Андрей Горняк

Битая ставка

Пограничникам-разведчикам

посвящается

1. Враги

Обитатели „божьего дома“

С заседания в селе Коснево, что вблизи польской границы, начальник пограничной заставы Аркадий Павлович Baсин возвращался озадаченным и взволнованным.

«Где же они пойдут?— думал он.— Вновь, как и в прошлом месяце, на переправе или по опушке Горелого леса?»

Что они обязательно пойдут — сомнений нет никаких. Уполномоченный СОЧ [1]Старовойтов сказал ему об этом не предположительно, как иногда бывало, а конкретно и категорически. Эмиссар НСНП [2]Овечкин, бывший белоказачий полковник, что продолжает промышлять на Кубани, вновь изыскивает пути через кордон. И хотя уже наступила весна, пограничная река не так в этом году полноводна и большим препятствием не является.

За рекой — панская Польша. Где-то там формируются банды. Они часто заходят на нашу территорию в пределы Украины, Белоруссии и творят свои гнусные дела: убивают советских активистов, грабят население. Участились случаи обстрела нашей территории, зашевелились контрабандисты.

На той стороне активно работают, резидентуры английской разведки: используя польскую разведку — 2-й отдел Генштаба польской армии, они стали интенсивно, порой с применением оружия, забрасывать на нашу территорию через границу своих агентов, А отсюда за кордон пытаются уйти террористы, бывшие нэпманы, кулаки, а еще — укрывшиеся от следствия и суда участники и пособники разгромленных органами ОГПУ контрреволюционных групп вроде «Промпартии», «Шахтинского дела» и других.

Вот такая сложная обстановка... Каждая наша погранзастава на западной границе — как аванпост фронтовой полосы.

На эти аванпосты партия направляла свои лучшие кадры. Начальниками пограничных застав были командиры новой формации, выходцы из рабоче-крестьянской среды, люди, закаленные в борьбе с контрреволюцией. Таким до конца преданным делу большевистской партии красным командиром был Аркадий Васин.

Суровую школу жизни прошел сын плотника с Витебщины. Отец и два его старших брата загинули в дымных полях Галиции в 1914-м. Аркадий остался старшим в семье. Но не только кормил младших сестер и братьев, а еще и на сходки бегал, вместе с другими кричал: «Долой войну!»

И вот в его родную Рудню стали наведываться красногвардейцы. В лесах, недостатка в которых вокруг не было, появились те, у кого новая, революционная власть отняла прежнее богатство. Появились банды бывшего урядника Козули, торговца лесом Гайчакова и других. Из местных активистов был сформирован отряд для защиты от них. Кое-кому выдали оружие. Примкнул к ним и Аркадий. Отряд ЧОНа [3]стал затем 51-м отдельным батальоном войск ВЧК. Сколько бессонных суток проведено в седле — гонялись по лесам Белоруссии за шайкой атамана Козули. Не раз и не два солдатская вдова Прасковья с двумя малолетками ночевала у соседей или дальних родственников, а то и просто в перелеске, чтобы укрыться от расправы «лесных гостей» за то, что ее Аркадий — красный чекист.

В 1928 году, когда в Белоруссии стало спокойнее, Васина направили на учебу в Минск, а по возвращении послали вот сюда начальником пограничной заставы.

«Так где же пойдут нарушители?»— размышлял Васин.

— Пригласите ко мне Лукьянца,— распорядился он.

«И кто их поведет?— продолжал думать он.— Без местных связей перейти границу не так-то просто. Ну, а кто он, этот скрытый вражеский пособник? Кто?»

— Товарищ начальник заставы, помнач Лукьянец прибыл по вашему вызову!

— Добрый вечер, Илларион Романович, садись, давай вместе подумаем. Нашей заставе предстоит встреча с «гостями» в ближайшую ночь, а возможно, и в сегодняшнюю. Известный тебе Овечкин будет перебрасывать за границу своих людей. Им надо помешать. Кто сейчас охраняет границу в районе Горелого леса?

Лукьянец раскрыл тетрадь, пробежал по еле заметным при свете керосиновой лампы записям, сказал:

— Там сейчас несут службу крепкие хлопцы, не новички на границе, свое дело знают.

— Вот что, подними-ка по тревоге мой резерв и подготовь его к выходу на границу. Как будут готовы, заходи, поставим задачу вместе. Да пошли за помполитом, он тоже нужен.

— Есть!

Лукьянец, пригнувшись, чтобы не зацепить верхнюю притолоку низковатых для его саженного роста дверей, вышел.

Дельный у Васина помощник, на такого во всем положиться можно. Служит на этой заставе давно, с тех пор как сюда вышла их кавалерийская часть. Родом из Молодечно, земляк Васина, из бедной крестьянской семьи. Рано пошел работать. В конце империалистической был мобилизован в солдаты, закончил курсы пулеметчиков, но воевать не пришлось. В полку, куда получил назначение, пулеметная команда митинговала против войны»

Вместе со своими однополчанам, оставив окопы, Илларион пробился в Минск, а позже — к себе домой. Но недолго пробыл дома. Красная Армия собирала силы для отпора внешним и внутренним - врагам. Так Илларион оказался в одном из красноармейских отрядов в Белоруссии, затем в отряде легендарного Котовского. Гонялся за бандитами на Украине, а после замирения вместе с эскадронцами вышел на указанный рубеж, где и стал заставой на охрану границы. Вскоре прибыл сюда и Васин.

Застава разместилась в двух крестьянских хатах местного богатея, убежавшего в двадцатых годах за границу. В одной из них — канцелярия и хозчасть, красный уголок, в другой — ряды двухъярусных деревянных нар. Здесь жили ставшие пограничниками красные конники.

Собственно, село Коснево было в семи километрах отсюда. А здесь, у самой границы, приютился хутор из нескольких хатенок да чудом сохранившейся церквушки. К приходу котовцев целыми остались только два дома и еще третий, в ограде у церкви. Остальные были сожжены или развалились, брошенные своими хозяевами. Со временем все поросло кустарником. Казалось, что чудом сохранившиеся дома, конюшня, просторный сарай были специально построены для размещения погранзаставы.

Кустарник, заросли одичавших яблонь и вишен доходили до самого берега пограничной речушки. Еще до приезда в конце 1922-го котовцев кто-то из пограничников, чтобы было удобнее наблюдать за подступами к реке, пытался выжечь кустарник да высокую траву. Но вместе с ними выгорел добрый кусок леса. Остались только высокие обгоревшие пни причудливых форм. Это место с той, поры стали называть Горелым лесом. Дальше, за гарью, начинался участок соседней заставы.

... Лукьянец построил бойцов. Путаясь в ножнах редко снимаемой шашки и постукивая деревянной колодкой маузера, пошел докладывать Васину о готовности резерва к выполнению боевой задачи. В это время во двор зашел помполит Прохоров. В канцелярию направились вместе.

— Чего это ты, Романыч, хлопцев беспокоишь?— спросил Прохоров.

— Видишь, какое дело, Дмитрий,— ответил Лукьянец,— новости поступили...

Они вошли в помещение.

— Товарищ начзаставы, резерв в количестве семи сабель для выполнения боевой задачи построен!— доложил Лукьянец.

Через дверь и нетолстые стены слышался перезвон трензелей и нетерпеливое всхрапывание.

— Хорошо... вольно!— ответил Васин, а затем и помполиту: — Здравствуй, Дмитрий Иванович.

Приоткрыв дверь и повторив команду «Вольно!», Лукьянец присел рядом с Прохоровым на скамью.

