Более того, она смертная и обладает бессмертной душой. Она не просто источник жизненной силы. Она — враг. Наихудший враг, поскольку явно представляет собой свободную территорию в Войне Смертных и Бессмертных.

Она свободна и не принадлежит никому, и он хочет ее.

Иные его сородичи обзаводились нареченными, и он, равно по возрасту и достаточно высокому положению, тоже мог получить эту привилегию. Ему просто никогда и в голову не приходило, что он пожелает такое. Тем не менее сейчас Миклоша осенило, что этого ему не хватает. Нет, не просто этого, а больше всего на свете он хотел, чтобы именно Катрина стала его нареченной.

Однако она не была избрана, и это обстоятельство может стать для него серьезным препятствием.

— Прошу прощения, сударыня, — прозвучал у него за спиной вежливый голос. — Вы позволите ненадолго отнять у вас Миклоша? Вас, надеюсь, не затруднит подождать вон в том кафе? Двойной мокко был бы сейчас как нельзя кстати, не так ли?

Катрина в ответ лишь кивнула, не подвергая сомнению внушенную ей мысль.

Миклош зарычал сквозь стиснутые клыки.

— Ну-ну, Миклош. Нельзя так распускать себя перед смертными.

— Что тебе нужно, Предатель? — спросил Миклош негромко и так мрачно, насколько мог, учитывая, что сзади за шею его крепко держала не только рука, но и сила, намного превосходившая его собственную.

— Что за дурные манеры! — отозвался все тот же голос. — Похоже, Дестрати так и остались средневековыми варварами.

Хватка Каиля ненамного ослабла, и Миклош смог развернуться.

Рослый — намного выше его — мужчина, в темном костюме, с глазами цвета прозрачной морской волны, невозмутимо встретил его взгляд. Длинные каштановые волосы были высоко стянуты черной кожаной лентой в небрежно покачивающийся конский хвост.

— Каиль, — предостерегающе процедил Миклош.

— По нынешним временам — Кайл, — поправил, усмехаясь, старший вампир. — Я бы представился официально, как того требует этикет, но вижу, что ты уже знаешь меня. Равно как и я тебя. И должен сказать, Дестрати, что учуять тебя было проще простого.

С этими словами Кайл оглянулся на кафе, а затем снова перевел взгляд на Миклоша. Намек был более чем ясен.

Насупившись, Миклош отвел глаза.

— Тебя это не касается, — буркнул он и снова взглянул на Кайла. — И, будучи Дестрати, я должен был бы прикончить тебя на месте.

Кайл громко расхохотался:

— Не думай, что мне неизвестно, зачем ты явился в Лондон и как долго ведешь тут поиски, — проговорил он, явно забавляясь. — Я терпеть не могу прибегать к убийству, когда есть другие способы уладить дело. А кроме того, что сказала бы прелестная Катрина, если бы я расправился с тобой и оставил ее в одиночестве? Кажется, сейчас про женщину, которую мужчина бросил во время свидания, говорят, что ее «продинамили»? Весь остаток своей недолгой смертной жизни она гадала бы, куда ты исчез, что она сделала неправильно и чем вызвано твое исчезновение. Ведь она, знаешь ли, винила бы во всем именно себя. Этот случай оставил бы неизгладимый след в ее прелестной душе. Надо же — как быстро возникла такая глубокая привязанность. Посмею ли я вторгнуться в запретную область? Быть может, она — твоя… — Кайл непринужденно увернулся от яростного броска Миклоша, — …родственная душа? — продолжал он с таким видом, словно ничего не произошло. — Какая жалость, что ты уже… — он опять увернулся от удара, и вновь без малейших усилий, — …променял собственную душу на бессмертие.

— Миклош! Ты идешь?

Голос Катрины ворвался в сознание Миклоша и мгновенно успокоил его. Он опять повернулся к Кайлу, однако старший вампир словно растворился в воздухе.

И тем не менее он был где-то неподалеку, Миклош знал это. Но… Катрина ждет его. Как это странно, непривычно — знать, что кому-то небезразлично, где ты и придешь ли к нему.

Миклош знал, что Каиль-Кайл обитает в Лондоне. Именно поэтому он, Миклош, и прибыл сюда. Он провел в этом городе уже несколько месяцев, пытаясь выследить Предателя, чтобы доставить его на суд Совета.

Вампиры — эти заблудшие души — существовали, не враждуя ни с кем, кроме себе подобных.

У каждого вампирского клана имелись свой собственный Совет и свой собственный свод законов.

Кайл был отверженным для всех кланов.

Если Миклош сумеет доставить Предателя на суд Совета, он станет адъютантом предводителя Дестрати — не самого крупного, но зато самого влиятельного среди вампирских кланов. Прежний адъютант суверена погиб столетие назад в поединке с соперником, и сейчас по левую руку от Доминика восседает Сарина.

Поговаривали, будто они любовники, однако Сарина завоевала свой чин в честной схватке.

Никто иной не может заполучить этот чин, не бросив ей вызова. Кроме того, именно Сарина, будучи и адъютантом суверена, и первой по положению женщиной клана, выбрала бы Миклошу нареченную, если бы он объявил, что готов сделать этот шаг.

Нареченные отбирались из особой группы смертных женщин, которым под силу было нести бремя бездушного и бессмертного существования. Покорных, кротких, безупречных красавиц, которые таковыми и останутся на протяжении всей вечности и никогда не усомнятся ни в положении своем, ни в предназначении.

Катрина к этому избранному кругу не принадлежала. Да, она красива, но совсем не во вкусе Сарины. Все избранницы Сарины были похожи друг на друга. Что делать Миклошу, если он хочет сам избрать себе нареченную?

Приходи к полуночи в Каунти-холл, и я скажу, что тебе делать.

Голос Кайла прозвучал в мыслях Миклоша так неожиданно, что он едва не застыл на пороге кафе, где стояла, дожидаясь его, Катрина — с двумя чашками коричневого напитка, увенчанного шапкой пышной белой пены.

Господи, питье смертных. Да еще вдобавок и мерзкое. И Катрину еще удивляло, почему он не ходит на свидания!

Миклош собрался с духом мысленно ответить Кайлу.

Он еще не успел задать вопрос, как получил ответ.

Разумеется, ты можешь взять ее с собой. На самом деле было бы совсем неплохо, если бы она, пока все не закончится, не отходила от тебя ни на шаг.

Миклош был заинтригован, но отчего-то вдруг испугался. Много, очень много времени прошло с тех пор, как он в последний раз испытывал страх. Он же бессмертный. С какой стати ему чего-то бояться?

Потом Миклош сообразил, что боится вовсе не за себя. За Катрину. Боится ее потерять.

Разве это не значит — бояться за себя самого? — осведомился в его сознании голос Кайла.

Сгинь, Предатель! — мысленно огрызнулся Миклош. — У меня свидание.

Смех Кайла, раздавшийся в его сознании, прозвучал едва слышно, но тем не менее он его услышал.

Погоди! — неожиданно для себя взмолился Миклош. — Катрина предлагает мне напиток смертных. Что мне делать?

Разбирайся сам, Дестрати.

Голос Кайла превратился уже в едва различимый шепот, однако Миклош понял смысл его реплики.

Он может рассчитывать только на собственные силы. Усевшись на табуретку из бара, Миклош задумчиво разглядывал содержимое своей кружки.

— Знаешь, мне на самом деле не очень хочется кофе, — признался он, отодвигая свою чашку.

— И мне тоже, — отозвалась Катрина. Растерянно посмотрела на свою чашку и поставила ее на стойку рядом с его. — Я даже не пью кофе. Не понимаю, с какой стати я вообще зашла сюда и заказала нам кофе.

— Где ты живешь? — спросил Миклош.

Катрина окинула его пристальным взглядом.

— А ты времени зря не теряешь, — сухо заметила она.

Будь Миклош обычным человеком, он, уязвленный таким обвинением, покраснел бы до корней волос.

— Я… я вовсе не имел в виду, что…

Катрина улыбнулась и утешающим жестом погладила его по щеке. Он так обиделся, так явно пал духом. Щека у него оказалась прохладная и гладкая.

Прикосновение Катрины. Сколько же лет миновало с тех пор, как хоть кто-нибудь, смертный ли, бессмертный, касался его только ради того, чтобы к нему прикоснуться? Да, конечно, в женщинах, готовых это сделать, недостатка никогда не было (правду говоря, и в мужчинах тоже — для любителей такого рода развлечений, к каковым Миклош не относился). Однако этот случай был совсем иной. Катрина коснулась его по собственной воле.

Свободная воля.

Миклош прикрыл глаза, вспоминая, каково это — иметь свободу воли. Свободу воли, которая неразрывно связана с душой.

Он даже не заметил, как Катрина, шагнув к нему, проскользнула между его расставленными коленями, — настолько легко и непринужденно это произошло. Руки Миклоша обвили ее талию — так естественно, словно он заключал Катрину в объятия каждый день своего существования.

Девушка обхватила ладонями лицо Миклоша, пальцы ее скользнули в его волосы. Миклош чуть запрокинул голову, наслаждаясь ее прикосновением. А затем Катрина поцеловала его. Это был нежный, робкий, почти целомудренный поцелуй.

— Прощальный? — спросил Миклош, открыв глаза и взглянув на Катрину, которая тут же торопливо отстранилась.

Она кивнула, не в силах пускаться в объяснения. У нее есть Дэн, и в ее намерения вовсе не входит провести ночь со знойным незнакомцем, чтобы наутро расстаться с ним навсегда. Этот парень — настоящий ходок, у него это на лбу написано, и она, Катрина, чуть не попалась на его удочку. О чем только она думала? Да в том-то и дело, что не думала совсем. Какие только безумства не творят люди на отдыхе!

— Я не такой, — вдруг проговорил Миклош.

Девушка озадаченно сдвинула брови:

— Не какой?

— Не ходок, — пояснил он.

— Я этого не говорила! — тут же возразила Катрина.

— Зато подумала.

— Ты что, умеешь читать мысли? — Катрина отпрянула от него.

— Умею.

— Тогда с какой стати ты спрашивал, где я живу? — высокомерно осведомилась она.

Миклош не сводил с нее глаз. До чего же странный разговор!

— Из вежливости? — предположил он почти неуверенно — как будто не знал, какой ответ предпочитает услышать Катрина, а узнать это мог, только ответив ей.

Катрина выразительно подняла глаза к потолку и повернулась к выходу.

Миклош схватил ее за руку.

— Пожалуйста, — неожиданно услышал он собственный голос. — Пожалуйста… не уходи.

Девушка обернулась. В глазах ее были неуверенность и боль.

Почему она так взвинчена? Неужели его откровенность она сочла ложью. Неужели она боится его?

— Все не так, Катрина Франческа, — мягко проговорил Миклош. — Ты спросила, откуда я это знаю. Хочешь, чтобы я тебе солгал, ведь и так считаешь, что я лгу?

Девушка широко раскрыла глаза. Откуда он…

— Узнал твое второе имя? — закончил за нее Миклош. Не дожидаясь ответа девушки, он встал и сверху вниз поглядел на нее. Потом поднес ее руку к своей груди, прижал к сердцу, притянув к себе Катрину, и, закрыв глаза, что-то едва слышно зашептал.

Катрина заморгала, понимая, что ничего не видит. Все вокруг заволокло туманной дымкой, и ей вдруг стало зябко. Оглядевшись наконец по сторонам, она тихо вскрикнула и отступила на шаг от ограждения, к которому, оказывается, прижималась спиной.

Вокруг был ночной Париж. Они стояли на самой верхней обзорной платформе Эйфелевой башни.

— Отель! — вырвалось у нее. — Отель «Тауэр»!

— Извини, — сказал Миклош, но в голосе его не было ни малейшего намека на раскаяние. — Это моя вина. Я разобрал только слово «tower», а ты ведь хотела оказаться именно здесь. Ты любишь Францию.

Катрина едва успела перевести дух — и вот они уже снова в Лондоне, в тени колонны перед ее отелем.

Ладони Миклоша бережно гладили плечи девушки.

— Ну же, — ласково подбодрил он, — дыши.

— Ничего этого не было, — кое-как выдавила Катрина, дрожа всем телом и безуспешно пытаясь унять эту дрожь. — Я слишком много выпила… или свалилась с чертовой лестницы в том кошмарном баре… или это все сон. И ты — наилучшее этому доказательство…

— Вот как? — отозвался Миклош. — И отчего же ты так решила?

— Ну… просто посмотри на себя, — пробормотала Катрина, попятившись от него на пару шагов. — И на меня. Ты красив, обаятелен, а я…

— Красавица, — с улыбкой перебил ее Миклош. — Ты ведь это хотела сказать, верно?

Катрина покраснела до ушей. Она хотела сказать совсем другое, но Миклош и так это знал. Верно?

— Да, верно, — вслух ответил он. И перевел взгляд на двери отеля. — Ты проведешь сегодняшнюю ночь в этом отеле? С ним?

Катрина, еще не оправившись от потрясения, молча кивнула. И тут же помотала головой, отрицая собственное невысказанное утверждение.

— Стало быть, ты все знаешь и принимаешь, — негромко произнес он, властно прижимая ее к себе и чувствуя, как внутри его разливается странное тепло.

— Я не верю в вампиров, — упрямо пробормотала Катрина.

— Правда не требует, чтобы в нее верили, — процитировал Миклош расхожую поговорку бессмертных.

— У тебя… — Катрина едва нашла в себе силы, чтобы выговорить это слово, — клыки.

— Да.

— И ты пьешь кровь? И за счет этого существуешь? Кровь нужна тебе, чтобы продлить свое существование или для чего-то еще?

— Не только для того, чтобы продлить существование, но и это тоже.

— Покажи, как ты это делаешь.

Услышав это требование, Миклош опешил.

— Как, прямо здесь? — пробормотал он, совершенно оторопев.

— А где же еще ты собирался это сделать? — осведомилась девушка. — Что ты, кстати, делал в том баре? Ты туда часто ходишь? Каждую ночь, да?

— Я зашел туда вслед за тобой, — насупясь, ответил Миклош. — Я думал… я чувствовал…

— Дети, хватит ссориться, — прозвучал из темноты голос Кайла.

Взгляд старшего вампира встретился со взглядом Миклоша.

— Дестрати! Чем ты ухитрился привести в ярость всю свою семью? Пошли со мной. Быстро.

Кайл едва взглянул на них, как Миклош и Катрина тут же оказались в большой темной комнате, освещенной масляными лампами, а их длинные тени падали на изысканную старинную кровать.

Снова Миклош испытал почти благоговейный трепет. Как легко и непринужденно это проделано! Как просто и естественно Кайл демонстрирует свою силу! Миклош знал цену своим способностям, но Кайлу даже не понадобилось прикасаться к ним, чтобы перенести обоих одновременно и переместиться самому. Миклош считался одним из лучших мастеров переноса, эта процедура всегда стоила ему больших усилий. Какое изящество! Он мог бы править…

— Об этом даже и не думай, Дестрати.

Голос Кайла прозвучал холодно и ровно. Угрожающе. Затем старший вампир улыбнулся Катрине.

— Добро пожаловать, сударыня, — проговорил он, поднося ее руку к губам. — Прошу прощения, что все произошло так сумбурно, Дестрати, увы, дурно воспитаны. Уверен, Миклош вам все объяснит. Ты ведь это сделаешь, Миклош, не так ли? А я покуда займусь твоими сородичами, которые следуют за вами по пятам.

И Кайл исчез прежде, чем Миклош успел ему ответить.

Катрина, понятия не имевшая, где находится, лишь безмолвно смотрела на Миклоша.

Слова не приходили. Единственный способ все объяснить, который приходил ему в голову, — действия.

Рука Миклоша мягко легла сзади на шею Катрины, другой рукой он обвил девушку за талию и притянул к себе. Под легким нажимом его большого пальца она наклонила голову набок, и он, чувствуя, что это у нее получилось почти добровольно, наклонился и поцеловал ее.

Девушка задрожала всем телом и закрыла глаза.

Миклош коснулся поцелуем ее нежной шеи, затем раздвинул языком ее губы. Он смаковал ее вкус, наслаждаясь трепетом ее тела.

Наслаждение. Вот чего еще долго, очень долго не хватало в его существовании. За один этот вечер Миклош улыбнулся столько раз, сколько за многие, многие годы, вместе взятые. И в эту минуту губы его тоже дрогнули в улыбке, прежде чем отыскать на нежном горле Катрины тоненькую жилочку пульса.

Девушка даже не почувствовала ничего, но знала, что он укусил ее и сейчас пьет ее кровь, словно в фильме ужасов. Одно было для Катрины непостижимо: почему это не ужасает, не отталкивает ее. Вместо ужаса и отвращения она испытала глубокую… гордость. Она может дать Миклошу то, в чем он нуждается. Катрина сейчас ощущала себя желанной и прекрасной. Никогда прежде с ней не бывало ничего подобного, и она хотела, чтобы только это ощущение длилось вечно.

Девушка запустила пальцы в волосы Миклоша, притянула ближе его голову и, выгнувшись, теснее прильнула к нему. Уже подступали слабость и головокружение, но это для нее не имело никакого значения.

— Ты нужна мне, — прошептал Миклош, дыханием щекоча ее нежную кожу. — Ты мне очень, очень нужна, Катрина Франческа. Ты ведь это знаешь, правда? Скажи, что ты это знаешь. Скажи, что ты это чувствуешь.

Катрина не знала, как ему ответить. Одна только попытка думать об этом требовала невероятных усилий. Впервые в жизни Катрина целиком и полностью отдалась на волю того, что с ней… происходило.

И бог ты мой, как же это было прекрасно! Все, все, чего бы он ни хотел от нее, было прекрасно — только бы это удивительное ощущение продолжалось.

— Ты должна сказать, — настойчиво прошептал Миклош. — Скажи, Катрина. Дай мне разрешение.

О боже. Разрешение? Шутит он, что ли? Впрочем, это отчего-то показалось ей восхитительным. Восхитительно было знать, что он не станет — не сможет — продолжать без ее разрешения.

Катрина отчасти овладела собой. Тело ее пылало, охваченное желанием, подобного которому она не испытывала никогда и ни с кем. Она немного отстранилась — лишь для того, чтобы посмотреть на Миклоша.

И увидела только одно — сладостную боль, исказившую его прекрасное лицо. В уголке его рта влажно блестела капелька алой крови. Помимо воли Катрина протянула руку и коснулась ладонью его щеки. Кончиком большого пальца она смахнула капельку своей крови и заглянула в глаза Миклоша.

Руки его еще крепче прижали ее. Неужели она в ужасе отшатнется от него? Именно сейчас, когда так ему нужна?

Девушка приложила ладонь к своему горлу. Осторожно коснулась шеи, а затем подставила пальцы под свет свечи. На них тоже влажно блестела кровь.

Она вновь перевела взгляд на Миклоша, погладила его по щеке, и он закрыл глаза, трепеща от этого прикосновения. Рука Катрины соскользнула к его губам, и он поцеловал ее пальцы, покаянно слизывая с них следы крови. Затем наклонился ниже и поцеловал уже заживающую ранку, которую сам же и нанес.

Разрешение было дано.

Руки Миклоша приподняли блузку Катрины и скользнули под нее.

Девушка закрыла глаза, отдаваясь его ласке. Она позволила Миклошу утолить голод, и теперь настало время для утоления иных желаний.

* * *

— Она нужна мне.

Миклош произнес эти слова мрачно и с вызовом, глядя в глаза Кайлу. Они стояли в парадно обставленной столовой дома Кайла.

— Это прекрасно, Дестрати, но неужели ты думаешь, что твои речи или желания хоть в малейшей степени тронут Доминика либо Сарину?

Кайл покачал хрустальный бокал с красным вином, небрежно зажатый между средним и безымянным пальцами.

— Мое имя — Миклош, — нахмурясь, проговорил молодой вампир.

— Да неужели? — насмешливо отозвался Кайл. — Ты так долго был Дестрати, что не помнишь даже собственной фамилии. Теперь, отыскав нечто невероятно ценное, готов пойти ради него против собственного семейства. И вдруг выясняется, что тебя оскорбляет их родовое имя?

— Меня оскорбляет то, как ты его произносишь, — ответил Миклош и оглянулся на дверь спальни, где спала Катрина.

— Я бы сказал, что она не столько спит, сколько приходит в себя, — продолжил Кайл, отпивая глоток из бокала. — Ты сделал все, как я тебя учил?

— Ты же знаешь, что сделал, — процедил Миклош с отвращением. — Зачем спрашивать о том, что и так уже знаешь?

— Из вежливости, — пояснил Кайл и, допив вино, поставил бокал на каминную полку, рассеянно любуясь языками огня. — В отличие от тебя, Дестрати, я не забываю правил хорошего тона.

— Почему ты нам помогаешь? — спросил Миклош. — Нам — и особенно мне. Твоя ненависть к Дестрати давно уже так же знаменита, как твое могущество.

Кайл с минуту задумчиво разглядывал его, выразительно вскинув бровь при слове «нам».

— Тебе так важно знать, что мной движет?

— Очень, — ответил Миклош. — Я слишком хорошо помню поговорку о бесплатном сыре.

— Умный мальчик, — отозвался Кайл с добродушной усмешкой, на мгновение обнажившей клыки. — Я знал, что с тобой стоит иметь дело.

С этими словами он многозначительно глянул в сторону спальни, где была Катрина.

Миклош понял значение этого взгляда и кивнул.

— А теперь, Миклош, слушай внимательно, потому что повторять я не стану.

* * *

Сарина нервно мерила шагами залу Совета клана Дестрати и, как ни старалась, остановиться не могла. Вестей не было — ни из материального мира, ни из эфирного. Ее черные глаза встретились — уже в который раз — со взглядом бледных глаз Доминика, и в который раз он не нашел для нее ни слов ободрения, ни иных слов.

Когда в дверях наконец появился вестник, в зале Совета явственно прозвучал вздох облегчения. Вестник приступил было к церемониальному поклону, однако Сарина нетерпеливым взмахом руки остановила его.

— Говори! — властно повелела она. — Какие вести ты нам доставил?

Вместо ответа, вестник оглянулся на дверь.

На пороге стоял Кайл. Взгляд его скрестился со взглядом Сарины.

— Кажется, пресловутая невежливость Дестрати заразила и их предводителей, — холодно заметил Кайл.

Вестник наскоро поклонился Доминику и Сарине, затем Кайлу — и поспешил удалиться. Кайл вошел в залу и отвесил поклон Сарине. Доминику он лишь кивнул.

Доминик в ответ наклонил голову, — правда, движение это выглядело внешне неловким и чопорным. Кайл усмехнулся и тут же отвел незримую руку своей силы, давившую на затылок предводителя клана.

— Не трудись приседать в реверансе, Сарина, — промолвил он. — Не сомневаюсь, что за долгие века ты начисто разучилась это делать, если вообще умела.

— Ты здесь нежеланный гость, Предатель, — зловеще прошипела Сарина. — Тебе нечего делать в зале нашего Сове…

Кайл безразлично махнул рукой — и голос Сарины резко оборвался.

Вампирша схватилась обеими руками за горло, словно этот жест мог вернуть ей дар речи.

— О нет, Сарина, Кайл явился сюда именно по делу, — проговорил Доминик, вставая из кресла во главе стола, — правда, голос его при этом едва заметно дрожал. — Каилю несвойственно тратить время на пустяки, а также являться без повода там, где его не хотят видеть. Не так ли, Древнейший?

— Подхалимство тебе не к лицу, Дестрати, — небрежным тоном отозвался Кайл. — Вам обоим хорошо известно, что я не Древнейший.

С этими словами он указал рукой на Сарину, и она тут же подошла к Доминику, встала рядом с ним.

— Вы испуганы, — вслух проговорил Кайл. — Это хорошо. Полагаю, теперь вы меня выслушаете.

Суверен и его фаворитка дружно кивнули.

— Поскольку никого другого вы двое не пожелали бы слушать, я говорю сейчас как посредник.

— От чьего имени? — спросил Доминик.

— От моего, — прозвучал голос Миклоша.

Молодой вампир вошел в залу и остановился позади Кайла.

Сарина рассмеялась и заговорила прежде, чем Доминик успел сказать хоть слово.

— Что это значит? — осведомилась она, глядя то на Миклоша, то на Кайла. — Дурная шутка? Неужели ты, Миклош, стакнулся с Предателем? С отверженным. С тем, на кого ты сам же и охотился, чтобы представить его на правый суд. И он же теперь говорит от твоего имени?

— Именно так, — официальным тоном подтвердил Кайл. — От имени Миклоша Пейтира из клана Дестрати я бросаю вызов на Поединок за Власть.

Сарина расхохоталась.

— На каком основании? — спросила она.

— Тираническое правление некогда мудрого Совета Дестрати, вмешательство в дела и даже в личную жизнь тех, кто принадлежит к клану Дестрати, — жестко отчеканил Кайл. — Чтобы членам клана не было позволено даже самим выбирать себе нареченных? Это больше чем тирания, это — безумие зарвавшегося диктатора, и так больше продолжаться не может.

— Миклош, — сладким голосом проворковала Сарина, — все мы видели, все мы знаем, как могуществен Каиль. Его сила вошла в легенды. Он — Предатель, отверженный, которого не признает своим ни один клан. И мы должны поверить, будто ты бросаешь этот вызов по собственной воле?

Прежде чем Миклош или Кайл успели ответить на этот выпад, она повернулась к Доминику.

— Я считаю, что Миклош находится под воздействием чар Каилькирилрона Предателя! — провозгласила она, заносчиво оглянувшись на Кайла.

— Какие все-таки грубияны эти Дестрати! — пробормотал Миклош, обращаясь к Кайлу.

— Да уж, — с легкой усмешкой согласился тот.

— Пора это изменить, — прибавил шепотом Миклош и улыбнулся, а затем повысил голос, чтобы его слова расслышали и Доминик, и Сарина: — Суверен, я отвергаю это обвинение и хочу напомнить Сарине, что вызов на Поединок за Власть невозможно бросить под воздействием чар. Более того, если Кайл так легендарно могуществен и притом вправду желает обрести власть над кланом, ему нет нужды для достижения своей цели прибегать к чарам. Вызов остается в силе.

— И да будет призван Совет клана Дестрати! — провозгласил Кайл, подняв руки к сводчатому потолку.

И вскинул брови, убедившись, что на этот призыв не откликнулся никто.

— Какой театральный жест пропал втуне! — удрученно заметил Кайл и обвел взглядом Доминика и Сарину. — Стало быть, вы двое и есть весь Совет?

— А ты догадлив, Предатель, — с ненавистью процедила вампирша.

— Сарина, — вполголоса одернул ее Доминик. Голос у него был виноватый.

— Мне и в голову не приходило, что «тираническое правление Совета» — это вы вдвоем, — задумчиво проговорил Кайл, искоса глянув на Миклоша. — За этим столом должны сидеть по крайней мере еще десять советников. Столько народу пыталось разлучить Миклоша с его избранницей, но не говорите, что вы послали на это дело не только своих верных прихвостней, но и членов Совета. А-а… теперь мне все ясно. Сарина, я от тебя такого не ожидал. Честное слово.

Сарина смешалась и с опаской покосилась на Доминика.

На лице Миклоша отразилось непонимание.

— Она в тебя влюблена, — негромко пояснил Кайл, обращаясь к Миклошу. — И хотела, чтобы ты, когда решишь выбрать нареченную, либо достался ей, либо остался холостяком, не так ли, Сарина?

Доминик поглядел на свою верную помощницу и тайную любовницу. Она старательно отводила взгляд.

— Я исполнял все твои желания, — в голосе Доминика была беспримерная боль, — делал даже то, что мне самому не нравилось, — только бы ублажить тебя. Ты правишь кланом вместе со мной…

— Доминик… — начала Сарина.

— Хватит! — прорычал Доминик, оборвав ее резким взмахом руки. — Нам брошен вызов. Свои дела мы уладим позже. Если уцелеем.

Он перевел взгляд на Миклоша:

— Какое оружие ты выбираешь?

— Сила, и только Сила, — твердо ответил Миклош.

— Нет! — в ужасе вскрикнула Сарина.

— Да полно, Сарина, — зловеще ухмыляясь, вмешался Кайл. — Миклош все-таки джентльмен — в некотором роде — и не посмеет поднять руку на даму, если только у нее не будет оружия в руках. Тебе следовало больше времени посвящать изучению менее… вооруженных средств защиты. — Он перевел взгляд на Миклоша. — Вызов твой. Оставляю тебя на милость Провидения.

Миклош протянул ему руку. Кайл взглянул на нее, мгновение — всего лишь мгновение — поколебался, а затем крепко пожал ее. И ушел, без малейшего труда преодолев все охранные системы, окружавшие залу Совета клана Дестрати. Миклош покачал головой и в последний раз взглянул на Сарину…

* * *

— Любовь моя, проснись.

Услышав голос Миклоша, Катрина очнулась. Он был рядом и крепко обнимал ее. Странно, она даже не помнит, как он встал с постели. И почему на ней ночная сорочка? Где ее одежда? Что…

— Погоди, успокойся, — нежно проговорил Миклош и погладил ее по голове. — Знаю, — ласково продолжал он, — ты всегда мечтала стать принцессой. Что ж, теперь эта мечта, можно сказать, сбылась, хотя и не так, как ты ожидала.

Катрина начала было говорить, но тут их взгляды встретились. Мгновение — и она уже знала, что произошло. Она слышала мысли Миклоша и поняла: эта новая ее способность как-то связана с тем, что Миклош пил ее кровь. Иного объяснения тут не было.

Панический ужас охватил ее на краткий миг, когда до нее дошло, что на самом деле прошло уже несколько недель. Кайл оберегал ее здесь, покуда Миклош разбирался со своим семейством. Миклош бросил вызов предводителю клана, сразился с ним и, победив, занял его место. Но… как же Дэн, как же ее, Катрины, родня, ее работа?

Миклош отмахнулся от этой мысли небрежным жестом — точь-в-точь как тем вечером в баре.

Девушка многозначительно приподняла бровь.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Тебе было скучно, — покаянно пояснил он.

Катрина невольно улыбнулась. Миклош просто очарователен, когда оправдывается. Она погладила его по щеке.

— Почему ты выбрал именно меня? — спросила она.

— Кайл говорит, потому что ты — половинка моей души, — ответил Миклош.

— Души, которой у тебя нет, — уточнила Катрина, испытующе разглядывая его.

Миклош отвел взгляд и кивнул.

— Почему Кайл помог тебе? Ты же охотился на него, верно? Разве он тебе не враг?

Миклош кивнул и тут же помотал головой, как сама Катрина в тот вечер, когда они познакомились.

— Он не друг мне, но больше не враг, — пояснил он. — Совсем не враг. Это он придумал представить тебя мертвой, а сам…

— А сам? — эхом повторила Катрина.

— Обучал меня раскрыть в полной мере свои способности, чтобы я смог бросить вызов предводителю Дестрати и занять его место, — продолжал Миклош. — Пришло время перемен. Наверное, мне тоже было скучно.

— Праздность доведет до греха, как любила говорить моя бабушка, — нервно хихикнув, заметила Катрина. — Значит, ты теперь — суверен?

— Клана Дестрати, — уточнил Миклош. — Не самый многочисленный вампирский клан, но самый могущественный.

— И в чем источник этого могущества? В тебе?

— Нет, — покачал головой Миклош. — Мы едины.

— Едины?

Миклош улыбнулся.

— Всему свое время, любовь моя, — ласково проговорил он. — Сейчас тебе нужно отдохнуть и подкрепиться.

— Я стала вампиром? — напрямик выпалила Катрина. — Ты укусил меня!

Миклош закатил глаза к потолку.

— Надо меньше смотреть телевизор, — шутливо упрекнул он. — Я сделал тебя не вампиром, а бессмертной. Как думаешь, почему мой клан так стремился помешать мне самому избрать нареченную? Неужели я обрек бы другую душу на муки ада? «Дестрати» означает «Губители». Я хотел погубить Каиля Предателя, а вместо этого нашел вторую половинку своей души. И я твердо намерен любить и лелеять ее — то есть тебя, моя милая, — до конца времен. Чтобы достичь этого, я должен был победить тех, кто хотел погубить меня. Доминик и Сарина никогда не позволили бы мне стать твоим нареченным.

Катрина обвила руками его шею. Миклош придвинулся ближе, чтобы поцеловать девушку, но она остановила его, приложив палец к его губам:

— Ты имеешь в виду, что мы теперь муж и жена?

— А ты хочешь услышать официальное предложение? — несколько опешив, осведомился Миклош.

— Нет, просто уточняю, — хихикнув, ответила девушка. — Хотя очень хочу, чтобы ты больше не принимал решений за меня. В наши дни так не принято.

— Дестрати дурно воспитаны, — заметил Миклош с лукавым смешком. — Кайл обожает напоминать мне об этом при каждом удобном случае. Быть может, ты, Катрина Франческа, выведешь нас из тьмы средневекового невежества.

Катрина громко застонала.

— Трина, — уточнила она. — Друзья зовут меня просто Трина. «Франческа» звучит так старомодно!

На лице Миклоша появилось обиженное выражение.

Катрина рассмеялась.

— Трина и Мик, — проговорила она, покачав головой. — Мамочке это понравится.

Глаза Миклоша округлились.

— Мамочке?!

Перевод Т. Кухты

Колин Глисон

Маскарад с разоблачениями

— Миледи, ваша мать протрет пол до дыр, — сказала Вербена, венчая прическу хозяйки последним локоном. — Она уверяет, что, если вы не поспешите, опоздаете на бал. А там, кажется, будет маркиз Рокли?

Мисс Виктория Гарделла-Гартворт посмотрела в зеркало, оценивая творение своей горничной — высокую прическу. Ее волосы были уложены в невероятно высокую башню и напудрены, отчего черные локоны казались скорее серыми, чем белыми. У основания башни примостился маленький зимородок, а на самой ее вершине покоился драгоценный гребень. Напудренные локоны украшали желтые и розовые цветочки и драгоценные камни.

— Сомневаюсь, что волосы Марии-Антуанетты были такого необычного оттенка, — заметила Виктория. — Но по-моему, вышло очень мило. И пожалуй, мне лучше спуститься вниз, пока матушка не стащила меня силой.

Она встала, и юбки поднялись вместе с ней, как живые. Обычно Виктория носила современные узкие платья с высокой талией, зато широкие обручи кринолина, покрытые слоями парчи, позволяли свободно шагать, не опасаясь запутаться в юбке. Другим очевидным преимуществом была возможность спрятать под ярдами ткани с оборками, кружевами и складочками деревянный кол. Она нащупала тот, который был скрыт под кружевным пуфом на правом боку.

— Надеюсь, у леди Петронильи сегодня не будет вампиров, — сказала она, натягивая перчатки. — В этом костюме невозможно сражаться.

— Но если и будут, миледи, вы к этому готовы, — сверкнула голубыми глазами Вербена. — Один колышек я вставила в прическу на затылке. — Она ткнула пальцем в тяжелый узел у самой макушки. — На всякий случай.

— Если его вытащить, вся прическа рассыплется, — вздохнула Виктория, нащупав колышек. — Но на крайний случай пусть будет. Надеюсь, он мне не понадобится. Хорошо бы хоть один вечер провести, не выдумывая предлогов, чтобы оставить общество и проткнуть колом вампира.

Вербена вручила хозяйке крошечный ридикюль:

— Святая вода и крестик. И вы прекрасно выглядите!

Возможно, Виктория выглядела обычной юной дебютанткой, но под платьем — будь то модное платье или старинный туалет — она скрывала секрет, отличавший ее от большинства девиц.

На ней была vis bulla — серебряный крестик-амулет, наделявший ее сверхъестественной силой и способностью быстро залечивать раны. Виктория Гарделла-Грантворт была венатором — охотницей за вампирами из старинного рода Гарделла. Ей предстояло не только оправдать надежды ничего не подозревавшей матери на удачное замужество, но и выслеживать вампиров, скрывающихся в тени лондонского высшего света и во всем мире. Кроме Виктории, были и другие венаторы. Например, ее двоюродная бабушка Евстасия, пока не стала слишком стара для охоты. А еще Макс Пезаро, не жалевший времени на обучение Виктории высокому искусству охоты. Он тоже был охотником за вампирами, хотя и не принадлежал к роду Гарделла.

Виктория очень ждала бала-маскарада у леди Петронильи. Макс пренебрегал светскими обязанностями, а значит, этим вечером никто не будет сверкать на нее глазами и отпускать язвительные замечания насчет мужчин, вписавших свои имена в ее бальную карту.

И Филипп, конечно, будет там.

При мысли о маркизе Рокли она широко улыбнулась и так, сияя, спустилась к матери, ожидавшей внизу.

— Ну-ну, — защебетала леди Мелли, красивая женщина, нарядившаяся в греческое платье Цирцеи. Два года назад она лишилась мужа, которого уважала, но не любила, и совсем недавно, после вдовьего траура, опять начала появляться в обществе. — Ты потрясающе выглядишь, милая Виктория. И Рокли, конечно, будет очарован. Эта черная мушка на щеке — восхитительный штрих. Хотя мне, право, кажется, что ты могла бы обойтись без этой деревянной шпильки в прическе. Право, не знаю, о чем думает горничная, когда укладывает тебе волосы!

Виктория плавно отстранилась от матери, потянувшейся к колышку в локонах.

— А мне нравится, матушка. И не пора ли выходить? Не знаю, сколько придется искать Рокли, ведь все будут в масках.

— О, об этом я не беспокоюсь, — призналась леди Мелли, без нужды подгоняя дочь.

Карета ждала у дверей. Форейтор стоял у открытой дверцы, а грум держал лошадей.

— Он оденется в наряд разбойника Робин Гуда. А я уж постаралась дать ему знать, кто скрывается под маской Марии-Антуанетты.

Виктория не стала расспрашивать, как матери удалось узнать о костюме Филиппа — так он просил его называть — и как сумела уведомить его о ее костюме. Это все ерунда. Пусть наслаждается интригами, хлопоча о браке с богатым маркизом.

Впрочем, Виктория не возражала: Филипп был хорош собой, обаятелен и, кажется, увлекся ею, как и она им. С первого выхода в свет он отыскивал ее на всех приемах… И однажды поцеловал, провожая через парк. Тогда-то он и настоял на том, чтобы Виктория называла его по имени, хотя они не были даже помолвлены.

Когда карета подъехала к дому леди Петронильи, Виктория терпеливо выслушала последние наставления матери и неловко вышла из кареты. Право же, эти юбки уж слишком пышны — под их тяжестью она едва не потеряла равновесие и наступила на подол.

Она искренне надеялась, что на этом вечере не будет вампиров.

Из вестибюля Виктория с матерью прошествовали в бальный зал. Дворецкий представил их как Марию-Антуанетту и Цирцею, ведь до полуночи все прятались за масками.

Вопреки намерению держаться холодно, Виктория поймала себя на том, что высматривает среди гостей Робин Гуда. Пальцы леди Мелли, словно когти, впились в ее локоть, давая понять, что мать не позволит ей затеряться в толпе, пока кавалер не найдется.

Но тут на них налетела пышная Афродита — ее юбки раздувались огромным розовым парусом. Леди Мелли выпустила локоть Виктории, чтобы приветствовать одну из двух ближайших подруг — герцогиню Фарнхем.

— О, Виктория, вы превосходно выглядите, — проворковала герцогиня, украшенная тяжелым гранатовым ожерельем и черными мушками. — Или мне следовало сказать «ваше величество»? Пожалуй, вам стоит немножко поправить маску, — добавила она.

— Действительно, — спохватилась леди Мелли, поспешно поправляя дочери маску и не замечая, что жесткий край царапает ей нос. — Что, если Бретлингтон или Бретлингтон-Лайс узнают тебя прежде Рокли? Тогда придется танцевать с ними. Какая жалость!

С последним Виктория не могла не согласиться, потому что Бретлингтон обдавал ее едким дыханием, без умолку рассказывая о своих борзых. Лайс, напротив, молчал, зато скалился, заглядывая ей за лиф и наступая на ноги.

Впрочем, в этот момент хлопоты матери принесли свои плоды. Виктория ощутила присутствие Филиппа за спиной раньше, чем тот заговорил. Быть может, его выдала любимая лимонно-розмариновая помада или просто между ними уже натянулась гудящая струна. Как бы то ни было, она медленно обернулась, не желая выдать свою радость, хотя он, конечно, знал, как она рада его видеть, и сразу поймала его взгляд за черной маской. Темные глаза под тяжелыми веками создавали ощущение глубокой задумчивости, но в их глубине угадывались юмор и чувственность.

— Неподражаемая прическа, ваше величество, — сказал он, снимая в поклоне мягкую шляпу с пером. — Просто чудо, что ваша стройная шея выдерживает такую тяжесть. И еще все эти камни и прочие украшения.

— Воистину, сэр Робин из Гуда, — отвечала она, — я надеюсь, что вы не замышляете избавить меня от груза упомянутых драгоценностей, прикрываясь заботой об облегчении моей бедной головки?

— Драгоценности? О нет, моя прекрасная королева! — отозвался Филипп, и его озорные глаза блеснули из-под маски. — Не драгоценности я желаю получить от вас.

Виктория чувствовала, что мать едва скрывает восторг, слушая их пикировку. У нее самой разгорелись щеки, а под ложечкой приятно защекотало.

Филипп, со свойственным ему чувством меры, выбрал этот момент, чтобы прервать шутку и повернулся к Цирцее с Афродитой. У обеих азартно блестели глаза, а пальцы безмолвно выражали восторг.

— Добрый вечер, миледи, — обратился к ним Филипп, снова сняв шляпу. — Как вы обе прекрасны в этот вечерний час! Надеюсь, вы позволите разбойнику похитить королеву на вальс, раз она отказывается расстаться со своими сокровищами.

— О, конечно! — воскликнула леди Мелли, основательно подтолкнув Викторию к Рокли.

К счастью, Филипп уже привык к энтузиазму леди Мелли и успел поймать Викторию за локоть, прежде чем та со всеми своими юбками споткнулась о его сапоги.

— Итак? — спросила она, интимно обхватив пальцами его теплую мускулистую руку.

И он увлек ее к танцующим. Только закончился сельский танец. Виктория разминулась с золотоволосым мужчиной в костюме средневекового лютниста. На нем была маска цвета крепкого чая, но топазовые глаза блеснули сквозь прорези и поймали ее взгляд.

По телу Виктории побежали мурашки, внутри что-то перевернулось — она его узнала. Пронизывающий взгляд и легкая усмешка в уголках полных губ. Несомненно, Себастьян Виже. Но что он здесь делает?

На этот раз Виктория все-таки споткнулась о проклятые юбки. Филипп плавно привлек ее к себе, оставшись на приличном расстоянии, и повел в танце на три такта.

Даже ощущая руку Филиппа на талии и утешительное тепло его пальцев на своей ладони, Виктория невольно следила глазами за лютнистом в маске. На нем была надета изумрудная рубаха с золотистой накидкой. В такой яркой одежде трудно затеряться в толпе.

В последний раз она видела Себастьяна Виже в «Серебряном кубке». Принадлежавший ему паб располагался в опасной близости от Сент-Жиля. Клиентуру составляли главным образом вампиры, хотя захаживали и отважные или неосведомленные смертные.

Себастьян каким-то образом распознал в Виктории венатора и не скрывал, что очарован. Потом тот момент в его кабинете…

— Вы так молчаливы, дорогая, — прервал ее воспоминания Филипп. — Надеюсь, мое появление не нарушило ваших планов, записанных в бальной карте? Хотя я должен признаться, что готов отстаивать свое право на вальс с вами. Или, смею надеяться, вальсы?

Виктория виновато улыбнулась. Она не раз отказывала ему или прерывала танец, когда долг призывал ее выследить и проткнуть вампира.

— Вальсы. Я с радостью принимаю множественное число, если вы не вздумаете похитить драгоценные шпильки из моей прически. Я, сэр Робин, наслышана о проворстве ваших пальцев.

В его глазах блеснуло одобрение.

— Как я имел смелость признаться, ваше величество, меня влекут не драгоценности.

— Что же вы цените выше? — спросила она, забывая о Себастьяне Виже, вампирах и обо всем, кроме склонившегося к ней высокого мужчины.

— Нечто бесконечно более ценное и восхитительное…

В этот в высшей степени неподходящий момент Виктория ощутила знакомый холодок в затылке. Она знала, что причина ледяного покалывания не сквозняк. Чутье венатора предупреждало, что рядом вампир.

Проклятие!

Решив на время забыть о предупреждении, Виктория скромно отвела глаза от теплого взгляда Филиппа. Он уже поцеловал ее однажды и ясно давал понять, что надеется на повторение.

— Вот как? — машинально ответила она, облизнув губы, и только потом заметила его внимательный взгляд.

Щеки у нее потеплели, сердце забилось чаще. Как странно: сталкиваясь с неумершими демонами, она была свободной и бесстрашной, а рядом с влюбленным в нее мужчиной чувствовала себя не в своей тарелке.

— Сдается мне, вам жарко в этом тяжелом платье, — продолжал Филипп, крепче обнимая ее за талию. — Не выйти ли нам на воздух полюбоваться луной?

Ей именно этого и хотелось, а еще найти тихий уголок, где можно поцеловаться. Однако чувство долга высоко держало свою уродливую голову, и Виктория не могла позволить себе забыть о присутствии неумершего. Нельзя было терять время, потому что вампир мог — или могла — увлечь за собой жертву.

— Я бы с удовольствием полюбовалась садом леди Петронильи, в июне он так хорош. Но, споткнувшись, я оборвала оборку на юбке и хотела бы сначала зайти в комнату отдыха. Возможно, ее смогут починить.

На миг в его глазах мелькнула досада, но Виктория ласково улыбнулась:

— В саду будет совсем темно, и я боюсь порвать ее еще сильнее.

Упоминание темного сада и улыбка, которая сопровождала эти слова, немного успокоили Филиппа.

— Хотите пить? Пока вы занимаетесь платьем, я мог бы принести лимонад.

Виктория весело улыбнулась. При первой встрече Филипп, узнав, что все ее танцы расписаны и второго раза не будет, подал ей лимонад. С тех пор это стало их тайной шуткой.

— В самом деле, мне было бы очень приятно.

К тайной радости Виктории, вальс закончился. Как только они с Филиппом выбрались на край танцевальной площадки, она выскользнула из его рук и повлекла свои неуклюжие юбки в сторону дамской комнаты. Но едва он отвернулся, сменила направление и смешалась с маскарадной толпой.

Виктория еще не настолько освоилась с чувствительностью венатора, чтобы определить, на каком расстоянии находятся вампиры и сколько их. Макс и бабушка Евстасия уверяли, что со временем она этому научится, а пока холодок подсказывал лишь, что неумерший близко.

Поскольку никто не мог войти в дом без приглашения, Виктория допускала, что он или она скрывается под маской, притворяясь одним из приглашенных. В таком случае распознать злодея будет еще труднее.

Она протиснулась между молочницей, позванивавшей двумя, к счастью пустыми, ведрами, и одетым в камзол Ромео и вдруг нос к носу столкнулась со златовласым лютнистом.

— О милый венатор, — мурлыкнул тот, подхватывая ее под руку, — я счастлив, что вы последовали за мной. Не уйти ли нам потихоньку, чтобы закончить дискуссию, начатую в «Кубке»?

— Себастьян, — ответила она скромно, стараясь не привлекать внимания и высвободив свою руку. Если мать увидит ее тет-а-тет с мужчиной, который не только не носит имя маркиза Рокли, а вовсе не имеет титула, она тут же бросится в бой, чтобы прервать их разговор. — Что вы здесь делаете?

Виктория почти ничего не знала о Себастьяне, в частности, можно ли ему доверять. Но в одном она была уверена: он не тот вампир, которого она ищет.

— Да просто веселюсь на маскараде, как и вы, я полагаю. Приятно видеть вас здесь, ma cherie, хотя, признаюсь, ваш костюм говорит о дурном вкусе, учитывая, какой печальный конец выпал на долю ее величества. По словам моего деда Борегара, это был довольно кровавый инцидент.

Она отступила на шаг. Что это — предостережение? Покалывание в затылке под волосами напомнило, что ее ждет дело.

— Зачем вы здесь? — повторила она.

Чувственные губы изогнулись в хитрой улыбке, чуть приподняв маску.

— Может быть, дело в том, что я знал: здесь будете вы, и к тому же под этой маской я чувствую себя свободнее. — Его ладонь опять скользнула ей под локоть, и он придвинулся к ней, насколько это позволяли юбки и обручи кринолина. — Я заметил, что, увидев меня, вы избавились от лорда Рокли.

Виктория поняла, что он ведет ее сквозь толпу в глубину дома. Поскольку ее все равно интересовало именно это направление, она позволила Себастьяну считать себя хозяином положения. В конце концов, сила vis bulla позволяла в любой момент вырваться и избавиться от его присутствия. Распутник Бендлеворт, попытавшись заманить ее в темный угол, убедился в этом на прошлой неделе. Кроме того, Виктория, хоть и доверяла Себастьяну не больше, чем своей способности отшвырнуть на милю пышнотелую герцогиню Фарнхем, чувствовала, что лучше не оставлять его без присмотра. Особенно если рядом вампир.

Они выбрались из толпы гостей и направились к парадной входной двери. Холодок в затылке усилился, подсказывая, что направление выбрано верно.

Вдруг Виктория услышала тихий вскрик в одной из комнат и рывком выдернула свою руку. С замиранием сердца она вытянула из-под многочисленных оборок юбки кол и поспешила вперед по коридору. Юбки зашуршали, и она прокляла себя за то, что позволила матери выбрать костюм, а не оделась, как собиралась, в легкую свободную тунику Дианы. Тогда кол можно было бы спрятать в колчан на плече.

Виктория добежала до единственной плотно закрытой двери. Несомненно, крик донесся из-за нее. Затылок по-прежнему чувствовал холод, но на сердце было спокойно. Оглянувшись, она обнаружила, что Себастьян, будь он проклят, скрылся. Однако сейчас ей было не до него.

Она покрепче перехватила кол, еще раз прислушалась и сжала прохладную дверную ручку. И снова услышала тихий крик боли по ту сторону двери.

Виктория повернула ручку и быстро, беззвучно открыла дверь. В комнате было темно. Свет давал только огонь в камине, разожженный не столько ради тепла, сколько для освещения. По стенам плясали черные и красные тени. Она окинула взглядом комнату.

В углу сплелись тени мужчины и женщины.

Виктория помедлила, занеся кол, и потом до конца дней благодарила себя за эту заминку. Потому что, всмотревшись, не только не увидела красных горящих глаз и длинных белых клыков, но и различила на одной из теней длинное белое платье Цирцеи.

Матушка?

Второй тенью оказался высокий и стройный лорд Джеллингтон — первый поклонник матери.

Виктория втянула ноздрями воздух и попятилась за дверь, радуясь, что пара слишком увлеклась — чем бы они ни занимались, — чтобы ее заметить.

Матушка…

Неудивительно, что она так спешила выдать дочь замуж: избавившись от материнских обязанностей, можно и собой заняться.

Виктория поспешила вглубь коридора. Остановилась, прислушиваясь к своим ощущениям. Да, холодок в затылке по-прежнему ощущается.

Из фойе наверх уходил плавный изгиб лестницы. Может быть…

Виктория подобрала несносные юбки и взбежала по ступеням, сжимая кол в руке. Туфельки бесшумно ступали по ковровой дорожке. Холодок слегка усилился, и охотница довольно улыбнулась. Кажется, она напала на след и скоро избавится от досадного присутствия неумершего… И сможет вернуться к Филиппу, лимонаду и лунному свету.

На верхней площадке она чуть задержалась и решительно свернула налево. Большинство дверей — это были двери спален — оказались закрыты, но она останавливалась у каждой и прислушивалась.

Третья дверь по левую руку была приоткрыта, и Виктория явственно ощутила покалывание ледяных иголок. Взявшись за ручку, она заглянула в щель.

Среди теней двигалась темная фигура. У Виктории перехватило дыхание. Улыбнувшись про себя, она пошире открыла дверь, шагнула вперед и поняла, что юбки не пролезают. Свет из коридора скоро укажет вампиру, что он не один. Хотя, возможно, он примет ее за простодушную беззащитную девицу.

Виктория спрятала кол в пышных юбках и толкнула дверь.

Мужчина обернулся на свет.

— Себастьян! — Виктория протиснулась в комнату. — Что вам здесь нужно?

— Вы все еще гоняетесь за мной, мой милый венатор? — спросил он, отодвигаясь от комода. Кажется, он только что выдернул руку из-за пазухи, и Виктория заподозрила, что под его накидкой что-то осталось. Возможно, то, за чем он пришел. — Здесь даже спокойнее, чем в библиотеке внизу. Нашли своего вампира?

— Нет, — отозвалась она. — Что у вас в кармане?

Его улыбка сверкнула в тусклом свете.

— Не хотите подойти взглянуть?

От злости Виктория забыла о смущении и, гневно зашелестев юбками, шагнула к нему.

— С удовольствием, — произнесла она.

— Боже, вы сегодня полны отваги!

— Ничего подобного, — возразила она, все еще ощущая холод в затылке, напоминавший, что где-то рыщет неумерший. — Просто я спешу, а вы все время меня отвлекаете.

— Я вас отвлекаю? — Он придвинулся к ней настолько, что кринолин зашуршал о старинные двуцветные штаны. — Как приятно это слышать, Виктория Гарделла!

Она не успела опомниться, а он уже пальцами приподнял ее подбородок. Он был без перчаток, и от прикосновения его теплой кожи на ее нежной шее сильно забилась жилка. — Я всегда мечтал отвлечь или увлечь венатора. — Он понизил голос до полушепота, от которого у Виктории перехватило дыхание.

Тем не менее она сохранила твердость.

— Не пытайтесь меня запутать, Себастьян. Выверните карманы: я хочу видеть, что вы спрятали.

— А сами не хотите проверить? — промурлыкал он.

Даже несмотря на маску и полумрак, она видела, как он красив. Впервые увидев его, Виктория подумала, что он похож на золотого ангела.

Нечестивый золотой ангел.

— Выверните карманы, — повторила она.

— Лучше сделайте, как она велит, Виже, — произнес скучающий голос. — Не то нам придется всю ночь провести здесь, дожидаясь, пока она займется своим делом.

Виктория развернулась как ужаленная. В дверях стоял высокий темноволосый мужчина. Маска скрывала верхнюю часть его лица, но позволяла видеть темные волосы, квадратный подбородок и презрительный изгиб губ. Маска была единственной уступкой маскарадному веселью, одет он был в обычный черный вечерний костюм с белой манишкой.

— Славный костюм, Макс, — заговорила Виктория. — Попробую догадаться… Вы нарядились ловеласом? Нет? Может быть, вампиром? Право, вы выглядите точь-в-точь как лорд Рутвен.

— Только не как лорд Рутвен, — вставил Себастьян. — Этот вымышленный вампир якобы разбирался в моде лучше, чем Максимильян Пезаро.

— Чем занимаетесь, Виже? — спросил Макс, пропустив последние слова мимо ушей и входя в комнату легкой размашистой поступью.

Уделив Виктории внимания не больше, чем надоедливой мухе, он встал между ней и Себастьяном.

— Я прекрасно справилась бы сама, Макс, — раздраженно заговорила Виктория ему в спину. — А вы бы лучше пошли и убили вампира. Он где-то здесь затаился.

Макс не удостоил ее даже взглядом.

— Уже позаботился.

Виктория с досадой поняла, что он не обманывает. Холод в затылке испарился за те несколько минут, что она провела в комнате с Себастьяном.

Значит, вампир был совсем рядом, иначе Макс не мог бы появиться так скоро. И значит, он совершенно случайно наткнулся на них с Себастьяном.

Твердо сжав губы, она протиснулась между мужчинами, разделив их кринолином.

— Если вы не вывернете карманы, я сама это сделаю.

Себастьян усмехнулся:

— Добро пожаловать!

Она не успела запустить руку в глубокий внутренний карман, потому что шею сзади вновь обдало холодом. Не желая того, она все же оглянулась на Макса, проверяя, ощутил ли он присутствие неумершего, и тот ответил ей коротким досадливым кивком. Его губы шевельнулись в безмолвном проклятии — то ли в адрес нового вампира, то ли в ее.

— Что им нужно, Виже? — резко спросил Макс.

Нижняя половина лица Себастьяна превратилась в маску хитрости.

— Скажем так, некая почтенная светская особа прониклась симпатией к неумершим. После того как она или он, — он покосился на Викторию, — прошу заметить, что я храню конфиденциальность, — побывал в «Серебряном кубке», там осталась одна из личных вещей, позволяющая установить его или ее личность.

Он отступил, спрятав руку под накидкой.

— Я всего лишь возвращаю законному владельцу его собственность и подозреваю, что «враги» этой особы хотели бы мне помешать. Очевидно, эта особа занимает высокое положение и существует опасность шантажа. В Лондоне у неумерших много друзей — больше, чем вы думаете, моя милая Виктория.

— Теперь, когда вы позабавили нас плодами своей фантазии, почему бы вам не уйти, — сказал Макс, поворачиваясь к двери. — Больше от вас никакого проку.

Виктория почувствовала, как взгляд Макса скользнул поверх ее головы, и заподозрила, что о ней он мог бы сказать то же самое.

Проклятые мужчины!

— Пожалуй, я так и сделаю, — ответил Себастьян, продвигаясь к окну.

Только они его и видели.

С Максом Виктории было не о чем говорить. Она проскочила мимо него, держа наготове кол. Новый неумерший объявился совсем недавно, и Виктория надеялась, что он еще не успел найти и отбить от «стада» выбранную жертву.

В коридоре она на минуту остановилась, отметив, что холод усиливается. Дурной признак: либо рядом был не один вампир, либо он находился совсем близко. Выбросив из головы мысли о златовласых лютнистах и надменных венаторах, она отдалась на волю инстинкта.

Что-то подсказывало ей спуститься вниз.

Холодные иглы кололи все сильнее. Виктория сбегала по изгибам лестницы, не зная и не желая знать, последовал ли Макс за ней. Она справится сама.

Внизу Виктория прошла сквозь группу людей, теснившихся у входа в бальный зал, и уже собиралась проскользнуть в коридор, когда увидела Филиппа.

Он как раз выходил из зала с чашечкой лимонада в руке.

Проклятие!

С такой башней на голове нечего и думать уйти незамеченной. Поэтому Виктория бросилась навстречу, надеясь избежать неловкого положения.

— О, большое спасибо! — воскликнула она, пожалуй, с излишней горячностью. Затем схватила одной рукой чашку лимонада, а другую, с колом, спрятала за спину.

— Ну что, починились? — улыбнулся он, придвигаясь, чтобы взять ее под руку.

Превосходно!

Виктория искренне улыбнулась и повернулась так, чтобы Филипп толкнул ее под локоть. Лимонад расплескался, забрызгав ее до самого подбородка.

— Ох, что же это! — воскликнула она с неподдельным сожалением в голосе. Ей было очень неприятно, но ведь это для его же блага. И для блага всех, кого выслеживает вампир. Меньше всего ей нужно было присутствие любопытного поклонника. — Какая я неуклюжая!

— О, это я виноват! Слишком торопился полюбоваться с вами на луну. — Он виновато улыбнулся.

Она не сомневалась, что Филипп охотно притянул бы ее ближе, не замечая пролитого лимонада, и поэтому поспешила добавить:

— Я только на минутку, милорд. Чтобы пятен не осталось. — Она подарила ему улыбку.

— Конечно, — ответил он. — И я уверен, вам все еще хочется пить, так что я за это время раздобуду новую порцию. Пожалуйста, поспеши, — выдохнул он ей в ухо, прежде чем выпустить локоть. — Прошу тебя!

Виктория еще раз улыбнулась, и ее лицо под маской залилось краской.

— Непременно, Филипп. Не сомневайся!

Он отошел, а она развернулась и чуть не врезалась в Макса.

— Ты уже обо всем позаботилась? Танцы расписаны? Кавалеры выстроились в очередь по старшинству титулов и состояний? — сурово проговорил он. — Нельзя ли попросить вас о любезности…

Продолжения язвительной тирады она не услышала, потому что уже плыла по коридору, следуя за ощущениями в затылке. Дойдя до двери, за которой едва не нарушила уединение матери с лордом Джелингтоном, Виктория остановилась. Эту дверь ей больше не хотелось открывать.

Да она и не успела: тихий крик, гораздо более испуганный, чем тот, на который она поспешила в прошлый раз, достиг ее слуха. Кричали дальше по коридору, на половине слуг.

Виктория не медлила ни минуты. На бегу она потеряла туфельку, а тяжелая прическа угрожающе раскачивалась. Холод усиливался, и новый крик привел ее к закрытой двери.

На сей раз она не стала ждать. Ощутив ледяной укол в затылок, сорвала с себя маску и распахнула дверь.

Она мгновенно увидела троих вампиров и четырех окаменевших служанок. Едва разглядев красные глаза и длинные клыки, она кинулась вперед, насколько позволяли юбки. На ее стороне была внезапность и принадлежность к женскому полу.

Виктория отбросила выпучившую глаза служанку от присосавшегося к ее окровавленному горлу вампира, и тот, обнажив клыки, бросился на нее. Вероятно, он не увидел кола в ее руке, потому что оставил грудь незащищенной, и Виктория с размаху вонзила острие в сердце. Вампир замер и рассыпался прахом. Развернувшись, Виктория обнаружила, что двое других выпустили свою добычу и рвались к ней. Юбки раскрутились от движения и снова закрутились в обратную сторону, когда она встретила их резким поворотом.

Первый с силой налетел на нее, но Виктория была начеку и встретила его пинком из-под юбок — куда менее ловким, чем обычно, но все же заставшим врасплох. Вампир отлетел назад и врезался в стену, а Виктория мигом повернулась ко второму. Этот оказался неожиданно проворным. Он перехватил ее руку, и от удара в живот у нее прервалось дыхание, а перед глазами вспыхнули цветные пятна. Задыхаясь, Виктория сплеча махнула колом и лягнула ногой назад, попав во что-то мягкое.

Пальцы на ее руке разжались. Прерывисто втянув воздух, она обернулась навстречу сверкающим красным глазам и белым клыкам. Сильные руки схватили ее за плечи и стиснули, притянули к себе. Ее шея была обнажена, а тяжелая прическа оттягивала голову назад.

Виктория снова ударила ногой, но промахнулась и запуталась в юбке. Однако кол она не выпустила и, собравшись с силами, ударила вампира головой в лицо. Тот вскрикнул от неожиданности, и она, не теряя времени, воткнула кол. Пуфф — и нет его.

Остался еще один.

Вампир, отброшенный к стене, успел подняться на ноги и бросился к выходу. Виктория погналась за ним, но в дверях уже стоял Макс. Вампир не успел сделать и двух шагов, как вентор небрежно взмахнул рукой. Пуфф!

Виктория постаралась выровнять дыхание. Не хватало, чтобы Макс увидел ее запыхавшейся, когда сам выглядит так, словно заглянул на чашку чая.

Он тоже избавился от маски, и его худощавое лицо выражало нескрываемое раздражение.

— Как тебе пришло в голову нарядиться в это нелепое платье? — спросил он. — Черт побери, как ты собиралась в нем драться? Или думала, сегодня вампиры останутся дома, чтобы дать тебе спокойно повеселиться на маскараде?

Виктория вздернула подбородок. Как бы она сама ни злилась на платье, он не вправе ее высмеивать.

— Я не вижу здесь ни одного вампира, значит, я прекрасно справилась.

— Едва… Один чуть не добрался до тебя.

— Но я справилась. За что тебя благодарить не приходится, — добавила она, сообразив, что Макс наверняка стоял и смотрел, как она в своих юбках сражалась с тремя неумершими.

Проклятое мужское высокомерие!

Вдруг Виктория вспомнила, что ее ждет Филипп, и вернула кол в тайник.

— Прошу прощения, — обратилась она к загородившему дверь Максу.

— Ах да! Вальсы и прогулки под луной. Желаю хорошо провести время. — Он отступил, пропуская ее. Юбки с трудом, но протиснулись в дверь. — И ради всех гостей этого вечера желаю, чтобы на праздник больше не пробрался ни один неумерший.

— Доброй ночи. — Она до боли стиснула зубы и поспешила вернуться в фойе.

Филипп уже ждал ее с очень своевременной чашкой лимонада.

— А вот и вы, — сказал он с таким выражением, что ее щеки запылали. — Но где же маска?

Она подняла потупленный взгляд:

— Уже почти полночь. Кроме того, — добавила она, застенчиво взмахнув ресницами, — я подумала, что маска будет мешать.

Филипп снял маску, подхватил ее под руку и склонился к ней с высоты своего роста. Присмотрелся и смахнул что-то с ее плеча.

— Где вы так запылились?

Виктория ощутила затхлый аромат праха неумерших.

