Уилбур Смит

Ярость

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

Тара Кортни со свадьбы не носила белого. Ее любимый цвет, зеленый, лучше всего шел к ее густым каштановым волосам. Возможно поэтому белое платье, надетое сегодня, заставило Тару снова почувствовать себя новобрачной – трепет, робость, опаска, но в то же время и радость, сознание серьезности происходящего. Манжеты и воротник платья украшали легкие кружева цвета слоновой кости, а волосы она расчесала так, что под ярким солнцем Кейпа в них сверкали рубиновые огоньки. От возбуждения щеки Тары пылали, и, хоть она выносила четверых детей, стан у нее был стройный, как у молодой девицы. От этого еще более неуместным казался широкий траурно-черный шарф, который она набросила на плечо: юность и красота в цветах скорби. Несмотря на смятение чувств, Тара стояла, сжав перед собой руки, склонив голову. Стояла молча и неподвижно.

Тару пребывала в компании с почти полсотней женщин, все в белом, с черными шарфами, все в скорбной позе; они стояли на равных расстояниях друг от друга вдоль тротуара перед главным входом в здание парламента Южно-Африканского Союза.

Почти все эти женщины были молоды и привычного для Тары круга: входящие в элиту, обеспеченные, скучающие. Многие присоединились к протесту в поисках острых ощущений, какие дает попытка бросить вызов власти и позлить окружающих. Некоторые пытались вернуть внимание мужей, которые на одиннадцатом году брака, ставшего привычным, больше занимались бизнесом, гольфом или другими чисто мужскими видами деятельности, не связанными с семьей. Однако было и активное ядро, из женщин постарше, но включавшее и несколько молодых, вроде Тары и Молли Бродхерст. Ими двигала неприязнь к несправедливости. Тара попыталась выразить эти чувства на утренней пресс-конференции, когда репортер «Кейпского Аргуса» спросил у нее: «Почему вы это делаете, миссис Кортни?» Она ответила: «Потому что не люблю насильников и обманщиков». И сейчас испытывала мстительное чувство.

– А вот и большой злой волк, – сказала женщина, стоявшая в пяти шагах от Тары. – Соберитесь, девочки!

Тара восхищалась Молли Бродхерст – одной из основательниц «Черного шарфа», маленькой решительной женщиной за тридцать, – и старалась ей подражать.

Из-за угла Парламентской площади выехал черный «шевроле» с правительственными номерами, и из него на тротуар вышли четыре человека. Один из них – полицейский фотограф – сразу принялся за работу: он со своей камерой «Хассельблад» шел вдоль ряда женщин и фотографировал каждую. За ним шли еще двое, вооруженные записными книжками. Хотя одеты они были в штатские, плохо скроенные костюмы, обувь выдавала в них полицейских, и держались они резко и деловито: шагая вдоль шеренги женщин, они записывали имена и адреса каждой протестующей. Тара, которая к этому времени уже стала специалисткой, определила, что это сержанты спецподразделений, а четвертого она, как и большинство остальных женщин, знала и по имени, и в лицо.

Легкий, летний серый пиджак, темно-бордовый галстук, коричневые брюки и широкополая серая шляпа. Среднего роста, с ничем не примечательным лицом, но с широким дружелюбным ртом; он улыбнулся и приподнял шляпу, обращаясь к Молли:

– Доброе утро, миссис Бродхерст. Вы сегодня рано. Процессия прибудет только через час.

– Вы нас арестуете, инспектор? – ядовито спросила Молли.

– Ни в коем случае. – Инспектор приподнял бровь. – Вы ведь знаете, это свободная страна.

– Вы меня обманываете.

– Ах, гадкая миссис Бродхерст. – Он покачал головой. – Пытаетесь меня спровоцировать.

По-английски он говорил превосходно, лишь с легким африкандерским акцентом.

– Нет, инспектор. Мы протестуем против грязных предвыборных махинаций преступного правительства, против отказа от главенства законов, против лишения большинства южноафриканцев гражданских прав только на основании цвета кожи.

– Похоже, миссис Бродхерст, вы повторяетесь. Все это вы уже говорили мне в нашу последнюю встречу. – Инспектор усмехнулся. – Далее вы потребуете, чтобы я снова вас арестовал. Давайте не будем омрачать сегоднешнее замечательное событие…

– Открытие парламента, оправдывающего несправедливость и угнетение, – повод для траура, а не для торжества.

Инспектор сдвинул шляпу набекрень, но за его агрессивным поведением чувствовалось искреннее уважение и даже некоторое восхищение.

– Продолжайте, миссис Бродхерст, – сказал он. – Я уверен, скоро мы снова встретимся.

Он пошел дальше и остановился напротив Тары.

– Доброе утро и вам, миссис Кортни. – Он помолчал, на этот раз не скрывая восхищения. – А что думает о вашем изменническом поведении ваш знаменитый супруг?

– Разве измена – противостоять крайностям Националистической партии и законодательству, ставящему во главу угла расу и цвет кожи, инспектор?

Его взгляд на мгновение упал на грудь Тары, большую, но красивую, укрытую белыми кружевами, потом вновь вернулся к лицу.

– Вы слишком хороши для этого вздора, – сказал он. – Оставьте его седовласым дурам. Ступайте домой, где ваше истинное место, и займитесь своими детьми.

– Ваше мужское высокомерие нестерпимо.

Она вспыхнула от гнева, не сознавая, что это только подчеркивает красоту, о которой он говорил.

– Хотел бы я, чтобы все изменницы так выглядели. Это сделало бы мою работу гораздо более приятной. Благодарю вас, миссис Кортни.

Он улыбнулся, чем привел ее в бешенство, и пошел дальше.

– Не позволяй ему сердить тебя, – негромко сказала Молли. – Он на это мастер. Наш протест мирный. Помни Махатму Ганди.

Тара с усилием подавила гнев и снова замерла в смиренной позе. За ней на тротуаре начала собираться толпа зрителей. Цепочка женщин в белом становилась предметом любопытства и потехи, иногда одобрения, но чаще вражды.

– Проклятые коммуняки, – сказал Таре мужчина средних лет. – Хотите отдать страну дикарям. Вас следует посадить под замок, всех.

Он был хорошо одет и говорил, как образованный человек. На лацкане даже красовалось маленькое изображение британской каски – свидетельство добровольного участия в войне с фашизмом. Его слова были напоминанием о том, какой молчаливой поддержкой пользуется Националистическая партия даже у англоговорящих белых граждан.

Тара, опустив голову, закусила губу и заставила себя промолчать, даже когда в собравшейся толпе прозвучали насмешки от кого-то из цветных.

Припекало, солнце было ярким, как на Средиземном море, и хотя над массивной плоской вершиной Столовой горы собирались плотные облака, предвестники юго-восточного ветра, сам ветер еще не достиг стоящего под горой города. Толпа стала большой и шумной; Тару толкнули – она полагала, намеренно. Она постаралась сохранить спокойствие, сосредоточившись на здании через дорогу от места, где стояла.

Построенное сэром Гербертом Бейкером, этим образцовым представителем имперского архитектурного стиля, здание было массивным и внушительным, с красными кирпичными колоннами на белом, – далеким от современных вкусов Тары, предпочитавшей нестесненное пространство и линии, стекло и обстановку из светлой скандинавской сосны. Здание словно олицетворяло все косное, устаревшее, все то, что Тара хотела бы видеть сметенным и отброшенным.

Течение ее мыслей нарушил нараставший выжидательный шум толпы.

– Едут, – сказала Молли. Толпа дрогнула, качнулась и разразилась приветственными криками. Послышался стук копыт, и на улице показались конные полисмены, на их пиках весело развевались флажки; опытные всадники сидели на специально подобранных одинаковых лошадях, чья лоснящаяся шкура блестела на солнце, как надраенный металл.

За ними двигались открытые коляски. В первой восседали генерал-губернатор и премьер-министр. Вот он, Дэниэл Малан, защитник африкандеров, с грозным, некрасивым, почти лягушачьим лицом, человек, чьим единственным открыто провозглашенным намерением стало будущее тысячелетнее незыблемое господство его Volk’а в Африке. Никакая тому цена не кажется Малану слишком высокой.

Тара смотрела на него с неприязнью: этот человек воплощал все ненавистное ей в правительстве, распоряжавшемся землей и такими дорогими ей людьми. Когда коляска проезжала мимо, Тара и Малан на мгновение встретились глазами и Тара постаралась вложить в свой взгляд всю силу своих чувств, но Малан скользнул по ней мрачным взглядом без тени узнавания или раздражения. Он смотрел на Тару и не видел, и ее гнев превратился в отчаяние.

«Что нужно сделать, чтобы заставить этих людей просто слушать?» – подумала она, но в это время важные лица вышли из колясок и вытянулись во фрунт: зазвучал национальный гимн. Хотя Тара этого пока не знала, на открытии парламента Южной Африки «Короля» [1]исполняли в последний раз.

Оркестр завершил гимн громом фанфар, и министры кабинета вслед за генерал-губернатором и премьером начали проходить через главный вход в здание. За министрами шли руководители оппозиции. Этого момента Тара страшилась – среди них шагали ее ближайшие родственники. Самой поразительной парой во всей длинной процессии были ее отец, высокий, полный достоинства, как лев-патриарх, и шедшая под руку с ним Сантэн де Тири Кортни-Малкомс, стройная и изящная в желтом шелковом платье, прекрасно подходившем к такому случаю, и в элегантной шляпке без полей на маленькой аккуратной голове; казалось, она не старше самой Тары, хотя все знали, что ее назвали Сантэн [2], потому что она родилась в первый день двадцатого столетия.

Тара думала, что ее не заметили: она никого не предупреждала о своем участии в протесте. Но на вершине широкой лестницы процессия на мгновение задержалась, и, прежде чем войти в дверь, Сантэн нарочно обернулась. Со своего наблюдательного пункта она видела все поверх голов охраны и участников процессии; мачеха поймала взгляд Тары на противоположной стороне улицы и мгновение смотрела ей прямо в глаза.

Хотя выражение лица Сантэн не изменилось, ее неодобрение, замеченное даже издалека, Тара ощутила как хлесткую пощечину. Сантэн ставила честь, достоинство и доброе имя семьи выше всего. Она неоднократно предупреждала Тару о том, что нельзя выставлять себя на всеобщее обозрение, на посмешище, а противостоять Сантэн было опасно: она приходилась Таре не только мачехой, но и свекровью, она была главой семейства Кортни и владелицей всего состояния семьи.

На середине лестницы Шаса Кортни заметил, куда направлен яростный взгляд матери, быстро обернулся и увидел среди протестующих в черных шарфах свою жену. Когда утром за завтраком она сказала ему, что не будет сопровождать его в процессии, Шаса лишь ненадолго оторвал взгляд от финансовых страниц утренней газеты.

– Как хочешь, дорогая. Будет ужасно скучно, – сказал он. – Нельзя ли получить еще чашку кофе, когда у тебя найдется время?

Теперь, узнав ее, он улыбнулся уголками губ, с деланным отчаянием едва заметно покачал головой, словно Тара была проказливым ребенком, и отвернулся: процессия продолжала движение.

Он был невозможно красив; черная повязка на глазу придавала ему лихой пиратский вид, что большинство женщин находили интригующим и вызывающим. Они с Тарой считались самой красивой молодой парой в высшем обществе Кейптауна. Странно, как считанные годы превратили пламя их любви в серую холодную золу. «Как хочешь, дорогая…» – теперь он часто так говорил.

Последние заднескамеечники исчезли в здании парламента, кавалерийский эскорт и пустые коляски двинулись дальше, и толпа начала расходиться. Демонстрация закончилась.

– Идем, Тара? – спросила Молли, но Тара покачала головой.

– Мне нужно встретиться с Шасой, – сказала она. – Увидимся днем в пятницу.

Тара сняла через голову черный шарф, сложила его, спрятала в сумочку, пробралась через толпу и пересекла улицу.

Она не усмотрела никакой иронии в том, что предъявила у входа для посетителей пропуск в парламент и вошла в учреждение, против политики которого так яростно протестовала. Поднялась по широкой лестнице и заглянула на галерею для посетителей. Там толпились жены политиков и важные гости; Тара посмотрела через их головы вниз: на обитых зеленой кожей сиденьях расположились депутаты в строгих костюмах, занятые ритуалом открытия парламента. Но она знала, что речи будут обычными, банальными и скучными до оскомины, а она с раннего утра простояла на улице, и теперь ей срочно требовалось в туалет.

Она улыбнулась служителю, незаметно вышла и заспешила по широкому, отделанному панелями коридору. Побывав в женском туалете, Тара направилась в кабинет отца: она часто пользовалась им как собственным.

Повернув за угол, она едва не столкнулась с человеком, который шел в противоположном направлении. Она едва успела остановиться и разглядела, что это высокий чернокожий мужчина в форме служителя из штата парламента. Она прошла бы мимо, кивнув и улыбнувшись, но тут ей пришло в голову, что сейчас, когда заседает парламент, прислуге нечего делать в этой части здания, поскольку в конце коридора располагались кабинеты премьер-министра и лидера оппозиции. К тому же, хотя служитель нес ведро и швабру, в нем было нечто не свойственное обслуживающему персоналу и вообще людям физического труда. Тара пристально взглянула ему в лицо.

И вздрогнула от шока узнавания узнавания. Прошло много лет, но она не забыла это лицо – лицо египетского фараона, благородное и яростное, живые темные глаза, искрящиеся умом. Он по-прежнему оставался одним из самых красивых мужчин, каких ей доводилось видеть, и она вспомнила его голос, глубокий и волнующий. Это воспоминание заставило ее вздрогнуть. «Есть род, у которого зубы – мечи, и челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми» [3].

Именно этот человек впервые дал ей понять, каково родиться черным в Южной Африке. И именно благодаря этой давней встрече она нашла свое истинное предназначение. Несколькими словами этот человек изменил ее жизнь.

Она остановилась, преградив ему дорогу, и попыталась передать ему свои чувства, но в горле у нее пересохло, и она обнаружила, что дрожит от потрясения. В миг, когда он понял, что его узнали, он мгновенно изменился, как леопард, почуявший охотников и насторожившийся. Тара поняла, что ей грозит опасность: от этого человека исходило ощущение африканской жестокости, но она не испугалась.

– Я друг, – негромко сказала она и отступила, давая ему возможность пройти. – У нас общее дело.

Он на миг замер, глядя на нее. Тара знала, что он больше никогда ее не забудет; его взгляд словно огнем опалил ее; потом этот человек кивнул.

– Я тебя знаю, – сказал он, и снова его голос, глубокий и мелодичный, пронизанный ритмами Африки, заставил ее задрожать. – Мы еще встретимся.

Он прошел мимо и, не оглядываясь, исчез за поворотом коридора. Тара стояла, глядя ему вслед, сердце ее колотилось, дыхание обжигало горло.

– Мозес Гама, – прошептала она его имя. – Мессия и воин Африки… – Тут она замолчала и оглянулась. – Что ты здесь делаешь?

Ее чрезвычайно заинтересовали возможные причины его присутствия здесь, потому что она поняла: начался крестовый поход, и ей отчаянно захотелось принять в нем участие. Ей хотелось не просто стоять на улице в черном шарфе. Она знала, что стоит только Мозесу Гаме поманить ее пальцем, и она пойдет за ним – она и еще десять миллионов.

«Мы еще встретимся», – обещал он, и Тара поверила.

Возбужденная и радостная, она зашагала по коридору. У нее был свой ключ от кабинета отца, и когда Тара сунула его в скважину, перед ее глазами оказалась медная табличка:

ПОЛКОВНИК БЛЭЙН МАЛКОМС,

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ЛИДЕРА ОППОЗИЦИИ

Тара с удивлением обнаружила, что замок отперт, толкнула дверь и вошла в кабинет.

Сантэн Кортни-Малкомс, стоявшая за столом у окна, повернулась к ней.

– Я ждала вас, барышня.

Тару раздражал французский акцент свекрови. «За последние тридцать пять лет она лишь раз была во Франции», – подумала она и вызывающе подняла голову.

– Не вскидывай голову, Тара, chеri, – продолжала Сантэн. – Ведешь себя, как ребенок, так жди, что с тобой будут обращаться, как с ребенком.

– Нет, мама, вы ошибаетесь. Я не жду, что вы будете обращаться со мной, как с ребенком, – ни сейчас и никогда. Я замужняя женщина, мне тридцать три года, я мать четверых детей и хозяйка в своем доме.

Сантэн вздохнула.

– Хорошо, – кивнула она. – Прости за грубость, это от волнения. Не будем делать разговор еще более трудным.

– Я не знала, что нам нужно о чем-то говорить.

– Сядь, Тара, – приказала Сантэн. Тара невольно повиновалась и сразу рассердилась на себя за это. Сама Сантэн уселась в кресло Тариного отца за столом, что Таре тоже не понравилось: место папино, эта женщина не имеет на него права.

– Ты сама сейчас сказала, что ты замужняя женщина и что у тебя четверо детей, – спокойно заговорила Сантэн. – Ты же не будешь отрицать, что у тебя есть долг…

– О моих детях хорошо заботятся! – вспыхнула Тара. – Меня не в чем упрекнуть.

– А что же твой муж и ваш брак?

– При чем тут Шаса?

Тара мгновенно перешла к обороне.

– Скажи сама, – предложила Сантэн.

– Это не ваше дело.

– Нет, мое, – возразила Сантэн. – Я посвятила Шасе всю жизнь. Я хочу, чтобы он стал одним из вождей нации.

Она замолчала, и на мгновение в ее взгляде появилась мечтательность; Сантэн слегка прищурилась. Такое выражение Тара замечала у Сантэн и раньше, когда свекровь глубоко задумывалась, и ей захотелось как можно грубее прервать эти мысли.

– Это невозможно, вы же знаете.

Взгляд Сантэн снова прояснился; она пристально взглянула на Тару.

– Нет ничего невозможного – ни для меня, ни для нас.

– Конечно есть, – злорадно ответила Тара. – Вы не хуже меня знаете, что националисты обманом победили на выборах, они весь парламент наводнили своими ставленниками. Навсегда захватили власть. Главой государства никогда уже не станет тот, кто не из их числа – не африкандер; не станет до самой революции, а когда революция произойдет, таким лидером станет чернокожий.

Тара умолкла, вспомнив Мозеса Гаму.

– Наивная, – выпалила Сантэн. – Ты ничего в этом не понимаешь. Что за детские и безответственные разговоры о революции!

– Не стану спорить, мама. В глубине души вы, однако, знаете, что я права. Ваш дорогой Шаса никогда не осуществит вашу мечту. Даже он начинает чувствовать тщетность деятельности оппозиции. Невозможное перестает его интересовать. Не удивлюсь, если он откажется участвовать в следующих выборах, откажется от политических амбиций, которые вы в нем насаждаете, и просто возьмется зарабатывать очередной миллиард фунтов.

– Нет, – покачала головой Сантэн. – Шаса не сдастся. Он боец, в меня.

– Он никогда не станет членом правительства, тем более премьером, – решительно заявила Тара.

– Если ты в этом убеждена, ты не жена моему сыну, – сказала Сантэн.

– Это вы сказали, – тихо ответила Тара. – Вы. Не я.

– Тара, дорогая, прости. – Сантэн протянула руку, но стол был слишком широк, чтобы она могла коснуться руки Тары. – Прости, я сорвалась. Все это, с моей точки зрения, очень важно и глубоко меня затрагивает, но я не желаю настраивать тебя враждебно. Я хочу только помочь тебе – я беспокоюсь за вас с Шасой. Я хочу помочь. Тара, ты позволишь помочь?

– Не думаю, что мы нуждаемся в помощи, – спокойно солгала Тара. – Мы с Шасой совершенно счастливы. У нас четверо прекрасных детей…

Сантэн сделала нетерпеливый жест.

– Тара, мы с тобой редко говорим с глазу на глаз. Но я твой друг, искренний друг. Я хочу для вас с Шасой и для малышей самого лучшего. Ты позволишь мне помочь?

– Но как, мама? Дадите нам денег? Но вы и так дали десять или двадцать миллионов – или это были тридцать миллионов фунтов? Иногда я сбиваюсь со счета.

– Разрешишь поделиться опытом? Прислушаешься к моему совету?

– Да, мама, я слушаю. Не обещаю, что последую ему, но выслушаю.

– Во-первых, Тара, голубушка, откажись от таких безумных левацких поступков. Ты подрываешь репутацию всей семьи. Выставляя напоказ себя, когда так одеваешься и стоишь на улице, ты выставляешь напоказ всех нас. К тому же это чрезвычайно опасно. Закон о борьбе с коммунизмом не отменен [4]. Тебя могут объявить коммунисткой и выписать запретительный ордер [5]. Подумай об этом. Ты перестанешь быть личностью, лишишься всех человеческих прав, утратишь достоинство. А политическая карьера Шасы? Как это скажется на нем?

– Мама, я обещала выслушать, – упрямо сказала Тара. – Но теперь отказываюсь от своего обещания. Я знаю, что делаю. – Она встала и пошла к выходу, у дверей остановилась и оглянулась. – Вам когда-нибудь приходило в голову, Сантэн Кортни-Малкомс, что моя мать умерла с разбитым сердцем и что сердце ей разбил ваш откровенный блуд с моим отцом? И вы смеете сидеть здесь и самодовольно учить меня, как жить, чтобы не опозорить вас и вашего драгоценного сына?

Она вышла и беззвучно закрыла за собой тяжелую тиковую дверь.

* * *

Шаса Кортни сидел на скамьях оппозиции, сунув руки в карманы и вытянув вперед скрещенные в лодыжках ноги, и внимательно слушал выступление министра внутренних дел, который рассказывал, какие законопроекты собирается представить в следующем году.

Министр внутренних дел – самый молодой член кабинета, примерно Шасин ровесник, что само по себе необычно. Африкандеры уважают годы и не доверяют опыту и порывистости молодых. Средний возраст остальных членов националистического кабинета не ниже шестидесяти пяти лет, подумал Шаса, и тем не менее вот перед ним стоит Манфред Деларей, по сравнению с ними юнец, которому нет и сорока, и излагает содержание поправки к Закону о преступности, которую намерен провести через различные законодательные процедуры.

– Он просит права объявлять чрезвычайное положение без решения суда, а это поставит полицию выше закона, – прошептал рядом с ним Блэйн Малкомс, и Шаса кивнул, не оглядываясь на тестя. Он продолжал наблюдать за выступающим.

Манфред Деларей, как обычно, говорил на африкаансе. По-английски он изъяснялся с трудом, с сильным акцентом, и делал это неохотно, лишь из уважения к двуязычию парламента. С другой стороны, на родном языке он красноречив и убедителен, он так искусно владеет ораторскими приемами, словно впитал их с молоком матери, и не раз вызывал гул одобрения на скамьях оппозиции и выкрики «Hoor, hoor!» [6]от своей партии.

– Этот парень наглец, – покачал головой Блэйн Малкомс. – Он просит о полномочиях отменять закон и устанавливать полицейское государство по капризу правящей партии. Придется дать решительный бой.

– Точно, – согласился Шаса, но про себя подумал, что завидует этому человеку, к которому его в то же время загадочно влечет. Странно, как неразрывно связанными кажутся их судьбы.

Впервые он встретил Манфреда Деларея двадцать лет назад. Без всякой видимой причины они стали наскакивать друг на друга, как бойцовые петухи, и началась жестокая драка. Шаса поморщился, вспомнив, чем она кончилась: столько лет спустя он все так же тяжело переживал тогдашнее поражение. С тех пор их пути не раз пересекались.

В 1936 году они оба в составе национальной команды отправились в Берлин, на Олимпийские игры Адольфа Гитлера, но именно Манфреду Деларею досталась единственная золотая медаль, завоеванная командой, в то время как Шаса вернулся с пустыми руками. Они ожесточенно соперничали за одно место на выборах 1948 года, с которых началось усиление Националистической партии, и опять Манфред Деларей победил и занял место в парламенте, в то время как Шасе пришлось дожидаться добавочных выборов в благоволящем к Объединенной партии округе, чтобы получить место на скамьях оппозиции, с которых он сейчас наблюдал за соперником. Теперь Манфред министр – этого поста Шаса жаждал всем сердцем; учитывая политическую проницательность Манфреда Деларея и его основательное влияние в партии, его перспективы кажутся безграничными.

Зависть, восхищение и яростное неприятие – вот что испытывал Шаса, слушая человека на противоположном конце зала и внимательно изучая его.

У Манфреда Деларея по-прежнему была фигура боксера, широкие плечи и сильная шея, но он расплылся в талии, и линия подбородка начала заплывать плотью. Он не поддерживает форму, и его жесткие мышцы размягчаются. Шаса самодовольно окинул взглядом свои стройные бедра и плоский живот и снова сосредоточился на сопернике.

У Манфреда Деларея кривой нос, а поперек черной брови белый шрам – эти повреждения он получил на боксерском ринге. Но глаза у него необычно светлые, как желтый топаз, непроницаемые кошачьи глаза, в глубине которых, однако, горит огонь интеллекта. Как и все министры националистического кабинета, за исключением только премьер-министра, он высокообразованный и умный человек, набожный и преданный, абсолютно убежденный в божественном праве своей партии и своего Volk’а.

«Они искренне считают себя орудием Господа на земле. Именно это делает их такими опасными».

Шаса мрачно улыбнулся, когда Манфред умолк и сел под одобрительный рев своей стороны зала. Депутаты размахивали листками с повесткой дня, премьер-министр наклонился и потрепал Манфреда по плечу; с задних скамей ему передавали десяток поздравительных записок.

Шаса воспользовался этой возможностью, чтобы извиниться перед тестем.

– Сегодня я вам больше не понадоблюсь, но если буду нужен, вы знаете, где меня найти.

Он встал, поклонился спикеру и как можно незаметнее направился к выходу. Однако Шаса – шесть футов один дюйм роста, черная повязка через глаз, темные вьющиеся волосы, красивое лицо – привлек множество задумчивых взглядов молодых женщин на галерее и враждебных – с правительственных скамей.

Когда Шаса проходил мимо, Манфред Деларей оторвался от записки, которую читал, и мужчины обменялись напряженным загадочным взглядом. Затем Шаса вышел из зала, снял пиджак, набросил его на плечо и, улыбнувшись дежурному, вышел на солнце.

У Шасы не было кабинета в парламенте, потому что до «Сантэн-хауса» – семиэтажной штаб-квартиры «Горно-финансовой компании» – было всего две минуты ходьбы через парк. Проходя под дубами, Шаса мысленно сменил цилиндр политика на фетровую шляпу предпринимателя. Жизнь его делилась на две части, и он научился сосредоточиваться на каждой по очереди, не позволяя себе разбрасываться.

К тому времени как он пересек улицу перед собором Святого Георгия и вошел во вращающиеся двери «Сантэн-хауса», он уже думал о финансах и добыче ископаемых, перебирал цифры и возможности, взвешивал отчеты и факты, сопоставляя их с подсказаками собственного чутья, и наслаждался игрой в деньги точно так же, как парламентскими ритуалами и конфронтациями.

В вестибюле с мраморными столами и колоннами две хорошенькие девушки за стойкой дежурных расплылись в радостных улыбках.

– Добрый день, мистер Кортни, – хором сказали они, и, проходя к лифту, он одарил их испепеляющей улыбкой. Его реакция была подсознательной: он любил, когда его окружали красивые женщины, хотя никогда не касался тех, кто на него работал. Это было бы кровосмешение, это было бы неспортивно, все равно что подстрелить сидящую птицу: ведь они были не в состоянии сопротивляться ему. Тем не менее, когда двери лифта за ним закрылись, девушки за столом дружно вздохнули и закатили глаза.

Джанет, его секретарша, услышала лифт и, когда дверь раскрылась, уже ждала. Она больше соответствовала вкусу Шасы – зрелая, уравновешенная, ухоженная, деловитая, однако, хотя она не пыталась скрывать свое восхищение, правила, которые Шаса сам себе установил, действовали и в этом случае.

– Что у нас, Джанет? – спросил он, и, следуя за ним из прихожей в его кабинет, она зачитала список его встреч на вторую половину дня.

Шаса вначале подошел к телетайпу в углу и пропустил сквозь пальцы ленту с ценами. Англичане упали на два шиллинга, пожалуй, пора покупать снова.

– Позвоните Аллену и отложите встречу. Я пока не готов, – сказал он Джанет и прошел за свой стол. – Дайте мне пятнадцать минут, потом соедините по телефону с Дэвидом Абрахамсом.

Она вышла, а Шаса принялся просматривать груду телексов и срочных сообщений, которые секретарь оставила на его столе. Он работал быстро, не отвлекаясь на великолепный вид Столовой горы за окном на противоположной стене, и, когда пятнадцать минут спустя зазвонил телефон, был готов к разговору.

– Привет, Дэвид, что происходит в Йохбурге?

Вопрос был риторический: Шаса и так знал, что происходит и что он собирается предпринять. Среди документов на его столе лежали ежедневные отчеты и оценки; тем не менее он внимательно выслушал Дэвида.

Дэвида, управляющего директора финансовой группы, Шаса знал с университетских дней. Дэвид был самым близким ему человеком – за исключением Сантэн, конечно.

Хотя шахта Х’ани к северу от Виндхука по-прежнему оставалась основой процветания компании, чем была все тридцать два года с тех пор, как ее открыла Сантэн Кортни, компания под руководством Шасы расширилась и всесторонне развилась, так что ему пришлось перенести головную контору из Виндхука в Йоханнесбург. Перемещение в Йоханнесбург, коммерческий центр страны, было неизбежно, но это при всем при том был мрачный, бессердечный, непривлекательный город. Сантэн Кортни-Малкомс отказалась переезжать туда с прекрасного мыса Доброй Надежды, поэтому финансовый и административный центр компании оставался в Кейптауне. Получалось неудобное и дорогостоящее дублирование, но Сантэн всегда поступала по-своему. Более того, Шасе так было удобнее оставаться вблизи парламента; он любил Кейптаун не меньше матери и не пытался переубедить ее.

Шаса минут десять говорил с Дэвидом, потом сказал:

– Хорошо, по телефону этого не решить. Я прилечу.

– Когда?

– Завтра во второй половине дня. У Шона в десять утра регби, матч. Не могу пропустить. Я ему обещал.

Дэвид несколько мгновений молчал, сравнивая относительное значение спортивных достижений школьника с возможным вложением десяти с лишним миллионов фунтов в развитие новых золотоносных территорий компании в Свободной Оранжевой республике.

– Позвони перед вылетом, – покорно согласился он. – Я сам тебя встречу на взлетном поле.

Шаса повесил трубку и посмотрел на часы. Он хотел пораньше вернуться в Вельтевреден, чтобы побыть с детьми час до их ужина и купания. Работу можно было закончить после собственного ужина. Он начал укладывать оставшиеся бумаги в свой дипломат «Hermes» из черной крокодиловой кожи, когда в дверь постучали и вошла Джанет.

– Простите, сэр. Вот, доставили только что. Парламентский курьер, и он сказал, что это очень срочно.

Шаса взял у нее плотный конверт. На его столе стоял дорогой письменный набор, предназначенный для членов кабинета, с гербом Союза – разделенным на четыре части щитом с поддерживающими его стоящими антилопами, и под ним на ленте девиз «Ex Unitate Vires» – «Сила в единстве».

– Спасибо, Джанет.

Он пальцем вскрыл конверт и достал один-единственный листок с грифом «Министр внутренних дел». Записка была на африкаансе:

«Дорогой мистер Кортни,

Зная Ваш интерес к охоте, одна чрезвычайно значительная особа просила меня пригласить Вас в ближайший уик-энд поохотиться на антилоп-прыгунов на ранчо этой особы. На ранчо есть посадочная полоса, ее координаты – 28°32'ю. ш. 26°16'в. д.

Могу заверить вас, что охота будет хорошей, а общество интересным. Пожалуйста, дайте знать, сможете ли вы присутствовать.

Искренне,

Манфред Деларей».

Шаса улыбнулся и, негромко присвистнув сквозь зубы, подошел к крупномасштабной карте на стене и отыскал координаты. Записка означала вызов, и он догадывался, кто эта значительная особа. Ранчо расположено в Свободной Оранжевой республике, сразу к югу от золотоносных полей Уэлкома, и потребуется сделать лишь небольшой крюк, чтобы добраться туда на обратном пути из Йоханнесбурга.

«Интересно, что они задумали». Он похолодел от предчувствия. Именно такие загадки ему особенно нравились, и на листке со своим личным грифом он торопливо написал:

«Спасибо за любезное предложение поохотиться в эти выходные. Пожалуйста, передайте нашему хозяину, что я принимаю его приглашение и с нетерпением жду охоты».

Запечатывая ответ, он прошептал:

– Вам пришлось бы прибить мне ноги к земле, чтобы удержать.

* * *

В своем зеленом спортивном «ягуаре-СС» Шаса проехал в массивные белые ворота Вельтевредена. Фронтон ворот был создан в 1790 году Антоном Анрейтом, архитектором и скульптором Голландской Ост-Индской компании. Это замечательное произведение искусства служило достойным входом в поместье.

С тех пор как Сантэн передала поместье сыну, а сама поселилась с Блэйном Малкомсом по другую сторону гор Констанция-Берг, Шаса относился к Вельтевредену с такой же заботой и любовью, как она. Название означало по-голландски «всем довольный», и именно так чувствовал себя Шаса, когда заставил «ягуар» почти ползти, чтобы не запылить виноградные лозы по обеим сторонам дороги.

Сбор урожая был в полном разгаре, и яркие пятна – головы женщин, работающих на виноградниках, – соперничали с красно-золотой листвой. Когда Шаса проезжал мимо, женщины распрямлялись, улыбались и махали руками. Мужчины, согнувшиеся под тяжестью переполненных гроздьями корзин, тоже улыбались.

Юный Шон посреди поля вел один из фургонов; он заставлял тянувших повозку лошадей идти медленно, не опережая сборщиц. Фургон был завален спелыми гроздьями, сверкавшими, как рубины, в тех местах, где с ягод стерлась цветочная пыльца.

Увидев отца, Шон бросил повод возчику, который ненавязчиво присматривал за ним, спрыгнул с фургона и побежал между рядами лоз наперерез зеленому «ягуару». Ему было всего одиннадцать, но он был очень рослым для своих лет. От матери он унаследовал чистую, блестящую кожу, а от отца красивые черты, а также крепкие ноги, и бежал он, как антилопа, пружинисто и быстро. Глядя на сына, Шаса чувствовал, что его сердце вот-вот разорвется от гордости.

Шон распахнул пассажирскую дверцу «ягуара», плюхнулся на сиденье и неожиданно вновь обрел достоинство.

– Добрый вечер, папа, – сказал он. Шаса обнял его за плечи и прижал к себе.

– Привет, парень. Как сегодня дела?

Они миновали виноградник и конюшни, и Шаса поставил машину в бывшем амбаре, где держал коллекцию из дюжины классических автомобилей старых марок. «Ягуар» ему подарила Сантэн, и он ценил его даже выше «роллс-ройса» модели «Фантом-I» 1928 года, с хуперовским [7]кузовом, рядом с которым сейчас остановился.

Остальные дети увидели отца через окна детской и бросились к нему по лужайке. Впереди мчался младший сын Майкл, за ним, в пяти футах, средний – Гаррик. Их разделяло меньше года. Майкл, мечтательный, спокойный девятилетний мальчик, мог на долгие часы погрузиться в «Остров сокровищ» или целый день провести за акварелями, забыв обо всем. Шаса обнял его так же страстно, как старшего, и тут подбежал Гаррик, дыша сипло из-за астмы, бледный, худой, с торчащими вихрами.

– Добрый день, папа.

«Экий недотепа, – подумал Шаса, – и откуда у него эта астма и заикание?»

– Привет, Гаррик.

Шаса никогда не называл его «сын», или «мой мальчик», или «парень», как двоих других сыновей. Мальчик оставался для него всегда просто «Гарриком». Он легко потрепал сына по голове. Ему никогда и в голову не приходило обнять этого ребенка: мальчишке уже десять, а он все еще мочится в постель.

И Шаса с облегчением повернулся к дочери.

– Иди сюда, мой ангел, иди к папе!

Она бросилась к нему в объятия, завизжала от восторга, когда Шаса высоко подбросил ее, потом обхватила руками его шею и осыпала лицо влажными, теплыми поцелуями.

– Чего хочет сейчас мой ангел? – спросил Шаса, не опуская ее на землю.

– Хочу вейхом! – объявила Изабелла; она уже была в новых брюках для верховой езды.

– Значит, поедем вейхом, – согласился Шаса. Когда Тара обвиняла его в том, что он поощряет ее детскую речь, Шаса возражал: «Она еще совсем ребенок».

– Эта расчетливая маленькая лиса знает, как обвести тебя вокруг пальца, а ты и рад.

Он посадил дочь на плечо, и та уселась ему на шею, вцепилась для надежности ему в волосы и принялась подпрыгивать и распевать:

– Я люблю папочку!

– Пошли все, – приказал Шаса. – Перед ужином поездим вейхом.

Шон, уже слишком крупный и взрослый, чтобы идти за руку, тем не менее ревниво шагал справа от Шасы; Майкл беззастенчиво вцепился в левую руку Шасы, а Гаррик шел в пяти шагах позади, восторженно глядя на отца.

– Я сегодня первый по арифметике, папа, – сказал он, но в шуме и смехе Шаса его не услышал.

Конюхи уже оседлали лошадей: вечерняя прогулка верхом стала семейной традицией. В помещении для упряжи Шаса сбросил городские туфли и поменял их на старые начищенные сапоги для верховой езды, потом посадил Изабеллу на спину толстой, маленькой пегой шотландки. Сел на своего жеребца и взял у конюха повод Изабеллиной лошадки.

– Отряд, вперед быстрым шагом марш! – отдал он кавалерийскую команду и поднял руку над головой, от чего Изабелла всегда начинала смеяться, и они поскакали со двора.

Сделали привычный круг по поместью, останавливаясь поговорить с черными десятниками и обмениваясь приветствиями с рабочими, которые возвращались домой с виноградников. Шон, сидя в седле прямо, с важным видом, по-взрослому обсуждал с отцом урожай винограда; потом Изабелла, чувствуя, что о ней забыли, вмешалась, и Шаса сразу наклонился и стал почтительно слушать, что она ему говорит.

Мальчики, как всегда, закончили прогулку бешеной скачкой через поле для поло до самых конюшен. Шон, который ездил, как кентавр, намного опередил остальных, Майкл был слишком мягок, чтобы пользоваться хлыстом, а Гаррик неловко подпрыгивал в седле. Несмотря на уроки Шасы, посадка у него оставалась ужасной, ступни и локти торчали под необычными углами.

«Сидит, как куль с картошкой», – раздраженно думал Шаса, спокойно двигаясь за мальчиками и ведя в поводу пони Изабеллы. Шаса, игрок международного класса в поло, воспринимал плохую посадку среднего сына как личное оскорбление.

Когда они вернулись, Тара на кухне присматривала за последними приготовлениями к ужину. Подняв голову, она небрежно поздоровалась с Шасой.

– Хорошо прошел день?

На ней были отвратительные, застиранные хлопчатобумажные брюки, которые Шаса терпеть не мог. Он любил женственных женщин.

– Неплохо, – ответил он, пытаясь высвободиться от Изабеллы, которая крепко держалась за его шею. Освободился и передал няньке.

– У нас к ужину будет двенадцать человек.

Тара снова повернулась к малайскому повару, который почтительно ждал рядом.

– Двенадцать? – резко спросил Шаса.

– В последний момент я пригласила Бродхерстов.

– О Боже, – простонал Шаса.

– Хочу, чтобы в виде исключения за столом был интересный, острый разговор, не только о лошадях, охоте и делах.

– В прошлый раз острый разговор с Молли Бродхерст привел к тому, что ужин закончился еще до девяти. – Шаса взглянул на часы. – Думаю, пора переодеться.

– Папа, а покорми меня! – крикнула Изабелла из детской за кухней.

– Ты уже большая девочка, мой ангел, – ответил он. – Надо научиться есть самой.

– Я могу сама, просто мне больше нравится, когда ты меня кормишь. Ну пожалуйста, папа, прошу триллион раз!

– Триллион? – переспросил Шаса. – Меня просят триллион раз? А ты знаешь, сколько это?

Но все равно пошел на ее призыв.

– Ты ее избалуешь, – сказала Тара. – Она становится невозможной.

– Знаю, – ответил Шаса. – Ты все время это говоришь.

Пока цветной лакей выкладывал смокинг и вставлял в манжеты рубашки платиновые с серебром запонки, Шаса быстро побрился. Несмотря на яростные протесты Тары, он всегда переодевался к ужину.

– Это так старомодно и консервативно.

– Зато цивилизованно, – возражал он.

Одевшись, он прошел по широкому коридору, устланному восточными коврами и увешанному акварелями Томаса Бейнса [8], постучал в дверь Тары, услышал «Войдите!» и вошел.

Когда Тара носила Изабеллу, она переселилась сюда, да здесь и осталась. В прошлом году она сменила обстановку комнаты – убрала бархатные занавеси и мебель в стиле Георга Второго и Людовика Четырнадцатого, кумские шелковые ковры и великолепные картины маслом кисти Де Йонга и Ноде [9], соскребла тканые обои со стен и золотую патину с желтых половиц, так что они теперь выглядели совсем незатейливо.

Стены теперь были совершенно белые, с единственной огромной картиной напротив кровати; это было чудовищное нагромождение геометрических фигур и цветных пятен в духе Миро, исполненное неизвестным студентом школы искусств Кейптаунского университета и не имеющее никакой ценности. По мнению Шасы, картинам надлежало служить приятным украшением и одновременно быть хорошим вложением денег. Картина Тары не отвечала ни одному из этих требований.

Мебель для своего будуара Тара выбрала прямоугольных форм из стекла и нержавеющей стали, и ее было очень мало. Край кровати проходил почти вровень с голым полом.

– Это шведский стиль, – объяснила Тара.

– Отправь ее назад в Швецию, – посоветовал Шаса.

Теперь он сел на стальной стул и закурил сигарету. Тара нахмурилась, глядя в зеркало.

– Прости. – Шаса встал и выбросил сигарету в окно. – После ужина я буду долго работать, – он снова повернулся к жене, – и хочу предупредить тебя, что завтра днем лечу в Йохбург и буду отсутствовать несколько дней. Возможно, пять или шесть.

– Отлично.

Она выпятила губы, чтобы покраситься светло-лиловой помадой, которую Шаса ненавидел.

– Еще одно, Тара. Банк лорда Литтлтона готов предоставить нам кредит на развитие золотоносных полей в Свободной Оранжевой республике. Я сочту личным одолжением, если вы с Молли не станете размахивать перед ним своими черными шарфами и развлекать толпу веселыми рассказами о несправедливости белых и о кровавой черной революции.

– Я не могу поручиться за Молли, но сама обещаю быть паинькой.

– Почему бы тебе сегодня не надеть бриллианты? – сменил он тему. – Ты в них так хороша.

С тех пор как Тара присоединилась к движению «Черный шарф», она ни разу не надевала бриллианты с шахты Х’ани. В них она чувствовала себя Марией-Антуанеттой.

– Не сегодня, – ответила она. – Они слишком кричащие, а у нас всего-навсего скромный семейный ужин.

Она пуховкой напудрила нос и посмотрела на Шасу в зеркало.

– Почему бы тебе не спуститься, дорогой? Твой драгоценный лорд Литтлтон прибудет с минуты на минуту.

– Сначала хочу укрыть Беллу.

Он подошел и встал за ней.

Они серьезно смотрели друг на друга в зеркале.

– Что с нами случилось, Тара? – тихо спросил он.

– Не понимаю, о чем ты, дорогой, – ответила она, но опустила глаза и принялась старательно поправлять платье.

– Увидимся внизу, – сказал Шаса. – Не задерживайся и поухаживай за Литтлтоном. Он важен для меня и любит красивых женщин.

После того как он закрыл за собой дверь, Тара несколько мгновений смотрела на нее, потом вслух повторила его вопрос:

– Что с нами случилось, Шаса? Очень просто. Я выросла и больше не могу терпеть ту пошлость, которой ты заполняешь свою жизнь.

По дороге вниз она заглянула к детям. Изабелла спала, закрыв лицо плюшевым мишкой. Тара спасла дочь от удушения и прошла к мальчикам. Не спал только Майкл. Он читал.

– Гаси свет! – приказала она.

– Мама, только до конца главы!

– Туши!

– Только одну страницу!

– Давай, давай!

И она ласково поцеловала его.

Наверху, у лестницы, она набрала в грудь побольше воздуху, как ныряльщик на высоком трамплине, солнечно улыбнулась и спустилась в голубую гостиную, где первые гости уже пили херес.

Лорд Литтлтон оказался гораздо лучше, чем она ожидала, – высокий, седовласый, добродушный.

– Вы охотитесь? – спросила она при первой возможности.

– Не выношу вида крови, дорогая.

– А верхом ездите?

– Лошади? – фыркнул он. – Глупые твари, чтоб их!

– Думаю, мы станем добрыми друзьями, – сказала она.

В Вельтевредене Таре не нравились многие комнаты; но особенно она ненавидела столовую, где со стен смотрели стеклянными глазами головы давно мертвых, убитых Шасой зверей. Сегодня она воспользовалась возможностью и усадила Молли напротив лорда Литтлтона; через несколько минут он уже радостно смеялся.

Когда они оставили мужчин с портвейном и сигарами и пошли в дамскую комнату, Молли отвела Тару в сторону, едва сдерживая возбуждение.

– Я весь вечер не могла дождаться, когда мы с тобой останемся наедине, – прошептала она. – Ни за что не догадаешься, кто сейчас в Кейпе.

– Так скажи.

– Секретарь Африканского национального конгресса, вот кто. Мозес Гама!

Тара застыла, побледнела и уставилась на нее.

– Он придет к нам в дом, чтобы поговорить с небольшой группой, Тара. Я его пригласила, и он специально просил, чтобы ты присутствовала. Я не знала, что вы знакомы.

– Встречались всего раз… – Она тут же поправилась: – Два раза.

– Придешь? – настаивала Молли. – Шасе лучше не знать об этом, понимаешь?

– Когда?

– В субботу, в восемь вечера.

– Шаса улетает, а я буду, – сказала Тара. – Ни за что на свете не пропустила бы.

* * *

Шон Кортни был основным игроком команды младших школьников Западной провинции – «Мокрых щенят», как их прозвали. Рослый и сильный, он смог создать в игре с юниорами Рондбоша четыре сложные ситуации и сам их реализовал, а отец и младшие братья стояли в это время на боковой линии и одобрительно кричали.

После финального свистка Шаса задержался лишь для того, чтобы поздравить сына, и с трудом подавлял желание обнять потного, улыбающегося подростка с травяными пятнами на белых шортах и содранным коленом. Нечто подобное на глазах у сверстников смертельно обидело бы Шона. Вместо этого они обменялись рукопожатием.

– Отличная игра, парень. Я тобой горжусь, – сказал Шаса. – Прости за уик-энд. Буду должен.

И хотя его сожаление было искренним, Шаса подъезжал к взлетному полю в Йонгфилде в состоянии душевного подъема. Дики, его механик, уже вывел самолет из ангара и поставил на предстартовую стоянку.

Шаса выбрался из «ягуара» и постоял с сигаретой в углу рта, с восторгом оглядывал стройную машину.

Это был бомбардировщик «Москит DH-98». Шаса купил его на одной из распродаж техники Королевских военно-воздушных сил в Биггин-Хилл [10], и специалисты из «Де Хэвиленд» [11]разобрали самолет и полностью собрали заново. Шаса даже попросил переклеить деревянные конструкции новым удивительным клеем «аралдайт» [12]. Клей «родакс», использовавшийся в оригинальной конструкции машины, в тропических условиях оказался ненадежным. Когда сняли вооружение и военное оборудование, летные качества «москита», и без того превосходные, еще улучшились. Даже «Горно-финансовая компания Кортни» не могла позволить себе содержать новейший пассажирский реактивный самолет, так что «москит» был лучшим из возможных вариантов.

Прекрасная машина стояла в ожидании, как готовый взлететь сокол, два мощных двигателя «роллс-ройс» готовы были ожить и унести самолет в голубизну неба. Голубой – вот ее цвет, голубой и серебряный. Машина сверкала на ярком капском солнце, на ее фюзеляже на месте опознавательного знака Королевских военно-воздушных сил теперь красовался герб «Компании Кортни» – стилизованный серебристый алмаз с инициалами компании на гранях.

– Как второе правое магнето? – спросил Шаса у Дики, подошедшего в промасленном комбинезоне. Маленький механик ощетинился.

– Работает, как часы, – ответил Дики.

Механик любил самолет даже больше, чем Шаса, и любое несовершенство, каким бы незначительным оно ни было, глубоко ранило его. Когда Шаса сообщал о чем-нибудь таком, Дики очень расстраивался. Он помог Шасе погрузить в бомбовый отсек, переоборудованный в багажный, дипломат, спальный мешок и ящик с оружием.

– Баки полные, – сказал он, отошел и стал глядеть, как Шаса осматривает баки, а потом обходит самолет.

– Годится, – сказал наконец Шаса и не удержался – погладил крыло, как руку красивой женщины.

На высоте одиннадцать тысяч футов Шаса включил подачу кислорода и выровнял машину на «ангельской двадцатке», улыбаясь под кислородной маской использованию старого летного жаргона. Лег на курс, старательно проверил температуру выхлопных газов и обороты двигателей и приготовился к наслаждению полетом.

Наслаждение – слишком мягко сказано. Полет – это подъем духа и лихорадка в крови. Под Шасой медленно проплывал огромный материк цвета львиной шкуры, миллионы раз опаленный солнцем и обожженный ветрами Карру [13], горячими, пахнущими травами; его древняя поверхность была сморщена и изрезана донгами, каньонами и сухими руслами рек. Только здесь, высоко над поверхностью, Шаса сознавал, насколько он часть этой земли и как ее любит. Но это суровая и жестокая земля, и она рождает суровых людей, белых и черных, и Шаса знал, что он один из них. Здесь нет места слюнтяям, думал он, здесь процветают только сильные.

Возможно, действовали кислород, которым он дышал, и экстаз полета, но Шасе казалось, что здесь его мозг работает четче. Непонятное становилось понятным, нерешенное решалось, и часы проносились так же стремительно, как неслась по небу прекрасная машина; садясь в Йоханнесбурге, Шаса уже точно знал, что нужно сделать. Его ждал Дэвид Абрахамс, все такой же долговязый и тощий, но постепенно лысевший и носивший теперь очки в золотой оправе, которые придавали его лицу выражение постоянного удивления. Шаса спрыгнул с крыла «москита», и они радостно обнялись. Они были друг другу ближе братьев. Дэвид похлопал самолет по крылу.

– Когда же я смогу полететь? – печально спросил он.

Дэвид получил в западной пустыне орден «Крест за летные заслуги», а в Италии в дополнение к нему нашивку. Он сбил девять вражеских самолетов и закончил войну командиром авиакрыла, в то время как Шаса потерял в Абиссинии глаз, был отправлен домой и дослужился только до командира эскадрильи.

– Он для тебя слишком хорош, – сказал Шаса и бросил свой багаж в заднее отделение кадиллака Дэвида.

Пока Дэвид ехал к воротам аэродрома, они обменивались семейными новостями. Дэвид был женат на Матильде Джанин, младшей сестре Тары, так что они с Шасой были свояками. Шаса похвастал Шоном и Изабеллой, не упоминая двух других сыновей, потом они перешли к истинным причинам встречи.

В порядке значимости это были, во-первых, вопрос, браться ли за осуществление нового проекта строительства шахт в районе реки Серебряной в Свободной Оранжевой республике, и, во-вторых, неприятности с химическим заводом компании на побережье Наталя. Здесь образовалась группа активистов, которая подняла шум из-за отравления морского дна и рифов на побережье: компания сливала отходы прямо в море. И, наконец, бзик Дэвида, бороться с которым Шасе было трудно: Дэвид считал, что они должны истратить около четверти миллиона фунтов на покупку новых гигантских электронных счетных устройств.

– На такой счетной машине янки сделали все расчеты для атомной бомбы, – доказывал Дэвид. – И они называют их компьютерами, а не счетными машинами, – поправил он Шасу.

– Послушай, Дэви, а что мы собираемся взрывать? – возражал Шаса. – Я не разрабатываю атомную бомбу.

– Англо-американцы ее уже создали. Это тенденция будущего, Шаса. Нам лучше обзавестись такой.

– Тенденция стоимостью в четверть миллиона фунтов, старина, – заметил Шаса. – А нам сейчас нужен каждый пенни для Серебряной реки.

– Если бы один из таких компьютеров анализировал данные геологической разведки на Серебряной реке, мы окупили бы почти всю стоимость этого месторождения и были бы гораздо больше уверены в своем окончательном решении, чем сейчас.

– Но как машина может быть лучше человеческого мозга?

– Сам посмотри, – умолял Дэвид. – Университет установил IBM-701. Я договорился на сегодня о демонстрации для тебя.

– Ну хорошо, Дэви, – капитулировал Шаса. – Посмотреть схожу, но это не значит, что куплю.

Женщина у клавиатуры IBM в подвале университетского здания была не старше двадцати шести лет.

– Да тут работают дети! – воскликнул Шаса. – Это наука молодежи.

Программистка пожала Шасе руку и сняла очки в роговой оправе. И Шаса вдруг чрезвычайно заинтересовался электронно-вычислительными машинами. У девушки были яркие зеленые глаза и волосы цвета дикого меда из цветов мимозы. Облегающий зеленый свитер из ангорской шерсти, юбка в клетку, не закрывавшая стройных загорелых икр. Сразу стало ясно, что перед ним специалист. С мучительным для слуха южным акцентом, но без запинки она ответила на все вопросы Шасы.

– У Мэрилин диплом инженера-системотехника Массачусетского технологического института, – прошептал Дэвид, и к первоначальному интересу Шасы добавилось уважение.

– Но он такой большой, – возражал Шаса. – Занимает весь подвал. Эта красная штука – размером с четырехкомнатный дом.

– Это все охлаждение, – пояснила Мэрилин. – Машина нагревается. Основная часть этого объема – охлаждающие масляные батареи.

– А что вы обрабатываете сейчас?

– Археологический материал из Стеркфонтейнских пещер для профессора Дарт. Сопоставляем двести тысяч наблюдений с более чем миллионом из других раскопов в Восточной Африке.

– И сколько это у вас займет?

– Начали двадцать минут назад и закончим еще до того, как закроемся в пять.

– То есть через четверть часа, – усмехнулся Шаса. – Вы меня заинтриговали!

– Нисколько не возражаю, – задумчиво ответила она и улыбнулась. Рот у нее был широкий, влажный, готовый к поцелуям.

– Говорите, закрываете в пять? – спросил Шаса. – А когда снова начинаете?

– Завтра в восемь утра.

– И машина всю ночь бездельничает?

Мэрилин окинула взглядом подвал. Дэвид на другом конце рассматривал печатающее устройство, а гул компьютера заглушал их голоса.

– Совершенно верно. Она всю ночь бездельничает. Точь-в-точь как я.

Эта женщина явно знала, чего хочет и как это получить. Она прямо и вызывающе посмотрела на него.

– Этого нельзя допустить. – Шаса серьезно покачал головой. – Мама учила меня: «Не транжирь и не возжелай». Я знаю заведение под названием «Звездная пыль». Оркестр там невероятный. Ставлю один фунт против уикэнда в Париже, что затанцую вас так, что вы будете умолять о пощаде.

– Согласна, – серьезно ответила она. – Не обманете?

– Конечно, обману, – ответил он. Возвращался Дэвид, и Шаса гладко и умело сменил тему: – А во что обходится обслуживание?

– В целом, со страховкой и проверкой опротестованных результатов, чуть меньше четырех тысяч фунтов в месяц, – с таким же деловым выражением ответила Мэрилин. Когда прощались и обменивались рукопожатиями, она сунула в руку Шасе карточку.

– Мой адрес.

– В восемь часов? – спросил он.

– Буду на месте, – согласилась она.

В «кадиллаке» Шаса закурил сигарету и выпустил аккуратное кольцо дыма, которое разбилось о ветровое стекло.

– Ладно, Дэвид, завтра утром прежде всего свяжись с деканом инженерного факультета. Предложи ему контракт на использование этого чудовища в нерабочее время с пяти вечера до восьми утра, а также на все уикэнды. Предложи четыре тысячи в месяц и добавь, что дополнительных расходов у него не будет: мы оплатим все расходы за это время.

Дэвид удивленно повернулся к нему и едва не наехал на тротуар, исправив ошибку резким поворотом руля.

– Почему я сам об этом не подумал? – удивился он, справившись с кадиллаком.

– Надо раньше вставать, – улыбнулся Шаса и продолжил: – Разобравшись, сколько времени нужно нам самим, мы станем лишнее время сдавать в субаренду другим фирмам без компьютеров, которые тоже подумывают о покупке такой машины. Так компьютер будет работать на нас бесплатно, а когда IBM усовершенствует дизайн и сделает эту проклятую штуку поменьше, мы купим собственный.

– Сукин сын! – Дэвид восхищенно покачал головой. – Сукин сын… – И с внезапным воодушевлением добавил: – Привлеку к ночной работе молодую Мэрилин…

– Нет, – резко сказал Шаса. – Найди кого-нибудь другого.

Дэвид снова посмотрел на него, и все его возбуждение схлынуло. Он хорошо знал свояка.

– Ты ведь сегодня не примешь приглашение Мэтти на ужин? – мрачно спросил он.

– Не сегодня, – подтвердил Шаса. – Передай ей привет и извинения.

– Только будь осторожен. Это маленький город, а ты человек заметный, – предупредил Дэвид, высаживая Шасу у отеля «Карлтон», где компания снимала постоянный номер. – Сможешь завтра работать?

– В восемь утра, – ответил Шаса. – Как штык!

По взаимному соглашению танцевальное соревнование в «Звездной пыли» закончилось ничьей, и Шаса и Мэрилин вернулись в отель «Карлтон» чуть за полночь.

У нее было молодое, гладкое, упругое тело. Перед тем как уснуть, разметав по его голой груди густые волосы цвета меда, она сонно прошептала:

– Наверно, это единственное, чего мне не может дать моя IBM-701.

На следующее утро Шаса пришел в «Горно-финансовую компанию Кортни» на четверть часа раньше Дэвида. Он любил держать всех в напряжении. Их компания целиком занимала третий этаж здания банка «Стандарт» на Комиссионер-стрит. Хотя Шасе принадлежал участок земли на углу Дайагонал-стрит, напротив биржи и рядом с головной конторой «Англо-Американской корпорации», он так и не собрался построить там здание: все свободные деньги сразу уходили на добычу полезных ископаемых или на расширение других приносящих доход предприятий.

Молодую кровь в совете директоров компании Кортни благоразумно разбавляли несколько седых голов. Здесь по-прежнему работал доктор Твентимен-Джонс в старомодном черном костюме с галстуком-шнурком; свое восхищение Шасой он прятал за скорбной миной. В начале двадцатых именно он, один из самых опытных и одаренных консультантов в Южной Африке, а значит, во всем мире, начал разрабатывать для Сантэн шахту Х’ани.

Отец Дэвида Эйб Абрахамс по-прежнему возглавлял юридический отдел; он сидел рядом с сыном, бодрый и жизнерадостный, как маленькая серебряная ласточка. Перед ним на столе высилась груда папок, но ему редко приходилось к ним обращаться. Вместе с полудюжиной новичков, отобранных лично Сантэн и Шасой, получилась уравновешенная и успешно действующая команда.

– Вначале поговорим о химическом заводе в заливе Чаки, – открыл заседание Шаса. – Насколько обвинения против нас справедливы, Эйб?

– Мы сбрасываем в море горячие сернистые кислотные воды от одиннадцати до шестнадцати тонн ежедневно в концентрации один к десяти тысячам, – сухо ответил Эйб Абрахамс. – Я попросил независимого морского биолога подготовить для нас отчет. – Он похлопал по документу. – Дело плохо. Мы изменили значение pH на протяжении пяти миль вдоль побережья.

– Вы не распространили этот отчет? – резко спросил Шаса.

– А как ты думаешь? – покачал головой Эйб.

– Хорошо. Дэвид. Во сколько нам обойдется модификация производства удобрений, если мы решим избавляться от отходов каким-нибудь другим способом?

– Есть два возможных выхода, – ответил Дэвид. – Простой и самый дешевый – вывозить отходы в танкерах, но тогда понадобится отыскать другое место для сброса. Идеальное решение – рециклирование кислоты.

– Цена?

– Сто тысяч фунтов в год за танкеры – и единичная затрата, зато втрое большая, при другом способе.

– Годовой доход в канализацию, – сказал Шаса. – Это неприемлемо. А кто эта женщина Пирсон, которая возглавляет движение протеста? С ней можно договориться?

Эйб покачал головой.

– Мы пытались. На ней держится весь комитет. Без нее они разбегутся.

– Каково ее положение?

– Ее муж – владелец местной пекарни.

– Купите его пекарню, – сказал Шаса. – Если он не продаст, сообщите ему – неофициально, – что мы откроем другую пекарню и разорим его своими ценами. Я хочу, чтобы эта Пирсон уехала далеко и надолго. Вопросы? – Он оглядел сидящих за столом. Все делали заметки, никто на него не смотрел, и Шасе захотелось спросить: «Неужели, джентльмены, вы готовы потратить триста тысяч фунтов, чтобы предоставить уютный дом устрицам и морским ежам в заливе Чаки?»

Но вместо этого он кивнул:

– Вопросов нет. Хорошо, переходим к главной проблеме. Серебряная река.

Все заерзали и разом нервно перевели дух.

– Джентльмены, мы все внимательно читали геологический отчет доктора Твентимен-Джонса, основанный на проведенных им пробных бурениях на этой территории. Превосходная работа, и мне нет надобности вам говорить, что более обоснованное мнение вы не получите и на Харли-стрит [14]. Я хочу услышать мнение всех руководителей подразделения. Начнем с вас, Руперт?

Руперт Хорн, самый молодой член совета, казначей и главный бухгалтер, вел всю финансовую документацию.

– Если не воспользоваться этой возможностью, значит, за последние полтора года мы напрасно истратили на разведку два миллиона триста тысяч. Если начнем разработку, потребуется немедленно заплатить четыре миллиона.

– Можно покрыть из отложенного на черный день, – вмешался Шаса.

– У нас есть четыре миллиона триста тысяч во временном фонде, – согласился Руперт Хорн. – В настоящее время эти деньги вложены в семь процентов акций «Эскома» [15], но использовав этот резерв, мы окажемся в очень рискованном положении.

Один за другим, в порядке возрастания старшинства, управленцы Шасы высказывали мнение от лица своих отделов, а итоги подвел Дэвид.

– Итак, до срока предъявления заявки остается двадцать шесть дней, и необходимо заплатить четыре миллиона, если мы беремся за дело. Это оставляет нас без штанов и перед обязательной уплатой еще трех миллионов за главную шахту и еще пяти – за фабрику, проценты и издержки, чтобы начать производство в 1956 году, через четыре года.

Он умолк. Все напряженно смотрели на Шасу, который тем временем выбрал в своем золотом портсигаре сигарету и теперь постукивал ею о стол.

У Шасы было абсолютно серьезное лицо. Он лучше любого из них знал, что решение может погубить компанию или вознести ее на новую высоту и никто не может принять это решение за него. Он одинок на командных высотах.

– Мы знаем, что золото там есть, – наконец заговорил он. – Богатая золотая жила. Если мы доберемся до нее, она еще пятьдесят лет не истощится. Однако золото сейчас стоит тридцать пять долларов за унцию. Американцы определяют эту цену и грозят поддерживать ее такой постоянно. Тридцать пять долларов за унцию – а наши затраты на то, чтобы добраться до золота и поднять его на поверхность, выльются в двадцать – двадцать пять долларов за унцию. Разница очень мала, слишком мала, джентльмены.

Он закурил сигарету, и все вздохнули и расслабились, испытав разочарование, смешанное с облегчением. Великолепно было бы принять вызов, но опасно потерпеть поражение. Ну, теперь уж не узнаешь. Однако Шаса еще не закончил. Выдохнув кольцо дыма, поплывшее вдоль стола, он продолжил:

– Однако не думаю, что американцы смогут долго ограничивать цену золота. Их ненависть к золоту основана на эмоциях, а не на экономической реальности. В глубине души я чувствую, что недалек день, когда мы будем продавать золото по шестьдесят долларов за унцию, а потом, в другой прекрасный день – и он наступит раньше, чем многие из нас думают, – цена унции золота дойдет до ста пятидесяти, а может, и до двухсот долларов!

Все недоверчиво зашевелились, а Твентимен-Джонс, казалось, вот-вот расплачется от такого оптимизма, но Шаса не обратил на него внимания и повернулся к Эйбу Абрахамсу.

– Эйб, восемнадцатого числа следующего месяца, в полдень, за двенадцать часов до истечения срока, вы отдадите владельцам фермы «Серебряная река» чек на четыре миллиона долларов и оформите от лица компании документы на владение собственностью. – Он повернулся к Дэвиду. – Одновременно мы откроем на Йоханнесбургской и Лондонской биржах ценных бумаг подписные листы на десять миллионов однофунтовых акций золотодобывающей компании на Серебряной реке. Вы с доктором Твентимен-Джонсом сегодня же начнете готовить рекламные проспекты. Компания Кортни оставит за собой пять миллионов акций новой компании. Мы также будем целиком отвечать за управление и развитие новой компании.

Шаса быстро и сжато изложил основы организации новой компании, ее финансирования и управления ею, и эти закаленные бойцы не раз, откровенно восхищенные, отрывались от своих записей, видя какой-то необычный и искусный штрих, добавленный к общей схеме.

– Я что-нибудь упустил? – спросил в конце Шаса и, когда все отрицательно покачали головами, улыбнулся. Дэвид вспомнил кинофильм, на который они с Мэтти водили детей в прошлую субботу, «Морской ястреб» [16]: с повязкой через глаз Шаса походил на пирата больше, чем Эррол Флинн в заглавной роли.

– Основатель нашей компании мадам Сантэн де Тири Кортни-Малкомс никогда не одобряла спиртное в зале заседаний совета. Однако… – Шаса, продолжая улыбаться, кивнул Дэвиду. Тот распахнул дверь, ведущую в зал, и секретарша вкатила столик с рядом звенящих бокалов и бутылками «Дом Периньон» в серебряных ведерках со льдом. – Старые обычаи уступают новым, – сказал Шаса и с хлопком открыл первую бутылку.

* * *

Шаса уменьшил обороты двигателей «роллс-ройс», «москит» пошел на снижение сквозь разбросанные кучевые облака, и ему навстречу ринулись бесконечные золотые равнины африканского высокогорья. На западе Шаса различал скопление зданий шахтерского города Уэлком, центра золотодобывающей промышленности Свободной Оранжевой республики. Основанный всего несколько десятилетий назад, когда огромная «Англо-Американская корпорация» начала разрабатывать здесь золотоносные поля, он уже превратился в образцовый город с населением более ста тысяч жителей.

Шаса снял кислородную маску, повисшую на груди, и, натягивая плечевые ремни, наклонился вперед и через ветровое стекло всмотрелся вперед, за голубой нос «москита».

Он разглядел крошечную стальную башню бурильной установки, почти затерявшуюся в бесконечности пыльных равнин, и, используя ее как ориентир, скользнул взглядом вдоль паутины изгороди, окружавшей ферму «Серебряная река», – одиннадцать тысяч акров, преимущественно голых и необработанных. Поразительно, как геологи крупных горнодобывающих компаний просмотрели этот небольшой карман, но ведь никто не ожидал появления здесь золотой жилы – никто, кроме Твентимен-Джонса и Шасы Кортни.

Однако жила залегает под землей, над которой сейчас кружит «москит». Казалось невероятным, что человек в силах так глубоко уйти под землю, и все же Шаса мысленно уже видел высокий копер шахты «Серебряная река», поднимающийся на двести футов над унылой равниной, и ствол шахты, спускающийся на милю и глубже в подземную реку драгоценного металла.

«Янки не смогут удерживать цену на золото – им придется ее отпустить», – сказал себе Шаса.

Он положил «москит» на крыло, и на приборном щитке стал ровно поворачиваться указатель гирокомпаса. Шаса поднял крыло, и самолет лег точно на новый курс 125°.

– Пятнадцать минут при таком ветре, – пробормотал Шаса, отмечая курс на лежащей на коленях крупномасштабной карте, и волнение не оставляло его весь остаток полета, пока он не увидел прямо впереди в неподвижном воздухе черный карандаш дыма. Для него зажгли дымный бакен.

В конце полосы перед одиноким ангаром из оцинкованного железа стояла «дакота», большой самолет со знаками военно-воздушных сил. Дорожка была из желтой глины, твердой и гладкой, и «москит» опустился на нее без малейшего толчка. Потребовались бесконечные упражнения, чтобы, потеряв глаз, научиться так точно определять расстояния.

Шаса откинул капот и подрулил к ангару. У мачты с ветровым конусом стоял «форд»-пикап, а рядом с ямой, из которой шел дым, виднелась одинокая фигура в брюках защитного цвета и рубашке. Человек, подбоченясь, смотрел, как Шаса подъезжает и глушит двигатель. Когда Шаса спрыгнул на землю, человек подошел и протянул руку, но его лицо оставалось серьезным, выражение – сдержанным, что противоречило приветственному жесту.

– Добрый день, господин министр, – сказал Шаса, тоже без улыбки. Рукопожатие было крепким, но коротким. Когда Шаса глубоко заглянул в светлые глаза Манфреда Деларея, его охватило странное ощущение дежавю, будто он в каких-то отчаянных обстоятельствах уже смотрел в эти глаза. Ему пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от этого ощущения.

– Я рад за нас обоих, что вы смогли прилететь. Помочь с багажом? – спросил Манфред Деларей.

– Не беспокойтесь, я справлюсь.

Шаса закрепил «москит» и достал из бомболюка багаж, а Манфред тем временем гасил огонь в яме.

– Прихватили ружье? – заметил Манфред. – Какое у вас?

– «Ремингтон магнум», семимиллиметровка. – Шаса сложил багаж в кузов грузовика и раскрыл пассажирскую дверцу «форда».

– Очень подходит для такой стрельбы, – одобрил Манфред, трогая пикап с места. – На дальнее расстояние на плоской поверхности.

Он развернул грузовик, и несколько минут они ехали в молчании.

– Премьер-министр не смог быть, – сказал наконец Манфред. – Собирался, но прислал вам письмо. Оно подтверждает, что у меня есть полномочия.

– Принимается, – ответил Шаса с бесстрастным лицом.

– Но здесь министр финансов, а наш хозяин – министр сельского хозяйства, это его ферма. Одна из самых крупных в Свободной республике.

– На меня это произвело впечатление.

– Да, – кивнул Манфред. – Наверняка. – Он прямо посмотрел на Шасу. – Не кажется ли вам странным, что мы постоянно противостоим друг другу?

– Мне приходило это в голову, – признался Шаса.

– Не кажется ли вам, что тому должна быть причина… что-то такое, о чем мы не подозреваем? – настаивал Манфред, и Шаса пожал плечами.

– Не думаю – это всего лишь совпадение.

Ответ, казалось, разочаровал Манфреда.

– Ваша мать никогда не говорила обо мне?

Шаса удивился.

– Моя мать? Господи Боже, не думаю. Возможно, упоминала – а почему вы спрашиваете?

Манфред, казалось, не слышал; он смотрел вперед.

– А вот и поместье, – сказал он, решительно закрывая тему.

Грузовик выехал на край неглубокой долины, и прямо под ними открылось поместье. Должно быть, вода здесь залегала неглубоко под поверхностью, потому что растительность была буйная и зеленая. По всей долине были разбросаны стальные башни десятка ветряков. Дом стоял на плантации эвкалиптов, многочисленные пристройки за домом были недавно выбелены и выглядели превосходно. Перед одним из длинных гаражей выстроились в ряд двадцать или больше новеньких тракторов, а на пастбищах виднелись стада овец. Равнина за домом, уходившая почти к горизонту, была целиком распахана; тысячи акров шоколадного суглинка готовы к посеву кукурузы. Это сердце народа африкандеров, здесь националистическая партия всегда пользуется безусловной и неизменной поддержкой, и именно поэтому в период правления националистов границы избирательных округов были изменены, чтобы удалить центры власти от скоплений городского населения, в избирательные участки в сельской местности. Поэтому теперь националисты могли вечно оставаться у власти. Шаса поморщился. Манфред сразу посмотрел на него, но Шаса ничего не стал объяснять. Они подъехали к дому и остановились на переднем дворе.

За длинным кухонным столом желтого дерева сидело больше десятка мужчин, они курили, пили кофе и беседовали. Женщины им прислуживали. Мужчины встали, здороваясь с Шасой, и он обошел стол, пожимая руки и обмениваясь вежливыми, хотя и сдержанными приветствиями.

Шаса всех их знал. Он много раз смотрел им в лицо через зал заседаний парламента, и почти каждый хоть раз да пал жертвой его злого языка, а они в свою очередь нападали на него с едкой критикой, но сейчас они подвинулись, давая Шасе место за столом, и хозяйка налила ему крепкого черного кофе и поставила перед ним блюдо с сухарями и сладкими булочками. Все обращались с ним с теми врожденными вежливостью и радушием, которые составляют неотъемлемые черты африкандеров. Хотя все были одеты в простые охотничьи костюмы и старались казаться простыми неотесанными фермерами, на самом деле это были проницательные и искусные политики, входившие в число самых богатых и влиятельных людей этой земли.

Шаса превосходно говорил на их языке, понимал самые завуалированные намеки и смеялся шуткам, но не был одним из них. Он был rooinek’ом (красношеим), традиционным врагом, и они незаметно сомкнули ряды против него.

Когда Шаса допил кофе, хозяин, министр сельского хозяйства, сказал:

– Покажу вам вашу комнату. Переоденьтесь и распакуйте ружье. Как только станет прохладней, начнем охоту.

В самом начале пятого караван грузовиков-пикапов отправился в путь. Более пожилые и важные охотники ехали в кабинах, остальные стояли в открытых кузовах. Караван выбрался из долины, обогнул возделанные поля и направился к равнинам за грядой невысоких холмов на горизонте.

Наконец они увидели дичь – небольшие стада антилоп-прыгунов далеко на равнине, словно светлую землю присыпали тонко смолотой корицей, но машины продолжали движение и задержались только у подножия каменистых холмов. Передовой грузовик на мгновение остановился, из него выпрыгнули двое охотников и тут же углубились в заросшую донгу.

– Удачи! Стреляйте метко! – напутствовали их остальные, проезжая. Через несколько сотен ярдов процессия снова остановилась и высадила новую пару охотников.

Через полчаса все охотники заняли свои места на неровной линии, вытянутой вдоль подножия холмов. Манфреду Деларею и Шасе досталась груда серых камней, и они присели в ожидании, положив ружья на колени и глядя на равнину, усеянную более темными кустами.

Грузовики, которые вели подростки, сыновья хозяина, удалились по широкой дуге и превратились в точки на светлой полоске горизонта; каждый обозначало страусовое перо пыли, поднятой машиной. Потом грузовики повернули назад к холмам, медленно, не быстрее пешехода, и погнали перед собой рассеянные по равнине стада антилоп.

Шасе и Манфреду почти час предстояло ждать, пока дичь окажется на расстоянии выстрела, и они болтали, с виду бесцельно и небрежно, почти не касаясь политики, но обсуждая хозяина, министра сельского хозяйства, и остальных гостей. Затем Манфред совершенно неожиданно сменил тему разговора и заметил, как мало отличается политика и стремления правящей Националистической партии и оппозиционной Объединенной партии Шасы.

– Если внимательно присмотреться, разница между нами только в методах и степени. Мы оба хотим, чтобы Южная Африка оставалась безопасной для белого человека и европейский цивилизации. Мы оба знаем, что для всех нас апартеид– вопрос жизни и смерти. Без него мы утонем в черном море. После смерти Сматса ваша партия сделала значительные шаги в нашу сторону, а левые и либералы начали уходить от вас.

Шаса старался отвечать уклончиво, но довод был уместный и очень неприятный. В партии, к которой он, Шаса, принадлежал, возник глубокий раскол, и с каждым днем становилось все очевиднее, что им никогда не удастся сформировать правительство страны. Однако Шасу интересовало, к чему клонит Манфред Деларей. Он научился всегда оценивать противника по достоинству и чувствовал, что его старательно подводят к тому, чтобы объявить об истинной цели приглашения. Было очевидно, что хозяин нарочно поставил их в пару и что все остальные участники приема посвящены в суть происходящего. Шаса говорил мало, ничего не признавал и с возрастающим волнением ждал, когда затаившийся зверь покажется во всей красе.

– Вы знаете, что мы укрепили положение языка и культуры англоговорящих южноафриканцев. Попытка умалить их права впредь исключена – мы полагаем своими братьями всех англоговорящих граждан доброй воли, которые считают себя южноафриканцами. Наши судьбы связаны стальной цепью… – Манфред замолчал и поднес к глазам бинокль. – Они уже близко, – сказал он. – Стоит приготовиться. – Он опустил бинокль и улыбнулся Шасе. – Я слышал, вы меткий стрелок. С нетерпением жду демонстрации.

Шаса был разочарован. Ему хотелось узнать, к чему вся эта тщательная подготовка, но он скрыл нетерпение за любезной улыбкой и раскрыл затвор своего ружья.

– В одном вы правы, господин министр, – сказал он. – Мы связаны стальной цепью. Будем надеяться, что ее вес не потянет нас вниз.

Он увидел вспышку в этих необычных желтых топазовых глазах – вспышку гнева или торжества. Он не знал точно: это длилось всего мгновение.

– Я буду стрелять только от центральной линии вперед и направо, – сказал Манфред. – А вы только влево. Договорились?

– Договорились, – кивнул Шаса и почувствовал раздражение от того, что им так легко и быстро начали командовать. Манфред занял такое место, что должен был стрелять в правую сторону, это естественно для всякого стрелка-правши.

«Тебе нужно преимущество», – мрачно подумал Шаса, а вслух сказал:

– Я слышал, вы тоже хорошо стреляете. Как насчет ставки на добычу?

– Я не бьюсь об заклад, – легко ответил Манфред, – это изобретение дьявола. Но я с интересом сравню наши мешки с добычей.

Шаса сразу вспомнил, что Манфред Деларей кальвинист-ортодокс, то есть страшный пуританин.

Шаса аккуратно зарядил ружье. Он сам готовил патроны, не доверяя массовому производству боеприпасов. Блестящие медные гильзы были заполнены порохом «норма», который придаст пуле «нослер партишн» скорость больше трех тысяч футов в секунду. Пуля особой конструкции и при ударе расплющивается.

Он закрыл затвор, поднес оружие к плечу и в оптический прицел стал осматривать равнину. Грузовики находились меньше чем в миле, они разъезжали взад и вперед, мешая стадам прорваться назад, медленно тесня животных в сторону холмов и прятавшихся у их подножий охотников. Шаса быстро поморгал, чтобы лучше видеть, и разглядел отдельных животных в стаде, теснимом грузовиками.

Легкие, как дым, они двигались по равнине, словно тень облака. Грациозные, невероятно красивые, они бежали изящно, высоко подняв головы, увенчанные рогами в форме совершенной маленькой лиры.

Потеряв возможность видеть двумя глазами, Шаса с трудом оценивал расстояния, но он научился принимать во внимание относительные размеры и добавил к этому своего рода шестое чувство, которое позволяло ему водить самолет, уверенно бить по мячу, играя в поло, и стрелять нисколько не хуже, чем человек с обоими глазами.

Ближние из бегущих антилоп были уже почти на границе зоны обстрела, когда вдалеке на линии послышались выстрелы, и стадо почти мгновенно обратилось в молчаливое бегство, словно по воздуху. Каждая маленькая антилопа танцевала и прыгала на длинных ногах не толще большого пальца человека. Казалось, антилопы перестали подчиняться закону тяготения: каждый гибкий прыжок расплывался на фоне выжженной земли, животные взвивались над ней в том великолепном акробатическом танце, за который им дали название «прыгуны», белоснежная, яркая шерсть на их спинах встала дыбом от тревоги.

Легче сбить взлетающего тетерева: прыгунов невозможно поймать в перекрестье оптического прицела, а стрелять прямо в быструю антилопу бесполезно – необходимо прицелиться в пустоту, где она будет микросекунду спустя и где ее настигнет летящая быстрее звука пуля.

Некоторые выучиваются стрелять за годы практики и благодаря умению сосредоточиваться. У Шасы это был врожденный талант. Когда он поворачивался корпусом, длинный ствол нацеливался точно в то место, куда Шаса смотрел, и перекрестье оптического прицела останавливалось по центру поля зрения, на бегущем животном, которое в это мгновение высоко взвивалось в воздух. Шаса не сознавал, как жмет на курок: ружье словно действовало по собственной воле, и отдача ударяла в плечо точно в рассчитанное мгновение.

Самец умер в воздухе, развернутый пулей так, что белоснежное брюхо сверкнуло на солнце; от удара крошечной металлической капсулы, пробившей сердце, антилопа проделала сальто, упала, перекувырнулась через голову и застыла.

Шаса передернул затвор, выбрал следующее бегущее животное, выстрелил, и острый запах горелого пороха заполнил ноздри. Он стрелял, пока ствол не раскалился так, что стал обжигать, а барабанные перепонки не заболели от грохота выстрелов.

Наконец стадо пробежало мимо и скрылось в холмах у охотников в тылу, и ружейный огонь утих. Шаса достал из ружья оставшиеся патроны и посмотрел на Манфреда Деларея.

– Восемь, – сказал Манфред, – и две раненых.

Поразительно, как эти изящные животные способны были бежать, раненные неточно попавшей пулей. Придется идти за ними. Нельзя позволять подранку страдать попусту.

– Восемь – хороший результат, – сказал Шаса. – Просто отличная стрельба!

– А у вас? – спросил Манфред. – Сколько?

– Двенадцать, – бесстрастно ответил Шаса.

– И сколько раненых?

Манфред умело скрыл досаду.

– О. – Шаса наконец улыбнулся. – Я не раню животных – я их сразу убиваю.

Достаточно. Незачем сыпать соль на рану.

Шаса оставил Манфреда и направился к ближайшей туше. Прыгун лежал на боку, смерть раскрыла глубокую складку вдоль его спины, и оттуда показалась грива белоснежной шерсти. Шаса опустился на одно колено и погладил этот прекрасный гребень. Из желез в складках шкуры выделился красновато-коричневый мускус. Шаса раздвинул длинную шерсть, потер выделения подушечкой указательного пальца, поднес палец к лицу и вдохнул аромат меда. Запах скорее цветка, а не животного. Тут им овладела охотничья грусть: он печалился об убитом им прекрасном животном.

– Спасибо, что умер для меня, – прошептал он древнюю бушменскую молитву, которой давным-давно его научила Сантэн, но печаль – это наслаждение, и атавистической голод охотника в глубине его существа на мгновение был утолен.

* * *

В вечерней прохладе мужчины собрались перед домом у ям с пылающими углями. Braaivleis, запекание мяса, – ритуал, следующий за охотой: мясо пекут мужчины, а женщины в это время готовят на длинных складных столах на веранде салаты и пудинги. Прежде чем уложить на уголья в ямы, дичину маринуют или шпигуют, из нее делают острые сосиски, а печень, почки и требуху готовят по тщательно сберегаемым старинным рецептам. Тем временем самоназначенные повара с помощью щедрых доз mampoer– ароматного персикового бренди – не дают огню чересчур разгораться.

Сборный оркестр цветных работников с фермы играл на банджо и концертино традиционные сельские мелодии, часть гостей танцевала на широкой веранде перед домом. Немногие молодые женщины были явно не прочь пофлиртовать, и Шаса задумчиво поглядывал на них. От всех от них, загорелых, пышущих здоровьем, веяло безыскусной чувственностью, которая из-за строгого кальвинистского воспитания делала их еще более привлекательными. Но больше всего Шасу привлекали их недоступность и очевидная девственность: он наслаждался не только добычей, но и ее преследованием.

Однако здесь на кону оказалось слишком многое, чтобы рискнуть хоть чем-то оскорбить хозяев. Шаса избегал застенчивых, но цепких взглядов, которые бросали в его сторону молодые женщины, избегал так же старательно, как крепкого персикового бренди, и наполнял свой стакан имбирным элем. Он знал, что еще до завершения вечера ему потребуется вся его сообразительность.

Когда голод, обостренный охотой, был утолен благодаря грудам курящегося парком жареного мяса на тарелках и остатки, к радости слуг, унесли, Шаса обнаружил, что сидит в конце длинной веранды, дальше всех от оркестра. Напротив сидел Манфред Деларей, а еще два министра правительства удобно раскинулись в креслах с боков от Шасы. Несмотря на кажущуюся расслабленность отдыхающих, краем глаза все трое внимательно наблюдали за ним.

«Сейчас начнется главное», – подумал Шаса, и почти сразу Манфред заговорил.

– Я сказал минхееру Кортни, что во многих отношениях мы похожи, – негромко начал он, и оба его коллеги закивали с умным видом. – Мы все хотим защитить свою землю и сохранить в ней то, что хорошо и достойно сохранения. «Бог избрал нас хранителями – наш долг защищать всех его чад и добиться, чтобы самобытность каждой группы и каждой отдельной культуры сохранялись нетронутыми и обособленными».

Последняя фраза была взята из партийной программы, утверждавшей право на божественный отбор, и Шаса сотни раз слышал ее раньше; поэтому, хотя он кивал и уклончиво хмыкал, в нем проснулось беспокойство.

– Нам предстоит очень много сделать, – продолжал между тем Манфред. – После очередных выборов нас ждет трудная работа: мы каменщики, возводящие здание, которое простоит тысячи лет. Образцовое общество, где каждой группе отводится свое место, так чтобы она не вторгалась в чужое пространство, широкую и устойчивую пирамиду, образующую уникальное общество.

Некоторое время все молчали, обдумывая эту прекрасную картину, и хотя лицо Шасы ничего не выражало, в глубине души он улыбнулся удачной метафоре. Нет никакого сомнения, какая группа, по их мнению, должна занимать вершину этой божественно предопределенной пирамиды.

– И, однако, у нас есть враги? – подсказал Манфреду министр сельского хозяйства.

– Да, враги – внутренние, и внешние. По мере продвижения работы враги заявляют о себе все более громко, становятся все более опасными. Чем мы ближе к успеху, тем активней они стараются помешать нам.

– Они собираются с силами.

– Да, – согласился Манфред. – Даже от наших старых, традиционных друзей начинают поступать предупреждения и угрозы. Америку, которой следовало бы лучше других понимать нас, раздирают собственные проблемы – неестественные притязания негров, рабами привезенных из Африки. Даже Британия – с началом движения мау-мау [17]в Кении и с распадом Индийской империи – стремится диктовать нам политику и отвратить от пути, который мы считаем верным.

– Они считают нас слабыми и уязвимыми.

– Они уже заговорили намеками об эмбарго на поставку оружия и отказывают нам в вооружении, необходимом для самозащиты от черного врага, который собирается во мраке.

– Они правы, – резко вмешался Манфред. – Мы слабы и дезорганизованы в военном отношении. Мы во власти их угроз…

– Это надо изменить, – решительно заговорил министр финансов. – Мы должны сделаться сильными.

– В следующем бюджете ассигнования на оборону составят пятьдесят миллионов фунтов, а к концу десятилетия будет уже миллиард.

– Мы должны быть выше их угроз, будь то обещания санкций, бойкота или эмбарго.

– Сила в единстве, ex unitate vires, – сказал Манфред Деларей. – И, однако, традиционно и по склонностям африкандеры всегда были земледельцами, сельскими жителями. Из-за дискриминации, которой мы подвергались сотни лет, мы были исключены из торговли и промышленного производства и не владеем умениями, обычными для наших англоговорящих соотечественников. – Манфред помолчал, взглянул в поисках одобрения на двух других министров и продолжил: – Страна отчаянно нуждается в богатстве, без которого наша мечта не может осуществиться. Но у нас не хватает мастерства и умений для этого грандиозного начинания. Нужен особый человек. – Теперь все пристально смотрели на Шасу. – Человек с энергией юности, но зрелым опытом, человек, доказавший, что он гений в области финансов и организации. В рядах своей партии мы не можем найти такого человека.

Шаса уставился на них. То, что они предлагали, было нелепо до крайности. Он вырос в тени Яна Кристиана Сматса и был естественно и непоколебимо привязан к партии Сматса, которую основал этот великий и славный человек. Он раскрыл рот, собираясь дать гневную отповедь, но Манфред поднял руку, останавливая его.

– Вначале выслушайте меня, – сказал он. – Человек, избранный для этой патриотической работы, получит крайне важное назначение в правительстве; премьер-министр специально для него создаст эту должность. Он станет министром горной промышленности.

Шаса медленно закрыл рот. Как, должно быть, старательно они изучали его, как точно проанализировали и назначили цену! Основы его политических верований и принципов были потрясены, стены треснули. Его возвели на вершину и показали награду, которую он может получить.

* * *

На высоте двадцать тысяч футов Шаса выровнял «москит» и лег на курс. Он усилил приток кислорода в маску, чтобы обострить способность соображать. До Янгфилда оставалось четыре часа лета – четыре часа на то, чтобы все тщательно обдумать, и он попытался отгородиться от страстей и эмоций, которые могли помешать принять взвешенное решение, но размышлениям мешало возбуждение. Перспектива получить огромную власть, создать арсенал, который сделает его страну сильнейшим государством Африки и заставит считаться с ней весь мир, внушала благоговение и некоторый страх. Власть! От этой мысли у Шасы начинала слегка кружиться голова: наконец перед ним то, о чем он всегда мечтал. Нужно только воспользоваться моментом и протянуть руку. Но это будет стоить ему чести и гордости – как он объяснит свой поступок тем, кто в него верит?

Неожиданно он вспомнил о Блэйне Малкомсе, своем учителе и советчике, человеке, все эти годы заменявшем ему отца. Что тот подумает об ужасном предательстве, которое готов совершить Шаса?

– Примкнув к ним, я сделаю много добра, Блэйн, – сказал он в маску. – Помогу изменить их и переделать лучше, чем оставаясь в оппозиции, ведь у меня будет власть…

Но он знал, что лишь оттягивает принятие решения и никакие соображения не важны.

Все в конечном счете сводится к одному – к власти, и хотя Блэйн Малкомс никогда не сможет простить того, что сочтет предательством, Шаса знал: есть человек, который его поймет, поддержит и подбодрит. Именно Сантэн Кортни-Малкомс тщательно готовила сына к получению и использованию богатства и власти.

– Все может осуществиться, мама. Не совсем так, как мы планировали, однако все это возможно.

Но тут ему в голову пришла новая мысль, и яркий свет охватившего его торжества омрачила тень.

Он взглянул на красную папку, которую министр внутренних дел Манфред Деларей дал ему в аэропорту, перед тем как Шаса поднялся в кабину «москита», и которая лежала теперь на сиденье рядом.

– Есть только одна проблема, которую вам придется решить, если вы примете наше предложение, – сказал Манфред, передавая ему папку, – серьезная проблема. Вот она.

В папке лежали рапорты особого отдела тайной полиции, а на самой папке значилось:

«ТАРА ИЗАБЕЛЛА КОРТНИ, урожденная МАЛКОМС»

Тара Кортни обошла детские, заходя по очереди в каждую. Няня укрывала Изабеллу розовым атласным одеялом. Увидев Тару, девочка радостно закричала:

– Мамочка, мамочка, плюшевый медвежонок плохо себя вел! Я оставила его спать на полке с другими куклами.

Тара села на кровать к дочери, обняла Беллу, и они поговорили о скверном поведении медвежонка. Изабелла была розовая, теплая, от нее пахло мылом. Ее шелковые волосы касались щеки Тары, и той понадобилось сделать усилие, чтобы поцеловать дочь и встать.

– Пора спать, малышка Белла.

Едва погасили свет, Изабелла издала такой пронзительный крик, что Тара встревожилась.

– Что случилось, девочка?

Она снова зажгла свет и бросилась к кровати.

– Я простила медвежонка. Он может спать со мной.

Медвежонку торжественно был возвращен статус любимца Изабеллы, она ласково обхватила его за шею и сунула в рот большой палец.

– Когда придет папа? – сонно спросила она, не вынимая палец изо рта, но глаза ее закрылись и она уснула раньше, чем Тара дошла до двери.

Шон сидел на полу верхом на Гаррике и с садистским наслаждением тянул брата за волосы на висках. Тара разняла их.

– Шон, немедленно возвращайся к себе, слышишь? Я тысячи раз предупреждала тебя: не обижай братьев. Отец все узнает об этом, когда вернется.

Гаррик подавил слезы и, тяжело, астматически дыша, бросился на защиту брата.

– Мы только играли, мама. Он меня не обижал.

Но она слышала, что он на грани нового приступа. И дрогнула. Не следует уходить в предверии этого приступа, но сегодня такой важный вечер…

Майкл читал и едва поднял голову, принимая поцелуй.

– Выключишь свет в девять. Обещай, дорогой.

Она старалась этого не показывать, но он всегда был ее любимцем.

Спускаясь по лестнице, она взглянула на свои часики. Без пяти восемь. Опаздывает. Подавив чувство материнской вины, она побежала к своему старому «паккарду».

Шаса терпеть не мог ее «паккард»; его помятый, поблекший на солнце корпус и грязную, потертую кожу сидений он расценивал как унижение достоинства семьи. На последний день рождения он подарил Таре новый «астон-мартин», но она оставила его в гараже. «Паккард» соответствовал ее спартанскому представлению о себе как о либералке, заботящейся о народе; когда она увеличила скорость на подъездной дороге, автомобиль выпустил облако черного дыма и Тара с извращенным удовольствием посмотрела, как пыль оседает на тщательно охраняемые виноградники Шасы. Странно, что даже столько лет спустя она чувствует себя чужой в Вельтевредене со всеми его сокровищами и старомодной мебелью. Если она проживет здесь еще полвека, Вельтевреден все равно не станет ей домом. Это дом Сантэн Кортни-Малкомс, и след другой женщины, память о ней хранит каждая комната, которую Шаса не разрешает переоборудовать.

Через большие, показушные ворота работы Анрейта Тара убегала в реальный мир страданий и несправедливости, где угнетенные массы стенали, и боролись, и просили о пощаде и где она чувствовала себя полезной и нужной, где в обществе других первопроходцев могла идти вперед, в будущее, полное дерзаний и перемен.

Дом Бродхерстов стоял в Пайнленде, пригороде, где жили представители среднего класса; это было современное сооружение типа ранчо, с плоской крышей и широкими окнами, из которых открывался красивый вид; мебель была удобная, массового производства, а ковры, закрывавшие пол от стены до стены, – нейлоновые. К стульям прилипла собачья шерсть, зачитанные «умные» книги грудами были свалены в углах или лежали открытые на обеденном столе, в коридорах валялись детские игрушки, а на стенах с отпечатками грязных пальцев висели покосившиеся дешевые репродукции Пикассо и Модильяни. Здесь, вдали от чопорного великолепия Вельтевредена, Тара чувствовала себя уютно.

Тара остановила «паккард», и Молли Бродхерст сразу бросилась ей навстречу. Она была в великолепном ярком кафтане.

– Ты опоздала!

Она поцеловала Тару и через неубранные комнаты потащила в глубину дома, в музыкальную комнату.

Музыкальная комната была пристроена к дому без учета каких бы то ни было соображений эстетики. Сейчас ее заполняли гости, приглашенные Молли послушать Мозеса Гаму. Оглядевшись, Тара оживилась: столько творческих людей, высокодуховных и образованных, с обостренным чувством справедливости, гневных, мятежных.

В Вельтевредене никогда не бывало таких сборищ. Во-первых, сюда пришли чернокожие – студенты из черного университета Форт-Хар и его филиала, университета Западного Кейпа, преподаватели, юристы, даже черный врач – политические активисты, лишенные своего представительства в белом парламенте, но начинавшие выражать протест, который должен быть услышан. Был здесь издатель черного журнала «Драм» и местный корреспондент «Соуэтца» – газеты, названной по огромному черному пригороду.

От одной такой встречи с черными Тара уже чувствовала себя бесконечно смелой и дерзкой.

Белые в комнате были не менее примечательны: и бывшие члены Южно-Африканской коммунистической партии – бывшие, потому что несколько лет назад партию запретили, и человек по имени Харрис, которого Тара уже встречала в этом доме. В составе «Игрун» [18]он сражался в Израиле с англичанами и арабами. Этот свирепый рослый мужчина вызывал у Тары восхитительное ощущение страха. Молли намекала, что он специалист по партизанской войне и саботажу и всегда передвигается по стране тайно или по каким-то таинственным делам переходит границы соседних государств.

С мужем Молли серьезно разговаривал о чем-то другой юрист из Йоханнесбурга по имени Брэм Фишер, который специализировался на защите черных клиентов от обвинений по одному из бесчисленных законов, призванных обезоружить их и ограничить свободу передвижения. Молли говорила, что Брэм Фишер реорганизует прежнюю коммунистическую партию во множество подпольных ячеек, и Тара мечтала, как однажды получит приглашение вступить в одну из них.

В той же группе она увидела Маркуса Арчера, еще одного бывшего коммуниста, индустриального психолога из Витватерсранда. Он отвечал за обучение тысяч черных рабочих на золотых шахтах, и Молли говорила, что это он помог организовать профсоюз черных шахтеров. Молли также тайком рассказала, что он гомосексуалист, и использовала слово, которое Тара раньше никогда не слышала: «Он голубой, голубой, как незабудка». И поскольку это было абсолютно неприемлемо для приличного общества, Тара нашла это восхитительным.

– О Боже, Молли, – прошептала Тара. – Я так волнуюсь. Вот настоящие люди, я с ними чувствую, что и сама наконец живу.

– А вот и он, – улыбнулась Молли этому взрыву и потянула Тару за собой, протискиваясь в тесноте.

Мозес Гама стоял, прислонившись к дальней стене, окруженный кольцом поклонников; он на голову возвышался над ними. Молли с Тарой протолкались в первый ряд.

Тара смотрела на Мозеса Гаму, и ей казалось, что даже в этом замечательном обществе он выделяется, как черная пантера среди бродячих уличных котов. Хотя его голова казалась высеченной из глыбы черного оникса, а красивые нилотские черты оставались бесстрастными, в них чувствовалась сила, которая словно заполняла всю комнату. Это было все равно как стоять на высоких склонах темного Везувия, зная, что в любую минуту может начаться катастрофическое извержение.

Мозес Гама повернул голову и посмотрел на Тару. Он не улыбнулся, но в глубине его темного взгляда промелькнула какая-то тень.

– Миссис Кортни, я попросил Молли пригласить вас.

– Пожалуйста, не называйте меня так. Меня зовут Тара.

– Мы потом должны поговорить, Тара. Вы останетесь?

Она ничего не могла сказать, слишком взволнованная тем, что он выделил ее из всех, и только молча кивнула.

– Если вы готовы, Мозес, можно начать, – предложила Молли, взяла его за руку и отвела к возвышению, на котором стояло пианино.

– Друзья! Друзья! Прошу внимания! – Молли хлопнула в ладоши, и оживленный гул стих. Все повернулись к возвышению. – Мозес Гама – один из наиболее одаренных и уважаемых представителей нового поколения молодых черных африканских лидеров. Еще до войны он стал членом Африканского национального конгресса и был истинным вдохновителем создания Профсоюза африканских шахтеров. Хотя правительство и по сей день не признает черные профсоюзы, это тайное объединение шахтеров является самым представительным и влиятельным среди них; в нем состоит свыше ста тысяч платящих взносы членов. В 1950 году Мозес Гама был избран секретарем АНК и неустанно, самоотверженно и деятельно работал, чтобы отчаянный крик наших черных граждан был наконец услышан, хотя им и отказывают в праве решать собственную судьбу. Короткое время Мозес Гама входил в назначенный правительством Туземный представительный совет, эту позорную попытку удовлетворить политические амбиции черных, но вышел из его состава со знаменитыми словами: «Я говорил по игрушечному телефону, и на том конце никто меня не слушал».

Последовал взрыв смеха и аплодисментов, и Молли повернулась к Мозесу Гаме.

– Я знаю, вам нечего сказать нам такого, что успокоило бы и утешило нас, но, Мозес Гама, в этой комнате много сердец, которые бьются в лад с вашим и готовы вместе с вами проливать кровь.

Тара аплодировала, пока не отбила ладони, а потом наклонилась вперед, готовая слушать. Мозес Гама тем временем вышел к краю возвышения.

В аккуратном синем костюме и белой рубашке с темно-синим галстуком, он, как ни странно, оказался наиболее строго одетым человеком в комнате, полной людей в мешковатых шерстяных свитерах и старых твидовых спортивных пиджаках с кожаными нашивками на локтях и жирными пятнами на лацканах. Пиджак классического покроя элегантно облегал широкие, спортивные плечи Мозеса Гамы. Но казалось, что на нем плащ из шкуры леопарда – символ достоинства вождя, а в коротко подстриженных густых волосах – перо цапли. Голос у него был глубокий и волнующий.

– Друзья мои, есть единственный идеал, к которому я стремлюсь всем сердцем и который готов защищать ценой жизни: каждый африканец обладает прямым наследственным и неотъемлемым правом на Африку, наш родной континент, – начал Мозес Гама. Тара зачарованно слушала его рассказ о том, что это наследственное право отнимают у черного человека уже больше трех веков, а за последние несколько лет, с тех пор как к власти пришло националистическое правительство, эти факты постепенно закрепляет – официально – монументальное здание законов, распоряжений и установок, которые и представляют собой на практике политику апартеида.

– Мы все слышали утверждение, что концепция апартеида ввиду своей крайней нелепости, очевидного безумия неосуществима. Но предупреждаю вас, друзья: люди, придумавшие этот безумный план, столь фанатичны, столь упрямы, столь свято убеждены, будто действуют под божественным руководством, что это заставляет апартеид работать. Они уже создали огромную армию мелких гражданских чиновников, насаждающих это безумие, и за ними стоят все ресурсы земли, богатой золотом и полезными ископаемыми. Предупреждаю вас, они не задумываясь истратят все это богатство ради создания своего идеологического чудовища Франкенштейна. Нет платы, выраженной в материальных богатствах и в человеческих страданиях, которая показалась бы им слишком высокой.

Мозес Гама замолчал и сверху вниз посмотрел на них: Таре показалось, что он чувствует боль каждого человека, испытывает страдания, каких не вынести простому смертному.

– Если им не противостоять, друзья мои, они опустошат эту прекрасную страну, водворят здесь разор и мерзость запустения – создадут край, чуждый сочувствия, справедливости, землю, материально и духовно обанкротившуюся.

Мозес Гама раскинул руки.

– Эти люди называют тех, кто противостоит им, предателями. Что ж, друзья мои, а я назову предателем всякого, кто не сопротивляется им, – предателем Африки!

Он замолчал, обвиняюще глядя на них, и они на время онемели, прежде чем разразиться приветственными криками. Только Тара в этом реве замерев глядела на него; она лишилась дара речи и дрожала словно в лихорадке.

Мозес опустил голову, так что подбородок уперся в грудь, и все решили, что он закончил. Но он снова поднял величественную голову и простер руки.

– Сопротивляться? Как мы можем сопротивляться им? Я отвечу – мы противостоим им всей своей силой, всей решимостью, всем сердцем. Если для них нет слишком высокой цены, ее нет и для нас. Скажу вам, друзья, нет ничего… – Он помолчал и подчеркнул: – Нет ничего, что я не сделал бы ради этой борьбы. Я готов ради нее и умереть, и убивать.

Все молчали перед лицом такой страшной решимости. Для тех, кто привык к изящной социалистической диалектике, для изнеженных декаденствующих интеллектуалов такое утверждение прозвучало грозно и тревожно, в нем слышался треск ломающихся костей и запах только что пролитой крови.

– Мы готовы начать, друзья, наши планы успешно осуществляются. Через несколько месяцев мы начнем общегражданскую кампанию неповиновения чудовищным законам апартеида. Мы сожжем пропуска, которые по решению парламента должны постоянно носить с собой, эти ненавистные домпы, равносильные шестиконечным звездам, которые во время войны предписывалось носить евреям как знак их расовой неполноценности. Мы устроим из них костер, и дым этого костра достигнет ноздрей всего цивилизованного мира. Мы пойдем в рестораны и кинотеатры только для белых, будем ездить в железнодорожных вагонах только для белых и купаться на пляжах только для белых. Мы будем кричать фашистской полиции: «Ну! Арестуйте меня!» Мы тысячами заполним тюрьмы белых и толпами запрудим их суды, и наконец весь гигантский аппарат апартеида рухнет от напряжения.

Тара задержалась, как ее попросили. Проводив большинство гостей, Молли подошла и взяла Тару за руку.

– Рискнешь попробовать спагетти болоньезе в моем исполнении, Тара, дорогая? Ты же знаешь, я худшая повариха Африки… но ты храбрая девочка!

Лишь шестерых гостей пригласили на поздний ужин. Они сидели во дворике. Над их головами жужжали москиты, и время от времени порыв ветра доносил серное зловоние от очистных сооружений на противоположном берегу Черной реки. Это не портило аппетит, и гости поедали знаменитые спагетти болоньезе Молли и запивали их дешевым красным вином. Тара испытывала облегчение – после сложных обедов Вельтевредена, сопровождавшихся полурелигиозной церемонией дегустации вин, бутылка каждого из которых стоила больше месячной зарплаты рабочего. Здесь же еда и вино были только горючим для мозга и языка, а не предметом наслаждения.

Тара сидела рядом с Мозесом Гамой. Ел он с аппетитом, но к вину почти не притрагивался. За столом он вел себя как истинное дитя Африки: ел шумно, чавкая. Но, как ни странно, это нисколько не отталкивало Тару. Непонятным образом это подчеркивало, что он – иной, делало его сыном своего народа.

Вначале Мозес почти все внимание уделял другим гостям, отвечал на вопросы и замечания, которые поступали от всех сидевших за столом. Но постепенно он сосредоточился на Таре: вначале вовлек ее в общий разговор, а потом, покончив с едой, повернулся к женщине и понизил голос, чтобы не слышали остальные.

– Я знаю вашу семью, – сказал он Таре. – Хорошо знаю миссис Сантэн Кортни и особенно вашего супруга Шасу Кортни.

Тара удивилась:

– Никогда не слышала, чтобы они говорили о вас.

– Зачем им обо мне говорить? В их глазах я никогда не имел никакого значения. Они давно обо мне забыли.

– Но где вы с ними познакомились и когда?

– Двадцать лет назад. Ваш супруг был тогда еще ребенком. Я работал десятником на алмазной шахте Х’ани в Юго-Западной Африке.

– Х’ани, – кивнула Тара. – Основа состояния Кортни.

– Мать послала Шасу Кортни познакомиться с работой шахты. Мы с ним несколько недель работали бок о бок… – Мозес замолчал и улыбнулся. – Мы хорошо поладили – ну, конечно, как может поладить черный с маленьким белым баасом. Мы много разговаривали, и он подарил мне книгу. Она все еще у меня. Это «История Англии» Маколея [19]. Помню, что некоторые мои слова удивляли и тревожили его. Однажды он мне сказал: «Мозес, это политика. Черные не занимаются политикой. Это дело белых».

Мозес усмехнулся этому воспоминанию, но Тара нахмурилась.

– Я просто слышу, как он говорит это, – согласилась она. – Он не слишком изменился за двадцать лет.

Мозес перестал смеяться.

– Ваш муж стал большим человеком. Чрезвычайно богатым и влиятельным.

Тара пожала плечами.

– Что хорошего в богатстве и влиянии, если не использовать их мудро и милосердно?

– У вас доброе сердце, Тара, – негромко сказал он. – Даже если бы я не знал, что вы делаете для моего народа, я бы почувствовал это.

Тара потупилась под его горящим взглядом.

– Мудрость. – Он заговорил еще тише. – Думаю, она у вас есть. Вы умно поступили, не упомянув при остальных о нашей последней встрече.

Тара подняла голову и посмотрела на него. За треволнениями вечера она почти забыла их встречу в запретном коридоре парламента.

– Зачем? – прошептала она. – Зачем вы там были?

– Когда-нибудь я вам скажу, – ответил он. – Когда мы станем друзьями.

– Мы друзья, – сказала она, и он кивнул.

– Да, думаю, мы друзья, но дружбу нужно доказать и проверить. Расскажите мне о своей работе, Тара.

– Я так мало могу сделать, – ответила она и рассказала о клинике и о программе питания детей и стариков, не сознавая своего энтузиазма и оживления, пока он снова не улыбнулся.

– Я был прав, вы умеете сопереживать, Тара, умеете глубоко сочувствовать. Я хотел бы увидеть вашу работу. Это возможно?

– Приходите – замечательно!

На следующий день Молли привезла Гаму в клинику.

Клиника располагалась на южной окраине черного пригорода Ньянга – на языке коса это слово означает «рассвет», но вряд ли оно было выбрано удачно. Как большинство черных пригородов, Ньянга состоял из множества одноэтажных кирпичных домиков с асбестовыми крышами, разделенных узкими пыльными улицами; дома, угнетающе уродливые, тем не менее были достаточно удобными: сюда подавали очищенную водопроводную воду и электричество, – и подвели канализацию. Однако за границами этого пригорода, среди поросших кустами дюн Кейп-Флэтса, раскинулся город лачуг, в котором обитало нищее черное население, переселившееся из голодных сельских районов. Большинство пациентов клиники Тары были как раз из числа этих несчастных.

Тара гордо провела Мозеса и Молли по маленькому зданию.

– Сегодня выходной, поэтому нет наших добровольцев-врачей, – объяснила она. Мозес поговорил с черными медсестрами и с матерями, которые с детьми терпеливо ждали во дворе.

Потом в своем крошечном кабинете Тара приготовила им троим кофе, и, когда Мозес спросил, как финансируется клиника, ответила уклончиво:

– У нас грант от правительства провинции…

Но тут вмешалась Молли Бродхерст:

– Не позволяйте ей дурачить вас – большую часть расходов она оплачивает из своего кармана.

– Я обманываю мужа – жульничаю со счетами за домашнее хозяйство, – рассмеялась Тара, легко отмахиваясь от темы.

– Нельзя ли проехать по району трущоб? Мне хочется на них посмотреть.

Мозес посмотрел на Молли, но та закусила губу и взглянула на часы.

– Проклятие, мне пора.

Тара вмешалась:

– Не волнуйся, Молли. Я могу повозить Мозеса. Поезжай домой, а я сегодня к вечеру подвезу его к твоему дому.

В старом «паккарде» они ездили по песчаным дорогам между заросшими дюнами, где ивовидные акации вырубили, чтобы расчистить место для лачуг из ржавого железа, картона и изорванной пластиковой упаковки. Время от времени они останавливались и пешком обходили трущобы. Воющий юго-восточный ветер с залива поднимал в воздух тучи пыли. Идти приходилось наклонившись.

Люди узнавали Тару, с ней здоровались, ей улыбались, дети бежали ей навстречу и плясали вокруг, выпрашивая дешевые лакомства, которые она держала в карманах.

– Где они берут воду? – спросил Мозес, и Тара показала ему, как старшие дети ставят старые нефтяные бочки на брошенные автомобильные шины. Бочки заполняют водой из общей колонки на краю официального поселка и везут за милю к своим лачугам.

– Акации они рубят на дрова, – объясняла Тара, – но зимой дети болеют простудами, насморками и воспалением легких. О канализации даже не спрашивайте…

Она принюхалась к густому зловонию мелких выгребных ям, закрытых ветошью.

Было уже почти темно, когда Тара остановила «паккард» у черного входа клиники и выключила двигатель. Несколько минут они сидели молча.

– То, что мы видели, не хуже сотни других районов трущоб, в которых я прожил большую часть жизни, – сказал Мозес.

– Простите.

– За что? – спросил Мозес.

– Не знаю. Просто чувствую себя виноватой.

Она знала, как неубедительно это звучит, и открыла дверцу «паккарда».

– Я должна взять из кабинета кое-какие документы. Я быстро, всего минуту. Потом я отвезу вас к дому Молли.

Клиника была пуста. Две медсестры закрыли ее и ушли домой еще час назад. У Тары был свой ключ, и она через единственную смотровую прошла к себе. Когда мыла руки, погляделась в зеркало над раковиной. Она раскраснелась, глаза блестели. Теперь она привыкла к нищете таких поселений, и они больше не приводили ее в уныние, как когда-то; напротив, она чувствовала себя полной жизни и необычно возбужденной.

Она положила в кожаную сумку через плечо папку с корреспонденцией и счетами, закрыла ящик письменного стола, убедилась, что вилка электрического чайника выдернута из розетки, а окна закрыты, выключила свет и вернулась в смотровую. И удивленно остановилась. Мозес Гама вслед за ней вошел в здание и сидел у дальней стены на белой кушетке для осмотра.

– Ох, – опомнилась Тара, – я слишком долго возилась…

Он отрицательно покачал головой, встал и прошел по кафельному полу. Остановился перед ней. Тара чувствовала себя неловко и скованно, пока он серьезно разглядывал ее лицо.

– Вы удивительная, – заговорил он низким глубоким голосом, какого она у него раньше не слышала. – Впервые вижу такую белую женщину.

Она не знала, что ответить, а он негромко продолжил:

– Вы богаты, у вас множество привилегий. У вас есть все, что может предложить жизнь, и, однако, вы приходите сюда. К этой бедности и несчастьям.

Он коснулся руки Тары. Его ладонь и внутренняя сторона пальцев были светло-розовыми, что составляло резкий контраст с тыльной стороной ладони и темными мускулистыми предплечьями. Кожа у него была прохладная. Она подумала: так ли это, или просто ее кожа слишком горяча? Ей стало жарко, где-то в глубине словно разожгли печь. Она посмотрела на его пальцы на своей гладкой светлой руке. К ней никогда не притрагивался черный мужчина – не притрагивался сознательно и надолго, как сейчас.

Ремень соскользнул с ее плеча и сумка глухо шлепнулась на пол. Тара держала руки перед грудью, невольно защищаясь, но теперь позволила им упасть вдоль тела и почти непреднамеренно прогнула спину и приблизила нижнюю часть тела к Мозесу. В то же время она подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза. Губы ее разомкнулись, дыхание участилось. Она увидела свое отражение в его глазах и сказала:

– Да.

Мозес погладил ее руку от локтя до плеча, и Тара закрыла глаза. Он коснулся ее левой груди, и Тара не отшатнулась. Рука Мозеса сжала ее грудь, и, чувствуя силу его хватки, ее плоть затвердела, а сосок разбух и уткнулся ему в ладонь. Он сжал его. Ощущение было острое и напряженное, почти болезненное; Тара ахнула, и по ее спине прошла волна, как расходятся круги после падения камня в тихую воду пруда.

Ее возбуждение было таким внезапным, что она растерялась. Тара никогда не считала себя чувственной. Шаса был единственным мужчиной, какого она знала, и ему потребовались все умение и терпение, чтобы заставить ее тело откликаться, но сейчас от одного прикосновения ее кости словно растаяли от желания, лоно размягчилось, как воск в огне, и она не могла дышать, так сильна была ее потребность в этом мужчине.

– Дверь, – прошептала она. – Закрой дверь.

И с благодарностью увидела, что он уже запер дверь на засов. Задержки Тара не вынесла бы. Мозес подхватил ее и отнес на кровать. Простыня на кровати была безупречно чистая и так накрахмалена, что слегка заскрипела под тяжестью Тары.

Он оказался таким огромным, что она пришла в ужас. Хотя Тара родила четверых детей, когда его чернота заполнила ее, она почувствовала, что ее словно раздирают надвое, но ужас сразу прошел и сменился своеобразным ощущением благоговения. Она была жертвенной овцой, и этим актом искупала все грехи своей расы, которые столетиями совершались против его народа; она стирала вину, которая была ее язвой, сколько она себя помнила.

Когда он наконец тяжело обмяк на ней и его дыхание ревом отдавалось в ее ушах, а его черную плоть сводили последние конвульсии, она с радостной благодарностью прижалась к нему. Ибо он навсегда освободил ее от вины – и одновременно навеки сделал своей рабыней.

* * *

Подавленная после всплеска любви печалью и сознанием того, что ее мир навсегда изменился, по дороге к дому Молли Тара молчала. Она остановилась в квартале от дома и, не выключая мотор, повернулась и в свете уличных фонарей стала рассматривать лицо Мозеса.

– Когда я снова тебя увижу? – задала она вопрос, который до нее задавало великое множество женщин.

– Ты хочешь снова меня увидеть?

– Больше всего на свете.

В этот миг она даже не вспомнила о детях. Теперь для нее существовал только он.

– Это будет опасно.

– Знаю.

– Если нас обнаружат, наказание – позор, отвержение, тюрьма. Твоя жизнь будет уничтожена.

– Моя жизнь пуста, – негромко ответила она. – Невелика потеря.

Он внимательно разглядывал ее лицо в поисках неискренности. Наконец он почувствовал, что удовлетворен.

– Когда будет безопасно, я пошлю за тобой.

– Я приду немедленно, когда бы ты ни позвал.

– Теперь я должен тебя оставить. Отвези меня назад.

Она остановилась сбоку от дома Молли, в тени, где их не было видно с дороги.

«Начинается время уловок и хитростей, – спокойно подумала Тара. – Я права. Жизнь больше никогда не будет прежней».

Он не пытался обнять ее – это не по-африкански. Только смотрел. В полутьме белки его глаз сверкали, как слоновая кость.

– Ты понимаешь, что, выбрав меня, ты выбрала борьбу? – спросил он.

– Да, знаю.

– Ты станешь воительницей, и ты, твои желания, даже сама твоя жизнь не будут иметь никакого значения. Если тебе придется погибнуть в борьбе, я пальцем не двину, чтобы спасти тебя.

Она кивнула.

– Да, и это я знаю.

От столь благородного подхода у Тары стеснило грудь, стало тяжело дышать, и она с трудом прошептала:

– Ни одного мужчину не любили больше – я принесу любую жертву, о какой ты меня попросишь.

* * *

Мозес прошел в комнату для гостей, отведенную ему Молли, и умывался над раковиной, когда без стука вошел Маркус Арчер, закрыл за собой дверь и прислонился к ней, глядя на отражение Мозеса в зеркале.

– Ну? – спросил он наконец неохотно, как будто не стремился услышать ответ.

– Все как мы планировали, – ответил Мозес, вытирая лицо чистым полотенцем.

– Ненавижу эту глупую сучку, – тихо сказал Маркус.

– Мы же решили, что это необходимо.

Мозес выбрал в саквояже на кровати свежую рубашку.

– Я знаю, что решили, – сказал Маркус. – Если помнишь, это было мое предложение. Но оно не обязано мне нравиться.

– Она – только орудие. Глупо примешивать личные чувства.

Маркус Арчер кивнул. Он надеялся, что сможет вести себя, как подлинный революционер, один из стальных людей, в которых нуждается их борьба, но его чувства к этому мужчине – Мозесу Гаме – были сильнее политических убеждений.

Он знал, что его чувство не взаимно. Все эти годы Мозес Гама использовал его так же цинично и расчетливо, как собирался использовать эту женщину, Кортни. Мощная сексуальная привлекательность – всего лишь еще одно оружие в арсенале Мозеса Гамы, еще одно средство манипулировать людьми. Он пускал его в ход с мужчинами и женщинами, старыми и молодыми, какими бы привлекательными или уродливыми те ни были. Маркус восхищался этой его способностью, и в то же время она убивала его.

– Завтра уезжаем в Витватерсранд, – сказал он, отталкиваясь от двери и на мгновение справившись с ревностью. – Я все приготовил.

– Так скоро? – спросил Мозес.

– Я все приготовил. Едем на машине.

Это была одна из проблем, мешавших работе. Черному человеку сложно ездить по огромной части суши, если на каждом углу у него могут потребовать предъявить домпу; когда полицейский увидит, что в паспорте указано далекое место жительства, а у черного нет никаких очевидных причин находиться здесь или если его паспорт не подписан работодателем, неминуемы допросы и расследования.

Связь Мозеса с Маркусом и его номинальное место работы в министерстве горнодобывающей промышленности давали ему ценное прикрытие при необходимости куда-нибудь поехать, но делу постоянно требовались курьеры. Вот эта роль, помимо прочих, и предназначалась Таре. Вдобавок благодаря рождению и браку Тара занимала очень высокое положение и должна была поставлять очень ценную для планирования информацию. А в будущем, когда Тара докажет свою преданность, ее ждала другая, гораздо более опасная работа.

* * *

В конце концов Шаса Кортни понял, что лишь совет матери позволит ему решить, принять или отвергнуть предложение, сделанное во время охоты на прыгунов на открытых равнинах Свободной Оранжевой республики.

Шаса первым готов был презирать мужчину своих лет, который все еще крепко держится за передник матери, но он никогда не думал, что нечто подобное можно сказать о нем. Тот факт, что Сантэн Кортни-Малкомс – его мать, в данном случае был чистой случайностью. Зато она обладала самым проницательным финансовым и политическим умом среди всех, к кому он мог обратиться; она также была его деловым партнером и единственным человеком, которому он полностью доверял. Ему и в голову не приходило, что можно принять такое важное решение, не посоветовавшись с ней.

Желая разобраться в своих чувствах, после возвращения в Кейптаун он ждал неделю; к тому же ему нужно было застать Сантэн одну, поскольку в том, что скажет отчим, он не сомневался. Блэйн Малкомс был представителем оппозиции в парламентском подкомитете, рассматривавшем проект извлечения нефти из угля как возможную часть правительственного плана уменьшения зависимости страны от импорта топлива. Комитет должен был побывать на месте работ, и на этот раз Сантэн не сопровождала мужа. Именно такой возможности дожидался Шаса.

От Вельтевредена было меньше получаса езды на машине через проход Констанция-Нек на другую сторону горы к атлантическому побережью, где Сантэн устроила для Блэйна дом; дом стоял на пяти акрах горного склона, поросшего дикими протеями, и склон этот круто обрывался к скалистому берегу и белым пляжам. Дом построил во времена королевы Виктории один из магнатов-горнопромышленников Ранда, но Сантэн полностью перестроила его и сменила внутренние убранство и обстановку.

Шаса остановил «ягуар». Мать уже ждала на веранде, и он взбежал по ступенькам и обнял ее.

– Ты слишком похудел, – ласково упрекнула она. По телефонному звонку она догадалась, что предстоит серьезный разговор, но у них были свои традиции. Сантэн надела хлопчатобумажную блузку с открытым воротом, брюки и удобные туфли для пеших прогулок; без всяких обсуждений она взяла сына за руку, и они пошли по тропе, которая огибала розарий и поднималась на необработанный горный склон.

Последняя часть подъема была очень крутой, тропа – неровной, но Сантэн преодолела подъем без остановок и первая поднялась на вершину. Она почти не запыхалась и спустя минуту вновь дышала ровно. «Она поддерживает превосходную форму; одному богу известно, сколько она тратит на снадобья и мази, а тренируется она как профессиональная спортсменка», – подумал Шаса и гордо улыбнулся, глядя на мать. Он обнял ее за узкую талию.

– Смотри, какая красота! – Сантэн легко прислонилась к нему, глядя на холодные зеленые воды Бенгуэльского течения, в белой пене огибающие пяту Африки, которая, как у средневекового рыцаря, была одета броней – броней темных скал. – Это мое любимое место.

– Кто бы мог подумать? – сказал Шаса и подвел мать к плоскому, поросшему мхом камню – ее обычному сиденью.

Она села на камень и поджала ноги, а он улегся внизу на ложе из мха. Несколько мгновений оба молчали. Шаса подумал: сколько раз мы сидели так в этом ее особенном месте, сколько серьезных обсуждений здесь прошло!

– Ты помнишь Манфреда Деларея? – неожиданно спросил он – и оказался совершенно не готов к ее реакции. Мать вздрогнула и посмотрела на него с выражением, которое он не мог разгадать; лицо ее побледнело.

– Что-то случилось, мама?

Он начал вставать, но она жестом попросила его остаться на месте.

– Почему ты о нем спрашиваешь? – спросила она, но он не стал отвечать прямо.

– Разве не странно, что дороги наших семей пересекаются? С тех самых пор, как его отец спас тебя, когда я был младенцем и мы жили с бушменами в песках Калахари?

– Нет необходимости возвращаться к этому, – резко остановила его Сантэн. Шаса понял, что проявил бестактность. Отец Манфреда ограбил шахту Х’ани почти на миллион фунтов в алмазах. Он мстил Сантэн, уверенный, что та сознательно вредила ему. За это преступление его приговорили к пожизненному заключению, и он отсидел почти пятнадцать лет. Освободился Деларей, когда в 1948 году к власти пришло националистическое правительство. Одновременно националисты помиловали много других африкандеров, отбывавших сроки за измену, саботаж и вооруженные ограбления: их осудило правительство Сматса за попытку помешать военным усилиям страны в войне с нацистской Германией. Однако украденные алмазы так и не были найдены, и их потеря почти уничтожила состояние Сантэн Кортни, создававшееся ценой таких трудов, жертв и усилий.

– Почему ты упомянул Манфреда Деларея? – повторила она.

– Он пригласил меня на встречу. Тайную – «плащ и кинжал».

– Ты пошел?

Шаса медленно кивнул.

– Мы встретились на ферме в Свободной республике. Там присутствовали еще два министра правительства.

– Ты разговаривал с Манфредом наедине? – спросила она, и Шаса обратил внимание на тон вопроса и на то, что мать назвала Манфреда по имени. И тут он вспомнил неожиданный вопрос, заданный ему Манфредом Делареем.

«Ваша мать никогда не говорила обо мне?» – спросил Деларей, и с учетом реакции Сантэн на его имя этот вопрос приобрел неожиданное значение.

– Да, мама, я говорил с ним наедине.

– Он упоминал обо мне? – спросила Сантэн, и Шаса удивленно рассмеялся.

– Он задал тот же вопрос – говорила ли ты о нем. Почему вы так интересуетесь друг другом?

Лицо Сантэн стало бесстрастным, и он увидел, что дальнейшие расспросы бесполезны. Эту тайну он не разгадает впрямую. Придется выяснять окольными путями.

– Мне сделали предложение.

Он увидел, что она снова заинтересовалась.

– Манфред? Предложение? Рассказывай.

– Они хотят, чтобы я перешел к ним.

Она медленно кивнула, не удивляясь и не отвергая эту мысль сходу. Он знал, что, будь здесь Блэйн, все было бы иначе. Чувство чести Блэйна, его жесткие принципы не оставили бы места для маневра. Блэйн душой и сердцем человек Сматса, и хотя старый фельдмаршал не вынес душевных мук после того как националисты сместили его, отобрав бразды правления, Блэйн остается верен памяти старика.

– Могу догадаться, зачем ты им нужен, – медленно сказала Сантэн. – Им понадобился первоклассный финансист, организатор и делец. Это единственное, чего им недостает в их кабинете.

Шаса кивнул. Мать сразу все поняла, и его безграничное уважение к ней еще углубилось.

– Какую цену они готовы заплатить? – спросила она.

– Место в кабинете – министр горнодобывающей промышленности.

Он увидел, как взгляд Сантэн рассредоточился; она близоруко смотрела на море. Он знал, что означает это выражение. Сантэн, занявшись расчетами, рассматривала варианты будущего. Он терпеливо ждал, пока ее взгляд снова не сфокусировался.

– У тебя есть причины для отказа? – спросила она.

– А как же мои политические принципы?

– Они намного отличаются от их?

– Я не африкандер.

– Возможно, это твое преимущество. Ты станешь их английским символом. Тебе дадут особый статус. У тебя будут развязаны руки. Уволить тебя для них будет трудней, чем кого-нибудь из своих.

– Я не согласен с их политикой относительно туземцев, с апартеидом. В финансовом отношении она неразумна.

– Боже, Шаса! Ты ведь не веришь в равные политические права черных и белых? Даже Сматс этого не хотел. Ты не хочешь, чтобы нами правил новый Чака, чтобы на черного диктатора работали черные судьи и черная полиция? – Она содрогнулась. – Нас тогда ждет быстрая расправа.

– Нет, мама, конечно нет. Но апартеид– это просто способ захапать весь пирог. Следует оставить кусок и им, нельзя жрать все в одиночку. Это верный рецепт неизбежной кровавой революции.

– Хорошо, chеri. Если ты будешь в правительстве, ты сможешь позаботиться о том, чтобы они получали удары кнутом справедливо.

Шаса с сомнением посмотрел на нее и принялся выбирать в золотом портсигаре сигарету, потом закурил.

– У тебя особый дар, Шаса, – убедительно заговорила Сантэн. – Твой долг употребить его на общую пользу.

Он по-прежнему колебался, желая, чтобы мать высказалась яснее. Ему надо было знать, что она хочет этого так же сильно, как он.

– Мы можем быть честны друг с другом, chеri. Именно к этому мы стремились с тех пор, как ты был еще ребенком. Берись за эту работу и делай ее хорошо, а потом – кто знает, что может последовать.

Оба молчали, понимая, что это значит. Они ничего не могут поделать: в их природе заложено стремление к самой высокой вершине.

– А как же Блэйн? – сказал наконец Шаса. – Как он это примет? Не хотел бы я признаваться ему.

– Это сделаю я, – пообещала она. – Но тебе придется сказать Таре.

– Тара, – вздохнул он. – Вот это будет проблема.

Они снова помолчали, потом Сантэн спросила:

– Как ты это сделаешь? Если перейдешь на ту сторону, станешь мишенью для враждебной критики.

Итак, они договорились; оставалось только обсудить методы.

– На следующих общих выборах я буду выступать под флагом националистов. Мне дадут надежный избирательный участок, – сказал Шаса.

– В таком случае, у нас мало времени для проработки деталей.

Они говорили еще целый час, планируя предстоящие действия с той тщательностью и предусмотрительностью, которые много лет делали их команду такой успешной, пока Шаса не взглянул на мать.

– Спасибо, – просто сказал он. – Что бы я делал без тебя? Ты жестче и умней любого знакомого мне мужчины.

– Убирайся, – улыбнулась она. – Ты знаешь, что я терпеть не могу похвалы.

Оба рассмеялись.

– Я провожу тебя вниз, мама.

Но она покачала головой.

– Мне нужно еще подумать. Оставь меня здесь.

Она смотрела, как он спускается по склону, и почти задыхалась от любви и гордости.

«Он все, что я хотела видеть в сыне; он тысячекратно превзошел мои ожидания. Спасибо тебе, сын, спасибо за радость, которую ты всегда мне даешь».

Неожиданно слово «сын» заставило ее мысли устремиться к началу их разговора.

«Ты помнишь Манфреда Деларея?» – спросил у нее Шаса, но он не знал, какой ответ мог бы получить.

– Может ли женщина забыть сына, которого выносила? – вслух прошептала Сантэн, но ее слова заглушили ветер и гром зеленого прибоя на скалах под горой.

* * *

Все места в церкви были заняты. Шляпки женщин пестрели, как дикие весенние маргаритки на просторах Намакваленда [20], мужские костюмы были строгими и темными. Все лица были повернуты к монументальной резной кафедре черного дерева, на которой стоял преподобный Тромп Бирман, председатель верховного суда Голландской Реформированной церкви Южной Африки.

Манфред Деларей снова подумал: как сильно состарился дядя Тромп за послевоенные годы! Он так до конца и не оправился от пневмонии, которой заболел в концентрационном лагере в Коффифонтейне, куда поклонник англичан Янни Сматс заключил его вместе с сотнями других патриотически настроенных африкандеров в годы войны Англии с Германией.

Теперь борода дяди Тромпа была белоснежной и казалась еще величественней, чем прежняя густая черная. Волосы, тоже седые, были коротко острижены, чтобы скрыть, как они поредели, и блестели на куполообразной лысине как стеклянный порошок, но когда он смотрел на паству, глаза его горели огнем, а голос, который принес ему прозвище «Труба Господня», не утратил силы и раскатывался под высокими сводами собора, как артиллерийская канонада.

Дядя Тромп по-прежнему собирал полную церковь, и Манфред серьезно, гордо кивал, слушая громовые раскаты над своей головой. К словам он даже не прислушивался, только наслаждался ощущением единства, которое наполняло его: когда дядя Тромп на кафедре, мир становится безопасным. Тогда человек может верить и в Бога, и в свой Volk, и в Божественное вмешательство, которое направляет его жизнь.

Манфред Деларей сидел в переднем ряду справа от прохода, с краю. В храме это место считается у паствы самым почетным, и Манфред занимает его по праву, поскольку он – самая влиятельная и сильная особа из всех присутствующих в церкви. Этот ряд оставляют для него и его близких, а их имена золотом напечатаны на псалтири, лежащей на каждом месте.

Хайди, его жена, – великолепная женщина, высокая и сильная, ее обнаженные предплечья под рукавами-буф гладкие и упругие, грудь большая, красивая, шея длинная, а золотые волосы заплетены в две косы и уложены венцом под широкополой черной шляпой. Манфред познакомился с ней в Берлине, когда в 1936 году завоевал на Олимпийских играх золотую медаль в боксе. Сам Адольф Гитлер посетил его бракосочетание. На время войны они с Хайди были разлучены, но потом Манфред привез ее и их сына, маленького Лотара, в Африку.

Теперь Лотару почти двенадцать; это сильный красивый мальчик, белокурый, в мать, и прямой, как отец. Он очень прямо сидит на семейной скамье, его волосы тщательно набриолинены, накрахмаленный белый воротничок врезается в шею. Он спортсмен, как отец, но выбрал регби и преуспевает в этой игре. За ним сидят три его младшие сестры, светловолосые, хорошенькие, со свежими здоровыми личиками, на девочках традиционные воортреккерскиекапоры, а длинные юбки доходят до лодыжек. Манфред любит, когда они по воскресеньям надевают национальные костюмы.

Дядя Тромп завершил проповедь залпом угроз, описывая адское пламя, и взволновал всю паству. Все встали, чтобы спеть заключительный гимн. Пользуясь одной книгой с Хайди, Манфред рассматривал красивое, типично немецкое лицо жены. Вот жена, которой можно гордиться, отличная хозяйка и мать, верный товарищ, достойный доверия, она бриллиант в его короне политика. Такая женщина может встать рядом с любым мужчиной, хотя бы и премьер-министром сильной и процветающей страны. Он позволил себе насладиться этой тайной мыслью. Да, все возможно, он еще молод, самый молодой в правительстве, и не допустил ни одной политической ошибки. Даже его деятельность в военное время обеспечивает ему влияние и престиж, хотя вне ближнего круга мало кто знает, какую роль он на самом деле играл в антибританской пронацистской тайной армии «Оссева брандваг».

Уже поговаривают, что он человек с будущим; это ясно и из того глубокого уважения, какое проявляли к нему, когда служба закончилась и паства покидала церковь. Манфред стоял рядом с Хайди на лужайке у церкви, а влиятельные и важные люди один за другим подходили к нему – приглашали к себе, просили об услуге, поздравляли с речью, в которой он представил в парламенте новую поправку к уголовному законодательству, или просто свидетельствовали свое уважение. Прошло почти двадцать минут, прежде чем он смог уйти из церкви.

Семья направилась домой. Нужно было пройти всего два квартала под зелеными дубами, которые окаймляют улицы Стелленбоса, маленького университетского городка, ставшего оплотом африкандерской мысли и культуры. Девочки шли впереди, Лотар следовал за ними, а Манфред под руку с Хайди замыкал процессию, через каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы ответить на приветствие, перекинуться несколькими словами с соседом или с кем-нибудь из избирателей.

Этот дом Манфред купил, когда они после войны вернулись из Германии. Хотя сад был небольшой и окна выходили почти на самую улицу. Дом, большой, с просторными комнатами и высокими потолками, хорошо подходил для семьи. Манфред никогда не думал о том, чтобы сменить его, и чувствовал себя комфортно в сугубо немецкой обстановке, воссозданной Хайди. Теперь Хайди и девочки отправились на кухню помогать слугам, а Манфред обошел дом сбоку и направился к гаражу. В выходные он никогда не пользовался своим официальным правительственным лимузином с шофером; он вывел личный «шевроле-седан» и поехал за отцом, чтобы привезти его на воскресный обед.

Старик редко бывал в церкви, особенно когда службу проводил преподобный Тромп Бирман. Лотар Деларей одиноко жил в небольшом поместье, которое Манфред купил для него в пригороде у начала прохода Хелшогте. Сейчас он в своем персиковом саду возился с пчелами, и Манфред остановился у входа, глядя на отца со смесью жалости и глубокой любви.

Когда-то Лотар Деларей был высок и строен, как внук, который сейчас носил его имя, но артрит, который он нажил в Центральной тюрьме Претории, изуродовал и скрючил его, превратив единственную руку в гротескную лапу. Левую руку Лотару ампутировали выше локтя, слишком высоко, чтобы носить протез. Он потерял ее в результате ограбления, за которое его и посадили в тюрьму. Одет он был в грязный синий рабочий комбинезон из саржи, на голове сидела коричневая шляпа в пятнах, с обвислыми полями. Один рукав комбинезона был подколот.

Манфред раскрыл ворота и прошел в персиковый сад, где старик склонился над ульем.

– Доброе утро, папа, – сказал Манфред негромко. – Ты еще не готов?

Отец выпрямился, рассеянно посмотрел на него и удивленно вздрогнул.

– Мэнни! А что, нынче уж воскресенье?

– Пойдем, папа. Нужно помыться. Хайди жарит свинину – она знает, как ты ее любишь.

Он взял отца за руку и повел в дом. Тот не сопротивлялся.

– Какой беспорядок, папа. – Манфред с отвращением осмотрел маленькую спальню. На постели явно несколько раз спали, не застилая ее, несвежее постельное белье валялось на полу, а на столике у кровати стояли грязные тарелки и чашки. – А что с новой служанкой, которую тебе нашла Хайди?

– Она мне не понравилась, коричневая дьяволица, – сказал Лотар. – Крала сахар, пила мое бренди. Я ее выгнал.

Манфред прошел к комоду и нашел чистую белую рубашку. Он помог старику раздеться.

– Когда ты в последний раз мылся, папа? – мягко спросил он.

– Что? – уставился на него Лотар.

– Ну, неважно. – Манфред застегнул отцу пуговицы. – Хайди найдет тебе другую служанку. Постарайся продержать ее дольше недели.

Старик не виноват, напомнил себе Манфред. На его рассудок повлияла тюрьма. Он был гордым, свободным человеком, солдатом и охотником, жителем дикой пустыни Калахари. Нельзя запирать в клетку дикого зверя. Хайди хотела, чтобы старик жил с ними, и Манфред чувствовал себя виноватым, что не согласился. Это означало бы необходимость купить большой дом, но она была самым последним препятствием. Манфред не мог допустить, чтобы его отец, одетый как цветной рабочий, без дела слонялся по дому, без приглашения заходил к нему в кабинет, когда у него важные посетители, неряшливо жевал и делал нелепые замечания, когда Манфред принимает гостей. Нет, для всех и особенно для самого старика, лучше, если он будет жить отдельно. Хайди найдет новую служанку присматривать за ним… но Манфред все равно чувствовал себя виноватым, когда взял старика за руку и отвел к своей машине.

Он ехал медленно, почти полз, собираясь с силами, чтобы сделать то, что не мог сделать за все эти годы после освобождения Лотара из тюрьмы по ходатайству сына.

– Ты помнишь, как было в старые дни, папа? Когда мы вместе рыбачили в Китовом заливе? – спросил он, и у старика заблестели глаза. Далекое прошлое для него было реальнее настоящего, и он с удовольствием принялся вспоминать, безошибочно называя имена и места, воскрешая давние происшествия.

– Расскажи мне о моей маме, папа, – попросил наконец Манфред; он ненавидел себя за то, что заманивает старика в тщательно приготовленную западню.

– Твоя мать была прекрасной женщиной, – счастливо кивнул Лотар, повторяя то, что много раз с самого детства рассказывал Манфреду. – У нее были волосы цвета песка пустыни, когда барханы освещает раннее солнце. Прекрасная женщина благородного немецкого рода.

– Папа, – тихо сказал Манфред, – ты ведь говоришь неправду? – Он словно разговаривал с непослушным ребенком. – Женщина, которую ты называешь моей матерью, женщина, которая была твоей женой, умерла за несколько лет до моего рождения. У меня есть копия свидетельства о смерти, подписанная английским врачом в концентрационном лагере. Она умерла от дифтерии – белой язвы горла.

Говоря это, он не мог смотреть на отца и уставился вперед, за ветровое стекло. Наконец он услышал негромкий задыхающийся звук и с тревогой обернулся. Лотар плакал, по его морщинистым старым щекам текли слезы.

– Прости, папа. – Манфред подвел машину к обочине, остановил ее и заглушил мотор. – Мне не следовало это говорить.

Он достал из кармана белоснежный носовой платок и протянул отцу.

Лотар медленно вытер лицо, но рука его не дрожала; ослабевший мозг от потрясения словно пришел в себя.

– Давно ты знаешь, что она твоя настоящая мать? – спросил он, и его голос звучал твердо и уверенно.

В глубине души Манфред дрогнул: он надеялся, что отец будет это отрицать.

– Она пришла ко мне, когда я впервые избирался в парламент. И припугнула ради своего другого сына. Он был в моей власти. Она угрожала предать огласке тот факт, что я ее незаконнорожденный сын, и уничтожить мои надежды на депутатство, если я выступлю против другого ее сына. Она велела мне спросить тебя, но я не мог себя заставить.

– Это правда, – кивнул Лотар. – Прости, сын. Я лгал, только чтобы защитить тебя.

– Знаю.

Манфред дотянулся и пожал костлявую руку старика, а тот говорил:

– Когда я нашел ее в пустыне, она была очень молода, беспомощна – и прекрасна. А я был молод и одинок – мы с ней словно были одни в пустыне. И еще младенец. Мы влюбились друг в друга.

– Можешь не объяснять, – сказал Манфред, но Лотар словно не слышал.

– Однажды ночью в наш лагерь пришли два диких бушмена. Я решил, что они мародеры, пришли красть наших лошадей и быков. Я отправился за ними и догнал на рассвете. И застрелил раньше, чем оказался в пределах досягаемости их ядовитых стрел. В те дни мы так обращались с этими опасными маленькими желтыми животными.

– Да, папа, знаю.

Манфред читал об истории конфликта и истреблении бушменских племен.

– Тогда я не знал, что до того как я ее нашел, она жила вместе с этими двумя маленькими бушменами. Они помогли ей выжить в пустыне и были рядом, когда она рожала. Она полюбила их, даже называла «старый дедушка» и «старая бабушка». – Лотар удивленно покачал головой, по-прежнему не в силах понять отношений белой женщины с дикарями. – Я этого не знал и застрелил их, не подозревая, что они для нее значат. И ее любовь ко мне сменилась ненавистью. Теперь я понимаю, что ее любовь не могла быть очень глубока; может, это вообще была не любовь, а только одиночество и благодарность. Она возненавидела меня. Ненависть распространилась и на моего ребенка, которого она носила в чреве. На тебя, Мэнни. Она заставила меня забрать тебя сразу после рождения. Она так ненавидела нас обоих, что больше никогда не хотела видеть. С тех пор я один заботился о тебе.

– Ты был мне и отцом, и матерью. – Манфред склонил голову, стыдясь и сердясь на себя за то, что заставил старика вспомнить эти трагические, жестокие события. – То, что ты рассказал, объясняет многое, чего я никак не мог понять.

– Ja. – Лотар вытер новые слезы белым носовым платком. – Она меня ненавидела, но, понимаешь, я по-прежнему ее любил. Как бы жестоко она со мной ни обращалась, я был одержим ею. Потому и предпринял это дурацкое ограбление. Это безумие стоило мне руки. – Он приподнял пустой рукав. – И свободы. Она жестокая женщина. Женщина, не знающая милосердия. Без колебаний уничтожит всякого, кто станет у нее на пути. Она твоя мать, но берегись ее, Мэнни. Ее ненависть ужасна. – Старик схватил сына за руку и возбужденно затряс ее. – Ты не должен якшаться с ней, Мэнни. Она уничтожит тебя, как уничтожила меня. Обещай никогда не якшаться с ней и ее семьей.

– Прости, папа, – покачал головой Манфред. – Я уже связан с ней через ее сына… – Он помешкал, прежде чем произнести следующие слова: – Через моего брата, сводного брата, Шасу Кортни. Похоже, папа, наша кровь и наша судьба так тесно переплетены, что нам никогда не освободиться друг от друга.

– Ах, сынок, сынок, – жалобно произнес Лотар, – будь осторожен.

Манфред протянул руку к ключу зажигания, чтобы завести мотор, но остановился, не коснувшись его.

– Скажи, папа, что ты чувствуешь сейчас к этой женщине – к моей матери?

Лотар долго молчал, прежде чем ответить.

– По-прежнему люблю и почти так же сильно ненавижу.

– Странно, что мы можем любить и ненавидеть в одно и то же время. – Манфред удивленно покачал головой. – Я ненавижу ее за то, что она с тобой сделала. Ненавижу все, что она олицетворяет, но ее кровь говорит во мне. В конце концов, если все отбросить, Сантэн Кортни моя мать, а Шаса Кортни – брат. Любовь или ненависть – что возобладает, папа?

– Хотел бы я тебе ответить, сын, – жалобно прошептал Лотар. – Могу только повторить то, что уже сказал. Будь осторожен с ними, Мэнни. Мать и сын – опасные противники.

* * *

Маркус Арчер владел старой фермой «Ривония» почти двадцать лет. Он купил участок в пять акров до того, как этот район стал фешенебельным. Теперь к самым границам участка Маркуса примыкали дорожки и лужайки йоханнесбургского «Кантри-клаба», самого дорогого частного клуба Витватерсранда. Совет директоров «Кантри-клаба» предлагал сто тысяч фунтов, в пятнадцать раз больше первоначальной стоимости участка, но Маркус упрямо отказывался его продавать.

На всех остальных участках бывшей фермы «Ривония» обосновались процветающие владельцы: предприниматели, брокеры, успешные врачи. Они выстроили большие претенциозные дома, по большей части в модном стиле «ранчо» или с розовыми глиняными крышами мексиканских гасиенд или средиземноморских вилл; главное здание на таких участках окружали загоны и конюшни, теннисные корты, плавательные бассейны и широкие лужайки, где трава, побитая морозами высокого вельда, стала бурой, как свернувшиеся табачные листья.

Маркус Арчер перекрыл крышу старого фермерского дома, побелил стены и посадил красный жасмин, бугенвиллею и другие цветущие кусты, но в остальном участок оставался заросшим и невозделанным, так что дом нельзя было увидеть даже от окружавшей его изгороди.

Хотя весь этот район превратился в бастион белой элиты, «Кантри-клаб» нанимал большой штат слуг, поварят, садовников и кадди, поэтому черные лица здесь не бросались в глаза, как на улицах других богатых белых пригородов. Друзья и политические союзники Маркуса Арчера могли приходить и уходить незаметно. Поэтому «Холм Пака», в который недавно переименовал свое владение Маркус, постепенно стал местом встречи наиболее активных членов Африканского национального движения, черных лидеров и их белых товарищей, остатков запрещенной коммунистической партии.

«Холм Пака» вполне естественно выбрали штаб-квартирой, где планировали и координировали кампанию неповиновения черных, которая вскоре должна была начаться. Однако под крышей Маркуса Арчера собралась не единая группа: хотя все утверждали, что конечная цель у них одна, представления о будущем существенно отличались.

Во-первых, здесь присутствовала старая гвардия Африканского национального конгресса, возглавляемая доктором Зумой, – консерваторы, склонные к переговорам с белыми чиновниками в рамках существующей системы.

– Вы занимаетесь этим с 1912 года, когда был основан АНК, – сердито посмотрел на доктора Зуму Нельсон Мандела. – Время переходить к сопротивлению и силой навязать бурам нашу волю.

Нельсон Мандела, молодой юрист, практиковал в Витватерсранде вместе с партнером, другим активистом, Оливером Тамбо. Вместе они бросали решительный вызов руководству конгресса.

– Пора переходить к открытым действиям. – Нельсон Мандела подался вперед на стуле и окинул взглядом длинный кухонный стол. Кухня была самым просторным помещением фермы «Холм Пака», и все встречи проходили здесь. – Мы подготовили программу бойкота, забастовок и гражданского неповиновения. – Мандела говорил по-английски. Мозес Гама, сидевший в конце стола, бесстрастно смотрел на него, но его мысль все время опережала говорящего, оценивая и взвешивая. Он не хуже остальных присутствующих чувствовал, что происходило под спудом. Каждый сидевший здесь черный в глубине души мечтал когда-нибудь возглавить остальных, стать верховным вождем всей Южной Африки.

Однако то, что Мандела говорил по-английски, указывало на главную проблему, с которой им пришлось иметь дело: все они разные. Мандела – из племени тембу, Зума – зулус, сам Мозес Гама – овамбо. В комнате было и еще с полдесятка представителей других племен.

«Было бы в сто раз легче, будь черные одним народом», – думал Мозес и с невольной тревогой взглянул на нескольких зулусов, сидевших группой за столом. Зулусы были в большинстве, и не только в этой комнате, но и вообще на материке. А что если они договорятся с белыми? Мысль была тревожная, но Мозес решительно отбросил ее. Зулусы – самое гордое, самое независимое из всех воинских племен. До прихода белых они победили все окружающие племена и держали их в повиновении. Король зулусов Чака называл воинов своими псами. Из-за их многочисленности и воинских традиций почти не вызывало сомнений, что первым черным президентом Южной Африки обязательно станет зулус или кто-то очень тесно связанный с зулусским народом. Брачные связи – Мозес, прищурившись, не впервые задумался о такой возможности. Ему все равно пора жениться. Ему почти сорок пять. Зулусская девушка королевской крови? Он отложил эту мысль на будущее и снова сосредоточился на том, что говорил Нельсон Мандела.

Этот человек харизматичен, обаятелен, у него благородная осанка, он красноречив и убедителен. Соперник – очень опасный соперник. Мозес признал этот факт, как признавал его и раньше. Они все соперники. Но основа силы Нельсона Манделы – Молодежная лига АНК, горячие головы, молодежь, рвущаяся к действиям, и даже сейчас Мандела призывает к осторожности, предлагает разумный подход к необходимости действий.

– Не должно быть бесцельного насилия, – говорил он. – Никакого ущерба частной собственности, никакого вреда человеческой жизни… – и хотя Мозес Гама разумно кивал, он размышлял о том, как воспримут этот призыв рядовые члены Молодежной лиги. Возможно, они предпочтут кровавую и славную победу? Об этом тоже стоит подумать.

– Мы должны показать нашему народу, показать наглядно, что в этом деле мы едины, – продолжал Мандела, и Мозес Гама про себя улыбнулся. В Африканском национальном конгрессе всего семь тысяч тайных членов, тогда как его тайный союз шахтеров в десять раз больше. Неплохо бы напомнить Манделе и всем остальным о том, что наиболее высокооплачиваемые и стратегически удачно размещенные черные рабочие поддерживают в основном его. Мозес чуть повернулся, взглянул на сидевшего рядом человека, и его захлестнуло нечто вроде волны любви. С ним рядом, как и двадцать лет назад, был Хендрик Табака.

Сварт Хендрик, крупный мужчина, ростом не уступал Мозесу, но был шире его в плечах, с более грузным станом, с мощными, мускулистыми руками и ногами. Его голова, круглая и лысая, как пушечное ядро, была вся в шрамах, следах старых битв и схваток. Передние зубы отсутствовали. Мозес вспомнил, как умер белый, который их выбил.

Хендрик приходился Мозесу сводным братом, сын того же отца, вождя овамбо, но от другой матери. Это был единственный человек в мире, которому Мозес безоговорочно доверял; завоевать такое доверие нелегко, но за эти двадцать лет Хендрик его заслужил. Сварт Хендрик, единственный из черных в этой комнате, не был Мозесу соперником, напротив, он одновременно товарищ и верный слуга. Сварт Хендрик без улыбки кивнул брату, и Мозес спохватился, что Нельсон Мандела закончил говорить и все смотрят на него, ждут, что он ответит. Мозес медленно встал, сознавая, какое впечатление производит; он видел на лицах уважение. Даже враги не могли полностью скрыть благоговение и страх, которые он внушал.

– Вдобавок к забастовкам я предложил бы бойкот всех магазинов, которыми владеют белые, на все время проведения кампании неповиновения. Мы разрешим покупать товары только в тех магазинах, которые принадлежат черным и управляются черными.

Пятьюдесятью с лишним большими магазинами в черных пригородах вдоль жилы Витватерсранда владел Хендрик Табака, и его негласным партнером был Мозес Гама. Мозес видел, что сидящим за столом его предложение не понравилось. Мандела возразил.

– Мы создадим ненужные трудности своим людям, – сказал он. – Многие из них живут там, где есть только магазины белых владельцев.

– Значит, им придется ходить туда, где есть магазины черных. И вообще неплохо дать нашим людям понять, что борьба требует жертв, – спокойно ответил Мозес.

– Предлагаемый тобой бойкот невозможно навязать, – настаивал Мандела, и на этот раз на возражение ответил Хендрик Табака.

– Мы используем наших «буйволов», чтобы быть уверенными в повиновении людей, – сказал он, и теперь наиболее консервативные члены совета определенно встревожились.

«Буйволы» были силовой структурой внутри профсоюза. Командовал ими Хендрик Табака. «Буйволы» прославились своими быстрыми и безжалостными действиями и слишком напоминали частную политическую армию. Чтобы большинство присутствующих сохраняло душевное спокойствие, Мозес Гама чуть нахмурился. Упомянув «буйволов», Хендрик дал маху. Мозес скрыл свое раздражение, когда его предложение объявить бойкот белым владельцам магазинов Витватерсранда и поддерживать его силой было отклонено. Это была победа Манделы и его умеренных сторонников. Пока счет оставался равный, но Мозес еще не закончил.

– Есть еще один вопрос, который я хотел бы поднять, прежде чем мы разойдемся. Я хотел бы поговорить о том, что лежит за пределами кампании неповиновения. Какие действия мы предпримем, если кампания будет жестоко подавлена белой полицией, за чем последуют охота на черных вожаков и принятие еще более драконовских законов? – спросил он. – Всегда ли мы будем мягкими и покорными, всегда ли будем снимать шляпу и говорить: «Да, белый баас! Нет, белый баас!»?

Он помолчал, глядя на остальных, читая тревогу на лицах Зумы и консерваторов, но он говорил не для них. На дальнем конце сидели два молодых человека, оба чуть старше двадцати, наблюдатели от руководства Молодежной лиги АНК, и Мозес знал, что эти двое стремятся к решительным действиям. То, что он собирался сказать, было адресовано им: Мозес знал, что они донесут его слова до других молодых воинов. Так можно потихоньку ослабить среди молодежи поддержку Нельсона Манделы и переманить их к лидеру, готовому дать им кровь и огонь, по которым они истосковались.

– Я предлагаю создать военное крыло АНК, – сказал Мозес, – боевой отряд подготовленных людей, готовых умереть в борьбе. Назовем эту армию «Umkhonto we Sizwe», «Копье народа». Тайно выкуем это копье. Заострим его наконечник, как бритву, и будем держать его в секрете, но всегда готовым к удару. – Он говорил как можно более убедительно, волнующим голосом и увидел, что два молодых человека в конце стола беспокойно заерзали, их лица просветлели в ожидании. – Изберем самых умных и свирепых молодых людей и создадим из них импи, отряды воинов, как делали наши предки. – Он помолчал, и его лицо выразило презрение. – Среди нас есть старики, мудрые старики. Я уважаю их седины и их опыт. Но помните, товарищи, будущее принадлежит молодым. Бывает пора красивых слов, мы слышали их на своих советах – часто, слишком часто. Но бывает и пора для действий, смелых действий, а это и есть мир молодых.

Когда наконец Мозес Гама снова сел, он видел, что сильно задел их за живое, причем каждого по-своему. Старый Зума качал седой головой, и губы его дрожали. Нельсон Мандела и Оливер Тамбо бесстрастно смотрели на Гаму, но в их взглядах Мозес читал ярость. Место битвы назначено, они узнали врага. Но что самое важное – он видел лица двух представителей Молодежной лиги. Так выглядят люди, увидевшие свет путеводной звезды, за которой они готовы идти.

* * *

– С каких это пор ты питаешь такой горячий интерес к археологической антропологии? – спросил Шаса Кортни, пролистывая страницы «Кейп тайм»: он как раз переходил от финансов к спортивным новостям в конце газеты.

– Это один из моих главных курсов, – обоснованно ответила Тара. – Налить еще кофе?

– Спасибо, дорогая. – Он отпил кофе и продолжил: – И сколько времени ты намерена отсутствовать?

– Профессор Дарт четыре вечера подряд читает лекции по истории раскопок, от открытия черепа из Таунга и до настоящего времени. С помощью новых электронно-вычислительных машин ей удалось сопоставить огромный материал.

Шаса за страницами газеты мечтательно улыбнулся: он вспомнил Мэрилин из Массачусетского технологического и ее IBM-701. Он не возражал бы против визита в Йоханнесбург в ближайшее время.

– Это захватывающие открытия, – говорила между тем Тара, – и они соответствуют новым данным из Стеркфонтейна и Макапансгата. Кажется, Южная Африка действительно была колыбелью человечества, а австралопитек – наш прямой предок.

– Значит, тебя не будет четыре дня? – перебил Шаса. – А как же дети?

– Я поговорила с твоей мамой. Она с удовольствием приедет и поживет в Вельтевредене в мое отсутствие.

– Я не смогу поехать с тобой, – заметил Шаса. – Приближается третье чтение новой Поправки к уголовному законодательству. Все должны присутствовать в парламенте. Я мог бы отвезти тебя на «моските», а так тебе придется лететь коммерческим рейсом с Вискаунта.

– Какая жалость, – вздохнула Тара. – Тебе понравилось бы. Профессор Дарт – замечательный лектор.

– Ты, конечно, остановишься в «Карлтоне». Номер все равно пустует.

– Молли договорилась, что я остановлюсь у ее друзей в «Ривонии».

– Наверно, у ее большевиков. – Шаса слегка нахмурился. – Постарайся, чтобы тебя снова не арестовали. – Он все время искал возможности поговорить с ней о ее политической деятельности, но, опустив газету и посмотрев на Тару, понял, что сейчас момент неподходящий, и потому просто кивнул. – Твои сироты и твой вдовец постараются прожить без тебя несколько дней.

– Я не сомневаюсь, что с твоей матерью и шестнадцатью слугами вы проживете, – резко ответила она, на мгновение показав свое раздражение.

В аэропорту ее встретил Маркус Арчер. Он был дружелюбен и забавен. По дороге в «Ривонию» они слушали в машине Моцарта, и Маркус говорил о жизни и произведениях композитора. Он знал о музыке гораздо больше Тары, но, хотя она с интересом и внимательно слушала его, она тем не менее все время ощущала его враждебность. Эта враждебность была старательно замаскирована, но прорывалась то в ядовитом замечании, то в остром взгляде. Маркус ни разу не упомянул Мозеса Гаму, Тара тоже. Молли сказала, что он гомосексуалист, это был первый мужчина, о котором Тара знала такое, и она думала: может, они все враждебно настроены к женщинам.

«Холм Пака» с его неровно крытой тростником крышей и заброшенным участком обрадовал Тару, так он отличался от тщательно поддерживаемого великолепия Вельтевредена.

– Найдете его в дальнем конце передней веранды, – сказал Маркус, останавливая машину под эвкалиптом за домом. Он впервые упомянул Мозеса, но и сейчас не назвал его по имени. И ушел, оставив ее стоять.

Тара не знала, как одеться, но думала, что брюки он не одобрит, поэтому купила в Свазиленде длинную свободную юбку из дешевого яркого набивного ситца, а к ней простую зеленую хлопчатобумажную блузку, на ноги – сандалии. Не знала она и того, как Мозес отнесется к косметике, и ограничилась светло-розовой помадой и легким прикосновением тушью к ресницам. Когда она разглядывала свое отражение в женском туалете аэропорта, расчесывая густые каштановые волосы, ей показалось, что она неплохо выглядит, но сейчас она вдруг решила, что он сочтет ее светлую кожу пресно-непривлекательной.

Оставшись одна на солнце, Тара почувствовала, что ее вновь одолевают сомнения: она ему не пара. Будь здесь Маркус, она попросила бы отвезти ее обратно в аэропорт, но Маркус исчез, поэтому Тара собрала все свое мужество и медленно пошла вдоль выбеленных стен дома.

На углу она остановилась и осмотрела длинную веранду. В дальнем ее конце спиной к ней за столом сидел Мозес Гама. Стол был завален книгами и бумагами. Мозес был в обычной белой рубашке с расстегнутым воротником, и рубашка удивительно выделялась на его антрацитовой коже. Опустив голову, он что-то быстро писал на листке из блокнота.

Тара робко ступила на веранду, и хотя шла она бесшумно, он ощутил ее присутствие и резко обернулся, когда она была на полпути. Он не улыбнулся, но, когда он встал и пошел ей навстречу, ей показалось, что у него довольное лицо. Он не пытался обнять ее или поцеловать, и она обрадовалась: это подчеркивало его отличие от прочих. Напротив, он подвел ее ко второму стулу за столом и усадил.

– Ты здорова? – спросил он. – Здоровы ли твои дети? – Врожденная африканская вежливость: вначале вопросы, потом предложение освежиться. – Позволь налить тебе чашку чая.

Он взял чайник с подноса, уже стоявшего на столе, наполнил чашку, и Тара с удовольствием отпила.

– Спасибо, что пришла, – сказал он.

– Я пришла, едва получила от Молли твою весточку, как и обещала.

– Ты всегда будешь выполнять свои обещания?

– Всегда, – просто и искренне ответила она, и он всмотрелся в ее лицо.

– Да, – кивнул Мозес. – Думаю, это правда.

Тара не могла больше выдерживать его взгляд: тот словно проникал ей в душу, выжигая ее. И она посмотрела на стол, на исписанные мелким почерком страницы рукописи.

– Манифест, – сказал Мозес, заметив, куда она смотрит. – Черновик будущего.

Он взял полдесятка листов и протянул ей. Она отставила чашку и взяла из его руки листки, слегка вздрогнув, когда их пальцы соприкоснулись. Кожа у него была прохладная – одно обстоятельство из тех, что она запомнила.

Тара начала читать и читала чем дальше, тем внимательнее, а когда закончила, подняла голову, снова посмотрела ему в лицо и прошептала:

– В твоем выборе слов звучит поэзия, и она делает истину еще прекрасней.

* * *

Они сидели на прохладной веранде – снаружи под ярким солнцем высокого вельда деревья отбрасывали тени, черные и резкие, словно вырезанные из бумаги, и полдень утопал в жаре – и разговаривали.

В их беседе не было банальностей; все, что говорил Мозес, казалось волнующим и неоспоримым, он словно вдохновлял Тару, потому что ее реплики и наблюдения были умными и точными, и она видела, что возбудила в нем интерес и поддерживает его. У нее больше не стало мелких тщеславных мыслей об одежде и косметике, теперь важны были только слова, которыми они обменивались, тот кокон, который они сплетали из слов. Она с удивлением поняла, что день незаметно пролетел, наступили короткие африканские сумерки. Пришел Маркус и показал отведенную для нее скромно обставленную комнату.

– Через двадцать минут едем в музей, – предупредил он.

В лекционном зале Трансваальского музея они втроем сидели в заднем ряду. В заполненном зале было еще с полдесятка черных слушателей, но Маркус сидел между Тарой и Мозесом. Черный мужчина рядом с белой женщиной привлек бы внимание и вызвал бы враждебность. Таре трудно было сосредоточиться на словах известного профессора, и хотя она всего несколько раз взглянула на Мозеса, он занимал все ее мысли.

Вернувшись в «Холм Пака», они допоздна засиделись на просторной кухне; Маркус возился у печи, изредка присоединяясь к разговору, и угостил их таким ужином, который Тара, даже занятая совсем другим, нашла не менее вкусным, чем лучшие блюда кухни Вельтевредена.

Уже за полночь Маркус неожиданно встал.

– Увидимся утром, – сказал он и бросил на Тару злобный взгляд. Она не понимала, чем задела его, но вскоре это утратило всякое значение, потому что Мозес взял ее за руку.

– Пошли, – негромко сказал он, и Тара испугалась, что ноги под ней подломятся.

Много времени спустя она лежала, прижавшись к нему; тело ее было в испарине, и по нему все еще пробегала непроизвольная дрожь.

– Никогда, – прошептала она, вновь обретя дар речи, – никогда я не знала такого, как ты. Ты открыл во мне то, о существовании чего я не подозревала. Ты волшебник, Мозес Гама. Откуда ты столько знаешь о женщинах?

Он негромко засмеялся.

– Ты ведь знаешь, нам положено много жен. Если мужчина не может всех их делать счастливыми, его жизнь становится пыткой. Приходится учиться.

– У тебя много жен? – спросила она.

– Пока нет, – ответил он. – Но когда-нибудь…

– Я возненавижу каждую из них.

– Ты меня разочаровываешь, – сказал он. – Сексуальная ревность – европейское чувство. Если я замечу его в тебе, я буду тебя презирать.

– Пожалуйста, – тихо попросила она, – никогда не презирай меня.

– Тогда никогда не давай мне на то причин, женщина, – приказал он, и Тара поняла, что он имеет право ей приказывать.

* * *

Тара осознала, что первый день и первая ночь, проведенные с ним наедине и без помех, были исключением. Она также поняла, что он специально выделил для нее время, с трудом, поскольку остальные – сотни людей – непрерывно требовали его внимания.

Он был подобен древнему африканскому царю, проводящему племенной совет на веранде старого дома. Во дворе под эвкалиптами всегда сидели мужчины и женщины, терпеливо ждущие возможности поговорить с ним. Это были люди самых разных типов и возрастов, от простых необразованных рабочих, только что приехавших из деревни, до искушенных юристов и дельцов в строгих костюмах, приезжавших в «Холм Пака» на собственных машинах.

Их всех объединяло только одно – почтение и глубокое уважение к Мозесу Гаме. Некоторые из них в традиционном приветствии хлопали в ладоши и называли его бабуи нкози– «отец» и «господин», другие по-европейски пожимали руку, но с каждым Мозес здоровался на его языке. «Он говорит не меньше чем на двадцати языках», – дивилась Тара.

Обычно он позволял Таре молча сидеть за столом и объяснял ее присутствие негромкими словами:

– Она друг, можешь говорить.

Однако дважды он просил ее выйти, когда разговаривал с важными посетителями, а один раз, когда в сверкающем новом «форде-седане» приехал могучий рослый мужчина, лысый, в шрамах и без передних зубов, Мозес познакомил их:

– Это Хендрик Табака, мой брат.

Они ушли с веранды и прогуливались по залитому солнцем саду на таком расстоянии, чтобы Тара не могла их услышать.

То, что она видела в эти дни, произвело на нее глубокое впечатление и укрепило уважение и почтение к Мозесу. Все, что он делал, каждое слово, которое он произносил, свидетельствовало о его особости, а уважение, которым окружали его африканцы, доказывало, что они тоже понимают: он – исполин будущего.

Тару волновало то, что он уделяет ей особое внимание, и одновременно печалило: она понимала, что никогда не будет владеть им или даже его частью одна. Он принадлежал своему народу, и ей следовало быть благодарной за те драгоценные мгновения, которые он ей уделял.

Следующие вечера в отличие от первого тоже были заполнены людьми и событиями. Хозяева и гости далеко за полночь засиживались за кухонным столом, иногда не менее двадцати человек разом, курили, смеялись, ели и разговаривали. Эти разговоры, эти мысли озаряли мрачную комнату и сверкали, как нимбы ангелов, вокруг их голов. Потом в темные, тихие часы они занимались любовью, и Тара чувствовала, что ее тело больше не принадлежит ей, он отнял его и пожирает, как мрачно любимый хищник.

За эти три коротких дня и ночи она увидела, должно быть, сотни новых лиц, и хотя некоторые из них оставались расплывчатыми и оставляли только беглое впечатление, ей казалось, что она стала членом большой, разбросанной новой семьи, что благодаря покровительству Мозеса Гамы ее действительно приняли в эту семью, и черные и белые наделяли ее неограниченным доверием.

В последний вечер перед ее возвращением в нереальный мир Вельтевредена рядом с ней за столом оказалась новая гостья, которая Таре сразу безотчетно понравилась. Это была молодая женщина, лет на десять моложе Тары, чуть за двадцать, но необыкновенно зрелая для столь юного возраста.

– Меня зовут Виктория Динизулу, – представилась она. – Друзья зовут меня Вики. Я знаю, вы миссис Кортни.

– Тара, – быстро поправила ее Тара. После того как она покинула Кейптаун, никто не называл ее по фамилии, и сейчас это прозвучало для нее странно.

Девушка застенчиво улыбнулась. Она отличалась строгой красотой черной мадонны: классическое лунообразное лицо высокородной зулуски, большие миндалевидные глаза и полные губы, кожа цвета темного янтаря, а волосы на голове уложены в сложный рисунок из множества завитков.

– Вы родственница Кортни из Зулуленда? – спросила девушка Тару. – Старого генерала Шона Кортни и сэра Гаррика Кортни из Тенис-крааля под Ледибургом?

– Да. – Тара старалась не показать, какое потрясение она испытала, услышав эти имена. – Сэр Гаррик – дед моего мужа. Мои сыновья названы в их честь Шоном и Гарриком. А почему вы спрашиваете, Вики? Вы хорошо знаете эту семью?

– О да, миссис Кортни… Тара. – Когда она улыбалась, ее зулусское лицо светилось, точно темная луна. – Давным-давно, в прошлом веке, мой дед сражался на стороне Шона Кортни в зулусских войнах против Сетевайо, который отнял у моей семьи королевский престол. Мой дед Мбежане должен был стать королем. А стал слугой генерала Кортни.

– Мбежане! – воскликнула Тара. – О да. Сэр Гаррик Кортни писал о нем в своей «Истории Зулуленда». До самой смерти он был верным помощником Шона Кортни. Я помню, они вдвоем пришли сюда, на золотоносные земли, а позже на территории нынешней Родезии добывали слоновую кость.

– Вы все об этом знаете! – радостно рассмеялась Вики. – Отец рассказывал мне эти истории, когда я была маленькой. Мой отец все еще живет у Тенис-крааля. Когда умер мой дед Мбежане Динизулу, отец занял его место слуги старого генерала. Он даже ездил в 1916 году с генералом во Францию и работал с ним до самого убийства генерала. В своем завещании генерал оставил ему пожизненно часть Тенис-крааля и ежегодную пенсию в тысячу фунтов. Замечательная семья, эти Кортни. Мой старик-отец все еще плачет, вспоминая генерала… – Вики в печали и замешательстве неожиданно прервала рассказ. – В те дни жизнь, должно быть, была проста; мой дед и мой отец – вожди по рождению, и все же они довольствовались жизнью, проведенной в служении белому человеку; как ни странно, они любили этого человека, и он по-своему тоже любил их. Иногда я думаю, может, так было бы лучше…

– Никогда так не думайте, – почти прошипела Тара. – Кортни всегда были бессердечными разбойниками, они грабили и эксплуатировали ваш народ. Ваше дело правое, ваша борьба справедлива. Никогда не сомневайтесь в этом.

– Верно, – решительно согласилась Вики. – Но иногда приятно вспомнить о дружбе генерала с дедом. Может, когда-нибудь мы снова станем друзьями, равными друзьями, и эта дружба укрепит обе стороны.

– С каждым новым случаем угнетения, с каждым новым принятым законом эта перспектива все больше бледнеет, – мрачно сказала Тара, – и я все больше стыжусь своей расы.

– Не хочу сегодня быть печальной и удрученной, Тара. Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом. Вы сказали, что у вас два сына, Шон и Гаррик, названные в честь предков. Расскажите о них, пожалуйста.

Но одна мысль о сыновьях и Вельтевредене заставляла Тару чувствовать себя виноватой, ей было неловко, и при первой возможности она сменила тему.

– Расскажите лучше о себе, Вики, – настаивала она. – Что вы делаете в Йоханнесбурге, так далеко от Зулуленда?

– Работаю в больнице Барагванат, – ответила Вики.

Тара знала, что это одна из самых крупных больниц в мире и определенно самая большая в южном полушарии, с 2400 койкоместами и 2000 сестер и врачей, в основном черных, потому что в больнице лечат исключительно черных пациентов. По закону все больницы, как и школы, транспорт и большинство других общественных систем, делились в соответствии с принципами апартеида.

Вики Динизулу так скромничала, рассказывая о себе, что Таре пришлось вытягивать из нее тот факт, что она дипломированная операционная сестра.

– Но вы так молоды, Вики, – недоверчиво сказала она.

– У нас есть и помоложе, – рассмеялась зулусская девушка. У нее был приятный мелодичный смех.

«Какой милый ребенок, – подумала, улыбаясь, Тара, но потом поправилась: – Нет, не ребенок – умная и деловая молодая женщина».

И Тара рассказала ей о своей клинике в Ньянге, о проблемах голода, невежества и нищеты, с которыми приходится сталкиваться, а Вики говорила о своем опыте и о тех решениях, которые они принимают в своих заботах о физическом здоровье сельского населения, пытающегося приспособиться к городской жизни.

– Как же мне нравится с вами разговаривать! – выпалила наконец Вики. – Даже не знаю, когда я так разговаривала с белой женщиной. Так естественно и свободно, – она поколебалась, – как со старшей сестрой или дорогой подругой.

– С дорогой подругой? Мне это нравится, – согласилась Тара. – И «Холм Пака», наверно, одно из немногих мест в этой стране, где мы можем встретиться и так поговорить.

Обе невольно взглянули в голову длинного кухонного стола. Мозес Гама внимательно смотрел на них, и Тара почувствовала, что сейчас перевернется кверху брюхом, как дохлая рыба. На несколько мгновений ее полностью поглотил разговор с зулусской девушкой, но теперь снова нахлынуло чувство к Мозесу Гаме. И она забыла о Вики, пока та не произнесла негромко у нее над ухом:

– Он великий человек – наша надежда на будущее.

Тара искоса взглянула на нее. Лицо Вики Динизулу светилось преклонением перед героем, она стыдливо смотрела на Мозеса Гаму, и от ревности у Тары внутри все так свело, что на мгновение она испугалась, как бы ее не вырвало.

В эту ночь, оставшись наедине с Мозесом, Тара продолжала терзаться ревностью и страхом перед неизбежной разлукой. Пока он занимался с ней любовью, ее не покидало желание навсегда удержать его в себе: она знала, что это единственные мгновения, когда он принадлежит только ей. Но она слишком быстро почувствовала, как прорвало огромную дамбу, поток хлынул в нее, и она закричала, умоляя, чтобы это никогда не кончилось, но ее крик был нечленораздельным и бессмысленным, и когда он вышел из нее, она почувствовала опустошение.

Думая, что Мозес уснул, она, держа его в объятиях, лежала и слушала его тихое дыхание, но он не спал и неожиданно заговорил, удивив ее.

– Ты разговаривала с Викторией Динизулу, – сказал он, и ей потребовалось сделать усилие, чтобы мысленно вернуться к началу вечера. – Что ты о ней думаешь? – продолжал он.

– Очень милая молодая женщина. Интеллигентная и явно преданная. Она мне очень понравилась.

Тара старалась говорить объективно, но где-то в глубине ощущала болезненную ревность.

– Ее пригласил я, – сказал Мозес. – Мы сегодня впервые познакомились.

Таре хотелось спросить: «Зачем? Зачем ты ее пригласил?» Но она молчала, боясь ответа. Она знала, что чутье не обманывает ее.

– Она зулусского королевского рода, – негромко сказал Мозес.

– Да. Она говорила, – прошептала Тара.

– Ее любят, и мне говорили, что у ее матери много сыновей. Женщины в роду Динизулу рожают много сыновей. Она будет хорошей женой.

– Женой? – выдохнула Тара. Этого она не ожидала.

– Мне нужен союз с зулусами: они самое многочисленное и сильное племя. Я немедленно начну переговоры с ее семьей. Пошлю Хендрика в Ледибург на встречу с ее отцом, чтобы они договорились. Будет трудно: тот человек старых убеждений и категорически против межплеменных браков. Эта свадьба должна поразить все племя, и Хендрик убедит старика в ее разумности.

– Но, но… – Тара обнаружила, что заикается. – Ты совсем не знаешь эту девушку. За вечер ты обменялся с ней едва ли десятком слов.

– А какое это имеет значение?

Искренне удивленный, он отодвинулся от Тары и включил ночник, ослепив ее.

– Посмотри на меня! – приказал он, взял Тару за подбородок и приподнял ее лицо. Несколько мгновений он разглядывал ее, потом убрал пальцы, словно коснулся чего-то противного. – Я ошибся в тебе, – с презрением сказал он. – Я считал тебя исключительным человеком. Подлинной революционеркой, преданным другом черных этой земли, готовой на любую жертву. А нашел слабую ревнивую женщину, полную буржуазных предрассудков белых.

Матрас под ней скрипнул: Мозес встал. Он возвышался над кроватью.

– Я зря тратил время, – сказал он, собирая одежду, и, по-прежнему обнаженный, повернулся к двери.

Тара бросилась через комнату и вцепилась в него, загораживая выход.

– Прости. Я говорила не серьезно. Прости. Пожалуйста, прости, – умоляла она, а он стоял молча, холодный и отчужденный. Она заплакала, слезы приглушили ее голос, и ее слова потеряли смысл.

Она медленно соскользнула на пол, все еще обнимая его, встала на колени.

– Пожалуйста, – всхлипывала она. – Я сделаю все. Только не бросай меня. Я сделаю все, все, что ты скажешь, – только не отсылай меня так.

– Встань, – сказал он наконец, и, когда Тара покаянно стояла перед ним, негромко произнес: – У тебя есть еще один шанс. Один. Поняла?

Она кивнула, все еще глотая слезы, неспособная внятно ответить. Нерешительно протянула руку и, когда Гама не оттолкнул ее, взяла его за руку и отвела к кровати.

Когда он снова лег на нее, он знал, что она наконец созрела, полностью созрела. И сделает все, что он прикажет.

* * *

Проснувшись на рассвете, Тара увидела, что Гама смотрит ей в лицо, и мгновенно вспомнила ночной ужас, страх перед его презрением, перед отвержением. Она дрожала, чувствуя страшную слабость, и готова была разрыдаться, но он спокойно взял ее и с мягким сочувствием занялся любовью. Это ее успокоило, помогло снова почувствовать себя цельной и полной жизни. Потом он негромко заговорил с ней.

– Доверюсь тебе, – сказал он, и благодарность Тары была так велика, что она начала задыхаться. – Я принимаю тебя как одну из нас, во внутренний круг.

Она кивнула, но не могла говорить, глядя в его яростные черные глаза.

– Ты знаешь, как мы вели борьбу до сих пор, – сказал он, – мы играли по правилам белых, но эти правила сочинили они и сочинили так, чтобы мы никогда не победили. Прошения и делегации, комиссии, расследования, представители – но в конечном счете всегда появляются новые законы, направленные против нас, определяющие все сферы нашей жизни: как мы работаем, где живем, как нам позволено перемещаться, или есть, или спать, или любить… – Он презрительно замолчал. – Пришло время переписать правила. Вначале кампания неповиновения, когда мы сознательно нарушим связывающие нас законы, а после… – Его лицо стало свирепым. – После этого борьба продолжится и станет великой битвой.

Она рядом с ним молчала, глядя ему в лицо.

– Я верю, что наступает время, когда человек, столкнувшись с большим злом, берет копье и становится воином. Он должен встать и ударить.

Он смотрел на нее в ожидании ответа.

– Да, – кивнула она. – Ты прав.

– Это слова, мысли, Тара, – сказал он ей. – А что же действия? Ты готова к действиям?

Она кивнула.

– Готова.

– Кровь, Тара, а не слова. Убивать, калечить, поджигать. Сносить с лица земли и разрушать. Ты можешь все это принять, Тара?

Она пришла в ужас, увидев наконец реальность, а не просто громкую риторику. Ей представились охваченная пламенем крыша Вельтевредена и кровь на стенах, влажно блестящая на солнце, а во дворе изуродованные тела детей, ее родных детей, и она уже хотела отказаться из-за этих видений, но Мозес снова заговорил.

– Уничтожить зло, Тара, чтобы построить доброе и справедливое общество. – Голос Гамы звучал низко и убедительно, он возбуждал, как впрыснутый наркотик, и жестокие картины поблекли. Она посмотрела сквозь них и увидела рай, земной рай, который они создадут вместе.

– Я готова, – сказала она недрогнувшим голосом.

За час до того, как Маркус должен был отвезти ее в аэропорт, чтобы она села на обратный рейс в Кейптаун, они сидели за столом на веранде, сидели вдвоем, и Мозес подробно объяснял ей, что она должна делать.

– «Умконто ви сизве», – сказал он. – «Копье народа».

Это название засверкало и зазвенело в ее сознании, как сталь.

– Вначале ты должна отойти от всякой либеральной деятельности. Оставить свою больницу…

– Мою больницу! – воскликнула она. – О Мозес, а как же мои малыши…

Она замолчала, увидев его лицо.

– Ты заботишься о физических потребностях сотен людей, – сказал он. – А я думаю о благополучии двадцати миллионов. Скажи, что важнее.

– Ты прав, – прошептала она. – Прости.

– Ты используешь кампанию неповиновения, чтобы заявить о том, что разочаровалась в освободительном движении и уходишь из движения «Черный шарф».

– Боже, что скажет Молли?

– Молли знает, – заверил он ее. – Молли знает, почему ты это делаешь. Она во всем будет помогать тебе. Конечно, тайная полиция какое-то время еще станет держать тебя под наблюдением, но, когда в их досье больше ничего не будет поступать, они потеряют к тебе интерес и забудут.

Она кивнула.

– Понимаю.

– Ты должна больше интересоваться политической деятельностью мужа, принимать его парламентских союзников. Твой отец – заместитель руководителя оппозиции и вхож к министрам правительства. Ты должна стать нашими глазами и ушами.

– Да, могу.

– Позже ты получишь и другие задания. Трудные и даже опасные. Ты готова рискнуть жизнью ради борьбы, Тара?

– Ради тебя, Мозес Гама, я готова и на большее. Готова отдать за тебя жизнь, – ответила Тара; увидев, что она говорит убежденно, Мозес довольно кивнул.

– Мы будем видеться, когда появится возможность, – пообещал он. – Когда будет безопасно. – И произнес слова, которым предстояло стать девизом начинающейся кампании: – Mayinbuye! Africa!

И она ответила:

– Mayinbuye! Africa!

Да пребудет Африка вечно!

* * *

«Я изменила мужу, – целую неделю после возвращения из Йоханнесбурга думала Тара всякий раз, садясь за стол завтракать. – Я изменила мужу». Ей казалось, что это должно быть заметно всему свету, как клеймо на лбу. Но Шаса встретил ее приветливо, извинился, что послал в аэропорт шофера, а не поехал сам, и спросил, насладилась ли она своим незаконным свиданием с австралопитеком. «Могла бы выбрать и помоложе. То есть я хочу сказать, что парень, которому миллион лет, немного староват». И их отношения продолжались без перемен.

Дети, за исключением Майкла, как будто совсем по ней не скучали. В ее отсутствие домом правила Сантэн – как обычно, железной рукой в бархатной перчатке; дети приветствовали мать дежурными поцелуями и тут же принялись рассказывать, что сделала и что сказала бабуля, и Тара виновато вспомнила, что не привезла им подарков.

Только Майкл изменился. Первые несколько дней он не выпускал мать из вида, ходил за ней хвостом, даже настоял на том, чтобы провести свою драгоценную свободную субботу в ее клинике, в то время как оба его брата вместе с Шасой отправились на «Ньюленд рэгби граунд» смотреть игру команды Западной провинции с гостями – командой «Все черные» из Новой Зеландии.

Общество Майкла смягчило боль первых шагов к закрытию клиники. Тара попросила трех черных сестер поискать другую работу.

– Конечно, вы будете получать зарплату, пока не найдете место, и я помогу вам, чем смогу…

Но все равно пришлось пережить укоризну в их взглядах.

Сейчас, почти месяц спустя, воскресным утром, она сидела за накрытым к завтраку столом на террасе в тени виноградных лоз на решетках, а вокруг суетились слуги в белых ливреях. Шаса вслух читал выдержки из «Санди таймс», но его никто не слушал. Шон и Гаррик ожесточенно спорили о том, кто лучший в мире полузащитник, Изабелла шумно требовала внимания отца, Майкл подробно пересказывал Таре содержание книги, которую читал, а она чувствовала себя чужой, актрисой, играющей роль, к которой совсем не готовилась.

Наконец Шаса скомкал газету и уронил на пол возле кресла, сдавшись на требование Изабеллы: «Посади меня на колени, папа!» (как обычно, игнорируя ритуальные протесты Тары) – и сказал:

– Ладно, вы все, призываю вас к порядку. Переходим к обсуждению серьезного вопроса: что будем делать в это воскресенье.

Последовало сопровождавшееся криками Изабеллы: «Пикник! Пикник!» бурное обсуждение, которое Шаса прекратил своим решающим голосом, высказавшись в поддержку дочери.

Тара старалась отказаться, но Майкл чуть не плакал, и она смягчилась. Они поехали все вместе, а слуги и корзины для пикника ехали за ними в двухколесной тележке. Конечно, можно было бы поехать в машине, но это было бы не так весело.

Шаса приказал выложить кирпичом углубление под водопадом, превратив его в плавательный бассейн, и построил на берегу летний домик. Самым главным аттракционом стало долгое скольжение по скалам в красной резиновой трубе и внезапное падение в зеленый бассейн внизу; все это под вопли и радостные крики. Эта забава никогда не надоедала детям и все утро держала их при деле.

Шаса и Тара в купальных костюмах лежали на траве, загорая на горячем, ярком солнце. В первые дни брака они часто приходили сюда, еще до того как выложили кирпичом бассейн и построили летний домик. Тара не сомневалась, что именно на этом травянистом берегу она зачала своих детей. От тех дней сохранилось какое-то теплое чувство. Шаса открыл бутылку «рислинга», и они держались друг с другом более свободно и дружелюбно, чем уже многие годы.

Шаса улучил момент, достал из ведерка со льдом бутылку и снова наполнил бокал Тары, прежде чем начать:

– Дорогая, я должен кое-что сказать тебе. Очень важное для нас обоих, что может основательно изменить нашу жизнь.

«Он нашел другую женщину», – со смесью страха и облегчения подумала она и поэтому не сразу поняла, о чем говорит муж. Потом на нее неожиданно обрушилась вся невероятность происходящего. Он собирался присоединиться к ним, переметнуться к бурам. Связать свою судьбу с самыми жестокими, злыми людьми, каких когда-либо рождала Африка. С этими верховными творцами несчастий, страданий и угнетения.

– Я считаю, что мне предлагают возможность использовать мои способности и мой финансовый дар на благо этой земли и ее жителей, – говорил он, а Тара вертела в пальцах ножку бокала и разглядывала светло-зеленую жидкость, не смея поднять глаза и взглянуть на Шасу, чтобы он не увидел, что она на самом деле думает.

– Я всесторонне обдумал это предложение и обсудил его с мамой. Думаю, у меня есть долг перед страной, перед семьей и перед собой. Я считаю, что должен принять предложение, Тара.

Ужасно было чувствовать, как съеживаются и опадают последние плоды их любви, но почти сразу она почувствовала себя легко и свободно, бремя вины свалилось с плеч, а на нее нахлынул поток противоречивых чувств, такой мощный, что она вначале не могла дать ему определение, но вскоре поняла, что это ненависть.

