Камил Акмалевич Икрамов

Круглая печать

День первый

1

Садык всегда во всем сомневался.

— А ты точно знаешь?

— Точно.

— Рубль двадцать?

Кудрат не ответил. Он скучающе посмотрел на потолок, где раньше было гнездо летучих мышей и густая паутина. Теперь гнездо они разрушили, и паутина висела клочьями.

— Подожди, — сказал Закир. — Почему же тогда их все не покупают? Простые стоят восемь, а такие крепкие — рубль двадцать.

— По справкам, — так же скучающе ответил Кудрат.

— Ну и что? — недоверчиво, но примирительно спросил Садык.

— По справкам все дешевле. Там сказано — предприятиям и организациям.

— Значит, по справкам рубль двадцать. А без справок? — не унимался Садык.

— Если не верите, спросите у Азиза, — сказал Кудрат.

Это был запрещенный прием. Никто из ребят, сидевших на чердаке[1], не мог спросить у Азиза: для каждого это было бы унижением. Азиз был старше их, он окончил семилетку и служил курьером в какой-то конторе, где бухгалтером работал его отец, Уктамбек Таджибеков. Азиз ходил в длинных полосатых брюках, в ботинках фабрики «Скороход» и с ребятами говорил свысока.

— Спросите у Азиза, — повторил Кудрат.

— Ладно, допустим, — согласился поверить Садык. — У нас есть шесть рублей. Шестьсот на сто двадцать — пять. Мы можем купить пять пар бутсов. А справку где возьмем?

— Я напишу, — сказал Кудрат.

— Правильно! — обрадовался Закир. — Он умеет справки писать. Пиши справку.

Садык встал с циновки и вышел на балкончик.

Совещание происходило на чердаке дома, в котором два года никто не жил. Его бывший хозяин кузнец Саттар умер, а сын учился в Москве и со дня похорон отца в Ташкент не приезжал. На калитке и на дверях висели замки, заперта была и кузница, а на чердак ребята однажды пробрались с крыши дома, где жил Закир. Это было ранней веской, и к лету чердак был вполне освоен и обжит. Тут у них лежали циновки, по стенам расставлены ящики, в которых лежали книги и брошюры. В единственной нише на тряпочке лежал волейбольный мяч. Отец Закира к захвату мальчиками соседского чердака относился довольно равнодушно, и даже председатель махалинской комиссии — так в Ташкенте называют уличный комитет — не возражал.

Время приближалось к полудню.

Внизу был пустой дворик, за глиняным дувалом — узкая улица, по которой ехала арба, груженная мешками. На дувале росла трава и, еле движимые дыханием полуденного зноя, качались два мака.

— А мы разве предприятие? — обернулся Садык.

— Мы организация, — отвечал ему из пыльной и темной глубины чердака голос Кудрата. — Нас пять человек. Мы всегда вместе, мы играем в футбол. Мы даже не организация просто, а добровольная организация. Как артель.

«Может быть, мы и правда организация, — подумал Садык. — Вроде как артель». И тут же улыбнулся: артель футболистов. Такого он не слышал.

В прошлом году они впервые попали на стадион «Пищевик» и увидели, как играют в футбол. Потом они взяли две тюбетейки, набили их тряпками и сшили вместе. Играли на пустыре. Взрослые очень сердились на них.

— Как не стыдно! — сказал им однажды бухгалтер Таджибеков. — Такие большие, а бегаете в трусах, позорите свои семьи. Разве вы не мусульмане? Вы самарские, что ли?

Бухгалтер Таджибеков не с каждым разговаривал. Он вмешивался в жизнь улицы только тогда, когда, как ему казалось, такое вмешательство было крайне необходимо. Видно, он высказал свое мнение о футболе и в чайхане, потому что скоро ребятам просто не стало житья.

Старый чайханщик сказал им:

— Вы ногами бьете по голове пророка, безбожники! Вот увидите, на том свете черти так же будут бить по вашим пустым башкам, как вы бьете по этим несчастным тюбетейкам.

Председатель махалинской комиссии Махкам-ака относился к ребятам хорошо и даже принес им откуда-то волейбольный мяч, но и он сказал, что нехорошо таким большим мальчикам бегать в трусах, хотя на пустыре их мало кто видит.

— Надо уважать обычаи, — сказал он. — Мы боремся за раскрепощение женщины, но пока мальчики в трусах выглядят так нее неприлично, как женщина без паранджи. Конечно, скоро настанет время, когда можно будет женщинам ходить без паранджи. Такое время, конечно, настанет. Но в трусах — это слишком. Я убежден, что даже русские футболисты будут в конце концов играть в футбол в длинных брюках. Чем плохо?

Махкам-ака говорил об этом не раз, но мяч принес все-таки он. А то до сих пор играть бы ребятам двумя сшитыми тюбетейками.

Кудрат с Закиром наконец сочинили справку.

— Ну как? — с гордостью спросил Кудрат.

— Складно получилось, — удивился Садык.

Ему особенно понравилось начало: «Дана настоящая магазину…»

— Когда у Махкам-ака на пальце нарыв был, я ему несколько дней справки писал, — похвастался Кудрат, хотя об этом давно знала вся улица.

Закир стоял рядом с Кудратом и торжествовал. Он радовался любой удаче.

— Надо сообщить остальным, — сказал Закир, — как мы хорошо придумали. Рахиму надо сказать и Эсону-головотяпу. Мы все вместе в магазин пойдем.

Действительно, хорошо, если у всех бутсы будут. Прямо сегодня же пойти, и вечером на пустыре можно первую тренировку сделать. А потом можно на Бешагач пойти, сыграть там с большими ребятами.

Обо всем этом подумал Садык и потому с трудом выдавил из себя вопрос:

— А без печати справку примут?

Закир сразу огорчился, а Кудрат нисколько.

— Маленький, что ли? Конечно, без печати магазин не возьмет. Печать я достану. Я знаю, где она лежит. Я у Махкам-ака все знаю.

— Нет, — сказал Садык, — так не пойдет. Его обманывать нельзя. Если он сам поставит печать, я согласен.

— Конечно, поставит, — сказал Кудрат.

— А если он не поставит? — спросил Закир.

— Будем играть босиком, — твердо сказал Садык.

Ребята знали, что если он так говорит, спорить с ним бесполезно. Было решено, что Кудрат сейчас же пойдет в махалинскую комиссию и попросит председателя приложить печать. Конечно, тот согласится — ведь в справке все правда. А после обеда они впятером пойдут на улицу Карла Маркса, в спортивный магазин.

Садык попросил Закира подсадить его, достал из бывшего гнезда летучих мышей сверток, пересчитал деньги. Было шесть рублей четырнадцать копеек.

Махкам-ака председателем работал уже несколько лет. Это был смуглый голубоглазый невысокий старичок с черными усами, такими жесткими, что это было видно даже издали. Никогда еще махалинская комиссия не пользовалась таким авторитетом, как при нем. Махкам-ака всегда был в курсе всех уличных и даже домашних происшествий, и к нему часто приходили с жалобами.

А время было трудное. В Узбекистане только что закончилось проведение земельно-водной реформы. По новому закону многие богачи лишились своих земель и права продавать воду беднякам. Одни из них стали басмачами, другие, захватив все, что было ценного, бежали в города. И в Ташкенте появилось много таких людей. Они приезжали к родственникам и знакомым. Покупали дома и устраивались на работу. Все это было невозможно без махалинской комиссии, и поэтому у Махкам-ака стало много всяких забот. Появились и враги, хотя об этом мало кто думал.

Однажды к Махкам-ака пришел родственник бывшего купца Усмана, длинноногий Саидмурад, которого обычно называли Саидмурад-приказчик, и попросил справку о том, что он рабочий и из рабочей семьи. Справка была нужна для поступления на курсы советских продавцов.

— Нам нужны честные продавцы, — сказал Махкам-ака. — Почему ты хочешь с жульничества начинать?

Тогда тот предложил Махкам-ака взятку — сто рублей. Может быть, об этом никто не узнал бы, но Махкам-ака дал Саидмураду такой сильный пинок, что тот вылетел через дверь на улицу и сбил ишака, который вез на базар глиняные горшки.

Конечно, Махкам-ака не такой сильный. Как ни говори, а ему давно перевалило за шестьдесят. Просто, когда племянник Усман-бая положил на стол деньги, Махкам-ака швырнул их к порогу, а когда тот подбирал их с полу и все уже собрал, тогда Махкам-ака и дал ему ногой по тому месту, которое выпирало.

Много горшков тогда разбилось. Хорошо, что деньги несчастный Саидмурад еще держал в руках. Гончар, хозяин ишака, на базар даже не поехал. Домой повернул.

А председатель махалинской комиссии стоял в дверях своей конторки и, когда байский племянник полностью расплатился с гончаром, объяснил собравшимся:

— Когда-нибудь, в будущем, когда все-все будут честными, никаких справок никто просить не будет. Особенно фальшивых справок. Я убежден, что такое время настанет. Чем плохо?

Махкам-ака был человек аккуратный и очень заботился о своих посетителях. Поэтому он всегда приходил в конторку к девяти утра, в час дня уходил отдохнуть, а с трех до девяти вечера сидел в конторке или на пороге. Если он уходил куда-нибудь, то за стеклянной дверью поверх занавески вывешивал табличку: «Ушел домой», или «Пошел в исполком», или «Скоро буду». Таких табличек было пять, их нарисовал все тот же Кудрат, у которого был самый красивый почерк на всей улице. Обычно, проходя мимо конторки, Кудрат с гордостью поглядывал на таблички. Особенно ему нравилось: «Пошел в исполком», потому что в слове «исполком» он нарисовал много всяких красивых хвостиков и завитушек.

Но сегодня он подошел к стеклянной двери и нахмурился. Именно эта табличка висела за стеклом. Пошел в исполком — значит, неизвестно когда придет.

Со справкой в руках Кудрат постоял перед дверью, потом рысью побежал домой. Прежде всего нужно оставить справку дома, чтобы не помять.

Он так и сделал. Через десять минут с короткой доской под мышкой он подошел к дворику махалинской комиссии со стороны широкого арыка и, прислонив доску к дувалу, стал на нее, потом подтянулся на руках и перевалился внутрь. Как он и предполагал, дверь, ведущая во двор, была открыта. Махкам-ака никогда не закрывал ее летом.

Кудрат вошел в комнату. Здесь все было знакомо. В нише стоит крепкий железный ящик с большим замком, на столе — фарфоровый чайник и пиала. Переставив пиалу на подоконник, мальчик приподнял до блеска вытертую локтями крышку стола и из углубления в ножке вынул печать. Об этом тайнике Кудрату рассказал сам Махкам-ака. Он знал, что мальчик не проболтается, и объяснил так:

«Ящик хотя и тяжелый, его воры могут унести, а здесь никто никогда не найдет. И не потеряется. И место сухое. Чем плохо?»

Кудрат знал еще одну тайну. Ключ от железного ящика лежал точно в таком же углублении в другой ножке стола.

Он проверил, на месте ли ключ, сунул печать за пазуху, поставил пиалу и чайник на прежнее место и вскоре не спеша шел домой, неся под мышкой короткую доску.

Едва он переступил порог своего дома, мать спросила:

— Принес редьку?

Редьку он, конечно, не принес. Забыл. Пришлось идти за редькой. Потом его усадили обедать. А когда он пообедал и вышел на улицу, там его ждали ребята. Невысокий, коренастый Садык, большеглазый Закир, Эсон-головотяп — длинный, с длинной шеей, которая переходила в длинную голову. У Эсона были большие уши и раньше его все звали Ушастым, но в последнее время кличку ему переменили, потому что Эсон усиленно учился драться головой и достиг в этом больших успехов. Он закалил свой лоб и научился таким точным движениям, что, придерживая у столба двумя пальцами орех, мог ударом головы расколоть его. Эсон пришел со своим братишкой Рахимом, который совсем недавно стал играть в футбол и был голкипером, потому что у него вот уже месяца три болела нога.

— Вот, — сказал Кудрат и показал ребятам справку. Печать на ней была яркая, все буковки видно.

— Пошли, — сказал Садык, — а то магазин закроют.

— Не закроют, — сказал Кудрат, — он до темноты работает.

— Нет, не до темноты, — сказал Садык. — Магазин работает до шести часов.

— А сейчас еще трех нет, — сказал Кудрат. Ему нужно было полчаса, может быть двадцать минут, для того чтобы избавиться от ребят, особенно от Садыка, и положить печать на место, пока не вернулся из исполкома председатель махалинской комиссии. — Я сейчас не могу, — сказал Кудрат. — Мне нужно еще деньги отнести, мать велела. Вы меня подождите, я сейчас вернусь.

— Нет, — сказал Садык, — мы все пойдем. Мы и так долго тебя ждали.

— А на обратном пути не можешь деньги отнести? — спросил Закир. — Вдруг другие организации бутсы возьмут.

— Можно и на обратном пути, — сказал Кудрат. Он незаметно пощупал за пазухой печать и решил, что они вернутся из города раньше, чем Махкам-ака из исполкома.

Они шли и разговаривали, впятером загораживая всю улицу. Когда проходили мимо конторки махалинской комиссии, увидели табличку: «Пошел в исполком».

— Когда же ты успел печать поставить? — спросил Садык.

— Я его по дороге встретил, он мне на ходу поставил, — соврал Кудрат и рассердился: все Садыку надо, ничего и соврать нельзя!

У трамвайной остановки они увидели Азиза. Он шел им навстречу. В крепких ботинках, в полосатых брюках, на голове большая, плоская, как блюдо, корзина с крупными оранжевыми абрикосами. Он придерживал ее левой рукой, а в правой нес ведро, полное желтой моркови.

— Эй, вы, куда направились? — спросил он, не потому, что действительно интересовался, а для того только, чтобы обратить на себя внимание.

Не объяснять же ему, куда и зачем они идут…

— В город, — ответил Садык.

— Погулять, — сказал Кудрат.

— Гулять, голытьба? Как же вы это без денег гулять будете?

Не показывать же ему деньги…

— А то приходите к нам на плов, — продолжал Азиз, — к нам гости приехали издалека. Вы любите вчерашний плов?

Эту шуточку и Кудрат и Садык знали. Они промолчали.

— Ты любишь вчерашний плов? — опять спросил Азиз у маленького Рахима.

— Люблю, — ответил тот.

— Тогда приходи завтра… если останется.

Азиз добился своего и захихикал. Придерживая рукой корзину с абрикосами, он ни разу не оглянулся.

В спортивном магазине пахло бутсами и мячами. А может быть, просто колеей и резиной. Было пусто. Продавец скучал. Только над застекленным прилавком стоял один покупатель — светловолосый молодой человек в вельветовой куртке. Под стеклом прилавка лежали увеличительные стекла, какие-то коробочки, пачки бумаги с надписью «Ред стар». Там же лежал небольшой и удивительно красивый фотоаппарат с гармошкой. Надпись на фотоаппарате была не русская и не узбекская.

Бутсы стояли на полках. Они были черные, с белыми шнурками. Распяленные на деревянных вешалках, висели белые и красные нитяные футболки, белые спортивные трусы, окаймленные синим, висели волейбольные сетки, похожие на гамак, лежали связки каких-то веревок. А между полками на одинаковом расстоянии друг от друга парами висели боксерские перчатки. На самой верхней полке рядами были расставлены полированные кегли. Их никто не покупал, и стояли они только для красоты.

— Нам нужно пять пар бутсов, — сказал Садык и выложил на прилавок мятые бумажки и мелочь. Тут было ровно шесть рублей. Четырнадцать копеек они оставили дома.

— Пять пар бутсов, — сказал продавец, — стоят сорок рублей. — Он даже не взглянул на деньги.

— А мы по справке, — сказал Кудрат.

— Ну и что? — возразил продавец.

— Мы — организация, — объяснил Кудрат.

— По перечислению, что ли? — спросил продавец.

— По какому перечислению?

Кудрат положил перед продавцом справку:

— Вот справка. Мы организация. Нам надо пять пар бутсов.

— Пожалуйста, хоть сто пар — по восемь рублей.

— У вас написано — организациям отпускается. И цену я видел. Там, где написано «организациям», там рядом бутсы лежат и написано: рубль двадцать копеек.

— Ты что-то путаешь, — засомневался продавец.

— Вот там, на улице, — сказал Кудрат.

— Пойдем посмотрим, — сказал продавец.

Все вышли к витрине.

— Вот смотрите, — показал Кудрат. — Здесь написано: «Организациям и предприятиям». И вот здесь написано: «Рубль двадцать копеек».

— Грамотный очень!.. — рассердился продавец. — Рубль двадцать стоит шахматная доска.

— Извините нас, — сказал Садык. — Значит, мы просто ошиблись.

Эсон обиделся:

— Вечно ты, Кудрат, что-нибудь путаешь!

Закир рассердился:

— Ты только справки писать умеешь! Трудно было зайти спросить?

А Садык засмеялся. Не над Кудратом, а просто так.

— Ребята, а зачем нам бутсы? Ни на одной улице ни у каких ребят бутсов нет, все босиком играют. Если мы будем в бутсах, мы им ноги поломаем, мяч порвем.

— И действительно, зачем нам бутсы! Рахим — голкипер, он руками играет, Эсон-головотяп — головой…

Так они стояли и разговаривали около витрины.

Посовещавшись, ребята опять вошли в магазин. Теперь они внимательно осматривали все, что там было. А там было много всего, кроме бутсов. Были деревянные точеные кегли, крокетные молотки, черные мячи для лапты, которые почему-то назывались арабскими.

Блондин в вельветовой куртке все еще стоял у прилавка.

— Ребята, — сказал он неожиданно, — сколько у вас денег?

— Шесть рублей, — сказал Закир.

— Знаете что? — сказал парень в вельветовой куртке. — У меня есть к вам предложение. Хотите купить фотоаппарат?

— Этот? — спросил Закир.

Все видели, что фотоаппарат стоит двадцать пять рублей.

— Не этот, — сказал парень. — Этот я сам хочу купить. У меня дома есть фотоаппарат. Он хуже этого, но хороший. Я вам продам его за пять рублей. И пластинки давать буду. И проявлять буду. И учить снимать буду. Дайте мне сейчас пять рублей, и пойдем ко мне домой за фотоаппаратом. А если не понравится, я за те же деньги его у вас выкуплю.

— А зачем нам фотоаппарат? — спросил Кудрат, пряча за пазуху ненужную теперь справку. — Мы же футбольная команда.

— Как зачем? — сказал парень. — Фотографироваться. Все вместе и сфотографируетесь. На память.

Мысль о фотоаппарате никому из ребят в голову не приходила, по крайней мере до сих пор, и никто бы не решился так быстро переменить планы. Но Садык сказал:

— По-моему, фотоаппарат купить надо.

— Конечно, надо, — обрадовался парень. — Вот скажите, у ваших знакомых или у знакомых ваших знакомых у кого-нибудь есть фотоаппарат? Ни у кого нету! А у вас будет настоящий фотоаппарат. И еще я вам в придачу собаку дам. Доберман-пинчер.

— Нет, — сказал Садык, — собака нам не нужна. У нас на улице много собак.

— Ребята, — сказал парень в вельветовой куртке, — ни о чем я вас не прошу, только пойдем ко мне домой и посмотрите, какой фотоаппарат. Понравится — купите, не понравится — не купите. Пойдете?

— Нет, — сказал Эсон.

— Далеко? — спросил Закир. — А то у Рахима нога болит.

— Недалеко, недалеко! — уговаривал их парень. — У Воскресенского базара.

Это было по дороге домой.

— Пошли, — сказал Садык, — посмотрим.

Иван Кустов — так звали парня в вельветовой куртке — жил в глубине большого зеленого двора. Двор этот внутри был разделен штакетником на маленькие дворики. В каждом маленьком дворике был свой маленький цветничок и маленький виноградничек, и только у двери, которая вела в комнату Ивана, не было палисадничка, не было цветов, зато было огромное ветвистее дерево.

В комнате было пусто. Там стояла железная кровать, покрытая серым одеялом, посреди комнаты — табуретка, в углу на фанерном ящике — примус, на стене — гитара.

Парень выдвинул из-под кровати большой сундук и, откинув крышку, сказал:

— Смотрите…

Половину сундука занимал полированный ящик. Парень вытащил ящик, закрыл сундук и сказал:

— Вот это фотоаппарат. Почти камера-обскура. Честное слово, он стоит десять рублей. Если бы не были нужны деньги, никогда б его не продал. Отлично снимает. Годится как для пейзажных, так и для групповых фотоснимков. Очень прост в эксплуатации. Смотрите, это вот объектив. Он закрывается крышечкой.

Парень очень волновался. Но и ребята тоже. Именно такие фотоаппараты видели они у фотографов города Ташкента. К ним приникали дяденьки и, накрывшись черным, долго целились и наконец говорили: «Смотри, сейчас оттуда вылетит птичка». Потом они снимали крышечку. Птичка, конечно, не вылетала. А через неделю можно было прийти за фотографией.

Именно такой, не маленький, а большой полированный ящик.

— Вот, ребята, — сказал парень, — всего пять рублей. И еще кассета с пластинкой. И приходите ко мне домой в любое время, буду вас учить фотографировать. Хотите, сам к вам приду… Всего пять рублей. Договорились?

— Не знаю, — сказал Садык. — Как, ребята?

— А как его носить? — спросил Закир.

— Вот ручка, — сказал парень.

Действительно, у фотоаппарата наверху была ручка, как у чемодана.

— А собака где? — спросил Рахим.

— Ах, собака… — сказал Иван Кустов. — Сейчас будет собака. — Он выбежал из комнаты, не захлопнув за собой дверь.

Ребята стояли около фотоаппарата и имели возможность посовещаться.

Парень был прав. Ни у кого на их улице, даже и на соседних улицах не было фотоаппарата. Если бы был, они бы уж знали. И всего пять рублей. Рубль еще остается.

Парень вернулся с собакой. Это была даже не собака, а щенок. Небольшой гладкошерстый песик без хвоста.

— У нас на улице такой собаки нет, — сказал Рахим.

— Конечно, — сказал парень. — У вас сразу будет и собака, и фотоаппарат. Теперь смотрите, как снимать. Вот все вы станете, наведете фотоаппарат… Иди сюда, я тебе покажу, как наводить фотоаппарат… Его можно поставить на штатив, но штатива у меня нет. Поэтому его можно поставить на пригорок, или на табуретку, или на забор и держать руками. Навести надо вот так, потом надо вытянуть крышку кассеты, вот эту, — показал парень, — потом сказать: «Внимание!» — и снять крышечку. Сосчитать до десяти и крышечку закрыть. И все. А потом придете ко мне, я вам пластинку проявлю, заряжу в кассету новую пластинку. И так все время буду вам помогать.

2

Махкам-ака пришел из исполкома под вечер. Он сел за свой стол, плеснул в пиалу холодного чаю из чайника и задумался. Сегодня в исполкоме ему рассказали о том, что шайка бандитов, захваченная недавно в окрестностях Самарканда, бежала из тюрьмы. По каким-то сведениям получалось, что часть этих бандитов, а может быть, и все они сейчас находятся в Ташкенте. Во главе шайки человек по имени Кур-Султан. Два месяца назад шайка Кур-Султана разрушила железнодорожный путь под Самаркандом, а когда поезд сошел с рельсов, напала на почтовый вагой, убила четырех проводников, захватила много денег и ценную почту. Внешность главного преступника никто точно описать не мог, и приходилось догадываться, что Кур-Султан звался так потому, что был косой или кривой: именно это и означает слово «кур», а Султан — это просто имя.

Председателей махалинских комиссий предупредили, чтобы они обращали внимание на всех вновь прибывших и обо всех подозрительных лицах сообщали в милицию.

До сих пор Махкам-ака не видел на своей улице никого подозрительного. Правда, дня два назад к бухгалтеру Таджибекову приехали из Ходжента родственники. Родственники эти никуда не выходили, ни с кем на улице не знакомились, и это могло бы вызвать подозрение. Но у Таджибекова в доме временно проживал его земляк милиционер Иса, и если бы Иса заметил что-нибудь подозрительное, он, конечно, рассказал бы об этом председателю махалинской комиссии. Хотя… Иса странный человек. Надо будет с ним завтра поговорить.

Махкам-ака приподнял крышку стола, привычно достал в углублении ножки ключ от железного ящика — в том, что печать на месте, он не сомневался, — открыл свой железный ящик, полистал книгу, в которой подряд были записаны все жители, и подумал о том, что никаких подозрительных людей на улице Оружейников быть не может. Потом он поставил в железный ящик фарфоровый чайник и пиалу, закрыл замок и сунул ключ обратно в тайник.

Солнце уже заходило, наступал вечер. Посетителей сегодня почему-то не было. Махкам-ака распахнул дверь на улицу, увидел, что, придя из исполкома, забыл снять табличку, и понял, почему никто к нему не зашел.

Он сидел на пороге своей конторки, когда увидел бухгалтера Таджибекова. С ним было двое незнакомых председателю людей — видимо, гости.

— Здравствуйте, председатель! — сказал бухгалтер Таджибеков. — Мы к вам.

— Здравствуйте, товарищи! — ответил Махкам-ака и подумал, что получилось очень удачно: поговорит, все выяснит, и милиционера Ису не надо спрашивать. — Заходите, заходите…

Бухгалтер Таджибеков вошел первым. Один из его гостей, высокий человек с чуть-чуть рябоватым лицом, аккуратно притворил дверь.

— Дорогой Махкам-ака! — сказал бухгалтер. — Это мои родственники, очень почтенные люди. Это сын моей тети, — указал он на высокого рябоватого мужчину, — а это его двоюродный брат. Вот они живут у меня, и мы хотим завтра пригласить вас к себе на плов.

«Как все-таки нехорошо, — подумал про себя Махкам-ака, — когда есть у тебя к человеку предубеждение. Ведь я ничего плохого про Таджибекова не знаю. Работает в советском учреждении, вежливый человек. С вежливыми словами пришел. Почему я не верю его словам?» Так подумал Махкам-ака и сдержанно сказал:

— Если я смогу, я обязательно приду. Но, знаете, у меня сейчас очень много работы… Как вам у нас нравится? — обратился он к приезжим. — Надолго ли к нам? Трудная ли была дорога?

Все это Махкам-ака спрашивал больше из вежливости, чем из интереса, и потому удивился, когда рослый рябоватый мужчина ответил ему на вопрос слишком серьезно.

— Дорога была трудная, — сказал он. — У вас мне пока нравится. Потом посмотрим. — Он сделал какое-то еле заметное движение, и его молчаливый спутник закрыл входную дверь на крючок. — Я думаю, — продолжал рябоватый мужчина, и, когда он повернулся к окну и глянул прямо в глаза председателю махалинской комиссии, Махкам-ака увидел, что на левом глазу у него бельмо, — я думаю, что вам выгоднее меньше меня спрашивать… Мне нужно несколько справок с места жительства, удостоверений. С круглой печатью и вашей подписью. Все остальное напишу я сам. Или наш друг бухгалтер Таджибеков.

Махкам-ака понял, с кем он говорит. Ведь человек с бельмом на глазу тоже может называться Кур.

Несколько справок — это, очевидно, для всей шайки. И потому, что Махкам-ака понял, с кем он говорит, понял все сразу, он сказал так:

— Конечно, я могу вам дать справки, пожалуйста, родственники бухгалтера Таджибекова всегда могут получить нужную справку. Но, к сожалению, сегодня я справки дать не могу, потому что у меня нет бланков. Бланки кончились.

Это была правда. Именно сегодня, перебирая бумаги, Махкам-ака заметил, что бланки справок с места жительства действительно кончились.

— Нам можно без бланков, — сказал человек с бельмом на глазу, — нам важна круглая печать. Надеюсь, круглая печать не кончилась?

— Круглая печать… — сказал Махкам-ака. — Ах, круглая печать? — удивился он и сам заметил, как ненатурально это у него получилось. — Круглая печать осталась в исполкоме. Я ее там сегодня оставил.

Лучшего придумать он сейчас не смог.

Бухгалтер Таджибеков сказал:

— Мы не шутим, уважаемый Махкам-ака, и вы с нами не шутите. Вы не выйдете отсюда, пока не дадите нам печать.

— Я же сказал, сейчас ее здесь нет. Завтра…

— Она здесь, — грубо оборвал его человек с бельмом.

— Если вы так хорошо знаете, что она здесь, ищите, — сказал Махкам-ака. Он-то знал, что им никогда не найти печати.

— Мы не будем искать, — сказал человек с бельмом. — Пока ты живой, мы не будем искать. Пойми, старик, если ты дашь печать, ты станешь нашим сообщником. Если ты сам дашь печать. Ты же не будешь доносить на себя сам. А если мы отнимем у тебя печать, ты донесешь на нас. Поэтому пойми, старик, если ты сам печать не дашь, мы тебя убьем.

— Понимаю, — сказал Махкам-ака, — понимаю. Если я вам дам печать, вы меня не убьете. Пока. Вы будете убивать других. А если я вам не дам печати, вы убьете меня. А других вам будет убивать труднее. Я так понял?

— У вас одна жизнь или две? — спросил бухгалтер Таджибеков. — Неужели трудно дать несчастным людям возможность уехать в другой город… Они же не будут здесь жить. Возьмут документы и уедут.

— Пусть уезжают без документов, — сказал Махкам-ака. — Если успеют. Вряд ли успеют. Если я узнал тебя, Кур-Султан, значит, и другие узнают.

Человек с бельмом усмехнулся и распахнул халат. На поясе у него, там, где должен был висеть узбекский нож, висел наган.

— Вот видишь, — сказал он бухгалтеру Таджибекову, — ты говорил, что старик совсем глупый, и, только поверив тебе, я пришел сюда. Ты думаешь, мне хочется его убивать? А теперь я должен. Зря ты меня узнал, — сказал человек с бельмом, — зря ты меня узнал, старик, с первого раза. Надеюсь, второй раз ты меня уже не увидишь.

Махкам-ака понял, что настала последняя, решительная минута. Он прекрасно знал: убить человека сразу очень трудно. Сразу вот так, в разговоре — взять и убить. Убийство обычно совершается не в начале драки, а в конце. Еще несколько слов, подумал он, надо сказать им несколько слов, еще немного оттянуть время. Может быть, кто-нибудь войдет, кто-нибудь помешает. Он совсем упустил из виду, что за стеклом закрытой двери поверх занавески была табличка «Пошел в исполком». Выбежать во двор и там закричать во весь голос — «убивают»? Но кто услышит? С одной стороны — арык, за другим дувалом — двор милиционера Исы, но его там никогда не бывает: двор есть, а дом не построен еще. Кстати, после того как в исполкоме кончилось совещание председателей махалинских комиссий, там начался инструктаж участковых милиционеров. «Я закричу, и они убьют меня в этот момент». Ему страшно не захотелось умирать с криком, и потому он сказал:

— Кур-Султан, уходи с миром. И сейчас же убегай из Ташкента. Молись, чтобы я не успел на тебя донести. За мои слабые ноги помолись, они медленнее твоих.

Это были последние слова председателя махалинской комиссии. Кинжал был у Кур-Султана в рукаве халата. Он резко ударил. Старик упал и, уже лежа, правой рукой ухватил полу басмаческого халата. Кур-Султан нагнулся и ударил еще раз.

— Уктамбек, — сказал он бухгалтеру, — мы возьмем ящик и перелезем во двор к милиционеру. Печать, конечно, в ящике. А ты пройдешь через улицу.

Кур-Султан сделал шаг, но что-то его остановило. Край халата все еще был зажат в стариковской руке. Он попытался разжать эту руку, но не смог. Тогда он не торопясь кинжалом полоснул по сухожилиям запястья, рука разжалась. Вместе со вторым басмачом Кур-Султан поднял ящик. Внутри по железу что-то покатилось.

— Он прячет туда чайник, — сказал бухгалтер Таджибеков.

Через несколько минут Кур-Султан и его помощники были во дворе милиционера Исы, а бухгалтер Таджибеков, выглянув из-за занавески и убедившись, что улица пуста, выскользнул из конторки.

«Пошел в исполком», — прочитал он табличку и, усмехнувшись, медленно двинулся вдоль улицы. У поворота он оглянулся. В дальнем конце показался человек со связкой книг в руках. Это был отец Садыка, учитель Касым. «Видел или не видел?» — подумал бухгалтер.

3

Иван Кустов вынес фотоаппарат во двор, научил ребят прицеливаться и вытягивать задвижку кассеты, объяснил, как надо становиться перед фотоаппаратом, чтобы все уместились на пластинке, говоря, что чем дальше стоит аппарат, тем больше людей можно снять. Если близко, то одного человека. Если десять шагов — пять человек можно снять. Если двадцать шагов — десять человек можно снять.

— А если сто? — спросил Садык.

— Если сто, то человек двести можно снять, — сказал Иван. — А зачем так много?

Фотоаппарат несли по очереди. Каждому казалось, что он может нести лучше. Когда носильщик уставал, ящик начинал бить его по ногам. Но все говорили: «Не бей его ногами, он испортится».

Почти всю дорогу они шли молча. Только изредка кто-нибудь говорил: «А по-моему, он хороший». И тогда кто-то другой соглашался: «Конечно, хороший. За пять рублей разве плохой продадут!» «А по-моему, дяденька добрый», — опять говорил кто-нибудь. И опять кто-то другой отвечал: «Конечно, он нам все объяснил, все показал, велел приходить к нему. Он же сказал, что аппарат стоит десять рублей, а нам он его продал за пять».

— Камера-обскура, — сказал Садык. — Красивое слово…

— А что, если мы сейчас все вместе сфотографируемся? Прямо пойдем на пустырь и все вместе сфотографируемся.

…Хорошо, что на пустыре никого не было.

— Мы сделаем так, — сказал Садык. — Я поставлю фотоаппарат на землю, все станут вон там, я прицелюсь, сниму крышечку и побегу, чтобы стать рядом.

— А ты получишься? — спросил Закир.

— Конечно, получусь. Он сказал — надо считать до десяти или даже до пятнадцати.

Садык долго пристраивал аппарат, подкладывал под него камни, прицеливался, заглядывал в матовое стекло — для этого ему приходилось ложиться на землю — и наконец сказал:

— Нет, так не выйдет. Надо, чтобы кто-нибудь стал на четвереньки, а аппарат мы поставим ему на спину.

— Кто же станет? — сказал Эсон. — Ведь кто будет под аппаратом, тот на фотографии не получится.

— Тогда сегодня фотографироваться не будем, — сказал Садык. — Темнеет быстро.

— Сегодня! Сегодня! — закричали все, и больше всех Закир: он держал в руках мяч и очень хотел фотографироваться.

— Конечно, сегодня, — сказал Эсон. — Надо тянуть жребий.

Самая короткая соломинка досталась Эсону.

— Может быть, Рахим лучше? — сказал Эсон. Он всегда отыгрывался на своем младшем брате.

— Ничего! Когда новую пластинку достанем, ты с мячом будешь фотографироваться, — утешил его Садык. — Становись на четвереньки.

Эсон колебался.

— Лучше я стану, — согласился Рахим, — Я в другой раз, меня отдельно и с мячом.

— Нет, я, — возразил Эсон.

— Хватит спорить, — сказал Садык, — уже темнеет. Становись скорей… О, теперь совсем другое дело!

Садык смотрел в матовое стекло и прицеливался так, чтобы ребята получились во весь рост. Справа он оставил место для себя.

— Э, слушай, опусти голову, всех заслоняешь! — сказал он Эсону. — Опусти, тебе говорят!.. Вот теперь не двигайся. — Садык снял матовое стекло, закрыл объектив крышечкой, вставил кассету, вытянул задвижку. — Теперь все замрите! — скомандовал он, снял крышечку с объектива и в три прыжка оказался рядом с ребятами. — Раз, два… — начал считать он. Садык для верности решил считать до пятнадцати.

И тут он увидел, что Эсон поднял голову и с любопытством смотрит на четверых своих товарищей.

— Опусти голову! Голову опусти! — чуть не плача с досады, крикнул Садык. — Заслонил все!

— Чего? — спросил Эсон.

— Опусти башку! — Кудрат показал Эсону кулак.

— Не двигайся, — сказал Кудрату Садык, — так с кулаком и получишься.

Наконец Эсон сообразил или подействовала угроза — он наклонил голову. И тут только Садык заметил, что Эсон и сам-то весь приподнялся. «Эх, сбил наводку! — подумал Садык, но ребятам ничего не сказал: чего их расстраивать! — Ноги, конечно, не вышли, но лица могут получиться».

Он подошел к Эсону, несильно ткнул его кулаком в шею, закрыл объектив и кассету.

— Пошли домой! Я думаю, что-нибудь да вышло.

И по дороге в город, и в спортивном магазине, и во дворе у Ивана Кустова Кудрат все время помнил о печати, а если и забывал про нее, то, когда вспоминал, страшно пугался и ощупывал себя. И на пустыре Кудрат помнил про печать.

Фотоаппарат они отнесли на чердак, а когда проходили мимо махалинской комиссии, пожалуй, только один Кудрат обратил внимание на вывеску «Пошел в исполком». «Неужели до сих пор не вернулся? — подумал он. — Это хорошо. Значит, он не хватился печати».

4

Поздно ночью вдоль арыка скользила тень мальчика. Это был Кудрат. Для кого-то другого этот день, может быть, и был удачным, а для него — слишком много тревог и разочарований. Бутсы, которые стоят восемь рублей, печать, испорченная пластинка — и вот теперь не хватало бы еще попасться. Ночь такая лунная, все видно лучше, чем днем. Кудрат перелез через дувал, шмыгнул в конторку. Там было темно. Ощупью найдя стол, Кудрат приподнял крышку и сунул печать на место.

Дверь, которую он плохо затворил, вдруг начала со скрипом отходить. Скрип испугал мальчика. Он оглянулся и вдруг увидел, как во всё расширяющейся бело-голубой полосе лунного света появляются очертания знакомого человеческого тела. В лунном свете на полу в черной луже крови лежал Махкам-ака…

Всю ночь Кудрат не спал. Неужели это был Махкам-ака? Кто мог его убить? Почему его убили? А может быть, это был не Махкам-ака? Может быть, это вообще только привиделось ему? Так думал Кудрат. Он не спал всю ночь и лежал тихо, молча.

Тихо было на улице Оружейников. Но еще в одном доме не спали в эту ночь.

В одной из комнат дома бухгалтера Таджибекова сидели пятеро: сам хозяин, Кур-Султан — человек с бельмом на глазу, его помощник Барат и милиционер Иса.

В углу, растопырив длинные худые ноги на глиняном полу, трудился Саидмурад-приказчик, родственник купца Усман-бая, который месяц назад получил от Махкам-ака тот знаменитый пинок. Он распиливал ножовкой замок на железном ящике. Полотно ножовки было старое, со стертыми зубьями, оно издавало неприятный скребущий и свистящий звук. Бухгалтер Таджибеков время от времени оборачивался к Саидмураду. Тогда тот переставал пилить, утирал пот и выжидательно смотрел на хозяина.

— Скоро? — спрашивал Таджибеков.

— Уже половина.

— Давай, давай, потом отдохнешь, — говорил Кур-Султан. — Зарабатывай пролетарские мозоли.

— Все-таки странно, что вы не нашли ключа, — сказал Кур-Султану бухгалтер Таджибеков. — Плохо искали.

— А вы вернитесь и поищите еще раз. — Кур-Султан нацелился на него своим бельмом.

Бухгалтер промолчал.

— Меня беспокоят две вещи, — сказал он немного погодя. — Во-первых, что поднимется завтра и, во-вторых, видел ли учитель Касым, как я оттуда выходил.

— Завтра утром, — сказал Кур-Султан, — наш друг милиционер Иса первым зайдет туда и увидит, что какие-то бандиты убили вашего председателя. Он не найдет никаких следов. Особенно тех, которые идут к нему во двор. Это во-первых. А во-вторых, если даже учитель Касым видел, как вы выходили, то это означает, что, когда вы выходили, председатель еще был живой. Во всяком случае…

— Один я туда не зайду, — сказал милиционер Иса. — Я очень боюсь покойников.

— Зайдешь, — сказал Кур-Султан. — А потом выбежишь на улицу как сумасшедший и закричишь: «Убили! Убили!»

— Я очень боюсь покойников, — сказал милиционер Иса.