— Ошиблась комнатой и попала в пыльную кладовую, — объяснила она, улыбаясь при виде его лица.

— В самом деле? — Его глаза темно и призывно блестели из-под тяжелых век. — Надеюсь, у вас не войдет в привычку копаться в пыли.

Виктория с трудом сдержала улыбку.

Если бы он знал!

Перевод Г. Соловьевой

Барбара Эмрис

Сезонный вампир

Мы уже проехали Гарден-дистрикт и дом Энн Райс, перед которым стоял лимузин, вызвавший бурную, но, увы, пустую дискуссию, и кружили по Французскому кварталу, разыгрывая убийства, совершенные Лестатом, Луи и Клодией. В одной из сцен «Лестат» гнался за молодой женщиной. «Жертва», одетая по моде позапрошлого века — надо же показать, что это театральная постановка, а не нападение на туристку, — скользнула мимо фонаря к темному переулку. Она дважды оборачивалась, да только смотрела не туда, потому что бледное лицо мелькнуло с другой стороны. «Жертва» прибавила шагу, но у переулка «Лестат» ее настиг, притянул к себе и зажал рот ладонью. «Несчастная» потеряла сознание, а «вампир» начал трапезу — укусил ее и присосался к ранке. На блузке «жертвы» расплылось красное пятно. Вампир бросил ее, ослабевшую, на асфальт и посмотрел на нас так, словно еще не насытился. Пока группа приходила в себя, «Лестат» исчез, — наверное, по сценарию блестящая пыль закружилась вихрем и быстро рассеялась. Вообще-то, экскурсия под названием «Вампирский Новый Орлеан» интересовала меня не больше, чем в Уганде — вояж по лавочкам, где торгуют куклами вуду, и ночная прогулка по болотам. Тем не менее в Новом Орлеане, да и на юге США вообще, я прежде не бывал. Вампирской тематике посвящаются многие вечерние экскурсии, а забавы вампироманов неплохо поднимают настроение.

Я без труда отделался от четырех женщин и пожилой пары, выбрав для компании тоже пару, но молодую. Парень с девушкой только поженились, и экскурсия явно доставляла им удовольствие. Они постоянно переглядывались, держались за руки, украдкой обнимались — сексуальное притяжение проступало во всем. Разговоры со мной якобы отвлекали, а на деле только разжигали их страсть, теплом которой мне милостиво позволялось греться.

Последней остановкой, финальным аккордом экскурсии стал Джексон-сквер. Выступающие днем мимы разошлись, осталась лишь девушка, которая показывала свой номер при свете факелов вроде тех, что в дождливую погоду зажигают во дворах. Дрожащее пламя озаряло маленькую, задрапированную малиновым атласом сцену, а длинное струящееся платье девушки, разумеется, было черным как сажа. Волосы струились по плечам, словно жидкое золото. Такая красивая, а вампиршу изображает! Впрочем, эффект получился потрясающий. Сперва зрители видели длинные золотистые волосы девушки, потом вишневые губы, а потом длинные клыки.

Я не сразу понял, что выступление девушки — часть нашей экскурсии.

Клыки казались до ужаса настоящими, так что, видимо, протезы стоили дорого. Медленно, томно подняв длинные белые руки, девушка потянулась и ко всей группе, и к каждому по отдельности. Она смотрела на нас и словно не видела. На сцену полетели монетки. Девушка присела на корточки и «по-вампирски» оскалилась. Молодой человек, стоявший рядом со мной, чуть не задохнулся от восторга.

Некоторые мимы — сущие клоуны, но другие создают реальные, живые образы. Стараниями этой девушки я впервые с начала экскурсии увидел настоящего вампира, хотя Новый Орлеан издавна считается рассадником нечисти.

«Впервые увидел» я говорю, естественно, не беря в расчет самого себя, хотя я-то никакой не мим. Девушка застывала то в одной чувственной позе, то в другой, а я не мог избавиться от мысли, что правда известна лишь нам двоим.

Шоу закончилось, наша группа распалась: супружеские пары — и пожилая, и молодая — отправились спать, одинокие дамы — по барам. Золотоволосая девушка уже никого не интересовала. Мои спутники похлопали, набросали в коробку мелких денег и разбрелись. Впрочем, к сцене подтянулись другие зрители, в основном мужчины по одному или по двое, перед которыми девушка выступала с беззастенчивостью стриптизерши. Монеты дождем падали в коробку.

Странно, но даже перед этими зрителями девушка не вышла из образа. Я стоял поодаль и с тревогой наблюдал за ней до самого конца выступления. Вот она спустилась со сцены, накинула короткий плащ, стянула волосы в хвост и переложила деньги в сумочку. Куда делись клыки, я не заметил.

Последних зрителей как ветром сдуло. Девушка бросила на меня взгляд, в котором читалось удивление под маской угрозы, и быстро зашагала к Канал-стрит: там ждала машина. Мотор взревел, и она уехала.

Я пошел сначала следом, но у Французского рынка свернул к «Кафе дю Монд», там буквально пригубил цикориевого кофе с сахарной пудрой и обдумал увиденное. Я уже ждал следующего вечера, надеясь снова увидеть ее.

Кто я такой? Я тот, кто стоит в глубине бара, у самой стены, и наблюдает за остальными. В полумраке видна лишь дорогая кожаная куртка и седые виски. Или я одинокий волк, бредущий по Бурбон-стрит, смотрю на парад, но сам в нем не участвую. Руки в карманах, плечи расслаблены, я словно двигаюсь в такт рваным джазовым аккордам. Может, ты перехватишь мой взгляд и улыбнешься, а я улыбнусь в ответ и пройду мимо или куплю тебе замороженный дайкири в пластиковом стаканчике и заманю во мрак. Наутро ты проснешься с синяком на шее, локтевом сгибе или запястье — такие появляются после того, как сдашь кровь. Меня ты едва вспомнишь, поклянешься пить меньше. Я тоже давал такую клятву.

Когда-то у меня были родные в мире живых, которые знали меня и не боялись, но с тех пор много воды утекло. Когда-то был и верный друг, сопровождавший меня в странствиях, но он «утек» вместе с водой. Теперь мои духовные братья — те, кто присматривает хороший дом престарелых или переезжает на новое место работы. Я брожу по улицам и пытаюсь выяснить, подходит ли мне этот город. Окончательное решение я принял, лишь встретив золотоволосую «вампиршу».

Следующим вечером я появился на Джексон-сквер заблаговременно, чтобы увидеть приход девушки и подготовку к выступлению. Сцена, факелы и коробка для денег были уже на месте, — возможно, их предоставляло турагентство. Девушка задрапировала сцену атласом, сняла плащ и опустила в коробку несколько монет. Я пересек площадь, но вчерашнюю машину у Канал-стрит не увидел. Вероятно, подъедет позже. Когда я вернулся к сцене, девушка неподвижно смотрела в сгущающийся мрак. Ее мимика и жесты изменились до неузнаваемости: вместо непоколебимой целеустремленности в них читалась хитрость и злоба. Неужели она вампир?

Когда началось выступление, я пробрался сквозь толпу и опустил в коробку доллар. У сцены чувствовался терпкий, резковатый аромат духов и запах ее пота. Она определенно живая, но свою роль играет великолепно — каждая поза отточена: застынет как статуя и шевельнется, лишь когда в коробку полетят монеты. Никакого видимого напряжения, никакой расхожести, никакой фальши. Где она этому научилась? Явно не самостоятельно и не по фильмам… Может, у наставника?

Люди подходили, смотрели, бросали деньги, уходили. Девушка наверняка меня заметила, но виду не подавала. Конца шоу я ждать не стал — растворился в теплой ночи, примкнув к плотной толпе гуляющих. Утолить голод помог в стельку пьяный — наутро он меня и не вспомнит, а если вспомнит, то значения не придаст. Когда я готовился к дневному сну, перед глазами стояло бледное лицо в обрамлении золотистых волос. Я хотел эту девушку, хотел сделать ее частью своей жизни. Она молода и интересна, и если еще не обзавелась наставником, то, может, я подойду?

Многие люди думают, что в одном теле можно прожить несколько жизней. Я поверил в это лишь после этого… «превращения», да? Со мной получилось так: у меня была молодая жизнь, зрелая жизнь и жизни в другой ипостаси: дикие годы среди бостонских иммигрантов; спокойные массачусетские годы, когда я тесно общался с местной знаменитостью, вошедшей в историю как безжалостный убийца; семейные годы в Чикаго бок о бок с влиятельными личностями, как живыми, так и превращенными; компаньонские годы, когда я путешествовал по миру. Сейчас настали годы скитаний, одиночества, безликих доноров и иллюзорной дружбы, которая на деле лишь мимолетное знакомство. Сколько еще жизней я проживу в этом теле? Может, сейчас новая начинается?

Под моросящим дождем я брел от своего Гранд-отеля (по моей просьбе номер убирали только вечером) к Джексон-сквер. В такую погоду она вряд ли выступает. На Пиратской аллее я разыскал книжный магазин, где чуть ли не круглосуточно продавали и Фолкнера, и Шопена, и даже Энн Райс. Я подержал в руках один из ее романов. Не им ли девушка вдохновилась? Фолкнер совершенно не в моем вкусе, но, если поселюсь в Новом Орлеане, возможно, начну его понимать. Мне больше нравится Готорн, с которым я встречался, а однажды беседовал о первородном грехе. Мое состояние никаким грехом не объяснить. Ни змея-искусителя, ни отпадения от благодати не было. Фактически меня не убили, а сам я лишь ворую кровь. Все это я понял, когда хорошенько разобрался в себе. Впрочем, у меня был наставник.

Дождь перестал, небо немного просветлело. А вот и девушка: золотистые волосы спрятаны под капюшон плаща, рядом с ней мужчина несет сцену и факелы. Мужчина был тоже живой, а цветом кожи напоминал серое осеннее небо. Он установил сцену, зажег факелы и ушел. Я проследил за ним, но он привел меня к седану, который накануне забрал девушку. Мужчина уехал прежде, чем я поймал такси. Ничего, когда будет уезжать девушка, обязательно успею это сделать!

Сегодня, шагая через площадь к сцене, я наблюдал за зрителями. Как и в прошлые разы, собрались и мужчины и женщины. Я встал сбоку от сцены и внимательно за всеми следил. На всех лицах (даже у женщин, которые наверняка ей завидовали и мечтали стать любовницей вампира) читались вполне предсказуемая похоть и извращенное возбуждение. Лишь одно лицо не горело желанием. Лишь один неказистый, невзрачно одетый мужчина, с русыми волосами и бледным лицом, смотрел на девушку холодным взглядом хищника. Мне только показалось или я впрямь видел его в первую ночь?

Неказистый вампиром тоже не был. Его потное лицо отражало свет фонарей, а приблизившись, я уловил запах спиртного. Теперь я стоял в небольшой толпе зрителей. Сегодня выступление шло не так гладко: чувствовалась фальшь и натянутость. Девушка заметила неказистого и явно нервничала. А к моей тревоге примешивалась радость: я лучше любого другого, лучше ее водителя (друга, гражданского мужа, любовника) смогу защитить ее от напасти.

Зрители появлялись и исчезали, сегодня актриса много не заработает. Неказистый подошел чересчур близко и протянул ей свернутую купюру, совсем как стриптизерше за приватный танец. Девушка замерла в угрожающей позе, оскалилась и показала острые ногти. Неказистый засмеялся, но отступил. Тут я его настиг и вытащил перышко.

— А ну пойдем! — шепнул я, волоча его прочь.

Девушка чуть изменила позу, чтобы увидеть, как мы исчезаем в темном переулке. Неказистый начал было рыпаться, но я тотчас его укусил и высосал столько крови, что он потерял сознание. В качестве воспитательной меры я еще и бумажник у него забрал.

Когда я очистил от крови лицо, руки и одежду, девушка уже исчезла. Сцена опустела, факелы погасли, словно никакого шоу не было. Привычное чувство одиночества накрыло меня с головой.

Двадцатидвухлетняя Летиция Кондит шла по жизни своей дорогой. Первым шагом стало поступление в колледж, которое ее родители, вечно сидевшие без денег, считали бессмысленным. Основной дисциплиной девушка выбрала театральное искусство, получала стипендию и подрабатывала, а летом, работая полный день, посещала школу пантомимы, которую студенты окрестили Немым университетом.

Мать Летиции думала, что дочь станет выступать на ярмарках, по крайней мере пока не обзаведется малышами, или будет клоуном на детских утренниках. Отец жизнью дочери вообще не интересовался. После окончания колледжа пришла пора сделать очередной шаг. Больше всего Летицию привлекали характерные роли, только для женщины-мима их не так много. Она категорически отказывалась от ролей вроде леди Годивы («У тебя же волосы как раз для этой роли!» — восклицала преподавательница) — никаких раздеваний, ничего недостойного.

В выпускном спектакле Летиция блестяще исполнила роль королевы-девственницы. Спектакль показывали трижды — два раза во Французском квартале и один в школе пантомимы. Получение гонорара сопровождалось по-королевски милостивым кивком и циничной улыбкой, на которые она была мастерица. Даже погруженная в роль, Летиция слышала шепот «восторженных» зрителей, которые не поняли, кого она играла. Догадки были одна глупее другой. «Может, она, как бишь ее, королева Елизавета? Или Анна Болейн?» — «Нет, она папесса Иоанна!»

Хотелось играть кого-то посексапильнее, но не скатиться на порно. Присмотревшись к Французскому кварталу и его обитателям, Летиция выбрала роль вампирши. Сексапильности хоть отбавляй, но есть место и силе, и уверенности в себе. В итоге ее номер купило турагентство и сделало финальным аккордом своей экскурсии. Главное — группу развлечь, а чем Летиция занималась после, никого не касалось. Агентство даже предоставило сцену и факелы. После окончания шоу Летиция звонила Кипу и просила все забрать. Набожный групповод Кип роль вампирши не одобрял, но всегда мог выручить в трудную минуту.

Благодаря Кипу Летиция не боялась ни алкашей, ни смутьянов и за ночь получала до ста долларов, помимо того, что платило агентство. Она зарабатывала на жизнь своим искусством и получала огромное удовлетворение. Плевать на то, что поссорилась из-за этого с придурком Кевином! Чего ради она за него так цеплялась? Конечно, он жеребец что надо! Впрочем, без постельных утех Летиция выступала лучше, хотя зачастую в крохотной квартирке чувствовала себя одинокой и покинутой.

Порой после выступлений она не могла заснуть и тогда начинала строить планы. До конца лета она работает на Джексон-сквер, а осенью придется делать новый шаг. В принципе Летиция могла выступать в барах, но от таких выступлений рукой подать до других. Даже в самых приличных заведениях следовало обнажаться хотя бы частично.

Иногда ночью Летиция бродила по Гарден-дистрикт — непременно навещала Сент-Чарльз-авеню и дом Энн Райс в знак симпатии к вампирам. Одиночки, изгнанники, эти бедняги не выбирали свою судьбу. Чувства Летиции отражались в ее шоу. У дома Энн Райс она впервые увидела типа, которого окрестила Графом.

С легкостью призрака он вышел из тени деревьев на озаренную светом луны и фонарей улицу. Летиция сперва так и подумала: призрак, да и кладбище Лафайета под боком. Сама она, наоборот, слилась с тенью. Ей казалось, Граф чувствует, что она рядом, хотя в ее сторону он ни разу не взглянул. Граф разглядывал дом Энн Райс так, словно хотел запечатлеть его в памяти. Он не шелохнулся, когда из машины высыпала очередная ватага обдолбанных подростков. Они гримасничали, застывали в идиотских позах «под вампира», снимали друг друга на сотовые и хохотали. Вдоволь насмотревшись, Граф развернулся и не по-призрачному быстро зашагал к трамвайной линии.

Граф был одет совершенно обычно — темная куртка, футболка, темные брюки. Что-то в его лице было ирландское: тонкие черты напоминали театральную маску, грустную, но сексапильную. Его лицо казалось несчастным: немного усталости, немного скуки, но прежде всего апатия, неверие и безнадежность. Лицо стоика, случайно доставшееся лузеру. Летти считала себя наблюдательной — иначе мимом не станешь. Время и место встречи, а также некоторые внешние особенности наводили на одну мысль: он настоящий. Он — Граф. Порой мысли о нем «зажигали» Летти на целое представление.

Однажды Граф появился на ее шоу. Летти даже расстроилась: такой элегантный, стильный, подтянутый, а ходит на экскурсии для вампироманов и смотрит пантомиму. Когда он появился снова, Летти решила: это очередной старпер, который глазеет на ее сиськи и плюет на искусство. Но потом что-то изменилось. Возможно, девушка видела то, что хотела, но его интерес казался личным. Вдруг это не старый приставала, а охотник за талантами? Вдруг он ищет именно ее? Вот было бы здорово!

Сегодня вернулся мерзкий сталкер. Девушки-мимы не раз обсуждали, как справляться с назойливыми зрителями. Поэтому она просила Кипа ее забирать, и тот, как ни морщился и ни ворчал, согласился, что это необходимо. После выступления Летти всегда была взвинченной и в то же время выжатой как лимон. Тот сталкер, судя по выражению лица, считал Летти сексуальной рабыней. Он терся вокруг нее на прошлой неделе, потом исчез, и она вздохнула с облегчением, но сегодня появился снова. Летти позами показывала, что злится, но сталкер не желал ничего видеть. Он напирал на нее, стараясь выбить из колеи, превратить в продажную девчонку…

… но Граф схватил его за шкирку, что-то шепнул и проворно оттащил в сторону. На Джексон-сквер ни тот ни другой не вернулись. Шоу закончилось — Летти сунула деньги в сумочку, повесила ее на плечо, накинула плащ и зашагала в направлении, куда исчезли мужчины.

Никого… Летти все переулки проверила. Сталкер и Граф как сквозь землю провалились. Она уже собралась позвонить Кипу, когда в подворотне заметила тело мужчины. Летти боязливо приблизилась, но мужчина не пошевелился. Это же сталкер! Господи, он без сознания, шея и грудь в крови! Летти прикоснулась к его рубашке — кровь липкая… От ужаса Летти застыла на месте, но тут же вскочила и понеслась назад на Джексон-сквер, к свету.

Вот сцена, вот факелы — все как прежде, словно ничего не случилось. Летти позвонила Кипу, и тот ответил, что уже в пути. По ярко освещенной стороне площади, сквозь пропахший пивом и рыбой туман Летти побежала к реке. В машине она дрожала и, погруженная в мысли, не заметила, что следом едет такси. Быстрее пули девушка влетела в квартиру и закрылась на все замки. Сегодня никаких прогулок! Летти не видела, как элегантный мужчина с седыми висками выбрался из такси и переписал с таблички над звонком ее имя и адрес. Чуть позже он позвонил на номер, который добыл у консьержа, и автоответчик Летти зафиксировал его сообщение.

Сообщение Летти заинтриговало. Граф оказался пусть не охотником за талантами, как она надеялась, а журналистом-фрилансером, который хотел написать о ней большую статью. Статья в газете, да еще с фотографиями, — это не хухры-мухры! А какой у него голос! Глубокий, бархатный, от этого каждое слово приобретает особый смысл. Судя по выговору, Граф был не из местных. «Из Новой Англии», — подумав, решила Летти. «Такая статья наверняка поможет вашей карьере», — в заключение сказал Граф. Летти поверила и перезвонила.

Далеко не сразу, но Летти согласилась поужинать с Графом после шоу. Надо отдать ему должное, он приглашал не в бар и не в креольскую забегаловку, а в очень приличное заведение, куда ходят ради еды, а не ради обстановки. К тому же Граф пообещал быть на шоу. Летти решила встретиться с ним в людном месте. Бархатный голос — это здорово, но, в конце концов, береженого Бог бережет.

Мысль о встрече за ужином вдохновляла Летти во время выступления. Хватит бродить в темноте и уползать домой одинокой букашкой. Сегодня она делает шаг навстречу профессиональному успеху, которого жаждала не меньше, чем вампир — крови. Летти продемонстрировала все свои любимые позы: вот обольстительница, вот смертельные объятия, вот оскал, вот подготовка к кровавой трапезе, вот панический страх перед крестом, а вот снова дерзкий взгляд через плечо и зубастая улыбка. То ли потому, что Летти завелась, то ли потому, что была пятница и экскурсанты пришли целой толпой, но деньги так и сыпались в коробку.

А вот и Граф! Как и прежде, он стоял поодаль от сцены, хлопал вместе с экскурсантами и встречал каждую позу одобрительной улыбкой, хотя все видел уже не раз. Вчерашнего сталкера не было. Летти специально купила «Таймс-Пикаюн», но статью об убийстве не нашла. Наверное, тот придурок затеял драку. Пусть подольше не появляется!

К концу шоу ломило все тело, а челюсть от клыков едва не отваливалась, но Летти чувствовала: сегодняшнее выступление великолепно. Почти механически она вытащила клыки, собрала волосы в хвост, обернулась и увидела Графа. Девушка с полным основанием считала себя высокой, только Граф был еще выше, хотя двигался с грацией тигра. Он заговорил, и девушка сразу узнала голос пригласившего ее на ужин.

В душе проснулись сомнения. Летти, разумеется, знала, что Граф смотрел ее шоу. Только ведь он смотрел его три раза подряд, а последний раз она видела его в компании сталкера, которого потом нашла в подворотне в крови…

— Вы не слишком… э-э-э… старый для журналиста? — в лоб спросила Летиция, наконец озвучив все свои подозрения.

— Журналистика не знает возрастного ценза, хотя я пришел в нее не сразу. — Граф сделал шаг в сторону, и свет упал на его бедное лицо с внимательными глазами. — Давайте встретимся в ресторане или где пожелаете.

— В «Джункану» на Тулуз-стрит, — быстро ответила Летти. — Через полчаса. Хочу сперва переодеться.

Граф уже бывал в «Джункану» и отправился прямо туда, чтобы занять столик. Летти шмыгнула в дамский туалет ближайшей забегаловки, переоделась, сняла театральный грим и наложила легкий макияж: припудрилась и подвела глаза. Теперь вместо вампирши в зеркале отражалась настоящая Летти, разрумянившаяся от недавнего выступления и надежды сделать себе рекламу. И от предстоящей встречи с Графом, если быть до конца честной. Ей не терпелось познакомиться с этим мистером Таинственность. Летти сложила вампирский костюм в большую сумку, проверила, на месте ли захваченное из дому портфолио, и отправилась в ресторан.

«„Джункану“ — вечный карнавал», — гласила вывеска. Острая карибская еда, на стенах фотографии, костюмы, маски, многие маски с рогами. Журналист, которого звали Натан Корт, выбрал столик у окна: вроде бы на виду, а разговор никто не услышит. «Ну и манеры у него!» — подумала Летти, когда Натан поднялся и галантно отодвинул ее стул. С другой стороны, он не сделал заказ сам, а спросил, чего она желает. В итоге заказали красное вино, кальмаров и жаркое для Летти. Девушка не сводила с Натана глаз: столик маленький, если протянуть руку, она коснется его изящной, с длинными пальцами, ладони.

— Раз вы фрилансер, значит, не можете сказать, в какой газете напечатают статью? — спросила Летти, чтобы Натан понял: она отнюдь не наивная дурочка.

— Это значит, что я работаю не по чьему-то заданию. Но я не первый год в журналистике и, как только вы согласились на встречу, связался с редакцией авиажурнала «Грейт саутерн» и получил добро. Они любят новоорлеанскую тематику и считают, что такая статья понравится многим.

Принесли вино, и Летти с удовольствием его попробовала.

— Понятно, так что вас интересует?

Натана интересовало, как стать мимом, где она училась, — в общем, все как обычно. Лишь когда принесли кальмаров и суп гамбо, он спросил:

— Амплуа вампирши вы выбрали под влиянием Энн Райс?

Забыв о супе и кальмарах, Летти рассказала о том, как трудно женщине-миму найти достойную роль.

— А как по-вашему, у вампиров есть достоинство?

— Разумеется, вспомните графа Дракулу: такой внешности и манерам можно лишь позавидовать, — ответила Летти, добавив, что в вампирах ее привлекает внутренняя сила. — На самом деле привлекательность в образе вампирши далеко не самое главное. По крайней мере, в моем исполнении.

— Да, у вас особенное исполнение. Чувствуется и достоинство, и опасность, а некая отрешенность мима их только подчеркивает. На сцене вы существуете отдельно от других.

Натан смотрел Летти в глаза, а не на грудь, смотрел так пристально, что почти ничего не ел, зато не забывал делать записи. Они говорили об особенностях актерской игры мима, о том, что в ответ на реакцию публики он может изменить лишь выразительность поз.

— Простите за любопытство, но откуда ваши фигуры? У киношных вампиров они совсем не такие! По крайней мере, у томных красавцев и красавиц, которые пришли на смену Дракуле.

Обдумывая ответ, Летти допила вино и покачала головой, когда официантка предложила еще один бокал.

— Я смотрела старые фильмы. Например, «Дочь Дракулы», видели его? Мария такая беспощадная, но при этом ранимая. Еще вдохновляюсь первой экранизацией «Кармиллы», но в основном книгами.

— «Дракулой»?

— Да, разумеется, а еще «Кармиллой» Ле Фаню. Кармилла считается первой вампиршей. Она мечтала, чтобы люди добровольно отдавали ей кровь, чтобы влюблялись в нее, хотя бы немного. А Мина Харкер из «Лиги…

— …выдающихся джентльменов»? Да, Пета Уилсон бесподобно передала внутреннюю силу вампиров. Когда она вытирает с губ кровь…

— Да, я тоже ее запомнила и попыталась скопировать позу, но вне контекста ничего не ясно, а импровизировать с искусственной кровью я не решилась.

— Впервые увидев вас, я подумал, что вы вампир, — сказал Натан.

«Не „вампирша“, как в кино, а „вампир“, как в старых книгах, — про себя отметила Летиция. — Значит, он тоже читает».

— Я сезонный вампир, на одно лето! — пошутила Летти, и они оба засмеялись. — А я, впервые увидев вас, подумала, что вы призрак.

— Когда вы впервые меня увидели? — мгновенно насторожился Натан. — Где?

— Однажды вечером у дома Энн Райс. По крайней мере, я думаю, что видела вас. Вы неспешно, словно в трансе, приблизились к нему, посмотрели и ушли.

— Да, я люблю гулять. Наверное, вы тоже. Гуляю и пишу — вот и все мои дела.

— Ночами гуляете, — проговорила Летти, буравя Натана взглядом. — Вы живете здесь, в Новом Орлеане?

— Я живу в разных местах, — с неожиданной горечью ответил Натан. — Сюда приехал пару недель назад.

В обеденном зале стало тише. Официантка принесла счет. Натан заявил, что заплатит сам, и спросил, когда сможет показать Летти черновой вариант статьи. Летти надеялась, что он задержится в городе еще хоть на пару недель. Оба давно перестали замечать посетителей, проходящих мимо эркера. Но один остановился в паре дюймов от столика, такого не проигнорируешь.

Натан взглянул на него и словно окаменел. Летти тоже подняла голову: у столика стоял вчерашний сталкер, во всем черном, словно вампир или владелец похоронного бюро. Он посмотрел на нее, потом на Натана, злорадно улыбнулся и исчез.

— Это тот тип… Что вы вчера с ним сделали?

— Велел больше не докучать вам, — с преувеличенным спокойствием ответил Натан, хотя неожиданная встреча явно выбила его из колеи.

— После выступления я нашла его в подворотне с пятнами свежей крови на рубашке.

— Неудивительно, этот парень склонен к насилию.

— А вы? Вы тоже склонны?

— Летиция…

Она вскочила и стала лихорадочно искать в сумке сотовый.

— Пишите в статье что пожелаете, только меня не трогайте!

Летти пулей вылетела из ресторана, вызвала такси и побежала на соседнюю улицу — там людей побольше. За углом стояла большая черная машина. Когда девушка приблизилась, распахнувшаяся дверца ударила ее, оттолкнув к балкону первого этажа. Сталкер, не теряя времени даром, бросился на Летти, схватил за шею и опалил лицо горячим дыханием:

— Шлюха вампирская!

Летиция пиналась, царапалась, но пальцы сталкера неумолимо сжимали ее горло. Мир превратился в крошечный шарик сознания и света. Летти не могла ни вскрикнуть, ни сделать полноценный вдох. Сталкер прижал ее к двери и загородил собой, отчего со стороны казалось, что они обнимаются. Никто за нее не вступится…

Вдруг дыхание вернулось. Сев на асфальт, Летти жадно глотала воздух ртом и смотрела, как борются мужчины. Их схватка совершенно не напоминала любовные объятия. Здоровяк-сталкер схватил Натана за горло и держал на расстоянии вытянутой руки. Неужели тело Натана изменилось? Да, он невероятным образом копировал сталкера — стал мощнее и тяжелее, что, впрочем, никак не отразилось на скорости. Летиция попятилась от дерущихся, не сводя с них глаз.

— Монстр! — прошипел сталкер. — Кровосос поганый…

Натан оскалился и сверкнул клыками, по сравнению с которыми пластиковые протезы Летти казались жалкой бутафорией. Р-раз — он вонзил клыки в сжимающую его горло руку. Сталкер завопил от боли, значит, это был не эффектный жест.

— Я вызвал колов! — вскрикнул кто-то из прохожих.

От этого крика дерущиеся завелись еще сильнее. Натан выпустил запястье врага и приготовился укусить снова, но сталкер выхватил нож и вонзил Натану в грудь. Вместо того чтобы отпрянуть, Натан боднул высокого сталкера в нос и двинул ему по шее, а левой рукой спокойно, чуть ли не машинально, вытащил нож из своей груди. Крови было на удивление мало, особенно в сравнении со вчерашней раной сталкера.

Натан — вампир. У него кровь во рту. Летти четко видела, как он слизнул ее с губ.

— Летиция… — Натан спрятал нож в карман и ни разу не повернулся лицом к зевакам, которые стояли поодаль и снимали драку на фотокамеры сотовых. — Позвони девять-один-один. Этот тип на тебя напал и задушил бы, если бы не вступился случайный прохожий. Меня тут не было, ясно?

Натан — вампир… Заглянув девушке в глаза, Натан понял: она догадалась.

— Остаться не могу. Встречать рассвет в участке совершенно не хочется, к тому же…

Вдали завыла сирена. Летиция молча кивнула: слова просто застряли в горле. Она глянула на приближающиеся мигалки, повернулась к Натану, но его и след простыл. Через минуту подъехали полицейские. Шоковое состояние Летти убедило их лучше любых объяснений. Впрочем, когда ее привезли в участок, девушка уже сочинила байку.

Да, она работает в жанре пантомимы и летом выступает на улице. Она постарается ответить на все вопросы. У нее контракт с турагентством на следующих условиях… Порой среди зрителей попадаются пьяные. Порой они ведут себя некорректно. Летти вкратце описала вчерашний инцидент, опустив вмешательство Натана. Сегодня тот же самый мужчина появился в ресторане, где она давала интервью журналисту. Да, у нее есть телефон журналиста, но не с собой, а дома. После интервью она хотела вызвать такси, но не успела. Летти рассказала о драке, предусмотрительно умолчав об укусе и личности спасителя. «Совершенно посторонний человек, — соврала она. — Он не ожидал, что ему так достанется».

Летиция точно знала: зеваки видели, как она разговаривает со спасителем. «Он сказал, что не хочет нигде светиться. Почему — не объяснил. Убедился, что я серьезно не пострадала, и сбежал. Он так здорово дрался! Наверное, карате знает или айкидо… Понятия не имею, откуда у нападавшего укус. Он вообще на вампирах зациклен. Оскорблял меня, вампирской… хм… подружкой называл. Похоже, он верит в вампиров. Люди во что только не верят».

В конце концов Летти отпустили. Она позвонила и Кипу, и в агентство. Адвокат агентства пообещал связаться с ней завтра. Фактически уже сегодня. Компания дала ей выходной, хотя надеялась, что Летиция сможет выполнить контрактные обязательства.

Лишь на заре Летти поймала такси и приехала домой. В глаза сразу же бросилась записка, скотчем приклеенная к двери. Девушка осторожно сняла ее, и сердце понеслось бешеным галопом.

«Летиция!

Прости, что вломился сюда. В отель ноги не шли. Пожалуйста, прости, что напугал. Я не желаю тебе ничего плохого, а до заката совершенно беспомощен и безобиден. Как стемнеет, уйду.

Думаю, полицейские захотят меня допросить. Скажи, что оставила мне сообщение, и действительно оставь: вдруг проверят.

Статья настоящая, как я и говорил. Я сообщу по электронке, когда ее напечатают. Жаль, что ты так быстро узнала, кто я такой. Ты наверняка в шоке, а я своим появлением его усугубляю. Если сегодня тебе не к кому пойти, можешь побыть в моем номере. Ключи и название отеля на столе.

Желаю… Я столько всего тебе желаю!

Натан».

Летти выронила письмо и бросилась в спальню. Разумеется, там никого не было. Она не в сказке, да и воспитанный Натан ни за что не стал бы спать на ее кровати. Он, скорее… да, он, скорее, костюмерную выберет. Там он и оказался, среди костюмов и бутафории. Разостлал матрас, который Летти держала между швейной машинкой и гримерным столиком, и лежал неподвижно, как труп. Натан опустил жалюзи и плотно задернул шторы. Ясно, другого и ждать не следовало.

Девушка на цыпочках пересекла комнату. Вдруг он все-таки проснется? Летти щелкнула выключателем, села у гримерного столика и посмотрела на Натана. Вблизи он еще больше напоминал труп: глаза закрыты, безучастный, беззащитный. Летти могла вызвать полицию, вогнать в грудь Натану серебряный кол, выволочь его на солнце — что угодно. Только Натан доверился ей. Он ее спас.

Чем дальше, тем отчетливее Летти понимала, что не боится Натана Корта, вампира-янки, занесенного ветром на юг. Какая женщина выберет амплуа вампирши? Какая женщина в темной подворотне коснется окровавленной груди раненого? Явно не робкая и пугливая!

Летиция не стала гасить свет — Натану он не мешал, — повесила вампирское платье на плечики, вернулась к столику и смазала кремом лицо. В зеркале отражался Натан. Он не шевелился и не дышал. Наверное, только кровью и питается. Он захочет крови, когда проснется? А сексом он занимается, ну, как в книгах пишут? У нее столько вопросов!

Ладно, проблемы лучше решать по мере их появления. Летиция вернулась в спальню, надела длинную футболку, расчесала волосы и приготовила горячий шоколад. Сегодня девушке не было одиноко, хотя ее гость даже не дышал. «Спит мертвым сном», — подумала Летти, фыркнула в горячий шоколад и сладко зевнула.

Девушка отодвинула кружку, достала несколько пледов и накинула их поверх штор. Потом она улеглась на полу рядом с Натаном, точно так же как он, — на правый бок, одна рука под головой, другая подтянута к груди. Расслабленным Натан не казался — он словно замер в заученной позе и держал ее уже не первый час. Летти постаралась дышать как можно реже. Позу спящего вампира на площади не покажешь — слишком статична, а вот научиться двигаться так же плавно и стремительно, как Натан, безусловно, стоило.

Раз статья настоящая, значит, Натан — настоящий журналист. Чем же он по большому счету отличается от агента? И тот и другой — посредники, знают, что продается, помогают найти покупателя. Именно так она скажет Натану. Но сперва он пообщается с полицией. А что, вполне естественно: их свела опасность, перед ее лицом люди быстро прикипают друг к другу. Только с завтрашнего дня Натану придется спать в другой комнате: ей нужны костюмы. Да, бытовые проблемы еще возникнут, придется приспосабливаться. Дверь лучше не закрывать… Летти выскользнула из комнаты, почистила зубы, легла в кровать и, так как была лишь сезонным вампиром, поставила будильник на полдень.

Перевод А. Ахмеровой

Саванна Русс

Глубокий прикус

Что определяет судьбу человека? В этом случае ее определил глазной зуб, расколовшийся до самой десны. Он был крупный, острый как пика, а его обладатель — молодой человек с длинными волосами, несколькими серьгами в одном ухе и стройным телом танцора — напоминал гота. Поэтому стоматолог Сол Тайтл решил, что зуб заточили намеренно.

«На что только не приходится смотреть стоматологу! — думал врач, делая парню рентгеновский снимок. — В мире столько извращений!»

Жарким июльским вечером, когда Солу позвонила секретарь, с бухты Гованус на Бруклин наполз густой туман. Он заглушал шаги прохожих, растворял тени машин и китайских ясеней. Старые кошмары ползли вдоль обочин и кружили у водосточных канав.

Секретарь прощебетала, что какой-то парень сломал зуб, а в службу экстренной помощи обращаться не желает. Бланш, любимая тетушка Сола, направила его к своему племяннику-стоматологу.

Толстые пальцы Сола стиснули сотовый. С тетей Бланш шутки плохи. Однажды Гленда Фэй, сестра Сола, отмахнулась от тетушкиной просьбы купить копченого сига в магазине на Восемнадцатой авеню: некогда, мол. Десять лет спустя, на свадьбе Гленды, тетя Бланш отстояла в очереди гостей, но не поцеловала новобрачную, а протянула ей сухонькую ладошку. «Милая, ты по-прежнему очень занята и не потратишь десять минут, чтобы помочь пожилой, измученной артритом женщине?»

В общем, Сол быстро согласился принять больного, хотя была суббота и часы приема давно закончились. Если честно, он особо не возражал хотя бы потому, что присмотрел в «Серкит-сити» плазменный телевизор и быстро прикинул, сколько можно содрать с того хлыща. Личная жизнь тоже не страдала. Сол был одинок — ни жены, ни подруги.

Нельзя сказать, что в любви ему не везло. Ничего подобного! В зубоврачебной школе его звали Сверлом, причем сверлил он не только гнилые зубы. Но личная жизнь давно заглохла и простаивала в сыром гараже его существования. А с кем сейчас крутить романы? Разве что с выпускницами Колледжа Сары Лоренс, которых он встречал в синагоге, а ведь каждой из них хорошо за тридцать.

Обвислая грудь, седеющие, из принципа не крашенные волосы, попы широкие и мягкие, как диванные подушки, — у этих красавиц имелось собственное мнение обо всем — от использования фэн-шуя в интерьере приемной до употребления смертельно опасной пастромы, которую так любил Сол. Биологические часы тикают, в голове доллары — Сола эти дамы штурмовали одна за другой.

Сол Тайтл отмалчивался. Он давно бы разбил стакан под хуппой, если бы не страсть, тайная и постыдная. Эта страсть гнала его в киоск за свежим «Плейбоем» и заставляла тратиться на «особые» каналы кабельного телевидения. Сол мечтал лишь о голубоглазых блондинках с маленькими носиками и именами вроде Банни. Иначе говоря, его темным сефардским глазам требовались гоянки, желательно голые.

Итак, субботним вечером парень-гот, одетый во все черное, сидел в стоматологическом кресле, Сол мурлыкал мелодию из «Призрака оперы» и изучал рентгеновский снимок. Он решил, что зуб можно спасти, но придется поставить коронку.

Профессиональное красноречие не подвело — Сол объяснил пациенту, что с зубом и как можно заплатить за прием. Впрочем, у него имелся один вопрос: нужно ли сохранить заостренный кончик клыка или лучше подкорректировать его форму и надеть такую же коронку на зуб с другой стороны? «Очевидный плюс второго варианта — красивая улыбка», — заключил Сол и осклабился, демонстрируя ровные белоснежные зубы.

Даже с полным ватных тампонов ртом пациент захохотал. От смеха, напоминавшего треск льда на реке, рентгеновский снимок задрожал в пухлой руке Сола. Тогда пациент, назвавшийся Брайсом Каньоном, сказал, что он вампир и по очевидным причинам кончик зуба следовало сделать поострее.

Вопреки скептицизму, любопытству и как минимум небольшому страху, Сол сохранил профессиональное хладнокровие. Голова заработала в турборежиме: он оценивал риск, взвешивал все за и против.

— Для такого, как вы, здоровье зубов имеет первостепенное значение, — наконец проговорил Сол.

— Верно, — прошамкал сквозь вату Брайс.

— Опытный стоматолог, ну, такой, как я, мог бы удовлетворить потребности — уж простите за каламбур! — вам подобных.

Брайс Каньон кивнул.

— Тогда, пожалуй, нам нужно поговорить, — заключил Сол.

Брайса Каньона по-настоящему звали Кормаком ОʼРайли. Он был профессиональным танцором, хотя в бродвейских шоу участвовал лишь изредка, и нестареющим жиголо. Даже слегка одурманенный лидокаином, Брайс мгновенно оценил перспективы сотрудничества с жирным стоматологом. Он подгонял бы пациентов-вампиров, разумеется за определенное вознаграждение, а Сол обслуживал бы их с должным профессионализмом и деликатностью.

— Думаю, вам самому нужно стать вампиром, — после лечения предложил Брайс, откинувшись на спинку темно-коричневого диванчика из кожзаменителя. Длинные худые ноги он положил на журнальный столик. — С точки зрения бизнеса это положительно скажется на доверии пациентов.

Предложение показалось заманчивым, даже возбуждающим, в первую очередь из-за своей противоречивости, но Сол, устыдившись, мгновенно взял себя в руки.

— Исключено. Я человек верующий, боюсь, в иудаизме это считается грехом, — не слишком уверенно проговорил он.

— Не вижу, что здесь греховного, хотя у живущих в сумеречной зоне иное отношение к вере и моральным принципам, — проговорил Брайс, скрестив руки за головой, а когда посмотрел в потолок, его лицо стало хитрым-хитрым. — Зато фантастический секс гарантирован. Женщины обожают вампиров.

— Неужели? Почему? — Слова «женщины» и «секс» действовали на изголодавшегося Сола не хуже пения сирен.

Кабинет снова огласил леденящий кровь хохот:

— Ну, приятель, мы же сексапильные плохиши, которых дóлжно направлять на путь истинный. Такое с полуоборота заводит!

Сол задрожал:

— Позвольте мне все обдумать.

Брайс почувствовал, что не просчитался, — наживка проглочена.

— Конечно! Давайте встретимся завтра вечером, и я вам все покажу и расскажу, а заодно и познакомлю с приятелями. Может, тогда будет проще определиться?

— Да, пожалуй, — кивнул Сол.

Заснуть так и не удалось. Следующим утром Сол приготовил кофе и тосты и хотел посмотреть общественно-политическую передачу, но все мысли были о предстоящей встрече с вампиром. Подумав, он счел свою жизнь неплохой, разве только немного скучноватой. Так, может, стоит встряхнуться? Например, взять отпуск и поехать в Майами, а не превращаться в Дракулу?

Тем не менее рассказы Брайса заинтриговали его. Сол давно мечтал о физической силе, которой, как ему казалось, обладают вампиры. Превращение в полубога — именно это обещал Брайс — привлекало возможностью получить мускулистый живот без диет и потения в спортзале.

К тому же он будет здоров, даже если станет ежедневно есть солонину и пастрому, начнет курить кубинские сигары и каждый вечер будет выпивать по бокалу мартини. Высокий холестерин и склерозирование артерий уйдут в прошлое.

Если он станет «стоматологом неживых», исчезнут финансовые проблемы. Разве это плохо?

С другой стороны, перспектива вечной жизни Сола совершенно не прельщала. Брайс говорил, что вампиры не стареют, только вот… У Сола был дядя Сид, доживший почти до ста лет. В последние годы Сид выглядел не слишком привлекательно, особенно когда надевал плавки и плескался в бассейне жилого комплекса для пенсионеров в Ормонд-Бич. Однако сейчас Сол вспоминал психическое состояние дяди. «Зачем мне жить? — ныл старик. — Ни целей, ни маленьких радостей не осталось. Женщины и еда не интересуют. Я готов сыграть в ящик!»

Вдруг вечная жизнь превратится в вечное бдение в стоматологическом кабинете?

А вот от рассказов о сексе мутнел рассудок и бросало в пот: втроем, групповой, оральный, анальный, тантрический, садомазохистский. Целый шведский стол экзотических деликатесов, и Брайс якобы перепробовал все. Сможет ли Сол познать это утонченное наслаждение?

Брайс поклялся здоровьем матери, что сможет. Холодный рассудок подсказывал Солу: вампиру доверять не стоит, но выбор между унылой жизнью и превращением в суперклассного, суперсексуального, супертаинственного мужчину казался очевидным.

Тем не менее день клонился уже к вечеру, а Сол все не мог решить, стоит ли ехать с Брайсом по вампирским притонам. Но тут позвонил старый приятель Хоуи. Хоуи унаследовал практику в Верхнем Ист-Сайде от отца, который вышел на пенсию и перебрался в Бока-Ратон. Среди клиентов Хоуи попадались политики и кинозвезды, и он просто обожал кичиться умением «укрощать строптивых красоток».

«Клянусь, она меня практически изнасиловала! — хвастался Хоуи. — Я думал, что умер и вознесся на небеса. Только представь, обворожительная двадцатишестилетняя брюнетка выскочила замуж за старого козла и теперь изнывает от скуки. Да плевать мне, что титьки силиконовые! Зато какие минеты делает! Я кончал и кончал…» — без умолку трещал Хоуи.

Болтовня Хоуи стала последней каплей. Сол затолкал беспокойство в самый дальний уголок души и, едва дождавшись заката, уехал в Бруклин. Сегодня ночью он будет развлекаться среди вечно живых!

В среде манхэттенского вампирского андерграунда царили порочность, декадентство и самопоглощение. Последнее роднило его с нью-йоркским андерграундом живых. В других отношениях он превзошел самые смелые ожидания Сола и оказался кошмарнее самых жутких кошмаров.

Из такси Сол выбрался на раскаленный асфальт городского тротуара. Казалось, липкий зной можно потрогать руками. Брайс стоял у дверей ночного клуба, словно Люцифер — у врат ада. На лысеющей макушке Сола проступил пот. Вампир помахал рукой, и Сол шагнул навстречу своей судьбе, а конкретнее, к ночному клубу «Жажда крови». Стоило двери лишь приоткрыться, улица тут же оглашалась ревом ритмичной музыки.

Тусклый свет, темно-красные стены, вышибала размером со слона — так встретил клуб новенького. Беспокойство, точно сумоист, вновь сжало все внутри, даже дышать стало трудно, тем не менее Сол собрал волю в кулак и вслед за Брайсом углубился в чрево «Жажды крови».

Больше всего пугал запах — мускусный, порочный, сбивающий с толку. Оккупировавшие столики завсегдатаи выглядели точь-в-точь как люди, но, когда они поднимали головы, их зрачки оказывались пылающе-красного цвета. Сол быстро понял: он среди чужих.

Тоненькие феи-официантки разносили по залу напитки, в основном «Кровавую Мэри». Почему-то Солу показалось, что коктейль не с томатным соком. Он содрогнулся от страха и, решив выбраться из клуба, повернулся к выходу, но Брайс проворно схватил его за локоть и потащил вглубь зала. Там играла какая-то группа, а на небольшом танцполе, освещенном красными и синими стробами, извивались парочки.

— Ага, здесь ретродиско, — кивнул Брайс. — Давайте сядем за столик. Что вы пьете?

Они устроились за столиком в углу — Брайс с виски, Сол с мартини. Сол заплатил по счету и старательно не обращал внимания на двух молодых девиц за соседним столиком — красавицы нюхали кокаин и бесстыдно тискались. Другие посетители их словно не замечали.

Сол чувствовал себя не в своей тарелке. Все гости клуба казались привлекательными, стильными, соблазнительными. Они то и дело выскальзывали из зала, кто по двое, кто по трое, — с какой целью, Сол мог только гадать. Пожалуй, он хотел бы к ним присоединиться.

А хотел бы он жить такой жизнью? Хотел бы стать одним из них? Сол очень сомневался. Его «куратор» Брайс сидел с откровенно скучающим лицом и время от времени оглядывал зал, словно кого-то высматривая. Что у них с Солом общего? Только треснувший клык. Солу не терпелось завести разговор.

— Вы давно вампир? — полюбопытствовал он.

— Уже несколько веков, — отозвался Брайс, не без труда оторвав взгляд от толпы собравшихся. — А что?

— Ничего. Просто из вежливости спросил, — отозвался Сол и залпом допил мартини.

— Вежливость ни к чему, попробуйте лучше грубость, она веселее! — посоветовал Брайс.

Сол знáком попросил еще мартини и, приободрившись, решил попробовать другую тактику — говорить как на духу.

— Что со мной сегодня станет? — дрожащим голосом спросил он.

Брайс искоса на него посмотрел и оскалился, а Сол отметил, что временные коронки сидят просто идеально.

— А что бы вы хотели? — поинтересовался Брайс.

— Я… я не знаю. Какие у меня варианты?

— Так… Если есть желание поучаствовать в оргии, вам вон туда. — Брайс показал на зеленую дверь. — Хотите наркотиков — доставайте кошелек. Хотите, чтобы вам пососали кровь…

— О нет, спасибо, я не донор и не наркоман. У меня другое… — От неутоленного желания даже голос сорвался. — Есть мечта…

— Все что душе угодно, дружище! Давай на «ты», ладно? — вкрадчиво проговорил Брайс. — Только…

Вот оно! Сол чувствовал, что без подвоха никак.

— Только — что?

— Если мечта осуществится, то сразу перестанет быть мечтой.

Сол попытался обдумать эту истину, но затуманенный алкоголем мозг отказывался работать. Он поднял глаза и… едва удержался, чтобы не ущипнуть себя. Сон это или явь? Покачивая бедрами, к столику подплыла роскошная блондинка. Неужели она наклонилась специально, чтобы продемонстрировать пышный бюст?

— Мэки! — взвизгнула блондинка и подарила «куратору» Сола два роскошных воздушных поцелуя.

— Сегодня я Брайс, — отозвался вампир. — У меня новая роль и новое имя.

— «Брайс» о-о-очень тебе идет, — промурлыкала блондинка и повернулась к Солу. — Вижу, ты свеженького привел! — Она улыбнулась, и на щеках появились очаровательные ямочки. — Привет, я Криста.

— Сол, познакомься с великолепной Кристой, властительницей песен и печалей. Криста поет вон с той группой.

— Очень рад встрече, — проблеял Сол.

Криста оглядела Сола с головы до ног, потом еще раз, не менее внимательно.

— Ты покажешь ему нашу комнату для оргий? Ну, он же перейдет к нам в сумеречную зону? Такой аппетитненький!

Сола еще никогда в жизни не называли аппетитненьким, и он густо покраснел.

— Это решать моему приятелю, — хитро улыбнулся Брайс. — Выпьешь с нами, пока он определяется?

Криста придвинула стул вплотную к Солу и промурлыкала:

— Мы настоящие бесстыдники, а свеженьких просто обожаем. Ты как шестнадцатилетний девственник, нецелованный и некусаный.

— Это комплимент? — поинтересовался Сол.

— Скорее, констатация факта. Понятно, что ты смертный: вампиры не лысеют. Хотя тебе лысина идет.

Вероятно, Солу следовало обидеться, но почему-то ему было все равно. Он не сводил глаз с пухлых губ Кристы.

— Не сочти за бестактность, Криста, но у тебя серьезный анатомический дефект — глубокий прикус. Челюсть никогда не немеет?

— Не-ет, — удивленно протянула Криста, — а вот мигрени случаются.

Тут подключился Брайс. «Не вампир, а торговец подержанными тачками! — восхитился Сол. — Профессиональный впариватель!»

— Сол — стоматолог, один из лучших в городе, деликатный, практикует лечение в кредит на льготных условиях.

Мало-помалу от оргий разговор перешел к эстетическим преимуществам невидимых брекетов. Довольно быстро Брайс подобрал Солу тринадцать новых клиентов. Очевидно, за состоянием своих зубов вечно живые не следили, но ведь лучше поздно, чем никогда. Сол раскраснелся от удовольствия — приятно чувствовать себя востребованным!

Вскоре все стали звать его Доком. Решив, что он вполне освоился и завоевал уважение гостей, Док попросил третий мартини. Брайс больше не скучал, однако заявил, что проголодался.

— Эй, только на меня не смотри, — пошутил Сол.

— Дружище, у меня на уме вовсе не ты, а вот тобой интересуется некая дама.

Музыканты устроили заслуженный перерыв, и к Солу подошла Криста.

— Ну, Док, пора лишить тебя невинности!

Даже неправильный прикус не лишал ее улыбку очарования. Криста взяла Сола за руку и повела его к зеленой двери. Тот шел как в трансе: сердце бешено стучало, от страсти кружилась голова и путались мысли.

В комнате для оргий Криста и другая красавица облизали его, как леденец, а в ответ он их не только лизал. Вскоре к ним присоединился парень, что Сола немного смутило, потом еще одна милая девушка. Что ж, оргия есть оргия! Тела переплетались, ритмично двигались, сливались. Секс получился страстным и греховным, принес сперва удовлетворение, потом ужас.

Разомлевший после секса Сол лежал на подушках и думал, что неплохо бы попить воды, потом встать и поехать домой, но тут к нему подошла Криста. От одного взгляда на роскошную блондинку улыбаться резко расхотелось.

Ее лицо уже не казалось милым, в глазах вспыхнул страшный огонек, ногти превратились в страшные когти, клыки удлинились. От ужаса кровь у Сола превратилась в огненную лаву — он пролепетал, что ему пора, и попытался нащупать джинсы, которые бросил где-то неподалеку. Прежде чем он их нашел, Криста прыгнула ему на грудь.

С этой дикой кошкой и десятерым не справиться! Криста пригвоздила Сола к кровати. Сердце бедняги пустилось бешеным галопом, глаза чуть не вылезли из орбит, на коже выступил пот. Поездка в клуб — ошибка, чудовищная ошибка, только понял он это слишком поздно. Ловким привычным движением Криста вонзила острые зубы в его сонную артерию. Сол вскрикнул, но сопротивляться сил не было, а мысли путались: шутка ли, три мартини и первая в жизни оргия! Сол Тайтл потерял сознание и, что было дальше, не помнил.

Дорога домой в памяти не отложилась, но следующим утром Сол проснулся в своей постели. «Вроде бы живой!» — сразу подумал он, однако, сев в кровати, поморщился. От кровопотери началось похмелье, почти такое же сильное, как после бар-мицвы Джеффа Силвермана, когда они с Барри Коэном украли бутылку «Шивас ригал».

Шатаясь, Сол доплелся до ванной, взглянул в зеркало — и испуганно отскочил. На него смотрел незнакомец. Справившись с шоком, Сол вновь приблизился к зеркалу. От увиденного глаза стали круглыми, а челюсть безвольно отвисла: в зеркале отражался не толстый стоматолог возрастом чуть за тридцать, с маленькими карими глазками и плохой кожей, а настоящий Адонис.

Сол присмотрелся внимательнее и, к своему огромному удивлению, обнаружил, что волосы стали гуще, живот мускулистее, лицо моложе, а глазные зубы заметно длиннее.

Ужас и подавленность от нападения Кристы отступили на второй план — так велико было изумление. Из бруклинского стоматолога — «беспроцентный кредит на лечение, новые пациенты приветствуются» — Сол, как ему и обещали, превращался в полноценного аморального вампира.

Недели сменялись одна за другой. В Нью-Йорк пришла осень. «Янкиз» выиграли ежегодный чемпионат страны по бейсболу. Подкрался октябрь со своими прохладными вечерами. Криста дважды являлась на прием к Солу и довела превращение до конца, взамен получив невидимые пластиковые брекеты. Пока исправлялся ее прикус, Сол становился другим — нестареющим, бессмертным.

Преимущества были в буквальном смысле налицо. Густая смоляная шевелюра выросла в мгновение ока. Талия уменьшилась до двадцать восьмого размера, и Сол стал носить обтягивающие черные джинсы, мокасины на босу ногу и рубашки от Армани.

Гленда Фэй восхищалась новым обликом брата. Сол соврал, что сделал трансплантацию волос, нанял личного тренера и проконсультировался у диетолога. Гленда пожелала познакомить его с подругой. Сол знал, о ком речь, и тотчас отказался. Потом однажды вечером позвонила тетя Бланш и сказала, что хочет устроить ему свидание вслепую с дочерью подруги. Только у Сола вместе с волосами прибавилось решимости. «Очень жаль, но ничего не получится, — проговорил он. — Сейчас мне не до свиданий: свободного времени катастрофически не хватает».

Времени действительно не хватало. С памятного июльского вечера пациенты лились в кабинет Сола нескончаемым потоком. В приемную он посадил секретаршу, согласную работать в ночную смену, нанял симпатичную гигиенистку, которая тоже любила работать ночью, и сам вкалывал от заката до рассвета, каждую ночь, кроме пятничной, когда оставался дома и устраивался перед новеньким плазменным телевизором. В общем, несмотря на разительные изменения внешности, в жизни Сола было почти все по-прежнему, только теперь он прятался от солнца, не ел чеснок и ежедневно вливал себе кровь.

Иными словами, в клубе «Жажда крови» Сол больше не появлялся и в оргиях не участвовал. В качестве оплаты за лечение он охотно принимал кровь, но в душе росло беспокойство: сказывались скука и сексуальный голод.

Сол решил позвонить Брайсу и посоветоваться.

— Ты хоть раз на человека охотился? — спросил Брайс, прекрасно зная ответ.

— Ты что?! — ужаснулся Сол. — Я ни разу в жизни ружье в руках не держал!

— Я о другой охоте, — проговорил Брайс. — О той, где загоняют в угол, хватают за шиворот и угрожающе шепчут: «Мне нужна твоя кровь!»

— Ты правда так делаешь? — изумился Сол.

— Как и все вампиры, — спокойно ответил Брайс. — Я покажу тебе все, что нужно.

Первый урок состоялся холодной пасмурной ночью в конце октября. Сол с Брайсом встретились в парке неподалеку от реки Гудзон. Крупный чувственный рот, набрякшие веки, походка вразвалочку — Брайс казался распутнее молодого Мика Джаггера, особенно в черном кожаном тренче и обтягивающих кожаных брюках.

Впрочем, Сол тоже не подкачал, хотя для тепла на черную, под цвет джинсов от Армани, рубашку надел пуховик.

— Просто смотри и делай как я, — велел Брайс и по освещенной фонарями дорожке зашагал на север.

В пустом парке выл ветер. Сырость пробирала до костей. «Ночью ни один нормальный человек сюда не забредет, — подумал Сол. — Охотиться лучше на Таймс-сквер».

Вдруг Брайс схватил Сола за руку и потащил в кусты. В реке плескалась рыба, вдали гудело буксирное судно. Сол подул на ладони: пусть хоть немного согреются!

— Ш-ш-ш! — зашипел Брайс и кивнул на дорожку.

Футах в пятидесяти от них девушка остановилась прикурить сигарету. Огонек зажигалки высветил заплаканное лицо. «С любовником поссорилась, поэтому и убежала в парк, — догадался Сол. — Как глупо!»

Брайс вышел на дорожку, а Сол остался в кустах. Девушка испуганно подняла голову, быстро зашагала прочь, только куда ей тягаться с Брайсом? Вампир схватил ее за руку и повернул лицом к себе. Глаза девушки расширились от ужаса. Она не кричала, а как завороженная смотрела на вампира.

Брайс что-то тихо сказал. Девушка улыбнулась и шагнула в его объятия. Брайс впился ей в губы поцелуем, бедняжка потеряла сознание, и он утащил ее в кусты. В свете фонаря мелькнули клыки — Брайс прильнул к белой шее девушки. Когда напился, у несчастной осталась лишь маленькая, слабо кровоточащая ранка.

— Мне такое не по силам, — покачал головой Сол, разглядывая девушку, которая лежала на траве, запрокинув голову.

— Ничего страшного с ней не случилось, — заверил Брайс. — Я мог запросто оказаться грабителем, так что красавице повезло.

— У нее большая щель между передними зубами, — проговорил Сол, снова посмотрев на девушку. — Думаю, не оставить ли ей визитку.

— Отличная мысль, — кивнул Брайс. — Теперь давай найдем пищу для тебя.

Для этой роли Солу выбрали грудастую блондинку, выгуливающую йоркширского терьера. Увидев Сола, она улыбнулась, а когда он спросил, который час, пообещала ответить на этот вопрос за чашкой кофе в ее квартире.

«Где страх? Где погоня?» — в смятении думал Сол. Он вежливо отказался и нырнул в кусты, где Брайс, сгорая от волнения, переступал с ноги на ногу и сосал мятную конфету.

— Попробуем снова, — ободряюще проговорил вампир.

Получилось у Сола далеко не сразу. Первой настоящей жертвой стала длинноволосая азиатская студентка, с татуировкой в виде свернувшейся клубком змеи на лодыжке. Она упала в обморок прямо на руки Сола, тот приник к ее шее и напился крови.

Получилось очень интересно, даже возбуждающе. Физически Сол насытился, а вот эмоциональный голод не утолил. С нехарактерной для себя смелостью он решил пооткровенничать с Брайсом. Солу очень хотелось потягаться с Хоуи в амурных делах и потом хвастаться сексуальными похождениями, а еще больше — встретить девушку своей мечты.

Через несколько дней, в последнюю субботу перед Хеллоуином, Сол в сотый раз смотрел на дверь ист-виллиджского бара. Очередная девушка с пирсингом на каждой части тела, одетая во все черное, исчезла в душном зале «Макс пита», не удостоив его и взглядом.

«Все равно не в моем вкусе!» — обиженно подумал Сол Тайтл. Он был сильно разочарован. Ради своей мечты — добиваться успехов на любовном фронте и затащить в постель девушку своей мечты — он и решился стать вампиром. Для первой самостоятельной вылазки в сумеречную зону порока и кровожадности Брайс настоятельно рекомендовал именно этот манхэттенский бар, притаившийся неподалеку от Второй авеню. Результат пока был нулевым: Солу не встретилась ни одна молодая красотка с пахнущей земляникой кожей и соблазнительно упругой грудью.

Сол глянул в зеркало за стойкой. Он же красавец, настоящий самец! Почему с ним ничего не происходит? Может, от него исходят не те флюиды? Сол уже подумывал уйти домой, но в последний момент заказал еще один мартини, решив извлечь из первой самостоятельной вылазки хоть какое-то удовольствие.

Ровно в десять минут первого, когда Сол выпил третью порцию джина с капелькой вермута, дверь «Макс пита» отворилась снова.

Сол мог поклясться, что слышал барабанную дробь, потому что голова сама повернулась в ту сторону.

У двери стояла она, в полушубке из искусственной норки, накинутом поверх розового бюстье со спущенными бретельками. Сол любовался ее обнаженными плечами и стройными загорелыми ножками, чуть прикрытыми микроскопической юбкой. За порогом бара она высоко подняла подбородок, продемонстрировав белоснежную шею; золотисто-медовые волосы шелковым дождем упали на спину. Васильковые глаза оглядели зал, и Сола чуть не хватил инфаркт — сексапильная красавица приблизилась к нему и опустила идеальной формы попку на соседний табурет.

Сердце Сола заколотилось, словно колокол, тело вытянулось в струнку.

— Позвольте вас угостить! — проговорил он, повернувшись к красавице.

Его взгляд прилип к краю топа, из-за которого выглядывала соблазнительно упругая белая грудь.

— С удовольствием! — кивнула блондинка и попросила джин с тоником.

Ее вишневые губы изогнулись в ослепительной улыбке, и Сол тотчас увидел неправильный прикус, хотя и не такой глубокий, как у Кристы. Этот случай подкорректировать было элементарно, да и дефект, откровенно говоря, лишь делал блондинку еще обаятельнее.

— Вы… ты часто здесь бываешь? — спросил он, лихорадочно придумывая что-нибудь остроумное.

Блондинка перемешала лед палочкой, чокнулась с Солом и поднесла стакан к губам. Сол буквально пожирал ее взглядом.

— В первый раз пришла, — ответила блондинка.

— Я тоже, — признался Сол. — Похоже, у нас немало общего.

— Да уж. — Васильковые глаза блондинки смотрели прямо в бархатные карие глаза Сола.

Она улыбнулась еще шире, блеснув острыми как клинок клыками.

Сердце Сола понеслось бешеным галопом. Дыхание сбилось. Сигнал! Можно не сомневаться: блондинка подала ему сигнал!

— Тогда… тогда, может, допьешь, и поедем ко мне? Я живу в Бруклине. На метро совсем близко, но лучше поймаем такси, за мой счет разумеется!

Блондинка снова оглядела Сола с головы до ног и вряд ли разочаровалась: перед ней был настоящий вампир, мужественный, решительный. На долю секунды лицо блондинки исказила странная гримаса, а потом она ответила:

— С огромным удовольствием!

В такси они ласкали друг друга, задыхаясь от возбуждения, потом, не размыкая объятий, добежали до двери в квартиру Сола, в коридоре целовались, а в спальне сорвали друг с друга одежду.

— Пожалуйста, скажи, что тебя зовут Банни! — шепнул Сол, исследуя языком длинную белую шею красавицы.