— Вот что, сябры [4],— начал своим любимым обращением к помощникам Васин,— Овечкин вновь, как и прошлый год, появился в наших краях. Ну, может, не сам он, своей персоной, но его головорезы. Нас предупредили: видимо, кого-то будут встречать с той стороны или перебрасывать своих за рубеж. Вчера в Молодечно наши люди засекли двух людей из шайки Овечкина. ОГПУ ориентирует нас, чтобы мы были наготове и хорошо закрыли границу. Вот только где они пойдут?— обратился Васин к своим друзьям.

— Видимо, у Горелого,— высказал предположение Прохоров.— Там перейти границу легче — меньше шума, кустарник выгорел. А река делает поворот на польскую сторону и обмелела там больше.

— А что думает помнач?

— У Горелого? Возможно,— начал Лукьянец.— Но не исключено, что и через старую переправу, где раньше нам тоже приходилось сталкиваться с ними. Одним словом, товарищ начзаставы,— при служебных разговорах он не допускал обращения к Васину по имени и отчеству,— задача ясна: где бы они ни появились, мы должны их взять или, в противном случае, порубать. Туда или оттуда безнаказанно их пропускать нельзя.

— Тебе бы только порубать,— с улыбкой повернулся к нему Прохоров.— Их надо взять живыми.

— Я разве против? Только ведь всякое бывает...

— Всякое бывает — это точно,— согласился Васин.— Но все же этих надо по возможности живыми, хотя бы одного-двух. Помните тех, что мы прошлой весной окружили да в перестрелке всех и постреляли? Как их... Будняк, Гробовский, Сапега... Правда, вражья стая на пятерых меньше стала, и это, конечно, хорошо. Но лучше бы их допросить. Каждый еще по три-пять человек знает; так что, друзья мои, я тоже за уничтожение врагов. И именно поэтому установка такая: брать живьем.

— А когда их ждать-то?— спросил Прохоров.

— Когда? Вот об этом господин Овечкин нам не доложил. Так что ждать их можно каждую минуту, поэтому я и побеспокоил вас среди ночи,— продолжил Васин.— До рассвета остается еще добрых четыре часа. Куда бы ты, Илларион Романович, хотел пойти, на какой участок?

— Я? Куда надобнее, туда и готов, товарищ начзаставы. Приказывайте.

— Ну, хорошо. Бери трех всадников и двигайся в район Горелого. Спешьтесь, сбатуйте [5]коней, оставьте с ними одного всадника, а сами втроем — к повороту реки. Там сейчас несет службу,— он посмотрел в книжку плана охраны,— разъезд-дозор в составе двух красноармейцев. Они пусть там на конях и остаются. Вы трое заляжьте у опушки леса и у поворота реки секретом до рассвета. Я думаю, что бандиты, если они там появятся, услышав шум проезжающего дозора, пропустят его и пойдут, а стало быть, и напорются прямо на вас. Задача ясна?

— Так точно, ясна.

— Ну, а ты, Дмитрий Иванович, стало быть, к переправе.

— Ясно, товарищ начзаставы. Думаю, что надо идти пешком. Здесь она рядом, и пяти километров не будет. Мой дончак пусть еще постоит, надо чтобы правое копыто хорошо зажило, а то заковали его на той неделе. Красноармейцы, двое, пусть со мною тоже пешие пойдут. Там несут службу на конях, а мы, как и Илларион, в секрет ляжем. Так?

— Правильно понимаешь задачу, помполит. Я с остальными проеду по центру, а затем побываю на левом, у Горелого, он меня что-то очень беспокоит. Да и ночь, как назло, со второй половины темная, дождем попахивает. Ну, хорошо,— подытожил Васин.— По местам. Напоминаю: пропуск — «Мушка—Могилев».

Лукьянец и Прохоров, поднявшись, направились к выходу.

— В добрый путь! Перед рассветом встретимся.

* * *

Вечером того же дня в домике у церкви, где живет дьячок Савоха, километрах в полуторах от заставы, шли последние приготовления и инструктаж.

— Значит так, господа хорошие,— распоряжался Савоха, состоявший еще недавно на религиозной службе в конном корпусе генерала Богаевского.— Пойдем попарно. Я и ты,— он указал на рыжебородого Аболина, сидевшего напротив его,— первыми, за нами господин есаул Мещеряков. Я не ошибаюсь? Вы, как мне сказали, служили в этом чине у их высокопревосходительства. Я тоже служил у него. Верой и правдой. Так, значит... А ты, Варфоломей, следом. Пойдем к Горелому лесу. Затемно доберемся туда по тыловым дорогам, а затем свернем к лесу, минуем его и выйдем к границе. Тропа старая, почти всем вам хорошо знакомая. Если по дороге или у границы наскочим на зеленых гэпэушников — ты, Варфоломей, бросаешь в них через наши головы «бутылку» [6], а мы падаем на землю и стреляем в обе стороны. В это время ты, Варфоломей, с господином есаулом бегом к реке. Можешь плыть туда вместе с ним, проводить, потом вернешься, тебе эта дорога известна. Твоя доля за труды будет цела,— Савоха показал пачку денег.— Здесь тысяча. Вам двоим по три сотни, мне, как старшему, четыре. При полном благополучии господин есаул у реки прибавит каждому из нас еще по сотне, поняли?

— Понятно,— пробасил Аболин,— чего тут не понять.

— Если что помешает, ты, Варфоломей, с господином Мещеряковым возвращаешься к селу, но в село не заходите, а шагайте прямиком к Черному лесу, в лесничество. Скажите, что от меня, вас там примут и найдут место, где можно будет пересидеть безопасно. Да только спешите, не жалейте ног, потому что зеленые верхами тут ездят, да и мы долго стрелять не сможем, у нас припасов не так много. Мы же с тобой,— обратился он к Аболину,— будем отстреливаться и отходить в противоположную от них сторону, на восток. Стреляем так: я отхожу — ты бьешь, затем я бью — ты отходишь, понял?

— Все понял,— кивнул Аболин.— Не впервой.

Савоха продолжал:

— Сбор там, где я сказал, у дома лесника. Расходиться будем оттуда только когда стемнеет. Я сегодня для зеленых не дома, а в Проскурове, на базар уехал еще в середине дня, домой вернуться должен послезавтра.— Он достал из кармана жилетки чугунные с двумя крышками часы «Омега». Открыл крышку, посмотрел на циферблат: — До утрени остается восемь с половиной часов. Сейчас надо выходить. Приготовьтесь, и с богом. Я выйду, послушаю.

Спусти несколько минут Савоха возвратился.

— Все тихо, только какая-то пара верховых уехала вверх по реке. Мы же пойдем вниз, к лесу.

Этой парой верховых были пограничники, выехавшие со двора за Васиным. Сам он с коноводом уехал раньше.

Миновав церковь, Савоха и его спутники вышли на тыловую дорогу, ведущую к лесу, соблюдая предельную осторожность.

Когда подходили к опушке леса, луна скрылась, начал накрапывать небольшой дождик. Его капли зашуршали по листве.

— Это хорошо,— шепнул Савоха,— нам на руку.

Зашли в лес, нащупали еле приметную дорогу, ведущую к границе. Дождя здесь не чувствовалось, земля была еще сухой под кронами густых дубов. Шли убыстренным шагом, мягко ступая в обуви, обмотанной мешковиной,— опыт у дьячка был, не первый раз он совершал такие ходки. Для этого, собственно, и поселил его здесь бывший деникинский полковник Овечкин, в забытой, казалось, богом и людьми церквушке.

Службу тут правил поп Николай Жданов, который предусмотрительно бежал в здешние края из-под Петрограда, боясь преследований ЧК за активное сотрудничество с контрразведкой Юденича. Поскольку церковь стояла в захолустье, в нескольких километрах от села, то и прихожан у нее было немного. Разве что на пасху и рождество съезжались сюда жители окрестных деревень. После империалистической и гражданской войн поразрушили много церквей, а новые не построили, часть закрыли активисты сел.