И удивилась, как могла чувствовать себя виноватой перед Шасой, как могла когда-то его любить. Он продолжал оправдываться, пытался оправдать непростительное, но Тара понимала, что не может смотреть на него, не может позволить ему увидеть ее взгляд. Она испытывала почти непреодолимое желание закричать: «Ты такой же черствый, эгоистичный и злой, как все они!», напасть на него, вцепиться ногтями в его единственный глаз. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы сохранять неподвижность и казаться спокойной. Она вспомнила, что сказал Мозес, и уцепилась за его слова. Они казались единственным разумным во всем этом сумашествии.

Шаса закончил свое тщательно подготовленное объяснение и ждал, что будет. Тара сидела на освещенном солнцем ковре, подобрав под себя ноги, смотрела на бокал в руках, и Шаса, взглянув на нее так, как не смотрел уже много лет, понял, что она по-прежнему прекрасна. Тело у нее было гладкое и чуть загорелое, волосы рубиновыми огоньками искрились на солнце, а пышная грудь, которая всегда так зачаровывала его, как будто снова налилась. Он почувствовал, что его влечет к жене, что она возбуждает его как когда-то давно, и он протянул руку и легко коснулся ее щеки.

– Поговори со мной, – попросил он. – Скажи, что ты об этом думаешь.

Тара вздернула подбородок и посмотрела на мужа, на миг ошеломив его: это был непостижимый и безжалостный взгляд львицы. Но затем Тара бледно улыбнулась и пожала плечами, и Шаса решил, что ошибся, что он не видел в ее глазах ненависти.

– Ты уже решил, Шаса. Зачем тебе мое одобрение? Я никогда не могла помешать тебе делать то, что ты хочешь. Зачем начинать сейчас?

Шаса был удивлен и одновременно испытал облегчение: он готовился к жестокой схватке.

– Я хотел, чтобы ты знала, почему, – сказал он. – Мне нужно, чтобы ты знала: мы с тобой хотим одного и того же – процветания и достойной жизни для всех людей этой земли. Но мы идем к этому разными путями, и я считаю, что мой надежнее.

– Повторяю: зачем тебе мое одобрение?

– Твое сотрудничество, – поправил он. – Потому что кое в чем эта возможность зависит и от тебя.

– Как это? – спросила Тара и посмотрела туда, где плескались и кувыркались дети. Только Гаррик оставался на берегу. Шон окунул его, и теперь он сидел, дрожа, на краю бассейна. Его худое слабое тело посинело от холода. Он с трудом дышал, и, когда кашлял и втягивал воздух, на груди отчетливо выступали ребра.

– Гарри, – резко сказала Тара. – Хватит. Вытрись и оденься.

– Ну мама… – возразил он, и она прикрикнула:

– Немедленно!

Когда он неохотно направился к летнему дому, она повернулась к Шасе.

– Тебе нужно мое сотрудничество? – Теперь она вполне владела собой. Она не покажет, что чувствует к нему и к его чудовищному намерению. – Что же нужно сделать?

– Тебя не удивит, если я скажу, что в BOSS [21]существует на тебя довольно большое досье?

– Учитывая тот факт, что меня трижды арестовывали, – Тара снова невесело улыбнулась, – ты прав, я не удивлена.

– Что ж, дорогая, все сводится к тому, что я не могу стать членом кабинета, пока ты бесчинствуешь со своими сестрами в «Черном шарфе».

– Ты хочешь, чтобы я отказалась от политической деятельности? Но как же мое прошлое? Я хочу сказать, ведь я рецидивистка.

– К счастью, политическая полиция относится к тебе снисходительно и считает тебя скорей забавной. Я видел твое досье. Там такой вывод: ты дилетантка, наивная и впечатлительная, и легко поддаешься влиянию более опасных товарищей.

Такое оскорбление трудно было перенести. Тара вскочила, прошла по краю бассейна, схватила Изабеллу за руку и вытащила из воды.

– Довольно, барышня.

Не обращая внимания на вопли Изабеллы, она сняла с нее купальник.

– Больно, – подвывала Изабелла, пока Тара вытирала ей голову и растирала тело жестким, сухим полотенцем.

Изабелла побежала к отцу, по-прежнему плача и наступая на полотенце.

– Мама не разрешает мне плавать!

Она забралась к нему на колени.

– Жизнь полна несправедливостей.

Он обнял дочку, она в последний раз всхлипнула и прижалась к его груди мокрой кудрявой головой.

– Хорошо, я бесполезная дилетантка. – Тара снова тяжело села на ковер. Она справилась с собой, села по-турецки и посмотрела на мужа. – А что если я откажусь? Если и дальше стану слушаться голоса своей совести?

– Тара, давай не будем ссориться, – негромко сказал он.

– Ты всегда получаешь то, что хочешь, правда, Шаса?

Она провоцировала, но он покачал головой, не принимая вызов.

– Хочу обсудить это вдумчиво и спокойно, – сказал он, но глубоко оскорбленная Тара не могла прекратить мучить его.

– Я заберу детей – ты должен это знать, твои умные юристы наверняка тебе это уже объяснили.

– Черт побери, Тара, ты знаешь, что я совсем о другом, – холодно сказал Шаса, но крепче прижал к себе дочку. Изабелла подняла руку и коснулась его подбородка.

– Ты царапаешься, – радостно сказала она, не чувствуя его напряжения. – Но я все равно тебя люблю, папочка.

– Да, мой ангел, я тебя тоже люблю, – сказал он и бросил Таре: – Я тебе не угрожал.

– Пока не угрожал, – поправила она, – но это еще впереди, насколько я тебя знаю. А я тебя знаю.

– Мы не можем поговорить разумно?

– Нет необходимости, – неожиданно капитулировала Тара. – Я уже приняла решение. Я поняла тщетность наших слабых протестов. Уже некоторое время я чувствую, что напрасно растрачиваю жизнь. Я знаю, что уделяла детям недостаточно внимания, и во время последней поездки в Йоханнесбург решила вернуться к учебе, а политику оставить профессионалам. Я решила выйти из «Черного шарфа» и закрыть клинику или передать ее кому-нибудь.

Он удивленно смотрел на нее. Не верил, что так легко одержал победу.

– Чего ты хочешь взамен?

– Вернуться в университет и получить степень доктора археологии, – решительно ответила она. – И получить полную свободу поездок и исследований.

– Договорились, – с готовностью ответил он, не скрывая облегчения. – Держись подальше от политики – и можешь ехать куда хочешь и когда хочешь.

Его взгляд невольно снова упал на ее груди. Он не ошибся: они красиво налились и выпирают из шелковых треугольничков бикини. Шаса почувствовал быстрый прилив горячего желания.

Тара заметила выражение его лица. Она хорошо его знала и почувствовала отвращение. После того, что муж сейчас сказал ей, после стольких оскорблений мимоходом, после того, как он предал все, что для нее дорого и свято, она никогда не сможет снова принять его. Она это знала. Подтянула лиф бикини и взяла одежду.

Шасу их договор обрадовал, и хотя он редко выпивал больше одного бокала, сегодня он прикончил остаток «рислинга», пока с мальчиками жарил на огне мясо.

Шон очень серьезно отнесся к своим обязанностям поваренка. Один или два куска мяса упали на землю, но Шон объяснил младшим:

– Это ваши порции. Если не будете касаться зубами, то землю и не почувствуете.

В летнем домике Изабелла помогала матери резать салаты, обильно вымазавшись при этом французской заправкой, а когда сели есть, Шаса веселил детей своими рассказами. Только Тару не коснулось общее веселье.

Когда детям разрешили выйти из-за стола с наказом не купаться час, пока не переварится пища, Тара негромко спросила:

– Когда ты завтра улетаешь?

– Очень рано, – ответил Шаса. – Я должен быть в Йоханнесбурге до ланча. Из Лондона прилетает на «Комете» лорд Литтлтон. Хочу его встретить.

– Тебя долго не будет на этот раз?

– После ланча мы с Дэвидом отправимся в поездку.

Он хотел, чтобы Тара присутствовала на приеме по случаю раздачи подписных листов на акции новой шахты «Серебряная река». Она под каким-то предлогом отказалась, но отметила, что сейчас он не повторил приглашение.

– Значит, тебя не будет десять дней?

Каждые три месяца Шаса и Дэвид объезжали все предприятия компании: от нового химического завода в Китовом заливе и бумажных фабрик на востоке Трансвааля до флагмана фирмы – шахты Х’ани в пустыне Калахари.

– Может, чуть дольше, – ответил Шаса. – В Йоханнесбурге я пробуду не меньше четырех дней.

И с удовольствием подумал о Мэрилин из Массачусетского технологического и ее IBM-701.

* * *

Дэвид Абрахамс убедил Шасу поручить рекламную кампанию «Серебряной реки» одному из пиарщиков из числа тех, что в последнее время расплодились во множестве и к которым Шаса относился очень подозрительно. Несмотря на первоначальные опасения, он вынужден был неохотно признать, что мысль не так уж плоха, хотя и обойдется ему в пять с лишним тысяч фунтов.

Они пригласили издателей лондонской «Файнэншл таймс» и «Уоллстрит джорнел» с женами, а потом оплатили все их расходы на пятидневную поездку в Национальный парк Крюгера. Были приглашены все журналисты местных газет и радио, а в качестве неожиданного поощрения приглашение посетить прием приняла нью-йоркская телевизионная группа «Норт американ бродкастинг студиос», снимающая передачи из цикла «Внимание, Африка».

В вестибюле здания «Горно-финансовой компании Кортни» установили двадцатипятифутовую действующую модель копра, который вырастет над шахтой «Серебряная река», и окружили модель большой выставкой диких протей; выставку подготовила та группа дизайнеров, которая в прошлом году получила золотую медаль на цветочной выставке в Челси в Лондоне. Зная, что журналистов всегда мучит жажда, Дэвид выставил сто ящиков «Моэ-Шандон» [22], хотя мысль предложить выдержанные вина Шаса отклонил.

– Даже обычное вино для них чересчур хорошо.

Шаса не жаловал газетчиков.

Дэвид также нанял танцовщиц из «Ройял свази спа» [23]. Перспектива увидеть обнаженную женскую грудь привлекала не менее, чем шампанское: для южно-африканских цензоров женский сосок был опасен, как «Коммунистический манифест» Карла Маркса.

По приезде каждый гость получал памятный подарок: красочный буклет, сертификат на приобретение акции «Серебряной реки» достоинством в один фунт и миниатюрный брусок подлинного южно-африканского золота в двадцать два карата, с логотипом компании. Дэвид добился у Резервного банка разрешения ставить на эти бруски подлинное южно-африканское клеймо, и те по цене почти тридцать долларов за каждый составили основную часть рекламного бюджета, но вызванное ими оживление и последующее обсуждение в прессе вполне оправдали затраты.

Шаса выступал до того, как «Моэ-Шандон» затуманит мозг гостей или их отвлечет женское шоу. Шаса всегда наслаждался публичными выступлениями. Ни фейерверк фотовспышек, ни яркий свет дуговых прожекторов, установленных телевизионной группой НАБС, не мешали ему наслаждаться вечером.

На сегодняшний день «Серебряная река» была одним из главных достижений в его послужном списке. Шаса один сообразил, что, возможно, золотоносный слой в Свободной Оранжевой республике дает ответвление от главной жилы Витватерсранда, и лично выбивал разрешение на разведывательные работы. И только когда на глубине почти в полторы мили алмазные буры наткнулись на золотоносный углеродный проводник, справедливость решения Шасы подтвердилась. Жила оказалась богатой сверх всяких ожиданий: тонна руды давала 26 пеннивейтов [24]чистого золота.

Сегодня был вечер Шасы. Он обладал особым даром извлекать из всего, что делает, наслаждение, до последней унции, и теперь стоял в ярком свете – высокий, любезный, в безукоризненном смокинге. Черная повязка на глазу придавала ему лихой и опасный вид; Шаса был так спокоен, так хорошо держал в руках себя и управление своей компанией, что без усилия привлекал всеобщее внимание.

Все слушали, аплодируя в нужных местах, слушали зачарованно, как он рассказывает о масштабных вложениях и о том, как эти вложения помогут укрепить связи Южной Африки с Великобританией и со всем Содружеством Наций, как возникнут новые дружеские связи с Соединенными Штатами, откуда он надеялся получить до тридцати процентов инвестиций.

Когда Шаса умолк под гром аплодисментов, для ответного слова поднялся лорд Литтлтон, глава банка, обеспечивающего выпуск акций. Худой, седовласый, в смокинге – простом, чуть старомодного кроя, с широкими отворотами брюк, что должно было подчеркнуть его аристократическое презрение к последней моде. Он рассказал о прочных связях своего банка с «Компанией Кортни» и о том напряженном интересе, который новая компания вызвала в лондонском Сити.

– С самого начала мы, в банке Литтлтона, нисколько не сомневались, что легко заработаем свою долю на распространении акций. Мы знали, что акции разойдутся. И сегодня вечером я с огромным удовольствием стою перед вами и заявляю: я с самого начала так говорил! – Послышался гул комментариев и обсуждений, и лорд поднял руку, призывая к тишине. – Я хочу сказать вам кое-что, чего не знает даже Шаса Кортни и о чем сам я узнал всего час назад.

Он сунул руку в карман, достал листок телекса и помахал им.

– Как вы знаете, подписные листы на акции компании «Шахта «Серебряная река» были открыты сегодня утром в 10 часов по лондонскому времени, то есть в восемь по южно-африканскому. Когда несколько часов назад мой банк закрылся, мне прислали этот телекс. – Он водрузил на нос очки в золотой оправе. – Зачитываю: «Пожалуйста, передайте поздравления мистеру Кортни и «Горно-финансовой компании Кортни» как выпускающей акции шахты «Серебряная река». Точка. К 4 часам дня лондонского времени спрос в четыре раза превысил предложение. Точка. Банк Литтлтона».

Дэвид Абрахамс пожал Шасе руку, первым поздравив его. Под гром аплодисментов они радостно улыбались друг другу. Наконец Шаса отнял руку и спрыгнул с помоста.

Сантэн Кортни-Малкомс, сидевшая в первом ряду, вскочила ему навстречу. Она была в платье из золотой парчи и надела полный комплект бриллиантов, каждый из которых был старательно отобран из добытых за тридцать лет на шахте Х’ани. Стройная, сверкающая, красивая, она пошла сыну навстречу.

– Теперь у нас есть все, мама, – прошептал он, обнимая ее.

– Нет, chеri, всего у нас никогда не будет, – прошептала она в ответ. – Это было бы так ужасно. Всегда есть то, к чему можно стремиться.

С поздравлениями ждал Блэйн Малкомс, и Шаса повернулся к нему, все еще обнимая Сантэн за талию.

– Грандиозно, Шаса. – Блэйн пожал ему руку. – Ты это заслужил.

– Спасибо, сэр.

– Какая жалость, что Тара не смогла приехать, – продолжал Блэйн.

– Я хотел, чтобы она приехала, – сразу занял оборонительную позицию Шаса. – Но она решила, что не может опять так скоро оставить детей.

Их окружила толпа, все поздравляли их и смеялись, но Шаса увидел поблизости женщину, руководившую его пиар-кампанией, и стал пробиваться к ней.

– Ну, миссис Энсти, ваша работа – предмет нашей гордости.

Он улыбнулся ей, вложив в улыбку все свое очарование. Миссис Энсти была высокой и, пожалуй, костлявой, ее светлые шелковистые волосы густым занавесом падали на обнаженные плечи.

– Я всегда стараюсь полностью удовлетворить клиента. – Джил Энсти опустила глаза и чуть надула губы, придавая своим словам двусмысленность. С самой встречи накануне они непрерывно подшучивали друг над другом. – Но, боюсь, у меня есть для вас еще работа, мистер Кортни. Потерпите меня еще немного?

– Сколько пожелаете, миссис Энсти.

Шаса принял игру. Миссис Энсти взяла его под руку и повела в сторону, прижимаясь чуть сильнее, чем было необходимо.

– Телевизионщики из НАБС хотят взять у вас пятиминутное интервью для своего фильма из цикла «Внимание, Африка». Это прекрасная возможность обратиться непосредственно к пятидесяти миллионам американцев.

Телевизионная группа установила свое оборудование в зале заседаний; прожекторы и камеры были нацелены на дальний конец длинной комнаты, где на деревянной стенной панели висел портрет Сантэн кисти Анниони [25]. Группа состояла из троих мужчин, молодых и небрежно одетых, но явно профессионалов, и девушки.

– Кто берет интервью? – спросил Шаса, с любопытством оглядываясь.

– Режиссер, – ответила Джил Энсти, – она с вами поговорит.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что речь идет о девушке, но тут он заметил, что эта девушка руководит постановкой мизансцены, то словом, то жестом задавая направление камеры или угол освещения.

– Да она ребенок, – протестующе сказал Шаса.

– Ей двадцать пять, и она шустрая, как стая макак, – предупредила Джил Энсти. – Пусть ее внешность маленькой девочки вас не обманывает. Она профессионалка, очень многообещающий режиссер и уже страшно популярна в Штатах. Она взяла невероятное интервью у Джомо Кеньятты, террориста из движения «мау-мау», не говоря уже о знаменитой передаче «Мост разбитых сердец» из Кореи. Говорят, за эту передачу она получит «Эмми».

В Южной Африке телевидения не было, но в Лондоне Шаса видел на Би-би-си передачу «Мост разбитых сердец», очень смелый и увлекательный комментарий к Корейской войне, и теперь с трудом мог поверить, что его сделала эта девочка. Но вот она повернулась, направилась к нему и откровенно протянула руку – наивная, со свежим молодым лицом.

– Здравствуйте, мистер Кортни. Меня зовут Китти Годольфин.

У нее был очаровательный южный акцент и мелкие золотые веснушки на щеках и курносом носике, но Шаса видел, что у нее лицо отличной лепки, очень фотогеничное.

– Мистер Кортни, – продолжала она, – вы так хорошо говорите, что я не могу противиться искушению снять вас для передачи. Надеюсь, я не прошу слишком много.

Она улыбнулась милой привлекательной улыбкой, но он видел в ее взгляде жесткий, как у лучших алмазов шахты Х’ани, блеск; этот взгляд выдавал острый, циничный ум и безжалостное честолюбие. Это было неожиданно и интриговало.

«На билет на это шоу денег не жалко», – подумал Шаса, глядя на нее сверху вниз. Грудь у нее маленькая – он любит более пышные формы, но бюстгальтера нет, он видел под блузкой, что она очень изящна.

Китти провела его к кожаному креслу, установленному так, чтобы они сидели лицом друг к другу.

– Если вы сядете сюда, мы немедленно начнем. Вступление я запишу позже. Не хочу задерживать вас дольше, чем необходимо.

– Задерживайте, сколько угодно.

– О, я знаю, что у вас полно очень важных гостей. – Китти оглядела свою команду, и один из молодых людей поднял большой палец. Она снова посмотрела на Шасу. – Американская публика очень мало знает о Южной Африке, – объяснила она. – Я хочу дать срез вашего общества и показать, как оно устроено. Я представлю вас как политика, шахтного магната и финансиста и расскажу зрителям о вашей новой замечательной шахте. Потом мы вставим ваше выступление. Годится?

– Годится! – Он легко улыбнулся. – Действуйте.

Помощник режиссера хлопнул перед его лицом дощечкой, кто-то спросил: «Звук?», кто-то другой ответил: «Идет», и потом: «Мотор!».

– Мистер Шаса Кортни, вы только что объявили своим акционерам, что новая золотая шахта станет, вероятно, одной из пяти богатейших в Южной Африке, а значит, и во всем мире. Можете ли вы сказать нашим зрителям, сколько из этих сказочных богатств вернется к тем людям, у кого они украдены? – спросила она с обескураживающей искренностью. – Я, конечно, имею в виду черные племена, которые когда-то владели этой землей.

Шаса растерялся лишь на мгновение и тут же понял: предстоит схватка. И спокойно ответил:

– Черные племена, владевшие землей, на которой расположена шахта «Серебряная река», все до единого – в том числе женщины и дети – в 20-е годы девятнадцатого столетия были уничтожены отрядами королей Чаки и Мзиликази, этими двумя милосердными зулусскими монархами, которые вдвоем умудрились вполовину сократить население Южной Африки, – сказал он. – Когда белые поселенцы двинулись на север, они нашли безлюдную землю. Эта земля была свободна, они ни у кого ее не отняли. А я приобрел эту землю у тех, кто обладал неоспоримыми правами на нее.

Он увидел тень уважения в ее взгляде, но Китти опомнилась так же быстро, как и он. Проиграв очко, она готова была сражаться дальше.

– Конечно, исторические факты очень интересны, но вернемся к настоящему. Скажите, мистер Кортни, будь вы цветным, скажем, черным или бизнесменом азиатского происхождения, вам позволили бы купить концессию на «Серебряную реку»?

– Вопрос из области предположений, мисс Годольфин.

– Я так не думаю, – отрезала она ему пути к отступлению. – Или я ошибаюсь, полагая, что закон о групповых территориях, принятый недавно парламентом, членом которого, кстати, вы являетесь, запрещает небелым индивидам и компаниям, принадлежащим черным, покупать права на землю или на полезные ископаемые где бы то ни было в их собственной стране?

– Я голосовал против этого закона, – мрачно ответил Шаса. – Но вы правы, закон о групповых территориях не позволил бы цветному купить права на шахту «Серебряная река», – заключил он.

Слишком умная, чтобы удовлетвориться заработанным очком, она стремительно двинулась дальше.

– Сколько черных работает на многочисленных предприятиях «Горно-финансовой компании Кортни»? – спросила она с милой открытой улыбкой.

– В своих восемнадцати дочерних компаниях мы предоставляем работу примерно двум тысячам белых и тридцати тысячам черных.

– Великолепное достижение, мистер Кортни, вы, должно быть, им очень гордитесь. – Она была поразительно женственной. – А сколько черных представлено в советах директоров этих восемнадцати компаний?

Снова он попался! Шаса решил не отвечать на вопрос прямо.

– Мы считаем, что обязаны платить своим рабочим больше, чем получают за такую работу в других компаниях; мы предоставляем им и другие льготы…

Китти энергично кивала, позволяя ему говорить, понимая, что сможет вырезать весь этот ненужный материал, но, как только он закончил, снова перешла в нападение:

– Значит, в советах директоров компаний Кортни нет черных. А можете ли вы сказать, сколько у вас работает черных менеджеров?

Когда-то, давным-давно, когда Шаса охотился на буйволов на берегах реки Замбези, на него напал рой разъяренных полуденной жарой черных африканских пчел. От них не было защиты, и он спасся, только нырнув в населенную крокодилами реку. Сейчас, когда Китти жужжала у него над ухом, искусно избегая попыток сбить ее и болезненно жаля, когда хотела, он чувствовал ту же гневную беспомощность.

– На вас работает тридцать тысяч черных, но в совете директоров или среди управляющих нет ни одного черного, – наивно удивлялась она. – Вы можете объяснить, почему?

– Черное сообщество этой страны представлено преимущественно сельским населением. Эти люди приходят в города необученными и неподготовленными…

– Разве у вас нет подготовительных программ?

Шаса увидел возможный выход из положения.

– У группы Кортни разнообразные и насыщенные подготовительные программы. В прошлом году мы потратили два с половиной миллиона фунтов на обучение и подготовку своих наемных работников.

– И сколько времени осуществляются эти программы, мистер Кортни?

– Семь лет – с тех пор, как я стал председателем.

– За семь лет, после того как вы потратили столько денег на обучение, ни один черный не стал менеджером? Потому что ни один черный не оказался на это способен или потому что ваша политика ограничения работы и запретов не позволяет черному, как бы хорош он ни был…

Его неумолимо теснили, и он в ярости перешел к обороне:

– Если вы ищете расовую дискриминацию, почему уехали из Америки? – спросил он, холодно улыбаясь. – Я уверен, ваш Мартин Лютер Кинг смог бы вам помочь лучше, чем я.

– В моей стране существует фанатизм, – кивнула она. – Мы это понимаем и стараемся изменить, просвещаем народ, меняем законы. А вот вы, насколько я могу судить, воспитываете своих детей в рамках политики, которую называете апартеидом, и создаете монументальную законодательную крепость вроде закона о групповых территориях или закона о регистрации населения, которые классифицируют людей исключительно на основании цвета их кожи.

– Мы дифференцируем людей, – признал Шаса, – но это не значит, что мы их дискриминируем.

– Запоминающийся лозунг, но не оригинальный. Я уже слышала его из уст вашего министра по делам банту доктора Хендрика Френса Фервурда. Однако я все равно утверждаю, что дискриминация у вас существует. Если человека лишают права голосовать или владеть землей только на основании того, что у него темная кожа, для меня это дискриминация.

И прежде чем он смог ответить, Китти снова сменила тему.

– Много ли черных среди ваших личных друзей? – спросила она, и ее вопрос мгновенно перенес Шасу в прошлое. Он вспомнил, как мальчишкой отрабатывал первые смены на шахте Х’ани, и мужчину, который был его другом. Черный десятник на площадке промывки руды; на эту площадку укладывают только что добытую руду. Там она должна размягчиться и раскрошиться до такой степени, чтобы ее можно было отправить в дробилку.

Он много лет не думал о нем, но сейчас без труда вспомнил его имя – Мозес Гама, и снова мысленно увидел его, высокого, широкоплечего, красивого, как молодой фараон, с кожей, блестевшей на солнце, как старый янтарь, когда они работали бок о бок. Он вспомнил их длинные разговоры, вспомнил, как они вместе читали и спорили, привлеченные друг к другу незримой духовной общностью. Шаса дал Мозесу почитать «Историю Англии» Маколея, а когда из-за возникшей между ними дружбы Мозеса Гаму по требованию Сантэн Кортни уволили с шахты, Шаса попросил его оставить книгу себе. Сейчас он снова испытал ощущение утраты, как тогда, при их вынужденной разлуке.

– У меня очень мало личных друзей, – сказал он. – Десять тысяч знакомых, а вот друзей почти нет… – Он растопырил пальцы правой руки. – Не больше, и среди них нет черных. Хотя когда-то у меня был черный друг, и я жалею, что наши пути разошлись.

С необыкновенным чутьем, которое и выдвинуло ее на первые роли в профессии, Китти Годольфин поняла, что он дал ей прекрасную точку опоры, которую можно сделать центром интервью.

– Когда-то у меня был черный друг, – негромко повторила она. – И я жалею, что наши пути разошлись. Спасибо, мистер Кортни. – Она повернулась к оператору. – Ладно, Хэнк, вырежь это и сегодня же вечером переправь на студию.

Она быстро встала. Шаса вырос над ней.

– Это было превосходно. У нас теперь очень много материала, – с воодушевлением заговорила она. – Я искренне благодарна вам за сотрудничество.

Вежливо улыбаясь, Шаса наклонился к ней.

– Вы подлая мелкая стерва, – негромко проговорил он. – С лицом ангела и сердцем чертовки. Вам ведь все равно, что снимать. Вам это безразлично. Важно лишь получить хороший сюжет, а правда это или нет, причинит ли это кому-нибудь боль, какая разница?

Шаса отвернулся от нее и вышел из зала заседаний. Шоу с девицами уже началось; он прошел к столику, за которым сидели Сантэн и Блэйн Малкомс, и тоже сел, но вечер для него был испорчен.

Он сидел и смотрел на вертящихся танцовщиц, но не видел их длинных голых ног и сверкающей плоти; вместо этого он с яростью думал о Китти Годольфин. Опасность возбуждала его, поэтому он охотился на львов и буйволов, летал на «Тайгер Моте» и играл в поло. Его всегда привлекали умные деловые женщины с сильным характером, а эта несомненно деловая и сделана из чистого шелка… и стали.

Он думал об этом милом невинном лице и детской улыбке, о жестком блеске глаз, и к ярости добавилось желание унизить ее, душевно и физически, и сознание того, что это будет очень трудно, делало мысль еще более навязчивой. Он обнаружил, что сексуально возбужден, и это лишь усилило его гнев.

Вдруг Шаса поднял голову: через все помещение за ним наблюдала Джил Энсти, его менеджер по связям с общественностью. Цветные блики играли на ее широкоскулом лице и в платиновых волосах. Она скосила глаза и провела кончиком языка по нижней губе.

«Ладно, – подумал он. – Надо отыграться на ком-нибудь. Она подойдет».

Он слегка наклонил голову, и Джил Энсти кивнула и выскользнула за дверь позади своего столика. Шаса извинился перед Сантэн, встал и в полутьме под громкую музыку направился к двери, за которой исчезла Джил.

В отель «Карлтон» он вернулся утром, в половине девятого. Все еще в бабочке и смокинге он не пошел через вестибюль, а поднялся по лестнице из подземного гаража. Сантэн и Блэйн остановились в номере компании, а Шасе отвели поменьше на другом конце коридора. Ему не хотелось встретиться с ними в такой час так одетым, но ему повезло, и он добрался до своего номера незамеченным.

Кто-то сунул ему под дверь конверт. Он без особого интереса поднял его, но тут увидел на конверте герб студии «Килларни филм». В этой студии работала Китти Годольфин, и Шаса улыбнулся, разрывая конверт.

Дорогой мистер Кортни,

материал замечательный – вы смотритесь лучше Эррола Флинна. Если хотите взглянуть, позвоните мне в студию.

Китти Годольфин.

Гнев Шасы остыл, его позабавила ее дерзость, и хотя впереди был занятой день: ланч с лордом Литтлтоном и потом весь день встречи, он позвонил на студию.

– Вы поймали меня на пороге, – сказала ему Китти. – Я уже уходила. Хотите посмотреть материал? Хорошо, сможете приехать сюда к шести вечера?

Спустившись в приемную студии, она улыбалась своей милой, детской улыбкой, но озорные зеленые огоньки в глазах подсмеивались над ним; Китти пожала Шасе руку и повела наверх: в комплексе студии она арендовала отдельное помещение.

– Я знала, что могу рассчитывать на ваше мужское тщеславие, чтобы заманить сюда, – уверенно сказала она.

Ее команда развалилась в первом ряду просмотрового зала, молодые люди курили «Кэмел» и пили кока-колу, но Хэнк, оператор, уже вставил ленту в проектор, и все молча просмотрели материал.

Когда снова зажгли свет, Шаса повернулся к Китти и признался:

– Вы молодец: почти все время заставляете меня выглядеть настоящим напыщенным болваном. И, конечно, вырезали те части, где я одерживаю верх.

– Вам не понравилось? – улыбнулась она, наморщив носик. Веснушки заблестели, как крошечные золотые монеты.

– Вы, как партизан, стреляете из укрытия, а у меня спина не защищена.

– Если вы обвиняете меня в подтасовке и передергивании, – с вызовом сказала она, – может, покажете мне, какое это все на самом деле? Покажите мне шахты и фабрики Кортни и позвольте снять их.

Так вот почему она позвала его. Шаса про себя улыбнулся, но спросил:

– Десять дней у вас найдется?

– Найдется столько, сколько нужно, – заверила она.

– Отлично, начнем с ужина сегодня вечером.

– Здорово! – воскликнула она и повернулась к своей команде. – Мазлтов, парни, мистер Кортни приглашает нас всех на ужин.

– Это не совсем то, что я имел в виду, – пробормотал он.

– Правда?

Она бросила на него взгляд невинной маленькой девочки.

Китти Годольфин оказалась прекрасной собеседницей и спутницей. Ее интерес ко всему, что говорил и показывал Шаса, был лестным и искренним. Когда он говорил, она смотрела ему в глаза и на его губы и часто, слушая, наклонялась, так что он чувствовал ее дыхание, но ни разу его не коснулась.

Для Шасы ее привлекательность обостряла безупречная опрятность. Все дни, проведенные ими вместе, горячие пыльные дни в пустынях дальнего запада, или в бесконечных лесах, когда посещали бумажные фабрики или заводы удобрений, когда смотрели, как бульдозеры в тучах пыли срывают верхнюю породу в открытых угольных карьерах, когда пеклись в огромной котловине шахты Х’ани, – у Китти было неизменно свежее, прохладное лицо. Даже в пыли глаза ее оставались чистыми, а маленькие ровные зубы сверкали. Он не мог понять, где и когда она умудряется приводить в порядок одежду, но та всегда была чистой и свежей, а дыхание, когда Китти прислонялась к нему, приятным и сладким.

Она была профессионалкой. Это тоже производило на Шасу впечатление. Она шла на все, чтобы получить нужный материал, не принимая во внимание ни усталость, ни опасность. Ему пришлось запретить ей спуск на крыше клети, когда ей вздумалось снять падение в шахту Х’ани, но Китти вернулась, когда он отбыл на встречу с управляющим шахтой, и получила то, что хотела. А когда он узнал, только улыбнулась. Команда относилась к ней противоречиво, и это забавляло Шасу. Молодые люди ее обожали, бросались на защиту, точно старшие братья, и нескрываемо гордились ее достижениями. Но в то же время они побаивались ее безжалостного стремления к совершенству, понимая, что ради достижения цели она пожертвует всеми ими и еще чем угодно, что встанет на ее пути. Она не часто проявляла характер, но если проявляла, становилась жестокой и язвительной, и когда отдавала приказ, как бы сладко она при этом ни улыбалась и как бы спокойно ни выглядела, они повиновались немедленно.

На Шасу подействовала и глубокая симпатия Китти к Африке, ее природе и людям.

– Я считала Америку самой прекрасной страной в мире, – негромко сказала Китти однажды вечером, когда они смотрели, как солнце садится за высокие горы западных пустынь. – Но, глядя на это, я начинаю сомневаться.

Любопытство вело ее в поселки, где жили наемные работники компании Кортни, и она проводила там долгие часы, разговаривая с рабочими и их женами, снимая все это, интервью с черными шахтерами и белыми надсмотрщиками, их дома и пищу, которую они едят, их развлечения и молитвы, и в конце концов Шаса спросил:

– Понравилось, как я их угнетаю?

– Они живут хорошо, – признала Китти.

– И счастливы, – теснил он ее. – Признайте это. Я ничего от вас не спрятал. Они счастливы.

– Они счастливы, как дети, – согласилась Китти. – Пока видят в вас отца родного. Но долго ли, по-вашему, вы сможете их дурачить? Долго ли они будут просто смотреть, как вы садитесь в свой чудесный самолет и летите в парламент, чтобы принять еще несколько законов, которым они обязаны повиноваться? Рано или поздно они скажут: «Эй, приятель, я тоже так хочу».

– На протяжении трехсот лет под руководством белого правительства жители этой земли создавали социальную ткань, которая удерживает всех нас вместе. Это факт, и мне не хотелось бы разрывать эту ткань, не зная, чем ее заменить.

– Как насчет демократии для начала? – предложила Китти. – Неплохая замена, знаете: воля большинства побеждает.

– Вы упустили важную часть, – ответил он. – Интересы меньшинства должны быть защищены [26]. В Африке это не действует. Африканцы знают и понимают только один принцип: победитель получает все, и горе побежденным. Именно это произойдет с белыми поселенцами в Кении, если англичане капитулируют перед убийцами из «мау-мау».

Так они спорили в долгие часы полетов, преодолевая огромные расстояния африканского континента. Шаса и Китти летели впереди, на «моските», шлем и кислородная маска были ей велики и делали еще более юной и похожей на девочку. Дэвид Абрахамс сидел за штурвалом более медленного и просторного «Де Хэвиленда Дава», принадлежавшего компании; с ним летела остальная группа и все съемочное оборудование, и хотя на земле Шаса большую часть времени отдавал встречам с менеджерами и административным аппаратом компании, он все же мог очень много часов уделять соблазнению Китти Годольфин.

Шаса не привык к длительному сопротивлению женщин, привлекавших его внимание. Возможно было деланное сопротивление, но всегда с зазывными взглядами через плечо; обычно женщины скрывались от него в ближайшей спальне, рассеянно забыв повернуть ключ в замке, и он ожидал того же от Китти Годольфин.

Первой его заботой стало забраться ей в джинсы; убедить, что Африка отличается от Америки и что они делают все, что в их силах, оказалось второй и значительно более трудной задачей. Прошло почти десять дней, а он не преуспел ни в том, ни в другом. И политические убеждения, и целомудрие Китти оставались нетронутыми.

Интерес к нему Китти – как широко ни раскрывала она глаза, как ни демонстрировала увлеченность, – оставался совершенно безличным и профессиональным: точно так же она смотрела на знахаря-овамбо, который демонстрировал излечение рака с помощью мази из помета дикобраза, и на мускулистого татуированного белого надсмотрщика, который объяснял ей, что черных нельзя бить в живот: от малярии у них всегда раздута селезенка, и ее легко разорвать, а вот бить по голове можно, у африканцев такой прочный череп, что нанести серьезный ущерб трудно.

– Святая Мария! – восклицала Китти. – Да одно это оправдывает всю поездку!

И вот на одиннадцатый день своей одиссеи они прилетели из обширной пустыни Калахари от алмазной шахты Х’ани в загадочных, угрюмых холмах в город Виндхук, столицу старой немецкой колонии Юго-Западная Африка, которая по Версальскому договору была передана Южно-Африканскому Союзу. Это причудливый небольшой город, в архитектуре и образе жизни обитателей которого все еще чувствовалось немецкое влияние. Город стоял на высоком нагорье, над прибрежной равниной. Климат здесь был приятный, а отель «Кайзерхоф», где у Шасы тоже был постоянный номер, предлагал множество удобств, которых им так не хватало в предыдущие десять дней.

Шаса и Дэвид большую часть дня провели с руководителями местной конторы компании Кортни; до переезда в Йоханнесбург именно здесь была головная контора компании, но и сейчас тут решались основные вопросы, связанные с шахтой Х’ани. Китти и ее команда, не теряя ни минуты, снимали здания в немецком колониальном стиле, местные памятники и живописных женщин гереро на улицах. В 1904 году немецкой администрации пришлось вести с этим воинственным племенем жесточайшую колониальную войну; в итоге восемьдесят тысяч гереро из племени, насчитывавшего всего сто тысяч человек, погибли в боях и от голода. Мужчины гереро были рослые и величественные, а женщины носили яркие длинные викторианские юбки и высокие тюрбаны таких же цветов. Китти радовалась всему увиденному и вернулась в отель веселая.

Шаса все старательно спланировал и оставил Дэвида в конторе заканчивать дела. Он хотел пригласить Китти и ее группу в пивную отеля, где традиционный оркестр в ледерхозенах и тирольских шляпах играл попурри из немецких застольных песен. Местное пиво «пильзнер» было не хуже оригинального мюнхенского: чистое, золотое, с пышной кремовой шапкой пены. Шаса заказал самые большие кружки, и Китти пила наравне со всеми.

Настроение было праздничное, пока Шаса не отвел Китти в сторону. Под звуки оркестра он негромко проговорил:

– Не знаю, как вам это сказать, Китти, но это наш последний вечер вместе. Мой секретарь заказал вам и вашим парням билеты на коммерческий рейс до Йоханнесбурга на завтрашнее утро.

Китти в ужасе посмотрела на него.

– Не понимаю. Я думала, мы вместе полетим на ваши алмазные концессии в Сперргебит. – Она с очаровательным акцентом произносила «Спиер бит» [27]. – Это наша главная цель.

– Сперргебитозначает «запретные территории», – печально сказал Шаса. – Очень просто, Китти: запретные. Никто не может попасть туда без разрешения правительственного инспектора шахт.

– Но я думала, вы получили для нас разрешение, – возразила она.

– Я пытался. Отправил в местное отделение телекс, чтобы его получили. Но просьба отклонена. Боюсь, правительство не хочет, чтобы вы там побывали.

– Но почему?

– Возможно, там происходит нечто такое, что вы не должны увидеть или снять, – предположил он; Китти замолчала, но он увидел, как ее невинное личико отразило сильные чувства, а в зеленых глазах сверкнули гнев и решимость. Он уже понял: для того чтобы сделать что-нибудь непреодолимо привлекательным для Китти Годольфин, нужно отказать ей в этом. Он знал, что теперь она солжет, обманет и продаст душу, лишь бы попасть в Сперргебит.

– Вы могли бы провезти нас контрабандой, – предположила она.

Он покачал головой.

– Овчинка выделки не стоит. Мы можем уйти от погони, но если нас поймают, это штраф в сто тысяч фунтов или пять лет тюрьмы.

Она положила руку ему на предплечье, впервые намеренно коснувшись его.

– Пожалуйста, Шаса. Я очень хочу это снять.

Он печально покачал головой.

– Простите, Китти, но, боюсь, это невозможно. – Он встал. – Нужно переодеться к ужину. Пока меня не будет, предупредите свою команду. Ваш рейс в Йохбург в десять утра.

За столом ему стало ясно, что она не предупредила группу об изменении планов, потому что, подогреваемые добрым немецким пивом, все были веселы и шумны. На этот раз Китти не принимала участия в веселье, она печально сидела в конце стола, без интереса ковыряла сытную тевтонскую еду и иногда искоса поглядывала на Шасу. Дэвид не стал дожидаться кофе и отправился делать свой обязательный вечерний звонок Мэтти и детям, а Хэнка и команду пригласили в горячее ночное местечко с еще более горячими официантками.

– Десять дней без женского общества, все только босс да босс, – пожаловался Хэнк. – Надо расслабиться.

– Помните, где вы, – предупредил его Шаса. – В этой стране черный бархат – добыча королей.

– Девки, которых я сегодня видел, стоят пяти лет каторжных работ, – усмехнулся Хэнк.

– Знаете, что у нас есть южно-африканская версия русской рулетки? – спросил его Шаса. – Делаете так. Приглашаете цветную девушку в телефонную будку, потом звоните в полицейский взвод быстрого реагирования и смотрите, кто появится первым.

Не рассмеялась только Китти, и Шаса встал.

– Надо просмотреть кое-какие бумаги. Попрощаемся утром за завтраком.

У себя в номере он быстро побрился, принял душ и облачился в шелковый халат. А когда проверял, есть ли в баре лед, в дверь номера легко постучали.

На пороге с трагическим видом стояла Китти.

– Я вам помешала?

– Нет, конечно нет. – Он открыл перед ней дверь, она вошла и остановилась, глядя в окно.

– Хотите выпить на ночь? – спросил Шаса.

– А что вы пьете?

– «Ржавый гвоздь».

– Хочу – что бы это ни было.

Когда он смешивал драмбуи с солодовым виски, она сказала:

– Я пришла поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали в последние десять дней. Нам будет трудно попрощаться.

Он принес бокалы туда, где она стояла на середине комнаты, но, когда подал ей бокал, Китти взяла оба и поставила на кофейный столик. Потом встала на цыпочки, обняла его обеими руками за шею и подняла лицо для поцелуя.

Губы у нее были мягкие и сладкие, как теплый шоколад. Ее язык медленно проник Шасе в рот. Когда наконец их губы с мягким влажным чмоканьем разошлись, он наклонился, просунул руку ей под колени, поднял и прижал к груди. Она вцепилась в него, уткнулась лицом в шею, и Шаса отнес ее в спальню.

У нее оказались стройные бедра, плоский мальчишеский живот и белые, круглые и твердые, как пара страусовых яиц, ягодицы. Как и лицо, тело ее казалось детским и незрелым, за исключением упругих маленьких персиков грудей и поразительно густых темных волос в низу живота, но, когда Шаса коснулся их рукой, то с удивлением обнаружил, что они тонкие, как шелк, и мягкие, как дым.

Китти занималась любовью так искусно, что все ее движения казались естественными и спонтанными. Она не стеснялась говорить ему, чего от него хочет, в самых грубых, непристойных выражениях, и эти непристойности в ее мягких и таких невинных устах оказались потрясающе эротичными. Китти увела его на те высоты, куда он раньше редко поднимался, и он познал абсолютное удовлетворение.

Когда уже светало, она прижалась к нему и прошептала:

– Не знаю, смогу ли расстаться с тобой после этого.

В зеркале на противоположной стене он видел ее лицо, хотя она об этом не подозревала.

– Черт побери, я не могу тебя отпустить, – прошептал он в ответ. – Не важно, во что это мне обойдется, но ты полетишь со мной в Сперргебит.

В зеркале он видел ее самодовольную улыбку. Он был прав: Китти Годольфин использует свою сексуальность, как козырь в бридже.

В аэропорту ее команда под присмотром Дэвида Абрахамса укладывала оборудование в «Дав», когда во второй машине компании подъехали Китти и Шаса. Китти выпрыгнула и сразу направилась к Дэвиду.

– Как вы собираетесь это сделать, Дэви? – спросила она, и он удивленно посмотрел на нее.

– Не понимаю вопроса.

– Вам придется подделать летный план? – настаивала Китти. Все еще недоумевая, Дэвид взглянул на Шасу. Шаса пожал плечами, а Китти начала раздражаться.

– Вы хорошо знаете, что я имею в виду. Как вы собираетесь скрыть тот факт, что мы без разрешения летим в Сперргебит?

– Без разрешения? – переспросил Дэвид и достал из внутреннего кармана летной куртки пачку бумаг. – Вот разрешения. Выданы неделю назад – кошерные и правильные.

Китти повернулась и молча взглянула на Шасу, но тот не хотел смотреть ей в глаза и сделал вид, что обходит «москит» и осматривает его.

Они не разговаривали, пока Шаса не поднял самолет на двадцать тысяч футов и не положил на курс. Тогда голос Китти в наушниках сказал:

– Сукин сын.

Голос дрожал от ярости.

– Китти, моя дорогая. – Шаса повернулся и улыбнулся ей под кислородной маской, его единственный глаз счастливо блестел. – Мы оба получили что хотели и вдобавок неплохо развлеклись. На что ты сердишься?

Она отвернулась и уставилась вниз, на величественные, цвета львиной шкуры горы Комас Хохланд. Шаса предоставил ей дуться. Несколько минут спустя он услышал в наушниках необычный звук, нахмурился и наклонился, поправляя радио. И тут краем глаза увидел, что Китти согнулась в кресле и неудержимо трясется, а этот необычный звук исходит от нее.

Он тронул ее за плечо, и она повернулась к нему лицом, раздувая щеки, багровея от сдерживаемого смеха, из углов глаз катились слезы. Больше сдерживаться она не могла и захохотала.

– Ах ты хитрая дрянь, – сказала она наконец. – Ах ты коварное чудовище… – и больше членораздельно говорить не могла: ею овладел смех.

Много времени спустя она утерла слезы.

– Мы с тобой отлично поладим, – объявила она. – У нас мысли одинаковые.

– И физически мы друг другу подходим, – заметил он. Китти сдвинула кислородную маску, прислонилась к нему и протянула губы. Язык у нее был мускулистый и гибкий, как угорь.

* * *

Для Шасы время в пустыне пронеслось чересчур быстро: с тех пор как они стали любовниками, он находил бесконечную радость в том, чтобы проводить время с Китти. Ее быстрый, пытливый ум стимулировал Шасу, а ее наблюдательный взгляд заставлял его видеть старое и знакомое по-новому.

Вдвоем они наблюдали и снимали, как гигантские желтые гусеничные бульдозеры разгребают уступчатые террасы там, где когда-то было морское дно. Шаса объяснял Китти, как когда-то, когда земная кора была еще мягкой и магма прорывалась сквозь нее наружу, этот зеленовато-желтый поток уносил алмазы, создающиеся в глубине под огромным давлением при высоких температурах.

В те древние времена великие реки под бесконечными дождями прорезали землю на своем пути к морю, вымывая при этом алмазы, и те накапливались в углублениях и неправильностях морского дна близ устьев рек. Возникающий материк перемещался и шевелился, старое морское дно поднималось над поверхностью. Реки давным-давно высохли или повернули, осадочные отложения покрыли террасы-уступы, скрыв при этом углубления с алмазами. Нужен был гений Твентимен-Джонса, чтобы определить древние русла. Используя аэрофотосъемку и врожденное шестое чувство, он указал расположение древних террас.

Китти и ее команда снимали, как песок и камни, нагроможденные ножами бульдозеров, просматривают и просеивают, потом продувают огромными вентиляторами со множеством лопастей, пока не остаются только драгоценные камни – одна часть на десять миллионов.

Пустынными ночами в домах горняцких поселков, где не было кондиционеров, жара не давала уснуть. Шаса устроил в дюнах, где витал легкий перечный запах пустыни, гнездышко из одеял, и они любили друг друга при свете звезд.

Шаса показал Китти стадо сернобыков. Каждая антилопа была размером с пони, но с изумительной черно-белой маской и тонкими рогами, прямыми и длинными; эти животные послужили прообразом мифических единорогов. Прекрасные животные, настолько приспособившиеся к жизни в пустыне, что не нуждались в поверхностной воде и могли прожить только на росе, покрывающей серебристую, обожженную солнцем траву. Шаса и Китти завороженно смотрели, как антилопы, словно по волшебству, растворились в мерцании перегретого воздуха, превратившись перед исчезновением на горизонте в дергающихся черных головастиков.

– Я здесь родился. Где-то в этой пустыне, – рассказывал Шаса, когда они стояли рука об руку на вершине дюны и смотрели вниз, где в тысяче футов отсюда, у подножия песчаной горы оставили свой джип.

Шаса рассказал, как в этих страшных местах Сантэн выносила его в чреве, одинокая и потерянная, и только двое маленьких бушменов были ее проводниками и спутниками; как бушменка, в память которой названа шахта Х’ани, стала его повитухой и назвала Шасой – «хорошей водой», в честь самого драгоценного в ее мире.

Окружавшие их красота и величие действовали на обоих, в уединении они сблизились, и к исходу дня Шаса искренне решил, что любит Китти и хочет провести с ней остаток жизни.

Они вместе наблюдали, как солнце клонится к красным дюнам, а небо превращается в щит из горячей бронзы, усеянный отарами белых облаков, как следами ударов молота небесного кузнеца. По мере того как небо остывало, его цвет менялся на красновато-коричневый, оранжевый, насыщенно пурпурный, пока солнце не село за дюны – и в миг, когда оно исчезло, случилось чудо.

Оба изумленно ахнули, когда в неслышном взрыве все небо вспыхнуло пронзительной зеленью. Длилось это ровно столько, сколько они сдерживали дыхание, но в эти мгновения небо было зеленым, как океанские глубины или лед в трещинах высокой горы айсберга. И тотчас этот цвет исчез, сменившись тусклым металлом сумерек. Китти молча, с вопросом во взгляде, повернулась к Шасе.

– Мы видели это вместе, – негромко сказал Шаса. – Бушмены называют это Зеленым Питоном. Можно всю жизнь провести в пустыне и ни разу его не увидеть. Я сам видел это впервые.

– А что это значит? – спросила Китти.

– Бушмены считают Зеленого Питона самым благоприятным из всех многочисленных знамений. – Он взял ее за руку. – Они говорят, что увидеть Зеленого Питона – особое благословение, а мы видели его вместе.

В меркнущем свете они спустились по склону дюны туда, где Шаса оставил джип, по колено погружаясь в мягкий теплый пушистый песок и со смехом хватаясь друг за друга в поисках поддержки.

Когда они добрались до джипа, Шаса взял Китти за плечи, повернул к себе лицом и сказал:

– Я не хочу, чтобы это закончилось, Китти. Будь со мной. Выходи за меня. Я дам тебе все, что может предложить жизнь.

Она запрокинула голову и рассмеялась ему в лицо.

– Не дури, Шаса Кортни. То, чего я хочу от жизни, ты мне дать не можешь, – сказала она. – Было забавно, но это не настоящее. Мы можем оставаться хорошими друзьями, сколько захочешь, но у нас разные дороги.

На следующий день, когда они прилетели в Виндхук, в номере ее команды ждала адресованная ей телеграмма, приколотая к доске. Китти быстро прочла ее. А когда подняла голову, больше не видела Шасу.

– Наметился новый сюжетик, – сказала она. – Мне пора.

– Когда я снова тебя увижу? – спросил Шаса, и она взглянула на него как на совершенно незнакомого человека.

– Не знаю.

Час спустя она со своей командой улетела коммерческим рейсом в Йоханнесбург.

* * *

Шаса был зол и унижен. Он впервые готов был предложить Таре развод ради другой женщины, впервые вообще думал об этом, – а Китти посмеялась над ним.

Существовали хорошо изведанные способы рассеять гнев. Например охота. Когда охотничья страсть горела в крови, когда буйвол, большой, как гора, и черный, как смоль, с громовым топотом летел на него и кровавая слюна капала с его морды, блестели острые полированные концы рогов, а в маленьких поросячьих глазках горела жажда убийства, мир для Шасы переставал существовать. Но сейчас был сезон дождей, и охотничьи территории на севере стали болотистыми, влажными, малярийными, а трава поднялась выше головы человека. Охотиться при этом невозможно, и Шаса обратился к другой панацее – охоте за богатством.

Деньги обладали для Шасы бесконечным очарованием. Без подобной одержимости он не сумел бы накопить их столько, потому что для этого требовались редкие упорство и терпение. Те, у кого нет подобных качеств, утешают себя старыми банальностями: счастье-де не купишь, а деньги – корень всего зла. Как специалист, Шаса знал, что деньги сами по себе не добро и не зло, нравственные категории на них просто не распространяются. Он знал, что у денег нет совести, но в них заложен огромный потенциал и добра, и зла. Лишь хозяин денег делает выбор между добром и злом, и этот выбор называется властью.

Даже когда он считал, что полностью поглощен Китти Годольфин, его чутье не дремало. Шаса почти подсознательно отметил крошечные белые точки в глубинах атлантического Бенгуэльского течения. Не прошло и часа с тех пор, как Китти Годольфин исчезла из его жизни, а он уже ворвался в контору «Горно-финансовой компании Кортни» на главной улице Виндхука и принялся требовать цифры и документы, звонить по телефону, приглашать юристов и бухгалтеров, обращаться за услугами к тем, кто занимал высокие посты в правительстве, приказывать подчиненным перерыть архивы регистратур и местных газет, собирать орудия своего ремесла: факты, цифры и влияние, и счастливо забываться в них, как курильщик опиума со своей трубкой.

Прошло целых пять дней, прежде чем он смог свести все воедино и проделать окончательный анализ. Он держал при себе Дэвида Абрахамса, потому что в подобной ситуации Дэвид служил отличным резонатором, и Шаса любил бросить ему мысль и поймать рикошет.

– Итак, вот как это выглядит, – начал подведение итогов Шаса. В зале заседаний под великолепными фресками Пернифа, которые Сантэн заказала, когда художник был в расцвете сил, сидело пять человек: Шаса, Дэвид, местный управляющий, секретарь и юрист-немец из Виндхука, которого Шаса постоянно держал в штате компании.

– Мы словно спали на ходу. За последние три года прямо у нас под носом расцвела промышленность, которая за прошлый год принесла двадцать миллионов фунтов дохода – вчетверо больше, чем шахта Х’ани, и мы это допустили.

Он, как одноглазый циклоп, уставился на местного управляющего, требуя объяснений.

– Мы знаем о возобновлении промышленного лова рыбы в Китовом заливе, – начал оправдываться этот несчастный джентльмен. – Объявления о выдаче лицензий на лов сардины публиковались в газетах, но мы полагали, что это не связано с нашей деятельностью.

– При всем моем к вам уважении, Фрэнк, такие решения я оставляю за собой. Ваше дело – передавать мне информацию. Любую информацию.

Это было сказано негромко, но трое местных работников не заблуждались: им делали строжайший выговор. Все уткнулись в свои записи. Десять минут царила тишина: Шаса давал им возможность усвоить урок.

– Хорошо, Фрэнк, – приказал Шаса. – Расскажите нам то, что должны были рассказать три-четыре года назад.

– Что ж, мистер Кортни, ловлей и переработкой сардины в Китовом заливе занялись в начале тридцатых годов, и вначале успешно, но потом промысел пострадал из-за всеобщей депрессии; с примитивными методами ловли рыбы тех дней он не устоял. Фабрики закрылись и стояли заброшенные.

Слушая Фрэнка, Шаса мысленно возвращался в детство. Он вспомнил свой первый приезд в Китовый залив и удивленно моргнул: с тех пор прошло двадцать лет. Они с Сантэн приехали в ее желтом «даймлере» требовать возврата займа, данного рыболовной и консервной компании Лотара Деларея, и закрыть его фабрику. То были тяжелые годы депрессии, и компании Кортни выжили только благодаря мужеству и решимости его матери – и ее безжалостности.

Он помнил, как Лотар Деларей, отец Манфреда, упрашивал его мать продлить заем. Его траулеры, полные рыбы, стояли у причала, но судебный пристав по приказу Сантэн опечатал двери фабрики.

В тот день Шаса впервые встретился с Манфредом Делареем. Манфред был выше и сильнее Шасы, босоногий, коротко остриженный, дочерна загорелый, он был одет в выгоревшую рыбацкую куртку-джерси и защитно-зеленые штаны; все это было вымазано рыбьей слизью, в то время как Шаса был в безупречных серых брюках, белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, свитере с гербом школы и начищенных ботинках.

Два мальчика из разных миров, они столкнулись нос к носу на причале, и их вражда вспыхнула мгновенно, «шерсть на загривках» встала дыбом, как у псов, и несколько минут спустя едкие насмешки сменились ударами; они яростно колотили друг друга, а цветные моряки с траулеров радостно окружили их. Шаса прекрасно помнил взгляд светлых яростных глаз Манфреда, когда оба они упали с причала в груз скользких, вонючих дохлых сардин, и снова пережил то страшное унижение, которое испытал, когда Манфред вдавил его голову в трясину дохлой рыбы и он начал тонуть в этой слизи.

Он резко вернулся в настоящее и услышал слова управляющего:

– В настоящее время правительство выдало четыре лицензии на ловлю и переработку сардины в Китовом заливе. Департамент рыбной ловли устанавливает каждому владельцу лицензии годовую квоту добычи. В настоящее время она составляет двести тысяч тонн.

Шаса думал о том, какую прибыль способно принести такое количество рыбы. Согласно опубликованным отчетам каждая из четырех фабрик в прошлом финансовом году принесла по два миллиона фунтов прибыли. Шаса знал, что способен улучшить этот показатель, вероятно, удвоить его, но, кажется, такой возможности у него не будет.

– Обращение в департамент рыбной ловли и к высшим властям… – Шаса лично приглашал на ужин администратора территории, – подтвердило тот факт, что новых лицензий выдавать не будут. Единственная возможность получить место в этой промышленности – перекупить одну из лицензий.

Шаса сардонически улыбнулся: к двум из четырех компаний он уже обратился. Владелец первой в трогательно красноречивых выражениях предложил Шасе совершить с самим собой противоестественный половой акт, а второй назвал сумму, с которой он готов был начать переговоры, – число с таким количеством нулей, что их вереница уходила за горизонт. Несмотря на мрачное выражение, Шаса наслаждался: именно в таких ситуациях, кажущихся безнадежными, но способных принести невероятную прибыль, если удастся преодолеть препятствия, он чувствовал себя как рыба в воде.

– Мне нужен подробный анализ бюджета всех четырех компаний, – приказал он. – Кто-нибудь знаком с директором фабрик?

– Да, но к нему не подступишься, – предупредил Фрэнк, который знал, в каком направлении движется мысль Шасы. – Кулаки у него сжаты, а если попытаться просунуть в них небольшой подарок, он так развоняется, что слышно будет в Верховном Суде в Блумфонтейне.

– К тому же лицензии – вне его юрисдикции, – подхватил секретарь компании. – Лицензии выдает непосредственно министерство в Претории, и их больше не будет. Четыре – это предел. Решение министра.

Шаса еще пять дней оставался в Виндхуке, проверяя все возможные подходы и шансы чрезвычайно тщательно и дотошно, в чем отчасти заключалась его сила, но к исходу этого срока был не ближе к получению лицензии, чем в тот день, когда увидел маленькие белые траулеры на зелени океана. Единственное, чего ему удалось добиться, – он на целых десять дней забыл маленькую злобную ведьму Китти Годольфин.

Однако когда он наконец признал, что, оставаясь в Виндхуке, ничего не добьется, и сел на место пилота в «моските», пустое пассажирское кресло Китти Годольфин насмешливо подмигнуло ему. Повинуясь внезапному порыву, вместо того чтобы лететь прямо в Кейптаун, Шаса повернул на запад и направился к побережью, к Китовому заливу, чтобы бросить последний взгляд на это место, прежде чем окончательно отказаться от своей идеи.

Когда «москит» начал спускаться с континентального высокогорья к побережью, что-то еще, кроме мысли о Китти, не давало Шасе покоя. Какая-то тень сомнения, смутное ощущение, что он в своем расследовании упустил что-то очень важное.

Он увидел впереди океан, окутанный туманом, рожденным холодным течением при столкновении с материком. Высокие дюны цвета спелой пшеницы и меди свивались друг с другом, как выводок гадюк с бритвенно-острыми спинными гребнями. Шаса повернул самолет и полетел вдоль бесконечного берега, на который то и дело снежно-белыми шеренгами обрушивался прибой, и наконец увидел острые рога залива, уходящие в беспокойный океан. Маяк на мысе Пеликан подмигнул ему сквозь облака тумана.

Шаса сбросил скорость и начал спускаться, задевая верхний край клочьев тумана; в разрывах он видел работающий флот траулеров. Суда держались вблизи суши, на краю течения. У некоторых были полные сети, и Шаса видел, как блестит серебряное сокровище, которое моряки медленно поднимают на поверхность. Над траулерами висел мерцающий белый занавес из морских птиц, жадно ожидающих приглашения на пир.

В миле впереди виднелось еще одно судно, выписывающее на воде арабески в погоне за другим косяком.

Шаса потянул закрылок и, резко повернув «москит», пролетел над траулером, чтобы посмотреть, как разворачивается охота. Он увидел косяк, темную тень, словно в зеленые воды пролили тысячу галлонов чернил, и поразился его размерам: сотня акров сплошной рыбы, каждая в отдельности – не длиннее руки, но вместе – гигантский левиафан.

«Миллионы тонн в одном косяке», – прошептал он, а когда перевел это в финансовые понятия, им вновь овладела страсть к приобретательству. Он понаблюдал сверху, как траулер окружает сетью ничтожную часть косяка, потом выровнял машину и на высоте ста футов над клубами тумана направился к входу в залив. У края моря стояли здания четырех фабрик, каждая со своим особым причалом, выступающим в мелкую воду. Из всех труб валил черный дым.

«Какая из них принадлежала старому Деларею?» – гадал он. На каком из этих причалов он дрался с Манфредом и в итоге оказался с носом и ртом, полными рыбьей слизи? Он печально улыбнулся этому воспоминанию.

– Должно быть, дальше к северу. – Он попытался уйти на двадцать лет в прошлое. – Не так близко к излучине залива.

Шаса снова повернул самолет, полетел вдоль берега и через милю увидел торчащие из воды прогнившие черные сваи, а на берегу – здание старой фабрики с провалившейся крышей.

Он еще два раза пролетел над этим местом – так низко, что пропеллеры поднимали пыль на верхушках дюн. На обращенной к морю стене фабрики (железо прогнулось и покрылось рыжей ржавчиной) он прочел:

ЮГО-ЗАПАДНАЯ АФРИКАНСКАЯ РЫБОЛОВНАЯ И КОНСЕРВНАЯ Кº ЛТД

Шаса увеличил скорость и начал полого поднимать «москит», снова ложась на курс к Виндхуку. Кейптаун и обещание Изабелле и сыновьям до уик-энда прилететь домой были забыты. Дэвид Абрахамс улетел в «Даве» в Йоханнесбург сегодня утром на несколько минут раньше Шасы, поэтому в Виндхуке поручить поиски некому. Шаса сам отправился в регистрационную палату и за час до того, как контора закрылась на выходные, нашел то, что искал.

Лицензия на ловлю и обработку сардин была датирована 20 сентября 1929 года и подписана администратором территории. Выдана на имя Лотара Деларея из Виндхука, срока прекращения действия лицензии нет. Она и сегодня действительна.

Шаса погладил пожелтевший, потрескавшийся документ, любовно расправил его на сгибах, восхищаясь алыми штампами налоговой инспекции и выцветшей подписью администратора. Свыше двадцати лет пролежала эта бумага, забытая в темных ящиках… Он попытался прикинуть стоимость этого листка. Пять миллионов фунтов – несомненно, пять миллионов фунтов – возможно. Он торжествующе улыбнулся и попросил клерка снять нотариально заверенную копию.

– Это вам дорого обойдется, сэр, – фыркнул клерк. – Десять фунтов шесть шиллингов за копию и еще два фунта за засвидетельствование.

– Дорого, – согласился Шаса, – но я могу себе это позволить.

* * *

Лотар Деларей, одетый лишь черные купальные трусы, прыгал по влажным черным камням, устойчивый на ногах, как горный козел. Одной рукой он держал легкую удочку, а другой – тонкую леску, с которой свисала маленькая серебряная рыбка.

– Поймал! – восторженно кричал он, и Манфред Деларей встал. Он задумался; даже сейчас, в редкие минуты отдыха, его мозг был сосредоточен на деятельности министерства.

– Отлично, Лотти.

Он встал и поднял лежавшую рядом тяжелую бамбуковую удочку для ловли в прибое. Посмотрел, как сын отцепляет рыбку-приманку и протягивает ему. Взял рыбку. Она была холодной, упругой и скользкой, а когда он вонзил в ее плоть большой крючок, крошечный спинной плавник встал дыбом, и рыбка лихорадочно задергалась.

– Да, ни один старина коб не устоит перед таким. – Манфред показал сыну живую наживку, давая ему возможность восхититься. – Выглядит так аппетитно, что я готов съесть ее сам.

Он поднял тяжелое удилище.

С минуту он наблюдал за прибоем внизу на скалах, потом выбрал момент и побежал вниз, двигаясь легко для такого рослого человека. Пена залила ему ноги. Он приготовился и взмахнул длинной удочкой. Живая наживка быстро описала длинную, высокую дугу на солнце и ударилась о воду в ста ярдах, за первой линией прибоя.

Манфред отбежал: накатывала новая волна. Держа удилище на плече и позволяя леске разматываться с большой катушки «скарборо», он опередил гневную белую волну и уселся на камень на прежнее место.

Ткнул основание удилища в щель и сунул туда же старую потрепанную фетровую шляпу, чтобы оно держалось. Сел на подушку, прислоняясь спиной к камню, и сын сел рядом с ним.

– Хорошая вода для коба, – сказал Манфред. Море было бесцветное и мутное, как домашнее имбирное пиво: самые подходящие условия, чтобы поймать добычу, которая ему нужна.

– Я обещал маме, что принесу рыбу для засолки, – сказал Лотар.

– Никогда не считай коба своим, пока он у тебя не в бочке для засола, – посоветовал Манфред, и мальчик рассмеялся.

Манфред никогда не притрагивался к нему в присутствии других, даже матери и сестер, но помнил, как в его годы радовался, когда отец обнимал его, и временами, когда они оставались вдвоем, как сегодня, позволял себе проявить истинные чувства. Его рука соскользнула с камня и легла мальчику на плечи. Лотар застыл от радости и с минуту не смел даже дышать. Потом медленно прислонился к отцу, и они молча смотрели, как длинный конец удилища раскачивается в одном ритме с дыханием океана.

– Итак, Лотти, ты уже думал, что будешь делать, когда окончишь «Пол Рос»?

«Пол Рос» – ведущая африкандерская школа в Капской провинции, южно-африканский эквивалент Итона и Харроу [28]для африкандеров.

– Думал, папа, – серьезно ответил Лотар. – Я не хочу учиться юриспруденции, как ты, и думаю, что медицина мне не по зубам.

Манфред покорно кивнул. Он смирился с тем, что в учебе Лотар не демонстрирует особых достижений, он просто хороший средний ученик. Он проявляет себя в других областях. Уже совершенно очевидны его способности лидера, решительность и мужество; к тому же у него исключительные спортивные данные.

– Я хочу поступить в полицию, – неуверенно сказал мальчик. – Когда окончу «Пол Рос», хочу поступить в полицейскую академию в Претории.

Манфред молчал, пытаясь скрыть удивление. Это, пожалуй, последнее, о чем подумал бы он сам.

Наконец он сказал:

– Ja, почему бы и нет? У тебя должно получиться. – Он кивнул. – Это хороший выбор – жизнь, посвященная служению своей стране и Volk’у. – Чем больше он об этом думал, тем лучше понимал, что Лотар сделал самый верный выбор – и, конечно, то, что его отец – министр внутренних дел, нисколько не повредит карьере мальчика. Он надеялся, что мальчик задержится на этом поприще. – Ja, – повторил он. – Мне нравится.

– Папа, я хотел спросить… – начал Лотар, но конец удилища дернулся, подскочил и изогнулся; старая шляпа Манфреда выскользнула; со свистом начала разматываться катушка.

Отец и сын вскочили, и Манфред схватил тяжелый бамбуковый стержень и откинулся назад, чтобы крючок впился прочнее.

– Ну и чудовище! – крикнул он, чувствуя тяжесть рыбы; катушка продолжала разматываться, и Манфред, даже прижав леску рукой в кожаной рукавице к борту катушки, не мог помешать этому. Через несколько секунд от лески и рукавицы поднялся голубой дымок.

Когда казалось, что еще несколько оборотов – и леска сорвется с катушки, рыба остановилась; в двухстах ярдах от них в дымной серой воде она упрямо дергала крючок из стороны в сторону, и конец удилища бил Манфреда по животу.

Лотар пританцовывал рядом, выкрикивая слова одобрения и советы, а Манфред подтягивал рыбу, проворачивая катушку на несколько оборотов, пока та не оказалась почти смотана вновь. Он уже ожидал увидеть добычу, бьющуюся внизу меж скал, но рыба вдруг опять сильно рванула лесу, и снова пришлось тянуть изо всех сил.

Наконец они увидели ее, глубоко в воде под скалами: ее бока, когда на них падало солнце, блестели, как зеркало. Манфред потащил ее так, что удилище изогнулось, точно лук, и рыба тяжело начала приближаться, дергаясь туда-сюда в волнах прибоя, сверкая великолепными радужными оттенками розового и жемчужного, устало разевая большую пасть.

– Багор! – крикнул Манфред. – Давай, Лотти, быстрей!

Мальчик с багром в руках спрыгнул к самому краю воды и вонзил острие в бок рыбы возле головы, сразу под жабрами. Вода окрасилась розовой кровью, и Манфред отбросил удилище и прыгнул вниз, помочь Лотару с багром.

Вдвоем они вытащили из воды рыбу, бьющуюся и норовящую удрать.

– Да в ней не меньше ста фунтов! – возбужденно говорил Лотар. – Маме и девочкам придется до полуночи возиться с ней.

Лотар взял удочки и ящик с рыболовными снастями, а Манфред, продев рыбе в жабры веревку, перекинул добычу через плечо, и отец с сыном пошли обратно по изгибу белого берега. На скалах следующего мыса Манфред, чтобы передохнуть, на несколько минут опустил рыбу. Когда-то он был боксером, олимпийским чемпионом в полусреднем весе, но поправился, живот у него стал мягче и больше, появилась одышка.

«Слишком много времени провожу за письменным столом», – печально подумал он и присел на черный валун. Вытирая лицо, он огляделся.

Это место всегда радовало его. Его печалило, что дела оставляли чересчур мало времени приходить сюда. В давние студенческие дни он со своим другом Рольфом Стандером рыбачил и охотился на этом диком, нетронутом побережье. Эта земля сотни лет принадлежала семье Рольфа, и Рольф не уступил бы ни малейшего ее кусочка никому, кроме Манфреда.

В конце концов он продал Манфреду сто акров за один фунт.

– Не хочу наживаться на старых друзьях, – со смехом отверг он предложенную Манфредом тысячу. – Давай только запишем в договоре, что я имею преимущественное право выкупить ее обратно за ту же цену – в случае твоей смерти или если захочешь продать.

За мысом, где они сидели, стоял построенный Манфредом и Хайди, с оштукатуренными стенами, крытый тростником дом, – единственный признак присутствия человека. Летний домик самого Рольфа был за соседним мысом, но близко, туда легко было дойти пешком, и семьи могли встречаться во время отпуска.

С этим местом было связано много воспоминаний. Манфред посмотрел на море. Именно здесь поднялась на поверхность немецкая подводная лодка, которая привезла его на родину в начале войны. Рольф ждал на берегу и приплыл из темноты на лодке, чтобы перевезти на сушу Манфреда и его снаряжение. Какие это были безумные, полные острых ощущений дни – дни опасности и борьбы; они пытались поднять африкандерский Volk на восстание против прислужника англичан Яна Кристиана Сматса и объявить Южную Африку республикой под протекторатом нацистской Германии – и как же близки они были к успеху!

Вспоминая все это, Манфред улыбнулся, и глаза его блеснули. Вот бы рассказать об этом мальчику! Лотти понял бы. Как он ни молод, он понял бы мечту африкандеров о республике и гордился бы отцом. Однако рассказать нельзя будет никогда. Попытка Манфреда убить Яна Сматса и поднять восстание провалилась. Он вынужден был бежать из страны и остальные годы войны провести далеко от родины, а Рольф и другие патриоты были объявлены предателями и заключены в концентрационные лагеря, их унижали и поносили до самого конца войны.

Теперь все изменилось. Они стали хозяевами этой земли, хотя за пределами ближнего круга никто не знал, какую роль играл Манфред Деларей в те опасные годы. Они стали повелителями, и мечта о республике снова загорелась ярко, как пламя на алтаре африкандерских стремлений.

Мысли его прервал рев летевшего низко, над самыми головами, самолета, и Манфред посмотрел вверх. Стройная серебристо-голубая машина резко отвернула от берега к посадочной полосе за первой грядой холмов. Эту полосу построило Министерство общественных работ, когда Манфред стал министром. Ему необходимо было постоянно поддерживать тесный контакт со своим министерством, а с этой полосы военный самолет мог за несколько часов доставить его туда, где нуждались в его присутствии.

Манфред узнал самолет и понял, кто прилетел, но досадливо нахмурился, вставая и снова поднимая тяжелую рыбью тушу. Он ценил безлюдье этого места и яростно противился любым нежеланным вторжениям. Они с Лотаром двинулись последним долгим отрезком дороги к дому.

Хайди и девочки увидели их, побежали навстречу, к дюнам, окружили Манфреда, смеялись и поздравляли рыбаков. Он шел по мягкому песку, девочки за ним; рыбу повесили на стойку за кухней. Хайди пошла за фотоаппаратом, чтобы ее сфотографировать, а Манфред тем временем снял рубашку, перемазанную рыбьей кровью, встал под бак с дождевой водой и смыл кровь с рук и соль с лица.

Выпрямившись – вода лилась с его волос и текла по голой груди, – он неожиданно понял, что к ним нагрянул чужак.

– Принеси полотенце, Руда! – велел он, и старшая дочь побежала выполнять его приказ.

– Я вас не ждал, – сказал Манфред Шасе Кортни. – Я и моя семья предпочитаем быть здесь одни.

– Прошу прощения. Я знаю, что явился как незваный гость. – Обувь Шасы побелела от пыли. От полосы нужно было идти целую милю. – Но я уверен: после объяснений вы поймете, что мое дело срочное и конфиденциальное.

Манфред, подавляя раздражение, вытер лицо полотенцем и потом, когда появилась Хайди с фотоаппаратом, коротко представил ее.

Спустя несколько минут на лицах Хайди и девочек расцвели улыбки, но Лотар стоял позади отца и лишь неохотно подошел, чтобы пожать гостю руку. Он научился у отца с подозрением относиться ко всем англичанам.

– Какой великолепный коб, – восхитился Шаса при виде рыбины на стойке. – Много лет не видел такого крупного. Сейчас таких уже не встретить. Где вы его поймали?

Шаса настоял на том, чтобы снять всю семью, собравшуюся вокруг рыбы. Манфред по-прежнему был без рубашки, и Шаса заметил на его груди старый синеватый шрам. Похоже на огнестрельное ранение, но ведь была война, и теперь шрамы такого происхождения есть у многих. Думая о войне, он бессознательно поправил повязку на глазу, возвращая фотоаппарат Хайди.

– Останетесь на ланч, минхеер? – скромно спросила она.

– Не хочу мешать.

– Добро пожаловать.

Красивая женщина с большой, высокой грудью и широкими, носившими плод бедрами. Волосы у нее густые, светло-золотистые; она заплела их в толстую косу, которая спускается почти до талии. Но Шаса заметил выражение Манфреда Деларея и быстро переключился на него.

– Моя жена права. Добро пожаловать. – Врожденное представление африкандера о гостеприимстве не оставляло Манфреду выбора. – Пойдемте. Посидим на веранде, пока женщины не позовут к столу.

Манфред достал из ящика со льдом две бутылки пива. Усевшись в кресла друг подле друга, они поверх дюн посмотрели на ветреный пенный и синий океан.

– Помните, как мы впервые встретились? – нарушил молчание Шаса.

– Ja, – кивнул Манфред. – Очень хорошо помню.

– Я возвращался туда два дня назад.

– В Китовый залив?

– Да. На консервную фабрику, на причал, где мы дрались, – Шаса запнулся, – где вы поколотили меня и сунули головой в дохлую рыбу.

Манфред довольно улыбнулся этому воспоминанию.

– Ja, помню.

Шасе пришлось тщательно контролировать себя. Воспоминание было обидное, самодовольство этого человека вызывало ярость, но эпизод из детства изменил настроение Манфреда, чего и добивался Шаса.

– Странно, что тогда мы были врагами, а сейчас стали союзниками, – настаивал Шаса. Он немного помолчал, давая Манфреду возможность задуматься, потом продолжил: – Я очень тщательно обдумал ваше предложение. Хотя человеку трудно перейти на сторону противника и многие будут неверно толковать мои побуждения, сейчас я понимаю, что долг перед страной велит мне принять ваше предложение и использовать свои способности на благо страны.

– Значит, вы принимаете предложение премьер-министра?

– Да, можете сказать премьер-министру, что я войду в правительство, но в свое время и на своих условиях. Я не стану принимать вашу сторону во время работы парламента, но когда накануне выборов он будет распущен, выйду из состава Объединенной партии и вступлю в Националистическую.

– Хорошо, – кивнул Манфред. – Достойный выход.

Шаса понимал, что достойного выхода нет, и какое-то время молчал, прежде чем продолжить.

– Я благодарен вам за участие, минхеер. Я знаю, именно благодаря вам мне представилась такая возможность. Ввиду того, что произошло между нашими семьями, это исключительный поступок.

– В моем решении нет ничего личного, – покачал головой Манфред. – Просто для этой работы потребовался самый лучший человек. Я не забыл, что сделала ваша семья с моей, – и никогда не забуду.

– Я тоже никогда не забуду, – негромко сказал Шаса. – Я унаследовал вину – справедливо или нет, я никогда не узнаю. Однако я хотел бы чем-то расплатиться с вашим отцом.

– Каким образом, минхеер? – тихо спросил Манфред. – Чем вы можете воздать ему за потерю руки и за годы в тюрьме? Как заплатите за тот ущерб, который причинило заключение душе человека?

– Я никогда не смогу полностью возместить ущерб, – согласился Шаса. – Однако у меня внезапно возникла возможность вернуть вашему отцу большую часть того, что у него отобрали.

– Продолжайте, – сказал Манфред. – Я слушаю.

– В 1929 году ваш отец получил лицензию на лов рыбы. Я проверил архивы. Лицензия по-прежнему действительна.

– Зачем сейчас старику рыбацкая лицензия? Вы не понимаете: физически и морально он развалина.

– Рыбная промышленность в Китовом заливе возродилась и процветает. Количество выданных лицензий строго ограничено. Лицензия вашего отца стоит больших денег.

Он увидел перемену во взгляде Манфреда, быстрые искорки интереса.

– Вы полагаете, отец может ее продать? – тяжело спросил тот. – Кстати, не вы ли заинтересованы в покупке?

Он язвительно улыбнулся.

Шаса кивнул.

– Конечно, я бы хотел ее купить, но для вашего отца это не лучший выход.

Улыбка Манфреда дрогнула: такого он не ожидал.

– Мы можем снова открыть фабрику, на паях, по этой лицензии. Ваш отец вкладывает лицензию, а я – свой капитал и навыки предпринимателя. Через год-два доля вашего отца будет стоить миллион фунтов.

Шаса говорил, а сам внимательно наблюдал за Манфредом. Это было не просто деловое предложение. Это была проверка. Шаса хотел пробить гранитную оболочку этого человека, проникнуть под броню пуританской праведности. Выявить слабые места. Найти лазейки, которые мог бы использовать позже.

– Миллион фунтов, – повторил он. – А то и гораздо больше. – И снова – всего на мгновение – увидел в этих желтых глазах искорки алчности. В конце концов Деларей тоже человек. «Сейчас я смогу иметь с ним дело», – подумал Шаса и, чтобы скрыть облегчение, раскрыл лежавший на коленях дипломат.

– Я разработал проект соглашения, – он достал стопку машинописных листков, – можете показать его отцу и обсудить с ним.

Манфред взял у него листки.

– Ja, я увижусь с ним, когда на следующей неделе вернусь домой.

– Есть одна небольшая сложность, – признался Шаса. – Лицензия выдана давно. Министерство захочет прекратить ее действие. Они намерены сохранить всего четыре действующие лицензии.

Манфред поднял голову от контракта.

– Ну, это пустяки, – сказал он, и Шаса поднес к губам бокал с пивом, чтобы скрыть улыбку. У них появилась первая общая тайна. Манфред Деларей использует свое влияние в личных целях. Девственность утрачена, в следующий раз будет гораздо легче.

Шаса с самого начала понимал, что в правительстве африкандерских националистов он будет чужаком. Ему отчаянно требовался надежный союзник, а если этого союзника можно было бы привязать общими финансовыми интересами и несколькими общими тайнами, он был бы верен и безвреден. Только что он добился того, что принесет ему большую прибыль и одновременно укрепит договор. Я сегодня молодец, подумал он, со щелчком закрывая дипломат.

– Хорошо, минхеер. Благодарю, что уделили мне время. А теперь мне пора. Наслаждайтесь остатком отпуска без помех.

Манфред посмотрел на него.

– Минхеер, моя жена готовит для нас обед. Она очень огорчится, если вы так скоро уйдете. – На этот раз его улыбка была искренней. – А вечером ко мне придут добрые друзья на braaivleis – барбекю. У нас достаточно свободных постелей. Оставайтесь на ночь. Улетите завтра рано утром.

– Вы очень добры.

Шаса снова опустился в кресло. Их отношения изменились, но чутье предупреждало его, что существуют скрытые глубины и что отношения по-прежнему нужно укреплять; он улыбнулся, глядя Манфреду Деларею в глаза – глаза, желтые как топаз. И почувствовал неожиданный легкий озноб, холодное дуновение из прошлого. Эти глаза преследовали его. Он пытался вспомнить. Воспоминание ускользало, но почему-то оставалось угрожающим. «Может, о детской драке?» – гадал он. Но, пожалуй, нет. Воспоминание было как будто бы более позднее и гораздо более опасное. Он почти поймал его, но тут Манфред снова взглянул на контракт, словно почувствовал, что ищет Шаса, и тень воспоминания ускользнула.

На веранду вышла Хайди Деларей – по-прежнему в переднике, но старое застиранное платье она сменила, а косу уложила на голове.

– Обед готов. Надеюсь, вы едите рыбу, минхеер Кортни.

За время обеда Шаса сумел очаровать всю семью. С Хайди и девочками было легко. Мальчик, Лотар, вел себя иначе – подозрительно и отчужденно. Однако у Шасы было трое своих сыновей, и он развлекал Лотара рассказами о полетах и охоте на крупную дичь, пока в глазах мальчика против его воли не загорелся восторженный интерес.

Когда встали из-за стола, Манфред неохотно кивнул:

– Ja, минхеер, я запомню, что вас нельзя недооценивать.

В тот же вечер с юга через дюны пришли гости – мужчина, женщина и четверо детей. Дети Манфреда побежали им навстречу и привели на веранду.

Во время шумной встречи двух семей Шаса держался в стороне. Очевидно, семьи связывали давние близкие отношения.

Конечно, Шаса узнал главу второй семьи. Рослый человек, еще более крупный и тяжелый, чем Манфред Деларей. Как и Манфред, он входил в команду боксеров, участвовавшую в Олимпийских играх 1936 года в Берлине. До недавнего времени он работал старшим лектором на юридическом факультете Стелленбосского университета, но недавно отказался от этой должности и стал младшим партнером юридической фирмы «Ван Шор, Деларей и Стандер»; несколько лет назад после смерти старого Ван Шора Манфред Деларей стал старшим партнером в этой фирме.

Помимо адвокатской практики Рольф Стандер взял на себя обязанности главного партийного организатора при Манфреде и вел его кампанию 1948 года. Хотя сам он не был членом парламента, но пользовался влиянием в Националистической партии, и Шаса понимал, что Стандер почти наверняка член «Broederbond» – «Братства», этого тайного общества элиты африкандеров.

Когда Манфред Деларей стал их знакомить, Шаса увидел, что Рольф его узнал и при этом смутился.

– Надеюсь, вы не станете снова кидать в меня яйца, минхеер Стандер, – сказал Шаса, и Рольф усмехнулся.

– Только если вы снова произнесете плохую речь, минхеер Кортни.

Во время выборов 1948 года, когда Шаса потерпел поражение от Манфреда Деларея, этот человек организовал группу молодчиков, которые срывали предвыборные встречи Шасы с избирателями. И хотя сейчас Шаса улыбался, его негодование было почти так же сильно, как и тогда. Срыв предвыборных встреч соперников всегда был стандартной тактикой Националистической партии. Манфред Деларей почувствовал его враждебность.

– Скоро мы будем на одной стороне, – примирительно сказал он и взял их за руки. – Давайте я вас обоих угощу пивом. Выпьем за то, чтобы все прошлое быльем поросло.

Они быстро обернулись. Шаса увидел жену Рольфа Стандера. Худую, словно ее морили голодом, а еще в ней чувствовалась какая-то усталость и покорность, и Шаса не сразу понял, что когда-то она была очень красива и до сих пор еще привлекательна. Она тоже смотрела на него, но, встретив взгляд единственного глаза Шасы, сразу потупилась.

От Хайди Деларей не ускользнул этот обмен взглядами. Она взяла женщину за руку и вывела вперед.

– Минхеер Кортни – моя подруга Сара Стандер.

– Aangename kennis, – Шаса слегка поклонился. – Рад познакомиться, мефрау.

– Здравствуйте, командир эскадрильи, – негромко ответила женщина, и Шаса заморгал. После войны он отвык от такого обращения.

– Мы встречались? – спросил он. Женщина быстро мотнула головой и сразу повернулась к Хайди, заговорив о детях. Шаса не мог дальше участвовать в разговоре: Манфред протянул ему пиво, и трое мужчин с бокалами спустились с веранды туда, где Лотар и старший сын Рольфа Якобус уже развели костер. Хотя разговор мужчин был насыщен сведениями и интересен: и Манфред, и Рольф были умными, образованными людьми, – Шаса тем не менее постоянно возвращался мыслями к худой женщине, обратившейся к нему по званию. Ему хотелось бы поговорить с ней наедине, но он понимал, что это маловероятно и опасно. Он очень хорошо знал, как ревнивы африкандеры, как покровительственно они относятся к своим женщинам и как легко стать причиной неприятного и опасного происшествия. Поэтому он держался подальше от Сары Стандер, но весь вечер украдкой наблюдал за ней и постепенно все сильнее чувствовал подводные течения между двумя семьями. Мужчины, казалось, были очень близкими и, очевидно, давними друзьями – у их дружбы определенно была многолетняя история, но с женщинами дело обстояло иначе. Они были излишне добры и заботливы друг с другом, а это несомненный признак глубоко скрытого женского антагонизма. Шаса запомнил это свое наблюдение, потому что человеческие отношения и слабости были одним из главных инструментов его профессии, но позже в тот же вечер сделал еще два важных открытия.

Он перехватил откровенный взгляд, который Сара Стандер бросила на Манфреда Деларея, когда тот смеялся с ее мужем, и сразу узнал ненависть, но того особо разъедающего типа, какую женщина испытывает к мужчине, которого когда-то любила. Эта ненависть объяснила Шасе усталость и покорность, почти уничтожившие красоту Сары Стандер. Она объяснила также вражду женщин. Хайди Деларей должна была понимать, что Сара когда-то любила ее мужа и под завесой ненависти, вероятно, любит до сих пор. Игра чувств и эмоций зачаровала Шасу. За один день он узнал столько ценного и столького достиг, что не расстроился, когда Рольф созвал свою семью.

– Уже почти полночь. Идемте. Нам еще долго идти до дома.

Все достали припасенные фонарики. Последовало шумное прощание: девочки и женщины расцеловались, а Рольф Стандер и потом его сын Якобус подошли к Шасе, чтобы пожать ему руку.

– До свидания, – сказал Якобус с природной вежливостью и уважением к старшему, которые с рождения отличают любого маленького африкандера. – Я тоже хотел бы когда-нибудь поохотиться на черногривого льва.

Парень – высокий, привлекательный – был года на два-три старше Лотара; как и Лотара, его пленили охотничьи рассказы Шасы, но в нем было что-то знакомое, что преследовало Шасу весь вечер. Лотар стоял рядом с другом, вежливо улыбаясь, и Шаса вдруг понял. У обоих мальчиков одинаковые глаза – светлые кошачьи глаза Деларея. В первое мгновение он не мог этого объяснить, но тут же все встало на места. Ненависть, которую он чувствовал в Саре Стандер, получила объяснение. Отцом ее сына был Манфред Деларей.

Шаса стоял рядом с Манфредом на веранде, и они смотрели, как семья Стандеров поднимается на дюну. Метались лучи фонариков, голоса детей звенели в ночи, и Шаса гадал, сумеет ли когда-нибудь свести воедино все, что узнал сегодня, и обнаружить истинно уязвимое место Манфреда Деларея. Когда-нибудь – сумеет.

Будет нетрудно тайком просмотреть записи о родах Сары Стандер и выяснить дату рождения ее старшего сына, но как вытянуть у нее истинный смысл этого ее обращения по военному шаблону? Она назвала его «командир эскадрильи». Она его знала, несомненно, но откуда? Шаса улыбнулся. Ему нравились трудные задачи, среди его любимых писателей была Агата Кристи. Он поработает над этим.

* * *

Шаса проснулся, когда сквозь занавеси начал пробиваться серый рассвет и пара сорокопутов в кустах на ближайшей дюне начала свой сложный дуэт. Он снял пижаму, которую дал ему Манфред, надел халат, выбрался из тихого коттеджа и спустился на берег.

Он плыл нагишом в холодной зеленой воде, выбрасывая руки за голову и ныряя под белые волны прибоя, пока не выбрался на спокойную поверхность; здесь, в пятистах ярдах от суши, он поплыл вдоль берега. Вероятность нападения акулы была незначительна, но обостряла удовольствие. Когда пришло время возвращаться, Шаса оседлал большую волну, с ней добрался до берега и медленно вышел из воды, смеясь от удовольствия и радости жизни.

Он тихо поднялся по ступеням, не желая тревожить покой семьи, но уловил движение в дальнем конце веранды. В одном из кресел с книгой в руках сидел Манфред, уже побритый и одетый.

– Доброе утро, минхеер, – поздоровался Шаса. – Пойдете сегодня рыбачить?

– Сегодня воскресенье, – напомнил Манфред. – По воскресеньям я не рыбачу.

– А, да.

Шаса удивился, почему чувствует себя виноватым из-за того, что наслаждался плаваньем, потом узнал старинную книгу в кожаном переплете, которую держал Манфред.

– Библия, – заметил он, и Манфред кивнул.

– Ja. По утрам я каждый день прочитываю несколько страниц, но по воскресеньям, особенно когда предстоит решить трудную проблему, я прочитываю целую главу.

«Интересно, сколько глав ты прочел, прежде чем переспать с женой лучшего друга», – подумал Шаса, но вслух сказал:

– Да, библия приносит большое утешение, – и, стараясь не чувствовать себя лицемером, отправился одеваться.

Хайди устроила грандиозный завтрак с полным набором явств, от стейка до соленой рыбы, но Шаса съел только яблоко и выпил чашку кофе, прежде чем извиниться и уйти.

– По радио обещали сегодня попозже дождь. Хочу вернуться в Кейптаун до ненастья.

– Я провожу вас до полосы, – Манфред быстро встал.

Они молчали, пока не добрались до вершины гряды, и тут Манфред неожиданно спросил:

– Ваша мать… как она?

– Хорошо. Неизменно в добром здравии и, кажется, неспособна стареть. – Глядя в лицо Манфреду, Шаса продолжал: – Вы всегда спрашиваете о ней. Когда вы видели ее в последний раз?

– Она удивительная женщина, – флегматично сказал Манфред, избегая ответа на вопрос.

– Я пытался хоть как-то восполнить ущерб, который она причинила вашей семье, – не унимался Шаса, но Манфред как будто не слышал. Он остановился на полпути, словно восхищаясь видом, но дышал неровно. Шаса поднимался на холм быстро.

«Он не в форме», – злорадствовал Шаса. Его собственное дыхание оставалось ровным, а тело – стройным и упругим.

– Какая красота, – сказал Манфред, но, только когда он жестом обвел горизонт, Шаса понял, что он говорит о пейзаже. Он увидел землю от океана до синих гор Лангеберг в глубине материка, и эта земля была поистине прекрасна.

– И сказал ему Господь: «Это земля, которую я отдал Аврааму, и Исааку, и Иакову, сказав: «Отдаю ее твоему семени», – негромко процитировал Манфред. – Господь дал нам эту землю, и наш священный долг сохранить ее для наших детей. По сравнению с этим все остальное теряет значение.

Шаса молчал. Он не мог спорить с таким чувством, хотя театральность, с какой оно было выражено, его смутила.

– Нам подарили рай. Мы должны не щадя живота своего отражать попытки осквернить его или изменить, – продолжал Манфред. – А ведь многие пытаются это сделать. Они уже собирают против нас силы. И в будущем нам понадобятся сильные люди.

Шаса опять промолчал, но теперь его согласие было окрашено скептицизмом. Манфред повернулся к нему.

– Вижу, вы улыбаетесь, – серьезно сказал он. – Вы не видите угрозы тому, что мы создали здесь, на оконечности Африки?

– Вы сами сказали: эта земля – рай. Кто захочет менять ее? – спросил Шаса.

– Сколько африканцев вы нанимаете, минхеер?

Манфред как будто сменил тему.

– Всего около тридцати тысяч, – удивленно ответил Шаса.

– Тогда скоро вы поймете справедливость моего предупреждения, – сказал Манфред. – Среди туземцев выросло новое поколение смутьянов. Они приносят с собой тьму. Они не уважают устои общества, столь тщательно заложенные нашими предками – и столь надежно служившие до сих пор. Нет, они хотят смести все это с лица земли. Как марксистские чудовища разорвали социальную ткань в России, так и они хотят уничтожить все, что построил в Африке белый человек.

Шаса небрежно ответил:

– Большинство нашего черного населения довольно жизнью и законопослушно. Черные дисциплинированны и привыкли подчиняться власти, их собственные племенные законы не менее строги и связаны с ограничениями, как и те законы, что устанавливаем мы. Сколько человек агитирует против законов и каково их влияние? По моему мнению, их немного, и влияния у них нет.

– За короткий срок после окончания войны мир изменился сильнее, чем за сотни лет до того. – Манфред отдышался и говорил на своем языке убедительно и красноречиво. – Племенные законы, по которым жили наши черные, перестают действовать, когда люди покидают сельские районы и в поисках легкой жизни устремляются в города. Здесь они знакомятся с пороками белых и созревают для ересей, увлекающих во тьму. Уважение, которое они испытывали к белому человеку и его власти, легко сменяется презрением, особенно если они замечают у нас какую-нибудь слабость. Черные уважают силу и презирают слабость, и новое поколение смутьянов собирается отыскать наши слабости и обнажить их.

– Откуда вы это знаете? – спросил Шаса и сразу рассердился на себя. Он не любил банальных вопросов, но Манфред ответил серьезно:

– У нас разветвленная сеть осведомителей среди черных: только так полиция может работать эффективно. Мы знаем, что они планируют массовую кампанию неповиновения законам, особенно принятым в последние годы: закону о групповых территориях и закону о регистрации населения, а также введению пропусков. А эти законы необходимы для защиты нашего сложно устроенного общества от зла расовой интеграции и смешанных браков.

– Какую форму примет эта кампания?

– Сознательное неповиновение, нарушение законов, бойкот белого предпринимательства и забастовки на шахтах и в промышленности.

Шаса нахмурился, мысленно подсчитывая. Кампания непосредственно угрожала его фирмам.

– Саботаж? – спросил он. – Уничтожение собственности? Они все это планируют?

Манфред отрицательно покачал головой.

– Кажется, нет. Среди подстрекателей нет единства. Среди них есть даже несколько белых, старые члены коммунистической партии. Кое-кто настаивает на насильственных действиях и саботаже, но большинство готово только на мирный протест – пока.

Шаса с облегчением вздохнул, и Манфред покачал головой.

– Не слишком успокаивайтесь, минхеер. Если мы не сможем им помешать, если проявим хоть малейшую слабость, напряжение будет нарастать. Смотрите, что происходит в Кении и Малайе.

– Почему бы вам просто не задержать главарей – до того как начнется?

– У нас нет таких сил, – ответил Манфред.

– Тогда их вам должны дать.

– Ja, они нужны нам для успешной работы, и скоро они у нас будут. А тем временем надо позволить змее высунуть голову из норы, чтобы отрубить ее.

– Когда начнутся неприятности? – спросил Шаса. – Я должен подготовиться к забастовкам и сбоям в производстве…

– Это единственное, в чем мы не уверены. Похоже, АНК сам еще не решил…

– АНК? – перебил Шаса. – Но он не может стоять за этим. АНК существует уже сорок лет и всегда выступал за мирные переговоры. Его руководители – приличные люди.

– Были, – поправил его Манфред. – Но старых лидеров сменили новые, молодые и гораздо более опасные – Мандела, Тамбо и другие, еще страшнее. Повторю, времена меняются – и мы должны меняться с ними.

– Я не сознавал, что угроза так реальна.

– Мало кто это сознает, – согласился Манфред. – Но заверяю вас, минхеер, что в нашем маленьком раю появилось змеиное гнездо.

Они молча начали спускаться к полосе, где стоял сине-серебряный «москит» Шасы. Пока Шаса залезал в кабину и готовил машину к полету, Манфред стоял у конца крыла и внимательно наблюдал за ним. Закончив все проверки, Шаса снова выбрался к нему.

– Есть верный способ нанести врагу поражение, – сказал он. – Этому новому воинственному АНК.

– Какой, минхеер?

– Опередить их. Лишить черных поводов жаловаться.

Манфред молча смотрел на Шасу непроницаемыми желтыми глазами. Потом спросил, тщательно подбирая слова:

– Вы предлагаете дать черным политические права, минхеер? Мы должны подчиниться крику попугаев «один человек – один голос», так вы считаете, минхеер?

От ответа Шасы зависели все планы Манфреда. Он подумал: неужели я мог так ошибиться в своем выборе? Ни один человек с подобными взглядами не может быть членом Националистической партии, тем более занять ответственный пост в правительстве. И он испытал огромное облегчение, когда Шаса презрительно отверг это предположение.

– Боже, конечно нет! Это покончило бы и с нами, и с белой цивилизацией на этой земле. Черным не нужен голос, им нужен кусок пирога. Мы должны поддержать создание среднего класса в среде черных, он станет нашим буфером против революционеров. Никогда не видел, чтобы сытый человек с полным кошельком хотел перемен.

Манфред усмехнулся.

– Хорошо, мне нравится. Вы правы, минхеер. Нужны огромные средства, чтобы платить за нашу концепцию апартеида. Она дорого обходится, мы признаем это. Потому мы и выбрали вас. Мы ждем, что вы найдете деньги для нашего будущего.

Шаса протянул руку, и Манфред пожал ее.

– Лично я, минхеер, рад был узнать, что ваша супруга прислушалась к вашему совету. Отчеты тайной полиции свидетельствуют, что она больше не принимает участия в политических протестах.

– Я убедил ее в том, что эти протесты тщетны, – улыбнулся Шаса. – Она решила стать из большевички археологом.

Они рассмеялись, и Шаса вернулся в кабину. Взревели двигатели, из выхлопного отверстия показалось облако синего дыма, но быстро развеялось. Шаса приветственно поднял руку и закрыл капот.

Манфред смотрел, как самолет проезжает до конца полосы, поворачивает, с громом проносится мимо и взлетает в небо. Заслонив глаза, он следил, как «москит» повернул на юг, и снова, когда Шаса помахал на прощание рукой, ощутил странную, загадочную связь своей крови и судьбы с человеком под прозрачным фонарем кабины. Хотя они сражались друг с другом, ненавидели друг друга, такими же нитями связаны их народы – и в то же время разделены религией, языком и политическими взглядами.

«Мы с тобой братья, – подумал он. – А за ненавистью лежит потребность выживать. Если ты присоединишься к нам, за тобой могут последовать другие англичане. Нам не выжить порознь. Африкандеры и англичане, мы так тесно связаны, что, если падет один, мы оба утонем в черном океане».

* * *

– Гаррику нужны очки, – сказала Тара, наливая кофе в чашку Шасы.

– Очки? – Он оторвался от газеты. – Какие очки?

– Обыкновенные. Я водила его к окулисту, когда тебя не было. У него близорукость.

– Но в нашей семье никто никогда не носил очки.

Шаса взглянул на стол, за которым завтракала семья, и Гаррик виновато опустил голову. До этой минуты он не сознавал, что позорит всю семью, считая, что очки унижают только его одного.

– Очки. – Шаса не скрывал презрения. – Покупая ему очки, купи заодно пробку, чтобы он заткнул себе конец: пора перестать мочиться в постель.

Шон захохотал и локтем ударил брата в ребра, а Гаррик решил защититься.

– Папа, я не мочился в постель с прошлой Пасхи, – яростно сказал он, покраснев от замешательства и чуть не плача от унижения.

Шон сделал кольца из указательных и больших пальцев и через них посмотрел на брата.

– Мы будем называть тебя Сова Мокрые Простыни, – предложил он, и, как обычно, на защиту брата встал Майкл.

– Совы очень умны, – рассудительно сказал он. – Поэтому в этой четверти Гаррик на первом месте в своем классе. А ты на каком, Шон?

Шон молча смотрел на него: замечания Майкла всегда были спокойными, но действенными.

– Ладно, джентльмены, – вернулся к газете Шаса. – Никакого кровопролития за столом, пожалуйста.

Изабелла достаточно долго находилась не в центре внимания. Папа слишком много внимания уделил братьям, и она еще не получила свое. Накануне отец приехал поздно, когда она уже давно лежала в постели, и традиционная церемония возвращения домой не была проведена. Конечно, отец поцеловал ее, и обнял, и сказал, какая она красивая, но одно очень важное звено было опущено, и хотя Изабелла знала, что спрашивать неприлично, но больше не могла сдерживаться.

– Ты купил мне подавок? – пискнула она, и Шаса снова опустил газету.

– Подавок? А что это такое?

– Не будь глупеньким, папа, ты знаешь, что это.

– Белла, ты не должна выпрашивать подарки, – строго сказала Тара.

– Если я ему не скажу, папа может забыть, – разумно возразила Изабелла и, глядя на Шасу, сделала специально для него особенно ангельское лицо.

– Боже! – Шаса щелкнул пальцами. – Чуть не забыл!

Изабелла возбужденно заерзала, елозя по высокому стульчику обтянутым шелком задиком.

– Да! У тебя есть подавок!

– Сначала съешь овсянку, – строго приказала Тара, и ложка Изабеллы энергично зазвенела о фарфор: девочка доела овсянку и выскребла тарелку.

Все направились в кабинет Шасы.

– Я самая счастливая. Поэтому получу свой подавок певвой, – установила Изабелла по дороге жизненное правило.

Лицо ее, когда она принялась срывать обертку с подарка, превратилось в воплощение сосредоточенности.

– Кукла! – пропищала она и осыпала поцелуями фарфоровое личико. – Ее зовут Олеандва, и я уже люблю ее.

У Изабеллы была, вероятно, самая большая в мире коллекция кукол, но все пополнения принимались с восторгом.

Когда Шону и Гарри передали длинные свертки, мальчики благоговейно застыли. Они знали, что в них: оба долго и красноречиво добивались этого, и теперь, когда момент настал, не решались притронуться к своим подаркам, чтобы те не испарились. Майкл мужественно скрыл разочарование: он надеялся на книгу и потому втайне сочувствовал матери, воскликнувшей:

– Шаса, неужели ты подарил им ружья?

Ружья были одинаковые – магазинные «винчестеры» 22-го калибра, достаточно легкие, чтобы мальчики могли с ними справиться.

– Это лучший подарок, какой я получал.

Шон достал ружье из картонной коробки и любовно погладил каштановое ложе.

– Я тоже.

Гаррик все еще не решился притронуться к ружью. Он склонился к раскрытой коробке на полу посредине кабинета, восхищенно глядя на ее содержимое.

– Отпад, папа! – сказал Майкл, неловко прижимая ружье и неубедительно улыбаясь.

– Не смей произносить это слово, Микки! – выпалила Тара. – Оно такое американское и вульгарное.

Но сердилась она не на Майкла, а на Шасу.

– Смотрите. – Гаррик впервые дотронулся до ружья. – Мое имя – на нем мое имя.

Он кончиками пальцев провел по гравировке на стволе и с близоруким восторгом посмотрел на отца.

– Я бы хотела, чтобы ты дарил им все что угодно, кроме ружей, – сердито сказала Тара. – Я просила тебя не делать этого, Шаса. Я их ненавижу!

– Ну, дорогая, у них должны быть ружья, если они поедут со мной на сафари.

– Сафари! – радостно подхватил Шон. – Когда?

– Вам пора знакомиться с бушем и зверями. – Шаса обнял Шона за плечи. – Нельзя жить в Африке, не зная разницы между чешуйчатым муравьедом и южно-африканским бабуином.

Гаррик схватил свое новое ружье и встал как можно ближе к отцу, чтобы Шаса мог положить ему на плечо вторую руку – если захочет. Но Шаса разговаривал с Шоном.

– В июньские каникулы двинем на юго-запад, возьмем на шахте Х’ани несколько грузовиков и поедем через пустыню к болотам Окаванго.

– Шаса, как ты можешь учить своих детей убивать прекрасных животных! Не понимаю, – с горечью сказала Тара.

– Охота – мужское занятие, – согласился Шаса. – Тебе не нужно его понимать. Можешь даже не смотреть.

– А мне можно поехать, папа? – почтительно спросил Гаррик, и Шаса взглянул на него.

– Тебе придется все время протирать очки, чтобы видеть, в кого стреляешь. – Потом он смягчился. – Конечно, ты поедешь, Гарри. – Он посмотрел на Майкла, стоящего рядом с матерью. – А как ты, Майки? Хочешь?

Майкл виновато взглянул на мать, прежде чем тихо ответить:

– Спасибо, папа. Будет интересно.

– Какой трогательный энтузиазм, – хмыкнул Шаса и добавил: – Хорошо, джентльмены, все ружья должны быть заперты в оружейной. Никто не трогает их без моего разрешения и без моего присмотра. Первый урок стрельбы – когда я вечером вернусь домой.

Шаса нарочно вернулся в Вельтевреден, когда еще оставалось два часа светлого времени, и отвел мальчиков в тир, который построил специально для пристрелки своих охотничьих ружей. Тир располагался за виноградником, далеко от конюшен, чтобы не тревожить лошадей и других животных.

Шон с его координацией прирожденного спортсмена оказался отличным стрелком. Легкое ружье сразу стало как бы продолжением его тела, и за несколько минут он научился сдерживать дыхание и без усилий нажимать на курок. Майкл стрелял почти так же хорошо, но стрельба не очень его интересовала, и он быстро утратил сосредоточенность.

Гарри так старался, что весь дрожал, его лицо сморщилось от усилий. Очки в роговой оправе, которые утром Тара привезла от окулиста, все время сползали на нос и мешали целиться; из десяти выстрелов только один попал в цель.

– Не надо так сильно давить на курок, – говорил ему Шаса. – Уверяю тебя, от этого пуля не полетит быстрей или дальше.

Было уже почти темно, когда они вчетвером вернулись домой. Шаса отвел их в оружейную и показал, как чистить оружие, прежде чем закрыть его.

– Шон и Майки готовы пострелять в голубей, – объявил Шаса, когда они поднялись наверх ужинать. – Гарри, тебе нужно еще немного попрактиковаться: голубь умрет скорее от старости, чем от твоей пули.

Шон захохотал и закричал:

– Бери их измором, Гарри!

Майкл не поддержал брата. Он представил себе, как один из прекрасных сине-розовых горных голубей, гнездившихся на карнизе за окном его спальни, умирает, окропив землю рубиновыми каплями крови и рассеивая перья. Его чуть не стошнило, но он знал, чего ждет от него отец.

Вечером, как обычно, когда Шаса завязывал бабочку, дети пришли сказать ему «спокойной ночи». Первой была Изабелла.

– Я ни на секунду не усну, папа, пока ты не вевнешься домой, – предупредила она. – Буду пвосто лежать одна в темноте.

Следующим подошел Шон.

– Ты лучший папа в мире, – сказал он, и они пожали друг другу руки. Поцелуи – для неженок.

– Выпишешь справку? – серьезно спросил Шаса.

Как всегда, труднее всего было ответить Майклу.

– Папа, когда стреляешь в зверей и птиц, им очень больно?

– Нет, если умеешь стрелять точно, – заверил Шаса. – Но, Майки, у тебя слишком живое воображение. Невозможно всю жизнь беспокоиться о животных и других людях.

– Почему, папа? – тихо спросил Майкл, и Шаса взглянул на часы, чтобы скрыть раздражение.

– В восемь мы должны быть в «Келвин-гроув» [29]. Не возражаешь, если мы поговорим в другой раз?

Последним пришел Гаррик. Он застенчиво стоял в дверях гардеробной Шасы, но его голос звучал решительно, когда он объявил:

– Я научусь стрелять так же хорошо, как Шон. Когда-нибудь ты будешь мной гордиться, папа. Обещаю.

Гаррик ушел из крыла родителей и направился к детским. У дверей Изабеллы его остановила няня.

– Она уже спит, мастер Гарри.

В комнате Майкла поговорили о предстоящем сафари, но Майкл все время посматривал на книгу, которую держал в руках, и через несколько минут Гаррик ушел от него.

Он осторожно заглянул в комнату Шона, готовый обратиться в бегство, если старший брат настроен резвиться. Одно из любимых проявлений братского чувства Шон называл «каштан», а заключалось оно в сильных тычках по выпирающей грудной клетке Гарри. Но сегодня Шон стоял у стены, прижавшись к ней пятками и головой почти касаясь пола. Над головой на расстоянии вытянутой руки он держал комикс с суперменом.

– Спокойной ночи, Шон, – сказал Гарри.

– Шазам! [30]– ответил Шон, не опуская комикс.

Довольный Гаррик пошел к себе и запер дверь. Потом подошел к зеркалу и принялся разглядывать свое отражение в новых очках в роговой оправе.

– Ненавижу, – с горечью прошептал он и снял очки. Они оставили красные ямки на переносице. Он опустился на колени, снял плинтус под стенным шкафом и просунул руку в образовавшееся углубление. Никто, даже Шон, не знал об этом тайнике.

Гаррик осторожно извлек драгоценный пакет. На него были потрачены карманные деньги за восемь недель, но он стоил каждого пенни. Пакет принесли завернутым в простую бумагу, с личным письмом самого мистера Чарльза Атласа [31]. «Дорогой Гаррик», – так начиналось письмо, и Гарри потрясала снисходительность великого человека.

Он положил учебник на постель и сбросил пижаму, одновременно просматривая уроки.

– Динамическое напряжение, – прошептал он вслух и, глядя в зеркало, принял позу. Проделывая последовательность упражнений, он напевал: «Расту, расту во всех отношениях, с каждым днем я становлюсь все лучше и лучше».

Закончив, Гаррик был весь в поту, но поднял руку и внимательно посмотрел на бицепс.

– Он вырос, – он старался отбросить сомнения, нащупывая мелкий бугорок мышцы, – он правда вырос!

Гаррик спрятал книгу в тайник и поставил плинтус на место. Потом взял из шкафа плащ-дождевик и расстелил на полу.

Гаррик с восторгом читал, как закалялся Фредерик Селус [32], знаменитый африканский охотник: он зимой спал на голом полу. Гаррик выключил свет и лег на плащ. Ночь будет долгой и трудной, он знал это по опыту; доски пола уже сейчас казались железными, но когда утром Шон придет проверять, плащ не оставит следов жидкости, а Гаррик был уверен, что с тех пор как он не спит на мягком матраце и не укрывается теплым одеялом, его астма заметно отступила.

– С каждым днем я становлюсь лучше и лучше, – прошептал он, закрывая глаза и заставляя себя забыть про холод и про жесткий пол. – И однажды папа будет гордиться мной… как Шоном.

* * *

– Думаю, твоя речь сегодня вечером была очень хороша, даже для тебя, – сказала Тара, и Шаса удивленно посмотрел на нее. Жена уже очень давно не делала ему комплиментов.

– Спасибо, дорогая.

– Иногда я забываю, как ты талантлив, – продолжала она. – Просто в твоем случае все кажется легким и естественным.

Он был так тронут, что ему захотелось протянуть руку и приласкать ее, но Тара отодвинулась от него, а сиденье «роллс-ройса» было слишком широким.

– Могу сказать, что ты сегодня вечером выглядела потрясающе, – пошел он на компромисс, тоже с комплиментом, но, как он и ожидал, Тара в ответ состроила гримасу.

– Ты действительно собираешься взять мальчиков на сафари?

– Дорогая, нужно дать им возможность понять, чего они хотят от жизни. Шону понравится, а вот насчет Майки я не так уверен, – заметил Шаса, и Тара обратила внимание на то, что он даже не упомянул Гаррика.

– Ну, раз ты так решил, я намерена воспользоваться их отсутствием. Меня пригласили принять участие в археологических раскопках в пещерах Сунди.

– Но ведь ты новичок, – удивился он. – Это очень значительные раскопки. Зачем ты им?

– Затем, что я обещала уплатить две тысячи фунтов из стоимости раскопок, вот зачем.

– Вижу, это самый обычный шантаж, – сардонически улыбнулся он, поняв причину ее лести. – Хорошо, договорились. Завтра утром выпишу тебе чек. Сколько времени ты будешь отсутствовать?

– Не знаю.

Но сама подумала: «Столько, сколько смогу быть рядом с Мозесом Гамой».

Раскопки в пещерах Сунди – всего в часе езды от «Ривонии». Тара просунула руку под шубку и коснулась живота. Скоро станет заметно – надо найти предлог не показываться на глаза семье. Ее отец и Шаса ничего не заметят, в этом она уверена, но Сантэн де Тири Кортни-Малкомс зоркая, как ястреб.

– Полагаю, мама согласилась присматривать за Изабеллой, пока тебя не будет, – сказал Шаса, и она кивнула, чувствуя, как поет сердце.

«Мозес, я возвращаюсь к тебе, мы оба возвращаемся к тебе, дорогой».

* * *

Когда Мозес Гама приезжал на «Ферму Дрейка», это походило на возвращение короля в свою страну из успешного похода. Через несколько минут после его возвращения известие об этом телепатически распространялось по всему обширному пригороду, и над ним нависало ожидание, осязаемое, как дым десяти тысяч кухонных костров.

Обычно Мозес вместе с братом Хендриком Табакой приезжал в доставочном фургоне мясной лавки. Хендрик владел целой сетью из дюжины с лишним таких лавок во всех черных пригородах по всему Витватерсранду, так что надпись на фургоне была подлинной. Небесно-голубые и алые буквы сообщали:

МЯСНАЯ ТОРГОВЛЯ «ФАЗА МУЛЕ»

ЛУЧШЕЕ МЯСО ПО ЛУЧШИМ ЦЕНАМ

«Фаза муле» с жаргона, на котором разговаривали в поселках, переводилось как «приятного аппетита», и фургон представлял прекрасное прикрытие для любых перемещений Хендрика Табаки. Действительно ли Хендрик доставлял туши в свои мясные лавки или товары в другие магазины, занимался ли иными, не столь законными делами: развозил незаконно производимую выпивку, знаменитый skokiaan, он же «динамит пригородов», доставлял ли поближе к поселкам, где размещались тысячи черных рабочих золотых шахт, девушек, чтобы разнообразить их монашеское существование, или занимался делами Профсоюза африканских шахтеров, этого сплоченного и мощного братства, чье существование белое правительство предпочитало не замечать, – сине-красный фургон оказывался самым подходящим средством передвижения. Садясь за руль, Хендрик надевал шоферское кепи и костюм защитного цвета с дешевыми медными пуговицами. Он никогда не превышал скорость, старательно соблюдал все правила дорожного движения, и за двадцать лет полиция его не останавливала ни разу.

Когда фургон въезжал на «Ферму Дрейка» и Мозес Гама сидел рядом с Хендриком на пассажирском сиденье, они оказывались в своей крепости. Именно здесь они впервые обосновались, когда двадцать лет назад приехали из пустыни Калахари. Хотя у них был один отец, они во всех отношениях различались. Мозес тогда был молод, высок и поразительно красив, Хендрик – на много лет старше, могучий человек-бык с лысой головой в шрамах и выбитыми и поломанными зубами.

Мозес умен и сообразителен, благодаря самообразованию он стал очень образованным человеком, он харизматичен и лидер от природы, а Хендрик его верный помощник, он признает власть младшего брата и исполняет его приказания быстро и безжалостно. Хотя идея создания бизнес-империи принадлежит Мозесу Гаме, эту мечту превратил в реальность Хендрик. Когда ему показывали, что делать, Хендрик напоминал бульдога не только внешне, но и цепкостью.

Для Хендрика то, что они создали вдвоем: предприятия, законные и незаконные, профсоюз, частная армия боевиков, которую знали и которой боялись во всех поселках черных рабочих, – так называемые «буйволы», – все это имело значение само по себе. Совсем иначе относился к этому Мозес Гама. То, чего они достигли, для него было лишь первым шагом на пути к чему-то гораздо более грандиозному, и хотя он много раз объяснял это старшему брату, Хендрик не мог понять истинную суть замыслов Мозеса Гамы.

За двадцать лет, прошедших с их появления здесь, «Ферма Дрейка» разительно изменилась. Тогда, в самом начале, это был небольшой сквоттерский поселок, присосавшийся, как клещ-паразит, к огромному комплексу золотых шахт центрального Витватерсранда. Это было скопление убогих лачуг, лачуг, построенных из досок, стволов ивы и старых металлических листов, из расплющенных ящиков из-под парафина и просмоленной бумаги в мрачном открытом вельде, где не было канализации, водопровода, электричества, школ и больниц, не было даже полиции; белые отцы города из ратуши Йоханнесбурга отказывались признавать существование этого поселка.

Только после войны Трансваальский провинциальный совет решился признать существующее положение дел и конфисковать землю у отсутствующих владельцев. Все три тысячи акров в соответствии с законом о разделе территорий были объявлены официальным поселением черных. Прежнее название – «Ферма Дрейка» – сохранили за его красочные связи с прошлым Йоханнесбурга, чем оно выгодно отличалось от более современного названия Соуэто, представлявшего собой всего лишь сокращение выражения «Юго-Западный пригород» (South Western Township). В Соуэто жило уже свыше полумиллиона черных, в то время как «Ферма Дрейка» дала приют примерно половине этого числа.

Городские власти обнесли новый пригород забором и застроили его однообразными рядами маленьких трехкомнатных коттеджей, совершенно одинаковых, если не считать номера на бетонно-кирпичной передней стене. Дома стояли почти впритык друг к другу и разделялись узкими улицами, пыльными, немощенными; плоские крыши из оцинкованной рифленой жести на ярком солнце высокого вельда сверкали, как десять тысяч зеркал.

В центре пригорода размещались административные здания, где под надзором нескольких белых муниципальных надсмотрщиков черные клерки взимали налоги и регулировали поступление воды и уборку мусора. За рамками этой оруэлловской картины размещалась исходная часть «Фермы Дрейка», ее лачуги, пивные и бордели. Именно здесь все еще жил Хендрик Табака.

Он медленно вел свой фургон по новому району пригорода, и люди выходили из коттеджей и смотрели, как он проезжает. Это были преимущественно женщины и дети, потому что мужчины рано утром уезжали на работу в город и возвращались поздно вечером. Узнавая Мозеса, женщины хлопали в ладоши и издавали резкие гортанные крики – приветствие племенному вождю, а дети бежали рядом с фургоном, пританцовывая и смеясь, возбужденные тем, что оказались рядом с великим человеком.

Они медленно проехали мимо кладбища, где неаккуратные земляные могилы напоминали кротовины. На одних стояли грубые кресты, на других развевались на ветру обрывки флагов, лежали приношения – еда, черепки кухонной утвари и примитивные резные тотемы, которые должны были умиротворить духов; христианские символы соседствовали с символами тех, кто поклонялся духам и предкам-животным. Въехали в старый поселок, где на кривых улочках рядом с лавками знахарей другие лавки предлагали еду, подержанную одежду и краденые радиоприемники. В грязи, в дорожных колеях рылись куры и свиньи, между домами испражнялись голые дети, едва научившиеся ходить и одетые в одну только полоску бус, молодые шлюхи предлагали свои прелести, и вонь и шум стояли чудовищные.

Сюда никогда не заходили белые, а черная муниципальная полиция являлась только по вызову и никогда не задерживалась. Это был мир Хендрика Табаки, здесь его жены содержали в самом центре старого поселка девять домов. Дома были прочные, из обожженного кирпича, но их фасады, намеренно оставленные необработанными и обшарпанными, сливались с окружением. Хендрик давно понял, что нельзя привлекать внимание к себе и своему достатку. У каждой жены был свой дом: все они располагались кольцом вокруг дома самого Хендрика, чуть более внушительного. Хендрик не ограничивался женщинами собственного племени овамбо. Его жены были из племен пондо, и коса, и финго, и басуто, не было только зулусок. Хендрик ни за что не доверился бы в постели зулуске.

Хендрик поставил фургон под навес за домом, и все жены пришли приветствовать его и его знаменитого брата. Поклонами и мягкими уважительными хлопками они проводили мужчин в гостиную Хендрика, в дальнем конце которой, как троны, стояли два плюшевых кресла, крытые шкурами леопардов. Когда братья сели, две самые молодые жены принесли из парафинового холодильника кувшины с пивом из проса, свежесваренным, густым, как каша, острым, пузырящимся и холодным, а когда мужчины освежились, пришли сыновья Хендрика – поздороваться с отцом и выразить уважение дяде.

Сыновей было много: Хендрик здоровый мужчина, и его жены каждый год беременеют. Однако сегодня присутствовали не все его старшие сыновья. Те, кого Хендрик считал недостойными, отправлялись назад в деревню пасти коров и коз – богатство Хендрика. Более перспективные сыновья работали в мясных лавках, универмагах и пивных, а двое самых способных поступили на юридический факультет Форт-Хара, черного университета в городке Элис в восточном Кейпе.

Сейчас перед Хендриком уважительно выстроились только младшие сыновья, и среди них двое, на кого Мозес Гама смотрел с особым удовольствием. Это были близнецы, сыновья женщины из племени коса, обладавшей особыми достоинствами. Она была послушной женой, рожала Хендрику сыновей, прекрасно танцевала и пела, умела интересно рассказывать, отличалась здравомыслием и умом, к тому же была известной songoma – знахаркой и заклинательницей, умевшей предсказывать будущее и обладавшей даром предвидения. Сыновья унаследовали от нее большую часть ее способностей наряду с могучей фигурой отца и красотой дяди Мозеса.

Когда они родились, Хендрик попросил Мозеса дать им имена, и Мозес выбрал их по своему драгоценному экземпляру «Истории Англии» Маколея. Из всех племянников эти мальчики стали его любимцами, и он улыбнулся, когда они склонились перед ним. Мозес вспомнил, что им уже по тринадцать лет.

– Я вижу тебя, Веллингтон Табака, – поздоровался он с одним, потом со вторым: – Я вижу тебя, Рейли Табака [33].

Близнецы не походили один на другого. Веллингтон был высоким, со светлой кожей цвета ириски, а у Рейли черная кожа отливала багровым. У Веллингтона были нилотские черты, как у самого Мозеса, а Рейли лицо досталось более негроидное, с плоским носом и толстыми губами, и более тяжелое и коренастое тело.

– Какие книги вы прочли с нашей последней встречи? – Мозес перешел на английский, заставляя их отвечать на том же языке. – «Слова – это копья, которыми мы защищаемся и разим врагов. У английских слов острейшие наконечники, без них вы будете безоружны», – объяснял он им и сейчас внимательно слушал их неуверенные ответы по-английски.

Тем не менее он заметил, что они лучше владеют языком, и похвалил их за это.

– Пока плоховато, но в Уотерфорде вы научитесь говорить лучше.

Мальчики смущенно переглянулись. Мозес организовал для них сдачу вступительных экзаменов в элитную межрасовую школу за границей, в независимом черном королевстве Свазиленд; близнецы, выдержав экзамен, были зачислены, и теперь недалек был день, когда их выдернут из знакомого, привычного мира и бросят в неизвестность. В Южной Африке все образование было строго раздельным, к тому же министр по делам банту доктор Хендрик Фервурд проводил такую политику: не обучать черных детей до того уровня, который позволит им ощутить недовольство. Он откровенно говорил в парламенте, что обучение черных не должно противоречить правительственной политике апартеида; оно должно вестись так, чтобы не порождать у черных ожиданий, которые никогда не осуществятся. Ежегодные траты на обучение белого ученика составляли 60 фунтов, черного – всего 9 фунтов. Те черные родители, которые могли себе это позволить, – вожди и дельцы, – отправляли детей получать образование за границей, и в этом смысле Уотерфорд был любимым выбором.

Близнецы с облегчением покинули устрашающее общество отца и дяди, но во дворе у сине-красного фургона их ждала мать и резким наклоном головы позвала их в свою гостиную.

Эта комната представляла собой логово колдуньи и знахарки, и обычно близнецам заходить сюда не разрешалось. Поэтому они вошли с еще большим страхом, чем в дом отца. У дальней стены стояли боги и богини их матери, вырезанные из ценных пород дерева, одетые в перья, шкуры и бусы, с глазами из слоновой кости и перламутра, с оскаленными зубами собак и бабуинов. Это было устрашающее сборище, и близнецы старались не смотреть на них.

Перед семейными идолами были разложены приношения: еда, мелкие монеты; на другой стене были развешаны пугающие принадлежности ремесла матери: тыквенные бутылки и глиняные горшочки с мазями и настоями, пучки сухой травы, шкуры змей и засушенные игуаны, кости и черепа бабуинов, стеклянные флаконы с жиром гиппопотама и льва, крокодилий мускус и другие безымянные вещества, которые гнили, бродили и пахли так отвратительно, что ныли зубы.

– Где амулеты, которые я вам дала? – спросила Кузава, их мать. Среди этих грязных, мерзких причиндалов и снадобий она казалась неуместно красивой: полное лицо, гладкая кожа, очень белые зубы и влажные глаза газели. Руки и ноги у нее были длинные и блестели от тайных волшебных мазей, а груди под ожерельями из слоновой кости и амулетами – большие и упругие, как дикие калахарские арбузы.

В ответ близнецы энергично кивнули, чересчур стесняясь, чтобы говорить, и расстегнули рубашки. Амулеты на тонких кожаных ремешках висели у них на шеях. Это были рога маленького серого дукера с залепленными каучуком открытыми концами; Кузаве потребовалось двенадцать лет, чтобы собрать волшебный состав, помещенный в рога. В него входили образцы всех телесных выделений Хендрика Табаки, отца близнецов, – его испражнения и моча, слюна и слизь из носа, пот и семя, ушная сера, кровь, слезы и рвота. Ко всему этому Кузава примешала сухую кожу с подошв его ног, обрезки ногтей, волоски из бороды, с головы и лобка, ресницы, выдернутые, когда он спал, засохшие струпья со шрамов и гной из его ран. Потом она добавила самые сильные травы и жиры, произнесла над ними слова силы и наконец, чтобы амулеты давали полную неуязвимость, заплатила огромные деньги могильщику, который специализировался на таких делах. И он принес печень младенца, сразу после родов утопленного родной матерью.

Все эти ингредиенты женщина поместила в рога дукера. Близнецам не разрешалось приближаться к отцу без амулетов. Сейчас Кузава отобрала амулеты у сыновей. Они были слишком ценны, чтобы оставлять их в распоряжении детей. Улыбаясь, она взвесила эти амулеты в своих изящных ладонях. Создание этих оберегов стоило всех расходов, терпения и тщательного применения магического искусства.

– Отец улыбнулся, увидев вас? – спросила она.

– Улыбнулся, как восходящее солнце, – ответил Рейли, и Кузава довольно кивнула.

– Были ли его слова добры, ласково ли он расспрашивал вас? – продолжала она.

– Когда он говорил с нами, он словно мурлыкал, как лев над мясом, – прошептал Веллингтон, по-прежнему устрашенный окружением. – Он спросил нас, каковы наши успехи в школе, и похвалил, когда мы рассказали.

– Это амулеты обеспечили его расположение, – сказала довольная Кузава. – Пока вы их носите, отец будет предпочитать вас всем остальным своим детям.

Она взяла два маленьких рога и склонилась перед центральной резной фигурой в ряду идолов – страшным изображением с львиной гривой, в котором жил дух покойной бабушки Кузавы.

– Хорошо охраняй их, почтенный предок, – прошептала она и повесила амулеты на шею фигуре. – Сохрани их силу до тех пор, пока они снова не понадобятся.

Здесь амулеты были в большей безопасности, чем в самых глубоких сейфах банков белых. Ни один человек не посмеет отобрать у духа бабушки амулеты, а из черных сил на это могут отважиться только самые могущественные, потому что фигура – могучий хранитель.

Кузава взяла сыновей за руки и увела из своей коморки на кухню; закрывая за собой дверь, она сбросила мантию колдуньи и вновь стала любящей матерью.

Она накормила близнецов, поставив перед ними полные чашки воздушной, рыхлой белой маисовой каши с масляными бобами и мясом, плавающим в чудесном жире, – так пристало питаться сыновьям богатого и влиятельного человека. Пока мальчики ели, она с любовью ухаживала за ними, расспрашивая, подшучивая, заставляя съесть больше; ее темные глаза гордо блестели. Наконец очень неохотно она разрешила им уйти.

Мальчики в радостном возбуждении убежали в зловонные улочки старого квартала. Здесь они были в своем мире. Мужчины и женщины улыбались им и здоровались, хвалили их и смеялись их остроумным ответам; они были всеобщими любимцами, а их отцом – Хендрик Табака.

Старая Мама Нгинга, толстая и седовласая, сидела перед дверью пивной, которой управляла от имени Хендрика; увидев мальчиков, она крикнула:

– Куда идете, малыши?

– По тайному делу, о котором нельзя говорить, – крикнул в ответ Веллингтон, а Рейли добавил:

– Но в следующем году у нас будет тайное дело с тобой, старая мама. Мы будем пить твой skokiaan и трахать твоих девушек.

Мама Нгинга заколыхалась от удовольствия, а девушки в окнах засмеялись.

– Детеныш льва, этот малыш, – говорили они друг другу.

Бегая по улицам, братья звали; из лачуг, из старых хижин, из новых кирпичных домов, построенных правительством, к ним выбегали товарищи, и вскоре следом за братьями шло пятьдесят мальчиков примерно одного возраста. Некоторые несли длинные предметы, тщательно завернутые и перевязанные ремнями из невыделанной кожи.

На дальнем краю пригорода окружавшую его сплошным кольцом изгородь прорезали. От случайного взгляда этот разрез скрывали кусты. Мальчики пробрались в проход и оказались на плантации эвкалиптов. Здесь под возбужденные разговоры они сбросили потрепанную европейскую одежду. Никто еще не был обрезан; их пенисы, которые уже начали увеличиваться в размерах, еще были увенчаны маленьким, сморщенным кожистым колпачком. Через несколько лет мальчики дорастут до возраста посвящения и должны будут выдержать изоляцию, трудности и боль от ножа. Это связывало их больше, чем племенные обычаи: они на всю жизнь породнятся благодаря ножу обрезания.

Они старательно сложили одежду: за всякую потерю строго спросят рассерженные родители, – голышом собрались вокруг драгоценных свертков и смотрели, как общепризнанные атаманы Веллингтон и Рейли Табака разворачивают их. Каждый получил форму воина племени коса – не настоящую, конечно, с бычьими хвостами, погремушками и головными уборами: настоящую они наденут только на церемонию обрезания – amadoda. Здесь были лишь детские поделки: шкуры бродячих собак и кошек, но мальчики надевали их гордо, как подлинные, перевязывали предплечья, бедра и лбы полосками шерсти и разбирали оружие.

Опять-таки это были не воинские ассегаи с длинными лезвиями, а всего лишь традиционные дубинки для драки. Но даже в руках детей эти длинные дубинки становились грозным оружием. Держа в каждой руке по дубинке, мальчишки мгновенно преобразились в вопящих демонов. Они размахивали дубинками и привычно вращали запястьями, так что дубинки свистели и пели в воздухе; они гремели ими одной о другую, сводили вместе, образуя непроходимый заслон; они прыгали, кувыркались и приплясывали, нацеливая друг в друга удары. Наконец Рейли Табака резко свистнул в свой роговой свисток, и все выстроились плотной дисциплинированной колонной.

Рейли повел их. Особым раскачивающимся быстрым шагом, высоко держа боевые дубинки, распевая воинские песни своего племени, они вышли с плантации и оказались в открытом холмистом вельде. Коричневая трава доходила им до колен, а в просветах виднелась шоколадно-красная почва. Местность полого спускалась к узкому ручью, скалистое русло которого лежало в крутых берегах; потом ручей снова поднимался навстречу светлому сапфиру неба высокого вельда.

Когда мальчики начали спускаться по склону к воде, далекая полоска неба разорвалась, на ней показалась длинная цепь раскачивающихся головных уборов – и появилась еще одна группа мальчиков, как и эти, в набедренных повязках, с голыми руками и ногами. Высоко поднимая дубинки, они остановились на вершине, увидели друг друга и завыли, как собаки, взявшие след.

– Зулусские шакалы! – завопил Рейли Табака, и его ненависть была так сильна, что на лбу проступила тонкая пленка испарины. Насколько уходит в прошлое племенная память, зулусы всегда были врагами; ненависть кипела у него в крови, глубокая и древняя. История не знает, сколько раз повторялась эта сцена, сколько тысяч раз на протяжении столетий вооруженные отряды зулусов и коса – импи– так смотрели друг на друга; запоминались только жар битвы, и кровь, и ненависть.

Рейли Табака высоко, едва не до плеч брата, подпрыгнул и дико завопил, и его мальчишеский голос в конце предательски перешел в девчачий писк.

– Я хочу пить! Дайте мне напиться зулусской крови!

Его воины запрыгали и закричали:

– Дайте нам зулусской крови!

Противоположные берега оглашали угрозы, оскорбления и вызовы, их доносил ветер. Затем оба импиодновременно двинулись вниз; распевая и прыгая, они спускались с крутых берегов в узкую долину, пока между ними не оказался только узкий ручей, и их командиры выступили вперед, чтобы обменяться новыми оскорблениями.

Зулусский индунабыл одних лет с близнецами. В поселке он ходил в тот же класс правительственной средней школы, что и они. Зовут его Джозеф Динизулу, он высок, как Рейли, и широкоплеч, как Веллингтон. Его имя и осанка напоминают всему миру, что он королевского зулусского рода.

– Эй вы, пожиратели гиеньего дерьма! – крикнул он. – Мы учуяли вас за тысячу шагов против ветра. От вони коса тошнит даже стервятников.

Рейли высоко подпрыгнул, крутанувшись в воздухе и подняв набедренную повязку, чтобы показать ягодицы.

– Я очищаю воздух от зулусской вони ветрами! – крикнул он. – Нюхайте, любовники шакалов!

И он пустил такие громкие и долгие ветры, что зулусы, стоящие перед ним, засвистели, выражая ненависть, и заколотили дубинками.

– Ваши отцы – бабы, ваши матери – обезьяны, – крикнул Джозеф Динизулу, почесывая подмышки. – Ваши деды – бабуины, – он изобразил обезьянью походку, – а ваши бабки…

Рейли прервал это оскорбительное перечисление предков, резко дунув в роговой свисток, и спрыгнул с берега к воде. Приземлился на ноги, легкий, как кошка, и перемахнул через ручей. Он оказался на противоположном берегу так быстро, что Джозеф Динизулу, не ожидавший столь скорого завершения перепалки, отступил перед этим натиском.

Десяток других мальчиков коса откликнулись на свисток и последовали за командиром, и яростное нападение Рейли отвоевало для его отряда плацдарм на противоположном берегу. Коса с пением, под свист дубинок собрались за ним и ударили в центр противостоящего импи. Рейли Табаку охватил боевой задор. Он был неуязвим, руки его не знали усталости, кисти и запястья работали так быстро и искусно, что дубинки зажили самостоятельной жизнью, находя слабые места в обороне противостоящих зулусов, ударяясь о плоть, стуча по костям, разрывая кожу, так что скоро покрылись свежей кровью. Ее капли блестели в свете солнца.

Казалось, он неуязвим, но вдруг что-то ударило его в ребра прямо под вскинутой рукой, и он ахнул от боли и неожиданного осознания своей человеческой хрупкости. Минуту назад он был богом войны, а теперь стал маленьким мальчиком, почти выбившимся из сил, которому очень больно и который так устал, что даже не может выкрикнуть очередной вызов; перед ним плясал Джозеф Динизулу – за несколько секунд он словно вырос на шесть дюймов. Снова свистнула его дубинка, нацеленная в голову Рейли, и только отчаянным защитным движением Рейли отразил удар. Отступил на шаг и огляделся.

Не следовало так безрассудно нападать на зулусов. Нет более коварного и хитрого противника, их главным приемом всегда было заманить и окружить. Зулус Чака, этот бешеный пес, родоначальник волчьего племени, называл такой маневр «Рога быка». Бычьи рога брали противника в «вилы», и грудью раздавливали его насмерть.

Джозеф Динизулу отступал вовсе не от страха или удивления – так ему велела подсознательная хитрость, и Рейли завел дюжину своих товарищей в зулусскую западню. Они были одни, остальные остались на том берегу ручья. Он видел их на том берегу поверх голов обступивших его зулусов, и во главе их стоял Веллингтон Табака, его брат, стоял молча и неподвижно.

– Веллингтон! – закричал Рейли срывающимся от усталости и страха голосом. – Помоги нам! Мы держим зулусского пса за яйца. Приди и ударь его в грудь!

На большее ему не хватило времени. Джозеф Динизулу снова набросился на него, и каждый его удар казался сильнее предыдущего. Грудь у Рейли болела, и тут новый удар пробил его защиту и пришелся в плечо, парализовав правую руку до кончиков пальцев. Дубинка вылетела из его руки.

– Веллингтон! – снова закричал он. – Помоги!

Вокруг падали его воины: некоторых сбивали, другие просто бросали дубинки и зарывались в пыль, умоляя пощадить их, а дубинки зулусских мальчишек поднимались и опускались, удары обрушивались на мягкую плоть, и воинственный зулусский клич звучал, как вой собак, преследующих зайцев.

– Веллингтон!

Рейли в последний раз увидел за ручьем брата, и тут удар дубинкой пришелся ему в лоб, сразу над бровью, и он почувствовал, как лопается кожа и теплая кровь заливает глаза. Перед тем как она ослепила его, он увидел лицо Джозефа Динизулу, перекошенное от воинской жажды крови. Ноги мальчика подогнулись, и он ничком упал на землю, а удары продолжали сыпаться на его спину и плечи.

Должно быть, он ненадолго потерял сознание, потому что, когда повернулся на бок и вытер кровь с глаз обратной стороной ладони, увидел, что зулусы всем отрядом перешли ручей, а остатки его импи в панике убегают к зарослям эвкалиптов; люди Динизулу преследовали их.

Рейли попытался встать, но опять начал терять сознание, и его голову объяла темнота. Когда он в следующий раз очнулся, его окружили зулусы, осыпая оскорблениями. На этот раз он сумел сесть, и тут шум стих и сменился напряженным ожиданием. Рейли поднял голову и увидел Джозефа Динизулу, который проталкивался сквозь ряды, насмешливо глядя на него.

– Лай, пес коса, – приказал он. – Мы хотим услышать, как ты лаешь и скулишь, прося пощады.

Рейли, у которого кружилась голова, вызывающе мотнул ею, чувствуя резкую боль под черепом от этого движения.

Джозеф Динизулу поставил ему на грудь босую ногу и сильно толкнул. Рейли был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и упал на спину. Джозеф Динизулу, стоя над ним, поднял набедренную повязку. Другой рукой он отвел кожаный мешочек, обнажив розовую головку, и направил струю мочи прямо в лицо Рейли.

– Пей, пес коса, – рассмеялся он.

Горячая моча пахла аммиаком и отчаянно жгла открытые раны на голове, и гнев, унижение и ненависть заполнили душу Рейли.

* * *

– Брат мой, я очень редко пытаюсь отговорить тебя от задуманного. – Хендрик Табака сидел на покрытом леопардовой шкурой стуле, упираясь локтями в колени и наклонившись вперед. – Дело не в самом браке: ты знаешь, я всегда уговаривал тебя взять жену, много жен, чтобы рожали много сыновей; я не одобряю не саму мысль о женитьбе; мысль о зулусах не дает мне спать по ночам. В этой земле десять миллионов других молодых женщин брачного возраста, зачем тебе зулуска? Я предпочел бы увидеть в твоей постели черную мамбу.

Мозес Гама негромко рассмеялся.

– Твоя забота обо мне доказывает твою любовь. – Он снова стал серьезен. – Зулусы – самое многочисленное племя на юге Африки. Сама численность не дает от них отмахнуться. Добавь к этому их агрессивность и воинский дух, и ты поймешь, что в этой земле ничего не изменится без участия зулусов. Если я не смогу заключить союз с этим племенем, все мои мечты пойдут прахом.

Хендрик вздохнул, хмыкнул и покачал головой.

– Давай, Хендрик, ты ведь разговаривал с ними. Разговаривал? – настойчиво спрашивал Мозес, и Хендрик неохотно кивнул.

– Четыре дня я провел в краале Сангане Динизулу, сына Мбежане, который был сыном Губи, который был сыном Дингаана, который был братом самого короля Чаки. Он считает себя зулусским принцем и не раз говорил мне, что его имя означает «Небо»; он роскошествует на земле в холмах под Ледибургом – эту землю подарил ему его старый хозяин генерал Шон Кортни. Здесь у него много жен и триста голов жирного скота.

– Все это я знаю, брат мой, – прервал его Мозес. – Расскажи о девушке.

Хендрик нахмурился. Он любил начинать рассказ с самого начала и не упускать никаких подробностей, пока не дойдет до конца.

– Девушка, – повторил он. – Старый зулусский мошенник стонет, что она луна его ночей и солнце дней, что никто никогда не любил дочь так, как он любит свою, и что он не позволит жениться на ней никому, кроме вождя зулусов. – Хендрик вздохнул. – День за днем слушал я перечисление достоинств этой зулусской самки шакала: как она прекрасна, как талантлива, что она сестра в правительственной больнице, что она происходит от длинной линии жен, приносивших много сыновей… – Хендрик замолчал и с отвращением плюнул. – Прошло три дня, прежде чем он упомянул то, что с самого начала было у него на уме, – lobola, выкуп за невесту. – Хендрик раздраженно развел руками. – Все зулусы воры и пожиратели навоза.

– Сколько? – с улыбкой спросил Мозес. – Какая ему нужна компенсация за брак с человеком из чужого племени?

– Пятьсот голов лучшего скота, все коровы, способные телиться, и все не старше трех лет. – Хендрик сердито сморщился. – Все зулусы воры, а раз он называет себя зулусским принцем, значит, он принц воров.

– Естественно, ты сразу согласился? – спросил Мозес.

– Естественно, я торговался еще два дня.

– И какова окончательная цена?

– Двести голов, – вздохнул Хендрик. – Прости, брат, я старался, но этот старый зулусский пес стоял, как скала. Это самая низкая цена за луну его ночей.

Мозес Гама откинулся на спинку стула и задумался. Цена была невероятно огромна. Хороший скот шел по 50 фунтов за голову, но в отличие от брата Мозес не питал неутолимой страсти к деньгам как таковым.

– Десять тысяч фунтов? – негромко спросил он. – Найдется ли у нас столько?

– Будет больно. Целый год мне будет так больно, словно меня избили хлыстом, – проворчал Хендрик. – Понимаешь ли ты, брат мой, сколько всего человек может купить за десять тысяч фунтов? За эти деньги я мог бы купить десять девушек коса, красивых, как райские птицы, пухлых, как цесарки, и со свидетельством о девственности, подписанным самыми авторитетными повитухами…

– Десять девушек коса не приведут ко мне зулусов, – оборвал его Мозес. – Мне нужна Виктория Динизулу.

– Lobola не единственное, что с нас требуют, – сказал Хендрик. – Есть еще кое-что.

– Что еще?

– Девушка христианка. Если ты возьмешь ее, других жен у тебя не будет. Она останется твоей единственной женой, брат мой. Прислушайся к человеку, который дорого заплатил за свой опыт: три жены – самое меньшее, что необходимо мужчине для довольства. Три жены будут с таким пылом оспаривать внимание мужа, что мужчина может расслабиться. Две жены – лучше, чем одна. А вот одна жена – одна и единственная – сделает пищу в твоем животе кислой и покроет твои волосы серебром. Пусть эта зулусская девка идет к тому, кто больше ее заслуживает, – к какому-нибудь зулусу.

– Передай ее отцу, что мы заплатим цену, которую он просит, и принимаем его условия. Скажи также, что, поскольку он принц, мы ждем от него свадебного пира, достойного принцессы. Нам нужна свадьба, о которой будут говорить по всему Зулуленду: от Дракенсбергских гор до самого океана. Я хочу, чтобы мой брак видели все вожди и старейшины, чтобы присутствовали все советники и индуны, чтобы явился сам король зулусов, и, когда все они соберутся, я буду говорить с ними.

– Можешь с таким же успехом разговаривать со стадом бабуинов. Зулус слишком горд и полон ненависти, чтобы понять твои слова.

– Ты ошибаешься, Хендрик Табака. – Мозес накрыл руку брата своей. – Это мы недостаточно горды и недостаточно сильно ненавидим. Наша гордость, наша слабая ненависть извращены и нацелены не на ту мишень. Мы тратим их друг на друга, на черных. Если бы все черные племена собрали всю свою гордость и всю ненависть и обратили против белых, разве те могли бы сопротивляться? Вот о чем я буду говорить на своем свадебном пиру. Вот для чего мы создаем «Umkhonto we Sizwe» – «Копье народа».

Какое-то время они молчали. Глубина видения брата, его страшная одержимость всегда пугали Хендрика и вызывали у него благоговение.

– Как угодно, – согласился он наконец. – Когда ты хочешь устроить свадьбу?

Мозес не раздумывал ни секунды.

– В полнолуние середины зимы. За неделю до начала нашей кампании неповиновения.

Они снова помолчали. Наконец Мозес встряхнулся.

– Значит, решено. Мы должны обсудить перед ужином что-нибудь еще?

– Ничего. – Хендрик встал и собрался приказать женщинам нести еду, как вдруг вспомнил. – А, еще одно. Белая женщина, та, с которой ты был в «Ривонии». Ты ее помнишь?

Мозес кивнул.

– Да, женщина Кортни.

– Та самая. Она прислала сообщение. Хочет снова тебя видеть.

– Где она?

– Близко, в месте, которое называется пещеры Сунди. Она оставила тебе номер телефона. Говорит, дело важное.

Мозес явно был раздражен.

– Я говорил ей, чтобы она не пыталась со мной связаться, – сказал он. – Предупредил, что это опасно… – Он встал и принялся расхаживать по комнате. – Если она не научится слушаться и держать себя в руках, для нашей борьбы она будет бесполезна. Белые женщины все такие – избалованные, непослушные и капризные. Надо проучить ее…

Мозес замолчал и подошел к окну. Его внимание привлекло что-то во дворе, и он резко крикнул:

– Веллингтон! Рейли! Оба сюда!

Несколько секунд спустя мальчики застенчиво вошли в комнату и остановились, виновато понурив головы.

– Рейли, что с вами случилось? – сердито спросил Хендрик.

Близнецы сменили шкуры и набедренные повязки на обычную одежду, но из ссадины на лбу Рейли сквозь грязную повязку проступала кровь. На рубашке багровели пятна, один глаз заплыл.

– Бабу!– начал оправдываться Веллингтон. – Мы не виноваты. На нас напали зулусы.

Рейли презрительно посмотрел на него и возразил:

– Мы договорились подраться с ними. Сначала все шло хорошо, пока кое-кто не предал остальных и не сбежал. – Он поднес руку к раненой голове. – Даже среди коса есть трусы, – сказал он и снова поглядел на брата. Веллингтон молчал.

– В следующий раз деритесь более жестоко и будьте хитрее, – отпустил их Хендрик Табака, а когда они выбежали из комнаты, повернулся к Мозесу. – Видишь, брат. Даже в детях нельзя ничего изменить.

– В детях наша надежда, – сказал Мозес. – Их, как обезьян, можно выучить чему угодно. Трудно переделать стариков.

* * *

Тара Кортни остановила свой старый потрепанный «паккард» на обочине горной дороги и несколько секунд стояла, глядя на раскинувшийся под ней Кейптаун. Юго-восточный ветер взбивал в белую пену воды Столового залива.

Она оставила машину и медленно пошла по краю, делая вид, что любуется дикими цветами, раскрасившими горный склон над ней. На верху подъема к небу вздымался серый бастион горы, и Тара остановилась, задрала голову и посмотрела наверх. Над вершиной плыли облака, создавая иллюзию, что гора падает.

Она снова украдкой взглянула на дорогу, по которой приехала. По-прежнему пусто. За ней не следили. Должно быть, полиция наконец потеряла к ней интерес. Уже несколько недель она не чувствует слежки.

Ее поведение вдруг изменилось, и она целеустремленно вернулась к «паккарду», достала из багажника небольшую корзину для пикников и быстро пошла обратно к бетонному зданию, в котором располагалась нижняя станция канатной дороги. Тара взбежала по ступеням, заплатила за билет в оба конца, и в это время служитель открыл двери залы ожидания и небольшая группа пассажиров прошла в гондолу и заняла в ней места.

Красная гондола рывком тронулась с места и начала быстро подниматься, вися на серебристой нити троса. Пассажиры восторженно ахали, глядя на открывающуюся панораму океана, скал и города внизу, а Тара тайком разглядывала их. Через несколько минут она убедилась, что среди них нет сотрудников тайной полиции в штатском, успокоилась и обратила внимание на великолепный вид. Гондола поднималась вдоль горного склона круто, почти вертикально. Эрозия выточила в камне почти правильные кубы, которые казались строительными глыбами замка великанов. Миновали группу скалолазов, поднимающихся в одной связке прямо по скале. Тара представила себя среди них, а пропасть – прямо под ногами, и головокружение заставило ее покачнуться. Ей пришлось крепче взяться за поручень, чтобы прийти в себя, и когда гондола остановилась на верхней станции на краю тысячефутового утеса, Тара вышла из нее с облегчением.

В маленькой чайной, построенной так, чтобы напоминать альпийские шале, за столиком ее ждала Молли; увидев подругу, она вскочила.

Тара подбежала к ней и обняла.

– О Молли, дорогая Молли, как я по тебе соскучилась!

Через несколько секунд они разомкнули объятия, немного смущенные своим проявлением чувств и улыбками других посетителей чайной.

– Не хочу сидеть на месте, – сказала Тара. – Меня чуть не разрывает от возбуждения. Пошли погуляем. Я прихватила сэндвичи и термос.

Они вышли из чайной и пошли по тропе, огибающей вершину. Среди недели на горе было мало гуляющих, и, пройдя всего сто ярдов, они оказались одни.

– Расскажи мне о моих старых подругах по «Черному шарфу», – велела Тара. – Я хочу знать обо всем, что вы делали. Как Дерек и дети? Кто сейчас работает в моей клинике? Давно ты там была? Ах, как мне всех вас не хватает!

– Спокойней, – рассмеялась Молли. – По одному вопросу за раз…

И она стала пересказывать Таре новости. На это ушло немало времени; болтая, они отыскали место для пикника и сели, свесив ноги с утеса, пили горячий кофе и крошками хлеба кормили пушистых маленьких даманов – горных кроликов, живущих в трещинах и расселинах.

Наконец запас новостей и сплетен истощился. Женщины сидели в довольном молчании. Нарушила его Тара.

– Молли, у меня опять будет ребенок.

– Ага! – засмеялась Молли. – Так вот чем ты была занята.

Она посмотрела на живот Тары.

– Ничего не заметно. Ты уверена?

– О, Молли, ради Бога. Я давно не плаксивая девственница. Поверь мне; я родила уже четверых. Конечно, уверена.

– Когда рожаем?

– В январе следующего года.

– Шаса будет доволен. Он любит детей. В сущности, если не считать денег, дети – единственное, к чему он проявляет чувства. Ты сказала ему?

Тара отрицательно покачала головой.

– Нет. Пока я сказала только тебе. Пришла к тебе первой.

– Я польщена. Желаю вам обоим счастья.

Она замолчала, заметив выражение лица Тары, и присмотрелась к ней внимательнее.

– Боюсь, для Шасы в этом будет мало радости, – негромко сказала Тара. – Это не его ребенок.

– Боже, Тара! Вот уж от тебя… – Молли замолчала и немного подумала. – Тара, дорогая, я собираюсь задать глупый вопрос. Но откуда ты знаешь, что это не Шаса постарался?

– Шаса и я… мы с ним… ну, мы с ним не были как муж и жена уже очень давно.

– Понятно. – Несмотря на дружбу, на хорошее отношение к Таре, в глазах Молли вспыхнул интерес. Это было так занимательно! – Но Тара, милая, это еще не конец света. Беги домой и спускай с Шасы штаны. Мужчины ужасные олухи, сроки для них ничего не значат, а если он начнет подсчитывать, подкупи врача: пусть скажет, что роды преждевременные.

– Нет, Молли, выслушай меня. Стоит ему увидеть младенца, и он все поймет.

– Не понимаю.

– Молли, я ношу ребенка Мозеса Гамы.

– Милостивый Христос! – прошептала Молли.

Поведение Молли показало Таре, в каком серьезном положении она очутилась.

Молли была воинствующей либералкой; для нее, как для Тары, люди не делились на белых и цветных, и все же ее ошеломила мысль, что белая женщина беременна от цветного мужчины. В их стране смешанный брак был уголовным преступлением, которое каралось тюремным заключением, но это наказание ничто по сравнению с гневом общества. Тару сразу изгонят из общества, она станет парией.

– Боже! – чуть смягчилась Молли. – Боже, Боже! Бедная Тара, какой ужас. А Мозес знает?

– Еще нет, но я надеюсь скоро увидеть его и сказать.

– Тебе, конечно, придется от него избавиться. У меня есть адрес в Лоренцо-Маркеше. Там врач-португалец. Мы посылаем к нему наших девочек из сиротского приюта. Он дорого стоит, но работает чисто и хорошо, не то что какая-нибудь грязная старуха в задней комнате, с вязальным крючком.

– Молли, как ты можешь так думать обо мне? Как ты можешь верить, что я убью собственного ребенка?

– Ты собираешься его оставить? – удивилась Молли.

– Конечно.

– Но, моя дорогая, он будет…

– Цветной, – закончила за нее Тара. – Да, вероятно, цвета кофе с молоком, курчавенький, с черными кудрями, и я буду любить его всем сердцем. Так же, как люблю его отца.

– Но я не вижу, как…

– Поэтому я и обратилась к тебе.

– Я сделаю все, что хочешь, скажи только, что.

– Найди мне цветную пару. Хороших приличных людей, лучше – у которых есть свои дети. Пусть заботятся о моем ребенке, пока я не смогу взять его к себе. Конечно, они получат столько денег, сколько понадобится, и гораздо больше…

Она замолчала и умоляюще посмотрела на Молли.

Молли с минуту думала.

– Думаю, я знаю подходящую пару. Они школьные учителя, и у них четверо своих детей, все девочки. Они сделают это для меня, но Тара, как ты собираешься скрывать это? Скоро будет заметно: с Изабеллой у тебя был такой большой живот! Шаса может не заметить, он слишком внимательно смотрит в чековую книжку, но твоя свекровь – чистой воды мегера. От нее ничего не скроешь.

– Я уже придумала, как это скрыть. Убедила Шасу, что заинтересовалась археологией, которая заменит мне политическую активность, и хочу поработать на раскопках в пещерах Сунди с американским археологом профессором Марион Херст, ты ее знаешь.

– Да, я читала две ее книги.

– Я сказала Шасе, что буду в отъезде всего два месяца, а когда уеду, буду все время откладывать возвращение. Сантэн присмотрит за детьми. Об этом я уже договорилась: она это любит, и, Господь свидетель, детям так только лучше. Она лучше меня умеет поддерживать дисциплину. К тому времени, когда моя любимая свекровь вернет их мне, они будут шелковые.

– Ты будешь скучать по ним, – сказала Молли, и Тара кивнула.

– Конечно, но ведь это только на полгода.

– Где думаешь рожать? – продолжала расспросы Молли.

– Не знаю. В обычную больницу или родильный дом я обратиться не могу. Можешь представить, что начнется, когда я предъявлю им коричневого младенца в белоснежных, только для белых, простынях в чистой больнице только для белых. Ну, у меня еще много времени, чтобы все устроить. Прежде всего надо уехать в Сунди, подальше от зловещего взгляда Сантэн Кортни-Малкомс.

– А почему Сунди, Тара? Что заставило тебя выбрать Сунди?

– Потому что я буду близко к Мозесу.

– Неужели это так важно? – Молли безжалостно смотрела на нее. – Неужели у тебя такое чувство к нему? Это не был небольшой эксперимент, легкое необычное приключение? Захотелось понять, каково быть с одним из них?

Тара покачала головой.

– Ты уверена, Тара? Я хочу сказать, иногда у меня тоже бывают подобные порывы. Думаю, такое любопытство естественно, но меня ни разу не поймали.

– Молли, я люблю его. Если он попросит, я без сожаления отдам за него жизнь.

– Бедная Тара! – Слезы навернулись на глаза Молли, и она раскрыла Таре объятия. Они в отчаянии обнялись, и Молли прошептала: – Он тебе не по зубам, дорогая. Он никогда, никогда не будет твоим.

– Мне бы хватило хоть небольшой его части, хоть на время. Для меня этого достаточно.

* * *

Мозес Гама остановил свой сине-красный доставочный мясной фургон на стоянке для посетителей и выключил мотор. Перед ним раскинулись газоны, на которых одинокая маленькая дождевальная установка старалась победить заморозки и засухи высокого вельда, но посеянная на газонах трава кикуйю была выгоревшей и мертвой. За газонами виднелись длинные двухэтажные здания больницы Барагванат.

От главного здания больницы навстречу ему шла небольшая стайка черных сестер. В накрахмаленных белых халатах все они выглядели опрятными и деловитыми, но, поравнявшись с фургоном и увидев за рулем Мозеса, захихикали, прикрывая рты ладонями в невольном жесте подчинения мужчине.

– Девушка, я хочу поговорить с тобой. – Мозес высунулся из окна кабины. – Да, да, с тобой!

Выбранную им медсестру охватило смущение. Подруги поддразнивали ее, когда она приблизилась к Мозесу и робко остановилась в пяти шагах от него.

– Ты знаешь сестру Викторию Динизулу?

– Eh he! – подтвердила девушка.

– Где она?

– Идет за нами. Мы в одной смене. – Сестра оглянулась в поисках спасения и увидела во второй группе в белых халатах, идущей по дорожке, Викторию. – Вон она. Виктория! Иди быстрей! – крикнула девушка и побежала к домам, в которых жили работники больницы.

Виктория узнала Мозеса и, сказав несколько слов подругам, оставила их и пошла по бурому газону прямо к нему. Мозес выбрался из фургона, и она посмотрела на него.

– Прости. Тяжелая авария автобуса. Мы все были заняты в операционных, пока не обработали последнего пациента. Я заставила тебя ждать.

Мозес кивнул.

– Неважно. У нас еще много времени.

– Мне нужно несколько минут, чтобы переодеться, – улыбнулась она. Зубы у нее были прекрасные, идеально ровные и такие белые, что казались почти прозрачными, а кожа светилась здоровьем и молодостью. – Я рада снова тебя видеть, но мне нужно прихватить большую кость.

Они общались на английском, и хотя Виктория говорила с акцентом, но уверенно и слова подбирала так же легко, как Мозес.

– Это хорошо, – серьезно улыбнулся он. – Твоя кость станет нашим ужином, и это сбережет мои деньги.

Она рассмеялась – красивым грудным смехом.

– Не уходи, я скоро.

Виктория повернулась и пошла к домам медперсонала; Мозес с удовольствием смотрел, как она поднимается по ступеням. Узкая талия подчеркивала округлость ягодиц под белым халатом. Небольшая грудь со временем обещала стать полной, а бедра уже были широкие: такой легко носить детей. Такое тело – образец красоты для нгуни. Мозес вспомнил виденную когда-то фотографию Венеры Милосской. Осанка у Виктории была прямая, шея длинная и тоже прямая, и хотя бедра покачивались, как будто она танцевала под звуки далекой музыки, голова и плечи были неподвижны. Очевидно, девочкой она вместе со всеми носила полные кувшины воды от источника и легко удерживала кувшин на голове, не пролив ни капли. Именно так у зулусских девушек вырабатывается их удивительная царственная осанка.

С круглым лицом мадонны, с огромными темными глазами Виктория была одной из красивейших женщин, каких встречал Гама, и пока он ждал, облокотившись на капот фургона, он думал о том, что у каждой расы свой идеал женской красоты и идеалы эти очень различаются. Это заставило его вспомнить о Таре Кортни с ее большими круглыми грудями и узкими мальчишескими бедрами, с длинными каштановыми волосами и мягкой, безжизненной белой кожей. Мозес поморщился: воспоминание вызвало у него легкое отвращение; но обе женщины были очень важны для его амбиций, и его сексуальная реакция на них – влечение или отвращение – не имела никакого значения. Важна была только их полезность.

Виктория вернулась через десять минут. На ней было алое платье. Яркие цвета ей шли, они подчеркивали бархатистость темной кожи. Она села на пассажирское сиденье фургона рядом с Мозесом и взглянула на дешевые золотые часики на запястье.

– Одиннадцать минут шестнадцать секунд. Ты не можешь жаловаться, – объявила она. Он улыбнулся и включил двигатель.

– Теперь давай возьмемся за твой окорок динозавра, – предложил он.

– Тираннозавра рекса, – уточнила она. – Самого свирепого из динозавров. Но нет, оставим до ужина, как ты предложил.

Ее болтовня развлекала его. Для черной незамужней девушки необычны были такие общительность и уверенность в себе. Потом он вспомнил, что она училась и жила здесь, в одной из самых больших и заполненных пациентами больниц в мире. Это вам не деревенская девчонка, пустоголовая хохотушка… и, словно стремясь это продемонстрировать, Виктория легко принялась обсуждать шансы генерала Дуайта Эйзенхауэра попасть в Белый дом на предстоящих президентских выборах и то, как это отразится на борьбе американцев за права человека – и на их собственной борьбе здесь, в Африке.

Пока они разговаривали, солнце начало садиться за город, красивые здания и парки остались позади и они неожиданно погрузились в атмосферу пригорода Соуэто, где жили полмиллиона черных. Сгустились сумерки, запахло дымом кухонных костров, и этот дым окрасил закат в дьявольский красный цвет крови и апельсинов. Узкие немощеные улицы были забиты возвращающимися с работы людьми, каждый нес пакет или сумку, и все шли в одном направлении, к своим домам, шли с работы после трудового дня, начавшегося еще затемно с мучительной поездки автобусом или поездом к рабочему месту во внешнем мире и закончившегося в темноте обратной поездкой, когда усталость становилась еще сильнее и непереносимее.

На этих забитых народом улицах фургон замедлил ход, но кое-кто узнал Мозеса и побежал впереди, расчищая дорогу.

– Мозес Гама! Это Мозес Гама, дайте ему проехать.

Они двигались дальше, и прохожие на улицах приветствовали их.

– Я вижу тебя, нкози!

– Я вижу тебя, бабу!

Они называли его отцом и господином.

Когда добрались до общинного центра, примыкавшего к комплексу административных зданий, на площади перед залом было столько народу, что им пришлось оставить фургон и последние сто ярдов пройти пешком.

Но здесь их уже сопровождали «буйволы». Громилы Хендрика Табаки расчищали дорогу в сплошной массе людей, смягчая это проявление силы улыбками и шутками, так что толпа расступалась без возражений.

– Это Мозес Гама, дайте ему пройти.

Виктория цеплялась за его руку и возбужденно смеялась.

Когда они входили в главные двери, Виктория подняла голову и прочла над ними надпись:

ОБЩИННЫЙ ЦЕНТР ИМЕНИ Х. Ф. ФЕРВУРДА

Обычаем националистического правительства быстро стало присвоение всем административным зданиям, аэропортам, плотинам и другим значительным для общества объектам имен политических светил и посредственностей, но невероятная ирония заключалась в том, что общинный зал самого крупного черного пригорода назвали именем белого создателя законов, протестовать против которых здесь собрались. Хендрик Френс Фервурд был министром по делам банту и главным создателем системы апартеида.

Внутри стоял оглушительный шум. Просьбу об использовании зала для политического митинга администрация, конечно, отклонила бы, поэтому официально собрание рекламировалось как рок-концерт знаменитой группы «Мармеладные мамбы».

Группа была на сцене – четверка в облегающих костюмах с блестками, которые сверкали в мерцании разноцветных огней. Множество усилителей оглушали плотную толпу музыкой, словно бомбардировкой с воздуха, а танцующие подхватывали эти звуки и раскачивались и содрогались в ритме музыки, как гигантский чудовищный организм.

«Буйволы» прокладывали дорогу через танцплощадку; танцующие узнавали Мозеса и выкрикивали приветствия, пытались дотронуться до него, когда он проходил. Но вот его узнали и в оркестре, музыка оборвалась на середине ноты, и Мозеса встретили громом фанфар и раскатистой барабанной дробью.

Десятки добровольных помощников подняли Мозеса на сцену, а Виктория осталась внизу, на уровне его колен, завязнув среди людей, двинувшихся вперед, чтобы видеть и слышать Мозеса Гаму. Дирижер попытался представить его, но его голос, даже усиленный множеством громкоговорителей, не смог перекрыть громогласные приветственные крики. Четыре тысячи глоток исторгали свирепый рев, который длился и длился, не ослабевая. Он перекатывался через Мозеса Гаму, как морские волны в шторм, а Мозес стоял, как скала, неподвластная волнам.

Но вот он поднял руки, и сразу стало тихо, над огромной толпой нависла сдержанная болезненная тишина, и в этой тишине Мозес Гама взревел:

– Amandla!Власть!

И толпа единодушно отозвалась:

– Amandla!

Он снова выкрикнул глубоким волнующим голосом, который отразился от потолочных балок и проник в самую глубину сердец:

– Mayibuye!

И они взревели в ответ:

– Африка! Да пребудет она вечно!

Снова все смолкли в ожидании, возбужденные и взвинченные, и Мозес Гама заговорил:

– Давайте поговорим об Африке, – начал он. – Поговорим о ее богатых, плодородных землях и о тех крошечных бесплодных участках, на которых вынуждены жить наши люди.

Поговорим о детях без школ и о матерях без надежды.

Поговорим о налогах и пропусках.

Поговорим о голоде и болезнях.

Поговорим о тех, кто работает под палящим солнцем и в темных недрах земли.

Поговорим о тех, кто живет в рабочих поселках, вдали от своих семей.

Поговорим о голоде, о слезах и о жестоких законах буров.

* * *

Целый час он держал их в руках, а толпа молча слушала, только изредка раздавались стоны и невольные болезненные вздохи, а иногда гневный рев. К концу речи Виктория обнаружила, что плачет. Слезы свободно и бесстыдно бежали по ее запрокинутому прекрасному круглому лицу.

Закончив, Мозес, обессиленный и потрясенный собственной страстью, опустил руки и склонил подбородок на грудь, и зал объяла мертвая тишина. Все были слишком взволнованы, чтобы кричать или аплодировать.

В этой тишине Виктория вдруг поднялась на сцену и повернулась к толпе.

– Nkosi sikelel’ i Africa, – запела она.

«Боже, спаси Африку». Оркестр мгновенно подхватил припев, и великолепные голоса африканцев слились в потрясающий хор. Мозес Гама подошел к Виктории, взял ее за руку, и их голоса слились.

Им потребовалось почти двадцать минут, чтобы выйти из зала: тысячи человек хотели прикоснуться к ним, услышать их голоса, стать частью их борьбы.

И, конечно, за один вечер прекрасная зулусская девушка в пламенеющем алом платье стала частью почти мистической легенды о Мозесе Гаме. Те, кому посчастливилось побывать на том вечере, рассказывали тем, кто не присутствовал, как царственно она выглядела, когда стояла и пела перед ними, – королева, достойная высокого черного императора рядом с ней.

– Я никогда ничего подобного не испытывала, – сказала Вики, когда они наконец снова остались одни и маленький сине-красный фургон двинулся по главному шоссе обратно к Йоханнесбургу. – Их любовь к тебе так сильна… – Она помолчала. – Невозможно описать.

– Иногда она пугает, – согласился он. – Они возлагают на меня очень тяжелую ответственность.

– Думаю, ты вообще не знаешь, что такое страх, – сказала она.

– Знаю. – Он покачал головой. – Знаю лучше многих. – И тут же сменил тему: – Который час? Надо найти где поесть до комендантского часа.

– Еще только девять, – удивилась Виктория, подставив часики под свет уличного фонаря и посмотрев на циферблат. – Я думала, гораздо позже. Мне кажется, за один короткий вечер я прожила целую жизнь.

Впереди блеснула неоновая надпись «Кукольный домик. Драйв-ин. Вкусная еда» [34]. Мозес сбросил скорость и свернул на стоянку. Он на несколько минут оставил Вики, чтобы подойти к прилавку ресторана в виде кукольного домика, и вернулся с гамбургерами и кофе в двух бумажных пакетах.

– Как хорошо! – сказала она, набив рот гамбургером. – Я не сознавала, что так проголодалась.

– А что же кость, которой ты мне угрожала? – спросил Мозес на беглом зулусском.

– Ты говоришь по-зулусски! – Она удивилась. – Не знала. Когда ты научился? – спросила она на том же языке.

– Я говорю на многих языках, – ответил Мозес. – Если я хочу обращаться ко всем, другого пути нет. – И он улыбнулся. – Однако, девушка, не увиливай. Расскажи про эту кость.

– Так глупо об этом говорить после всего, что с нами было сегодня вечером… – Вики замялась. – Я собиралась спросить, почему ты послал брата говорить с моим отцом, прежде чем что-нибудь сказать мне. Понимаешь, я не деревенская девушка из крааля. Я современная женщина и живу своим умом.

– Виктория, в нашей борьбе за освобождение мы не должны отказываться от своих традиций. Я поступил так из уважения к тебе и к твоему отцу. Прости, если это тебя оскорбило.

– Я немного рассердилась, – призналась она.

– Поможет ли, если я спрошу тебя сейчас? – Он улыбнулся. – Ты все еще можешь отказаться. Прежде чем мы пойдем дальше, подумай как следует. Если ты выйдешь за меня, ты выйдешь за наше дело. Наш брак станет частью борьбы нашего народа, дорога перед нами будет трудна и опасна, и ее конца мы никогда не увидим.

– Мне не нужно думать, – негромко ответила она. – Сегодня, когда я стояла перед нашими людьми, держа тебя за руку, я поняла, что для этого и родилась.

Он взял обе ее руки в свои и привлек Викторию к себе, но их губы не успели соприкоснуться: мощный белый луч света упал на их лица. Они удивленно отшатнулись друг от друга, закрывая глаза руками.

– Эй, что это? – воскликнул Мозес.

– Полиция! – ответил голос из темноты за открытым боковым окном. – Выходите оба!

Они вышли из фургона. Мозес обошел капот и встал рядом с Викторией. Он увидел, что, пока они были заняты друг другом, на стоянку въехал и остановился у ресторана полицейский пикап. Четверо полицейских в синих мундирах, с фонариками, проверяли сидящих во всех машинах на стоянке.

– Покажите ваши пропуска, оба!

Констебль перед ними по-прежнему светил им в глаза, но, несмотря на луч, Мозес чувствовал, что полицейский очень молод.

Он сунул руку во внутренний карман, Виктория порылась в сумочке, и оба протянули констеблю свои книжечки-пропуска. Тот осветил их фонариком и стал внимательно изучать.

– Уже почти комендантский час, – сказал он на африкаансе, возвращая им документы. – В это время года вы, банту, должны быть на местах постоянного жительства.

– До комендантского часа почти полтора часа, – резко ответила Виктория, и лицо констебля посуровело.

– Не смей дерзить мне, девка. – Тон был оскорбительный. Полицейский снова посветил ей в лицо. – То, что у тебя на ногах туфли, а на губах помада, не делает тебя белой женщиной. Не забывай об этом.

Мозес взял Викторию за руку и решительно посадил в фургон.

– Мы немедленно уезжаем, офицер, – примирительно сказал он и, как только оба оказались в фургоне, выговорил Виктории: – Ты ничего не добьешься тем, что нас обоих арестуют. Мы должны вести борьбу не на таком уровне. Это всего лишь сопливый белый мальчишка, не знающий, как распорядиться данной ему властью.

– Прости, – сказала она. – Я просто рассердилась. А что они вообще ищут?

– Белых мужчин с черными женщинами; закон о нарушениях приличий защищает их драгоценную белую кровь. Половина их полиции занята тем, что заглядывает в чужие спальни.

Он включил двигатель и вывел фургон на дорогу.

Оба молчали, пока не остановились перед сестринским общежитием больницы Барагванат.

– Надеюсь, больше нам не помешают, – негромко сказал Мозес и, положив руку Виктории на плечо, повернул лицом к себе.

Хотя Вики видела в кино, как это делается, и хотя другие девушки непрерывно болтали о том, что называли «голливудским стилем», Виктория никогда еще не целовалась с мужчиной. У зулусов нет такого обычая. Поэтому она с робостью, но в предвкушении, от которого захватывало дух, подняла лицо и поразилась мягкости и теплу его губ. Мышцы ее шеи и плеч быстро расслабились, и она словно слилась с Мозесом.

* * *

Работа в пещерах Сунди оказалась интереснее, чем ожидала Тара, и она быстро привыкла к неторопливому распорядку жизни и интеллектуальному общению с членами небольшой научной группы, частью которой стала.

Тара жила в палатке с двумя юными студентками из университета Витватерсранда и с некоторым удивлением обнаружила, что жизнь в тесном соседстве с другими женщинами в такой спартанской обстановке нисколько ее не тяготит. Вставали задолго до рассвета, чтобы не попасть в дневную жару, и после короткого скудного завтрака профессор Херст вела всех на раскопки и определяла рабочие места на день. В полдень обедали и отдыхали, а когда становилось прохладнее, возвращались на раскопки и работали до темноты. После этого сил хватало только на то, чтобы принять горячий душ, съесть легкий ужин и упасть на узкую походную койку.

Раскопки проводились в глубоком ущелье. Скальные склоны круто уходили на двести футов вниз к узкому речному руслу. Растительность в защищенной, нагретой солнцем долине была тропической, совсем не такой, как наверху, на травянистых равнинах, открытых ветрам и морозам. На верхних склонах стояли высокие канделябры алоэ, ниже растительность была более густой, здесь росли древовидные папоротники и саговник, а также огромные, полузасохшие смоковницы с корой как слоновья шкура, серой и сморщенной.

Сами пещеры представляли собой множество просторных открытых галерей вдоль обнажившихся слоев. Они были идеальным местом обитания для первобытного человека, размещенные высоко на склоне и защищенные от преобладающих ветров, но обеспечивающие широкий обзор равнины, куда выходило ущелье. Располагаясь близко к воде, они позволяли защищаться от любых мародеров, и толщина груд мусора и отбросов, накопленных в этих пещерах, свидетельствовали, что те много столетий были обитаемыми.

Своды пещер прокоптились дымами бесчисленных костров, а их внутренние стены покрывали резьба и похожие на детские рисунки древних людей племени сан и их предков. Налицо были все признаки большого поселения ранних гоминидов, и хотя раскопки еще только начались и удалось пройти лишь верхние слои, все были настроены бодро, оптимистически и на раскопках царило чувство единения людей, связанных общим интересом и бескорыстно участвующих в очень значительном и важном проекте.

Таре особенно нравилась американский профессор Марион Херст, руководитель раскопок. Ей было сорок с небольшим, у нее были коротко подстриженные волосы и кожа, цветом и шероховатостью напоминавшую ту, из которой изготовляют седла – так профессор загорела под аравийским и африканским солнцем. Они подружились еще до того, как Тара узнала, что Марион замужем за чернокожим профессором антропологии из Корнуэлльского университета. Это открытие сделало их общение безопасным и избавило Тару от необходимости хитрить.

Однажды вечером они с Марион засиделись в палатке, которая служила им лабораторией, и вдруг Тара обнаружила, что рассказывает ей о Мозесе Гаме и своей невозможной любви, даже о ребенке, которого носит. И сразу ощутила немедленное и искреннее сочувствие старшей женщины.

– Какое чудовищное социальное устройство может препятствовать людям любить друг друга? Конечно, я все знала об этих законах еще до приеда сюда. Поэтому Том остался дома. Несмотря на мои личные чувства, работа здесь слишком важна, чтобы отказаться от нее. Но я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам обоим.

Однако Тара провела на раскопках пять недель, не получая никаких сведений о Мозесе Гаме. Она написала ему дюжину писем, много раз звонила по телефону в «Ривонию» и по другим номерам на «Ферму Дрейка». Мозеса нигде не было, и он не отвечал на ее срочные послания.

Наконец она не выдержала, взяла у Марион пикап и поехала в город, до которого был почти час езды, сперва по глинистым дорогам, изрытым и неровным, а потом по асфальтовому шоссе в сплошном потоке машин, едущих с угольных разработок Витбанка.

Она остановила пикап под эвкалиптами за «Холмом Пака» и вдруг испугалась, что все изменилось и Мозес отошлет ее. Потребовалась вся ее храбрость, чтобы выйти из кабины пикапа и подойти к веранде большого неряшливого дома.

В дальнем ее конце кто-то сидел, и сердце у Тары подпрыгнуло, но тут же упало: человек повернулся и оказался Маркусом Арчером. Он пошел по длинной веранде ей навстречу, его улыбка была кислой и презрительной.

– Какой сюрприз! – сказал он. – Последний человек, которого я ожидал увидеть.

– Здравствуйте, Маркус. Я ищу Мозеса.

– Я знаю, кого вы ищете, дорогая.

– Он здесь?

Маркус покачал головой.

– Я почти две недели его не видел.

– Я ему писала и звонила – он не отвечает. Я встревожилась.

– Может, он не отвечает, потому что не хочет вас видеть?

– Почему вы меня так не любите, Маркус?

– Господи, кто внушил вам эту мысль?

Маркус насмешливо улыбнулся.

– Простите, что побеспокоила. – Тара собралась уходить и остановилась. Лицо ее стало жестче. – Передадите ему от меня пару слов, когда увидите?

Маркус наклонил голову, и она впервые увидела седину в его рыжих бакенбардах и морщинки в углах глаз. Он гораздо старше, чем она считала.

– Передайте ему, что я его искала и что ничего не изменилось. Что я верна каждому сказанному мной слову.

– Хорошо, дорогая. Я ему скажу.

Тара спустилась по ступенькам, но когда дошла до низу, он ее окликнул:

– Тара. – Она посмотрела вверх. Маркус облокотился на перила веранды. – Вы никогда его не получите. Вы ведь знаете это, правда? Он будет держать вас при себе, пока вы ему нужны. А потом отшвырнет. Он не будет вашим.

– И вашим тоже, Маркус Арчер, – негромко сказала она, и он отшатнулся. – Он не принадлежит никому из нас. Он принадлежит Африке и своему народу.

Она увидела отчаяние в его глазах, но это не принесло ей удовлетворения. Тара медленно пошла к пикапу и уехала.

* * *

На шестом уровне главной галереи пещер Сунди вскрыли толстый слой обломков глиняной посуды. Артефактов, сохранившихся целиком, не было: очевидно, древним гончарам это место служило свалкой. Тем не менее открытие было чрезвычайно важно для датировки уровней, потому что обнаруженные фрагменты относились к ранней культуре.

Марион Херст, взбудораженная находкой, заразила всех своим возбуждением. К этому времени Тару повысили, и она больше не занималась тяжелой физической работой в земле на дне траншей. У нее обнаружился природный талант к разгадке головоломок – к соединению осколков костей и посуды и восстановлению первоначальной формы, и теперь она работала в длинном составном бараке под непосредственным руководством Марион Херст и стала ценным членом научной команды.

Тара обнаружила, что, занимаясь фрагментами, может подавить боль желания и смятение от неуверенности и чувства вины. Она знала, что непростительно пренебрегает детьми и семьей. Раз в неделю она звонила на Родс-Хилл и говорила с отцом, Сантэн и Изабеллой. Девочка казалась вполне довольной, и Тару охватило странное эгоистическое негодование: дочь не скучала по матери, а принимала бабушку как хорошую замену. Сантэн была настроена дружелюбно и не бранила невестку за продолжительное отсутствие, зато Блэйн Малкомс, ее любимый отец, был с ней резок и откровенен.

– Не знаю, от чего ты пытаешься убежать, но поверь мне, Тара: ничего не выйдет. Твое место рядом с мужем и детьми. Хватит ерундить. Ты знаешь, в чем твой долг, и каким бы неприятным он тебе ни казался, это все равно твой долг.

Конечно, скоро вернутся со своего сафари Шаса и мальчики, и тогда она не сможет дольше тянуть. Придется принять решение, а она до сих пор даже не представляет себе альтернативу. Иногда по ночам, в те тихие короткие часы, когда сил и воли у человека меньше всего, она даже подумывала принять совет Молли, сделать аборт, повернуться спиной к Мозесу и возвратиться к соблазнительной и разрушительно мягкой жизни Вельтевредена.

«О Мозес, если бы только снова тебя увидеть! Поговорить с тобой, хотя бы несколько часов – тогда бы я знала, что делать».

Она обнаружила, что отдаляется от других работающих на раскопках. Веселая беззаботность двух студенток, с которыми она делила палатку, начала ее раздражать. Их разговоры были ужасно наивными и детскими, а музыка, которую они бесконечно крутили на миниатюрном магнитофоне, – ужасно громкой и немелодичной, она резала ухо и действовала на нервы.

С разрешения Марион она приобрела отдельную небольшую палатку и поставила ее возле лаборатории, где работала, так что когда у остальных начиналась полуденная сиеста, Тара могла незаметно вернуться к рабочему столу и забыть все свои неразрешимые проблемы, полностью погрузившись в воссоздание единого целого из разрозненных фрагментов. Древность этих осколков как будто успокаивала ее и делала современные трудности тривиальными и неважными.

Именно здесь в самые жаркие дневные часы что-то вдруг перегородило свет, падающий из открытой двери. Тара, сидевшая за столом, раздраженно подняла голову, отбрасывая со лба потные пряди, и вдруг рот у нее пересох, а сердце замерло на несколько долгих мгновений, а потом бешено забилось.

Солнце светило ему в спину, так что он казался высокой тенью, широкоплечий, с узкими бедрами, полный царственного достоинства. Она всхлипнула, вскочила со скамьи, бросилась к нему, обхватила и прижалась лицом к его груди, так что почувствовала щекой биение его сердца. Она не могла говорить, а его голос прозвучал низко и мягко.

– Я был жесток к тебе. Мне следовало прийти раньше.

– Нет, – прошептала она. – Это неважно. Теперь, когда ты здесь, все остальное не имеет значения.

Он остался только на одну ночь. Марион Херст оберегала их от остальных членов экспедиции, так что они оставались одни в ее маленькой палатке, отгородившись от мира и его тревог. Тара в ту ночь не спала: каждое мгновение казалось ей слишком драгоценным, чтобы тратить его на сон.

На рассвете Мозес сказал:

– Скоро я снова должен буду уйти. Ты должна кое-что для меня сделать.

– Все что угодно, – прошептала она.

– Скоро начинается наша кампания неповиновения. Тысячи наших людей пойдут на страшный риск и тяжелые жертвы, но, чтобы эти жертвы не были напрасными, надо привлечь внимание всего мира.

– Что я могу сделать? – спросила Тара.

– По счастливому совпадению, в стране сейчас работает американская телевизионная группа. Она снимает материал для сериала «Внимание, Африка».

– Да, я о них знаю. Они брали интервью…

Она замолчала. Ей не хотелось говорить о Шасе, не сейчас, в эти мгновения драгоценной интерлюдии.

– Они брали интервью у твоего мужа, – закончил он за нее. – Да, я знаю. Однако они почти закончили съемки, и я слышал, что в течение ближайших нескольких дней они собираются вернуться в Соединенные Штаты. Они нужны нам здесь. Пусть снимут нашу борьбу. И покажут ее всему миру – покажут дух нашего народа, его непреклонную волю и стремление бороться с угнетением и бесчеловечностью.

– Чем я могу помочь?

– Сам я не могу подобраться к продюсеру этого сериала. Мне нужен посредник. Надо помешать им улететь. Они обязательно должны заснять наш вызов белым властям, когда мы начнем. Поговори с женщиной, которая руководит съемками. Ее зовут Годольфин, Китти Годольфин, и в течение ближайших трех дней она будет в отеле «Саннисайд» в Йоханнесбурге.

– Я поеду к ней сегодня же.

– Скажи, что время начала еще не согласовано, но как только решение примут, я дам ей знать, пусть будет здесь со своей камерой.

– Я постараюсь, чтобы она была, – пообещала Тара, и он мягко перевернул ее на спину и снова занялся с ней любовью. Это казалось невозможным, но для Тары каждый раз был лучше предыдущего, и когда Мозес отпустил ее и встал с койки, она чувствовала себя слабой, мягкой и теплой, как растопленный мед.

– Мозес, – негромко позвала она. Он перестал застегивать пуговицы своей синей, с открытым воротом рубашки.

– В чем дело? – тихо спросил он.

Надо сказать ему о ребенке, которого она носит. Тара села, позволив смятой простыни сползти до пояса; ее груди, уже отяжелевшие от беременности, под гладкой кожей цвета слоновой кости были покрыты крошечными голубыми венами.

– Мозес, – тупо повторила она, пытаясь собраться с мужеством, чтобы сказать, и он подошел.

– Говори, – приказал он, и храбрость оставила ее. Нельзя говорить: слишком велик риск, что это оттолкнет его.

– Я только хотела сказать тебе спасибо за возможность участвовать в борьбе.

* * *

Связаться с Китти Годольфин оказалось гораздо легче, чем она думала. Тара попросила у Марион пикап и проехала пять миль до ближайшей деревни; отсюда она позвонила из телефонной будки в маленьком однокомнатном помещении почты. Оператор в отеле «Саннисайд» соединил ее с номером, и решительный молодой голос с легким луизианским акцентом отозвался:

– Китти Годольфин. С кем я говорю?

– Я бы предпочла не называть свое имя, мисс Годольфин. Но хотела бы встретиться с вами как можно скорей. У меня есть для вас сюжет, очень важный и драматичный.

– Когда и где вы хотите встретиться?

– Мне потребуется два часа, чтобы добраться до вас.

– Буду ждать, – сказала Китти Годольфин.

Все оказалось легче легкого.

Тара подошла к стойке регистрации. Девушка за столом позвонила в номер мисс Годольфин, потом попросила Тару подняться туда.

На звонок открыла совсем молодая девушка, стройная и хорошенькая, в клетчатой рубашке и джинсовой юбке.