— Нет, меня зовут Лондон, так же как английскую столицу, — отозвалась блондинка. — Но друзья прозвали Санни. Так устраивает?

— Конечно устраивает, — простонал Сол.

В окно заглянула белая луна. Сол не сомневался: где-то в Нью-Йорке начали падать звезды.

После любовной схватки во всех известных позициях Сол чувствовал полное удовлетворение с капелькой разочарования, хотя в жизни бы в этом не признался. Секс получился что надо, но не интереснее, чем в студенческие годы, когда он был молодым и, главное, стопроцентным человеком.

Санни прижалась к спинке кровати. Простыня сползла ей до талии. «Вот так сиськи!» — восхищенно подумал Сол и тотчас забыл обо всем остальном.

— Можно закурить? — спросила она.

К кубинским сигарам, о которых мечтал в человеческой ипостаси, Сол так и не пристрастился: не понравился ни запах, ни послевкусие. Он уже открыл рот, чтобы сказать: «Здесь не курят», но невольно залюбовался кожей Санни, гладкой, как слоновая кость.

— Кури, — буркнул он.

Санни встала, подошла к комоду, на котором осталась ее сумочка, и вывалила содержимое, разыскивая пачку «Кэмел» и зажигалку.

Сол пожирал гостью ненасытным взглядом: Санни прижалась бедром к комоду, запрокинула голову и глубоко затянулась — пышная грудь поднялась и опустилась. И на руках, и на прекрасных длинных ногах ногти были кроваво-красные. В аккуратном пупке блестело золотое колечко.

Солу стало трудно дышать: он будто тонул в море страсти. Санни — богиня, Афродита. Он ее любит, их встреча предначертана судьбой.

— Ты давно вампир? — спросила Санни, выпуская облачко дыма.

Сол повернулся на бок и оперся на локоть. Томный взгляд из-под набрякших век в стиле Брайса сейчас бы не помешал.

— Давненько, — соврал он. — А ты?

— Лет двадцать. После получения диплома я путешествовала по Италии и встретила флорентийского графа. Он соблазнил меня, укусил и бросил. Остальное — достояние истории. — Санни напоследок затянулась и стала искать, куда бы стряхнуть пепел. На комоде стоял слепок верхней челюсти, она перевернула его и затушила окурок о нёбо.

Досада от этой картины мучила Сола ровно до тех пор, пока он не отвлекся на плавный изгиб ягодиц Санни.

— Слушай, тебе такая жизнь нравится? — спросила Санни, в голосе которой зазвенело раздражение. — Ну, запреты и все прочее. Я теперь автозагаром пользуюсь, а раньше очень любила Хэмптонc! — вздохнула она и уныло посмотрела на бежевую стену спальни.

— Меня все устраивает, — ответил Сол, впиваясь взглядом в розовую ягодку ее правого соска. — Клиенты ко мне рекой потекли, а что касается режима, я всегда был совой. Как насчет того, чтобы вернуться ко мне в постель?

Ночной мрак рассеивался, на востоке, за бурными водами бухты Гованус, обозначилась яркая линия горизонта. У Сола засосало под ложечкой: нельзя отпускать от себя эту нимфу, эту Венеру цвета клубники со сливками!

— Э-э-э… — протянул он, поворачиваясь к блондинке, которая с непроницаемым лицом лежала на спине и смотрела в потолок, — понимаю, это слегка неожиданно, но…

— Но что? — Санни повернулась к нему.

— Вот-вот рассветет. Может, останешься на все выходные? У меня новый плазменный телевизор и огромная коллекция музыкальных дисков.

— Ладно, — с поразительным спокойствием проговорила Санни, внимательно посмотрела на него и плотно зажмурилась. — Сол, скажи честно, что ты ко мне чувствуешь?

Солу показалось, у него распух язык.

— Честно? Если честно, я с ума по тебе схожу! Надеюсь, это не слишком тебя пугает, но я… я вообще не хочу, чтобы ты уходила!

Блондинка села, повернув к Солу гладкую белую спину, потом выскользнула из постели и подошла к комоду. Когда она доставала очередную сигарету, тонкие пальцы с кроваво-красными ногтями мелко дрожали. Затем нащупала зажигалку — лицо озарило яркое пламя — и посмотрела на Сола сияющими голубыми глазами.

— Мне придется кусать других парней, — с вызовом проговорила Санни. — Девушке нужно питаться.

— Никаких проблем! Мне тоже… В смысле, мне тоже нужно питаться, но это ведь только еда. У нас все получится! — В карих глазах Сола вспыхнула надежда. — Так ты говоришь…

— «Да», я говорю «да». По-моему, очень непросто, даже трудно найти человека с такими же… ну… взглядами на жизнь. Ты понимаешь, о чем я?

Сол не понимал, но все равно кивнул. Его взгляд упал на пленительный изгиб крутых бедер, и голову заполнили совершенно другие мысли.

— Я к тому, что мы с тобой только встретились, — продолжала блондинка, — но иногда сразу понимаешь: тебе нужен именно этот мужчина. У нас именно такой случай. Ты это имел в виду?

Сол не без труда оторвал взгляд от ее промежности.

— Банни, то есть Санни, о такой, как ты, я и мечтал! — искренне проговорил Сол. — Как захочешь, так и будет. Ну, ты докурила?

Санни затушила сигарету, медленно отошла от комода и скользнула в постель. Все движения были грациозными, плавными, эротичными. Санни обвила руками шею Сола, нежно поцеловала в губы, потом ее язычок проник ему в рот… Сол подумал о ее прикусе: невидимые пластиковые брекеты самой удобной модели легко исправят дело. Секунду спустя он вообще перестал думать.

Позднее в предрассветном сумраке Лондон, она же Санни, или Банни, как больше нравилось Солу, — разницы нет, имена-то выдуманные! — заговорила снова.

— Солли! — шепнула она. Соблазнительно пухлые губы едва не касались губ Сола, и его сердце затрепетало. — Хочу понять, готов ли ты к серьезным отношениям. Ты ведь совершенно меня не знаешь…

— Такое ощущение, что я знал тебя всю жизнь. Мечтал о тебе, тосковал, томился. — Солу казалось, он говорит стихами. — Я твой. Навсегда, если ты, конечно, согласна. У тебя будет все, что пожелаешь! — Сердце Сола до краев наполнилось любовью — какой уж тут здравый смысл?! Хотелось одного — овладеть ею и наконец утолить давний голод.

Блондинка улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы.

— Пожалуй, мебель в спальне я переставлю. Я фэн-шуем увлекаюсь, — шепнула она.

— Что? — Сол приоткрыл глаза.

Его пальцы путешествовали вниз по животу Санни.

— Это подождет! А прямо сейчас возьми меня, маньяк! — захихикала она и гостеприимно раздвинула ноги.

Кровать ходила ходуном, стены вибрировали, комод, на котором лежала сумочка блондинки, содрогнулся, и визитка, опрометчиво оставленная на пачке носовых платков, упала на пол лицевой стороной вверх. Если бы Сол Тайтл не был занят другим делом, он бы прочел:

«Бланш Стайн, профессиональная сваха

„Найду каждой твари по паре!“

Бруклин, Нью-Йорк

212-555-1212»

От автора: Все персонажи и события, описанные в этом рассказе, вымышлены, а любые совпадения с живыми или умершими людьми случайны. Это относится и к моим родственникам в Бруклине и Флориде, особенно к моей двоюродной сестре Гленде.

Перевод А. Ахмеровой

Шило Уолкер

Выбор охотника

Черт!

Холодный ветер пронизывал ее насквозь, будто на ней вообще не было одежды, волосы хлестали по лицу, глаза слезились, и вообще выполнение задачи сегодня проходило в два раза труднее, чем обычно. Но она стояла не шелохнувшись и не издавая ни единого, кроме этого тихого ругательства, звука и не сводила глаз с пары в переулке.

В одной руке она держала арбалет, в другой — военный бинокль с функцией ночного видения и встроенным цифровым фотоаппаратом. Арбалет был для нее привычнее бинокля, но за последний год единственным местом, где она его использовала, был полигон. Это было в другом времени, целую жизнь назад.

До 22 февраля 2007 года — дня, навсегда изменившего ее жизнь. В тот день ее брат-близнец и его жена, лучшая подруга Сары, были найдены мертвыми в гостиничном номере во время своего медового месяца.

Джозеф и Дарла были ее семьей, единственным, что у нее осталось. Их потеря стала бы для нее ужасной трагедией вне зависимости от того, как это произошло. Но они были жестоко убиты, и от сознания, что она может никогда не узнать, кто это совершил, становилось еще хуже.

Вопрос «кто?» оставался без ответа. Сара знала, что убило их. Существо, которое не могло и не должно было существовать. Монстр, который выглядел как человек, ходил и говорил как человек, был похож на человека. Она следила за одним из них в течение недели. Что-то в его движениях, в том, как он наблюдал за людьми, ее насторожило.

Он немного сместился, подняв голову и глядя на женщину в своих объятиях. Переулок был залит тусклым светом, но Сара уже привыкла к такому. Эти выродки предпринимали действия, только находясь в полутьме или полной темноте. Через бинокль ночного видения Сара наблюдала, как женщина расстегнула его рубашку и прижалась губами к его обнаженной груди.

Человек откинул голову назад, и Сара удовлетворенно усмехнулась, увидев, что ее подозрения подтвердились: между его раскрывшимися губами виднелись два острых, цвета слоновой кости клыка.

«Я нашла тебя», — пробормотала она, запоминая его положение, отложила бинокль и взяла арбалет. Возвращение к реальности для той женщины будет очень грубым, но Сара полагала, что так лучше: пусть она увидит перед собой застреленного потенциального любовника, чем ее выпьет досуха какой-то кровосос.

Поднялся ветер, и она услышала странный шорох — тихий, глухой звук удара, а затем — голос, знакомый голос:

— Это плохая идея, Сара.

Держа в руке уже нацеленный арбалет, она повернулась и столкнулась лицом к лицу с человеком, которого не видела целый год. Уайет Купер. Кровь бросилась ей в лицо, а изнутри поднялась липкая волна страха.

Она ошеломленно заморгала и внимательно присмотрелась сквозь слабый свет, но, кажется, не ошиблась. С бешено бьющимся сердцем она опустила арбалет:

— Уайет?

Он бросил взгляд куда-то за ее плечо, и ей показалось, что он точно знает, чем она тут занимается. Ее сердце забилось, толкаясь в грудной клетке с такой силой, что перехватило дыхание.

Слабая усмешка тронула его губы.

— Забавно встретиться с тобой здесь.

Его пристальный взгляд задержался на арбалете.

— Странное место для тренировки по стрельбе.

— Э-э-э…

— Я помню тебя немного более разговорчивой. — Он поднял голову, все еще наблюдая за ней с легким удивлением.

— В общем ты застал меня врасплох. Что ты здесь делаешь?

Уайет пожал плечами. Налетевший порыв холодного ветра, казалось, совсем его не волновал, а просто убрал волосы от лица.

Она понимала, что он выглядит здесь неуместно, но Уайет принадлежал к тем людям, которые всегда выделяются среди прочих. Под расстегнутым тренчкотом на нем были темная рубашка, слегка поблескивавшая в слабом свете, и темные брюки. В течение той недели, которую они провели вместе, ей казалось, что он только сошел со страниц «GQ». Когда не был обнаженным и на ней. Или под ней…

Его обувь больше подходила для перемещения по этажам зала заседаний, чем по полуразрушенной и заваленной мусором крыше в Вест-Сайде Чикаго. Но он ходил по этой крыше так, будто занимался этим всю жизнь, не обращая внимания на холод, на ее оружие и на то, как она на него смотрела.

— Что ты здесь делаешь?

Он скользнул по ней взглядом, подходя к невысокой кирпичной стене, где она провела последние часа два.

— Ищу тебя.

— Ищешь меня? Вот черт!

Завыла сигнализация. Пора уносить ноги. Бинокль и одна из ее сумок лежат на расстоянии всего одного фута, нужно их схватить и валить из этого ада.

— Почему ты ищешь меня?

— Я отвечу на этот вопрос после того, как ты ответишь на мой.

Скрестив руки на груди, он пристально посмотрел в переулок.

Уголком глаза Сара проследила за его взглядом. Ее сердце оборвалось: она поняла, что он отвлек ее в самый неподходящий момент.

Внизу, в переулке, кормился вампир. Женщина почти неподвижно застыла в его руках, и на ее лице отражался чрезвычайный восторг.

Черт, черт, черт! Вскинув арбалет, она быстро прицелилась, зная, что у нее есть лишь секунда… нет, еще меньше времени, чтобы прицелиться. Но вдруг Уайет с невероятной силой одним движением выхватил арбалет у нее из рук.

— Отдай! — Сара дотянулась до него, но он увернулся. — Он собирается убить ее.

Если она думала, что он ее послушается, то ошиблась.

— Нет, Сара! Он не собирается причинять ей боль.

— Ты, черт возьми, не знаешь, о чем говоришь!

Прекрасно. Бог с ним, с арбалетом. Она вытащила из-под рубашки «глок», следя краем глаза за Уайетом и одновременно пытаясь прицелиться. Но опять не заметила его движения — как он отобрал у нее оружие.

— К сожалению, Сара, знаю.

Противный холодный комок встал у нее в горле, и она подняла голову, глядя, как Уайет приближается и встает прямо перед ней. Он мрачно изучал ее лицо. Если бы она инстинктивно не почувствовала неладное раньше, сейчас это было бы неизбежно — его взгляд говорил сам за себя.

— Уайет, что ты здесь делаешь? — снова спросила она хриплым голосом. Спросила, хотя, кажется, знала ответ. — Как ты узнал, где я?

В прошлом году, спустя пару дней после похорон Джоуи, Сара встретила сексуального незнакомца с янтарными глазами, шелковистыми темными волосами и хищной улыбкой. Обычно она не знакомилась с мужчинами в барах и не уходила с ними в отель. Но с Уайетом она сделала именно так и помнила все до мельчайших подробностей.

Она провела с ним одну неделю, в течение которой они очень редко покидали его гостиничный номер. Лишь на седьмой день она выскользнула из комнаты, пока он был в душе, и с тех пор не видела его.

Она думала о нем слишком часто, чтобы сохранять душевное спокойствие, и те немногие сны, которые она видела, были не кошмарами, а жаркими сновидениями о нем, после которых она просыпалась одна в постели, чувствуя боль, зависимость и одиночество. После этих снов она сожалела, что не была другой и что не оставила невыполненным долг, установленный самой собой и для себя.

Она думала о нем и спрашивала себя: а думал ли он когда-либо о ней, — и предполагала, что этот сексуальный мужчина давно ее забыл.

Сейчас он стоял перед ней и смотрел на нее мрачным взглядом.

— Я здесь из-за тебя, Сара.

— Почему? — Она медленно отходила назад, решив оставить в покое сумку, пистолет и арбалет. Можно будет достать новое оружие.

Он на миг прикрыл глаза, а когда взглянул на нее снова, страх льдом сковал ее сердце — его глаза сверкали янтарным светом. А когда он открыл рот, чтобы заговорить, она с трудом услышала:

— Я думаю, ты знаешь почему.

Она завороженно смотрела на его клыки.

Говоря что-то о непохожести на других, Уайет с неудовольствием отметил, что Сара отходит назад. Ее светло-зеленые глаза расширились от страха, симпатичное личико побледнело, и он мог слышать биение ее сердца на расстоянии пяти футов от нее. Даже дальше.

Ее рука скользнула к талии и передвинулась к боку, словно она вспомнила, что он забрал у нее оружие. С виду вполне серьезное. Уайет имел небольшой опыт в использовании таких вещей, но в целом он понимал, что к чему, — отобранные у Сары «игрушки» предназначались не для развлечения. Это было оружие солдата. Бойца. Убийцы.

Ему было больно наблюдать ее горе и гнев. Воспоминания Уайета о той неделе в прошлом году были четкими и яркими. Он мог вспомнить все в точности. То, как трепетали ее ресницы перед самым оргазмом, и ее хитрую улыбку, когда после она его обнимала. И то, как эти прекрасные зеленые глаза заволокло слезами, которые она пыталась сдержать.

Она неохотно рассказала ему, что ее брат-близнец убит вместе с ее лучшей подругой. Даже тогда в ее глазах была тайна. Мысленно возвращаясь назад, Уайет понимал, что не должен был позволить ей сбежать. И не только потому, что тогда он, возможно, счастливо бы провел следующие пятьдесят лет в постели с женщиной.

Когда она сбежала от него, он почти пошел следом. Почти. Но его послали, чтобы удостовериться, что с ней все будет в порядке, а не чтобы трахать ей мозги. В конечном счете он сделал и то и другое. Вина, которую он нес в себе, лишь слегка притупилась сознанием того, что она в нем нуждалась. И он предпочитал думать, что ей был нужен именно он, а не просто случайный секс. В конце концов, людям свойственны заблуждения.

Но чувство вины вернулось, и теперь их обоих ждали неприятности.

— Ты — один из них, — прошептала она.

Ужас в ее глазах надолго останется в его памяти.

— Сара, я не причиню тебе боли.

Она рассмеялась — странный, ломкий звук, который отозвался эхом в ночи. Когда эхо затихло, она уставилась на Уайета со смесью недоверия, боли, гнева и страха во взгляде.

— Не говори мне всего этого, Уайет. Я знаю, что делают такие, как ты. Причинять людям боль и есть ваше единственное занятие.

— Если бы я хотел причинить тебе боль, я бы сделал это в прошлом году.

Она вздрогнула как от удара. Уайет стоял неподвижно, хотя все, чего он хотел, это подойти к ней и прижать к себе.

— Если ты не хочешь делать мне больно, тогда какого черта тебе надо? — резко спросила она.

Он слышал злую иронию в ее голосе и знал, что она ему не верила. Это было больно, и он прочувствовал это. Казалось, он истекает кровью. Когда его сердце было снова разорвано в клочья и он понял, что она от него ушла, даже тогда все было лучше, чем сейчас. Это даже рядом не стояло с его нынешним ощущением.

«Сосредоточься на задаче, Уайет, а не на возможных последствиях провала», — сказал он себе.

— Я просто не хочу, чтобы ты совершила ошибку. — Он дернул подбородком в направлении переулка, не глядя ей в лицо. — Он не причинял ей вреда.

Губы Сары искривились.

— Давай поспорим. Знаешь, тема про «вампиров с душой» уже вполне раскрыта. Баффи и Ангел в значительной степени исчерпали основную сюжетную линию.

Не удержавшись, Уайет усмехнулся:

— Баффи и Ангел — это Голливуд, солнце. А здесь — реальность.

Его улыбка исчезла, он провел рукой по волосам и вздохнул:

— Сара, вампиры не больше демоны, чем люди. Да, некоторые из них — чудовища… — Он перехватил ее взгляд и добавил: — Но с другой стороны, я видел и людей-монстров.

— Не люди убили Джоуи и Дарлу.

— Да. — Уайет оказался с ней лицом к лицу. — Здесь ты права. На них напали вампиры, но не все вампиры убивают, Сара!

Она натянуто улыбнулась, и улыбка подходила к ее взгляду — жесткому, неэмоциональному, пустому.

— Очень жаль, но я не куплюсь на это.

— Если все вампиры убивают, то почему ты до сих пор жива?

Буквально мгновение она выглядела неуверенной. Уайет продолжал:

— Я причинил тебе боль хоть однажды, Сара? Я делал что-нибудь, чего бы ты не хотела?

— Тот факт, что ты не сделал этого тогда, не означает, что ты никогда не сделал бы этого, друг мой.

Он прищурился:

— Сара, дорогая, немного оскорбительно считать меня хладнокровным убийцей и тут же называть другом.

Она насмехалась над ним:

— Не говори мне, что лелеял приятные воспоминания!

— Приятные? — Он опустил глаза.

Не имея больше сил стоять вдалеке, он направился к ней, двигаясь быстрее, чем могли увидеть глаза смертного. Ее глаза расширились, пульс участился, и он физически чувствовал ее тревогу. В нем шевельнулся хищник, и голод дал знать о себе. Но человек горел желанием.

Он дотянулся до нее, положив руку ей на шею, встал напротив так, что их тела оказались прижатыми друг к другу.

— Приятные воспоминания? Знаешь, эти слова не имеют ничего общего с тем, что я помню, — как ты стонала в моих руках и улыбалась, просыпаясь и чувствуя запах кофе. Я помню твой вкус.

Опустив голову, он спрятал лицо в изгибе ее шеи. Она напряглась и попыталась отстраниться. Он вдохнул ее аромат, позволил ему затопить все его существо и лишь затем отпустил.

— Я помню, как ты упрашивала меня дать тебе поспать, пока я тебя обнимал. Я помню, как ты ушла от меня.

Он перевел дыхание, стараясь не смотреть на нее. Это было тяжело, тяжелее, чем он думал. Как те несколько ночей могли оставить на нем такую печать?

Он не был ни с кем после нее, и одна эта сексуальная неудовлетворенность была невыносима. Но он не хотел другую женщину, не мог смотреть на симпатичных брюнеток, не вспоминая ее и того, как он во время поцелуя запускал руки в ее шелковистые волосы. И что во время сна ее волосы укрывали их как одеяло.

— У меня есть приятные воспоминания о рыбалке с моим отцом. О моей первой собаке. О моей первой женщине. — Он взглянул на нее и добавил резко: — Но всего лишь «приятное» даже близко не стоит с тем, что касается тебя.

В его смутных воспоминаниях о юности, о той жизни, которую он планировал, пока не вмешалась судьба, не было ничего приятного. Приятным было что-то, о чем ему нравилось вспоминать, но не то, о чем придется скучать всю жизнь. А по Саре он скучал каждый день: просыпался с мыслями о ней, мечтал о ней, думал о ней, желал ее. Сара стала одним из тех «незапланированных обстоятельств», мимо которых он обычно проходил. Как мимо жизни, которую тщательно спланировал. Как мимо невесты, которую был вынужден бросить. Как мимо работы, дома, родителей, вещей и людей, которых любил. Он мог оставить их в прошлом. Он не мог сказать того же о Саре. Когда он изучил ее лицо, стало ясно, что он не станет просто прятать ее где-то в укромном уголке своей памяти. Может, она и была «не предназначена, чтобы существовать», но он не мог принять этого.

Она испытывала неловкость и отводила глаза в сторону, как если бы его внимание причиняло ей неудобство.

Когда он сделал несколько шагов по направлению к ней, она снова взглянула на него; и, хотя она старалась сохранить невозмутимое выражение лица, он чувствовал ее страх. Он не остановился, и она не отступала назад.

— Ты боишься меня.

Ее подбородок дрогнул.

— Была бы идиоткой, если бы не боялась.

Уайет поднял бровь:

— Почему? Разве я сделал что-нибудь, что причинило бы тебе боль или заставило бы тебя думать, что я мог сделать такое?

Усмехаясь, она указала на его лицо, а ее глаза задержались на его губах. Хотя он знал, что в этом взгляде не было ничего сексуального, его тело ответило так, как если бы она подарила ему поцелуй, а не насмехалась над его клыками.

— Они там не для украшения.

Пожав плечами, Уайет сказал:

— Да. Не для украшения. Но я сам решаю, какой цели они будут служить, Сара. Я не потерял своей человечности, когда это произошло. И я не выбирал для себя такую судьбу.

Ее ресницы дрожали. Хотелось думать, что он ее убедил, но Уайет никогда не был оптимистом.

— Оставь меня в покое, Уайет!

Она бросила взгляд на свои вещи, но не попыталась заполучить их обратно. Вместо этого отступала назад, пока не достигла шаткой пожарной лестницы, следя за ним, как если бы ждала нападения. На то действительно были причины, хотя и не такие, о которых она думала. Уайет стоял и смотрел, как она переступила через край крыши и исчезла из виду.

— Так не пойдет!

Порывы ветра били по нему, пока он стоял там, в темноте, обдумывая свои действия. Теперь вампир, в которого целилась Сара, был вне опасности, как и все другие в этом районе (оружие осталось здесь).

Уайет сунул ее пистолет за пояс и оглянулся. Вздыхая, он начал собирать другие вещи, но потом остановился и повернулся в направлении, куда ушла Сара.

Уже полночь, а Сара где-то там одна. Надо пойти за ней и удостовериться, что с ней все в порядке. Ход мыслей резко остановился, потому что его тело послало предупреждение. Ледяное прикосновение скользнуло вниз по позвоночнику, и все инстинкты встрепенулись. Он вскинул голову и услышал вызов, который не многие смогли бы уловить. Смерть! Слепой голод!

Он не потерял своей человечности, став вампиром. Но некоторые потеряли. Монстры, охотящиеся на людей, действительно существовали, и сейчас один из них вышел на охоту.

Сара не могла услышать ничьи шаги, и каждый раз, оборачиваясь, она никого не видела. Но она знала, что за ней идут.

Черт! Опасность приближалась. Ее преследовали.

По шее побежали мурашки, засосало под ложечкой, и кровь зашумела в ушах. Ее пальцы зудели, и если бы сейчас в руках было оружие, она держала бы его перед собой как гарантию безопасности. Ей отчаянно хотелось бежать. Однако она понимала, что бег — очень плохая идея. Тех, кто бежит, всегда преследуют. А тех, кого преследуют слишком часто, еще и ловят. Нет, спасибо!

Еще была другая часть ее, которая шептала, что необходимо вернуться к Уайету. Этот голос, по некоторым причинам, было сложнее проигнорировать. Но у нее не было ни одного повода думать, что рядом с Уайетом будет безопасно. Даже с учетом того, что он позволил ей уйти и не пытался причинить боль.

— Куда направляешься, красотка?

Это был низкий и веселый голос — глубокий, с южным акцентом, мягкий и тихий. Однако она почувствовала угрозу. Обернувшись, попробовала разглядеть незнакомца, но безуспешно. Увеличивая скорость, она сосредоточилась на дороге, расстилавшейся впереди, и врезалась прямо в него.

Инстинкты взяли верх, и она попыталась ударить его, но он уклонялся от ее ударов с показной непринужденностью. А потом схватил за обе руки. Его пальцы были твердыми и холодными, и этот холод пробирал ее через одежду до костей.

— Куда ты так торопишься? — спросил он, улыбаясь.

Сара ничего не ответила.

Его улыбка исчезла, и он поднял голову, изучая ее лицо.

— Ты не кричишь. Почему?

Она опять промолчала.

Его пальцы сильнее сжали ее руки, и он притянул ее ближе. Сара попыталась отвернуться, когда он прижался ртом к ее щеке и начал смеяться:

— Это уже лучше. Веселее, когда ты борешься.

— Тогда сейчас тебе будет очень весело!

Этот голос был самым сладким звуком, который она когда-либо слышала. И как она почти убежала от него несколько минут назад? Повернув голову, она пыталась следовать за звуком его голоса, но вампир стал двигаться, затаскивая ее в переулок справа.

Он перемещался со скоростью, от которой у нее закружилась голова. Было так страшно, что кровь шумела в ушах. Казалось, будто она слышала разговор, но слова казались бессмысленными. По крайней мере, пока чья-то рука не схватила ее за волосы и не запрокинула голову назад.

— Если ты не хочешь, чтобы я разорвал ей горло прямо сейчас, останешься на месте!

Это она услышала, совсем не желая слышать. Вампир прижал рот к ее шее, касаясь клыками аорты.

— Подойди немного ближе, Охотник, — и она умрет!

Сара всмотрелась в лицо Уайета. Теперь она могла видеть, как он идет через переулок и усмешку, играющую на его губах. Свет и тень бежали по его лицу и пылали пронизывающим бледно-янтарным светом глаз.

— Ты знаешь, чем это закончится, мальчик. Позволь ей уйти, и я даже могу дать тебе преимущество. Но это твой единственный шанс.

Вампир за ее спиной сжал руку, поворачивая ее голову под неестественным углом и причиняя боль. Черт, было такое ощущение, что он сломает ей шею прежде, чем укусит. — Я знаю, что будет, если я ее отпущу.

Уайет улыбнулся. Это была сдержанная улыбка, полная угрозы.

— Это произойдет так или иначе. Но ты можешь выбрать: крайне медленно или милостиво быстро.

Вампир напрягся. Его рука обхватила верхнюю часть ее тела и нежно погладила шею, словно он был ее любовником.

— Я выберу кое-что получше!

— Ага, сейчас! — огрызнулась Сара и нанесла удар головой назад.

То ли он не был столь же быстр, как Уайет, то ли его бдительность притупило спокойствие жертвы, но нападавший не успел уклониться. Она ударила его с такой силой, что у самой закружилась голова, но зато услышала, как хрустнула кость. Одновременно Сара надавила своим тяжелым ботинком на его ногу.

Что произошло потом, она не успела понять — все произошло слишком быстро. Одно мгновение она была рядом с ним — и вот уже летит, рассекая воздух и врезаясь в стену со страшной силой. Она ударилась головой о кирпичи, и сверкающие огни заплясали у нее в глазах.

Где-то вдалеке она услышала свое имя. Уайет. Затем был рев, унесенный порывом ветра.

Боль в голове пульсировала, блокируя все остальное. Нежное прикосновение чьих-то рук к лицу и слова:

— Сара, посмотри на меня.

Как тяжело… Всего лишь открыть глаза требовало неимоверных усилий. Но он провел пальцами вниз по ее щеке, и она поняла, что должна увидеть его. Подняв ресницы, она всмотрелась в его лицо, которое было не в фокусе. Янтарные глаза темны от волнения и гнева. Несмотря на боль, она должна была улыбнуться.

Похоже, он о ней позаботился.

Но ведь вампир не может заботиться…

Уайет сидел на стуле перед окном, погруженный в раздумья, и наблюдал, как солнце уходит за горизонт. Со временем некоторые из наиболее сильных вампиров научились выдерживать постоянно увеличивающееся количество солнечного света: сначала по нескольку секунд, затем дольше. Уайет изменился почти восемьдесят лет назад и мог любоваться на заход солнца. Его кожа зудела и горела, будто от ожогов, казалось, что скоро на ней появятся пузыри. Но поскольку лучи солнца гасли, его тело начало регенерировать.

Он знал, что сейчас она проснется, потому что услышал легкое изменение в ее дыхании, биении сердца. Глупо, но он не был готов к низкому и хриплому звуку ее голоса: «Не думала, что вампиры могут переносить солнечный свет».

Закрыв глаза, он собрался с духом, вспоминая ее лицо, прежде чем повернуться и увидеть ее воочию. Она была бледна, но жива. Последние тринадцать с лишним часов были ужасны. Он боролся с естественной потребностью своего тела, бодрствуя весь день, чтобы наблюдать за нею.

Смотреть.

Беспокоиться.

Заботиться.

И еще немного волноваться. Прошло более восьмидесяти лет с тех пор, как он получил медицинское образование, и методы, мягко говоря, изменились. К счастью, Сара отделалась одним сотрясением. Если бы у нее было внутреннее кровотечение, он бы это почувствовал.

Сара все еще смотрела на него широко раскрытыми глазами. Уайет вздохнул и взглянул через плечо в темнеющее небо:

— Большинство мифов о вампирах является или чрезвычайным преувеличением, или абсолютной ерундой.

— Например, что вид или запах крови превращает вас в маньяков?

Уайет пожал плечами:

— Старшие вампиры лучше себя контролируют. Молодые? Возможно. Но за молодыми, как правило, наблюдают, пока у них не появится самоконтроль.

— Звучит так, будто у вас есть свои законы.

— Вообще, есть. — Уайет не потрудился уточнить. Ее ведь не заботили ни их законы, ни его цель — ничто вообще.

— Очевидно, законы не очень хорошо работают, — с горечью произнесла она.

Уайет мягко заметил:

— У людей тоже есть законы. Но люди по-прежнему убивают, крадут и насилуют себе подобных. Закон помогает наказать виновных, но, пока есть свобода воли, будут те, кто его нарушает. И смертные, и вампиры.

Она отвела взгляд в сторону, но он успел заметить в нем боль и гнев.

— Закон не защитил твоего брата и его жену, Сара. Я сожалею об этом. Но ты не можешь продолжать свою миссию. Это убьет тебя!

Ее смех был мягким и грустным.

— Ты думаешь, я не знаю об этом?

Она замолчала и оглянулась на него:

— Эти законы… Кто-то должен был их поддерживать, правильно? Может ли кто-то найти правосудие для моего брата и его жены?

— Сара… — Он подождал, пока она не посмотрит на него, и затем встал со стула. Не было ничего, что он мог сказать, чтобы унять ее боль. Даже если бы он рассказал все, что знал, это все равно бы не помогло. Но это было все, что он мог сделать. Он встал перед ней на колени, и было жаль, что он не мог до нее дотронуться, что она могла не хотеть его прикосновений. — Это уже сделано!

Она моргнула, сглотнула — ее выдало резкое движение горла. Она облизнула губы, мгновенно ставшие влажными, но даже этот невинный жест разгорячил кровь Уайета, и голод вспыхнул в нем снова. Ему пришлось заставить себя сосредоточиться, чтобы понять ее слова.

— Уже сделано?

Он не мог не коснуться ее. Она, конечно, отстранится, а он будет чувствовать себя дураком, но он должен сделать это. Легко и мягко. Он всего лишь убрал назад ее волосы с лица. Нежность, которая длилась всего один удар сердца. Она застыла не дыша, и он приготовился. Но она не отстранилась и не вздрогнула. И в ее глазах не появилось отвращение. Лишь подняла глаза и посмотрела на него. Уайет медленно протянул руку и погладил ее по щеке:

— Сделано. Они были мертвы к закату следующего дня.

Сара резко опустила голову:

— Мертвы…

Она сидела неподвижно в течение минуты, затем вскочила, пронеслась мимо него, и стала мерить комнату шагами.

— Мертвы! Ты говоришь мне, что они мертвы уже год. И ждешь, что я тебе поверю. Так?

Уайет встал и, засунув руки в карманы, наблюдал за ее перемещениями.

— Я не жду, что ты поверишь мне, Сара. Ни в этом, ни в чем-либо другом.

Она резко остановилась и повернулась, столкнувшись с ним:

— Тогда почему я делаю это? Почему доверяю тебе? Почему смотрю на тебя и у меня нет желания убежать, хотя знаю, что я должна?

В ее глазах плескались самые разные эмоции — смущение, сомнение, желание.

Ее желание он почувствовал всем своим существом, потому что эта эмоция отозвалась в нем. Он ответил ей хриплым от волнения голосом:

— Твой разум говорит тебе бежать, Сара. Но другая часть тебя понимает, что я неопасен.

— Как ты можешь быть неопасным?

Его сердце сжалось. Уайет сделал один медленный шаг в ее направлении. Другой. И еще один. Он был достаточно близко, чтобы дотронуться до нее, но он не позволит себе этого.

— Как я могу… Как я могу причинить тебе боль?

Вместо того чтобы коснуться ее, он вытащил из-за пояса «глок». И позволил себе коснуться ее запястья. Взяв пистолет за ствол, он вложил рукоять в ее руку и поднял на уровень своей груди.

— Ты можешь причинить мне боль, Сара? Он заряжен. Если ты действительно думаешь, что я бездушный монстр, тебе достаточно нажать на спусковой крючок. Я сталкивался с монстрами, и, поверь, я в таких случаях не колеблюсь.

Она попыталась вырвать руку, но он не отпускал.

— Ты — сумасшедший, — прошептала она. — Думаешь, что я не сделаю этого? Не смогу?

Уайет печально усмехнулся:

— О нет! Я знаю, что ты можешь спустить курок. И что ты должна это сделать. Если правда думаешь, что я — всего лишь чудовище…

Ее дыхание замерло. Она взглянула на оружие, прижатое к его груди. На таком расстоянии нельзя было промахнуться. Он умер бы прежде, чем упал на землю, как любой смертный.

— Нет! — Ее голос перешел в резкий, надломленный шепот.

Она снова попыталась вызволить руку, и теперь он позволил ей это сделать, наблюдая, как она осторожно отходит на безопасное расстояние… О, как осторожно! Она положила оружие на ночной столик и вытерла руки о брючины:

— Нет!

— Почему — нет?

— Потому что я не могу.

Она покачала головой, повернулась к нему и повторила:

— Я не могу.

В ее глазах застыло выражение, которое могло заставить его сделать что-то совсем унизительное. Например, коснуться ее. Сказать ей, что он провел прошлый год сожалея, что все не сложилось иначе и они не вместе. Сказать, что он думал о том, чтобы провести остаток жизни с ней, и это после одной недели, проведенной вдвоем. Какие дикие фантазии!

Она — смертная и умрет через несколько коротких десятилетий, а он — вампир и тоже рано или поздно умрет. Проблема в том, что он будет еще долго ходить по этой земле, после того как Сара уйдет, чтобы встретиться с Создателем.

И все-таки даже этого отвратительного факта оказалось недостаточно, чтобы запретить себе касаться ее. Нет! Его остановило то, как медленно и осторожно она отходила. Та гладкая и невыразительная маска, в которую превращалось ее лицо с каждым шагом отступления… Когда она приблизилась к двери, ее взгляд стал пустым и невидящим, как у куклы. Она собиралась открыть дверь и уйти, даже не взглянув на него.

Он должен был просто ее отпустить, потому что знал, что все усилия тщетны. Однако он не мог просто дать ей уйти. И это не имело никакого отношения к заказам проклятого совета.

Когда Сара приоткрыла дверь, Уайет быстро двинулся к ней, пересекая комнату. Ее глаза расширились, и он услышал, как забилось ее сердце, когда он подошел и прижал дверь рукой:

— Ты не можешь уехать.

Ее подбородок дрожал.

— Почему нет?

— Потому что то, что ты делаешь, надо остановить.

Страх, который он ощущал в ней, почти прошел, и она толкнула его. Ее локоть дернулся в его сторону, и он автоматически его поймал. Как маленького ребенка.

— У нас есть законы, Сара! Законы, чтобы защитить невинных людей и невинных вампиров. Они действительно существуют.

Она закатила глаза:

— Да, точно! Ведь высасывание крови на самом деле не приносит людям вреда, правильно?

Протянув руку, он погладил ее шею сверху вниз и сказал:

— Вообще-то, это не должно причинять боль, и нет никаких причин убивать.

Она вырвалась из его рук со словами:

— Не трогай меня!

Ее ледяной тон задел что-то еще, кроме гордости. Он подошел ближе, но, пытался ли успокоить раненую гордость или что-то большее, не знал. Она отступала, он следовал за ней, пока она не врезалась в узкий стол.

— Я помню время, когда ты просила меня тебя трогать, — прошептал он, прижал палец к ее губам и вспомнил ее вкус.

— Не напоминай мне!

— Тебе нужны напоминания? — поинтересовался Уайет. — А мне нет. Я помню все. Все, что было… в деталях.

Ее глаза цвета морской волны потемнели, и дыхание стало прерывистым. Он услышал, как ускорился ее пульс, почувствовал изменение в обстановке.

— Ты тоже помнишь, не так ли?

Ее густые ресницы трепетали, скрывая глаза. Но ему необязательно было видеть их, чтобы узнать ответ. Его рука двинулась вниз, по изгибу ее шеи, большой палец лег в ямку у основания.

— Я тот же, каким был тогда, — сказал он резко. — Тот же, с кем ты познакомилась в баре и с кем пошла в отель. Тот, кто занимался с тобой любовью и обнимал тебя, когда ты стонала. Если я не причинил тебе боль тогда, почему я должен сделать это сейчас?

Она задрожала, и Уайет отвернулся с проклятием. Он отошел уже довольно далеко, но звук ее шагов за его спиной заставил его остановиться.

— Сара! — Он повернулся, уверенный, что она снова пойдет к двери.

Но она не пошла, а сделала шаг к нему навстречу. Еще один. И еще.

— Не надо ждать, что я перестану верить в то, во что начала верить после того, как умер мой брат, — произнесла она.

— Я и не ожидаю.

Казалось, она его не слышала.

— Я не порывистый человек. Или, по крайней мере, раньше я не была такой и не знакомилась с мужчинами в барах, не ходила в отели с незнакомцами. Я никогда не думала, что смогу развить причудливую идею Баффи и начну охотиться на монстров, которых не существует.

Я делаю это? Без сомнения, да. Именно это Сара хотела сделать с того момента, как открыла глаза и увидела, что он сидит на стуле, глядя на заходящее солнце. Она видела, как его кожа покраснела, будто от ожога, как на ней почти сформировались пузыри, а затем исчезли, после того как зашло солнце.

Если бы она даже сомневалась в том, кем он являлся, в тот момент сомнения улетучились бы. Но даже это знание не остановило ее.

Она вообще сомневалась, что есть обстоятельства, которые могли ее остановить.

Для ее поступка не имелось разумных причин. И не могло быть. Происходящее нерационально, ненормально, но даже это ее не остановило. Она сделала еще один шаг и подошла к нему так близко, что их тела почти касались друг друга.

— Всего несколько часов назад я и подумать не могла, что что-то может заставить меня изменить мнение о монстре. — Она подняла голову и заглянула ему в глаза. — Я не готова изменить свое мнение по этому поводу. Не сейчас. Возможно, никогда. Но я не знаю, готова ли я оставить это.

Она провела пальцем по его губам и прошептала:

— Однако я не могу передумать на твой счет.

Она слегка нажала на его нижнюю губу и медленно приоткрыла рот. Его клыки были не видны, но она помнила, как они выглядели, и обнаружила, что ей даже интересно, почему они не видны.

— Даже с ними.

Сара вспоминала. Он мог причинить ей боль когда угодно, в течение всего дня, пока она спала. Или год назад много раз, но не сделал этого. Глубоко внутри она знала, что он не сделает… не сможет. Ее горе и гнев были сильны, но вера в него была еще сильнее. Ее колени ослабели, когда его губы обхватили ее палец, слегка посасывая и покусывая кончик пальца. Тогда она медленно убрала руку:

— Ты мне снишься, и я знаю, что не готова отказаться от этого.

Его зрачки расширились, и он резко выдохнул. Привстав на цыпочки, она прижалась губами к его губам.

В течение следующих тридцати секунд он стоял будто замороженный, пока она его целовала. Так неподвижно, что она почти начала комплексовать, но потом его руки внезапно обняли ее талию.

— Что ты делаешь, Сара? — прошептал он в самые губы.

— Разве ты не знаешь?

Слегка отклонив голову назад, она улыбнулась и запустила руки под его рубашку.

— Мы много раз делали это в прошлом году. Кажется, ты сказал, что все помнишь…

Руки на ее талии дрогнули — конвульсивное, ненамеренное движение, которое еще больше их сблизило.

— Ты уверена в этом?

— Нет, — ответила она честно. — Но я уверена в тебе. Ты бы не причинил мне боль. Весь прошлый год я видела тебя во сне. Я устала от снов!

Чувствуя на себе пристальный взгляд Уайета, Сара привстала на цыпочки и поцеловала его. На этот раз он ответил на ее поцелуй. Его руки обвились вокруг нее, отрывая от пола. Мир завертелся вокруг них, когда он вернулся назад в комнату и упал на кровать вместе с ней. Время, проведенное в разлуке, растаяло, когда они освободились от одежды. Его тело было твердым и холодным по сравнению с ее, но с каждой минутой оно накалялось.

Его руки скользили по ее телу, касаясь его со знакомой отчаянной жадностью. Казалось, Уайет желал ее так же невыносимо, как и она его. Он прикусил ее нижнюю губу, покрыл поцелуями шею, взял в рот болезненно налитый сосок. Лаская губами ее грудь, он втиснулся между ее бедрами и прижался к ней. Она шептала его имя, запустив руки в его волосы, пока он снова не начал ее целовать. Его вкус был ни на что не похож, и ей это нравилось. Это было захватывающе. Как его прикосновения, руки и тело. То, как он смотрел на нее и не сводил глаз, как перебирал ее волосы и шептал ее имя, когда она засыпала в его объятиях. Весь он. Все это.

Он продвинулся в нее, и она прервала поцелуй, чтобы вдохнуть ставший горячим воздух. Его губы коснулись ее щеки, шеи и проложили дорожку из горячих поцелуев через ключицу. Затем он перенес вес на руки и посмотрел на нее, прежде чем начал двигаться.

— Ты не поверишь, как часто я хотел сделать это, — отрывисто прошептал он.

Она коснулась его лица, приподняла верхнюю губу, задержалась пальцами на легкой выпуклости клыков. Он напрягся и попытался отвернуться, но ее рука легла на его шею сзади, а пальцы запутались в его волосах.

— Так же часто, как я? — спросила она, привлекая его к себе.

— Поцелуй меня!

Он сделал это, но очень осторожно и аккуратно. Она ненавидела это. Инстинкт захватил ее, и она углубила поцелуй, сделав его более жестким. Она чувствовала реакцию своего тела на тяжелый, ведущий ритм его бедер. Мало, недостаточно — надо еще, снова! Именно инстинкт заставил ее отстраниться от его поцелуя, самую малость. Достаточно для того, чтобы она могла прихватить зубами его нижнюю губу и укусить. Он застыл. Самодовольная улыбка играла на ее губах, когда она встретилась с ним взглядом.

Грубое рычание вырвалось из его груди. Он опустил взгляд на ее нежный рот и обрушил на него град поцелуев. Одновременно скользнул рукой вниз по ее боку, подсунул ее под спину и приподнял ее. Один глубокий толчок, еще один. И еще. Сильные удары, резкие и жаркие, сотрясали ее с невероятной силой. Оторвавшись от поцелуя, она выкрикнула его имя, а он, издав стон, уткнулся лицом в ее шею.

Она слышала бешеный стук сердца в ушах и, изо всех сил пытаясь дышать, закрыла глаза. Он откатился от нее и притянул к себе, поглаживая спину.

— Ты в порядке?

— Мм…

Сара не находила в себе сил, чтобы открыть глаза, но это было нормально.

— Это не ответ. У тебя сотрясение. Чем, черт возьми, я думал?

Устало вздохнув, она все же открыла глаза и дотянулась до него, прижимая пальцы к его губам.

— Тише. Я в порядке. Я устала, но все хорошо.

Действительно, очень, очень устала. Ее веки наливались тяжестью, и она перестала с этим бороться. Его рука гладила ее спину, и рядом с ним, теплым и сильным, она чувствовала себя мирно, чего не было все последние месяцы. До этой ночи с ним.

Сон сковал ее надежно и быстро.

Сара спала две минуты, а возможно, и два часа. Она не знала. Зато была уверена, что тепло и безопасность, которые она чувствовала, пока спала в объятиях Уайета, резко прекратились и ее просто сбросили с кровати прямо на пол с противоположной стороны.

— Лежи тихо, — прорычал Уайет.

Отчаянно моргая и пытаясь заставить мозг проснуться, она выглянула из-за кровати и увидела, что дверь комнаты выбита. Там стоял вампир — тот, кто схватил ее прошлой ночью. Он поймал ее взгляд, и широкая усмешка расползлась по его лицу, затем он посмотрел на Уайета. Она видела, что его рука поднялась. Видела свой арбалет и закричала.

Уайет отскочил, легко уклоняясь от нападавшего. Сара полезла через кровать за оружием. Но холодная рука схватила ее за лодыжку.

Уайет рыкнул:

— Отпусти ее!

Она пнула вампира в живот, твердый как сталь, но он не отпускал, а тащил ее к себе. Она сделала отчаянный выпад и снова рванулась к оружию, на сей раз успев его схватить. Вампир отпустил ее, скорее, был вынужден это сделать. Стена из гипсокартона пошла трещинами, когда Уайет впечатал в нее другого вампира.

Сара повернулась и увидела, что Уайет идет по направлению к нападавшему, а тот поднимает ее арбалет. Время остановилось. Крик застыл в ее горле и не смог вырваться на свободу. Но когда болт с серебряным наконечником вошел в грудь Уайета, Сара вскинула свое оружие, прицелилась и отпустила тетиву. Приглушенный выстрел показался ужасно громким, хотя она понимала, что вряд ли кто-то за пределами гостиничного номера его услышал.

Кровь, кости и прочие более противные субстанции как будто взорвались, и вампир упал на спину. Мертвый. Его тело обмякло. Верхняя часть головы снесена.

Но Саре было все равно. Она подбежала к Уайету, подхватив его прежде, чем он упал бы на пол. Под его весом она рухнула на кровать, прижимая его к себе.

— Уайет…

Его янтарные глаза слепо искали ее, кровь сочилась из уголка рта.

— Уходи отсюда, Сара. Кто-нибудь… мог вызвать полицию.

Он закашлялся, и еще больше крови выступило на его губах.

— Уходи!

— Без тебя — нет.

Его веки закрылись.

— Я не могу. Слишком близко к сердцу. Я не пройду… — его тело выгнулось и задрожало, — где угодно. Слишком мало сил.

Отчаявшись, Сара спихнула его с себя:

— Ты не умрешь! Я не оставлю тебя здесь.

Она обхватила болт рукой и дернула, но он не сдвинулся с места.

— Помоги мне, Уайет!

— Убирайся отсюда, Сара! — отрывисто произнес он уже более слабым голосом.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? Тогда помоги мне!

Выругавшись, он схватил болт и вырвал его из себя. Болт упал на кровать рядом с ним, и темно-красная кровь потекла из раны.

— Уходи, Сара!

Она почти не слышала его, смотрела на болт с серебряным наконечником. Ее болт. Ее оружие. Он умирал из-за нее.

Нет!

Его голос выдернул ее из созерцания окровавленного болта. Большинство мифов про вампиров является или чрезвычайным преувеличением, или абсолютной ерундой.

Большинство, но не все. Она почти не помнила, как взяла болт. Совершенно забыла, как прижала острый край к запястью и вскрыла свою плоть. Не помнила ничего, пока не зарылась рукой в его волосах и не поднесла запястье к его рту.

Он отшатнулся:

— Нет!

— Да!

Уайет оттолкнул ее запястье:

— Нет. Уходи отсюда, Сара. Уходи сейчас же!

— Если ты хочешь, чтобы я ушла, сделай, что я прошу. Ты не сможешь сделать это, если умрешь.

Он покачал головой, но даже это было для него слишком тяжело.

Холод охватил ее: она понимала, что время уходит. Съехав на пол рядом с кроватью, она встала на колени так, чтобы он мог видеть ее лицо.

— Не умирай ради меня, Уайет. Не умирай, пожалуйста! Я провела весь прошлый год, видя тебя во сне не только потому, что мне понравился секс с тобой. Ты мне нужен!

Его ресницы дрожали, дыхание с шумом вырывалось из легких. Почти ослепнув от слез, она еще раз поднесла запястье к его рту. Он коснулся его губами. Его веки с трудом поднялись, и она заглянула ему в глаза:

— Пожалуйста.

Он укусил.

Это было не больно. Это было всем, о чем она могла думать, потому что его губы двигались на ее запястье. Все длилось не больше нескольких минут. Но все же прошло слишком много времени, потому что, когда он сполз с кровати, двигаясь медленно и скованно, она услышала вдалеке вой сирен.

— Убирайся отсюда, — пробормотал он, поворачивая голову, чтобы посмотреть на нее.

Рана в его груди больше не кровоточила, но он по-прежнему выглядел очень бледным. Она подняла с пола свою рубашку и джинсы и поспешно надела их.

— Конечно. Пойдем!

Его веки дрожали, но он кивнул и побрел к двери, с трудом вспомнив, что надо взять рубашку и ключи из стола. Выйдя наружу, она туго перетянула запястье грязной тряпкой.

— В машину, — еле слышно сказал он.

Сара открыла дверь, Уайет залез в машину и уже внутри упал в обморок. Она обежала вокруг, села в авто и завела его.

— Только не гони, — попросил он почти нечленораздельно.

— Не буду, — ответила она и попыталась улыбнуться.

— Я прячусь от полиции уже почти год.

Следующие тридцать минут прошли тихо. Слишком тихо. Время от времени она смотрела на него, пугалась и несколько раз почти начинала паниковать, потому что он не дышал. Он ведь должен был дышать? Но потом его веки вздрагивали, он немного менял положение, и ее сердце, казалось, начинало биться снова.

Потом его сильный голос разорвал тишину:

— Остановись.

— Почему?

— Потому что я сижу здесь полуголый. Рано или поздно это кто-нибудь заметит.

Знакомый синий знак отразил свет фар ее машины.

— В миле отсюда есть зона отдыха. Я остановлюсь там.

Он молчал. Не сказал ни слова, когда она остановилась в зоне отдыха, и он засунул руку под сиденье, достал сумку и оделся. Ему удалось сделать это изящно и тихо, а это было нелегко, принимая во внимание то, что он сидел на пассажирском месте. Без разницы — автомобиль класса люкс или нет.

— Мы готовы?

— Не совсем.

Он схватил ее и посадил к себе на колени, впился глазами в ее лицо. Его пальцы обхватили ее запястье, разворачивая повязку. Отложив окровавленную разорванную рубашку, он приподнял ее запястье и изучил глубокую рану.

— Ты не должна была этого делать, — прошептал он, поднося ее запястье к своему рту.

Она зашипела, когда он его облизал, и автоматически попыталась отстраниться.

— Тихо, — произнес он.

— Ты сейчас лижешь очень болезненную открытую рану, — сказала она сухо.

— Ну-у… Это поможет излечить ее и предотвратит заражение. — Он бросил на нее взгляд из-под ресниц. — Почему ты сделала это?

Она молчала.

— Я… Я действительно не знаю. Но я должна была. Я не могла даже подумать о том, что ты умрешь.

Он провел пальцами по ее щеке:

— Ты сказала, что я тебе нужен. Как ты можешь нуждаться во мне? Я — вампир. Мы провели вместе ровно восемь дней. Одну неделю в прошлом году и еще сегодня. Как ты можешь нуждаться во мне?

Она облизнула губы, наклонилась и запечатлела поцелуй на его щеке:

— Я не знаю, но, вероятно, по той же самой причине, по которой я не смогла убить тебя. Вероятно, по той же самой причине ты сказал мне уходить и оставить тебя умирать.

Обвив рукой его шею, она прижалась к нему:

— Ты в порядке, да? Ты не…

Рыдание вырвалось из ее груди, и она уткнулась лицом в его плечо.

— Ш-ш-ш… — Он погладил ее по спине. — Я буду в порядке. Благодаря тебе.

Она не собиралась плакать. И приблизительно после двух минут быстро катящихся слез и всхлипываний она почти поверила в это. Подняв голову, застенчиво вытерла с щек влагу, прежде чем посмотреть на него.

— Так ты что? — спросил он.

— Я подумала, что ты должен взять меня с собой, куда бы ты ни пошел. После всего. Я не уверена, что могу сейчас позволить, чтобы рядом с тобой бродили всякие чокнутые вампиры.

Слабая улыбка тронула его губы, он покачал головой:

— Ты не хочешь этого, Сара.

— Почему — нет?

— Ты просто пойдешь со мной. Я никогда тебя не отпущу. — Он вздохнул и погладил ее по щеке. Его плоть была все еще холодной, слишком холодной.

Положив руку ему на грудь, она прошептала:

— Обещаешь?

Его глаза сверкнули золотым светом только на секунду.

— Сара, ты напрашиваешься на неприятности.

— Ты — настоящая проблема. Сексуальный. Задумчивый. Не совсем честный, когда мы встретились в первый раз. Вампир. И пожалуйста, да, я напрашиваюсь на неприятности!

Она прижалась губами к его губам, забывая, что он только что целовал ее окровавленное запястье. К тому времени, как она это вспомнила, ей уже было все равно.

— Мы действительно даже не знаем друг друга, — прошептал он в ее губы.

— И что? У нас же есть время?

Он мягко засмеялся:

— Да. У нас есть время!

Перевод К. Федоровой

Вики Петтерссон

Память в крови

Айна движется в толпе, словно на поводке и в наморднике, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Ее аромат — чувственность (уже не надолго), поэтому винить тех, кто раздевает ее взглядами, не приходится. Она сама едва сдерживается, чтобы не ощупать себя. Вчера, вопреки доводам рассудка, она открыла дверь, которую не следовало открывать, вошла в клуб, набитый народом, заранее начавшим праздновать Новый год, и поплатилась за это нарастающим раздражением. Десятки тел терлись о нее, руки шарили по талии и животу, нащупывали изгибы груди и зада. Пальцы нажимали, мяли тело, обнаруживая что-то, чего у них никогда не бывало, и умоляя без слов, словно Айна была живым талисманом.

Сегодняшняя толпа иная: никто не решается прикоснуться к ней. Даже на новогоднем празднестве, где «Дом» льется как вода. Несмотря на то что она одета в тончайший шелк, мягко очерчивающий соски. И несмотря на ее возбуждение, которое кто-то наверняка учуял.

Но смотреть все смотрят. Она чувствует их мысли, фейерверком взрывающиеся за тенью век, распускающиеся в воздухе цветными искрами похоти, надежд и мечтаний. А ведь это женщины.

Трудно описать, что значит быть средоточием желания, граничащего с поклонением. Если бы кто-нибудь спросил, Айна сказала бы так: она больше чем женщина. Она — богиня. Есть и другие, подобные ей, но она достаточно необыкновенна, чтобы в ней можно было видеть идеал. Античные элементарные жидкости, гуморы в сосуде ее тела настолько уравновешенны, что она одновременно находится в мире с вечной жизнью и соединяется в братском поцелуе с тяжеловесной смертью.

И все же, все же… Айна неожиданно оказалась в мире, поклоняющемся девушкам. Раздвинуть ноги — все равно что объявить себя женщиной, а запечатлеть это на видео или на фотоснимке — подтвердить подлинность этого заявления. Однако, знай она, какой одинокой будет в этом мире — чужой, а не возвышенной, идолом, а не божеством, — она бы предпочла остаться невинной, наивной девушкой.

Она скользнула из-под сводчатой аркады музея в сад Кукса. Бокал с шампанским доказывал, что она своя, но смотреть на нее было некому. На Манхэттене холодно, и смертные жмутся друг к другу, чтобы ощутить тепло и единство. А здесь Айна парит в темноте, как в невесомости, и только факелы освещают девятисотлетние плиты из Старого Света, по которым стучат ее каблуки.

Рассел ждет в условленном месте, указанном в записке, опираясь на парапет западной террасы, от которой вниз, к Гудзону, уходит парк Форт-Трион. Увидев его, Айна непроизвольно вздрагивает. Он нечеловечески хорош: сильный подбородок, унаследованный от кого-то, быть может, не такого уж и сильного; тело, натренированное перед зеркалами, там, где громкое кряхтение и пот в сопровождении видеозаписи популярной певички считаются честной дневной работой. Сегодня он уже отработал и принял душ, но бьющий в нос запах его побуждений, мыслей и прошлых поступков помогает Айне безошибочно отыскать его в темноте.

Запах так силен и столь узнаваем, что Айна не сразу замечает двух женщин, привалившихся к нему с двух сторон. Духи, пиво и отчаяние ударяют ей в ноздри, когда обе, завидев ее, отходят. Она точно знает, что минуту назад все они были извивающейся и задыхающейся массой тел в сердце города, которое скоро начнет биться. Будто весь мир — одно гигантское сердце, качающее в нее кровь.

Рассел смеется, увидев, как она облизывает губы. В одной из прошлых жизней она зря призналась ему, что в одиннадцатом часу все смертные видятся ей смутным красным искушением. Отсюда и женщины.

— Прекрасная Айна! Обалденный вид. — Он одним взглядом охватывает все ее тело, словно давно знакомый вид. — Хотя, похоже, ты срывала поцелуи в злачных местах.

Айна не улыбается, а его спутницы, кажется, встревожились, поняв, что они знакомы. Рассел откидывается на древние кирпичи, наслаждаясь произведенным впечатлением. Айна подозревает, что те же слова он произносил каждый год в течение последних восьми лет. Она и хочет вспомнить, и рада, что не может этого сделать.

— Идем, — коротко говорит она.

Даже если бы ей и хотелось завязать беседу, это вряд ли получилось бы: последние три недели ей трудно довести до конца мысль, не то что предложение. Она так поглощена приближающимся сроком, так одержима переходом в следующий, что готова выпрыгнуть из собственной кожи. Голод и желание — самое острое ее оружие — обернулись против нее. Она знает, что в прошлом году было так же: сохранилась запись, сделанная болезненными угловатыми каракулями.

Рассел одаряет ее масляной улыбкой:

— Ну-ну, Айна! Погоди немного. Не хочешь ли выпить?

Он издевается. Это тоже записано: «Он будет над тобой издеваться. Он всегда так делает».

Рассел хмурится, не дождавшись ее реакции. Одно это способно вызвать улыбку, а при виде тени, которая падающим клинком рассекает свет факела, улыбка становится еще шире.

— Леди сказала: «Идем!»

Голос как ласковая смерть. Он принадлежит Александеру, а Александер — ей.

Он широк в плечах, мускулатура угадывается даже под дешевым костюмом, угроза — даже когда он легко опускает ладонь ей на плечо. Пусть ее воспоминания о нем простираются не дальше дюжины месяцев. Это прикосновение она узнает где угодно и уверена: с ним происходит то же самое. Сердце всегда узнает двойника, даже если разум вынужден забывать. Айна поднимает глаза и видит отсветы, играющие в его черных волосах, словно тлеющие угли. Она любит его дразнить, уверяя, что нити седины золотятся как солнце. Он каждый раз рычит в ответ, и ей это нравится.

Рассел резко выпрямляется, и женщины бросаются наутек, не подозревая, что их подстегивает инстинкт жертвы. Чтобы прийти в себя, он присасывается к горлышку темной бутылки и скалится вслед убегающим женщинам. Они уже перестали вопить, но визг и облегченное хихиканье перелетают через парапет, как только они убедились в своей безопасности. Ничто не бодрит лучше адреналина!

Тем временем Рассел впитывает спиртное как губка. Грязный слабый смертный с отравленной кровью, он — ходячее несчастье, но именно поэтому его и выбрали столько лет назад, что он идеально подходит для такого дела. И еще потому, что его легко купить.

Оправившись от испуга перед Александером, Рассел вскидывает голову. С пьяной бравадой идет через сад, вдоль крытой галереи, по ярко освещенным залам, полным музыки, смеха и средневековых шедевров, на которые такому, как Рассел, и дыхнуть бы не сметь. Но Рассел не знает истинных ценностей. У него на уме: проскользнуть через узкую каменную аркаду — и вниз по темным лестницам в старый парк. Айна пристраивается к Александеру, когда их подошвы ступают на остывшую землю, и, взяв его руку, чувствует, что почти согрелась.

Сейчас Александер напоминает древнего воина: его взгляд устремлен вдаль, ищет невидимую угрозу. Ему подошли бы броня, меч, щит и грозный клич, обращенный к небесам. Лишь при взгляде на ее лицо далекий взгляд фокусируется, и тогда в самой Айне просыпается воин. Этот смягчившийся взгляд наделяет ее ощущением силы, и ей кажется, что будет достаточно одной улыбки, чтобы сокрушить мужчину.

Всю дорогу Рассел держится впереди. Покачивается и спотыкается, направляя их мимо вереска и вьющегося плюща к пологому склону холма. Сквернословие и бессмыслица срываются у него с языка, как сточная вода, но они оба не хотят, да и не могут вслушиваться в его бормотание. Они так молчаливы, что Рассел через каждые несколько шагов оборачивается, чтобы удостовериться, здесь ли они. Может быть, с надеждой, что пропали.

Но бахвальство и бравада не мешают ему вести их к дорожке вдоль Гудзона, на которой они впервые встретились, точно по прямой. Сейчас — канун Нового года, и Расселу хочется скорее покончить с этим темным, мерзким делом и вернуться к свету и теплу тех, кто стареет. Пиво придает ему храбрости, темнота кружит голову, и он слишком громко хохочет в тишине парка, покинутого ради мест, блещущих и мигающих огнями. Кажется, весь Нью-Йорк поддался фантазии, что завтра в самом деле начнется новая жизнь.

Айна понимающе усмехается. Для нее все так и будет, но, хотя эта мысль и раздувает угли ее голода, она сохраняет циничный взгляд на вещи. Трудно надеяться на будущее, когда твои воспоминания ограничены двенадцатью месяцами. Но и цинизм не поможет остановить ход часов и не убедит других, что их надежды, взмывающие к пустому небу как бесполезные молитвы, рассыплются в прах, не дойдя по назначению. Лучше просто надеяться, что переживешь ночь.

Айна морщится, сглатывая подкрашенную кровью слюну. Сейчас все ее внимание приковано к артерии на шее Рассела. Она пульсирует, как неоновая реклама, манит и светится в чернильно-черном парке. Он оборачивается, принимает ее оскал за улыбку и улыбается в ответ.

— Йо, Алекс! — окликает он, каким-то образом догадавшись, как ненавидит Александер эти скрежещущие односложные слова, слетающие с его грязного языка. — Твоя девчонка меня хочет.