Нет, больших доходов отец Николай не имел. Но жил он безбедно. Овечкин субсидировал его аккуратно. И имел в том свой интерес. Жданов не вмешивался в «мирские дела» дьячка, хотя все до подробностей знал от своего благодетеля, господина Овечкина. Сам, между прочим, тоже вел тихую работу против большевиков, выслуживался перед полковником, который знал, что рыльце у батюшки в пушку.

Вот и сегодня в церковь забрели несколько богомольных старух — кто об убиенных помолиться, кто внуков окрестить. Дьяк вот как нужен был — службу править. А у него совсем иная «служба»...

Выйдя на опушку леса, от которой до реки оставалось не более двухсот-трехсот шагов, Савоха дал знак остановиться. Предстояло преодолеть поляну с обилием обгоревших пней. Где-то крикнула сова. Всполошилась, затрепыхала крыльями какая-то разбуженная птица. Аболин чертыхнулся.

— Тихо ты, дьявол! — зашипел Савоха и шепнул: — Пошли!

Двигались, как условились: Савоха с Аболиным впереди, остальные — следом.

Но не успела группа сделать и двадцати шагов от опушки леса, как сзади из-за пней раздалось приглушенное, но властное требование:

— Стой! Не шевелись! Брось оружие!

Варфоломей от оклика вначале оторопел, затек машинально, как было условлено, швырнул гранату вперед, хотя оклик был сзади. Игнат, памятуя сказанное дьячком, что надо бежать к реке, стремглав бросился туда. Завязалась перестрелка. Пробежав несколько метров, Игнат наскочил на плохо просматривавшийся толстый, высотой в человеческий рост, обгоревший пень и больно ушибся коленкой и левым плечом. Приняв другой пень за человека, он, не целясь, выстрелил из маузера и побежал дальше.

— Бей по тому, что уходит к реке!— услышал Игнат сзади себя и еще больше прибавил ходу, лавируя между пнями, смутно вырисовывавшимися на светлом фоне реки. А там, позади, опять выстрелы, топот ног, возня и матерщина, перешедшая в истошный крик.

Не добежав до воды метров двадцать, Игнат услышал справа приближающийся конный топот. Он выстрелил дважды наугад в ту сторону, но вдруг налетел на кряжистый двурогий пень, да так, что застрял в нем. Рванулся, оставил на коряжине пиджак и в несколько прыжков достиг берега. В воду бросился одновременно с близким выстрелом. Уходя в глубину, чувствовал, как что-то острое обожгло левую ногу. Он прошел несколько метров под водой, и, вынырнув, поплыл вниз по течению, которое прибивало его к противоположному берегу. Сзади хлопали одиночные выстрелы, слышался неясный гомон. Его как будто никто не преследовал. Нащупав ногами дно, Игнат оглянулся, и, видя, что за ним никто не гонится, выскочил на берег.

К этому времени на советском берегу все закончилось. В нескольких метрах от опушки лежал Варфоломей, пробитый красноармейской пулей в спину навылет. Метрах в пятидесяти от него с простреленной рукой и кляпом во рту, со связанными ногами корчился дьячок Савоха. А ближе к реке, разрубленный почти до пояса, рыжебородый Аболин. Его обрез валялся рядом. Достал бандита шашкой, как потом разобрались, Лукьянец, да только и сам не уберегся. Выпущенная из обреза в упор пуля рыжебородого с заблаговременно сточенным острием пробила ему грудь и застряла в позвонке. Как видно, уложил Илларион Аболина, уже будучи смертельно раненным. Кровь промочила гимнастерку и стекала на землю. Один из пограничников расстегнул помощнику начальника поясной ремень, снял маузер, ножны и пытался полотенцем перетянуть рану. Рядом соскочил с коня Васин. Подойдя к лежащему, опустился на колени, приложил ухо к его груди. Поднялся, снял фуражку:

— Не трудитесь, товарищ,— сказал начальник заставы,— он погиб.

От опушки леса бежал отделенный командир. Он начал было докладывать о случившемся, но, увидев лежащего на земле помнача заставы, осекся.

Постояли минуту с непокрытыми головами. Васин надел фуражку и, ведя в поводу коня, сказал:

— Сейчас увезем его на заставу.

Возле связанного Савохи стоял красноармеец с винтовкой.

— А, божий человек,— бросил, поравнявшись с ними Васин.— Как грехи-то свои теперь замаливать будешь? Давайте и его на заставу!— распорядился он.— Пусть идет своим ходом, развяжите ему ноги да уберите кляп, а то еще околеет без воздуха.

— Есть, товарищ начзаставы,— бойко ответил пограничник, а затем к лежащему: — А ну, живо поднимайся, развалился тут!

К месту событий через лес спешила пулеметная тачанка в сопровождении трех всадников, за ней пять красноармейцев на заставской телеге.

К десяти утра убитые и раненые были доставлены на заставу, а к обеду прибыл помощник по СОЧ отряда Цеханов в сопровождении особоуполномоченного Старовойтова. Спустя два часа, прихватив с собой дьячка и попа Жданова, они уехали в Проскуров.

На второй день, на видном месте, во дворе заставы пограничники с соблюдением воинского ритуала похоронили своего боевого командира — помощника начальника заставы Иллариона Романовича Лукьянца.

Васина и Прохорова вызвали в управление.

— Как же вы не уберегли его?— качал головой уполномоченный ОГПУ.— И надо же — рядом, на участке заставы, под самым боком жили враги.

Это была горькая правда. Не уберегли. Васин не оправдывался. Какие могут быть оправдания, если погиб такой человек. И все-таки посчитал нужным сказать уполномоченному:

— Тихо сидели эти богомолы. Не было у нас оснований их подозревать. Да и вы нас не ориентировали.

Глуховатый голос Васина потеплел:

— Что касается гибели моего помощника, товарища Лукьянца, то мы с помполитом считаем, погиб он геройской смертью, отдал жизнь за дело большевистской партии и Советского государства как истинный патриот Родины. Лукьянец не только руководил операцией, но и лично участвовал в схватке с врагами. А их было на первых порах четверо против наших троих. Как только часовой заставы услышал стрельбу, туда поскакал резерв и я с правого фланга.

— Все же одного бандюгу упустили. Ушел ведь в Польшу один? Даже одежину с зашитым золотишком бросил, лишь бы шкуру да душу свою поганую спасти.

— Да, ушел, к сожалению...

— Это плохо.

— Конечно. Я сам переживаю за случившееся. Если найдете меня виновным, я готов нести ответственность.

Говоривший переглянулся с сидевшим в кресле начальником пограничной охраны округа.

— Да вы, товарищ Васин, не волнуйтесь. Вас мы не собираемся обвинять. Наоборот, я буду докладывать руководству, что вы активно приняли меры после получения сигнала о возможном прорыве за кордон группы бандитов. За это вам спасибо. Непростительно другое: и вы там, в отряде, да и мы поздно узнали, что эти «божьи слуги» являются и слугами империалистической разведки. Прошляпили! А скажите, священник, или этот... Савоха, бывал когда-нибудь на заставе? Может быть, кто из наших красноармейцев навещал церковь?

— Нет, такого не было.

— Наши пограничники в бога не верят,— вступил в разговор Прохоров.— Мы на заставе постоянно ведем антирелигиозную пропаганду.

— Давно Савоха со Ждановым в этой церкви служат?

— Давно. Я приехал на заставу в двадцать восьмом, они уже здесь были,— ответил Васин.

— А что известно о их семьях?

