Женевьева Дорманн

Маленькая ручка

Верь, Адмирал, в том нет стыда,

Чтобы махать платочком вслед:

Так прогоняем мы всегда

Воспоминанья прежних лет.

Реймон Радиге

Час ночи, улица Бак, Париж. На дворе апрель. Полная, огромная луна скользит по деревьям потайного сада — неожиданного оазиса, в который попадаешь, пройдя через подъезд здания в самом конце улицы. В глубине сада — дом начала XIX века, дом патрицианский, кряжистый и богатый, такой же анахроничный, как и этот урезанный сад, и почти такой же ширины. Этот дом со стенами из белого камня, треугольным фронтоном, высокой шиферной крышей, деревянными ставнями и приподнятым крыльцом под стеклянным навесом, раньше наверняка выглядевший внушительно, сегодня кажется раздавленным более современными жилыми громадами, нависающими над ним.

Посреди лужайки, перед домом, — каменный бассейн с округлыми краями, стертыми животами поколений детей, завороженных водой, мореплаванием в миниатюре или добычей золотых рыбок, отбрасывающих беглые рубиновые отблески на фоне темного ила. Стоя на одной ноге в центре бассейна, каменный Амур воздевает пухлую руку к луне, обливающей его молочным светом. На голове у него парик из голубиных испражнений. На лужайке — забытый мяч, а подле изгороди из бирючины — старая чугунная лягушка с разинутой пастью для игры в бочку, уже целый век глотающая свинцовые кругляши.

Ставни в доме закрыты, кроме одного окна на втором этаже, распахнутого настежь и освещенного изнутри. В этой комнате спит молодой человек, вернее, молодой мужчина, — один на двуспальной кровати. И хотя место слева не занято, спящий ограничивается местом справа, как это делают ласковые правши, раз и навсегда избирающие для себя это место — самую удобную стратегическую позицию для любовных похождений их наиболее ловкой руки. Покорные привычке, одиноки они или нет, они не сдвинутся отсюда с годами, даже когда любовь станет для них лишь далеким воспоминанием, и умрут в восемьдесят лет на правой стороне той кровати, на которой любили в двадцать.

У спящего человека на левой руке тонкое обручальное кольцо. Его зовут Сильвэн Шевире. Ему тридцать девять лет.

Он спит, как младенец, — глубоко, ровно и незаметно дыша. Он в одних трусах, одна нога согнута в колене, другая вытянута до самого конца кровати, за край матраса. У него стройное тело, широкие плечи, а его мощная шея — шея крестьянина.

Лежа на животе, положив голову боком на подушку, он спит, как плавают по-индейски: выбросив правую руку вперед, протянув ее под подушкой в продолжение плеча, а другую вытянув вдоль тела.

Настольная лампа, которую он забыл погасить, освещает его прямой, немного крупный нос, волевую челюсть и ухо с чувственно загнутой мочкой, говорящей, возможно, о вспыльчивости, но совершенно точно о щедрости. Его полуоткрытый рот выдает склонность к чревоугодию. Веки, окаймленные длинными ресницами, придают что-то детское и женственное щеке, затемненной растущей ночной щетиной. Черные, густые, ладно подстриженные волосы — ни слишком длинные, ни чересчур короткие — по-юношески ерошась стерней, осеняют лоб.

На полу, под левой рукой, свисающей с края матраса, лежат очки и разрозненные листки документа, который он, по всей видимости, изучал, а затем бросил, прежде чем уснуть. Его можно понять: на рассыпавшихся страницах только колонки цифр, графики, усыпляющие заголовки, набранные жирным шрифтом: «Влияние немецких процентных ставок на стоимость франка»… Или: «Уровни развития и меры по структурному урегулированию».

Только по этим наводящим скуку страницам и можно догадаться о профессии уснувшего человека, молодого финансового инспектора, технического советника при кабинете министра. Действительно, обстановка его комнаты, редкие находящиеся в ней предметы и мебель говорят скорее о занятии, связанном с морем, чем о работе, имеющей отношение к деньгам.

Стены, обитые бежевой тканью в тон паласу, голы, за исключением стены напротив окна. Большая ее часть занята гигантской черно-белой фотографией морского пейзажа, сделанной против света: пролив, усеянный пустынными скалистыми островками. На переднем плане, между островами — яхты и рыболовные суда на якоре, чьи корпуса и мачты выделяются на фоне воды и неба, подобно скалам, как в театре теней. Это вечер или утро, так как небо на горизонте еще или уже светло. Фотография отражает миг острого волнения того, кто ее сделал. Наклеенная просто на деревянный щит, без рамы, она выглядит так натурально, что словно раскрывает посреди стены окно на море. И большая кровать, где спит Сильвэн Шевире, тоже кажется лодкой на якоре, на которой будто бы отдыхает уставший пловец.

Высокий и плоский комод, бывший, наверное, частью обстановки на трансатлантическом корабле, кожаное кресло, на котором навалена одежда спящего, и две маленькие квадратные тумбочки составляют всю меблировку этой комнаты, где морская атмосфера, исходящая от большой фотографии, усиливается парой весел, стоящих в углу комнаты, и единственным предметом, находящимся посередине мраморного камина пишущим барометром Ноде. Цилиндр, покрытый миллиметровой бумагой, на которую фиолетовыми чернилами наносятся падения и взлеты атмосферного давления, заперт в клетке из стекла и красного дерева. Прибор старинного образца явно служит предметом особых забот своего владельца. Он слабо тикает, и восходящая линия графика обещает прекрасный весенний день.

Ничто в этой комнате не говорит о семейной жизни, кроме, может быть, подушки рядом со спящим — подушки Каролины, его жены, в настоящее время сосланной в клинику на правом берегу, где она только что произвела на свет их пятого ребенка, крошечного и горластого мальчика, которого назвали Огюстеном. Сильвэн предпочел бы имя Огюст, чтобы отдать дань уважения своему деду, старому Огюсту Шевире, доживавшему оставшиеся ему дни в доме на островах Шозе[1] — тех, что видны на фотографии на стене. Но Каролина и слышать не хотела об Огюсте, она находила это имя слишком клоунским, и в конце концов порешили на Огюстене, по ее воле. Пусть будет Огюстен; с Каролиной невозможно спорить.

Прежде чем уснуть, уткнувшись носом в свои графики, Сильвэн позвонил жене в клинику. Так всегда бывало с тех пор, как они поженились. Вот уже четырнадцать лет каждый раз, как они разлучаются, где бы он ни был — в министерстве, в Брюсселе, Токио или Нью-Йорке, — ему необходимо слышать ее голос, и он ей звонит.

В этот вечер она уже спала, и он почувствовал себя глупым, назойливым.

— Извини меня, Каро… Извини, что разбудил тебя, но я по тебе скучаю…

Он услышал ее смех.

— Но я тоже по тебе скучаю!.. Знаешь, который час?

И вдруг, с тревогой:

— Дома все хорошо?.. У детей все в порядке? Фафа с ними?

— Все в порядке. Все спят. В доме тишина. Я просто хотел тебе сказать, что люблю тебя и что мне плохо, когда тебя нет рядом. Вот и все.

Переливчатый смех Каролины.

— Я тоже тебя люблю. Еще три дня — и я дома!

Едва повесив трубку, Сильвэн вспомнил, что даже не спросил ее про ребенка, и на какое-то время задумался, спрашивая себя, так ли он рад еще одному ребенку. Это тоже была идея Каролины: иметь много детей, она всегда говорила, что ей было тяжело быть единственной дочерью.

Он в этом отношении более уравновешен. Иметь детей ему кажется естественным, но при каждом рождении он испытывает то же довольно неприятное чувство, будто сделал непоправимую глупость; не говоря уже об охватывающем его каждый раз страхе потерять при этом Каролину. Каждые роды молодой женщины — хоть и легкие — повергают его в тревогу, с которой ему не удается совладать. Пусть ему говорят, что в распоряжении современных женщин есть средства, чтобы больше не мучиться, и они редко умирают, производя на свет детей, — он чувствует себя виновным в том, что не может участвовать в этой таинственной операции, от которой его отстранила сама Каролина. Когда должны были родиться их первые дети — близнецы, — врач предложила ему присутствовать при родах. Но Каролина живо запротестовала.

— Ну нет! Спасибо! Только не это! Я предпочитаю быть одна. Я не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Мне будет страшно, что ты потом больше не захочешь со мной спать! Роды — это женское дело.

Он заметил, что врач ее там будет, а он — не женщина. На это Каро ответила, что акушер — не мужчина, а некто вроде механика, которому платят за работу, а там — до свидания. Иное дело — мужчина, которого любишь и с которым, возможно, кокетничаешь.

У молодой Каролины иногда появлялись совершенно старомодные идеи.

Еще его смущает время, которое он тратит, чтобы привязаться к каждому новому ребенку. Ему на это требуются недели и даже месяцы. Он хотел бы немедленно проникнуться нежностью к новорожденному, как пишут в книгах и показывают в кино, почувствовать себя подхваченным волной любви при его виде, а вместо этого появившийся на свет младенец кажется ему всего лишь чужой личинкой, чем-то ущемляющей его в правах, и он даже спрашивает себя, как это Каролина может так скоро начать ворковать над этим созданием, вылизывать его, обнюхивать, совершенно плененная им, его тишайшим дыханием, малейшей гримаской. Каждый раз он видел ее такой — озаренной, упоенной восхищением крошечным ребенком, которого она каждый раз провозглашает прелестным, даже когда он, Сильвэн, находит его уродливым. Его сын Тома, например, показался ему жалкой помесью Фюнеса и Фернанделя. Конечно, он сохранил это про себя, втайне стыдясь. Боясь показаться смешным или ненормальным, он даже никогда не решался спросить у друзей, не чувствуют ли они то же самое.

Радость Каролины доставляет ему удовольствие — все, что радует Каролину, для него хорошо, — но в то же время он чувствует ее настолько далекой от себя в такие моменты и даже порой настолько равнодушной к его присутствию, что испытывает — ну да, ревность. Каждый раз он кажется себе брошенным на произвол судьбы — именно так, — как корабль, сорвавшийся с якоря и дрейфующий, словно одинокий и хрупкий призрак, готовый наткнуться на все попадающиеся камни.

А потом проходят дни, и все становится на свои места. Младенец хорошеет, его складочки разглаживаются, волоски опадают, он полнеет, круглеет и из личинки превращается в ребеночка. И Каролина становится обычной, смеющейся, радостной, любящей и деспотичной — его женой и сестрой. Она снова замечает, что он существует. Наконец-то.

* * *

Ненормальный соловей, явно решивший делать все не так, как одноплеменники, — если только его не ввел в заблуждение свет полной луны — вдруг разорвал тишину, просвистев зарю, но пробудил в спящем лишь легкое шевеление пальцев. Вдалеке рокочет город, оцепеневший в глухом шуме, едва разрываемом время от времени далеким взрывом или визгом шин. Однако никакой звук — ни щебет птицы, ни шум города — не нарушает сна Сильвэна Шевире, погруженного в одно из привычных ему морских сновидений.

Он стоит на своей лодке, медленно идущей на двигателе по фритово-зеленому морю, какое бывает в хорошую погоду со стороны Менкье, и готовится втащить на борт рыбу, бьющуюся на конце лески — далеко, позади кильватерной струи. Наверное, окунь или большая дорада, так как под ее весом конец удочки, закрепленной на планшире, согнулся под давлением натянувшейся лески. Сильвэн отцепляет удочку, выпускает два локтя леску, чтобы ослабить напряжение, а потом сматывает ее, сматывает и борется с еще неопределимой рыбой, чьи прыжки он уже видит там, у поверхности воды, в двадцати саженях от лодки. Ему трудно ее вытащить, все труднее и труднее. Леска, смотанная почти целиком, теперь перпендикулярно уходит в море, отвесно спускаясь вдоль корпуса лодки. Рыба больше не бьется, но она такая тяжелая, что Сильвэн не может ее поднять. Словно удерживаемая якорем, лодка стоит на месте, и винт яростно проворачивается впустую. Сильвэн один на борту, и, не зная, как быть, он снова закрепляет удочку. Ее конец, полностью выгнувшись, теперь мокнет в воде. Заинтригованный, Сильвэн выключает мотор, бросает якорь и перелезает через планшир, чтобы посмотреть, что творится внизу.

Вдруг — треск, потом еще два раза. Сильвэн слышит третий в тот самый момент, когда удивляется, как это он может дышать под водой без кислородного баллона и совершено свободно перемещаться по песочному дну. Невероятно мягкому под босыми ногами. Эта подводная прогулка так приятна, что он позабыл и о лодке, и об удочке, и о том, что побудило его нырнуть. Он идет вперед в состоянии полного счастья, в хрустальном, бледно-зеленом, чудесно теплом море. Сквозь воду пробивается солнечный луч, колышет плавающие там бесчисленные тоненькие золотые иголочки, а огромные голубоватые окуни проплывают мимо Сильвэна, задевая его на ходу, — быстрые, гибкие и грациозные.

Но более сильный треск, чем первые три, разгоняет рыб — и оставшийся один, Сильвэн Шевире пораженно замечает, что он одет в городской костюм, даже с галстуком, держит в руке свою кожаную папку, точь-в-точь как когда идет на работу в Берси, хотя на этот раз все еще идет босой. Он даже не успевает этому удивиться: четвертый треск, который он расслышал очень четко, тревожит его гораздо больше; заставляет подняться на поверхность, как предупреждение об опасности, от которой надо инстинктивно бежать, даже раньше того, как осмыслишь и поймешь, в чем она состоит. И Сильвэн Шевире просыпается и видит…

* * *

…тут, посреди его комнаты, на улице Бак, что-то вроде маленького призрака, освещенного луной. Не классическое привидение, закутанное в белое и потрясающее цепями, но худенькое создание с длинными русыми волосами, одетое в белую футболку с нарисованным Микки Маусом со ртом до ушей, который сильно контрастирует с нежным залитым слезами личиком девочки.

Шевире, еще не отошедший от своего подводного сна, только через несколько секунд узнает Диану Ларшан, дрожащую и всхлипывающую, задыхающуюся от рыданий.

Он резко садится, протирает глаза, бросает взгляд на будильник — три часа. Пол скрипит под шагами девочки, идущей к кровати, сцепив руки под подбородком, и Шевире узнает в поскрипывании пола треск из своего сна, который только что заставил его выплыть на поверхность. Он набрасывает на себя край простыни, машинально протягивает руку к соседней подушке, чтобы позвать на помощь Каролину, и отсутствие жены вдруг его удручает. Он один на один с девочкой, плачущей посреди ночи. Плачущей, но почему? Тревога заставляет его выскочить из-под простыни.

— Что случилось? Что с тобой?

В его мозгу мелькают картины кошмаров, происходящих этажом выше, где спят дети. Сильное отравление, падение из окна, маленькое окровавленное тельце — все может случиться, когда Каролины нет дома. А раз Диана так рыдает, случилось действительно что-то серьезное. Он хватает девочку за руки и трясет ее:

— Ты скажешь или нет? Говори!

Маленькие кулачки сжимаются под пальцами Сильвэна. Теперь она громко ревет, пуская пузыри, разинув рот, как совсем маленькие дети.

— Мне страшно, — говорит она, — мне очень… очень страшно!

— Почему страшно?

— Мне приснился стра…ашный сон! Я была с мамой в машине, а потом… а потом…

— Ох, слава Богу! — успокаивается Сильвэн.

— А потом, — продолжает Диана, — ма… машина у… упала в яму и… и мама…

На этот раз Шевире охватывает раздражение.

— И раз тебе приснился кошмар, ты пришла сюда и разбудила меня посреди ночи? Там с вами Фафа! Ты что, не могла попросить ее дать тебе стакан воды?

— Она не любит, когда ее будят… Она нас потом ругает…

— Представь себе, я тоже не люблю, когда меня будят! Ну хорошо. Теперь твой кошмар кончился, ты здесь, а не в машине, и твоя мать, должно быть, спит без задних ног. Будь добра, иди ложись и спи. Бегом!

Сильвэн отпустил ее руки и указывает ей на дверь.

— Нет, нет! — кричит Диана. — Я боюсь! Это снова начнется!

И она бросается на кровать, рыдая еще пуще, зарывшись лицом в спутанные русые волосы.

Если бы Диана была его дочерью, Шевире взял бы ее за шкирку и отнес в постель без лишних разговоров. И по дороге разбудил бы Фафу и объяснил ей, что не в его обязанности входит заниматься детьми по ночам, ведь его ожидает тяжелый день. Фафа — няня Каролины, вернувшаяся на службу к Шевире заботиться о малышах. Она царит над ребятней на верхнем этаже и обычно избегает беспокоить г-на Шевире, зная, что у него слишком много работы, чтобы ему докучали домашними проблемами.

Да, но вот в чем загвоздка: Диана Ларшан — не его дочь. Она неразлучная подружка двух его старших. Диана и близнецы учатся в одном седьмом классе в лицее Виктор-Дюрюи. По стечению обстоятельств парижской жизни эта девочка оказалась дочерью Пьера Ларшана, блестящего однокурсника Сильвэна Шевире, его соперника и самого ярого врага, с момента их выхода из Высшей Школы Администрации.

Шевире всегда раздражало это совпадение. Он знает, что негодяй Ларшан, пользующийся большим благоволением министра, чем он, из-за Бог знает какой темной истории поклялся сжить Шевире со света и только ждет своего часа, чтобы ему навредить. В это смутное время молодые люди на государственной службе не делают друг другу подарков. Эта сволочь Ларшан к тому же насквозь продажная шкура: в глаза — весь прямо масляный, а за глаза — живьем съест. Сильвэн об этом знает.

Мог ли он предвидеть, что их дети повстречаются и понравятся друг другу? Марина, Тома и Диана — неразлей-вода. Им нравится ходить друг к другу ночевать. В последние пасхальные каникулы Диана приехала на неделю с маленькими Шевире на Шозе по приглашению Каролины, и Сильвэн возил их на лодке на Гернси, чтобы показать им дом Виктора Гюго.

Опасаясь, что эта неуместная дружба принудит их с Каролиной поддерживать не только строго служебные отношения с Ларшанами, Сильвэн честно пытался в начале воспрепятствовать курсированию детей между авеню Сегюр, где жили Ларшаны, и улицей Бак; но Каролине удалось убедить его в том, что нехорошо из-за неприятия взрослых разбивать детскую дружбу. Каролина очень любит маленькую Диану, которая, Сильвэн не станет отрицать, очаровательна, мила и хорошо воспитана. И, как опять же говорит Каролина, ее дружба с близнецами, которые были бы склонны не принимать в свой круг чужих, обязывает их открыться внешнему миру, что для них очень полезно. К тому же Каролина симпатизирует Софи Ларшан, матери Дианы, с которой встречается на родительских собраниях в лицее.

Сильвэн больше не настаивал. Он оставлял Каролину хозяйкой во всем, что касается детей. Она лучше его знает, что для них хорошо. И потом он должен был признать, что его опасения по поводу Ларшанов лишены оснований. Его с Каролиной ни разу не приглашали на авеню Сегюр. Должно быть, Ларшан не больше его стремится к встречам в нерабочей обстановке.

Сильвэн иногда видит Диану по вечерам, возвращаясь домой. Она словно еще один ребенок в доме. Однако ему не удается обращаться с ней так же, как со своими. Когда они чересчур расшумятся, он бранит только Марину и Тома.

Немного стыдясь, что спросонья, в плохом настроении он грубо с ней обошелся, Сильвэн встает, поднимает ее с кровати и ставит на ноги.

Диана ребенок? Ей, как близнецам, должно быть, немногим больше тринадцати, но она очень высокая для своего возраста, и ее живые грудки обрисовываются под Микки Маусом на футболке.

— Ну все! Иди бай-бай! — говорит он смягчившимся тоном.

Но она не хочет этого слышать.

— Ах нет! Прошу вас, — просит она. — Я не хочу возвращаться наверх! Я уверена, что это снова начнется!

Она обхватывает его за плечи, прижимается к нему всем телом. Дрожит. Она хрупкая и теплая. Сильвэн, растерявшись, испытывая смутную неловкость, не знает, что и делать с этой отчаявшейся девчонкой, от которой ему хотелось бы поскорее отделаться и наконец лечь спать. Он чувствует, что грубостью ничего не добьешься. Попробуем лаской.

— Это все луна виновата, — уговаривает он. — Смотри, совсем круглая. Так всегда бывает в полнолуние. Она нас раздражает, снятся странные сны, дергаешься… Мне вот тоже сейчас…

Диана, доходящая ему до подбородка, положила голову ему на плечо. Сильвэн, обняв ее, похлопал по спине, как делают с младенцем, чтобы тот отрыгнул, и почувствовал, что она уже не так судорожно к нему прижимается. Она теперь больше не плачет, не дрожит, но ее маленькие, упирающиеся в него грудки еще приподнимаются от спазмов рыданий. Он медленно гладит ее волосы машинальным, успокаивающим жестом. Ей жарко, и челка прилипла к потному лбу. Она пахнет одеколоном с лимонным цветом. Он баюкает ее так несколько секунд и замечает, что Диана закрыла глаза и засунула в рот большой палец правой руки. Он легонько отстраняется.

— Эй, — сказал он, — ты что, здесь спать собралась? Не нести же мне тебя в постель в твоем возрасте?

Диана вынула палец изо рта.

— Позвольте мне спать здесь, — попросила она, указывая на пустую подушку Каролины на кровати.

Сильвэн не сдержался.

— Да ты что, спятила? Все, хватит капризов! Я хочу спать, и оставь меня теперь в покое! Знаешь, который час?

И он тащит ее за руки к двери. Но Диана упирается, умоляет.

— Пожалуйста, не отсылайте меня наверх. Знаете, я очень нервная. Дома, когда мне снятся кошмары, родители берут меня к себе в постель, чтобы я успокоилась и уснула… Честное слово, я вам не помешаю… Пожалуйста, вы не можете оставить меня одну в таком состоянии…

Вдруг она вырывается и, прежде чем он успевает ей помешать, прыгает в кровать на пустое место и зарывается под одеяло.

— Тут Сильвэн приходит в ярость.

— Считаю до трех, — предупреждает он, — и если ты не уйдешь, я тебя выкину вон! Будешь спать на лестнице, в погребе, где захочешь, мне все равно! Раз…

Диана не двигается. Она закрыла глаза и снова засунула палец в рот, вытянувшись на животе, положив голову набок на подушке Каролины.

— Два!

Диана не двигается.

— Три!

Сильвэн подходит к кровати и вдруг чувствует себя смешным со своим бессмысленным счетом. Она притворяется, что спит? Одеяло мерно поднимается на ее плечах. Хорошенькое лицо теперь спокойно и расслаблено. Никаких следов слез. Губы сложились в легкую улыбку вокруг пальца, который она перестала сосать. Если он возьмет ее на руки, чтобы вышвырнуть вон, она может закричать, разбудить Фафу и детей. На кого он будет похож? Он ложится на другую половину кровати. Без четверти четыре, и небо между деревьями еще посветлело. Несколькими минутами позже Сильвэн Шевире, разъяренный, усталый, спит, повернувшись спиной к Диане Ларшан.

На этот раз сон уносит его не на Шозе. Шевире запутывается в сложной истории, декорацией для которой служит знаменитая Очень Большая Французская Библиотека, на строительстве которой он действительно был двумя днями раньше, во время официального посещения.

Он стоит, облокотившись на перила временной платформы, возвышающейся над огромным котлованом. Кто-то рядом с ним, чьего лица он не может определить, изучает проект, расстановку башен и насаждение гектара леса внизу. Пока его проводник безапелляционным тоном объясняет ему план проведения будущих работ, Шевире смотрит в бинокль на то, что ему показывают, заботясь, как добросовестный работник, о том, чтобы выглядеть внимательным ко всему, что ему говорят. По стройке снуют рабочие, экскаватор зачерпывает груды земли и насыпает в самосвал. Вдруг Шевире замечает на дне котлована собственного деда Огюста, сидящего, расставив ноги, на глиняном холмике. Старик, в таких же сапогах, как у рабочих, что бродят поблизости, прислонился спиной к отвесной стене котлована. В бинокль Сильвэн видит, как тот внимательно рассматривает дыру у основания скалы, откуда вытекает ручеек, просачивающийся, по всей видимости, из Сены, что течет неподалеку. Дед Шевире принимается кидать горстями глину, пытаясь заткнуть дыру, но та увеличивается на глазах, и теперь оттуда вырывается поток желтоватой воды, сбивающий с ног хилого старика; с него слетает кепка, и вот он уже плавает в грязной воде, заливающей стройку с растущей силой.

Сильвэн хочет закричать, позвать на помощь, чтобы остановили этот поток, уносящий его деда, но тут его руку сжимает железная лапа, и человек, дававший объяснения по строительству, шепчет ему на ухо:

— Замолчите! Вы ничего не видели, слышите? Это всего лишь незначительный ин-ци-дент!.. К тому же вон идет госпожа Симона Вейль[2]…

Сильвэн оборачивается. Со стороны железной лестницы, ведущей к платформе, поднимается шум. Оттуда появляется толпа. Потрескивают магниевые вспышки, и появляется Симона Вейль в окружении журналистов и фотографов, толпящихся вокруг нее. Симона Вейль, или, скорее, особа, лишь отдаленно ее напоминающая. Гораздо моложе, без этого сурового вида, толстого зада и недоверчивого взгляда валахской крестьянки, присматривающей на рынке за своим прилавком с кроликами. Это очень миловидная молодая женщина, тоненькая и улыбчивая, с такой легкой походкой, что она словно едва касается платформы. Она идет прямо на Шевире, в сопровождении своры газетчиков. Не разжимая руки, проводник Шевире приказывает ему не обращать внимания на министершу. И Шевире, раздраженный этим помыканием, но обрадованный тем, что он избавлен от приличествующих реферансов, повинуется и отворачивается. Человек наконец отпустил его руку, и Шевире слышит, как он рассыпается в светских приветствиях. Ему хочется только одного: бежать отсюда, но как? Он не может перемахнуть через перила, а лестница, ведущая на легонькую платформу, дрожащую теперь под топотом вновь прибывших, — единственно возможный выход.

Перед ним, внизу, грязная вода Сены полностью затопила котлован, превратила его в огромное прямоугольное озеро, поглотив тракторы, экскаваторы, самосвалы и даже деда Огюста, которого больше не видно. Уровень озера все еще коварно поднимается, доходя почти до края котлована, и, несмотря на отвращение, которое Сильвэн Шевире испытывает к этой грязной, наверняка ледяной воде, он говорит себе, что скоро сможет туда нырнуть и сбежать. Если поплыть наискось к левому углу озера, он за несколько взмахов доберется до края котлована, параллельного набережной, и вылезет на берег по наваленным там бетонным блокам. И хотя прыжок в мутную воду заранее вызывает у него тошноту, он знает, что это его единственный шанс сбежать от толпы.

Ему надо действовать скорее, так как вода быстро прибывает и поверхность озера начинает подергиваться рябью под холодным ветром, нагоняющим волны на станины лестницы. Силвэн снимает пиджак, рубашку и обувь. Он дрожит от холода, но подтягивается на перилах, готовясь через них перелезть, когда вдруг чудное теплое прикосновение скользит от его плеч до самой поясницы. Ласка солнца, пробегающая от затылка до ягодиц, расслабляет на пути его мускулы и вызывает у него острое ощущение блаженства. Такое острое, что кошмарный сон рассеивается, и он открывает глаза, но ласка, которую он чувствует спиной, не прерывается.

Нет больше тревоги, лестницы, поднимающейся воды, толпы, мамаши Вейль и исчезнувшего деда. Сильвэн Шевире снова в своей комнате на улице Бак лежит на правом боку, повернувшись лицом к раскрытому окну. Его глаза снова закрылись, потому что он еще не до конца проснулся, и он намеренно продлевает сон, цепляется за его последние наплывы, а маленькая ручка, легкая, но бесстыжая, нежная, но уверенная, пробегает по его плечам, спине, соскальзывает до поясницы, касается ягодиц, поднимается, спускается, едва прикасаясь к нему, разжигая под его кожей огонь, и ему хочется мурлыкать. В полусознательном состоянии он ощущает ласку, постепенно пробуждающую его тело. От каждого прикосновения маленькой ручки по телу пробегают восхитительные мурашки, обостряется чувствительность нервных окончаний и кровь приливает к месту сочленения бедер. Каролина? Он пробуждается от собственной эрекции. Улыбается, оборачивается, внезапно окутанный, окруженный, осажденный, опоясанный, опутанный, оседланный, обманутый нежностью, обладающей скрытой силой спрута и его смертоносным упорством; ощущением чудесной, но неожиданной свежести, сродни той, что доставляет пересохшему рту утоляющая плоть персика, спрятанная под шершавым пушком бархатистой оболочки.

Еще в полусне, Сильвэн восхищается этому противоречивому наслаждению, что пробуждает его тело прежде сознания и вызывает в нем восторг от чистого соприкосновения — прикосновения новорожденного, прижавшегося, после тысячи мук окончательного разрыва, к обнаженной коже своей матери, — далекое воспоминание о потерянном счастье. Однако в глубине растущего наслаждения есть болезненное раздвоение, с которым он всеми силами хочет покончить. Напрягшись до предела, он слепо пытается соединиться с этой другой частью его самого, что ищет его, зовет, находит, приникает к нему всем телом, от плеч до колен. Сейчас ему это удается, уже почти удалось. Он раскрывает глаза в русом лесу, шелковистой кипе, рассыпавшейся по его лицу, щекочущей так, что хочется чихать, душащей. И Сильвэн Шевире мгновенно пробуждается и резким движением пытается оторваться от этого чего-то свежего и теплого, что смеется и шепчет ему на ухо:

— Не двигайтесь… так хорошо!

Хорошо, неужели? Он уже не понимает, спит он или бодрствует, снится ли ему эротический сон или очередной кошмар. Он хочет вырваться, но Диана — малютка Диана! Девчонка! Подружка его детей! — Диана крепко держит его, цепляется за плечи, трется об его живот. Он ощущает ее дыхание на своих губах. Сильвэн парализован от желания и ужаса.

Изогнув поясницу, ему все же удается вырваться из объятий девочки-подростка; он грубо хватает ее за руки, приковывая к матрасу, чтобы не дать ей двигаться. На этот раз она не выказывает никакого сопротивления. Она отдается ему во власть — неподвижная, улыбающаяся, словно это игра. Сильвэн удручен.

— Ты что, с ума сошла?

Она смотрит ему прямо в глаза, снова с этой раздражающей улыбкой.

— Да, — спокойно отвечает она, — я сошла с ума… Пустите, мне больно!

Сильвэн разжимает пальцы. Она слегка массирует себе запястья, не сводя с него взгляда, подтягивает колени и продолжает смотреть ему прямо в глаза.

— Вы тоже немного сошли с ума, правда?

И прежде чем Сильвэн успевает что-нибудь сделать, она быстро кладет руку ему на трусы. Через ткань она касается вставшего члена, хватает его, сжимает всеми пальчиками.

Стиснув зубы, Сильвэн закрыл глаза. На этот раз у него уже нет больше сил, и обеими своими руками он судорожно обхватывает руку Дианы. Он ненавидит ее и хочет. Она права: он тоже сошел с ума, и его предал этот дурацкий член, вставший без его желания. Без его желания? Все происходит снова, как в тот проклятый день, когда ему было пятнадцать лет, — день, который, как ему казалось, он забыл. Медосмотр в лицее. Дежурным врачом была докторша, и когда Сильвэн, голый, вошел в жаркий медкабинет, оказался один на один с молодой женщиной, которая измеряла его рост, взвешивала, он почувствовал, как его член встает — ах, совершенно против воли! В первый раз он был голым перед женщиной. Тщетно пытался он овладеть собой, мысленно заклиная этот чертов конец вести себя спокойно, вернуться обратно, исчезнуть — эрекция от этого только усиливалась под внешне безразличным взглядом докторши. И — вот не везет — это равнодушие молодой женщины еще больше смутило его, вызвав состояние невыносимого напряжения. И чем более робким, униженным и несчастным он себя чувствовал, тем выше поднимался его член.

Рука Дианы нежно его сжимает. Она больше не движется. Закрыла глаза. Рассвет освещает ее русые волосы, и Сильвэн поражен красотой этого боттичеллиевского лица с заостренным овалом, круглым, полуоткрытым ртом, с тонким рисунком век, маленьким прямым носом, высокими, разгоревшимися скулами. Пока он спал, она сняла футболку. Диана обнажена — белокурая, длинная и золотистая, с более светлым пятном от купальника на грудках и ягодицах.

Сильвэн смотрит на нее, и его гнев улетучивается. У Дианы круглая попка младенца, тонюсенькая талия, женские груди с широкими окружьями сосков, почти темными на светлой коже, и он не может оторвать взгляда от этих грудей, слегка вздымающихся от дыхания.

Да, правда: ему хочется переспать с этой негодницей, и в то же время он с ужасом оценивает свое положение. Диана, дочка Ларшана, девчонка, ровесница его детей. Она девчонка? С этим готовым отдаться телом и дьявольской маленькой ручкой видавшей виды проститутки, которую у него даже не хватает мужества оторвать от себя, настолько ее пожатие легко и приятно?

Сильвэну жарко. Кровь стучит у него в висках, его одолевают противоречивые желания побить ее, приласкать, сбросить с кровати, сжать в объятиях.

Диана открывает глаза, больше не улыбается. Она незаметно скользит к Сильвэну, сворачивается комочком у его плеча, а ее ручка по-прежнему сжимает его.

Сильвэн просунул левую руку под голову Дианы и правой рукой отбрасывает ее волосы с плеч, мягко отводит их назад. Он побежден. У него нет больше сил. Коснувшись губами уха Дианы, он глупо шепчет:

— Ну чего ты хочешь?

Теперь она лежит на нем. Он чувствует ее всю — такую хрупкую, такую горячую, такую подвижную. Ее рука поднялась до самого лица Сильвэна и гладит его.

— Я хочу, — говорит она, — чтобы вы научили меня заниматься любовью.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Да. Я все время об этом думаю. Я хочу, чтобы это были вы и никто другой.

— Ты знаешь, что я тебе в отцы гожусь?

— Это все равно, и вы мне не отец. Мой отец — взрослый человек. Немного старый. Вы — нет.

— Сколько тебе лет?

— Почти четырнадцать. Какая разница? Разве я маленькая? Ростом почти с вас… Вы меня считаете некрасивой? Я похожа на ребенка?

— Я вовсе не считаю тебя некрасивой, — шепчет Сильвэн, — но тебе не кажется, что ты могла бы немного подождать, чтобы заниматься любовью?

— Чего ждать? — спросила Диана с раздражением. — Кого? Ждать! Ждать! Вечно всего надо ждать! А я вас хочу и никого другого. Вы такой красивый…

— Замолчи, — сказал Сильвэн, хотя и польщенный, — несешь бог знает что! Ты забыла, что я женат? Ты подумала о Каролине?

— Ее здесь нет. Она не узнает… А вам тоже хочется заняться со мной любовью, я знаю.

Она резко приподнимается, опираясь на вытянутые руки, сидя верхом на Сильвэне, лаская его между ногами легким, порывистым возвратным движением, которому Сильвэн больше не может противиться. Он яростно прижимает к себе легкое тельце девочки. Он уже не понимает, что делает, что говорит. Он лижет, пожирает рот Дианы, ее плечи, груди, живот. Приказывает ей уйти, убраться — и крепко прижимает к себе. Говорит ей, что не хочет ее брать, не хочет, не хочет — и покрывает слюной, ласкает руками, языком, приоткрывает ее, съедает на ее губах стон, переходящий в мольбу. Ах… мне больно! Ах да, потише, прошу вас! Ах, да, да, да, да!

Сильвэн подскочил, когда в семь часов зазвонил будильник. Диана спала, свернувшись калачиком, с улыбкой на губах, со страшно спутанными волосами, с бедрами, вымазанными засохшей кровью, на испачканной простыне. Солнце уже пронзало лучами кроны каштанов в саду, где верещали дрозды. По счастью, в доме было еще тихо.

— Диана, проснись, пожалуйста!

Сильвэн потащил ее в ванную, поставил под душ и намылил с головы до пят, рассмешив этим девочку.

— Можно подумать — убийца торопится смыть кровь до прибытия полиции, — пошутила она.

Ему было не смешно.

— Скорее! Тебе нужно вернуться в спальню, пока не проснулись Фафа и дети. Я не хочу, чтобы тебя здесь застали!

Диана послушно натянула свою футболку с Микки Маусом и трусики и на цыпочках пошла к двери.

И только тогда Сильвэн обнял ее.

— С тобой все хорошо?

— Ну да. Я очень довольна. А вы нет?

— Ты же знаешь, что мы с тобой этой ночью сделали большую, огромную глупость…

— Очень хорошую глупость, — ответила Диана, обвивая рукой шею Сильвэна.

Он погладил ее по щеке, потом добавил:

— Это должно остаться тайной между нами.

Диана приняла удивленный вид.

— Конечно, — сказала она. — Не думаете же вы, что я расскажу обо всем этом Каролине, Марине или Тома?

— Естественно, — согласился Сильвэн и добавил: — Это очень хорошая глупость, о которой мы с тобой будем вспоминать.

Диана подняла на него глаза.

— И повторим, — сказала она.

— Нет, — отрезал Сильвэн твердо. — Повторения не будет.

— Но почему?

— Потому, — ответил Сильвэн раздраженно, — потому что через три дня приезжает Каролина.

— Знаю, — проговорила непринужденным тоном Диана. — У меня есть идея.

Сильвэн взглянул на будильник.

— Пора, уходи, — приказал он. — Тебе к каким часам в школу?

— Сегодня в школу идти не надо, — заметила Диана. — Среда. Сегодня выходной. А вы? Вам надо в школу в Берси?

— Да, — сказал Сильвэн. — И я тороплюсь. Мне тут надо прибраться до ухода.

Он спешил выпроводить ее, боясь, как бы служанка или Фафа не увидели, как она выходит из его комнаты.

В паскудном настроении, которого не в силах развеять нежность прекрасного весеннего утра, Сильвэн Шевире после ухода Дианы срывает с постели простыни и вытряхивает обе подушки из наволочек, собираясь засунуть это все в стиральную машину. Дрожа в лихорадке, спеша, он натягивает купальный халат и босиком, крадучись спускается по лестнице, боясь встретить старую Фафу, Розу, служанку-португалку, которые, несомненно, удивились бы, увидев хозяина здесь в семь часов утра. Он хочет без свидетелей немедленно уничтожить навсегда следы лишения невинности мадемуазель Ларшан.

Он не чувствовал себя виноватым в том, что произошло этой ночью, как недавно предположила эта девчонка-потаскушка своей мерзкой шуткой про убийц, торопящихся до прибытия полиции отмыть следы крови своей жертвы. Он не виноват, ведь это не он, конечно, не он к ней прибежал! Ему даже трудно до конца осознать, что случилось то, что случилось. И случилось с ним, Сильвэном Шевире — то есть кем угодно, только не фавном в брачный период, не сатиром, растлителем девочек. Во-первых, ему не нравятся девочки. Даже двадцатилетние ему обычно кажутся глупышками и насмешницами. Каролина, его жена, — единственная девушка, с которой он когда-либо имел дело. И мало сказать имел дело: он был ослеплен, ошеломлен. Не скоро он забудет сияющее явление Каролины Перинья одним октябрьским утром в толпе на конезаводе в Пэне, собравшейся возле ипподрома. Он, не выносивший толкотни, пошел на этот праздник против воли, его затащил туда дядя по материнской линии, безумно любивший лошадей, которому Сильвэн хотел доставить удовольствие, сопровождая его туда. Равнодушный к цветам, запахам осеннего леса, красоте лошадей, старинных упряжек, легкости дрожек, проносившихся как ветер, Сильвэн, надувшись, поглядывал на часы и прикидывал, с какими трудностями ему придется позже столкнуться, чтобы отыскать машину, которую ему пришлось припарковать среди множества других автомобилей, более чем в километре отсюда.

Дядя, бывший офицер-кавалерист, был в своей стихии. Его хлопали по плечу, он пожимал руки. Все обитатели замков Нижней Нормандии прибыли в Пэн на ежегодный праздник. И вдруг, в толпе барышников и дворянчиков, толкавшихся по-свойски, заключая пари перед бегами или поздравляя друг друга в интимных кружках, там, против света осеннего солнца — Явление. Тонкая подвижная фигурка очень молодой женщины, которую он сначала принял за подростка, введенный в заблуждение слепившим его солнцем и ее русыми волосами, очень коротко подстриженными на затылке; а также ее белой рубашкой мужского покроя. С довольно широко расстегнутым воротом, которая была ей велика, и ее жокейскими рейтузами, скрытыми до колен сапогами для верховой езды. Назло свежести октябрьского воздуха она закатала рукава рубашки, обнажив тонкие руки, и небрежно накинула на плечо курточку из темной кожи. Ни сумочки, ни украшений. Она выделялась среди присутствующих женщин и девушек, порядком разряженных из-за желания нравиться в этот праздничный день и подворачивавших ноги в чересчур изящных для лесных опушек туфельках.

Сильвэн одним-единственным взглядом отметил миловидное лицо, загоревшее под последними летними лучами, с точечками светлых веснушек на носу и скулах, густые волосы цвета спелого хлеба, подстриженные как придется, пряди которых она отводила руками, высвобождая лоб; рыже-коричневые глаза беличьего цвета, устремленные на него, удивленные, вопрошающие, и ослепительную улыбку девушки с превосходными зубами. Скука этого дня развеялась перед Явлением. Он был очарован, увидев ее такой свежей, и смеющейся, и ясной. Он был рад, что она в этот день оделась так непохоже на других и что никакая косметика не измазала красивый рот с изящными уголками. Он благословлял ее за то, что она не подвела черным глаза беличьего цвета. Он благодарил ее за то, что она так внезапно расцвела над толпой, растаявшей, растворившейся вокруг нее, побежденной ее светом. Они были одни. И он был горд, что она идет к нему, улыбаясь, не спуская с него глаз, словно ее улыбки и взгляда уже было достаточно, чтобы привязать его к ней. Он был благодарен ей за то, что она была точно такой, какой он пожелал бы, чтобы она была, если бы его попросили описать идеальную девушку, рожденную из волны или летней ночи, — волнующей своим сходством с мальчиком, она стояла против света и казалась сестрой-близнецом принца Эрика из сказки про Русалочку — белокурого, красивого и гордого, восхищавшего Сильвэна в отрочестве. Как и он, она держала высоко поднятым подбородок. И он тоже удерживал ее взглядом, дрожа при мысли о том, что она исчезнет, затаив дыхание, словно самая красивая бабочка в мире случайно села ему на руку.

В его памяти теснились явившиеся издалека слова, которые, как ему казалось, он позабыл, — стихотворение Рильке, заставлявшее его когда-то жалеть о том, что он не знает немецкого: песня о любви и смерти корнета Кристофа де Ланжено. Кавалькада в Венгрии, бивуак в празднично украшенном замке, ночь любви, украденная у войны молодым корнетом, которого убьют на следующий день, и наверняка светловолосой графиней с глазами наверняка беличьего цвета, как у этой, в белой рубашке. И слова, выученные ранее наизусть и, как он думал, забытые, вновь приходили ему на память: «Комната в башне темна. Но они освещают лица друг друга своими улыбками. Они продвигаются ощупью, как слепые, и находят другого, как дверь… Они дадут друг другу сотню новых имен и заберут их друг у друга, нежно, как вынимают сережку»[3].

У этой графини, так долго бывшей для него безликой, теперь появилось лицо — лицо девушки, стойкой к холоду и не опускающей глаз. Сильвэн Шевире как загипнотизированный почувствовал себя подхваченным порывом, неизведанным никогда ранее жаром, выразившимся в трех огненных словах: Я ХОЧУ ЕЕ. Он хотел унести ее тотчас же. Он сделает это, и никто не сможет ему помешать. Даже она — она сможет лишь растаять и подчиниться его властному вожделению. Даже она. И все произошло именно так, как он хотел. Она, правда, не бросилась там ему на шею, среди толпы; она протянула ему не одну, а обе руки, так непосредственно (при этом с ее плеча упала курточка, на что она не обратила внимания), словно знала его уже давно и радостно встречала после долгой, долгой разлуки. И Сильвэн Шевире взял руки девушки в свои, словно они собирались танцевать, слыша голос представлявшего их дяди: «Мой племянник, Сильвэн… месье и мадам Перинья… Каролина…»

Он запомнил только ее имя: Каролина. Плевать ему было на Перинья. Он едва обратил внимание на вульгарную мамашу в норке, кольцах, цепочках, взгромоздившуюся на шпильки, со слишком светлыми волосами для ее возраста и шарфиком от «Гермеса», швами наружу, повязанным на сумочку из крокодила. Он не заметил папашу Перинья, большого, толстого, красного, мордастого, в галифе, сапогах и твидовой куртке с кожаными заплатками на локтях. До этих родителей ему не было никакого дела. Они не имели ничего общего с Каролиной, которую он собирался унести с собой на всю жизнь. Ей было восемнадцать лет, ему — уже двадцать шесть. Она была нечто новое в его жизни: раньше он никогда не спал с девушками. Он спал с несколькими женщинами, обычно гораздо старше его. Только с несколькими. Нехватка времени, денег, учеба и особенно робость делали из него хмурого мальчика, не расположенного волочиться за женщинами. А надо ли за ними волочиться? Сильвэн быстро понял, что юноше приятной наружности и относительно культурному не стоит большого труда их привлечь. В двадцать два года жизнь представлялась ему шумным садком, кишащим неугомонными крольчихами, сновавшими прямо под носом у лиса, чтобы попасться ему на зубок. И он, разборчивый, но довольно небрежный лис, иногда протягивал лапу, но ни разу к крольчихам нежного возраста. Его к ним не тянуло. Может быть, позже, когда станет бородачом, он тоже пристрастится к девочкам, что довольно часто встречается среди пятидесятилетних мужчин, пользующихся ими, чтобы распалить свой костер. Так некоторые зрелые женщины, говорят, накладывают свежее мясо на лицо, чтобы придать тонус своей морщинистой коже. И к тому же он еще не был в этом уверен.

Женщинам, которых он предпочитал, которых желал и часто получал с тех пор, как достиг того возраста, когда мог их оценить, потихоньку перевалило за сорок. Изысканные буржуазки, обычно замужем за слишком занятыми мужчинами, чтобы уделять женам внимание, — их было легко взять и легко бросить: веселые и изобретательные, с волнующими телами в самом прекрасном, последнем цвету, как раскрывшиеся, душистые до одури июньские розы, которые срезают в садах в конце воскресенья, чтобы успеть насладиться ими, пока не осыпались лепестки.

Сильвэну нравилась их непринужденность, их немного циничный юмор, их благопристойная ложь, их стремление получить удовольствие, избегая вульгарности сентиментальных требований. Ему, робкому, нравилась предприимчивость. Так называемые светские женщины были шелковистыми, ненасытными, утонченными, более понятливыми, чем умными, но более доступными и более приятными в общении, чем их подружки из университета: часто они становились несносными из-за своего стремления одновременно сделать успешную карьеру и заключить блестящий брак.

В Сомюре он был любовником жены врача; она придала очарование поре его военной службы в кавалерийской школе. Он помнил только ее имя: Мишель, но она осталась в его памяти, как сама нежность берегов Луары, огней на реке, красивых белокаменных домов, возбуждающих, малиновых вин. Веселого склада, в равной степени приверженная к обжорству и любовным утехам, она обучила прожорливого, но неотесанного молодого человека бархатистому, кисло-сладкому наслаждению от сельди с щавелем или причудливому роскошеству рагу из кролика по-королевски, обильно приправленному чесноком, луком, салом и гренками. Он забыл ее фамилию, наверняка нетрудную для запоминания, но помнил сложное название Шенъют-ле-Тюффо, куда она возила его на их первый ужин, поднявший занавес над ночью, до краев наполненной наслаждением. И Шенъют остался именем, которым он наделял ее в своей памяти.

Он помнил также помимо прочих о восхитительной Клэр, парижанке, супруге банкира, бросившейся ему на шею однажды вечером, с которой он встречался днем в отеле «Крийон», где мошенница тайно снимала номер, чтобы удовлетворять свои аппетиты, о которых муж наверняка и не подозревал. Развязка этого романа произошла так же, как и завязка: дружески, без драм. Что с ней стало? Ее запах, ее смех, мурашки на ее коже, нежная шерсть, шелк, мягкая кожа ее одежды, позвякивание ее браслетов даже годы спустя приходили ему на память, когда он пересекал площадь Согласия, а закат одевал Париж в золото и синеву.

Слава Богу, в доме еще тихо. Сильвэн проходит через кухню и открывает дверь, ведущую в подвал, где находится стиральная машина и хранится белье. Он знает, что все это там, но спускается туда впервые и входит, как чужой, в подвал собственного дома.

Тут его останавливает неразрешимая проблема: он не имеет ни малейшего представления о принципе действия большой немецкой стиральной машины, купленной Каролиной. Этот аппарат с окошечком спереди, над которым расположена черная панель с ручками, кнопками, рычажками, указателями программ, температур, окруженными стрелочками и штришками, обманчиво прост в обращении. Сильвэн пытается приподнять крышку — она не открывается. Он тянет на себя маленькую дверцу — открываются три отделения, но для чего они? Можно закончить с отличием Высшую Школу Администрации, распутывать экономические и финансовые проблемы Франции и быть дурак дураком перед устройством, с которым может управиться и ребенок, если верить дурищам, похваляющимся по телевизору, что в два счета извлекают из своих машин самое белое в мире белье. Сильвэн, естественно, мог бы положить свой тюк в большую плетеную корзину, видимо, отведенную под грязное белье всей семьи, но он решил сам довести стирку до конца. В конце концов шутка Дианы про белье убийц разозлила его, может быть, не без причины. Любой, кто увидел бы его в этот момент у стиральной машины, нашел бы его странным. Виновным? Нет. Он всеми силами отталкивает от себя это слово. Но здорово вляпавшимся — это точно. И банальность этих слов приносит ему облегчение. Он здорово вляпался, и гордиться ему нечем. Ему кажется, что эта девчонка его провела. Он никак не поймет, как же он поддался ночью дикому, необъяснимому влечению к девочке, хотя никогда раньше — он может поклясться — она не волновала его ни в малейшей степени. Он едва замечал ее, когда встречал на улице Бак. Он, может быть, и никогда бы ее не заметил, если бы не знал, что она дочь Ларшана. Для него она была частью детской. Малышка, на которую он бросал рассеянный взгляд и даже не заметил, как она выросла за два-три года. Он лишь чуточку удивился однажды, узнав, что она в одном классе с Мариной и Тома. Введенный в заблуждение ее ростом — она была на целую голову выше близнецов, — Сильвэн думал, что она старше. Он даже отпустил шутку по поводу отсталых детей, в двадцать пять лет переползающих в последний класс. Шутка возмутила близнецов: «Папа, она не виновата: она слишком высокая для своих лет! Она и Дамьен Лонжерон — самые длинные в классе. Над ней все смеются, дразнят дылдой!»