– Здравствуйте, мисс Годольфин здесь? Она меня ждет.

Девушка внимательно оглядела ее, обратила внимание на серовато-оливковую рубашку и потрепанные походные ботинки, на загорелые руки и лицо и на шарф, которым были перевязаны густые каштановые волосы.

– Я Китти Годольфин, – сказала девушка, и Тара не сумела скрыть удивление.

– Ладно, можете не говорить. Вы ожидали увидеть старую каргу. Входите и рассказывайте, кто вы такая.

В гостиной Тара сняла темные очки и посмотрела в лицо хозяйке.

– Меня зовут Тара Кортни. Я знаю, что вы знакомы с моим мужем, Шасой Кортни, главой «Горно-финансовой компании Кортни».

Она увидела, как неожиданно изменилось лицо девушки, как в глазах, которые ей показались наивными и невинными, блеснул неожиданный жесткий огонь.

– В силу профессии я встречаюсь со множеством людей, миссис Кортни.

Тара не ожидала такой враждебности и торопливо попыталась развеять ее.

– Конечно, я понимаю…

– Вы хотите поговорить со мной о вашем муже? Я не могу зря терять время.

Китти подчеркнуто взглянула на свои часы. Это были «ролекс», повернутые на запястье циферблатом внутрь, как у военных.

– Простите, нет. Я не хотела создавать такое впечатление. Я пришла от другого человека, который сам к вам прийти не может.

– Почему? – резко спросила Китти, и Тара изменила свою предыдущую оценку. Несмотря на детскую внешность, девица была жестка и решительна, как любой из знакомых Таре мужчин.

– Во-первых, за ним следит тайная полиция, и, во-вторых, то, что он планирует, незаконно и опасно.

Тара сразу поняла, что подобрала правильные слова и пробудила журналистское чутье Китти.

– Садитесь, миссис Кортни. Хотите кофе?

Она сняла трубку, позвонила в обслуживание номеров и снова повернулась к Таре.

– Теперь рассказывайте. Кто этот загадочный человек?

– Вы, вероятно, никогда о нем не слышали, но скоро его имя узнает весь мир, – сказала Тара. – Это Мозес Гама.

– Мозес Гама, дьявольщина! – воскликнула Китти Годольфин. – Я шесть недель пытаюсь с ним связаться и уже думала, что это просто слухи и что такого человека не существует. Алый первоцвет [35].

– Он существует, – заверила ее Тара.

– Можете устроить мне интервью с ним? – спросила Китти, до того взволнованная, что наклонилась вперед и порывисто схватила Тару за руку. – Это масштаб «Эмми». Он единственный человек в Южной Африке, с которым я действительно хочу поговорить.

– Я могу сделать кое-что получше, – посулила Тара.

* * *

Шаса Кортни решительно намеревался продемонстрировать сыновьям, что богатые белые пригороды Кейптауна и Йоханнесбурга – это еще не вся Африка. Сафари должно было показать им старую Африку, первобытную, древнюю, и помочь детям установить прочную связь с историей и предками, научить их гордиться тем, где они растут, и теми, кто был перед ними.

На это приключение он отвел целых шесть недель – школьные каникулы целиком – и много внимания уделил тщательному планированию и анализу. Дела компании были столь многообразны и сложны, что он не хотел оставлять их даже в надежных руках таких людей, как Дэвид Абрахамс. Строительство шахты на Серебряной реке опережало график, ствол ушел под землю уже на тысячу футов, и сооружение наземных предприятий тоже сильно продвинулось. Кроме того, через три недели к фабрике в Китовом заливе должны были прибыть шесть рыболовных траулеров, а саму консервную фабрику уже спустили на воду в Англии. Происходило очень многое, и излишек проблем мог потребовать его непосредственных решений.

Конечно, Дэвид всегда мог посоветоваться с Сантэн – но в последнее время мать все больше отходила от управления компанией. И можно было ждать слишком многих случайностей, справиться с которыми в силах только сам Шаса. Он взвешивал все это, сопоставляя с тем, что считал необходимым для образования сыновей, понимания ими своего места в Африке и своего наследственного долга и обязанностей, и решил, что нужно рискнуть. В качестве последней предосторожности он составил строгое расписание сафари, оставив копии Дэвиду и Сантэн, так чтобы они точно знали, где он находится в каждый день отсутствия; будет поддерживаться постоянный радиоконтакт с шахтой Х’ани, и самолет сможет за четыре-пять часов долететь до любого его бивака в глубоком буше.

– Если будешь меня отзывать, причина должна быть железобетонная, – мрачно сказал Шаса Дэвиду. – Сейчас, вероятно, единственная возможность в жизни съездить туда вместе с мальчиками.

Они выехали с шахты Х’ани в последнюю неделю мая. Шаса забрал детей из школы на несколько дней раньше, что само по себе привело всех в нужное настроение и обеспечило великолепное начало. С шахты он взял с собой четыре грузовика и многочисленную команду сафари: водителей, лагерных слуг, раздельщиков туш, следопытов, подносчиков ружей и шеф-повара из клуба для специалистов шахты. Конечно, личная охотничья машина Шасы стояла в местных мастерских, находилась в превосходном состоянии и всегда была готова к выезду. Этот армейский джип здешние механики переделали без оглядки на расходы. В нем было все: от дополнительных баков с горючим и стоек для оружия до коротковолнового радиопередатчика, сиденья были покрыты настоящей шкурой зебры, а маскировочная окраска искусно повторяла цвета буша. Мальчики гордо поставили свои «винчестеры» 22-го калибра рядом с большим Шасиным «Холланд энд Холланд магнум» .375 и, одетые для буша в новые защитно-зеленые куртки, забрались в джип. По праву старшего Шон уселся впереди, рядом с отцом, а Майкл и Гарри – сзади, в открытом кузове.

– Кто-нибудь передумал и хочет остаться? – спросил Шаса, заводя мотор. Мальчики серьезно восприняли вопрос и дружно замотали головами, блестя глазами. Бледные от волнения, они не могли говорить.

– Тогда поехали, – сказал Шаса. Джип начал спуск по откосу от здания управления шахты, за ним последовали четыре грузовика.

Охранники в форме раскрыли главные ворота шахты и приветствовали проезжающих широкой ослепительной улыбкой, а люди в кузовах грузовиков затянули традиционную песню сафари:

Плачьте, женщины, сегодня вы будете спать одни,

Долгая дорога зовет, мы должны идти…

Их голоса поднимались и падали в вечном африканском ритме, полном обещаний и загадок, величия и свирепости Африки, настраивая на волшебное приключение, навстречу которому Шаса вез сыновей.

Первые два дня они ехали быстро, без остановок, чтобы покинуть местность, опустошенную частыми вторжениями людей с ружьями и четырехколесных машин, где в вельде почти не встретить крупной дичи, и животные, которые попадались на глаза, пасутся небольшими стадами и убегают, едва заслышав гул моторов, так что, попав наконец в поле зрения, кажутся точками в поднятом ими облаке пыли.

Шаса с грустью отмечал, как изменилась страна по сравнению с его детскими воспоминаниями. Тогда – он был одних лет с Шоном – повсюду виднелись стада сернобыков и антилоп-прыгунов, большие и доверчивые. Попадались жирафы и львы, встречались и небольшие группы бушменов, удивительных желтых пигмеев пустыни. Но теперь перед неумолимым натиском цивилизации дикие люди и звери отступили глубоко в пустыню. И сегодня Шаса предвидел день, когда дикая местность вовсе исчезнет, исчезнет убежище для диких тварей: дороги и железнодорожные линии расчертят землю, в созданном ими запустении встанут бесконечные деревни и краали. Все деревья срубят на дрова, всю траву под корень съедят козы, а верхний слой почвы превратится в пыль, которую унесет ветер. Эти воображаемые картины заполнили его душу печалью и отчаянием, и ему пришлось сделать сознательное усилие, чтобы отогнать их и не портить сыновьям поездку.

«Я обязан показать им прошлое. Пока все это не исчезло, они должны хоть немного узнать, какой была Африка, чтобы понять ее величие и славу».

И он улыбался и рассказывал сыновьям истории, вначале обращаясь в воспоминаниях к собственному опыту, потом уходя дальше, к тому, что рассказывали его мать и дед, стараясь показать им, как крепко их семья связана с этой землей, и в первый вечер мальчики допоздна сидели у костра и увлеченно слушали, пока не начали отчаянно клевать носами.

Они уезжали все дальше, весь день трясясь по колдобистым дорогам через пустынный скрэб и травянистые равнины, потом через леса мопани, не останавливаясь, чтобы поохотиться, и ели припасы, прихваченные с шахты, хотя по вечерам слуги начали бормотать о свежем мясе.

На третий день колонна покинула еле заметную дорогу, по которой следовала с рассвета, даже не дорогу, а двойную колею, по которой в последний раз проезжали несколько месяцев назад. Теперь дорога повернула на восток, а Шаса двинулся на север, по нетронутой земле, через открытый лес, и неожиданно они оказались на берегу реки, не одной из великих африканских рек вроде Каванго, а одного из ее притоков. Тем не менее река пятьдесят футов шириной была зеленой и глубокой – непреодолимая преграда, которая заставила бы повернуть любое сафари, забравшееся так далеко на север.

Две недели назад Шаса разведал эту местность с воздуха, пролетев в «моските» над вершинами деревьев так низко, что мог сосчитать антилоп в каждом стаде и оценить длину бивней каждого слона. На своей крупномасштабной карте он отметил этот приток и привел конвой точно к этому месту. Он узнал его по старице своеобразной формы и по гигантским деревьям макуйи на противоположном берегу. На нижней ветви одного из деревьев было гнездо коршуна-рыболова.

Два дня провели в лагере на южном берегу реки. Все участники сафари, включая трех мальчиков и толстого повара, помогали строить мост. Вырубали в лесу деревья мопани толщиной в бедро тучной женщины и сорок футов длиной и перетаскивали их с помощью джипа. Работники, раздевшись догола, вплавь доставляли стволы на середину реки и вбивали в дно, а Шаса охранял их от крокодилов, стоя высоко на берегу с «магнумом» в руках. Потом бревна связывали веревками из коры мопани, еще сочившейся смолой, красной, как кровь.

Когда наконец мост был готов, с машин сняли все, чтобы разгрузить их, и Шаса одну за другой провел их через реку по этому неустойчивому сооружению. Мост под ним раскачивался, скрипел и кренился, но вскоре джип и четыре грузовика оказались на противоположном берегу.

– Наше сафари начинается только теперь, – сказал Шаса мальчикам. Они оказались в местности, защищенной своей отдаленностью, а также лесами и большими реками от нещадной эксплуатации человеком, и Шаса, когда пролетал, видел скопления буйволов, большие, как стада домашнего скота; над ними плыли облака белых цапель.

Вечером он рассказывал мальчикам о старых охотниках на слонов: «Карамоджо» Белле, Фредерике Селусе и Шоне Кортни, их предке, двоюродном деде самого Шасы, в честь которого был назван его старший сын.

– Это были крепкие люди, все отличные стрелки и прирожденные спортсмены. Иначе они бы не выдержали невероятных трудностей, пали жертвами тропических болезней. В молодости Шон Кортни пешком охотился в поясе обитания мухи цеце в долине Замбези, где температура в полдень достигает 46 градусов, и мог за день пройти сорок миль за крупным слоном с большими бивнями, а глаза у него были такие зоркие, что он видел полет своей пули. – Мальчики зачарованно слушали и, стоило ему умолкнуть, умоляли продолжать, пока отец не сказал: – Хватит. Завтра рано вставать. В пять утра. Мы впервые отправимся на охоту.

В темноте они медленно ехали в открытом джипе по северному берегу реки, закутавшись от холода: в открытых долинах выпал иней и хрустел под колесами. Едва забрезжил рассвет, охотники отыскали место, куда ночью приходило на водопой стадо буйволов, а потом ушло в густой буш.

Оставив джип на берегу, они сняли тяжелые куртки на теплой подкладке. Шаса отправил по следу двух следопытов-овамбо; сами они пешком пошли за ними. Молча и быстро шли густым подлеском мопани, и Шаса все объяснял мальчикам; говорил он шепотом, знаками показывал сыновьям отпечатки копыт старого быка, коровы или теленка или обращал внимание сыновей на различных мелких, но захватывающе интересных животных, птиц и насекомых в окружающем лесу.

Незадолго до полудня они наконец настигли стадо – свыше ста огромных, похожих на коров животных, с трубками острых ушей и загнутыми вниз рогами, которые придавали им невероятно скорбный вид. Большинство лежало в тени мопани, спокойно пережевывая жвачку, хотя один или два быка дремали стоя на ногах. Единственным движением было легкое помахивание хвостов: животные отгоняли мух, жаливших им бока.

Шаса объяснил мальчикам, как подбираться ближе. Используя ветер и любые укрытия, застывая, когда большая рогатая голова поворачивалась в их сторону, он подвел их на тридцать футов к самому крупному самцу. Они почувствовали горячий, острый бычий запах, услышали шум, с которым вырывалось дыхание из влажных, обращенных к земле ноздрей, услышали, как зубы перетирают жвачку; они подобрались так близко, что разглядели лысые от старости места на его плечах и шарики высохшей грязи, прицепившиеся к шерсти на брюхе.

Мальчики в сладком ужасе затаили дыхание и зачарованно наблюдали, как Шаса поднял тяжелое ружье и нацелил его в толстую шею сразу за могучим плечом.

– Бабах! – крикнул он, и огромный бык, обезумев, бросился бежать, проламывая густые заросли мопани; Шаса собрал сыновей, отвел под прикрытие толстого серого ствола и загораживал их руками, пока со всех сторон мчались впавшие в панику животные. Мимо проносились громадные черные тени, мычали телята и коротко взревывали старые самцы.

Звуки бегства постепенно затихли в лесу. Вокруг висело густое облако пыли, поднятое животными; Шаса радостно смеялся, убирая руки с плеч мальчиков.

– Зачем ты это сделал? – яростно спросил Шон, поворачиваясь к отцу. – Ты легко мог его застрелить – почему ты его не убил?

– Мы пришли сюда не убивать, – объяснил Шаса. – Мы пришли охотиться.

– Но… – Гнев Шона сменился удивлением. – Но в чем разница?

– Ага! Вот этому ты и должен научиться. Самец был крупный, но недостаточно крупный, а мяса у нас хватает, поэтому я его отпустил. Это урок номер один. А вот урок номер два – никто из вас никого не убьет, пока не узнает все об этом животном, не усвоит его привычки и жизненный цикл и не научится уважать и высоко ценить его. Тогда и только тогда.

Вечером в лагере он дал каждому из мальчиков по две книги, переплетенные в кожу, с их именами, выгравированными на переплете: «Млекопитающие Южной Африки» Робертса и его же «Птицы Южной Африки» [36].

– Я прихватил их специально для вас. Проштудируйте, – приказал он.

Шон в ужасе смотрел на подарок: он ненавидел книги и учебу, но Гарри и Майкл поспешно ушли в свои палатки и принялись выполнять задание.

В последующие дни Шаса расспрашивал сыновей обо всех животных и птицах, которых они встречали. Вначале вопросы были простыми, но он постепенно усложнял их, и вскоре мальчики могли приводить зоологические названия и указывать размеры и вес самцов и самок, подражать их голосам, рассказывать об их поведении, расселении и размножении вплоть до мельчайших подробностей. Побуждаемый примером младших братьев, даже Шон заучил трудные латинские названия.

Однако им было разрешено стрелять лишь через десять дней – и только по птицам. Под строгим присмотром им позволили поохотиться в скрэбе вдоль реки на жирных коричневых франколинов и пятнистых цесарок с их необычными вощено-желтыми шлемами. Потом им пришлось самим ощипать добычу и помочь повару-гереро ее зажарить.

– Никогда не ел ничего вкуснее, – заявил Шон, и братья с набитыми ртами энергично закивали.

На следующее утро Шаса сказал:

– Нам нужно свежее мясо для людей. – В лагере насчитывалось тридцать ртов, и все они жаждали мяса. – Ну-с, Шон, каково научное название импалы?

– Aepyceros melampus, – с готовностью ответил Шон. – Африкандеры называют ее rooibok. Она весит от 130 до 160 фунтов.

– Годится, – рассмеялся Шаса. – Иди возьми свое ружье.

В густых зарослях у реки они нашли одинокого старого самца, изгнанного из стада с коровами. Искалеченный леопардом, он сильно хромал на переднюю ногу, но у него были прекрасные лировидные рога. Шон, используя речной берег и ветер, как учил его Шаса, подкрался к красивой красно-коричневой антилопе, чтобы наверняка попасть даже из легкого ружья. Однако, когда мальчик встал на колено и поднял «винчестер» к плечу, Шаса снял свое тяжелое ружье с предохранителя, готовый при необходимости сделать смертельный выстрел.

Антилопа упала с простреленной шеей; она умерла мгновенно, даже не услышав выстрела. Шаса присоединился к сыну возле туши.

Когда они обменивались рукопожатием, Шаса распознал в Шоне унаследованную от далеких предков страсть охотника. У многих современных мужчин эта страсть остыла или была подавлена, но у других все еще ярко горела. Шаса и его старший сын были из таких. Шаса наклонился, окунул палец в яркую теплую кровь, текшую из крошечной раны на шее, и провел пальцем по лбу и по щекам Шона.

– Теперь ты обагрен кровью, – сказал он и задумался, когда этот обряд совершился впервые, когда первый мужчина окрасил лицо сына кровью его первой жертвы; чутьем он понимал, что это было давно, в дописьменные времена, когда люди еще одевались в шкуры и жили в пещерах.

– Теперь ты охотник, – сказал он, и на сердце у него потеплело, когда он увидел гордое, серьезное лицо сына. Сейчас не время было смеяться и балагурить, произошло нечто серьезное и значительное, чего не выразить словами. Шон чувствовал это, и Шаса гордился им.

На следующий день бросили жребий. Пришла очередь Майкла убивать. Шаса опять хотел отыскать самца, одинокого, чтобы не тревожить стадо с телятами, но в то же время с красивыми рогами – достойный трофей для мальчика.

Шаса и братья издали наблюдали, как Майкл подкрадывается к добыче. Обстановка была более сложной, чем у Шона: открытая травянистая местность с редкими колючими акациями с плоскими кронами, но Майкл незаметно пробирался на четвереньках, пока не достиг невысокого муравейника, откуда мог стрелять.

Майкл медленно встал и поднял легкое ружье. Самец все еще не видел его, опустив голову, он пасся в тридцати шагах, стоял боком, подставив пуле спину или сердце. Шаса со своим «Холландом» готов был поддержать сына, если тот только ранит зверя. Майкл прицелился. Потянулись секунды. Самец поднял голову и тревожно осмотрелся, но Майкл сохранял полную неподвижность, держа ружье и плеча, и самец посмотрел мимо мальчика, не увидев его. Потом начал неторопливо уходить, время от времени останавливаясь, чтобы щипнуть траву. Он исчез за высокой травой. Майкл, не выстрелив, опустил винтовку.

Шон вскочил, готовый побежать к брату и осыпать его насмешками, но Шаса остановил его, положив руку на плечо.

– Ступай с Гарри к джипу, ждите нас там, – сказал он.

Сам он пошел туда, где на муравейнике сидел Майкл, держа на коленях заряженное ружье. Сел рядом с сыном и закурил сигарету. Почти десять минут оба молчали, потом Майкл прошептал:

– Он посмотрел на меня. У него были прекрасные глаза.

Шаса уронил окурок и затоптал его каблуком. Они снова помолчали, потом Майкл выпалил:

– Я действительно должен убить кого-то, папа? Пожалуйста, не заставляй меня.

– Нет, Майки. – Шаса положил руку ему на плечи. – Тебе никого не нужно убивать. По-другому, но я горжусь тобой не меньше, чем Шоном.

* * *

Настал и черед Гаррика. Опять был выбран одинокий самец с прекрасной головой и широко расставленными рогами. Подкрадываться к нему нужно было по кустарнику и высокой траве.

Решительно блестя стеклами очков, Гаррик под терпеливым присмотром Шасы двинулся к цели. Однако он был еще далеко от самца, когда послышался вскрик и Гарри исчез под землей. Лишь небольшое облачко пыли обозначало место, где он только что находился. Импала убежала в лес, а Шаса и два мальчика бросились туда, где в последний раз видели Гарри. Они руководствовались сдавленными возгласами и движением в траве. В воздухе беспомощно дергались ноги Гарри. Шаса схватился за них и вытащил Гарри из глубокой круглой дыры, где тот застрял по пояс.

Это был вход в нору муравьеда. Поглощенный выслеживанием добычи, Гарри наступил на собственный шнурок и упал в нору головой вперед. Стекла его очков были в земле, он расцарапал щеку и порвал куртку. Но эти повреждения были ничтожны в сравнении с ущербом, причиненным гордости мальчика. В следующие три дня Гарри трижды пытался подобраться к добыче. Но всякий раз добыча обнаруживала его задолго до того, как он подходил на расстояние выстрела. Каждый раз как Гарри смотрел вслед убегающей добыче, его отчаяние становилось глубже, а насмешки Шона язвительнее.

– В следующий раз пойдем вместе, – утешил его Шаса и назавтра негромко учил Гарри, пока они подкрадывались, нес его ружье, указывал на препятствия, о которые Гарри мог споткнуться, а последние десять ярдов вел сына за руку, пока они не оказались на удачной позиции для выстрела. Тут он протянул сыну ружье.

– В шею, – прошептал он. – Тут промахнуться невозможно.

Голова этого самца была бы лучшим трофеем из всех, какие они видели; он стоял в двадцати пяти ярдах. Гарри поднял ружье, всмотрелся сквозь очки, затуманившиеся от испарины волнения, и его руки затряслись.

Глядя, как перекосилось от напряжения лицо Гарри, видя, какие круги описывает ствол его ружья, Шаса распознал классические симптомы «бычьей лихорадки» [37]и протянул руку, чтобы помешать Гарри выстрелить. Но опоздал. Услышав резкий щелчок выстрела, самец подпрыгнул и удивленно огляделся. Ни Шаса, ни животное, ни тем более Гарри не знали, куда улетела пуля.

– Гарри!

Шаса хотел помешать сыну, но Гарри снова выстрелил, опять наобум. От земли на полпути между ними и самцом поднялось облако пыли.

Гибким летучим прыжком импала взвилась в воздух – только мелькнула серебристая шкура да блеснули рога, – и умчалась на длинных, изящных ногах, подпрыгивая так легко, будто вовсе не касалась земли.

К джипу возвращались молча; Гарри плелся в нескольких шагах за отцом. Старшие братья встретили его веселым смехом.

– В следующий раз брось в него очками, Гарри!

– Думаю, тебе нужно еще немного попрактиковаться, прежде чем попробовать снова, – тактично сказал Шаса. – Но не беспокойся. Бычья лихорадка может напасть на всякого, даже на старейших и самых опытных охотников.

* * *

Они сменили лагерь, глубже уйдя в небольшой открытый ими рай. Теперь ежедневно попадался слоновий помет – высокие, по колено, кучи желтых комков величиной с теннисный мяч, состоявших из непереваренной коры, ветвей, косточек диких плодов. В них в поисках лакомых кусочков радостно рылись бабуины и краснощекие франколины.

Шаса показал мальчикам, как совать палец в груду навоза, чтобы определить его температуру и свежесть, и как читать огромные круглые следы на земле, как по ним отличать самца от самки, передние и задние ноги, как установить направление движения и оценить возраст животного. «След старика – плоский, как от старой автомобильной шины».

Наконец они нашли след огромного старого слона – гладкие отпечатки ног были размером с крышку мусорного бака, – оставили джип и два дня пешком шли по следу, спали, не сходя со следа, и ели то, что захватили с собой сухим пайком. К концу второго дня они догнали слона. Он почти сливался с кустарником, по которому они ползли на четвереньках, и когда они разглядели в переплетении ветвей колоссальное серое тело, до него почти можно было дотронуться. Высотой в плечах одиннадцать футов, слон был серый, как грозовая туча, и в животе у него урчало, будто там прокатывался дальний гром. Шаса по одному подвел мальчиков поближе, чтобы они взглянули получше, а потом они отступили в кусты и позволили одинокому изгнаннику продолжить свое вечное странствие.

– Почему ты не выстрелил в него, папа? – заикаясь, спросил Гарри. – Мы так долго его преследовали.

– Разве ты не заметил? Конец одного бивня обломан, а второй бивень, несмотря на размер слона, совсем маленький.

Много миль назад к джипу они шли, хромая, их ноги покрылись волдырями, и чтобы мальчики немного отдохнули после непосильного для них пути, потребовалось провести два дня в лагере.

По ночам они часто просыпались и, лежа на узких койках, слушали пронзительный лай гиен, рывшихся в кучах мусора у кухонного навеса. Гиенам вторил визгливый лай маленьких, похожих на собак шакалов. Мальчики научились различать эти и другие ночные звуки – ночных птиц вроде козодоя или авдотки, крики мелких млекопитающих: ночных обезьян, генетт, виверр, гудение насекомых, писки, хрип и кваканье земноводных в камышах возле источника.

Купались не часто: в вопросах личной гигиены Шаса был не так пунктуален и строг, как Тара. И в тысячу раз менее строг, чем бабушка: повар-гереро готовил им блюда, щедро сдобренные сахаром и сгущенкой. Школа осталась далеко, и мальчики были счастливы, потому что отец с его удивительными рассказами и уроками оказался полностью в их распоряжении, все его внимание было отдано только им.

– Пока мы ни разу не видели следов льва, – заметил Шаса как-то за завтраком. – Странно. Тут много буйволов, а большие кошки держатся вблизи стад.

Упоминание о львах вызвало у мальчиков восхитительный озноб: слова Шасы словно сотворили зверя.

В этот день джип, подпрыгивая и петляя в высокой траве, удалялся от поваленных деревьев и нор муравьедов. Они вдруг выехали на берег пересохшего длинного влея – одного из тех углублений в африканском буше, которые в дождливое время становятся мелкими озерами, а в другое остаются предательскими трясинами, куда легко может уйти машина, или в засуху превращаются в гладкую безлесную поверхность, напоминающую поле для игры в поло. Шаса остановил джип у границы деревьев и осмотрел дальний край влея, медленно ведя бинокль, чтобы разглядеть дичь среди высоких деревьев мопани на противоположном берегу.

– Только пара лис с ушами, как у летучих мышей, – заметил он, передавая бинокль мальчикам. Они смеялись проказам этих небольших животных, которые охотились на кузнечиков в густой траве посреди влея.

– Эй, папа! – произнес Шон другим тоном. – На вершине того дерева – большой старый бабуин.

И он вернул бинокль отцу.

– Нет, – сказал Шаса, не опуская бинокль. – Это не бабуин. Это человек!

Он заговорил с двумя следопытами в джипе на общем диалекте; последовало жаркое, хотя и недолгое обсуждение. У всех оказались разные мнения.

– Хорошо, пойдем посмотрим.

Шаса повел джип по открытому влею, и уже на его середине сомнения рассеялись. На верхних ветвях высокого мопани сидел ребенок, маленькая черная девочка, одетая только в набедренную повязку из дешевого синего хлопка.

– Она одна! – воскликнул Шаса. – Здесь, в пятидесяти милях от ближайшей деревни!

Последние несколько сотен ярдов Шаса вел ревущий джип на большой скорости, резко затормозил в облаке пыли и побежал к подножию мопани. Он крикнул почти голому ребенку:

– Спускайся!

И стал показывать жестами, потому что приказ она почти несомненно не поняла. Девочка не шевелилась и не отрывала головы от ветки, на которой лежала.

Шаса быстро осмотрелся. Под деревом лежало свернутое старое, ветхое одеяло, почти изодранное в клочья. Изодран был и мешок из шкуры, сухая кукурузная мука высыпалась из него на землю; черный котелок на трех ножках лежал на боку; рядом валялись примитивный топор с лезвием, выкованным из лома, и древко копья, сломанное у наконечника. Сам наконечник отсутствовал.

Поодаль были разбросаны обрывки ткани с пятнами крови, высохшей и черной, как смола, и какие-то другие предметы, покрытые живым ковром из больших, блестящих радужных мух. Когда Шаса приблизился, мухи поднялись жужжащим облаком, открыв жалкие останки, на которых пировали. Две пары человеческих рук и ног, отгрызенные у запястий и лодыжек, а потом – самое ужасное – головы. Мужчина и женщина. Шеи у них были перегрызены, позвонки разорваны огромными клыками. Обе головы не тронуты, хотя рты, ноздри и пустые глазницы заполнены белым «рисом» – мушиными яйцами. Трава на большом пространстве была примята, покрыта засохшей кровью, а в пыли отчетливо видны следы лап взрослого льва.

– Лев всегда оставляет головы, руки и ноги нетронутыми, – деловито сказал следопыт-овамбо, и Шаса кивнул и повернулся, собираясь приказать мальчикам оставаться в машине. Но он опоздал. Они пошли за ним и теперь разглядывали страшные следы с разным выражением: Шон – с отвратительным наслаждением, Майкл – с тошнотворным ужасом, а Гарри – с напряженным, почти медицинским интересом.

Шаса быстро прикрыл оторванные головы обрывками одеял. Он чувствовал, что разложение зашло далеко: должно быть, головы пролежали много дней. Потом он снова вспомнил про девочку на ветвях и стал звать ее.

– Она мертва, – сказал следопыт. – Эти люди мертвы не меньше четырех дней. Малышка все это время просидела на дереве. Она наверняка умерла.

Шаса не хотел верить в это. Он снял сапоги и куртку и полез по стволу мопани. Поднимался он осторожно, проверяя каждую точку опоры и ветку, прежде чем доверить им свою тяжесть. На десять футов в высоту кора со ствола была содрана когтями. Когда девочка оказалась прямо над ним, почти в пределах досягаемости, Шаса негромко спросил сначала на овамбо, потом на зулу:

– Эй, малышка, ты меня слышишь?

Никакого движения. Он видел, что руки и ноги у девочки тонкие, как палочки, а кожа пепельно-серая, того особого пыльного вида, который у африканцев предвещает смерть. Шаса поднялся еще на несколько футов, протянул руку и коснулся ноги девочки. Кожа была теплая, и он почувствовал странное облегчение. Он ожидал холодного прикосновения смерти. Но девочка была без сознания, а когда Шаса осторожно разжал ее руки, снял с ветки и прижал к себе, обезвоженное тельце оказалось легким, как птичье. Спускался Шаса медленно, оберегая девочку от резких толчков, и, добравшись до земли, отнес ее к джипу и уложил в тени.

Его походная аптечка содержала внушительный набор медицинских приспособлений. Когда-то давно Шасе пришлось ухаживать за своим подносчиком ружья, которого искалечил гигантский буйвол. После этого он никогда не уходил на охоту без аптечки и научился использовать все, что в ней.

Он быстро приготовил капельницу и поискал вену на руке ребенка. Вена спалась, пульс был слабый и неровный, и ему пришлось искать вену на ноге. На этот раз ему удалось ввести иглу, и он подвесил пакет с молочной кислотой, добавив туда 10 миллилитров раствора глюкозы. Только теперь он попытался напоить девочку водой, и оказалось, что глотательный рефлекс еще сохранился. По несколько капель за раз он выпоил ей целую чашку, и девочка начала проявлять первые признаки жизни: заскулила и пошевелилась.

Работая, он через плечо отдавал приказы следопытам:

– Возьмите лопату и поглубже похороните этих людей. Странно, что их до сих пор не отыскали гиены, но позаботьтесь, чтобы этого не случилось потом.

Когда возвращались в лагерь, один из следопытов держал девочку на руках, оберегая от толчков и тряски. Как только приехали, Шаса прицепил к самому высокому дереву антенну коротковолнового радиопередатчика и через час, после многих выматывающих попыток, установил связь – не с шахтой Х’ани, а с одним из геологоразведочных отрядов «Компании Кортни», находившимся на сто миль ближе. Связь все равно была слабой и постоянно прерывалась, но после многих повторов сообщение на шахте было получено. Оттуда как можно скорее должны были выслать самолет с врачом на посадочную полосу у полицейской станции в Рунду.

К тому времени девочка пришла в сознание и слабым писклявым голосом, напомнившим Шасе крик гнездящейся ласточки, разговаривала с одним из следопытов-овамбо. Она говорила на малоизвестном диалекте ангольского речного поселения дальше к северу, но овамбо был женат на женщине из этого племени и смог перевести ее слова Шасе. Девочка рассказала душераздирающую историю.

Они с родителями отправились навестить ее дедушку в речной деревушке Шакаве на юге, до которой пешком было больше ста миль. Прихватив с собой все имущество, они двинулись коротким путем через эту заброшенную и пустынную землю, а в лесу поняли, что их преследует лев – вначале он держался на удалении, но постепенно приближался.

Ее отец, бесстрашный охотник, понимал, что тщетно пытаться остановиться и выстроить убежище или забраться на деревья, где лев станет их осаждать. Он пробовал отпугнуть льва криками и хлопками, стараясь побыстрее добраться до реки, до безопасности одной из рыбацких деревень.

Девочка описала, как лев с взъерошенной черной гривой, захлебываясь ревом, набросился на семью. Мать успела только посадить девочку на нижнюю ветку дерева. Отец смело вышел зверю навстречу и ударил его копьем в грудь, но копье сломалось, и лев тогда перепрыгнул через него и одним ударом желтых кривых когтей вспорол живот и вырвал внутренности. Потом он бросился на мать, которая пыталась залезть на дерево, впился когтями ей в спину и стащил на землю.

Тихим птичьим голосом девочка рассказывала, как лев пожирал тела ее родителей, оставляя только головы, кисти и ступни, а она смотрела на это с верхних ветвей. Страшный пир занял больше двух дней, причем иногда лев отвлекался, чтобы полизать рану от копья в плече. На третий день зверь попытался добраться до девочки, сдирал кору с дерева и страшно рычал. Наконец он отказался от добычи и ушел в лес, сильно хромая. Но девочка была слишком испугана, чтобы покинуть свой насест, и цеплялась за ветку, пока не потеряла сознание от утомления и горя, от жажды и страха.

Она рассказывала, а слуги тем временем заправляли джип и готовили его к поездке в Рунду. Шаса выехал, как только все было готово, и взял с собой мальчиков. Он не хотел оставлять их в лагере, когда поблизости бродит лев-людоед.

Они ехали всю ночь, снова переправились через свой мост и возвращались прежней дорогой, пока не выехали к дороге на Рунду. В середине дня, пыльные и усталые, они подъехали к взлетной полосе. Сине-серебряный «москит», который Шаса оставил на шахте Х’ани, стоял на краю полосы под деревьями; пилот компании и врач сидели в тени под крылом и терпеливо ждали.

Шаса передал девочку врачу и быстро просмотрел стопку документов и срочных сообщений, привезенных пилотом. Кое-что подписал, ответил на сообщения и написал Дэвиду Абрахамсу длинное письмо с инструкциями. «Москит» улетел, забрав девочку. В больнице прииска она получит первоклассную медицинскую помощь, а потом, когда полностью оправится, Шаса решит, что делать с сиротой.

Возвращение в лагерь было не таким напряженным и спешным, и через несколько дней волнение из-за льва было забыто за другими заботами охотничьей жизни, среди которых не последнее место занимала первая добыча Гарри. Невезение вместе с плохим умением стрелять и слабой координацией движений не позволяли ему приобрести опыт, чего он жаждал больше всех; с другой стороны, Шон умудрялся каждый день снабжать лагерь свежим мясом.

– Мы еще немного поупражняемся на голубях, – решил Шаса после очередной неудачи Гарри. По вечерам стаи жирных зеленых голубей прилетали пировать диким инжиром в роще рядом с источником. Как только жара спала, Шаса повел мальчиков вниз и разместил в укрытиях, сооруженных из веток и сухой травы; укрытия располагались далеко друг от друга, так чтобы исключить опасность случайного или неосторожного выстрела. В этот день Шаса поместил Шона на ближнем краю поляны; Майкл, как всегда, отказался активно участвовать в забаве; он составлял компанию Шону и должен был приносить убитую дичь.

Сам Шаса и Гарри пошли на дальний конец поляны. Звериная тропа вилась между толстыми желтыми стволами смоковниц, Шаса шел впереди, Гарри тащился за ним. Кора у деревьев была желтая и чешуйчатая, как шкура гигантских ящеров, гроздья плодов росли прямо на стволах, а не на концах ветвей. Под деревьями был густой спутанный подлесок, а звериная тропа оказалась такой извилистой, что вперед видно было всего на несколько шагов. День уже заканчивался, света было мало, тем более что небо загораживали спутанные ветви.

Шаса вышел из-за поворота. По тропе прямо к нему, отделенный от него всего пятьюдесятью шагами, шел лев. Увидев его, Шаса сразу понял, что это людоед. Огромный зверь: за всю свою жизнь охотника Шаса не видел такого огромного льва. Выше пояса Шасы, с черной гривой, длинной, густой и спутанной, с серовато-голубыми боками и спиной.

Лев был старый, его плоскую морду покрывали перекрещивавшиеся шрамы, пасть раскрыта. Хромая на ходу, лев тяжело дышал; Шаса увидел, что рана в плече омертвела, края вывернуты, как розовые лепестки, шерсть вокруг раны влажная и слипшаяся от постоянного облизывания. Рану облепили мухи, они беспокоили и жалили льва, и он злился и страдал от старости и боли. Лев поднял темную косматую голову, Шаса заглянул в светло-желтые глаза и увидел в них боль и гнев.

– Гарри! – сказал он. – Отходи! Не беги, но убирайся отсюда.

И, не оглядываясь, снял с плеча ружье.

Лев присел, его длинный хвост с черной кисточкой на конце быстро охлестывал бока, ходил, точно метроном; когда он готовился к прыжку, его желтые глаза неотрывно смотрели на Шасу, средоточие его гнева.

Шаса знал, что у него будет время только на один выстрел, потому что лев мгновенно преодолеет разделявшее их расстояние. Освещение было слишком слабое, а расстояние слишком велико, чтобы стрелять наверняка; придется подпустить льва поближе, чтобы не было сомнений и большая, с мягким концом, пуля трехсотого калибра из «Холланд энд Холланд» разнесла череп и разорвала мозг.

Лев бросился вперед, прижимаясь к земле и рыча, из его раскрытой пасти с длинными желтыми клыками вырывались потрясающие звуки. Шаса встал прочнее, поднял ружье, но выстрелить не успел, за ним послышался резкий треск маленького «винчестера», и лев рухнул, застигнутый в прыжке, головой вперед, переворачиваясь; он упал на бок, обнажив мягкую, желтую, цвета сливочного масла шерсть на брюхе, его лапы вытянулись и расслабились, кривые когти медленно втянулись, длинный розовый язык вывалился из раскрытой пасти, и гнев ушел из светлых желтых глаз. Из крошечной пулевой раны между глазами вытекала тонкая струйка крови, капала со лба и исчезала в шерсти.

Шаса ошеломленно опустил ружье и оглянулся. Рядом с ним стоял Гарри, достававший головой Шасе до груди, в полумраке под деревьями поблескивали очки, маленький «винчестер» еще был прижат к плечу, лицо напряженное и смертельно бледное.

– Ты его убил, – тупо сказал Шаса. – Ты не ушел – и убил его.

Он медленно прошел вперед и остановился у туши людоеда. Удивленно покачал головой и снова посмотрел на сына. Так и не опустив ружья, Гарри трясся от запоздалого ужаса. Шаса окунул палец в кровь из раны на лбу людоеда и подошел к Гарри. И нанес на лоб и щеки мальчика ритуальные полоски.

– Теперь ты мужчина, и я горжусь тобой.

На щеки Гарри медленно возвращалась краска, губы перестали дрожать, лицо засветилось. Это было выражение такой гордости и невыразимой радости, что Шаса почувствовал, как у него перехватывает горло и на глазах выступают слезы.

Все слуги пришли из лагеря посмотреть на льва и послушать, как Шаса рассказывает об охоте. Затем при свете фонарей они перенесли тушу льва. Пока с него снимали шкуру, все пели охотничью песню в честь Гарри.

Шон разрывался между недоверчивым восхищением и глубокой завистью к брату, а Майкл не скупился на похвалы. Когда наконец далеко за полночь Шаса приказал ложиться спать, Гарри отказался стирать с лица засохшую львиную кровь. За завтраком на его улыбающемся грязном лице все еще виднелись кровавые полосы, и Майкл вслух прочел героическую поэму, которую написал в честь брата. Она начиналась так:

Легкие его готовы ревом заполнить небо,

Дыхание его горячо, как кузнечный горн,

Глаза желты, как полная луна,

И полны алчности к человеческой плоти…

Шаса слушал, скрывая улыбку, и потом хлопал так же громко, как все остальные. После завтрака пошли смотреть, как в тени обрабатывают растянутую и закрепленную колышками львиную шкуру: соскребают желтый подкожный жир и натирают солью и квасцами.

– А я все равно считаю, что он умер от разрыва сердца.

Шон больше не мог сдерживать зависть, и Гарри яростно набросился на него:

– Все знают, какой ты умник! Когда подстрелишь своего первого льва, можешь прийти ко мне и поговорить, герой кверху дырой! Тебя хватает только на несколько дряхлых импал!

Во время этой длинной гневной речи Гарри ни разу не запнулся и не заикнулся. Шаса впервые видел, чтобы младший сын взбунтовался против привычных издевок Шона, и ждал, что Шон попытается вернуть себе власть. Несколько секунд царило равновесие. Шаса видел, что Шон прикидывает, дернуть ли Гарри за волосы или ткнуть локтем в ребра. Он видел также, что Гарри к этому готов: кулаки сжаты, губы вытянулись в бледную решительную линию. Неожиданно Шон пленительно улыбнулся.

– Я просто шучу, – небрежно сказал он и повернулся, разглядывая крошечное пулевое отверстие в черепе. – Ух ты! Прямо между глаз!

Это было предложение мира.

Гарри глядел удивленно и неуверенно. Впервые он заставил Шона отступить и еще не был готов оценить свое достижение.

Шаса подошел и положил руку ему на плечи.

– Знаешь, что я сделаю, герой? Я укреплю эту голову, с глазами и всем остальным, на стене твоей комнаты, – сказал он.

Впервые Шаса заметил на плечах и предплечье Гарри упругие мышцы. Он всегда считал его хлюпиком. Похоже, он никогда раньше по-настоящему не видел своего ребенка.

* * *

Потом все неожиданно кончилось, слуги укладывали в грузовики палатки и постели, и впереди замаячила ужасная перспектива отъезда в Вельтевреден. Во время долгого возвращения на шахту Х’ани Шаса пытался поддерживать в сыновьях бодрость рассказами и песнями, но с каждой милей мальчики все больше унывали.

В последний день, когда впереди на горизонте показались отделенные от земли мерцающим тепловым миражом холмы, которые бушмены называли «Местом всей жизни», Шаса спросил:

– Джентльмены, вы решили, что собираетесь делать, когда окончите школу? – Это была скорее попытка подбодрить их, чем серьезный вопрос. – Как ты, Шон?

– Я хочу делать то, что мы делали здесь. Стать охотником, охотником на слонов, как прадедушка Шон.

– Отлично! – согласился Шаса. – Единственная проблема, какую я вижу: ты опоздал на шестьдесят лет.

– Что ж, – сказал Шон. – Тогда я стану военным. Мне нравится стрелять по всем.

Тень скользнула во взгляде Шасы, и он посмотрел на Майкла.

– А ты, Майки?

– Я хочу стать писателем. Работать репортером в газете, а в свободное время писать стихи и большие книги.

– Умрешь с голоду, Майки, – рассмеялся Шаса и повернулся к Гарри, который опирался на спинку сиденья водителя.

– А как ты, герой?

– Я буду делать то, что ты, папа.

– А что я делаю? – с интересом спросил Шаса.

– Ты председатель «Горно-финансовой компании Кортни», и ты всем говоришь, что они должны делать. Вот кем я когда-нибудь стану – председателем «Компании Кортни».

Шаса перестал улыбаться и несколько мгновений молча изучал решительное лицо сына. Потом легко сказал:

– Что ж, выходит, нам с тобой предстоит содержать охотника на слонов и поэта.

И он провел рукой по уже взъерошенным волосам Гарри. Ему больше не требовалось усилий, чтобы приласкать своего гадкого утенка.

* * *

Они с песней шли по травянистым равнинам Зулуленда, и было их сто человек. Все из «буйволов», Хендрик Табака лично отбирал их для этого почетного караула. Это были лучшие, и все были одеты в племенные костюмы с перьями, мехами, капюшонами из шкур обезьян и юбочками из коровьих хвостов. С собой они несли только дубинки: племенные традиции строго запрещали использовать в такой день какое бы то ни было металлическое оружие.

Во главе колонны шли Мозес Гама и Хендрик Табака. По такому случаю они тоже отказались от европейских костюмов, но из всех «буйволов» одни шли в шкурах леопарда, что было их правом по рождению. В полумиле за ними поднимали пыль стада скота. Это гнали lobola – выкуп за невесту, двести голов лучшего скота, как договорились. Все пастухи были сыновьями воинов; они проехали триста миль из Витватерсранда в вагонах для скота вместе со своими подопечными. Пастухами командовали Веллингтон и Рейли Табака; на железнодорожной станции Ледибург они выгрузили скот. Как их отец, они отказались от европейской одежды и были в набедренных повязках и вооружены дубинками; они пели и плясали, не позволяя животным разбегаться, оба возбужденные, в полной мере сознающие важность порученного им задания.

Перед ними за небольшим городом Ледибург поднимался высокий откос. Его склоны покрывал густой лес черной акации, и все это была земля Кортни; сюда с холмов падал водопад, окутанный в солнечный день облаком брызг. Все эти десять тысяч акров принадлежали леди Анне Кортни как наследство сэра Гаррика Кортни, и Буре Андерс, дочери генерала Шона Кортни. Однако за водопадом раскинулись сто акров лучшей земли, оставленных по завещанию генералом Шоном Кортни Сангане Динизулу, потому что он, как и его отец Мбежане Динизулу, верно и преданно служил семье.

Дорога множеством поворотов спускалась с откоса. Когда Мозес Гама заслонил глаза и посмотрел вперед, он увидел, что им навстречу движется другой отряд воинов. Их было гораздо больше, не менее пятисот. Как и отряд Мозеса, все они были в одежде своего племени, с султанами из перьев и меха на головах и с военными погремушками на руках и ногах. Оба отряда остановились у подножия откоса и смотрели друг на друга с расстояния в сто шагов, хотя продолжали петь, топать и размахивать оружием.

У всех зулусов были одинаковые щиты, покрытые пятнистой белой и шоколадно-коричневой коровьей шкурой, а на лбу у воинов, державших эти щиты, – полоски такой же кожи; их юбочки и султаны были из белоснежных коровьих хвостов. Выглядели зулусы воинственно и грозно – сплошь рослые мужчины с телами, блестевшими на солнце от пота, глаза их покраснели от пыли и возбуждения, а также от множества горшков с пивом, которые они успели осушить.

Глядя на них, Мозес чувствовал нервный холодок того ужаса, который на протяжении двухсот лет эти люди внушали остальным племенам Африки, и, чтобы подавить его, пел и топал так же громко, как окружавшие его «буйволы». В день своей свадьбы Мозес Гама отринул все манеры и обычаи запада и легко вернулся к своим африканским корням, его сердце билось в унисон с пульсом этого жестокого материка.

Из рядов зулусов против него вышел боец, великолепный мужчина с полоской леопардовой шкуры на лбу – свидетельством того, что он царского рода. Это был один из старших братьев Виктории Динизулу. Мозес знал, что перед ним квалифицированный юрист с обширной практикой в Эшове, столице Зулуленда, но сегодня он явился перед ним африканцем, свирепым и угрожающим, и начал giya – танец вызова.

Он прыгал, и вертелся, и выкрикивал хвалы себе и своей семье, бросая вызов целому свету и тем людям, что стояли против него, а за ним его товарищи били дубинами по обтянутым шкурами щитам, и этот звук был подобен далекому грому; этот звук слышали в последний миг миллионы жертв, это был похоронный звон для свази и коса, буров и британцев в те дни, когда импи Чаки, и Дингаана, и Сетевайо опустошали землю от Исандлавана, Холма Малой Руки, где семьсот британцев погибли, потерпев одно из самых страшных поражений, какое Британия познала в Африке, до «Места плача», на языке буров Weenen, названного так в знак траура по женщинам и детям, погибшим под тот же страшный гул барабанов, когда импи перебрались через реку Тугела, до тысяч других забытых и безымянных мест гибели множества разных племен от рук зулусов.

Но вот зулусский боец, покрытый потом и пылью, тяжело дыша, вернулся в ряды товарищей, и настал черед giya Мозеса. Он вышел из рядов «буйволов» и высоко подпрыгнул. Леопардовая шкура развевалась. Его тело было черным, как свежевырубленный уголь, а глаза и зубы белели, блестя на солнце, как зеркала. Голос его громом отражался от откоса, усиленный эхом, и хоть стоящие перед ним люди не понимали слов, звучавшие в них угроза и сила были ясны, а каждый жест выдавал высокомерие. Зулусы заворчали и начали наступать, а у «буйволов», разгоряченных примером Мозеса, закипела кровь, они готовы были броситься вперед и сразиться со своим традиционным врагом, осуществить кровную месть, которая тянется сотни лет.

В самый последний миг, когда насилие и смерть разделял один удар сердца, а в воздухе повис гнев, густой, как статическое электричество в самую сильную летнюю грозу, Мозес Гама неожиданно прекратил танец и встал перед зулусами, как статуя героя, и так велика была сила его личности, так поразительно его обаяние, что удары по щитам и гневные крики стихли.

В наступившей тишине Мозес Гама сказал по-зулусски:

– Я принес плату за невесту! – и высоко поднял дубину, давая знак пастухам, шедшим за отрядом.

Мычащее стадо, добавляя пыли к поднятой танцорами, двинулось вперед, и настроение зулусов сразу изменилось. Тысячу лет, с тех пор как они потекли с севера на юг по свободным от мухи цеце коридорам, племена нгуни, те самые, что под водительством черного императора Чаки стали зулусами, были скотоводами. Скот был их богатством, их сокровищем. Они любили скот, как другие любят жен и детей. Почти с того самого дня, как научались ходить без помощи, мальчики ухаживали за стадами, каждый день с рассвета до сумерек пасли их в вельде, устанавливали со скотом контакт и почти мистическое взаимопонимание, ценой жизни защищали стадо от хищников, разговаривали с животными, присматривали за ними и знали каждое в отдельности. Говорят, король Чака знал каждую корову в своих стадах, насчитывавших сотни тысяч голов, сразу узнавал, кого не хватает, и спрашивал, давая подробное описание; он без колебаний приказывал палачам тяжелыми дубинами со свинцовыми головками разбить голову даже самому маленькому пастушку, уличенному в преступном небрежении.

И поэтому, забыв о танцах, вызове и похвальбе, комиссия из строжайших и опытнейших судей занялась серьезным делом оценки выкупа за невесту. Каждое животное выводили из стада и под гул замечаний, рассуждений и споров внимательно осматривали. Десятки рук одновременно прощупывали его ноги и бока, корову заставляли раскрыть пасть, чтобы осмотреть зубы и язык, ее голову наклоняли, чтобы заглянуть в глаза и ноздри, гладили и взвешивали в руках вымя, ей поднимали хвост, чтобы определить способность телиться и историю отелов. Наконец, почти неохотно, сам Сангане Динизулу, отец невесты, признавал каждое животное годным. Как ни старались, зулусы не смогли найти повод отвергнуть хоть одно животное. Овамбо и коса любили свой скот не меньше зулусов и были не менее опытными животноводами. Мозес и Хендрик проявили при выборе все свои способности, потому что на кону стояли достоинство и честь.

Потребовалось много часов, чтобы осмотреть и оценить каждое животное, а отряд жениха тем временем сидел в короткой траве у дороги и делал вид, что происходящее его не касается. Солнце жгло, пыль усиливала жажду, но никакого освежения не предлагалось, пока шел осмотр.

Наконец Сангане Динизулу, блестя на солнце серебряной головой, но держась прямо и с королевским достоинством, призвал своих пастухов. Вперед выступил Джозеф Динизулу. Ему, как старшему пастуху, старик и передал стадо. Хотя его наставления были строги и он самым свирепым образом хмурился, ему не удавалось скрыть ни любовь к младшему сыну, ни восхищение достоинствами предложенного в качестве выкупа скота. Поэтому, когда он повернулся и в первый раз поздоровался с будущим зятем, он с трудом сдерживал улыбку: она то и дело пробивалась сквозь его суровость, как солнечные лучи через разрывы в облаках, и так же быстро гасла.

Он с достоинством обнял Мозеса Гаму, и хотя был высок, ему пришлось тянуться, чтобы это сделать. Потом старик отступил и хлопнул в ладоши, призывая стайку молодых женщин, сидевших чуть в стороне.

Женщины встали и помогли друг другу установить на головах огромные горшки с пивом. Выстроившись цепочкой, они двинулись вперед, с песней, покачивая бедрами, хотя головы оставались совершенно неподвижными и ни одна капля не перелилась через край. Это были незамужние девушки, на головах у них не было ни высоких глиняных уборов, ни кожаных женских плащей, над их короткими, расшитыми бусинами юбочками виднелось голое намасленное тело, и юные груди подскакивали и раскачивались в такт приветственной песне. Свадебные гости переговаривались, одобрительно улыбаясь. Хотя в глубине души старый Сангане Динизулу все равно не одобрял брак своей дочери с чужаком из другого племени, lobola оказалась хороша, а будущий зять, судя по всему, был человек достойный и влиятельный. Никто не может отказать такому жениху, а так как среди гостей могли оказаться и еще будущие женихи, Сангане с удовольствием демонстрировал свой товар.

Девушки склонились перед гостями, опустив головы и стыдливо отводя глаза. Хихикая в ответ на понимающие взгляды и остроумные шутки мужчин, они предлагали полные до краев горшки и отступали, качая бедрами так, что юбочки вздымались и из-под них провокационно выглядывали упругие молодые ягодицы.

Горшки были очень тяжелыми, поднимать их приходилось обеими руками, а когда их вновь опустили, под носом у гостей белели пенные усы. Все шумно слизывали их, и смех стал более свободным и естественным.

Когда пивные горшки опустели, Сангане встал перед гостями и произнес короткую приветственную речь. Потом все снова выстроились и двинулись по дороге, которая поднималась на откос, но теперь зулусы шли бок о бок с овамбо и коса. Мозес Гама не верил, что когда-нибудь увидит подобное. Это начало, подумал он, прекрасное начало, но еще предстоит одолеть препятствия выше гор Дракенсберг, видных в голубой дали за откосом.

Сангане Динизулу, хотя ему было уже не меньше семидесяти, вел своих людей на откос, а теперь возглавил спуск колонны людей и животных к краалю. Сам крааль стоял на травянистом отлогом берегу реки. Хижины множества жен располагались вокруг – ульи из гладко сплетенного тростника с таким низким входом, что мужчинам приходилось нагибаться, чтобы войти. В центре круга стояла хижина самого старика, тоже правильный улей, но гораздо больше остальных, из тростника, сплетенного в сложные рисунки. Дом зулусского вождя, сына неба.

На травянистом склоне собралась огромная толпа – не менее тысячи самых влиятельных и известных людей племени со старшими женами. Многие шли несколько дней, чтобы добраться сюда, и теперь группами расположились на склоне, каждый вождь в окружении своей свиты.

Когда на склоне показался отряд жениха, все как один встали, выкрикивая приветствия и колотя по щитам, а Сангане Динизулу провел гостей к входу в крааль. Здесь он остановился и раскинул руки, призывая к тишине. Свадебные гости снова удобно уселись на траве. Только вожди сидели на резных стульях, как им подобало по чину. Пока девушки разносили горшки с пивом, Сангане Динизулу произнес свадебную речь.

Вначале он рассказал историю племени, в особенности своего клана Динизулу. Он перечислял трофеи и доблестные деяния предков. Их было много, и это заняло много времени, но гости были вполне довольны: как только черные горшки с пивом пустели, их мгновенно заменяли полными, и хотя старики знали историю племени не хуже Сангане Динизулу, они всякий раз слушали ее с бесконечным довольством, словно это был прочный якорь в бурном море жизни. Пока люди помнят историю, пока сохраняются обычаи, племя в безопасности.

Наконец Сангане Динизулу приблизился к завершению и хрипло произнес:

– Среди вас есть такие, кто сомневается в мудрости решения выдать дочь зулуса за мужчину из другого племени. Я уважаю эту точку зрения, ибо у меня тоже были сомнения и я долго и серьезно размышлял.

Старики в толпе закивали, и на группу жениха было нацелено несколько враждебных взглядов, но Сангане Динизулу продолжил:

– Те же сомнения были у меня, когда моя дочь попросила разрешения покинуть хижину матери, отправиться в голди, место золота, и работать в большой больнице Барагванат. Теперь я убежден, что она тогда поступила правильно и разумно. Такой дочерью старый отец может гордиться. Она – женщина будущего.

Сангане спокойно и решительно осмотрел своих сверстников и прочел в их глазах сомнение, но не обратил на него внимания.

– Мужчина, который станет ее мужем, не зулус, но он тоже человек будущего. Большинство из вас слышали его имя. Вы знаете, что у него сила и власть. И я убежден, что, отдавая ему дочь в жены, я опять поступаю верно – и по отношению к дочери, и по отношению к племени.

Когда старик опустился на свой стул, все молчали, серьезно и отрешенно, и тревожно смотрели туда, где во главе своих людей сидел жених.

Мозес Гама встал и прошел на такое место, откуда мог видеть всех. Он силуэтом вырисовывался на фоне неба, что подчеркивало его рост, а шкура леопарда на его плечах свидетельствовала о высоком происхождении.

– Зулусский народ, приветствую тебя.

Глубокий, волнующий голос долетел до каждого, он отчетливо звучал в тишине, и все зашевелились и изумленно начали переговариваться: Мозес свободно говорил на зулусском языке.

– Я пришел забрать одну из самых красивых дочерей племени, но как часть брачного выкупа я принес вам мечту и обещание, – начал он. Все слушали внимательно и удивленно. По мере того как Мозес развертывал перед ними картины будущего, каким он его видел, настроение слушателей менялось: объединение племен и ликвидация ига белых, под которым они страдают почти триста лет. Старики, слушая, все больше волновались, качали головами и обменивались гневными взглядами, некоторые заговорили вслух – совершенно необычайная неучтивость по отношению к важному гостю: то, что он предлагал, было отказом от привычной жизни, отказом от обычаев и порядков общества, в котором прошла вся их жизнь. Взамен он предлагал нечто необычное и неизведанное, мир, перевернутый вверх дном, хаос, в котором отвергаются старые ценности и проверенные истины и ничто не заменяет их, кроме безумных слов, – и, как все старики, они боялись перемен.

Но молодежь реагировала совсем иначе. Молодые люди слушали, и слова Гамы согревали их, как костер в морозную зимнюю ночь. Один слушал внимательнее прочих. Джозефу Динизулу еще не исполнилось четырнадцати лет, но в его жилах текла кровь великого Чаки, она стучала в его сердце. Эти слова, вначале непривычные, начали петься в его голове, как старые боевые песни, а дыхание участилось, когда он слушал окончание свадебной речи Мозеса.

– Итак, народ зулусов, я пришел вернуть тебе землю твоих отцов. Я пришел пообещать, что однажды Африкой будет править черный человек, и точно так же, как верно то, что завтра взойдет солнце, верно, что будущее принадлежит нам.

Джозефа Динизулу вдруг охватило ощущение неотвратимости судьбы.

«Африкой будет править черный человек».

Для Джозефа Динизулу, как и для многих других молодых людей, мир отныне никогда не будет прежним.

* * *

Виктория Динизулу ждала в хижине матери. Она сидела на земляном полу, подложив под себя каросс из выделанных шкур даманов. На ней был традиционный наряд зулусской невесты. Бусы нашивали мать и сестры, каждый рисунок, сложный и прекрасный, имел свое тайное значение. Запястья и лодыжки Виктории тоже украшали цепочки бус, короткая юбочка из полосок кожи была вышита бусами, низки бус были вплетены в волосы и перехватывали талию. Только в одном ее наряд отличался от традиционного: грудь была прикрыта. Так она одевалась с тех пор как вышла из детского возраста, когда была крещена в англиканской церкви. Сейчас на ней была кофточка из яркого полосатого шелка, в тон остальному костюму.

Сидя посреди хижины, она слушала отчетливо доносящийся снаружи голос жениха. Слова были ясно различимы, хотя Виктории пришлось прикрикнуть на других девушек, чтобы перестали хихикать и переговариваться. Каждое слово впивалось в нее, как стрела, и она чувствовала, что сейчас задохнется от любви к этому человеку, от сознания своего перед ним долга.

В хижине было сумрачно, как в старинном соборе, потому что окон не было; воздух заполнял древесный дым, поднимавшийся от центрального костра и уходивший в небольшое отверстие в крыше. Эта атмосфера усиливала преклонение и благоговение, и когда голос Мозеса Гамы утих, в сердце девушки словно вошла тишина. После речи не было слышно ни возгласов одобрения, ни приветственных криков. Зулусы встревоженно молчали. Виктория чувствовала это, хотя и сидела в темной хижине.

– Пора, – прошептала мать и подняла ее на ноги. – Ступай с Богом.

Мать Виктории, христианка, и обратила дочь в эту веру.

– Будь хорошей женой этому мужчине, – сказала она и повела дочь к выходу из хижины.

Виктория вышла на ослепительный солнечный свет. Этого мгновения гости ждали и, увидев, как она прекрасна, взревели, точно быки, и заколотили в щиты. Отец подошел к ней и провел к резному стулу черного дерева у входа в крааль, чтобы могла начаться церемония cimeza.

Сimeza означает «закрывание глаз». Виктория сидела с закрытыми глазами, а представители кланов по одному подходили и выкладывали перед ней свадебные дары. Только когда это окончилось, Виктория разрешила себе открыть глаза и восторженно, изумленно ахнула, увидев щедрость дарителей. Среди подарков были горшки, одеяла, украшения, вышивка бусами и множество конвертов с деньгами.

Стоя за ее стулом, проницательный старый Сангане оценивал каждый дар и, когда сделал знак своему сыну Джозефу начинать пир, довольно улыбался. Он выделил для этого пира двенадцать жирных молодых быков. Этот жест свидетельствовал о его щедрости, превосходившей даже щедрость дарителей, но ведь он был большой человек и глава благородного клана. Избранные воины выступили вперед, чтобы забить быков. Слышалось предсмертное мычание, потом, скоро, острый запах свежей крови в пыли сменился ароматом кухонных костров, от которых по склону поплыл голубой дым.

По знаку старого Сангане Мозес Гама поднялся по склону к входу в крааль, и Виктория встала, встречая его. Они смотрели друг на друга. Вокруг снова воцарилась тишина. Гости дивились этой паре: жених высок и властен, невеста прекрасна и чиста.

Все невольно устремились вперед, когда Виктория сняла с талии ожерелье из бус ucu– символ девственности. Склонившись перед Мозесом, держа ладони сведенными в церемонном вежливом жесте, она протянула ему бусы. Когда он принял и этот дар, и ее, гости громко закричали. Дело сделано: Мозес Гама отныне ее муж и господин.

Вот теперь можно было пировать и пить пиво, сырое красное мясо наваливали на уголья и расхватывали, едва оно успевало подрумяниться, горшки с пивом переходили из рук в руки, и по склону непрерывно поднимались молодые девушки, неся на головах новые горшки со свежим пивом.

Неожиданно послышался громкий шум, и группа воинов с султанами из перьев бросилась по склону вверх туда, где у входа в крааль сидела Виктория. Это были ее братья, сводные братья и племянники, среди них даже Джозеф Динизулу; они издавали воинственный клич, спеша спасти сестру от чужака, который собрался увести ее от них.

Однако «буйволы» были готовы к этому, и во главе с Хендриком, размахивая дубинками, бросились наперерез, чтобы помешать похищению. Женщины завопили. Боевые дубинки свистели, ударяясь о плоть, воины выли, кружили и нападали друг на друга в облаке тонкой пыли.

Именно поэтому строжайше запрещалось брать на свадебную церемонию металлическое оружие: драка начиналась как игра, но вскоре бойцы распалялись, начинала капать кровь, трещали кости, пока наконец похитители не давали оттеснить себя. Кровь останавливали горстью земли, прижатой к ране, победителей и побежденных охватывала страшная жажда, и девушки приносили еще пива. Но вот шум на несколько минут стих и сразу сменился урчанием моторов.

Дети бросились на вершину холма и принялись хлопать в ладоши. Из-за вершины показались две машины; они медленно спускались по ведущей в крааль неровной дороге.

В первой машине сидела белая женщина в широкополой старомодной шляпе, из-под которой выбивались неаккуратные седые пряди, полная, с красным лицом, морщинистым и брылястым, как у бульдога.

– Кто это? – спросил Мозес.

– Леди Анна Кортни, – воскликнула Виктория. – Это она уговорила меня покинуть это место и уйти в мир.

Виктория порывисто побежала навстречу машине, и когда леди Анна тяжело вышла, обняла ее.

– Итак, девочка, ты все-таки вернулась к нам.

Леди Анна говорила с сильным акцентом, хотя прожила в Африке уже тридцать пять лет.

– Ненадолго, – рассмеялась Виктория, и леди Анна ласково посмотрела на нее. Когда-то, еще девочкой, Виктория была в большом доме одной из ее горничных, пока ее красота и ум не убедили леди Анну, что она слишком хороша для такого труда.

– А где мужчина, который тебя уводит? – спросила она, и Виктория взяла ее за руку.

– Сначала поздоровайтесь с отцом, а потом я вас познакомлю с мужем.

Из второй машины вышла пара средних лет, и толпа восторженно приветствовала ее. Мужчина был высокий, щегольски одетый, с военной выправкой. Лицо его загорело, а глаза привыкли смотреть вдаль, как у того, кто много времени проводит вне дома. Он подкрутил усы и взял под руку жену. Она была почти с него ростом, еще более стройная, и, несмотря на седые прядки в волосах, по-прежнему необычайно красивая.

Им навстречу вышел Сангане Динизулу.

– Я вижу тебя, Джамела!

Его достоинство слегка пострадало от широкой, счастливой приветственной улыбки. Полковник Марк Андерс ответил ему на чистом зулусском:

– Я вижу тебя, старик. – Он использовал слово, выражающее большое уважение. – Пусть твой скот и твои жены жиреют и остаются гладкими.

Сангане повернулся к его жене Буре, дочери старого генерала Шона Кортни.

– Я вижу тебя, нкозикази, ты оказываешь честь моему краалю.

Между двумя семьями существовала прочная, как сталь, связь. Она восходила к прошлому столетию и была тысячекратно проверена.

– О Сангане, я так рада сегодня за тебя – и за Викторию.

Буря оставила мужа, быстро подошла к Виктории и обняла ее.

– Желаю тебе радости и множества отличных сыновей, Вики, – сказала она, и Виктория ответила:

– Я так обязана тебе и твоей семье, нкозикази, что никогда не смогу расплатиться.

– Даже не пытайся, – с деланной строгостью сказала Буря. – Я чувствую себя так, словно замуж выходит моя родная дочь. Познакомь нас с мужем, Вики.

К ним подошел Мозес Гама. Когда Буря поздоровалась с ним по-зулусски, он серьезно ответил по-английски:

– Здравствуйте, миссис Андерс. Виктория часто говорила о вас и вашей семье.

Он наконец повернулся к Марку Андерсу и протянул правую руку.

– Как поживаете, полковник? – спросил он и сухо усмехнулся, заметив, что белый на мгновение заколебался, прежде чем пожать ему руку. Здороваться так через барьер цвета кожи очень необычно. Беглое владение зулусским языком и претензия на сочувствие народу зулусов не обманули Мозеса, он узнал этот тип.

Полковник Марк Андерс – анахронизм, сын эпохи английской королевы Виктории, солдат, сражавшийся в двух мировых войнах, хранитель национального парка «Врата Чаки», который спас своей одержимостью и целеустремленностью от браконьеров и разрушителей природы и превратил в одно из наиболее известных святилищ дикой африканской жизни. Он любил диких африканских зверей отеческой любовью, защищал их, ухаживал за ними, и его отношение к черным племенам, в особенности к зулусам, было почти таким же отцовским и покровительственным. Он был смертельным врагом Мозеса Гамы по определению, и, глядя друг другу в глаза, оба осознали это.

– Я слышал далекий рев льва, – сказал Марк Андерс по-зулусски. – Теперь я встретил зверя лицом к лицу.

– Я тоже слышал о вас, полковник, – вежливо ответил Мозес по-английски.

– Виктория – нежное дитя, – Марк Андерс упорно держался зулусского. – Мы все надеемся, что она не усвоит ваши яростные привычки.

– Она будет послушной женой, – сказал по-английски Мозес. – Я уверен: она сделает все, о чем я ни попрошу.

Буря, следившая за этим разговором, почувствовала внутреннюю враждебность мужчин и спокойно вмешалась.

– Если вы готовы, Мозес, можно отправляться в Тенис-крааль на венчание.

Виктория и ее мать настояли на том, чтобы традиционный племенной брачный обряд был подкреплен христианской церемонией. Сангане и большинство гостей, язычники, которые поклонялись предкам, остались в краале, а небольшая свадебная свита разместилась в двух автомобилях.

Тенис-крааль – дом леди Анны, родовое гнездо семьи Кортни – стоял у Ледибургского откоса среди обширных лужаек и рощ пальм, бугенвиллей и деревьев «гордость Индии». В этом большом старом здании сочетались различные архитектурные стили, за его садами тянулись бесконечные плантации сахарного тростника, качавшегося на ветру, как океанские волны. В доме невеста, жених и их сопровождающие сменили бусы и перья на более соответствующую предстоящей церемонии одежду, а леди Анна с близкими тем временем пошли в павильон, установленный на лужайке перед домом, чтобы поздороваться с англиканским священником.

Когда полчаса спустя жених и его сопровождающие вышли на лужайку, они были в темных костюмах-двойках, а старший брат Виктории, который всего несколько часов назад прыгал, плясал и вертел убранной перьями головой в giya, теперь надел галстук ассоциации юристов, завязанный безупречным виндзорским узлом, и темные очки-консервы от яркого блеска белых стен Тенис-крааля. Пока все ждали невесту, он оживленно болтал с членами семьи Кортни.

Мать Виктории надела старый кафтан леди Анны, потому что женщины были одинакового сложения, и уже пробовала еду, выложенную на длинном столе под навесом. Полковник Марк Андерс и англиканский священник стояли чуть в стороне от основной группы; люди одного поколения, они находили эту церемонию неестественной и тревожащей. От Бури потребовалось все ее умение убеждать, чтобы уговорить священника обвечать эту пару, и он согласился при условии, что церемония не будет проходить в его церкви, где консервативная паства может счесть это оскорблением.

– Будь я проклят, если в старину, когда все знали свое место и не пытались подладиться под тех, кто выше их, не было лучше, – проворчал Марк Андерс, и священник кивнул.

– Нет смысла напрашиваться на неприятности…

Он замолчал, потому что на широкую веранду вышла Виктория. Буря Андерс помогла ей выбрать длинное белое атласное платье с венком из крошечных красных чайных роз, удерживающим на лбу длинную фату. Контраст красного и белого на фоне темной блестящей кожи поражал, а радость невесты оказалась заразительной. Даже Марк Андерс ненадолго забыл о своих дурных предчувствиях, когда леди Анна заиграла на пианино свадебный марш.

* * *

Семья Виктории в краале ее отца построила великолепную новую хижину для брачной ночи. Братья и сводные братья невесты нарезали ветвей акации, установили центральный столб и сплели улей. Потом ее мать, сестры и сводные сестры занялись женской работой: плели травяные циновки и укладывали их на основу из ветвей акции, пока не получилась гладкая и симметричная структура. Стебли травы блестели, как полированная медь.

Все в хижине было новым, от котла на трех ножках до лампы, одеял и великолепного каросса из шкур даманов и обезьян – это был дар сестер Виктории, они сами выделали шкуры, вышили их и превратили каросс в настоящее произведение искусства.

Виктория одна трудилась у главного кухонного костра, готовила в первый раз еду для мужа и прислушивалась к смеху гостей за стенами в ночи. Пиво из проса слабое, но женщины наварили его сотни галлонов, а гости пьют с самого утра.

Она услышала, как к хижине приближается компания жениха. Слышалось пение, громкие советы, подбадривающие возгласы и откровенные призывы к исполнению супружеского долга. Затем в хижину вошел Мозес Гама. Он выпрямился и стоял, нависая над ней, едва не касаясь головой свода. Голоса его спутников стали удаляться и стихли.

Не разгибаясь, Виктория обернулась и посмотрела на него. Она сбросила европейское платье и в последний раз надела вышитую бусами юбочку девственницы. В мягком красноватом свете костра ее обнаженный торс казался покрытым темной патиной старинного янтаря.

– Ты прекрасна, – сказал Мозес: она была воплощением женственности нгуни. Он подошел к ней, взял за руки и поднял.

– Я приготовила тебе еду, – хрипло прошептала она.

– Потом, – ответил он.

Он отвел ее к кароссу. Девушка покорно стояла, пока он развязывал и снимал с нее передник. Потом уложил Викторию на груду мягких мехов.

Девочкой Виктория играла с мальчиками в тростниках у источника и в траве открытого вельда, куда с другими девочками ходила собирать дрова, а рядом пастухи пасли стада. Они касались друг друга, исследовали, терли, играли, до самого запретного акта – проникновения, и племенные обычаи разрешали эти игры, взрослые смотрели на них с улыбкой. Но все это не подготовило ее к силе и мастерству этого мужчины, к его величию. Он глубоко проник в ее тело и коснулся самой души, так что позже ночью она прижалась к нему и прошептала:

– Теперь я не просто твоя жена. Я твоя раба до конца моих дней.

На рассвете радость ее померкла, и хотя ее прекрасное лунообразное лицо оставалось спокойным, в глубине души она плакала, когда Гама сказал:

– Будет еще всего одна ночь – по пути в Йоханнесбург. Потом мне придется покинуть тебя.

– Надолго? – спросила она.

– Пока не закончу свою работу, – ответил он, но его лицо смягчилось, и он погладил ее по щеке. – Ты ведь знала, что так будет. Я предупредил тебя: выходя за меня, ты выходишь за борьбу.

– Предупредил, – хриплым шепотом подтвердила она. – Но я не догадывалась, как больно будет разлучаться с тобой.

* * *

На следующее утро они встали рано. Мозес купил подержанный «бьюик», старый и такой потрепанный, что он не мог вызвать ни интереса, ни зависти, но опытные механики Хендрика Табаки перебрали двигатель и закрепили подвески, внешне оставив машину нетронутой. В ней новобрачным предстояло вернуться в Йоханнесбург.

Хотя солнце еще не встало, весь крааль был в движении, и сестры Виктории приготовили для них завтрак. После еды наступило тяжелое время прощания с семьей. Виктория склонилась перед отцом.

– Иди с миром, дочь моя, – ласково сказал он ей. – Мы будем часто думать о тебе. Привози к нам в гости своих сыновей.

Мать Виктории плакала и причитала, словно это были похороны, а не свадьба, и Виктория не могла ее успокоить, хотя обнимала и говорила о своей любви и о своем долге. Наконец остальные дочери увели мать.

Вокруг были приемные матери Виктории, сводные братья, сводные сестры, дяди, и тети, и двоюродные братья и сестры – все, кто пришел из самых дальних районов Зулуленда. Виктории пришлось прощаться со всеми, хотя с некоторыми расставаться было особенно трудно. К числу таких относился Джозеф Динизулу, ее любимец среди родственников. Хотя он приходился ей сводным братом и был на целых семь лет младше, между ними всегда существовала особая связь. В своем поколении они были самыми умными и талантливыми, и, поскольку Джозеф жил на «Ферме Дрейка» у одного из старших братьев, они смогли продолжить дружбу.

Однако Джозеф не возвращался в Витватерсранд. Он сдал вступительные экзамены и был принят в элитную межрасовую школу Ватерфорд в Свазиленде, за его обучение взялась платить леди Анна Кортни. По иронии судьбы, это была та самая школа, куда Хендрик Табака отправлял своих сыновей Веллингтона и Рейли. Там их соперничество могло расцвести снова.

– Обещай мне, что будешь хорошо учиться, Джозеф, – сказала Вики. – Учение делает человека сильным.

– Я стану сильным, – заверил Джозеф. Он сохранил душевный подъем, вызванный речью Мозеса Гамы. – А можно мне навещать тебя и твоего мужа, Вики? Он такой, каким я хочу когда-нибудь стать.

Вики рассказала Мозесу о словах мальчика. Они были одни в старом «бьюике»: все свадебные дары и имущество Вики загромождали багажник и заднее сиденье. Молодожены покидали большой прибрежный амфитеатр Наталя, через проход в горах Дракенсберг поднимаясь в высокий вельд Трансвааля.

– Дети – наше будущее, – кивнул Мозес, глядя вперед на голубую змею крутой дороги, поднимавшейся на склон, мимо зеленых холмов Маджубы, где буры разбили англичан в первой из своих многочисленных битв с ними. – Старики безнадежны. Ты видела их на свадьбе. Как они брыкались и упирались, словно необъезженные быки, когда я попытался показать им путь… но дети, о, дети! – Он улыбнулся. – Они точно новые, чистые листы бумаги, можно написать все, что захочешь. Старики жестки и непреклонны, но дети – глина, мягкая глина, ждущая гончара. – Он поднял руку – длинную, красивую, руку хирурга или художника, с розовой ладонью, гладкой и не обезображенной мозолями от физической работы. – У детей нет морали, они не знают страха, смерть недоступна их пониманию. Всего этого они набираются позже, учась у старших. Из них получаются прекрасные солдаты, потому что они ни в чем не сомневаются, а чтобы нажать на курок, большой силы не требуется. Если враг их убивает, они становятся отличными мучениками. Окровавленный труп ребенка вселяет ужас и сожаления даже в самое твердое сердце. Да, дети – ключ к нашему будущему. Твой Христос знал, что делал, когда говорил: «Пустите детей ко Мне и не препятствуйте им» [38].

Виктория повернулась на кожаном сиденье «бьюика» и посмотрела на него.

– Твои слова жестоки и святотатственны, – прошептала она, разрываясь между любовью к нему и инстинктивным отвращением к его словам.

– Однако твое поведение доказывает их справедливость, – заметил он.

– Но… – Виктория замолчала, не решаясь продолжать, страшась ответа, – но ты говоришь, что мы должны использовать детей… – Она снова замолчала, и в ее сознании возникла картина детского отделения больницы. Самые счастливые месяцы ее обучения прошли среди малышей. – Ты предлагаешь использовать маленьких детей на передовой… как солдат?

– Если ребенок не может вырасти свободным человеком, ему лучше умереть в детстве, – сказал Мозес Гама. – Виктория, ты и раньше слышала, как я говорил это. Тебе пора научиться верить. Нет ничего, чего бы я не сделал, нет такой цены, которую я не заплатил бы за нашу победу. Если предстоит увидеть мертвыми тысячу маленьких детей, чтобы сотни тысяч могли вырасти свободными людьми, я назову такую сделку справедливой.

И Виктория Динизулу впервые в жизни испугалась по-настоящему.

* * *

Эту ночь они провели в доме Хендрика Табаки в пригороде «Ферма Дрейка» и далеко за полночь смогли удалиться в отведенную им маленькую спальню, потому что очень многие хотели увидеть Мозеса Гаму: люди из отрядов «буйволов», из профсоюза шахтеров, посыльный от совета АНК и десятки просителей, которые собирались неслышно, как шакалы к льву, когда разнеслась весть, что Мозес Гама вернулся.

Виктория присутствовала на всех этих встречах, хотя все время молчала, сидя в углу. Вначале люди удивлялись ее присутствию, бросали в ее сторону быстрые взгляды и переходили к делу неохотно, под нажимом Мозеса. Они не привыкли к присутствию женщин при обсуждении серьезных вопросов. Однако никто из них не решался возразить, пока в комнату не вошел посыльный АНК. Совет, который он представлял, наделил его властью и полномочиями, и он первым заговорил о присутствии Виктории.

– Здесь женщина, – сказал он.

– Да, – кивнул Мозес. – Не просто женщина. Моя жена.

– Так не подобает, – сказал посыльный. – Этого нет в обычаях. Дело мужское.

– Наша цель – разрушить и сжечь все старые обычаи и создать новые. И в этом деле нам понадобится помощь всех наших людей. Не только мужчин, но и женщин и детей.

Наступила долгая пауза; посыльный ерзал под мрачным, безжалостным взглядом Мозеса.

– Женщина может остаться, – наконец капитулировал он.

– Да, – кивнул Мозес. – Моя жена останется.

Позже в темноте спальни, на узкой односпальной кровати, Виктория прижалась к нему, мягкие изгибы ее тела слились с его твердостью, и она сказала:

– Ты оказал мне честь, сделав частью своей борьбы. Я, как дети, хочу быть солдатом. Я задумалась и поняла, чем могу помочь.

– Расскажи, – попросил он.

– Женщины. Я могу организовать женщин. Начну с сестер в больнице, а потом будут и другие – все. Мы должны участвовать в борьбе рядом с мужчинами.

Его руки сильнее сжали ее.

– Ты львица, – сказал он. – Прекрасная зулусская львица.

– Я чувствую биение твоего сердца, – прошептала она, – и мое сердце бьется точно ему в такт.

Утром Мозес отвез Викторию в больницу. Она стояла на ступеньках и не уходила в дом. Отъезжая, он видел ее в зеркале заднего обзора. Она еще стояла там, когда он свернул на дорогу и влился в поток транспорта, направляясь назад в Йоханнесбург, к пригородной ферме «Ривония».

Этим утром он одним из первых прибыл в «Холм Пака» на заседание, куда накануне его пригласил посыльный.

Маркус Арчер встретил Мозеса на веранде язвительной улыбкой.

– Говорят, мужчина ущербен, пока не женится. Только тогда он обретает цельность.

За длинным столом в кухне, которую использовали для заседаний совета, уже сидели двое. Оба белые.

Брэм Фишер был отпрыском влиятельной африкандерской семьи, его отец возглавлял суд Свободной Оранжевой республики. Этот специалист по законам, связанным с горным делом, и завсегдатай йоханнесбургских баров был вдобавок членом запрещенной коммунистической партии и Африканского национального конгресса и в последнее время его практика сводилась исключительно к защите обвиняемых по расовым законам, принятым с 1948 года. Хотя это был приятный, образованный человек, которого заботила судьба соотечественников всех рас, Мозес его опасался. Фишер глубоко верил в постепенную чудесную победу добра над злом и решительно противостоял созданию «Umkhonto we sizwe», военного крыла АНК. Его миротворческое влияние на остальных членов Конгресса ставило палки в колеса устремлениям Мозеса.

Вторым белым был Джо Цицеро, эмигрант из Литвы. Мозес догадывался, почему он оказался в Африке – и кто его послал. Это был орел с яростным сердцем, такой же, как сам Мозес, и союзник, когда обсуждалась необходимость прямых и даже насильственных действий. Мозес сел рядом с ним, напротив Фишера. Сегодня ему понадобится поддержка Джо Цицеро.

Маркус Арчер, любивший готовить, поставил перед ним тарелку почек с пряностями и яичницу по-ковбойски, но не успел Мозес доесть, как начали собираться другие. Вместе пришли Нельсон Мандела и его верный союзник Тамбо. За ними быстро последовали Уолтер Сисулу, Мбеки и другие, и наконец длинный стол оказался завален газетами и грязными тарелками, чашками с кофе и пепельницами, которые вскоре переполнились сигаретными окурками.

Воздух был пропитан табачным дымом и кухонными ароматами Маркуса, а разговор шел серьезный и напряженный: собравшиеся пытались договориться, каковы цели предстоящей кампании неповиновения.

– Мы должны разбудить сознание наших людей, заставить их отказаться от тупой, скотской покорности угнетению, – выдвинул главное положение Нельсон Мандела, и сидевший наискосок от него Мозес нахмурился.

– Гораздо важнее пробудить совесть окружающего мира, ведь именно оттуда к нам придет окончательное спасение.

– Наш народ… – начал Мандела, но Мозес перебил:

– Наш народ бессилен без оружия и подготовки. Силы угнетения, выступающие против нас, слишком могучи. Без оружия нам не победить.

– Значит, ты отказываешься от мирного пути? – спросил Мандела. – Ты считаешь, свободу можно получить только с помощью оружия?

– Революцию нужно сделать сильной и закалить в крови масс, – подтвердил Мозес. – Таков всегда ее путь.

– Господа! Господа. – Брэм Фишер поднял руку, пытаясь остановить их. – Вернемся к главному вопросу. Мы согласны с тем, что кампанией неповиновения хотим вывести народ из спячки и привлечь внимание всего мира. Таковы две наши главнейшие цели. Теперь давайте примем решение касательно второстепенных целей.

– Сделать АНК единственным подлинным орудием освобождения, – предложил Мозес. – В настоящее время у нас меньше семи тысяч членов, но мы должны задаться целью довести их численность к концу кампании до ста тысяч.

С этим согласились все, даже Мандела и Тамбо кивнули. Решение прошло единогласно, и можно было переходить к следующим деталям кампании.

Мероприятие задумывалось массовое, потому что планировалась общенациональная кампания, которая должна была одновременно проходить во всех центрах Южно-Африканского Союза, чтобы заставить правительство задействовать максимум ресурсов и проверить ответную реакцию сил поддержания правопорядка.

– Мы должны заполнять их тюрьмы, пока те не лопнут. Должны сами напрашиваться на аресты, пока механизм тирании не сломается от напряжения, – говорил Нельсон Мандела.

Еще три дня провели они на кухне «Холма Пака», вырабатывая соглашения по самым мелким деталям, готовя списки лиц и мест, уточняя время действия с учетом транспорта и средств связи, протягивая линии связи от центрального комитета к провинциальным штабам движения и в конечном счете к местным кадрам в каждом черном пригороде и поселке.

Работа была утомительная, но наконец осталось принять последнее решение – в какой день все начнется. Все посмотрели на сидевшего во главе стола Альберта Лутули, и тот ни секунды не колебался.

– Двадцать шестое июня, – сказал он и, услышав одобрительный гомон, продолжил: – Да будет так. Мы все знаем свои задачи. – И в традиционном приветствии поднял вверх большие пальцы: – Amandla!Сила! Ngawethu!

Когда Мозес направился туда, где за эвкалиптами стоял его старый «бьюик», солнце заполняло западную часть неба горячим оранжевым и дымчато-красным светом. Мозеса ждал Джо Цицеро. Он прислонился к серебристому стволу эвкалипта, сложив руки на широкой груди, похожий на медведя, приземистый, невысокий, мощный.

Когда Мозес подошел, Цицеро выпрямился.

– Не подвезешь до Браамфонтейна, товарищ? – спросил он, и Мозес открыл перед ним дверцу «бьюика». Десять минут они ехали молча, потом Джо негромко сказал:

– Удивительно, что мы с тобой до сих пор не говорили наедине.

Неуловимый акцент, короткая черная борода, плоские славянские черты лица, а глаза темные, как смола.

– Почему удивительно? – спросил Мозес.

– У нас общие взгляды, – ответил Джо. – Мы оба истинные сыны революции.

– Ты в этом уверен?

– Уверен, – кивнул Джо. – Я изучал тебя и слушал с восторгом и одобрением. Я верю, что ты один из тех стальных людей, в которых нуждается революция, товарищ.

Мозес ничего не ответил. Он продолжал смотреть на дорогу, лицо его оставалось бесстрастным; тишина длилась; Мозес вынуждал собеседника нарушить ее.

– Что ты чувствуешь к матушке-России? – наконец негромко спросил Джо, и Мозес задумался.

– У России никогда не было колоний в Африке, – начал он осторожно. – Я знаю, что она поддерживает борьбу в Малайе, Алжире и Кении. Я считаю, что она подлинный союзник угнетенных этого мира.

Джо улыбнулся и закурил еще одну сигарету «Антилопа-прыгун» из красно-белой пачки. Курил он одну за другой, и его короткие, толстые пальцы были темно-коричневыми.

– Путь к свободе крут и тернист, – сказал он. – Революционер никогда не бывает в безопасности. Нужны стражи революции, чтобы защищать пролетариат от самого себя.

– Да, – согласился Мозес. – Я читал труды Маркса и Ленина.

– Значит, я был прав, – сказал Джо. – Ты веришь. Мы должны стать друзьями – добрыми друзьями. Впереди трудные дни, и понадобятся стальные люди. – Он протянул руку к заднему сиденью и взял свой дипломат. – Высади меня у центрального железнодорожного вокзала, товарищ.

* * *

Уже два часа как стемнело, когда Мозес добрался до лагеря в ущелье под пещерами Сунди и припарковал «бьюик» за цилиндрическим сооружением из гофрированных металлических листов, которое служило конторой экспедиции. Мозес пошел к хижине Тары Кортни, ступая неслышно, чтобы не встревожить ее. Он видел ее силуэт на брезентовой стене. Она лежала на койке и читала при свете лампы «петромакс»; он поскреб брезент и увидел, как Тара вздрогнула.

– Не бойся, – негромко сказал он. – Это я.Ее ответ прозвучал тоже негромко, но радостно:

– Боже, я думала, ты никогда не придешь.

Она была охвачена лихорадкой желания. Во время предыдущих беременностей ее мучила тошнота, она казалась себе разбухшей, и сама мысль о сексе в ту пору казалась ей отвратительной. Но сейчас, хотя она была беременна уже три месяца, ее желание стало безумным. Мозес как будто почувствовал эту потребность, но не торопился ее удовлетворять. Он, обнаженный, лежал на спине и был подобен столбу из черного гранита. Тара набросилась на него. Она всхлипывала и негромко вскрикивала, одновременно неловкая и искусная, ее тело, которое еще не разбухло из-за ребенка, дергалось над Мозесом; он лежал неподвижно, а Тара преодолевала пределы физической выносливости, пределы возможностей плоти, она была ненасытна, но наконец обессилела, скатилась с возлюбленного и лежала, тяжело дыша. Ее каштановые волосы промокли от пота и прилипли ко лбу и шее, а внутреннюю часть бедер окрасил тонкий слой крови – такой силы была ее страсть.

Мозес укрыл ее простыней и обнимал, пока она не перестала дрожать и дыхание ее не успокоилось. Тогда он сказал:

– Скоро начнется – мы согласовали время выступления.

Тара была так поглощена своими переживаниями, что ничего не поняла и тупо покачала головой.

– Двадцать шестого июня, – сказал Мозес. – По всей стране, во всех городах, в одно и то же время. Послезавтра я отправляюсь в Порт-Элизабет, в восточный Кейп, руководить там кампанией.

Это в сотнях километров от Йоханнесбурга, а Таре нужно быть рядом с ним. Охваченная печалью после физического изнурения любви, Тара чувствовала себя обманутой и брошенной. Ей хотелось возразить, но она с огромным усилием остановила себя.

– Сколько ты будешь отсутствовать?

– Несколько недель.

– О Мозес! – начала она, но, предупрежденная быстро изменившимся выражением его лица, замолчала.

– Эта американка, женщина по имени Годольфин… Ты с ней связалась? Без внимания прессы наши усилия ни к чему не приведут.

– Да.

Тара смолкла. Она едва не сказала, что все устроено, что Китти Годольфин встретится с ним когда угодно, но промолчала. Вместо того чтобы отдать американку ему и оказаться в стороне, у нее есть возможность остаться рядом с ним.

– Да, я говорила с ней. Да, я встретилась с ней в ее гостинице, и она готова увидеться с тобой, но сейчас ее нет в городе, она в Свазиленде.

– Плохо, – сказал Мозес. – Я надеялся встретиться с ней до отъезда.

– Я могу привезти ее в Порт-Элизабет, – энергично подсказала Тара. – Через день-два она вернется, и я привезу ее к тебе.

– Ты сможешь уехать отсюда? – с сомнением спросил он.

– Да, конечно. Я привезу съемочную группу на своей машине.

Мозес неуверенно хмыкнул, задумчиво помолчал и кивнул.

– Хорошо. Я объясню, как связаться со мной, когда вы приедете туда. Я буду в пригороде Нью-Брайтон, сразу за городом.

– Я могу быть с тобой? Остаться с тобой?

– Ты знаешь, что это невозможно. – Ее настойчивость раздражала. – Ни один белый без пропуска не может войти в черный пригород.

– Телевизионная группа тоже не сможет быть тебе полезна, если останется за пределами пригорода, – быстро сказала Тара. – Чтобы помочь борьбе, мы должны быть рядом.

Она хитро связала себя с Китти Годольфин и затаила дыхание, а он снова задумался.

– Может быть, – негромко сказал он наконец, и она облегченно вздохнула. Он принял ее предложение. – Да. Можно что-нибудь придумать. В пригороде есть миссия, где работают немецкие монашки. Они друзья. Вы сможете пожить у них. Я это устрою.

Она старалась не выдать свое торжество. Она будет с ним – вот все, что имеет значение. Это безумие, но, хотя ее тело было измучено и болело, она снова желала Мозеса. Это была не просто физическая потребность. Только так она, пусть хоть несколько минут, могла обладать им. Когда он был в ее теле, он принадлежал только ей.

* * *

Тару удивляло отношение к ней Китти Годольфин. Тара привыкла к тому, что людей, и мужчин и женщин, сразу подкупали ее личные качества и приятная внешность. Китти оказалась совсем другой. С самого начала в ней чувствовалась холодная сдержанность и внутренняя враждебность. Тара почти сразу проникла за ангельское личико и образ маленькой девочки, который так старательно создавала Китти, но даже разглядев за этим фасадом жесткого и безжалостного человека, не могла найти логичных причин враждебности этой женщины. В конце концов, Тара оказывала ей большую услугу, а Китти смотрела на ее дар как на живого скорпиона.

– Не понимаю, – резко говорила Китти, пристально глядя на Тару. – Вы мне говорили, что интервью можно будет снять здесь, в Йоханнесбурге. А теперь предлагаете тащиться куда-то.

– Там будет Мозес Гама. И там должно произойти нечто очень важное…

– Неужели настолько важное? – спросила Китти, уперев кулаки в обтянутые тканью бедра. – То, о чем мы договаривались, тоже важно.

Большинство людей, от ведущих политиков и знаменитых звезд спорта и эстрады до распоследнего ничтожества, готовы были рисковать своей шеей в надежде хоть на краткий миг появиться на маленьком квадратном экране. И за Китти Годольфин оставалось право – почти божественное право – решать, кто достоин такой возможности, а кому в ней отказано. Поведение Мозеса Гамы оскорбляло. Он был избран, а вместо того чтобы выразить благодарность, на что рассчитывала Китти, ставил условия.

– Что может быть настолько важно, чтобы он не мог проявить элементарную вежливость? – повторила она.

– Простите, мисс Годольфин, этого я вам не могу сказать.

– Что ж, тогда и вы меня простите, миссис Кортни, но можете передать от меня Мозесу Гаме, что он может отправляться прямо в ад, не получив мои двести долларов.

– Вы это серьезно?

Такого Тара не ожидала.

– Как никогда в жизни. – Китти повернула запястье, чтобы взглянуть на свои «ролекс». – Прошу простить, но у меня есть более важные дела.

– Ну хорошо, – сразу сдалась Тара. – Рискну. Я скажу вам, что должно произойти… – Тара помолчала, обдумывая последствия, потом спросила: – Вы ведь никому не передадите то, что я вам расскажу?

– Дорогая, если за этим хороший сюжет, из меня ни слова не вырвут ни клещами, ни раскаленным железом – пока я сама не выложу его на экран.

Тара рассказывала быстро, чтобы не передумать:

– У вас будет возможность снять Гаму за работой, среди его народа, увидеть, как он бросает вызов силам угнетения и косности.

Она видела, что Китти колеблется, и поняла: надо быстро что-то придумать.

– Однако я должна вас предупредить: это может быть опасно. Столкновение может закончиться насилием. Кровопролитием, – сказала она и сразу поняла, что попала в точку.

– Хэнк! – крикнула Китти Годольфин своей команде, которая разбрелась по номеру, как уцелевшие жертвы взрыва бомбы, и слушала на полной громкости, как новая звезда рок-н-ролла призывает не надевать синие замшевые туфли [39].

– Хэнк! – Китти пришлось перекрикивать голос Пресли. – Пакуй оборудование. Мы отправляемся в какой-то Порт-Элизабет. Если сумеем найти, где это, дьявольщина!

Они всю ночь ехали в «паккарде» Тары; подвески прогнулись под тяжестью людей и оборудования. В поездках по стране Хэнк обнаружил, что вокруг большинства деревень в резервациях Зулуленда и Транскея сорняком растет конопля. В тех местах, где условия были благоприятны, это растение достигает размеров небольшого дерева. Только немногие представители старшего поколения племен курили сухие листья конопли, и хотя это было запрещено, а растение объявлено ядовитым и вредным для здоровья, его использование было строго ограничено и распространено только среди самых примитивных черных и в самых отдаленных местностях – ни один белый, ни один образованный африканец не снизошли бы до этого, – поэтому власти не прилагали никаких усилий, чтобы запретить выращивание и продажу конопли. За несколько пенни Хэнк мог купить бесконечные запасы того, что называл «чистым золотом».

– Ребята, мешок этой травки на улицах Лос-Анджелеса стоит сто тысяч долларов, – довольно говорил он, сворачивая на заднем сиденье «паккарда» косяк. Тяжелый запах травы заполнил салон машины. Сделав несколько затяжек, Хэнк передал сигарету Китти на переднем сиденье. Китти глубоко затянулась и, сколько могла, удерживала дым в легких, пока не выпустила его светлым потоком в ветровое стекло. Потом предложила окурок Таре.

– Я не курю табак, – вежливо ответила Тара, и все рассмеялись.

– Это не табак, милая, – сказал Хэнк.

– А что это?

– Здесь это называют дагга.

– Дагга. – Тара была шокирована. Она вспомнила, как Сантэн выгнала слугу, который курил даггу.

– Он уронил мою супницу работы Розенталя, ту самую, что принадлежала царю Николаю, – жаловалась Сантэн. – Стоит им начать курить эту дрянь, и они становятся совершенно бесполезными.

– Нет, спасибо, – быстро сказала Тара, но потом представила себе, как рассердился бы Шаса, если бы узнал, что ей предлагали. Эта мысль заставила ее прикусить язык, а потом она передумала. – Ну, хорошо. – Она взяла сигарету, ведя «паккард» одной рукой. – Что надо делать?

– Затянитесь и задержите, – посоветовала Китти. – И наслаждайтесь сиянием.

Дым царапал горло и жег легкие, но мысль о гневе Шасы придавала Таре решимости. Она подавила стремление закашляться и удержала дым.

И почувствовала, что медленно расслабляется, ее охватило сияние эйфории, тело стало легким, как воздух, в голове прояснилось. Душевная боль отступила.

– Как хорошо, – сказала она, и, когда все рассмеялись, смеялась с ними, ведя машину в ночи.

На рассвете, еще до того, как стало совсем светло, они добрались до побережья, обогнув залив Алгоа, где Индийский океан глубоко врезается в сушу; ветер покрыл зеленые воды белой пеной.

– Куда мы отсюда? – спросила Китти.

– В черный пригород Нью-Брайтон, – ответила Тара. – Там есть миссия немецких монахинь. Сестры святой Магдалены, их орден учит детей и лечит больных. Они нас ждут. Нам не разрешается оставаться в пригороде, но они это организуют.

Сестра Нунциата оказалась красивой светловолосой женщиной не старше сорока. У нее была чистая, словно выскобленная кожа и резкие и деловые манеры. Легкое серое платье ордена, белый плат по плечи.

– Миссис Кортни, я вас ждала. Наш общий друг придет сегодня утром, но позже. Можете принять ванну и отдохнуть.

Она отвела их в предназначенные для них кельи и извинилась за простое убранство. Китти и Тару поселили в одной келье. Пол был голый цементный, единственным украшением служило распятие на выбеленной стене, а пружины кровати прикрывал жесткий тонкий матрац из кокосового волокна.

– Она великолепна, – восторгалась Китти. – Я должна снять ее. Монашки всегда хорошо выходят на пленке.

Помывшись и распаковав оборудование, Китти тотчас включила свою команду в работу. Она записала удачные интервью с сестрой Нунциатой, немецкий акцент монашки делал ее рассказ особенно интересным; потом они снимали черных детей на школьном дворе и приходящих пациентов, ждущих у входа в клинику.

Тару поразила энергия девушки, ее сообразительность и бойкий язык, умение сразу определять объект и угол съемки. Тара чувствовала себя лишней, отсутствие собственных талантов и творческих способностей раздражало. Она обнаружила, что Китти не нравится ей хотя бы тем, что так ярко подчеркивает ее несоответствие.

А потом все это потеряло всякое значение. Во двор миссии въехал непримечательный старый «бьюик»-седан, из него вышел высокий мужчина и направился к ним. Мозес Гама был в светло-синей рубашке с короткими рукавами и расстегнутым воротом, так что мышцы рук и шеи оставались открытыми; сшитые на заказ синие брюки были перепоясаны на узкой талии. Таре ничего не понадобилось говорить: все сразу поняли, кто он, и Китти Годольфин рядом с ней еле слышно прошептала:

– Боже, он прекрасен, как черная пантера.

Досада Тары перешла в жгучую ненависть. Ей хотелось броситься к Мозесу и обнять его, чтобы Китти знала: он принадлежит ей, но она молча стояла в стороне, а Мозес подошел к Китти и протянул руку:

– Мисс Годольфин? Наконец-то, – сказал он, и от его голоса по коже Тары побежали мурашки.

Остальная часть дня прошла в разведке и в съемках фоновых материалов, и на этот раз в каждом кадре центральной фигурой был Мозес. Пригород Нью-Брайтон оказался типичным южно-африканским районом с рядами одинаковых дешевых домов, с геометрически расположенными узкими улицами, иногда мощеными, но чаще разбитыми, грязными, в лужах, где барахтались дошколята и малыши, которые только еще учились ходить; дети, голые или одетые в лохмотья, шумно играли.

Китти сняла, как Мозес пробирается между лужами, присаживается на корточки, чтобы поговорить с детьми, берет на руки удивительно фотогеничного маленького черного херувима и вытирает ему сопливый нос.

– Замечательный материал! – восторгалась Китти. – В передаче он будет выглядеть великолепно.

Дети со смехом бежали за Мозесом, как за гаммельнским крысоловом, и из приземистых домов выходили привлеченные шумом женщины. Узнав Мозеса и увидев кинокамеры, они начинали петь и танцевать. Прирожденные актрисы, они не знали удержу, а Китти оказывалась повсюду и указывала, что снимать, под каким углом; ей явно нравилась съемка.

К концу дня в пригород автобусами и поездами начали возвращаться рабочие. Большинство работало на автомобильных заводах Форда и «Дженерал моторс» и на фабриках «Гудиер» и «Файрстоун», производящих шины: Порт-Элизабет с пригородом Уитенхаге – центр автомобильной промышленности страны.

Мозес шел по узким улицам, а камера повсюду следовала за ним; он останавливался, чтобы поговорить с возвращающимися рабочими, а оператор снимал на пленки их жалобы и проблемы, большая часть которых была связана с повседневными неприятностями из-за частокола ограничений, создаваемых расистскими законами. Большую их часть Китти могла бы вырезать, но почти все упоминали как самое ненавистное и страшное «предъявлять по первому требованию» пропуск. И в каждом коротком сюжете центральной героической фигурой оставался Мозес Гама.

– Когда я с ним закончу, он будет известен не меньше Мартина Лютера Кинга, – восклицала Китти.

Они разделили с сестрами их скудный ужин, но Китти Годольфин все еще не была довольна. У одного из коттеджей близ миссии семья готовила на открытом огне ужин, и Китти и Мозес присоединились к ним; Мозес сидел у костра, языки пламени освещали его лицо, добавляя еще драматичности его и без того внушительной фигуре, и Китти записывала все, что он говорил. На заднем плане одна из женщин пела колыбельную младенцу, которого держала у груди; глухо шумел пригород, слышался негромкий плач детей и далекий лай бродячих собак.

Мозес Гама находил убедительные и трогательные слова, он произносил их своим низким, повергавшим в дрожь голосом, описывая боль своего народа и своей земли, и Тара, слушая его в темноте, чувствовала, как по ее щекам текут слезы.

Утром Китти оставила свою команду в миссии, и втроем, без камер, Китти, Тара и Мозес в «бьюике» поехали на пригородную железнодорожную станцию. Черные рабочие, словно пчелы в улей, вливались через вход, обозначенный «NON WHITES – NIE BLANKES» [40], теснились на отведенных для них платформах, а когда подходил поезд, садились в предназначенные для них вагоны.

Через другой вход, обозначенный «WHITES ONLY – BLANKES ALLEENLIK» [41], неторопливо входили немногие белые чиновники и те, у кого оказались дела в пригороде; они рассаживались в купе первого класса в хвосте поезда на мягких кожаных сиденьях и рассеянно смотрели на толпу черных на противоположной платформе, как будто разглядывали существ другого вида.

– Я должна заснять это, – говорила Китти. – Это обязательно должно войти в фильм.

Она делала торопливые заметки в блокноте, набрасывала схему станции и точки расположения камер.

Незадолго до полудня Мозес извинился:

– Мне нужно встретиться с местными организаторами и утвердить окончательные планы на завтра.

И он уехал в «бьюике».

Тара отвела Китти и ее команду к морю на берег Сен-Джорджа, и они снимали загорающих и купающихся под табличками «BLANKES ALLEENLIK – WHITES ONLY». Школа в этот день не работала, и загорелые молодые люди, девушки в бикини и юноши с короткими стрижками и открытыми лицами загорали на песке, играли в пляжные игры или катались на зеленых волнах.

Когда Китти спрашивала их:

– Что бы вы почувствовали, если бы здесь купались и черные? – некоторые робко смеялись: они никогда над этим не задумывались.

– Им не разрешается приходить сюда, у них есть свои пляжи.

Один пришел в негодование:

– Нечего им ходить сюда, глазеть на наших девушек в купальниках!

Это был крепкий молодой человек с кристаллами соли в выбеленных солнцем волосах и с облупившимся носом.

– Но разве вы не хотели бы поглядеть на черных девушек в купальниках? – невинно спросила Китти.

– Конечно нет! – сказал молодой человек, и на его красивом лице в ответ на такое предположение появилось отвращение.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой! – удивлялась своей удаче Китти. – В эту часть мы вмонтируем кадры красивых черных танцовщиц в ночном клубе Соуэто.

На обратном пути в миссию Китти попросила Тару снова заехать на железнодорожную станцию – для окончательной разведки. Камеры они оставили в «паккарде», и двое железнодорожных полицейских в белых костюмах без особого интереса наблюдали, как они ходят по почти пустым платформам, которые в часы пик заполнялись тысячами черных пассажиров. Китти негромко показывала своей группе заранее намеченные места и объясняла, что снимать.

Вечером Мозес ужинал вместе со всеми в столовой миссии, и хотя разговор был легким и веселым, в смехе угадывалось сдержанное напряжение. Когда Мозес вышел, Тара пошла за ним к «бьюику», припаркованному в темноте за зданием миссии.

– Я хочу сегодня ночью быть с тобой, – жалобно сказала она. – Мне так одиноко без тебя.

– Это невозможно.

– Сейчас темно, мы могли бы поехать на пляж, – взмолилась она.

– Патрули полиции охотятся как раз за такими парочками, – ответил Мозес. – И в следующий уик-энд ты увидишь себя в «Санди таймс».

– Тогда займись со мной любовью здесь.

Мозес рассердился.

– Ты как избалованный ребенок: думаешь только о себе и своих желаниях; даже сейчас, на пороге великих событий, ты готова пойти на риск и все погубить.

Почти всю ночь Тара лежала без сна и слушала мирное дыхание Китти на железной кровати у противоположной стены кельи.

Уснула она перед рассветом и проснулась, чувствуя тошноту и тяжесть, когда Китти в розовой полосатой пижаме весело выпрыгнула из постели, торопясь навстречу дню.

– Двадцать шестое июня! – воскликнула она. – Наконец великий день настал!

За ранним завтраком все выпили по чашке кофе, и только. Тара слишком плохо себя чувствовала, а остальные чересчур волновались. Накануне Хэнк проверил все оборудование, но теперь, прежде чем погрузить его в «паккард», проделал это снова, и они поехали на вокзал.

Было сумрачно, еще горели редкие уличные фонари, и в их свете стремительно перемещались орды черных рабочих. Однако к тому времени как съемочная группа добралась до станции, первые лучи солнца осветили вход в нее; освещение было идеальным для съемки. Тара заметила у главного входа два полицейских фургона «Черная Мария», а вместо двух молодых констеблей, дежуривших накануне, под часами стояли восемь сотрудников железнодорожной полиции. Они были в синих мундирах и черных шляпах с острым верхом, на кожаных ремнях пистолеты в кобуре, в руках дубинки.

– Их предупредили! – воскликнула Тара, останавливая машину через улицу от полицейских фургонов. – Они ждут неприятностей. Только посмотрите!

Китти, отвернувшись, отдавала последние указания Хэнку на заднем сиденье, но, когда Тара посмотрела на нее, ожидая реакции на появление полиции, что-то в выражении лица Китти, в ее нежелании смотреть в глаза заставило Тару умолкнуть.

– Китти? – спросила она. – Эти полицейские… Кажется, вы… – Она осеклась, кое-что вспомнив. Накануне вечером по дороге с пляжа Китти попросила ее остановиться у почты в Хьюмвуде: ей понадобилось послать телеграмму. Однако в окно почты с противоположной стороны улицы Тара видела, что Китти зашла в телефонную будку. Тогда это ее удивило.

– Вы! – ахнула она. – Это вы предупредили полицию!

– Послушайте, дорогая! – вспылила Китти. – Эти люди хотят, чтобы их арестовали. В этом вся соль. А я хочу снять, как их арестуют. Я сделала это ради их самих… – она замолчала и наклонила голову. – Слушайте! Они идут!

Послышалось слабое пение, пение сотен голосов. Полицейские у входа на станцию зашевелились и принялись переглядываться.

– Ладно, Хэнк! – приказала Китти. – Начинаем!

Все члены группы выскочили из машины и разошлись по указанным им местам, прихватив с собой оборудование.

Командовал полицией офицер с золотой цепочкой на шапке. Тара по собственному опыту достаточно хорошо знала полицейские знаки различия, чтобы понять, что это капитан. Он отдал приказ констеблям. Двое направились через улицу к телевизионщикам.

– Снимай, Хэнк! Не выключать камеру! – услышала Тара голос Китти. Пение стало громче. Прекрасный африканский рефрен охотников «Nkosi Sikelel’ i Africa», произносимый тысячами голосов, заставил Тару содрогнуться.

Двое полицейских были на полпути через улицу, когда из-за магазинов и коттеджей показались первые ряды демонстрантов. Капитан торопливо окликнул полицейских.

Протестующие шли рядами по двадцать человек, взявшись за руки и заполнив улицу от тротуара до тротуара, и пели на ходу, а за ними двигалась черная толпа. Одни были в рабочих комбинезонах, другие в рванье, здесь шли и седовласые старики, и подростки. В середине первого ряда, возвышаясь над окружающими, с непокрытой головой, выпрямившись, как солдат, шел Мозес Гама.

Хэнк побежал через улицу, за ним последовал звукооператор. Держа камеру на плече, Хэнк отступал перед Мозесом, продолжая снимать; звукооператор записывал голос, взлетавший в гимне, грозном и величественном; это был голос самой Африки, и лицо Мозеса горело почти религиозным рвением.

Капитан торопливо выстроил своих людей поперек входа с надписью «Только для белых»; полицейские, бледные в лучах раннего солнца, нервно помахивали дубинками. Фронт толпы достиг здания и начал подниматься по ступенькам. Капитан вышел вперед и расставил руки, пытаясь остановить его. Мозес Гама поднял руку. Колонна остановилась, пение смолкло.

Поверх голов Тара видела капитана – высокого мужчину с приятным морщинистым лицом. Капитан улыбался. И это поразило ее прежде всего. Перед тысячами протестующих капитан продолжал улыбаться.

– Послушайте, – возвысил он голос, как учитель, обращающийся к расшалившемуся классу. – Вы знаете, что нельзя так делать, нехорошо. Вы ведете себя, как бузотеры, но я знаю, вы хорошие люди. – По-прежнему с улыбкой он остановил взгляд на людях в первом ряду. – Мистер Длоу и мистер Кандела, вы входите в комитет самоуправления, вам должно быть стыдно! – Он погрозил им пальцем, и те, кого он назвал, опустили головы и стыдливо заулыбались. Атмосфера марша начала меняться. Перед ними был отец, строгий, но милосердный, а они дети, озорные, но в глубине души хорошие и послушные.

– Расходитесь, все. Ступайте по домам, не глупите, – продолжал капитан, и колонна дрогнула. В первых рядах послышался смех, и те, кто неохотно присоединился к маршу, потихоньку начали расходиться. Полицейские позади капитана облегченно улыбались. Толпа колебалась, готовая отступить.

– Боже! – с горечью воскликнула Китти. – Проклятье! И все? Я зря потратила время…

Но тут из первого ряда на ступени поднялась высокая фигура, и раздался громовой голос, заставивший всех замолчать и замереть на месте. Люди перестали смеяться и улыбаться.

– Мой народ! – воскликнул Мозес Гама. – Это твоя земля. И твое божественное право жить в мире и достойно. Это здание принадлежит всем живущим здесь, у вас есть такое же право входить сюда, как у любого другого здесь. Я вхожу – кто со мной?

Из передних рядов послышались отдельные неуверенные возгласы поддержки, и Мозес повернулся к капитану полиции.

– Мы заходим, капитан. Арестуйте нас или посторонитесь.

В этот момент к платформе подошел поезд, полный черных пассажиров, которые высовывались в окна вагонов, приветственно кричали и топали.

– Nkosi Sikelel’ i Africa!– запел Мозес Гама и с высоко поднятой головой прошел под надпись «Только для белых».

– Вы нарушаете закон! – возвысил голос капитан. – Арестуйте этого человека!

Цепочка его подчиненных двинулась вперед, чтобы выполнить приказ. Толпа мгновенно взревела:

– Арестуйте меня! Меня тоже!

Люди бросились вперед, подхватив Мозеса, как волна серфера.

– Арестуйте меня! – кричали они. – Малан! Малан! Придите и арестуйте нас!

Толпа ворвалась во вход, унеся с собой белых полицейских, которые безуспешно пытались противостоять потоку тел.

– Арестуйте меня! – Это превратилось в сплошной рев. – Amandla! Amandla!

Капитан пытался устоять на ногах, собрать своих людей, но его голос потонул в реве:

– Власть! Власть!

Сдвинув шапку ему на глаза, капитана оттеснили к платформе. Хэнк, оператор, оказался в гуще толпы; высоко поднимая свой «Аррифлекс», он продолжал снимать. Белые лица полицейских мелькали в толпе, как щепки в буйном течении. Из вагонов высыпали пассажиры и смешались с толпой. Кто-то крикнул:

– Джии!

Этот боевой клич приводит воина-нгуни в безумие.

Возглас подхватили сотни голосов:

– Джии!

Зазвенели разбитые стекла: это облаком осколков разлетелось окно одного из вагонов, сквозь отверстие тоже слышалось:

– Джии!

Один из белых полицейских споткнулся и упал навзничь. Он закричал, как кролик, попавший в силки, и его мгновенно затоптали сотни ног.

– Джии! – пели люди, преобразившись в воинов; их наносные западные манеры исчезли. Разбили еще одно окно. Теперь вся платформа была запружена толпой. Из кабины паровоза вытащили испуганных машиниста и кочегара. Их тащили и толкали.

– Джии! – подпрыгивая, кричали люди, охваченные убийственным безумием. Их глаза остекленели и налились кровью, лица превратились в блестящие черные маски.

– Джии! – пели они.

– Джии! – пел с ними Мозес Гама.

Пусть другие призывают к сдержанности и пассивному сопротивлению, теперь все это было забыто, кровь Мозеса Гамы кипела от накопленной ненависти, он кричал «Джии!», и его кожа зудела от древней ярости, а сердце бойца разбухло, заполнив всю грудь.

Капитана, устоявшего на ногах, прижали к стене. Один эполет с его плеча сорвали, шапка потерялась. В углу рта, под усами, куда пришелся удар чьего-то локтя, показалась кровь; капитан пытался расстегнуть кобуру на поясе.

– Убивайте! – крикнул кто-то. – Bulala!

Этот крик подхватили. Черные руки схватили капитана за лацканы; он вытащил наконец пистолет из кобуры и попытался поднять его, но вокруг слишком тесно стояли люди. И капитан выстрелил от бедра вслепую.

Выстрел прозвучал громко, кто-то закричал от потрясения и боли; толпа попятилась от капитана, оставив чернокожего молодого человека в поношенной армейской шинели; этот человек, опустившись на колени, стонал, держась за живот.

Капитан, бледный, тяжело дыша, поднял пистолет и выстрелил в воздух.

– Ко мне! – крикнул он хриплым, полным ужаса, напряженным голосом.

Еще один его подчиненный стоял на коленях, окруженный толпой, но сумел достать пистолет и наобум разрядил всю обойму в окружающих.

Все побежали, у выхода началась давка, люди пытались спастись от пуль; теперь стреляли уже все полицейские, взбудораженные и испуганные, пули впивались в толпу с глухим, сочным звуком, словно какая-то хозяйка выбивала ковер. В воздухе пахло пороховым дымом, пылью и кровью, потом, немытым телом и ужасом.

Люди кричали и толкались, пытаясь снова выбраться на улицу, вдавливали упавших на платформу товарищей в лужи крови, а раненые ползли за ними, волоча пробитые пулями ноги.

Полицейские – в синяках, в рваных мундирах, – бежали на помощь друг другу, образуя небольшую группу. Взяв с собой машиниста и кочегара, спотыкаясь, поддерживая друг друга, не выпуская из рук револьверы, переступая через тела и лужи крови, они пересекли платформу, вышли на лестницу и направились к своим фургонам.

Толпа собралась на другой стороне улицы. Люди кричали и грозили кулаками; полицейские забрались в машины и умчались прочь; толпа высыпала на середину улицы, и в удаляющиеся полицейские фургоны полетели камни.

Тара все это видела из своего «паккарда»; они сидела, парализованная ужасом, слушая звериный вой толпы и стоны и крики раненых.

Мозес Гама подбежал к ней и крикнул в открытое окно:

– Беги приведи сестру Нунциату! Скажи, нам нужна помощь.

Тара тупо кивнула и включила двигатель. Она видела на противоположной стороне улицы Китти и Хэнка: они продолжали снимать. Хэнк склонился к раненому, снимая перекошенное лицо и лужу крови, в которой тот лежал.

Тара тронулась с места, толпа попыталась ее остановить. Черные лица, набрякшие от гнева, кричали ей что-то за окнами «паккарда», люди били кулаками по крыше, но Тара жала на клаксон и ехала дальше.

– Я должна привезти врача, – кричала она. – Пропустите!

Она выбралась из толпы и, оглянувшись, увидела, что люди в досаде и ярости забрасывают станцию камнями, вынимают булыжники из мостовой и бросают в окна. За одним окном она увидела белое лицо и испугалась за судьбу начальника станции и его штата. Они заперлись в кассах.

Толпа вокруг станции становилась все гуще; отъезжая от здания, Тара встречала потоки чернокожих мужчин и женщин, бегущих туда. Женщины дико вопили, и этот крик приводил мужчин в безумие. Кое-кто выбегал на дорогу и пытался остановить Тару, но она продолжала жать на клаксон и объезжала препятствия. Посмотрев в зеркало заднего обзора, она увидела, как один из чернокожих поднимает камень и бросает в машину. Камень ударил в металлический капот и отскочил.

В больнице миссии услышали стрельбу и рев толпы. Сестра Нунциата, белый врач и его помощники с тревогой ждали на веранде, и Тара закричала:

– Быстрей идите на вокзал, сестра! Полиция стреляла, и раненые… я думаю, некоторые уже мертвы.

Должно быть, вызова ждали, потому что все прихватили с собой на веранду медицинские сумки. Пока Тара тормозила и разворачивалась, сестра Нунциата и врач с черными медсаквояжами сбежали по ступенькам. Они забрались в кабину маленького «форда»-пикапа миссии и повернули к воротам, проехав перед «паккардом» Тары. Тара последовала за ними, но когда она выехала из ворот, синий пикап был уже в ста ярдах впереди. Он свернул на дорогу к станции, и даже сквозь шум мотора Тара услышала рев толпы.

Когда она повернула за угол, «форд» стоял в пятидесяти шагах перед ней, окруженный толпой. Улица от от края до края была заполнена орущими черными мужчинами и женщинами. Тара не разбирала слов: ярость этих людей была невнятна и бессмысленна. Все их внимание было устремлено на «форд», «паккард» Тары они не замечали.

Те, что были ближе к «форду», колотили по его металлическому кузову и раскачивали машину. Боковая дверца открылась, сестра Нунциата встала на подножку. Чуть возвышаясь над головами воющей толпы, она пыталась говорить с людьми. Протягивая руки, она умоляла пропустить их, чтобы они могли помочь раненым.

Неожиданно пролетел камень. Он пролетел над толпой по дуге и попал монашке в голову. Сестра Нунциата покачнулась, и ее белый плат окрасился алым. Она ошеломленно поднесла руку к щеке, и рука покрылась кровью.

Вид крови поверг толпу в еще большее безумие. Множество черных рук протянулось к сестре Нунциате, ее вытащили из машины. Какое-то время люди дрались из-за нее, тащили ее, сцепившись друг с другом, как свора собак над лисой. Потом Тара увидела блеск ножа; сидя в «паккарде», она закричала и прикусила пальцы, чтобы заставить себя молчать.

Нож держала старуха- sangoma– знахарка-колдунья, на шее у нее висело ожерелье из костей, перьев и черепов мелких животных – знак ее занятия. У ножа, зажатого в ее правой руке, была ручка из носорожьего рога и лезвие ручной ковки, изогнутое, длиной девять дюймов. Четверо мужчин бросили сестру навзничь на капот машины, старуха прыгала за ними. Мужчины прижимали сестру Нунциату к железу, толпа вокруг дико запела, и sangomaсклонилась к монашке.

Одним ударом кривого лезвия она разрезала серую рясу монашки и вспорола ей живот от промежности до грудной клетки. Сестра Нунциата задергалась в руках мужчин, а старуха сунула руку в рану. Тара, не веря своим глазам, смотрела, как она извлекла что-то влажное, блестящее, пурпурное – мягкий бесформенный комок. Это было проделано так быстро и искусно, что Тара не сразу осознала: старуха держит в окровавленных руках печень сестры Нунциаты.

Ударом кривого ножа sangomaотрезала кусок от еще трепещущей плоти и повернулась лицом к толпе. Удерживая равновесие на покатом капоте «форда», она закричала:

– Я ем нашего белого врага и тем забираю его силу!

Старуха сунула пурпурный комок в беззубый рот и начала жевать. Толпа страшно заревела. Старуха отрезала новый кусок печени и, продолжая жевать, бросила его в толпу.

– Ешьте вашего врага! – кричала она, а люди дрались за кровавые куски, как псы. – Будьте сильны! Ешьте плоть ненавистных врагов!

Она продолжала бросать куски. Тара закрыла глаза и содрогнулась. Едкая рвота подкатила к горлу, и она с трудом сглотнула.

Неожиданно дверца «паккарда» со стороны водителя распахнулась, и грубые руки схватили Тару. Ее вытащили из машины. Кровожадный рев толпы оглушил ее, но ужас наделил Тару сверхчеловеческой силой, и она вырвалась из чужих цепких рук.

Она оказалась на краю толпы; почти всеобщее внимание было привлечено к отвратительной драме у «форда». Толпа подожгла машину. Изуродованное тело сестры Нунциаты на капоте «форда» казалось жертвой на горящем алтаре, а врач, запертый в машине, кричал, пытаясь голыми руками сбить пламя; толпа распевала и плясала вокруг, как дети вокруг костра в ночь Гая Фокса.

На мгновение Тара высвободилась, но вокруг люди кричали и тянули к ней руки, лица у них были звериные, глаза безумные и остекленевшие. Они перестали быть людьми, их охватило убийственное безумие, в котором не было места милосердию. Быстрая, как птица, Тара нырнула под протянутые руки и побежала. Она увидела, что выбралась из толпы; перед ней была свалка старых автомобилей и мусора. Она побежала туда, слыша за собой погоню: преследователи выли, как охотничья свора.

В конце участка дорогу ей преградила провисшая проволочная ограда, и Тара оглянулась через плечо. Несколько мужчин продолжали преследовать ее, двое перегнали остальных. Оба рослые, сильные, босые, они быстро бежали за ней, и их лица были перекошены от грубого возбуждения. Бежали они молча.

Тара начала пробираться между секциями изгороди. И почти пробралась, когда почувствовала, что ее сцапали грубые руки; сильная боль охватила ее. Несколько мгновений она отчаянно сопротивлялась, чувствуя, как рвется кожа, но ее держали крепко.

Дико смеясь, они тащили ее назад сквозь ограду, колючки рвали ее платье и плоть. Ноги под ней подогнулись, и она начала умолять:

– Пожалуйста, не бейте. У меня будет ребенок…

Ее на коленях втащили обратно на свалку. Тара рвалась и выворачивалась из их рук, потом увидела, что к ним, подпрыгивая и раскачиваясь, как старый бабуин, идет sangoma, что-то бормоча беззубым ртом; кости и бусы на ее тощей шее гремели, а в окровавленных пальцах она держала кривой нож.

Тара закричала и почувствовала, что обмочилась.

– Не надо! – закричала она; ужас ледяным саваном укрыл ее мозг и тело, прижал к земле. Она закрыла глаза и приготовилась встретить жалящий поцелуй лезвия.

И тут среди безумного рева толпы, заглушая резкий хохот старухи, послышался другой голос – гневный львиный рык, перекрывший все остальные звуки. Тара открыла глаза: над ней стоял Мозес Гама, грандиозный колосс; один его голос остановил толпу и заставил ее отступить. Он поднял Тару на руки и прижал к себе, как ребенка. Толпа отступила от «паккарда», Мозес понес к нему Тару, усадил на переднее сиденье, а сам сел на место водителя.

Когда он включил мотор и резко развернул машину, их накрыл черный дым от горящего «форда» и на мгновение затянул ветровое стекло. Тара ощутила запах горящей плоти сестры Нунциаты.

На этот раз она не справилась с собой, наклонилась, опустив голову между коленей, и ее вырвало прямо на пол «паккарда».

* * *

Манфред Деларей сидел во главе длинного стола в штабе в подвале здания на Маршалл-cквер. Из своего кабинета в «Юнион-билдинг» в Претории он перебрался в главное полицейское управление в самом сердце бури, где мог со своими старшими офицерами обсуждать каждое новое сообщение из поступавших от полицейских управлений по всей стране.

Стена напротив кресла Манфреда была целиком занята крупномасштабной картой субконтинента. Перед картой возились два младших офицера полиции. Они размещали на карте магнитные значки. На маленьких кружках были напечатаны имена почти пятисот руководителей и организаторов АНК, установленных к этому времени департаментом разведки.

Эти круглые значки гуще всего сосредоточивались вдоль большого полумесяца Витватерсранда в центре континента, хотя часть их была разбросана по всей карте, обозначая физическое местонахождение человека, подтвержденное ежеминутно поступающими полицейскими докладами.

Наряду с большим количеством черных дисков были и красные. Их было гораздо меньше, не больше пятидесяти. Они обозначали местонахождение известных членов Центрального комитета Африканского национального конгресса.

Здесь были и европейские фамилии: Харрис, Маркс, Фишер; азиатские: Найкер, Нана Сита, но большинство африканские. Тамбо, и Силулу, и Мандела – все они были здесь. Красный диск с именем Манделы размещался в городе Йоханнесбург, диск Морока – в Восточном Кейпе, диск Альберта Лутули – в Зулуленде.

Манфред Деларей с каменным лицом смотрел на карту, а сидящие вокруг старшие офицеры старательно избегали его взгляда и старались вообще на него не смотреть. У Манфреда была репутация сильной руки правительства. Коллеги по кабинету между собой называли его «Человек-панга» – так называется тяжелый рубящий нож, которым пользуются на тростниковых плантациях, излюбленное оружие мау-мау в Кении.

Манфред вполне оправдывал такое прозвище. Он был очень высок; руки, которые он положил перед собой на стол, не дрожали и не совершали нервных или неуверенных движений – крупные, сильные руки. Лицо в морщинах, подбородок и толстая шея усиливают исходящее от него ощущение силы… Подчиненные его боялись.

– Сколько еще? – неожиданно спросил он, и сидящий напротив полковник с медалями за храбрость на груди вздрогнул, как школьник, и быстро сверился со списком.

– Надо найти еще четверых – Мбеки, Мтоло, Млабу и Гаму.

Он прочел имена тех, чье местонахождение еще не было установлено, и Манфред снова погрузился в молчание.

Несмотря на мрачное молчание и угрюмую мину, Манфред был доволен дневной работой. К двенадцати часам первого дня они установили местопребывание большинства руководителей. Хотя АНК планировал свою кампанию очень тщательно и проявил при ее проведении необычную предусмотрительность и дисциплину, подумал Манфред. Он не ожидал подобного делового подхода: африканцы были известны своей вялостью и неорганизованностью, но сейчас пользовались советами и помощью своих белых товарищей-коммунистов. Протесты, демонстрации и забастовки охватили всю страну и достигли цели. Манфред громко хмыкнул, офицеры опасливо посмотрели на него и тут же опустили головы, когда он нахмурился.

Манфред вернулся к своим размышлениям. Да, совсем неплохо для банды каффиров, даже если им и помогало несколько белых. Но почти полное отсутствие конспирации и обеспечения безопасности выдает их наивность и любительство. Они болтали обо всем, как в пивной. Раздувшись от сознания собственной важности, они хвастали своими планами и почти не пытались скрыть, кто их предводители и где кочуют. И полицейские осведомители без труда собирали о них сведения.

Конечно, были исключения. Манфред насупился, глядя на список главарей, чье местонахождение еще не было известно. Одно имя саднило, как заноза. Мозес Гама. Манфред внимательно изучал досье этого человека. После Манделы он, вероятно, самый опасный из всех.

«Мы должны взять его, – говорил он себе. – Должны взять обоих: Манделу и Гаму».

И вслух задал вопрос:

– Где Мандела?

– В данный момент выступает на митинге в общинном зале пригорода «Ферма Дрейка», – сразу ответил полковник, взглянув на красный кружок на карте. – Когда уйдет, за ним будут следить, пока не получат приказ об аресте.

– О Гаме все еще никаких известий? – нетерпеливо спросил Манфред, и офицер отрицательно покачал головой.

– Пока нет, господин министр. Последний раз его видели в Витватерсранде девять дней назад. Он мог уйти в подполье. Возможно, придется начать без него.

– Нет! – рявкнул Манфред. – Мне нужен он. Мозес Гама.

И снова погрузился в молчание, мрачное, напряженное. Он знал, что оказался на перекрестке истории. Он чувствовал, что в спину ему дует попутный ветер, способный далеко унести его по курсу. Но он знал и другое: в любой миг этот ветер может стихнуть и его подхватит обратное движение прибоя. Положение опасное, смертельно опасное – и все-таки Манфред ждал. Отец и все его предки были охотниками на слонов и львов, и он не раз слышал от них, что терпение и ожидание – важная часть охоты. Теперь Манфред, как и они, охотник, но его добыча, не менее опасная, несравненно умней и коварней.

Ловушки он расставил со всем своим мастерством. Запретительные ордера уже подготовлены. Мужчины и женщины, чьи имена указаны в ордерах, будут изгнаны из общества в дикую пустыню. Им запретят собираться больше чем по трое, они будут физически привязаны к самым далеким полицейским управлениям, им категорически воспретят публиковать что бы то ни было и встречаться с теми, кто может хоть что-то такое опубликовать; их изменнические голоса заглушат навсегда. Вот как он обойдется с мелкими противниками, малой дичью в своей охоте.

Что касается остальных, пятидесяти крупных зверей, самых опасных, для них у него приготовлено другое оружие. Уже выписаны и законным порядком оформлены ордера на арест, сформулированы обвинения. Среди них государственная измена и помощь международному коммунизму, заговор с целью свержения правительства, подготовка революции, призывы к насилию – все эти обвинения, будучи доказаны, ведут на виселицу. Полный успех рядом, он почти в руках, но в любое мгновение может быть выхвачен из них.

В эту минуту в штабе послышался голос, такой громкий, что все посмотрели в ту сторону. Даже Манфред повернул голову на этот голос и прищурил светлые глаза. Офицер, виновник общей настороженности, сидел спиной к окну, прижимая к уху телефонную трубку и одновременно что-то записывая в блокноте перед собой. Но вот он положил трубку, вырвал листок из блокнота и торопливо направился в комнату с картой.

– В чем дело? – спросил его начальник.

– Мы обнаружили его, сэр. – Голос офицера звучал резко от возбуждения. – Мы нашли Мозеса Гаму. Он в Порт-Элизабет. Менее двух часов назад он возглавлял мятеж на железнодорожной станции Нью-Брайтон. На полицейских напали, и им пришлось открыть огонь. Погибло не менее семи человек, в том числе монашенка. Ее ужасно изуродовали. По неподтвержденным пока сведениям, ее плоть съели, а тело сожгли.

– Вы уверены, что это был он? – спросил Манфред.

– Никаких сомнений, господин министр. Его опознал один из осведомителей, лично с ним знакомый, а полицейский офицер узнал его по фотографиям в досье.

– Хорошо, – сказал Манфред Деларей. – Можно начинать. – Он взглянул на комиссара полиции, сидевшего в дальнем конце длинного стола. – Пожалуйста, комиссар, – сказал он и взял со стола свою темную шляпу. – Доложите мне, как только все окажутся под замком.

Он поднялся в лифте на первый этаж; лимузин с шофером ждал, чтобы отвезти его назад в «Юнион-билдинг». Когда он сел на мягкое кожаное сиденье и лимузин тронулся, Манфред впервые за все утро улыбнулся.

– Монашенка, – вслух сказал он. – И они ее съели! – Он довольно покачал головой. – Пусть доброхоты во всем мире прочтут об этом и поймут, с какими дикарями мы имеем дело.

Он чувствовал, что попутный ветер его удачи усиливается и несет его к таким высотам, о которых он позволил себе задуматься только недавно.

* * *

Когда добрались до миссии, Мозес помог Таре выйти из машины. Тара все еще была бледна и дрожала, словно в лихорадке. Ее одежда была изорвана и грязна от крови и земли, и Тара не могла стоять сама.

Китти Годольфин и ее команда спаслись от гнева толпы, перебравшись через железнодорожные пути и спрятавшись в сточной канаве; потом кружным путем они вернулись в миссию.

– Надо убираться отсюда! – крикнула Китти Таре, увидев, как Мозес помогает ей подняться по ступенькам на веранду. – Это была самая невероятная за всю мою жизнь съемка. Не могу никому доверить это. Мне нужно завтра утром улететь из Йоханнесбурга на рейсе «Пан-Ам». Я сама отвезу непроявленную пленку в Нью-Йорк.

Она была так возбуждена, что голос у нее дрожал, а одежда, как у Тары, была изорвана и грязна. Но Китти уже все собрала и была готова к отъезду. В руках она держала красный брезентовый рюкзак со всем своим багажом.

– Монашку сняли? – спросил Мозес. – Сняли, как они убивают сестру Нунциату?

– Конечно, приятель! – улыбнулся Хэнк. Он стоял рядом с Китти. – Снял все с начала до конца.

– Сколько бобин наснимали? – спросил Мозес.

– Четыре. – От возбуждения Хэнк не мог стоять на месте. Он покачивался с носка на пятку и прищелкивал пальцами.

– А как стреляет полиция, сняли?

– Все сняли, приятель, все.

– Где пленка с монашкой? – спросил Мозес.

– Еще в камере. – Хэнк похлопал по «арифлексу», висевшему у него на боку. – Все здесь, приятель. Я только успел сменить пленку, как они схватили монашку и разорвали на куски.

Мозес оставил Тару, прислонившуюся к столбу веранды, и направился к Хэнку. Он шел так спокойно и небрежно, что никто ничего не заподозрил. Китти продолжала говорить.

– Если выедем немедленно, утром будем в Йохбурге. Рейс «Пан-Ам» в одиннадцать тридцать…

Мозес подошел к Хэнку. Он схватил тяжелую камеру и перехватил брезентовые ремни, так что Хэнк встал на носки и оказался в беспомощном состоянии. А Мозес отстегнул от верха камеры круглый магазин с пленкой и с силой ударил его о кирпичный столб веранды.

Китти поняла, что он делает, и бросилась на него, как дикая кошка, стараясь вцепиться в глаза.

– Моя пленка! – кричала она. – Пошел к черту, это моя пленка!

Мозес оттолкнул ее так сильно, что она налетела на Хэнка, сбила его с ног, и они, повалившись друг на друга, растянулись на полу веранды.

А Мозес снова ударил кассету о столб, и на этот раз та раскололась. Вылетела блестящая целлулоидная лента и полетела за стену.

– Ты уничтожил ее! – кричала Китти. Поднявшись, она снова набросилась на Мозеса.

Мозес отбросил пустую бобину и перехватил запястья Китти; он легко поднял ее в воздух и держал так, хотя она вырывалась и пыталась его пнуть.

– Вы сняли зверства полиции и убийство невинных чернокожих, – сказал он. – Вы не должны были стать свидетелями остального. Я не позволю вам показать это миру. – Он оттолкнул ее. – Можете взять «паккард».

Китти свирепо посмотрела на него, массируя покрасневшие, словно от наручников, запястья, и зашипела, как кошка:

– Я этого не забуду… когда-нибудь вы за это заплатите, Мозес Гама.

От этой злобы охватывал холод.

– Уезжайте, – приказал Мозес. – Вам нужно успеть на завтрашний самолет.

Несколько мгновений она колебалась, потом повернулась и подобрала свой красный рюкзак.

– Пошли, Хэнк.

Она сбежала со ступенек и забралась в «паккард».

– Ублюдок! – сказал Хэнк Мозесу, проходя мимо. – Это была моя лучшая съемка.

– У тебя осталось три бобины, – негромко ответил Мозес. – Скажи спасибо.

Он посмотрел вслед уходящему «паккарду» и повернулся к Таре.

– Теперь нужно действовать быстро – полиция не станет ждать. Надо выбраться из пригорода, прежде чем его окружат. Я меченый человек. Нужно убираться.

– Что я должна сделать? – спросила Тара.

– Пошли, объясню по дороге, – сказал Мозес и повел ее к «бьюику». – Вначале нужно убраться отсюда.

* * *

Тара отдала продавцу чек и, пока он звонил в ее банк в Кейптаун, ждала в его маленьком кабинете, полном дыма дешевых сигар.

На столе лежала смятая газета. Тара взяла ее и прочла:

СЕМЬ ЖЕРТВ МЯТЕЖА В ПОРТ-ЭЛИЗАБЕТ

ВОЛНЕНИЯ ПО ВСЕЙ СТРАНЕ

500 АКТИВИСТОВ ПОЛУЧИЛИ ЗАПРЕТИТЕЛЬНЫЕ ОРДЕРА

АРЕСТОВАН МАНДЕЛА

Почти вся газета была посвящена кампании неповиновения и ее последствиям. Внизу полосы, под жутким описанием убийства и пожирания сестры Нунциаты, помещались сообщения о действиях АНК в других районах страны. Тысячи активистов были арестованы, на фотографиях протестующие, которых грузили в полицейские фургоны, улыбались и поднимали вверх большой палец – это стало символом протеста.

На внутренней странице газеты приводился список почти из пятисот человек, получивших запретительные ордера, и объяснялись условия их изгнания – они очень действенно ограничивали участие в общественной жизни.

Приводился и гораздо более короткий список лиц, арестованных за государственную измену и поддержку целей коммунистической партии, и Тара прикусила губу, увидев имя Мозеса Гамы. Представитель полиции, должно быть, опередил события, но это служило доказательством разумной предосторожности Мозеса. Государственная измена – тягчайшее преступление, и мысленно Тара увидела Мозеса в капюшоне на голове, дергающего ногами в петле виселицы. Она содрогнулась и постаралась забыть это видение, сосредоточившись на других сообщениях в газете.

Были фотографии руководителей АНК, почти все расплывчатые и трудноразличимые, Тара невесело улыбнулась, подумав, что это первые плоды кампании. До сих пор сотни белых жителей Южной Африки никогда не слышали о Мозесе Гаме, Нельсоне Манделе и других вожаках АНК, а теперь эти люди были всем известны. Мир неожиданно узнал о них.

Остальные страницы были почти целиком отданы откликам на кампанию и принятые правительством меры. Слишком рано для реакции за рубежом, но местное мнение казалось почти единодушным: проклятия тем, кто варварски убил сестру Нунциату, и хвалы храбрым полицейским и министру внутренних дел, стремительности, с которой ликвидирован вдохновленный коммунистами заговор.

В передовице говорилось:

«Мы не всегда положительно отзывались о действиях и высказываниях министра внутренних дел. Однако нужда находит человека, и сегодня мы благодарны за то, что между нами и силами анархии стоит храбрый и решительный человек…»

Читать дальше Таре помешал вернувшийся продавец. Он ворвался в крошечный кабинет, льстя и раболепствуя:

– Дражайшая миссис Кортни, прошу меня простить. Я понятия не имел, кто вы, иначе ни за что не стал бы подвергать вас унижению, проверяя чек.

Кланяясь и непрерывно улыбаясь, он проводил Тару во двор и открыл дверцу черного «кадиллака» модели 1951 года, за который Тара выписала ему чек почти на тысячу фунтов.

Тара съехала с холма и остановилась у парка Донкин, выходящего на море. До магазинов розничной торговли было всего полквартала по главной улице, и Тара нашла там подходящий по размеру для Мозеса костюм шофера – с медными пуговицами, с форменным кепи. Продавец уложил покупку в коричневый бумажный пакет.

Потом на своем новом «кадиллаке» Тара неторопливо вернулась к железнодорожному вокзалу и остановилась у входа. Оставив ключ в зажигании, она пересела на заднее сиденье. Через пять минут вышел Мозес. Он был в грубом синем комбинезоне, и полицейский у входа даже не посмотрел в его сторону. Мозес пошел по тротуару, а когда поравнялся с «кадиллаком», Тара в открытое окно протянула ему пакет.

Через десять минут Мозес вернулся в костюме шофера: в темных брюках, в черных туфлях, в новом шоферском кепи. Он сел на место водителя и включил мотор.

– Ты был прав. Выдан ордер на твой арест, – негромко сказала Тара.

– Откуда знаешь?

– Газета на сиденье.

Тара раскрыла ее на сообщении об аресте. Мозес быстро прочел и вывел «кадиллак» в поток уличного движения.

– Что ты будешь делать, Мозес? Сдашься и пойдешь на суд?

– Суд может послужить кафедрой, откуда можно обратиться ко всему миру, – задумчиво сказал он.

– А если тебя осудят, виселица привлечет еще больше внимания, – ядовито сказала она, и он улыбнулся ей в зеркало заднего обзора.

– Нам нужны мученики – в каждом деле должны быть свои мученики.

– Боже, Мозес, как ты можешь так говорить? В каждом деле нужен предводитель. Мучеников можно сделать из очень многих, но тех, кто способен руководить, мало.

Он какое-то время вел машину молча, потом решительно сказал:

– Едем в Йоханнесбург. Прежде чем принять решение, я должен поговорить с другими.

– Большинство арестовано, – заметила Тара.

– Не все. – Он покачал головой. – Я доложен поговорить с теми, кто уцелел. Сколько у тебя денег?

Она раскрыла сумочку и пересчитала банкноты.

– Сто с лишним фунтов.

– Более чем достаточно, – кивнул он. – Готовься играть роль знатной дамы, когда нас остановит полиция.

Первый дорожный пост они встретили на выезде из города, у моста Сварткопс. Длинная цепочка легковых машин и грузовиков медленно продвигалась вперед, то и дело останавливаясь, подчиняясь указаниям двух констеблей. К пассажирскому окну машины подошел молодой младший офицер.

– Добрый день, мефрау. – Он коснулся шапки. – Могу я заглянуть в багажник вашей машины?

– В чем дело, офицер?

– Неприятности, мадам. Мы ищем тех, кто убил монашку и съел ее.

Тара наклонилась вперед и резко сказала Мозесу:

– Открой багажник для офицера, Стефан.

Мозес вышел, открыл багажник и придерживал крышку, пока офицер бегло его осматривал. Никто даже не взглянул в лицо Мозесу: костюм шофера чудесным образом сделал его невидимкой.

– Спасибо, леди.

Офицер знаком велел им проезжать, и Мозес пробормотал:

– Как нехорошо. А я-то считал себя знаменитостью.

Путь с побережья был долгим и утомительным, но Мозес вел машину спокойно и плавно, стараясь не давать поводов остановить их и осмотреть внимательнее.

В пути он включил приемник и настроился на Южно-Африканскую радиовещательную корпорацию. В некоторых местах прием становился неуверенным, но одна из услышанных новостей их взволновала.

Советский Союз, поддержанный союзниками, потребовал срочного обсуждения на Генеральной ассамблее ООН положения в стране. Впервые ООН проявила интерес к Южной Африке. Одно это оправдывало все принесенные жертвы. Впрочем, остальные новости были невеселыми: арестовано свыше восьми тысяч протестующих, задержаны и высланы почти все руководители, а представитель министерства внутренних дел заверил страну, что ситуация под строгим контролем.

Они ехали дотемна и в Оранжевой республике остановились в небольшом отеле, где обычно останавливались странствующие торговцы. Там никто не удивился, потому что у большинства приезжих были цветные шоферы, и Мозеса отправили в помещения для цветных во дворе.

После скудного невкусного ужина Тара позвонила в Вельтевреден, и на третьем гудке трубку поднял Шон. Мальчики с Шасой накануне вернулись из сафари и были говорливы и возбуждены. Каждый говорил с ней по очереди, так что ей пришлось выслушать три рассказа о том, как Гаррик застрелил льва. Потом трубку взяла Изабелла, и ее милый, детский, чуть шепелявый голосок тронул сердце Тары; она почувствовала, что она плохая, недостаточно преданная мать. Однако никто из детей, даже Изабелла, как будто не скучал без матери. Изабелла так же многословно, как братья, пересказывала все, что они делали с бабулей, и какое новое платье ей подарила бабуля, и какую куклу привез ей из Англии дедушка Блэйн. Никто не спросил, как она живет и когда вернется домой, в Вельтевреден.

Последним с ней холодновато, но дружелюбно поговорил Шаса.

– Мы замечательно провели время, Гарри застрелил льва…

– О Боже, хоть ты, Шаса, не рассказывай мне об этом, я уже трижды прослушала про смерть несчастного зверя.

Через несколько минут они уже не знали, что еще сказать друг другу.

– Что ж, старушка, береги себя. Я видел ужасные снимки из Рэнда, но Деларей сейчас прочно взял положение дел в руки, – закончил Шаса. – Смотри не попади в неприятности.

– Не попаду, – пообещала она. – Ну, иди ужинать.

Шаса любил ужинать ровно в восемь, а сейчас было уже четыре минуты девятого. Она знала, что он уже переоделся и поглядывает на часы. Повесив трубку, Тара поняла, что муж не спросил, где она, что делает и когда собирается домой.

– Что ж, избавил меня от необходимости лгать, – утешала она себя.

Из спальни она видела двор гостиницы; в помещениях для слуг горел свет. Неожиданно ее охватило страшное одиночество, такое острое, что она серьезно задумалась о том, не пробраться ли во двор, к нему. Потребовалось усилие, чтобы отбросить это безумие, и тогда она снова сняла трубку и попросила оператора соединить ее с «Холмом Пака».

Ответил слуга с отчетливым южно-африканским выговором, и у Тары упало сердце. Было совершенно необходимо установить, по-прежнему ли безопасно в «Ривонии»». Ведь они могли угодить прямо в ловушку полиции.

– Нкози Маркус здесь? – спросила она.

– Нкози Маркуса нет, он ушел, миссус, – ответил слуга. – Вы миссус Тара?

– Да! Да!

Хотя она не помнила слугу, тот, должно быть, узнал ее голос. Она уже собиралась повесить трубку, когда Маркус Арчер заговорил обычным голосом:

– Простите, дорогая, за это мюзикхолльное представление, но тут на нас обрушилось небо. Все в панике: легавые действовали быстрее, чем мы ожидали. Насколько мне известно, уцелели только мы с Джо. Как наш добрый друг, его не взяли?

– Он в безопасности. Мы можем приехать в «Холм Пака»?

– Кажется, здесь они нас проглядели, но будьте очень осторожны. На всех дорогах полицейские посты.

Тара спала очень мало и встала рано, чтобы начать последнюю часть пути. Гостиничный повар приготовил для нее пакет с сэндвичами с говядиной и термос с горячим чаем, и они позавтракали в пути. Каждая остановка усиливала риск обнаружения и ареста, поэтому они остановились только для заправки и к полудню пересекли реку Ваал.

Тара с самого приезда в Трансвааль все искала подходящий момент, чтобы сказать Мозесу, но теперь поняла, что подходящего момента не будет – через несколько часов они окажутся на «Холме Пака». А после этого начнется смятение, и все они окажутся в большой опасности.

– Мозес, – решительно сказала она, глядя ему в затылок, – я больше не могу скрывать это от тебя. Должна сказать сейчас. Я ношу твоего ребенка.

Она видела, как его голова слегка дернулась, и на нее в зеркало посмотрели темные гипнотические глаза.

– Что ты будешь делать? – спросил он. Не интересуясь, уверена ли она, что именно он отец ребенка. Типично для него – но и никакой ответственности он на себя не принял. – Что ты будешь делать?

– Еще не знаю. Но найду способ сохранить его.

– Ты должна от него избавиться.

– Нет! – яростно воскликнула Тара. – Никогда! Он мой. Я позабочусь о нем.

Гама никак не прокомментировал ее выбор местоимения мужского рода.

– Родишь полукровку, – сказал он. – Ты готова к этому?

– Я что-нибудь придумаю, – упрямилась она.

– Я не смогу помогать тебе – совсем не смогу, – безжалостно продолжал он. – Ты понимаешь это?

– Нет, сможешь, – ответила она. – Ты можешь сказать, что доволен тем, что я ношу твоего сына, и что будешь его любить, как я люблю его отца.

– Любить? – переспросил он. – Это не африканское слово. В моем словаре такого слова нет.

– О Мозес, это неправда. Ты любишь свой народ.

– Я люблю народ в целом, а не отдельных индивидов. Я принес бы в жертву любого ради общего блага.

– Но наш сын, Мозес! Мы с тобой вдвоем сотворили нечто драгоценное. Разве ты ничего к нему не чувствуешь?

Она смотрела в зеркале на его глаза и увидела в них боль.

– Да, – признался он. – Конечно, чувствую. Но я должен гнать от себя такие чувства, чтобы они не ослабили мою решимость и не погубили нас обоих.

– Тогда я буду любить его за нас двоих, – негромко сказала она.

Как и предупредил Маркус Арчер, на дорогах было множество постов. На пути к большому индустриальному и горнодобывающему комплексу Витватерсранда их останавливали трижды, последний раз у «Хафвэй-хауса», но всякий раз их защищали шоферская форма и белое лицо и высокомерие Тары.

Тара думала, что Йоханнесбург будет похож на осажденный город, но единственным признаком чего-то необычного были дорожные посты и новые плакаты на углах. На копрах, мимо которых они проезжали, по-прежнему деловито вертелись колеса подъемников, а за изгородями виднелись черные шахтеры в резиновых сапогах и блестящих шлемах, толпами идущие к стволам.

Когда проезжали через центр Йоханнесбурга, улицы, как всегда, были забиты покупателями всех цветов кожи, и лица у них были оживленные и спокойные. Тара была разочарована. Она не знала, чего именно ждала, но надеялась увидеть хоть какие-то признаки того, что народ зашевелился.

– Нельзя ожидать слишком многого, – сказал Мозес, когда она пожаловалась, что ничего не изменилось. – Силы, противоборствующие нам крепки, как гранит, и в их распоряжении неограниченные ресурсы. Но это только начало – наш первый неуверенный шаг на пути к освобождению.

Они медленно проехали мимо «Холма Пака». Дом казался покинутым, во всяком случае, никаких следов присутствия полиции. Мозес остановил машину в роще акаций за зданием «Кантри-клаба» и оставил Тару, а сам вернулся пешком, желая окончательно убедиться, что они не попадут в полицейскую ловушку.

Через полчаса он вернулся.

– Все в порядке. Здесь Маркус, – сказал он, включая двигатель. «Кадиллак» двинулся обратно.

Маркус ждал их на веранде. Выглядел он усталым и измученным, и за то короткое время, что они с Тарой не виделись, сильно поседел.

Он провел их на длинную кухню и отошел к плите, чтобы приготовить ужин; за готовкой он рассказывал обо всем, что случилось в их отсутствие.

– Ответ полиции оказался таким массовым и немедленным, что наверняка был подготовлен заранее. Мы думали, что пройдет какое-то время, прежде чем они разберутся в обстановке и соберутся с силами. И надеялись использовать эту передышку, собрать массы для продолжения кампании неповиновения, чтобы движение набрало разгон и стало неостановимым, но нас ждали. На свободе осталось всего несколько руководителей, в числе этих счастливцев Мозес, а без них движение уже пошло на спад.

Он с мстительным огоньком в глазах посмотрел на Тару и продолжил:

– Однако еще сохранились отдельные очаги сопротивления. Безупречно работает наша маленькая Виктория. Она организовала сестер в Барагванате и сделала их частью общего движения. Но долго она не продержится: можно не сомневаться, что очень скоро ее арестуют и вышлют.

– Вики храбрая женщина, – согласился Мозес. – Она понимает риск и идет на него добровольно.

С этими словами он посмотрел на Тару, словно проверял, проявит ли она свою ревность. Она, конечно, знала о его браке, но никогда о нем не говорила, понимая, каковы будут последствия. И теперь она опустила глаза, не в силах принять вызов.

– Мы недооценили этого Деларея, – сказал Мозес. – Он серьезный противник. Мы достигли очень немногого из того, на что надеялись.

– Но Объединенные Нации обсуждают наше положение, – тихо сказала Тара, не поднимая головы.

– Обсуждают, – презрительно согласился Мозес. – Но довольно будет одного-единственного вето, наложенного Америкой, или Англией, или Францией, и всему конец. Они будут бесконечно болтать, а мой народ страдать.

– Наш народ, – поправил его Маркус. – Наш народ, Мозес.

– Нет, мой народ, – хрипло возразил Мозес. – Все остальные в тюрьме. Я единственный оставшийся руководитель.

На кухне наступила тишина, слышался только стук ложек о тарелки: все ели. Маркус хмурился. Именно он и нарушил молчание.

– Что же теперь? – спросил он. – Здесь тебе оставаться нельзя: полиция может нагрянуть в любое мгновение. Куда ты пойдешь?

– На «Ферму Дрейка», – сказал Мозес.

– Нет, – покачал головой Маркус. – Тебя там слишком хорошо знают. Как только ты появишься, об этом узнает весь пригород, а осведомители у полиции есть повсюду. Это все равно что явиться в ближайший участок.

Они снова помолчали, потом Мозес спросил:

– А где Джо Цицеро? Его взяли?

– Нет, – ответил Маркус. – Ушел в подполье.

– Ты можешь с ним связаться?

– Мы договорились. Он мне позвонит – если не сегодня, то завтра.

Мозес через стол взглянул на Тару.

– Могу я пойти с тобой на базу экспедиции в пещерах Сунди? Сейчас это единственное безопасное место, какое приходит в голову.

Тара приободрилась. Еще какое-то время он будет с ней.

Тара поговорила с Марион Херст, не пытаясь скрывать, кто такой Мозес и что он прячется от полиции, и не удивилась ответу американки.

– Это все равно как если бы ко мне с просьбой об убежище обратился Мартин Лютер Кинг, – заявила она. – Конечно, я помогу чем смогу.

Для маскировки Мозес под именем Стивен Кама получил работу в той части помещения, где занимались керамикой, и работники экспедиции сразу его приняли. Не задавая никаких вопросов, они, черные и белые, прикрывали его.

Вопреки заверениям Маркуса прошла почти неделя, прежде чем ему удалось связаться с Джо Цицеро, а еще через день он смог организовать встречу. Они научились правильно оценивать бдительность полиции на собственном печальном опыте, а вот Джо Цицеро всегда был скрытен и профессионален. Никто не знал, где он живет и чем зарабатывает на жизнь, его появления и исчезновения неизменно были неожиданными и непредсказуемыми.

– Я всегда считал его склонным к излишней театральности и чересчур осторожным, но теперь вижу в этом мудрость, – говорил Мозес Таре, когда они ехали в город. Мозес снова был в костюме шофера. – Отныне мы должны учиться у профессионалов, потому что нам противостоят высочайшие профессионалы.

Когда Мозес остановил «кадиллак» на красный свет перед пешеходным переходом, из йоханнесбургского железнодорожного вокзала вышел Джо Цицеро и незаметно сел на заднее сиденье за Тарой. Мозес повел машину в сторону Доорфонтейна.

– Ты еще на свободе? Поздравляю, – сухо сказал Джо Мозесу, прикуривая сигарету от окурка предыдущей, и искоса взглянул на Тару. – Вы Тара Кортни. – Он улыбнулся, видя ее удивление. – Почему вы здесь?

– Она друг, – ответил за нее Мозес. – Она предана нам. При ней можешь говорить свободно.

– Я никогда не говорю свободно, – ответил Джо. – Так поступают только идиоты. – Они молчали, пока Джо вдруг не спросил: – Итак, друг мой, ты по-прежнему веришь, что революцию можно совершить без крови? Ты по-прежнему из тех пацифистов, что готовы вести игру по правилам, которые созданы угнетателями и меняются ими как им вздумается?

– Я никогда не был пацифистом. – Голос Мозеса дрожал. – Я всегда был воином.

– Рад слышать: это подтверждает мои соображения. – Джо улыбнулся в темную бороду хитрой непроницаемой улыбкой. – Если бы я думал иначе, то не сидел бы сейчас с тобой. – Его тон изменился. – Поверни назад и поезжай по дороге на Крудерсдорп! – приказал он.

Все трое молчали. Джо разглядывал машины на обочине. Минуту спустя он как будто успокоился. Мозес миновал застроенные домами участки и выехал в открытый вельд. Поток машин на дороге поредел, Джо Цицеро неожиданно наклонился вперед и показал на пустое место на обочине, где можно было припарковаться.

– Останови здесь! – приказал он и, когда Мозес остановил «кадиллак», открыл дверцу. Выйдя, он мотнул головой: – Пошли!

Когда Тара открыла дверцу, собираясь присоединиться к ним, Джо резко тряхнул головой:

– Нет, не вы! Оставайтесь здесь!

Они с Мозесом прошли через редкую рощицу акаций и зашагали по вельду. Дорога стала не видна.

– Я тебе сказал, этой женщине можно верить, – напомнил Мозес. Джо пожал плечами.

– Может быть. Но я рискую только при необходимости. – И сразу сменил направление разговора: – Я однажды спросил тебя, что ты думаешь о матери-России?

– И я ответил, что она друг угнетенных во всем мире.

– Она хочет стать и твоим другом, – просто сказал Джо.

– Ты имеешь в виду меня лично – Мозеса Гаму?

– Да, тебя лично. Мозеса Гаму.

– Откуда ты это знаешь?

– В Москве есть люди, которые давно и внимательно наблюдают за тобой. То, что они видели, им понравилось. Они предлагают тебе руку помощи.

– Спрашиваю снова. Откуда ты знаешь?

– Мне приказано передать тебе это. Я полковник русского КГБ.

Мозес уставился на него. События развивались так быстро, что ему требовалась передышка, чтобы все осознать.

– А что включает это предложение дружбы? – осторожно спросил он, выигрывая время для размышлений, и Джо одобрительно кивнул.

– Хорошо, что ты выясняешь условия нашей дружбы. Это подтверждает, что мы в тебе не ошиблись. Ты осторожный человек. Со временем ты получишь ответ на свой вопрос. А пока удовлетворись тем, что мы выбрали из всех прочих именно тебя.

– Хорошо, – согласился Мозес. – Но тогда скажи, почему выбрали именно меня? Есть и другие достойные люди – среди них Мандела.

– Мы думали о нем, но считаем, что он сделан не из стали. Мы заметили в нем мягкость. Наши психологи считают, что он будет уклоняться от жесткой и кровавой революционной работы. К тому же мы знаем, что он оценивает мать-Россию не так высоко, как ты. Даже называет ее новым угнетателем, проводником колониальной политики двадцатого века.

– А другие? – спросил Мозес.

– Других нет, – ответил Джо. – Либо ты, либо Мандела. Выбор пал на тебя. Решение принято.

– Мой ответ нужен им немедленно?

Мозес смотрел в смоляные ямы глаз Цицеро и видел в них странную безжизненную дымку. Джо Цицеро отрицательно покачал головой.

– Они хотят встретиться с тобой, поговорить, убедиться, что ты понял условия договора. Тогда тебя начнут обучать и готовить к предстоящей работе.

– Где произойдет эта встреча? Джо улыбнулся и пожал плечами.

– Конечно, в Москве – где же еще?

Мозес постарался не выдать своего изумления, хотя сжал кулаки.

– В Москве? Но как я туда попаду?

– Все уже организовано, – заверил Джо, и Мозес поднял голову и посмотрел на большую грозовую тучу, которая в серебристо-синем великолепии затягивала горизонт. Он на долгие минуты погрузился в раздумья.

Он чувствовал, что его дух обретает крылья и устремляется к этой туче. Пришел наконец тот миг, ради которого он работал всю жизнь. Судьба избавила его от соперников, расчистила перед ним дорогу, и он избран.

Как лавры победителю, ему предлагают страну и корону.

– Я поеду на встречу, – негромко сказал он.

– Ты уедешь через два дня. Столько времени у меня уйдет на последние приготовления. Тем временем старайся никому не попадаться на глаза, не встречайся с друзьями и не говори, что уезжаешь, – даже этой женщине, Кортни, и своей жене. Я передам тебе сообщение через Маркуса Арчера, а если его к тому времени арестуют, свяжусь с тобой на экспедиционной базе у пещер Сунди. Профессор Херст нам сочувствует. – Джо выбросил окурок и закурил новую сигарету раньше, чем тот успел коснуться земли. – А сейчас вернемся к машине.

* * *

Виктория Гама стояла у верхнего края полого уходящей вниз лужайки перед общежитием медперсонала больницы Барагванат. Она по-прежнему была в форме медсестры, с табличкой на груди, но, стоя лицом к примерно ста свободным от дежурства сестрам, собравшимся на лужайке, выглядела очень молодой и застенчивой. Старшая сестра, белая, не разрешила им собраться в больничной столовой, поэтому они стояли под открытым небом, полным грозовых туч.

– Сестры! – Виктория простерла к ним руки. – У нас есть долг перед пациентами, теми, кому больно, кто страдает и умирает, и теми, кто еще обратится к нам. Но я считаю, что у нас есть и высший долг, есть более священные обязательства перед всем нашим народом, который больше трехсот лет страдает от страшного, безжалостного угнетения…

Начав говорить, Виктория обрела уверенность, и ее милый молодой голос с его напевностью привлек общее внимание. В больнице ее всегда любили – сильный характер, способность к тяжелой работе и отсутствие эгоизма сделали ее не только одной из самых уважаемых медсестер ее лет, но и примером, образцом для молодых сестер. Женщины на десять-пятнадцать лет старше Виктории теперь внимательно прислушивались к ее словам и аплодировали, когда она останавливалась, чтобы перевести дух. Их аплодисменты и одобрение подбодрили Викторию, и она заговорила резче и увереннее:

– Наши руководители по всей стране действиями, а не бессильными словами показывают угнетателям, что мы больше не будем покорно терпеть и молчать. Они взывают к миру о справедливости и человечности. Какими женщинами мы будем, если отстранимся и не поддержим их? Как мы можем не обращать внимания на то, что наших вождей сажают в тюрьмы, преследуют по несправедливым законам…

В толпе сестер началось движение; лица, обращенные к Виктории, вдруг отвернулись в сторону, выражение восторженной сосредоточенности на них сменилось страхом. Несколько сестер торопливо вышли из толпы и начали подниматься по ступеням общежития.

В ворота въехали три полицейских фургона; белая старшая сестра с двумя другими представителями больничной администрации подошли к вышедшему из полицейской машины капитану и стали с ним совещаться. Халат старшей сестры четким пятном белел на фоне синих мундиров; сестра показывала на Викторию и что-то возбужденно говорила капитану.

Голос Виктории дрогнул; несмотря на всю решимость, она испугалась. Страх был подсознательным, разъедающим. Сколько она себя помнила, синие полицейские мундиры всегда были символом непререкаемой власти. Противостоять им означало идти против глубочайших инстинктов, против наставлений отца и старших.

«Не перечь белому, – учили ее. – Его гнев страшней летних пожаров, пожирающих вельд. Никто не может противостоять ему».

Но тут Виктория вспомнила Мозеса Гаму, и ее голос снова окреп, она подавила страх и воскликнула:

– Взгляните на себя, сестры! Посмотрите, как вы дрожите и опускаете глаза при виде угнетателя. Он еще ничего не сказал, не поднял на вас руку, а вы уже стали малыми детьми!

Капитан оставил группу у ворот и прошел к краю газона. Здесь он остановился и поднес ко рту мегафон.

– Это несанкционированный митинг на государственной территории. – Его усиленный громкоговорителем голос звучал искаженно. – Даю вам пять минут на то, чтобы разойтись и вернуться в свои комнаты. – Он поднял руку и картинно посмотрел на часы. – Если за это время вы этого не сделаете…

Сестры уже торопливо расходились, не дожидаясь, пока офицер закончит свое предупреждение, и Виктория обнаружила, что осталась на широком газоне одна. Ей тоже захотелось убежать и спрятаться, но она снова подумала о Мозесе Гаме, и гордость заставила ее остаться на месте.

Офицер опустил мегафон, повернулся к старшей сестре, и они снова заговорили. Офицер показал ей лист бумаги, который извлек из своего кейса. Сестра кивнула, и оба опять посмотрели на Викторию. Оставшись в одиночестве, она по-прежнему стояла у верхнего края газона. Гордость и страх заставляли ее стоять неподвижно. От напряжения она не могла пошевелиться. Офицер через газон направился к ней.

– Виктория Динизулу? – спросил он небрежно, обычным голосом, сильно отличавшимся от мегафонного громыхания.

Виктория кивнула, потом опомнилась:

– Нет, меня зовут Виктория Гама.

Офицер смутился. У него была очень белая кожа и тонкие светлые усы.

– Мне сказали, что вы Виктория Динизулу. Должно быть, произошла ошибка, – сказал он, краснея от замешательства, и Виктории стало его жалко.

– Я вышла замуж, – объяснила она. – Динизулу – моя девичья фамилия, а сейчас я Виктория Гама.

– Понятно. – Капитан с облегчением посмотрел на документ у себя в руке. – Выписано на имя Виктории Динизулу. Но думаю, все правильно.

Он снова засомневался.

– Это не ваша вина, – утешала его Виктория. – Что имя не то, я хочу сказать. Вас не в чем упрекнуть. Вы не могли знать.

– Да, вы правы. – Капитан заметно приободрился. – Я не виноват. И могу его использовать. А в штаб-квартире могут исправить.

– А что это? – с любопытством спросила Виктория.

– Запретительный ордер, – объяснил капитан и показал ей документ. – Подписан министром внутренних дел. Я его вам зачитаю, и вы должны будете подписать. – Он с сожалением взглянул на Викторию. – Простите, но это мой долг.

– Все в порядке, – улыбнулась ему Виктория. – Долг надо исполнять.

Он снова посмотрел на документ и стал читать вслух:

ВИКТОРИИ ТРАНДЕЛА ДИНИЗУЛУ

Извещение в соответствии с разделом девятым закона о безопасности от 1950 года (закон 44 от 1950 года). Поскольку я, Манфред Деларей, министр внутренних дел, убежден в том, что вы совершаете действия, имеющие целью нарушение общественного порядка…

Капитан запинался на самых сложных юридических формулировках и неверно произносил некоторые английские слова. Виктория помогала ему и поправляла. Запретительный документ представлял собой четыре машинописные страницы, и капитан терпеливо прочел его до конца, а прочитав, испытал явное облегчение.

– Подпишите вот здесь.

Он протянул ей документ.

– У меня нет ручки.

– Возьмите мою.

– Спасибо, – сказала Виктория. – Вы очень добры.

Она поставила в указанном месте подпись и вернула ручку. Теперь она перестала быть личностью. Ордер запрещал ей находиться в обществе более чем двух человек за исключением выполнения повседневных трудовых обязанностей; ей запрещалось выступать на любых собраниях, запрещались любые публикации и обращения. Ее пребывание ограничивалось территорией Йоханнесбурга; ей предписывалось не менее двенадцати часов в сутки находиться под домашним арестом, а также ежедневно являться в местное отделение полиции.

– Мне жаль, – сказал капитан, навинчивая на ручку колпачок. – Вы кажетесь приличной девушкой.

– Это ваша работа, – улыбнулась ему Виктория. – Не расстраивайтесь.

В следующие дни Виктория погрузилась в странный мир полуизоляции. На работе другие сестры избегали ее, как чумную. Старшая сестра выселила ее из комнаты, которую Виктория делила еще с двумя девушками, в крошечную клетушку на южной стороне больницы, где никто не хотел жить, потому что зимой там никогда не бывало солнца. Еду ей приносили в комнату, потому что в столовой, где всегда собиралось больше двух человек, ей было запрещено появляться. Каждый вечер по окончании работы она шла две мили до ближайшего полицейского участка, чтобы расписаться в журнале, но скоро это из наказания превратилось в приятное нарушение единообразия. На улицах она могла улыбаться и здороваться с людьми, потому что они не знали, что она больше не человек, и Виктория радовалась даже этим беглым человеческим контактам.

Одна в своей комнате, она слушала портативное радио, читала книги, которые дал ей Мозес, и думала о нем. Она много раз слышала его имя по радио. Очевидно, в Соединенных Штатах показали по телевидению фильм, который произвел фурор на всем континенте. Америка, далекая, как луна, и в тысячу раз менее важная, неожиданно стала центром политики. Главным героем фильма был Мозес, и воздействие его личности было таково, что в Америке его стали считать центральной фигурой в борьбе африканцев. За показом фильма последовало обсуждение в ООН, и почти все выступавшие упоминали Мозеса Гаму. Хотя предложение Генеральной Ассамблеи предъявить санкции Южной Африке за расовую дискриминацию не было принято в Совете Безопасности из-за наложенного Великобританией вето, обсуждение вызвало отголоски по всему миру и мороз по коже у членов правительства страны.

В Южной Африке телевидения не было, но Виктория слушала язвительные выпуски Южно-Африканской радиовещательной компании, подконтрольной правительству; в этих выпусках кампанию неповиновения объясняли влиянием радикального меньшинства, а Мозеса Гаму выставляли преступником, коммунистом и революционером, который все еще на свободе, хотя выписан ордер на его арест за государственную измену.

Отрезанная от человеческого сочувствия, Виктория так тосковала по Мозесу, что по ночам в своей одинокой комнате плакала во сне.

На десятый день своего изгнания из общества она возвращалась домой после обязательного посещения полицейского участка; Виктория шла по краю тротуара пружинистой походкой, которой женщины нгуни научаются с самого детства, когда начинают носить на голове тяжести: от связок хвороста до пятигаллоновых кувшинов с водой. Сзади показался легкий доставочный фургон, сбросил скорость и покатил рядом с ней.

Виктория привыкла к мужскому вниманию: она была образцом женской красоты нгуни, и когда шофер фургона негромко свистнул, даже не посмотрела в его сторону, задрала подбородок и сделала высокомерное лицо.

Шофер снова свистнул, настойчивее, и краем глаза Виктория увидела, что фургон голубой, с надписью «СРОЧНАЯ ХИМЧИСТКА – ОБСЛУЖИВАНИЕ В ТЕЧЕНИЕ ШЕСТИ ЧАСОВ». За рулем сидел рослый мужчина, и хотя шапка была низко надвинута ему на глаза, Виктория чувствовала, что он привлекателен и силен, и невольно начала покачивать бедрами, отчего большие круглые ягодицы заходили, как щеки бурундука, жующего орех.

– Виктория! – услышала она свое имя. Не узнать голос было невозможно. Она резко остановилась и повернулась лицом к фургону.

– Ты! – прошептала она и лихорадочно огляделась. Тротуар был пуст, по шоссе между рядами высоких эвкалиптов двигались лишь несколько машин. Ее взгляд снова устремился на его лицо, голодный взгляд, и Виктория прошептала: – О Мозес, я не думала, что ты придешь.

Он наклонился на сиденье, открыл ближнюю к ней дверцу, и она бросилась к ожидающему фургону.

– Пригнись, – приказал он, и Виктория пригнулась к приборному щиту, а Мозес захлопнул дверцу и повел машину быстрее.

– Не могу поверить, что это ты. Все еще не могу. Где ты взял этот фургон? О Мозес, ты никогда не узнаешь, сколько… я слышала твое имя по радио… так много всего случилось…

Она обнаружила, что лепечет почти в истерике. Она так давно ни с кем не могла свободно поговорить; болезненный нарыв одиночества и желания словно лопнул, и гной выливался в потоке слов.

Она рассказывала о забастовке сестер и об изгнании, о том, что с ней связалась Альбертина Сисулу, что будет марш ста тысяч женщин к правительственным зданиям в Претории и что она хочет нарушить запрет и присоединиться к маршу.

– Я хочу, чтобы ты гордился мной. Хочу стать частью борьбы, потому что только так я могу стать частью тебя.

Мозес Гама молча вел машину, с легкой улыбкой слушая болтовню жены. На нем был синий комбинезон с вышитой на спине надписью «Срочная химчистка», а фургон был забит связками одежды, от которой пахло чистящими жидкостями. Виктория догадалась, что Мозес взял этот фургон у Хендрика Табаки.

Через несколько минут Мозес резко свернул на проселочную дорогу, которая быстро сменилась просто колеей, а потом окончательно исчезла. Машина еще немного проехала, подпрыгивая на кочках, потом Мозес остановил ее за полуразрушенным, без крыши зданием, чьи пустые окна походили на глазницы черепа. Виктория выбралась из-под приборного щитка и выпрямилась.

– Я слышал о забастовке сестер и о твоем запретительном ордере, – негромко сказал Мозес, выключая мотор. – Да, я горжусь тобой. Очень горжусь. Ты достойная жена вождя.

Виктория застенчиво опустила голову; радость, которую доставили ей эти слова, была почти непереносимой. Пока они были далеки друг от друга, она не сознавала, как сильно его любит, но теперь это чувство обрушилось на нее.

– А ты вождь, – ответила она. – Нет, больше. Ты король.

– Виктория, – сказал он, – у меня мало времени. Мне вообще не следовало приходить…

– Я бы иссохла, если бы ты не пришел… душу мне выжгло бы, как засухой… – выпалила она, но он взял ее за руку, чтобы остановить.

– Послушай меня, Виктория. Я пришел сказать, что уезжаю. Я пришел попросить тебя оставаться сильной, пока меня не будет.

– О муж мой! – От волнения она перешла на зулусский. – Куда ты собрался?

– Могу только сказать, что в очень далекую землю.

– Можно мне с тобой? – взмолилась она.

– Нет.

– Тогда я пошлю свое сердце, чтобы оно сопровождало тебя в пути, а тело мое будет здесь ждать твоего возвращения. Когда ты вернешься, муж мой?

– Не знаю, но нескоро.

– Для меня каждая минута твоего отсутствия станет утомительным днем, – негромко сказала она, и Мозес мягко погладил ее по лицу.

– Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Хендрику Табаке. Он мой брат, и я препоручаю тебя его заботам.

Она кивнула, не в силах говорить.

– Сейчас я могу сказать тебе только одно. Когда я вернусь, я возьму мир, который мы знаем, и переверну вверх дном. Ничто не будет прежним.

– Верю, – просто сказала она.

– Сейчас мне пора. Наше время истекло.

– Муж мой, – прошептала она, снова опуская глаза. – Позволь мне в последний раз быть твоей женой, потому что когда тебя нет рядом, ночи такие холодные и одинокие…

Он достал из кузова фургона свернутый брезент и расстелил его на траве возле фургона. Ее обнаженное тело на белом фоне казалось статуей из темной бронзы, уложенной на снег.

Потом, когда он утомился и лежал на ней, слабый, как ребенок, она нежно прижала его голову к своей мягкой теплой груди и прошептала:

– Как бы далеко ты ни уехал, как бы долго ни отсутствовал, моя любовь сожжет время и расстояние и я буду с тобой, муж мой.

* * *

Тара ждала его с горящей лампой. Когда Мозес вошел в палатку, она без сна лежала на койке. Увидев его, Тара села. Одеяло сползло ей до талии, обнажив груди, большие, белые, исчерканные голубоватыми жилками вокруг разбухших сосков; они совсем не походили на груди женщины, которую он только что оставил.

– Где ты был? – спросила Тара.

Не отвечая, он начал раздеваться.

– Ты виделся с ней? Джо запретил тебе это.

Он презрительно посмотрел на нее, снова демонстративно застегнул ворот комбинезона и повернулся, собираясь выйти из палатки.

– Прости, Мозес! – воскликнула Тара, сразу ужаснувшись мысли, что он уйдет. – Пожалуйся, останься. Я больше не буду так говорить. Клянусь, дорогой. Пожалуйста, прости. Я расстроилась, очень плохо спала… – Она отбросила одеяло, встала на колени и протянула к нему руки. – Пожалуйста, – умоляла она, – иди ко мне!

Он несколько долгих секунд смотрел на нее, потом начал снова расстегивать комбинезон. А когда лег в постель, Тара отчаянно уцепилась за него.

– О Мозес, я видела ужасный сон! Я снова видела сестру Нунциату. Боже, какие у них были лица, когда они пожирали ее плоть! Они были как волки с красными пастями, из которых текла ее кровь. Это было ужасно, я и вообразить такое не могла. Меня охватило отчаяние за весь мир.

– Нет, – возразил Мозес. Он говорил негромко, но его голос отдавался в теле Тары, словно она стала декой скрипки, дрожащей от мощи струн. – Нет, это была красота, жестокая красота, очищенная от всего, кроме правды. Ты стала свидетельницей гнева моего народа, а этот гнев священен. Прежде я только надеялся, но теперь, увидев его воочию, поверил всей душой. Это освятило нашу победу. Они ели плоть и пили кровь, как делаете вы, христиане, заключая договор с историей. Ты видела их священный гнев и должна поверить в нашу окончательную победу.

Он вздохнул, его широкая мускулистая грудь поднялась и опустилась в кольце ее рук, и он уснул. Тара так и не смогла к этому привыкнуть – он засыпал, словно захлопнув дверь в сознание. А она осталась наедине со своим одиночеством – и страхом, потому что знала, что ее ждет.

Ночью за Мозесом пришел Джо Цицеро. Мозес оделся, как одевались тысячи рабочих с золотых шахт, – в серую шинель, остаток армейского обмундирования, и вязаный шлем, закрывающий лицо. Вещей у него не было: так велел Джо, и когда старый «форд»-пикап остановился на дороге и мигнул фарами, Мозес быстро вышел из «кадиллака» и побежал к нему. Он не простился с Тарой – они попрощались заранее – и даже не оглянулся на нее, одиноко сидевшую за рулем «кадиллака».

Как только Мозес сел в «форд», тот рванул с места. Задние фары мигнули и исчезли за поворотом дороги, и Тару охватило такое отчаяние, что ей не верилось, что она сможет его пережить.

* * *

Франсуа Африка работал директором школы для цветных в Кейп-Флэтс – чуть полноватый, серьезный, лет сорока с небольшим, с кожей цвета кофе с молоком и густыми курчавыми волосами, которые он делил пробором посередине и приглаживал с помощью помады.

Его жена Мириам тоже была полная, но гораздо ниже ростом и моложе мужа. Она преподавала историю и английский в Манненбергской школе, пока директор не женился на ней, а теперь занималась воспитанием своих четырех дочек. Мириам возглавляла местное отделение Женского института и использовала этот пост, чтобы прикрыть свою политическую деятельность. Во время кампании неповиновения она была арестована, но обвинение ей не предъявили и освободили с запретительным ордером. Три месяца спустя, когда страсти улеглись, ее ордер не был возобновлен.

Молли Бродхерст знала Мириам еще до того, как та вышла за Франсуа; эта пара часто бывала в доме Молли. Круглолицая Мириам в толстых очках постоянно улыбалась. В ее доме рядом со школой было чисто, как в операционной, все кресла покрыты вышитыми салфетками, пол блестел, как зеркало. Ее дочери были всегда прекрасно одеты, с цветными ленточками в косичках; как и Мириам, они были круглолицые и довольные – скорее вследствие кулинарного мастерства Мириам, чем благодаря ее генам.

Тара впервые познакомилась с Мириам в доме Молли. За две недели до родов она поездом приехала с экспедиционной базы у пещер Сунди. Она заранее заказала купе целиком и всю дорогу держала дверь закрытой, чтобы ее не узнали. Молли встретила ее на станции Паарл: Тара не хотела рисковать и показываться на главном вокзале Кейптауна. Шаса с семьей по-прежнему считали, что она работает с профессором Херст.

Мириам полностью оправдала надежды Тары и обещания Молли, хотя Тара и не ожидала увидеть платье для беременных.

– Вы тоже беременны? – спросила она, когда они пожали друг другу руки. Мириам застенчиво похлопала себя по животу.

– Это подушка, мисс Тара. Я ведь не могу взять ребенка из ниоткуда, правда? Как только Молли мне рассказала, я начала подкладывать небольшой комок и постепенно увеличивала его.

Тара поняла, какие неудобства причинила ей, и порывисто обняла Мириам.

– Не могу выразить, как я вам благодарна. Пожалуйста, не называйте меня «мисс Тара». Я ваш друг, и просто «Тара» отлично подойдет.

– Я буду смотреть за вашим ребенком как за родным, обещаю, – сказала Мириам и, увидев лицо Тары, тут же поправилась: – Но он всегда будет вашим, Тара. Вы сможете приходить и видеться с ним, когда захотите, а когда-нибудь – забрать его совсем… мы с Франсуа не станем препятствовать.

– Вы еще лучше, чем Молли рассказывала, – обняла ее Тара. – Пойдемте, я хочу показать одежду, которую купила нашему ребенку.

– О, все синее! – воскликнула Молли. – Ты уверена, что будет мальчик?

– Никаких сомнений – уверена.

– Я тоже была уверена, – усмехнулась Мириам. – И только посмотри – одни девчонки! Хотя это не так уж плохо, они хорошие девочки и ждут, что на этот раз будет мальчик, – она похлопала себя по животу. – Знаю, знаю, они будут его ужасно баловать.

Тара родила в гостевой комнате Молли Бродхерст. Доктор Четти Абрамджи, принимавший роды, был старым другом Молли и тайным членом коммунистической партии, одним из немногих индусов в ней.

Как только начались схватки, Молли позвонила Мириам Африке, и та явилась, с сумкой, с большим животом, и сразу отправилась повидаться с Тарой.

– Я так рада, что у вас наконец началось! – воскликнула она. – Должна сказать, что хоть моя беременность была долгой и трудной, зато роды будут легче некуда.

Она сунула руку под юбку и картинно извлекла подушку. Тара рассмеялась вместе с ней, но смех тут же оборвался: началась новая схватка.

– Уф! – прошептала она. – Вот бы мои роды прошли так же легко! Парень-то, похоже, великан.

Молли и Мириам по очереди сидели с ней рядом и держали ее за руку, когда начинались схватки, а врач стоял в ногах и призывал:

– Тужьтесь! Тужьтесь!

К полудню следующего дня Тара обессилела; она тяжело дышала, волосы промокли от пота, как будто она окунулась в море.

– Нехорошо, – негромко сказал врач. – Придется перевезти вас в больницу и сделать кесарево сечение.

– Нет! – Тара в яростной решимости приподнялась на локте. – Дайте мне еще один шанс.

Когда началась следующая схватка, Тара так напрягалась, что каждая мышца ее тела взбухла; ей показалось, что сухожилия лопнут, как резиновые ленты. Ничего не произошло, ребенок не выходил. Она чувствовала его внутри себя как большое бревно.

– Еще! – прошептала ей на ухо Молли. – Сильнее – еще раз ради ребенка.

Тара снова натужилась силой отчаяния и закричала, чувствуя, как ее плоть рвется, точно тонкая бумага. Потом горячий стремительный поток хлынул меж бедер, и она испытала такое сильное облегчение, что крик боли перешел в радостный вопль и этот вопль слился с криком младенца.

– Мальчик? – спросила Тара, пытаясь сесть. – Скажите, скажите мне скорее!

– Да, – заверила ее Молли. – Мальчик. Ты только погляди на его свисток! Длинный, как мой палец. Сомнений нет – мальчик.

Тара рассмеялась.

Он весил девять с половиной фунтов, и его голова была покрыта черными волосами, густыми и курчавыми, как руно астраханской овцы. Кожа цвета ириски, правильные нилотские черты Мозеса Гамы. Тара за всю жизнь не видела ничего прекраснее, ни один из ее детей не был таким.

– Дайте мне его, – прохрипела она, еще прерывисто после потуг, и ей дали в руки ребенка, мокрого и скользкого.

– Я хочу покормить его, – прошептала она. – Я первой должна накормить его – тогда он всегда будет моим.

Она сжала сосок и сунула мальчику в ротик, и он присосался, от удовольствия судорожно дергая ногами.

– Как его зовут, Тара? – спросила Мириам Африка.

– Мы назовем его Бенджамин, – ответила Тара. – Бенджамин Африка. Мне это нравится – он истинный африканец.

Тара оставалась с младенцем пять дней. Когда она отдала его и Мириам увезла его в своем маленьком «моррис майноре», Таре показалось, что ей жестоко вырвали сердце. Если бы рядом не было Молли, Тара не перенесла бы этого. Но Молли кое-что приготовила для нее.

– Я приберегла это на сегодня, – сказала Молли. – Я знала, каково тебе будет расставаться с малышом. Это немного подбодрит тебя. – Она протянула Таре конверт, и та принялась разглядывать написанный от руки адрес.

– Не узнаю почерк.

Она была удивлена.

– Его принес особый посыльный. Распечатай! Ну же! – нетерпеливо приказала Молли, и Тара послушалась. Внутри оказались четыре листка дешевой писчей бумаги. Тара взяла последний, посмотрела на подпись, и выражение ее лица изменилось.

– Мозес! – воскликнула она. – Не могу поверить! После стольких месяцев. Я уже перестала надеяться. Я даже не узнала его почерк.

Тара прижала письмо к груди.

– Ему не позволяли писать, дорогая Тара. Он проходил подготовку в лагере с очень строгим режимом. Но он нарушил приказ и пошел на большой риск, чтобы послать тебе это. – Молли направилась к двери. – Пойду, не буду мешать читать. Это немного утешит тебя.

Молли вышла, но Таре не хотелось сразу читать. Хотелось подольше насладиться ожиданием. Наконец она не вытерпела.

«Моя дорогая Тара!

Я каждый день думаю о тебе здесь, где выполняю очень тяжелую и ответственную работу, и все гадаю, что с тобой и нашим ребенком. Может, он уже родился, не знаю; я часто думаю, мальчик это или маленькая девочка.

Хотя то, что я делаю, имеет огромное значение для всех нас: для народа Африки, для тебя и меня, – я тоскую по тебе. Мысли о тебе приходят ко мне неожиданно по ночам и среди дня, и они словно нож мне в грудь».