Он смеется, а Александер сжимает ладонь Айны так сильно, что ломает ей палец. Боль отвлекает ее и притупляет голод, но дает лишь временное облегчение, как мазь, наложенная на свежую рану. Теперь ее очередь успокаивать Александера. Слава богу, они срываются по очереди. Наверное, в том числе поэтому у них получается ладить. Когда они обогнули дуб, полузадушенный плющом, она заставила себя заговорить с уверенной легкостью:

— Ты когда-нибудь моешься, Рассел?

Они тремя волнами прилива проникают под развалины моста.

— Хочет меня, Алекс, — нараспев повторяет Рассел, пятясь задом и нацелившись в них незаряженными пальцами. — Еще как!

— Цепи, пожалуйста. — Голос Александера хлещет по опорам моста, как ветер по гальке, и Айна вздрагивает от удовольствия. Господи, как действует на нее даже его голос!

— Ее первую.

Рассела растревожил этот безжизненный звук, но он проделывал все это уже восемь раз и, отбросив мысль об опасности, отворачивается, хихикая про себя насчет извращенцев, вуайеристов и дерьма. Его сапоги, шлепая по покрытому грязью бетону, напоминают Айне клоунские башмаки, и она фыркает. Александер вновь крепче сжимает ей руку. Она уже протрезвела, но не против того, чтобы он проявил характер. Как-никак, он делает это ради нее. Ради них обоих.

Вместо шагов Рассела она вспоминает его шаги: как легко и уверенно он шагает по миру… рядом с ней. Она уже записала, как спокойно ей рядом с ним, и сейчас успокаивается, глядя на его силуэт на подсвеченном фоне — трехмерный проем в плоском мире. В искусственном свете он выглядит неприметным, несмотря на высокий рост. В его время модно было подбривать затылок и шею, — к счастью, это и сейчас сходит за стильную классическую стрижку. Но в темноте, где он дома, его плавные черты сливаются в непроницаемую каменную глыбу.

Александер сам выбирает свой стиль: он носит очки в тонкой оправе, в которых вовсе не нуждается, и щеголяет легким акцентом, приобретенным в Луизиане прежде, чем он обрел себя и Айну в Нью-Йорке. Ей это известно только потому, что он уже тогда вел записи.

Все же, хоть на его невозмутимом лице нет и следа тревоги, Айна видит, что он не совсем спокоен. В его глазах — полуночное сознание предстоящего и хищный блеск, когда Рассел подзывает Айну вперед, хотя Александер и не мигает.

Айна подходит к Расселу, стоящему в середине пролета, в восьмифутовом пятне тьмы, по обе стороны которого мерцает, как фонарик с садящейся батарейкой, свет из концов туннеля. Это не настоящий мост, просто выход из парка, но он надежный и удаленный, что вполне подходит для их целей. Она бросает сумочку в темноту под стеной и беглый взгляд — на жертву, приготовленную под сводом моста. Это женщина. Ее тускло-коричневые волосы свалялись, ногти обломаны, а нижняя губа рассечена ненужным ударом.

Айна прижимается спиной к стене, не обращая внимания на лапанье Рассела, сковывающего ей запястья. Когда он прижимается к ней, она невольно оскаливается, но Александер, лучше владеющий собой, бросает на нее сердитый взгляд. Она глотает ярость и смотрит поверх сальной головы Рассела. Его зловонное дыхание обдает ее чесночным облаком. Он смеется. Чеснок — вот смешно!

Рассел не так уж опьянен наркотиками и властью, чтобы забыть о нескованном Александере у себя за спиной, поэтому не задерживается рядом с Айной. Она подозревает, что он вернется, как только они оба будут надежно скованы. В этом году при возрождении ее колени оказались в грязи. В прошлом году она записала, что нашла сперму у себя в волосах. От одной мысли обо всех гнусностях, которых она не может вспомнить, ее начинает трясти.

«Будь сильной! — говорит себе Айна. — Сильной, как Александер. Видишь, как он находит глаза Рассела своим нарочито пустым взглядом? Видишь, как покорно дает сковать себе руки? В одной его прекрасной руке больше силы, чем во всем теле Рассела, но он сдерживается, загоняет ее вглубь. И это ради тебя. Да, Александеру досталась гораздо более трудная, низкая роль. Айна сумеет вытерпеть шарящие пальцы Рассела».

Наконец Александер тоже закован, и железные цепи тихо звякают, когда он проверяет их надежность.

Рассел снова поворачивается к ней, его глазки блестят каплями кислотного дождя. Он перешагивает жертву, как грязную лужу в переулке. Теперь он мог бы уйти: его работа закончена и смертная жизнь обеспечена на год вперед. Нет нужды дожидаться остального. В самом деле, хоть цепи и ограничивают их свободу тремя футами в любую сторону, лучше бы ему не задерживаться…

Однако Айна чувствует, что Рассел никогда не уходит. Чувствует, что он — один из тех извращенцев, которые любят подглядывать.

— Расскажи мне, как это подходит, Айна! Расскажи, как год сворачивается вокруг тебя…

Сворачивается вокруг меня, как черный шелковый шарф.

О господи! Она ему об этом рассказывала! Айна с трудом сглатывает. Не удержавшись, бросает взгляд на Александера. Его не различить на фоне стены, но она знает: он недоволен, потому что не любит сюрпризов.

Рассел носком сапога подталкивает жертву, но смотрит только на Айну. В темноте его глаза, даже с учетом острого зрения Айны, напоминают булавочные головки.

— Ты ради этого на все готова, а? Как сука в течке.

— Дрянной штамп.

Оскорбление вырывается у нее само собой. Она ненавидит штампы, и эта ненависть к глупости — одна из ее слабостей. Александер ни к чему не питает ненависти, и потому его невозможно так разозлить. Впрочем, он любит Айну, и она подозревает, что это — его слабость.

Она понурила голову от стыда за себя, но еще раньше успела заметить, как Рассел опускает подбородок, булавочные головки стягиваются в щелки.

— Так вы, кровососы, избегаете штампов? А пошли вы! — Рассел расхаживает из стороны в сторону, разжигая в себе злость, как говорят в Луизиане. — А меня ты не избежала, помнишь? Нет, ясно, не помнишь!

Забвение, конечно, не относится к штампам. Ни одна книжонка, ни один голливудский сюжет до этого не додумались, сколько ни блеяли о цене вечной молодости, красоты и силы. Странно, ведь это так очевидно! Понятно, что смертные стареют под грузом воспоминаний — обо всем, что они сделали и, главное, чего не сделали. Эти сожаления превращают их в стариков — морщинистых, унылых и озлобленных. Для нее день смерти наступает, как для них — дни рождения, независимо от их воли. Только она, пробуждаясь в новом году, видит в зеркале не новую морщинку, а незнакомку.

Это можно перенести. Но Александер — незнакомец? Айна смотрит туда, где его скрывает бесформенная тьма. Это невыносимо.

Между тем стареющий в неведении Рассел все еще бушует:

— Вам не обойтись без меня! Вы — бескровные стручки. Я вам нужен, чтобы все устроить, найти жертву и заковать вас, мудаков, чтобы вы не потеряли друг друга. И ради этого ты сделаешь все, что я скажу.

— Не забывай, что ты — смертный, — предостерегает Айна.

Пусть даже она на цепи, как та сука, с которой он ее сравнивает.

— Не забывай, что я — мужчина, б… — Он за словом в карман не лезет. С такими мозгами мог бы далеко пойти, будь он адвокатом, врачом или комедиантом, а не ленивым мелким мошенником, только и умеющим, что навлекать на себя несчастья. — Я знаю все ваши людоедские тайны. Укуси меня — и в следующей жизни вы потеряете друг друга. Навсегда!

Самого себя он убедил и теперь стоит перед ней, гордо выпрямившись в картинной позе, совсем близко.

— Теперь рассказывай, что ты сейчас чувствуешь. Как ты не властна над собой, как начинаешь лизать и обсасывать все, что попадется на глаза!

Будь на его месте кто-то другой, она могла бы и рассказать, потому что это лишь пустые слова. Невозможно описать, как эмоции вдруг разворачиваются словно шелк, мягкий на ощупь, но такой многослойный и поразительный, что Айна, ощутив его тяжесть, готова плакать. Эта пробуждающаяся потребность чувствовать и есть настоящий голод, и он доводит ее до того, что она кладет в рот пищу. (Любимый шоколад тает на кончике языка, обволакивая горло, и это прекрасно, пока не начинает рвать.) В ослеплении и легком безумии она ест ненужные ей вещества, пока цвет внезапно не распускается на языке. Она опускает глаза и видит, что засунула в рот палец и на его кончике — кровь. Ее кровь. Но голод по-прежнему реет над ней коршуном.

Объяснять все эти нюансы Расселу — все равно что обучать алгебре собаку. Кроме того, он прав. У него в руках ключи от их судеб, что, вероятно, и объясняет его самоуверенность. Этот подонок требует, чтобы они встречались в самую последнюю ночь, когда решать приходится быстро и твердо и когда ему представляется случай распоряжаться могуществом, какого ему самому никогда не узнать. Это единственный раз в году, а может, и во всей его жалостно короткой человеческой жизни, когда он может помыкать.

— Надеюсь, в этом году ты прилежно вела записи, малютка Айна?

— Не называй меня так!

— Как? Айна? — с маслянистым простодушием удивляется он. — Но ведь тебя так зовут.

Он вскидывает голову. Волосы у него засалены до полной неподвижности, но это движение открывает его горло.

— Или не так?

Александер коротко мотает головой. Айна прикусывает готовый сорваться с языка ответ.

— Миленький дневничок. — Рассел пишет пальцем в холодном воздухе. — Пожалуйста, не дай мне забыть мою настоящую любовь, после того как я высосу кровь из последней жертвы в этом году. Пожалуйста, дай нам навсегда остаться вместе. Мне так нравится, когда он е…т меня клыками.

— …тебя! — невольно вырывается у Айны.

— А вот это мысль, — ехидно ухмыляется Рассел. — Хотя и не новая.

Он помнит, что они оба скованы, и знает, что скоро она все забудет. Рассел смотрит на часы и нажимает кнопку; освещая циферблат, показывает ей время: две минуты до полуночи. В городе гости разливают пенящееся вино и примеряют блестящие шляпы в надежде, что волна восторга окажется достаточно высокой, чтобы перенести их через порог нового года.

— Только в этом году у меня другая идея. Почему бы тебе не дать мне почитать эту книжечку, которую вы передаете друг другу. Я хочу посмотреть, что вы запомнили. Она здесь, а?

Он указывает на сумочку Айны: знает, что она должна быть рядом. Их имущество — первое, что зовет их после возрождения, поэтому оно должно быть собрано вместе и оставаться под рукой. Так и получается. Найти Рассела, двуногого проводника, который свяжет их, позаботившись, чтобы они оставались на месте и разделили первую кровь, не убив друг друга. Затем приходится полагаться на письменного проводника, чтобы они могли отыскать самих себя и наконец друг друга. Рассел, как видно, все это знает, хотя, опять же, Айна не помнит, когда ему говорила.

— Не трогай, — запоздало предупреждает Айна.

Он нагибается и, снова выпрямившись, покачивает сумкой из стороны в сторону, смеясь и чуть не наступая на жертву, которая пока разделяет, но скоро соединит их с Александером.

Рассел роется в сумочке. Все уложено, как было задумано еще три года назад. Она даже удивляется, как он раньше не додумался.

— Где она, ты, сука-кровопийца?

Айна скрипит зубами, храня натянутое молчание. Издалека по ветру доносятся голоса — словно летние цветы, но вопль Рассела расцветает на толстом стебле шипами. Улыбка растягивает губы Айны, хотя зубы остаются крепко сжатыми. Во всех складках шелковой подкладки, в каждом кармашке спрятаны бритвенные лезвия. Слышать вопль приятно, но настоящим эликсиром, разжигающим ее голод, служит распространяющийся сквозь него запах. Пленка перед глазами поднимается как вуаль, и весь мир сжимается до двухтонной волны нежной сепии.

Александер появляется в поле зрения, и Айна всматривается в него, чтобы прояснить ум. В самом деле, он хладнокровно улыбается в ответ, полностью владеет собой. Вот что она в нем любит. Ей хочется вволю глотнуть этого освежающего спокойствия, и тут она получает пощечину.

— Е…ная б…дь!

Кретин! Рассел оставляет на ее щеке отпечаток окровавленной ладони. Она чувствует, как меняется ее улыбка. Преждевременный одинокий крик наполняет небо. Айна против воли натягивает цепь, испытывая прочность. Цепь держится, но Рассел пятится подальше, опасаясь отвести от нее взгляд. Вот это правильно!

Она шипит.

Вопль жертвы в сепии.

— Где она?

Рассел все еще пытается изображать хозяина положения.

— У меня. — Слова, произнесенные шепотом, — воинственный клич Александера.

Глаза Рассела округляются, но поздно. В его будущем не осталось времени на осознание смерти. Она вместе с Новым годом вот-вот прозвонит в небе. Мгновенное явление смерти режет и притягивает взгляд, как куча тряпья на шоссе. Боль ракетой взрывается у него в глазах, падает, гаснет и исчезает.

Жертва вскрикивает, когда гортань Рассела падает у ее ног, и пытается отползти, насколько позволяет веревка. По мнению Айны, ей следовало радоваться смерти этого человека. И она собирается пинком заставить ее замолчать, но вопли сливаются с криками веселья, взлетающими в городское небо, и Айна решает, что никто не заметит разницы.

Кроме того, Айна помнит, что если коснется ее, то не удержится, а жертву следует поделить. Поделив ее кровь, она свяжет себя с Александером. Это последняя кровь этого года и первая — нового, она позволит им узнать друг друга, когда все прочее будет забыто. Александер — умный, отважный, невозмутимый — продумал это много лет назад.

— Осторожно, — напоминает она, видя, что Рассел мертв, а Александр терзает его тело.

Она надеется, что не от голода и не по необходимости. Кровь Рассела наверняка горька, но голод неразборчив. А в эту ночь, как ни в какую другую, кровь должна быть сладкой.

— Не увлекайся.

Если бы сердце Айны еще билось, оно зачастило бы при виде любимой темной головы, склонившейся к гнилой оболочке Рассела. В этом году ей попалась статья, где говорилось, что даже смертные ученые сознают влияние переливания крови на личность. Она не слишком удивится, если Александер сверкнет на нее гнусными глазками Рассела и буркнет: «Заткнись, сука», после чего выпьет его досуха. Этот страх и удерживал их до сих пор от того, что они сделали сегодня.

Но Александер отрывается и кидает труп с такой силой, что кости влажно хрустят о бетонный выступ. Он утирает губы рукавом, поднимает вверх часы Рассела и улыбается, как ребенок рождественским утром. Если возможно любить его еще сильнее, она любит так в эту минуту. Последнюю.

Смех пузырьками поднимается в ней, когда Александер приковывает себя к стене настоящими наручниками, откинув прежние, поддельные. Их зовет чистая, невинная кровь, бегущая в жилах жертвы, обвязанная шелковыми красными ленточками ее напрасных криков. Однако он сохраняет спокойную уверенность.

— Расскажи мне о первом дне нашей встречи, — просит она, когда он устраивается напротив.

— В которой жизни? — шепчет он.

Голос рокочет бархатным громом. Голос бога, отдающийся у нее в груди.

Айна испускает вздох, дрожащий и беззащитный:

— В единственной, которая что-то значит.

— Хорошо. — Но его голос вдруг наполняет тоска. Он не хочет забывать.

Жертва не хочет умирать.

Желание, думает Айна, тут ни при чем.

— В котором часу это было? — торопит она.

Его прекрасный, перепачканный кровью мраморный рот кривится в усмешке:

— Ты там была. Ты знаешь когда.

Но ей нужно убедиться, что он еще знает. Поняв ее, Александер становится серьезным:

— Это было сразу после полуночи, но тогда было не так холодно. Ночь спустилась мягко, как будто солнце, сваливаясь с неба, тянуло ее за пятки.

— Паршивец!

Он коротко улыбнулся. Он к ней привык: к ее словечкам, голосу и к тому, как новые слова ложатся на старый язык.

— Я увидел тебя.

— Где увидел? — игриво спрашивает она.

Он терпит, знает, что ее кокетство только для него.

— Прикованной на этом самом месте, разумеется. — В его голосе хозяйская уверенность: это он нашел ее. Еще он знает, как ей обидно, что ее боятся кошки, что она иногда, сама не зная зачем, доводит себя до рвоты фруктовым соком и что ей иногда снится какое-то место за Атлантикой — и тогда она просыпается с криком.

— Темнота была одним длинным мазком между нами. Она скользила по моей груди…

— По моим грудям. — Она ласкает их за него.

— И по моему животу… — Он гладит его кончиками пальцев.

— Разжигая голод, — шепчет она, потупив глаза.

Голод хуже всего. Никто, кроме Александера, не способен понять разящей иронии последних мгновений и страха, что уступка равносильна отказу. Что, сохраняя жизнь этим глотком, она теряет единственного, ради кого ей хочется жить. Она знает, что это не так, что забвение сотрет и это желание, что биение пульса в ее венах вызвано просто зовом эликсира последней крови. И все же, чувствуя, как туманится сознание, она паникует. Опустив глаза, видит, что костяшки пальцев в крови. Она, не заметив, ободрала их о цепь. Кровь вызывает мгновенную вспышку. Челюсти ноют, рот наполняется слюной. Десны зудят до стона…

Движение отвлекает ее, и Айна вспоминает, что они не одни. Она поворачивается, видит устремленные на нее глаза еще теплого тела и вспоминает — наверное, в последний раз — жертву прошлого года. Тот был не так молод, как эта, но сладок, полон надежд и одинок. Все, что требовалось, обеспечивал выбор Рассела.

Он подходил идеально. И Айне нравилось думать, что мальчик должен быть благодарен за участие в чем-то столь великом и важном, как вечная любовь. Его кровь впрыснула в них новую жизнь, но их цель подарила ему жизнь вне плоти.

Айна присматривается к жертве этого года. Если бы она знала, для какой судьбы избрана! Всепоглощающее желание чуда, поздний час и голод вызывают у нее на глазах слезы. Она шипит от восторга. Александер отвечает восторженным низким рычанием. Но жертва при виде их клыков вопит еще громче, и в помутившееся сознание Айны проникает досада.

Когда сепия темнеет до сплошного черного цвета и новый год стирает старый вместе с прежней жизнью, Айне удается сдержаться, уступив Александеру первый укус. Хотя онемение охватывает все члены до самого сердца, ее любовь так велика, что она позволяет ему первым прокусить кожу. Она не знает, то ли барабанная дробь в ушах заглушили вопли, то ли они просто оборвались. Она ощущает только физическое удовлетворение и глубочайшее облегчение, когда они — вместе — выпивают жертву досуха.

Айна знает, что она нетерпелива и вспыльчива, и хмыкает, потому что все это еще впереди. Александер якобы хладнокровен и непроницаем, и, если это правда, она понимает, почему будет его любить. Она смотрит, как он читает. Сдвинутые брови обостряют черты. Потом он поднимает глаза и пожимает плечами. Смущенная улыбка озаряет его губы, трогая ее. Сердце Айны сжимается, и на него ложится первый груз. Это улыбка говорит, что он готов поверить… Если верит она. Она робко улыбается в ответ.

— Вот как ты научишься меня любить, — сказал он ей, впервые передавая путеводитель.

Она читает отчет, написанный, очевидно, когда их тела переплетались и он жил глубоко в ней — теплящийся уголек, ожидающий, пока в нем раздуют жизнь.

Они записали все это до встречи с Расселом: что они сделают, зачем и почему им придется найти нового помощника в конце этого года. Айна читала записки как роман. На ее взгляд, Александер тоже. Должно быть, поэтому они оставили в тексте маленькие подсказки, понятные только им двоим.

— Я уже люблю тебя, — прочитала она свои слова и сумела представить, как говорит их, ощутив запах телесной любви на страницах, хотя и сознавала, что это, возможно, подделка.

Она готова поспорить, что эта была ее идея — добраться до сознания через нос, тело, инстинкты и желания. Сколько бы они ни забывали, ядро личности оставалось прежним. И пусть в мире для нее теперь все — незнакомцы, она готова сражаться за то, чтобы заново узнавать этого Александера год за годом. Себя она знала достаточно хорошо: эгоистичная, упрямая, темпераментная, ненасытная и, если прочитанное правда, забывает обо всем, когда Александер находится в ее объятиях. Она подняла глаза. Он насквозь прокусил себе губу. Этот жест она, наверное, тоже научится любить.

Все же она сознает, что перечисленные свойства относятся ко всему их роду. Потому-то они живут порознь. Союзы — неслыханное дело. Ведь если жизнь начинается заново с рассветом каждого года — об этом никому из них не приходится рассказывать, они ощущают это так же непреложно, как вращение планет, — лучше по возможности воздерживаться от привязанностей. Однако Айна с Александером, очевидно, сочли нужным вести записи не только о собственном союзе, но и о других парах. Например, Даниель с Маркусом тоже находят друг друга из года в год. Так здесь написано, черным по белому, в том месте, которое они пометили для себя как начало.

За Александера Айна пока не может поручиться, но знает, что к ней это верный подход. Она охотнее слушает и больше верит в чужие счастливые истории, чем в свою собственную. «И с тех пор они всегда жили счастливо».

Всегда — долгий срок.

Даниель с Маркусом каким-то образом умели год за годом отыскивать друг друга без проводника. Но однажды, как пишет Александер, Даниель выехала из города прежде, чем они возобновили знакомство. В отчете описывается, как Маркус сходил с ума. В феврале он словно одержимый принялся коллекционировать разные типы крови и вешал их себе на шею в серебряных пузырьках в форме креста. В марте, завершив коллекцию, он перестал выходить на улицу. К маю он пил молоко и «Клорокс» и даже овощные соки, лишь бы ощутить новый вкус.

Так ли нужно в неведомом будущем оставаться вместе? Когда ты перепробовал все и на земле не осталось ничего нового, может ли настоящая любовь вернуть вкус к жизни?

Айна обдумывала этот вопрос, шагая рядом с возлюбленным незнакомцем по улице Вашингтон-Хайтс. Они молчат и, кажется, знают, куда идут. Они почти не привлекают внимание пьяных компаний, продолжающих пить и орать в морозной ночи. Они склоняют головы над книгой, письменной тропой в прошлое, и читают по очереди.

Прошлой осенью Айна согласилась на отлучку Александера на целых две недели, — по-видимому, никогда прежде она такого не допускала. Они решили заманить Даниель обратно в город, выставив Александера как приманку, словно невзначай свести их с Маркусом и позволить химии организма сделать свое дело.

Слабость Александера к верной любви увлекает Айну. Как романтично — на время отказаться от собственной любви, чтобы дать испытать ее другим! Ей сразу хочется обернуться и запомнить его черты. Но Александер еще читает, и окончанием саги о Даниель и Маркусе оказывается приглашение к ним на поздний завтрак на следующей неделе. Теперь они тоже делят жертвенную кровь.

Ничего романтичнее она никогда не слышала.

К концу пути Айна успевает снова проголодаться. Но еда — дело интимное, и, несмотря на положение, в котором они проснулись, Айне неприятно думать, что Александер увидит, как она ест. Поэтому они молча возвращаются в их общую квартиру. Номер крупно записан в путеводителе. Айна узнает свой почерк. Ключи приколоты у нее под одеждой.

Только это оказывается не квартира, а заброшенный восточный ресторан: по стенам — надписи как раздавленные пауки, в известку вмазаны пряности. Снаружи он кажется пустым, окна закрыты шторами, укрепленными изнутри сталью. Если заглянуть в щелку, повсюду царит такая же разруха — это для любопытных. Александер с Айной беззвучно проходят во внутренние помещения, и она восхищенно ахает — звук похож на восклицательный знак в конце четверостишия.

Кухня превращена в библиотеку. Во всю стену — полки из полированного дуба со встроенными светильниками. И на них снизу доверху книги: история, мемуары, хроники преступлений, — все в твердых обложках и в идеальном состоянии, хотя некоторые так стары, что любой хранитель библиотеки прослезился бы. В комнате всего одно кресло — кресло-гигант, кресло-чудовище — и пристроившаяся перед ним оттоманка, с брошенной на спинку кашемировой шалью ручной работы и со столиками по сторонам. Она знает, который столик — ее. На нем маленькая индийская шкатулка, мраморная, с инкрустацией из золота и перламутра, и бутылочка без этикетки, с запахом сандала и белого чая, — вещицы, которые она инстинктивно любит. Тот же инстинкт заставляет ее обернуться к большому коммерческому рефрижератору, с дверцей из нержавеющей стали, смягченной занавесью из деревянных и стеклянных бусин, которые позванивают эоловой арфой, когда Айна входит внутрь. Стены в нем скрыты прозрачными панелями, вихрь красок похож на пенистые края пастельных облаков. Пол устлан шелковыми подушками, полотнами батика и шалями с бахромой как крылышки мотыльков. Дверь запирается изнутри.

Айна возвращается на кухню и отпускает взгляд бродить по корешкам исторических томов, задумывается, узнает ли она поступки скрытых в них женщин. Ей, в сущности, все равно. Прошлое мертво, а жить надо настоящим. Кроме настоящего, у тебя ничего нет — штамп, но сохраняющий ценность, потому что в нем истина. И золотое правило их рода. Если индивидуальная история Айны записана в рукописной книге, от которой никак не хочет оторваться Александер, эти отвратительные прозаизмы выгравированы у нее в душе. Она благодарна за дарованную вечную жизнь, за молодость и жизненную силу бессмертных, но чего бы она не отдала за одно настоящее воспоминание о прожитых жизнях! Однако, чтобы жить, надо забывать, и Айна, цепляющаяся за жизнь, как младенец за кормящую грудь, как-нибудь справится с неведением о самой себе.

Однако, взглянув на Александера, бессознательно поглаживающего большим пальцем корешок их путеводителя вдоль уже заметной потертости, она вдруг сознает, что не хочет делить неведение с ним.

— Если бы не путеводитель, об этом и мечтать не пришлось бы.

Она подразумевает квартиру, общую жизнь, подготовку жертвы каждого нового года — все.

— Потому мы это и делаем. Мы знаем, что нуждаемся в доказательствах.

Хотя их смешавшиеся запахи, покрывающие каждый дюйм кухни, — достаточное доказательство. Айна узнает в них аромат совершенного безумия.

— Как ты думаешь сейчас, зная только то, что знаешь: нам бы не хватало друг друга, как Маркусу?

Морщины надолго прорезают его совершенный лоб: Александер задумался, какой силы чувства могут заставить подобное ему существо так глубоко страдать. Наконец он кивает. А еще важнее, он говорит, что хочет помнить, и верит, что воспоминания скрываются, как колья в карманах у тех, кто за ними охотится. Они не менее опасны от того, что невидимы. А может быть, и более.

А Айна? Александер смотрит на нее с выражением, которое Айна уже начала узнавать: одна бровь вызывающе вздернута, а подбородок застенчиво опущен. На его вопрос не может быть ответа: «Верит ли она во что-то важное?»

Айна молчит так долго, что свет угрозой заливает небо.

Она верит, что истина скрыта в крови.

Давным-давно, во времена, когда улицы Нью-Йорка были мостовыми, покрытыми слоями конского навоза, окаймленными ящиками из-под мыла, между которыми прятались игроки в кости, она была фабричной девчонкой с огрубевшими руками и начинавшей горбиться спиной. Это она ясно помнит: словно весь мир задался целью доказать, что в ней нет ничего особенного, — от мастера, который лапал и щипал ее всю четырнадцатичасовую смену, до важных особ в каретах, не замечавших бледной сутулой девушки, ковылявшей домой в трущобы. А дома ее забот ждала шайка чумазых ребятишек, и все чужие. Опыт ее короткой смертной жизни вцепился в серость как якорь, привязывающий ее к человеческому роду. Только эти воспоминания она бы охотно отрезала.

Но под грязью и беспомощностью, прораставшей озлобленностью, в ней текла сладкая кровь, достаточно сладкая, чтобы привлечь в ее жизнь еще одно чудовище. Она не увидела его приближения и едва ощутила обхватившую ее тело руку, когда две иглы пронзили ее и заставили судорожно оцепенеть. Но, вопреки боли, вопреки медленно вытягиваемой из нее жизни, она поняла, что, коль скоро это случилось, она все же отмечена среди других.

Потом ничего не было. До этого утра. И этого незнакомца, которого она якобы любит. До Александера, стоявшего напротив нее, застенчиво приподняв бровь. Ирония контраста между нищетой и болью, сохранившимися в памяти, и любовью, радостью, близостью, которых в ней нет, вызывает желание свернуться в клубок и уйти в себя. Единственное, что ее останавливает, — это чудо, совершенное, как видно, ею и этим родным незнакомцем. Они сплели сеть для самих себя, и это возвышает их не только над смертными, но и над другими, принадлежащими к их роду. Они живут в собственной вселенной. Много ли пар, смертных или бессмертных, могут сказать то же самое о себе? Айна подозревает, что большинство просто повторяет одни и те же движения по привычке, по инерции. Мало кто из супругов мог бы ответить утвердительно на вопрос, согласился бы он выбрать того же партнера — сейчас, в эту минуту и секунду, в этой жизни.

Чудовища…

— Какова была на вкус его кровь? — вдруг спросила она.

Пусть они забыли о чем-то, даже столь важном, как чистая любовь, кровь они помнят всегда.

— Сама знаешь. — Александер опустился в кожаное кресло и отвел взгляд.

Она знает то, что знает. Вкус как у воздуха, когда погас фейерверк. Как у бензина, только что тронутого огнем.

Айна проводит кончиком языка по клыкам и медленно кивает.

— В этот раз нам будет некому помочь, — бормочет она и лишь потом сознает, что сказала.

Прикусив язык, она бросает взгляд на Александера, но тот смотрит на нее по-новому.

— У нас есть целый год, чтобы найти другого, — говорит он, глядя, как проколы у нее на языке и губах закрываются и она слизывает кровь. У Айны кружится голова. Она уже заметила, что Александер — он успел сказать ей, что не терпит имя Алекс, — говорит на старом языке. Она смотрит на него как на оживший портрет. Она приняла для себя все новое — язык, стиль, нравы и одежду — и гадает, по нраву ли ему это.

«На фиг», — думает она и открывает рот, чтобы спросить, но тут молодую ночь разрывают детские голоса, пронзительно врывающиеся в открытое окно, хотя и раздаются самое малое в двух кварталах от них. Слишком поздно они гуляют, их матерям следовало быть умнее. Никогда не знаешь, что таится в ночи.

— Проголодалась? — спрашивает ее Александер.

Просто вопрос или это забота и беспокойство за нее?

— Нет, просто они меня раздражают. — Айна смотрит на него, гадая, только ли голод заставляет его облизывать клыки, или грязная кровь все же повлияла на него, оставив во рту вкус сгоревшего пороха.

— Побудь здесь, — говорит Александер, вставая, как поднимается парус. — Скажу им, чтобы замолчали.

— Нет. Я с тобой! — Что-то подсказывает ей не терять ни секунды рядом с ним. Год — это так мало. Она так же плавно перетекает к нему. — Кроме того, я люблю детей.

Айна ест при Александере, и он при ней, а потом они возвращаются в свою кухню, устраиваются среди подушек, крепко заперев дверь изнутри. Она думает, что, пожалуй, в жизни не видела более эротичного зрелища, чем Александер за трапезой. Она напилась до того, что еще одна капля — и лопнула бы. Она складывает руки на животе и обнаруживает, что рука Александера оказалась там раньше. Коснувшись его руки, она чувствует тепло. Обоих преследует голод, который они еще не решаются назвать по имени. Конечно, дело не в разделенной крови. Она приходит к выводу, что к завтрашнему закату они настолько овладеют собой, что расстанутся. Будут обживать собственную вселенную.

Но, свернувшись у слишком теплого бока Александера, Айна уже понимает, что это ложь. Так смертные обманывают добрых супругов, открывая себя желаниям, которые лучше подавлять, и плоти, которая им не принадлежит. Начинают, когда еще владеют собой, думая, что удовлетворятся одной улыбкой, одной лаской, одним поцелуем, одной ночью, пожалуй раз в год. А потом сменяют девиз с «всего один раз» на «живем только раз».

Но Айна, которая даже этого не вправе сказать о себе, знает, что они ошибаются. Пусть она не помнит, но знает, что, когда речь идет о страсти, одного раза всегда мало.

Этот голод неутолим.

Перевод Г. Соловьевой

Ребекка Йорк

Жертвоприношение

Король Фаррал Балакордский молил богов о сыне, дабы не прервалась династия. Он так страстно желал наследника, что, когда жена подарила ему дочь, наперекор всему дал девочке имя Морган.

С той поры прошло двадцать семь лет, но Морган знала, что не оправдала надежд отца. Король рассчитывал выдать ее замуж за принца из соседнего королевства, укрепив военный союз. Но прийти к взаимовыгодному соглашению не удалось, и Морган осталась незамужней, давно миновав возраст, когда большинство девушек вступают в брак. Она понимала, что отец видит в этом исключительно ее вину.

Сейчас былые невзгоды отошли на задний план, так как войска северных варваров осадили королевство. Две сотни человек томились в стенах замка. Запасы провизии стремительно таяли, хотя порции были крохотными. Тем временем враг раз за разом отражал атаки королевских отрядов. Морган наблюдала, терзалась, и в ее голове родился отчаянный план спасения своего народа. Конечно, если хватит смелости его осуществить…

В полночь Морган на цыпочках двинулась к двери своих покоев.

Недда, старая нянька, растившая девушку с пеленок, вскинулась, разметав солому подстилки.

— Куда ты, дитятко?

Морган опустилась на колени возле седой старухи:

— К горной крепости, о которой мы говорили.

Дрожащая рука Недды вцепилась в юбку принцессы. Объятая страхом, нянька еле слышно прохрипела:

— Еще ни одна женщина не возвращалась из этого ужасного места.

— Но я должна попытаться. Это наша единственная надежда.

— Может, передумаешь, милая?

— Нет!

Старушка крепко обняла воспитанницу:

— Да хранят тебя боги, дитятко!

— И тебя, нянюшка, — ответила Морган, сердце которой разрывалось при мысли о расставании и о том, что она, возможно, никогда не увидит свою наставницу и верного друга. — А теперь спи. Если тебя спросят, где я, говори, что не знаешь.

Выйдя из комнаты, Морган прокралась по коридору к маленькой дверце, ведущей к утесу над рекой, на котором стоял родительский замок.

Воздух крепости был зловонным, напоен страхом и испарениями тел большого числа людей, слишком долго теснившихся на очень маленьком пространстве. А ночной ветер над рекой благоухал свежестью и ласкал кожу, как целительный бальзам.

Девушка взглянула на узкую прорезь окна, откуда, несмотря на поздний час, еще струился свет. Там находилась комната отца. Он наверняка гневно мерит ее шагами, скорбя о судьбе королевства и своих людей. Если все погибнут, кто будет ему служить и платить налоги?

— Прости, отец, — прошептала принцесса, и ее голос дрогнул. — Я никогда не могла тебе угодить. Надеюсь, теперь у меня получится.

Она торопливо подобрала длинные золотистые волосы, стянув их в пучок на затылке, скинула одежду и осталась в одной сорочке — стройная, гибкая, залитая лунным светом. Сандалии и платье девушка убрала в кожаную суму, смазанную снаружи жиром, чтобы сохранить ее содержимое сухим.

Далеко внизу блестела вода. Очень далеко… Морган еще не доводилось нырять с такой высоты, но она видела, как мальчишки прыгают с утеса в реку, и знала, что тут достаточно глубоко, чтобы не свернуть шею и не разбиться о камни. По крайней мере, она на это надеялась.

Замерев на краю обрыва, девушка посмотрела вниз. Ее сердце бешено колотилось, а рот стал сухим, как старый пергамент. Быть может, еще пара минут — и она умрет, но если варвары-дайгоны захватят замок, они, несомненно, надругаются над королевской дочкой и убьют ее. Сегодня у нее есть возможность самой выбрать свою судьбу — шанс, которого отец никогда ей не предоставлял.

Не желая зря тратить время и боясь окончательно струсить, Морган ремешком закрепила суму на лодыжке, вдохнула поглубже и прыгнула.

Она ударилась о зеркальную гладь с такой силой, будто врезалась в каменную стену, и мгновенно ушла глубоко под воду. Однако Морган была опытным пловцом, изо всех сил рванулась вверх и стала мощно загребать руками и колотить ногами. Когда казалось, что легкие вот-вот лопнут, девушка вынырнула и принялась жадно глотать воздух, позволив течению унести себя подальше от замка и варваров, желающих захватить отцовское королевство и поработить народ.

На берегу девушку встретил неласковый ветер, погнавший по влажной коже мурашки. Растерев руки и ноги, немного разогнав кровь, Морган поспешила в лес. Под прикрытием деревьев она облачилась в прихваченные с собой мужские панталоны, рубаху и сандалии, спрятала волосы под кожаную шапку, заткнула за пояс нож и двинулась на восток — к горам, где обитал монстр. Легендарный Гарон. Истории о нем рассказывали не иначе как шепотом. Однажды Морган проскользнула в ту комнату замка, где хранились книги, и прочла что смогла. Легенда гласила, что давным-давно Гарон пришел на помощь Балакорду и заплатил за это ужасную цену. Жив ли он еще? Захочет ли помочь снова? Король не верил этим байкам, иначе он действовал бы в соответствии с ними. Но Морган верила, как верили люди вроде Недды. Поэтому она шагала на восток, мимо хижин и ферм, дышащих смертью, — дайгоны уже побывали здесь, убили всех крестьян и перерезали животных. Когда ступни будто налились свинцом и ноги перестали слушаться, девушка остановилась передохнуть в зарослях ежевики.

Немного поев из своих скудных запасов, принцесса пошла дальше с большей осторожностью, чем прежде. Сумерки таили опасность. Но Морган знала, что чем дальше на восток, тем меньше вероятность кого-нибудь встретить, — люди старались держаться подальше от крепости Гарона.

Она шла три дня, распевая боевые песни для поднятия духа и думая о родителях и младшем брате, Кервине. Девушка верила, что, если он выживет, когда-нибудь станет лучшим королем, чем отец. Затем Морган вспомнила о монстре и оробела почти до потери самообладания, но все-таки заставила себя идти дальше к горам.

Постепенно деревья становились более низкими и чахлыми, а трава и кусты — все гуще. Солнце скрылось за высоким пиком, когда принцесса достигла выжженного каменистого участка. Согласно легенде, именно здесь жил Гарон, которому ей предстояло угодить.

Какое обличье примет монстр? Морган слышала, что он способен обернуться человеком. Или ее встретит страшилище? Так или иначе, она должна отдаться на его милость.

Принцесса подошла к горному ручью, скинула дорожную одежду и омыла тело ледяной водой — намного более холодной, нежели речная. Рубашка послужила девушке мочалкой, кусочек мыла она принесла с собой, а штаны сыграли роль полотенца.

Итак, она чиста, пора вновь открыть суму. Дрожащими руками Морган извлекла на свет второе взятое из дому одеяние — белоснежную ночную сорочку, сшитую Неддой для первой брачной ночи принцессы. Девушка натянула ее через голову, чувствуя, как туго обхватила грудь шелковая ткань. Лиф плотно прилегал к телу, а юбка свободно лежала на бедрах. Морган видела себя в этом наряде. Видела, как четко проступают сквозь шелк корсажа соски. Знала, что юбка ничуть не скрывает золотистого треугольника волос между стройными ногами. Лишь муж и доверенные служанки имели право видеть ее такой. Однако… сейчас она здесь, в горной глуши, и готовится… к чему?

Следом за одеждой Морган достала из сумки золотую цепь с королевским гербом — плоским диском, на котором были изображены лавровый венок и меч. Девушка быстро надела символ власти — медальон послушно лег на плавно вздымающуюся грудь.

Понравится ли она монстру? Примет ли он ее жертву?

С бешено стучащим о ребра сердцем девушка подошла к выжженной земле и зашагала по ней к маленькой поляне с небольшими острыми камнями, выстилавшими почву предательским ковром. Легенда гласила, что здесь необходимо снять сандалии. Когда принцесса развязывала ремешки, ее руки предательски дрожали. Стиснув зубы, она осторожно ступила на неровную поверхность. Острый камень тут же вонзился в ступню, однако Морган, не обращая внимания на боль, сделала второй шаг, третий, четвертый. На середине кошмарного поля девушку остановил резкий оклик:

— Кто осмелился приблизиться к этому месту?

Морган подняла глаза и увидела на другом конце каменной поляны, ярдах в двадцати от нее, мужчину, прислонившегося к скале. Высокий, темноволосый и черноглазый, он смотрел на нее, как ястреб на кролика. Незнакомец был облачен в черные брюки и черную же рубаху с расстегнутым воротом.

Девушка вскинула голову:

— Ты Гарон?

Мужчина презрительно хмыкнул:

— А тебе какое дело? Я спросил, кто ты.

— Я — Морган из Балакорда.

Голос мужчины стал насмешливым:

— Какой полоумный отец наградил дочь мужским именем?

— Король Фаррал Балакордский. Я — принцесса Морган.

Его взгляд, казалось, сверлил насквозь.

— Что ж, принцесса Морган, ты не должна быть тут, одетая таким образом.

— Я пришла, как к тебе приходили в древности, — молить о помощи моему королевству.

— Ты ее не получишь. Уходи, пока не поздно!

Но она не могла просто развернуться и уйти домой, поэтому упрямо шагнула вперед — раз, другой.

— Я чую запах твоей крови. Покинь это место, — хрипло произнес мужчина.

Девушка посмотрела на свои ноги, потом обернулась на кровавые следы, оставленные на камнях. Словно не слыша приказа, она продолжала идти дальше, пока подкашивающая ноги боль не стала невыносимой. Морган покачнулась, и мужчина ринулся к ней, с хрустом топча камни сапогами. Он поймал ее прежде, чем девушка упала, и подхватил на руки. Морган ощутила дрожь его тела. Она подняла глаза и увидела над собой, очень близко, бледное и напряженное лицо. Сжав зубы, он развернулся и перенес ее через каменное поле к проему в склоне горы.

В скале открылась дверь, а за дверью показалась невиданная пещера: правильный куб комнаты, вырубленной в каменной толще. Пламя свечей трепетало в витом канделябре, кругом — изящная мебель и мраморные статуи на низких пьедесталах. На полу лежали узорчатые ковры, а стены были завешены полками с таким количеством книг и свитков, какого Морган не видела за всю свою жизнь.

Мужчина опустил гостью на кровать и выпрямился, глядя на ее израненные ноги.

— Твоя кровь… — глухо выдохнул он.

— Возьми ее. Я пришла принести жертву, чтобы ты помог нам.

Она увидела, как раздулись его ноздри, жгучий мужской взгляд пробежал по шее, груди, бедрам и вновь остановился на кровоточащих ступнях.

Девушка пыталась лежать спокойно и унять невольную дрожь, но теперь она по-настоящему боялась, как никогда! Мужчина опустился на колени возле кровати, взял ногу Морган и поднес ее к губам.

Взор девушки помутился, и она словно сквозь туманную пелену наблюдала, как изо рта высовывается алый язык, как он скользит по ее ступне, собирая кровь. Шершавый язык щекотал кожу, омывая ее. Но ощущения просыпались не только в ноге. На ласку откликнулись и другие части тела: голова раскалывалась, грудь ныла, а между ногами точно запылал костер.

Морган слышала рассказы о том, что это существо жаждет крови смертных, и не очень им верила. Однако явилась сюда, надеясь на правдивость древних историй.

Мужчина повернул окровавленную ногу, отыскал на ступне самую глубокую рану и приник к ней, высасывая кровь. Трепет, усиливаясь, волнами пробегал по девичьему телу. Она чувствовала, как маленькие острые клыки скребут ее кожу, как горячий язык проникает в раны. Потом мужчина опустил ногу на кровать.

Контакт прервался, и из горла девушки сам собой вырвался глухой стон. Мужчина поднял голову, взглянул на Морган, и его длинные тонкие пальцы стиснули другую щиколотку девушки и, оглаживая ее, поползли выше, по голени, к внутренней стороне бедра, оставляя за собой жаркий след. И снова Морган наблюдала, как мужчина лижет ее раны в поисках самой глубокой. Вот он снова припал к ступне, высасывая кровь и раздувая неистовый пожар в девичьем теле. Долгие секунды он не отрывался от пореза, и опять заработал ласковый язык.

Морган опустила глаза и увидела, что кровь больше не течет. Кожа выглядела целой, словно она и не ступала по острым камням.

Мужчина вскинул голову, его глаза сверкали. Он хотел встать, но Морган схватила его за руку, пытаясь удержать возле себя.

— Я должен тебя покинуть, — хрипло проговорил он.

— Нет, — ответила она, собираясь с духом.

Только бы он остался и завершил начатое! Девушка прижала его ладонь к своей груди, заставила пальцы погладить сквозь легкий шелк затвердевший сосок. Незнакомые доселе ощущения пронзали ее сотнями копий, и все же Морган слышала, что и у мужчины перехватило дыхание.

Глаза в глаза:

— Что ты знаешь об этом?

— Ничего. Я девственница. Но я знаю, что чувствую сейчас.

— А я — монстр, только что пивший твою кровь. Что ты на это скажешь?

— Что ты еще и мужчина, который подарит мне наслаждение, — смело ответила она, не задумываясь, правда ли это.

— Ты слишком… спешишь.

— Мне всю жизнь говорили, что я не в состоянии подчиняться правилам.

— Ты сердила своего отца-короля?

— И не раз.

— И тебя наказывали за своеволие?

— Да.

Морган перевела взгляд на ширинку на его брюках. Она никогда прежде не видела обнаженного мужчины, но слышала, как перешептываются и хихикают горничные, обсуждая, что они делали со своими любовниками. Когда ее дрожащая рука потянулась к нему, мужчина отпрянул и пятился, пока их не стало разделять несколько шагов.

Его голос зазвучал грубо:

— Если мы не остановимся, ни один мужчина не возьмет тебя в жены.

— Знаю.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю!

Вдруг прямо на глазах у девушки он превратился из человека в рогатое существо с удлиненной мордой, когтями и раздваивающимся, мечущимся по ковру хвостом.

Дьявол из древних легенд! Из ночных кошмаров детства…

Морган ахнула и прижалась спиной к подушкам, с трудом переводя дыхание и пытаясь унять грохот собственного сердца. Девушка понимала, что он ее пугает, хочет заставить убежать, но она не собиралась поддаваться. Только не сейчас! Набравшись смелости, принцесса спрыгнула с кровати и, зажмурившись, потянулась к нему, крепко обняла.

Он гневно взревел, но Морган не шевельнулась. Она почувствовала рядом что-то омерзительно-чешуйчатое, но не разомкнула ни век, ни рук.

На этот раз рев раздался в считаных дюймах от ее лица, горячее дыхание обожгло щеку.

Морган по-прежнему прижималась к нему.

Он превратился в третий раз и, судя по форме тела, вновь стал мужчиной.

— Ты храбрая, — уважительно признал он.

— Приходится, — последовал ответ.

За время этого короткого разговора его объятия изменились. До сих пор чужие руки стискивали Морган так, что казалось, вот-вот раздавят. Теперь они нежно поглаживали гибкую спину. Вот он взял ее за плечи, прижал к себе, чуть покачивая, так что девичьи груди до боли в сосках терлись о грубую ткань мужской рубахи.

Морган обмякла, уткнувшись лицом в его плечо. Он приподнял ее подбородок, и их губы встретились. Совсем недавно этот рот уже вызвал бурю чувств в ее теле, но, оказывается, первый опыт был ничто в сравнении с тем, что он творил сейчас. Его губы скользили, гладили, успокаивали и возбуждали.

— О-о-о!

Она почувствовала, как он улыбнулся, когда его язык проник в ее рот и заиграл, легко касаясь десен и податливой изнанки губ.

Пока Морган впитывала ощущения, мужчина вновь подхватил ее на руки и понес вглубь своего жилища, через массивную дверь, захлопнувшуюся за парой, в спальню, освещенную пламенем новых свечей. В этом трепетном мерцании он опустил ее возле широкой кровати, бережно стянул с девушки сорочку, снял золотую цепь и бросил вещи на пол. Морган стояла перед ним обнаженная и не стыдилась этого. Мужчина сбросил рубаху, и у девушки перехватило дыхание при виде широкой мускулистой и гладкой груди.

Пока она наслаждалась зрелищем, он боролся с пряжкой на брюках. Наконец ремень ослаб, и мужчина избавился от них, небрежно переступив через скомканную ткань. Морган не могла, да и не хотела отвести взгляд от его мужского достоинства. В свои двадцать семь она никогда не оставалась в комнате наедине с мужчиной, исключая разве что отца и брата. А уж с обнаженным мужчиной — тем более. Один размер этого едва не вынудил ее охнуть. Морган с трудом сдержалась и лишь опустила голову, не рискуя посмотреть в глаза тому, к кому явилась по собственной воле, чтобы не показать страха.

А поскольку ноги уже не слушались и она просто не могла стоять, Морган шагнула вперед и прильнула к мужчине, обвив руками его плечи.

В горле его что-то заклокотало, когда он в ответ прижал девушку к себе. Казалось, воздух вокруг них сейчас вспыхнет, но тут мужчина заговорил, разрывая Морган душу:

— Ты должна бояться меня. Почему ты не боишься?

— Я хочу стать твоей, — с усилием выдавила она.

— Я не делал этого… очень давно. Возможно, я буду слишком груб и могу сделать тебе больно.

— Не можешь.

Он попытался продолжить, но Морган приникла губами к его губам, стараясь повторить то, что он сделал в прошлый раз, и, раздвинув языком мягкую плоть, проникла во влажное тепло чужого рта.

Гарон удивленно хмыкнул, кажется одобряя успехи ученицы, провел рукой по девичьему телу и, стиснув упругие ягодицы, крепко прижал Морган к своему вздыбившемуся стержню.

Когда девушка покачнулась на подгибающихся ногах, он опустил ее на кровать и сам лег рядом. Глубоко дыша, мужчина повернул Морган на бок, заглянул в глаза, скользя руками по коже, гладя руки, шею, грудь. Тело девушки выгнулось дугой, покоряясь ласке, мужчина подался ниже, ловя губами розовый сосок, и принялся жадно сосать его, возбуждая Морган все сильнее и сильнее.

Отдаваясь всепоглощающему желанию, принцесса подняла руку, дотронулась до мужского тела, трепетно провела пальцами по широкой груди и, наклонившись, лизнула плоский сосок, наслаждаясь тем, как он твердеет под ее языком.

Хриплое мужское дыхание придавало принцессе ощущение могущества.

В следующий миг он потянулся и коснулся ее там, где не касался никто и никогда. Пальцы запутались в завитках светлых волос и скользнули ниже, во влажные складки плоти. Морган задохнулась от новизны ощущений.

Перевести дух так и не получилось — мужской палец проник глубоко в нее, описал круг и двинулся выше, туда, где жило самое мощное ощущение.

— Хочу… — выдохнула девушка.

— Чего?

Ее лицо пылало.

— Я не знаю, как сказать, как назвать…

Он внимательно посмотрел на нее:

— Но ты чувствуешь близость оргазма?

— Что это?

— Наивысшее удовольствие для женщины. И для мужчины.

Значит, вот как это называется — тайное, запретное наслаждение. И все же она потупила взор, когда он перекатил ее на спину, продолжая ласкать и гладить внутри и снаружи, не забывая о пульсирующей точке самых сильных чувств.

Напряжение нарастало.

— Сейчас ты кончишь, я помогу тебе, — прошептал он и нагнулся, вновь дразня губами грудь.

Кажется, сейчас она взорвется.

— Гарон! — выкрикнула она его имя, ныряя в волны удовольствия, никогда ранее не испытанного в одинокой девичьей постели.

Когда прилив чуть отступил, он накрыл ее тело своим и проник в нее. Секундную боль расслабленная до предела Морган почти не заметила.

Рот мужчины приник к ее горлу, причиняя новую слабую боль — острые клыки вонзились в плоть. Он пил, равномерно двигаясь в ней, подрагивая от напряжения. И вдруг застыл, захлебнулся горячим глотком, его тело дернулось и обмякло.

Морган лежала, тяжело дыша, ошеломленная свершившимся. Гарон выскользнул из нее и перекатился на спину. Она очень немного знала о том, что происходит между мужчиной и женщиной, но подозревала, что то, что сделали они, было чем-то исключительным.

Принцесса повернула голову и увидела на его губах свою кровь. Вероятно, это должно было ужаснуть, но она чувствовала лишь приятную вялость.

Морган пришла сюда, чтобы спасти свой народ, но благородная миссия отошла на задний план, когда легендарный монстр удовлетворил страсть, которую девушка и не подозревала в себе. Она хотела сказать, чем стало для нее занятие любовью, но побоялась открыть слишком многое. Поэтому произнесла:

— Ты подарил мне великое наслаждение.

— И взял твою кровь.

— Я сама ее отдала, — ответила она.

Он сел и теперь глядел сверху вниз.

— Ты знала, что я пью кровь?

— Да, — прошептала она. — Я читала старые истории. В них говорилось, что раны на моих ногах соблазнят тебя.

— Ты читала? — удивился он.

— Да.

— Кто тебя научил?

— Я научилась сама.

— Что ж, если ты читала обо мне, то знаешь, что я не просто пью кровь. Я живу ею.

Морган кивнула и тихо спросила:

— Где ты берешь столько крови, чтобы поддерживать свое существование?

— Меня кормит стадо оленей. Они приходят по моему зову. Это мои друзья.

Его друзья! Девушка попыталась представить, насколько он одинок. Эмоции не затихали в ее душе. Она испытывала к этому мужчине что-то такое, чего не чувствовала никогда раньше. Словно мгновенно выросшему сердцу не хватает места в груди…

— Человеческая кровь вкуснее, — сказал он, отводя взгляд. — Поэтому я должен держаться подальше от населенных мест. Если выпить слишком много, я убью человека. Мужчину… или женщину.

— Ты не убил меня.

— Но мог.

— Думаю, ты умеешь контролировать себя.

— Я пугаю людей. И не без причины. Ты поступила очень храбро или очень глупо, явившись сюда.

Она вскинула голову:

— Считай как угодно, но я чувствую себя лучше, чем когда-либо в жизни.

Он будто не слышал ее слов:

— Твое путешествие сюда должно быть вознаграждено. Ты говорила, что нуждаешься в моей помощи.

— Дайгоны осадили замок моего отца. Они — варвары, убьют мужчин, изнасилуют женщин, обратят всех в рабов. Наше королевство станет принадлежать им.

— И ты полагаешь, я в силах спасти твой народ?

— Да.

Он встал, шагнул к двери спальни и толчком ее распахнул. Уже показались первые лучи солнца.

— Мне пора спать, — заявил мужчина.

— Но…

— Поговорим, когда проснусь. Но сперва я принесу тебе пищу и воду.

И он исчез в первой комнате.

Морган поднялась, надела сорочку, золотую цепь и поспешила туда, где скрылся Гарон. Пока она пыталась сообразить, куда делся хозяин, он появился сам с подносом, на котором лежали мясо, сыр, хлеб и стоял хрустальный кубок, полный ледяной воды.

Глаза женщины расширились.

— Где ты достал все это?

— На той стороне горы.

— Так быстро?

— Да.

Он двинулся обратно к спальне:

— Я буду спать до захода солнца. Ты можешь остаться здесь, а можешь уйти.

Он повел рукой, и Морган увидела на ковре свои сандалии, которые сняла перед каменной поляной. Гарон принес их, чтобы она могла вернуться домой тем же путем, каким пришла. Прежде чем принцесса успела сказать, что не собирается никуда бежать, он закрыл дверь, оставив ее одну в роскошной пещере.

Морган немного поела и сделала несколько глотков, а потом стала бродить по комнате и изучать обстановку. Она была поистине роскошной. Таких богатств и представить себе невозможно! Например, чего стоят бриллианты, изумруды и рубины, искрящиеся в серебряной чаше. Или огромный хрустальный шар, внутри которого сверкают изображения луны и звезд. А столы, заставленные, по-видимому, какими-то научными инструментами. Нечто напоминающее телескоп девушка узнала, другие остались для нее загадкой. Рядом стояла чернильница, лежали гусиные перья и стопки бумаги с записями на неизвестном языке.

Очарованная увиденным, Морган продолжала изучать сокровища. На столах были разложены морские раковины и кристаллы, каменные и деревянные коробочки, стояли бутыли из цветного стекла, изящные фигурки животных, реальных и вымышленных. Там были изображения дракона, единорога и даже белого медведя.

Главное Морган оставила напоследок — множество прекрасно иллюстрированных книг и древних свитков. Она открывала труды по истории, философии, географии, языкознанию — по всем предметам, которые ей так хотелось изучать, когда она была вынуждена вместе с другими девушками замка прясть, вышивать, кроить и штопать. Ведь «на большее женщины не способны». Разве что выйти замуж и рожать детей.

Теперь она с жадностью накинулась на библиотеку, по одной доставая интересующие ее книги и бережно ставя их на место, прежде чем перейти к следующим. Морган казалось, что она может провести здесь хоть тысячу лет, читая и учась у мужчины, который живет в этом глухом углу. Она больше не думала о нем как о монстре. Он был не похож ни на кого, с кем ей до сих пор приходилось встречаться, — ни на родителей, ни на брата, ни на обитателей Балакорда, тратящих жизнь на работу для короля, ее отца. Гарон, очевидно, обладал любознательностью и имел много свободного времени для изучения разных областей знаний. А еще много путешествовал, привозя из странствий чудесные вещи, скрашивающие его существование. Как ему, должно быть, одиноко здесь…

Время пролетело незаметно. Когда дверь спальни открылась, Морган растерянно моргнула. В комнату шагнул Гарон, одетый в черное, как в тот раз, когда она увидела его впервые.

— Ты все еще здесь?

— Конечно.

— Мне нужно поесть.

Она напряглась, размышляя, не собирается ли он вновь пить ее кровь, но мужчина прошел мимо, в ночь, и Морган поняла, что он направляется к своему оленьему стаду. Девушка ощутила болезненный укол стыда. Забыв обо всем, она погрузилась в книги, а ее народ по-прежнему в смертельной опасности.

Когда Гарон вернулся, она подошла к нему:

— Ты поможешь мне?

— Все может получиться не так, как ты ожидаешь.

— Почему?

— Ты должна увидеть это сама.

— Как?

— Отправишься со мной.

Что ж, выбора нет.

— Хорошо, — не медля ни минуты, согласилась принцесса.

— Ты можешь испугаться.

— Надеюсь, что нет.

— Ты говоришь, что явилась из Балакорда. Мне известно это место. — Наклонив голову, он бросил на женщину острый взгляд. — Что ты узнала из легенд?

— Что когда люди нуждались в твоем благодеянии, они приводили к твоей горе жертву — девственницу.

Гарон секунду размышлял над ответом Морган:

— Тех женщин доставляли сюда против их воли. Ты пришла сама.

— Мне пришлось.

— Не многие поступили бы так же.

Его голос звучал мрачно, даже угрожающе. И Морган, сама того не ожидая, спросила:

— Что ты сделал с ними? С девственницами?

— Вывел на ту сторону горы и там купил им мужей.

Она изумленно уставилась на мужчину:

— Я думала…

— Что?

— Что ты насилуешь их и…

— Убиваю?

— Да, — прошептала Морган.

— Я занимался с ними любовью. Но убивать ради удовольствия — не по мне. Я не убиваю даже оленей. Их достаточно много, чтобы прокормить меня и без убийства.

— Но ты уничтожишь варваров?

Гарон долго молчал, и сердце ждущей ответа Морган неистово колотилось.

— Да. Для тебя. Потому что у тебя хватило силы воли и смелости попросить.

— Тогда нам надо спешить! Они осадили замок. Люди долго не продержатся.

— Нужно подготовить тебя к путешествию.

И вновь острый укол боли. Морган не хотела уходить отсюда и расставаться с ним. Он ее по-настоящему слушал и за эти несколько часов продемонстрировал ей больше уважения и заботы, чем кто-либо за всю ее жизнь. Девушке было грустно, хоть она и пыталась побороть это чувство. Впереди — серьезное и важное дело, и нельзя позволять себе отвлекаться на эмоции и желания.

Гарон углубился в пещеру и вернулся с рубахой, штанами и кожаными доспехами.

— Надень это.

— Зачем?

— Ты идешь в бой.

Морган сглотнула и повернулась к мужчине спиной, чтобы стянуть сорочку и переодеться в принесенные вещи. Однако, повертев в руках верхнюю часть доспехов, она пробормотала:

— Я не знаю, как с этим обращаться.

— Давай помогу. — Оказывается, доспех надевался через голову и закреплялся крючками под мышками. — Положи руки мне на плечи.

Она послушалась и закрыла глаза, коснувшись сильного тела, страстно желая вновь оказаться с ним в одной постели. Когда он закреплял щитки у нее на бедрах, девушку бросило в жар.

Возможно, и Гарон чувствовал то же самое — дышал он порывисто.

— Как тебе удалось найти доспехи, подходящие женщине? — спросила она, пытаясь отвлечься.

— Магия, — глухо отозвался он.

Взяв с кровати шлем, мужчина надел его на голову Морган, осторожно затянув под подбородком ремешок и аккуратно спрятав все волосы. Затем он развернул девушку лицом к высокому зеркалу, чтобы она могла полюбоваться на себя.

На нее глядел воин.

— Я выгляжу… жестокой.

— Посмотрим, насколько твое сердце соответствует внешности. Идем!

Морган последовала за Гароном к выходу, через спальню и комнату с дивными книгами, в ночь. Луна светила так ярко, что скальные выступы отбрасывали густые тени.

— Стой на месте, пока я превращаюсь.

— В кого?

Он отступил на несколько шагов и начал расти, преображаясь: тело покрылось чешуей, шея вытянулась, голова удлинилась, руки стали крыльями, ноги — когтистыми лапами. Не прошло и минуты, как перед Морган стоял ужасный дракон, громадина в двадцать футов ростом.

Чудовище изогнуло шею, подняло голову и заревело. Вместе с мощным звуком из пасти вырвалась струя пламени.

Если он пытался вновь ее напугать, ему это удалось. Но Морган не выдала страха. Она зашла слишком далеко, чтобы сейчас удариться в бегство. Он выглядел опасным. Нет, он и был опасен. Но не для нее. Она знала, что он никогда не причинит ей вреда. Умышленно не причинит.

Дракон припал к земле, громогласно приказав:

— Взбирайся мне на спину и цепляйся за чешую.

Стиснув зубы, Морган вскарабкалась на широкую драконью спину, оседлав чудовище, точно гигантского скакуна. Здесь обнаружилась вполне удобная для сидения выемка, а лопатки выступили в виде ручек кресла. Видимо, Гарон специально создал эти удобства, чтобы Морган легче перенесла путешествие. Она вцепилась в лопатки обеими руками.

— Готова? — рявкнул дракон.

— Да, — ответила она, сильно в этом сомневаясь.

Гарон подпрыгнул, и громадные крылья захлопали, поднимая странную пару в воздух. Дракон очень быстро набрал высоту, оставив далеко внизу лес, вспарывая черный бархат ночи и стремясь туда, где, казалось, можно коснуться звезд.

Некогда принцесса завидовала свободе птиц, летящих, куда им вздумается. Сейчас она завороженно смотрела вниз, восхищаясь посеребренными лунным светом просторами.

Было холодно. Спасибо доспехам — они хоть как-то защищали тело, но встречный ветер безжалостно хлестал по лицу.

Сильные крылья равномерно опускались и поднимались, стремительно сокращая расстояние до цели. Пеший поход к логову монстра занял у Морган три дня. Луна сделала лишь шажок по небосклону, когда принцесса увидела под собой замок и стоящих вокруг него лагерем варваров.

— Прижмись ко мне и держись крепче, — велел дракон, входя в крутое пике.

Морган распласталась по его спине, что было сил вцепившись в кожистые лопатки.

За ревом ветра она слышала, как закричали заметавшиеся дайгоны. Солдаты замка вторили им, тыча пальцами в небо. Некоторые варвары стали стрелять из луков, но стрелы свистели мимо Морган или просто отскакивали от драконьей чешуи.

Гарон несся вниз, на дайгонов. Когда до земли оставалось всего ничего, из его пасти вырвался огонь, уничтоживший лагерь: палатки пылали, как стога сена; одежда людей вспыхивала — и они с воплями бежали к реке; воздух наполнился криками и запахом горящего мяса.

Морган отвернулась. Ей не хотелось видеть смерть этих людей, но она знала, что они сделали бы с ее народом, если бы победили. Поэтому она, зажмурившись, держалась за кружащего над лагерем дракона, поджаривающего врагов и землю вокруг замка.

Войско варваров рассеялось, каждый теперь спасал свою жизнь. Дракон охотился за беглецами, сжигая дайгонов по одному. Закончив «работу», он сел на черное, выжженное поле.