— А меня ты не боишься? — сказал Кур-Султан. — А его ты не боишься? — кивнул он на своего молчаливого помощника, который приветливо улыбнулся своему начальнику.

Иса действительно боялся этого человека. Он знал, что его зовут Барат, что он пришел вместе с Кур-Султаном. Он уже несколько дней был с ним, но ни разу не слышал от Барата ни одного слова.

— А нашего хозяина ты не боишься? — продолжал Кур-Султан.

— Ты пойдешь утром, осмотришь, не осталось ли следов, и потом закричишь: «Убили! Убили!» — сказал Таджибеков. — Прибежит много народу, и ни один сыщик не найдет там следов. Теперь ты должен быть храбрым, Иса. Теперь это единственное средство спасти свою жизнь. Надо бояться живых, а не покойников.

— Золотые слова! — сказал Кур-Султан. — Правильно, Барат? Правильно я говорю?

Молчаливый помощник улыбнулся и кивнул головой.

— Пили́, пили́, — обернулся Кур-Султан в угол, где сидел Саидмурад, — рабочий стаж зарабатывай.

Саидмурад опять склонился над ящиком.

— Главное, все должны очень удивиться, — рассуждал Кур-Султан. — Удивиться и возмутиться. Негодование, понимаете… Вы, Уктамбек Таджибекович, как честный советский служащий, уважаемый бухгалтер, сразу должны взять дело в свои руки. Вы человек образованный, по-русски знаете хорошо, вы должны заместить убитого председателя.

В это время из угла, где Саидмурад пилил замок, раздался треск.

— Готово? — спросил бухгалтер Таджибеков.

— Ножовку сломал, — сказал Саидмурад, виновато глядя на Кур-Султана.

День второй

1

Кудрат заснул перед рассветом и потому проснулся очень поздно. Он проснулся с той мыслью, которая накануне не давала ему заснуть. Что же теперь, что он должен делать? Говорить или не говорить? И еще — почему такое? Кто мог убить Махкам-ака и зачем?

В изголовье под подушкой у него лежала многострадальная справка. «Дана настоящая магазину…» Не настоящая, а поддельная, подумал Кудрат. Он все лежал, потому что не знал, что ему делать, когда он встанет.

Во двор кто-то вошел, и, прислушиваясь к разговору Кудрат понял, что люди обсуждают какое-то убийство. Какое — догадаться было нетрудно. Кудрат встал и, стараясь, чтобы никто его не видел, выскользнул за калитку. Он побежал к ребятам. На улице возле махалинской комиссии стояла толпа.

— Это не с нашей улицы, — говорили люди.

— На нашей улице нет таких извергов, — говорили другие.

Судя по всему, тело Махкам-ака уже увезли, и люди собрались не для того, чтобы смотреть, а для того, чтобы обсудить все происшедшее.

В дверях конторки стояли бухгалтер Таджибеков и милиционер Иса.

— Мы это дело так не оставим, — говорил бухгалтер Таджибеков. — Убийцы будут строго наказаны.

Иса просил всех разойтись, потому что куда надо сообщено и убийц скоро найдут.

В другой раз Кудрат, конечно, стоял бы в этой толпе до самого конца, а сейчас он заспешил к ребятам. Он и сам не знал, почему он спешил. Ведь он не мог рассказать им то, что видел вчера.

Мать Закира сказала, что ее сын вместе с Садыком спозаранку ушли в новый город продавать молоко. Кудрат забрался на чердак. Там был только один маленький Рахим. Он играл с собакой.

— Слушай, — сказал он Кудрату, — этот русский нас обманул, наверно. Он сказал, что собака очень умная, а она ничего не понимает. Она просто обыкновенная собака, только без хвоста. Она меня уже укусила. Я хотел потрогать ее за хвост, а она меня укусила.

— Умная собака, — сказал Кудрат. — Если каждый дурак будет хватать ее за хвост…

— Я ее лепешкой кормил, — сказал Рахим.

— А ты поил ее? — спросил Кудрат.

— Забыл… — сказал Рахим.

У матери Закира, и у матери Кудрата, и у матери Рахима были коровы. Поэтому ребята по очереди отправлялись в город продавать молоко. Сегодня должны были пойти Кудрат с Садыком, но Кудрат проспал и не удивился, что ребята ушли без него. Конечно, без него будет хуже. Конечно, они не посмеют добавить в каждое ведро по стакану воды, а ведь из этих двух стаканов воды и складывался их коллективный бюджет. Благодаря этим двум стаканам они купили фотоаппарат. Еще раньше они купили целый набор книжек приключений знаменитого сыщика Дика Портера. Что бы они делали, если бы не Кудрат!

Говорить с Рахимом Кудрату было не о чем, ничего толкового от него все равно не услышишь.

— Кисля-пресний малякё!.. Кисля-пресний малякё! — так издавна в новой, русской части города кричат узбеки-молочники.

При этом они выводят какую-то особую мелодию, и получается как бы песня: «Кисля-пре-е-сний малякё-о!» На эту песню из дворов выходят хозяйки, из учреждений выбегают служащие, набирают молоко в стаканы, кружки, бидончики.

Молоко носят на коромыслах. На одном конце ведро с кислым молоком, на другом — со свежим.

И Садык и Закир вполне могли бы кричать правильно по-русски: «Продаем кислое и пресное молоко!» Но так кричать неинтересно, да на этот крик никто бы и не вышел. Поэтому и они выпевали так, как выпевали другие ташкентские молочники. Садык нес коромысло с ведрами, а Закир вовсю старался:

— Кисля-пре-е-сний малякё-о!

Каждый продавец любит покупателей, которые берут сразу помногу, оптовых покупателей. Таким оптовым покупателем у ребят был пастеровский пункт на Касьяновской улице. Ребята знали, что здесь делают прививки против бешенства. Что это за прививки, они не интересовались. Важно было, что здесь у них брали сразу по ведру молока на всех служащих. Выходили мужчины и женщины в белых халатах, совещались между собой, и ведро пустело. Больше всего они любили кислое молоко.

Сегодня ребята подошли к пастеровскому пункту не очень уверенно, потому что в прошлый раз дяденька в толстых роговых очках сказал, что молоко стало хуже: такое впечатление, что молоко разводят водой. Ребята не были убеждены, что это можно определить на вкус. Подумаешь, стакан на ведро! Может, он и сегодня скажет, что разбавили!

Ребята ошибались: дяденька в толстых роговых очках умел определять молоко на вкус.

— Вот сегодня хорошее, — сказал он. — Только, ребята, у меня к вам просьба… Вы мне доверяете? Продайте нам молоко в кредит. В кредит — это значит в долг. Получка у нас завтра, завтра же мы и расплатимся. А сегодня, понимаете, те деньги, которые люди принесли на завтрак, мы истратили. Сегодня в кинотеатре «Хива» идет фильм «Процесс о трех миллионах». Кроме того, сегодня футбол. Завтра приходите, полностью расплатимся за ведро. Устраивает?

— Можно и послезавтра, — сказал Садык.

— Лучше завтра, — сказал человек в роговых очках. — Завтра получка.

2

Солнце стояло еще невысоко, а ребята уже избавились от молока. Закир нес пустые ведра, Садык шел с коромыслом. Около стадиона «Пищевик» они увидели афишу, сообщающую о том, что сегодня состоится матч-реванш между командами «Динамо» (Ташкент) и «Спартак» (Ташкент). Входной билет стоит 20 копеек.

О том, чтобы покупать билеты, не могло быть и речи. Одно дело купить билет в кино, в кино без билета не пройдешь, а на стадион иногда удавалось. Кроме того, вокруг стадиона росло много тополей, и, хотя все лучшие тополя занимали мальчишки с ближних дворов, все-таки можно было, крепко ухватившись за ветви, выдержать минут по двадцать. Некоторые даже умудрялись привязывать себя к тополям.

Они стояли у афиши и рассуждали о том, что если достать длинную веревку и сделать на ней несколько петель для рук и для ног, то можно повиснуть всем пятерым. Они так и сделали во время прошлого футбольного матча 1 Мая. Они досмотрели матч до конца, но, когда слезли, их внизу ждал милиционер, который отобрал веревку. Достать сегодня такую же крепкую веревку, чтобы выдержала пятерых, было очень трудно.

Ребята пошли домой. Недалеко от Воскресенского базара их внимание привлек человек, который взбирался по совершенно гладкому телеграфному столбу. Он даже не взбирался, он просто медленно шел по столбу вверх. Одной рукой он слегка придерживался за столб, а в другой держал моток проволоки. Ребята подошли ближе и задрали головы. На ногах у человека были ботинки, которые заканчивались длинными кривыми крючками с зубьями. Эти зубья вдавливались в дерево и прочно держались. Человек поочередно переставлял одну ногу выше другой и так лез по столбу.

— Это монтер, — сказал Садык. — Вот бы нам такие крючки! Около стадиона столбов много.

— Да… — сказал Закир. — А к босой ноге их прикрепить можно?

— Это надо обдумать, — сказал Садык.

Человек на столбе что-то делал, что — ребята понять не могли. Они не видели и лица монтера.

— Интересно, а с одним таким крючком можно залезть? — спросил Закир.

— Я думаю, что можно, — сказал Садык.

— Значит, нам нужно всего пять таких крючков?

— Ты хорошо считаешь, — сказал Садык. — Прямо как бухгалтер Таджибеков.

Видимо, монтер закончил свою работу на столбе, потому что рядом с ребятами упал моток проволоки и человек с крючками на ботинках медленно пошел вниз. Когда до земли оставался шаг или полтора, монтер высвободил ботинки из крючков, спрыгнул на землю, поднял проволоку, повесил оба крючка себе на плечо и собрался идти дальше. Видимо, он привык к тому, что все мальчишки смотрят на него с интересом, поэтому даже не глянул в сторону Закира и Садыка. Но те не могли оторвать от него глаз. Это был несомненно тот самый человек, который вчера продал им фотоаппарат.

Конечно, узнать его было нелегко. Вчера он был в вельветовой курточке и белой рубашке, в зеленых галифе и брезентовых сапогах, сегодня на нем были широкие брезентовые штаны вроде бы из того материала, из какого были сделаны его сапоги, и такая же брезентовая куртка с широким черным поясом. Вчера он казался стройным, а сегодня был широкий, приземистый, и одежда на нем вся шелестела.

— Это мы, — сказал Закир.

— Ну и что? — спросил монтер.

— Здравствуйте! — сказал Садык.

— Здравствуйте, — ответил монтер.

— Мы у вас вчера фотоаппарат купили.

— Камера-обскура, — сказал Садык.

— Привет! — весело сказал монтер. — Товар обратно не принимается и не обменивается. Я «Кодак» купил. Двадцать пять целковых… Но вы зря, ребята, я вам неплохую бандуру продал.

— Хорошую! — сказал Закир.

— Мы вчера уже фотографировались, — сказал Садык.

— Так что же вы пришли?

— А мы не пришли, — сказал Садык, — мы просто шли по улице, увидели — вы на столб лезете. Нам очень крючки понравились.

— «Кошки», что ли? Это «кошки» называются. Основной монтерский инструмент.

— Нам они очень понравились, — признался Закир.

— А ты что, монтером, что ли, быть хочешь?

— Нет, — сказал Закир, — так, вообще…

Говорить про стадион он постеснялся.

— Хорошая штука, — сказал Иван Кустов. — Вот, например, захочу я на футбол посмотреть — залез на столб и могу смотреть. Между прочим, если тополь не толстый, можно и на тополь залезть. — Иван как-то странно улыбался, а ребята от этого засмущались. — А что доберман — приживается?

— Мы уже вчера снимались, — сказал Закир.

— А доберман? Да я про собаку. Ее порода — доберман-пинчер… Вы ее не обижайте. Она у меня уже поноску таскает.

— Поноску? — спросил Садык.

— Ну да. Брошу, например, палку или кепку, крикну: «Пиль!» — она сбегает и обратно принесет. Только в руки еще плохо отдает, отнимать надо.

— Мы вчера, когда фотографировались, — сказал Садык, — я аппарат на Эсона поставил, а он смирно не стоял, приподнялся, и теперь неизвестно, получится или не получится.

— На что поставили?

— На Эсона, — сказал Закир.

— Мы жребий тянули, кто будет под аппаратом.

— А Эсон — это кто?

— Головотяп, — объяснил Закир. — Он головой может орех на дереве расколоть.

— Ладно! — сказал Садык. — Болтаешь, а человеку неинтересно тебя слушать. Как маленький… Понимаете, — сказал Садык Ивану Кустову, — аппарат не на что было поставить, кроме как Эсону на спину. — И Садык стал на четвереньки, показал, где стоял аппарат и как Эсон приподнялся в то самое время, когда должен был стоять особенно смирно.

— Ну, может быть, и получится что-нибудь, — сказал Иван. — Ноги, допустим, не получатся, а головы получатся. В общем, вы через недельку ко мне приходите, проявим — посмотрим. У меня сейчас фиксажа нет. Проявить-то могу, а закрепить же надо. Фотография — дело хорошее. Я не наврал насчет фотоаппарата. Ему цена никак не меньше червонца.

Ребята проводили Ивана до следующего столба, посмотрели, как он пошел по нему вверх, крикнули снизу «до свиданья» и направились домой.

3

Отец Садыка учитель Касым вовсе не видел, как бухгалтер Таджибеков выходил из конторки махалинской комиссии, а если бы и видел, то, конечно, не придал бы этому никакого значения. Он не любил Таджибекова, но не задумывался, почему не любил.

В детстве они учились в одной и той же школе, которая принадлежала отцу Касыма, то есть дедушке Садыка. Это был очень образованный человек. К нему за разбором всяческих дел, за составлением бумаг обращались самые влиятельные люди. Отец Таджибекова был человеком малограмотным, он держал несколько мануфактурных лавок, вел оптовую торговлю кожами. И отец теперешнего бухгалтера, и отец теперешнего учителя считались людьми состоятельными и уважаемыми. Их сыновья получили одинаковое начальное образование или, во всяком случае, почти одинаковое, но разница между ними была большая. Учитель Касым не любил Таджибекова за то, что тот очень хорошо умел устраиваться в жизни и друзей подбирал только полезных. А бухгалтер Таджибеков не любил учителя Касыма потому, что считал, что тот завидует ему. Он убежден был, что ему все завидуют. Но в те дни отец Садыка меньше всего думал о Таджибекова. Он думал о Садыке. Он очень любил своего сына и вдруг обнаружил, что, торгуя молоком, — учитель вообще был против того, что сын торгует молоком, — мальчик разбавляет его водой, что у него неизвестно откуда появились деньги и что он покупает книги весьма сомнительного содержания.

Отцу Садыка не было еще сорока, однако выглядел он старше своих лет, потому что рано начал лысеть и страдал одышкой. Он преподавал математику в узбекской школе и очень любил свое дело. Его радовало, что те знания, которые он сам, будучи уже двадцатилетним женатым мужчиной, с таким трудом добывал из старинных книг, из длинных и мучительных бесед со стариками, теперешним его ученикам доставались легко. Правда, он никогда не напоминал детям об этом, не ссылался на былые свои трудности, потому что знал — такие примеры малоубедительны для молодежи. Единственное, что он позволял себе, это ссылки на классиков литературы, искусства и науки Древнего Востока и всегда приводил слова из «Весеннего сада» Нур эд-Дина Абд эр-Рахмана Иби-Ахмеда Джами:

«Искандер Греческий во времена завоевания мира при помощи разных хитростей некоей крепостью овладел и разрушить ее повелел. Ему сообщили, что там есть ученый местный, в разрешении всяких трудностей весьма известный. Искандер потребовал его к себе и, увидав, когда тот вошел, лицо некрасивое до удивления, вызывающее у других людей отвращение, сказал: «О, какой ужасный вид! Он других людей смущает и страшит».

Мудрец от этих слов вспылил и, раздраженно усмехаясь, проговорил:

Не смейся над тем, что дурен я собой,

Невеждою, неучем грубым не будь.

Ведь тело — что ножны, душа же — что меч:

В булатном мече, а не в ножках вся суть.

И еще сказал: «Чья наружность и чей нрав нехороши, для того кожа на теле — как темница для души. Своим существованием он так стеснен, что в сравнении с такой жизнью темница кажется ему привольным местом отдыха.

Того, кто зол и груб и не в ладах с людьми,

Несчастным почитай, а не стремись добиться

От управителя: «В тюрьму его возьми»,

Ведь кожа для него на теле — как темница».

Учитель Касым был убежден, что все знания, которые человек получает из книг, все: и литература, и история, и география, и даже математика с физикой — должны делать человека лучше, честнее, бескорыстнее. «Образованный человек», — говорил он про кого-нибудь, и это было самой высокой похвалой. «Образованный человек, — говорил он, например, о Талибе, сыне кузнеца Саттара. — У него ум и сердце всегда живут в благородной дружбе». «Образованный человек» в устах учителя Касыма означало не только то, что человек знает науки, но и то, что это человек прекрасной души. И учитель удивлялся, когда это бывало не так.

Еще несколько лет назад он так же удивлялся своему старому школьному товарищу Уктамбеку Таджибекову. Нет, никаких плохих поступков или даже проступков Таджибекова он не замечал. Он удивлялся тому, что не замечал в нем поступков действительно хороших. Уктамбек Таджибеков не делал подлостей, по крайней мере очевидных, но никогда, никогда, никогда не делал ничего такого, что могло бы ему повредить. Если он выступал за справедливость, то только тогда, когда на стороне справедливости была и сила. Если он восставал против неправды, то лишь в том случае, когда неправый был к тому же и слаб. И странно было учителю Касыму, что другие люди этого не замечают, не хотят замечать, или не придают этому значения.

Утром, когда на улице Оружейников стало известно о загадочном убийстве Махкам-ака, отец Садыка должен был пойти к тому старому книжнику, у которого был накануне вечером. Тот обещал ему старинную рукописную книгу, которая была большой редкостью. Весть об убийстве чуть было не изменила его планы. Он подошел к толпе, стоящей возле конторки, и думал, что, может быть, нужна его помощь, его совет. Но, увидев бухгалтера Таджибекова, он не спешил подойти поближе, а, услышав, как тот деловито распоряжается, как громко и уверенно разговаривает, ушел по своим делам.

Он вернулся домой, опять нагруженный книгами, среди которых были рубайи Омара Хайяма, особенно ценный полный сборник его стихов. Он сидел в комнате для гостей — это была самая прохладная комната в доме — и бережно перелистывал страницы, украшенные древним каллиграфом и художником. Оранжевые павлины, розоволицые красавицы были оплетены сложным узором, который так соответствовал арабской вязи мудрых четверостиший.

Без стука, не спрося разрешения, будто свой в этом доме, вошел Уктамбек Таджибеков. Учитель постарался скрыть свою досаду на появление непрошеного гостя. Во всяком случае, он был вежлив, пригласил гостя сесть, налил ему в пиалу остывшего чаю.

— Дорогой Касым, — сказал бухгалтер Таджибеков, — я видел тебя сегодня утром в толпе. Я надеялся, ты подойдешь ко мне, ибо горе сближает людей, а ведь мы старые товарищи. Но ты не подошел.

— Я спешил, — сказал учитель, — меня ждали.

— Но такое большое горе… Разве каждый день у нас на улице убивают почтенных стариков?..

— Да, это большое горе, — сказал учитель Касым. Он действительно очень переживал смерть старика, думал об этом сегодня весь день и не мог отделаться от какого-то странного ощущения. Почему-то мысль его все время сбивалась на Уктамбека Таджибекова, почему-то он все время слышал его уверенный голос, его деловые интонации. Потому, наверное, он и взялся сейчас за Омара Хайяма, потому-то так разглядывал его стихи, многие из которых и без того знал наизусть.

Ты обойден наградой, позабудь.

Дней вереница мчится как-нибудь.

Небрежен ветер в вечной книге жизни,

Мог и не той страницей шевельнуть.

«…Небрежен ветер в вечной книге жизни…»

— Твое равнодушие меня удивляет, — сказал бухгалтер. — Твои советы могли бы очень пригодиться. Ты человек чистой души.

— Знаешь, — как можно более сдержанно сказал отец Садыка, — там, где ты со своим умом, мне со своей душой делать нечего.

— Ты хочешь сказать, что ты мне не веришь? А между тем это странно. Я ни разу не врал тебе. И если я говорю, что мы нуждались в твоем совете, что нам могли бы помочь твои мысли, я не лгу.

— Я плохой сыщик, — сказал учитель Касым. — Я всегда рад помочь тебе, я от всей души хотел бы найти мерзавцев, которые убили нашего Махкам-ака. Но ты же сам сказал сегодня утром, что убийцы обязательно будут найдены. Дай бог, чтоб это было так.

— А ты как думаешь? Найдем мы убийц?

— Ну, если ты сказал…

— А сам-то ты как думаешь?

— Я верю твоим словам, — ответил отец Садыка, чтобы закончить этот тягостный разговор.

Но бухгалтер хотел говорить еще.

— А мне самому, мне ты веришь?

— Достаточно, дорогой, что я верю твоим словам, — сухо произнес учитель.

— Ну, смотри… Народ доверил тебе воспитывать своих детей, а ты рассуждаешь как-то не по-нашему. Камень, что ли, держишь за пазухой или знаешь что-то и молчишь…

Бухгалтеру очень хотелось, чтобы учитель хоть как-то дал ему понять, видел он его вчера выходящим из конторки или не видел. Весь разговор для этого и был затеян.

— Подозрения у тебя есть какие-нибудь? — спросил Таджибеков.

— Я же тебе сказал, что я не сыщик.

— Нет, дорогой, не по-нашему ты рассуждаешь…

— По-твоему я никогда рассуждать не буду, — окончательно рассердившись, сказал учитель.

— По-жа-ле-ешь! — по слогам произнес Таджибеков. — Наши отцы были друзьями. Мой был богатым человеком. Его раскулачили, и он умер честным. А твой был идейно чуждым, у него были вредные мысли. Мысли, к сожалению, раскулачить нельзя, и он умер идейно чуждым. И ты такой. Подумай о себе. Хорошенько подумай.

Учитель помолчал. А потом сказал и сам удивился тому спокойствию, с каким произнес, видимо, давно, незаметно для него накопившиеся слова:

— Я думаю о себе и далее о тебе иногда думаю. И с каждым днем я думаю о тебе все хуже.

— До свиданья, — сказал бухгалтер и встал, держа в руках пиалу.

— До свиданья, — ответил учитель.

Бухгалтер поискал глазами, куда бы поставить пиалу, пристроил ее на узком подоконнике и вышел, хлопнув дверью.

Пиала упала, но не разбилась.

…Кур-Султан рассердился, когда узнал, что Таджибеков навещал учителя.

— Я же запретил вам к нему ходить. Зачем вы пошли?

Таджибеков растерялся. На него никогда так не кричали.

— Мне кажется, вы ничего такого не говорили.

— Значит, я хотел сказать. Это все равно. Зачем впутывать сюда лишних людей? Зачем привлекать внимание? Теперь он будет думать о вас. Я надеюсь, вы не поругались с ним?

— Нет, что вы! — солгал Таджибеков. — Просто мы посидели, поговорили… Конечно, мы друг друга не любим…

— Вы поймите, — сказал Кур-Султан, — пока у нас нет печати, пока мы не можем достать документов, мы не можем днем выйти, мы не можем уехать из Ташкента. И мои друзья в горах тоже каждый день рискуют. А печати-то нет! Даже бланков нет. Саидмурад пилил до самого утра — нашли только черепки от чайника.

— Не надо волноваться, не надо, — успокаивал Кур-Султана Таджибеков. — С завтрашнего дня я буду исполнять обязанности председателя махалинской комиссии. Никому, кроме меня, не доверят. Учитель Касым не годится, это чуждый элемент, и вообще… двое членов комиссии неграмотные, один уехал на строительство канала. Так что я буду председателем. Будет новая печать, будут бланки.

4

— Ее зовут Доберман, — сказал Закир ребятам, вернувшись вместе с Садыком из города. — Она умеет носить поноску.

Никто из ребят не понял, что доберман — это порода, а не кличка, потому что о собачьих породах на улице Оружейников не было ясного представления даже у взрослых. Были овчарки, были волкодавы — не на самой улице, но их каждый знал, — а все остальные собаки были просто собаки. Маленькие, большие, черные, белые, разноцветные, пушистые, гладкие — все были просто собаки.

— «Доберман» по-русски, наверно, значит «без хвоста», — сказал маленький Рахим.

— Если бы «доберман» значило «бесхвостый», его так и звали бы Бесхвостый. А Доберман — это на фамилию похоже, я вывеску видел, — сказал Садык.

Спорить об этом не стали.

Доберману устроили конуру, использовав для этого летний очаг, который накрыли фанеркой, поставили черепок с водой и окончательно переселили собаку с чердака во двор.

Раньше двор этого пустого дома был им ни к чему, а теперь очень пригодился. Неплохо иметь и чердак, и двор, и еще собаку.

Матч-реванш по футболу, как о том было сказано в афише, начинался в пять часов вечера. Ребята явились минут на сорок раньше.

Небольшой стадион с голубым забором быстро наполнялся людьми, которые предъявляли контролерам билеты или какие-то книжечки. Те, у кого не было ни билетов, ни книжечек, стояли около входа и ждали чуда. Вокруг самых лучших деревьев группками стояли ребята с ближних улиц и ждали начала матча, чтобы занять свои места на ветвях. Только один тополь — гонкий, стройный, с ветвями, которые росли ближе к макушке и прижимались к стволу, — только этот тополь и был еще не занят. На него мог бы залезть только один человек. Решили так: сидеть на тополе будут по очереди, и тот, что наверху, будет рассказывать стоящим внизу, что происходит на поле.

Чтобы установить очередь, бросили жребий. Первая очередь досталась Рахиму, но Эсон заставил младшего брата уступить свою очередь.

— Он бестолковый, что он может рассказать…

Вторым был Кудрат, третьим — Закир, четвертым опять Эсон — это была его законная очередь, — а Садык оказался пятым.

Когда на стадионе духовой оркестр заиграл туш, Эсон залез на дерево.

— Оркестр играет, — сообщил он.

Это ребята знали и так.

— Сейчас футболисты выйдут, — сказал Эсон.

Ребята промолчали.

О том, что футболисты вышли на поле, Эсон уже не сказал, он был слишком занят тем, что происходило на стадионе. Но в этой информации ребята и не нуждались — они поняли это по аплодисментам и приветственным возгласам. Потом ребята услышали свисток судьи и поняли, что игра началась. Эсон молчал как рыба. Только изредка он дергался на своей ветке и говорил:

— Во дает!

— Что там? Что там? — спрашивали ребята снизу.

— Ух, как дал! — отвечал Эсон.

Ребята болели за «Динамо», и особенно за динамовского форварда Коротыша. В прошлый раз, 1 Мая, Коротыш не играл, и этим объяснялось поражение динамовцев.

— Обвел! Обвел! — вдруг после долгого молчаливого пыхтения донеслось с ветки.

— Коротыш? — хором спросили снизу.

— Не-е.

— Кто же? Кто? — добивались несчастные, задирая головы.

— Отняли! — сказал Эсон.

— У кого? — закричали ребята.

Эсон не отвечал, он только прыгал на своей ветке.

А когда на стадионе забили гол и ребята не смогли добиться у своего комментатора, кому забили и кто забил, тогда на дерево залез Кудрат. После непродолжительной беседы, содержание которой понятно, Кудрат за ногу стащил Эсона с ветки. Тот пытался боднуться, но это не вышло — мешал ствол.

Едва Кудрат успел устроиться на тополе, как сразу же посыпал словами:

— Дышло (так звали форварда спартаковцев) ведет мяч к ворогам «Динамо». Ближе, ближе, ближе… Но вот мяч ловко перехватывает бек, передает хавбеку, мяч получил Коротыш. Вот он увел, ведет дальше, дальше, обвел одного, второго, вот он уже в штрафной площадке… Бей!

О том, что Коротыш забил гол, Кудрат мог бы даже и не сообщать. Рев на стадионе и аплодисменты подтвердили, что гол был прекрасный.

— Начали с центра поля…

Чем дальше продолжалась игра, тем больше распалялся комментатор. И когда настала очередь лезть Закиру, ребята его удержали. Никто не сомневался, что лучше Кудрата о футболе не рассказать. Даже после перерыва, во втором тайме, матч комментировал он. Он сообщал о всех пасовках, об ударах головой и вызвал полный восторг своих слушателей, когда сообщил, что Коротыш ударом правой ноги послал мяч в верхнюю штангу и переломил ее пополам. Шум на стадионе поднялся такой, что ребята вполне поверили.

Матч-реванш окончился убедительной победой динамовцев — 5:2. На обратном пути говорили о том, что Коротыш мог бы играть за сборную Советского Союза.

— Даже всего мира! — сказал Закир.

— Э-э, — сказал Садык, — а с кем будет играть сборная мира?

— Я слышал, — сказал Эсон, — что в Москве есть футболист, которому запрещают бить правой ногой, потому что он может мячом убить вратаря.

— А я слышал, — сказал Кудрат, — что в Америке есть футболист, которому к обеим ногам привязывают по двухпудовой гире, чтобы слишком быстро не бегал.

— Если нашему Эсону на голову привязать гирю, — сказал Садык, — он мог бы в кузнице работать молотобойцем.

Эсон не обиделся и, когда на углу у Воскресенского базара ребята купили целую тюбетейку орехов, добросовестно расколол их все головой у ближайшего столба.

Расходиться по домам не хотелось, и, захватив мяч, они пошли на свой пустырь. Кудрат стал показывать, как ударил Коротыш, когда сломал штангу, но как следует показать не смог, потому что ворота у них были не только без верхней штанги, но даже и без боковых.

Постепенно они начали играть. То ли случайно, то ли нарочно, но Садык два раза попадал Эсону мячом по уху.

5

И вдруг ребята замерли. На пустыре, направляясь к ним, появились трое. Первым шел милиционер Иса. За ним какой-то незнакомый русский в кепке блином, надвинутой на самые глаза, в галифе и кожаных сапогах. Руки он держал глубоко в карманах брюк, хотя это явно мешало ему при быстрой ходьбе.

— Сыщик, — сказал Кудрат.

— Наверно, из угрозыска, — сказал Садык.

Третьим шел Саидмурад.

Трое по диагонали пересекли футбольное поле и направились в сторону оврага.

Захватив мяч, ребята побежали за ними.

На дне оврага была свалка. Спустившись вниз, милиционер Иса носком своего сапога приподнял корзину и указал на что-то человеку в кепке.

Ребята подошли совсем близко.

Под старой поломанной корзиной, под какой-то рухлядью лежал железный ящик Махкам-ака.

— Я его нашел здесь, — сказал милиционер Иса человеку в кепке.

— Так, так… — промычал тот, достал из правого кармана карандаш, из левого блокнот и что-то записал.

— Теперь все ясно, — сказал милиционер Иса. — Они украли ящик, сбили замок, украли документы и печать и скрылись. Но я уверен, что их найдут!

— Может быть, и так, — сказал человек в кепке.

— Дядя Иса, — по-узбекски спросил у милиционера Кудрат, — а если печати там не было?

— Не говори глупости! — также по-узбекски ответил ему Иса.

А Саидмурад как-то странно поглядел на Кудрата.

— Что он говорит? — спросил русский.

— Глупости, — ответил милиционер Иса.

— Заберите это, — приказал человек в кепке.

Милиционер с Саидмурадом подняли ящик. Человек в кепке зашагал в сторону перекрестка. А ребята стояли и смотрели до тех пор, пока те не свернули за угол.

Играть расхотелось.

— Пошли на чердак, — сказал Закир.

— Вы идите, а мы с Садыком скоро придем, — сказал Кудрат. — Идите, нам поговорить надо.

Они сидели на краю оврага. Солнце зашло где-то за дальними тополями, за дувалами, за домами.

Наступал синий ташкентский вечер, такой синий, как будто его специально подсинили. То ли отсвет дальних гор, то ли воздух, поднимающийся от окружающих Ташкент степей, то ли еще что-то, — синий вечер, даже с фиолетовым отливом.

— Я вру, вру, — вздохнул Кудрат, — а вы мне верите.

— Что ты врешь? — спросил Садык.

— Много вру.

— А ты не ври.

— Как же не врать, когда вы все равно верите! Вот сегодня про штангу вам наврал, а вы верите. Он в нее и не попал даже, наверное, метров на десять выше ворот пробил.

— Это у тебя, наверно, болезнь такая, — сказал Садык.

— Нет, не болезнь, — вздохнул Кудрат. — Я про такую болезнь не слышал.

— Тогда это нехорошо, — сказал Садык.

— Вот сейчас, — сказал Кудрат, — милиционер Иса говорит — украли документы, печать и скрылись. Но их найдут, говорит.

— Конечно, найдут, — сказал Садык. — Преступников всегда находят. Если сыщики хорошие. Ты же читал, Дик Портер…

— Я не про это.

— А про что?

— Понимаешь, печать не в ящике.

— А где?

— Не могу сказать. Махкам-ака одному мне доверил. Он знал, я никому не скажу. Только она не в ящике.

Садык как-то странно посмотрел на Кудрата. Тот замолчал.

— Значит, бандиты еще здесь, — сказал Садык, — или поблизости.

— Почему ты так думаешь? — удивился Кудрат.

— Ты точно знаешь, что она не в ящике?

— Точно.

— И не была в ящике?

— И не была.

— Если им была нужна печать и они ее не нашли, — сказал Садык, — что они будут делать?

— Откуда я знаю… — сказал Кудрат.

— Они будут ее искать. Они отсюда не уйдут, пока не найдут печать.

— Ты самый умный из нас, — сказал Кудрат, — ты даже умней меня.

Садык не стал возражать, он и сам так думал.

— Пошли, — сказал он.

— Погоди немного, я открою еще одну тайну. На справке печать поставил я сам. Я залез, достал печать, потом дома поставил ее на справку, потом хотел отнести обратно, на место положить — вы пришли: «Пойдем, пойдем»… Я и не успел. Только ночью смог. А когда я ночью туда залез, Махкам-ака уже убитый лежал.

Садык молчал. Долго молчал. Слишком долго.

— Что ты молчишь? Ведь в справке все правда было. Мы же все равно никому ее не давали. Она до сих пор у меня дома лежит.

Садык молчал.

— Ну, что ты молчишь!

— Получается, что это ты его убил.

— Кого?! — спросил Кудрат.

— Махкам-ака… — ответил Садык. — Если бы печать была на месте, бандиты ее взяли бы и ушли. Махкам-ака сам отдал бы, и все. Я, конечно, не знаю, но так может быть.

Теперь долго молчал Кудрат. Ему стало холодно. Он поджал под себя босые ноги и долго сидел так, обхватив их руками.

— Я думаю, ребятам пока ничего говорить не надо, — сказал Садык. — Потом скажем.

— Никогда не буду больше врать… — сказал Кудрат.

…Ребята играли во дворе с собакой. Они по очереди кидали в дальний угол двора их старый футбольный мяч — две сшитые тюбетейки — и по очереди же кричали: «Пиль!» Доберман добросовестно кидался в угол, хватал мяч, а потом кругами ходил по двору и никому его не давал.

— Он еще наших голосов не знает, — предположил Рахим.

Появление хмурых и озабоченных Садыка и Кудрата встревожило остальных. Когда все собрались на чердаке, Кудрат сказал:

— Ребята, я вам раньше много врал.

— Ну и что? — сказал Рахим. — Вот Эсон все время мне врет.

— А я больше не буду, — сказал Кудрат. — Вот сегодня я наврал, что Коротыш штангу сломал. А он ее не сломал, он мимо пробил. И вообще я сегодня много врал.

— А для чего ты врал? — спросил Закир.

— Чтобы вам интереснее было, — понурив голову, сказал Кудрат.

— Вот и врешь! — сказал Эсон. — Ты врал, чтобы тебя с дерева не стащили.

— Если бы «кошки» достать, — сказал Закир, — мы бы все сами видели. Но ты хорошо рассказывал.

Никто, кроме Садыка, не понял, зачем Кудрат затеял этот разговор.

6

В самой дальней комнате большого дома бухгалтера Таджибекова за пловом сидели те же: сам хозяин, по правую руку от него — Кур-Султан, слева — молчаливый Барат, дальше — милиционер Иса, а на краю ковра пристроился Саидмурад.

— Все сошло хорошо, очень хорошо, — говорил Иса Кур-Султану. — Он молодой, русский, по-нашему не понимает. Все кивает, все записывает.

— Только меня слова мальчишки беспокоят, — заметил Таджибеков. — Почему он так спросил?

— Мало ли что мальчишки болтают, — сказал Иса.

— Может быть, это случайно, а может быть, и не случайно, — озабоченно возразил бухгалтер.

— Сегодня, когда мальчишки по улице шли, — сказал Саидмурад, — учительский сынок, по-моему, тоже что-то про печать говорил. Или мне послышалось.

— Мало ли что мальчишки болтают, — сказал Иса.

— Мальчишки… — сказал Кур-Султан. — Из-за мальчишки Барат таким молчаливым стал, что из него теперь и взрослый слова не вытянет… Ну-ка, повтори, Иса, что мальчишка спросил.

— Он спросил: «А что, если там печати не было?»

— Это сын учителя? — спросил Таджибеков.

— Нет, другой. Кудрат, что ли.

— А вот я сегодня слышал, когда они со стороны оврага по переулку шли, — сказал Саидмурад, — сын учителя про печать говорил. Он сказал этому, другому: «Про печать никто не должен знать…» Они потом на чердак полезли. Мечеть они, что ли, на этом чердаке устроили. Каждое утро, каждый вечер там собираются.

— Неплохо бы узнать, о чем они там разговаривают, — сказал Кур-Султан. — Туда залезть можно?

— Сбоку можно, — сказал Саидмурад. — Не с той стороны, где вход, а с той, где кузница.

— Вот ты и залезешь, — сказал Таджибеков.

— Сегодня? — удивился Саидмурад. — Они, наверно, уже ушли, ночь уже.

— Если ушли, еще лучше, — сказал Таджибеков. — Залезешь на чердак, все обыщешь. Может быть, печать там.

— Неглупо, — заметил Кур-Султан. — Хотя я этому не верю.

Со стороны кузницы дувал был невысок. Наступала ночь, и, пользуясь тем, что никто его не видит, Саидмурад без труда перелез во двор дома, где когда-то жил кузнец Саттар. С чердака доносились голоса. Из-за неплотно притворенной двери падал слабый луч света. «Значит, еще здесь, — подумал Саидмурад. — Тем лучше, послушаем, что они говорят». Но разобрать, что говорят на чердаке, было трудно. Саидмурад встал на какое-то возвышение, которое прежде было, видимо, летним очагом, и замер.

— «По темным перекресткам города Лондона на огромной скорости мчался шикарный черный лимузин с потушенными фарами. На респектабельной улице человек за рулем замедлил движение своего авто…»

— Что такое «респектабельный»? — спросил кто-то на чердаке.

— Не знаю, не мешай… «Джентльмен средних лет, изысканно одетый, вышел из лакированного лимузина и нажал потайную кнопку на одном из столбов узорной ограды, за которой аристократически спокойно спал аккуратно подстриженный сад. Железные ворота как по мановению, волшебной палочки сами растворились. Только каменные львы на воротах видели, как лимузин въехал во двор и остановился у подъезда шикарной виллы. Джентльмен своим ключом отворил входную дверь и, быстро пройдя сквозь анфиладу покоев, вошел в кабинет. Он сразу направился к огромному сейфу, задрапированному бархатными шторами. Один поворот ключа, мелодичный звон, еще один поворот ключа, и дверь сейфа раскрылась настежь. Джентльмен не снимал тонких нитяных перчаток. Он прекрасно знал…»

— Это его так звали?

— Не мешай! «…Он прекрасно знал, что по отпечаткам пальцев Скотланд-ярд…» Я же тебе сказал, не мешай! «…найдет его немедленно. Но он не знал, что в тот самый момент, когда он растворил дверцу сейфа, в кабинете знаменитого сыщика Дика Портера раздался тревожный звонок».

«Интересно, — подумал Саидмурад, — складно рассказывает. Они, наверно, книжку читают, — догадался он. — Такие маленькие, а по-русски шпарят».