Тара больше не могла читать, ее глаза наполнились слезами.

– О Мозес! – Она прикусила губу, чтобы замолчать. – Я не знала, что ты ко мне чувствуешь.

И тыльной стороной ладони вытерла глаза.

«Когда я уезжал от тебя, я не знал, куда еду и что меня здесь ждет. Теперь все ясно, и я знаю, какие тяжелые задачи нам предстоит выполнять. Я также знаю, что мне понадобится твоя помощь. Ты ведь не откажешься от меня, жена моя? Я называю тебя женой, потому что так чувствую: ведь ты носишь нашего ребенка».

Таре трудно было принять это. Она не ожидала от него такого признания и теперь была потрясена.

– Нет ничего, в чем я отказала бы тебе, – прошептала она вслух, и ее взгляд снова устремился к письму. Она быстро перевернула листок и продолжала читать.

«Когда-то я говорил тебе, что для нас чрезвычайно ценны твои семейные связи, с помощью которых ты можешь держать нас в курсе государственных дел. С тех пор это стало еще важнее. Твой муж, Шаса Кортни, задумал перейти на сторону неофашистских угнетателей. Хотя это наполнит твое сердце ненавистью и презрением к нему, для нас это нежданный подарок, на который мы не могли и надеяться. Согласно нашим сведениям, этим варварским ему обещано режимом место в правительстве. Если бы он доверял тебе, мы получили бы доступ ко всем их планам и намерениям. Эти сведения были бы бесценны».

– Нет, – качая головой, прошептала Тара, чувствуя, что за этим последует, и набираясь мужества, чтобы прочесть это.

«Я прошу тебя ради нашей земли и нашей любви, родив ребенка и оправившись от родов, вернуться в дом твоего мужа в Вельтевреден, попросить у него прощения за отсутствие, сказать, что не можешь жить без него и детей и сделать все, чтобы снискать его расположение и вновь завоевать его доверие».

– Я не могу, – прошептала Тара, но вспомнила детей, особенно Майкла, и почувствовала, что колеблется. – О Мозес, ты не знаешь, о чем просишь. – Она закрыла рукой глаза. – Пожалуйста, не заставляй меня делать это. Я только что отвоевала свободу – не заставляй меня от нее отказаться.

Но письмо безжалостно продолжало:

«Каждый из нас в предстоящей борьбе вынужден будет идти на жертвы. Некоторым придется отдать жизнь, и я могу оказаться в их числе…»

– Нет, не ты, мой дорогой, только не ты!

«Однако верных и преданных товарищей ждет награда, немедленная награда вдобавок к окончательной победе в борьбе, к полному освобождению. Если ты сможешь сделать то, о чем я прошу, мои здешние друзья устроят так, что мы сможем побыть вместе – не там, где нам приходится прятать свою любовь, а в далекой свободной стране, где мы сможем наслаждаться своей любовью во время счастливой передышки. Можешь представить себе это, дорогая? Проводить дни и ночи вместе, ходить рука об руку по улицам, обедать в общественных местах и не таясь смеяться вместе, ничего не бояться, открыто говорить, что думаем, целоваться, делать все те восхитительные и нелепые вещи, которые делают влюбленные, и держать на руках дитя нашей любви…»

Ей стало так больно, что она не могла читать дальше. Молли застала ее горько рыдающей. Она села рядом и взяла Тару за руки.

– Что случилось, Тара, дорогая? Расскажи своей старушке Молли.

– Мне придется вернуться в Вельтевреден, – ответила Тара сквозь слезы. – О Боже, Молли, мне казалось, я навсегда избавилась от этого дома, а теперь я возвращаюсь.

* * *

Просьба Тары официально встретиться и обсудить их брак привела Шасу в крайний ужас. Его вполне устраивало сложившееся между ними неформальное взаимопонимание, благодаря которому он получал полную свободу в отношениях с женщинами и контроль над детьми вместе с ответственностью и внешним сохранением брака. Он без разговоров оплачивал все счета, которые пересылала ему Тара, и следил, чтобы на ее банковский счет регулярно, ежемесячно, поступали щедрые карманные деньги. Он покрывал недостачи, когда управляющий банком звонил ему и сообщал, что Тара перерасходовала свои средства. В одном случае это был чек почти на тысячу фунтов какому-то мелкому автодилеру. Шаса не стал ничего выяснять. Что бы это ни было, для него это входило в условия их сделки.

Но теперь, кажется, их договору пришел конец, и Шаса немедленно созвал в гостиной дома Сантэн своих главных советчиков. Присутствовали: сама Сантэн, из Йоханнесбурга прилетел Абрахам Абрахамс и привез с собой старшего партнера известной юридической фирмы, занимающейся разводами.

Сантэн сразу перешла к делу.

– Рассмотрим худший исход, – резко сказала она. – Тара захочет забрать детей и потребует компенсацию и содержание для себя и для всех детей.

Она взглянула на Эйба. Тот кивнул серебряной головой, и все члены совета закивали с серьезным, ученым видом, как китайские болванчики; конечно, подсчитывают про себя гонорары, саркастически подумал Шаса.

– Черт побери, эта женщина бросила меня! Да я раньше сдохну, чем отдам ей детей.

– Она будет утверждать, что ты сделал для нее невозможным пребывание в супружеском доме, – сказал Эйб и, увидев грозное лицо Шасы, попытался его успокоить: – Не забудь, Шаса, у нее будут лучшие адвокаты.

– Проклятые крючкотворы! – горько сказал Шаса; члены совета обиделись, но Шаса не стал извиняться или уточнять. – Я уже предупредил ее, что развода не дам. Моя политическая карьера в очень сложном положении. Я не могу допустить скандал. Ведь скоро мне предстоят общие выборы.

– У тебя может не быть возможности для отказа, – сказал Эйб. – Если у нее веские основания.

– Никаких оснований у нее нет, – добродушно ответил Шаса. – Я всегда был понимающим и щедрым мужем.

– Твоя щедрость хорошо известна, – сухо заметил Эйб. – Многие молодые женщины готовы подтвердить это.

– Послушайте, Эйб, – вмешалась Сантэн. – У Шасы никогда не было неприятностей с женщинами…

– Сантэн, дорогая моя. Мы сейчас имеем дело с фактами, а не с материнскими иллюзиями. Я не частный детектив, и личная жизнь Шасы – не мое дело. Но при всей своей незаинтересованности я могу назвать за последние несколько лет по меньшей мере шесть случаев, когда Шаса давал Таре достаточно оснований…

Шаса под столом лихорадочно делал Эйбу знаки, но Сантэн с любопытством подалась вперед.

– Давайте, Эйб, – сказала она. – Перечисляйте!

– Два года назад, в январе – солистка гастрольной труппы мюзикла «Оклахома», – начал Эйб, и Шаса обмяк в кресле и, словно на молитве, закрыл глаза. – Несколько недель спустя нападающая – левая, что весьма иронично – из английской женской хоккейной команды. – До сих пор Эйб не называл имен, но теперь продолжил: – Еще продюсер телекомпании «Норт Американ бродкастинг студиос», дамочка с рыбьей… нет, дельфиньей фамилией. Китти Годольфин. Хотите, чтобы я продолжал? Есть и еще, но я ведь уже сказал: я не частный сыщик. Можете быть уверены, что у Тары сыщик хороший, а Шаса почти не старался замести следы.

– Достаточно, Эйб, – сказала Сантэн и посмотрела на сына неодобрительно, но с некоторым невольным восхищением.

«Это все кровь де Тири, – подумала она. – Семейное проклятие. Бедный Шаса».

Но вслух строго сказала:

– Похоже, у нас действительно серьезная проблема.

И она повернулась к адвокату по разводам.

– Допустим, у Тары есть основания выдвинуть обвинение в супружеской неверности. Какого худшего исхода нам следует ожидать?

– Это очень трудно, миссис Кортни…

– Я вас ни в чем не виню, – резко сказала Сантэн. – И не нужно увиливать. Просто назовите худший исход.

– Она может получить опеку над детьми, особенно над двумя младшими, и большую компенсацию.

– Сколько? – спросил Шаса.

– Учитывая ваши обстоятельства, возможно… – Адвокат тактично помолчал. – Миллион фунтов плюс дом, и содержание, и еще кое-что менее значительное.

Шаса выпрямился в кресле. Он негромко свистнул и пробормотал:

– Действительно, серьезный исход того, что начиналось как легкая забава.

Никто не засмеялся.

И вот Шаса принялся готовиться к встрече с Тарой. Он изучил письменные рекомендации, оставленные Эйбом и другими адвокатами, и выбрал тактику. Он знал, что говорить и чего избегать. Он не станет уступать и не будет ничего обещать, особенно относительно детей.

Местом встречи он избрал пруд у основания Констанция-Берга, надеясь, что Тара вспомнит счастливые часы, проведенные ими здесь вместе. Он приказал повару приготовить корзину для пикников и сложить в нее все любимые лакомства Тары; еще он выбрал из своего погреба полдюжины бутылок вина.

Особенно внимательно он отнесся к своей наружности. Постригся, достал из ящика новую черную повязку на глаз; в ящике было полно этих повязок. Использовал крем после бритья, подаренный Тарой, надел шелковый костюм кремового цвета: однажды Тара назвала его своим любимым; под открытый ворот голубой рубашки повязал летный шарф.

Детей на выходные отправили в Родс-Хилл под присмотр Сантэн, и Шаса послал к дому Молли Бродхерст «роллс» с шофером: Тара там жила. Шофер привез ее прямо к пруду, Шаса открыл перед ней дверцу и удивился, когда жена подставила щеку для поцелуя.

– Ты прекрасно выглядишь, дорогая, – сказал он искренне. Жена похудела (талия снова стала осиной), и у нее была великолепная грудь. Несмотря на серьезность момента, Шаса, заглянув ей в вырез, ощутил шевеление в паху.

«Лежать, парень!» – молча приказал он и отвел взгляд, сосредоточившись на лице Тары. Кожа у нее посветлела, круги под глазами были едва различимы, а волосы вымыты и убраны в прическу. Очевидно, перед встречей она тоже занималась своей внешностью.

– Где дети? – сразу спросила Тара.

– У мамы… чтобы мы могли поговорить без помех.

– Как они, Шаса?

– Все в порядке. Лучше некуда.

Он хотел, чтобы в этом у Тары не было преимуществ.

– Я ужасно по ним соскучилась, – сказала она.

Зловещее замечание… Он ничего не ответил. Отвел ее в летний домик и усадил на диван лицом к водопаду.

– Здесь так красиво. – Тара осмотрелась. – В Вельтевредене это мое любимое место.

Она взяла протянутый ей стакан с вином.

– За лучшие дни! – произнес Шаса тост. Они чокнулись и выпили.

Затем Тара поставила стакан на мраморный столик, и Шаса приготовился встретить первый выстрел дуэли.

– Я хочу вернуться домой, – сказала она, и Шаса пролил вино на свою шелковую рубашку. Он принялся вытирать пятно носовым платком, давая себе время восстановить душевное равновесие.

Он, как ни странно, даже ждал торговли. Делец, он был абсолютно уверен в своей способности добиться заключения выгодной сделки. Более того, он уже привык к той мысли, что снова останется один, и ждал удовольствий холостяцкой жизни, пусть они обошлись бы ему в миллион фунтов. И поэтому почувствовал легкое разочарование.

– Не понимаю, – осторожно сказал он.

– Я скучаю по детям. Хочу быть с ними… но не хочу отнимать их у тебя. Отец им нужен так же, как мать.

Слишком просто. Должно быть что-то еще, подсказывало Шасе чутье негоцианта.

– Я устала жить одна, – продолжала Тара. – Мне не понравилось. Я хочу вернуться.

– Значит, мы просто поднимаем то, что уронили? – спросил он, но она помотала головой.

– Это невозможно, мы оба это знаем. – Подняв руку, она предвосхитила его вопросы. – Позволь объяснить, чего я хочу. Я хочу вернуть все преимущества своей прежней жизни, доступ к детям, престиж, связанный с фамилией Кортни, и свободу в средствах…

– Да ты же всегда презирала положение и деньги.

Шаса не удержался от упрека, но Тара не обиделась.

– Я никогда раньше не жила без этого, – просто сказала она. – Однако я хочу иметь возможность уезжать, когда всего этого станет для меня слишком много… но не буду вредить тебе в политическом отношении или в каком-либо другом. – Она помолчала. – Это все.

– Что я получу взамен? – спросил он.

– Мать для твоих детей и жену в глазах общества. Я буду сидеть рядом с тобой на приемах и постараюсь нравиться твоим коллегам, даже помогу тебе во время выборов. Я ведь это хорошо умею.

– Я думал, моя политическая деятельность тебе отвратительна.

– Да, но я никогда не покажу этого.

– А что насчет моих супружеских прав, как деликатно формулируют юристы?

– Нет. – Она покачала головой. – Это только усложнит наши отношения. – Она подумала о Мозесе. Даже если бы он приказал, она не могла бы изменять ему. – Нет, но я не стану возражать, если ты кого-нибудь себе найдешь. Ты всегда был разумно скрытен. Я знаю, что ты и дальше будешь таким.

Он взглянул на ее грудь и почувствовал легкое сожаление, однако ее предложение все равно удивляло его. Он получал все, что хотел, и к тому же экономил миллион фунтов.

– Это все? – спросил он. – Ты уверена?

– Если ты не хочешь обсудить еще что-нибудь.

Он покачал головой.

– Пожмем друг другу руки – и откроем бутылку «Вдовы»?

* * *

Тара улыбнулась ему над краем стакана, чтобы скрыть свои истинные чувства, и, глотая щекочущее желтое вино, поклялась:

«Ты заплатишь, Шаса Кортни, заплатишь за эту сделку так, как тебе и не снилось».

Тара была хозяйкой Вельтевредена больше десяти лет и без труда вернулась к этой роли, хотя ей казалось, что она играет в какой-то скучной и неубедительной пьесе.

Конечно, появились некоторые отличия. Список гостей изменился и включал теперь большинство видных политиков Националистической партии и партийных организаторов, и беседы за столом чаще велись не по-английски, а на африкаансе. Тара хорошо владела этим языком; в конце концов, это был очень простой язык с такой несложной грамматикой, что глаголы даже не спрягались, а большая часть словаря заимствовалась из английского. Однако у нее были определенные трудности с гортанными интонациями, и поэтому большую часть времени она приятно улыбалась и молчала. Вскоре ее просто перестали замечать, и она могла слышать гораздо больше, чем если бы участвовала в разговоре.

Вельтевреден теперь часто навещал министр внутренних дел Манфред Деларей, и Тара усматривала иронию в том, что должна кормить и развлекать человека, символизирующего в ее глазах все зло и жесткость режима угнетения, который она ненавидит всем своим существом. Все равно что сидеть за обедом рядом с леопардом-людоедом… Да и глаза у него были светлые и жестокие, как у большой хищной кошки.

Странно, но она обнаружила, что, несмотря на отвращение, этот человек привлекает ее. Преодолев первоначальное потрясение, она с удивлением обнаружила в нем острый ум. Конечно, всем известно, что, учась на юридическом факультете Стелленбосского университета, он был отличником, а до того как войти в парламент, имел значительную юридическую практику. Она также знала, что в состав националистического правительства входят только очень умные люди, но у этого человека ум был зловещий и угрожающий. Тара слушала, как самые отвратительные концепции излагаются так логично, с такой красноречивой убедительностью, что ей приходилось встряхиваться, чтобы уйти от его гипнотического влияния, как птице, пытающейся сбросить оцепенение от танца кобры.

Отношение Манфреда Деларея к семье Кортни было для Тары еще одной загадкой. В семейные предания вошел рассказ о том, как его отец ограбил шахту Х’ани, отняв алмазов на миллион фунтов, и как Блэйн, отец Тары, и Сантэн, которая тогда еще не была его женой, преследовали вора в пустыне и поймали после отчаянной битвы. Отец Манфреда был приговорен к пожизненному заключению и провел пятнадцать лет в тюрьме, прежде чем его освободили по амнистии националисты, когда в 1948 году, придя к власти, они выпустили из заключения очень много африкандеров.

Семьям полагалось бы стать злейшими врагами, и Тара действительно замечала следы ненависти в отдельных замечаниях и взглядах, которыми иногда обменивались Манфред Деларей и Шаса; за фасадом дружелюбия, который они предъявляли миру, чувствовалось что-то хрупкое и искусственное, что в любой момент могло исчезнуть, и тогда они вцепились бы друг другу в глотки, как бойцовые псы.

С другой стороны, Тара знала, что именно Манфред уговорил Шасу уйти из Объединенной партии и примкнуть к националистам, посулив ему пост министра, а Шаса сделал Делареев, отца и сына, главными акционерами и директорами новой рыболовной и консервной компании в Китовом заливе – компании, которая в первый же год работы принесла полмиллиона фунтов прибыли.

Сантэн делала загадку их отношений еще более интригующей. Когда Шаса во второй раз пригласил Манфреда с женой пообедать в Вельтевредене, Сантэн позвонила Таре за несколько дней до назначенной даты и спросила, могут ли они с Блэйном прийти на этот обед.

Хотя Тара старалась встречаться с Сантэн как можно реже и умерить ее влияние на детей и вмешательство в дела Вельтевредена, но прямой вопрос застиг ее врасплох, и она не смогла придумать отговорку.

– Конечно, мама, – ответила она с деланным воодушевлением. – Я бы сама пригласила вас с папой, но мне казалось, вам будет скучно, и я знаю, что папа не терпит Деларея…

– Кто внушил тебе эту мысль, Тара? – резко спросила Сантэн. – Они по разные стороны баррикад в парламенте, но Блэйн уважает Деларея и считает, что тот очень решительно справился с неприятностями. Его полиция прекрасно сработала, арестовав всех главарей и предотвратив серьезные нарушения и дальнейшие человеческие жертвы.

На языке Тары уже вертелись яростные слова, ей хотелось швырнуть их свекрови, но она стиснула зубы, сделала глубокий вдох и любезно ответила:

– Что ж, мама, мы с Шасой будем с нетерпением ждать вечера пятницы. В половине восьмого, и, естественно, форма одежды парадная.

– Рузумеется, – ответила Сантэн.

Вечер получился удивительно спокойным, учитывая, какие взрывчатые элементы собрались за столом, но у Шасы было строгое правило: в роскошных комнатах Вельтевредена прекращались всякие политические споры. Разговор мужчин переходил от планируемой поездки команды регбистов «Все черные» к поимке в заливе Фальс-бей шестисотфунтового голубого тунца, самого крупного в своем роде. Манфред Деларей и Блэйн были заядлыми рыбаками, и их будоражила мысль о такой великолепной добыче.

Сантэн за обедом была необычно молчалива. Тара посадила ее рядом с Манфредом, и Сантэн внимательно слушала все, что тот говорил, а когда в конце обеда все перешли в голубую гостиную, осталась рядом с гостем и вскоре они забыли обо всех остальных и погрузились в негромкий разговор.

Хайди, жена Манфреда, красивая светловолосая немка, не смогла заинтересовать Тару долгими жалобами на лень и вороватость цветных слуг, и Тара при первой возможности сбежала от нее, взяла еще рюмочку коньяка, отнесла отцу и села рядом с ним на голубой бархатный диван.

– Сантэн говорит, ты восхищаешься Делареем, – сказала она негромко, и оба посмотрели на пару в противоположном конце комнаты.

– Он грозный противник, – ответил Блэйн. – Тверд, как железо, и востер, как топор. Ты знаешь, что даже коллеги называют его «Человек-панга»?

– Но почему он так заинтересовал Сантэн? Она позвонила и потребовала пригласить вас, когда узнала, что он будет. Она словно одержима им. Почему, папа, ты не знаешь?

Блэйн опустил взгляд и сосредоточился на сером столбике сигарного пепла. Что можно ей сказать? Он один из, вероятно, всего четырех человек, которые знают, что Манфред Деларей – незаконный сын Сантэн. Он помнил свои потрясение и ужас, когда Сантэн призналась ему в этом. Даже Шаса не знает, что они с Манфредом сводные братья, хотя Манфреду, конечно, это известно. Сантэн просветила его ради шантажа, когда Манфред в 1948 году вздумал уничтожить политическую карьеру Шасы.

Все это было очень сложно, и Блэйн обнаружил, что снова встревожен, как часто бывал встревожен неразумием и неосторожностью Сантэн в годы, предшествовавшие их встрече. Он печально улыбнулся. Она по-прежнему страстная и порывистая женщина, и он не хотел бы, чтобы было иначе.

– Думаю, ее интересует все, что касается карьеры Шасы. Это естественно, ведь Манфред Деларей – Шасин «крестный». Все очень просто, моя дорогая.

– Да, Деларей его «крестный», – согласилась Тара. – Но, папа, что ты думаешь о таком повороте в политической карьере Шасы?

Несмотря на решение сохранять спокойствие, она, волнуясь, повысила голос, и Шаса, который оживленно разговаривал с молодой, дерзкоглазой второй женой французского посла, услышал свое имя и посмотрел в сторону Тары. Тара быстро опустила взгляд.

– Что ты думаешь об этом, папа? Правда, отвратительно?

– Вначале – да, мне так казалось, – признался Блэйн. – Но потом я обсудил это с Сантэн, и Шаса пришел ко мне. Мы обо всем подробно поговорили, и я сказал, что думаю, но в конце концов понял и его точку зрения. Я с ней несогласен, но я ее уважаю. Он считает, что сможет принести большую пользу…

Тара услышала, как ее отец повторяет бойкие банальные оправдания Шасы, и снова разозлилась. Она обнаружила, что дрожит от сдерживаемой страсти, что ей хочется закричать на них: на Шасу, на Сантэн, на родного отца, но потом она вспомнила о Мозесе и его борьбе и, сделав над собой усилие, сохранила самообладание.

«Я должна все запоминать, – сказала она себе. – Все, что они говорят и делают. Даже самые незначительные подробности могут оказаться очень ценными для борьбы».

Поэтому она все подробно пересказывала Молли Бродхерст. Не реже раза в неделю ей удавалось уйти из Вельтевредена под предлогом посещения портного или парикмахера. Они с Молли встречались только после того, как Тара убеждалась, что за ней не следят. Ей было приказано порвать все левацкие связи и воздерживаться от высказывания своих политических взглядов или пропаганды социализма в присутствии третьих лиц. Единственной ее связью с реальным миром борьбы оставалась Молли, и она ценила каждую минуту их встреч.

Мириам Африка всегда могла привозить на такие встречи ребенка. Отчитываясь перед Молли, Тара держала его на руках и кормила из бутылочки. Все в маленьком Бенджамине, от тугих завитков черных волос на голове, от исключительной мягкости кожи и ее необычного цвета – цвета меда и старой слоновой кости – до подошв крошечных ног, бледно-розовых, точно кораллы, – зачаровывало ее.

Во время одной из встреч Молли передала ей новое письмо от Мозеса, и даже радость от встречи с Бенджамином поблекла перед содержавшимися в нем словами.

Письмо было написано в Аддис-Абебе, столице Эфиопии. Мозес оказался там по приглашению императора Хайле Селассие и должен был выступать на встрече глав черных африканских государств; он описывал оказанный ему теплый прием и предложения поддержки, моральной, финансовой и военной, борьбы в Анзании – так теперь он называл Южную Африку. Она впервые услышала это название, и когда произнесла его вслух, оно вызвало в ее душе глубокий патриотический отклик, какого она не знала раньше. Она дочитала письмо Мозеса.

«Оттуда я поеду в Алжир на встречу с полковником Бумедьеном, который сражается с французским империализмом; его мужество, несомненно, принесет счастье его трагически угнетаемой земле.

После этого я полечу в Нью-Йорк, и, кажется, не вызывает сомнений, что мне позволят выступить на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Все это замечательно, но у меня есть лучшие новости, касающиеся тебя и нашего сына Бенджамина.

Продолжай свою работу, крайне важную для нашего дела: наши могущественные друзья решили особо наградить тебя. Вскоре мы втроем: ты, я и Бенджамин – будем в Лондоне. Не могу выразить, как мне хочется взять на руки сына и увидеть тебя.

Напишу, как только у меня будут более определенные новости. Тем временем прошу тебя продолжать свою важную работу; в особенности постарайся, чтобы на следующих выборах твоего мужа избрали в парламент и он вошел в правительство. Это сделает твое положение исключительно ценным для нашей борьбы».

Много дней после получения письма у Тары было такое хорошее настроение, что Сантэн и Шаса заметили это и сочли знаком того, что Тара окончательно решила принять на себя роль хозяйки Вельтевредена и соблюдать условия заключенного с Шасой соглашения.

* * *

Когда премьер-министр объявил дату общих выборов, страну сразу охватило то своеобразное возбуждение, которое всегда сопровождает крупные политические события в Южной Африке, и газеты начали публиковать резкие и фанатичные заявления.

Одной из главных сенсаций кампании стал выход Шасы из Объединенной партии и утверждение его кандидатуры от националистов в округе Южный Боланд. Англоязычная пресса бичевала его, называя трусом и предателем, а «Бюргер» и «Ди Трансваалер», главные выразители националистических взглядов, расхваливали Шасу как дальновидного человека будущего и описывали день, когда все белые граждане Южной Африки под твердым руководством Националистической партии плечом к плечу двинутся к золотой республике – месту всех истинных патриотов Южной Африки.

Из Нью-Йорка прилетела Китти Годольфин – освещать выборы и продолжить свой знаменитый сериал «Взгляд на Африку», который уже принес ей еще одну «Эмми» и сделал одной из самых высокооплачиваемых представительниц нового поколения молодых, красивых и ядовитых телевизионных комментаторов.

Когда она приземлилась в аэропорту Яна Сматса, политическое дезертирство Шасы было главной новостью. Китти позвонила ему из аэропорта по частной линии и застала в кабинете, где только что завершилось заседание возглавляемого им совета директоров. Шаса как раз собирался покинуть «Сантэн-хаус», чтобы лететь на шахту Х’ани с ежемесячной инспекцией.

– Привет, – весело сказала Китти. – Это я.

– Сука. – Он сразу узнал ее голос. – После того, что ты со мной сделала, надо бы пнуть тебя в зад – сапогом с железной подошвой, со всего размаха.

– Значит, ты видел? Правда, хорошо получилось? Мне кажется, я представила тебя очень полно.

– Да, видел в прошлом месяце по Би-би-си, когда был в Лондоне. Ты сделала из меня нечто среднее между капитаном Блаем и Саймоном Легри [42], хотя гораздо более помпезное и гораздо менее приятное, чем они.

– Я так и сказала – я очень полно тебя представила.

– Не знаю, почему я с тобой вообще говорю, – невольно усмехнулся он.

– Потому что соскучился по моему прекрасному телу, – предположила она.

– Благоразумней было бы ухаживать за осиным гнездом.

– Мы ведь говорим не о благоразумии, приятель, а о страсти. Они несовместимы.

Шаса мысленно представил себе ее стройное тело, великолепные маленькие груди… и ему стало трудно дышать.

– Где ты? – спросил он.

– В йоханнесбургском аэропорту.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

Он быстро прикинул: инспекцию шахты Х’ани можно отложить, а до Йоханнесбурга четыре часа лета в «моските».

– Я открыта для предложений, – сказала Китти, – при условии, что ты дашь «Североамериканской телекорпорации» эксклюзивное интервью о своей перемене политического статуса и взгляда на будущие выборы и на то, что они означают для простых людей этой страны.

– Мне следовало догадаться, – сказал он. – Буду через пять часов. Никуда не уходи.

Шаса положил трубку и несколько мгновений стоял, дивясь себе. Внезапное изменение его планов приведет в смятение всю компанию, потому что время Шасы жестко расписано на много недель вперед и в этом графике – открытие выборной кампании, но у этой женщины была какая-то колдовская власть над ним. Все эти месяцы воспоминание о ней, как злой дух, витало на краю его сознания, и теперь мысль о том, что он будет с ней, наполнила его таким возбуждением, какого он не знал с того времени, как подростком начал первые сексуальные опыты.

«Москит» был заправлен и ожидал на стоянке, готовый к полету на шахту Х’ани. Потребовалось десять минут для прокладки нового маршрута и согласования со службой воздушного контроля, потом Шаса поднялся в кабину и, улыбаясь, как школьник, играющий вместо уроков в хоккей, включил двигатели «роллс-ройс-мерлин».

Когда он приземлился, было уже темно, но его ждала машина компании, и он поехал прямо в центр Йоханнесбурга, в отель «Карлтон». Когда он вошел через вращающиеся двери, Китти была в фойе: свежее лицо девочки-подростка, длинноногая, узкобедрая, в джинсах. Она с детским энтузиазмом подбежала к нему и обеими руками обняла за шею, чтобы поцеловать. Постояльцы отеля, должно быть, решили, что отец встретился со своей дочерью-школьницей, и снисходительно улыбались.

– Нас пустили в твой номер, – сказала Китти по дороге к лифту, подпрыгивая, чтобы не отставать, и таща его за руку в пантомиме восторга. – Хэнк уже приготовил камеру и освещение.

– Ты не даешь мне даже времени выпить, – возразил Шаса. Китти сделала строгое лицо.

– Делу время. И тогда у нас будет достаточно часов для любой потехи.

Она проказливо улыбнулась, и он неохотно кивнул в знак согласия.

Конечно, все это было обдумано заранее. Китти была слишком профессиональна, чтобы дать ему время собраться с мыслями и подготовиться. Один из ее приемов – выбить собеседника из колеи, однако сама она тщательно готовила вопросы и реплики все пять часов после их разговора по телефону.

Она переставила мебель в номере, выделила интимный уголок, в котором уже было готово освещение и стоял со своем «арифлексом» Хэнк. Шаса обменялся с ним рукопожатием и теплым приветствием, а Китти тем временем налила большую порцию виски из бара.

– Снимай пиджак, – приказала она, протягивая виски. – Я хочу, чтобы ты был расслаблен и небрежен.

Она отвела его к двум стоящим друг против друга креслам и, пока он прихлебывал виски, стала забавно рассказывать о перелете и о том, как в Лондоне их задержали на восемь часов из-за нелетной погоды. Затем Хэнк дал ей знак, и она начала:

– Шаса Кортни, с начала этого столетия ваша семья была традиционным союзником генерала Сматса. Он был личным другом вашего деда и вашей матери, часто бывал у вас в доме и способствовал вашему вхождению в политику. А теперь вы бросили созданную им Единую партию, отказались от фундаментальных принципов соблюдения приличий и от честной по отношению к цветным гражданам этой страны игры, а ведь эти принципы составляли ядро философии генерала Сматса. Вас называют дезертиром, изменником и гораздо худшими словами. Считаете ли вы это справедливым, а если нет, то почему?

Нападение было таким стремительным и свирепым, что на мгновение застало Шасу врасплох; но он быстро с этим справился – ведь он знал, чего ожидать, и улыбнулся. Он будет наслаждаться происходящим.

– Генерал Сматс был великий человек, но совсем не такой святой по отношению к туземцам, как вы полагаете. Все то время, что он оставался у власти, политический статус туземцев не менялся, а когда они выходили за рамки, он без колебаний посылал войска и давал смутьянам услышать свист шрапнели. Вы когда-нибудь слышали о Бондельвартском восстании или о Булхокской бойне? [43]

– Вы утверждаете, что Сматс тоже угнетал туземцев в этой стране?

– Не больше, чем строгий директор школы угнетает учеников. А главное, он никогда серьезно не занимался вопросом о цветных, оставляя это будущим поколениям. Мы и есть это будущее поколение.

– Ну хорошо. Что же вы собираетесь предпринять относительно черных жителей этой страны, которые вчетверо превосходят вас численностью и не обладают никакими политическими правами в собственной земле?

– Прежде всего, мы постараемся избежать ловушки упрощенного мышления.

– Вы можете это объяснить? – Китти нахмурилась. Она не хотела, чтобы он с помощью непонятной терминологии вырвался из ее когтей. – Дайте нам конкретный пример упрощенного мышления.

Он кивнул.

– Вы бойко пользуетесь терминами «черное население» и «белое население», разделив тем самым жителей страны на две неравные по численности группы. Это опасно. Это могло бы сработать в Америке. Если бы американским черным дали белые лица, они стали бы просто американцами и считали бы себя ими…

– Вы утверждаете, что в Африке не так?

– Конечно, – кивнул Шаса. – Если бы черным в этой стране дали белые лица, они по-прежнему считали бы себя зулусами, или коса, или венда, а мы оставались бы англичанами или африкандерами, и в сущности ничто бы не изменилось.

Китти это не понравилось. Не это она хотела сказать своим зрителям.

– Итак, вы исключаете возможность демократии в этой стране. Вы никогда не согласитесь с политикой «один человек – один голос», но всегда будете отстаивать господство белого человека…

Шаса сразу прервал ее:

– Политика «один человек – один голос» не приведет к формированию черного правительства, как вы считаете, а создаст зулусское правительство, потому что зулусы численностью превосходят любую другую группу. Мы получим зулусского диктатора вроде доброго старого короля Чаки, и это будет ужасно.

– Каково же ваше решение? – спросила она, скрывая раздражение за улыбкой маленькой девочки. – Белый baasskap– господство белых и жестокое угнетение, основанное на чисто белой армии и полиции?..

– У меня нет решения, – перебил он ее. – Нам придется искать его всем вместе, но я надеюсь, это будет система, в которой каждая племенная группа, черная, коричневая или белая, сможет сохранить свою идентичность и территориальное единство.

– Благородная концепция, – согласилась Китти. – Но скажите, какая из обладавших верховной политической властью групп в истории человечества отказывалась от этой власти без вооруженной борьбы? Вы искренне верите, что белое население Южной Африки станет первой такой группой?

– Нам придется самим создавать свою историю. – Шаса улыбался ей так же сладко, как она ему. – Между тем материальные условия существования черных в этой стране в пять-шесть раз лучше, чем в других африканских странах. В расчете на душу населения мы тратим на обучение черных, на больницы для черных и на дома для черных больше, чем в любой другой африканской стране.

– А насколько сопоставимы траты на обучение черных с тратами на обучение белых? – спросила Китти. – Согласно моим сведениям, на образование белого ребенка тратится в пять раз больше, чем на образование черного.

– По мере роста благосостояния нации мы стараемся уничтожить это неравенство; если будет расти производительность труда черных крестьян, значительная часть получаемых от них налогов пойдет на образование. А сейчас 95 процентов всех налогов дает белое население.

Не в этом направлении должно было идти интервью, и Китти упрямо попыталась изменить его ход.

– А как и когда с черным населением начнут обсуждать возможные перемены? Правильно ли будет утверждать, что нынешняя политическая система, которая позволяет шестой части населения решать судьбу всех остальных, категорически отвергает почти всех черных и определенно всех образованных и высококвалифицированных черных, природных лидеров?

Они еще обменивались выпадами, когда Хэнк оторвался от видоискателя камеры и закатил глаза.

– Пленка кончилась, Китти. Ты говорила, что потребуется двадцать минут, в бобине было сорок пять.

– Ладно, Хэнк. Это моя вина. Не думала, что к нам в программу явится такой фанатичный расист. – Она ядовито улыбнулась Шасе. – Можешь сворачиваться, Хэнк, увидимся завтра. В девять утра в студии. – Она повернулась к Шасе, и оба даже не посмотрели, как Хэнк вышел из комнаты. – Так что мы решим? – спросила она Шасу.

– Что проблема настолько сложна, что никто, даже члены правительства, этого не осознает.

– Она неразрешима? – спросила Китти.

– Несомненно – если все в этой стране и наши друзья за рубежом не проявят деликатность и добрую волю.

– Россия? – насмешливо спросила она, и он содрогнулся.

– Британия.

– А как же Америка?

– Нет. Британия понимает. А Америка слишком занята собственными расовыми проблемами. Она не заинтересована в распаде Британской империи. Но мы всегда поддерживали Британию, и теперь Британия поддержит нас.

– Ваша уверенность в благодарности великой державы обнадеживает. Но я думаю, что в следующее десятилетие вы обнаружите значительный рост озабоченности правами человека, и инициатором будут Соединенные Штаты. По крайней мере я на это надеюсь, и наша телевизионная корпорация сделает все, что в ее власти, чтобы усилить эту волну.

– Твоя задача – рассказывать о действительности, а не пытаться ее изменить, – сказал Шаса. – Ты репортер, а не высший судия.

– Если ты в это веришь, ты очень наивен, – улыбнулась она. – Это мы создаем королей и свергаем их.

Шаса посмотрел на нее так, словно впервые увидел.

– Боже, ты в той же властной игре, что и все остальные.

– Это единственная игра в городе, приятель.

– Ты безнравственна.

– Не больше, чем ты.

– Нет, гораздо больше. Мы готовы принимать решения и отвечать за их последствия. А вы все разрушаете, а потом, как ребенок сломанную игрушку, отбрасываете в сторону и без малейших угрызений совести ищете новый сюжет, чтобы благодаря ему продать как можно больше рекламного времени.

Он рассердил Китти. Она скосила глаза, прищурилась, так что они превратились в яркие наконечники стрел, и веснушки у нее на носу и щеках загорелись, как частички золотой фольги. Он взволновался оттого, как она сбросила маску: перед ним был соперник, грозный и жесткий, таких ему не приходилось встречать. Ему захотелось еще больше раздразнить ее, заставить полностью выдать себя.

– Ты стала телегуру Южной Африки только по одной причине. Не благодаря сочувствию угнетенным черным массам, а исключительно потому, что учуяла запах крови и насилия. Ты почувствовала, что здесь начинаются волнения, и хочешь заснять их…

– Сволочь, – прошипела она. – Я стремлюсь к миру и справедливости.

– Китти, золотко, мир и справедливость некиногеничны. Ты здесь, чтобы снимать убийства и крики, а если вскоре не получишь такую возможность, что ж, события легко подтолкнуть… ты сама их подтолкнешь.

Она вскочила, глядя ему в лицо, ее губы побелели от гнева.

– Целый час ты изрыгаешь омерзительнейший расистский яд, а теперь обвиняешь меня в нечестности. Называешь агентом-провокатором будущего насилия!

Он снисходительно улыбнулся – эта высокомерная улыбка бесила его противников в парламенте, – и этого Китти не смогла перенести. Дрожа от ярости, с побледневшими губами, она бросилась на него и попыталась обеими руками вцепиться в его единственный глаз.

Шаса перехватил ее запястья и поднял Китти над полом. Ее поразила его сила, но она резко вскинула колено, целя Шасе в пах. Шаса успел чуть повернуться, и удар пришелся в жесткую мышцу на ребрах.

– Где такая хорошая девочка научилась такому приему? – спросил он, завел ей руки за спину, сжал их одной левой, а потом наклонился к Китти. Она стиснула губы и попыталась отвернуться, но он отыскал ее рот и, пока целовал, свободной рукой расстегнул Китти блузку и сжал ее маленькие груди. Ее соски торчали, как спелые ягоды тутовника; она была возбуждена так же сильно, как он, но продолжала брыкаться и плеваться в ярости.

Он повернул ее и бросил лицом вниз на пухлый подлокотник кожаного кресла, прижимая рукой между лопаток и приподняв другой ее зад. Так в Шасиной школе пороли палкой, и теперь – Китти продолжала брыкаться и кричать – он вытянул из петель ее джинсов ремень, спустил джинсы и панталоны до щиколоток и встал вплотную. Белые ягодицы Китти сводили его с ума.

Хотя она не прекращала сопротивляться, но слегка приподняла бедра и прогнула спину, чтобы облегчить ему доступ, и, только когда это произошло, перестала бороться и сильно прижалась к Шасе, всхлипывая от усилий, чтобы не отставать от него.

Для обоих все кончилось чересчур быстро. Китти откатилась, притянула его в кресло и прерывающимся голосом прошептала ему рот в рот:

– Хороший способ прекращать спор, должна отдать тебе должное.

Шаса заказал в номер ужин: печеные крабы с соусом морне [44], «шатобриан» [45], мелкий жареный картофель и свежая молодая спаржа. Официанта он отослал и подавал блюда сам, потому что Китти была только в гостиничном халате.

Распечатывая бутылку «шамбертена», он сказал:

– Я выделил для нас четыре дня. Мне недавно повезло, мне в руки попало пятьдесят тысяч акров земли за рекой Саби близ Национального парка Крюгера. Я пятнадцать лет охотился за ними. Земля принадлежала вдове одного из старых помещиков, и мне пришлось ждать, пока старуха пересечет великую границу и земля поступит в продажу. Великолепная нетронутая местность, буш, кишащий дикими животными. Превосходное место для уик-энда наедине. Мы полетим туда утром после завтрака – и никто не будет знать, где мы.

Она засмеялась над ним.

– Ты не в своем уме, любовничек. Я работающая девушка. Завтра в одиннадцать утра у меня интервью с лидером оппозиции де Вильерс-Граафом, и я точно не отправлюсь с тобой в глушь смотреть на львов и тигров.

– В Африке нет тигров. Если ты эксперт по Африке, должна знать. – Он снова рассердился. – Это обман. Ты вытащила меня сюда попусту, – обвиняюще говорил он.

– Попусту? – усмехнулась она. – Ты называешь это «попусту»?

– Я рассчитывал на четыре дня.

– Ты слишком дорого запрашиваешь за интервью. У тебя есть только остаток ночи, а завтра мы вернемся к работе – оба.

Она слишком легко и часто пробивает его оборону, подумал Шаса. В прошлый раз он предложил ей руку и сердце, и эта мысль все еще его привлекала. Китти действовала на него так, как после встречи с Тарой не действовала ни одна женщина. Отчасти такой желанной ее делала недосягаемость. Шаса привык получать то, что хочет, даже от упрямых бессердечных девиц с детским лицом и телом.

Он наблюдал, как она ест бифштекс – с таким же чувственным удовольствием, с каким занималась любовью. Китти сидела в кресле нога на ногу, халат высоко задрался, обнажив бедра. Она заметила, куда он смотрит, но не пыталась прикрыться.

– Ешь, – улыбнулась она. – Всему свой черед, любовничек.

* * *

Шаса очень осторожно отнесся к предложению Тары помочь ему в предвыборной кампании. На первые две встречи с избирателями он поехал один через проход сэра Лоури и через горы, оставив Тару в Вельтевредене.

Южный Боланд, его новый избирательный округ, – это плодородные земли между горами и морем, на восточном краю побережья Кейпа. Избиратели почти исключительно африкандеры, их семьи уже триста лет владеют этой землей. Это богатые фермеры, выращивающие пшеницу и овец, кальвинисты, консерваторы, но не такие уж яростные сторонники самостоятельной республики и противники Англии, как их двоюродные братья в глубине страны – поселенцы Свободной республики Трансвааль.

Первые речи Шасы они выслушивали осторожно и после вежливо аплодировали. Его противник, кандидат от Единой партии, был верным сторонником Сматса, как Блэйн, который уже был депутатом, но в 1948 году проиграл выборы националистам. Тем не менее он по-прежнему пользовался в округе поддержкой тех, кто был знаком со Сматсом и в свое время отправился «на север» сражаться со странами Оси.

После второй Шасиной встречи с избирателями местный партийный организатор казался встревоженным и испуганным.

– Мы проигрываем, – сказал он Шасе. – Женщины с подозрением относятся к человеку, который ведет кампанию без жены. Они хотят посмотреть на нее. Понимаете, минхеер Кортни, вы слишком хорошо выглядите. Молодым женщинам это нравится, они считают, что вы похожи на Эррола Флинна, но женщинам постарше это не по душе, а мужчин раздражает, как на вас смотрят молодые женщины. Надо показать им, что вы семейный человек.

– Я привезу жену, – пообещал Шаса, но пал духом. Какое впечатление произведет Тара на эту мрачную богобоязненную общину, где женщины все еще носят воортреккерскиекапоры, а мужчины считают, что место женщины – в постели или на кухне?

– И еще одно, – тактично продолжил другой партийный организатор. – Нам нужно, чтобы на платформе стоял известный человек, министр правительства. Понимаете, минхеер Кортни, людям трудно поверить, что вы сознательныйнационалист – с вашим английским именем и с историей вашей семьи.

– Хотите сказать, нужен кто-то, кто сделал бы меня более представительным?

Шаса улыбнулся, и оба организатора испытали облегчение.

– Ja, вот именно!

– Что, если я приведу на встречу в пятницу министра Деларея – и мою жену, конечно?

– Дьявольщина! – воскликнули оба. – Министр Деларей – превосходно! Людям понравилось, как он справился с волнениями. Он хороший и сильный человек. Уговорите его прийти, и у нас не будет никаких проблем.

Тара безоговорочно приняла приглашение; Шаса из последних сил воздержался от советов, как ей одеваться и вести себя, и почувствовал облегчение и благодарность, когда она вышла на возвышение в ратуше маленького городка Каледона, одетая в простое темно-синее платье, убрав густые каштановые волосы в аккуратный пучок на голове.

Хорошенькая, улыбающаяся, она стала образцом хорошей жены. Рядом с ней сидела Изабелла в белых гольфах и с лентами в волосах. Прирожденная актриса, Изабелла по такому случаю вела себя, как кандидат на принятие в священный орден. Шаса видел, как организаторы обмениваются улыбками и одобрительными взглядами.

Министр Деларей, прибывший в сопровождении своей светловолосой жены и большой семьи, представил Шасу и произнес яркую речь, в которой очень ясно дал понять, что националистическое правительство не подчинится диктату иностранных государств или коммунистических агитаторов, особенно если эти агитаторы черные и коммунисты.

У Манфреда был отточенный ораторский стиль, он выпячивал подбородок и сверкал светлыми топазовыми глазами, грозил пальцем, а в конце, слушая аплодисменты, стоял, гордо подбоченясь.

У Шасы стиль был иной, спокойный и дружелюбный, и когда он в первый раз попробовал пошутить, ему ответили искренним смехом. Шаса заверил, что правительство еще увеличит и без того весьма щедрые субсидии на фермерскую продукцию, особенно на шерсть и пшеницу, и будет одновременно поощрять местную промышленность и находить новые заморские рынки для сырья, получаемого в стране, в особенности шерсти и пшеницы. Закончил он утверждением, что многие англоговорящие избиратели начинают понимать, что спасение страны – в сильном бескомпромиссном правительстве, и предсказал заметный рост националистического большинства.

На этот раз его речь встретили бурными аплодисментами; все выражали доверие правительству, Националистической партии и ее кандидату от округа Южный Боланд. И весь округ, включая сторонников Единой партии, по приглашению Шасы отправился на местное поле для регби на бесплатное барбекю. Два цельных быка жарились на вертелах, мясо запивали озерами пива «касл» и реками мемпоура– местного персикового бренди.

Тара сидела с женщинами. Держалась она кротко и скромно, позволяя женщинам постарше выработать добросердечное материнское отношение к ней, а Шаса сновал между их мужьями и со знанием дела обсуждал такие важные вещи, как виды на урожай пшеницы и чесотка овец. В целом атмосфера была уютной и обнадеживающей, и Шаса впервые сумел оценить дальновидность партийных организаторов, их преданность делу националистов и одержимость, что позволило так мобилизовать все резервы. Объединенная партия никогда не сравнится с ними, потому что англоговорящие избиратели самодовольны и, когда дело доходит до политики, впадают в спячку. Старая английская привычка и серьезный недостаток – стараться выглядеть так, словно все дается тебе без напряжения. Политика – своего рода спорт, а любой джентльмен знает, что спортом занимаются только любители.

«Неудивительно, что мы потеряли контроль, – подумал Шаса. – Эти парни профессионалы, мы просто не могли с ними сравняться».

Но он тут же упрекнул себя: теперь это его организаторы, они больше не враги. Он стал частью этой стройной, тщательно отлаженной политической машины, и это слегка испугало его.

Наконец Шаса вместе с Тарой обошел собравшихся, желая им доброй ночи; организаторы тактично подводили его к самым влиятельным местным лицам, следя, чтобы никто не был обойден, и все соглашались, что семья очаровательная.

Ночь они провели у самых процветающих местных фермеров. А утром – это было воскресенье – посетили службу в деревенском приходе Голландской реформированной церкви. Шаса не был в церкви с крещения Изабеллы и ждал этого посещения с нетерпением. Предстояло еще одно грандиозное зрелище, потому что Манфред Деларей уговорил своего дядю, преподобного Тромпа Бирмана, председателя церковного суда, прочитать проповедь. Проповеди дяди Тромпа славились по всему Кейпу, и целые семейства съезжались за сотни миль, чтобы послушать их.

– Никогда не думал, что буду говорить ради проклятого ронека, – сказал дядя Манфреду. – Мое согласие – либо признак старческого маразма, либо свидетельство моей любви к тебе.

Он поднялся на кафедру – большая серебряная борода сверкала как пена морского прибоя, – и обрушился на конгрегацию с такой силой и яростью, что все затрепетали в восхитительном страхе за свои души.

В конце проповеди дядя Тромп понизил голос и напомнил слушателям, что скоро выборы и что голосовать за Объединенную партию все равно что за самого сатану. Как бы они ни относились к англичанам, они голосуют не за отдельного человека, они голосуют за партию, которую благословил Всемогущий и которой Он вручил судьбу своего Volk’а. Дядя Тромп не стал говорить, что небесные врата закроются перед теми, кто поставит крест против фамилии Кортни, но посмотрел так угрожающе, что никому и в голову не пришло испытывать границы его терпения.

– Ну, дорогая, благодарю за помощь, – сказал Шаса Таре, когда они возвращались домой через высокогорный проход Готтентотской Голландии. – Дело, считай, в шляпе.

– Интересно было наблюдать за нашей политической системой в действии, – ответила Тара. – Все жокеи слезают с лошадей и подгоняют тебя.

День выборов в Южном Боланде стал простым подтверждением уже одержанной несомненной победы, и, когда подсчитали голоса, выяснилось, что Шаса переманил на свою сторону по меньшей мере пятьсот бывших сторонников Объединенной партии; это, к радости руководителей партии, значительно усилило ее большинство. По мере того как поступали сведения об итогах выборов со всей страны, делалось ясно, что это общая тенденция. Впервые значительное количество англоговорящих избирателей отвернулось от партии Сматса. Националисты получили 103 места, Объединенная партия – 53. Обещание сильного бескомпромиссного правительства принесло свои плоды.

В Родс-Хилл Сантэн устроила танцевальный вечер для ста пятидесяти избранных гостей, чтобы отпраздновать вхождение Шасы в новое правительство.

Они кружились под звуки «Голубого Дуная», и Сантэн сказала Шасе:

– Мы снова поступили правильно и в нужное время, chеri. Все еще может осуществиться.

И негромко запела бушменскую песню, сочиненную к рождению Шасы:

Стрелы его долетят до звезд,

И когда люди будут произносить его имя,

Оно будет слышно далеко.

Куда бы он ни пошел,

Он всюду будет находить хорошую воду.

Щелкающие звуки бушменского языка, похожие на треск веток или шаги в грязи, вызывали ностальгические воспоминания о том времени, когда они вместе были в Калахари.

* * *

Шасе нравился парламент. Он был подобен закрытому мужскому клубу. Ему нравилось великолепие белых колонн и высокомерно оформленных холлов, экзотическая плитка на полу, обшивка стен и зеленая кожаная обивка депутатских кресел. Он часто останавливался в лабиринте коридоров и восхищался картинами и бюстами знаменитых людей: Мерримена и Луиса Боты, Сесила Родса и Линдера Стара Джеймса, героев и разбойников, государственных деятелей и авантюристов [46]. Они творили историю этой страны. Но потом он напоминал себе:

«История – это река, не знающая конца. Сегодняшний день – тоже история, и я один из ее творцов. – Шаса представлял свой портрет, который когда-нибудь будет висеть среди остальных. – Надо заказать портрет, – подумал он. – Пока я еще в хорошей форме. Повешу его в Вельтевредене, но включу особый пункт в завещание».

Как у министра, у него теперь был в парламенте свой кабинет, тот самый, которым пользовался Сесиль Родс, когда был премьер-министром Капской колонии; впоследствии здание парламента расширили и увеличили. Шаса за свой счет заново обустроил и обставил кабинет. Поставщики древесины, фирма из Книсны [47], отделали стены панелями из местной дикой оливы, зернистой, с замечательным атласным блеском. Шаса повесил на эти панели четыре своих лучших пейзажа кисти Пернифа, а на столе под ними поставил статуэтку бушмена, созданную Ван Воувом [48]. Хотя Шаса старался использовать исключительно искусство Южной Африки, ковер был изысканнейшим зеленым уилтоном [49], а письменный стол в стиле Людовика XIV.

Было странно в первый раз занять в парламенте место на правительственных скамьях: это было зеркальное отражение его привычного места. Он не обращал внимания на враждебные взгляды бывших коллег, улыбнулся только, когда Блэйн выразительно подмигнул ему, и, пока спикер парламента читал молитву, Шаса разглядывал людей, с которыми отныне связал судьбу.

Его размышления прервались, когда спикер окончил молитву и в противоположном конце зала поднялся де Вильерс-Грааф, высокий красивый лидер оппозиции, и традиционно предложил проголосовать за недоверие правительству; члены правительства, самоуверенные и довольные собой, все еще наслаждавшиеся победой на выборах, шумно ответили криками «Skande! Скандал!» и «Siestog! Позор!»

Два дня спустя Шаса встал со своего места, чтобы произнести первую речь в качестве члена правительства, и в парламенте воцарился ад. Бывшие товарищи криками выражали свое презрение, махали руками, топали и гневно свистели, а вновь обретенные сторонники поддерживали его одобрительными возгласами.

Высокий и элегантный, презрительно улыбаясь, легко переходя с английского на африкаанс, Шаса постепенно успокоил слушателей своей манерой говорить негромко, но приковывая внимание, а когда он заставил себя слушать, его бывшие товарищи неловко заерзали, потому что он безжалостно дробил партию, пользуясь своими знаниями человека «изнутри», демонстрируя ее слабости и недостатки.

Когда он закончил, слушателям было не по себе, а премьер-министр наклонился и кивнул ему – беспрецедентное принародное посвящение в друзья; большинство остальных министров, даже те, что с севера, которые больше всего противились его назначению, прислали одобрительные записки. Манфред Деларей в своей записке пригласил Шасу пообедать со старшими членами кабинета министров в особой парламентской столовой. Начало чрезвычайно благоприятное.

Блэйн Малкомс и Сантэн на уик-энд приехали в Вельтевреден. Как обычно, субботу семья провела на поле для поло. Блэйн недавно ушел в отставку с поста капитана национальной команды.

– Неприлично человеку старше шестидесяти продолжать играть, – объяснил он свое решение Шасе.

– Вы лучше всех сорокалетних, Блэйн, и вы это знаете.

– Приятно было бы сохранить звание капитана в семье, ты не находишь? – спросил Блэйн.

– У меня всего один глаз.

– Вздор, парень, ты бьешь по мячу так же точно, как раньше. Дело лишь в практике, в большой практике.

– У меня на это нет времени, – возразил Шаса.

– В жизни есть время на все, чего ты действительно хочешь.

Блэйн заставлял Шасу упражняться, но в глубине души он знал, что Шаса потерял интерес к игре в мяч и никогда не станет капитаном национальной команды. Да, конечно, садясь в седло, он по-прежнему превращается в кентавра, и руки у него сильные и точные, а когда он распалится, то становится храбрым, как лев, но теперь нужны очень сильные средства, чтобы заставить его кровь кипеть.

«Какой странный парадокс. Человек, одаренный множеством талантов, способен растратить их по мелочам, не развив ни одного до совершенства», – думал Блэйн, переводя взгляд с Шасы на его сыновей.

Как всегда, Шон и Гаррик без приглашения присоединились к игре и, хотя не могли сравниться со старшими в силе и проворстве, делали хорошие пасы и доставали мячи.

Шон сидел в седле, как его отец, когда был тех же лет, и у наблюдавшего за ним Блэйна щемило сердце. Лошадь будто бы стала частью Шона, между лошадью и всадником установилось полное взаимопонимание, Шон действовал клюшкой естественно и непринужденно, но быстро терял интерес и сосредоточенность и начинал небрежничать и глупо ошибаться; его больше интересовали насмешки над братом, он любил покрасоваться перед девочками, оттачивание стиля его не занимало.

Гаррик оказался полной противоположностью старшему брату. Между седлом и его мягким местом пробивалось столько солнечного света, что ослеп бы и слепой. Однако он умел полностью сосредоточиться, мрачно смотрел на мяч сквозь очки, клюшку использовал с изяществом землекопа, роющего траншею, и поразительно, как часто ему удавались хорошие удары и с какой скоростью летел от него мяч из бамбукового корня. Затем Блэйна поразили перемены в фигуре внука. Из тощего заморыша, каким он был совсем недавно, Гарри превратился в юношу с непропорционально мощными для таких лет плечами, грудью и руками. Но когда пришла пора идти пить чай и Гаррик спешился, оказалось, что тощие ноги придают ему неудачное сходство с человекообразной обезьяной. А когда он снял шапочку для верховой езды, растрепанные темные волосы встали торчком. Шон прохаживался, заставляя девочек смеяться и краснеть, а Гаррик не отходил от отца. И снова Блэйн удивился, заметив, как часто Шаса обращается непосредственно к сыну, даже показывает, как держать клюшку, размещая его пальцы на рукояти; когда Гаррик взял клюшку правильно, Шаса слегка ущипнул его за руку и сказал:

– Вот так, чемпион. Мы еще увидим тебя однажды в зелено-золотом джерси.

Трогательно было видеть благодарную улыбку Гаррика, и Блэйн переглянулся с Сантэн. Совсем недавно они обсуждали полную незаинтересованность Шасы в этом ребенке и как пагубно это сказывается на Гаррике. Приходилось признать, что их опасения были безосновательными. Больше стоило тревожиться за двоих остальных.

Майкл в игре не участвовал – он повредил запястье. Повреждение было загадочное: исключительно болезненное, оно тем не менее не оставило ни следа на коже. Удивительно, но всякий раз, когда предстояли тяжелые физические усилия, тренировки, у Майкла заболевало запястье или колено. Блэйн нахмурился, поглядев на Майкла, который сидел за столом под дубами рядом с Тарой; они оба склонили головы к книжке стихов. Оба ни разу не взглянули в сторону поля, откуда доносились крики, смех и смелые реплики. Блэйн твердо верил в старую истину, гласившую, что у молодого человека должен быть дисциплинированный ум в здоровом теле; молодой человек должен активно участвовать в здоровых и грубоватых жизненных стычках. Он говорил об этом с Тарой, и хотя та обещала подталкивать Майкла к участию в спорте и играх, Блэйн не видел никаких свидетельств того, что она это делает.

Сзади послышался приглушенный хор возгласов и хихиканья, и Блэйн оглянулся. Где бы в эти дни ни находился Шон, рядом каким-то чудом возникала толпа молодых женщин. Он привлекал их, как полное спелых плодов дерево притягивает мышанок. Блэйн понятия не имел, откуда эти девочки; среди них он узнал дочерей управляющего поместьем и немецкого винодела, выписанного Шасой, и красивую светловолосую дочь американского консула, но остальные были ему незнакомы – вероятно, дочери полдюжины политиков и членов дипломатического корпуса, которые были обычными гостями по субботам за чаем в Вельтевредене. «Мне не стоит вмешиваться, – говорил себе Блэйн. – Но нужно поговорить об этом с Шасой. С Тарой говорить бесполезно. Она для этого слишком мягка».

Блэйн огляделся и увидел, что Шон отошел от стола и направился к лошадям. Вместе с конюхом он принялся осматривать переднюю ногу своего любимого пони, мощного жеребца, которого Шон назвал Кеньятта, потому что он был черный и свирепый [50].

«Вот и оказия», – сказал себе Блэйн и подошел к Шасе. Они вместе измерили рулеткой ногу пони – единственное слабое место – и выпрямились.

– Как дела у Шона в школе Бишопа? – небрежно спросил Блэйн, и Шаса удивился.

– С вами говорила Тара? – спросил он. В начале года Шон перешел в старшие классы; в подготовительной школе он был одним из лучших учеников и капитаном спортивной команды.

– Неприятности? – спросил Блэйн.

– Ну, не без того, по возрасту, – пожал плечами Шаса. – Все будет в порядке. Он слишком способный, чтобы в конце концов все не обошлось.

– А что случилось?

– Не о чем беспокоиться. Он стал непослушным, и его оценки ухудшились. Я поучил его хлыстом – единственный язык, которым он бегло владеет. Все будет в порядке, Блэйн, не волнуйтесь.

– Некоторым все дается слишком легко, – заметил Блэйн. – И у них вырабатывается привычка свободно идти по жизни. – Он заметил, что Шаса слегка ощетинился, и понял, что тот принял замечание на свой счет. «Хорошо, – подумал он, – так ему и надо», – и продолжил: – Кому знать, как не тебе, Шаса. У тебя та же слабость.

– Думаю, вы имеете право так со мной разговаривать. Единственный в мире человек, который имеет на это право, – сказал Шаса. – Но не ждите, что мне это понравится, Блэйн.

– Вероятно, молодой Шон тоже не принимает критику, – сказал Блэйн. – Я говорю о нем, а не о тебе. Может, хватит о тебе? Но уж раз мы начали, позволь старому псу предостеречь вас. Прежде всего, не относись к поведению Шона слишком легко: если не остановить его сейчас, однажды ты можешь столкнуться с серьезной проблемой. Некоторым нужен постоянный стимул, иначе им становится скучно. Думаю, Шон из таких. Им постоянно нужны острые ощущения, опасность. Следи за ним, Шон.

– Спасибо, Блэйн, – кивнул Шаса, не испытывая никакой благодарности.

– А теперь о тебе, Шаса. Ты относишься к жизни как к игре.

– Конечно. Жизнь и есть игра.

– Если ты действительно в это веришь, у тебя нет права брать на себя ответственность министра, – негромко сказал Блэйн. – Нет, Шаса, ты взял на себя ответственность за благополучие шестидесяти миллионов человек. И это не игра, а святая истина.

Они остановились и повернулись друг к другу.

– Подумай об этом, Шаса, – сказал Блэйн. – Мне кажется, впереди нас ждут мрачные и трудные дни, ставка в твоей игре теперь не увеличение дивидендов твоей компании – на кону выживание нации, и, если ты потерпишь поражение, это будет означать гибель знакомого нам мира. От твоего проигрыша пострадаешь не ты один…

Блэйн повернулся к подбежавшей к нему Изабелле.

– Дедушка! Дедушка! – кричала девочка. – Я хочу показать тебе нового пони, которого подарил мне папа.

Оба посмотрели на красивую малышку.

– Да, Шаса, не ты один, – повторил Блэйн и взял девочку за руку. – Хорошо, Белла, – сказал он. – Пошли на конюшню.

* * *

Шаса обнаружил, что слова Блэйна подобны семенам стрелолиста. Вцепившись тебе в одежду, они вызывают лишь зуд, но постепенно вонзаются в кожу, и тогда начинается настоящая боль. Слова тестя по-прежнему звучали в его ушах, когда утром в понедельник он вошел в зал заседаний правительства и занял место в конце стола, как подобало самому молодому из собравшихся.

До разговора с Блэйном Шаса считал эти встречи не более важными, чем, скажем, заседания совета директоров «Горно-финансовой компании Кортни». Естественно, он тщательно готовился к ним; полными и связными были не только его собственные заметки: он собрал подробные досье и на каждого члена кабинета. В этой работе ему помогал Блэйн, результаты были внесены в компьютер компании и там постоянно обновлялись. Проведя в политике всю жизнь, Блэйн стал искусным аналитиком и сумел проследить тайные и скрытые нити верности и преданности, которые связывали эту группу влиятельных людей и делали ее одним целым.

В самом широком смысле все они за исключением Шасы были членами «Бродербонда» – «Братства» – ненавидимого тайного общества коренных африкандеров, единственной целью которого было предоставление африкандерам преимущества перед всеми прочими и на всех уровнях: от национальной политики через бизнес и экономику вплоть до образования и гражданской службы. Ни один чужак не мог понять всю разветвленность этого общества: его защищала завеса тайны, которую не смел прорвать ни один африкандер. Это общество объединяло их всех независимо от того, принадлежали ли они к кальвинистской Голландской реформированной церкви или даже к самой крайней церкви Допер, Иоанна Крестителя, или протестансткой церкви Хервормд, которая третьим пунктом своего устава провозглашала, что небеса принадлежат исключительно белым. «Бродербонд» объединял даже южан, капских националистов и суровых северян.

Приводя в порядок свои заметки, которые ему не понадобятся, потому что он уже все запомнил, Шаса окинул взглядом стол и увидел, что две противоборствующие силы кабинета расположились как армейские группировки. Шаса открыто поддерживал южан под предводительством доктора Теофилуса Донгеса, одного из старейших: он был членом правительства с 1948 года, когда власть перешла к националистам под руководством доктора Малана. Донгес – партийный лидер в Кейпе, и Манфред Деларей – один из его людей. Однако эта группа меньше и не такая влиятельная, как другая. Северяне представляют Трансвааль и Свободную Оранжевую республику, и в их число входят самые влиятельные политики страны.

Странно, но внимание Шасы в этом собрании влиятельных и могущественных людей прежде всего привлек человек, который был сенатором столько же лет, сколько сам Шаса – членом нижней палаты, с 1948 года. Фервурд был издателем газеты «Ди Трансваалер», а до этого – профессором Стелленбосского университета. Шаса знал, что Манфред Деларей студентом слушал его лекции и профессор приобрел большое влияние на него. Однако сейчас они оказались в разных лагерях: Фервурд входил в северную группировку. С 1950 года он был министром по делам туземцев, обладал почти божественной властью над черным населением, и его имя стало синонимом расовой сегрегации во всех слоях общества.

Внешность и манеры человека, так известного расовой нетерпимостью, зодчего гигантского здания апартеида, созданного из переплетения множества законов, определяющих буквально любые аспекты жизни черного населения страны, производили неожиданно приятное впечатление. У него была добрая, почти сочувственная улыбка: обращаясь к кабинету министров и рассказывая с помощью карты Южной Африки о своих планах перемещения масс черного населения, говорил он спокойно, но убедительно.

Он высок, у него чуть сутулые плечи, черные кудри начинают седеть. Невозможно усомниться в его искренности и абсолютной уверенности в своей правоте. Шаса обнаружил, что его увлекает безупречная логика выступающего. Хотя голос у него высоковат, а накал страстей в монологе начинает резать слух, он вкладывает в свою речь не только силу и полную убежденность, но и всю привлекательность своей личности. Даже противники благоговели перед его способностью к дебатам.

Только одна мелочь тревожила Шасу: голубые глаза Фервурда всегда были чуть прищурены, словно он постоянно смотрел на солнце, и хотя их окружала сетка мелких веселых морщин, это были холодные глаза, глаза пулеметчика, который смотрит в прицел.

Сидя за полированным столом из дорогой древесины, Шаса вспомнил слова Блэйна: «Шаса, ты взял на себя ответственность за благополучие шестидесяти миллионов человек. И это не игра, а святая истина».

Но Шаса с бесстрастным лицом дослушал речь Фервурда.

– Сегодня никто не усомнится в том, что Южная Африка – страна белых. Мои предложения ведут к тому, что в пределах своей резервации каждая группа получит определенную автономию. Однако и во всей стране в целом и в особенности в областях расселения европейцев мы, белые люди, остаемся и всегда будем оставаться хозяевами.

Последовал одобрительный шум, и два человека попросили разъяснить небольшие подробности. Голосования не было, никакое решение не принималось: выступление Фервурда было отчетом о работе его министерства.

– Думаю, доктор Хенк исчерпывающе раскрыл тему. Если ни у кого больше нет вопросов, можно переходить ко второму пункту повестки дня.

Премьер-министр взглянул на Шасу. Второй пункт повестки дня гласил:

«Второй вопрос. Доклад достопочтенного министра горной промышленности о развитии частного промышленного сектора в течение следующих десяти лет и предложения по созданию условий такого развития».

Сегодня Шаса впервые выступал перед всем правительством и надеялся показать хотя бы малую толику апломба и убедительности Фервурда. Но, поднявшись с места, он сразу перестал нервничать: он очень хорошо и тщательно подготовился к выступлению. Начал он с оценки иностранного капитала, необходимого их экономике, чтобы «пройти конец шестидесятых годов», потом перешел к оценке средств, которые можно было получить на традиционных рынках Британского Содружества.

– Как видите, получается значительный дефицит, особенно в горном деле, угольной промышленности и секторе вооружений. Вот как я предлагаю восполнить этот дефицит: прежде всего мы должны обратиться к Соединенным Штатам Америки. Эта страна – потенциальный источник капитала, к которому мы еще даже не прикоснулись…

Он полностью владел вниманием слушателей, описывая намерения своего министерства рекламировать страну ведущим бизнесменам США как процветающий рынок; он предложил пригласить в Южную Африку как можно больше ведущих предпринимателей за счет министерства. Он также предложил установить связи с ведущими политическими и деловыми руководителями США и Соединенного Королевства, чтобы создать привлекательный образ страны; с этой целью он уже связался с лордом Литтлтоном, президентом торгового банка «Литтлтон», и тот согласился стать председателем Британского Южно-Африканского клуба. Такой же Американский Южно-Африканский клуб будет создан в США.

Благоприятный прием, который встретило его выступление, побудил Шасу затронуть тему, которую он пока не собирался поднимать.

– Мы только что выслушали предложения доктора Фервурда по созданию самоуправляющихся черных территорий внутри страны. Не хочу затрагивать связанные с этим политические аспекты, но как бизнесмен чувствую себя обязанным обратить ваше внимание на полную стоимость – в понятиях скорее финансовых, чем человеческих, – осуществления этого плана.

И Шаса быстро перечислил огромные препятствия в сфере логистики и существенное падение производительности, к которому приведет этот план.

– Нам придется дублировать в различных частях страны основные государственные структуры, и можно ожидать, что это встанет нам во много миллиардов фунтов. Эти деньги можно гораздо выгоднее вложить в прибыльные предприятия…

На противоположной стороне стола очарование и привлекательность Фервурда скрыла ледяная корка враждебности. Шаса знал, что Фервурд деспот и не выносит критики; он понимал, что идет на риск, вызывая враждебность у человека, который когда-нибудь может получить огромную власть, но упрямо продолжал:

– У этого предложения есть еще один недостаток. Децентрализуя промышленность, мы снижаем ее эффективность и конкурентоспособность. В наше время, когда все страны экономически соревнуются друг с другом, это даст большое преимущество нашим конкурентам.

Садясь, он понял, что, возможно, никого не убедил, но дал основания глубоко и серьезно задуматься, а когда заседание закончилось, двое министров, оба южане, задержались и обменялись с ним несколькими словами. Шаса чувствовал, что сегодняшним выступлением упрочил свою репутацию и обеспечил себе определенное место в кабинете, поэтому в Вельтевреден он ехал довольный собой.

Оставив дипломат на столе в кабинете, он услышал доносившиеся с веранды голоса и вышел на заходящее солнце. Тара разговаривала с директором школы Бишопа. Обычно этот достойный человек раз в четверть приглашал к себе родителей непослушных учеников. Но к семье Кортни это не относилось. Сантэн Кортни-Малкомс уже тридцать лет входила в совет школы и была единственной женщиной в этом совете. Ее сын до войны был лучшим учеником школы, а сейчас вместе с матерью входил в совет, и оба они были главными вкладчиками в школьную казну; среди их пожертвований – орган, стеклянный витраж в новой церкви и новая кухня в главной столовой. И директор приходил к Шасе, а не приглашал к себе. Однако Тара казалась встревоженной и встретила Шасу с облегчением.

– Здравствуйте, господин директор.

Шаса обменялся с ним рукопожатием, но мрачное лицо директора его не подбодрило.

– Директор хочет поговорить с тобой о Шоне, – объяснила Тара. – Думаю, мужской разговор здесь более уместен, поэтому оставлю вас и пойду заварю свежий чай.

Она ушла, и Шаса добродушно сказал:

– Солнце выше нок-реи. Могу я предложить вам виски, господин директор?

– Нет, спасибо, мистер Кортни.

То, что он не назвал Шасу по имени, прозвучало зловеще, и Шаса сам посерьезнел и сел на соседний стул.

– Значит, Шон? Что натворил этот хулиган на сей раз?

Тара негромко открыла дверь столовой, пересекла комнату и остановилась за портьерой. Она подождала. Голоса на террасе стали серьезными и напряженными; Тара уверилась, что Шаса проведет там не меньше часа. Тогда она быстро повернулась, вышла из столовой, прикрыла за собой дверь и стремительно прошла по широкому, отделанному мрамором коридору мимо библиотеки и ружейной комнаты. Дверь в кабинет Шасы не была закрыта: в Вельтевредене только эта дверь и дверь в винный погреб запирались на замок.

Дипломат Шасы лежал на столе. Тара открыла его и увидела синюю папку с государственным гербом; в папке лежали отпечатанные материалы сегодняшнего заседания кабинета министров. Она знала, что в конце каждого еженедельного заседания делаются пронумерованные копии и раздаются всем министрам, поэтому ожидала увидеть папку.

Тара взяла папку, стараясь не сдвинуть ничего в чемоданчике из крокодиловой кожи, и отнесла на стол у французского окна. Здесь было больше света; вдобавок отсюда Тара могла видеть террасу, на которой под лозами винограда продолжали серьезный разговор Шаса и директор школы.

Тара быстро разложила листки на столе и достала из кармана юбки маленький фотоаппарат величиной с зажигалку. Она еще не привыкла к механизму, и ее руки нервно дрожали. Она впервые делала это.

Молли передала ей фотоаппарат в последнюю встречу и сказала: ее друзья так довольны работой Тары, что хотят эту работу облегчить. Собственные пальцы казались Таре сосисками, когда она нажимала на маленькие кнопки, и она дважды сфотографировала каждую страницу, чтобы уменьшить возможные ошибки в режиме съемки. Затем она спрятала фотоаппарат в карман, сложила листки в папку и положила папку в чемоданчик точно так, как та лежала там прежде.

Она так нервничала, что почувствовала: мочевой пузырь вот-вот лопнет, и побежала по коридору в туалет на первом этаже.

Пять минут спустя она вынесла на террасу серебряный чайник в стиле королевы Анны. Обычно это раздражало Шасу: он не любил, когда Тара подменяла слуг, особенно в присутствии гостей.

– Мне трудно поверить, что это нечто большее, чем просто здоровое мальчишество, господин директор.

Сидя перед директором и положив руки на колени, Шаса хмурился.

– Я пытался смотреть с такой точки зрения. – Директор с сожалением покачал головой. – Учитывая особое отношение вашей семьи к школе, я был как мог снисходителен и терпим. Однако, – он многозначительно помолчал, – мы имеем дело не просто с отдельными случаями. Не одна или две мальчишеские шалости, но состояние сознания, образец неверного поведения во всем – вот что особенно тревожит. – Директор замолчал и взял у Тары чашку. – Прошу прощения, миссис Кортни, но мне это причиняет такую же боль, как вам обоим.

Тара негромко сказала:

– Я верю. Я знаю, что для вас каждый мальчик словно родной сын. – Она взглянула на Шасу. – Муж не хотел признавать существование этой проблемы.

За легкой улыбкой она скрыла самодовольство. Шон всегда был ребенком Шасы, волевым, не думающим о других. Она не могла понять и принять в нем признаки жестокости. Она помнила, каким эгоистичным и неблагодарным он был еще до того, как научился говорить. Младенцем он насыщался у ее груди и давал знать, что удовлетворен, больно кусая сосок. Конечно, она любила его, но нравился он ей мало. Научившись ходить, он сразу направился к отцу, всюду бродил за ним, как щенок, и первым его словом было «папа». Это «папа» после того, как она выносила его, такого крупного, выносила с трудом, родила и кормила, обидело Тару. Что ж, теперь это был сын Шасы. Она смотрела, как муж пытается справиться с проблемой, и получала презрительное удовольствие от того, как ему неуютно и неловко.

– Он спортсмен от природы, – говорил между тем Шаса, – и прирожденный вожак. У него живой ум. Я убежден, что он соберется. В конце прошлой четверти, увидев табель, я как следует всыпал ему и сегодня вечером снова всыплю, чтобы он одумался.

– На некоторых мальчиков трость не оказывает никакого действия, вернее, вызывает противоположный эффект. Ваш Шон смотрит на наказания, как солдат на боевые раны – считает их знаком отличия за свою доблесть.

– Я всегда возражала против того, чтобы муж бил детей, – сказала Тара, и Шаса бросил на нее предостерегающий взгляд, но директор продолжал:

– Я сам пытался применить к нему трость, миссис Кортни. Он принимает порку как некое социальное отличие.

– Но он хороший атлет, – снисходительно повторил Шаса.

– Я вижу, вы, как и я, предпочитаете термину «спортсмен» слово «атлет», – кивнул директор. – Шон для своего возраста очень развит и зрел. Он сильней других мальчиков в классе и не колеблясь использует свою силу, чтобы выиграть, причем не всегда в соответствии с правилами игры. – Директор со значением посмотрел на Шасу. – У него живой ум, но отметки свидетельствуют, что он не хочет применять его в классе. Он использует свою сообразительность в гораздо менее похвальных делах. – Директор помолчал: он понял, что сейчас не время приводить преданному отцу красноречивые примеры и продолжил: – Как вы уже заметили, он прирожденный вожак. К несчастью, он собирает вокруг себя наименее желательные школьные элементы; он сколотил из них шайку, которая терроризирует остальных учеников; даже старшеклассники его боятся.

– Мне трудно в это поверить, – сказал Шаса, мрачнея.

– Буду прям, мистер Кортни: в характере Шона есть злобность и мстительность. Конечно, я надеюсь на смягчение его нрава. Однако если этого не случится, мне придется принять серьезное решение относительно будущего Шона в Бишопе.

– Я так хотел, чтобы он стал лучшим учеником, как я сам когда-то, – признался Шаса. Директор покачал головой.

– Он далек от того, чтобы стать лучшим учеником, и, если не подтянется к концу года, я с величайшей неохотой вынужден буду просить вас забрать его из Бишопа.

– Боже мой! – выдохнул Шаса. – Вы серьезно?

– Мне жаль, но это так.

* * *

Удивительно, что директор Бишопа вообще взял на работу Клер Ист. Причина заключалась в том, что работа была временная – договор всего на полгода, чтобы заменить заболевшего учителя рисования. Жалование обещали столь незначительное, что были только еще два кандидата, и оба совершенно неприемлемые.

На собеседование к директору Клер пришла одетая так, как не одевалась шесть лет, с тех пор как ей исполнился 21 год. Однако по такому случаю она извлекла вещи из забытого старого чемодана. Тускло-зеленое платье с застегнутым высоким воротом соответствовало представлениям директора о приличном женском наряде. Длинные черные волосы Клер заплела в косу и соорудила на затылке тугой пучок, а для показа отобрала только пейзажи и натюрморты: эти темы интересовали ее примерно тогда же, когда она носила целомудренное шерстяное платье. В школе Бишопа рисование не относилось к главным предметам; уроки посещали те ученики, которые не проявляли интереса к наукам.

Классы рисования размещались в стороне от главного здания школы, и, обретя определенную свободу поведения, Клер вернулась к своему обычному стилю одежды: широкие свободные юбки ярких расцветок и рисунков и блузки мексиканского стиля, как те, которые носила в «Изгое» [51]Джейн Расселл. Учась в Лондонской школе искусств, Клер пять раз смотрела этот фильм и старалась подражать Джейн Рассел, хотя, конечно, знала, что груди у нее лучше, чем у Рассел, такие же большие, но более высокие и заостренные.

Длинные волосы она ежедневно убирала в разные прически, а на уроках всегда сбрасывала сандалии и расхаживала по классу босиком, куря черные португальские сигареты: один из ее любовников приносил ей их тысячами.

Шон совершенно не интересовался рисованием. Он оказался на уроке в результате естественного отторжения. Физика и химия требовали слишком больших усилий, а география оказалась еще скучнее рисования.

Шон влюбился в Клер Ист в то мгновение, когда она вошла в класс. Когда она впервые остановилась у его мольберта, чтобы рассмотреть пеструю мазню на листе бумаги для рисования, он понял, что она на дюйм ниже его ростом, а когда Клер протянула руку, чтобы подправить неровную линию, он увидел, что она не выбрила подмышки. Этот клочок темных жестких волос, блестящих от пота, вызвал у него невероятно болезненную эрекцию.

Он пытался произвести на нее впечатление мужской надменностью, а когда ничего не вышло, произнес проклятие, которое обычно адресовал своим пони. Клер Ист отправила его с запиской к директору, и директор четыре раза сильно ударил его тяжелой малаккской тростью, сопровождая удары назиданием:

– Вам придется узнать, молодой человек, ШЛЕП, что в стенах школы безобразничать запрещено, ШЛЕП, в особенности браниться, ШЛЕП, и особенно при женщинах, ШЛЕП.

– Большое спасибо, господин директор.

Согласно традиции следовало поблагодарить за наказание и не тереть больное место в присутствии великого человека. Когда Шон вернулся на рисование, малаккская трость нисколько не ослабила его пыла, напротив, невероятно разожгла, но Шон понял, что нужно менять тактику.

Он обсудил это со своим приспешником Снотти Арбатнотом, и совет Снотти лишь слегка остудил его:

– Забудь о ней, парень. Все парни в школе пускают слюнки от мисс Зефир, – прозвище намекало на груди Клер Ист, – но Таг видел ее в кино с парнем лет тридцати. У него усы и собственная машина. Они на заднем ряду обжимались вовсю. Лучше повидайся с Пуделью.

Он имел в виду шестнадцатилетнюю ученицу женской школы Растенберг, отделенной от Бишопа железнодорожной линией. Делом своей жизни эта юная девица считала превратить в мужчин столько мальчиков, на скольких хватит свободного времени. Хотя Шон никогда с ней не разговаривал, она присутствовала на всех его крикетных матчах и через общих знакомых прислала приглашение на свидание в сосновом лесу в Рондебоше [52].

– Она похожа на пуделя, – презрительно отверг это предложение Шон и временно удовольствовался тем, чтобы восхищаться Клер Ист на расстоянии. Но однажды он стал рыться в ее столе в поисках черных португальских сигарет, к которым в последнее время пристрастился; любовь совсем не означала, что он не может у нее красть. В запертом ящике, который он открыл скрепкой, он нашел папку, перевязанную зеленой лентой. В папке оказалось около двадцати карандашных рисунков обнаженных мужчин, все рисунки датированы и подписаны Клер Ист, и, справившись с первым приступом ревности, Шон понял, что все натурщики разные и у всех у них только одна общая черта. Лица набросаны кое-как, тогда как гениталии изображены любовно и в мельчайших подробностях, и у всех сильная эрекция.

Шон обнаружил коллекцию скальпов Клер – или то, что могло служить их эквивалентом. Клер Ист любила острое, но больше чеснока и красного вина она нуждалась в мужчинах. Потайная папка говорила об этом столь явственно, что угасшие было надежды Шона воскресли, и в тот же вечер он за пять шиллингов договорился с Майклом, что тот нарисует в альбоме Шона портрет Клер Ист.

Майкл занимался в классе рисования и имел возможность написать портрет так, что модель об этом даже не подозревала. Результат превзошел ожидания Шона. В конце следующего урока он представил портрет Клер. Она отпустила класс и сказала:

– Шон, не задержишься немного?

Когда помещение опустело, Клер открыла альбом со своим портретом.

– Это ты нарисовал, Шон? – спросила она. – Очень неплохо.

Достаточно невинный вопрос, но разница между портретом и мазней самого Шона настолько очевидна, что даже он понял, что опасно приписывать себе авторство.

– Я хотел сказать, что я, – откровенно признался он, – но не могу вас обманывать, мисс Ист. Я заплатил брату, чтобы он нарисовал его для меня.

– Зачем, Шон?

– Потому что вы мне очень нравитесь, – пробормотал он, и, к своему удивлению, она увидела, что он действительно покраснел. Клер была тронута. До этого разговора мальчик ей не нравился. Нахальный и дерзкий, он плохо влиял на класс. И она была уверена, что это он крадет ее сигареты.

Неожиданная чувствительность ее удивила, и неожиданно она поняла, что нахальство объясняется желанием привлечь ее внимание. Она смягчилась и в последующие дни показывала Шону, что простила его, оделяя небольшими подарками: от одобрительной улыбки до нескольких лишних минут, посвященных его творческим устремлениям.

В ответ Шон начал оставлять подарки в ее столе, тем самым подкрепив подозрение Клер, что он забирался туда и раньше. Однако воровство сигарет прекратилось, и она без комментариев принимала подношения, цветы и фрукты, только улыбалась и кивала, проходя мимо его мольберта.

Но вот однажды в пятницу после уроков она открыла ящик и увидела в нем синюю эмалевую коробочку с надписью золотыми буквами на крышке «Гаррардс» [53]. Повернувшись спиной к классу, она открыла коробочку и едва не выронила ее, когда поняла, что в ней брошь из белого золота. В центре красовался большой сапфир, и даже Клер, не разбиравшаяся в драгоценных камнях, поняла, что камень исключительный. Сапфир был окружен мелкими бриллиантами, расположенными в виде звезд. Брошь должна была стоить много сотен фунтов – столько денег сразу у нее никогда не было. При ее нынешнем жалком жалованье этого ей было не заработать и за год.

Шон взял брошь с туалетного столика матери и спрятал в соломе на конюшне, дожидаясь, пока стихнет шум. Шаса, разъяренный такой непорядочностью, лично допросил всех слуг. До сих пор в доме не крали ничего, кроме выпивки. Когда его расследование ни к чему не привело, Шаса вызвал полицию. К счастью для Шона, одна из служанок ранее отбывала шестимесячное заключение за кражу у нанимателя. Очевидно, виновна была она, и винбергский суд приговорил ее к полутора годам заключения, причем ее виновность доказывалась упрямым нежеланием вернуть украденную брошь. Так как девушке не было еще двадцати одного года, ее отправили в Поллсмурскую женскую тюрьму [54].

Шон выждал еще десять дней, чтобы инцидент забылся, прежде чем сделать подарок предмету своей страсти. Клер Ист подверглась сильнейшему искушению. Она понимала, что брошь, скорее всего, украдена, но, с другой стороны, испытывала обычные для себя серьезные финансовые затруднения. Только поэтому она и взялась за свою нынешнюю работу. И с тоской вспоминала ленивые дни еды, выпивок, рисования и занятий любовью, – дни, которые и привели ее к нынешним затруднительным обстоятельствам. Брошь все решила бы. Совесть не мучила Клер, однако женщина опасалась, как бы ее не обвинили в воровстве. Она знала, что ее вольная творческая душа за решеткой женской тюрьмы увянет.

Она незаметно положила брошь обратно в ящик и до конца урока была рассеянной и думала о своем. Курила сигареты одну за другой и держалась подальше от того конца класса, где Шон с невинным видом необычно усердно трудился за мольбертом. Ей не потребовалось говорить, чтобы после звонка он остался. Шон сразу пошел туда, где она сидела за столом.

– Понравилось? – негромко спросил он. Клер открыла ящик и выложила брошь на стол между ними.

– Я не могу принять это, Шон, – сказала она. – Ты сам понимаешь.

Она не хотела спрашивать, где он это взял. Не хотела знать и невольно протянула руку, чтобы в последний раз коснуться коробочки. Эмалевая поверхность походила на только что снесенное яйцо, гладкая и теплая на ощупь.

– Все в порядке, – тихо сказал Шон. – Никто не знает. Думают, что ее взял кто-то другой. Все нормально.

Неужели этот мальчик так легко разгадал ее? Клер смотрела на него. Одна безнравственная душа распознала другую? Ее рассердило, что она так раскрылась, что он так легко обнажил ее алчность. Отняла руку от коробочки и положила на колени.

Глубоко вдохнув, Клер собралась с силами, чтобы повторить отказ, но Шон опередил ее: раскрыв свой альбом, достал оттуда три отдельных листка. Он положил их рядом с коробочкой, и Клер с шумом выдохнула. Это были ее собственные рисунки из ее папки трофеев, все подписанные ею.

– Я их взял – справедливый обмен, – сказал Шон, и она посмотрела на него и впервые увидела ясно.

Он молод только годами. В афинском музее Клер пленила мраморная статуя великого бога Пана в образе мальчика. Прекрасное дитя, но с налетом древнего зла, притягательного, как сам грех. Клер Ист не была учителем по призванию, ей не претило развращение молодых. Просто она раньше не думала об этом. Обладая изрядным сексуальным аппетитом, она испробовала почти все, включая партнеров своего пола, хотя эти неудовлетворительные попытки давно оставила. Мужчин она познала, в библейском смысле этого слова, самых разных – разного роста, сложения, цвета кожи. Она брала их, а потом отбрасывала с каким-то непонятным пылом, искала все новых восторгов, которые, казалось, не давались ей в руки. Часто она пугалась, приходила в подлинный ужас, когда ей мнилось, что она достигла насыщения, но наслаждение тут же уходило, сменяясь пресыщенностью.

И вот теперь ее манило новое возбуждающее извращение. Этого оказалось достаточно, чтобы разбудить похоть, которую она считала навсегда ушедшей. В этом прекрасном ребенке таилось зло, и у нее захватило дух, когда она это обнаружила.

Прежде ей никогда не платили, а этот малыш платит ей, как продажной девке, и платит столько, что хватило бы королевской куртизанке. Ее прежде никогда не шантажировали, а он угрожает ей этими неблагоразумными набросками. Она знала, что произойдет, если они попадут в руки администрации школы, и не сомневалась, что он осуществит свою невысказанную угрозу. Он уже намекнул, что в краже сапфировой броши обвинили кого-то невиновного. И что самое мучительно привлекательное, у нее никогда прежде не было мальчика. Клер с любопытством обвела его взглядом. Кожа чистая и упругая, с молодым блеском. На предплечьях шелковистые волоски, но щеки гладкие. Он уже пользуется бритвой, и он выше ее; сквозь детскость в плечах и узких бедрах начинает проглядывать мужчина. Ноги длинные и красивые, и странно, что она раньше не замечала, какие у него мускулистые руки. Глаза зеленые, как изумруд или crеme de menthe [55]в хрустальном бокале, зрачки окружены крошечными карими и золотистыми точками. Она видела, как эти зрачки сузились, когда она наклонилась вперед и намеренно приоткрыла воротник блузки, обнажая ложбинку между грудями. Клер взяла коробочку в руки.

– Спасибо, Шон, – хрипло прошептала она. – Великолепный подарок, я буду беречь его.

Шон подобрал непристойные рисунки – залог молчаливой договоренности между ними – и вложил в свой альбом.

– Спасибо, мисс Ист. – Его голос тоже звучал хрипло. – Я рад, что вам понравилось.

Его волнение так возбуждало, что у нее у самой в паху словно начало таять, и она ощутила, как быстро растет знакомое давление в нижней части тела. Клер с рассчитанной жестокостью встала, обрекая его на изысканную муку ожидания. Чутье подсказывало ей, что он все спланировал. От нее больше не потребуется никаких усилий: гений этого мальчика предоставит в нужное время необходимые возможности, и отчасти возбуждение рождалось из ожидания того, как он это сделает.

Долго ждать не пришлось, и хотя она ждала чего-нибудь необычного, она удивилась, когда он оставил на ее столе записку:

«Дорогая мисс Ист,

мой сын Шон рассказал мне, что вы столкнулись с трудностями в подыскании подходящей квартиры. Я понимаю, как это неприятно, особенно летом, когда кажется, что весь мир обрушился на наш маленький полуостров.

У меня в поместье есть меблированный коттедж, который в настоящее время пустует. Если он вам подойдет, можете им воспользоваться. Плата номинальная. Допустим, гинея в неделю удовлетворит нашего бухгалтера. Вы увидите, что коттедж расположен в укромном, тихом месте и из него открывается превосходный вид на Костанция-Берг и Фальс-бей, что особенно привлекательно для художника.

Шон с восторгом говорит о ваших работах, и я с нетерпением жду возможности посмотреть их.

Искренне ваша,

Тара Кортни».

Клер Ист платила пять гиней в неделю за убогую комнатенку рядом с железной дорогой за Рондебошским вокзалом. Продав сапфировую брошь за триста фунтов – она подозревала, что получила лишь небольшую часть истинной стоимости, – Клер исполнилась решимости заплатить свои многочисленные долги. Но, как и о многих других благих намерениях, забыла об этом и потратила большую часть денег на подержанный «моррис майнор» [56].

Утром следующей субботы она отправилась в Вельтевреден. Чутье предупредило ее: не скрывай своих богемных вкусов, – и Тара при первой же встрече узнала родственную душу. Отправив шофера в грузовике за несколькими предметами мебели и грудой законченных холстов, Тара лично помогла Клер устроиться в коттедже.

Клер показала Таре несколько своих полотен, начав с пейзажей. Оценка Тары была уклончивой, и, повинуясь тому же чутью, Клер достала одну из своих абстрактных работ – сочетание нескольких синих и ярко-красных кубов – и предъявила Таре.

– Боже, это великолепно! – воскликнула Тара. – Свирепо, бескомпромиссно! Мне нравится.

Несколько вечеров спустя Тара пришла по тропинке между сосен, прихватив с собой небольшую корзину. Клер сидела на веранде босиком, нога на ногу, на коленях у нее лежал альбом для набросков.

Она подняла голову и улыбнулась.

– Я надеялась, что вы придете.

Тара села рядом с ней и достала из корзины лучшее, пятнадцатилетней выдержки, вино из поместья, гордость Шасы.

Клер рисовала, они болтали, пили вино и смотрели на закат.

– Приятно найти друга, – вдруг сказала Тара. – Вы представить себе не можете, как мне иногда бывает одиноко.

– Со всеми вашими гостями и посетителями! – усмехнулась Клер.

– Это не настоящие люди, – ответила Тара. – Это просто говорящие куклы, набитые деньгами и сознанием собственной важности.

Она достала из кармана серебряный портсигар и открыла. В нем лежала рисовая бумага и раздробленные желтые листья.

– Будете? – застенчиво спросила она.

– Дорогая, да вы спасли мне жизнь! – воскликнула Клер. – Немедленно скрутите косячок. Скорее!

Они передавали друг другу косяк, и Клер лениво заметила:

– Я походила тут по округе. Так красиво. Настоящий рай земной.

– Рай может стать ужасно скучным, – улыбнулась Тара.

– Я нашла водопад с летним домиком.

– Это место для пикников. Слугам не разрешается туда ходить, так что, если захотите поплавать, можете не волноваться. Никто вас не увидит.

С тех пор как она поселилась в коттедже, Клер не видела Шона. Она ждала, что он, задыхаясь, прибежит к ней в первый же день, и слегка рассердилась оттого, что это не произошло. Через несколько дней его сдержанность начала ее забавлять: у него было очень зрелое для таких лет чутье, черта прирожденного развратника, и она с растущим напряжением ожидала его появления. Потом задержка начала ее раздражать. Она не привыкла к длительному воздержанию, начала плохо спать, и покой ее смущали эротические сны.

Весенние вечера становились все длиннее и теплее, и Клер воспользовалась предложением Тары поплавать в омуте под водопадом. Каждый день она после уроков спешила в Вельтевреден, надевала поверх бикини шорты и блузку без рукавов и прямиком через виноградники шла к подножию холмов. Утверждения Тары были обоснованными. У омута всегда было безлюдно, только колибри мелькали среди цветов протеи на берегу. И вскоре Клер отказалась и от бикини.

В свой третий приход сюда, стоя под водопадом, распустив длинные волосы, она неожиданно почувствовала, что за ней наблюдают. Она быстро опустилась в воду по подбородок и опасливо осмотрелась.

Наверху, у верха водопада, почти на расстоянии вытянутой руки от нее, на влажном черном камне сидел Шон. Грохот водопада заглушил его шаги. Он серьезно разглядывал Клер, и здесь, в этом диком и прекрасном месте, его сходство с юным Паном еще усилилось. Шон был босой, в шортах и легкой рубашке. Его губы слегка раздвинулись, стали видны ровные белые зубы; черный локон упал на один глаз; Шон поднял руку и откинул его.

Клер медленно встала, так что вода оказалась ей по пояс; пена бурлила вокруг, и тело Клер влажно блестело. Она видела, как взгляд мальчика упал ей на грудь, Шон просунул язык между зубами и поморщился, как от боли. Подражая его серьезности, она поманила его пальцем. Шум водопада мешал говорить.

Он встал, начал расстегивать рубашку, потом остановился. Клер видела, что он не уверен в себе, и это его смятение забавляло и возбуждало ее. Она ободряюще кивнула и снова поманила. Лицо Шона отвердело, он снял рубашку, отшвырнул ее, расстегнул пояс и дал шортам упасть до щиколоток.

Клер резко вдохнула и почувствовала, как в паху все напряглось. Она не знала, чего ждала, но стержень, выступавший из путаницы лобковых волос, был длинным, белым и твердым. В этом отношении, как и во многих других, Шон был почти взрослым мужчиной, и тем более искусительными казались остатки детскости в его теле.

Он лишь мгновение стоял обнаженным, потом нырнул головой вперед и вынырнул рядом с Клер, вода лилась по его лицу, он улыбался, как бесенок. Она сразу отплыла, и он погнался за ней. Он плавал быстрее Клер, двигался в воде, как молодая выдра, и настиг ее на середине омута.

Они игриво боролись, смеясь и ахая, уходили под воду и всплывали снова. Ее удивила мощь и твердость его тела, и хотя она напрягала все силы, паренек одолевал ее. Клер устала, замедлила движения и позволила Шону прижаться к ней. От холода и физического напряжения его член поник, но Клер сразу почувствовала, как он снова твердеет, инстинктивно ищет вход, бедра Шона прижимаются к ее телу. Она обняла мальчика рукой за шею и пригнула его голову к ложбинке между грудями. Он изогнулся дугой и содрогнулся в конвульсии; на мгновение Клер показалось, что он уже зашел слишком далеко. Она опустила руку под воду и сильно, больно стиснула, чтобы остановить.

Когда он вырвался, ошарашенный нападением, она повернулась и быстро поплыла к берегу, выбралась из воды и, голая и мокрая, побежала к летнему домику. Схватила полотенце, насухо вытерла лицо и, держа полотенце перед собой, повернулась к Шону в то мгновение, когда он появился в двери. Он стоял, сердитый и раскрасневшийся; они смотрели друг на друга, тяжело дыша.

Потом Клер медленно опустила полотенце и бросила его на диван. Нарочно покачивая бедрами, направилась к мальчику.

– Ну хорошо, мастер Шон. Мы знаем, что кисточку и краски тебе давать бесполезно. Давай посмотрим, чему еще тебя можно научить.

* * *

Он был как чистый холст, на котором Клер могла воплощать свои замыслы, какими бы причудливыми они ни были.

Были вещи, которыми другие ее любовники брезговали, и действия, которые она только воображала, но никогда не смела предложить партнеру. Наконец-то Клер почувствовала себя свободной от всех сдерживающих начал! Он словно читал ее намерения. Ей стоило только затеять новый эксперимент, сделать начальные шаги, и мальчик подхватывал ее желание с жадным нетерпением и приводил к завершению, которого она не только не могла предвидеть, но которое ошеломляло ее.

С каждой встречей его сила и уверенность росли. Впервые она нашла нечто такое, что не надоедало. Постепенно все ее существование сосредоточилось вокруг летнего домика у омута, и она каждый день с нетерпением ждала вечера. Ей требовалась вся сила воли, чтобы не притрагиваться к нему во время уроков. Она не доверяла себе и не позволяла во время занятий встать с ним рядом или прямо посмотреть на него.

Потом Шон начал серию новых и опасных экспериментов. После уроков он оставался в классе – всего на несколько минут. Все должно было произойти быстро, но риск, что их обнаружат, усиливал их возбуждение.

Однажды, когда они были заняты, вошел служитель, и, очутившись на волоске от беды, она подумала, что у нее сейчас откажет сердце. Шон, выпрямившись, стоял за ее столом, а она на коленях перед ним. Он держал Клер за волосы и прижимал ее лицо к своему паху.

– Я ищу мисс Ист, – сказал от двери служитель. Пенсионер, почти семидесяти лет, он из тщеславия не носил очки. – Она здесь? – спросил он, близоруко глядя на Шона.

– Здравствуйте, мистер Браунли. Мисс Ист уже ушла в учительскую, – хладнокровно ответил Шон, держа Клер за волосы, чтобы она не могла отстраниться. Служитель что-то неразборчиво пробормотал и собрался уходить, когда Шон, к ужасу Клер, окликнул его.

– Да, мистер Браунли, не могу ли я через вас передать ей кое-что? – спросил он, и они со служителем разговаривали почти минуту, которая показалась Клер вечностью, а она, заслоненная столом, вынуждена была продолжать.

Задумываясь, она начинала понимать, что увязла с головой. Она видела в нем признаки жестокости и насилия; проходили месяцы, и его физическая сила росла с той внезапностью, с какой после дождя расцветает пустыня. Последние детские складочки на торсе сменились упругими мышцами, и, словно у нее на глазах, грудь Шона раздалась и покрылась темными жесткими волосами.

Хотя иногда она пыталась сопротивляться и бросать ему вызов, он каждый раз все легче подчинял ее, а потом заставлял выполнять то, с чем его познакомила она, но приукрашенное его собственными садистскими добавлениями.

Клер начало нравиться это унижение, и она сознательно провоцировала Шона, пока не добилась такого успеха, какого не ожидала. Это произошло в ее коттедже – они впервые встретились здесь, поскольку существовала опасность внезапного появления Тары; но к этому времени оба стали безрассудны.

Клер подождала, пока он не будет совершенно готов: глаза Шона остекленели, губы раздвинулись в гримасе экстаза, – а потом вывернулась, сбросила его с себя и насмешливо наклонилась к нему.

Он рассердился, но она его успокоила. А несколько минут спустя проделала то же самое, но вдобавок больно ущипнула его, как в первый раз у омута.

Секунду спустя она почти без сознания, ошеломленная, наполовину свесилась с постели. Оба ее глаза быстро затягивала растущая сине-черная опухоль, губы разбились о зубы, из носа капала кровь. Шон стоял над ней. Лицо его стало белым, как лед; костяшки пальцев покраснели, он дрожал от ярости. Он схватил Клер за волосы и наклонился к ней, заставляя принять его в разбитые, кровоточащие губы. После этого сомнений в том, что он ее господин, не возникало.

Клер пропустила три школьных дня, дожидаясь, пока спадет опухоль и посветлеют кровоподтеки, а потом ходила в темных очках. Проходя мимо стоящего за мольбертом Шона, она прижалась к нему, как кошка, и он снова остался в классе после уроков.

Шон очень долго сдерживался и не хвастал своей победой, но Снотти Арбатнот ему не поверил.

– Ты спятил, если думаешь, что я это скушаю, – насмехался он. – Думаешь, я совсем желторотый? Ты и мисс Зефир? Во сне, что ли?

Шон хотел двинуть Снотти, но передумал.

– Ладно, я тебе докажу.

– Парень, доказательство должно быть хорошее.

– Будет, – мрачно пообещал Шон.

В следующую субботу он посадил Снотти за кустами протеи над водопадом и дал ему бинокль, подарок бабушки на четырнадцатый день рождения.

– Давай снимем подушки с дивана, – предложил он, когда Клер пришла в летний домик. – Разложим их на лужайке на берегу. На солнце будет тепло.

Клер с готовностью согласилась.

Когда на следующий день они встретились в школе, Снотти все еще почти не мог говорить.

– Эй, парень, я и представить себе не мог, что люди такое делают. Это просто невероятно, парень! Когда она… ну, ты знаешь… когда она действительно… я подумал, что умру на месте.

– Я правду говорил? – спросил Шон. – Или врал?

– Парень, да это просто здорово! Слушай, Шон, я всю ночь рисовал на простынях карты Африки. Позволь мне посмотреть еще разок, Шон, ну, пожалуйста!

– В следующий раз это будет стоить денег, – ответил Шон.

Выступление перед зрителями потрафляло его эксгибиционистским стремлениям, но Шон собирался отказать, однако, когда Снотти без колебаний спросил:

– Сколько, Шон? Назови!

Шон взглянул на него оценивающе.

Шаса считал необходимым держать детей в смысле карманных денег на голодном пайке; он унаследовал это обыкновение от матери. «Пусть научатся ценить деньги», – гласила семейная аксиома.

Даже Снотти, чей отец был обыкновенным врачом, получал в четыре раза больше карманных денег, чем Шон. Из фильма Джорджа Рафта [57], который он посмотрел в «Одеоне», Шон заимствовал идею «крыши», рэкета, и обложил данью учеников младших классов, что почти удвоило его доход. Однако ему всегда нужны были деньги, а Снотти был в состоянии платить.

– Два фунта, – предложил Шон. Он знал, что столько карманных денег получает Снотти в неделю, но тот радостно улыбнулся:

– Договорились, парень!

Однако только когда в следующую субботу Снотти отдал ему две смятые фунтовые бумажки, Шон полностью осознал финансовый потенциал своего открытия.

Было очень маловероятно, что Клер поймет, что находится на сцене. Протея росла густо, шум водопада перекрывал любой другой шум, невольные аханья и хихиканье, и вообще, приступив к делу, Клер становилась слепа и глуха ко всему вокруг. Шон назначил Снотти организатором и продавцом билетов. В награду сам Снотти посещал субботние представления бесплатно. Они неохотно решили ограничить посещение одного сеанса десятью зрителями, но даже это означало еженедельный доход в восемнадцать фунтов. Так продолжалось почти три месяца, что само по себе было чудом, потому что после первого дневного представления вся школа ходила ходуном.

Устная реклама действовала так здорово, что Снотти мог принимать деньги авансом и без всяких ограничений, и все равно его книга записи была заполнена до самых каникул, а мальчишки экономили так старательно, что резко сократилась выручка школьной кондитерской. Снотти как раз старался уговорить Шона начать представления и среди недели или увеличить число зрителей, когда первые слухи достигли учительской.

Проходя мимо окна раздевалки, учитель истории услышал, как два довольных зрителя обсуждали подробности предыдущего субботнего представления. Директор не смог заставить себя отнестись к этому серьезно. Мысль казалась ему совершенно невозможной. Тем не менее он знал, что его долг тактично предупредить мисс Ист о гуляющих по школе отвратительных слухах.

Однажды в пятницу после уроков он отправился в класс рисования и появился там в самый неподходящий момент. Клер к этому времени совершенно отказалась от скрытности, потому что ее желания граничили с саморазрушительной яростью. Они с Шоном лежали на столе в глубине класса, и прошло несколько секунд, прежде чем они поняли, что в комнате с ними директор школы.

* * *

Для Шасы все случилось как будто сразу. Исключение Шона из Бишопа стало бомбой, разорвавшейся в Вельтевредене. Когда это произошло, Шаса был в Йоханнесбурге: его вызвали со встречи с представителями министерства горной промышленности для телефонного разговора с директором школы. Тот не стал сообщать по открытой линии никаких подробностей, и Шаса тотчас вылетел в Кейптаун, а прямо с летного поля отправился в школу.

Ошеломленный, кипящий от гнева, услышавший от директора красочные подробности Шаса вел ревущий «ягуар» по нижним склонам Столовой горы к Вельтевредену.

Он с самого начала неодобрительно отнесся к женщине, которую Тара поселила в коттедже. В ней было все, что он презирал: большая отвислая грудь, глупые претензии на передовые взгляды и артистичность. Картины ее были отвратительны, пестрая мазня и детская передача перспективы, а отсутствие таланта и вкуса она пыталась скрыть за португальскими сигаретами, сандалиями и кричаще яркими юбками. Он решил вначале разобраться с ней.

Однако она бежала, оставив коттедж в полном беспорядке. Столкнувшись с этой неожиданностью, Шаса весь свой нерастраченный гнев донес до большого дома и, ворвавшись в прихожую, с криками стал искать Тару.

– Где этот паразит? Я спущу ему шкуру с задницы!

Остальные дети, все трое, смотрели через перила с галереи второго этажа. Они были в ужасе. Огромные глаза Изабеллы напоминали глаза диснеевских оленей.

Шаса увидел детей и крикнул:

– Немедленно марш по комнатам! Это касается и вас, барышня! – Они сделали приседание и разбежались. А Шаса вдогонку крикнул: – И скажите брату, что я немедленно хочу его видеть в оружейной.

Все трое побежали в детское крыло: каждому хотелось первым передать ужасную весть. Оружейная была семейным эквивалентом зеленой площади в Тауэре, где совершались казни.

Гаррик добежал первым и заколотил в дверь комнаты Шона.

– Отец требует тебя немедленно… – закричал он.

– В оружейную… – подхватил Майкл, а Изабелла, которая безнадежно отстала от братьев, задыхаясь, пропищала:

– Он спустит тебе шкуру с задницы!

Она раскраснелась, дрожала от возбуждения и очень надеялась, что Шон, после того как папа выполнит угрозу, покажет ей свой зад. Она не могла представить себе, как это будет выглядеть, и гадала, сделает ли папа из спущенной шкуры ковер на пол оружейной, как из шкур зебр и львов. Это было самое волнующее событие за всю ее жизнь.

В прихожей Тара пыталась успокоить Шасу. За время их брака она лишь раз или два видела его в такой ярости, и всегда речь шла о семейной чести и угрозе доброму имени. Ее усилия оказались тщетны. Он устремил на нее свой единственный сверкающий глаз.

– Будь ты проклята, глупая баба! Это твоя вина. Это ты настояла на том, чтобы поселить ее в Вельтевредене!

Шаса ворвался в оружейную: его голос отчетливо долетал до Шона, который спускался по лестнице, собираясь с духом, чтобы встретить наказание. До сих пор стремительное развитие событий захватило Шона так врасплох, что он не мог ясно думать. И теперь, спускаясь, напряженно размышлял, готовясь защищаться. Миновал мать, все еще стоявшую на черно-белых мраморных плитах посреди прихожей, и Тара напряженно и ободряюще улыбнулась.

– Я пыталась помочь, дорогой, – прошептала она. Они никогда не были близки, но гнев Шасы сделал их союзниками.

– Спасибо, мама.

Шон осторожно постучал в дверь оружейной и, услышав отцовский рык, открыл ее. Старательно закрыл за собой и прошел на средину львиной шкуры, где остановился и вытянулся.

Наказания в Вельтевредене вершились по раз навсегда установленному ритуалу. На стол для ружей выкладывали пять хлыстов для верховой езды, все разной длины, веса и способности причинить боль. Шон знал, что отец будет театрально выбирать хлыст, который как бы подходил для такого случая, и сегодня почти несомненно возьмет самый длинный, с рукоятью из китового уса. Шон невольно взглянул на кожаное кресло у очага: ему прикажут лечь туда и взяться за задние ножки. Отец – игрок в поло, игрок международного класса, у него запястья как стальные пружины, и по сравнению с его ударами трость директора школы кажется пуховкой.

Шон намеренно отогнал страхи, поднял подбородок и спокойно посмотрел на отца. Шаса стоял перед очагом, сцепив руки за спиной, и покачивался на пятках.

– Тебя исключили из Бишопа, – сказал он.

Хотя директор во время длинной нотации не говорил об этом, для Шона новость не стала неожиданностью.

– Да, сэр, – сказал он.

– Мне трудно поверить в то, что мне о тебе рассказали. Правда ли, что ты устроил спектакль с участием своим… и этой женщины?

– Да, сэр.

– И позволил друзьям смотреть?

– Да, сэр.

– И брал с них за это деньги?

– Да, сэр.

– По фунту с головы?

– Нет, сэр.

– Что значит «нет, сэр»?

– По два фунта, сэр.

– Ты Кортни. Все, что ты делаешь, отражается на всей семье. Ты это понимаешь?

– Да, сэр.

– Да что ты заладил! Ради всего святого, как ты мог?

– Это она начала, сэр. Сам бы я до такого не додумался.

Шаса смотрел на сына, и вдруг его гнев испарился. Он вспомнил, как сам почти в таком же возрасте стоял перед Сантэн. Она не стала его бить, но заставила принять ванну с лизолом и подвергла унизительному медицинскому осмотру. Он помнил девушку, бойкую шлюшку на год или два старше его, с выгоревшими на солнце волосами и озорной улыбкой – и едва не улыбнулся сам. Она высмеивала его, дразнила и заставила наделать глупостей, и все же он чувствовал странное ностальгическое тепло. Его первая настоящая женщина… можно забыть сотни других, но первую – никогда.

Шон увидел, что гневное выражение из глаз отца исчезло, и решил воспользоваться этой переменой.

– Я понимаю, что стал причиной скандала, связанного с семьей, и знаю, что должен получить по заслугам… – Отцу это понравится. Одно из его любимых выражений «Принимай, что заслужил, как мужчина». Он видел, что отец еще больше смягчился. – Я понимаю, как глупо себя вел, но хочу перед поркой сказать: извини, что заставил стыдиться меня. – Это не вполне соответствовало истине, и инстинктивно Шон понимал это. Отец сердился из-за того, что Шон позволил себя поймать, но в глубине души гордился проявленной сыном решимостью.

– Единственное мое оправдание – я ничего не мог поделать. Она просто свела меня с ума, сэр. Я не мог ни о чем думать, кроме… ну, кроме того, что она хотела, чтобы я делал.

Шаса прекрасно его понимал. Он сам, почти сорокалетний, до сих пор сталкивается с подобной проблемой. Как это говорит Сантэн? «Кровь де Тири, нам всем приходится с ней жить». Шаса негромко кашлянул. Честность и открытость сына его тронули. Он такой красавец, прямой, высокий, сильный, такой красивый и смелый… неудивительно, что женщина за него ухватилась. Он не может быть плохим, думал Шаса, ну, не без чертовщинки, чуть лишку самоуверенности, слишком страстное желание жить – но он не плохой. «Если волочиться за красивой женщиной – смертный грех, ни для кого из нас нет спасения», – подумал Шаса.

– Я должен тебя высечь, Шон, – вслух сказал он.

– Да, сэр, я знаю.

Ни следа страха, никакого нытья. Нет, черт побери, хороший мальчик. Сын, которым можно гордиться.

Шаса прошел к столу, выбрал хлыст с ручкой из китового уса, самое грозное оружие из всего арсенала, и Шон без приказаний прошел к креслу и принял требуемую позу. Первый удар просвистел в воздухе и звонко прошелся по телу, и Шаса вдруг с отвращением хмыкнул и бросил хлыст на стол.

– Палка для детей, а ты больше не ребенок, – сказал он. – Вставай, парень.

Шон не мог поверить в свою удачу. Хотя единственный удар жег, как укусы целого гнезда ос, мальчик сохранил бесстрастное лицо и не пытался тереть больное место.

– Что нам с тобой делать? – спросил отец, и Шону хватило здравомыслия промолчать.

– Ты должен получить аттестат, – сказал Шаса. – Надо определить тебя куда-то.

Это оказалось не так легко, как думал Шаса. Он пробовал SACS [58], и мужскую школу в Рондебоше, и школу для мальчиков в Винберге. Но все директора слышали о Шоне Кортни. На короткое время он стал самым известным школьником в Кейпе.

Наконец Шона приняли в «Академию Костелло», переполненную учениками школу в полуразвалившемся викторианском поместье за Рондебошем. В этой школе не слишком придирались при приеме. Шон в первый же день обнаружил, что он знаменитость. В отличие от мужских школ, где он учился раньше, здесь в классах были и девочки, а успехи в учебе и нравственное совершенство не были обязательными условиями приема в «Академию Костелло».

Шон нашел свой духовный дом и сразу принялся отбирать соучеников и организовывать из них банду, которая вскоре уже буквально правила школой. Кроме того, Шон подобрал для себя с полдюжины самых привлекательных и послушных девочек. Как отметили и его отец, и прежний директор школы, Шон был прирожденным лидером.

* * *

Манфред Деларей, вытянувшись по стойке смирно, стоял на трибуне. На нем был строгий темный костюм в узкую полоску, черная шляпа, в петлице – гвоздика и зеленая веточка папоротника. Мундир члена кабинета министров.

Полицейский оркестр заиграл традиционную сельскую мелодию «Die Kaapse Nooi» – «Девушка из Кейптауна», и мимо трибуны под маршевый ритм прошли ряды кадетов, неся наперевес винтовки «FN» [59].

В аккуратных синих мундирах с надраенными, сверкавшими на солнце высокого вельда пряжками и пуговицами они производили прекрасное впечатление. Спортивные молодые люди! Их строгие построения, их явная преданность делу и патриотизм – все это наполняло Манфреда Деларея гордостью.

Манфред стоял по стойке смирно. Кадеты прошли мимо него и строились на плацу для парадов. Раскатилась барабанная дробь, и оркестр смолк. Великолепный в парадной форме с многочисленными наградами и знаками различия, полицейский генерал подошел к микрофону, в нескольких кратких предложениях представил министра и отступил, предоставляя микрофон Манфреду.

Манфред особо готовился к этой речи, но, прежде чем начать, не смог удержаться и бросил взгляд туда, где в первом ряду среди почетных гостей сидела Хайди. Это был и ее день, и она походила на светловолосую валькирию, красоту ее тевтонских черт подчеркивала широкополая шляпа, украшенная искусственными розами. Мало кому из женщин хватало достоинства и присутствия духа, чтобы носить такой головной убор и не выглядеть нелепо, но Хайди была великолепна. Она поймала взгляд мужа и улыбнулась Манфреду. «Какая женщина! – подумал он. – Она достойна быть первой леди этой страны, и я постараюсь, чтобы она ею стала – когда-нибудь. Возможно, скорее, чем она думает».

Манфред повернулся к микрофону и собрался. Он знал, что он хороший оратор, и наслаждался тем, что на него устремлены тысячи глаз. На возвышении он был совершенно спокоен и расслаблен, полностью владел и собой, и теми, кто стоит ниже его.

– Вы выбрали жизнь, посвященную служению вашему Volk’у и вашей стране, – начал он.

Он говорил на африкаансе, и упоминание о Volk’е прозвучало совершенно естественно. Новых сотрудников в полицию набирали почти исключительно из африкандерской части белого сообщества. Манфред Деларей не допускал отклонений в этом отношении. Желательно, чтобы контроль над силами безопасности находился в руках наиболее ответственной части нации, в руках тех, кто отчетливо понимает, какие опасности и угрозы подстерегают их в будущем. И вот он начал предупреждать избранных молодых людей об этих опасностях.

– Потребуются вся ваша храбрость и вся выносливость, чтобы противостоять собирающимся против нас темным силам. Мы должны поблагодарить нашего Создателя, Господа наших отцов за то, что в договоре с предками, который Он заключил на поле битвы у Кровавой реки, Господь обетовал нам свое покровительство и руководство. Нам остается только верить в него, поклоняться ему, потому что дорога под нашими ногами всегда будет ровной.

Он закончил формулой веры, которая подняла африкандеров из бедности и угнетения до их истинного места на этой земле:

Верь в твоего Господа.

Верь в твой Volk.

Верь в самого себя.

Голос его, усиленный стократ, гремел над парадным плацем, и Манфред, глядя на сияющие лица, действительно чувствовал рядом с собой божественное и милосердное присутствие.

Теперь – вручение наград. Раздались команды, кадеты вытянулись и застыли. Вперед выступили два офицера, один держал застланный бархатом поднос, на котором лежали медали и другие знаки отличия.

Глядя в список, который держал в руках, второй офицер вызывал награжденных. Те по очереди выходили из строя, подходили, печатая шаг, и застывали перед внушительной фигурой Манфреда Деларея. Манфред каждому пожимал руку и прикреплял к мундиру медаль.

Наконец наступил миг, когда Манфреду показалось, что гордость задушит его. Последний награжденный вышел из строя и прошел по плацу; он был выше, прямее и красивее остальных. Хайди в переднем ряду гостей молча плакала от радости и, не стесняясь, вытирала слезы кружевным носовым платком.

Лотар Деларей подошел к отцу и вытянулся перед ним. Ни один не улыбался, у обоих были строгие лица. Отец и сын смотрели друг в другу глаза, но между ними струился такой поток чувств, который делал слова или улыбки излишними.

Манфред с усилием разорвал этот молчаливый контакт и повернулся к стоявшему рядом полковнику. Тот протянул Манфреду меч, и когда Манфред взял его и снова повернулся к сыну, на солнце блеснули гравированные серебром и золотом ножны.

– Меч чести, – сказал Манфред. – Носи его достойно.

Он сделал шаг к Лотару и прикрепил прекрасное оружие к выбеленному поясу на талии сына. Сохраняя серьезное выражение, они обменялись рукопожатием, но в этом коротком прикосновении отразилась целая жизнь любви, гордости и сыновней преданности.

Они стояли по стойке смирно, отдавая салют, а оркестр играл национальный гимн:

От синевы наших небес,

От глубин наших морей…

Парад завершился; молодые люди присоединялись к своим семьям, слышались возбужденные женские возгласы, смех, последовали долгие страстные объятия.

Лотар Деларей стоял между родителями и принимал бесконечную процессию желавших его поздравить, скромно отвечая на искреннюю похвалу. Манфред и Хайди больше не могли сдерживать гордые, счастливые улыбки.

– Отличная работа, Лотти! – Один из кадетов наконец пробился к Лотару, и парни с улыбкой пожали друг другу руки. – Не было сомнений, кто станет лучшим выпускником.

– Мне просто повезло, – стеснительно рассмеялся Лотар и сменил тему. – Тебе сообщили, куда распределяют, Ханнес?

– Ja, парень. Меня посылают в Наталь, куда-то на побережье. А как ты? Может, послужим вместе?

– Тут нам не повезло, – покачал головой Лотар. – Меня направили в маленькое отделение в черном пригороде близ Веренигинга. В Шарпвилль.

– Шарпвилль? Не повезло тебе, приятель. – Ханнес с деланным сочувствием покачал головой. – Никогда о таком не слышал.

– Я тоже. О нем никто не слышал, – удрученно сказал Лотар. – И никто никогда не услышит.

* * *

24 августа 1958 года премьер-министр Йоханнес Герхардус Стрейдом, «Лев Уотерберга», умер от болезни сердца. Он лишь четыре года возглавлял правительство, но его уход пробил широкую брешь в гранитном утесе правления африкандеров, и все они, как термиты, чье гнездо разворошили, бросились заделывать эту брешь.

Через несколько часов после сообщения о смерти премьер-министра Манфред Деларей зашел в кабинет Шасы в сопровождении двух старейших депутатов Кейпа от Национальной партии.

– Надо попробовать не допустить к власти северян, – сразу сказал он. – Во главе должен быть наш человек.

Шаса осторожно кивнул. Большинство министров по-прежнему считало его чужаком в кабинете. Его влияние на выборы нового лидера не будет решающим, но он готов был слушать и наблюдать. Манфред изложил предполагаемую стратегию.

– Они уже объявили своим кандидатом Фервурда, – сказал он. – Конечно, почти вся его карьера прошла в сенате, и у него мало опыта парламентской работы, но он слывет сильным и умным человеком. Всем понравилось, как он управляется с черными. Он сделал так, что имя Фервурд и слово «апартеид» значат теперь одно и то же. Люди знают, что под его руководством смешения рас не произойдет и Южная Африка всегда будет принадлежать белым.

– Ja, – подтвердил один из депутатов. – Но он такой грубый! Всегда есть возможность сделать или сказать что-то, не оскорбляя людей. Наш кандидат тоже сильный человек. Донгес представлял законопроект о групповых территориях и закон о различном представительстве голосующих – никто не обвинит его в том, что он kafferboetie– «чернолюб». Но он гораздо тоньше, у него лучше стиль.

– Северянам не нужна тонкость. Им не нужен мягкий премьер-министр со сладкими речями, им нужен сильный человек, а Фервурд – прекрасный оратор. Дьявольщина, этот человек умеет говорить и не боится работы – и, как мы все знаем, тот, кого так ненавидит английская пресса, не может быть плохим.

Все рассмеялись, глядя на Шасу: им хотелось посмотреть, как он это примет. Он все еще чужак, их прирученный rooinek, и он не доставит им удовольствия видеть, что их шутка попала в цель. Шаса легко улыбнулся.

– Фервурд хитер, как старый бабуин, и быстр, как мамба. Нам придется напряженно поработать, чтобы его не выбрали, – согласился Шаса.

И они работали напряженно, все они. Шаса был убежден, что, хотя Донгес и предлагал упомянутые расистские законы парламенту, из всех трех кандидатов, которые позволили убедить себя и претендовали на высшую должность в стране, он был самым умеренным и человеколюбивым.

Сам доктор Хендрик Фервурд, принимая свое выдвижение в кандидаты, сказал:

– Когда человек слышит отчаянный призыв своего народа, он не имеет права отказаться.

2 сентября 1958 года состоялось тайное заседание руководителей Национальной партии, на котором должны были выбрать нового лидера. На совещании присутствовали 178 членов парламента и сенаторов от Национальной партии, и небольшой срок работы Фервурда в нижней палате парламента, вначале казавшийся недостатком, в конечном счете обернулся преимуществом. В течение многих лет Фервурд был лидером в сенате, верхняя палата уступала силе его личности и ораторскому мастерству. Сенаторы, состарившиеся и покорные – их число увеличили, чтобы правящая партия могла без помех продвигать нужные законопроекты, – как один проголосовали за Фервурда.

Донгес пережил первый тур голосования, по итогам которого был исключен «Блэки» Сварт, кандидат от Свободной республики, но во втором туре северяне объединились и общими усилиями большинством в 98 голосов против 75 сделали премьер-министром Фервурда.

В тот вечер, обращаясь к нации, премьер-министр Хендрик Френс Фервурд не стал скрывать, что избран по воле всемогущего господа. – Господь предопределил, что я поведу народ Южной Африки на этом новом отрезке его жизни.

Блэйн и Сантэн приехали из Родс-Хилл. Семейной традицией стало собираться и вместе слушать по радио важные сообщения. Вместе они выслушивали речи и объявления, которые сдвигали знакомый им мир с оси: объявления войны и мира, новости о зловещих грибах, выросших в небе над японскими городами, вести о смерти королей и любимых правителей, о восшествии на престол королевы – все это и многое другое они слушали вместе в голубой гостиной Вельтевредена.

Они сидели тихо, слушая высокий, нервный, но отчетливый голос нового премьер-министра, и морщились, когда он повторял банальности или брался за заезженные темы.

– Никто никогда не усомнится в том, что моя цель – поддержание демократических институтов нашей страны, так как они – наиболее ценное приобретение западной цивилизации, – говорил Фервурд, – но и сохранение права людей с иными убеждениями выражать их.

– При условии, что эти взгляды будут одобрены правительственными цензорами, синодом Голландской реформированной церкви и тайным совещанием Националистической партии, – саркастически произнес Блэйн, и Сантэн толкнула его:

– Тише, Блэйн, я хочу послушать.

Фервурд перешел к другой своей любимой теме – враги страны сознательно неверно истолковывают его расовую политику. Не он придумал слово «апартеид», но другие мудрые и преданные умы предвидели необходимость позволить всем расам в сложно устроенном и раздробленном на части обществе развивать свои возможности и потенциал.

– Моим долгом как министра по делам банту с 1950 года было проводить эту согласованную и верную политику, единственную политику, которая предоставляет каждой расе возможности внутри расовой общины. И в будущем мы ни на дюйм не отойдем от такой политики.

Тара, слушая, нетерпеливо притопывала, но теперь вскочила на ноги.

– Простите, – выпалила она. – Я плохо себя чувствую. Мне нужно глотнуть свежего воздуха на террасе…

И она выбежала из комнаты. Сантэн пристально посмотрела на Шасу. Он улыбнулся и пожал плечами, словно собирался что-то сказать, но голос из радиоприемника снова привлек общее внимание.

– Я перехожу к одной из самых главных и священных, если не к самой главной идее нашего народа, – к идее создания республики. Я знаю, сколько англоговорящих жителей Южной Африки, которые сейчас меня слушают, верны британской короне. Я знаю также, что эта двойная, расщепленная верность в прошлом мешала им достойно справляться с истинными проблемами. Монархический идеал слишком часто оказывался причиной розни, сталкивая африкандеров и англоговорящих граждан, тогда как им нужно было сохранять единство. С уничтожением колоний в мире возникают новые государства черных, представляющие угрозу той Южной Африке, какой мы ее знаем и любим. Африкандер и англичанин больше не могут действовать порознь, они должны взяться за руки, как союзники, и обеспечить безопасность и силу новой белой республики.

– Боже мой, – выдохнул Блэйн, – это что-то новое. Он всегда говорил исключительно о республике африкандеров, и никто не воспринимал его слова всерьез, в том числе и сами африкандеры. Но сейчас он настроен серьезно и затевает нечто дурно пахнущее. Я слишком хорошо помню споры из-за флага в 20-е годы. Но это просто встреча любовников по сравнению с идеей республики… – Он умолк, слушая окончание речи Фервурда:

– Заверяю вас, что отныне мы всеми силами и со всей страстью будем осуществлять идеал республики.

Когда премьер-министр закончил говорить, Шаса пересек комнату и выключил радио; потом повернулся, сунув руки в карманы, сутулясь, и посмотрел в лицо собравшимся. Все были потрясены и подавлены. Сто пятьдесят лет эта земля была английской, и сознание этого служило источником огромной гордости и ощущения полной безопасности. Но теперь все менялось, и они испугались. Даже Шаса испытывал неуверенность и чувство потери.

– Он не серьезно. Еще одна его подачка Volk’у. Эти африкандеры вечно болтают о республике, – с надеждой сказала Сантэн, но Блэйн покачал головой.

– Мы еще недостаточно знаем этого человека. Знаем только, что он писал, когда издавал «Ди Трансваалер», и с какой энергией, решимостью и одержимостью проводил сегрегацию нашего общества. Но одно нам о нем известно: все, что он говорит, он воспринимает серьезно и никому не позволит встать у него на пути. – Он взял Сантэн за руку. – Нет, сердце мое. Ты ошибаешься. Это не пустая трескотня.

Они посмотрели на Шасу, и Сантэн спросила у обоих мужчин:

– Что вы будете делать, chеri?

– Не думаю, что у меня есть выбор. Говорят, он не выносит возражений, а я его противник. Я боролся за избрание Донгеса. Когда он в понедельник объявит список членов правительства, меня в нем может не быть.

– Вернуться на прежнюю скамью будет трудно, – заметил Блэйн.

– Невероятно трудно, – согласился Шаса. – И я этого делать не стану.

– О chе́ri! – воскликнула Сантэн. – Ты не можешь отказаться от своего места – после всех наших жертв, после таких тяжких трудов и стольких надежд!

– Узнаем в понедельник.

Шаса пожал плечами, стараясь не показать, как горько разочарован. Власть была в его руках совсем недолго, но он успел почувствовать ее вкус и насладиться им. К тому же он знал, что очень много может дать стране, что многие его усилия почти готовы принести урожай. Тяжело будет смотреть, как они увядают и гибнут вместе с его амбициями еще до того, как он испробовал первые плоды, но Фервурд изгонит его из кабинета. Шаса в этом не сомневался.

– «Если можешь с достоинством встретить и катастрофу» [60], – процитировала Сантэн и весело рассмеялась; голос ее лишь чуть дрожал. – А теперь, chеri, открой бутылку шампанского. Единственное средство от бед, предсказанных Киплингом.

Шаса вошел в свой кабинет в парламенте и с сожалением осмотрел его. Пять лет это был его кабинет. А теперь придется упаковать книги, мебель и картины; панели и ковры он оставит в дар государству. Он надеялся внести гораздо больший вклад; поморщившись, он в последний раз сел за свой стол и попытался понять, где ошибся и что можно было бы сделать, если ему позволят. Зазвонил телефон на столе. И Шаса поднял трубку до того, как взяла свою секретарша в приемной.

– Говорит секретарь премьер-министра, – услышал Шаса и на мгновение подумал, что речь о покойном, а не о его преемнике.

– Премьер-министр хотел бы увидеться с вами, как только вам будет удобно.

– Конечно. Приду немедленно, – ответил Шаса и, кладя трубку, подумал: «Итак, он хочет лично выгнать меня».

Фервурд заставил его ждать всего десять минут, и, когда Шаса вошел в его кабинет, встал из-за стола и извинился.

– Прошу прощения. Очень занятой день.

Шаса улыбнулся такой мягкой характеристике. Улыбка не была принужденной, потому что Фервурд использовал все свое незаурядное обаяние, говорил мягко и ласково, без тех резких интонаций, какие звучали в публичных выступлениях, и на самом деле вышел из-за стола и по-дружески пожал Шасе руку.

– Я непременно должен поговорить с вами, как говорил уже со всеми членами своего кабинета.

Шаса так сильно вздрогнул, что отнял руку, и они уставились в лицо друг к другу.

– Я никому не отдал портфель министра горной промышленности, и, конечно, нет человека, лучше подходящего для этой работы, чем вы. Мне нравились ваши выступления в старом кабинете. Вы знаете, о чем говорите.

– Не стану делать вид, что не удивлен, господин премьер-министр, – негромко сказал Шаса, и Фервурд усмехнулся.

– Хорошо иногда быть непредсказуемым.

– Почему? – спросил Шаса. – Почему я? – Фервурд наклонил голову набок характерным красноречивым жестом, но Шаса настаивал: – Я знаю, господин премьер-министр, вы предпочитаете говорить прямо, поэтому скажу. У вас нет причин считать меня союзником.

– Это верно, – согласился Фервурд. – Но мне не нужны льстецы и подхалимы. Их у меня достаточно. Я принял во внимание, что ваша работа жизненно важна для благосостояния нашей страны и что никто не сможет делать ее лучше. Я уверен, мы научимся работать вместе.

– Это все, господин премьер-министр?

– Вы сами упомянули, что я люблю говорить прямо. Что ж, это не все. Вы, вероятно, слышали мое первое выступление в качестве премьер-министра, в котором я призвал объединить две части нашего белого населения, слышали мой призыв к бурам и британцам забыть старую вражду и общими усилиями создавать республику. Как бы это выглядело, если бы на следующем вздохе я выгнал из своего правительства единственного англичанина?

Оба рассмеялись, и Шаса покачал головой.

– В вопросе о республике я буду противостоять вам, – предупредил он и на мгновение словно сквозь щель увидел холодную, цельную суть человека, который никогда не склонится к противоположному мнению, но щель тут же закрылась, и Фервурд усмехнулся.

– Тогда мне придется убедить вас, что вы ошибаетесь. А тем временем вы будете моей совестью – как звали того героя диснеевского фильма?

– Какого именно?

– Фильма о кукле – Пиноккио. Как там звали сверчка?

– Сверчок Джимми, – сказал Шаса.

– Да, а тем временем вы будете моим сверчком Джимми. Принимаете задание?

– Мы оба знаем, что это мой долг, господин премьер-министр.

Говоря это, Шаса цинично подумал: «Разве не примечательно, что, когда диктует честолюбие, долг тут же его поддерживает?»

* * *

В этот день они ужинали не дома, но Шаса, как только переоделся, зашел к Таре, чтобы рассказать ей новость.

Он объяснял причины, по которым принял предложение, а она наблюдала за ним в зеркале. Ее лицо оставалось спокойным, но в голосе звучало еле заметное презрение, когда она сказала:

– Рада за тебя. Я знаю, ты этого хотел, и знаю, что за новыми хлопотами, ты вряд ли заметишь, что я уехала.

– Уехала? – переспросил он.

– Наш договор, Шаса. Мы договорились, что я могу уезжать ненадолго, когда захочу. Конечно, я вернусь – это тоже часть нашего договора.

Он почувствовал облегчение.

– Куда ты поедешь – и на сколько?

– В Лондон, – ответила она. – На несколько месяцев. Хочу прослушать курс археологии в Лондонском университете.

Она пыталась скрыть невероятное, восхитительное возбуждение. Только сегодня, сразу после объявления состава нового кабинета, она получила весточку от Молли. Мозес наконец послал за ней, и она уже купила Бенджамину, Мириам и себе билеты на «Пенденнис-Касл» до Саутгемптона. Она отвезет ребенка к отцу.

Отплытие почтового парохода – значительное событие для жителей портового города, и его отмечали все независимо от положения в обществе. Палубу заполнял шумный народ. Бумажные ленты соединяли корабль с причалом разноцветной паутиной, которую раскачивал юго-восточный ветер. Негритянский оркестр на причале соперничал с корабельным оркестром на палубе, и любимой старой «Алабаме» Кейпа отвечала «Да хранит вас Бог до нашей новой встречи».

Шасы не было. Он улетел в Китовый залив, потому что на консервной фабрике возникли непредвиденные осложнения. Не было и Шона: он сдавал экзамены в «Академии Костелло», но Блэйн и Сантэн привели остальных детей проводить Тару в плавание.

Они стояли небольшой семейной группой, окруженные толпой, каждый держал ленту и махал ею Таре, которая стояла на палубе А первого класса. Когда между кораблем и причалом появился просвет, загремели фанфары. Ленты начали рваться и падать в темную воду внутренней гавани. Буксиры развернули нос корабля к выходу из гавани, и гигантский винт взбил воду в пену, выводя корабль в Столовый залив.

Тара легко побежала по трапу к своей каюте. Она не сильно возражала, когда Шаса настоял на замене ее туристского класса на первый.

– Дорогая, на борту будут наши знакомые. Что они подумают, если моя жена будет плыть третьим или четвертым классом?

– Не третьим и четвертым, Шаса, – туристским.

– Все, что ниже палубы А, – четвертый класс, – заявил он, и на сей раз Тара обрадовалась его снобизму: в каюте первого класса Бен будет принадлежать только ей. Если бы она с цветным ребенком вышла на палубу, это вызвало бы всеобщее любопытство. Как заметил Шаса, за Тарой на борту будут наблюдать, и известия полетят к Шасе, как голуби домой. Однако Мириам Африка добродушно согласилась надеть платье служанки и создавать прикрытие, изображая во время плавания горничную Тары. Муж неохотно, но отпустил ее с Тарой в Англию, хотя это плачевно отразилось на его собственном домашнем хозяйстве. Тара щедро компенсировала неудобства, и Мириам явилась на борт с ребенком, зарегистрированным как ее собственный.

За время плавания Тара почти не выходила из каюты, отклонив приглашение капитана разделить с ним обед и сторонясь приемов с коктейлями и танцевальных вечеров. Ей никогда не надоедало находиться рядом с сыном Мозеса, ее любовь была ненасытна, и даже когда утомленный ее вниманием Бенджамин засыпал на диване, Тара постоянно оставалась рядом с ним. «Я люблю тебя, – шептала она ему, – люблю больше всех на свете, кроме твоего папы», и не вспоминала о других детях, даже о Майкле. Она приказала доставлять еду ей в каюту и ела с Бенджамином, почти ревниво не позволяя Мириам заботиться о нем. Только поздно вечером, с огромной неохотой, она разрешала унести спящего ребенка в каюту туристического класса на нижней палубе.

Дни летели быстро, и наконец, держа Бенджамина за руку, она села в поезд, идущий из Саутгемптонского порта в Лондон.

Опять по настоянию Шасы, она сняла в отеле «Дорчестер» номер, выходящий на парк, – этот номер всегда использовала семья Кортни, – и поместила Мириам с ребенком в задней комнате; она платила за них по отдельному счету и из своего кармана, чтобы никаких записей об этом в банке не осталось и Шаса ничего не узнал бы.

Когда она регистрировалась, у администратора отеля ее ждала записка от Мозеса. Писал он очень официально:

«Дорогая Тара,

прости, что не смог тебя встретить. Мне необходимо присутствовать в Амстердаме на переговорах с нашими друзьями. По возвращении немедленно свяжусь с тобой.

Искренне твой

Мозес Гама»

Тон письма и дерзость ее ожиданий погрузили Тару в черное отчаяние. Без Мириам и ребенка она вообще не выжила бы. Дни ожидания они проводили в парках и зоосадах, в долгих прогулках по берегам реки и по Лондону, по его запутанным улицам и переулкам. Покупки Бенджамину она делала в «Марксе и Спенсере» и «Си энд эй», а не в «Хэрродзе» или «Селфриджес», потому что то были любимые магазины Шасы [61].

Тара записалась в университете на курс африканской археологии. Она не доверяла Шасе и считала, что он это проверит. В соответствии с другими ожиданиями Шасы она надела свой самый скромный твидовый костюм и жемчуг и отправилась в такси на Трафальгарскую площадь с визитом к высокому комиссару [62]в «Дом Южной Африки» [63]. Она не могла отказаться от его приглашения на ланч и вынуждена была улыбаться на приеме, меню которого, перечень вин и список гостей вполне могли бы быть списаны с такого же приема в Вельтевредене. Она слушала сидевшего рядом с ней издателя «Дейли телеграф», но продолжала поглядывать в окно на высокую колонну Нельсона; ей хотелось быть такой же свободной, как кружащие над памятником голуби. Выполнив свой долг, она наконец сбежала, едва успев вернуться в «Дорчестер», чтобы выкупать Бена.

Она купила ему в «Хамлизе» [64]пластиковый буксир. Это имело большой успех: Бен сидел в ванне и радостно смеялся, когда буксир кружил возле него.

Тара смеялась, вытирая руки, когда из гостиной в ванную вошла Мириам.

– Там к вам кто-то пришел, Тара.

– Кто? – спросила Тара; она стояла у ванны на коленях и не собиралась вставать.

– Он не назвался, – без улыбки ответила Мириам. – Я закончу купать Бена.

Тара медлила: она не хотела терять ни минуты из тех, что могла провести с сыном.

– Ну ладно, – сказала она наконец, с полотенцем в руках пошла в гостиную и резко остановилась в дверях.

Потрясение было столь сильным, что кровь отхлынула от ее щек, она покачнулась и вынуждена была вцепиться в дверной косяк, чтобы не упасть.

– Мозес, – прошептала она, глядя на него.

На нем была длинная шинель песочного цвета, эполеты на плечах в пятнах от дождя. Шинель подчеркивала его рост и ширину плеч. Она забыла, как он великолепен. Он не улыбался, но смотрел на нее своим завораживающим взглядом.

– Мозес, – повторила Тара и неуверенно шагнула к нему. – Боже, ты никогда не узнаешь, как медленно шли годы с тех пор, как я в последний раз видела тебя!

– Тара. – От его голоса задрожали все фибры ее души. – Жена моя.

И он протянул к ней руки.

Она порхнула к нему; Мозес обнял ее и прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и, цепляясь за него, вдыхала густой мужской запах его тела, теплый и возбуждающий, как запах травы летним африканским полднем. Много секунд они оба молчали и не шевелились, только невольная дрожь сотрясала тело Тары, и легкие стонущие звуки вырывались из ее горла.

Потом он мягко отстранил ее, взял лицо в ладони, приподнял и посмотрел ей в глаза.

– Я думал о тебе каждый день, – сказал он, и Тара неожиданно заплакала. Слезы текли по ее щекам и скапливались в углах рта, так что, когда он поцеловал ее, металлический привкус от них смешался со вкусом его слюны.

Мириам принесла им Бенджамина, чистого, сухого, одетого в новую синюю пижаму. Мальчик серьезно посмотрел на отца.

– Приветствую тебя, мой сын, – прошептал Мозес. – Расти сильным и прекрасным, как земля твоего рождения.

И Тара подумала, что у нее от гордости и радости сердце остановится: она впервые увидела их вместе.

Хотя у них был разный цвет кожи: у Бенджамина – карамель и шоколадный крем, у Мозеса – янтарь и африканская бронза, Тара видела похожую форму голов, подбородка и лба. У обоих были одинаковые широко расставленные глаза, одинаковые нос и губы, и для нее эти двое были самыми прекрасными на свете существами.

* * *

Тара сохранила за собой номер в «Дорчестере», зная, что Шаса будет связываться с нею, а также потому, что приглашения из «Дома Южной Африки» и корреспонденцию из университета будут посылать на адрес отеля. Но сама переехала в квартиру Мозеса на Бэйсуотер-роуд.

Квартира принадлежала императору Эфиопии и сохранилась за его дипломатами. Однако Хайле Селассие предоставил ее в распоряжение Мозеса, на сколько ему будет нужно. Квартира была большая, неряшливая, с темными комнатами и странно пестрой обстановкой: вытертые западные диваны и кресла соседствовали с шерстяными эфиопскими коврами ручной работы и настенными вышивками. Украшения все были африканские: резные статуэтки из черного дерева, двуручные широкие мечи, бронзовые сомалийские щиты и коптские христианские кресты и иконы в серебряных окладах с полудрагоценными камнями.

Спали на полу, по африканскому обычаю, на тонком, жестком тюфяке, набитом кокосовым волокном. Мозес даже использовал деревянную подставку для головы, но Тара не могла к этому привыкнуть. Бенджамин спал с Мириам в отдельной спальне в конце коридора.

Занятия любовью в жизни Мозеса Гамы были так же естественны, как еда, питье или сон, но его искусность и внимание к ее потребностям оставались для Тары бесконечным источником удивления и радости. Теперь больше всего на свете ей хотелось подарить ему еще одно дитя. Она старалась как можно шире раскрыть проход к своей матке, ей хотелось, чтобы та распустилась, как цветочный бутон, и приняла его семя, и после того как он засыпал, она долго лежала, крепко сведя бедра и приподняв колени, чтобы не пролить ни одной драгоценной капли; она воображала себя губкой или мехами, чтобы поглубже принять в себя его семя.

Времени, которое они проводили вдвоем, Таре было слишком мало, и ее раздражало, что в квартире как будто всегда полно чужих людей. Она не хотела делить с ними Мозеса, желала, чтобы он принадлежал только ей. Он это понимал, и, когда она в присутствии посторонних начинала дуться и вести себя неприветливо, строго напоминал:

– Я участвую в борьбе, Тара. Выше этого не может быть ничего и никого. Даже мои желания, сама моя жизнь не так важны, как мой долг. И если ты принимаешь меня, ты должна принести равную жертву.

Чтобы смягчить суровость своих слов, он взял ее на руки, отнес на тюфяк и занимался с ней любовью, пока она не заплакала и не замотала головой из стороны в сторону в восторженном удивлении перед его силой, а тогда сказал ей:

– Тебе принадлежит самая большая часть моего «я». Прими это без жалоб и будь благодарна, ведь никто из нас не знает, когда придется пожертвовать всем. Живи сегодня, Тара, живи нашей сегодняшней любовью, потому что завтра может не быть.

– Прости меня, Мозес, – прошептала она. – Я была такой мелочной и капризной. Больше я тебя не разочарую.

Она отбросила ревность, присоединилась к его работе и больше не рассматривала приходивших на Бэйсуотер-роуд мужчин и женщин как чужаков и досадную помеху, но научилась видеть в них товарищей – часть своей жизни и борьбы. Она начала понимать, какую удивительную часть человечества они представляют. В большинстве своем это были африканцы, высокие кукуйю из Кении, молодые последователи Джомо Кеньятты, воины мау-мау, и однажды с ними провел вечер Хастингс Банда [65], маленький человек с большой головой и большим сердцем. Были здесь шона и шонгане из Родезии, коса и зулусы из ее родной Южной Африки и даже несколько соплеменников Мозеса из Овамболенда. Они создали свободную ассоциацию, которую называли «Организация народов Юго-Западной Африки», и попросили Мозеса возглавить ее, на что он с готовностью согласился. Таре трудно было думать о Мозесе как о представителе одного племени, его уделом была вся Африка, он говорил почти на всех ее языках и понимал опасения и стремления всех племен. Если слово «африканец» применимо к одному человеку, этим человеком был Мозес.

В квартиру на Бэйсуотер-роуд приходили и другие: индусы, мусульмане, люди с севера – из Эфиопии, Судана, Средиземноморской Африки; некоторые все еще жили под игом колониальной тирании, другие – в недавно освободившихся государствах и готовы были помогать страдающим братьям-африканцам.

Приходили белые мужчины и женщины, говорившие с ливерпульским акцентом или с акцентом северных территорий, с угольных шахт или заводов; и другие белые мужчины и женщины, которые плохо владели английским, но чьи сердца были полны ярости, – соратники из Польши, Восточной Германии, стран советского блока, даже из самой матери-России. Все они любили свободу и ненавидели угнетение.

Шаса предоставил Таре неограниченный кредит в Лондонском банке, и Тара набивала квартиру хорошей едой и выпивкой; ей доставляло мстительное удовольствие тратить деньги Шасы на лучшие бифштексы и барашка, тюрбо, палтуса и лосося.

Впервые она с удовольствием заказывала бургундское и клареты лучших урожаев от самых известных производителей; Шаса за обедом часто развлекал гостей напыщенными лекциями об этих винах. Она радостно смеялась, глядя, как недруги Шасы, те, кого он называл «носителями тьмы», пьют его вина, как кока-колу.

Она очень давно не готовила: шеф-повар Вельтевредена пришел бы в ужас, если бы она сунулась на кухню, и теперь наслаждалась, хлопоча с другими женщинами у плиты. Жены индусов учили ее делать замечательное карри, арабские женщины – готовить барашка десятком способов, и каждая трапеза превращалась для Тары в пир и приключение. Все они: от нищих студентов до глав революционных правительств, до живущих в изгнании вождей угнетенных наций – все приходили говорить и строить планы, есть и пить и обмениваться мыслями более пьянящими, чем вино, которое подливала гостям Тара.

Мозес Гама всегда был в центре внимания. Его присутствие, его могучее влияние вдохновляло и направляло энергию гостей, и Тара видела, как он заключает договоры, укрепляет узы дружбы и верности, все ради того, чтобы поднять борьбу на следующую ступень. Она невероятно гордилась им, гордилась и своим скромным участием в великом деле. Впервые в жизни она чувствовала себя нужной и значительной. До сих пор вся ее жизнь проходила в банальной, бессмысленной суете. Сделав Тару частью своей работы, Мозес превратил ее в цельную личность. Это казалось невозможным, но за эти колдовские месяцы ее любовь к нему усилилась стократ.

Иногда Мозеса приглашали выступить перед какой-нибудь важной аудиторией или встретиться с представителями иностранных держав, и тогда они путешествовали вместе. В Шеффилде и Оксфорде Мозес обращался к представителям противоположных краев политического спектра: к Английской коммунистической партии и к Ассоциации студентов-консерваторов. Однажды на уик-энд они слетали в Париж на встречу с представителями французского министерства иностранных дел, а месяц спустя вместе отправились в Москву. Тара приехала по английскому паспорту и целые дни проводила в экскурсиях с приданным ей гидом, а Мозес был занят тайными переговорами в кабинетах четвертого отдела с окнами на улицу Горького.

По возвращении в Лондон Мозес и другие изгнанники из Южной Африки организовали митинг протеста на Трафальгарской площади, прямо напротив внушительного здания «Дома Южной Африки» с его фризом из лепных голов африканских животных и массивной колоннадой у входа. Тара не могла участвовать в демонстрации: Мозес предупредил ее, что из здания их будут фотографировать через телескопические объективы, и запретил ей раскрываться перед агентами расистов. Она слишком ценна для дела. И Тара сделала изящный иронический жест: позвонила высокому комиссару. Он снова пригласил ее на ланч. Она сидела в мягком кресле в его великолепно обставленном кабинете и смотрела, как внизу под лозунгом «Апартеид – преступление против человечества» Мозес обращается с речью к пяти тысячам демонстрантов. Ее огорчало только то, что ветер и уличное движение не давали расслышать его слова. Он повторил их ей вечером, когда они лежали на жестком тюфяке на полу спальни, и Тара с волнением слушала каждое слово.

Однажды чудесным весенним английским утром они рука об руку гуляли по Гайд-парку, и Бенджамин бросал крошки уткам в Серпантине [66].

Они смотрели на всадников на Роттен-роу [67]и любовались распустившимися в садах цветами по дороге к «Уголку ораторов» [68].

На газонах толпы отдыхающих наслаждались весенним солнцем, многие мужчины были без рубашек, а девушки, лежа на траве, высоко подобрали юбки. Любовники бесстыдно сплетались телами, и Мозес нахмурился. Публичное проявление таких чувств оскорбляло его африканскую мораль.

Придя в «Уголок ораторов», они миновали воинственных гомосексуалистов и ирландских республиканцев, выступавших с перевернутых ящиков из-под молочных бутылок, и присоединились к группе чернокожих. Мозеса сразу узнали – он стал в этих кругах хорошо известной фигурой, – и полдюжины мужчин и женщин бросились ему навстречу. Все они были уроженцами Южной Африки, и все торопились поделиться с ним новостью.

– Их оправдали…

– Их всех отпустили…

– Нокве, Макгато [69], Нельсон Мандела – они все свободны!

– Судья Рампф снял с них обвинения в государственной измене…

Мозес застыл и молча смотрел, как они весело приплясывают и смеются на бледном английском солнце, эти сыновья и дочери Африки.

– Не верю! – наконец гневно рявкнул Мозес, и кто-то показал ему мятый номер «Обсервера».

– Вот. Прочти сам! Это правда!

Мозес выхватил газету. Он быстро прочел статью на первой полосе. Лицо его стало мрачным и напряженным, он неожиданно сунул газету в карман и начал выбираться из толпы. Зашагал прочь по тартановой дороге, и Таре с Беджамином пришлось бежать, чтобы не отстать от него.

– Мозес, подожди нас!

Он даже не оглянулся, но его ярость была видна в развороте плеч и в том, как он ощерился, будто хотел зарычать.

– В чем дело, Мозес, что тебя рассердило? Нужно радоваться, что наши друзья на свободе. Пожалуйста, скажи, Мозес!

– Разве ты не понимаешь? – спросил он. – Неужели тебе не хватает мозгов понять, что произошло?

– Я не… прости…

– Они вышли и теперь будут пользоваться огромным влиянием и почетом, особенно Мандела. А я-то думал, что он остаток жизни проведет в тюрьме, или еще лучше – его сбросят в люк под виселицей.

– Мозес! – Тара была шокирована. – Разве можно так говорить? Нельсон Мандела – твой друг.

– Нельсон Мандела мой соперник, и это борьба не на жизнь, а на смерть, – ответил он. – В Южной Африке может быть только один правитель – либо я, либо он.

– Не понимаю…

– Ты вообще мало что понимаешь, женщина. Но тебе и не обязательно. Единственное, что ты должна делать, – повиноваться мне.

Своими переменами настроения и ревностью Тара раздражала его. Мозесу с каждым днем все труднее было принимать ее назойливое восхищение. Ее светлая плоть начала вызывать у него отвращение, и с каждым разом требовалось все больше усилий, чтобы изобразить страсть. Он мечтал о том дне, когда избавится от нее, но этот день еще не настал.

– Прости, Мозес, я сдуру рассердила тебя.

Они шли молча, но, когда вернулись к Серпантину, Тара покорно спросила:

– Что ты будешь делать?

– Я должен заявить свои претензии на место вождя народа. Не могу предоставить Манделе свободу действий.

– Что ты будешь делать? – повторила она.

– Я должен вернуться в Южную Африку.

– О нет! – охнула она. – Тебе нельзя! Это слишком опасно, Мозес. Тебя схватят, как только ты ступишь на землю Южной Африки.

– Нет, – покачал он головой. – Нет, если ты мне поможешь. Я уйду в подполье, но ты мне понадобишься.

– Конечно. Все, что захочешь… но, дорогой, чего ты надеешься достичь, решаясь на такой риск?

Он с усилием подавил гнев и посмотрел на нее.

– Ты помнишь, где мы столкнулись, когда в первый раз говорили друг с другом?

– В коридоре парламента, – сразу ответила она. – Этого я никогда не забуду.

Он кивнул.

– Ты спросила меня, что я здесь делаю, и я ответил, что когда-нибудь расскажу. Этот день настал.

Он говорил целый час, мягко, убедительно, а она слушала, испытывая попеременно то яростную радость, то ужас.

– Поможешь? – спросил он наконец.

– Я так боюсь за тебя!

– Сделаешь?

– Нет ничего, в чем я могла бы тебе отказать, – прошептала она. – Ничего.

* * *

Неделю спустя Тара позвонила Сантэн в Родс-Хилл и удивилась хорошему качеству связи. Она по очереди поговорила с каждым из детей. Шон отвечал односложно и с облегчением передал трубку Гарри, который был серьезен и педантичен – он учился на первом курсе бизнес-школы. Говорить с ним было все равно что говорить с маленьким стариком, единственной его темой была новость: отец наконец разрешил ему работать часть дня в конторе «Горно-финансовой компании Кортни», учеником.

– Папа платит мне два фунта десять шиллингов в день, – гордо объявил он. – И скоро у меня будет свой кабинет и мое имя на двери.

Когда пришла очередь говорить с Майклом, он прочел матери свое стихотворение о море и чайках. Стихотворение было хорошее, а энтузиазм Тары – искренним.

– Я так тебя люблю, – прошептал Майкл. – Возвращайся скорее домой.

Изабелла капризничала.

– Какой подарок ты мне привезешь? – спросила она. – Папа подарил мне золотой медальон с настоящим бриллиантом…

Тара почувствовала виноватое облегчение, когда дочь передала трубку Сантэн.

– Не тревожься о Белле, – успокоила Сантэн. – У нас был небольшой спор, и мадмуазель еще топорщит перышки.

– Я хочу, вернувшись домой, сделать Шасе подарок, – сказала ей Тара. – Я нашла великолепный средневековый алтарь, который переделали в сундук. Мне кажется, он отлично подойдет для его кабинета в парламенте. Пожалуйста, измерьте стену справа от его стола, под картинами Пернифа: я хочу быть уверена, что сундук там поместится.

Сантэн слегка удивилась. Тара никогда не интересовалась старинной мебелью.

– Конечно, измерю, – с сомнением пообещала она. – Но помни: у Шасы очень консервативные вкусы, я не стала бы покупать для него что-нибудь… – она тактично помолчала, не желая порочить вкус невестки, – слишком броское или кричащее.

– Позвоню завтра вечером. – Тара никак не отреагировала на совет. – Сообщите мне тогда результаты измерений.

Спустя два дня они с Мозесом вернулись к продавцу антиквариата на Кенсингтон-Хай-стрит. Вместе тщательно обмерили алтарь снаружи и изнутри. Поистине великолепная работа. Крышка выложена мозаикой из полудрагоценных камней, а края охраняют статуэтки четырех апостолов. Фигурки вырезаны из редких сортов древесины и слоновой кости и покрыты сусальным золотом. На стенках изображены страсти Христовы – от бичевания до распятия. Проделав самые тщательные измерения, Мозес довольно кивнул.

– Да, подойдет прекрасно.

И Тара отдала продавцу чек на шесть тысяч фунтов.

– Для Шасы цена – мерило художественной ценности, – объяснила она Мозесу, пока они ждали друзей Мозеса, чтобы те забрали алтарь. – Он не сможет отказаться от подарка ценой шесть тысяч фунтов.

Продавец не хотел отдавать алтарь трем молодым чернокожим, которые по вызову Мозеса приехали в старом фургоне.

– Это очень хрупкое произведение искусства, – протестовал он. – Я был бы гораздо спокойнее, если бы вы поручили упаковку и транспортировку специалистам из особой фирмы. Могу рекомендовать…

– Пожалуйста, не тревожьтесь, – успокоила его Тара. – Отныне я принимаю на себя всю ответственность.

– Такая прекрасная вещь, – сказал продавец. – Если его поцарапают, я просто умру на месте.

Он жалобно сжимал руки, глядя, как алтарь выносят и грузят в фургон. Неделю спустя Тара улетела в Кейптаун.

На следующий день после того, как сундук прошел таможню в Кейптауне, Тара устроила в рабочем кабинете Шасы небольшой прием для избранных, чтобы познакомить его с подарком. Премьер-министр не смог быть, но три министра пришли. Вместе с Блэйном, Сантэн и десятком других гостей они собрались в кабинете Шасы выпить шампанского «Болинже» и восхититься подарком.

Тара убрала столик розового дерева, который раньше стоял у стены, и на его место поставила сундук. Шаса представлял себе, что его ждет. Сантэн намекнула, и, конечно, банк Ллойда сообщил ему о расходе.

– Шесть тысяч фунтов! – Шаса был в ужасе. – Да столько стоит новый «роллс»!

О чем только думает эта чертова баба? Покупать ему какие-то экстравагантные подарки, за которые к тому же он сам платит – какая глупость! Зная вкусы Тары, он боялся увидеть подарок.

Сундук был закрыт венецианским кружевом. Войдя в кабинет, Шаса посматривал на него с опаской. Тара сказала несколько слов о том, в каком она долгу перед Шасой, какой он хороший и щедрый супруг и какой прекрасный отец для их детей.

Тара церемонно сняла покрывало с сундука, и все восхищенно ахнули. Фигуры из слоновой кости приобрели мягкий маслянисто-желтый цвет, а золотой лист время покрыло благородной патиной. Все подошли ближе, чтобы лучше рассмотреть, и Шаса почувствовал, как его необъяснимая антипатия к подарку быстро рассеивается. Он не догадывался, что Тара способна проявить такой вкус. Он ожидал, что увидит какое-нибудь пестрое уродливое чудище, но это было подлинно великое произведение искусства, и, если его чутье верно – а чутье никогда его не обманывало, – еще и превосходное вложение средств.

– Надеюсь, тебе понравилось? – спросила Тара с необычной робостью.

– Он великолепен, – искренне ответил Шаса.

– Может, лучше поставить под окно?

– Мне очень нравится, куда ты его поставила, – ответил Шаса и добавил шепотом, так что больше никто не мог его услышать: – Иногда ты меня поражаешь, дорогая. Я искренне тронут твоей заботой.

– Ты тоже был очень добр и заботлив, разрешив мне уехать в Лондон, – ответила она.

– Я могу отменить сегодняшние встречи и приехать домой пораньше, – предложил он, взглянув на ее грудь.

– Да нет, зачем же, – быстро ответила Тара, пораженная силой отвращения, охватившего ее при этой мысли. – Я сегодня очень устала. Такое напряжение…

– Значит, наш договор по-прежнему в силе – до последней буквы? – спросил он.

– Я думаю, так разумней, – ответила она. – А ты?

* * *

Из Лондона Мозес улетел прямо в Дели и провел несколько дружеских встреч с Индирой Ганди, главой партии «Индийский национальный конгресс». Она очень тепло приняла Мозеса и пообещала всяческую помощь и признание.

В Бомбее он поднялся на борт грузового судна, ходившего под либерийским флагом и под командованием капитана-поляка. Мозес устроился матросом в плавание до Лоренцо-Маркеш в португальском Мозамбике. Пароход зашел в Викторию на Сейшельских островах, оставил там груз риса и отправился в Африку.

В гавани Лоренцо-Маркеш Мозес попрощался с жизнерадостным поляком-капитаном и сошел на берег вместе с пятью членами экипажа, которые направлялись в знаменитый квартал красных фонарей. Связной ждал Мозеса в дешевом ночном клубе. Этот человек был членом подпольной организации, которая только недавно начала вооруженную борьбу с португальским правлением.

Они ели сочные мозамбикские креветки, которыми славился клуб, пили терпкое зеленое португальское вино и обсуждали развитие вооруженной борьбы, обещая друг другу поддержку и помощь товарищей.

Когда они поели, агент кивком подозвал одну из официанток. Та подошла и после недолгого игривого разговора взяла Мозеса за руку и через дверь в глубине бара отвела в свою комнату в конце коридора.

Через несколько минут к ним присоединился агент. Девушка тем временем караулила у двери, чтобы предупредить о неожиданном рейде колониальной полиции. Этот человек протянул Мозесу приготовленные для него путевые документы, небольшой тючок второсортной одежды и достаточно эскудо, чтобы Мозес мог пересечь границу и добраться до золотых шахт Витватерсранда.

На следующий день Мозес присоединился к сотне рабочих на железнодорожной станции. Мозамбик служил важным источником рабочей силы для золотых шахт, и деньги, которые зарабатывали его граждане, были значительным вкладом в экономику. Соответственно одетый, с подлинными документами, Мозес, неотличимый от стоящих в длинной очереди рабочих, сел в вагон третьего класса, и равнодушный португальский чиновник на него даже не взглянул.

Во второй половине дня они отъехали от побережья и поднялись во влажную тропическую жару лесистых холмов низкого вельда, а на следующее утро приблизились к пограничной станции Коматипорт. Когда поезд, дребезжа, медленно переправлялся по железному мосту через реку, Мозесу показалось, что он пересекает не реку, а большой океан. Его наполняла странная смесь отчаяния и радости, страха и ожиданий. Он возвращался домой, но его дом был тюрьмой для него и его народа.

Странно было снова слышать гортанный, резкий африкаанс; для слуха Мозеса этот язык, язык угнетателей, был тем более отвратителен. Чиновники здесь разительно отличались от вялых и нерадивых португальцев. Устрашающе сообразительные и деловитые, они пристально разглядывали его документы и резко расспрашивали на ненавистном языке. Однако Мозес уже скрылся за маской типичного африканца. Лицо его ничего не выражало, глаза были пустые: черное лицо среди миллиона черных лиц. И его пропустили.

Когда Мозес вошел в магазин на «Ферме Дрейка», Сварт Хендрик его не узнал. Мозес был в поношенной, плохо сидящей одежде и в надвинутой на глаза старой шапочке для гольфа. Только когда вошедший выпрямился и снял шапку, Сварт Хендрик вздрогнул и ахнул от удивления, потом схватил брата за руку и, нервно оглядываясь, потащил в маленькое помещение в глубине магазина, которое использовал как кабинет.

– За магазином следят, – возбужденно прошептал он. – Ты что, ничего не соображаешь? Зачем пришел сюда днем? – Только когда они оказались в кабинете и Хендрик запер дверь, он обнял Мозеса. – Часть моего сердца была потеряна, но теперь она вернулась.

Через перегородку кабинета он крикнул:

– Рейли, зайди ко мне сейчас же!

Когда его удивленный сын узнал своего знаменитого дядю, он склонился перед ним, взял ногу Мозеса и поставил себе на голову в знак подчинения великому вождю. Мозес с улыбкой поднял его и обнял, расспросил об учебе в школе и других занятиях и только тогда позволил выслушать приказ отца.

– Ступай к матери. Пусть приготовит еду. Целого цыпленка, много маисовой каши и галлон крепкого чая с сахаром. Твой дядя голоден.

До поздней ночи они оставались в закрытом кабинете Сварта Хендрика: им многое нужно было обсудить. Сварт Хендрик подробно рассказал о том, как идут дела, о положении в тайном союзе шахтеров, об организации «буйволов», потом сообщил новости о семье и близких друзьях.

Когда они наконец вышли из кабинета и направились в дом Сварта Хендрика, тот взял Мозеса за руку и провел в маленькую спальню, которая всегда ждала его. Когда он открыл дверь, с низкой кровати, на которой она терпеливо сидела, встала Виктория. Она подошла к мужу и, как мальчик до того, склонилась и поставила его ногу себе на голову.

– Ты мое солнце, – прошептала она. – С тех пор как ты ушел, я блуждала в темноте.

– Я послал одного из «буйволов» за ней в больницу, – объяснил Сварт Хендрик.

– Ты поступил правильно.

Мозес наклонился, поднял зулусскую девушку, и она застенчиво опустила голову.

– Утром еще поговорим.

Сварт Хендрик неслышно закрыл дверь, и Мозес пальцем приподнял подбородок жены, чтобы посмотреть Вики в лицо.

Она была еще прекраснее, чем он помнил, африканская луноликая мадонна. На мгновение он вспомнил женщину, которую оставил в Лондоне, и поморщился, сравнив ее влажную белую плоть, мягкую, как замазка, с блестящей кожей этой девушки, упругой и прохладной, как полированный оникс. Ноздри его раздулись, впивая острый африканский мускус, такой отличный от кислого запаха другой женщины, который та пыталась скрыть цветочными духами. Когда Вики смотрела на него и улыбалась, белки ее глаз и совершенные зубы светились и блестели на темном лице, как полированная слоновая кость.

Удовлетворив первую страсть, они весь остаток ночи лежали под толстым кароссом из шкурок даманов и разговаривали.

Мозес слушал рассказ Виктории о ее работе в его отсутствие. С другими женщинами она участвовала в марше на Преторию, чтобы вручить петицию новому министру по делам банту, сменившему доктора Фервурда, который стал премьер-министром.

Марш так и не дошел до «Юнион-билдинг». Полиция остановила его и арестовала организаторов. Виктория три дня и три ночи провела в тюрьме, но рассказывала о своих разговорах с судьей с таким юмором, словно читала из «Алисы в Стране Чудес», и Мозес смеялся вместе с ней. Обвинения в участии в незаконном собрании и призывах к насилию с нее были сняты, и Вики и остальных женщин выпустили.

– Но теперь я закаленный воин, – рассмеялась она. – Я окровавила свое копье, как зулусы старого короля Чаки.

– Я горжусь тобой, – сказал Мозес. – Но истинная битва еще только начинается…

И он рассказал ей – совсем немного – о том, что всех их ждало впереди. В мерцающем свете лампы Вики восторженно смотрела ему в лицо, и глаза ее сияли.

Они уснули, когда за единственным оконцем уже брезжил рассвет. Прижимая губы к его обнаженной груди, Вики спросила:

– Долго ли ты останешься со мной в этот раз, мой господин?

– Не так долго, как хотелось бы.

Он еще три дня провел на «Ферме Дрейка», и Вики была с ним каждую ночь.

Узнав о его возвращении, к нему потянулось много людей, и по большей части рвущиеся в бой молодые люди из «Umkhonto we Sizwe» – «Копья народа».

Кое-кто из старших членов Африканского национального конгресса, приходивших поговорить с Мозесом, уходили встревоженные тем, что услышали, и даже Сварт Хендрик заволновался. Мозес стал нетерпеливым и беспокойным. Вопросы бизнеса, повседневное руководство «буйволами» и шахтерским профсоюзом – ничто из этого его больше не интересовало.

– Он словно смотрит на далекий холм и ничего ближе не видит. Он говорит только о чужих людях в далеких землях, но разве то, что они думают или говорят, нам здесь важно? – ворчал Хендрик, разговаривая с матерью близнецов, единственным человеком, которому доверял. – Он с презрением относится к деньгам, которые мы заработали и сберегли, – для революционера, мол, деньги тлен, все принадлежит народу… – Сварт Хендрик замолчал, думая о своих лавках и пивных, о пекарнях и о принадлежащих ему стадах скота в резервациях, о деньгах на сберегательной книжке на почте и в банке белых людей, о наличных, которые он спрятал во многих тайниках, – кое-что даже закопано под полом там, где он сейчас сидит и пьет доброе пиво, сваренное его любимой женой. – Я не уверен, что хочу, чтобы все принадлежало народу, – задумчиво произнес он. – Народ – это скот, ленивый и глупый; чем он заслужил то, что я так долго зарабатывал в поте лица?

– Может, это лихорадка? Может, у твоего великого брата червь во внутренностях? – предположила его любимая жена. – Я приготовлю для него мути, который очистит ему кишки и голову.

Сварт Хендрик печально покачал головой. Он не был уверен, что даже замечательные снадобья его жены выгонят из головы брата мрачные планы.

Конечно, когда-то он вместе с братом мечтал о странных и необычных делах. Таковы все молодые люди, а Мозес тогда был молод, но теперь на голове Хендрика лежит снег мудрости, живот у него полный и круглый, а еще у него много сыновей и скота. Раньше он об этом не думал, но сейчас понял, что вполне доволен жизнью. Конечно, он не свободен, но он даже не знает, что это такое – свобода. Он любит брата и побаивается его, но не уверен, что готов всем рискнуть ради чего-то столь неопределенного.

– Мы должны сжечь и разрушить всю чудовищную систему, – говорил брат, но Хендрику вдруг пришло в голову, что это сожжение и уничтожение может распространиться и на его магазины и пекарни.

– Мы должны будоражить страну, раздразнить ее, грусть станет дикой и неуправляемой, как рослый сильный жеребец, и сбросит угнетателя со спины, – говорил брат, но Хендрик вдруг живо представил, как его самого и его уютную жизнь постигает та же участь.

– Народный гнев – прекрасный, священный гнев; мы должны выпустить его на свободу, – говорил Мозес, и Хендрик представил себе, как люди свободно растаскивают его запасы. Во время зулусского восстания он был свидетелем народного гнева в Дурбане: первое, что тогда сделали люди, – нахватали себе новой одежды и радиоприемников из разграбленных магазинов индусов.

– Полиция – враг народа, она тоже должна погибнуть в пламени, – говорил Мозес, и Хендрик вспомнил, что, когда в прошлом ноябре на «Ферме Дрейка» вспыхнула племенная война между зулусами и коса, именно полиция разделила воюющих и предотвратила массовые убийства; тогда погибло всего сорок человек. К тому же полиция охраняла от разграбления магазины. И теперь Хендрик задумался: а кто же помешает им убивать друг друга после того, как сгорит полиция, и какой станет жизнь в пригороде, если каждый будет сам себе закон?

И все же Хендрик устыдился своего предательского облегчения, когда три дня спустя Мозес оставил «Ферму Дрейка» и перебрался в «Ривонию». На самом деле это Сварт Хендрик мягко подсказал брату, что оставаться здесь опасно. Ведь все в пригороде знали, что Мозес вернулся, и весь день на улице стояла толпа зевак, мечтавших увидеть любимого вождя Мозеса Гаму. И теперь полиция через своих осведомителей в любой момент могла узнать о нем.

* * *

В следующие недели молодые воины из «Umkhonto we Sizwe» охотно превратились в разведчиков Мозеса. Они организовывали встречи, тайные небольшие собрания самых нетерпеливых и кровожадных своих товарищей. После выступлений Мозеса их тлеющее недовольство консервативным и миролюбивым руководством Африканского национального конгресса готово было перерасти в открытый мятеж.

Мозес отыскал нескольких старейших членов Конгресса, которые, несмотря на возраст, отличались радикализмом и нетерпением, и поговорил с ними. Он тайно, без ведома Хендрика Табаки, встречался с вожаками отрядов «буйволов», потому что почувствовал перемену в брате, охлаждение страсти к политике, которая и раньше никогда не достигала такого накала, как у самого Мозеса. Впервые за все годы Мозес перестал всецело доверять брату. Как топор, которым слишком долго рубили, Хендрик потерял остроту, и Мозес понял, что должен найти ему замену – более острое оружие.

– Дальше вести бой должны молодые, – говорил он Вики Динизулу. – Рейли и ты, ты тоже, Вики. Борьба переходит в ваши руки.

Во время встреч он не только говорил, но и слушал. Ловил признаки изменений равновесия власти, произошедших, пока он был в чужих землях. Только теперь он понял, сколько потерял, как отстал от Манделы в деле руководства Африканским национальным конгрессом и во мнении своего народа.

– С моей стороны было серьезной ошибкой уйти в подполье и покинуть страну, – размышлял он. – Если бы я остался и занял место на скамье подсудимых рядом с Манделой и остальными…

– Риск для тебя был слишком велик, – оправдывала его решение Вики. – Будь суд другим… если бы судил другой судья из буров, не Рампф, они все могли бы пойти на виселицу и ты с ними, ваше дело испустило бы дух в петле вместе с вами. Ты не можешь умереть, муж мой, потому что без тебя мы как дети без отца.

Мозес гневно проворчал:

– И все равно Мандела, сев на скамью подсудимых, превратил ее в свою трибуну. Миллионы людей, которые никогда раньше о нем не слышали, ежедневно стали видеть его лицо в газетах, его слова стали частью языка. – Мозес покачал головой. – Простые слова: Amandla и Ngawethu. Он произнес их, и все их услышали.

– Они знают и твое имя и твои труды, мой господин.

Мозес сердито посмотрел на нее.

– Я не хочу твоих утешений, женщина. Мы оба знаем, что пока они сидели в тюрьме, а я был в изгнании, руководство Конгрессом официально передано Манделе. Даже старый Лутули [70]дал свое благословение, а Мандела после своего оправдания начал новую деятельность. Я знаю, что он тайно, под пятьюдесятью разными личинами путешествует по стране, укрепляя свое руководство. Я должен противостоять ему и поскорее вырвать у него бразды правления, иначе будет поздно, я буду забыт и безнадежно отстану.

– Что ты будешь делать, мой господин? Как сместишь его? Он высоко поднялся – что мы можем сделать?

– У Манделы есть слабость: он слишком мягок, слишком миролюбиво настроен по отношению к бурам.

Гама произнес это негромко, но в его взгляде горела такая ярость, что Виктория невольно вздрогнула, а потом с усилием закрыла сознание от мрачных картин, вызванных его словами.

«Он мой муж, – страстно сказала она себе, – мой господин, и все, что он говорит и делает, справедливо и правильно».

* * *

Стычка произошла в кухне «Холма Пака». Снаружи небо было затянуто свинцовыми грозовыми тучами, темными, как кровоподтеки, в комнате было неестественно темно, и Маркус Арчер включил люстру в якобы старинной медной оправе, которая висела над длинным столом.

Гром грохотал, точно пушки, раскатываясь по небу. Снаружи ослепительным белым светом сверкнула молния, с неба полил дождь, серебристой колышущейся завесой закрыв окна. Приходилось повышать голос, чтобы перекрыть звуки бури, и все кричали друг на друга. Присутствовало двенадцать руководителей «Umkhonto we Sizwe», все чернокожие, за исключением Джо Цицеро и Маркуса Арчера, но значение имело присутствие только двоих из этой дюжины – Мозеса Гамы и Нельсона Манделы. Все остальные молчали, согласившись с ролью наблюдателей, а эти двое, как доминантные черногривые львы, сражались за старшинство в прайде.

– Если я приму твое предложение, – Нельсон Мандела стоял, подавшись вперед, упираясь кулаками в стол, – мы лишимся сочувствия всего мира.

– Ты принял принцип вооруженной революции, который я все эти годы заставлял тебя принять. – Мозес откачнулся на спинку стула, удерживая равновесие на двух ножках и скрестив руки на груди. – Ты сопротивлялся моему призыву к битве и тратил силы на жалкие демонстрации протеста, которые буры презрительно разгоняли.

– Наши кампании объединили народ! – воскликнул Мандела. С тех пор как Мозес в последний раз его видел, он отрастил короткую темную бороду. Она придавала ему вид истинного революционера, и в глубине души Мозес признавал, что Мандела отлично выглядит, высокий, сильный, уверенный в себе – серьезный противник.

– И дали тебе возможность посмотреть изнутри, как выглядят тюрьмы белого человека, – презрительно сказал Мозес. – Прошло время таких детских игр. Пора яростно ударить в самое сердце врага.

– Ты знаешь, что мы согласились. – Мандела продолжал стоять. – Ты знаешь, что мы нехотя согласились применить силу…

Мозес вскочил на ноги так свирепо, что его стул с грохотом отлетел к стене.

– Нехотя! – Он наклонился вперед, так что его глаза оказались в нескольких дюймах от темных глаз Манделы. – Ты не знаешь желаний, как старуха, и робок, как девственница. Как ты предлагаешь применить силу: взорвать динамитом несколько телеграфных столбов, чтобы нарушить связь? – Голос Мозеса был полон презрения. – Потом ты предложишь взорвать общественный сортир и будешь ждать, что буры в страхе придут к тебе договариваться об условиях. Ты наивен, друг мой, твои глаза видят только звезды, а голову наполняют солнечные мечты. Они жестокие люди, и привлечь их внимание можно только одним способом. Пустить кровь и натереть им нос этой кровью.

– Мы нападаем только на неодушевленные цели, – сказал Мандела. – Никаких человеческих жертв. Мы не убийцы.

– Мы воины. – Мозес заговорил тише, но это не убавило силы его голоса. Его слова словно сверкали в темной комнате. – Мы сражаемся за свободу своего народа. И не можем позволить себе угрызения совести, которыми ты пытаешься нас стреножить.

Молодые люди в конце стола тревожно и нетерпеливо зашевелились, а Джо Цицеро чуть улыбнулся, но глаза его были бездонными, а улыбка деланной и жестокой.

– Наши насильственные действия должны быть символичными, – пытался объяснить Мандела, но Мозес не дал ему продолжать:

– Символы!.. Нам не до символов. В Кении воины мау-мау хватают маленьких детей белых поселенцев, держат их на весу за ноги, разрубают пополам своими острыми, как бритва, пангами, а куски бросают в отверстия туалетов. Вот что привело белых за стол переговоров! Вот символы, понятные белым!

– Мы никогда не опустимся до такого варварства, – решительно сказал Нельсон Мандела, и Мозес еще ближе наклонился к нему, глядя в глаза. Они смотрели друг на друга, и Мозес быстро размышлял. Он заставил противника вступить в борьбу, выразиться ясно перед воинственными членами руководства Конгресса. Известие об отказе Манделы начать войну без ограничений быстро дойдет до «молодых ястребов», до «буйволов» и всех тех, кто составляет основу личной поддержки Мозеса.

Теперь он больше не будет теснить Манделу, это может только отбросить его самого назад с отвоеванных позиций. Нельзя позволить Манделе сказать, что в будущем он может согласиться на более решительные меры. Он выставил Манделу пацифистом в глазах сторонников насильственных действий и показал им контраст: свое полное ярости сердце.

Гама презрительно отодвинулся от Манделы и насмешливо улыбнулся, глядя на молодых людей в конце стола, как будто устал уговаривать тупого, упрямого ребенка.

Потом сел, скрестил руки и опустил подбородок на грудь. Больше в разговоре он не участвовал, оставаясь мрачно-безразличным, но само его молчание насмехалось над предложенным Манделой ограниченным саботажем по отношению к правительственной собственности.

Он высказался, но понимал, что нужны дела, а не слова, чтобы его приняли как настоящего вожака.

«Я дам им дело – такое, после которого в их сердцах не останется сомнений», – подумал он, и его лицо было мрачным и решительным.

* * *

Мотоцикл – подарок отца. Огромный «Харли-Дэвидсон» с сиденьем, как ковбойское седло, и с переключателями на боку серебряного бака. Шон не вполне понимал, почему Шаса подарил ему мотоцикл. Его выпускные оценки в «Академии Костелло» не стоили такой отцовской щедрости. Может, Шаса радовался тому, что сын вообще закончил школу? Возможно, он считал, что нужно подбодрить Шона, а может, наконец, просто искупал свою вину перед старшим сыном? Но задумываться над этим Шон не стал. Машина была великолепная, сплошной хром, эмаль, красные алмазы огней. Такая машина способна привлечь взгляд любой девицы, и Шон гонял на огромной скорости по прямым дорогам за аэропортом.

Но сейчас мотор у него между коленей урчал негромко; на вершине холма Шон погасил фары, а потом заглушил двигатель; машина под действием силы тяготения покатила вниз. Они тихо катили в темноте: в этом элегантном пригороде уличных фонарей не было. Участки вокруг каждого большого дома – размером с небольшую ферму.

У подножия холма Шон свернул с дороги. Через мелкую канаву перебрались под деревья. Поднялись по склону, и Шон поставил мотоцикл на тормоз.

– Готов? – спросил он своего спутника.

Руфус не относился к числу тех друзей Шона, которых он мог пригласить в Вельтевреден и познакомить с родителями. Шон сошелся с ним на почве общей любви к мотоциклам. Руфус был по меньшей мере на четыре дюйма ниже Шона ростом и на первый взгляд казался тощим подростком с серой кожей, как будто дорожная грязь и машинное масло насквозь пропитали его тело. Держался он робко, застенчиво, постоянно понуривал голову и избегал встречаться с кем бы то ни было глазами. Шон не сразу понял, что худое тело Руфуса жесткое, как сухожилие, что он быстр и проворен, как гончая, и что за ноющим голосом и бегающими глазами скрывается острый ум и язвительное, непочтительное остроумие. Прошло немного времени, и Руфус был повышен до второго лица в банде Шона.

Когда Шон без каких-либо отличий окончил «Академию Костелло», отец настоял: пусть сын начнет платное обучение, чтобы когда-нибудь стать членом ассоциации дипломированных бухгалтеров. Фирма-аудитор, работавшая с «Горно-финансовой компанией Кортни», не без некоторых сомнений согласилась принять Шона учеником клерка. Работа оказалась не столь ужасной, как сперва казалось Шону. Он не испытывал никаких угрызений совести, когда, используя семейное имя и свое безграничное очарование, брался за самые выгодные проверки, причем преимущественно фирм, где работали в основном женщины, и у старших партнеров не хватало мужества сообщать Шасе, что его сын действует очень рисково. Ведь работа с компанией Кортни приносила до четверти миллиона фунтов ежегодно.

Шон по утрам никогда не опаздывал больше чем на час, а похмелье и недостаток сна скрывал за очками-«консервами» в золотой оправе и ослепительной улыбкой. Небольшой благоразумный отдых по утрам и легкая болтовня с машинистками и дамами-делопроизводительницами приводили его в нужное состояние для ланча на горе Вилсон или в роще Кельвина, который заканчивался в самое время, чтобы успеть ненадолго вернуться в офис и отчитаться перед старшими партнерами, руководствуясь исключительно плодами воображения. После этого Шон был свободен и мог играть в сквош или тренироваться, играя в поло в Вельтевредене.

Обычно он ужинал дома: это было дешевле, чем уходить куда-нибудь, и хотя Шаса существенно увеличивал мизерное жалование, которое платили Шону господа Рифкин и Маркович, Шон постоянно переживал финансовый кризис. После ужина он мог сбросить смокинг и бабочку, переодеться в кожаную мотоциклетную куртку и подкованные сталью ботинки, и начиналась другая жизнь, замечательно отличная от его дневного существования, жизнь, полная острых ощущений и опасности, очаровательных ярких личностей, доступных женщин и хороших друзей, жизнь, полная сознательного риска и невероятных приключений – вроде такого, как в этот вечер.

Руфус расстегнул свою черную кожанку и улыбнулся.

– Готова, хочу и могу, как сказала актриса епископу.

Под курткой на нем был черный свитер с высоким воротником, черные брюки, на голове – черная вязаная шапка.

Им не требовалось обсуждать, что делать. Они уже четыре раза проделывали это, и все было подробно и тщательно спланировано. Однако в звездном свете под деревьями улыбка Руфуса казалась бледной и напряженной. Это было их самое амбициозное предприятие. Шон чувствовал восхитительную смесь страха и возбуждения, которые пели в его крови, наделяя его энергией.

Именно ради этого он все и делал, ради этого ощущения неописуемой эйфории, в которую его всегда погружает опасность. Сейчас это были только предвестники, далекое эхо: чем опаснее, тем будет слаще. Шон часто гадал, насколько сильной может стать эйфория; ведь должен быть пик, выше которого подняться невозможно, но в отличие от оргазма, насыщенного, но чрезвычайно краткого, Шон знал, что даже не приблизился к предельному возбуждению, вызываемому опасностью. И часто думал, как это будет. Убить человека голыми руками? Убить таким же способом женщину, но так, чтобы она под ним достигла в этот миг оргазма? Сама мысль об этом всегда вызывала у него болезненную эрекцию, но пока не представятся эти возможности, он будет наслаждаться менее напряженными моментами, такими как сейчас.

– Сигаретку? – спросил Руфус, протягивая портсигар с «гвоздиками», но Шон помотал головой. Он не хотел ничем притуплять наслаждение, ему не нужны были ни никотин, ни алкоголь, ему требовалось каждое мгновение остро чувствовать происходящее.

– Выкури половину и иди за мной, – приказал он и скользнул между деревьями.

Он пошел по тропе вдоль низкого берега ручья, потом пересек ручей в мелком месте, легко ступая по торчащим из воды камням. По противоположному берегу тянулась высокая изгородь из мелкоячеистой металлической сетки, и он присел под ней. Долго ждать не пришлось. Через несколько секунд по ту сторону изгороди появился темный, похожий на волчий, силуэт; увидев гостя, немецкая овчарка бросилась на сетку.

– Эй, Принц, – негромко сказал Шон, наклонившись вперед и не проявляя ни малейшего страха. – Эй, парень, ты ведь меня знаешь.

Собака сразу его узнала. Она только раз тявкнула – слишком коротко, чтобы в доме насторожились, а Шон осторожно просунул пальцы сквозь ограду, продолжая мягко успокаивать пса. Собака понюхала его руки и дружески завиляла длинным хвостом. Шон умел обращаться не только с людьми – со всеми живыми существами. Собака лизнула его пальцы.