— Почти ничего. Знаю только, что священник несколько раз выезжал в Витебск или Минск к сыну, который там служит на какой-то государственной службе. А дьяк находился дома, если не считать отдельные выезды на рынок, в район — в базарные дни.

— Так, так... Понятно,— сказал уполномоченный.— В эти-то базарные дни он и встречался с теми, кто поручал ему переброску врагов за границу. Нити тянутся далеко. У нас на участке заставы был только конечный переправочный пункт. Савоха уже рассказал кое-что... Закончим следствие — мы вас подробно проинформируем. Вот все, будут какие-либо вопросы?

— Вопросов не имею,— сказал Васин.

— Нет,— добавил Прохоров.

— Впрочем, мучает меня такое дело,— обернулся с порога начальник заставы.— Вам известно, что меня хотят демобилизовать и перевести на партийную работу в Белоруссию? Этот разговор состоялся еще в январе прошлого года. Я тогда дал согласие, а вот как теперь быть? Как будет расценен мой уход после этого случая?

— Ничего предосудительного в вашем уходе не будет. ЦК Компартии Белоруссии просит вас отпустить как уроженца здешних мест. Мы возражать не будем, да и не правомочны.

Выйдя из здания управления, Прохоров сказал облегченно:

— Вот такие, Аркадий Павлович, дела. Я думал, что нас обвинять будут.

— Выходит, не за что обвинять да наказывать. Мы уже и так наказаны смертью Иллариона. Эх, Илларион, Илларион! Рубака мой дорогой!

Васин долго, слишком долго, как показалось помполиту, отпутывал ременный повод от коновязи.

— Ну что, поехали, Дмитрий Иванович? Надо засветло домой добраться. Там, на заставе-то, кроме отделенного командира, никого из старших не осталось.

Есаул Мещеряков

Летом 1930 года, спустя два месяца после описанных событий, на окраине одного из сербских городов, в отдельно стоящем особняке, где размещалось «Общество патриотов России», появился новый человек. Один из подручных этого «общества» представил его как их единомышленника господина Падалкина, бежавшего от «ужасов» Совдепии. Падалкин — так по паспорту теперь именовался Игнат Мещеряков, пробравшийся через красные кордоны в заграничные края.

Сначала, уйдя в Польшу, Мещеряков всерьез думал, что будет вести безбедную и спокойную жизнь, может быть, наладит какое-нибудь свое дело. Однако безбедная жизнь продолжалась, пока не промотал деньги. А вот в покое Игната не оставили: не для того, видно, переправлял его за кордон, снабжал фальшивым паспортом полковник Овечкин. Из Польши Мещерякова-Падалкина препроводили в Сербию, и вот эта беседа в «обществе патриотов».

— Итак, господин хороший, погуляли и будет-с. За то, что избавили вас от большевистского рая, надо поработать.

Так сказал ему на первой же встрече в особняке какой-то холеный в золотом пенсне руководящий «патриот».

— Где, как?— спросил Игнат.

— Надо подумать.

Но долго, очевидно, не думали. Таким, как Игнат, недавно прибывшим из СССР, знающим страну не по рассказам, а из собственного опыта, одна дорога — в шпионы. В условиях, когда большевики уверенно заявляют на своих партийных съездах об индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства, довольно успешно выполняют эту задачу, надо бы им напакостить при каждом подходящем случае. И не только потому, что этого, хотелось в порядке мести обитателям особняка, а еще и потому, что об этом им настоятельно напоминали респектабельные господа в котелках, изъясняющиеся то по-английски, то по-немецки.

— Это в наших общих интересах,— внушали они. И обнадеживали: — Нужно еще немного усилий, небольшой толчок, чтобы свалить этот глиняный колосс — Советскую власть.

Свалить его, чтобы он рассыпался, поручалось в числе других и Мещерякову-Падалкину, теперь по воле его новых хозяев — Скворцову Андрею Иннокентьевичу. Скворцов, он же Дупель. Не по фамилии, а по какой-то собачьей кличке. С кличкой Игнат смирился быстро, а вот когда узнал, что вскоре его пошлют назад в Россию с особым заданием, призадумался. Кошки заскребли на душе. Не о том он мечтал, перебираясь через границу. Думал, где-нибудь тут, в тиши, коротать седую старость. Но вышло по-другому. «А может, действительно, как это они выражаются, «глиняный колосс» рассыплется, и в моих родных краях восстановится прежняя жизнь?» — тешил себя Игнат. Одно его больше всего пугало — снова идти через границу.

К этому дню его готовили с великой тщательностью профессионалы шпионской «академии». Игната обучили и подрывному делу, и искусству подсыпать яд в пищу, и поджигать склады. Подчеркивали главное: умей остаться в тени.

В канун заброски Скворцов числился уже членом НСНП, которым из-за моря неведомыми для Игната каналами руководил бывший царский генерал Шатилов, бежавший в гражданскую из Советской России. Непосредственным начальником Дупеля в здешнем особняке был некто Остер, а точнее — бывший деникинец, штабс-капитан Шубин.

И вот наступил черед Игната. Выслушал он напутственные речи и выехал из особняка в сопровождении четырех подручных Шубина.

Была в разгаре весна. Разделенные межевыми знаками и тропинками поля уже набирали силу. Все кругом зеленело. Стояли теплые, солнечные дни. Мирно постукивали колеса тарантаса, на котором ехал Игнат. Этот стук будил воспоминания о далекой Кубани, о жизни, что уж не вернется, да он и не хотел, чтобы она вернулась, та жизнь...

И так, и этак прикидывал Мещеряков, перебирая в памяти прошлое. Тасовал, как колоду карт, прожитые дни, месяцы, годы, и все выходило на одно: не дождался он на родине своих козырей. Зря тогда, в 1921-м, не подался он за кордон. Что правда, то правда: тут нашим не малина, манна с неба не падает. Но и в родных краях ему, есаулу казачьего войска, крепкому хозяину, с большевиками, с голытьбой, севшей у власти, не жить. Конечно, мог он приспособить руки к любому мужицкому делу. А душу свою, злость, что накипела на новую власть за эти годы? С ними-то как жить? Их куда приспособить?

Мерно покачивается тарантас. Монотонно скрипит плохо смазанное колесо. Попутчики клюют носом. А у Игната мысли в голове, как пчелы, роятся, будоражат, гонят сон.

Вернулся он тогда в свои края из-под Новороссийска, При себе имел и деньжата, и золотишко. Не одну богатую семейку потрясло казачье воинство. Да и в «божьих домах» кое-чем подзапаслись — всякой утварью из алтарей. А уж, бывало, если городишко какой свалят, так, царство ему небесное, их высокопревосходительство генерал Богаевский казачков не притеснял — два-три дня пей, гуляй, ты победитель, твой город в эти дни. Развесят захваченных красноармейцев да активистов для устрашения, и пошли шастать по богатым базам да торговым заведениям. У городских купчишек и прочих богатеев — ничего не скажешь — было чем поживиться...

Вернуться-то Игнат вернулся в двадцать первом году, да не шибко торопился на свой баз, немало поскитался по глухим плавням. Мыкалась с ним и супруга его верная Марта Прокопьевна. Хворала она. Может, от жизни в шалаше, в сырости.

Встретил есаул в глухомани и других, как сам, скитальцев. Не сидели они в плавнях невылазно, нет-нет да тревожили окрестные села и станицы, но постреливали больше так, для добывания провизии. И лишь когда на Кубань да Терек из-за рубежа вернулись бывшие врангелевские полковники Жуков, Савицкий, генералы Потоцкий и Лукьянов, повстанческое белое движение в родных местах Мещерякова приняло более устойчивый характер. Примкнул к нему и Игнат. Но не надолго. После разгрома под Краснодаром «белой повстанческой кубанской армии» генерала Пржевальского-Марченко и подвизавшегося при нем сына заместителя председателя бывшей Кубанской краевой рады Савицкого снова ушел Игнат в плавни. Опять скрывался с верной Мартохой в шалаше. Хоронился, как волк, от людей.