Морган посмотрела на замок. Там уже вертелись зубчатые колеса, опускающие подъемный мост и открывающие ворота. Она ожидала, что сейчас им навстречу выйдет отец, преисполненный благодарности. Вместо этого выбежал отряд лучников, которые пошли в атаку, осыпая дракона стрелами.

Морган вскрикнула. Гарон гневно взвыл, мотнул головой, обдав солдат огнем, и взвился в воздух вместе с намертво вцепившейся в его спину всадницей. Стрелы взлетели за ними, но, не достигнув цели, попадали на землю.

Морган прижалась лицом к драконьей спине, горячие слезы застилали ее глаза. Она спасла королевство отца и что получила в награду? Нащупав цепь с гербом, она сорвала ее с себя и отшвырнула прочь, проводив взглядом стремительно падающий медальон. Солдаты найдут его. И возможно, Недда поймет, что ее воспитанница не умерла и что с ней все в порядке.

Они летели назад, в горную пещеру, тем же путем. Дракон приземлился, и женщина соскользнула на землю. Гарон попятился от нее и превратился в уже знакомого мужчину, но напряженного и мрачного.

— Ты спас их, а они пытались тебя убить! — крикнула принцесса.

— Они меня испугались.

— Ты знал, что это случится. — Девушка швырнула догадку как обвинение.

— Не наверняка, но предполагал.

— И хотел, чтобы я увидела.

— Да.

— Почему?

— Чтобы ты вернулась туда, где твое место.

— Как?

— Я могу обеспечить тебя доказательствами, что именно ты привела дракона-спасителя.

— Какими еще доказательствами?

— Например, чешуйками дракона. Отнесешь их домой.

С ответом принцесса не медлила ни секунды:

— Я не хочу ничего никуда нести. Я хочу остаться здесь!

— Ты — человек, я — нет. Между нами ничего не может быть.

Слова Гарона просвистели в воздухе, точно пощечина, но Морган не отступила:

— Ты отсылаешь меня к отцу?

— Да.

— Он мне чужой. Его никогда не заботила ни я, ни мое счастье. Он желал лишь использовать меня ради собственного блага.

— И все же ты явилась сюда, чтобы спасти его.

— Я пришла, чтобы прекратить страдания народа. Через несколько лет правителем станет Кервин, мой брат, и он будет хорошим королем. А я не хочу возвращаться назад в Балакорд.

— Тогда я проведу тебя на ту сторону гор и куплю тебе мужа.

Мужчина гнал ее прочь, но Морган бросилась к нему, обняла за талию:

— Позволь мне остаться с тобой. Более близкого человека я не встречала.

Он был гораздо сильнее, мог отшатнуться или отшвырнуть ее, но Гарон не разорвал объятий, а лишь тихо и грустно сказал:

— Ты не можешь.

— Почему?

— Я стар, мне уже не одна сотня лет. Я не человек. И я питаюсь кровью.

— Мне все равно!

— Тебе здесь будет одиноко.

Она вскинула голову, встретившись с ним взглядом:

— Нет, мне не будет одиноко. Ты будешь учить меня всему, что знаешь сам, всему, что мне всегда хотелось узнать. — Радость звенела в ее голосе, и Морган не скрывала ее. — Мы будем спорить о политике и религии, философии и образовании… И вместе станем открывать новое в науке.

На миг девушке показалось, что ее радость отразилась в его глазах. Но огонек быстро померк.

— Ты — человек, быстро состаришься и умрешь.

Она улыбнулась, смело и дерзко:

— А ты — маг и сделаешь меня вечно молодой.

— Ты слишком веришь в мою магию.

— Посмотрим. Мы все рассчитаем вместе. Но даже если моя жизнь окажется короче твоей, она будет полной и сделает меня счастливой. Потому что это будет жизнь, которую я выбрала сама. Свободная жизнь, а не жалкое существование, припасенное для меня отцом.

— Где ты набралась такой мудрости? — спросил он то ли с усмешкой, то ли всерьез.

— Эта мудрость родилась во мне, потому что именно внутри себя я провела большую часть жизни. До сих пор это был единственный выход.

Он удивленно смотрел на нее:

— Ты не похожа на прочих девственниц, которых сюда приводили. Они были напуганы и поверхностны, не терзались жаждой знаний. И хотели лишь безопасности и комфорта.

— Я старше их. Я — королевская дочь. И меня не раз наказывали за то, что я… другая.

— Хвала богам за то, что ты такая.

Она вскинула руки, стиснула ладонями мужской затылок и привлекла Гарона к себе для долгого, жадного поцелуя. И почувствовала ответный поцелуй. Почувствовала, как ее страсть сливается с его. И еще — что доспехи на ней испарились.

Магия?

Он целовал ее, лаская руками тело. И желание, доселе сдерживаемое Морган, вырвалось на волю.

Не разнимая объятий, они ввалились в пещеру и тугим клубком упали на ковер. Затем он проник в нее, восхищенно глядя сверху вниз, двигаясь в разжигающем страсть ритме, выводя удовольствие на тот уровень, на котором ни одному из них долго не продержаться.

К высотам они взмыли вместе. И когда его зубы вонзились в шею Морган, оргазм настиг ее — нет, их обоих.

Он не вышел из нее, но поднял голову:

— Я взял лишь немного твоей крови. Ровно столько, сколько нужно.

Она погладила влажное лицо:

— Я отдала ее с радостью. По любви.

Недоверие мелькнуло в его глазах.

— Любви?

— О да!

— Ты не знаешь меня.

— Ну конечно знаю. Ты старался изо всех сил продемонстрировать мне худшее в себе, на твой взгляд. — Она улыбнулась мужчине, коснулась его губ, на которых поблескивали алые капли. — Но я увидела больше, чем ты хотел. Гораздо больше. Твоя власть несравнима с властью моего отца, но ты пользуешься ею мудро. Он — мелкий правитель, ты — аристократ.

Гарон был потрясен:

— Как ты можешь говорить мне такое?

— Потому что это правда. И не только это. Твоя мудрость превосходит мудрость любого из людей. Ты многое принес в жертву, но так и не понял до конца, как будет лучше для тебя. Молю богов, чтобы у меня получилось научить тебя.

И она обняла его крепче, зная, что Гарону потребуется время, чтобы принять все, что она предлагает. Но время у них есть. И это радовало Морган едва ли не больше, чем объятия Гарона.

Ее монстра. Ее дьявола. Ее дракона. Ее учителя. И ее возлюбленного.

Перевод В. Двининой

Рейчел Винсент

Смерть Солнечного Садиста

«…Через минуту вас ждет прогноз погоды. Просим обратить внимание на список школ, в которых отменят занятия. Прямо сейчас главные новости к этому часу…»

С глухим стоном я оторвала взгляд от учебника истории и уставилась в телевизор. Местные новости меня не интересовали, но хотелось узнать, отменят ли занятия в школе. Если отменят, значит, о первой главе, посвященной Второму всемирному конфликту, можно временно забыть.

Невозмутимая и безупречно одетая ведущая сидела перед раскрытым ноутбуком и смотрела в камеру. Белоснежные клыки упирались в пухлую нижнюю губу.

«Вчера вечером на стоянке торгового центра „Гейтвей“ полиция обнаружила обгоревшие останки еще одного ребенка, последней жертвы Солнечного Садиста. Как и предыдущие жертвы, девочка была обескровлена, связана и брошена на смертоносном утреннем солнце. Официально личность погибшей еще не установлена, но из авторитетных источников стало известно: в полиции почти уверены, что это девятилетняя Фиби Хейс, которая не вернулась из школы две ночи назад».

Что? О других жертвах я, разумеется, тоже слышала. О них все слышали. Но «Гейтвей» находится в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Солнечный Садист орудует у меня под боком!

«За текущий месяц это уже четвертое убийство ребенка, совершенное с особой жестокостью. Первое произошло в Центральном районе. Полиция обращается к родителям с убедительной просьбой не оставлять детей без присмотра и держать с ними постоянную связь. Располагающих любой информацией о Солнечном Садисте и заметивших что-то подозрительное просим немедленно обращаться в полицию…»

Отмена занятий сразу отошла на второй план. Я с отвращением щелкнула кнопкой пульта. Надо быть полным ублюдком, чтобы кормиться от другого человека, тем более от ребенка, а потом бросить его на солнце! Это самое настоящее надругательство, лишающее бедных родителей надежды, что их дитя упокоится с миром.

Солнечный Садист — ну и кличка! Видимо, у тележурналистов иссякла фантазия, не могут придумать серийному убийце нормальную кличку. Зачем ее вообще придумывать?!

Из глубины дома донесся тоненький голосок:

— Фи-и-и! — (Я снова оторвалась от учебника: неужели Люси слышала новости?!) — Она укусила ту девочку? — захихикала сестренка, и я вздохнула с облегчением: страшные новости Люси пропустила.

— Ага, потому что та старуха действительно ведьма! — Ломающийся голос Оскара делал сказку страшнее и драматичнее. — А ты думала, она гладит детишек по головке и отпускает с миром?

Я бросила учебник на диван и вскочила, тотчас забыв о домашней работе. Когда мы с Оскаром были маленькими, мама часто рассказывала сказку, которая нам очень нравилась. Особенно та ее часть, где храбрая девочка вышвыривает ведьму на солнцепек и та превращается в головешку. Потом девочка освободила брата, они вместе дождались сумерек и побрели домой по прохладному темному лесу.

Люсинда снова захихикала, и я, слушая продолжение сказки, на цыпочках побежала по коридору. Я не обулась и по ковру двигалась совершенно беззвучно.

— Будешь хихикать или сказку слушать?

— Все, все, буду тихо сидеть! — закричала Люсинда. — Читай дальше!

Я заглянула в детскую: Люси, в желтой ночнушке с оборочками, сидела на кровати, прижав к животу бордовое одеяло. Белые кудри рассыпались по плечам. Сестренка широко улыбалась — в свете ночника блестели и голубые глазки, и маленькие острые клыки.

Над ее плечом полумрак детской пересекал тоненький солнечный луч. Он просачивался сквозь узкую брешь в обитых темно-розовым плюшем ставнях, за которыми еще час назад светила луна.

Оскар сидел на стуле у кроватки Люси и читал любимую сказку из старой книги в кожаном переплете, купленной задолго до рождения наших родителей.

— «Ведьма крепко сжала Гретель, приникла к шейке девочки и вонзила клыки в ее тонкую белую кожу. Глоток, еще глоток — она пила сладкую детскую кровь, наслаждаясь каждой каплей. Гретель слабела, потом без чувств упала на пол и закрыла глаза. — Оскар взъерошил свой жесткий белый ежик, а я нахмурилась: разве в сказке Гретель теряла сознание? — Когда девочка умерла, ведьма повернулась к клетке, где сидел Гензель, в ужасе взиравший на бездыханное тело сестры. Мальчик понимал: теперь его очередь».

Голубые глаза Люси расширились от ужаса, нижняя губа задрожала.

Гневно стиснув зубы, я влетела в детскую, отняла у брата книгу, а свободной рукой дала ему подзатыльник.

— Ты, урод, зачем отсебятину гонишь? — Я обожгла брата недовольным взглядом, и на его бледных щеках в кои-то веки появился румянец. — Люси шесть лет! Ей нужна сказка, а жуткие импровизации оставь для своих идиотов-приятелей! — рявкнула я.

— Это не сказка, Кез, а назидательная история. — В бледно-зеленых глазах Оскара горело убеждение. — Мораль в том, что нельзя брать конфеты у незнакомых. Чему она научит Люси, если умолчать о возможных последствиях?

Оскар потянулся за книгой, но я решительно отступила:

— Во-первых, учить Люси — не твоя забота, а в главных, Люси — первоклассница, значит, для нее «возможные последствия» не включают смерть и каннибализм. Обучением пусть занимается учительница, а тебе лучше заняться домашней работой, не то скажу маме, что ты опять пугал сестру.

Оскар насупился, но без разговоров вышел в коридор. Мама до сих пор злится на него за двойку по математике. Мой брат далеко не дурак — экзамены за второй и пятый классы сдал экстерном и стал самым юным старшеклассником в нашей школе за последние два года. Но каждое утро корпеть над домашней работой ему не улыбается. Пока не придумал, как исправить двойку на пятерку, не делая домашку, злить маму он не решался.

— Люси, милая, — заворковала я, села на краешек ее кровати и взяла с горы игрушек, наваленных у изголовья, розового медвежонка-девочку с блестящими белыми клыками, — вон Звездочка из-за тебя тоже спать не ложится!

— Это правда случилось? — Люси юркнула под одеяло, и я накрыла ее до груди.

— Что «правда случилось»?

— Ведьма правда укусила Гензеля и Гретель, а потом выпила их кровь?

— Конечно нет! — Я подняла уголок одеяла и уложила Звездочку рядом с хозяйкой. Бело-розовое плюшевое ухо медвежонка оказалось в плену мягких, вкусно пахнущих кудряшек Люси. — Гензель и Гретель из сказки, а Оскар все напутал. Нам мама по-другому рассказывала: Гретель убила ведьму, спасла брата, а потом оба жили долго и счастливо.

Только Люси на счастливый конец не купилась:

— Оскар говорит, раньше кормились именно так, а пить кровь из пластиковых пакетов и резать мясо ножом стали позднее.

— Ну, Оскар болтает ерунду. В следующий раз так ему и скажи.

— Значит, мы никогда не пили чужую кровь? — улыбнулась Люси. — Тогда зачем нам клыки?

«Черт тебя подери, Оскар! — с досадой подумала я. — Наговорил ребенку полуправду, а мне расхлебывать. Не объяснять же первокласснице, как в Средневековье использовали клыки!»

— Хорошо, про клыки сейчас расскажу, но два раза объяснять не буду, так что слушай внимательно!

Люси кивнула с самым серьезным видом и обняла Звездочку.

— Знаешь, что такое рудиментарные части тела?

Малышка покачала головой.

«Конечно, откуда, ей же всего шесть!»

— Рудиментарными называются части тела, которыми мы пользовались в давние времена. Но наши тела стали совершеннее, и теперь отдельные органы нам не нужны, как крылья птице, которая разучилась летать. Копчик, например, людям больше не нужен: хвостов-то у нас нет! С клыками — та же история.

— То есть раньше мы пили кровь? — Люси крепче прижала к себе Звездочку.

— Ну, давным-давно пили.

Люси снова сделала большие глаза и нахмурила бледный лобик:

— Люди ели детей?

— Нет! Кормиться от других людей, в том числе и от детей, не разрешалось, даже когда наши предки жили в пещерах. Мы ели животных, так же как и сейчас. Просто в ту пору холодильников не было, поэтому, чтобы мясо и кровь не портились, люди ели все сразу. Никаких ведьм, пьющих детскую кровь, точно не было! Это фантазии Оскара на тему сказки, которую рассказывала нам мама.

— А почему мама мне ее не рассказывает? — спросила Люси, и я чуть не застонала.

Умеет же сестренка задавать трудные вопросы! «Потому что с тех пор, как от нас ушел папа, она работает в двух местах и не то что сказки рассказывать — спать едва успевает!» — подумала я, но вслух, естественно, произнесла другое:

— Потому что сейчас мама очень занята. Хочешь, я сама расскажу тебе правильную сказку?

Люси немного повеселела и прижала Звездочку к груди.

— Будешь спать? — спросила я.

Люси кивнула, и я хорошенько подоткнула одеяло. Щелчок выключателя — и в детской воцарилась тьма, разбавленная тоненьким солнечным лучиком, который не мог причинить ей вред.

Я уже шагнула к порогу, когда Люси шепнула:

— Я люблю тебя, Кез!

— Я тоже люблю тебя, Люси!

Я оставила дверь приоткрытой и ушла в гостиную. Оскар сидел перед телевизором и опять, опять не делал домашку!

— Что это? — Я упала на диван рядом с Оскаром, который тотчас убрал ноги с замусоренного журнального столика.

— Группа «Сгусток», живое выступление.

На экране худющий тип орал на зрителей, едва размыкая губы, накрашенные помадой цвета запекшейся крови. Напудренное белой пудрой лицо контрастировало с гривой длинных черных как смоль волос.

— Рубен Бенч на гитаре играет как бог! Я тоже выкрашу волосы в черный цвет.

— Размечтался! — фыркнула я. — Мама ни за что не позволит!

Даже если позволит, новый цвет волос вряд поможет Оскару наладить отношения со сверстниками. С интеллектом выше среднего и ростом ниже среднего ораву приятелей не заведешь. Черные волосы чудес не творят.

— Позволит, если пятерку по математике принесу.

— Мечтай-мечтай…

Оскар пнул меня по лодыжке, но прежде, чем я смогла отомстить, дверь распахнулась. Я прищурилась, защищаясь от яркого солнца, и в прихожую влетела мама. У меня тотчас заслезились глаза, но крыльцо у нас крытое, поэтому прямые лучи в дом не попадают, и Люси, самой чувствительной из нас четверых, не грозит опасность, даже если она не ляжет спать до восьми утра.

Мама захлопнула дверь и отряхнула сапоги от снега.

— Простите, ребята, я снова поздно. — Развязав тесемки, мама опустила синий бархатный капюшон, сняла накидку и повесила на крючок слева от двери. — Люси уже легла?

— Да, но если хочешь пожелать доброго утра, думаю, она еще не спит.

— Спасибо, Кез!

Мама скинула сапоги, одернула блузку — в последнее время она поправилась, поэтому многие вещи сидят не так хорошо, как прежде, — бросила сумочку на приставной столик и ушла к Люси.

Через пару минут она вернулась и села на диван между мной и Оскаром.

— Мам, если я в этом семестре получу по математике пять, можно будет покрасить волосы в черный, как у Рубена Бенча? — Оскар показал на телеэкран: теперь Бенч пытался переорать собственную группу.

— Конечно нет! — Мама взглянула на гитариста с легким отвращением. — Это же неестественно! Ты Люси до смерти перепугаешь!

— Уже испугал! — ухмыльнулась я, перехватив мрачный взгляд Оскара. — Он уже ее испугал, сочинив новый конец сказки про Гензеля и Гретель.

— Хватит сказок с жуткими концами, ладно, Оскар? По крайней мере, пока настоящий монстр на свободе…

Ее слова напугали нас с Оскаром не меньше, чем сказка — Люси.

Будильник, как обычно, прозвенел в шесть вечера, я нажала кнопку «дремать», а потом вспомнила, что и сегодня у мамы вечерняя смена. По будням она работает в приемной известного адвоката — отвечает на телефонные звонки и потчует его теплыми лейкоцитами. Значит, мне нужно разбудить Оскара и собрать в школу Люси.

С каждой секундой становилось все темнее. Когда я приняла душ, можно было запросто открыть ставни и разбудить Люси здоровой дозой лунного света. «По дороге включу свет в комнате Оскара!» — решила я.

Через двадцать минут я расчесывала волосы, торопливо шагая в детскую. В соседней комнате ныл Оскар: я швырнула его подушку на пол, когда он попытался заслониться ею от света.

— Люсииинда! — негромко пропела я и подошла к окну. Сестренка перевернулась на бочок и натянула одеяло до подбородка. Я подняла шпингалет и открыла ставни — прекрасная лунная ночь встретила бархатной темнотой. — Люси, милая, пора вставать!

Я включила ночник, и моя сестренка нехотя села, хлопая огромными глазищами такой светлой голубизны, что радужка едва выделялась на фоне белков. Я всегда тайком завидовала ее глазам: моя радужка окрашена слишком интенсивно, да и волосы тоже. У Люси и Оскара белые, почти бесцветные кудри, такие же как у мамы, а у меня жесткие русые волосы отца. Смотрюсь в зеркало и каждый раз его вспоминаю. Где его черти носят? Папа ушел от нас три года назад, и Люси почти его не помнит.

— Давай, милая, пора одеваться и завтракать, не то Оскар займет ванную и ты не успеешь почистить зубки.

Люси надела два свитера: на холодильнике мама оставила записку, что к полуночи сильно похолодает. Господи, опять! Я с нетерпением ждала весны, хотя ночи станут короче.

Ну вот, одела — заплела косички — почти разбудила! Я привела сестренку на кухню, усадила на ее любимый стул и достала из холодильника яйца и сосиски. Сосиски я сунула в микроволновку и подогрела до тридцати семи градусов. Градус ниже — Люси закапризничает и не станет их есть.

Пока сосиски грелись, я сделала коктейли. Одно яйцо и цельная кровь для Люси, два яйца и эритроциты — для меня, никакой цельной крови, не то расплывусь.

Через пару минут появился Оскар. Он, как всегда, выпрямил кудри и поставил их ежиком. Брат сделал два тоста со сгущенной свиной кровью и открыл баночку с тромбоцитами. На экране появился ведущий и зачитал главные новости ночи. В первую очередь он, разумеется, упомянул обгоревшее тело на стоянке торгового центра.

Во второй половине вчерашнего дня погибшую официально опознали как Фиби Хейс, и появилась первая зацепка. Две одноклассницы Хейс видели, как в понедельник после школы она садилась в голубой седан.

Когда крупным планом показали фотографию Хейс, я чуть не подавилась коктейлем. Знала ведь, что Фиби девять — об этом говорили в утренних новостях, — но почему-то, глядя девочке в глаза, поверить в ее гибель было куда труднее.

— Не хочу сосиски! — Люси с отвращением ткнула их вилкой.

— Вчера же ела! — напомнила я, поднеся стакан ко рту, а сама подумала: «Как хорошо, что она сидит спиной к телевизору!»

— А сегодня они дурацкие! — Люси подтолкнула сосиску к лужице крови. — Ненавижу холодные сосиски!

Я закатила глаза и сама взялась за вилку.

— Из печки я достала их теплыми, — проговорила я и украдкой взглянула на телеэкран за спиной Люси: спецкор рассказывал о погибшей девочке.

Фиби Хейс училась в четвертом классе школы на другом конце города. Люси точно не была с ней знакома, так что мне не придется рассказывать сестренке о ритуальных убийствах малышей. И слава богу! Пусть этим займется мама, если сочтет нужным!

— Хочешь тост? — Оскар протянул Люси свой кусок.

— Ага, только свиную кровь я не люблю. Люблю ягнячью, она нежная и сладенькая, как крем!

«Ну и капризуля!» — читалось во взгляде Оскара. Он запихнул в рот остатки завтрака и бросился выполнять прихоть сестренки. Мама заставила бы Люси съесть сосиски, но она на работе, отчасти поэтому малышка капризничает.

Я въехала на стоянку для учащихся, притормозила, чтобы не сбить идиота в роликовых кроссовках, и поставила машину на отведенное место. Школьную стоянку освещали яркие фонари-автоматы, под которыми кучковались ученики, из-за мороза одевшиеся потеплее.

— Только посмотри на них! — процедил Оскар, глядя в ветровое стекло. — Как мошкара на свет слетаются!

Оскар наблюдал за самой большой группой, собравшейся возле Амелии Гаррисон и ее новой машины. Члены ее фан-клуба не желали считаться подвывалами, но каждый искал предлога прикоснуться к машине и заговорить с Амелией.

— Какая мерзость! — поморщился Оскар и засунул учебник в брошенный на пол ранец. — Самое страшное — это не вина их, а беда. Влечение к определенному физическому идеалу, определенному сочетанию черт заложено в нас на клеточном уровне. По сути, это сигнал: мол, та особь здорова и способна произвести на свет здоровое потомство.

Я лишь глазами захлопала: разве двенадцатилетние мальчишки рассуждают о клеточном уровне и произведении на свет здорового потомства?

— Знаешь, почему над тобой смеются? Не потому, что ты коротышка, а потому, что ты всем ботанам ботан!

Оскар нахмурился:

— Я серьезно! Ты только посмотри на нее!

Я посмотрела.

Глаза, кожа и волосы Амелии светлые, как у всех нас: миллионы лет во мраке живем, зачем нам пигментация?! Но Амелию Гаррисон считали воплощением идеала эволюции: ее радужка почти не отличалась от белков, а волосы казались прозрачными. Чтобы подчеркнуть красоту, Амелия каждый вечер втирала в свою гриву блестящий гель, и при любом освещении волосы сияли как звезды. Завистницы болтают, что она искусственно нарастила клыки. Верить или нет, не знаю, но не сомневаюсь: еще год назад зубы Амелии такими длинными и белыми не были.

— Ты просто завидуешь! — Я распахнула дверцу, и лодыжки тотчас ужалил ледяной ветер.

— Не завидую, а жалею! Они ведь даже не понимают, что находятся в полной власти своих желаний и инстинктов. Я лучше парализованным прикинусь, чем буду участвовать в этой мышиной возне!

Понятно, почему Оскар мечтает покрасить волосы в черный, хотя все вокруг осветляются. Его цель — стать белой вороной, а не слиться с толпой, к которой он испытывает зависть и презрение.

— Сделай одолжение, озвучивай свои философские перлы, когда никто не слышит! — взмолилась я, не желая спасать братишку от очередных побоев.

— Считаешь меня идиотом? — Оскар нахмурился, распахнул дверцу и закинул рюкзак за спину. — Не жди меня после уроков, у нас заседание научного клуба!

— Тебя подвезут? — Я захлопнула дверцу и смотрела на брата в опущенное окно.

— Кого-нибудь попрошу.

Я недовольно посмотрела на Оскара и кивнула, прекрасно зная, что подвезет его не одноклассник, а куратор.

— Ладно.

Оскар зашагал к школе, а я подняла с полу свой рюкзак и глянула на заднее сиденье, чтобы проверить, не забыла ли Люси обед. Нет, там валялся лишь мой сотовый. Открыв «раскладушку», я увидела пропущенный звонок: десять минут назад мне звонил Тит. Странно, но звонка я не слышала! Только собралась набрать его номер, как увидела спешащим в мою сторону.

Я захлопнула заднюю дверь ногой, сунула ключи в карман и, бросив рюкзак на обочину дороги, прислонилась к машине.

— Добрый вечер, красавица! — Тит бросил свой рюкзак рядом с моим и наклонился для поцелуя.

Я прижалась к нему и зажмурилась от удовольствия: спереди его теплое тело, сзади холодный металл машины — как здорово! Наши губы встретились, и все остальное отошло на второй план: я наслаждалась его вкусом и игрой его языка.

Клыки Тита скользнули по моей губе, осторожно, чтобы не поцарапать, но достаточно сильно, чтобы намекнуть: я опасен. Возбуждение острой иглой пронзило мое тело и растеклось до кончиков пальцев. Распаляла именно опасность тех клыков, памятников, хм, нашему прошлому.

Поцелуи Тита разжигали инстинкты, которых Оскар не почувствует еще как минимум пару лет. Они будили потребность делать, вернее, позволять Титу делать то, что при сестренке я называла гадким и неприличным.

Приличные люди действительно считают это гадким и неприличным. А мы с Титом неприличные! Мы сгорали от желания, не сдерживаемого ни возрастом, ни отрицательным опытом. Молодость, страсть, ласковые движения его клыков — потребности предков уже не казались такими дикими. Они казались… жутко заманчивыми. Нежность, чувственность, близость — все в одном предельно простом движении. Но пока с соблазнами мы боролись и ограничивались ласками, ведь табу есть табу, и ввели их не просто так. Психопаты вроде Солнечного Садиста превратили употребление свежей крови в символ жестокости, распутства и смерти. Эти уроды весь кайф нам поломали!

Наконец Тит отстранился, и я неохотно выпустила его из объятий.

— Знаешь, я пришел в школу только из-за тебя! — хриплым от желания голосом заявил он, и его рука, лежавшая на моей талии, скользнула вверх…

Я улыбнулась и вернула руку на прежнее место.

— После уроков! — объявила я, схватила ранец и потащила Тита к школе. — Кстати, ты мне звонил? — спросила я, когда он зашагал рядом.

— Ага, сегодня утром, перед тем как лечь спать. Спасибо, что перезвонила! Дело могло быть срочным! — Тит широко ухмыльнулся, показывая, что шутит, и я толкнула его рукой, в которой по-прежнему держала сотовый.

— Да ладно тебе! Я только что увидела пропущенный звонок! Чего ты хотел?

— Краткое содержание главы пятнадцать, которую по истории задали. — Непослушная белокурая прядь упала Титу на лицо, и он невинно захлопал ресницами.

Я закатила глаза: знает ведь, засранец, что я отличница и постоянно учу уроки!

— Экономические последствия Второго всемирного конфликта. Примерно то же самое, о чем говорили на вчерашнем уроке.

— Ага, если бы я не спал сладким сном, то, вероятно, понимал бы, о чем речь.

— Вот что значит дни напролет играть в компьютерные игры!

— Сон не так важен, как кажется!

Тит распахнул и придержал входную дверь, а я проскользнула под его рукой и с улыбкой повернулась к нему:

— Зато семестровые отметки точно важны!

Остаток ночи прошел неинтересно, даже скучно, и, когда прозвенел звонок с последнего урока, мне отчаянно хотелось развлечься.

Машины у Тита нет, поэтому я отвезла его домой. Слава богу, его родители возвращаются лишь на заре! Моя рубашка упала на пол через минуту после того, как закрылась дверь. Джинсы продержались до коридора, лифчик я бросила на комод в шаге от кровати Тита, телефон — на тумбочку. Все, можно оборачиваться и смотреть!

Тит не раздевался, ведь я люблю раздевать его сама, словно разворачиваю очень вкусный и аппетитный подарок. С оберткой никогда не церемонюсь — сдираю, и все!

Мы упали на кровать, я опустила голову на мягкую, сладко пахнущую шампунем подушку, и Тит впился в мои губы поцелуем. Одной рукой он придерживал себя, другой шарил по моему телу с возмутительным самообладанием.

Мое терпение было на исходе, пальцы подгоняли Тита: скорее, скорее! Мои губы впивались в него, язык скользил по его клыкам. Требовалось одно резкое движение, одна царапина, для прелюдии хватит одной капельки крови…

Тит отстранился; в светлых, почти белых глазах полыхала с трудом сдерживаемая страсть.

— Уверена, что хочешь?

Этот вопрос Тит уже задавал — он же парень! — но в такой ситуации никогда. Разумеется, прежде я никогда его так не провоцировала.

Я серьезно задумалась. С одной стороны, мне хотелось, очень хотелось. В школе болтали, что какие-то старшеклассницы это пробовали. Мол, одна-единственная капелька крови превращает заурядный секс в сверхъестественный. Если такое происходит с обычными любовниками, что станет с нами? Обычными нас при всем желании не назовешь!

Нет, если серьезно, то, наверное, не смогу. Кровопускание — это здорово, это возбуждает, но отчасти потому, что это запрещено, и запрещено не случайно.

Я покачала головой, и Тит улыбнулся. Он был согласен ждать, потому что каждое «нет» считал временным, и я никогда не спорила. Поживем — увидим.

Тит снова поцеловал меня, исследуя мой рот с удвоенной энергией, словно показывал, что не расстроен моим решением. Он накрыл меня собой, и я провела пальчиком по его спине, почувствовав, как напрягаются и расслабляются стальные мышцы. Мои ноги раздвинулись сами и обвили его крепкие бедра.

Я закрыла глаза, и Тит вошел в меня. Этот момент еще не приелся, и я искренне считала его чудом. Мы двигались навстречу друг другу, и я думала: «Господи, пусть секс всегда кажется чудом. Пусть рядом со мной всегда будет Тит!»

Урча от удовольствия, Тит отстранился, но через секунду снова вошел в меня во всю длину. Он двигался так ритмично, что я…

На тумбочке застрекотал мой сотовый.

— Плюнь на него, Кез! — умоляюще проговорил Тит, отстранившись в очередной раз.

— Не могу! — Я потянулась за сотовым, а Тит с глухим стоном скатился с меня и лег на бок.

— Извини, наверное, Оскару не с кем ехать домой! — Я отыскала новое сообщение и поднесла сотовый к уху, страшно распаленная тем, что Тит до сих пор внутри меня. Банальное прослушивание голосовой почты превратилось в нечто замечательное.

Сообщение оставила мама. Почему-то казалось, что она оставила его не только что, а несколько часов назад.

«Кезья, сегодня утром у меня собрание. Пожалуйста, забери Люси из школы. Люблю тебя, милая, заранее спасибо!»

— Черт подери! — Я оттолкнула Тита куда грубее, чем сама хотела, и, увидев его обиженное лицо, поморщилась. — Извини, мне нужно бежать!

В начальной школе уроки заканчиваются раньше, чем в средней, к Титу мы приехали как минимум пятнадцать минут назад, значит… Значит, Люси ждет уже почти полчаса и наверняка решила, что ее забыли.

— В чем дело? — спросил Тит, рывком притягивая меня к себе.

— Я должна забрать сестренку из школы и уже опаздываю.

На его лице читалось такое явное разочарование, что моя самооценка вознеслась до небес. Я улыбнулась, желая хоть немного подсластить горькую пилюлю.

— Прости, пожалуйста! — Я натянула брошенные у двери сапоги и схватила ключи. — Слушай, моя мама раньше ужина домой не вернется. Давай встретимся у меня минут через двадцать, и я попрошу Оскара присмотреть за Люси.

Тит неохотно кивнул. По дороге к двери я чмокнула его в щеку и понеслась к машине, ловко огибая черные зеркала замерзших луж. Мой драндулет недовольно закряхтел, когда я дала задний ход и нажала на газ.

Пешеходный переход напротив спортклуба во тьме едва просматривался, и я промчалась через него, чудом не задев девушку в пуховике и джинсах-скинни. Девушка зашипела и оскалилась, а я тихо ругнула свой дешевый сотовый.

«Если бы папа не слинял, мы не покупали бы такое дерьмо!»

Я не боялась, что Люси потеряется. Ее школа лишь в четырех кварталах от нашего дома, и вот уже полтора года мы ежедневно возим ее одной дорогой. Просто стоял дикий холод, а Люси частенько забывает застегнуть куртку. Если она заболеет, мама возьмет больничный, чтобы за ней ухаживать, а значит, в следующем месяце получит меньшее жалованье.

Тем не менее наши финансовые проблемы заслонялись опасениями пострашнее. Вдруг случится что-то ужасное? Шестилетней девочке нельзя разгуливать по городу в одиночку, даже по знакомому району. Как-никак, по улицам рыщет психопат, который высасывает у детей кровь и бросает их умирать на солнце.

Захотелось прибавить газу, хоть я и убеждала себя, что все в порядке. Разве учительница отпустит Люси домой одну?

По пути в начальную школу я дважды проехала на красный и один раз на желтый, а когда оказалась на месте, под ложечкой засосало так, что страх превратился в панику. Стоянка примыкала к заднему фасаду школы, именно там дети обычно ждут родителей — выстраиваются в ряд и под надзором учителей высматривают знакомую машину.

На сей раз ни очереди машин, ни детишек на тротуаре я не увидела, лишь учительницу, наблюдающую, как десяток малышей сражаются за напичканный светодиодами баскетбольный мяч.

На малышей я едва взглянула. Баскетбольная площадка прекрасно освещена, и я сразу поняла: Люси среди играющих нет. Во-первых, я одевала ее сама, а в главных, Люси ненавидит баскетбол.

Ключи громко звякнули — я вырвала их из зажигания и сунула в карман, потом захлопнула дверцу, запахнула куртку на груди и по замерзшему газону рванула к черному ходу.

Коридор напоминал лабиринт, утыканный дверьми, возле которых на стенах висели детские рисунки. Пахло антисептиком: в отсутствие детей уборщицы наводили чистоту. Огромным усилием воли я сдержалась, чтобы не помчаться через школу во весь опор. Я пошла быстрым шагом — сапоги скрипели по полу, сердце неслось бешеным галопом.

Я понимала: с Люси почти наверняка все в порядке. Небось сидит в приемной директора, грызет крекеры, или что там у них припасено, и раскраску раскрашивает. Увидит меня, бросится на руки и заноет: мол, ждать пришлось… Но мы еще не встретились, и мое сердце все сильнее сжимали ледяные клешни страха.

Что-то случилось, интуиция подсказывала: что-то случилось.

Я свернула за угол, и впереди наконец показалась приемная директора с закрытыми белыми мини-жалюзи окнами. Последние восемь футов я пробежала бегом и распахнула дверь куда резче, чем хотела.

Все присутствующие разом повернулись ко мне. Между высоким картотечным шкафом и окном, выходящим на стоянку, стояли две секретарши; в углу молодая практикантка делала копии на старом дребезжащем ксероксе. Где же моя сестра? Где шестилетняя девочка с белыми кудрями? Детская скамеечка напротив ксерокса пустовала.

— Люсинда Картрайт, — прохрипела я, задыхаясь от напряжения, которое почувствовала лишь сейчас. — Где Люсинда Картрайт?

— Она… — Секретарь повернулась к практикантке, которая выравнивала большую стопку бумаги и в ответ на вопрос пожала плечами, затем ко мне. — Ее забрали, как и всех детей, кроме тех, кто остался в группе продленного дня. Эти сейчас на улице играют в баскетбол.

Черт подери! Кровь застыла в жилах: боялась я не напрасно, интуиция не подвела!

— Кто ее забрал и куда? — Я хлопнула ладонями по шкафу, смяв список волонтеров.

— Не знаю… — промямлила та же секретарша и взглянула на практикантку, которую, судя по беджу, звали Синтия.

Синтия откашлялась и растянула губы в обаятельной улыбке, продемонстрировав изящные белые клыки. Вероятно, такая улыбка успокаивает расшалившихся малышей и неугомонных родителей, но я не из тех и не из других, и я плевать на нее хотела.

— Ее, как и остальных детей, забрали минут пятнадцать назад, — сказала Синтия, протянув указательный пальчик к зеленой кнопке ксерокса.

— Кто забрал? — не унималась я.

— Я не видела, — пожала плечами Синтия. — Но она ушла не последней.

Я стиснула кулаки и бросилась в атаку:

— Иными словами, вы не знаете, что случилось с шестилетним ребенком, оставленным на ваше попечение? — Синтия открыла рот, но ответить я ей не дала. — Вариантов два: вы отпустили Люси одну либо с человеком, у которого нет права ее забирать. Такое право есть только у меня и моей матери, а она недавно позвонила мне и попросила заехать в школу. В последний раз спрашиваю: где моя сестра?

— Не знаю, — наконец призналась Синтия, забыв о ксероксе.

Черт подери! Я повернулась к секретаршам и оскалила клыки, — надеюсь, вышло угрожающе.

— Звоните в полицию! — Никто не пошевелился, и я снова хлопнула ладонями по шкафу. — Сейчас же!

Секретарши подскочили, одна схватила трубку и стала набирать номер. Я повернулась к практикантке:

— Моя мать работает в крупнейшей юридической фирме штата. Если с моей сестренкой что-то не так, она предъявит иск лично вам. К концу разбирательства вы пожалеете, что родились не на солнечном пляже!

Я с треском захлопнула дверь и снова понеслась по коридору. Удивляла не собственная отвага, а вопиющий непрофессионализм учителей. Как можно отпустить шестилетку домой одну?

При лучшем раскладе Люси действительно пошла домой одна — вернувшись, я застану ее перед телевизором уплетающей шоколадный пудинг. Или она еще в пути, и я успею ее перехватить…

Дверью черного хода я хлопнула так, что все детишки с баскетбольной площадки, которых другая практикантка уже собрала, чтобы вести в школу, посмотрели на меня. Лунный свет серебрил лобовое стекло моей машины — единственной на стоянке. Я открыла дверцу, скользнула за руль, дала задний ход и медленно выехала за территорию школы, высматривая одиноко бредущих детей.

Я проехала один квартал на восток, свернула за угол и, включив дальний свет, стала оглядываться по сторонам в поисках Люси. Вот несколько малышей чуть старше моей сестры бредут домой с родителями, братьями или сестрами. Все тепло одеты и скрыты от меня темнотой, разбавленной светом фонарей. Оказавшись в двух кварталах от дома, я обнаружила, что на улице осталась лишь троица, играющая в салки при свете фонариков.

Почему так безлюдно? Неужели местные жители инстинктивно чувствуют беду? От груди напряжение растеклось по рукам и ногам — тело подсказывало: приближается опасность, словно уже занималась заря. Только, если верить часам на приборной панели, еще и трех не было, значит, у меня оставалось почти четыре часа «нормальной» темноты, а потом над городом встанет солнце и разгонит всех по домам.

За полтора квартала до дома я прильнула к лобовому стеклу, заметив на противоположной стороне улицы движение. Потом в свете фар что-то блеснуло.

Я прищурилась и разглядела детскую фигурку: длинные белые кудри, пушистые розовые брюки с кружевами по краям штанин — Люси! Слава тебе господи! В темноте блестел серебряный браслет, который папа подарил ей за месяц до своего исчезновения. Он как знал, что вот-вот нас оставит! Когда же Люси успела его надеть? Впрочем, неудивительно, что я ничего не видела. Мама запрещает Люси носить браслет в школу — боится, что потеряет. Но моя сестренка не раз и не два прятала его в рюкзачок и форсила перед подружками.

Сегодня ее упрямство только радовало!

Я опустила окно — ледяной ветер хлестнул меня по лицу — и открыла рот, чтобы позвать Люси. Но тут из-за угла свернула другая машина и вклинилась между мной и сестренкой. Пришлось ждать, когда она проедет. Только машина не проехала, а затормозила и остановилась рядом с Люси. Ее косички едва просматривались сквозь лобовое стекло той машины. Водитель перегнулся через сиденье, открыл окно и что-то сказал моей сестренке. Люси кивнула, и он распахнул заднюю дверцу.

К моему вящему ужасу, Люси села в машину, на цвет которой я обратила внимание лишь сейчас. Это же голубой седан!

— Нет! — заорала я в открытое окно.

Водитель поднял голову, взглянул на меня с расстояния ста футов и погнал прочь.

Все случилось слишком быстро, и мысли перепутались, но Люси я видела четко. Она помахала мне с заднего сиденья и улыбнулась, сверкнув белыми клычками.

Нет! Я нажала на педаль газа и изо всех сил повернула руль влево. Машину бросило в переулок, перпендикулярный дороге, прямо на фонарный столб! Я врезалась лбом в руль. Секундой позже пассажирскую дверцу «поцеловала» другая машина, и я ударилась головой об окно.

Не кто иной, как Солнечный Садист, боднул меня посреди дороги в полутора кварталах от дома. Мы же с Титом договорились встретиться, боже мой!

Я покрутила головой, надеясь, что исчезнет застилающий глаза туман, и, повозившись с ручкой, открыла дверцу. Вскочив, я заковыляла к пассажирской дверце, здорово погнутой массивной решеткой радиатора седана.

Ледяной воздух вспороли крики, и моя бедная голова чуть не раскололась пополам. Кричали дети, которые играли в салки. По асфальту застучали их шаги, хлопнула дверь, и я едва услышала, как они зовут маму.

— Отпусти ее! — крикнула я водителю, но слова прозвучали слабо и неуверенно.

Туман перед глазами не рассеивался, — как-никак, дважды ударилась головой. На меня смотрели две Люси, с одинаково разинутыми от удивления и страха ртами, и два похитителя, открывавшие одинаковые водительские дверцы.

Когда в глазах перестало двоиться, Солнечный Садист был уже в шаге от меня. Высокий — даже голову пришлось поднять, — он сверкнул желтоватыми клыками и занес кулак для первого удара. Молниеносное движение — и кулак обрушился мне на голову.

Воцарилась замечательная темнота и пугающая тишина.

Очнулась я рядом с Люси. Это следовало считать плюсом — единственным в той ситуации, ведь Люси плакала, обильно орошая слезами мои щеки.

— Проснись, Кез! — всхлипывала она, и, открыв глаза, я увидела ее личико.

Далеко не сразу я вспомнила, где мы и как сюда попали, но пульсирующая боль в затылке живо воскресила в памяти голубой седан и водителя, который, вероятно, меня вырубил.

— Люси, милая, успокойся! — Я села, прижавшись спиной к холодной двери. — Что случилось? Где мы?

— Не зна-а-аю! — зарыдала Люси, откинув назад мокрые от слез кудри. — После уроков меня не забрали, я пошла домой, а тот дядя сказал, что папа велел отвезти меня к нему. Я села в машину, потому что очень скучаю по папе.

Да, с байкой этот ублюдок попал в яблочко!

— Потом я увидела тебя. Дядя врезался в твою машину. Ты вылезла на улицу, но шла как-то странно, а потом дядя тебя ударил, и ты упа-а-ала! — В слезах, которые сопровождали сбивчивый рассказ Люси, было столько страха, что я прижала сестренку к себе и впервые огляделась по сторонам.

Мы сидели на тонком грубом ковре в пустой комнатушке с белыми стенами. На единственном окне стальные ставни, которые были не только закрыты, но и заблокированы висячим замком. Солнце сквозь них не просачивалось, значит, на улице еще не рассвело.

Я полезла в карман за сотовым. «Черт подери, его нет!» — беззвучно выругалась я, нисколько не удивившись.

— Где тот дядя? — спросила я, глядя на дверь.

Люси вытерла слезы полой своей блузки. Ее курточка валялась на полу, скомканная так, словно Люси спала на ней как на подушке.

— Не знаю. Дядя затащил тебя сюда и сказал, что, если я не буду слушаться, он тебе убье-о-от. Он закрыл дверь и ушел. Я пробовала открыть, но она заперта.

Ну конечно заперта! Как же иначе, раз на ставнях замок?! Я все равно проверила — Солнечный Садист не только запер дверь, но и засов задвинул. Хлипкий замок с поворотным ригелем я бы сломала, но что делать с засовом?

Затем я осмотрела окно: стальные петли, стальные жалюзи, стальной замок, который их блокирует… В общем, без посторонней помощи нам не сбежать.

В последнее время я не пропускала ни одного выпуска новостей и отлично понимала, что случится дальше.

Я прикусила язык, чтобы не пугать Люси гневными криками, а когда села у стены, она свернулась клубком, положив голову мне на колени. Я накрыла сестренку курткой и стала смотреть на дверь. «Вот бы она открылась! — думала я. — Мне нужен хороший план. А еще больше — оружие».

Время тянулось очень медленно. Из-за двери нашей «камеры» не доносилось ни звука. Я почти не сомневалась: дом, в котором мы находились, пустовал.

Куда страшнее тишины, нарушаемой лишь мирным сопением Люси, была полоска света, сочившегося между половинками ставней. Может, показалось? Нет… одна за другой убегали минуты, и я поняла, что мне не кажется. Время не остановилось, и вот-вот наступит рассвет. Уверена, мы с Люси им «насладимся»!

Около семи утра (судя по яркости полоски света) за стеной раздался скрип — это открыли или, наоборот, закрыли дверь. Так или иначе, в доме кто-то появился.

— Проснись, Люси! — шепнула я, но сестренка лишь повернулась на бочок. Я легонько тряхнула ее за плечо — Люси застонала и открыла глазки. — Просыпайся, милая, кто-то пришел!

— Кез, что… — захлопав ресницами, начала Люси, но потом ее взгляд стал осмысленнее.

Сестренка села так резко, что, задев макушкой подбородок, чуть не сломала мне зубы, и схватила меня за руку. Ее колотило от страха. Не знаю, что Люси слышала об убитых малышах — в черте города погибли уже четверо, — но она понимала, что мы в опасности, хотя и не представляла, в какой именно.

— Не бойся, солнышко! — Я погладила Люси по голове: мама делает именно так. Потом встала между ней и дверью. — Главное — прячься за меня!

Я понятия не имела, что случится дальше, но, если нам суждено погибнуть, решила забрать клятого детоубийцу с собой.

Заскрипели половицы — это шаги, и они приближаются, — со скрежетом отодвинулся засов, и повернулась дверная ручка. Люси застучала зубами и схватила меня за рубашку, туго натянув ее на груди. Я снова погладила ее по головке, надеясь хоть немного утешить.

Дверь распахнулась — на пороге стоял Садист, в джинсах и темной толстовке. В руках он держал пистолет. За его спиной виднелся кусочек соседней комнаты.

Люси охнула, наверняка выглянув из-за моей спины.

— Прости за пистолет! Знаю, это банально и затерто до дыр, но ты появилась внезапно, и я не представляю, чего от тебя ждать.

Я молчала: не стану разговаривать с похитителем, ни за что!

— Сперва хотел просто от тебя избавиться: для большинства моих клиентов твой «сок» недостаточно свеж, но потом решил: не пропадать же добру! — Его взгляд скользнул по моей груди, и я вздрогнула от отвращения.

— Не выйдет!

— Правда? — улыбнулся он, снова показав желтые с бурыми пятнами клыки. (Неужели это от крови Фиби Хейс?) — Тогда мне стоит опустить любезности и пристрелить тебя прямо здесь, на глазах у твоей сестры.

Люси всхлипнула и еще сильнее вцепилась мне в рубашку.

— Нет! — решительно проговорила я и для Люси и для себя самой. Нельзя, чтобы перед своей гибелью малышка увидела мою мучительную смерть.

Похититель шагнул в сторону и показал на соседнюю комнату:

— После вас, мисс!

Я повернулась к Люси, села на корточки и подняла ее подбородок, чтобы малышка посмотрела мне в глаза.

— У нас с тобой все будет хорошо! — пообещала я, отчаянно надеясь, что не лгу. — Подожди меня здесь, ладно?

Люси кивнула. По ее щекам катились слезы, и я еще сильнее возненавидела Солнечного Садиста: ублюдок, сестренку мою напугал! Сумею — отомщу ему!

— Пошли! — Похититель схватил меня за руку и оттащил от Люси, которая зарыдала еще сильнее. Он поволок меня в соседнюю комнату, по замыслу — гостиную, а на самом деле — пыточную. — Видишь? — Солнечный Садист кивком показал на странный металлический стол, занимавший ее бóльшую часть. Я люблю смотреть детективы, поэтому сразу его узнала. Это секционный стол, на котором делают вскрытия!

«Надо быть вконец сдвинутым, чтобы держать секционный стол в гостиной!» — подумала я.

— Здесь мы обескровливаем маленьких вкусняшек, разливаем их «сок» в тару и рассылаем по разным уголкам мира. Цены на «сок» — бешеные, а первый дегустатор — я. Сама понимаешь, контроль качества. — В холодных глазах Садиста вспыхнул огонек, и меня замутило.

— Ты — гребаный психопат!

Не успев сообразить, что делаю, я врезала ему кулаком по голове. В глазах потемнело от гнева и невыплаканных слез. Избить бы ублюдка до полусмерти, схватить Люси и бегом отсюда!

Я снова треснула Солнечного Садиста, но элемент неожиданности уже исчез, и мой кулак скользнул по его левой щеке. Сквозь пелену гнева я увидела, как он поднимает пистолет, а секундой позже нечто другое — стремительно движущееся бледно-розовое пятно. Люси!

Из нежного, как цветок, рта вырвался дикий крик. Вытянув руки вперед, Люси рванула к похитителю.

— Нет, Люси, нет! — Я испугалась, что сестренка хочет в него врезаться, как в Оскара, когда они дерутся, но разве ей сбить взрослого мужчину?!

Только Люси решила действовать иначе — она схватила Садиста за правое запястье в каких-то дюймах от пистолета. Маленькая ручка побелела от напряжения. Люси наклонила голову и оскалила клыки. Личико перекосилось, зубки угрожающе блеснули. Люси вцепилась в запястье Садиста с такой силой, что на тоненькой шейке проступили мышцы.

Садист завопил от боли, выпустил меня и стал отталкивать Люси. Как же он пистолет в руке удерживает?

— Отпусти, маленькая стерва, отпусти! — вопил он.

Не выпуская его запястья, Люси запрокинула голову, и пистолет наконец упал на ковер. Упал, увы, за спиной Люси и Садиста, поэтому скользнуть мимо них и схватить его я не могла. Вместо этого, я прыгнула Садисту на спину и, обвив руками его шею, превратилась в живое ярмо. Пережать бы ему горло!

Задыхающийся Садист отступил на шаг и высвободил руку. Пока он не зажал рану, из растерзанного запястья хлестала кровь.

Отступив еще на шаг, Садист закрутился как флюгер — хотел сбросить меня, не убирая руки с кровоточащей раны. Ничего не получилось, — впрочем, это и не требовалось: он стал бить меня спиной о стену. От первого удара по позвоночнику растеклась боль. От второго я чуть не потеряла сознание. На третий раз Солнечный Садист поднял обе руки вверх и раненой правой разомкнул мои объятия. К тому моменту мы оба испачкались в липкой крови, поэтому за его шею я держалась с неимоверным трудом, а тут сразу скользнула на пол. Садист развернулся и пнул меня по ребрам. Я скрючилась на ковре, а открыв глаза, увидела в дверях гостиной сестренку. Кровь и слезы текли по лицу Люси на безнадежно испорченную блузку.

— Люси, беги! — крикнула я, но изо рта вырвался шепот: на большее не хватило воздуха.

Но сестренка услышала. Коротко кивнув, она бросилась через гостиную. Садист рванул за ней, но я схватила его за ногу. Он рухнул на пол, ударившись укушенной рукой о край металлического стола. Я сразу поняла — перелом.

Люси отодвинула засов, распахнула дверь, но тут же вскрикнула и в ужасе отпрянула. Я даже голову не стала поднимать — все было и так ясно: стоило Люси открыть дверь, в дом полился ослепительно-яркий свет.

Солнце встало, значит, бежать нам некуда. Мы с Люси застряли в долбаном пряничном домике с ведьмаком, у которого случилось утреннее обострение.

— Прячься! — заорала я, потратив весь оставшийся в груди воздух.

Люси не послушалась: она сжалась в комок за креслом — единственным нормальным предметом мебели в гостиной, ставшим преградой на пути смертельной дозы утреннего солнца.

Лучи проникали сквозь вторую застекленную дверь и пронзали гостиную дюймах в трех над головой Люси. Скоро солнце поднимется, и, если дверь не закрыть, ее кудри начнут дымиться.

В ее возрасте даже отраженный ультрафиолет за секунду спалит всю кожу. Я продержусь чуть дольше…

Распростертый на полу Садист застонал и, опираясь на здоровую руку, поднялся. Все, мешкать больше нельзя! На цыпочках, прячась в спасительной тени по периметру комнаты, я побежала к Люси. Я была совсем близко, когда сильная рука схватила меня за волосы, не позволив упасть.

— Ну, сучка, сейчас проверим, как ты загораешь! Садист толкнул меня к двери. Солнечные лучи лизнули мои сапоги. Слава богу, что я их надела, хотя они ужасно скользят по ковру. Садист толкнул снова, и я судорожно вскинула руки: лучи полоснули по джинсам. Толкнет еще раз — поджарюсь до хрустящей корочки.

— Кез! — закричала Люси из глубины комнаты.

Лучшего стимула не требовалось. Не допущу, чтобы сестренка увидела, как меня сжигают заживо!

Я быстро опустила правую руку и поморщилась: пальцы ощутили солнечное тепло. Раз — я ткнула локтем меж ребер Садиста и, застав его врасплох, юркнула ему за спину. Так Солнечный Садист оказался между мной и стеклянной дверью. Похититель завопил, над его затылком появился дымок. Здоровой рукой он попытался схватить меня за запястье, но мы оба перемазались в крови, которую пустила ему Люси.

Теперь поднять ногу и как следует пнуть ублюдка в живот… Получилось — Солнечный Садист вылетел прямо на крыльцо! Вставал он, окруженный облаком дыма, поэтому не удержал равновесия, споткнулся и по ступенькам скатился на яркое солнце.

Обожженные руки сильно болели. Я поскорее захлопнула деревянную дверь, задвинула засов и в замочную скважину посмотрела, как Солнечного Садиста поедает пламя. Лишь убедившись, что ему конец, я в полном изнеможении опустилась на пол и прижала спину к тяжелой двери, загораживающей меня от мучительной смерти.

— Люси, иди сюда! — шепнула я. Сестренка нерешительно выглянула из-за кресла. — Страшное кончилось, вылезай!

Люси выползла из-за кресла, забралась мне на колени и заглянула в глаза, покрасневшие от слез не меньше, чем у нее.

— Того дяди… нет?

— Нет и больше никогда не будет! — Я обняла сестренку так сильно, что она пискнула. — Сейчас мы найдем телефон, — я чувствовала, что моего сотового уже наверняка «нет в живых», — и подождем полицию.

Долго ждать не пришлось: вдали уже выли сирены. Вероятно, это постарались соседи, которые потом расскажут журналистам, что Солнечный Садист «казался совершенно нормальным».

На улице хлопнула дверца машины. Это не копы, их сирены еще далеко. Я покрепче прижала к себе Люси.

— Кез, ты там? — спросил знакомый голос.

Я охнула: не может быть, этого просто не может быть!

Я поднялась, вместе с Люси подошла к двери и глянула в замочную скважину, щурясь на слепящем свету. На подъездной аллее, между обуглившимся трупом Садиста и потрепанной малолитражкой родителей Тита, стояла фигура в огромных темных очках и с фиолетовым капюшоном на голове.

— Назад! — крикнула я и, открыв дверь, спряталась за ней вместе с Люси. — Тит?

Тит перешагнул через почерневшее тело, взбежал на крыльцо и распахнул разбитую стеклянную дверь. Подъехала первая машина с копами, за ней еще несколько и последней — «скорая помощь». Тит переступил порог, закрыл дверь, снял капюшон, очки и, заглянув мне в глаза, расслабился:

— Я думал, тот ублюдок тебя убил!

— Нет, хотя очень старался… — Договорить мне не удалось, потому что его губы впились в мои, высосав из меня все слова и воздух.

Когда Тит наконец отстранился, я сделала недовольное лицо. С улицы послышался шум.

— Как ты нас нашел? — спросила я, сжимая его ладонь. Пусть касается меня снова, снова и снова — всегда!

— Прослушивал по радио полицейские частоты. — Тит кивнул в сторону родительской машины. — Я узнал адрес и понял, что нахожусь ближе патрульных. — Что здесь случилось, черт возьми?

Люси дернула меня за рукав, требуя внимания, и мы оба посмотрели на нее.

— Я укусила злого дядю, — ответила она Титу. — Совсем как ведьма в сказке Оскара.

— Да, милая, ты просто молодец! А я сыграла в Гретель из «правильного» маминого варианта и поджарила Солнечного Садиста до хрустящей корочки!

Превозмогая боль в обожженных руках, я погладила сестренку по голове, испачкав белые кудри.

Люси улыбнулась, обнажив маленькие, перемазанные кровью клыки.

«Вот тебе и рудиментарные!» — подумала я, захохотала и не остановилась, даже когда в дом ворвался первый наряд копов.

Перевод А. Ахмеровой

Аманда Эшли

Музыка ночи

Кристи Мэттьюз никак не могла поверить в то, что действительно находится в Парижском оперном театре. Она обрела все, о чем мечтала, и даже больше. Как ни пытайся подобрать слова, чтобы описать нахлынувшие впечатления, ничего не получится: «прекрасно» звучит удручающе сухо, «восхитительно» подходит больше, но чересчур коротко.

В Парижскую Оперу она попала исключительно благодаря Эндрю Ллойду Вебберу или, говоря точнее, благодаря своему преклонению перед его изумительным «Призраком Оперы». Кристи, конечно, видела фильм, но он не шел ни в какое сравнение со сценической версией. Одного просмотра оказалось недостаточно. Музыка захватила ее; тяжелая участь Призрака пробудила весь спектр чувств — от радости до отчаяния, — и Кристи страстно влилась в ряды тех, кто без устали пересматривает мюзикл снова и снова, всякий раз испытывая эмоциональное опустошение, когда в воздухе повисает последний мучительный крик Призрака.

Она как одержимая собирала вещи, связанные с Призраком, все, что могла найти: музыкальные шкатулки и плакаты; афиши и анонсы; книги и журнальные статьи; куклы и статуэтки; стеклянные шары, внутри которых кружатся бумажные снежинки, и игральные карты; рамки для картин и бижутерию; рождественские украшения и коллекционные блюда; все версии мелодий на пленках и дисках и т. п.

Еще до визита в Париж Кристи нарыла в Сети уйму информации о Парижской Опере. Великолепное здание построил Шарль Гарнье, в то время молодой и неизвестный архитектор. Завершенный в 1876 году дворец многие называли одним из красивейших зданий мира. Театр насчитывает две тысячи мест, его семнадцать ярусов располагаются на трех акрах земли. Семь уровней скрыты под землей, и среди них — уборные хора и кордебалета, кладовые со старым реквизитом, чуланы и гардеробные, хранилища самых разнообразных предметов, оставшихся от прежних постановок. По слухам, именно эта, скрытая от глаз широкой публики и таинственная, часть Оперы Гарнье в свое время внушила Гастону Леру мысль написать роман «Призрак Оперы», а в наше время вдохновила Эндрю Веббера написать одноименный мюзикл.

И вот теперь, после трех лет жесткой экономии, Кристи наконец попала во владения Призрака. Одна. Сразу после того, как в последний раз опустился занавес, она спряталась в одной из туалетных комнат. Если бы кто-то увидел ее бродящей по зданию, она просто сказала бы, что заблудилась. И это было бы чистой правдой, так как не заблудиться в этом обилии коридоров, дверей и переходов почти нереально.

Шаги Кристи отдавались во мраке зловещим эхом, когда она взбиралась по крутым винтовым лестницам. Наконец, к своему несказанному облегчению, девушка попала в зрительный зал. Она устало опустилась в кресло последнего ряда и огляделась, размышляя, была ли ее идея такой уж хорошей, как казалось сперва: темно, тихо и немного страшновато сидеть тут в одиночестве.

Откинув голову на спинку кресла, Кристи закрыла глаза, и в ее голове зазвучала лиричная мелодия «Музыки ночи»; взвился страдальческий крик Призрака, увидевшего Кристину и Рауля, которые объяснялись друг другу в любви на крыше; зазвучала его разбивающая сердце и обращенная к Кристине мольба разрешить следовать за ней; грянул отчаянный вопль Призрака, увлекающего девушку вниз, в свое логово. Кристи вновь услышала гнев, ярость и слабый проблеск надежды в голосе Призрака, требующего от Кристины сделать выбор. Последние навязчивые ноты никак не отпускали…

В Интернете велись бесконечные дискуссии о том, следовало ли Кристине остаться с Призраком. Проводились опросы среди посетителей форумов, как бы они поступили сами и кого бы предпочли — Эрика (Призрака) или Рауля. Бедняга Рауль! Он почти никому не нравился.

Кристи ни на миг не сомневалась в том, что осталась бы с Призраком. Она слишком хорошо знала, каково быть брошенной и что такое боль неразделенной любви; понимала, что сладкие речи и смазливое личико далеко не главное в жизни.

Сидя в зале с закрытыми глазами, она вдруг услышала голос Кристины, но, конечно, это была игра воображения. Хотя голос казался очень реальным. Открыв глаза, Кристи взглянула на сцену, моргнула и посмотрела снова. Неужели там кто-то стоит — в плаще с капюшоном и в красном шарфе? Девушка протерла глаза — их там двое! Второй — в черной шляпе с длинным изогнутым черным пером — застыл возле креста у кладбищенской стены. Черный плащ ниспадал с плеч незнакомца до самого пола. А что у него в руке, посох? Наклонив голову, Кристи услышала, как тот, кто стоит на сцене, поет — тихо и проникновенно, словно заблудшее дитя.

Кристи выпрямилась и подалась вперед. Это невозможно! Она, верно, спит. Девушка снова протерла глаза. Фигура Кристины казалась прозрачной, призрачной, но сам Призрак… Как настоящий!

Страх сковал желудок, точно ледяная глыба. И тут Кристи догадалась, что тот, кого она видит, наверняка какой-то чокнутый уборщик или подхвативший звездную болезнь ночной сторож, облачившийся в костюм Призрака, или… молодой актер второго состава, припозднившийся ради репетиции. Это самое логичное объяснение, хотя присутствие призрачной Кристины…

Внезапно тишину пустого здания всколыхнул гневный крик Призрака: Кристина повернулась к нему спиной, уходя с Раулем. Шаровые молнии сорвались с посоха, осветив сцену, и образ Кристины растаял. А Призрак остался стоять у креста — побежденный, с опущенными плечами и склоненной головой.

Эта сцена была ее самой любимой, одной из тех, что неизменно вызывали слезы. Представление неизвестного актера не стало исключением: всхлипнув, Кристи смахнула со щек соленые капли…

…и взгляд мужчины на сцене словно пригвоздил ее к креслу. Даже во тьме она чувствовала, как ее сверлят черные глаза незнакомца.

Здравый смысл кричал убираться отсюда, бежать из театра со всех ног, но, как Кристи ни пыталась, она не могла пошевелиться и даже просто оторвать взгляд от странного актера. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что человек покинул сцену и торопливо шагает к ней. Он двигался с непринужденной грацией, и длинный черный плащ развевался позади. Ступал он беззвучно, словно плыл по воздуху. А потом вдруг внезапно навис над ней. Белая полумаска устрашающе поблескивала во мраке.