Тот же голос продолжал читать:

— «Черный лимузин дал задний ход и выехал на улицу. Он развернулся и вскоре скрылся за углом…»

— Читай дальше! — раздалось на чердаке сразу несколько голосов.

— Продолжение в следующем выпуске, — ответил голос чтеца.

«Конечно, если бы у нас была машина, — подумал Саидмурад, — нам бы много легче было. Им там в Лондоне хорошо».

А на чердаке после некоторого молчания первым заговорил Эсон.

— Да, — сказал он, вздохнув, — если бы нам эти «кошки» достать, нам бы всем хорошо было.

Саидмурад прислушался. «Кошки какие-то. Это интересно».

А Закир — это он читал вслух, сидя у керосиновой лампы, — произнес фразу, которая еще больше заинтриговала Саидмурада:

— Может, «кошки» тоже по справкам с печатью выдают?

— Если ты еще раз про это вспомнишь… — сказал Кудрат.

Саидмурад замер и весь напрягся.

— …если ты еще раз…

И тут под правой ногой Саидмурада что-то треснуло, он куда-то провалился. Почти мгновенно раздался визг, и острые молодые зубы Добермана впились ему в икру. Не помня себя от страха, Саидмурад перемахнул через дувал.

Кубарем скатились с чердака ребята. Они увидели, что фанерная покрышка собачьей конуры проломлена, что с дувала свешиваются сломанные маки, и поняли, что здесь был кто-то чужой.

— Воры, наверно, — дрожа от страха, сказал Эсон.

— Откуда на нашей улице воры! — возразил Закир.

— А может быть, это они? — сказал маленький Рахим.

Садык и Кудрат промолчали.

— Пора по домам, — решил Садык.

— Ты завтра в город пойдешь? — спросил Закир. — Тебе деньги отдадут, зайди купи новый выпуск, этот мы уже третий раз читаем.

День третий

1

Есть города, особенно прекрасные днем, когда солнце стоит высоко, есть города, что красивы на закате, и есть города, прекрасные по ночам. Но нет города, который был бы красивее утреннего Ташкента. Отдохнувшая от солнца зелень деревьев особенно зелена, цветы садов и палисадников, согретые первыми лучами, заполняют улицы своими запахами, которые смешиваются с запахом первых утренних шашлыков. На деревьях, заборах и карнизах домов воркуют горлинки. Журчат прохладной водой арыки.

Таким вот утром шел по Касьяновской улице Садык. Он подошел к дверям пастеровского пункта, где ему вчера задолжали за молоко, поднялся по ступенькам крыльца и вошел внутрь. Уборщица в синем халате выжимала в ведро тряпку.

— Ты чего? — спросила она. — Наши через час придут. Собака, что ли, покусала?

Чтобы как-то убить время, Садык направился к центру города. Он читал все вывески и афиши, которые попадались по пути, долго стоял около витрин еще закрытых магазинов и наконец остановился около длинного одноэтажного здания, на котором висела стеклянная вывеска, извещавшая о том, что в доме находится прокуратура города Ташкента. На влажном, только что политом тротуаре возле прокуратуры стояла скамеечка, на ней, заложив ногу на ногу, сидел милиционер.

— Чего гуляешь? — по-узбекски спросил он. — Учиться надо.

— У нас каникулы, — тоже по-узбекски ответил ему Садык.

— Каникулы… — проворчал милиционер. — Гляди какие грамотные!..

Садык пошел дальше. Какой-то человек толкал перед собой ручную тележку, полную цветов. Тележка тряслась на булыжнике, и роза, с капельками влаги на лепестках, упала на мостовую. Садык поднял ее и хотел положить обратно.

— Возьми себе, — улыбнулся хозяин тележки.

Садык сунул розу под тюбетейку возле уха и направился обратно в сторону Касьяновской улицы.

Он вовсе и не знал, что за каждым его шагом, начиная с улицы Оружейников, следит пара внимательных и тревожных глаз. Таясь за углами домов и за кустарниками, следом за Садыком шел Саидмурад.

В пастеровском пункте уже началась работа. Девушки в белых халатах сновали по длинному коридору — кто с бумажкой в руках, кто с пробиркой, кто с колбой. Садык знал, где находится тот, кого он ищет. Человек в толстых роговых очках сидел в комнате за стеклянной дверью.

— Вчера молоко было хорошее, — сказал он вместо «здравствуй». — Получай свои деньги и приноси точно такое же.

Деньги для Садыка были приготовлены. Они лежали в бумажке, завернутой так, как заворачивают аптечные порошки.

— Спасибо, дяденька, — сказал Садык.

— Пожалуйста… А сегодня ты в обед, что ли, принесешь?

— Сегодня не моя очередь, — сказал Садык и про себя обрадовался тому, что сегодня торговать молоком будут Кудрат с Эсоном. «Но сегодня Кудрат, наверно, не разбавят», — подумал он.

Он вышел из пастеровского пункта и направился на базар, чтобы купить новый выпуск приключений сыщика Дика Портера.

2

Разговор Садыка с милиционером, которого Саидмурад не слышал, потому что стоял далеко, встревожил его. «Но зачем он два раза заходил сюда и что такое «пастеровский пункт»?» Выяснить это показалось Саидмураду важным, и он не пошел вслед за Садыком, а, дождавшись, пока тот скроется за углом, вошел в здание. Вид людей в белых халатах, которые ходили по коридору и сидели за стеклянными дверями, несколько озадачил его. Что здесь делал мальчишка? И что здесь вообще делают?

В коридоре на стене висели большие таблицы с рисунками и надписями на двух языках. Около одной из таблиц Саидмурад остановился. Он стал читать:

«Прививки против бешенства обязательно назначаются в следующих случаях:

1. При укусах заведомо бешеных или подозрительных на бешенство животных (подозрительными на бешенство считаются бродячие и домашние животные, не содержащиеся на привязи собаки, в течение предыдущего полугодия покусанные каким-либо животным или скрывшиеся до истечения 14 дней после укуса, и т. д.)».

«Чепуха какая-то», — подумал Саидмурад. Но стал читать дальше:

«2. При укусах животных, павших или убитых в течение 14 дней со дня укуса.

3. При множественных укусах туловища и конечностей, нанесенных здоровыми животными, а также при любых укусах в голову, лицо и шею».

Неизвестно отчего в эту минуту у Саидмурада заболела нога. Та самая нога, которая вчера провалилась в собачью конуру.

«А эта собака привязана или нет?» — почему-то подумалось Саидмураду.

«4. При попадании слюны бешеных или подозрительных на бешенство животных на слизистые оболочки или поврежденную ногу, а также при ранении предметами, загрязненными слюной таких животных».

Саидмурад подошел к другой таблице. Большая картинка изображала человека с выпученными глазами и перекошенным ртом. Под картинкой был текст:

«Выдающийся русский ученый Данило Самойлович еще в XVIII веке сказал: «Из многочисленных болезней, которыми род человеческий ежедневно угнетаем бывает, едва что страшней и едва что жалостнее может сыскиваться, как только видеть человека, зараженного ядом от укушения бешеной собаки». И дальше: «Антон Павлович Чехов, впервые увидев больного бешенством человека, писал: «Нет болезни мучительнее и ужаснее, чем водобоязнь. Когда впервые мне довелось увидеть бешеного человека, я пять дней потом ходил как шальной и возненавидел всех в мире собачников и собак».

Саидмурад почувствовал, что у него дрожат колени. Только сейчас впервые он подумал: «А что, если эта собака, которая меня укусила, бешеная… Ведь может быть бешеная? Почему она молчала, молчала, а потом укусила?»

То, что он прочитал дальше, подтвердило его сомнения.

«Вирус бешенства, находящийся в слюне больного животного, попадает в рану при укусе. Следует помнить, что вирус легко проникает в мелкие, порой едва заметные повреждения кожи (ссадины, царапины). Человек, не получивший видимых ранений при нападении на него животного, часто не обращается за медицинской помощью, что ведет к заболеванию и смерти».

«Ничего себе!..» — подумал Саидмурад.

«Проникнув в организм человека, вирус по нервным волоконцам от места укуса или ослюнения продвигается в центральную нервную систему».

Дальше Саидмурад читать не мог. Он вышел на крыльцо, чтобы глотнуть свежего воздуха. Постоял, подумал, махнул рукой и пошел прочь. На углу возле арыка он сел, закатал штанину и увидел, что собака здорово его покусала, зубы так и отпечатались. Кроме того, нога была поцарапана фанерой.

«Не может быть, — подумал он. — Первый раз меня покусала собака, и сразу же бешеная. Этого не может быть. Пойду домой».

Он встал, потоптался на месте… и пошел не домой, а обратно, в сторону пастеровского пункта.

«Бешенство у кошек обычно протекает в буйной форме…» Кошки его не интересовали. «Бешенство у лошадей протекает в выраженной буйной форме…» И это не то.

Вот про людей. «Период предвестников сменяется периодом возбуждения, для которого наиболее характерно проявление болезненных судорог глотательных и дыхательных мышц при попытке проглотить воду и даже при одном виде ее или при мысли о ней».

Саидмурад проглотил слюну. Ничего, прошло.

«Во время периода возбуждения больной нередко вскакивает с постели, бегает, кричит, рвет на себе одежду, постельное белье. Если больной не умирает в этой стадии болезни, то период возбуждения сменяется стадией параличей, и при явлениях паралича сердца наступает смерть».

Саидмурад посмотрел на человека с выпученными глазами и перекошенным ртом, и ему стало страшно.

В коридор выглянул человек в роговых очках.

— Вы к нам, товарищ? — спросил он Саидмурада.

Саидмурад замялся:

— Нет, я просто так…

— Просто так к нам не ходят, — подозрительно глядя на Саидмурада, сказал человек в роговых очках. — Скажите честно, кто вас покусал?

— Собака… — растерянно произнес Саидмурад.

— Бешеная?

— Я не знаю, — сказал Саидмурад.

— Вы знаете эту собаку? Видели ее раньше?

— Никогда не видел. Ночью покусала.

— Расскажите подробнее. Это было во дворе или на улице?

— На улице, — соврал Саидмурад. Не говорить же ему, что он залез в чужой двор, чтобы подслушать, о чем беседуют какие-то мальчишки.

— А вид собаки? Как она выглядела? Вы не обратили внимания, как она держит хвост?

— Не обратил. Темно было, и я очень торопился, — объяснил Саидмурад.

— Мой вам совет, — строго сказал мужчина в роговых очках, — немедленно начать прививки. Вы не представляете себе, какой угрозе подвергают себя те нерадивые люди, которые пренебрегают великим открытием Луи Пастера.

Через десять минут Саидмурад был в комнате, уставленной стеклянными шкафами. На спиртовке в металлической ванночке кипела вода, в которой лежал большой стеклянный шприц. Человек в роговых очках записал имя, фамилию и адрес. Все это Саидмурад из осторожности наврал.

— Начни, Рита.

— Поднимите рубашку, — сказала смуглая девушка.

Она провела ваткой по животу, потом медленно поднесла к Саидмураду шприц с иглой, на конце которой висела капелька, собрала кожу в толстую складку и изо всей силы всадила иглу. Саидмурад вскрикнул. Медсестра виновато посмотрела на человека в роговых очках, а тот сказал:

— Ничего, ничего, научишься… Первый блин всегда комом. А вы, товарищ, — сказал он Саидмураду, — не огорчайтесь, прививки почти безболезненны. Во всяком случае, они ни в какое сравнение не идут с тем, что испытывает человек, заболевший бешенством… Таких прививок мы вам сделаем пятнадцать или тридцать. Ежедневно. Если же вы сумеете найти собаку, если выяснится, что она здорова, то прививки прекратим. Но пока необходимо делать, запомните это… Вы видели в коридоре картинки? Это еще что — плохой художник рисовал, на самом деле куда страшнее…

Саидмурад простился и медленно вышел, держась за живот.

— Вернитесь! — окликнул его врач. — Я забыл вас предупредить. На весь период прививок запомните: нельзя пить ни вина, ни водки.

— А если собака не бешеная? — спросил Саидмурад.

— Но вы же ее не видели. И потом, здоровая собака на улице редко кидается на прохожих.

В коридоре Саидмурад опять подошел к таблицам.

«Внешний вид собаки очень выразителен. Шерсть взъерошена, нижняя челюсть отвисает. В этой стадии лай хриплый, глаза скошены, хвост поджат. Характерной является все возрастающая водобоязнь. При одном только виде или звуке льющейся воды начинается спазм».

Собака, которая была изображена на таблице, выглядела очень страшно. Длинная густая шерсть стояла на ней дыбом, пасть была раскрыта, и язык свешивался на сторону, хвост волочился по земле.

3

Ребята могли только догадываться, зачем среди каникул учитель Касым вызвал их к себе.

— Дети! — сказал учитель. — Ваша жизнь в последнее время перестает мне нравиться. Нет, против футбола я не возражаю, это пожалуйста. Две вещи огорчают меня. Во-первых, ваша коммерция, это «кисля-пресний малякё». И это бы еще ничего, но то, что вы жульничаете, как старорежимные купцы, мне не нравится. И второе. Какие книжки вы читаете?

— Русские, — сказал Садык. Он один решился перебить отца.

— Вы не русские книжки читаете, — сказал учитель, — вы неизвестно какие книжки читаете. Какие это русские! «По темным перекресткам города Лондона промчалась машина с погашенными фарами». Это, по-вашему, русские? Русские книжки — это какие книжки? Это Чехов. Читали? Нет. «Каштанку» читали? Нет. Это Лев Толстой. «Кавказского пленника» читали? Нет. «Хаджи-Мурата» читали? Да что русские! Вы даже своих книжек не читаете. Я вам в прошлом году читал Навои, читал Саади, Омара Хайяма читал, Фирдоуси. Теперь вы большие, сами должны такие книги читать… На первый случай я вам дам несколько книг. Потом запишу вас в библиотеку, сами будете брать. И другим ребятам скажите. Будете рассказывать, какие книги вы прочитали. Будем спорить, какие книжки лучше. Для начала вот вам книги. — Он протянул ребятам стопку книг. — Первое занятие в четверг после обеда…

— У тебя отец очень добрый, — сказал Рахим Садыку, когда ребята вышли на улицу. — Когда он начал говорить, я думал, он бить нас будет, такой злой был.

Кудрату досталась книжка «Кавказский пленник», сочинение графа Льва Николаевича Толстого. Рахиму — «Каштанка»…

В полдень, пренебрегая необходимостью скрываться, Саидмурад забрался на проклятый дувал. Доберман лежал в тени возле дома. Он ничуть не походил на ту собаку, но все же пасть была открыта, и язык хотя и не свешивался, но был виден. «Хвост, — вспомнил Саидмурад, — очень важно, как она держит хвост». Но у этой собаки хвоста не было.

— Черт побери, — пробормотал Саидмурад, — как назло, даже хвоста нет! И шерсть у нее гладкая, шерсти никакой нет.

Собака подошла к дувалу и подняла к Саидмураду свою острую мордочку. Язык был влажный. «Водобоязнь», — подумал Саидмурад. Он слез с дувала, сходил домой за ведром, набрал в арыке воды и вновь взобрался на дувал.

— Эй! Иди сюда! — позвал он собаку.

Собака подошла ближе и доброжелательно смотрела на человека на дувале. Саидмурад изловчился и выплеснул на нее ведро воды. Повизгивая, собака отбежала.

«Так и есть! — решил Саидмурад. — Ну что мне так не везет! Первый раз укусила собака оказалась бешеная».

— Дядя Саидмурад! — окликнули его, когда он слез с дувала. — Что это вы чужой двор поливаете? — Это спросил Азиз, сын бухгалтера Таджибекова. Он был единственный, кто видел, как Саидмурад лезет на дувал.

В доме Таджибекова царило хорошее настроение. Хозяин радостно сообщил, что ему разрешили временно замещать председателя махалинской комиссии, что, вероятно, скоро выдадут новую печать и что следствие движется в правильном направлении.

— Сегодня меня спрашивали, кого я подозреваю. Я сказал, что никого, но меня беспокоит один чуждый элемент — учитель Касым. Я сказал, что я его совсем не подозреваю, но, говорю, поведение его мне не нравится. Вроде не наш человек. В прошлом году у себя на дому организовал подпольную школу, собирал детей. А дети — это наше будущее, говорю…

— Я же вам сказал, зря вы впутываете этого учителя! — прервал бухгалтера Кур-Султан.

— Дорогой гость, я вам не даю советов в ваших отважных делах. Вы в нашей жизни тоже мало понимаете. Чтобы замутить воду, одну песчинку надо бросить… Следователь мне говорит: «А ведь железный ящик нашли недалеко от его дома, свалка-то рядом». Я сказал следователю: «Я учителя в убийстве не подозреваю. В убийстве — не подозреваю». А он мне говорит: «Вы и не должны подозревать, ваше дело — сообщать факты».

— И все-таки зря вы это делаете, — проворчал Кур-Султан. — Боюсь я этих учителей.

В это время в комнату вошел Саидмурад.

— Какие новости? — спросил Таджибеков. — Следил за мальчишкой?

— Следил, — сказал Саидмурад. — По-моему, просто шляется от безделья. Ходит, вывески читает, на витрины глазеет. Шпана. Около прокуратуры с милиционером разговаривал.

— С милиционером? — спросил Кур-Султан.

— О чем? — спросил Таджибеков.

— Я не слышал, далеко стоял.

— Надо было послушать, — сказал Кур-Султан.

— Э-э-э, — махнул рукой Саидмурад, — мне теперь не до этого. Меня вчера собака укусила, оказалась бешеная.

— Не говори глупости, — сказал Таджибеков, — Зачем тебя будет бешеная собака кусать?

Перед пловом бухгалтер открыл бутылку водки, поровну налил каждому в пиалу.

— За дружбу! — сказал Кур-Султан.

Саидмурад хотел выпить, но потом поставил пиалу на ковер.

— Мне нельзя, мне врач запретил.

4

Кудрат проходил мимо махалинской комиссии. Он шел по другой стороне улицы, потому что с той страшной ночи боялся этого домика. Дверь конторки была распахнута, там находились какие-то люди, и от этого на душе у Кудрата стало совсем нехорошо.

— Эй, Кудратджан! — позвали его. Это был бухгалтер Таджибеков, — Зайди-ка сюда, нам твоя помощь нужна.

Ноги еле слушались мальчика.

— Быстрей, быстрей!

В конторке было двое — бухгалтер Таджибеков и милиционер Иса.

— У нас к тебе общественное поручение, — сказал бухгалтер Таджибеков. — Ты ведь и раньше помогал махалинской комиссии. Это ты писал для нашего дорогого Махкам-ака объявления? Вот тебе бумага, красный карандаш. Напиши-ка еще одно.

Не помня себя от страха, Кудрат послушно сел за стол. За тот самый стол.

— Пиши…

У Кудрата дрожали руки, и, чтобы как-то оттянуть время, он сказал:

— Мне линейка нужна.

— Да вот же она, перед тобой.

Кудрат взял линейку и спросил:

— Одна строчка или две?

— Две, — сказал Таджибеков. — Пиши: «Временно махалинская комиссия работает только с 5 до 9 часов вечера».

С трудом уняв дрожь пальцев, мальчик написал первые буквы.

Повторив еще раз текст объявления, Таджибеков сказал Исе:

— У Махкам-ака это была единственная обязанность, а у меня это нагрузка, я только после работы могу здесь.

Кудрат уже написал объявление и теперь обводил буквы, делал хвостики и закорючки. Страх и волнение прошли, было даже что-то интересное в том, что он пишет на этом столе, под которым лежат печать, которую искали бандиты, и ключ от железного ящика. Железный ящик, после того как его нашли на свалке, опять был водворен на прежнее место, в нишу. На ящике стояли чайник и пиала, точно такие же, как были у Махкам-ака.

— А у него действительно хороший почерк, — сказал милиционер Иса. — Недаром наш покойный председатель так любил его.

Милиционер Иса подошел к входной двери и закрыл ее.

— Кстати, дорогой, это ты возле свалки спрашивал меня, а что, если печать не в ящике?

— Нет, — испугался Кудрат, — я не спрашивал.

— Как же не спрашивал? Ты спросил.

— Я не так спросил, — сказал Кудрат. — Я спросил: а что, если печать из ящика уже украли?

— Что ты пристал к мальчику! — сказал Таджибеков. — Откуда он помнит, что он говорил. У них в голове только футбол… Но скажи мне, дорогой Кудрат-джан, ты случайно не знаешь, где Махкам-ака хранил печать? Может, он действительно хранил ее не в ящике? — И Таджибеков так посмотрел на Кудрата, что тому опять стало страшно.

«Может быть, сказать? — подумал Кудрат. — Может быть, сказать, что печать здесь, вот под этой доской? Ведь не обязательно я должен говорить, что я ее украл, что я ее вернул. Просто сказать, что она здесь?»

— О чем ты думаешь? — спросил Таджибеков.

— Я вспоминаю, — произнес Кудрат. И, сам еще не понимая, почему он так говорит, сказал Таджибекову: — Я много раз помогал Махкам-ака, много раз видел, как он убирает печать. Он никогда не клал ее никуда, кроме железного ящика.

— Черт знает что!.. — сказал Таджибеков и посмотрел на милиционера. — Ладно, Кудрат, напиши-ка еще одну бумажку, чернилами. — Он положил перед мальчиком лист линованой бумаги, пододвинул чернильницу. — Пиши: «В исполком районного Совета. Мы, трудящиеся жители улицы Оружейников…»

Странное и непонятное дело! Обычно, наврав что-нибудь дома, или в школе, или ребятам, Кудрат чувствовал какое-то смущение, какую-то неловкость и у него хоть на минуту портилось настроение, а сейчас у него настроение стало лучше. «Это, наверно, потому, — думал он, — что я выполнил слово, данное Махкам-ака. Он же велел, чтобы я никому не говорил про печать». И от этого хорошего настроения, и от уверенности в себе Кудрат позволил себе переспросить:

— Лучше написать: «Настоящим мы, трудящиеся…» Махкам-ака всегда так начинал.

— Нет, пиши так, как тебе сказано: «Мы, трудящиеся улицы Оружейников, просим исполком районного Совета в самое ближайшее время выдать временно исполняющему обязанности председателя махалинской комиссии бухгалтеру потребкооперации Таджибекову Уктамбеку Таджибековичу новую печать взамен похищенной неизвестными преступниками». Все.

— А подпись? — спросил Кудрат. — Подпись ваша?

— Не твое дело, — сказал Таджибеков. — У тебя хороший почерк и глупая голова. Там же написано; мы, трудящиеся. Это от имени всех. Понял?

— Понял, — сказал Кудрат.

— А теперь иди, — сказал Таджибеков.

Когда Кудрат вышел, милиционер Иса сказал:

— А по-моему, он что-то знает про печать.

День четвертый

1

— Уважаемый хозяин! Вы уже три дня председатель махалинской комиссии. Вот уже пять дней, как я нахожусь в вашем доме, как я выхожу подышать воздухом только ночью, — говорит Кур-Султан Таджибекову. — Неужели вы думаете, что в тюрьме мне было много хуже? Завтра Барат уезжает в горы. Я должен написать записку тем, кто ждет меня. Что я им напишу?

— Вы говорите — пять дней, как вы здесь. Вы говорите — три дня, как я председатель махалинской комиссии. Но это же не так много. Поймите, как ни приятно мне принимать вас у себя в доме, но ведь я тоже каждый день рискую. И потом, мне сегодня сказали: до тех пор, пока не кончится следствие по убийству, меня председателем не утвердят и, возможно, не выдадут печать. Мне тоже нелегко. Мой родной сын спрашивает: «Папа, кто у нас в гостях?» — а я ничего не могу ему сказать. Вы думаете, я не боюсь, что он проболтается? Вся надежда на то, что он не дружит с этими мальчишками. Он старше их и умнее.

— Ваши семейные дела меня не интересуют, — сказал Кур-Султан. — Если ваш сын проболтается, пострадаете прежде всего вы. Достаньте печать, и мы уедем. С тем, что у нас есть, мы можем уехать куда угодно. Но мы поедем только туда.

— Ах, — сказал Таджибеков, — я бы тоже хотел поехать туда, но я просто не знаю…

— Вам и здесь хорошо, — ответил Кур-Султан, — Вы так воруете у кооперации, как ни один приказчик не воровал еще у своего хозяина. В стране пророка за такое воровство вас давно бы сделали похожим на самовар.

— Как так? — спросил Таджибеков.

— А очень просто, — объяснил Кур-Султан, — вам отрубили бы и руки и ноги.

Таджибеков промолчал. Он дорого бы дал, чтобы скорее избавиться от своего гостя. Этот Кур-Султан, с которым жизнь давно уже связала Таджибекова неразрывной цепью, был нужен ему не так уж часто. Иногда Таджибеков сообщал ему о караванах с мануфактурой или вагонах с ценными продуктами, иногда — о скоплении товаров на каком-нибудь складе подальше от Ташкента. Кур-Султан со своей шайкой грабил караван или склад и отдавал Таджибекову долю добычи, чаще всего золотом или деньгами. Было в прошлом и одно совершенное вместе убийство. Они убили бывшего царского полицейского Рахманкула. Это случилось лет пять назад. Рахманкул был связным в их шайке, он часто курсировал между Ташкентом и Самаркандом; кроме того, занимался мелкой спекуляцией и однажды попался на этом деле. Его стали вызывать в милицию, и тогда Кур-Султан и Таджибеков, боясь, что бывший полицейский выдаст их, заманили его в пригород и убили. Об этом не знал никто, кроме них двоих. Даже молчаливый Барат не участвовал в этом деле. Хотя возможно, что Кур-Султан рассказал своему помощнику. Но от того ведь слова не добьешься. Вот и сейчас они двое разговаривают, спорят, а он лежит себе на одеяле и смотрит в потолок. Глухонемой, что ли? Нет, просто молчит. Все понимает и молчит.

— Я думаю, — сказал бухгалтер Таджибеков, — что если следствие займется учителем, это будет правильно. Вот вы говорите — зря я впутываю его в это дело. А вовсе не зря. Сегодня меня опять спрашивали о нем — о происхождении, о поведении, о друзьях, о гостях. Во всяком случае, я вижу, что мне доверяют, а ему нет. Кстати, очень интересовались, какой он учитель и почему у него летом собираются дети. Я обещал узнать.

— Мышиная возня… — сказал Кур-Султан.

2

Когда учителя Касыма повесткой вызвали в милицию, он ничуть этому не удивился и не встревожился. Он близко знал Махкам-ака и понимал, что как свидетель может кому-то показаться полезным. Он пришел в милицию в середине дня. Там было много народу, и ему пришлось долго ждать во дворе. Наконец на крыльце появился толстый милиционер в форменных галифе и тапочках на босу ногу и спросил:

— Учитель Касым Насыров здесь?.. Пройдите.

В маленькой комнатке с земляным полом сидели двое: узбек-следователь, человек с узким лицом и быстрыми колючими глазами, и какой-то русский молодой человек в полувоенной форме, в кепке блином.

— Садитесь, — сказал следователь. — Мы вызвали вас в связи с убийством председателя махалинской комиссии, о котором, я надеюсь, вам известно.

Следователь, видимо, ждал, что учитель что-то скажет ему, но тот промолчал.

— Что вам известно по этому делу? — спросил следователь.

— О самом убийстве, — сказал учитель, — я знаю, видимо, то же, что известно всем. Но вы спрашивайте о том, что вас интересует. Боюсь только, что нового я могу сообщить вам мало.

— Хорошо, — сказал следователь. — Где вы находились в момент убийства?

Учитель пожал плечами:

— Мне трудно ответить на ваш вопрос, потому что я не знаю точно, когда был убит председатель.

— Так… — Следователь поглядел на человека в кепке. — Я переменю свой вопрос. Где вы находились между восемнадцатью и двадцатью часами накануне того дня, когда вам стало известно об этом убийстве?

— Я был в гостях, — ответил учитель. — Точнее, к восьми или чуть позже я уже вернулся домой.

— У кого вы были?

— Я был у одного старика, который когда-то учил меня.

— Как его зовут? — спросил следователь.

Этого вопроса учитель Касым очень не хотел. Он действительно был у друга своего отца, у своего бывшего учителя, у одного из самых образованных стариков Ташкента. Он действительно вернулся от него в восемь или даже позже, и доказать это было бы легко, потому что старик всегда подтвердил бы его слова, подтвердили бы и соседи. Но назвать имя — значит заставить старика ходить в милицию, ждать здесь во дворе, давать показания. Этого учитель Касым никак не хотел. Старик был слишком стар и слишком слаб, чтобы впутывать его в дело об убийстве. Всякий раз, когда учителю Касыму нужно было пойти к старику, он долго сомневался, боялся потревожить его покой и уединение.

— Ну, так как же его зовут? — повторил следователь.

— Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос, — сказал учитель.

— Почему?

— Потому что это не имеет отношения к делу.

— Об этом можем судить только мы, — возразил следователь.

— Я тоже могу судить об этом, — сказал учитель. — Вы спрашиваете, где я был в тот вечер, я вам отвечаю. Если вы знаете, что убийство было совершено именно в это время, то я вам говорю, что меня тогда поблизости не было.

— И все-таки я настаиваю, — сказал следователь. — Сказать правду в ваших же интересах.

Учитель промолчал.

— Мы не можем перейти к дальнейшему, не выяснив, где вы были в тот вечер.

Человек в кепке вмешался в разговор:

— Я думаю, что мы сможем к этому еще вернуться. Продолжим. Вы хорошо знаете бухгалтера Таджибекова Уктамбека Таджибековича?

— Давно знаю, — сказал учитель Касым.

— Что вы можете о нем сказать?

— Говорят, он хороший бухгалтер.

— А еще?

— Во всяком случае, ничего плохого об этом человеке я не знаю.

— Сколько лет вы его знаете?

— Тридцать, — сказал учитель.

— Тридцать? — удивился следователь. — Вы с ним дружили?

— Нет. Мы учились вместе в школе и жили на одной улице.

— В школе вашего отца?

— Да, в школе моего отца.

— А ваш отец и отец Таджибекова дружили?

— Нет.

— Ну хорошо. А почему же вы не дружите? Тридцать лет знаете друг друга, вместе учились. Почему вы не дружите? Он вам чем-нибудь неприятен?

— У меня плохой характер, — сказал учитель Касым. — Я человек замкнутый, сержусь по мелочам.

— Как вы думаете, — спросил русский, — Таджибеков годится на пост председателя махалинской комиссии?

Учитель удивленно посмотрел на него. Во-первых, странно было то, что этот русский так хорошо и без акцента говорил по-узбекски, а во-вторых, еще более странным было то, что он спрашивает его о таких вещах.

— Почему вы спрашиваете меня об этом?

— Потому что вы один из уважаемых людей, член махалинской комиссии, учитель, воспитатель подрастающего поколения. — Все это русский говорил по-узбекски. — Ваше мнение дорого стоит.

— Вы меня простите, — сказал учитель, — но вопрос о том, кто достоин и кто не достоин быть председателем комиссии, могут решить только выборы. Разве в милиции решать этот вопрос?

Узбек-следователь обиделся за своего товарища.

— Значит, вы ничем не хотите нам помочь, — сказал он. — Идите, мы вас еще вызовем.

Когда учитель вышел, русский поднялся.

— Ну, я пошел в управление, — сказал он, — Что ты, Абдулла, думаешь про этого?

— Темнит, — сказал следователь.

— А на меня он производит хорошее впечатление. То есть, может быть, что-нибудь он и знает, конечно, но что к убийству он не причастен, в этом я не сомневаюсь. Просто твой Таджибеков никому не доверяет.

— А Иса? — спросил следователь.

— Ну что Иса… Нашел тоже Шерлока Холмса!

3

В послеобеденный зной чердак — не самое лучшее место для отдыха. Каждый из ребят мог бы лежать в прохладной комнате своего дома, куда вся семья собирается отдохнуть в такие часы.

Солнце палит так нещадно и духота такая, что никто не скажет «сбегай туда», «принеси то» или «сделай это». В такие часы все отдыхают. Даже в учреждениях замирает жизнь. То есть люди сидят за столами, читают бумаги, макают ручки в чернильницы, но делают это так медленно, как во сне. Послеполуденный зной в Ташкенте действует на всех.

Тихо сейчас и на чердаке заброшенного дома. Пятеро ребят лежат на циновках и читают книги, каждый свою.

«Рассказывают, что некий крестьянин как-то приехал в Багдад, — читал Эсон. — Он ехал верхом на осле, а сзади, привязанная за веревку, бежала коза, на шее которой позвякивали колокольчики. Три вора, сидевшие на улице, увидели крестьянина, и один из них сказал:

— Пойду-ка я украду козу у этого деревенщины.

— Это просто, — сказал другой вор. — Я у него осла уведу.

— Все это ерунда, — сказал третий вор. — Я стащу с него его собственную одежду.

Первый вор отправился вслед за крестьянином и, как только представилась возможность, отвязал колокольчики от шеи козы и прицепил их на хвост ослу, а козу увел. Осел помахивал хвостом, колокольчики звенели, и крестьянин думал, что коза бежит сзади.

Другой вор встал на узком перекрестке и, когда крестьянин поравнялся с ним, крикнул…»

«По обе стороны улицы зажглись фонари, и в окнах домов показались огни, — читал Рахим. — Шел крупный пушистый снег и красил в белое мостовую, лошадиные спины, шапки извозчиков, и чем больше темнел воздух, тем белее становились предметы. Мимо Каштанки, заслоняя ей поле зрения и толкая ее ногами, безостановочно взад и вперед проходили незнакомые заказчики. (Все человечество Каштанка делила на две очень неравные части; на хозяев и на заказчиков; между теми и другими была существенная разница: первые имели право бить, а вторых она сама имела право хватать за икры.) Заказчики куда-то спешили и не обращали на нее никакого внимания…»

Коль крепок корень гнета твоего,

Грозит насилье миру от него, —

читал Закир.

Когда хозяин дома в бубен бьет,

Весь дом его под бубен в пляс идет.

Вот целый город разорен вконец,

Чтоб выстроить тебе один дворец.

Ты лучше брось строительство свое

И прекрати грабительство свое.

Ты не боишься целый сад сгубить,

Чтоб яблоко одно лишь надкусить.

Не брал бы ты его! Не миновать

Тебе за весь тот сад ответ держать!

И куры в плов тебе, и всякий плод

Насильно взяты из дому сирот…

«Служил на Кавказе офицером один барин. Звали его Жилин.

Пришло ему раз письмо из дома. Пишет ему старуха-мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе, может, и женишься и совсем останешься».

Жилин и раздумался: «И в самом деле, плоха уж старуха стала; может, и не придется увидеть. Поехать; а если невеста хороша — и жениться можно».

Пошел он к полковнику, выправил отпуск…» — читал Кудрат.

А перед Садыком лежал сафьяновый томик стихов Алишера Навои.

Смотри: свеча пряма и радует нас тем,

Что светит нам, пока не догорит совсем.

А молния — крива. По свойству своему,

На миг нас ослепит — и погрузит во тьму…

На чердаке было тихо. Слышались только вздохи и шелест переворачиваемых страниц. На балкончике, который выходил на наружную лестницу, в тени лежал Доберман. Это имя за ним утвердилось, и сам он утвердился в этом дворе. С тех пор как неведомый ночной гость, проломив крышу конуры, отдавил бедному щенку лапу, Доберман больше крутился на чердаке. Чердак и двор казались ему теперь собственным владением, и на всех посторонних, пытающихся заглянуть через дувал, или на тех, кто останавливался поговорить возле калитки, Доберман лаял крепким молодым голосом.

Вот и сейчас он залаял на кого-то. Ребята подняли головы от своих книжек.

Заскрипели доски. Это с той стороны, где галерея чердака почти смыкалась с галереей дома, в котором жил Закир, шли взрослые. Это было слышно по шагам. Закир выглянул в дверь и увидел, что отец идет позади милиционера Исы и бухгалтера Таджибекова.

— Здравствуйте, молодые люди, — сказал бухгалтер Таджибеков. — Интересно, чем вы здесь занимаетесь? Уроки готовите?

— Нет, — сказал Садык, — мы просто читаем книжки.

— А почему все вместе? — спросил милиционер Иса.

Садык не знал, что ответить.

— Мы же ничего плохого не делаем, — сказал Эсон.

— А это мы сейчас посмотрим. Во-первых, вы захватили чужой чердак, — сказал милиционер Иса. — Кто вам разрешил? Во-вторых, вы захватили чужой двор. Пока хозяин, наш уважаемый молодой ученый, учится в Москве, вы его дом совсем разрушите.

Таджибеков шагнул к Садыку и взял у него из рук книжку.

— Ого! Старинные книги читаешь? А ты знаешь, кто такой был Навои? Он был прислужником падишаха. Кто дал тебе эту книжку?

— Отец, — сказал Садык.

— Зря он дает тебе такие книжки. — Таджибеков полистал книгу и передал ее милиционеру, — Забери, потом выясним… А это что? — Теперь в руках Таджибекова была книга, которую только что читал Кудрат, «Кавказский пленник», сочинение графа Льва Николаевича Толстого. — Откуда ты взял эту книгу?

— Рахим дал, — сказал Кудрат.

— А ты откуда ее взял? — спросил Таджибеков.

— Мне ее учитель Касым-ака дал.

Скоро все пять книг были под мышкой у милиционера.

— Что тут у вас еще есть?

Они обошли чердак, увидели мяч, но почему-то ничего не сказали про футбол. В одном из ящиков лежали книжки из серии приключений знаменитого сыщика Дика Портера.

— А это откуда? — спросил Таджибеков.

— На базаре купили, — сказал Кудрат. Он не сомневался, что уж Дика Портера Таджибеков обязательно заберет.

Так же думал милиционер. Он наклонился, чтобы забрать книги из ящика, но Таджибеков сказал:

— Не трогай, я это читал.

После того как ночью во двор залез неизвестный злоумышленник, самую ценную вещь в хозяйстве — фотоаппарат — ребята спрятали под корзину, а на корзину навалили всякий мусор: рваные циновки и пучки камыша, превращающегося в труху. Но милиционер Иса приподнял циновку и, увидев под ней корзину, добрался до фотоаппарата.

— Это что? — спросил он у ребят.

— Мы его за свои деньги купили, — сказал Закир.

— Это правда, — подтвердил отец Закира, — ребята его купили, я уже выяснял.

Несмотря на это, милиционер хотел забрать фотоаппарат, но бухгалтер его остановил:

— Дорогой Иса, у нас нет на это права. А что ребята его купили, мне мой Азиз говорил.

— Сегодня вечером, — сказал милиционер Иса ребятам, — если хотите получить книжки обратно, придите в махалинскую комиссию, будут с вами разговаривать.

— Только книжки верните, — сказал Кудрат, — это же не наши книжки.

— Знаем, знаем, — сказал бухгалтер Таджибеков, — сами же рассказали, кто их вам дал.

4

О чем вечером с ними будет говорить милиционер Иса, ребята не знали. Они хотели посоветоваться с учителем, но Садык сказал, что поговорит сам. Он действительно пытался заговорить с отцом, несмотря на то что у того было очень плохое настроение.

— Папа, — сказал Садык, — сегодня к нам на чердак — знаешь, где мы все время сидим с ребятами, — пришел милиционер Иса и бухгалтер Таджибеков. Чего им надо?..

Он хотел дальше рассказать, что они забрали книжки, но отец перебил его.

— Все-таки это безобразие! — сказал он. — Кто вам дал право залезать на чужой чердак? Клуб себе там устроили… Кто знает, чем вы там занимаетесь!

Садык решил, что у него будет еще время посоветоваться с отцом, а сейчас не стоит.

…Вечером, когда ребята пришли в махалинскую комиссию, милиционер Иса провел их в соседний дворик и сказал:

— Сидите здесь, вызывать будем по одному.

Первым почему-то вызвали самого маленького — Рахима. О чем его спрашивали, понять было невозможно. Слышались только слова «учитель», «книга». Ребята с нетерпением ждали, когда Рахим вернется и расскажет, о чем был разговор, но Рахим не вернулся. Видно, его выпустили на улицу. Ребята еще не знали уловки, которой уже был обучен милиционер Иса.

Вторым пошел Эсон.