И она никогда не проявляла особого интереса к его персоне. Он бы все-таки это заметил! И даже в отсутствие Каролины. Например, когда он возил ее на Гернси с близнецами, она вела себя совершенно нормально, с немного неискренней любезностью, как ведут себя дети с чужими родителями. Он не припоминал ни взгляда, ни жеста, который мог бы его насторожить. Что это на него напало ночью? И главное, почему он не смог противостоять этому порыву безумия? Ведь если мысль о том, чтобы переспать с ней, действительно была ему настолько чуждой, насколько неприемлемой, он должен был бы найти силы, проявить волю и выкинуть ее вон. Чего он как раз и не сделал. И Сильвэн Шевире смущен, очень смущен открытием, что не похож на того человека, каким себя считал.

И поэтому он упорствует, пытаясь включить машину, щупает рычажки, наконец, открывает окошечко, на внутренней стороне которого находится наклейка с указаниями: загрузить белье, так. Открыть кран… Какой кран? Где? Вот, на стене. Шевире открывает его. Ставит самую высокую температуру, путается в рекомендациях по поводу порошка, смягчающих добавок, колеблется, выбирая режим предварительной стирки, стирки быстрого и долгого отжима, указанных на панели, высыпает лошадиную дозу стирального порошка в отверстие за дверцей, следуя хорошо известному нормандскому морскому правилу: «Кашу маслом не испортишь». Затем на всякий случай нажимает на кнопочку и удивляется тому, что машина заработала, вода за окошечком поднимается, а барабан пришел в движение и ворочает белье.

Сильвэн садится на пол, лицом к окошечку. Вращение мокрого белья странным образом приносит ему такое же облегчение, какое он испытывал в школьной часовне, выходя из исповедальни, где только что свалил с себя груз своих обманов, мошенничеств, гневных и злых детских поступков. Ночь с Дианой, такая несуразная, такая тревожащая, чудесным образом исчезает в мыльных пузырьках, пока мокрые простыни отмываются за окошечком. Ночи с Дианой больше нет, никогда не было. Как в детстве, Сильвэн поднимается на ноги совсем другим, и его забавляет мысль, никогда раньше не приходившая ему в голову: исповедальни — всего лишь машины, стирающие грязное белье душ.

И он решает навсегда вычеркнуть Диану Ларшан из своих мыслей.

Часом позже Сильвэн Шевире за рулем своей машины катит по набережным к себе в Берси. Урчат шесть цилиндров «Рено-25». Это подарок Каролины на его последний день рождения. Он мечтал об этой машине, именно такой: мощной, комфортабельной, скромного темно-синего цвета, с сиденьями из черной кожи, автоматическим переключением передач и приглушенным клацанием дверей. Он знает за ней только один недостаток: она очень болтлива. Как только дверца плохо закрыта, плохо застегнут ремень или кончается бензин, из ее нутра взвивается одновременно гнусавый и монотонный голос, призывающий к порядку. Этот голос забавляет детей, но раздражает Сильвэна. Ему так нравится водить эту машину, что он чаще всего обходится без шофера, предоставляемого в его распоряжение министерством.

В это утро он заткнул машине глотку и, опустив все стекла, наслаждается теплым ветром, играющим его волосами, вскидывающим галстук. Он позабыл о Диане Ларшан. Даже забыл — Боже мой — позвонить Каролине. Он берет телефон, набирает номер клиники. Зажав трубку между ухом и плечом, слушает голос жены, провожая глазами баржу на Сене, оставляющую сияющий след. Голос нежен и радостен; она говорит, что голубое небо, которое она видит с постели, вызывает у нее желание оказаться на Шозе, и это слово вдруг возбуждает в Сильвэне властное желание унестись прочь. Он говорит: «Скоро, дорогая, скоро мы там будем». И голос Каролины угасает, пока Сильвэн тормозит и припарковывается на набережной. Солнце танцует в воде, и у Сильвэна кружится голова. Кабинет, куда он едет, совещание, которое его ожидает, вызывают у него отвращение. Ему хочется только одного: вернуться до Западной автострады и мчаться в Гранвиль, где стоит на якоре его лодка. За три часа он мог бы доехать туда, где море, он это знает, чувствует, именно сейчас прибывает.

Погруженный в мечты, он все же продолжает свой путь в Берси, обгоняет машину, тормозит перед пробкой, автоматически, как робот, но мысленно находясь там, в Гранвиле, на понтоне прогулочного порта. Он слышит крики чаек и поскрипывание вантов под легким бризом. Он стоит на лодке и снимает замок с двери. Заводит мотор, отходит от понтона. После буя в Лу он развернет парус, поднимет его и заглушит мотор. Жаркое марево заслоняет горизонт. За спиной, на укреплениях Верхнего Города, удаляются квадратная башня церкви Богоматери и длинный мрачный фасад казармы. Сильвэн счастлив. Через час кругом будет море, и он станет на якорь в Санде, закинув снасти в бухточке Блэнвиллэ. И тогда снова станет настоящим Шевире.

* * *

Именно в Гранвиле, рыболовном порту, притулившемся на загривке Котантэна, в конце прошлого века пустили корни Шевире. Все связаны с морем. Все клянут его и любят до безумия и не способны от него уйти. И все влюблены в архипелаг Шозе, который видно в хорошую погоду со скал в Гранвиле, с главным островом, вытянувшимся на горизонте среди островков, как кошка среди котят.

Начать надо с самого старшего Шевире, о котором сохранилась память в тумане времен: Виктора. Виктор Шевире, приехавший из Бретани около 1870 года, нанявшийся рабочим на каменоломню и бочаром, чтобы добывать гранит на островах и соду из водорослей, прежде чем пойти ловить треску, во времена великих экспедиций на Ньюфаундленд. Он женился на жительнице Гранвиля, взяв за ней в приданое три гектара на архипелаге из шестидесяти. Три гектара голых необитаемых утесов, невозделываемых земель, но также и участок на большом острове, именно там Виктор построил себе жилище, переделав дом бывших каменотесов. Дом, окруженный садом, где густо росли смоковницы и мимоза, ведь зимы там теплые.

Его сын Леон, прадед Сильвэна, тоже стал ньюфаундлендцем. Возвращаясь с ловли, он жил на Шозе со своей женой Жерменой.

Несчастье случилось в 1906 году. Леон пропал в море, когда потонул его корабль «Шаривари». Ему было тридцать два года, он оставил двадцативосьмилетнюю вдову и девятилетнего мальчугана — Огюста.

Жермена уехала с Шозе вместе с сыном, чтобы жить со своей семьей, со стороны Фолиньи, где все спокойно и откуда не видно моря даже в очень хорошую погоду. Само собой разумеется, она заставила Огюста поклясться, что он никогда не станет моряком, и, само собой разумеется, мальчик не замедлил нарушить клятву. Пример отца его не убедил; он хотел пойти по его стопам. Суша наводила на него скуку. Ему было тошно от неподвижной сельской жизни: с петухов на заре до летучих мышей по вечерам, с коров, развалившихся в сочной апрельской траве, до зрелых яблок в сентябре. Он чах, отказывался ходить в школу. Ни колотушки, ни ласки не могли взять верх над его наследственным наваждением: морем. Как отец и дед, он хотел быть рыбаком и только рыбаком. Мать была вынуждена уступить; в десять лет Огюст поступил юнгой на ньюфаундлендское судно.

В 1915 году, призванный в армию морским пехотинцем, он благодаря войне совершил самое экзотическое путешествие в своей жизни: в Салоники, откуда вернулся, поводя плечами, рассказывая, что стряпня там отвратная, но в этой стране за два кусочка мыла «можно подцепить на крючок девчонку».

По окончании войны Огюст, только что достигший совершеннолетия, решил отправиться жить на Шозе, в каменный дом посреди смоковниц. Годами заброшенный, он превратился не в дом, а в убежище. Шиферная крыша пострадала, в дыры в стенах сновали крысы. Брошенная мебель его родителей покрылась плесенью, разбухла от сырости. Пришлось выбить входную дверь и выгнать бакланов, свивших себе гнездо в трубе. Кругом буйствовали дрок, ежевика и левкои, заполонившие сад, окружившие дом и стучавшие в окна. Естественно, не было ни водопровода, ни электричества. Питьевая вода была в трехстах метрах в источнике, рядом со старым замком.

Но молодой человек был счастлив, что вернулся на свой остров и в дом своего детства. Между рыбалками он починил дом как мог и сделал его жилым.

Красивый парень этот Огюст. Высокий, черноволосый, ладно сложенный, с живыми глазами, передавшимися по наследству его внуку, Сильвэну. И веселый, довольный жизнью в бухте Мон-Сен-Мишель, где он провел всю свою жизнь, бродя с удочками, сачками и садками для омаров между Шозе и Менкье. И при этом бонвиван, хохотун и любезник, приводивший в сердечный трепет девиц и их мамаш от Кутэнвиля до Сен-Жан-ле-Тома (взгляните-ка на карту!)

Именно на главном острове Шозе в большой прилив сентября 1919 года Огюст Шевире воспылал любовью к Зели Бетэн, девице из Авранша, чей отец, негоциант, владел несколькими бакалейными лавками в Котантэне, несколькими гектарами земли возле Вильдье-ле-Пуаль и самым доходным промыслом вместе с бакалеей — тремя лавками сувениров для летних туристов.

Фанатик рыбной ловли, папаша Бетэн снимал на год хижину на Шозе, чтобы хранить там удочки и плоскодонку, поэтому прилива ждать никогда не приходилось. Зели, его единственная дочь, ездила вместе с ним, сначала в детстве, потом в отрочестве, так же пламенно увлекаясь рыбной ловлей, как и отец.

Главный остров Шозе, единственный обитаемый в архипелаге, — такой маленький, несмотря на свое название «большого острова», что там все друг друга знают. Отец и дочь Бетэны хотя и были чужаками, познакомились с рыбаками. Малышка была такой забавной, без устали таская свои корзины и садки, уцепившись за штаны отца. Огюст Шевире, таким образом, знал ее уже давно, но этой хорошенькой брюнетке должно было исполниться девятнадцать, чтобы он по-настоящему увидел ее и заинтересовался так, что сопровождал их с отцом целый день на ловле креветок в лужах, оставленных отливом, — он, ловец омаров, презиравший ловлю без лодки, подходящую лишь старикам, женщинам и чужакам!

Красива ли была Зели? На вкус Огюста, более расположенного к пампушкам, немного тоща, маленькие грудки, плоские бедра, но она была высокой, стройной, с квадратными плечами молодого юнги и тонкими ногами. С густыми черными волосами, скрученными на затылке в шиньон, молочным цветом лица, слегка испорченным на носу и скулах рыжими конопушками, из-за которых злые языки говорили, что она смотрела на солнце сквозь дуршлаг, она была полной противоположностью щекастых румяных нормандок, с которыми обычно имел дело Огюст. В ее удлиненном лице, возможно, с немного длинноватым носом, было городское изящество. Больше всего в ней поражала ее манера бросать вам прямо в лицо двойной отсвет своих глаз, чей очень светлый серо-голубой цвет был точно таким же, как у моря в июне, когда, в легкой жаркой дымке, горизонт сливается с небом. У дочери бакалейщика была, конечно, не голубая кровь, но она так прямо держалась и ступала по земле с так гордо поднятой головой, что это выделяло ее среди местных девушек. Она по-своему была вызывающей.

Короче, бросив папашу Бетэна у Западных Рондов, Огюст увез Зели на островок Вирго, где во время летнего равноденствия кишмя кишат самые лучшие креветки. Зели думала только о ловле, но воздух островов по праву считается возбуждающим чувства; хорошо известно, что пай-девочка на материке словно с ума сходит на островах. И поскольку ангелы-хранители в ужасе упорно отказываются сопровождать туда красавиц, чья охрана на них возложена, Огюст, наловчившийся еще с Салоник, быстро опрокинул Зели на ложе из водорослей на пустынном островке; и с ее доброго согласия: она понимала, что в этот день у нее был самый замечательный улов. Они вернулись рука об руку, и пришлось их по-быстрому поженить.

Папаша Бетэн не так уж был рад отдать единственную дочь рыбаку без гроша в кармане, но поступить иначе нельзя, если Лазели — так ее отныне будут называть — что-нибудь решила! По правде говоря, Леон Бетэн, вдовый с десяток лет, уже давно не чувствовал в себе сил одному противостоять планам дочери с очень твердым характером, и это еще слабо сказано.

Итак, молодожены поселились в доме Огюста, который они с годами расширили, чтобы разместить там своих семерых детей: мальчика и шесть девочек. Старея, папаша Бетэн был рад, высадившись на Шозе, войти в удобный дом, где можно обогреться, возвращаясь с рыбалки.

Влюбленная в остров так же, как в мужа — а может быть, и больше, — Лазели позабыла Авранш и свои развлечения. Она жила там круглый год. Когда Огюст уезжал к Менкье за омарами на своей лодке и со своими двумя матросами, Лазели предоставляла детей самим себе, чтобы тоже отправиться порыбачить — пешком, когда море, в дни равноденствия, отступало далеко; в остальное время — на плоскодонке.

Рыбалка была страстью Лазели, ее пороком, и она отправлялась на нее с тем же горячечным нетерпением, с каким одержимый игрой в баккара бежит в казино. Как и он, она делала устоявшиеся ставки на силу ветра, время года, час. Она шла на встречу со всем, что скользит, плавает, прыгает, прячется, зарывается в песок, скрывается между двумя течениями или в норах под скалами. У нее было чутье на ловушки, засады, точно расставленные сети, западни, которые невозможно избежать. Ей нужно было найти и взять. Она всегда находила и забирала.

Неутомимая, порой перебираясь вброд почти по пояс в ледяной воде, она преследовала жирных креветок, притаившихся в лужах после отлива. Быстрым движением сачка она задирала шевелюры водорослей, под которыми таились креветки, укрывшись от солнца. Лазели инстинктивно чуяла самые многообещающие лужи и приближалась к ним, тихо, задержав дыхание, заботясь о том, чтобы ее тень не упала на лужу и не разбудила подозрительных козявок, и когда она подтягивала к себе сачок, полный копошившихся в нем креветок, кудахтала от удовольствия, засовывая их горстями в плетеную корзину, которую носила через плечо.

Бродя по скалам архипелага с самого детства, Лазели знала все его богатства, норы с омарами, лагуны с петушками и гребешками, этими глупыми созданиями, — достаточно изобразить, хлопая в ладоши, звук их захлопывающихся раковин, чтобы они ответили сухим щелканьем и тотчас обнаружили свое присутствие, приподнявшись над песком. Она знала также, где найти плоских устриц, огромных и йодированных, которые в Париже стоили бы целое состояние.

Ее видели ближе к вечеру, во время прилива, когда она уезжала, управляясь с лодкой, как мужчина, расставить сети, за которыми возвращалась на заре. Она знала каждый камешек, каждый голяк, каждый ручей и так хорошо была знакома с течением, что плавала одна между скал, без часов и компаса, принюхиваясь к ветру, приглядываясь к цвету дна, перемещению шапок плавучих водорослей, дававших ей указания относительно времени и приливов.

Затем Лазели часами сидела на причале, чистя сачок, выбрасывая в воду клочки водорослей и слишком мелкую рыбу, выбирая с бесконечным терпением макрель, барабулек и мерлангов, иногда окуней, взятых за жабры, запутавшихся в сетях. Клала начинку в садки для омаров, наживляла кусочки свежей рыбы на проволоку, а иногда, к великой радости детишек, осторожно стоявших в сторонке, сражалась с яростным угрем, убивая его палкой.

Эта красивая молчаливая женщина, охотно бывающая одна, не смешивалась с обитателями острова. Поскольку она приехала из других мест и была из числа владельцев архипелага, она наводила робость. Когда она приходила за Огюстом в единственном бистро на острове, где напивались моряки, разговоры при ее появлении резко обрывались. Огюст расплачивался и шел за ней беспрекословно.

Вежливая, но без малейшей фамильярности, Лазели никогда не задерживалась, чтобы поболтать с другими рыбацкими женами, воспринимавшими ее сдержанность как презрение; и они мстили, рассказывая про нее всякие гадости и посмеиваясь над ней, как только она отворачивалась, ибо стальной взгляд Лазели вогнал бы в землю самых дерзких насмешниц.

Лазели, это верно, ничем не была на них похожа, даже внешне. Она по-прежнему была стройна, несмотря на многочисленные роды, когда прочих разносило сразу после свадьбы. Шиньон мешал ей на рыбалке, и Лазели коротко обрезала волосы, задолго до того, как это вошло в моду в Гранвиле. И потом манера подтыкать юбку под пояс, чтобы удобнее было залезать в плоскодонку. Однажды она даже натянула брюки Огюста и бесстыдно уселась так на причале, у всех на виду. Ее упрекали еще в том, что она не ходит в церковь с того дня, когда кюре, бывший также школьным учителем, публично сделал ей замечание, что ее дети слишком часто пропускают школу.

Правда, что дети Лазели и Огюста росли, как трава, свободно бродя по этому счастливому острову, лишенному дорог и опасностей. Они разбегались с утра, часто забывая пойти в школу, возвращаясь домой, только почувствовав голод или с наступлением вечера. Особенно девочки, ибо Лазели, перегруженная заботой о своих многочисленных детях и рыбной ловле, сосредоточила все свое материнское внимание на своем старшем, Жане-Мари, первом плоде их с Огюстом любви. Она явно предпочитала его остальным. Этот мальчик был похож на нее больше, чем девочки. С согласия Огюста, она поклялась обеспечить их единственному сыну блестящее будущее. Для этого будут принесены все необходимые жертвы. Девочки, которым предстоит выйти замуж, не потребуют такого самоотречения.

В глазах женщин острова Лазели была странной матерью. Разве не видели часто летом, как она отправляется на рыбалку с одним из своих грудничков, уложив его на охапку овса в грубой корзине и перетянув бечевкой верх, чтобы малыш не вывалился при качке? Сидя в лодке, поставив у ног корзину с ребенком, она удалялась по протоку Санда, широко взмахивая веслами. Исчезала за островками, выходила, в зависимости от погоды, к Гран-Ромону, Соньеру или Ансеню. Там, вытащив на берег лодку, вынимала из нее свои рыболовные снасти и корзину с ребенком, положив ее на самой высокой точке островка, куда не доходит прилив, где трава зелена и суха, и устраивала ее в безопасности, под защитой от ветра, солнца и чаек. В перерывах между ловлей она приходила кормить его грудью и снова уходила рыбачить до того самого часа, как море начинало прибывать. Тогда она возвращалась на большой остров, время от времени бросая весла, чтобы не дать крабам, лежащим на дне лодки, забраться в корзину с ребенком.

Такая манера обращения с младенцем шокировала, ведь в ту эпоху считалось необходимым держать их тесно закутанными в пеленки и одеяльца в завешенной люльке, недосягаемой для воздуха. Тайно кумушки надеялись на какое-нибудь несчастье, которое наказало бы Лазели за то, что она ведет себя так странно. Внезапная буря, которая выкинула бы ребенка в море, угорь, который бы его укусил, — что угодно, лишь бы можно было наконец осудить беспечную, неосторожную Лазели Шевире. Но ее плоскодонка, направляемая твердой рукой, никогда не давала течи, и ее методы воспитания, какими бы странными они ни казались, словно бы пошли на пользу ее детям, бывшим более живыми и красивыми, чем другие, что было в высшей степени досадно.

Зимой Лазели, вынужденная из-за погоды оставаться на твердой земле, занималась своим потомством, но как только возвращались погожие дни, ничто больше не могло ее удержать. Тогда она обращалась к Виолетте, приемной дочери Лепертюи, тридцатилетней карлице, которой на вид было двенадцать.

Странное создание, считавшееся на острове дурочкой, обладало тем не менее поразительно ловкими руками. Ей не было равных в починке сетей, вязании, плетении корзин и выполнении тысячи других видов ручных работ, требующих терпения. Не было на свете более уродливого существа. В ширину ее жирненькое тело на коротеньких мохнатых ножках было больше, чем в вышину. Чаща черных вьющихся волос, низко растущих на ее скошенном лбу, курносый нос, глаза навыкате и рот, челюсти которого ложились друг на друга наперекосяк, как коробка с плохо пригнанной крышкой, превращали ее в маленькое чудовище. Единственным светлым пятном была вечная улыбка от уха до уха, открывавшая веером растущие зубы. Никто никогда не видел, как она плачет или дуется, даже когда она терпела насмешки моряков, преследовавших ее, называвших ее «Прямососущей».

Странно, но это ходячее проклятие природы была единственной жительницей острова, способной вызвать улыбку у Лазели. Виолетта ее обожала и начинала скакать вокруг нее, как только та появлялась на дороге.

Однажды Лазели решила нанять ее в служанки и отправилась к Мари Лепертюи договориться о годовой плате за услуги карлицы. Это тоже вызвало пересуды на острове. Сначала из ревности, так как многие другие девушки, считавшие себя более расторопными, чем Виолетта, хотели бы получить ее жалованье. Да за кого себя принимает эта Шевире, что все время проводит на рыбалке, вместо того чтобы самой вести хозяйство, уродовать руки, стирая белье и возиться с детьми, как все мы? И все заранее смеялись над глупостями, которых не преминет наделать у Шевире бедняжка Виолетта Лепертюи.

Она не была так глупа, как считалось. И даже способна выполнять работу по хозяйству, которую ей поручали, при условии, однако, что ей подробно объяснят, чего от нее ждут. Наделенная чудесной памятью, восполнявшей полное отсутствие личной инициативы, карлица принималась за работу, как робот, и ничто не могло ее остановить до выполнения задания. Однажды, в сильную засуху, когда Лазели приказала ей полить цветы в саду, опорожнив по меньшей мере двадцать леек, разразилась гроза, и, несмотря на сильный ливень, полоскавший землю, Виолетта продолжала под проливным дождем таскать и опорожнять лейки, считая их по дороге: «…двенадцать, двенадцать, двенадцать, тринадцать, тринадцать, тринадцать…» чтобы ни одной не забыть. Никто не смог бы убедить ее прекратить поливку, когда за нее взялось небо.

Лазели и Огюст были дружной четой до того самого дня, когда Огюст совершил ошибку, которой Лазели так ему и не простила.

Одна компания по недвижимости, основанная в 1918 году и объединявшая три-четыре семьи, проживавших в регионе, владела большой частью островов архипелага. У Огюста Шевире была в ней своя доля за три гектара разрозненных земель, унаследованных от родителей. Двадцать лет спустя, в 1938-м, остальные акционеры, связанные между собой семейными узами, предложили Огюсту выкупить у него его долю для воссоединения владений. Огюст подумал. Но недолго. Он был в расцвете лет — сорок два, — и ловля омаров была очень доходным делом, если у тебя есть достаточно крепкое судно, чтобы без последствий вынести плавание и опасности скалистого плато Менкье, где совершенно точно можно взять самый хороший улов. Лодка Огюста была старой и слишком маленькой для его планов на будущее, но у его не было денег, чтобы купить ту, о которой он мечтал. Конечно, он мог бы занять у тестя, который не отказался бы помочь, но у Огюста была собственная гордость, и он хотел выкрутиться один. К тому же папаша Бетэн часто разговаривал с ним свысока, что его раздражало.

Предложение компании попало в точку. Перспектива расстаться со своей долей его не радовала, но было решено, что за ним останется дом и сад на большом острове; в конце концов, остальное было лишь невозделанной землей, пустошью, не поддающейся обработке; он подумал, что, если это продать, оно никуда с архипелага не денется. Никто не помешает ему там гулять. И потом, мысль о новой лодке, которую он наконец сможет купить, настолько его возбуждала, что он подписал акт о продаже. Но не сказал об этом жене.

Впервые в жизни он что-то от нее скрыл. Почему? Ему было бы трудно сказать: в конце концов, земли принадлежали лично ему, и он имел полное право делать с ними все, что захочет. Однако инстинктивно он предпочел промолчать. При ее характере, Лазели была способна устроить скандал из-за этой продажи, он бы поддался на уговоры — и прощай, лодочка! Огюст и не догадывался, до какой степени эта ложь через умолчание усложнит ему жизнь.

Лазели потребовалось немного времени, чтобы вывести его на чистую воду. Покупка новой лодки ее удивила, но Огюст выкрутился, рассказав про сбережения и кредит, который якобы взял. Именно слово «кредит» и встревожило Лазели. Кредит — это означало векселя. Когда она была маленькая, то слышала, как отец с презрением говорил о «смазливых молокососах, что живут на векселя и долговые расписки». Она сначала подумала, что вексель — это род киселя, чем насмешила папашу Бетэна. Он объяснил ей, что векселя выдают малодостойные люди, которые, пытаясь прыгнуть выше головы, живут не по средствам, покупая то, за что не могут заплатить; что это всегда заканчивается плохо; что лучше себя ограничивать и ждать, пока у тебя будет, на что приобрести то, что ты хочешь, не влезая в долги.

И Лазели принялась трясти Огюста, чтобы выжать из него подробности, и тот, не умевший врать и уставший от разговора, клонившегося к буре, в конце концов сказал правду.

Лазели потеряла дар речи, и Огюст впервые в жизни увидел, как из глаз его жены брызнули слезы. Несколько слезинок, не больше. Дар речи к ней быстро вернулся. Вместе с глухим голосом, который ему тоже был незнаком.

— Ты это сделал? Ты посмел со мной так поступить? И мне не сказал? Ты продал Субретань и Жентэ?

Последовал поток бранных слов. Огюста называли дырявым башмаком, взбесившимся угрем, конопатчиком проклятым. Под конец Лазели, чьи глаза искрились от гнева, пообещала ему, что никогда, никогда больше с ним не заговорит. Дорого он заплатит за свою новую лодку! Всю жизнь она заставит его платить за нее!

Покуситься на земли, лишиться их было для этой потомственной крестьянки страшнее, чем самой покалечиться. Да еще Шозе! Эти острова занимали все ее сердце и мысли еще с самого детства. Она гордилась тем, что владеет несколькими их пядями, пришедшими к ней в браке с Огюстом Шевире. Может быть, то, что он был законным владельцем частички островов, в какой-то мере и помогло Огюсту тогда ее соблазнить и заставило ее согласиться разделить его жизнь. Никогда Лазели не хотелось владеть драгоценностями, красивой одеждой или даже роскошным домом. Ей было достаточно маленького каменного домика Шевире, особенно когда провели водопровод и электричество. Бесценным подарком казались ей эти три гектара, ставшие ее собственностью. Благодаря этим семейным владениям она больше не была чужой, которую остров терпел лишь, так сказать, на один прилив. Отныне у нее была собственная земля под ногами; она чувствовала себя здесь желанной, хозяйкой и госпожой. И вот эта тайком совершенная сделка выбрасывала Лазели из ее королевства и оставляла обкраденной, снова чужой и безутешной, как разбитые лодки, гниющие на дне проливов.

Никогда Лазели, больше интересовавшаяся рыболовными крючками, чем ботаникой, не чувствовала, до какой степени она привязана ко всему на острове, что не было связано с морем; ко всей этой каменистой суше, к тропинкам, перелескам, лужкам, растительным формам и запахам. Годами она шагала по острову, почти не видя его, поглощенная приливами, не заботясь ни о чем, что не было побережьем, пляжем, лодкой, утесом, куда можно вытащить лодку или откуда столкнуть в воду. Она машинально шла в свете зари или сумерек, дышала воздухом, а не вдыхала аромат острова, такой сложный, в котором смешивается резкий запах утесника и нежный — жимолости, лекарственная смола сосен и горький миндаль с примесью лаванды, аромат, исходящий от сухой травы, под дождем или росой, и паров йода, таких крепких, что голова кружится, когда после отлива страдают жаждущие водоросли. Внезапно она открыла все это с восторгом и отчаянием. Даже запах коровьих лепешек на влажной дороге вдоль стены фермы казался ей чудесным.

Как же этот болван Огюст, родившийся на Шозе, сам-то был равнодушным ко всему этому? Каким же надо быть бессердечным, бесчувственным, безмозглым, чтобы ранить ее, лишив самого дорогого?

Она слишком поздно обнаружила, до какой степени дорожила самой чахлой растительностью на диких землях, проданных Огюстом. Проданных! Ей казалось, что из-за глупости этого человека она потеряла мерцающие желтые цветки сурепки, цветы шиповника, сплетшиеся с ежевикой, фиолетовые ягоды терна, сентябрьскую морошку, майский боярышник, высокие заросли пурпурной валерьяны, вытягивающиеся на насыпях. Прощайте, морские лилии и синие звезды огуречника! Прощайте, лесные гиацинты, неприкаянный вереск и розовые кусты кровохлебки! Прощайте, дурман и белладонна! Прощайте, кермек и морской камыш! Прощайте, «медвежьи уши» с бархатными листьями, мягкими, как уши кролика. Кстати, эти слово — «кролик», проклятое, ненавистное морякам, которым оно несет столько невзгод, что они не смеют его произносить и называют это животное лишь «зверьком с большими ушами», — это слово она будет повторять до головокружения, до геенны огненной! Кролик! Кролик! Кролик! И пусто потонут все лодки, предательски купленные кровью ее островов!

Огюст ничего не ответил, уверенный в том, что гроза пронесется и с наступлением ночи он сумеет укротить Лазели, по крайней мере утихомирить. Он знал свою буйную женушку, знал, что надо сделать, чтобы она стала нежной, как морская капуста весной. Бояться нечего, у него все козыри на руках.

Но Лазели сдержала слово. Она постелила себе в столовой, чтобы унизить его, чтобы все видели, что она покинула супружескую спальню, она отняла у него возможность говорить, даже перекинуться самыми обычными словами в повседневной жизни. Она даже не смотрела на него. Словно его и не было. Ему казалось, что она проходила сквозь него. Когда он был нужен, она использовала детей: «Скажи твоему отцу, что суп готов… Скажи твоему отцу, что надо принести с лодки газовые баллоны…» И все это у него на глазах, словно он был далеко или его не было вообще. Поначалу дети решили, что это игра, а потом привыкли. Огюст от этого страдал, но в конце концов отказался от мысли снова вернуть расположение жены. Характер у Лазели испортился. Только старший сын, Жан-Мари, был способен выманить ее из гранитной башни, в которой была замурована ее душа. Но Жан-Мари редко бывал дома. Его отправили в пансион в Авранш, где он готовился к выпускным экзаменам. Лазели проталкивала своего ненаглядного в Высшее Военно-Морское училище.

Жан-Мари был похож на мать: длинный, худой и замкнутый мальчик с бледным цветом лица, темными волосами, серыми глазами. Девочки же пошли в Огюста: маленькие крепкие нормандки-хохотушки, белобрысые и с цветом лица как у омара.

Огюст, возвращаясь с рыбалки, все дольше задерживался в трактире «Трюм», куда Лазели больше никогда за ним не приходила. Отныне он мог напиваться вдрызг — ей было все равно. Он часто возвращался затемно, выписывая кренделя, с кирпично-красным лицом. Иногда останавливался под луной и принимался горланить «Жалобу Жана Кеменера», которая раньше приносила ему успех на свадебных обедах. Ветер доносил до самого Порт-Мари обрывки этой грустной истории и припев «На Рекувра-анс…» Свернувшись под одеялами и сгорая со стыда, Лазели слушала своего пьяницу, чей голос раздирал ночную тишину. Она точно знала, где он находился, так как двенадцать куплетов его любимой песни доводили его от трактира «Трюм» до самого дома. Когда он заводил:

Они купалися в деньгах

И разряжались в пух и прах,

Когда плясали на балах

Лишь контрданс.

Все в модных шляпках до одной

И были чуть ли не родней

Графьям, что ездят четверней

На Рекувра-анс…

Лазели знала, что он вышел на холм у церкви. Толкая калитку сада, он переводил дух и запевал:

Бедняга Жан, чтоб все забыть,

Стал игроком и начал пить

Джин в «Эсперанс».

Так шлялся он по кабакам,

А по утрам и вечерам

Являлся неизменно сам

На Рекувра-анс…

Понемногу Огюст тоже привык обращаться к жене только через посредничество кого-нибудь из детей, даже когда был рядом с ней. «Скажи твоей матери, что…» — это придавало странность их общению.

Потом, чтобы еще больше все усложнить, разразилась война. В одно воскресенье в июне 1940 года, когда вся семья была за столом, Лазели обратилась к третьей дочери, Алисе, более смышленой, чем другие, которую она часто выбирала своим представителем:

— Скажи твоему отцу, — начала она, что надо отсюда уезжать. Плохи дела. Фрицы наступают. На маяке говорят, что нас могут отрезать от Гранвиля и Сен-Мало…

Огюст повернулся к своей любимице Элен, старшей сестре Алисы:

— Скажи твоей матери, что мне плевать на фрицев! Они уже были здесь в шестнадцатом. Пленные. Им не привыкать, и нам тоже. Весело им было, когда они здесь увидели пулеметы, две 75-миллиметровки, эскадренные миноносцы и все такое прочее, почему, думаешь? Так просто… Я не уеду! Я не брошу свою лодку!

Глаза Лазели сверкнули. Она нервно схватила руку Алисы и стала ее трясти:

— Скажи твоему отцу, чтоб перестал валять дурака! На этот раз они не будут пленными! Скажи ему, отцу твоему, чтоб послушал немного радио у Муанара, пока там нарезывается, если может!.. Нам есть будет нечего! Фрицы займут форт, захватят наши дома, выставят нас за дверь!.. Они отберут ферму… Мы не сможем больше рыбачить. Фернан с Люсьенной уехали, с детьми, Леон тоже… Остальные долго не задержатся… Что мы с детьми будем делать?

— Скажи твоей матери, — ответил Огюст, — что я фрицев не боюсь!

— Ах, вот как, — сказала Лазели, испепеляя взглядом Алису, словно она ей перечила, — ну что ж, скажи ему, отцу твоему, что я — я уезжаю со всеми вами в Авранш. И не позднее завтрашнего утра!

И Лазели как сказала, так и сделала. На следующее утро она погрузилась с детьми на «Менизу», лодку папаши Ле Тузе, перевозившим в Гранвиль, запихала детей в автобус и помчалась прямо в Авранш, предупредив отца о своем приезде. Огюст несколько дней спустя приехал туда к ней с Жаном-Мари.

Дом, расположенный в городском предместье, был большой богатой виллой, уродливой и просторной, с садом и огородом. Папаша Бетэн построил ее в двадцатых годах в дурном вкусе того времени. Со своими двумя верхними этажами с арочными окнами, четырьмя неоготическими башенками и внушительным крыльцом, она выделялась среди более скромных окрестных строений. Так выделялась, что, когда пришли немцы, они отвели ее под штаб.

Однажды утром явились офицеры с ордером на реквизирование. Их встретила Лазели на верхних ступеньках крыльца. Один из серо-зеленых, казавшийся старшим по чину, щелкнул перед ней каблуками.

— Матам, — сказал он, — мы путем шить в этом томе.

Лазели была одна с детьми, с любопытством толпившимися у входа в дом. Огюст и папаша Бетэн уехали за машиной в соседский гараж.

Офицер все еще стоял внизу у крыльца. Лазели увидела солдат, открывавших обе створки садовой решетки, чтобы впустить военные машины. Одна из них обогнула угол аллеи, раздавив край клумбы с петуниями.

— Нет! — закричала Лазели. — Вы не имеете права сюда входить!

Позади офицера, начавшего подниматься по ступенькам крыльца, сомкнулись вооруженные люди.

Лазели, с кухонным ножом в руке, отступила на шаг, встала грудью перед дверью в дом, запрещая туда входить и указывая пальцем на выход из сада:

— Вон! — закричала она.

— Ошарашенный серо-зеленый сунул ей в нос бумагу и пролаял:

— Hier den Requisitionsbefehl! Befehl zur Beschlag nahmung! Zwingen Sie mich nicht, Weib[4]…

— А я вам говорю — уходите! — закричала Лазели вне себя. — Здесь мой дом, и вы не войдете!

Она раскинула руки, чтобы окончательно преградить путь, и добавила:

— Только через мой труп.

Через несколько секунд они последовали ее совету.

Офицер, красный от гнева, посторонился, сделал знак одному из сопровождавших его вооруженных людей — тра-та-та-та-та! Раздалась очередь, и Лазели рухнула лицом на ступеньки. Осенью ей должно было исполниться сорок.

Пятьдесят лет спустя треск немецкого автомата, прикончившего Лазели, еще отдается в ушах старого Огюста Шевире. В свои девяносто четыре года он все еще живет на Шозе, в доме своего детства. Хотя он давно уже больше не рыбачит, хотя он уже гораздо медленнее семенит из дома в трактир «Трюм» перекинуться в картишки с шестидесятилетними пацанами — он несколько горд тем, что теперь самый старый на острове, — хотя его память слаба настолько, что он уже не помнит, что делал вчера или даже час назад, хотя он путает имена своих детей и внуков, его давняя память заострилась и стала невероятно точной. Жена в его старой голове совсем живая, так что он иногда теперь даже с ней разговаривает. Лазели владычествует у его постели на фотографии в черной деревянной рамке, рядом с помещенной под стекло медалью Сопротивления, врученной посмертно.

Если кто-нибудь произносит при нем имя Лазели, Огюст, уставившись в пустоту, трясет головой и неизменно отвечает: «Тра-та-та-та-та!.. Красивая, сукина дочь!»

Он часто рассказывает о конце Лазели своему внуку, Сильвэну, единственному, кого он не путает ни с кем из своего потомства, да и единственному, кто тратит время на разговоры с ним. Сильвэна Шевире всегда очаровывала эта незнакомая молодая бабушка, расстрелянная в сорок лет, как героиня романа. Его отец, Жан-Мари, присутствовавший при этой трагедии, обжегшей ему сердце, когда он был ребенком, никогда об этом не говорил. Напротив, Огюст, живущий вне всякой скорби, гораздо более речист. Он даже выказывает некоторую гордость, когда — тра-та-та-та-та! — держа кулаки перед животом, изображая автомат, поливает очередями пустоту.

С кем же еще Огюсту говорить о Лазели? Те, кто знал его жену, умерли. Его дочери вышли замуж и рассеялись по материку, кроме последней, Арлетты, что замужем за рыбаком и живет в островном форте. Но Арлетта была маленькой, когда умерла ее мать, и никогда не говорит об этом, когда приходит к отцу прибраться или приготовить еду.

Единственным из детей, с кем Огюст мог бы поминать расстрелянную, должен был быть Жан-Мари, отец Сильвэна, любимый ребенок Лазели. Но Жан-Мари тоже умер. Он взорвался в тридцать шесть лет на грузовом судне «Либерти», которым командовал там, далеко, в Техас-Сити. Грузом был нитрат аммония, начался пожар, и судно взорвалось, винт улетел на два километра. Итог: пятьсот погибших, среди которых улетучившийся капитан Жан-Мари Шевире. В Гранвиле были похороны без покойника. Сильвэну было тогда пять лет, и у него сохранилось мало воспоминаний о его периодически исчезавшем отце.

Позже, когда он стал проходить в школе Закон Божий, его обеспокоил вопрос о том, как взорвавшийся и развеянный по ветру капитан воскреснет в день Страшного Суда.

Этот вопрос рассмешил деда Огюста.

— Не бойся, малыш, он выкрутится!

Для Огюста моряк, исчезнувший со всеми потрохами, пустая могила были в порядке вещей. Он видел гораздо больше «взятых морем», после которых ничего не оставалось, чем умерших в своей постели. Его собственный отец, Леон, исчез во время крушения «Шаривари». И Огюст резюмировал тремя словами, часто попадавшимися в его речах: «Так сказано в Руководстве!» То есть в «Руководстве моряка», этакой Библии, неизменно дающей ответы на все повседневные вопросы жизни на борту, единственной книге, которую Огюст читал и перечитывал в своей жизни, так что знал ее наизусть. В этом руководстве неоспоримо и подробно объяснялось, как завязывать канаты, отдавать швартовы, ставить такелаж, вооружать судно парусами, чинить поломки, грузить судно, разгружать, избегать заносов при кормовом ветре на бурном море или переходить с волны на волну, не трогая штурвала. Там были все ответы на могущие возникнуть вопросы, от формы одежды, приличествующей рулевому, — «блуза, заправленная в брюки, и тщательно прикрепленный нож…» — до способа топить порох по приказу капитана, когда на борту военного судна пожар. Руководство говорило правду, что было мудро и хорошо. С руководством не спорили, и фраза «так сказано в Руководстве» выражала одновременно роковую неизбежность и покорность. Это так и не иначе, и нечего спорить и попусту голову ломать.

Хотя печальный конец взорвавшегося сына его почти больше не беспокоил, Огюст часто рассказывал о нем Сильвэну, который, как он говорил, был похож на отца. Он был горд блестящим жизненным дебютом своего Жана-Мари, который, несомненно, порадовал бы мать, если бы она могла его видеть. Конечно, Жан-Мари не прошел по конкурсу в Военно-Морское училище, но переключился на торговые суда и очень быстро стал первоклассным капитаном дальнего плавания. Мечта Лазели сбылась: Жан-Мари стал важным господином. В двадцать пять лет он женился на дочери известного парижского врача. «Красивая она женщина, твоя мать, нечего сказать. Да и хитрая!» Неудивительно, что их дети так хорошо устроились. И старый Огюст с гордостью перечислял успехи своего потомства со стороны сына Жан-Мари: «Пьер, старший брат Сильвэна, стал адвокатом; Зели, вторая дочь, вышла замуж за дипломата, Этьен — архитектор… а ты, Сильвэн, в старшинском составе в правительстве, и жена у тебя красавица!»

Ведь Сильвэн, открыв Каролину Перинья, счел необходимым срочно привезти девушку на Шозе. Так можно было объединить все, что отныне он любил больше всего на свете: остров его детства и ту, кого он хотел взять в жены. Он был также горд представить ее деду, как в детстве, возвращаясь с рыбалки, вываливал к его ногам королевскую дораду или здоровенного окуня ради удовольствия услышать похвалу от того, кто был самым ловким рыбаком на острове.

Как и внук, старый Огюст сразу же влюбился в Каролину. В свои восемьдесят с лишком лет старый волокита не ошибся: Сильвэн действительно захватил хороший улов. И худой старик, походивший на Пикассо своим крупным носом и короткими волосами, принялся восторженно приплясывать вокруг Каролины. Он хлопал в ладоши, смеялся, довольный, ребячливый, без устали повторяя: «Ну и красивая девчонка! Красавица, красавица!»

Сильвэн и Каролина поженились следующей весной. Не на Шозе, в маленькой гранитной церкви, где крестились все дети Шевире, что доставило бы радость Сильвэну, а в Аржантане, в угоду желанию родителей Перинья, чьи земли были расположены поблизости. Поди поспорь с таким процветающим тестем, хорошо расположенным к зятю! Сильвэн Шевире, нежданно-негаданно влюбившись, вдруг узнал, что Перинья очень богаты, недавно сколотили состояние, возможно, путем сомнительных предприятий во время и после войны, но состояние это приличное. Перинья желали устроить пир горой и пригласить к себе в замок всю округу, чтобы отпраздновать свадьбу единственной дочери, и Сильвэн скоро понял, что противиться этому бесполезно.

* * *

То, что такая деликатная и соблазнительная девушка, как Каролина, была дочерью четы Перинья, заставляло задуматься о капризах и причудах генетики.

Ее отец, Жерар Перинья, подкидыш, подобранный и воспитанный в приюте, в ранней молодости нанялся сезонным сельскохозяйственным рабочим в Бос. Не долго он оставался «мальчиком на побегушках»; он начал зарабатывать деньги, основав небольшую живодерню в Луарэ. Подбирать и разделывать сдохших животных не вызывало никакого отвращения у этого молодого человека, готового на все, чтобы избежать бедности.

Война была для него настоящей удачей. Сначала благодаря черному рынку, а потом одной темной истории, которая так никогда и не прояснилась. В поле неподалеку от Оливэ обнаружили двух убитых немецких солдат. Они перевозили большую сумму денег — жалованье полка. Деньги исчезли. Среди подозреваемых произносилось имя Жерара Перинья, но дело было прекращено, Перинья исчез, испарился в одном из отрядов Сопротивления.

Он снова появился в конце войны, в Нормандии, где после нескольких плодотворных сделок на ущербе от войны оказался обладателем кругленького состояния. И тогда он обратился к торговле лошадьми, его главной страсти. Он поселился неподалеку от Аржантана, выкупил там поместье, чтобы основать в нем конезавод, и совершенно разрушенный замок Ла Фейер, перестроив его по своему вкусу в средневековом стиле, замечательные образчики которого можно увидеть в Диснейленде. Он не поскупился ни на бойницы, ни на кованое железо. Он даже отстроил на электрическом приводе подъемный мост, перекинутый через укрепленный бетоном ров, где плавали золотые рыбки. Этот замок был его второй страстью после лошадей. Он вбухал в него огромные суммы и с большим удовольствием приглашал туда гостей, особенно настаивая на том, чтобы они посетили внутренний овальный бассейн, которым благодаря подогреваемой воде можно было пользоваться даже зимой. Крытый тамбур соединял его с одной из гостиных со стенами, украшенными огромными, крикливыми гобеленами Люрса, и потолком, покрытым бревнами из пенополистирола, под натуральный дуб.

Но что такое замок без замковладелицы? В пятьдесят лет Перинья нашел ее в лице Жозианы Пенто, дочери владельца придорожного кафе в Вире, мясистой особы на двадцать пять лет моложе его. Жозиана, которая была не промах, быстро разглядела в старике Перинья солидного мужчину, полуковбоя, полуджентльмена-землевладельца, о котором мечтают девушки в телевизионных вестернах. Ей нравились его большие руки, которыми он хлопал ее по заду, как он говорил, и запах лошадей, которым была пропитана его одежда. Ей нравились его седые волосы, его звучный смех и — не такие уж дурочки нормандки! — нравилось то, что о нем говорили, его репутация авантюриста, может, и так, но авантюриста с головой, который не поставит все на одну карту, что казалось Жозиане очень обнадеживающим.

С течением времени Перинья действительно разнообразил свою деятельность. Помимо разведения племенных жеребцов (некоторых он отправлял на бега в Отей и Шантильи) он владел молочной фермой в Оже, кузней, акциями в различных казино на нормандском побережье, а в Мон-Сен-Мишеле — несколькими лавками сувениров, которые заказывал в Тайване. Ко всему этому добавились строительная фирма в парижском регионе и проект завода сельхозпродуктов для экспорта в развивающиеся страны. Все, к чему прикасался Перинья, превращалось в золото.

Вот почему выбор Жозианы Пенто, не собиравшейся долго засиживаться в отцовском кафе, очень скоро пал на Перинья, который, несмотря на свой возраст, был в ее глазах самым что ни есть прекрасным принцем. И в конце концов, этот старый холостяк, возможно, не был таким уж убежденным.

И действительно, не был. Первая усталость, пришедшая с пятым десятком, сделала для него желанной мирную сидячую жизнь у семейного очага. Жозиана забавляла его, и, польщенный восхищением, которое питала к нему эта молодая девица, он не замедлил проникнуться к ней обожанием. Как и он, она была не белой кости, и они понимали друг друга с полуслова — рыбак рыбака видит издалека, — в равной степени любили хорошую еду и плотские утехи — то, что Жозиана кратко и четко называла «жрачкой и спячкой», — смех и увеселения. Жерар Перинья прозвал ее Козочкой и, стало быть, на ней женился.

Уверенность в завтрашнем дне, обеспеченная браком по расчету и по любви, преобразила Козочку. Дочь трактирщика, произведенная в замковладелицы, балуемая щедрым мужем, вдруг получившая неограниченный кредит для удовлетворения своих мечтаний и фантазий, предалась им с исключительной энергией. Потребовалось всего несколько месяцев, чтобы эта девушка, никогда не бывавшая дальше Вира, превратилась в красотку международного класса, ладно сложенную, завернутую в шелка и норку, — приятственное создание, окутанное парами «Шалимара», с расхристанным декольте — Господи Иисусе Христе! — размалеванное, как матрешка, с волосами более яркого цвета, чем у мисс Блэндиш, на каблуках-ходулях, на которых она, покачивая задом, несла свою фигуру женщины-вамп, — было от чего сойти с ума прохожему, долгое время провожавшему ее глазами, что в Аржантане, что в Париже. И Жерар Перинья, под руку с Козочкой, лопался от гордости. Она была самой красивой из его кобылок, живая эмблема его успеха. Он увешивал ее драгоценностями и бесценными безделушками. Малейший ее каприз был для него властным повелением, которое он спешил с радостью исполнить. Она поражала его также растущим авторитетом в его жизни, способностью к принятию решений и организации. Так в мгновение ока замок Ла Фейер был окончательно отделан ее заботами. Ничто не казалось ей чересчур прекрасным, чтобы украшать многочисленные комнаты, до сих пор почти лишенные мебели. Молодая госпожа Перинья, охваченная неутолимой жаждой приобретения, опустошила антикварные лавки в регионе, чтобы собрать в Ла Фейере кровати под балдахинами. Руководствуясь принципом «бери что подревнее, не прогадаешь», она накупила мебели в неоготическом стиле и копии Директории, сельско-буколического и омоложенного Луи XVI, перетянутого шотландской тканью (по рекомендации журнала о внутреннем убранстве, на который она подписалась). С непревзойденной беззастенчивостью Козочка, этот гений преобразований, уродовала старинные сундуки, чтобы поместить в них телевизоры, отпиливала ножки у комода эпохи Регентства, чтобы сделать из него бар, или размещала этажерки для цветов в старинных биде. «Пусть мебель старинная, — говорила она, — но не бросаться же ради этого современными удобствами».