Шон негромко свистнул, и по берегу к нему поднялся Руфус. Овчарка сразу напряглась, шерсть у нее на спине встала дыбом. Она угрожающе зарычала, и Шон прошептал:

– Не глупи, Принц. Руфус друг.

Шону потребовалось пять минут, чтобы познакомить их, но наконец по требованию Шона Руфус опасливо просунул пальцы сквозь сетку, и собака обнюхала их и замахала хвостом.

– Я иду первым, – сказал Шон и забрался на изгородь. По ее верху проходили три ряда колючей проволоки, но Шон перемахнул через верх ногами вперед и, изогнув спину, как гимнаст, легко приземлился. Собака поднялась на задние лапы и поставила передние ему на грудь. Шон гладил ее по голове, одновременно удерживая, пока через проволоку, еще проворнее, ловко перебирался и Руфус.

– Пошли, – прошептал Шон, и они направились к дому, а сторожевой пес шел за ними. Шли пригибаясь, перебегали в цветущих кустах из тени в тень, пока не прижались к стене, поросшей плющом.

Дом представлял собой двухэтажный особняк, почти такой же внушительный, как Вельтевреден. Он принадлежал другой влиятельной семье из Кейпа, близким друзьям семейства Кортни. Марк Вестон, одноклассник Шасы, потом вместе с ним учился и в университете. Его жена Марджори была ровесницей Тары Кортни. У них было две дочери-подростка; старшую Шон в прошлом году лишил девственности и бросил, ни разу даже не позвонив.

У семнадцатилетней девочки случился нервный срыв, она отказывалась есть, угрожала самоубийством и бесконечно плакала, пока ее не забрали из школы. Марджори Вестон послала за Шоном, собираясь увещевать его и убедить продолжить знакомство с дочерью. Встречу она устроила без ведома девочки и во время одной из регулярных поездок мужа в Йоханнесбург.

Она отвела Шона на второй этаж, в свою комнату для вышивания, и заперла дверь. Был ранний вечер четверга: слуги выходные, младшая дочь в школе, а старшая, Вероника, тосковала в своей комнате наверху.

Марджори похлопала по дивану.

– Шон, садись.

Она решила говорить дружески. И только когда он сел рядом, поняла, как замечательно он выглядит и какие совсем не дружеские чувства вызывает. Даже лучше отца, а Марджори всегда сильно влекло к Шасе Кортни.

Она обнаружила, что, говоря с Шоном, начинает слегка задыхаться, но только положив руку на его обнаженное предплечье и чувствуя упругую мышцу под гладкой кожей, она поняла, что происходит.

Шон обладал безошибочным и надежным чутьем развратника; возможно, он унаследовал его от отца. Он совсем не думал о матери Вероники в этом смысле. Боже! Да она ему в матери годилась. Однако после Клер Ист у него обнаружился вкус к женщинам старше его, а Марджори Вестон была стройна и спортивна, много плавала, играла в теннис и старательно загорала, чтобы скрыть мелкие морщинки в углах рта и первые складки на горле. Вероника была неинтересна и только хныкала, зато ее мать оказалась уверенной в себе, зрелой, но с теми же голубыми глазами, которые сначала и привлекли Шона в дочери, и с еще более тщательно ухоженной густой гривой рыжевато-каштановых волос.

Когда Шон заметил ее возбуждение, прилив крови к щекам под загаром, неровное дыхание, вздымавшее грудь под кофточкой, легкое изменение запаха тела, на которое обычный мужчина не обратил бы внимания, но которое для Шона было все равно что приглашение на карточке с гербом, он обнаружил, что его собственное сексуальное возбуждение обострено двусмысленностью ситуации.

«Дублет, – подумал он. – Мать и дочь. Это что-то!»

Ему не нужно было планировать, его вел безошибочный инстинкт.

– Вы гораздо привлекательней дочерей. Я порвал с Ронни только потому, что не мог быть рядом с вами и не сделать этого…

И он наклонился к ней и поцеловал в губы.

Марджори полагала, что полностью контролирует ситуацию, пока не попробовала вкус его губ. Больше они не разговаривали. Шон склонился перед ней, обеими руками разводя ей бедра, а она лежала на диване с юбкой, задранной до талии. Потом прерывисто выдохнула:

– О Боже, невероятно. Должно быть, я сошла с ума.

Сейчас она в атласном халате сидела у подножия лестницы. Под халатом ничего не было и время от времени она коротко, судорожно вздрагивала. Ночь была теплая, и в доме тепло. Девочки спали наверху, а Марк отбыл в одну из своих вечных деловых поездок. Впервые за две недели появилась возможность встретиться, и Марджори дрожала в ожидании. Как договорились, в 9 вечера она выключила сигнализацию – а Шон опаздывал почти на полчаса. Может, что-нибудь случилось, и он вообще не придет. При этой мысли она обхватила себя руками и жалко задрожала, потом услышала легкий стук в стекло французского окна, выходящего на дворик с бассейном, вскочила и метнулась через темную комнату. Открывая щеколду, она обнаружила, что еле дышит.

Шон вошел в комнату и схватил ее. Он был очень высок и силен, а она превратилась в его руках в замазку. Так ее еще не целовал ни один мужчина – так повелительно и в то же время так искусно. Иногда она задумывалась, кто научил его этому, и эта мысль вызывала ревность. Ее потребность в нем была так сильна, что ее охватывали волны тошноты и головокружения, и если бы он не держал ее, она просто села бы на пол. Он развязал пояс на ее халате. Халат распахнулся, и Шон просунул под него руки. Она встала поудобнее, шире расставила ноги, чтобы он легче мог до нее добраться, и сдержала крик, когда почувствовала в себе его палец, только сильнее надвинулась на его руку.

– Замечательно, – щекотно прошептал ей на ухо Шон. – Как Замбези в половодье.

– Шш, – прошептала она. – Разбудишь девочек. – Марджори считала себя мягкой и утонченной, но его грубые слова усилили ее возбуждение до лихорадки. – Закрой дверь, – хриплым, дрожащим голосом приказала она. – Пошли наверх.

Он отпустил ее и повернулся к двери. Закрыл ее, так что язычок щелкнул, повернул ключ и в то же мгновение повернул его в обратную сторону, оставив дверь открытой.

– Хорошо. – Он повернулся к Марджори. – Все готово.

Они снова поцеловались, и она лихорадочно провела руками по его телу, чувствуя жесткие мышцы под тонкой тканью. Наконец она оторвалась от него.

– Боже, больше не могу ждать.

Она взяла его за руку и потащила наверх по мраморной лестнице. Спальни девочек находились в восточном крыле, а тяжелую, красного дерева дверь хозяйской спальни Марджори заперла. Здесь их никто не мог обнаружить, и она наконец смогла отдаться Шону без оглядки.

Марджори Вестон была замужем больше двадцати лет, и за это время поменяла немало любовников. Одни были забавой только на одну ночь, связь с другими оказывалась более продолжительной. Один продержался почти все эти двадцать лет, их редкие страстные встречи разделяли долгие промежутки. Однако ни один из любовников не мог сравниться с этим юношей красотой и искусностью, выносливостью и дьявольской изобретательностью, – никто, даже Шаса Кортни, который был одним из более-менее постоянных любовников Марджори. Сын проявлял то же инстинктивное понимание ее потребностей. Он знал, когда быть грубым и жестоким, а когда мягким и любящим, но в других отношениях превосходил отца. Марджори никогда не удавалось истощить его или даже заставить остановиться, и в нем чувствовалась какая-то жестокость, какая-то врожденная порочность, которая временами приводила ее в ужас. Вдобавок она испытывала почти извращенное наслаждение от этой похожей на кровосмешение связи: принимая отца, а потом сына.

Сегодня Шон не разочаровал ее. Она уже была близка к первому оргазму, когда он неожиданно снял телефонную трубку и сунул ей в руку.

– Звони мужу, – приказал он.

– Боже, ты с ума сошел! – ахнула Марджори. – Что я ему скажу?

– Ну! – велел он, и она поняла, что если откажется, он ударит ее по лицу. Так уже бывало.

По-прежнему удерживая его между бедер, она неловко повернулась и набрала номер отеля «Карлтон» в Йоханнесбурге. Когда ответил коммутатор отеля, Марджори сказала:

– Я хочу поговорить с мистером Марком Вестоном из номера 1750.

– Соединяю, – сказал оператор, и после третьего гудка Марк ответил.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Марджори, и Шон над ней снова задвигался. – Я не могла уснуть и решила позвонить тебе. Прости, если разбудила.

Началось состязание: Шон старался заставить ее ахнуть или закричать, а она пыталась вести непринужденный разговор с Марком. Когда Шон достиг успеха и Марджори невольно вскрикнула, Марк резко спросил:

– Что это было?

– Я приготовила себе чашку «Мило» [71], но он оказался слишком горячим, и я обожгла губу.

Теперь она видела, как сильно возбудился Шон. Лицо его утратило красоту, оно набрякло и покраснело, черты огрубели, Марджори чувствовала, как он разбухает в ней, твердеет и заполняет ее всю так, что она вот-вот разорвется. Она больше не могла сдерживаться, резко оборвала разговор: «Спокойной ночи, Марк», бросила трубку, и из ее горла вырвался первый хриплый крик.

Потом они лежали неподвижно, стараясь отдышаться, но когда он попытался скатиться с нее, она плотнее сжала его ногами и не позволила. Она знала, что, если не даст ему встать, через несколько минут он снова будет готов.

Снаружи, на газоне перед домом, один раз пролаяла собака.

– Там кто-то есть? – спросила Марджори.

– Нет, просто Принц шалит, – прошептал Шон, но сам напряженно прислушивался, хотя знал, что Руфус слишком хорош, чтобы его услышали, и они тщательно спланировали все детали. И он, и Руфус хорошо знали, что делать дальше.

Чтобы отметить первый месяц их связи, Марджори купила Шону комплект – викторианские запонки и зажимы для галстука из платины и оникса с бриллиантами. В четверг она пригласила его в дом и провела в убранный панелями кабинет Марка на первом этаже. На глазах у Шона она проверила комбинацию сейфа в стене, мелко записанную на обороте фотографии девочек, стоявшей на столе Марка. Потом отодвинула фальшивую часть книжного стеллажа, закрывавшую сейф, и набрала шифр.

Показывая ему подарок, она оставила дверь сейфа полуоткрытой. Шон продемонстрировал свою благодарность, задрав ей юбку и спустив к ногам атласные персиковые панталоны. Он посадил Марджори на край стола мужа, раздвинул ей колени и поставил ступни на углы кожаного бювара. Стоя над ней и занимаясь любовью, он одновременно оценивал содержание сейфа за ее плечом.

Шон слышал рассказ отца о коллекции английских и южно-африканских золотых монет, принадлежавшей Марку, одной из десяти самых ценных частных коллекций в мире. Вдобавок к десяти толстым, переплетенным в кожу альбомам, в которых хранилась коллекция, на средней полке сейфа лежали бухгалтерские книги с записями касательно управления имением и ведения домашнего хозяйства, а также маленькая шкатулка с мужскими драгоценностями; верхняя полка была завалена пачками купюр в банковской упаковке. Там же Шон увидел большой холщовый мешок с надписью «Стандард банк лтд», очевидно, с серебром. В банкнотах и серебре в сейфе лежало не меньше пяти тысяч фунтов.

Шон точно объяснил Руфусу, где искать комбинацию сейфа, как открыть фальшивую книжную полку и чего ожидать, когда он это сделает.

Сознание, что внизу работает Руфус и его в любой момент могут обнаружить, так распаляло Шона, что Марджори даже воскликнула:

– Ты не человек, ты машина!

Наконец он оставил ее лежать в большой кровати, точно подтаявшую на солнце куклу из воска, ее руки и ноги стали мягкими и пластичными, густая грива волос потемнела и увлажнилась от пота, а помада на измученных страстью губах размазалась. Марджори спала, словно в оцепенении.

Но Шон был по-прежнему возбужден и взвинчен. Уходя, он заглянул в кабинет Марка Вестона. Фальшивая книжная полка отодвинута, дверь сейфа широко распахнута, бухгалтерские книги грудой свалены на пол. Шона снова густой мускусной волной захлестнуло возбуждение, и он обнаружил, что у него опять сильная эрекция.

Оставаться в этом доме еще хоть минуту было опасно, и сознание этого сделало сексуальное возбуждение непереносимым. Шон снова взглянул на мраморную лестницу, и тут ему в голову пришла новая мысль. Комната Вероники наверху в восточном крыле. Если он неожиданно ее разбудит, она может закричать; возможно, она его ненавидит и поднимет крик, когда узнает, но, с другой стороны, может, и не закричит. Риск безумный. Шон улыбнулся в темноте и начал подниматься по мраморной лестнице.

Лунный свет пробивался сквозь шторы и падал на светлые волосы Вероники, разметавшиеся по подушке. Шон наклонился и закрыл девушке рот рукой. Она в ужасе проснулась и начала отбиваться.

– Это я, – прошептал он. – Не бойся, Ронни. Это я.

Она перестала сопротивляться, из огромных голубых глаз исчезло выражение ужаса, и она протянула к нему руки. Он отнял ладонь от ее рта, и Вероника сказала:

– О Шон, в глубине души я знала. Я знала, что ты меня еще любишь.

* * *

Руфус был в ярости.

– Я думал, тебя поймали, – взвизгивал он. – Что с тобой случилось, парень?

– Делал самую трудную работу.

Шон нажал на педаль, и «Харли-Дэвидсон» взревел. Поворачивая на дорогу, Шон почувствовал, как тяжесть сумки на заднем сиденье грозит опрокинуть машину, но легко справился с этим и выпрямился.

– Помедленней, парень, – предупредил Руфус, наклоняясь из коляски. – Разбудишь всю долину.

Шон рассмеялся на сильном ветру, пьяный от возбуждения, и на скорости сто миль в час они перевалили через вершину холма.

Шон остановил мотоцикл на Крайфонтейнской дороге, они спустились в неглубокий кульверт под шоссе и при свете электрического фонарика принялись делить добычу.

– Ты говорил, будет пять штук, – обвиняюще взвыл Руфус. – Парень, здесь не больше сотни…

– Старик Вестон, должно быть, заплатил своим рабам, – беззаботно улыбнулся Шон, разделил стопку банкнот на две части и большую отдал Руфусу. – Тебе они нужны больше, чем мне, малыш.

В шкатулке лежали запонки, зажим для галстука с бриллиантом (по оценке Шона, не менее пяти каратов), масонские медальоны, ордена Марка Вестона (при Эль-Аламейне он получил «Военный крест»), несколько чемпионских медалей, часы фирмы «Патек Филипп» [72]и еще кое-какие личные принадлежности.

Руфус осмотрел их взглядом специалиста.

– Часы с гравировкой, все остальные вещи паленые, не продашь. Очень опасно, парень. Придется все это выбросить.

Они раскрыли альбомы. Пять из них были заполнены золотыми соверенами.

– Хорошо, – сказал Руфус. – Эти я смогу сбыть, но остальные нет. Слишком горячие, обжигают пальцы.

И он презрительно отбросил альбомы с тяжелыми монетами достоинством в пять фунтов и в пять гиней, с портретами Виктории и Елизаветы, Карла и Георга.

Высадив Руфуса у подпольной пивной в цветном Шестом районе, где тот оставил свой мотоцикл, Шон один поехал по длинной извилистой дороге, которая огибала крутой массив горы Чепмен. Он остановил «Харли» на краю утеса. В пятистах футах ниже того места, где он стоял, бились о скалы зеленые воды Атлантического океана. Шон одну за другой принялся бросать в воду тяжелые золотые монеты. Он бросал их горизонтально, так что те взблескивали в робких лучах рассвета, а потом, падая, погружались в тень утеса, и он не видел, как далеко внизу они касаются поверхности воды. Бросив последнюю монету, он отправил следом за ней и пустые альбомы. Ветер подхватил их, и они раскрылись. Потом Шон отправил в пустоту золотые часы и зажим с бриллиантом. Медали он приберег на закуску. Ему доставляло мстительное удовольствие сначала переспать с женой и дочерью Марка Вестона, а потом швырнуть в море его медали.

Сев на «Харли-Дэвидсон» и возвращаясь по крутой извилистой дороге, он сдвинул очки на лоб; ветер ударил ему в лицо, по щекам потекли слезы. Шон ехал быстро, вписывая сверкающую машину в крутые повороты, так что с поверхности дороги поднимался дождь искр.

– Не очень выгодная ночная работа, – говорил он себе, и ветер срывал слова с его губ. – Но как щекочет нервы!

* * *

Всякие усилия заинтересовать Шона и Майкла всемирной сетью компаний Кортни встречали либо неискренний и плохо изображаемый энтузиазм, либо откровенное равнодушие, и Шаса испытал целую гамму чувств, начиная с удивления.

Он очень старался понять, как кто-нибудь, в особенности молодой человек недюжинного ума, тем более его родной сын, может находить такое сочетание богатства и возможностей, вызовов и вознаграждений непривлекательным. Вначале он подумал, что должен винить себя, что он недостаточно ясно все объяснил, что принимал их готовность как что-то само собой разумеющееся и поэтому из-за собственных упущений не смог их увлечь.

Для Шасы это была сама суть жизни. Первая его мысль после пробуждения и последняя перед тем, как уснуть, касалась благополучия и процветания компании. Поэтому он попытался снова, с большими терпением и усилиями. Как об стенку горох – и от удивления Шаса перешел к гневу.

– Черт побери, мама, – вспылил он, когда они с Сантэн были одни в их любимом месте на склоне холма над Атлантикой. – Им как будто все равно.

– А как Гарри? – негромко спросила Сантэн.

– О, Гарри! – пренебрежительно усмехнулся Шаса. – Стоит мне повернуться, я тут же натыкаюсь на него. Он словно щенок.

– Я заметила, что ты выделил ему кабинет на третьем этаже, – спокойно сказала Сантэн.

– Кладовка для старых метел, – ответил Шаса. – На самом деле это была шутка, но парень принял ее всерьез. И у меня не хватило мужества…

– Он многое принимает всерьез, наш юный Гарри, – заметила Сантэн. – Он единственный, кто это делает. Очень глубокий мальчик.

– Да послушай, мама! Гарри?

– Вчера мы с ним долго разговаривали. Тебе тоже стоит это сделать, он может тебя удивить. Ты знаешь, что в этом году он первый на курсе?

– Да, конечно, знаю… но ведь это только первый курс школы бизнеса. Первый курс не показатель.

– Неужели? – невинно спросила Сантэн, и следующие несколько минут Шаса молчал.

В следующую пятницу Шаса заглянул в кладовку, которая служила Гарри кабинетом, когда он во время каникул в колледже временно работал в горнодобывающей компании Кортни. Узнав отца, Гарри послушно вскочил и сдвинул очки на переносицу.

– Привет, чемпион, чем занимаешься? – спросил Шаса, посмотрев на груду бумаг на столе.

– Провожу ревизию. – Гарри охватили противоречивые чувства: испуг – отец вдруг заинтересовался его занятиями – и отчаянное желание удержать его внимание и добиться одобрения.

– Ты знаешь, что только за последний месяц мы истратили на канцелярские принадлежности больше ста фунтов?

Он так старался произвести впечатление на отца, что снова начал заикаться: это теперь случалось с ним только тогда, когда он был очень взволнован.

– Глубоко вдохни, чемпион. – Шаса осмотрел маленькую комнатку, в которой они оба едва помещались. – Говори медленнее и объясни внятно.

Одной из официальных обязанностей Гарри было заказывать и получать канцелярские принадлежности. Полки за его столом были завалены пачками писчей бумаги и коробками с конвертами.

– По моим оценкам, эти расходы можно сократить до восьмидесяти фунтов. Будем каждый месяц экономить двадцать фунтов.

– Покажи.

Шаса сел на угол стола и погрузился в проблему. Он вел себя с таким уважением, словно они обсуждали постройку новой золотодобывающей шахты.

– Ты прав, – сказал наконец Шаса, изучив цифры. – Даю тебе полное право осуществить твое предложение на практике. – Он встал. – Молодец.

Гарри благодарно вспыхнул. Шаса повернулся к двери, чтобы парень не увидел удивления на его лице, потом остановился и оглянулся.

– Кстати, завтра я лечу в Китовый залив. Там на месте встречусь с архитектором и инженерами, чтобы обсудить расширение консервной фабрики. Хочешь полететь со мной?

Не доверяя голосу, боясь снова начать заикаться, Гарри энергично кивнул.

* * *

Шаса позволил Гарри вести самолет. Лицензию пилота частного самолета Гарри получил два месяца назад, но ему требовалось еще несколько часов практики, чтобы получить допуск к управлению машиной с двумя двигателями. Шон, на год старше Гарри, получил лицензию сразу, как только достиг требуемого возраста. Шон летал так же, как ездил и стрелял: естественно, изящно, но беззаботно. Он был пилот божьей милостью. Напротив, Гарри, старательный, педантичный, был поэтому, с неохотой соглашался Шаса, как пилот лучше Шона. Гарри заполнял полетный план так, словно писал тезисы докторской диссертации, а его предполетная проверка тянулась так долго, что Шаса начал ерзать на правом сиденье и едва сдерживался, чтобы не воскликнуть: «Гарри, ради Бога, давай уже взлетать!»

Но свидетельством его доверия было то, что он вообще допустил Гарри к управлению «москитом». Шаса готов был при первых же признаках неприятностей взять управление на себя, но его терпение было вознаграждено, когда она заметил блеск радости за стеклами очков Гарри, который поднял красивую машину сквозь серебряные облака в голубое африканское небо, и Шаса испытал редкое ощущение гармонии с сыном.

Когда они прилетели в Китовый залив, Шаса начал забывать, что Гаррик с ним. Он постепенно привык к близкому соседству своего среднего сына, и хотя об этом не думал, его присутствие рядом стало для Шасы знакомым и успокоительным ощущением. Гарри предвидел его малейшие потребности, будь то огонь для сигареты, листок бумаги или карандаш, чтобы проиллюстрировать свою мысль архитектору. Но в то же время он был молчалив и ненавязчив, не задавал лишних вопросов, не делал самодовольных или шутливых замечаний.

Консервная фабрика вскоре стала среди передовых предприятий Кортни. В течение трех лет они выбирали всю свою квоту сардин, а затем последовало неожиданное развитие событий. Во время частной встречи Манфред Деларей сказал Шасе, что, если компания выпустит еще десять тысяч акций и передаст их некоему кандидату в Претории, последствия могут быть очень выгодны для всех. Шаса поверил Манфреду и выпустил акции, а через два месяца правительственный департамент земель и рыбной ловли, пересмотрев их квоту, почти удвоил ее по сравнению с двумя сотнями тысяч тонн сардины, которые им позволялось добывать в год.

– Триста лет африкандеры оставались в стороне от предпринимательства, – цинично улыбнулся Шаса, получив добрую весть. – Но они быстро наверстывают упущенное. Они включились в гонку и не проявляют излишней щепетильности при выборе средств. Евреям и англичанам нужно лучше присматривать за своими лаврами дельцов, потому что идут националисты.

Шаса закончил переговоры с архитектором ближе к вечеру, но в это время года оставалось еще несколько часов дневного света.

– Как насчет купания на мысе Пеликанов? – предложил Шаса, и они с Гарри взяли на фабрике «лендровер» и поехали по твердому влажному песку вдоль берега. От залива пахло серой и рыбьими потрохами, но за его водами вставали в грандиозном великолепии высокие золотые дюны и горы, а над шелком воды, под их защитой стаи фламинго были такими ярко-розовыми, что это казалось невозможным и театральным. Шаса быстро огибал залив, и ветер ерошил ему волосы.

– Так что ты узнал сегодня, если вообще узнал что-нибудь?

– Я узнал, что если хочешь, чтобы с тобой разговаривали свободно, молчи и гляди скептически, – ответил Гарри, и Шаса удивленно посмотрел на сына. Это всегда было его сознательным приемом, но Шаса никак не ожидал, что такой неопытный юнец сразу разгадает его. – Отмалчиваясь, ты заставил архитектора признать, что он еще не придумал, где разместить новый бойлер, – продолжал Гарри. – И даже я увидел, что его предложение – слишком дорогой компромисс.

– Неужели? – Шасе потребовался целый день обсуждений, чтобы прийти к такому же заключению, но он не собирался сознаваться в этом. – А ты бы что сделал?

– Не знаю, папа, не уверен. – Свои мнения он высказывал педантично, и вначале это раздражало Шасу, а теперь забавляло, тем более что мнения эти обычно стоило выслушать. – Но, вместо того чтобы ставить новый бойлер, я рассмотрел бы возможность внедрения новой технологии Паттерсона…

– А что ты знаешь о технологии Паттерсона? – резко спросил Шаса. Он сам услышал о ней только недавно. И неожиданно обнаружил, что спорит с сыном как с равным. Гарри прочел все рекламные брошюры, запомнил все данные и числа, касавшиеся процесса, и сам разобрался во всех преимуществах и недостатках по сравнению с обычными методами изготовления консервов.

Они все еще спорили, когда обогнули песчаный рог залива и за маяком протянулся в убывающей перспективе до самого горизонта пустынный пляж, чистый и белый. Здесь воды Атлантики были дикими и зелеными, холодными и чистыми, пенными и кипучими от прибоя.

Они разделись и, нагие, бросились в море, ныряя под каждую волну, которая с шипением надвигалась на них. Наконец вынырнули, посинев от холода, но смеясь и задыхаясь от удовольствия.

Они стояли у «лендровера», растираясь полотенцами, и Шаса откровенно разглядывал сына. Даже пропитанные соленой водой, волосы Гарри торчали в беспорядке. Без очков у него был озадаченный близорукий вид. Торс у Гарри оказался развитый и массивный, грудь как бочонок с маринадом, и такие густые темные волосы на теле, что они закрывали нижнюю часть живота, как кольчугой.

«Глядя на него, не подумаешь, что он Кортни. Если бы я не был уверен, мог бы подумать, что Тара гульнула на стороне. – Шаса был уверен, что Тара способна на многое, но не на неверность или неразборчивость. – В нем нет ничего от его предков», – думал Шаса, но потом присмотрелся внимательнее и вдруг улыбнулся.

– По крайней мере один из даров Кортни ты унаследовал, Гарри. При взгляде на твой конец сам старый генерал Кортни перевернулся бы в гробу от зависти.

Гарри торопливо прикрылся полотенцем и достал из «лендровера» брюки, но втайне он был доволен. До сих пор он всегда с сомнением разглядывал эту часть своего тела. Словно чуждое существо с собственной волей и бытием, намеренное смущать его и унижать в самые неожиданные и неподходящие моменты, когда он стоит перед классом в бизнес-школе и отвечает, а девушки в переднем ряду начинают хихикать, или когда он вынужден в смятении бежать из бассейна «Дома Сантэн», заметив свой явный интерес к окружающим дамам. Но отец говорил об этом с уважением, а тень легендарного генерала одобрительно кивнула, и Гарри готов был смириться с таким своим отличием.

На следующее утро они полетели на шахту Х’ани. Все три мальчика прошли там обучение. Как когда-то самому Шасе, им пришлось на деле изучить все операции шахты, от бурения и взрывов в глубоком амфитеатре открытой ямы до последнего цеха отбора, где в размельченной голубой породе отыскивают драгоценные кристаллы.

Этой вынужденной работы Шону и Майклу хватило с лихвой, и они ни разу не выразили желания вернуться на шахту. Но Гарри оказался исключением. Он как будто полюбил эти далекие дикие холмы, как любили их Сантэн и Шаса. Он просился с отцом во все его обычные инспекционные поездки. За несколько лет он превосходно изучил весь цикл шахты и время от времени лично выполнял его операции. И вот в последний вечер на Х’ани Шаса и Гарри стояли на краю большой ямы и смотрели вниз, в залитую тенью глубину, а солнце за их спинами садилось в пустыню.

– Странно думать, что все исходит отсюда, – негромко сказал Гарри. – Все, что создали ты и бабуля. Тут я чувствую себя ничтожным, как в церкви. – Он долго молчал, потом продолжил: – Я люблю это место. И хотел бы остаться тут подольше.

Шасу глубоко тронули выраженные так свои собственные мысли. Из троих сыновей только этот смог понять, смог разделить почти религиозное благоговение, какое вызывали у него этот карьер и появляющееся из него богатство. Здесь был первоисточник, и только Гарри понял это.

Он обнял Гарри за плечи и попытался найти подходящие слова, но потом просто сказал:

– Я знаю, что ты чувствуешь, чемпион. Но нам пора домой. В понедельник мне представлять в парламенте мой бюджет.

Не это хотел он сказать, но чувствовал, что Гарри его понимает. Спускаясь в темноте по неровной тропе, они были ближе друг к другу, чем когда-либо.

* * *

Бюджет Шасиного министерства горной промышленности в этом году почти удвоился, и Шаса знал, что оппозиция встретит это в штыки. Ему так и не простили измену партии. Поэтому, поднявшись и спрашивая разрешения у спикера, он собрался и невольно взглянул на галерею.

Сантэн сидела в первом ряду для гостей. Она всегда сидела там, когда предстояло выступать Шасе или Блэйну. На ней была маленькая плоская шляпка, надвинутая на лоб, с одним пером райской птицы, воткнутым под лихим углом. Встретившись глазами с Шасой, она улыбнулась и одобрительно кивнула.

Рядом с Сантэн сидела Тара. А вот это было необычно. Он не мог припомнить, когда жена в последний раз приходила слушать его.

– Наш договор не включает пытку скукой, – заявила она Шасе, но сегодня она была здесь, чрезвычайно элегантная в изящной соломенной шляпе с розовой лентой вокруг тульи и в белых перчатках по локоть. В насмешливом приветствии она коснулась полей шляпы, и Шаса приподнял брови, а потом повернулся к галерее для прессы высоко над креслом спикера. Здесь, навострив карандаши, сидели политические обозреватели всех англоязычных газет. Шаса был их любимой добычей, но их нападки как будто лишь упрочивали его положение в Националистической партии и усиливали эффективность и эффектность, с которыми он управлял своим министерством.

Он любил бурные парламентские дебаты. Его единственный глаз сверкал воинственным огнем, когда Шаса, приняв привычную позу, чуть ссутулившись и сунув руки в карманы, начал свою речь.

Они немедленно набросились на него, лаяли и хватали за пятки, вмешивались, выражая гнев и недоверие, кричали: «Стыдитесь, сэр!» и «Скандал!»; улыбка Шасы приводила их в ярость и заставляла идти на крайности, которые он отметал с небрежным презрением, постепенно одолевая противников и обращая их нелепицы против них самих, а коллеги вокруг восхищенно улыбались и встречали его самые опустошительные ответы криками «Hoor! Hoor! – Слушайте! Слушайте!»

Когда началось голосование, партия Шасы полностью поддержала его и бюджет был принят подавляющим большинством. Это выступление еще более упрочило его статус и положение. Он перестал быть младшим членом кабинета; доктор Фервурд переслал ему записку:

«Я был прав, оставив вас в команде. Отличная работа».

В переднем ряду галереи Сантэн, поймав его взгляд, сцепила руки в замок и потрясла ими в боксерском поздравлении; в ее исполнении это приветствие выглядело одновременно царственным и женственным. Улыбка исчезла с лица Шасы: место рядом с Сантэн пустовало; очевидно, Тара ушла во время дебатов, и Шасу удивила острота разочарования. Он хотел бы, чтобы жена была свидетельницей его триумфа.

Парламент перешел к другим вопросам, которые Шасы не касались, и он, повинуясь порыву, встал и вышел из палаты. Он поднялся по широкой лестнице и прошел по длинному коридору к своему кабинету. Подходя, он неожиданно остановился и, опять подчиняясь какому-то порыву, свернул за угол коридора и направился к незаметной и никак не обозначенной двери в конце прохода.

Это был потайной выход из его кабинета, удобное средство избавиться от нежелательных посетителей; строительство этого хода заказал сам Сесиль Родс, и им тогда пользовались гости, которые не хотели, чтобы их видели. Шаса нашел это очень удобным. Иногда ходом пользовался премьер-министр, чаще Манфред Деларей, но большинство посетителей были женского пола, и их дела с Шасой не имели отношения к политике.

Вместо того чтобы загреметь ключом в американском автоматическом замке, Шаса неслышно повернул его и резко распахнул дверь. Внутри дверь сливалась со стеной кабинета, и мало кто знал о ее существовании.

Тара стояла спиной к нему, наклонившись к алтарю-сундуку. Она не знала о существовании этой двери. Если не считать необычного подарка, она совершенно не интересовалась меблировкой и украшением его кабинета. Прошло несколько секунд, прежде чем она почувствовала, что не одна, и поведение ее было весьма необычным. Тара отскочила от сундука и повернулась к Шасе, а когда узнала его, на ее лице не появилось облегчение, она побледнела и, задыхаясь, начала объяснять:

– Я просто смотрела… такая великолепная вещь. Очень красивая, я даже забыла, какая красивая…

Одно Шаса понял немедленно: Тара провинилась, она чувствует себя виноватой – так, словно ее застали на месте ужасного преступления, но он никак не мог понять, в чем именно дело. Она имеет право находиться в его кабинете, у нее есть свой ключ от входной двери, и она сама подарила ему сундук… пусть любуется им, когда захочет.

Он продолжал молчать и не спускал глаз с жены, надеясь, что та как-нибудь проговорится, но она отошла от сундука к окну за его столом.

– Ты сегодня хорошо выступил. – Она по-прежнему чуть задыхалась, но краска на лицо вернулась, Тара вновь обретала самообладание. – Ты всегда так хорошо выступаешь.

– Поэтому ты ушла? – спросил он, закрывая дверь и целенаправленно приближаясь к сундуку.

– Да знаешь, я ничего не понимаю в цифрах, а ты в конце так много их приводил.

Шаса тщательно осмотрел сундук.

«Что она задумала?» – спрашивал он себя, но не мог найти никаких перемен. Бронзовая скульптура бушмена работы Ван Воува на месте, так что крышку она не открывала.

– Замечательная штука, – сказал он и погладил статую святого Луки на углу.

– Я не знала, что в панели есть дверь. – Тара явно старалась отвлечь его внимание от сундука, и эти ее усилия только обострили его любопытство. – Ты меня испугал.

Шаса не хотел отходить. Он провел пальцами по крышке с инкрустацией.

– Надо попросить доктора Финдли из Национальной галереи взглянуть на него, – размышлял вслух Шаса. – Он специалист по религиозному искусству Средних веков и Возрождения.

– Да, я пообещала Трише, что дам ей знать, когда ты придешь. – В голосе Тары звучало почти отчаяние. – У нее для тебя важное сообщение. – Она быстро подошла к двери в приемную и открыла ее. – Триша, мистер Кортни уже здесь.

В кабинет просунула голову секретарша Шасы.

– Вы знаете полковника Луиса Нела? – спросила она. – Он все утро пытается дозвониться до вас.

– Нел? – Шаса продолжал разглядывать сундук. – Нел? Нет, кажется, не знаю.

– Он говорит, что знает вас, сэр. Говорит, вы вместе воевали.

– О, милостивый Боже, да! – Теперь все внимание Шасы было устремлено к ней. – Это было так давно – но да, я хорошо его знаю. Тогда он не был полковником.

– Теперь он начальник уголовного розыска Кейптауна, – сказала Триша. – И просит вас позвонить ему как можно быстрей. Говорит, очень срочно, на самом деле он сказал: «вопрос жизни и смерти».

– Жизни и смерти, – Шаса улыбнулся. – Вероятно, хочет занять денег. Соедините меня с ним, пожалуйста, Триша.

Он прошел к своему столу, сел, придвинул к себе телефон и знаком пригласил Тару сесть на диван, но она покачала головой.

– Я обедаю с Салли и Дженни, – и она с облегчением направилась к двери. Но Шаса на нее не смотрел – он смотрел в окно за вершины дубов, на склоны Сигнального холма, и даже не взглянул на жену, когда та вышла из кабинета и неслышно притворила дверь.

Звонок Луиса Нела перенес Шасу почти на двадцать лет назад. «Неужели столько лет прошло? – удивился он. – Да, действительно. Боже мой, как быстро пролетели годы».

Тогда Шаса, молодой командир эскадрильи, был по увечью отправлен домой из Абиссинии, где потерял глаз в боях с армией герцога Акосты за Аддис-Абебу. Выйдя в отставку, уверенный, что жизнь его кончена и что он калека и обуза для семьи, Шаса удалился в изгнание и предался пьянству, позволив себе погрузиться в безнадежное уныние. Блэйн Малкомс отыскал его и презрительно, обидно высмеял, а потом предложил работу: выследить и уничтожить «Ossewa Brandwag» – «Часового колонны фургонов», тайное общество воинствующих националистов-африкандеров, которое яростно противилось усилиям фельдмаршала Яна Кристиана Сматса поддержать в войне Британию.

Шаса, работая с Луисом Нелом, устанавливал личности руководителей пронацистского заговора и готовил ордера на их арест и интернирование. Его деятельность по расследованию «Ossewa Brandwag» привела к контактам с загадочным осведомителем – женщиной, которая связывалась с ним только по телефону и всячески старалась скрыть свою личность. Шаса и до сегодняшнего дня не знает, кто это был, вообще не знает, жива ли она.

Осведомитель сообщил, что «OB» крадет правительственное оружие и боеприпасы на фабрике в Претории, и это помогло нанести подпольной организации тяжелый удар. Тот же осведомитель сообщил Шасе о заговоре Белого Меча. Это был смелый план – убить фельдмаршала Сматса и в условиях наступившего затем смятения захватить контроль над вооруженными силами, провозгласить Южную Африку республикой и перейти на сторону Адольфа Гитлера и держав оси.

Шаса смог помешать этому плану в самую последнюю минуту, но лишь ценой отчаянных усилий, а еще ценой жизни родного деда. Сэр Гаррик Кортни был убит по ошибке, потому что внешне очень походил на своего старого друга фельдмаршала Сматса.

Шаса много лет не вспоминал о тех опасных днях, но теперь живо вспомнил все подробности. Ожидая, пока зазвонит телефон на его столе, он снова переживал безумный подъем на крутой склон Столовой горы, когда он пытался догнать деда и фельдмаршала, прежде чем они достигнут вершины, где их ждал убийца. Он вспомнил ужасное ощущение беспомощности, когда грянул выстрел и эхом отразился от скал и Шаса понял, что опоздал; вспомнил свой ужас, когда увидел деда, лежащего на земле со страшной раной, разорвавшей грудь, и фельдмаршала, в молчаливом горе склонившегося на убитым.

Пользуясь тем, что хорошо знал гору, Шаса погнался за убийцей, чтобы отрезать ему путь к отступлению. Они боролись грудь к груди, боролись не на жизнь, а на смерть. Белый Меч использовал свое превосходство в физической силе, вырвался и убежал, но Шаса попал ему в грудь из своей шести с половиной миллиметровой «беретты». Белый Меч исчез, и заговор против правительства Сматса развалился, но убийца так и не был найден, и Шаса снова испытал боль оттого, что деда убили. Он любил старика и в его честь назвал своего второго сына.

Наконец телефон зазвонил, и Шаса схватил трубку.

– Луис? – спросил он.

– Шаса! – Шаса сразу узнал голос. – Сколько лет, сколько зим!

– Приятно снова с вами говорить.

– Да, но я хотел бы, чтобы новости были получше. Простите.

– В чем дело?

Шаса сразу насторожился.

– Не по телефону. Можете срочно приехать на Каледон-сквер?

– Буду через десять минут, – ответил Шаса и положил трубку.

До главного управления уголовного розыска от парламента было недалеко, и Шаса шел быстро. Он уже напрочь забыл об эпизоде с Тарой и сундуком, пытаясь догадаться, что за дурные новости ждут его у Луиса Нела.

Сержант в приемной был предупрежден и сразу узнал Шасу.

– Полковник ждет вас, господин министр. Я пошлю кого-нибудь проводить вас к его кабинету, – и он подозвал одного из констеблей в форме.

Луис Нел без пиджака прошел к двери навстречу Шасе, пожал ему руку и провел к одному из кресел.

– Выпить хотите?

– Для меня слишком рано, – покачал головой Шаса, но принял предложенную Луисом сигарету.

Как и раньше, полицейский был худ, но потерял много волос, а оставшиеся стали белыми, как снег. Под глазами у Нела темнели мешки, а рот после приветственной улыбки вытянулся в тонкую нервную полоску. Он походил на человека, которому приходится много тревожиться и который слишком много работает и плохо спит по ночам. Должно быть, он уже достиг пенсионного возраста, подумал Шаса.

– Как семья, ваша жена?

Он виделся с ней раз или два и не мог сейчас вспомнить ни имени, ни как она выглядела.

– Мы развелись пять лет назад.

– Простите, – сказал Шаса, а Луис пожал плечами.

– Плохо было тогда. – Он наклонился вперед. – Ваша семья – у вас три мальчика и девочка. Верно?

– Ага! Вы провели полицейское расследование, – улыбнулся Шаса, но Луис не ответил на улыбку. С серьезным лицом он продолжил:

– Ваш старший сын – его зовут Шон. Это верно?

Шаса кивнул. Он тоже перестал улыбаться, и неожиданно его охватили дурные предчувствия.

– Хотите поговорить со мной о Шоне? – тихо спросил он.

Луис резко встал и подошел к окну. Отвечал он, глядя на улицу:

– Не для протокола, Шаса. Обычно мы так не делаем, но здесь имеют место необычайные обстоятельства. Наши былые добрые отношения, ваш нынешний пост… – Он повернулся от окна. – В обычных обстоятельствах мне бы об этом вообще не доложили, по крайней мере не на этой стадии расследования.

Слово «расследование» заставило Шасу вздрогнуть; ему захотелось поскорее услышать дурную новость Луиса и покончить с этим, но он сдержал волнение и нетерпение и спокойно ждал.

– Уже некоторое время нас тревожит серия краж в богатых пригородах; вы, конечно, об этом читали. Пресса прозвала вора «Капским мусорщиком».

– Конечно, – кивнул Шаса. – Некоторые из моих друзей, самых близких, стали жертвами: Симпсоны, Вестоны. Марк Вестон лишился коллекции золотых монет.

– А миссис Симпсон – своих изумрудов, – согласился Луис. – И вот во время облавы в Шестом районе мы обнаружили у одного скупщика краденого серьги с этими изумрудами. Мы действовали по наводке и обнаружили большое количество краденых вещей. Мы арестовали скупщика – это цветной парень, который продавал в магазине электротовары, а через черный ход принимал краденое. Он у нас уже две недели и начал сотрудничать со следствием. Дал список имен, и в этом списке оказался парень по имени Руфус Константайн. Слышали когда-нибудь о таком?

Шаса отрицательно покачал головой.

– Как это связано с моим сыном?

– Сейчас объясню. Этот Константайн, по-видимому, продал изумруды и часть награбленного. Мы задержали его и допросили. Упрямая оказалась мартышка, но мы нашли способ заставить его расколоться. Запел как по нотам. К несчастью, мелодия оказалась неприятной.

– Шон? – спросил Шаса, и Луис кивнул.

– Боюсь, что да. Похоже, он был главарем организованной банды.

– Это бессмыслица. Шон? Не может быть.

– Ваш сын – известная личность.

– Да, в свое время он немного выходил за рамки, – признал Шаса, – но сейчас угомонился и много работает. Зачем бы ему ввязываться в уголовщину? Я хочу сказать, он не нуждается в деньгах.

– Ученикам клерков много не платят.

– Я даю ему на карманные расходы. – Шаса снова покачал головой. – Нет, я в это не верю. Что он может знать о кражах из домов?

– О нет, он делал это не сам. Он организовывал, а Руфус и его помощник делали грязную работу.

– Организовывал? Что это значит?

– Вашего сына любезно принимают в любом доме города, верно?

– Вероятно, – осторожно ответил Шон.

– Если верить маленькому Руфусу, ваш сын изучает дома перспективных жертв, узнает, какие там есть ценности и где их держат; сейфы, потайные ящики и тому подобное. Потом вступает в любовную связь с кем-нибудь из семьи: с матерью или дочерью, – и пользуется возможностью, чтобы впустить в дом сообщника, пока сам развлекается с дамой на втором этаже.

Шаса молча смотрел на него.

– По всем данным, получалось у него очень хорошо, и в нескольких случаях нам даже не сообщили о грабеже: вовлеченные в это женщины больше боялись гнева мужа и дурной славы, чем потери ценностей.

– Мардж Вестон? – спросил Шаса. – Она из этих женщин?

– Согласно нашей информации, да.

Шаса прошептал:

– Стервец!

Он пришел в ужас, но сомнений не было. Все слишком сходилось, чтобы быть неправдой. Мардж и Шон, его сын и одна из его любовниц. Это ему даром не пройдет.

– На этот раз он зашел слишком далеко.

– Да, – согласился Луис. – На целую милю. Даже при том, что это его первое обвинение, он получит пять или шесть лет.

Внимание Шасы снова обратилось к нему. Потрясение, которое пережил Шаса с его чувством гордости и порядочности, было таково, что он даже не подумал о последствиях судебного преследования, но теперь его праведный гнев погас при мысли, что его старший сын будет сидеть на скамье подсудимых и его приговорят к длительному сроку заключения.

– Вы уже подготовили выписку из решения суда? – спросил он. – Есть ордер на арест?

– Еще нет, – очень осторожно ответил Луис. – Мы получили эту информацию всего несколько часов назад.

Он подошел к столу и взял в руки синий бланк протокола допроса.

– Что я могу сделать? – тихо спросил Шаса. – Мы можем что-нибудь сделать?

– Я сделал все, что мог, – ответил Луис. – Сделал слишком много. Я не смогу оправдать задержку этой информации и то, что сообщил вам о ходе расследования. Я уже чересчур далеко вытянул шею, Шаса. Мы давно знакомы, и я никогда не забуду вашу работу по делу Белого Меча… это единственная причина, по которой я рискнул… – Он помолчал, переводя дух. Шаса, чувствуя, что будет продолжение, молчал. – Больше я ничего не смогу сделать. И никто не сможет – на этом уровне. – Он особо подчеркнул последние три слова, а потом, как будто без связи с предыдущим, добавил: – Через месяц я ухожу на пенсию, и этот кабинет займет другой человек.

– Сколько у меня времени? – спросил Шаса, и ему не пришлось ничего уточнять. Она поняли друг друга.

– Я могу придержать это досье еще несколько часов, до пяти пополудни, а потом расследование продолжат.

Шаса встал.

– Вы верный друг.

– Я провожу вас вниз, – сказал Луис. Беседа возобновилась, когда они оказались в лифте одни: столько времени потребовалось Шасе, чтобы справиться с волнением.

– Я годами не вспоминал о Белом Мече, – легко сменил он тему. – До сегодняшнего дня. Все это кажется таким далеким… Хотя тогда погиб мой дед.

– А я не забывал, – негромко ответил Луис. – Это был убийца. Если бы он добился успеха, если бы вы ему не помешали, жить в этой стране было бы хуже, чем сейчас.

– Я думаю, что стало с Белым Мечом… кто он был и где сейчас. Может, давно умер или…

– Не думаю. Есть обстоятельства, которые заставляют меня сомневаться в этом. Несколько лет назад я хотел просмотреть досье Белого Меча…

Лифт остановился на первом этаже, и Луис замолчал. Он молчал все время, пока они пересекали вестибюль и выходили на солнечный свет. На крыльце управления они повернулись друг к другу.

– И что? – спросил Шаса. – Досье? Досье Белого Меча?

– Его нет, – негромко сказал Луис.

– Не понимаю.

– Никакого досье, – повторил Луис. – Ни в полицейских отчетах, ни в министерстве внутренних дел, ни в центральном архиве. Официально Белый Меч никогда не существовал.

Шаса уставился на него.

– Должно быть, досье… я хочу сказать, что мы ведь с вами работали. Досье было такой толщины… – Шаса развел большой и указательный пальцы. – Оно не могло исчезнуть!

– Поверьте мне на слово. Оно исчезло. – Луис протянул руку. – Пять часов. Ни минутой позже. Но до пяти я буду в своем кабинете, если кто-нибудь захочет мне позвонить.

Шаса пожал ему руку.

– Я никогда этого не забуду.

Отворачиваясь, он посмотрел на часы. Без нескольких минут двенадцать, и, к счастью, у него сегодня ланч с Манфредом Делареем. Он пошел назад по Парламентской аллее и, когда выстрелила полуденная пушка, вошел в здание парламента. Все в вестибюле, включая служителей, невольно взглянули на часы, проверяя время.

Шаса повернул к столовой для парламентариев, но пришел слишком рано. Зал был пуст, если не считать официантов в белом. В баре Шаса заказал розовый джин и стал нетерпеливо ждать, каждые несколько секунд поглядывая на часы, но встреча с Манфредом была назначена на двенадцать тридцать, а искать его бесполезно. В огромном здании сложной постройки он может быть где угодно, поэтому Шаса коротал время, лелея и накапливая гнев.

«Мерзавец! – думал он. – Все эти годы я позволял ему дурачить меня. Все признаки были налицо, но я отказывался их видеть. Он прогнил до самой сердцевины… – И тут его негодование приняло другое направление. – Мардж Вестон ему в матери годится. Скольких еще моих женщин он трахал? Неужели для этого маленького дьявола нет ничего святого?»

Манфред Деларей пришел чуть раньше. Он вошел в столовую, улыбаясь, кивая, пожимая руки, так что ему потребовалось несколько минут, чтобы пересечь зал. Шаса едва сдерживал нетерпение, но он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, как он взбудоражен.

Манфред заказал пиво. Шаса никогда не видел, чтобы он пил что-нибудь крепкое. Только когда Манфред сделал первый глоток, Шаса тихо сказал:

– У меня неприятности, серьезные неприятности.

Улыбка Манфреда не дрогнула, он был слишком умен, чтобы выдать свои чувства в комнате, полной конкурентов и политических соперников, но глаза его стали холодными и светлыми, как у василиска.

– Не здесь, – сказал он и провел Шасу в мужской туалет. Они стояли плечом к плечу над писсуарами, и Шаса говорил тихо, но настойчиво, а когда закончил, Манфред продолжал смотреть на белое керамическое корыто, и прошло несколько секунд, прежде чем он встряхнулся.

– Телефон есть?

Шаса отдал ему карточку Луиса Нела с телефонным номером управления уголовного розыска.

– Я должен воспользоваться защищенной линией в моем кабинете. Дайте мне четверть часа. Встретимся в баре.

Манфред застегнул ширинку и вышел из туалета.

Вернулся он в бар через десять минут. Шаса тем временем беседовал с четырьмя пришедшими на ланч депутатами; все это были влиятельные заднескамеечники. Когда первую рюмку допили, Шаса предложил:

– Давайте продолжим.

Все направились в зал, и по пути Манфред крепко взял Шасу за руку и наклонился к нему, улыбаясь, словно говорил какую-то любезность.

– Я затормозил дело, но он в течение двадцати четырех часов должен покинуть страну, и я не хочу, чтобы он возвращался. Договорились?

– Признателен, – кивнул Шаса, и злость на сына усилилась от сознания того, что теперь он в долгу. Когда-нибудь этот долг придется отдавать. С процентами.

«Харли» Шона стоял возле спортзала, который Шаса пристроил к дому два года назад в подарок всем троим сыновьям. Здесь были тренажерный зал, площадка для игры в сквош, крытый плавательный бассейн в половину олимпийского размера и раздевалки. Подходя, Шаса услышал удары мяча о стены и направился на галерею для зрителей.

Шон играл с одним из приятелей. На нем были белые шелковые шорты, но грудь обнажена. На лбу белая лента от пота, на ногах белые теннисные туфли. Тело его блестело от испарины, и он загорел до золотистого цвета. Он был невероятно красив, как на рисунке художника-романтика, и двигался с непринужденным изяществом охотящегося леопарда, ударяя черным мячом о высокую белую стену с такой силой, что при отскоке словно раздавался ружейный залп. Он увидел Шасу на галерее и ослепительно улыбнулся, блеснув белыми зубами и зелеными глазами, и, несмотря на гнев, Шаса неожиданно ощутил острую боль из-за необходимости расстаться с ним.

В раздевалке Шаса избавился от партнера Шона, сказав: «Я хочу поговорить с Шоном – наедине», и, как только тот вышел, повернулся к сыну.

– Тебя ищет полиция, – сказал он. – Ей все о тебе известно.

Он ждал реакции, но был разочарован.

Шон обтер полотенцем лицо и шею.

– Прости, папа, я тебя не понял. Что они обо мне знают?

Он был хладнокровен и жизнерадостен, и Шаса взорвался.

– Не юлите, молодой человек! Того, что они знают, достаточно, чтобы засадить тебя на десять лет за решетку.

Шон опустил полотенце и встал со скамьи. Он наконец посерьезнел.

– Откуда им известно?

– Руфус Константайн.

– Маленький мерзавец. Я сломаю ему шею.

Он ничего не стал отрицать, и последняя надежда Шасы на его невиновность рухнула.

– Я сам сломаю все шеи, которые нужно сломать! – рявкнул он.

– Так что же нам делать? – спросил Шон, и Шаса был захвачен врасплох этим небрежным вопросом.

– Нам? – переспросил он. – Почему ты считаешь, что я буду спасать твою воровскую шкуру?

– Семейная честь, – небрежно ответил Шон. – Ты никогда не позволишь, чтобы меня судили. Вместе со мной на скамье подсудимых окажется вся семья – этого ты никогда не допустишь.

– Значит, это часть твоих расчетов? – спросил Шаса. А когда Шон пожал плечами, добавил: – Ты не понимаешь значение слов «честь» и «приличие».

– Это слова, – ответил Шон. – Только слова. А я предпочитаю действия.

– Боже, как бы я хотел доказать, что ты ошибаешься, – прошептал Шаса. Он был в такой ярости, что ему хотелось получить удовлетворение с помощью физического насилия. – Хотел бы я дать тебе сгнить в какой-нибудь грязной камере.

Кулаки Шасы были сжаты, и, успев задуматься, он чуть сместил центр тяжести для первого удара. Шон мгновенно принял оборонительную стойку, подняв руки перед грудью; глаза его стали свирепыми. Шаса заплатил сотни фунтов лучшим тренерам Африки, и все они признавали, что Шон прирожденный боец и что во всех случаях ученик превосходил учителя. Радуясь, что Шон наконец нашел что-то интересное для себя, Шаса на три месяца перед занятиями посылал его в Японию к известному мастеру воинских искусств.

Теперь, стоя перед сыном, Шаса неожиданно явственно ощутил, что ему самому уже сорок один, и понял, что Шон мужчина в расцвете физических сил, хорошо подготовленный боец и атлет в превосходной форме. Он понял, что Шон в силах играть с ним, унизить его, он даже видел по лицу Шона, что тот хочет этого. Шаса сделал шаг назад и разжал кулаки.

– Собери сумку, – спокойно сказал он. – Ты уезжаешь и никогда не вернешься.

Они летели на север в «моските», приземлились только раз, в Йоханнесбурге, чтобы заправиться, а потом направились к Мессине на границе с Родезией. Шаса владел тридцатью процентами акций медной шахты в Мессине, поэтому позвонил заранее, и теперь на посадочной полосе их ждал «форд»-пикап.

Шон бросил сумку в кузов пикапа, а Шаса сел за руль. Он мог бы перелететь через границу и направиться в Салсбери или Лоренцо-Маркеш, но он хотел, чтобы Шон прочувствовал, что такое изгнание. Пусть пересечет границу пешком, это символично и пойдет ему на пользу. Он проехал последние несколько миль по сухому горячему бушу к мосту через реку Лимпопо. Шон рядом на сиденье держал руки в карманах, а ногу положил на приборную доску.

– Я думал, – приятным небрежным тоном начал он, – о том, чем мне теперь заняться, и решил поступить в одну из компаний, организующих сафари в Родезии, Кении или Мозамбике. После обучения я оформлю собственную лицензию. Это источник больших денег – и лучшая в мире жизнь. Только представь: охотиться каждый день!

Шаса хотел оставаться чужим и строгим, и до сих пор ему удавалось почти ничего не говорить с самого Кейптауна, но сейчас полное отсутствие раскаяния и жизнерадостный взгляд Шона на будущее заставили его отказаться от добрых намерений.

– Судя по тому, что я слышал, ты и неделю не проживешь без женщины! – рявкнул он, и Шон улыбнулся.

– Не волнуйся обо мне, папа. Тут джиг-джиг хоть ложкой ешь – это ведь часть забавы: старые и богатые клиенты будут привозить с собой дочерей и молодых жен…

– Боже, Шон, ты совершенно безнравствен.

– Могу я считать это комплиментом, сэр?

– Твои планы получить собственную лицензию и образовать свою компанию по организации сафари – где ты возьмешь для этого деньги?

Шон искренне удивился.

– Ты один из богатейших людей Африки. Только подумай: бесплатная охота, когда только захочешь, папа. Это будет частью нашей сделки.

Вопреки своим намерениям Шаса столкнулся с искушением. Он и сам подумывал заняться коммерческой стороной сафари, и его оценки свидетельствовали, что Шон прав. В том, чтобы продавать африканскую глубинку и ее дикую природу, крылось настоящее состояние. До сих пор его останавливало только то, что он не мог найти достойного доверия человека, который мог бы управлять компанией сафари.

«Черт побери… – оборвал он свои размышления. – Я породил дьяволенка. Он способен продолжать попытки надуть судью, выносящего ему смертный приговор».

Он чувствовал, как гнев постепенно нехотя уступает место восхищению, но сказал мрачно:

– Ты, по-видимому, не понимаешь, Шон. Здесь нашей общей дороге конец.

В этот миг они выехали на вершину подъема. Перед ними лежала река Лимпопо, но вопреки утверждениям мистера Редьярда Киплинга она была не мутно-зеленая и не грязная, а на ее берегах не росло ни одного хинного дерева. Сейчас стоял сухой сезон, и течение реки в полмили шириной превратилось в тонкий ручеек посреди сухого русла. Длинный, низкий бетонный мост уходил на север, пересекая оранжевые пески и островки тростника.

Они молча покатили по мосту. Шаса остановил машину у шлагбаума. Пограничный пост представлял собой небольшое квадратное здание с крышей из гофрированного железа. Шаса не глушил мотор. Шон вышел, взял из кузова сумку, подошел к переднему бамперу и остановился у открытого окна Шасы.

– Нет, папа. – Он склонился к окну. – Мы с тобой никогда не дойдем до конца дороги. Для этого я, твоя часть, слишком сильно тебя люблю. Ты единственный человек, которого я любил.

Шаса разглядывал его лицо в поисках малейших признаков неискренности и, не найдя их, порывисто обнял сына. Он не хотел это делать, больше того, был полон решимости не делать этого, но сейчас сунул руку в карман пиджака и достал толстую пачку банкнот и писем, которые заготовил заранее, вопреки решению отпустить Шона без единого пенни.

– Вот несколько фунтов, чтобы облегчить тебе переправу, – хрипло сказал он. – И три рекомендательных письма людям в Салсбери, которые могут тебе помочь.

Шон беззаботно сунул все это в карман и взял сумку.

– Спасибо, папа. Я этого не заслуживаю…

– Конечно нет, – согласился Шаса. – Не заслуживаешь – не воображай слишком много. Больше ничего не будет. Все кончено, Шон. Это первая и единственная часть моего наследства тебе.

Как всегда, улыбка Шона была настоящим чудом. И Шаса, несмотря на все доказательства, усомнился в том, что его сын такой плохой.

– Я напишу, папа. Вот увидишь: однажды мы над этим посмеемся – тогда мы снова будем вместе.

Шон с сумкой в руке миновал шлагбаум. Когда он исчез в помещении таможни, Шасу охватило глубочайшее ощущение тщеты. Неужели после всех лет любви и заботы все кончится так?

* * *

Шасу забавляла легкость, с которой Изабелла избавилась от своего детского произношения. Через две недели после поступления в Растенбергскую женскую школу она выглядела и говорила, как настоящая маленькая леди. Очевидно, детская речь не действовала на учителей и других учениц.

И только выпрашивая что-нибудь у отца, она по-прежнему надувала губы и сюсюкала, как ребенок. Сейчас она сидела на ручке кресла и гладила серебряный завиток волос над ухом Шасы.

– У меня самый красивый в мире папочка, – ворковала она, и действительно, серебряный локон по контрасту с остальными густыми темными волосами и загорелая, почти без морщин кожа лица подчеркивали красоту Шасы. – У меня самый добрый и самый любящий в мире папочка.

– А у меня самая хитрая на свете доченька, – сказал он, и Изабелла радостно рассмеялась. От этого звука его сердце сжалось. Ее дыхание у его лица пахло молоком и было сладким, как у новорожденного котенка, но он собрал свою разваливающуюся оборону. – Доченька, которой всего четырнадцать…

– Пятнадцать, – поправила она.

– Четырнадцать с половиной, – возразил он.

– Почти пятнадцать, – настаивала она.

– Дочь, которой еще нет пятнадцати и которая слишком дорога мне, чтобы разрешить ей в десять вечера где-то гулять.

– Мой большой, ласковый, ворчливый медведь, – зашептала Изабелла ему на ухо и, прижимаясь мягкой щекой к щеке отца, одновременно прижалась к нему грудью.

У Тары всегда была большая красивая грудь, и Шаса все еще находил ее очень привлекательной. Изабелла унаследовала от матери эту особенность. За последние несколько месяцев Шаса с гордостью и интересом следил за феноменальным ростом ее груди. Теперь она, упругая и теплая, прижималась к его руке.

– Там будут мальчики? – спросил он, и Изабелла почувствовала, что в его защите появилась первая брешь.

– О, мальчики меня не интересуют.

И она закрыла глаза на случай, если за эту ложь ее убьет молнией. В последнее время Изабелла могла думать только о мальчиках, они ей даже снились, и ее интерес к их анатомии был таким напряженным, что Майкл и Гарри запретили ей заходить в их комнаты, когда они переодевались. Их слишком смущало то, как откровенно и зачарованно сестра их разглядывает.

– Как ты туда доберешься и когда вернешься? Ты ведь не думаешь, что мама будет ждать тебя до полуночи? А я вечером буду в Йохбурге, – спросил Шаса, и Изабелла открыла глаза.

– Меня может отвезти и привезти назад Стивен.

– Стивен? – резко спросил Шаса.

– Мамин новый шофер. Он очень хороший и совершенно надежный – так говорит мама.

Шаса не знал, что Тара взяла шофера. Обычно она водила сама, но ее страшный старый «паккард» наконец испустил дух, когда она была в Сунди, и Шаса настоял, чтобы она купила новый «шевроле»-универсал. Очевидно, вместе с ним появился и шофер. Ей следовало посоветоваться с ним – но за последние годы они все больше отдаляются друг от друга и редко говорят о домашних делах.

– Нет, – решительно сказал он, – я не разрешаю тебе ездить одной по вечерам.

– Я буду со Стивеном, – взмолилась Изабелла, но он не обращал внимания на ее протесты. Он ничего не знает о Стивене, только что он мужчина и черный.

– Вот что я скажу. Если принесешь письменное обещание от кого-нибудь из родителей – с кем я знаком, – что тебя заберут и потом привезут обратно до полуночи, что ж, тогда можешь идти.

– О папочка, папочка! – Дочь осыпала лицо Шасы влажными поцелуями, потом соскочила с его колен и исполнила в кабинете победный танец. Ноги под широкой юбкой у нее были длинные, стройные, а попка аккуратная, маленькая, в кружевных панталонах.

«Вероятно, она… – подумал Шаса и поправил себя: – Несомненно, она самая прекрасная девочка в мире».

Изабелла неожиданно остановилась и опять сделала унылое лицо.

– О папа! – горестно воскликнула она.

– Что еще?

Шаса откинулся во вращающемся кресле, пряча улыбку.

– Пэтти и Ленора будут в новых платьях, а я приду, как старомодная деревенщина.

– Старомодная деревенщина! Ну, этого нельзя допустить!

Изабелла бросилась к нему.

– Значит, я получу новое платье, папочка, дорогой?

Она снова обхватила его за шею. Их идиллию прервал шум автомобильного мотора на подъездной дороге.

– Приехала мамочка! – Изабелла спрыгнула с колен Шасы, схватила его за руку и потащила к окну. – Мы ведь можем сказать ей про вечеринку и новое платье, правда, папочка?

Новый «шевроле» с высокими хвостовыми плавниками и большой хромированной решеткой радиатора подъехал к передним ступенькам, и из него вышел новый шофер. Внушительный мужчина, высокий и широкоплечий, в серой ливрее, в кепи с кожаным верхом. Он открыл заднюю дверцу, и вышла Тара. Проходя мимо шофера, она потрепала его по руке – типичное для Тары обращение со слугами, которое всегда раздражало Шасу.

Тара поднялась по ступенькам и исчезла из поля зрения Шасы, а шофер снова сел за руль и поехал к гаражу. Проезжая мимо окон кабинета, он посмотрел наверх. Его лицо наполовину затенял козырек кепи, но в очертаниях его челюстей и в том, как сидела голова на мощной шее, было что-то смутно знакомое.

Шаса нахмурился, пытаясь вспомнить, но воспоминание было старое или ложное, и тут у него за спиной Изабелла своим особым, медовым голосом сказала:

– Мамочка, мы с папой хотим сказать тебе что-то, – и Шаса отвернулся от окна, готовясь встретить привычные обвинения Тары в том, что у него есть любимчики, и он им потакает.

* * *

Тайная дверь в парламентский кабинет Шасы решила проблему, над которой они бились все недели с возвращения Мозеса Гамы в Кейптаун.

Зайти в здание парламента Мозесу, одетому в ливрею шофера и несущему коробки с обувью и шляпами из самых дорогих магазинов, было легко. Он просто прошел за Тарой мимо дежурных у входа. Никакой системы безопасности, никакой регистрации на входе, никаких пропусков не было. Любой незнакомец мог попросить разрешения пройти на галерею для посетителей, а уж жена одного из влиятельных министров заслуживала почтительного приветствия, и Тара постаралась познакомиться со всеми дежурными. Иногда она задерживалась, чтобы спросить о больном ребенке, и ее солнечная внешность и снисходительность вскоре сделали ее любимицей рядовых охранников.

Она не всегда брала с собой Мозеса, только тогда, когда им не грозило столкновение с Шасой, но приводила его достаточно часто, чтобы приучить охрану к его присутствию и праву находиться здесь. Добравшись до кабинета Шасы, Тара приказывала Мозесу занести пакеты в кабинет, а сама задерживалась в приемной, поболтать с секретаршей. Потом, когда Мозес с пустыми руками выходил из кабинета, она небрежно отпускала его.

– Спасибо, Стивен. Ступай вниз. Машина мне понадобится в одиннадцать. Подъедешь ко входу и жди меня.

Мозес шел вниз по главной лестнице, почтительно уступая дорогу служителям, депутатам и министрам; однажды он даже разминулся с премьер-министром, и ему пришлось опустить глаза, чтобы Фервурд не прочел в них ненависть. Его охватило странное ощущение нереальности: рядом, протяни руку – и коснешься, был человек, который повинен в несчастьях его народа и один олицетворет все силы неправедного угнетения. Человек, который возвел расовую дискриминацию в статус квазирелигиозной философии.

Спускаясь по лестнице, Мозес обнаружил, что дрожит, но прошел привратников, не взглянув на них, и дежурный в будке едва поднял голову от газеты. Для планов Мозеса было жизненно важна возможность покидать здание парламента без сопровождения, и постоянные приходы и уходы обеспечивали ее. Для привратников он был почти невидимкой.

Однако они еще не решили проблему доступа в собственно кабинет Шасы. Мозес мог пробыть там достаточно долго, чтобы положить пакеты, но не мог рисковать и задерживаться, особенно не мог находиться в кабинете за закрытой дверью, неважно, с Тарой или один. Триша, секретарша Шасы, была бдительна, внимательна и одержимо предана Шасе; как все Шасины работницы, она была, мягко говоря, чуточку влюблена в него.

И вот, когда в отчаянии они уже подумывали о том, чтобы предоставить последние приготовления одной Таре, потайной ход в кабинет стал настоящим благословением.

– Боже! Как все просто, а мы-то переживали! – с облегчением рассмеялась Тара, и когда в следующий раз Шаса отправился с инспекцией на шахту Х’ани, взяв с собой, как обычно, Гарри, они с Мозесом поехали в парламент, проверить, все ли готово.

После того как Мозес оставил пакеты в кабинете, Тара в присутствии Триши отослала его.

– Машина мне понадобится много позже, Стивен, у меня в столовой ланч с отцом.

Когда он вышел, закрыв за собой внешнюю дверь, Тара снова повернулась к Трише:

– Мне нужно написать несколько писем. Воспользуюсь кабинетом мужа. Пожалуйста, проследите, чтобы мне не мешали.

Триша колебалась; она знала, что Шаса не любит, когда используют его стол, и тревожится за содержимое ящиков, но не могла придумать, как помешать Таре. Пока секретарша колебалась, Тара вошла в кабинет, закрыла дверь и решительно повернула ключ в замке. Таким образом был создан еще один прецедент.

Снаружи легонько постучали. Таре потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить внутренний замок, замаскированный под выключатель. Она приоткрыла дверь в стене, и Мозес проскользнул в нее. Замок защелкнулся, и Тара опять затаила дыхание. Потом нетерпеливо повернулась к Мозесу.

– Обе двери заперты, – прошептала она и обняла его. – О Мозес, Мозес, как долго!

Хотя теперь они много времени проводили вместе, моменты полного одиночества были редки и драгоценны, и Тара прижалась к нему.

– Не сейчас, – прошептал он. – Нас ждет работа.

Она неохотно разомкнула объятия и выпустила его. Мозес сначала подошел к окну и, стоя сбоку от него, задернул занавеску, чтобы его нельзя было увидеть снаружи, включил настольную лампу, снял форменную куртку, повесил ее на спинку Шасиного кресла и только после этого направился к алтарю-сундуку. Он остановился перед ним, напомнив Таре молящегося: голова склонена, руки набожно стиснуты перед грудью. Затем Мозес выпрямился и снял с крышки тяжелую бронзовую скульптуру работы Ван Воува. Отнес ее на другой конец комнаты и поставил на Шасин стол. Вернулся и осторожно поднял крышку, поморщившись, когда заскрипели старинные петли.

Сундук был наполовину занят излишками с книжных полок Шасы. Груды переплетенных экземпляров «Хансарда» [73], старые газеты и документы. Неожиданное препятствие вызвало у Мозеса досаду.

– Помоги, – прошептал он, и вдвоем они принялись разгружать сундук.

– Складывай все в прежнем порядке, – предупредил Мозес, передавая ей груды публикаций. – Надо все оставить точно как было.

Сундук был таким глубоким, что в конце концов Мозесу оказалось проще забраться в него и передавать Таре остатки содержимого. Теперь весь ковер был завален стопками бумаг, но сундук опустел.

– Давай инструменты, – приказал Мозес.

Инструменты лежали в одном из пакетов, которые Мозес принес из машины. Тара передала ему их.

– Только не шуми, – попросила она.

Сундук был достаточно велик, чтобы полностью скрыть его. Тара подошла к двери и прислушалась. Успокоительно стучала машинка Триши. Тара вернулась к сундуку и заглянула внутрь.

Мозес, стоя на коленях, отверткой работал над днищем. Винты были подлинно древними, их взяли из другой старинной мебели, чтобы они не казались новейшим дополнением. Доски днища тоже были старинные, дубовые, и только внимательное изучение подсказало бы специалисту, что они – более позднее добавление. Вывернув винты, Мозес снял стенную панель и открыл углубление под ней. Оно было плотно набито холщовыми тряпками, и Мозес стал осторожно доставать их и класть в пакет из-под инструментов.

Тара как зачарованная смотрела на показывающиеся тайные отделения. В них лежали небольшие прямоугольные кирпичики из какого-то темного аморфного вещества, похожего на тянучки или на столярную замазку; каждый кирпичик был завернут в прозрачную промасленную бумагу с надписями на кириллице.

В верхнем слое было десять кирпичиков, но Тара знала, что под ним еще два слоя. Всего тридцать «кирпичей», каждый весом два фунта – всего шестьдесят фунтов пластической взрывчатки. Выглядела она обычной и безвредной, как какая-нибудь кухонная принадлежность, но Мозес предупредил Тару, что взрывчатка смертельно опасна.

– Двухфунтовый брикет разнесет пролет стального моста, десять фунтов снесут дом, шестьдесят фунтов… – Он пожал плечами. – Достаточно, чтобы десять раз проделать нашу работу.

Сняв верхнее покрытие и убедившись, что содержимое в безопасности, Мозес поставил панель на место и привинтил. Потом открыл центральную панель в днище. Углубление опять было закрыто холщовыми обрезками. Удаляя их, Мозес шепотом объяснял:

– Здесь четыре разных типа детонаторов. Покрывает все возможные потребности. Вот это, – он осторожно поднял небольшую плоскую коробочку размером с пачку сигарет, – электрические взрыватели, которые можно присоединить к батареям или к сети. Это, – он положил коробочку на место и приподнял обертку, открывая другую коробку, побольше, – радиоуправляемый детонатор, который приводится в действие микроволновым излучением вот этого миниатюрного передатчика. – Передатчик показался Таре похожим на современные транзисторные радиоприемники. Мозес достал его из гнезда. – Чтобы привести его в действие, нужно всего шесть батареек от карманного фонарика. Вот простые кислотные дистанционные взрыватели, примитивные, и расчет времени не очень точный, а вот детонатор, срабатывающий от датчика движения. Когда он включен, легкая вибрация приводит его в действие. Только специалист способен обезвредить бомбу, если такой взрыватель уже установлен.

До этой минуты Тара воспринимала то, что они собираются сделать, вчуже, но теперь взглянула в глаза действительности. Здесь, перед ней, была квинтэссенция насильственной смерти и уничтожения, невинная наружность не делала эти предметы менее смертоносными, чем кольца свернувшейся мамбы, и Тара дрогнула.

– Мозес, – прошептала она. – Никто не пострадает? Ты ведь сказал, что мы не отнимем ни одну человеческую жизнь?

– Ты опять!

Его лицо стало холодным и презрительным. Тара устыдилась.

– Прости, пожалуйста.

Не обращая на нее внимания, Мозес отвинтил третью, последнюю панель. В этом отделении лежали автоматический пистолет и четыре обоймы патронов. Все это занимало мало места, и остальное пространство было полностью занято хлопчатобумажной ветошью.

– Дай другой пакет, – приказал Мозес и, когда Тара передала ему пакет, начал выкладывать его содержимое в освободившееся гнездо. Вначале сумку с инструментами – узкой ножовкой, ручным сверлом, набором сверл и буравов, коробку с батарейками от слухового аппарата – для детонаторов, аккумуляторы для передатчика, карманный фонарик, пятьсот футов тонкого электрического провода в мотке, алмазный стеклорез, замазку, штапельное волокно и флаконы на одну унцию с краской для отделки. Наконец, сухой паек – галеты и консервированные мясо и овощи.

– Жаль, что ты не позволил мне принести что-нибудь более аппетитное.

– Это всего на два дня, – ответил Мозес, и она вспомнила, как мало для него значат личные удобства.

Мозес поставил панель на место, но не стал затягивать винты, чтобы их можно было вывинтить рукой.

– Хорошо, теперь давай книги.

Он все вернул в сундук, укладывая стопки в том порядке, в каком вынимал, так что рассеянный взгляд не заметил бы, что к содержимому прикасались. Мозес осторожно закрыл сундук и вернул на крышку бронзовую статуэтку. Потом встал перед сундуком и внимательно осмотрел итоги своей работы.

– Мне нужно место, чтобы спрятаться.

– Портьеры, – предложила Тара, и он кивнул.

– Не очень оригинально, но надежно.

Бархатные вышитые портьеры доходили до самого пола.

– Ключ от двери – он мне понадобится.

Он указал на потайную дверь в стене.

– Попробую… – начала Тара и замолчала: в дверь, ведущую в приемную, постучали. Мозес на мгновение подумал, что Тара запаникует, и сильно сжал ее руку.

– Кто там? – спокойно спросила Тара.

– Это я, миссис Кортни, – почтительно ответила Триша. – Уже час, и я иду обедать.

– Идите, Триша. Я немного задержусь, а когда уйду, запру дверь.

Они слышали, как закрылась наружная дверь. Мозес выпустил руку Тары.

– Иди обыщи ее стол. У нее должен быть ключ от потайной двери.

Через несколько минут Тара вернулась со связкой ключей. Она испробовала их один за другим, и третий подошел.

– На нем есть серийный номер. – Она записала номер на листе из блокнота Шасы и вырвала этот листок. – Верну ключи в стол Триши.

Когда она вернулась, Мозес застегивал форму шофера. Тара заперла за собой дверь.

– Мне нужен план здания. В министерстве общественных работ он должен быть. Снимешь мне копию. Вели Трише это сделать.

– Но как? – спросила Тара. – Какую причину ей назвать?

– Скажи, что хочешь сменить здесь освещение, – показал он на люстру под потолком. – Дескать, тебе нужен план электропроводки этой части, на котором были бы указаны все соединения и провода, размещенные в стене.

– Хорошо, сделаю, – согласилась она.

– Отлично. Здесь мы пока закончили. Можно уходить.

– Можно не торопиться, Мозес. Триши не будет целый час.

Он посмотрел на нее, и на мгновение Таре показалось, что она видит в его темных, мрачных глазах презрение, даже отвращение, но она не позволила себе поверить в это, прижалась к нему и спрятала лицо на его груди. Через несколько секунд она ощутила, как под тонкой тканью, разделяющей нижние части их тел, что-то растет и твердеет, и все сомнения покинули ее. Она была уверена, что по-своему, необычно, как свойственно африканцам, он все еще ее любит, и принялась расстегивать на Мозесе одежду.

Он был так толст, что она не могла охватить его пальцами, горяч и тверд, как стержень из черного железняка, лежащий на горячем полуденном солнце.

Тара опустилась на толстый шелковый ковер, увлекая за собой Мозеса.

* * *

Теперь с каждым днем опасность обнаружения росла, и они оба понимали это.

– Может Шаса тебя узнать? – не раз спрашивала Тара Мозеса. – Становится все труднее делать так, чтобы вы не столкнулись нос к носу. Несколько дней назад он спрашивал о моем новом шофере.

Очевидно, Изабелла, движимая своекорыстием, привлекла внимание Шасы к новому работнику. Тара могла бы разбранить ее. Но это могло еще более укрепить представление хитрой и изобретательной девочки о важности нового человека, поэтому Тара оставила ее поступок без замечаний.

– Может он тебя узнать? – не успокаивалась она, и Мозес задумался.

– Это было давно, еще до войны. В его детстве. – Мозес покачал головой. – Обстоятельства были совсем другими, место такое далекое – и все же на короткое время мы сблизились. Мне кажется, мы произвели друг на друга глубокое впечатление – возможно, просто из-за невероятности таких отношений: черный мужчина и белый мальчик знакомятся и даже становятся друзьями. – Он вздохнул. – Однако во время суда он наверняка прочел полицейские донесения обо мне и знает, что есть ордер на мой арест. Кстати, этот ордер до сих пор действителен. Не знаю, свяжет ли он разыскиваемого преступника и революционера с другом своего детства, но рисковать нельзя. Нужно как можно скорее сделать то, что мы должны сделать.

– За последние пять недель Шаса ни одни выходные не провел дома. – Тара в досаде прикусила губу. – А теперь, когда мне нужно, чтобы он уехал, он весь день торчит в Вельтевредене. Сначала проклятое поло. – Аргентинская команда по поло ездила по стране, и Шаса принимал ее в Кейптауне; на поле Вельтевредена должен был состояться первый товарищеский матч. – Сразу после этого приезжает английский премьер-министр Гарольд Макмиллан. Шаса уедет из Кейптауна не раньше чем в конце месяца.

Она смотрела на задумавшегося Мозеса в зеркало машины.

– Мы рискуем в обоих случаях, – негромко сказал он. – Откладывать так же опасно, как поспешить. Нужно точно выбрать момент.

Оба молчали до самой автобусной остановки. Мозес остановил «шевроле» на противоположной стороне улицы. Потом выключил мотор и спросил:

– Когда будет этот матч по поло?

– Пробный матч в пятницу во второй половине дня.

– Твой муж будет играть?

– Состав южно-африканской команды назовут в середине недели, но Шаса почти точно будет играть. Его даже могут выбрать капитаном.

– Даже если не выберут, он хозяин. Он должен быть там.

– Да, – кивнула Тара.

– Пятница… у меня будет целый уик-энд. – Он принял решение. – Тогда и сделаем.

Несколько мгновений Таре казалось, что она задыхается, словно медленно погружается в зыбучий песок, но неизбежность делала ее страх не важным. Спасения все равно не было, и она почувствовала, что успокаивается.

– А вот и автобус, – сказал Мозес, и в его голосе слышались слабые отголоски волнения. Это была одна из тех редких минут, когда он позволял себе проявлять личные чувства.

Когда автобус подходил к остановке, Тара увидела на задней площадке женщину с ребенком. Оба пристально смотрели на стоящий «шевроле», и когда Тара замахала, ребенок выпрыгнул из автобуса и побежал через дорогу. Автобус отъехал, Мириам Африка осталась на задней площадке и глядела на них, пока автобус не свернул за угол.

Бенджамин бежал к машине, его личико выражало волнение ожидания. Он подрос, и Мириам всегда так хорошо его одевает: чистая белая рубашка, серые шорты, начищенные черные ботинки. Светло-коричневая кожа была тщательно вымыта, густые курчавые волосы подстрижены и стояли аккуратной шапкой.

– Разве он не великолепен? – выдохнула Тара. – Наш сын, Мозес, наш родной сын.

Мальчик открыл дверцу и уселся рядом с Мозесом. С сияющей улыбкой посмотрел на него снизу вверх, и Мозес на мгновение обнял его. Потом Тара наклонилась с сиденья, поцеловала сына и коротко, но страстно обняла. В присутствии посторонних она не могла проявлять чувства, и по мере того как мальчик рос, их отношения становились все более трудными и неясными.

Ребенок по-прежнему считал Мириам Африку матерью, но ему было уже почти шесть лет, он рос умным и чувствительным мальчиком. Тара знала, что он подозревает о существовании между ними тремя каких-то особенных отношений.

Бенджамину сказали только, что они близкие друзья семьи, но даже в своем юном возрасте мальчик понимал, что они нарушают социальное табу, ведь все его существование было проникнуто сознанием, что белые и черные совершенно отличны друг от друга и от него, светло-коричневого, и иногда он удивленно смотрел на Тару, как на существо из волшебной сказки.

Тара ничего не могла придумать, кроме как взять его на руки и сказать: «Ты мое дитя, мое родное дитя, и я люблю тебя так же сильно, как твоего отца». Но она не могла даже позволить ему сидеть рядом с ней, чтобы их не увидели вместе.

Они проехали через Кейп-Флэтс в сторону Западного Сомерсета, но, не доезжая этого поселка, Мозес свернул на боковую дорогу, проехал через густой ивняк, и они оказались на длинном пустом изогнутом берегу; перед ними зеленели воды залива Фальс-бей, а по обе стороны горные отроги образовывали рога залива.

Мозес остановил «шевроле», достал из багажника корзинку для пикника, и они втроем прошли по тропе вдоль берега к своему любимому месту. Отсюда за полмили был виден всякий, кто приближался по берегу, а экзотическая растительность вставала почти непроницаемыми джунглями. Здесь могли появиться только рыбаки, охотящиеся в прибрежных водах на кобов и зубанов, или влюбленные, ищущие уединения. Здесь они чувствовали себя в безопасности.

Тара помогла Бенджамину переодеться в плавки, и все трое, взявшись за руки, пошли к окруженному камнями бассейну, в котором мальчик стал плескаться, как щенок спаниеля. Когда он наконец устал и посинел от холода, Тара растерла полотенцем его дрожащее тело и снова одела. Потом помогла Мозесу развести костер среди дюн и поджарить на угольях сосиски и свиные отбивные.

После еды Бенджамин снова захотел поплавать, но Тара мягко запретила ему.

– Не на полный желудок, дорогой.

Он стал искать ракушки на песке у границы прилива, а Тара и Мозес сидели на вершине дюны и смотрели на него. Тара была счастлива и довольна, как никогда, пока Мозес не нарушил молчание.

– Ради этого мы и работаем, – сказал он. – Достоинство и возможность счастья для всех обитателей этой земли.

– Да, Мозес, – прошептала она.

– За это ничего не жалко отдать.

– О да, – страстно согласилась она. – О да!

– Тем более не жаль казнить виновника нашего несчастья, – резко сказал он. – Я еще не посвящал тебя в это, но Фервурд должен умереть, и все его приспешники с ним. И судьба назначила меня его палачом… и преемником.

Тара побледнела; она испытала такое потрясение, что онемела. Мозес со странной и необычной мягкостью взял ее за руку.

– За тебя, за меня и за ребенка, чтобы он мог жить с нами под солнцем свободы.

Она пыталась заговорить, но ее голос дрогнул. Гама терпеливо ждал, пока она справится с собой.

– Мозес, ты обещал!

– Нет, – покачал он головой. – Ты сама убедила себя в этом, и не время было лишать тебя иллюзий.

– О Боже, Мозес! – Невероятность услышанного обрушилась на нее. – Я думала, ты символически взорвешь пустое здание, а ты с самого начала собирался…

Она замолчала, не в силах договорить, но он не стал отпираться.

– Мозес… мой муж, Шаса, он же будет на скамьях рядом с Фервурдом.

– Разве он твой муж? – спросил Мозес. – Разве он не один из них, из врагов?

Она опустила глаза, признавая его правоту, но неожиданно снова пришла в смятение.

– Мой отец… он тоже будет в парламенте.

– Отец и муж – оба часть твоей прежней жизни. Ты оставила ее позади. Теперь, Тара, я твой отец и муж, а борьба – твоя новая жизнь.

– Мозес, но разве нельзя их как-нибудь пощадить? – умоляла она.

Он молчал, но она увидела ответ в его глазах, закрыла лицо руками и заплакала. Плакала молча, но спазмы горя сотрясали все ее тело. Ветер слабо доносил с пляжа радостные крики ребенка, а рядом неподвижно, бесстрастно сидел Мозес. Немного погодя Тара подняла голову и ладонями вытерла заплаканные глаза.

– Прости, Мозес, – прошептала она. – Пожалуйста, прости меня за слабость. Я оплакивала отца, но теперь я снова сильна и готова сделать все, что ты потребуешь.

* * *

Товарищеский матч с гостями, аргентинской командой по поло, стал самым волнующим событием в Вельтевредене за целых десять лет.

Планировать и устраивать это событие должна была Тара как хозяйка поместья, но Сантэн Кортни-Малкомс не могла вынести ее равнодушия к спорту и отсутствия организационных талантов. Начала она с советов намеками, а закончила тем, что сняла с невестки всю ответственность и взялась за дело сама. Результатом стал оглушительный успех во всех начинаниях. Сантэн непрестанно изводила цветных садовников, и с помощью советов опытного Блэйна трава на поле стала зеленой и бархатной, а почва под ней достаточно твердой, чтобы выдерживать пони, и достаточно мягкой, чтобы не повредить им ноги. Столбы ворот выкрасили в цвета команд: светло-синий и белый у Аргентины и оранжевый, синий и белый у Южной Африки, а на трибунах развевались двести флагов тех же цветов.

Сама трибуна, решетчатые изгороди и конюшни были заново выкрашены. Была воздвигнута новая изгородь, чтобы не пускать зевак на частную территорию поместья, а прочие усовершенствования, предпринятые Сантэн по такому случаю, включали расширение гостевой трибуны, установку под ней общественных туалетов, а также ресторан под открытым небом, который мог одновременно принять двести клиентов. Расширенные конюшни могли вместить пятьдесят пони, появились новые помещения для конюхов. Аргентинцы привезли собственных конюхов в традиционных костюмах гаучо, и в широкополых шляпах, и в кожаных штанах, расшитых серебряными монетами.

Гарри нехотя покинул свой новый кабинет в «Сантэн-хаусе», располагавшийся в трех дверях от Шасиного, и целых два дня провел в конюшнях, наблюдая за грумами и игрой в поло и учась у них.

Майкл наконец получил официальное назначение. Он блаженно верил, что стал учеником репортера йоханнесбургской газеты «Голден сити мейл» благодаря собственным достоинствам. Сантэн, втайне позвонившая председателю «Ассоциации газет Южной Африки», которому принадлежала «Мейл», не лишала внука иллюзий. Майклу обещали платить пять гиней в день плюс шиллинг за каждое слово его опубликованных материалов. Он взял интервью у каждого игрока обеих команд, в том числе запасных, у всех конюхов и судей. Он изучил все результаты предыдущих матчей команд вплоть до Олимпийских игр 1936 года и выяснил родословную всех пони, хотя в этом случае был вынужден ограничиться лишь двумя предыдущими поколениями. Еще до начала игры он написал столько, что по сравнению с этим «Унесенные ветром» выглядели бы скромной брошюркой. Потом он настоял на том, чтобы этот важнейший материал был передан по телефону скучающему редактору отдела газеты, и стоимость разговора превысила заработанные им пять гиней.

– Не тушуйся, Майки, – утешал его Шаса, – если они все это напечатают по шиллингу за слово, ты станешь миллионером.

Большое разочарование постигло семью в среду, когда был объявлен состав команды Южной Африки. Шасу назначили, как обычно, вторым номером, но капитаном не сделали. Капитаном стал Макс Тюниссен, отличный наездник, фермер-миллионер из Наталя, давний соперник Шасы с того самого дня, как в юности много лет назад они встретились на этом самом поле.

Шаса скрыл разочарование за печальной улыбкой.

– Максу это важнее, чем мне, – сказал он Блэйну, который был в числе выборщиков, и Блэйн кивнул.

– Да, – согласился он. – Поэтому мы его и предпочли, Шаса. Макс ценит это выше, чем ты.

Изабелла отчаянно влюбилась в аргентинского номера четвертого, образец мужественности, с оливковой кожей, темными сверкающими глазами, густыми волнистыми волосами и ослепительно белыми зубами.

Она три-четыре раза в день переодевалась, перебрав все изысканные наряды, которыми заполнил ее гардероб Шаса. Она даже попробовала румяна и помаду – не так много, чтобы отец заметил, но достаточно, чтобы обострить интерес Хосе Хесуса Гонсальво де Сантоса. Она применила всю свою изобретательность, подстерегая его, вечно болталась у конюшен и, завидев Хосе, принимала самые томные позы.

Объект ее восхищения, мужчина тридцати с небольшим лет, был убежден, что аргентинцы – величайшие в мире любовники и что он, Хосе Хесус Гонсальво де Сантос, в этом отношении национальный чемпион. За его внимание вечно соперничали не менее десяти зрелых и доступных женщин. Он даже не замечал проделок этой четырнадцатилетней девочки, зато Сантэн их заметила.

– Ты делаешь из себя посмешище, Белла, – сказала она внучке. – Отныне тебе запрещено подходить к конюшням, и, если я еще раз увижу хоть каплю косметики у тебя на лице, можешь не сомневаться, что отец тут же об этом узнает.

Никто не смел ослушаться бабулю, даже самый смелый и безнадежно влюбленный, и Изабелле пришлось отказаться от мечты заманить Хосе на сеновал над конюшней и там преподнести ему свою девственность. Изабелла не очень хорошо представляла, что это означает. Ленора дала ей почитать запрещенную книгу, в которой девственность называли «бесценным сокровищем». Что бы это ни было, Хосе Хесус мог получить ее сокровище и все остальное в любое время.

Однако запрет бабули вынудил Изабеллу ограничиться тем, чтобы ходить за ним на приличном расстоянии и бросать на него горящие взгляды, когда он смотрел в ее сторону.

Гарри перехватил один из этих взглядов и так встревожился, что громко – ее возлюбленный мог услышать – спросил:

– Ты больна, Белла? Тебя, похоже, вот-вот вырвет.

Впервые в жизни она от души возненавидела брата.

Сантэн планировала принять две тысячи зрителей. Поло – спорт для избранных, билеты дорогие – по два фунта, но в день игры количество зрителей превысило пять тысяч человек. Это обеспечило клубу большую прибыль, но существенно затруднило Сантэн. Были привлечены все резервы, даже Тара, чтобы дополнительно доставлять еду и питье, и только когда команды выехали на поле, Тара смогла уйти от всевидящего ока свекрови и спрятаться на трибуне.

В первом чаккере Шаса участвовал на гнедом мерине с лоснящейся шкурой, которая блестела на солнце, как зеркало. Таре пришлось признаться себе, что в зеленой куртке из джерси, вышитой золотом, в белоснежных белых брюках и лакированных черных туфлях Шаса выглядел великолепно. Скача вдоль трибуны, он поглядел наверх и улыбнулся. Черная полоска через глаз придавала его мальчишеской очаровательной улыбке зловещий оттенок, и Тара невольно ответила ему: замахала – но тут же поняла, что Шаса улыбается не ей, а кому-то ниже на трибуне. Чувствуя себя немного глупо, Тара встала на цыпочки и посмотрела вниз, стараясь понять, кто там. Высокая женщина с узкой талией. Ее лицо загораживали поля широкой шляпы, украшенной розами, однако рука, которой женщина махала Шасе, была узкая и загорелая, с обручальным и золотым венчальным кольцами на третьем пальце красивой кисти.

Тара отвернулась и надвинула шляпу так, чтобы Сантэн не могла разглядеть ее в толпе; она быстро, но незаметно направилась к боковому выходу с трибуны. Пересекая стоянку для машин и заходя за конюшни, она услышала первый приветственный рев трибун. Теперь несколько часов никто ее не должен был хватиться, и она побежала. Мозес поставил «шевроле» в сосновой роще, вблизи гостевых коттеджей. Тара распахнула заднюю дверцу и упала на сиденье.

– Никто не видел, как я уходила, – выдохнула она. Он завел мотор и спокойно двинулся по подъездной дороге за Анрейтовы ворота.

Тара сверилась с часами: несколько минут четвертого. Потребуется не менее сорока минут, чтобы обогнуть гору и добраться до города. Они доберутся до здания парламента в четыре, когда привратники у входа подумывают, не попить ли чайку. Сегодня пятница, и во второй половине дня заседает комитет по бюджету – обычное заседание, члены комитета будут клевать носами на скамьях. На самом деле Блэйн и Шаса тактично обговорили это расписание с особо важными гостями, чтобы все желающие могли посетить матч, не пропустив никаких важных дебатов или решений. Большинство депутатов покинули парламент, в здании было тихо, вестибюль почти пуст.

Мозес остановил машину на стоянке для членов парламента и прошел к багажнику, чтобы достать пакеты. Потом на почтительном расстоянии пошел за Тарой, поднимавшейся по ступенькам. Никто не обратил на них внимания, все прошло как по маслу, их напряжение почти спало; они поднялись на второй этаж и миновали застекленный вход для прессы. Тара увидела трех младших репортеров: они скучали на скамьях, слушая, как достопочтенный министр почт и телеграфов хвалит себя за образцовый порядок, царивший в его министерстве в минувшем фискальном году.

Триша сидела за столом в приемной и красила ногти; когда Тара вошла, Триша виновато и растерянно посмотрела на нее.

– Триша, какой прекрасный цвет! – приветливо сказала Тара. Триша постаралась сделать такой вид, словно пальцы ей не принадлежат, но лак еще не просох, и она не знала, что делать.

– Я закончила письма, которые оставил мне мистер Кортни, – попыталась она оправдаться, – и сегодня здесь так тихо, а вечером у меня свидание… я просто подумала…

Она в растерянности замолчала.

– Я принесла образцы ткани для портьер, – объяснила Тара. – Решила поменять, когда установим новые светильники. Хотела сделать Шасе сюрприз, поэтому ничего не говорите ему, если можно.

– Конечно не скажу, миссис Кортни.

– Я пытаюсь разработать новую цветовую гамму и, вероятно, еще буду здесь после пяти. Если вы закончили работу, можете уйти пораньше. Я буду отвечать на телефонные звонки.

– Ох, я чувствую себя такой виноватой, – неискренне возразила Триша.

– Ступайте! – решительно приказала Тара. – Я буду держать оборону. Наслаждайтесь свиданием. Надеюсь, вечер пройдет хорошо.

– Вы очень добры, миссис Кортни.

– Стивен, занесите образцы и положите на диван, – приказала Тара, не глядя на Мозеса и задержалась, ожидая, пока Триша торопливо уберет со стола и направится к выходу.

– Хороших вам выходных, миссис Кортни, и спасибо за все.

Тара заперла за ней дверь и торопливо прошла в кабинет.

– Нам повезло, – прошептала она.

– Надо дать ей время уйти, – сказал Мозес, и они сели на диван.

Тара нервничала и выглядела несчастной, но долго молчала, прежде чем выпалить:

– Мозес… Отец… и Шаса.

– Да? – спросил он, но его голос звучал мрачно, и она замялась, нервно ломая пальцы.

– Да? – настойчиво переспросил он.

– Нет… ты прав, – вздохнула она. – Это нужно сделать. Я должна быть сильной.

Она встала.

– Поцелуй меня, Мозес, пожалуйста, – прошептала она, потом вырвалась из его объятий. – Удачи, – негромко сказала она.

Она заперла наружную дверь кабинета и спустилась по лестнице в главный вестибюль, но на полпути вниз ее неожиданно охватило сознание обреченности, такое сильное, что кровь отлила у нее от сердца, а на лбу и верхней губе проступил ледяной пот. На мгновение закружилась голова, и Таре пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть. Потом она заставила себя продолжить спуск и пересекла вестибюль.

Служитель посмотрел на нее странно. Она не остановилась. Он вышел из будки и пошел ей наперерез. Ее охватила паника, захотелось повернуть, побежать назад, предупредить Мозеса, что они раскрыты.

– Миссис Кортни.

Служитель остановился перед ней, перегородив проход.

– В чем дело? – спросила она, пытаясь придумать правдоподобный ответ на его вопросы.

– Я сделал небольшую ставку на исход сегодняшнего матча по поло. Не знаете, как он проходит?

Она смотрела на него, не понимая. В первое мгновение Тара едва сдержалась, чтобы не выпалить: «Поло? Какое поло?», потом спохватилась и ценой огромного усилия воли, сосредоточившись, еще минуту болтала с этим человеком, прежде чем уйти. На стоянке она уже не могла справиться с паникой, бегом кинулась к «шевроле» и села за руль, тяжело дыша.

* * *

Услышав, как в замке повернулся ключ, Мозес вернулся в кабинет Шасы и задернул шторы.

Потом он подошел к книжным полкам и принялся изучать корешки. Он до последнего мгновения не будет распаковывать сундук. Триша может вернуться за чем-то забытым, парламентская охрана может проверить кабинеты. Даже Шаса может явиться сюда утром в субботу. Хотя Тара заверила его, что Шаса весь уик-энд будет занят с гостями в Вельтевредене, Мозес не хотел рисковать. Он ничего не тронет в кабинете, пока это не будет абсолютно необходимо.

Он улыбнулся, увидев на полке «Историю Англии» Маколея. Дорогое издание в кожаном переплете, оно вызвало яркие воспоминания о той поре, когда они с человеком, которого он собирался убить, были друзьями – далекую пору, когда еще была надежда.

Он прошел вдоль полок, пока не добрался до секции, где Шаса держал авторов, с которыми, очевидно, не соглашался. Работы очень разные: от «Майн кампф» до Карла Маркса, а посередине многочисленные книги социалистов. Мозес выбрал том избранных трудов Ленина и отнес на стол. Он читал, уверенный, что любой неожиданный посетитель даст ему довольно времени, чтобы добраться до убежища за шторами.

Он читал до самого вечера. В комнате стало темно; тогда он достал из пакета, который принес из «шевроле», одеяло и лег на диван.

В субботу он проснулся рано, когда на карнизе за окном заворковали голуби, и вышел через потайную дверь. Воспользовался туалетом в конце коридора, зная, что предстоит долгий день, и почувствовал циничное удовольствие, распахивая дверь с надписью «Только для белых».

Хотя по субботам парламент не заседает, главный вход откроют, и какая-то деятельность в здании все равно будет происходить: уборщики, чиновники. Может, министры воспользуются своими кабинетами. Он ничего не может делать до воскресенья, когда кальвинистские заповеди запрещают любую работу или необязательную деятельность вне стен церкви. День он снова провел за чтением, вечером съел часть припасов, которые принес с собой, и избавился от пустых банок и обертки, отправив их в мусорный бачок в туалете.

Спал он тревожно и в воскресенье проснулся задолго до рассвета. После скудного завтрака Мозес переоделся в рабочий комбинезон и теннисные туфли из пакета и лишь тогда начал осторожную разведку парламента. В здании было тихо и пусто. Посмотрев с верха лестницы, он увидел, что главный вход заперт, свет погашен. Теперь, двигаясь с большей уверенностью, он толкнул дверь на галерею прессы. Она была не заперта, и он постоял у балюстрады, глядя вниз на палату, где были созданы все законы, поработившие его народ. Гнев из груди Мозеса, как зверь из клетки, рвался на волю.

Спустившись по лестнице в вестибюль, он подошел к высокой двери зала заседаний. Его шаги по мраморным плитам гулко отдавались. Как он и ожидал, дверь была закрыта, но на массивный старинный замок. Он склонился к замку и достал из кармана футляр с заостренной отмычкой. В России его готовили тщательно и всесторонне, замок сопротивлялся меньше минуты. Приоткрыв створку двери, Мозес скользнул внутрь и закрыл ее за собой.

Теперь он стоял в храме апартеида, и зло показалось ему осязаемым, оно всей тяжестью навалилось на него, заставив тяжело дышать. Мозес медленно прошел по проходу к креслу спикера с массивным гербом над ним, потом повернул налево, обогнув стол, на который кладут церемониальный меч и вализы для официальных документов, и остановился прямо перед скамьями правительства, перед тем местом, на котором сидел премьер-министр доктор Хендрик Френс Фервурд. Широкие ноздри Мозеса раздулись: он словно учуял запах опасного зверя.

Он с усилием встряхнулся, отринул чувства и страсти и попытался стать просто объективным работником. Внимательно осмотрел сиденье, лег на живот, чтобы заглянуть под него. Конечно, он изучал все фотографии парламента, какие только мог достать, но этого было совершенно недостаточно. Теперь он водил пальцами по зеленой коже; обивка продавлена весом человека, который здесь сидит, и при внимательном рассмотрении видно, что за годы она износилась и потерлась. Сама скамья из массивного красного дерева; пощупав под ней, он обнаружил укрепляющие ее тяжелые крестовины. Никаких сюрпризов. Мозес удовлетворенно хмыкнул.

Он вернулся в кабинет Шасы, прошел через потайную дверь и сразу принялся разгружать сундук, снова старательно выкладывая содержимое так, чтобы в том же порядке вернуть все на место. Потом забрался в сундук и поднял дно.

Продукты он отложил в сторону, на ужин, а брикеты пластической взрывчатки уложил на одеяло. Одно из преимуществ этой взрывчатки – ее инертность, она выдерживает самое грубое обращение. Без детонатора она совершенно безопасна.

Взяв одеяло за четыре угла, Мозес взвалил его на плечо, как баул, и торопливо вернулся вниз, в зал заседаний. Одеяло с содержимым спрятал под сиденьями, где его при небрежном осмотре не заметишь, и вернулся в кабинет за сумкой с инструментами. В третий раз спустился в зал и закрыл за собой главный вход, чтобы работать в безопасности.

Он не мог рисковать, используя электрическую дрель: слишком шумно. Поэтому он лег на спину под сиденье премьер-министра и начал ручной дрелью проделывать в древесине отверстия и затыкать их штапельным волокном. Работал старательно, останавливаясь и измеряя каждое отверстие, так что прошел почти час, прежде чем он смог начать размещать пластит. Он брал по пять палочек взрывчатки, общим весом десять фунтов, и перевязывал проволокой. Потом снова забрался под кресло и прикрепил связку на место. Свободные концы проволоки провел через петлю на связке и прочно сплел провода. Потом взял следующую связку и укрепил рядом с предыдущей, так что в конце концов вся нижняя часть кресла была выложена взрывчаткой.

Потом выбрался и проверил результаты своей работы. Выступ кресла из красного дерева полностью скрывал взрывчатку. Даже когда Мозес присел, как человек, поднимающий упавшую ручку или листок бумаги, он не увидел ни следа своей работы.

– Годится, – сказал он и принялся убирать следы. Аккуратно смел каждую частицу опилок и обрезки проводов, собрал инструменты.

– Теперь можно проверить передатчик, – сказал он себе и торопливо пошел наверх, в кабинет Шасы.

Там он вставил в передатчик новый набор батареек и проверил их. Контрольная лампочка ярко загорелась. Он выключил ее. Достал из картонной коробки радиодетонатор и вставил в него батарейку от слухового аппарата. Детонатор размером со спичечный коробок был из черного бакелита с маленьким тумблерным выключателем в торце. Выключатель имел три позиции: «выключено», «проверка», «передача». Тонкий виток провода не давал случайно сдвинуть рычажок в четвертое положение – «включено». Мозес переключился на режим проверки и положил детонатор на диван, потом подошел к передатчику и включил. На корпусе детонатора сразу вспыхнула маленькая лампочка, и раздалось громкое гудение, словно в корпус попала пчела. Детонатор принял сигнал передатчика. Мозес выключил передатчик: лампа погасла, гудение прекратилось.

– Теперь нужно проверить, дойдет ли сигнал отсюда до зала заседаний.

Оставив передатчик включенным, он снова спустился в зал. Забравшись под сиденье премьер-министра, держа детонатор в руке, он задержал дыхание и выставил «проверку».

Ничего не произошло. Он пробовал еще три раза, но сигнал сверху не поступал. Очевидно, между двумя звеньями цепи было слишком много кирпича и железобетона.

– До сих пор все шло подозрительно легко, – печально сказал себе Мозес. – Обязательно должно было возникнуть препятствие.

Вздохнув, он достал из сумки с инструментами моток проволоки. Тянуть провод из кабинета на втором этаже в зал не хотелось; хотя провод очень тонкий и темно-коричневый, он намного увеличит риск обнаружения.

– Ничего не поделаешь, – утешал себя Мозес.

Он уже изучил схему электропроводки здания, которую Тара раздобыла в хозчасти, но теперь снова развернул ее и разложил на скамье, чтобы освежить в памяти, пока работает.

В панели за последними правительственными скамьями есть розетка. На плане Мозес видел, что проводка проходит за панелью и ведет вверх по стене на крышу. Из плана также следовало, что главный предохранитель находится в помещении служителя напротив входной двери. Помещение закрыто, но Мозес без труда отпер замок и опустил рубильник.

Потом вернулся в зал, снял розетку, обнажив проводку, и с облегчением увидел, что провода разноцветные. Это намного облегчало работу.

Он снова вышел из зала и отправился на второй этаж. В мужском туалете в шкафу уборщика нашел лестницу-стремянку. Люк, дававший доступ на крышу, тоже размещался в мужском туалете. Мозес нашел его и поставил под ним лестницу. Забравшись на нее, он открыл крышку люка и протиснулся в квадратное отверстие.

В пространстве между крышей и потолком было темно и пахло крысами. Мозес включил фонарик и начал пробираться между деревянными стропилами и балками крыши. Пыль здесь не тревожили годами, и она вялым облаком поднималась из-под ног. Осторожно продвигаясь вперед, переступая с балки на балку, считая каждый шаг, чтобы сориентироваться, Мозес чихал, прикрывая рот и нос платком.

Над выдававшейся наружу частью стены, которая на самом деле была продолжением задней стены зала заседаний, он нашел электрическую проводку – пучок из пятнадцати проводов. Некоторые были очень старыми, другие – явно добавленными недавно.

Потребовалось время, чтобы вычленить провод, идущий в зал заседаний, но когда Мозес отделил соединение, то узнал провод, который видел внизу в розетке. Мозес испытал огромное облегчение. Он предвидел на этой стадии множество затруднений, но теперь будет совсем просто протянуть свой провод на крышу. Он размотал длинную гибкую электрическую пружину, которую прихватил из ящика с инструментами, и вставил ее в открытое отверстие, куда уходил провод. Пружину он вставлял, пока не встретил сопротивление. Потом начал утомительное путешествие назад под крышей, вниз по стремянке, по коридору, вниз по лестнице и в зал заседаний.

Он увидел конец пружины, торчавший из открытой стенной розетки, и присоединил к ней конец тонкого провода детонатора; теперь, когда он потянет пружину с другой стороны, провод уйдет в отверстие.

Вернувшись на крышу, он вытянул пружину; вместе с ней показался провод. Работал Мозес осторожно, перебирая руками, как рыбак, вытягивающий добычу, пока провод не натянулся: тащить дальше мешал узел на проводе в зале внизу. Мозес аккуратно смотал провод и оставил его, потом снова вернулся в зал. К этому времени его комбинезон покрылся пылью и паутиной.

Он отвязал от скамьи свободный конец провода и положил на пол, потом протянул его к брикету пластической взрывчатки под скамьей, проверяя, чтобы провод был натянут не слишком туго. Затем спрятал провод от случайного взгляда. Он проложил его под зеленым ковром на полу и надежно прикрепил под сиденьем. Снял эмалированную пластинку, закрывавшую стенную розетку, поместил провод в гнездо и снова поставил пластинку на место.

Потом старательно осмотрел пол и ковер, желая убедиться, что не оставил никаких следов своей работы. Кроме нескольких дюймов провода, едва заметно отходящего от розетки, больше ничто не могло выдать его усовершенствований, и он сел на скамью доктора Фервурда, чтобы несколько минут отдохнуть перед заключительной фазой. Потом вернулся наверх.

Самым трудным и неприятным оказалось найти место непосредственно над кабинетом Шасы. Трижды Мозесу приходилось спускаться по стремянке в туалет, выверять углы коридоров и определять точное расположение кабинета, прежде чем вернуться на чердак и попытаться проделать тот же путь по пыли и балкам крыши.

Наконец, уверившись, что находится в нужном месте, он осторожно просверлил в потолке маленькое отверстие между своими ступнями. В отверстие пробивался свет, но когда Мозес опустился на колени и прижался глазом к отверстию, оно оказалось слишком мало, чтобы можно было что-нибудь рассмотреть. Он слегка расширил отверстие, но опять ничего не увидел; пришлось снова проделывать путь по коридору и через потайную дверь входить в кабинет Шасы.

Оказавшись в кабинете, Мозес сразу увидел, что допустил серьезную ошибку. Отверстие, которое он просверлил в потолке, располагалось прямо над столом; расширяя его, он повредил штукатурку, и несколько отколотых кусочков упали на стол. Мозес понимал, как это серьезно. Отверстие небольшое, но сетка трещин вокруг него сразу привлечет внимание любого, кто посмотрит на потолок.

Он задумался, как бы замаскировать отверстие или уничтожить повреждения, но понял, что это только усугубит ошибку. Он смахнул белые кусочки со стола, но это было все, что он мог сделать. Придется утешаться тем, что никто не взглянет на потолок, а если и посмотрит, ничего не заподозрит из-за этого небольшого повреждения. Сердясь на себя за допущенную ошибку, Мозес сделал то, что следовало сделать с самого начала: просверлил очередное отверстие снизу, встав на книжные полки, чтобы доставать до потолка. Отверстие между шторами и у края книжной полки можно было заметить только при самом тщательном осмотре. Мозес опять поднялся на крышу и пропустил конец провода во второе отверстие. Вернувшись в кабинет, он увидел свисающий из отверстия провод; его конец лег на ковер в углу.

Мозес свернул провод и старательно упрятал за тома «Британской энциклопедии» на верхней полке, потом расправил шторы так, чтобы они скрывали два или три дюйма провода, торчащие из отверстия. Снова все прибрал, отыскивая на полке и на полу мельчайшие частички штукатурки, потом, все еще не удовлетворенный, вернулся к столу. Упал еще один крошечный белый кусочек, и Мозес, послюнив палец, подобрал его. Потом рукавом протер столешницу.

Через потайную дверь он вышел из кабинета и снова осмотрел все сделанное. Закрыл потолочный люк в туалете и вытер пыль. Поставил стремянку в шкаф и в последний раз вернулся в зал заседаний.

Теперь он готов был подсоединить детонатор. Отключил предохранитель и нажал кнопку включения. Просверлил отверстие в мягком бруске взрывчатки и вставил туда детонатор. Прочно закрепил его липкой лентой, потом срезал последний дюйм изоляции с блестящего медного провода, прикрепил к контакту на черном цилиндрическом детонаторе и выполз из-под скамьи.

Собрал инструменты, в последний раз проверил, не осталось ли следов, и наконец, удовлетворенный, вышел из зала заседаний, закрыл главную дверь и старательно стер отпечатки своих потных пальцев с блестящей меди. Потом прошел в будку служителя и снова включил главный рубильник.

В последний раз поднявшись по лестнице, Мозес закрылся в кабинете Шасы, предварительно посмотрев на часы. Скоро половина пятого. Работа заняла почти весь день, но ведь он действовал с особой осторожностью, поэтому лег на диван довольный собой. Нервное напряжение и необходимость не терять сосредоточенности утомили его больше, чем физические усилия.

Он немного отдохнул, потом стал снова загружать сундук. Грязный комбинезон спрятал в опустевшее отделение для взрывчатки, поверх положил передатчик, чтобы до него легко было добраться. Потребуется всего несколько минут, чтобы достать его, подсоединить к проводу за томами энциклопедии, замкнуть проводку и привести в действие детонатор в зале внизу. Мозес прикинул, что кабинет Шасы далеко от точки взрыва, несколько стен и бетонных плит смягчат последствия и позволят Мозесу выжить, но сам зал заседаний будет полностью разрушен. Он и впрямь славно потрудился сегодня, и, когда свет в комнате потускнел, Мозес лег на диван и натянул на плечи одеяло.

На рассвете он встал, в последний раз осмотрел кабинет, с сожалением взглянул на паутину трещин на потолке. Собрал свои пакеты, вышел через потайную дверь и зашел в мужской туалет.

Умылся в раковине и побрился. Тара положила ему в пакет с едой бритву и полотенце для рук. Затем надел костюм шофера и кепи и закрылся в одной из кабинок. В кабинете Шасы он ждать не мог, потому что Триша приходила в девять, но и незаметно выйти через главный вход до того, как в парламенте закипит работа, он тоже не мог.

Он сидел на крышке унитаза и ждал. В девять утра в коридоре послышались шаги. Потом кто-то вошел и занял соседнюю кабинку, кряхтя и громко выпуская газы. В следующий час в туалет через небольшие промежутки заходили мужчины – в одиночку и группами, мочились и мыли руки. Но в середине утра наступило затишье. Мозес встал, собрал пакеты, сосредоточился, покинул кабинку и уверенно вышел в коридор.

Коридор был пуст, и Мозес пошел к лестнице, но на полпути застыл от ужаса и приостановился на полушаге.

Два человека поднялись по ступенькам и свернули в коридор, прямо навстречу Мозесу. Они шли, погруженные в разговор; тот, что пониже и постарше, жестикулировал и что-то энергично говорил. Второй человек, моложе и выше ростом, внимательно слушал, и его единственный глаз блестел от сдержанного оживления.

Мозес заставил себя пойти им навстречу, его лицо превратилось в бесстрастную тупую маску, как у всякого африканца в присутствии белого господина. Когда они сблизились, Мозес почтительно отступил в сторону, давая этим двоим пройти. Он не смотрел в лицо Шасе Кортни, но позволил взгляду скользнуть в сторону.

Когда они поравнялись друг с другом, Шаса рассмеялся чему-то сказанному собеседником.

– Глупый старый осел! – воскликнул он и искоса взглянул на Мозеса. Перестал смеяться, и на его лице появилось удивление. Мозес подумал, что Шаса остановится, но собеседник схватил того за руку.

– Вы еще не слышали самого интересного… она не отдавала ему штаны, пока он…

Он потащил Шасу к его кабинету, и Мозес, не оглядываясь и не ускоряя шага, спустился по лестнице и вышел через главный вход.

«Шевроле» ждал на стоянке, как и думал Мозес. Он положил пакеты в багажник и прошел к месту шофера. А когда сел за руль, Тара наклонилась с заднего сиденья и прошептала:

– Слава Богу, я так о тебе беспокоилась!

* * *

Приезд Гарольда Макмиллана и его свиты вызвал волнение и надежды не только в Кейптауне, но и во всей стране.

Английский премьер-министр завершал долгую поездку по Африке, в ходе которой посетил все английские колонии и страны, входящие в Британское Содружество. Из всех этих стран Южная Африка была самой большой, богатой и процветающей.

Его приезд имел разное значение для разных слоев белого населения. Для англоговорящих граждан это было подтверждение тесных связей с Британией и оправдание глубокой преданности своей старой родине. Визит подтверждал дарующее безопасность ощущение, что они остаются частью всего Содружества, и сознание того, что между двумя странами, которые больше века стояли плечом к плечу и вместе прошли через ужасные войны и экономические кризисы, по-прежнему существует нерасторжимая кровная связь. Визит давал возможность выразить и подтвердить свою верность и преданность королеве.

Для африкандеров-националистов этот визит означал нечто совершенно иное. Они вели с британской короной две войны, и хотя многие добровольно сражались рядом с британцами в двух других войнах и отличились в бою не только при Делвильском лесу и Эль-Аламейне [74]– многие другие, в том числе большинство членов правительства, яростно сопротивлялись объявлению войны кайзеру Вильгельму и Адольфу Гитлеру. В правительство националистов входили люди, которые активно противились военным усилиям Южно-Африканского Союза под руководством Яна Сматса, и очень многие высокопоставленные чиновники были, как Манфред Деларей, членами «Оссева брандваг». Для этих людей визит английского премьер-министра означал признание их суверенных прав и значения как правителей самого передового и процветающего государства Африки.

Во время своего пребывания Гарольд Макмиллан был почетным гостем в «Грот-Шуре», официальной резиденции южно-африканского премьера, и кульминацией визита должно было стать его выступление перед обеими палатами парламента, сенатом и палатой представителей на их совместном заседании. В день приезда в Кейптаун английский премьер-министр будет вечером почетным гостем на частном ужине, на котором познакомится с министрами правительства доктора Фервурда, лидерами оппозиционной Объединенной партии и другими влиятельными лицами.

Тара страстно ненавидела эти официальные приемы, но Шаса проявил настойчивость.

– Часть нашего договора, моя дорогая. Приглашение адресовано мистеру и миссис, а ты пообещала не устраивать скандалов на публике.

В конце концов она даже надела бриллианты, чего не делала много лет, и Шаса оценил это и всячески ее хвалил.

– Ты потрясающе выглядишь, когда так наряжаешься, – сказал он, но по дороге в объезд северного склона Столовой горы к «Грот-Шуру» она была молчалива и рассеянна.

– Тебя что-то тревожит? – спросил Шаса, одной рукой ведя «роллс», а другой поднося к сигарете золотой «Ронсон» [75].

– Нет, – быстро ответила она. – Только перспектива говорить правильные слова в комнате, полной незнакомых людей.

Истинная причина ее озабоченности была далеко отсюда. Три часа назад, везя ее со встречи с чиновницей Женского института, Мозес негромко сказал:

– Дата и время назначены.

Ему не нужно было объяснять подробнее. С тех пор как она в прошлый понедельник в начале одиннадцатого утра подобрала Мозеса у парламента, ночи и дни Тары были отравлены тайным знанием.

– Когда? – шепотом спросила она.

– Во время речи англичанина, – просто ответил он, и Тара зажмурилась. Дьявольская логика!

– Обе палаты заседают вместе, – продолжал Мозес. – Все будут там, все рабовладельцы и их сообщник и защитник, англичанин. Они умрут вместе. Этот взрыв услышат во всех концах света.

Рядом с ней Шаса щелкнул зажигалкой и погасил пламя.

– Будет не так уж неприятно. Я договорился со службой протокола, чтобы твоим соседом за столом был лорд Литтлтон, вы с ним хорошо ладите.

– Я не знала, что он придет, – неопределенно сказала Тара.

Предстоящий разговор казался мелким и бессмысленным перед лицом катастрофы, которая, знала Тара, приближалась.

– Особый советник английского правительства по торговле и финансам.

Шаса сбавил скорость и опустил боковое стекло, въезжая в главные ворота «Грот-Шура» и присоединяясь к длинной веренице лимузинов, которые медленно двигались по подъездной дороге. Шаса показал начальнику охраны приглашение и получил в ответ почтительное приветствие:

– Добрый вечер, господин министр. Поезжайте прямо к главному входу.

«Грот-шур» переводится с голландского как «большой амбар». Когда-то это был дом Сесиля Джона Родса, строителя империи и авантюриста; Родс превратил его в свою резиденцию в бытность премьер-министром прежней Капской колонии, до того как в 1910 году отдельные провинции объединились в нынешний Южно-Африканский Союз. Родс после пожара перестроил этот дом и подарил государству. Массивное некрасивое здание, отражающее вкус, который сам Родс называл варварским, смесь архитектурных стилей – все это Тара находила отвратительным.

Но вид с нижних склонов Столовой горы поверх Кейп-Флэтс [76]открывался великолепный: море огней тянулось вплоть до темной горы, вздымавшейся на фоне освещенного луной неба. Сегодня суета и возбуждение словно оживили громоздкое здание.

Все окна светились, лакеи в ливреях встречали выходящих из лимузинов гостей и вели их по широкой лестнице в просторный вестибюль, где гости присоединялись к длинной череде представляющихся. Во главе ее стояли премьер-министр Фервурд и его супруга Бетси, но Тару больше заинтересовал их гость.

Тару удивил рост Макмиллана – он был почти с Фервурда – и его близкое сходство с портретами, которые она видела. Пучки волос над ушами, лошадиные зубы и короткие усы. Пожатие у него крепкое, ладонь сухая, а голос, когда он с ней поздоровался, мягкий и красивый. Потом они с Шасой прошли в большую гостиную, где собирались другие гости.

Ей навстречу шел лорд Литтлтон, по-прежнему в коротком смокинге с выцветшими от старости лацканами, но улыбался он с искренней радостью.

– Ну, моя дорогая, ваше присутствие делает этот вечер сносным! – Он поцеловал Тару в щеку и повернулся к Шасе. – Моя недавняя поездка по Африке, доложу вам, прошла грандиозно.

Некоторое время они дружелюбно болтали.

Забыв на время дурные предчувствия, Тара воскликнула:

– Милорд, нельзя считать Конго типичной развивающей страной Африки. Если бы Патрису Лумумбе дали возможность действовать самостоятельно, он стал бы образцовым черным лидером…

– Лумумба бандит и осужденный преступник. А вот Чомбе… – перебил ее Шаса, и Тара напустилась на него:

– Чомбе марионетка и предатель, кукла в руках бельгийских колониалистов!

– Ну, по крайней мере он не ест оппозицию, как парни Лумумбы, – мягко вмешался Литтлтон, и Тара с боевым огнем в глазах снова повернулась к нему.

– Это недостойно человека, который…

Она с усилием замолчала. Ведь ей было приказано избегать политических споров и играть роль послушной жены.

– Впрочем, все это так скучно! – сказала она. – Давайте лучше поговорим о лондонских театрах. Что там сейчас идет?

– Перед самым отъездом я видел «Сторожа» Пинтера [77], – принял перемену темы Литтлтон, и Шаса осмотрел комнату. Манфред Деларей напряженно смотрел на него своими светлыми глазами; поймав взгляд Шасы, он резко наклонил голову.

– Прошу прошения, – сказал Шаса, но Тара и Литтлтон были так заняты друг другом, что едва заметили его уход. Шаса подошел к Манфреду и его величавой жене-немке.

Манфред всегда неловко выглядел во фраке, а накрахмаленный воротник рубашки врезался в его толстую шею и оставил на коже яркий красный след.

– Итак, мой друг, – насмешливо сказал Манфред, – даго из Южной Америки разгромили вас в этой вашей конной потехе.

Улыбка Шасы чуть поблекла.

– Восемь-шесть вряд ли можно назвать разгромом, – возразил он, но Манфреда не интересовали его возражения.

Он взял Шасу за руку, приблизился и, по-прежнему дружелюбно улыбаясь, сказал:

– Происходит что-то нехорошее.

– Ага!

Шаса легко улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Макмиллан отказался показать доктору Хенку текст речи, которую собирается произнести завтра.

– Ага!

На этот раз Шасе нелегко было удержать улыбку. Если это действительно так, английский премьер самым чудовищным образом нарушает этикет. Традиция да и простая вежливость велели дать Фервурду возможность ознакомиться с речью, чтобы заранее подготовить ответ.

– Речь будет важная, – продолжал Манфред.

– Да, – согласился Шаса. – Мод специально ездил в Лондон, чтобы консультировать его; они, должно быть, до сих пор ее шлифуют.

Сэр Джон Мод – английский высокий спецуполномоченный в Южной Африке. То, что его вызывали в Лондон, подчеркивало серьезность ситуации.

– У вас хорошие отношения с Литтлтоном, – негромко сказал Манфред. – Попробуйте у него что-нибудь вытянуть, хоть какой-то намек на то, что собирается завтра сказать Макмиллан.

– Вряд ли он много знает. – Шаса продолжал улыбаться на случай, если кто-то за ним наблюдает. – Но если я что-нибудь узнаю, сразу дам вам знать.

Ужин подавали на великолепном сервизе времен Ост-Индской компании, но это были теплые и безвкусные блюда, обычное произведение казенного повара. Шаса не сомневался, что этот повар обучался в вокзальном ресторане. Белое вино – сладкое и пресное, зато красное – вельтевреденское «каберне совиньон» урожая 1951 года. Шаса обеспечил этот выбор, пожертвовав для этого банкета вино из собственных погребов, и полагал, что здесь ему нет равных, если не считать лучшего бордо. Жаль, что белое вино так удручающе плохо. Для этого нет никаких оснований: и климат у них подходящий, и почва хорошая. Вельтевреден всегда специализировался на красном, но Шаса решил улучшить производство и белых вин, даже если это означало необходимость привезти еще одного винодела из Франции или Германии и купить еще один виноградник в районе Стелленбоса по ту сторону полуострова.

Речи были милосердно краткими и незамысловатыми – краткое приветствие Фервурда, краткая благодарность Макмиллана, – и разговор на том конце стола, где сидел Шаса, никогда не поднимался выше обсуждения недавнего сокрушительного поражения от аргентинцев в поло, спортивной формы Дэвида Комптона и последней победы Стирлинга Мосса в «Милле милья» [78]. Но как только банкет окончился, Шаса снова отыскал Литтлтона, который все еще был с Тарой, растягивая удовольствие от пребывания в ее обществе.

– С нетерпением жду завтрашнего дня, – небрежно сказал Шаса Литтлтону. – Я слышал, ваш Супер-Мак собирается порадовать нас фейерверком.

– Где вы это слышали? – спросил Литтлтон, но Шаса заметил, как неожиданно изменился его взгляд, а улыбка настороженно застыла.

– Мы можем поговорить? – тихо спросил Шаса и извинился перед Тарой: – Прошу прощения, дорогая.

Он взял Литтлтона за локоть и, продолжая дружелюбно болтать, вывел его через стеклянную дверь на широкую веранду под решеткой, увитой виноградом.

– Что происходит, Питер? – Он понизил голос. – Вы ничего не можете мне сказать?

Их отношения были близкими и давними: пренебречь таким прямым обращением было невозможно.

– Буду откровенен с вами, Шаса, – сказал Литтлтон. – Мак что-то задумал. Не знаю, что, но он собирается вызвать сенсацию. Дома вся пресса настороже. По моей догадке, надо ждать очень важного политического заявления.

– Что изменит отношения между нами – преимущества в торговле, например?

– В торговле? – усмехнулся Литтлтон. – Конечно нет. Торговлю ничто не затронет. Больше я вам ничего не могу сказать. Нас всем придется подождать до завтра.

На обратном пути в Вельтевреден Шаса и Тара молчали, и только когда «роллс» прошел под воротами Анрейта, Тара напряженным нервным голосом спросила:

– В какое время Макмиллан выступает завтра с речью?

– Чрезвычайное заседание начнется в одиннадцать, – ответил Шаса. Он все еще думал о словах Литтлтона.

– Я хочу быть на галерее для посетителей. Я попросила Тришу приготовить мне билет.

– О, заседание пройдет не в зале заседаний: там недостаточно места. Оно будет в столовой, и не думаю, чтобы туда впускали посетителей… – Он замолчал и посмотрел на жены. В отраженном свете фар она смертельно побледнела.

– В чем дело, Тара?

– Столовая, – выдохнула она. – Ты уверен?

– Конечно. Что-нибудь случилось, дорогая?

– Да… нет! Ничего не случилось. Небольшая изжога. Этот ужин…

– Ужасный! – согласился он и принялся следить за дорогой.

«Столовая, – подумала она, едва сдерживая панику. – Надо предупредить Мозеса. Предупредить, что завтра нельзя… ведь все приготовления к его отходу… Надо его предупредить».

Шаса высадил ее у дверей и повел машину в гараж. Когда он вернулся, Тара была в гостиной, а слуги, которые, как всегда, ждали их возвращения, подавали горячий шоколад с печеньем. Лакей помог Шасе переодеться в бархатную темно-багровую куртку, а горничные окружили Тару, но Шаса отослал их – Тара всегда возражала против этого обычая.

– Я легко могу сама согреть молоко, а ты способен сменить смокинг на куртку без помощи другого взрослого, – сказала она, когда слуги вышли. – Это феодализм. Жестоко заставлять их ждать все эти часы.

– Ерунда, моя дорогая. – Шаса налил себе коньяку, чтобы выпить с шоколадом. – Это традиция, которую они ценят так же, как мы, она помогает им чувствовать себя незаменимыми и частью семьи. К тому же у повара случится припадок, если ты вздумаешь соваться на кухню.

Он сел в любимое кресло и сразу стал серьезен. Заговорил с ней так, как говорил в начале брака, когда они еще жили в согласии.

– Что-то происходит, и мне это не нравится. Мы в начале нового десятилетия – шестидесятых годов. Уже почти двадцать лет нами правят националисты, и ни одно из моих прямых опасений не оправдалось, но я встревожен. У меня такое ощущение, что прилив дошел до высшей точки и скоро начнется отлив. Думаю, завтра все может разъясниться… – Он замолчал и с досадой хмыкнул. – Прости. Ты знаешь, я редко фантазирую, – сказал он и молча принялся пить шоколад с коньяком.

Тара не испытывала к нему ни малейшей симпатии. Она так много хотела сказать, высказать столько обвинений, но не могла. Не доверяла себе. Начав говорить, она может утратить самообладание и выложить слишком много. Она может не сдержаться и злорадно рассказать об ужасной мести, которая ждет его и всех ему подобных; к тому же ей хотелось не продолжать этот тет-а-тет, а поскорее пойти к Мозесу, предупредить, что завтра не тот день. Поэтому она поднялась.

– Ты знаешь, что я чувствую. Не будем об этом. Я иду спать. Прошу прощения.

– Конечно. – Он вежливо встал. – Я еще несколько часов поработаю. Хочу подготовиться к завтрашней встрече с Литтлтоном и его командой, так что не беспокойся.

Тара убедилась, что Изабелла спит в своей комнате, прошла к себе и заперлась. Сменила длинное вечернее платье и драгоценности на джинсы и темный свитер, потом свернула косячок; она курила, выжидая пятнадцать минут, чтобы Шаса сел за работу. Потом выключила свет. Бросила окурок в туалет и смыла, снова вышла в коридор и заперла свои комнаты снаружи – на тот маловероятный случай, если Шаса поднимется к ней. И спустилась по черной лестнице.

Когда она шла по широкой веранде, прижимаясь к стене, держась в тени и двигаясь неслышно, в библиотечном крыле зазвонил телефон, и Тара невольно застыла, сердце ее застучало о ребра. Потом она поняла, что, должно быть, звонят по частной линии Шасы, и хотела уже двинуться дальше, когда услышала его голос. Занавески были задернуты, но окна кабинета открыты, и она видела на ткани силуэт его головы.

– Китти! – сказал он. – Китти Годольфин, маленькая ведьма! Надо было догадаться, что ты примчишься.

Это имя удивило Тару и вызвало ужасные воспоминания, но она не смогла побороть искушение и подобралась поближе к занавешенному окну.

– Ты ведь всегда идешь на запах крови? – сказал Шаса и засмеялся, слушая ответ.

– Где ты? «Нелли». – «Маунт Нельсон» – лучший отель Кейптауна. – И что делаешь? Я имею в виду – в эту минуту? Да, я знаю, что сейчас два часа ночи, но любое время – подходящее, ты сама мне это сказала давным-давно. Мне потребуется полчаса, чтобы добраться. Что бы ты ни делала, не начинай без меня.

Он повесил трубку, и Тара увидела, что он встал из-за стола.

Тара пробежала до конца веранды, спрыгнула на клумбу гортензий и присела за кустами. Через несколько минут из боковой двери вышел Шаса. Поверх куртки он надел темное пальто. Он прошел в гараж и вывел «ягуар». Даже торопясь, он ехал через виноградники медленно, чтобы пыль не попала на драгоценные грозди, и Тара ненавидела его больше чем когда-либо. Она подумала, что должна бы привыкнуть к его разврату, но он как кот весной – ни одна женщина не может быть в безопасности от него, и его ханжеское негодование, вызванное таким же поведением Шона, родного сына, просто нелепо.

Китти Годольфин… Тара вспомнила их первую встречу, вспомнила, как журналистка реагировала на имя Шасы, и ей стала ясна причина.

– Боже, как я его ненавижу. У него совершенно нет ни совести, ни жалости. Он заслуживает смерти!

Она произнесла это вслух и тут же зажала рот руками.

«Не следовало так говорить, но это правда! Он заслуживает смерти, а я заслужила свободу от него – свободу уйти к Мозесу и нашему сыну».

Она встала из-за кустов, стряхнула землю с джинсов и быстро пошла по газонам. Луна была в первой четверти, но достаточно яркая, чтобы Таре под ноги ложилась ее тень, и Тара с облегчением зашла в виноградник и торопливо пошла между лоз, увешанных гроздьями. Обогнула винодельню и конюшню и дошла до квартир слуг.

Мозеса она поселила в комнату в конце второго ряда коттеджей, и его окно выходило на виноградник. Тара постучала; он отозвался почти немедленно: она знала, что он просыпается легко, как дикая кошка.

– Это я, – прошептала она.

– Подожди, – ответил он. – Я открою дверь.

Он показался в двери, голый, только в белых трусах, его тело блестело в лунном свете, как влажная смола.

– Глупо приходить сюда, – сказал он, взял ее за руку и ввел в единственную комнату. – Ты все ставишь под угрозу.

– Мозес, пожалуйста, выслушай меня. Ты должен знать. Завтра нельзя.

Он презрительно смотрел на нее.

– Ты никогда не была истинной дочерью революции.

– Нет, нет, я истинная, я так тебя люблю, что готова на все, но они изменили план. Залом заседаний, где ты разместил взрывчатку, не воспользуются. Заседание пройдет в парламентской столовой.

Он еще секунду смотрел на нее, потом повернулся, подошел к узкому встроенному шкафу в голове кровати и начал надевать шоферскую форму.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Я должен предупредить остальных – они тоже в опасности.

– Остальных? – переспросила она. – Я не знала, что есть другие.

– Ты знала только то, что должна знать, – коротко ответил он. – Я должен взять «шевроле» – это безопасно?

– Да, Шасы нет. Он уехал. Могу я поехать с тобой?

– Ты с ума сошла? – спросил он. – Если полиция застанет вместе в такой поздний час черного мужчину и белую женщину… – Он не договорил. – Вернись в дом и позвони. Вот номер. Ответит женщина; ты должна ей сказать только: «Идет Чита, он будет через тридцать минут». Скажешь только это и тут же повесишь трубку.

Мозес вел «шевроле» по лабиринту узких улочек Шестого района, старого малайского квартала. Днем это процветающая многоцветная община, здесь множество маленьких магазинчиков и мелких мастерских. Первые этажи старых викторианских зданий занимают магазины, мастерские портных, лудильщиков и халяльные [79]лавки; с чугунных решеток балконов второго этажа свисает сохнущее белье; извилистые улицы оглашают крики уличных торговцев, траурные гонги бродячих торговцев рыбой и детский смех.

По ночам владельцы магазинов надежно запирают двери, уступая территорию уличным бандам, сутенерам и проституткам. Ночью сюда иногда приходят самые смелые белые гуляки: послушать джаз в переполненных барах или подцепить красивую цветную девушку – больше из стремления пощекотать нервы опасностью, чем получить физическое удовлетворение.

Мозес остановил «шевроле» на темной стороне улицы. Надпись на стене провозглашала, что эта территория принадлежит «Грубиянам» – одной из самых известных уличных банд. Всего через несколько секунд рядом с Мозесом материализовался первый член банды – мальчишка с телом ребенка и лицом злобного старика.

– Смотри за ней хорошо. – Мозес бросил ему шиллинг. – Если, когда вернусь, шины буду разрезаны, я то же самое сделаю с твоим задом.

Мальчишка зло улыбнулся.

Мозес по темной узкой лестнице поднялся в клуб «Водоворот». Когда он поднимался, на лестничной площадке у стены скрытно, но яростно совокуплялась пара. Белый мужчина отвернулся, не сбиваясь с ритма.

У входа в клуб кто-то внимательно рассмотрел его через глазок в двери и впустил. Длинную, полную людей комнату заволакивал табачный дым, пахло марихуаной. Клиенты были самые разные: от черных гангстеров в широких брюках, длинных пиджаках и широких галстуках до белых мужчин в смокингах. Только все женщины цветные.

Доллар Брэнд [80]и его квартет играли слащавый печальный джаз, все внимательно слушали. Никто даже не взглянул на Мозеса, который прошел вдоль стены к двери в ее дальнем конце, но человек, стерегший эту дверь, узнал Мозеса и пропустил его.

В комнате за круглым игровым столом под неярким зеленым светом сидел один мужчина. В пальцах он держал дымящуюся сигарету, лицо его было бледным, как замазка, а глаза казались черными отверстиями.

– Ты поступил безрассудно, назначив сейчас встречу, – сказал Джо Цицеро, – если у тебя нет веской причины. Все готово. Обсуждать больше нечего.

– У меня есть веская причина, – сказал Мозес и сел на пустой стул по другую сторону крытого сукном стола.

Джо Цицеро слушал с бесстрастным лицом, но когда Мозес закончил, откинул волосы со лба тыльной стороной ладони. Мозес знал, что этот жест обозначает волнение.

– Мы не можем отменить маршрут отступления и потом устанавливать его снова. На это требуется время. Самолет уже ждет.

«Ацтек» [81]был арендован у компании в Йоханнесбурге, за штурвалом – преподаватель политической философии в Витватерсрандском университете, обладатель пилотской лицензии и тайный член Южно-Африканской коммунистической партии.

– Сколько времени он может ждать встречи? – спросил Мозес, и Цицеро ненадолго задумался.

– Самое большее неделю, – ответил он.

Встреча должна была состояться на незарегистрированном летном поле большого ранчо в Намакваленде, брошенного разочарованным владельцем. С этого аэродрома было четыре часа лету до Бечуаналенда, английского протектората, расположенного у северо-западной границы Южно-Африканского Союза. Там для Мозеса было подготовлено убежище – начало маршрута, по которому большинство политических беженцев уходило на север.

– Недели должно хватить, – сказал Мозес. – Каждый час увеличивает опасность. При первой же возможности, когда мы будем уверены, что Фервурд сядет на свое место, я это сделаю.

Было уже четыре часа утра, когда Мозес вышел из клуба «Водоворот» и пошел туда, где оставил «шевроле».

* * *

Китти Годольфин сидела на кровати голая, скрестив ноги с искренней невинностью ребенка.

За те годы, что Шаса ее знал, физически она почти не изменилась. Тело стало чуть более зрелым, груди потяжелели, соски потемнели. Шаса больше не видел под гладкой светлой кожей решетку ребер, но ягодицы по-прежнему оставались упругими, как у мальчишки, а ноги стройными и длинными, как у жеребенка. Не утратила она и ореола безгрешной невинности, ауры вечной молодости, которая так не вязалась с циничной твердостью взгляда. Китти рассказывала Шасе про Конго. Она провела там предыдущие пять месяцев, и привезенный ею материал, несомненно, позволит ей получить третью «Эмми» и укрепить положение самого успешного телевизионного журналиста Америки. Она говорила сюсюкающим голоском инженю:

– Они поймали трех агентов симба и судили их под деревьями манго за сожженной больницей, но к тому времени как их приговорили к смерти, света для съемки уже не хватало. Я отдала командиру свои часы «ролекс», а он в обмен отложил казнь до утра, когда взойдет солнце и Хэнк сможет снимать. Невероятнейший материал. На следующее утро они отвели обнаженных осужденных на рыночную площадь, и женщины торговались за отдельные части их тел. Балуба всегда были каннибалами. Когда все было распродано, этих троих отвели к реке и застрелили – конечно, в голову, чтобы не повредить мясо, потом разделали на речном берегу, и женщины выстроились за своими покупками [82].

Она пыталась шокировать Шасу, и его раздражало, что она преуспела в этом.

– А ты на чьей стороне, любовь моя? – горько спросил он. – Сегодня ты сочувственно берешь интервью у Мартина Лютера Кинга, а завтра изображаешь всю жестокость Африки.

Она рассмеялась – тем хрипловатым смехом, который всегда возбуждал его.

– А завтра я буду записывать, как английский империалист договаривается с вашей бандой головорезов, в то время как вы стоите ногой на шее своих рабов.

– Черт побери, Китти! Что ты… что ты задумала?

– Отразить реальность, – просто ответила она.

– А когда реальность тебя не удовлетворяет, ты подкупаешь кого-нибудь своим «ролексом», чтобы изменить ее.

– Я тебя рассердила. – Она радостно рассмеялась. Шаса встал с кровати и пошел туда, где бросил на кресло свою одежду. – Когда ты дуешься, ты похож на маленького мальчика, – сказала она вслед ему.

– Через час рассветет, – сказал он. – У меня в одиннадцать свидание с моими империалистами-рабовладельцами.

– Конечно, ты должен быть там, чтобы послушать, как Супер-Мак собирается покупать ваше золото и алмазы, и ему все равно, что с них капают кровь и пот.

– Все, моя сладкая, – оборвал он ее. – На одну ночь достаточно. – Он надел брюки, а потом, заправляя рубашку, улыбнулся. – Почему мне всегда попадаются крикливые радикалки?

– Тебе нравится стимуляция, – предположила она, но он отрицательно покачал головой, протягивая руку к бархатной куртке.

– Предпочитаю любящих… кстати говоря, когда мы с тобой увидимся?

– Конечно, в одиннадцать утра в парламенте. Постараюсь, чтобы ты попал в кадр. Ты так фотогеничен, дорогой.

Он подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать ангельски улыбающиеся губы.

– Не понимаю, что я в тебе нахожу, – сказал он.

Спускаясь на стоянку отеля и вытирая пыль с ветрового стекла «ягуара», он все еще думал о ней. Поразительно, как ей совершенно без усилий удается столько лет удерживать его внимание. Ни одна женщина, кроме Тары, не была на это способна. Глупо, до чего ему с ней хорошо. Она по-прежнему может вызывать у него эротические желания и доводить до безумия, а после этого он чувствует себя на подъеме и удивительно живым – и да, ему нравится с ней спорить.

«Боже, я всю ночь не смыкал глаз, а чувствую себя, как победитель дерби [83]. Неужели я все еще влюблен в эту маленькую шлюху?»

Он повел «ягуар» по длинной, обсаженной пальмами аллее от отеля «Маунт-Вильсон». Вспоминая свое предложение руки и сердца и немедленный категорический отказ Китти, он выехал за ворота отеля и покатил по главной дороге, огибавшей старый малайский квартал Шестого района. На пустой Роленд-стрит он поборол искушение проехать на красный свет. Почти невозможно в такой час встретить здесь другую машину, но он законопослушно затормозил и очень удивился, когда из узкой поперечной улицы показался другой автомобиль и повернул перед его капотом.

Это был многоместный «шевроле» цвета морской волны, и Шасе не понадобилось смотреть на номер, чтобы узнать машину Тары. Фары «ягуара» осветили салон «шевроле», и на мгновение Шаса ясно увидел водителя. Это был новый шофер Тары. Он дважды видел его раньше, один раз в Вельтевредене и один раз в парламенте, но сейчас шофер был без головного убора, и Шаса увидел его голову целиком.

Как и в двух предыдущих случаях, он испытал сильное ощущение узнавания. Он безусловно встречался с этим человеком, был знаком с ним раньше, но воспоминание выцвело за давностью лет и еще больше стерлось из-за раздражения. Шоферу запрещалось использовать «шевроле» в личных целях, но вот же он, ранним утром едет в не принадлежащей ему машине.

«Шевроле» быстро уходил. Шофер, несомненно, узнал Шасу, и скорость была признанием вины. Первой мыслью Шасы было погнаться за ним и остановить, но на перекрестке все еще горел красный свет, и, пока он ждал зеленого, у него было время подумать. Сейчас у него было слишком хорошее настроение, чтобы портить его подобными неприятностями, к тому же любой спор в четыре утра непристоен и невольно ведет к вопросам о причинах его собственного присутствия здесь в такой час – на окраине города, в районе красных фонарей. С шофером можно будет разобраться в другое время и в более подходящем месте, и Шаса его отпустил, но не забыл и не простил.

Шаса въехал на «ягуаре» в гараж и увидел, что зеленый «шевроле» стоит на месте, в конце ряда машин, между «MG» [84]Гарри и Шасиным собранным на заказ «лендровером». Проходя мимо, Шаса положил ладонь на капот: металл еще горячий, двигатель остывает с легким щелканьем. Он довольно кивнул и пошел к дому, забавляясь мыслью, что возвращается к себе тайно, как взломщик.

За завтраком он по-прежнему чувствовал легкость и довольство, накладывая себе на тарелку яйца с беконом из серебряного блюда на сервировочном столике. Он пришел первым, но Гарри явился лишь минутой позже него.

– Босс должен приходить на работу первым и уходить последним, – учил он Гарри, и мальчик принял это близко к сердцу. «Нет, уже не мальчик», – сказал себе Шаса, глядя на Гарри. Сын был лишь на дюйм ниже его, но шире в плечах и массивнее в груди. Шаса часто слышал, как он в своем конце коридора кряхтит, поднимая тяжести. И хотя юноша только что побрился, подбородок у Гарри отливал синевой, а к вечеру мальчик снова будет нуждаться в бритье; волосы, несмотря на «брилкрем», торчат клочьями.

Гарри сел рядом с Шасой, набил рот омлетом и сразу заговорил о деле:

– Он просто больше годится для такой работы, папа. На этой должности нам нужен человек помоложе, особенно если учесть предстоящую дополнительную ответственность за шахту «Серебряная река».

– Он работает у нас двадцать лет, Гарри, – мягко сказал Шаса.

– Я же не предлагаю его расстрелять. Только отправить на пенсию. Ему уже почти семьдесят.

– Отставка может его убить.

– Если он останется, то может убить нас.

– Ну хорошо, – вздохнул Шаса. Гарри, конечно, прав. Этот человек пережил свою полезность. – Но я сам поговорю с ним.

– Спасибо, папа.

Очки Гарри победоносно блеснули.

– Кстати, о шахте «Серебряная река». Я устроил так, что ты начнешь работу там сразу после дополнительного экзамена.

Гарри больше времени проводил в «Сантэн-хаусе» – конторе компании Кортни, чем на занятиях в бизнес-школе, и в результате для получения диплома ему требовалось сдать дополнительный экзамен. Экзамен состоится на следующей неделе, и после этого Шаса отправит его на шахту «Серебряная река» на год или два.

– В конце концов, шахта становится флагманом компании вместо старой шахты Х’ани. А я хочу, чтобы ты был в центре событий.

Он увидел за стеклами очков Гарри довольное выражение.

– Здорово! С нетерпением жду настоящей работы, после того как столько лет корпел над книгами.

В столовую, задыхаясь, влетел Майкл.

– Слава Богу, папа, я боялся, что упущу тебя.

– Садись, Майки, – остановил его Шаса. – Жила лопнет. Позавтракай.

– Сегодня я не хочу есть. – Майкл сел против отца. – Мне нужно поговорить с тобой.

– Что ж, валяй, – предложил Шаса.

– Не здесь, – возразил Майкл. – Я надеялся, что мы сможем поговорить в оружейной.

Все трое сразу посерьезнели. Оружейную использовали только в самых трудных обстоятельствах, и к просьбе поговорить там следовало отнестись серьезно.

Шаса взглянул на часы.

– Майки, Гарольд Макмиллан обращается к обеим палатам…

– Знаю, папа, но это не займет много времени. Пожалуйста, сэр!

То, что Майкл называл его «сэр», подчеркивало серьезность ситуации, но Шасе не понравился такой сознательный расчет времени.

Когда Майкл хотел поднять спорный вопрос, он делал это так, чтобы не оставить Шасе времени на возражения. Парень хитер, в мать. Он и без того – духовно и физически – бесспорно, ее ребенок.

– Десять минут, – неохотно согласился Шаса. – Извини, пожалуйста, Гарри.

Шаса первым прошел по коридору и запер за ними обоими дверь.

– Ну хорошо. – Он занял свое обычное место перед камином. – В чем дело, мой мальчик?

– Я нашел работу, папа.

Майкл снова начал задыхаться.

– Работа. Да, я знаю, твоими услугами иногда пользуются в «Мейл». Мне понравились твои репортажи о поло – ты сам их мне читал. Очень хорошо, – улыбнулся Шаса, – все пять опубликованных строк.

– Нет, сэр, это постоянная работа. Я говорил с издателем «Мейл», и мне предложили работу ученика репортера. Приступаю с первого числа следующего месяца.

Шаса перестал улыбаться и нахмурился.

– Черт побери, Майки. Ты не можешь говорить серьезно – как же твое образование? Тебе еще два года учиться в университете.

– Я серьезно, сэр. Буду учиться заочно.

– Нет, – повысил голос Шаса. – Нет, я запрещаю. Я не позволю тебе бросить университет, пока не получишь диплом.

– Прошу прощения, сэр. Но я уже принял решение. – Майкл был бледен и дрожал, упрямое выражение его лица взбесило Шасу больше слов, но он сохранил самообладание.

– Ты знаешь правила, – сказал Шаса. – Я вам всем ясно их объяснил. Если вы поступаете по-моему, моей поддержке и помощи нет границ. Но если вы идете своим путем, тогда вы действуете на свой страх и риск… – он глубоко вдохнул и произнес, подавляя боль: – …как Шон.

Боже, как он соскучился по старшему сыну!

– Да, сэр, – кивнул Майкл. – Я знаю правила.

– И что?

– Я должен, сэр. Я хочу этого больше всего на свете. Научиться писать. Я не хочу идти против тебя, папа, но должен.

– Это все твоя мать, – холодно сказал Шаса. – Она вбила это тебе в голову, – обвиняя, сказал он. Майкл застенчиво посмотрел на него.

– Мама знает, – признался он, – но решение исключительно мое, сэр.

– Ты понимаешь, что лишишься моей поддержки? Как только ты покинешь этот дом, не получишь больше ни пенни. Тебе придется жить на жалованье ученика репортера.

– Понимаю, сэр, – кивнул Майкл.

– Хорошо, Майкл. Можешь идти, – сказал он, и Майкл ошеломленно посмотрел на него.

– Это все, сэр?

– Если только у тебя нет других заявлений.

– Нет, сэр. – Майкл ссутулился. – Кроме того, что я очень люблю тебя, папа, и высоко ценю все, что ты для меня сделал.

– У тебя очень странный способ демонстрировать свою благодарность, – сказал Шаса, – позволь тебе сказать.

И он пошел к двери.

Шаса уже проехал в «ягуаре» по шоссе половину дороги от университета до «Грот-Шура», прежде чем достаточно опомнился от измены, предательства Майкла – ибо именно так он рассматривал поведение сына. Но теперь он неожиданно вновь задумался о газетах. На людях он всегда пренебрежительно отзывался о странном самоубийственном стремлении, которое неожиданно охватывало многих преуспевающих людей средних лет, – стремлении владеть собственной газетой. Очень трудно получить от газеты прибыль, но в глубине души Шасе хотелось и самому испробовать эту забаву богачей.

– Прибыли немного, – размышлял он вслух, – зато власть! Возможность влиять на умы!

В Южной Африке вся англоязычная пресса была истерически антиправительственной, а пресса на африкаансе – покорной и льстивой рабыней Националистической партии. Мыслящий человек не мог верить ни той, ни другой.

«Что если бы существовала англоязычная газета, адресованная деловому сообществу? – думал он, как не раз раньше. – Что если я куплю одну из мелких газет и начну поднимать ее? Получив дивиденды от шахты «Серебряная река», мы будем сидеть на горе денег. – Он неожиданно улыбнулся. – Должно быть, старею, но по крайней мере я смогу гарантировать работу своему ушедшему в журналистику сыну! – Мысль о Майкле, издателе большой влиятельной газеты, казалась тем привлекательнее, чем больше он об этом думал. – Все равно я бы хотел, чтобы парень сначала получил образование, – ворчал он, но к тому времени как остановил «ягуар» на стоянке для машин членов правительства, уже почти простил предательство сына. – Конечно, я буду давать ему приличное содержание, – решил он. – А пригрозил просто для острастки».

Поднимаясь по лестнице, Шаса ощутил возбуждение, охватившее парламент. Вестибюль заполняли сенаторы и члены парламента. Группы мужчин в темных костюмах собирались, рассеивались и снова собирались: сложная игра политических противотечений зачаровывала Шасу. Находясь внутри, он мог оценивать значение того, кто разговаривает, с кем и почему.

Ему потребовалось почти двадцать минут, чтобы добраться до лестницы: как одно из главных действующих лиц его неуклонно вовлекали в тонкую игру власти и влияния. Наконец ему удалось освободиться и за несколько минут добраться до своего кабинета.

Его в волнении ждала Триша.

– О, мистер Кортни, все вас ищут. Звонил лорд Литтлтон, а секретарь премьер-министра оставил сообщение.

Идя за ним в кабинет, она читала по своему блокноту.

– Постарайтесь сначала связать меня с секретарем премьер-министра, потом с лордом Литтлтоном.

Шаса сел за письменный стол и нахмурился, заметив на письменном приборе несколько белых крошек. Он раздраженно смахнул их и хотел попросить Тришу поговорить с уборщиками, но она еще читала по блокноту, а у него оставалось меньше часа, чтобы до начала заседания разобраться с главными проблемами из ее списка.

Вначале он ответил на вопросы секретаря премьер-министра. Готовые ответы были у него в голове, и ему не потребовалось обращаться в министерства. Потом его соединили с Литтлтоном. Литтлтон хотел обсудить дополнение к повестке их встречи днем, и, после того как они договорились, Шаса тактично спросил:

– Вы узнали что-нибудь об утренних речах?

– Боюсь, что нет, старина. Я в таком же неведении, что и вы.

Протянув руку, чтобы положить трубку, Шаса заметил на бюваре еще одну белую крошку, которой минуту назад не было; он собирался смахнуть ее, но передумал и поднял голову, чтобы посмотреть, откуда она взялась. И нахмурился, увидев на потолке небольшое отверстие и паутину отходящих от него трещин. Он нажал кнопку внутренней связи.

– Триша, пожалуйста, зайдите на минуту.

Когда она вошла, он показал на потолок.

– Что вы об этом скажете?

Триша удивилась и подошла к его креслу. Оба всмотрелись в повреждения.

– О, я знаю, – с облегчением вздохнула Триша, – но я не должна вам говорить.

– Выкладывайте, сударыня! – приказал Шаса.

– Ваша жена, миссис Кортни, сказала, что хочет кое-что обновить в вашем кабинете, но что это сюрприз. Наверно, она попросила хозяйственный отдел что-то сделать.

– Проклятие!

Шаса не любил сюрпризы, которые нарушали привычный ритм его существования. Кабинет ему нравился таким, каким был, и ему вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь, тем более человек с «передовыми» взглядами Тары, вмешивался в то, что и так прекрасно его устраивало.

– Думаю, она планирует также сменить шторы, – невинно добавила Триша. Она не любила Тару Кортни, считая ее мелкой, неискренней и коварной, не одобряла ее неуважительное отношение к Шасе и не прочь была посеять семя раздора. Будь Шаса свободен, существовал бы шанс – конечно, очень небольшой и трудноосуществимый, но шанс, – что он получше разглядит ее и поймет, как она, Триша, к нему относится. – И еще она говорила о смене люстры, – добавила она.

Шаса соскочил со стола и пошел к занавескам. Они с Сантэн посмотрели по меньшей мере сто образцов, прежде чем выбрали эти. Он поправил штору и тут заметил на потолке второе отверстие и выходящий из него тонкий изолированный провод. Ему трудно было в присутствии секретарши сдержать свой гнев.

– Свяжитесь с хозяйственным отделом, – приказал он. – Поговорите с самим Одендалем, не с кем-нибудь из его работников, и скажите ему: я хочу знать, что происходит. Скажите: что бы они ни делали, сделано это плохо, и у меня по всему столу известка.

– Сделаю сегодня же утром, – пообещала Триша и умиротворяюще добавила: – Осталось десять минут, мистер Кортни. Вы же не хотите опоздать?

Когда Шаса шел по коридору, Манфред Деларей появился из своего кабинета, и они зашагали рядом.

– Что-нибудь узнали?

– Нет, а вы?

Манфред отрицательно покачал головой.

– Все равно чересчур поздно, мы уже ничего не успеем.

У входа в столовую Шаса увидел Блэйна Малкомса и подошел поздороваться. Вдвоем они вошли в столовую.

– Как мама?

– Сантэн в порядке, с нетерпением ждет тебя сегодня на ужин. – Сантэн давала в Родс-Хилл прием в честь Литтлтона. – Я оставил ее, когда она доводила повара до истерики.

Они рассмеялись и заняли свои места в первом ряду. Как министр и глава оппозиции, они имели право на зарезервированные места.

Шаса повернулся и посмотрел в конец зала, где были установлены телекамеры. Увидел Китти Годольфин – она казалась маленькой девочкой рядом со своими операторами; Китти проказливо подмигнула ему. Но тут свои места во главе стола заняли оба премьер-министра, и Шаса наклонился к Манфреду Деларею и прошептал:

– Надеюсь, вся эта суета не из-за пустяка и у Супер-Мака приготовлено для нас что-то интересное.

Манфред пожал плечами.

– А я надеюсь, что сюрприз не слишком грандиозный, – сказал он. – Иногда безопаснее поскучать…

Он замолчал, потому что спикер палаты депутатов призвал к тишине и встал, чтобы представить переполненному залу, в котором присутствовали все самые влиятельные люди страны, премьер-министра Великобритании. Наступила выжидательная тишина.

Даже когда Макмиллан, высокий, любезный, с необычайно снисходительным выражением лица, встал, Шаса не ощутил, что находится на наковальне, на которой куется история; он скрестил руки на груди и опустил подбородок, выражая внимание и сосредоточенность, как всегда во время дебатов и обсуждений.

Макмиллан говорил без эмоций, четко и ясно; текст его выступления явно был тщательно подготовлен, старательно проверен и отрепетирован.

– Наиболее сильное впечатление из всех, полученных мною за тот месяц, что я провел вне Лондона, – сказал он, – это сила африканского национального сознания. В разных местах оно принимает разные формы, но существует повсюду. Над материком дует ветер перемен. Нравится нам это или нет, рост национального сознания – политический факт. И мы должны принять этот факт. Наша национальная политика должна его учитывать.

Шаса выпрямился и опустил руки; вокруг все по-разному выражали изумление. Только теперь во вспышке прозрения Шаса понял, что мир, который он знал, изменился, что в ткани бытия, которая почти триста лет соединяла разные народы и страны, эти простые слова проделали первую брешь, и заделать эту брешь уже не удастся. Пока он пытался осмыслить весь масштаб повреждений, Макмиллан продолжал своим размеренным рассчитанным сочным голосом:

– Конечно, вы понимаете это не хуже других. Вы родом из Европы, родины национализма. – Макмиллан коварно включал их в новое видение Африки. – И в истории нашего времени навсегда останетесь первыми представителями африканского национализма.

Шаса посмотрел на Фервурда рядом с английским премьер-министром и увидел, что тот взволнован и встревожен. Уловка Макмиллана, не показавшего текст выступления, застала его врасплох.

– Наше искреннее желание – поддерживать и подбадривать Южную Африку как участницу Британского Содружества, но, надеюсь, вы не обидитесь, если я откровенно скажу, что определенные аспекты вашей политики не позволяют нам и дальше поддерживать вас, не отступая от наших глубоких убеждений относительно политического предназначения свободного человека.

Макмиллан провозглашал не что иное, как расхождение их путей, и Шаса обомлел. Ему хотелось вскочить и крикнуть: «Но я тоже британец: вы не можете так с нами поступить!» Он почти умоляюще осмотрелся и увидел такое же отчаяние на лице Блэйна и на лицах других английских членов парламента.

Слова Макмиллана опустошили их всех.

Весь остаток дня и весь последующий день Шаса был не в духе. На встрече с Литтлтоном и его советниками царила траурная атмосфера, и хотя сам Литтлтон извинялся и был полон сочувствия, все знали, что ущерб реальный и невосполнимый. Невозможно отрицать факты. Британия их бросает. Она может продолжать торговлю, но ограниченную. Британия сделала выбор.

Вечером в пятницу в парламенте стало известно, что в понедельник Фервурд обратится к парламенту и народу. У них еще оставался уик-энд, чтобы подумать о своей судьбе. На ужин в доме Сантэн в вечер пятницы речь Макмиллана набросила траурный покров, и Сантэн восприняла это как личное оскорбление.

– Этот человек просто отвратительно выбрал время, – призналась она Шасе. – Накануне моего приема! Лицемерный Альбион!

– Вы, французы, никогда не доверяли Британии, – поддразнил Шаса. Это была его первая за сорок восемь часов попытка пошутить.

– Теперь я понимаю, почему, – ответила Сантэн. – Только посмотри на этого человека – типичный англичанин. Облекает целесообразность в плащ высоконравственного негодования. Делает так, как лучше для Англии, и при этом корчит из себя святого.

После того как женщины оставили мужчин в великолепной столовой Родс-Хилл с сигарами и коньяком, Блэйн должен был подвести итог.

– Почему мы так недоверчивы? – спросил он. – Почему считали невозможным, что Британия нас отвергнет? Только потому, что мы бок о бок сражались в двух войнах? – Он покачал головой. – Нет, караван идет, и мы должны идти с ним. Мы не должны обращать внимания на глумление лондонской прессы, на ее радость из-за столь беспрецедентного выговора и отречения от нас – и националистов, и тех, кто стойко противостоит им. Отныне мы одни, наше одиночество будет усиливаться, и мы должны научиться стоять на собственных ногах.

Шаса кивнул.

– Речь Макмиллана принесла огромную выгоду Фервурду. У нас только один путь. Мосты сожжены. Отступление невозможно. Нам придется идти с Фервурдом. Попомните мои слова: не пройдет и года, как Южная Африка станет республикой, а потом… – Шаса затянулся сигарой и задумался. – Что будет потом, знают только Бог и дьявол.

* * *

– Иногда мне кажется, что Бог или судьба сами занимаются нашими скромными делами, – негромко сказала Тара. – Если бы не одна незначительная подробность – смена зала заседаний на столовую, – мы могли бы уничтожить человека, который принес нам весть надежды.

– На этот раз действительно кажется, что ваш христианский бог нам благоприятствует. – Ведя «шевроле» по забитым улицам – был понедельник, – Мозес наблюдал за Тарой в зеркало заднего обзора. – Время мы рассчитали превосходно. В тот момент, когда английское правительство, поддерживаемое прессой и всем народом, наконец признало наши права, мы нанесем первый удар во имя свободы.

– Я боюсь, Мозес, боюсь за тебя и за всех нас.

– Время страха прошло, – ответил он. – Сейчас время храбрых и решительных, потому что не угнетение и рабство порождают революцию. Урок ясен. Революция возникает из ожиданий лучшего. Триста лет мы покорно и устало терпели угнетение, но сейчас этот англичанин показал нам отсвет будущего, его золотых обещаний. Он дал нашему народу надежду, и завтра, после того как мы уничтожим самого злого в долгой мучительной истории Африки человека, когда Фервурд будет мертв, грядущее наконец будет принадлежать нам.

Он говорил тихо, но с необыкновенной силой, и у нее кровь застывала в жилах и стучала в ушах. Она испытывала подъем, но и печаль, и страх.

– Многие погибнут вместе с ним, – прошептала она. – Мой отец. Неужели его нельзя спасти, Мозес?

Он ничего не сказал, но Тара видела в зеркале его взгляд и не могла перенести презрения. Потупилась и прошептала:

– Прости… Я буду сильной. Больше не стану об этом. – Но Тара продолжала мучительно размышлять. Должен найтись способ в решающий момент увести отсюда отца, но повод должен быть очень убедительный. Глава оппозиции, Блэйн обязан присутствовать при столь значительном событии, как выступление Фервурда. Размышлениям Тары помешал Мозес.

– Хочу, чтобы ты повторила, что должна сделать, – сказал он.

– Да сколько же можно, – слабо возразила она.

– Не должно быть никакого непонимания. – Тон его был свирепым. – Делай, что я говорю!

– Как только начнется заседание – чтобы мы были уверены, что Шаса нам не помешает, – мы обычным путем заходим в его кабинет… – Мозес кивал, слушая, как она перечисляет подробности, и поправлял ее в мелочах. – Я выйду из кабинета ровно в десять тридцать и пойду на галерею для посетителей. Мы должны быть уверены, что Фервурд на месте.

– Пропуск у тебя с собой?

– Да. – Тара раскрыла сумочку и показала ему. – Как только Фервурд встанет и начнет речь, я вернусь в кабинет через потайную дверь. К этому времени ты… – Ее голос дрогнул.

– Продолжай, – хрипло приказал он.

– …подсоединишь детонатор. Я подтверждаю, что Фервурд на месте, и ты… – Она снова замолчала.

– Я сделаю то, что должен сделать, – закончил он за нее и продолжил: – После взрыва воцарится полная паника и смятение… первому этажу будет причинен огромный ущерб. Не будет ни порядка, ни полиции, ни службы безопасности. Все это – достаточно долго, чтобы мы смогли спуститься на первый этаж и беспрепятственно выйти из здания, как большинство других уцелевших.

– Когда ты покинешь страну, я смогу быть с тобой, Мозес? – умоляюще спросила она.

– Нет. – Он решительно покачал головой. – Мне понадобится передвигаться быстро, а ты будешь нас задерживать и подвергать риску. Здесь ты будешь в большей безопасности. Но мы расстанемся ненадолго. После уничтожения белых рабовладельцев наш народ восстанет. Молодые командиры «Umkhonto we Sizwe» находятся на местах и готовы призвать народ к революции. Миллионы наших людей одновременно выйдут на улицы. Когда они захватят власть, я вернусь. И тогда ты займешь высокое положение рядом со мной.

Поразительно, до чего наивно она воспринимает мои заверения, мрачно думал Мозес. Только одурманенная женщина может не понимать, что служба безопасности сразу схватит ее и будет жестоко допрашивать. Но это неважно. Вместе с Фервурдом погибнет и муж Тары Кортни, и она станет для него бесполезна. Однажды, когда страной будет править Африканский национальный конгресс, ее именем – именем белой женщины-мученицы – назовут улицу или площадь, но сейчас ею можно пожертвовать.

– Дай мне слово, Мозес, – взмолилась она.

Голос его звучал вкрадчиво и обнадеживающе:

– Ты хорошо поработала, сделала все, о чем я просил. При первой же возможности ты и твой сын займете свое место рядом со мной. Даю слово.

– О Мозес, я тебя люблю, – прошептала она. – Я всегда буду тебя любить.

Когда Мозес повернул «шевроле» на стоянку для членов парламента, Тара откинулась на спинку сиденья и приняла обличье холодной белой дамы. Констебль у входа увидел пропуск на ветровом стекле и почтительно приветствовал машину.

Мозес остановил автомобиль на обычном месте и выключил двигатель. До начала заседания предстояло ждать пятнадцать минут.

* * *

– Осталось десять минут, мистер Кортни, – сказала Триша по внутренней связи. – Вам пора выходить, если не хотите опоздать к началу речи премьер-министра.

– Спасибо, Триша.

Шаса был погружен в работу. Фервурд попросил его представить отчет о способности страны ответить на полное эмбарго на ввоз военного оборудования в Южную Африку, наложенное прежними западными союзниками. Очевидно, Макмиллан намекнул Фервурду на такую возможность – замаскированная угроза в частной беседе перед самым отъездом. Этот отчет нужен был Фервурду до конца месяца: типично для этого человека, и Шаса с трудом укладывался в срок.

– Кстати, мистер Кортни, – сказала Триша, прежде чем он отключил селектор. – Я говорила с Одендалем.

– С Одендалем?

Шасе потребовалось несколько мгновений, чтобы мысленно переключиться.

– Да, относительно вашего потолка.

– Ну, надеюсь, вы намылили ему холку. Что он сказал?

– Что в вашем кабинете не проводились никакие работы и никакие просьбы об изменениях в проводке от вашей жены не поступали.

– Странно, – сказал Шаса, глядя на потолок, – кто-то определенно тут поработал. Если не Одендаль, то кто, по-вашему, Триша?

– Понятия не имею, мистер Кортни.

– Никто сюда не заходил, по вашим сведениям? – настаивал Шаса.

– Никто, сэр, кроме, конечно, вашей жены и ее шофера.

– Хорошо, спасибо, Триша.

Шаса встал и взял у стоявшего в углу лакея пиджак. Надевая его, он разглядывал дыру над столом и провод, выходивший из другой дыры в углу и скрывавшийся за томами энциклопедии. Пока Триша не заговорила об этом, он перед лицом гораздо более серьезных проблем совершенно забыл о своем раздражении, но теперь снова со всем вниманием задумался о странном происшествии.

Подойдя к зеркалу, он, завязывая галстук и поправляя повязку на глазу, размышлял о дополнительной загадке в лице шофера Тары. Слова Триши напомнили и об этом. Он еще не расспросил этого человека, зачем он без разрешения брал «шевроле».

– Черт побери, где я его видел раньше? – недоумевал он и, бросив последний взгляд на потолок, вышел из кабинета. Идя по коридору, он продолжал думать о шофере. Возле лестницы его ждал Манфред Деларей. Он торжествующе улыбался, и Шаса сообразил, что после шока, вызванного речью Макмиллана, еще не разговаривал с ним с глазу на глаз.

– Итак, – поздоровался с ним Манфред, – Британия наконец перерезала помочи, мой друг.

– Помните, как однажды вы назвали меня сотпилем?– спросил Шаса.

– Ja, – усмехнулся Манфред. – «Соленый член» – одна нога в Кейптауне, другая в Лондоне, а лучшая часть висит над Атлантическим океаном. Ja, помню.

– Что ж, отныне у меня обе ноги в Кейптауне, – сказал Шаса. Только с этой минуты, когда он полностью осознал, что Англия их отвергла, Шаса впервые задумался и обо всем остальном и понял, что он больше всего и прежде всего южноафриканец.

– Хорошо, – кивнул Манфред. – Наконец вы поняли, что, хоть мы не всегда согласны друг с другом и нравимся друг другу, обстоятельства сделали нас братьями. Один из нас не может существовать без другого, и в конце концов нам приходится обращаться только друг к другу.

Они прошли в зал заседаний и сели рядом на зеленые сиденья.

Когда собравшиеся встали для молитвы, чтобы попросить Господа благословить их раздумья, Шаса посмотрел через зал на Блэйна Малкомса и, как всегда, почувствовал глубокую привязанность к нему. Седовласый, но загорелый и красивый, с торчащими ушами и крупным, решительным носом Блэйн, сколько Шаса себя помнил, всегда был ему опорой в жизни. Полный нового патриотизма – и негодования из-за предательства Англии, – Шаса радовался, сознавая, что это еще больше их сблизит. Уменьшит политические разногласия между ними, точно так же как привлечет друг к другу африкандеров и англичан вообще.

Когда молитва окончилась, Шаса сел и все внимание обратил на доктора Хендрика Френса Фервурда, который встал, собираясь начать речь. Фервурд – отличный, убедительный оратор и очень сильный противник в споре. Выступление его будет длинным и продуманным. Шаса знал, что их ждет великолепное развлечение. Он вытянул ноги, откинулся на мягкую спинку кресла и в предвкушении закрыл глаза.

Но Фервурд не успел еще сказать ни слова, как Шаса снова открыл глаза и выпрямился. В то мгновение, когда он очистил сознание от всех иных мыслей и тревог, когда он был расслаблен и восприимчив, вспыхнуло давнее воспоминание – во всей красе. Он вспомнил, где и когда в прошлом видел шофера Тары.

– Мозес Гама, – произнес он вслух, но аплодисменты, которыми слушатели встретили премьера, заглушили его слова.

* * *

Тара приветливо улыбнулась дежурному у главного входа в парламент и сама себе удивилась. Она словно была окутана коконом сна и оттуда наблюдала за собой, как за актрисой, играющей роль.

Поднимаясь по лестнице, она слышала из зала заседаний приглушенные аплодисменты; Мозес в своем костюме шофера, нагруженный горой пакетов, шел за ней на почтительном расстоянии. Они так часто это проделывали! Тара снова улыбнулась, столкнувшись в коридоре с одной из секретарш. Постучала в дверь приемной Шасы и, не дожидаясь ответа, вошла. Триша встала из-за стола.

– Доброе утро, миссис Кортни. Вы опаздываете на выступление премьер-министра. Вам лучше поторопиться.

– Стивен, можете занести пакеты.

Мозес закрыл за собой наружную дверь, а Тара остановилась перед столом Триши.

– Кстати. Кто-то возился с потолком в кабинете вашего мужа. – Триша вышла из-за стола, как будто хотела проводить ее в кабинет. – И мы подумали, может, вы знаете…

Мозес положил пакеты на стул и, освободив руки, повернулся к Трише, и, когда она оказалась рядом с ним, одной рукой обхватил ее за шею, а второй зажал рот. Женщина в его руках была совершенно бессильна, но ее глаза от шока широко раскрылись.

– В верхнем пакете веревка и кляп, – тихо сказал Мозес Таре. – Достань.

Тара стояла как парализованная.

– Ты об этом ничего не говорил, – выпалила она.

– Достань, – по-прежнему тихо, но нетерпеливо повторил он, и Тара послушалась.

– Свяжи ей руки за спиной, – приказал он, и, пока Тара возилась с узлами, засунул в рот испуганной девушке сложенную чистую, белую тряпку и закрепил липкой лентой.

– Сиди здесь, – приказал он Таре, – на случай, если кто-то зайдет, – а сам проволок Тришу через приемную, втащил в кабинет и уложил ничком за стол. Быстро проверил узлы. Тара завязала их непрочно и плохо. Он перевязал их, потом надежно связал Трише ноги.

– Заходи! – позвал он, и раскрасневшаяся Тара, спотыкаясь, вбежала в кабинет.

– Мозес, ты ее не ранил?

– Прекрати! – сказал он. – У тебя важная работа, а ты ведешь себя, как капризный ребенок.

Она закрыла глаза, сжала кулаки и глубоко вдохнула.

– Прости. – Тара открыла глаза. – Я понимаю, что это необходимо. Я не подумала. Теперь все в порядке.

Мозес уже прошел к углу книжного шкафа, протянул руку вверх и достал из-за томов энциклопедии моток провода. Положил его на ковер и вернулся к столу.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь иди на свое место на галерее. После начала речи Фервурда выжди пять минут, потом возвращайся. Не беги, не торопись. Делай все спокойно и сознательно.

– Понимаю.

Тара подошла к зеркалу и открыла сумочку. Быстро провела расческой по волосам и заново накрасила губы.

Мозес прошел к сундуку и поднял тяжелую бронзовую статуэтку бушмена. Поставил ее на ковер и поднял крышку сундука. Тара медлила, неуверенно глядя на него.

– Чего ты ждешь? – спросил он. – Иди, женщина, выполняй свой долг.

– Да, Мозес. – Она торопливо направилась к выходу в приемную.

– Запри за собой обе двери, – приказал он.

– Да, Мозес, – шепотом ответила она.

Идя по коридору, она снова порылась в сумочке и достала свою переплетенную в кожу записную книжку с золотым карандашиком в петле. У начала лестницы она остановилась, положила записную книжку на перила и торопливо написала на чистой странице:

«Папа,

Сантэн серьезно пострадала в автомобильной аварии. Она спрашивала тебя. Пожалуйста, приходи быстрей.

Тара».

Потом вырвала листок из книжки и сложила. Она знала, что на этот призыв отец обязательно отзовется, и написала на сложенной записке его имя.

Вместо того чтобы идти прямо на галерею для посетителей, она торопливо прошла по широкой лестнице и обратилась к одному из парламентских курьеров в форме, который стоял у закрытой двери зала заседаний.

– Передайте эту записку полковнику Малкомсу, – сказала она.

– Мне нельзя заходить, выступает доктор Фервурд, – ответил курьер, но Тара сунула записку ему в руку.

– Это очень срочно, – умоляла она, и ее отчаяние было очевидно. – Его жена умирает. Пожалуйста…

– Ладно, попробую.

Курьер взял записку, а Тара побежала назад по лестнице. Показала пропуск служителю у входа на галерею и прошла туда.

Галерея была забита. Кто-то занял место Тары, но она протолкалась вперед и заглянула в зал заседаний. Выступал доктор Фервурд – он говорил на африкаансе. Его серебряные кудри были аккуратно подстрижены, глаза сосредоточенно сверкали, и он жестикулировал обеими руками, подчеркивая свои слова.

– Вопрос, который задал этот человек из Британии, обращен не к южно-африканским монархистам и не к южно-африканским республиканцам. Он обращен ко всем нам. – Фервурд помолчал. – Вопрос, который он задал, таков: выживет ли белый человек в Африке или исчезнет?

Весь зал был наэлектризован. Никто не шевелился, никто не отрывал взгляда от его лица – пока парламентский курьер в форме не прошел незаметно по проходу вдоль мест оппозиции и не остановился возле Блэйна.

Ему пришлось коснуться плеча Блэйна, чтобы привлечь его внимание. Блэйн взял записку. Не глядя на нее, не сознавая, что делает, он кивнул курьеру и, держа сложенную записку в руке, снова сосредоточился на выступлении Фервурда, стоявшего под креслом спикера.

– Прочти, папа! – вслух прошептала Тара. – Пожалуйста, прочти!

* * *

Из всех собравшихся только Шаса не был загипнотизирован ораторским мастерством Фервурда. Мысли его представляли собой спутанный поток, одна устремлялась за другой, они переплетались и смешивались без всякой логической последовательности.

Мозес Гама! Трудно поверить, что ему пришлось так долго вспоминать, несмотря на прошедшие годы и все происшедшие с ними перемены. Когда-то они были друзьями, и в тот период молодости, когда формируется личность, Мозес Гама произвел глубокое впечатление на Шасу.

Вторично Шаса услышал это имя гораздо позднее: оно было в списке разыскиваемых революционеров 1952 года. Но если остальные: Мандела, Собукве и другие – предстали перед судом, Мозес Гама исчез. Ордер на его арест по-прежнему действителен. Мозес Гама по-прежнему преступник на свободе, опасный революционер.

«Тара!»Мысли его потекли в другом направлении. Она взяла Гаму к себе шофером, а с учетом ее политических взглядов невозможно представить себе, что она не знала, кто он. И вдруг Шаса понял, что неожиданный покорный отказ Тары от ее прежних левацки настроенных друзей и новое примирительное поведение – притворство. Она ничуть не изменилась. Этот человек, Мозес Гама, гораздо опасней любого из ее прежних друзей-ренегатов. Шасу просто одурачили. На самом деле она еще больше полевела, пересекла границу между законной политической оппозицией и преступной деятельностью. Шаса едва не вскочил, но вспомнил, где находится. Фервурд между тем продолжал говорить:

– Необходимость быть справедливыми ко всем вовсе не означает, что нужно заботиться только о черных, защищать только их. Она означает необходимость справедливого подхода к белым африканцам и их защиты…

Шаса посмотрел на галерею для посетителей: на месте Тары сидел кто-то незнакомый. А где Тара? Должно быть, в его кабинете… и ассоциации повели его дальше.

Мозес Гама заходил в его кабинет. Шаса видел его в коридоре, и Триша сказала: «Только миссис Кортни и ее шофер». Мозес Гама был в его кабинете, и кто-то просверлил дыру в потолке и провел электрический провод. Не Одендаль, не хозяйственный отдел. Кто-то другой, имевший возможность это сделать.

– Мы в Африке не пришельцы. Наши предки жили здесь раньше первого черного человека, – говорил Фервурд. – Триста лет назад, когда наши предки высадились здесь, эта земля была безлюдной пустыней. Черные племена находились далеко на севере, медленно продвигаясь на юг. Земля была ничья. Наши предки объявили ее своей и начали возделывать. Потом они построили города, проложили железные дороги и вырыли шахты. Сами черные ни на что подобное не способны. Мы – люди Африки даже больше, чем черные племена, и наше право жить здесь так же дано Богом и неотъемлемо, как их право.

Шаса слышал эти слова, но не понимал их: Мозес Гама, вероятно, с помощью и при попустительстве Тары, проложил в его кабинете электрический провод и… Неожиданно Шаса ахнул. Сундук-алтарь. Тара водворила его в кабинет, как троянского коня.

Вне себя от тревоги он всем корпусом повернулся к галерее и на этот раз увидел Тару. Она прижалась к стене, и даже отсюда Шаса видел ее бледность и смятение. Она смотрела куда-то на противоположную сторону палаты. Шаса проследил за ее взглядом.

Блэйн Малкомс, забыв обо всем на свете, слушал речь премьер-министра. Шаса видел, как к нему подошел курьер и передал записку.

Он снова посмотрел на галерею: Тара по-прежнему была сосредоточена на отце. После всех прожитых с нею лет Шаса легко понимал выражения ее лица, но никогда не видел жену такой встревоженной и сосредоточенной, даже когда тяжело болели дети.

Но вот на ее лице появилось трогательное облегчение, и Шаса снова посмотрел на Блэйна. Тот развернул записку и читал ее. Неожиданно Блэйн вскочил и торопливо пошел к выходу.

Тара вызвала отца: это совершенно очевидно. Шаса смотрел на нее, пытаясь понять, зачем. Словно ощутив его взгляд, Тара посмотрела прямо на него, и облегчение на ее лице сменили ужас и сознание вины. Она повернулась и выбежала с галереи, расталкивая тех, кто стоял у нее на пути.

Шаса еще мгновение смотрел ей вслед. Тара выманила отца из зала заседания, и ее озабоченность была настолько сильна, что могла объясняться только одним: она считала, что отцу угрожает серьезная опасность. А потом эти вина и ужас, когда она поняла, что Шаса смотрит на нее… Шасе стало ясно: должно произойти нечто ужасное. Мозес Гама и Тара – в этом опасность, страшная опасность… а Тара пытается спасти отца. Опасность близкая, неминуемая… провод в кабинете, сундук, Блэйн, Тара, Мозес Гама. Шаса знал, что все это связано и что у него очень мало времени для действий.

Шаса вскочил и пошел по проходу. Фервурд нахмурился, замолчал и посмотрел на него; все в зале поворачивали головы. Шаса пошел быстрее. Манфред Деларей протянул руку, когда он проходил мимо, но, даже не взглянув на него, Шаса отвел его руку и прошел дальше.

Поспешно идя по фойе, он увидел у выхода Блэйна Малкомса, тот возбужденно разговаривал со служителем. Увидев Шасу, он сказал: «Слава Богу!» и пошел к нему по мраморным квадратам пола.

Шаса отвернулся от него к лестнице. С ее верха на него с белым, искаженным ужасом лицом смотрела Тара, охваченная какой-то противоестественной страстью.

– Тара! – закричал Шаса и направился к лестнице, но Тара повернулась и исчезла за углом коридора.

Шаса, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел по лестнице.

– Что случилось, Шаса? – крикнул ему вслед Блэйн, но Шаса не ответил.

Он бегом поднялся по лестнице и свернул за угол: Тара была уже на полпути к его кабинету. Он не стал тратить времени, окликая ее, но бросился вперед, вдогонку. На бегу Тара оглянулась через плечо и увидела, что он быстро догоняет ее.

– Мозес! – закричала она. – Осторожно, Мозес!

Но тщетно: забранные панелями стены кабинета, слишком толстые, не пропускали звук, предупреждение до него не дойдет, зато ее крик подтвердил худшие подозрения Шасы.

Вместо того чтобы направиться прямо к входной двери его приемной, как ожидал Шаса, Тара неожиданно свернула в боковой проход, нырнув под вытянутую руку Шасы; он хотел повернуть за ней, но потерял равновесие, когда она оказалась в его «слепом пятне».

Шаса головой ударился о стену, удар пришелся в лоб над слепым глазом. Шелковая повязка слегка смягчила его, но кожа все равно лопнула и кровь полилась на щеку. Ошеломленный Шаса удержался на ногах. Все еще оглушенный, он круто развернулся. За ним по коридору бежал Блэйн, лицо его покраснело от усилий и сосредоточенности.

– Что происходит, Шаса? – взревел он.

Шаса отвернулся от него и увидел Тару у потайного входа в кабинет. У нее был ключ, но она так нервничала, что руки тряслись и она не могла вставить ключ в замок.

Преодолев темноту в голове, Шаса собрался; капли его крови упали на стену. Он бросился к Таре. Увидев, что он бежит к ней, она выронила ключ, и тот звякнул у ее ног. Тара кулаками заколотила по закрытой двери.

– Мозес! – кричала она. – Мозес!

Когда Шаса добежал до двери, ее рывком отворили изнутри и на пороге показался Мозес Гама. Мужчины смотрели друг на друга поверх головы Тары. Тара пробежала между ними, крикнула:

– Мозес, я пыталась предупредить тебя! – и обхватила его обеими руками.

В это мгновение Шаса заглянул им за спину и увидел, что алтарь-сундук раскрыт и его содержимое вывалено на ковер. Провод, который он обнаружил за энциклопедией, тянулся по ковру к его столу и был подсоединен к какому-то электроприбору. Шаса никогда раньше таких не видел, но сразу понял, что это детонатор и что он готов сработать. На столе рядом со взрывателем лежал автоматический пистолет. Любитель и собиратель огнестрельного оружия, Шаса сразу узнал пистолет Токарева 7,62 мм, стандартное русское военное оружие. На полу за столом лежала на боку Триша. Рот у нее был заткнут, руки и ноги связаны, но она отчаянно дергалась и глухо мычала.

Шаса бросился вперед, чтобы схватиться с Мозесом Гамой, но черный мужчина обхватил Тару и швырнул ее Шасе на грудь. Они вдвоем отлетели и ударились о косяк. Мозес повернулся и прыгнул к столу, а Шаса пытался стряхнуть с себя Тару. Она цеплялась за него и кричала:

– Нет! Нет! Он должен это сделать!

Шаса разорвал ее руки и отшвырнул Тару в сторону. Мозес у стола уже нагнулся к детонатору. Он повернул рычаг, и на взрывателе вспыхнула лампочка, обозначавшая готовность.

Шаса знал, что не успеет добраться до Мозеса раньше, чем тот приведет устройство в действие, но его мысли опережали его самого. Он увидел на ковре почти у самых своих ног провод, наклонился, обмотал вокруг правой руки и изо всех сил дернул.

Конец провода был прочно прикреплен к детонатору, и когда Шаса дернул, устройство вырвалось из рук Мозеса, упало со стола и с грохотом ударилось об пол между ними.

Оба одновременно прыгнули к нему, но Мозес оказался на долю секунды проворнее и схватил передатчик. Шаса в это время неудержимо летел к нему. Он всю свою силу и тяжесть вложил в пинок, нацеленный в голову Мозеса.

Удар пришелся Мозесу в висок, запрокинул ему голову. Передатчик выпал, Мозес отлетел назад и ударился о стол.