Когда Советская власть объявила амнистию тем, кто добровольно явится с повинной, заколебался Игнат: что делать? Жена стала настаивать — сколько еще гнить в этих плавнях. Не очень-то верил тогда есаул заверениям властей, но, видя, что другие выходят, решился и он. Сдал подобранную винтовку, поклялся больше не брать шашку в руки. Но маузер, добытый на Ставропольщине, не сдал — смазал его погуще и припрятал на всякий случай. Авось, пригодится...

В 1922 году военный трибунал осудил в Верхне-Донском округе более 200 человек во главе с атаманом Фоминым как не явившихся с повинной и продолжавших бандитствовать по лесам да хуторам. Игнат еще раз убедился, что повинился вовремя. А там дальше видно будет...

Жил Мещеряков в своем дому, но поначалу открыто на люди, на улицу выходить не решался. Не мог отделаться от дьявольского наваждения, будто прошлое со зверствами, кровью и грабежами на лбу у него расписано.

Потом, как спасительную нить, нашел успокоение. «А что?— мысленно оправдывал себя Игнат.— Красных мы, конечно, не щадили, когда они попадались к нам в руки. Но на то и бойня шла — кто кого. А вот панов мы потрошили, так ведь и большевики против них, панов. Только они миндальничали с ними, политика у них такая. А у нас другой разговор: что, только им, чистеньким да пухленьким, можно было на мягких перинах свои тела холить? А нам, воинам-казакам, на задворках, что ли, время коротать? Нет, ядрена-матрена, кукиш! Хоть день, да пан — сыт и пьян. А там — будь что будет! Может быть, назавтра красной юшкой умоешься, а может, и красноармейскую пулю или шашку между глаз схлопочешь».

В двадцать третьем, когда все начало налаживаться да утихомириваться, взялся за хозяйство и Игнат, перестал жить воробьиной жизнью под стрехой, ожиданием прихода ЧК. Многие казаки-односумы и рядовые, и чины небольшие тоже начали открыто объединяться в станицах да, озираясь, браться за разваленное хозяйство. Благо, новая, Советская власть не очень притесняла крепких хозяев, даже частное предпринимательство да кое-какую торговлишку разрешила. Появлялись и иные из тех, кто в смутные годы сгоряча унес ноги аж в заграницы. Лучше уж умереть на своей земле, чем в далеких заморских краях. Сносно жилось там только богатеям да тем, кто сумел заняться невесть какими темными делами.

Вначале Игнат жил осторожно, осмотрительно, ни с кем особо дружбы не водил, зубы не показывал, когда слышал от станичников упреки и напоминания о его деникинской бытности. «От греха подальше»,— размышлял он и возился в своем обветшалом базу, как жук навозный. Вот только не было у него в хозяйства настоящих помощников. Мартоха все хирела да ходила по бабкам-знахаркам.

— Повез бы ты меня, Игнаша, к докторам,— попросила она как-то мужа.— Помру ведь.

Игнат вскипел:

— Что старухи-то не помогают? Чего же тогда вожжаешься с ними, сколько уж добра им перетаскала!

Однако назавтра запряг Серка и направился с женой в город. Нашел там бывшего своего односума, а уж тот свел его с доктором, который не раз потом принимал Мартоху у себя на дому. И за что пришлось есаулу поделиться с ним золотишком.

Все мрачней становился Игнат. Все чаще, глядя на высохшую, хворую жену, попрекал:

— И что за порода ваша гнилая пластуновская [7]. Вот и наследника ты мне так и не произвела на свет. Нарожала девок. Гляди, растет хозяйство, а ведь все растянут на приданое.

Дочерей у Мещеряковых было трое. Акулина — старшая дочь с младшей Нюркой уже на посиделки бегали. А малолетка Софья — дитя камышовых странствий — росла слабой, больше хворала да плакала, чем улыбалась.

Нет, не находил Игнат утешения в своей семье. Глушил недовольство жизнью в работе. День и ночь крутился, как проклятый, укреплял свое хозяйство. Правдой и неправдой получил дополнительный клин подходящей земли, подкупил исподтишка малость под перелеском. В тот же год почти заброшенную да запущенную водяную мельницу прикупил у вдовы, бывшей атаманши Шульгиной, а в двадцать четвертом — небольшой магазин со всеми потрохами от перебравшегося в город еврея-лавочника прибавил. Хоть и не сильна тогда была у него торговля, не шибко бойко можно было состязаться с городскими купцами, но все же... Крепким мужиком стал слыть Мещеряков, хозяином.

Оно и точно: не так, чтобы в убытке быть, вел дела Игнат. Однако же и вперед вначале особенно не вырывался, чувствовал: не допустит Советская власть, выступавшая против богатеев, за бедных, поворота к старым порядкам. Но втягивался все больше в расширение своего хозяйства и уже не мог остановиться.

Появились у есаула помощники. За прилавком стоял дальний родич — Митрофан, двоюродный племянник по жениной линии, во дворе — четверо батраков. Наем рабочей силы власть разрешала, и в страдную пору Мещеряков до десятка нанимал — никто не препятствовал. Было чем заниматься батракам у Игната — и землицы десятин под пятьдесят имел, и луга в пойме реки, и скотина с птицей. Лошади под седла, три-четыре пары под выезд породистых дончаков.

Одним словом, зажил Игнат. С оглядкой и с умом пускал в дело «побрякушки», привезенные с войны. Не трогал его пока никто: одни были зависимы от него, другие побаивались: авось власть переменится, третьим просто недосуг заниматься им — своих дел, поважнее, было до краев. А иные и поговаривали о нем недружелюбно, так все больше за глаза, а в глаза при встречах шапку ломали. Особенно иногородние, завидевшие раздобревшую фигуру Игната на другом конце улицы.

Среди некоторой части станичников Игнат даже добродетелем слыл: одного в голодное время меркой муки снабдит, другого — тючком сена. Конечно, за проценты, да и на работу привлекал должников в страдную пору — долги отработать.

Шло время. Дочери в одночасье собрались замуж. Акулина ничего, хорошую партию подобрала себе; будущий сват, мельник Желтов, по нутру пришелся Игнату — крепкий хозяин, самостоятельный. Его сын Евстафий, хотя и молодой еще, но зато весь в отца — хваткий хлопец, даже с прикусом — схватит, не вырвешь. Правда, рябоват. И рыжий, как огонь.

А вот младшая, Нюрка, балаболка, вся в женину породу пошла. Спешно, даже раньше Акулины, выскочила за чахлого — тьфу!— мужичишку, вдовца, старше лет на пятнадцать. Но не стал Игнат дочери поперек дороги: зять-то как-никак землеустроитель, значит, польза от него выпадала. С его родственной руки можно было кое-что выгодное сделать: то кусок земли от учета и налога утаить, то лучший клин прихватить у разорившегося бедняка.

Надежды оправдались: городской зятек содействовал в этих делах Игнату безоговорочно.

Через зиму вслед за Нюркой и Акулина со своим Евстафием укатили в город. Сначала на фабрике работали, потом, прослышала мать, что задумали они на докторов учиться. Сообщила об этом мужу Марта Прокопьевна с робкой надеждой услышать одобрение. А Игнат пренебрежительно махнул рукой:

— Никчемное дело. Научатся дураков облапошивать, как нас с тобой. Ну, чем тебе этот городской коновал помог? Гляди, вон уж еле ползаешь. А я ему, ироду, перстень с жемчугом отвалил.