Поэтому в ванной комнате со стенами из небесно-голубого фаянса, украшенными фризом из позолоченных раковин гребешков, воцарилась гигантская ванна из черного мрамора, в которую входило по меньшей мере триста литров воды, бившей благодаря специальному механизму, если угодно, ключом. Позолоченные металлические краны составляли ансамбль с люстрой, крючками для полотенец и опорой душевой кабинки из темного стекла, верх которой украшал пухлощекий Амур с полными руками виноградных гроздьев.

Только спальня хозяев выбивалась из старинного стиля. Козочка, без ума от эротической и роскошной жизни своего кумира, Мэрилин Монро, выписала себе из Парижа голливудскую кровать, огромную и круглую, установленную на невидимой оси, на которой она медленно вращалась, когда это было необходимо, если нажать на потайную кнопку. Покрытая толстой розовой норковой шкурой, кровать цвела в центре спальни, как огромная гортензия, поставленная на пушисто-молочный палас с длинным ворсом, в который ноги погружались по щиколотку. Если не считать диковатого кресла, затянутого тканью, имитирующей шкуру пантеры, единственным предметом мебели в спальне был туалетный столик звезды экрана; зеркало из венецианского стекла освещалось множеством маленьких лампочек в виде роз. Также розовые прожекторы перекрещивали перекидываемые через комнату лучи регулируемой яркости и отражались в зеркалах с медно-красными отсветами, покрывавших стены до самого потолка.

Великий Перинья, с детства привыкший к более грубым и более устойчивым ложам, чем эта вращающаяся кровать, не выказал большого восторга, когда впервые ее увидел. Ему никогда бы не пришло в голову купить такую штуковину по той простой причине, что он даже не знал, что такое бывает. Но раз эта кровать нравилась Козочке, он растягивался на ней по вечерам, и вдоль и поперек, утомленный своими трудовыми буднями, пока Козочка порхала в корсете по белому паласу.

В этой комнате любви и была зачата Каролина, которая еще больше, чем лошади, замок и сама Козочка, монополизировала впоследствии любовь своего отца. Имя ей выбрала Козочка из-за толстого романа, пользовавшегося большим успехом, — «Дорогая Каролина» — единственной книги, прочитанной Козочкой; автора этого романа, Сесила Сен-Лорана, которого она считала американской романисткой, она превозносила, упоенно повторяя: «Что за талант у этой женщины!» И сентиментальная Козочка наградила свою дочь еще именами Мэрилин — в честь Монро и Полетты — в честь собственной матери, обвиненной в шашнях с фрицем и умершей от стыда в 1944 году, после того как ее публично остригли наголо, раздели и вываляли в дегте и перьях бравые городские патриоты на разрушенной площади нерушимой Часовой башни в Вире. Козочка, которой тогда было десять лет, так никогда полностью и не оправилась от этого события.

Жерар Перинья сначала был очень разочарован тем, что его Каролина-Мэрилин-Полетта — девочка. Запоздалое отцовство принесло бы ему радость, если бы родился наследник, тем более что у Козочки, пылкой любовницы, но плохой племенной кобылки, роды прошли очень тяжело и наверняка не будет другого ребенка. Он быстро утешился, глядя, как дочь растет — такая живая, такая ласковая и, честное слово, очень красивая. По обоюдному согласию супруги Перинья решили сделать из нее принцессу и дать ей то, чего ни у того ни у другой не было в детстве: не только образование, но и воспитание.

Вот почему Каролина с восьмилетнего возраста, несмотря на причитания ее няни Фафы, была помещена в пансион доминиканок в Кутансе, куда отправляли дочерей сливки общества Нижней Нормандии. Там мадемуазель Перинья обучилась хорошим манерам, латыни, игре на фортепиано и ритмичным танцам.

На выходные и каникулы она возвращалась в Ла Фейер, где отец брал ее с собой на долгие прогулки верхом. Эти прогулки они страстно любили, и женоненавистник Перинья был вынужден признать, что его дочь на лошади силой и выносливостью не уступит парню. Под его руководством Каролина провела многие часы в манеже, пока не стала держаться в седле, как влитая. Очень скоро вольты, гарцевание, вздыбливание уже не были для нее секретом. Козочка, боявшаяся лошадей, была ни жива ни мертва и цепенела от ужаса, когда ее дорогая Каролина лихо вскарабкивалась на лошадь и помыкала этим животным, на котором выглядела блохой, заставляя его прыгать, брыкаться и танцевать. Каролина смеялась над испугом матери, с легкостью переходила с иноходи на переменный шаг, с рыси на галоп. На пятнадцатилетие отец подарил ей молодого рыжего коня, специально объезженного для нее, послушного руке, но с крепкими ногами. Он поставил условие, что она, находясь в Ла Фейере, будет заботиться о нем. Возвращаясь после своих скачек, мадемуазель Перинья превращалась в конюха и мыла своего коня, протирала соломенным жгутом, чистила скребницей, пока его шкура не становилась сухой.

Сдав выпускные экзамены, Каролина отправилась на год в Англию, затем поступила на юридический факультет в Кане. Она решила стать судьей, конкретнее — судьей по делам несовершеннолетних. У Каролины было нежное сердце, и малолетние преступники, подвергнутые суду суровых и слишком часто безразличных взрослых, вызывали у нее большую жалость. Она будет стараться не заключать еще малоиспорченных пацанов в тюрьму вместе с законченными преступниками. Она будет справедливой и умной. Она проведет другие законы. Она в себе не сомневалась.

Этот чрезвычайно избалованный ребенок не обладал обычными недостатками таких детей: ее вкусы были просты, капризы умеренны. Пускать пыль в глаза было не в ее стиле. Она предпочла «Рено 4» машине «Остин Купер», которую отец предложил подарить ей на восемнадцатилетие, считая ее более удобной для езды, в ней не увязаешь в грязи на ухабистых дорогах. К отчаянию своей матери, которой хотелось бы видеть ее в роскошных платьях, Каролина предпочитала легкую, но более удобную одежду и лучше всего себя чувствовала в джинсах, бывших ей «по сердцу», как она говорила, в свитерах, потерявших форму от носки, но к которым она питала пристрастие, и особенно в своей старой кожаной куртке, расцарапанной обо все окрестные кустарники, но особенно ею любимой. Если не считать белых рубашек, которые она заимствовала у отца, она не проявляла никакого кокетства и страсти к нарядам, свойственным девушкам ее возраста.

Доверяя своей естественной красоте, Каролина, несмотря на намеки Козочки, которой хотелось бы превратить эту девочку-дикарку в сверхэлегантную «дебютантку», как в модных журналах, Каролина отказывалась пудрить нос, когда он у нее блестел, а главное — пользоваться губной помадой оттенков «молодой девушки», которую ей предлагала мать, когда она шла в гости. Каролина утверждала, что губная помада вызывает у нее отвращение, потому что она изготовляется на собачьем жиру и испытывается на анальном отверстии кролика.

Козочка иногда сердилась, заставляя дочь надеть юбку, когда в Ла Фейере были гости. «Мне стыдно за тебя, — говорила Козочка. — Бедная моя девочка, ты одета, как замарашка! Ты никогда не выйдешь замуж, если так будет продолжаться!»

На самом деле замужество заботило Каролину меньше всего. Она знала про себя, что может нравиться, и ей было этого достаточно, как было достаточно студенческой жизни в Кане в маленькой однокомнатной квартире, купленной ей отцом.

Поклонников у нее было много. Открытая, любознательная, милая по природе своей, эта очень миловидная девушка, высокая и ладно сложенная, как отец, белокурая и со светлым цветом лица, как мать, покоряла живостью ума и веселостью. Хорошо воспитанная, но разбитная, охотно отвечающая на авансы, по крайней мере на словах, и жадная до всех радостей жизни, она неизбежно притягивала к себе хлыщеватых отпрысков местной элиты, не остававшихся равнодушными к ее блеску и к состоянию ее отца, по слухам, более значительному, чем у их собственных родителей.

Поговаривали — делая понимающий вид, — что Перинья живут на широкую ногу. Их замок, машины, туалеты и броские украшения мадам Периньи, путешествия в дальние страны, совершаемые ими ежегодно, охота, которую они устраивали осенью, не расценивались местными помещиками как проявление прекрасного вкуса, но производили впечатление.

Перинья, однако, не всюду принимали. Дела Жерара Перинья, слишком многочисленные, чтобы быть честными, сомнительное происхождение его состояния и ревнивое пренебрежение, которое оно вызывало среди аристократии, держали их в некотором удалении от окрестных замков. Родители Перинья водили дружбу лишь с себе подобными: крупными барышниками или недавно разбогатевшими промышленниками. Но деньги — сильнодействующее моющее средство, и Каролину, которую судили не так сурово, как ее родителей, — она от них и вправду сильно отличалась, — Каролину приглашали на сборища и вечеринки с сюрпризом золотой молодежи Бокажа, и, несмотря на все презрительное предубеждение против родителей Перинья, не одна мать, имеющая сыновей, даже из древнего рода, не отказалась бы видеть своей невесткой малышку Каролину, очень миловидную и, в общем-то, вполне презентабельную. Выйдет замуж — сменит фамилию, да и родители ее не вечны. Во внушительных замках, принадлежавших этим семьям испокон веков, часто за неимением средств велась бренная жалкая жизнь. Породниться с Перинья означало и починить крыши, прохудившиеся под влиянием дождей и лет, вычистить вонючие рвы, поставляющие полчища комаров, заменить древние и недостаточно угольные топки на надежный мазут. В конце концов, в истории даже самых наикоролевских семей случались выгодные мезальянсы.

Отцы, хотя и тронутые красотой маленькой Перинья, но бывшие большими традиционалистами, чем их супруги, вели себя более сдержанно, тогда как матери, сами сбоку припека и зачастую низкого сословия, были большими реалистами.

Каролину Перинья, таким образом, приглашали и очень хорошо принимали на праздниках, свадьбах, раутах, и в такие дни она все-таки соглашалась сделать усилие и, чтобы уважить хозяев, принарядиться. Но балам и приемам она предпочитала поездки к морю или верхом по Бокажу, в которые увлекала с собой друзей.

Хотя ей случалось на неделе приглашать некоторых из них на студенческие посиделки в свою квартирку в Кане, она никогда не привозила их в Ла Фейер, несмотря на предложения своей матери, которой только того и надо было, чтобы устраивать для дочери ужины, приемы и балы для привлечения народа в ее красивый замок и собственного развлечения. Но Каролина всегда от этого уклонялась, и мадам Перинья не — понимала такой дикости. «Тебя все время приглашают, — сказала она однажды вечером, — а ты не отблагодаришь!» Эта торгашеская фраза рассмешила Каролину.

Правда была в том, что она любила родителей, но не хотела их показывать, сознавая, как много их с ней разделяет. Они приложили все усилия к тому, чтобы сделать из нее чужую себе, и преуспели в этом, вызывая у нее чувство неловкости, от которого ей не удавалось отделаться. Она даже не могла признаться себе без угрызений совести, что ей часто за них стыдно. Она питала к ним привязанность, но иногда ей хотелось сквозь землю провалиться. Когда ее отец, например, публично выражая свою гордость тем, что у него такая красивая дочка, называл ее своим «сокровищем», говоря о ней в ее присутствии, как о кобыле редкой породы: «А ноги-то — чудо, а бабки так и ходят» и так далее, что в устах любого другого, но только не у него, могло звучать шуткой, Каролина приходила в отчаяние. Ей не нравилась и его манера постоянно говорить о своих деньгах и, хотя он и был довольно щедр, угнетать этим остальных.

С матерью было и того хуже. Козочка плохо старела. Находясь в хронической депрессии, с тех пор как ее дочь неделями жила в Кане, и позаброшенная мужем, вечно бывшим в делах и в разъездах, она принялась есть и пить без меры, отчего стала в три раза толще. Озабоченная своим возрастом, она нелепо одевалась, наряжалась не по летам, тратила бешеные деньги, заказывая дорогим портным расставлять слишком короткие платья, открывавшие ее толстые колени и окороковидные ляжки. Одержимость мебелью уступила у нее место одержимости ожерельями, браслетами и кольцами, которыми она себя обвешивала. Муж, все так же стремящийся сделать ей приятное, не затрудняясь выбором и не теряя времени на покупку подарков, систематически преподносил ей все украшения, предлагаемые каталогом «Америкэн Экспресс-Престиж», который ему присылали на дом.

Сраженная наповал, Каролина разглядывала эту ходячую ювелирную лавку, иногда предлагая ей несколько облегчить прилавки, сделать слегка темнее чересчур обесцвеченные волосы, краситься немного скромнее или, под предлогом перемены моды, удлинить юбки, но тщетно. Козочка Перинья, упорная, уверенная в своем вкусе, посылала ее подальше.

Тяжелее всего девушке было выносить мимолетную, но шумную веселость матери, когда та была слегка под градусом. Козочка тогда, особенно если в Ла Фейере были гости, давала волю своим чувствам, щебетала, строила из себя девочку или говорила на жутком жаргоне, находя это забавным. Или же начинала стрелять глазками, объявляла, что сегодня праздник, ставила на проигрыватель танго и хватала присутствующих мужчин за талию, чтобы они с ней танцевали, тогда как Жерар Перинья, радуясь тому, что его Козочка снова в форме, хлопал себя по ляжкам, звучно хохоча.

Каролина тогда исчезала и поднималась к себе в комнату. Она знала, как заканчиваются такие вечера: ее мать, лишившись сил, принималась хныкать, вымазав лицо потекшим гримом, и мужу приходилось взвалить ее себе на спину и отнести спать.

Каролина не выносила мать еще больше, когда та старалась принять достойный вид перед людьми, производившими на нее впечатление. Эта ее манера слащаво разговаривать и отставлять мизинчик, держа чашку с чаем, а потом — бац! — забывшись, утереть рот тыльной стороной ладони! Или когда под конец обеда в ресторане она красила губы помадой — собачий жир-крольчачий зад, — долго строя гримасы перед зеркальцем в пудренице или же, широко раскрыв рот, изучала свои зубы до самых десен, выискивая в них остатки салата и извлекая их кончиком ногтя, тогда как отец, напротив жены, выпучив глаза от натуги, предавался такому же исследованию с помощью сломанной спички.

Каролина перехватывала улыбки окружающих, доставлявшие ей неимоверные страдания. Ей бы хотелось обладать достаточно сильным духом, чтобы не обращать внимания на ужасающее впечатление, которое производят ее родители. Она обвиняла себя в мещанской мелочности, в подлости. Тем не менее она знала, что способна драться, защищая их, если бы на них напали в ее присутствии. Но на них никогда не нападали открыто. Это было хуже: немая насмешка, снисходительность, презрение. Вот почему она предпочитала не показывать своих родителей и не хотела никого приглашать в Ла Фейер.

Иногда она завидовала некоторым друзьям из-за их родителей, но тотчас корила себя за это. В детстве она долгое время мечтала о том, что она найденыш, которого подобрали эти люди, и они откроют ей в день ее совершеннолетия, что ее отец был, например, великий мореход, исследователь, погибший во время полярной экспедиции, как этот Шарко на своем корабле. «Почему бы нет»? А от ее матери, конечно, безутешной, умершей от горя, производя ее на свет, она сохранит лишь фотографию молодой женщины, наверняка чуткой и робкой, в белом платье, сидящей подле арфы, касаясь ее длинными печальными руками. А как же Каролина очутилась у Перинья? Просто. Жерар один выжил при кораблекрушении. Он даже присутствовал при смерти капитана, прошептавшего ему в предсмертном хрипе: «Моя жена ждет ребенка… позаботься о ней… и о нем…» И вот так эта честная Козочка, с которой у нее не было ничего, ну совсем ничего общего, стала ей матерью. Таким образом все становилось ясно. И вот почему она любила Перинья, словно они были ее настоящими родителями. К несчастью, эта успокоительная сказочка оказалась несостоятельной, когда Каролина стала старше двенадцати лет, и тогда ей пришлось столкнуться с жестокой действительностью: она была чистопородной Перинья, рожденной Жераром и Козочкой.

В отрочестве у Каролины было несколько романчиков, но они быстро обрывались, и ею же самой. Такая же романтическая в душе, как и мать, только в более утонченной форме, она ждала — это еще не то слово — прекрасного принца, и такого прекрасного в ее воображении, восемнадцатилетней девушки, что ни один из окружавших ее юношей не мог, даже если бы очень захотел, именоваться таковым. Уповая на стрелу Амура, которая пронзила бы ее насквозь и бросила на всю жизнь в ее объятия ее принца, она ограничивалась, и не без удовольствия, тем, что была предметом желания, держа при этом на расстоянии свору хлыщей — как говорил Перинья, — увивавшихся вокруг нее.

Несмотря на свои джинсы и зачастую смелые высказывания, Каролина Перинья обладала средневековой и пламенной душой. Она ждала всепоглощающей любви, которая все сожгла бы на своем пути и саму смерть лишила бы смысла. Любви, как та, что описана в самой красивой, самой увлекательной книге в ее библиотеке — «Романе о Тристане и Изольде», которому по меньшей мере было веков восемь, когда она открыла его для себя в пятнадцать лет, и который перевернул всю ее жизнь. Она столько раз читала его и перечитывала, что знала наизусть и, как Изольда, ждала своего Тристана, думая о том, где же он скрывается, удивляясь, что он не торопится ответить на ее зов. Но она была уверена — он родился и где-то дышит, ходит или смеется; может быть, на краю света, может быть, совсем рядом с ней. Уверена еще и в том, что он идет к ней и скоро появится. Часто она представляла себе жизнь этого неведомого принца, который шел к ней целую вечность. Она звала его, разговаривала с ним, заклинала его и предавалась всем видам волшебства и суевериям, что умеют придумывать девушки, больные любовью, с тех пор как живут на земле. Она обрывала лепестки ромашек, прячась, чтобы над ней не смеялись; зажигала свечи, гадала по картам или сивилловым пророчествам; загадывала на столбы на тротуаре, номера поездов, цвет проезжающих машин; вопрошала облака, очертания волн, крики птиц, играла в оракул со словами из словаря, заголовками газет. Все было для нее знаком.

Конечно, Тристану так же, как и ей, не терпелось с ней соединиться, и она объясняла его опоздание непредвиденными трудностями, которые ему навязывали, препятствиями, которые предстояло преодолеть, опасностями, с которыми он должен был столкнуться и победить, чтобы наконец заслужить — Каролина знала себе цену — несказанное счастье их союза.

Вот тогда все и начнется, и будет в точности как в романе, как в чудесной фразе (на правой странице), в том месте, когда на ладье, несущейся в Тинтагель, Тристан, разделив с Изольдой любовный напиток, который, по недосмотру, поднесла им служанка, почувствовал, «как живучий терн с острыми шипами, с дурманящими цветками пустил свои корни в крови его сердца и крепкими узами привязал к красивому телу Изольды его тело, и все его помыслы, и все его желание». Каролина уже заранее чувствовала, как ее привязывает к Тристану терн — ранящий и благоухающий, шершавый, но прочный ко всем испытаниям, и вздрагивала на последних строчках главы: «И когда спустился вечер, на ладье, что неслась вперед все быстрее… связанные навеки, они предались любви».

Увлеченная своим Тристаном, Каролина несколько раз словно бы узнавала его, обманутая внешностью, волнением. Но это длилось недолго. Тьерри, Филипп, Дидье хоть и были в нее влюблены, отправлялись обратно в небытие. Это принесло ей репутацию завлекальщицы, и она еще прочнее воцарилась над своим двором из молодых людей, которых ее сдержанность одновременно раздражала и возбуждала. На нее заключали пари. Такая недоступная девушка во времена, когда все они претендовали, по крайней мере на словах, на самую широкую свободу нравов, была достаточно неординарным явлением и давала повод строить всяческие предположения. Самые раздосадованные и лишенные фантазии говорили, что она фригидная кокетка. А девушки, уязвленные тем, что ими пренебрегают ради этой воображалы, ее ненавидели и рассказывали о ней всякие гадости.

Когда так пламенно верят в чудеса, они всегда случаются. Вот так Тристан наконец и явился в одно октябрьское воскресенье Каролине Перинья на конезаводе в Пэне, куда она согласилась, без большого восторга, сопровождать родителей, потому что в тот день не нашла себе занятия повеселее. Она увидела его, и все было прямо как в романе (на левой странице): они «смотрели друг на друга в молчании, словно потерянные и словно завороженные». На этот раз сомнений быть не могло, и она услышала, что Тристана на самом деле зовут Сильвэн Шевире.

* * *

Около половины двенадцатого в кабинете Сильвэна, в Берси, зудит селектор.

— Вас спрашивает мадемуазель Ларшан, месье. Она очень настаивает…

Сильвэн слегка краснеет. Перед ним сидит представитель дирекции «Электриситэ де Франс». Они корпят над запутанным бюджетом, поэтому он велел секретарше не соединять утром его ни с кем. Но фамилия Ларшан, должно быть, показалась молодой женщине достаточно необычной, чтобы нарушить полученный приказ. Лиза Бонтан работает с Шевире уже два года и знает о непростых отношениях его с Ларшаном.

Сильвэн бросает взгляд на своего визави, делающего пометки в списке.

— Соедините меня с ней.

Голос Дианы в трубке немного дрожит, во всяком случае, он неуверенный.

— Надеюсь, я вам не помешала…

Он обрывает сухим тоном:

— Напротив… У меня посетитель. Что у тебя случилось?

— Мне надо увидеться с вами… Сегодня.

— Это невозможно! — говорит он еще более резким тоном.

Он чуть не сказал: «Этого еще не хватало!» — но удержался.

— Вы сердитесь?

— Да нет, — сказал он раздраженно. — У меня сейчас много работы. Вот и все.

Голос Дианы на том конце провода окреп.

— Мне нужно вас видеть, — повторяет она. — Это очень важно. Для меня и для вас. Это даже срочно. Послушайте, я вас буду ждать сегодня днем в кафе на углу бульвара Инвалидов и авеню Виллар. Я выхожу из лицея в полпятого. Это напротив.

Она теперь говорит так же сухо, как он, с оттенком угрозы, тревожащим Сильвэна. Он смягчается.

— Подожди две минуты, пожалуйста…

Он сверяется по ежедневнику.

— Хорошо, я приду, — говорит он. — Пока.

Это свидание, вытребованное Дианой, омрачило его день. Чего она еще от него хочет? Он же думал, что с ней все кончено. С той ночи, что они провели вместе, он встречал ее два-три раза дома, на улице Бак, и Сильвэн, державшийся на защитных позициях, в конце концов расслабился, так как Диана больше не проявляла к нему особого интереса. Она приходила за близнецами, которые записались вместе с ней в баскетбольную команду лицея. Как обычно, подставляла лоб Сильвэну, Каролине, — вежливая, улыбчивая, безразличная, и это его успокаивало. Она, наверное, поняла: для всех лучше забыть или притвориться, будто забыли, что произошло в ту проклятую ночь.

С тех пор как Каролина вернулась из клиники с ребенком, жизнь на улице Бак снова вошла в обычное русло. Вернее, если так можно сказать — в обычное, ибо Сильвэн уже не был прежним с Каролиной, ему приходилось это признать. Он действительно был рад, что она дома, но не мог отделаться от смутного неприятного ощущения, тлетворной тени, убивавшей его радость. Когда Каролина проявляла к нему нежность, он почти отшатывался от нее, тотчас овладевал собой, но ему становилось тоскливо. Он больше не чувствовал рядом с ней того же порыва, той же непосредственности.

Он хотел успокоиться, говоря себе, может быть, это нормально после четырнадцати лет семейной жизни, но именно теперь он впервые принимался считать годы с того дня, как их пронзила стрела любви на конезаводе в Пэне. Хоть он и знал, так как читал и слышал, что жар влюбленных угасает под золою времени, он впервые испытывал это на себе; никогда до сих пор он не задавался такими вопросами. Годы прошли, словно не задев их. Каролина была его радостью, как он был ее. У них были одни желания, одно и то же вызывало смех или раздражение, и их ссоры не длились долго. За все эти годы Сильвэна никогда, даже в мечтах, не привлекала другая женщина. Опасение осложнений, драм, которые это могло бы повлечь за собой, или отсутствие воображения? Ему случалось отметить красоту какой-нибудь женщины, ее обаяние и почувствовать его на себе, но только Каролина сливала воедино его желания, возбуждала его. Ему даже не приходилось делать усилий. Он иногда этому удивлялся, видя, как живут другие. Мужчины его возраста, женатые, со сложной любовной жизнью, титулованные любовницы и случайные. Его собственный брат, Этьен, никак не мог остановиться и менял женщин, как перчатки.

В конце концов Сильвэн решил, что они с Каролиной чудом не подвержены общему закону усталости и соблазнов и останутся, назло всему, вечными любовниками. Должна же время от времени находиться чета старичков, оставшихся такими же внимательными, такими же восторженными друг от друга, как в первые дни их встреч. Такие иногда встречаются на улице — согбенные годами, но идущие, сплетя руки, как юные влюбленные, не отводя глаз друг от друга. Сильвэн знавал на Шозе одну из таких нерасторжимых пар, трусивших летом по дорогам, в обнимку, полных участия к друг другу, еще словоохотливых, из-за присутствия другого шедших к смерти с легким сердцем. Они вызывали зависть. Конечно, и они с Каролиной будут такими, и это ему нравилось.

Но вдруг он, Сильвэн, забуксовал и больше не испытывал к жене, к той Каролине, которая когда-то владела им целиком, того же пыла, той же предупредительности. Это его смущало, но ему пришлось признать это по некоторым признакам. Например, каждый раз после родов, начиная с их первых детей, Каролина физически не могла быть с ним близка несколько недель, отчего оба мучились от нетерпения, ожидая возможности возобновить свои любовные игры. Он, Сильвэн, даже чувствовал себя обделенным новым ребенком, чье рождение на какое-то время лишало его Каролины, вынуждало ждать, пока она снова будет в состоянии разделять с ним наслаждение, которым они упивались.

На этот раз, напротив, он был вынужден себе признаться, что отсрочка возобновления их утех его устраивала. Ему было от этого плохо, тем более что ему не удавалось не связывать своего охлаждения с тем, что произошло с Дианой. И напрасно он старался прогнать от себя эту опасную мысль: она возвращалась и с жужжанием вилась вокруг него, как навозная муха.

* * *

Сильвэн приехал на свидание с Дианой по меньшей мере на десять минут раньше, проворчав в своей машине всю дорогу от Берси до бульвара Инвалидов. Неприятное ощущение принуждения. Он злится на себя за то, что согласился на эту встречу, причины срочности которой не может понять. Откуда такая внезапная необходимость поговорить с ним, когда она могла бы это сделать за те две недели, что уже прошли? Она сказала по телефону: «Это важно для вас и для меня…» Но черт возьми, что это вдруг стало таким важным для него и для нее? Что это еще могло прийти в ее девчоночью головенку? Что с ней стряслось?

Вдруг он подумал, что она могла быть беременной, и побледнел от ужаса, чуть не проехал на красный свет, резко затормозил, был обруган перепуганными пешеходами, пришедшими в истерику от государственной эмблемы на его ветровом стекле и принявшимися дубасить кулаками по капоту его машины. Он подъехал к тротуару, чтобы успокоиться.

Диана беременна! Картины одна ужаснее другой замелькали у него перед глазами. Наверняка ее вынудят признаться, кто был ее любовником, и уж тогда разразится грандиозный скандал. Он видел родителей Дианы, как наяву. Особенно Пьера Ларшана, в глубине души довольного получить такую прекрасную возможность погубить его в Берси. И Каролина, в ярости, нет, хуже — в слезах. Он увидел Перинья, побагровевшего, грозившего набить ему морду, свою стонущую тещу, свою собственную мать, совершенно подавленную, своих братьев и сестер, с отвращением от него отвернувшихся, кроме, может быть, Этьена, его любимого брата и единственного, кто — способен его понять, поверить в то, что с ним случилось. И близнецы… Конечно, Ларшан поторопится подать в суд, и его, Сильвэна, потащат в тюрьму за растление малолетних. Трахнуть девочку четырнадцати лет: ну он и фрукт! Он увидел физиономию министра, своих коллег. Увидел шапки газет. Сколько времени ему придется гнить в тюрьме? Во всяком случае, жизнь его будет кончена.

Удрученный, он приехал на бульвар Инвалидов, припарковал машину, и вот он, оглушенный, жалкий, перед тем кафе, где Диана захотела с ним увидеться. Компания возбужденных лицеистов занимает столики на террасе. Сегодня жаркий майский день, и девочки в мини-юбках, закатав до самого верха рукава футболок, мурлычут на солнце, полузакрыв глаза.

Здесь только подростки, молодые, глуповатые и откормленные буржуа этого престижного квартала. Они смеются, шумят, перекликаются с одного конца террасы до другого, в голосах мальчиков проскальзывают фальшивые ноты пятнадцатилетней ломки. Более зрелые девочки выглядят на неопределимый возраст. Кое-кто из них очень симпатичные, но все похожи друг на друга одинаковой одеждой и прической: те же полотняные блузки, те же длинные, блестящие, скользящие волосы, за которыми тщательно ухаживают, чьи пряди спадают им на лицо, а они беспрестанно их отбрасывают, чтобы лучше видеть, одинаковым движением шеи или руки. Все — и мальчики, и девочки, — волокут вместо портфелей те же рюкзачки, висящие на плече на одной лямке; все носят ту же мягкую двухцветную обувь, часто с развязавшимися шнурками. У некоторых штаны разорваны на коленях и бахромятся, тщательно и намеренно разорванные из показного пауперизма, принятого у этой золотой молодежи, озабоченной тем, чтобы отличаться от своих благопристойных родителей. Там и тут выделяются парочки — мажоры и мажорочки, держащиеся за руки или обнимающие друг друга за плечи в знак принадлежности, более молчаливые, чем остальные, погруженные в свои мечты.

В этот час, после уроков, в кафе шумно. Дети явно оттягиваются после дня относительного молчания, кудахчут, ржут, визжат, разыгрывают целую симфонию птичьего двора или бассейна под открытым небом, а вокруг рокочут моторы мотоциклов и мотороллеров, чьи выхлопы были специально задуманы так, чтобы разрываться в воздухе с максимумом децибелов.

Столики завалены пепельницами, наполненными окурками с желтыми фильтрами, липкими бутылками из-под фруктовых соков, молочных напитков, Кока-Колы. Глупыши и глупышки, проголодавшиеся ко времени полдника, поглощают венские пирожные, трубочки с кремом, разноцветные шарики мороженого. Некоторые извлекают из ластиковых пакетиков резинообразные конфетки ярких цветов, прозрачные, с синтетическим запахом земляники или банана, засовывают их себе в рот и жуют с открытым ртом, наслаждаются.

Шевире проходит по террасе, ища взглядом Диану, и не видит ее. Она опаздывает. Он колеблется, оробев, стоит неподвижно посреди школяров, пожирателей сладостей. Родители, взрослые, не имеют здесь права на жительство; Сильвэн чувствует себя старым и неуместным, выделяющимся, как великан среди карликов, и слишком хорошо одетым в своем сером костюме. Машинально он снимает пиджак, расстегивает ворот рубашки под ослабленным галстуком. Без двадцати пять, а этой негодяйки все нет!

Тогда он подыскивает себе место. На минуту его пронзает мысль: его могут принять за одну из тех темных личностей, что шляются вокруг лицеев, приставая к девочкам или даже мальчикам. Возможно и то, что тут вдруг появятся его близнецы и явно удивятся, обнаружив его здесь в это время. Или, что еще более неловко, — Каролина придет за Мариной и Тома после уроков.

Из осторожности он садится внутри кафе, почти пустого в этот солнечный день. Он выбрал столик, поставленный таким образом, что он может видеть лицей по ту сторону бульвара и подстерегать появление Дианы. Она и впрямь сошла с ума, назначив ему встречу здесь! Если только не сделала этого нарочно. Он не далек от мысли, что маленькая шлюшка способна на все, и, насупясь, заказывает себе пиво, закуривает сигарету. В глубине кафе парочка глупышей застыла в бесконечном поцелуе, прилипнув друг к другу, сидя наискось на банкетке.

За соседний с Сильвэном столик шлепаются две подвижные болтушки. Одна — рыжая милашка, с волосами, стянутыми в конский хвост, с круглыми грудками, мило выпирающими в декольте платья в цветочек, на конце цепочки болтается кулон с Пресвятой Девой. Другая — высокая брюнетка с короткими волосами, бледная красавица другого века, ее длинная грациозная шея вырастает из безупречной зеленой блузки. Сильвэн замечает у нее на пальце перстень с гербом-печаткой. Они положили стопки тетрадей и учебников рядом с чайником, который им только что принесли.

Сильвэн, в ожидании Дианы уткнувшийся носом в пиво и не сводящий глаз с бульвара, скорее слышит, чем слушает болтовню, перемежаемую вздохами и взрывами смеха двух милашек за соседним столиком, которые, в свою очередь, не обращают на него никакого внимания. У него такое впечатление, будто он силой проник в мир, о котором ничего не знает; что он невидимый призрак, слушающий треп двух маленьких, живеньких самочек, чьи речи и жаргон его удивляют, потому что не соответствуют их виду молодых патрицианок, выросших в изысканных апартаментах с родителями, стремящимися обеспечить им элитарное воспитание. Им удается отвлечь Сильвэна от его забот, и он даже начинает прислушиваться к их разговору.

— …блин, не, ты видела, сколько там по физике на четверг? Блин, эта Мерсье совсем сдурела! Да ладно, я ее уже отымела в прошлом году по математике, она ж ни фига не рубит! Говорю тебе, ни фига, и хоть бы раз заболела… Ты видел, какую рожу мне Фабрис скроил? Вот блин! Он с дуба рухнул или что? Ну что я такого сделала?.. Уау, отпад, классные часы!.. Это «Свотч»? Покажь… Отпад!.. Мать сказала, что даст мне свой «Ролекс», если не провалюсь… Класс, да?.. Правда, если не провалюсь… Да не дрейфь, все сдадим… Ты думаешь? Да говорю тебе, даже самые дубы… для статистики… короче, им надо, чтоб никто не пролетел, чтоб доказать, что они там в Наробразе круче, чем кто был до них! Им нужны цифры получше… А для нас клево, да?.. Ага, ты права, класс… Ну ладно, короче, Фабрис пусть отдохнет… Ага… Но я те клянусь, что он хочет гулять с Сандриной, так че ж прямо так и не сказать?.. Сандрина ваще тоже еще та!.. Ну да, ты мне скажешь, что я должна их всех послать, но это ж все-таки моя лучшая подруга, блин, и такую подлянку устраивает!.. А ты уверена, что это не Жюли к нему клеится? Да, может быть, но ты видела ее рожу? Наштукатуренная и все такое. А волосы ее розовые — застрелиться и не встать!.. Короче, ладно, Фабрис меня уже достал, если хочешь начистоту, как говорит моя мать… Я тебе че, не сказала? Мой отец, он обещал, что если мы с братом не пролетим, у нас летом будет бот в Ре… Конечно, это не яхта с парусами, но хоть немного оттянемся… Отпад!.. А ты че делаешь летом? А вечером? Идешь на день рождения к Бенуа? Молчи лучше! Сегодня вечером мать меня не пускает, блин… А завтра опять пахать…

Они вдруг встают и улетают, оставив Сильвэну эхо последних слов: «завтра опять пахать, пахать, пахать…» Фраза маленькой измученной лошадки.

Размышляя над странным жаргоном этой рыженькой лошадки с хвостом, он не заметил, как пришла Диана, она уже сидит на стуле напротив и смотрит на него, улыбаясь.

— Добрый день, — говорит она.

Она голубая, розовая, свежая и белокурая. Сильвэн воспринимает ее образ, так быстро появившийся напротив него, с восхищением, которое не может потускнеть от его мрачного настроения. Из кипы ее русых волос, скрученных в приблизительный шиньон, с большим трудом удерживаемый чем-то вроде скрепки цвета рыбьей чешуи, выбиваются воздушные пряди, которые против света, падающего из окна, окружают ее нимбом золотистой дымки и делают, как никогда, похожей на мадонну Боттичелли. Блекло-голубой цвет ее рубашки сочетается с цветом глаз, подчеркивает бледно-абрикосовый цвет лица. Он видит ее длинные тонкие руки с острыми локтями, упершимися в стол, и ее хрупкие, узкие ладошки, которыми она подпирает подбородок, чтобы смотреть ему, Сильвэну, прямо в глаза, чего она никогда не делает при посторонних. Он замечает на ее левом запястье тонкую золотую пластинку, на которой английскими буквами выгравировано ее имя, Диана — ее младенческий браслет, трогательный на этой большой девочке, смотрящей на него не взглядом ребенка. Глазами она обегает его лицо, словно делает его опись: лоб, рот, подбородок, снова рот, и Сильвэн невольно смущается от этого взгляда, ласкающего его на расстоянии, от него он не может уклониться, парализованный, как птичка коброй. Незабудковые, небесные, невинные глаза Дианы Ларшан имеют над ним магнетическую власть, против которой его воля бессильна. Он чувствует себя загипнотизированным, заколдованным, лишенным своей сущности. Глазами она вынимает его из оболочки — гибкого, податливого, в состоянии полной покорности, и он должен сделать изнурительное усилие, чтобы вырваться из-под власти ее чар, и от этого вдруг становится злобным.

Диана наконец отводит взгляд. Из заднего кармана своих джинсов, которые словно были сшиты прямо на ней, так тесно они облегают ее тело от щиколоток до талии, Диана извлекает пачку немного расплющенных сигарет, неловко зажигает одну, и Сильвэн замечает, что спичка слегка дрожит у нее между пальцами. Она сосет фильтр краешком губ, немедленно выплевывает дым, вызывающий у нее кашель. Курит она без желания, это видно, чтобы придать себе вес перед этим мужчиной, которого продолжает рассматривать с неуверенной улыбочкой, отчего подрагивает ее губа. Она одновременно робеет и торжествует. Она встревожена его взглядом — таким холодным, почти суровым, не сулящим ничего хорошего, но довольна, что он откликнулся на ее зов, что он здесь, напротив нее, в этом кафе и покорный ее воле.

Позади них под напором глупышей поскрипывают два игровых автомата.

Сильвэн вдруг встает, кладет мелочь рядом со стаканом.

— Пошли, — говорит он.

— Но почему? — возражает Диана. — Здесь хорошо!

— Нет, — настаивает Сильвэн. — Пошли!

Диана нехотя поднимается, вяло разгибается, опираясь на стол, с усталым видом.

— Куда мы идем?

Сильвэн указывает подбородком на бульвар.

— У меня машина, — говорит он. — Если тебе надо мне что-то сказать, нам там будет лучше, чем здесь.

Они выходят из кафе, и Сильвэн идет впереди, большими шагами, вынуждая ее идти за ним. Подойдя к машине, он включает автоматическое открывание дверей и садится за руль, пока Диана усаживается рядом с ним.

— Вы боитесь, что нас увидят вместе? — спрашивает она ехидно.

— Боюсь, — отвечает Сильвэн, — это не представляется мне желательным.

Он положил обе руки на руль и нервно по нему барабанит. Смотрит на часы, потом поворачивается к Диане, опершейся спиной о правую дверцу, забравшейся с ногами на сиденье, она отдалилась от него настолько, насколько позволяет ширина машины.

— Так что ты хочешь мне сказать? — говорит он. — Не тяни, я спешу!

— Я хотела вас видеть, — отвечает Диана. — И все.

Сильвэн растерялся.

— И поэтому ты вызвала меня с другого конца Парижа? Видеть меня! Зачем?

— Потому что мне очень хотелось.

— Но… мы часто видимся на улице Бак…

— Это совсем другое. Я хочу видеть вас одного.

— Ах вот как? И зачем же?

— Вы не догадываетесь?

Горячая волна накрыла Сильвэна. Раздражение. Нетерпение. Но он еще хочет держать себя в руках.

— Мне казалось, — начинает он, — что мы решили…

— Не мы, — обрывает Диана. — Не я! Вы решили.

— Я думал, что это общее мнение.

— Нет, — сказала она, придвигаясь к нему, — не общее. Я хочу вас видеть… как в ту ночь. Очень хочу.

— А если я откажусь?

— Если вы откажетесь, — произносит Диана почти задумчиво, — о… вы не долго будете отказываться. Вы совсем не дурак!

— Дурак-не дурак, — продолжает Сильвэн сухим тоном, — я тебя предупредил. Я не собираюсь…

И он обрывает себя, боясь слов, которые чуть было не произнес.

Он слышит смех Дианы. Она скользнула на его сиденье, чтобы быть к нему еще ближе.

— …вы не собираетесь снова заниматься со мной любовью, — говорит она, — потому что в тот раз вам это очень понравилось, а теперь вы струхнули!.. Так ведь, а? И вас средь бела дня трясет от страха! Потому что вы мне в отцы годитесь, как вы говорите, и что все это, естественно, низзя! От смелости-то вы не умрете, а? И вы сейчас мне еще скажете, что женаты, что любите вашу жену, трали-вали…

— Это правда, — подтверждает Сильвэн. — Я люблю Каролину.

Диана подскочила на сиденье.

— Неправда! — кричит она. — Когда кого-нибудь любят, с другими не спят!

— Ну не станешь же ты утверждать, что я тебя изнасиловал!

В порыве бешенства Диана вспрыгивает на колени. Хватает Сильвэна за рукав и тянет так, словно хочет разорвать.

— Не изнасиловали? Не изнасиловали? Да никто вам не поверит! Я к вам пришла, потому что мне было страшно… Я бы пришла так к… к родителям… и вы дали мне лечь в вашу постель… Вы ведь дали мне лечь, а? Иначе бы вы меня выкинули!.. Вы ведь сильнее меня, а? Вы были очень рады, что я у вас в постели! А потом…

— Да-да, — говорит Сильвэн, — послушаем! А потом?

— Потом, — продолжает Диана, — вы мне сделали больно! Я никогда раньше не занималась любовью! Вы пустили мне кровь и все такое! Что, не правда?

Сильвэн хватает ее за плечи и встряхивает.

— И что, тебе это не понравилось, мерзкая потаскушка? Ты смеешь это говорить? Ты смеешь говорить, что не ты все сделала для того, чтобы это случилось?

Она явно довольна тем, что привела его в ярость. Руки Сильвэна стискивают ее плечи, но она не пытается освободиться. Она дает себя трясти и улыбается, закрыв глаза, полуоткрыв губы.

— Да, понравилось, — прошептала она. — И вам тоже. И я хочу еще. Вот.

Сильвэн грубо отбрасывает ее на спинку сиденья. Отводит глаза. На скулах у его играют желваки. Он делает глубокий вдох, сжимает руль так, что чуть не лопается кожа на суставах пальцев.

— Мне нет! — говорит он.

— Я вам не верю, — не соглашается Диана.

И кладет ему голову на руку, наискось свернувшись калачиком на сиденье.

— Ты это, это хотела мне сказать? — спрашивает Сильвэн глухим голосом. — Что хочешь еще?

— Хочу!

— Больше ничего?

— Больше ничего.

Итак, она не беременна. Сильвэн чувствует такое облегчение, что расслабляется, смягчается. Он берет Диану за руку и говорит с ней шепотом, уткнувшись губами в волосы. Запах лимонного одеколона поднимается к нему, кружит голову.

— Послушай, — начинает он, — даже если бы мне тоже хотелось… ты прекрасно знаешь, что это невозможно.

Диана поднимается и произносит пылко:

— Если бы я была старая, если б мне было двадцать лет, то было бы возможно, правда?

— Нет, — твердо отвечает Сильвэн. — Даже если бы ты была еще более старой, если бы тебе было… не знаю, двадцать пять лет, это все-таки было бы невозможно. Да, я женат, Диана! Да, у меня дети, тебе ровесники! И жена, которую я люблю, и работа, которая для меня очень важна! То, что случилось — и по твоей вине, — это исключение, должно быть исключением, понимаешь?

— Я не хочу причинять вам неприятности, — говорит Диана, — но мы могли бы видеться… время от времени.

— Да где, черт возьми? — взрывается Сильвэн. — Где это видеться? У меня? Пока Каролины нет дома? Когда дети и служанка отвернутся? Ты что, с ума сошла! Почему не у твоих родителей, раз уж такое дело!

— Мы могли бы встречаться в тайном месте, — настаивает Диана. — У каждого будет ключ, и никто не узнает…

Сознавая, что вступил на скользкий путь, Сильвэн молчит.

— Вы могли бы, — продолжает Диана, — подыскать квартиру, снять комнату. Мы бы встречались время от времени… днем…

— И что дальше?

— И все!

Диана резко встает, открывает дверцу, болтает ногами снаружи, выпрыгивает из машины. Затем заглядывает внутрь, упирается ладонями в сиденье, с которого только что встала, и, опустив голову, не глядя на Сильвэна, неподвижно сидящего за рулем, говорит:

— Делайте, как я хочу! А то…

— А то?

— А то я скажу родителям, что вы делаете с маленькими девочками, которые приходят к вам ночевать! И Каролине! И всем!

И она с размаху захлопывает дверцу.

Сильвэн ошеломлен. В зеркало ему видно, как Диана стремглав бежит через бульвар, наперерез машинам, которые судорожно тормозят, чтобы ее не сбить. Он видит, как она исчезает на углу улицы Бабилон.

* * *

В возрасте глупостей, в конце отрочества, нет девушки, у которой не было бы «лучшей подруги», от кого ничего не скрывают, — внимательной слушательницы, ровесницы, с кем можно делить безумный смех и слезы, радости и возмущение. Ее всюду таскают за собой, ею угрожают, без нее не могут обойтись. Она приходит на смену плюшевому мишке из раннего детства. Она посредница между родителями, братьями и сестрами, которым нельзя сказать всего, и остальным — бесчисленным чужакам — из мира слишком большого, чтобы не вызывать тревоги.

Эта лучшая подруга — наперсница, свита, подчиненная во всех отношениях, иногда пугало, в лучшем случае — помощник. Она внимательная слушательница, сообщница и советчица. Она та, кем Эвнона была для Федры или Феница для Береники. Податливая, терпеливая, немного мазохистка, скромница, она может, при случае, служить громоотводом, успокоительным. Непременно безотказна. Ее покорность и способность восхищаться руководят при ее выборах, но могут также и решить вопрос о ее отставке. Дело в том, что под восхищением часто таится черная зависть, которая, если ее подогреть, может превратить лучшую подругу в самого сердечного врага; восставшая рабыня начинает требовать для себя наконец лучшей доли и проявляет по отношению к той, кто вчера ею помыкала, черное предательство. Вот почему лучшие подруги часто не вечны.

Диана Ларшан за три года лицея уже использовала по меньшей мере двух лучших подруг. Корина Перру — третья. Гораздо больший ребенок, чем Диана, хотя они ровесницы, Корина еле дышит от восторга при виде Дианы, такой красивой и к тому же одной из лучших учениц в их седьмом классе.

Родители Корины развелись. Она очень мало знала своего отца, который ушел, не оставив адреса, когда она была совсем маленькой. Она живет одна с матерью, бухгалтером в одной импортно-экспортной компании. Они живут в крошечной квартирке в самой демократичной части улицы Сен-Доминик. Корина спит в узкой спаленке, похожей на стенной шкаф, а ее мать по вечерам разбирает раскладушку в комнате, которую она называет салоном. Ничего похожего на просторную двухэтажную квартиру Ларшанов на авеню Сегюр. Но Корине незнакома зависть, и когда Диана приглашает ее в гости, она и не думает сравнивать роскошь, в которой живут Ларшаны, с неприглядной жизнью в доме ее матери, вечно озабоченной тем, как бы к трем грошам прибавить еще один, отчего непременно портится характер. Мать Корины, постоянно стонущая, наглотавшаяся транквилизаторов, подверженная депрессии и паранойе, одержима идеей о преуспеянии дочери, которой повторяет с тех пор, как только произвела ее на свет, что женщины — извечные жертвы мужчин, сплошь эгоистов и подлецов, думающих только о том, как попользоваться ими для своего удовольствия и бросить без средств. «…Посмотри на твоего отца!» Когда она возвращается по вечерам с работы, у нее нет сил стоять. У нее все время болит то тут, то там. Она хнычет по поводу и без, и волнистые морщины у нее на лбу содрогаются. Мать донимает Корину рассказами про работу, о таком или сяком, кто ее не выносит и наверняка скоро устроит так, чтобы ее выбросили на улицу… «И что тогда с нами будет?» Она может воспрянуть духом, лишь чтобы внимательно изучить дневник Корины, и всегда готова устроить скандал из-за низкой оценки. Мать хочет устроить ей будущее, в котором, по ее мнению, основополагающей составной частью является материальная обеспеченность. Желает видеть свою дочь дипломированной государственной служащей, чтобы та, как она говорит, обеспечила себе жизнь без тревог до самой пенсии. Корина плевать хотела на свою пенсию, и будущее ее вовсе не волнует, но она остерегается вякать по этому поводу, чтобы не вызвать у матери истерику со слезами, которые подрывают ее здоровье. У ее матери нет ничего общего с улыбчивой, спокойной мадам Ларшан, матерью Дианы, педиатром. Может быть, из-за профессии у нее такой ласковый голос и эта улыбка. Привыкла обращаться с младенцами, с малышами, которых нельзя пугать. Корина обожает квартиру в пастельных тонах на авеню Сегюр. Ее завораживает количество комнат, спален, где никто не спит, внушительный письменный стол отца Дианы, большая ванная комната с выдолбленной в полу ванной, как бассейн, просторная кухня из дерева и полированной стали. Ей нравится широкий коридор, такой длинный, что в нем можно заблудиться, такой длинный, что Диана, когда была маленькая, научилась там кататься на велосипеде. Ей нравятся большие камины из белого мрамора с опорами в виде львиных лап, толстые паласы, ковры, скрадывающие шум шагов, тяжелый шелк двойных гардин, глубокие пузатые канапе, большой рояль с такими белыми клавишами. Ей нравится мирная атмосфера в этой упорядоченной, изысканной квартире, и радостные ароматы, носящиеся между стен: отголоски дерева, запах кожи, амбры, кофе, с подозрением на лимонную ваниль. Эта квартира для нее — тихая гавань. Она набирается в ней сил и радости каждый раз, как приходит сюда с Дианой, чьей сестрой ей так бы хотелось быть. Она уже немного ей сестра, так как старается походить на нее, копируя ее манеру причесываться, интонации ее голоса, ее жесты.