Шаса ринулся за ним и нацелил еще один удар в голову, но Мозес перехватил его ногу, вцепившись в лодыжку. Он резко дернул ее вверх, вывертывая, и Шаса, оставшись на одной ноге, с маху опрокинулся и тяжело упал.

Мозес повернулся и потянулся к пистолету Токарева. Шаса на четвереньках пополз к нему, успел и обеими руками перехватил запястье. Они боролись на полу, катались, лягались, кряхтели, вырывая друг у друга пистолет.

Тара пришла в себя, вбежала в кабинет и подобрала упавший передатчик. Она стояла, беспомощно держа его в руках.

– Мозес, что я должна сделать? – воскликнула она.

Мозес с огромным усилием перевернулся и навалился на Шасу.

– Желтая кнопка! Нажми желтую кнопку!

В это мгновение в открытой двери показался Блэйн Малкомс.

– Остановите ее, Блэйн! – крикнул Шаса. – Они хотят взорвать…

Мозес локтем ударил его по зубам и помешал договорить.

Они продолжали бороться на полу. Блэйн протянул к дочери руки:

– Дай сюда, Тара.

– Не трогай меня, папа. – Она попятилась, стараясь отыскать желтую кнопку; глядя на отца, она нащупывала кнопку. – Не пытайся меня остановить, папа.

– Блэйн! – прохрипел Шаса, но замолчал, потому что Мозес снова попытался вырвать у него из рук пистолет. Похожие на канаты мышцы на руках Мозеса вздувались и переплетались от усилий, и Шаса сдавленно крякнул, пытаясь удержать его.

Словно вспышка лампы, комнату осветило пламя выстрела. Запахло горелым порохом.

Блэйн Малкомс, который протягивал руки к дочери, повернулся, когда пуля попала в него, и отлетел к книжному шкафу. Он постоял несколько мгновений – кровь медленно проступала на его белоснежной рубашке, – потом медленно осел на колени.

– Папа!

Тара бросила передатчик и побежала к отцу. Опустилась рядом с ним на колени.

Потрясение на мгновение ослабило хватку Шасы, и Мозес высвободился и вскочил на ноги, но когда он устремился к передатчику, Шаса кинулся за ним. Он схватил Мозеса сзади, когда тот наклонился к передатчику, обхватил одной рукой за горло и оттащил. Стараясь вырваться из удушающей хватки, Мозес уронил пистолет и обеими руками вцепился в руку Шасы. Они боролись, хрипя и поворачиваясь, а передатчик лежал у их ног.

Шаса переместил свой вес, поднял ногу и опустил ее на передатчик. Послышался треск, но лампочка на панели продолжала гореть.

Мозес, видя, что передатчик поврежден, обрел второе дыхание, почти вырвался из рук Шасы и повернулся к нему лицом, но Шаса не отпускал. Так они стояли грудь к груди, тяжело дыша и напрягаясь; лица у обоих были перемазаны кровью из раны Шасы, слюной и потом.

И снова Шаса на мгновение изменил положение и нацелил новый удар по передатчику. Передатчик отлетел и ударился о стену за столом. От удара пластиковый корпус раскололся, провод отсоединился, и красная лампа мигнула и погасла.

Мозес отчаянно закричал и бросил Шасу на стол. Тот распростерся по столешнице, а Мозес поднял с ковра пистолет и направился к открытой двери. Здесь он остановился, поднял «Токарев» и прицелился в Шасу.

– Ты! – выдохнул он. – Ты!

Но руки у него тряслись, и пистолет дрогнул. Пуля ударила в поверхность стола у головы Шасы, выбив тучу щепок.

Прежде чем Мозес снова успел выстрелить, за ним показался Манфред Деларей. Он видел, как возбужден Шаса, и пошел за ним из зала заседаний.

С первого взгляда он разобрался в происходящем и действовал мгновенно. Размахнулся и большим жестким кулаком, который принес ему олимпийское золото, ударил Мозеса в голову под ухом.

Пистолет выпал из руки Мозеса, а сам Мозес рухнул на него без чувств.

Шаса с трудом сполз со стола и добрался до Блэйна.

– Сейчас, – прошептал он, опускаясь рядом с ним на колени. – Дайте взглянуть.

Тара смятенно говорила:

– Папа, прости. Я не хотела. Я только хотела, чтобы все было хорошо.

Шаса пытался оттащить ее, но она вцепилась в Блэйна, ее руки и платье были в крови.

– Оставь его, – сказал Шаса, но она в истерике тащила отца к себе, и его голову мотала по полу.

– Папа, поговори со мной, папа.

Шаса чуть отступил и ударил ее – сильно, так что запрокинулась голова.

– Отвяжись, гадина, – прошипел он. Тара отползла в сторону, ее лицо начало краснеть и опухать от удара. Не обращая на нее внимания, Шаса осторожно растегнул темный пиджак Блэйна.

Охотник, он сразу узнал яркий, чистый цвет пробивающейся сквозь тонкую ткань артериальной крови, крови из разорванных легких.

– Нет, – прошептал он, – нет.

Только тут он понял, что Блэйн смотрит ему в лицо и читает в нем свою смерть.

– Твоя мать… – сказал он, и из раны на груди вырвался воздух из легких. – Скажи Сантэн…

Он не мог продолжать.

– Молчите, – велел Шаса. – Сейчас вызовем врача. – И крикнул Манфреду, который уже стоял у телефона: – Быстрей! Быстрей!

Но Блэйн тянул его за рукав, настойчиво дергал.

– Люблю… – он захлебнулся кровью. – Скажи ей… люблю… я ее люблю.

Он смог наконец это выговорить и тяжело дышал, кровь булькала у него в груди, но он снова собрался для последнего усилия.

– Шаса, – сказал он, – мой сын… мой единственный сын…

Благородная серебряная голова упала на грудь, и Шаса обнял ее, чего никогда не мог сделать раньше.

По-прежнему обнимая Блэйна, Шаса заплакал о человеке, который был его другом и отцом. Слезы текли из пустой глазницы, вытекали из-под глазной повязки, смешивались с его кровью и капали с подбородка.

Тара подползла на коленях и протянула руку к телу отца. Шаса поднял голову и посмотрел на нее.

– Не трогай его, – тихо сказал он. – Не смей пачкать его своим прикосновением.

Его единственный глаз так смотрел на нее, а в лице читались такое презрение и ненависть, что она отшатнулась и закрыла лицо руками. По-прежнему на коленях она истерически заплакала. Эти звуки привели Шасу в чувство. Он осторожно уложил Блэйна на спину и кончиками пальцев закрыл ему глаза.

Мозес у двери застонал и содрогнулся. Манфред со звоном опустил на место телефонную трубку и повернулся к нему. Он встал над ним, сжимая большие кулаки, и спросил:

– Кто это?

– Мозес Гама.

Шаса встал, а Манфред хмыкнул.

– Мы много лет его ищем. Что он делал?

– Точно не знаю. – Шаса подошел туда, где лежала Триша, и наклонился к ней. – Думаю, он где-то в здании запрятал взрывчатку. Это передатчик. Надо очистить здание и вызвать саперов…

Ему не пришлось закончить: в коридоре послышался топот бегущих, и в дверях показались три охранника.

Манфред сразу принял на себя команду и стал отдавать приказы.

– Наденьте наручники на этого черного ублюдка. – Он показал на Мозеса. – Потом нужно очистить здание.

Шаса освободил Тришу, в последнюю очередь вынув кляп у нее изо рта, но, едва освободившись от него, Триша показала на Тару, стоявшую на коленях у тела Блэйна.

– Она…

Шаса не дал ей закончить. Он резко дернул ее за руку и поставил на ноги.

– Тише! – рявкнул он, и его ярость заставила девушку на мгновение замолчать. Шаса выволок ее в прихожую и закрыл дверь.

– Слушайте меня, Триша.

Он смотрел на нее, держа за оба запястья.

– Но она была с ним. – Триша дрожала. – Это ее…

– Слушайте. – Шаса встряхнул ее, заставляя слушать. – Знаю. Я все знаю. Но я хочу, чтобы вы кое-что сделали ради меня. Что-то, за что я вечно буду вам благодарен. Сделаете?

Триша опомнилась и смотрела на него. Она увидела кровь и слезы на его лице и подумала, что ее сердце разорвется. Шаса достал из верхнего кармана носовой платок и вытер ей лицо.

– Ради меня, Триша. Пожалуйста, – повторил он. Триша шумно сглотнула и кивнула.

– Если смогу, – сказала она.

– Ничего не говорите о моей жене, пока полиция не начнет снимать официальные показания. Но это будет много позже. Тогда можете сказать все.

– Почему? – спросила она.

– Ради меня и моих детей. Пожалуйста, Триша.

Она снова кивнула, и Шаса поцеловал ее в лоб.

– Вы хорошая, смелая девушка, – сказал он и отпустил ее.

Шаса вернулся в кабинет. Сотрудники службы безопасности столпились вокруг Мозеса Гамы. Он был в наручниках, но поднял голову и несколько мгновений смотрел на Шасу. Это был пылающий взгляд, мрачный, гневный. Затем Мозеса увели.

В кабинете было шумно и людно. Санитары в белом проносили в двери носилки. Врач, член парламента, вызванный из зала заседаний, склонился над телом Блэйна и что-то делал, но вот он распрямился, покачал головой и знаком велел санитарам уносить тело. Люди в мундирах под руководством Манфреда Деларея уже собирали обломки разбитого передатчика и начинали идти вдоль провода к взрывателю.

Тара сидела в кресле за столом и молча плакала, закрыв лицо руками. Шаса прошел мимо нее к стенному сейфу, спрятанному за одной из картин.

Он набрал комбинацию и раскрыл стальную дверь, загораживая сейф своим телом. В сейфе он всегда держал на особый случай две-три тысячи фунтов. Банкноты он сунул в карман, порылся в стопке паспортов, нашел паспорт Тары. Закрыл сейф, подошел к Таре и поднял ее.

– Шаса, я не…

– Тише, – сказал он, и Манфред Деларей через кабинет посмотрел на него.

– У нее сильный шок, – сказал Шаса. – Я отвезу ее домой.

– Возвращайтесь как можно скорее, – кивнул Манфред. – Нам нужно заявление.

Все еще держа Тару за руку, Шаса вывел ее из приемной и повел по коридору. По всему зданию выли сирены пожарной тревоги, через главные двери потоком выходили члены парламента, посетители и штатные работники. Шаса присоединился к толпе и, как только они вышли на солнце, отвел Тару к «ягуару».

– Куда мы едем? – спросила Тара, когда машина тронулась с места. Она сидела в углу, сжавшись, и казалась очень маленькой и удрученной.

– Если еще раз заговоришь со мной, я могу не выдержать, – сдавленно предупредил Шаса. – И задушить тебя.

Она молчала, пока они не добрались до аэропорта «Янгсфилд». Шаса усадил ее в кабину серебристо-голубого «москита».

– Куда мы? – повторила она, но он не обратил на нее внимания, начал предполетные процедуры и проехал к началу взлетной полосы. И молчал, пока они набирали высоту и выравнивались.

– Вечерний самолет на Лондон вылетает из Йоханнесбурга в семь часов. Как только появится радиосвязь, я закажу тебе место, – сказал он. – Прилетим примерно за час до вылета.

– Не понимаю, – прошептала она в кислородную маску. – Ты помогаешь мне бежать? Не понимаю, почему.

– Прежде всего ради моей матери. Не хочу, чтобы она знала, что ты убила ее мужа… это и ее убьет.

– Шаса, я не…

Она снова заплакала, но он не испытывал никакого сочувствия.

– Заткнись. Не хочу слушать твою болтовню. Ты никогда не поймешь, что я к тебе испытываю. Ненависть и презрение – слишком мягкие слова, неспособные передать мои чувства. – Он перевел дух. Потом продолжил: – Я делаю это и ради детей. Не хочу, чтобы они знали, какова на самом деле их мать. Молодому человеку трудно жить с таким бременем.

Они замолчали, и Шаса позволил ужасному горю – ведь Блэйн умер, – которое он до сих пор подавлял, поглотить его. На соседнем сиденье Тара тоже оплакивала отца, ее плечи тряслись от рыданий. Лицо поверх маски было белым, как мел, а глаза похожи на раны.

Но не менее горя была сильна и ненависть Шасы. Через час полета он заговорил снова:

– Если ты вернешься в эту страну, я позабочусь о том, чтобы тебя повесили. Торжественно обещаю. Я разведусь с тобой как можно быстрее. Никаких алиментов, содержания или опеки над детьми. У тебя не будет никаких прав или привилегий. Для всех нас ты словно никогда не существовала. Думаю, ты сможешь попросить где-нибудь политического убежища, может, в самой «матери-России».

Он снова помолчал, собираясь с силами, восстанавливая самоконтроль.

– Тебя не будет на похоронах отца, но каждую минуту и каждый день тебя станет преследовать память о нем. Это единственная кара, какую я могу навлечь на тебя, – Бог даст, этого довольно. Если Он справедлив, твоя вина медленно сведет тебя с ума. Я буду молиться об этом.

Она не ответила, но отвернулась. Позже, когда они, приближаясь к Йоханнесбургу, спускались с высоты десять тысяч футов и впереди показались освещенные закатным солнцем небоскребы и копры шахт, Шаса спросил:

– Ты ведь спала с ним?

Чутье подсказало Таре, что это ее последняя возможность причинить ему боль и, повернувшись на сиденье и глядя Шасе в лицо, она ответила:

– Да, я люблю его, и мы были любовниками. – Она увидела, как Шаса поморщился, но ей хотелось больнее уязвить его, и она продолжила: – Кроме смерти отца, мне не о чем сожалеть. Я не стыжусь ничего из того, что делала. Напротив, я горжусь тем, что знала и любила такого человека, как Мозес Гама, горжусь тем, что сделала для него и для нашей страны.

– Думай о том, как он будет дергаться и задыхаться в петле, и гордись и этим, – ответил негромко Шаса и посадил самолет.

Он подвел «москит» к зданию аэровокзала, они вышли на поле и посмотрели друг на друга. На лице Тары, там, куда он ударил, темнел кровоподтек. Ледяной ветер высокого вельда рвал их одежду и ерошил волосы. Шаса протянул Таре небольшую стопку банкнот и паспорт.

– Место на рейс в Лондон тебе оставлено. Здесь хватит, чтобы заплатить за него и добраться туда, куда ты захочешь. – В его голосе прорвались гнев и горе. – И если мои надежды оправдаются, это будет ад или виселица. Надеюсь больше никогда тебя не видеть.

Он отвернулся, но Тара сказала ему вслед:

– Мы всегда были врагами, Шаса Кортни, даже в лучшие времена. И останемся врагами до самого конца. Вопреки твоему желанию, ты обо мне еще услышишь. Обещаю.

Он снова сел в кабину «москита», но прошло несколько минут, прежде чем он смог включить двигатель. А когда через ветровое стекло опять посмотрел на поле, ее уже не было.

* * *

Сантэн не позволила похоронить Блэйна: не могла вынести мысль о том, что он будет лежать под землей, распухая и разлагаясь.

Из Йоханнесбурга на самолете компании прилетела Матильда Джанин, младшая дочь Блэйна, вместе со своим мужем Дэвидом Абрахамсом, они сидели в переднем ряду траурного зала крематория. Присутствовало свыше тысячи человек, среди них доктор Фервурд и сэр де Вильерс-Грааф, лидер оппозиции.

Почти месяц Сантэн держала небольшую урну с прахом Блэйна на столике у кровати, прежде чем набралась мужества. Потом позвала Шасу, и вдвоем они поднялись на любимую скалу.

– Мы с Блэйном часто приходили сюда, – прошептала она. – И я снова смогу приходить сюда, когда мне нужно будет знать, что он все еще рядом.

Ей было почти шестьдесят, и, сочувственно глядя на мать, Шаса впервые увидел, что она и выглядит на столько. Она позволила седине свободно пробиваться в густых волосах, и скоро седых волос будет больше, чем темных. Горе сделало ее взгляд мутным и оттянула книзу уголки рта, а чистая, молодая кожа, о которой она так заботилась, за одну ночь как будто покрылась морщинами.

– Сделай это для меня, Шаса, – сказала она и протянула ему урну.

Шаса открыл урну, вышел из-под защиты скалы, и на него яростно обрушился юго-восточный ветер. На ветру его рубашка трепетала, как пойманная в западню птица, и Шаса повернулся и посмотрел на мать.

Сантэн ободряюще кивнула, и он высоко поднял урну и перевернул. Прах, как пыль, полетел по ветру. Когда урна опустела, Шаса снова повернулся к матери.

– Разбей! – приказала она, и он бросил сосуд о скалу. Урна разбилась, а Сантэн ахнула и покачнулась.

Шаса подбежал и подхватил ее.

– Смерть – единственный известный мне соперник, которого я не могу победить. Может, поэтому я так ее ненавижу, – прошептала она.

Он отвел ее к сиденью на камне, и они долго молчали, глядя на взрыхленный ветром Атлантический океан. Потом Сантэн сказала:

– Я знаю, ты оберегал меня. Теперь расскажи о Таре. Каково ее участие во всем этом?

И он рассказал, а когда закончил, Сантэн сказала:

– Ты стал пособником убийцы. Дело того стоило?

– Думаю, да, – без колебаний ответил он. – Мог бы кто-нибудь из нас перенести суд, если бы я позволил арестовать ее и обвинить?

– Будут последствия?

Шаса отрицательно покачал головой.

– Манфред… он снова защитит нас. Как с Шоном.

Упомянув Шона, Шаса увидел на ее лице боль. Как и он, Сантэн так и не оправилась, но сейчас негромко сказала:

– Шон – одно дело, а здесь убийство, государственная измена и попытка убить главу государства. Попытка развязать кровавую революцию и силой свергнуть правительство. Может Манфред защитить нас от этого? А если может, зачем ему это?

– Не знаю, что ответить, мама. – Шаса вопросительно посмотрел на нее. – Я думал, ты знаешь.

– О чем ты? – спросила она, и он подумал, что застал ее врасплох: в глазах матери промелькнули страх и смятение. Смерть Блэйна ослабила ее. Раньше она никогда бы так себя не выдала.

– Защищая нас, в особенности меня, Манфред защищает себя и свои политические амбиции, – осторожно заговорил Шаса. – Если меня уничтожат, под угрозой будет его политическая карьера, ведь я его протеже. Но здесь есть что-то еще. Больше, чем я могу понять.

Сантэн ничего не ответила и отвернулась к морю.

– Как будто Манфред Деларей необычно предан нам или чувствует, что в долгу перед нами. Может, даже испытывает глубокое чувство вины перед нашей семьей. Может это быть, мама? Есть что-нибудь, о чем я не знаю, но чем он нам обязан? Может, ты что-то скрывала от меня все эти годы?

Он видел, что мать борется с собой; на мгновение ему показалось, что она готова выложить давно замалчиваемую истину, раскрыть какую-то ужасную тайну, которую хранила одна. Но вот черты ее затвердели; было видно, как силы, оставившие ее после смерти Блэйна, возвращаются к ней.

Это было маленькое чудо. Сантэн словно сбросила с плеч годы. Глаза ее заблестели, голова гордо поднялась, плечи дерзко развернулись. Даже морщины вокруг глаз и рта словно разгладились.

– Что тебя заставляет так думать? – резко спросила она и встала. – Я слишком долго хандрила и тосковала. Блэйн этого бы не одобрил. – Она взяла Шасу за руку. – Идем. Нужно жить и работать дальше.

На полпути вниз с холма она неожиданно спросила:

– Когда начнется суд над Мозесом Гамой?

– Десятого числа следующего месяца.

– Ты знаешь, что когда-то он работал на нас, этот Мозес Гама?

– Да, мама. Я его помню. Именно поэтому я смог его остановить.

– Даже в те дни от него были одни неприятности. Мы должны сделать все, чтобы он получил высшую меру. По крайней мере в память о Блэйне.

* * *

– Не понимаю, почему вы навязываете мне этого маленького неумеху, – ядовито протестовал Десмонд Блейк. Он двадцать два года проработал в газете и до того, как бутылка джина взяла над ним верх, был лучшим судебным репортером и политическим обозревателем в штате «Голден сити мейл». Огромные количества джина, которые он поглощал, поставили крест на его карьере, преждевременно состарили, покрыли морщинами лицо, разрушили печень и сделали мрачным и раздражительным, но не притупили умение проникать в мозг преступника и не лишили политической проницательности.

– Ну, он парень сообразительный, – разумно объяснил главный редактор.

– Это самый громкий, самый сенсационный процесс нашего века, – сказал Десмонд Блейк, – а вы хотите, чтобы я тащил с собой ученика репортера, который не может описать даже местный конкурс цветов или чаепитие у мэра.

– Я думаю, у него большой потенциал. Вы только возьмите его в руки и покажите все ниточки.

– Вздор! – сказал Десмонд Блейк. – А теперь назовите мне истинную причину.

– Ну хорошо, – раздраженно сказал главный редактор. – Истинная причина в том, что его бабушка – Сантэн Кортни, а его отец – Шаса Кортни и что за последние месяцы «Горно-финансовая компания Кортни» приобрела тридцать пять процентов акций нашей управляющей компании, и даже если это вам ни о чем не говорит, вы должны знать, что никто не встает на дороге у Сантэн Кортни, если хочет оставаться в деле. Берите парня с собой и перестаньте ворчать. У меня больше нет времени на споры… надо делать газету.

Десмонд Блейк в отчаянии воздел руки, а когда встал, чтобы выйти из кабинета, главный редактор добавил неприкрытую угрозу:

– Смотрите на это так, Дес: это хорошая страховка от увольнения, особенно для стареющего газетчика, которому ежедневно нужно заработать на бутылку джина. Просто считайте парня сыном вашего босса.

Десмонд мрачно шел по редакции. Он знал вприглядку этого парня. Кто-то показал ему этого потомка империи Кортни и поинтересовался, что он делает здесь, а не на поле для поло.

Десмонд остановился возле углового стола, который Майкл делил с двумя начинающими.

– Тебя зовут Майкл Кортни? – спросил он, и мальчишка вскочил.

– Да, сэр.

Майкла потрясло то, что человек, владеющий собственной колонкой, чье имя выносится на первую полосу, обращается непосредственно к нему.

– Вот дрянь! – горько сказал Десмонд. – Нет ничего ужасней сияющего молодого лица и юношеского энтузиазма. Айда со мной, парень!

– Куда мы идем?

Майкл с готовностью схватил свой пиджак.

– К Джорджу, парень. Мне нужна двойная порция, чтобы хватило сил пережить эту забаву.

В баре Джорджа он через край стакана с джином принялся разглядывать Майкла.

– Первый урок, парень… – Он отпил глоток джина с тоником. – Ничто не бывает тем, чем кажется. Никто не таков, как он о себе говорит. Заруби это на носу. Твой второй урок. Держись апельсинового сока. Мое пойло не зря называют гибелью матерей. Твой третий урок. За выпивку всегда плати с улыбкой. – Он сделал еще глоток. – Значит, ты из Кейптауна? Отлично: именно туда мы и отправляемся, мы с тобой. Пойдем смотреть, как человека приговаривают к смерти.

* * *

Вики Гама доехала от больницы Барагванат до «Фермы Дрейка» на автобусе. Автобус доезжал только до здания администрации и новой правительственной школы. Последнюю милю пришлось идти пешком по узким пыльным улицам между рядами кирпичных домов. Шла Вики медленно: хотя она была только на четвертом месяце беременности, она теперь легко уставала.

Хендрик Табака в переполненном магазине присматривал за кассами, но сразу подошел к Вики, едва только она почтительно, как со старшим братом своего мужа, поздоровалась с ним. Он провел ее в кабинет и велел одному из сыновей принести удобное кресло.

Когда Рейли Табака принес кресло, Вики его узнала и улыбнулась ему.

– Ты стал красивым молодым человеком, Рейли. Школу закончил?

– Yebo, sissie. – Рейли ответил на приветствие вежливо, но сдержанно: хоть и жена дяди, она зулуска. А отец учил не доверять никому из зулусов. – Теперь я помогаю отцу, sissie.Учусь у него и скоро сам буду управлять магазином.

Хендрик Табака гордо улыбнулся своему любимому сыну.

– Он быстро учится, и я верю в этого парня. – И подтвердил только что сказанное Рейли: – Скоро я отправлю его в наш магазин в Шарпвилле, под Веренигингом, чтобы он научился пекарному делу.

– А где твой брат-близнец Веллингтон? – спросила Вики, и Хендрик Табака сразу мрачно нахмурился и отослал сына. Как только они остались одни, он сердито ответил: – Белые священники околдовали сердце Веллингтона. Отвратили от богов его племени и предков и взяли на службу богу белого человека, этого странного бога Иисуса с тремя головами. Меня это глубоко печалит – я-то надеялся, что Веллингтон, как и Рейли, станет мне опорой в старости. Теперь он учится на священника. Я потерял его.

Он сел за маленький, заваленный бумагами стол, служивший ему письменным, и несколько мгновений разглядывал свои руки. Потом поднял лысую, подобную пушечному ядру голову, покрытую шрамами – памятью о старых битвах.

– Итак, жена моего брата, мы живем во времена великого горя. Мозеса Гаму схватила полиция белых, и мы не сомневаемся в том, что с ним сделают. Даже в своем горе я должен напомнить, что предупреждал его: так и случится. Мудрый человек не бросает камни в спящего льва.

– Мозес Гама выполнял свой долг. Он делал то, ради чего был рожден, – ответила Вики. – Он нанес удар от всех нас: от тебя, и меня, и наших детей. – Она коснулась едва заметно выступавшего живота под формой медицинской сестры. – И теперь нуждается в нашей помощи.

– Скажи, чем я могу помочь. – Хендрик наклонил голову. – Он мне не только брат, но и вождь.

– Нам нужны деньги, нанять адвоката, который будет защищать его в суде белых. Я встречалась с Маркусом Арчером и остальными из АНК в доме в «Ривонии». Они нам не помогут. Они говорят, что Мозес действовал без их согласия и одобрения. Что они все договорились не подвергать опасности человеческую жизнь. Что если они дадут нам денег на защиту, полиция отследит источник и выйдет на них. И еще много другого – все что угодно, кроме правды.

– А в чем правда, сестра? – спросил Хендрик.

Неожиданно голос Вики задрожал от ярости.

– Правда в том, что они его ненавидят. Правда в том, что они его боятся. Правда в том, что они ему завидуют. Мозес сделал то, на что никто из них не решился бы. Он нацелил копье в сердце белого тирана, и хотя удар не достиг цели, весь мир знает, что он был нанесен. Не только в этой земле, но и за морем весь мир знает, кто подлинный вождь нашего народа.

– Это правда, – кивнул Хендрик. – Его имя на устах у каждого.

– Мы должны спасти его, Хендрик, брат мой. Спасти любой ценой.

Хендрик встал и подошел к шкафу в углу. Отодвинул его и обнажил дверь старинного четвудского сейфа, встроенного в стену.

А когда открыл зеленую стальную дверцу, стало видно, что сейф забит пачками банкнот.

– Это принадлежит Мозесу. Его доля. Бери, сколько нужно, – сказал Хендрик Табака.

* * *

Здание Верховного Суда южно-африканской Капской провинции расположено близ садов, которые Ян ван Рибек, первый губернатор Кейпа, разбил в 1650-е годы, чтобы снабжать овощами и фруктами корабли Голландской Ост-Индской компании. По другую сторону от прекрасных садов стоит здание парламента, которое пытался уничтожить Мозес Гама. Его судили в четверти мили от места преступления.

Суд вызвал огромный международный интерес. Съемочные группы и журналисты начали слетаться в Кейптаун за неделю до начала процесса.

Вики Гама приехала за тысячу километров из Витватерсранда на поезде. Она ехала с белым адвокатом, которому предстояло защищать Мозеса, и более чем пятьюдесятью самых радикальных членов Африканского национального конгресса, большинство которых, как и она сама, были моложе тридцати, а многие тайно состояли в «Umkhonto we Sizwe» – созданном Мозесом Гамой военном крыле партии. Среди них был сводный брат Вики Джозеф Динизулу, теперь молодой человек двадцати одного года, изучающий юриспруденцию в Форт-Харе, университете для черных. За всех Вики заплатила деньгами, полученными от Хендрика Табаки.

На кейптаунском вокзале их встретила Молли Бродхерст. Вики, Джозеф и юрист во время суда должны были жить в ее доме в Пайнлендсе, а для остальных она нашла квартиры в черных пригородах Ланга и Гугулету.

Десмонд Блейк и Майкл Кортни вместе прилетели коммерческим рейсом из Йоханнесбурга. Пока Десмонд опустошал самолетный бар, Майкл размышлял над блокнотом, куда записал все, что могло им пригодиться, об истории АНК, о Мозесе Гаме и его племени.

В аэропорту их встретила Сантэн Кортни. К замешательству Майкла, она приказала двум слугам отнести единственный чемоданчик Майкла в желтый «даймлер», который, как всегда, вела сама. После отъезда Тары Сантэн снова приняла на себя управление Вельтевреденом.

– Бабуля, газета заказала нам номера в отеле «Атлантик», – напомнил Майкл, после того как почтительно обнял бабушку. – Это удобно: суд и национальная библиотека рядом.

– Вздор, – решительно сказала Сантэн. – «Атлантик» – клоповник, а Вельтевреден – твой дом.

– Отец сказал, что дома мне не будут рады.

– Твой отец скучал по тебе больше, чем я.

За завтраком Шаса посадил Майкла рядом с собой, и даже Изабелла была исключена из их разговора. Внезапная зрелость сына так поразила Шасу, что на следующее утро он приказал своему брокеру купить еще сто тысяч акций холдинговой компании, владевшей «Голден сити мейл».

Вечером накануне суда Манфред и Хайди ужинали в Вельтевредене, и за коктейлем перед едой Манфред выразил озабоченность, которую разделяли и Шаса с Сантэн.

– Обвинитель и суд должны не дать слушаниям превратиться из суда над убийцей и террористом в суд над нашей социальной системой и образом жизни. Международные акулы пера уже собрались, готовые выставить нас в самом дурном свете, как обычно искажая и превратно истолковывая нашу политику апартеида. Хотел бы я иметь власть над судом и прессой!

– Знаете, в этом я с вами не согласен. – Шаса передвинулся на стуле. – Полная независимость нашей прессы и беспристрастность судебной системы обеспечивают нам доверие всего мира.

– Не читайте мне лекций. Я сам юрист, – напряженно возразил Манфред.

Странно, что, несмотря на свою вынужденную и взаимовыгодную связь, они так и не стали настоящими друзьями, их антагонизм всегда готов был выйти на поверхность. Сейчас потребовалось некоторое время, чтобы напряжение спало и внешне они снова проявляли сердечность друг к другу. Только после этого Манфред сказал Шасе:

– Мы окончательно договорились с обвинителем не поднимать вопрос об участии вашей жены в преступлении. Помимо трудности процедуры экстрадиции из Британии – она, несомненно, попросит политического убежища, – тут другая сложность: ее связь с Мозесом Гамой. Черный мужчина и белая женщина… – На лице Манфреда отобразилось глубочайшее отвращение. – Это нарушение всех приличий. Если поднять и этот вопрос, обвинению не поможешь, а вот у желтой прессы появится возможность пороть чушь. Нет, никому из нас это не принесет добра.

– Я перед вами в большом долгу – за сына Шона, а теперь и за жену.

– Ja,– подтвердил Манфред, кивая. – Возможно, когда-нибудь я попрошу вас выплатить этот долг.

– Надеюсь, – сказал Шаса. – Не люблю быть в долгу.

* * *

Оба тротуара у Верховного Суда были забиты. Люди стояли плечом к плечу, заполняли и соседние улицы, затрудняя работу дорожной полиции и движение транспорта, так что машины в конце концов передвигались едва ли не ползком.

Криво свисавшую с одного из фонарных столбов газету с заголовком «Сегодня начинается суд над убийцей Гаем Фоксом» [85]толпа сорвала и растоптала.

Гуще всего толпа была возле украшенного колоннами входа в здание Верховного Суда, и всякий раз, как прибывал очередной участник драмы, журналисты и фотографы бросались вперед. Государственный обвинитель улыбался им и махал рукой, как кинозвезда, но остальные, устрашенные толпой, яркими фотовспышками и градом вопросов, торопились ко входу под защитой полиции.

За несколько минут до начала заседания в медленно движущемся потоке машин показался рейсовый автобус и направился к входу. По мере его приближения все громче слышалось пение, хор прекрасных африканских голосов ткал сложный ковер звуков, вызывая у слушателей мурашки по коже.

Когда автобус наконец остановился перед Верховным Судом, из него вышла молодая женщина-зулуска. На ней был пестрый, зелено-желто-черный кафтан – цветов Африканского национального конгресса, ее голову венчал тюрбан тех же цветов.

Беременность придавала Вики полноту и подчеркивала ее природную красоту. От застенчивой деревенской девушки не осталось и следа. Она высоко держала голову и двигалась с уверенностью и грацией африканской Эвиты [86].

Фотокорреспонденты и операторы сразу поняли, что им представляется необыкновенная возможность, и бросились со своим оборудованием вперед, чтобы запечатлеть ее черную красоту и голос, когда она пела волнующий гимн свободы.

– Nkosi Sikelel’ i Afrika– Боже, спаси Африку.

За ней, держась за руки, с песней шли остальные: редкие белые вроде Молли Бродхерст, индийцы, полукровки, как Мириам и Бен Африка, но большинство чистокровные африканцы. Они заполнили на галерее места, отведенные для небелых, и столпились в коридоре.

Остальное помещение суда заняла пресса и любопытствующие, отдельную часть зала отвели наблюдателям из дипломатического корпуса. Присутствовали все послы.

У каждого входа в зал суда стояли вооруженные полицейские, а клетку подсудимого окружили четыре унтер-офицера. Заключенный – убийца и опасный смутьян. Полиция не хотела рисковать.

Но когда Мозес Гама вошел в клетку, он не казался ни убийцей, ни смутьяном. В заключении он похудел, но это лишь подчеркнуло его рост и ширину плеч. Щеки ввалились, и кости лица и лба стали еще заметнее; как всегда, он стоял гордо, высоко подняв подбородок; в его глазах горел мессианский блеск.

Его влияние было так сильно, что он словно завладел помещением: он стоял перед собравшимися, и гул любопытства сменился почти осязаемыми благоговением и страхом. На галерее Вики Гама вскочила на ноги и запела, окружающие хором подхватили. Слушая ее прекрасный звонкий голос, Мозес чуть наклонил голову, но не улыбнулся и ничем не выдал, что узнал ее.

Песню свободы Вики прервал возглас:

– Stilte in die hof! Opstaan!– Тишина в зале суда! Встать!

Судья-президент [87]Кейпа, в алой мантии, что указывало на уголовный характер процесса, занял свое место под резным навесом.

Судья Андре Вилльерс, крупный мужчина, проводил судебные процессы ярко, стремительно. У него была репутация любителя вкусной еды, хороших вин и красивых женщин. Он был также известен тем, что приговаривал к самым строгим наказаниям за преступления, связанные с насилием.

Массивный, он возвышался на своем месте, оглядывая зал, пока зачитывали обвинение, но его взгляд падал по очереди на каждую из присутствующих женщин и задерживался пропорционально ее красоте и привлекательности. На Китти Годольфин он потратил по меньшей мере две секунды, и когда она улыбнулась своей ангельской улыбкой маленькой девочки, едва заметно кивнул, прежде чем перейти к следующей.

Мозесу Гаме было предъявлено четыре главных обвинения: два покушения на убийство, государственная измена и убийство. Все это были тяжкие преступления, но Мозес, слушая, ничем не выдавал своих чувств.

Судья Вилльерс нарушил выжидательное молчание, последовавшее за чтением.

– Признаете ли вы себя виновным в этих преступлениях?

Мозес подался вперед и положил сжатые кулаки на перила скамьи; его низкий, полный презрения голос был слышен во всех уголках заполненного зала.

– На скамье подсудимых должны сидеть Фервурд и его жестокое правительство, – сказал он. – Я не признаю себя виновным.

Мозес сел и не поднимал глаз, пока судья спрашивал, кто представляет обвинение, и обвинитель представлялся суду. Но вот судья Вилльерс спросил:

– Кто представляет защиту?

Адвокат, нанятый Вики, не успел ответить. Мозес снова вскочил на ноги.

– Я! – воскликнул он. – Меня здесь судят за чаяния африканского народа. Я вождь своего народа. Я сам отвечу за себя и за него.

Суд охватило такое волнение, на несколько мгновений поднялся такой шум, что судья тщетно стучал молотком, требуя тишины, а когда тишина наконец воцарилась, угрожающе сказал:

– Еще одна такая демонстрация неуважения к суду, и я без колебаний прикажу очистить зал.

Он снова повернулся к Мозесу Гаме, собираясь уговаривать его принять помощь юриста в защите, но Мозес предупредил его намерение.

– Я желаю немедленно требовать вашего отвода, судья Вилльерс.

Судья в алой мантии заморгал и несколько мгновений пораженно молчал.

Потом мрачно улыбнулся нахальству подсудимого и спросил:

– На каком основании вы делаете это заявление?

– На том основании, что вы, белый судья, не можете быть беспристрастны и справедливы по отношению ко мне, черному, и вынуждены руководствоваться безнравственными законами, принятыми парламентом, в котором у меня нет представителей.

Судья покачал головой – отчасти с досадой, отчасти с восхищением.

– Я отклоняю вашу просьбу об отводе, – сказал он. – И настоятельно рекомендую воспользоваться весьма уместными услугами адвоката, назначенного для вашей защиты.

– Я не приму его услуги и не признаю право этого суда надо мной. Весь мир знает, что вы предлагаете. Я признаю только приговор моего бедного порабощенного народа и свободных государств за границей. Пусть они и история решат, виновен я или нет.

Пресса была наэлектризована; журналисты пришли в такое возбуждение, что не могли записывать его слова. Никто из них и так их не забудет. Для Майкла Кортни, сидевшего в заднем ряду отделения для прессы, это было настоящее откровение. Он всю жизнь провел с африканцами, его семья нанимала их десятками тысяч, но до сих пор он не встречал черных, обладающих таким достоинством и внушающим благоговение влиянием.

Судья Вилльерс осел в кресле. Он всегда становился центром судебного заседания и затмевал остальных присутствующих с безжалостным мастерством прирожденного актера. Сейчас он почувствовал, что встретился с равным соперником. Внимание всех в зале суда теперь было приковано к Мозесу Гаме.

– Хорошо, – сказал наконец судья Вилльерс. – Господин обвинитель, можете изложить суду обвинение.

Обвинитель был мастером своего дела и располагал неопровержимыми доказательствами. Он выдвигал обвинение искусно и логично, уделяя внимание каждой подробности.

Он по очереди предъявлял суду улики. Провода и электрический детонатор, пистолет Токарева и запасные обоймы. Приносить в суд брикеты пластиковой взрывчатки сочли слишком опасным, но были предъявлены и приняты их фотографии. Сундук-алтарь был слишком велик, чтобы доставить его на заседание, но судья Вилльерс принял его фото. Затем последовали страшные снимки кабинета Шасы с накрытым телом Блэйна и его кровью на ковре, с разбитой мебелью и разбросанными бумагами. Когда предъявляли эти снимки, Сантэн отвернулась, а Шаса взял ее за руку и постарался защитить от любопытных взглядов.

После того как были предъявлены все улики, обвинитель стал вызывать свидетелей.

– Вызывается достопочтенный министр горной промышленности мистер Шаса Кортни.

Весь остаток дня и все следующее утро Шаса провел в кресле свидетеля, подробно описывая, как обнаружил и предотвратил взрыв.

Обвинитель вернул его во времена детства, к первой встрече с Мозесом Гамой, и когда Шаса описывал их отношения, Мозес поднял голову и впервые за все время, что Шаса давал показания, посмотрел ему прямо в лицо. Тщетно искал Шаса следы прошлой симпатии – их не было. Мозес Гама смотрел злобно, в упор.

Когда наконец обвинитель закончил с Шасой, он повернулся к подсудимому.

– Ваша честь, – сказал он, и судья Вилльерс встряхнулся.

– Хотите подвергнуть свидетеля перекрестному допросу?

Мозес отрицательно покачал головой и отвернулся, но судья настаивал:

– Это ваша последняя возможность задать вопрос или опровергнуть показания свидетеля. Советую вам воспользоваться ею.

Мозес скрестил руки на груди и, словно во сне, закрыл глаза; в той части зала суда, где сидели цветные, засмеялись и застучали ногами.

Судья Вилльерс возвысил голос:

– Больше предупреждать не стану.

Перед лицом его гнева все замолчали.

Следующие четыре дня обвинитель вызывал свидетелей.

Триша, секретарша Шасы, объяснила, как Мозес в обличье шофера получил доступ в кабинет и как в день убийства он схватил ее и связал. Она видела, как он стрелял и убил полковника Малкомса.

– Хотите допросить свидетеля? – спросил судья Вилльерс, и Мозес снова отрицательно покачал головой.

Манфред Деларей описал, как застал Мозеса с пистолетом в руке, а Блэйна Малкомса умирающим на полу. Рассказал, как слышал крик Мозеса «Ты! Ты!», видел, как он направил пистолет на Шасу Кортни и выстрелил.

– Хотите допросить свидетеля? – спросил судья. На этот раз Мозес даже не поднял взгляд.

Инженер-электрик описал изъятое оборудование и определил русское происхождение передатчика. Специалист по взрывчатке описал суду разрушительную силу пластита, размещенного под правительственными скамьями.

– По моему мнению, этого достаточно, чтобы разрушить палату заседаний и примыкающие помещения. Все находившиеся в зале заседаний несомненно были бы убиты, большинство в вестибюле и соседних помещениях тоже.

После того как каждый свидетель завершал показания, Мозес отказывался его допрашивать. На исходе четвертого дня обвинение закончило представлять дело, и судья Вилльерс распустил суд, обратившись к обвиняемому с последним увещанием:

– Когда в понедельник суд соберется снова, вы должны будете ответить на предъявленные вам обвинения. Я снова указываю вам на серьезность обвинений и на то, что речь идет о вашей жизни. И опять советую принять услуги адвоката.

Мозес Гама презрительно улыбнулся.

* * *

В тот вечер ужин в Вельтевредене прошел невесело. Единственным, на ком не сказались события дня, был Гарри, который прилетел в «моските» на уик-энд с шахты «Серебряная река».

Семья сидела молча, все думали о событиях последних дней и о своей роли в них, и лишь Гарри с воодушевлением рассказывал Сантэн и Шасе о своем новейшем плане экономии на шахте.

– Несчастные случаи вызывают снижение выхода продукции и стоят нам денег. Я согласен, уровень безопасности у нас средний для отрасли, но если бы количество смертей удалось сократить до одной на сто тысяч смен или даже больше, общая себестоимость продукции сократилась бы на двенадцать процентов. Это двадцать миллионов фунтов в год. Вдобавок рабочие будут довольны и охотней станут сотрудничать. Я ввел все данные в компьютер.

При упоминании этого устройства глаза Гарри за стеклами очков блеснули. Шаса знал от Дэвида Абрахамса и генерального менеджера «Серебряной реки», что Гарри иногда ночи напролет просиживает за одним из терминалов нового компьютера IBM, который наконец установила компания.

– Парень знает эту машину не хуже, а может, и лучше работающих с ней всю смену операторов. Он скоро сможет заставить ее просвистеть «Боже, храни королеву».

Дэвид Абрахамс не пытался скрывать свое восхищение, и Шаса, маскируя отцовскую гордость, неодобрительно ответил:

– Ну, когда через год мы станем республикой, это будет совершенно излишне.

– О Гарри, какой ты ужасно скучный, – вмешалась наконец Изабелла. – Все эти тоннажи и пеннивейты за обеденным столом! Неудивительно, что ты не можешь найти подружку.

– Я считаю, что на сей раз Белла права, – негромко сказала со своего конца стола Сантэн. – Гарри, для одного вечера достаточно. Я просто не могу сосредоточиться. Думаю, это была худшая неделя в моей жизни: смотреть, как это чудовище, чьи руки в крови Блэйна, издевается над нами и бросает вызов всей нашей судебной системе! Он угрожает разрушить структуру правительства, ввергнуть нас в анархию и дикость, которые царили в Африке до появления белых. Он смеется над нами со скамьи подсудимых. Ненавижу его. Никогда в жизни я никого не ненавидела так сильно. Каждую ночь я молюсь, чтобы его повесили.

Неожиданно ей ответил Майкл:

– Да, мы его ненавидим, бабуля. Ненавидим, потому что боимся, а боимся потому, что не понимаем ни его, ни его народа.

Все удивленно посмотрели на него.

– Конечно, мы его понимаем, – сказала Сантэн. – Мы всю жизнь прожили в Африке. Мы понимаем их так, как не понимает никто.

– Не думаю, бабуля. Думаю, если бы мы действительно понимали их и прислушивались к тому, что говорит этот человек, Блэйн сегодня был бы жив. Думаю, Гама мог бы стать нашим союзником, а не смертельным врагом. Думаю, Мозес Гама мог бы быть полезным и уважаемым гражданином, а не заключенным, которого приговорят к смертной казни.

– Каких странных идей ты нахватался в этой своей газете! Он убил твоего деда, – сказала Сантэн и на мгновение взглянула на Шасу. Шаса понял ее взгляд и верно истолковал его: «Здесь у нас еще одна проблема», но Майкл продолжал, ни на что не обращая внимания:

– Мозес Гама умрет на виселице – я думаю, мы все это понимаем. Но его слова и идеи будут жить. Теперь я знаю, почему стал журналистом. Знаю, что должен делать. Я должен объяснить эти идеи людям нашей земли, показать им, что эти соображения справедливы и совсем не опасны. В них надежда на выживание всего нашего государства.

– Хорошо, что я отослала слуг, – перебила его Сантэн. – Никогда не думала услышать такие слова за обеденным столом в Вельтевредене.

* * *

Вики Гама больше часа ждала в приемной тюрьмы на Роланд-стрит, пока надзиратели просматривали содержимое пакета, который она принесла Мозесу, и решали, можно ли передать его.

– Это просто одежда, – говорила Вики.

– Но не обычная одежда, – возражал старший надзиратель.

– Это традиционная одежда племени моего мужа. Он имеет право ее носить.

В конце концов позвали начальника тюрьмы, и когда он наконец дал разрешение, Вики пожаловалась:

– Ваши люди были намеренно грубы со мной и чинили всякие препятствия.

Он саркастически улыбнулся.

– Интересно, мадам, как будут обращаться с нами, если вы и ваши друзья из АНК захватите власть. Интересно, отдадите ли вы нас под суд или будете просто убивать на улицах, как собирался ваш муж.

Когда Вики наконец позволили под бдительными взглядами четырех надзирателей передать пакет, Мозес спросил:

– Чья это идея?

– Моя, но за шкуры заплатил Хендрик, а сшили его жены.

– Ты умная женщина, – похвалил Мозес, – и достойная жена.

– А ты, мой господин, великий вождь и должен носить соответствующую твоему званию одежду.

Мозес поднял длинный плащ из леопардовых шкур, тяжелый, блестящий и золотистый, усаженный собольими розетками.

– Ты поняла, – кивнул он. – Ты увидела необходимость использовать суд белых людей как трибуну, с которой нужно объявить всему миру о нашем стремлении к свободе.

Вики опустила глаза и понизила голос.

– Мой господин, ты не должен умирать. Если ты умрешь, заметная часть нашей мечты о свободе умрет вместе с тобой. Неужели ты не защитишь себя ради меня и нашего народа?

– Нет, я не умру, – заверил он. – Великие нации не допустят этого. Британия уже ясно дала понять, какова ее позиция, да и Америка не может позволить казнить меня. Америку саму разрывает борьба цветных американцев – она не допустит моей смерти.

– Я не верю в альтруизм великих наций, – тихо сказала Вики.

– Тогда верь в их эгоизм, – сказал Мозес Гама. – И верь мне.

* * *

Когда Мозес в черно-золотом одеянии из шкур леопарда появился на следующем заседании суда, он казался реинкарнацией древних черных королей. И приковал к себе всеобщее внимание.

– Я не вызываю свидетелей, – серьезно сказал Мозес. – Ограничусь тем, что обращусь с заявлением со скамьи подсудимых. Только в этом я согласен участвовать в вашей пародии на правосудие.

– Ваша честь! – вскочил на ноги обвинитель. – Должен указать суду…

– Спасибо! – ледяным тоном перебил его судья Вилльерс. – Мне не нужны указания, как вести суд.

Обвинитель сел, издавая нечленораздельные протесты.

Судья в алой мантии тяжело повернулся к Мозесу Гаме.

– Обвинитель хотел сказать, что если я не объясню вам необходимость занять место на скамье свидетелей и дать присягу и если вы не согласитесь подвергнуться перекрестному допросу, ваши высказывания не будут иметь никакого отношения к процессу.

– Присягу именем вашего бога белых людей, в этом зале, где судья и обвинитель белые, где все свидетели обвинения белые и белые полицейские у входа? Я не снизойду до такого правосудия.

Судья Вилльерс печально покачал головой и поднял обе руки ладонями кверху.

– Хорошо, вы предупреждены о последствиях. Делайте свое заявление.

Мозес Гама долго молчал, потом негромко начал:

– Жил некогда маленький мальчик, который радостно бродил по прекрасной земле, пил из сладких чистых рек, с удовольствием слушал пение птиц и наблюдал за прыжками сернобыков, панголинов и прочих удивительных диких животных. Этот маленький мальчик пас стада своего отца, а по вечерам сидел у костра и слушал сказания о великих героях своего народа: Бамбате, Секухунди и могучем Чаке.

Этот мальчик считал себя представителем мирного народа, которому принадлежит эта земля и который уверенно и радостно идет по этой земле куда хочет. Но однажды, когда мальчику было девять лет, в крааль, где жил мальчик, пришло забавное существо с красным лицом и манерами господина, и мальчик заметил, что все люди испугались; даже его отец и дед, вожди племени, перепугались. Такими мальчик их никогда не видел.

В переполненном зале не было слышно ни звука, не видно ни малейшего движения: Мозес Гама описывал, как в его блаженное неведение вторглась горькая правда о его существовании. Он описывал свое изумление от того, что вселенная, какой он ее знал, – иллюзия. Он рассказал о первом путешествии во внешний мир, когда оказалось, что есть места, где существование человека с черной кожей ограничено. Попав в города белых, он узнал, что не может ходить по улицам в комендантский час без пропуска, не имеет права жить за пределами районов, отведенных его народу на окраинах города, но самое главное он узнал, что не может учиться в школе для белых детей. Он узнал, что почти во всех общественных зданиях для него существует отдельный вход, что есть профессии, которыми он не имеет права овладеть, и что почти во всех отношениях он считается другим, худшим, второсортным – что на нем проклятие цвета кожи и ему придется всегда оставаться на самом дне жизни.

И однако он знал, что он такой же, как другие люди, у него те же надежды и желания. Он знал, что его сердце бьется так же сильно, тело так же сильно, а ум так же ясен и быстр, как у любого другого человека. И он решил: для того чтобы подняться над своим положением в жизни, нужно скорее использовать свой мозг, а не превращаться во вьючное животное, как приходится большинству его соплеменников.

Он обратился к книгам белого человека и с глубоким изумлением узнал, что герои его народа описаны как дикари, ворующие скот, предатели и мятежники. Что даже самые сочувствующие и милосердные писатели рассматривают его народ как детей, неспособных думать и самостоятельно заботиться о себе, детей которых следует защищать, не позволяя, однако, им участвовать в принятии решений, определяющих их жизнь.

Он рассказал слушателям, как наконец понял, что все это чудовищная ложь. Что пусть он другой, пусть его кожа черна, он не нечист, не осквернен, не глуп и наивен, как дитя. И он понял, какова цель его появления на свет.

– Я понял, что борьба с несправедливостью и есть моя жизнь, – просто сказал Мозес. – Я знал, что должен заставить белых, которые правят моей землей, понять это.

Он объяснил, как все его попытки заставить белых прислушаться провалились. Как все усилия его народа порождали только более жестокие и драконовские законы, большее угнетение.

– И в конце концов я понял, что у меня остался единственный путь: поднять оружие и отрубить голову змее, чей яд отравляет и уничтожает мой народ.

Он замолчал, и публика, которая все утро провела замерев в молчании, вздохнула и зашевелилась, но, как только Мозес Гама распростер руки, все снова обратились в слух.

– У каждого человека есть право и священный долг защищать свою семью и свою страну от тирана, сражаться с несправедливостью и рабством. Тот, кто это делает, становится воином, а не преступником. Я призываю этого судью и этот суд белого человека рассматривать меня как солдата, военнопленного. Ибо я таков и есть.

Мозес Гама закутался в леопардовую шкуру и сел. Слушатели потрясенно молчали.

Все его выступление судья Вилльерс просидел, опустив подбородок на руки, но теперь он опустил руки и посмотрел на заключенного.

– Вы утверждаете, что вы вождь своего народа?

– Да, – ответил Мозес.

– Вождя определяют на выборах. Кто вас избрал?

– Если у угнетенного народа нет права голоса, его предводители сами начинают говорить от его имени, – сказал Мозес.

– Значит, вы самопровозглашенный вождь, – спокойно сказал судья. – И в одиночку приняли решение объявить войну нашему обществу? Я прав?

– Мы втянуты в колониальную войну за освобождение, – ответил Мозес. – Как наши братья в Алжире и Кении.

– Значит, вы оправдываете методы мау-мау?

– Причина их борьбы справедлива – следовательно, их методы, какими бы они ни были, тоже справедливы.

– Цель оправдывает средства – любые средства?

– Борьба за освобождение – это все; все действия во имя этой борьбы священны.

– Убийства и искалечение невинных, детей и женщин – все это тоже оправданно?

– Если один невинный должен умереть, чтобы освободились тысячи, его смерть оправданна.

– Скажите мне, Мозес Гама, верите ли вы в демократию, в концепцию «один человек – один голос»?

– Я считаю, что каждый человек должен иметь право голоса при выборе руководителей страны.

– А что должно произойти, когда эти руководители избраны?

– Я считаю, что народ должен подчиниться объединенной мудрости их решений.

– Однопартийное государство – с пожизненным президентом?

– Таков африканский путь, – согласился Мозес Гама.

– А также марксистский, – сухо заметил судья Вилльерс. – Скажите мне, Мозес Гама, чем черное тоталитарное правительство лучше белого тоталитарного правительства?

– Его выбирают волей большинства народа.

– И воля вашего народа, о которой знаете только вы, делает вас праведным крестоносцем – стоящим выше законов цивилизованного человека?

– В этой земле нет таких законов, ибо люди, которые принимают здесь законы, – варвары, – сказал Мозес Гама, и у судьи Вилльерса больше не было к нему вопросов.

* * *

Двадцать четыре часа спустя судья Андре Вилльерс провозгласил перед притихшей, полной ожидания аудиторией свой приговор:

– Это дело, выдвинутое короной против обвиняемого, основано на оценке того, как индивид реагирует на то, что считает несправедливым. Оно поднимает вопрос о праве или долге индивида сопротивляться тем законам, которые он считает несправедливыми или жестокими. Я задумался о том, каковы обязанности человека перед правительством, избранным в результате процесса, из которого этот человек полностью исключен; правительством, насаждающим те законы, что сознательно отчуждают человека от его главных прав, привилегий и преимуществ в обществе, членом которого он является… – Почти час судья Вилльерс развивал и объяснял эти положения, прежде чем подошел к заключению. – Поэтому я пришел к выводу, что в обществе, где человек лишен основных демократических прав и представительства, не существует и понятия верности и долга. В связи с этим я признаю обвиняемого невиновным в государственной измене.

Зал взревел, а цветная часть публики заплясала и запела. Почти целую минуту судья Вилльерс наблюдал за этим, и члены суда, знавшие его, поражались его терпению. Но лицо судьи выражало необычное сочувствие и глубокую печаль, когда он поднял свой молоток, успокаивая собравшихся.

В наступившей тишине он снова заговорил:

– Перехожу к остальным обвинениям против подсудимого. Это обвинения в убийстве и покушении на убийство. Корона с помощью наиболее видных и достойных доверия свидетелей предъявила обвинение, которое подсудимый не пытался оспорить. Я считаю доказанным, что подсудимый разместил в зале заседаний южно-африканского парламента большое количество взрывчатки с намерением взорвать эту взрывчатку во время выступления премьер-министра, тем самым вызвав максимальные разрушения и смерть. Я также считаю доказанным, что, когда заговор был раскрыт, подсудимый убил полковника Блэйна Малкомса и сразу вслед за тем попытался убить министра Кортни.

Судья замолчал и повернул голову к Мозесу Гаме, который бесстрастно восседал на своем месте, по-прежнему в плаще вождя, сшитом из леопардовых шкур.

– Обвиняемый пытался убедить суд, что он солдат в войне за освобождение и, следовательно, не подлежит суду по гражданским законам. Хотя я уже выразил сочувствие и заявил, что мне понятны стремления обвиняемого и тех чернокожих, чьи взгляды он выражает, я не могу удовлетворить его требование судить его как военнопленного. Он частное лицо, полностью сознающее последствия своих действий и тем не менее пошедшее по мрачной дороге насилия, он намерен причинить наибольший ущерб самым пагубным способом. Поэтому я без всяких колебаний признаю его виновным в убийстве и в двух попытках убийства.

В зале стояла мертвая тишина. Судья Вилльерс сказал:

– Подсудимый, встаньте и выслушайте приговор.

Мозес Гама медленно выпрямился во весь свой рост и величественно посмотрел на судью.

– Хотите ли вы сказать что-нибудь, прежде чем будет объявлен приговор? – спросил судья.

– Это не правосудие. Мы оба это знаем. Свой приговор вынесет история.

– Хотите сказать еще что-нибудь?

И когда Мозес Гама отрицательно покачал головой, судья Вилльерс провозгласил:

– Найдя вас виновным по трем главным обвинениям, я старательно обдумал вопрос, существуют ли в вашем случае смягчающие обстоятельства, – и пришел к выводу, что не существуют. Поэтому у меня нет другого выхода, кроме как приговорить вас к самому строгому наказанию, какое определяет закон. На основании обвинений, рассмотренных совокупно и порознь, я приговариваю вас, Мозес Гама, к смертной казни через повешение.

Молчание длилось еще несколько мгновений, потом из задних рядов аудитории послышался женский голос – вопль африканского плача по покойным. Его мгновенно подхватили все черные женщины в помещении, и судья Вилльерс не пытался их остановить.

Мозес Гама поднял над головой сжатый кулак.

– Amandla!– крикнул он, и все чернокожие в зале в один голос ответили ему:

– Ngawethu! Mayibuye! Afrika!

* * *

Манфред Деларей сидел высоко на трибуне, в одной из особых лож для самых важных зрителей. Все места на трибуне были проданы много недель назад, и стоячие места вокруг поля тоже забиты до предела. Великое множество людей собралось на одно из важнейших событий спортивного календаря – матч между командами регбистов Западной провинции и Северного Трансвааля. На кону был Кубок Карри – трофей, за который в турнире с выбыванием ежегодно сражались команды всех провинций Южной Африки. Фанатичные страсти, которые вызывались этим соревнованием, выходили далеко за пределы спортивной борьбы.

Оглядываясь по сторонам, Манфред сардонически улыбался. Англичанин Макмиллан сказал, что их национализм – первый в Африке. Если он прав, то вот один из важнейших племенных ритуалов, который объединяет африкандеров и делает их единым целым. Никакой чужак не в состоянии понять значение игры в регби для их культуры. Конечно, игра зародилась в английских школах почти сто пятьдесят лет назад, но, сухо подумал Манфред, была слишком хороша для rooinekke; лишь африкандеры способны понять ее и развить весь ее потенциал.

К тому же назвать регби игрой все равно что называть игрой политику или войну. Это нечто большее, в тысячу раз большее. Сидеть здесь среди своих, сознавать себя частью общего духа африкандерства – все это вызывало у него такое же религиозное чувство, какое он испытывал в соборе Голландской реформированной церкви или когда был частью толпы, собирающейся у мощного памятника воортреккерам, который стоит над городом Претория. В день обетованный его народ ежегодно собирается здесь, чтобы отметить победу, которую Всемогущий даровал им над королем зулусов Дингааном в битве на Кровавой реке.

Как полагалось в таком случае, Манфред надел зеленый, вышитый золотом блейзер с изображением летящей антилопы-прыгуна на кармане и надписью «Бокс 1936» под ней. Неважно, что пуговицы больше не застегиваются на его располневшей фигуре: Манфред носил эту одежду с гордостью.

Гордость его многократно усилилась, когда он посмотрел на поле. Трава было обожжена морозами ранней зимы, но солнце высокого вельда придавало всему прозрачную ясность, и Манфред мог во всех подробностях разглядеть фигуру любимого сына, стоявшего в центре поля.

Великолепный торс Лотара Деларея больше не был скрыт синим шерстяным костюмом, который он обычно носил; тонкое трико лишь подчеркивало его фигуру, так что отчетливо выделялись мощные мышцы груди и живота. Голые ноги – крепкие, длинные, красивые, а шапка коротко подстриженных волос, светло-медных, горит огнем на ярком солнце высокого вельда.

Лотар медленно, словно на молитве, опустил голову, и на трибунах воцарилась тишина. Все сорок тысяч зрителей замолчали, а Лотар в полной сосредоточенности свел темные брови.

Он медленно, как вздымает крылья сокол, начинающий полет, поднял руки к плечам – невероятно изящный жест, – приподнялся на цыпочки, так что напряглись и изменили форму крупные мышцы икр, и побежал.

Он бежал раскачиваясь, как охотящийся гепард, высоко поднимая колени и бросая вперед весь корпус. Из-под его шиповок назад летели клочья травы, и в тишине трибун туда, где сидел Манфред, доносилось его тяжелое дыхание в такт шагам.

Кожаный мяч, блестящий, овальный, стоял вертикально. Лотар, приближаясь к нему, все ускорял шаг, тем не менее сохраняя абсолютное равновесие. Удар стал продолжением длинного мощного шага, правая нога точно в нужное мгновение выпрямилась, и тяжесть понесла Лотара вперед, так что носок его ноги вытянулся, как у балетного танцовщика, и оказался высоко над головой, а руки разлетелись, поддерживая удивительное равновесие. Удар деформировал мяч, но в полете он вернулся к прежней форме и по высокой траектории полетел к двум высоким белым столбам в конце поля. Мяч не крутился и не кувыркался, он летел устойчиво, как оперенная стрела.

Но зрители испустили тревожный хриплый вздох: мяч уходил направо. Высоко подброшенный ударом, он пролетит правее столба… Манфред вместе со всеми сорока тысячами в предельном внимании вскочил на ноги.

Промах будет означать позорное поражение, а вот если мяч пролетит между столбами, это победа, славная и желанная победа с перевесом в одно очко.

Мяч поднимался, вот он взмыл над защищенным пространством, и его подхватил ветер. До того как побежать, Лотар изучал флаги на крыше трибуны, и теперь ветер повернул мяч, но недостаточно, о боже, почти недостаточно. Но, достигая высшей точки траектории, мяч постепенно утрачивал разгон, и когда он замедлил движение, ветер взял верх, изогнув траекторию полета круче влево, и стон Манфреда перешел в радостный крик: мяч пролетел точно между столбами, задев белый поперечный брусок, и сигнал судьи оповестил о конце матча.

Друг юности Манфреда Рольф Стандер колотил его по спине, поздравляя:

– Старина, я говорил тебе, он будет настоящим прыгуном, точно как его папаша!

На поле Лотара окружили товарищи по команде и обнимали его, а с трибун устремились толпы поклонников.

– Пошли, спустимся в раздевалку.

Манфред взял друга за руку, но пройти оказалось не так-то легко. Через каждые несколько шагов их останавливали поздравляющие; Манфред улыбался, пожимал им руки, принимал поздравления. И хотя это было частью его жизни – сама его душа питалась восторженными похвалами и огромным уважением, которое проявляли к нему все, даже самые богатые и знаменитые, – сегодня Манфреда раздражало, что его задерживают на пути к сыну.

Лотар был в центре толпы обнаженных молодых людей, которые пели и по-товарищески боролись, но, увидев отца, вырвался и сразу подошел к нему, одетый только в испачканные травой шорты; его великолепное тело блестело от пота, в руке он сжимал коричневую пивную бутылку. Лицо его светилось от радости и сознания собственного достижения.

– Сын…

Манфред протянул правую руку, и Лотар радостно схватил ее.

– Сын, – повторил Манфред, но голос изменил ему, и глаза затуманились от гордости. Он потянул сына за руку, прижал к груди и беззастенчиво обнимал, пот Лотара запятнал его рубашку, а товарищи по команде радостно вопили.

Втроем: Манфред, Рольф Стандер и Лотар – они ехали домой в министерском «кадиллаке». Они были счастливы, как школьники, улыбались и подталкивали друг друга, пели старые непристойные песни регбистов. Когда остановились на светофоре, прежде чем повернуть на шоссе Яна Сматса, которое через тридцать миль холмистого высокого вельда понесет их в Преторию, среди машин опасно замелькали два черных мальчика; один из них через боковое стекло «кадиллака» посмотрел на Манфреда, нахально улыбнулся и протянул экземпляр «Мейл»; на руке у него лежала пачка таких газет.

Манфред собирался нетерпеливым жестом прогнать его: «Мейл» – английская газетенка. Но тут он увидел заголовок: «Апелляция отклонена: убийца Гай Фокс будет повешен», опустил боковое стекло и бросил мальчишке монетку.

Газету он передал Рольфу Стандеру, кратко приказав:

– Читай! – и поехал дальше.

«Этим утром апелляция Мозеса Гамы по делу об убийстве и двух покушениях на убийство в кейпское отделение Верховного Суда была отклонена полным составом Апелляционного суда в Блумфонтейне. Подтверждена назначенная дата казни через повешение».

–  Ja, goed.

Хотя Манфред слушал, сосредоточенно хмурясь, он испытал огромное облегчение. Все предыдущие месяцы газеты и публика воспринимали дело Гамы как тесно связанное с Манфредом Делареем. То, что он лично произвел арест, и то, что он министр внутренних дел, в общественном сознании соединилось, и теперь прохождение этого дела считали показателем силы и успешной работы полиции и kragdadigheid– личной силы и влияния Манфреда.

Больше любых других качеств африкандерский Volkтребовал от своих вождей силы и решительности. Этот случай, это явление людям черной опасности и кровавой революции вызвало по всей стране напряженное чувство незащищенности, большой угрозы. Люди хотели уверенности в том, что их безопасность и безопасность государства в сильных руках. Манфред с его обостренным политическим чутьем понимал, что его судьба уже метнула кости.

К несчастью, в этом деле, которое должно было стать образцом правосудия и быстрого возмездия, возникли осложнения. Тот факт, что судья Верховного Суда оправдал обвиняемого в государственной измене и сделал несколько крайне противоречивых и неудачных заявлений о верности индивида государству, в котором тот лишен прямого представительства, подхватила зарубежная пресса; вдобавок случай привлек внимание левых либералов и большевиков во всем западном мире. В Америке бородатые хиппи и коммунистически настроенные студенты университетов создавали комитеты «Спасти Мозеса Гаму» и устраивали пикеты у Белого Дома и посольства Южной Африки в Вашингтоне, и даже в Британии на Трафальгарской площади перед «Домом Южной Африки» прошли демонстрации черных эмигрантов и белых отбросов общества, спровоцированные и финансируемые коммунистами и либералами. Английский премьер-министр вызвал для консультаций высокого комиссара Южной Африки, а президент Эйзенхауэр позвонил Хендрику Фервурду и просил о снисхождении к осужденному.

Южно-африканское правительство решительно отмело все эти обращения. Его позиция была такова: дело относится только к ведению суда, правительство не станет вмешиваться в отправление правосудия. Однако судьи Апелляционной коллегии известны были приступами стремления к независимости суждений, толкавшими их на неразумные проявления сочувствия или погружавшими в запутанную юридическую диалектику, что плохо согласовывалось с задачами политики и стремлениями Volk’а.

К счастью, на этот раз обошлось без непонятных решений верховных судей: в маленькой, выкрашенной в зеленый цвет камере центральной тюрьмы в Претории Мозеса Гаму ожидала петля, и он через люк рухнет в вечность, куда собирался отправить вождей нации.

– Ja, goed!Теперь читай редакционную статью! – приказал Манфред Рольфу Стандеру.

«Голден сити мейл» – англоязычная газета, и взгляды у нее даже для этой части прессы либеральные. Манфред никогда бы не купил эту газету, но раз уж она попала ему в руки, он готов развеять мрачное удовлетворение, вызванное решением Апелляционного суда, раздраженно слушая либеральные высказывания журналистов «Мейл».

Рольф Стандер пошелестел новой газетой и откашлялся.

– «Мученик родился», – прочел он, и Манфред гневно хмыкнул.

« Когда Мозес Гама умрет на веревке палача, он станет самым значительным мучеником в истории борьбы черной Африки за свободу.

Вознесение Мозеса Гамы не будет объясняться ни его трогательным красноречием, ни вызывающими благоговение духовной силой и влиянием. Произойдет это скорее по той простой причине, что он поставил серьезный и судьбоносный вопрос, ответа на который нельзя получить ни в одном национальном суде. Этот ответ – в самом сердце человечества. Ибо сомнению подвергнуто самое существование человека на земле. Упрощенно формулируя: оправданно ли обращение человека, лишенного всех мирных, законных средств отстаивать основные человеческие права, оправданно ли его обращение в конечном счете к насилию?»

Манфред фыркнул.

– Хватит. Не нужно было просить тебя читать. Все это так предсказуемо. Если черные дикари перережут горло нашим детям и будут пожирать их печень, все равно найдутся rooinekke, которые станут попрекать нас тем, что мы не приготовили к их пиру соль! Довольно это слушать. Посмотри спортивные страницы. Послушаем, что они говорят о Лотаре и его mann’е, хотя сомневаюсь, чтобы эти souties поняли разницу между куском билтонга и мячом для регби.

Когда «кадиллак» подкатил по длинной подъездной дороге к официальной резиденции Манфреда в богатом пригороде Ватерклуф, у бассейна в дальнем конце широкой зеленой лужайки уже собралось множество членов семьи и друзей, и молодежь побежала к ним навстречу, чтобы обнять Лотара, как только он выйдет из машины.

– Мы слушали по радио! – восклицали бегущие и по очереди обнимали и целовали его. – О Лотти, ты просто чудо!

Сестры взяли его за руки; их подруги и девочки Стандера, провожая Лотара к бассейну, где ждали старшие женщины, держались как можно ближе к ним.

Вначале Лотар подошел к матери. Пока они обнимались, Манфред смотрел на них со снисходительной гордой улыбкой. Какая прекрасная у него семья! Хайди по-прежнему великолепна, и ни один мужчина не может желать более образцовой жены. Ни разу за все эти годы он не пожалел о своем выборе.

– Мои друзья, моя семья, дорогие мои, – возвысил голос Манфред, и все повернулись к нему и выжидательно замолчали. Манфред умел убеждать, а собравшиеся, как представители своего народа, были восприимчивы к ораторскому мастерству и красивым словам, потому что постоянно слышали их с церковной кафедры и политических платформ – от колыбели до могилы.

– Когда я смотрю на этого молодого человека, моего сына, и на других похожих на него молодых людей, я знаю, что можно не беспокоиться о будущем нашего Volk’а, – звучным голосом произнес Манфред, и слушатели невольно откликнулись на его слова: они аплодировали и кричали « Hoor, hoor!» всякий раз, как он замолкал.

Но среди слушателей по меньшей мере один человек не был зачарован его словами. Хотя Сара Стандер улыбалась и кивала, она чувствовала, как внутри у нее все горит, а горло жжет кислотой отвергнутой любви.

Сидя в этом красивом саду, глядя на мужчину, которого когда-то любила больше жизни, мужчину, которому посвятила каждое мгновение своего существования, мужчину, которому отдала свое девичье тело и нежный цветок своей девственности, чье семя так радостно приняла в свое лоно, она знала, что старинная, но по-прежнему острая страсть изменила облик и суть и обернулась жестокой, горькой ненавистью. Сара слушала, как Манфред превозносит жену, и понимала, что могла бы быть на месте этой женщины и все эти похвалы были бы адресованы ей. Это ей следовало бы быть с ним рядом и разделять все его триумфы и победы.

Она смотрела, как Манфред обнимает Лотара и, обхватив за плечи, хвалит как своего первенца, гордо улыбаясь и перечисляя его достоинства, и ненавидела обоих, отца и сына, потому что Лотар Деларей не был первенцем.

Повернув голову, она увидела Якобуса, стоящего с краю, застенчивого, тушующегося, но такого же прекрасного, как рослый золотоголовый атлет. У Якобуса, ее сына, темные брови и светлые как топаз глаза Делареев. Не будь Манфред слеп, он бы непременно увидел это. Якобус не ниже Лотара, но не наделен, как его сводный брат, крепкими костями и бугристыми мышцами. Тело у него скорее хрупкое, а черты лица не такие отчетливо мужественные. У него лицо поэта, чувствительное и мягкое.

Тут и лицо самой Сары стало мечтательным и мягким: она вспомнила, как был зачат Якобус. Она была почти ребенком, зато ее любовь – любовью зрелой женщины, когда она шла по затихшему старому дому в комнату, где спал Манфред. Она любила его всю жизнь, но утром он уезжал, уплывал в далекую страну, в Германию, в составе олимпийской команды, и она уже много недель тревожилась, что навсегда потеряет его. Она хотела каким-то образом предотвратить эту невыносимую потерю, получить уверенность, что он вернется, и поэтому отдала ему все, что у нее было, – сердце, душу, едва созревшее тело, отдала в надежде, что он к ней вернется.

А он встретил в Германии эту женщину и женился на ней. Сара по-прежнему хорошо помнила ужасную телеграмму из Германии с известием о его предательстве, и собственное опустошение, когда она читала роковые слова. В тот день что-то в ней высохло и умерло. С тех пор у нее не было части души.

Манфред Деларей продолжал говорить, теперь он какой-то глупой шуткой заставил всех смеяться, но посмотрел на Сару и увидел, что та не улыбается. Возможно, он прочел в ее взгляде какие-то ее мысли, потому что сам перевел взгляд туда, где стоял Якобус, потом снова на нее, и на мгновение Саре показалось, что она видит в этом взгляде необычное чувство – сожаления или вины.

Она не впервые подумала: а знает ли он о Якобусе? Должен по крайней мере подозревать. Она вышла за Рольфа так поспешно, так неожиданно, а Кобус родился так скоро после свадьбы… Да и физическое сходство сына с отцом велико – конечно, Манфред знает!

Рольф, разумеется, знал. Он безответно любил ее, пока ее не отверг Манфред, и воспользовался ее беременностью, чтобы добиться согласия. С тех пор он был добрым и верным мужем, и его любовь к ней, забота о ней никогда не менялись, но он не был Манфредом Делареем. У него никогда не было силы и обаяния Манфреда, его энергии, мощи личности и безжалостности, и она не могла любить его так, как любила Манфреда.

Да, признавалась она себе, я всегда любила Манфреда и буду любить его до конца жизни, но моя ненависть к нему так же сильна, как любовь, и со временем становится все сильней. Только благодаря ей я и живу.

Манфред заканчивал речь словами о повышении Лотара. Конечно, с горечью думала Сара, продвижение Лотара по службе не было бы таким стремительным, если бы его отец не был министром внутренних дел и если бы он не так хорошо играл в регби. Ее-то Кобусу не приходится ждать такой зеленой улицы. Все, чего он достигнет, будет достигнуто благодаря его таланту и собственным усилиям. Они с Рольфом мало могут для него сделать. У Рольфа – почти никакого влияния, и даже плата за обучение Якобуса в университете была серьезной обузой для семейного бюджета. Саре пришлось посмотреть в глаза тому факту, что Рольф никогда не пойдет дальше того, каков он сейчас. Его переход к адвокатской практике был ошибкой и не оправдал себя. К тому времени как он осознал свой промах и вернулся к работе университетского преподавателя, он потерял много лет и ему не сразу дали кафедру. Нет, они мало чем могут помочь Кобусу, но ведь никто в семье – и сам Кобус – не знает, чего он хочет от жизни. Он отличник, но страшно разбрасывается и начисто лишен целеустремленности, к тому же всегда был скрытен. Так трудно вытянуть из него что-нибудь… Раз или два Саре это удавалось, но ее испугали его необычные, радикальные взгляды. Может, не стоит слишком глубоко лезть сыну в голову, подумала она и улыбнулась ему, и в это мгновение Манфред наконец закончил восхвалять своего отпрыска.

Якобус подошел к ней.

– Принести тебе еще апельсинового сока, мама? У тебя пустой стакан.

– Нет, спасибо, Кобус. Постой со мной немного. Я тебя в последнее время редко вижу.

Мужчины наполнили кружки пивом и направились на другую сторону бассейна, к костру для барбекю. Под всеобщий смех и шутки Манфред и Лотар повязали полосатые передники и вооружились вилками с длинными ручками.

Сбоку на столе стояло множество тарелок с сырым мясом, кусками баранины, сосисками на длинных вертелах, немецкими сосисками и большими толстыми стейками – довольно, чтобы накормить армию великанов, мрачно подсчитала Сара; тут мяса на месячную зарплату ее мужа.

С тех пор как Манфред и его однорукий впавший в маразм отец загадочным образом приобрели акции «Рыболовецкой компании Юго-Западной Африки», к славе и влиянию Манфреда прибавилось и необыкновенное богатство. У Хайди норковая шуба, а Манфред купил в богатом плодородном поясе Оранжевой республики большую кукурузную ферму. Каждый африкандер мечтает о своей ферме, и когда Сара подумала об этом, ее зависть разгорелась с новой силой. Все это могло принадлежать ей. Немецкая шлюха лишила ее всего, что ей принадлежало по праву. Слово шокировало ее, но она про себя упрямо повторила – шлюха!

Он был моим, шлюха, а ты украла его у меня.

Якобус что-то говорил ей, но она с трудом понимала, что. Она продолжала смотреть на Манфреда Деларея. Каждый раз, как слышался его громкий смех, сердце у Сары сжималось, и она краем глаза продолжала следить за ним.

Манфред давал прием; даже одетый в этот глупый передник, с кухонной вилкой в руке, он был в центре всеобщего внимания и уважения. Каждые несколько минут к собравшимся присоединялись новые гости, почти сплошь влиятельные и известные люди, но все раболепно окружали Манфреда и внимательно прислушивались к его мнению.

– Мы должны понять, почему он это сделал, – говорил между тем Якобус, и Сара заставила себя сосредоточиться на сыне.

– Кто сделал, дорогой? – спросила она.

– Мама, да ты ни слова не слышала, – мягко улыбнулся Якобус. – Иногда ты бываешь такой рассеянной…

Сара всегда испытывала неловкость, когда он так фамильярно с ней разговаривал: дети ее друзей никогда не позволили бы себе такой тон в разговоре с родителями, даже в шутку.

– Я говорю о Мозесе Гаме, – продолжал Якобус, и все, кто находился поблизости и услышал это имя, повернулись к нему.

– Этого черного разбойника наконец повесят, – сказал кто-то, и все сразу согласились:

– Ja, самое время.

– Мы должны преподать им урок – проявишь милосердие к каффиру, и он будет считать, что ему все сойдет с рук.

– Они понимают только одно…

– Я думаю, будет ошибкой повесить его, – внятно сказал Якобус, и наступила ошеломленная тишина.

– Коби! Коби! – Сара потянула сына за рукав. – Не сейчас, дорогой. Людям такие разговоры не нравятся.

– Потому что они их никогда не слушают и не понимают, – рассудительно объяснил Якобус, но большинство подчеркнуто отвернулось от него, а дама средних лет, двоюродная сестра Манфреда, резко сказала:

– Послушай, Сари, ты не должна разрешать сыну говорить так, будто он коммунист.

– Пожалуйста, Коби, – взмолилась Сара, вновь назвав сына уменьшительным именем, – ради меня.

Манфред Деларей заметил волнение и вспышку враждебности среди гостей, посмотрел за костер, на котором шипело мясо, и нахмурился.

– Как ты не понимаешь, мама! Мы должны об этом говорить. Иначе никто никогда не услышит, что есть другая точка зрения. Никто из них не читает английские газеты…

– Коби, ты рассердишь дядю Мэнни, – взмолилась Сара. – Пожалуйста, прекрати.

– Мы, африкандеры, заперты в собственном, придуманном мире. Мы считаем, что если издать достаточно законов, черные перестанут существовать, останутся только наши слуги…

От костра подошел Манфред, его лицо потемнело от гнева.

– Якобус Стандер, – прогремел он. – Твой отец и твоя мать мои самые старые и дорогие друзья, но не злоупотребляй моим гостеприимством. Я не позволю пороть изменническую чушь перед моей семьей и друзьями. Веди себя прилично или уходи немедленно!

Мгновение казалось, что молодой человек не послушается. Но потом он опустил взгляд и пробормотал:

– Прости, ом Мэнни.

Однако когда Манфред повернулся и пошел назад к костру, юноша сказал так, чтобы слышала только Сара:

– Видишь, они не слушают. Не хотят слушать. Боятся правды. Как заставить слепого увидеть?

Манфред все еще внутренне кипел от гнева из-за дурных манер молодого человека, но, вспомнив о взятых на себя поварских обязанностях, вернул себе прежнее грубоватое добродушие и продолжал весело болтать с гостями-мужчинами. Постепенно его раздражение улеглось, и он уже почти забыл о Мозесе Гаме и длинной тени, которую тот сюда отбросил, но тут из длинного дома, какие строят на ранчо, прибежала младшая дочь.

– Папа, папа, тебя к телефону.

– Я не могу подойти, skatjie, – ответил Манфред. – Нельзя же, чтобы гости умерли с голоду. Прими сообщение.

– Это ом Дэни, – настаивала его дочь. – Он говорит, что должен поговорить с тобой немедленно. Это очень важно.

Манфред вздохнул, добродушно ворча развязал передник и протянул вилку Рольфу Стандеру.

– Смотри, чтоб не подгорело! – сказал он и зашагал к дому.

– Ja! – рявкнул он в трубку.

– Не хотелось тревожить тебя, Мэнни…

– Так зачем ты это делаешь? – спросил Манфред.

Дэни Леруа – старший офицер полиции, один из самых способных офицеров.

– Этот тип Гама…

– Пусть черного ублюдка повесят. Он сам этого хочет.

– Нет, он предлагает сделку.

– Пусть кто-нибудь другой с ним поговорит. Не хочу тратить на него время.

– Он будет говорить только с тобой, и мы считаем, что он может сказать тебе что-то очень важное.

Манфред ненадолго задумался. Чутье требовало немедленно отказать, но разум взял верх.

– Хорошо, – неохотно согласился он. – Я встречусь с ним. – Встреча с поверженным врагом сулила извращенное удовольствие. – Но его все равно повесят – ничто этому не помешает, – негромко предупредил он.

* * *

Администрация тюрьмы конфисковала плащ вождя, сшитый из шкур леопарда, и Мозес Гама был в тюремной робе из грубого неотбеленного коленкора.

На нем тяжело сказалось долгое напряженное ожидание результата апелляции. Вики впервые заметила белые прядки в его густых курчавых волосах. Лицо у него было осунувшееся, глаза глубоко ввалились, их обвело темными кругами. Сочувствие к мужу грозило переполнить ее, и ей захотелось протянуть руку и коснуться Мозеса, но их разделяла стальная сетка.

– Мне в последний раз разрешили посетить тебя, – прошептала она, – я могу пробыть всего пятнадцать минут.

– Этого достаточно: теперь, когда приговор утвержден, говорить не о чем.

– О Мозес, мы ошибались, считая, что англичане и американцы спасут тебя.

– Они старались, – негромко сказал он.

– Но старались не очень сильно, а теперь что я буду делать без тебя? Как будет жить без отца ребенок, которого я ношу?

– Ты дочь зулусского народа. Ты будешь сильной.

– Я постараюсь, Мозес, муж мой, – прошептала Вики. – Но как же твой народ? Он тоже дитя без отца. Что станет с ним?

Она увидела, как в его глазах вспыхнул прежний огонь. Виктория боялась, что он погас навсегда, но с горькой радостью поняла, что он еще горит.

– Другие стараются занять твое место – те из Конгресса, кто ненавидит тебя и завидует. Когда ты умрешь, они используют твою смерть для удовлетворения собственных амбиций.

Она видела, что снова задела его за живое и что он рассердился. Ей хотелось разжечь его гнев, чтобы дать ему причину и силы продолжать жить.

– Если ты умрешь, твои недруги превратят твое тело в опору и по ней заберутся на место, которое ты оставил пустым.

– Почему ты мучишь меня, женщина? – спросил он.

– Потому что не хочу, чтобы ты умер, хочу, чтобы жил – ради меня, ради нашего ребенка и ради твоего народа.

– Это невозможно, – сказал Мозес. – Жестокие буры не уступят, они не прислушаются даже к требованиям великих держав. Если только ты не найдешь для меня крылья, чтобы я мог перелететь через эти стены, мне придется смириться со своей участью. Другого пути нет.

– Путь есть, – сказала ему Вики. – Есть возможность остаться в живых – и одолеть врагов, которые стремятся присвоить твою роль вождя черных народов.

Он смотрел на нее, а она продолжала:

– Когда придет день, и мы сбросим буров в море, и откроем двери тюрем, ты выйдешь и займешь свое законное место во главе революции.

– Каков этот путь, женщина? Какую надежду ты предлагаешь мне?

Он бесстрастно выслушал ее предложения, а когда она закончила, серьезно сказал:

– Правду говорят, что львица более свирепа и жестока, чем лев.

– Ты сделаешь это, мой господин, – не ради себя, а ради нас, таких слабых без тебя?

– Я подумаю, – согласился он.

– Осталось очень мало времени, – предупредила она.

* * *

Черный министерский «кадиллак» задержали у тюремных ворот лишь на несколько мгновений: Манфреда Деларея ждали. Когда стальные ворота распахнулись, шофер въехал во двор и направился на пустующую стоянку. Начальник тюрьмы и два его старших помощника ждали; как только Манфред вышел из машины, они заторопились к нему.

Манфред пожал руку начальнику тюрьмы и сказал:

– Я хочу немедленно видеть заключенного.

– Конечно, господин министр, все готово. Он вас ждет.

– Показывайте дорогу.

Тяжелые шаги Манфреда гулко отдавались в выкрашенных зеленой краской коридорах; старшие надзиратели торопливо отпирали внутренние двери секций и сразу запирали их, как только Манфред и начальник тюрьмы проходили. Идти пришлось долго, но наконец они пришли к блоку смертников.

– Сколько человек ждет казни? – спросил Манфред.

– Одиннадцать, – ответил начальник тюрьмы. Манфред подумал: не очень много. Африка – страна насилия, и виселица играет главную роль в ее умиротворении.

– Не хочу, чтобы меня подслушали, даже те, кто умрет.

– Все подготовлено, – заверил начальник. – Гаму держат отдельно от остальных.

Надзиратели открыли последнюю стальную дверь, и в конце короткого коридора оказалась забранная решеткой камера. Манфред прошел в дверь, но когда начальник собрался пройти за ним, Манфред его остановил.

– Подождите здесь! – приказал он. – Закройте за мной дверь и откройте, только когда я позвоню.

Дверь со звоном захлопнулась, и Манфред прошел в конец коридора.

Камера маленькая, семь футов на семь, и почти пустая. У дальней стены – отхожее ведро, к противоположной стене прикреплена единственная железная койка. На краю койки сидел Мозес Гама. Он поднял голову и посмотрел на Манфреда. Потом медленно встал, подошел к решетке и остановился перед ее выкрашенными зеленой краской прутьями.

Оба молчали, глядя друг на друга. И хотя их разделяли только прутья решетки, между ними словно пролегла вселенная. Они смотрели в глаза друг другу, но контакта сознаний не было: враждебность создавала между ними преграду более прочную и непреодолимую, чем стальные прутья решетки.

– Да? – спросил наконец Манфред. Искушение посмеяться над поверженным врагом было сильно, но он преодолел его. – Вы хотели меня видеть?

– У меня есть к вам предложение, – ответил Мозес Гама.

– Хотите поторговаться за свою жизнь? – поправил Манфред и, когда Мозес промолчал, улыбнулся. – Похоже, вы не отличаетесь от других людей, Мозес Гама. Вы не святой, вы даже не благородный мученик, как утверждают некоторые. Вы не лучше других, не лучше любого из нас. В конечном итоге вы верны лишь себе. Вы слабы, как слабы другие, и, как все они, вы боитесь.

– Хотите выслушать мое предложение? – спросил Мозес, никак не откликаясь на насмешки.

– Выслушаю, – согласился Манфред. – Для этого я и пришел.

– Я сдам их вам, – сказал Мозес, и Манфред сразу понял.

– Это тех, кто, как и вы, считает себя вождями вашего народа? Ваших соперников?

Мозес кивнул. Манфред засмеялся и восхищенно покачал головой.

– Я дам вам имена и доказательства. Сообщу время и место. – Лицо Мозеса оставалось бесстрастным. – Вы недооцениваете, какую угрозу для вас они представляют, недооцениваете поддержку, которую они могут получить здесь и за границей. Я дам вам это знание.

– А взамен? – спросил Манфред.

– Моя свобода, – просто сказал Мозес.

– Magtig!– Богохульство свидетельствовало о глубине изумления Манфреда. – У вас наглость белого. – Он отвернулся, чтобы Мозес не видел его лица, и задумался, оценивая предложение.

Мозес Гама ошибался. Манфред хорошо сознавал угрозу, у него было достаточно сведений о разветвленности и обширности заговора. Он понимал, что мир, который он знает, – в осаде. Англичанин говорил о ветре перемен; этот ветер дул не только над Африкой, но и над всем миром. Все, что Манфреду дорого: от существования его семьи и Volk’а до безопасности земли, которую даровал им Бог, – все это подвергалось натиску сил тьмы.

Сейчас ему предлагали возможность нанести этим силам тяжелый удар. И он знал, в чем его долг.

– Я не могу дать вам свободу, – спокойно сказал он. – Это чересчур. Вы и сами это понимали, когда спрашивали, верно? – Мозес ничего не ответил, и Манфред продолжил: – Вот что я вам предлагаю. Я дам вам жизнь. Отменю казнь – но вы никогда не покинете тюрьму. Большего предложить не могу.

Тишина тянулась так долго, что Манфред решил, будто Мозес откажется, и начал отворачиваться, когда Мозес снова заговорил:

– Я согласен.

Манфред снова повернулся к нему, не позволяя себе открыто торжествовать.

– Мне нужны все имена и все доказательства, – настойчиво сказал он.

– Вы все получите, – заверил его Мозес. – Когда я получу помилование.

– Нет, – возразил Манфред. – Условия устанавливаю я. Помилование получите, когда заслужите его. До тех пор казнь только отсрочена. Но даже для этого мне нужно имя – такое имя, чтобы я мог убедить своих сограждан в разумности нашего договора.

Мозес молчал, свирепо глядя на него сквозь решетку.

– Назовите имя, – настаивал Манфред. – Дайте мне что-нибудь, чтобы я мог обратиться к премьер-министру.

– Я сделаю больше, – согласился Мозес. – Я дам имя и название. Хорошо запомните их. Мандела и «Ривония».

* * *

Майкл Кортни был в редакции «Мейл», когда пришло сообщение о том, что Апелляционная коллегия отказала Мозесу Гаме и дата его казни подтверждена. Пропуская ленту сквозь пальцы, Майкл в полной сосредоточенности читал, а когда сообщение кончилось, прошел к своему столу и сел за машинку.

Он закурил сигарету и сидел неподвижно, глядя в окно поверх деревьев парка Жубера. В корзине у него гора листков, а на столе десяток справочников. Десмонд Блейк улизнул из редакции, чтобы заправиться джином у Джорджа, а Майкла оставил заканчивать статью об американских выборах. Срок Эйзенхауэра приближался к концу, и редактор хотел напечатать портреты предполагаемых кандидатов в президенты. Майкл разбирал свои биографические заметки о Джоне Кеннеди, но ему трудно было выбрать из огромного количества статей, написанных о молодом кандидате от демократов, характерные факты помимо самых общеизвестных: католик, сторонник «нового курса» [88]и родился в 1917 году.

Сегодня утром Америка казалась очень далекой, а выборы ее президента незначительными по сравнению с тем, что он прочел на ленте.

В порядке самообразования и профессиональной подготовки Майкл каждый день выбирал какую-то важную новость и писал о ней якобы редакционную статью в две тысячи слов. Это он делал ради самого себя, о результатах никто не знал, и он старательно их берег. Он никому их не показывал, в особенности Десмонду Блейку, уже наученный опасаться его язвительного сарказма и готовности выдавать все за свою работу. Свои статьи он держал в папке в запертом ящике письменного стола.

Обычно эти упражнения он выполнял в нерабочее время, задерживаясь после всех в редакции или сидя по ночам в маленькой квартире, которую снял на Хиллброу; статьи он печатал на разбитом «Ремингтоне» из комиссионного.

Однако сегодня утром известие об отказе Мозесу Гаме в апелляции так сильно на него подействовало, что он не мог сосредоточиться на биографии Кеннеди. Перед его глазами постоянно возникал образ величественного чернокожего в плаще из леопардовых шкур, а в ушах продолжали звучать его слова.

Неожиданно Майкл вырвал из машинки наполовину напечатанную страницу. Потом вставил новую, чистую. Ему даже не нужно было думать, пальцы сами запорхали по клавишам, а перед глазами возник заголовок «Мученик родился».

Майкл сдвинул сигарету в угол рта; он щурился от едкого сигаретного дыма, и слова стремительными стаккато вылетали из машинки. Ему не нужно было отыскивать факты, или даты, или числа. Они все были здесь, четкие и яркие, в его голове. Он ни разу не остановился. Ему не нужно было выбирать удачное слово. Слова появлялись на странице словно без его усилий.

Закончив полтора часа спустя, он знал, что это лучшее из написанного им. Он перечитал еще раз, потрясаясь силой собственных слов, и встал, чувствуя себя на взводе. Творческие усилия не успокоили его и не утомили, напротив, еще больше взбудоражили. Он должен выбраться отсюда.

Он оставил лист в машинке и взял со спинки стула пиджак. Редактор отдела вопросительно взглянул на него.

– Поищу Деса, – сказал Майкл. В редакции существовал заговор – защитить Десмонда Блейка от самого себя и бутылки, и редактор кивнул и вернулся к своей работе.

Выйдя из здания, Майкл пошел быстро, протискиваясь сквозь толпы на тротуарах, сунув руки в карманы. Он не смотрел, куда идет, но и не удивился, оказавшись на главном железнодорожном вокзале Йоханнесбурга.

В киоске рядом с билетной кассой он взял бумажный стаканчик с кофе и занял свое обычное место на одной из скамей. Закурил сигарету и поднял глаза к куполообразному стеклянному потолку. Росписи Пернифа помещались так высоко, что мало кто из тысяч пассажиров, каждый день проходивших через вокзал, когда-нибудь замечал их.

Для Майкла они были самой сутью материка, квинтэссенцией всей громадности и бесконечной красоты Африки. Как небесный хор, они громко пели то, что он пытался передать в своих неловких спотыкающихся предложениях. Выходя из массивного каменного здания, он наконец обрел душевный покой.

Деса Блейка он отыскал на обычном месте, за стойкой в баре Джорджа.

– Ты сторож брату твоему? – высокомерно спросил Дес Блейк, но слова его звучали смазанно. Для того чтобы Дес Блейк заговорил так невнятно, требовалось очень много джина.

– Вас спрашивает редактор, – солгал Майкл.

Он гадал, почему тревожится за этого человека, почему вообще все они его защищают… но потом один из старших журналистов дал ему ответ: «Он был великим газетчиком, а о своих нужно заботиться».

Десмонд никак не мог вставить сигарету в мундштук слоновой кости. Майкл сделал это за него и, поднося горящую спичку, сказал:

– Идемте, мистер Блейк. Вас ждут.

– Кортни, думаю, я должен тебя предупредить. Боюсь, у тебя нет того, что нужно. Ты никогда не добьешься успеха, парень. Ты всего лишь сынок богатея. Ты никогда не станешь даже задницей газетчика.

– Идемте, мистер Блейк, – устало сказал Майкл и взял его за руку, чтобы помочь встать.

Первое, что он заметил, вернувшись в редакцию, – в машинке не было листка с его статьей. Совсем недавно, после многих месяцев работы с Десмондом Блейком, в редакции ему выделили свой стол и машинку, и он страстно оберегал и защищал все это.

Мысль о том, что кто-то пользуется его машинкой, тем более достает из нее работу, привела его в ярость. Он свирепо осмотрелся в поисках мишени для своего гнева, но все находившиеся в полной людей шумной комнате были старше его. От усилий сдержать злость Майкла затрясло. Он закурил еще одну сигарету, последнюю в пачке, и даже в своем возбуждении понял, что после завтрака курит уже двадцатую.

– Кортни! – окликнул редактор отдела, повышая голос, чтобы перекричать стук машинок. – Ты не спешил. Мистер Гербштайн хочет, чтобы ты немедленно зашел к нему в кабинет.

Гнев Майкла чудеснейшим образом рассеялся. Он еще никогда не бывал в кабинете главного редактора; однажды в лифте мистер Гербштайн с ним поздоровался, но и только.

Проход по залу редакции показался Майклу самым длинным в жизни, и хотя никто на него даже не взглянул, Майкл был уверен, что все незаметно смеются над ним и злорадствуют по поводу его дилеммы. Он постучал в застекленную дверь кабинета главного редактора. Изнутри донесся рев.

Майкл робко приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Леон Гербштайн, полный мужчина в мешковатой вязаной кофте, в очках в толстой роговой оправе и с копной густых волос, в которой белели седые пряди, говорил по телефону. Он нетерпеливо взмахнул рукой, приглашая Майкла войти, и, больше не обращая на него внимания, закончил телефонный разговор.

Наконец он положил трубку, развернул вращающееся кресло и посмотрел на молодого человека, неуверенно стоящего перед его столом.

Десять дней назад Леон Гербштайн получил совершенно неожиданное приглашение на ланч в закрытой столовой нового офисного здания «Горнофинансовой компании Кортни». Присутствовали десять других гостей, руководителей промышленных и торговых предприятий, но Гербштайн обнаружил, что его место рядом и справа от хозяина.

Леон Гербштайн никогда не восхищался Шасой Кортни. Он с подозрением относился к большим состояниям, а оба Кортни, мать и сын, обладали репутацией проницательных и безжалостных дельцов. К тому же Шаса Кортни предал Объединенную партию, пылким сторонником которой был Леон Гербштайн, и перебежал к националистам. Гербштайн ни на минуту не забывал, какой вспышкой яростного антисемитизма сопровождалось рождение Националистической партии, и считал политику апартеида еще одним гротескным проявлением все того же расового фанатизма.

Что касалось его самого, Шасу Кортни он числил среди своих врагов. Однако редактор был совершенно не готов обнаружить у хозяина врожденное очарование и быстрый, острый ум. Шаса уделял внимание преимущественно Леону Гербштайну, и к концу ланча чувства газетчика к семье Кортни заметно изменились. Теперь он был убежден, что Шаса Кортни искренне стремится действовать в интересах всего народа, что его особенно заботит улучшение жизни черных и непривилегированных слоев населения и что он обладает большим и умиротворяющим влиянием в совете Националистической партии.

Вдобавок он вынес из здания компании Кортни глубочайшее уважение к такту Шасы Кортни. Ни разу, ни малейшим намеком Шаса не упомянул, что он и его компания владеют 42 процентами акций «Ассоциации газет» Южной Африки или что его сын работает младшим журналистом в «Мейл». В этом не было необходимости: разговаривая, они оба остро осознавали эти факты.

До сих пор Леон Гербштайн испытывал естественную неприязнь к Майклу Кортни. Вся его забота о парне свелась к тому, что он сунул его помогать Десу Блейку. Однако после ланча он стал внимательнее присматриваться к нему. Старому газетному волку не потребовалось много времени, чтобы заметить, как сильно улучшились статьи Деса Блейка, написанные на основе подготовленных Майклом материалов. И теперь, всякий раз проходя мимо стола Майкла, Гербштайн старался незаметно просмотреть его работу в машинке или в папке для вторых экземпляров.

У Гербштейна была способность опытного журналиста – он мог, бросив только один взгляд, просмотреть и усвоить содержание целой страницы; ему забавно было видеть, как колонка Блейка часто целиком повторяла написанное юным помощником и как часто оригинал был заметно лучше конечного списка.

Теперь он разглядывал Майкла, неловко стоявшего перед его столом. Несмотря на короткую модную стрижку и пестрый молодежный галстук, парень приятно выглядит, у него сильный решительный подбородок и чистые умные глаза. Возможно, слишком худой для своего роста и чуть неуклюж, но за то недолгое время, что он провел в газете, мальчишка заметно возмужал и приобрел уверенность в себе.

Неожиданно Леон понял, что он жесток и что это разглядывание причиняет мальчику ненужную боль. Он взял машинописный листок, лежавший перед ним, и толкнул его по своему неприбранному столу.

– Вы писали? – грубовато спросил он, и Майкл, обороняясь, схватил листок.

– Я не хотел, чтобы кто-нибудь это читал, – прошептал он, потом вспомнил, с кем говорит, и покорно добавил: – сэр.

– Странно. – Леон Гербштайн покачал головой. – А я всегда считал, что в нашем деле пишут, чтобы прочли другие.

– Я просто практиковался.

Майкл спрятал листок за спину.

– Я внес кое-какую правку, – сказал Гербштайн, и Майкл рывком поднес листок к глазам и стал беспокойно разглядывать его.

– Ваш третий абзац излишен, а «шрам» лучше, чем «рубец», – в остальном напечатаем как есть.

– Не понимаю, сэр, – выпалил Майкл.

– Вы избавили меня от необходимости писать завтрашнюю передовицу.

Гербштайн протянул руку, отобрал у Майкла листок, положил в свою папку и занялся другой работой.

Майкл стоял, разинув рот. Прошло целых десять секунд, прежде чем он понял, что его отпустили. Тогда он попятился и осторожно закрыл за собой дверь. Ноги сами отнесли его к столу и подогнулись под ним. Он тяжело сел в свое вращающееся кресло и потянулся за сигаретой. Пачка была пуста, он смял ее и бросил в корзину для бумаг.

Только тут до него дошло все значение случившегося, его охватил озноб и чуть затошнило.

– Передовица, – прошептал он, и его руки задрожали.

Десмонд Блейк за своим столом негромко рыгнул и спросил:

– Где заметки об этом американском парне, как там его зовут?

– Еще не закончил, мистер Блейк.

– Слушай, парень. Я тебя предупредил. Хорош ковырять в заднице, если хочешь здесь чего-нибудь добиться.

На следующее утро Майкл поставил будильник на пять утра и вышел на улицу, набросив на пижаму плащ. На углу улицы он ждал вместе с мальчишками, пока из фургона с надписью «Мейл» не выбросили пачки газет.

Сжимая в руке газету, он взлетел по лестнице и запер за собой дверь комнаты. Ему потребовалась вся храбрость, чтобы раскрыть газету на странице с редакционными материалами. Он дрожал от ужаса, полагая, что мистер Гербштайн мог передумать или что это просто был розыгрыш.

Под гербом «Мейл», на самом верху полосы, большими буквами было напечатано: «МУЧЕНИК РОДИЛСЯ».

Он быстро просмотрел статью, потом начал сначала и прочел ее вслух, произнося каждое слово, пробуя его на язык, как редкое благородное вино. Раскрыв газету на редакционной статье, он поставил ее рядом с зеркалом, когда брился, потом взял ее с собой в греческий ресторан быстрого питания, где завтракал каждое утро, и показал мистеру Косте. Тот вызвал с кухни жену.

– Эй, Майкл, вы теперь важная шишка, – обняла его миссис Коста; от нее пахло жареным беконом и чесноком.

Ему позволили воспользоваться телефоном в задней комнате, и он дал оператору номер Вельтевредена. После второго звонка трубку взяла Сантэн.

– Майки! – радостно воскликнула она. – Где ты? Ты в Кейптауне?

Он успокоил ее и прочел статью. Наступила долгая тишина.

– Передовица, Майкл? Ты меня не разыгрываешь? Я тебе этого никогда не прощу.

После его заверений Сантэн сказала:

– Не могу вспомнить, что так взволновало бы меня в последние годы. Позову твоего отца, ты должен рассказать ему сам.

Трубку взял Шаса, и Майкл прочел статью и ему.

– Это ты написал? – спросил Шаса. – Отлично написано, Майки. Конечно, я не согласен с твоим заключением: Гаму должны повесить. Однако ты почти убедил меня в обратном. Сможем поговорить об этом, когда встретимся в следующий раз. А пока поздравляю, мой мальчик. Возможно, ты все-таки принял верное решение.

Майкл обнаружил, что стал в редакции кем-то вроде небольшой знаменитости – даже редактор отдела остановился у его стола, поздравил и несколько минут обсуждал с ним статью, а хорошенькая маленькая блондинка в приемной, которая раньше даже не подозревала о его существовании, улыбнулась и поздоровалась с ним, назвав по имени.

– Послушай, малыш, – сказал ему Десмонд Блейк. – Раз перднешь – целый скотный двор не заменишь. В будущем я не хочу, чтобы ты передавал статьи через мою голову. Все дерьмо, что ты напишешь, сначала идет ко мне на стол, ясно?

– Простите, мистер Блейк. Я не…

– Да! Да! Я знаю, что ты этого не хотел. Только ничего о себе не воображай. Не забывай, чей ты помощник.

Сообщение о помиловании Мозеса Гамы вызвало в редакции адский переполох, и продолжалось это целую неделю. Майкла тоже втянули в это, и иногда его рабочий день заканчивался в полночь, когда начинали работать печатные станки, а начинался на следующее утро, когда на улицах появлялись первые газеты.

Однако он обнаружил, что возбуждение высвободило в нем неограниченные запасы энергии и он никогда не уставал. Он научился работать быстро и аккуратно, а его слова постепенно приобрели ловкость и гладкость, которые были очевидны ему самому.

Через две недели после помилования Гамы редактор снова пригласил его в свой кабинет. Майкл научился не стучать в дверь: всякая трата времени раздражала Леона Гербштайна и заставляла его воинственно рычать. Майкл сразу вошел, но, так как не полностью освоил усталый цинизм, который, как он знал, отличал всякого матерого журналиста, с радостным нетерпением спросил:

– Да, мистер Гербштайн?

– Что ж, Майки, у меня есть кое-что для тебя.

Всякий раз, как мистер Гербштайн называл его по имени, Майкл испытывал радостное потрясение.

– Мы получаем много запросов от читателей и заграничных корреспондентов. Из-за интереса к делу Гамы люди захотели больше знать о политических движениях черных. Знать разницу между Панафриканским конгрессом и Африканским национальным конгрессом, знать, кто есть кто – кто такие Тамбо и Сисулу, Мандела и Мозес Гама и кого они представляют. Все такое. Вы, кажется, интересуетесь черной политикой и любите копаться в архивах; к тому же я не могу отвлекать от дела своих лучших людей такой работой. Так что беритесь.

Гербштайн занялся другими делами, но Майкл уже был настолько уверен в своих силах, что смог постоять за себя.

– Я по-прежнему работаю под началом мистера Блейка? – спросил он.

Он уже знал, что, если назовешь начальника «сэр», Леон Гербштайн только сильнее рассердится.

Гербштайн покачал головой, даже не взглянув на него.

– Вы сами по себе. Все отсылайте мне. Действуйте без спешки – любое время, не превышающее пять минут, меня устроит.

Вскоре Майкл обнаружил, что архивов «Мейл» недостаточно; они только помогли ему понять, какой сложности и объема задание он получил. Но благодаря им Майкл смог по крайней мере составить список различных черных политических групп и связанных с ними ассоциаций вроде официально незарегистрированных черных профсоюзов, а затем составить список вожаков и рядовых членов этих групп и организаций.

Он расчистил одну стену своей квартиры и прикрепил к доске всю информацию, используя для каждой группы карточки разного цвета и вырезанные из газет фотографии главных лидеров черных. Все это только помогло ему понять, что даже в самых хорошо информированных кругах белого общества о движении черных мало что известно.

Публичная библиотека почти ничего не добавила. Большая часть книг на эту тему были написаны десять и больше лет назад или рассказывали о первых шагах Африканского национального конгресса с момента его возникновения в 1912 году, и большинство упоминавшихся в них людей либо уже умерли, либо были глубокими стариками.

И тут ему пришла в голову новая и полезная мысль. Среди изданий «Ассоциации газет Южной Африки», в которую входила и «Мейл», был еженедельник, называвшийся «Ассегай» – по названию копья с широким лезвием, которое использовали отряды зулусского завоевателя Чаки. Журнал был адресован наиболее образованной и состоятельной части черной общины. Его издательскую политику диктовали белые директора «Ассоциации», но среди статей и фотографий звезд футбола и эстрады, черных американских спортсменов и киноактеров иногда проскальзывали материалы с яркой политической окраской.

Майкл взял редакционную машину и отправился в обширный черный пригород «Ферма Дрейка» повидаться с редактором «Ассегая». Редактор, коса по имени Соломон Ндули, оказался выпускником черного университета Форт-Хар. Он держался вежливо, но неприветливо, и они поговорили с полчаса, прежде чем по язвительной реплике Майкл понял, что его приняли за агента службы безопасности и что здесь он ничего ценного не узнает.

Неделю спустя «Мейл» напечатала в субботнем приложении первую статью Майкла. Это было сопоставление двух ведущих африканских политических организаций: Панафриканского конгресса – сравнительно небольшой группы, куда принимали исключительно чистокровных африканских черных, обладавших к тому же радикальными политическими взглядами, и гораздо более многочисленного Африканского национального конгресса, в котором большинство членов тоже были черными, но куда входили также азиаты, люди смешанной крови, например цветные жители Кейпа, и действия и цели которого были в основном примирительными.

Статья была точной, явно тщательно подготовленной, но, что важнее всего, сочувственной, и под ней стояло имя Майкла Кортни.

На следующий день в редакцию «Мейл» Майклу позвонил Соломон Ндули и предложил снова встретиться. Когда они пожали друг другу руки, Соломон Ндули сказал:

– Простите, я судил о вас неверно. Что вы хотите узнать?

Соломон ввел Майкла в необычный мир, о существовании которого тот даже не подозревал, – мир черных пригородов. Он организовал для него встречу с Робертом Собукве, и Майкла поразила глубина негодования главы Панафриканского конгресса, в особенности по отношению к закону о пропусках, поразило нетерпение, с каким этот человек ждал переворота в обществе, и плохо скрываемое стремление к насилию.

– Я попытаюсь договориться о вашей встрече с Манделой, – пообещал Соломон, – хотя, как вы знаете, он сейчас в подполье и его разыскивает полиция. Но есть и другие, с кем вам надо поговорить.

Он отвез Майкла в больницу Барагванат и познакомил с женой Мозеса Гамы, красивой молодой зулуской, которую Майкл видел на суде в Кейптауне. Виктория дохаживала последние дни беременности, но ее спокойное достоинство глубоко поразило Майкла, однако потом он ощутил за ним страшное негодование и угрозу насилия, то же, что почувствовал в Роберте Собукве.

На следующий день Соломон снова отвез его на «Ферму Дрейка», чтобы познакомить с человеком по имени Хендрик Табака; этот Табака, по-видимому, владел всеми небольшими магазинами и заведениями в округе и походил на борца-тяжеловеса, с головой как испещренное шрамами пушечное ядро.

Майклу показалось, что Табака представляет противоположный полюс самосознания черных.

– У меня есть семья и бизнес, – сказал он Майклу, – и я буду защищать все это, и от белых, и от черных.

И Майкл вспомнил точку зрения, которую высказывал его отец, но которой сам Майкл до сих пор уделял недостаточно внимания.

– Мы должны дать кусок пирога и черным, – говорил Шаса Кортни. – Дать им что-то в собственность. Подлинно опасен только тот, кому нечего терять.

Вторую статью в цикле Майкл назвал «Гнев» и попытался описать в ней глубокое и горькое негодование, с которым столкнулся во время своего погружения в теневой мир черных пригородов. Он завершил статью словами:

«Несмотря на этот глубокий гнев, ни у одного из черных лидеров, с кем удалось поговорить, я не встретил никаких указаний на ненависть к белым как индивидам. Их негодование направлено только на политику националистического правительства – политику апартеида, в то время как огромное сокровище взаимной доброй воли, созданное этими расами за триста лет существования, кажется, нисколько не уменьшилось».

Он отнес статью Леону Гербштайну в четверг и сразу погрузился в редакционное обсуждение, которое продолжалось до восьми вечера. Леон Гербштайн пригласил своего помощника, а также заместителя главного редактора, и взгляды разделились: от предложения напечатать с небольшими поправками до полного отказа от публикации из страха вызвать гнев совета по цензуре – правительственной цензуре, которая имела право конфисковать тираж газеты или вообще закрыть «Мейл».

– Но ведь все это правда, – возражал Майкл. – Я подтверждаю каждый факт, который привожу. Это правда и это очень важно – вот что главное.

Все три журналиста с жалостью посмотрели на него.

– Хорошо, Майки, – наконец отпустил его Леон Гербштайн. – Ступай домой. Завтра я сообщу тебе окончательное решение.

Когда Майкл вернулся домой, он увидел, что у входа в его квартиру кто-то сидит на брезентовом портпледе. Только когда этот человек встал, Майкл узнал необычайно широкие плечи, сверкающие очки в стальной оправе и космы.

– Гарри! – радостно закричал он и бросился обнимать старшего брата. Они сидели на кровати и возбужденно разговаривали, перебивая друг друга, смеясь и охая из-за новостей.

– Что ты делаешь в Йохбурге? – спросил наконец Майкл.

– Приехал с «Серебряной реки» на выходные. Хочу посмотреть новый компьютер в головном офисе, и есть несколько вещей, которые мне нужно проверить в земельном управлении. И вот я подумал – какого дьявола? Зачем тратить деньги на отель, когда у Майкла есть квартира? Могу я поспать у тебя на полу?

– Кровать раскладывается в двуспальную, – счастливо ответил Майкл. – Тебе не придется спать на полу.

Они спустились в ресторан Косты, и Майкл заказал – на вынос – цыплят с карри и с полдюжины банок кока-колы. Они ели из пакета одной ложкой, чтобы меньше мыть посуды, и проговорили далеко за полночь. Они всегда были очень близки. Майкл, хотя был младше, всегда упрямо вставал на сторону Гарри в те ужасные детские годы, когда Гарри мочился в постель, а Шон издевался над ним. К тому же Майкл до этой минуты по-настоящему не понимал, насколько он одинок в этом чужом городе, и теперь на них лавиной обрушились ностальгические воспоминания, неограниченная потребность во взаимном внимании, необходимость обсудить множество невероятно важных тем. Они просидели допоздна, говоря о деньгах, о работе, о сексе и обо всем на свете.

Гарри был поражен, узнав, что Майкл зарабатывает тридцать семь фунтов десять шиллингов в месяц.

– А почем тебе в месяц обходится эта конура? – спросил он.

– Двадцать фунтов, – ответил Майкл.

– Остается семнадцать фунтов десять шиллингов в месяц на еду и все остальное.

– Ну, не так уж плохо – папа мне добавляет кое-что на расходы. А ты сколько зарабатываешь, Гарри? – спросил Майкл, и Гарри виновато посмотрел на него.

– Я получаю бесплатно квартиру и еду, и мне как ученику управляющего платят сотню в месяц.

– Черт побери! – На Майкла это произвело глубокое впечатление. – И что ты со всем этим делаешь?

Настала очередь Гарри удивиться.

– Откладываю, конечно. У меня в банке уже больше двух тысяч фунтов.

– Но куда ты их денешь? – настаивал Майкл. – На что потратишь?

– Да ведь деньги не для того, чтобы их тратить, – объяснил Гарри. – Деньги берегут – если хочешь разбогатеть.

– А ты хочешь разбогатеть? – спросил Майкл.

– А что еще делать?

Гарри был искренне удивлен.

– Как насчет того, чтобы лучше всех делать свою работу? Разве нет ничего, к чему можно стремиться, кроме богатства?

– Конечно, – с облегчением сказал Гарри. – Но тогда прощай богатство.

Было уже два часа, когда Майкл наконец выключил ночник и они улеглись валетом. В темноте Гарри задал вопрос, который до сих пор не мог задать:

– Майкл, ты знаешь что-нибудь о маме?

Майкл молчал так долго, что Гарри нетерпеливо продолжил:

– Я пытался поговорить о ней с отцом, но он просто умолк и не сказал ни слова. То же самое с бабулей, только она зашла немного дальше: «Никогда не упоминай в Вельтевредене имя этой женщины. Она виновата в том, что Блэйна убили». Я подумал, может, ты знаешь, где она.

– В Лондоне, – тихо ответил Майкл. – Пишет мне каждую неделю.

– Когда она вернется, Майки?

– Никогда, – сказал Майкл. – Они с папой разводятся.

– Но, Майки, что случилось? Почему она исчезла так, ни с кем не попрощавшись?

– Не знаю. Она не говорит. Я написал ей и спросил, но она ничего не ответила.

Гарри подумал, что Майкл уснул, но после долгого молчания тот негромко, так что брат едва расслышал его слова, произнес:

– Я скучаю по ней, Гарри. Боже, как я по ней скучаю!

– Я тоже, – покорно сказал Гарри, но каждая новая неделя приносила Гарри такое волнение и новый опыт, что память о матери уже поблекла.

На следующее утро Леон Гербштайн пригласил Майкла в свой кабинет.

– Ладно, Майки, – сказал он, – мы напечатаем статью «Гнев» как ты ее написал.

Только тогда Майкл осознал, каким важным для него было это решение. Весь день его торжество обостряли размышления. Почему он испытывает такое сильное облегчение? Может, причина в том, что он горд личным достижением, сознает, что его имя увидят в газете? Отчасти да, он был честен с собой, но было и еще что-то, более глубокое и существенное. Правда. То, что он написал, правда, и эта правда победила. Его усилия оправдались.

На следующее утро Майкл встал рано и принес домой газету. Он разбудил Гарри и прочел ему «Гнев». Гарри вернулся всего несколько часов назад. Большую часть ночи он провел в компьютерном зале в новом офисном здании «Компании Кортни» на Диагональной улице. Дэвид Абрахамс по негласной просьбе Шасы добыл для Гарри разрешение работать на компьютере, когда тот не использовался в делах компании. И этим утром у Гарри были красные глаза, а подбородок порос густой темной щетиной. Тем не менее он сидел в пижаме и внимательно слушал, пока Майкл читал статью, а когда Майкл закончил, Гарри надел очки, взял газету и прочел статью еще раз, пока брат в углу варил кофе на газовой плите.

– Забавно, – сказал наконец Гарри. – Мы ведь воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся. Они всегда здесь, работают на шахте «Серебряная река», или убирают виноград в Вельтевредене, или прислуживают за столом. Но нам и в голову не приходит, что это люди с такими же чувствами, желаниями и мыслями, как у нас, – пока не прочтем что-нибудь такое.

– Спасибо, Гарри, – тихо сказал Майкл.

– За что?

– Лучшего комплимента мне никто не делал.

В этот уик-энд Майкл почти не видел Гарри. Утро субботы Гарри провел в регистрационной палате земельных сделок, а когда регистрационная палата в час закрылась, перешел в здание компании Кортни, чтобы засесть за компьютер, как только программисты отправятся домой.

В квартиру он вернулся в три часа ночи и лег на край кровати Майкла. Когда утром в воскресенье оба проснулись, Майкл предложил:

– Давай пойдем в зоопарк на озеро. День жаркий, девушки будут загорать.

Он сознательно предложил эту наживку, потому что отчаянно нуждался в обществе Гарри, одинокий, страдающий от спада напряжения после всех волнений, связанных с публикацией «Гнева» и как будто полным отсутствием реакции на эту статью.

– Эй, Майки, я бы с удовольствием… но я хочу кое-что сделать на компьютере. Ведь сегодня воскресенье, и компьютер на целый день мой. – Вид у Гарри был загадочный и довольный. – Понимаешь, Майки, я кое-что придумал. Кое-что совершенно невероятное, и теперь не могу остановиться.

Майкл в одиночестве поехал автобусом в зоопарк, на озеро. Весь день он просидел на траве, читал и смотрел на девушек. Но это лишь заставило его острее ощутить свои одиночество и незначительность. Когда он вернулся в свою отвратительную маленькую квартиру, сумка Гарри исчезла, а на зеркале мылом было написано:

«Возвращаюсь на «Серебряную реку». Может, увидимся в следующий уик-энд. Г.»

Когда наутро Майкл вошел в редакцию, он увидел, что работники, пришедшие до него, собрались в центре редакционной комнаты небольшой нервной группой, а с десяток незнакомцев деловито роются в шкафах с материалами, просматривают бумаги и книги на полках. Они уже отобрали десяток картонных ящиков разных бумаг, и эти ящики стояли в проходе между столами.

– Что происходит? – наивно спросил Майкл, и редактор отдела, бросив на него предостерегающий взгляд, объяснил:

– Это офицеры службы безопасности.

– А вы кто?

Офицер в штатском, командовавший обыском, подошел к Майклу, и, когда тот назвался, сверился со своим списком.

– Ага, вы-то как раз нам и нужны. Идемте со мной.

Он провел Майкла в кабинет Леона Гербштайна и вошел не постучав. С Гербштайном был еще один незнакомый человек.

– Да, в чем дело? – рявкнул он, и полицейский почтительно ответил:

– Вот он, капитан.

Незнакомец мрачно взглянул на Майкла, но, прежде чем он заговорил, его торопливо опередил Леон Гербштайн:

– Все в порядке, Майкл. У полиции ордер на запрет субботнего номера со статьей «Гнев» и ордер на обыск в редакции. С тобой также хотят поговорить, но беспокоиться не о чем.

– Не будьте в этом так уверены, – угрожающе сказал капитан. – Ты написал этот образец коммунистической пропаганды?

– Я написал статью «Гнев», – внятно ответил Майкл, но Леон Гербштайн опять вмешался:

– Я как главный редактор «Голден сити мейл» принял решение напечатать эту статью и несу за нее ответственность.

Капитан не обратил на него внимания и несколько мгновений смотрел на Майкла, прежде чем продолжить:

– Парень, да у тебя молоко на губах не обсохло. Что ты вообще можешь знать?

– Возражаю, капитан, – сердито сказал Гербштайн. – Мистер Кортни аккредитованный журналист…

– Ja, – кивнул капитан. – Я так и думал. – И продолжил, обращаясь к Майклу: – Ну как? Не возражаешь против прогулки в управление полиции на Маршалл-сквер, чтобы помочь нам в расследовании?

Майкл взглянул на Гербштайна, и тот сразу сказал:

– Вы не обязаны это делать, Майкл. У них нет ордера на ваш арест.

– Что вам от меня нужно, капитан? – спросил Майкл.

– Мы хотим знать, кто дал тебе все те предательские сведения, о которых ты написал.

– Я не могу раскрывать свои источники, – спокойно сказал Майкл.

– Если откажешься сотрудничать, я всегда могу получить ордер на твой арест, – зловеще пообещал капитан.

– Я пойду с вами, капитан, – согласился Майкл. – Но свои источники не раскрою. Это неэтично.

– Я приду сразу за вами вместе с адвокатом, – пообещал Гербштайн. – Не волнуйтесь, «Мейл» вас всегда поддержит.

Леон Гербштайн проводил Майкла через редакцию, и, когда они проходили мимо коробок с конфискованной литературой, капитан насмешливо заметил:

– Парень, у тебя тут гора запрещенных книг, даже Карл Маркс и Троцкий. Все это вредный вздор.

– Это исследовательские материалы, – возразил Леон Гербштайн.

– Ja, попытайтесь объяснить это суду, – фыркнул капитан.

Как только двери за капитаном и Майклом закрылись, Гербштайн, тяжело ступая, вернулся в свой кабинет и схватил трубку:

– Срочно соедините меня с мистером Шасой Кортни в Кейптауне. Звоните сначала ему домой в Вельтевреден, потом в кабинет в «Сантэн-хаусе», а потом в министерский кабинет в парламенте.

Шасу он застал в парламентском кабинете и объяснил, что произошло. Шаса выслушал молча.

– Хорошо, – резко сказал он, когда Гербштайн закончил. – Немедленно отправьте на Маршалл-сквер адвоката «Ассоциации газет», потом позвоните Дэвиду Абрахамсу в «Горно-финансовую компанию Кортни» и расскажите, что случилось. Передайте ему, что мне нужна мощная реакция, с использованием всех наших средств. Скажите, что я немедленно вылетаю на самолете компании. Пусть в аэропорту меня ждет лимузин, оттуда я сразу направлюсь в Преторию в «Юнион-билдинг» на встречу с министром внутренних дел.

Даже Леона Гербштайна, который видел такое и раньше, поразила мгновенная мобилизация огромных ресурсов империи Кортни.

В тот же день в десять вечера Майкл Кортни был освобожден от допроса по прямому приказу министра внутренних дел, а когда он вышел из управления полиции на Маршалл-сквер, его сопровождало с полдюжины известных адвокатов, нанятых «Горно-финансовой компанией Кортни» и «Ассоциацией газет».

У тротуара стоял черный лимузин-«кадиллак», Шаса ждал на заднем сиденье. Когда Майкл сел с ним рядом, Шаса мрачно сказал:

– Возможно, Майкл, ты слишком умен, чтобы жить в благополучии. Черт побери! Что ты пытаешься сделать? Уничтожить все, ради чего мы работали всю жизнь?

– Я написал правду. Я думал, папа, что именно ты из всех людей это поймешь.

– То, что ты написал, мальчик, это подстрекательство. Подхваченные не теми людьми и адресованные простому, невежественному черному люду, твои слова способны раскрыть ящик Пандоры. Я не хочу больше от тебя ничего подобного, слышишь, Майкл?

– Слышу, папа, – тихо ответил Майкл. – Но не могу обещать, что послушаюсь. Прости, но мне приходится жить, сообразуясь со своей совестью.

– Ты не лучше своей проклятой матери, – сказал Шаса. За несколько минут он дважды выругался, а Майкл никогда в жизни не слышал, чтобы отец чертыхался. Это и упоминание о матери – впервые с ее исчезновения – окончательно лишило Майкла дара речи. Они молча доехали до отеля «Карлтон». Шаса снова заговорил, только когда они оказались в его постоянном номере.

– Хорошо, Майки, – покорно сказал он. – Беру свои слова обратно. Я не могу требовать, чтобы ты жил на моих условиях. Следуй зову своей совести, если не можешь иначе, но не жди, что я каждый раз буду бросаться спасать тебя от последствий твоих действий.

– Я этого и не ожидал, сэр, – осторожно сказал Майкл. – И не буду. – Он помолчал и с трудом проглотил комок. – Но все равно, сэр, я хочу поблагодарить вас за то, что вы сделали. Вы всегда были очень добры ко мне.

– О Майки, Майки! – воскликнул Шаса, печально качая головой. – Если бы только я мог передать тебе опыт, который сам получил ценой такой боли! Если бы ты не делал точно те ошибки, что и я в твои годы!

– Я всегда благодарен тебе за советы, папа, – попытался умиротворить его Майкл.

– Ну хорошо, вот еще один бесплатный совет, – сказал Шаса. – Когда в следующий раз встретишь неуязвимого врага, не бросайся на него, размахивая кулаками. Тебе просто разобьют голову. Надо зайти ему за спину, пнуть в зад, а потом бежать со всех ног.

– Я запомню, сэр, – с улыбкой ответил Майкл, и Шаса обнял его за плечи.

– Я знаю, ты дымишь, как пожар в буше, но хочешь выпить, мой мальчик?

– Я бы выпил пива, сэр.

На следующий день Майкл поехал к Соломону Ндули на «Ферму Дрейка». Он хотел услышать его мнение о статье «Гнев» и рассказать о своем пребывании на Маршалл-сквер.

Но в этом не было необходимости. Ндули откуда-то уже во всех подробностях знал о его задержании и допросе, и Майкл обнаружил, что в редакции «Ассегая» он знаменитость. Почти все черные журналисты и работники редакции подошли к нему, чтобы пожать руку и поблагодарить за статью.

Как только они остались в его кабинете одни, Соломон возбужденно сказал:

– Нельсон Мандела прочел вашу статью и хочет с вами встретиться.

– Но его разыскивает полиция, он скрывается.

– После того что вы написали, он вам доверяет, – сказал Соломон, – и Роберт Собукве тоже. Он тоже хочет снова с вами увидеться. – Тут он заметил выражение лица Майкла; все его возбуждение схлынуло, и он негромко сказал: – Если вы не считаете это слишком опасным для себя.

Майкл колебался всего одно мгновение.

– Нет, конечно, нет. Я хочу встретиться с ними обоими. Очень хочу.

Соломон Ндули ничего не сказал. Он только протянул руку через стол и сжал плечо Майкла. Странно, какое удовольствие доставил Майклу этот жест – первый товарищеский жест, какой он видел от чернокожего.

* * *

Шаса повернул двухтурбинный реактивный HS-125, чтобы лучше разглядеть шахту «Серебряная река» в тысяче футов под собой.

Копер современный – не традиционные леса из стальных балок с выведенными наружу большими стальными колесами подъемного механизма. Здесь изящная бетонная башня, сплошная, высотой с десятиэтажное здание, а вокруг остальные постройки комплекса шахты, дробильная фабрика, фабрика по извлечению урана, завод по очистке золота – все построено с одинаковым вниманием к соображениям эстетики. Административный блок окружен зелеными газонами и цветочными клумбами, а за ним поле для гольфа на восемнадцать лунок, участок для крикета и поле для регби для белых шахтеров. К местному клубу и квартирам для одиночек примыкает плавательный бассейн олимпийских размеров. На противоположной стороне территории шахты – поселок черных шахтеров. И здесь по распоряжению Шасы традиционные ряды бараков сменили аккуратные коттеджи для старшего административного состава из числа чернокожих, а комнаты для холостяков стали просторными и удобными, скорее номера в мотеле, чем общежитие; здесь размещается пять тысяч работников, которых набирают повсюду: от Ньясаленда на севере до Португальского Мозамбика на востоке. Здесь также есть футбольное поле, и кинотеатры, и торговый центр для чернокожих, а между зданиями зеленые лужайки и деревья.

«Серебряная река» прорыта во влажной породе, и ежедневно миллионы галлонов воды, выкачанных из глубины, идут на нужды территории. У Шасы были основания гордиться.

Хотя ствол шахты пересекает золотоносную жилу на очень большой глубине – свыше мили от поверхности, – сама руда настолько богата, что, поднятая на поверхность, приносит огромную прибыль. И, что главное, цена на золото не может долго оставаться прежней, 35 долларов за унцию. Шаса был убежден, что она удвоится и даже утроится.

– Наш ангел-хранитель.

Шаса про себя улыбнулся, выровнял крылья HS-125 и начал подготовку к посадке.

– Из всех благословений, так щедро дарованных этой земле, золото – величайшее. Оно поддерживало нас в тяжелые времена и превращало хорошие времена в великолепные. Это наше сокровище и даже более того, потому что, когда отказывает все остальное, когда наши враги и судьба сговариваются, чтобы уничтожить нас, золото начинает блестеть особенно ярко и защищает нас. Поистине ангел-хранитель.

Хотя пилот компании, занимавший сиденье справа, критически наблюдал за его действиями: Шаса всего год назад пересел на реактивный самолет, – Шаса с привычной легкостью посадил быструю машину на длинную, голубую бетонную полосу. HS-125 выкрашен в серебристо-голубой цвет, со стилизованным изображением бриллианта на фюзеляже, точь-в-точь как старый «москит». Великолепная машина. Со своими восемью местами для пассажиров и с огромной скоростью она бесконечно практичней «москита», но иногда Шаса оплакивал потерю. Он налетал в старом «моските» свыше пяти тысяч часов, прежде чем подарить его Музею военно-воздушных сил; там, когда ему вернули боевую окраску и вооружение, «москит» стал одним из главных экспонатов.

Шаса провел блестящий новый самолет к ангару в дальнем конце полосы, и здесь его ждали встречающие, возглавляемые двумя старшими управленцами «Серебряной реки»; все закрывали уши от резкого воя самолетных турбин.

Генеральный менеджер пожал ему руку и сразу сказал:

– Ваш сын просил извиниться за то, что он вас не встречает. Он сейчас под землей, но просил передать, что придет в гостевой дом, как только сдаст смену. – Генеральный управляющий, ободренный гордой отцовской улыбкой, решился на комплимент: – Должно быть, это семейное, но парня невозможно оторвать от работы, нам приходится буквально связывать его.

Гостевых домов два: один для важных посетителей шахты, второй исключительно для Шасы и Сантэн. Он такой сибаритский и так дорого обошелся, что на ежегодном собрании акционеров несколько недовольных держателей акций задали Шасе вопросы на сей счет. Шаса нимало не раскаялся.

– Как я могу хорошо работать, если меня лишают основных удобств? Крыша над головой – неужели это так много?

В гостевом доме были собственное поле для игры в сквош, бассейн с подогревом, кинотеатр, зал заседаний, кухня и винный погреб. Проект одного из лучших учеников Фрэнка Ллойда Райта, а интерьер оформлял выписанный из Лондона Хикс [89]. Здесь хранилась часть коллекции произведений искусства и персидских ковров, которая не поместилась в Вельтевредене, а большие деревья сада были подобраны по всей стране и пересажены сюда. В этом своем пристанище Шаса чувствовал себя как дома.

Инженер-специалист по подземным работам и главный электрик уже ждали в зале заседаний. Шаса сразу прошел туда и спустя десять минут после посадки уже погрузился в работу. К восьми вечера он довел инженеров до изнеможения и отпустил.

Гарри ждал за соседней дверью, в личном кабинете Шасы; он коротал время за компьютерным терминалом, но, как только Шаса вошел, вскочил.

– Папа, я рад, что нашел тебя. Я уже несколько дней пытаюсь тебя поймать – у меня время выходит.

Он снова заикался – теперь это бывало, только когда он приходил в крайнее волнение.

– Помедленней, Гарри. Отдышись, – посоветовал Шаса, но слова продолжали рваться наружу. Гарри схватил отца за руку и повел к компьютеру, показать, что он пытается сделать.

– Ты знаешь, что всегда говорит бабуля. Да ты и сам всегда говоришь, что единственное постоянное богатство – это земля…

Крепкие, расплющенные, как шпатели, пальцы Гарри летали по клавиатуре. Шаса с любопытством следил за ним, но как только понял, к чему Гарри клонит, сразу утратил интерес и сосредоточенность.

Однако он дослушал до конца, прежде чем негромко спросить:

– Итак, ты заплатил за право выбора из собственных денег?

– Я уже подписал, вот! – Гарри помахал документом. – Мне это стоило всех сбережений – свыше двух тысяч фунтов за право выбора в течение одной недели.

– Позволь подытожить, – предложил Шаса. – Ты потратил две тысячи фунтов, чтобы в течение недели выбрать на северной окраине Йоханнесбурга участок сельскохозяйственных земель, который ты намерен превратить в жилой пригород – вплоть до торгового центра, театров, кинотеатров и прочего.

– Развитие этого участка принесет двадцать миллионов фунтов прибыли – по меньшей мере. – Гарри пощелкал клавишами компьютера и показал дрожащие зеленые числа. – Ты только посмотри, папа!

– Гарри! Гарри! – вздохнул Шаса. – Думаю, ты потерял две тысячи фунтов, но в конечном счете опыт того стоит. Конечно, в этом двадцать миллионов прибыли. Это все знают, и все хотят этого. Но именно поэтому существует строжайший контроль за развитием городской территории. Требуется не менее пяти лет, чтобы получить правительственное разрешение на строительство пригорода, и на пути тебя ждут сотни ловушек. Это очень сложная и специализированная область инвестирования, и расходы огромны… риск тоже оценивается в миллионы. Разве ты не понимаешь, Гарри? Твой участок, вероятно, не самый подходящий, есть десятки других, с которыми тебя опередят… а мы как раз таким инвестированием не занимаемся… – Шаса замолчал и посмотрел на сына. Гарри размахивал руками и так сильно заикался, что Шаса снова предупредил: – Глубокий вдох.

Гарри вдохнул, его широкая грудь так раздалась, что затрещали пуговицы на рубашке. И совершенно отчетливо произнес:

– Я уже получил разрешение.

– На это нужны годы… я уже объяснил, – резко сказал Шаса. Он начал вставать. – Пора переодеваться к ужину. Пошли.

– Папа, ты не понимаешь, – настаивал Гарри. – Разрешение уже получено.

Шаса медленно сел.

– Что ты сказал? – тихо спросил он.

– Строительство пригорода было одобрено в 1891 году Volksraad’ом старой Трансваальской республики. Его подписал сам президент Крюгер, но документ по-прежнему совершенно законный и действенный. О нем просто забыли, только и всего.

– Невероятно, – Шаса покачал головой. – Как ты об этом узнал, Гарри?

– Прочел несколько старых книг о ранних днях Витватерсранда и золотых шахт. Я подумал, что если занимаюсь шахтами, то по крайней мере стоит изучить историю отрасли, – объяснил Гарри. – В какой-то из книг упоминался один из старых владык Ранда и его грандиозная идея построить для самых богатых райский город вдали от грязного и шумного центра Йоханнесбурга. Автор книги упомянул, что была куплена ферма, шесть тысяч акров, проведены землемерные работы и получено разрешение Volksraad’а, а потом идею оставили.

– И что ты тогда сделал?

– Я отправился в архивы, просмотрел отчеты о заседаниях Volksraad’а с 1889 по 1891 год, и там оно было – разрешение. Потом я в регистрационной палате отыскал документы о регистрации собственности и посетил саму ферму. Она называется Бовиансфонтейн и принадлежит двум братьям, обоим за семьдесять лет. Приятные старики, мы поладили; они показали мне своих лошадей и скот и угостили обедом. Они подумали, что мое предложение – розыгрыш, но я им показал две тысячи фунтов, а они такой груды денег никогда в жизни не видели. – Гарри улыбнулся. – Вот копии регистрационных документов и оригинал разрешения на строительство пригорода.

Гарри протянул документы отцу, и тот принялся медленно читать; он даже шевелил губами, как полуграмотный, чтобы насладиться каждым словом древнего документа.

– Когда истекает твой срок заключения договора о покупке? – спросил он наконец, не поднимая головы.

– В четверг в полдень. Мы должны будем действовать быстро.

– Ты зарегистрировал выбор на «Горно-финансовую компанию Кортни»?

– Нет. На свое имя, но, конечно, я сделал это для тебя и компании.

– Ты все продумал сам, – тщательно подбирая слова, заговорил Шаса. – Ты сам все расследовал, раскопал оригинал разрешения, провел переговоры с владельцами, заплатил две тысячи фунтов из собственных с трудом заработанных денег. Ты проделал всю работу, принял на себя весь риск, а теперь хочешь отдать это кому-то другому. Не слишком разумно, верно?

– Я не хочу никому это отдавать – только тебе, папа. Все, что я делаю, я делаю для тебя, ты же знаешь.

– Что ж, это все меняет, – решительно сказал Шаса. – Я лично дам тебе взаймы двести тысяч фунтов на покупку фермы, и завтра утром мы полетим в Йоханнесбург, чтобы окончательно оформить сделку. Как только ты станешь владельцем земли, «Горно-финансовая компания» начнет с тобой переговоры о создании совместного предприятия.

Переговоры проходили тяжело, а когда Гарри почувствовал первый вкус крови, стали еще тяжелее.

– Боже, я породил чудовище, – пожаловался Шаса, чтобы скрыть гордость, вызванную умением своего отпрыска торговаться. – Послушай, сын, оставь что-нибудь и нам.

Чтобы немного умиротворить отца, Гарри объявил, что меняет название территории. В будущем пригород станет называться Шасавилль. Когда было подписано последнее соглашение, Шаса откупорил бутылку шампанского и сказал:

– Поздравляю, мой мальчик.

Это одобрение для Гарри было дороже пригорода и всего золота Витватерсранда.

* * *

Лотар Деларей был самым молодым капитаном полиции, и это объяснялось не только положением и влиянием его отца. С того времени как на выпуске из полицейского колледжа его наградили мечом чести, он отличился во всех областях, которые его начальство считало важными. Все экзамены, связанные с повышением, он сдавал с блеском. Большое внимание уделялось спортивным достижениям и особенно игре в регби, которая была главным спортом в полицейском учебном заведении. Почти не вызывало сомнений, что Лотара включат в команду для участия в международном матче с новозеландцами. Лотара любили и старшие офицеры, и ровесники; его служебное досье представляло собой непрерывную цепь высших оценок. К тому же он проявил большую склонность к полицейской работе. Его не утомляли ни монотонные расследования, ни рутина патрулирования, а во время неожиданных вспышек опасного насилия Лотар неизменно проявлял изобретательность и мужество.

В его служебном досье было четыре благодарности – все за успешное противостояние опасным преступникам. Он был награжден полицейской медалью за храбрость, которую получил после того, как в ночной погоне по черному пригороду застрелил двух торговцев наркотиками, а также после вооруженной стычки, в которой он участвовал один и вышел из нее невредимым.

Вдобавок его начальники высоко ценили то, что Лотар не только сам отличался безукоризненным поведением, но и проявлял в полной мере качества лидера и командира. И то и другое – отличительные свойства африкандера. Когда во время североафриканской кампании против Роммеля генералу Монтгомери доложили, что не хватает офицеров, он сказал: «Вздор, у нас тысячи южноафриканцев. Каждый из них прирожденный лидер – они с детства привыкают отдавать приказы туземцам».

Окончив полицейский колледж, Лотар получил назначение в Шарпвилль и прекрасно изучил этот район. Постепенно он создал собственную сеть осведомителей – основу работы любой полиции, – и благодаря проституткам, владельцам пивных и мелким нарушителям был в состоянии предвидеть большинство серьезных преступлений и определять зачинщиков и исполнителей еще до того, как преступление совершалось.

Высшее полицейское руководство было прекрасно осведомлено о том, что именно благодаря молодому капитану с замечательными семейными связями полиция Шарпвилля за последние годы стала одним из самых энергичных и активных отделений в густонаселенном промышленном треугольнике между Йоханнесбургом, Преторией и Веренигингом.

По сравнению с огромным Соуэто, Александрой или даже «Фермой Дрейка» Шарпвилль казался небольшим черным пригородом. В нем жило около сорока тысяч человек всех возрастов, и тем не менее полицейские облавы на незаконных торговцев спиртным и нарушителей режима пропусков проводились чуть ли не ежедневно, и списки арестованных и осужденных – данные, по которым определяется эффективность работы полиции, – не соответствовали размерам пригорода. Большую часть этого столь энергичного служения связывали с молодым, вторым по старшинству офицером.

Шарпвилль – пригород Веренигинга, где в 1902 году английский командующий лорд Китченер и руководители бурских коммандос заключили мирный договор, положивший конец долгой и трагичной Южно-Африканской войне. Веренигинг расположен на реке Ваал в пятидесяти милях к югу от Йоханнесбурга, и основа его существования – залежи угля и железной руды, которые разрабатывает «ИСКОР» – гигантская «Корпорация стали и железа».

В начале века черные, работавшие в стальной промышленности, первоначально жили в Топ-Локейшн [90], но со временем условия там сильно ухудшились, в начале 1940 годов был сооружен новый пригород, названный по имени тогдашнего мэра Веренигинга Джона Шарпа. По мере строительства домов в Шарпвилле в них постепенно переселялись жители Топ-Локейшн, и хотя квартирная плата достигала 2 фунтов 7 шиллингов 6 пенни, переселение прошло мирно.

Шарпвилль был по существу образцовым пригородом; хотя дома, как обычно, напоминали коробки, все они были снабжены смывной канализацией и электричеством; в пригороде были и все прочие удобства, в том числе кинотеатр, торговый центр, спортивные сооружения, а также собственный полицейский участок.

В центре одного из самых сложных социальных экспериментов двадцатого века – практики апартеида – Шарпвилль отличался удивительным спокойствием. Повсюду вокруг сотни тысяч людей переселялись и классифицировались по-иному в соответствии с монументальными законодательными новшествами: законом о групповых территориях и законом о регистрации населения. Объявляющиеся вожаки черного сознания и борьбы за свободу проповедовали, призывали, организовывали, но Шарпвилль, казалось, все это не затрагивало. Белые отцы города Веренигинг с вполне оправданным удовлетворением говорили, что коммунистическим агитаторам не приходится очень долго орудовать между совершением преступления и приговором, а черное население в целом законопослушное и мирное. Уровень серьезной преступности здесь ниже, чем во всех остальных промышленных районах Трансвааля, нарушителей закона выявляют с похвальной быстротой. Даже тех, кто не платил арендную плату, быстро выселяли из пригорода, а местная полиция всегда была внимательной и добросовестной.

Когда закон о пропусках распространился не только на черных мужчин, но и на женщин и это нововведение встретило по всей стране ожесточенное сопротивление, женщины Шарпвилля являлись в полицию за пропусками в таком количестве и проявляя такой дух сотрудничества, что большинство их приходилось отправлять обратно с просьбой прийти позже.

В начале марта 1960 года Лотар Деларей ехал в своем полицейском «лендровере» по широкой дороге, отходящей от участка и тянущейся по спокойной законопослушной общине. Комплекс зданий участка, строгий и практичный, как и во всех других пригородах, окружала стальная решетка восьми футов высотой, но главный вход оставался открытым и не охранялся.

Лотар проехал в ворота и остановил «лендровер» у флагштока, на котором развевался оранжево-сине-белый национальный флаг; ветер доносил легкий химический запах от домен «ИСКОР». В отделении его сразу окружили и стали поздравлять с ударом, который принес им «Кубок Карри».

– Дальше – зеленый с золотом, – поздравил его дежурный сержант, пожимая руку и намекая на цвета формы национальной команды, те же, что цвета национального флага.

Лотар принимал всеобщий восторг с необходимой долей скромности, а потом положил конец нарушению дисциплины и распорядка дня.

– Ну хорошо, все за работу, – приказал он и отправился проверять журнал записи преступлений. Если в Соуэто можно было ожидать три-четыре убийства и с десяток изнасилований в сутки, здесь, в журнале Шарпвилля, ни одного преступления «первой группы» за предыдущие двадцать четыре часа не было. Лотар довольно кивнул и отправился к начальнику участка.

В дверях он вытянулся и отдал честь. Начальник кивнул и указал на стул напротив себя.

– Заходите, Лотти. Садитесь!

Откачнувшись на стуле, так что тот встал на задние ножки, он смотрел, как Лотар снимает форменную фуражку и перчатки.

– Отличная игра была в пятницу, – поздравил он подчиненного. – Спасибо за билеты. Ну, парень, этот твой последний удар!

С оттенком зависти смотрел он на своего заместителя. Liewe land!Любимая земля, он вылитый солдат, такой высокий и стройный! Командир взглянул на свой обвисший живот, потом снова на то, как сидел мундир на широких плечах этого парня. С первого взгляда виден класс. Командир только в сорок лет дослужился до капитана и уже смирился с тем, что в том же звании уйдет на пенсию – но этот! Никаких сомнений! Он, вероятно, станет генералом еще до сорока.

– Что ж, Лотти, – тяжело сказал он. – Мне вас будет не хватать. – Он улыбнулся, заметив блеск этих необычных светло-желтых глаз. – Ja, мой юный друг, – кивнул он, – вас переводят, уезжаете в конце мая.

Лотар откинулся на спинку стула и улыбнулся. Он подозревал, что его так долго держат на этом участке по вине отца, и хотя становилось все труднее тратить время в этом захолустье, отцу лучше знать. Лотар был благодарен за приобретенный здесь опыт. Он знал, что полицейский по-настоящему познает свою работу «на земле» – на участке, и с толком использовал это время. Он знал, что он хороший полицейский, и неоднократно всем это доказывал. Всякому, кто вздумает приписать его продвижение влиянию отца, достаточно только заглянуть в его досье. Там все записано. Он сполна выплатил свой долг, но теперь пора двигаться дальше.

– Куда меня направляют, сэр?

– Вы молодой счастливчик. – Командир с деланной завистью покачал головой. – Вы отправляетесь в Главное управление уголовного розыска на Маршалл-сквер.

Самое то. Самая желанная, самая престижная работа для молодого офицера полиции. Главное управление уголовного розыска – в центре всех событий. Лотар знал, что отныне все будет происходить быстро и как по маслу. Он еще молодым получит генеральские звезды, а вместе с ними зрелость и репутацию, которые позволят ему перейти в политику плавно и уверенно. Он сможет уйти на генеральскую пенсию и остаток жизни посвятить своей стране и Volk’у. Он все это спланировал. И Лотару был ясен каждый шаг. Когда уйдет доктор Фервурд, знал Лотар, отец будет сильным претендентом на пост премьера. Возможно, когда-нибудь сам он станет вторым министром внутренних дел с фамилией Деларей, а потом и вторым Делареем во главе страны. Он знал, чего хочет, знал, какой дорогой ему предстояло идти, и знал, что идет по этой дороге уверенно.

– Вам дают шанс, Лотти, – словно прочел его мысли начальник. – И если вы им воспользуетесь, то пойдете далеко, очень далеко.

– Но как бы далеко я ни ушел, я всегда буду помнить вашу помощь и поддержку здесь, в Шарпвилле.

– Довольно! До вашего перевода еще два месяца. – Начальник вдруг смутился. Оба они неохотно демонстрировали чувства. – Вернемся к работе. Как сегодняшний ночной рейд? Сколько человек вы собираетесь использовать?

Лотар выключил фары «лендровера» и ехал медленно: четырехцилиндровый двигатель работает громко, и если ехать быстро, добыча заслышит его издалека.

Рядом с Лотаром сидел сержант, а на заднем сиденье «лендровера» – пять полицейских, вооруженных дубинками. Вдобавок у сержанта был автоматический двенадцатизарядный дробовик «Гринер», а у Лотара на портупее пистолет. Вооружение легкое, потому что рейд только против подпольных торговцев выпивкой.

Продажу черным спиртного контролировали очень строго, и только в государственных пивоварнях разрешалось варить традиционное пиво на основе хлебных злаков. Черным было запрещено употребление спирта и крепкого вина, но этот запрет привел к процветанию подпольных питейных заведений. Слишком велика была прибыль, чтобы побороть искушение. Выпивку крали, или покупали у белых торговцев, или же, наконец, варили сами и подпольно. Такое крепкое пойло домашнего изготовления обычно именовалось skokiaanи согласно рецепту каждого отдельно взятого изготовителя могло содержать все: от метилового спирта до ядовитых змей и плода, изгнанного из чрева матери. Нередко посетители таких заведений слепли, или теряли рассудок, или даже умирали.

Сегодня Лотар планировал набег на недавно открывшуюся пивную, которая проработала всего несколько недель. Информаторы сообщили Лотару, что пивную контролирует черная банда, известная как «Буйволы».

Конечно, Лотар отлично представлял масштаб и размах деятельности «буйволов». Несомненно, это была самая большая и сильная подпольная организация в Витватерсранде. Неизвестно было, кто возглавляет эту организацию, но по некоторым данным она была связана с Африканским союзом шахтеров и с одной из черных политических организаций. Несомненно, это была самая активная организация на золотых шахтах в окрестностях Йоханнесбурга и в больших черных пригородах Соуэто и «Ферма Дрейка».

До сих пор здесь, в Шарпвилле, «буйволы» не проявляли активности; именно поэтому появление контролируемой ими пивной внушало тревогу. Возможно, это означало, что началось проникновение, за которым почти несомненно последует политизация населения с последующими набегами и бойкотами автобусных маршрутов и магазинов, принадлежащих белым, и все остальное, к чему призывают агитаторы Африканского национального конгресса и недавно образованного Панафриканского конгресса.

Лотар намерен был раздавить это проникновение в зародыше, прежде чем оно, как пожар в буше, охватит всю территорию. Сквозь мягкое урчание двигателя он расслышал в темноте резкий двойной свист, который почти сразу повторился в отдалении, в конце улицы тихих коттеджей.

– Magtig!– негромко, но горько выругался Лотар. – Они нас заметили.

Свист – это предупреждение часовых пивной.

Лотар включил фары и прибавил скорость. Они понеслись по узкой улице.

Пивная стояла в конце квартала, в последнем коттедже у самой пограничной сетки, за которой начинался открытый вельд. Фары осветили коттедж, и Лотар увидел с десяток разбегающихся фигур; другие боролись друг с другом, стараясь выйти через параднюю дверь или выпрыгнуть в окна.

Лотар заехал на тротуар, миновал крошечный садик, искусно развернул машину и затормозил, перегородив парадный вход.

– Пошли! – крикнул он, и его люди начали выпрыгивать из машины.

Они похватали ошеломленных посетителей пивной, застрявших между «лендровером» и стеной коттеджа. Один попробовал сопротивляться, но упал под ударом дубинки, и его, обмякшего, бросили в кузов.

Лотар побежал вдоль дома и подхватил на руки женщину, выпрыгнувшую из окна. Он перевернул ее в воздухе и удерживал за лодыжку; в то же время второй рукой он схватил за руку второго человека, появившегося в окне. Единым движением он приковал их друг к другу и оставил бороться и падать, как пару связанных кур.

Лотар добежал до черного хода коттеджа и здесь допустил первую ошибку. Он схватился за ручку и распахнул дверь. Человек за ней ждал, подобравшись; как только дверь начала открываться, он налег на нее всем своим весом, и дверь ударила Лотара в грудь. Воздух вырвался из его легких, пискнул в горле, Лотар полетел со ступенек, ударился о твердую, пропеченную солнцем землю, а человек перепрыгнул через него.

Лотар на мгновение увидел его на освещенном фоне: молод, хорошо сложен и быстр, как дикая кошка. Юноша побежал в темноту, направляясь к пограничной сетке, проходящей за домом.

Лотар перекатился на колени и вскочил. Хотя у беглецов была фора, все равно никому не перегнать Лотара в честном состязании. После многомесячной подготовки к матчам на «Кубок Карри» и к национальному чемпионату он был на пике формы, но, стоило ему побежать, как пустые легкие заставили его вдвое согнуться от боли.

Перед ним бегущий пролез в отверстие в сетке. Лотар опустился на колени и расстегнул поясную кобуру. Три месяца назад в Блумфонтейне он занял второе место на чемпионате полиции по стрельбе, но сейчас боль мешала целиться; к тому же фигура бегущего, уходя от него, сливалась с темнотой ночи. Лотар выстрелил дважды. Но после вспышки пламени из ствола не было слышно ударов пули о плоть, и бегущий окончательно исчез во тьме. Лотар сунул пистолет назад в кобуру и с трудом набрал в грудь воздуха: перенести унижение было тяжелее, чем вытерпеть боль. Лотар не привык к поражениям.

Он заставил себя встать. Никто из его людей не должен видеть его слабость, и спустя минуту, хотя его легкие еще горели огнем, он вернулся к машине, с ненужной яростью таща за собой двоих задержанных. Женщина, совершенно нагая, очевидно, перед их появлением развлекала клиента в задних комнатах, но сейчас она трагически рыдала.

– Заткни пасть, черная корова, – сказал Лотар и втолкнул ее в дверь черного хода.

Кухню использовали как бар. Ящики с полными бутылками поднимались до потолка, а на столе стояло множество пустых стаканов.

Пол передней комнаты был усеян битым стеклом и залит выпивкой – свидетельство того, в какой спешке все разбегались, и Лотар задумался, сколько же посетителей могло вместиться в комнату такого размера. Он видел не менее двадцати убежавших.

Голую проститутку он толкнул к одному из своих черных констеблей.

– Позаботься о ней, – приказал он, и тот похотливо улыбнулся и ущипнул ее за круглую, как дыня, грудь.

– Даже не думай, – предостерег Лотар. Он все еще злился на того, кто ушел. Констебль увидел его лицо и опомнился. Он повел женщину внутрь, чтобы отыскать ее одежду.

Подходили другие люди Лотара, каждый вел двух-трех пленных. Вид у тех был жалкий.

– Проверьте их паспорта, – приказал Лотар и повернулся к сержанту. – Хорошо, Кронье, давай избавляться от этого барахла.

Лотар наблюдал, как ящики с выпивкой выносили и складывали перед коттеджем. Двое констеблей вскрывали ящики и били бутылки о землю на краю дороги. Ночь заполнил сладкий фруктовый запах дешевого бренди, по канаве побежала янтарная жидкость.

Когда последняя бутылка была разбита, Лотар кивнул сержанту:

– Ну ладно, Кронье, везите их в отделение.

Пока задержанных сажали в два полицейских грузовика, следовавших за «лендровером», Лотар вернулся в коттедж, проверить, не упустили ли его люди что-нибудь важное.

В задней комнате с неприбранной кроватью и грязными простынями он раскрыл единственный шкаф и кончиком дубинки брезгливо порылся в его содержимом.

На дне шкафа под грудой одежды обнаружилась картонная коробка. Лотар вытащил ее и оторвал крышку. Коробка была заполнена аккуратной стопкой листовок. Лотар равнодушно взглянул на верхний лист и сразу заинтересовался. Схватил и поднес к свету голой лампы, свисавшей с потолка.

«Это обращение «Поко», и в нем говорится: «Возьми в правую руку копье, о мой любимый народ, ибо чужеземцы грабят твою землю».

«Поко» называлось военное крыло Африканского национального конгресса. Слово «поко» означало «чистый и неразбавленный», потому что членами его могли быть только чистокровные африканцы-банту. Лотар знал, что эта организация молодых фанатиков ответственна за несколько зверских убийств. В маленьком городке Парл в Кейпе «Поко» организовала поход сотен молодых людей против полиции, а когда их отогнали, они перенесли ярость на гражданское население, убив двух белых женщин, одной из которых было всего семнадцать. В Транскее они напали на дорожный лагерь и самым жестоким образом убили белого смотрителя и его семью. Лотар видел полицейские снимки, и при воспоминании об этом по его коже поползли мурашки. «Поко» следовало опасаться. Лотар внимательно прочел листовку.

« В понедельник мы будем противостоять полиции. В этот день все жители Шарпвилля должны быть едины. Ни один мужчина, ни одна женщина не выйдут на работу. Ни один мужчина и ни одна женщина не покинут город поездом, автобусом или такси. Все жители соберутся и как один двинутся к отделению полиции. Мы будем протестовать против закона о пропусках,который нам слишком тяжело соблюдать. Мы заставим белую полицию нас бояться.

Мы будем преследовать любого мужчину и любую женщину, которые в понедельник не присоединятся к нам. В этот день все должны быть едины.

Это говорит «Поко». Слушайте и повинуйтесь».

Лотар перечитал неряшливо напечатанную листовку и пробормотал:

– Значит, дошло и до нас. – Он снова отыскал фразу, которая больше всего оскорбила его: «Мы заставим белую полицию нас бояться», – и прочел ее вслух.

– Вот как! Посмотрим!

И он приказал сержанту отнести коробку с листками в машину.

* * *

Жизнь Рейли Табаки подчинялась неизбежности. Великая река бытия несла его с собой, и он был бессилен вырваться или хотя бы поплыть против течения.

Впервые глубоко осознать свою африканскую сущность его заставила мать, одна из самых искусных songomasплемени коса. Она познакомила его с загадками и тайнами и прочла по костям его будущее.

– Однажды ты поведешь наш народ, Рейли Табака, – пророчествовала она. – Ты станешь одним из великих вождей коса, и твое имя будет на устах у макана и ндламе – все это я прочла в костях.

Когда его отец Хендрик Табака отправил его вместе с братом-близнецом Веллингтоном за границу в межрасовую школу в Свазиленд, африканскость Рейли была укреплена и подчеркнута, потому что его товарищи-ученики были сыновьями вождей и черных лидеров из Басутоленда и Бечуаналенда. В этих странах правили черные племена, свободные от давящего отцовского влияния белых, и Рейли с волнением слушал, как соученики рассказывали о своих семьях, живущих на равных правах с белыми.

Для Рейли это стало настоящим откровением. В его жизни белые всегда существовали отдельно, их следовало бояться и избегать, потому что им принадлежала грозная и неоспоримая власть над ним и его народом.

В Уотерфорде он узнал, что это вовсе не универсальный закон вселенной. В школе были и белые ученики, и хотя поначалу это казалось странным, он ел за одним столом с ними, из тех же тарелок и теми же вилками и ложками, спал рядом с ними в школьной спальне и садился в туалете на стульчак, еще не остывший после зада белого мальчика, а когда выходил, у двери нетерпеливо дожидался своей очереди другой белый мальчик. В его стране ничего подобного не допускалось, и когда он впервые вернулся домой на каникулы, то широко раскрытыми глазами прочел надписи, гласившие: «Только для белых. – Blankes Alleenlik». В окно поезда он смотрел на прекрасные фермы и жирный скот – все это принадлежало белым, в племенных резервациях видел голую выветренную землю, а когда вернулся домой, на «Ферму Дрейка», понял, что дом его отца, который помнился ему дворцом, на самом деле лачуга. Его душу начало терзать негодование, оставив воспаленные раны.

До поступления в школу дом его отца навещал дядя Рейли и Веллингтона, Мозес Гама. С детства Рейли сознавал присутствие дяди, потому что в Мозесе всегда пылал огонь, подобный огромным пожарам вельда, которые пожирают землю и вздымают в небо столб густого дыма, пепла и искр.

И хотя Мозес Гама много лет не появлялся на «Ферме Дрейка», память о нем не тускнела, и Хендрик читал семье вслух письма, которые получал от брата из далеких земель.

Поэтому, когда Рейли окончил школу и вернулся домой помогать отцу вести дела, он заявил, что хочет вступить в ряды молодых воинов.

– Побывай в лагере посвящения, – пообещал отец, – и я представлю тебя «Umkhonto we Sizwe».

Посвящение стало финальным этапом формирования Рейли-африканца. Вместе со своим братом Веллингтоном и еще шестью молодыми людьми он покинул «Ферму Дрейка» поездом, третьим классом, и добрался до небольшого города Квинстаун, центра племенной территории коса.

Его мать все устроила, и на вокзале в Квинстауне их встретили старейшины племени. В разбитом старом грузовике их привезли в крааль на берегу Грейт-Фиш-ривер и передали в руки хранителя племени, старика, в чьи обязанности входило хранить историю и обычаи племени.

Старик Ндламе приказал им раздеться и отдать все, что привезли с собой. Все это бросили в костер на берегу, как символ детства, остающегося позади. Ндламе отвел обнаженных юношей к реке, чтобы они вымылись, а потом, еще мокрых после купания, отвел на противоположный берег: там в хижине для обрезания ждали знахари.

Все, кому предстояло пройти посвящение, в страхе остановились, и тогда Рейли смело прошел в голову колонны и первым вошел через низкий вход в хижину. Внутри все было затянуто дымом костра, в котором горел навоз; знахари в шкурах, перьях и фантастических головных уборах казались странными и пугающими фигурами.

Рейли охватил ужас; он предчувствовал боль, которой боялся все детство, его пугали сверхъестественные силы, таящиеся во тьме хижины, но он заставил себя пробежать вперед и перепрыгнуть через костер.

Когда он приземлился по ту сторону костра, знахари схватили его и поставили на колени; голову ему держали так, что пришлось смотреть, как один из них схватил его пенис и вытянул колпачок кожи вперед на всю длину. В древние времена обрезание проводили кованным вручную ножом, но сейчас обходились лезвием «Жиллет».

Под призывы племенных богов кожу срезали, оставив пенис влажным, розовым и уязвимым. Кровь брызнула на унавоженный пол между ног юноши, но Рейли не издал ни звука.

Ндламе помог ему встать; Рейли, пошатываясь, вышел на солнце и упал на берег реки, мучимый ужасной болью; до него отчетливо доносились крики других мальчиков. Он узнал болезненный крик своего брата Веллингтона – самый громкий из всех.

Рейли знал, что знахари соберут их крайнюю плоть, засолят и добавят к племенному тотему. Часть их всегда будет находиться у хранителей, и, как бы далеко они ни ушли, знахари всегда могут отозвать их назад проклятием крайней плоти.

Когда все проходящие посвящение побывали под ножом, Ндламе провел их к воде и показал, как промывать и перевязывать раны целебными листьями, а потом привязывать пенис к животу.

– Потому что если мамба будет смотреть вниз, он снова пустит кровь, – предупредил он.

Они вымазали тела смесью глины с пеплом. Даже волосы на голове им выкрасили в белый цвет, так что они походили на призраков-альбиносов. Их единственной одеждой была травяная повязка, и они построили себе хижины в самой глубокой и тайной части леса, потому что на них не должна была смотреть ни одна женщина. Они сами готовили себе еду, простые кукурузные лепешки без всяких приправ, и на все три месяца посвящения им запретили есть мясо. Их единственным имуществом была глиняная чашка.

У одного юноши в рану, оставленную обрезанием, попала грязь, и вонючий зеленый гной тек оттуда, как из коровьего вымени; лихорадка сжигала беднягу, так что даже прикосновения к коже вызывали боль. Травы и мази, которые прикладывал Ндламе, ничего не дали. Мальчик умер на четвертый день, и Ндламе унес его глиняную чашку. Эту чашку один из знахарей бросит к дверям хижины его матери, и женщина поймет, что боги племени не приняли ее сына.

Ежедневно с первых лучей рассвета и много спустя после захода солнца Ндламе учил их обязанностям члена племени, мужа и отца. Они научились стойко переносить боль и трудности. Научились дисциплине и долгу перед племенем, узнали о жизни диких зверей и растений, научились выживать в дикой местности, доставлять удовольствие женам и растить детей.

Когда раны от обрезания залечились, Ндламе стал каждый вечер особым узлом, который назывался «красный пес», перевязывать им член, чтобы они не пролили свое семя в священной хижине посвящения. Каждое утро Ндламе старательно осматривал узлы, чтобы убедиться, что они не ослаблены и никто не предавался запретному наслаждению мастурбации.

Когда прошло три месяца, Ндламе отвел их назад к реке, и они смыли белую глину посвящения и намазали тела смесью жира и охры. Ндлама дал каждому по красному одеялу – символу мужества, и юноши закутались в них. Строем, распевая песни посвящения, которые изучали в лесу, они прошли туда, где на краю леса их ждало все племя.

Родители приготовили им подарки, одежду, новую обувь, деньги, а девушки хихикали и строили им глазки, потому что теперь они были мужчинами и могли взять жену или столько жен, сколько позволят средства: lobola– выкуп за невесту – был очень велик.

Братья в сопровождении матери вернулись на «Ферму Дрейка»: Веллингтон – попрощаться с отцом, потому что он собирался вступить в святой орден, а Рейли – чтобы постигнуть все многочисленные стороны деятельности Хендрика Табаки и со временем взять в руки бразды правления и стать утешением и опорой Хендрика в старости.

Для Рейли начались захватывающие годы, полные тревог. До сих пор он не представлял себе размеры богатства и влияния отца, но постепенно это начало ему открываться. По очереди расшифровывал он для себя страницы бухгалтерских книг. Он узнал о магазинах отца, о мясных лавках и пекарнях во всех черных пригородах, расположенных в большом промышленном треугольнике Трансвааля, который жил за счет золотых шахт, залежей железной руды и каменного угля. Потом он узнал о стадах скота и сельских магазинах в племенных резервациях – они принадлежали отцу, ими управляли его многочисленные братья; узнал о пивных и публичных домах, которые действовали под прикрытием законного бизнеса, и наконец узнал о «Буйволах» – вездесущей подпольной организации людей из самых разных племен, которую возглавлял его отец.

Он наконец понял, насколько отец богат и влиятелен. Но, как черный, он не мог открыто демонстрировать свое богатство и вынужден был использовать свое влияние скрытно и тайно. Рейли почувствовал, что его охватывает гнев, как всегда при виде надписей «Только для белых. – Blankes Alleenlik», или когда белые проезжали мимо в своих сверкающих автомобилях, или когда он стоял перед университетами или больницами, закрытыми для него.

Он заговорил с отцом о том, что его тревожило. Хендрик Табака улыбнулся и покачал головой.

– От гнева человек заболевает, сын мой. Гнев лишает его аппетита к жизни и не дает спать по ночам. Мы не можем изменить мир, поэтому нужно искать в жизни хорошее и наслаждаться им сполна. Белый человек силен, ты даже представить себе не можешь, насколько. У тебя нет силы даже его мизинца. Если ты поднимешь на него копье, он уничтожит и тебя, и все то хорошее, что есть у нас в жизни, – а если боги и молнии вмешаются и тебе удастся убить белого, подумай, что последует за этим. Наступит тьма и время беззакония, от которого не будет защиты, которое будет в сто раз хуже гнета белых. Нас поглотит гнев собственного народа, и мы не сможем утешиться даже редкими хорошими вещами. Если ты раскроешь глаза и навостришь уши, мой сын, ты услышишь, как молодые люди называют нас предателями и говорят о перераспределении богатства; ты увидишь зависть в их глазах. Твоя мечта, сын мой, опасна.

– Но я должен мечтать, отец, – сказал Рейли, а потом в один незабываемый день его дядя Мозес Гама вернулся из чужих земель и отвел его на встречу с молодыми людьми, у которых была та же мечта.

И вот теперь днем Рейли работал на отцовский бизнес, а по вечерам встречался с другими молодыми товарищами из «Umkhonto we Sizwe». Сначала они только говорили, но их слова были слаще и кружили голову сильнее дыма трубок с daggaстариков.

Потом Рейли стал участвовать в действиях товарищей, которые силой навязывали решения Африканского национального конгресса о бойкотах, забастовках и саботаже. Он с небольшим отрядом отправился в поселок Иватон, и там они поддержали бойкот, нападая на очереди чернокожих, которые пытались добраться до работы или выходили в магазин за продуктами для семьи; молодые люди били их sjamboks– длинными ременными плетями и боевыми дубинками.

В первый день таких нападений Рейли решил продемонстрировать товарищам свое рвение и пользовался дубинкой со всем мастерством, какое приобрел еще ребенком в боях с детьми из других племен.

В очереди на автобус стояла женщина, которая не послушалась приказа Рейли идти домой. Она плюнула на него и его товарищей и назвала их tsotsies и skelms – разбойниками и хулиганами. Женщина была средних лет, крупная, домашняя, с такими блестящими пухлыми щеками, словно их начистили черной ваксой, а держалась она так царственно, что молодые товарищи из «Umkhonto we Sizwe» смутились перед ее презрением и готовы были отойти.

Рейли понял, что для него это возможность доказать свое рвение, вышел вперед и встал перед женщиной.

– Иди домой, старуха, – предупредил он. – Мы больше не псы, которые подбирают дерьмо белого человека.

– Ты маленький необрезанный пес с грязным языком, – начала женщина, но Рейли не дал ей закончить. Он взмахнул длинной боевой дубиной и аккуратно, словно топором, рассек щеку женщины. На мгновение в глубине показалась белая кость, потом ее закрыл стремительный алый поток. Женщина закричала и упала на колени, и Рейли охватило необычное ощущение власти и сознание исполненного долга, эйфория патриотического долга. На мгновение все его раздражение и гнев сосредоточились на женщине, стоявшей перед ним на коленях.

Женщина увидела это в его глазах и подняла руки над головой, чтобы защититься от следующего удара. Рейли хрястнул снова, сильно, ловко, используя запястье так, что дубинка запела в воздухе. Удар пришелся женщине в локоть. Ее руки были покрыты толстыми слоями жира. Жир свисал с предплечий и образовывал браслеты на запястьях, но не смог смягчить удар свистящей дубины. Локтевой сустав разбился, рука вывернулась под немыслимым углом и беспомощно повисла.

Женщина снова закричала. На этот раз ее крик был полон ужасной боли и гнева; это подстегнуло остальных молодых воинов, и они с такой яростью напали на пассажиров автобуса, что вокзал заполнился воплями и криками, а бетонный пол покраснел от крови.

Когда показались кареты «скорой помощи», чтобы забрать раненых, товарищи из «Umkhonto we Sizwe» забросали их камнями и кирпичами. Рейли возглавил небольшую группу самых храбрых; они перевернули одну из застрявших машин «скорой помощи», и когда из бака вылился бензин, Рейли чиркнул спичкой и бросил ее в разливающуюся лужу.

Взрыв сжег ему ресницы и челку, но когда они в тот вечер вернулись на «Ферму Дрейка», Рейли был героем отряда воинов и получил почетное прозвище Cheza, что означает «поджигатель».

Со временем, став членом Молодежной лиги АНК и «Umkhonto we Sizwe», Рейли постепенно начал понимать борющиеся течения в них и внутреннюю политику соперничающих групп умеренных и радикалов – тех, кто считал, что свободу можно получить переговорами, и тех, кто верил, что ее можно добыть только острием копья; тех, кто считал, что сокровища, терпеливо созданные за долгие годы: шахты, и фабрики, и железные дороги, – следует сохранить; тех, кто полагал, что все это нужно уничтожить и во имя свободы построить заново чистыми руками.

Рейли обнаружил, что все больше склоняется к пуристам, жестоким бойцам, элите банту, и когда впервые услышал название «Поко», его смысл вызвал у него сильнейшее возбуждение. Это слово точно описывало его чувства и желания – только чистые, только избранные.

Он присутствовал в доме на «Ферме Дрейка», когда Мозес Гама выступил перед ними и пообещал, что долгое ожидание подошло к концу.

– Я схвачу эту землю за пятки и поставлю на голову, – сказал Мозес Гама верным молодым воинам. – Я совершу деяние, дам вам знак, который сразу поймут любой мужчина и любая женщина. Этот знак выведет племена на улицы, выведет миллионы, и гнев их будет прекрасен, будет так чист и силен, что никто, даже жестокие буры, не сможет ему противостоять.

Вскоре Рейли почувствовал в Мозесе Гаме некую божественность, которая ставила того выше других людей; он исполнился набожной любви к нему и глубокой, абсолютной преданности. Узнав, что белая полиция арестовала Мозеса Гаму, когда дядя готов был взорвать белый парламент и уничтожить зло, которое притаилось в стенах этого ненавистного учреждения, Рейли едва не умер от горя, но пример Мозеса Гамы и его храбрость вновь разожгли в нем огонь.

Все последующие недели и месяцы Рейли раздражали и сердили призывы к умеренности, исходившие от совета АНК, и вялое, покорное принятие ареста и суда над Гамой. Он хотел распространить свой гнев на весь мир, и когда Панафриканский конгресс откололся от АНК, Рейли пошел туда, куда вело его сердце.

За ним послал Роберт Собукве, лидер Панафриканского конгресса.

– Я слышал о тебе хорошие слова, – сказал он Рейли. – И знаю, что твой дядя, отец всех нас, томится в тюрьме белых. Наш долг – на чистых – донести нашу весть до всех черных в мире. Предстоит большая работа, и вот задание, которое я доверяю только тебе, Рейли Табака. – Он подвел Рейли к крупномасштабной карте Трансвааля. – Эта область не тронута АНК. – Он показал на скопление пригородов, угольных шахт и фабрик вокруг города Веренигинга. – Начни здесь работу.

За неделю Рейли убедил отца, что должен перебраться в Веренигинг, чтобы там надзирать за семейными предприятиями: тремя магазинами в Иватоне и мясной лавкой и пекарней в Шарпвилле; чем больше его отец об этом думал, тем больше эта мысль ему нравилась, и наконец он согласился.

– Я назову тебе имена тех, кто командует там «буйволами». Можно начать перемещать пивные в район Шарпвилля. Пока еще наш скот не пасся на тамошних пастбищах, поэтому трава там высокая и зеленая.

Вначале Рейли не спешил. В Шарпвилле он был чужаком, и ему следовало укрепить свое положение. Но этот сильный и привлекательный молодой человек бегло говорил на всех языках пригородов. Впрочем, это было довольно распространенное умение: очень многие владели всеми четырьмя родственными языками группы нгуни – зулусов, коса, свази и ндебеле; эти четыре племени составляют семьдесят процентов черного населения Южной Африки, и их языки называются щелкающими.

Многие, как и Рейли, говорят также на двух других языках, представляющих почти все остальное черное население, – языках сото и тсвана.

Языки не были для Рейли преградой, а вдобавок у него было еще одно преимущество: он распоряжался отцовскими предприятиями на этой земле и почти сразу завоевал признание и уважение. Рано или поздно любой житель Шарпвилля заходил в мясную лавку или пекарню Табаки, и на посетителей производил сильное впечатление разговорчивый, симпатичный молодой человек, который выслушивал их жалобы на горести и беды и продлевал кредит на белый хлеб, пенные напитки и табак; таково было обычное питание жителей пригорода, где прежний образ жизни был заброшен и забыт, где трудно было раздобыть кислое молоко и кукурузную крупу и где дети от рахита становились вялыми, их кости искривлялись, а волосы выпадали и окрашивались в своеобразный бронзовый цвет.

Они рассказывали Рейли о своих мелких неприятностях вроде стоимости съемного жилья в домах пригорода или о том, как трудно преодолевать большие расстояния, чтобы попасть на работу, из-за чего приходилось вставать задолго до восхода солнца. Рассказывали и о больших бедах: о том, как их выселяют из домов, о жестокостях полиции, которая постоянно ищет торговцев спиртным, нарушителей пропускного режима, проституток и следит за выполнением законов о контроле. И всегда все в конечном счете сводилось к пропускам – маленьким книжкам, которые правили всей их жизнью. «Где твой пропуск? Покажи пропуск!» Они называли их dompas– «проклятые пропуска», где указывалось и место их рождения, и место жительства, и право жить здесь; ни один черный не мог получить работу, не предъявив проклятую книжечку.

Рейли отбирал из посетителей магазинов молодых и смелых, с гневом в сердцах. Вначале они тайно собирались на складе пекарни: сидели на хлебных корзинах и мешках с мукой и говорили ночь напролет.

Потом они перешли к более открытым действиям, разговаривали со старшими и с детьми в школах, ходили по округе, как апостолы, чтобы учить и объяснять. На доходы от мясной лавки Рейли купил подержанный множительный аппарат; он печатал листовки на розовой восковой бумаге и вводил их в машину. Примитивные небольшие листовки с большим количеством опечаток, каждая начиналась словами: «Это обращение «Поко», и в нем говорится», а заканчивалась строгим приказом: «Так говорит «Поко». Слушайте и повинуйтесь». Молодые люди, отобранные Рейли, распространяли эти листовки и читали их неграмотным.

Вначале Рейли допускал на собрания в пекарне только мужчин: они были пуристами и считали правильным поддерживать традиционную роль мужчины – пастуха, охотника и защитника племени, в то время как женщинам полагалось крыть хижины, выращивать сорго и кукурузу и носить на спине детей.

Но потом командование «Поко» и ПАК сообщили, что женщины тоже должны участвовать в борьбе. Рейли поговорил со своими молодыми воинами, и однажды вечером на пятничное собрание в пекарне пришла девушка.

Она была из племени коса, высокая и сильная, с замечательными крепкими ягодицами и милым круглым лицом, – дикий полевой цветок. Пока Рейли говорил, она молча слушала. Не шевелилась, не ерзала, не перебивала, а ее огромные темные глаза не отрывались от лица Рейли.

В тот вечер Рейли чувствовал вдохновение, и хотя не смотрел на девушку и обращался исключительно к молодым воинам, говорил для нее, и его голос звучал низко и уверенно, собственные слова отдавались в его голове, и он слушал их с тем же удивлением, что и остальные.

Когда он наконец замолчал, все долго сидели в тишине, пока наконец один из молодых людей не повернулся к девушке и сказал:

– Амелия, – Рейли впервые услышал ее имя, – Амелия, ты споешь нам?

Она не жеманилась, не опустила голову, не начала скромно протестовать. Она просто раскрыла рот, и оттуда полились такие великолепные звуки, что у Рейли по коже побежали мурашки и волосы на затылке зашевелились.

Пока она пела, он смотрел на ее рот. Губы были мягкие, широкие, как два листка дикого персикового дерева, с переходом от темного радужного многоцветья к светло-розовому в глубине рта, а когда она брала невероятно высокие ноты, Рейли видел, что ее идеально ровные зубы, белые, как кость, пролежавшая несколько сезонов в вельде, отдраенная ветром и выбеленная африканским солнцем.

Слова песни были ему незнакомы, но вместе с голосом вызывали волнение:

Почему созваны герои,

Почему мое имя в списке?

Мне снится день, когда я буду

Сидеть рядом с Мозесом Гамой,

И мы будем говорить об уходе буров.

Она ушла с молодыми людьми, которые ее привели, а ночью Рейли увидел ее во сне. Она стояла на берегу Грейт-Фиш-ривер у омута, в котором он смыл белую глину своего детства; на ней была вышитая бусами юбочка груди и ноги голые. Ноги длинные, а груди твердые, как черный мрамор. Она улыбнулась ему, показав ровные белые зубы, и когда Рейли проснулся, его одеяло было испачкано семенем.

Три дня спустя она пришла в пекарню за хлебом, и Рейли увидел ее в глазок над столом: в этот глазок он видел все, что происходит в магазине; он вышел к прилавку и серьезно поздоровался с ней.

– Я вижу тебя, Амелия. Она улыбнулась и ответила:

– И я тебя вижу, Рейли Табака.

Ему показалось, что она пропела его имя, наделила его мелодией, какую Рейли раньше никогда не слышал.

Она купила две буханки белого хлеба, но Рейли мешкал, нарочно – он старательно заворачивал хлеб и тщательно, словно золотые соверены, пересчитывал пенни сдачи.

– Как твоя фамилия? – спросил он.

– Меня зовут Амелия Сигела.

– Где крааль твоего отца, Амелия Сигела?

– Мой отец умер, и я живу с его сестрой.

Она работала учительницей в шарпвилльской начальной школе, и ей было двадцать. Когда она ушла, унося завернутый хлеб и покачивая ягодицами под юбкой европейского покроя, Рейли вернулся в кабинет и долго смотрел в стену.

В пятницу Амелия Сигела снова пришла на собрание в пекарню и по окончании снова пела для них. На этот раз Рейли знал слова и пел вместе с нею. У него был красивый, глубокий баритон, но голос Амелии, поразительное сопрано, вызолотил его и добавил ему прелести. Когда собрание закончилось, Рейли проводил Амелию по темным улицам к дому ее тети сразу за школой.

Они остановились у двери. Он коснулся руки девушки. Под его пальцами ее кожа была теплой и шелковистой. В воскресенье, когда Рейли поездом отправился на «Ферму Дрейка» с еженедельным отчетом отцу, он рассказал матери об Амелии Сигела, и они вдвоем прошли в священную комнату матери, где она хранила семейных богов.

Мать принесла в жертву черного цыпленка и говорила с резными идолами, особенно с тотемом прапрадеда Рейли с материнской стороны, а тот отвечал голосом, слышным только матери Рейли. Она серьезно слушала, кивая, а потом, когда они ели жертвенного цыпленка с рисом и травами, пообещала:

– Я поговорю от твоего имени с отцом.

В следующую пятницу после собрания Рейли опять проводил Амелию домой, но едва они миновали школу, где она преподавала, он потянул ее в тень здания. Они стояли очень близко друг к другу. Когда он погладил ее по щеке, Амелия не пыталась отстраниться, поэтому он сказал:

– Мой отец пошлет человека к твоей тете, договориться о свадебном выкупе. – Амелия молчала, и он продолжил: – Но я не буду просить его делать это, если ты не хочешь.

– Очень хочу, – прошептала она и медленно, сладострастно потерлась о него, как кошка.

Оказалось, что lobola – свадебный выкуп – двадцать голов скота. Это очень большие деньги, и Хендрик Табака сказал сыну:

– Ты должен заработать эти деньги, как делают другие молодые сыновья.

Рейли требовалось три года, чтобы заработать столько, но когда он сказал об этом Амелии, та улыбнулась и ответила:

– С каждым днем я буду хотеть тебя все больше. Подумай, каково будет мое желание через три года и как сладок будет миг его утоления.

Каждый день после уроков Амелия приходила в пекарню и вскоре вполне естественным образом встала за прилавок продавать хлеб и круглые коричневые булки. Потом Рейли закрывал магазин, и она готовила ему ужин, а когда он съедал его, они рука об руку шли к дому ее тети.

Амелия спала в крошечной, едва ли больше шкафа, комнатке через коридор от тетки. Они оставляли дверь открытой, Рейли ложился с Амелией на ее кровать и они играли в сладкие игры, которые обычай и племенной закон разрешают обрученным парам. Рейли разрешалось кончиками пальцев осторожно отыскивать скрытый между мягкими пушистыми губами маленький, розовый бугорок плоти, о котором в лагере посвящения ему рассказывал старый Ндламе. Девушек коса не обрезают, как в других племенах, но учат искусству доставлять удовольствие мужчинам, и когда он больше не мог выдерживать, Амелия брала его и зажимала между сведенными бедрами, не доводя лишь до окончательного проникновения, которое закон разрешает только в брачную ночь, и искусно выдаивала его семя. Странно, но всякий раз как Амелия делала это, она не только не истощала его силы, но лишь возобновляла источник любви, пока тот не переполнялся.

Настало время, когда Рейли счел разумным ввести в пригород «буйволов». С благословения Хендрика Табаки и под присмотром Рейли в доме на краю пригорода, у самой пограничной сетки, открыли первую пивную.

Пивной управляли двое «буйволов» с «Фермы Дрейка», которые и раньше проделывали такую работу для Хендрика Табаки. Они знали все мелкие хитрости: умели разбавлять выпивку, чтобы надолго хватило, и держали в задней комнате пару девушек для мужчин, которым после выпивки хотелось любви.

Однако Рейли предупредил их о зловещей славе местной полиции, в особенности об одном из белых офицеров, мужчине со светлыми глазами хищника, за что ему дали прозвище Ngwi– Леопард. Это суровый и безжалостный человек; за время работы в Шарпвилле он застрелил четверых, в том числе двух «буйволов», снабжавших пригород dagga.

Вначале они были опасливы и осторожны, старательно проверяли клиентов и выставляли часовых на всех подходах к пивной, но проходили недели, ночной бизнес процветал, и они слегка успокоились. Конкуренции почти не было. Другие пивные почти сразу закрылись, а клиентов обуревала такая жажда, что «буйволы» могли запрашивать втрое и вчетверо дороже обычного.

Рейли привозил запасы спиртного в пригород в своем маленьком синем «форде»-пикапе, ящики с бутылками лежали в самом низу под мешками муки и бараньими тушами. Он старался проводить в пивной как можно меньше времени: каждая минута была опасна. Сгружал ящики, забирал пустые бутылки и выручку и через полчаса исчезал. Он никогда не подъезжал на пикапе к парадной двери коттеджа, но останавливался в темном вельде за границей пригорода, и двое «буйволов» через дыру в сетке помогали ему заносить ящики с дешевым бренди.

Немного погодя Рейли понял, что пивная представляет собой еще одну прекрасную точку для распространения листовок «Поко», которые он печатал на множительном аппарате. Обычно он держал в коттедже пачку листовок; «буйволы», управлявшие заведением, и девушки, работавшие в задней комнате, раздавали их всем посетителям.

В начале марта, вскоре после радостной новости о помиловании Мозеса Гамы и о замене смертной казни пожизненным заключением, Собукве послал за Рейли. Встреча происходила в одном из домов в огромном черном пригороде Соуэто. Это не был обычный, похожий на коробку коттедж с плоской крышей, скорее современное бунгало в лучшем районе пригорода, прозванным Беверли-Хиллз. Крыша черепичная, при доме бассейн, гараж на две машины, большие окна с зеркальными стеклами выходят на пруд.

Приехав на своем синем пикапе, Рейли понял, что он не единственный приглашенный. У обочины стояло больше десятка машин. На этот инструктаж Собукве созвал всех полевых командиров среднего ранга, и в гостиной бунгало их собралось не меньше сорока.