Что случилось с Мартохой, тихой и покорной, ни в чем и никогда не перечившей мужу? И без того бледная, она побледнела еще больше, затряслась и бросила в лицо Игнату:

— Перстень, говоришь? Перстень! Пожалел, стало быть?! А того не помнишь, как добыл-то его? Прямо с пальцем... У живой старухи...

— Молчи, дура!— бросил Мещеряков испуганный взгляд на открытую створку окна.

Но Марта и без того уже молчала. Она неловко сползла с табурета, на котором сидела, и вытянулась на полу в тяжелом беспамятстве.

На этот раз она не померла. Но уже не вставала с кровати, с каждым днем заметно угасала, как оплывшая до основания свеча.

Софья недолго жила под родным кровом после смерти матери. Уехала от нелюдимого отца к Акулине. И остался Игнат один. Только некогда было печалиться, когда дела пошли наперекосяк. Требовали от него в кооператив записаться, на торговлю наложили налог, что и себе ничего не остается. За мельницу тоже плати, а с помольных много не возьмешь — косятся казачки. Налоги на скотину тоже немалые. Прикинул Игнат, и выходило, что за год доходы рублевые, а налоги сотенные. А тут слухи поползли, что Советская власть землю скоро переделять будет, общественные хозяйства основательно ставить. Батраки об этом вслух гутарили, на сходках о том спорили до хрипоты. При Игнате, косясь на него, заводили разговоры о кулаках-мироедах, о том, что, дескать, придет им конец скоро, толстосумам.

Митяй — батрак Игната, хромого Пантелея сын — уж и подлащиваться к нему начал:

— Скоро, Игнатий Григорьевич, землицу-то, сказывают, чекрыжить будут. Так вы уж не откажите, замолвите словечко за меня, а? С вашего клина мне бы отрезали малость. Все равно другому достанется. А я за вас заступлюсь, где надо будет, а?

— Та-ак, значит, злыдень! Я еще живу, хозяевую, а ты уже, как коршун хищный, на меня... А что ты делать-то с ней, землицей, будешь? Если пахать — так чем? Да и сеять надо машинами, а где ты их возьмешь?

— Постараемся уж как-нибудь,— отвечал Митяй.— Сообща...

— Сообща, говоришь?— прищурился Игнат.— А хлебать-то тоже, сказывают, сообща будете, как вот... эти, что в свинушнике? И баб тоже общих иметь будете или как?

«Что же делать? — раздумывал после этого разговора Игнат.— Может, куда податься? Но куда?..»

Спустя малое время, когда стало очевидным, что таким, как он, потребуется посторониться, да и поделиться нажитым, уступить дорогу тому новому, что есаул не понимал и не мог принять, он все порешил. Мельницу, чтобы как-то скрыть свои истинные думы, передал обществу за мизерные паи, лавку распродал и торговлю ликвидировал. Скотину и другое имущество, что было можно, на деньги перевел, а что и просто спустил за бесценок. Небольшой банковский запас забрал наличными и положил в кошель. Наведался к припрятанным про черный день остаткам золотишка. Попутно и «машинку» проведал — «маузер» заморской работы с сотней зарядов к нему.

Часть запасов хлеба продал, а часть утопил в речке. Немного раздал в надежные руки — кому мешок, кому два, а кому и побольше — авось пригодятся людишки. Сколотив, таким образом, кругленькую сумму и зашив в одежду золото, Игнат решил скрыться из станицы. Уходя, пустил слух, что не хочет жить бобылем, махнет в город к дочерям старость коротать.

Едва наступил чернотроп, Мещеряков темной ночью извлек из схрона припасенное оружие, спрятал его подальше в одежину и, пустив на свой баз красного петуха, скрылся.

Вначале он и сам твердо не знал, куда податься. Но тут, в Крутоярье, в глухомани плавней, появился полковник Овечкин, хорошо знакомый Игнату по прошлой службе в корпусе их превосходительства генерала Богаевского. Встретились на базу одного бывшего служаки, погутарили. Овечкин предлагал остаться с ним, вместе собирать силы, для того чтобы повергнуть большевиков. Игнат живо припомнил свои скитания по плавням» отказался. Нет, у него другая планида. Когда-то он чуть было не ушел за кордон. Не успел — и зря. Вот теперь бы уйти. От этой власти, от этих порядков, что складываются совсем не по его планам. Благо искать его некому. Жена на том свете, дочери — сами по себе.

Правда, есть еще братан Анисим Григорьевич. Только, хотя и одна кровь, но не единой с ним, Игнатом, души. Анисим к активистам примкнул. Прослышал о нем Игнат, что на сходках он агитирует за обобществление хозяйств, за коммунии. Ну и пусть! Еще в ту войну разошлись братья в мыслях и делах. Анисим хоть и в одном эскадроне был с Игнатом, но особого рвения к службе не выказывал. А вскоре получил ранение в ногу, поехал лечиться. Доходили слухи, что с красными снюхался и комитетствовал где-то. А когда кончилась гражданская, в родную станицу не вернулся. Осел где-то под большим городом, женился. С тех пор не виделись с ним. Разные они люди, хотя и от одного корня пошли. Да о нем Игнат тогда не сожалел. О другом были у него думы: как перейти границу.

— Так я же тебе и предлагаю — примыкай ко мне,— начинал терять терпение полковник.— С моими людьми за кордон уйдешь.

Этот вариант есаула устраивал.

* * *

Приближаясь к границе, Игнат все беспокойнее ожидал предстоящего. Неужели снова плыть придется? А если схватят? Закрадывалось сомнение: может, отказаться? Но он тут же подавлял в себе эту мысль. Нет-нет, все обойдется. Он благополучно доберется до Урала и выполнит свою «важную миссию», как сказали там, в особняке. Он еще покажет кое-кому, на что способен есаул Игнат Мещеряков. Прельщало и обещанное Игнату будущее, чины и богатство, которые придут, когда удастся спалить власть Советов и восстановить прежние порядки и России. И все же неизвестность предстоящего, боязнь за опою жизнь угнетали. «Скворцов» был всю дорогу угрюм, молчалив, время от времени глубоко вздыхал, вызывая удивленные взгляды сопровождающих его людей. Вроде бы начала даже побаливать нога, которую два года назад зацепила пуля пограничника.

Днем въехали в небольшое, зеленеющее зарослями садов и огородами село — конечный пункт маршрута. Проезжая по улице, Игнат успел рассмотреть крытые почерневшей соломой хаты, пыльные неширокие переулки, пестрых коров, пасшихся за огородами. У колодца с журавлем, такого же, как и в его станице, несколько женщин в расшитых кофтах и фартуках говорили между собою нараспев, на непонятном для Игната языке. Завидя незнакомых людей на подводах, встречные мужики приветствовали их поднятием картузов или провожали взглядом.

Проехав на противоположную сторону села, подводы повернули вправо, к стоящим отдельно строениям, окруженным высокими деревьями. Их встретил у ворот солдат в смешном четырехугольном картузе, вооруженный короткой винтовкой нерусского образца. Повозки остановились. Один из прибывших, рослый мужчина с пышными усами, энергично соскочил на землю, подошел к солдату и что-то ему сказал. Тот, выслушав, повернулся и, подойдя к глухим дощатым воротам, открыл их.

Во дворе, густо заросшем вишневыми деревьями, стоял большой дом под красной черепицей. В дальнем углу — конюшня, у которой на коновязи стояло не меньше трех десятков упитанных коней. Отмахиваясь хвостами от наседавших мух, они уткнули морды в кормушки.

Несколько метров по центральной аллее — и конец пути. Остановились неподалеку от часовенки без окон. Внутри ее виднелось изображение скорбно склонившей голову «матки боски».