Писал бухгалтер Таджибеков. Он же больше и спрашивал, милиционер только изредка вставлял свои вопросы.

— Скажи-ка, Эсон, учитель Касым прошлым летом организовал у себя дома для вас школу?

— Нет, — искренне удивился Эсон. Он же понимал, что школа — это школа, туда надо ходить каждый день, там нарты, доски. Ничего этого в доме у учителя Касыма не было. — Нет, не организовал.

— Как же так? — опять спросил бухгалтер. — А твой младший брат говорит, что вы ходили в прошлом году в школу, которую у себя на дому организовал учитель Касым. И в этом году…

— Он же глупый, — возразил Эсон. — Мы в школу ходим осенью, зимой и весной. А летом мы ходили к учителю Касыму просто в гости.

— Какие же вы ему гости! — сказал милиционер Иса. — Он же большой, а вы маленькие. Что вы там делали у него в гостях?

— Он нам книжки давал, иногда сам читал нам, иногда рассказывал.

— Значит, учил? — спросил Таджибеков.

— Учил, — согласился Эсон.

— А учат где? Учат в школе.

— В школе.

— Значит, он организовал школу. Так?

Эсона звали Головотяпом не только за то, что он умел головой колоть орехи и бить по мячу, он был еще и тугодум. Понять то, что сказал бухгалтер Таджибеков, ему было нелегко.

— Значит, он организовал школу, — еще раз повторил бухгалтер, — школу у себя на дому.

С другим человеком Эсон, может быть, и согласился бы — какая разница! Но, во-первых, он не любил бухгалтера Таджибекова, а во-вторых, не очень-то любил школу. Там ему все время не везло.

— Нет, не школу, — упрямо сказал Эсон. — В школе ставят отметки и спрашивают уроки. А он нам отметок не ставил.

— Но книжки он вам читал? — спросил бухгалтер.

— Ты же сам сказал, что он вас учил. А учат где? — повторил чужие слова милиционер. — Сознайся, он организовал школу.

— Не школу, — сказал Эсон.

— Но он же вас учил?

— Не учил, — назло Таджибекову и милиционеру ответил Эсон.

— Но ты же сам сказал, что читал книги и учил.

— Я не говорил, — сказал Эсон.

— То есть как не говорил? — возмутился Таджибеков. — Ты же только что это говорил.

— Я говорил — ходили в гости, — сказал Эсон. «Чего им надо? — подумал он. — Привязались!.. Школа — не школа, ходили — не ходили…»

— У меня все здесь записано, — сказал бухгалтер. — И книжки давал, и что учил. А чему он вас учил?

— Я же сказал — ничему не учил, — ответил Эсон. — Что мы, дураки, что ли, летом учиться!

— Смотри, — предупредил Эсона милиционер, — я скажу твоему отцу, как ты с нами разговариваешь, плохо тебе будет!

— А-а, — сказал Эсон, — моего отца каждый месяц в школу вызывают. Он вообще говорит — хватит мне учиться. Говорит, из меня грузчик хороший будет.

Бухгалтер Таджибеков вдруг смягчился:

— Ладно, грузчик, можешь идти.

Эсон хотел идти обратно во двор, но милиционер взял его за плечо и выставил на улицу.

Следующий был Закир. Пока его допрашивали, Эсон обежал дворик махалинской комиссии и со стороны арыка взобрался на дувал.

— Про твоего отца спрашивают, — сказал он Садыку. — Говорят, летом школу организовал. Учил — не учил, спрашивают. Моему отцу обещали пожаловаться.

Из слов Эсона понять что-нибудь ребятам было трудно. Садык сидел задумчивый, а Кудрат сказал ему:

— Ты знаешь, я дал слово, что не буду врать, а Таджибекову я недавно еще раз врал. Сегодня опять врать буду. Как ты думаешь?

— Не знаю… — сказал Садык.

Закира также не пустили обратно во двор, и милиционер позвал Садыка.

— Ты знаешь, Садыкджан, — сказал Таджибеков, — нас с твоим отцом связывает дружба, и, для того чтобы помочь ему, я сам решил выяснить некоторые вопросы и не вмешивать посторонних людей. Поступил сигнал, что твой отец летом собирает ребят, беседует с ними, дает читать книги. Это хорошо, в этом ничего плохого нет, а люди подозревают что-то плохое. Но ты мне скажи — в школе об этом знают?

— Ребята знают, — сказал Садык. — Мы им рассказывали. Иногда даже и из других классов и с других улиц вместе с нами ребята приходили.

— Даже с других улиц? — удивился бухгалтер и многозначительно посмотрел на милиционера. — И сколько же вас там бывало?

— Чаще всего приходим мы впятером, но, когда папа читал Навои в прошлом году, нас много было, человек двенадцать.

— Двенадцать… — повторил Таджибеков, опять посмотрел на милиционера и что-то записал. — Значит, иногда к твоему отцу собиралось до двенадцати человек и читали Навои… Что же он вам читал?

— Много читал, — сказал Садык, — «Фархад и Ширин» и другое.

— А он рассказывал, кто такой был сам Алишер Навои?

— Рассказывал. Он говорил, что это был замечательный поэт, что он жил пятьсот лет тому назад.

— А говорил он про то, что Навои был прислужником султана, что вместе с султаном Хусейном Байкарой они угнетали народ?

— Нет, — сказал Садык, — этого он не говорил. Он говорил, что Навои дружил с Хусейном Байкарой, что он был его главным визирем.

— Значит, он его возвеличивал? — спросил милиционер Иса.

Слово «возвеличивал» как-то насторожило Садыка, и он задумался.

— Ну, хвалил он Алишера Навои? — пришел милиционеру на помощь Таджибеков.

— Хвалил, — сказал Садык.

— А эта книжка откуда? — Таджибеков держал в руках «Кавказского пленника».

— Это папа из библиотеки принес.

— Это он так сказал? Неужели ты думаешь, что сочинение графа будет в советской библиотеке?

— Может быть, не из библиотеки… — засомневался Садык.

— Вот видишь, ты и сам не знаешь, откуда книжка… Ну ладно… В общем, ничего страшного, это все легко исправить. Отцу ничего не говори, о чем мы тебя спрашивали. Мы сами все уладим. Иди.

Милиционер выпроводил Садыка на улицу.

— Ловко у вас получается, — улыбнулся милиционер Иса. — Только вот насчет книжки графа — посмотрите, она, кажется, действительно библиотечная, тут штамп стоит.

Бухгалтер посмотрел. Действительно, на первой странице стоял штамп библиотеки Октябрьского района города Ташкента.

— Жалко, конечно, — сказал Таджибеков. — Впрочем, наше дело написать, а там пускай разбираются. Самое главное, подпольная школа — вот преступление. Слово какое, понимаешь: подпольная. Понимаешь!

— Еще бы, — сказал Иса. — Только надо бы еще что-нибудь.

— Да, неплохо бы еще анонимку, — согласился Таджибеков, — заявление, и без подписи. За такие заявления никто не отвечает. Только мой почерк в милиции знают, а твой и подавно. Ты не знаешь, где шляется Саидмурад? Его теперь никогда не найдешь.

— Я видел его сегодня, — сказал милиционер, — он на прививку пошел.

— По-моему, он совсем ненормальный, — зло сказал Таджибеков, — только про бешеную собаку и говорит.

— Он говорит, врач сказал — обязательно прививки делать надо, — заступился за Саидмурада милиционер, — потому что…

— Зови следующего, — сказал Таджибеков.

Кудрат вошел уверенно. Он знал: самое главное — все говорить наоборот.

— Твои дружки, — начал Таджибеков, — все уже рассказали. Так что ты ничего не ври.

— А чего мне врать… — сказал Кудрат.

— Значит, так. Учитель Касым организовал у себя дома школу, где собирал вас в неположенное время и обучал чему сам хотел. Правильно?

— Неправильно, — сказал Кудрат.

— Что неправильно?

— Все неправильно, — сказал Кудрат.

— Значит, он вас не собирал?

— Не собирал.

— И ничего вам не читал?

— Ничего не читал.

— А эти книжки откуда?

— Не знаю, — сказал Кудрат.

— И ты этих книжек не читал?

— Не-е…

— Если ты будешь врать, — сказал милиционер Иса, — тебя посадят в тюрьму. Ты понимаешь, кому ты врешь?!

— Понимаю, — сказал Кудрат, а потом спохватился: — Только я не вру.

— Как же ты не врешь, — сказал Таджибеков, — когда я сам видел, как ты на чердаке читал книжку!

— Что вы! — сказал Кудрат. — Вы думаете, я читал? Я картинки смотрел.

— А другие ребята читали?

— И другие не читали, они тоже картинки смотрели.

— Бездельник! — возмутился Таджибеков. — Какие же картинки, когда картинки только в одной книжке есть, другие книжки все без картинок.

— Ой, Уктамбек-ака, — изысканно вежливо возразил Кудрат, — вы взрослый, ученый человек, вы знаете, что в этих книжках картинок нет, а мы же глупые, маленькие, мы думали, может, там картинки есть.

Таджибеков переменил тактику.

— Значит, учитель Касым не давал вам эти книжки и не советовал их читать?

— Не советовал, — убежденно сказал Кудрат.

— Вообще не советовал читать?

— Вообще.

— А ведь он учитель, — опять вмешался милиционер Иса, — он должен был советовать вам читать книжки.

— Вообще-то он советовал… — Кудрат не мигая смотрел на милиционера.

— Какие же книжки он советовал?

— Никакие, — сказал Кудрат и посмотрел на Таджибекова.

— Ладно, — сказал Таджибеков, — хватит! Видишь эту папку? Здесь все написано. И своим враньем ты вредишь себе, своим друзьям и учителю Касыму. Раз ты все врешь, значит, ты скрываешь преступление, а раз ты скрываешь преступление, значит, преступление было. Понял?

Кудрат понял, что Таджибеков по-своему прав. Действительно, раз он скрывает, значит, преступление было.

— Понял? — еще раз спросил Таджибеков.

— Но понял. — Решившись отрицать все начисто, Кудрат твердо стоял на этом.

— Ну и черт с тобой! — сказал Таджибеков. — Здесь все равно все записано! — Он ткнул коротким пальцем в папку. — И твои слова, и твое поведение тоже будут здесь записаны.

Милиционер выпроваживал Кудрата за дверь, но Таджибеков жестом остановил его.

— А ты знаешь, кто убил Махкам-ака?

— Не знаю. Правда не знаю! — испугался Кудрат.

— Есть подозрение, — многозначительно сказал милиционер Иса, — что его убил ваш учитель.

— Только не он! — возразил Кудрат.

— А ты откуда знаешь? — уставился на него Таджибеков.

— Мы тоже так думали. — Милиционер поглядел на Таджибекова. — Только ты никому про наш разговор… Понял?

— Пока никому ни слова, — добавил Таджибеков.

Оба взрослые нарочно заговорили об этом. Они были уверены, что мальчик проболтается. Они на это рассчитывали. Но Кудрат твердо решил никому об этом не говорить. Даже Садыку. Если бы он сказал такое своему другу, значит, сам хоть капельку верит.

Садык сидел на корточках, прислонившись к дувалу. Увидев Кудрата, он встал, и они пошли рядом.

— Ну что? — спросил Садык.

— У него вот такая папка. Все, что мы говорили, он записал и все туда положил.

— А ты чего сказал?

— Я все врал ему.

— Вряд ли это поможет, — грустно сказал Садык.

Во всем, что случилось за эти дни, Кудрат винил себя. Получилось так. Если бы он не напутал цену на бутсы, ребята не захотели бы их купить. Если бы они не захотели их купить, не понадобилась бы справка. Да ведь и справку достать он сам предложил. А если бы он не украл печать или если бы успел вовремя положить ее обратно, не убили бы Махкам-ака. Все получалось так. А теперь вот еще история с учителем. Если бы жив был Махкам-ака, разве стал бы он делать такое дело!

Кудрат никому не говорил о своих терзаниях, даже с Садыком они больше не говорили об этом. Садык тоже никогда не возвращался к тому разговору, и Кудрат был очень благодарен ему.

— Знаешь, Садык, а во дворе у милиционера Исы кто-то живет, — сказал Кудрат, чтобы переменить тему.

— Кто же там может жить, когда там даже калитка заколочена? Иса только один дувал и сделал. Дувал и калитку. А внутри сарайчик.

— А там кто-то живет, — настаивал на своем Кудрат.

— Откуда ты знаешь?

— Я сегодня утром на тутовник лазил. Когда лез вверх, заглянул во двор, вижу — около сарая сапоги стоят. Я подумал, что это милиционер в своем сарае что-нибудь делает, а когда вниз лез, опять во двор поглядел, сапоги исчезли. А мимо калитки проходил — заколочена.

— Как же это может быть? — сказал Садык.

— Ты опять мне не веришь?

— Может быть, ты ошибся? — спросил Садык.

— Я точно видел.

— Ты и насчет бутсов говорил — точно.

Такого удара Кудрат не ожидал.

— Погоди, — сказал Садык, — значит, калитка заколочена, крепко заколочена?

— Ну, досками поперек.

— Значит, как могли туда попасть люди?

— Не знаю. Только я видел. Не людей видел, а сапоги.

— Значит, так, — размышлял Садык, — с одной стороны махалинская комиссия, с другой стороны бутылочный склад, с третьей стороны дом бухгалтера Таджибекова, с четвертой — улица, точнее, переулок.

Никогда ты мне не веришь! — сказал Кудрат. — Почему я всегда тебе верю, а ты мне никогда?

— Нет, я тебе верю, — искренне сказал Садык, — но просто не понимаю, как это может быть.

Садык был старшим. Сестренке Саиде недавно исполнилось пять, а Дильбар не было еще года. Она все время болела, и мать почти не расставалась с ней. Вот и сейчас, придя домой, Садык увидел, что мать качает на руках свою младшую, стараясь, чтобы она уснула.

Отец стоял над дымящимся казаном с шумовкой в руках и пережаривал мясо для плова. Дым ел глаза, и отец вытирал слезы тыльной стороной левой руки.

— Ты совсем перестал бывать дома, сынок, — сказал отец. — Дружба — это хорошо, но дом есть дом. От тебя никакой помощи. Возьми порежь морковь.

Резать морковь для плова умеет далеко не каждый, и Садыку это доверили только в прошлом году. Острым ножом нужно разрезать морковь на очень тоненькие пластинки, а потом эти пластинки, сложенные вместе, надо нарезать так, чтобы получилась морковная соломка, каждый прутик не толще спички.

Садык взял фанерку, подправил на бруске и без того острый ножик и принялся за дело.

— Папа, — спросил он, не прерывая работы, — а правда, что Навои был прислужником у Хусейна Байкары, что они вместе угнетали народ?

— Кто тебе сказал эту глупость? — спросил отец.

— Так говорят, — уклонился Садык от прямого ответа.

— Это неправда, — сказал отец. — Есть люди, которые так считают, но это от невежества. Великий писатель всегда служит своему народу, а не командует им. Знай, сынок, язык, на котором мы с тобой говорим, своей жизнью во многом обязан великому Навои.

— А граф Толстой? — спросил Садык. — Он был прислужник царя?

— Кто тебе наговорил эти глупости! — удивился отец. — Ты уже большой мальчик. Писатель Лев Толстой был врагом царя. Ты задаешь мне такие вопросы, как будто я никогда не объяснял тебе, кто такой был Алишер Навои и кто был Толстой.

— Можно, я спрошу еще? А если бы они сейчас жили, они бы за рабочих были?

Отец рассмеялся:

— Да, с тобой надо еще разговаривать.

— Сегодня вечером? — обрадовался Садык. Он хотел рассказать отцу обо всем, что случилось.

— Нет, — сказал отец, — сегодня вечером я занят. А ты побудь сегодня дома, помоги матери.

5

Поздно ночью, когда улица Оружейников спала крепким сном, случилось два события, до времени оставшиеся почти незамеченными.

Через дувал дома, где жил когда-то кузнец Саттар, перелез долговязый человек с мешком в руке. Это был Саидмурад. Врач сказал, что, пока он не приведет собаку, которая его укусила, прекратить уколы невозможно.

Саидмурад подкрался к очагу, где раньше спал Доберман, но там было пусто. Что-то темнело под лестницей, ведущей на чердак. Саидмурад направился туда. Он нагнулся, чтобы лучше разглядеть, что это там, как вдруг над его головой раздался звонкий, заливистый лай. В страхе он шарахнулся назад. «А что, если она укусит в голову?» — подумал Саидмурад. Ежедневно посещая теперь пастеровский пункт, Саидмурад знал, что укусы в голову особенно опасны.

Доберман стоял на ступеньке, и в лунном свете сверкали его белые молодые зубы. «А она злая, — подумал Саидмурад, — но все равно, ловят же другие собак». И, держа мешок, как наволочку, когда ее надевают на подушку, Саидмурад двинулся на собаку. Он сделал шаг. Доберман продолжал лаять. Саидмурад сделал еще один шаг, и Доберман, вместо того чтобы отступить, опустился на ступеньку ниже, Саидмурад задержался на месте.

— Тише, тише! — сказал Саидмурад. — Иди сюда! — и потряс мешком.

То ли голос Саидмурада не понравился собаке, то ли пыль от мешка попала ей в нос, но собака неожиданно сделала прыжок и, если бы Саидмурад не успел отскочить, наверняка укусила бы его за руку. Теперь собака была на земле, она кидалась на Саидмурада со всех сторон, а тот, отбиваясь мешком, забрался на лестницу и отступал вверх, сдавая собаке по ступеньке. Саидмурад боялся повернуться к собаке спиной, он неистово хлестал ее мешком по морде. А щенок хватал мешок зубами, норовя отнять у Саидмурада единственное средство защиты. На верхней ступеньке лестницы Саидмурад понял, что, как только он потеряет преимущество в высоте, собака обязательно укусит его еще раз. «Бешеная, — думал Саидмурад, — бешеная! Если бы она не была бешеная, разве бы она кидалась такая маленькая на такого большого…» На последней ступеньке лестницы Саидмурад бросил мешок, побежал по галерее и опять прыгнул во двор. Через секунду он был уже верхом на дувале, а еще через две, ругаясь, бежал по улице. За ним несся сердитый и звонкий собачий лай.

…А недалеко от того места, где все это происходило, у широкого арыка появился мальчик с доской под мышкой. Он шел по направлению к дворику махалинской комиссии. Это был Кудрат. Он прислонил дощечку к дувалу, встал на нее, подтянулся и перелез во двор.

Дверь конторки была притворена, и Кудрат испугался, не заперта ли она на замок. Но нет, об этом новые хозяева махалинской комиссии не позаботились.

Кудрат и представить себе не мог, что он когда-нибудь ночью еще полезет в этот дом. И если бы не то, что он все время чувствовал себя причиной всех несчастий, он бы никогда на такое не решился.

Папка, конечно, в железном ящике. Кудрат знал, что он сделает с ней. Он сначала мелко изорвет каждый листочек, а потом сожжет все на пустыре. Спички у него с собой.

Дрожа от страха или от волнения, Кудрат ощупал замок на ящике и, не теряя времени, направился к столу. Он поднял доску и в углублении нащупал ключ. А печать? Печать лежала в другой ножке, и она была на месте. Это немного успокоило мальчика.

Он сел на пол возле ниши, где стоял железный ящик, и вставил ключ в замок. Замок был точно такой же, какой висел на этом ящике при Махкам-ака. Если замок такой же, то ключ должен подойти, на это Кудрат и рассчитывал. Он стал медленно поворачивать ключ. Заело… Пол-оборота прошло, а дальше заело. «Бывает», — утешал себя Кудрат. Еще раз. Может быть, в другую сторону? Еще раз. Может, надо сильнее нажать? Он нажал сильнее. Но больше ключ не поворачивался. «Спокойнее, спокойнее, — уговаривал себя мальчик, — не может быть…» Он покачал ключ то в одну, то в другую сторону, вытаскивал его, снова вставлял, даже поплевал на него для смазки. Ничего не вышло. На столе лежал карандаш. Он вставил его в отверстие ключа и с силой нажал. Карандаш сломался.

Кудрат не замечал, сколько времени прошло с тех пор, как он забрался в конторку. Потный, он сидел на полу и все пробовал, пробовал, пробовал. Наконец он встал, положил ключ на место и вышел во двор.

Неужели он так ничего и не сделает!

Он уже было собирался перелезть обратно через дувал, как вдруг в голову ему пришла мысль: а что, если посмотреть во двор милиционера Исы — действительно есть там кто-то посторонний? Ведь он видел во дворе сапоги и видел, что потом они исчезли.

Кудрат разбежался, подпрыгнул на дувал, подтянулся на руках и заглянул в соседний двор.

Как же сюда могли попасть люди? Со стороны переулка дувал слишком высок. Слева — бутылочный склад, а за той стеной, где сарай, — дом бухгалтера Таджибекова. Уж не померещились ли ему те сапоги?

Несколько минут Кудрат висел на дувале, зацепившись за край локтями и подбородком.

Ясно, что здесь никто не живет и даже никто не бывал давно. Вот яма, в которой месили глину. Около нее валяется кетмень — тяжелая кованая мотыга. На кетмене ком прилипшей глины. Его так и бросили возле ямы.

«А раз так, — подумал Кудрат, — то почему бы мне не посмотреть, что там в сарае? Замка на двери не видно».

Кудрат спрыгнул во двор, отряхнулся и направился к сараю. Дверь открылась легко, только сильно скрипнула. В дальнем углу стояла высокая деревянная узбекская кровать, на ней лежали стеганые тюфячки и одеяла, несколько подушек. На стене рядом с кроватью висел тяжелый ковер.

«А ковер здесь зачем?» — подумал Кудрат. Он насторожился. Медленно, на цыпочках — почему на цыпочках, он и сам не смог бы объяснить — мальчик приблизился к ковру и сквозь мягкий ворс стал ощупывать стену. «Ага! — подумал он. — Видно, здесь дверь или окно. Нет, скорее всего, ниша, в ней-то, наверно, и стоят сапоги». Недолго думая Кудрат приподнял ковер — и в лицо ему ударил яркий свет.

Это была не ниша и не дверь. Это было большое окно, которое выходило… в одну из комнат дома бухгалтера Таджибекова. За мутным стеклом Кудрат увидел людей, сидящих на ковре возле низенького столика. Двоих он знал. Это сам бухгалтер Таджибеков и милиционер Иса. Двух других Кудрат видел впервые.

Если бы Кудрат сразу же отскочил от окна, его бы не заметили. Он промедлил какую-то секунду или две, для того чтобы разглядеть двух незнакомых, и как раз в эти секунды Таджибеков поднял глаза к окну и вскрикнул. В то же мгновение в руках у обоих незнакомцев оказались револьверы.

Кудрат шарахнулся от окна.

— Стой! — крикнул бухгалтер Таджибеков.

Но Кудрат сломя голову выбежал из сарая и бросился к дувалу. Он подпрыгнул, ухватился за край, пальцы сорвались. Он еще раз подпрыгнул, и тут его схватили. Его схватили сразу несколько рук, и, прежде чем он успел крикнуть, во рту у него оказалась тряпка.

…Кудрат лежал в сарае на полу. Руки и ноги были у него связаны. Четверо крупных мужчин стояли над ним. Таджибеков держал в руках керосиновую лампу.

— Я знал, что этим кончится, — сказал он. — Я знал, что все неприятности будут от этих проклятых мальчишек. Они совсем распустились.

— Ты вор, да? — дрожащим голосом сказал милиционер Иса. — Теперь ты попался! Я тебя посажу в тюрьму.

— Не говори глупости, — сказал Таджибеков. — Какая тюрьма…

— Его надо убить немедленно, — сказал человек с рябоватым лицом. — Убить и закопать здесь. Никто не узнает об этом.

— Это же мой дом, — сказал милиционер Иса. — Как же…

— Нет, нет, — возразил Таджибеков, — здесь его убивать нельзя. То есть можно, но нельзя здесь закапывать. Вы уедете, а мы же здесь жить будем. Нужно его убить, а завтра Барат едет в горы и увезет его в мешке. Выбросит где-нибудь в камышах.

Они говорили так, как будто тот, кого еще предстояло убить, давно уже был мертв.

«Не надо меня убивать!» — хотел крикнуть Кудрат. Он хотел поклясться, что никому не расскажет о том, что видел, никому, никогда… но рот его был туго забит тряпкой.

— Он хочет что-то сказать, — робко произнес милиционер Иса.

— Что он может сказать! — оборвал его рябоватый мужчина. — Наверно, он хочет остаться живым. Хорошо, пусть пока будет так. Он сейчас тихий, как покойник. Мы свяжем его получше, и завтра рано утром Барат увезет его. Живой он в дороге не протухнет. Будет нашим заложником. Прирезать его мы всегда успеем.

День пятый

1

На склад Ташэнерго доставили большую партию новых фарфоровых изоляторов. С раннего утра, когда в городе выключилось освещение, Иван Кустов лазил на столбы, забивал костыли и менял изоляторы.

Чем раньше утром начнешь, тем больше успеешь. Обычно до наступления полуденного зноя Иван успевал сделать большую часть дневного задания. В пять утра он уже был на столбе. Отсюда, сверху, были видны сады, внутренняя жизнь двориков и далекие синие горы. Руки делали привычную работу, ноги прочно стояли на «кошках», а голова была свободна. Он думал о том, что в день он лазит на десять или даже двадцать столбов, значит, никак не меньше, чем три тысячи столбов в год, за пять лет работы пятнадцать тысяч. Для удобства каждый столб можно считать по пять мэтров, получается семьдесят пять тысяч метров, семьдесят пять километров. Конечно, не каждый столб пять метров. Есть выше, есть пониже. Все равно высоко. Пускай не семьдесят километров. Пусть тридцать. Ничего себе… Вот бы с такого столба сфотографировать Ташкент. Жалко, что не придумали цветную фотографию. Придумают, наверно…

В сторону базара потянулись первые арбы и тележки. Брякая жестяными колокольчиками, появился небольшой караван одногорбых верблюдов. Погонщики шли рядом с верблюдами. Иван заметил, что в походке верблюдов и погонщиков есть что-то общее. Не останавливаясь, прогрохотал внизу грузовой трамвай, моторный вагон с ручной лебедкой и платформа со щебнем.

Почему-то внимание Кустова привлекла одна арба. Понятно почему. Она ехала навстречу утреннему движению, не на базар, а куда-то, видимо, в сторону Кибрая, за город. Все на базар, а эта в сторону гор. На арбе всего один мешок, правда большой. Издали похоже, что в мешке арбузы. Но чего их за город везти? Может, мясо? Наверно, мясо. Закололи барана и везут кому-нибудь на праздник в подарок. Но лучше везти живого барана. Здесь принято дарить живых баранов. Хозяин сам режет при гостях, Иван видел много раз. Страшное дело: связывают, кладут на бок и острым ножом перерезают горло.

Пыль еще не поднялась, она только начала отрываться от мостовых. Дальние горы казались совсем близкими, а на самом деле идти и идти. Иван давно собирался с Мишей в эти горы. Вот будет меньше работы — нанять лошадей и махнуть с ружьями дня на три, на четыре.

Иван думал о том, что они редко видятся с Мишей.

Пять лет назад беспризорник Ваня попал на Алайском базаре в отделение милиции. Он украл большую дыню. Сначала его хотели бить, но, как из-под земли, появился какой-то парень в кепке, вернул дыню хозяину и увел Ваньку с собой. Парень был смуглый, почти черный, а глаза у него были светло-голубые. В милиции парень снял кепку, и оказалось, что голова у него совершенно голая, с кожей какого-то странно бледного цвета и в рубцах. Иван засмеялся. «Вот дурак! — ругнул он себя тогда. — Теперь уж точно не выпустят». Однако лысый — он оказался оперативным дежурным по базару — ничуть не обиделся.

— Ты откуда? — спросил он. — Самарский?

В то время русских беспризорников в Ташкенте называли самарскими, даже ругательство было: «У-у, Самара!» Но Иван-то действительно был из Самары, вернее, из-под Самары.

— Самарский. Ну и что? — сказал он нагло. Он сообразил, что за одну дыню ему ничего не будет. Главное, что не побили.

— Самарский, а нескладный, — сказал оперативник. — Я за тобой уже неделю на базаре смотрю. Не умеешь воровать. Если бы не здешняя доброта, с голоду бы помер. Вот ты вчера мешок с остатками гороха тяпнул. Так ведь хозяин видел, только рукой махнул. И я видел.

Оперативник выкатил из-под деревянного диванчика крупный арбуз и сунул Ивану нож.

— Порежь-ка, пить чего-то хочется… Я ведь тоже самарский. С двадцатого года здесь. Тоже воровал. Сухово слышал, под Самарой?

— От нас четыре версты, — удивился Ванька.

Ночевал Иван у лысого. Его звали Михаилом Сазоновым. Они разговаривали долго, и Ваньке все не терпелось спросить, почему он молодой, а такой лысый. Михаил говорил о чем угодно, только не об этом, а когда они уж совсем засыпали, сказал:

— Завтра я тебе, может быть, расскажу, почему я лысый стал.

Назавтра Михаил отвел Ивана к какому-то своему приятелю на электростанцию.

— Наш, самарский, — сказал ему Михаил.

— Нынче все самарские, — ответил тот. — На столбы лазить умеешь?

Тогда Ивану было шестнадцать лет, теперь, значит, двадцать один. Он уже монтер четвертого разряда.

Да, надо бы с Михаилом в горы съездить. Сколько по Узбекистану бегал, а все по равнине, ни разу в горах не был.

Иван слез со столба, закинул «кошки» на плечо и пошел к следующему.

2

Двухколесная высокая арба тряслась на булыжнике. Возчик, человек лет сорока, в маленькой чалме, в халате из домотканого материала и в глубоких азиатских галошах на босу ногу, подергивал веревочные вожжи и понукал лошадь, причмокивая толстыми губами. Изредка он ощупывал рукой мешок, лежащий позади, но почти не оглядывался.

В мешке лежал Кудрат. Руки у него были привязаны к ногам. Рот был забит тряпкой. «Связали, как барана, — думал мальчик, — осталось только горло перерезать». В ушах еще стояли слова человека, которого он разглядел только на рассвете, — тот был слегка рябоват, и на одном глазу у него было бельмо: «Убивать его никакого смысла нет, мертвого девать некуда, в шурпу его не положишь. Отвези его к нашим, Барат, все равно ехать тебе надо, они заждались там. Отвезешь письмо и этого в придачу. Будет помогать обед варить вместо бабы. А если надоест, убейте. Но лучше дождитесь меня. Пусть будет заложником».

Что такое «заложник», Кудрат не понял, да и не до того было. Он лежал во дворе дома Таджибекова со связанными руками и ногами и с кляпом во рту. А теперь он в мешке.

Большие, окованные железными полосами колеса медленно перекатывались с булыжника на булыжник, арба вздрагивала, колеса скрипели. По шуму Кудрат понимал, что это еще Ташкент, но какая его часть? А вот, кажется, мост через Салар. А может быть, это мост через Анхор? Руки и ноги затекли и страшно болели. Дышать он мог только носом и дышал с трудом. Во рту было сухо, и страшно хотелось пить. Он попробовал крикнуть что-то, но получилось мычание, такое тихое, что Кудрат сам не услышал его.

А арба все ехала и ехала по направлению к синим горам.

В полдень возчик сделал остановку возле чайханы. Снял ведро, которое болталось под арбой, напоил лошадь из арыка, вошел в чайхану, молча поздоровался с чайханщиком, только наклонил голову и приложил руку к сердцу. Ваял чайник, лепешку, не торопясь поел, обошел арбу кругом, ткнул в мешок рукояткой камчи и, взобравшись наверх, двинулся дальше.

На закате арба свернула с пыльной дороги. Лошадь побежала быстрее под гору и остановилась в камышах. Рядом была река, от нее веяло прохладой. Возчик сначала выпряг лошадь, напоил ее и стреножил. Потом развязал мешок и за шиворот выволок оттуда мальчика. «Подох, что ли?» — подумал он про себя. Кудрат был без сознания. Он не чувствовал, как бандит вытащил кляп у него изо рта и долго-долго развязывал веревки на руках и ногах. «Живой, — думал про себя возчик, — теплый. Маленькие — они живучие».

Барат — читатель понимает, что это именно он, — ведром зачерпнул из реки холодной воды, не глянув, вылил ее на мальчика и сел в сторонке ужинать.

Кудрат открыл глаза, но долго лежал неподвижно, потому что сознание возвращалось к нему очень медленно. Сначала он услышал, как шумит большая река за камышами, и увидел крупные звезды в глубоком черном небе, потом постепенно вспомнил все.

Он увидел рядом с собой человека, и сначала ему показалось, что это тот, рябоватый с бельмом. Но нет, этот был пониже ростом, и лицо у него было гладкое, с толстыми щеками. Кудрат попробовал приподняться, но из этого ничего не вышло.

— Пить… — сказал Кудрат.

Голос звучал очень тихо, но человек в чалме услышал. Он подошел к мальчику и вылил ему в рот остатки воды из ведра. Кудрат едва не захлебнулся. Он закашлялся, кашлять было очень больно. Потом ему стало легче, и он не то заснул, не то забылся.

3

После работы Иван Кустов зашел в спортивный магазин.

— Еще не привозили, — сказал ему продавец. Он и без вопроса знал, что Ивану нужен фиксаж.

— Чувствую, — сказал Иван. — А ружья не ожидаете?

— Ожидаем, — ответил продавец. — Вот уже семь месяцев ожидаем.

Из магазина Иван пошел в угрозыск. Он знал, что Михаил бывает там допоздна. Но Михаила там не было. Дежурный сказал, что Сазонов, видимо, дома, и Иван пошел к нему на квартиру.

Жена Сазонова, татарка Фатима, очень ему обрадовалась. Она стояла у керосинки и жарила в масле беляши.

— Молодец, что не забыл: ведь сегодня три года нашей свадьбы. У меня беляши горячие, Миша пиво обещал принести.

Семья Сазонова жила в двух комнатах старинного особняка, который когда-то принадлежал чиновнику царской администрации, а сейчас в этом доме разместилось несколько семей. Двор у всех был общий, и сквозь раскрытое окно Иван видел, как копошилась в песочке черноглазая и белокурая дочка Сазоновых Марина.

Иван бывал здесь редко, много реже, чем хотелось бы. Так получалось прежде всего потому, что застать Мишу дома было еще труднее, чем на работе.

Фатима заговорила о том, что пора бы и Ивану жениться и детей заводить, что у нее на примете есть очень хорошая девушка, работает медсестрой.

Наступал вечер. С дальних гор на Ташкент катилась прохлада. Фатима уложила дочку спать, кастрюлю с беляшами сунула под одеяло, чтобы не остывали, а Михаил все не возвращался. Иван сидел, добродушно поддакивая Фатиме и соглашаясь, что, конечно, пора жениться и остепениться. Договорился с ней, что придет на днях, чтобы сфотографировать дочку своим новым фотоаппаратом. Потом, не дожидаясь Михаила, они сели пить чай с беляшами. Когда Иван напился и, по русскому обычаю, перевернул стакан, пришел хозяин. Фатима опять поставила чайник на керосинку, и чаепитие началось снова.

— Очень муторное дело досталось, — сказал Михаил, — таинственное убийство. Убили старика, председателя махалинской комиссии, похитили печать и скрылись. Ясно, что в деле участвовали минимум двое, может быть, трое. Один местный, ташкентский, это точно, а двое других приезжие. Дело-то, собственно, не мне поручено, я только помогаю. Сегодня вот анонимка пришла. Все сходится, что в деле замешан учитель один, узбек. Просто удивительно совпадает. Прямых улик нет, но поведение подозрительное. Очень мне не хочется думать, что в таком деле учитель замешан. Я, знаешь, три года только в школе учился, но к учителям у меня отношение на всю жизнь. Просто не хочется верить, что человек, который всю жизнь детям посвятил, может с убийцами связаться. Однако все так получается. Даже слишком складно. Следователь сегодня подписал постановление на арест. Я просил его дня два-три подождать, а он мне: «Вдруг скроется». Здесь ведь, в Узбекистане, все друг другу родственники, может уехать в кишлак — и как в воду.

— Знаешь, — сказал Иван, — мне твои сыщицкие дела надоели. Как ни приду, все ты мне о преступниках рассказываешь. Я же тебе про свои монтерские дела не говорю. Я сегодня на двадцати шести столбах изоляторы сменил. В полдень какой-то дурак на подстанции рубильник включил, а я не знал. Еще бы чуть-чуть — и ты бы на меня сегодня в морге смотрел. Я же тебе про то не рассказываю. Давай лучше о приятном о чем-нибудь. Вот ты, например, в горах бывал когда-нибудь? Вот, например, в Чимгане или в Хумсане?

— Там не бывал, — сказал Михаил, — а под Самаркандом, в Ургуте, был. Года за два до того, как мы с тобой встретились, я в научной экспедиции работал, рейку носил. Знаешь, один в трубку смотрит на треноге, а я с рейкой хожу. И напали на нас ночью басмачи, шайка Кур-Султана. Может, слышал?

— Нет, не слышал. Басмачи — это по твоей части. А ты про Эдисона слышал?

— Слышал, слышал… Пять человек убили. Я забился в канаву и лежал ничком. Они прямо возле мертвых ужинать собрались. В нашем котле стали шурпу варить, мясо у нас было, и рис был тут же. А посолили они шурпу нашей солью, у одного из ученых в мешке нашли. А это не соль была, а реактив какой-то химический. Горькая, видно, шурпа получилась. Они ее всю в ту канаву и выплеснули на меня. Вот с тех пор я лысый. Тоже не хотел вспоминать про это, да ты со своими горами привязался. Горы… Но знаешь, что интересно? Боль ту ты представить себе, конечно, не можешь, а вот что я звука тогда не подал, этому только одно свидетельство — что я перед тобой живой.

— Да… — сказал Иван. — Чувствовал я, что история у тебя особенная. Потому пять лет и не спрашивал.

Иван невольно провел рукой по своим пышным соломенным кудрям.

4

Исчезновение Кудрата было замечено только утром, часов в восемь. Утром мать подумала, что он спозаранку побежал купаться. Обычно он спал во дворе, его постель была расстелена и подушка помята. В этот день была его очередь продавать молоко, и когда ведра были уже приготовлены, затянуты кисеей и пришел его напарник Эсон, а Кудрата все не было, мать всполошилась. Она и представить себе не могла то, что случилось ночью с ее сыном. Да и кто бы мог подумать, что тринадцатилетний мальчик ночью, когда все спали, ушел из дому! Сначала Кудрата ругали, потом поняли — что-то случилось. Побежали на берег Анхора: может быть, утонул. Быстрая мутная вода неслась в крутых берегах. Если здесь утонет человек, через час или через два тело его выловят далеко вниз по течению. И все-таки взрослые баграми ощупывали дно, ныряли. Учитель Касым проверил два моста, думая, что тело мальчика могло зацепиться за сваи. Отец Кудрата ушел на работу еще тогда, когда надеялись, что сын задержался с приятелями.

Больше всех был встревожен Садык. Он предчувствовал, что дело здесь не в Анхоре, но сказать об этом никому не решился.

Горе горем, а дела делами. Молоко надо было продать, и они пошли в город вчетвером. Почему-то никому не хотелось кричать во все горло «кисля-пресний малякё». Они ходили долго и, наверно, не продали бы все молоко, если бы не пастеровский пункт. Ребята не обратили внимания на Саидмурада, который выходил оттуда, потому что думали только о своем друге.

Домой они вернулись после обеда, однако новостей никаких не было. Бухгалтер Таджибеков сказал, что он уже сообщил о случившемся, и милиция обещала принять меры, и что он, Таджибеков, надеется на лучшее.

Отца своего Садык дома не застал.

— Опять в гости пошел, — сказала мать. — Когда у него плохое настроение, никогда дома не сидит. И ты в отца. Неужели один вечер дома побыть не можешь! Смотри, будет с тобой, как с Кудратом. Я этого не переживу.

5

Учитель Касым был в гостях у того человека, имя которого он ни за что не хотел называть в милиции. Его звали Сабирходжа. Говорили, что старику за девяносто лет, а может быть, ровно девяносто, и учитель думал, что вот это — единственный из его знакомых, кто родился в год смерти Пушкина и, может быть, даже жил одновременно с ним на земле год или два. И еще учитель Касым думал, что этот старик жил на земле в одно время со Львом Толстым и что они могли бы встретиться. Ему даже казалось, что старик чем-то похож на Толстого, хотя похожего было мало, разве что седая борода и густые седые брови.