Она любуется ее непринужденностью и замаскированной дерзостью, к которой иногда прибегает Диана, ей свойственна манера смеяться над людьми, словно она здесь ни при чем. Невинный вид Дианы Ларшан! Вид маленькой девочки, хорошо воспитанной и заневестившейся! Диана Ларшан, однако, способна вызвать в классе чудовищную бузу, особенно во время уроков географии, которые бормочет несчастная мадам Кротуа, самая никудышная из их учителей, вялая, неспособная проявить ни капельки воли, что, естественно, подталкивает учеников на самое худшее. Во время ее уроков Диана — удивительно умеет довести гвалт до высшей точки, коварно подначивая самых неугомонных в классе на неимоверные бесчинства, и готовая первой возмущаться, когда, привлеченный шумом, появляется завуч по прозвищу Пузырь. Тогда надо видеть Диану Ларшан, — которую, естественно, выбрали старостой класса, — надо видеть, как она идет к ужасному Пузырю и лепечет униженно: «Я не могу с ними справиться, месье, это невыносимо… Какое счастье, что вы здесь!»

Самое замечательное, что никто в классе не держит на нее зла за ее лицемерие. Она подчиняет себе как учеников, так и учителей, от самых глупых до самых хитрых. И Корина Перру первая чрезвычайно горда, что Диана ее отличает. Она даже не завидует дружбе Дианы с близнецами Шевире, с которыми та уезжает на каникулы. По мнению Корины, у Дианы есть полное право даже и забывать ее иногда. Тогда она ждет, смиренно стоя в сторонке, пока Диана снова соблаговолит проявить к ней интерес.

Сегодня утром урок естественных наук с мадемуазель де ля Кабиньер — естественно, прозванной учениками «Кабинкой». Это маленькая, совершенно круглая женщина лет пятидесяти с очень острыми каблуками на туфлях, которые ей велики и при каждом шаге хлопают пяткой. Она носит облегающие костюмы и похожа на Минни, подружку Микки Мауса.

Каждые две недели бедная Кабинка находится на грани апоплексического удара; бюст ее вздымается от отвращения, смешанного с негодованием, вызванными жуткими директивами министерства Народного образования, заставляющими ее открывать тридцати веселым подросткам тайны пола, размножения, контрацепции и болезней, передающихся половым путем. Если бы она могла предвидеть, что после двадцати лет преподавания ее заставят заниматься такими вещами, она никогда бы не покинула родной Мэн-э-Луар ради Парижа. Конечно, она бы осталась жить на том, что осталось от земель и замка де ла Кабиньер в Пелуай-ле-Винь. Никогда она не стала бы учительницей. Она бы насадила виноград, выращивала бы овец, своими руками бы восстановила из руин замок отцов — что угодно, лишь бы не видеть этих детишек, насмехающихся над нею. Дважды в месяц Ирэн де ла Кабиньер восходит на свою Голгофу. И самое тяжелое для этой агреже естественных наук, вошедшей в климакс, так и не узнав любви, — не столько то, что ей приходится говорить о том, что ее не касается, сколько то, что ей надо это делать перед аудиторией очень молодой, но наверняка информированной лучше нее. Ее унижение началось с первого урока. Желая проверить познания учеников, она бросила через класс фразу тоном, который должен был быть непринужденным, почти напевно — ла-ла-ла:

— Дети, кто назовет мужские детородные органы?

И весь класс провопил с редко достигаемой слаженностью:

— Яйца!

Цвет лица бедной Кабинки немедленно сгустился с ярко-розового до темно-красного. И с тех пор гвалт на каждом ее уроке только рос и креп. Девочки прыскали, мальчики ржали или надували презервативы, посылая их под потолок. Иногда, напротив, словно уговорившись, они сидели странно тихо, изображая преувеличенное, снисходительное внимание, отчего бедной женщине было еще более не по себе.

Диана Ларшан укрылась за широкой спиной Дамьена Лонжерона и шепчет Корине:

— Ты принимаешь таблетки?

Глаза Корины округляются.

— Таблетки? Для чего?

— Ты девушка?

Корина опасается подвоха. Что еще выдумает эта Диана?

— Ну… да, — отвечает она.

— А я нет, — говорит Диана.

Корина, как громом пораженная, но внезапно очень заинтересованная, придвигает стул.

— Ты?..

— Ага, — соглашается Диана. — Я.

— С кем?

— Не могу тебе сказать. Это секрет.

— Я его знаю?

— Нннет.

— Он из лицея?

— Нет, — говорит Диана. — Он уже вырос из лицея. Это мужчина.

— Мужчина!

— Да. Ему тридцать девять лет. Он женат. И у него даже есть дети.

— Ничего себе, — все больше удивляется Корина, — тридцать девять лет, какой старый!

— Скажешь тоже, — продолжает Диана. — Это наоборот хорошо. Он все умеет. Он просто клевый!

— Давно?

— Нет, не так давно… Он в меня по уши влюблен, ты себе представить не можешь…

— Тебе было больно?

— Немного… не очень.

— Тебе не было страшно?

— Чего страшно?

— Ну не знаю… иметь ребенка?

— Да нет, говорю тебе, я ведь принимаю таблетки.

— Мать знает?

— Ты что, с ума сошла? Никто не знает. Только ты вот теперь.

Корина начинает гордиться, она польщена. Но она еще не полностью удовлетворила свое любопытство.

— Он надевает резинку… ну это, штуку от спида?

— Ты что, сдурела! Он не наркоман! Он работает на правительство, занимается таким, что голову сломаешь, экономикой, деньгами всякими, почти как банкир, понимаешь?

— Ты правда не хочешь мне сказать, кто он?

— Нет. Говорю тебе, я поклялась.

— А где ты его встретила?

— Это друг моих родителей. Однажды я была дома совсем одна… он приехал и бросился на меня… Мы боролись, но он был сильнее… Он победил.

Корина вздрагивает.

— Ты его любишь?

— Ну… Я люблю заниматься с ним любовью… Он хочет, чтобы я с ним уехала путешествовать. Говорит, что хотел бы меня похитить… Говорю тебе, он совсем от меня голову потерял! Я могу с ним делать все, что хочу. Это здорово возбуждает… Но мы вынуждены прятаться.

— А его жена ничего не говорит?

— С ума сошла! Она не знает! Она даже представить себе не может!

— А где вы… Не дома же у тебя?

— Да нет конечно, и не у него. У нас есть тайное место… Однокомнатная квартира, которую он снял, чтобы встречаться со мной… Я сначала не хотела, но он так настаивал…

— Ты к нему ходишь по ночам? Родители тебя отпускают?

— Да нет, вот балда! Иногда по средам или по субботам… днем…

Корина погружается в мечты.

— А я бы так не хотела, — говорит она, — женатый мужчина… Тебе ничего, что он женат?

— А что? — удивляется Диана. — Жену свою он больше не любит. Он меня любит, я же говорю. Когда мне будет пятнадцать…

— Ты с ним уедешь?

— А, не знаю. Посмотрим.

* * *

На острове знают: каждый год 16 июня, в годовщину смерти Лазели, Огюст Шевире чтит память своей жены с утра до вечера по-своему: с помощью кальвадоса и пива попеременно, чтит до тех пор, пока «тра-та-та-та-та», прикончившее Лазели, не утихнет у него в голове. Это продолжается уже пятьдесят лет. Ни слова о ней, ничего. Он пьет. Он несет свой траур, как здесь говорят, в молчании, с утра прилипнув задом к высокому деревянному табурету у стойки кафе «Трюм».

Округлив спину, втянув голову в плечи, спрятав глаза под козырьком синей фуражки, натянутой по самые брови, он сжимает в левой руке, лежащей на стойке, пачку банкнот, специально для этого извлеченную из коробки из-под печенья, служащей ему сейфом. Это чтобы успокоить Коко Муанара, хозяина «Трюма», прославленного своей скупостью на весь Ла Манш. Ни один житель Котантена не может похвастаться тем, что пропустил задарма стаканчик у Коко Муанара. Этим он известен на самом Джерси и даже Гернси. Еще недавно, когда британские простаки высаживались на Шозе во время регат, когда зал кафе был полон, а официантки едва успевали разносить заказы, в момент подсчетов раздавалось тявканье ржавого голоса Коко: «Это французу или англичанину?» И в зависимости от ответа цена менялась от простой до тройной. Поэтому, само собой разумеется, в один прекрасный день английские суда больше не пришли, и Коко осталось жмотничать только на островных рыбаках и летних туристах. Он это делает с тем большей уверенностью, что кафе «Трюм» — единственный кабачок архипелага. Этого хама все ненавидят, но куда пойти выпить, когда наступает вечер и жены дома прячут бутылки? Время от времени злоба прорывается наружу: парни пускают струю вдоль прилавка. Однажды молодые рыбаки набили ему морду, и Коко Муанар три недели гулял в ортопедическом ошейнике. Но щедрее от этого не стал.

Вот почему осторожный Огюст специально потрясает своими банкнотами перед носом Коко, показывая: у него есть на что утопить свое горе. И когда Коко смотрит на пачку в кулаке папаши Шевире, то открывает в улыбке свои металлические зубные протезы. Он обожает дни траура Огюста и, радуясь поживе, лишний раз проводит тряпкой по жирному прилавку. Когда старик рухнет со своего табурета, он поднимет его, как пушинку, и вынесет через заднюю дверь туда, где держит мусорные ящики. Каждый день бы такое горе, вот бы пошла торговлишка!

Но горюет ли он все еще? К девяноста пяти годам память старика — лишь кружево, развевающееся на ветру, непредсказуемая и взбалмошная. Не стоит спрашивать у него, что он делал на прошлой неделе и даже вчера. Он живет день за днем и забывает свою жизнь из часа в час. Зато он точно помнит имена, даты, мельчайшие детали, самые незначительные события, происшедшие с его детства до возмужания. Он, если захочет, может перечислить все фамилии учеников своего класса выпуска 1908 года и описать лица. Или рассказать про Салоники (1917 год), словно это было вчера.

Но кульминационный момент его воспоминаний — именно тра-та-та-та-та, смерть той сукиной дочери Лазели на пороге дома в Авранше. Он уже давно перестал ее оплакивать, но каждый год она вновь предстает перед его старыми глазами, 16 июня, с самого утра, в зеленом платье в белый горошек и большом синем фартуке, который не успела снять. Он видит раскрытый рот Лазели, который не смогли закрыть, перед тем как положить ее в гроб, и который даже пришлось подвязать лентой, протянув ее под подбородком и завязав на макушке; это, возможно, придавало ей вид пасхального яйца, но покойница с открытым ртом — так не полагается. С глазами сделать ничего не удалось. В суматохе после расстрела прошло время, Лазели остыла, а потом черта с два закроешь ей веки. Она смотрела на него, Огюста, до самого конца, пристально, своими серо-голубыми глазами, на этой раз без злобы; глазами, какие были у нее вначале, когда она была юной девушкой, которую он завалил на Вирго. Удивленными глазами, словно задающими вопрос, на который он не мог ответить. Смущающий взгляд. Ему стало легче, когда ей прикрыли лицо простыней и закрыли сверху крышкой. Да, легче, но не надолго, черт побери! Последний, вопрошающий взгляд Лазели так с него и не сходил. И все прошедшие с тех пор 16 июня ничего не изменили, и сегодняшнее тоже. Огюст мучительно ищет на дне стакана ответ, что надо сделать, чтобы ужасные глаза Лазели, наконец удовлетворившись, закрылись, исчезли и перестали его терзать. Но пойди найди ответ на вопрос, которого даже не знаешь! В «Руководстве» на сей счет ничего не сказано. И вообще нигде. Он смутно припоминает, что прочел когда-то книгу, где было написано, что время стирает все — и самое хорошее, и самое плохое. Враки! Ни черта время не стирает! Время даже не смогло закрыть веки Лазели. Пиво и кальвадос понадежнее будут в этом деле, это уж точно!

— Коко, еще плесни!

Однако от Лазели осталось меньше, чем от остова лодки, носившей ее имя: Ла Зели, в два слова, нарисованных белым на ее синем заду, над рулем. Все это сейчас растрескалось, полустерлось. Лодка раздора! Лодка молчания! Красивая лодочка, построенная в Сен-Назэре, одновременно пузатенькая и стройная, с маленькой каюткой, где можно укрыться в непогоду. А мотор такой, что она из воды выпрыгивала. Он дал лодке имя Лазели, думая умаслить жену, что она смягчится и забудет, как он добыл денежки на покупку… Черта лысого умаслил! Такой безделицей ее не обезоружишь, эту Зели Бетэн! Она даже не пришла на крещение лодки. Единственная на острове не пришла, чертова кукла! Ее всюду искали! Улетела! Исчезла! Пришлось святить без нее. Ну и ладно, уж и пришлось им поплавать с этой лодочкой. Он измотал ее за тридцать лет в море. Под конец она скрипела всем корпусом и пропускала воду в щели. Понемногу матросы покинули его, чтобы работать самостоятельно, как они говорили. Ага! Да им страшно было! Они предпочитали ходить на крепкой лодке… Он остался один и в конечном счете не был этим недоволен. Он в то время был еще молод: семьдесят два-семьдесят три года… Они не могли прийти в себя, видя, как он снаряжает садки — совсем один, сидя на причале. Он посвистывал, чтобы их унизить, и притворялся глухим, когда его предостерегали: «Вы не боитесь ходить на такой старой галоше, папаша Шевире?» Словно бы они и не крестились, видя, как он отчаливает! Ладно, он не уходил далеко, но все-таки исчезал из виду, двигаясь на Менкье, довольный их тревогой. Он увозил удочки и бутылки, охлаждая их в ведре, спрятанном в каютке. И брезент, чтобы спрятать от глаз насмешников пустые садки, которые привозил обратно слишком часто.

Его сын Сильвэн — да что это я болтаю? Не Сильвэн, а Жан-Мари… Сильвэн — это сын Жана-Мари, или наоборот? В общем, сын даже предложил ему купить новую лодку. Славный паренек этот Сильвэн! Жаль, что он взорвался на своем судне. Далеко бы пошел… Новую лодку, легко сказать! Новую лодку, в его-то возрасте! Незнакомую лодку, которую надо будет приручать? Ни за что. «Ла Зели» не заменишь, черт возьми! Спасибочко, Жан-Мари! Буду ходить на этой или не буду ходить вообще!

Он долго проходил на этой. Сломался мотор в лихую погоду, позади Дешире, — и «Ла Зели» налетела на чертов камень у самой поверхности воды, проделавший в ней вот такую дырку. Огюст был вынужден скорехонько возвращаться, гребя веслом. Несколько часов гребли в отлив и против течения. Он прибыл к ночи, сердце колотилось от усталости! Счастье еще, что было темно: никто его не видел, слава тебе, Господи! На этот раз он уступил. Он навсегда отправил «Ла Зели» в Трюэль, в бухту Громон, где кончают жизнь выброшенные на свалку лодки.

Она все еще там, словно непогребенная покойница, гниющая задом кверху. Порой, прогуливаясь, Огюст видит ее трухлявые деревянные ребра, воздетые к небу, старый скелет, источенный прибоями, солнцем и ветрами. Еще угадываются очертания ее чрева, повернутого набок, наполовину засыпанного песком. Огюст смотрит на это украдкой, издали, стыдясь и робея агонии его лодки, ее разрушения, становящегося сильнее с каждым временем года, ржавчины, расцепляющей ее согнутые члены, разрывов то тут, то там, брешей, крошки. Он не подходит близко. Быстро отводит глаза и продолжает свой путь. Никто не смотрит на окончательно умирающую лодку.

Вдруг, когда часы пробили три — шум голосов. Дверь кафе распахивается к самой стене, и пол дрожит от тяжелых шагов. Ноздри Огюста щекочет запах гудрона и йодированного ветра и прогоняет из его затуманенного разума образ его погибшей лодки. Он слышит смех, развеселый голос:

— Всем привет!

Коко Муанар, дремавший за стойкой, встает с приказчичьей улыбкой, обращенной к только что вошедшим трем рыбакам, — с той самой улыбкой, что больше не сойдет с его лица до следующего месяца, когда хлынут сезонные жертвы — летние туристы, и придут перекусить на террасе, едва сойдя на берег, с нетерпением поджидая возвращения корабля.

Огюст съеживается, уткнувшись носом в стакан, и даже бровью не ведет, когда один из трех вновь прибывших хлопает его по плечу. «Привет, папаша Шевире!»

— Привет! — ворчит Огюст, пока рыбаки рассаживаются вокруг него.

Огюст выглядывает из-под своей фуражки. Он их знает, этих трех парней, их отцы при нем родились. Здесь Жоэль Гото, Тентен Гарнерэ и Жан-Пьер Ле Туэ, хозяин «Фин-Фэс». Недалекие парнишки, но не злые. Горлопаны. Они пришли за ящиками с вином, чтобы погрузить их на борт «Фин-Фэс». Они сейчас уйдут, как настанет прилив, к плато Менкье, и, слушая их, Огюст чувствует уколы зависти. Менкье! Годы еще позволяют им ходить на Менкье, этим подлецам!

— Круговую! — говорит он, выкладывая две бумажки на стойку, — две бумажки, тотчас исчезающие в руке Коко Муанара.

Его славят. Круговая следует за круговой. Разговоры становятся громче. От смеха дрожат стекла двери в глубине кафе, открывающей пейзаж редкой красоты. Море блестит под лазурным июньским небом, зеленые, серые и голубые оттенки сливаются между темными островками с гребнями ядовито-зеленого цвета. Прибывающее море стирает песчаные дюны, покрывает, покуда хватит глаз, самые маленькие гранитные глыбы, изменяет с каждой минутой форму и цвет. Поток, с большой скоростью вливающийся в канал Санда, раскачивает чаек, усевшихся по-утиному на поверхность воды, и гонит их, разъяренных, к небу; течением крутит полотнища водорослей и покачивает лодки на якоре. На востоке, ближе к Гранвилю и Мон-Сен-Миншель, комья темных туч заволакивают горизонт, образовывая стальной склеп, грозя еще солнечной ясной погоде на архипелаге.

— Так, стало быть, — говорит Огюст, — на Менкье идете?

— Точно, — отвечает Тентен. — Завтра вечером вернемся. Пойдете с нами на рыбалку, папаша Шевире?

Огюст собирался не отвечать на этот приятный и жестокий вопрос, когда перехватил знаки, которые Коко Муанар подавал остальным. Беззвучно посмеиваясь, думая, что Огюст не видит, он пощелкал пальцами по кадыку, показывая, что старик набрался.

Тотчас Огюст встал фертом перед Тентеном. Мысль поехать с ними на рыбалку вдруг приводит его в восторг, да и Коко можно уесть. Огюст чуть не рухнул, стремительно слезая с табурета.

— А и пойду, сынок! Не впервой! Твой папаша еще штанов не снял, чтобы тебя сделать, да и его папаша еще девок не лапал, когда я уже знал все проходы на Менкье как свои пять пальцев! Пошли, черт побери!

— Вы хотите пойти? — спросил Лу Туэ, все же опасаясь брать на борт деда Шевире в таком состоянии.

— Разрази меня гром! Если мне предлагают составить компанию, я не отказываюсь…

Коко Муанар, чувствуя, что заработки дня траура могут ему улыбнуться, приходит на помощь:

— Они только завтра вернутся, — бросает он в направлении Огюста, — а погоду обещали хреновую.

— А ты, — сухо говорит Огюст, — ступай полоскать бутылки и не суйся, во что тебя не касается! И добавь ящик за мой счет для погрузки на «Фин-Фэс»!

Было ли то положительное действие пива, выпитого в «Трюме»? Желание доставить старику удовольствие в такой день? Стремление насолить Коко? В конечном счете идея о том, чтобы взять папашу Шевире с собой на Менкье позабавила троих парней. На борту он не помеха, и потом он может принести им удачу — этот старик, который, говорят, был одним из лучших здешних рыбаков во времена их дедов. Ясно, что он знает уголки и закоулки, неизвестные им самим; у стариков есть секреты, которые не грех узнать, пока не поздно. Два часа пути — и будет еще время расставить там несколько садков; дни в июне долгие. Погода стоит теплая, спать будем на лодке. Ле Туэ взял удочки и блесны на окуней. Вернемся завтра вдоль камней. Тентен на прошлой неделе привез окуней по восемь фунтов. Не будет окуней — так наберем несколько кило макрели.

Все четверо спускаются на причал, Ле Туэ идет впереди, неся мешок с хлебом и консервами. Тентен и Жан-Пьер идут по бокам Огюста, поддерживая этого тщедушного гнома, в которого превратился папаша Шевире, чтобы он не выписывал кренделя по дороге и шел прямо, несмотря на все то, что залил в себя с утра. Между двумя рослыми парнями он похож на ребенка и такой легкий, что эскорт скорее несет его, чем поддерживает, и его ноги иногда отрываются от земли и топчут воздух. Коко Муанар, тянущий тележку с ящиками с вином, замыкает шествие.

Огюст вынудит их остановиться на спуске, чтобы помочиться за сараем со спасательной лодкой. Затем его снова несут до причала, где стоит на приколе «Фин-Фэс». Огюст переходит из рук Тентена в руки Ле Туэ, и эта погрузка похожа на похищение.

Ошеломленный Коко Муанар долго стоит на причале, глядя вслед «Фин-Фэс» со сваленными на носу пустыми садками, а старый Шевире, стоя на корме, показывает ему литую дулю.

«Фин-Фэс», подталкиваемая сильным течением Сана, уходит вперед по каналу с приятным шумом мотора — тур-тур-тур, — который разносит эхо. Разлившееся море скрыло половину островков и затопило песчаные бухточки. Солнце палит, как в разгар лета. Настоящая прогулочная погода.

Голый по пояс Жоэль Гото готовит удочку на макрель, на всякий случай. Разматывает леску на своем автомате, укрепляет крючки, скрытые цветными перьями, и разбирает бредень, погружающийся в воду далеко позади лодки. Огюст машинально мимоходом приподнимает леску, проверяет ее натяжение.

— Слишком быстро идем для макрели! — говорит он. — Не больше трех узлов!

Ле Туэ, стоящий у руля, послушно сбрасывает обороты.

— Здесь ничего не поймаешь, — говорит Огюст Жоэлю. — Придется подождать, сынок. Слишком светло. Течение слишком сильное. Косяки когда ходят, то там, за Массю.

Огюст командует, словно снова у себя на лодке, хмельной и счастливый, что ветер снова раздувает его усы, а Тентен Гарнерэ открывает бутылки с пивом, которые переходят из рук в руки и, пустые, улетают за борт.

Вдруг по морю пробегает тень, и цвет его тотчас из бирюзового становится щавелевым самого темного оттенка. Буря, поднимавшаяся над Гранвилем, нагнала «Фин-Фэс» на полдороге к Менкье. Толстый слой темных туч надвигается, перекатываясь, поглощая нежную голубизну неба. Поднялся ветер.

Жоэль сматывает удочку, а встревоженный Ле Туэ снова включает мотор на полную мощность.

За несколько минут пейзаж переменился. Горизонт бушует. Молния пронзает черное, как сажа, небо, несущееся к Джерси, и поверхность моря, вздымаемая длинным несущим валом, закипает мелкими нервными волнами, сталкивающимися друг с другом, яростными волнами, отскакивающими от бортов лодки. Под крепнущим ветром они превращаются в злобные гребешки, с шумом разбивающиеся в кипящую пену обо все, что встречается на пути. «Фин-Фэс» несется со скоростью в десять узлов в преждевременных сумерках по морю, становящемуся все суровее. Стоящему у руля Ле Туэ трудно совладать со шлюпкой, которая раскачивается с боку на бок, зарывается носом, выскакивает из-под волны на гребень и трещит всеми стапелями. Молнии теперь разрывают полутьму, а долгие раскаты грома идут беспрерывно один за другим.

Тентен очень вовремя вытащил брезент: стена дождя хлещет наискось, поливает палубу, взъерошивает море крошечными гейзерами. В свете молний впереди вырисовываются скалы Менкье.

Ослепленный дождем, Ле Туэ плохо видит дорогу.

— Вам лучше уйти в укрытие! — кричит он Огюсту, приканчивающему очередную бутылку как ни в чем не бывало.

— Да нет, сынок, — говорит Огюст. — Это ненадолго!

Он сильнее натягивает фуражку и обеими руками цепляется за планшир, когда накатывающийся огромный вал с носа обрушивается на палубу, сметая кучу садков, которые Тентен как раз собирался прикрепить понадежнее.

— Дьявол тебя побери совсем! — кричит Ле Туэ. — Еще один такой — и мы готовы!

Он еще не закончил своей фразы, как «Фин-Фэс» зарывается носом и так сильно подбрасывает зад, что винт вылезает из воды. И все происходит очень быстро. Под взбесившейся водой раздается удар, за ним треск, разрыв, и лодка, резко вставшая вертикально, задрожала от этого, как поврежденный контрабас. Удар так силен, что Тентен и Жоэль кубарем летят на садки, Ле Туэ, оторванный от руля, ныряет головой вперед у подножия мачты, а Огюст, самый легкий из четверых, вылетает за борт и исчезает в волнах. Огюст не умеет и никогда не умел плавать. И сейчас не самое удачное время учиться. Он попадает в водоворот. Он даже охнуть не успел. Его захлестнуло, он крутится, как старая тряпка, в пучине, что перемалывает его, засасывает. Он выплывает на поверхность, и следующая сильная волна снова затягивает его, бросает со скоростью поезда о лодку, воткнувшуюся вверх кормой. Он с размаху ударяется затылком об угол кнехта. Удар в спину. Огюст Шевире расплющен, но под анестезией возлияний своего дня траура даже не чувствует боли. Мертв ли он уже? За несколько минут он разделился на двух Огюстов: один захлебнувшийся, разбитый, подбрасываемый морем, а другой парит над ним и смотрит на него. Этот совершенно сухой и невредимый; более того, он сильный и помолодевший. Он нагибается и с крайним любопытством смотрит на своего разбивающегося двойника. Он видит, как его собственная кровь на мгновение окрашивает пену волны, и все же он невредим. Он видит, как остальные поднимаются, суетятся на борту. Ему их жаль. У Тентена сломана рука, а у Ле Туэ сочится кровь изо лба. Слышно, как он кричит: «Где Огюст, черт меня побери совсем?» Он видит, как они, когда море немного успокаивается, поднимаются в плоскодонку и ищут его, Огюста, размахивая факелом вокруг лодки, от которой остались одни развалины. Но свет факела выглядит смешно рядом с тем светом, что Огюст видит в глубине длинного пещеристого коридора, по которому он теперь идет — легкий, веселый, без возраста. Там его двойник снова ушел под бурлящую воду. Здесь Огюст идет большими пружинистыми шагами по гранитному туннелю, идет к свету.

Мягкое тепло влечет его к этому светлому излучению, освещающему выход из туннеля. Это нежный, радостный свет, который Огюст различает так же, как и запах: аромат ванили, запах детства. И он идет вперед, сдерживая шаги, отдаляя, чтобы растянуть удовольствие, радость, которую предчувствует; чтобы больше ею насладиться, когда придет время. Его там ждут, и знать это само по себе счастье. Он наконец ступает на порог света, и его встречает там толпа, бесконечно повторяющая его имя: «Огюст! Огюст Шевире-е-е-е-е-е…», и он удивляется, что более не робеет от такого грандиозного приема. Он оглушен, но весел. Он идет в толпу, и его ноги едва касаются земли. Никогда не был он так счастлив. Он идет вперед, и толпа вдруг расступается на его пути, уступая ему дорогу. По пути его ласкают, называют по имени, и Огюст замечает, что каждое из лиц в этой толпе ему знакомо. Он видит своего отца, Леона, совсем молодого, и Жермену, свою мать, плачущую от радости, протягивающую к нему руки. Его сын Жан-Мари, капитан, трогает его за плечо, затем отступает. Проходят молодые девушки, женщины, которых Огюст думал, что забыл, а здесь называет одну за другой, не ошибаясь: Ида, Жюли, Луиза, Мадлена из Канкаля, Жанна из Сен-Пэра и эта Эмилия, такая рыжая, такая кругленькая, такая веселая, она держала бар для матросов у Транше, в Гранвиле, где у нее всегда были в избытке картошка, мидии и парни. Не скоро же он выпутался из сетей этой бешеной чертовки! Лазели, которая, впрочем, ничего не знала об этой старой истории, закончившейся задолго до их свадьбы, и о которой он остерегался говорить! — Лазели инстинктивно ее ненавидела, эту рыжую. У женщин есть усики, как у омаров, для определения среди своей сестры бывших соперниц из прошлого, где их самих еще не было. Об этом сказано в «Руководстве»!.. И вот Эмилия, на свету, смотрит на него, смеясь, и, приложив палец к губам, подает ему знак молчать. Рядом с ней Виктор Шевире, дед, которого Огюст, естественно, никогда не видел, но тотчас узнал. Он знает, что это он. Виктор протягивает ему стакан красного вина и подмигивает, держа большой палец вверх. Огюсту не хочется его обидеть, и он на ходу выпивает стакан и замечает свою тетю Люси, которая пугала его, когда он был маленький, потому что была монахиней, серой, слегка бородатой и очень строгой. А этот запах! Он внушил себе в детстве, что святая женщина пахла сопливой мышью. Он отказывался ее целовать, за что его журили родители. Здесь она преобразилась: улыбающаяся, чисто выбритая и с розовыми щеками. Но он не задерживается, спеша дойти наконец до края сияющей дороги, где его ждет — он это знает — наиглавнейшая встреча. Его нетерпение растет, растет, а толпа расступается, и он вдруг видит, как в конце дороги появляется Лазели и протягивает к нему руки. И — о чудо! — она разговаривает! С ним разговаривает! Она говорит: «Ну и долго же тебя не было!» Ей двадцать лет, как во время большого прилива в Вирго, и она еще красивее, чем тогда, с длинными темными волосами, развевающимися на ее очень белых плечах.

Огюст, наэлектризованный, идет к этой молодой женщине, его жене с испокон веков. Он ступает большими шагами, удивляясь тому, что идет так легко, с такой гибкостью и без боли в мышцах, как в двадцать лет. Он слышит стук своего сердца. Его удары, как у барабана, разносятся, удесятеренные, до самой глубины розового горизонта, растянувшегося до бесконечности позади Лазели. Его сердце невероятно стучит — тук-тук-тук, тук-тук-тук, — бешено колотится, бьет сбор, атаку, зарю, выбивает дробь. Тра-та-та, тра-та-та — никогда его сердце так не барабанило, как сейчас, когда он идет к Лазели, а она привлекает его к себе и улыбается ему. Она вся одна улыбка, идущая ему навстречу, улыбка ее серо-голубых глаз, улыбка ее приоткрытого рта, улыбка ее маленьких, дрожащих грудок, нависающих над ее маленьким выпуклым животом, так прелестно затененным там, где сходятся бедра. Ибо эта Лазели, что летит к нему, касаясь земли лишь пальцами ног, Лазели, вдруг оказывающаяся в его объятиях, прильнув к нему всем телом от головы до колен — эта Лазели нагая, как весеннее утро, и по жару собственного тела Огюст обнаруживает, что и он наг, наг с самого начала, словно его кожа позабыла о прикосновении одежды — всей одежды, какую он носил за свою жизнь. Позабыт батист его ползунков, позабыты его мужские рубашки, его солдатские шинели, его матросские блузы. Позабыты натирающие складки и шершавые ткани, удушающие воротники и влажная шерсть. Брошены штаны из сукна и холста и его бесчисленные пары сапог. Огюст наг, и барабан его сердца стихает. Огюст Шевире наг в объятиях Лазели, которая, мошенница, обхватила согнутой ногой поясницу своего мужа, чтобы быть к нему ближе, и чтобы ее легче было взять. Огюст, блудливый, как… зверек с большими ушами, но тем не менее всегда бывший стыдливым, — Огюст от этого смущен. Перед его дедом? Его родителями? Сыном? Друзьями? Перед Люси, тетушкой-монахиней, окончившей свои дни у кларисс в Нанте, в запахе почти что святости? Ну и бесстыдница эта Лазели! Огюст невольно встревоженно оглядывается, чтобы посмотреть на впечатление, произведенное дерзкой выходкой Лазели. Но толпа, встретившая его у выхода из туннеля, теперь далеко позади них, и лица, ее составляющие, не больше рыбьих икринок. Конечно, оттуда их не разглядеть, и Огюст, успокоившись, поддается нежному надавливанию пятки Лазели на его ягодицы и повинуется ей.

Чудо из чудес то, что Лазели теперь разговаривает. С него наконец снято наказание, которое она на него наложила на многие годы. Нос к носу, губы к губам, смешав их дыхания, она ошеломляет его словами, фразами, головокружительными ласками. Она говорит с ним, как не делала никогда, даже в священное, чересчур короткое время их любви. Ни упреков, ни злобы, Она милосердна, нежна и похотлива.

Она говорит, что за все эти годы несколько раз пыталась вызвать его к себе. Например, когда он порезал себе артерию, разделывая угря, не перестававшего бить хвостом, хоть он и разрезал его на пять кусков. Вдруг Лазели отклонила лезвие его ножа, и оно вспороло ему запястье. Он был дома один, была ночь. Нож был так хорошо наточен, а рана так глубока, что Огюст даже не почувствовал боли. Он только побледнел, глядя, как кровь забила фонтаном из вспоротой артерии. Очень скоро он оцепенел и потерял сознание. Спас его Виктор Констан. Проходя в поздний час по дороге, он увидел свет в окне Огюста, что было необычно, так как Огюст рано вставал и поздно не засиживался. Надеясь, что ему поднесут стаканчик, Виктор, тоже бывший не дурак выпить, подошел к кухонному окну и увидел Огюста, валявшегося на полу. Он наложил ему жгут — давно бы пора! — и Огюст очнулся в спасательной лодке, увозившей его в Гранвиль.

— Так значит, нож — твоя работа?

— Моя. И это я тогда столкнула тебя с твоей плоскодонки, когда ты, пьяный, как свинья, решил пойти проверить, хорошо ли привязана лодка. Ветреный вечер, зима, и я думала, что течение и ледяная вода быстро тебя прикончат. Но тебе было только шестьдесят, и ты был еще крепким и держался за камень, пока тебе не пришли на помощь.

— На этот раз тебе наконец удалось! — сказал Огюст.

— Да, но пришлось потрудиться. Была хорошая погода, когда вы отчалили. У вас были все шансы добраться до Менкье целыми и невредимыми. Труднее всего было сдвинуть грозу к западу, чтобы она вас настигла со стороны Соваж. Ты представить себе не можешь, как же трудно поднять ветер, чтобы отогнать к Джерси тучи, идущие к Канкалю! Я из сил выбилась. Наконец гроза вас настигла, когда вы подходили к Арданту. Я эти места знаю. Там есть подводные камни, не дающие спуску рассеянным морякам. Дальше было легче. Ле Туэ мне помог, он ведь не такой хороший лоцман, как его отец. Этот придурок погнал свою «Фин-Фэс» прямо на подводные камни, куда я и хотела. От удара тебя выбросило в воду. Потом я сделала все так, чтобы ты не мучился. Ты убился, но ничего не почувствовал.

— Но почему ты так упорно меня преследовала все эти годы?

— Потому что скучала по тебе, — сказала она.

* * *

По объявлению в газете Сильвэн нашел эту меблированную комнату на улице Верней, где теперь встречается с Дианой Ларшан. Комнату, сдаваемую на месяц в особняке XVII века, отремонтированного, «как было», по выражению торговцев стенами, то есть с сохранением источенных временем опор, нарочито торчащих из свежей штукатурки с самого подъезда. Проезжие американцы, помешанные на старине, кажется, такое обожают. Впрочем, все обитатели этого дома здесь словно проездом: холостяки в бегах, кругосветные путешественники на привале, фотографы, журналисты, манекенщицы и манекенщики родом из Амстердама или Сиднея — целая богема jet set[5] на жалованье, делящая между собой четыре этажа, разделенные на временные конуры и полулюксы, в трех шагах от Сен-Жермен-де-Пре. Плата за жилье невысока, но и само место лучшего не стоит, несмотря на роскошный вид, медные ручки на входных дверях, застекленные двери и широкие почтовые ящики, выстроившиеся под сводом. «Однокомнатный номер», обозначенный так в объявлении, — всего лишь крошечная спаленка на четвертом этаже, с окном, выходящим на тесный двор, занятый деревом, сильно обросшим плющом. Всю комнату занимает двуспальная кровать под покрывалом в цветочек, платяной шкаф из выбеленного дерева, стол, стул, низкое кресло, обтянутое гранатовым бархатом, лопающимся на подлокотниках. На белой стене перед кроватью — мрачная зеленоватая литография с видом Парижа, с подписью Бернара Бюффе, — само олицетворение тоски. В глубине комнаты, в небольшом пространстве во всю ее ширину, теснятся умывальник, сидячая ванна-душ и унитаз, ко всему этому добавлена кухонька, сведенная до минима-миниморума: электроплитка на доске, под которой прячется карликовый холодильник. Все это скрывается пластиковой двустворчатой ширмой, сворачивающейся гармошкой.

Четыре часа дня, и Шевире, приехавший первым, настежь распахнул окно, пытаясь развеять запах затхлости и заброшенности, которым пропитана комната. Он повесил пиджак на спинку стула и, сидя на кровати, делает пометки в досье, которое принес в своей кожаной папке, чтобы дать понять Диане Ларшан, что не собирается попусту терять время, поджидая ее в этом месте, где находится по ее принуждению.

Так уж ли по принуждению? Это очень неприятный вопрос, который он задает себе уже три недели. Действительно, как может человек его возраста, его положения дать себя к чему-то принудить такой маленькой засранке? Ответ неясен.

Конечно, он до смерти боится шантажа с ее стороны. Да, он опасается, что, если он твердо пошлет ее подальше, как ему часто хочется сделать, как ему и следовало бы сделать, она приведет свои угрозы в исполнение и учинит скандал, открыв своим родителям и Каролине, что произошло на улице Бак. Естественно, на свой лад. Он не сомневается, что этот дьяволенок представит факты в самом невыгодном для него свете: озабоченный мужчина (он) воспользовался отсутствием жены, задержавшейся в клинике после родов, чтобы надругаться однажды ночью над невинной девочкой, разволновавшейся от кошмара и пришедшей просить у него утешения, наивно думая, что обращается к честному папаше. И кто эта девочка, которую совратил этот неудачник? Дочь его злейшего врага, соперника на посту заместителя директора кабинета министра, а позже, кто знает, на посту управляющего Французским Банком. Сексуальный маньяк, да еще и дурак — вот как он будет выглядеть!

Его не меньше беспокоит и жена, Каролина, чей темперамент может вызвать самую жуткую реакцию. А что сделает Каролина, если узнает правду? Шевире даже не хочет воображать череду катастроф, которые обрушатся от откровения этой дряни Дианы.

Между ним и Каролиной отношения уже натянулись. То, что произошло, например, вчера вечером, тревожит, и он беспрестанно думал об этом целый день. В кои-то веки он рано вернулся из Берси, и Каролина выразила желание пойти поужинать в городе, одним, как они делали в начале их семейной жизни. Правда, что теперь они редко оставались одни. Они часто бывали в гостях и принимали у себя, по большей части давая положенные по штату ужины, которые наверняка ей обрыдли. Сильвэн, чтобы доставить ей удовольствие, заказал столик в «Рекамье». Перед уходом они поднялись на половину детей, которые, как каждый вечер, изводили Фафу, чтобы, как только возможно, оттянуть укладывание спать. Малышка Стефания, редко видевшая отца на неделе, бросилась ему на шею и потребовала, чтобы он отнес ее в кровать, что Сильвэн и сделал. Затем они ушли пешком, он и Каролина, фланируя по теплым улицам парижской весны, растроганные нежным воздухом, клубами ароматов сирени и жасмина, долетавшими из потайных садов на улице Бабилон.

Терраса ресторана, протянувшегося до самого конца тупика, была заполнена ужинающими, и, пока метрдотель вел их к столику, Сильвэн по дороге ответил на несколько рукопожатий. Он был довольно горд впечатлением, которое производила Каролина, особенно красивая в этот вечер. Мужчины провожали ее глазами, вдруг замечтавшись, а женщины окружали оборонительным вниманием, нескромными взглядами, быстрыми и оценивающими, за секунду разглядывая с головы до ног миловидную блондинку, которую, держа за руку, вел за собой между столиками мужчина.

Сильвэн заказал шампанского. Он был рад этому импровизированному ужину и ликованию Каролины, уже погрузившейся в изучение меню. Ему нравилось видеть ее такой, охваченной вожделением, внимательной к составу своего пира, колеблющейся между искусами, предложенными меню, где каждое блюдо заставляло ее мурлыкать от желания. Это чревоугодие, праздник вкусовых сосочков, внимательный и утонченный поиск сочетания вкусов были мощными узами, соединившими их с первых встреч. Иногда они на этом играли, когда каждый знал, что может зажечь другого, чтобы у того слюнки потекли от одного словесного упоминания о закуске, оно возбуждало, как любовные речи. У Каролины было исключительно вкусовое воображение.

Ужин был великолепен, от закуски в виде салата из трюфелей, вымоченных в хересе, до нежного клубничного пирога на десерт, включая необыкновенное рагу из утки по-руански, свежезадушенной[6], поджаренной, политой изысканным шампанским, приправленной грибами и золотистым обжаренным луком, тающим во рту, залитым соусом, где сочетались волшебные оттенки тимьяна, иссопа, душицы и чабера. Сильвэн был счастлив. Он чувствовал себя легким, веселым, уверенным, в состоянии блаженства, которому, возможно, помогала властная бархатистость бутылки Романе-Сен-Виван, слившаяся с изящным духом шампанского. Забыта Диана Ларшан, ее шантаж и ее капризы! Забыты мучения, доставленные ему этой ужасной девчонкой! Незаметными, но точными движениями он гладил пальцами руку Каролины, лежавшую на скатерти. Он наконец снова обрел свою Каролину, делавшую его таким счастливым с момента их встречи на конезаводе в Пэне четырнадцать лет назад. Уже так давно? Но прошедшие годы, рожденные дети прошли для Каролины почти бесследно, или же он ничего не заметил. В этот вечер в белом платье, почти флюоресцирующем в свете ламп, отчего ее глаза, лицо, волосы становились еще теплее, она казалась ему еще красивее, еще желаннее, чем в тот далекий осенний день, когда он решил, что она нужна ему на всю жизнь. Она приобрела большую уверенность, веселость, и Сильвэн не помнил того, чтобы ему хоть на миг стало с ней скучно за все эти годы. Он смотрел, как она, с порозовевшими от бургундского щеками, поднимает бокал, словно просит, глядя на него, неслышный тост. Ее глаза сияли, смеялись, Сильвэну вдруг пришла в голову нелепая идея: он не знает ее, он только что встретил эту очень красивую молодую женщину, и она ему бесконечно нравится, а у него в запасе только этот ужин, чтобы ее очаровать. Жар вина возбуждал и его, пробуждая в нем болтливость. Он заговорил с ней не о ней и не о себе, а о Жюльетте Рекамье, чей изящный бюст находился над баром ресторана, носившего ее имя. Жюльетта была так красива и так жива, сказал он, что все мужчины, которых она встречала, сходили с ума от любви к ней. Все. Принцы, послы, министры, писатели, старики и юнцы, которым она годилась в матери. Сильвэн воодушевлялся, описывая молодую женщину, жившую когда-то здесь, уточнил он, расставив руки, чтобы объять весь ресторан и террасу.

— Прямо здесь, где мы сейчас. В старинном аббатстве, которое потом разрушили. Она держала там салон, и у нее стремились бывать, даже когда она была уже немолода, но сохранила свое обаяние. Вот сюда, Каролина, каждый день в конце своей жизни приходил к ней Шатобриан, бывший когда-то ее любовником, которого она любила больше всех… Сюда, Каролина, прямо сюда, на второй этаж…

И Сильвэн поднял руку, чтобы показать их гостиную, которую словно видел на самом деле, несмотря на построенный на ее месте дом.

— Под конец Жюльетта ослепла, но голос Рене был ее вечерней и ежедневной радостью. Этот голос не постарел, а Рене был очень болтлив. Жюльетта слушала его и вновь обретала в этом голосе, не видя лица, тридцатитрехлетнего мужчину, обворожившего ее у мамаши де Сталь, когда она была еще девушкой, в эпоху Консульства. Она не видела всего остального — лысеющего старика с брюшком, бретонца с кирпичным цветом лица, мучимого подагрой, которую он заработал за целую жизнь кутежей, между своими путешествиями, книгами, женщинами и посольствами. Она не видела, что не осталось ничего от пышной шевелюры, которую он некогда ерошил нетерпеливой рукой, что теперь он с трудом засовывает свои три подбородка в высокий накрахмаленный воротничок. Она не видела, с каким трудом он тащится от кресла к креслу, становясь с каждым днем все боле парализованным. Она теперь слушала только звук, музыку этого горячо любимого голоса, даже не обращая внимания на слова. Рене говорил только о себе, о том, что написал накануне, что напишет завтра, о своей жене, с которой ему скучно, о своей бессоннице, одышке, о своем колене, причиняющем ему страдания, о своих нервных расстройствах. Жюльетта слушала голос и улыбалась, замкнувшись в своем защитном мраке, мечтая, уносясь в прошлое.

А Каролина слушала Сильвэна. Он говорил, что он тоже влюбился в прекрасную Жюльетту, открыв ее для себя в «Загробных записках», ставших его настольной книгой. Жюльетта всегда одевалась в белое, как сегодня вечером она, Каролина. Сильвэн даже обратил ее внимание на то, что многие из присутствующих женщин в ресторане тоже надели в этот вечер белые платья, словно договорились между собой напоминать Жюльетту из аббатства в Буа.

Каролина не читала «Замогильных записок». Только маленькие отрывочки в школе. Известная глава о Комбуре[7], которая есть во всех школьных учебниках. Она припоминала историю о печальных детях в мрачном бретонском замке, где воет ветер, с убийственными взрослыми: благочестивой и тающей на глазах матерью; отцом, встающим в четыре часа утра, а по вечерам стреляющим со стены из ружья по совам и изображающим привидение в халате, ходя по огромной, плохо освещенной гостиной, пугая детей. «И все это, — добавляла Каролина, — изломанное в учебнике французского языка, изрезанное неуместными, якобы объяснительными сносками, будто все дети, что читают этот совершенно простои текст, умственно отсталые. Или будто славные профессора, делавшие сноски, поклялись раз и навсегда отбить у них охоту когда-нибудь продолжить чтение Шатобриана!»

Возбужденная воспоминаниями отрочества, Каролина рассказала Сильвэну, как проходило избиение младенцев по отрывку про Комбур матерью Марией де Жезю, исполнявшей обязанность учительницы французского в девятом классе в Кутансе. Мать Мария, сущий жандарм в рясе, приглаживала усы, объясняла урок анализа текста и задавала вопросы собственного изобретения, на которые надо было отвечать. Да какие вопросы! Например: Почему отец ходил в темноте? Какие слова употребляет автор, сравнивая его с призраком? Почему автор, его сестра и мать превратились в статуи от присутствия отца? Почему мать заставляет детей заглядывать под кровати? И так далее.

Самое интересное, что из тридцати учениц в классе, даже и не думавших о том, чтобы оспорить дурацкие вопросы матери Марии, практически одна только Каролина Перинья и попыталась возражать. Что не мешало остальным на каждом уроке поджидать, как лакомого блюда, стычек, непременно происходивших меду дерзкой Перинья и матерью Марией. И даже коварно подталкивать Каролину к репликам, всегда вызывавшим веселье и за которые ей одной приходилось расплачиваться, терпеть наказания за весь класс.

Поощряемая таким образом к тому, чтобы сеять беспорядок, и довольно гордая отведенной ей ролью, Каролина не хотела сворачивать со своего пути и бросалась вперед. Анализ текста про Комбур был особенно оживлен. Только что прочитанная фраза, где мать Шатобриана бросается «со вздохом на старую кровать с покрывалом из опаленного сиамеза…» На неизбежный вопрос «Что такое опаленный сиамез?» Каролина тотчас сымпровизировала:

— Шкура сожженного сиамского кота, мать моя. Отец — чудовище, ненавидящее свою жену — кремировал ее любимого кота и заставляет ее спать на его шкуре.

Монахиня, выведенная из терпения, засунула руки в рукава.

— Нет, мадемуазель! Это ткань из шелка и хлопка, доставляемая из Сиама!

Апофеоз наступил, когда был прочитан отрывок, где Шатобриан сравнивает свою комбурскую печаль с той, что испытал позднее, в обители в Гренобле, бродя между раками-отшельниками.

Естественно, эти слова вызвали в классе девичьи хихиканья, а глаза невыносимой Каролины заблестели. Она наклонилась к Кларе Бошен, своей подруге, преданной ей всей душой, и прошептала что-то на ухо. Клара прыснула, выплюнув жвачку.

Мать Мария вне себя метнулась к Каролине.

— Извольте повторить то, что вы только что сказали Кларе!

— Это всего лишь неудачная игра слов, мать моя, — ответила Каролина.

— Ну так ознакомьте с ней всех, вместо того чтобы секретничать!.. Может быть, у вас не хватает смелости повторить вслух то, что вы говорите шепотом?

Ей не следовало этого говорить. Заранее предвкушая веселье, взгляды всего класса обратились к Каролине в полной тишине.

— У меня не хватает смелости? Я сказала, мать моя, что гренобльские монахи приняли там позу рака-отшельника.

От хохота задрожали стекла. Лицо матери Марии было пунцовым.

— Выйдите вон, Перинья! — завопила она.

Каролина так и сделала, но перед тем удосужилась ответить деланно почтительным и потрясенным тоном:

— Меня удивляет, мать моя, что вы понимаете такие грубые шутки!