— Приехали,— сказал один из сопровождавших Игната, нажимая на «а».

Игнат соскочил с возка, помог снять корзины с продуктами, бутылью самогона и каким-то еще не известным ему грузом. Другие снимали с подвод что-то, завернутое в кустарного изготовления покрывала.

К ним подошел один из обитателей этого двора в военной форме и, спросив что-то по-польски у усатого, ушел вместе с ним. Второй, что был на их телеге за извозчика, после разгрузки повозок отвел их в глубь двора и вскоре возвратился. Двое других и Игнат уже умылись с дороги у колодца, стоявшего справа от домика, и сидели в просторной комнате, видимо, гостиной.

Вошедший и двое других, в дороге больше молчавших, начали между собою переговариваться на своем языке. Обращаясь к Игнату, они переходили на странную смесь польских и русских слов. Один из спутников спросил его:

— Пан проголодался с дороги?

— Да, есть малость.

— Зараз подкрепимся, отдохнем, а потом и за дело будем браться.

После обеда все приехавшие, кроме усатого, который так к ним и не возвратился, улеглись отдыхать, кто на широкой деревянной кровати, аккуратно застеленной солдатскими темно-серыми одеялами, кто на широкой лавке, что стояла у стены, а кто на земляном полу, покрытом соломой. Игнат вышел на порог. Но едва спустился с крыльца, как увидел приближающегося к нему часового.

— Пан, не можно!

— Тьфу!— рассердился Игнат.— До ветру сходить «не можно»?— И арестом указал в угол двора.

Часовой понимающе закивал.

Возвратившись в домик, Мещеряков застал своих сопровождающих смачно храпевшими после обильного обеда, смоченного несколькими стаканами самогона. В углу возле кроватей стояли уже извлеченные из самодельного покрывала винтовки, русские трехлинейки с примкнутыми к ним штыками. Игнат снял сапоги, пиджак и, не раздеваясь, лег на оставленное ему место — на лавку. Засыпая, опять беспокойно думал о предстоящем...

Проснулся Игнат, когда в хату заглядывали косые лучи предзакатного солнца. Он увидел: все лежали, но не спали, тихо переговаривались между собою.

— Тшеба вставать,— увидев, что Игнат не спит, сказал возница.

До наступления сумерек Игнат с двумя из сопровождавших сидели в доме. Других двух не было, они куда-то ушли. После ужина, когда уже стемнело, появился усатый. Сказал Игнату довольно чисто по-русски:

— Ну, господин Падалкин, вернее, господин Скворцов, давайте будем готовиться. Вот одежда, в которую вы должны будете переодеться. А эту наденете, когда будем им той стороне.

С этими словами он придвинул к Игнату вместительную ивовую корзину, ту самую, что снимал Игнат с возка, не зная содержимого. Открыв корзину, Игнат извлек оттуда военный костюм с зелеными петлицами и такого же цвета фуражку с лакированным козырьком, с красной звездой на околыше. Затем достал не новый, но добротный костюм темно-серого цвета, белую, с вышитой манишкой льняную рубашку, а со дна тоже не новые, но исправные сапоги военного образца.

— Пусть вас не удивляет этот маскарад. Все мы будем одеты в военную форму, а когда окажемся на той стороне, вы ее снимите, наденете цивильную и поедете дальше, по своему маршруту. Мы находимся против советского местечка Волочисск. Сейчас выходим к границе. К утру мы должны быть в селе Мокрое, у надежного человека. Там переднюем, а вечером расстанемся. Вот и все.

Когда все переоделись, Игнат сел и, усмехаясь, стал рассматривать себя и других «советских пограничников».

— Так надо, господин Падалкин. Для постороннего глаза на той стороне. Вот здесь,— усатый протянул туго завернутый в черное пакет,— ваши документы и деньги. Вам не надо их еще раз посмотреть здесь?

— Нет, не надобно,— ответил Игнат.— Я их хорошо изучил еще там. А вот где мое оружие, господин, как вас...

— Ян Штемпелевский.

— Где мое оружие, господин Штемпелевский? Или мне тоже винторез брать?

— Винторез? Что это? Ах, винтовка! Нет, винтовка не для вас. Вы в нашей группе за командира будете себя выдавать. А командиру положен по законам советской погранохраны револьвер. Он в той корзине, наденете его перед выходом. Кстати, умеете с ним обращаться?

— Приходилось. Когда-то на галопе пробивал брошенную вверх папаху...

— Добже,— кивнул Ян.— А в карман возьмете вот этот,— и он подал ему тот самый маузер с укороченным стволом и две круглые с шершавыми боками гранаты Мильса.— Это на всякий случай. Ну, что ж... Сейчас придет стражник и поведет нас к границе. Наши двое уже там. Они еще засветло пошли туда понаблюдать, там нас и встретят.

В комнату заглянул военный. Ян и второй сопровождающий поднялись, перекрестились двоеперстием.

— Ну, с богом!

Обмахнул, лоб православным крестом и Игнат, подумавший: «Поможет ли он, господь богато...»

На дворе стояли прозрачные сумерки. Висела низко яркая ущербная луна. Деревья отбрасывали на широкую аллею длинные тени.

Миновав колодец, все четверо вышли со двора не через ворота, в которые днем въезжали, а через какую-то заднюю калитку, которую идущий впереди солдат открыл, а затем, пропустив шедших за ним, закрыл своим ключом.

Шли долго, часа два. Месяц начал тускнеть и скрываться, а когда подошли к какой-то поляне, померк вовсе.

На условный зов солдата из темноты вышли трое, в двух из которых Игнат опознал своих попутчиков.

Постояв еще несколько минут, группа двинулась. Впереди шли двое, оставшихся в дозоре, за ними Игнат и Ян. Пройдя минут двадцать, головные и следовавшие за ними остановились, присели, послушали, затем, взяв оружие, пошли. Сопровождавший их солдат возвратился восвояси.

Шли тихо. Кругом стоял невысокий, но густой лесной массив. Шумели деревья. Темнота стояла непроглядная. Перейдя небольшой ручеек и преодолев невысокий плетень, все оказались на тропе, ведущей в глубь советской территории. Где-то вдали, видимо, было село — доносился глухой лай собаки.

Ускорив шаг, все вышли из леса, прошли поляной вдоль окружавших ее невысоких кустарников и вошли в небольшую речушку, которую преодолели не разуваясь — воды было мало. На противоположной стороне остановились, прислушались и, пройдя еще около километра, снова забрели в воду.

— Надо замыть следы от собак,— шепнул Игнату идущий сзади.

Наконец выбрались на дорогу, и, отойдя от нее метров двести, двинулись по тропе. Все изрядно вымокли.

Начала заниматься заря. Впереди показались огни.

— В этом селе, господин Падалкин, конечный пункт.

Прошел еще час, и все идущие оказались на окраине местечка у края огорода, где и остановились.

Кто-то из шедших впереди ушел к дому, а вскоре вернулся в сопровождении женщины. Та, поздоровавшись, шепнула:

— Пойдемте быстрее, а то уже светает.

Игнат удивился, что в таком нелегком «промысле» участвует женщина, но молча следовал за остальными. Женщина привела их в сарай, где зажгла фонарь.

— Здравствуйте, пани Мария,— сказал Ян.

— День добрый, Панове,— с легким поклоном ответила она,— С благополучным прибытием! Никто не попался навстречу?

— Нет, все обошлось.

— Ну, слава Иисусу Христу,— ответила она.— Сейчас я вас покормлю и можете отдыхать. Пан Ян, видимо, знает, где место отдыха.

— Знаю, пани Мария, не первый раз...