– Товарищи! – приветствовал их Собукве. – Мы готовы размять мышцы. Вы много работали, пора собирать плоды ваших трудов. Во всех местах, где сильны позиции Панафриканского конгресса, – не только здесь, в Витватерсранде, но по всей стране, – мы собираемся научить белую полицию бояться нашей силы. Мы организуем массовые демонстрации протеста против закона о пропусках…

Слушая речь Собукве, Рейли вспомнил о силе личности своего дяди Мозеса Гамы, брошенного в тюрьму, и исполнился гордости оттого, что стал частью этого замечательного собрания. Собукве разворачивал планы действий, а Рейли принял молчаливое, но страстное решение, что в Шарпвилле, в районе, за который он отвечает, демонстрации будут самыми массовыми и впечатляющими.

Он пересказал Амелии все подробности плана и каждое слово Собукве. Когда она слушала, ее красивое круглое лицо словно вспыхнуло от возбуждения, и она помогла ему напечатать листовки, призывающие к демонстрации, и упаковать пятьсот штук в старую картонную коробку.

В пятницу накануне демонстрации Рейли повез в пивную запас спиртного и прихватил коробку с листовками. «Буйволы» ждали его в темноте возле грузовика, один из них фонариком показал место в зарослях тощих акаций, и они разгрузили выпивку и протащили ее в дыру в сетке.

В коттедже Рейли сосчитал пустые бутылки и сверил с суммой на брезентовом мешке с наличными. Все совпало; он коротко поблагодарил «буйволов» и заглянул в «салон», заполненный шумными, веселыми клиентами.

Когда открылась дверь ближайшей спальни и оттуда, улыбаясь и застегивая комбинезон, вышел рослый басуто с металлургической фабрики, Рейли мимо него проскользнул в заднюю комнату. Девушка застилала постель. Она стояла склонившись, спиной к нему; обнаженная, она оглянулась через плечо и улыбнулась, узнав его. Рейли пользовался большой популярностью у девушек. Она протянула ему деньги, и он при ней пересчитал их. Проверить ее было невозможно, но за долгие годы у Хендрика Табаки выработалось особое чутье на девушек-обманщиц, и когда Рейли привезет ему деньги, отец будет знать, все ли ему отдали.

Рейли дал ей коробку с листовками. Сидя рядом с ним на кровати, она слушала, как он читал листовку.

– Я выйду в понедельник, – пообещала она. – Расскажу все это моим мужчинам и дам каждому листок.

Она спрятала коробку на дне шкафа, вернулась к Рейли и взяла его за руку.

– Задержись, – пригласила она его. – Разомну тебе спину.

Девушка была маленькая, пухлая и хорошенькая, и Рейли почувствовал искушение. Амелия – настоящая нгуни, она не страдает ревностью на западный манер. В сущности, она побуждала его принимать приглашения других девушек.

– Если мне не позволено острить твое копье, пусть девушки для веселья держат его острым до тех пор, когда мне позволено будет ощутить его поцелуй.

– Давай, – звала девушка и принялась гладить Рейли сквозь ткань брюк. – Смотри, как просыпается кобра, – рассмеялась она. – Позволь мне вытянуть ей шею!

Рейли сделал шаг к кровати, смеясь вместе с девушкой, – но вдруг застыл, и его смех резко оборвался. Он услышал свист часового из темноты.

– Полиция! – выпалил он. – Леопард…

Отчетливо послышался шум быстро приближающегося «лендровера», и по дешевым занавесям на окнах коттеджа прошелся луч фар.

Рейли подскочил к двери. В передней комнате клиенты пытались выбраться через двери и окна, столы со стаканами и пустыми бутылками были перевернуты, бутылки разбиты. Рейли расшвырял охваченных паникой людей и добрался до кухонной двери. Она была заперта, но он открыл ее своим ключом, выскользнул и закрыл за собой.

Выключил свет, прошел к двери черного хода и взялся за ручку. Он не даст маху, не выбежит во двор. Леопард скор на стрельбу. Рейли ждал в темноте, он слышал крики и шум, удары полицейских дубинок о плоть и кости, кряканье людей, орудовавших этими дубинками, и старался сохранять спокойствие.

Потом сразу за дверью послышались легкие шаги, и неожиданно ручку с той стороны схватили и сильно дернули. Человек снаружи пытался открыть дверь, а Рейли держал ее. Человек снаружи выбранился и потянул изо всех сил.

Рейли выпустил ручку и нацелил всю силу тела вперед. Дверь распахнулась. Он почувствовал, как она ударила человека, и мельком увидел фигуру в мундире, отлетающую назад. Используя разгон, он перескочил через офицера полиции, как бегун через барьер, и побежал к дыре в проволочной сетке.

Нырнув в отверстие, он оглянулся и увидел офицера, стоявшего на коленях. Хотя его черты были искажены усилиями и гневом, Рейли узнал его. Это был Нгви, убийца, в его руке блеснул вороненый револьвер, который он выхватил из кобуры на поясе.

Страх придал юноше прыти: Рейли бросился в темноту, петляя, как заяц. Что-то с хлопком пронеслось мимо головы – барабанные перепонки заныли – и заставило нагнуться и дернуть головой. Сзади грянул второй выстрел; на этот раз пулю он не услышал и увидел перед собой темные очертания «форда».

Рейли прыгнул на переднее сиденье и включил двигатель. Не зажигая фары, перевалил через кювет и понесся в темноту, увеличивая скорость.

И тут обнаружил, что все еще сжимает в левой руке брезентовый мешок с деньгами. Рейли испытал огромное облегчение. Отец придет в ярость из-за гибели запасов спиртного, но если бы Рейли потерял и деньги, гнев его был бы во много раз сильнее.

* * *

В редакцию Майклу Кортни позвонил Соломон Ндули.

– У меня есть для вас кое-что, – сказал он. – Можете прийти в редакцию «Ассегая» немедленно?

– Уже шестой час, – возразил Майкл, – и сегодня пятница. Я не смогу раздобыть пропуск на вход в пригород.

– Приходите, – настаивал Соломон. – Я буду ждать вас у главных ворот.

Он сдержал обещание: под уличным фонарем у главных ворот виднелась высокая тощая фигура в очках в стальной оправе; как только Ндули сел на переднее сиденье редакционной машины, Майкл передал ему пачку сигарет.

– Прикурите и для меня тоже, – попросил он Соломона. – Я прихватил несколько сэндвичей с сардинами и луком и пару бутылок пива. Они на заднем сиденье.

Ни в Йоханнесбурге, ни во всей стране не было такого общественного заведения, где два человека с кожей разного цвета могли поесть и выпить вместе. Майкл медленно и бесцельно вел машину по улицам, а они тем временем ели и разговаривали.

– ПАК объявил о своем первом решительном выступлении после отхода от АНК, – сказал Соломон Майклу, набив рот сардинами с луком. – В некоторых местах он пользуется большой поддержкой – в Кейпе, в сельских местностях и даже в некоторых частях Трансвааля. На его стороне воинственная молодежь, которой не нравится пацифизм старших. Она хочет следовать примеру Мозеса Гамы и пойти на прямое столкновение с националистами.

– Это безумие, – сказал Майкл. – Нельзя с кирпичами идти на пулеметы Стэн и бронемашины «Сарацин».

– Да, это безумие, но кое-кто из молодых людей предпочитает умереть стоя, чем жить на коленях.

Они провели в беседах час, и наконец Майкл снова подъехал к главным воротам «Фермы Дрейка».

– Так вот что, друг мой, – сказал Соломон, открывая дверцу машины. – Если хотите получить лучшую историю дня, советую отправиться в район Веренигинга. Там оплот ПАК и «Поко» в Витватерсранде.

– Иватон? – спросил Майкл.

– Да, Иватон – одно из мест, за которыми стоит последить, – согласился Соломон Ндули. – Но в Шарпвилле у ПАК новый человек.

– Шарпвилль? – переспросил Майкл. – Где это? Никогда о нем не слышал.

– В двенадцати милях от Иватона.

– Посмотрю на карте дорог.

– Возможно, вам стоит там появиться, – подбодрил Соломон. – Партийный организатор ПАК в Шарпвилле – из молодых львов. Можете рассчитывать на то, что он подготовит хорошее шоу.

* * *

Манфред Деларей негромко спросил:

– Так какие подкрепления мы можем отправить в район Ваала?

Генерал Дэни Леруа покачал головой и обеими руками пригладил седые волосы на висках.

– В нашем распоряжении всего три дня, чтобы перебросить части из отдаленных районов, и почти все они понадобятся в Кейпе. Это означает, что мы оголим дальние отделения и оставим их почти без защиты.

– Сколько человек? – настаивал Манфред.

– От пяти до шести сотен для Ваала, – с явной неохотой ответил Дэни Леруа.

– Этого недостаточно, – проворчал Манфред. – Мы немного усилим все отделения, но основные силы будем держать в мобильном резерве и быстро реагировать при малейшем признаке неприятностей. – Он посмотрел на карту, покрывавшую весь штабной стол в координационном центре Управления уголовного розыска на Маршалл-сквер. – Каковы основные центры опасности в районе Ваала?

– Иватон, – без колебаний ответил Дэни Леруа. – Он всегда центр неприятностей, и еще парк Вандербил.

– Что насчет Шарпвилля? – спросил Манфред, сжимая в правой руке стопку плохо отпечатанных листовок. – Что вы скажете об этом?

Генерал ответил не сразу; делая вид, что изучает операционную карту, он обдумывал ответ. Он хорошо знал, что подрывные листовки были обнаружены капитаном Лотаром Делареем, знал и отношение министра к сыну. Дэни Леруа был полностью согласен с общей высокой оценкой Лотара и потому не хотел никак умалить его заслуги и тем самым задеть министра.

– В районе Шарпвилля возможны неприятности, – признал он. – Но это небольшой пригород, который всегда отличался спокойствием. Можно полагать, что у наших людей там будет все в порядке, и я не вижу непосредственной опасности. Предлагаю послать в Шарпвилль подкрепление в двадцать-тридцать человек и сосредоточить усилия на крупных пригородах, с большой историей бойкотов и насильственных действий.

– Хорошо, – согласился наконец Манфред. – Но пусть по меньшей мере сорок процентов наших сил остаются в резерве, чтобы их можно было быстро направить в район, где возникнут неприятности.

– Как с оружием? – спросил Дэни Леруа. – Я намерен разрешить всем частям использование автоматического оружия.

Он превратил это утверждение в вопрос, и Манфред кивнул.

– Ja, нужно готовиться к худшему. Наши враги считают, что мы на пороге капитуляции. Даже наши люди испытывают страх и смятение. – Он заговорил тише, но яростнее и решительнее. – Так не годится. Тех, кто желает уничтожить все, за что мы стоим, и погрузить нашу страну в кровопролитие и анархию, нужно сокрушить.

* * *

Центры поддержки ПАК были широко разбросаны по стране от восточных племенных территорий Сискея и Транскея и южной части большого промышленного треугольника у реки Ваал до черных пригородов Ланга и Ньянга тысячью миль южнее, где была сосредоточена большая часть приезжей рабочей силы, обслуживавшей Кейптаун.

Во всех этих местах воскресенье 20 марта 1960 года стало днем лихорадочных усилий, надежд и всеобщего ожидания. Как будто все поверили, что новое десятилетие принесет кардинальные перемены.

Радикалов переполняло ощущение бесконечной надежды, хотя и небезосновательной, произрастающей из уверенности, что националистическое правительство на пороге краха. Они считали, что мировая общественность с ними, что ветры перемен уносят век колониализма и что после десятилетия мобилизации, проведенной черными лидерами, время освобождения наконец близко. Нужен только последний толчок, и стены апартеида рухнут, раздавив своего злого зодчего Фервурда и строителей, которые возвели эти стены.

Рейли Табака испытывал восхитительную эйфорию, когда вместе с товарищами обходил пригород, переходил от дома к дому и всем говорил одно и то же:

– Завтра мы будем единым народом. Никто не пойдет на работу. Не будет автобусов, а тех, кто попробует уйти в город пешком, встретит на дороге «Поко». Имена всех, кто не подчинится «Поко», будут записаны. Их накажут. Завтра мы заставим белую полицию бояться нас.

Они трудились весь день, и к вечеру все жители пригорода, все мужчины и женщины были предупреждены, что не должны идти на работу, а обязаны рано утром в понедельник собраться на улице у полицейского участка.

– Мы заставим белую полицию нас бояться. Мы хотим, чтобы все были там. Если вы не придете, мы вас найдем.

Амелия работала так же много и неутомимо, как Рейли, но когда они наскоро перекусывали простой едой в задней комнате пекарни, по-прежнему не устала и была свежа и возбуждена.

– Завтра мы увидим восход солнца свободы, – говорил Рейли, вытирая тарелку коркой хлеба. – Но мы не можем лечь спать. На ночь осталось слишком много работы. – Он взял Амелию за руку и сказал: – Наши дети родятся свободными, и мы проживем свою жизнь как люди, а не как животные.

И снова повел ее в сумерки пригорода, продолжать подготовку к великому дню.

Они, полные нетерпения молодые люди, собирались на углах улиц, и Рейли с Амелией ходили между ними, распределяя обязанности на утро, отбирая тех, кто будет пикетировать дорогу между Шарпвиллем и Веренигингом.

– Никого не пропускайте. Никто не должен уйти из пригорода, – наставлял их Рейли. – Когда завтра утром мы двинемся на отделение полиции, все должны быть едины.

– Призывайте людей не бояться, – говорил Рейли. – Говорите, что белая полиция не может их тронуть и что скоро ожидается важнейшая речь от имени белого правительства, касающаяся отмены закона о пропусках. Говорите, что люди должны радоваться, не бояться, должны петь песни свободы, которым их научил ПАК.

После полуночи Рейли собрал своих самых верных и надежных людей, включая двух «буйволов» из пивной, и они пошли по домам черных водителей автобусов и такси вытаскивать их из постели.

– Никто завтра не покинет Шарпвилль, – внушали они водителям. – Но мы не верим, что вы ослушаетесь своих белых боссов. Мы будем караулить вас до начала марша. Вместо того чтобы завтра вывести свои автобусы и такси и увезти наших людей, вы вместе с нами пойдете к полицейскому участку. Мы об этом позаботимся. А сейчас идите с нами.

Как только начало светать, Рейли сам забрался на телефонный столб у ограждающей сетки и перерезал провода. Спустившись, он рассмеялся и сказал Амелии:

– Теперь нашему другу Леопарду будет не так легко вызвать на помощь других полицейских.

* * *

Капитан Лотар Деларей остановил свой «лендровер» и оставил его в полосе тени от уличного фонаря в переулке, а сам неслышно прошел на угол и остановился.

Он слушал ночь. За годы, проведенные в Шарпвилле, он научился прислушиваться к пульсу и настроению пригорода. Он позволил своим чувствам и инстинктам освободиться от контроля разума и почти сразу учуял звериное возбуждение и ожидание, охватившие пригород. Было тихо, пока не вслушаешься, как слушал Лотар. Он услышал собак. Встревоженные – некоторые близко, другие в отдалении – они лаяли и подвывали, но с какой-то настороженностью, как-то уж очень взахлеб. Псы видели и чуяли в темноте людей, группы и одиночек. Люди спешили по тайным делам.

Потом он услышал и другие звуки, тихие, как голоса насекомых в ночи. Свист караульщиков, охраняющих заговорщиков от полиции, и условные сигналы уличных банд. В одном из темных коттеджей поблизости нервно кашлянул мужчина, не в силах уснуть, в другом плакал ребенок, и женщина негромко успокаивала его.

Лотар незаметно переходил из тени в тень, слушая и наблюдая. Даже без предупреждения в виде листовки он бы понял, что этой ночью пригород не спит, охваченный какой-то деятельностью.

Лотар не был впечатлительным или романтичным молодым человеком, но, вглядываясь в темные улицы, он вдруг увидел, как его предки выполняли ту же страшную задачу. Ему представились бородатые мужчины в домотканой одежде, вооруженные длинноствольными, заряжающимися с дула ружьями: вот они покидают безопасный лагерь в кольце фургонов и уходят в африканскую ночь в поисках врага, swartgevaar– черной опасности. Уходят шпионить за биваками, в которых на боевых щитах лежат черные воины; они ждут рассвета, чтобы напасть на фургоны. Нервы Лотара напряглись от этих древних, унаследованных воспоминаний, он словно услышал боевую песню племен в ночи и услышал удары ассегаев о щиты из невыделанных шкур, топот босых ног и треск боевых погремушек на запястьях и лодыжках, когда на рассвете воины двинулись к фургонам, чтобы напасть.

В его воображении плач беспокойного ребенка в соседнем доме превратился в предсмертные крики маленьких детей буров при Веенене, где черные отряды спустились с холмов и перебили весь бурский лагерь.

Он содрогнулся в ночи, поняв, что, хотя многое изменилось, многое по сути осталось прежним. Черная опасность по-прежнему рядом, с каждым днем она становится все более сильной и зловещей. Он отмечал уверенный, дерзкий вид молодых негров, толпившихся на улицах, и слышал принятые ими воинственные имена: «Копье народа» и «Чистые». Сегодня лучше чем когда-либо он понимал, в чем опасность и каков его долг.

Он вернулся к «лендроверу» и медленно поехал по улицам. Время от времени Лотар замечал небольшие группы темных фигур, но когда освещал их фарами, люди растворялись в темноте. Куда бы он ни поехал, из темноты доносился предостерегающий свист часовых, и его снедало нервное напряжение. Попадавшиеся навстречу пешие патрульные тоже нервничали и были встревожены.

Когда рассвет окрасил небо на востоке в светло-желтый цвет и затмил уличные фонари, Лотар поехал по улицам обратно. В этот утренний час им полагалось бы кишеть спешащими на транспорт рабочими, но сейчас они были пусты и тихи.

Лотар доехал до автовокзала: тоже пусто. У ограждения стояли несколько групп молодых людей. Автобусов не было, а пикетчики смотрели на полицейский «лендровер», когда Лотар медленно проезжал мимо, с откровенным вызовом.

Объезжая сетку ограждения и приближаясь к главным воротам, Лотар неожиданно вскрикнул и притормозил. С одного из телефонных столбов до земли свисал провод. Лотар вышел из машины и осмотрел повреждение. Он поднял свободный конец медной проволоки и сразу увидел, что провод аккуратно перерезан. Бросил его и медленно вернулся к «лендроверу».

Прежде чем сесть за руль, он посмотрел на часы. Десять минут пятого. Официально в шесть его смена заканчивается, но он сегодня не уйдет из отделения. Он знал свой долг. День будет долгий и опасный, и он внутреннее приготовился к этому.

* * *

Утром в понедельник 21 марта 1960 года в тысяче миль от Шарпвилля, в черных капских пригородах Ланга и Ньянга, начали собираться толпы. С моря дул холодный капский северо-западный ветер, остужая пыл толпы, но к шести утра у холостяцких общежитий в Ланге собралось почти десять тысяч человек, готовых начать марш на полицейское отделение.

Полиция это предвидела. В течение уик-энда прибыло сильное подкрепление, и всем офицерам и унтер-офицерам раздали ручные пулеметы Стэн. В начале широкой дороги, где собиралась толпа, показалась бронемашина «Сарацин» в тускло-зеленой маскировочной окраске, и офицер через громкоговоритель обратился к толпе. Он сообщил, что все митинги и собрания запрещены и что марш на полицейское отделение будет считаться нападением.

Вперед выступили черные лидеры и начали переговоры с полицией; они наконец согласились распустить толпу, но предупредили, что на работу сегодня никто не пойдет, а в 6 вечера состоится новое собрание. Когда собрались к шести вечера, появились полицейские «Сарацины» и толпе было приказано расходиться. Люди не слушались, и полицейские начали бить их дубинками. Толпа ответила камнями и бросилась всей массой на полицию. Начальник полиции приказал открыть огонь, загремели пулеметы Стэн, и толпа разбежалась, оставив на месте двух убитых.

С этих пор Капский полуостров начали сотрясать мятежи, забрасывание камнями и марши; своей кульминации смута достигла, когда начался марш десятков тысяч черных. На этот раз они дошли до полицейского управления на Каледон-сквер, но постепенно спокойно рассеялись, когда их предводителям пообещали встречу с министром юстиции. Когда лидеры явились на встречу, их арестовали по приказу министра внутренних дел Манфреда Деларея; к этому времени на помощь полиции стянули вооруженные силы, солдат и моряков, и в течение трех дней черные пригороды были надежно окружены.

На Кейпе борьба завершилась.

* * *

В парке Вандербил, в десяти милях от Веренигинга, и в Иватоне – оба места были известны как центры радикального, насильственного сопротивления черных – на рассвете 21 марта начали собираться толпы.

В девять утра марширующие, числом много тысяч, двинулись к местному полицейскому участку. Но далеко не ушли. Здесь, как и в Кейпе, полиция получила подкрепление, на дороге людей встретили бронированные «Сарацины», громкоговорители разносили приказ разойтись. Упорядоченная колонна марширующих, увязнув в зыбучих песках нерешительности и бестолкового руководства, остановилась, а устрашающие полицейские броневики надвигались на нее, заставляя отступать. Потом вмешались и полицейские со своими дубинками.

Неожиданно небо заполнилось громовым гулом, и все черные лица обратились вверх. Там, всего в ста футах над головами, пронеслась эскадрилья реактивных истребителей военно-воздушных сил Южной Африки. Люди никогда не видели военные реактивные самолеты так близко к земле, вид и рев могучих машин подействовали. Толпа начала расходиться, предводители растерялись. Демонстрации закончились, едва начавшись.

* * *

В огромном Соуэто марш на отделение полиции возглавил сам Роберт Собукве. От его дома в Мофоло до участка было пять миль, и хотя по дороге к Собукве присоединялись люди, всего около сотни добралось до полицейского отделения и попросило арестовать их за нарушение закона о пропусках.

В большинстве других центров обошлось без маршей и арестов. В полицейский участок «Геркулес» в Претории явились шесть человек и потребовали, чтобы их арестовали за отсутствие пропуска. Шутливо настроенный офицер аккуратно записал их имена и отправил по домам.

Во всем Трансваале все прошло спокойно и без напряжения – везде, кроме Шарпвилля.

* * *

Рейли Табака не спал всю ночь, он даже не прилег отдохнуть и оставался на ногах, призывая, подбадривая, организуя.

И вот сейчас, в шесть утра, он явился в автобусный парк. Ворота еще закрыты, во дворе молчаливыми рядами стоят длинные неуклюжие машины, трое надзирателей тревожно ждут за воротами прихода водителей. Автобусы должны были выйти в первый маршрут в 4:30, и теперь весь график был сорван.

Со стороны пригорода на пустынной дороге показалась одинокая фигура, и надзиратели заторопились к воротам, чтобы открыть их. Человек в коричневой форменной фуражке шофера, с ярким медным значком компании на околыше торопливо шел к ним.

– Эй, – мрачно сказал Рейли, – одного мы все-таки упустили, – и дал сигнал своим людям перехватить водителя.

Водитель увидел перед собой молодых людей и остановился как вкопанный.

Рейли с улыбкой подошел к нему и спросил:

– Что ты здесь делаешь, дядюшка?

Тот ничего не ответил, но нервно огляделся.

– Ты ведь не собираешься садиться за руль? – настаивал Рейли. – Ты ведь слышал слова ПАК? Их все слышали.

– Мне нужно кормить детей, – мрачно ответил шофер. – Я проработал двадцать пять лет, не пропустив ни дня.

Рейли печально покачал головой.

– Ты дурак, старик. Я прощаю тебе это – ты не виноват, что червь забрался к тебе в голову и сожрал мозг. Но ты предатель своего народа. Этого я не могу тебе простить.

Он кивнул. Молодые люди схватили водители и утащили в кусты у дороги.

Водитель сопротивлялся, но они были молоды, сильны, их было много, и он с криком свалился под их ударами. Немного погодя, когда он затих, они оставили его лежать на пыльной сухой траве. Отходя, Рейли не испытывал ни жалости, ни сожаления. Этот человек предатель. Пусть считает, что ему повезло, если он переживет наказание и сможет рассказать детям о своем предательстве.

У автовокзала пикетчики заверили Рейли, что лишь несколько пассажиров попытались нарушить бойкот, но они разбежались, увидев ожидавшие их пикеты.

– К тому же, – сказал Рейли один из его людей, – не подошел ни один автобус.

– Вы все хорошо начали день. Теперь давайте приветствовать солнце нашей свободы.

По пути они собирали все пикеты. На углу школьного двора их ждала Амелия с детьми. Она увидела Рейли и со смехом побежала ему навстречу. Дети возбужденно кричали и смеялись, радуясь неожиданному освобождению от скуки школьных уроков, и побежали следом за Рейли и его пикетами.

Из каждого дома, мимо которого они проходили, выходили люди; они видели смеющихся детей, и веселье и возбуждение заражали их. В колонне были седовласые старики и молодые матери с привязанными к спинам младенцами, женщины постарше, в передниках, вели детей за руки; мужчины шли в комбинезонах металлургической компании или в более строгих костюмах клерков, курьеров, помощников продавцов и мелких городских чиновников, которые проводили в жизнь законы апартеида. Вскоре дорога за Рейли и его товарищами превратилась в людскую реку.

Подходя к открытому общинному полю, они увидели, что здесь уже много народу; с каждой минутой по дорогам на поле прибывали все новые люди.

– Пять тысяч? – спросил Рейли Амелию, и та сжала его руку, приплясывая от возбуждения.

– Больше, – сказала она. – Должно быть больше – десять тысяч, может, даже пятнадцать. О Рейли, я так горда и счастлива! Ты только посмотри на них – прекрасное зрелище, верно? – Она повернулась и восторженно посмотрела на него. – Я так горжусь тобой, Рейли! Без тебя эти бедные люди никогда не осознали бы своего жалкого положения, им не хватило бы воли изменить свою участь. Но только посмотри на них сейчас!

Люди узнавали Рейли и расступались перед ним, выкрикивали его имя и называли «брат» и «товарищ».

В конце поля лежала груда старых кирпичей и строительных обломков. Рейли направился к ней, поднялся на вершину и поднял руки, призывая к молчанию.

– Мой народ, я принес тебе слова Роберта Собукве, отца ПАК. Он призывает вас: «Помните Мозеса Гаму! Помните всю боль и трудности вашей пустой жизни! Помните нищету и угнетение!»

Толпа заревела, все вскидывали сжатые кулаки или поднятые большие пальцы, кричали « Amandla» и «Гама». Прошло немало времени, прежде чем Рейли смог снова заговорить и сказал им:

– Мы сожжем наши пропуска. – И потряс своей собственной книжечкой. – Мы устроим костер и сожжем dompas. Потом все как один мы пройдем к отделению полиции и потребуем арестовать нас. Они больше никогда не заставят нас показывать dompas, мы будем свободными людьми, как были свободны наши предки, пока в эту землю не пришел белый человек.

Он сам почти поверил в то, что говорил. Все это казалось таким простым и логичным!

И вот они развели костры, десятки костров по всему полю. Начав с сухой травы и скомканных старых газет, они собирались вокруг и бросали в огонь свои паспорта. Женщины начали раскачивать бедрами и притоптывать, мужчины танцевали с ними, а дети бегали у них под ногами, и все пели песни свободы.

Только в восемь утра организаторы смогли заставить их сняться с места, и человеческая масса, разворачиваясь, как огромная змея, поползла к полицейскому участку.

* * *

Майкл Кортни наблюдал за бесславным завершением демонстрации в Иватоне; из телефонной будки он позвонил в отделение полиции парка Вандербил и узнал, что, после того как полиция пригрозила демонстрантам дубинками, там тоже все успокоились. В полицию Шарпвилля он не дозвонился, хотя потратил почти десять шиллингов, проталкивая их в прорезь для монет, и провел в будке сорок бесконечных минут. В конце концов он с отвращением сдался и пошел к своему маленькому фургону «моррис», который бабуля подарила ему на прошедший день рождения.

Он поехал назад в Йоханнесбург, готовый встретить насмешки Леона Гербштайна: «Итак, у тебя превосходный рассказ о мятеже, которого не было. Поздравляю, Майки, я знал, что могу рассчитывать на тебя».

Майкл поморщился и закурил, чтобы успокоиться, но, подъехав к разветвлению дороги, увидел указатель «Веренигинг 10 миль», а под ним указатель поменьше «Пригород Шарпвилль». И вместо того чтобы ехать к Йоханнесбургу, повернул на юг. «Моррис» весело загудел на необычно свободной от машин пустынной дороге.

* * *

Лотар Деларей держал в столе туалетный несессер, бритву и зубную щетку. Вернувшись в участок, он вымылся и побрился над раковиной в мужском туалете и почувствовал себя освеженным, хотя ощущение зловещей тревоги, которое он испытывал во время ночного рейда, сохранялось.

Дежурный сержант отдал честь, когда он вошел.

– Доброе утро, сэр, заканчиваете работу?

Лотар отрицательно покачал головой.

– Kommandantуже пришел?

– Десять минут назад.

– После полуночи кто-нибудь звонил, сержант?

– Не задумывался над этим, но сейчас, когда вы об этом спросили, сэр, могу отметить, что никто не звонил. Занятно, правда?

– Ничего занятного – линия перерезана! Вы должны были отметить это в журнале происшествий, – рявкнул Лотар и пошел к начальнику отделения.

Тот серьезно выслушал доклад Лотара.

– Ja, Лотти. Вы хорошо поработали. Не нравится мне все это. С тех пор как вы нашли эту проклятую листовку, у меня сердце не на месте. Нам должны были дать больше людей, не только двадцать новобранцев. Прислать опытных людей, вместо того чтобы посылать их в Иватон и в другие отделения.

– Я вызвал все наши пешие патрули, – резко сказал Лотар. Он не хотел слушать критику решений начальства. Он знал, что у любого решения есть веские причины. – Предлагаю собрать всех наших людей здесь, в отделении. Сосредоточить силы.

– Ja, согласен, – ответил начальник.

– Как с оружием? Открыть арсенал?

– Ja, Лотти, думаю, это надо сделать.

– И я хотел бы поговорить с ними, прежде чем снова отправлюсь в патруль.

– Хорошо, Лотти. Скажите им, у нас все под контролем. Пусть выполняют приказы, и все будет в порядке.

Лотар отдал честь и вернулся в помещение дежурного.

– Сержант, нужно раздать оружие всем белым полицейским.

– Ручные пулеметы Стэн?

Сержант удивился.

– Да, и по четыре запасных обоймы на каждого, – кивнул Лотар. – Я подпишу приказ в журнале происшествий.

Сержант выдал ему ключи, и они вдвоем прошли к арсеналу и открыли тяжелую стальную дверь. Ручные пулеметы стояли на стойках у дальней стены. Дешевое легкое оружие из прессованной стали, эти пулеметы казались игрушечными, но девятимиллиметровые патроны «парабеллум» убивают человека так же успешно, как пули из «перди» или «маузера».

Подкрепление почти целиком состояло из выпускников полицейского колледжа. Молодые люди со свежими лицами, со стрижкой ежиком, почтительно смотрели на капитана. Он сказал им:

– Мы ожидаем неприятностей. Поэтому вы здесь. Вам раздадут «Стены» – это само по себе ответственность, к которой следует отнестись серьезно. Ждите приказа, без приказа ничего не делайте. Но, как только получили приказ, не мешкайте.

Он взял с собой одного из констеблей и поехал к главным воротам пригорода, положив на сиденье ручной пулемет. Шел уже седьмой час, но улицы по-прежнему были пусты. Лотару встретилось не больше пятидесяти человек, и все они шли в одном направлении. Ремонтный грузовик полиции ждал у ворот. Лотар проводил машину туда, где был перерезан телефонный провод. Подождал, пока электрик поднимется на столб и соединит провода, потом проводил грузовик обратно к воротам. Не доезжая до широкой улицы, ведущей к полицейскому участку, Лотар съехал на обочину и выключил двигатель.

Констебль на заднем сиденье начал что-то говорить, но Лотар выпалил: «Тихо!», и тот застыл. Оба просидели несколько секунд молча, потом Лотар нахмурился.

Послышался звук, похожий на шум далекого моря, легкое шуршание. Лотар раскрыл дверцу «лендровера» и вышел. Шорох был как ветер в высокой траве; чувствовалась легкая дрожь, передающаяся ступням.

Лотар снова сел в машину и быстро доехал до следующего перекрестка; там он повернул в сторону общинного поля и школы. Звук усилился, теперь его было слышно сквозь гул двигателя. Лотар свернул за угол и затормозил так резко, что «лендровер» вздрогнул, проехал несколько метров и остановился.

Перед ним дорогу от края до края преграждала сплошная толпа. Люди стояли плечом к плечу, ряд за рядом, тысячи и тысячи; увидев перед собой полицейскую машину, они закричали « Amandla» и бросились вперед.

На мгновение Лотар оцепенел от шока. Он не принадлежал к тем необычным существам, которые не знают страха. Он был знаком со страхом близко: и на спортивном поле, когда готовился встретить объединенный натиск мускулистых тел, и на тихих улицах пригорода, когда по ночам охотился за опасными и бессовестными людьми. Эти страхи он победил и, победив, испытал необычное возбуждение. Но здесь перед ним было нечто совершенно новое.

Перед ним был не человек – чудовище. Существо о десяти тысячах глоток и двадцати тысячах ног, гигантское безумное чудище, ревущее бессмысленные слова и не имеющее ни ушей, чтобы слышать, ни мозга, чтобы понять. Это была толпа, и Лотар испугался. Инстинкт приказывал развернуть машину и вернуться в безопасность участка. В сущности, он уже пустил было машину задним ходом, но взял себя в руки.

Не глуша мотор, он открыл боковую дверцу, и констебль на заднем сиденье кощунственно выругался охрипшим от ужаса голосом:

– Христос-содомит! Давайте убираться отсюда!

Это помогло Лотару: он почувствовал презрение к собственной слабости. Как много раз в прошлом, он подавил страх и забрался на капот «лендровера».

Он нарочно оставил автомат на сиденье и даже не расстегнул кобуру на поясе. Один пистолет бессилен против такого чудовища.

Лотар поднял руки и крикнул:

– Остановитесь! Возвращайтесь назад. Это приказ полиции.

Но вырывающийся из множества глоток голос чудовища заглушил его слова, а само чудовище продолжало приближаться. Люди в первых рядах побежали к Лотару, а те, что за ними, поднажали и двинулись быстрее.

– Возвращайтесь! – кричал Лотар, но ряды не останавливались ни на мгновение и были теперь совсем близко. Лотар видел лица в первых рядах: все они улыбались, но он знал, как быстро меняется настроение африканцев, как близко к улыбке лежит в африканском сердце насилие. Он знал, что не сможет остановить их, они слишком близко, слишком возбуждены, и понимал, что его присутствие распалило их, довольно было одного вида его мундира.

Он спрыгнул на землю, сел в машину, развернул «лендровер» и дал полный ход, когда первые ряды были на расстоянии вытянутой руки от него.

Лотар изо всех сил жал на акселератор. До отделения было почти две мили. Быстро подсчитывая, сколько времени потребуется толпе, чтобы добраться до отделения, он мысленно проговаривал приказы, которые отдаст, и думал о дополнительных мерах предосторожности, чтобы обеспечить безопасность отделения.

Неожиданно впереди показалась другая машина. Лотар не ожидал этого. Резко сворачивая, чтобы избежать столкновения, он увидел, что это «моррис» с лакированными деревянными распорками, поддерживающими корпус фургона. Вел машину молодой человек, белый.

Лотар затормозил и опустил боковое стекло.

– Какого дьявола, куда вы едете? – крикнул он. Водитель высунулся в окно и вежливо улыбнулся.

– Доброе утро, капитан.

– У вас есть разрешение находиться здесь?

– Да, хотите взглянуть?

– Нет, проклятие! Разрешение отменено. Вам приказано немедленно покинуть пригород, вы слышите?

– Да, капитан, слышу.

– Возможны неприятности, – настаивал Лотар. – Вы в опасности. Приказываю вам ради вашей же безопасности немедленно уехать!

– Хорошо, – согласился Майкл Кортни, и Лотар погнал машину вперед.

Майкл в зеркало заднего обзора следил за ним, пока «лендровер» не скрылся из виду, потом закурил сигарету и неторопливо двинулся в ту сторону, откуда так поспешно уезжала полиция. Возбуждение капитана подтверждало, что он едет в верном направлении, и Майкл довольно улыбнулся, услышав множество голосов.

В конце улицы он развернулся на звук, подъехал к обочине и выключил мотор. Сидел за рулем и смотрел на огромную толпу, которая двигалась по улице навстречу ему. Он не боялся, чувствуя себя посторонним – наблюдателем, а не участником, – и когда толпа приблизилась, он внимательно ее разглядывал, стараясь не упустить ни одной мелочи, составляя фразы, которыми он это опишет, и занося их в блокнот.

«В авангарде молодые люди, с ними много детей, все улыбаются, смеются и поют…»

Они видели Майкла в стоящем «моррисе», окликали его, улыбались, и поднимали вверх большие пальцы.

«Добрая воля этих людей всегда поражала меня, – записывал он. – Их добродушие и отсутствие личной вражды к нам, правящим белым…»

В авангарде марша, в нескольких шагах перед всеми, шел красивый молодой человек. Шел он широким уверенным шагом, и девушке рядом с ним приходилось бежать, чтобы не отстать. Она держала юношу за руку, на красивом, темном, круглом лице сверкали ровные белые зубы. Проходя мимо, она улыбнулась Майклу и помахала ему рукой.

Толпа расступилась, обходя припаркованный «моррис» с обеих сторон. Некоторые дети задерживались, прижимая лицо к стеклу, всматривались в Майкла, а когда он улыбался и строил им рожи, хохотали и разбегались. Один или двое, проходя мимо, открытой ладонью хлопнули по крыше машины, но это было скорее дружеское приветствие, чем проявление враждебности, и они даже не останавливались, торопясь за молодым предводителем.

Много минут толпа шла мимо, но вот потянулись отставшие, те, что пришли позже, калеки и старики, и Майкл включил мотор и развернулся на проезжей части.

Он двигался за толпой на малой скорости, одной рукой держал руль, второй продолжал делать заметки в блокноте на коленях.

«Примерно шесть-семь тысяч – пока, но все время примыкают новые. Старик на костылях, жена его поддерживает; мальчик в короткой рубашонке, не прикрывающей попку: только научился ходить. Женщина держит на голове портативный радиоприемник; оттуда льется рок-н-ролл, и женщина танцует под музыку. Много только что из деревни, вероятно, приехали нелегально, они по-прежнему в одеялах и босые. Пение удивительно стройное. Также много хорошо одетых и наверняка образованных, некоторые в мундирах государственных служащих, почтальоны, водители автобусов, шахтеры в комбинезонах металлургических и горнодобывающих компаний. На этот раз призыв услышали все, а не только политизированное меньшинство. Почти осязаемы возбуждение и наивное ожидание. Песня меняется; запевают в голове колонны, но быстро подхватывают все. Поют печально и трагично, и совсем не обязательно понимать слова. Это погребальная песнь…»

Во главе толпы Амелия запела с такой страстью, что из ее огромных темных глаз невольно брызнули слезы и покатились по щекам:

Дорога долгая,

Наша ноша тяжела,

Сколько еще нам идти…

Веселье закончилось, тысячи глоток запели в крике боли:

Сколько нам еще страдать?

Сколько? Сколько?

Амелия крепко держала Рейли за руку и пела всем своим существом, всей душой; они свернули за последний угол. Впереди в конце длинной улицы виднелась ромбическая проволочная сетка, окружающая отделение полиции.

И тут на жесткой фарфоровой голубизне неба высокого вельда над рифлеными металлическими крышами полицейского участка появились темные точки. Вначале они казались птичьей стаей, но, приближаясь, с поразительной быстротой вырастали в размерах, молчаливой угрозой сверкая в лучах раннего утреннего солнца.

Голова колонны остановилась; те, что шли за ней, сначала нажали, потом остановились тоже. Все повернули лица вверх, к несущимся на них грозным машинам, словно раскрывшим зияющие темные пасти и распростершими крылья, мчащимся так быстро, что перегоняли свой звук.

Ведущий истребитель «Сейбр» [91]опустился еще ниже, едва не задевая крышу полицейского участка, и весь строй последовал за ним. Пение сменилось молчанием, затем раздались первые неуверенные крики ужаса. Одна за другой огромные машины проносились над головами. Казалось, они летят так низко, что до них можно дотянуться рукой, вой двигателей словно физический удар заставлял людей опуститься на колени. Некоторые садились в дорожную пыль, другие падали, прижимались к земле и закрывали головы, но им мешали окружающие, и вся колонна превратилась в смятенную борющуюся массу. Мужчины кричали, женщины вопили, дети визжали и плакали от ужаса.

Серебряные истребители поднялись в небо, резко повернули и перестроились для нового прохода; их двигатели ревели, а взрывные волны от их полета накатывались на толпу.

Рейли и Амелия были среди тех, кто устоял. Теперь Рейли крикнул:

– Не бойтесь, друзья! Они не могут причинить вам вред!

Амелия последовала его примеру и созвала своих учеников.

– Они вас не обидят, малыши. Они красивые, как птицы. Только посмотрите, как они блестят на солнце!

Дети справились с ужасом, некоторые неуверенно заулыбались.

– Вот они снова! – крикнул Рейли. – Помашите им вот так!

И он подпрыгнул и рассмеялся. Другие молодые люди стали подражать ему. Вокруг смеялись. На сей раз, когда машины пронеслись над головами, лишь несколько старух упали на дорогу и лежали, корчась в пыли; большинство людей только поморщились, съежились, а потом, когда машины пронеслись, облегченно рассмеялись.

Под руководством Рейли и его помощников толпа вновь медленно собралась и двинулась вперед, а когда машины пронеслись в третий раз, люди смотрели вверх и махали летчикам в шлемах за прозрачными колпаками кабин. На этот раз самолеты не повернули, чтобы пролететь снова. Они улетели в голубое небо, ужасный рев двигателей стих, и люди снова запели, обнимая друг друга на ходу, восславляя свою храбрость и победу.

– Сегодня вы все будете свободны! – крикнул Рейли, и те, кто его услышал, поверили ему, они оборачивались и кричали тем, кто шел за ними:

– Сегодня вы все будете свободны!

Впереди возвышались закрытые ворота полицейского участка, но люди видели за сеткой ряды полицейских. Они были в мундирах темного защитно-зеленого цвета, утреннее солнце сверкало на значках и коротких вороненых стволах оружия, которое держали в руках белые полицейские.

* * *

Лотар Деларей стоял на ступенях крыльца, ведущих в дежурное помещение, под синим фонарем с надписью на стекле «Полиция», и старался не пригибаться, когда строй реактивных истребителей пролетал над самой крышей.

Он видел, как толпа в отдалении, когда над ней пролетают самолеты, пульсирует и сокращается, точно гигантская черная амеба, но потом приобретает прежнюю форму и продолжает приближаться. Он слышал пение и даже видел лица людей в передних рядах.

Рядом с ним сержант негромко выругался:

– Клянусь Богом, вы только посмотрите на этих черных ублюдков; их, должно быть, тысячи!

И Лотар узнал в его голосе свои страх и тревогу.

То, что они видели, было повторяющимся кошмаром африкандеров на протяжении двух столетий, с тех самых пор как их предки медленно двинулись на север по прекрасным землям, населенным только дикими животными, и на берегах Грейт-Фиш-ривер неожиданно наткнулись на бесчисленные черные когорты.

Он чувствовал, как по коже, словно ядовитые насекомые, ползут нервные мурашки: его одолевали воспоминания его народа. И вот снова кучка белых за баррикадами, а вокруг черное варварское войско. Так было всегда, но ужас происходящего нисколько не ослабевал от сознания, что все это уже было. Скорее, он только усиливался, инстинкт самосохранения говорил все повелительнее.

Однако страх и ненависть в голосе сержанта укрепили Лотара против собственной слабости. Он оторвал взгляд от приближающейся орды и посмотрел на своих людей. Как они бледны, как мертвенно неподвижны и как молоды многие из них… но ведь такова африкандерская традиция: мальчики занимают места у баррикад лагеря, когда их рост сравняется с длиной ружья.

Лотар заставил себя сойти с места и медленно пройти вдоль строя, стараясь, чтобы в его выражениях и жестах не было ни тени страха.

– Они не хотят неприятностей, – сказал он, – с ними женщины и дети. Собираясь сражаться, банту всегда прячут своих женщин. – Голос его звучал ровно и бесстрастно. – Подкрепления в пути, – говорил он подчиненным. – Через час с нами будет триста человек. Сохраняйте спокойствие и выполняйте приказы. – Он ободряющее улыбнулся кадету; у того глаза были слишком велики для бледного лица, уши торчали из-под форменной фуражки; парень нервно кусал нижнюю губу, глядя за ограду. – Приказа заряжать не было, Jong.Снимите обойму с оружия, – спокойно приказал он, и парень отцепил обойму от автомата, не отрывая взгляда от поющей и танцующей толпы.

Лотар уверенной походкой прошел назад вдоль строя, не взглянув на приближающуюся толпу, кивая по очереди своим людям, когда проходил мимо, или отвлекая их спокойным словом. Но дойдя до своего места на ступенях, он не вытерпел, повернулся к воротам и с усилием сдержался, не позволяя себе вскрикнуть.

Они запрудили всю дорогу от края до края, от начала до конца, и продолжали прибывать по боковым улицам, как воды реки Кару в половодье.

– Оставайтесь на местах, парни! – приказал Лотар. – Ничего не делайте без приказа.

Они сохраняли неподвижность на ярком утреннем солнце, когда предводители марша дошли до закрытых ворот и прижались к ним, вцеплялись в проволочную сетку и всматривались сквозь нее, пели и плясали, а остальная неупорядоченная колонна за ними постепенно растягивалась по всему периметру. Как сдерживаемая дамбой вода, испытывающая давление собственной массы, они ряд за рядом нажимали друг на друга, полностью окружив двор отделения, заперев внутри небольшую кучку людей в мундирах. А толпа продолжала прибывать, подходящие из боковых улиц присоединялись к толпе у главных ворот, и вскоре отделение превратилось в маленький прямоугольный остров в шумном, беспокойном черном море.

Люди у ворот призвали к тишине, и постепенно смех, пение и общий гул стихли.

– Мы хотим поговорить с вашими офицерами, – сказал черный молодой человек в первом ряду у закрытых ворот. Он вцепился пальцами в сетку, а толпа за ним так сильно прижала его к ограде, что большие высокие ворота тряслись и дрожали.

Начальник отделения вышел из дежурки и направился к воротам. Лотар шел в шаге за ним. Вместе они пересекли двор и остановились у ворот.

– Это незаконное сборище, – обратился начальник к молодому человеку, который их позвал. – Вы должны немедленно разойтись.

Он говорил на африкаансе.

– Все гораздо хуже, офицер, – улыбнулся молодой человек. Он отвечал на английском, и это была рассчитанная провокация. – Видите ли, ни у кого из нас нет пропусков. Мы их сожгли.

– Как тебя зовут? – по-прежнему на африкаансе спросил начальник.

– Рейли Табака, я секретарь местного отделения Панафриканского конгресса и требую, чтобы вы арестовали меня и всех тех, кто пришел со мной, – ответил Рейли на беглом английском. – Откройте ворота, полицейский, и впустите нас в ваши тюремные камеры.

– Я даю вам пять минут на то, чтобы разойтись, – угрожающе сказал начальник.

– А иначе что? – спросил Рейли Табака. – Что будет, если мы не послушаемся?

Толпа за ним начала скандировать:

– Арестуйте нас! Мы сожгли свои dompas. Арестуйте нас!

Что-то произошло, в тылу толпы послышались иронические возгласы и громкий смех, и Лотар забрался на капот ближайшего полицейского «лендровера», чтобы посмотреть через головы.

Небольшая колонна из трех крытых грузовиков, полных полицейских в мундирах, свернула с боковой дороги и теперь медленно прокладывала путь сквозь толпу. Плотные ряды перед высокими грузовиками расступались неохотно, но Лотар испытал облегчение.

Он спрыгнул с капота и отправил к воротам взвод своих людей. Мятежники били кулаками по стальным бортам проходящих грузовиков, смеялись, кричали и отдавали салют АНК. Тысячи ног подняли вокруг грузовиков облако тонкой пыли.

Люди Лотара, преодолевая давление черных тел, открыли ворота и, как только грузовики проехали, снова закрыли их, а толпа бросилась им навстречу.

Лотар оставил начальника говорить с вожаками толпы, а сам пошел размещать вновь прибывших по периметру двора. Все прибывшие были вооружены. Самых опытных и спокойных Лотар оставил на грузовиках, откуда можно было вести обстрел по всем четырем сторонам изгороди.

– Сохраняйте спокойствие, – повторял он. – Все под контролем. Просто выполняйте приказы.

Разместив подкрепление, он тотчас вернулся к воротам; начальник отделения по-прежнему спорил с вожаками собравшейся за воротами толпы.

– Мы не уйдем отсюда, пока вы нас не арестуете или пока не отменят закон о пропусках.

– Не говори глупости, парень! – рявкнул начальник. – Ты знаешь, что это невозможно.

– Тогда мы остаемся, – сказал Рейли Табака, и толпа за ним начала скандировать:

– Арестуйте нас! Арестуйте нас! Сейчас же!

– Я разместил новых людей на позициях, – негромко доложил Лотар. – Теперь у нас почти двести человек.

– Даст Бог, хватит, если эти рассвирепеют, – ответил начальник и с тревогой оглянулся на людей в форме. По сравнению с людским морем за воротами они казались очень незначительными и маленькими.

– Я достаточно долго спорил с вами, – он снова повернулся к толпе за воротами. – Вы должны немедленно увести этих людей. Это приказ полиции.

– Мы остаемся, – любезно ответил Рейли Табака.

Утро длилось, жара усиливалась, и Лотар чувствовал, как жара, жажда, пыль и пение растят напряжение и страх его людей. Каждые несколько минут в толпе, словно в течении реки, возникал небольшой водоворот и расходился и всякий раз изгородь тряслась и раскачивалась, а полицейские трогали оружие и переступали на жарком солнце. В течение утра дважды прибывали подкрепления, и толпа пропускала их; теперь за оградой собралось почти триста полицейских в форме. Но вместо того чтобы рассеяться, толпа росла: все те, кто прятался в домах пригорода, побежденные любопытством, присоединились к большинству.

После каждого нового прибытия грузовиков споры и тщетные приказы разойтись начинались заново, и на жаре, в нетерпеливом ожидании настроение толпы постепенно менялось. Улыбки исчезли, пение сменило тон: зазвучали свирепые воинские песни. По толпе расходились слухи: перед ними выступит Роберт Собукве, Фервурд приказал отменить пропуска, Мозеса Гаму выпустили из тюрьмы – и все торжествовали, радовались и пели, а потом ворчали и отступали, когда слух не подтверждался.

Жгучее солнце достигло зенита, запах толпы приобрел отчетливый мускусный африканский оттенок, чуждый и одновременно ужасно знакомый.

Белые полицейские, с утра стоявшие под солнцем, достигли предела нервного напряжения и всякий раз, как толпа налегала на хрупкую проволочную сетку, начинали суетливо двигаться, один или два без приказа вставляли обоймы и высоко поднимали автоматы, нацеливая их на толпу. Лотар видел это, он ходил вдоль рядов и приказывал разрядить оружие.

– Скоро нам придется что-то сделать, сэр, – сказал он начальнику. – Так не может продолжаться: кто-нибудь сорвется.

Это ощущение витало в воздухе, сильное, как запах разогретых тел африканцев, – Лотар явственно различал его. Он всю ночь не спал, осунулся и казался себе хрупким и неровным, как обсидиановый нож.

– Что вы предлагаете, Деларей? – рявкнул начальник, испытывавший такое же напряжение и уставший не меньше. – Говорите, мы должны что-то сделать? Ja, согласен. Но что именно?

– Надо удалить главарей из толпы. – Лотар показал на Рейли Табаку, остававшегося у ворот. Он провел там уже почти пять часов. – Вот эта черная свинья не дает им разойтись. Если схватить его и других вожаков, остальным вскоре надоест.

– Который час? – спросил начальник, и хотя это, казалось, не имело отношения к происходящему, Лотар взглянул на часы.

– Почти час дня.

– В пути должны быть новые подкрепления, – сказал начальник. – Подождем еще пятнадцать минут и сделаем то, что вы предлагаете.

– Посмотрите туда! – неожиданно сказал Лотар и показал налево.

Несколько молодых людей вооружились камнями и кирпичами, и сзади, из толпы, над головами передавали вперед другие метательные снаряды: куски облицовки, обломки камней.

– Ja, надо прекратить это немедленно, – согласился начальник, – иначе беда.

Лотар повернулся и приказал ближайшим констеблям:

– Зарядите автоматы и идите за мной к воротам.

Он видел, что люди в цепочке восприняли его приказ как относящийся ко всем, послышалось металлическое щелканье: обоймы крепились к автоматам, взводились спусковые механизмы. Лотар несколько мгновений думал, не заняться ли этим, но время было жизненно важно. Он понимал, что должен удалить вожаков из толпы, потому что всего через несколько секунд начнется погром. Молодые люди в передних рядах толпы уже вцепились в сетку ограды и раскачивали ее.

Идя первым в группе полицейских, Лотар подошел к воротам и показал на Рейли Табаку.

– Ты! – крикнул он. – Я хочу поговорить с тобой.

Он просунул руку в квадратное отверстие у замка ворот и схватил Рейли за рубашку.

– Хочу вытащить тебя отсюда! – рявкнул он, и Рейли, отпрянув от его руки, толкнул стоящих за ним.

Амелия вскрикнула и схватила Лотара за запястье:

– Оставьте его! Не делайте ему больно!

Молодые люди вокруг увидели, что происходит, и надавили на сетку.

– Jee!– закричали они. Этому протяжному басистому военному кличу не может противиться ни один воин нгуни. От этого возгласа закипает охваченная боевым безумием кровь, и все окружающие подхватили:

– Jee!

Часть толпы за тем местом, где Рейли боролся с Лотаром Делареем, подалась вперед, с громким боевым кличем бросилась на изгородь, и сетка прогнулась и начала падать.

– Назад! – крикнул Лотар своим людям, но задние ряды толпы устремились вперед, чтобы увидеть, что происходит, и ограда рухнула.

Она обрушилась, и хотя Лотар успел отскочить, один из металлических столбов зацепил его скользящим ударом и бросил на колени. Толпу больше ничто не сдерживало. Задние ряды напирали на передние, и тех выдавливало во двор; люди спотыкались о Лотара и падали, а он пытался встать.

Сбоку из толпы по высокой дуге полетел кирпич. Он ударил в ветровое стекло одного из грузовиков и разбил его, превратив в дождь блестящих как алмазы осколков.

Закричали женщины, они падали, сбитые с ног давлением сзади; мужчины пытались выбраться со двора, но им не давали задние ряды: они напирали с воинственным криком « Jee!», рождавшим безумие.

Под этим напором Лотар пытался встать. Из-за изгороди обрушился град камней и кирпичей. Наконец Лотар поднялся и только благодаря своей отличной спортивной форме удержался на ногах, когда лавина обезумевших тел поволокла его в глубину двора.

За ним послышался громкий треск, и в первое мгновение Лотар не опознал его. Как будто стальным прутом шарахнули по листу гофрированного железа. Потом послышались другие страшные звуки – удары пуль о живую плоть, словно зрелые дыни лопались под ударами тяжелой дубины, и Лотар закричал:

– Нет! О боже, нет!

Но автоматы рвали воздух с таким треском, как будто кто-то раздирал полосы шелка; этот звук заглушил его отчаянный вопль. Лотар хотел крикнуть: «Прекратить огонь!», но у него перехватило горло, и он задохнулся от ужаса.

Он предпринял еще одну невероятную попытку отдать приказ; горло напряглось, пытаясь вытолкнуть слова, но не сумело издать ни звука, а руки Лотара двигались сами, без приказа сознания, они сорвали автомат с бока и отвели ручку, посылая обойму на место. Перед ним люди начали поворачиваться, давление человеческих тел на него уменьшилось, и он смог поднять автомат к поясу.

Он пытался сдержаться, но происходящее превратилось в кошмар, над которым он был не властен, оружие в его руках задрожало и загудело, как бензопила. За несколько секунд опустели две обоймы на тридцать патронов, но Лотар водил автоматом, как жнец серпом, и перед ним, корчась в пыли и издавая стоны, лежал кровавый урожай.

Только тут он полностью осознал, что натворил, и к нему вернулся голос.

– Прекратить огонь! – закричал он и стал бить окружающих полицейских, чтобы подкрепить приказ. – Прекратить огонь! Стоп! Стоп!

Кое-кто из новобранцев перезаряжал автоматы, и Лотар побежал по рядам, мешая это делать. Человек на крыше грузовика дал очередь, потом вторую, и Лотар прыгнул к кабине, перехватил ствол и толкнул вверх, так что последняя очередь ушла в пыльный воздух.

Со своего наблюдательного пункта Лотар посмотрел на провисшую изгородь и открытое поле за ней, где лежали мертвые и раненые, и дух его дрогнул.

– О Боже, прости меня. Что мы наделали? – закашлялся он. – Что мы наделали?

* * *

В середине утра Майкл Кортни рискнул: ему показалось, что вокруг полицейского участка наступило затишье. Конечно, трудно было понять, что происходит. Он видел только спины людей в задних рядах, а над их головами – верх проволочной ограды и крышу самого участка. Однако обстановка казалась спокойной и, если не считать несвязного пения в толпе, оставалась сносной.

Майкл сел в машину и поехал назад по улице к начальной школе. Здания были пусты, и он без всяких угрызений совести потянул за дверь с табличкой «Директор». Дверь была не заперта. На дешевом столе телефон. Майкл дозвонился до редакции «Мейл» с первой же попытки. Леон Гербштайн был в своем кабинете.

– Есть материал, – сказал Майкл и прочел то, что написал. Закончив, он сказал Леону: – На вашем месте я послал бы сюда фотографа. Очень вероятно, что получатся драматические снимки.

– Объясните, как вас найти, – сразу согласился Леон, и Майкл вернулся к отделению, как раз когда новое подкрепление пробилось сквозь толпу и въехало в ворота.

Утро тянулось, у Майкла кончились сигареты. Впрочем, невелика трагедия. Ему было жарко, хотелось пить, и он думал, каково час за часом стоять в этой толпе.

Он ощутил, как меняется настроение толпы. Оживление и ожидание ушли. Чувствовалось раздражение – досада обманутых, потому что Собукве не появился, а полиция не сделала обещанного заявления об отмене dompas.

Пение возобновилось, но теперь – суровое и агрессивное. В толпе начались стычки и драки; поверх голов Майкл видел, что на крышах припаркованных за воротами грузовиков стоят вооруженные полицейские.

Появился штатный фотограф «Мейл», молодой черный журналист, который сумел проникнуть в пригород без пропуска. Он остановил свой маленький коричневый «хамбер» рядом с «моррисом» Майкла. Майкл взял у него сигарету, быстро рассказал, что происходит, и послал вперед смешаться с толпой и начать работу.

Вскоре после полудня кое-кто из молодых людей вышел из толпы и принялся обшаривать дорогу и ближайшие сады в поисках метательных снарядов. Парни выковыривали камни из бордюров цветочных клумб и выламывали плиты из тротуаров. С этим примитивным оружием они возвращались в толпу. Зловещий признак, – и Майкл забрался на капот своего любимого «морриса», не боясь поцарапать краску, хотя обычно очень берег машину и по утрам полировал.

Хотя до ворот отделения было больше ста пятидесяти ярдов, теперь, над головами, ему было лучше видно, и он заметил растущее возбуждение и беспокойство. Потом полицейские, стоявшие на крышах машин – Майкл мог видеть только их, – начали заряжать и нацеливать оружие. Они, очевидно, действовали по приказу, и Майкл почувствовал необычную тревогу.

Неожиданно в самой гуще толпы, непосредственно перед воротами, началось какое-то сильное волнение. Масса людей бросилась вперед, надавила, послышались протестующие крики.

Майкл видел, как задвигался верх ворот, створки под давлением начали падать, и тотчас градом посыпались камни и кирпичи. Потом, словно через прорванную дамбу, толпа устремилась вперед.

Майкл никогда еще не слышал выстрелов из ручных пулеметов и поэтому не узнал их, но в детстве во время сафари, куда отец взял его с братьями, он слышал, как пуля ударяет в живую плоть.

Перепутать с другим этот звук, похожий на хлопки выбивалки по пыльному ковру, было невозможно. Но он не мог в это поверить, пока не увидел полицейских на крышах машин. Несмотря на свой ужас, он заметил, как дрожит их оружие, выбрасывая пули за мгновение до того, как долетит звук выстрела.

Первые же выстрелы заставили толпу дрогнуть и обратили ее в бегство. Люди разбегались во все стороны, как по воде идут круги, они бежали обратно мимо того места, где стоял Майкл, и, как ни невероятно, некоторые смеялись, словно не сознавали, что происходит, словно это была какая-то глупая игра.

Перед разбитыми воротами густо лежали тела, почти все лицом вниз, головами в том направлении, куда люди бежали, перед тем как упали. Но были и другие, лежавшие дальше, а автоматы продолжали греметь, люди рядом с Майклом падали, а пространство вокруг участка очистилось, так что сквозь пыль он видел за провисшей оградой полицейских в мундирах. Некоторые перезаряжали автоматы, другие еще стреляли.

Майкл слышал свист пуль, летящих мимо головы, но был слишком потрясен и зачарован, чтобы нагнуться или даже просто увернуться.

В двадцати шагах от него бежала молодая пара. Он узнал двоих, возглавлявших процессию: высокого привлекательного парня и красивую круглолицую девушку. Они по-прежнему держались за руки, парень тащил девушку за собой, но когда они пробегали мимо Майкла, девушка вырвалась и бросилась в сторону, туда, где стоял ошеломленный, почти закрытый телами ребенок.

Девушка наклонилась, чтобы подхватить ребенка, и в этот миг ее настигла пуля. Ее отшвырнуло назад, как будто она до предела натянула невидимый поводок, но она еще несколько секунд стояла. Майкл увидел, как пули вышли у нее из спины возле нижних ребер. На кратчайшее мгновение они поднимали бугорками ткань ее блузки, а потом вылетали в потоках крови и плоти.

Девушка развернулась и начала падать. Когда она повернулась, Майкл увидел у нее на груди две входные раны, темные пятна на белой ткани. Девушка опустилась на колени.

Ее спутник подбежал и попытался поддержать ее, но она выскользнула у него из рук и упала ничком. Парень опустился рядом и поднял ее на руки; Майкл увидел его лицо. Он никогда не видел такого опустошения и страдания на лице человека.

* * *

Рейли держал Амелию на руках. Голова ее, как у спящего ребенка, легла ему на плечо, он чувствовал, как ее кровь пропитывает его одежду; горячая, точно пролитый кофе, она пахла сладко и мучительно.

Рейли сунул руку в карман и отыскал носовой платок. Осторожно вытер пыль со щек девушки и из углов рта, потому что Амелия упала лицом на землю.

Он негромко умолял:

– Проснись, моя маленькая луна. Дай услышать твой сладкий голос…

Глаза ее были открыты, и он слегка повернул ее голову, чтобы заглянуть в них.

– Это я, Амелия, Рейли… ты видишь меня?

Но раскрытые глаза девушки быстро затягивались молочной пленкой, гасившей темную красоту.

Он сильнее прижал Амелию к себе, притиснул несопротивляющуюся голову к груди, начал баюкать, как ребенка, и одновременно посмотрел на поле.

Вокруг, как перезрелые плоды, упавшие с ветвей, валялись тела. Некоторые шевелились, поднималась рука, разжимался кулак; мимо Рейли прополз старик, волоча за собой искалеченную ногу.

Через поваленные ворота выходили полицейские. Они ошеломленно и неуверенно ходили по полю, по-прежнему держа в руках разряженное оружие, на мгновение останавливались, нагибались к телам, потом шли дальше.

Один из них подошел. Рейли узнал светловолосого капитана, схватившего его у ворот. Тот потерял головной убор, на мундире не было верхней пуговицы. Коротко подстриженные волосы потемнели от пота, капли пота выступили на лбу, бледном, как из воска. Белый остановился в нескольких шагах и посмотрел на Рейли. Хотя волосы на голове у него были светлые, но брови – густые и темные, а глаза желтые, как у леопарда. Рейли знал, как белый заработал это прозвище. Светлые глаза были обведены темными кругами усталости и ужаса, похожими на старые кровоподтеки, а губы пересохли и потрескались.

Они смотрели друг на друга: черный на коленях в пыли, с мертвой женщиной на руках, и белый в мундире, с разряженным автоматом.

– Я не хотел… – сказал Лотар Деларей, и его хриплый голос дрогнул. – Мне жаль.

Рейли ничего не ответил, никак не показал, что слышал или понял, и Лотар отвернулся и пошел обратно, пробираясь между мертвыми и ранеными, назад за сетчатую ограду.

Кровь на одежде Рейли начала остывать. Когда он снова коснулся щеки Амелии, тепло уходило и из нее. Он мягко закрыл ей глаза и расстегнул блузку. Кровь из двух входных пулевых отверстий почти не шла. Раны зияли сразу под заостренными девственными грудями, маленькие темные отверстия в гладкой янтарной коже, всего в нескольких дюймах одно от другого. Рейли вставил пальцы в эти кровавые отверстия и почувствовал остаток тепла ее плоти.

– Вложив пальцы в твою мертвую плоть, – прошептал Рейли. – Вложив пальцы моей правой руки в твои раны, клянусь, любовь моя: ты будешь отмщена. Клянусь в этом нашей любовью, моей жизнью и твоей смертью – ты будешь отмщена.

* * *

В дни тревоги и смятения, последовавшие за бойней в Шарпвилле, Фервурд и его министр внутренних дел действовали решительно и жестко.

Почти во всех областях Южной Африки было объявлено чрезвычайное положение. И АНК, и ПАК были запрещены, а те их члены, кого подозревали в подстрекательстве и запугивании, были арестованы и по законам чрезвычайного положения содержались в заключении. По некоторым оценкам, число задержанных достигло восемнадцати тысяч.

В начале апреля на общем заседании правительства, созванном для обсуждения чрезвычайного положения, Шаса рискнул своим политическим будущим, обратившись к Фервурду с предложением отменить систему пропусков. Он тщательно подготовил свою речь, а искренняя тревога и сознание важности проблемы сделало его еще более красноречивым, чем обычно. Говоря, он чувствовал, что постепенно заручается поддержкой некоторых других старших членов кабинета.

– Одним ударом мы уничтожим главную причину недовольства черных и лишим революционных агитаторов их самого ценного оружия, – указывал он.

Три старших министра вслед за ним выступили в поддержку отмены пропусков, но Фервурд во главе длинного стола зло смотрел на них, с каждой минутой сердясь все более, и наконец вскочил на ноги:

– Эта идея категорически не подлежит обсуждению. Пропуска существуют с единственной целью – контролировать проникновение черных в городские районы.

За несколько минут он безжалостно разгромил внесенное предложение и ясно дал понять, что поддержка этой идеи станет политическим самоубийством для любого члена правительства, каким бы старейшим он ни был.

В течение нескольких дней сам доктор Хендрик Фервурд балансировал на краю пропасти. Он посетил Йоханнесбург, чтобы открыть «Рэнд истер шоу» [92]. Он произнес пространную речь перед аудиторией самого большой в стране сельскохозяйственной и промышленной ярмарки, а когда садился на место под гром аплодисментов, белый человек невзрачной наружности прошел между рядами сидений, на виду у всех поднял пистолет и дважды выстрелил доктору Фервурду в голову.

С залитым кровью лицом Фервурд упал. Охрана схватила стрелявшего. Обе пули, выпущенные в упор, пробили череп премьер-министра, но невероятное упорство и воля к жизни, а также превосходная медицинская помощь спасли его.

Менее чем через месяц он выписался из больницы и снова приступил к исполнению обязанностей главы государства. Покушение, казалось, было совершено без мотива или причины, убийцу признали невменяемым и поместили в лечебницу для душевнобольных. К тому времени как доктор Фервурд полностью оправился, спокойствие в стране в целом было восстановлено и полиция Манфреда Деларея повсюду полностью контролировала положение.

Реакция международного сообщества на бойню и последующие меры, естественно, была жестко критической. Возглавила компанию Америка, и через несколько месяцев было объявлено эмбарго на продажу Южной Африке оружия. Более тяжелым ударом, чем реакция иностранных правительств, оказался крах Йоханнесбургской биржи ценных бумаг, падение цен на недвижимость и бегство капитала из страны. Чтобы предупредить это, сразу были установлены строгие правила обмена валюты.

Манфред Деларей действовал в сложной ситуации чрезвычайно решительно и энергично, и его позиции заметно усилились. Он действовал так, как от него ожидали, – не колеблясь и жестко. Не осталось никаких сомнений в том, что он один из старших членов кабинета и прямой наследник Хендрика Фервурда. Он раздавил Панафриканский конгресс и АНК. Лидеры этих организаций в смятении скрывались или бежали из страны.

Восстановив безопасность государства, Фервурд смог обратиться к труднейшей задаче осуществления золотой мечты африкандеров – созданию независимой республики.

В октябре 1960 года был проведен референдум, и чувства – за и против, – вызванные перспективой разрыва с британской короной, были настолько сильны, что явка на голосование достигла девяноста процентов. Фервурд предусмотрительно провел решение, что достаточно будет простого, а не конституционного большинства в две трети, и в день голосования получил требуемое большинство: 850 тысяч против 775 тысяч. Африкандеры откликнулись истерией радости, речами и всеобщим празднованием.

В марте следующего года Фервурд со своей свитой отправился в Лондон на встречу премьер-министров Британского Содружества наций. На этой встрече он заявил всему миру:

– В свете мнений, высказанных другими правительствами стран Содружества наций относительно расовой политики Южной Африки, и в свете будущих планов относительно этой самой расовой политики я заявил остальным премьер-министрам, что после обретения статуса республики моя страна выйдет из Британского Содружества.

Манфред Деларей телеграфировал Фервурду из Претории: «Вы сохранили достоинство и гордость своей страны, и народ будет вечно благодарен вам».

Фервурд вернулся домой, окруженный лестью и преклонением своего народа. В общей эйфории мало кто даже из англоговорящих граждан сознавал, сколько дверей закрыл и запер за собой Фервурд и какие холодные, мрачные ветры, предсказанные Макмилланом, будут дуть над южной оконечностью Африки в предстоящие годы.

* * *

Добившись благополучного запуска проекта создания республики, Фервурд наконец смог заняться созданием собственной преторианской гвардии для защиты и продвижения этого проекта. Эразмус, прежний министр юстиции, который в период чрезвычайного положения действовал без нужной жесткости и решительности, был отправлен послом в новую Римскую республику, и Фервурд представил правительству двух новых членов.

Министром обороны стал Бота [93], депутат от избирательного округа Джорджа в Кейпе, в то время как на посту министра юстиции Эразмуса сменил Балтазар Йоханнес Форстер [94]. Шаса Кортни хорошо знал Форстера и, слушая его первое выступление в качестве министра правительства, думал о том, как он похож на Манфреда Деларея.

Они были примерно одних лет, и, как и Манфред, Форстер во время войны был членом крайне правого крыла антисемитской пронацистской организации «Ossewa Brandwag». Официально считалось, что все годы войны Манфред провел в Германии, хотя он всегда молчал об этом периоде своей жизни, а Джон Форстер провел войну в концентрационном лагере Сматса Коффифонтейн.

И Форстер, и Деларей учились в Стелленбосском университете, цитадели африкандеров, и их политическая карьера развивалась параллельно. Манфред впервые попал в парламент во время исторических выборов 1948 года; Форстер прославился тем, что на тех же выборах оказался единственным в истории Южной Африки кандидатом, проигравшим с разницей в два голоса. Позже, в 1953 году, он отомстил за себя, получив в том же самом избирательном округе Бракпан большинство в семьсот голосов.

Теперь, когда они сидели за длинным столом в зале заседаний правительства, их сходство казалось разительным. Оба крупные, с бульдожьими чертами, оба упрямые, решительные и жесткие – образец истинного бура.

Форстер подтвердил это впечатление Шасы, когда заговорил, агрессивно подавшись вперед, уверенный и красноречивый:

– Я считаю, что мы ведем смертельную борьбу с силами коммунизма и не можем искоренить подрывную деятельность или предотвратить революцию, соблюдая правила Квинсберри [95]. Мы должны отбросить старинный принцип habeas corpus [96]и вооружиться новым законодательством, которое позволит нам опережать врага, арестовывать его предводителей и помещать их под стражу, лишая возможности причинять вред. Это совсем не новая концепция, джентльмены.

Форстер улыбнулся, и Шасу изумило, как эта озорная улыбка осветила мрачные черты его лица.

– Все вы знаете, что я без всякого суда провел годы войны в заключении. Позвольте сказать прямо – это сработало. Это уберегло меня от неприятностей, и именно так я собираюсь поступить с теми, кто хочет уничтожить эту землю, – оберегать их от неприятностей. Мне необходимо право без всякого суда задерживать на срок до девяноста дней любого человека, известного мне как врага государства.

Это было великолепное выступление, и Шаса испытывал даже некоторое искушение согласиться с Форстером, тем более что его взгляды на будущее вовсе не были оптимистичными.

– В данный момент у меня две главные заботы, – серьезно говорил он коллегам. – Первая – эмбарго на продажу нам оружия, наложенное американцами. Я считаю, что другие страны вскоре подчинятся давлению американцев и присоединятся к эмбарго. И однажды мы окажемся в нелепой ситуации, когда Великобритания откажется предоставлять оружие, необходимое нам для самозащиты. – Сидящие за столом заерзали и недоверчиво посмотрели на него. Шаса заверил: – Нельзя недооценивать истерию американцев по поводу того, что они называют гражданскими правами. Не забывайте: они послали войска, чтобы водворить черных учеников в школы для белых. – Это воспоминание привело всех в ужас, и больше проявлений недоверия к словам Шасы не было. – Страна, которая способна на это, способна на все. Моя цель – в течение пяти лет сделать нашу страну полностью независимой от поставок обычного оружия.

– Это возможно? – резко спросил Фервурд.

– Я так считаю, – кивнул Шаса. – К счастью, мы предвидели такую возможность. Назначая меня, вы сами предупреждали о возможности эмбарго на ввоз оружия, господин премьер-министр.

Фервурд кивнул, и Шаса повторил:

– Такова моя цель – через пять лет полная независимость в смысле поставок обычного вооружения… – Шаса театрально примолк. – И ядерного оружия – через десять лет.

Поверить в это было уже гораздо труднее, раздались возгласы и резкие вопросы. Шаса поднял руки и заговорил решительно:

– Я совершенно серьезен, господа. Мы можем это сделать! При определенных обстоятельствах.

– Деньги, – сказал Хендрик Фервурд, и Шаса кивнул.

– Да, господин премьер-министр, деньги. Что заставляет вспомнить о второй моей главной заботе. – Шаса набрал полную грудь воздуха и приготовился сказать неприятную правду. – После расстрела в Шарпвилле капитал стремительно покидает нашу страну. Сесиль Родс часто говорил, что евреи – вестники благополучия. Если появились евреи, хозяйство страны обязательно будет процветать, но когда они уходят, следует ждать худшего. Так вот, господа, правда в том, что наши евреи уезжают. Мы должны уговорить их остаться и попытаться вернуть тех, кто уже уехал.

За столом снова началось тревожное оживление. Националистическую партию обвиняли в разжигании антисемитизма между двумя мировыми волнами, и хотя эта волна антисемитизма с тех пор спала, он все еще существовал.

– Таковы факты, джентльмены, – продолжал Шаса, не обращая внимания на неудовольствие слушателей. – После Шарпвилля стоимость недвижимости упала вдвое по сравнению с той, что была до расстрела, а положение на рынке ценных бумаг – самое тяжелое за все время после Дюнкерка. Бизнесмены и инвесторы всего мира убеждены, что наше правительство балансирует на краю пропасти и готово капитулировать перед силами коммунизма и тьмы. Они считают, что наша страна поглощена унынием и анархией, что толпы черных поджигают и грабят, а белая цивилизация охвачена пожаром.

Члены правительства насмешливо рассмеялись, а Джон Форстер резко вмешался:

– Я только что объяснил, какие шаги мы предпримем.

– Да, – сразу оборвал его Шаса. – Мы знаем, что взгляд из-за рубежа превратен. Мы знаем, что по-прежнему располагаем сильным и надежным правительством, что наша страна процветает и производит достаточно продукции, что большинство нашего населения, и черного и белого, законопослушно и довольно жизнью. Мы знаем, что нас оберегает наш ангел-хранитель – золото. Но мы должны убедить в этом мир.

– Вы думаете, это возможно? – быстро спросил Манфред.

– Да, путем полномасштабной и энергичной кампании, которая откроет миру правду и убедит деловых людей всех стран, – ответил Шаса. – Я попросил большинство наших ведущих представителей бизнеса и коммерции о помощи. Будем рассказывать правду и оплачивать ее распространение. Мы будем приглашать журналистов, бизнесменов, друзей, чтобы те сами убедились, насколько спокойно в стране, насколько все под контролем и как велики наши возможности.

Шаса говорил еще полчаса, а когда закончил, собственный пыл и искренность утомили его; но он должен был показать коллегам свою убежденность и знал, что игра стоила свеч. Он был убежден, что сможет уйти от ужасов Шарпвилля и дать стране толчок для подъема на новые высоты процветания и могущества.

Шаса всегда был вынослив, он легко восстанавливал силы. Даже во время службы в военно-воздушных силах, когда он приводил эскадрилью из рейда к итальянским окопам и остальные сидели в столовой, ошеломленные и измотанные этими переживаниями, он первым приходил в себя и начинал острить и подшучивать. Зал заседаний правительства Шаса покинул выжатым и обессиленным, но к тому времени как он на своем классическом «Ягуаре SS» обогнул Столовую гору и через Анрейтовы ворота въехал в Вельтевреден, он сидел прямо и снова чувствовал себя уверенным и оживленным.

Урожай был давно убран, работники на винограднике подрезали лозы. Шаса остановил «ягуар» и пошел между рядами голых кустов, чтобы поговорить с работниками и подбодрить их. Многие из этих мужчин и женщин жили в Вельтевредене со времен детства Шасы, а молодежь здесь родилась. Шаса считал их продолжением своей семьи, а они, в свою очередь, относились к нему, как к патриарху. Он провел с ними полчаса, слушая рассказы об их проблемах и тревогах и разрешая большинство трудностей несколькими уверенными словами, но потом умолк и неожиданно забыл о них, увидев всадницу, скачущую галопом к дальней стене виноградника.

С угла каменной стены Шаса смотрел, как Изабелла готовит лошадь к прыжку, и застыл, поняв, что она собирается сделать. Кобыла еще плохо объезжена, а ее норову Шаса никогда не доверял! Стена из желтого песчаника со Столовой горы – пять футов высотой…

– Нет, Белла! – прошептал он. – Нет, малышка!

Но дочь развернула кобылу и погнала ее к стене; лошадь охотно слушалась. Она согнула ноги, мощные мышцы под гладкой кожей взбугрились. Изабелла подняла ее, и они взвились в воздух.

Шаса затаил дыхание, но даже сквозь охвативший его ужас смог оценить, какое великолепное зрелище они представляют – лошадь и всадница, обе породистые; кобыла подогнула передние ноги под грудь, наставила уши вперед и взвилась над землей, а Изабелла откинулась в седле, изогнув спину – тело юное и прекрасное, ноги длинные, груди торчат, алые губы смеются, волосы свободно развеваются, рубиново сверкая в лучах вечернего солнца.

Но вот они перелетели через стену, и Шаса резко выдохнул. Изабелла повернула кобылу туда, где на углу стоял он.

– Ты обещал поехать со мной, папа, – укорила она.

Шаса хотел побранить ее за прыжок, но сдержался. Он знал, что в ответ дочь скорее всего развернет кобылу и перемахнет через стену обратно. Он подивился, когда же потерял над ней власть, улыбнулся и сам себе ответил: «Минут через десять после того, как она родилась».

Кобыла приплясывала по кругу, а Изабелла откинула голову, встряхнув волосами.

– Я тебя целый час ждала, – сказала она.

– Государственные дела… – начал Шаса.

– Это не объяснение, папа. Обещание есть обещание.

– Ну, еще не поздно, – заметил он, и дочь рассмеялась, бросая ему вызов.

– Я перегоню твой старый рындван. Давай – отсюда до конюшни.

И пустила кобылу галопом.

– Это нечестно! – крикнул он вслед. – У тебя слишком большая фора.

Но дочь обернулась в седле и показала ему язык. Он побежал к «ягуару», но Белла поскакала по полю наискосок, и к тому времени как Шаса подъехал к конюшне, уже спешилась.

Изабелла бросила повод конюху и побежала к отцу, чтобы обнять. У Изабеллы было много разновидностей поцелуев, но этот, долгий и любовный, с легким прикосновением носом за ухом, она использовала, только когда ей что-нибудь было очень нужно от него, что-то такое, в чем он попробует отказать.

Пока он обувал сапоги для верховой езды, она сидела рядом с ним на скамье и рассказывала о своем университетском преподавателе социологии.

– Огромный волосатый сенбернар забрел в аудиторию, и профессор Якобус не полез за словом в карман. «Лучше пусть собаки идут к учителям, чем учителя к собакам», – сказал он.

Она была прирожденной актрисой. Когда они выходили из помещения, она взяла его за руку.

– Ох, папочка, если бы я могла найти такого мальчика, как ты, но они все такие скучные…

«Пусть подольше такими остаются», – пожелал он про себя.

Шаса сложил ладони, чтобы подсадить ее в седло, но она рассмеялась и легко подпрыгнула на длинных красивых ногах.

– Давай, копуша. Скоро стемнеет.

Шаса наслаждался ее обществом. Дочь зачаровывала его легкой сменой настроения и тем разговора. У Изабеллы был быстрый ум и своеобразное чувство юмора наряду с исключительной красотой лица и тела, но она пугала его неспособностью надолго сосредоточиться на чем-нибудь серьезном. Шон был такой же, его нужно было постоянно подзадоривать, чтобы он сохранял интерес; он легко уставал от того, что не могло поддерживать его стремительный темп. Шасу удивило, что Изабелла целый год продержалась в университете, но он уже смирился с тем, что она его никогда не закончит. Всякий раз как они говорили об этом, она все более пренебрежительно отзывалась об учебе. Притворство, называла она ее. Детская забава. А когда он ответил на это:

– Что ж, Белла, ты ведь еще ребенок!

Она ощетинилась:

– Папа, ты не понимаешь!

– Чего я не понимаю? Думаешь, я никогда не был в твоем возрасте?

– Наверно был, но ради Бога, ведь это было в библейские времена.

– Леди не поминают Господа всуе, – машинально произнес он.

Она привлекала толпы поклонников, какое-то время обращалась с ними с черствым равнодушием, а потом бросала с почти кошачьей жестокостью, и с каждым разом ее нетерпение становилось все очевиднее.

«Мне следовало с самого начала быть с ней строже, – мрачно подумал Шаса, но потом улыбнулся. – Какого дьявола, она моя единственная слабость и очень скоро меня покинет».

– Знаешь, что когда ты так улыбаешься, ты самый сексуальный мужчина в мире? – прервала она его мысли.

– Что вы знаете о сексуальности, барышня? – резко спросил он, чтобы скрыть свое удовлетворение, и она качнула головой:

– Рассказать?

– Нет, спасибо, – торопливо пошел он на попятную. – Иначе меня, наверное, на месте хватит удар.

– Бедный старый папочка!

Она подъехала ближе, так что их с отцом колени соприкоснулись, и наклонилась, чтобы обнять его.

– Ну ладно, Белла, – улыбнулся он. – Говори, чего хочешь. Твоя тяжелая артиллерия уже полностью разрушила мои оборонительные сооружения.

– Ох, папа, тебя послушать, я такая хитрая и коварная! Давай вперегонки до поля для поло.

Он позволил ей скакать впереди, держа храп своего жеребца на всем пути с холма вровень с ее стременем. Тем не менее она раскраснелась от торжества, когда остановила кобылу и обернулась.

– Я получила письмо от мамы, – сказала она.

В первое мгновение Шаса не понял, что она сказала, потом его улыбка исчезла, и он взглянул на свой «ролекс».

– Нам пора возвращаться.

– Я хочу поговорить о маме. Мы не говорили о ней с самого развода.

– Говорить не о чем. Она ушла из нашей жизни.

– Нет. – Изабелла покачала головой. – Она хочет меня видеть – меня и Майки. Хочет, чтобы мы приехали в Лондон, навестили ее.

– Нет, – резко сказал он.

– Она моя мама.

– Она подписала отказ от всех притязаний на это.

– Я хочу видеть ее, а она хочет видеть меня.

– Поговорим об этом в другой раз.

– Я хочу поговорить сейчас. Почему ты не пускаешь меня?

– Твоя мать своими поступками поставила себя вне рамок. Я не позволю ей распространять на тебя свое тлетворное влияние.

– Никто не влияет на меня, если я сама этого не хочу, – сказала она. – А что именно сделала мама? Никто мне этого не объяснил.

– Она совершила рассчитанное предательство. Предала нас всех: мужа, отца, семью, детей и свою страну.

– Не верю, – покачала головой Изабелла. – Мама всегда так обо всех заботилась!

– Я не могу и не стану сообщать тебе все подробности, Белла. Просто поверь: если бы я не вывез ее из страны, ее судили бы по обвинению в убийстве собственного отца и в государственной измене.

Они молча доехали до конюшни, но когда въехали во двор и спешились, Изабелла тихо сказала:

– Она должна получить возможность сама все мне объяснить.

– Я могу запретить тебе ехать, Белла, ты еще несовершеннолетняя. Но ты знаешь, что я не стану этого делать. Я просто прошу тебя не ездить в Лондон и не встречаться с этой женщиной.

– Прости, папа, Майки едет, и я с ним. – Она увидела выражение его лица и быстро продолжила: – Пожалуйста, постарайся понять. Я люблю тебя, но и ее я люблю. Я должна ехать.

Они молча доехали до дома в «ягуаре», но, остановив машину и выключив двигатель, Шаса спросил:

– Когда?

– Мы еще не решили.

– Вот что я тебе скажу. Когда-нибудь мы поедем вместе и, может быть, с неделю покатаемся на лыжах в Швейцарии или посмотрим соборы в Италии. Можем даже заехать в Париж за новым платьем. Бог свидетель, тебе вечно не хватает платьев.

– Мой дорогой папочка, ты хитрый старый пес, верно?

Все еще смеясь, они рука об руку поднялись по ступеням Вельтевредена. Из дверей кабинета через прихожую к ним вышла Сантэн. Увидев их, она сорвала с носа очки в золотой оправе – она терпеть не могла, когда даже члены семьи видели ее в очках, – и спросила:

– Из-за чего веселимся? У Беллы торжествующая физиономия. Что она выпросила на этот раз?

Сантэн не стала ждать ответа и показала на что-то большое, в форме банана, завернутое в мешковину и лежащее на мраморных плитах посреди прихожей.

– Шаса, это пришло сегодня утром и весь день валяется на полу. Убери это, что бы это ни было.

После смерти Блэйна Сантэн почти год прожила в Родс-Хилл одна, прежде чем Шаса уговорил ее закрыть дом и вернуться в Вельтевреден. Теперь, оправдывая общие ожидания, она строго управляла хозяйством.

– Что же это такое? – Шаса попробовал приподнять один конец длинного пакета и хмыкнул. – Что бы это ни было, сделано оно из свинца.

– Подожди, папа, – крикнул Гарри с верха лестницы. – Сломаешь. – Он спускался, перепрыгивая по три ступеньки за раз. – Давай я – куда ты хочешь его девать?

– Оружейная подойдет. Спасибо, Гарри.

Гарри нравилось демонстрировать свою силу; он легко поднял тяжелый пакет и понес его по коридору, потом пронес в двери оружейной и положил на львиную шкуру перед камином.

– Хочешь, чтобы я открыл? – спросил он и, не дожидаясь ответа, принялся за работу.

Изабелла села на край стола, намереваясь ничего не пропустить. Все молчали, пока Гарри не снял последний слой мешковины и не отступил.

– Великолепно! – выдохнул Гарри. – За всю жизнь ничего лучше не видел.

Это был резной слоновий бивень длиной почти в десять футов, с одного конца толщиной с талию красивой девушки, а с другого сужающийся в притупленное острие.

– Весит не меньше ста пятидесяти фунтов, – сказал Гарри. – Только посмотри на резьбу!

Шаса знал, что лишь резчики Занзибара способны на такую работу. Бивень по всей длине был покрыт сценами охоты, великолепно исполненными, со множеством мельчайших подробностей.

– Он прекрасен. – Даже на Изабеллу бивень произвел впечатление. – Кто тебе его послал?

– Здесь есть конверт.

Шаса показал на обрывки упаковки; Гарри подобрал из них конверт и протянул отцу.

В конверте оказался единственный листок.

Лагерь на реке Тана

Кения

Дорогой папа!

С днем рождения – я весь день думаю о тебе. Это мой лучший до сих пор слон – 146 фунтов до резьбы.

Почему бы тебе как-нибудь не поохотиться со мной?

С любовью,

Шон.

Держа письмо в одной руке, Шаса присел рядом с бивнем и ласково погладил желтовато-кремовую поверхность. Резьба изображала слонов – не менее ста животных в одном стаде. От старых самцов и кормящих самок до крошечных слонят; все они бежали по длинной спирали вдоль бивня, уменьшаясь к концу в изящной перспективе. По всей длине бивня стадо преследовали охотники, начиная с людей в львиных шкурах, вооруженных луками с ядовитыми стрелами или слоновьими копьями с широкими лезвиями; к концу этой первобытного вида вереницы охотники уже ехали верхом и держали современные ружья. Путь стада был усеян гигантскими тушами убитых слонов. Картина была прекрасной, реалистичной и трагической.

Но не красота этой сцены и не ее трагизм сделали голос Шасы хриплым, когда он сказал:

– Пожалуйста, оставьте меня одного.

Он не поворачивался к ним, не желая, чтобы они увидели его лицо.

На этот раз даже Изабелла не стала спорить. Она взяла Гарри за руку и вывела из комнаты.

– Он не забыл про мой день рождения, – говорил Шаса, поглаживая бивень. – Ни разу не забывал после своего ухода.

Он закашлялся, резко встал, достал из нагрудного кармана носовой платок, громко высморкался и вытер глаза.

– А я даже не написал ему, не ответил ни на одно его письмо. – Он сунул платок в карман, отошел к окну и уставился на газон, по которому расхаживал павлин. – Самое жестокое и глупое, что из трех сыновей он всегда был моим любимцем. О боже, чего бы я не отдал, чтобы снова его увидеть!

* * *

Ледяной серый дождь словно дымом окутывал густой бамбуковый лес на вершинах Абердаркских гор.

Четверо шли цепочкой за следопытом ндоробо, двигаясь по следу на лесной почве, которая под слоем опавших бамбуковых листьев была цвета и консистенции расплавленного шоколада.

Шон Кортни шел вторым, он прикрывал следопыта и был постоянно начеку, готовый к принятию быстрых решений. Он был самым молодым из троих белых, но руководство перешло к нему совершенно естественно. Никто не оспаривал его право на это.

Третьим в цепочке шел Алистер Спаркс, младший сын кенийского поселенца. Обладая огромной силой и выносливостью, прирожденный меткий стрелок, отлично знающий буш, он в то же время был ленив и неинициативен; его приходилось уговаривать, чтобы он напряг силы и способности до предела.

Четвертым по следу идет Реймонд Харрис. Ему почти пятьдесят, он – живой сгусток малярии и джина, но в свое время был одним из легендарных белых охотников Восточной Африки. Он научил Шона всему, что знал сам, и ученик превзошел учителя. Теперь Реймонд довольствуется тем, что замыкает строй и позволяет Шону и следопыту Матату привести их на позиции для отстрела.

Матату обнажен, если не считать грязной рваной набедренной повязки, дождь ручейками течет по его блестящей черной коже. Его ведут по следу те же врожденные сверхъестественные зрение, нюх и слух, что и у диких лесных животных. Они уже два дня идут по этому следу, останавливаются вечером, только когда полностью стемнеет, и, едва забрезжит рассвет, снова выходят на охоту.

След был отчетливый и недавний. Шон разбирается в следах не хуже любого белого следопыта и считает, что добыча часах в четырех-пяти впереди и они быстро ее настигают. Добыча поднялась на крутой безымянный пик с намерением пересечь хребет сразу под главной вершиной. Шон видел эту вершину сквозь густые заросли бамбука у себя над головой и потоки дождя.

Неожиданно Матату замер на месте. Шон цокнул языком, предупреждая остальных, и тоже застыл, положив палец на предохранитель большого двуствольного «гиббса» [97].

Мгновение спустя Матату резко отвернул от следа и быстро и неслышно, как темная змея, стал спускаться вниз по склону, прочь от цепочки, в сторону от добычи.

Пять лет назад, когда Шон впервые взял Матату к себе на службу, он бы начал возражать, заставляя вернуться и идти по следу дальше, но сейчас без возражений последовал за ним, и хотя он шел своим самым скорым охотничьим шагом, ему с трудом удавалось не терять следопыта из вида.

Шон был одет в плащ из шкур обезьяны колобуса и обут в сомалийские сандалии из шкуры слона, а его явно европейские волосы закрывала мохнатая шапка тоже из обезьяньих шкур. Руки, ноги и лицо были вымазаны смесью протухшего носорожьего жира с сажей, он две недели не мылся. И видом, и запахом он походил на тех, за кем охотится.

Они преследовали группу из пяти мау-мау. Все они были членами известной банды, которой командовал самоназначенный генерал Кимати. Пять дней назад бандиты напали на одну из кофейных плантаций близ Ньери у подножия холмистой гряды. Они вспороли живот белому надсмотрщику и вложили ему в рот отрезанные гениталии, а у его жены тяжелыми ножами-пангас рубили руки и ноги – постепенно, начиная с запястий и ступней и заканчивая плечевыми и бедренными суставами.

Шон и его отряд добрались до плантации спустя двенадцать часов после того, как банда ее покинула. Здесь они оставили свой «лендровер» и дальше пошли пешком.

Матату повел их прямо вниз по склону. На дне узкая река превратилась в бурный серебряный поток. Шон сбросил шкуры и сандалии и нагой вошел в воду. Холод пробрал его до костей, так что они заныли, ревущая вода накрыла его с головой, но он перетащил веревку на другой берег и благополучно переправил остальных.

Матату шел последним, он нес одежду и ружье Шона. Перебравшись, он сразу двинулся дальше, как лесной дух. Шон пошел за ним, дрожа всем телом от холода; промокшие шкуры добавили его ноше тяжести.

Они вспугнули в лесу стадо буйволов; после исчезновения животных бычий запах долго стоял в ноздрях. Один раз Шон мельком увидел очертания большой антилопы, рыжей, с вертикальными белыми полосами по тяжелому телу и великолепными спиральными рогами. Это была лесная антилопа бонго. Богатый американский клиент заплатил бы ему тысячу долларов за возможность выстрелить в эту редчайшую пугливую антилопу, но животное убежало в бамбук, а Матату повел их дальше без очевидной цели и направления. След давностью в три часа остался позади.

Матату обогнул одну из редких лесных полян и снова остановился. Он оглянулся через голое плечо и улыбнулся Шону с терпеливым восхищением, как охотничий пес улыбается самому главному для него существу во вселенной.

Шон остановился позади него и посмотрел на след. Он не мог понять, как Матату это делает. Он пытался заставить его объяснить, но иссохший маленький гном рассмеялся в замешательстве и опустил голову. Своего рода чудо, которое не объяснишь простым искусством наблюдать и делать выводы. Матату проделал следующее: оставил горячий отчетливый след, побежал под невероятным углом к нему, вслепую преодолел бездорожный бамбук и дикие вершины и снова вышел на след безошибочным чутьем перелетной ласточки; при этом он срезал угол и выиграл три часа до добычи.

Шон сжал его плечо, и по телу маленького ндоробо прошла видимая волна удовольствия.

Теперь они меньше чем в часе ходьбы от банды, но из-за дождя и тумана стемнело раньше времени. Шон сделал Матату знак остановиться. Оба они за весь день не произнесли ни слова.

Люди, за которыми они шли, потеряли бдительность. Вначале они возвращались назад и путали след, раздваивали его и так искусно перепрыгивали, что даже Матату с трудом читал эти знаки – но теперь чувствовали себя уверенно и в безопасности. Бросали по дороге, пожевав, сочные стебли бамбука, оставляли зияющие надрезы на растениях и глубокие следы, ступая тяжело от усталости, и Матату шел по их следу, как по бетонной дорожке. Один из беглецов даже облегчился на тропе, не позаботившись прикрыть свои экскременты, и от них еще шло тепло. Матату улыбнулся Шону через плечо и сделал рукой жест, означавший «Очень близко».

Шон раскрыл ударный механизм двуствольного «гиббса», не позволяя ему щелкнуть. Он достал из казенника два патрона в медных гильзах и заменил их двумя другими, из кожаной сумки для боеприпасов. .577-миллиметровые патроны толще большого пальца человека, кургузые тупоносые головки пуль покрыты слоями меди и тонкого свинца, так что, встретившись с живой плотью, разрывают ее, оставляя обширные раны и нанося смертельный урон жизненно важным органам. Этот небольшой ритуал смены патронов был одним из суеверий Шона – он всегда так делал, сближаясь с опасной дичью. Так же неслышно и осторожно, как раскрыл, он закрыл ружье и оглянулся на двоих людей за собой.

Белки глаз Алистера блестели на зачерненном лице. Он держал автомат «брен» [98]. Шон не смог отучить Алистера от него. У автомата неудобный длинный ствол и большой вес, но Алистер любит автоматическое оружие.

– Когда я иду за Микки-Маусом, мне нравится превращать воздух в свинец, – объяснял он со своей ленивой улыбкой. – Ни у кого не будет шанса заткнуть мои яйца мне в рот.

Замыкавший цепочку Рей Харрис поднял большой палец, но пот и дождь проедали светлые полоски в смеси жира и сажи на его лице, и даже сквозь маскировку Шон видел, как тот осунулся от страха и усталости.

«Старик становится ни на что не годен, – бесстрастно подумал Шон. – Скоро придется отпустить его на травку, пастись».

Рей держал ручной пулемет «стерлинг» [99]. Шон подозревал, что Рею просто не удержать более тяжелое оружие. «В бамбуке он стреляет в упор», – объяснял свой выбор Рей, и Шон не стал с ним спорить или говорить, что маленькая девятимиллиметровая пуля срикошетит от любой веточки, что в густой растительности пуля просто застрянет, тогда как тяжелые пули «гиббса» пробьют и ветку, и живот Микки-Мауса за ней, а короткий двадцатидюймовый ствол лучше всего подходит для действий в бамбуке: его легко поворачивать, не рискуя задеть за ветвь.

Шон негромко щелкнул языком, и Матату двинулся по следу своей валкой, мягкой походкой, которой без устали шел день и ночь. Они пересекли еще один густо заросший бамбуком кряж, и в долине за ним Матату снова остановился. В густой тьме Шону пришлось подойти к нему и опуститься на колени, чтобы осмотреть то, на что показывал следопыт. Но даже после того как Матату ему показал, Шону потребовалась почти минута, чтобы понять: справа к следу присоединяется другой.

Шон жестом подозвал Рея и прошептал ему на ухо:

– К ним присоединилась еще одна группа Микки-Маусов, вероятно, из базового лагеря. Восемь человек, три женщины, так что всего тринадцать. Счастливое число.

Пока он говорил, свет окончательно померк и снова пошел дождь; он мягко лился с пурпурно-черного неба. Через пятьсот ярдов Матату снова остановился. Шон едва видел светлую ладонь своей правой руки, когда давал сигнал к остановке. Ночь совершенно поглотила след.

Белые люди нашли для себя древесные стволы, к которым можно было прислониться; они расселись лицами наружу защитным кругом. Матату Шон взял под свой плащ из обезьяньих шкур, как усталую охотничью собаку. Костлявое тело пигмея было холодным и влажным, как форель, только что выловленная в ручье, и пахло от него травами, перегнившей листвой, дикими животными. Поели сухого, жесткого соленого мяса буйвола и черствых кукурузных лепешек, взятых из сумок, и спали, делясь телесным теплом, а капли дождя падали на мех над их головами.

Матату коснулся щеки Шона, и тот мгновенно проснулся в полной темноте, сразу сняв с предохранителя «гиббс», лежавший на коленях. И сидел неподвижно, настороженно прислушиваясь.

Рядом с ним Матату принюхался, и спустя мгновение Шон сделал то же самое.

– Древесный дым? – прошептал он, и оба встали.

В темноте Шон прошел туда, где лежали Рей и Алистер, и поднял их. Они двинулись вперед в ночи, держась за пояс идущего впереди, чтобы не потеряться. Запах дыма то наплывал, то пропадал, но становился сильнее.

Матату потребовалось почти два часа, чтобы, используя обоняние и слух, точно засечь лагерь мау-мау, и в конце концов они увидели слабый блеск углей костра. Хотя капель в зарослях бамбука заглушала звуки, они тем не менее слышали их: негромкий кашель, приглушенный храп, бормотание женщины в кошмаре, – и Шон с Матату расставили всех по позициям.

На это ушел еще час; но в кромешной предрассветной темноте Алистер лежал на склоне в сорока футах от гаснущего костра, Реймонд прятался среди скал у ручья на его противоположном берегу, а сам Шон вместе с Матату залегли в густом кустарнике рядом с тропой, ведущей в лагерь.

Ствол «гиббса» лежал у Шона на левом предплечье, в правой руке он держал рукоять, согнув палец на предохранителе. Он укрыл себя и Матату меховым плащом, но оба даже не задремали, взвинченные до предела. Когда их тела соприкасались, Шон чувствовал, как дрожит от сдерживаемого нетерпения маленький ндоробо. Он был как охотничья собака, почуявшая добычу.

Вкрадчиво приближался рассвет. Вначале Шон понял, что видит свою руку на ружье перед лицом, потом перед глазами появился и короткий толстый ствол. Он посмотрел вперед и разглядел щупальце дыма костра, поднимающееся из мрачного леса к более светлой полоске тьмы – к небу над бамбуком.

Светало быстро, и Шон разглядел по сторонам костра два примитивных убежища, низкие навесы высотой не больше чем по пояс, и ему показалось, что в одном из них он заметил движение. Возможно, спящий повернулся и натянул одеяло на голову.

Кто-то кашлянул – сипло, влажно. Лагерь просыпался. Шон посмотрел вверх по склону, потом вниз, в сторону ручья. Он видел мягкий блеск отполированных водой камней, но ни следа других охотников.

Свет разгорался. Шон на мгновение закрыл глаза и снова открыл их. Он отчетливо видел столб, поддерживавший крышу ближайшего шалаша, а за ним смутный человеческий силуэт, фигуру, закутанную в меховое одеяло.

«Через две минуты будет достаточно света для стрельбы», – подумал он. Остальные тоже это знают. Все трое ждали так не счесть сколько раз на рассвете рядом с разлагающейся тушей свиньи или антилопы – ждали, когда к приманке подойдет леопард. И точно знали, когда наступает магический миг, позволяющий сделать точный выстрел. Сегодня они будут ждать, чтобы Шон начал, и потом вступят с «бреном» и «стерлингом».

Шон снова закрыл глаза, а когда открыл, человек в ближайшем шалаше сидел и смотрел в его сторону. На мгновение ему показалось, что его заметили, и он едва не выстрелил. Но успел сдержаться, когда человек отвернулся.

Неожиданно человек откинул одеяло и встал, пригибаясь под низкой крышей.

Шон видел, что это женщина, одна из тех, что сопровождают лагеря мау-мау, но для него она была жестока и порочна не меньше мужчин. Она вышла на открытое место у погасшего костра. На ней была только короткая юбочка из какого-то светлого материала. Груди острые и высокие, кожа в мягком утреннем свете гладкая и блестящая, как только что добытый антрацит.

Она пошла прямо к Шону, и хотя ее походка еще была неуверенной спросонья, он видел, что женщина молода и красива. Еще несколько шагов, и она наткнется на него… но тут она остановилась и зевнула, показав ровные белые зубы, блеснувшие в мягком сером свете.

Девушка подняла юбку к талии и присела лицом к Шону, раздвинув колени и глядя под себя, когда начала мочиться. Моча лилась с шумом, острый аммиачный запах ожег Шону ноздри.

Шон был так близко, что ему даже не пришлось поднимать «гиббс» к плечу. Он выстрелил ей в живот. Тяжелое ружье подскочило у него в руках; пуля подбросила девушку в воздух и еще там разорвала надвое, проделав в спине отверстие, в которое прошла бы ее голова. Девушка сложилась, вялая и обмякшая, как брошенная одежда, и упала на грязную лесную землю.

Из второго ствола Шон выстрелил в мау-мау, выскочившего из ближайшего шалаша. Выстрел из «гиббса» прозвучал как звон захлопнувшейся стальной двери, и с разорванной грудью человека отбросило назад в шалаш.

Еще два патрона Шон держал пальцами левой руки; он открыл казенник, стреляные гильзы вылетели у него над плечом, он одним движением вложил новые патроны и закрыл ружье.

Теперь звучали выстрелы из «брена» и «стерлинга». Вспышки были яркие и красивые, как волшебные огоньки, они сверкали и искрились, пули свистели между листьями – «тиу, тиу, тиу» – и, резко срикошетив, отлетали в лес.

Шон выстрелил снова, и пуля из «гиббса» свалила еще одну обнаженную фигуру, швырнув на землю, словно налетевший паровоз. Шон снова выстрелил, на этот раз навскидку, но мау-мау в этот момент отпрыгнул. Пуля попала ему в плечо и оторвала руку, так что та повисла обрывками плоти, когда мау-мау разворачивался. Громыхнул «стерлинг» Реймонда и свалил его.

Шон перезарядил «гиббс» и выстрелил направо и налево, каждым выстрелом убивая наповал. К тому времени как он зарядил оружие снова, лагерь окутала тишина, «брен» и «стерлинг» замолчали.

Ничто не двигалось. Все трое были прирожденными стрелками и стреляли почти в упор. Шон ждал целых пять минут. Только дурак сразу кидается к добыче, какой бы мертвой она ни казалась. Потом он осторожно поднялся на колени, прижимая ружье к груди.

Последний мау-мау не выдержал. Он притворялся мертвым в дальнем убежище и правильно рассчитал, когда охотники расслабятся и начнут двигаться. Мелькнув, как черный кролик, он метнулся в заросли бамбука на дальней стороне поляны. «Брен» Алистера был закрыт стеной ближайшего шалаша; тем не менее Алистер выстрелил, и пуля прошила пустой шалаш. У Рея на речном берегу положение для выстрела было лучше, но он запоздал на долю секунды: холод пробудил лихорадку в его крови, и его руки дрожали. Бамбук поглотил легкие девятимиллиметровые пули, словно Рей стрелял в стог сена.

Первые десять шагов бегущего мау-мау закрывала от Шона стена ближайшего шалаша, потом, когда мау-мау нырнул в бамбук, Шон лишь на мгновение увидел его силуэт, но он уже поворачивал короткий двойной ствол, словно бегло стрелял по летящему франколину. И хотя больше не видел добычу в густых зарослях, продолжал поворачивать оружие по линии бега, инстинктивно ведя его. «Гиббс» гневно взревел, алое пламя вырвалось из его дула.

Тяжелая пуля ушла в чащобу бамбука, и Матату рядом с Шоном радостно закричал: « Piga!– Попал!» Он услышал, как пуля вошла в живую плоть.

– Возьми кровавый след! – приказал Шон, и маленький ндоробо пробежал через поляну. Но в этом не было необходимости: мау-мау лежал там, где упал. Пуля пробила листву и ветви, ни на дюйм не отклонившись от траектории.

В лагерь, держа оружие наизготовку, вошли Алистер и Рей и принялись осматривать тела. Одна из женщин мау-мау еще дышала, хотя на ее губах пузырилась кровь, и Рей добил ее из своего Стэна выстрелом в висок.

– Убедись, что никто не ушел, – приказал Шон Матату на суахили.

Маленький ндоробо быстро обошел лагерь по кругу в поисках уходящего следа и вернулся, улыбаясь.

– Все здесь, – торжествующе сказал он. – Все мертвы.

Шон бросил ему «гиббс» и достал из ножен на поясе охотничий нож.

– Черт побери, парень, – сказал Рей Харрис, когда Шон направился к телу первой девушки. – Это уж слишком кровавый конец.

Он и раньше видел, как Шон это делает, и хотя Рей был суровым, черствым человеком и тридцать лет зарабатывал на жизнь кровью и стрельбой, его затошнило, когда Шон склонился к трупу, поглаживая лезвие ножа ладонью.

– Ты стал слишком мягок, старик, – улыбнулся ему Шон. – Ты ведь знаешь, из них получаются прекрасные кисеты, – сказал он, взял рукой грудь мертвой девушки и натянул кожу для первого удара ножом.

* * *

Шаса застал Гарри в зале заседаний. Гарри всегда приходил на двадцать минут раньше других членов совета, просматривал компьютерные распечатки и другие заметки, в последний раз проверял факты и цифры перед началом заседания. Перед введением Гарри в состав совета директоров Шаса и Сантэн поспорили.

– Можно погубить пони, слишком сильно его подгоняя.

– Мы говорим не о пони и не о поло, – ядовито возразила Сантэн. – и никто никого не подгоняет. Продолжая твою метафору, Шаса, он зажал удила зубами, и если мы попытаемся сдержать его или повернуть назад, то либо совсем разочаруем, либо заставим сорваться и идти самостоятельно. Пора чуть-чуть ослабить поводья.

– Но меня ты заставила ждать гораздо дольше.

– Ты был поздно цветущей розой, а война и прочие дела задержали тебя. В возрасте Гарри ты еще летал на «харрикейнах» и гонял над Абиссинией.

И вот Гарри стал членом совета и, как ко всему остальному в жизни, отнесся к новым обязанностям очень серьезно. Теперь он взглянул на отца, сидевшего на противоположном конце зала заседаний.

– Я слышал, ты самостоятельно занимал деньги, – уличил Шаса.

Гарри снял очки, прилежно протер их, подставил под свет и затем снова надел на крупный нос Кортни – все это он проделал, чтобы выиграть время, а сам обдумывал ответ.

– Только один человек знает об этом. Управляющий отделения «Оддерли-стрит» банка «Стандарт». Он потеряет работу, если будет болтать о моих личных делах.

– Ты забываешь, что мы с бабушкой входим в совет банка «Стандарт». Все займы свыше миллиона фунтов поступают к нам для одобрения.

– Рандов, – педантично поправил отца Гарри. – Два миллиона рандов: фунты – это уже история.

– Спасибо, – мрачно сказал Шаса. – Попытаюсь не отставать от времени. Вернемся к двум миллионам рандов, которые ты занял.

– Простая транзакция, папа. Я предложил в качестве дополнительного обеспечения свою долю акций пригорода Шасавилль, и банк дал мне взаймы два миллиона рандов.

– И что ты собираешься с ними сделать? Это ведь небольшое состояние.

Шаса был одним из нескольких человек в стране, способных дать этой сумме именно таким определение, и Гарри испытал облегчение.

– Кстати, полмиллиона я уже потратил на то, чтобы купить 51 процент всех выпущенных акций «Недвижимости Альфа Центавра», и еще полмиллиона дал этой компании взаймы, чтобы помочь ей выпутаться из трудностей.

– «Альфа Центавра»? Шаса очень удивился.

– Компания владеет отличными участками в Витватерсранде и здесь, на Кейпе. До краха в Шарпвилле эта земля стоила почти двадцать шесть миллионов.

– А теперь ничего не стоит, – предположил Шаса и, прежде чем Гарри мог возразить, спросил: – А что ты сделал со вторым миллионом?

– Купил золотые акции – «Англос» и «Рифы Ваал». Покупал по цене гораздо ниже рыночной, и дивиденды они дадут двадцать шесть процентов. Эти дивиденды позволяют заплатить банку все проценты за заем.

Шаса сидел на своем месте во главе стола совета и внимательно разглядывал собственного сына. Следовало бы уже привыкнуть, но Гарри продолжал его удивлять. Неожиданный, но вполне логичный шаг, и, не будь Гарри его сыном, на Шасу это произвело бы впечатление. Но сейчас Шаса чувствовал, что обязан найти в нем недостатки.

– А как же твои акции Шасавилля? Ты очень рискуешь.

Гарри удивился.

– Не мне объяснять тебе, папа. Ты меня сам научил. Шасавилль законсервирован. Мы не можем ничего продавать или развивать строительство, пока цена на землю не восстановится, поэтому я использовал свою долю, чтобы полностью использовать крах.

– А что если цена на землю не восстановится? – безжалостно спросил Шаса.

– Если она не восстановится, это будет означать, что со страной покончено. Я потеряю долю от ничего, то есть ничего. Но если цены восстановятся, я получу от двадцати до тридцати миллионов прибыли.

Шаса какое-то время обдумывал это, потом сменил угол атаки.

– А почему ты не пришел за деньгами ко мне, вместо того чтобы занимать за моей спиной?

Гарри улыбнулся, пытаясь пригладить торчащий вихор на голове.

– Ты бы высказал пятьсот причин, почему этого не стоит делать, вот как сейчас. К тому же я хотел действовать самостоятельно. Я больше не ребенок.

Шаса повертел перед собой золотую ручку на подставке и, не придумав больше никаких возражений, проворчал:

– Ты бываешь слишком умен на свою беду. Существует грань между деловым чутьем и откровенным азартом.

– А как определить эту грань? – спросил Гарри. На мгновение Шаса подумалось, что он шутит, но потом он понял, что, как всегда, Гарри совершенно серьезен. Он подался вперед, ожидая объяснения отца; он действительно хотел знать.

Шасу спасло появление других членов совета: Сантэн под руку с доктором Твентимен-Джонсом и Дэвидом Абрахамсом, который о чем-то дружелюбно и уважительно спорил с отцом, и благодарный Шаса получил возможность оставить тему. Во время заседания он раз или два смотрел на Гарри. Тот с восторгом слушал обсуждение, и в стеклах его очков отражался оконный свет и в нем – миниатюрная вершина Столовой горы. Когда повестка дня была исчерпана и Сантэн начала вставать, чтобы вести всех в изысканную столовую, Шаса остановил их.

– Мадам Кортни, господа! Еще один дополнительный вопрос. Мы с мистером Гарри Кортни обсуждали общее состояние рынка недвижимости. Мы оба считаем, что недвижимость и акции в данный момент сильно недооцениваются, и компания должна этим воспользоваться, но я хотел бы, чтобы он сам высказал некоторые предложения. Пожалуйста, мистер Кортни.

Это был Шасин способ встряхнуть парня и немного осадить его. За полгода после возвышения у Гарри еще ни разу не было возможности обратиться ко всему совету, и теперь отец без всякого предупреждения вызвал его, с мстительным видом откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

Гарри в конце стола багрово покраснел и с тоской посмотрел на застекленную дверь – свой единственный выход, прежде чем обратиться с традиционным приветствием к членам совета.

– Ма… ма… мадам Кортни и го… го… господа.

Он замолчал и умоляюще посмотрел на отца, но получив в ответ строгий бескомпромиссный взгляд, перевел дух и заговорил. Раз или два он запнулся, но, когда вначале Эйб Абрахамс, а потом Сантэн начали задавать резкие вопросы, забыл о заикании и проговорил сорок пять минут.

Когда он закончил, все некоторое время молчали, затем Дэвид Абрахамс сказал:

– Предлагаю просить мистера Гаррика Кортни подготовить перечень специальных предложений, соответствующих его презентации на этом заседании, и доложить нам их на чрезвычайном заседании совета на следующей неделе в удобное для господ членов совета время.

Сантэн его поддержала, предложение прошло единогласно. И Дэвид Абрахамс закончил:

– Я просил бы внести в протокол заседания благодарность мистеру Кортни за яркое выступление и за то, что он вынес на рассмотрение совета свои соображения.

Пока лифт спускался в подземный гараж, где рядом с «ягуаром» отца стоял «MG» Гарри, юношу не покидало ощущение успеха и признания. Оно сохранялось на всем пути до Оддерли-стрит к одинокому небоскребу «Санлам-билдинг», стоявшему на открытой площадке, на участке, отвоеванном у моря. Даже поднимаясь в лифте на двадцатый этаж небоскреба, Гарри еще чувствовал себя высоким, важным и решительным. И только когда вошел в приемную «Гэнтри, Кармайкл энд ассошиэйтс», это животворное сияние начало слабеть и жесткий воротничок больно врезался в бычью шею Гарри.

Две хорошенькие молодые женщины в приемной проявили всю почтительность к нему как к важному клиенту фирмы, но к тому времени Гарри уже так нервничал, что не воспользовался предложенным стулом и принялся бродить по приемной, притворяясь, что восхищается высокими вазами с протеями, но на самом деле незаметно проверял свое отражение в высоких, от пола до потолка, зеркалах за цветами.

Он заплатил сорок гиней за двубортный костюм в свою любимую «клетку принца Уэльского», но на широких мышцах груди лацканы пиджака лежали неровно, а на бицепсах ткань собиралась складками. Он потянул за манжеты в надежде расправить рукава, но потом оставил эти попытки и сосредоточился на усилиях ладонями пригладить волосы. И виновато вздрогнул, когда зеркальные двери святая святых фирмы распахнулись и в приемную вышла Холли Кармайкл.

Повернувшись к ней, Гарри почувствовал, как всякая бравада и уверенность покидают его, и вытаращил глаза. Невозможно, но она стала еще более уравновешенной и шикарной, чем ее образ, который стоял у него перед глазами с их последней встречи.

Сегодня на ней был сине-белый в полоску костюм «шанель» с плиссированной юбкой, которая, когда Холли шла к нему, вилась вокруг икр, открывая на мгновение красивые круглые колени. Ее чуть загорелые ноги, обтянутые нейлоном, поблескивали, как полированная слоновая кость, лодыжки открыты, рукава костюма «Шанель» элегантно подвернуты. Узкие ступни и ладони пропорциональны длинным гибким ногам и рукам.

Она улыбалась. Гарри почувствовал головокружение, какое иногда чувствовал, когда сидя выжимал собственный пятерной вес. Зубы у нее были с молочным отливом, и он зачарованно смотрел, как ее улыбающиеся губы произносят его имя.

Она ростом не ниже его, но он знал, что может поднять ее одной рукой, и задрожал от святотатственной мысли, что мог бы взять это божественное творение на руки.

– Мистер Кортни, надеюсь, мы не заставили вас ждать.

Она взяла его за руку и увела в свой кабинет. В сравнении с ее легкостью и изяществом он чувствовал себя цирковым медведем на цепи. Легкое прикосновение ее пальцев к коже обжигало, как раскаленное железное клеймо.

Ее светлые прядки были всех оттенков, от платины до темного горелого меда и роскошной гривой ниспадали на подкладные плечи костюма; всякий раз как она поводила головой, он чувствовал аромат этих прядей, и у него сводило живот.

По-прежнему держа пальцы на его бицепсе, она говорила прямо Гарри в лицо, продолжая улыбаться. Ее дыхание пахло цветами, а рот был таким прекрасным, алым и мягким, что, глядя на него, Гарри испытывал чувство вины, как будто украдкой смотрел на какую-то тайную, интимную часть ее тела. Он оторвал взгляд от рта Холли и посмотрел в глаза. Сердце Гарри заметалось в грудной клетке, как безумец в камере с обитыми стенами, потому что один глаз у нее был небесно-голубым, а второй фиолетовым с золотыми точками. Это придавало ее чертам поразительную асимметрию – не косоглазие, но какую-то близорукую неуравновешенность, и у Гарри начали подгибаться ноги, словно он пробежал десять миль.

– Наконец у меня кое-что есть для вас, – сказала Холли Кармайкл, вводя его в свой кабинет.

Длинная комната отражала необычный стиль, который привлек внимание Гарри к ее работам задолго до того, как они познакомились. Впервые он увидел их образцы в «Ежегоднике Архитектурного института». В 1961 году Холли Кармайкл получила премию этого института за дом на взморье, выходящий на залив Плеттенбург. Проект был подготовлен для одного из страховых магнатов Витватерсранда как дом для летнего отдыха. Холли использовала дерево, камень и современные материалы, сочетание которых было одновременно модернистским и классическим, пространство и форма сливались в естественной гармонии, которая будоражила глаз и в то же время успокаивала душу.

Ее кабинет был выдержан в мягких багровых тонах и оттенках небесной голубизны, одновременно функциональный, успокаивающий и несомненно женский. На всех четырех стенах тонкие нежные рисунки пастелью – ее собственной работы.

В центре кабинета на низком столике стоял миниатюрный макет особняка в Шасавилле, как он выглядел бы после завершения строительства поселка. Холли подвела Гарри к макету и отошла. Он обошел макет, разглядывая его со всех углов.

Она наблюдала, как он меняется.

Вся неуклюжесть исчезла. Даже сложение как будто изменилось. Тело было напоено той же тяжеловесной грацией, какая бывает у быка на арене, когда он ждет нападения.

Чтобы лучше понять запросы своих клиентов, Холли обязательно изучала их окружение и прошлое. К этому клиенту она отнеслась с особым вниманием. В деловых кругах говорили, что Гарри Кортни, несмотря на свою внешнюю нескладность, свойственно большое присутствие духа и он уже продемонстрировал проницательность и смелость, приобретя права на поселок Шасавилль и контрольный пакет акций «Недвижимости Альфа Центавра».

Бухгалтер Холли сделал приблизительную оценку его состояния, в которое, наряду с недвижимостью, входили доли в золотодобывающих компаниях и «Горно-финансовой компании Кортни», полученные Гарри от семьи, когда он вошел в совет директоров этой компании.

Более важным был преобладающий взгляд, что Сантэн и Шаса Кортни отказались от надежды на остальных братьев и решили: Гаррик Кортни – их надежда на будущее. Он наследник миллионов Кортни, а сколько их – никому не известно: двести, пятьсот, а то и миллиард рандов. От этой мысли Холли Кармайкл слегка вздрогнула.

Глядя на него сейчас, она видела не неуклюжего всклокоченного молодого человека в очках в стальной оправе и в дорогом костюме, который сидит на нем как мешок из-под картошки, – она видела власть.

Власть зачаровывала Холли Кармайкл, власть во всех ее формах: богатство, репутация, влияние, физическая сила. Чуть вздрогнув, она вспомнила ощущение его мышц под пальцами.

Холли тридцать два года, она почти на десять лет его старше, и развод говорит против нее. Сантэн и Шаса Кортни консервативны и старомодны.

«Им придется постараться, чтобы остановить меня, – сказала она себе. – Я всегда получаю, что хочу, а сейчас я хочу его… но дело будет нелегким».

Потом она обдумала, как завлечь Гарри Кортни. Она знала, что он одержим ею. Первая часть будет легкой. Она без всяких усилий уже завладела им и может так же легко поработить. А вот тогда начнутся трудности. Она подумала о Сантэн Кортни и о том, что о ней знает, и снова вздрогнула, но на сей раз не от возбуждения и удовольствия.

Гарри остановился перед ней. Хотя их глаза находились на одном уровне, он как будто возвышался над Холли, в упор глядя на нее. Только мгновение назад она чувствовала, что полностью владеет ситуацией, но вдруг усомнилась в этом.

– Я видел, что вы можете сделать, когда по-настоящему стараетесь, – сказал он. – И хочу, чтобы вы постарались ради меня. Мне ни к чему второй сорт. Это мне не нужно.

Холли удивленно смотрела на него. Ей и в голову не приходило, что он может отвергнуть ее работу, тем более так грубо. Шок продолжался несколько секунд и сменился гневом.

– Если вы так оцениваете мою работу, мистер Кортни, советую вам найти себе другого архитектора, – с холодной яростью сказала она, но он и глазом не моргнул.

– Идите сюда, – приказал он. – Посмотрите с этого угла. Вы строите торговый центр, не подумав о виде из домов на холме. И взгляните сюда. Вы могли бы использовать дорожки поля для гольфа, чтобы усилить очарование этих участков, а не заслонять их, как у вас получилось.

Он взял Холли за руку, и хотя она знала, что Гарри не использует и части своей силы, обещание, скрытое в его пальцах, слегка испугало ее. Он указывал на недостатки ее проекта, и она перестала чувствовать покровительственную уверенность. Гарри говорил, и она понимала, что он говорит правду. Она сама чувствовала недостатки, которые он сейчас обнажил, но и не подумала найти для них решение. Не подумала, что такой молодой и неопытный человек сумеет их увидеть, – она считала его влюбленным мальчиком, который примет все, что она предложит. И сейчас сердилась не только на него, но и на себя.

Он наконец закончил свой разбор, и Холли негромко сказала:

– Я верну вам задаток, и мы разорвем контракт.

– Вы подписали контракт и приняли задаток, миссис Кармайкл. И я хочу, чтобы вы выполнили договоренность. Мне нужно нечто прекрасное, поразительное и правильное. То, что можете дать только вы.

Она ничего не ответила, и его поведение изменилось, он стал удивительно мягок и внимателен.

– Я не хотел вас оскорбить. Я считаю вас лучшей и хочу, чтобы вы мне это доказали – пожалуйста.

Она отвернулась, подошла к рисовальной доске в другом конце кабинета, сняла жакет, бросила на стол и взяла карандаш.

Поднеся карандаш к чистому листу бумаги, она сказала:

– Похоже, мне придется поработать. Начинаем… – и провела по листу первую решительную линию. – По крайней мере мы знаем, чего не хотим. Теперь надо узнать, чего мы хотим. Начнем с торгового центра.

Гарри остановился за ней и молча наблюдал минут двадцать, прежде чем она оглянулась и ее фиолетовый глаз сверкнул сквозь завесу сверкающих светлых волос. Ей ни о чем не нужно было спрашивать.

– Да, – кивнул он.

– Не уходите, – сказала она. – Когда вы рядом, я чувствую ваше настроение и могу понять вашу реакцию.

Он снял пиджак, бросил на стол рядом с ее жакетом и встал за ней в рубашке, сунув руки в карманы брюк и ссутулив плечи. Он оставался совершенно неподвижным, сохранял абсолютную сосредоточенность, и все же его присутствие словно подхлестывало Холли, заставляло черпать из загадочных источников таланта. Спустя какое-то время она увидела все в целом, каким оно должно быть, и начала рисовать; карандаш летал по листу.

Когда стало темнеть, Гарри задернул шторы и включил верхний свет. Уже в девятом часу она наконец бросила карандаш и повернулась к нему.

– Вот такое чувство я хочу передать. Вы были правы: первая попытка ничего не стоит.

– Да, я был прав в одном отношении. Вы лучшая.

Он взял пиджак, надел на массивные плечи, и Холли почувствовала укол отчаяния. Она не хотела, чтобы он уходил, и знала, что, если он уйдет, она почувствует себя истощенной и выжатой. Творческие усилия измотали ее.

– Вы не можете отправить меня домой готовить ужин, – сказала она. – Это был бы садистский поступок жестокого надсмотрщика.

Неожиданно вся его уверенность иссякла, он покраснел и пробормотал что-то невнятное. И она поняла, что с этой минуты должна взять инициативу в свои руки.

– Вы можете по крайней мере накормить рабыню. Может, пригласите меня поужинать, мистер Кортни?

Входя с Гарри в ресторан, она привлекла привычное мужское внимание и была рада, что он это заметил. Уверенность, с которой он обсуждал с мэтром вина, удивила ее, но потом она вспомнила, что Вельтевреден – одно из ведущих винодельческих хозяйств на мысе Доброй Надежды.

Во время ужина они говорили серьезно, и Холли радовалась возможности избежать обычных банальностей первого свидания. Говорили о Шарпвилльском кризисе и его последствиях, социальных и экономических, и ее поразила глубина политической проницательности Гарри, но потом она вспомнила, что его отец министр в правительстве Фервурда. И у Гарри место, с которого все видно и все понятно.

«Если бы только не этот ужасный клетчатый костюм и не эти страшные очки в стальной оправе, – думала она, – и волосы, которые делают его похожим на Вуди Вудпекера [100].

Когда он пригласил ее на танец, у нее возникли опасения. Они были единственной парой на маленькой танцевальной площадке, а в зале сидело больше десятка ее знакомых. Однако стоило Гарри положить руки ей на талию, как Холли успокоилась и расслабилась. Несмотря на всю свою массивность, он был проворен, легок на ногах и с великолепным чувством ритма, и она наслаждалась, пока вдруг его танцевальный стиль не изменился. Теперь он почтительно держал ее на расстоянии. Вначале Холли удивилась. Попыталась сохранить тесный контакт бедер, который позволял ей предугадывать его движения, и только тут заметила, что у него эрекция. Вначале это позабавило ее, потом заинтересовало. Как и все прочее, и эта часть его тела оказалась массивной и жесткой. Холли немного порезвилась, легко прислоняясь к нему и отступая, и все это время беззаботно болтала, делая вид, что не подозревает о его затруднении. Потом он отвез ее в своем «MG» туда, где стояла ее машина. Она со студенческих дней не ездила в открытых спортивных машинах, и ветер, развевающий волосы, вызвал у нее ностальгическое ощущение.

Он настоял на том, что проводит ее «мерседес» до Бэнтри-бей и убедится, что она благополучно вернулась домой, поэтому попрощались они на тротуаре у ее дома. Холли подумала, не пригласить ли его на кофе, но чутье уверенно предупредило ее, что нужно защищать свой светлый образ, который, несомненно, он создал.

И она только сказала:

– В конце недели я смогу показать вам несколько новых проектов.

На этот раз она вложила в предварительные наброски все свои способности и знала, что получилось хорошо. Он снова приехал в ее офис, и они допоздна работали, потом вместе поужинали. Был вечер четверга, и рестораны были полупустыми. Танцевальная площадка оказалась в их распоряжении, и на этот раз Холли в танце легко и коварно касалась его бедрами.

Когда прощались у ее квартала, она спросила:

– Вероятно, вы будете на «Мэт» в субботу?

«Мэт» – «Метрополитен гандикап» – главное событие скачек на Кейпе.

– Я не бываю на бегах, – неохотно ответил Гарри. – Мы играем в поло, и бабуля не одобряет, когда я… – Он сам замолчал, сообразив, как по-детски это звучит. – Ну, во всяком случае я ни разу не был на скачках.

– Пора начинать, – решительно сказала Холли. – А мне на субботу нужен спутник… конечно, если вы не против.

Всю дорогу домой, в Вельтевреден, Гарри пел; он оглашал ночной воздух радостным ревом, гоня свой «MG» по изгибам и уклонам горной дороги.

Гарри потребовалось время, чтобы понять, что не бега были главным развлечением собравшихся. Они отступали на второй план перед демонстрацией мод и сложных социальных взаимодействий зрителей.

На фоне причудливых и нелепых нарядов некоторых женщин летящее голубое шелковое платье Холли и широкополая шляпа с единственной живой розой казались элегантными и сдержанными, но вызывали завистливые взгляды других посетительниц. Гарри обнаружил, что знает почти всех в отделении для членов клуба; многие из них были друзьями его семьи, а Холли познакомила его с теми, кого он не знал. Все реагировали на имя Кортни; Холли чрезвычайно заботливо и внимательно незаметно вовлекала Гарри в разговоры с незнакомцами, пока он не успокоился.

Они образовали приметную пару – «Красавица и Чудовище», сказал один злой остряк, и за ними повсюду следовала волна сплетен: «Холли крадет младенцев из колыбели» и «Сантэн посадит ее на кол и сожжет».

Гарри совершенно не замечал этого вызываемого ими волнения, и, как только на старт вывели лошадей для первого забега, он оказался в своей стихии. Лошади были частью жизни в Вельтевредене. Шаса посадил Гарри в седло раньше, чем тот научился ходить, и у него была прирожденная способность оценивать лошадей.

В первом забеге участвовали лошади, не бравшие призов, и ставки делались наудачу, потому что ни одна из двухлеток раньше не участвовала в бегах. На параде Гарри выделил черного жеребца.

– Мне нравится его грудь и ноги, – сказал он Холли, и та сверилась с номером на карточке.

– Рапсодия, – сказала она. – Никогда не видела хорошую лошадь с таким нелепым именем. Тренер Миллер, жокей Тайгер Райт.

– Об этом я ничего не знаю, но вижу, что он в отличной форме и хочет поработать, – ответил Гарри. – Только посмотрите, как он уже вспотел.

– Давайте поставим на него, – предложила Холли, и Гарри с сомнением посмотрел на нее. В его ушах звучали семейные запреты на азартные игры, но ему не хотелось обижать Холли или показаться ей ребенком.

– Как это сделать? – спросил он.

– Видите стоящих там разбойников? – она показала на ряд букмекеров. – Подходите к любому из них, отдаете деньги и говорите: «Рапсодия – на выигрыш». – Она протянула Гарри десятирандовую банкноту. – Поставим по десятке.

Гарри был в ужасе. Десять рандов – большие деньги. Одно дело взять взаймы два миллиона под законный деловой проект, но совсем другое – отдать десятку чужаку в безвкусном кричащем костюме, с сигарой. Он неохотно достал бумажник.

На повороте Рапсодия шла в середине, но, выходя из поворота, Тайгер Райт вывел лошадь на открытое место и дал возможность бежать. Жеребец понесся вперед и перед самой трибуной, на которой, придерживая шляпу, подпрыгивала Холли, догнал лидера. К финишу он пришел на два корпуса впереди, и Холли обеими руками обняла Гарри за шею и поцеловала на глазах у десяти тысяч зрителей.

Когда Гарри передавал ей ее часть выигрыша, она сказала:

– Разве не забавно было бы иметь свою скаковую лошадь?

На следующее утро он позвонил ей домой в шесть часов.

– Гарри? – пробормотала она. – Сегодня воскресенье. Вы не можете так со мной поступать – ведь еще только шесть утра.

– На этот раз я вам кое-что покажу, – сказал он, и его воодушевление оказалось таким заразительным, что она бессильно согласилась.

– Дайте мне час, чтобы проснуться.

Он отвез ее на дугу пляжа Фальс-Бей под Мюзенбергом и остановил машину на верху дюны. Сорок лошадей с помощниками жокеев и конюхами бегали по мягкому песку или заходили в зеленую воду. Гарри свел Холли вниз, подвел к группе из четырех мужчин, присматривавших за тренировкой, и познакомил.

– Это мистер Миллер.

Тренер и его помощники одобрительно взглянули на Холли. Лоб у нее был перевязан розовым шарфом, но густые светлые волосы свободно падали на шею, а короткий бушлат подчеркивал длину и форму ее ног в небесно-голубых брюках и сапогах.

Тренер свистнул одному из помощников, и, только когда тот вывел жеребца из круга лошадей, Холли узнала его.

– Рапсодия! – воскликнула она.

– Поздравляю, миссис Кармайкл, – сказал тренер. – Мы все будем им гордиться.

– Не понимаю.

Она была в замешательстве.

– Ну, – объяснил Гарри, – вы сказали, что было бы забавно завести лошадь, а двенадцатого числа следующего месяца у вас день рождения. С днем рождения.

Холли смотрела на него в смятении, гадая, как он узнал дату и как сказать ему, что она не может принять такой экстравагантный подарок. Но Гарри был ужасно доволен, он хотел, чтобы его благодарили, чтобы ему аплодировали, и она подумала: «А почему бы и нет – только на этот раз! И к дьяволу последствия!»

Она снова поцеловала его, а остальные стояли вокруг и понимающе улыбались.

В «MG» на пути домой она сказала:

– Гарри, я не могу принять Рапсодию. Вы слишком щедры. – Его разочарование было очевидным и жалобным. – Но, – продолжала она, – я могу принять половину подарка. Вы оставите себе другую половину, и мы будем участвовать в бегах как партнеры. Даже сможем зарегистрировать свои цвета.

Ее поразила собственная изобретательность. Совместное владение живым существом укрепит их связь. «И пусть все Кортни кричат и неистовствуют. Он мой», – пообещала она себе.

Возле своего дома она сказала:

– Припаркуйтесь здесь, рядом с «мерседесом».

Взяла его за руку и повела к лифту.

Как и кабинет, квартира олицетворяла ее чувство прекрасного, ощущение формы и цвета. Балкон нависал высоко над скалами, внизу бился и отступал прибой, так что казалось, будто они стоят на носу океанского лайнера.

Холли принесла из кухни бутылку шампанского и два высоких, узких бокала.

– Откройте! – приказала она и подставила бокалы под шипящую струю.

– За Рапсодию! – произнесла она тост.

Она приготовила на завтрак большую миску салата, а заодно научила Гарри делать для этого салата заправку.

С салатом они допили шампанское и разлеглись на толстом ковре на полу в гостиной, окруженные альбомами с образцами шелка, обсуждая свои жокейские цвета, и наконец остановились на ярком цвете фуксии.

– Будет прекрасно смотреться на черной блестящей шкуре Рапсодии.

Холли посмотрела на Гарри. Он стоял возле нее на коленях, и чутье подсказало ей, что сейчас самый подходящий момент.

Она медленно перевернулась на спину и приглашающе закрыла разноцветные глаза, но он мешкал, и ей пришлось протянуть руку и привлечь к себе его голову, а затем его сила поразила ее.

Она чувствовала себя в его объятиях беспомощной, как младенец, но очень скоро убедилась, что он не причинит ей боли, начала наслаждаться ощущением физической беспомощности в буре его поцелуев и позволила ему ненадолго взять инициативу в свои руки, пока не поняла, что он снова нуждается в руководстве.

Холли укусила его в щеку и, когда Гарри выпустил ее и посмотрел удивленно и испуганно, вырвалась из его объятий и побежала к дверям спальни. Оглянувшись, она увидела, что он по-прежнему стоит на полу на коленях, смятенно глядя на нее, рассмеялась и оставила дверь открытой.

Он ворвался, как бык, раззадоренный красной тряпкой, но Холли остановила его поцелуем, прижимаясь ртом к его рту, расстегнула ему рубашку и сунула под нее руку. Она не ожидала обнаружить там густую темную поросль, покрывавшую всю его грудь, не ожидала и собственной реакции на это. У всех других ее мужчин грудь была гладкой и голой, и она считала, что это ей нравится, но сейчас она испытала мгновенное сексуальное возбуждение, и ее пах увлажнился.

Она губами и кончиками пальцев управляла им, не позволяя двигаться, пока сама его раздевала, а когда его одежда упала к ногам, воскликнула: «О милостивый Боже!» – и схватила Гарри за запястье, чтобы помешать прикрыться.

Ни у кого из ее мужчин такого не было, и на мгновение она засомневалась, справится ли. Но тут желание одолело все сомнения, и она повела его в постель. Заставила лечь, пока раздевалась перед ним, и всякий раз, как он пытался прикрыться, приказывала:

– Нет! Мне нравится на это смотреть.

Он был совсем другой, сплошь мышцы и волосы; на впалом животе рябили мышцы, как прибрежный песок под ветром. Мускулистые руки и ноги. Ей хотелось начать, но еще больше хотелось, чтобы он этого никогда не забыл, чтобы благодаря этому принадлежал ей всю жизнь.

– Не двигайся, – прошептала она и, нагая, склонилась над ним. Сосками задела волосы на его груди, кончиком языка коснулась углов его глаз и провела им до самого рта.

– Я никогда еще этого не делал, – хрипло прошептал он. – Я не знаю, как.

– Тише, дорогой, не разговаривай, – прошептала она ему в рот, но мысль о его девственности еще больше возбудила и обрадовала ее.

«Он мой, – торжествующе сказала она себе. – С этого дня он мой навсегда!»

И она провела языком по его подбородку, потом по горлу, почувствовала, как он твердеет, ударяя ее меж свисающих грудей, и тогда потянулась вниз и взяла его обеими руками.

В комнате было уже темно, когда они, обессиленные, разомкнули объятья. Снаружи солнце село в Атлантический океан и своим уходом разъярило вечернее небо. Гарри лежал щекой на груди Холли и, как младенец, не мог от нее оторваться. Холли гордилась своей грудью, и то, как она зачаровывала Гарри, забавляло ее и льстило ей. Она довольно улыбнулась, когда она зарылся в ее грудь лицом.

Его очки лежали на ночном столике. Холли в полутьме разглядывала его лицо. Ей нравился большой мужественный нос и решительный подбородок, но с очками в стальной оправе придется расстаться, решила она, с очками и этим костюмом в жуткую клетку, который только подчеркивает, какое у него коренастое и плотное тело. В понедельник первым делом нужно будет через Йена Гентри, ее партнера, узнать имя его личного портного. Она уже выбрала рисунок – вертикальная полоска, по серому или утонченно синему, которая сделает его выше и стройнее. Его переоформление – один из самых смелых и благодарных проектов в ее жизни, и ей не терпелось им заняться.

– Ты удивительная, – говорил Гарри. – Я такой в жизни никогда не встречал.

Холли снова улыбнулась и пригладила его густые темные волосы. Стоило ей убрать руку, они снова поднимались.

– У тебя двойная макушка, – тихо сказала она. – Это значит, ты везучий и смелый.

– Не знал, – ответил он.

Неудивительно: ведь Холли только что это выдумала.

– О да, – заверила она. – Но это значит также, что на макушке волосы должны быть чуть длиннее, чтобы не вставали вихрами вот так.

– Этого я тоже не знал. – Гарри поднял руку и потрогал волосы. – Я попробую, но ты должна сказать, какой они должны быть длины – я не хочу походить на хиппи.

– Конечно.

– Ты удивительная, – повторил он. – Я хочу сказать – совершенно удивительная.

* * *

– Эта женщина явно охотница за богатством, – твердо сказала Сантэн.

– Мы не можем точно знать, – ответил Шаса. – Я слышал, она очень хороший архитектор.

– Это совершенно ни при чем. Она ему в матери годится. Ей нужно одно и только одно. Надо немедленно прекратить это. Иначе ситуация выйдет из-под контроля. О них говорит весь город, и все мои друзья злорадствуют. В субботу они были в «Келвин-гроув» и целовались и обнимались прямо на танцплощадке.

– Ну, думаю, все само собой рассосется, – предположил Шаса. – Если мы сделаем вид, что ничего не заметили.

– Гарри уже неделю не ночует в Вельтевредене. Эта женщина – вульгарная, бесстыжая… – Сантэн оборвала фразу и покачала головой. – Тебе придется с ней поговорить.

– Мне?

Шаса приподнял бровь.

– Ты умеешь обращаться с женщинами. Я с этой девкой обязательно сорвусь.

Шаса вздохнул, хотя в глубине души радовался возможности взглянуть на знаменитую Холли Кармайкл. Он не мог себе представить, каков вкус Гарри в женщинах. Парень раньше ничем его не выдавал. Шаса представил себе: удобная практичная обувь, очки в роговой оправе, толстая, лет сорока, серьезная, эрудированная – и содрогнулся.

– Хорошо, мама. Я ее предупрежу, а если это не подействует, мы всегда можем отправить Гарри к коновалу, чтобы тот над ним поработал.

– Я бы хотела, чтобы ты не шутил по таким серьезным поводам, – строго сказала Сантэн.

Хотя Холли уже месяц ожидала этого, ее потрясение, когда ей позвонили, ничто не смягчило. В прошлом году Шаса Кортни выступал в «Клубе деловых женщин», и она сразу узнала его голос и обрадовалась, что придется иметь дело с ним, а не с Сантэн.

– Миссис Кармайкл, мой сын Гарри показал мне ваши предварительные наброски для пригорода Шасавилль. Как вы знаете, «Горно-финансовая компания Кортни» владеет большим пакетом акций этого проекта. Хотя за его развитие целиком отвечает Гарри, я бы хотел встретиться с вами и обменяться мыслями.

Она предложила встретиться в ее офисе, но Шаса искусно воспрепятствовал ее попытке выбрать поле битвы и послал за ней шофера на «роллсе», чтобы привезти ее в Вельтевреден. Холли поняла, что ее сознательно помещают в обстановку, которая должна подавить ее, показать великолепие мира, в котором ей нет места. Поэтому она невероятно тщательно продумала свой наряд и облик, и теперь, когда ее ввели в кабинет Шасы Кортни и она увидела, как он вздрогнул, поняла, что первой пустила кровь. Она заставила комнату со всеми ее сокровищами казаться созданной специально для нее, и холодная, поверхностная улыбка Шасы поблекла, когда он подошел к ней и пожал руку.

– Великолепный Тернер, – сказала Холли. – Я всегда думала, что он должен был вставать рано. У солнечного света только ранним утром бывает такой золотистый оттенок.

Выражение его лица изменилось: он понял, что под поразительной внешностью таится глубина.

Они обошли комнату, будто бы разглядывая картины, элегантно фехтуя, пытаясь нащупать слабости друг друга и не находя их, пока Шаса сознательно не нарушил этот порядок, сделав ей личный комплимент, чтобы польстить.

– У вас удивительные глаза, – сказал он и стал выжидать, что она сделает. Холли немедленно контратаковала.

– Гарри называет их аметистом и сапфиром.

Она аккуратно лишила его преимущества. Шаса думал, она не захочет первая упомянуть Гарри.

– Да, я знаю, что вы вдвоем плотно работали.

Он подошел к столу с отделкой из слоновой кости. На столе стояли графины и стаканы.

– Могу я предложить вам немного хереса? Этот херес – наша гордость.

Он принес стакан и заглянул в эти удивительные глаза. «Ах, маленький дьяволенок, – печально подумал Шаса. – Опять. Ну кто мог ожидать от Гарри чего-нибудь такого?»

Она отпила глоток.

– Мне нравится, – сказала она. – Сухой, как кремень, но не вязкий.

Он слегка наклонил голову, признавая точность ее суждения.

– Думаю, не стоит темнить. Я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать проект Шасавилля.

– Это хорошо, – ответила Холли. – Потому что я не потрудилась прихватить последние наброски.

Он с облегчением рассмеялся.

– Давайте сядем и устроимся поудобней.

Она выбрала стул в стиле Людовика Четырнадцатого с вышитой кожаной обивкой из Обюссона, потому что точно такой же стул видела в музее Виктории и Альберта; положив ногу на ногу, она заметила, что Шаса с трудом оторвал от них взгляд.

– Я собирался откупиться от вас, – сказал Шаса. – Теперь, познакомившись с вами, я понимаю, что ошибался.

Она ничего не ответила, глядя на него через край бокала и мерно покачивая ногой в зловещем ритме.

– Я думал, какова может быть цена, – продолжал он. – И мне приходила в голову сумма в сто тысяч.

Нога продолжала раскачиваться, и Шаса, сам того не желая, снова посмотрел на ее икру и изящно повернутую лодыжку.

– Конечно, это было нелепо, – продолжал он, глядя на ногу Холли в итальянской кожаной туфельке. – Теперь я понимаю, что должен был подумать о половине миллиона.

Он пытался нащупать цену Холли и снова посмотрел ей в лицо в поисках первых признаков алчности, но ему было очень трудно сосредоточиться. «Сапфир и аметист, поистине! У Гарри гормоны, должно быть, из ушей текут». И Шаса ощутил легкий укол зависти.

– Естественно, я думал о фунтах стерлингов. Все еще не могу привыкнуть к этим рандам.

– Как замечательно, мистер Кортни, – сказала она, – что вы решили не оскорблять нас обоих. В таком случае мы могли бы подружиться. Я предпочитаю дружить.

Ну хорошо, его план провалился. Он поставил свой стакан с хересом.

– Гарри еще ребенок, – сменил он подход.

Холли покачала головой.

– Он мужчина. Ему просто нужен был кто-то, кто бы убедил его в этом. Что было нетрудно.

– Он сам не знает, чего хочет.

– Это один из самых целеустремленных и уверенных мужчин, каких я встречала. Он точно знает, чего хочет, и сделает все, чтобы добиться своего. – Она помолчала, ожидая, пока он поймет, что в этих словах заключен вызов, и негромко добавила: – Все что угодно.

– Да, – негромко согласился Шаса. – Это семейная черта Кортни. Мы пойдем на все, лишь бы получить то, что хотим, – и уничтожим всякого, кто встанет на пути. – Он помолчал, точно как она, и тихо добавил: – Всякого.

– У вас было три сына, Шаса Кортни. Остался один. Хотите рискнуть?

Он откинулся в кресле и посмотрел на Холли. Она не была готова увидеть боль в его взгляде и на мгновение подумала, что зашла слишком далеко. Но вот это выражение ушло.

– Вы деретесь жестко и грязно, – печально признал он.

– Когда дело того стоит. – Она знала, что с таким противником это опасно, но почувствовала к нему жалость. – А для меня оно того стоит.

– Для вас да, я это вижу, но для Гарри?

– Я думаю, что должна быть с вами совершенно честна. Вначале это была легкая шалость. Озорство. Меня интриговала его молодость – она сама по себе может быть привлекательной. Но были и другие очевидные притягательные стороны, о которых вы упомянули.

– Империя Кортни и его место в ней.

– Да. Я не была бы человеком, если бы это меня не интересовало. С этого началось, но почти сразу начало меняться.

– В каком направлении?

– Я начала понимать его огромный потенциал и возможности моего влияния на его развитие. Вы не заметили перемены в нем за те три месяца, что мы вместе? Неужели вы считаете, что я на него пагубно влияла?

Шаса невольно улыбнулся.

– Костюм в темную полоску и очки в роговой оправе. Да, согласен, это большое усовершенствование.

– Это лишь небольшие внешние признаки огромных внутренних перемен. За три месяца Гарри стал зрелым, уверенным мужчиной, он обнаружил в себе силу, многочисленные достоинства и таланты, среди которых не последнее место занимает душевная теплота и умение любить. С моей помощью он откроет в себе и все остальное.

– Так что вы по-прежнему видите себя в роли архитектора, строящего мраморный дворец из глиняных кирпичей.

– Не смейтесь над ним. – Она рассердилась, заняв покровительственную и оборонительную позицию, как львица. – Он, вероятно, лучший из Кортни, а я, наверно, лучшее, что случилось с ним в жизни.

Он посмотрел на нее и удивленно воскликнул:

– Вы его любите – вы действительно его любите!

– Вы наконец поняли.

Она встала и повернулась к двери.

– Холли, – сказал Шаса, и это неожиданное использование имени остановило ее. Она мешкала, все еще бледная от гнева, а он мягко продолжил: – Простите меня, я не понимал. Думаю, Гарри очень повезло, что он встретил вас. – Он протянул руку. – Вы сказали, что мы можем стать друзьями – это еще возможно?

* * *

Столовый залив открыт северо-западному ветру с зимнего, серого Атлантического океана. Паром шел носом к волнам, переваливая через их гребни, и брызги взлетали выше короткой мачты.

Вики впервые оказалась в море, и движение парома приводило ее в сильнейший ужас. Она прижимала к себе ребенка и смотрела прямо вперед, но ей трудно было удерживать равновесие на жесткой деревянной скамье, а брызги заливали иллюминатор дрожащим миражом и искажали картину. Остров казался страшным чудовищем, плывущим навстречу, и она вспоминала все легенды своего племени о чудищах, выходящих из моря и убивающих всех людей на берегу.

Она радовалась тому, что с ней Джозеф. Сводный брат превратился в красивого молодого человека. Он был похож на выцветшую фотографию ее деда Мбежане Динизулу, которая висела на стене в комнате матери. У Джозефа тот же широкий лоб и широко расставленные глаза, нос не приплюснутый, с высокой переносицей, чисто выбритый подбородок круглый и полный.

Он только что получил диплом юриста в черном университете Форт-Хар, но, прежде чем пройти посвящение в наследственную должность зулусского вождя, поддался уговорам Вики и отправился с ней в путешествие через весь субконтинент. Вернувшись обратно, в район Ледибурга, в Зулу-ленд, он сразу начнет подготовку к получению титула вождя. Это не посвящение, которое вынуждены проходить молодые люди из племени коса и других. Джозеф не будет страдать от жестокого ритуального обрезания. Король Чака отказался от этого обычая. Он не мог тратить время своих молодых воинов на то, чтобы выздоравливать после обрезания, его, это время, лучше было использовать в военных набегах.

Джозеф стоял рядом с Вики, легко балансируя на качающихся досках палубы, и держал руку у нее на плече, чтобы успокоить.

– Уже скоро, – сказал он. – Скоро будем на месте.

Вики сердито покачала головой и крепче прижала сына к груди. На лбу у нее выступил холодный пот, ее одолевали приступы тошноты, но она прогоняла их. «Я дочь вождя, – говорила она себе. – И жена короля. Я не поддамся женской слабости».

Паром ушел от ветра, оказался на спокойной воде под защитой острова, и Вики глубоко и прерывисто вдохнула и встала. Ноги у нее подгибались, и Джозеф помог ей добраться до поручня.

Они стояли бок о бок и смотрели на мрачный силуэт острова Роббен. Это название происходит от голландского слова, означающего «тюлень», потому что первые исследователи обнаружили на голых камнях этого острова огромные колонии тюленей.

Когда рыбная ловля и добыча тюленей на этом острове перестали окупаться, его превратили в лепрозорий и тюрьму для политических заключенных, преимущественно черных. Даже Макана, пророк и воин, который вел первые нападения коса на поселения белых за Грейт-Фиш-ривер, после захвата был сослан сюда и в 1820 году погиб, утонул в ревущем море, пытаясь бежать с острова. Более полувека его народ отказывался верить в смерть вождя, и сегодня его имя – боевой клич племени.

Сто сорок три года спустя на этом острове отбывал заключение другой пророк и воин, и Вики через сужающуюся полоску воды смотрела на уродливое низкое квадратное здание – новую строго охраняемую тюрьму для опасных политических заключенных, где содержался Мозес Гама. После отсрочки казни Мозес еще два года провел в камере смертника в Центральной тюрьме Претории, пока президент республики официально не заменил смертный приговор на пожизненную каторгу; тогда его перевели на остров. Мозесу разрешалось одно свидание в полгода, и Вики везла показать ему сына.

Путешествие проходило трудно, потому что сама Вики подвергалась высылке. Появившись на суде над Мозесом в одежде цветов Африканского национального конгресса, она показала себя врагом государства, а международная пресса широко распространила ее подстрекательские заявления.

Даже для того чтобы покинуть «Ферму Дрейка», куда ее поместили по запретительному ордеру, ей пришлось получать разрешение в местной администрации. Документ точно определял условия ее перемещения, точное время выезда из дома, маршрут и средства транспорта, которыми она должна пользоваться, продолжительность ее свидания с мужем и маршрут обратного путешествия.

Паром подошел к причалу. Стражники в мундирах схватили причальные тросы, брошенные им с палубы. Джозеф взял мальчика за руку и свободной рукой помог Вики перебраться через узкую пропасть. Они остановились на деревянных досках причала и неуверенно огляделись. Стражники занялись разгрузкой парома и не обращали на них внимания.

Прошло минут десять, прежде чем один из них сказал:

– Ладно, пошли.

И они по мощеной дороге пошли за ним к тюрьме.

Первый за полгода взгляд на мужа привел Вики в ужас.

– Ты такой худой! – воскликнула она.

– Я не очень хорошо питаюсь.

Он сел на стул напротив нее за проволочной решеткой. За четыре свидания в тюрьме Претории они разработали свой код. «Не очень хорошо питаюсь» означало, что он проводит новую голодовку протеста.

Он улыбнулся, и лицо его стало похоже на череп, губы растянулись, зубы казались слишком крупными для лица. Когда он положил перед собой руки, запястья выступили из-под обшлагов тюремной робы цвета хаки, и стали видны кости, обтянутые тонкой кожей.

– Покажи мне сына, – сказал он, и Вики привлекла к себе Мэттью.

– Поздоровайся с отцом, – сказала она мальчику. Тот серьезно посмотрел на Мозеса через решетку. Худой незнакомец по ту сторону решетки никогда не брал его на руки, никогда не целовал и не играл с ним, никогда даже не притрагивался к нему. Между ними всегда оставалась решетка.

Рядом с Мозесом сидел надзиратель, который следил, чтобы правила посещения строго соблюдались. Время свидания – один час, ровно шестьдесят минут, и говорить можно только о делах семьи – никаких новостей, никакого обсуждения условий содержания в тюрьме и в особенности никакой политики.

Один час семейных дел – но они пользовались кодом. «Я уверен, что аппетит ко мне вернется, когда я увижу новости о своей семье в газетах», – сказал Мозес. И она поняла, что муж голодает, добиваясь разрешения читать газеты. Значит, он не знает новости о Нельсоне Манделе.

– Старейшины пригласили Гандвейна навестить их, – сказала ему Вики. Гандвейн– их условное обозначение Манделы. Оно означает «тростниковая крыса», а старейшины – это власти. Он кивнул, давая знать, что понял: Мандела наконец арестован, – и напряженно улыбнулся. Манфред Деларей искусно воспользовался полученной информацией.

– Как семья на ферме? – спросил он.

– Все здоровы и сажают растения, – ответила Вики, и он понял, что отряды «Umkhonto we Sizwe» с «Холма Пака» начали террористические акты. – Возможно, ты вернешься раньше, чем мы предполагали, – заметила она.

– Будем надеяться, – согласился Мозес. Возвращение означает, что отряд с «Холма Пака» присоединится к нему здесь, на острове, или пойдет прямым ходом на виселицу.

Час прошел быстро, и надзиратель встал.

– Пора. Прощайтесь.

– Мое сердце остается с тобой, муж мой, – сказала Вики и смотрела, как надзиратель уводит Мозеса. Он не оглядывался и шел походкой усталого старика.

– Это только голодание, – сказала она Джозефу, когда они шли назад к парому. – Он по-прежнему храбр, как лев, но ослаб от голода.

– С ним покончено, – негромко возразил Джозеф. – Буры добили его. Он больше никогда не будет дышать воздухом свободы. Никогда не выйдет из тюрьмы.

– Для каждого из нас, рожденных черными, вся эта страна тюрьма! – яростно возразила Вики, и Джозеф ничего не ответил, пока они снова не оказались на борту парома и, подгоняемые ветром, не двинулись обратно к горе с плоской вершиной, на склонах которой разбросаны дома с белыми стенами и сверкающими окнами.

– Мозес Гама пошел неверной дорогой, – сказал Джозеф. – Он напал на стены белой крепости. Он попытался сжечь их, не понимая, что, даже если ему это удастся, он унаследует лишь пепел.

– А ты, Джозеф Динизулу, – презрительно спросила Вики, – умней его?

– Может, и нет, но по крайней мере я учусь на ошибках Мозеса Гамы и Нельсона Манделы. Я не стану тратить время на то, чтобы гнить в тюрьме белых.

– А как ты нападешь на крепость белых людей, мой умный младший брат?

– Я пройду по опущенному мосту, – ответил он. – Войду в открытые ворота, и однажды и замок, и его сокровища станут моими, даже если придется поделиться с белыми людьми. Нет, моя сердитая старшая сестра, я не стану уничтожать сокровища бомбами и огнем. Я унаследую их.

– Ты с ума сошел, Джозеф Динизулу!

Она смотрела на него, а он уверенно улыбался.

– Посмотрим, кто из нас сошел с ума, а кто разумен, – сказал он. – Но запомни, старшая сестра: без белых людей мы по-прежнему жили бы в хижинах из травы. Посмотри на север и увидишь, в каком жалком состоянии страны, которые изгнали белых. Нет, сестра, я оставлю белого человека здесь – но когда-нибудь он будет работать на меня, а не я на него.

* * *

– Забудь свой гнев, сын мой. – Хендрик Табака наклонился вперед и положил правую руку на плечо Рейли. – Гнев погубит тебя. Твой враг слишком силен. Посмотри, что стало с Мозесом Гамой, моим братом. Посмотри, какова судьба Нельсона Манделы. Они вышли сразиться со львом голыми руками.

– Другие продолжают бороться, – ответил Рейли. – Воины «Umkhonto we Sizwe» продолжают сражаться. Каждый день мы слышим об их храбрых деяниях. Каждый день взрываются их бомбы.

– Они бросают булыжники в гору, – печально сказал Хендрик. – Всякий раз, как они подрывают очередной телеграфный столб, Фервурд и Манфред Деларей вооружают новую тысячу полицейских и выписывают еще сотню запретительных ордеров. – Хендрик покачал головой. – Забудь свой гнев, сын мой, тебя ждет хорошая жизнь возле меня. Если пойдешь по пути Мозеса Гамы и Манделы, закончишь так же, как они, а я предлагаю тебе власть и богатство. Возьми жену, Рейли, хорошую толстую жену, дай ей много сыновей, забудь свое безумие и займи свое место рядом со мной.

– У меня была жена, отец, и я потерял ее в Шарпвилле, – сказал Рейли. – Но прежде чем она ушла от меня, я дал клятву. Вложив пальцы в ее кровавые раны, я поклялся.

– Клятвы легко давать, – прошептал Хендрик, и Рейли увидел, что старость, словно паяльной лампой, прошлась по лицу отца, иссушая, сжигая, оплавляя гордые линии скул и подбородка. – Но жить с клятвами трудно. Твой брат Веллингтон тоже дал клятву богу белого человека. И весь остаток жизни проживет как евнух, не зная услады женского тела. Я боюсь за тебя, Рейли, плод моих чресел. Боюсь, что твоя клятва станет тяжелым бременем на всю жизнь. – Он снова вздохнул. – Но, поскольку мне не переубедить тебя, чем я могу облегчить твой трудный путь?

– Ты знаешь, что многие молодые люди покидают страну? – спросил Рейли.

– Не только молодые, – кивнул Хендрик. – Многие вожди тоже. Бежал Оливер Тамбо, и Мбеки, и Джо Модизе, и многие другие.

– Они ушли готовить первую фазу революции. – Глаза Рейли возбужденно загорелись. – Сам Ленин учит нас, что нельзя сразу переходить к коммунистической революции. Сначала нужно добиться национального освобождения. Мы должны создать широкий фронт из либералов, церковников, студентов и рабочих под руководством передовой партии. Оливер Тамбо отправился создавать такую партию – движение против апартеида в изгнании, – и я хочу стать частью этого распространения революции.

– Ты хочешь покинуть страну своего рождения? – удивленно посмотрел Хендрик. – Покинуть меня и свою семью?

– Это мой долг, отец. Если мы хотим уничтожить эту порочную систему, нам понадобится помощь внешнего мира, помощь всех народов земли.

– Это все мечты, сын мой, – сказал Хендрик. – Мир, на который ты так надеешься, которому веришь, уже забыл про Шарпвилль. В эту страну снова рекой льются деньги из Америки, и Британии, и Франции. С каждым днем страна все больше процветает…

– Америка отказалась продавать оружие.

– Да, – печально усмехнулся Хендрик. – И буры делают собственное. Ты не можешь победить, сын мой, поэтому оставайся со мной.

– Я должен уйти, отец. Прости, но у меня нет выбора. Я должен уйти, но мне нужна твоя помощь.

– Чего ты от меня хочешь?

– Есть человек, белый, который помогает молодым людям уехать.

Хендрик кивнул.

– Джо Цицеро.

– Я хочу встретиться с ним, отец.

– Потребуется время, потому что он скрывается, этот Джо Цицеро.

Потребовалось почти две недели. Они встретились в муниципальном автобусе, в который Рейли сел на центральном вокзале Веренигинга. Как и было приказано, он надел синий берет и сел на место во втором ряду от конца.

Тот, что сел сразу за ним, закурил сигарету и, когда автобус мягко тронулся, сказал:

– Рейли Табака.

Рейли повернулся и посмотрел в глаза, похожие на две лужицы пролитого машинного масла.

– Не смотри на меня, – сказал Джо Цицеро. – Но внимательно слушай, что я скажу…

Три недели спустя Рейли Табака со спортивной сумкой в руках и документами моряка с Атлантики поднялся по трапу голландского торгового судна, которое везло в Ливерпуль груз шерсти. Он так и не видел, как исчез за горизонтом материк, потому что был уже внизу, работал в машинном отделении.

* * *

Договорились за завтраком в последний день сафари. Клиент Шона владел семнадцатью большими красильными фабриками в таком же количестве различных штатов и половиной недвижимости города Таксона в Аризоне. Его звали Эд Лайнер, и ему было семьдесят два года.

– Сынок, я и сам не знаю, зачем мне покупать компанию по организации сафари. Староват я для такой крупной дичи, – ворчал он.

– Вздор, Эд, – отвечал Шон. – Вы едва не загнали меня, когда мы шли за этим большим джамбо, и следопыты прозвали вас Bwana– Один Выстрел.

Эд Лайнер, худой, щуплый, с кольцом белоснежных волос вокруг коричневой, в веснушках лысины, выглядел довольным.

– Сообщи-ка мне данные, – попросил он. – В последний раз.

Шон обрабатывал его три недели, с самого первого дня сафари, и знал, что Эд помнит эти данные наизусть, но снова их повторил:

– Концессия на пятьсот квадратных миль, с передней границей по южному берегу озера Кариба длиной в сорок миль…

Слушая, Эд Лайнер, как любимого котенка, гладил жену.

Это его третья жена. Она на два года моложе Шона, но на пятьдесят лет моложе мужа. Она танцевала в «Золотом яйце» в Лас-Вегасе, у нее ноги и тело танцовщицы, большие, невинные голубые глаза и облако светлых волос.

С легкой развратной улыбкой на полных губах купидона она смотрела на Шона, пока он говорил. Шон обрабатывал ее так же усердно, как ее супруга, но пока безуспешно.

– Все, что у тебя есть, милый, – сказала она Шону, – это красивое лицо и голодный член. Леса полны таких. А у папочки Эдди – пятьдесят миллионов баксов. Ты ему не конкурент, солнце.

Лагерный стол был установлен под великолепной дикой смоковницей на берегу реки Маара. Было яркое африканское утро. Равнина за рекой золотилась от зимней травы и была усеяна акациями с плоскими кронами. Стада диких животных казались тенями на этом золоте, верхние ветви ближней акации поедал жираф, его длинная шея покачивалась на фоне голубого неба, а шкура, раскрашенная красно-коричневыми прямоугольниками, была заметна издалека. С верховьев реки доносился сардонический «хохот» бегемота, а с ветвей инжира над ними на своих плетеных корзинах-гнездах повисли птицы-ткачики, они резкими криками соблазняли самок занять жилище. Легенда утверждает, что Хэмингуэй и Руарк [101]стояли лагерем на этом самом месте и завтракали под тем же фиговым деревом.

– Что думаешь, Конфетка? – Эд Лайнер провел костлявыми коричневыми пальцами по внутренней сторона бедра жены. На ней была широкая юбка-брюки оливкового цвета, со своего места Шон видел клочок рыжих лобковых волос, выглядывающий из-под эластичной резинки трусиков. – Должны мы дать старине Шону полмиллиона баксов и получить в Родезии свою территорию сафари до самой долины Замбези?

– Тебе лучше знать, папочка Эдди, – ответила она голосом маленькой девочки, похлопала длинными ресницами и повернулась так, что платье в стиле сафари обтянуло грудь.

– Только подумайте, – уговаривал Шон. – Собственная охотничья концессия! Делайте с ней что хотите. – Внимательно наблюдая за женщиной, он продолжал: – Если угодно, отстреляете всю квоту сами.

Несмотря на кудряшки и надутые губки, садизма в Лане Лайнер больше, чем во многих мужчинах, с которыми охотился Шон. Если Эд охотился только на льва и слона, за которых заплатил, Лана убивала всех животных, каких позволяла ее лицензия, а потом и тех, от которых отказывался ее муж.

Она была хорошим стрелком и, убивая маленькую, изящную газель Томпсона из своего .300 «везерби магнум» [102], получала такое же удовольствие, как когда точным выстрелом в сердце свалила черногривого масайского льва. Шон видел, что каждое убийство доставляло ей сексуальное наслаждение, слышал, как учащается ее дыхание, как возбужденно бьется жилка на горле, и чутье развратника предупреждало его, что Лана Лайнер доступна для него только в несколько минут после того, как ее пуля ударила в живую плоть и хлынула кровь.

– Охотиться сколько хочешь и когда хочешь, – искушал ее Шон и видел искушение в ее небесно-голубых глазах.

Она провела языком по алым губам и сказала голосом маленькой девочки:

– Купи мне на день рождения, папочка Эдди!

– Черт побери! – рассмеялся Эд. – А почему бы и нет? Ладно, сынок, договорились. Назовем это «Сафари Ланы». Как только вернемся в Таксон, попрошу юристов заняться оформлением.

Шон хлопнул в ладоши и крикнул в сторону палатки:

– Марамба! Lettaшампанское hapa. Pacey! Pacey!

Лагерный слуга в длинной белой канзе и красной феске принес на серебряном подносе из холодильника зеленую бутылку в холодных каплях.

Они пили вино, и смеялись на утреннем солнце, и жали друг другу руки, и говорили о новых приключениях, пока подносчик ружья не подогнал машину. В кузове в стойках стояли охотничьи ружья; там же сидел Матату, следопыт ндоробо, и скалился, как обезьяна.

– С меня довольно, – сказал Эд. – Буду собираться, завтра утром чартерный самолет. – Тут он увидел, как Лана разочарованно надула губы. – А ты ступай с Шоном, Конфетка, – сказал он ей. – Желаю хорошей охоты, но не опаздывай. Чартер приходит в три, и мы до темноты должны быть в Найроби.

Шон вел машину, Лана сидела с ним рядом. Он закатал рукава рубашки, обнажив предплечья, гладкие и мускулистые. В вырезе у шеи курчавилась густая черная шерсть, а длинные волосы падали на плечи, но на лбу он повязывал их банданой, чтобы они не мешали смотреть.

Он улыбался ей и казался невероятно красивым, но в его улыбке было что-то мстительное, когда он спросил:

– Готова порезвиться?

Лана ответила:

– Если только будет возможность выстрелить, солнце.

Они двигались по тропе вдоль речного берега, направляясь на север к холмам. «Лендровер» выкрашен полосами, ветровое стекло снято; Матату и подносчик ружья сидели на высоком сиденье сзади и разглядывали края речных зарослей в поисках следа, оставленного ночью.

Встревоженная гулом мотора, из кустов от реки выбежала семья антилоп-гуибов; животные бежали к густым зарослям, самка и теленок впереди, а самец, с высоко поднятыми кривыми рогами, полосатый, с кремовыми пятнами на темно-шоколадной шкуре, замыкал цепочку.

– Я хочу его! – воскликнула Лана и потянулась за ружьем.

– Оставь! – рявкнул Шон. – Он всего в пятнадцать дюймов. Впереди цель получше.

Она сердито надулась, но он не обратил на это внимания. Самец исчез в зарослях. Шон включил передачу всех четырех колес и направил машину вниз по склону одного из притоков Маары; машина с плеском и ревом переехала через ручей и начала подниматься на противоположный берег.

Впереди пробежало небольшое стадо зебр Берчелла; с вздыбленной черной гривой, с яркими полосками, которые на удалении становятся незаметными, издавая резкое ржание, зебры исчезли. Лана хищно смотрела им вслед, но она уже застрелила двадцать зебр – столько, сколько позволяли ее и Эда лицензии.

Тропа снова свернула к реке, и сквозь деревья стало видно далеко вперед. Масаи-Маара, что означает «Большое пятнистое место масаи», – это травянистая равнина, где пасутся стада животных и стоят редкие акации.

– Bwana!– воскликнул Матату, и одновременно Шон увидел след. Он затормозил «лендровер» и вдвоем с Матату пошел осматривать кучи зеленого помета и огромные отпечатки копыт на мягкой земле тропы. Помет был свежий и влажный. Матату сунул в него палец, чтобы определить температуру.

– Они пили из реки за час до рассвета, – сказал он.

Шон вернулся к «лендроверу» и, стоя рядом с Ланой, почти касаясь ее, сказал:

– Три старых самца. Перешли три часа назад, но они пасутся, и мы догоним их за час. Думаю, это те самые, которых мы видели позавчера. – В сумерках они заметили с противоположного берега широкой реки Маара темные силуэты, но было уже слишком темно, чтобы ехать к броду и начинать охоту. – Если это те, один из них пятидесятидюймовый, а таких осталось немного. Хочешь попробовать?

Она вскочила в «лендровер» и потянулась за своим «везерби».

– Не эту игрушку, Конфетка, – предупредил Шон. – Там большие, злобные старые быки. Возьми «винчестер» Эда.

Пули у «винчестера» .458 вдвое тяжелее.

– Из своего ружья я стреляю лучше, чем из пушки Эда, – сказала Лана. – И только Эду разрешается называть меня Конфеткой.

– Эд платит мне тысячу долларов в день за лучшие советы с Харли-стрит [103]. Бери .458, и можно ли называть тебя Патокой?

– Пойди потрахайся, солнце, – сказала Лана. Ее детский голос придавал непристойности какой-то похотливый оттенок.

– Непременно, Патока, но сначала добудем быка.

Она бросила «везерби» своему подносчику ружья и пошла вперед, покачивая под юбкой твердыми, круглыми ягодицами. «Точно как щеки белки, жующей орех», – довольно подумал Шон и взял со стойки свой большой двуствольный «ггиббс».

След был отчетливый: три быка весом больше тонны каждый изрыли землю копытами, к тому же на ходу они паслись. Матату собрался побежать по следу, но Шон его остановил. Он не хотел, чтобы Лана появилась на месте охоты запыхавшаяся, дрожа от усталости, поэтому они пошли – быстрым шагом, но так, чтобы женщина поспевала за ними.

В редком акациевом лесу они нашли место, где быки перестали пастись и собрались в стадо, а потом решительно двинулись к синеющим вдали холмам, и Шон шепотом объяснил Лане:

– Здесь они были, когда взошло солнце. Как только рассвело, они направились в чащу. Я знаю, где они залягут. Мы догоним их через полчаса.

Вокруг сомкнулся лес, акации уступили место густому, вызывающему клаустрофобию колючему кустарнику и зеленым лианам. Видимость сократилась до ста пятидесяти футов, а под переплетением ветвей приходилось пригибаться. Стало жарко, пятнистый свет был обманчив, он наводнял лес странными формами и угрожающими тенями. Зловоние буйволов в жару, острый звериный запах, поднималось словно пар, и они нашли сплюснутые груды и размазанный желтый помет там, где буйволы в первый раз залегли, потом встали и пошли дальше.

Впереди Матату открытой ладонью подал знак «очень близко». Шон раскрыл казенник «гиббса» и сменил большие медные патроны .577 «Киноч» на два других таких же. Первую пару он держал в левой руке, готовый мгновенно перезарядить. Он может расстрелять эти четыре патрона вдвое быстрее, чем самый искусный стрелок из магазинного ружья. В кустах было так тихо, что они слышали свое дыхание и стук собственной крови в ушах.

Неожиданно что-то стукнуло, и они застыли. Шон узнал звук. Где-то прямо перед ним буйвол покачал огромной головой, отгоняя кусачих мух, и задел изогнутым рогом за ветку. Шон опустился на колени, знаком приглашая Лану сделать то же самое, и они вместе поползли вперед.

Совершенно неожиданно они вышли в бреши в растительности к крошечной поляне двадцать шагов в поперечнике. Здесь почва была утоптана, как в старом краале, и покрыта лепешками высохшего навоза.

Они лежали на краю поляны и сквозь путаницу веток всматривались в ее противоположный край. Солнце слепило их, тени на той стороне казались спутанными и неясными.

Но вот самец снова покачал головой, и Шон увидел их. Они лежали тесной группой, горой черноты в тени, и их головы загораживали друг друга, так что тяжелые рога образовывали неразрешимую головоломку. Хотя их и охотников разделяло всего тридцать шагов, невозможно было отличить одно животное от другого или пару рогов от всей группы.

Шон медленно повернул голову и приблизил губы к уху Ланы.

– Я их подниму, – прошептал он. – Будь готова выстрелить, как только я скажу.

Она вспотела и дрожала. Шон чуял ее страх и возбуждение и возбудился сам. Он почувствовал напряжение внизу живота и мгновение наслаждался этим ощущением, прижимаясь бедрами к земле, как будто под ним было тело Ланы. Потом нарочно ударил медными патронами в левой руке о стальной ствол «гиббса». Резкий металлический лязг неожиданно разорвал тишину.

На другом краю поляны все три быка вскочили и повернулись к югу. Подняв головы, они высоко задирали мокрые морды, с которых капала слюна; шишки в основании мощных рогов, черные, как железняк, соединялись над их свирепыми поросячьими глазками, рога были нацелены остриями вперед и вниз, уши торчали, как трубы.

– Бери среднего, – тихо сказал Шон. – Стреляй в грудь.

Он застыл в ожидании ее выстрела, потом искоса взглянул. Ствол «везерби» в руке Ланы описывал маленькие неровные круги: она пыталась удержать цель, и Шон вдруг понял, что она забыла сменить увеличение съемного телескопического прицела. Она смотрела на самца буйвола с расстояния в тридцать шагов и с десятикратным увеличением. Все равно что смотреть на боевой корабль в микроскоп: видна только бесформенная темная масса.

– Не стреляй! – с нажимом прошептал он, но из ствола «везерби» вырвался длинный язык пламени и полетел через поляну; большой буйвол содрогнулся и мотнул головой, от силы удара у него вырвалось короткое мычание – Шон видел, как сухая грязь полетела с морщинистой черной кожи на правом плече, и когда буйвол повернулся в кустарнике, приготовился выстрелить в него. Но к раненому животному повернулся другой буйвол, заслонив его на мгновение, раненый ушел в кусты, и Шон поднял ружье, не выстрелив.

Они лежали рядом и слушали, как затихает громкий шум ломящихся сквозь кусты тел.

– Я плохо видела, – сказала Лана детским дрожащим голосом.

– Идиотка, у тебя прицел настроен на полное увеличение!

– Но я попала в него!

– Да, Казенник в патоке, ты попала в него, и очень жаль. Ты перебила ему переднюю правую ногу.

Шон встал и свистом подозвал Матату. Несколькими быстрыми словами на суахили он объяснил суть затруднения, и маленький ндоробо укоризненно посмотрел на Лану.

– Оставайся со своим подносчиком ружья, – приказал Шон Лане. – Мы пойдем и закончим дело.

– Я иду с вами, – покачала головой Лана.

– Мне платят как раз за это, – пояснил Шон. – За то, чтобы подчищать за вами. Оставайся на месте и дай мне сделать мою работу.

– Нет, – сказала она. – Это мой буйвол. Я его прикончу.

– У меня нет времени на споры, – с досадой сказал Шон. – Иди, но будешь делать, что тебе говорят.

И он знаком велел Матату взять кровавый след.

На месте, где стоял самец, видны были осколки кости и клочки шерсти.

– Ты разбила большую кость, – сказал Шон Лане. – Пуля наверняка раскололась. С такого расстояния она к моменту удара набирает скорость 3500 футов в секунду – тут даже пуля «нослер» не выдержит.

Бык быстро терял кровь. Она отмечала его след яркими пятнами и образовала густую лужу на том месте, где он в первый раз остановился, прислушиваясь к звукам преследования. Другие два быка бросили его, и Шон довольно хмыкнул. Это предотвратит смятение и выстрелы не в то животное.

Лана шла сразу за Шоном. Прицел она сняла и оставила у подносчика ружья, а ружье прижимала к груди.

Неожиданно они опять вышли на поляну, и Матату с криком бросился между Шоном и девушкой: бык появился на противоположной стороне поляны и побежал на них странной походкой, боком. Он высоко поднял нос, длинные концы опущенных рогов придавали морде траурное и грозное выражение. Перебитая нога бесполезно висела, мешая бежать, он раскачивался из стороны в сторону, и при каждом движении из раны выплескивалась яркая кровь.

– Стреляй! – сказал Шон. – Целься в нос!

Не глядя на Лану, он чувствовал ее ужас и ощутил ее первое движение, когда она повернулась, собираясь бежать.

– Эй, желтая шлюха! Стой на месте и стреляй! – рявкнул он. – Ты ведь этого хотела – ну так давай!

«Везерби» выстрелил, гром и пламя разорвали тишину над поляной. От выстрела буйвол вздрогнул, от его рогов отлетели осколки кости.

– Слишком высоко! – сказал Шон. – Стреляй в нос!

Она выстрелила снова и вторично попала в рог. Буйвол приближался.

– Стреляй! – крикнул Шон, глядя на большую голову через прицел «гиббса». – Давай, шлюха, убей его!

– Не могу! – крикнула Лана. – Он слишком близко!

Бык заполнил все перед ними, гора черной шкуры, мышц и смертоносных рогов – так близко, что он уже опустил голову, чтобы поднять их на рога, бросить и растоптать, сокрушить ударом роговых шишек.

Когда массивные рога начали опускаться, Шон выстрелил в мозг, и буйвол перекувырнулся через голову. Шон оттащил Лану от летящих копыт. Бык сделал сальто. Лана отбросила ружье и беспомощно вцепилась в Шона, сильно дрожа, ее красный рот безвольно кривился от ужаса.

– Матату, – негромко сказал Шон, прижимая ее к груди, и маленький ндоробо оказался рядом, как джинн. – Возьми с собой подносчика ружья. Возвращайся к «лендроверу» и приведи его сюда, но не торопитесь.

Матату сально улыбнулся и кивнул. Он испытывал огромное уважение к мужской силе своего bwanaи знал, что будет делать Шон. Он только удивлялся, что на этот раз bwanaпотребовалось столько времени, чтобы уложить эту бледную женщину на спину. Он черной тенью исчез в зарослях. Шон повернул к себе лицо девушки и глубоко погрузил язык в ее красный рот.

Она застонала и вцепилась в него, а он свободной рукой расстегнул ей пояс и сдернул вниз юбку-брюки. Одежда комком упала к ее щиколоткам, и девушка ногой отбросила ее. Шон сунул большие пальцы за эластичный пояс ее панталон, сорвал их и уложил Лану на горячую окровавленную тушу буйвола. Лана широко раздвинула ноги, чувствуя, как еще сокращаются от выстрела в мозг мышцы мертвого животного и сладкий медный запах крови смешивается с острым, первобытным запахом добычи и пыли.

Шон остановился над ней и рывком расстегнул брюки, а она смотрела на него с ужасом во взгляде.

– Ублюдок! – выдохнула она. – Грязный ублюдок!

Шон опустился на колени между ее длинными ногами и сунул руки под твердые маленькие ягодицы. Поднимая нижнюю часть ее тела, он увидел, что ее лобковые волосы мокры, как шерсть утонувшего котенка.

Они возвращались в лагерь, погрузив тушу буйвола в кузов «лендровера», большая рогатая голова свисала сбоку. Матату и носитель ружья сидели на туше и пели охотничьи песни.

На обратном пути Лана не произнесла ни слова. Эд Лайнер ждал их под обеденным тентом, но его приветственная улыбка поблекла, когда Лана бросила на стол перед ним свои разорванные панталоны и пропищала голоском маленькой девочки:

– Ты знаешь, что сделал старый гнусный Шон, папочка Эдди? Изнасиловал твою маленькую девочку. Вот что он сделал. Повалил и воткнул в нее свою грязную штуковину.

Шон увидел гнев и ненависть в глазах старика и внутренне застонал. «Сука, – подумал он. – Коварная сучка! Тебе же понравилось! Ты кричала и просила еще».

Через полчаса Лана и Эд сидели в красно-серебряном «Бичкрафт-Бэрон», взлетевшем с узкой полосы в буше. Когда самолет лег на курс к Найроби, Шон взглянул на переднюю часть своих брюк.

– Что ж, Кинг-Конг, – сказал он. – Надеюсь, ты доволен, хотя это обошлось нам в пятьдесят тысяч долларов за дюйм твой длины.

Продолжая печально качать головой, он повернулся к «лендроверу» и поднял связку почты, которую пилот «Бичкрафта» привез из Найроби. На верху стопки лежал желтый конверт с телеграммой, и Шон распечатал его первым.

«5 августа женюсь на Холли Кармайкл. Пожалуйста, будь моим шафером. С любовью, Гарри».

Шон дважды прочел текст, и Лана с Эдом вылетели у него из головы.

– Хотел бы я посмотреть, что за баба готова выйти за Гарри, – усмехнулся он. – Жаль, нельзя вернуться домой… – Он замолчал и задумался. – А почему нельзя? Какого дьявола? Опасность – половина удовольствия.

* * *

Шаса Кортни сидел за столом у себя в кабинете в Вельтевредене и разглядывал Тернера на противоположной стене, мысленно сочиняя следующий параграф.

Он готовил доклад председателя к заседанию правительственного комитета по «Армскору» [104]. Эта компания была создана по особому постановлению парламента, и то же постановление обеспечило строгую секретность ее деятельности.

Когда президент Эйзенхауэр в качестве наказания за Шарпвилльскую бойню и расовую политику правительства Фервурда инициировал введение эмбарго на поставку вооружения, ежегодные правительственные траты на вооружение составляли всего 300 000 фунтов. Четыре года спустя ежегодный военный бюджет составлял полмиллиарда.

«Старина Айк, миляга, оказал нам большую услугу, – улыбнулся Шаса. – Снова сработал закон непредвиденных последствий, санкции всегда дают обратный результат. И теперь наша главная забота – найти испытательный полигон для собственной атомной бомбы».

Он снова обратился к этой части своего доклада и написал:

* * *

«Принимая во внимание вышеизложенное, я склоняюсь к мнению, что мы должны избрать третий способ, то есть подземные испытания. С этой целью корпорация уже провела поиск самых подходящих с точки зрения геологии мест. (См. прилагаемые геологические отчеты).

Шурфы до глубины в четыре тысячи футов будет пробивать коммерческая геологическая компания с помощью алмазных буров; такая глубина позволит избежать заражения подземных запасов воды».

В дверь постучали, и Шаса в недоверчивом гневе вскинул голову. Все домашние знали, что его нельзя тревожить, и такому поступку не было оправдания.

– Кто там? – рявкнул он, но дверь открыли без его разрешения.

В первый миг он не узнал вошедшего. Длинные волосы, темный загар, пестрый костюм: жилет из шкуры куду, яркий шелковый шарф вокруг шеи, сапоги, на поясе патронташ – все незнакомое. Шаса неуверенно встал.

– Шон? – спросил он. – Глазам своим не верю. – Он хотел рассердиться. – Черт побери, Шон, я велел тебе никогда…

Но дальше продолжить не смог, слишком велика была радость, и голос его дрогнул.

– Здравствуй, папа.

Шон пошел к нему. Он был выше, красивее, увереннее в себе, чем помнил Шаса. Шаса терпеть не мог яркие театральные костюмы, но Шон носил свой наряд с таким щегольством, что он казался естественным и правильным.

– Что ты здесь делаешь? – наконец обрел Шаса дар речи, но в вопросе не было злости.

– Я приехал, как только получил телеграмму Гарри.

– Гарри послал тебе телеграмму?

– Свадьба – он хочет, чтобы я был его шафером, и у меня даже не было времени переодеться.

Он остановился перед Шасой, и несколько мгновений они разглядывали друг друга.

– Отлично выглядишь, папа, – улыбнулся Шон, и его зубы на фоне темного загара были белы, как кость.

– Шон, мой мальчик.

Шаса протянул руки, и Шон стиснул его в медвежьем объятии.

– Я думал о тебе каждый день… – Голос Шона звучал напряженно, щека была прижата к щеке Шасы. – Боже, как я по тебе скучал, папа!

Шаса сердцем понимал, что это ложь, но его обрадовало, что Шон потрудился солгать.

– Я тоже скучал по тебе, мой мальчик, – прошептал он. – Не каждый день, но достаточно часто, чтобы было очень больно. Добро пожаловать обратно в Вельтевреден.

И Шон поцеловал сына. Они не целовались с тех пор, как Шон был совсем маленьким, такие проявления сентиментальности не соответствовали обычной манере Шасы держаться, но сейчас он испытал почти непереносимое наслаждение.