Состоялось заседание совета по дисциплине, были оповещены родители, над Каролиной нависла угроза отчисления, ей просто не разрешили целую четверть уезжать домой на выходные. Было неприлично отчислить дочь г-на Перинья, уплатившего кругленькую сумму на реставрацию витражей в часовне.

Может быть, из-за этих трех месяцев, заключила Каролина, она никогда с тех пор и не читала «Замогильных записок». Лишить ее возможности возвращаться домой на выходные, к своему коню, было худшим наказанием, которому ее только можно было подвергнуть, и это неприятное воспоминание осталось связанным с Шатобрианом.

— Да нет, — сказал Сильвэн. — Просто тебе было еще рано его читать. Наши встречи с книгами окутаны тайной, как встречи с людьми, которые для нас много значат. Мы иногда проходим мимо, не узнавая их, а потом однажды наступает их черед и происходит ослепительная встреча.

Он взял ее за руку и там, в ресторане, сказал ей, что именно он познакомит ее с Шатобрианом, и ему приятно, что эта радость придет к ней через него, и что она ждала ради этого. И пообещал отвезти ее в Комбур, где и сам ни разу не был. Он знал нынешнего владельца замка, с которым был в приятельских отношениях в Сомюре. Тот часто приглашал его к себе, но Сильвэн так и не нашел времени туда поехать. Может быть, тоже потому, что ему надо было открыть Комбур с Каролиной. Договорились: они поедут вдвоем, без детей, и будут спать под защитой мрачных стен, может быть, в той самой Кошачьей башне, по которой бродит призрак черного кота, спутник духа одного графа Шатобриана, прогуливающегося там со времен крестовых походов, подволакивая деревянную ногу.

Часто Сильвэн укорял себя за то, что посвящает так мало времени Каролине. Ему бы хотелось поехать с ней в путешествие, жить с ней иногда вдвоем, вдалеке от Парижа. Будет ли когда у них время совершить кругосветное путешествие на паруснике, о котором они столько мечтали? Каролина никогда не жаловалась. Она любила Шозе так же, как он, почти так же, как Лазели, чья история ее очаровала, и говорила, что ей достаточно Шозе. Дом Шевире, уже перестроенный родителями Сильвэна, Каролина сделала еще больше и красивее. Она перекрыла крышу, присоединила к кухне пристройку у задней части дома, подняла террасу, обрушивавшуюся со стороны моря, и сделала каменную пристань среди скал, в конце сада, чтобы было удобнее причаливать и отчаливать. Каролина знала в Котантене всех антикваров, старьевщиков и цветочников. Она сажала цветы и деревья на смену поломанным бурей. Она заменила обстановку в комнатах, сама их выкрасила и оклеила обоями за те лета, что провела на Шозе, и дом Шевире стал самым красивым и самым приветливым на острове.

Огюст Шевире, который, как все старики, терпеть не мог, чтобы в его обстановке и привычках что бы там ни было меняли, соглашался со всем, что исходило от Каролины, к которой он питал застенчивое, но безграничное восхищение. Она умела его щадить, спрашивать его мнения или просить совета по работе по дому, которые он ей давал, гордый и довольный, что полезен красавице-жене своего внука. Каролина запрещала себе трогать вещи старика и особенно чердак под коньком крыши, личный музей Огюста, где валялось все, что он любил: его бутылки, вещи Лазели, ее удочки. Он часто там запирался, и было слышно, как скрипит пол под его шагами, а иногда как он бормочет, разговаривая сам с собой. Ни Каролина, ни Сильвэн, ни дети никогда не заходили на чердак.

Когда они узнали об исчезновении Огюста на Менкье, Каролина с плачем бросилась к Сильвэну, а он, борясь с собственными чувствами, утишил ее скорбь, объяснив ей, что исчезновение в море после последнего похода было как раз той смертью, какую пожелал бы себе старый девяносточетырехлетний моряк. Теперь он соединился с Лазели, о которой так горевал, после их короткой совместной жизни, проведенной в ссорах, но и в согласии, как угорь и омар дружно живут в одной норе. Тело Огюста не нашли, несмотря на проведенные поиски, но это почти традиция в семье. Мужчины Шевире не оставляли старые кости земле. Они предпочитали растворяться в волнах, не загромождая больницы и кладбища. Так было с Леоном, прадедом Сильвэна, пропавшего на борту своего «Шари-вари», и с его отцом, Жаном-Мари, взорвавшимся с кораблем в Техас-Сити. Имя Огюста будет вписано среди «погибших в море», между именами отца и сына на почти пустом фамильном склепе, и конечно, сам бы он заключил, что «так сказано в «Руководстве».

Сильвэн, его брат Этьен и Каролина присутствовали на панихиде, заказанной в память Огюста в Гранвиле. С матерью Сильвэна, бывшей в отъезде, связаться не удалось, его сестра Зели жила в Сиднее с мужем-дипломатом, а Пьер, старший, бывший адвокатом, прийти не смог. Все рыбаки с острова были там вместе с семьями, кроме Жан-Пьера Ле Туэ, — он находился еще в больнице с травмой черепа. Даже Коко Муанар потратился на переезд, чтобы почтить память превосходного клиента, каким был Огюст.

После панихиды Шевире угостили островитян в портовом кафе. Там Жоэль Гото и Тентен Гарнерэ, обняв друг друга за плечи, с подъемом и избытком подробностей, свойственными потерпевшим кораблекрушение, рассказали о конце «Фин-Фэс» и исчезновении Огюста. По мнению Жоэля, Огюст наверняка умер, не мучившись, даже не заметив того, ведь он был пьян с самого утра. Тут Коко Муанар все ж таки смущенно опустил голову.

После того чудесного ужина Сильвэн и Каролина вернулись в обнимку, слегка хмельные. Пьянчужка, выписывавший зигзаги посреди бульвара Распайль, встал перед ними и заявил торжественно, но нетвердо:

— Влюбленные, у них… у них все права!

Они рассмеялись.

Ночь была мягкой. Теплое дуновение ветра разносило запах деревьев и цветов по скверу, где окаменелые толстая мадам Бусико и ее добрая подруга уже больше века ласкают своих сироток. Вдалеке темная громада Универмага, увенчанного светом, напоминала лайнер у причала.

Они прошли через тихий дом и в темноте добрались до спальни — любовники, спешащие наконец обняться.

То, что произошло потом, или, вернее, что не произошло, глубоко смутило Сильвэна. Тогда как он весь ужин, не переставая, желал эту женщину, чувствуя себя влюбленным в нее, как никогда, тогда как Каролина, более пылкая и сладострастная после недель воздержания, скользнула к нему в объятия, изобретательная и возбуждающая, вся дерзость и нежность, какой она умела быть, Сильвэн остался недвижим. Провал. Полностью, непоправимо вышел из строя. Никогда, ни с Каролиной, ни с какой другой женщиной он не испытывал такого предательства своего тела, такого унижения. Этот бездеятельный, капризный член, который никакое физическое или умственное поощрение не могло вывести из состояния упадка, глубоко раздосадовал Сильвэна. Он извинился, сетуя на утомительный день, смешение шампанского и бургундского. Притворился, что спит. Каролина не настаивала. Она поцеловала его в плечо, отвернулась и сразу же уснула по-настоящему.

А Сильвэн долгое время лежал с открытыми глазами, вновь и вновь прокручивая в голове свое поражение, встревоженный, несчастный до слез.

У него было смутное ощущение: это наказание за то, что произошло с Дианой. Или же он внезапно состарился. В конце концов, ему скоро сорок… Но мысль о наказании преобладала, а еще больше — мысль о ворожбе против него и Каролины. Снова Диана? Одно только это имя, если подумать, сулило самое худшее. Диана! Как можно наградить своего ребенка таким зловещим именем, которое может только сгустить над его жизнью черные тучи? Диана Артемида, жестокая богиня Луны, красивая и дикая, носящаяся по лесам с дикими зверями и собаками, убивающая своих любовников скорпионами или превращающая их в оленей, чтобы их сожрали ее псы!

Сильвэн Шевире унаследовал от кельтских предков темную боязнь злокозненных созданий, полуженщин-полудетей, наделенных сверхъестественной силой и способных подтолкнуть на самое худшее сбитых с толку людей, на которых пал их выбор и которые имели неосторожность иметь с ними дело. Из мрака пещерных страхов к нему вновь приходили истории про заклятия, колдовство, месть, завязанные шнурки[8], лишающие мужчин их силы. Диана, может быть, была наделена этой властью, и она этим вечером завязала шнурки, чтобы помешать ему, из ревности, заниматься любовью с Каролиной. Или не из ревности, а из чистого колдовского лукавства. Он никогда не думал об этом, объяснявшем странность Дианы, непостижимую эротическую зрелость девочки, ее манеру резко переходить от самой невинной по виду инфантильности к самой извращенной похоти. Колдунья, которой она была, начала делать его импотентом. Он чувствовал, что она способна, если он попытается освободиться от ее влияния, перевернуть всю его жизнь, приведя в исполнение свои угрозы, выдать его своему отцу и Каролине. Он слышал, как разражается скандал. Как судят виновного в совращении девочки моложе четырнадцати лет? В суде присяжных? В трибунале? При закрытых дверях или в зале, заполненном враждебной, любопытной толпой и журналистами, привлеченными, как мухи на мед, этой скабрезной историей о зрелом мужчине и маленькой девочке? «Верно и то, и это смягчающее обстоятельство, что обвиняемый ни на минуту не мог подозревать, когда девочка вошла в его комнату среди ночи, что она намеревалась дать себя отыметь…» Нет, его адвокат наверняка не будет использовать такие выражения. Он скажет… А Диана, будет она присутствовать при слушании дела, чтобы больше ему досадить?

Сильвэн не мог понять, как мог он с ней совокупляться, так ее ненавидя. Ведь он действительно ее ненавидел. Когда она ушла тогда от него, после их разговора в машине, когда он увидел, как она стрелой мчится через бульвар Инвалидов между машинами, тормозящими, чтобы ее не сбить, на долю мгновения ему действительно захотелось, чтобы ее раздавили, как ядовитую ехидну. Да, он пожелал ей смерти, и мысль о ее безжизненном теле, вытянутом посреди шоссе, о пробке с зеваками, полицейскими, «скорой помощью», всей отвратительной суматохой дорожных происшествий, — все это принесло ему секунду облегчения, за которую ему впоследствии было, вероятно, стыдно, но он все-таки этого желал. Диана мертва, стерта с лица земли, отныне безопасна, а он, Сильвэн, наконец вырвался из ловушки, которую она ему расставила и в которую он попался, и куда его засасывало все больше и больше. Но Диана не попала под машину, и мышеловка прочно захлопнулась. И все, что он делал, чтобы из нее вырваться, чтобы избегнуть ее шантажа, еще усугубляло его положение. Съем этой комнаты, например! Какие присяжные, какие судьи поверят в невиновность женатого человека, многодетного отца, государственного чиновника тридцати девяти лет, который, не удовлетворившись тем, что надругался над девочкой, снимает меблированную комнату, чтобы продолжать удовлетворять свои преступные потребности?

В то же время его сбивало с толку то, что вопреки неоспоримому отвращению, которое внушала ему Диана, он ни разу не приехал в квартирку на улице Верней, где встречался с ней по меньшей мере дважды в неделю, без смутного возбуждения, находящегося в полном противоречии с его раздражением от того, что его к этому принуждают. Не признаваясь самому себе, что он этого хочет, он не уклонялся. Ни разу не пропустил он свидания под одним из тех предлогов, какие в изобилии предоставили бы ему его занятия. Когда она звонила ему на работу, чтобы назначить встречу, а он в тот день был занят, он устраивал все так, чтобы высвободить другой день. И шел. Из страха шантажа? Шел, может быть, против воли, решившись выглядеть ужасным, обращаться с ней как можно грубее, насмехаться над ней, унижать ее, чтобы отвратить ее от себя, но шел. И как только она появлялась, как только он обнимал ее, его плохие намерения, решимость выглядеть отвратительным уступали бешеному возбуждению, совершенно его оглушавшему. Он больше себя не узнавал. Одно только присутствие Дианы, ее физическая близость, ее запах, полотно ее кожи, таинственная алхимия, спаивавшая их друг с другом, преображали его. Исчезли дурные намерения! Улетучилась враждебность, их внушавшая! Забыты многочисленные опасности, нависшие над этой предосудительной связью! Он хотел ее, и преступность их встреч в этой обтерханной жалкой комнатке еще более разжигала его желание. Он тогда больше не был ни блестящим Сильвэном Шевире, которому уготовано еще более лестное будущее, ни мужчиной, женатым на Каролине, в которую он влюблен, ни отцом, внимательным к своим детям. Он забывал обо всем, чем дорожил в своей жизни: о семье, друзьях, о лодке, стоящей на причале у пристани в Гранвиле, о красивом спокойном доме на улице Бак, о своей карьере и даже о сумасшедшем счастье на Шозе. В эти моменты он был полностью поглощен, покорен, порабощен маленькой ручкой, хватавшей его в точный миг зарождения его желания; маленькой ловкой ручкой, знавшей одновременно, чего хочет она и чего хочет он. Маленькой изобретательной ручкой, адски проницательной, сводившей его с ума. И когда он делил с ней такие моменты, у него было впечатление, что и Диана Ларшан преображается. Она больше не была несносной прилипчивой девчонкой, которой он желал смерти, но незапамятной, незнакомой женщиной, наделенной безграничной властью, ведьмой, но такой, перед которой невозможно устоять, похожей на тех молодых женщин со средневековых шабашей, что танцевали под полной луной, опьяненные белладонной, отдавались, будучи одновременно алтарем и жертвой, такие властные над преходящим, добровольно обрекшие себя на заклание, уготованные щипцам, костоломам и огню, но готовые на все и на секунду отдающиеся всем. И то, что случалось тогда между ним и Дианой, тоже было волшебством: отделившись от своих тел, они присутствовали, почти как чужие, при своем соитии. Ему не нужно было требовать: она знала, чего он желал. Ей не нужно было просить: он догадывался, чего она ждала, и молчание удесятеряло их согласие.

Диана приводила его в недоумение. Никакого удивления, никакого отвращения у этой девочки, которую он взял девственницей. Ее познания в наслаждении брать или давать были инстинктивными, непосредственными, словно тысяча лет любовных ласк бесчисленных любовников обучила ее всем движениям, всем оттенкам наслаждения. Тело Дианы было открыто ему целиком. Он скользил в ней, по ней, зарывался в ее рот, ее лоно, ее волосы. Она умела заставлять его ждать, сдерживать его, возбуждать, уклоняться или увлекать его в горячую скачку, в которой сливались кобылица и всадник, выбрасывавшую их, как дымящуюся ракету, в бесконечную мезосферу, где они взрывались, погибали и растворялись друг в друге.

Сильвэн не мог объяснить той холодности, безразличия, с которыми Диана выходила из их пламенных скачек на улице Верней и их общего оцепенения. Ни слова, ни жеста, обычного для женщин в такие моменты. Она открывала глаза, бросала взгляд на часы, которых не снимала, поднималась одним прыжком и запиралась в ванной, откуда появлялась очень скоро, омытая, одетая, с волосами, наспех забранными под чепчик. Хватала рюкзачок со школьными принадлежностями и — чао! — исчезала. Сильвэна это одновременно успокаивало и невероятно раздражало.

Успокаивало, потому что таким образом он быстро от нее отдалялся (что его устраивало), но также раздражало в его мужском тщеславии молчание Дианы и эта спешка продемонстрировать ему забвение всего случившегося. Он бы наверняка смутился, если бы она рассыпалась в страстных речах, на которые он бы не знал, что ответить, из страха нацепить личину кошмарного совратителя, но удирать с таким безразличием было со стороны девочки бестактностью, которая его уязвляла.

Диана вела себя так же непринужденно, когда он встречал ее потом, и даже в тот же день, на улице Бак. Тогда ничто не выдавало в ней ни тени воспоминания о том, что произошло на улице Верней. Словно он в ее глазах вновь стал отцом близнецов и никем больше. А она, Диана, была только лишь высокой маленькой девочкой, смеявшейся вместе с Мариной и Тома, игравшей вместе с ними, нимало не смущаясь в присутствии Каролины, которую нежно целовала приходя и уходя. Это непоколебимое двуличие приводило Сильвэна в смущение.

Однажды, менее чем через час после того, как он расстался с ней на улице Верней, Сильвэн увидел, как она училась вместе с его детьми ходить на ходулях на аллее в саду. Она не знала, что он следит за ней из окна дома. Он видел, как она падает с ходуль, снова на них забирается, хохоча во все горло и от этого снова теряя равновесие, а Тома, более ловкий в таких упражнениях, дает ей советы. И Диана старалась, смеясь; ее щеки порозовели от усилий. Сильвэн видел ее длинные ноги, торчавшие из шорт, белые носки, перекрученные вокруг щиколоток, пыльные теннисные туфли, перегнувшиеся через деревянные опоры, а крики, которые она издавала каждый раз, как была готова потерять равновесие, были криками невинной задиристой девочки, полностью поглощенной игрой, подходящей для ее возраста.

Сильвэн незаметно отошел от окна, не выдав своего присутствия. Было воскресенье, и Каролина, лишенная Фафы, кормила полдником малышей. Встревоженная пронзительными воплями старших, игравших в саду, она попросила Сильвэна пойти посмотреть, что там творится. Диана, падая, разбила коленку об острый камень, и по ноге ее текла кровь. Рана была поверхностная, но ее надо было промыть. Диана, подволакивая ногу, оперлась о его плечо, и они вернулись так в дом — Сильвэн поддерживал ее, обхватив рукой за талию, сзади шли близнецы. Он промыл ей коленку и наложил пластырь. Она ему не мешала, морщась от жгучего дезинфицирующего средства, а затем поблагодарила, голоском хорошо воспитанной девочки. Наступал вечер, и сама Каролина настояла, чтобы Сильвэн отвез ее на машине домой. Диана уверяла, что прекрасно сможет дойти пешком до авеню Сегюр, но тем не менее послушно села в машину. Она была бледна и выглядела усталой. Сидя за рулем, Сильвэн увидел, как она засунула большой палец в рот, откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Ее левая рука лежала на бедре, и Сильвэн обратил внимание на ненормально короткие ногти — изгрызенные ногти маленькой ручки с тонким младенческим браслетом на запястье.

Лежа с открытыми глазами в полумраке комнаты, освещенной луной, Сильвэн долгое время пытался уснуть. Он решил не зажигать настольную лампу и не читать, чтобы не разбудить Каролину, спавшую рядом с ним. Он попытался отогнать свои мысли от Дианы, размышляя о пунктах выступления, которое готовил для министра на конгресс, планируемый на следующей неделе в Брюсселе. Напрасный труд: Диана выплывала вновь, непотопляемая, неотвязная, между колебаний курсов европейских валют и предполагаемых сделок для сужения различий между ними; Диана вырастала надо всем этим, заполняя собой все пространство. Даже воспоминание о лодке и о маршруте, который надо проложить от Санда на Шозе до англо-нормандских островов, — этой мысленной навигации, к которой Сильвэн иногда прибегал и часто с успехом, чтобы расслабиться, когда испытывал тревогу, на этот раз не помогло. Диану не могли прогнать расчеты треугольников местоположения, поправок на снос, маневров в узких проходах между островками, предосторожностей для избежания подводных камней, рифов и мелей, не говоря уже об ориентации по вехам и бакенам. Диана выплывала из волн, отражалась в море, в небе. Она не выходила у Сильвэна из головы, вызывая память о его наслаждении, одновременно целиком и по частям — ее запах, шершавость детской кожи; он видел вену на прозрачном тонком запястье, угол колена, локтя. Полуоткрытый рот с прикушенной нижней губой; ее маленькие, высоко посаженные, дрожащие грудки, ямочку на щеке, когда она смеялась, и этот жест — машинальное, так часто повторяемое движение шеей, чтобы отбросить подальше от лица волну непослушных русых волос. Его пальцы ранили воспоминание о хрупкой талии, изгибе поясницы, маленьких округлых ягодицах, длинном веретене бедер, костистом и мягком утесе лобка, выпуклого на впалом животе с такой жесткой стенкой, что он рельефно выделялся, когда, потянувшись к нему, приподнявшись, ища его член, она находила его, захваченного и погруженного в самую глубину ее самой.

Хотя Сильвэн провел целый вечер, ни разу не подумав о ней, поглощенный счастьем нового обретения Каролины, теперь Диана больше не отпускала его и не давала спать, а ведь он никогда в жизни не страдал от бессонницы. Фосфоресцирующие стрелки будильника показывали четыре часа, и небо уже бледнело над деревьями. Сильвэн, в состоянии сильного возбуждения, почувствовал, что сходит с ума. Даже присутствия Каролины было недостаточно для изгнания дьявола из этой кровати, где зародилось мучившее его колдовство; Диана оставила там свой след. Сильвэну даже показалось, что подушка, в которую он зарылся лицом, как плачущие дети, сохранила в своих перышках лимонный запах девочки. Да, он сходил с ума. Он не только оказался несколько часов назад бессильным с женщиной, которую любил больше всего на свете, он теперь возбудился, как дикарь, всего лишь при назойливом, неотвязном воспоминании об этой Диане, которую ненавидел.

Рядом с ним «женщина, которую он любил больше всего на свете», крепко спала, обняв подушку. Сильвэн, опершись на локоть, какое-то время разглядывал красивое умиротворенное лицо Каролины, обращенное к нему и теперь различимое в свете зарождавшегося дня. Каролина спала так спокойно, так ровно дышала, едва разомкнув губы, что Сильвэн испытал к ней черную зависть, ведь она отдыхает так безмятежно, когда он так несчастен.

Каролина безмятежна? Сегодня утром у нее очень плохое настроение. Она проснулась, как от толчка, от шума машины Сильвэна, выезжавшей из гаража. Девять часов, дети уже ушли в школу.

Она поднимается, мрачная, думая о том, что день пропал. Так всегда бывает, когда она пропускает свежие часы раннего утра, которые любит больше всего, особенно летом, когда город еще спит, а машин мало. Тогда она, в брюках, свитере и кроссовках, выскальзывает на улицу, где у дверей министерств зевают охранники. Это час, когда бабули, наскоро накинув норку поверх ночной рубашки, достающей им до пят, спешат предаться извращенному удовольствию: выгуливают на пустынных улицах своих такс или других тявкалок, которым они разрешают безнаказанно гадить прямо на тротуаре и предпочтительно перед подъездами домов. Для Каролины это час, когда ей не хватает ее коня. Это час, когда, в память о милых ее сердцу скачках, она бежит, прижав локти, рысцой, к бистро на улице Бабилон, — чтобы выпить там за стойкой чашечку кофе с теплым рогаликом и выкурить чудесную первую сигарету, чей дым — словно поцелуй вновь обретенной жизни.

Иногда бег уносит ее по улице Севр до самого Люксембургского сада, она бежит вдоль его решетки, еще закрытой в этот час, и с каждым шагом в ноздри бегуньи ударяет бодрящий запах деревьев, перегноя, свежеподстриженных лужаек, влажных от росы, аромат петуний, свежих грибов, смолистых древесных соков, навевающих воспоминание о детстве и ее коробках с цветными карандашами.

Каролина никогда не забывала, выбегая на улицу Медичи, бросить взгляд на высоко расположенные окна Клары Бошен, самой близкой и самой старой ее подруги по пансиону, которую она вновь встретила в Париже после нескольких лет разлуки и чья квартира нависает над красивым садом.

Затем она возвращалась на улицу Бак, чтобы проследить за уходом детей в сопровождении Франсуазы и еще раз позавтракать вместе с Сильвэном.

Да, кстати, почему он ее не разбудил сегодня утром? К чему такой поспешный уход? Она во сне не почувствовала ни ласки, ни поцелуя, она в этом уверена.

Головная боль сжимает ей виски, и она чувствует себя перепачканной. Наверное, это вчерашнее смешение вин, к которому она не привычна. Да, они много выпили за этот ужин и вернулись оба немного пьяные. Она даже не помнит, кто уснул первым.

Сидя на краю ванны, Каролина смотрит, как пузырится и растворяется таблетка аспирина, брошенная в стакан с водой. От этого вечера наедине с Сильвэном она хранит смутное воспоминание о чем-то очень нежном и очень приятном, но закончившемся не так. И вдруг под душем Каролина вспоминает о настоящей причине ее плохого утреннего настроения. А все так хорошо началось! Она правда мечтала об этом ужине наедине с ним. Она чувствовала себя такой красивой, такой желанной в том ресторане и такой желанной для Сильвэна, ставшего наконец снова таким, каким она его любила, — забавным, предупредительным, болтливым. Наконец-то она снова обрела его после стольких недель, на которые их с ним развело рождение ребенка!

Она вспоминала об их ночном возвращении и о желании, подталкивавшем их в постель, и как все это закончилось. За четырнадцать лет, что они занимались любовью, такое случилось впервые, и по его вине, Сильвэна. Он всегда показывал себя таким нежным и таким жадным до нее, что именно ей, Каролине, иногда случалось уклоняться от его ласк из-за усталости или ссоры, когда они обменивались резкими словами, когда Сильвэн обижал ее, у нее тогда пропадало всякое желание заниматься любовью. Ей надо было сначала успокоиться, забыть все, что ее покоробило. В своем тщеславном мужском убеждении ему было трудно понять, чтобы женщина простила вам грубость, достаточно немного позднее на нее вскочить; будто бы мужских качеств, выказанных во всей красе и действии, достаточно для того, чтобы, как по волшебству, заставить забыть об озлоблении и огорчении, в которых мужчина виноват. Каролина объяснила ему, что она, во всяком случае, не так устроена и что ей нужно сначала принадлежать ему головой и сердцем, а потом уже всем остальным.

На этот раз было другое. Они не ссорились, напротив. Он вправду устал вчера вечером, как утверждал, или же устал от нее? Все это, возможно, было связано с рождением ребенка. Он по виду не очень обрадовался, узнав, что она снова беременна. Может быть, он чувствует себя обделенным этой плодящейся ребятней, неизбежно лишающей его частички жены. Или же… Не подурнела ли она случаем, не заметив того? За несколько месяцев превратилась в этакую тетеньку?

Каролина роняет к ногам купальный халат и, совершенно нагая перед большим зеркалом, начинает критическим взглядом изучать себя в фас, в профиль, со спины, выворачивая шею. Ну, в общем, нет. Не так уж она, в конце концов, и страшна. Живот вернулся на место. Соски, может быть, немного вялые, но у нее, слава Богу, маленькие невесомые грудки. Поставив руки на бедра, она расправляет плечи, с удовольствием разглядывает свои кругленькие ягодицы и, успокоившись, покачивает ими, выпячивает зад задорным и вульгарным движением испанской танцовщицы. Затем подходит к зеркалу, чтобы поближе рассмотреть свое лицо. Она обхватывает его руками и кончиками пальцев натягивает кожу на скулах, пока глаза не превращаются в щелочки, отчего стираются едва заметные морщинки, наметившиеся под ее глазами за тридцать один год. Еще не конец света. Кожа красивая, возможно, немного бледная, но свежий воздух Шозе быстро вернет ей румянец.

Но, может быть, изменился он, Сильвэн. Ее гинеколог однажды набросилась на женские журналы и на сексологов, говорящих всякую ерунду про длительность физической близости семейных пар и способы продления желания. Продление желания! У нее, у маленькой мамаши Блонде, было свое мнение на этот счет, ведь к ней в кабинет приходят пары на грани распада. Она говорила, что желание убивает повтор, привычка, долгая совместная жизнь, недостаток воображения, а главное, уточняла она, это что в одинаковом возрасте у мужчины и женщины разная реакция. Он в двадцать лет огнем пышет, потом, с годами, успокаивается; а она, напротив, медленнее пробуждается, но со временем становится все ненасытнее. Результат: в сорок лет их пара превращается в чету ленивца и неудовлетворенной женщины. В идеале, заключила Блонде, он должен быть на десять или двадцать лет моложе ее. Естественно, такую правду сказать нелегко.

Да, но в каком возрасте мужчина становится менее пылким? Сильвэну скоро сорок, он на восемь лет старше ее, так что получается… Каролина отказывается от неутешительных подсчетов. Во-первых, она никогда не была сильна в арифметике. А потом, могут же быть исключения: мужчины, которые долго «пышут огнем», долгие чары, сумасшедшая любовь, отвергающая общие законы, чудеса. Да что она знает, эта Блонде? Возможно, она тоже ошибается со своими мрачными теориями? Как знать? Сильвэн был ее единственным любовником, ей не с чем сравнивать. Надо будет спросить, что об том думает Клара Бошен. У Клары-то было столько любовников, что она должна знать о мужчинах все.

Или же это брак, время, износ, как говорят другие. Ведь они с Сильвэном женаты уже четырнадцать лет! Но им было так хорошо вместе все эти годы, они были так ненасытны и довольны друг другом, что ей, во всяком случае, никогда не хотелось другого мужчины. Даже во сне. Даже если глубоко задуматься. Все желание обращалось на него, на него одного. Я Изольда, ты Тристан. Они понимают друг друга, угадывают. Одного взгляда, одного прикосновения достаточно, чтобы они загорелись. Может быть, не так часто и не так яростно, как в начале их страсти, конечно. То безумие, что овладело ими на Гернси, куда Сильвэн возил ее на лодке, после их встречи на конезаводе в Пэне! Та «пущенная умелой рукой стрела Амура», как говорил, смеясь, Сильвэн, поразила их насмерть прямо в лодке. И они не отлипали друг от друга, как больные, и не только в номере того немного обтерханного отеля в Сен-Пьере, где они заперлись на двое суток, едва прерываясь, чтобы поесть, но еще и во время прогулок. Они бросались друг на друга на пустынных пляжах, в дюнах или в том эвкалиптовом лесу, где едва не попались на оскорблении общественной нравственности, чуть было не захваченные с поличным пристойным британским семейством на прогулке. Они почти ничего не видели на островах, через которые проезжали — Сарк, Джетау или Джерси, — дикие, похотливые, одержимые собой, беспрестанно занятые тем, чтобы касаться, вбирать, ласкать, распалять друг друга, неспособные физически отдалиться друг от друга хоть на ладонь, на палец. Они вернулись в Гранвиль изнемогшие, похудевшие, с потрескавшейся кожей, в болтающейся на них одежде, с ввалившимися глазами, связанные друг с другом на всю жизнь. На всю жизнь?

Дети последовали очень быстро, что радовало Каролину, для которой деторождение тоже было эротично. Романическая Каролина придерживалась того мнения, что, раз уж Тристану и Изольде на этот раз суждено пережить свою страсть, совершенно естественно, что они должны плодить детей с чрезмерностью, свойственной героям. Мысль иметь по меньшей мере пятнадцать детей от Сильвэна, ее забавляла. «Мне хотелось бы всегда быть полной тобою, всю жизнь!» — сказала она ему однажды, и Сильвэн был удивлен этим заявлением, полностью противоречащим расхожему мнению молодых женщин его поколения, воспринимавших материнство только ограниченным одним-двумя отпрысками, не желая повредить идеальному образу «эмансипированных», умных созданий, более озабоченных тем, чтобы сделать карьеру и встать на один уровень с мужчинами, чем превращаться в несушек, как их матери и бабушки. Но Каролина, единственная дочь, чья мать как раз была всего лишь посредственной несушкой, Каролина хотела всего: мужа, кучу детей и одновременно интересную и доходную работу. Она утверждала, что женщина может все, если она так решила.

Ей также было приятно идти против новомодных идей. Когда на нее смотрели, как на редкое животное или выражали сочувствие, что у нее в таком возрасте уже столько детей, она резко обрывала удивление или сопереживание, весело заявляя, что это только начало. Когда она была беременна — а это случалось часто, — она использовала свое состояние как украшение. Показываясь где-нибудь с Сильвэном, она одевалась в чрезвычайно вызывающие платья, фасон которых придумывала сама и которые ей шили на заказ. Эти платья обтягивали ее живот, вместо того чтобы скрывать, и были так декольтированы, что почти полностью открывали ее восхитительные груди, красиво округлившиеся из-за ее состояния. Она, таким образом, была похожа на лукавых Пресвятых Дев эпохи Возрождения, чья подчеркнутая беременность напоминает скорее о памятных частях воздетых ног, следствием чего явилась, чем о грядущем деторождении. Результат был обеспечен: со своей высокой фигурой, сохранившей стройность вокруг плода, что она носила, с красивыми квадратными плечами спортсменки, которые она держала прямо, откинув назад, Каролина была чрезвычайно соблазнительна. Она это знала и наслаждалась, перехватывая возбужденные взгляды мужчин, зачарованных ее притягательным декольте. Женщины были более сдержанны. Одна из них спросила у Каролины однажды вечером, не боится ли она таким образом простудиться. «Вовсе нет, — ответила Каролина, — но когда у тебя большой живот, надо показывать груди, чтобы о нем забыли. Вот видите, вы же только их заметили!»

Сильвэн, которого веселило щегольство нового толка, был, однако, более сдержан в своем инстинкте размножения. Он заметил Каролине, что терпеть в доме много детей более утомительно, чем их делать. Воспитывать их, обеспечивать им будущее — тяжелая ответственность, не говоря уже о средствах, необходимых для того, чтобы подобающим образом заниматься всей этой оравой. Маловесомые доводы для Каролины — избалованного ребенка, никогда не испытывавшей недостатка в деньгах и твердо верившей в чудеса, порожденные этим благословенным состоянием, как учили монахини в детстве. И потом — чего бояться терпеть в доме детей, когда есть прекрасные няни, более терпеливые и зачастую более умелые, чем матери, чтобы заняться ими, когда у тебя есть другие дела? Каролина не собиралась, даже с многочисленным потомством, ограничивать себя детской. «Ты всегда говоришь, — добавила она, — что нужно создавать рабочие места, так вот мы их и создадим!»

Для самых неотложных дел у нее была ее драгоценная Франсуаза. Франсуаза Кормье, по прозвищу Фафа, уроженка Теншебрэ. Ей было двадцать восемь лет, когда она поступила на службу к Перинья, как раз перед рождением Каролины. Теперь Кормье было шестьдесят. Довольно неуживчивого нрава, она так и не вышла замуж, и Каролина была для нее всем. Оттого, что она почти присутствовала при рождении Каролины, обучала ее ходить, есть, говорить, годами убаюкивала ее песнями и сказками, от которых волосы на голове становились дыбом, мазала ей коленки бактерицидом, когда Каролина, парень в юбке, шлепалась, чуть не ломая себе кости; видела, как она из младенца превращается в девочку, а из девочки в женщину, Фафа стала ее матерью, и от нее было больше толка, чем от Козочки Перинья, всего боявшейся и способной утонуть в стакане воды.

Отъезд Каролины в пансион поверг Франсуазу в меланхолию; она оживала, только когда девочка возвращалась в Ла Фейер по воскресеньям и на каникулы. Она переживала еще тяжелее, когда Каролина уехала из дому в Англию, а потом поступила в институт в Кане. Фафа вернулась в Теншебрэ и писала ей бесконечные письма, на которые Каролина отвечала раз из пяти, но пригласила ее на свадьбу, и глаза Фафы снова заблестели, когда Каролина предложила переехать с ней в Париж. Фафа ждала этого целые годы.

Характер у нее был не из легких. Придирчивая, упорная и уверенная в том, что умеет делать все и лучше, чем кто бы то ни был, она не терпела ни возражений, ни критических замечаний, которые называла соображениями. «Ты все время высказываешь мне соображения!» Они с Каролиной говорили друг другу «ты», ссорились, мирились, как во времена Ла Фейера. Фафа часто раздражала молодую женщину, пытаясь ее опекать, как в детстве, делая ей апельсиновый сон «для витаминов» и гоняясь за ней со свитером или платком, когда Каролина выходила на улицу, слишком легко одетая, по мнению Фафы, в такой свежий весенний день. Каролина пожимала плечами, но часто уступала, чтобы от нее отвязались, но больше потому, что знала: Фафа незаменима. Именно она обеспечивала порядок в доме, к чему у Каролины не было больших способностей. Благодаря Фафе Каролина была совершенно спокойна в душе, уезжая из дома. Дети с Фафой были в безопасности. Даже если они порой изводили ее, Фафа умела добиться от них того, чего хотела, прибегая к силе, но также и к безграничному терпению. Каролина застала ее однажды увешанной коробками из-под плавленного сыра, прилаженными к ушам на веревочках. Фафа кормила Стефанию: у той не было аппетита, и она привередничала. Девочка, обожавшая картинки с коробок с сыром «Веселая Буренка», потребовала от Фафы — и успешно — нацепить коробки себе на уши, чтобы походить на ее развеселого кумира. И так смеялась, видя няню с этими украшениями, что, забыв обо всем, глотала ложечки пюре, которые ей подсовывали. Каролина попыталась возмутиться этим маскарадом и капризами Стефании, но ее осадила Фафа:

— Пусть я буду Веселой Буренкой! Ты же видишь, что она ест!

Приглядывая за всем, она была одновременно няней и экономкой. Она следила за провизией в шкафах и заставляла ходить по струнке Розу, молодую служанку-португалку, которую Каролина наняла, устав слушать жалобы Фафы на горы работы, что ей приходится выполнять, «совсем одной, чтобы поддерживать порядок в этом большом доме». Но появление Розы ее не успокоило, хотя та и освободила ее от забот по хозяйству и по кухне. Потребовалось несколько месяцев, чтобы Фафа приняла вновь прибывшую, которую считала узурпаторшей.

Каролине пришлось рассердиться, чтобы Фафа перестала бранить Розу по поводу и без, отчего та плакала и грозилась уйти.

— Черт побери, Фафа! Ты ворчишь, что у тебя слишком много работы, а когда я даю тебе помощницу, то она тебе не нужна!

Фафа в конце концов смягчила свою тиранию. Она только позволяла себе воздеть очи к небу, когда с восторгом обнаруживала малюсенькую морщинку на рубашке месье, выглаженной Розой.

Единственным местом, куда Фафа упорно отказывалась следовать за Каролиной, были Шозе. Эта континентальная нормандка терпеть не могла моря, которое, как она говорила, мешает ей спать и вызывает сердцебиение. Она предпочитала оставаться в августе одна в доме на улице Бак, ставшем ей родным, пока Шевире были на острове.

— Не заботьтесь обо мне, — говорила она. — Я очень люблю проводить отпуск в городе. Я смогу наконец насладиться Парижем.

Насладиться Парижем для Фафы было в первую очередь пойти танцевать. Причем предпочтительно аргентинское танго, уточняла она. По субботам, в свой выходной день, она бежала на Тротуары Буэнос-Айреса, на улице Ломбард. Каролина даже задумывалась, не ведет ли Фафа двойную жизнь, о которой никто не знает. Хлопоча всю неделю в платьях из серой фланели, белых фартуках и в туфлях без каблука, чинно стянув седые волосы в благодушный шиньон бабушки, забывшей о кокетстве, по субботам она выходила из своей комнаты неузнаваемой, шелестя шелковым гранатовым платьем с блестками, довольно коротким, с разрезом спереди до самых колен, открывавшим еще довольно красивые ноги, затянутые в черные чулки со стрелкой и в лодочках на высоких каблуках. Волосы Фафы были тщательно приглажены, покрыты лаком, заколоты в шиньон, покрытый золоченой сеткой, только на висках оставались два тщательно закрученных и приклеенных завитка. На губах у нее была ярко-красная помада, из ушей свисали длинные серьги с фальшивыми бриллиантами. Это был совсем другой человек.

Заинтригованная Каролина попросила у нее однажды позволения сопровождать ее на Тротуары Буэнос-Айреса и там, в кабаре с потолком, украшенным падающими звездами, серебрящимися на фоне ночи, она увидела, своими собственными глазами, как ее Фафа в объятиях г-на Каннибала скользит, становится на колено, выписывает пируэты, семенит ножками, гармонично перемежая их с длинными гибкими ногами партнера, поддерживавшего ее одной рукой всей ладонью за спину, а другой державшего за руку. Фафа, гибкая, восторженная, повиновалась ему, переходила от полуоборотов к вращениям, чередовала восьмые на выпадах и четверти на пробежках, прямо держа плечи, одновременно надменная и чувственная, иногда прижавшись лицом в профиль к лицу г-на Ганнибала. Время от времени ее нога быстро проскальзывала между ногами партнера, и она взбрыкивала согнутой лапкой, производя неизгладимое впечатление. С раскрасневшимися щеками, сияющими глазами, слегка задыхаясь, Фафа старалась, выполняя сложные па, совершенно счастливая, когда Ганнибал не делал ей замечания, приказывая без обиняков поднять колено выше: «Ты должна почувствовать мои яйца, поняла?» Она послушно повторяла фигуру, более успешно, под аплодисменты кружка зрителей, а на эстраде молодой человек с длинными волосами, лезшими ему в глаза, заставлял рыдать у себя на коленях свой бандонеон.

Сильвэн не хотел верить, когда Каролина описала ему эту сцену.

С Сильвэном Фафа не была так фамильярна, как со своим бывшим выкормышем. Она восхищалась им, но робела. Его работа, эмблема на его машине, люди, которых он приглашал ужинать на улицу Бак (некоторых она узнавала, так как видела, хотя бы мельком, по телевизору) — все это превращало его, в ее представлении, в важную фигуру, способную внушать уважение. Она точно не знала, какую должность он занимает в Администрации, но уж точно не чепуховую. Не меньше префекта. И он мог подняться еще выше, это уж точно! Он еще молод, но если свинья не съест, он через несколько лет прекрасно может стать министром или президентом. Фафа, хоть и будучи старой девой, имела представление о том, кого называют красавцами. А месье несомненно был одним из них. Это она и шепнула на ухо Каролине вместо поздравления в день ее свадьбы. Красавец мужчина, право слово! И у него точно такой же нос и улыбка, как у Роберта Трабукко, чья фотография украшает обложку ее любимой пластинки с танго. Тот же нос, та же улыбка и тот же аргентинский блеск в глазах, только у месье они голубые, а не черные, как у Роберта. Эту пластинку она без устали крутит у себя в комнате на патефоне, как она упорно его называет. Особенно в весенние вечера, когда воздух мягок и она скучает по Теншебрэ. Тогда Роберт Трабукко и месье сливаются в одно. Она видит их, видит его — в красивой фуражке префекта, где на темно-синем фоне сверкает двойной ряд дубовых и оливковых листьев с красивыми желудями между ними. Козырек затеняет его взгляд, когда он исполняет «Компарситу», или «Actios, pampa mia», или же Palom'y, от которой она без ума.

Именно из-за таких грез она почти извивается, краснея, как только Сильвэн с ней заговаривает. Она тогда подыскивает всяческие почтительные и даже изысканные фразы. Однажды вечером, когда ждали гостей, она спросила его:

— Поднимается ветер, месье. По вашему смиренному мнению, подавать ли аперитив в сад?

У Каролины есть верное средство, чтобы прогнать этого шмеля, этого ползущего таракана, это несварение души, что называется хандрой: думать о Шозе. Ей достаточно закрыть глаза и представить себя сидящей на причале, прислонившись спиной к перевернутой лодке или куче садков, вытянув ноги на толстых гранитных плитах, отполированных приливами до такой степени, что они гладкие, как кожа младенца. Она все хорошо знает и любит в округе, знает, как там чувствуется, что там слышится, и сейчас, сидя на крыльце на улице Бак, переносится на остров. Она слышит хлюпающий звук течения, уплывающего под скалы, шлепание мотора лодки, пересекающей Санд, беспрестанное позвякивание вантов — там, у косы Блэнвиллэ, где качаются яхты на приколе. Она слышит, как чайки, с криками рыночных торговок, ссорятся за отбросы, шорох прилива, исподволь затопляющего причал, подталкивая одну за другой короткие, лизучие, упорные волны, прижимающиеся к земле, как насторожившиеся кошки. Она слышит шарканье причаливающей лодки, трущейся резиновыми кранцами о камень, тяжелые, подволакиваемые, приглушенные сапогами шаги рыбака, звяканье цепей, садков, смех.

Благодаря своей мечтательной сосредоточенности Каролина ловит кайф без помощи травки и парит далеко от Парижа и своих забот. Она поднимается по склону у причала и проходит за белый забор, разделяющий государственные владения от частных. Она идет по тропинке в обход маленькой церковки. Легкий бриз пригибает лиловые маттиолы, растущие вдоль каменной стены. Воздух пахнет йодом, плющом, дикой гвоздикой. Она толкает калитку своего дома — символические ворота для карликов, ограждавшие раньше лишь от коров, свободно гуляющих по всему острову, объедая цветы в загонах.

В первый раз она входит в дом после смерти старого Огюста. Когда она приехала в Гранвиль вместе с Сильвэном на заупокойную мессу, тот отказался переправиться на Шозе. Слишком тяжело. Не хочется снова видеть пустую комнату старика, его продавленное кресло у камина, его кровать на высоких ножках с покрывалом из толстого красного атласа, похожего на прилавок с требухой. Он просил, умолял Каролину, раз уж она должна раньше него уехать на Шозе вместе с детьми, переделать, все перевернуть в этой комнате, чтобы изгнать из нее острые, ранящие воспоминания до его приезда. Он хочет сохранить только фотографии Огюста и особенно засиженное мухами фото Лазели над кроватью.

Он знает, что Каролина умеет переворачивать дома вверх дном, оздоровлять их, делать веселыми, красивыми и живыми — что в Париже, что на Шозе. Где Каролина пройдет, там палас не расти: она его заменит. Это у нее, наверное, от матери: жажда ломать, чтобы строить, менять цвета стен, покрытий, все разрушать до основания и начинать с нуля. Другое дело, что если она и унаследовала это свойство от Козочки Перинья, то, по счастью, у нее другой вкус! Но чистая правда то, что ничто не доставляет ей такую радость, как стойка, пахнущая деревом, свежей штукатуркой и краской. Она любит подвижные дома, незаконченные, которые еще не начали рассыпаться и умирать. Ей бы надо было стать архитектором.

Она уже много поработала над бывшей хижиной бондаря Шевире. Тот бы ее не узнал. Однако Каролина, меняя что-либо в доме, думает не о нем и даже не об Огюсте, а о Лазели, которую не знала ни она, ни Сильвэн. Этот дом, который Лазели любила, остался ее домом спустя много лет после ее смерти. Каролина чувствует там ее привычное присутствие, особенно, сама не зная почему, в одном месте в комнате, ставшей гостиной, — в углу налево от камина, у маленького окошка, выходящего на море. Может быть, у Лазели была привычка стоять там и смотреть в это окно. Ее присутствие не враждебно. Лазели наблюдает за тем, что делается, и все, и Каролина порой чуть ли не спрашивает ее мнения. Она никогда не говорила об этом с Сильвэном, боясь, что он будет над ней смеяться или назовет чокнутой, но ее несколько раз не то чтобы вдохновляла — это слишком сильно сказано, — но таинственным образом направляла воля, принадлежавшая только Лазели. Взять, например, хоть старую книгу, которую она откопала у одного старьевщика в Гранвиле и где объяснялось, как ивовой веточкой находить источники. Она купила книгу и привезла на Шозе, чтобы изучить. И в тот же вечер Мари Латур, местная уроженка, приходившая делать уборку, заговорила с Каролиной о засухе, свирепствовавшей тем летом, и о том, что на острове боятся нехватки воды. Резервуар на пристани уже почти пуст, а от сторожа на маяке она узнала, что из Шербура вызовут танкер, чтобы его пополнить. Мари добавила:

— А ведь говорят, что есть она, вода-то, на острове! Старики бают, здесь повсюду полно источников. Да пойди найди!

Совпадение между этим разговором и книгой, купленной утром, поразило Каролину. Все следующее утро она провела в болотистых зарослях кустарника в поисках ивовой палочки с двумя уравновешенными веточками и с третьей посередине, как было сказано в книге, и в конце концов нашла. Ее обуяла радость, странное возбуждение. Кто-то — может, Лазели? — подталкивал ее, приказывал искать источник, и она стала медленно ходить по саду по квадратам, крепко держа перед собой ивовую палочку. Сначала ничего не происходило, но вдруг, в глубине сада, в тенистом месте, заросшем бузиной, палочка резко наклонилась к земле. Каролина повторила опыт несколько раз, и на том же месте странная сила пригибала к земле палочку, которую она довольно крепко держала между большими и указательными пальцами.

Она торжествующе объявила Сильвэну, что нашла источник. Естественно, он ей не поверил, даже когда она повторила опыт у него на глазах. Он сам попробовал, но ничего не произошло, и Сильвэн спокойно растолковал ей, что она стала жертвой иллюзии, что ей казалось, что она видела, как палочка опустилась, из-за ее желания найти источник. Но Каролина не отступала. Кто-то (Лазели?) подсказывал ей стоять на своем. Она поссорилась с Сильвэном, и тот ушел, хлопнув дверью. Она не видела его целый день, но вечером он устало уступил:

— Ладно, делай что хочешь! Я молчу! Раз уж ты вбила себе что-нибудь в голову… Но ты знаешь, во сколько нам обойдется бурение?

— Это неважно, — ответила Каролина. — Я все устрою. Это мой источник!

И она пригласила подрядчика из Гранвиля. Скважину бурили, бурили. Затем наткнулись на гранит, и подрядчик сказал, что нужно рвать динамитом, если хочешь продолжать бурение.

— Очень хорошо, — сказала Каролина, — принесите динамит.

И источник нашли на глубине пяти метров. И вырыли вокруг колодец. И Сильвэн посмотрел на жену с боязливым восхищением в глубине глаз. Это не помешало ему впоследствии беспокоиться о расходах на дом, в которые она входила и хотела по большей части взять на себя, чтобы быть вольной делать в доме все, что ей заблагорассудится. И добавила: «Подарил ты мне Шозе или нет?»