К сожалению, об этих своих мыслях учитель не мог рассказать старику. Тот плохо слышал, и объяснить что-нибудь такое вот сложное про Пушкина и Толстого, про свои мысли было очень трудно, почти невозможно: ведь о таких мыслях не будешь кричать во всю глотку.

Старик плохо слышал и потому больше говорил сам. Когда он начинал говорить о физических открытиях великого Бируни, или о календаре Улугбека, или о стихах Навои, или о чем-нибудь другом, столь же далеком и великом, учителю Касыму казалось, что старик знал этих людей лично, встречался с ними, слушал их речь. Старик так много знал обо всем и говорил об этом так спокойно.

Они сидели на ковре в глубине низкой веранды вдвоем, ибо дети и внуки старика никогда не мешали ему беседовать с гостями.

— Если бы я был моложе, — неожиданно сказал старик, — я бы попросился в твою школу, Касымджан. Если бы меня не взяли учителем, я пошел бы сторожем: ничего нет прекраснее, когда ты учишь молодых и знаешь, что учишь не зря, что для них мудрость мира не останется драгоценным камнем, который человек ко умеет обработать, чтобы он засверкал своими гранями, не останется камнем, который они не смогут показать другим, потому что эти другие не поймут, что видят перед собой. Я знал людей, которые могли бы украсить собрание самых мудрых мужей этого мира. Но таких в Ташкенте было двое, и еще трое — в Самарканде, и еще, может быть, двое — в Бухаре, и, чтобы поговорить друг с другом, им приходилось ехать так долго, что многие мысли терялись по дороге. Тебе, Касымджан, — продолжал старик, — недолго ждать, и ты увидишь, что твои ученики будут строить паровозы и эти… как их… автомобили. Может быть, они будут строить даже самолеты. Они будут не чернорабочими, а творцами. У русских есть одно слово (старик почти не знал русского языка, и поэтому странно было, что он знает это слово), у русских есть слово, которым называют самых лучших людей, тех, которые несут людям свет, и это слово очень похоже на узбекское слово «интилгян», что значит «стремящийся».

— Интеллигент? — подсказал учитель Касым.

— Разве ты не видишь, как похожи эти слова: интилгян — интеллигент? В нашем народе всегда было много интилгян и очень мало интеллигентов, а без этих людей народ всегда остается народом рабов.

Учитель Касым слушал старика, боясь проронить слово. В эти минуты он почти забывал о своих горестях и неприятностях, о разговоре с Таджибековым и со следователем. Но он вдруг вспомнил. И старик, видимо, как-то догадался.

— На твоем лице тревога, — сказал он, — тревога и боль. Это значит, что ты вспомнил о плохих людях. Так?

Учитель кивнул.

— Если это так, у меня есть для тебя один совет. Только один. Не очень хороший, потому что единственный. Если от плохих людей можно отойти хотя бы на время, отойди от них. Отойди, и чтобы никто не знал, куда ты отошел. Пусть на пять дней, пусть на десять, но отойди. Не потому, что за пять дней плохие люди исправятся, а потому, что у злых людей так много забот, что через пять дней они могут забыть про тебя.

«Откуда он все знает? Почему он читает мои мысли? — думал учитель Касым. — Уехать. Конечно, надо уехать. Но куда же я уеду?»

И старик как будто догадался об этом.

— Сын моей дочери живет в кишлаке недалеко от Ташкента. Поезжай к нему. Он тоже учитель, и тебе будет там хорошо. Только сделай так, чтобы никто не тревожил тебя там. И не благодари меня. Беседы с тобой продлевают мою жизнь, особенно когда в глазах твоих нет тоски.

Лучшим советом нам кажется тот, который совпадает с нашими собственными мыслями. И конечно, не следовало учителю Касыму в те дни покидать Ташкент. Но такой уж он был человек, что сторонился плохих людей — не из трусости вовсе, а только из брезгливости. Кроме того, он и вправду верил, что у плохих людей всегда много забот и они забудут про него.

День шестой

1

На рассвете Барат опять связал мальчику руки, связал ноги и, взвалив его на спину лошади, две веревки связал между собою у нее под брюхом. Сам он сел верхом. Арбу бросил в камышах.

Реку переходили вброд. В этом месте она очень широкая и мелкая. Совершенно прозрачная вода, текущая со снежных гор и не замутненная еще пылью равнины, была перед самыми глазами мальчика. Он видел серебристые струи, вырывающиеся из расщелин между камнями и разбивающиеся о камни, и рыбьих мальков, шарахающихся от лошадиных копыт, и сами лошадиные копыта и мохнатые ноги, с трудом находящие опору в потоке.

На той стороне реки после пологой отмели тропинка поднималась в гору.

Барат слез, отвязал мальчика и поставил его на землю. Ноги Кудрата дрожали. Острым коротким ножом бандит перерезал веревки на ногах и подтолкнул Кудрата в спину. Ни ночью, ни сегодня утром он не сказал мальчику ни слова, и Кудрат ничего не говорил ему. А сейчас сказал:

— Мне пешком идти?

Бандит кивнул. Он взобрался на лошадь, и они пошли в гору.

Первые шаги дались Кудрату с невероятным трудом. Его ноги, которые так долго были скручены, казалось, совсем теперь непригодны для ходьбы. Он ослаб, потому что сутки не ел, но все-таки шел рядом с лошадью, шел долго и упорно. Ноги, которые сначала болели в суставах, вроде бы разошлись, во всяком случае, боль в них была не такая сильная. Зато с каждым шагом Кудрат чувствовал все сильнее, как впиваются ему в подошвы острые камни горной тропы. Он всегда ходил босиком и гордился тем, что пятки у него как копыта, но одно дело ходить по мягкой пыли или округлому булыжнику Ташкента, а совсем другое дело здесь.

Одна мысль утешала мальчика. Видимо, сегодня его не собирались убивать. Ведь его могли зарезать и бросить в камышах, там, где бросили арбу.

— Дяденька, мы куда идем? — спросил Кудрат у своего конвоира.

Тот молчал, хотя явно слышал вопрос.

— Далеко еще идти? У меня ноги болят.

Конвоир ткнул его ногой в спину.

Тропинка стала более пологой. Они шли по склону горы. Внизу было зеленое ущелье, поросшее кустарником и ежевикой. Выше них была только трава, начинающая усыхать под летним солнцем. Трава была сухая и вроде как с сединой.

Кудрат шел, стиснув зубы. Он знал, что стоит ему замедлить движение, и он опять получит пинок ногой в спину.

В полдень они сделали привал у родника. Барат дал мальчику очень хорошую сдобную лепешку-патыр и, стреножив свою лошадь, пустил ее попастись. Кудрат лег в тени под кустом волчьих ягод. Бандит лежал под другим кустом.

— Дяденька, — сказал Кудрат, — скажите, пожалуйста, куда мы идем? Ведь меня дома ищут.

Бандит повернул к нему свое одутловатое лицо и усмехнулся.

Наконец бандит встал, и Кудрат, не ожидая приказания, поднялся тоже.

Тропинка то поднималась, то опускалась, но больше поднималась. Вот видны уже снежные вершины Большого Чимгана. Становилось холоднее. Через висячий мост они прошли над глубоким ущельем. Где-то внизу шумела вода, и сверху было непонятно, почему это такой маленький поток так сильно шумит.

Кудрат уже не спрашивал своего конвоира о том, куда его ведут и скоро ли они придут на место.

Он еще не видел ничего, кроме скал и тропинки перед собой, но вдруг понял, что они пришли. И действительно, за поворотом они увидели небольшую долину, где было много деревьев. Тропинка пошла вниз, и вскоре показалась юрта, возле которой горел огонь и сидели какие-то люди. Их было трое. Увидев Барата, двое вскочили, радостно замахали руками и закричали:

— Наконец! Слава аллаху! Мы думали — ты уже не придешь!

Кудрат очень удивился, что его конвоир и тут не сказал ни слова, не произнес даже обычного приветствия. «Они из одной шайки, — подумал Кудрат, — они всё друг про друга знают, ничему не удивляются». Потом про себя он уточнил: эти двое из шайки, а третий, который остался сидеть и поднялся только сейчас, когда они подъехали совсем близко, этот, наверно, хозяин юрты. Ну конечно же, он киргиз, местный житель.

— Почему не приехал Кур-Султан? — спросил один из двух бандитов, невысокий, коротконогий человек с редкими, но длинными усами.

— О чем ты его спрашиваешь? — возразил другой, жилистый и высокий. — Письмо есть?

Барат вытащил из-за пазухи бумагу. Жилистый взял ее и быстро прочитал про себя.

— Кур-Султан пишет, что не достал документы, — сказал он коротконогому. — Пишет, что скоро достанет.

Было ясно, что письмо огорчило бандитов. Коротконогий даже сказал:

— Зачем нам эти документы! Я же говорил ему — уйдем в Фергану, где нас никто не знает. Зачем нам этот Афганистан!

— Тебе Афганистан не нужен, — сказал высокий, — и мне не нужен, а Кур-Султану нужен, наверно. Нашу долю мы и здесь потратить можем, а у него, наверно, доля другая.

— А мальчишку он зачем прислал? — спросил низенький.

— Тут написано, — ответил высокий, — пленный. Велел охранять. А если попробует убежать — убить.

Эти слова не удивили Кудрата. Он давно уже понял, к кому он попал, и знал, что с ним могут сделать. Только вот то, что он пленный, ему до сих пор как-то не приходило в голову. Пленный… Ему даже понравилось, что он пленный.

…Утром по дороге на работу бухгалтер Таджибеков отнес следователю папку, в которой были показания ребят об учителе Касыме. Решился он на это не без колебаний.

Следователь Акбарходжаев удивился раннему приходу Таджибекова и еще больше удивился тому, какие материалы тот ему принес.

— Мы же не просили, Уктамбек Таджибекович.

— Если уж на мою долю выпало временно исполнять обязанности председателя, я призван сам думать. Не один я это делал — вместе с милиционером Исой, но факты интересные. Милиция должна знать все.

Акбарходжаев поблагодарил и сунул папку в дальний ящик стола.

— А как мальчик, не нашли? — спросил Таджибеков.

Напоминать о том, что этот мальчик один из пяти, чьи показания есть в папке, он никак не хотел. Потому и имени не назвал.

— Сведений нет, — ответил следователь. — Может, попозже будут.

— Такое несчастье, — сказал Таджибеков, — такое несчастье! Они совсем распустились. Отец его так любит. Мать больная. Как она это переживет…

Когда Таджибеков ушел, следователь запер дверь, разулся, снял китель и сел читать личное дело учителя Касыма, которое он накануне затребовал из школы. Он очень верил документам, которые сколоты вместе, пронумерованы и вложены в твердые корочки. Свидетельство об образовании, справка с места жительства, автобиография, заявление с просьбой принять на работу. Каждую фразу следователь читал внимательно, надеясь, что в какой-то строчке или между строк он найдет то, что ищет.

После обеда — обедал следователь в соседней чайхане — он пошел домой полежать, а когда вернулся, его уже ждал милиционер Иса.

— Что у тебя? — спросил следователь, отпирая дверь своего кабинета.

Иса оглянулся, давая понять, что не хочет разговаривать в коридоре.

— Учитель сбежал, — сказал он следователю, как только тот притворил дверь.

— Ты проверил?

— Проверил. Соседи видели, как он утром уходил. Я навел справки. Жена говорит — в гости уехал.

— Я так и знал, — сказал следователь.

Люди часто говорят «я так и знал», это служит им утешением. «Я так и знал», — вздыхают. Вот вроде бы какой я умный. Только что-то внешнее помешало принять соответствующие меры, а на самом-то деле я ведь действительно знал.

Так утешал себя следователь Акбарходжаев и даже радовался немного, что теперь ему будет в чем упрекнуть Сазонова. Акбарходжаева часто раздражало, что Сазонов думал не так, как думал он. То, что следователю милиции казалось простым, уполномоченному уголовного розыска, наоборот, казалось сложным, а то, что казалось сложным следователю, по мнению уполномоченного, было простым.

Акбарходжаев достал папку, которую утром принес Таджибеков, и принялся изучать ее так же внимательно, как до обеда изучал личное дело учителя.

Сазонов пришел неожиданно.

— Что новенького? — беззаботно спросил он.

— Изучаю документы о подпольной школе, — ответил Акбарходжаев.

— Разрабатываешь версию учителя?

— Приходится.

— Ну, и что выяснил?

— Он собирал у себя детей и говорил им о том, чего нет в школьной программе.

— Ну, это еще не преступление, — сказал Сазонов.

— Как сказать, как сказать… Я сначала тоже так думал, а теперь вижу…

Сазонов подошел к столу и из-за плеча следователя тоже стал читать страницы.

— Чушь! — сказал он. — Безграмотная чушь… «Давал книжки графа Толстого… Граф Толстой — прислужник царя…»

— Насчет Толстого тебе, может быть, и лучше знать, — сказал следователь, — а вот Алишер Навои действительно был визирем султана. Главным визирем.

— Слушай, кто писал эту чушь? — спросил Сазонов. — Участковый? Иса?

— Нет, Иса малограмотный, это Таджибеков.

— И ты принимаешь такие документы? Как же это постороннее лицо имеет право вести следствие, допрашивать, тем более допрашивать детей? Это же грубое нарушение закона!

Акбарходжаев промолчал.

— И потом, — продолжал Сазонов, — это же дурак. Достаточно того, что он ставит в один ряд Толстого и Навои. Я плохо знаю, кто такой Навои, но уже из-за соседства с Толстым питаю к нему уважение.

Уполномоченный уголовного розыска и не заметил, как обидел следователя. А тот был очень обидчив.

— Значит, подпольная школа — это хорошо? — спросил он. — Граф — это тоже хорошо? Визирь — тоже хорошо? Неужели я, беспартийный, должен тебя, партийного, учить!

— Каждый может учить другого, было бы чему! — Сазонов не любил демагогии.

— Это политическая близорукость, — подвел итог Акбарходжаев.

— Не формулируй, не формулируй, — примирительно сказал Сазонов.

Но следователь был уверен в себе и не торопился ходить с козыря.

— Молодежь — это наше будущее, — сказал он. — Мы не можем быть безразличными к тому, как ее воспитывают.

— Ну ладно, дай мне посмотреть.

Те пять-шесть листочков, которые лежали в папке, просмотреть было довольно легко.

«Закир Каримов показал…»

«Эсон Абидов показал…»

«Рахим Абидов показал…»

«Сын учителя показал…»

«Кудрат Махмудов упорно отрицал все, что показали предыдущие свидетели… выгораживал учителя… изворачивался…»

— Маловато… — сказал уполномоченный уголовного розыска. — И не очень я верю самозваным следователям.

— Мы не можем не верить общественной организации, — сказал Акбарходжаев.

На это Сазонов возражать не стал. У него была своя точка зрения на работу, которой он занимался уже несколько лет.

Он знал, что верить нужно только фактам, а в фактах необходимо убедиться лично.

В прошлый раз учитель Касым, несмотря на свою замкнутость и нарочитую сдержанность, произвел на Михаила Сазонова хорошее впечатление. От него не укрылось то, что скрывал учитель: плохие отношения между ним и Таджибековым.

И в том, как учитель уклонялся от прямой оценки Таджибекова, Сазонов увидел благородство, которое ценил в людях.

— Если хочешь, можно лично допросить ребят, — сказал следователь.

— Ну, это не сейчас, — возразил Сазонов, — сейчас других дел много.

Он имел в виду то, что по ряду косвенных данных ташкентский уголовный розыск мог предполагать, что Кур-Султан и его шайка находятся где-то в Ташкенте или поблизости от города.

Данные были очень смутные. Кондуктор товарного поезда сообщил, что на разъезде он обнаружил в одной из пустых теплушек четверых мужчин, назвавшихся рабочими, едущими наниматься на хлопкоочистительный завод.

Они попросили кондуктора не выгонять их из вагона и довезти до какой-нибудь большой станции. Кондуктор пожалел их и сказал, что пусть уж едут до Ташкента.

Однако на следующей остановке он обнаружил, что теплушка пуста.

Сначала кондуктор не придал этому значения, а после, когда узнал о бегстве Кур-Султана из тюрьмы, сообщил в милицию.

Были и другие косвенные подозрения.

— Как я тебя понял, ты по-прежнему возражаешь против ареста учителя? — спросил следователь.

— Возражаю, — сказал Сазонов. — У меня сегодня еще одно возражение появилось. В уголовный розыск поступила анонимка. — Он вынул из кармана листок и протянул следователю.

Акбарходжаев прочитал анонимку и с откровенным удивлением посмотрел на Сазонова:

— Ты когда ее получил?

— Утром. Она со вчерашнего дня в канцелярии.

— Жалко, что ты вчера ее не видел.

— Почему же? — сказал Сазонов. — Нового для меня в ней ничего нет.

— Нет? Ты же не верил, что учитель убил.

— Я и сейчас не верю.

— А это? — Следователь хлопнул ладонью по листочку.

— Странный ты человек, Абдулла! — сказал Сазонов следователю. — Ты думаешь, что жизнью движет подлость, что добро торжествует благодаря случайности, а истина выясняется из доносов? Как можно так жить! Для меня эта анонимка — еще одно доказательство невиновности учителя.

— Да? — Акбарходжаев встал за своим столом. — Ты не откажешься, что из-за тебя я отложил его арест?

— Конечно, не откажусь.

— И письменно подтвердишь?

— Пожалуйста.

— Твой дорогой учитель сбежал, — зло глядя на Сазонова, выговорил Акбарходжаев.

Это был удар. Этого Сазонов не ожидал.

— Не может быть… — сказал он.

Люди часто говорят «не может быть». Это помогает им понять, что так бывает.

2

Когда Закир вернулся из города и отдал матери деньги за молоко, его подозвал отец. Он работал сторожем — сутки дежурил, двое отдыхал.

— Ты знаешь, что происходит у нас на улице? — спросил он.

— Знаю, — сказал Закир.

— И что ты собираешься делать?

— Ничего не собираюсь. — Закир не понимал, чего хочет от него отец.

— Вы совсем распустились, и вот из-за вашей распущенности пропал мальчик. Ты тоже хочешь пропасть?.. Что за собака у вас во дворе? — Отец, хотя и был недоволен тем, что ребята считали опустевший двор кузнеца Саттара своим, все-таки говорил «ваш двор».

— Эту собаку нам подарил дяденька, который продал фотоаппарат. Очень дорогая собака, он сказал. Она без хвоста. Это собака-ищейка.

— Отдайте собаку тому, у кого взяли, — сказал отец.

— Ну честное слово, нам ее подарили!

— Я сказал — отдай.

— Она не моя, — возразил Закир, — она общая.

— Но главный хозяин кто — ты? Кто ее кормит?

— Все, — сказал Закир. — Но больше маленький Рахим, брат Эсона.

— Скажи ему, чтоб вернул собаку.

— А что, тот дяденька приходил? Монтер?

— Нет, — сказал отец, — мне про вашу собаку Саидмурад, приказчик, рассказал. Он сегодня пришел ко мне и говорит: «У твоего сына есть собака, отдай ее мне». Я ему сказал: «Чего это я буду тебе чужую собаку отдавать?» Он говорит: «Не отдай, а продай». Он мне за нее десять рублей предлагал.

— Десять? — удивился Закир.

Что собака может стоить таких денег, ему и в голову не приходило. За десять рублей тогда можно было купить ишака. Большого ишака. С уздечкой.

— Если это действительно такая дорогая собака, — настойчиво сказал отец, — то вам никто подарить ее не мог. Правда, я сам никогда не слышал, чтобы собаки были такие дорогие; самый лучший щенок-волкодав и тот стоит рубль.

— А вы не продали ее Саидмураду? — испугался Закир.

— Что же я, украду у вас и продам? Скажи лучше, ты ничего не натворил? А то меня сегодня в махалинскую комиссию вызывают.

— Ничего не натворил, — с чистым сердцем ответил Закир.

Разговор с отцом заставил Закира о многом задуматься. Из всех ребят он был самый беззаботный. Он был ловкий, сильный, лучше всех играл в футбол и не любил думать о сложном. А сейчас задумался.

Когда какой-то неизвестный проломил фанеру над очагом, где жил Доберман, ребята решили, что это вор, который хотел забраться в опустевший дом, надеясь чем-нибудь поживиться. А вчера ребята нашли во дворе изодранный мешок, и никто не мог понять, откуда этот мешок взялся. Решили, что Доберман вытащил его из какой-нибудь щели или какой-нибудь прохожий из озорства перекинул его через дувал.

Сегодня все эти предположения казались Закиру сомнительными. Откуда Саидмурад знает про собаку? И откуда он знает, что собака дорогая? А что, если это Саидмурад ночью залезал к ним во двор?

Сказать о своих предположениях ребятам Закир не решился — он боялся, что над ним посмеются. Но, увидев в «своем» дворе Рахима и Эсона, сказал им:

— Я слышал, что собака наша очень дорогая. Нужно следить, чтоб ее не украли.

— Без тебя знаю, — ответил Эсон. — Говорят, эта собака — ищейка, что хочешь может найти. Украдет чего-нибудь вор, а она вора понюхает и сразу найдет. Это мне Кудрат говорил.

Зря Эсон сказал о Кудрате. Ребята и так все время думали о пропавшем друге. Все взрослые считают, что он утонул в Анхоре, а ребята не могли убедить их, что это не так.

«Он без нас никогда не ходит купаться, никто из нас не купается в одиночку», — говорили они взрослым. А те отвечали: «Тогда, значит, вы видели, как он утонул. Значит, вы сами испугались и товарища бросили». Но, в общем-то, им верили. Просто запретили купаться.

Слухи о том, что никаких утопленников в Ташкенте в эти дни не находили, еще больше убедили друзей, что Кудрат не утонул. «Ну, а что же могло случиться? Ну что? Не умер же он? «— так рассуждали друзья.

Они почему-то были уверены, что Кудрат жив, здоров, что он вернется и расскажет о своих приключениях да еще приврет немножко. Конечно, приврет. Такой уж он человек. Некоторые даже завидовали ему: «Везет же людям». Так, например, думал Закир.

Если бы они знали! Но они ничего не знали и потому верили, что все будет хорошо. А может быть, они просто хотели забыться.

— Сегодня будем Дика Портера читать, — сказал Закир. — Скоро Садык придет, он новый выпуск обещал принести.

— Ой, Закир, — сказал Эсон, — мне с тобой по секрету поговорить надо.

Они поднялись на чердак, оставив во дворе Рахима с собакой.

— Я сегодня Азиза видел. Он сказал, что нашего председателя убил учитель Касым. Так говорит милиционер Иса.

— Ты что? — сказал Закир. — Только глупый человек может сказать такое! Или подлец. Неужели ты ему поверил?

— Азизу? — удивился Эсон. — Ты что, маленький? Ему же никто не верит.

— А что ты ему сказал?

— Я… — Эсон замялся. — Я хотел его головой ударить. Но потом подумал, что он своему отцу пожалуется, а его отец скажет моему. Мне отец запретил головой драться. Это, говорит, хулиганство.

— Ты никому не говори, что тебе Азиз сказал, — предупредил Закир. — Он говорит нарочно, чтобы позлить. Особенно Садыку не говори.

Закир предупредил вовремя: по галерее шел Садык.

Сегодня рано утром он проводил отца. Отец сказал, что уезжает в Кум-кишлак к тамошнему учителю, вернется дней через пять.

— У меня здесь неприятности, сынок, — сказал он, — Мелкие неприятности, но каждый день что-нибудь. Я хотел в четверг собрать вас, о книгах поговорить. Скажи ребятам — перенесем на одну неделю. Если будут спрашивать, где я, скажи — скоро вернусь. Главное, помогай маме. Ты последнее время мало дома бываешь. Эти пять дней будешь вместо меня.

Садык не знал, какие неприятности у отца. Он хотел было сказать, что Таджибеков отнял книги, но решил, что сейчас не время. Ведь это тоже неприятность.

— Знаешь, Садык, — сказал Закир, — я того человека вчера видел.

— Какого?

— Ну, того, который нам аппарат продал. Говорит: «Почему не приходите?» Достал он чего-то, только я не понял чего. Он на столбе был, я хотел переспросить, да кричать неловко было.

— Кассеты, наверно, — понял Садык. — Он обещал нам кассеты и пластинки. А может, для проявления одну штуку достал. Я тоже забыл, как называется.

По правде сказать, Садык не очень спешил проявлять ту единственную пластинку, которую благодаря Эсону он, скорее всего, испортил. Если сделать еще несколько снимков, то один неудачный сойдет.

— И еще, — сказал Закир, — отец говорил, приходил Саидмурад, приказчик, предлагал за нашего Добермана десять рублей.

— А ты не путаешь?

— Отец сказал…

— Десять рублей — огромные деньги, — сказал Садык. — Только зачем Саидмураду собака?

— Перепродать, наверно, хочет, он ведь спекулянт… Дика Портера принес?

— Принес.

— Почитаем?

Ребята уселись на чердаке, и Закир начал читать вслух. В этом выпуске приключений Дика Портера рассказывалось, как изящный джентльмен играет в карты и, жульничая, обыгрывает другого джентльмена, который и есть знаменитый сыщик Скотланд-ярда Дик Портер. Ливрейный лакей, подкупленный преступником, подмешивает в вино яд и подает бокал сыщику, но сыщик все не пьет из своего бокала.

На самом интересном месте Закир вынужден был прервать чтение, потому что его позвал отец.

— Я сейчас, без меня не читайте…

Вернулся Закир не скоро.

— Ребята, — сказал он, — большие неприятности: нам надо немедленно уходить с чердака. Отец сказал, что его вызвали в махалинскую комиссию и сообщили, что приезжает дядя Талиб. Чтоб к его приезду никаких следов не осталось. Все надо прибрать и уходить.

— Когда приезжает? — спросил Садык.

— Неизвестно. Может — сегодня, может — завтра, может — послезавтра. Только отец сказал, чтоб мы срочно уходили и чтобы все унесли с собой. И чтобы собаку увели.

Закир не рассказал всего, о чем они говорили с отцом. Да и отец не все сказал Закиру. В махалинской комиссии отец Закира разговаривал не только с бухгалтером Таджибековым, но и со следователем из милиции. Ему прямо сказали, что убийцей Махкам-ака является учитель Касым. Более того, исчезновение Кудрата тоже может быть делом рук учителя. И о приезде Талиба ему тоже сказали.

— Стыдно будет перед нашим дорогим Талибджаном, — предупредил бухгалтер Таджибеков, — если он узнает, что на его чердаке творились всякие нехорошие дела.

Как бы то ни было, а с чердака теперь надо было поскорее убираться.

Ребята аккуратно подмели двор, собрали книжки, прибрались на чердаке и спустились во двор к Закиру.

— Папа, — сказал Закир, — можно, мы оставим книжки, фотоаппарат и мяч пока у меня?

— Нет, нет, все уносите отсюда. А особенно книжки.

— А фотоаппарат? — сказал Садык.

— Все уносите. Впрочем, мячик можете оставить.

Почему так срочно нужно все унести, Садык не понял. Он стоял потупившись, с фотоаппаратом в руке и ждал, пока вернется Закир, который побежал в комнату положить мяч. Рахим держал на руках Добермана. Он тоже не понимал, почему все так неожиданно переменилось.

— Послушай меня, сынок, — сказал Садыку отец Закира, — мой вам совет — отнесите собаку тому, кто вам ее дал. И эту штуку отнесите. — Он положил Садыку на плечо руку и сказал, обращаясь только к нему: — Ничего, ничего… а вдруг все это неправда…

— Что? — спросил Садык.

— Ну, все, что говорят…

— А что говорят? — спросил Садык. — Про нас что-то говорят? — Он-то ведь не знал, какие слухи о его отце распускают Таджибеков с дружками.

— Всякое в жизни бывает, — вздохнул отец Закира. — Но ты не отчаивайся. Сам: уж большой.

Ребята вышли на улицу.

— А может, действительно отнесем к нему аппарат и собаку отдадим? — сказал Закир. — Он же обещал деньги вернуть.

— Конечно, — сказал Эсон. — Пускай он нам лучше крючки достанет, чтобы на столбы лазить.

— Только Добермана я не отдам, — сказал Рахим.

— Надо будет — отдашь, — скомандовал брату Эсон.

— Ну что ж, как хотите, — сказал Садык. Голос его почему-то задрожал. — Если вы так хотите… пошли!

Они шли понурые, стараясь не глядеть друг на друга.

На трамвайной остановке возле продавца мороженого стоял Азиз в своих полосатых брюках и крепких ботинках.

«Всегда он не вовремя попадается!» — подумал Садык.

— Эй, голытьба! — крикнул Азиз. — Пошли хозяйство продавать? Выгнали вас с чужого чердака?

Ребята сделали вид, что не видят и не слышат его.

— Хотите, я куплю у вас ящик и собаку? Из вашего аппарата конура хорошая выйдет.

Ребята нетерпеливо ждали трамвая и не оборачивались в сторону Азиза.

— Эй, Садык! — продолжал Азиз. — Продашь аппарат, не растрать деньги, будешь своему отцу лепешки носить.

Садык не понял Азиза и повернулся к нему. Зато Эсон и Закир поняли. Эсон подбежал к Азизу:

— Если ты еще слово скажешь…

Громыхая, подходил трамвай.

— Если ты еще слово скажешь…

— А чего! — нагло улыбался Азиз. Он лизал мороженое и свысока смотрел на Эсона. — Вся улица об этом знает… Эй, Садык! А зачем твой отец Махкам-ака убил?

И тут Эсон сделал неуловимое движение головой. Азиз лязгнул зубами и как подкошенный упал в пыль. Не оглядываясь, Эсон бросился к трамваю.

— Скорее, скорее! — подталкивал он ребят.

Трамвай тронулся.

— Что он крикнул про моего отца? — спросил Садык.

— А-а-а… — сказал Закир, — мало ли что…

— Он сказал, что мой отец убил Махкам-ака? — Садык ясно разобрал слова Азиза, только никак не мог их понять.

— Ну да, — сказал Закир, — это его отец так говорит.

— А вы раньше об этом слышали?

— Слышали, — сказал Эсон.

— И ничего мне не сказали?

— А зачем говорить… — начал Закир.

А Эсон закончил:

— …если это неправда.

Однако ребятам пришлось рассказать Садыку все, что они знали.

3

Во дворе, где жил Иван Кустов, все было по-прежнему. В одном палисадничке женщина стирала белье, в другом лысый мужчина в украинской рубашке, сидя у медного самовара, пил чай.

Ребята подошли к двери, где жил Иван, и постучались. Больше всего они боялись, что его нет дома.

— Кто там? — обрадовал их голос Ивана.

— Это мы, — сказал Закир.

— Подождите! — крикнул Иван из-за двери. — Подождите еще семнадцать минут.

Почему именно семнадцать, ребята не поняли, но уселись на корточках под деревом. Доберман бегал тут же, принюхиваясь и оглядывая все кругом. Видимо, он узнавал свой прежний двор.

Наконец вышел Иван.

— Привет! — сказал он свое обычное слово. — Значит, принесли обратно? Не понравился? В общем, кстати принесли. Тут один фотограф ателье открывает, и ему как раз такая бандура нужна. Четвертной обещал дать. Ну, мы по-братски поделим: половину вам, половину мне. Все будем с прибылью. Эта бандура для павильона вещь необходимая.

— Мы не потому… — сказал Садык.

— Ну, сами-то хоть сфотографировались? — спросил Иван.

— Конечно, — сказал Эсон. — Я их всех сфотографировал.

— Не ты, а он, — сказал Закир, указывая на Садыка. — Ты только под аппаратом стоял.

— Помню, помню, — заулыбался Иван, — вместо треноги. А кассету принесли? У меня как раз реактивы готовы. Я тут печатал кое-что, заодно и вашу пластинку проявить могу. Заходите, покажу, как это делается.

В комнате было совершенно темно. Окно было занавешено ватным одеялом, под потолком, укутанная в красные тряпки, еле светилась лампочка.

— Садитесь на кровать и привыкайте к темноте.

Казалось, привыкнуть к темноте невозможно, но постепенно ребята стали различать силуэт гитары на стене, сундук, на котором стояли две белые эмалированные ванночки. Иван сделал что-то с кассетой, вытащил оттуда пластинку и положил в одну из ванночек.

— Вот, — сказал он, — десять минут в одном растворе, в проявителе, десять минут — в другом, это закрепитель, или фиксаж. — Иван сидел на табуретке около сундука и легонько покачивал ванночку. — Посмотрим, что тут у вас получилось… Если хорошо получилось, значит, вам повезло, потому что с первого раза ни у кого не получается… Только, ребята, если уж продавать фотоаппарат, то для того, чтобы новый купить, я так считаю. Если мы прибыль от продажи разделим пополам, то вам приходится двенадцать с полтиной и пять рублей — семнадцать рублей. За семнадцать рублей можно отличный аппарат купить. Как вы думаете?

О семнадцати рублях ребята и мечтать не могли.

«За семнадцать рублей можно купить две пары бутсов и рубль еще останется», — думал Закир.

«За семнадцать рублей можно на всех купить эти крючки-кошки», — думал Эсон.

— А собаку вы тоже заберете? — спросил Рахим.

В это время Иван как раз вынул из ванночки пластинку и посмотрел ее на красный свет.

— Что-то у вас здесь непонятное, — сказал он и переложил пластинку в другую ванночку.

— А собаку вы тоже заберете?

— Добермана-то? Нет, зачем же. Я же вам ее подарил, а не продал.

— Нам один дяденька за Добермана десять рублей давал, — сказал Закир.

— Десять? — удивился Иван. — Что-то больно много. Ведь он даже не чистокровный. Он только наполовину доберман, а наполовину неизвестно кто. Я, ребята, против того, чтобы вы его продавали. По-моему, собак продавать нечестно, они вроде как люди. Подарить — другое дело, если в хорошие руки.

Садык во время всего этого разговора молчал. Он думал о том, что все на улице считают его отца убийцей, и о том, что отец так некстати уехал, а теперь еще приплели исчезновение Кудрата. Сначала он обиделся на ребят, что они ничего ему не рассказали, а теперь понимал, что и сам никогда бы не решился сказать Закиру, если бы что-нибудь такое говорили про его отца.

— Ну, а сейчас пойдем на свет, — сказал Иван, — посмотрим, что вышло. — Он открыл дверь и, осторожно держа пластинку, предложил ребятам посмотреть.

На пластинке было большое светлое мохнатое пятно с коротенькими лучиками. Выше этого пятна были еще какие-то светлые полоски и пятнышки.

— Это солнце, что ли? — спросил Эсон.

— Это? — указывая на светлое пятно, сказал Иван. — Нет, это не солнце. Это на негативе оно светлое, а на бумаге темным получится.

— Как солнце, — сказал Эсон.

— Это твоя голова, — хмуро догадался Садык. — Я же тебе говорил — опусти голову.

— Я и опустил, — сказал Эсон.

— А нас там не видно? — спросил Закир.

— Вас, ребята, не видно, — ответил Иван. — Вот дерево тут есть… дувалы какие-то… а вас не видно. Но дерево хорошо получилось. Интересно, у вас задний план лучше получился. Навели плохо… — сказал Иван. — Конечно, снимок испорчен, но я все-таки отпечатаю для вас на память, как не надо снимать.

Иван снял с окна одеяло, пристроил пластинку на подоконнике. Ребята увидели, что в ведре на полу плавают мокрые фотокарточки. На всех была одна и та же девочка лет двух, со светлыми волосиками и темными глазами. На одной карточке она стояла с куклой в руках и смеялась, на другой — сидела на полу возле кровати и плакала, на третьей — играла в песочек.

— Сейчас мы сделаем, чтобы они блестели, — сказал Иван и прилепил мокрые фотокарточки на оконное стекло. — Вы не очень спешите? — спросил он, — А то негативу еще сохнуть надо. Давайте пока чаю попьем.

Ребята выпили чаю с леденцами. Потом Иван опять закрыл окно одеялом, плотно притворил дверь и стал делать что-то непонятное. В темноте он достал из черного пакета лист бумаги, положил его в деревянную рамку, сверху приложил к бумаге негатив, потом все это прижал к животу, вышел во двор, подержал рамку открытой, потом опять прижал ее к животу и вернулся в комнату. Бумагу он положил сначала в одну ванночку, потом в другую, потом бросил ее в ведро с водой и тогда открыл дверь и снял с окна одеяло.

— Все в порядке, — сказал он. — Что вышло, то вышло.

Садык очень боялся, что ребятам не понравится фотография — ведь ни один из них на ней не получился, — но ребятам фотография понравилась, особенно Эсону.

— О-о-о! — сказал он. — Какая у меня большая голова!

— А вот это тутовник! — обрадовался Рахим.

— А вот это бутылочный склад, — сказал Закир.

— Тут вот вдали какие-то люди получились, — сказал Иван. — Крышу они, что ли, чинят?

Садык внимательно всмотрелся в фотографию.

— Это не крышу… — сказал он.

— Это далеко, — согласился Эсон.

— Во всяком случае, — сказал Иван, — для первого раза неплохо. Дерево все получилось, каждый листочек видно. Задний план неплохо проработан.

— Я не думал, что так хорошо получится, — сказал Закир.

— В следующий раз ты обещал меня отдельно снять, — напомнил Садыку Эсон.

— Так что же, не будем аппарат продавать? — спросил Иван у Садыка.

— Дайте мне карточку, — вместо ответа попросил Садык. Он еще раз внимательно вгляделся.

Действительно, совсем маленькие на фотографии получились два человека. Один из них был виден весь, а у другого только плечи и голова. Оба держали в руках какой-то черный предмет.

Незаметно для себя Садык все больше приближался к открытой двери, к свету, пока наконец не оказался во дворе. Нет, конечно, эти люди не чинили крышу. Это была не крыша, это был дувал. Дувал… Неужели?..

— Ребята, — сказал Садык, заглянув в комнату, — я должен сейчас сбегать в одно место. Вы здесь без меня решайте — продавать, не продавать.

— Ты скоро вернешься? — спросил Закир.

— Не знаю! — уже на бегу крикнул Садык.

Он очень спешил. Он бежал по улицам Ташкента, держа на вытянутой ладони мокрую фотографию. Он даже не догадался сесть в трамвай, а все бежал и бежал. Вот наконец и улица Оружейников. По переулку Садык выбежал на пустырь. Фотография высохла и покоробилась.

«Так… здесь я поставил ребят, — начал размышлять Садык, — здесь стоял фотоаппарат, сначала на земле, потом я поставил его на Эсона. Эсон приподнялся, головой он заслонил нижнюю часть снимка, а на верхней… надо проверить, надо проверить…»

Садык сел на землю и положил фотографию на колени. «Значит, вот дерево… вот один дувал… вот крыша бутылочного склада… Так и есть. Эти двое, эти два маленьких человечка, два крохотных черных силуэта вовсе не чинят крышу. Они перелезают через дувал. И в руках у них, конечно, ящик Махкам-ака. И дувал этот отгораживает дворик махалинской комиссии от пустого двора, где Кудрат видел сапоги возле сарая».

О том, что фотографировались они в день, когда был убит Махкам-ака, Садыку не нужно было вспоминать, он помнил весь этот день до мельчайших подробностей.

Два человека перелезают через дувал. В его сознании сразу возникла прочная цепочка фактов. Они убили, перелезли, взломали замок, не нашли печати и выбросили ящик на свалку. Они… Вначале Садык не думал, кто — они.

Надо сейчас же побежать к милиционеру Исе и рассказать. Он, наверно, и не знает, что делается у него во дворе… Нет, к милиционеру он не побежит и, уж конечно, не пойдет к Таджибекову — ведь они считают, что это его отец убил председателя. Надо пойти в милицию.

Садык сунул покоробившуюся фотографию за пазуху и побежал в милицию. В дежурке сидели два милиционера и пили чай.

— Тебе чего, мальчик?

— Я хотел спросить, кто здесь сыщик, который занимается убийством на улице Оружейников, — сказал Садык.