— Кристина? — От переполненного надеждой голоса ее сердце подпрыгнуло.

Девушка покачала головой, не отрывая глаз от маски, скрывающей правую половину его лица. Не может быть! Это нереально, ведь его не существует!

Фантом приблизился и нахмурился:

— Извини, но ты — не она.

Кристи попыталась заговорить, но ужас сковал ее горло — слова застревали.

— Хотя ты очень на нее похожа, — удивленно заметил мужчина.

Его голос гипнотизировал: глубокий бархатный баритон, в котором звучали боль, грусть и неизбывное одиночество.

Скованная взглядом незнакомца, девушка могла лишь смотреть на него снизу вверх. Ее сердце застучало бешено и отрывисто, когда рука мужчины потянулась к ней и костяшки пальцев легонько скользнули по ее щеке.

— Кто? — выдавила она хриплым шепотом. — Кто ты?

— Прошу прощения, — он вежливо поклонился. — Я — Эрик.

Кристи с трудом сглотнула:

— Эрик?

Легкий кивок, преисполненный достоинства. Темная бровь чуть надменно искривилась.

— Некоторые называют меня Призраком Оперы.

Кристи тряхнула головой. Нет! Она грезит, спит, и только! Вскоре зазвенит будильник, и она проснется в своем гостиничном номере. И будет смеяться.

Она вгляделась в темные затравленные глаза мужчины и усомнилась в том, что будет смеяться. Вообще когда-нибудь…

— А как твое имя? — спросил он.

— Кристи, — выдохнула она и провалилась в глубокий обморок.

Призрак поймал девушку прежде, чем она выскользнула из кресла.

«Она очень мила, — подумал он, — и легкая как перышко. Волосы как яркие осенние листья и такие мягкие. Что она делает здесь, в Опере, когда все уже разошлись по домам?» Тихий смех сорвался с его губ, когда он понес почти невесомую ношу по проходу между рядами, повернул налево и исчез за потайной дверью.

Вниз, вниз, вниз — он спускался, пока не добрался до лодки, ожидающей у подземного озера.

Бережно опустив девушку на корму, он оттолкнулся шестом, направляя суденышко к другому берегу.

— Кристи… — Мужчина произнес ее имя мягко, благоговейно, уверенный, что оно — уменьшительное от Кристины. И подумал, что, быть может, на этот раз он удостоится счастливого конца.

Кристи очнулась от звуков музыки. Сев, она огляделась по сторонам. Размышлять о местонахождении не пришлось, и так понятно. Все это она уже видела: орган, мужчину в маске, склонившегося над инструментом, лодку, покачивающуюся на волнах, мерцающие свечи.

Она была в логове Призрака.

Он продолжал играть, вроде бы не замечая ее присутствия. Звучала мрачная чувственная мелодия, рождающая в сознании образы переплетенных и мокрых от пота тел, извивающихся на шелковых простынях. Поток нот лился на девушку, пощипывая кожу.

Кристи изучала его профиль, хотя была видна лишь маска Призрака. Так ли он уродлив, как его изображают на сцене и в кино? Если бы она была Кристиной, она поднялась бы с кровати и на цыпочках подкралась бы к нему. Потом дождалась бы момента, когда музыка настолько его поглотит, что он забудет обо всем на свете, и сорвала бы маску с его лица.

Но она — не Кристина, и все происходящее — нереально. Странный сон, и только…

Музыка резко оборвалась, и вдруг Кристи поняла, что смотрит мужчине прямо в глаза.

Он учтиво наклонил голову:

— Добро пожаловать в мое жилище, миледи!

Его мягкий и пьянящий голос напоминал теплый виски. Интересно, споет ли он для нее, если попросить?

Девушка внезапно почувствовала себя неуютно оттого, что лежит в его постели. Она стянула с себя плащ Призрака и встала.

— Извини, — запинаясь, пробормотала она. — Я, верно, потеряла сознание.

— Не желаешь позавтракать?

— Что? О нет, спасибо. — Она выдавила улыбку. — Мне правда пора идти.

Плавно и грациозно он поднялся со скамьи и скользнул к ней:

— Так скоро?

Она кивнула, завороженная красотой той половины его лица, что не была спрятана под маской. А его глаза — они так темны, так глубоки…

Он махнул рукой в направлении маленького столика:

— Но отчего бы тебе не поесть?

Мужчина поднял белую салфетку, накрывавшую огромный серебряный поднос, уставленный тарелками с нарезанной ветчиной, жареной картошкой и яйцами. Неужели всмятку? Над пузатым кувшинчиком вился парок, наполняя подземелье ароматом кофе. В хрустальном графине сиял желтизной апельсиновый сок. Белая корзинка вмещала множество сдобных и слоеных булочек.

Пустой желудок дал о себе знать громким урчанием, — как-никак, Кристи не ела со вчерашнего обеда.

— Что ж, наверное, стыдно пропадать такому добру.

— Естественно!

Мужчина придвинул стул к столику.

— Прошу, — сказал он, — угощайся!

— А ты не составишь мне компанию?

Слабая улыбка дрогнула на его губах.

— Я уже перекусил. Пожалуйста, не стесняйся!

С этими словами он вернулся к оргáну.

Это была самая странная трапеза в ее жизни: она сидела за столом, он — за инструментом, а воздух был напоен музыкой, ласкающей и будоражащей душу.

Кристи украдкой разглядывала мужчину, отмечая, как он слегка раскачивается в такт музыке, как изящно летают над клавишами его длинные тонкие пальцы, удивляясь его пристальному и в то же время такому отстраненному взгляду. Белая рубаха подчеркивала ширину его плеч. Пышное жабо на груди, свойственное скорее женскому наряду, отнюдь не умаляло его мужественности. Черные брюки плотно облегали мускулистые бедра. И маска… Она притягивала взгляд, распаляя воображение.

Посмотрев на часы, Кристи сделала последний глоток кофе и отодвинулась от стола.

Мужчина мгновенно, точно кто-то потянул невидимую, но уже связавшую их нить, повернулся к ней, не отрывая пальцев от клавиатуры.

— Спасибо за завтрак, — поблагодарила Кристи, озираясь в поисках сумочки. — И за приют.

— Пожалуйста.

Он стремительно и в то же время плавно поднялся и шагнул к ней.

— Ты не живешь здесь все время, правда? — спросила она. — То есть… Или живешь?

— Уже много лет это мой единственный дом.

— Ты работаешь в Опере?

Он негромко рассмеялся, и этот звук скользнул по ней, точно нагревшийся у камина шелк.

— Нет.

Где-то внизу живота девушки появилась заноза страха. Никто не знает, что она здесь. Если она исчезнет, никто не догадается, где ее искать.

— Хочешь осмотреть тут все?

— Как-нибудь в другой раз. — Кристи попятилась от мужчины. — Мне действительно нужно идти.

А он, напротив, сделал шаг к ней:

— Кристина…

Его близость обострила все чувства девушки, привела их в хаос.

— Мое полное имя Кристиана.

— Я провожу тебя наверх, — сказал он.

Она кивнула, неожиданно обнаружив, как трудно ей заговорить.

Мужчина поднял с кровати плащ и набросил его на плечи с элегантностью, сделавшей бы честь любому Призраку.

— Моя сумочка…

Он нашел сумку на полу и с легким поклоном протянул девушке.

— Идем?

Назвавшийся Эриком усадил Кристи в лодку и, ловко отталкиваясь шестом, без всяких усилий переправил суденышко на другой берег. Он провел девушку по длинной извилистой каменной лестнице и выпустил в темный проулок, открыв узкую деревянную дверь.

Кристи охнула, обнаружив, что сейчас ночь, — ей казалось, что еще только утро.

— Мы еще увидимся? — спросил мужчина.

— Не думаю. Через несколько недель я уезжаю домой.

— Ты нездешняя?

— Нет, я из Штатов.

— Ясно.

— Но ты же не считаешь себя на самом деле Призраком Оперы, не так ли?

— Нет, моя милая леди, не считаю. Я и есть он.

— Но это невозможно! Тогда тебе должно быть… — Она подняла руку и тут же ее уронила. — Не знаю, больше сотни лет.

Он кивнул, словно такой возраст абсолютно естествен.

«Да, — подумала про себя Кристи, — он, несомненно, сумасшедший».

В глубине темных глаз сверкнула искра гнева.

— Ты мне не веришь?

Она пожала плечами:

— Сомневаюсь, что Призрак вообще реален.

— Я вполне реален, уверяю тебя.

— И тебе больше ста лет? Как это объяснить?

— Очень просто. — Он улыбнулся, обнажив острые белоснежные клыки. — Я — вампир.

Девушка уставилась на него и второй раз лишилась чувств.

Очнулась Кристи опять в логове Призрака. «Это уже входит в привычку», — неслышно пробормотала она себе под нос. На сей раз орган молчал и она была одна. Девушка бросила взгляд на часы — стрелки показывали шесть, но неизвестно, утра или вечера.

Поднявшись, подгоняемая стуком сердца, она отыскала сумочку и кинулась к озеру, но обнаружила, что лодки нет. Прикусив губу, Кристи смотрела на воду. Глубоко ли тут? Осмелится ли она пуститься вплавь? О берег билась черная, жутковатая на вид зыбь. Говорят, в нью-йоркской канализации водятся крокодилы, и хотя Кристи никогда не слышала о парижских аллигаторах, кто знает, какие опасности могут таиться в темных водах подземного озера?

Возвратившись в пещеру, Кристи присела у стола и только теперь заметила, что грязные тарелки исчезли. Поднос прикрывала свежая салфетка, а под ней прятался толстый сэндвич с ветчиной и сыром, мисочка теплого лукового супа и чайник с чаем.

Не изменившая своих взглядов — не пропадать же добру, — Кристи взяла бутерброд, размышляя, где хозяин логова. И вдруг девушка вспомнила: господи, он же вампир! Нужно выбраться отсюда до его возвращения. Вампир! Не укусил ли он ее, пока она спала? Кристи ощупала шею, с облегчением ощутив под пальцами лишь гладкую кожу. Слава богу, никаких ранок! Она не собирается торчать здесь, чтобы предоставить ему еще один шанс.

Подхватив сумку, она снова подбежала к озеру. Страх перед мужчиной, назвавшимся Призраком Оперы, оказался сильнее страха перед водой. Кристи скинула туфли, испытав острый укол жалости при мысли о том, что придется их оставить: «Маноло» не так легко приобрести, особенно на учительскую зарплату, но жизнь, как-никак, дороже пары туфель. Сунув сумочку за пазуху, девушка вошла в воду. Та была ледяной, и Кристи успела сделать всего пару шагов, когда поняла, что совершила ужасную, возможно смертельную, ошибку. Озеро оказалось не только глубже, чем она думала, но и подвластным яростному течению. Оно подхватило вскрикнувшую Кристи и поволокло жертву прочь от логова Призрака, швыряя, точно пробку, угодившую в бешеный поток. Беспомощная девушка барахталась что было сил, но русло становилось все уже, свет, лившийся из удаляющейся подземной пещеры, ослабевал и наконец померк вовсе.

Намокшая одежда тянула ко дну, руки и ноги быстро устали… Кристи закричала в последний раз, моля о помощи, и черная волна ее накрыла.

Вопль Кристи достиг ушей Призрака, и он выругался. Глупая женщина — почему она не дождалась его возвращения? И глупый мужчина — почему он отказался ее отпустить? Но как он мог? Ее лицо, голос, так похожие на лицо и голос той Кристины и все же совсем иные, единственные в своем роде. А он так долго жил в одиночестве! Неужели он не заслужил нескольких лет общения? Если бы она осталась с ним, он потакал бы любым ее прихотям, исполнял бы любые желания. Если бы она полюбила его… Он горько рассмеялся. Как мало на это шансов! У такой женщины, как Кристи, молодой и прекрасной, наверняка богатый выбор привлекательных поклонников, мужчин, способных без страха гулять при солнечном свете.

Он ринулся к озеру со сверхъестественной скоростью. Чтобы отыскать ее, свет не понадобился. Он следовал по запаху и, обнаружив девушку, безвольно плывущую вниз лицом, нырнул и подхватил ее на руки. Когда она начала кашлять, выплевывая воду, его охватило несказанное облегчение. Мысль перенесла его в логово, а взмах руки зажег огонь.

Проклиная собственный эгоизм, Эрик опустил девушку на кровать и торопливо снял с нее насквозь промокшую одежду. Если она умрет… Нет, он этого не допустит! Завернув Кристи в теплое стеганое одеяло, он поднял ее и понес к стоящему у камина креслу-качалке. Сев в кресло, Эрик прижал девушку к себе, массируя ей спину, руки, ноги. Запах ее волос и кожи нахлынул на него, биение пульса в ложбинке у горла взывало к голоду, соблазняя и муча, почти лишая сил сопротивляться. Но он не воспользуется своим преимуществом — только не сейчас, когда она беспомощна! Он понял, что не сможет отпустить Кристи, раз судьба оказалась столь добра, что послала ее ему. И поскольку она узнала, кто он такой. Хотя едва ли кто-то поверил бы ее рассказу…

Сознание возвращалось к Кристи постепенно. Ей было тепло и уютно. Нежная музыка наполняла пространство. Ласковая рука гладила ее лоб… Кристи вздрогнула и полностью очнулась — в объятиях Призрака, глядя в его темные глаза.

Вампир!

— Пожалуйста, — робко прошептала она. — Пожалуйста, отпусти меня.

Его пальцы продолжали ласкать ее щеку.

— Прошу тебя, останься, — мягко произнес он. — Стань моей Кристиной, хотя бы ненадолго!

От страха у девушки пересохло во рту. Что он сделает, если она откажется? Она на миг прикрыла глаза, вспоминая, как всегда ненавидела Кристину за то, что та покинула Призрака и ушла с Раулем. Кристи нахмурилась. Разве она не утверждала, что, будь у нее выбор, она осталась бы с Призраком? Но это не пьеса, а жизнь, и Призрак — вампир!

Его дыхание и голос щекотали ей ухо.

— Один месяц, моя Кристина! Неужели ты не останешься со мной хотя бы на месяц? Мир, в котором ты живешь, никуда не денется до твоего возвращения.

— А если я отвечу «нет»?

Он намеревался, если придется, удержать девушку вопреки ее воле, но, глядя на нее сейчас, видя ужас в ее глазах, понял, что не сможет так поступить.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал он. — И провожу тебя в театр, туда, где нашел в первый раз.

Волна облегчения захлестнула Кристи, но только на миг. Как она может ему отказать? Никогда прежде, ни в чьих глазах она не видела столько боли и невыразимого одиночества. И все же как тут остаться? Откуда ей знать, можно ли верить его слову? Что, если он хочет лишь выпить ее кровь или, хуже того, сделать ее такой же, как он? Одна мысль об этом внушала отвращение.

— Я не возьму у тебя ничего, чего ты сама не захотела бы мне отдать, — тихо пообещал он. — Мне нужна лишь твоя компания — ненадолго.

Кристи огляделась. Она приехала в Париж за впечатлениями. Как отказаться от такой возможности? Она попала туда, где не был ни один человек; к мужчине, в существование которого никто не верит. «Подумай, какие истории ты будешь потом рассказывать», — убеждала она себя, не обращая внимания на голос разума, поднимавшийся из глубины сознания и предупреждавший, что только круглая дура может поверить словам вампира.

— Ты останешься?

— Да. — Согласие сорвалось с губ Кристи неожиданно для нее самой. — Да, я останусь.

Он улыбнулся ей, и девушка подумала, что за еще одну такую улыбку пообещала бы ему все что угодно.

Они сидели рядом перед органом. По просьбе Кристи Эрик играл партию Призрака, и делал это с такой страстью, что вся сцена стояла перед мысленным взором девушки.

Какая прекрасная, полная сладкой горечи история! Вздохнув, Кристи посмотрела на Эрика:

— Как ты оказался здесь? — Она подняла руку и коснулась его гладкой левой щеки. — Что с тобой случилось?

— Триста лет назад, когда я был юношей, я вбежал в горящий дом, чтобы спасти ребенка. На меня упала стена, мне обожгло правую половину лица и правую половину тела. Врачи в больнице сказали, что они бессильны мне помочь. Я умирал. Ночью ко мне в палату вошла женщина и сказала, что может меня спасти, если я пожелаю, и, когда я согласился, она вывела меня из лечебницы и сделала таким, как она сама. Годы спустя я оказался здесь, когда здание достраивалось. С той поры оно стало моим домом.

— Но Призрак… Он ведь нереален.

— Сто лет назад люди охотнее верили в привидения. Было легко убедить владельцев театра в том, что Призрак Оперы существует, и заставить их исполнять мои просьбы.

— А пьеса…

— По большей части основана на моей жизни.

— А Кристина? Она существовала?

— Да.

— Что с ней случилось?

— Она вышла замуж за Рауля, дожила до преклонных лет и отошла с миром.

— Ты любил ее.

— Да. — Он притронулся к маске. — Но после этого я ее никогда не видел.

— Значит, ей не пришлось выбирать между тобой и Раулем?

— Нет. Я сделал выбор за нее.

— И с тех пор ты живешь один?

Он кивнул.

— Но… — Девушка вспыхнула жарким румянцем. Ей хотелось спросить о других женщинах в его жизни, но она не осмелилась, точно так же как не решалась поинтересоваться, как и когда он питается и что случается с теми, на кого он охотится.

— Я не монах, — проговорил он, догадавшись, отчего Кристи зарделась. — Управляющие давали мне достаточно денег. Иногда я покупал проституток. Тем, кто становился моими жертвами, я тоже щедро платил.

— Я не хотела совать нос не в свое дело.

— Спрашивай о чем угодно. Я ничего от тебя не скрываю.

— Я очень похожа на нее?

Он задумчиво и немного тоскливо улыбнулся:

— И да и нет.

Позже, ночью, лежа на его кровати, девушка размышляла обо всем, что услышала. И лишь когда сон подкрался к ней совсем близко, она задалась вопросом, где отдыхает сам Эрик.

Это было первым, о чем она спросила его на следующий вечер.

— У меня есть другое логово, еще глубже под землей, — ответил он. — И хотя оно не столь изысканно, как это, свое предназначение оправдывает.

— Я выгнала тебя из твоей постели, — пробормотала девушка.

— Твой запах будет мне отрадой, когда ты покинешь меня.

— Эрик…

Почему его голос обладает такой властью? Почему она медлит обнять и успокоить его? Кристи едва знала его, но, спала она или бодрствовала, Призрак неизменно присутствовал в ее мыслях. Ей все еще хотелось повидать Париж, но ей нравилось жить здесь, в сумеречном мире, греться в лучах любви, струящихся из глубины его темных глаз, растворяться в музыке, которую он играл для нее каждый вечер, вслушиваться в его баритон, исполняющий невыносимо-прекрасные арии Призрака.

Шли дни, и Кристина обнаружила, что жаждет его прикосновений, а вместе с этим желанием росло и ее любопытство — ей безумно хотелось увидеть то, что таится под маской. Но всякий раз, когда она собиралась высказать свою просьбу, храбрость покидала ее.

Однажды он провел ее по туннелям театра на спектакль. Стоя рядом с ним, Кристи видела все его глазами. Она чувствовала страдания Призрака, боль от предательства Кристины, одиночество, поселившееся в его сердце, гнев, обитающий в душе. Она съежилась, когда Призрак убил Пианджи, и подумала, основана ли его смерть на реальных событиях, как некоторые другие части истории. Однако, боясь ответа, она не стала задавать вопрос.

Кристи быстро приспособилась к его режиму. В подземном логове, где нельзя было определить, утро на дворе или ночь, время утратило свое значение. Она не знала, где Эрик добывает себе пищу, и никогда не спрашивала его, как он находит своих жертв. Он оказался образованным, умным и интересным собеседником. Призрак Оперы знал несколько языков и часами развлекал девушку историями о своих путешествиях по всему миру — он видел все чудеса Старого и Нового Света. Он читал ей классиков наизусть, и его бархатный голос вселял жизнь в повествование. Они целыми вечерами могли обсуждать труды Бронте и Шекспира или романы ужасов Стивена Кинга и Дина Кунца.

Дни бежали, складываясь в недели, и с каждой ускользающей минутой влечение Кристи к Эрику, которого она узнавала все лучше, становилось сильнее. Как печально, что он вынужден жить в таком страшном месте, прячась от людей из-за своей внешности. Ведь он мог бы так много дать человечеству.

Однажды, бродя по логову, Кристи обнаружила в дальнем конце помещения маленькую дверцу. Подталкиваемая скукой и любопытством, она вынула из канделябра свечу и вошла. За дверью оказалась огромная комната-пещера, сокровищница живописных полотен и иных предметов искусства, включая оружие — ржавый меч, древний пистолет, несколько ножей и кинжалов. В шкатулке для драгоценностей лежали изысканные безделушки: бриллиантовое колье, рубиновая подвеска, браслет, усыпанный изумрудами.

Глубже девушка нашла еще одну дверь, поменьше. По ту сторону вниз, в черную пропасть, спускалась узкая лестница.

С колотящимся сердцем, на цыпочках, Кристи зашагала по ступенькам. В неверном свете свечи на стенах плясали зыбкие тени. Спустившись, девушка сперва ничего не увидела, кроме пустой комнаты. А потом заметила черный гроб, возвышающийся на помосте. При мысли о том, что внутри лежит Эрик, со скрещенными на груди руками и с разметавшимися по белому шелку длинными черными волосами, по спине Кристи побежали мурашки.

Долгую бесконечную минуту она изучала страшный деревянный ящик, потом развернулась и побежала прочь, вверх по лестнице. Все сомнения о природе Призрака, если они и были, улетучились при виде этого одинокого гроба.

Вечером по глазам Эрика Кристи поняла, что он знает о ее сегодняшнем визите. Он ничего не сказал, но это событие встало между ними стеной.

Имеет ли это значение? Призрак не произнес ни слова, однако эти слова звенели в ушах девушки.

К удивлению Кристи, для нее новый факт ничего не изменил в их отношениях. В любом случае это несущественно. Ведь ее время в этом странном мире практически закончилось.

В последние несколько дней Кристи вдруг поняла, что ей не хочется уходить. Как она может бросить его здесь — одного, в мрачном подземном логове? Конечно, она не останется… Ее прежняя жизнь — друзья и семья — ждут ее дома. Они не говорили о том, что их совместное пребывание подходит к концу, но по его глазам Кристи видела, что он все время думает об этом.

И вот наступила их последняя ночь. После ужина Кристи попросила Эрика поиграть для нее, и, когда он покорно склонился над клавишами, она присела на скамью рядом и поцеловала его в щеку.

Ошеломленный, он прервал мелодию:

— Что ты делаешь?

— Я… ничего. Это всего лишь поцелуй.

— Всего лишь поцелуй… — Он повторил ее слова медленно и отчетливо. — Ни одна женщина не прикасалась ко мне по доброй воле больше трехсот лет.

Кристи невольно моргнула. Триста лет? Это непостижимо, что он прожил так долго!

— Я могу повторить, если ты не против.

Он смотрел на нее не веря. Отказываясь верить.

— Не хочешь же ты в самом деле…

— Хочу. — Она снова поцеловала его в щеку, а потом очень осторожно коснулась губами губ. Они были теплыми и мягкими, огонь их не тронул. Глаза девушки искали его взгляд. — Покажи мне свое лицо.

— Нет! — Он отпрянул, словно получив пощечину. — Зачем ты требуешь невозможного? Никто не должен этого видеть!

— Ты говорил, что исполнишь все, что я пожелаю. А я желаю видеть твое лицо, прежде чем уйду.

Он глядел на нее, сузив глаза, дыша нервно и прерывисто.

— Отлично, — внезапно заявил он, сорвал маску и отбросил ее. — Это то, что ты хотела увидеть? — Сейчас его голос больше походил на рычание.

Да, это было кошмарно. Кожа на правой стороне лица Эрика и ниже, на шее, безобразно сморщилась, изуродованная огнем. Неужели и тело его выглядит так же? Кристи и представить не могла, какая боль терзала его и как он страдал, видя, что люди с отвращением от него отворачиваются. Неудивительно, что он укрылся в подземелье!

— Ты довольна? — рявкнул он.

— Хочешь, чтобы я с криком убежала? — спокойно спросила она.

— Ты не была бы первой, кто так поступил, — с горечью ответил Призрак.

Положив ладони на лицо мужчины, девушка снова его поцеловала.

— Я думала, ты — чудовище, но ты обращался со мной со всей возможной добротой и уважением. Ты мог овладеть мной, когда тебе заблагорассудится, но не сделал этого. — Поднявшись, она стиснула его руки. — Сегодня наша последняя ночь вместе. Пусть у нас будет что вспомнить.

И Кристи увлекла Эрика за собой к кровати.

Он шел за ней будто в трансе, не в состоянии поверить, что женщина способна добровольно ему отдаться. Нет, он не был неопытен. За свою долгую жизнь он переспал со многими, но никогда женщина не приходила к нему сама и не занималась с ним любовью так нежно. А он никому не позволял увидеть себя без маски и ласкать себя. Раньше он овладевал женщинами в полной темноте, предварительно убедившись, что ей не удастся разглядеть его обезображенную плоть.

Сидя на краю постели, они раздели друг друга. У Эрика перехватило дыхание: он был уверен, что девушка отвернется, увидев его наготу, но если она и сочла его тело отвратительным, то не показала этого. Кристи поцеловала каждый безобразный шрам, и после этого их наличие уже не имело значения. Она исследовала его тело, точно так же как он исследовал ее, и, когда они оба уже почти достигли наивысшего удовольствия, он попросил о том, чего страстно жаждал.

— Вкус, — прошептал Призрак хриплым от желания голосом. — Позволь мне изведать твой вкус.

Глаза девушки расширились.

— Это больно?

— Нет. Это лишь обострит каждое касание и чувства. — По глазам Кристи он понял, что она собирается ему отказать. — Пожалуйста, сладкая моя, — нежно взмолился он. — Подари мне всего один глоток.

Вздохнув, она зажмурилась и запрокинула голову, подставляя горло.

Большего великодушия по отношению к нему еще никогда и никто не проявлял. Нашептывая ласковые слова, он покрывал ее шею поцелуями, а потом острые клыки осторожно пронзили податливую плоть. О, какая радость, какой экстаз, какой дивный вкус! Горячая сладость омыла язык, точно изысканный нектар, наполняя вампира самой жизнью.

Кристи задохнулась от нахлынувшего на нее удовольствия. Несмотря на шрамы, его тело оказалось прекрасным и мускулистым. Чуткие женские пальцы гладили теплую упругую кожу, ладони, лаская, скользили по широким плечам, груди, животу, наслаждаясь тем, как мужчина вздрагивает от прикосновений. Кристи еще никогда не испытывала такого. Их тела слились воедино, и она застонала. Он был нежным любовником, дотрагивался до нее почти с благоговением, шептал слова, от которых сладко сжималось сердце. Мысленно Кристи молилась о том, чтобы он не попросил ее остаться еще, зная, что не посмеет сказать ему «нет».

Переполненная чувствами и ощущениями, она заснула в его объятиях.

Всю ночь Эрик глядел на нее. Всю их последнюю ночь. И понимал, что не вынесет прощания и боли расставания, не сможет спокойно смотреть, как она уходит из его жизни. Поэтому в самый темный предрассветный час он одел ее и, спящую, вынес из театра, хотя сердце его отдавалось болью при каждом шаге.

Кристи проснулась, разбуженная теплыми солнечными лучами. Распахнув глаза, она тут же зажмурилась, пораженная ярким светом, от которого успела отвыкнуть за несколько недель.

Сев, она огляделась, с удивлением обнаружив, что лежит в кровати в своем гостиничном номере и понятия не имеет, как оказалась здесь. Неужели все было сном?

Она ощупала шею, и из глаз брызнули слезы: кончики пальцев наткнулись на две крохотные ранки. Это был не сон!

— О Эрик, — пробормотала она, — неужели ты не мог дать мне хотя бы попрощаться с тобой?

Вопрос уже заключал ответ. Он покинул ее прежде, чем она смогла оставить его.

Было грустно, но как бы она осталась? Ее жизнь — в Штатах. Она преподает в подготовительных классах начальной школы Бостона, там у нее есть семья, друзья и собственный дом. А Эрик не знал жизни вне катакомб Оперы. У него нет ни друзей, ни родных, ни дома. Как бы они жили вместе? Она не сможет существовать в его мире, а он — в ее.

Вздохнув, Кристи пошла в ванную, приняла душ и оделась. Слава богу, она оплатила комнату вперед… Вдруг она нахмурилась: «Как Эрик узнал, где она остановилась?»

Выйдя из номера, она спустилась к завтраку. Осталось еще три недели отпуска. Твердо решив все-таки увидеть Париж, Кристи отправилась осматривать достопримечательности: побывала у Триумфальной арки, воздвигнутой в честь всех мужчин и женщин, погибших в боях за Францию; посетила Эйфелеву башню; совершила экскурсию по собору Парижской Богоматери, который строился сто семьдесят лет; прогулялась по Пантеону, в прошлом — церкви Людовика XV, а теперь — месте упокоения таких знаменитых французских писателей и мыслителей, как Руссо и Вольтер, Гюго и Золя, ученых Пьера и Марии Кюри. Впечатляющие места, но, где бы ни была Кристи, она думала только об Эрике. С каждой секундой она все яснее понимала, что влюбилась — в его доброту и нежность, в звук его голоса, в грустную улыбку и смех.

И хотя он никогда не произносил этого вслух, она знала наверняка, что и он любит ее. Но разве одной любви достаточно? Сумеет ли она жить без него? Да и хочется ли ей этого?

Вечером она отправилась в театр, на следующий день — тоже, и так всю неделю, надеясь, что он ее отыщет. Она обследовала балконы, темные коридоры, мрачные закоулки, но Призрак не появлялся.

В свою последнюю парижскую ночь Кристи снова спряталась в туалетной комнате, а потом два часа бродила по коридорам в надежде отыскать дверь, ведущую в его логово. Она звала его, но тщетно.

Ночь она провела скверно, задремав в одном из кресел, а утром попросила обескураженного уборщика проводить ее к выходу.

Сдавшись, девушка вернулась в гостиницу, собрала вещи и купила билет на первый же самолет в Америку. Целыми днями она хандрила, и на сердце лежал тяжкий груз отчаяния.

С радостью Кристи предвкушала лишь начало занятий. Целую неделю она готовила класс, стремясь поскорее приступить к новому учебному году, чтобы отвлечься от мыслей о Призраке. Но даже предвкушение любимой работы не смогло полностью ее расшевелить.

С тяжелыми думами возвращалась она домой после первого рабочего дня. Когда-то работа — учить детей — приносила ей радость. Куда же эта радость подевалась?

Она открывала дверь, когда вдруг почувствовала резкий порыв ветра и увидела перед собой Эрика.

— Кристи!

Он произнес лишь ее имя, но как эмоционально!

— Эрик! Как ты нашел меня?

— Твоя кровь, — объяснил он, не отрывая темного взгляда от ее лица. — Она привела меня к тебе.

— Я думала, ты никогда не покидаешь здание Оперы.

— Я пошел бы на все, чтобы увидеть тебя снова.

— Я тоже скучала по тебе, — призналась девушка и, взяв его за руку, провела в свой дом и закрыла дверь. — Я пыталась отыскать тебя.

— Знаю.

— Почему же ты прятался от меня?

Он пожал плечами, сделав это с элегантностью, свойственной любому его жесту.

— Я думал, что будет лучше отпустить тебя, но понял, что без тебя моя жизнь потеряла смысл. И вот я явился сюда просить тебя стать моей Кристиной навсегда. Ты разделишь мою любовь, Кристи, будешь частью моей жизни?

Она знала, о чем он просит. Когда-то существование вампира казалось ей омерзительным. Сейчас оно открывало дверь в вечность с любимым мужчиной.

Кивнув, она упала в его объятия. Слова были не нужны. Вглядываясь в черноту его глаз, она наклонила голову, облегчая ему доступ к своему горлу.

Выдохнув ее имя, Призрак обнял свою Кристину еще крепче и одним долгим поцелуем соединил их жизни навеки.

Перевод В. Двининой

Карен Ченс

День мертвых

— Я ищу брата, — в третий раз повторила девушка.

Выговор у нее был ужасный — помесь Нью-Джерси и Мехико, пойди разбери, чего она хочет, но Томас чувствовал: дело не в этом. Мужчин-посетителей небольшой закусочной совершенно не интересовала gamba[11] со слезливой историей. Бедняжку не спасали ни высокий рост, ни стройность, ни раскосые карие глаза, ни длинные черные волосы.

«Японские корни, — решил Томас, — или корейские. Возможно, итальянские тоже есть: волосы вьются, а нос типично римский, слишком крупный для такого худого лица». Девушка была некрасивой, но определенно яркой, ее не скоро забудешь, особенно в таком наряде. Томасу нравились и легкие брюки карго, и кожаная куртка до талии, а вот дробовик за спиной и пистолет за поясом нравились куда меньше.

— Ему девятнадцать лет, — упрямо твердила девушка. — Он темноглазый брюнет, ростом шесть футов и два…

Бармен вдруг вытянулся в струнку, но вовсе не из-за девушки, и незаметно опустил руку под стойку, нащупывая спрятанный там дробовик. Само ружье Томас еще не видел, но, едва переступив порог закусочной, почувствовал слабый запах прогорклого масла и пороха. Столько страха, а в бар ворвался не монстр, а всего лишь кто-то из местных.

— Hijole[12], Алькасар! — заорал бармен, а зал огласили грязные ругательства. — Какого черта сюда вламываешься? Пулю в лоб захотел?

Гость, имевший зеленоватый цвет в свете голых ламп закусочной, покачал головой.

— Мне показалось, за мной кто-то крадется, — неуверенно проговорил он, подсаживаясь к друзьям, за столиком которых было и так тесно. — Ну, когда с кладбища возвращался.

— Зачем ты так поздно туда ходил?! — с укоризной проговорил кто-то из друзей, протягивая ему стакан с выпивкой. — Тем более сегодня.

— Я стоял у могилы Элии и потерял счет времени, а потом…

— Выпей! Подумай, что случится с твоей дочерью, если она и отца потеряет?!

За столиками испуганно зашептались, некоторые посетители уже вытащили пистолеты из-за пояса. Томас почти не сомневался: следующего, кто войдет в закусочную, пристрелят на пороге — уж слишком велико напряжение.

Бармен неожиданно засмеялся и поставил новую порцию спиртного на столик, за который сел последний гость.

— Говорят, ты даже Консуэле не нужен, так чудища и подавно не позарятся!

Посетители захохотали — напряжение спало, а гость, позабыв свой страх, вскочил, готовый защищать свою честь.

— Она сбежала с богатым ублюдком! — выпалил он, впиваясь в Томаса ненавидящим взглядом.

Томас спокойно потягивал мескаль из кока-кольной бутылки. Он ничего не ответил, но в сотый раз пожалел, что заранее не позаботился, как поменьше привлекать к себе внимание. В висевшем за стойкой зеркале с обитыми краями отражался далеко не гринго, ну разве с такой внешностью в толпе растворишься? Мать, наследница инков, подарила Томасу высокие скулы и прямые черные волосы, а отец-испанец — золотистую кожу и европейские черты. Многим такое сочетание казалось красивым, а сам Томас видел в нем свидетельство покорения одних предков другими.

Откровенно говоря, Томас не мог упрекнуть местных в том, что они приняли его за богатого горожанина, хотя сам он родился в деревне еще беднее этой и сейчас был на мели. Этот прикид, дорогой темно-синий костюм и светло-серый галстук, Томас прихватил в бутике Международного аэропорта Кеннеди. Требовалась маскировка, а костюм, кожаный портфель и нехитрые манипуляции перочинным ножом перед зеркалом в мужской уборной превратили его из невозмутимого студента с конским хвостом в молодого бизнесмена.

От преследователей Томас сбежал, но из-за отсутствия денег был вынужден принять незаконное предложение администратора. С тех пор такие предложения он принимал десятки раз — использовал свои способности, чтобы задурманивать головы служащим авиакомпаний, таможенникам или, например, таксисту, который увез его на целых сто миль от города в эту горную деревеньку. Каждый раз он серьезно нарушал закон, — впрочем, какая разница? Если настигнут ему подобные, Томасу все равно не выжить. Только вот в Гвадалахаре следовало переодеться во что-то другое. Деревенские жители костюмы за тысячу двести долларов не носят.

Отражения костюма, из-за которого он был белой вороной, Томас не видел, потому что перед зеркалом поставили жертвенник для душ умерших. На многоярусном жертвеннике расположились вручную вырезанные из дерева скелеты, каждый из которых обозначал умершего, но не забытого. Они все имели разный вид. Один, например, скалился Томасу, сжимая в маленькой руке крошечную бутылку «Дос эквис» — вероятно, любимого пива покойного. Рядом стояла настоящая бутылка «Дос эквиса», специально для духа, который сегодня вечером, в El Dia de los Muertos, День мертвых, придет в гости.

«Самый удачный день для возвращения блудного вампира», — подумал Томас.

Неприязнь к городскому хлыщу позволила местным забыть о страхе. Нет, они не успокоились: все, как один, буравили Томаса подозрительными взглядами, но хотя бы пистолеты в покое оставили. Зато когда выстрел вспорол штукатурку потолка, подскочили от страха.

Стреляла девушка. Застыв в центре обеденного зала, она словно не заметила, что как минимум человек десять взяли ее на мушку.

— Где мой брат? — повторила она, целясь в бармена, которому резко расхотелось веселиться.

— Опустите ружье, secorita, у вас здесь врагов нет, — заверил бармен, глядя на девушку с вполне понятной тревогой. — Я уже сказал: вашего брата никто не видел.

— Его машина у кладбища. Он взял ее напрокат: в договоре его имя, а на переднем сиденье отпечаток его руки, кровавый отпечаток!

Девушка швырнула на стойку договор, но это не произвело на бармена никакого впечатления.

— Охотно верю, но я уже сказал: у нас тут деревня, а не город. Будь ваш брат здесь, кто-нибудь бы его увидел.

Дзынь! Дзынь! Дзынь! Стаканы на полке за его спиной один за другим взорвались как хлопушки. Стреляла не девушка, хотя дробовик она так и не опустила. Томас медленно поставил на стол свою бутылку.

— Кто-то здесь понимает, о чем речь, и пусть лучше признается. Сейчас же! — Девушка обвела взглядом собравшихся, большинство из которых целились в нее. Почему-то ее это совершенно не беспокоило.

— Я видел чужака, — проговорил плотный коротышка в типично фермерском наряде — вытертых джинсах, фланелевой рубахе и соломенной шляпе, — сидящий за столиком у двери. — Он по кладбищу шлялся, могилы фотографировал. — Коротышка встал.

— Да, он журналист, — кивнула девушка. — Собирал материалы для какой-то статьи и обещал, что мы встретимся в этой закусочной.

— Я его прогнал! — объявил коротышка. — Сегодня день мертвых и тех, кто их вспоминает. Чужие нам не нужны.

— Но он не уехал. Его машина по-прежнему здесь.

Коротышка пожал плечами и опустился на стул:

— Журналист говорил, что хочет снять церковь. Я видел его на дороге в город. Больше ничего не знаю.

— Это белое здание на въезде в деревню?

— Да, — вместо коротышки ответил бармен. — Если хотите, покажу. — Бармен жестом подозвал парня, который весь вечер носился по залу — убирал со столов, протирал стойку. — Паоло меня заменит.

— Вы что, на улицу пойдете?

— Но ведь совсем темно!

— Вы что, свихнулись?

Изумленные голоса доносились со всех сторон, но бармен лишь отмахнулся и, вытащив из-за стойки дробовик, любовно его погладил:

— Ocho ochenta![13] Тут недалеко, да и в одиночку сегодня на улицу выходить нельзя.

Ропот не утихал, но остановить странную пару никто не попытался. Широко улыбаясь, учтивый бармен распахнул перед девушкой дверь. Томас ощутил холодок недоброго предчувствия, выждал пару минут, соскользнул с табурета и устремился следом.

Уже сгущались сумерки, на западе гасли последние алые лучи солнца. Впрочем, в темноте глаза Томаса видели даже лучше, да и дорогу он мог найти вслепую. За последние три тысячелетия деревенька почти не изменилась. Большинство местных жителей вели родословную со времен, когда майя присылали сюда сборщиков податей, получая доход с тех же участков, которые и до сих пор обрабатывали фермеры. Пятисотлетняя деревня, в которой вырос Томас, в сравнении с этой казалась молодой. Та деревня очутилась на территории современного Перу и уже исчезла с лица земли: ее снесли строители быстро растущего Куско. Эти края мало изменились, а ведь Томас не был здесь почти век.

Дорожка ярких лепестков привела к церквушке с разрушающейся каменной лестницей, которая стояла у джунглей, подбирающихся к горам Оахаки, словно зеленая туча к солнцу. Церквушку до сих пор украшали flores de muertos[14], гирлянды бархатцев, оставшиеся после утренней службы. Скамьи пустовали, на алтаре Томас увидел уже знакомое деревянное распятие в окружении мерцающих поминальных свечей. Он осторожно прошел мимо и задержался у двери черного хода: там сладкий аромат ладана смешивался с терпким мускусом джунглей. На таком фоне слабый запах девушки почти терялся, но Томас его почувствовал.

С одной стороны церковь выходила на единственную улицу города, с другой к ее ступеням вплотную подбирались дикие джунгли, но на склоне холма остался крохотный островок кладбища. Оно так и оставалось всегда там, хотя каждое лето дожди грозили размыть могилы и унести останки в долину. По дорожке лепестков Томас вышел к воротам кладбища и на секунду застыл у калаки[15]. Дама-скелет держала плакат с обычным увещеванием: «Сегодня я, завтра ты». Во многих деревнях семьи всю ночь сидят у могил близких, чтобы встретить и поприветствовать их духов, но здесь, среди украшенных цветами крестов, стояли только четверо, причем смертными являлись лишь двое из них.

Солнце почти село, кладбище освещали лишь поминальные свечи, оставленные на отдельных могилах. Но Томасу свет не требовался: ветер дул ему в лицо и потому принес запах Рико и Мигеля, головорезов из окружения чудовища, которого должен был убить Томас. Ради этого он и проехал целую тысячу миль.

— Я все видел! Она каким-то заклинанием их одолела, — сказал бармен.

Рико крепко держал девушку.

— Раз она такая могущественная, зачем ей все это? — Одной рукой Мигель брезгливо поднял пистолет девушки, а другую не убирал с поясной кобуры.

— Говорю тебе, она ведьма, — упрямо твердил бармен. — Маг, которого я послал к вам сегодня утром, ее брат. Она его ищет.

— Куда вы его увезли? — спросила девушка, и в голосе ее ледяной сталью звенел гнев.

Ее никто не слушал.

— У нее странная аура! — заявил Мигель, проведя рукой примерно в дюйме от тела девушки. — Не человек, но вроде бы и не маг.

— Кто ты, дева? — спросил Рико, дыша ей в лицо.

Девушка не дрогнула, хотя с такого расстояния наверняка разглядела его клыки. Если прежде она не догадывалась, чего боятся местные, то сейчас явно поняла.

— Скажите, что вы сделали с моим братом, и я все объясню. — Судя по голосу, опасность, в которой она оказалась, волновала девушку не больше, чем в баре.

«Бравада или глупость?» — гадал Томас, склоняясь ко второму варианту. Положение критическое, а у девушки едва участился пульс.

— А со мной что? — вмешался бармен. — Вы обещали отпустить, если мага приведу. Давайте так: в обмен на эту ведьму вы оставите в покое моего племянника.

— Это зависит от того, что она умеет делать! — заявил Рико, прижимая девушку к себе. — Молись своему богу, чтобы они с братцем оказались из тех, кто нужен хозяину, не то за пустое беспокойство кровью заплатишь!

Томас не шевелился и не дышал. Благодаря многовековой привычке он словно окаменел — птица опустилась на ветку в каких-то дюймах от его лица. Зато внутри все бушевало и кипело. Бесцеремонное похищение ничуть его не удивляло. Сколько помнил Томас, хозяин этих головорезов, вампир по имени Алехандро, в День мертвых всегда устраивал охоту на людей. Пока семьи по всей Мексике собирали лакомства для усопших — шоколад для mole[16], свежие яйца для pan de muerto[17], сигареты и мескаль, Алехандро готовился к собственной трапезе. Его лакомствами были люди — красивые, сильные, хитрые; лучшие качества делали их привлекательными жертвами для Алехандро. Похищенных собирали и давали одно и то же указание: продержитесь до утра или сбежите за пределы земель Алехандро — получите свободу. Каждому вручали фонарь, ружье и карту с изображением десяти квадратных миль, якобы принадлежащих Алехандро. В полночь жертв выпускали из-под стражи.

До рассвета не доживал никто.

Менялись времена, менялись жертвы — на смену ацтекам и конкистадорам пришли американские туристы. Магов Алехандро прежде не трогал. Ему нравилось соперничество и сложные задачи, только зачем навлекать на себя гнев Серебряного круга, которому подчиняются все магические существа? Алехандро — извращенный садист, но далеко не безумец. По крайней мере, прежде не был безумцем. Видимо, кое-что в этих краях все-таки изменилось.

— Я же просила оставить меня в покое!

Сердце девушки наконец заколотилось быстрее, однако, по ощущению Томаса, не от страха. Ее лицо вспыхнуло, глаза заблестели, но от смертельного ужаса она не дрожала. Именно это смущало Томаса: даже окажись она ведьмой (а шансы он оценивал как три к одному) в компании двух вампиров-прихвостней Алехандро, ей следовало умирать от страха. «Значит, совсем глупа», — подумал Томас. Секундой позже земля беззвучно содрогнулась.

Ударная волна прокатилась по земле и тряхнула Томаса — его будто во внутренний мыщелок ударили. Деревья подпрыгнули, пересохшая почва облаками красной пыли поднялась в воздух. Земля под ногами ожила, Томас схватился за ветку, и сидевшая на ней птичка испуганно забила крылышками. Через пару секунд поток красной земли уже мчался к крутому горному склону и с огромной высоты падал вниз.

Бармен потерял равновесие, рухнул на землю и ударился головой о ствол старого дуба. Видимо, он лишился чувств, так как безвольной куклой покатился к обрыву. Рико и Мигель вскарабкались на деревья, которые оползнем не задело. Им удалось спастись, а вот девушке не повезло — она упала в поток камней, листьев и грязи, ее крик утонул в рокоте оползня, уносящего с собой добрую половину горы.

Томасу не хотелось, чтобы вампиры его почуяли. Он держался на расстоянии от них, но потому и девушка оказалась слишком далеко — не схватишь, не спасешь. Она вцепилась в пень и к обрыву не приближалась, но ее хлестал град мелкого мусора. Томас внушал себе, что она не сорвется, что ему нельзя рисковать и попадаться на глаза прихвостням Алехандро. Смерть его не страшила. Учитывая то, что предстояло сделать, она была неизбежна, только он должен, нет, обязан захватить с собой и Алехандро.

Зазвонил церковный колокол. Его жалобный голос прорезался сквозь гул землетрясения, эхом разнесся по долине, но соседние холмы возвратили его обратно. Томас обернулся: задняя часть церкви висела над пропастью — оползень наполовину разрушил ее фундамент. Раздался громкий треск, и старое здание раскололось, тяжелые каменные стены, выложенные еще в эпоху колониализма, начали осыпаться. Отдельные камни были еще старее и весили по сотне фунтов каждый: их вывезли из разрушенных городов майя. Даже если девушка удержится на своей опоре, камни раздавят ее.

Томас разозлился: Алехандро мечтал сделать из него монстра, свою копию. Наверняка он обрадуется, узнав, что Томас стоял и смотрел, как гибнет невинный человек, а помочь ему не попытался. «Нет, — подумал Томас, — даже если не удастся убить это чудовище, радоваться я ему не позволю».

Томас отпустил дерево и устремился туда, где во мраке белело лицо девушки. Оно как маяк вело его сквозь поток летящих камней. До девушки он добрался чуть раньше, чем древние валуны, обхватил за талию и поволок на относительно устойчивую часть дорожки. Бывшие приятели укрывались там же, но в тот момент Томаса это не волновало. Вопреки обманчивому впечатлению, что холм рушится, как в замедленном кино, от всех камней уйти не удалось. От огромного, выше человеческого роста, валуна Томас увернулся, но врезался в маленький, который даже не заметил. Левое колено хрустнуло, однако настоящей боли Томас пока не почувствовал. Секундой позже они с девушкой оказались на неосыпающемся участке, хотя безопасным назвать его было нельзя.

Томас покатился по земле и встал на здоровое колено, успев поставить блок против удара Мигеля. Он надеялся, что в страшной суматохе, перед лицом смертельной опасности, бывшие приятели его не узнают, но, увы, надежда не оправдалась. Мигель сильно ударился в соседнее дерево, но поднялся раньше Томаса.

Сильные руки встряхнули Томаса так, что перед глазами поплыли цветные круги. Он стиснул запястье Мигеля, защищая свое горло, и выкручивал до тех пор, пока не захрустела сломанная кость. Вампир по-прежнему держал его, но ослабил хватку. Томас высвободил руку, схватил Мигеля за пояс и швырнул к обваливающейся церкви. Падающая скамья ударила вампира в висок и откинула к недавно образовавшейся насыпи, а там тяжелый деревянный крест с алтаря придавил его, словно кувалда.

«Не осиновый кол, конечно, но получилось неплохо», — изумленно подумал Томас, но тут ему в бок вонзилось что-то длинное и острое.

— Значит, предатель все-таки вернулся, — прошипел ему на ухо Рико и провел острым колом по ребрам.

Грудь Томаса обожгла боль.

— Добро пожаловать домой! Я рад, что могу поприветствовать тебя первым.

Томас отстранился, чтобы кол не вонзился в сердце, но сломанное колено не выдержало, и он споткнулся. Земля под ногами заходила ходуном, Томас упал и покатился с насыпи. В отчаянии он схватился за один из выступивших из-под земли гробов. Крышка поднялась очень вовремя и приняла на себя очередной удар кола Рико. Из накренившегося гроба вывалилась костлявая рука, и Томас, беззвучно извинившись перед ее обладателем, сломал ее и превратил в пику.

Рико стоял рядом, буквально в нескольких шагах, и уже замахнулся для удара. Только рука не опустилась. Рико дернулся раз-другой и вместе с камнями покатился в долину. Сперва Томас не понял, что случилось, а потом несколько отстрелянных патронов скатились с насыпи на крышку гроба. Томас поднял голову и увидел раскосые карие глаза.

— Ты в порядке? — спросила девушка.

Кровь капала с ее подбородка и слабым дождем орошала землю.

— Это мне нужно тебя спросить, — проговорил Томас и отполз на участок поустойчивее.

Кровь девушки, капая ему на кожу, впитывалась мгновенно, как вода в пересохшую землю, и начинала лечить его раны. Только разве капель достаточно? Томасу требовалась настоящая подпитка, а в последнее время подкрепиться не получалось. В итоге он ослабел и не мог нормально драться. Шансы одолеть Алехандро и без того малы, рисковать нельзя.

Томас застыл у придавленного крестом тела Мигеля, полного краденой крови, которая уже вытекала из глазниц. Такое зрелище подействовало на Томаса как запах пира на голодного. Рот наполнился слюной, клыки непроизвольно удлинились. Он бы немного подождал и сначала избавился от девушки, но кровь могла свернуться и потерять питательную ценность.

— Мне нужно подкрепиться, — коротко сказал он.

Томас думал, девушка в ужасе отшатнется, но она лишь окинула его раны наметанным взглядом.

— Да уж, за героические поступки приходится расплачиваться! Как наешься, поговорим.

Томас кивнул и склонился над Мигелем, чтобы девушка не увидела трапезы. Он уже забыл, когда в последний раз кормился от другого вампира, но быстро вспомнил, почему этим не злоупотребляют. Употребленная «через посредника» кровь питала, чувство насыщения кружило голову, как наркотик, но вкус… гадкий, металлический. Томас заставил себя допить все до конца, думая о том, что силы восстанавливаются, а тянущая боль в колене проходит. Впрочем, быстрое заживление всегда мучительно, и этот случай исключением не был. Когда стало нестерпимо больно и из глаз потекли слезы, Томас прервал трапезу. Впрочем, боль — это хорошо. Это значит: он еще жив.

— Ненавижу землетрясения!

Девушка мрачно смотрела на кладбище, точнее, на то, что от него осталось. По центру тянулась широкая полоса, словно огромный бульдозер снес все захоронения, по обеим сторонам от нее из-под земли костлявыми пальцами торчали гробы, кое-где с крестами из бархатцев. На вершине холма уцелевшая половина церкви раскачивалась на обломках древнего фундамента. Последняя скамья балансировала на краю пропасти: один ее край — в здании церкви, другой — в пустоте. В подсвечнике горела одинокая свеча.

— А ты здорово дерешься! — похвалила девушка, когда Томас оторвался от обескровленного трупа Мигеля.

— У меня большой опыт.

— Охотно верю! — издевательски хохотнула девушка.

Томас сполз к основанию насыпи и внимательно посмотрел на девушку. Удивительно, но она почти не пострадала. Неглубокий порез на лбу, царапины, ссадины, но по большому счету ничего серьезного. «Чудо, настоящее чудо!» — подумал Томас.

— Нам нужно поговорить, но сперва неплохо бы отсюда выбраться, — сказала девушка, вешая дробовик на плечо. — С минуты на минуту здесь соберется вся деревня.

Томас сел на краешек камня со стертыми иероглифами майя.

— Сомневаюсь, — невесело ухмыльнулся он.

Девушка смерила его недоверчивым взглядом и устроилась рядом.

— Не объяснишь, в чем дело?

— Сегодня День мертвых, а здесь у этого праздника всегда было двойное значение, — начал Томас и за несколько минут рассказал о забавах Алехандро, стараясь говорить сухо и бесстрастно.

Девушку рассказ не впечатлил.

— Иначе говоря, этот сукин сын забрал моего брата для своих идиотских игр?

— Возможно, хотя прежде магов он не трогал.

— Наверное, скучно стало и ублюдку захотелось чего-нибудь погорячее.

— Разве кот нападет на соседского пса, если ему надоест гоняться за мышами и ящерицами? Алехандро любит охотиться на слабых, но если твой брат — маг, значит, в эту категорию не попадает.

— Вряд ли его магия сильно ему поможет, — буркнула девушка.

— Не понимаю.

— Тебе и не нужно понимать. — Девушка встала. — Просто скажи, где мне искать этого урода.

— Не могу, — покачал головой Томас.

— Почему? Судя по тому, как те двое тебя встретили, вы не очень ладили.

«Это мягко сказано», — подумал Томас и улыбнулся.

— Да, пожалуй, но, подтолкнув тебя к самоубийству, я не помогу твоему брату.

— Скажи, где найти этого Алехандро, и увидишь, кто из нас погибнет!

Томас медленно встал, опираясь на поврежденную ногу с огромной осторожностью. Колено выдержало.

— Я здесь именно для того, чтобы убить Алехандро. Если сумею, поднимется суматоха и, возможно, твоему брату удастся сбежать. Пожелай мне удачи! — Томас развернулся, чтобы уйти, но девушка схватила его за руку:

— Есть мысль получше: я отправлюсь с тобой.

— По-моему, это неразумно.

— Неужели? Думаешь, ты выжил бы без моей помощи? А по-моему, это тебе неразумно отправляться к Алехандро в одиночку.

С трудом сдерживая гнев, Томас повернулся к девушке. Ему и без этих разборок проблем хватает!

— Ты отличный снайпер, но выжить это тебе не поможет. Когда-то Алехандро был моим хозяином. Мне известно, на что он способен.

— Правда? Он способен снести полгоры, если вспылит?

Томас пристально взглянул на девушку:

— Хочешь сказать, это твоих рук дело?

— Именно это я хочу сказать. Я сглаз.

— Кто-кто?

— Сглаз. С-Г-Л-А-3. Ходячее стихийное бедствие. Оползни, разломы и землетрясения меня просто обожают, другие катастрофы тоже.

— Какой неудобный талант!

— Ага, и нелегальный. Если маги узнают о существовании такого могущественного сглаза, как я, то попытаются меня убить. Поэтому я давно научилась как следует защищать себя и других людей, а твой Алехандро, сам того не подозревая, заработал себе целую кучу проблем.

— Свалив гору, ты брата не выручишь. Если он там, где я думаю, это лишь в землю его зароет.

— Я справлюсь! Слава богу, не первый раз играю в кошки-мышки и смогу защититься.

Томас замялся: интуиция боролась с забрезжившей надеждой.

— Недавно я пытался привлечь к этой миссии одну женщину и чуть ее не погубил, — наконец признался он. — Я дал себе слово: подобное не повторится никогда. Это моя миссия…

— Она была твоей. Забрав Джейсона, тот ублюдок сделал ее моей! — перебила девушка.

«Как бы избавиться от нее, не прибегая к насилию?» — раздумывал Томас. Земля под ногами зарокотала, скамья гигантской деревянной птицей полетела вниз по склону.

— Я не спрашиваю разрешения, а ставлю тебя в известность. Думаешь, обвал горы — страшно? Попробуй оставить меня здесь, тогда узнаешь, что такое страшно. Дороже брата у меня никого нет, и он сегодня не погибнет!

— Спасти его будет нелегко, — предупредил Томас, гадая, как лучше объяснить сложность ситуации.

— Уже догадалась! — фыркнула девушка и протянула руку. — Меня зовут Сара Ли. Кстати, готовить я ненавижу.

— А я Томас.

— Ну так что, Томас, будем всю ночь любезностями обмениваться или пойдем бить вампира? — (Томас промолчал, но все же пожал ее руку.) — Отлично, значит договорились!

— Джейсон — корреспондент «Оракула», — объясняла Сара, когда Томас замкнул провода, чтобы без ключа зажигания завести машину ее брата. Девушка оставила свою машину на уничтоженной оползнем части кладбища, и та взорвалась в долине. — Мы хотели встретиться в Пуэрто-Вальярте и провести вместе отпуск, но, приехав в отель, Джейсона я не застала. Нашла лишь записку: мол, появились сенсационные новости для передовицы. Он вызвал меня сюда.

— Если Алехандро начал похищать магов, новость впрямь станет сенсацией, — согласился Томас, когда малолитражка наконец завелась. — Или твой брат узнал о других его затеях. Алехандро контролирует все — от магических наркотиков до торговли оружием в Центральной и Южной Америке.

— Знаю, с его людьми я уже сталкивалась. — Перехватив косой взгляд Томаса, Сара пожала плечами. — Законным путем я оружие покупать не могу, особенно в нужных мне количествах. Власти-то в оба следят!

— Зачем тебе большое количество магического оружия?

— Зачем тебе убивать старого хозяина? — парировала Сара. — Я вообще не думала, что такое возможно.

Они выехали на главную дорогу, которая пересекала деревню, освещенную лишь тоненьким серпом месяца.

— Это возможно, потому что Алехандро — мой бывший хозяин, а не нынешний. Лет сто назад я вызвал его на дуэль, только Алехандро драться не пожелал и вместо себя прислал известного чемпиона-дуэлянта из Франции. Луи-Сесар одолел меня, но не убил, как хотелось Алехандро, а сделал своим рабом. Я сбежал сравнительно недавно.

— И сразу вернулся сюда.

— Ага.

— Очень… героически.

Томас не считал героем того, кому нечего терять, но вслух об этом не сказал. Судя по тону, Сара лишь произнесла «герой», а в уме держала «глупец» или «идиот».

— Алехандро перебил жителей моей деревни. Никого в живых не оставил, — проговорил Томас.

Отомстить за мертвых мог только он. Четыреста лет прошло, сколько можно откладывать?

— Поэтому ты вернулся, — покачала головой Сара. — Такие, как ты, мешают бизнесу.

— Значит, ты наемница! — воскликнул Томас и подумал, что мог бы догадаться и раньше.

— Мне больше нравится думать, что я служу по контракту.

— Боюсь, мне отряд контрактников не по карману. — Томас свернул на изрытую дорогу, ведущую в горы. — К тому же ты здесь одна.

Неожиданно на дороге выросла темная фигура. Томас нажал на тормоза так резко, что они завизжали. Вблизи фигура оказалась верзилой с грубым морщинистым лицом и блестящими глазами фанатика.

— Ну, не совсем одна! — хмыкнула Сара, вылезая из машины. — Парни, я рада, что вы сюда добрались.

— Кажется, главное веселье мы уже пропустили, — проговорил еще один мужчина, выбравшись из зарослей, вплотную подступавших к дороге.

Томас пристально посмотрел на типа номер два. Очень плохо, что Сариному приятелю удалось подобраться незамеченным! Вероятнее всего, он использовал магию, чтобы сделать неслышимыми свои дыхание, биение сердца и шорох шагов — то, что могло известить Томаса о его приближении. Впрочем, на мага Сарин приятель не тянул: его правая щека была обезображена глубоким неровным шрамом, словно кто-то провел вилкой с острыми зубцами. Целители-маги запросто от такого избавляют, хотя вдруг обладателю шрама хочется походить на статиста из фильма ужасов?

— Познакомься с моей ударной командой! — Сара хлопнула мужчину со шрамом по спине. — По крайней мере, с теми, кто успел добраться сюда к празднику.

Члены «команды» не поздоровались с Томасом, не назвали свои имена, но и не поинтересовались, что Сара делает в компании вампира. Впрочем, девушка не дала им такой возможности, сразу объяснив суть дела. Если бы Томас сомневался в их профессионализме, то наверняка успокоился бы, увидев их реакцию на новость о намечающемся штурме вампирского бастиона. Мысленно он окрестил их Фанатиком и Шрамом.

— Можно будет кости забрать? — прошипел Фанатик, впервые подавший голос. — Они для некоторых заклинаний нужны.

— Вперед с песней, — равнодушно пожала плечами Сара. — Но сперва Джейсон, потом кости, договорились?

Фанатик коротко кивнул, напомнив Томасу змею или ящерицу, — движение выглядело совершенно не человеческим. Мужчина со шрамом молча достал из рюкзака несколько ножей и повесил их на пояс. Все четверо сели в машину.

Проехав несколько миль на север, Томас свернул к ручью, который, журча, змеился сквозь джунгли.

— Дальше пешком, — объявил Томас, оставив машину у дороги на случай, если Алехандро выпустит своих прихвостней чуть раньше.

— Дóма не вижу, — объявила Сара, достав из рюкзака приятеля очки ночного видения.

— Его и нет: Алехандро живет под землей.

— Что-что?

— Здесь неподалеку руины майя с подземным лабиринтом. Он живет здесь уже несколько веков.

— Чудесно! — сухо проговорила Сара.

— Что такое?

— Ничего. А с охраной как?

— Обычно все входы бдительно охраняют. Эту ночь я выбрал потому, что сегодня они будут свободны, якобы в помощь похищенным. Давайте, мол, выбирайтесь из лабиринта, но почти ни у кого это не получается.

— Тогда нужно добраться до места прежде, чем выпустят пленных. Иначе они разбредутся по туннелям, потом по джунглям и мы никогда их не найдем.

— Я думал, ты хочешь брата спасти.

— Ага, а тебя и остальных брошу на растерзание этому монстру!

Томас пристально взглянул на Сару, но за дурацкими очками глаз не увидишь. Нет, нужно все сразу расставить по своим местам!

— Я помню, где раньше держали похищенных. Туда мы первым делом и отправимся. Если повезет и мы застанем твоего брата в живых, ты быстро с ним сбежишь.

— Коллег и партнеров посреди операции я не бросаю. Вместе придем — вместе уйдем, иначе я не умею.

— Захочешь жить — сумеешь! — Томас схватил Сару за руку. — Добраться до Алехандро мне проще всего в одиночку. Если решишь остаться и помочь мне, погубишь и себя, и брата, не говоря уже о том, что сорвешь мне операцию.

Сара остановилась, глядя то на ладонь Томаса, сжимающую ее руку, то на его лицо. Томас отпустил ее, но глаз девушка не отвела.

— Зачем ты взял меня с собой, раз не нуждаешься в моей помощи? — спросила она.

— Затем что в одиночку ты брата не разыщешь, уж вовремя-то точно не успеешь.

— А тебе какая разница?! Ты его даже не знаешь.

— Твоего брата, конечно, не знаю, зато знал многих других.

Сколько их было? Тысячи, десятки тысяч? Бледные лица, а в глазах мольба: «спаси нас, спаси!» Убегающие люди искренне считали Томаса спасителем — Алехандро даже прозвал его ангелом, — а потом с ужасом осознавали, что он охотник.

— Что?