Он подарил ей Шозе, отошедшие к нему после смерти деда. С согласия матери, братьев и сестер, предпочитавших ездить купаться в более теплых морях. Так что дом Сильвэна Шевире принадлежит Каролине, всегда умеющей найти нужные деньги для выполнения своих планов. Сильвэн, от которого она прячет сметы и счета, чтобы, как она говорит, не ругался ее осторожный фининспектор, — Сильвэн подозревает, что она порой обращается к отцу, чтобы оплатить работы. Он знает, что она хорошо зарабатывает в рекламном агентстве, где работает уже пять лет, но все же ему трудно угнаться за ее отношением к деньгам, которые она определяет как «картинки для делания подарков». Каролина решительно не хочет ничего знать о том, что такое резерв, бюджет. Она ощетинивается при слове «экономия» и развивает свою нелепейшую, на взгляд Шевире, теорию о деньгах, называя их обычно жаргонными, детскими словечками, всегда одновременно уничижительными и поэтичными: гроши, бабки, фантики, капуста. Деньги для Каролины — это нечто волшебное, удовлетворяющее все капризы открывающее все двери, но не выносящее того, чтобы его измеряли или, еще того менее, сберегали. Если ими распоряжаться разумно и осторожно, они улетучиваются.

Напротив, если использовать их безрассудно, без уважения, легкомысленно и не считая, они возвращаются, словно по волшебству. Для Каролины это вопрос веры, который она основывает на библейской притче о птичках и лилиях, «которые не сеют и не жнут», но, милостию Божией, всегда находят, что поклевать и во что одеться.

Она старается победить скептицизм Сильвэна:

— Уж поверь мне, это правда. Я бог знает сколько раз испытывала это на себе. Когда, например, у меня на счету в банке осталось кот наплакал, и я тогда рассудительно принимаюсь экономить, крохоборствовать, — пиши пропало, ничего не остается. Напротив, если, в этот самый момент, я делаю какую-нибудь пустую трату, совершенно ненужную, совершенно неразумную, разоряющую меня в один день, — клянусь тебе: Бог мне улыбается и откуда-нибудь на меня падает манна, какой я и не ждала: кто-нибудь возвращает мне деньги, на которые я уже больше не рассчитывала, или в агентстве мне заказывают неожиданную и хорошо оплачиваемую работу. Или я нахожу деньги на улице.

— На улице?

— На улице, милый! Однажды, когда я была в Англии, я застыла как вкопанная перед витриной антиквара, где был маленький морской пейзаж XIX века — ужас до чего красивый. Я глаз от него не могла отвести. Мне хотелось его иметь. Он уже был моим, когда я смотрела на него через стекло. Я не устояла. Вошла и купила его. Чистое безумие, за несколько минут съевшее все, что родители дали мне на месяц. А было как раз начало месяца. И я никого не знала в Лондоне. Короче, с картиной под мышкой, я сажусь в скверике выкурить сигарету и спокойно подумать о том, как позвоню родителям, чтобы прислали мне немного капусты, или же, если откажут, решить, в какой ресторан в Сохо устроиться судомойкой, чтобы дожить до следующего перевода, когда вдруг рядом со мной, у ножки скамейки, где я сидела, что ты думаешь, я вижу? Конверт из крафт-бумаги, пухлый и запечатанный, и на нем ничего не написано. Знаешь, что в нем было? Фунтов стерлингов почти на двадцать тысяч франков! В два раза больше стоимости моей картины!

— Надеюсь, ты отнесла эти деньги в полицию?

— Ты что, с ума сошел? Божий подарок! Такое нельзя относить в полицию!

Сильвэн был возмущен.

— Тебе не стыдно? Ты подумала о том, кто потерял эти деньги? Кто, может быть, был в отчаянии?

— Немножко, — уступила Каролина. — Только самую малость. А потом я сказала себе, что, когда позарез нужны деньги, двадцать тысяч просто так у скамеечки не роняют! Нет, говорю тебе — Божий подарок! К тому же Божьи подарки приходят и уходят во все стороны. Я однажды потеряла ценный браслет. Я его так и не нашла, но я не плакала. Он был Божьим подарком для кого-то, кто его нашел. Ну и отлично!

Сильвэн не настаивал. Логика Каролины обезоруживала. Может быть, она и была права в своей простодушной уверенности. Однако он был вынужден признать, что она не удовольствовалась ожиданием Божьих или отцовских подарков. Каролина работала в рекламном агентстве, что, конечно, подходило ей гораздо лучше, чем юридическая карьера, к которой она готовилась, когда он ее повстречал.

Она проучилась в институте только два года. Римское и конституционное право быстро ей осточертело, говорила она, а еще больше — ее сокурсники, серьезные, самовлюбленные, думающие только о создании для себя блестящего будущего, а бывшие по большей части мальчиками и девочками без определенных планов, но которым нравилось быть на положении студентов. Каролина быстро отказалась от прекрасной гуманитарной карьеры судьи для детей.

Встреча и замужество с Сильвэном совпали с этими изменениями. Сильвэн ее поддержал. Юриспруденция, привлекающая столько молодых женщин, часто приносит им разочарования. Или они годами влачат существование «сотрудниц», то есть младших адвокатов при кабинетах коллег-мужчин, доверяющих им только дела меньшей важности, или же открывают собственные кабинеты и часто прозябают среди юридических консультаций, разводов, назначений адвокатов или нескольких уголовных дел, не представляющих большого интереса, но требующих выполнения неприятных обязанностей, особенно для молодых женщин, например, посещения тюрем. По словам Пьера Шевире, старшего брата Сильвэна, бывшего адвокатом, его молодые коллеги-женщины, чересчур впечатлительные или слишком ранимые, чтобы иметь дело с хулиганами, которые таковыми и не являлись, часто давали себя облапошить или втянуть во всяческие злоключения. А карьера в суде становится все тяжелее, и для ее достижения нужен стальной характер.

Родившись в 1959 году, Каролина принадлежала к поколению молодых буржуазок, заразившихся феминистическими идеями старших подруг, которые, помимо прочего, требуют от женщин во имя их яичного процветания и равенства с мужчинами, иметь в дополнение к семейным обязанностям работу, заинтересованы они в ней материально или нет, под страхом отношения к ним, как к созданиям бесполезным, глупым и презренным в трудящемся обществе. Даже среди самых состоятельных хорошим тоном было говорить о себе, как мужчины: «Вымоталась на работе», а на вопрос: «Что нового?» — отвечать: «Дела, дела!»

Каролина, женщина неглупая, быстро поняла опасность нового снобизма. Ей нужна была, конечно, работа, но такая, которая бы ей нравилась и оставила бы достаточно времени для наслаждений жизнью. И она нашла такую работу, причем благодаря Селимене Дютайи, что уже не влезало ни в какие ворота!

Каролина не любит эту властную толстую даму и ужины в ее особняке в Нейи, куда Сильвэн умоляет ее ходить с ним по крайней мере раз в месяц. Мадам Дютайи — вдова богатейшего промышленника. Она заполняет свое одиночество, разворачивая бурную деятельность в области искусства и политики. Она умеет выявить молодого художника, который потом прославится, политика, о котором долго будут говорить, или перспективного писателя. Она любит опекать молодых людей, давать им советы и забрасывать разнообразными подарками, чтобы привязать к себе. Порывами щедрости она, в случае необходимости, уничтожает и парализует бунтарей. Обычно она достигает своей цели, и ее воскресные ужины пользуются славой. Быть приглашенным к Селимене Дютайи — значит быть или в скором времени стать важной персоной. Это как бы светский ярлык. Селимена действует на манер спрута, протягивая свои щупальца во все стороны и к тем, что может оказаться полезным для начинаний. В большинстве случаев она получает то, чего хочет, будь то орден Почетного Легиона, выставка в музее, пост в министерстве, литературная премия или избрание во Французскую Академию. Ей случается даже со спокойным цинизмом объявлять, во сколько ей это обошлось. Она презирает женщин, но умеет быть с ними ласковой, когда надо прибрать к рукам мужа или любовника, представляющего для нее интерес. В этом нет никаких намеков на сексуальность: в свои шестьдесят пять Селимена Дютайи уже давно отказалась от чисто женских способов соблазнения. Она совершенно лишена кокетства. В сером с головы до ног: серый шиньон, серый цвет лица, неизменные затененные очки, скрывающие взгляд, туфли из серой замши и серые костюмы с пиджаками, натягивающимися на объемистом заду и облегающими бесформенную массу тяжелой груди, нависающей спереди над всей остальной фигурой.

Возбуждает ее — и возможно, успокаивает — возможность благодаря своему состоянию и своим интригам иметь власть, обеспечивающую ей окружение. Ибо мадам Дютайи владеет искусством и навыками превращения своих трофеев в преданных себе людей. В обмен на субсидии со своей стороны она требует их присутствия в день и час, назначенные ею. Летом, например, она безапелляционно приглашает десяток из них сопровождать ее в Эвиан, где врач предписал ей проходить ежегодный курс лечения хронического энтерита, результата года слишком богатых пиршеств, орошенных литрами шампанского — единственного приемлемого ею напитка. Она тогда реквизирует самолет или вагон первого класса для переправки своего эскорта, размещая его за свой счет в люксах отеля «Руайяль». Горе тому, кто уклонится от лечения в горах: он будет неумолимо вычеркнут из списков приглашенных на воскресные ужины. Сильвэн Шевире — один из редких ее любимчиков, которым она прощает отсутствие в Эвиане. Селимена увлеклась Сильвэном задолго до его свадьбы. Этот молодой чиновник, призванный однажды занять первостепенный пост, показался ей достойным присутствия в ее преторианской гвардии. В чем она могла быть ему полезной? Сильвэн говорил, что ничего от нее не ждет, но Каролина подозревала, что он все-таки был польщен тем, что избран Селименой для участия в ее светском балагане. Это забавляло его, позволяло встречаться в ее доме с людьми, с которыми ему никогда бы не представился случай познакомиться на работе. В Сильвэне Шевире, хоть и родившемся и воспитанном в Париже, иногда проявлялись восторги и желания молодого провинциала.

Подарки Селимены потоком текли на улицу Бак: ящики с вином из ее бордосских погребов, — Каролина вероломно утверждала, что из них только уксус делать! — гусиная печень и черная икра на Рождество, которые Селимена поставляла своим наперсникам из лучших магазинов. Каждый раз, когда Каролина рожала, в ее палате появлялась такая монументальная корзина цветов, что за ней не было видно несшего ее рассыльного, и она была похожа на сюрреалистический букет на ножках. Подарок Селимены. Но Каролина, чрезвычайно восприимчивая к теплоте или презрению, проявленному по отношению к ней, не давала себя провести таким знакам внимания. «Посмотри, — говорила она Сильвэну, — какой красивый букет тебе прислала Арсиноя (так она прозвала неутомимую благодетельницу)!» Это веселило Сильвэна. И раздражало его.

Он защищал Селимену.

— Вместо того чтобы настраивать себя против нее, ты бы лучше относилась к ней, как к бальзаковскому персонажу, она такая и есть. По сути, это всего лишь очень несчастная женщина, которой хочется иметь компанию. И потом, если честно, ее ужины не лишены приятности. Там ведь порой встречаются интересные люди, разве нет?

Каролина была вынуждена согласиться. По правде говоря, она не переваривала того, что Сильвэна могут спутать с некоторыми элементами селименовского антуража, которые, пользуясь без зазрения совести благодеяниями мадам Дютайи, пресмыкались перед ней, кадили фимиам. Но поскольку Сильвэн словно бы дорожил ужинами в Нейи, Каролина, не отказывавшая ему ни в чем, затушевывала свою неприязнь и сопровождала его к Селимене.

Именно на одном из таких ужинов случай усадил ее рядом с Пьером Ларозом, руководившим рекламным агентством, чьи лозунги красовались на всех стенах Парижа. Они поболтали и понравились друг другу. Каролина, которой с детства удавались каламбуры, привлекла внимание Лароза и позабавила его, вставив в разговор несколько почти игривых. Один из них так его рассмешил, что он поперхнулся вином, и оно выплеснулось у него через нос. Пришлось хлопать его по спине, разводить поднятыми руками, чтобы к нему вернулось дыхание. Веселость молодой женщины его очаровала.

— Вам нужно работать у нас, — предложил он ей.

— Но я ничего не понимаю в вашей работе…

— Это неважно, — заметил Лароз. — Напротив, так даже лучше. У вас свежая голова. Остальному быстро научитесь.

Вот так она и вошла в команду «творцов» Совета Лароза. Лароз был прав: она очень быстро усвоила манеру находить самую сжатую, самую убедительную фразу, чтобы расхвалить изделие, заинтересовать потребителей, стимулировать их покупки. Используя свою любовь к каламбурам, Каролина даже придумала несколько лозунгов, имевших успех. Большой плакат кампании против курения, изображающий обращенный к зрителям скелет, курящий папиросу, с вопросом: «Жив, курилка?» — придумала она. Она же занималась рекламой автомобилей «Порше», лозунг которой утверждал: «В жизни всегда есть место «Поршу»!»

Агентство, расположенное на улице Деламбр, на Монпарнассе, было недалеко от улицы Бак, и Каролина часто работала дома, что позволяло ей приглядывать за домом и детьми. Ей даже случалось возить бумаги на Шозе и работать там над рекламной кампанией какого-нибудь товара.

Очень быстро она стала чемпионкой «порошков, моющих часто и чисто», непромокаемых гигиенических салфеток и дезодорантов, призванных обеспечить душевное равновесие и уверенность в себе всех молодых «бизнесвумен» Франции и Наварры.

«Творцы» Совета Лароза приняли Каролину в свою среду, покоренные ее живостью, здравым смыслом, заразительным смехом и совершенно особой манерой трактовки восприятия потребителей и пэк-шота[9]. Лароз как в воду глядел: будучи непрофессионалом, она сохранила нетронутыми свой критический взгляд зрительницы и потребительницы, которой телевидение ежедневно навязывает рекламные ролики с текстами порой поразительной глупости и пошлости. Она приводила в пример диалог двух молодых женщин, призванный вылиться в похвалы сильному и несравненному моющему средству, во время которого одна из них жаловалась другой на то, что «у нее закоптился потолок». Эта фраза вошла в пословицу у Каролины и ее подруги Клары, когда та или другая хандрили. «У меня потолок закоптился!» Они часто вспоминали об этой смешной фразе, но совершенно забыли название порошка, что доказывало неэффективность этой рекламы.

Случалось даже, что Лароз приглашал Каролину участвовать в порой тяжелых заседаниях, в ходе которых «творцы» старались убедить и навязать свою идею представителям торговых отделов и клиентам, своим естественным врагам. Каролина умела разрядить обстановку, изрекая кошмарные вещи, но способные убедить скептически настроенного, боязливого клиента, вечно одержимого опасением не попасть в десятку — в его представлении — и выбросить денежки на ветер. В агентстве вспоминали об одном особенно плодотворном заседании по поводу туалетной бумаги и актеров, которых необходимо пригласить для расхваливания ее достоинств. Каролина, быстро раскусившая, что за человек клиент — чопорный и стесняющийся обсуждаемого вопроса, — убедила его, что для рекламы настолько приземленного товара, служащего предметом пошлых шуток (клиент кивал), нужен не ребенок — это уже столько раз было! — и не комические персонажи, чье шутовство заставляет забыть про сам «продукт», но, например, молодая женщина, одновременно изысканная, по меркам среднего француза, красивая, но не слишком, скромно, неощутимо эротичная, если вы понимаете, что я хочу сказать… (клиент кивал все чаще), женственное существо, когда понимаешь, всего лишь глядя на прекрасные и застывшие, приподнятые у лба пряди ее волос, размеренный голос, пастельные тона, открытый и скромный взгляд без смущающего блеска, пиджак с отворотом, украшенным непритязательной, едва посверкивающей брошкой, — по всему этому понимаешь, что это надежный человек, не знакомый с излишествами, гневом, эксцентричностью, ночными шатаниями, увлечением азартными играми, злоупотреблением горячительными напитками и наркотическими веществами, идеологическим фанатизмом, капризами, развратом, опасными фантазиями, отвратительной любовью к авантюрам, моральным стрессом, недовольными физиономиями и сальто-мортале на лезвии бритвы. Это воплощение идеальной невесты, призванной стать идеальной «матерью моих детей». И Каролина закончила в апофеозе: «Короче, месье, представьте Клэр Шазаль собственной персоной, испытывающей нехватку туалетной бумаги и видящей, как появляется ниспосланный провидением рулон вашего «Универсала». Уверяю вас: на следующий же день спокойная Франция, Франция здравого смысла и душевного равновесия, — вся Франция купит «Универсал».

Клиент, ослепленный этой картиной, совпадавшей с самыми дерзкими его фантазиями, зааплодировал, даже не заметив немного грубой завершающей формулировки.

В десять часов утра Каролина заявилась к Кларе без предупреждения, что редко с ней случалось. Обычно она предварительно звонит, как договариваются о встрече с психоаналитиком, гадалкой, механиком — всеми теми людьми, к которым идешь, чтобы успокоиться, когда в твоем моторе послышался странный стук. Ибо между Кларой и Каролиной тоже такие отношения со времен самого их знакомства. Когда одной из них плохо, она бросается к другой — единственной в мире, кому можно сказать обо всем, даже самом худшем, даже самом нелепом или самом унизительном. Особенно Клара со своими бесчисленными любовными огорчениями, из которых она всегда выходит невредимой, пропричитав три дня о том, что жизнь ей невыносима и на этот раз она с ней покончит. Проходят две недели, и вот уже она вновь примчалась, вся дрожа, потрясая фотографией Бертрана, Жана или Филиппа, и говоря, что на этот раз это самый хороший, единственный, расчудесный, кому она посвятит всю свою жизнь, будет его рабой. И паф — три месяца спустя Клара является с выражением Береники, только что брошенной Титом и пославшей подальше Антиоха. Она тогда заявляет, что Филипп, или Бертран, или Жан — кто бы мог подумать? — всего лишь подлая свинья, которая храпит по ночам, вяло трахается, ворует у нее деньги, обманывает со всеми подворачивающимися под руку шлюхами, к тому же у него воняет изо рта или от ног, он зануда и рохля, и скряга, от него даже стебелька от маргаритки не дождешься; короче, чистый кошмар, от которого срочно нужно избавляться. А потом все начинается сначала: Клара повстречала Пьера, Тьерри или Гонзаго и клянется, блестя глазами, что на это раз — ну и так далее.

Каролина застала ее, как это часто бывало, склоненной над ее чертежным столом, посреди баночек с краской, карандашей и кальки. Клара — стилист. Она создает помимо всего прочего всяческие модные аксессуары для модельеров. Квартира-мастерская Клары Бошен, устроенная на самом верху дома по улице Медичи в переделанных комнатах для прислуги, — мирная гавань. Мебели немного: чертежный стол, доска с рейками, где она раскладывает свои листы с рисунками, этажерки с папками и книгами и большой, огромный диван, покрытый шелковистой меховой шкурой и множеством подушек. Шторы из некрашеного хлопка просеивают свет, падающий через застекленную дверь, а из стереосистемы непрерывно льется музыка. Клара утверждает, что без Моцарта, Форе, Малера не может ни жить, ни работать. Ключ всегда в двери, чтобы ей не приходилось отвлекаться из-за прихода посетителей.

Этим утром Каролина прошла прямо к дивану, зарылась в мехе и подушках.

— Извини, — сказала Клара, — я не могу оторваться. Мне нужно завтра отдать этот макет. Хочешь кофе? Я только что заварила. Посмотри на кухне.

Но Каролина не хочет кофе. Ей сегодня утром нужно успокаивающее присутствие Клары, голос Клары, смех Клары, ее подбадривающая грубоватость, запускающая барахлящие моторы и так хорошо превращающая безжизненные горы жизни в смехотворные кротовьи норы.

Клара и Каролина — Бошен и Перинья, как их звали в пансионе Жанны д'Арк в Кутансе — тотчас стали любящими подругами — разбитные девочки, потерянные среди телочек, будущих матрон, составлявших их седьмой класс, они немедленно узнали друг друга в послушной массе остальных девочек. Смеялись над одними и теми же глупостями, упирались в одну и ту же стенку, были сообщницами, объединенные своим одиночеством. Да, их дружба стоила любви, но они не говорили себе этого, потому что в четырнадцать лет претит высказывать такие вещи, особенно когда вас зовут Бошен или Перинья. Их дуэт настораживал. В классе им не давали садиться рядом, боясь их объединенной дерзости. По неясным причинам, которых монахини не объясняли, их разделяли и в спальне. Перинья — туда, Бошен — сюда.

По-настоящему их разлучили по выходе из коллежа. Бошен — в Париж, в школу декоративного искусства, Перинья — в Англию. Они поклялись писать друг другу каждый день, чего, конечно, не делали, и за десять лет потеряли друг друга. Но снова встретились одним осенним днем, в том квартале у Оперы, где Каролина вообще-то почти никогда не бывала, а Клара оказалась случайно. И там вдруг, на тротуаре, — эта фигура против света, высокая блондинка, идущая большими шагами, незабываемое лицо с близоруким взглядом, которому она когда-то так завидовала за его бархатистую мягкость. Каролина крикнула: «Клара!» — когда та чуть не прошла мимо нее, не заметив. И они пошли в Harry's Bar, чтобы изложить краткое содержание предыдущих серий.

Клара в эти десять лет времени не теряла. Она дважды была замужем, сначала за австралийским чемпионом по серфингу, которого встретила в Биаррице и звала своим «морским кенгуру», но Сидней не стоил ни Биаррица, ни Парижа. Затем она вышла замуж за художника-пьяницу, вскоре умершего от сердечного приступа на улице. Она жила в Лос-Анджелесе с одним преподавателем истории, затем пересекла Азию из-за одного китайского электронщика из Тайваня, с которым рассталась в Берлине. Наконец, она вернулась в Париж, где в ее жизни и мастерской сменилось несколько менее экзотических личностей. Последним по счету был молодой птицевод, разводивший страусов и живший со своими пернатыми под Тулузой. Время от времени он наезжал в Париж, чтобы повидаться с Кларой, умолить ее поехать жить с ним в Кастане-Толозан и попытаться убедить ее родить ему детей. Но Кларе как раз и не хотелось рожать. Пока еще нет. Эта дочка фермеров была слишком рада сбежать от уготованной ей жизни, чтобы не воспользоваться свободой, не прекращавшей ее завораживать. Она сделала себе имя в дизайне и ни в ком не нуждалась, содержала себя сама.

Каролине ее собственная жизнь показалась очень тихой рядом с Клариной. Они поклялись больше никогда, никогда не теряться.

Клара приглушила звук магнитофона и вернулась к своему табурету, склонилась над моделью шарфика. С дивана Каролине видно ее со спины: она время от времени разгибается, чтобы оценить то, что только что нарисовала. Потягивается, ерошит свои густые черные волосы, потом ищет ощупью карандаш, лезвие, кисть жестом зубного врача среди своих инструментов.

— Говори, мне это не мешает, — сказала Клара.

— Кхм…

— Что-то ты сегодня с утра не в себе!

— Да, правда, — согласилась Каролина. — Все утро коту под хвост!

— Бывают такие дни, — отозвалась Клара, подчищая неверную линию. — Что с тобой стряслось?

— Со мной ничего. Это Сильвэн… Он меня достал… Он со мной больше не спит.

— Что?

Клара стоит к ней спиной, поэтому Каролине легче выкладывать все начистоту:

— Я уже два месяца как вернулась из клиники, уже месяц вокруг него увиваюсь, и… ничего! Вчера вечером мы ходили вместе ужинать… Все было замечательно, мы были нежны, влюблены, прекрасно понимали друг друга… Возвращаемся домой немного под градусом, как раз то, что нужно, очень веселые, начинаем трали-вали и… ничего. Провал, неудача. Уснул, как мешок! Я, наверное, уродина отвратная, раз он больше меня не хочет!

Клара, вильнув бедрами, развернулась на своем табурете.

— Замолчи, дуреха! Ты никогда не была такой красивой! Может быть, он сейчас измотался… Много работает?

— А! Как обычно. Ничего не понимаю! В каком возрасте мужики больше не могут, ты не знаешь?

— Ну, я никогда не была с одним мужиком очень долго, так что… А сколько лет Сильвэну?

— Скоро сорок, не такой уж старый… Он сейчас какой-то странный. Нежный, милый. Но в то же время какой-то не тот. Словно его что-то изводит.

Клара вернулась к работе.

— Тебе нужен эффект десятка, — уверенно сказала она.

— Чего?

— Мужики каждый раз, как разменивают новый десяток, — тридцать, сорок, пятьдесят лет — просто дуреют. Крыша у них едет. В семьдесят и восемьдесят, кажется, получше!

— Перестань, Клара, не смешно!

— Вы уже сколько времени женаты?

— Четырнадцать лет. А что?

— Ого-го! И ты все еще его хочешь?

— Ну да! И хочу только его! Я люблю его, представь себе. ЛЮБЛЮ! Я бы не могла быть в постели с кем-то другим…

— Ты пробовала?

— Нет. Не хочется. Сильвэн — мой мужик, понимаешь? И у моего мужика больше не стоит. А я остаюсь с носом и с зудом внутри. Боюсь, а вдруг это зарастет, как дырки в ушах, когда долго не носишь сережек!

— Перестань! — перебила Клара. — Я не могу ржать и рисовать.

— Что бы ты сделала на моем месте?

— Я? — сказала Клара. — Я всегда считала, что одного мужика недостаточно. Нужно иметь их несколько — двоих, троих, четверых, десятерых — в одном большом, очень красивом доме. Мужиков, которые хорошо бы между собой ладили, были бы умными, юморными, красивыми, у которых были бы разные профессии; смесь интеллигентов, рабочих, художников. Этакий монастырь, где я бы была маркитанткой; и все, ублажая меня, вместе бы доставляли мне удовольствие. У них было бы право уезжать, но не всем сразу. Все, естественно, влюблены в меня, и когда один устанет, всегда найдется другой, чтобы потрахаться. Целый набор хахалей, понимаешь? Когда я была маленькой, я прочла одну сказку Андерсена, про семь мальчиков и их сестру, которых преследовала мачеха-ведьма и заколдовала мальчиков. На рассвете они превращались в лебедей. Они все решили убежать, чтобы быть счастливыми в другой стране. Девочка плетет сетку, и утром братья-лебеди берут в клювы эту сеть, на которой лежит их сестра, и уносят ее в небо, далеко от подлюки-мачехи и ее колдовства. Естественно, они вынуждены опускаться на землю каждый вечер, ведь на закате они снова становятся мальчиками. Я обожала эту сказку, когда была маленькой, и всегда мечтала быть этой девочкой, которую семь преданных братьев уносят в небеса. Но даже двух мужчин мне никогда не удавалось заставить жить вместе!

— А для меня Сильвэн — и мои семь братьев, и сетка, — сказала Каролина. — Он уносит меня вдаль от беды. Но если он меня больше не любит, если я его больше не возбуждаю, если я больше не…

— Послушай, — оборвала Клара, — ты несешь бог знает что! Это не ты виновата, а вы оба, и время… Думаешь, ты единственная женщина, которая давно живет с одним мужчиной и жалуется, что он ее больше не трахает, не любит, как раньше? Только это повсюду и слышно!.. Да вот, я недавно прочитала в приложении к «Тайм» неглупую статейку на этот счет. Про американских ученых, психиатров, которые проводили исследования про любовь с первого взгляда, страсть, почему так бывает, как это случается, что происходит тогда и потом. И почему через три года, максимум пять — слышишь? — самая бурная страсть сходит на нет. Вернее, обычно. Они говорят — все это биология, а главное, химия. Раз: встречаешь мужика, и бац! — взгляд, пожатие руки, запах, звук голоса — помолчи, дай сказать! — любовь до гроба. Оба краснеют, бледнеют, заикаются, шум в ушах; у них влажнеют руки, прерывается дыхание, — в общем, big, чудесное недомогание. Затем два: ты уже не в себе. Не ходишь, а летаешь, паришь; любишь весь мир. Он для тебя красивее, сильнее, умнее, юморнее, щедрее, чем на самом деле. Единственный. Незаменимый. Короче, ты его себе придумываешь наэлектризованной башкой, сердцем и задницей; ты даже можешь превратить пошлого придурка или дипломированного идиота в восьмое чудо света. У тебя не все дома, ты молишься телефону, чтобы он зазвонил, говоришь сама с собой, целуешь подушку, ты в состоянии полной эйфории, отчего у тебя с физии не слезает дурацкая улыбка Джоконды. Даже если ты до этого пропустила через себя всех мужиков земли, ты снова стала девственницей, ты все с восторгом открываешь заново, удивляешься, трахаешься восхитительно, несколько раз подряд, без устали. Ты себя возбуждаешь. Даже смерть тебе больше не страшна. У тебя голова идет кругом, и ты готова совершить любые глупости. Твои самые близкие друзья больше тебя не узнают. Тебе на это плевать, ты паришь. А отчего паришь-то, говорят американские исследователи? От химии, старушка! От веществ, сродни амфетаминам, которые ты вырабатываешь на всю катушку и которые носятся у тебя в крови и нервах. И другой уязвленный в таком же состоянии, что ничего не решает. Иначе говоря, больные любовью — наркоманы, являющиеся собственными поставщиками. Наркотики изготовляются на дому. И вот тебе три: прошло время, и будоражащие амфетамины кончились. Но ты уже на игле, и тебе нужно все больше и больше, чтобы поддерживать себя на седьмом небе от страсти. Надо бы увеличить дозу, но ты устала и не можешь вырабатывать больше. В то же время постоянное присутствие того другого рядом с тобой порождает — это научные наблюдения, я ничего не выдумываю — другие химические вещества, естественные анестезирующие средства, придающие еще влюбленной паре ощущение безопасности, спокойствия, покоя, усмиряющее их страсть. Это уже совсем, совершенно не тот большой байрам, вызванный начальными амфетаминами, которые понемногу поедаются и заменяются новыми веществами, эндорфинами, потихоньку усыпляющими больных. Но поскольку наркотик обычно не действует одновременно и на того и на другого, часто бывает, что один отваливает первым, пока не остынут оба. И все это за три-пять лет. Что же происходит дальше? Или бывшие одержимые любовью сообща погрузились в каталепсию, и это в учебниках называется «чудесная нематериальная нежность, сменяющая страсть». В лучшем случае. Или же один из бывших влюбленных, пристрастившийся к амфетаминам страсти, уходит на поиски свежей наркоты в новой любви. Или оба, каждый со своей стороны, во всяком случае, конец прекрасному безумию. Есть еще такие, как я, которые вечно ищут новой отравы (влюбленности), пакуют чемоданы, как только чувствуют первые признаки ломки, чтобы жить только восторженным началом страсти, избегая болезненного конца.

— Ты решила окончательно подорвать мои душевные силы или что?

Клара почувствовала, что на этот раз Каролина близка к слезам, и расстроилась. Отошла от стола, присела рядом с ней на диван.

— Да что ты, Каро, мне эта мысль показалась умной, вот и все. Она объясняет раннюю смерть мифических любовников. Их жизнь всегда коротка, словно они боятся того, что будет потом. Они выбирают смерть, которая бальзамирует их страсть в самом начале, оставляет ее неизменной навсегда. Ты можешь себе представить Ромео и Джульетту, осовевших от эндорфина? Тристана и Изольду? О чем бы нам было тогда мечтать?

— Ах, замолчи! — сказала Каролина. — Пожалуйста, не говори о Тристане и Изольде…

Она вскочила и нервно стала расхаживать по мастерской.

— Плевать я хотела на твоих американских ученых! Очень просто все свести к уравнению и прикрыться химией, чтобы объяснить необъяснимое! Необъяснимое существует! И чудеса тоже! В гробу я видала математику, химию и разум! Я хочу верить в исключительное, в невозможное! Мы с Сильвэном не три года, не пять лет друг друга любим, а четырнадцать, слышишь? Четырнадцать! И все эти годы мы были очень счастливы, очень влюблены. Даже когда мы лаемся, как собаки — это бывает! — когда мы какое-то время друг друга ненавидим, выходим из себя, мы связаны друг с другом больше, чем сиамские близнецы, словно в наших жилах течет одна кровь. Мы любим, Клара, еще любим друг друга, несмотря на химию, через четырнадцать лет! Угадываем мысли, вместе произносим одинаковые слова, и то, что задевает одного, ранит другого. Когда его нет, меня шатает, перекашивает, как лодку во время отлива. Когда меня нет, ему не по себе. Два месяца назад он позвонил мне среди ночи в клинику, разбудил меня, чтобы сказать, что по мне скучает. Уже четырнадцать лет, Клара, четырнадцать лет! И я знала, что так будет до конца нашей жизни, в первую секунду нашей встречи в Пэне. И он тоже это почувствовал. Он сказал мне почти тотчас же: «Горе нам, если мы расстанемся!» Ты знаешь, что мы делали, когда в первый раз поехали на Гернси? Тебе я могу сказать. Мы соединились колдовством, Клара, колдовством! Укололи руку иглой и смешали нашу кровь однажды вечером, в дюнах Херма, где мы были одни. Солнце над морем было красное, а мы были так взволнованы, Клара, так взбудоражены только что сделанным, что бросились друг другу в объятия, не говоря ни слова, дрожа и обвившись сомкнутыми руками, мы легли и скатились по дюне кувырком. Произошло что-то важное. И пыл того вечера нас больше не оставлял, Клара, целых четырнадцать лет! И ты хочешь, чтобы я не верила в чудеса? Даже если допустить, что через три года любовь может погибнуть из-за эндо-чего-то там, разве не логично, что годы любви, которые прожили мы с Сильвэном, могут заставить меня поверить в то, что мы чудом или волшебством избежали общего закона?

Глаза молодой женщины искрились. Ее щеки, губы раскраснелись, и все ее существо излучало преображавшую ее силу. За несколько минут она приобрела особенный блеск, особую красоту, делавшую ее почти незнакомой Кларе, думавшей, что она знает о подруге все, и давно! Никогда Каролина не говорила ничего столь восторженного и пронзительного в своей наивности. Сказанное Каролиной кажется Кларе таким ошеломляющим, таким дерзким, таким неосторожным, что она испытывает восхищение, но и глухое, неотвязное какое-то покалывание, оно похоже… да, похоже на зависть.

Словно почувствовав это, Каролина переходит на более спокойный тон:

— Если мне сейчас плохо, то, может быть, потому, что мне не хватает веры, и я пытаюсь объяснить все именно разумом — чего никогда нельзя делать! — объяснить, чего не совсем понимаю. Я нетерпеливая и неловкая, я из породы тех. кто рвет, разрезает бечевки на пакетах, желая открыть их побыстрее, вместо того чтобы спокойно развязать узел… Или же, — продолжала она, вновь садясь на диван с усталым видом, — я совершенно заблуждаюсь, и химики правы. Это конец, и Сильвэн меня больше не любит. Ведь он изменился. И я тоже изменилась, время нас слопало. И мы превращаемся в чужих людей, которые все чаще будут встречаться и не видеться. Печально.

— Тебе не кажется, что ты зря беспокоишься? — спросила Клара. — Ты заводишься, начинаешь метаться явно из-за пустяков, говоришь бог знает что и выходишь из себя, вместо того чтобы здраво обдумать положение. Что именно произошло между тобой и Сильвэном? Он сейчас немного сдал, не смог переспать с тобой вчера вечером, так ли это серьезно? Или он устал, и все уладится, или же он спит с кем-то еще, что тоже не конец света.

На этот раз Каролину подбросило, как на пружине.

— Что ты сказала? Спит с кем-то еще?

— Откуда я знаю, — ответила Клара. — Простое предположение. Если у мужика не встает на одну женщину, может, встает на другую. Чего зря голову ломать. Знать надо, вот и все.

— Как это знать?

— Ну… Ты ничего не заметила необычного в его жизни? Расписании дня?

— Нет.

— Он уезжает в командировки?

— Нет, да. Иногда ездит в Брюссель, по работе. И когда остается там на день-два, звонит мне и оставляет свой телефон в отеле, чтобы я могла с ним связаться, если нужно.

— И у тебя нет никаких подозрений, не знаю, баба какая-нибудь за ним бегает?

— Да нет, ничего такого… По правде говоря, я об этом никогда не думала. Сильвэн не бабник. Ты его знаешь: он робкий сдержанный, плохо идет на контакт.

— Это правда, — согласилась Клара.

— Я прямо не представляю, кто бы это мог быть, — сказала Каролина, — в гости мы всегда ходим вместе, я знаю людей, с которыми он видится чаще всего, тех, кого любит и не очень, а его расписание… Он всегда старается сообщить мне, где он; иногда звонит мне несколько раз в день, а когда задерживается в Берси надолго, всегда меня предупреждает. Нет, я правда не представляю. Если у меня и есть соперница, то это его лодка. Кроме работы, меня, детей, только она и занимает его мысли, будит мечты. Он без ума от своей лодки. Думает, говорит о ней все время. Разоряется на оборудование, на паруса. Подписался на несколько специальных журналов и перелистывает их с таким же вожделением, как другие «Плейбой». Ты бы только видела его кабинет дома — прямо кают-компания капитана дальнего плавания в отставке: набит картинами, фотографиями с морскими пейзажами, книгами о путешествиях и мореходстве, морскими картами всего мира, убранными в плоские ящики, как вон твои… И еще целая свалка: клепки, старый компас из какой-то лавчонки в Гранвиле, кусок сломанной мачты, который будто бы приносит счастье, большой флаг, угломер, не желавший работать в море, но вдруг заработавший в Париже, ну и так далее. Он часто запирается там по воскресеньям. Чертит маршруты на картах. Неустанно готовится к путешествию вокруг света, которое хочет совершить вместе со мной и которое мы, наверное, никогда не совершим, ведь Сильвэн только выдумывает свою жизнь и свои плавания. Не проходит недели, чтобы он не сообщил мне о новом маршруте. Последний был на Сент-Бредон. Не слышала? Я тоже. Остров, затерянный в Индийском океане к северу от Маврикия, такой маленький, что его нет ни на одной карте мира. Его разрабатывает одна рыболовная компания, потому что лагуна там кишит рыбой. Долгое время там были только рыбаки, мужчины. Они запрещали доступ на остров женщинам, чтобы жить спокойно и напиваться в свое удовольствие. В Сент-Бредоне Сильвэна привлекает необычное кладбище, описание которого он где-то вычитал. Конечно, кладбище пьяниц-моряков. На каждой могиле — простой деревянный крест, имя, стакан и бутылка, последняя, выпитая покойным. Никто к этому не прикасается, это святое. На самых старых стаканах и самых старых бутылках вырос мох, и только циклоны иногда позволяют себе их бить. Самый поразительный образ Сильвэна в состоянии блаженства, который приходит мне на память, — это у него дома, на Шозе, в его самом старом свитере, залатанных штанах и бесформенных сандалиях (которые я никак не могу уговорить его выбросить), когда он тянет свою шлюпку по водорослям, чтобы спустить ее на воду и подплыть к лодке, стоящей на якоре напротив Блэнвиллэ. Он свою лодку сторожит, ласкает, гладит, драит. У него это в крови; все Шевире были моряками. Летом он находит сотню предлогов, чтобы проехаться на Джерси, Гернси или Сен-Мало: то ему нужна деталь к мотору, то надо показать детям дом Виктора Гюго, то срочно нужно повидаться с приятелем. Когда прогноз погоды хороший, небо чистое, ветер, какой надо, земля ему больше не нужна. Где же со всем этим ему найти время для другой женщины, Клара? Он в ярости оттого, что не может уехать на следующей неделе со мной и детьми. Он должен остаться в Париже на июль из-за работы, но приедет к нам на выходные. Насколько я его знаю, выходные начнутся в пятницу.

* * *

Уже давно Сильвэн Шевире не чувствовал себя так легко, безмятежно, как в это июльское утро, несмотря на пробку, в которой застряла его машина на мосту Сюлли. Он опустил стекло на своей дверце, и красота Парижа, у краешка острова Сен-Луи, волнует его так, словно он только что ее открыл. Но не только красота Парижа приводит его этим утром в состояние эйфории.

Дело в том, что накануне он встретился с Дианой Ларшан на улице Верней в последний раз; он себе в этом поклялся. Из осторожности ей он, естественно, ничего не сказал. Не сказал он ей и о том, что Каролина вместе с детьми уехала в то же утро на Шозе. Диана бы могла прийти к нему в постель на улицу Бак. В лицеях каникулы уже неделю, которую Диана провела у своей бабушки в Анжу. «Поэтому я не смогла позвонить вам раньше», — сказала она Сильвэну по телефону. Вот нахалка! Можно подумать, он ждал ее звонка!

Отправляясь на улицу Верней, он воистину испытал чувство близкого освобождения. Диана объявила ему также, что уезжает завтра с матерью на юг и хочет увидеться с ним до их разлуки. Это слово, немного напыщенное, вызвало у него улыбку. Она была способна подумать, что они снова встретятся в конце лета. Он точно решил, что их разлука станет окончательной, и заранее испытывал облегчение. Летние каникулы пришли ему на помощь: в июле он избавится от Дианы в Париже, а с первых же чисел августа уедет к Каролине и детям на Шозе, где будет защищен от преследований проклятой девчонки. И потом за два месяца еще много чего может с ней произойти. Диана вполне способна позабыть о капризе, предметом которого он, к несчастью своему, оказался, и ее выбор падет на кого-нибудь другого. Насколько он ее знал, она наверняка не проведет лето, не попытавшись найти себе другого любовника. Ларшаны устраивали большие приемы в своей усадьбе в Сент-Максим, и у Дианы будет достаточно жертв. Не считая кучи праздношатающихся всех возрастов и всех мастей, шляющихся летом по Лазурному берегу в поисках симпатичной девочки-нимфоманки, которую можно было бы под себя подстелить. Сильвэн не испытывал никакой ревности, напротив. У него было ощущение, что ловушка, в которую он попал, наконец раскрывалась. Нескоро она увидит его по возвращении, эта малютка Диана, и, чтобы укрепить свою решимость, он наметил себе как можно раньше расторгнуть договор о съеме квартиры на улице Верней.

Итак, он был в приподнятом настроении, отправляясь на последнее свидание. Он рассчитывал даже позволить себе роскошь быть хоть раз с нею любезным.

Он был более чем любезен. Перспектива вскорости от нее избавиться делала ее для него менее грозной. Он даже задумался о том, не случится ли так, что в далеком будущем, когда она уже давно исчезнет с его горизонта, перестанет быть для него угрозой, он будет порой с тайным волнением вспоминать о ней. В конце концов, приключение, или злоключение, которое он пережил с этой удивительной девочкой, было из тех, что оставляет след в жизни мужчины и не забывается легко.

В те два часа, что они провели вместе на улице Верней, Сильвэн был гораздо более внимателен, чем обычно, к жестам Дианы, ее ощущениям, и полученное им удовольствие, лишенное на этот раз привкуса вины, было от этого еще более сильным. Он вел себя так, как ведут себя провожающие, довольные тем, что человек уезжает навсегда, да и отъезжающий испытывает горькое очарование своим скорым отбытием. Позднее, как раз перед тем, как за ней закрылась дверь, ему захотелось пожелать ей счастливого пути.

Почувствовав это изменение в его отношении, Диана была даже более словоохотливой. Она даже задержалась, прильнув к нему, вместо того чтобы быстренько одеться и уйти, как она обычно делала.

Она проявила любопытство: вернется ли он в августе на Гернси, чтобы купить копченую ветчину, свитеры и виски, как они делали в прошлый год, когда Сильвэн возил ее туда на лодке вместе со своими детьми? Он удивился этому вопросу, а еще больше, когда Диана спросила:

— Сколько вам будет этим летом?

— Что значит сколько будет?

Она нетерпеливо пояснила:

— Ну 17 августа, это ведь ваш день рождения? Я знаю, что вы «лев», как и я, только у меня день рождения 25 июля.

— Ну да, — сказал Сильвэн, — 17 августа мне исполнится сорок лет.

— А мне четырнадцать. Каролина сделает вам торт с сорока свечками?

Сильвэн вдруг насупился. Не столько из-за сорока свечек, упомянутых, возможно, с коварными намерениями, но потому, что имя Каролины, произнесенное в комнате, где он лежал голый рядом с Дианой, было ему очень неприятно.

— Не знаю, будет ли торт вообще, — сухо ответил он.

— О, наверняка! А может быть, еще и сюрприз… Сорок лет — важная дата!..

— Хочешь сказать, что это старость?

Она не ответила, но приникла к нему, и маленькая ручка, такая бойкая, умелая, точная, еще раз исчерпала его.

Затем он провел вечер, показавшийся ему чудесным, — в своем большом пустом доме, затихшем после отъезда детей и Каролины. Перед тем как уйти на Тротуары Буэнос-Айреса, Фафа приготовила ему холодный ужин на кухне, к которому он даже не притронулся. Ему не хотелось есть, а главное, садиться за стол. Он принял душ и в одной набедренной повязке из полотенца приготовил себе «Кровавую Мэри», вдоволь наперченную, как он любил, и отправился потягивать ее к себе в кабинет, положив ноги на стол, слушая «Ветер», песню Лео Ферре, будоражащую его, невзирая на проходящие годы. Он теперь избегал слушать эту песню в присутствии Каролины, которая ее больше не выносила, столько раз ей пришлось ее слышать. Он заездил по меньшей мере две пластинки, слушая эту песню! Пластинки стали все исцарапанные, игла проскальзывала, выплевывая слова:

Несется ветер над волной,

Смычком скользя над бирюзой,

И струны, что задел борей,

Звучат симфонией морей…

Как все-таки мило было со стороны Каролины подарить ему лазерный проигрыватель и новенькую запись «Ветра» на безысносном компакт-диске, чтобы Сильвэн мог слушать его сколько душе угодно, «у тебя в кабинете», — уточнила она.

Эта песня стала поводом для семейных шуток. Даже дети к этому подключились. «О, папа слушает «Ветер»!» — доносил Тома, вздыхая, подняв глаза к небу. Сильвэн попытался объяснить «недоумку», что это не допотопная песня («пользуюсь его словами»), как ему кажется, а очень красивые стихи с очень приятной оркестровкой. Ты только послушай:

О вы, упряжка времени коней…

И море, вспахано конями,

Блистает яркими перстнями,

А ветер, вечный коновод,

Со стоном песню подкует…

Совсем другое дело, не то что эти дебильные песни, которые слушает Тома, — с одной неустанно повторяемой фразой из-за бедного воображения, словно это нужно, чтобы понять ее смысл. Ферре, по крайней мере, дал себе труд написать нечто поэтическое, это наверняка и Аполлинеру бы понравилось!

Но «недоумок» уперся и позволил себе поспорить:

— Музыка еще куда ни шло, но я никогда не видел коней, пашущих море, и подкованных песен!

Даже маленькая Стефания подсмеивалась над ним. В своем-то «анальном возрасте», как говорила педиатр! «Мама, а-а!» — и так целый день. Однажды, когда Сильвэн в сто двадцать миллионный раз слушал свой «Ветер», Стефания прыснула: «А, папа слушает свой «Пук»!» И «Ветер» Лео Ферре превратился в «папин Пук». Это рассмешило Каролину, но все же стоило Стефании шлепка, чтобы научить ее уважению.

Шлепок Стефании не показался Сильвэну лишним, но смешок Каролины он расценил как маленькое предательство. Подлость. Он был разочарован, что она больше не относится с тем же восторгом, что и он, к этой песне, которая когда-то их волновала. Он видел в той усталости признак усталости более общей.

Один дома, он отвел душу, включил «Ветер» на полную громкость. И раз уж предоставился такой случай, он затем переключил на другую морскую песню Ферре, которая его восхищала:

Не бывает на свете чудес,

И корабль носит волнами где-то.

Он оплакал потерю небес

И годов лучезарного света.

Я тот самый призрак Джерси,

Что приходит под сумрак обмана

Сетью рифм тебя оплести,

Одарить лобзаньем тумана.

Словно невод июльских ночей,

Где блестит морской сом чешуею…

Около десяти зазвонил телефон. Это Каролина звонила с Шозе. Каролина, особо не ожидавшая застать его дома, как она сказала. Она набрала номер на всякий случай. Внезапно захотелось услышать его голос. Рассказать ему о красоте вновь увиденного острова, что она наконец вроде бы видела зеленый луч, когда солнце упало в море за Соньер. Что дети, утомленные дорогой и плаванием, уснули очень быстро. Он ужинал не в городе? Он не скучает один дома? Сильвэн ответил, что ему хорошо, что он отдыхает. Добавил: «Сожалею, что вас нет рядом со мной, моя госпожа». Он знал, что ей нравится это обращение с двойным смыслом — моя госпожа — и на вы, бывшее игрой, любовной гиперболой, которое он иногда использовал, когда они были одни.

Он тоже был рад ее услышать. Хотя все-таки немного удивлен звонком, так как знал, что она терпеть не может телефона и пользуется им лишь в крайнем случае.

Теперь ему хотелось есть. Он пошел на кухню и, побрезговав холодным цыпленком, салатом и клубничным пирогом, приготовленными ему Фафой, стал рыться в шкафу с запасами, открыл коробку сардин и съел их руками, затем начал банку с каштановым кремом, ароматизированным ванилью и очень-очень сладким, распробовал три четверти его маленькой ложечкой, как делают все мужчины, кого жены оставляют летом одних и которые, впадая в детство, с безоблачным наслаждением предаются своим самым тошнотворным капризам.

Сильвэну Шевире не было неприятно его июльское одиночество.

* * *

Как столбы вдоль железной дороги, дни и ночи с большой скоростью валятся друг на друга. Никогда на Шозе лето не было теплее, небо нежнее, море зеленее, окуни вкуснее, жизнь легче, Каролина красивее, а Сильвэн влюбленнее в нее. Магия острова вернула их друг другу: Сильвэна, отделавшегося от своего кошмара, и успокоившуюся Каролину.

Как ко всем владельцам приветливого домика у моря, друзья приходят к ним в большом количестве, сменяют друг друга, одни на день или на выходные, другие на неделю или больше, и при каждом приезде, при каждом отъезде в доме словно меняется атмосфера. Насыщается личностью одних и других и иногда жалеет об их отсутствии.