— Это дело учителя Касыма? — спросил один из милиционеров.

— Нет, — сказал Садык, — об убийстве Махкам-ака.

— Ну да, — сказал милиционер, — дело учителя Касыма. — Его ведет следователь Акбарходжаев. Он только недавно ушел, приходи завтра.

Садык помчался домой. Он чувствовал себя виноватым перед матерью, потому что сказал дома, что уходит на час, а вот уже вечер.

Во дворе было пусто. Садык вошел в комнату. Мать кормила грудью младшую девочку и плакала.

— Мама, — сказал Садык, — вы меня извините, я не хотел так долго.

— Господи, — вздохнула мать, — в такой день, в такой день ты где-то бегаешь!

Еще по дороге домой Садык решил, что попросит у матери разрешения немедленно пойти за отцом в Кум-кишлак, но сейчас не решился об этом заговорить.

— В такой день! — продолжала мать. — Ко мне приходила соседка, она говорит, что…

Дильбар оторвалась от груди и заплакала.

«Неужели и мама об этом знает!» — с ужасом подумал Садык.

— К соседям приходили милиционер Иса и следователь, — опять заговорила она, — они считают, что это твой отец убил нашего председателя.

— Это неправда! — сказал Садык.

— Они все так говорят.

— Это неправда! — Садык топнул ногой. — Он никого не мог убить.

— Конечно, не он убил, — сказала мать, — но все говорят, что он убил. Если бы ты пришел раньше, я послала бы тебя к отцу. Но сейчас уже вечер, через час будет темно.

— Все равно я пойду, — сказал Садык.

Сначала мать спорила, но потом согласилась. В таком деле нельзя терять ни минуты.

Садык поужинал, взял на дорогу лепешку и в быстро сгущающихся сумерках вышел на пустынную улицу. Он знал, какой дорогой идти в Кум-кишлак. Нужно пересечь весь новый город, пройти мимо кавалерийского училища и там… Ну, там он спросит.

4

Следователь Акбарходжаев был человек честный. Он всегда помнил об этом и этим гордился. Беда в том, что он к тому же твердо верил в свой ум и проницательность. Ему казалось, что первое принятое им решение и есть самое верное. Кроме того, следователь очень верил первому впечатлению. Так, учитель Касым ему сразу не понравился, а Таджибеков, наоборот, приглянулся. Причина была, видимо, в том, что учитель вел себя сдержанно, с достоинством и позволял себе возражения, которые следователь воспринимал как унижение собственного достоинства. Акбарходжаеву казалось, что учитель нарочно и злостно не хочет понимать то, что ему говорят. А бухгалтер Таджибеков, наоборот, все понимал с полуслова, подхватывал любую мысль и соглашался с любым предложением. Хороший, простой человек, решил про него следователь и действовал, исходя из этого.

Михаил Сазонов посоветовал Акбарходжаеву подробнее изучить обстановку на улице Оружейников. Конечно, Сазонов не был его прямым начальником, но и не считаться с его мнением Акбарходжаев не мог: все-таки уполномоченный городского уголовного розыска, и не просто уполномоченный, а старший. Акбарходжаев последовал совету, но решил сделать так, как считал проще и быстрее. Он пошел прямо домой к бухгалтеру Таджибекову и через милиционера Ису предупредил, когда придет.

Они сидели на террасе и ели манты — большие пельмени из тонкого теста с острым, густо перченным мясом. Их было только трое: следователь, милиционер Иса и хозяин дома. У следователя было хорошее настроение. Он чувствовал расположение к хозяину дома, и манты были прекрасные — сочные и ароматные. Поручение Сазонова казалось ему в какой-то степени формальным, и потому он не столько расспрашивал, не столько слушал, сколько рассказывал сам:

— Я, знаете, как посмотрел на этого учителя, сразу все про него понял. Прежде чем ответить — думает. Ты ему говоришь одно, он тебе — другое. Я спрашиваю — где был в тот вечер, он не говорит. Раз не говорит, значит, скрывает. В нашем деле самое главное — это видеть человека насквозь. Зоркость нужна. Я когда на человека смотрю, если он преступник, он моего взгляда никогда не выдерживает. Ну, есть, конечно, наглые люди вроде этого учителя. Я на него смотрю, а он на меня смотрит, как будто это он следователь. Я сразу понял, что он виноват.

— Конечно, — сказал милиционер Иса. — У вас ведь опыт.

Опыт у Акбарходжаева был небольшой — совсем недавно его перевели из пожарной охраны в милицию.

— Опыт — это не главное, — ответил он. — Самое главное — видеть людей насквозь. Вот взять уполномоченного угрозыска. Ну, этот русский, который к вам приходил, Сазонов. У него опыт больше, чем у меня, а до последнего времени он считал, что учитель не виновен. Так прямо мне и говорит. Нет, говорит, прямых улик. Анонимка пришла в управление, он и на нее внимания не обратил. Говорит — наоборот, раз анонимка, значит, не он убил. Как у него только голова работает!

Бухгалтер Таджибеков старался говорить как можно меньше. Он ловил каждое слово разболтавшегося следователя и настораживался. Значит, не все так гладко получается, думал он. Значит, есть в милиции люди, которые не верят в то, что он так тщательно подстроил. Таджибеков чувствовал себя особенно напряженно еще и потому, что за спиной у него в комнате под окном лежал Кур-Султан. Таджибеков знал, что каждое слово, произнесенное на террасе, Кур-Султан ловит с жадностью, а в руках у Кур-Султана наган.

— Да, вот еще забыл спросить, — продолжал Акбарходжаев. — Этот Сазонов, ну, который приходил к вам, интересуется, не появлялись ли на вашей улице четыре человека. Один из них с бельмом на глазу. По кличке Кур-Султан. Это шайка бандитов из Самарканда сбежала.

Если бы следователь был чуть повнимательнее, если бы он меньше доверял своей проницательности, а больше смотрел на то, что происходит вокруг него, он бы заметил, что милиционер Иса при этих словах побледнел и перестал жевать, он бы заметил взгляд, который хозяин дома бросил на милиционера. Может быть, все это и не подсказало бы ему каких-то определенных решений, но наверняка насторожило бы.

— Вот ты говоришь — опыт, — сказал Акбарходжаев Исе. — Надо же соображать. Если Кур-Султан все время около Самарканда крутился, около Ходжента, иногда в Фергану уходил, зачем же он в Ташкент пойдет! У него же там все знакомые.

— Ешьте, пожалуйста, ешьте, — угощал гостя бухгалтер Таджибеков, а про себя думал: «В какое опасное дело затянул меня этот Кур-Султан! Это же надо, чтобы следователь такой глупый попался. А если бы хоть немного умнее? Ведь каждый понимает: если преступник скрывается от погони, если он хочет что-то переждать, то ему лучше всего скрываться не там, где его хорошо знают, а там, где его знают меньше. Господи, до чего глуп!»

— Так вот, — продолжал следователь, — есть подозрение, что этот учитель связался с бандитами и для них украл ящик с печатью. А теперь все они куда-нибудь уехали, может быть, за границу удрали… Между прочим, если бы не этот уполномоченный, я бы учителя арестовал. Я бы все это дело сразу раскрыл. А теперь… где их искать! Кстати, Сазонов до сих пор считает, что бандиты еще здесь, и говорит — надо установить контроль. Я, конечно, в это дело не верю, но ты, Иса, все-таки поглядывай. Если увидишь человека с рябым лицом и бельмом, сразу задерживай и доставляй в милицию. Если будет оказывать сопротивление, стреляй. Понял?

— Понял, — хрипло ответил Иса.

— А ты до сих пор не видел такого человека? — спросил следователь.

— Не видел, не видел, конечно, не видел, — сказал Иса, стараясь смотреть Акбарходжаеву прямо в глаза.

— Вы тоже будьте внимательнее, — сказал Акбарходжаев бухгалтеру. — Махалинская комиссия — это наша опора, общественность имеет большое значение. Может быть, этот Сазонов и прав, потому что кое-какие данные есть, что они в Ташкенте могут быть. Кое-какие данные. Возможно, будем некоторые районы прочесывать. Например, со стороны гор от Чимгана, от Ахангарана. И особенно следите за домом учителя. Я все-таки уверен, что это он убил. А ты? — Этот вопрос был обращен к Исе.

— Я тоже, — сказал Иса.

— А вы, Уктамбек Таджибекович?

— Знаете, трудно поверить, — ответил тот, — просто трудно поверить. Но действительно все сходится… Я боюсь утверждать, но, мне кажется, я видел учителя, как он шел с какими-то двумя незнакомыми. По-моему, не ташкентские.

— Один из них рябой, с бельмом?

— Д-да нет, — поколебавшись, ответил Таджибеков, — лиц я не видел. Они уходили, я их со спины только видел.

— Жаль, — сказал следователь. — Может быть, действительно они все-таки в Ташкенте.

Он посидел еще немного, выпил две пиалы чаю и пошел домой.

Таджибеков степенно проводил его до калитки, а вернулся быстрым шагом и сразу же прошел в глубь дома. Он даже не глянул на милиционера Ису, одиноко сидевшего на террасе.

Дом Таджибекова, как и многие дома в Ташкенте, состоял из двух половин. Одна — для семьи, так сказать, будничная, другая — парадная, для гостей. Таджибеков предпочитал жить в парадной части и не любил, когда домочадцы заходили туда. У него часто бывали гости, которых он не хотел показывать даже близким. А с тех пор как в доме поселился Кур-Султан, даже сын и жена не могли зайти сюда без спроса.

Кур-Султан сидел на ковре и щелкал барабаном своего нагана.

— Я надеюсь, вы все слышали сами, — начал Таджибеков, — и вы понимаете, какая сложная создалась обстановка. Я недаром говорил, что вам лучше скорее уехать.

— Уважаемый хозяин, — ответил Кур-Султан, — вы ведете себя так, что я с первого дня готов усомниться, мусульманин ли вы. С первого дня я понял, что вы не рады гостям. За то, что вы плохой мусульманин, вы будете держать ответ перед аллахом, за то, что вы глупый человек, — перед вашими детьми и внуками, а за то, что вы плохой товарищ, вы можете ответить и мне.

Таджибеков давно привык к тому, как разговаривает с ним Кур-Султан. Что ж, в его руках сила. Убить человека Кур-Султану так же просто, как выпить пиалу чаю. И хотя на совести этих двух людей было уже два совместных убийства, в обоих случаях убивал Кур-Султан. И все-таки до самого последнего времени басмач, грабивший и убивавший на больших дорогах, был выгодным компаньоном для скромного бухгалтера Таджибекова. Никто лучше не умел обращать в золото те ценности, которые прилипали к рукам бухгалтера кооперации. А бухгалтер очень любил золото, только на него он мог надеяться. Золото не обманет.

Таджибеков подозревал, что у Кур-Султана тоже немало этого желтого металла, и вообще-то он был прав. Одного не знал ни Таджибеков, ни самые близкие сообщники Кур-Султана, ни, может быть, даже молчаливый Барат: что не золото было главным капиталом бандита. Главное его богатство находилось в небольшом кожаном мешочке у пояса. Там были драгоценные камни — несколько крупных сапфиров, изумрудов и около сорока алмазов. С этим-то мешочком и собирался Кур-Султан уйти за границу. Он хотел пробраться в Иран и только в качестве телохранителей брал с собой трех остальных басмачей. Он хотел уйти с минимальным риском; с хорошими документами пробраться в Туркмению, а там с какой-нибудь шайкой контрабандистов идти напролом через границу. Вот тут-то и пригодились бы эти трое.

Разглагольствования следователя не на шутку встревожили матерого бандита, и его раздражало, что он не может скрыть свою тревогу от Таджибекова. Кур-Султан в жизни никому не доверял, а бухгалтер вызывал у него совсем мало доверия. Вот и сейчас…

— Поймите меня, — говорил Таджибеков, — я ведь не только о себе забочусь, но и о вас. Вы видите, они ходят кругами.

— Начнем с вашей глупости, — прервал его Кур-Султан. — Зачем вам понадобилось вмешивать учителя? Вы точно знаете, что он убежал? А вдруг он завтра вернется? Может быть, он уже сегодня вернулся.

— Нет, — сказал Таджибеков, — он вернется домой дней через пять. Моя жена узнала у его жены.

— А если он вернется завтра?

— Но он же все равно ничего не знает, — убеждал Таджибеков. — И ему никто не поверит.

— Это не главное, — сказал Кур-Султан. — Зачем вы со своим длинным языком врали, будто видели его с двумя людьми? Эти двое кто? Я и Барат?

— Нет, что вы! — опешил Таджибеков. — Я просто сказал, чтобы он думал на учителя.

— На кого бы он ни думал, теперь он будет следить за вашей улицей. Он расскажет тому, другому, и, может быть, прочесывать они начнут как раз отсюда. Вы делаете все, чтобы погубить меня и оставить сиротой собственного сына.

Как полчаса назад Кур-Султан слушал разговор на террасе, так сейчас затаив дыхание слушал разговор Кур-Султана и Таджибекова милиционер Иса. Иса понимал, что, с тех пор как он оказался участником шайки, с тех пор как он, зная об убийстве, скрывал у себя подлинных виновников, он не может надеяться на защиту, ни один суд не оправдает его. А он ведь молод и еще не женат. Но страшнее было другое: страшнее была месть бандитов. Он сидел на террасе неподвижно и проклинал тот день и час, когда, согласившись на уговоры Таджибекова, уехал из кишлака, чтобы стать милиционером в Ташкенте. И как Таджибеков уговаривал его тогда, как весело он шутил: «Ты будешь ходить в красивой форме и в хромовых сапогах. Ничего тяжелее нагана никогда не будет в твоей руке. Неужели ты не хочешь сменить кетмень на наган? Мы выделим тебе участок, поможем построить дом». Как проклинал Иса тот день и час!

А разговор в комнате продолжался.

— Вы можете сердиться на меня, — говорил Таджибеков, — вы можете считать меня негостеприимным хозяином, но, по-моему, вам лучше уехать.

— Сейчас? — спросил Кур-Султан.

— Нет, конечно, не сейчас, у вас еще есть время, но, в общем, чем скорее, тем лучше.

— Сейчас это невозможно, — сказал Кур-Султан. — Несмотря на ваш длинный язык, для меня пока нет места надежнее, чем ваш дом. В горы, как вы слышали, ехать тоже небезопасно. И, кроме того, Барат, не дождавшись меня, — я сказал, что, может быть, поеду вслед за ним, если достану документы, — наверно, выехал мне навстречу и вернется сюда. Он приедет завтра утром или вечером. Одному верхом, без арбы и без мальчишки, сюда день пути.

— А что, если его схватят по дороге? — неосторожно спросил Таджибеков.

— Вы уже об этом думаете? — угрюмо спросил Кур-Султан. — Об этом вы можете не думать. Если Барата схватят, от него не услышат ни слова. Вы слышали от него хоть что-нибудь?

— Нет, — сказал Таджибеков, — он как немой. Но ведь он же все-таки не немой.

— Конечно, — сказал Кур-Султан, — раньше Барат мог говорить. Но, с тех пор как я отрезал ему язык, он ничего не может сказать.

От ужаса и удивления Таджибеков не мог пошевельнуться.

— Не удивляйтесь. Когда Барат вернется, я прикажу ему открыть рот, и вы увидите, что там осталось.

— И он продолжает вам служить?

— Конечно, — усмехнулся Кур-Султан, — мне служат не из любви. Я надеюсь, он благодарен, что я не отрезал ему голову. Пять лет назад он выболтал мальчишке, такому, как ваш сын, в каком кишлаке мы отдыхаем. Мы едва спаслись. А потом Барат знает — я единственный в этом мире, кто пощадит его за все, что он сделал в Ходженте. Вы читали про одиннадцать повешенных? Газеты много писали об этом.

— Это Барат? — с ужасом спросил Таджибеков. Он сразу понял, о чем идет речь. Недалеко от Ходжента басмачи захватили кишлак и повесили семью председателя комитета бедноты, всех — от деда до внуков. — Это все Барат?

— Да. Мы стояли с винтовками в руках, а он делал то, что я ему приказал. — Кур-Султан неожиданно засмеялся: — Вам, хозяин, я не отрежу язык, потому что вы грамотный и все можете написать…

Всю ночь Таджибеков не спал. Иногда он подходил к окну, выходящему в сарай милиционера, и слушал, как безмятежно храпит бандит. Этот спокойный и размеренный храп приводил бухгалтера в ярость. Вот в какое дело он попал! Разве этого он хотел? Разве должен он отвечать за все, что сделал Кур-Султан?

Милиционер Иса лежал на террасе — это было его постоянное место. Он тоже не спал всю ночь.

Недалеко от дома Таджибекова в низенькой мазанке в эту ночь не спал еще один человек. Это был Саидмурад. Вот уже три дня, как он не заходил к Таджибекову, потому что Таджибеков посмеялся над тем, о чем Саидмурад не мог рассказать никому, кроме него.

Умные люди на базаре сказали Саидмураду, что прививки от бешенства помогают далеко не всегда. И хотя врач убеждал Саидмурада в обратном, несчастному все равно не спалось. А вдруг действительно помогает, но не всегда? Сегодня Саидмурад опять лазил во двор, где когда-то жил кузнец Саттар, но собаки там уже не было. А лазил Саидмурад туда с ружьем, он хотел убить щенка и отнести его на пастеровский пункт. Ему объяснили, что бешенство у собаки можно определить по мозгу. Время от времени Саидмурад вставал, наливал себе в пиалу остывшего чаю и пил. Пить ему не хотелось, но и спазмов пока не было.

5

Круглая и светлая, как поднос, висела в небе луна. Тени тополей лежали на дороге и делали ее похожей на лестницу.

Садык шел посреди дороги, и ноги его глубоко зарывались в мягкую пыль, еще хранившую остатки дневного тепла. Справа, там, где горы, небо было темней, но время от времени становилось неестественно белым и зловещим. В горах полыхала гроза.

Дождь пошел в начале ночи. Минут десять он накрапывал редкими, но тяжелыми каплями, а потом вода обрушилась на землю сплошным потоком. Почти сразу в противоположный склон ущелья уперлась толстая молния, и удар грома был такой, будто горы раскололись. Дождь усилился. И хотя трудно было представить себе, что дождь может идти сильнее, он усиливался с каждым новым ударом молнии.

Три бандита и старик киргиз, хозяин юрты, сидели на кошме. Кудрат лежал возле входа. Руки и ноги у него были связаны. Это очень неудобно — лежать со связанными руками и связанными ногами. Его связали только перед сном, потому что хозяин юрты сказал бандитам, что мальчик нужен ему, чтобы помогать по хозяйству.

— Здесь поблизости, у нас на глазах, он никуда не убежит. А у меня поясница разболелась. Дождь, наверно, будет.

Сбежать днем никакой возможности не было, поэтому бандиты согласились. На ночь связали Кудрата, и он должен был спать возле юрты.

С первыми каплями дождя киргиз внес Кудрата в юрту. Никто из басмачей не возразил. Ссориться с хозяином они не хотели. Он был молчалив и внешне никак не проявлял интереса к жизни этих людей, которых вначале пустил, следуя извечным законам гостеприимства, а потом согласился за небольшую плату кормить. Хозяин юрты не сразу понял, кто такие его гости, а когда понял, ни в чем не изменил своего поведения. Да и что мог он сделать? Они убили бы его при любом подозрении. Конечно, нужно было бы сообщить в ближайшую милицию о подозрительных людях, но туда в одну сторону день пути.

А дождь все усиливался. Струи воды обтекали быстро намокшую кошму юрты и неслись дальше вниз по склону ущелья. Между ударами грома было слышно, как к шуму дождя присоединяется рев переполненной горной реки на дне ущелья.

Один из бандитов громко молился, другие сидели молча.

— На равнине такой сильный дождь не бывает, — сказал киргиз, — На равнине дождик идет долго, а у нас сразу все выливается. Кумыса хотите? Еще немного осталось. — Он нацедил кумыса из бурдюка в большую пиалу — касу — и протянул ее бандитам. Барат жестом показал, что не надо. Тогда старик подошел к Кудрату, помог ему сесть и напоил из своих рук.

— Значит, он тебе говорил, что без документов нельзя? — спросил высокий басмач.

Барат кивнул.

— Он тут пишет, что как только достанет круглую печать, так сразу приедет. Он сегодня должен был приехать, да?

Барат опять кивнул.

— А почему же он не приехал?

Барат усмехнулся и пожал плечами. Нелепо задавать ему такие вопросы. Ведь он и сам этого не знает, а то, что предполагает, не может рассказать этим двум.

— Если он завтра не приедет, — сказал высокий басмач, — мы все поедем в Ташкент.

Барат отрицательно покачал головой, ткнул себя в грудь рукой и показал бандиту один палец.

Теперь уже Кудрата не удивляла молчаливость того, кто привез его сюда. Немой — это было ясно.

Низенький басмач перестал молиться.

— Долго мы будем сидеть? Хозяин говорит — в горах патрули бывают. Приедут — что скажем?

Барат жестом показал: у вас есть языки, вы и говорите.

— Шкура ты! — сказал Барату высокий басмач. — Ты ему как собака служишь.

Барат самодовольно улыбнулся и кивнул в знак согласия.

— Имей в виду, — продолжал тот, — без нас ты не уйдешь. Если мы Кур-Султану нужны, пусть сам сюда едет. Или мы к нему. Если этот Таджибеков столько дней мог прятать двух человек, пусть прячет четверых.

— Он нас обманывает, — сказал низенький. — Не может быть, чтобы из-за печати, из-за каких-то бумажек столько дней терять.

Барат опять пожал плечами. Его лицо выражало пренебрежение к говорившему или даже презрение. Что могут они знать о замысле атамана! Что они без него! Он-то знал, что документы нужны, чтобы беспрепятственно проникнуть в пограничный район.

Странное дело! Кудрат почувствовал, что радуется, слушая этот разговор. Если бы печать была у бандитов, если бы они нашли ее и сразу уехали из Ташкента, он сам не лежал бы сейчас в юрте связанный, не зная, сколько ему еще осталось жить. И все-таки Кудрат радовался. За эти дни он уже не раз думал, не рассказать ли бандитам про то, где лежит печать, и этим купить свободу, но каждый раз отвергал эту мысль, понимая, что таким путем он спасет убийц Махкам-ака, во всяком случае, поможет их спасению. Это было бы предательством.

А сейчас он вдруг дошел до мысли, которая очень его обрадовала.

Кудрат понял, что не он виновник гибели председателя махалинской комиссии. Конечно, не он! Махкам-ака сам никогда бы не отдал им печати. Если бы он испугался, открыл тайник и не обнаружил там печати, он, по крайней мере, отдал бы бандитам ключ от ящика, но ведь ключ от ящика остался на месте.

Нет, не он, не Кудрат, виновен в смерти председателя махалинской комиссии. Какое счастье, что не он! Окончательно убедившись в этом только сейчас, Кудрат почувствовал такое облегчение, что теперь и смерть стала меньше страшить его. И все-таки рядом с этими мыслями все время жила еще одна: «Никогда, никогда, ни на одну минуту нельзя делать то, что сделал я. Из-за какой-то справки, из-за бутсов…»

Шум дождя стал ослабевать. Его перекрывал теперь рев потока в глубине ущелья.

— А все-таки ты шкура, — сказал Барату высокий басмач. — Если бы мне Кур-Султан язык отрезал, я бы его голову собакам бросил!

Барат с сомнением покачал головой и тихо засмеялся.

От этих слов и от этого смеха Кудрату стало страшно.

— Я же сказал, в горах долго дождь не бывает, — будто не слыша всех предыдущих разговоров, произнес старик киргиз. — Теперь можно спать ложиться. — И, обернувшись к Кудрату, добавил: — Я в горах так могу юрту поставить, что ее все потоки обойдут. И еще важно хорошо ее окопать. Только вот кошма старая стала, быстро протекает.

День седьмой

1

Утро после дождя было холодным и ясным. Зеленые склоны и снежная вершина сияли под ярким небом и чистым солнцем.

Басмачи еще спали, когда хозяин юрты разбудил Кудрата. Он даже и не будил его специально, а просто начал развязывать ноги, потом развязал руки.

— Пойдем, сынок, за водой. У меня и вправду поясница разболелась.

Кудрат проснулся сразу и сразу же вспомнил, где он. Его обрадовала возможность спуститься к речке и хоть на время почувствовать свободу.

— Нет, — сказал старик, — не туда идешь. Мы далеко за водой пойдем, к Двенадцати ключам — вон туда, где деревья. В речке вода после дождя нечистая.

У старика было только одно ведро, и получалось, что Кудрат пройдет все ущелье как бы под конвоем туда и обратно. Но это мальчика не смущало.

— Не беги так быстро, — сказал старик.

Кудрату некуда было спешить, просто ноги его так несли, потому что на душе стало легко.

— Ты будто в Ташкент идешь. А ведь Ташкент совсем в другую сторону.

Эти слова заставили мальчика замедлить шаг. Ведь и вправду не домой он идет. Придется еще возвращаться с водой для басмачей и весь день быть у них на виду, весь день ждать, что они с ним сделают. А если они ничего не сделают с ним сегодня, если он доживет до вечера, то вечером его опять свяжут. И когда все это кончится, неизвестно.

— Вон видишь на том склоне беленький домик? — сказал старик. — Два ореховых дерева, дикие яблони и домик?

— Вижу, — сказал Кудрат.

— Это близко кажется? — спросил старик.

— Недалеко, — ответил Кудрат.

— Вот кажется недалеко, а идти туда часа три, потому что прямой дороги нет. В том домике один человек живет, у него сын милиционер, иногда приезжает к отцу. Хорошие люди.

«Зачем старик это говорит? Неужели нарочно?» — подумал Кудрат и поглядел на старика. А старик невозмутимо продолжал:

— Вот дойдем до Двенадцати ключей, я тебе дорогу оттуда покажу, чтобы ты и ночью не сбился. А сейчас идти нельзя, они хватятся. И меня могут убить. Да и неизвестно, приехал ли милиционер. Правда, он должен сегодня или завтра приехать.

Старик говорил так, будто они с Кудратом давно уже договорились о его побеге и вообще были самые близкие друзья.

— А короткой дороги в Ташкент сейчас, может быть, и нет. Ты через висячий мост шел?

Кудрат кивнул.

— Ну вот, после этого дождя моста, может, и нет уже.

— Спасибо, — сказал Кудрат, — большее вам спасибо.

Они шли по зеленой мокрой траве, из которой в разных местах, как спины спящих животных, поднимались серые корявые камни. Меж невысоких кряжистых деревьев прямо из земли били струи хрустально прозрачной воды.

— Вот Двенадцать ключей, — сказал старик. — Их здесь не двенадцать, но почему-то назвали Двенадцать, так оно и осталось… Найдешь сюда ночью дорогу? Сегодня луна большая будет. Теперь смотри: отсюда пойдешь левее, спустишься к речке. Это сегодня после дождя она такая бурная, к вечеру совсем мелкая будет. Перейдешь на ту сторону. Видишь? Если до вечера доживем, — сказал старик, — сегодня не в юрте спать будем.

Кудрат сначала пригоршнями зачерпнул воду, умыл лицо, напился, потом наполнил ведро, и они пошли обратно.

— Тебе не тяжело? — спросил старик. — Когда устанешь, скажи. А то у меня и впрямь поясница болит.

— Что вы! — сказал Кудрат. — Я по Ташкенту два ведра с молоком носил.

2

Еще накануне учитель Касым занялся школьным садом. Ему все нравилось в Кум-кишлаке: и то, как встретил его внук Сабир-ходжи, и правнуки старика — четверо черноглазых мальчишек, но больше всего ему понравилась школа, и даже не сама школа, а школьный сад. «Эх, если бы нам в городе при каждой школе такой сад иметь!» — думал он.

— Двадцать одна яблоня, четыре урюка, восемь груш и одиннадцать слив да еще виноградник, — рассказывал Алимджан. — Раньше это был загородный дом вашего ташкентского Усман-бая, а теперь детишкам отдали.

Учитель Алимджан был в школе директором, завучем, учителем и сторожем. Если появлялась нужда что-либо отремонтировать, помогали все жители села, а мелочи по хозяйству делали ученики.

— Завтра на рассвете, — сказал Алимджан, — нам воду дают для поливки сада. Я встану пораньше.

— Давайте вместе пойдем, — предложил отец Садыка. — Что может быть приятней, чем поливать сад…

Он стоял босиком в закатанных до колен брюках, с кетменем в руках и смотрел, как от самодельного шлюза по высохшему и растрескавшемуся руслу арыка медленно ползла мутная вода. Вот она уже совсем рядом, уже холодит ступни, поднимается до щиколотки и по совсем узенькой канавке спускается к саду.

Сухая земля под ногами сразу превратилась в скользкую глину. При каждом движении она облепляла ноги, проползала меж пальцев. Учитель Касым кетменем подправлял края арыка, маленькую запруду и думал о том, что игра с водой доставляет ему такое же удовольствие, как в детстве. Недаром, наверно, две противоположные стихии — огонь и вода — всегда притягивали к себе людей своей извечностью. Недаром, наверно, люди могут так долго смотреть на текущую реку или горящий костер.

Появилось солнце. Сад наполнился школьниками, прибежавшими помогать своему учителю.

«Как хорошо, — подумал отец Садыка, — что я послушался старика и уехал из города! Пусть они там сами — и Таджибеков, и следователь, и милиционер Иса, и этот в кепке…»

И только он это подумал, как увидел, что по дороге к кишлаку движется до странности знакомая фигурка.

«Не может быть! — про себя решил учитель Касым. — Откуда он здесь может появиться? И потом, ведь утро».

Из кишлака навстречу мальчику ехала арба. Мальчик что-то спросил у арбакеша. Тот остановил лошадь, переговорил о чем-то с мальчиком, и мальчик пошел в сторону школы. Это был Садык, сомнений не оставалось.

Отец отбросил кетмень в сторону и побежал ему навстречу.

3

Бухгалтер Таджибеков в это утро тоже занимался поливкой, он поливал свой двор. В левой руке он держал ведро и быстрыми, частыми движениями кисти правой руки расплескивал воду по земле. Жена уже поставила самовар, и горьковатый дым стлался по двору.

Таджибеков изредка неприязненно поглядывал на жену. Неужели она не может понять, что не его это дело поливать двор! Разбудила бы Азиза, пусть с утра потрудится.

— Дрыхнет еще? — спросил Таджибеков.

Жена как будто ждала этого вопроса.

— Вы всю свою жизнь отдаете гостям, — сказала она, — у вас только с гостями радости и горести, а о своем единственном сыне думать не хотите.

Таджибеков не позволял жене так с ним разговаривать, но, видимо, сегодня у нее веские причины.

— А в чем дело? — спросил он.

— Я вчера хотела вам сказать, — жена не меняла тона, — но у вас гости, дела, вы большой человек, к вам не подступись, а ребенка вашего убивают.

— В чем дело? — повторил Таджибеков.

— Уличные мальчишки убивают вашего ребенка…

— Подрался, что ли?

— Ему вчера три зуба выбили, — сказала жена. — Посмотрели бы, какая у него губа!

Только этого не хватало Таджибекову! Ему было совсем не до сына в эту минуту, слишком тяжелые заботы обрушились на него в последние дни, но сын все-таки единственный.

— За что? — спросил Таджибеков.

— Как за что? Ни за что. Из зависти. Вы же знаете, как нам все завидуют.

Таджибеков и впрямь был уверен, что ему все завидуют, но упоминание об этом не улучшило его настроения.

— Пусть придет сюда, — сказал он.

Азиз вышел во двор в подштанниках и галошах на босу ногу. И без того толстая нижняя губа распухла и была неестественно красной от запекшейся крови. Трех передних зубов не было. Отцу стало жаль его.

— Кто это тебя так отделал? — спросил он.

— Эсон, — сказал Азиз. И, чтобы разжалобить отца, приврал: — И еще Закир и Садык, трое на одного.

— За что?

Если бы Азиз сказал правду, отец, может быть, отнесся бы ко всему этому иначе. Ведь то, что Азиз сказал ребятам, он узнал от отца, и тот рассказал ему это не без умысла. Но Азиз решил соврать:

— Я стоял около трамвая, ел мороженое, а они подошли, сказали — дай мороженого. Я не дал. Тогда они стали меня бить.

— Кто первый ударил? — спросил Таджибеков, желая услышать, что сын все-таки сам затеял драку. Он подозревал его в трусости.

Но Азиз не понял, чего хочет от него отец, и продолжал оправдываться:

— Первым Садык ударил.

Таджибеков видел, что Азиз врет, но не стал уличать его во лжи.

— А зубы кто выбил?

— Это Эсон, — сказал Азиз, — он головой ударил.

— А ты сколько зубов вышиб? — внутренне накаляясь, спросил Таджибеков.

— Я не успел: их было трое, а я один.

— Так тебе и надо! — сказал Таджибеков. — Убирайся! Такой большой с малышами справиться не мог! Ты бы их ногами бил. Уходи! Пока губа не пройдет, на глаза мне не показывайся. Иди, иди! — Он долго с раздражением следил глазами, как сын уходит на женскую половину дома.

Мать очень любила Азиза и потому еще раз нарушила обычаи своей семьи.

— Вы бездушный человек, — сказала она мужу. — Настоящий отец пожалел бы ребенка, утешил бы его, сказал ему: «Не горюй, сынок, я накажу мальчишек, а тебе золотые зубы вставлю».

Таджибеков ничего не ответил. Он со злобой выплеснул из ведра остатки воды и ушел на свою половину.

Азиз лежал, уткнувшись в подушку, и плакал. Он не ждал ничего хорошего от разговора с отцом, но такого… «Если так, — думал он, — я сам отомщу. Я буду ловить их поодиночке и бить камнями. Или еще лучше — я буду поджидать их ночью и по одному убивать ножом».

Он представил себе, как ночью ждет в переулке и первым появляется Эсон. Азиз живо представил себе, как все это произойдет, и тут же огорчился. Вчера все совершилось так быстро, что Азиз и не заметил, как очутился на земле. А что, если и ночью в переулке Эсон ударит первый? Нет, нож не подойдет, решил Азиз. Хорошо бы наган. Конечно, наган лучше. Можно спрятаться за дувал и, когда они на пустыре будут играть в футбол, по одному их перестрелять.

…Бухгалтер Таджибеков и милиционер Иса шли по улице молча. Каждому не хотелось говорить вслух о том, о чем они думали. Они спешили, однако возле махалинской комиссии все же пришлось задержаться. Там стояли отец и мать Кудрата.

Хмуро поздоровавшись, Таджибеков сказал:

— Пока не нашли. Вот — обращайтесь к милиции.

— Обязательно найдем, — сказал Иса. — Человек не иголка.

— У нас вот какое дело, — сказал отец Кудрата. — Мы нашли справку, на которой круглая печать Махкам-ака. Эта справка дана магазину насчет бутсов.

Таджибеков взял справку и пробежал глазами.

— Ну и что? — сказал он.

— Эту справку писал наш сын, — сказал отец Кудрата.

— Да, — подтвердил милиционер Иса, — это его почерк.

— Ну и что? — сказал Таджибеков. — Покойный Махкам-ака не запрещал им играть в футбол.

— Я не про то, — сказал отец Кудрата. — Видите, на справке есть печать и дата есть — восьмое число. А ведь Махкам-ака убили седьмого и тогда же украли печать.

— Оставьте справку у меня, я разберусь, — сказал Таджибеков и собрался сунуть бумажку в карман своего френча.

Но отец Кудрата задержал его руку:

— Нет, справку вы отдайте мне. А вы разберитесь сами, как это могло случиться.

4

Поезд Москва — Ташкент остановился на станции Келес.

Платформы не было. Молодой человек спрыгнул с высокой подножки на землю и протянул руки, чтобы ссадить стройную девушку в ситцевом платье.

— Иди сюда, постой на узбекской земле, — сказал он. — Это уже почти Ташкент.

— В-высоко, — ответила девушка, — и поезд стоит мало.

Девушка слегка заикалась, но ей это почему-то очень шло.

Парень засмеялся, махнул рукой и побежал в сторону крохотного пристанционного базарчика. Он был в косоворотке и суконном пиджачке. Видавшие виды бумажные брюки были заправлены в залатанные хромовые сапоги.

— Талиб, — крикнула девушка, — скорей!

Паровоз прогудел отправление, а парень не спешил. В поезд он вскочил уже на ходу, держа в руках маленькую раннюю дыню. Они прошли в переполненный вагон, и Талиб сказал:

— Лера, значит, план такой: два-три дня в Ташкенте, навестим друзей, а потом в Фергану.

— Все правильно, — ответила девушка. — Только сначала в баню.

— Ты не представляешь себе, — сказал Талиб, — как я волнуюсь! Хорошо, что я не продал дом. Мне кажется, что он стоит и ждет меня. Он почти живой. В прошлом году я хотел махнуть сюда с Урала, и, если бы ты не ждала меня в Москве, я хоть на неделю бы сюда заехал.

— А мне хочется еще в Бухару съездить, — сказала Лера, — посмотреть подземную тюрьму, где ты сидел.

Люди с мешками и чемоданами уже вышли в тамбуры, толпились в коридоре, потому что справа и слева от поезда, как по волшебству, выскакивали новые пути, шпалы и гравий между ними становились все чернее от мазута. Наконец показался вокзал.

Вещей у них было немного — желтый фанерный чемодан, вещмешок и маленький саквояж, который Лера держала в руке.

— А кто-нибудь знает, что ты едешь? — спросила она на трамвайной остановке.

— Из Оренбурга я дал телеграмму председателю нашей махалинской комиссии, но нарочно не сообщил, какой поезд, чтобы не встречали… А может быть, лучше сначала домой? — спросил он. — Положим вещи и тогда в баню.

— Нет, сначала в б-баню.

…Талиб вымылся быстро и сидел на скамеечке возле женского отделения. Женщины всегда моются дольше мужчин. Но спешить Талибу было некуда. Он закурил папиросу и смотрел, как идут по улице люди. Вот на маленьком ослике проехал толстый седобородый старик в новой чалме. Из-за угла выскочил мальчишка с пачкой газет.

Талиб купил сразу несколько и внимательно, не пропуская ни одной заметки, стал читать. Газеты сообщали о том, что Максим Горький посетил летние военные лагеря, что по всей Ферганской долине, дающей около половины советского шелка, в полном разгаре заготовка коконов, что продолжаются поиски итальянца Нобиле, потерпевшего аварию по пути с Северного полюса. Еще в хронике газеты сообщали о первом полете советского дирижабля «Красный Химик-Резинщик» и о пожаре в деревне Прудки, Тульской губернии…

Из бани Лера вышла неузнаваемая. Она надела белое платье и новые черные туфли-лодочки.

— Очень я долго? — спросила она.

— Как всегда, — засмеялся Талиб. — Теперь домой.

На улице Оружейников в этот час было пусто. Никто из знакомых не повстречался. Талиб снял с калитки замок и удивился, что во дворе так чисто. На земле были видны следы метлы.

— Какой добрый Махкам-ака! — сказал он. — Наверно, сам прибирался. Только как он калитку открыл? По галерее, что ли, прошел?

Он отпер дом и распахнул два окошка — пусть проветривается.

— Ты тут наводи порядок, — сказал он Лере, — а я пока зайду в махалинскую комиссию и на минуточку к соседям. На базар вместе пойдем. Сегодня я буду делать плов.

— Только ты скорее, — сказала Лера. — Есть хочется.

Махалинская комиссия была заперта, и Талиб решил зайти к учителю Касыму.

Жена учителя встретила его как-то странно:

— Ты прости, Талибджан, но у нас несчастье.

Она не пригласила его в дом, а прямо у калитки рассказала, что неделю назад был таинственно убит Махкам-ака, что с тех пор на улице стали твориться непонятные вещи, что пропал мальчик, по имени Кудрат, что злые люди пустили слух, будто в убийстве председателя махалинской комиссии и исчезновении мальчика замешан ее муж. Она старалась говорить спокойно и сдержанно, но в самой этой сдержанности было больше тревоги и горя, чем в слезах.

— А тут еще он уехал. Я вчера послала за ним сына, и до сих пор их нет. Могли бы вернуться.

5

Таджибекову не работалось сегодня. Он подписал ведомость на зарплату, чек в банк, несколько накладных и сказал своему заместителю, что у него разболелась голова.