Этим вечером за ужином Шон сидел справа от Сантэн. Смокинг был ему тесен в плечах, от него пахло нафталином, но слуги, в восторге от его возвращения, выгладили шелковые лацканы и загладили острые стрелки на брюках. Шон промыл шампунем волосы, но, как ни странно, гладкие шелковые кудри лишь подчеркивали его бросающуюся в глаза мужественность, а не отвлекали от нее.

Изабелла, как и все остальные, захваченная врасплох, плыла вниз по лестнице, одетая к ужину в платье с открытой спиной, без рукавов, но ее хладнокровие и сдержанность сразу испарились, как только она увидела Шона. Она запищала и бросилась к нему.

– После твоего отъезда здесь стало так скучно!

Она не выпускала его руки, пока не сели за стол, но даже после этого наклонялась вперед, глядя на его губы, когда он говорил, и завороженно вслушивалась в каждое его слово, забыв про остывающий суп. Когда Шаса в голове стола отпустил замечание насчет кенийских парикмахеров и их причесок, Изабелла вступилась за старшего брата.

– Мне нравится его прическа. Иногда, папа, ты бываешь допотопным. Он прекрасен. Клянусь, что если Шон срежет хоть волос со своей прекрасной головы, я на месте дам обет молчания и целомудрия.

– Понадобится серьезная помощь Господа для такого достижения, – сказал ее отец.

Сантэн, хотя вела себя не так экспансивно, не меньше других обрадовалась возвращению Шона в родной дом. Конечно, она знала все подробности обстоятельств, при которых он его покинул. Об этом в семье знали только она и Шаса, но ведь прошло шесть лет, за это время многое могло измениться. Трудно поверить, что человек, который так выглядит – он красивее Шасы, – который обладает таким очарованием и природным изяществом, может быть только плохим. Сантэн утешала себя: хоть он и допустил в детстве несколько ошибок, сегодня это взрослый мужчина. Сантэн редко приходилось видеть такого идеального мужчину, и она так же внимательно, как остальные, слушала его рассказы и смеялась его шуткам.

Гарри все время повторял:

– Я не верил, что ты приедешь. Телеграмму послал по наитию. Я даже не знал твого адреса. – И обратился к Холли, сидевшей за длинным столом рядом с Шоном: – Ну разве он не удивителен, Холли? Разве не правда все, что я о нем говорил?

Холли улыбнулась и вежливо согласилась; она чуть повернулась на стуле, чтобы помешать Шону, продолжавшему рассказ, снова положить руку ей на бедро. Посмотрев вдоль стола, она встретилась взглядом с Майклом. Холли познакомилась с Майклом лишь накануне, когда он прилетел из Йоханнесбурга на свадьбу, но между ними мгновенно установилось взаимопонимание, особенно когда Холли обнаружила, как заботливо и покровительственно Майкл относится к Гарри.

Теперь Майкл приподнял бровь и виновато улыбнулся Холли. Он видел, как поглядывает на нее старший брат, видел, как Шон старается привлечь ее внимание, видел, как она вздрогнула и побледнела, когда Шон прикоснулся к ней под столом. Он поговорит с Шоном после ужина и предупредит его, потому что сам Гарри никогда не заметит, что происходит. Он слишком захвачен возвращением старшего брата. Это долг Майкла – его обязанностью всегда было защищать Гарри от Шона. А тем временем он успокаивающе улыбнулся Холли. Шон перехватил этот взгляд и правильно истолковал его. Но ничем этого не выдал. Его лицо оставалось открытым, в голосе искрилось веселье, и когда он закончил, все за исключением Майкла и Холли рассмеялись.

– Ты такой забавный, – пропела Изабелла. – Я тебя просто ненавижу за то, что ты мой брат. Если бы только я могла найти такого мальчика!

– Нет ни одного достаточно хорошего для тебя, Белла, – сказал Шон, но продолжал наблюдать за Майклом, и когда общий смех утих, непринужденно спросил: – Ну что, Майки, как дела в твоей коммунистической газете? Правда ли, что она будет называться «АНК таймс», или «Мандела мейл», или «Газета Мозеса Гамы»?

Майкл положил нож и вилку и посмотрел в глаза Шону.

– Политика «Голден сити мейл» – защищать беззащитных, обеспечить всем достойное существование и говорить правду, какой мы ее видим, – чего бы это ни стоило.

– Я в этом не разбираюсь, Майки, – улыбнулся Шон. – Но в буше я несколько раз хотел, чтобы у меня был экземпляр «Голден сити мейл» – да, сэр, всякий раз, как у меня кончалась туалетная бумага, я жалел, что у меня нет вашего коммунистического листка.

– Шон! – резко сказал Шаса, и снисходительное выражение впервые со времени появления Шона сошло с его лица. – Здесь женщины.

– Бабуля, – повернулся Шон к Сантэн. – Ты ведь читала колонку Майки? Не говори, что ты согласна с его розовыми соплями.

– Хватит, – строго сказал Шаса. – У нас праздник воссоединения.

– Прости, папа, – насмешливо согласился Шон. – Ты прав. Поговорим о забавном. Позвольте мне рассказать Майки о мау-мау в Кении и о том, что они делают с белыми детьми. Потом он сможет рассказать мне о своих друзьях-коммуняки из АНК и о том, что они хотят сделать с нашими детьми.

– Шон, это нечестно, – тихо сказал Майкл. – Я не коммунист и никогда не защищал коммунизм или насилие…

– Разве не об этом ты написал во вчерашнем номере? Я с огромным удовольствием прочел твою колонку в самолете из Йохбурга.

– На самом деле, Шон, я написал о том, что Фервурд и Деларей допускают ошибку, называя коммунистическим все, что черное население считает желательным: гражданские права, всеобщее право голоса, профсоюзы и политические организации черных, такие как АНК. Называя все это коммунистическим, они делают идеи коммунизма привлекательными для черного населения.

– У нас в Кении теперь черное правительство во главе с осужденным террористом и убийцей. Поэтому я срочно перебираюсь оттуда в Родезию. А здесь, в самом сердце доброй старой республики, мой родной брат мостит путь новому черному марксистскому правительству сброда и террористов. Скажи, Майки, кого из террористов ты хочешь видеть главой республики: Манделу или Мозеса Гаму?

– Я больше не стану предупреждать ни тебя, ни тебя, – зловеще сказал Шаса. – Я не потерплю политики за обеденным столом.

– Папа прав, – поддержала его Изабелла. – Вы оба такие скучные – а я только начала радоваться.

– Хватит и голосов с галерки, – сказала Сантэн Изабелле. – Доедайте все, мадмуазель, вы кожа да кости.

Но она внимательно смотрела на Шона.

«Он и шести часов не пробыл дома, а мы уже готовы вцепиться друг другу в горло, – думала она. – По-прежнему владеет талантом ссорить. Его надо остерегаться – интересно, зачем он вернулся на самом деле».

Она узнала это очень скоро, когда Шон попросил разрешения поговорить с ней и с Шасой в оружейной.

После того как Шаса налил ей в тонкий бокал «шартрез», а себе и Шону – в шарообразные бокалы «хеннесси», все сели в кожаные кресла. Мужчины занялись ритуалом подготовки сигар, подрезали кончики, грели сигары и наконец прикуривали от кедровых палочек.

– Ну хорошо, Шон, – сказал Шаса. – О чем ты хочешь поговорить?

– Помнишь, папа, когда я уезжал, мы с тобой говорили о сафари как бизнесе? – Шаса заметил, что Шон нисколько не раскаивается в обстоятельствах своего отъезда. – Что ж, теперь у меня шесть лет опыта, и не стану утомлять вас ложной скромностью. Я один из лучших охотников в этой сфере. У меня свыше пятидесяти клиентов, которые хотят снова со мной охотиться. У меня с собой их телефонные номера, можете позвонить им и спросить.

– Хорошо, я это сделаю, – сказал Шаса. – Продолжай.

– Правительство Яна Сматса в Родезии занимается развитием бизнеса сафари. Одна из концессий, которая через два месяца выставляется на аукцион, – лакомый кусочек.

Шаса и Сантэн слушали молча, внимательно, а когда час спустя Шон закончил, многозначительно переглянулись. За тридцать лет совместной работы они научились прекрасно понимать друг друга, и им не нужно было вслух соглашаться, что Шон преподнес свое предложение великолепно. Он хороший продавец, и его данные обещают большую прибыль, но Шаса видел легкую тень в темных глазах матери.

– Меня немного беспокоит только одно, Шон. Ты являешься через столько лет – и первым делом просишь полмиллиона долларов.

Шон встал и прошелся по оружейной. Резной слоновий бивень висел над камином, занимая центральное положение в комнате – почетное место среди собственных охотничьих трофеев Шасы.

Шон несколько мгновений разглядывал его, потом повернулся лицом к ним.

– Ты ни разу за все эти годы не написал мне, папа. Все в порядке, я понимаю, почему. Но не обвиняй меня в равнодушии. Каждый день отсутствия я вспоминал о тебе и бабуле. – Это было хитро проделано. Он не стал упоминать висящий на стене бивень, и Сантэн готова была поклясться, что в прекрасных зеленых глазах ее внука блестят искренние слезы. И почувствовала, как рассеиваются ее сомнения.

«Боже мой, как может женщина сопротивляться ему? – подумала она. – Даже родная бабушка!»

Она посмотрела на Шасу и с удивлением поняла, что Шон пристыдил его. Он точно и искусно переложил вину на отца, и Шасе пришлось откашляться, прежде чем заговорить.

– Должен признать, звучит интересно, – хрипло сказал он. – Но тебе нужно поговорить с Гарри.

– С Гарри? – удивленно спросил Шон.

– В совете директоров за новые проекты и инвестиции отвечает Гарри, – сказал Шаса, и Шон улыбнулся.

Он только что убедил двух в высшей степени проницательных и жестких бизнесменов. Гарри для него – кусок торта.

* * *

Отец Холли Кармайкл был пресвитерианским священником в небольшом приходе в Шотландии, и они с женой прилетели в Африку, полные решимости проследить, чтобы свадьба их дочери была приличной, и готовые расплатиться за это.

Сантэн прогулялась с ним по поместью и любезно объяснила, что только благодаря строгому отбору смогла сократить число гостей до тысячи.

– Это друзья семьи, наши самые важные дельцы и политические союзники. Конечно, сюда не входят наши работники здесь в Вельтевредене или рабочие «Горно-финансовой компании Кортни». У них будет отдельное празднование.

Преподобный Кармайкл был потрясен.

– Мадам, я люблю свою дочь, но жалованье священника…

– Мне бы не хотелось упоминать об этом, – спокойно продолжала Сантэн, – но у Холли это второй брак – и вы уже исполнили свой долг на первой свадьбе. Я была бы вам очень признательна, если бы вы провели брачную церемонию, а об остальных мелких подробностях позволили заботиться мне.

Одним искусным ударом Сантэн убедила священника обвенчать ее внука, потому что, несмотря на завуалированные обещания установить витражи и отремонтировать крышу церкви, и местная английская церковь, и англиканский священник отказались проводить обряд. В то же время Сантэн получила полную свободу в подготовке к свадьбе. «Это будет свадьба десятилетия», – пообещала она себе.

Старая церковь для рабов в поместье была по такому случаю восстановлена и заново перекрыта; цветы бугенвиллеи точно такого цвета, который выбрала для своего платья Холли, в самолете компании доставили из восточного Трансвааля. Сама церемония и последующие празднества были организованы с тем же размахом, вниманием к мелочам и использованием всех возможностей Вельтевредена и «Группы компаний Кортни».

Церковь вместила всего сто пятьдесят человек, среди них двадцать цветных слуг из поместья, которые заботились о Гарри со дня его рождения. Еще тысяча гостей ждала под навесом на поле для поло, и ход церемонии транслировали для них через громкоговорители.

По обеим сторонам спускавшейся по холму дороги от церкви до поля для поло стояли другие работники поместья, слишком молодые или слишком мало прослужившие, чтобы претендовать на места в церкви. Они срезали все розы в саду Сантэн и осыпали Гарри и новобрачную лепестками, когда те в открытом экипаже во главе процессии спускались с холма, а женщины танцевали, и пели, и старались прикоснуться к Холли на счастье.

В своем сером цилиндре Гарри был выше Холли, его широкие плечи и грудь делали ее рядом с ним похожей на облачко розового тумана; она была так прекрасна, что гости ахнули и восхищенно загудели, когда Гарри под руку ввел ее под навес.

Речь шафера стала одной из главных удач праздника. Шон заставил всех хохотать и плакать от смеха, самые забавные его шутки встречали аплодисментами, хотя Холли слегка нахмурилась и под столом взяла Гарри за руку, когда Шон обиняками упомянул заикание Гарри и его увлечение Чарльзом Атласом [105].

Шон первым танцевал с Холли после ее свадебного вальса с женихом. Он прижимал ее к себе, и когда они поворачивались, прошептал:

– Глупышка, вы могли бы выбрать лучшего, но не бойтесь, еще не поздно.

– Я уже выбрала лучшего, – ответила она с холодной и враждебной улыбкой. – Почему бы вам не распространить свое очарование на подружек невесты? Бедняжки как щенки – тоскуют и смотрят с надеждой на каждого проходящего мимо.

Шон встретил этот выговор смехом и на весь остаток вечера передал Холли Майклу. Щелчком пальцев подзывая официанта с новым бокалом шампанского, он с наблюдательного пункта на помосте осмотрел весь навес, высматривая интересных женщин и делая свой выбор на основе не только внешности, но и доступности. Те, что чувствовали его взгляд и вспыхивали, или хихикали, или смело отвечали своим взглядом, тут же занимали место в начале списка.

Он заметил, что Изабелла наконец одолела бабушку и надела мини-юбку, которые сейчас в такой моде. Юбка заканчивалась сразу под округлостями дерзких маленьких ягодиц, и бесстрастным взглядом знатока Шон отметил, что у Изабеллы очень красивые ноги и что все мужчины независимо от возраста смотрели на них, когда она кружила по танцплощадке.

Думая о бабушке, Шон осмотрелся. Ее место за столом пустовало. Потом он отыскал ее. Она за столом у края навеса разговаривала с крупным мужчиной, сидевшим спиной к нему. Они о чем-то серьезно беседовали, и Шона заинтересовала напряженная сосредоточенность бабушки. Он знал, что Сантэн не тратит времени на что попало. Это человек, должно быть, очень влиятелен. Он продолжал об этом думать, человек слегка повернулся, и Шон узнал его. Сердце его виновато дрогнуло. Это был министр внутренних дел Манфред Деларей. Именно он замял обвинения против Шона под обещание покинуть страну и никогда не возвращаться.

Инстинкт требовал от Шона незаметно исчезнуть, не привлекая внимания Деларея, но Шон тут же улыбнулся собственной глупости. Он только что произнес перед всеми смелую речь. «И это значит не привлекать внимания?» – подумал он и улыбнулся собственной дерзости. «Опасность – половина удовольствия», – напомнил он себе, спрыгнул с помоста, не пролив ни капли шампанского, и неторопливо направился через весь шатер туда, где сидели бабушка и ее спутник.

Сантэн увидела, как он подходит, и положила ладонь на руку Манфреда.

– Осторожно, вот он идет.

Ей потребовалось все влияние, перечисление всех долгов и тайн между ними, чтобы защитить Шона, а сейчас дерзкий молодой дьявол сам шел к Манфреду.

Она попыталась предупредить его взглядом, но Шон наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Ты гений, бабуля, такого приема мы никогда не давали. Такая продуманность, такое внимание к мелочам – мы все тобой гордимся.

Он обнял ее, и хотя бабушка недовольно оттолкнула его, сказав:

– Не будь глупым мальчишкой, – на ее лице появилась легкая улыбка. «У него шик всех Кортни», – гордо подумала она и повернулась к Манфреду.

– Вы незнакомы с моим внуком. Шон, это министр Деларей.

– Я о вас слышал, – сказал Манфред, не подавая руки. – Очень много слышал.

И Сантэн с облегчением повернулась к паре, которая возвращалась с танцевальной площадки.

– А это миссис Деларей и ее сын Лотар – старые друзья нашей семьи. Хайди, позвольте представить вам моего внука Шона.

Шон склонился к ее руке, а Хайди задумчиво посмотрела на него и сказала со своим немецким акцентом:

– Он единственный из ваших внуков, с кем я незнакома, Сантэн. Красивый мальчик.

Шон повернулся к Лотару и протянул руку.

– Здравствуйте, меня зовут Шон, и если бы я вас не узнал, то был бы единственным таким человеком в стране. Ваша игра против «Львов» в последнем туре была волшебной, а ваш последний удар стоит миллион рандов.

Молодые люди сели на пустые стулья друг напротив друга и сразу погрузились в разговор о регби и о недавнем визите английской команды. Продолжая беседовать с Манфредом, Сантэн украдкой поглядывала на внуков. Если не считать молодости и уверенности в себе, внешне они совершенно разные: один светловолосый, немецкого типа, другой темноволосый и романтичный, но она чувствовала, что в прочих отношениях они очень похожи. Сильные мужчины, без лишней щепетильности, знающие, чего хотят и как это получить. Возможно, они унаследовали это от нее, улыбнулась она про себя, и, возможно, как и она, они жесткие и безжалостные противники, готовые уничтожить всякого, кто встанет у них на пути.

Сантэн умела слушать одновременно два разговора и услышала, как Лотар Деларей сказал:

– Кстати, я тоже слышал о вас и о том, что вы делали в Кении. Это ведь вас представили к кресту Георга за уничтожение последних банд мау-мау?

Шон рассмеялся.

– Я неверно рассчитал время. Англичанам не следовало давать мне орден за расстрел банды Микки-Маусов и одновременно передавать страну Кеньятте. Это ведь не игра в крикет, старина. Но вы-то откуда узнали?

– Моя работа – знать такие вещи, – сказал Лотар, и Шон кивнул.

– Да, конечно, вы же из полиции. Майор или что-то в этом роде?

– С прошлой недели – полковник Бюро государственной безопасности.

– Поздравляю.

– Знаете, все, что вы можете рассказать о мау-мау, будет нам полезно. Я имею в виду сведения о террористах из первых рук. Понимаете, я думаю, что когда-нибудь у нас здесь могут возникнуть такие же проблемы.

– Ну, к тому времени, как я там появился, худшее уже было позади, но да, конечно, все, чем могу быть полезен. Через несколько недель я возвращаюсь на север, в Родезию. Но если смогу помочь…

– Родезия. – Лотар понизил голос, так что Сантэн перестала его слышать. – Это интересно. Мы бы хотели знать, что происходит и там тоже. Да, думаю, очень важно, чтобы мы договорились до вашего отъезда. Такой человек, как вы, на месте событий может быть нам очень полезен…

Лотар замолчал. Выражение его лица изменилось, он торопливо встал, глядя за плечо Шона.

Шон оглянулся: там стояла Изабелла. Одну руку она лениво положила Шону на плечо, прижалась к нему бедром, но смотрела на Лотара.

– Это Белла, моя сестренка, – сказал Шон Лотару, и Изабелла добавила:

– Уже не маленькая, большой братец.

Она не отрывала взгляда от лица Лотара.

Впервые она заметила его во время церемонии в церкви и сразу узнала. Один из самых известных спортсменов страны, всеобщий любимец. Их с Шоном разговор дал ей ту возможность, которой она ждала.

Несмотря на то, что голос Изабеллы звучал холодно, а держалась она отчужденно и равнодушно, Шон почувствовал, как она дрожит, и про себя улыбнулся. «У тебя яичники взрываются, как фейерверк, сестричка». Но вслух сказал:

– Садись, Белла, добавь немного солнечного света в наше тусклое существование.

Не обращая на него внимания, она заговорила с Лотаром:

– Вы все свое время проводите в костюме для регби, расталкивая в схватках игроков и пиная мячик? Или между делом научились танцевать, Лотар Деларей?

– Ого! – прошептал Шон. Даже для Кортни это было уж слишком прямо. А Лотар склонил голову и вежливо спросил:

– Могу я пригласить вас на следующий танец, Изабелла Кортни? Они молча сделали круг, и Лотар сказал:

– Будь вы моей женщиной, я бы запретил вам носить такую юбку.

– Почему? Вам не нравятся мои ноги? – спросила она.

– Ваши ноги мне очень нравятся, – ответил он. – Но, будь вы моей женщиной, мне бы не понравилось, как на них смотрят другие мужчины.

– Вы ханжа, Лотар Деларей.

– Может быть, Изабелла Кортни, но я считаю, что всему свое место и время.

Она приблизилась к нему и подумала: «Вот и найди время и место, великолепный нахалюга».

* * *

Манфред мрачно смотрел на танцующего сына. Жена прислонилась к нему и повторила его мысли:

– Эта девчонка вешается на шею Лотти. Только посмотри на нее – все, что есть, наружу! Так и хочется пойти и оттащить ее от него.

– Я бы не стал этого делать, skat, – серьезно ответил Манфред. – Ничто не сделает ее привлекательной для него больше, чем наше неодобрение. Не волнуйся, Хайди. Мы правильно его воспитали. Он может немного с нею позабавиться, но в дом приведет не такую девушку. – Он тяжело встал. – Это наш мальчик, Хайди. А теперь прошу прощения. Я должен поговорить с Шасой Кортни – это очень важно.

Шаса в визитке, с белой гвоздикой в петлице, с черной полоской через глаз и с длинной черной сигарой в зубах о чем-то увлеченно беседовал с женихом, но, увидев подходящего Манфреда и разглядев его серьезное выражение, легко хлопнул Гарри по плечу и сказал:

– Думаю, дело неплохое, но выслушай, что скажет Шон. Прими решение, потом приходи, обсудим.

Он оставил Гарри и пошел навстречу Манфреду.

– Мы должны поговорить – наедине, – поздоровался с ним Манфред.

– Сейчас? – недоверчиво спросил Шаса, но Манфред настаивал:

– Это займет не много времени.

– Тогда пойдемте в дом.

Шаса взял его за руку и, оживленно болтая, повел к выходу, словно они вдвоем шли в мужской туалет. Но, выйдя из-под шатра, они направились на автостоянку за главной трибуной.

Манфред осмотрел оружейную Шасы, тревожно всмотрелся в фотографии сафари на стенах в рамках, в охотничьи ружья и дробовики в стеклянных шкафах; Шаса тем временем сел в одно из кресел и терпеливо ждал, позволяя освоиться и пыхтя черной сигарой.

– В комнате безопасно? Нас не подслушают? – спросил Манфред, и Шаса кивнул.

– Абсолютно безопасно. Я здесь занимаюсь своими личными делами. К тому же дом пуст. Все до последнего слуги на поле для гольфа.

– Ja, ne, goed!

Манфред сел в другое кресло, лицом к Шасе.

– Вы не должны ехать в Англию, как собираетесь, – сказал он, и Шаса рассмеялся.

– Почему?

– Сейчас объясню, – заверил Манфред, но не пытался это сделать. Вместо этого он спросил: – Вы смотрели фильм, который называется «Маньчжурский кандидат»? [106]

Он произносил «фи-лим», как многие африкандеры.

На мгновение Шасу удивила неуместность вопроса. Он ответил:

– Нет, я редко хожу в кино, но я читал книгу Ричарда Кондона. Мне она понравилась, если честно.

– Помните сюжет?

– Да. Заговор с целью убийства одного из кандидатов в американские президенты.

– Верно, – кивнул Манфред. – Убийца под гипнозом запрограммирован реагировать на вид игральной карты, один из тузов, кажется.

– Туз пик, – подтвердил Шаса. – Карта смерти. Увидев эту карту, он, как автомат, выполняет любую команду. В такую минуту ему приказывают совершить убийство.

– Думаете, это вероятно? Может ли человек полностью подчиниться гипнотическому внушению?

– Не знаю, – признался Шаса. – Ходят слухи, что корейцы и русские усовершенствовали технику промывания мозгов. Вероятно, такое возможно – в особых обстоятельствах и с особо восприимчивым субъектом… не могу сказать.

Манфред молчал так долго, что Шаса начал ерзать. Потом Деларей негромко сказал:

– Мы можем остаться без работы. – Шаса застыл. – Ja. – Манфред тяжело кивнул. – Фервурд думает переформировать кабинет. Нас с вами отправят в отставку.

– Вы проделали великолепную работу, – тихо сказал Шаса. – Сделали все, что в человеческих силах. Буря позади, в стране спокойствие и стабильность.

Манфред вздохнул.

– Ja, вы тоже. Всего лишь за несколько лет после Шарпвилля вы сумели восстановить экономику. Благодаря вашим усилиям в страну текут иностранные инвестиции. Цены на недвижимость выше, чем до кризиса. Вы превосходно поработали, создав производство вооружений. У нас скоро будет своя атомная бомба – но нас отправят в отставку. Моя информация всегда надежна.

– Почему? – спросил Шаса, и Манфред покачал головой.

– Фервурд получил две пули в голову. Кто знает, какой ущерб они причинили?

– Он не проявляет никаких признаков постоянного расстройства. После операции по извлечению пуль ум у него все такой же логичный, рациональный и решительный.

– Вы так думаете? – спросил Манфред. – Вы считаете его одержимость расой логичной и рациональной?

– Фервурд всегда был одержим расовыми проблемами.

– Нет, мой друг, это не так, – возразил Манфред. – Когда Малан впервые предложил ему министерство по делам банту, он этого не хотел. Его интересовали только рост и выживание африкандерского национализма.

– Но когда он взялся за работу, то вложил в нее всю душу, – улыбнулся Шаса.

– Ja, верно, но тогда он считал апартеид средством улучшения положения черных, шансом, который позволил бы им самим заниматься своими делами и быть хозяевами своей судьбы. Ему это казалось примерно тем же, что и разделение Индии и Пакистана. Его заботили расовые различия, но он не был расистом. Не вначале.

– Может быть, – с сомнением согласился Шаса.

– Но, получив пули в голову, он изменился, – продолжал Манфред. – Раньше он обладал сильной волей и был убежден в своей правоте, а сейчас не терпит ни малейших замечаний, даже намеков на то, что говорит или делает что-то неправильно. Раса стала его навязчивой идеей до степени безумия – возьмите то дело с цветным английским игроком в крикет, как его?..

– Бэзил Д’Оливейра, и он южноафриканец. Он играет за Англию, потому что не может играть за Южную Африку.

– Ja, это безумие. Сейчас Фервурд не подпускает к себе даже черных слуг. Он не пошел на фильм «Отелло», потому что Лоренс Оливье выкрасил лицо в черный цвет. Он утратил всякое чувство меры. Он подорвет всю ту гигантскую работу, которую мы проделали для установления спокойствия и процветания. Он уничтожит эту страну – и собирается уничтожить лично нас, вас и меня, потому что на заседании правительства мы выступали против его диких идей. Вы предложили отменить закон о пропусках – он никогда вам этого не простит. Он называет вас либералом.

– Ну хорошо, но я не могу поверить, что он отберет у вас министерство внутренних дел.

– Это входит в его планы. Он хочет передать его Джону Форстеру – объединить министерства юстиции и внутренних дел и назвать то, что получится, «Закон и порядок» или как-то в этом роде.

Шаса встал, подошел к шкафу в глубине комнаты и налил две большие порции коньяка. Манфред не возразил, когда один бокал Шаса поставил перед ним.

– Знаете, Шаса, у меня давно уже есть мечта. Я никогда никому не говорил о ней, даже Хайди, но вам скажу. Я мечтаю когда-нибудь стать премьер-министром, а вы, Шаса Кортни, станете президентом этой нашей страны. Мы оба – англичанин и африкандер, бок о бок, как южноафриканцы.

Они сидели молча и думали об этом, и Шаса почувствовал, что начинает злиться из-за того, что его могут лишить такой чести. Потом Манфред перешел к другой теме.

– Знаете ли вы, что, хоть американцы отказываются продавать нам оружие, мы по-прежнему тесно сотрудничаем с ЦРУ во всех вопросах разведки, которые затрагивают наши взаимные интересы в Южной Африке? – спросил Манфред, и хотя Шаса не мог понять, чем вызвана такая смена темы, он кивнул.

– Да, конечно, я это знаю.

– Сейчас американцы допрашивают в Западном Берлине русского перебежчика. Часть сведений они передали нам. Русские подготовили «маньчжурского кандидата», и его цель – Фервурд.

Шаса уставился на него.

– Кто убийца?

– Нет. – Манфред поднял руки. – Они не знают. Этот русский, хотя он занимал высокое положение, тоже не знает. Он только смог сообщить американцам, что убийца вхож к премьер-министру и будет использован скоро, очень скоро. – Он взял коньяк и повертел маслянистую коричневую жидкость в хрустале бокала. – Есть еще одна небольшая зацепка. Убийца в прошлом был душевно болен, он иностранец, родился не в этой стране.

– С такой информацией его можно отыскать, – задумчиво сказал Шаса. – Нужно проверить всех, кто имеет доступ к премьер-министру.

– Может быть, – согласился Манфред. – Но мы должны решить – здесь, тайно и только мы с вами, – действительно ли мы хотим найти и остановить «маньчжурского кандидата». Не лучше ли будет в интересах страны не мешать убийству?

Шаса пролил коньяк на лацканы визитки, но как будто не заметил этого. Он в ужасе смотрел на Манфреда. После долгой паузы он поставил бокал, достал из внутреннего кармана шелковый носовой платок и принялся вытирать пролитую жидкость.

– Кто еще знает об этом? – спросил он, сосредоточившись на своем занятии и не поднимая головы.

– Один из моих старших офицеров. Он связной с военным атташе американского посольства, здешним агентом ЦРУ.

– Больше никто?

– Только я – а теперь и вы.

– Вашему офицеру можно доверять?

– Полностью.

Наконец Шаса посмотрел на него.

– Да, теперь я понимаю, почему должен отменить свою поездку в Лондон. Если с Фервурдом что-нибудь случится, мне важно быть на месте, когда будут выбирать его преемника.

Шаса приветственно поднял бокал, и спустя мгновение Манфред повторил его жест. Они молча выпили, глядя друг на друга через край хрусталя.

* * *

На танцплощадке остались всего две пары. Играл оркестр, слуги убирали и составляли стулья, под навесом было пусто.

Наконец цветной дирижер сошел с помоста и почтительно обратился к Шону:

– Господин, уже третий час ночи. – Шон сердито посмотрел на него поверх головы девушки, с которой танцевал, и тот дрогнул. – Пожалуйста, господин, мы играем с самого ланча, уже четырнадцать часов.

Грозное выражение лица Шона неожиданно сменилось радужной мальчишеской улыбкой.

– В таком случае ступайте! Вы играли замечательно – вот, это вам и вашим парням.

Он сунул в карман дирижера комок банкнот и обратился ко второй паре:

– Айда, компашка! Пойдем в клуб для моряков.

Изабелла прижималась лицом к рубашке Лотара, но теперь радостно повернула голову.

– Здорово! – воскликнула она. – Я там никогда не была. Бабуля говорит, что это злачное место. Пошли!

Шон взял «MG» Гарри, а Изабелла соревновалась с ним в своем новом «альфа-ромео» и даже умудрялась держаться вровень с братом на изгибах горной дороги. Бок о бок пронеслись они по Бьютенкант-стрит до знаменитой «Берлоги штурмана» в районе Бо-кап возле доков.

В баре под навесом Шон стащил две бутылки виски. Партнерша висела у него на шее.

– Давайте бражничать! – провозгласил Шон, прокладывая путь через толпу моряков и проституток у входа в ночной клуб.

Внутри было так темно, что они с трудом разглядели оркестр, а музыка играла так громко, что, сидя совсем рядом, приходилось кричать.

– Ты замечательный брат, – крикнула Изабелла и наклонилась поцеловать Шона. – Не поучаешь!

– Это твоя жизнь, Белла, малышка, наслаждайся ею – и позови меня, если кто-нибудь попытается тебя остановить.

Она сидела у Лотара на колене, уткнувшись носом ему в шею. Партнерша Шона свалилась, и он уложил ее на скамью, головой к себе на колени; Шон с Лотаром сидели плечом к плечу и серьезно разговаривали. Музыка заглушала голоса, так что уже в нескольких футах от них никто ничего не мог расслышать.

– Вы знаете, что на вас до сих пор существует большое полицейское досье? – спросил Лотар.

– Меня это нисколько не удивляет, – признался Шон.

– И все равно готовы рискнуть? – улыбнулся Лотар. – Мне нравится ваша выдержка.

– Судя по тому, что я знаю и вижу, я бы сказал, что у вас нервы тоже крепкие, – улыбнулся ему Шон.

– Я могу сделать так, что ваше досье исчезнет, – предложил Лотар.

– Несомненно, в ответ на небольшую услугу там и тут?

– Естественно, – согласился Лотар. – Даром вы ничего не получите.

– А вы получите только комок навоза в облаке мух, – рассмеялся Шон и снова наполнил бокалы. – Чего вы от меня хотите?

– Если вы станете агентом разведки Бюро государственной безопасности – нашим человеком в Родезии, – мы забудем о ваших мелких неладах с законом.

– Почему бы нет? – сразу согласился Шон. – Это забавно, а опасность – половина наслаждения жизнью.

– Вы стали такие скучные, – воскликнула Изабелла и погладила Лотара по щеке. – Потанцуй со мной.

Партнерша Шона неуверенно села и сказала:

– Меня сейчас вырвет.

– ЧП, – объявил Шон. Он поставил девушку на ноги и повел в сторону крошечного женского туалета.

Здесь у единственной раковины суетились две женщины; увидев Шона, они с напускной скромностью завизжали.

– Дамы, не обращайте на нас внимания.

Шон протолкнул свою партнершу в кабинку и нацелил ее на унитаз. Она шумно выплеснула содержимое желудка, выпрямилась и потрясенно улыбнулась. Шон нежно вытер ей рот влажной туалетной бумагой.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше.

– Хорошо, давай пойдем куда-нибудь потрахаемся.

– Ладно, – сказала она, чудесным образом приходя в себя. – Этого я и ждала весь вечер.

Шон остановился в заполненном посетителями помещении возле Лотара и Изабеллы.

– Мы смываемся: только что поступило предложение, если вы простите мой выбор выражений.

– Завтра позвоню вам в Вельтевреден, – сказал Лотар. – Договоримся о деталях.

– Не звоните слишком рано, – посоветовал Шон и улыбнулся сестре. – Пока, кролик Белла.

– Ради Бога, не говори «Веди себя хорошо!» – умоляла Изабелла.

– Даже в мыслях не было.

Шон подхватил партнершу на руки и понес вниз по лестнице.

Изабелла сделала еще один круг, чтобы дать Шону возможность уйти, потом сказала:

– Хватит танцев на одну ночь – пошли отсюда.

Лотар никогда не видел, чтобы женщина так быстро и легко вела машину. Он развалился на пассажирском сиденье и наблюдал. Несмотря на долгий день с его излишествами, Изабелла по-прежнему была свежа, как лепесток розы, и смотрела чистыми сверкающими глазами.

Она была первой английской девушкой, с которой Лотар проводил время, и ее свободные и откровенные манеры одновременно привлекали и отталкивали его. Африкандерские девушки с их строгим кальвинистским воспитанием никогда не были бы так доступны и развязны. И хотя Изабелла не раз шокировала его, она, вне всяких сомнений, оставалась самой красивой и привлекательной девушкой из тех, кого ему приходилось встречать.

Изабелла миновала перекресток Парадайз-роуд и Родс-драйв.

– Ты пропустила поворот на Вельтевреден, – заметил Лотар. Она послала ему короткую озорную улыбку.

– Мы едем не туда. Отныне ты в моих руках, Лотар Деларей.

Они поехали по прибрежной дороге вдоль залива, обогнули Мюзенберг, проехали через пустые улицы Саймонстауна – английской морской базы – и направились к оконечности материка.

Там, где дорога огибала высокий утес над морем, Изабелла съехала на обочину и заглушила мотор.

– Идем, – приказала она, взяла Лотара за руку и провела к обрыву. Рассвет окрасил восточную часть неба в лимонно-оранжевые цвета, далеко внизу утесы поворачивали, образуя небольшой защищенный залив.

– Здесь так красиво, – прошептала Изабелла. – Одно из моих любимых мест.

– Где мы? – спросил Лотар.

– Это залив Смитсвинкель, – сказала она, взяла его за руку и повела по крутой тропе вниз с утеса.

Внизу небольшая полоска песка, похожая на подкову, обрамляла залив, а выше песка жались к подножию холма несколько закрытых полуразрушенных хижин. Сюда пробивался утренний свет, мягкий и жемчужный, и вода залива туманно блестела, точно лунный камень.

Изабелла сбросила туфли и прошла к краю воды; здесь она, не оглядываясь, скинула платье с плеч и позволила ему упасть на песок. Под платьем на ней были только шелковые кружевные трусики. Она стояла, глядя на залив. Спина у нее была длинная, похожая на горлышко красивой вазы, позвонки едва виднелись под светлой и блестящей, как перламутр, кожей. Потом Изабелла спустила трусики к лодыжкам и переступила через них.

От ее наготы у Лотара перехватило дыхание, когда он смотрел, как Изабелла медленно заходит в воду, покачивая бедрами в такт ленивым океанским волнам. Она зашла по пояс и окунулась, над водой осталась только голова. Потом повернулась и посмотрела на него. Вызов и приглашение были такими же ясными, как если бы она позвала словами.

Лотар раздевался так же неторопливо. Обнаженный, он вошел в залив, и Изабелла поднялась ему навстречу. Вода стекала по ее плечам и грудям. Она подняла руки и обняла его за шею.

Она дразнила его языком, позволяя ощутить тепло и мягкость ее рта, и негромко засмеялась, когда почувствовала, как он хочет ее.

Этот звук еще больше возбудил Лотара, он подхватил ее на руки и понес на глубину. Здесь ей пришлось держаться за него, и ее тело показалось Лотару невесомым. Он нес ее, как куклу. Она не сопротивлялась. Его сила казалась безграничной. От этого Изабелла чувствовала себя беспомощной и уязвимой, но была благодарна ему за терпение. Торопиться сейчас значило все испортить. Ей хотелось, чтобы их сближение не свелось только к лихорадочному лапанью и часто болезненному вторжению, как у нее до сих пор было с несколькими парнями из колледжа.

Изабелла быстро поняла, что он умеет дразнить не хуже ее самой: он позволял ей, легкой, как водоросль, плавать вокруг него в мягких покачивающих волнах океана, а сам стоял прямо и отказывался идти на последний приступ. В конце концов не устояла она.

По контрасту с холодной водой, плещущейся вокруг, он проник в ее тело словно раскаленное клеймо. Невероятно твердый, невероятно жаркий – и Изабелла громко закричала от невероятного наслаждения. Ничего подобного она до сих пор не испытывала. Отныне только это имело значение. Именно это она так долго искала.

По-прежнему цепляясь друг за друга, они побрели к берегу. Уже наступило утро. Они связали одежду в узел и нагие побрели к последней хижине в ряду. Пока она искала в сумочке ключ, он спросил:

– Чье это?

– Одно из папиных убежищ. Я его обнаружила случайно; он не знает, что у меня есть ключ.

Она открыла дверь и завела Лотара в единственную комнату.

– Полотенца, – сказала она и открыла один из шкафов. Вытирая друг друга, они превратили это в игру, но легкомысленное настроение быстро сменилось серьезными намерениями, и она потащила его к кровати у стены.

– Там, откуда я родом, обычно просит мужчина, – усмехнулся он.

– Ты старомодный сексист и ханжа, – ответила Изабелла.

Она улеглась на кровать, он увидел, что грудь у нее все еще розовая от холодной воды залива; ему это показалось особенно милым и трогательным, и он почувствовал прилив нежности.

– Ты такой нежный, – прошептала Изабелла. – Такой сильный и такой нежный.

Была уже середина утра, когда они проголодались, и Изабелла, одетая только в старый отцовский рыбачий комбинезон, порылась в кладовой.

– Как тебе нравятся копченые устрицы со спаржей и тушеными бобами?

– Отец не станет тебя искать? – спросил он, открывая банки.

– О, папа доверчив. Он поверит всему, что бы я ни сказала. Вот бабушки нужно остерегаться, но я договорилась с одной из подружек, чтобы она нас прикрыла.

– Ага, значит, ты знала, чем кончится? – спросил он.

– Конечно. – Она закатила глаза. – А ты разве нет?

Они сидели на койке, поджав ноги, и держали тарелки на коленях; Изабелла попробовала смесь.

– Ужасно, – высказала она свое мнение. – Если бы я не умирала с голоду, даже не прикоснулась бы.

– Конечно, в Лондоне ты увидишься с матерью? – спросил Лотар, и полная ложка замерла на полпути к губам Изабеллы.

– Откуда ты знаешь, что я собираюсь в Лондон? И откуда тебе известно, что моя мама там?

– Возможно, я знаю о твоей матери больше тебя, – сказал Лотар. Изабелла положила ложку на тарелку и посмотрела на него.

– Например? – вызывающе спросила она.

– Ну, например: твоя мать ярый враг нашей страны. Она член запрещенного АНК и движения против апартеида. Она регулярно встречается с членами Южно-Африканской коммунистической партии. В Лондоне она управляет убежищем политических беженцев и сбежавших террористов.

– Мама? – недоверчиво покачала головой Изабелла.

– Твоя мать была активной участницей заговора с целью взорвать парламент и убить большинство депутатов, включая премьер-министра – а также твоего и моего отцов.

Изабелла продолжала качать головой, но он говорил совершенно спокойно, глядя на нее золотыми глазами леопарда.

– Она лично виновата в смерти своего отца, твоего деда полковника Блэйна Малкомса. Она была соучастницей Мозеса Гамы, который сейчас отбывает пожизненное заключение за террористическую деятельность и убийство, и если бы не успела сбежать, вероятно, тоже была бы в тюрьме.

– Нет, – тихо сказала Изабелла. – Не верю.

Ее удивила и испугала перемена в нем. Минуту назад он был сама нежность, а теперь стал суровым и жестоким, и его слова причиняли боль:

– Знаешь ли ты, например, что твоя мать была любовницей Мозеса Гамы и родила ему сына? У тебя есть сводный брат приятного цвета кофе.

– Нет! – отшатнулась Изабелла, недоверчиво качая головой. – Откуда ты все это знаешь?

– Из заверенного признания самого Мозеса Гамы. Если хочешь, могу показать его тебе, но в этом нет необходимости. Ты почти несомненно встретишься со своим незаконнорожденным братом в Лондоне. Он живет там с твоей матерью. Его зовут Бенджамин Африка.

Изабелла вскочила и отнесла тарелку на кухню. Выбросила еду в мусорное ведро и, не оборачиваясь, спросила:

– Зачем ты все это мне рассказываешь?

– Чтобы ты поняла, в чем твой долг.

– Не понимаю.

Она по-прежнему не смотрела на него.

– Мы считаем, что твоя мать и ее сообщники планируют насильственные действия против нашей страны. Но не знаем, какие именно. Любая информация об их деятельности для нас бесценна.

Изабелла медленно повернулась и посмотрела на него. Лицо у нее было бледное и перекошенное.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила за собственной матерью?

– Мы просто хотим знать имена людей, которых ты встретишь у нее, когда будешь в Лондоне.

Она не слушала. Оборвала его объяснения.

– Ты это спланировал. Ты выбрал меня не за то, что я милая, привлекательная и желанная. Ты сознательно соблазнял меня.

– Ты не привлекательна, а прекрасна. Ты не милая, а великолепная, – сказал Лотар.

– А ты ублюдок, безжалостный, бессердечный ублюдок!

Он встал и пошел туда, где за дверью висела его одежда.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Одеться и уйти, – ответил он.

– Почему?

– Ты назвала меня ублюдком.

– Ты и есть ублюдок. – В ее глазах блестели слезы. – Неотразимый ублюдок. Не уходи, Лотар, пожалуйста, не уходи.

* * *

Изабелла обрадовалась, когда отец сказал, что не сможет лететь в Лондон с ней и Майклом. Встреча с матерью после стольких лет и после того, что рассказал Лотар, будет и без того трудной, а отец усложнил бы положение и смутил Изабеллу. Она сама попыталась избавиться от поездки в Лондон. Ей хотелось быть ближе к Лотару, но именно он настоял на ее поездке.

– Я вернусь в Йоханнесбург, и мы все равно не сможем видеться, – сказал он. – К тому же у тебя есть долг, и ты дала мне слово.

– Я знаю, что папа даст мне работу в отделе по связям и общественностью в своей компании в Йоханнесбурге. Я бы сняла квартиру, и мы могли бы часто видеться. Я хочу сказать – очень часто.

– Когда вернешься из Лондона, – пообещал он.

* * *

В аэропорту Хитроу Изабеллу и Майкла встречали представители «Дома Южной Африки» и лондонского представительства «Горно-финансовой компании Кортни», а лимузин компании ждал их, чтобы отвезти в «Дорчестер».

– Папа никогда не знает меры, – сказал Майкл, смущенный встречей. – Мы могли бы взять такси.

– Какой смысл быть Кортни, если этим не пользуешься? – возразила Изабелла.

Когда Изабеллу провели в ее номер, выходящий на Гайд-парк, ее ждал огромный букет цветов с запиской:

«Прости, что не могу быть с тобой, дорогая. В следующий раз поедем вместе.

Твой старый папа».

Носильщик не успел еще поднять ее чемоданы, как она набрала данный ей Тарой номер, и трубку подняли после третьего гудка.

Услышав в незнакомом городе африканский акцент, она испытала странное ностальгическое чувство.

– Я могу поговорить с миссис Малкомс?

В письме Тара предупредила ее, что после развода вернула девичью фамилию.

– Здравствуй, мама.

Услышав голос матери, Изабелла пыталась говорить естественно, но радость Тары не знала границ.

– О Белла, дорогая, где ты? Майки с тобой? Когда ты сможешь ко мне приехать? У тебя ведь есть мой адрес? Меня очень легко найти.

Когда они ехали в такси по городу и водитель показывал им достопримечательности Лондона, Изабелла пыталась почувствовать такой же энтузиазм, что и Майкл, но встреча с матерью ее пугала.

Это был один из убогих маленьких туристических отелей на боковой улице, отходящей от Кромвель-роуд. Горела только часть неоновой вывески. Пронзительно-синим пламенем было написано «…орд Китч…», входная дверь оклеена рекламами АА [107], «Рейтерс» и кредитных карт.

Тара выбежала из стеклянной двери, пока они еще расплачивались за такси. Сначала она обняла Майкла, и это дало Изабелле несколько мгновений, чтобы рассмотреть мать.

Тара пополнела, застиранные джинсы облегали обширный зад, под мешковатым мужским свитером – обвислая грудь.

«Да она старуха!» Изабелла пришла в ужас. Хотя Тара никогда особенно не заботилась о своей внешности, ее всегда окружала атмосфера опрятной свежести. Но сейчас ее волосы поседели, и хотя сперва она пыталась хной вернуть им первоначальный цвет, вскоре отказалась от таких попыток. Медно-красные волосы с седыми прядями беззаботно убраны в низкий пучок, из пучка выбиваются пестрые пряди.

Лицо Тары оплыло, тонкая структура костей, которая когда-то была самым привлекательным в ней, стала незаметна, и хотя глаза оставались большими и яркими, кожа вокруг них обвисла и сморщилась.

Наконец она выпустила Майкла и повернулась к Изабелле.

– Моя дорогая девочка, я бы, наверно, тебя не узнала. Какой красивой молодой женщиной ты стала!

Они обнялись. Изабелла помнила запах матери, это было одно из самых приятных ее детских воспоминаний, но от этой женщины пахло дешевым цветочным одеколоном, сигаретным дымом, тушеной капустой и… – Изабелла не верила себе – нижним бельем, которое слишком долго носили не меняя.

Она вырвалась из объятий, но Тара, ухватив их с Майклом за руки, увела их в отель «Лорд Китченер». За стойкой стоял черный парень, и Изабелла узнала голос, который ответил на ее звонок.

– Финеас тоже из Кейптауна, – представила его Тара. – Это один из наших беглецов. Бежал после неприятностей в шестьдесят первом, И, как все мы остальные, не скоро вернется. Давайте я вам покажу «Лорди»… – Она рассмеялась. – Так его называют мои постоянные жильцы – «Лорди». Я подумывала, не сменить ли название, оно такое колониальное и английское…

Провожая их по отелю, Тара продолжала счастливо болтать. Ковры в коридорах потерты, в номерах есть раковины, но туалет общий, в конце коридора.

Тара знакомила их со всеми, кого они встречали в коридорах или гостиных.

– Это мои сын и дочь из Кейптауна.

И они пожимали руки немецким и французским туристам, которые не говорили по-английски, а также пакистанцам, китайцам, черным кенийцам и цветным южноафриканцам.

– Где вы остановились? – спросила Тара.

– В «Дорчестере».

– Конечно, – закатила глаза Тара. – Пятьдесят гиней в день, оплаченные потом рабочих компании Кортни! Что еще мог выбрать ваш отец! Почему бы вам с Майки не переселиться сюда? У меня как раз свободны два маленьких номера на третьем этаже. Вы здесь встретите много интересных людей, и мы будем чаще видеться.

Изабелла содрогнулась при мысли о туалете в конце коридора и вмешалась, прежде чем Майкл согласится:

– Папа будет в ярости, он все для нас приготовил, и мы ведь знаем дорогу, на такси совсем недалеко.

– Такси, – фыркнула Тара. – Почему не поехать автобусом или подземкой, как обычные люди?

Изабелла, потеряв дар речи, смотрела на мать. Разве она не понимает, что они не обычные люди? Они Кортни. Она так и собиралась сказать, но Майкл, угадав ее намерение, спокойно вмешался:

– Конечно, ты совершенно права, матушка. Назови нам номер автобуса, и мы будем ездить на нем.

– Майки, дорогой, больше не зови меня матушкой. Это так буржуазно. Зови меня мамой или Тарой, но не матушкой.

– Хорошо. Вначале будет немного непривычно, но пусть. Буду звать тебя Тарой.

– Скоро обед, – беспечно провозгласила Тара. – Я попросила повара приготовить пудинг из хлеба и масла, я знаю, ты это любишь, Майки.

– Я не хочу есть, матушка… Тара, – объявила Изабелла. – Должно быть, разница во времени или что-то еще…

Майкл сильно ущипнул ее.

– Прекрасно, Тара. Мы с удовольствием останемся пообедать.

– Я должна заглянуть на кухню, убедиться, что все в порядке… идемте со мной.

Когда они вошли в кухню, к Таре подбежал ребенок. Должно быть, он помогал повару-ирландцу, потому что его руки по локоть были белы от муки. Тара обняла его, не обращая внимания на муку, сыпавшуюся на ее свитер.

Голову мальчика покрывали спутанные короткие курчавые волосы, а кожа у него была цвета жидкого кофе с молоком. Глаза большие и темные, симпатичное мальчишеское лицо. Он напомнил Изабелле десятки детей работников из Вельтевредена. Она улыбнулась мальчику, и тот ответил озорной, но дружелюбной улыбкой.

– Это Бенджамин, – сказала Тара. – А это, Бенджамин, твои брат и сестра – Майки и Изабелла.

Изабелла смотрела на ребенка. Она очень пыталась опровергнуть и забыть все, что наговорил ей Лотар, и отчасти ей это удалось. Но сейчас все вернулась, слова ревели в ее ушах, как река в половодье. «У тебя есть сводный брат приятного цвета кофе», – сказал ей Лотар, и ей захотелось крикнуть: «Как ты могла, мама, как ты могла так поступить с нами?» Но Майкл, опомнившись от нескрываемого удивления, протянул мальчику руку и сказал:

– Привет, Бен. Приятно, что мы братья. Как насчет того, чтоб быть и друзьями?

– Привет, парень. Мне это нравится, – сразу согласился Бенджамин. Словно для того чтобы отчаяние и смятение Изабеллы усилились, он говорил с сильным акцентом южного Лондона.

За обедом Изабелла не произнесла и десяти слов. В гороховый суп добавили муку, которая не совсем сварилась и прилипала к небу. Копченый окорок комом лежал в водянистой подливке, а капусту при варке довели до розового цвета.

Они сидели за одним столом с Финеасом, портье, и пятью другими гостями Тары, черными беженцами из Южной Африки, и разговор велся почти исключительно на левацком жаргоне. Правительство, членом которого был любимый отец Изабеллы, именовалось не иначе как «расистским режимом», и Майкл принял оживленное участие в обсуждении перераспределения богатства и возвращения земли тем, кто на ней работает, после того как будет основана Народная Демократическая Республика Азания. Изабелле хотелось крикнуть: «Черт побери, Майки, они говорят о Вельтевредене и о шахте «Серебряная река»! Это террористы и революционеры, и единственная их цель – уничтожить нас и наш мир!»

Когда подали хлеб с маслом, она не вытерпела.

– Прости, Тара, – прошептала она. – У меня ужасно болит голова, мне нужно вернуться в «Дорчестер» и лечь.

Она была так бледна и подавлена, что Тара возражала только для вида и была искренне озабочена. Изабелла отказалась от того, чтобы Майкл ее сопровождал.

– Не хочу портить вам веселье. Ты не видел матушку… Тару… очень давно. Я поймаю такси.

Может, усталость действительно ослабила ее, но она обнаружила, что в такси плачет от досады, стыда, ярости.

– Будь она проклята! Чтоб ей провалиться! – шептала Изабелла. – Она опозорила и обесчестила нас, папу, и бабулю, и меня, и всю семью.

Добравшись до своего номера, она заперла дверь, бросилась на кровать и потянулась за телефоном.

– Коммутатор, я хочу поговорить с Йоханнесбургом в Южной Африке…

Она прочла номер из своей записной книжки.

Ждать пришлось меньше получаса, и голос с замечательным, домашним, африкаанским выговором произнес:

– Главное полицейское управление, Бюро государственной безопасности.

– Я хочу поговорить с полковником Лотаром Делареем.

– Деларей.

Несмотря на разделяющие их тысячи миль, его голос звучал четко и ясно, и мысленно она снова увидела его обнаженным на рассветном берегу, похожим на греческую статую спортсмена, но с горящими золотыми глазами, и прошептала:

– О Боже, Лотти, как я по тебе соскучилась! Я хочу домой. Здесь отвратительно.

Он говорил спокойно, утешая и уговаривая, а когда она успокоилась, приказал:

– Рассказывай.

– Ты был прав. Все, что ты сказал, правда вплоть до маленького коричневого ублюдка, и эти люди все революционеры и террористы. Что нужно, Лотти? Я сделаю все, что ты скажешь.

– Я хочу, чтобы ты провела там не меньше двух недель. Можешь звонить мне ежедневно, но ты должна остаться. Обещай, Белла.

– Хорошо, но, Боже, как я скучаю по тебе и по дому!

– Слушай, Белла. Я хочу, чтобы ты при первой же возможности пошла в «Дом Южной Африки». Никому не говори, что ты туда пошла, даже брату Майклу. Спроси полковника ван Вурена, военного атташе. Он покажет тебе фотографии и попросит опознать людей, которых ты встретила.

– Хорошо, Лотти… но я уже два раза сказала, как я по тебе соскучилась, а ты, свинья, молчишь и молчишь.

– Я думал о тебе каждый день с твоего отъезда, – сказал Лотар. – Ты прекрасна, и забавна, и заставляешь меня смеяться.

– Дальше, дальше, – взмолилась Изабелла. – Говори, говори!

* * *

Адриан ван Вурен оказался полным, добродушным человеком, больше похожим на дружелюбно настроенного фермера из Свободной республики, чем на сотрудника секретной службы. Он отвел Изабеллу в кабинет его превосходительства, знакомого с Шасой, и они несколько минут поболтали. Посол пригласил Изабеллу на скачки в Аскоте в следующую субботу, но полковник ван Вурен виновато вмешался:

– Мисс Кортни как раз сейчас выполняет для нас небольшое поручение, ваше превосходительство. Неразумно предавать огласке ее связи с посольством.

– Хорошо, – неохотно согласился посол. – Но вы ведь придете к нам на ланч, мисс Кортни? Нечасто на наших сборищах встретишь такую красивую девушку.

Ван Вурен провел ее по посольству, показал произведения искусства и наконец привел в свой кабинет на третьем этаже.

– А теперь, дорогая, нам надо поработать.

У него на столе лежала груда альбомов с фотографиями мужчин и женщин. Они с Изабеллой уселись рядом, ван Вурен перелистывал страницы и отмечал расплывчатые снимки тех, кого она встретила в отеле «Лорд Китченер».

– Вы облегчите нам работу, если мы будем знать их имена, – заметил ван Вурен и показал снимок Финеаса, портье.

– Да, это он, – подтвердила Изабелла, и ван Вурен заглянул в отдельную папку.

«Финеас Мофосо. Родился в 1941 году. Член ПАК. Осужден 16 мая 1961 года за насилие в общественном месте. Нарушал условия содержания. Нелегально эмигрировал в конце 1961 года. В настоящее время находится в Соединенном Королевстве».

– Мелкая рыбешка, – хмыкнул ван Вурен, – но часто мелочь приводит к крупной рыбе.

Он предложил отвезти Изабеллу в «Дорчестер» в машине посольства.

– Спасибо, я лучше пройдусь.

Она в одиночестве выпила чаю в «Фортнуме и Мэйсоне» [108], а когда вернулась в отель, Майкл был вне себя от беспокойства.

– Ради Бога, Майки, я не ребенок. Я могу о себе позаботиться. Мне просто захотелось погулять в одиночестве.

– Мама сегодня вечером устраивает ради нас прием в «Лорде Китченере». Она хочет, чтобы мы были еще до шести.

– Ты хочешь сказать «Тара», а не мама, и «Лорди», а не «Лорд Китченер». Не будь таким буржуазным и колониальным, милый Майки.

В гостиной «Лорди» на этот прием Тары собрались не менее пятидесяти человек. Она предоставила в неограниченном количестве горькое пиво и испанское красное вино, чтобы запивать незабываемые блюда ирландского повара. Майкл с головой ушел в разговоры. Каждый раз он становился центром оживленно жестикулирующей группы. Изабелла села в углу гостиной и с отчужденным ледяным высокомерием отбивала любые попытки гостей познакомиться поближе, в то же время запоминая их имена и лица, когда Тара знакомила ее с ними.

Через час дымный спертый воздух и бесконечные разговоры, подкрепленные дешевым испанским вином, начали ее угнетать, Изабелле в глаза словно насыпали песку, и в висках тупо заломило. Тара исчезла, а Майкл по-прежнему забавлялся. «Сегодня это мой патриотический долг», – решила Изабелла и скользнула к двери, стараясь, чтобы Майкл не заметил ее ухода.

Минуя пустую стойку портье, она услышала голоса за матовой стеклянной дверью крошечного кабинета Тары и почувствовала угрызения совести. «Я ведь не могу уйти, не поблагодарив маму, – решила она. – Прием был ужасный, но она так старалась, а я почетная гостья».

Она проскользнула за стойку и уже собиралась постучать в дверь, когда услышала слова матери:

– Но, товарищ, я не ждала сегодня вашего прихода.

Слова были обычные, а вот тон, которым их произнесла Тара, – вовсе нет. Тара была не просто возбуждена – она боялась, очень боялась.

Ей ответил мужской голос, но такой тихий и хриплый, что Изабелла не разобрала ни слова, а потом Тара сказала:

– Но ведь они мои дети. Это совершенно безопасно.

На этот раз мужчина ответил громче.

– Нет ничего безопасного, – сказал он. – Они также дети вашего мужа, а ваш муж – член правительства фашистского расистского режима. Сейчас мы уйдем и придем позже, когда их не будет.

Изабелла действовала, повинуясь чутью. Она метнулась в вестибюль и через входную дверь – на улицу. Узкая улица была уставлена припаркованными машинами; одна из них – фургон доставки – была достаточно велика, чтобы за ней спрятаться.

Через несколько минут вслед за ней из отеля вышли двое мужчин. Оба были в темных плащах-дождевиках, но с непокрытыми головами. Они быстро, бок о бок, пошли по направлению к Кромвель-роуд, и когда поравнялись с тем местом, где она присела за фургоном, свет уличного фонаря упал на их лица.

Ближе к ней оказался чернокожий с сильным решительным лицом, широким носом и толстыми африканскими губами. Его белый спутник был гораздо старше. Плоть у него бледная, как замазка, и такая же мягкая и бесформенная. Волосы черные, прямые и безжизненные. Они свисают на лоб, а глаза под ними темные и бездонные, как лужи смолы, – и Изабелла поняла, почему испугалась мать. Этот человек внушал ужас.

* * *

Полковник ван Вурен сел рядом с ней за стол, заваленный альбомами.

– Белый. Это всем нам сильно облегчает жизнь, – сказал он и выбрал один из альбомов.

– Здесь белые, – объяснил он. – Мы всех их собрали здесь. Даже тех, кто благополучно сидит за решеткой, как Брэм Фишер.

Она нашла фотографию на третьей странице.

– Вот этот.

– Вы уверены? – спросил ван Вурен. – Снимок не очень хороший. Должно быть, этого человека сфотографировали, когда он выходил из машины; машина за ним. Он оглядывается, большая часть его тела закрыта дверцей машины, а движение слегка смазало черты лица.

– Да. Это точно он, – повторила Изабелла. – Я никогда не забуду эти глаза.

Ван Вурен сверился с отдельным досье.

– Снимок сделан два года назад агентом ЦРУ в Восточном Берлине. Хитрая бестия, это наш единственный его снимок. Зовут Джо Цицеро. Он генеральный секретарь Африканской коммунистической партии и полковник русского КГБ. Возглавлял военное крыло запрещенного АНК, так называемое «Umkhonto we Sizwe» .– Ван Вурен улыбнулся. – Итак, моя дорогая, приплыла крупная рыба. Теперь надо попытаться опознать его спутника. Это будет не так легко.

Опознание заняло почти два часа. Изабелла медленно перелистывала страницы альбомов. Когда закончилась одна стопка, помощник ван Вурена принес другую, и она начала все сначала. Ван Вурен терпеливо сидел рядом, посылал за кофе и подбадривал ее улыбкой или словом, когда она уставала.

– Да. – Изабелла наконец выпрямилась. – Вот он.

– Вы держались удивительно. Спасибо.

Ван Вурен потянулся к досье и открыл страницу с curriculum vitae [109]человека на фотографии.

– Рейли Табака, – прочел он. – Секретарь отделения ПАК на Ваале и член «Поко». Организатор нападения на отделение полиции в Шарпвилле. Исчез три года назад до того, как его смогли задержать. С тех пор, по слухам, проходил обучение в тренировочных лагерях в Марокко и Восточной Германии. Считается подготовленным и опасным террористом. Две крупные рыбы за раз. Теперь надо только узнать, что они задумали!

* * *

Тара Кортни долго ждала после того, как народ разошелся. Последние гости вышли на улицу, и Майкл поцеловал ее на прощание и пошел ловить запоздалое такси на Кромвель-роуд.

С первой встречи Тары с Джо Цицеро он всегда ассоциировался с опасностью, страданием и потерями. Его всегда окружала аура тайны и равнодушного зла. Он приводил Тару в ужас. Пришедшего с ним этим вечером человека она видела впервые. Джо Цицеро представил его только как Рейли, но сердце Тары сразу устремилось к нему. Он намного моложе, но так похож на ее Мозеса. То же горение страсти, то же гипнотическое воздействие, то же темное величие силы и власти.

Они вернулись в третьем часу ночи. Тара впустила их и провела в собственную спальню в задней части отеля.

– Следующие две или три недели Рейли проживет у вас. Потом вернется в Южную Африку. Вы предоставите ему все, в чем он нуждается, в особенности информацию.

– Да, товарищ, – прошептала Тара. Хотя она была зарегистрирована как владелица отеля и лицензия была выписана на нее, деньги на его покупку предоставил Джо Цицеро, и она получала приказы непосредственно от него.

– Рейли племянник Мозеса Гамы, – сказал Джо, внимательно глядя на нее непроницаемыми черными глазами. Она повернулась к молодому человеку.

– Рейли, я не знала. Мы словно члены одной семьи. Мозес отец моего сына Бенджамина.

– Да, – ответил Рейли. – Я знаю. Именно поэтому я могу рассказать о цели своей поездки в Южную Африку. Ваша преданность доказана и не вызывает сомнений. Я возвращаюсь в Африку, чтобы освободить из тюрьмы фашистского расиста Фервурда вашего мужа и моего дядю Мозеса Гаму. Он поведет свой народ к демократической революции.

С пониманием пришла радость. Тара обняла Рейли Табаку и заплакала от счастья.

– Я отдам ради успеха все, – прошептала она сквозь слезы. – Даже свою жизнь.

* * *

В пятницу утром у Якобуса Стандера было всего два занятия, и последнее заканчивалось в 11:30. Сразу вслед за этим он покинул территорию университета Витватерсранда и сел в автобус до Хиллброу. Всего пятнадцать минут езды – и в самом начале первого он уже добрался до своей квартиры.

Чемоданчик по-прежнему стоял на низком кофейном столике, где он оставил его накануне вечером, закончив с ним работать. Дешевый коричневый чемоданчик из искусственной кожи со впрессованным металлическим замком.

Якобус стоял и смотрел на него светлыми глазами цвета топаза. Если не считать этих глаз, он был ничем не примечательным молодым человеком. Высокий, но худой, серые фланелевые брюки болтаются в поясе. Длинные волосы в хлопьях перхоти падают сзади на воротник, локти мешковатого пиджака из коричневого вельвета залатаны кожей. Он не носит галстук, а высокий ворот свитера подвернут. Такова неряшливая униформа левого интеллектуала, усвоенная даже на факультете социологии, где преподает Якобус.

Не снимая пиджака, он сел на узкую кровать, продолжая смотреть на чемоданчик.

«Я остался один, – думал он. – Все теперь на мне. Взяли Баруха, и Рэнди, и Берни – я остался один».

Даже в лучшие времена их никогда не набиралось и пятидесяти. Небольшая группа истинных патриотов, защитников пролетариата, почти все белые и молодые, молодые либералы, студенты или преподаватели, сторонники радикальной политической линии в англоговорящих университетах Кейптауна и Витватерсранда. Кобус был единственным африкандером в их рядах.

Вначале они называли себя Национальным комитетом освобождения и действовали более тонко, чем «Umkhonto we Sizwe» или группа «Ривония». Они использовали динамит и часовые механизмы и часто добивались успеха. Они уничтожали электрические подстанции и железнодорожные системы переключения, даже дамбы водохранилищ и в ликовании тех первых дней переименовали себя в «Движение африканского сопротивления».

В конечном счете их погубило то же, что Манделу и его группу «Ривония»: несоблюдение правил безопасности, неспособность тех, кого арестовывали, выдерживать допросы.

Якобус остался последним из них, но он знал, что его часы на свободе сочтены. Два дня назад полиция безопасности взяла Берни, и сейчас он уже заговорил. Берни не герой, он из другого теста – маленький нервный человек, слишком слабохарактерный для такого дела. Якобус возражал против его приема, но сейчас уже поздно. Бюро государственной безопасности взяло Берни, а Берни известно его имя. Остается чересчур мало времени… но он продолжал тянуть. Посмотрел на часы. Почти час дня. Мать уже дома, готовит отцу обед. Он поднял трубку.

Сара Стандер стояла у печи. Она чувствовала себя усталой и удрученной, но в последнее время она всегда так себя чувствует. Зазвонил телефон; она отвернулась от горячей плиты и, вытирая руки передником, пошла в кабинет мужа.

Стены кабинета завешаны полками с пыльными юридическими книгами; когда-то эти книги обещали ей надежду, были символом успехов и достижений, но сейчас казались кандалами, приковывающими их с Рольфом к бедности и посредственности.

Она подняла трубку.

– Здравствуйте. Мефрау Стандер у телефона.

– Мама, – сказал Якобус, и она радостно вскрикнула.

– Мой мальчик! Где ты?

Но, услышав ответ, снова расстроилась.

– В квартире в Йоханнесбурге, мама.

Это в тысяче миль отсюда. Она изводилась от желания увидеть сына.

– Я надеялась, ты был…

– Мама, – перебил он. – Я должен поговорить с тобой. Должен объяснить. Произойдет нечто ужасное. Я хочу тебе сказать: не сердись на меня, я не хочу, чтобы ты меня ненавидела.

– Никогда! – воскликнула она. – Я так люблю тебя, мой мальчик…

– Я не хочу, чтобы папе и тебе было плохо. То, что я делаю, не ваша вина. Пожалуйста, пойми и прости меня.

– Кобус, сынок, в чем дело? Я не понимаю.

– Не могу сказать, мама. Скоро ты сама все поймешь. Я люблю тебя и папу – пожалуйста, помни это.

– Кобус! – воскликнула она. – Кобус!

Но в трубке щелкнуло и зашумело: отбой.

Она лихорадочно набрала номер коммутатора и попросила снова соединить ее, но прошло пятнадцать минут, прежде чем ей позвонил оператор.

– Ваш номер в Йоханнесбурге не отвечает.

Сара была в отчаянии. Она бродила по кухне, забыв об обеде, мяла край передника, пыталась придумать какой-нибудь способ связаться с сыном. Когда на пороге дома показался муж, она бросилась к нему по коридору, обхватила руками за шею и стала рассказывать о своих страхах.

– Мэнни, – сказал Рольф. – Я позвоню ему. Он пошлет одного из своих людей на квартиру Кобуса.

– Почему я сама об этом не подумала? – всхлипнула Сара.

Секретарь Манфреда сказал, что его нет и не будет до утра понедельника.

– Что же делать?

Теперь Рольф встревожился не меньше ее.

– Лотти, – обрадовалась Сара. – Он в полиции Йоханнесбурга. Позвони Лотти, он будет знать, что делать.

* * *

Якобус Стандер оборвал разговор с матерью и вскочил с кровати. Он знал, что теперь нужно действовать быстро и решительно. Он и так уже потратил слишком много времени, скоро за ним придут.

Взяв чемоданчик, он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Спустился на лифте. Тяжелый чемоданчик он не поставил на пол, хотя ручка резала пальцы. В лифте с ним спускались две девушки. Они не обращали на него внимания и всю дорогу болтали друг с другом. Он незаметно наблюдал за ними. «Это можете быть вы, – думал он. – Да кто угодно».

Девушки первыми вышли из лифта, и он медленно последовал за ними. Шел скособочившись: чемоданчик был тяжелый.

На углу Якобус сел в автобус и занял место у ближайшего выхода, поставив чемоданчик на соседнее сиденье, но продолжая держать его за ручку.

Автобус остановился у бокового входа в Йоханнесбургский железнодорожный вокзал, и Якобус первый вышел из него. Он направился ко входу в вокзал, но тут ноги под ним ослабли и во рту пересохло от ужаса. У входа стоял сотрудник железнодорожной полиции, и когда Якобус замешкался, полицейский посмотрел на него в упор. Якобусу захотелось бросить чемоданчик и кинуться обратно к автобусу, который как раз начал отъезжать, но напор других пассажиров нес его вперед, как сухой лист в потоке.

Ему не хотелось встречаться с констеблем глазами. Он наклонил голову и смотрел на пятки толстой женщины в белых туфлях, которая шла прямо перед ним. У входа он поднял голову: полицейский отходил, заложив руки за спину. Ноги у Якобуса стали как резиновые; облегчение было столь велико, что его едва не вырвало. Он подавил тошноту и продолжал идти в потоке пассажиров.

В центре главного зала под высоким арочным окном был бассейн с золотыми рыбками, окруженный деревянными скамьями. Хотя большинство мест были заняты пассажирами, дожидающимися поезда или встречающими друзей, на краешке одной скамьи нашлось место и для Якобуса.

Он сел и поставил чемоданчик между ногами. Он сильно вспотел, и ему было трудно дышать. Из желудка поднимались волны тошноты, в глубине горла стояла отвратительная горечь.

Якобус обтер лицо носовым платком и несколько раз с трудом сглотнул; наконец ему удалось отчасти взять себя в руки. Потом осмотрелся. Остальные скамьи были по-прежнему заполнены. В центре прямо перед ним сидела мать с двумя дочерьми. Младшая была еще в подгузниках, она сидела на руках у матери с соской во рту. У старшей девочки были худые загорелые ноги и руки и нижняя юбка под коротким платьем. Прижимаясь к боку матери, она сосала леденец на палочке. Леденец окрасил ее губы в ярко-красный цвет.

Мимо Якобуса тек бесконечный человеческий поток. Люди спускались и поднимались по лестнице, ведущей на улицу, как колонны муравьев, растекались по разным платформам, по трансляции передавали сведения о приходящих и уходящих поездах, свист и шипение пара из паровозных котлов эхом отдавалось от высоких стеклянных арок над головой Якобуса.

Он посмотрел на чемоданчик меж своих ног. В искусственной коже он просверлил отверстие. Из отверстия выходила струна от пианино, к ее концу он прикрепил медное колечко от занавески и лентой приклеил его к ручке чемоданчика.

Теперь он ногтями оторвал липкую ленту и снял ее. Просунул указательный палец в медное кольцо и осторожно натянул струну. Из чемоданчика послышался глухой щелчок; Якобус вздрогнул и виновато огляделся. Девочка с леденцом на палочке смотрела на него. Улыбнулась и смущенно прижалась к матери.

Якобус пятками осторожно задвинул чемоданчик глубже под скамью, на которой сидел. Потом встал и быстро пошел к мужскому туалету на противоположном конце зала. Остановился перед фаянсовым писсуаром и посмотрел на часы. Десять минут третьего. Якобус застегнул молнию и вышел из туалета.

Мать и девочки по-прежнему сидели там, где он их оставил, коричневый чемоданчик лежал под скамьей напротив них. Когда он проходил мимо, девочка узнала его и улыбнулась. Он не ответил на улыбку, по лестнице вышел на улицу. Дошел до отеля «Лэнгхем» на углу и вошел в мужской бар. Заказал холодное пиво «Касл» и медленно пил, стоя у прилавка и каждые несколько минут глядя на часы. Он думал, ушла ли мать с двумя девочками или все еще сидит на скамье.

Сила взрыва потрясла его. Он находился в квартале от вокзала, но взрыв опрокинул его стакан, и пиво потекло по стойке. Все в баре в ужасе застыли. Мужчины удивленно и испуганно выбранились и бросились к выходу.

Якобус вслед за ними вышел на улицу. Движение остановилось, из зданий выбегали люди, запруживая тротуар. Из входа в вокзал столбом валили пыль и дым, в них видны были шатающиеся фигуры, покрытые пылью, одежда свисала с них клочьями. Где-то завопила женщина; все вокруг выкрикивали вопросы:

– Что это? Что случилось?

Якобус повернулся и пошел. Он слышал сирены полицейских и пожарных машин, но не оглядывался.

* * *

– Нет, tannieСари, я не видел Якобуса с нашей последней встречи в Ватерклуфе. – Лотар Деларей старался сохранять терпение. Стандеры были старыми друзьями его родителей; в детстве он провел много счастливых часов на их ферме на берегу океана. Это было до того, как оумуРольфу Стандеру пришлось продать ферму. – Да, да, tannie, но мы с Кобусом живем теперь в разных мирах. Я знаю, как вы встревожены. Да, конечно.

Лотар разговаривал из своего личного кабинета в полицейском управлении на Маршалл-сквер. Слушая жалобы Сары Стандер, он посмотрел на часы. Начало третьего.

– Когда, вы говорите, он вам звонил? – спросил Лотар и выслушал ответ. – Час назад. Откуда он звонил? Хорошо, tannie, какой у него адрес в Хиллброу? – Он записал в лежащем перед собой блокноте. – Теперь повторите мне точно, tannie, что именно он сказал. Что-то ужасное, и вы должны его простить? Да, согласен, звучит не очень хорошо. Самоубийство? Нет, tannieСари, я уверен, что он имел в виду не это, но я пошлю одного из моих людей к нему на квартиру. Почему бы вам тем временем не позвонить в университет?

Зазвонил другой телефон на столе, но Лотар не поднял трубку.

– Что сказали в университете? – спросил он. – Все в порядке, tannie, я позвоню вам и оуму Рольфу, как только будут новости.

К этому моменту звонили все три телефона, и капитан Лоренс, его помощник, отчаянно жестикулировал от двери кабинета.

– Да, понимаю, tannieСари. Да, обещаю позвонить. Но теперь я должен отключиться.

Он положил трубку и взглянул на Лоренса.

– Ja, в чем дело?

– Взрыв на главном железнодорожном вокзале. Похоже на очередную бомбу.

Лотар вскочил и схватил пиджак.

– Жертвы? – спросил он.

– Тела и кровь везде.

– Проклятые свиньи, – горько сказал Лотар.

Улица была перегорожена. Они оставили полицейскую машину у ограждения, и Лотар – он был в штатском – показал удостоверение. Сержант отдал честь. У входа на вокзал стояли пять машин скорой помощи с включенными огнями.

У начала лестницы, ведущей в главное здание, Лотар остановился. Ущерб был ужасен. Стекло арочных окон разбито, его осколки усеивали пол, блестя, как кристаллы льда.

Ресторан превратили в пункт оказания первой помощи, врачи в белых халатах и санитары занимались работой. Носилки со страшным грузом доставляли к ожидающим машинам.

Руководил расследованием майор с Маршалл-сквер. Он уже приказал своим людям обыскивать обломки, и полицейские цепью вытянулись вдоль всего вокзала и проводили методические поиски. Майор узнал Лотара и поманил его. Лотар пошел к нему, стекло скрипело у него под ногами.

– Сколько погибших? – без предисловий спросил он.

– Нам невероятно повезло, полковник. Около сорока раненых, главным образом осколками стекла, но всего один погибший.

Он наклонился и откинул пластиковую простыню у ног.

Под ней лежала маленькая девочка в коротком платье с кружевной нижней юбкой. Ей оторвало обе ноги и руку, платье пропиталось кровью.

– Ее мать потеряла оба глаза, а младшая сестра руку, – сказал майор. Лотар увидел, что лицо ребенка чудесным образом осталось нетронутым. Девочка словно спала. Ее рот был ярко-красным от леденца, и в уцелевшей руке она сжимала палочку от конфеты.

– Лоренс, – негромко сказал Лотар своему помощнику. – Позвоните в архив. Воспользуйтесь телефоном в ресторане. Скажите, что когда я вернусь, у меня на столе должна лежать компьютерная распечатка. Мне нужен список всех известных белых радикалов. В этой части вокзала должен быть белый.

Он посмотрел вслед Лоренсу, идущему по вокзалу, потом взглянул на маленькое тело под пластиковой простыней.

– Я возьму ублюдка, который это сделал, – прошептал он. – Он не уйдет.

Когда через сорок минут он вернулся в свой кабинет, его ждал весь штат. Компьютерный список уже просмотрели и вычеркнули тех, кто был в заключении, в изгнании или находился за пределами района Витватерсранда.

Оставалось 396 подозреваемых, перечисленных в алфавитном порядке, и прошло почти четыре часа, прежде чем они добрались до буквы С. Когда Лотар взял страницу, напечатанное имя бросилось ему в глаза:

СТАНДЕР ЯКОБУС ПЕТРУС

Он вспомнил жалобный голос Сары Стандер.

– Стандер, – резко сказал он. – Добавлен недавно.

Этот список он проверял двадцать четыре часа назад. Список – один из важнейших инструментов его профессии, эти имена так хорошо ему знакомы, что он мысленно может представить себе лицо каждого. Когда он читал список в последний раз, Якобуса в нем не было.

Капитан Лоренс поднял трубку внутреннего телефона и поговорил с работником этой секции, потом повесил трубку и повернулся к Лотару.

– Имя Стандера назвал во время допроса член Африканского движения сопротивления Бернард Фишер, арестованный два дня назад. Стандер работает в университете Витва.

– Я знаю, кто он. – Лотар вышел из операционного зала в личный кабинет и вырвал верхний листок из своего блокнота. – И я знаю, где он. – Отдавая приказы, он достал из кобуры табельный пистолет и проверил, заряжен ли он. – Мне нужны четыре взвода быстрого реагирования и группа захвата – в бронежилетах, с дробовиками – а еще фотография жертвы взрыва, маленькой девочки…

Квартира находилась на пятом этаже в конце длинной открытой галереи. Лотар разместил своих людей на всех лестничных площадках и на обеих пожарных лестницах, а также у лифта и в вестибюле. Они с Лоренсом поднялись вместе с группой захвата и неслышно заняли позиции.

Держа в правой руке пистолет, прижимаясь спиной к стене сбоку от двери, Лотар протянул руку и позвонил в дверной звонок.

Ответа не было. Он снова позвонил. Они напряженно ждали. Тишина. Лотар протянул руку, чтобы позвонить в третий раз, но за стеклянной дверью послышались легкие неуверенные шаги.

– Кто там? – спросил дрожащий голос.

– Кобус, это я, Лотти.

– Liewe Here! Милостивый Боже! – и затихающий в глубине квартиры топот.

– Вперед! – приказал Лотар, и из группы вышел человек с десятифунтовым молотом. Замок разлетелся от первого же удара, дверь сорвалась с петель.

Лотар вошел первым. Гостиная была пуста, и он побежал в спальню.

Лоренс у него за спиной крикнул:

– Pasop! Осторожней! Он может быть вооружен.

Но Лотар хотел помешать Якобусу добраться до окна и выпрыгнуть.

Дверь ванной была закрыта, за ней лилась вода. Лотар нажал плечом, и дверь распахнулась. Инерция внесла его в ванную.

Якобус стоял у раковины, он вытряхивал таблетки из флакона и совал в рот. Щеки его раздулись, он давился и с трудом глотал.

Лотар стволом револьвера ударил по руке, державшей флакон, и бутылочка упала в раковину. Он схватил Якобуса за длинные волосы и заставил опуститься на колени. Большим и указательным пальцами разжал челюсти и вытащил разжеванные таблетки изо рта.

– Немедленно скорую, промывание желудка, – крикнул он Лоренсу. – И сделайте анализ этих таблеток: этикетка и содержимое.

Якобус сопротивлялся, и Лотар ударил его открытой ладонью по лицу. Якобус заскулил и затих, и Лотар глубоко засунул указательный палец ему в горло.

Задыхаясь, рыгая, Якобус снова начал отбиваться, но Лотар легко удерживал его. Он водил указательным пальцем по окружности горла и держал его там, даже когда по его руке полилась горячая рвота. Наконец удовлетворенный, он оставил Якобуса лежать в луже собственной рвоты и стал мыть руки в раковине.

Вытерев руки, он схватил Якобуса за воротник. Поднял на ноги, втащил в гостиную и толкнул в кресло.

В квартире уже работали Лоренс и группа следователей.

– Фотографию сделали? – спросил Лотар, и Лоренс протянул ему желтовато-коричневый конверт.

Якобус обмяк в кресле. Его рубашка была заблевана, нос и глаза покраснели, из них текло. Угол рта, куда вставлял палец Лотар, был порван. Якобус сильно дрожал.

Лотар просмотрел содержимое конверта и выложил на кофейный столик перед Якобусом блестящую черно-белую фотографию.

Якобус посмотрел. Это был снимок изувеченного тела ребенка в луже крови и с палочкой от леденца в руке. Якобус заплакал. Он всхлыпывал, давился и отворачивал голову. Лотар встал за его креслом, схватил за голову и заставил смотреть.

– Смотри! – приказал он.

– Я не хотел, – прошептал Якобус. – Я не хотел, чтобы так случилось.

Холодная белая ярость покинула Лотара, он выпустил голову Якобуса и сделал неуверенный шаг назад. «Я не хотел». Точно то же самое сказал он, когда стоял над черным парнем, прижимавшим к груди голову мертвой девушки, и красная кровь из ее ран лилась в пыль Шарпвилля.

Неожиданно Лотар почувствовал себя усталым и больным. Остальное может сделать Лоренс, но Лотар заставил себя подавить отчаяние.

Он положил руку на плечо Якобуса, и это прикосновение было неожиданно мягким и сочувственным.

– Ja, мы никогда не хотим ничего такого, и все равно они умирают. А теперь твоя очередь, Кобус. Твоя очередь умирать. Пойдем.

* * *

Арест был произведен спустя шесть часов после взрыва, и даже англоязычная пресса вовсю трубила об успешности полицейского расследования. На первых полосах всех газет красовались фотографии полковника Лотара Деларея.

Шесть недель спустя Верховный Суд в Йоханнесбурге признал Якобуса Стандера виновным в убийстве и приговорил его к смертной казни. Две недели спустя Апелляционная коллегия в Блумфонтейне отказала ему в просьбе о помиловании, и была назначена дата казни. Через несколько дней после решения Апелляционной комиссии было сообщено о присвоении Лотару Деларею звания бригадира [110].

* * *

Рейли Табака прибыл в Кейптаун во время суда на Стандером. Вернулся он тем же путем, что и уплыл: матросом грузового судна под флагом Либерии.

Его документы, хотя и выданные на имя Гудвилла Млазини, были подлинными. Он быстро миновал таможню и иммиграционную службу и, повесив сумку через плечо, пошел по берегу к главному железнодорожному вокзалу Кейптауна.

Добравшись на следующий вечер до Витватерсранда, он сел в автобус до «Фермы Дрейка», и появился в доме, который снимала Виктория Гама. Вики открыла дверь, держа за руку ребенка. Из маленькой кухни доносился запах еды.

Увидев его, она сильно вздрогнула.

– Рейли, заходи быстрей.

Она втащила его в дом и заперла дверь.

– Тебе нельзя было приходить сюда. Ты знаешь, я под запретительным ордером. За домом следят, – сказала она, подходя к окну и отодвигая занавеску. Потом вернулась туда, где он стоял посреди комнаты, и стала разглядывать его.

– Ты изменился, – негромко сказала она. – Теперь ты мужчина.

Тренировки и лагерная дисциплина оставили свой след. Рейли стоял прямо и напряженно, от него исходило ощущение энергии и силы, которое напомнило ей Мозеса Гаму.

«Он стал одним из львов», – подумала она и спросила:

– Зачем ты пришел, Рейли, и чем я могу тебе помочь?

– Я пришел освободить Мозеса Гаму из бурской тюрьмы – и объясню тебе, чем ты можешь мне помочь.

Виктория радостно вскрикнула и прижала к себе ребенка.

– Говори, что я должна сделать, – попросила она.

Он не стал ужинать с Викторией, даже не присел в дешевое кресло.

– Когда у тебя следующее свидание с Мозесом? – спросил он негромким, но сильным голосом.

– Через восемь дней, – ответила она, и Рейли кивнул.

– Да, я знал, что скоро. Это часть нашего плана. Вот что ты должна сделать…

* * *

Когда тюремный паром с Викторией и ее сыном отошел от кейптаунской пристани, чтобы они могли осуществить свое право раз в полгода видеть заключенного, Рейли Табака находился на борту одного из траулеров-краболовов, стоявшего у ремонтной верфи во внешней гавани. Как и остальные матросы, Рейли был в синем свитере, в дождевике и рыбацких сапогах. Он делал вид, что работает на передней палубе над ловушками для крабов, но на самом деле внимательно изучал паром, когда тот прошел мимо, направляясь к молу и к выходу из гавани. Рейли видел царственную фигуру Виктории на корме. Она была в своем желто-зелено-черном кафтане – цветов АНК, что неизменно приводило в ярость тюремщиков.

Когда баркас вышел из гавани и повернул к низкому, похожему на спину кита силуэту острова Роббен далеко в заливе, Рейли прошел по восьмидесятифутовой палубе траулера и поднялся в рубку.

Капитан траулера – полный цветной мужчина, одетый, как Рейли, в свитер и водонепроницаемый плащ. В отеле «Лорд Китченер» в Лондоне Рейли встречался с его сыном, участником восстания в Ланге [111], который сразу вслед за этим бежал из страны.

– Спасибо, товарищ, – сказал Рейли. Капитан подошел к двери рубки и достал из ровных белых зубов черную трубку.

– Узнал, что хотел?

– Да, товарищ.

– Когда я буду нужен для следующего этапа?

– Через десять дней, – ответил Рейли.

– Ты должен предупредить меня по меньшей мере за двадцать четыре часа. Мне нужно получить разрешение департамента рыбной ловли на промысел в заливе.

Рейли кивнул.

– Я это предусмотрел. – Он посмотрел на нос траулера. – Твой корабль достаточно крепок? – спросил он.

– Не твоя забота, – усмехнулся капитан. – Корабль, который может выдержать южно-атлантические зимние бури, достаточно крепок для чего угодно. – Он протянул Рейли небольшую сумку с эмблемой авиалинии, в которой лежала гражданская одежда. – Значит, скоро встретимся, друг?

– Не сомневайся, товарищ, – негромко ответил Рейли и по трапу спустился на причал.

В общественном туалете у выхода из гавани Рейли переоделся и пошел на стоянку за таможней. У изгороди стояла старая «тойота» Рамсами, и Рейли сел на заднее сиденье.

Сэмми Рамсами, прилично выглядевший индус-юрист, специалист по политическим делам, оторвался от газеты «Кейп таймс». В минувшие четыре года он представлял Викторию Гама в бесконечном юридическом сражении с властями и сопровождал ее из Трансвааля во время последнего нынешнего свидания с мужем.

– Получил, что хотел? – спросил он, и Рейли небрежно хмыкнул.

– Не хочу ничего об этом знать, – сказал Сэмми Рамсами. Рейли холодно улыбнулся.

– Не волнуйся, товарищ, тебя это знание не обременит.

Следующие четыре часа, ожидая возвращения Виктории с острова, они молчали. Наконец она появилась, высокая, статная, в своем ярком кафтане и тюрбане, ведя ребенка. Цветные портовые грузчики узнали ее и приветствовали, когда она проходила мимо.

Виктория подошла к «тойоте» и села на переднее сиденье, посадив ребенка на колени.

– Он снова проводит голодовку, – сказала она. – Очень похудел и похож на скелет.

– Это сильно облегчит нам работу, – сказал Сэмми Рамсами и включил двигатель.

На следующее утро в девять часов Рамсами представил в Верховный Суд срочное прошение, с тем чтобы частный врач получил разрешение осмотреть заключенного Мозеса Гаму, а в качестве основания для прошения передал заверенные показания Виктории Динизулу Гама и местного представителя Международного Красного Креста, свидетельствовавшие об ухудшении физического и душевного здоровья заключенного.

Судья вынес постановление, обязывающее министра юстиции в течение двадцати четырех часов представить основания для отказа. Прокурор отчаянно сопротивлялся, но, выслушав дополнительные показания мистера Сэмюэля Рамсами, судья дал разрешение на осмотр.

В разрешении было названо имя доктора Четти Абрахамджи, того самого врача, который принимал сына Тары Кортни. Он работал консультантом в больнице «Грот-Шур». В сопровождении государственного районного врача доктор Абрахамджи приплыл на пароме на остров Роббен и в течение трех часов осматривал в тюремной больнице заключенного.

В конце осмотра он сказал государственному врачу:

– Мне это совсем не нравится. Пациент серьезно потерял в весе, он жалуется на несварение и хронические запоры. Не нужно говорить, что предвещают эти симптомы.

– Симптомы вызваны голодовкой пациента. На самом деле я советую применить принудительное кормление.

– Нет, доктор, – прервал его Абрахамджи. – Мне этим симптомы кажутся гораздо более серьезными. Я заказываю компьютерную томографию.

– Но на острове нет такого оборудования.

– Тогда его придется переместить для обследования в «Грот-Шур».

И опять прокурор возражал против разрешения перевезти заключенного с острова Роббен в больницу «Грот-Шур», но письменное заключение доктора Абрахамджи произвело на судью впечатление, и тот снова дал разрешение.

В условиях строжайшей секретности и безопасности Мозеса Гаму перевезли на материк. Никто, кроме непосредственно связанных с этим людей, не получил предварительного уведомления о перевозке: так удалось предотвратить демонстрации либералов и попытки прессы получить снимок патриарха борьбы черных.

Однако, чтобы обеспечить свободное использование больничного оборудования, самого доктора Абрахамджи пришлось предупредить за сутки, а накануне перевозки полиция окружила больницу. Коридоры и комнаты, через которые проведут заключенного, очистили от всех, кроме самого необходимого больничного персонала, обыскали всех в поисках взрывчатки или других незаконных приготовлений.

Из будки телефона-автомата в административном корпусе больницы доктор Абрахамджи позвонил Рейли Табаке в дом Молли Бродхерст в Пайнленд.

– Жду общества завтра в два, – просто сказал он.

– Ваш гость не должен покидать вас до темноты, – ответил Рейли.

– Можно устроить, – согласился Абрахамджи и повесил трубку.

Тюремный паром вошел в гавань в час дня. Все иллюминаторы были закрыты, на палубе стояли вооруженные надзиратели, и то, что они настороже, было заметно даже с носа траулера, где работал Рейли.

Паром подошел к причалу «А» – к своему обычному причалу. Здесь ждал бронированный тюремный фургон в сопровождении четырех мотоциклистов в полицейской форме и полицейского «лендровера». Сквозь защитные решетки «лендровера» Рейли видел шлемы и короткие стволы автоматов.

Когда паром коснулся причала, тюремный фургон развернулся и его заднюю дверь открыли. Вооруженные надзиратели, сидевшие внутри на скамьях, выпрыгнули навстречу заключенному. Рейли лишь на мгновение увидел высокую худую фигуру в тюремной робе; Мозеса ввели по трапу в ожидающий фургон, но даже через всю гавань Рейли видел, что волосы у Мозеса Гамы совершенно седые, что он в наручниках и что тяжелые кандалы мешают ему идти.

Двери фургона захлопнулись. Мотоциклисты окружили его; «лендровер» шел вплотную сзади. Все они устремились к выезду с пристани.

Рейли сошел с траулера. За главными воротами его ждала Молли Бродхерст. Они поднялись по нижним склонам Столовой горы туда, где ниже сосен и открытых лугов поместья Родса, под серыми скалами самой горы стояла больница – массивный комплекс белых стен и красной глиняной черепицы. Рейли тщательно проверил, сколько времени требуется для поездки от пристани до больницы.

По забитой машинами дороге они медленно подъехали к главному входу в больницу. Полицейский «лендровер», мотоциклы и бронированный фургон стояли на общественной парковке у ворот, ведущих в амбулаторное отделение. Надзиратели сняли шлемы и в расслабленных позах стояли вокруг машин.

– Как Абрахамджи задержит их до темноты? – спросила Молли.

– Я не спрашивал, – ответил Рейли. – Наверно, потребует новых анализов или выведет из строя аппаратуру – не знаю.

Рейли развернул машину, и они поехали обратно.

– Вы уверены, что другого выезда из больницы нет? – спросил Рейли.

– Совершенно уверена, – ответила Молли. – Фургон должен пройти здесь. Высадите меня на остановке автобуса. Ждать придется долго, и мне нужна возможность сидеть.

Рейли подъехал к обочине.

– У вас есть номер телефона на пристани и мелкие монеты?

Она кивнула.

– Где тут у вас ближайшая телефонная будка? – не унимался он.

– Я все проверила. На углу телефон-автомат. – Она показала. – Мне потребуется две минуты, чтобы дойти до него, а если он не работает или занят, есть еще один у кафе через улицу. Я уже подружилась с владельцем кафе.

Рейли высадил ее на автобусной остановке и вернулся в центр города. Машину, как договорились, он оставил на боковой улице, чтобы ее не нашли в районе пристани или поблизости, а сам пешком вернулся к Хееренграхт, показав у ворот свои документы моряка.

Капитан траулера был в рубке. Он налил Рейли сладкого кофе, и, прихлебывая его, они прошлись по последним приготовлениям.

– Мои люди готовы? – спросил Рейли, вставая, и капитан пожал плечами:

– Это твое дело, не мое.

Они сидели в трюме траулера, где в невентилируемом помещении стояла невыносимая жара. Роберт и Чанги разделись до трусов. Когда Рейли спустился по лестнице, они вскочили.

– Пока все хорошо, – заверил Рейли. Они дружили давно, еще со дней «Поко» при ПАК, а Чанги был в Шарпвилле в тот страшный день, когда умерла Амелия.

– Ты готов? – спросил его Рейли.

– Можно проверить, – предложил Чанги. – Еще одна проверка нам не повредит.

На дне трюма стояла надувная шлюпка «Зодиак», – семнадцатифутовая шестиместная модель, которая легко поднимала десять взрослых. Подвесной мотор «Ивенруд», пятьдесят лошадиных сил, позволял ей развивать скорость в тридцать узлов. Кожух мотора был выкрашен матовой черной краской.

Два дня назад Роберт и Чанги украли оборудование у одного продавца лодок, и по нему невозможно было выследить никого из них.

– Мотор? – спросил Рейли.

– Роберт его проверил и смазал.

– Даже сменил масло, – подтвердил Роберт. – Идет прекрасно.

– Баки?

– Оба полны, – сказал Роберт. – На сто миль и больше.

– Акваланги?

– Проверены, – сказал Чанги. – И термальные одеяла для вождя.

– Инструменты? – спросил Рейли. Чанги достал флотскую сумку и извлек из нее инструменты, осматривая каждый, а Рейли сверял их наличие со списком.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Можете отдохнуть. Пока делать нечего.

Рейли поднялся из трюма. Было еще рано. Он посмотрел на часы. Еще нет четырех, но он спустился с траулера и направился к телефону-автомату в конце пристани.

Набрал справочную службу и спросил вымышленный номер в Йоханнесбурге – просто чтобы проверить, работает ли связь. Потом сел на краю причала, свесив ноги, и смотрел, как чайки ссорятся над отбросами в водах пристани.

К семи сорока уже совсем стемнело, но прошло еще двадцать минут, прежде чем телефон в будке зазвонил, и Рейли вскочил на ноги.

– Они в дороге.

Голос Молли звучал мягко, приглушенно.

– Спасибо, товарищ, – сказал Рейли. – Теперь идите домой.

Он торопливо пошел по пристани, и капитан увидел его. Как только Рейли поднялся на палубу, двое матросов отдали швартовы. Загремел мощный двигатель «катерпиллер», траулер отошел от причала и направился к выходу из гавани.

Рейли спустился в трюм. Роберт и Чанги были уже в костюмах ныряльщиков. Они развернули костюм Рейли и помогли ему одеться.

– Готовы? – крикнул матрос с палубы.

– Спускайте! – крикнул Рейли. Над люком трюма повернулась стрела крана, заметная тенью на фоне звезд, и с гика спустился трос.

Трое работали быстро, закрепляя «Зодиак», но, прежде чем они закончили, грохот двигателя стих; характер движения корабля изменился: траулер лег в дрейф.

Рейли первым поднялся на палубу. Ночь безлунная, но звезды яркие и хорошо видны. Легкий ветер с юго-востока, так что перемена погоды в ненастье маловероятна. Все навигационные огни траулера и свет в рубке погашены.

Кейптаун весь в огнях. Гора – огромная, призрачная серебряная масса под звездами – залита светом, позади в черном море низко мерцают огни острова Роббен. Рейли определил, что они примерно на полпути между городом и островом.

Капитан ждал его на палубе.

– Теперь нужно действовать быстро, – сказал он.

Роберт и Чанги забрались в «Зодиак». Костюмы у них были черные, борта у шлюпки черные, и капот подвесного мотора черный. На черной воде они почти невидимы.

– Спасибо, товарищ, – сказал Рейли, протягивая капитану руку.

– Amandla!– ответил капитан, пожимая ее. – Власть!

Рейли занял свое место на борту «Зодиака».

Загремела лебедка; шлюпка, раскачиваясь, свесилась с борта, потом быстро опустилась на поверхность воды.

– Включай! – сказал Рейли, Роберт дернул за шнур стартера, мотор кашлянул и завелся с первого раза.

– Отходим! – приказал Рейли, и Чанги отцепил со дна легкий трос, а Роберт провел шлюпку вдоль борта и привязал к свисающему с кормы линю. Он пять минут прогревал двигатель, потом выключил.

Два судна лежали неподвижно, связанные друг с другом; мучительно тянулись минуты.

Неожиданно капитан сказал сверху:

– Я их вижу.

– Уверены? – крикнул Рейли, сложив ладони у рта.

– Я этот паром вижу каждый день всю жизнь. – Капитан перегнулся через борт. – Включайте двигатель и отдавайте швартовы.

Двигатель ожил, и «Зодиак» отвалил от кормы траулера. Теперь и Рейли видел паром. Тот шел почти точно на них, видны были зеленый и красный навигационные огни.

Траулер двинулся вперед, за его кормой билась белая пена. Он быстро набирал скорость. Капитан заверял Рейли, что его корабль способен дать четырнадцать узлов. Траулер описал широкую дугу на черной воде и полным ходом направился прямо на приближающийся паром.

Роберт отвел «Зодиак» в сторону и чуть отстал, оставаясь в двухстах футах от большего корабля.

Паром продолжал идти по курсу. Он явно еще не видел темный корабль, приближающийся к нему в ночи. Рейли стоял на носу «Зодиака», обвязавшись двумя витками троса, и наблюдал, как сближаются корабли. Паром вдвое меньше траулера со стальным корпусом и гораздо ниже сидит на воде.

В самый последний момент кто-то на борту парома крикнул, траулер ударил паром прямо посередине носа. Рейли предупредил капитана: не повреждать кают и не причинять вреда пассажирам.

Траулер замедлил движение, его нос высоко поднялся: он топил своей тяжестью меньший корабль, и паром перевернулся в потоке пены и воды. Траулер прошел над ним, оторвался от его корпуса и стал уходить в темноту. Через несколько сотен ярдов он исчез.

– Цепи утянут его под воду, – крикнул Рейли. – Давайте быстрей!

Он закрыл маской рот и нос.

Роберт быстро подвел «Зодиак» к тонущему парому. Паром перевернулся, его днище было выкрашено оранжевой краской против обрастания. Огни под водой продолжали гореть, видны были три или четыре надзирателя, пытавшиеся ухватиться за борта.

Рейли и Чанги, вооруженные фомками, нырнули под погруженный транец парома.

Рейли вставил фомку в замок каюты и одним движением сорвал его. Дверь отошла, и вырвался поток воздуха, пузырясь вокруг его головы.

Каюта была затоплена, но огни по-прежнему горели, освещая ее изнутри, как аквариум с золотыми рыбками; несколько человек в мундирах тюремных надзирателей барахтались, брыкались и вертелись в каюте. Рейли разглядел защитно-зеленую холщовую робу заключенного. Он ухватился за нее и выдернул Мозеса Гаму.

Чанги взял Мозеса Гаму за вторую руку, и они проплыли под транцем и поднялись на поверхность. С тарана прошло всего шестьдесят секунд; как только они показались на поверхности, Роберт включил мотор. Он наклонился, схватил Мозеса Гаму за руку, двое в воде подтолкнули его, он перевалился через борт и упал на дно «Зодиака».

Рейли и Чанги ухватились за свисавшие с борта «Зодиака» канаты и подтянулись; Роберт тут же повел шлюпку прочь от тонущего парома. Плеск и отчаянные крики позади стихли, Роберт повернул шлюпку к берегу. В звездном свете впереди светлой линией песка и прибоя показался длинный пустынный пляж Вудстока.

Рейли снял с лица маску и заботливо склонился к фигуре на палубе. Он посадил лежащего, и Мозес Гама с трудом закашлялся.

– Я вижу тебя, дядя, – негромко сказал Рейли.

– Рейли? – Голос Мозеса звучал хрипло от проглоченной соленой воды. – Это ты, Рейли?

– Через десять минут будем на берегу, дядя. – Рейли закутал Мозеса в термальное одеяло. – План твоего бегства разработан очень тщательно. Для тебя все готово, дядя. Скоро ты будешь там, где тебя никто не сможет тронуть.

Роберт на полной скорости провел надувную шлюпку через прибой, они выскочили на песок и оказались далеко от воды. Когда шлюпка остановилась, они вынесли Мозеса из «Зодиака» и побежали с ним по берегу, держа его так, что скованные ноги едва касались земли.

Среди дюн стоял маленький закрытый фургон. Рейли распахнул заднюю дверь, они втащили Мозеса внутрь и уложили на матрацы, покрывавшие пол. Чанги сел рядом с ним, и Рейли захлопнул заднюю дверцу. Роберт возьмет «Зодиак» и затопит его.

Рейли снял акваланг. Ключ зажигания висел на нейлоновом шнурке у него на шее. Он открыл дверь водителя и сел за руль. Фургон стоял носом от моря. Тропа выходила на дорогу, огибавшую промышленный район Парден-Айленда, и Рейли спокойно поехал по ней к черному пригороду Ланга.

* * *

Официальная резиденция министра внутренних дел в Кейптауне располагалась, как и многие резиденции министров, возле резиденции премьера в «Грот-Шуре». Разделение исполнительной и законодательной ветвей власти между Кейптауном и Преторией привело к дорогостоящему дублированию. Во время ежегодной сессии парламента в Кейптауне все министры и весь дипломатический корпус вынуждены были переезжать из Претории на тысячу миль южнее, и в обоих городах приходилось содержать за большие деньги официальные резиденции.

Министерская резиденция Манфреда Деларея располагалась в элегантном эдвардианском здании, окруженном лужайками и садами. Старый потрепанный «моррис», который Рольф Стандер припарковал у входа, казался здесь совершенно неуместным.

С того момента как ее сына осудили и приговорили к смерти, Сара Стандер отчаянно пыталась добиться свидания с Манфредом. Но Манфред был в Претории, или на своем ранчо в Свободной республике, или открывал мемориал женщинам, погибшим в английских концентрационных лагерях во время бурской войны, или выступал за съезде Националистической партии и поэтому не мог с ней увидеться.

Сара настаивала, каждый день звонила в его кабинет в парламенте, звонила домой Хайди и умоляла ее, пока наконец Манфред не согласился встретиться с ней в семь утра до своего отъезда в парламент.

Сара и Рольф выехали из Стелленбоса еще затемно, чтобы не опоздать на встречу. Когда цветной дворецкий ввел их в столовую, Манфред и Хайди завтракали.

Хайди вскочила и поцеловала Сару в щеку.

– Жаль, что мы так долго не виделись, Сари.

– Да, – горько согласилась Сара. – Мне тоже жаль, но, как вы мне объяснили, Мэнни для нас был слишком занят.

Манфред встал из-за стола. Он был без пиджака, за пояс его темных брюк была заткнута льняная салфетка.

– Рольф, – улыбнулся он, и они, как старые друзья, обменялись рукопожатием.

– Спасибо за то, что согласился встретиться с нами, Мэнни, – покорно сказал Рольф. – Я знаю, как ты сейчас занят.

Годы неласково обошлись с Рольфом Стандером, он поседел и осунулся, и Манфред разглядывал его с тайным удовлетворением.

– Садись, Рольф! – Манфред усадил его за стол. – Хайди заказала вам завтрак. Начнешь с овсянки?

Он усадил Рольфа и неохотно повернулся к Саре. Она все еще стояла рядом с Хайди.

– Здравствуй, Сари.

Какой красивой она была когда-то! Они росли вместе. В ее глазах и овале лица все еще были заметны остатки этой былой красоты. Он вспомнил, как они любили друг друга, и испытал сладкую грусть по молодости. Он увидел ее, обнаженную, на ковре из сосновых игл высоко в лесу в горах Готтентотской Голландии в тот день, когда они стали любовниками.

Он поискал в глубине души чувство, которое когда-то испытывал к ней, но ничего не нашел. Любовь, которая когда-то цвела между ними, погасла от сознания ее предательства. Он более двадцати лет откладывал свою месть, довольствуясь тем, что медленно и постепенно доводил эту женщину до ее нынешнего состояния, дожидаясь подходящего момента для окончательного отмщения. Миг настал – и он наслаждался.

– Здравствуй, Мэнни, – прошептала она и подумала: «Он был страшно жесток, заполнил мою жизнь такой болью, что мне трудно было ее переносить. Теперь я вымаливаю у него жизнь моего сына – неужели он откажет мне и в этом?»

– Так зачем ты хотела меня видеть? – спросил Мэнни, и Хайди провела Сару к столу. Взяла у цветного слуги чайный поднос и сказала:

– Спасибо, Гамат. Можешь идти. Пожалуйста, закрой дверь.

Она налила Саре горячего кофе.

– Да, Сари, – подхватила она. – Зачем ты пришла?

– Вы знаете, зачем, – ответила Сара. – Из-за Кобуса.

Мертвая тишина царила долго. Потом Манфред вздохнул.

– Ja, – сказал он. – И чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты помог ему, Мэнни.

– Кобуса судили – и осудили – за акт бесчеловечной жестокости, – медленно ответил Манфред. – Верховный Суд этой страны постановил, что он должен умереть на виселице. Как я могу помочь Кобусу?

– Так, как помог черному террористу Мозесу Гаме. – Сара побледнела. Чашка, которую она пыталась поставить на блюдце, зазвенела. – Ты спас ему жизнь – теперь спаси жизнь моему сыну.

– В случае Гамы помилование исходило от президента…

– Нет, Мэнни, – перебила Сара. – Это ты сделал. Я знаю: у тебя есть власть спасти Кобуса.

– Нет. – Он покачал головой. – Такой власти у меня нет. Кобус убийца, худший вид убийцы – человек без сочувствия и угрызений совести. Я не могу помочь ему.

– Можешь. Я знаю, что можешь, Мэнни. Пожалуйста, умоляю тебя, спаси моего сына.

– Не могу. – Лицо Манфреда застыло. Рот превратился в прямую безжалостную черту. – И не стану.

– Ты должен, Мэнни. У тебя нет выбора – ты просто обязан спасти его.

– Почему ты так говоришь? – Он начал сердиться. – Я ничего не обязан.

– Ты должен спасти его, Мэнни, потому что он и твой сын. Он дитя нашей любви, Мэнни, и поэтому у тебя нет выбора. Ты должен спасти его.

Манфред вскочил и, обороняясь, положил руку на плечо Хайди.

– Ты приходишь в мой дом и оскорбляешь меня и мою жену. – Его голос дрожал от гнева. – Приходишь с выдумками и обвинениями!

Все это время Рольф Стандер сидел молча, но теперь поднял голову и негромко сказал:

– Это правда, Мэнни. Все, что она тебе говорит, – правда. Когда я женился на ней, я знал, что она носит твоего ребенка. Она откровенно созналась. Ты бросил ее – женился на Хайди, а я любил.

– Ты знал, что это правда, – прошептала Сара. – Ты всегда знал, Мэнни. Ты не мог смотреть в глаза Кобусу и не знать. У обоих твоих сыновей желтые глаза, Мэнни, у Лотара и у Кобуса – у обоих. Ты знаешь, что он твой сын.

Манфред опустился в кресло. В тишине Хайди взяла его за руку. Этот жест как будто придал ему сил.

– Даже если это правда, я ничего не могу сделать. Чьим бы сыном он ни был, правосудие должно свершиться. Жизнь за жизнь. Он должен заплатить за то, что сделал.

– Мэнни, пожалуйста… Ты должен нам помочь… – Теперь Сара плакала, слезы катились по ее бледным щекам. Она хотела броситься к ногам Манфреда, но Рольф подхватил ее и удержал. Она слабо билась в его руках, но он держал ее и смотрел на Манфреда.

– Во имя нашей дружбы, Мэнни, во имя всего, что мы сделали и пережили вместе, – ты поможешь? – взмолился он.

– Прости, Рольф. – Манфред снова встал. – Отведи жену домой.

Рольф мягко повел Сару к двери, но не успели они дойти до порога, как Сара вырвалась и снова повернулась лицом к Манфреду.

– Почему? – горестно воскликнула она. – Я знаю, ты можешь, но почему не хочешь нам помочь?

– Потому что из-за тебя Белый Меч проиграл, – негромко ответил он. – Вот почему я не хочу тебе помочь.

Его слова поразили ее, и Манфред повернулся к Рольфу.

– Уведи ее, – приказал он. – Наконец я с ней покончил.

Во время долгого возвращения в Стелленбос Сара, скорчившись на пассажирском сиденье, плакала. Только когда Рольф остановил «моррис» у дома, она выпрямилась. Ее голос и лицо были неузнаваемы от горя.

– Я ненавижу его, – сказала она. – О Боже, как я его ненавижу!

* * *

– Я сегодня разговаривала с Дэвидом Абрахамсом, – сказала Изабелла, наклоняясь вперед в седле и поглаживая кобылу по холке, чтобы отец не видел ее лица. – Он предложил мне работу в йоханнесбургском офисе.

– Поправка, – ответил Шаса. – Ты позвонила Дэвиду и сказала, что в Йоханнесбурге необходим работник по связям с общественностью с зарплатой две тысячи фунтов в месяц плюс средства на покупку одежды плюс пятидневная рабочая неделя и предоставляемая компанией машина. Если не ошибаюсь, ты даже назвала марку машины – «Порше-911», верно? Дэвид позвонил мне сразу, как ты повесила трубку.

– Ой, папа, к чему такие технические подробности, – вызывающе мотнула головой Изабелла. – Ты ведь не хочешь, чтобы я одевалась в тряпье и умирала с голоду?

– На самом деле я хочу, чтобы ты оставалась здесь, где я могу за тобой присматривать. – Глядя на нее, Шаса чувствовал в груди свинцовую тяжесть неизбежной потери. Дочь – смысл его жизни, а ведь она всего месяц как вернулась из Лондона. И хочет уйти опять. Чутье говорило, что ее нужно удержать, но Сантэн посоветовала: «Пусть уходят легко, тогда есть шанс, что они вернутся».

– Это ведь не Сибирь и не Гебридские острова, папа. Смотри на вещи разумно. По дороге – рукой подать.

– Тысяча миль, – согласился Шаса. – И гораздо ближе к стадиону для регби в Лофтус-Версвельд [112].

– Не понимаю, о чем ты.

Шасе редко удавалось вывести дочь из равновесия, и сейчас он мстительно наслаждался ее тревогой.

– О регби, – объяснил он. – Там большие потные ослы бьют друг друга по головам.

Она великолепно справилась с собой.

– Папа, если это имеет какое-то отношение к Лотару Деларею, то должна тебе заметить, что он один из величайших спортсменов нашего времени и самый молодой бригадир за всю историю нашей полиции… и что для меня он вообще ничего не значит.

– Твое равнодушие поразительно. У меня гора с плеч.

– Означает ли это, что я могу принять приглашение Дэвида на работу?

Шаса вздохнул, и одиночество опустилось на него, как зимний вечер.

– Как мне остановить тебя, Белла?

Она торжествующе завопила и обняла его длинными загорелыми руками. Жеребец Шасы с высокомерным недовольством заплясал под ним.

На обратном пути к шато Изабелла весело болтала.

– Я забыла сказать Дэвиду про средства на квартиру. Квартиры в Йохбурге ужасно дорогие. За те жалкие деньги, что он мне будет платить, я не найду ничего достойного.

Шаса в восторге покачал головой.

Во дворе они отдали лошадей конюхам и, все еще в костюмах для верховой езды, пошли завтракать; Изабелла любовно висла на руке отца.

Сантэн стояла у бокового столика и накладывала себе в тарелку омлет. Она была одета для работы в саду, с рассвета возилась с розами. Она вопросительно взглянула на Изабеллу, и та счастливо подмигнула ей.

– Черт побери, – сказал Шаса, заметив их обмен взглядами. – Все было подстроено. Это заговор.

– Конечно, я сначала рассказала бабуле, – потянула его за рукав Изабелла. – Я всегда начинаю с самого верха.

– Когда она была маленькой, я всегда грозила отдать ее полицейскому, если она будет плохо себя вести, – довольно сказала Сантэн, относя тарелку на стол. – Надеюсь, этот полицейский с ней справится.

– Он не полицейский, – возразила Изабелла. – Он бригадир.

Шаса положил себе на тарелку яичницы с помидорами и отнес во главу стола. Рядом с его прибором лежала аккуратно сложенная утренняя газета, и он, усевшись, развернул ее и открыл на первой полосе. Главная новость – предполагаемая встреча английского премьер-министра Гарольда Вильсона и Яна Сматса для решения проблемы Родезии. Шаса обратил внимание на место встречи – английский военный корабль в море. Израиль и Иордания по-прежнему спорят из-за долины Хеврон, а из местных новостей – ночью перевернулся паром с острова Роббен, два человека погибли, восемь считаются пропавшими без вести.

Зазвонил телефон на буфете, и Сантэн перестала намазывать тост маслом.

– Это Гарри, – сказала она. – Он звонил уже дважды, пока ты катался.

– Еще только восемь утра, – недовольно сказал Шаса, но пошел к телефону. – Здравствуй, Гарри, ты где?

Гарри удивился.

– Конечно, в офисе, где же еще?

– В чем проблема?

– В бассейнах, – ответил Гарри. – У меня появилась возможность получить франшизу на новую технологию изготовления дешевых бассейнов. Она называется «Гунит». Мы с Холли видели ее, когда ездили на медовый месяц в США.

– Боже, только очень богатые люди могут позволить себе собственные бассейны, – возразил Шаса.

– Мои бассейны будут покупать все – когда я закончу, у каждого дома в этой стране будет свой бассейн.

Энтузиазм Гарри был заразителен.

– Это сработает, папа. Я видел, и данные все сходятся. Беда только в том, что ответ мне нужно дать сегодня в полдень. Интересуется кто-то еще.

– Сколько? – спросил Шаса.

– Для начала четыре миллиона – за франшизу и фабрику. В течение двух лет еще четыре миллиона на оплату производства, потом мы начнем получать прибыль.

– Хорошо, – сказал Шаса. – Действуй.

– Спасибо, папа. Спасибо за то, что всегда мне веришь.

– Ну, пока ты меня еще ни разу не подводил. Как Холли?

– В порядке. Она здесь со мной.

– В офисе в восемь утра? – рассмеялся Шаса.

– Конечно. – Гарри снова удивился. – Мы команда. Бассейны для купания – это ее идея.

– Передай ей привет, – сказал Шаса и повесил трубку.

Когда он вернулся на свое место за столом, Сантэн сказала:

– Сегодня голосование по премьерскому бюджету. Пожалуй, я загляну.

– Будет интересно, – согласился Шаса. – Думаю, Фервурд произнесет большую речь о международной политике страны. У меня с утра заседание комитета по вооружениям, но почему бы нам не встретиться за ланчем, а потом ты послушаешь речь доктора Хенка с галереи для посетителей. Я попрошу Тришу заказать тебе билет.

Когда час спустя Шаса вошел в свой кабинет в парламенте, Триша с нетерпением ждала его.

– Министр внутренних дел хочет вас видеть немедленно, мистер Кортни. Он просил меня известить его, как только вы появитесь. Сказал, что придет в ваш офис.

– Хорошо. – Шаса взглянул на свое расписание на столе. – Сообщите ему, что я здесь, потом получите для моей матери билет на галерею для посетителей – на сегодня после полудня. Еще что-нибудь?

– Ничего важного. – Триша взяла внутренний телефон, чтобы позвонить в кабинет министра внутренних дел, но остановилась. – Вам сегодня утром звонила незнакомая женщина. Звонила три раза. Имя не назвала и спросила командира эскадрильи Кортни. Забавно, правда?

– Хорошо, скажите мне, если она позвонит еще раз. – Шаса хмурился, идя в свой кабинет. Использование старого летного звания его почему-то встревожило. Он сел за стол и стал просматривать почту и расписание встреч, подготовленное Тришей, но почти сразу зазвенел звонок интеркома.

– Здесь министр Деларей, сэр.

– Попросите его зайти, Триша.

Шаса встал и пошел навстречу Манфреду. Они обменялись рукопожатием, и Шаса заметил, что Манфред встревожен.

– Читали о затонувшем тюремном пароме?

Манфред даже не поздоровался, он сразу перешел к делу.

– Видел статью, но не стал всю читать.

– На затонувшем корабле был Мозес Гама, – сказал Манфред.

– Милостивый Боже! – Шаса невольно взглянул на старинный сундук-алтарь из слонового дерева с позолотой, который по-прежнему стоял у стены в его кабинете. – Он жив?

– Пропал, – ответил Манфред. – Может, утонул, а может, жив. В любом случае у нас очень серьезное затруднение.

– Бежал? – спросил Шаса.

– Один из спасшихся, тюремный надзиратель, утверждает, что там были еще два корабля: большой без опознавательных огней, который столкнулся с паромом, и второй, поменьше; этот появился через несколько секунд после того, как паром перевернулся. В темноте невозможно было разглядеть подробности. Очень вероятно, что Гама сбежал.

– Если он утонул, нас обвинят в том, что мы его убили, – негромко сказал Шаса, – и международные последствия будут ужасны.

– А если он на свободе, нужно ждать восстания черных, такое же, как в Ланге и Шарпвилле.

– Что вы предпринимаете? – спросил Шаса.

– Поднята вся полиция. Один из наших лучших людей, мой сын Лотар, летит на реактивном самолете из Витватерсранда, чтобы принять участие в расследовании. Приземлится через несколько минут. Водолазы уже пытаются поднять обломки парома.

Еще минут десять они обсуждали последствия крушения, затем Манфред направился к выходу.

– Буду держать вас в курсе.

Шаса вслед за ним вышел в приемную. Когда они проходили мимо стола Триши, та встала.

– О, мистер Кортни, пока вы беседовали с министром Делареем, эта женщина снова звонила. – Манфред и Шаса остановились, и Триша продолжила: – Она снова спросила командира эскадрильи Кортни, сэр, и когда я сказала, что у вас совещание, попросила передать, что у нее есть новости о Белом Мече. Она сказала, вы поймете.

– Белый Меч! – Шаса застыл, глядя на нее. – Она оставила номер?

– Нет, сэр, только сказала, что вы должны встретиться с ней сегодня в пять тридцать на железнодорожном вокзале в Кейптауне. Платформа четыре.

– Как я ее узнаю?

– Она говорит, что знает вас. Ждите на платформе, она сама подойдет.

Шасу так озадачило это сообщение, что он не заметил реакции Манфреда на кодовое имя «Белый Меч». Вся краска сошла с морщинистого лица Манфреда, на верхней губе и подбородке выступила испарина. Ни слова не сказав, он повернулся и вышел в коридор.

Имя «Белый Меч» преследовало Шасу на протяжении всего заседания Комиссии по вооружениям. Говорили о новой ракете «воздух-земля» для военно-воздушных сил, но Шасе трудно было сосредоточиться. Его мучили воспоминания о деде, прекрасном мягком человеке, которого Шаса любил и которого убил Белый Меч. Его смерть стала одной из самых тяжелых трагедий молодости Шасы, и его снова разъярило это жестокое убийство.

«Белый Меч, – думал он. – Если я узнаю, кто ты, даже по прошествии всех этих лет ты заплатишь, и заплатишь с процентами за все время».

* * *

Расставшись с Шасой, Манфред Деларей отправился прямиком в свой кабинет в конце коридора. Секретарша заговорила с ним, когда он проходил мимо ее стола, но он словно не слышал.

Он заперся в кабинете, но не стал садиться за массивный стол красного дерева. Тревожно бродил по кабинету, ничего не видя, и стискивал тяжелые челюсти, как бульдог сжимает зубами кость. Достал из кармана пиджака носовой платок и вытер пот с подбородка, потом принялся разглядывать свое лицо в настенном зеркале за столом. Он так побледнел, что щеки приобрели синеватый оттенок, а глаза смотрели свирепо, как у попавшего в ловушку раненого леопарда.

– Белый Меч, – прошептал он вслух. Он использовал это кодовое имя четверть века назад, но прекрасно помнил, как с выкрашенными в черное волосами, с большой кустистой бородой стоял на мостике немецкой подводной лодки, в темноте подходящей к суше, и глядел на сигнальные огни на берегу, где его ждал Рольф Стандер.

Рольф Стандер неотлучно был с ним в те опасные дни, участвовал во всех делах. Многие свои операции они планировали на кухне дома Стандеров в маленьком городке Стелленбос. Здесь, в этой кухне, он сообщал подробности операции, которая станет сигналом к началу славного восстания патриотов Африки. И на всех этих встречах присутствовала Сара Стандер. Оставаясь совершенно незаметной, она варила кофе, кормила их, никогда не подавала голос, – только слушала. И лишь много лет спустя Манфред понял, как внимательно она слушала.

В 1948 году, когда африкандеры впервые выиграли голосование и получили власть, которую не сумели захватить силой оружия, трудная работа Манфреда и его преданность были вознаграждены: он получил пост заместителя министра почт и телеграфов в министерстве юстиции.

Первым делом Манфред разыскал дело о покушении на жизнь Яна Сматса и убийстве сэра Гарри Кортни. Прежде чем уничтожить дело, он внимательно прочел его и узнал, кто предатель. В их замечательной группе патриотов оказался изменник – женщина. Она позвонила в полицию и предупредила о покушении на Сматса.

Он догадался, кто эта женщина, но не стал мстить сразу, дожидаясь, пока возможность созреет, десятилетиями наслаждаясь мыслью о мести, наблюдая, как предательница стареет и увядает, мешая в то же время в облике учителя и советника любым попыткам ее мужа преуспеть в юриспруденции и политике, побуждая его к неразумным поступкам, пока Рольф не остался без гроша, без недвижимости и без воли к борьбе. Все это время Манфред мстительно ждал подходящего момента для последнего, окончательного удара – и вот этот миг наступил. Сара Стандер явилась к нему умолять сохранить жизнь выродку, которым он ее когда-то наградил, – и он отказал. Он испытывал утонченное наслаждение, которое становилось все острее, потому что этого пришлось ждать долгие годы.

Но женщина тоже решила мстить. Такого Манфред не предвидел. Он ожидал, что удар сломает ее и уничтожит. Лишь огромная удача позволила ему предотвратить ее новое предательство.

Он отвернулся от зеркала и сел за стол. Решительно протянул руку к телефону и сказал секретарше:

– Мне нужен полковник Бестер из Бюро государственной безопасности.

Бестер – один из его самых доверенных офицеров.

– Бестер! – рявкнул он. – Немедленно подготовьте ордер на задержание. Я сам его подпишу, и арест надлежит провести немедленно.

– Да, господин министр. Как имя задерживаемого?

– Сара Стандер, – сказал Манфред. – Адрес: Стелленбос, Эйк-Лаан, 16. Если посланные на задержание офицеры не найдут ее там, сегодня в пять тридцать она будет на четвертой платформе кейптаунского вокзала. Перед арестом женщина ни с кем не должна разговаривать – пусть ваши люди позаботятся об этом.

Манфред повесил трубку и мрачно улыбнулся. По закону он имеет право задерживать на девяносто дней любого человека и не допускать общения этого человека ни с кем. А за девяносто дней многое может произойти. Положение меняется, а люди умирают. Все обойдется. Эта женщина больше никогда не причинит ему вреда.

Телефон на столе зазвонил. Манфред схватил трубку, думая, что это снова Бестер.

– Да, в чем дело?

– Папа, это я, Лотти.

– Да, Лотти. Где ты?

– На Каледон-сквер. Приземлился двадцать минут назад и взял на себя руководство расследованием. Есть новости. Водолазы нашли паром. Тела заключенного нет, зато дверь каюты взломана. Приходится предположить, что он бежал. Более того, кто-то организовал его побег.

– Найди его, – негромко сказал Манфред. – Ты должен найти Мозеса Гаму. Если мы его не отыщем, последствия будут катастрофическими.

– Знаю, – сказал Лотар. – Мы его найдем. Нам придется его найти.

* * *

Сантэн отказалась есть в парламентской столовой.

– Я не привередлива, chеri, в пустыне я ела саранчу и мясо, сорок дней пролежавшее на солнце, но…

Они с Шасой шли садами по верхней части города в «Кафе роял» на Гринмаркет-сквер, куда из лагуны Книсна доставили первые в этом сезоне устрицы.

Сантэн побрызгала лимонным соком и соусом табаско мягко пульсирующую устрицу в половинке раковины и вздохнула от удовольствия.

– А теперь, chеri, – она вытерла с губ соус, – скажи, почему ты так далеко от меня, что не смеешься даже лучшим моим шуткам.

– Прости, мама. – Шаса сделал знак официанту наполнить шампанским его бокал. – Сегодня утром был странный телефонный звонок – и с тех пор я ни на чем не могу сосредоточиться. Помнишь «Белого Меча»?

– Как ты можешь спрашивать? – Сантэн положила вилку. – Сэр Гарри был мне дороже отца. Ну-ка выкладывай.

До конца ланча они ни о чем другом не говорили, обмениваясь воспоминаниями о том страшном дне, когда умер этот благородный и щедрый человек, дорогой им обоим.

Наконец Шаса спросил счет.

– Уже полвторого. Придется поторопиться, чтобы успеть в парламент к началу. Ничего не хочу пропустить из речи Фервурда.

В шестьдесят шесть лет Сантэн оставалась проворной и энергичной, и Шасе не приходилось ради нее замедлять шаг. Минуя собор Святого Георгия и сворачивая в парк, они продолжали оживленно разговаривать.

Перед ними на скамье сидели двое, и даже за сто ярдов что-то в них привлекло внимание Шасы. Более высокий, смуглый мужчина в мундире парламентского курьера сидел прямо и напряженно и оцепенело смотрел прямо перед собой.

Второй мужчина, сидевший рядом, тоже был черноволос, но с бесцветным, как замазка, лицом, и черные волосы падали на лоб. Наклонившись к парламентскому курьеру, он что-то шептал ему на ухо, словно делился тайной, но лицо курьера оставалось невыразительным, и он никак не реагировал на слова говорящего.

Поравнявшись со скамьей, Шаса подался вперед, чтобы видеть мимо Сантэн, и с пяти шагов посмотрел в глаза меньшему из мужчин. Они были черные и непроницаемые, как лужицы жидкой смолы, но под взглядом Шасы мужчина намеренно отвернулся. Впрочем, его губы продолжали шевелиться: он что-то говорил человеку в парламентской форме, так тихо, что Шаса не разобрал ни слова.

Сантэн потянула его за рукав.

– Chеri, ты меня не слушаешь.

– Прости, мама, – рассеянно извинился Шаса.

– Не пойму, почему эта женщина назначила встречу на вокзале, – повторила Сантэн.

– Вероятно, чувствует себя безопаснее в людном месте, – предположил Шаса и оглянулся. Двое мужчин по-прежнему сидели на скамье, но, даже занятый своими заботами, Шаса почувствовал, как от бесстрастного зла, которое он увидел в черном как смоль взгляде, ему в затылок словно дохнул холодный ветер.

Поворачивая на аллею к массивному зданию парламента, Шаса вдруг почувствовал неуверенность и смятение. Вокруг происходило слишком много такого, над чем он был не властен. Он не привык к такому ощущению.

* * *

Джо Цицеро негромко прошептал условную формулу:

– Ты чувствуешь в животе червя.

– Да, – ответил сидевший рядом человек, глядя прямо перед собой. Одними губами он отвечал: – Я чувствую червя.

– Червь спрашивает, есть ли у тебя нож.

– Да, у меня есть нож, – сказал человек.

Отец его был греком, и родился этот человек в Португальском Мозамбике у незамужней мулатки. Но его смешанная кровь не бросалась в глаза. Он как будто был из жителей средиземноморья. На работу в южно-африканский парламент принимали только белых.

– Ты чувствуешь в животе червя, – повторил условную фразу Джо Цицеро.

– Да, я чувствую червя.

За последние несколько лет этот человек восемь раз попадал в психиатрические лечебницы. Во время последнего пребывания в такой лечебнице он и прошел отбор. Его мозг подготовили к принятию приказа.

– Червь спрашивает, знаешь ли ты, где найти дьявола, – сказал Джо Цицеро.

Человека звали Деметрио Цафендас; в Южную Африку его перебросили в прошлом году, по окончании подготовки.

– Да, – сказал Цафендас. – Я знаю, где найти дьявола.

– Червь в животе приказывает тебе идти прямо к дьяволу, – тихо сказал Джо Цицеро. – Червь в животе приказывает тебе убить дьявола. – Цафендас встал. Он двигался, как автомат. – Червь приказывает тебе идти немедленно.

Цафендас неторопливо направился к входу в парламент.

Джо Цицеро смотрел ему вслед. Дело сделано. Все фигуры расставлены с большой тщательностью. Наконец первый камень покатится с горы. Разгоняясь, он станет увлекать за собой другие. Вскоре это будет могучая лавина, которая навсегда изменит форму горы.

Джо Цицеро поднялся и ушел.

* * *

Первым человеком, которого Шаса увидел, когда вместе с Сантэн поднялся по ступеням ко входу в парламент, была Китти Годольфин, и его сердце дрогнуло от возбуждения и неожиданной радости. Он не видел ее с их беззаконной встречи на юге Франции полтора года назад. Шаса арендовал роскошную яхту, и они проплыли до Капри. При расставании Китти обещала писать – но она никогда не выполняет обещаний, и вот она здесь, как снег на голову, улыбается милой девичьей улыбкой, в глазах бесенята. Она идет к нему и здоровается так невинно и естественно, словно они в последний раз поцеловались несколько часов назад.

– Что ты здесь делаешь? – без предисловий спросил он, и Китти сказала Сантэн:

– Здравствуйте, миссис Кортни. Как у такой прекрасной, воспитанной дамы может быть такой сын-грубиян?

Сантэн рассмеялась: Китти ей нравилась. Шаса считал, что это случай родства душ. Китти объяснила:

– Я была в Родезии, делала передачу с Яном Сматсом до его встречи с Гарольдом Вильсоном и по пути заехала послушать сегодняшнюю речь Фервурда и, конечно, повидаться с тобой.

Они несколько минут болтали, потом Сантэн извинилась.

– Я должна занять место на галерее.

Когда она отошла, Шаса тихо спросил Китти:

– Когда я смогу тебя увидеть?

– Сегодня вечером? – предложила Китти.

– Да… о нет, черт побери! – Он вспомнил про свидание с информатором насчет Белого Меча. – Где ты остановилась?

– В «Нелли», как обычно.

– Я застану тебя там позже?

– Конечно, – она улыбнулась. – Если я не получу лучшего предложения.

– Ах ты сучка! Почему ты не выходишь за меня?

– Я слишком хороша для тебя, приятель. – Это стало одной из их обычных шуток. – Но если ты угостишь меня пивом с чипсами, не буду возражать. Пока.

Шаса смотрел, как она поднимается по лестнице на места для прессы. За все годы, что он ее знает, она словно не состарилась ни на день. У нее по-прежнему девичье тело и упругая молодая походка. Он отогнал неожиданный холод одиночества, грозивший поглотить его, и пошел в зал заседаний.

Все места были заняты. Шаса сразу увидел премьер-министра, сидящего во главе правительственных мест. Он разговаривал с Фрэнком Уорингом, министром спорта и единственным другим англичанином в правительстве.

Фервурд казался энергичным и уверенным. Не верилось, что ему дважды прострелили голову. Он вернулся и по-прежнему господствовал в своей партии и правительстве. У него как будто была бесконечная способность выживать, и конечно, цинично улыбнулся Шаса, дьявольское везение.

Шаса направился к своему месту. Манфред Деларей встал и пошел ему навстречу.

Он взял Шасу за руку и наклонился к нему.

– Водолазы подняли паром. Тела Гамы на нем нет, дверь каюты взломана. Похоже, ублюдок ушел. Мы стережем все выходы из страны, и мои люди возьмут его. Ему не уйти. Думаю, в своей речи сегодня премьер-министр объявит о его исчезновении.

Шаса и Манфред пошли к своим местам на первой скамье, но тут кто-то сильно толкнул его, Шаса охнул и оглянулся. Это был курьер в форме, которого Шаса видел на скамье в парке.

– Осторожней, приятель! – сказал Шаса, пытаясь вернуть равновесие, но тот словно не слышал.

Хотя лицо его ничего не выражало, а глаза словно ничего не видели, шел он быстрыми уверенными шагами. Он миновал Манфреда и направился к местам оппозиции по левую сторону от кресла спикера.

– Какое хамство! – сказал Шаса, глядя ему вслед.

Неожиданно курьер как будто передумал, повернулся и торопливо направился туда, где сидел Фервурд. Премьер-министр увидел его и вопросительно на него посмотрел, полагая, что ему несут сообщение. Никто другой как будто не заметил странного поведения курьера, но Шаса удивленно следил за ним.

Остановившись перед Фервурдом, курьер распахнул темный китель, и Шаса увидел серебристый блеск стали.

– Боже! – воскликнул он. – У него нож!

Курьер поднял нож и ударил; странно, но премьер-министр улыбался, как будто не понимал, что происходит. Лезвие ножа высвободилось, серебро порозовело от крови.

Шаса бросился вперед, но Манфред удержал его за руку.

– «Маньчжурский кандидат», – прошептал он, и Шаса застыл.

Стоя над премьер-министром, убийца ударил во второй раз, потом в третий. С каждым ударом все больше крови текло по белой рубашке Фервурда; премьер умоляюще поднял руки.

Ближайшие к нему люди наконец поняли, что происходит, и бросились на убийцу. На него накинулось несколько человек, но он сопротивлялся с какой-то демонической силой.

– Где дьявол? – дико кричал он. – Я убью дьявола!

Его повалили на зеленый ковер и прижали к полу.

Доктор Фервурд по-прежнему сидел на месте, глядя себе на грудь; оттуда текла яркая кровь. Потом свел лацканы пиджака, как будто хотел скрыть ужасный вид, со вздохом скользнул вперед и упал на пол.

Шаса и Манфред Деларей были в парламентском кабинете Шасы, когда Триша принесла новость.

– Господа, только что позвонил партийный организатор. По прибытии в больницу «Фолькс» доктор Фервурд скончался.

Шаса прошел к бару за своим столом и налил коньяку в два стакана.

Глядя друг другу в глаза, они молча выпили, потом Шаса поставил стакан и сказал:

– Нужно сразу составить список тех, на чью поддержку мы можем рассчитывать. Думаю, вашим соперником в борьбе за место премьера будет Джон Форстер, его люди уже работают.

Они взялись готовить список, подчеркивая имена, отмечая их крестиками и галочками. Звонили по телефону, отбирали, вызывали, договаривались о встречах, давали обещания и обязательства, торговались и шли на компромиссы. В течение дня в кабинете Шасы не иссякал поток посетителей: союзников и потенциальных союзников.

Работая, Шаса поглядывал на Манфреда и дивился тому, каких необычных спутников в дальний путь подобрала судьба. Казалось, у них нет ничего общего, кроме самой важной черты – огня неумолимого честолюбия и жажды власти.

Что ж, сейчас власть почти у них в руках, а Манфред одержим ею. На тех, кто входил в кабинет Шасы, сразу действовала его невероятная сила характера. Один за другим они подходили к нему и клялись в верности.

Шаса постепенно начал понимать, что это не возможность – даже не вероятность. Они победят. Он знал это всем существом, всей душой. Посты премьера и президента принадлежат им. Они победят.

В головокружительном возбуждении день пролетел быстро, и когда большие напольные часы у стены кабинета пробили, Шаса вначале не обратил внимания на этот знакомый звук. Но часы пробили пять раз, и Шаса вздрогнул и вскочил на ноги, проверив время по своим часам.

– Пять.

Он направился к выходу.

– Куда вы? Вы нужны мне здесь, – крикнул ему вслед Манфред. – Вернитесь, Шаса.

– Я скоро, – ответил Шаса и выбежал в приемную.

Его и там ждали люди, важные люди. Они встали ему навстречу, и Триша сказала:

– Мистер Кортни…

– Не сейчас, – прошел мимо них Шаса. – Я скоро вернусь.

Быстрее пройти пешком, чем вести «ягуар» в час пик по городу, и Шаса побежал.

Он понимал, что женщина-информатор так нервничает и напугана, что не станет ждать на месте встречи. Он должен быть там раньше намеченного часа. На бегу он бранил себя за то, что забыл о таком важном деле, но сегодня всеми владело смятение и неуверенность.

Он бежал по тротуару, запруженному клерками, которые, радуясь концу скучного дня, выходили на улицу. Шаса толкался, протискивался, уворачивался, нырял. Кое-кто из тех, кого он толкнул, сердито кричали ему вслед.

Он проскочил между рядами медленно двигающихся машин и через вход с Оддерли-стрит вбежал на вокзал. Часы над главным входом показывали пять тридцать семь. Он уже опоздал, а четвертая платформа в самом конце здания.

Он пробежал по вокзалу и выскочил на платформу. Перешел на торопливый шаг и двинулся по платформе, всматриваясь в ждущих здесь пассажиров. Те без любопытства смотрели на него, а он взглянул на часы: пять сорок. Опоздал на десять минут. Она приходила и ушла. Он упустил ее.

Он стоял посреди платформы и отчаянно озирался, не зная, что делать дальше. Над головой послышался голос из громкоговорителя: «Поезд из Стелленбоса и Кейп-Флэтс прибывает к четвертой платформе».

Конечно, вот в чем дело. Шаса почувствовал облегчение. Поезд опоздал. Она должна приехать поездом, поэтому и выбрала эти место и время.

Шаса выкрутил шею, наблюдая за медленно проходящими мимо вагонами; под шипение пара и скрип тормозов поезд остановился. Двери раскрылись, пассажиры начали выходить и сплошной колонной направились к выходу с платформы.

Шаса вскочил на ближайшую скамью, чтобы лучше видеть и чтобы его увидели.

– Мистер Кортни. – Женский голос. Ее голос – он узнал его, даже спустя столько лет. – Мистер Кортни.

Он встал на цыпочки, пытаясь разглядеть ее за головами пассажиров.

– Мистер Кортни!

Вот она, в глубине толпы, пытается протиснуться к нему, привлечь его внимание.

Он сразу узнал ее. Потрясение на несколько секунд лишило его способности двигаться. Это была жена Стандера, с которой он познакомился в летнем доме Манфреда, куда летал, чтобы договориться о совместном использовании лицензии на лов рыбы. Это было много лет назад, но он помнил, что она и тогда назвала его «командир эскадрильи». Ему еще тогда следовало все сопоставить. Как глуп и невнимателен он был! Шаса продолжал стоять на скамье, глядя на женщину, но неожиданно его внимание привлекло кое-что еще.

Два человека в широкополых шляпах грубо протискивались сквозь толпу пассажиров. Двое рослых мужчин в плохо сидящих штатских костюмах. Что-то выдавало в них работников службы безопасности. Они определенно направлялись к этой Стандер.

Она увидела их одновременно с Шасой и побледнела от ужаса.

– Мистер Кортни! – крикнула она. – Быстрей. Это за мной! – Она выбралась из толпы и побежала к Шасе. – Быстрей, пожалуйста, быстрей!

Шаса соскочил со скамьи и побежал ей навстречу, но дорогу ему преградила пожилая женщина со множеством пакетов. Он едва не сбил ее с ног, а пока освобождался, детективы поравнялись с Сарой Стандер и схватили ее под руки.

– Пожалуйста! – закричала она, с дикой, невероятной силой вырываясь от похитителей и пробежала последние шаги к Шасе.

– Вот! – Она сунула ему в руку конверт. – Все здесь!

Полицейские быстро пришли в себя и бросились за ней. Один из них схватил ее сзади за обе руки и потащил. Второй обратился к Шасе.

– Мы офицеры полиции. У нас есть ордер на арест этой женщины. – Он тяжело дышал от усилий. – Она что-то сунула вам. Я видел. Вы должны отдать это мне.

– Любезный! – Шаса выпрямился и смерил полицейского самым высокомерным взглядом. – Вы знаете, с кем говорите?

– Министр Кортни! – Полицейский узнал его, и его смятение было даже комично. – Простите, сэр. Я не знал…

– Ваше имя, звание и номер? – рявкнул Шаса.

– Лейтенант Ван Утшорн, номер 138643.

Полицейский машинально вытянулся по стойке смирно.

– Вы еще об этом услышите, лейтенант, не сомневайтесь, – ледяным тоном предупредил его Шаса. – А теперь выполняйте свои обязанности.

Он повернулся и пошел по платформе, спрятав конверт во внутренний карман. Детектив в отчаянии смотрел ему вслед.

Шаса не распечатывал конверт, пока не вернулся в свой офис. Триша все еще ждала его.

– Я встревожилась, когда вы так внезапно убежали, – воскликнула она. Добрая верная Триша…

– Все в порядке, – успокоил он ее. – Все удачно. Где министр Деларей?

– Ушел сразу за вами, сэр. Сказал, что будет дома в «Грот-Шуре». Вы можете позвонить туда, если он вам понадобится.

– Спасибо, Триша. Можете идти домой.

Шаса прошел в кабинет и заперся. Подошел к столу и сел в кожаное кресло. Достал из внутреннего кармана конверт, положил перед собой и стал разглядывать.

Дешевая грубая бумага и его имя, написанное круглым девичьим почерком. Чернила чуть расплылись.

«Минхееру Кортни».

Шасе неожиданно расхотелось прикасаться к этому конверту. У него появилось тяжелое предчувствие: содержимое этого пакета превратит спокойное течение его жизни в бурное и непредсказуемое.

Он взял со стола серебряный разрезальный нож и проверил пальцем его остроту. Потом повернул конверт и сунул лезвие под клапан. В конверте оказался листок линованной бумаги с одной строкой, написанной тем же девичьим почерком.

Шаса смотрел на эту строчку. Шока не было. Должно быть, в глубине души он уже знал правду. Конечно – эти глаза. Желтые топазовые глаза Белого Меча, которые смотрели в его глаза в день смерти дедушки.

Не было ни капли сомнения, ни тени недоверия. Он даже видел шрам, старое пулевое ранение на теле Манфреда, след пули, которую он выпустил в Белого Меча. Да и все остальные детали совпадали.

«Манфред Деларей – Белый Меч».

С самой первой встречи на причале в Китовом заливе судьба преследовала их, неумолимо вела к цели.

– Мы родились, чтобы погубить друг друга, – негромко сказал Шаса и протянул руку к телефону.

Ответили после третьего звонка.

– Деларей.

– Это я, – сказал Шаса.

– Ja. Я вас ждал. – Манфред говорил устало и покорно, и это резко отличалось от того, как он совсем недавно собирал сторонников и призывал их к борьбе. – Женщина добралась до вас. Мои люди доложили.

– Женщину нужно освободить, – сказал Шаса.

– Уже. По моему приказу.

– Мы должны встретиться.

– Ja. Это необходимо.

– Где? – спросил Шаса. – Когда?

– Я приеду в Вельтевреден, – сказал Манфред, и Шаса слишком удивился, чтобы что-то ответить. – Но на одном условии.

– Каково ваше условие? – осторожно спросил Шаса.

– При нашей встрече должна присутствовать ваша мать.

– Моя мать?

На этот раз Шаса не смог сдержать изумления.

– Да, ваша мать, Сантэн Кортни.

– Не понимаю. Какое отношение имеет моя мать к этому делу?

– Самое прямое, – тяжело ответил Манфред. – Она имеет к нему самое прямое отношение.

* * *

Когда вечером Китти Годольфин вернулась в свой гостиничный номер, она торжествовала. По ее указанию оператор Хэнк отснял драматические минуты, когда окровавленное тело доктора Фервурда выносили на носилках из зала к машине скорой помощи. Удалось записать панику и смятение, неотрепетированные слова и выражение лиц его друзей и врагов.

Войдя в номер, она сразу заказала разговор с редактором новостей НАБС в Нью-Йорке, чтобы предупредить о добытом бесценном материале. Потом налила себе джина с тоником и уселась у телефона, нетерпеливо дожидаясь звонка.

Как только раздался звонок, она подняла трубку.

– Китти Годольфин, – сказала она.

– Китти Годольфин. – Голос незнакомый, с сильным, напевным африканским выговором. – Мозес Гама передает вам привет.

– Мозес Гама отбывает пожизненное заключение в самой строго охраняемой тюрьме, – резко ответила Китти. – Пожалуйста, не морочьте мне голову!

– Вчера ночью воины «Umkhonto we Sizwe» освободили Мозеса Гаму с тюремного парома, – сказал голос, и Китти почувствовала, что бледнеет от шока, а губы немеют. Она читала о гибели парома. – Мозес Гама в безопасном месте. Он хочет через вас обратиться к миру. Если вы согласитесь с ним встретиться, вам разрешат записать эту встречу на пленку.

Целых три секунды она не могла ответить. Голос отказал ей, но она напряженно размышляла. «Вот это поистине ударный материал, – думала она. – В жизни, полной трудов и стремлений, такой подворачивается всего раз».

Она откашлялась и сказала:

– Я приду.

– Через десять минут ко входу в бальный зал отеля подойдет темно-синий фургон. Водитель дважды мигнет фарами. Вы немедленно войдете в задние двери фургона, не сказав никому ни слова.

Машина оказалась доставочным фургоном, небольшой «тойотой»; Китти и Хэнк с оборудованием разместились в такой тесноте, что с трудом могли повернуться. Тем не менее Китти сразу пробралась вперед, откуда могла говорить с водителем.

– Куда мы едем?

Водитель посмотрел на нее в зеркало заднего обзора. Это был молодой чернокожий с поразительной внешностью: его некрасивое африканское лицо дышало силой.

– В пригород. Везде полицейские и дорожные блок-посты. Полиция повсюду ищет Мозеса Гаму. Будет опасно, поэтому вы должны делать точно то, что я скажу.

Почти час фургон двигался по темным проулкам, иногда останавливаясь и поджидая в тишине, чтобы в ночи показалась смутная фигура и обменялась с водителем несколькими словами; после этого они ехали дальше и наконец остановились в последний раз.

– Отсюда мы идем пешком, – сказал их проводник и повел их переулками, тайными дорогами банд и «товарищей», мимо рядов пригородных домов. Дважды им пришлось прятаться – мимо проезжал полицейский «лендровер», – но наконец они вошли через дверь черного входа в один из тысяч ничем не примечательных одинаковых коттеджей.

В маленькой задней комнате на столе сидел Мозес Гама. Китти сразу его узнала, хотя он был сед как лунь и исхудал как скелет. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротником и темно-синие брюки. Когда он встал ей навстречу, Китти увидела, что хоть он состарился и похудел, обаяние силы и мессианский взгляд черных глаз те же, что и при их первой встрече.

– Я благодарен вам за то, что вы пришли, – серьезно сказал он. – Но у нас очень мало времени. Фашистская полиция идет за нами, как стая волков. Очень скоро мне придется уйти.

Хэнк уже готовил камеру и освещение. Он кивнул Китти. Она видела, что суровость обстановки, голые стены и простая мебель добавляют картинке драматизма, а седые волосы и явная истощенность Мозеса Гамы тронут сердца зрителей.

Она заранее подготовила несколько вопросов, но в том не было необходимости. Мозес Гама смотрел в камеру и говорил с опустошительной искренностью и глубиной.

– Не существует таких толстых тюремных стен, которые сдержали бы стремление моего народа к свободе, – сказал он. – Нет достаточно глубокой пропасти, чтобы скрыть от вас правду.

Он говорил десять минут. Китти Годольфин, опытный журналист, хорошо знакомый с жестокостями мира, плакала не таясь, когда он закончил:

– Борьба – вот моя жизнь. Нас ждет бой. И мы победим в нем, мой народ. Amandla! Ngawethu!

Китти подошла к нему и обняла.

– Рядом с вами я чувствую себя такой покорной, – сказала она.

– Вы друг, – ответил он. – Идите с миром, дочь моя.

– Пошли. – Рейли Табака взял Китти за руку и увел. – Вы и так пробыли слишком долго. Вам надо уходить. Этого человека зовут Роберт. Он вас проведет.

Роберт ждал их у черного хода коттеджа.

– Идите за мной, – приказал он и провел их через пустой, пыльный задний двор к затененному углу у дороги. Здесь он неожиданно остановился.

– А что произойдет сейчас? – шепотом спросила Китти. – Почему мы здесь ждем?

– Потерпите, – ответил Роберт. – Скоро узнаете.

Неожиданно Китти поняла, что они не одни. В тени ждало много людей. Теперь она слышала множество голосов, тихих, но выжидательных. Когда ее глаза привыкли к темноте, она разглядела множество фигур, небольшие группы у изгороди или под укрытием зданий.

Десятки, нет, сотни мужчин и женщин, и их становилось все больше, все новые появлялись из ночной тени, собирались вокруг дома, в котором находился Мозес Гама, будто его присутствие стало маяком, а они, точно мотыльки, не могли уйти от его пламени.

– Что происходит? – негромко спросила Китти.

– Увидите, – ответил Роберт. – Приготовьте камеру.

Люди начали появляться из тени, подходить ближе к коттеджу. Послышался голос:

– Бабу!Твои дети здесь. Поговори с нами, отец.

Другой воскликнул:

– Мозес Гама, мы готовы. Веди нас!

И они запели, вначале негромко: « Nkosi Sikelel’ i Afrika– Боже, спаси Африку!», потом голоса соединились, гармонично слились – прекрасные африканские голоса, волнующие и чудесные.

И тут послышался другой звук, вначале далекий, но быстро приближающийся – вой полицейских сирен.

– Приготовьте камеру, – снова сказал Роберт.

* * *

Как только американка и ее оператор вышли из дома, Мозес Гама начал вставать со стола.

– Дело сделано, – сказал он. – Пора уходить.

– Еще нет, дядя, – остановил его Рейли Табака. – Сначала нужно сделать кое-что еще.

– Задерживаться опасно, – настаивал Мозес. – Мы слишком долго пробыли здесь. У полиции повсюду информаторы.

– Да, дядя. Информаторы у полиции повсюду. – Рейли особо подчеркнул свое согласие. – Но прежде чем ты окажешься там, где полиция не сможет тебя тронуть, мы должны поговорить.

Рейли остановился перед столом лицом к дяде.

– Все спланировано очень тщательно. Сегодня днем белое чудовище Фервурд был убит прямо в своем фашистском парламенте.

Мозес вздрогнул.

– Ты мне об этом не говорил, – начал он, но Рейли спокойно продолжал:

– План заключался в том, что в смятении после убийства Фервурда ты возглавишь стихийное народное восстание.

– Почему мне об этом не говорили? – сердито спросил Мозес.

– Терпение, дядя. Выслушай. Люди, придумавшие это, живут в холодной и мрачной северной земле, им не понять африканскую душу. Они не понимают, что наш народ не восстанет, пока не будет готов, пока не созреет его гнев. Это время еще не пришло. Потребуется много лет терпеливой работы, чтобы гнев дал свои плоды. Только тогда можно будет собрать урожай. Белая полиция все еще слишком сильна. Она раздавит нас одним мизинцем, а мир будет стоять и смотреть, как мы умираем, как смотрел на гибель венгерского восстания.

– Не понимаю, – сказал Мозес. – Зачем ты зашел так далеко, если не намерен идти до конца?

– Революции нужны не только вожди, но и мученики. Нужно изменить настроение мирового общества, без этого нам не победить. Мученики и вожди, дядя.

– Я вождь нашего народа, – просто сказал Мозес.

– Нет, дядя, – покачал головой Рейли. – Ты не оправдал доверие. Ты выдал наших людей. В обмен на жизнь ты отдал революцию в руки врагов. Ты выдал врагам Нельсона Манделу и героев «Ривонии». Когда-то я считал тебя богом, но теперь знаю, что ты предатель.

Мозес Гама молча смотрел на него.

– Я рад, что ты ничего не отрицаешь, дядя. Твоя вина доказана вне всяких сомнений. Своими действиями ты лишил себя всякого права на роль вождя. Только у Нельсона Манделы достаточно величия для этой роли. Однако, дядя, революция нуждается в мучениках.

Из кармана пиджака Рейли Табака достал что-то завернутое в белую тряпку и положил на стол. Медленно развернул сверток, не касаясь его содержимого.

Оба смотрели на револьвер.

– Это полицейский пистолет. Несколько часов назад его украли из местного арсенала полиции. Его серийный номер по-прежнему в полицейском регистре. Он заряжен стандартными полицейскими патронами.

Рейли обернул тканью рукоять пистолета.

– На нем еще сохранились отпечатки полицейских, – пояснил он.

С пистолетом в руке он обошел стол, остановился за стулом Мозеса Гамы и прижал ствол к его шее. Снаружи послышалось пение.

– Боже, спаси Африку, – повторил Рейли слова песни. – Тебе повезло, дядя. У тебя есть возможность искупить свою вину. Ты отправляешься туда, где никто не сможет тебя тронуть, а твое имя будет жить вечно, чистое и незапятнанное. «Великий мученик Африки, который умер за свой народ».

Мозес Гама не шевелился и молчал. Рейли тихо продолжил:

– Людям сказали, что ты здесь. Сотни их собрались снаружи. Они станут свидетелями твоего величия. Твое имя будет жить вечно.

И тут сквозь пение послышались звуки полицейских сирен, их вой приближался.

– Жестокой фашистской полиции донесли, где тебя искать, – тихо сказал Рейли.

Звуки сирен стали громче, послышался рев двигателей, скрип тормозов, хлопанье дверец «лендроверов», приказы, шаги полицейских и грохот входной двери, разбитой молотом.

Когда бригадир Лотар Деларей повел своих людей в дом, Рейли Табака тихо сказал:

– Иди с миром, дядя, – и выстрелил Мозесу Гаме в затылок.

Тяжелая пуля бросила Мозеса вперед, разбив голову; он ничком повалился на стол, мозг и осколки кости разлетелись по стене и по полу кухни.

Рейли бросил полицейский пистолет на стол и выскользнул на задний двор. Он присоединился к толпе снаружи, смешался с ней и вместе со всеми дождался, пока укрытое тело на носилках вынесут из дома. И тогда закричал чистым, звонким голосом:

– Полиция убила нашего вождя! Они убили Мозеса Гаму!

Крик подхватили сотни глоток, женщины заплакали и скорбно завыли. А Рейли Табака повернулся и исчез в темноте.

* * *

Слуга открыл перед Манфредом Делареем двери Вельтевредена.

– Хозяин ждет, – почтительно сказал он. – Прошу за мной.

Он провел Манфреда в оружейную и закрыл за ним створки двери из красного дерева. В каменном камине горело большое бревно, перед огнем стоял Шаса Кортни. Он был в смокинге с галстуком-бабочкой, новая черная повязка через глаз. Высокий, элегантный, с серебряными прядями на висках… но лицо его было безжалостно.

На стуле у стойки с ружьями сидела Сантэн Кортни. На ней тоже было вечернее платье из китайского шелкового бархата ее любимого оттенка желтого и ожерелье из великолепных желтых бриллиантов с шахты Х’ани. Руки и плечи были обнажены, в неярком свете кожа казалась безупречно гладкой, как у девушки.

– Белый Меч, – негромко произнес Шаса.

– Ja, – кивнул Манфред. – Но это было давно – на другой войне.

– Вы убили невинного человека. Благородного старика.

– Пуля предназначалась другому – предателю, африкандеру, отдавшему свой народ в ярмо англичан.

– Вы были тогда террористом, как Гама и Мандела террористы сегодня. Почему ваше наказание должно быть иным?

– Наше дело было правое – и Бог был на нашей стороне, – ответил Манфред.

– Сколько невинных умерло за дело, которое другие называли «правым»? Сколько жестокостей совершено именем Бога?

– Вам меня не спровоцировать, – покачал головой Манфред. – То, что я делал, было справедливо и верно.

– Посмотрим, согласится ли с вами суд этой страны, – сказал Шаса и посмотрел через комнату на Сантэн. – Пожалуйста, позвони по номеру, записанному в блокноте перед тобой, мама. Спроси полковника Ботму из уголовного розыска. Я уже попросил его быть готовым приехать сюда.

Сантэн не шелохнулась. Она трагически смотрела на Манфреда.

– Пожалуйста, мама, – настаивал Шаса.

– Нет, – вмешался Манфред. – Она не может. И вы тоже.

– Почему это?

– Скажите ему, мама, – сказал Манфред.

Шаса быстро и сердито нахмурился, но Сантэн подняла руку, предупреждая его слова.

– Это правда, – прошептала она. – Манфред мой сын, такой же, как и ты, Шаса. Я родила его в пустыне. Хотя отец унес его сразу после родов еще влажного и не способного видеть, хотя после этого я почти тринадцать лет не видела его, все равно он мой сын.

В тишине в камине в дожде искр в золу упало полено, и это было похоже на сход лавины.

– Твой дед умер больше двадцати лет назад, Шаса. Хочешь разбить мне сердце, отправив родного брата на виселицу?

– Мой долг… моя честь… Шаса замолк.

– Манфред был милосерден. В его власти было уничтожить твою политическую карьеру еще до того, как она началась. По моей просьбе и понимая, что вы братья, он пощадил тебя. – Сантэн говорила тихо, но безжалостно. – Можешь ты сделать меньше?

– Но… но он всего лишь незаконный сын, – выпалил Шаса.

– Вы оба мои незаконные сыновья, Шаса. Твой отец погиб в день венчания, но до церемонии. Именно это Манфред мог использовать, чтобы уничтожить тебя. Ты был в его власти – теперь он в твоей власти. Что ты сделаешь, Шаса?

Шаса отвернулся от нее и стоял, опустив голову и глядя в камин. Когда он наконец заговорил, в голосе его звучала боль.

– Дружба… даже братство… все иллюзия, – сказал он. – Я должен почитать только тебя, мама.

Никто ничего ему не сказал, и он повернулся к Манфреду.

– Вы сообщите собранию Националистической партии, что не готовы принять пост премьера, и отойдете от политической жизни, – тихо сказал он и увидел, как вздрогнул Манфред: все его мечты рушились. – Это единственное наказание, которое я в силах применить к вам, но, возможно, оно более болезненное и долгое, чем виселица. Согласны?

– Вы губите и себя, – сказал ему Манфред. – Без меня вам не бывать президентом.

– Это будет моим наказанием, – согласился Шаса. – Я его принимаю. А вы?

– Принимаю, – сказал Манфред Деларей.

Он повернулся к двустворчатой двери красного дерева, распахнул ее и вышел.

Шаса смотрел ему вслед. Только когда они услышали шум мотора и машина Манфреда двинулась по подъездной дороге, Шаса повернулся к матери. Она плакала, как в тот день, когда узнала о смерти Блэйна Малкомса.

– Сын мой, – шептала она. – Мои сыновья.

Он подошел к ней, чтобы утешить.

* * *

Через неделю после смерти доктора Хендрика Фервурда собрание Националистической партии выбрало премьер-министром Южной Африки Балтазара Йоханнеса Форстера.

Этим он был обязан своей репутации, завоеванной на посту министра юстиции. Сильный человек, похожий на предшественника, он, принимая должность, смело заявил:

– Моя роль – бесстрашно идти по дороге, указанной Хендриком Фервурдом.

Через три дня после выборов он пригласил к себе Шасу Кортни.

– Я хотел лично поблагодарить вас за самоотверженную работу и верность на протяжении всех этих лет, но, думаю, вам пора уйти на заслуженный отдых. Я хотел бы, чтобы вы стали южно-африканским послом в Сент-Джеймсском дворце в Лондоне. Я знаю, что с вами «Дом Южной Африки» будет в надежных руках.

Это было классическое изгнание, но Шаса знал золотое правило политиков – никогда не отказываться от предложения.

– Благодарю вас, господин премьер-министр, – сказал он.

* * *

Тридцать тысяч человек присутствовали на похоронах Мозеса Гамы на «Ферме Дрейка».

Роберт Табака был организатором похорон, он возглавлял почетный караул «Umkhonto we Sizwe», который стоял у могилы и отдавал салют АНК, когда гроб опускали в землю.

Вики Динизулу Гама в своем летящем кафтане желто-зелено-черного цвета нарушила условия запретительного ордера и обратилась к собравшимся с речью.

Яростная и поразительно прекрасная, она говорила:

– Мы должны изобрести для коллаборационистов и предателей такую ужасную смерть, чтобы ни один из нас не смел предать.

Так ужасно было горе народа, что когда кто-то указал на молодую женщину и сказал, что она полицейский осведомитель, ее раздели донага и били, пока она не упала без сознания. Тогда ее облили бензином и подожгли, а пока она горела, продолжали пинать. Потом дети мочились на ее обожженный труп. Полиция разогнала участников похорон слезоточивым газом и резиновыми пулями.

Китти Годольфин сняла все это, и когда эту съемку объединили с записью выступления Мозеса Гамы и сценой его жестокого убийства полицией, программа стала одной из самых известных и трогательных на телевидении США. Китти Годольфин назначили главой «НАБС ньюс», и она стала самой высокооплачиваемой журналисткой на американском телевидении.

* * *

Перед тем как занять пост посла в Лондоне, Шаса со своим старшим сыном отправился на четырехнедельное сафари в долину Замбези. Охотничья концессия «Кортни сафари» покрывала пятьсот квадратных миль дикой местности, удивительно богатой дичью; Матату привел Шасу ко льву, и к буйволу, и к великолепному старому самцу-слону.

В родезийском буше шла настоящая война. Шон, награжденный Серебряным крестом Родезии за храбрость, рассказал за бивачным костром, как он его заслужил.

– Мы с Матату шли по следу замечательного джамбо и вдруг напали на след двенадцати бандитов из ZANU [113]. Мы бросили джамбо и выследили террористов. Шел дождь, тучи задевали за вершины деревьев, поэтому авиация не могла нас поддержать. Террористы приближались к Замбези, мы погнались за ними. Мы впервые поняли, что они устроили засаду, когда увидели впереди в траве выстрелы.

Матату шел первый и получил пулю в живот. Это меня очень рассердило, и я пошел за бандитами со своим старым .577. До реки было пять миль, они бежали так, будто за ними гнались черти, но я уложил двух последних в воде раньше, чем они смогли добраться до зимбабвийского берега. Когда я повернулся, за мной стоял Матату. Маленький засранец пять миль бежал за мной с вываливающимися из брюха кишками.

Лицо маленького ндоробо по другую сторону костра озарилось, когда он услышал свое имя, и Шон сказал ему на суахили:

– Покажи bwana makubaновую пуговицу у тебя на животе.

Матату послушно приподнял рваную рубашку и показал Шасе страшный шрам на животе от пуль из «АК-47».

– Ты глупый засранец, – строго сказал ему Шон. – Бежал за мной с дырой в пузе, вместо того чтобы лечь и умереть, как полагается. Ты ужасно глуп, Матату.

От удовольствия Матату заерзал.

– Ужасно глупый засранец, – гордо подтвердил он. Он знал, что это высшая похвала, произнесенная божеством, какой он может удостоиться.

* * *

Шаса еще упаковывал свои книги и картины для переезда в Лондон, а Гарри и Холли уже переселились в Вельтевреден.

– Меня не будет не меньше трех лет, – сказал Шаса. – Вернусь, тогда и поговорим. Но, думаю, я сниму себе квартиру в городе. Мой старый дом теперь слишком велик для меня.

Холли была беременна и уговорила Сантэн остаться помочь ей «до рождения ребенка».

– Холли – единственная женщина, которую мама может терпеть ближе полумили от своего постоянного жилища, – сказал Шаса Гарри, когда женщины вдвоем начали планировать перестройку детского крыла.

* * *

Любовная связь Изабеллы с Лотаром Делареем пережила бурные месяцы следствия по делу смерти Мозеса Гамы.

Специальная комиссия оправдала бригадира Лотара Деларея, вынеся вердикт «невиновен». Местная англоязычная и международная пресса глумилалась над этим вердиктом, и на особой сессии Ассамблеи Организации Объединенных Наций была принята резолюция, предусматривающая обязательные санкции против Южной Африки; впрочем, как и следовало ожидать, в Совете Безопасности на эту резолюцию было наложено вето. Зато в стране репутация Лотара необычайно укрепилась, и африкандерская пресса представляла его избранным героем.

Неделю спустя после вынесения вердикта Изабелла проснулась в своей роскошной спальне в Сэндтоне и обнаружила, что Лотар, уже одетый, стоит над кроватью и смотрит на нее с таким глубоким сожалением, что она, сразу придя в себя, быстро села; розовая простыня упала до талии.

– Что случилось, Лотти? – воскликнула она. – Почему ты уходишь так рано? Почему так на меня смотришь?

– В округе Дорнберг предстоят дополнительные выборы. Это одно из абсолютно надежных мест. Партийные организаторы предложили его мне, и я дал согласие. Я ухожу в отставку – из полиции в политику.

– Замечательно! – воскликнула Изабелла и протянула к нему руки. – Я выросла среди политиков. Из нас получится отличная команда, Лотти. Я буду замечательно тебе помогать – вот увидишь!

Лотар оторвал взгляд от ее обнаженной груди и не попытался коснуться ее. Изабелла опустила руки.

– В чем дело?

Выражение ее лица изменилось.

– Я возвращаюсь к своему народу, Белла, – спокойно сказал он. – Назад к моему Volk’у и моему Господу. Я знаю, чего хочу. Хочу когда-нибудь добиться успеха там, где не получилось у отца. Мне нужен пост, который почти был у него в руках, и жена из моего народа. Хорошая африкандерская девушка. Я уже ее выбрал. И ухожу к ней. Мы должны расстаться. Спасибо, Белла. Я тебя никогда не забуду, но… Все кончено.

– Убирайся, – сказала она. – Убирайся, и чтоб духу твоего здесь не было!

Он мешкал, и ее голос перешел в крик:

– Убирайся, сволочь! Пошел вон!

Он вышел из спальни и неслышно закрыл за собой дверь, а Изабелла схватила со столика у кровати графин с водой и швырнула его в дверь. Графин разбился, а она упала на кровать и заплакала.

Проплакала она весь день, а вечером пошла в ванную и наполнила ванну горячей водой. На полке рядом с ее косметичкой Лотар оставил пачку бритвенных лезвий, и Изабелла развернула бритву и поднесла к глазам. Лезвие выглядело очень опасным, свет блеснул на его краю, но Изабелла поднесла его к запястью. Бритва ужалила, как скорпион, и Изабелла отдернула руку.

– Нет, Лотар Деларей, я не доставлю тебе такого удовольствия, – сердито сказала она, бросила лезвие в раковину и вернулась в спальню к телефону.

Услышав голос отца, она задрожала от того, что чуть не сделала.

– Я хочу домой, папа, – прошептала она.

– Я вышлю за тобой самолет, – немедленно ответил Шаса. – Нет, дьявольщина, я сам прилечу.

Она ждала его на полосе и бросилась к нему в объятия. На полпути к Кейптауну он коснулся ее щеки и сказал:

– Мне нужна официальная хозяйка «Высокого вельда». – Так называлась резиденция посла в Лондоне. – Я даже готов пересмотреть твое жалованье.

– О папочка! – сказала она. – Почему другие мужчины не такие, как ты?

* * *

Якобуса Стандера повесили в Центральной тюрьме Претории. Когда извещение о смерти появилось на воротах тюрьмы, там ждали Сара Стандер и ее муж.

Вечером они вернулись в свой дом в Стелленбосе, Сара дождалась, пока Рольф уснул, и приняла огромную дозу снотворного.

Когда на следующее утро Рольф Стандер проснулся, Сара лежала рядом с ним мертвая.

* * *

Манфред и Хайди поселились на своей ферме в Свободной республике, где Манфред занялся выращиванием породистых овец. На сельскохозяйственной выставке в Блумфонтейне баран-производитель Манфреда три года подряд выигрывал голубую чемпионскую ленту.

Манфред всегда был плотным мужчиной, но теперь растолстел, потому что от скуки ел больше, чем хотел. Только Хайди знала, как его бесит бездействие, как ему хочется снова пройти коридорами власти и каким бессмысленным и раздражающим он считал свое существование.

Когда он в одиночестве бродил по вельду, у него случился сердечный приступ, и на следующее утро пастухи нашли его тело. Сантэн в самолете компании летала на его похороны. Она единственной из Кортни присутствовала при том, как Манфреда со всеми почестями похоронили на Акре Героев, где покоятся многие выдающиеся африкандеры, включая доктора Хендрика Фервурда.

* * *

Когда Шаса Кортни в посольском лимузине возвращался из Букингемского дворца после вручения верительных грамот ее величеству королеве Елизавете Второй, улицы были мокрыми от доброго лондонского дождя.

Несмотря на непогоду, на Трафальгарской площади его ждали демонстранты с лозунгами «Дух Мозеса Гамы живет» и «Апартеид – преступление против человечества».

Когда Шаса перед посольством выходил из лимузина, демонстранты попытались пробиться к нему, но цепь лондонских бобби в синих мундирах не давала им это сделать.

– Шаса Кортни!

На полпути ко входу Шаса остановился, услышав знакомый голос, и обернулся.

Вначале он ее не узнал, потом увидел в первом ряду демонстрантов и пошел обратно. Высокий, элегантный, во фраке и цилиндре. Он остановился перед ней и сказал одному из констеблей:

– Спасибо, офицер, я знаю эту женщину. Можете ее пропустить. – И когда она нырнула под руку полицейского, сказал: – Здравствуй, Тара.

Трудно было поверить, что можно так измениться. Перед ним была неряшливая пожилая женщина, и только ее глаза оставались прекрасными, когда она сердито посмотрела на него.

– Мозес Гама жив. Чудовища апартеида могут убить наших героев, но мы победим. В конце концов нам будет принадлежать весь мир.

Ее голос перешел в крик.

– Да, Тара, – ответил он. – Есть и герои, и чудовища, но в большинстве своем мы самые обычные люди, захваченные бурным потоком событий. И, может быть, когда битва закончится, мы унаследуем только пепел некогда прекрасной земли.

Он повернулся и, не оглядываясь, ушел в здание посольства.

Примечание автора

Я снова позволил себе некоторую вольность в обращении с датами исторических событий, в особенности со сроками начала движения «Umkhonto we Sizwe» и «Poqo», первого суда над Нельсоном Манделой и речью «Ветер перемен» Гарольда Макмиллана.

Надеюсь, читатель простит мне эти отступления ради связности изложения.

Уилбур Смит

Примечания

1

«Боже, храни короля/королеву» – гимн Великобритании. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Столетие ( фр.).

3

Книга притчей Соломоновых, 30:14.

4

The Suppression of Communism Act, закон, принятый правительством Южно-Африканского Союза в 1950 году. Закон запрещал коммунистическую партию и любую деятельность, которую правительство считало коммунистической.

5

Во время системы апартеида в ЮАР – судебный запрет свободно перемещаться и встречаться с другими людьми.

6

Слушайте, слушайте!

7

Известная компания, основанная в 1913 году.

8

Томас Бейнс (1820 – 1865) – английский художник и исследователь Южной Африки и Австралии.

9

Мартинус (Тинус) Йоханнес де Йонг (1885 – 1942) – один из самых известных южно-африканских художников. Питер Хьюго Ноде (1869 – 1941) – южно-африканский пейзажист и портретист.

10

Один из лондонских аэропортов.

11

Английская авиастроительная компания.

12

Торговая марка известной швейцарской компании, специализирующейся на производстве синтетических материалов.

13

Засушливый район на юго-западе Африки.

14

Район в Лондоне, где сосредоточены больницы и кабинеты врачей.

15

Немецкая компания, один из известных производителей компьютеров.

16

Кинофильм режиссера Майкла Кертиса, 1940 г.; Эррол Флинн прославился исполнением ролей пиратов, Робин Гуда и т. п.

17

Восстание в британской колонии Кения в 1952 – 1960 годах, направленное против отъема земли у африканского населения.

18

Сионистская группа, которая вела в Израиле террористическую борьбу с англичанами.

19

Томас Бабингтон Маколей (1800 – 1859) – английский государственный деятель, историк, поэт и прозаик; автор пятитомной истории Англии.

20

Намакваленд – пустыня в Южной Африке, по территории которой протекает река Оранжевая; знаменита весенним цветением.

21

Bureau of State Security – тайная полиция Южно-Африканской республики, существовавшая с 1962 по 1980 год.

22

Одна из известнейших фирм по производству шампанского.

23

Казино и отель в Свазиленде.

24

Британская единица массы, равная 24 гранам, 1/20 унции, примерно 1,5 грамм.

25

Пьетро Анниони (1910 – 1988) – известный итальянский художник-портретист.

26

То и другое – слова Томаса Джефферсона.

27

Удар копьем.

28

Старейшие привилегированные мужские школы в Великобритании, в которых учатся в основном выходцы из аристократических семей; Итон основан в 1400 году, Харроу – в 1571.

29

Комплекс развлекательных заведений, спортивных клубов и ресторанов в центре Кейптауна.

30

Колдун, один из персонажей серии комиксов «Капитан Марвел» – «Капитан Чудо».

31

Чарльз Атлас, настоящее имя Анджело Сцилиано (1892 – 1972) – создатель метода бодибилдинга и разнообразных программ, с ним связанных.

32

Фредерик Кортни Селус (англ. Frederick Courteney Selous; 31 декабря 1851 г. – 4 января 1917 г.) – британский путешественник, военный, охотник. Его приключения вдохновили Генри Райдера Хаггарда на создание образа Аллана Квотермейна.

33

Артур Уэсли герцог Веллингтон (1769 – 1852) – английский полководец, победитель битвы при Ватерлоо. Уолтер Рейли (или Рэли) (1552 или 1554 – 1618) – английский государственный деятель, пират и поэт.

34

Драйв-ин – заведение, в котором обслуживают автомобилистов.

35

«Алый первоцвет» – классический приключенческий роман, написанный баронессой Эммой Орци в 1905 году (по ее же пьесе 1903 года), о неуловимом британском шпионе-аристократе, действующем на территории Франции во время Большого Террора. Роман неоднократно экранизировался.

36

Остин Робертс (1883 – 1948) – известный южно-африканский зоолог.

37

Термин имеет два значения, и в тексте используются оба: 1) нервное возбуждение, охватывающее неопытного охотника при виде добычи; 2) сердечный приступ, который может случиться у охотника от возбуждения или от напряжения, когда приходится тащить из леса тяжелую добычу.

38

Евангелие от Марка, 10:11.

39

«Blue Suede Shoes», «Синие замшевые туфли» ( англ.) – известная песня, соответствующая музыкальным стандартам жанра рок-н-ролл, написанная и впервые исполненная американским певцом Карлом Перкинсом в 1955 году.

40

Не для белых; blanke ( африкаанс) – европеец, белый человек.

41

Только для белых.

42

Уильям Блай (англ. William Bligh) (9 сентября 1754 г. – 7 декабря 1817 г.) – вице-адмирал Королевского флота Великобритании, член Лондонского королевского общества и губернатор колонии. Наибольшую известность получил как «Капитан Блай» в связи с мятежом на Баунти, когда был низложен командой и с частью офицеров и не поддержавшей мятеж команды совершил плаванье на небольшом баркасе на Тимор.

Саймон Легри – жестокий рабовладелец, герой романа Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

43

Бондельвартское восстание происходило в 1922 году в Юго-Западной Африке, бывшей немецкой колонии, отданной английскому доминиону ЮжноАфриканский союз. Племена группы койкой отказывались платить налоги, и против них выступили войска. Булхокская бойня произошла в 1921 году в восточном Кейпе. Секта израэлитов под руководством Эноха Мгиджимы объявила о близком конце света и отказывалась регистрироваться и платить налоги. Полиция открыла огонь, застрелив больше ста человек.

44

Разновидность соуса бешамель, с добавлением сыра.

45

Блюдо из говяжьего филе.

46

Джон Ксавьер Мерримен (1841 – 1926) – последний премьер-министр Капской колонии перед образованием в 1910 году Южно-Африканского Союза. Луис Бота (1864 – 1919) – первый премьер-министр Южно-Африканского Союза. Сесиль Джон Родс (1853 – 1902) – английский и южно-африканский политический деятель, бизнесмен, инициатор английской колониальной экспансии в Южной Африке, премьер-министр Капской колонии с 1890 по 1896 год. Линдер Стар Джеймс (1853 – 1917) – премьер-министр Капской провинции с 1904 по 1908 год.

47

Город в Южно-Африканской республике.

48

Якобус Хендрик (Хенк) Перниф (1886 – 1957) – один из наиболее известных южно-африканских пейзажистов. Антон ван Воув (1862 – 1945) – скульптор, считающийся отцом южно-африканской школы скульптуры.

49

Шерстяные ковры, производимые с XVIII века в английском городе Уилтоне.

50

Джомо Кеньятта (1891 – 1978) – первый премьер-министр в 1963 – 1964 и президент Кении в 1964 – 1978 гг. Возглавлял партизанскую борьбу против англичан. Считается «отцом кенийской нации».

51

Джейн Расселл – американская актриса и секс-символ 1940-х и начала 1950-х. Фильм «Изгой» («Outlaw») вышел в 1943 году.

52

Пригород Кейптауна.

53

Старейшая английская ювелирная фирма, основанная в 1735 году.

54

Поллсмурская тюрьма в пригороде Кейптауна; ее самым знаменитым узником был Нельсон Мандела.

55

Мятный ликер.

56

Автомобиль английской компании «Моррис Мотор», выпускавшийся с 1948 по 1971 год.

57

Джордж Рафт (1895 – 1980) – американский киноактер, исполнявший в 30-40-е годы роли гангстеров.

58

Школьная ассоциация, включающая школы в разных странах.

59

FN FAL (Fusil Automatique Leger – легкая автоматическая винтовка) – огнестрельное оружие, производимое в Бельгии компанией Fabrique Nationale de Herstal (FN, Национальная фабрика в Эрстале). Одна из наиболее признанных и распространенных автоматических винтовок.

60

Строка из стихотворения Редьярда Киплинга «Rewards and Fairies» («Награды и феи»), 1910 г.

61

«Маркс энд Спенсер» – фирменные магазины одноименной компании по торговле преимущественно одеждой и продовольственными товарами; «Си энд эй» (полностью «C. and A. Modes», по первым буквам имен основателей фирмы) – сеть однотипных фирменных магазинов по продаже мужской, женской и детской одежды; «Хэрродз» – один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона; «Селфриджес» – крупнейший универсальный магазин Лондона на улице Оксфорд-Стрит.

62

Так назывались послы одной страны Британского Содружества наций в другой.

63

Так называется здание в Лондоне на Трафальгарской площади, в котором помещается посольство Южно-Африканской Республики в Великобритании.

64

«Хамлиз» – большой лондонский магазин детской игрушки на Риджент-Стрит.

65

Хастингс Камузу Банда (1898 – 1997) – государственный и партийный деятель Малави, премьер-министр, президент и диктатор с 1963 по 1994 год.

66

Серпантин – узкое искусственное озеро в Гайд-парке с лодочной станцией и пляжем.

67

Роттен-роу – аллея для верховой езды в Гайд-парке.

68

Уголок ораторов – место в Гайд-парке, где по субботам и воскресеньям с импровизированной трибуны выступают ораторы на различные темы; в настоящее время превратился в одну из туристических достопримечательностей Лондона.

69

Филемон Пирс Дюмазиль Нокве (1927 – 1978) – борец за свободу чернокожего населения Южной Африки. Макгато Леваника Мандела (1950 – 2005) – сын Нельсона Манделы.

70

Альберт Джон Лутули (1898 – 1967) – южно-африканский политик, президент Африканского национального конгресса, борец с апартеидом.

71

Мило – молочный напиток с шоколадом и солодом, производимый фирмой «Нестле».

72

«Патек Филипп» – швейцарская компания, производящая одни из самых дорогих серийных часов в мире.

73

«Хансард» – официальный стенографический отчет о заседаниях обеих палат парламента.

74

У Делвильского леса, на севере Франции, в 1916 году произошло сражение, ставшее началом битвы на Сомме. Эль-Аламейн – город на севере Египта, на побережье Средиземного моря. В годы Второй мировой войны в районе Эль-Аламейна произошли два важных сражения между войсками Оси и антигитлеровской коалиции. Во всех этих сражениях участвовали войска Южной Африки.

75

«Ронсон» – всемирно известная американская компания, производящая зажигалки.

76

Кейп-Флэтс – обширная ровная низина, расположенная к юго-востоку от деловых кварталов Кейптауна.

77

Гарольд Пинтер (1930 – 2008) – английский драматург, поэт, режиссер, актер; лауреат Нобелевской премии по литературе 2005 года.

78

Дэвид Чарльз Скотт Кемптон (1918 – 1997) – английский игрок в крикет; сэр Стирлинг Крофард Мосс (1929) – знаменитый британский автогонщик, с 1951 по 1961 год пилот «Формулы-1»; «Милле милья» (итал. «Mille Miglia», «Тысяча миль») – гонка на выносливость по дорогам общественного пользования, проводившаяся в Италии с 1927 по 1957 год.

79

Халяль – еда, дозволенная мусульманам. В мусульманском быту под халялем обычно понимают мясо животных, употребление которого в пищу не нарушает исламские пищевые запреты.

80

Доллар Брэнд (Адольф Йоханнес Брэнд, позднее принявший имя Абдулла Ибрагим, р. в 1934 г.) – известный южно-африканский джазовый пианист и композитор.

81

«Ацтек», ранее называвшийся «Апач», – двухмоторный самолет PA-23, производившийся в пятидесятые годы прошлого века в США.

82

Симба и балуба – племена на территории бывшего Бельгийского Конго. После провозглашения независимости Конго в 1960 году племя симба подняло восстание, провозгласив своим лидером Патриса Лумумбу. Восстание было жестоко подавлено, и диктатором страны стал Мобуту.

83

Дерби – главный приз в скаковых и беговых испытаниях лошадей на ипподроме.

84

«MG», «Morris Garage» – марка спортивного английского автомобиля.

85

Гай Фокс, глава так называемого «Порохового заговора», в ходе которого 5 ноября 1605 года должен был быть взорван английский парламент.

86

Эвита Перон (1919 – 1952). Любовница, а затем жена аргентинского президента Хуана Перона. Она пользовалась огромной популярностью среди простых людей Аргентины, которые боготворили эту крестьянку, вознесенную судьбой на небывалую высоту, и поддерживали ее буквально во всем.

87

Член Верховного Суда.

88

«Новый курс» – название экономической политики президента Франклина Рузвельта.

89

Фрэнк Ллойд Райт (1867 – 1959) – американский архитектор-новатор, оказавший огромное влияние на развитие западной архитектуры в первой половине XX века. Дэвид Хикс (1929 – 1998) – знаменитый английский дизайнер и модельер.

90

Так назывался пригород Веренигинга, существовавший в начале ХХ века.

91

«Норт Американ F-86» «Сейбр» (по-английски «сабля, шпага») – американский истребитель, разработанный фирмой «Норт американ авиэйшн» в конце 1940-х годов. Получил широкую известность в ходе Корейской войны 1950 – 1953 годов, будучи единственным серьезным соперником советского истребителя «МиГ-15».

92

«Рэнд истер шоу» – серия представлений и туристических аттракционов в Йоханнесбурге во время Пасхи, привлекающих ежегодно множество посетителей и туристов.

93

Питер Виллем Бота (1916 – 2006) – государственный и политический деятель ЮАР, 7-й президент ЮАР.

94

Балтазар Йоханнес Форстер (1915 – 1983) – премьер-министр ЮАР с 1966 по 1978 год.

95

Международные правила бокса, сформулированные в середине XIX века.

96

Понятие английского права, гарантирующее свободу личности и презумпцию невиновности.

97

Английская фирма, производившая стандартные ружья британской армии, а также спортивные и охотничьи ружья.

98

Брен (Brno Enfield) – английский ручной пулемет, модификация чехословацкого пулемета ZB-26.

99

Пистолет-пулемет «Стерлинг» – английский пистолет-пулемет времен Второй мировой войны.

100

Вуди Вудпекер, или, в переводе, Дятел Вуди (англ. Woody Woodpecker) – мультипликационный персонаж, эксцентричный антропоморфный дятел, герой мультфильмов анимационной студии Уолтера Ланца.

101

Роберт Руарк (1915 – 1965) – американский писатель и журналист.

102

Известное охотничье ружье, созданное Роем Везерби.

103

Улица в Лондоне, где находятся приемные лучших врачей-консультантов.

104

Армскор, Armaments Corporation of South Africa – правительственное агентство по производству вооружения, созданное в ответ на американское эмбарго.

105

Чарльз Атлас – создатель системы бодибилдинга.

106

«Маньчжурский кандидат» – американский фильм 1962 года режиссера Джона Франкенхаймера, поставленный по одноименному роману Ричарда Кондона (1959 г.).

107

«Автомобильная ассоциация».

108

Универсальный магазин в Лондоне на улице Пикадилли; рассчитан на богатых покупателей.

109

Биография, краткое жизнеописание ( лат.).

110

Младшее генеральское звание в армии Великобритании; в армии США – бригадный генерал.

111

Ланга – черный пригород Кейптауна; волнения в нем происходили в 1962 году.

112

Стадион в Претории для игры в регби.

113

Зимбабвийский национальный африканский союз.

Content

Уилбур Смит
Ярость

Примечание автора

Примечания