— Алехандро заставлял меня участвовать в охоте, — без обиняков сказал Томас. — Он знал, что я ее ненавижу. — Почему он изливал ей душу? Вероятно, потому, что чувствовал: это последний шанс исповедаться. Томас давно не разговаривал со священником и уже забыл, когда такое желание возникало в последний раз, да и грехи ему Сара не отпустит. Хотя, пожалуй, их не отпустит никто, особенно если вспомнить некоторые его поступки. — Я убил тысячи таких, как Джейсон, — добавил он, стараясь говорить сухо и бесстрастно. — Проявить милосердие мог, лишь убивая быстро, чтобы люди не страдали и не мучились. Сейчас же мне хочется кого-нибудь спасти и искупать Алехандро в его собственной крови.

— Мне такой план по душе, — проговорила девушка, поглаживая дробовик.

Томас молча покачал головой. «Пусть увидит, что к чему, — думал он. — Бравады мигом поубавится, как у всех остальных». Члены «ударной команды» промолчали, но, когда Томас с Сарой нырнули в густой подлесок, последовали за ними.

Весь следующий час они пробирались сквозь джунгли, где никогда не было тропинок. Их преследовала туча москитов. Сара держалась лучше, чем ожидал Томас, а ведь даже ему приходилось нелегко. Алехандро сохранил джунгли в первозданном виде именно потому, что они создавали дополнительную преграду. Да и охота шла веселее: он смотрел, как смертные барахтаются в зеленом море, а потом решал: хватит им мучиться — и убивал.

Наконец они подошли к прекрасному древнему храму на границе владений Алехандро. Старые камни словно мерцали в серебристом свете луны, который едва позволял различить очертания строения. Высокая трава и плющ почти скрыли из виду дверь, а камни над дверной перемычкой заросли кустарником. Старый храм душила дикая орхидея, белая и оранжевая в коричневую крапинку. «Точь-в-точь веснушки», — подумал Томас и осторожно коснулся лепестка — на ощупь он был бархатистый, как кожа… По спине пробежали мурашки, в животе образовался комок — целого века как не бывало. Он снова возвращался к хозяину с кровью на руках, а остальное ему лишь приснилось.

— Это здесь? — коротко спросила Сара, прервав его мысли.

— Да, — ответил Томас.

Почему-то говорить было больно, слова будто царапали горло.

Проскользнув под камнями с глубоко высеченными узорами, они попали в главный коридор храма, который вел в зал с каменным алтарем. Как и предки Томаса, майя, в отличие от ацтеков, редко приносили человеческие жертвы. Когда требовалось умилостивить богов или заглянуть в будущее, короли и жрецы использовали свою кровь. Томас всегда гордился, что его праотцы понимали истинную суть жертвоприношения: богам нужно отдать собственную кровь.

Алтарь стоял перед возвышением, а за ним была комнатка, где жрецы когда-то готовились к отправлению обрядов. Сейчас комната, разумеется, пустовала. Каменные ступени из нее спускались во мрак к чультунам, подземным хранилищам для воды и продуктов, а еще ниже скрывалось то, из-за чего Алехандро выбрал это место, — известняковые пещеры, их Томас до конца даже не обследовал. Под чультунами лежал целый подземный город; часть его майя использовали как свалку, а часть имела какое-то мистическое значение — стены там покрывал резной орнамент, изображающий древние обряды. Кое-где еще, плесневея, сохранились краски.

— Этим входом очень редко пользуются, — объявил Томас, а когда Сара достала фонарь, добавил: — Со светом больше риска. Прихвостням Алехандро он не нужен, зато, увидев его, они вмиг нас отыщут.

Сара кивнула, всем своим видом выражая безысходность, что Томаса ничуть не удивило. Путешествие по лабиринту во мраке мало кого обрадует. Впрочем, смотреть было особо не на что — изрезанный бороздами камень да глубокие черные дыры, и так до жилой части пещер. Да и зачем Саре раньше времени видеть то, что ждет их впереди?

Едва они вошли в туннель, Томасу стало трудно дышать: мешали высокое давление и какофония голосов, заполнивших сознание. Он ведь убивал и до того, как пришел к Алехандро: боролся против заморских захватчиков, отнявших у него родину. Но те убийства никогда его не тревожили, и совесть не мучила. Те люди заслужили свою участь, а сраженные в этих стенах — нет.

«„Сраженные“ — какое удобное слово!» — мрачно подумал Томас, а перед глазами с пугающей четкостью встали тела — бледные и смуглые, молодые и старые, переломанные и выпотрошенные. Кровь погибших впиталась в сухую землю потому, что сытые охотники транжирили ее, как воду. Те люди умерли не от естественных причин и не по воле Божьей, в результате несчастного случая. Нет, они погибли потому, что некто возомнивший себя богом, взмахнув рукой, объявил: «Этих уничтожить» — и перечеркнул чужие надежды и чаяния.

Нередко исполнителем кровавых приказов хозяина становился Томас. Подписанная кровью клятва лишала его права выбора, но почему-то от этого совесть меньше не мучила. Томас знал: вернуться будет трудно, но не ожидал, что настолько невыносимо. Словно само рабство пропитало воздух, сделав его рыхлым и тяжелым, по вкусу похожим на пепел.

Томас взглянул на спутников. Шрам казался совершенно невозмутимым и безразлично смотрел перед собой, а Фанатик безостановочно бормотал и перебирал ожерелье… неужели из сморщенных пальцев? Сара позеленела, словно мрачная обстановка угнетала и ее.

Томас нервно сглотнул и резковато спросил:

— Эй, ты как, ничего?

Сара кивнула, но не сказала ни слова, а в душу к ней Томас не полез: со своими бы воспоминаниями справиться! Вся компания молча двинулась дальше.

Как странно брести по знакомым залам! Изгибы и зазубренные края дверных перемычек отбрасывали густые, похожие на когти тени, непроницаемые даже для глаз Томаса. Он так старался забыть эти пещеры, но четырехвековое рабство не забывается. С каждым шагом воспоминания становились все ярче. С каждым шагом Томас все глубже погружался в свое прошлое. Он думал, что сумеет перевернуть страницу, а получается, она навсегда останется у него перед глазами.

«Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы не рабство? — подумал Томас. — Или если бы первый хозяин не похвастался мной при дворе, где я приглянулся Алехандро?» Когда-то он всем сердцем жаждал свободы, желал ее больше еды или женщин. Но сколько бы он ни терпел, какую бы силу ни набирал, история повторялась. У него было три хозяина, свободным он так и не стал. Прежнее желание напоминало старую фотографию, пожелтевшую настолько, что себя на ней не узнать. Сейчас Томасу хотелось одного — покончить со всем этим.

Сара вдруг застыла как вкопанная и, тяжело дыша, схватилась за стену так, что крупинки известняка вонзились в ладони. Перехватив взгляд Томаса, она попыталась улыбнуться — получилось фальшиво и неубедительно.

— Ну и жара здесь! — Она скинула куртку, повязала ее вокруг талии и убрала волосы в неопрятный хвост.

Томас изменения температуры почти не почувствовал. Как правило, в пещерах холоднее, чем на поверхности земли, хотя в это время года разница менее заметна. Однако Сарина рубашка взмокла от пота, лицо заблестело, а рука оставила на стене влажное пятно.

— Нам сюда, — объявил Томас, ведя спутников в самую дальнюю от главного коридора комнату, и вдруг словно примерз к месту.

— В чем дело? — Сара тотчас заметила его замешательство.

— Что-то не так, — тихо ответил Томас.

— А именно?

Наймиты выстроились треугольником и с оружием наготове оглядывали комнату. Но смотреть было не на что, за исключением крысиных костей и обломков древнего строительного материала.

— Здесь должны быть мумии.

— Вот здорово! — буркнула Сара. — А то жути нам не хватало…

— Здесь Алехандро хранил тела древних королей инка, — пояснил Томас.

Останки королей Алехандро захватил в качестве трофея вскоре после того, как одновременно с Писарро прибыл в Новый Свет. Определившись с постоянным местом жительства, он привез их с собой, но потом оставил плесневеть в сырых пещерах.

Томас был одним из немногих, кто видел мумии королей. Инки чтили их даже мертвыми. Короли оставались в своих дворцах и не теряли владений, которые имели при жизни. Каждому новому королю приходилось финансировать свое правление самостоятельно — для этого и развязывали завоевательные войны, — ведь собственностью предков они распоряжаться не могли. Целые армии слуг ежедневно облачали высохшие тела в самые лучшие одежды и готовили им еду, как для пира. В особых случаях мертвых королей приносили во дворцы живых, где они делились мудростью, а в праздники сажали на самые почетные места.

Томасу тела королей всегда казались жутковатыми: полупрозрачная бурая кожа, натянутая на старых костях, пустые глазницы, впалые рты, а внутри темные пятна — жалкое подобие человеческих органов. Томас пришел сюда, помня, что этой части пещер прихвостни Алехандро избегают. Видимо, это не изменилось, но тела королей исчезли, и Томас почувствовал тревогу — по спине пробежали мурашки.

— Меня больше волнуют живые, — заявила Сара, вглядываясь в его лицо. — Долго еще идти?

Томас нервно сглотнул: ну вот, воображение разыгралось! Тела королей просто переместили в другое место, или Алехандро наконец избавился от мрачных трофеев.

— Нет, старые камеры внизу. — Томас показал на небольшую, примерно два на два фута, квадратную дыру в стене.

— Внизу? — Стиснув пистолет, Сара всмотрелась во тьму. — Ты шутишь, да? — с надеждой спросила она.

— Нет. Есть и другой вход, но к нему нужно идти через заселенные пещеры. Этот куда безопаснее.

— Безопаснее, — с сомнением повторила Сара, секунду вглядывалась в черную дыру и буркнула что-то непристойное. — Стойте здесь и смотрите в оба! — велела она приятелям, спрятала пистолет в кобуру и вползла в туннель; Томас — следом.

Туннель круто спускался вниз: он вел мимо заплесневевших чультунов к настоящим пещерам. Томас сразу понял: камера пуста. Из нее не доносилось ни всхлипываний, ни криков о помощи, ни бешеных ударов сердца. Только Сару он предупредить не успел: она уже доползла до камеры. Едва Томас выбрался из туннеля, под ногами захрустели старые оленьи кости и обломки горшков. Он поскользнулся на высохшем черепашьем панцире и чуть не потерял равновесия. В следующий миг раздался страшный грохот, от которого задребезжал старый мусор.

— Здесь никого нет! — выпалила побагровевшая от гнева Сара.

— Значит, похищенных держат в другом месте.

— Классная отмазка! Если ты соврал, клянусь…

— Зачем мне врать?

— Чтобы затащить меня сюда одну, без ребят…

— На кладбище с тобой никаких ребят не было, — с плохо скрытым раздражением напомнил Томас.

Грохот усилился — обломки камней и черепки задрожали.

— Замышлял бы что-то недоброе, еще тогда убрал бы тебя с дороги.

— Ты говорил, что они здесь! Твердил, что помнишь, где их прячут!

— Если бы Алехандро делал все как прежде, похищенные были бы здесь, — отозвался Томас, с трудом сохраняя спокойствие. — Но они унесли мумии из комнаты сверху, а раз изменили что-то одно, могут запросто изменить и что-то другое. Я же целый век здесь не был…

— Об этом следовало сказать раньше!

Теперь Сара потела еще сильнее. Крупные капли стекали по лицу и капали на рубашку.

— Мы отыщем твоего брата, клянусь!

— Почему я должна тебе верить?! — с отчаянием воскликнула Сара.

— А почему бы и нет?! — раздраженно спросил Томас. — У меня есть причина лгать?

Потолок камеры треснул, и им на головы посыпалась сухая грязь и камешки.

— Ты же говорила, что можешь держать себя в руках!

Безопасными эти пещеры никогда не были: обвалы случались не единожды. Томас понимал: если Сара не успокоится, то погубит их обоих.

Девушка огляделась по сторонам, словно только сейчас заметив, что камера дрожит.

— Я могу. Как правило.

— Как правило?

— Я же сглаз. Моя магия не всегда… предсказуема. Со временем я научилась ее контролировать, но, когда злюсь, это труднее. А еще… — Сара запнулась, дыша хрипло и часто. — Еще я не люблю спускаться под землю.

— У тебя клаустрофобия?

— Ну да, в замкнутом пространстве мне слегка не по себе. — В голосе Сары слышалась плохо скрытая паника.

— Но ведь ты наемница, наверняка…

— Да, я наемница, предпочитающая работать на открытом пространстве! — рявкнула Сара, пытаясь сосредоточиться.

Дрожание почти не уменьшилось.

— Об этом следовало сказать раньше.

— Очень смешно!

Щель на потолке расширилась. Камни и сухая грязь посыпались в камеру, обдавая Сару и Томаса колючим дождем.

— Сделай что-нибудь!

— Я пытаюсь.

От напряжения Сара едва не сложилась пополам, лицо исказила гримаса боли, но результатов ее усилия не приносили. Камера с грохотом сотряслась, Томас с Сарой бросились на пол и накрыли головы руками. Секунду спустя с потолка рухнул на пол в нескольких дюймах от них кусок размером с тахту. Томас взглянул на него сквозь дымку оседающей пыли, схватил Сару в охапку и поволок прочь.

— Обратно в туннель, скорее!

— Не поможет. — Сара прижалась к стене. Ее лицо было бледным и измученным, в глазах читалась паника. — Ударь меня.

— Что?

— Мне нужно отвлечься, подумать о чем-то другом. Боль иногда помогает.

Томас чувствовал, как в камере растет давление, словно перед грозой.

— «Иногда» недостаточно. Могу тебя загипнотизировать…

— Нет, не можешь.

— Уверяю тебя…

— Я же сглаз! — раздраженно повторила Сара. — Моя магия отличается от иных, и ничьему гипнозу она не поддается: ни вампирскому, ни человеческому. А теперь ударь меня, мать твою!..

— Нет! — покачал головой Томас и… поцеловал ее.

Получилось все машинально: он хотел остановить Сару, не причиняя ей вреда. Она вздрогнула, приоткрыла рот и обняла Томаса. В следующую секунду он страстно целовал девушку, которую практически не знал. «Вероятно, это мой последний поцелуй», — думал он.

Сарино сердце билось прямо под ладонью Томаса, эхо разносило это биение по всему его телу. Они отступили к стене камеры, и Томас накрыл рукой Сарин затылок, чтобы девушка не ударилась. «Осторожнее! — укрощал он свою страсть. — Нельзя давать себе волю!» Сара дрожала почти так же сильно, как комната, поэтому успокаивать ее поцелуями казалось совершенно естественным. От его прикосновения волосы девушки растрепались, и Томас забыл, что вокруг рушится гора, а рядом притаилась смерть.

До сего момента Томас не осознавал, насколько уверовал в свою гибель. Сейчас понимание это укоренялось в нем с каждым Сариным вдохом, но вместо огорчения или грусти он чувствовал огромное облегчение: вдвоем погибать не страшно. Честно говоря, такого светлого конца он не заслужил.

Сара отстранилась — от шока и ярости темно-карие глаза стали совсем круглыми — и ударила Томаса по губам. Его голова дернулась назад, во рту появился металлический вкус крови. Томас вытер губы большим пальцем, и Сара бросилась в атаку.

— Я сказала, ударь меня! Ты что, глухой?! — Не дождавшись ответа, она налетела на него с кулаками.

Томас без труда схватил ее за запястья.

— Вампиры дерутся со смертными, только если хотят убить. Ты слишком уязвима, надломлена, как… — Договорить не удалось: на пол рухнул еще один кусок с потолка.

— Если не ударишь, мы оба надломимся! — закричала Сара, дико озираясь по сторонам. — Больше ничего не поможет!

Томас схватил Сару за бедра и толкнул к стене. На миг перепуганная девушка утратила воинственность — тяжело дыша, она смотрела, как Томас прижимается к ней всем телом.

— Если поступаю неправильно, гора рухнет, подобно тому кладбищу. Ты потеряешь сознание, и мы оба погибнем, равно как и твой брат.

Он не терял времени даром — дернул Сарину блузку так, что пуговицы разлетелись в стороны, а когда добрался до теплого нежного тела, ее соски стали твердыми как камешки. Сара и не думала его отталкивать. Она бешено целовала и кусала губы Томаса, льнула к нему, царапала спину…

— Достаточно отвлеклась? — шепотом спросил Томас, когда Сара разорвала его рубашку, подняла майку и стала покусывать его соски.

— Будет достаточно — скажу! — отрезала Сара, впиваясь в его губы.

«У ее губ мескалевый вкус, — подумал Томас. — Или дело во мне?» Несмотря на сладость поцелуев, Сару била дрожь, а взгляд метался по камере, словно она чувствовала, что ничего не получится. «Так и будет, если не перетяну ее внимание на себя», — размышлял Томас. Потолок стремительно обваливался, а его тревожило лишь одно: «Неужели я проехал тысячу миль, чтобы погибнуть в пустой камере?»

От бурлящего в крови адреналина сбилось дыхание — высвободив руку, Томас придержал Сару: подожди, мол. Он нагнулся за очередным поцелуем, и по горячей влажной коже его пальцы скользнули сперва к пуговице Сариных джинсов, потом к молнии. Боже, какая жесткая ткань! Он стянул с нее джинсы и накрыл ладонью нежные полушария ягодиц. Раз — подтянул девушку к себе и рывком в нее вошел.

Сара обвила ногами его бедра, и Томас начал двигаться. Сперва осторожно, ведь на прелюдию не хватило времени, — несколько движений пальцами между Сариных ног — вот и все ласки, — но она хрипло простонала: «Я не сломаюсь», и он взвинтил темп, как и требовало тело.

Через пару минут она уже билась и хрипела:

— Глубже, глубже, мать твою!..

— Так помоги мне! — прорычал Томас.

Раз — Сара толкнула его в грудь, два — поставила подножку, три — повалила на пол и уселась верхом. Томас не замечал ни острых черепков на полу, ни рушащегося потолка — он видел лишь Сарино лицо и сжимал ее ягодицы. Он направлял Сару, игнорируя ее хриплые указания. Решив сделать по-своему, Томас намеренно замедлил темп и вдруг остановился, будто выжидая.

— Томас!

Он и бровью не повел, хотя Сара ерзала на нем и острые черепки все глубже вонзались ему в спину. Девушка чуть отодвинулась назад, осыпала мелкими поцелуями его шею, провела языком по яремной впадине, губам и плечам. Пальцы Томаса стискивали сухой мусор, но он не двигался — просто лежал и с удивлением думал о том, как остро нуждался в близости.

— Шевелись, черт подери! — разъяренно крикнула Сара, царапая ногтями его грудь.

Томас молча смотрел на лицо, потные волосы, расстегнутую блузку девушки и на свои темные руки на ее белой коже. Как же она прекрасна! Сара отодвинулась еще дальше — Томас чуть не выскользнул из нее, потом резко подала бедра вперед. Еще раз, еще и еще — Томас едва не застонал, но заставил себя лежать неподвижно.

— Теперь ты помоги! — потребовала Сара и качнула бедрами так, что Томас в изнеможении закатил глаза.

Ладони Томаса легли на тонкую талию девушки. Чем дольше он сдерживался, тем острее чувствовал собственный трепет. Выбора нет: нужно двигаться! Сара тоже это почувствовала и, добившись своего, торжествующе засмеялась. По телу Томаса словно прошел ток: он дал ей насладиться победой, а потом резко перестал двигаться. Когда Сара наконец это почувствовала, то взглянула на него с немым укором.

— Это бесчеловечно! — прошипела она.

— Так я же не человек! — ухмыльнулся Томас.

Сара вцепилась в его галстук, дернула вперед, и, соединенные под новым углом, они оба застонали.

— Шевелись, не то, клянусь, я…

Томас начал двигаться, не дослушав угрозу до конца, на сей раз быстро и яростно. Сара не отпустила его галстук, и он радовался, что может не дышать. Вскоре мыслей у Томаса уже не осталось. В ушах раздавались протяжные стоны Сары, ее удовольствие удваивало его собственное. Девушка содрогнулась, ее бедра будто судорогой свело. Ее разрядка помогла разрядиться ему. Оба низко застонали, и с потолка посыпались мелкие камни.

Далеко не сразу Томас понял, что его не засыпало тоннами мусора, что это не обвал, а лишь результат последнего толчка. Отряхнувшись от грязи, он увидел, как Сара оглядывает камеру, которая — вот чудо! — почти не пострадала. Наконец воцарилась тишина.

Сара посмотрела на Томаса и кривовато улыбнулась — на фоне грязного лица ее зубы казались ослепительно-белыми.

— Похоже, этот способ тоже работает.

Вопреки ожиданиям Томаса, в центр лабиринта пробиваться им не пришлось, они попали туда беспрепятственно. Эхо их шагов слышали только лица забытых богов, вытесанные на стенах и дверных перемычках. Он понимал: это не просто странно, а совершенно нелогично и очень, очень плохо. Его шансы заключались в знании пещер и характера хозяина. Но в тот вечер все шло не по плану, и Томас не представлял, что случится, когда они наконец попадут в овальную пещеру, которую Алехандро использовал как приемную.

Томас провел спутников малоизвестным боковым туннелем, выходившим на лестницу, примерно на этаж выше пола пещер. Со сторожившими приемную охранниками он справился без труда — просто приказал им заснуть. Впрочем, Томас знал, что с ними проблем не возникнет. Он же, как-никак, магистр первого уровня! Но развалившийся на кресле-троне монстр тоже был магистром первого уровня и куда старше его.

Как всегда, Алехандро оделся в костюм испанского дворянина эпохи колонизации Америки, кем и был в свое время. Красивое лицо, умные черные глаза — на монстра он совершенно не походил. Впрочем, этим отличались многие знаменитые вампиры. От первого же взгляда на Алехандро сердце Томаса болезненно сжалось: вернулись воспоминания о многовековых мучениях и леденящем душу ужасе. Чтобы не закричать, Томас схватился за дверной косяк с такой силой, что под пальцами захрустели камни.

Его спутники хранили молчание. Томас предупредил, что любое, даже сказанное шепотом, слово будет услышано: великолепная акустика пещеры помогает великолепному слуху вампиров. Сара молча разглядывала приемную, но ее лицо выдавало все эмоции.

Теперь Томас понял, почему они никого не встретили. Раньше пленников держали внизу, а вампиры разбредались по лабиринту, чтобы по команде начать охоту. Сегодня же похищенных согнали в приемную, а сторожа-вампиры окружили их кольцом. Томас не сразу разобрался, что к чему: слишком непривычно было все происходящее.

Охранник толкнул молодого мексиканца к стоящей перед алтарем троице. У входа в зал лежали пять трупов. На шее каждого темнели широкие зазубренные порезы, и сквозь кровоточащую окровавленную плоть белели позвонки. Пол в приемной за прошедшие века был отполирован до блеска. После переезда Алехандро в этой пещере обнаружили маленький каменный алтарь, и пошли слухи, что здесь справляли священные обряды. Сейчас кровь убитых бежала по углублению в центре пещеры, которое длинным рукавом тянулось к алтарю и возвышающемуся над ним трону. Рядом с трупами стояли трое смертных — двое мужчин и женщина, на лицах мужчин читалось изумление, на лице женщины — шок.

Кто-то схватил Томаса за руку — это Сара сжала его запястье так, что, будь он человеком, получил бы синяк.

— Справа, — шепнула она и кивнула в сторону долговязого молодого человека с мертвенно-бледным лицом, который стоял дальше всех от трупов.

Судя по виду, он пытался оказать сопротивление, но сейчас от боевого духа не осталось и следа. Парень немного покачивался, безвольно раскрыв рот и хлопая глазами. Очки делали его похожим на сонную сову. «Шок, наверное, — подумал Томас. — Вот тебе и сенсационные материалы для передовицы!»

— Хочешь спасти жизнь этого человека? — спросил Алехандро, обращаясь к молодой брюнетке, стоящей ближе всех к трупам. — Ты ведь знаешь, что мне нужно.

Вместо ответа, брюнетка захихикала. Нервный смешок был верным предвестником истерики. Смех, нечастый гость в этих пещерах, взмыл к высокому потолку и осколками насмешливого эха разлетелся по приемной. Девушка осеклась.

— Мы уже объяснили, — проговорил мужчина постарше. Он стоял рядом с брюнеткой, его седая борода дрожала сильнее, чем голос. — Ваши требования нереальны. Если бы мы даже могли создать столько зомби — а мы не можем, — удержать их под контролем будет…

— Это же зомби! — перебил Алехандро и кивнул на свиту, стоящую за его троном. Мертвые короли разглядывали толпу пустыми глазницами, словно их снова принесли в надежде получить мудрый совет. — Мозгов в них не больше, чем у этих мумий! С ними и ребенок справится!

— Только если у ребенка несколько душ! — рявкнул седой. — Мы некроманты, а не фигляры. Каждому зомби нужно отдать часть своей души — лишь так можно управлять их волей. Я способен одновременно создать двух зомби, исключительно талантливый бокор — до пяти, но чтобы целую армию? — Седой показал на замерших в ожидании людей.

У Томаса потемнело перед глазами: Алехандро решил превратить пленных в армию, в солдат, которые не осмелятся бунтовать, как бунтовал Томас и еще несколько смельчаков.

— Повторяю, ваше требование нереально.

Алехандро и бровью не повел, но Томас знал, что сейчас случится. Охранник-вампир махнул рукой, и седой рухнул на пол рядом с трупами. Молодой мексиканец, которого прежде избрали в жертвы, потерял сознание, и его оттащили обратно в толпу.

— Приступай! — велел Алехандро брюнетке, не сводившей глаз с поверженного коллеги. — Сейчас же!

Девушка перевела взгляд на сидящего на троне монстра, и Томас понял: приказ она не исполнит. Это читалось на ее лице вместе с ужасом и отвращением. Один вид Алехандро внушал ей безотчетный страх. Томас сомневался, что она способна вспомнить свое имя, а от нее требовали прочесть сложное заклинание!

— Она не справится, — вдруг проговорила Сара. — Следующей жертвой будет мой брат.

Томас испуганно оглянулся по сторонам: вдруг их подслушали, но повода для тревоги не обнаружил. Ближайшие два вампира стояли в паре футов от них у основания лестницы и даже не вздрогнули. Стражники с интересом наблюдали за пленным, мучившимся рвотой: он то всхлипывал, то хрипел. Сара жестом показала на Шрама, который перебирал мелкие кости-четки с таким отсутствующим видом, словно происходящее в приемной Алехандро не стоило его внимания.

— Щит тишины накладывает, — пояснила Сара. — У тебя есть план или будем импровизировать?

Шрам снял свой туго набитый рюкзак и один за другим вставлял флаконы с пробками в обвешанный оружием пояс. Понятно, что у него на уме! Жаль только, через полминуты после начала атаки они все погибнут.

— Это штаб Алехандро, — проговорил Томас, стараясь объяснять как можно понятнее. — Помимо своей силы, он может использовать силу любого вампира, находящегося в этой пещере. Лобовая атака успеха не принесет.

— А что принесет?

Томас не сводил глаз с молодой некромантки, которая, плача, нараспев читала заклинание. Однако ни слезы, ни заклинание, ни мелодраматично воздетые к небу руки на трупы не действовали. По крайней мере, Томас результата не видел.

— А он не знает заклинания, которое помогло бы нам незаметно протиснуться сквозь толпу? — спросил Томас, показав на Фанатика.

— Здесь очень светло, и самое большее, на что он способен, — заклинание тени, которое сделает нас менее заметными. Смертные попросту не обратят на нас внимания, но как отреагируют вампиры, не знаю. — Сара взглянула на коллегу-фанатика, который без умолку что-то бормотал себе под нос, при этом увлеченно разглядывая древние письмена на стене. Пришлось дать ему пинка.

— Да-да, любой каприз, только на магистра учиться не буду!

— Я отвлеку Алехандро, а ты, пока он занят мной, проберись сквозь толпу и спаси брата.

— Другим пленным это не поможет.

— Если я одолею Алехандро, его полномочия перейдут ко мне и пленные получат свободу.

Шансов у Томаса оставалось куда меньше, чем он рассчитывал. Если бы подкараулить Алехандро в туннелях, одного или с небольшой свитой, надежда бы еще оставалась, но такого расклада он не предвидел…

Вероятно, эти сомнения звучали и в его голосе, потому что Сара подозрительно прищурилась:

— А если не одолеешь?

— Увидев меня, обо всем остальном свита разом забудет. Выведите оттуда побольше людей, пока я их отвлекаю.

— «Пока я их отвлекаю» значит «пока они меня убивают»? Чушь собачья!

— Я явился сюда, понимая, что смерть — наиболее вероятный исход.

— Вот еще одна вещь, о которой следовало сказать раньше. У нас с тобой столько недосказанного!

«Хватит тратить время на споры», — решил Томас. У некромантки ничего не вышло, сила Алехандро ураганом пронеслась через приемную и горячей петлей захлестнула шею Томаса. Алехандро злился, а когда он злился, умирали люди, много людей. Приказать свите уничтожить всех пленников — весьма в его духе. Словно подтверждая правоту Томаса, охранник, стоявший за некроманткой, шагнул к ней с угрожающе поднятой рукой.

Хорошо, что вампиры быстры как молния! Томас добрался до охранника прежде, чем тот сломал девушке шею. Томас стиснул руку вампира, хотя это оказалось лишним. Все присутствующие словно окаменели.

— Томас!

Голос Алехандро ничуть не изменился. Он звенел в сознании, как серебряный колокол, и голодным клещом проникал под кожу. Только той силы, которая навязывала волю Алехандро, Томас уже не ощущая. Впервые он почувствовал благодарность к своему нынешнему хозяину. Ненависть ненавистью, но Томас принадлежал Луи-Сесару, следовательно, внушения Алехандро действовали на него не больше, чем гипноз любого магистра первой степени, а этим титулом теперь обладал и он.

Томас отпустил вампира, и тот крысой шмыгнул прочь. Свита Алехандро приблизилась. Нападать они пока не собирались, хотя, для чего явился Томас, прекрасно понимал каждый.

Очевидно, это понимал и Алехандро, потому что, едва шагнув в его сторону, Томас почувствовал мощное сопротивление, словно его сдерживали сто невидимых рук. «Даже двести», — подумал Томас, глядя на названых братьев, которых когда-то считал своими. Пятнадцать футов до лестницы превратились в пятнадцать миль, за каждую пришлось сражаться со взглядами, сверлящими спину, и сильной тошнотой. Закружилась голова, Томас качнулся, словно в пьяном танце, и кто-то зло засмеялся. Кто-то, но не Алехандро. Его черные глаза опасно блестели, а особая насмешливая полуулыбка, которой он так любил прикрываться, исчезла без следа.

Когда Томас добрался до лестницы в двадцать ведущих к трону ступеней, он дышал тяжело, словно пробежал милю.

— Я вызывал тебя на бой, — начал он, борясь с тягучей холодной массой, которая поднималась по пищеводу и вызывала рвотные позывы, — но ты струсил. Поэтому я решил…

Хорошо, что Томас не потратил много времени на подготовку речи: произнести ее не удалось. Вампиры взяли его в кольцо и, толкая друг друга, набирались смелости для атаки. Томас надеялся, что уязвленная гордость заставит Алехандро лично сразиться со взбунтовавшимся рабом, особенно в такой благоприятной ситуации. Однако тот даже не шевельнулся, спокойно наблюдая, как заводятся и распаляются слуги. Наконец двое вырвались из толпы и с рыком бросились на Томаса.

Они налетели с противоположных сторон, и пока Томас всаживал нож в одного, другой ударил чем-то тяжелым по ноге. По той самой ноге, которую Томас повредил на кладбище и не залечил до конца. Томас рухнул на колени, и боль в треснувшей коленной чашечке превратила пещеру в кокон дикой агонии.

Томас вытащил нож из первого вампира, который с жалобным воем отполз обратно, и попытался полоснуть по горлу второго. Тот увернулся с молниеносной скоростью, и Томас промазал. Впрочем, точность и не требовалась, достаточно и физической силы. Вампир номер два был неопытен, и мощный удар вывел его из строя. Томас жалел лишь о том, что пришлось потратить драгоценную энергию: оставались еще десятки вампиров, и «братья» охотно ими пожертвуют, дабы его обезвредить.

Томас поднялся, дрожа от слабости: организм восстанавливал раздробленный хрящ и кости. Алехандро подался вперед, но встать так и не удосужился:

— Томас, ты правда рассчитываешь дойти до конца? Лично я рассчитываю сидеть и смотреть, как тебя рвут на части.

На Томаса бросились четыре вампира, он справился и с ними, и с магистром начального уровня, притаившимся с другой стороны, но пропустил топорик, который метнули из толпы. Алехандро жестом велел остановить атаку. Томас задрожал, и, когда коснулся лбом холодного мрамора третьей ступеньки, в ушах зазвенело. С четвертой, пятой или десятой попытки Томас, сделав несколько судорожных вдохов, поднял трясущиеся руки и вырвал топорик из живота.

— Томас, ты меня разочаровал. Я был о тебе лучшего мнения. — Алехандро наконец соизволил встать, но к Томасу не приблизился. — А ведь я хотел сделать тебя командиром своей армии. Видимо, придется выбрать другого.

Томас попытался встать — из раны в животе потянулись раскаленные щупальца боли. «Зато нога больше не тревожит!» — подумал Томас и хохотнул, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Единственный шанс — молниеносная атака на Алехандро. Стоит сильно его ранить — «братья» отступят: они не осмелятся тронуть того, кто, возможно, станет следующим хозяином. Если ползти к трону со скоростью больной черепахи, ничего хорошего не выйдет. Томас понимал, что он — единственная надежда несчастных!

Из глубины пещеры, куда согнали больше четырехсот человек, не доносилось ни звука. Неужели все они молча наблюдают за происходящим у трона? Или их заслонили Щитом тишины и выводят из приемной? Но по лабиринту еще брести и брести — очень многие смертные поняли это перед смертью, — а до города и того дальше. Шанс на спасение появится, только если дать им время, а в этом адском подземелье время означало боль.

«Боль не проблема, — решил Томас, глядя в насмешливые черные глаза Алехандро. — За века этот мерзавец стольких людей до смерти замучил! Сейчас его очередь».

— Знаешь, кто ты? Трус, корчащий из себя джентльмена! — прохрипел он и швырнул окровавленный топор в Алехандро.

Элегантным небрежным жестом бывший хозяин отмахнулся от топора, как от назойливой мухи. Но даже такой жест на мгновение отвлек внимание Алехандро, и Томас, прорвавшись сквозь заслон его силы, поднялся на десятую ступеньку. Секундой позже перед глазами все закрутилось, пол ушел из-под ног, тело пронзила острая боль. Лишь когда она чуть стихла, Томас понял, что еще один топор, на сей раз вонзившийся в спину, повалил его на пол.

Магистр ты или нет, моментально серьезную рану не залечишь. Руки и ноги перестали слушаться и повисли безвольными плетями. Охранники рванули вперед, чтобы прикончить Томаса, но Алехандро жестом остановил их и медленно спустился на несколько ступеней.

Алехандро встал так, что носки его сапог едва касались кровавой лужи, и вместо кола вытащил рапиру из кордовской стали, давая понять, что быстрой и легкой смерти Томас не получит.

— «Как низко пали великие…» — так ведь смертные поют? Вот до чего дошел мой лейтенант, а все из-за чрезмерного тщеславия!

Томас хотел возразить, что дело вовсе не в тщеславии, но голосовые связки не слушались. То, что неожиданно возникло за спиной Алехандро, могло лишить голоса кого угодно. Сперва Томас подумал, что ему все померещилось, но такие галлюцинации не могли родиться даже в его измученном болью сознании.

За спиной Алехандро появилась высохшая рука, обмотанная полуистлевшей тканью, под мертвой кожей синели тонкие вены. Затем показался коричневый череп, в огромных глазницах которого сияли глаза. Мертвец скользнул по Томасу полным древней злобы взглядом, схватил Алехандро за шею и впился в его горло растрескавшимися темно-желтыми зубами.

Алехандро едва успел охнуть, как на него набросились остальные — высохшие кости, бурая кожа, чуть светящаяся, словно под пергаментом зажгли карманный фонарь. Сила Алехандро до сих пор хлестала Томаса ураганным ветром, но мертвецы ее не чувствовали. Что-то хрустнуло, потом захлюпало, а потом воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском и скрипом, — так работали челюсти мертвых.

Короли вернулись!

Рядом с Томасом остановились чьи-то ноги, слегка задевшие его волосы. Томас поднял голову и увидел Джейсона, только теперь он напоминал не сонную сову, а сжатую пружину. Видимо, одного стоящего некроманта Алехандро все-таки похитил.

— Ты их вернул, — прохрипел Томас.

Джейсон завороженно смотрел на пирующих мертвецов:

— Они сами себя вернули.

Что имеет в виду Джейсон, Томас спросить не успел: в который раз за вечер пещера содрогнулась. Джейсон схватил Томаса за плечи и поволок к лестнице. Остановить их никто не попытался. Словно окаменев, свита Алехандро с немым ужасом наблюдала, как их хозяина пожирают якобы безобидные скелеты.

Они добрались туда, где держали пленных, когда сила Алехандро исчезла, словно кто-то нажал кнопку выключателя. Вампиры зароптали: они тоже почувствовали исчезновение силы и поняли, что это значит. Шока как не бывало, они оживились, но слишком поздно: посыпался известняк и пещера обвалилась.

Грязные и запыхавшиеся, у двери показались Сара и Шрам. Последний тут же рванул топор из спины Томаса и зашвырнул через плечо. Все четверо что было силы помчались прочь.

За спиной рухнула дверь, в воздухе заклубилась пыль, острые камешки кусали бегущих. Лабиринт точно сводило судорогой: пол поднимался, потолок грозил обрушиться в любую секунду. Шрам потерял равновесие и толкнул Томаса, который упал в объятия Сары. Как ни странно, это снова помогло. Томас обнял девушку, закрывая ее собой от камнепада, она прижалась к нему. Они так и стояли среди колючего дождя и удушающих клубов пыли, Сара что-то говорила, но из-за сильного грохота Томас не слышал. К счастью, обрушился не весь потолок, а когда из пещер они попали в старый храм, грохот постепенно затих.

Наконец четверка выбралась в джунгли. Там, под темным, усеянным звездами небом, жались друг к другу потрясенные люди. Шрам оставил Томаса одного у маленького пруда, в паре шагов от храма. Вода была зеленая, вонючая, с комьями тины, но людей это не смущало — они зачерпывали ее руками, шляпами, флягами. Кто-то обнимался, кто-то рыдал, какой-то мужчина хохотал, а Томас взирал на них в полном недоумении: неужели впервые за четыреста лет живые отмечают здесь День мертвых?

Джейсон принес воды в старой фляге, и Томас выпил, хотя воду уже давным-давно не пил. Вскоре к ним присоединился Фанатик. Видимо, ему поручили вывести из лабиринта людей, а Сара со Шрамом остались спасать Томаса. Фанатик обиделся, что ему не принесли обещанные кости, с любопытством взглянул на Томаса и отошел, как всегда что-то бормоча себе под нос.

Раненый, проголодавшийся, но живой — в это Томасу верилось с трудом.

— Как тебе это удалось? — спросил он Джейсона.

— Мне и не удалось: я просто разбудил мертвецов.

— Не понимаю…

— Многие верят, что даже после смерти короли инков следят за своим народом и хотят, чтобы живые вели себя достойно. Осквернявшие их останки быстро убеждались: во власти королей и награждать, и наказывать.

— Ну, это только легенда!

Джейсон растянул губы в кривоватой улыбке:

— В самом деле, очень странно и очень-очень расточительно отдавать львиную долю богатств страны в костлявые руки тех, кто не способен карать и защищаться. — Джейсон покачал головой. — Древние жрецы готовили мертвых королей на совесть. Мне оставалось лишь слегка их подтолкнуть…

— То есть…

Взгляд Джейсона затуманился:

— Они сказали, что давно следят за Алехандро. И что очень проголодались.

— Зато теперь, когда догрызут Алехандро, в их распоряжении еще и его свита, — проговорила подошедшая к ним Сара.

Она только что разыскала среди людей местных, которые могли бы вывести остальных из джунглей.

Томас живо представил, как мстительные короли инков гонят вампиров Алехандро по тем же пещерам, по которым вампиры когда-то гоняли людей, и улыбнулся.

— Напасть на ту тварь в одиночку — чистое безумие! — резковато сказала Сара. — Обожаю безумцев! Хочешь со мной работать?

Томас впился в нее взглядом. Он — магистр первого уровня. Подобных ему на свете совсем немного, и они в основном занимают руководящие должности в Серебряном круге, окружают себя свитой и уж точно не разгуливают с шайкой наемников, берущихся за работу, от которой другие шарахаются! Он убил Алехандро, почти убил и, принимая во внимание вампирские законы, может теперь занять его место и собрать свиту из вампиров, успевших выскользнуть из пещер до обвала. Он может стать новым главой Латиноамериканского сената, а значит, неуязвимым как для сената Северной Америки, который приговорил его к смерти, так и для Луи-Сесара, мечтающего вернуть своего раба. Он может возродить империю Алехандро и стать новым хозяином этих пещер. Богатый, властный, грозный, он ни в чем не будет уступать Алехандро, а со временем…

— Ну?

К числу терпеливых Сара явно не принадлежала, впрочем, одни терпеливыми рождаются, другие становятся. Они не касались друг друга, но стояли так близко, что Томас чувствовал запах девушки — смесь духов, пота и пороха, который успокаивал его, как ласковое прикосновение. Он глянул на ее лицо, обрамленное звездами, и впервые за бог весть какое долгое время увидел будущее.

— Где мне расписаться?

Перевод А. Ахмеровой

Нэнси Холдер

Вампир освобожденный

Нью-Йорк, туннели под Центральным парком.

Была ровно полночь — настоящий подарок для вампира, — черная, как угольная шахта или пустое зеркало. И ветер завывал, как вестник смерти. Шел дождь, достаточно сильный, чтобы впитаться в могильные камни и влажные, истекающие слизью кирпичные туннели, которые пахли болотом. Крысы бегали и пищали в отблесках свечей, пока гнездо из шестнадцати вампиров ожидало Эндрю Веллингтона, своего родителя. Свет от двух одинаковых старомодных деревянных факелов, закрепленных на стене, мерцал в пылающих красных глазах и рассыпался драгоценными камнями на клыках. Страх и жажда крови плыли через туннель подобно туману…

И все же это место было лучше, чем город над ним. Наводненный сверхъестественными существами, Нью-Йорк стал районом боевых действий: конкурирующие вампирские гнезда, колдуны-бокоры с их зомби и лоа, суккубы и инкубы… Казалось, список был бесконечен. Группа волшебников-людей объявила, что Палата Крови стерла грань между добром и злом. В общем, мир корчился в хаосе.

«Все, что я хотел сделать, — это предоставить своим безопасное убежище», — думал Лиэм Кадоган. Он был заместителем Эндрю, и его жизнь, хоть он и был вампиром, имела все шансы закончиться.

Борясь с четырьмя самыми сильными головорезами своего гнезда, Лиэм обнажил клыки в бесполезном гневе. Он был загнан в угол, шипел и огрызался. Его вампирская природа брала верх. Кое-кто смеялся при этом, другие с ужасом наблюдали за происходящим, некоторые отступили в тень.

Тогда Элизабет, супруга родителя (в те дни она была просто Лиз), выскользнула из темноты, таща за собой добычу — Клэр Росси, его женщину. Его человеческую женщину.

Колени Лиэма подкосились при виде Клэр, плененной и испуганной. Ее темно-рыжие волосы были разбросаны по плечам и черному плащу. Глаза цвета темного шоколада умоляюще смотрели на него. Ее дыхание было отрывистым, она как будто задыхалась — от холода или от страха.

— Нет! — сдавленным шепотом произнес Лиэм.

— Да! О, да-а-а… — ответила Лиз с жестоким смешком. — Давайте начнем, Лиэм. После стольких лет на нашей стороне вы знаете, что от Эндрю ничего невозможно скрыть. Особенно нечто столь соблазнительное, как ваша шлюха.

Белые волосы Лиз длиной до талии скользнули по ее спине, когда она откинула голову, демонстрируя в свете факела свои инкрустированные драгоценными камнями клыки. Независимо от того, что они запланировали сегодня вечером, Лиэм выпьет ее досуха прежде, чем позволит причинить боль Клэр.

Он предположил, что его сочли предателем по настоянию родителя.

Длинные алые ногти Лиз прижались к красивой шее Клэр. Он задался вопросом, носила ли Клэр крестик. Хотя это и не имело большого значения.

Лиз не пустила кровь — это была не ее жертва. Другие вампиры наблюдали за происходящим в тишине. Они были похожи на Лиз гораздо больше, чем она сама: кожа — белая в мерцающем свете, глаза — пылающие, как тлеющие угли, богато украшенные клыки. Хотя почти все они носили современную одежду — черные кожаные брюки и жакеты, как и Лиэм, — он был единственным, кто выглядел абсолютно по-человечески. Да, Лиэм был бледен, но не снежно-белый. Его ореховые глаза мерцали красным, когда он испытывал жажду крови, но не постоянно. А его волосы имели красновато-коричневый оттенок, как и до той ночи, когда его обратили.

Эндрю сказал, что столетия отбелят его кожу. Что его клыки вырастут и его глаза будут пылать темно-красным. Однако он был вампиром уже более ста пятидесяти лет и, насколько мог судить, наблюдая за собой, мало изменился. Выглядел как всегда.

Эндрю часто ошибался в последнее время.

Отчаянное биение сердца Клэр, похожее на удары молота, причиняло Лиэму почти физическую боль. Он хотел сказать ей, что она не умрет. Он уже потерял одну любимую женщину и не собирался терять другую. Лиэм не мог позволить им утянуть Клэр в мир сумерек, крови и смерти. Она была дочерью солнца и такой останется!

«Но зачем?» — невесело подумал он. Ведь демоны заслонили ее солнце. Привидения стонали и носились по городу, как стаи животных. Улицы завалены кучами мусора. Целые кварталы в огне. «Если бы я мог вырвать ее из всего этого, я это сделал бы. Но куда мы пойдем?» — с горечью подумал Лиэм.

Лиз усмехалась и вызывающе водила пальцем по шее Клэр, словно играла на виолончели — своем любимом музыкальном инструменте. Другим ее любимым инструментом была плетка-девятихвостка, и она не раз спрашивала Лиэма, не хочет ли он поиграть. Он подозревал, что Клэр сейчас платит за его постоянное нежелание играть с Лиз, которая всегда плохо воспринимала отказы.

Будто прочитав его мысли, Лиз зашипела и нажала сильнее. Клэр застонала, и некоторые вампиры засмеялись. На ней были черные шерстяные брюки и ботинки, а еще красный свитер с высоким горлом, выглядывавший из-под черного пальто. Как всегда, она выглядела изящной — женщина, от которой захватывало дух, теплая и страстная, намного более чувственная в своей человечности, чем экстравагантно сексуальные вампиры женского пола.

Наверху гремел гром. Лиэм услышал отдаленные завывания оборотней, которые наводнили Центральный парк, и колебание крыльев любимцев вампиров, когда они собирались под почтенными старыми мостами. А еще он услышал знакомую поступь сеньора, своего родителя Эндрю Веллингтона.

Для Клэр и него наступал настоящий кошмар.

Он пристально смотрел на нее, в то время как по рядам вампиров пошла рябь. Мужчины, не державшие его, падали на одно колено, а женщины делали реверанс. Лиз осталась стоять, вцепившись в Клэр. Четыре собрата Лиэма схватили его еще крепче, будто решили, что он может вырваться и напасть на Эндрю.

Вполне разумная предосторожность!

— Плохо встреченный лунным светом, Лиэм Кадоган, — произнес Эндрю, появляясь в черном проеме туннеля.

Его низкий голос отозвался эхом. Высокий и алебастрово-белый, седой, с бегающими глазами, которые переливались кровью, и длинными, напоминавшими по цвету слоновую кость клыками, которые были не только украшены драгоценными камнями, но и покрыты резьбой в виде летучих мышей в китайском стиле. На нем были надеты черный свитер с высоким горлом и черные джинсы.

— Эндрю, да будет красной бегущая кровь, — ответил Лиэм, склонив голову.

Противостоять родителю не было никакого смысла.

— Не притворяйся! — бросил Эндрю. — Все кончено. Мы… это закончим.

Лиэм услышал боль в голосе Эндрю и сам ее почувствовал. Если бы он только мог рассказать, почему совершил такое — втайне контактировал с Палатой Феникса, ища компромисс, союз. У веллингтонского гнезда не было шансов пережить хаос в Нью-Йорке в одиночку. Изоляция стала непозволительной роскошью.

Эндрю кивнул четверым своим фаворитам, которые сжимали локти и запястья Лиэма с такой силой, что кости едва не захрустели. Эти четверо — Джеймс, Стив, Ларс и Тор — в своей смертной жизни занимались бодибилдингом, были вышибалами и рабочими-строителями. Став вампирами, они сохранили молодость и по-прежнему любили демонстрировать свою физическую силу. Или, может, они хотели причинить Лиэму боль, чтобы продемонстрировать лояльность Эндрю? Или просто ненавидели его?

— Приковать предателя к стене! — приказал Эндрю.

— Нет, — прошептала Клэр.

Взгляд Эндрю метнулся к ней, и Лиэм в отчаянии встряхнул головой. Лучше бы она молчала!

Темные волосы Лиэма задели грязную туннельную стену, когда четверо стражников надели на его запястья и лодыжки оковы, вделанные в мшистую кладку. Он помнил об этих манжетах все время, пока здесь жил, и еще раньше, после резни 1857-го, до того как Эндрю перевел их в красивый железистый песчаник в Верхнем Ист-Сайде. Здесь приковывали людей, когда еще не были готовы ими питаться. Хотя после такой казни виновных в убийстве его жены и детей Лиэм принимал участие в подобных пиршествах так редко, насколько мог, потому что не находил в этом никакой радости.

Джеймс, шипя, проверял застежки на наручниках вокруг левого запястья Лиэма. Ларс осмотрел другое запястье. Стив и Тор проверили цепи, которые впились в ноги Лиэма даже через тяжелые мотоциклетные ботинки.

Лиэм чувствовал запах крови на цепях: металл был непрочный, с коррозией и не сможет его долго удержать. Эндрю, конечно, знал об этом.

Четверо вампиров отступили, дав Эндрю сигнал, что Лиэм безопасен. С полностью обнаженными клыками, Эндрю выступил вперед, схватил Лиэма за простую черную футболку и разорвал ее. Лиэм не двигался, тяжелым взглядом впился в алые глаза своего родителя. Он знал, что все видят широкие ожоги на его груди: три дюйма шириной, багровые и белые. Раны, полученные в человеческой жизни, не заживают после того, как ты поднялся из могилы.

— Деревня Сенека, — сказал Эндрю убийственным тоном, указывая на шрамы Лиэма. — Это была первая деревня, где жили свободные мужчины цветных рас, немцы и немного ирландцев. Лиэм Кадоган, его жена и трое детей относились к последним. Будучи иноземцами, они три месяца жили в американской мечте, владея недвижимостью. Так, Лиэм? Creid в adh na nEireannach.

— Верьте в удачу ирландцев, — перевела Лиз.

Она тоже была там еще с двумя вампирами, которые превратились в пыль, посаженные на кол людьми.

— Его жена и дети умерли той ночью. Вы помните, Лиэм, как они кричали? Мойра, ваша прекрасная ирландская возлюбленная. Симус, маленький мальчик, еще в пеленках. Лиэм тоже умер бы от той раны в груди, если бы Лиз и я не спасли его.

Лиз обернулась к Клэр и мило улыбнулась.

— Я спросил, хочет ли он отомстить и станет ли их врагом. Потратит ли он вечность, будет ли питаться ими, чтобы откормить на убой им подобных.

Эндрю кружил по гнезду, обнажив клыки. Все вампиры расступились, их глаза пылали во тьме, как волшебные рубины.

Все, кроме Лиз, которая подошла ближе, таща за собой Клэр. Напряжение росло, что-то должно было произойти…

— Лиэм ответил «да», — продолжал Эндрю. При этом его глаза сверкали, как адское пламя. — Поклялся мне…

— Времена изменились, — ровно произнес Лиэм, надеясь отвлечь внимание Эндрю и найти выход из ситуации.

Взгляд Клэр остекленел, — казалось, она была в шоке.

— Но не изменились они, — парировал Эндрю. — Люди. Они остались такими же — жадными, примитивными и двуличными.

Эндрю было шестьсот лет. Он видел много войн, этнических чисток, ритуальных убийств, которые превращали жестокость и ограниченность в высокое искусство. Вместе с Лиэмом и Лиз, с растущим веллингтонским гнездом наблюдал обе мировые войны, Вьетнам и Ближний Восток. Люди были намного более жестокими, чем вампиры. К тому же они без зазрения совести использовали друг друга. В то время как вампир, напавший на собрата, не дожил бы до следующей ночи.

Эндрю взмахнул рукой:

— Вы все знаете это место как Центральный парк, мы охотились здесь много ночей. Но когда Лиэм пришел в эту жизнь, здесь находилась деревня Сенека — небольшая застава на болоте, о которой никто не знал. Несколько хижин, лавка и три церкви. Эти люди никому не сделали ничего плохого. Они просто были свободны как птицы.

Изможденное фарфоровое лицо Эндрю постепенно каменело.

— Однако богачам Нью-Йорка понадобился городской парк. Поэтому они снесли деревню и убили родных Лиэма.

Мерцающие алые глаза метнулись к Лиэму, изучая багрово-белый шрам, проходивший через всю грудь, — его смертельную рану.

— Теперь люди говорят, что им нужна наша помощь, — продолжал Эндрю.

— Люди в Палате Феникса, — вмешался Лиэм. — Дом Клэр, ее народ и семья.

Эндрю фыркнул:

— Палата Феникса — незаконная организация, состоящая из изменников и созданная преступником Жаном-Марком де Девро, знатоком магии, который называет себя Одаренным.

Гнездо зашевелилось — большинство никогда не слышало об Одаренных. Только некоторым из них Лиэм рассказал о том, что знал.

— Одаренные еще хуже, чем обычные люди, к числу которых принадлежит любовница Лиэма. Люди этой женщины ползли во внутренний двор замка как рабы, ища защиты великого лорда. — Эндрю вздернул подбородок и холодно посмотрел на Клэр. — В те дни я был рыцарем на службе у такого лорда. Мы использовали рабов в качестве пушечного мяса. Когда враг попытался морить нас голодом, мы убивали все лишние рты.

Клэр сузила глаза.

— Не всякий поступил бы так, — сказала она.

Все вампиры поглядели сначала на нее, затем на Эндрю, который расхохотался.

— А она привлекательна, Лиэм, — заметил он. — У нее есть темперамент. — Эндрю насмешливо отвесил поклон в направлении Клэр. — И трогательная наивность, с учетом того, насколько мы все стали циничными.

— Другие вампиры уже присоединились к Палате Феникса. — Голос Клэр дрожал, но она не колебалась. — Мы ко всем относимся одинаково, независимо от того, кто перед нами — Одаренные, Неодаренные или Сверхъестественные.

— Это не продлится долго. — Голос Эндрю был ледяным. — Моя дорогая девочка, вы все пойдете в расход.

Он резко бросился вперед, схватил Клэр за волосы и отвел ее голову назад, открывая шею. Лиэм бился в кандалах, тогда как Эндрю и Лиз обнажили клыки, шипя в ожидании.

Лиэм приготовился к прыжку.

«Думаю, жажды крови здесь не было, — размышлял Эндрю, осматривая шею Клэр, словно это был спелый фрукт. — Лиэм никогда на самом деле не хотел того, что есть у нас. Он — не любитель ночи, не знаток крови, не охотник. Не такой, как мы». Эндрю приблизил свои клыки вплотную к шее Клэр и услышал, как Лиэм зашипел. Однако родитель не стал впиваться в жертву сам, а кивнул Лиз:

— Прикуйте ее рядом с ним. — С этими словами он отошел и скрестил руки на груди.

Лиэм видел, как Лиз толкнула Клэр вперед, к стене. Щелк, щелк, щелк, щелк — и Клэр обездвижена. Лиэм мог слышать стук ее сердца, заколотившегося еще быстрее. Он чувствовал запах ее страха.

— Лиэм… — выдохнула она.

— Теперь ты должен полюбить ночь, Лиэм.

Эндрю скользнул к Клэр, словно не мог находиться вдали от нее и между ними существовала невидимая связь. Лиз наблюдала за ним, сузив глаза и обнажив клыки.

— Ты должен стать охотником, или ты будешь бесполезен даже для своей девушки. — Улыбка Эндрю была хищной, и Клэр вжалась во влажную, покрытую плесенью кирпичную стену. — Мирные времена закончены. Это война, не похожая ни на какую другую.

— В которой нам нужны союзники, — возразил Лиэм, сдерживаясь, чтобы не нанести удар. Он знал, что нападение на родителя или любого другого члена гнезда стоило бы им обоим жизни.

— Союзники, а не потребители, — парировал Эндрю, отвернувшись от Клэр к членам гнезда. — Я — ваш родитель, — напомнил он им. — Я прожил больше, чем любой из вас, включая Лиз, и знаю, с чем мы столкнулись. И еще я знаю, что не стоит ждать от людей ничего, кроме предательства.

Он взглянул на Лиэма через плечо:

— Ты похоронил свой здравый смысл в деревне Сенека, Лиэм Кадоган.

— Времена изменились, Эндрю, — повторил Лиэм.

— Ты это уже говорил, слабый аргумент. — Пристальный взгляд Эндрю задержался на заместителе. — Мы хорошо работали вместе. Я буду скучать по тебе.

— Ты не должен делать этого, — сказал Лиэм, хотя он понятия не имел, чем являлось «это».

— Теперь мы оставим вас, — объявил Эндрю. — Как только мы покинем туннели, люди, которых я нанял, положат кресты и причастные облатки у каждого выхода. Ты не сможешь уйти, Лиэм, и останешься здесь с ней. — Эндрю поднял палец. — Если ты отправишь ее одну, мы будем ждать. А если ты изменишь ее, я лично посажу ее на кол.

Другие вампиры тревожно зашевелились, глядя друг на друга и на своего родителя. Худой как жердь Сэнгуин, который когда-то был готом, пытался поймать его взгляд. Он был одним из сторонником Лиэма, полагая, что гнездо нуждается в силе Палаты Феникса. Однако Лиэм не подал виду, что заметил его. Если бы он сделал это, Сэнгуин тоже пострадал бы.

— Вы только что сказали, что никогда не причините вреда другому вампиру, — встрепенулась Клэр.

Собратья Лиэма уставились на нее, пораженные ее безрассудством. Кажется, она хотела покончить со всем этим и умереть прямо сейчас.

— Времена изменились, — сказал Эндрю не ей, а Лиэму. — Даже вампир не выдержит без кормления больше недели.

Он протянул руку Лиз. Та ревниво взяла ее и впилась взглядом в Клэр. Лиэм видел ненависть в этом взгляде: он много раз отвергал Лиз и вместо нее выбрал для любви презренную смертную. Эндрю тоже нравилась Клэр. Возможно, он даже хотел ее.

— Вы дождетесь своей жажды крови, Лиэм. Я не сомневаюсь в этом, — продолжал Эндрю.

— Палата Феникса придет за вами, — сказала Клэр, пытаясь освободиться.

Эндрю повернул голову, неспешно подошел к ней и прижался всем телом. Это было сексуально и подавляюще. Лиэм стиснул зубы, пытаясь заставить себя не реагировать, — он не мог выиграть в этом раунде.

— Ты знаешь, я могу причинить тебе ужасную боль, не убивая, — медленно произнес Эндрю, покачивая бедрами. — Я могу искалечить тебя, изуродовать и заставить просить о смерти.

— Да, есть чем похвастаться, — ответила Клэр.

Ее голос дрожал. Она вздохнула и замолчала, стиснув зубы.

Лиэм боялся, что она плюнет Эндрю в лицо. Что бы он тогда с ней сделал? Перерезал горло? Выколол глаза? Вместо этого, Эндрю положил руку ей на грудь. Она вскрикнула и заморгала. Тогда он, усмехаясь, отпустил ее.

— Наешься до отвала, Лиэм, и попрощайся со своими мечтами. Когда мы снова встретимся, ты наконец действительно будешь одним из нас.

Закипая, Лиэм смотрел, как Эндрю взял Лиз за руку и ушел в темноту. Поодиночке и парами за ними последовали другие. Сэнгуин задержался.

«Я пойду за помощью», — сказал он одними губами.

Лиэм не отреагировал.

А потом они остались одни.

Факелы моргнули, но продолжили гореть, когда он несколькими рывками освободился от цепей. Куски кирпича посыпались на пол и в бассейн со стоячей водой. Лиэм разобрал кандалы и бросил их. Бегавшие вокруг крысы пискнули и убежали.

— Эндрю приковал меня для драматического эффекта, — объяснил он. — Или чтобы оскорбить.

— Я и не думала, что они тебя удержат, — ответила Клэр, глядя на свои цепи.

Он просунул палец между ее запястьем и наручником и легко согнул его. Быстро расправившись с ее оковами, он добрался до нее, и она упала ему прямо в руки. Нежное и гибкое тело Клэр плавило его, и он чувствовал пряный запах ее крови. Она была теплой, как все живые, пульс бился в ложбинке у шеи.

— Мне жаль, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Ты сказал не приезжать к тебе, потому что это небезопасно. Но я получила записку. В ней говорилось, что ты встретишь меня под Готик-бридж. Там меня уже ждали.

— Записку? — переспросил Лиэм. — Кто ее передал?

— Вампир на нашей явочной квартире. Ее зовут Жизель. Она присоединилась к нам шесть месяцев назад.

Лиэм встревожился. В веллингтонском гнезде не было никого по имени Жизель. Значит, Эндрю вышел наружу, чтобы нанять для работы новичка. Его мучил вопрос, знала ли Лиз о ней. Хотя и у Лиз, и у Эндрю были другие любовники, они хорошо относились друг к другу.

— Жизель, должно быть, подсадная утка. Осведомитель Эндрю в Палате Феникса. — Он мягко отстранил ее. — Как руководство ваших Одаренных могло не знать об этом?

— Может, они и знают, — произнесла Клэр с надеждой. — Может, меня сопровождали и они готовятся к атаке.

— Разве Эндрю об этом не известно? Получается, он устроил бы бойню прямо в гнезде, — рискнул предположить Лиэм. — Но зачем?

Прежде чем Клэр успела что-то ответить, Лиэм начал шагать по туннелю.

— Если он объединился с кем-то более сильным, кто мог бы уничтожить Палату Феникса, кто хотел бы уничтожить Феникс… — Он застыл на месте. — Иисус, Иосиф и Мария, — пробормотал он. Его озарила тревожная мысль. — Силы тьмы? Палата Крови? — Он закрыл глаза от отвращения, не желая предположить, что Эндрю сделает такое. Вампиры были Сверхъестественными, но не злыми.

— Это могло бы быть настоящей причиной того, что он бросил нас здесь, — чтобы избавиться от меня и чтобы я не рассказал другим. Он может предположить, что я знаю или узнаю, потому что я говорил с лидерами вашего Дома.

— Нам надо убираться отсюда, — сказала Клэр.

Она сжала его руки и огляделась.

— Эй? — позвала она. — Кто-нибудь меня слышит?

— Одаренные могут читать твои мысли? — поинтересовался Лиэм.

Клэр кивнула:

— Некоторые могут.

Она закусила губу и заглянула ему в лицо:

— Что, если они правда придут и станут бороться с Эндрю, чтобы попытаться нас спасти? Они могут победить его?

«Пусть придут, тогда посмотрим», — подумал он. Потом взглянул на нее и ощутил стыд: он должен был защитить ее любой ценой.

Эндрю прав. Несмотря на то, через что они прошли вместе, он и Эндрю покончили со всем. Лиэм больше не являлся частью веллингтонского гнезда. Он был отступником, как Жан-Марк де Девро, Одаренный, лидер Палаты Феникса. Он так же столкнулся с другими представителями своего вида и отрекся от них, чтобы защитить своих близких.

Лиэм стянул с Клэр мокрый плащ, высвобождая ее руки из пропитанных влагой рукавов. Потом снял свою черную кожаную куртку и накинул ей на плечи. Обнимая любимую, он подвел ее к факелам.

— Тебе надо согреться, — сказал он. — Ты замерзаешь. Это отбирает твою силу.

Запах ее страха усилился.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала она.

— Наверху идет война. Возможно нападение на моих союзников, — сказал Лиэм, а сам подумал: «Это чудо, что она здесь и все еще жива. Наверное, они следовали за ней».

— Мы скоро уйдем отсюда, — продолжил он вслух.

— Хммм… — недоверчиво протянула Клэр, кутаясь в его куртку.

Понимала ли она, что отдаляется от него?

Лиэм растирал ее руки и спину, стараясь согреть. Верх ее водолазки оставался влажным, как и джинсы у щиколоток. Остальное было относительно сухим.