— Если будут спрашивать, скажи — ушел по делам.

Он шел домой с твердым решением во что бы то ни стало избавиться от Кур-Султана. «Хорошо бы вернулся Барат. Их бы легче можно было прогнать. Но все равно, чтоб сегодня его не было, в крайнем случае ночью».

Он хотел было зайти в милицию к следователю, чтобы как-то себя успокоить, но не решился и пошел домой.

Кур-Султан нервно ходил по комнате. Разговор он начал сам:

— Ну вот, дорогой хозяин, могу вас обрадовать. Если Барат сегодня не вернется, я сам уеду в горы. Только посоветуйте, какой дорогой ехать. И еще мне надо лошадь купить. Вы не могли бы купить мне лошадь?

Таджибеков удивленно посмотрел на него:

— Купить лошадь и привести сюда? Прямо домой?

— Да, это не годится. Сейчас-то нельзя привлекать излишнее внимание. А вы не могли бы купить лошадь и где-нибудь ее для меня оставить?

— Нет, — отказал Таджибеков. — Меня слишком хорошо знают в Ташкенте. Я могу дать вам несколько адресов, где можно купить неплохую лошадь с седлом. Это будет стоить дороже, чем на базаре.

— А можно сделать так, чтобы я купил ее ночью?

— Лучше, если вы пойдете сейчас, договоритесь, а заберете ее на рассвете или ночью. Впрочем, можно будет взять ее поздно вечером, — после небольшого колебания добавил бухгалтер.

Провести еще одну ночь под одной крышей с бандитом ему никак не хотелось. Он объяснил Кур-Султану, куда пойти и кого спросить.

— Может быть, вместе пойдем? — спросил Кур-Султан.

Бухгалтер категорически отказался. Он и без того не мог простить себе, что однажды уже появлялся с Кур-Султаном на улице.

— Один вы не обратите на себя никакого внимания, а если мы пойдем вместе, люди невольно задумаются, с кем это идет Таджибеков.

— Ладно, — неожиданно легко согласился Кур-Султан, — пусть будет по-вашему. Вы хотите остаться совсем чистым и каждую ночь спать спокойно. Правильное решение.

Про себя Кур-Султан вовсе не был уверен, что Таджибекову действительно удастся спать спокойно. Отсутствие Барата сильно тревожило его. Если бы немого схватили одного! А если накрыли всех троих? От троих многое можно узнать. Нет, он уедет сегодня, время терять нельзя. Может быть, и не нужно ехать в горы. Шайтан с ними, с этими документами и с этой круглой печатью. В конце концов, документы можно отнять у милиционера Исы. Прекрасная идея! Милиционер едет в отпуск в родной кишлак. Один. Прекрасно!

Кур-Султан погляделся в зеркало и сам себе показался подозрительным. Надо улыбаться, ходить по городу беззаботно, и никто не остановит. Наган, пожалуй, лучше оставить, все равно в городе им не воспользуешься, а то выпирает из-под халата. Еще одно подозрение.

Он отстегнул пояс с кобурой и спросил Таджибекова:

— Куда это можно спрятать?

— Положите в шкаф, — сказал Таджибеков, — в нижний ящик.

Кур-Султан так и сделал.

Через несколько минут он неторопливо прошел по улице Оружейников и после небольшого колебания сел в трамвай. Никто не обращал на него внимания.

6

Талиб не любил менять заранее намеченные планы и потому, несмотря на тревогу в душе, все же пошел с Лерой на базар. Он не любил нарушать свои планы, но часто нарушал их по каким-то внутренним побуждениям, которые оказывались важнее, чем осмысленные намерения.

— Знаешь, Лерочка, давай поедим с тобой самсы, потому что я хочу еще в милицию зайти и только потом на базар.

Они перекусили, стоя на тротуаре. Лера сказала, что она еще не проголодалась и нечего перебивать аппетит.

Лера не любила самсу, эти пирожки с крупно рубленным мясом и нежареным луком.

В милиции Талибу объяснили, что дело об убийстве на улице Оружейников ведет Акбарходжаев. К следователю Талиб зашел вместе с Лерой. Сначала он заговорил с Акбарходжаевым по-русски, чтобы Лера понимала, а потом, когда начал сердиться и волноваться, незаметно для себя перешел на узбекский. Он долго спорил с Акбарходжаевым, что-то доказывал ему и почти не обращал внимания на Леру, которая изредка дергала его за рукав.

— Индюк! — сказал Талиб жене, когда они вышли из милиции. — Глупый индюк!

— Н-ну какой он индюк, — сказала Лера, — он же худой.

— Худой глупый индюк! — упрямо повторил Талиб. — На базар не пойдем. Надо с соседями поговорить.

Отец Закира пришел с работы и, узнав, что Талиб вернулся в Ташкент, рассердился на домашних:

— Почему не пригласили в гости? Они голодные с дороги.

Закир сказал, что Талиб с женой совсем недолго побыли дома и куда-то ушли. Наверно, на базар.

— Невежи, — говорил отец, — невежи! После дальней дороги человека в гости не пригласили! Такого в моем доме никогда не бывало. — Он продолжал выговаривать своим домашним, когда отворилась калитка и вошел Талиб с женой.

По законам восточного гостеприимства вначале о делах никто не разговаривал. В парадной комнате накрыли низенький столик, поставили на него блюдо с фруктами и сладостями, а во дворе уже дымился очаг. Поговорив о здоровье, о дальней дороге, постепенно перешли к делам. Прежде всего отец Закира счел нужным извиниться за то, что с его молчаливого согласия дети пользовались чердаком опустевшего дома. Увидев, что Талиб отнесся к этому снисходительно, отец Закира стал постепенно выкладывать все, что произошло:

— Конечно, я не думал, что так кончится. Если бы знать, надо бы сразу запретить. Я думал, собираются, книжки читают. Думал, пускай читают. Потом они совсем обнаглели, конечно. Собаку привели. Я редко дома бываю. И потом, я вам честно скажу: я учителю доверял. Никогда я не думал, что учитель Касым может такое допустить. Если признаться, я до сих пор поверить не могу. Но начальство лучше знает.

Пока отец разговаривал с гостями, Закир помогал матери готовить еду. Он изредка заходил в комнату то за блюдом, то с чайником горячего чая и с любопытством прислушивался, о чем говорят взрослые. Он с уважением смотрел на Талиба, о котором так много слышал раньше. Его смешила русская жена, которую дядя Талиб привез из Москвы, то, как она неловко сидит на полу за низеньким столиком, как одергивает узкое платье и как много ест сладостей. «Такая худенькая, а как много ест, — думал Закир. — А-а, она, наверно, не знает, что потом плов будет. У русских же все наоборот. Они сначала суп едят или плов, а потом сладкое».

Закир чувствовал свою вину перед Талибом и потому очень обрадовался, когда после плова отец приказал ему помочь соседям наносить воду, полить двор, принести саксаул для очага. Когда он бегал за водой, на минуту заскочил к Эсону.

— Он не сердится, — сказал Закир. — Жена у него русская. Она доктор.

С приездом хозяев двор неузнаваемо изменился. Распахнутая дверь дома и растворенные окна, подушки и одеяла, вывешенные на солнце, сделали его совсем не похожим на тот пустынный двор, каким он был несколько дней назад.

Убедившись, что Талиб не сердится на него, Закир решился заговорить:

— Вы не думайте, дядя Талиб, мы все время только на чердаке были. Мы ничего не ломали. А собака у нас совсем недолго была. Она сейчас у Рахима. Это очень хорошая собака. Если хотите, можете поглядеть. Она совсем на других собак не похожа. За нее Саидмурад, приказчик, десять рублей давал. Несмотря что она маленькая. У нас за щенка-волкодава рубль дают. Если хотите, я ее приведу, мы ее вам отдадим. Вы любите собак, дядя Талиб? Она поноску носит.

— Я собак люблю, — сказал Талиб, — а вот моя жена — еще больше. Но ведь жить-то я здесь не собираюсь, уеду скоро.

«Значит, за собаку не сердится», — понял Закир, успокоился и продолжал:

— А насчет учителя Касыма вы не верьте. Что про него говорят, все неправда. Мы-то знаем.

Эти слова неожиданно для Закира очень заинтересовали Талиба.

— А что вы знаете про учителя? — спросил он. — И кто это — мы?

— Мы, — сказал Закир, — вся команда: Кудрат, Садык, я, Эсон и Рахим. Он никакую школу не организовывал, просто иногда с нами разговаривал, книжки давал. Очень интересные книжки, у нас Таджибеков их забрал. Потом Таджибеков нас всех отдельно допрашивал. Мы все сказали, что никакую школу он не организовывал. Просто Таджибеков на него злится, и все.

— Погоди, — сказал Талиб. — Ну-ка, расскажи все по порядку.

7

Отец внимательно слушал Садыка. Какой он толковый, про себя думал учитель, как связно, логично все рассказывает! И еще эта фотография.

Учитель опять посмотрел на снимок и ничего особенного в нем не увидел. Верно ли, что это тот самый дувал? Надо посмотреть самому.

Господи, думал он, у ребят, оказывается, тоже свои заботы и тревоги, даже свои преступления. Целая жизнь. А он как-то и не замечал этого. Шутка ли — кража печати, фальшивая справка. И бедный Кудрат — что с ним сталось?

Отец не стал ругать Садыка. Конечно, он мог бы сказать, что маленькое преступление всегда рождает большое, что «коготок увяз, всей птичке пропасть», но он не стал этого говорить. Во-первых, он понимал — сейчас не время для нотаций, а во-вторых, был уверен, что ребята давно сами все поняли. В рассказе Садыка о том, как вели себя ребята, учитель видел то детское благородство, которого так часто не хватает взрослым.

— Ну что ж, Садыкджан, — сказал отец, — отдохни немножко, и после обеда поедем в город. Не переживай, правда всегда побеждает.

После обеда один из жителей кишлака заехал за ними на арбе.

— Я думаю, сначала надо бы зайти в милицию, — сказал учитель Касым.

— Правильно, — сказал Садык, — надо им фотографию отдать, на ней же все видно.

Арба ехала медленно, слишком медленно. Это чувствовал и Садык и отец. «Конечно, пешком идти не быстрее, — думал про себя учитель, — но, когда идешь пешком, время быстрей проходит». И он бы, конечно, пошел пешком, если бы не жалел сына, который так устал, идя к нему всю ночь. А Садык думал, что идти пешком быстрее, но молчал, потому что жалел отца.

Солнце клонилось к горизонту. Тени тополей все вытягивались и вытягивались. В воздухе висела легкая пыль. Арба мягко катилась по дороге.

…Разговор с Талибом прямо-таки разозлил следователя. И почему это люди считают себя вправе давать советы в таком сложном деле! Почему вмешиваются! Только сегодня приехал, еще ничего не знает, а сразу идет в милицию. И не один пришел, а с женой. Совсем стыд потерял — привез себе дамочку из Москвы. Но как не стыдно приходить с ней в официальное место, в милицию! Как оторвутся от родных мест, так сразу забывают обычаи и теряют скромность. Вот, например, кто он сам? Студент. И не юрист совсем, а геолог. Геолог… Раз ты геолог, ну и копай себе землю. Нет, лезет с вопросами — что, как, почему. Так я ему все и выложу! Еще чего не хватало!.. Говорит — долго. А что долго? Семь дней всего. Некоторые преступления по году остаются нераскрытыми, а тут всего семь дней. Головой качает. Постыдился бы! А жена хотя и русская, но скромная. Обычаи лучше его понимает.

Не успел Акбарходжаев успокоиться, как его вызвал начальник милиции.

— Доложите, — сказал начальник.

Акбарходжаев рассказал все по порядку и сообщил, что в деле появилась справка с печатью, датированная следующим днем после убийства председателя махалинской комиссии. По мнению следователя, это доказывало, что печать находилась у учителя Касыма. Справка найдена у мальчишки, который особенно рьяно защищал учителя и теперь так же, как и учитель, бесследно исчез.

Начальник милиции выслушал его довольно хмуро и, вместо того чтобы похвалить, сказал:

— Прошла неделя, а вы так ничего толком и не сделали. Ваши подозрения никак еще не подтвердились.

Акбарходжаев возразил, что сделано очень много, но начальник его оборвал:

— Все это пока не версия убийства, а домыслы. Может быть, все так, как вы говорите, а может быть, совершенно иначе. Даю вам еще неделю. Хватит?

— Неделю много, — сказал Акбарходжаев. — Через три дня все точно доложу.

Он думал, что начальник милиции похвалит его за эти слова, но тот почему-то сказал:

— Товарищ Акбарходжаев, я давно хотел вас спросить: почему вы ушли из пожарной охраны?

Вернувшись в свой кабинетик с земляным полом, следователь опять принялся читать документы дела. Он очень верил в слова, написанные на бумаге. Это были покорные, тихие и скромные слова. Акбарходжаев давно уже заметил, что слова, произносимые людьми, вызывают в нем неприязнь и желание возражать. Кроме мысли, в них всегда было и чувство, а чувства в словах — лишние.

Характеристика из школы на учителя. Автобиография. Анонимка. Ребячьи показания, записанные Таджибековым. Все это следователь читал, наверно, в десятый раз и все-таки читал медленно. Чем больше он читал, тем больше убеждался в своей правоте, в том, что убил председателя махалинской комиссии именно учитель Касым. И рядом с этой уверенностью росла обида на начальника милиции. Раз он хочет, можно собрать еще показания. За доказательствами дело не станет. Жаль, что сегодня не пришел Таджибеков.

Где-то там, далеко от милиции, садилось солнце. В кабинетике стало темно. Акбарходжаев перестал читать и спрятал папку в стол. «Домой пойти или еще раз наведаться к Таджибекову?» — думал он.

В дверь постучали.

— Товарищ Акбарходжаев, — сказал дежурный милиционер, — тут к вам пришли.

— Кто еще? — недовольно спросил следователь. — Рабочий день уже окончен.

— Я им говорил, — сказал милиционер. — Я говорил: завтра придите, а они не уходят, говорят — важное дело.

— А что за люди?

— Мужчина и мальчик. Наверно, отец и сын.

— Ладно, зови.

Когда милиционер сообщил, что к следователю можно пройти, учитель Касым сказал Садыку:

— Тебе незачем ходить со мной. Ты же все мне рассказал, а я все запомнил. Подожди меня здесь, посиди на скамеечке.

Отец ушел, а Садык уселся на скамеечку возле дежурки и стал ждать. Время тянулось медленно. Чтобы как-то скрасить ожидание, Садык стал представлять себе разговор в кабинете следователя.

«Здравствуйте», — скажет отец.

«Здравствуйте», — скажет следователь.

«Я пришел рассказать вам об убийстве Махкам-ака», — скажет отец.

«Очень рад, — скажет следователь. — Мы давно интересуемся этим делом. Расскажите, пожалуйста. Да вы садитесь, почему вы стоите?»

«Дело в том, — скажет отец, — что во дворе милиционера Исы живут неизвестные люди, и это они убили председателя. А когда они перетаскивали железный ящик через дувал, мой сын случайно их сфотографировал».

И тут Садык вспомнил, что забыл отдать отцу фотографию. Он зашел в дежурку и попросил милиционера проводить его к следователю.

— Нет, — сказал милиционер, — ты сиди, жди здесь. Если надо будет, тебя вызовут.

— Я уже долго сижу, — сказал Садык.

— Ну где же долго, — возразил милиционер, — не больше получаса.

Садык посмотрел на часы. Было двадцать минут восьмого. «Посижу, еще подожду», — решил Садык.

Он про себя произнес уже все слова, которые мог сказать следователь и мог сказать отец, и не понимал, почему отец никак не возвращается. Он еще раз зашел в дежурку. На часах было ровно восемь. Какой-то хмурый худощавый человек появился из противоположной двери. Он отдал дежурному ключи и, не обращая на Садыка внимания, вышел на улицу.

— Дяденька, — сказал Садык дежурному, — разрешите, пожалуйста, пройти к следователю. А то у меня фотография есть, которую я должен ему показать.

— К следователю? — удивился дежурный. — Да вот же он только что вышел, мимо тебя прошел.

— А где же мой папа? — спросил Садык.

Дежурный опустил глаза.

— Не знаю. Вон догони и спроси.

Садык бросился на улицу.

— Дяденька! — кричал Садык, догоняя Акбарходжаева. — Дяденька!

Тот обернулся.

— А где же мой папа?

— Ты сын учителя Касыма? — спросил Акбарходжаев.

— Да, — сказал Садык, — мы вместе пришли.

— Твой отец арестован, — сказал следователь.

— За что?!

— Не твое дело, — сказал следователь и зашагал по улице.

— Подождите, дяденька, — попросил Садык, — одну минуточку, я вам все объясню. Вы, наверно, думаете, что это он убил Махкам-ака. Так говорят у нас на улице. Но он не убивал. Я вам точно говорю. Вот у меня даже фотография есть.

Садык достал из-за пазухи фотографию и протянул ее следователю.

Были густые сумерки, и Акбарходжаев поднес фотографию к самым глазам.

— Ну, и что здесь? — спросил он.

— Здесь видно, как люди, которые убили Махкам-ака, перетаскивают через забор его железный ящик.

— А откуда известно, что это они убили Махкам-ака? — спросил следователь.

— Я вам точно говорю, — сказал Садык.

— Ладно, ладно, — сказал следователь, пряча фотографию в карман. — Завтра в одиннадцать часов приходи вместе с матерью и Уктамбеком Таджибековичем. Все равно вас обоих допрашивать надо.

— А как же папа? — спросил Садык.

— Очень просто, — сказал Акбарходжаев, — переночует в милиции, а утром отвезем в тюрьму.

Он опять зашагал по улице. А Садык долго еще стоял на тротуаре.

«Куда идти? — думал Садык. — Что делать?» Страшнее всего было идти домой. Как он скажет матери о том, что произошло! И фотографии нет. Такой важной фотографии, на которой все ясно, все видно. А вдруг следователь ее потеряет? Как доказать тогда невиновность отца? И Садык вспомнил, что осталась пластинка. У монтера Ивана осталась пластинка.

…В крохотных палисадничках, на которые был разделен двор, где жил Иван Кустов, было тихо и спокойно. Одна женщина в большом медном тазу с длинной ручкой варила варенье. Под тазом гудел примус. В другом палисаднике усатый старик пил чай из блюдечка.

Дверь в комнату Ивана была заперта.

— Тетенька, — спросил Садык женщину у примуса, — а вы не знаете, куда он ушел?

— Кто ж его знает, — сказала женщина. — Дело молодое, холостое, он вечерами редко дома бывает.

А усатый старик, который пил чай из блюдечка, сердито добавил:

— На танцы небось пошел. Толстовку свою надел да белую рубашку.

— На танцы? — удивился Садык.

— Ну да, на танцы, в парк, наверно. Ногами топать. Завтра приходи, да пораньше.

— Ты скажи, что передать, — предложила женщина над примусом. — А то утром его тоже не бывает, чуть свет уходит. А лучше всего ты после обеда завтра приходи, после обеда он чаще бывает.

Садык вышел со двора и медленно направился в сторону городского парка.

8

Саидмураду сделали пятый укол. И хотя врач говорил, что самый больной укол первый, что потом Саидмурад привыкнет, он не привыкал. Каждого укола Саидмурад ждал с ужасом. Прежде чем зайти на пастеровский пункт, он долго прохаживался по противоположной стороне, набираясь храбрости. Для храбрости лучше всего выпить, но пить доктор запретил категорически.

— Ни в коем случае, — каждый раз предупреждал он Саидмурада, — ни грамма. Это может плохо кончиться.

«Куда уж хуже, — думал Саидмурад, — куда уж хуже…» И собака исчезла. Азиз, сын бухгалтера Таджибекова, видел, как вчера ребята увезли ее в город. Может, потому и увезли, что бешеная.

Сегодня, когда Саидмураду делали укол, у него возникло новое подозрение. А что, если над ним смеются, если эти уколы вовсе и не нужны? Просто так, опыты делают. Он слышал, что врачи любят делать опыты над живыми людьми. Подозрение пришло не само собой. Когда, держась за живот, он вошел на пастеровский пункт, медсестра Рита захихикала и выбежала из комнаты.

А тот, в очках, заглянул в комнату и улыбнулся. Поскольку ничего смешного в своих мучениях Саидмурад не видел, он заподозрил неладное.

Вечером, когда в чайхане на улице Оружейников только и разговору было, что о приезде Талиба с женой, Саидмурад пропускал все мимо ушей. Ему-то какое дело. Но когда сказали, что жена Талиба врач или почти что врач, он заинтересовался. Не зайти ли посоветоваться? Она должна сказать ему всю правду: ведь муж у нее узбек.

Талиба Саидмурад не любил, он считал его виновником разорения своего дяди, купца Усмана. И все-таки желание проконсультироваться с московским доктором постепенно брало верх над неприязнью к Талибу. «А-а, пойду поговорю, что меня, убудет, что ли? Не может она мне отказать… Надо бы еще к Таджибекову зайти. Сначала зайду к Таджибекову, посоветуюсь, а потом к Талибу пойду», — решил Саидмурад. И тут же переменил это решение. А зачем ему идти к Таджибекову? Ничего хорошего он от этого визита ожидать не мог. Им же абсолютно все равно, бешеная его укусила собака или не бешеная, помрет он или не помрет. Сколько услуг оказал Саидмурад бухгалтеру. И расписывался в фальшивых ведомостях, и целую ночь пилил замок на железном ящике, и анонимку написал на учителя. А Таджибеков до сих пор не может устроить его на хорошую работу. Устроил приемщиком на сушильный завод. Какая от этого выгода? Копейки!

Саидмурад нехотя поднялся с ковра и побрел. Подходя к дому, где жил Талиб, Саидмурад увидел, как оттуда вышли Рахим, Эсон и Закир. «Наверно, он им нагоняй сделал за то, что они дом захватили», — злорадно подумал Саидмурад.

Талиб встретил его приветливо, усадил на веранде. Лера подала им чай, а сама уселась в сторонке, зашивала свежую наволочку на подушке.

Мужчины поговорили о том о сем, и Талиб, заметив, что Саидмурад находится во власти каких-то своих, видимо, тревожных мыслей, замолчал. Молчание затягивалось, и Лера уже поглядела на Саидмурада с удивлением. Наконец Саидмурад решился:

— Я, дорогой Талиб Саттарович, очень вас уважаю и желаю вам всего самого хорошего, но прямо вам скажу: я ведь по делу пришел, к вашей уважаемой жене.

Лера отложила шитье в сторону.

— Вся улица говорит, что ваша жена врач…

— Я не врач еще, — перебила Лера, — м-мне еще год учиться.

— Скромность — украшение женщины, — сказал Саидмурад, — скромность дороже брильянта.

Талиб улыбнулся про себя и сказал, что хотя его жена действительно пока не врач, но тем не менее кое-что уже понимает.

— У меня вот какое дело, — продолжал Саидмурад. — Меня покусала собака. Думаю, что, наверно… может быть… конечно… она бешеная.

— Давно это случилось? — спросила Лера. Ей было приятно, что в первый же день она сможет применить знания, полученные на медицинском факультете. — Н-нужно н-немедленно начать вакцинацию.

— Что начать? — тревожно спросил Саидмурад.

— Уколы, уколы, — пояснил Талиб. — Когда она вас укусила?

— Неделю тому назад.

— Что же вы медлите! — взволновалась Лера.

Ей ни разу не приходилось видеть больного бешенством, но она знала, какая это страшная болезнь. Она знала также, что скрытый, инкубационный период продолжается обычно месяц-полтора, но в учебнике были описаны случаи, когда скрытый период продолжался всего пятнадцать, а то и двенадцать дней.

— Вы должны завтра же пойти на пастеровский пункт, завтра же с утра, и попросить, чтобы вам начали у-уколы.

— Мне делают. Уже несколько уколов сделали. Только я не знаю, поможет ли.

Лера попросила показать место укуса. Несколько смущаясь, Саидмурад все же закатал штанину и показал ногу, на которой уже не осталось почти никаких следов. Лера осматривала ее очень внимательно, ощупывала, спрашивала, не больно ли, и Саидмурад, который начал было успокаиваться, опять встревожился.

— А вы убеждены, что собака бешеная? — спросил Талиб. — Она что, издохла?

— Нет, — сказал Саидмурад, — вчера она еще была живая, а сегодня я ее не видел.

— Значит, вы знаете, где сейчас эта собака? — Талиб обрадовался, что может помочь человеку. — Тогда, может быть, не надо никаких уколов. Вы отведете собаку на пастеровский пункт, ее проверят, и если она окажется здоровой, то выходит, что вы зря делали эти уколы. Все очень просто.

«Просто, — подумал Саидмурад. — Хорошо ему говорить — просто! Если бы он знал, как она меня второй раз чуть не покусала».

— Эх, Талиб Саттарович, — сказал Саидмурад, — это у вас в Москве все так легко, а у наших людей никакого сознания. Никто меня не жалеет. Сказал я нашему Уктамбеку Таджибековичу, он надо мной смеется. Отцу мальчишки, у которого эта собака, вашему вот соседу, я десять рублей предлагал — десять рублей за паршивую голую собаку, на ней даже шерсти никакой нету, — отказал. Говорит — не его собака, а детская.

— Погодите, погодите, — сказал Талиб, — так это та собака, которая жила в нашем дворе? Как же она вас покусала? Вы что, заходили сюда?

Саидмураду некуда было деваться. Он вынужден был объяснить, как попал в чужой двор. И хотя говорить об этом явно не следовало, Саидмурад все же начал рассказывать. Конечно, всю правду Саидмурад рассказывать не собирался, но в волнении не слишком заботился о том, чтобы врать складно. Сейчас ему было все равно, поверит Талиб или нет, важно было как следует рассказать московскому доктору про то, как его укусила собака. Шутка ли, на карту поставлена жизнь!

— Видите ли, — сказал он, — когда убили нашего уважаемого Махкам-ака… — Саидмурад запнулся, понял, что начал слишком издалека и вместе с тем слишком близко к тому, о чем говорить было нельзя. Но раз уж начал, пришлось продолжать: — Когда убили нашего уважаемого председателя и стало известно, что учитель Касым дает детям читать запрещенные книжки, наш уважаемый товарищ Таджибеков попросил меня проверить, чем занимаются дети, тем более что исчезла печать махалинской комиссии…

— Погодите, погодите, — сказал Талиб, — ведь печать махалинской комиссии украли бандиты.

— Э-э-э, — протянул Саидмурад, — конечно, может быть… В общем, Уктамбек Таджибекович просил меня зайти в ваш двор.

— Но ведь калитка была заперта, — сказал Талиб. — Вы зашли через соседний двор?

Вначале Талиб действительно очень по-доброму отнесся к Саидмураду, но сейчас в нем росла глухая неприязнь к этому человеку. Он смотрел на него в упор.

— Чтобы не беспокоить так поздно соседей, — сказал Саидмурад, пряча глаза, — я перелез через дувал.

— Разве это было ночью? — спросил Талиб.

— Что ты пристал к человеку, — вмешалась Лера. — Какая разница? Важно то, что укусила собака.

Однако Талиб не обратил внимания на слова жены. Он продолжал подробно расспрашивать Саидмурада, и тот, сопротивляясь, все же вынужден был подробно отвечать. Наконец Талиб встал.

— Вот что, — сказал он, — насчет собаки я завтра все выясню, зайдите ко мне перед обедом. Но жаль, что вы не рассказали все это раньше.

— Где? — спросил Саидмурад.

— Лучше всего было рассказать это в милиции, — ответил Талиб.

Чтобы как-то смягчить резкие слова мужа, Лера пригласила Саидмурада заходить и сказала, что бешенство вполне поддается лечению.

Саидмурад притворил за собой калитку и направился домой. Он был в смятении. Теперь, оказавшись на улице, он понял, что наговорил лишнего. Он шел, бормоча что-то о проклятой жизни и о том, что никогда не знаешь, откуда на тебя свалится несчастье. Из переулка недалеко от бутылочного склада наперерез Саидмураду пронесся какой-то мальчишка, а через секунду, догоняя его, промчались еще трое. Саидмураду показалось, что среди других голосов он слышит голос сына Таджибекова Азиза.

«Детям хорошо, — думал он, — у них никаких забот, одни игрушки на уме!»

Саидмурад не ошибся, он действительно слышал голос Азиза. В диком, животном страхе Азиз крикнул: «Помоги…»

Все началось для Азиза вроде бы и неплохо. Мать сумела утешить сыночка, пообещав, что отец вставит ему золотые зубы. Азиз посмотрелся в зеркало и решил, что золотые зубы ему пойдут.

Когда отец и таинственный гость ушли из дома, Азиз прошмыгнул в парадные комнаты. Он давно ждал этого момента и очень огорчался, что гость никуда не отлучается. Всякий раз, когда к отцу приезжали гости, Азиз тайком рылся в их вещах. Это был его постоянный источник дохода лет с десяти или одиннадцати. Сначала он воровал мелкие предметы — какой-нибудь ножичек, табакерку, — потом стал воровать деньги. Не помногу. Из толстой пачки он вынимал рубль или два, из горсти мелочи забирал лишь копеек двадцать — тридцать и знал, что если гость и обнаружит пропажу, то никогда не скажет об этом отцу.

К сегодня Азиз привычно взялся за дело. Он тщательно обыскал постель Кур-Султана, порылся в карманах его камзола, но нашел всего двадцать копеек. «Странно, — подумал он, — отец так его уважает, а он вроде и небогатый». И тогда Азиз решился на то, чего не делал никогда. Он знал, что в нижнем ящике шкафа в небольшой шкатулке милиционер Иса хранит деньги, которые копит на свадьбу. Азиз выдвинул ящик и сразу увидел, что поверх всякой рухляди лежит желтая кобура на широком желтом поясе. Он расстегнул кобуру и вытащил наган. «Тяжелый», — подумал он. Азиз прицелился в праздничный самовар, который стоял нише, потом в керосиновую лампу-«молнию», потом подошел к окну и прицелился в мать, стиравшую белье. И тут Азиз вспомнил, о чем мечтал утром.

Надо пойти на пустырь, забраться на дерево, подождать, пока эти уличные мальчишки придут играть в футбол, и тогда… Что же, утром он все хорошо продумал. Сначала он убьет Эсона, потом… Эх, жалко, нет Кудрата… Ну, потом Садыка, потом Закира. А Рахима можно и не убивать, он безобидный. Азиз спрятал наган за пазуху и вышел со двора.

На пустыре никого не было, потому что солнце в тот час припекало еще сильно, и Азиз обрадовался, что без помехи сумеет забраться на дерево и спрятаться в густой кроне. Он давно уже не лазил по деревьям и совсем забыл, как это делается. Только сорвавшись раз или два, он понял, что ему мешают ботинки, ведь раньше-то он лазил босиком. Он хотел было снять ботинки, но раздумал лезть на дерево и решил спрятаться на крыше бутылочного склада. Оттуда до пустыря было, конечно, дальше, но Азиз почему-то был уверен, что не промахнется даже с такого расстояния. Он залез на крышу и тут же пожалел об этом — все-таки на дереве не так бы пекло солнце. Однако менять позицию ему не хотелось.

Время тянулось медленно. Ребята почему-то все не появлялись. «Неужели они не придут?» — думал Азиз. До сегодняшнего дня он был убежден, что ребята играют в футбол каждый день. Чтобы защититься от солнца, Азиз накрылся пиджаком и незаметно для себя уснул. Проснулся он в сумерках и не сразу понял, как он очутился на крыше, потом все вспомнил и испугался. А что, если отец и гость уже вернулись и обнаружили пропажу нагана? Азиз очень боялся отца. Тот редко бил его, но бил очень жестоко.

Соскочив с крыши, Азиз помчался домой. Собственно говоря, дом был рядом, но, чтобы незаметно войти в калитку, нужно было обежать два квартала. Азиз свернул за угол и нос к носу столкнулся с теми, кого он напрасно поджидал на крыше. О чем-то оживленно разговаривая, ему навстречу шли Эсон-головотяп, Закир и Рахим.

Никто из ребят и не подумал бы бить его сейчас, и, если бы Азиз просто пробежал мимо них, они даже подножку ему не подставили бы. Ребята были убеждены, что вчера на остановке трамвая Эсон рассчитался с Азизом за все прошлое. И даже немного переплатил.

Но мысль Азиза работала совсем иначе. Ему казалось, ребята знают о его намерении поубивать их, а раз знают, то и сами могут убить его. Поэтому Азиз отскочил, повернулся и бросился прочь.

— Держи! Держи! — крикнул Закир.

И ребята помчались за ним. Даже прихрамывающий Рахим побежал.

Ребята не могли бежать быстро, потому что им было смешно, а Азиз, слыша за собой топот, еще наддал и даже закричал в ужасе:

— Помогите!

Ребята давно уже отстали и повернули назад, а он все еще бежал, петляя по переулкам. Потом Азиз в изнеможении остановился у дувала. Сердце выскакивало из груди.

«Наган не потерял?» — вспомнил он. Нет, наган был за пазухой, но стрелять и убивать совсем не хотелось.

Успокоившись, Азиз осторожно добрался до своей калитки и прошмыгнул на женскую половину дома.

Отдышавшись, Азиз вспомнил, что наган надо положить на место. Но как это сделать, если и отец и милиционер Иса сидят в комнате для гостей, в той самой, где находится шкаф.

В комнате для гостей было весело. Там горел яркий свет, раздавались возбужденные голоса.

— Твой отец совсем пьяница стал, — сказала Азизу мать, — пьет чуть не каждый день, забыл мусульманский закон. С чужими приветливый, радостный, а мне только приказы отдает. Сегодня я для гостей и шурпу жирную, и манты сделала, как будто свадьба у них. Я две бархатные подушки купила, одеяло новое. Он увидел, приказал туда отнести. Все для чужих людей!

— А вы уже отнесли? — спросил Азиз. Он подумал, что неплохо бы самому отнести одеяло и подушки и незаметно подсунуть куда-нибудь наган.

— Нет, — сказала мать, — не отнесла. Может, он забудет.

— Что вы, мама, он никогда ничего не забывает, — сказал Азиз, — дайте я сейчас отнесу.

— Ах, — сказала мать, — и ты все для чужих людей готов сделать. Неси. Вон они на сундуке.

Когда Азиз вошел в комнату для гостей, отец держал в руках пиалу и произносил тост:

— Мы уже выпили за каждого из нас. За храброго Кур-Султана, за верного друга Ису и за меня. Для меня это была большая честь. Но теперь я хочу выпить за дружбу… — Увидев сына с одеялом и подушками в руках, Таджибеков сказал: — Давай подушки сюда, а одеяло положи в нишу.

Это обрадовало Азиза. «Как хорошо, — подумал он, — что я положил наган в сложенное одеяло!»

— Положи и уходи, — поторопил Азиза отец, — ты еще молод, сынок, чтобы присутствовать при разговоре взрослых.

Азиз вышел за дверь и, проходя по веранде, услышал, что отец продолжает начатый тост:

— Я хочу выпить за дружбу, потому что нет в мире чувства, которое было бы дороже дружбы, потому что друг — это человек, который готов всем пожертвовать ради этого священного чувства. Нас трое здесь, но мы как один человек: у нас одно сердце и одни мысли. За дружбу!

Все трое выпили. Хозяин — медленно и степенно, Кур-Султан — равнодушно и лениво, а Иса выпил и с трудом подавил вздох. У себя в кишлаке Иса никогда не пил. В кишлаке вообще никто не пил. А здесь, в доме Таджибекова, Иса быстро привык и к вину и к водке. Обычно он пил с удовольствием, вино веселило и как бы уравнивало его и с самим хозяином дома, и с его почетными гостями, но сегодня вино не веселило Ису. Он чокнулся и выпил, вежливо поклонившись в сторону Таджибекова и Кур-Султана, и подумал, что, конечно, они, эти двое, — одна душа. Смелые и богатые. Умные. А он, Иса, совсем другой. Он не смелый, и не богатый, и не решительный. Что прикажут, то и делает. Нет, с ними ему не по пути. Они из любого дела вывернутся, а он погибнет. И Иса еще раз подумал, что решение, которое он принял сегодня, правильное. Завтра утром он покинет этот дом, уедет в тихий город, что лежит восточнее Ташкента, в казахской степи, в тихий город Аулие-Ата. Билет уже куплен, деньги есть на первый случай, и будет он жить тихо-тихо и никогда не полезет в чужое дело, никогда не свяжется с убийством.

Как ни странно, но в этот момент Кур-Султан тоже думал о железнодорожном билете, который лежал у него в кармане вместе с новыми документами, хорошими документами с круглой печатью. Завтра поутру он выйдет, будто за лошадью, а сам сядет в поезд, идущий на юго-запад, в сторону Афганистана, и пусть его ищет милиция и угрозыск, пусть его ищут дружки по шайке во главе с верным немым Баратом. Очень удачно получилось сегодня. Он уже сторговал лошадь и, увидев, что барышник человек надежный, на всякий случай спросил у него, не найдутся ли за хорошие деньги документы. Правильные документы, по которым можно прожить в другом городе и не бояться милицейской проверки. Барышник подумал и сказал, что в прошлом месяце у него умер брат, от которого остались документы. Кур-Султан заплатил, забрал справку с места жительства и справку с места работы, сказал, что за лошадью зайдет утром, и попросил хорошо накормить ее. Заходить утром за лошадью он не собирался. Кур-Султан никому не доверял и уж меньше всего лошадиным барышникам. «Если он захочет предать меня, — думал Кур-Султан, — то засада будет ждать меня утром возле дома». От барышника Кур-Султан пошел на вокзал и купил билет.

Таджибекову Кур-Султан об этом не рассказал. Чем меньше люди знают друг о друге, тем лучше. Он закусывал и вовсе не думал о тосте дружбы, который произносил хозяин дома. Что думать об этом! Кур-Султан понимал, что с хозяином дома его связывает только страх перед Советской властью. Пусть тот думает, что он уехал в горы, и пусть как хочет объясняется с Баратом, когда тот вернется. Почему он должен заботиться обо всех? Что он им, нянька или старший брат!

И у бухгалтера Таджибекова в этот час на душе было легче, чем в последние дни. Завтра Кур-Султан уедет в горы, а они с Исой заживут по-прежнему, спокойно и тихо. Таджибеков надеялся, что Кур-Султан с дружками уйдет за рубеж либо погибнет где-нибудь при новом бандитском налете или переходе границы. Главное — что он уйдет навсегда.

Таджибеков разлил по пиалам остатки водки и сказал:

— Этот последний тост опять хочу сказать я. Я надеюсь, что скоро мы вновь увидимся с нашим храбрым Кур-Султаном, потому что гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда.

9

В парке было много народу. У киосков с лимонадом и мороженым стояли очереди. В фанерной раковине перед цементной танцплощадкой играл военный духовой оркестр.

Садык шел между клумбами и внимательно смотрел по сторонам. Каждый человек в вельветовой курточке — а вокруг почему-то было много людей в вельветовых куртках — казался ему Иваном Кустовым. Он несколько раз догонял людей, издали похожих на Ивана, заглядывал в лицо. Его спрашивали: «Тебе чего, мальчик?»

Садык поверил в то, что Иван в парке, но почему-то не верилось, что он на танцплощадке. «Неужели ему нечего делать, что он на танцплощадку пошел?» — думал Садык. Обследовав все уголки парка, Садык все же побрел на звуки оркестра.

Танцплощадка была окружена металлической оградой. Вход туда был по билетам, и Садык стал смотреть сквозь железные прутья. Парочки кружились под музыку. Их было много. Они мелькали у него перед глазами — все разные, все непохожие и вместе с тем все какие-то одинаковые. Они кружились то быстро, то медленно, задевали друг друга согнутыми локтями, никто не смотрел по сторонам, и лица были какие-то особенные. Сначала Садык не слушал музыку, она ему даже мешала, а потом как-то незаметно для себя стал прислушиваться, и ему понравилось пение труб, мерное уханье барабана и звон медных тарелок. В старом городе редко слышали духовой оркестр, а Садык так вообще, может, в первый раз близко слышал и видел его. Хорошо играют, думал он, все вместе и складно.