Этьен Шевире, любимый брат Сильвэна, приехал первым в последних числах июля. Он на три года старше Сильвэна. Он архитектор, художник, представитель богемы и душа общества. По-видимому, ничто не может нарушить спокойствия и хорошего настроения этого сорокатрехлетнего весельчака, которого легко ведут по жизни его разносторонние аппетиты. Жизнь для Этьена Шевире есть и должна быть вечным праздником, который он умеет организовать. Обжора, хохотун, любитель хороших вин и большой бабник, он приводит все вокруг себя в движение, как только появляется, предшествуемый звучным смехом, разгоняющим ворон печали. Более энергичный, чем, возможно, позволяет предположить его благодушный вид, Этьен находится в постоянном движении и сравнивает себя с голубыми акулами, которые умирают, когда перестают плавать. Он поднимается вместе с солнцем, чтобы пойти сделать наброски каркасов лодок в бухточке Трюэль, бежит маленькими шажками по дюнам, ныряет у Пор-Мари, плывет кролем до самого Канкалезского бакена и возвращается в дом, который только-только начинает просыпаться. Он сует свой нос в кастрюли, чтобы заранее порадоваться их содержимому, возит на тележке ящики с вином, работает отверткой и мастерком по заказу, изобретает игры для племянников, устраивает ночные корриды с островными коровами, исчезает в море с Сильвэном, чтобы наловить рыбы на завтрак, и упорно ухаживает за невесткой, что радует Каролину. Этьен не может смотреть на женщину, не ухаживая за ней; часто на словах, но Сильвэн прозвал его архиволокитой. Женщины, естественно, отвечают ему на проявленный к ним интерес, и поскольку он красивый мужчина и закоренелый холостяк, после короткого давнего брака, мало кто может перед ним устоять.

Сама толстая Мари Латур, приходящая помочь Каролине по кухне и не имеющая ничего общего с Венерой в свои добрые шестьдесят, со своим толстым задом и цветом лица, пылающим от свежего воздуха и кофе «с градусом», — Мари не бесчувственна к обхаживаниям Этьена, которого со смехом отгоняет тряпкой, когда он притворяется, будто хочет пригласить ее на танец. Часто Этьен высаживается на Шозе с молодой женщиной, каждый раз разной, обычно симпатичной и очарованной им до бесчувствия. Он неизменно представляет вновь прибывшую как «моя кузина Клэр», «моя кузина Софи» или «моя кузина Беатрис»; и те и другие практически не имеют значения в его жизни. Ему случается даже больше не вспоминать о «кузине», развлекавшей его в прошлое лето. Сильвэн находит, что Этьен похож на деда Огюста, которого до преклонного возраста возбуждали юбки и который, как Этьен, считал, что вода — напиток печальный и нездоровый. Доказательство: одной капли воды достаточно, чтобы замутить самый чистый анисовый ликер!

Первые дни августа привели с собой Клару и ее страус-боя, привезшего в подарок нежное жаркое из голени одного из его пансионеров. Дети-консерваторы, как это бывает в их возрасте, изобразили на лицах отвращение и отказались попробовать новое блюдо, связанное для них с мультфильмами[10], что Марина четко и высказала: «Лучше уж есть отбивные из Микки или эскалопы из Бэмби! Раз уж на то пошло!» Этьен, напротив, наелся до отвала. Он обожает страусов и хотел бы увидеть, сказал он, «как они бегают в поясах с резинками».

К причалу или к пристани Гале, в зависимости от приливов, подходят и уходят корабли, привозя припасы и посетителей на архипелаг, счастливо девственный от лавок, мэрии и кладбища. Каждый день здесь напряженно ожидают рейсового судна, соединяющего остров с Гранвилем или Сен-Мало. Даже если она никого не ждет, Каролина ни за что на свете не хочет пропустить это ежедневное свидание, переполненное любопытством и переживаниями. Она не одинока: все, что есть живого на острове, спускается по тропинкам, собирается на причале или эстакаде — уезжающие, остающиеся, в нагромождении садков, свертков, прицепов, которые волокут трактор с фермы и страдающий одышкой грузовичок Коко Муанара, подобранный на свалке на континенте. Поодаль — влюбленная парочка, обвившая друг друга так, что слилась воедино, двурюкзачное животное — затянулась бесконечным солоноватым поцелуем, тогда как издерганные матери истерически взвизгивают, ловя за руки ребятишек, пытающихся, толкаясь, дотронуться до опасного скоса причала. И сыплют шлепки и затрещины. Проходят минуты, напряжение усиливается. Корабль, уже замеченный дозорными наверху утеса, появится через несколько минут у входа в канал, между островков Эпьет и косой Лонг-Иль. Вдруг он становится виден — разрезающий море, тяжелый, нагруженный, с невидимой ватерлинией, ощетинившийся в проходах и до самой верхней палубы еще нечеткими на расстоянии силуэтами, которые с каждой секундой становятся все четче, пока по каналу приближается благословенное судно, везущее почту, любовников, друзей баллоны с газом, караваи хлеба в целлофане, ящики с фруктами, мебель и мужей. На пристани радость. Дети становятся неуправляемыми. Собаки лают. Недоносок пятнадцати лет хлопает в ладоши, роняя слюни в сумку своей матери.

Когда корабль вечером снова уйдет, в час, когда островки архипелага начинают вырисовываться тенями на фоне моря, окрашенного почти заходящим солнцем в алый цвет, в час, когда глаза блестят, как сдерживаемые слезы, когда развязанные перлини соскользнут с причала, прощальная сирена провопит три раза и корабль медленно отвернет нос от причала, на земле и на борту сожмутся сердца, сдавит горло и поднимутся руки, и будут долго махать, пока корабль не исчезнет вместе со своим следом и дымящей трубой — маленькая точка, высохшая на шкуре моря.

Корабли приходят, корабли уходят, на парусах или с мотором, привозя Рено и Сильви, увозя Лору и Бертрана или Катрин, приехавшую в одиночестве осушить в радушном доме Шевире сочащуюся, мучительную печаль любви, которую Этьен тотчас возьмется сократить до разумных пропорций тягостного воспоминания.

Лето течет и истекает все быстрее, в вечерах, утрах, приливах, со своими новостями, передающимися из дома в дом, от одного края острова до другого. Коко Муанару снова дали по роже. На этот раз один турист, разъярившийся из-за рыбы, импортированной из Булони, замороженной и бывшей на грани воскресения, которую ему продали за безумную цену. Он позвал хозяина, чтобы высказать свое недовольство, а Коко Муанар, пользуясь тем, что он единственный ресторатор на острове, некстати посмеялся и посоветовал недовольному клиенту пойти пообедать в другое место. Удар достиг цели, и весь остров, повеселев, потянулся в кафе, чтобы посмотреть на фонарь Муанара, рассмешивший даже чаек и бакланов, отмщенных за скудные отбросы, с сожалением оставляемые им скрягой Коко.

Идет воскресная служба в крошечной церковке, где крестились все Шевире вот уже больше ста лет. Этьен — единственный взрослый в доме Шевире, никогда не пропускающий мессу. Он сопровождает в церковь племянников. Этьен благочестив? Нет. Он идет туда, как на рынок, чтобы выхватить взглядом знатока, прогуливающимся по рядам правоверных, «молодых и красивых христианок, которых Господь по доброте своей собрал на этом острове, чтобы доставить мне удовольствие».

Однажды вечером, как раз перед ужином, появляется красный вертолет Гражданской обороны, предназначенный для случаев серьезных происшествий, налетает на остров и садится на посадочную площадку. Не останавливая лопастей винта, он выпускает из себя двух мужчин с носилками. Издалека видно, как они бегут по дорожке к гостинице и выбегают оттуда через десять минут, неся на носилках привязанное к ним тело. Они скрываются в вертолете, тот немедленно поднимается в воздух и улетает в направлении Гранвиля. Каролина с трудом удержала близнецов, рвавшихся «посмотреть».

— Мы все узнаем, дети, — сказала Каролина, — все узнаем, не беспокойтесь!

Они все быстро узнали от подружки Мари Латур, проходившей по дороге, — важной, надутой, потому что все видела и совсем близко: гостиничный повар, безумно влюбленный в маленькую официантку, крутившую любовь с другим, решил покончить с собой, выстрелив в себя из ружья. Но неумеха только вогнал себе пулю в руку. Комментарий Мари Латур, стоявшей на пороге кухни, держа в руках блюдо с макрелью в горчичном соусе, которое она собиралась поставить в печь:

— Наложить на себя руки от любви? Вот дурень!

И Мари отправилась запекать макрель.

Среди историй, картин и миражей этого лета будет и появление китайской джонки из Сен-Мало. Сильвэн, поднявшись на заре, увидит ее в подзорную трубу, поставленную на треногу, которую он постоянно держит на террасе, чтобы издали следить за своей лодкой на якоре или за полетом крачки, вьющей себе гнездо. Сильвэн вдосталь развлекается со своей подзорной трубой. В нее на мили просматривается горизонт, видно, как пылают на закате витражи в Мон-Сен-Мишель. Сильвэн наблюдает, словно до них рукой подать, за тем, что происходит на борту парусников, еще удаленных от острова, или за играми влюбленных, затерявшихся на пустынных островках и думающих, что они одни на свете. Он всего повидал, но ни разу не был свидетелем такого поразительного, фееричного зрелища, как медленное продвижение по каналу этой нереальной джонки с коричневым корпусом, с раскрытыми крыльями, так что видно брашпиль и якорь. Он увидел черный зрачок, нарисованный на белой роговице на носу судна. Заметил, как джонка безмолвно скользит по серому морю, в котором отражается лиловое рассветное небо; деревянный корабль, корабль из фильма, анахронично экзотический, корабль мечты, ошибшийся континентом и принявший нормандский Санд за Меконг. Сильвэн, остолбенев, долго следил за бурыми парусами, выпущенными на треть, двойными на корме, разделенными на этажи, как шторы, — округлившимися, гибкими, чувствительными, полощущимися вокруг мачты без штагов и перлиней. Он смотрел, как джонка проходит под домом, — с высокой, квадратной кормой ляпис-лазурной голубизны, с резными перилами, а на второй палубе с решетчатым настилом — причудливый экипаж из парней и девушек, наряженных мандаринами, корсарами, султаншами в развевающихся покрывалах, поющих какую-то протяжную песню, аккомпанируя себе на гитаре, пока джонка удаляется к Западу, в направлении Джерси. Остальные не поверят, когда за завтраком Сильвэн расскажет им о прохождении джонки. Каролина бросит на него встревоженный взгляд, дети посмотрят сурово, а Этьен шепотом посоветует братишке перестать курить по утрам травку, да еще в такую рань. Сам Сильвэн задумается, не явилось ли ему чудесное видение. Понадобится случайная встреча с одним охранником с маяка, чтобы подтвердить факт прохождения джонки. Он тоже ее заметил, когда она шла с Сен-Мало.

Это лето будет последним для старого адмирала, живущего одиноко в своем доме, на западном краю острова. Уже давно он больше не выходит из дома, спрятавшегося в колючих зарослях, так что с дороги видно только крышу. Он столько раз объехал вокруг света, что ему больше не хочется сниматься с места. Он избороздил столько океанов, что ему больше не хочется смотреть на море. Древний старик, в которого он превратился, медленно мумифицируется, высыхает вокруг своей трубки с опиумом, — собранных для нее запасов ему хватит, как он говорит, чтобы дойти до самого конца. Он не ест — поклевывает сухофрукты, сухарики, которые ему доставляют на дом. Пьет чай. У него больше нет родных. Дети умерли. Ему плевать. Легкий, худой старик с бледными глазами, пальцами слоновой кости лежит, счастливый, на низком диване, на циновке, у потускневшего серебряного подноса, на котором стоит спиртовка и лежат длинные спицы, служащие ему для скатывания маленьких шариков «коричневой феи» и засовывания их в малюсенькое жерло трубки движениями ювелира; долго, сладострастно вдыхает дым этой феи, стирающей время и горе, страх и тоску, день и ночь. Эта волшебница явилась ему когда-то в Сайгоне. Она последовала за ним на Таити, где он долго жил до выхода в отставку. Она сопровождала его на Шозе, острова его детства, по которым он тосковал во всех портах мира. Адмирал спит с открытыми глазами и, за отсутствием собеседников, часто разговаривает сам с собой. В его памяти, умиротворенной опиумом, проплывают лица людей, которых он любил, но так давно! Он смутно припоминает, что среди всех тех женщин, которых он знал, была его супруга, которую он теперь путает с остальными. Любил ли он ее? Был ли он счастлив благодаря ей? Наверное. Он уже не помнит. Все, что было в его жизни плохого, тяжелого, стерлось из его памяти. Летом Сильвэн и Каролина приходят его навестить — отдельно, чтобы не утомлять. Адмирал вроде бы рад их видеть. Он утруждает себя приличиями, предлагает фрукты, чашку чая. Он любит Сильвэна, чьего деда и отца он знавал; да и его самого знал в детстве. Лежа на своем бархатном диване, он рассказывает истории. О другом адмирале, бывшем его другом. Умерев в отставке, он в завещании попросил, чтобы его бросили в море, чего не дозволено морякам, умершим на суше. Но для него президент сделал исключение, потому что он был хорошим адмиралом, славно служившим Франции. Чтобы выполнить его последнюю волю, гроб с его телом погрузили на военный корабль, вместе со вдовой и экипажем в парадной форме, и выбросили адмирала за борт у острова Молен — там, на краю Бретани. На борту отслужили мессу, протрубил горнист, и боцман просвистел в свой свисток, как положено. А потом — приготовиться к повороту! — гроб с адмиралом бросили в воду. Но тело было легкое, и недостаточно нагруженный гроб поплыл по морю, а не утонул. От волнения все начали дико смеяться. Надо было принять решение. Его и приняли. Крейсер сдал назад, и три пушечных выстрела в упор наконец утопили непотопляемого адмирала.

Хотя посещения Сильвэна приятны адмиралу, он предпочитает посещения Каролины. Его лицо проясняется, когда она входит в гостиную. Он зовет ее «красавица моя» и вспоминает для молодой женщины галантные приемы своей юности.

Каролина любит навещать адмирала. Она входит в его логовище, как в иной мир. Ей нравятся темные, обшитые панелью стены, украшенные полинезийскими статуэтками, морскими гравюрами, фотографиями кораблей и панцирем гигантской черепахи. Ей нравится мебель из палисандра, большой черный рояль, который теперь, должно быть, разбух от сырости. Ей нравится камчатное полотно занавесей и большой гранитный камин, в котором зимой и летом горит огонь. Она быстро привыкает к запаху жженой карамели, хотя и довольно тошнотворному, постоянно царящему в этих стенах. Каролина никогда не приходит без какой-нибудь сласти: баночки ванильного крема, салата из фруктов или желе из айвы, к которому, как она знает, адмирал неравнодушен. Особенно ей нравятся истории, которые он рассказывает. Например, про красивую, великолепную Кристиану Рено — жену Луи, в которую в тридцатые годы был влюблен весь Париж и он сам. Адмирал рассказывает о вечерах, которые она давала летом в своем замке на Шозе, и о морских прогулках, которые они совершали с этим писателем, Дрие Ла Рошелем, что приезжал к ней сюда. Он даже написал роман, вдохновленный ею. «Как, вы не читали «Белу-кию»? Он звал Кристиану Белукией». Адмирал встал и достал из книжного шкафа «Белукию», чтобы подарить ее Каролине, довольный, что может сделать ей этот подарок: «Пожалуйста, на память обо мне». История, долгое время длившаяся между Белукией и Дрие, но бывшая непростой, потому что Дрие был и очаровательным и невыносимым человеком. Он покончил с собой в 45-м году. Белукия его пережила. Это она заказала ему надгробную плиту на кладбище в Нейи с таинственными буквами, высеченными в камне: X. От Б. Чтобы напомнить о Белукии и Хасиме, героях их истории, выведенных иракцами.

В другой раз адмирал процитировал ей на память очень мелодичное стихотворение некоего Бержера, забытого поэта прошлого века, из которого она запомнила несколько строчек — по словам адмирала, навеянных Шозе:

О, почему вы так грустны,

Заслышав волн прибрежных ропот,

Листвы дерев приветный шепот —

О, почему вы так грустны,

Скажите, чайки и челны?

В сентябре адмирала найдут — застывшего, сухого и улыбающегося. Каролина тщетно будет искать в словаре имя Бержера. Она пожалеет о том, что так и не узнает, кем был Бержера, и конца его стихотворения. Впрочем, в сентябре на нее нахлынут другие заботы.

* * *

То, что на Шозе валом валят друзья, что за стол садятся порой десять человек, Каролине ничуть не в тягость, наоборот. Единственная ее забота — разместить всю эту ораву в доме, где помимо комнат, занимаемых самой семьей, есть только три маленькие комнатки «на откуп». Не считая дивана в гостиной, могущего служить кроватью, но только на одну ночь.

Сегодня, 13 августа, Каролина озабочена с утра: приезжает школьный товарищ Сильвэна, ставший его адвокатом, с женой и Дианой Ларшан. Сильвэн, сидящий напротив Каролины и разбивающий скорлупу на яйце, заинтригован, видя ее этим утром такой молчаливой и рассеянной; она только что передала ему хлебницу, когда он попросил солонку.

— Каро, в чем дело?

— Просто не знаю, что делать. Как ты думаешь, можно мне попросить Этьена взять к себе в комнату Тома?

— Да, но зачем?

— Потому что тогда я смогла бы поместить Диану и Марину в комнате на чердаке и устроить Ксавье и Катрин, которые сейчас приедут, в комнате близнецов. Она удобнее…

При имени Дианы Сильвэн подскочил, словно его укусила оса. Он рявкнул:

— Диану! Какую Диану?

— Да Диану же! Маленькую Диану! Диану Ларшан, дорогой, — теряет терпение Каролина. — Я пока другой не знаю!

Сильвэн резко оттолкнул яйцо и свой кофе, и они некрасиво растеклись по скатерти. Он выходит из-за стола и яростно барабанит по стеклу двери.

— Этого еще не хватало! — ворчит он. — Диана Ларшан! Можно было бы хотя бы меня предупредить!

— Я думала, ты знаешь. Дети просили меня при тебе, в июне, ее пригласить, и ты ничего не сказал! Я виделась с ее матерью, договорилась с ней, Диана приедет на две недели, и мы отвезем ее в Париж на машине. Не понимаю.

— Тебе что, мало здесь детей? — оборвал Сильвэн. — Ты же знаешь, что я не стремлюсь поддерживать отношения с Ларшаном, даже косвенные, и приглашаешь его дочь!

— Она уже приезжала в прошлом году!

— Именно. И целый год торчит в нашем доме в Париже!

Тон повышается. Каролина тоже начинает нервничать.

— Да что с тобой, Сильвэн, я не знаю! Эта девочка милая, хорошо воспитанная, симпатичная, и к тому же подруга наших детей. Ты был с ней очень любезен и вдруг больше не можешь ее видеть. Что она тебе сделала? Ты испортился, милый! Становишься занудой! Диана приезжает вместе с Фуко одиннадцатичасовым рейсом… Не могу же я теперь отослать ее обратно в Париж?

Она кладет руку на локоть Сильвэна, продолжающего молчать, стиснув зубы. Она видит, как ходят у него желваки. Каролина смягчается.

— Послушай…

Но Сильвэн ничего не хочет слышать. Он вырывает руку и выходит, хлопнув дверью. В окно Каролина видит, как он сбегает по высеченной в камне лестнице, ведущей к причалу, спускает шлюпку на воду, заводит мотор и правит к лодке.

Вошел Этьен.

— Что происходит?

— Не знаю, — сказала Каролина. — Сильвэн на меня сегодня зол. Только что устроил мне сцену, потому что сейчас приедет маленькая Ларшан, а он считает, что здесь слишком много детей.

— Будет гроза, — говорит Этьен, показывая на темные тучи, несущиеся над Сандом. — И барометр скачет. Это действует на нервы. Пройдет. И как может Сильвэн злиться на такую очаровательную, такую красивую женщину, как ты?

Гроза прошла, и Сильвэн вернулся вечером успокоенный. Диана была тут — вытянувшаяся, прекрасная, покрытая южным загаром. Он поцеловал ее в обе щеки, вымучив четверть улыбки, и до самого вечера исчез в сарайчике в глубине сада, вместе с Ксавье. Затем, когда дети и Диана легли спать, Сильвэн ни с того ни с сего предложил прогуляться до пляжа перед замком, — он, должно быть, сейчас прекрасен при полной луне. Но Катрин устала, и, поскольку Сильвэн весь вечер избегал взгляда жены, Каролина решила остаться с Катрин, чтобы оставить Сильвэна одного с Этьеном и Ксавье. Она знает, что они втроем пойдут не глазеть на пляж при лунном свете, а прямиком в кафе «Трюм», хлопая друг друга по плечу, довольные вновь оказаться в своей мужской компании, пойти выпить пивка и кальвадоса вместе с рыбаками и потаращиться на какую-нибудь деваху-туристку, которая, наверное, там ошивается. Она знает, что они вернутся ночью, таясь и немного косые, дружно пытаясь не шуметь, поднимаясь по лестнице, такие довольные от чувства свободы, как когда им было восемнадцать лет.

Каролина читала в постели, кода Сильвэн вернулся, около часу ночи. Она как в воду глядела: он был весел, и от него несло вином. Он властно погасил свет, разделся и сжал Каролину в объятиях, чуть не поломав ей кости. Наверное, чтобы его простили за несправедливое поведение сегодня утром.

Накануне 17 августа Диана спросила Каролину, какой торт будут делать на день рождения Сильвэна. И Каролина прыснула, прикрыв рот рукой.

— Надо же, хорошо, что ты здесь! Я совершенно забыла про его день рождения! Со мной никогда такого не случалось. Попросим Мари приготовить нам слоеный торт с миндальным кремом. Он у нее здорово выходит, и это любимый торт Сильвэна.

— А свечки? Ты подумала про свечки? — спросила Диана. — Ему сколько уже?

Каролина позвонила в бакалею в Гранвиле, где обычно отоваривалась, чтобы ей с вечерним рейсом прислали миндальный порошок и сорок тонких свечек, которые в массе выглядели бы не так громоздко, и они с Дианой под ручку отправились за ними к кораблю. По дороге Каролина остановилась и посмотрела на Диану.

— Ты теперь ростом почти с меня!

И они встали спина к спине, чтобы посмотреть.

— И ты красивая, — добавила Каролина. — Но тебе бы лучше перестать грызть ногти, если ты позволишь мне делать тебе замечания… И немного получше причесываться. Тебе не мешает, что волосы постоянно лезут в глаза?

— Вот чудно, — сказала Диана, — мама мне то же самое говорит!

Каролина вяла обеими руками густые волосы Дианы и отвела их назад, чтобы открыть лицо. Потом отпустила.

— Причесывайся как знаешь. В любом случае ты просто прелесть!

— И она нежно поцеловала ее в красивые загорелые щеки.

Когда Сильвэн в конце ужина увидел свой торт, пылающий сорока свечками, лицо у него вытянулось, и он задул их одним махом, не поднимая глаз, пока Этьен выстреливал пробкой из бутылки шампанского. Каролина заметила, что Сильвэн слегка попятился перед свечками. Клара наверняка права: он плохо переносил десятки. В порыве нежности она поднялась из-за стола и обвила рукой его шею.

— Подарок будет в Париже, — сказала она. — Здесь нет ничего достаточно красивого для тебя.

И тогда Диана Ларшан помахала маленьким свертком и протянула его Сильвэну с самой невинной улыбкой. Пока Сильвэн его разворачивал, она сказала:

— Это всего лишь книга из карманной серии, простите, у меня было не много денег, но я знаю, что вы любите читать. Продавщица мне сказала, что это хорошая книга.

Сильвэн поцеловал Диану в щеку в знак благодарности. Он бросил взгляд на обложку книги и положил ее на стол, прикрыв заглавие оберточной бумагой. Но Каролина схватила сверток:

— Как это мило! — воскликнула она, желая скрыть холодный прием Сильвэна. — Как это мило с твоей стороны, Диана! «Лолита» Набокова! У нас как раз ее нет… Мне уже давно хотелось ее прочитать. Кажется, это действительно очень хорошая книга!

И чтобы растормошить Сильвэна, представив при этом ему Диану в выгодном свете, она сказала, указывая на девочку:

— Как хорошо, что Диана с нами, я совершенно забыла сделать для тебя торт. Мне так стыдно! Но она мне напомнила.

Диана порозовела и сказала со скромным видом:

— Да, но ты вспомнила, что он любит торт с миндальным кремом!

И тогда маленькая Стефания, которую ни о чем не спрашивали, обернулась к Диане:

— Чудно, ты тыкаешь маме и выкаешь папе!

— Говоришь «вы»! — прогремел Сильвэн. — А не «выкаешь»!

— Но учительница в школе… — уперлась Стефания.

— Я сказал: говоришь «вы»! — оборвал Сильвэн. — Так принято у культурных людей. Я поговорю об этом с твоей учительницей!

У Тома загорелись глаза:

— Папа, а «выканье» будет стоить франк, как «клево», «круто» и «ваще»?

И все, включая — наконец-то! — Сильвэна, рассмеялись.

— Хорошо, Тома! Но только пятьдесят сантимов. Это не так вульгарно, как все остальное!

Это была игра, которую Сильвэн придумал, чтобы научить детей говорить на хорошем французском языке, избегая искажений, выводивших из себя пуриста, каким он был.

— Вы говорите на телевизионном жаргоне, — сказал он им когда-то, — и мне это неприятно. Нет, Марина, платье не крутое! Его не варили! Оно красивое, хорошо сшитое, изящное, — все, что хочешь, только не крутое, Господи ты боже мой! И что значит «я тащусь», Тома? Куда ты тащишься? И чтоб я больше не слышал ни «кайфа», ни «ваще»!

Но дети продолжали так говорить, и Сильвэн предложил, что отныне тот, кто произнесет жаргонное словечко, должен дать собеседнику франк. И даже Каролина, тоже заразившаяся жаргоном, на это попадалась. А бедняга Тома, вечно бывший на мели, так как он тратил свои карманные деньги в рекордное время, первым вступил в жаргонную игру и, ликуя, штрафовал сестер. Детям даже случалось внимательно слушать «жаргонников» по телевизору и изумляться сумме, которую они были бы вынуждены уплатить, если бы тоже играли.

* * *

Со стороны Вира спустились сумерки, и Шевире, за рулем «Рейндж-Ровера», возносит благодарность своему тестю за то, что тот подарил эту машину дочери на ее тридцать первую годовщину. Всем в ней удобно: ему и Каролине, пятерым детям, вещам и к тому же еще Диане Ларшан. А какое лицо у них было тогда, кода Жерар Перинья торжественно въехал в сад с улицы Бак за рулем этого высоко сидящего аппарата, чьи мощные шины вспахали край лужайки! Радуясь произведенному эффекту, Перинья взял в соавторы подарка жену: «Машину выбирал я, зато она выбрала цвет». Яркий томатный цвет, сразу же наводящий на мысли о пожарной машине. Но Фафа сразу нашла имя, так и прилипшее с тех пор к машине, прошептав: «Каролиночка, ты сможешь водить этот танк?» Каролина быстро этому научилась. Понадобилось найти ему место для хранения, так как в гараж на улице Бак, забитый машинами Сильвэна, Каролины и велосипедами, Танк не влезал. Им пользовались только для поездок в Гранвиль или еще куда. И потом Танк, идеально подходящий для перевозок всей семьи со всеми удобствами, преодоления каких угодно рытвин, пересечения африканской саваны или песков пустыни, выглядел бы нелепо на улицах Парижа. Сильвэн поклялся себе никогда им не пользоваться, отправляясь на работу; господа из Берси не одобряли иномарок, особенно такого цвета и такого размера.

Сильвэн притормаживает на поворотах, ведущих в Теншебрэ, проезжает через Ландисак и Флер, чьи улицы уже пусты в восемь часов вечера. На заднем сиденье дети уже давно перестали ерзать и шуметь. Они спят, вытянувшись на надувных матрасах. Справа от Сильвэна Каролина тоже в конце концов задремала, застегнув ремень, вытянув ноги на дорожную сумку.

Он знает наизусть эту маленькую дорогу своих детских каникул, и каждый раз, как по ней едет, он снова счастлив. Она почти не изменилась с того дня, как капитан Шевире отвез их одним летом в Гранвиль на своем «Жювакатре». Об отце у Сильвэна сохранилось только довольно смутное воспоминание о высоком белокуром человеке с громким голосом, производившем на него впечатление в пять лет. Все, даже жена, называли его Капитаном, говоря о нем в его отсутствие: «Дети, Капитан приезжает на следующей неделе!» Мать тогда становилась кокетливой, покупала себе новые платья, шла в парикмахерскую и красила ногти. Даже на ногах. Как только он приезжал, атмосфера в доме менялась: ели по часам, мать играла на пианино, наклонив голову, а дети, боясь Капитана, были молчаливее обычного. Он приезжал всегда со странными подарками: кимоно из пестрого шелка для жены, такими легкими, что умещались в ладони, ящиками невиданных фруктов, однажды с попугаем, не желавшим оставаться в клетке и в конце концов до смерти ощипанным котом. Сколько раз он ездил с ними на каникулы? Его редко видели. Это мать по большей части увозила их на Шозе. Капитан вечно был где-нибудь в отъезде на своем грузовом судне. Его знали в основном по фотографиям, которыми г-жа Шевире усеяла дом. Время от времени приходили письма, которые он отправлял с конца света и с которых Пьер, его старший сын, отклеивал марки для своей коллекции. Однако тем летом 1956 года именно он отвез их на каникулы. Последнее лето его жизни. Может быть, он смутно чувствовал это и захотел напоследок увидеть Шозе и отца, Огюста. Сильвэну было пять лет, и его тошнило в машине. Капитан придерживал его за лоб, над кюветом, со стороны Сен-Север. Затем сказал сыну, что мальчика, достойного так называться, не рвет в машине. И оробевшего Сильвэна больше никогда не тошнило в его присутствии. Он еще помнил, что Капитан всю дорогу возмущался разрушениями войны, а еще больше бетоном и ужасами восстановления во Флере или Вире, за которое повесить было мало службы урбанизации и негодяев-архитекторов, которые за это отвечают. Выбрав длинную дорогу, он показал детям, что еще оставалось красивого в мученице-Нормандии. «Поехали, ребята, потешим взгляд!» И «Жювакатр» устремился на небольшие департаментские дороги, выходившие в конце чуть ли не трехсотлетних улиц к жемчужинам, спрятавшимся в оврагах, — замкам или дворцам с сиятельными названиями: Карруж или Тюри-Аркур, замок О, на берегу фееричного пруда, Баллеруа или Граншан. Они услаждали свой взгляд, подходя к замкам, некоторые из которых хранили под видимым спокойствием следы насилия, как маленький замок Понтекулан. Капитан рассказал детям, как «синие» революционеры[11] отрубили голову его владельцу и оставили ее потом в ночном горшке на подоконнике. Он показал им стены Куазеля, где витают привидения, — в Бюрси, где жил поэт Шендолле, любовник Люсиль Шатобриан, и сажал в своем парке лилии во времена Карла X[12]. В стенах Куазеля, говорил он, больше привидений, чем в салонах Версаля. Но маленькие Шевире вспомнили об имени Шендолле не из-за призраков Куазеля, а из-за торта с кремом в Вире, носившем имя поэта, которым они с наслаждением объелись. Капитан был неутомим. Он торопился тем летом показать своим детям то, что надо было любить: эти гармоничные замки, лицезрение которых, как он говорил, влагает душу в тех, у кого ее нет, и утишает глупость и варварство. И добавил: «Если бы я не был моряком, я был бы архитектором». Может быть, в тот день он направил жизнь Этьена, заставив его выбрать профессию, которую сам хотел бы иметь.

Дети Шевире не слишком удивились, когда им сказали, что их отец взорвался. По правде говоря, Сильвэн тогда даже не опечалился. Выходя из церкви после панихиды, заказанной семьей в Гранвиле, он услышал, как тетя Франсуаза причитает: «В тридцать шесть лет! Какое горе!» Он не очень ее понял. Для него, пятилетнего, тридцать шесть было уже почти старостью.

У въезда в Аржантан Сильвэн плавно останавливается, чтобы заправить машину. Прежде чем ехать дальше, он бросает взгляд внутрь Танка. Кроме младенца, подвешенного в люльке и молча играющего со своими ножками, все спят, включая Диану Ларшан, свернувшуюся калачиком рядом со Стефанией, прямо за местом водителя, лица не видно из-за волос. С каким наслаждением он скоро ее высадит на авеню Сегюр! Потаскушка! Он еще не оправился от выходки с «Лолитой»!

Сильвэн слегка опустил окно, чтобы дым от сигареты не застаивался в машине, а главное, чтобы вдыхать по дороге сильные деревенские запахи влажной сентябрьской ночи: перегноя, папоротника, конских яблок, дикой мяты и солодкового корня. По тяжелому запаху дубов и каштанов он угадывает приближение Гуффернского леса. Как может Этьен предпочитать той дороге Канскую для возвращения в Париж? Он уже годами спорит с братом по этому поводу. Этьен утверждает, что путь через Кан короче, по магистрали ехать быстрее, чем по этой дороге, здесь теряешь время, сбрасывая скорость на поворотах, попадаешь в узкие места, приходится ехать через поселки. Это нормально: Этьен — человек разума, логики и прямой линии, а Сильвэну плевать на скорость, он засыпает на однообразной прямизне магистрали и предпочитает ее эффективности извилистую дорогу воспоминаний детства.

Мотор рокочет как положено, и дорога еще спокойна. Редко какая-нибудь машина попадется навстречу или обгонит Танк. Полное спокойствие внутри. Каролина спит так хорошо, что он не решается будить ее на остановке в Пэне, по заведенному ими обоими ритуалу. Он ограничится тем, что на минутку положит руку ей на колено, когда фары выхватят у края лесной дороги красивые решетки, кирпичные конюшни и грациозный замок под луной.

У спящей Каролины очень чистое, очень детское лицо. Сильвэн время от времени смотрит на нее, и отрешенность молодой женщины рядом с ним, ее раскрытая рука ладонью кверху на бедре умиляют его. Она красивая, необыкновенная. Он любит в ней даже ее вспыльчивость, ее капризы, ее порой невыносимую вредность. Ему нравится ее независимость, она принадлежит ему вся целиком и показывает ему это даже в мелочах: так, по его просьбе, из-за его каприза, она отпустила волосы, чтобы выглядеть так, как он хочет, чтобы ему нравиться. С тех пор, как он ее знает, она доставляла ему только радости. Трудно понять, как такая девушка могла уродиться от Перинья. Она никогда не говорит о своих родителях, но Сильвэн уже давно догадался, что они в ее жизни — больное место. С момента ее появления на свет они сделали все, чтобы она стала их прямой противоположностью. И им это удалось. При своей жизни они сделали ее сиротой от рождения.

Сильвэн в начале их семейной жизни боялся, что тесть и теща будут навязчивыми и быстро станут невыносимыми, но этого, к счастью, не случилось. Они редко появлялись в Париже, и Козочка не выносила детей. Но неудержимая щедрость богача-тестя, считавшего, что нет ничего слишком хорошего для его единственной дочки и ее мужа, поначалу угнетала Сильвэна. Он даже чувствовал себя немного альфонсом, когда просил руки дочери богачей, сам не имея состояния. На кого он был похож? Ларшан — Сильвэну передали — везде трубил, что Шевире очень ловко выбрал себе жену.

Сильвэн сразу же предупредил Перинья, что у него нет ничего, кроме дома на Шозе, который должен ему отойти, но, имея диплом с отличием в Высшей школе администрации, он может претендовать на самые значительные посты в государственном аппарате, что позволит ему содержать семью если не в роскоши, то уж, по крайней мере, в комфорте.

Перинья оценил прямой подход к вопросу о деньгах, по которому столько людей торгуется. Юноша показался ему бойким и смышленым. Наверняка он пойдет далеко, не нуждаясь в том, чтобы его пихали под зад. Если будет продолжать как начал, то в будущем может оказаться даже очень полезен тестю — как знать. «По рукам!» — сказал он, весело ударив Сильвэна по ладони, на манер нормандских торговцев. И даже добавил, что готов помочь, если потребуется. Деньги у него имеются — и он развел руками, изображая большую кучу, — и достаточно, чтобы на первых порах папа Перинья побаловал свою дочурку и зятя.

Он все хорошо устроил. Не только самый роскошный прием по случаю их свадьбы, на который собрались все и вся из округа Ож, — Перинья еще и подарил новобрачным особняк на улице Бак и сад, купленные им «за бесценок» на распродаже имущества, о которой его вовремя известили. Так что, как он говорил, парижское гнездышко молодым будет обеспечено. Он даже взял на себя переделку и капитальный ремонт. Он, наконец, настоял на ренте для дочери, чтобы она могла обставить дом по своему вкусу. «И не благодарите меня, — сказал он Сильвэну, — когда вы примете эстафету, еще увидите, молодой человек, сколько стоит женщина!»

Так, в несколько месяцев, жизнь Сильвэна Шевире стала как нельзя приятнее: он был мужем пленительной молодой женщины, в которую был влюблен, и жил в доме, о котором даже не смел мечтать, в одном из самых красивых кварталов Парижа. Это не вредило его карьере, хотя и раздражало некоторых завистников, как тот чертов Ларшан или даже его старший брат Пьер. Приглашенный на ужин на улицу Бак с этой чумой-святошей — его супругой, он обошел дом с чопорным видом, бросил: «Неплохо, малыш!», значившее гораздо больше, и немного позднее спросил у Сильвэна, заключил ли тот договор о разделе имущества, чтобы избежать множества проблем в случае чего.

Проехали Дрё, и машин на Париж становится все больше, но Сильвэн счастлив. Ему нравится вести машину, в которой все спят.

Все спят? Он вдруг вздрагивает, потом застывает. Маленькая ручка скользнула вдоль его шеи и гладит ее кончиками пальцев. Он ощущает дыхание Дианы у своего затылка. Она с ума сошла! А если проснется Каролина…

— Отстань, — шепчет он, — прошу тебя!

Но ручка продолжает скользить по его шее. Диана смеется и шепчет:

— Страшно?

Она стоит позади него на коленях и осторожно протискивает голову у дверцы, слева, а ручка проскальзывает в ворот его рубашки.

Сильвэн бросает испуганный взгляд на Каролину, которая, к счастью, отвернула голову в другую сторону. Его охватывает холодная ярость.

— Если сейчас же не прекратишь, — шипит он, — я остановлю машину и отшлепаю тебя!

Смешок Дианы.

— Встретимся на улице Верней, — говорит она. — Посмотрим там насчет шлепка!

* * *

Этьен Шевире никогда не видел брата в таком состоянии. Сильвэн ворвался к нему в восемь часов вечера с безумным видом. Этьен даже испугался. Подумал, что у него кто-то умер, Каролина или кто-то из детей. Сильвэн налил себе неразбавленного виски и начал говорить, говорить, вываливать все, что было у него на сердце. Ну и история! Поначалу Этьен не мог сдержать улыбки, развеселенный этой чертовкой Дианой, шмыгнувшей в постель к его брату, пока Каролины не было дома. Ему бы так не подфартило. Он даже замечтался. Да, она ладно скроена, эта потаскушка. Он заметил ее на Шозе в первый раз этим летом, в день, когда они пошли купаться на пляж в Шу с Каролиной и детьми. Диана, не хотевшая, как она говорила, чтобы у нее на теле оставались белые места от купальника, запросто сняла его, входя в море. Вышла оттуда мокрая, сияющая на солнце, со своей кожей загорелой блондинки, цвета зрелого абрикоса, длинными бедрами, покрытыми тонким пушком, и твердыми, высоко посаженными грудками, с затвердевшими от ледяной воды сосочками. Она не спеша вернулась к группе, состоявшей из Каролины, детей и его, Этьена, он, опираясь на локти, полулежал на полотенце. Диана его поразила: она шла, почти танцуя, покачивая бедрами, ничуть не смущаясь тем, что выставляет напоказ свой маленький кустик, в котором застряли жемчужинки морской воды. Из шалости она выжала мокрые волосы над Этьеном, выкупав его. Он почувствовал себя смешным и перевернулся на живот. Все-таки четырнадцать лет! Правда, временами ей дашь больше. Что бы сделал он на месте Сильвэна, когда она залезла к нему в постель? Наверняка то же самое! Но он совершенно не одобряет того, что Сильвэн потом снял комнату, чтобы продолжать с ней этим заниматься. Значит, ему самому этого хотелось. Сильвэн отрицает. Говорит, что сделал это из-за шантажа с ее стороны. Испугался.

Сильвэн наливает себе второй стакан виски.

— Извини, что я тебе надоедаю со своей историей, но я, правда, только с тобой могу об этом поговорить. У меня голова идет кругом, старик, не знаю, что делать! Я надеялся, что за каникулы от нее избавлюсь, но Каролина — она ведь ни о чем не догадывается — не придумала ничего лучшего, как ее пригласить! Ты видел, как она меня подсидела с «Лолитой»? Это испорченная девчонка, и она решила меня прикончить! Она пыталась меня лапать в машине под носом у Каролины — та, к счастью, спала. Через два дня она позвонила мне на работу — снова хотела того, на улице Верней. Она еще не знала, что я отказался от комнаты. Я вызвал ее к буфету в Ботаническом саду, твердо решив, что раз и навсегда пошлю ее к чертовой бабушке. Она ушла в ярости, сказав, что я еще буду локти кусать, что я этого хотел и что теперь ужас что будет. Признаюсь, я сдрейфил.

— Успокойся. Что она может тебе сделать?

— Что может сделать? Она на все способна, эта шлюха! Она устроит целую комедию с изнасилованием малолетней нехорошим дядей. Она уже однажды мне этим угрожала… Устроит скандал, раззвонит об этом всем — Каролине, своим родителям, в лицее, почем я знаю!.. Ты представляешь, что будет с Каролиной, принимавшей ее у нас дома и ругавшей меня, когда я не хотел ее видеть? А Ларшан, который ненавидит меня уже двадцать лет, потому что я заслоняю ему солнце, — какая удача для него! Он будет разыгрывать убитого горем отца, чтобы вернее убрать меня, сволочь!

— Может быть, это только шантаж. Она хочет тебя припугнуть, но, возможно, не решится исполнить свои угрозы…

— Ты ее не знаешь: это дьяволица!

— Но с чего все это началось, она в тебя влюбилась?

— Даже и нет, старина. Или же она это хорошо скрывает. Говорю тебе, просто испорченная девчонка. Ей весело не выпускать меня из когтей и стереть в порошок, если я буду сопротивляться. Ей едва исполнилось четырнадцать, но по коварству дашь все тридцать!

— Перестань кликушествовать! Скажи, когда ты встречался с ней на улице Верней, ты ее трахал?

— Ну да… — смутился Сильвэн.

— Не так уж неприятно, а? Старая скотина!

— Перестань! Это тоже мне ноги подкосило. Я ее ненавижу, эту дрянь. И все же — да, я ее трахал! И если все хочешь знать — мне это нравилось! Хоть я и не хотел! Я сходил с ума! Когда она трахается, ей тоже не четырнадцать. Я такого никогда не видел! Никаких комплексов! Можно подумать, что она все детство провела в борделе! Хуже всего то, что у меня больше не стоял на Каро, и она начинала находить это странным. Я хотел ее, но у меня не получалось. Словно скучал по той. Хотя на самом деле это не так, клянусь тебе! С Каро все уладилось в августе. Но все уже не так, как раньше. Я не такой.

— Допустим, твоя шлюшка выполнит свои угрозы, — сказал Этьен, — что тебе светит?

— Тюрьма, — ответил Сильвэн. — Каролина от меня уйдет, меня выгонят из Берси и отовсюду. А больше ничего!

— А если ты все будешь отрицать? Свидетелей не было. Она выставит себя фантазеркой и скороспелой нимфоманкой, попытавшейся тебя закадрить: вышел облом, и она решила в отместку выдумать эту историю… Перестань пить, нарежешься!

— Она это тоже предусмотрела, — сказал Сильвэн удрученно. — Знаешь, что она мне сказала в Ботаническом саду? Что в то утро, когда она вышла из моей комнаты, проведя ночь в моей постели, она встретила в коридоре старую Фафу, и та будто бы ужаснулась. Комнаты детей этажом выше. Диане нечего было делать на моем, а Фафа не дура. Мне кажется, что с тех пор она странно на меня смотрит. Диана мне еще сказала, что подруга ее матери видела, как мы выходили из дома на улице Верней.

— Тебе надо посоветоваться с адвокатом, — сказал Этьен. — Поговори с Пьером.

— Только не с ним! Во-первых, он меня не любит, а во-вторых, он вечно занят, и он только наорет на меня, вместо того чтобы помочь. Но у меня есть приятель-адвокат. Встречусь-ка я…

— Знаешь, что я бы сделал на твоем месте? — спросил Этьен. — Рассказал бы все Каролине.

— Ты с ума сошел! Каролине?

— Именно ей. Если Диана начнет приводить свой дерьмовый план в исполнение, то наметит ее первой жертвой. Каролина женщина. Она твоя жена. Все женщины такие, старик. Дерутся через наши головы, только пух и перья летят. Диане должно быть неприятно, что ты хорошо ладишь с Каро, что вы счастливы. Она начнет с того, что все это порушит.

— Допустим, но ты знаешь Каро, представляешь, что с ней будет? Она резкая, порывистая…

— Тут уж, старик, готовься к скандалу с битьем посуды. Честно скажу, не хотел бы быть на твоем месте. Но она любит тебя, и она умная. Она тоже женщина. Захочет голову девчонке отвернуть. Я могу ошибаться, но не думаю, что она тебя бросит. И если ты предупредишь Диану, что Каролина все узнала от тебя — так лучше, признайся, — половина ее угроз окажутся напрасными, и она может отказаться от остальных, которые гораздо тяжелее для нее самой, из-за родителей. Изнасилование еще туда-сюда, но как она им объяснит, что потом ходила трахаться с тобой на улицу Верней не один месяц и не звала на помощь? А тем временем ты от нее избавишься, по крайней мере на улице Бак.

* * *

Когда Сильвэн вернулся в одиннадцать часов вечера, не предупредив ее, Каролина, взглянув на мужа, сразу же поняла: что-то произошло. У него были налитые кровью глаза, осунувшееся лицо, и когда он поцеловал ее в лоб, она почувствовала сильный, сбивающий с ног запах спиртного. Сильвэн мало пьет. Она несколько раз видела его поддатым, но никогда сильно пьяным. В этот вечер он был хмельной и не смотрел ей в глаза.

Он сказал: «Прости!» Добавил, что есть не хочет, и нырнул к себе в кабинет. Каролина вошла туда через несколько минут. Он сидел в кресле неподвижно, уронив голову на грудь, закрыв глаза, свесив обе руки между колен. Он был чем-то угнетен.

Она стала перед ним на колени, нежно взяла его руки в свои. Спросила: «Берси?» Он покачал головой. Она сказала: «Что тогда?» — и в голосе ее была тревога.

Он посмотрел на нее, высвободил руки, закрыл ими лицо и сказал:

— Каро, я сделал глупость!

Затем больше часа, без перерыва, рассказывал ей, какую глупость он натворил.

Вопреки предсказаниям Этьена и тому, чего сам ожидал, Каролина выслушала его молча, без крика, без плача. Она сидела в другом кресле, сжавшись в комок, обхватив руками согнутые ноги, словно ей было холодно в сером широком свитере, спадающем на джинсы. Сильвэн говорил, говорил, а Каролина все больше бледнела. Едва было видно очертания ее губ. Она слушала его долго, не перебивая, с немного рассеянным взглядом, словно смотрела в пустоту, а не на него, путающегося в словах, подыскивающего самые простые, наименее ранящие. Она только слегка вздрогнула в первый раз, когда он произнес имя Дианы. Повторила: «Диана? Маленькая Диана?» — и побледнела еще больше, если это было возможно, а по губам ее прошла нервная, едва заметная дрожь.

Под конец не выдержал он сам. Поднялся, сел перед ней на корточки — она все еще смотрела на него тем же пустым, немного удивленным взглядом. Она пугала его. Он тщетно попытался взять ее холодные руки в свои, разжать кольцо вокруг ее колен. Он умолял ее:

— Каро, сердце мое, скажи что-нибудь! Не бросай меня так! Я так несчастен и давно! Я все тебе сказал. Ты должна мне поверить. Ты должна мне помочь!

Но Каролина по-прежнему молчала. Она оттолкнула его, поднялась, вышла из комнаты. Он шел за ней до прихожей, где она сняла с вешалки свою старую кожаную куртку, натянула ее поверх свитера и направилась, все так же не говоря ни слова, к входной двери. Сильвэн бросился к ней и обнял, схватил, не давая уйти. Он заметил, что она дрожит, сопротивляясь ему, и в конце концов она вырвалась. И только тогда сказала:

— Никогда больше не прикасайся ко мне, слышишь? Никогда!

Она хлопнула за собой дверью. Он услышал, как через несколько секунд хлопнула и маленькая железная калитка сада. Тогда он побежал за ней, чтобы перехватить на улице, умолять вернуться, привести в дом, но она, должно быть, убежала, так как ее уже не было на улице Бак.

Больше часа он бродил по соседним улицам, ища ее, но ее нигде не было — ни на улице, ни в сквере Шатобриана, ни в парке Бон-Марше, где она могла бы сидеть на лавочке. У Сильвэна не оставалось сил. Париж такой большой. Куда ходят женщины ночью, когда они захлопнули дверь за бедой, когда они сбежали, ушли без сумочки и денег, когда кафе закрыты? К чему бродить, как он, раз он даже не знает, в какую сторону она пошла? Он вернулся домой, и на него нахлынули ужасные мысли. А вдруг она сделала непоправимую глупость, бросилась в Сену или под поезд метро? Вдруг на нее напал маньяк или хулиган? Что бывает, когда женщина убегает среди ночи, убитая горем, потому что ее идиот муж, вместо того чтобы молчать, признается ей, мол, попался в ловушку шлюхи-девчонки и имел несчастье ее трахать? Чувство вины подбрасывало его воображению жуткие картины, сменявшиеся в его голове: Каролина плавает комочком между двумя мостами, Каролину задавило, Каролину задушили… Может, позвонить в полицию, чтобы ее нашли, защитили, вернули? Это уже значит устроить трагедию. Он попытался позвонить Этьену, но брат вышел и включил автоответчик. Затем он подумал, что напрасно себя мучает. Каро ушла вдруг, по случайной прихоти, от гнева. Она, наверное, бродит, чтобы успокоиться, и вернется, когда усталость одолеет ее душевную боль. Он услышит, как открывается дверь, и увидит ее. Дверь? Но она не взяла ключи и не сможет открыть защитный замок и не унизится до того, чтобы позвонить, он ее знает… Тогда он вышел, приоткрыл дверь в сад и закрепил ее камешком.