Они обнимали друг друга тихо, напряженно и неловко. Он реагировал на каждый звук — потрескивание факелов, стремительное движение крыс, ее дыхание и пульс. Она была очень напугана.

Лиэм вытащил один факел из его держателя на стене и вручил Клэр. Сам взял в руки другой.

— Мы должны найти то, что может гореть, — сказал он ей. — Надо сохранить огонь.

Он не говорил ей, что его прабабушку Абигайл сожгли как ведьму. Никто не знал об этом. Давно, в день их свадьбы с Мойрой, он хотел ей рассказать, но боялся, что она отвернется от него. После его изменения он не знал, существовали ли настоящие ведьмы — те, кого называли Одаренными. Именно Эндрю рассказал ему о них. Нью-Йорк был нейтральной зоной, где Одаренным не разрешалось жить и применять свое волшебство. Но Палата Феникса подошла совсем близко, что было неплохо, несмотря на все проблемы.

Клэр находилась рядом, когда он начал поиски. Пол туннеля был гладким и мшистым. Однако ничего горючего найти не удалось. Смогут ли знакомые туннели вывести их отсюда в роскошную жизнь? Лиэм ощущал потерю, ему было горько.

Время шло, он начал испытывать чувство голода. Клэр, наверное, тоже была голодна. Факелы уменьшились до огрызков футом в длину. Он мог видеть в темноте, но ей это не удастся. Когда факелы догорят, будет совсем плохо…

Они дошли до т-образного пересечения туннелей, и Лиэм учуял маршрут, который гнездо использовало для выхода. Крыса пробежала по носку его ботинка, и у него мелькнула мысль поймать ее. Он мог бы улучить момент, отойти подальше от Клэр, найти крысу или двух и выпить их. Голод начинал управлять мыслями, но он бы умер, если бы она увидела, как он это делает.

«Мне нельзя становиться слишком голодным», — с тревогой думал Лиэм.

В конце туннеля была запертая металлическая дверь. Он чувствовал барьеры святынь — причастных облаток и крестов с другой стороны. По причинам, неизвестным даже Эндрю, христианские символы удерживали вампиров, хотя они не были злом в традиционном христианском смысле.

— Ты можешь ее открыть? — спросила Клэр с надеждой.

— Сначала я хочу проверить, — ответил Лиэм.

Он хотел разрушить дверь и разобраться со всеми, кто мог оказаться по ту сторону. Пока еще есть силы.

Лиэм повернул голову и увидел чернеющее отверстие — маленькую комнатку с грудой кожи возле стены. Войдя туда, он почувствовал запах Сэнгуина, Джека и Дайан, своих союзников. Затем, приглядевшись, понял, что груда кожи была тремя куртками. Они бросили их для него на выходе. И для нее.

Он… И у него все еще теплилась надежда.

Лиэм привел Клэр в комнату и показал куртки.

— Это одежда моих союзников. Я хочу, чтобы ты отдохнула здесь. Сохраняй тепло. А я хочу кое-что посмотреть, — сказал он.

— Не оставляй меня, — попросила она, протягивая к нему руку.

— Я скоро вернусь, — пообещал Лиэм, пожав ее. — Если понадобится сжечь куртки, жги.

Клэр облизнула губы и кивнула, наблюдая за ним.

Лиэм вернулся обратно в туннель и начал исследовать дверь. Вдруг чей-то голос шепотом произнес в его голове: Нет.

— Что? — спросил он громко, полуобернувшись. — Клэр?

Но он знал, что это не она звала его.

Лиэм положил руку на дверь. Барьеры с другой стороны двери покалывали его ладонь.

Вернись к ней. Будь с ней.

Он резко убрал руку и отступил назад. Что, черт возьми, происходит?

Хмурясь, он прошептал:

— Кто вы? Где вы?

Должно быть, это ее Одаренные соседи по дому. Значит, помощь уже в пути.

Ответа не было. Лиэм остановился, подняв голову и прислушиваясь, но больше ничего не услышал.

Он присел и провел рукой по нижнему краю двери. Его пальцы ужалило.

— Клэр! Я что-то услышал. Точнее, кого-то, — позвал он ее. — Голос в моей голове.

Лиэм вернулся в небольшую комнату и застал ее за расстегиванием молнии на джинсах. Ее лицо было серьезным, щеки пылали. Пристальный взгляд Лиэма скользнул по округлости ее бедер к крошечному кусочку ткани, прикрывающей самое сокровенное, когда она стянула джинсы по бедрам, вниз к коленям.

Ее глаза блестели от эмоций, когда она сняла его куртку с плеч и позволила ей мягко упасть на землю. Глядя на него, Клэр потянула край своего красного свитера.

— Возможно, это тот же голос, который я услышала и который сказал мне заняться с тобой любовью, — прошептала она и сняла свой свитер.

— Нет, слишком холодно, — рванулся к ней Лиэм.

Он хотел лишь обнять, согреть ее, но не смог удержаться от поцелуя. Его клыки были намного меньше, чем у любого другого вампира из всех, кого он знал. Он осторожно скользнул языком в ее рот и ощутил ее сладкий вкус. Они медленно сползли на пол, на куртки, оставленные его товарищами. Он жадно целовал ее, гладя спину, когда она подняла руки к застежке бюстгальтера и расстегнула ее, обнажив нежную грудь.

Лиэм чувствовал каждой частичкой своего существа, что им было предназначено заняться любовью и что это было лучшее, что они могли сделать для своего спасения.

Чтобы сказать до свидания, — произнес голос.

— Нет! — отрывисто шептал он.

Когда правая рука Лиэма обхватила ее грудь и он дотронулся большим пальцем до одного тугого соска, а затем до другого, Клэр застонала. Ее джинсы сползли до колен. Он стремительно ворвался под ее тонкие трусики и сдвинул их в сторону, лаская ее, пробегая пальцем по клитору — нежным губам, блестящим и розовым.

Он запустил в нее палец, чувствуя влажность и теплоту, желание быть там.

И вдруг он почувствовал, что желает ее так, как мог желать только вампир, жаждущий человеческой плоти. Он запаниковал и попытался отстраниться, но она крепко обнимала его, поскольку его палец оставался в ней. Тело Лиэма реагировало тяжелой пульсацией, как и его клыки, желавшие погрузиться в ее вены. Клэр была в опасности.

Часть его ума подавала сигнал, что она расстегнула молнию на его брюках и запустила руку внутрь. Ее пальцы задели член, потом обхватили его. Он стонал, как животное, шипел и корчился.

— Уходи от меня! — умолял он. — Клэр, беги!

Она, казалось, ничего не слышала и двигала своей рукой вверх и вниз, целуя его губы, уголок рта, ямочку на его щеке.

— Матерь Божья, да оставь же меня! — взмолился он, но губы уже плохо слушались.

Лиэм притянул Клэр к себе. Тогда она сдвинула собственные джинсы еще ниже и проделала то же самое с его.

— Сделай это! — настойчиво потребовала она.

— Девочка, девочка… — стонал он с усилившимся ирландским акцентом.

Он чувствовал, что годы отступают и он снова молод. Перед ним маячила Ирландия, трилистник, зеленое и фиолетовое море и морские птицы. Они все звали его уйти вдаль. Забрать своих любимых и уйти. Чтобы однажды вернуться.

Но они никогда не вернутся, потому что мертвы. А Клэр жива. Сохрани ее жизнь!

Они соединились, и ощущения лавиной пронеслись сквозь него, будто поток раскаленной добела лавы тек по позвоночнику в его грудь с небьющимся сердцем.

И тогда он увидел ее, свою прародительницу, идущую через заросли вереска. Старая Мэгги Кадоган, ведьма, нагнувшаяся около пирамиды из камней на холме. Ее губы шевелились. Затем Мэгги выпрямилась, огонь взметнулся вверх, и дым заполнил ее легкие. Лиэм услышал слова: «Один из моих потомков будет нести мою кровь до того, как наступят темные дни. И она вскипит в его венах и даст ему силу, которой никто не ведал прежде…»

Это ее голос звучал у него в голове.

Кровь Лиэма кипела, исходя паром, пока он не почувствовал сильное биение в грудной клетке, под ребрами и в венах, которые были столь же холодными и пустыми, как окружавшие туннели. Его легкие впервые за более чем сто лет наполнились воздухом.

— Боже мой! — шептала Клэр. — Твоя кожа… Она теплая. И твое сердце… — Она положила левую руку на его грудь. — Оно бьется, Лиэм. Оно бьется!

Он хотел говорить с ней, но огонь внутри его еще нарастал. Он был человеком. И не просто человеком, а с ведьминской кровью в жилах.

Лиэм был глубоко внутри Клэр, отбросил ее назад, на куртки, и жестко взял ее. Он был полон энергии и жара. Расплывчатый калейдоскоп цветов, звуков и запахов… Он больше не мог видеть, ощущать запах или вкус, он мог только чувствовать. Он летел, пронизывая небо, чувствовал себя кометой в огне.

— Магия любви, — прошептала она. — Одаренный…

Он был Одаренным, но не знал этого. Да и никто не знал. Однажды Лиэма уже изменили, сейчас это повторилось…

Лиэм позволил волне экстаза подняться в себе. Он чувствовал, как Клэр сжалась вокруг него, всхлипывая от волнения и удивления, — его живая женщина, его любимая.

«Я больше не один!» — думал он, и слезы текли по его лицу, оплакивая потерянных любимых и разбитые надежды, гася гнев и ненависть.

Его тело собрало все свои силы и задержалось на мгновение, прежде чем выплеснуть свою радость и жизнь в нее. Он достиг кульминации в энергии волшебства, взлетел и поплыл. Он был любим и рожден заново.

— Лиэм, Лиэм! — кричала Клэр.

Она была с ним, переживая собственные муки страсти, цепляясь за его плечи. На мгновение ему показалось, что они летят, плавая в безумной радости.

Вернувшись обратно на землю, в туннель, они покоились в объятиях друг друга, тихо постанывая. У него не было слов. Он прильнул к ней, задыхаясь и чувствуя, что его тело живет.

— Что… как… — начала она и замолчала, покрывая его лицо мягкими поцелуями. А потом было еще больше поцелуев.

Клэр была ошеломлена.

Он одевал ее быстро, как маленького ребенка. Надел на нее куртку Сэнгуина и сверху свою — для тепла. На себя накинул другую кожаную куртку, принадлежавшую Джеку. Потом взял Клэр на руки.

Лиэм не знал, что будет, но теперь мог ее спасти. Он чувствовал это. Он разобрался бы со всеми, победил бы всех монстров, людей и вампиров. У него была бы даже голова Эндрю на рассвете, если бы дело дошло до этого.

Но он ни за что не согласится снова потерять любимую женщину.

«Мойра, — думал он, — Симус, Сарайд, Эмили. И еще Мэгги Кадоган. Помогите мне!»

Лиэм пошел назад, к металлической двери, чтобы открыть ее. И она обязательно откроется. Он видел это в мыслях, когда уже приготовился к святой воде и крестам с другой стороны. Но дверь просто развалилась, превратившись в кучу ржавчины.

С другой стороны находился холм, поросший вереском, под ногами — клевер, а над головой — синее небо с пушистыми белыми облаками и золотым солнцем.

Ирландия!!!

Он обернулся и не нашел входа в туннель. Вместо него под обрывом блестело серо-зеленое море, перекатывая пенные волны. Где-то высоко-высоко кричали морские птицы. Лиэм моргнул, затем пристально посмотрел на Клэр в своих объятиях и поцеловал ее с восторгом человека, который не видел небо больше ста лет и почти потерял душу. А она ответила на его поцелуй, как женщина, у которой сбылись все мечты. Теплые губы и руки, нежная кожа, мягкие ресницы и волосы…

— Магия, — прошептала она ему в ухо. — Самая могущественная из возможностей Одаренных, твоих собратьев. Магия привела нас сюда.

Он уткнулся носом в ее щеку, потом в ее шею. Клыков больше не было, а его сердце билось, как морской прибой.

— Нет, Клэр, сюда нас привела любовь.

Поблизости раздался крик морской птицы. Лиэм поднял голову и увидел старую седую женщину, одетую в старомодную юбку и серый шерстяной платок, которая стояла на самой вершине холма. Рядом с ней была груда камней — пирамида из его видения. Она подняла руку в знак приветствия и прислонилась к скалам, вдыхая благоухающий воздух.

— Sonas ort, — сказал он ей. — Спасибо!

Она жестом попросила их приблизиться. Когда они двинулись вверх по холму, заметили небольшие хижины. Из отверстий в их крышах шел дым, а порывы ветра доносили звуки свирели и детский смех.

Дети, — шептала Мэгги Кадоган в ухо Лиэму.

Будучи в счастливой безопасности в его объятиях, Клэр удивленно и с волнением огляделась:

— Уйти из того ада… — Ее голос дрогнул, и она взглянула на него снова. — Лиэм! Любовь удержит нас здесь?

Он опустил голову и поцеловал ее как защитник. Как муж.

— Да, — пообещал он. — Конечно!

Перевод К. Федоровой

Лилит Сэйнткроу

Несгибаемая дама

Человеку, проснувшемуся в собственной могиле, стоит задуматься, ту ли профессию он выбрал. Конечно, если он способен соображать. Что до меня, то я настолько замерз, что чувствую себя коробкой ледяных кубиков, а в моем черепе грохочет канонада. Сильнейшую головную боль перебивает только жажда: от нее горят все нервы и вены, саднит глотку, а глазные яблоки превратились в раскаленные шарики. Шел дождь, но вода, падавшая с неба в разинутый рот, не действовала на сухие ногти, царапавшие мне гортань. Я выкарабкался из комьев размоченной дождем глины грязным и скользким, словно новорожденный поросенок. Одежда моя погибла, в голове ревели чудовища.

Я упал навзничь, не успев выдернуть ноги из мокрой земли. Капли молоточками стучали по всему телу. Я завопил… И спазм отступил, оставив выжженную пустыню в каждом дюйме моего тела.

За несколько минут борьбы мне удалось высвободить и ноги. Комки глины обваливались в дыру, где прежде было мое тело. Я открыл рот, и струи, стекавшие по измазанному лицу, подарили мне щедрый глоток глинистой жижи.

Откашливаясь и отплевываясь, я сумел встать на четвереньки. Разбухшая голова покачивалась на тонком прутике шеи, а боль отступила, затерявшись в волнах опаляющей, невыносимой и убийственной жажды.

Меня со всех сторон окружали сосны, певшие и вздыхавшие под ударами влажного ветра. Встать удалось только со второй попытки. Как и вспомнить собственное имя.

Джек. Джек Беккер. Вот кто я такой.

И мне надо разыскать даму в зеленом платье.

Вытащить меня из города — все равно что утенка из воды. Грязь под таким ливнем не высохнет, только больше размажется по остаткам моей рубашки и костюмных брюк. Их не спасет даже прачечная Чин Яна. Поскальзываясь и спотыкаясь, я спустился с холма высотой с небоскреб Крайслера и нашел проселок, ведущий к шоссе. Здесь же стоял столбик с указателем: до города — двенадцать миль. Пустой живот свело судорогой. Возможно, выстрел в голову возбуждает аппетит. Всякий раз, как я трогал рукой свой котелок, пальцы натыкались на вздувшуюся пробоину над правым глазом, забитую грязью.

Я не собирался идти пешком всю дорогу. Мысль свалиться на обочине и утонуть в придорожном кювете была бы соблазнительной, если бы не дама в зеленом платье.

Подумай об этом, Джек! По одной мысли зараз.

Где-то вдалеке прогремел гром. Мисс Дейл должна быть дома. Наверное, беседует со своим котом или заваривает чашечку горячего чая. От этой мысли внутренности у меня свернулись, будто попали в мясорубку, а дыхание вырвалось с забавным свистящим звуком. Нос забила грязь, а воздуха и так не хватало. Так недолго и захлебнуться.

И вдруг я увидел огонек — прекрасный светящийся огонек, обещавший ужин. Правда, не какой-нибудь, а в закусочной «Денди Дентона» в одиннадцати милях от города. Увы, в таком виде я не мог туда явиться. Я долго нашаривал свой бумажник и при этом чуть не попал в кювет, запутавшись в собственных ногах.

Бумажник — подаренный на прошлое Рождество мисс Дейл — нашелся в кармане. В нем лежал обычный набор вещей плюс девятнадцать долларов и двадцать центов. Они не взяли денег — любопытно!

Обдумаешь это позже, Джек.

Грязь текла ручьями с моей рубахи, а пиджак бесследно исчез. Ледяные уколы дали мне понять, что дождь превращается в снежную крупу. Но мне — с ума сойти! — не было холодно. Лишь дьявольски хотелось пить. Возможно, меня грела мысль о даме в зеленом платье.

Окна закусочной мигали неоном. Закрыто, черт побери! А мне бы так пригодился телефон. Прижавшись лапами в глиняных перчатках к оконному стеклу, я разглядел внутри телефонный автомат и моргал в унисон вспышкам надписи: «Холодные напитки». Телефон был в самом дальнем конце, рядом с дверью сортира.

У меня подкосились ноги.

Ночка тебе предстоит не из лучших, Джекки.

Я нашел булыжник, который смог поднять не надорвавшись. Стеклянная дверь разлетелась вдребезги, и я осторожно отпер замок. Затем прошел к телефону, оставив за собой длинный грязный след, как слизняк. Забавно, но мне было не до смеха.

Люди вроде меня знают наизусть домашний номер своей секретарши. Дама, настолько тупая, что работает на меня, вряд ли проводит ночь в дансинге. У Дейл не водилось ухажеров — понятно, что я знал это не с ее слов. Она была высокой тонкой штучкой с интересными глазами, но больше ей похвастаться было нечем. Не то что дама в зеленом платье! Совсем не то!

Я вцепился в аппарат раздувшимися и ободранными пальцами. Ладони все еще были скользкими от грязи. Кожа под грязью бледная, как рыбье брюхо, и чуть не светится в тусклом освещении. Я с раскаянием подумал, что утром Дентоны найдут свою закусочную неподходящей для денди…

— Алло? — Пока я пытался заставить связки работать, она повторила: — Алло?

— Дейл, — с трудом выговорил я.

Во рту что-то мешало. То ли они сломали мне челюсть, то ли в зубах застряла карамель.

— Мистер Беккер? — В голосе прозвучала тревожная нота. — Джек?

— Тебе придется за мной заехать, куколка. — Я говорил как пьяный.

— Где вас… А, не важно. Где вы?

Я так и видел, как она примостилась на краю кушетки, над чашкой чая на приставном столике поднимается прозрачный пар, а в руках появляется неразлучный стенографический блокнотик.

— Джек? Где вы сейчас?

— Дентон, — выдавил я. — Закусочная «Денди», около одиннадцати миль от города. Ключи от моего «студебеккера» у вас есть?

— Ваша машина эвакуирована, мистер Беккер.

Теперь это была знакомая мне мисс Дейл. Уверенная, сдержанная, эффективная. По телефону ее голос звучал с грешной хрипотцой, как у Бокэлл. Я мог бы ее нанять лишь за один телефонный голос, но она к тому же оказалась чертовски хваткой и не склонной болтать где ни попадя. Поэтому я платил ей, даже когда самому было нечего есть. Такие секретарши попадаются не каждый день.

— Не беспокойтесь, я найду машину. Хм, «Денди Дентона»? Это ведь к западу от города?

— Точно. — Колени у меня подгибались, и я что было сил цеплялся за автомат. — Я буду ждать у входа.

— Еду. — И она повесила трубку, не прибавив ни слова.

Какая девушка!

К тому времени, как мисс Дейл взглянула на меня с водительского кресла, боль в кишках достигла предела. Я едва сумел открыть дверцу, и она рванула с места, как только я оказался в машине. Я поборол не желавшую закрываться дверь и полмили лежал, пытаясь отдышаться в такт идиотскому визгу дворников.

В машине пахло «Шанелью № 5» и «Честерфилдом». И еще пахло мисс Дейл — ее спреем для волос, пудрой и тысячью других женских запахов, которые чуешь, когда подбираешься к даме достаточно близко. И еще чем-то теплым, с обворожительным медным привкусом. Дворники повизгивали и постукивали, к тому же у ее «форда», должно быть, барахлил мотор, потому что слышалось такое же равномерное постукивание, высокое, жесткое и частое. Мои губы отказывались смыкаться до конца. Я присвистывал при каждом вздохе, и в конце концов она рискнула оглянуться на меня.

— Я отвезу вас в госпиталь «Самаритэн», — сказала она, а я уставился на поток ее темных волос. — Вас страшно слушать.

— Нет. — Слава богу, это слово мне удалось произнести, не натыкаясь на преграду во рту. — Никаких больниц!

Вышло опять невнятно, как сквозь сломанные челюсти. Но боли я не чувствовал. Собственно, и головная боль уже прошла, беспокоила только жажда.

Прошуршала еще одна миля. Она включила стеклообогреватель, а равномерный стук стал таким частым, словно машина собиралась взорваться.

— Мистер Беккер, вы начинаете меня беспокоить. — Она закурила «Честерфилд», не сводя глаз с дороги, и приоткрыла окно, чтобы выдувало дым.

Внутрь ворвался запах дождя, и я понял, что это за стук. Это был пульс мисс Дейл. И звук от покрышек, которые соприкасались с дорогой. И шум падения каждой дождевой капли, ударяющей по крыше. Огонек зажигалки осветил блестящую пленку пота у нее на лбу, и я догадался, что мисс Дейл нервничает.

— Не беспокойся, куколка. Все в порядке. Отвези меня…

Куда тебя отвезти, Джек? Леди в зеленом платье знает твой офис, а если она считает тебя покойником…

— Отвези меня к себе домой.

Получилось больше похоже на «отвежи к шебе», с акцентом как у немца — хозяина индийского ресторанчика. Когда я провел языком по зубам, стало еще интереснее. Я оцарапал язык и пропустил мимо ушей слова мисс Дейл, потому что медный вкус наполнил мой рот и я вдруг понял, чего жажду.

Я бы завопил, если бы не повалился на сиденье как от оплеухи, потому что стало тепло и судорога в животе немного отпустила и потому, черт возьми, что после того, как человек голыми руками вырыл себе дорогу из собственной могилы и вломился в чужую закусочную, он имеет право немного отдохнуть.

Зеленое платье обнимало ее округлости, как трасса Самаритэн обнимает побережье. Глаза под шляпой с вуалеткой тоже были зеленые. И даже перчатки такого же цвета. За поднесенный мною огонь она поблагодарила легким кивком и поднятой бровью, устроив на коленях ридикюль изумрудного бархата.

— У вас прекрасные рекомендации, мистер Беккер, — промурлыкала она с выговором Брин-Маур под стук клавиш из приемной мисс Дейл.

Леди сидела словно аршин проглотила, и лампочка на моем столе лишь подчеркивала ее бледность — не одна из этих румяных пышечек…

Мисс Дейл перестала печатать.

— Рад слышать, — равнодушно буркнул я, стараясь говорить с той же небрежностью, с какой задирал ботинки на стол.

Было пять часов, уже темно, поскольку была зима, а мне давно пора было платить за аренду помещения.

— Мистер Беккер? — В дверях возникла высокая угловатая фигура мисс Дейл. — Вам еще что-нибудь нужно?

Ее по-кошачьи раскосые глаза встретились с моими. В умелых ручках она держала пачку листов. Нарастить немного мясца — и разила бы наповал! Если, конечно, удастся обколоть лед по краям. Сейчас она дала мне возможность сказать, что мы закрываемся, и предложить даме в зеленом зайти в другое время. Я лениво махнул рукой:

— Нет, спасибо. Мисс Дейл, жду вас утром.

— Хорошо, сэр.

Ледяная, как из морозилки, мисс Дейл еще несколько секунд провела в офисе, убирая листки в сейф. Пока за секретаршей не закрылась дверь и ее каблуки отчетливо не процокали по коридору, дама в зеленом молчала.

За окном кабинета мерцала реклама. Мы располагались над круглосуточной забегаловкой и газетным стендом. Когда темнело — а мисс Дейл выключала свет, — большие неоновые стрелы заливали офис волнами желтого и красного. Диванчик напротив моего письменного стола манил к себе, и манил бы, полагаю, еще сильнее, если бы я не стоял на пороге выселения.

— Итак, какая работа вам необходима, миссис?… — я выдержал вопросительную паузу.

— Кенделл. Миссис Артур Кенделл. Мистер Беккер, я хочу, чтобы вы последили за моим мужем.

Пахло «Шанелью» и сырой землей. И хотя я лежал под грудой одеял на чем-то мягком, подскочил как ужаленный, подавившись криком. Это был звук пули, ударяющей в череп, смертельный разрыв.

Пальцы одной руки сжимали что-то мягкое, но с твердой сердцевиной, а другая моя рука взметнулась, перехватив запястье мисс Дейл, собиравшейся ударить меня по щеке. Затрепетал шелк — на ней был халат, красное кимоно с желтым, как солнце, драконом, выдыхающим оранжевое пламя.

Она взвизгнула, и я осознал, что лежу почти голый, — на мне только трусы и майка с корочкой присохшей грязи. Кто-то меня раздел и уложил в постель с розовыми оборочками, на горы подушек. «Шанель» — это она, а грязь? А, это я провонял дамскую постельку…

— Мистер Беккер, — заговорила она, и я вновь увидел перед собой непроницаемую секретаршу. Пояс ее кимоно чуть распустился, так что были видны лямочки… Ну, я всего лишь человек, как не посмотреть!

— Мистер Беккер, отпустите меня немедленно!

Кошмар рассеялся, и я выпустил ее запястья. Она отступила на два шага, налетев задом на столик, где стоял кувшин с холодными сливками и пачка книг в кожаных переплетах, как будто прямо из библиотеки доктора Калигари, и еще лампочка в нарядном розовом абажуре и большая пачка «Клинекса». Мы уставились друг на друга. Ее тонкая влажная кожа в этот момент выглядела лучше не бывает.

Она потерла правое запястье — то, которое я помял первым.

— Вы вопили, — прошептала она.

Впервые я не смог найти остроумного ответа. Ясное дело, вопил!

Мисс Дейл выпрямилась и быстрым движением затянула кимоно. Она была босиком. Темные волосы падали на плечи волнами кудрей и выглядели очень приятно. Она скрестила руки на груди и попыталась испепелить меня взглядом. Не лежи я полуголый в ее кровати, у нее могло бы и получиться.

— Мне очень жаль, — только и сказал я.

— Есть о чем жалеть. Вас разыскивают за убийство.

Я щелчком захлопнул рот и принялся лихорадочно соображать.

— Вы пропали три дня назад. Полиция разнесла ваш офис. С прискорбием сообщаю, что они унесли три бутылки шотландского виски и подвергли меня довольно продолжительному допросу.

В глотке у меня пересохло. Жажда мучила пуще прежнего, и опять этот отвлекающий частый стук. Ее пульс звучал как вода в пустыне, как сигнал отбоя в армейской учебке.

Такой частый стук сердца означал, что она в ужасе. Однако она стояла передо мной, разрумянившаяся, скрестив руки, расправив плечи, в полной готовности немедленно приступить к работе.

Три дня?

— За убийство? — просипел я.

— За убийство Артура Кенделла, мистер Беккер. Его вдова опознала вас как убийцу.

На стене спальни за ее спиной висело фото Хемфри Богарта в шляпе. Он скалился в камеру, как и полагается киношным оболтусам. Я заподозрил мою практичную мисс Дейл в слабости к ухмыляющимся и скалящим зубы оболтусам.

— Дело Кенделла, — продолжила она. — Разумеется, у меня была копия собранных вами материалов. И конечно, я не сообщила об этом полиции, тем более лейтенанту Греди. На мой взгляд, о вас многое можно сказать, мистер Беккер: среди прочего вы напиваетесь, аморальны и неразборчивы в методах расследования. Но убийца? Из человека, который бесплатно работает для вдов? — Она снова потерла правое запястье.

Ну да, каждая дамочка с печальной историей может водить меня за нос. Ну и что?

— Я никого не убивал. — Сказав это, я почувствовал облегчение. — Дело у вас?

— Разумеется. — Она уронила руки. — Я бы с удовольствием выслушала объяснение, но я всего лишь ваш секретарь.

— Ты — крепкая куколка, — выдавил я. — Дело Кенделла обернулось плохо, мисс Дейл. Я его не убивал.

Со свойственной ей практичностью, она перешла прямо к делу:

— Тогда кто убил, мистер Беккер?

Несмотря на усиливающуюся с каждой секундой жажду и стук пульса, мешавший думать, ответ на этот вопрос я знал.

— Дайте мне папку, Дейл. И можно мне во что-нибудь одеться? Или прыгать по квартире в облике Тарзана?

Если бы, выходя из комнаты, она пробормотала себе под нос что-то не слишком изысканное, я не стал бы ее винить.

Я счистил с себя остатки грязи в ее желто-розовой ванной. Квартира располагалась на бедной стороне Пат-стрит, но в ней все было чисто, аккуратно и безупречно, как и следовало ожидать от женщины, которую я однажды застал на раскладывании по алфавиту входящей почты. У нее нашелся даже висящий на внутренней стороне двери костюм — из моих. Дверь закрывалась не слишком плотно, и я слышал, как она хлопочет на кухне, а еще этот сводящий с ума восхитительный, неотразимый стук.

Вид у меня — словно из могилы. Впрочем, если хорошенько подумать, так оно и было. Над правой бровью виднелся уродливый багровый рубец — вмятина, в которую умещался кончик пальца. Она была чувствительной, и стоило надавить — голова снова превращалась в тыкву. Затылок тоже болел, и под короткими мокрыми волосами прощупывались глубокие шрамы. Под глазами были темные мешки, щеки запали, и еще я был желт, как желтушный китаец…

Я оттянул воротник рубашки и взглянул. Легкий синяк над ключицей и две дырочки, как будто в горло воткнулись два крошечных зубца. Синяк был страшно горячий, а когда я его потрогал, раскатистый грохот сердцебиения так отдался в ушах, что я ухватился за чистейшую белую раковину мисс Дейл и едва не потерял сознание.

Что за чертовщина со мной творится?

Последнее, что мне запомнилось, — Летиция Кенделл утирает рот, а тощий нервный рыжеволосый тип приставляет ствол к моему лбу. Как раз туда, где остался яркий рубец с черными точками ожогов вокруг красного кратера. Потом этот звук — словно артиллерийский снаряд в черепе… И пробуждение в холодной могиле. Хочется пить. Но не обычной выпивки. Не той, что льется в глотку жидким огнем и взрывается в брюхе, взметывая теплую дымку между мною и всем миром.

Ты сумасшедший, Джек. Тебе прострелили голову.

Да вот незадача: я должен бы не сойти с ума, а стать покойником! Но у меня бился пульс, совсем как у мисс Дейл, которая начала пахнуть не столько «Шанелью», сколько… едой.

Из коридора донесся шкварчащий звук. Я зашнуровал ботинки, заботливо поставленные у двери ванной, и увидел ее входную дверь и теплый свет из кухни — квадратик желтого душевного покоя. Она стояла у плиты ко мне спиной, а на тарелке ждал своей очереди бифштекс. Она потыкала в сковородку вилкой, а я стал тихонько подкрадываться, словно собирался шлепнуть ее.

Три шага… Два…

Она даже не повернулась. Я протянул руку, увидел ее, желтую в желтом свете, дрожащую, протянувшуюся мимо бедра мисс Дейл… и ухватившую тарелку со стейком.

Она подскочила, вилка задребезжала, а я отступил к столу. Не будь я таким холодным, обливался бы потом. Я упал на один из двух строгих, с нарядными подушечками стульев, стоявших у дешевого, с золотистыми искорками кухонного стола, и понял, почему мой рот плохо действовал. Потому что отросли клыки; и я, для начала вылизав с тарелки кровавый сок, вонзил зубы в сырое мясо и присосался, как к материнской груди. Ладонь Дейл взлетела ко рту. От прижатых пальцев щёки побелели, а глаза стали огромными, как у домоуправа в день выплаты ренты. Сковородка шкварчала, я сосал и причмокивал, и этот шум почти заглушил грохот ее пульса.

Свободной рукой она сдвинула сковородку с огня. Над горелкой остался шипящий синий венчик огня, а мисс Дейл уставилась на меня, словно собралась штурмовать баррикаду со сковородкой наперевес.

Я сосал. Мало, конечно, но жажда отступила. Вот чего мне хотелось! Когда мясо стало безвкусным, как сухая бумага, я еще раз начисто облизал тарелку и уронил высушенный кусок.

Я смотрел на мисс Дейл. Она смотрела на меня. Я подбирал слова. Дамы с ее жалованьем не каждый день покупают бифштексы. Она, наверное, догадалась, что я голоден.

— Мне по-прежнему нужна секретарша, куколка.

Горло у нее дрогнуло, словно она что-то проглотила. Она опустила сковородку на холодную горелку. Отлепила пальцы от щек. На правом запястье выделялся темный браслет из синяков. Со второй попытки она заговорила:

— В холодильнике еще один бифштекс, Джек. Сырой.

Зимние ночи не длятся вечно, а дождь все не переставал. У Дейл распухло запястье, но она обмотала его эластичным бинтом и решительно заявила, что вполне здорова. Она осторожно вела «форд», и дворники тикали в такт ее пульсу. Я разложил листы из папки на коленях и проверил, нет ли хвоста, — все чисто.

Проехав Кросс-стрит, она нашла место для парковки, откуда открывался хороший вид на Синий Зал, а я стал листать дело, фотографии Артура Кенделла — миллионера, вернувшегося из поездки в Европу с молодой женой, которая заподозрила его в неверности.

Не будь мне так нужны доллары, которые она веером раскинула на моем столе, я не взялся бы за это дело. Не люблю дела о разводах — они всегда кончаются грязью. А это оказалось грязнее обычного. Мало того что Кенделл — миллионер, он был осторожен и уверен в себе, но я раздобыл его снимки с самыми крупными авторитетами нашего городка — Левшой Шульцем, заправлявшим проституцией, Бычарой Бодри, поставлявшим мускульную силу, Папашей Жинетт, чьи предки торговали ромом, а нынешняя семья перешла на торговлю наркотиками. Папаша Жинетт чтил традиции…

Я счел ситуацию угрожающей, пока не сделал несколько снимков Кенделла с женой в дорогом городском заведении, где джаз был громким, а дела тихими. Синий Зал числился в списках уже десять лет, но деньги кое-что значат, а заведение принадлежало Вилли Гольдштейну. Если бы Гольдштейн не подкупил большинство городских полицейских, он бы давно сидел в Большом Синге.

Еще одно ночное свидание, и дама в зеленом сменила в моем кабинете мисс Дейл. Я разложил перед ней снимки и сказал, что Кенделл не изменник. Она вышла замуж за грязного не-скажу-чьего сына, но за дамочками он не увивается.

Зеленые глаза прищурились, и она подняла снимок компании в гостях у Гольдштейна: они — Кенделл с женой — и рыжий тип с крысиной мордочкой, не отстававший от Кенделла ни на шаг. Он не был охранником-тяжеловесом, его звали Вьюн Маллой, и он сидел на наркотиках как на троне, зато умел носить костюм и подносить Кенделлу зажигалку.

Миссис Кенделл отложила фото и улыбнулась мне. Потушила в пепельнице сигарету, и я еще раз взглянул на снимок. И заметил одну странность.

Помнится, я подумал, что для дамы, которая так любит зеленое, у нее ужасно красные губы. Я помнил, как тогда мелькнула белая икра в момент, когда она повернулась вслед за мужем, проходившим мимо бархатных шнуров в ресторан.

На черно-белом снимке были Кенделл, Маллой, толпа других типов и свободное место там, где полагалось быть даме в зеленом. Но самой Петиции Кенделл на снимке не было!

Она сидела за столом напротив меня. Дымок ее последней сигареты таял в воздухе. И что-то изменилось в ее лице под зеленой вуалеткой. Она бросилась на меня через стол, как голодная тигрица, и все потемнело…

— Вот он, — прошептала Дейл. — Рыжий.

И верно, это был Вьюн Маллой, по обыкновению в костюмной упаковке, вылезающий из нового блестящего «паккарда». В Синем Зале имелся широкий полотняный козырек для защиты от дождя, но рыжий поганец развернул зонт и протянул руку, помогая выйти даме, сидевшей на заднем сиденье. Целые мили белой ноги мелькнули в разрезе платья, когда она поднялась с сиденья, подобно мечте. Только она была не в зеленом, а в траурном платье цвета ночи. Красные губы казались рубцом на белом холсте лица. Я подумал, скоро ли люди заметят, что она спит день напролет; узнает ли кто-нибудь, что ее руки под атласными перчатками холодны как лед; и догадается ли, как булькал Артур Кенделл, когда она вонзила зубы ему в глотку?

Раз я его не убивал, остается один подозреваемый, не так ли?

Было холодно. Я лежал на полу и смотрел на стену перед собой. На стене висели железные орудия на длинных рукоятках. Это был сарай, прилегающий к саду с прудом, — надо же где-то хранить инвентарь: газонокосилку, лопаты и прочее.

— Сделаешь, как я сказала, — произнесла Петиция Кенделл.

— О господи! — проскулил Вьюн Маллой. — Господи Иисусе!

Потом перед глазами появилась изящная ножка в зеленой атласной лодочке. Я моргнул. Чувствовал себя так, словно попал под поезд: горло горело, глубоко вдохнуть не мог и даже скорчиться был не в состоянии. Руки связаны за спиной, а ноги напоминали свинцовые чушки. Она наклонилась, дама в зеленом. Хорошенькое личико испарилось — багровые пятна на губах были свежими, и она вытирала их белой-пребелой рукой. Другая рука потянулась в мою сторону, сгребла меня за ворот костюма и рубашки и подняла, словно я ничего не весил.

— Обязательно отруби голову, — сказала она. — Это очень важно! Иначе ничего больше не получишь.

Маллой взмок:

— Понял. Отрубить голову.

— Лопатой. Она вполне подойдет. — Она склонила голову к плечу, как кошка, рассматривающая пойманную мышь. — Отрубить голову очень важно, Эдуард.

Сумей я тогда открыть рот, сказал бы, что просить Вьюна Маллоя отрубить голову — все равно что уговаривать политика быть честным. Я знал этого типа: может, он и способен выстрелить человеку в спину, но брезгует раздавить таракана.

— Понял уже. — В поле зрения возник Маллой, с усиками, обвисшими от пота, как дохлая гусеница. Он поднял пистолет, удобный маленький «деррингер», и приставил его к моему лбу. — Может, вам лучше его отпустить? Вы запачкаетесь.

— Делай. — Петиция нетерпеливо встряхнула меня. Мои ноги болтались как кукольные. — Мне еще надо успеть в гости.

Когда я пришел с войны, какой-то тип спросил меня, что там было хуже всего. Я тогда ответил, что проклятая армейская жрачка. Но в действительности на войне хуже всего то, что в дыму и хаосе не знаешь, откуда прилетит следующая пуля. Еще страшнее — точно знать откуда, когда ствол приставлен к голове, а из раздавленной пересохшей гортани вырывается еле слышное «не-не-не».

Мир взорвался.

— Подожди, пока я не заверну за угол, — сказал я, вернув ей папку. — И поезжай домой, несгибаемая дама Дейл.

— Ради Христа… — Она сползла пониже в кресле, словно боялась, чтобы кто-то нас не увидел. — Зови меня Софи, Джек. Сколько я на тебя работаю?

— Три года. Держишь меня в руках, а заодно и контору на плаву.

— Я заслужила прибавку.

Ее пульс снова зачастил, как у кролика, и жажда вернулась. В горле чувствовалась горечь, как после ужасного похмелья. Жажда пахла ею, «Шанелью», и мягкостью, и приготовленным ею бифштексом. Мои пальцы шевелились, норовя преодолеть расстояние между нами и вцепиться в ее платье. Милое голубое платьице, с высоким воротом и облегающей талией. Она в нем хорошо выглядела.

Никогда раньше не замечал, как отдыхает глаз на мисс Дейл. Да, я не очень наблюдателен…

— Иди домой, Софи. — Вылезшие клыки мешали говорить. Софи… Я впервые произнес ее имя, и то скомкал. — Ты — куколка! Ты просто куколка!

— Что ты будешь делать? — Прежде она никогда не задавала такого вопроса. Спрашивала: «Куда вы задевали ту папку», «Не подать ли кофе?» и «Что сказать Бойлстону, когда он позвонит насчет ренты?» А об этом никогда не спрашивала.

— Собираюсь закрыть дело Кенделлов.

Я вылез из машины и, тихо прикрыв за собой дверцу, пошел по улице. Как я и велел, она дождалась, пока я не зайду за угол. Потом мотор «форда» заурчал и машина отъехала. Я услышал шум машины, но настоящее облегчение испытал, когда вдали затих ее пульс.

И почти сразу услышал чей-то еще. Барабаны со всех сторон, а во мне жажда прожигает дыру, и дождь льет на непокрытую голову. Я поднял ворот, помечтал о бутылке виски и направился в Чайна-таун[18], где можно найти все. Чего там только не едят, а у меня там были друзья. Удивительно все-таки, как человек, который не моргнув глазом выслушивает просьбу спрятать труп или ком испачканной кровью одежды, странно смотрит на тебя, если ты просишь раздобыть… кровь.

На это есть мясники. Довольно быстро я нашел то, что искал. У меня остались мои девятнадцать долларов плюс двадцать из заначки мисс Дейл — Софи — из кухонной банки. Она сказала, чтобы я не стеснялся и что она возьмет свое со следующим жалованьем. Мне предстояло позаботиться о том, чтобы заработать ей на следующую получку, как только покончу с этим делом. Хотя оно оказалось не таким простым.

Два часа меня выворачивало — организм бунтовал, — но на третий жажда взяла свое, и я выпил чуть ли не ведро горячей меди, а потом со стоном повалился, как накачавшийся наркаш, на грязный пол чайна-таунской бойни. Мне было хорошо. Боль в кишках утихла, волны тепла расходились из живота, вызывая слезы на глазах.

Я купил еще ведро. А потом ушел оттуда, потому что даже там не все могут спокойно вынести такое действо. Поразительно, на что способен человек, когда дама в зеленом убьет его и подставит за убийство!

Теперь мне понадобилась машина. На краю Чайна-тауна пристроился гараж Бенни. Чтобы его поднять, мне пришлось взломать дверь и силком вытащить его из постели. Он не понимал, зачем мне подержанный пикап и двенадцать канистр керосина.

— Даже знать не хочу! — проныл он. — Ты зачем испортил мне дверь? Боже, Беккер, ты…

— Заткнись! — Я отсчитал десятку из своего тающего на глазах счета и положил перед ним. Прикрыл деньги ладонью, когда он к ним потянулся. — Ты меня не видел, Бенни!

Деньги появились снова — и он мигом сцапал десятку.

— Я никогда тебя не видел, Джек. И чертовски надеюсь больше не увидеть. Не хочу! — Он поскреб щетину.

Я слышал скрип каждого волоска, а сердце у него хлюпало — не то что сладкая мелодия пульса Софии. Долго ли еще проработает его сердце под накопленным слоем жира?

Мне было все равно. Я уехал. И надеялся, что Бенни не позвонит в полицию. У него полон двор краденых машин, и он по жопу в долгу у Папаши Жинетта, так что вряд ли…

И все-таки я беспокоился всю дорогу до Гарден-Хайтс — тихого ухоженного квартала богатых особняков, среди которых отыскал нужный. Потом пришлось придумывать, как перетащить двенадцать пятигалонных канистр через девятифутовую каменную стену.

Дом был красивый. Я чуть не устыдился, поливая керосином паркетные полы, бесценный антиквариат и постель, слабо пахнувшую медью и тальком. Шкаф был полон зеленых платьев — я залил их все до единого! Дождь стучал по крыше, журчал в водосточных трубах, стекал по стенам.

Две канистры я отнес вниз, в прихожую, — просторы пола в черно-белую клетку скоро покрылись прочищающими нос лужами керосина, — и стал ждать у двери кабинета, где, возможно, любил сиживать Артур Кенделл. Я чуял там его запахи, сигары и роскошный дорогой одеколон. Дожидаясь, я поглаживал ручку лопаты, взмахивал ею, примеряясь, и постукивал по полу. Это была обычная штыковая лопата, какая найдется в любом садовом сарайчике, — без сарайчика не обходится ни один безупречный газон, даже если вместо вас им занимается кто-то другой.

Я умею ждать, и ждать пришлось долго. От испарений керосина кружилась голова, но, когда «паккард» мягко прошуршал по дорожке, я выплеснул последние полканистры. Потом зажег спичку, и тонкая дорожка пламени помчалась от меня к лестнице, словно норовя обогнать время. Даже если нюх у нее был не хуже моего, учуять дым сквозь дождь она бы не могла, а я метнулся в кабинет, где были окна от пола, которые заблаговременно отпер. Я обежал дом с такой скоростью, что снова почувствовал себя на войне. Лопата свистнула, когда я прохрустел по гравийной дорожке и врезал Вьюну Маллою прямо в лицо — хороший удар от всей души. Он как раз вылезал из машины, болван, и рухнул тонной кирпичей, а Летиция Кенделл возилась с ручкой дверцы, скребла ее, как взбесившаяся курица. Дом начал шипеть и потрескивать. Двенадцать канистр — чертова уйма горючего, а там еще было чему гореть. Пусть даже с неба льет, словно Бог открыл наверху все краны.

Она вывалилась из «паккарда» — черное платье мгновенно промокло, белая, как рыбье брюхо, кожа мелькала из-под него, когда она ворочалась по гравию. Она хватала воздух багровыми губами, как выброшенная на берег рыба, и будь я хороший парень, мог бы дать ей шанс все объяснить. Может, я бы даже отпустил ее, будь я тупым хреном, каких вам показывают в кино, — из тех, что дают плохим парням высказаться.

Но я — не славный парень. Лопата опять запела, и звук, раздавшийся, когда плоское лезвие на три четверти рассекло шею, был чем-то средним между бульканьем и воплем. Дождь его заглушил. А она скатилась с дорожки на газон, в грязь. Я же налегал на лопату, и голова у нее болталась, как у бракованной куклы Кьюпи. Я рубил так, как мы, бывало, рубили гремучих змей дóма на ферме… Когда ее тело перестало содрогаться от предсмертных конвульсий и целые потоки дымящейся крови пропитали примятый дождем широкий газон, я выпустил лопату и потащил ее на удивление тяжелый труп к дому. Забросил его в прихожую, где, презирая дождь, весело плясало пламя; лопату швырнул туда же. Потом пришлось пятиться назад, потому что глаза жгло, кожа облезала и я четко понял, что в моем нынешнем состоянии огонь вреден.

Она была мокрой и белой в прорехах платья, и огонь держался от нее подальше. Я не стал задерживаться, чтобы проверить, загорелась ли она, потому что дом горел всерьез, жар царапал мне кожу тысячью золотых булавок, а на востоке разгоралось розоватое зарево, к которому керосин не имел отношения.

Вставало солнце, и я, хоть и не знал точно, что со мной будет, не хотел оставаться под открытым небом.

Конечно, она не ложилась. Едва я подошел к двери, стараясь беззвучно ступать по потертому ковру, чуя подгоревшую еду и пыльный запах рабочего люда из соседних квартир, дверь приоткрылась и Софи выглянула в щелку. Белая как мел, дрожащая, она отступила в коридор, когда я ввалился к ней. Дождь все шел, и я устал. Жажда вернулась, проникла в вены, а все тело налилось свинцом. Проколы на горле пульсировали, словно воспалились. Кожа трескалась от ожогов, зато впадина над правым глазом больше не горела.

Я прикрыл и запер дверь, стоял, заливая ее коврик, и смотрел на нее.

Она не сменила платье. Видит Бог, у нее были отличные ноги, а глаза с кошачьим разрезом оказались не темными, а светло-карими. На запястье был синяк от моей хватки: она сняла повязку, а под ней все налилось фиолетовым цветом. Должно быть, чертовски болело.

Она стояла, бессильно опустив руки.

Я пытался подобрать слова. Дождь шипел и булькал. Лужи на улице отражали все тот же неон и новый свет, пробивавший серый туман.

— Светает.

Она стояла.

— Ты — настоящая куколка, Софи. Если бы я не…

— Как это случилось?

Она сглатывала, мышцы шеи напрягались, пульс под высоким воротничком все так же звучал музыкой. — Тебя… ты… — Она беспомощно всплеснула одной рукой.

Впервые с того дня три года назад, когда она вошла в мой офис и объявила, что у меня сыро, моя мисс Дейл растерялась.

— Разжился вот малость. — Я отклеил от шеи мокрый воротник рубахи. — Не хочу доставлять тебе беспокойство. Завтра вечером что-нибудь придумаю.

В ее передней прошли самые долгие тридцать секунд моей жизни. С меня текло. И восход я чувствовал, как приближение бури, когда был лопоухим мальчишкой на ферме, а о большом мерзком городе слышал только в церкви.

— Джек, ты — осел, — сказала Софи. — Это укус?

— И еще кое-что.

Мисс Дейл вздернула подбородок и оглядела меня сверху вниз:

— Бифштексов больше нет.

Ее пульс вернулся, по-прежнему грохотал и горячо бился у меня в ушах. Понятно, что я не из хороших парней, иначе разве пришел бы сюда?

— Я пойду… — Я завел руку за спину и нащупал ручку двери.

— Ничего подобного! — Передо мной опять стояла мисс Дейл, накрахмаленная и знающая свое дело.

Дрожащими пальцами она расстегнула верхнюю пуговицу воротника.

— Софи…

— Сколько я на тебя работаю, Джек?

Она расстегнула еще одну пуговицу. Тонкие пальцы шевельнулись, и я сделал шаг вперед. Обожженная кожа хрустела, одежда была такой тяжелой, что могла бы стоять колом.

— Три года. И не ради жалованья, и, уж конечно, не ради твоего личного обаяния.

Из ее уст это был комплимент.

— Как вы милы, мисс Дейл!

Она расстегнула третью пуговицу, а ее пульс манил меня словно маяк. Теперь я знал, чего хочет жажда, и знал, что при этом чувствуешь, и знал, чем это может кончиться.

— Мистер Беккер, заткнитесь. Иначе я выйду из себя.

Софи лежит на розовой простыне с оборками. Шторы задернуты, в квартире тихо. Так тихо! Есть время все обдумать.

Когда человек просыпается в собственной могиле, ему стоит задуматься о смене профессии. Он многое может.

Как дьявольски тихо! Я сижу, прислонясь к двери спальни, подтянув колени. Софи такая тихая и бледная. У меня хватило времени рассмотреть каждый дюйм ее лица и удивиться, каким же я был дураком, что не разглядел такую куколку у себя под носом. У меня на это ушло три дня. Два дня назад дама в черном платье сделала последний глоток, а ее прекрасный дом сгорел. Все газеты кричали об этой трагедии, и Вьюн Маллой тоже захлебнулся собственной кровью под дождем. Думается, пора подыскать для сыскной работы другой город. Например, Лос-Анджелес. Там почти вся деловая жизнь кипит в темное время суток.

Скоро зайдет солнце. Софи лежит скрестив руки на груди; одеяло натянуто до подбородка, тепло и уютно подоткнуто, и лампа включена, чтобы ей не просыпаться в темноте, как недавно проснулся я. Дождь больше не стучит по крыше, и я слышу сердцебиение людей в соседних квартирах.

Господи, надеюсь, что она проснется!

Перевод Г. Соловьевой

Кэтлин Кирнан

Безназвания 12

Найти ее оказалось легко. Не сложнее, чем уронить журнал, испечь пирог, перепихнуться. Я так много лет провела в поисках. Десять лет искала напуганных стариков, безумных таящихся женщин, книги, о которых давно забыли. Многие годы проступков, кощунства и богохульства, ради того чтобы стать достойной в ее глазах, если бы я смогла найти ее. Но я сомневалась, что это случится.

«Я бы искала, — думала я. — Я бы искала так, как никто и никогда не искал».

Наверное, искала бы всю свою жизнь. И была бы так же далека от истины, как и все другие до меня. Я находила только намеки и слухи. Иногда мне казалось, что я близка. Но в самый последний момент понимала, что заблуждаюсь.

Я ожидала того, о чем мне рассказали, то, о чем прочитала в книгах «Невыразимые культы», «Тайны Червя», «Книга Эйбона». Хрупкие страницы, запутанные загадки. Отчаяние росло во мне. Я чувствовала себя идиоткой, преследующей миф, выдумку сумасшедших и лжецов. Но однажды ночью она сама нашла меня.

Что было после — не помню. Темнота. Боль. Я проснулась в поту. В полутьме различались лишь тени, похожие на наркоманов. Высокие стены, каменная кладка, кирпичи, раствор, ржавые двери. Постоянный звук капающей где-то воды. Я лежала на матрасе, промокшем от пота и крови, покрытом плесенью, голая. Сломанные кости, выбитые зубы. Я была до смерти избита. Боль вызывала во мне желание раствориться, опуститься в застывшую, нечувствительную темноту.

Но она присела рядом, следя за мной эбеновыми глазами. Хищными, голодными глазами, таинственными, как черные дыры, ждущие в центре Галактики. Ждущие, чтобы поглотить звезды, планеты и даже время. Глазами, готовыми поглотить душу.

Она улыбнулась, и кровь изо рта пролилась на бетонный пол.

— Это не игра, — сказала она и облизнула губы.

— Я никогда и не думала, — попыталась ответить я.

Голова кружилась. Слова не хотели выстраиваться в предложения.

Она кивнула:

— Мы понимаем друг друга. Ты понимаешь меня. Ты знаешь, что это не…

— Не игра, — прервала я ее, и на мгновение мне показалось, что она готова оторвать мне голову.

Она змеей сползла по матрасу к моим ногам. Слабая искра вспыхнула в ее мертвых глазах.

— Ты голодна? — спросила она. Кровь снова сочилась из ее рта.

— Ты знаешь, что я сделала, чтобы найти тебя? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ты думаешь, тебе можно спрашивать? Думаешь, поэтому ты здесь? Я задала вопрос!

— Мне плохо, — ответила я.

Она кивнула:

— Тебе станет хуже, если не поешь. — И она изрыгнула на бетонный пол и край матраса темно-красный поток, испачкав меня полупереваренной кровью. Вытерла рот и села.

— С этого все начинают… — объяснила она.

Я минуту или две смотрела на застывающую кровь. Затем откинулась на спину и стала смотреть в потолок, который казался таким далеким. В крыше было окно. Ночь. Я закрыла глаза и попыталась понять, что может заставить ее убить меня.

— Поспеши. Кровь должна быть теплой, — прервала она мои мысли.

— Я еще могу отказаться? — спросила я. — Могу изменить свое решение?

В ответ — молчание. Возможно, она удивилась. А может, и нет. Я сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю точно.

— Еще не поздно, — наконец сказала она. — Я могу убить тебя, если это все, чего ты хочешь. Но это жалкий конец, хотя…

Ее голос. Мне жаль, что я не могу найти слова, чтобы описать ее голос. Его нужно услышать, я думаю. Несмотря на сломанные кости, мне захотелось уползти далеко-далеко, скрыться в темном углу, где бы она не смогла меня достать. Этот голос заставил меня захотеть умереть.

— Мне не важно, — сказала она. — Будут другие. Всегда есть. Вы никогда не перестанете приходить.

— Но я пришла не сама, — сказала я. — Ты взяла меня. Я даже не знаю, где я.

— Неужто так и было, моя девочка? — засмеялась она, облизывая кровь с кончиков пальцев. — Но это не так, насколько я помню это.

Она убрала грязные волосы с моих глаз. Ее пальцы, холодные как лед, коснулись моего лба. Арктический холод против жара лихорадки. Я вздрогнула, мои зубы отбивали чечетку.

— Не ищите монстров, если не хотите их найти, — сказала она.

Чего я ждала? Великолепного падшего ангела, байронического демона? Я действительно думала, что она будет красива? Я прочла достаточно, чтобы знать. Чтобы быть готовой к тому, что увижу перед собой горгулью, перемазанную запекшейся кровью, грязью и дерьмом. С волосами цвета соли и перца, спутанными в воронье гнездо, с худым ребяческим телом, покрытым шрамами и еще не зажившими ранами. Ее левый сосок когда-то давно был оторван.

— Что? Я недостаточно хороша для тебя? — спросила она и обнажила зубы, как озлобленный ребенок.

Где-то наверху, в перекрещивающихся стальных балках, у окна в крыше, порхала птица.

— Я думала, ты знаешь женщин, — проворчала она и встала.

И я увидела член у нее между ног. Что-то очень похожее на маленький чахлый член в ребристой роговой оболочке.

— Книги, — сказала я, не в силах отвести взгляд от него. — Книги были пустой тратой времени. Люди, которые их писали… они не знали.

— Они никогда ничего не знают, — сказала она, переступая через лужу кровавой рвоты. Она стояла надо мной, сверкая голодными глазами, сжимая член кончиками пальцев. — Они прячутся за ритуалами и заклинаниями. Они слишком боятся, чтобы противостоять тому, чего действительно желают. Ты не похожа на них.

— Я не… ты уверена в этом?

— Нет, — ответила она. — Я никогда не уверена. Но мы увидим. Скоро мы это увидим, моя девочка.

Она опустилась на колени. Склонилась надо мной. Ее твердый член сильно прижимался к моему животу. Она наклонилась и поцеловала меня. Ее язык скользнул по моим зубам, и я попробовала кровь того, кого она убила этой ночью.

Вкус крови не был новым для меня. Я была к нему готова. Но оказалось, что вкус крови — это не только слабый металлический привкус, какой бывает, когда кусаешь алюминиевую фольгу. Было в нем что-то похожее на смесь плесени, патоки и высушенного тимьяна. Эфирное насилие. Штормовой ветер, сдувший в морской отлив паковый лед. Ее прогорклое, сладкое дыхание затопило мое горло, заполнило мои легкие.

Она прекратила, остановилась, и я задохнулась, закашляла, меня чуть не стошнило.

— Не смей! — остановила она меня. — Ты можешь!

Она опустила одну руку в липкую темную лужу, встала с матраса и намазала кровью мою грудь. Ушибы, порезы, сломанные ребра. Я дрожала от боли и ее холодных прикосновений, но не вскрикнула. Она улыбнулась, когда закончила.

— Дело не в крови, — сказала она с ухмылкой. — Дело в том, что все они именно об этом думают, я знаю! Но они не правы. Дело не в крови. Разве ты еще не голодна?

Я снова стала искать глазами окно в крыше. Где небо? Какие созвездия пристально смотрят на нас? Может, мы уже не были даже в мире со звездами? Возможно, она уволокла меня в какое-то другое место, где даже звезды боятся появляться. Какая-нибудь распадающаяся Вселенная или другой маленький ад.

Я закрыла глаза и попыталась позволить себе не думать. Не думать о себе и демоне, на поиски которого я потратила так много времени.

Я приехала искать ее. Она нашла меня. Я открыла глаза, почувствовав, как ее член проник в меня. Было больно, но не так, как я ожидала.

— Да, — вздохнула она, придерживая мои бедра. — Ты все еще здесь, со мной, моя девочка. Ты останешься… Возможно, ты то, что всегда думала…

И она наклонилась ближе, выгнулась, как пантера. Ее длинный грубый язык слизывал кровь с моей груди, скользя по коже. Ее дыхание во мне. Она брала меня. Это было больше чем просто секс. Она брала меня и ломала.

Ловко измененные молекулы водорода раскалывали клетки моего тела, углекислый газ, азот, гелий, отделяли митохондрии от их ДНК, возводя ядра моего тела к сверхновой звезде.

Я обхватывала ее ногами, а ее член проникал все глубже, разрывая меня изнутри. Полное растворение, алхимия, слишком возвышенная и непостоянная для грубой земной химии. Мембраны разрывались, чтобы выпустить наводнения цитоплазмы, несущейся со мной.

Я чувствовала ее глубоко внутри и не хотела отпускать. Никогда я не оставлю ее, никогда не вернусь назад, потому что я пошла искать ее.

— Что со мной происходит? — спросила я.

Она гортанно заворчала, как животное, избегая моих губ, но все-таки ответила:

— Разве ты не знаешь? Свинец — в золото. Вода — в вино. Разве это не то, чего ты хотела?

Я закрыла глаза.

— Не то, чего я хотела?

Пол подо мной обрушился. Или мне только показалось, что я падаю в бездну. В бездну, где нет ни пространства, ни времени. И она все еще во мне. Она навсегда будет во мне. Она поцеловала меня снова, и кровь из ее рта перетекла в мой. Ее короткие ногти царапали, раня, мою кожу. Ее губы прижались к моему левому уху. Обещания, угрозы, насмешки. Но слова были не важны, потому что это всего лишь голос принимал форму. Голос бездны. И я услышала эры и увидела дикое существо, которым она была. Увидела реликтовые древние леса, через которые она следовала, ледниковые торосы и пещеры, кладбища и катакомбы огромных городов, покрытые пылью еще за десять тысяч лет до пришествия человечества. Она прошла через все это. Она — константа, абсолют, универсум. Она — восход солнца и полная луна.

Ее челюсти плотно сжаты на моем горле, ее длинные клыки и резцы наносят новые раны, выпуская жизнь из меня в пропасть, все больше разраставшуюся вокруг нас.

— Без сомнения, — шептала она. Но ветер и тьма заглушали ее слова прежде, чем я могла их расслышать. — Без сомнения, все еще раз…

— Мы будем падать вечно? — спросила я, удивляясь тому, что у меня срывается голос. Ведь я никогда не была настолько уверена в чем-либо в своей жизни.

— Это зависит от тебя, моя девочка, — сказала она со смехом.

И я не сразу поняла, что она имела в виду.

Она продолжала двигать бедрами, толкая в пульсирующую шахту плоти член, ставший внезапно отпирающим ключом, святым Граалем, разделившим мое последнее сопротивление. В глубине бездны что-то загрохотало и отозвалось эхом, когда мы вдруг начали подниматься. Взъяренная, обманутая пропасть — дракон забвения — вновь опустела после нашего отступления.

Мы снова лежали на матрасе, и я слышала настойчиво капающую воду. Она поцеловала меня в последний раз. Ее губы мягко коснулись моих. Затем она ушла, растворилась во мраке. Но я все еще могла видеть ее этими новыми черными глазами, чувствовала ее новой плотью. Теперь она никогда не сможет уйти так далеко, чтобы я не смогла ее видеть.

Я лежала на матрасе до тех пор, пока поднимающееся солнце не засияло в темных шахтах собора, играя светом и тенью через окно в крыше. Нужно было спать. Но сначала я перевернулась на живот и лизнула кровь, которую она оставила мне на полу.

Перевод И. Павловой

Примечания

1

Боже мой! (фр.)

2

Дорогая (фр.).

3

Хорошо (фр.).

4

Маргарет Мид (1901–1978) — американский антрополог, профессор Нью-Йоркского, Йельского, Колумбийского университетов.

5

"Girls-Gone-Wild" — серия фильмов о сексуально активных женщинах, выпущенная студией «Mantra Films».

6

Дорогая (фр.).

7

Прекрасная Смерть, твоя матушка (фр.).

8

Маленькая чародейка (фр.).

9

Девочка (исп.).

10

Мать (исп.).

11

Девушка с хорошей фигурой, но некрасивым лицом (исп.).

12

Привет (исп.).

13

Плевать! (исп.)

14

Цветы мертвых (исп.).

15

Калака — скелет, персонаж мексиканского Дня мертвых.

16

Моле негро — густой черный соус, сделанный на основе десятка разных пряностей и горького шоколада.

17

Хлеб мертвых — особый вид хлеба, который пекут в Мексике ко Дню мертвых.

18

Чайна-таун — китайский квартал.

Content

Триша Телеп
РОМАНТИКА. ВАМПИРЫ

Триша Телеп Предисловие

Шерри Эрвин Слияние с тьмой

Кэтлин Кирнан Ода Эдварду Мунку

Дженна Блэк Клыки по найму

Дженна Маклейн Праведники

Рейвен Харт Познание зла

Делайла Девлин Укус Змея

Кэри Артур Сны

Кимберли Рэй Укусы любви

Алексис Морган Когда все поставлено на карту

Лилит Сэйнткроу Возвращение домой

К.Т. Адамс и Кэти Кламп Смирить ярость

Сьюзен Сайзмор Танцы со звездами

Дина Джеймс Умри

Колин Глисон Маскарад с разоблачениями

Барбара Эмрис Сезонный вампир

Саванна Русс Глубокий прикус

Шило Уолкер Выбор охотника

Вики Петтерссон Память в крови

Ребекка Йорк Жертвоприношение

Рейчел Винсент Смерть Солнечного Садиста

Аманда Эшли Музыка ночи

Карен Ченс День мертвых

Нэнси Холдер Вампир освобожденный

Лилит Сэйнткроу Несгибаемая дама

Кэтлин Кирнан Безназвания 12

Примечания