Неожиданно оркестр замолчал. Музыканты встали, положили свои трубы на табуретки и сошли с эстрады. Парочки ринулись к выходу с танцплощадки, и Садык побежал туда же. К счастью, с танцплощадки люди выходили медленно, потому что каждая парочка брала контрамарки. Толпа у выхода постепенно уменьшалась, а очереди возле киосков с лимонадом и тележек с мороженым росли.

Тут Садык увидел Ивана. Он был с девушкой. Невысокой, с двумя черными косами. На ней было красное платье в белый горошек и туфли с перламутровыми пуговицами. Иван деря: ал ее за руку. После минутного колебания, к какой очереди присоединиться, они стали возле тележки с мороженым. Девушка смотрела только на Ивана, а Иван — только на нее. Народу возле тележки было много, и Садык не решился подойти. Потом Иван с девушкой купили мороженое, и Садык решил, что, как только они съедят мороженое, он подойдет и скажет, вернее, спросит, цела ли та пластинка, с которой Иван сделал фотографию. Конечно, Иван удивится, и вообще здесь не место об этом говорить, но другого выхода нет.

Садык стоял за киоском с лимонадом и старался, чтобы Иван до поры не видел его. А Иван и без того никого вокруг не видел.

Мороженое, зажатое между двумя плоскими вафельками, таяло быстро. Его оставалось уже совсем немного и у девушки, и у Ивана, когда вдруг опять заиграл духовой оркестр и девушка повела Ивана к танцплощадке. И опять Садык стоял у железной ограды и издали смотрел на танцующих. Он стоял долго и ни на минуту не выпускал Ивана из виду. Это было легко: вельветовых курточек на площадке было много, но красное платье в белый горошек — одно.

Наконец оркестр заиграл марш. Садыку очень понравилась эта музыка, больше, чем все, что оркестр играл до сих пор. Видимо, и музыкантам эта музыка нравилась больше всех других, потому что марш они играли как-то особенно весело. Но под марш парочки не стали танцевать, а поспешили к выходу. Садык сообразил, что теперь ему торопиться не надо. Он пойдет за Иваном, который наверняка проводит девушку до дому, а потом, когда Иван останется один, подойдет и все ему скажет.

Чем больше удалялись они от парка, тем меньше людей становилось на улицах. Садык понимал, что следить нехорошо, но утешал себя тем, что не следил, а просто шел.

В большинстве домов окна потухли. Изредка где-то далеко лаяла собака. Шаги Садыка были неслышными. На этой улице росли каштаны, и, хотя все последние ночи были лунные и сейчас луна стояла высоко, в тени деревьев царила тьма.

На пожарной каланче двенадцать раз ударил колокол. Полночь.

День восьмой

1

Иван робко взял девушку под руку. Она прижалась к его плечу.

Садык замедлил шаги, стал чаще отворачиваться и смотреть по сторонам, а то получалось, что он подглядывает.

У девушки был звонкий голос, она говорила много, громко, но до Садыка долетали только отдельные слова, смысл которых понять было невозможно. Впрочем, Садык и не прислушивался. Иван молчал, а если говорил, то, наверно, совсем тихо, изредка доносился только его смех.

Они свернули в узенькую немощеную улицу, и Садык кинулся догонять их, боясь, что не увидит, куда они там еще могут свернуть. Он почти бежал, стараясь, однако, не топать, завернул за угол и тут же увидел, что Иван и девушка в красном платье стоят возле деревянных ворот. Садык прижался к водосточной трубе углового дома и замер. Видимо, девушка услышала какой-то шум и встревоженно оглянулась.

— Я пойду, — сказала она. — Мама ждет. И потом, на работу рано вставать. Завтра должен прийти мой покусанный, я ему уколы делаю. Мой первый пациент. Нельзя пропускать. Сейчас других покусанных нет, а практика нужна. Между прочим, почему все мужчины такие трусы? На него прямо смотреть жалко. Заходит бледный, руки дрожат. Женщины куда смелее.

Садык не понимал, про что говорит девушка. Зато сказанное Иваном было вполне понятно:

— Значит, мы договорились, Рита, насчет кино? На семь брать или на девять?

— На девять, — после минутного молчания ответила девушка.

— Ну, до свиданья, — к великой радости Садыка, сказал Иван.

— До свиданья, — сказала девушка. — Спасибо, что проводил.

И тут Иван совершенно неожиданно, во всяком случае совершенно неожиданно для Садыка, притянул девушку к себе и поцеловал. Садык изо всех сил зажмурился — уж очень близко все это происходило. Так он стоял довольно долго и, вдруг испугавшись, что Иван ушел, открыл глаза. Молодые люди все еще целовались. Осторожно, чтобы не наделать шуму, Садык отступил за угол.

Иван вышел из переулка и наконец-то направился в сторону своего дома. Он шел по мостовой и, отойдя шагов сорок, стал потихоньку насвистывать тот самый марш, который сегодня на танцплощадке играл военный духовой оркестр. Садык шел по тротуару и все еще прятался в тени деревьев. Ему не хотелось, чтобы Иван понял, что за ним следили. Пройдя два квартала, Садык вышел из тени деревьев на мостовую и тихо сказал:

— Дядя Иван…

Иван оглянулся. Садык подбежал к нему.

— Дядя Иван, — сказал он, — вы меня простите, я все время за вами шел, боялся вас потерять.

Иван не сразу узнал Садыка.

— Я к вам домой заходил. Мне сказали — вы в парк ушли. Я вас в парке искал. Вы танцевали. Я за загородку пройти не мог. А потом вы мороженое ели. — Садык понимал, что честнее сказать всю правду. — А потом я боялся, что потеряю вас, вот и шел все время за вами. Вы меня простите. Но я ничего не видел, я, когда надо было, отворачивался.

Иван засмеялся:

— Откуда ты знал, когда надо отворачиваться? Ладно, ладно, я не сержусь. Чего тебе?

— У вас та пластинка цела? — спросил Садык. — Ну, та, на которой голова как солнце, а сзади дувалы…

— Цела, — сказал Иван. — Кажется, я ее не выбросил.

— Понимаете, дядя Иван, мне очень нужна еще одна карточка. От этого судьба человека зависит. На той карточке получились два человека, которые, наверно, убили нашего Махкам-ака. Сегодня арестовали моего отца, а мой отец ни в чем не виноват, он не убивал, понимаете? Понимаете, они убили из-за печати, им нужна была печать…

— Погоди, — сказал Иван, — так я ничего не понимаю. Пойдем ко мне домой, посмотрим пластинку, и ты мне все подробно расскажешь.

Через час Иван стучался в окно к Михаилу Сазонову. Над занавеской показалось испуганное лицо Фатимы.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Буди своего, работенка есть по его части.

Михаил вышел на крыльцо полностью одетый, на голове была кепка.

— С тобой что-нибудь? — спросил он Ивана.

— Нет, — ответил тот, — со мной в порядке. Мальчонка вот тут… сам тебе расскажет.

— А до утра подождать нельзя? — опять спросил Михаил.

— Это уж ты сам решай. Если хочешь, на завтра отложим. Только вот у него, — Иван показал на Садыка, — отца сегодня забрали. Он, по рассказу, невиновный выходит, а виновные на воле гуляют.

Все трое уселись на каменном крыльце, и Садык начал рассказывать обо всем, что знал. О том, как Кудрат украл печать, и как ночью, положив ее на место, увидел труп председателя махалинской комиссии, и о том, как бухгалтер Таджибеков и милиционер Иса допрашивали ребят, и о том, что Кудрат видел сапоги возле сарая во дворе рядом с махалинской комиссией, и о том, что этот двор принадлежит милиционеру Исе, но сам он там не живет, а живет в доме Таджибекова, и о том, как таинственно исчез Кудрат.

Михаил Сазонов внимательно вгляделся в лицо Садыка.

— Малый, — сказал он, — а не был ли ты около свалки, когда мы там ящик нашли?

— Да, — удивленно сказал Садык, — это были мы с Кудратом.

— А Кудрат этот или ты что-то про печать говорил?

— Это не я, — сказал Садык, — это он спросил: «А что, если печати там не было?» Он же знал, что печати не было.

— Да, да, да, — сказал Михаил Сазонов, — так именно он и спросил. Помню еще, что милиционер тогда как-то встревожился. Я же это заметил тогда и понял вопрос, а потом из головы вон. А ведь действительно этот Иса встревожился.

— Он потом еще у Кудрата спрашивал, — сказал Садык. — Он спрашивал: «Что ты про печать говорил там, на свалке?»

— Спрашивал? — Сазонов еще более насторожился. — Ты не ошибаешься?

— Нет, — сказал Садык, — он говорил мне, мы с ним друзья.

— А мальчик, значит, исчез? Это не тот ли, про которого говорили, что утонул?

— Тот, — сказал Садык, — только он не утонул. Он без меня никогда не купался. Он плавает плохо, а я хорошо плаваю.

— Тут вот еще фотография случайная тоже в пользу парня говорит, — сказал Иван. — Посмотри.

Михаил взял негатив и стал смотреть сквозь него на луну.

— Вот эти две фигурки, что ли? В тот самый вечер, говоришь?

— Да, тот самый, — сказал Садык, — потому что в этот вечер Кудрат полез печать на место класть.

— Пошли! — сказал Сазонов. — Хорошо бы успеть до утра обыск произвести.

2

Кудрат проснулся и, не открывая глаз, подумал, что уже наступило утро. Он проснулся от прикосновения холодных рук старика. Старик киргиз развязывал веревки.

— Тихо, тихо, — прошептал он Кудрату в самое ухо.

Над горами стояла ночь.

— Тихо, тихо, — повторил старик. — Я сейчас развяжу тебя, а сам обратно в юрту уйду. Ты полежи и, если в юрте все спокойно будет, пойдешь по дороге к Двенадцати ключам, а там — как я тебе показывал. К хозяину того белого домика сегодня сын приехал. Там большой дым сегодня был. Когда они для себя готовят, дым маленький, когда для сына — сразу большой дым идет.

Развязав Кудрату руки и ноги, старик скрылся в юрте.

«Значит, не обманул меня старик, — подумал Кудрат. — Какой храбрый, не боится басмачей!»

Вечером ему показалось, что старик передумал: ведь он весь день даже не взглянул на него. Правда, когда перед сном бандиты связали Кудрата и положили возле юрты, старик заботливо завернул его в старую кошму, но себе рядом не постелил, а, судя по всему, решил спать вместе с бандитами, не так, как обещал утром. Хорошо, что хоть в кошму завернул. Басмачам старик объяснил:

— Вы можете с вашим пленником делать что хотите, можете его связывать, можете не связывать. Но это ребенок, и он не должен мерзнуть и стучать зубами от холода. Вы можете его не жалеть, но пожалейте меня, старика. Если он будет лязгать зубами, я всю ночь не засну, а у меня и так плохой сон.

С вечера в юрте шел обычный разговор о том, что если Кур-Султан и завтра не приедет, то они сами поедут к нему в Ташкент. О том же басмачи рассуждали и накануне вечером, но ехать в Ташкент почему-то не решались.

— Ты, Барат, не мотай головой, — говорил один голос, — без нас ты не поедешь. Мы втроем поедем или будем ждать, пока сам приедет. Мы ему нужнее, чем он нам.

— Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, — сказал другой голос. — Ты не смейся, Барат, ты не смейся, ты глупый человек. Что он без нас сможет сделать? Он даже шурпу себе хорошую сварить не умеет.

— Молчал бы лучше, — возразил первый басмач. — Помнишь, как ты в Ургуте шурпу варил? Когда мы этих ученых убили.

Второй басмач засмеялся:

— Да… Я тебе, Барат, одну историю расскажу. Только ты Кур-Султану не проболтайся.

— Не проболтается, не проболтается! — нагло расхохотался первый.

— Я тогда сварил шурпу и посолил солью, которую у одного русского нашел. Оказалось, это не соль была. Горькая шурпа получилась. Помнишь, Барат? Я тогда отошел в сторону, хотел шурпу в яму вылить. Вижу, там русский мальчишка лежит. Думаю: мертвый или живой? А-а, думаю, если живой, закричит. Вылил шурпу. Оказалось, мертвый. Утром в яму заглянул, а этот мертвый, оказывается, сбежал. До сих пор думаю: как может быть? Ведь, конечно, он мертвый был, разве живой выдержал бы, если ему на голову горячую шурпу лить! А он утром сбежал.

— Да, — сказал первый басмач, — если бы Кур-Султан тогда узнал, он бы тебе за это…

Потом басмачи опять стали говорить про то, что если Кур-Султан завтра не приедет, то они сами поедут в город, потому что нельзя же из-за какой-то печати столько времени сидеть в горах. Под этот надоевший ему разговор Кудрат и заснул.

А теперь, глубокой ночью, он лежал, все еще завернутый в кошму, и полегоньку разминал затекшие руки и ноги. В юрте похрапывали басмачи. «Пора», — решил про себя Кудрат.

Первые десять или двадцать метров он полз, а потом вскочил на ноги и помчался по тропинке.

Выло очень холодно, как бывает, только когда в жаркий день окунешься в холодную воду. Кудрат бежал и не мог согреться. Вот появились чинары, вот Двенадцать ключей, а там ниже тропинка к реке. «Только бы они не проснулись! — думал Кудрат. — Эх, не догадался положить что-нибудь в кошму. Как только выйдут, сразу и увидят, что я убежал. А может, не выйдут?»

Горная речка, которая прошлой ночью наполняла своим ревом всю долину, сейчас текла спокойно и тихо, ее легко было перейти вброд.

Сколько времени прошло с того момента, когда он вылез из-под кошмы, Кудрат не знал. Может быть, час, может быть, два, а может быть, и больше. Луна зашла за гору, стало темнее.

Кудрат выбрался на противоположный берег и начал карабкаться в гору. Теперь он не чувствовал холода. Чтобы сократить путь, он не шел по тропинке, а продирался сквозь кусты, царапая ноги, руки, лицо, разрывая одежду. До белого домика оставалось совсем немного, всего один поворот тропинки, но Кудрат все время лез напрямик.

Вокруг дома была сложенная из валунов ограда, которую легко можно было перешагнуть. Кудрат перешагнул ее, чтобы сразу направиться к двери. Он заметил, что под навесом стоит рослый конь, и подумал, что киргиз не ошибся — на таких лошадях ездят милиционеры.

Неожиданно из-под навеса выскочила огромная овчарка и с лаем кинулась на мальчика. Бежать было некуда, и Кудрат с силой рванулся к двери. Она была не заперта.

Кудрат рассказывал, а молодой, коротко стриженный парень в гимнастерке без пояса и милицейских галифе слушал. Отец его охал и удивлялся, мать что-то причитала. Милиционер задавал вопросы, из которых Кудрату стало ясно, что про шайку Кур-Султана знают даже здесь, в горах. В конце концов милиционер сказал:

— Хватит, остальное потом расскажешь.

Он натянул сапоги, подпоясался, оседлал лошадь.

Старик отдал Кудрату свой халат.

— Садись сзади, — сказал милиционер, — и держись за мой ремень.

Лошадь, видимо привыкшая к этой дороге, шла быстро. Подковы сильно били по камням. Кудрату казалось, что из-под копыт летят искры.

3

Конюх угрозыска, заспанный человек в милицейской фуражке без козырька, подъехал к крыльцу в извозчичьем фаэтоне.

— Вы, Михаил Петрович, когда на дело пойдете, лошадь привяжите где-нибудь покрепче, а то у нее привычка обратно сюда возвращаться.

Михаил Сазонов и еще два работника угрозыска сели в фаэтон.

— Ты сумеешь показать, как лучше этот пустой двор найти? — спросил Сазонов Садыка.

— Конечно.

— А не боишься?

— Нет.

— Тогда поедем с нами. А тебе, Иван, незачем. Лучше сделай к утру отпечатки с негатива и принеси. Могут пригодиться.

Михаил Петрович сел за кучера, Садыка посадил рядом с собой.

— Сколько их? — спросил сзади один из работников угрозыска.

Сазонов тронул лошадь и, не оборачиваясь, ответил:

— Минимум два, максимум четыре, я думаю.

— Не много ли на нас троих?

— Не взвод же брать, — помолчав, ответил Сазонов. — Надо до рассвета успеть. Бог не выдаст — свинья не съест! Фактор внезапности прими во внимание. Да и неизвестно, там ли еще они. Может, давно и след простыл. Чего срамиться. Мы тихонечко, вежливо…

На улице Оружейников все без уговора не проронили ни единого слова.

Садык со сжавшимся сердцем глядел на калитку своего дома. Там в тревоге и горе не спала его мать. Мальчик взял Сазонова за рукав и кивнул головой. Сазонов понял, и фаэтон свернул в проулок.

Лошадь привязали к дереву, с которого несколько дней назад Кудрат случайно заглянул во двор милиционера Исы и увидел там сапоги.

Михаил Сазонов давал распоряжения шепотом. Одному оперативнику велел проникнуть во двор и обследовать сарай, проверить, нет ли сообщения с домом Таджибекова. Другому приказал влезть на крышу бутылочного склада, откуда хорошо просматриваются оба двора.

— Сам я постучусь в калитку дома Таджибекова, скажу, что необходимо поговорить с ним про… ну, скажем, про учителя Касыма. Чем нескладнее врешь, тем лучше. Надо, чтобы они встревожились. Тогда они постараются без выстрелов улизнуть. Тут уж ушами не хлопать! А ты, мальчик, посиди у дерева, лошадь постереги… Всем все ясно?

Садык остался один. Было очень тихо, и время тянулось медленно.

Первым стук в калитку услыхал милиционер Иса. Он спал на веранде и мог бы, не вставая с постели, спросить, что там еще приключилось. Но Иса продолжал лежать. «Все! — думал он. — Все кончено. Сейчас нас всех заберут. Эх, если бы я уехал вчера! Нет, я не пошевельнусь. Пусть будет что будет».

А в калитку все еще стучали настойчиво и громко.

Вторым в доме проснулся, видимо, Кур-Султан. Сегодня он спал в комнате для гостей рядом со шкафом, где лежала его кобура.

— Проснитесь, хозяин, — сказал Кур-Султан, — стучат в калитку. Может, это Барат вернулся, — «Некстати, — подумал он про себя, — некстати, если это он. Возись теперь… А-а, все равно утром я уйду. Скажу, что вернусь, пускай потом ищут… Но почему так громко стучат?»

Таджибеков проснулся с тяжелой головой и, плохо соображая, который теперь час, вышел во двор и направился к калитке.

— Кто там? — спросил он издали.

— Бухгалтер Уктамбек Таджибеков здесь живет? — на хорошем узбекском языке спросил Сазонов.

— Здесь, здесь, — ответил Таджибеков и, думая, что за калиткой кто-нибудь из сообщников Кур-Султана, негромко добавил: — Не стучите так сильно, разбудите всю улицу.

— Я из милиции, — сказал Сазонов. — Срочное дело, нужно посоветоваться.

Только сейчас Таджибеков сообразил, что вокруг ночь, что гость из милиции ему сейчас совсем не нужен, и у него слегка подкосились ноги. Но он тут же утешил себя тем, что, если бы это было то, чего он боится, человек за калиткой не стал бы сразу говорить, что он из милиции. И потом, к нему ведь, как к председателю махалинской комиссии, действительно могли обратиться.

Таджибеков отодвинул засов и распахнул калитку. Перед ним стоял русский человек в кепке.

Кур-Султан слышал этот разговор. «Нет, уж лучше бы Барат…» — мелькнуло у него в мозгу. Он открыл шкаф и схватил кобуру. Она оказалась неожиданно легкой. В ярости он швырнул ее на пол. «Предал! — подумал Кур-Султан. — Предал, собака!» Кто предал и кто собака, он сейчас не думал. Может быть, милиционер Иса, а может быть, и бухгалтер. Бандит выглянул в окно. В калитку медленно входил человек в кепке и пиджаке. Наметанный глаз Кур-Султана заметил, как с правого бока оттопыривается пиджак.

Милиционер Иса, словно мертвый, лежал на веранде.

Человек в кепке не спеша приближался к дому. Он продолжал о чем-то разговаривать с хозяином, а сам цепко посматривал вокруг.

«Кто предал? — лихорадочно думал Кур-Султан. — Кто предал?» Кур-Султан подобрал кобуру и сунул ее обратно в шкаф.

Человек в кепке приближался к веранде. Кур-Султан собрал в охапку свою постель, чтобы не оставлять следов второго человека в комнате, открыл окно, выходящее в сарай милиционера, и медленно, чтобы не шуметь, шагнул туда.

Михаил Сазонов имел сейчас достаточно оснований, чтобы не верить Таджибекову, и поведение хозяина дома, его растерянность и взгляды, которые он украдкой бросал на комнату для гостей, показывали, что обыск может дать результаты.

— В доме есть кто-нибудь посторонний? — спросил Сазонов. Он сознательно тянул время, рассчитывая, что преступник обязательно попытается скрыться и напорется на засаду.

— Нет, нет, — сказал Таджибеков, — никого посторонних. Вот у меня живет тоже ваш человек, сотрудник милиции.

И в этот момент из глубины дома послышался какой-то крик, а вслед за ним раздался выстрел. Сазонов взмахнул рукой, в которой неожиданно оказался револьвер, и бросился в глубь дома. В тот же момент с крыши бутылочного склада во двор дома Таджибекова спрыгнул еще один человек с револьвером в руке.

Садык сидел под деревом возле фаэтона и, наверно, лучше всех слышал и крик и выстрел в пустом дворе милиционера Исы. Потом он слышал еще какой-то шум и невнятные слова. Вскоре все стихло.

Небо над городом все светлело и светлело, все отчетливее проступали очертания домов и дувалов. В этом утреннем бледном свете странно выглядели на заброшенном пустыре извозчичий фаэтон с откидным верхом и кожаными подушками и мальчик, прижавшийся к дереву. Видимо, людям на улице Оружейников в тот предрассветный час спалось хорошо, потому что никто не видел, как из калитки дома Таджибекова трое штатских с револьверами в руках вывели милиционера Ису в гимнастерке, но без пояса и без нагана, самого бухгалтера и какого-то неизвестного высокого человека с рябоватым лицом. Его правая рука была обмотана тряпкой, сквозь которую проступала кровь. Он бережно прижимал ее левой рукой к груди.

— Доведем их до отделения, сдадим, а потом вернемся к фаэтону, — сказал Сазонов. — Шестерым нам все равно не сесть.

4

Талиб проснулся раньше Леры. Он умылся, приготовил все к завтраку, сел на веранде, вытряхнул из пачки тоненькую, как гвоздик, папироску с высыпавшимся табаком и закурил. Папироска быстро кончалась. Талиб все сидел, держа ее в зубах, и думал о разговоре с Саидмурадом. Еще вчера он понял, что роль Таджибекова и его чрезмерная активность в отношении ребят и учителя Касыма выходит далеко за рамки деятельности временно исполняющего обязанности председателя махалинской комиссии.

Вся улица уже проснулась, а Лера еще спала. Талиб написал ей записку, что скоро вернется, и ушел. Он решил еще раз зайти в милицию, но не к следователю Акбарходжаеву, который ему категорически не понравился, а к самому начальнику. Если начальник не поймет его, что ж, он пойдет в горком партии. Если нужно будет, он задержится в Ташкенте на неделю, на две, до тех пор, пока в дело не будет внесена ясность.

— Начальник милиции занят, — сказал Талибу дежурный, — у него совещание.

Талиб уселся на слабоногий венский стул. Из-за плотно прикрытой двери кабинета слышался только один голос. Интонации были грозные, и Талиб понял, что совещание будет долгим и бурным.

Минут через пять дверь растворилась, и оттуда красный как рак вылетел следователь Акбарходжаев. Вдогонку ему полетели слова, значения которых Талиб не понял: «В пожарную команду! Воду качать! Ручным насосом!» Дверь опять закрылась, и в комнате наступила тишина.

— Что ж вы сидите? — сказал дежурный. — Заходите.

— Но там же совещание, — ответил Талиб.

— Нет, нет, совещание кончилось, — сказал дежурный, — заходите.

В кабинете начальник был действительно один. Он ходил вокруг стола и ладонью ожесточенно растирал себе бритый затылок.

— Я вас слушаю, садитесь.

Талиб сел и стал ждать, пока начальник успокоится.

— Говорите, говорите, — повторил начальник, — я слушаю вас.

— Я относительно убийства председателя махалинской комиссии с улицы Оружейников, — начал Талиб. — Дело в том, что у меня есть основания сомневаться в принятой вами версии, и я совершенно не согласен с мнением, которое сложилось у следователя.

Ответ начальника милиции ошарашил Талиба.

— Вы считаете, что Таджибеков здесь ни при чем? — спросил он.

— Видите ли… Я недавно приехал из Москвы, точнее — только вчера, но то, что я узнал здесь про учителя Касыма Насырова, противоречит моему представлению об этом человеке.

— Учитель нас сейчас не интересует, — сказал начальник, — с учителем все ясно. Минуточку… — Он открыл дверь и крикнул дежурному: — Проверьте, освободили учителя Насырова или нет. Если нет, немедленно освободить и извиниться. От моего имени.

Талибу нужно было время, чтобы понять, что происходит. Он не знал, что еще на рассвете Таджибеков и Иса рассказали в милиции все. Он не знал, что за час до его разговора с начальником в милицию позвонили из поселка Чирчик и сообщили, что мальчик Кудрат, проживающий на улице Оружейников, найден и дал важные показания, полностью подтверждающие все то, в чем признались Таджибеков и Иса.

Начальник милиции успокоился только после того, как дежурный доложил, что учитель Касым минут десять назад отпущен домой.

— Значит, с учителем все ясно, — сказал начальник. — Что вы еще можете сказать?

Талибу оставалось рассказать только о разговоре с Саидмурадом. Но и тут начальник знал что-то такое, чего Талиб не знал.

— Да, да, — сказал начальник, — это очень интересно. Он работает на сушильном заводе?

— Не знаю, — сказал Талиб, — не спросил.

— Да, да, на сушильном, — сказал начальник. — Видимо, это он написал анонимку. Проверим, спасибо.

Талиб не понял, о какой анонимке идет речь, но спрашивать не стал.

Когда он вернулся домой, Лера, причесанная и умытая, сидела у накрытого стола.

— Я тебя жду, жду, — сказала она, — а ты где-то гуляешь. Чай остыл.

5

Весь день Садык отсыпался. Он вернулся домой вместе с отцом и, позавтракав, начал было слушать то, что отец рассказывал матери, но незаметно для себя заснул.

Часов в пять он вышел на улицу и сразу же встретил ребят. Они шли с собакой. Доберман был на ремешке, который Рахим держал в руках.

— Ты знаешь, что сегодня случилось? — спросил Закир.

— Нет, — ответил Садык. — Я весь день спал.

— Эх ты соня! — сказал Эсон. — Оказывается, мы все были правы. Я, например, всегда так думал.

— Ха! — перебил его Закир. — И я так думал.

— А где же ты был? — спросил Рахим Садыка. — Ты позавчера убежал с фотокарточкой и даже не сказал куда… А нашему Доберману дядя Иван ремешок подарил. С пряжкой.

— Помолчи, когда старшие разговаривают! — буркнул на него Эсон. — Сколько тебя учить? Совсем невоспитанный!

— Я, ребята, в ту ночь за отцом пошел, потому что на той фотографии… — начал Садык.

Но Эсон перебил его:

— А мы аппарат у дяди Ивана оставили. Он нам вместо него другой, еще лучше, купит. Помнишь, ты обещался меня отдельно сфотографировать.

— Почему ты только о себе думаешь? — спросил Закир. — Человеку нужно знать, что на нашей улице произошло. Во-первых, ты, Садык, зря за отцом ходил, потому что его никто в убийстве Махкам-ака уже не обвиняет. Сегодня ночью на нашу улицу приехали тридцать милиционеров на лошадях. Ноги у лошадей были обмотаны тряпками, чтобы сильно не шуметь и никого не будить. Они окружили дом Таджибекова и приказали всем, кто там есть, сдаваться. А там, оказывается, была целая банда с пулеметом. Но они посмотрели, сколько войска вокруг, и сдались.

— Нет, нет, — возразил Садык, — тридцать человек не было, и конной милиции не было. Зачем так много?

— Вечно ты никому не веришь! — обиделся Закир. — Если бы они копыта лошадей не обмотали тряпками, знаешь, какой был бы шум… Теперь еще одна новость есть. Оказывается, Кудрат все время в горах был. Родители уже поехали встречать. За ними из милиции приходили.

— А точно знаешь? — спросил Садык.

— Точно, — сказал Эсон.

— Точно, — сказал Рахим. Он научился этому слову у Садыка.

Садык очень обрадовался. Вначале он хотел сразу рассказать ребятам про свои приключения, а сейчас решил, что лучше потом.

— Вы куда собрались? — спросил он.

— На трамвайную остановку. Кудрата встречать.

Они вчетвером пошли по улице Оружейников и чувствовали себя так, будто их снова пятеро. Они загораживали ее всю. И вдруг ребятам пришлось посторониться. Навстречу, тоже загораживая всю улицу, шли трое. В центре Кудрат, справа от него — отец, слева — мать. Отец был суров и не смотрел по сторонам. Мать все время утирала слезы.

Стоя у дувалов, ребята вежливо поклонились старшим. Мать Кудрата кивнула им и тут же поднесла к глазам платок, а отец еле заметно дернул головой.

Закир успел сделать Кудрату знак: скорей выходи на улицу, мы тебя будем ждать. Кудрат сделал вид, что не заметил, а потом быстро обернулся и провел по горлу ребром ладони: никак не могу.

— Ох, отец его, наверно, сильно бить будет, — вздохнул Эсон.

— Вряд ли, — сказал Садык.

— Мой бы и не думал, — сказал Эсон.

— Завтра на стадионе, — Закир решил переменить тему, — сборная Самарканда против сборной Ташкента.

— Пойдем, — сказал Садык. — Мне отец денег дает на всех. Я, говорит, против футбола и раньше не возражал, а теперь в нем пользу вижу.

Эсон очень обрадовался обещанию Садыка, потому что его отец никогда бы не дал денег на футбол, но ему было неудобно так сразу согласиться, и он сказал:

— А дядя Иван говорит, что если мы вступим в спортобщество — в «Динамо» или в «Спартак», — то нам выдадут книжечки и мы будем ходить бесплатно. Только мне не верится.

— Почему же? — уверенно возразил Закир. — Это очень просто. Ведь мы не просто мальчишки. Мы же почти что организация. И дядя Талиб говорил, что мы должны организоваться.

Рахим, который до сих пор молчал, обидевшись на старшего брата, заявил:

— А чего мы стоим? Пошли к дяде Талибу. Я обещал тете Лере Добермана показать.

На веранде сидели Талиб и учитель Касым. Они о чем-то беседовали, и ребята остановились в нерешительности.

— Заходите, заходите, — пригласил их хозяин дома. — Вы очень кстати, тут о вас разговор.

По выражению, с которым старшие смотрели на ребят, они поняли, что разговор будет приятный.

— Я завтра уезжаю, — сказал Талиб. — И мы тут с Лерой решили отдать этот дом вам. Не вам пятерым, конечно, а всем ребятам нашей улицы. Пусть здесь будет клуб. А Касым-ака, — Талиб наклонил голову в сторону учителя, — договорится с комсомольцами, чтоб организовать здесь пионерский отряд, чтоб работали кружки, например фотокружок. Интересно? По-моему, тоже. Литературный кружок, исторический, математический, библиотека. В общем, чтобы вы летом не болтались без дела.

— А футбольный можно? — спросил Закир.

— Можно, — сказал Талиб. — Можно даже и волейбольный и шахматный — спортивный, так сказать, сектор. Вы всё сами будете здесь делать: сами убирать дом, сами ремонтировать, сами книги выдавать. С завтрашнего дня это ваш дом.

— А можно, чтобы наш Доберман тоже здесь жил, а то папа не разрешает его дома держать? — нерешительно попросил Рахим. — Он породистый.

Тут вмешалась Лера. От смущения она заикалась чуть больше обычного:

— К-конечно, можно, но только я должна в-вас предупредить, что это не вполне чистый доберман-пинчер. Я хорошо знаю эту породу. Ваш доберман к тому же еще и дворянин.

Что такое дворянин, ребята представляли себе очень смутно, но улыбка, с которой Лера произнесла это слово, всем понравилась.

— Идите наверх, — сказал учитель Касым, — приведите все в порядок.

Ребята поднялись по лестнице и уселись на галерее. Заходить внутрь им сейчас не хотелось. С галереи была видна половина их улицы — улицы Оружейников, одной из самых древних улиц древнего города Ташкента. На глиняных дувалах и глиняных крышах цвели маки, просвеченные заходящим солнцем. Пыль, поднятая над городом дневной суетой, медленно оседала. В домах готовили ужин, и по дымам вполне можно было определить, в каком дворе готовят шурпу, в каком — плов, а уж о шашлыке знали за три улицы, если, конечно, ветер был именно в ту сторону.

— Смотрите, — сказал Эсон.

И ребята увидели, что по улице идет Кудрат с отцом. Отец держал Кудрата за руку, как маленького, и, когда они вошли во двор, ласково потрепал его по шее и довольно громко сказал:

— Ну, лезь к своим дружкам. Небось не терпится похвастать.

Внизу на террасе разговаривали взрослые. Наверху ребята окружили Кудрата и слушали его так, как никогда раньше, а ведь и раньше они слушали Кудрата очень хорошо. Он рассказывал им все подробно, с самого начала, и не боялся, что в следующий раз ему не будет о чем говорить.

— Тебе очень страшно было? — спросил Закир.

— Еще бы! Еще бы не страшно! Они в любой день могли прирезать, могли в пропасть кинуть. Это же не люди. Один басмач рассказывал, как он в горах какому-то мальчику на голову горячую шурпу вылил прямо из котла — хотел проверить, живой он или не живой. Звери, а не люди. Мальчик в яме лежал, от них прятался. Он на него котел опрокинул, а тот и не пошевелился даже. Ну, басмач решил, что он мертвый. Утром пошел посмотреть, а мальчика нет. Оказывается, он живой был, убежал… Вот кому страшно было. А я когда слушал, мне, наверно, еще страшнее было. Я около юрты лежал, а они внутри разговаривали.

— Неужели их не поймают? — сказал Эсон.

— Обязательно поймают, — сказал Кудрат. — Три отряда выслали, все дороги перекроют.

— Смотрите, кто идет! — неожиданно сказал Закир. — Тот сыщик, что на пустыре был, когда железный ящик нашли.

По улице не торопясь шел человек в кепке, надвинутой на глаза. Садык сразу узнал Михаила Сазонова. Тот вошел во двор и с улыбкой помахал рукой ребятам, столпившимся на галерее. Взрослые встали, чтобы приветствовать гостя. Талиб пошел ему навстречу.

Садык тихо шепнул ребятам:

— Это он сегодня на рассвете арестовал Кур-Султана, Таджибекова и Ису.

Через некоторое время ребят позвали вниз.

— Оказывается, без вас на улице Оружейников ни в чем не обойтись, — сказал Талиб. — Вот товарищ Сазонов из угрозыска хочет с вами поговорить.

— Во-первых, — сказал Михаил Сазонов, — я хочу вас поблагодарить за помощь. Во-вторых, похвалить за дружбу. А в-третьих, у меня к вам есть вопрос. Мы все сделали. Час назад мне звонили, что вся банда обезврежена. Но остался один невыясненный вопрос: где все-таки находится круглая печать махалинской комиссии?

Закир, Эсон и Рахим очень удивились. Садык вопрошающе посмотрел на Кудрата. А Кудрат колебался.

— Говори… — сказал Садык.

— Печать там, — сказал Кудрат, — в махалинской комиссии. С тех пор как я ее туда положил, ее, наверно, никто не трогал.

— Где же именно? — спросил Сазонов.

— А там стол есть. И вот, если доску приподнять — она даже не приколочена, — так в одной ножке, в углублении, печать, а в другой ножке — ключи от железного ящика. Только ключи теперь не подходят. Таджибеков замок сменил.

— Да… — сказал Сазонов. — Героически погиб ваш прежний председатель. Не дал он им ключей. И печать наверняка бы не дал. Замечательный был человек…

Никого так не обрадовали эти слова, как Кудрата, потому что он все время думал: а что, если Махкам-ака был убит именно из-за него?

— Скажите, пожалуйста, — спросил маленький Рахим, — вот Махкам-ака говорил нам, что когда-нибудь на земле совсем не останется плохих людей, будут только хорошие. Когда это будет?

Сазонов помедлил:

— Точно сказать, ребята, я не могу. Думаю, что скоро.

— Очень скоро или не очень? — спросил Закир.

— Может быть, не очень, — сказал Талиб, — потому что плохих людей все-таки много. Но поверьте мне, главное не то, что бывают плохие люди, главное — что хорошие люди есть всегда.

Пока шел этот разговор, Лера расстелила на ковре большую скатерть — дастархан, — поставила на нее множество тарелочек, на которых были конфеты, и печенье, и прозрачный, похожий на застывшие виноградные гроздья сахар — новат. На больших блюдах лежали черешня, белая и красная, абрикосы, персики. Шумел самовар. Все уселись вокруг скатерти и пили чай, ели фрукты.

Талиб обещал по возвращении из Ферганы задержаться подольше, чтобы как следует организовать детский клуб на улице Оружейников, обещал, что будет посылать из Москвы книги. Сазонов сказал, что его друг Иван дал согласие руководить фотокружком, что поможет ребятам записаться в спортивное общество «Динамо» и им там бесплатно выдадут форму и бутсы…

Рахим припрятал в рукав большой кусок сахара и ловко кинул его Доберману. Никто ничего бы и не заметил, если бы Доберман ел его тихо, но тот так захрустел, что все обернулись.

— Да, — сказал Сазонов, — чуть не забыл. Один из арестованных, Саидмурад, говорит, что его укусила бешеная собака и что эта собака принадлежит вам, ребята. Он требует, чтобы ему прививки делали от бешенства.

— Вот наша собака, — сказал Закир. — Разве она похожа на бешеную?

— Нам ее дядя Иван подарил, — сказал Эсон, — можете у него спросить.

— Знаете что, — подумав, сказал Сазонов, — раз есть такое заявление со стороны арестованного, собаку нужно проверить. Он очень боится уколов, но еще больше боится, что собака бешеная. Отведите ее завтра на проверку. Знаете, где пастеровский пункт на Касьяновской улице?

— Ну да! — сказал Закир. — Пусть его поколют!

— А куда его колют? — спросил Рахим.

— Не знаю, — ответил Сазонов.

— Уколы от бешенства обычно делают в живот, — сказала Лера.

Рахим поморщился:

— Мне никогда не делали уколов. Это, наверно, очень больно. Я завтра отведу собаку. Жалко человека.

Проводить Сазонова все вышли за калитку. Невысокий и узкоплечий, он шел по улице в кепке, надвинутой на глаза, в синих галифе и пыльных сапогах.

Глядя ему вслед, Садык сказал Кудрату:

— А все-таки ты не отучился врать.

— Почему? — спросил тот.

— А что ты рассказывал про того мальчика, на которого шурпу вылили? Не может быть, чтобы живой человек такое выдержал.

— Да, — сказал Кудрат, — я тоже думаю… я бы не смог. А ты?

— И я бы не смог, — сказал Садык.

— Значит, это тот басмач наврал. Конечно, наврал. А я, честное слово, больше никогда…

Садык посмотрел на него с сомнением.

Примечания

1

Дорогой читатель, я пишу «чердак», чтобы не затруднять вас узбекским словом «балахана». На самом же деле балахана только отчасти похожа на чердак, и возможно, что лучше назвать ее мезонином. Но и мезонин не вполне похож на балахану. Прямо не знаю, как быть. Балахана — это второй этаж узбекского дома, иногда высокий и приспособленный для жилья, иногда низкий, используемый для хранения продуктов и вещей не первой необходимости. Короче, это и мезонин, и не мезонин, это и чердак, и не вполне чердак. (Прим. автора.)

Content

Камил Акмалевич Икрамов
Круглая печать

День первый

1

2

3

4

День второй

1

2

3

4

5

6

День третий

1

2

3

4

День четвертый

1

2

3

4

5

День пятый

1

2

3

4

5

День шестой

1

2

3

4

5

День седьмой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

День восьмой

1

2

3

4

5

Примечания