Шло время, и тревогу сменило бешенство. Она могла бы, по крайней мере, позвонить ему и успокоить! Он пошел к себе в кабинет, сел у телефона, чтобы ответить сразу же на первый звонок. А как позвонить, без магнитной карточки, без денег? Она не могла позвонить! Если только не пошла к кому-нибудь. Но к кому? Он не знал всех друзей Каролины, и было два часа ночи — слишком поздно или слишком рано, чтобы муж, разыскивающий свою жену, мог звонить людям, не выглядя при этом назойливым или, еще того хуже, смешным! Но где же она, черт возьми? У любовника, которого завела, а он не знал? Эта мысль на какое-то время его захватила. Любовник, у его жены? Впервые он думал о таком. В конце концов, не так уж невероятно. Каро привлекательна. Он вспоминал о взглядах, устремленных на нее, когда они ходили ужинать в «Рекамье»; у Каролины любовник? А он ничего не замечал? А почему бы и нет! Он же занимался любовью с Дианой целых два месяца, а Каролина не знала… Но тогда этот любовник живет неподалеку. Она очень быстро исчезла, без машины, и без денег, чтобы взять такси. Чтобы обмануть тревогу и не представлять ее мертвой, он согласился представить ее неверной, то есть живой, и принялся перебирать имена мужчин, способных быть любовниками Каролины и живших неподалеку. Пьер Лароз, с которым она работала, который ее обожал и жил на улице Бельшас? Или этот молодой рисовальщик, такой забавный, которого она однажды приглашала на Шозе, этот Франсуа, как бишь его? Этот жил на улице Ренн…

В изнеможении, Сильвэн в конце концов уснул рядом с телефоном. Поутру его разбудил шум, поднятый детьми, уходившими в школу. Он услышал голос Тома в саду:

— Надо же, дверь была открыта!

Сильвэн быстро поднялся к себе в комнату, чтобы Фафа не увидела его с синими небритыми щеками и в измятом костюме после ночи, проведенной в кресле. Он принял душ, побрился, оделся, около десяти позвонил секретарше предупредить, что заболел гриппом и не придет, и попросил ее отменить встречи, запланированные на этот день.

В одиннадцать часов Каролина вернулась. Вновь обретя румянец.

Она провела ночь не у любовника, а у Клары Бошен, к кому еще она могла заявиться в таком состоянии?

Знала ли она, куда идет, покидая улицу Бак? Она бежала, вот и все. Бежала мимо магазинчиков с погасшими огнями на улице Сэвр, чуть не попала на бульваре Распайль под машину с номером 78, проехавшую на красный свет; вопящий водитель, выглядывавший из-за черепашки-ниндзя, приклеенной к ветровому стеклу, обозвал ее коровой. Прижав локти, мелкими шажками, она пробежала по улице Вьё-Коломбье и в конце концов остановилась перед бассейном со львами на площади Сен-Сюплис. В боку кололо. И вот тогда она подумала о Кларе. Может быть, она даже шла к ней, не думая об этом, с самой улицы Бак.

Клара крепко спала, когда заверещал домофон, и не скоро подошла ответить. Задыхающийся голос Каролины разбудил ее совершенно. И когда та вошла в мастерскую, Клара по ее лицу сразу же поняла: случилось что-то серьезное.

Не говоря ни слова, Каролина легла на кровать Клары, сжалась в комочек, подтянув колени к подбородку, скрестив руки на груди, обняв себя за плечи поверх куртки. Она дрожала, как в лихорадке. У нее было такое бледное, такое искаженное лицо, с такими синяками под глазами, что Клара перепугалась, стала ее трясти.

— Каро, ты больна?

Она покачала головой и вдруг медленно поднялась, села по-турецки на меховом покрывале и, опустив голову, наконец заговорила.

— Хуже, Клара… я, наверное, умру… Сильвэн мне сказал… я теперь все знаю… маленькая Диана… и я… я его больше не люблю… совсем не люблю!., и я… умру… мне плохо, плохо, плохо, плохо, я у… умираю, понимаешь?

— Нет, — сказала Клара. — Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь. Что произошло с Сильвэном?

Молчание. Каролина принялась смотреть на не вопросительно, словно это Клара, а не она сама должна дать ответ на поставленный вопрос.

Тогда Клара мягко заговорила с ней, как говорят с чокнутым, сидящим, свесив ноги, на крыше двадцатиэтажного дома, чтобы убедить его не прыгать.

— Ты не умрешь, Каро. Ты расстроилась, вот и все. Ты устала, вымоталась. Ты будешь спать здесь, рядом со мной. Сейчас ты разденешься, скользнешь под одеяло, потому что уже очень поздно, и тебе надо отдохнуть. Завтра все станет лучше, Каро. Ты мне расскажешь, что тебя расстроило. Завтра. Ты не одна. Я люблю тебя, Каро. Я здесь. Я тебя не брошу.

Теплый, нежный голос Клары оказал свое действие. Она увидела, как глаза Каролины заблестели, затуманились, уронили слезу, потом две, десять, потом целый поток слез залил ее щеки, стекая вдоль носа, вокруг рта, раскрытого, как у ребенка; грозовой дождь, который долгое время сдерживали и который теперь льет ручьем. Клара успокоилась: она плачет!

Каролина вернулась на улицу Бак около одиннадцати часов утра. Сильвэн не спросил ее, откуда она пришла, где провела ночь, но тоже не захотел показать ей, как он счастлив, что она здесь, перед ним, с покрасневшими глазами, распухшими веками, но живая. Она заговорила первая.

— Ты сегодня не едешь в Берси?

— Нет. Я всю ночь искал тебя и ждал. Я очень волновался. Думаю, что теперь могу пойти поспать.

— Можно поговорить с тобой недолго?

— Пожалуйста.

Она присела на кончик стола, засунула, как монашек, руки в рукава своего свитера и с серьезным видом, не поднимая на него глаз, сказала:

— Так вот, этой ночью я решила подать на развод. А потом я подумала. Я тебя не ненавижу. Мне жаль только, что тебе не хватило мужества в этой жалкой истории. Я решила поверить тому, что ты мне рассказал.

— Я сказал тебе чистую правду!

— Я решила поверить тебе! — повторила Каролина. — Ты вляпался в дерьмо, и я не хочу толкать тебя дальше. Я провела с тобой четырнадцать счастливых лет, этого достаточно, чтобы я не добивала тебя сегодня. Если я подам на развод, это будет не в твою пользу на суде, который, кстати, тебе могут устроить. Я не хочу лишать наших детей отца и переворачивать их жизнь, потому что тебе было слабо отказать этой… этой… короче, я не подам на развод, и мы будем и дальше жить в этом доме. Официально я буду твоей женой. И поскольку я решила тебе верить, я даже поддержу тебя против тех, кто хочет тебе зла… если тебе нужна моя помощь.

— Каро, поцелуй меня.

— Прошу тебя, — сказала она, — пока не проси меня о большем. С сегодняшнего дня я буду спать в комнате для гостей.

* * *

Листья платанов, уже поджаренные осенью, порхают над бульваром Инвалидов. В четыре часа двадцать пять минут Сильвэн подъехал к лицею Виктор-Дюрюи. Встал по ту сторону бульвара, как раз напротив двери лицея. На этот раз ему все равно, примут ли его за сатира, вышедшего на охоту после конца уроков. Он об этом даже не думает. Если и прячется за газетным киоском, то потому, что не хочет пропустить Диану Ларшан, но так, чтобы его не увидели близнецы.

Из двери лицея потянулась струйка школьников. Образуются группки, скапливаются на площадке, рассеиваются в треске отъезжающих мотороллеров и мотоциклов — полна коробочка. Сильвэн выхватывает взглядом близнецов, Диану и черноволосую полную девочку. Они остановились на краю тротуара и, соприкасаясь головами, обсуждают текст на распечатке, которую Марина держит в руках. Затем поцелуи и прощание — чао-чао! — Марина и Тома скрываются на улице Бабилон, а Диана и маленькая брюнетка, болтая, идут через бульвар прямо на Сильвэна, поджидающего у края тротуара, перед пивной.

На середине шоссе Диана вдруг замечает его. Она быстро толкает локтем подружку и наклоняется к ней, быстро шепча что-то на ухо. Брюнетка разглядывает Сильвэна с тайным любопытством. Они выходят на тротуар, держась под ручку, и Диана с самой нахальной улыбкой встает перед Сильвэном:

— Вы теперь приходите забирать меня из лицея?

Брюнетка, слегка отступив, пожирает Сильвэна глазами. Диана показывает на нее Сильвэну большим пальцем:

— Корина Перру, моя подруга.

Потом, указательным, показывает на Сильвэна Корине:

— Господин Шевире, о котором я тебе говорила.

Короткий кивок Сильвэна в сторону брюнетки, затем ответ на вопрос Дианы:

— Да, — сказал он сухо. — Мне надо сказать тебе пару слов.

И добавил:

— Наедине.

Брюнетка поняла.

— Ну ладно, я пошла. — Чмок, чмок.

Сильвэн хватает Диану за руку и решительно тащит ее в сторону Сен-Франсуа-Ксавье. У Дианы встревоженный вид.

— Куда вы меня ведете?

— Недалеко.

— Я не могу долго задерживаться. Мне надо домой. У меня много уроков.

— Я тебя долго не задержу, — говорит Сильвэн. — Я коротко: Каролина все знает.

— Как? Что знает?

— Не ломай дурочку, — рассердился Сильвэн. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Это не я! — живо сказала она.

— Знаю. Это я. Я все ей рассказал.

У Дианы округлились глаза.

— Вы?

— Да.

— И… что она сказала?

— Что ты маленькая дурочка, ноги которой больше не будет ни на улице Бак, ни на Шозе. Ты победила!

— Я вам не верю! Вы ничего не сказали!

Сильвэн хватает ее за руку, сжимая так, что ей больно, и тащит к шоссе.

— Ты мне не веришь? Ну так пошли со мной. Она дома. Спросим у нее.

Диана сопротивляется и вырывается.

— Отпустите меня, — кричит она, — мне больно!

Сильвэн отпускает ее руку, делает шаг вперед.

— Так что, идешь? Струсила?

Глаза Дианы сверкают.

— Зачем вы это сделали?

— Потому что мне надоела ты и твои байки! Потому что я не хочу больше тебя видеть, никогда!

Диана еще храбрится, стоя перед ним, разъяренная, на грани слез:

— Каролина, наверное, обрадовалась, узнав все это? Что она теперь будет делать?

— Довольна — не совсем подходящее слово, — сказал Сильвэн. — Но она слишком умна, чтобы делать из этого трагедию. Она поняла все, что случилось.

— А? Так вы сообщили ей подробности? Вы ей все, все рассказали?

— Представь себе, мне этого даже не потребовалось! Она поняла! И все, что ты сможешь сказать, теперь неважно. Только тебе самой боком выйдет. Ты проиграла, красавица!

— Вы негодяй! — закричала Диана.

И побежала прочь, подбрасывая на спине холщовый мешок.

* * *

Горе — злой зверек, которого надо держать в узде, чтобы он вас не сожрал. Каролина держит его под уздцы, но иногда зверек вырывается и неожиданно впивается клыками ей в сердце. Горе — это то, что она ненавидит больше всего на свете, ненавидела всегда, еще больше, чем пенку на молоке, деревенщин, желающих заделаться городскими, зимние виды спорта или набивную ткань в крупную розочку. И пусть не говорят ей, что горе не любит никто. Замолчите вы! Посмотрите только, как люди в него заворачиваются, рядятся в него, кичатся им, отрадно им потрясают. Словно горе почетно! Самый большой подлец обеляется во имя горя. Подумайте только, он столько выстрадал… Черта с два! Горе — это толстая крыса, от которой надо удирать со всех ног. Каролина узнала об этом сразу, в семь лет, когда умер кот, которого она любила. Ей тогда сказали, наверное, чтобы утешить, что вечных котов не бывает. Она не захотела другого. С тех пор ее единственным неосторожным поступком по отношению к Крысе было рождение детей. А ведь ее предупреждали, сам Бальзак. Поразившей ее фразой Вотрена: «…родить ребенка — значит дать заложника несчастью». Она поняла это, родив первых детей. О, это новое, постоянное опасение их потерять. Десять раз на дню, когда они были грудничками, Каролина отправлялась пощупать Марину и Тома в колыбельках, чтобы убедиться, что они не холодные. Сильвэн смеялся над ней, называл шизофреничкой. А эта дура Фафа позвонила ей однажды в агентство, причитая, что случилось ужасное несчастье… Здесь она выдержала паузу, за время которой Каролина почувствовала, как вся кровь отлила у нее от сердца, а в голове крутилась картина умершего ребенка — вывалившегося из окна, или наглотавшегося жавелевой воды, или сбитого автобусом, — пока Фафа наконец не закончила свою фразу: «Я разбила графин от большой кофеварки!» Каролина обругала ее самыми грубыми словами, какие только знала. Может быть, поэтому ей и хотелось иметь много детей: чтобы, множа их, уменьшать свои страхи. Чтобы бросить вызов Крысе.

После рассказа Сильвэна Крыса набросилась на нее неожиданно и зло. Она никогда бы не подумала, что этот человек, говоривший ей о своей любви, мог стать заодно с мерзким зверьком. Однако это случилось. Она остолбенела. И, несмотря на поразительное спокойствие, последовавшее за укусом, она предчувствовала, что Крыса на этом не остановится. Что делать, чтобы отвести ее от себя? Убить ее. Прикончить.

Но Сильвэну она не могла желать зла. In memoriam[13]. Пыл их душ, когда они играли в Тристана и Изольду, нежные годы, которые они провели вместе, забыть нельзя. И потом, если правы американские психологи, ограничивающие тремя годами срок любовной страсти, ей не на что жаловаться: они с Сильвэном получили одиннадцать лет отсрочки. Настоящее чудо!

Но теперь Тристан умер. После ночи, проведенной у Клары, когда она снова увидела Сильвэна на улице Бак, она с трудом узнала его. Он был ей чужим. Даже если она «решила поверить» в его историю, то, что случилось, не только отдалило ее от него, но она даже больше не узнавала его. Она слышала, как говорит, без всякого волнения, с этим человеком, похожим на Сильвэна, носившим его имя, — двойником, но не тем, кого она любила. Синяки у него под глазами от недосыпания и сокрушенный вид вызывали в ней жалость. Если она и решила отказаться от развода и встать на его сторону, защищать его — то из элегантности, тоже in memoriam. В остальном она осталась одна перед притаившейся Крысой, от которой надо будет защищаться, раз она будет отныне жить в безразличии, с человеком, которого больше не любит. Что наверняка будет гораздо сложнее, чем с ним расстаться.

Во-первых, обязательно нужно было уничтожить все, что, в той или иной степени, могло напомнить о счастливых днях. Поступить, как мудрые вдовы, заменяющие мебель в доме, чтобы выселить из него воспоминания — теплые гнездышки для крыс печали. И поторопиться, подобрать новую обстановку к новой жизни, которая у них теперь будет. Бросив все, что было их спальней, она спала одна в другой комнате. Она продолжила антикрысиную войну, изменив в себе то, что слишком напоминало о привязанности, которую ей хотелось считать ушедшей. Например, волосы, которые она отпустила по просьбе Сильвэна. Волосы, которые она месяцами отстаивала от ножниц Лоика. Как все парикмахеры, он тоже ничего так не любит, как стричь волосы своих клиенток. Во-первых, потому что это веселее, чем делать им шиньоны или «конские хвосты», а во-вторых, это вынуждает клиенток приходить чаще.

Лоик причесывает ее уже три года. Каролине нравится этот бретонец атлетического телосложения, скучающий по своему Финистеру и так хорошо о нем рассказывающий. Лоик весел, прожорлив и, как он говорит, неравнодушен к юбчонкам. Как и ей, ему нравятся мальчики, в этом они сходятся. Он и бровью не повел, когда она сказала ему, что хочет отпустить волосы, чтобы нравиться мужчине, которого любит. Для Лоика мужской каприз — святое. Пока он ее причесывает, они обмениваются кулинарными рецептами, анекдотами и довольно фривольными шутками. Лоику очень нравится, когда приходит эта красивая, юморная мадам Шевире, развлекающая его от постных чопорных тетушек, которым он стрижет, укладывает и покрывает лаком три волосинки в шесть рядов. Он умеет делать ее красивой и любит это. Каролина часто ходит к нему, чтобы расслабиться. Парикмахер, как дантист, — часть личной жизни женщины. Ей случается рассказывать Лоику о том, в чем она не посмела бы признаться никому другому. Они болтают, говорят всякие неприличности, которые вызывают бешеный хохот и делают легче самый тяжелый день. Однажды она застала его с черной повязкой на глазу, и, поскольку она беспокоилась о том, что с ним случилось, он серьезно сообщил ей, что никогда, никогда нельзя подставлять глаза под сперму. «Жжет-то как, ужас!»

Когда в это утро она пришла в парикмахерскую, Лоик сразу же понял, что она не в своей тарелке. И когда она сказала ему: «Ну, Лоик, на этот раз режем все. И покороче. Как было раньше…» — он понял, что дома у мадам Каролины сгустились тучи.

Она раскрыла шкафы и стала совать в большой полиэтиленовый мешок, чтобы потом раздарить, неизносимый свитер из синего Кашмира, который Сильвэн нежно накинул ей на плечи, чтобы согреть, в осенний день, когда они приехали на Джерси, вымокнув до нитки. И флорентинские туфли из серой замши, которые она надевала в Ареццо, когда он возил ее смотреть фрески Пьеро Делла Франческа. И шелковые юбки, которые он любил приподнимать вокруг ее бедер. И платья, куртки и шубы, хранящие в своих складках воспоминания о путешествиях или праздниках, проведенных вместе с ним. И еще целый воз тонкого белья — шелковистых, атласных комбинаций, поясов с резинками, шлюховатые трусы-паутинки, черные, красные, почти нематериальные, корсеты и резинки, красиво подчеркивающие крутые булочки в свете свечей, — все эти любовные безделки, от которых сходит с ума бывший любитель журнала «Париж-Голливуд», каким был Сильвэн в отрочестве, и которые Каролина покупала для его и собственного удовольствия в маленьких озорных магазинчиках на Елисейских полях, Монпарнасе, в Мадлен или Клиши, притягивающих зевак, краснеющих мещанок и женщин вроде нее, не глазеющих и не краснеющих, но умеющих инстинктивно находить волнующие тряпки, распаляющие мужчин.

Она не выбросила свою старую кожаную куртку, которую носила еще до встречи с Сильвэном.

Она положила обручальное кольцо в коробку с пуговицами и подарила Кларе римское кольцо с сапфиром, которое Сильвэн заказал специально для нее и с которым она никогда не расставалась.

У нее нет почти ничего, что могло бы приманить Крысу. Она даже себя не узнает, глядя в зеркало, с этими волосами, которые она заставила Лоика постричь очень коротко, почти под бобрик. Он страдал, подчиняясь ей, пока за два года волосы любви осыпались русыми прядями вокруг кресла.

* * *

Едва приехав с Шозе, посреди недели, Каролина решает туда вернуться и сообщает об этом Сильвэну за завтраком.

— В такую погоду? — говорит он, глядя, как в стекла хлещет дождь. — Подожди до пятницы, я поеду с тобой.

— Нет, спасибо. Мне хочется побыть одной. Можно мне пожить в твоем доме?

Сильвэн пожимает плечами. Он не узнает ее с этой ужасной прической. Она похудела. Больше не смеется. Больше с ним не спит. Она холодна и вежлива. Порой ему хочется схватить ее и встряхнуть, чтобы она пришла в себя, вернулась к нему, но он не смеет. Что придумать, чтобы она забыла о том, что случилось? Может быть, время все спишет, но он в это почти не верит. Каролина из той же породы, что Лазели. Из тех женщин, что никогда не возвращаются, когда их обидели. Он чувствует, что потерял ее, как Огюст потерял Лазели, и от этого ему очень плохо.

На атмосферу в доме это тоже накладывает свой отпечаток. Фафа прислуживает им, поджав губы, и Сильвэну кажется, что он читает в глазах нормандки суровый упрек. Дети тоже догадываются: что-то происходит, и следят за ними — им и Каро. Стефания — вечно она что-нибудь ляпнет — спросила у матери: «Почему ты больше не спишь с папой?» Вероника, самая чуткая, беспрестанно обнимает его за шею, целует, словно боится его потерять. И самое худшее: вечером того же дня, когда состоялся его последний бурный разговор с Дианой у Сен-Франсуа-Ксавье, Марина сболтнула при Каролине:

— Так ты теперь заезжаешь в лицей за Дианой Ларшан, а не за нами?

Каролина вскинула на него глаза, и Сильвэн почувствовал, что краснеет.

— Кто тебе это сказал?

— Корина Перру, — ответил Тома. — И прыснул. — Вот дура! Сказала нам, что ты красивый мужик!

— Такая же дура, как Диана, — сказала Марина. — Они здорово друг другу подходят!

— Я думала, что Диана Ларшан — ваша подруга? — спросила Каролина нежненьким голоском.

— Была, — уточнил Тома. — Она после каникул стала задаваться. Говорит, что мы для нее маленькие. Скажет тоже, ей столько же лет, сколько нам!

Сильвэн проводил Каролину до гаража, где дремал Танк.

— Передай от меня привет Пэну, — сказал он, стоя на пороге.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не поеду через Пэн. Этьен прав: через Кан короче.

И уехала в дождь, совсем маленькая в своем красном чудище.

Ехать через Пэн? Еще чего! Это прямо поднести Крысе сыру на блюдечке с голубой каемочкой! Крыса — она это знает, чувствует — притаилась где-то между Эглем и Аржантаном, со своими злыми глазками, мерзкими усиками, дрожа от вожделения и заранее выпустив два зуба, чтобы наброситься на нее. Она ждет, сидя, скрестив передние лапы, притоптывая задней от нетерпения. Каролина проведет ее, поехав через Кан.

Но, как Смерть в Самарканде, Крыса поджидает ее именно на канской дороге. Она настигнет Каролину, не доезжая Вильдьёле Пуаль, через включенный приемник. Чтобы загрызть ее, Крыса запела голосом Лео Ферре.

И как в своей печали птица

Летит глотком луны напиться,

Так ветер, счастья не найдя,

Летит испить глоток дождя…

Каролина вынуждена затормозить, остановить Танк на обочине. Любимая песня Сильвэна, этого еще не хватало! И она зарыдала, уткнувшись лбом в руль.

Крыса просто так ее не отпустит. Она сядет с ней на корабль до Шозе, переставшим быть надежным убежищем. Она укусит ее при первых островках архипелага — пустынных Гюгенанах, на которые изредка прилетают только цапли. Однажды Сильвэн стоял рядом с ней, оперевшись на поручень, показал пальцем на три островка и сказал ей, что если случайно когда-нибудь умрет, путь только его не хоронят в его «семейной дыре», но пусть сожгут и бросят «там, Каро, обещаешь?» Она ответила, что не с ней ему надо об этом говорить, потому что она умрет вместе с ним. «Не думаешь же ты, что я смогу жить без тебя?»

Приехав, она открыла ставни и разожгла сильный огонь в камине, чтобы уничтожить сырость, уже проникшую с осенью в эти стены. И вдруг — третье нападение Крысы. Там, у ножки стола в гостиной, эти крошки табака на полу… В день отъезда они уже снесли вещи к причалу, где дети ждали их, чтобы уехать на лодке. Каролина выключала счетчик, укрывала кровати газетами. Сильвэн сел за стол с пачкой табака и листками папиросной бумаги. Он вбил себе в голову, чтобы меньше курить, сворачивать папиросы вручную, как его дед. Но ему еще не хватало ловкости, он слишком плотно набивал бумажные трубочки, из них высыпались коричневые волокна, падали на стол, Сильвэн смахивал их ребром ладони. Каролина смотрела, как он старается, поглощенный своим занятием. Он показался ей трогательным. Она подошла, положила руку ему на плечо. Он поднял к ней глаза, поцеловал в запястье, произнес два волшебных слова: «Моя госпожа…» Они закрыли дом, и Сильвэн обнял ее за плечи, когда они спускались к причалу.

Каролина смотрит на крошки, и Крыса посмеивается. Говорит: как много всего произошло за две недели! Говорит: того Сильвэна больше нет; он больше никогда не поцелует ее в запястье, никогда не назовет «своей госпожой». От него остались лишь табачные крошки, валяющиеся у ножки стула.

* * *

Чары Шозе на этот раз не подействовали. Каролине было там еще хуже, чем в Париже. Она вернулась на следующий день по мрачной автомагистрали, не видя ее, ведя машину, как автомат, настолько мысли ее были далеко, полные Сильвэном и тем, что он ей сказал про Диану. Каролина была зла на него за то, что он признался в поступке, о котором она, может быть, и к счастью для себя, так бы и не узнала. То, чего не знаешь, не причиняет боли. Ну зачем этот дурак заговорил, черт возьми! Зачем? Чтобы очистить перед ней свою неспокойную совесть? Чтобы спасти от меча свою повинную голову? Потому что ложь его угнетала? Да просто из трусости. Или чтобы заручиться ее поддержкой; боясь того, что устроят ему Ларшаны, если эта шлюшка доведет до конца исполнение своих угроз? Вот почему у него не хватило мужества сохранить это про себя. Она даже не была уверена, что он сказал ей всю правду. Почему после этого он снова пошел за Дианой в лицей, как упрекнула его Марина? Каролина не захотела задавать вопросов при детях. А если честно, то и в их отсутствие: боялась ответа. Неужели правда четырнадцатилетняя девочка, даже очень симпатичная, даже не по возрасту развитая, может расставить силки мужчине в возрасте Сильвэна? Он, наверное, тоже немного к тому стремился… Признание ради признания, с риском убить ее, Каролину, — это Сильвэн мог бы все-таки сделать раньше, после той ночи на улице Бак, перед тем как снять эту комнату. Подобную неосторожность можно объяснить только тем, что ему тоже хотелось продолжить! Мандражом всего не объяснить.

Лента магистрали на всей скорости свертывалась под колесами Танка, а ужасающие картины жгли Каролину: Сильвэн и Диана голые в постели, — Сильвэн, все жесты, пристрастия которого она так хорошо знала. Она видела, как он возбуждается, лижется, раскачивается, переворачивая ту на колени, чтобы войти в нее до отказа, крепко обхватив ее за бедра, или заставляет сесть на него верхом, медленно, медленно на него насаживаясь, схватив его за плечи, изогнувшись, на вытянутых руках, покачивая задом, — слегка, ровно настолько, чтобы свести его с ума. Научил ли он ту, как делал с ней, ласкать его волосами — ах, как ему нравилось зарываться в длинные, русые, шелковистые волосы! — прижимать голову к его животу, проводить его влажным членом по лбу, глазам, щекам, губам, пока те не приоткроются — жадные, ненасытные, жаждущие его? У Дианы прекрасные русые волосы, длинные и шелковистые… А занимался ли он с ней этим в ванной, как он любил? Каролина видела, как они барахтаются, как дети, в горячей воде, выплескивающейся на пол, Сильвэн смеется под мочалкой, и вдруг, от ласки мыльной пеной, его член восстает из воды, словно мачта тонущего корабля. Ах, физическая ревность в тысячу раз мучительнее другой!

Если она все эти прошедшие годы и была так уверена в себе и в нем, так убеждена, что их роман никогда не кончится — или очень поздно, когда они состарятся, — то из-за этого физического согласия, связавшего их тут же, после первой обмены взглядом — стрелы, пронзившей насквозь. Если у нее Сильвэн был первым и единственным любовником, то у него было больше опыта. Она знала, что у него до нее были любовницы, и радовалась этому, считая, что те женщины были для него лишь школой наслаждения перед теми праздниками плоти, что ждали его с ней, Каролиной. С ними он разучивал гаммы, как пианист перед концертами. Она не ревновала, была даже рада, что эти любовницы сделали из него замечательного музыканта для нее одной. Сильвэн тоже говорил ей, что никогда не испытывал с другой женщиной такого физического и духовного взаимопонимания. Говорил ли он это, чтобы доставить ей удовольствие? Она ему верила. Это было так приятно слышать!

Как бы там ни было, за все эти годы жизни с ним ей ни разу не представилось случая испытать физическую ревность, которая снедала ее теперь. Со своей стороны, она не помнила, чтобы ей, хотя бы мимолетно, захотелось другого мужчины. Ей даже были без надобности мысленные внушения, к которым женщины порой прибегают, как они сами признаются, чтобы вызвать или обострить свое наслаждение. Даже когда она мастурбировала, она всегда вдохновлялась Сильвэном, его запахом, его жестами, его кожей, тем, что он с ней делал, или тем, что ей хотелось, чтобы он с ней сделал. И когда в тот вечер он сказал ей, что никогда ей не изменял, она поверила ему с легкостью, так велика была уверенность, вытекавшая из очевидного: они были из тех редчайших и неразлучных пар, что понимают друг друга всеми своими нервами и всем своим воображением, превращая койку в отрадное ложе наслаждения. Сколько раз они с Сильвэном занимались любовью, со времени торжественного открытия своей осязательной и мыслительной общности, уничтожавшей особенности их тел, сплавлявшей их так, что они уже не знали, где начинается один, где кончается второй, кто с кем совокупляется, и неслись сияющей ракетой к чудесным пределам смерти?

Даже Клара, с которой она вела очень свободные беседы, Клара, у которой в отличие от нее было астрономическое количество любовников, — Клара говорила, что такое согласие между двумя людьми чрезвычайно редко. С ней лично такое случалось раз или два, и каждый раз, говорила она, она была неизлечимо влюблена в другого «поплывшего».

Вот почему Каролину так смутило, когда она заметила необычное отсутствие воодушевления у Сильвэна по отношению к ней, нарушенное физическое общение между ними. Теперь она все понимала: это Диане она была обязана этими нарушениями. И она не может допустить, что Сильвэн обретал с этой девочкой, которую, как он говорит, ему никогда не приходило в голову желать, даже в воображении, источник наслаждения, объяснявший то, что он трахал ее два месяца! И все эти два месяца так, что у Каролины, такой проницательной в том, что касается Сильвэна, не возникло и тени подозрения! Ожог обиды наложился на разверстую рану зависти.

Почти десять километров она обрекала Диану на все мучения ада, самые изощренные пытки. Как же провела ее эта девочка с ангельским личиком, которую она по-доброму целовала, обращалась с ней, как с дочерью, распахнула перед ней двери своего дома, возила с собой на каникулы, защищала от самого Сильвэна, гневавшегося на то, что его дети дружат с дочерью его самого злобного врага. И этим летом она снова не уступила Сильвэну, когда, узнав, что она пригласила Диану, чтобы доставить удовольствие близнецам, он почти устроил ей сцену. Теперь она понимала почему! А эта маленькая дрянь подарила ему «Лолиту» на день рождения — как она, должно быть, потешалась над ней! Это было невыносимо, и, если бы могла, Каролина заставила бы ее дорого за это заплатить.

* * *

Берси, одиннадцать часов утра. Сидя за столом, Сильвэн Шевире переворачивает страницы отчета, делая пометки красным карандашом. Эту работу он должен закончить до полудня. Вот почему он приказал Лизе Бонтан, своей секретарше, чтобы его не беспокоили. Он никого не принимает, и ни с кем его не соединять.

Вдруг он слышит резкие голоса в соседнем кабинете. Лиза, должно быть, кого-то перехватила, а этот кто-то в плохом настроении не дает себя выпроводить.

— А я вам говорю, что он меня примет!

И почти тут же дверь кабинета распахивается от толчка Пьера Ларшана, врывающегося в комнату и, через стол, посылающего Шевире прямой удар прямо в лицо. Сильвэн даже не успел встать или закрыться. Он покачивается в кресле, оглушенный, с шумом в ушах. Он потерял очки. Взгляд его затуманился. Он смутно различает Лизу Бонтан, окаменевшую от ужаса на пороге кабинета. Она стоит с раскрытым ртом, прижав обе руки к щекам. Он видит и чрезвычайно бледного Ларшана, массирующего себе суставы пальцев. Ларшан упирается кулаками в стол, за которым Сильвэн, все еще оглушенный, даже не думает о том, чтобы защититься от еще одного нападения. Ларшан рявкает:

— Подонок! Скотина! Это тебе еще цветочки! Ягодки будут впереди!

Головокружение у Сильвэна проходит, он подносит руку к лицу, потерявшему чувствительность, думает, что нос, наверное, разбит, так как брызнула кровь и залила отчет. Он плохо понимает, где он и что с ним произошло.

Лиза, должно быть, позвала на помощь, потому что кабинет наполняется людьми, которых он не знает. Два человека помогают ему подняться, поддерживают его. Кортеж проходит по коридору, где во все открытые двери выглядывают любопытные лица молча толпящихся людей, смотрящих на него.

Медицинский кабинет, запах эфира, пластырь. Ему говорят, что нос у него распух, верхняя губа разбита, но зубы чудом остались целы.

Он хочет вернуться домой.

— …да нет же, нет, я могу идти сам!

Зовут его шофера, тот вместе с Лизой Бонтан доводит его до машины.

Прежде чем сесть в нее, Шевире поворачивается к Лизе.

— Спасибо. Если господин министр захочет меня видеть…

— Не волнуйтесь, — обрубает Лиза. — Он в Страсбурге до вторника. Если он вам позвонит, я скажу, что вы больны.

* * *

Машина летит по набережным. Сильвэн, прислонившись головой к спинке заднего сиденья, пытается привести мысли в порядок. Итак, Диана все рассказала. Поскольку она уже две недели его не трогала, он успокоился: она наверняка поняла, что и так уже много натворила, и этим ограничится. Однако тревога вернулась к нему на прошлой неделе, когда его сын Тома объявил ему, вернувшись из лицея:

— Диана заболела! Корина говорит, что у нее нервный срыв… Она не скоро выйдет. А что такое нервный срыв?

Вот именно, что это еще за якобы нервный срыв, мешающий Диане ходить в школу? Они с Каролиной переглянулись, немного нервничая. Но поскольку прошла неделя без новостей о Диане, Сильвэн подумал — понадеялся? — что она была способна выдумать это недомогание, чтобы прогулять школу или просто чтобы над ней хлопотали.

Он просит шофера поставить машину в гараж и взять такси на обратный путь. Нет, сегодня он больше не понадобится.

Дом тих и пуст. Дети в школе. Фафа, должно быть, ушла в магазин или гулять с ребенком. Каролины нет.

Сильвэн бросается в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Он едва себя узнает: нос распух, рот похож на рыло. Головокружение теперь совсем прошло, и он радуется тому, что Каролины нет и она не видит его в таком состоянии. Каролине и так уже трудно его выносить. Каролина его больше не любит! Однако еще вчера он надеялся, что, покончив с этой историей, он со временем сумеет снова завоевать ее, заставит забыть про зло, которое, сам того не желая, ей причинил. Теперь все пропало. Он знает: ему никогда не хватит времени, чтобы дать ей понять, что, несмотря на то, что произошло, он всегда любил только ее, желал только ее и что без нее ему не жить. Теперь ситуация ясна: Ларшан — он это знает — от него не отстанет. Вот что его ждет: скандал и тюрьма. И он потерял Каролину! Он больше не поедет с ней на велосипеде по дорогам Гернси, радостно глядя, как ее юбка надувается на ветру, как парус. И больше никогда не скажет, чтобы ее рассмешить, что хотел бы — ах, так хотел бы стать седлом ее велосипеда! Они больше не будут играть в слова, ссорясь, как львята, из-за орфографии какого-нибудь слова. Он больше не возьмет ее за руку, идя вдоль конезавода в Пэне. Он больше не запрет ее в рубке, как ценный груз, когда большие волны в проливе Бланшар станут опасно раскачивать лодку. Он не повезет ее ни в Ирландию, ни в Стамбул, ни на Сент-Бредон, как обещал. Изольда умерла без него; кровь, которой она обменялась с Тристаном, обернулась пресной водой и больше их не защищает. Он потерял Каролину!

Сидя на унитазе, обхватив голову руками, он чувствует себя жалким. На секунду у него мелькает мысль обратиться за помощью к Селимене Дютайи, у которой в ее мешке с интригами наверняка найдется способ помешать Ларшану стереть его в порошок. Но, поразмыслив, отбрасывает эту мысль. Он слишком хорошо знает Селимену. Чудовищное положение, в которое он себя поставил, наверняка закроет перед ним двери и лишит ласк мадам Дютайи. Она ненавидит неудачников, которых называет looser'ами и говорит о них с презрением в устах. Если она годами его лелеяла, то потому, что прочила ему блестящее будущее и предполагала, что «малыш Шевире» сможет ей когда-нибудь пригодиться. Но эта некрасивая история с совращением малолетней, грозящая ему уголовным судом или, может быть, судом присяжных — если Ларшан подсуетится! — заставит ее отступиться. На него отовсюду посыплются оплеухи, и Селимене нечего делать с отверженным, который отныне будет портить собой ее респектабельную адресную книжку.

Вдруг, в глубоком отчаянии, Сильвэн чувствует, видит, как прибывает море у пристани на Шозе. Короткие волны взбираются по гранитному склону, заливают железное кольцо. Зажатое между двумя плитами. У Сильвэна есть необычный дар на расстоянии ощущать движение моря на Шозе. Он думает: сейчас оно прибывает, или убывает, или разлилось, и не ошибается. Он иногда развлекается тем, что проверяет это из Парижа по расписанию приливов.

Знание того, что в этот момент море на Шозе прибывает, придает ему бодрости. Он снимает костюм, раздевается, бросает испачканную кровью рубашку в мешок с грязным бельем, натягивает вельветовые брюки, разношенные туфли, свитер и свою корабельную куртку. Ему просто необходимы Шозе. Он уедет на Шозе, как Каролина, когда ей было плохо, и это решение разгоняет его тоску. Он засовывает во внутренний карман бумажник, очки, достает из своего стола ключи от лодки и от дома. По дороге вырывает листок из блокнота, пишет записку Каролине, которую положит ей на кровать: «Не жди меня. Вынужден уехать в Страсбург…» Колеблется, потом приписывает: «Я люблю тебя. Сильвэн.» Берет с кровати Каролины ее шарф из серой шерсти и повязывает вокруг шеи. Он торопится. Он не хочет встретиться с кем бы то ни было из домашних.

Такси, вокзал Монпарнас. Поезд на Гранвиль ждать больше двух часов. Он покупает газеты, роман Сан Антонио[14]. Говорит себе, что должен что-нибудь съесть, так надо, но ему не хочется. Однако садится в привокзальном кафе и заказывает себе двойную водку. От спиртного приятно тепло.

Позднее он уснет в поезде, уткнувшись носом в шарф Каролины, сохранившей ее аромат.

Когда он вышел из вокзала в Гранвиле, было уже темно. Во всяком случае, сегодня вечером переправляться на Шозе уже поздно: двери в порту Эрель закрыты. Он подождет утреннего прилива.

Сильвэн пешком спускается до Жонвиля, поднимается по склону Транше, чтобы снять номер в Отеле Мишле, где он так часто спал с Каро, когда они уезжали с утренним приливом. Хозяйка посмотрела на него, опешив:

— Ну и раскрасили же вас, месье Шевире!

— Гиком заехало, — сказал Сильвэн. — Бывает.

Он снова спускается к порту. С удовольствием вдыхает воздух, насыщенный йодом. У стоянки рыболовных судов он встречает Патрика Пийе, с которым играл на Шозе, когда они были детьми. Патрик приехал за грузом омаров, которых только что вытащил из садков. Он потешается, глядя на распухшее лицо Шевире.

— Наткнулся на дверь, — говорит Сильвэн.

Он не захотел рассказывать Патрику про гик, чтобы не выставить себя неловким яхтсменом. Рыбаки недолюбливают яхтсменов вообще и с радостью насмехаются над неловкими. Сильвэн вспоминает об их приездах в Гранвиль — его и деда Огюста, когда он учился управлять своей первой лодкой. Огюст мог смолчать, когда внук совершал оплошности в открытом море, но, как только они подходили к порту, он краснел от стыда, когда Сильвэну не удавался маневр, и яростно кричал: «Фал тяни, черт побери! На нас с мола смотрят!»

Патрик явно не купился на его историю про дверь. Смеется еще пуще.

— На дверь налетел, скажет тоже! — говорит он, щелкая себя по кадыку, чтобы показать, что его не проведешь. — Кстати, пойдем пропустим по рюмашечке!

И Сильвэн идет за ним в портовый трактир, где от самой двери в нос шибает запах остывшего дыма, перно и горячего жира. Но ни один Шевире — об этом знают на всем побережье, — с тех пор как шляется по портам, не может, не уронив своего достоинства, отказаться от рюмки.

Приехав утром на Шозе, Сильвэн закрепляет руль «шлюпа» и плывет на своей шлюпке к пристани у дома. На небе низко нависли тучи, но чрезвычайно мягкий ветерок приносит с суши медовый аромат испанского дрока, посаженного когда-то Каролиной по просьбе Сильвэна. Он снова расцвел. Сильвэн вспоминает, как Огюст учил детей распознавать утесник, у которого есть шипы, и дрок, у которого их нет. О таком помнят всю свою жизнь.

Он вдруг проголодался, но не хочет идти есть отраву Коко Муанара. И, подъезжая, он понял по закрытым ставням дома своего друга Деде Блондо, что тот уже уехал в Лос-Анджелес. Деде Блондо, бывший частью острова, как водоросли и камни, живет, как ласточка. С первыми осенними заморозками он улетает в далекие края и возвращается, только когда зацветает утесник. Это он научил Сильвэна, когда тот был ребенком, где ловятся лучшие литторины на острове — в лужах, оставляемых морем, на камнях косы Эпай. Часто, когда Сильвэн здесь бывает, он ходит к нему обедать, так как Деде, искусный повар и разборчивый в еде, как кот, всегда, даже когда бывает один, стряпает чудесные блюда и охотно ими делится.

Ну что ж поделаешь. Сильвэн открывает банку макрели в белом вине, из запасов Каролины, и варит себе кофе.

Теперь пора идти. Поднялся ветер, море наморщилось, и Сильвэн в окно видит, как лодка танцует на приколе.

Он поднимается на чердак, раскрывает чемодан, достает оттуда голубой, совершенно выцветший вещмешок — тот, который морской пехотинец Огюст Шевире протаскал на своей спине всю войну 14-го года. Достает оттуда морские карты, жестяную коробку из-под печенья — в ней, как он знает, лежат игральные карты и записная книжка в клеточку со списками имен, некоторые из них вычеркнуты. Это все, что Сильвэн захотел сохранить от своего деда, вместе с фото Лазели и несколькими другими.

Он оставил на дне мешка два маленьких, тщательно перевязанных свертка. Добавил к ним полную бутылку водки, пачку сигарет, очки и зажигалку. Просунул руки в лямки, проверил мимоходом, что счетчик в доме выключен, тщательно закрыл ставни, повернул ключ в замке входной двери и сунул его под камень, в отверстие в стене, которое испокон веков служит фамильным тайником Шевире, вечно теряющих ключи, когда носят их с собой.

Сильвэн возвращается на борт, поднимает якорь и уходит на моторе в Санд, прямо на запад. Через каналы Кошон, Бод и проход Бонне. Он оставляет Птичий остров с левого борта и легко маневрирует между островками. Он с детства знает опасные мели и возможные проходы, когда море, как сейчас, начинает отступать. Мотор негромко рокочет на малых оборотах, и легкая лодка лавирует между камнями, покрытыми водорослями. Сильвэн ждет выхода из архипелага, чтобы поднять парус. Тогда он выключает мотор, плотно стягивает шкоты и идет прямо на запад, на Менкье. До них он не дойдет. Он хочет только удалиться от Шозе на достаточное расстояние, чтобы скрыться из виду. Он откупорил бутылку водки и время от времени делает глоток прямо из горлышка.

Дойдя до места, показавшегося ему подходящим, он спускает парус и бросает якорь, дергает цепь, чтобы проверить, крепко ли привязана лодка. Его жесты точны и правильны. Лодка застывает и приходит в равновесие, удерживаемая привязью. Она слегка покачивается от зыби. И Сильвэн делает большой глоток водки: «За здоровье зыби!» Затем садится в рубке, выуживает со дна мешка один из маленьких свертков, в хорошо перевязанной клеенке. Он знает, что там: уже раскрывал этим летом. Он разворачивает сверток на коленях, достает из рыжей кожаной кобуры револьвер из серого металла с коричневой деревянной рукояткой, к которой веревочкой привязана бумажка, надписанная чернилами Огюстом: «Револьвер морского пехотинца, образец 1873 г. Шестизарядный. Патроны: калибр 8 мм. Память о капитане Ришу. Салоники, 1917 г.»

Еще водки, на этот раз: «За здоровье салоникийских храбрецов!» — кричит Сильвэн, начинающий уже пьянеть. Револьвер завернут в тонкую ткань, пропитанную маслом. Сильвэн кладет его на крышку люка, достает из кармана блузы платок и начинает тщательно чистить дуло, барабан и затвор. Он вдруг вспоминает о Каро, смеявшейся над ним, когда он доставал из кармана настоящий платок, упорно предпочитая его салфеткам. Она в конце концов отказалась от мысли его перевоспитать, но однажды спросила, почему он не пользуется кремнями, закуривая. И чуть не убедила, объяснив ему, что класть обратно в карман сопливый платок так же омерзительно, как хранить там туалетную бумагу, которой только что подтерся. «Ну ты иногда даешь!» — сказал он вслух.

Может быть, это водка подействовала, но воспоминание о Каролине больше не причиняет ему боли. Более того: ему кажется, что она рядом с ним, он чувствует на себе ее нежный взгляд. И он улыбается ей, косо — из-за пластыря на губе, натягивающего кожу.

Он хватает бутылку, полную от силы на треть, потрясает ею, кричит: «За здоровье моей Госпожи!» и, выпрямившись, вытянув левую руку вдоль тела, подносит бутылку ко рту, как горн, и делает большой глоток. Крепкий напиток кружит ему голову и вызывает чувство спешки: надо торопиться, пока, в усмерть пьяный, не скатился на дно лодки.

Он развязывает другой сверток из мешка, разрывает бумагу, обертывающую металлическую коробку, достает шесть патронов и старательно загоняет их в барабан. Он готов. Из предосторожности, чтобы убедиться, что револьвер еще действует, после семидесятичетырехлетней спячки, он стреляет в воздух, и шум выстрела долго еще разносится эхом над морем.

Тогда он усаживается на планшир, сохраняя равновесие, свесив ноги вниз, держась одной рукой за перлинь. Зажимает револьвер между стиснутыми бедрами, хватает бутылку с водкой и осушает ее большими глотками. Водка вытекает изо рта и жжет разбитую губу. Затем бросает пустую бутылку в море. От этого движения его очки с немного разносившимися дужками тоже падают в воду. Он смотрит, как они погружаются в море, затем свободной рукой посылает им привет через плечо: их потеря не имеет теперь абсолютно никакого значения. Наконец он вставляет дуло револьвера себе в рот — глубоко, концом кверху, как положено, — нажимает на гашетку и падает, наконец-то, в морской покой.

Сильвэн Шевире никогда не узнает, что два дня спустя министр финансов, вернувшийся из Страсбурга и извещенный о поступке Пьера Ларшана, вызовет того в кабинет, чтобы устроить ему разнос. Ему не нужны, скажет он, такие шумные разборки в его команде. Однако выслушает объяснения Ларшана по поводу той непозволительной вспышки, о которой он очень сожалеет, поверьте… Министр внимательно его выслушает, поглаживая указательным пальцем кончики губ, что было у него признаком глубокого внимания. Он выразит сочувствие несчастью юной Ларшан, даже скажет Ларшану, что хорошо понимает его гнев, так как сам отец двух дочерей. В итоге он терпеливо даст понять, что в настоящий момент суд и скандал будут для Берси катастрофой, принимая во внимание общую ситуацию и то, что сволочи журналисты, вечно выискивающие грязь, не замедлят этим поживиться. В общем, он убедил Пьера Ларшана, по-особому глядя на него, что для него самого и для всех было бы умнее замять, чего бы это ему ни стоило, сию прискорбную историю. Затем министр двусмысленно улыбнулся и, наклонившись к Ларшану, полузакрыв глаза, шепнул: «Шевире может нам пригодиться — как вам, так и мне, но характер у него не из легких. Этой историей мы будем держать его в руках. И долго! Он ни в чем не сможет нам отказать…» И покачал рукой, повернутой ладонью вверх, с округленными пальцами, похожей на лапу хищной птицы.

Тогда Ларшан медленно наклонил голову, копируя свою улыбку с улыбки хозяина.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Архипелаг в проливе Ла-Манш, состоит из 300 островков, из которых только один обитаем (прим. пер.).

2

Министр социальной защиты (прим. пер.).

3

Райнер Мария Рильке. «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа» (прим. пер.).

4

Вот приказ о реквизировании! Ордер на конфискацию! Не заставляйте меня, женщина… (нем.).

5

Элита, изысканное общество богатых путешественников (англ.).

6

Во французской кухне принято не резать птицу, а удушать (прим. пер.).

7

Комбур, замок, принадлежавший отцу писателя Рене-Франсуа Шатобриана, упоминающего о нем в своих мемуарах «Замогильные записки» (прим. пер.).

8

Шнурками с металлическими наконечниками в Средние века застегивали и подвязывали мужские штаны. Завязать шнурки означало колдовством сделать мужчину импотентом (прим. автора).

9

Того, что остается в памяти зрителей после просмотра телерекламы (прим. перев.).

10

Во Франции популярны американские мультфильмы, где шакал пытается поймать страуса (прим. пер.).

11

Революционные солдаты во время Великой французской революции (1789–1794) носили синюю форму (прим. пер.).

12

Лилии — эмблема французского королевского дома. Карл X (1757–1836) — брат казненного Людовика XVI и Людовика XVIII, которого он сменил на троне в 1824 г. Свергнут революцией 1830 г. (прим. пер.).

13

В память (лат.).

14

Сан Антонио (Фредерик Дар), современный французский писатель, автор детективных романов (прим. пер.).

Content

Женевьева Дорманн
Маленькая ручка

Примечания