— Ну, добже. Прошу, панове, одну минутку подождать меня.

Она поставила фонарь на землю и вышла. Через некоторое время вернулась с прикрытой платком корзиной, которую поставила рядом с фонарем, и, сказав что-то Яну, пожелала приятного аппетита и вышла.

Все, присев возле корзины, принялись есть домашнюю снедь, затем, собрав остатки в корзину, поднялись.

Штемпелевский, взяв фонарь, пошел первым. Все последовали за ним. Пройдя в конец сарая, они поднялись по лестнице на сеновал и осмотрелись. Возле слухового окна ждала постель — покрывало поверх соломы, несколько подушек в темных наволочках. Игнат и трое пришедших сняли обувь, легли, положив оружие рядом с собою, а четвертый спустился вниз. Ему усатый Ян приказал оставаться «на варте», то есть на посту.

Спали долго, до полудня. А когда солнце покатилось на заход, Игнат, переодевшись в штатский костюм, покинул своих спутников. В сопровождении Марии он направился на окраину села. Там, получив подробное разъяснение, как добраться до железнодорожной станции, простился и пошел...

* * *

Весной тридцать второго года Игнат с хорошо выправленными документами на имя Андрея Иннокентьевича Скворцова появился на Урале в качестве рабочего на одной из крупных строек в районе Златоуста. Это был весьма покладистый, старательный и скромный работник. Вскоре, как грамотный человек, Игнат стал экспедитором склада, затем заведовал этим складом, вершил судьбы технического снабжения стройки. Играл он свою роль исправно, с собачьей преданностью. «Наука», которую в течение нескольких месяцев ему преподали на Западе, пригодилась.

В документах Скворцова значилось, что он один из отпрысков бывших русских первопроходцев Сибири, переселившихся в свое время в эти богатые таежные места из оскудевших краев Поволжья. Империалистическую и гражданскую войны он провоевал на фронте. Отстаивал вначале царя и отечество, а потом, якобы разобравшись что к чему, перемахнул в Красную Армию.

Пулевым ранением в ногу и следом сабельного удара красного бойца в затылок в двадцатом Игнат козырял как ранами, полученными «в борьбе за родную власть». Он любил теперь выражаться высокопарно. Иногда, оставшись наедине с собою, Игнат сожалел, что отказался от предлагавшегося ему на той стороне красного ордена. Сейчас, «имея подвиги», он пробил бы себе дорогу быстро.

В беседе с окружающими людьми на их вопросы, почему он приехал на Урал, Игнат отвечал односложно и давно заученно: «Потянуло туда, где государству требуются рабочие руки, приехал, чтобы бороться вместе со всеми за индустриализацию страны, за лучшую жизнь».

Начинал Игнат работу на этой стройке с первой лопаты, с землянок. И это действительно было так — с первой лопаты, с первой тачки, с первых носилок — такая была тогда «техника». Надо сначала построить завод, который бы выпускал станки, чтобы они затем дали свою продукцию — новую мощную технику. А для этого в те годы нужда в рабочих руках, особенно на отдаленных стройках, была настолько велика, что подчас недоставало времени разбираться, кому принадлежат эти руки — кто ты, что ты думаешь, кого представляешь? «Добросовестным» работником крупной стройки на Урале и стал Игнат — агент иностранной разведки, Дупель, прошедший школу шпионства, убийств и провокаций в укрытом от людского глаза балканском особняке, принадлежащем первое время ничем не примечательному обществу русских эмигрантов.

Снаряжая его в поход против большевизма, Шубин вместе с матерыми волками — бывшими дроздовскими и улагаевскими контрразведчиками, удачно унесшими ноги от ударов Красной Армии за рубеж,— напутствовал нового «борца за свободную Россию»: устраивайся, обживайся на новом месте, пролезай в активисты, подбирай и изучай нужных ним людей, ищи наиболее уязвимые места в «большевистской затее» с индустриализацией, но до нашего сигнала — ни гу-гу! Когда надо действовать и что делать — мы скажем.

И вот в тридцать третьем, в год тяжелого испытания для Страны Советов — постигшего ее неурожая, в пору серьезных трудностей, сложных международных и внутренних ситуаций, сигнал поступил.

«Братьями по союзу» Игнату предлагалось, используя приобретенных помощников, приступить к активной работе. Всячески «помогать», чтобы стройка хирела, не ладилась.

Дупель приступил к действиям. К этому времени он основательно врос в коллектив, сдружился, особенно с теми, кто был чем-то недоволен. Встретился и с теми, кто, если и не побывал в заграничных краях, как он, Игнат, то, во всяком случае, враждебно относился к экономическим мероприятиям партии и правительства. Нашел и убежденных врагов Советской власти, которые, как и он, на словах были за, а на деле не раз и не два ставили палки в колеса стройке.

Действовал Игнат осторожно. Где двусмысленной репликой взбудоражит нестойкие умы, где посочувствует провинившемуся, проворовавшемуся или пропойце: за что, дескать, зря таскают да позорят личность. Где бросит словцо об условиях жизни, скудном харче. Благо, такого было хоть отбавляй.

Иному нужному человеку, бывало, кое-что сунет для семьи, для детишек. Вот так исподволь завязывал знакомства, приобретал авторитет, закреплял нужные связи с надежными людьми. А кое-что делал собственными руками.

Правда, не все получалось. Не ахти каким грамотеем был есаул из глухой кубанской станицы. Как-то подговорил Игнат верного человека, электромонтера, устроить замыкание в электропроводке, чтобы вызвать пожар в сколоченных из досок складах электрокабельного оборудования.

Монтер сам на это дело не пошел, но объяснил Игнату, как сделать замыкание. Долго ковырялся Скворцов в рубильнике, провода пожег, самого ударило, а пожар не получился. К тому же за действиями завскладом внимательно наблюдала молодая работница Ася Раздольная. Сумел вроде открутиться от нее Скворцов, сослался на случайность и незнание. Но видел: не верит она. Через несколько дней после этого случая Ася была найдена мертвой — ее придавило штабелем сорвавшихся с высоты второго этажа кирпичей. Девушку похоронили, наказали техника, ведавшего безопасностью на стройке, и событие стало стираться из памяти, заслоняться другими.

А тут на седьмом участке невесть от чего возник пожар. Сгорели столярные изделия, которые поступили для оборудования уже подведенного под крышу будущего моторного цеха. По этому случаю на строительство приехали сотрудники ГПУ. Разбирались, искали и, прихватив с собой тех, кто отвечал за охрану объекта, уехали. Скворцов и на сей раз остался в тени.

В декабре тридцать седьмого года — в день празднования Дня Конституции — руками верных подручных, братьев Иворовских, кулацких сынков, бежавших из ссылки и забившихся в эти дальние уральские края, был открыт вентиль цистерны с серной кислотой. Опять вспыхнул пожар. Пылала, казалось, даже земля. Пламя перебросилось на стоявшую неподалеку емкость с дизельным топливом. Снасти почти ничего не удалось. Двое из тушивших пожар — молодые супруги Светловы — получили серьезные ожоги и вскоре скончались. Их торжественно похоронили. На траурном митинге выступающие слали проклятия империалистам, их посыльным — врагам народа, призывали к бдительности. Говорил речь и старый кадровый рабочий строительства Скворцов. Он тоже слал проклятия и призывал к бдительности. А вскоре органы ГПУ, по анонимному письму Игната, арестовали зазевавшегося сторожа сгоревших цистерн — потомственного уральца — за «содействие врагам народа». Позже были арестованы заведующий технической конторой и диспетчер. Это уже не входило в планы и расчеты Игната. Он струхнул основательно: чем черт не шутит. А вдруг диспетчер расскажет на допросах о недавнем разговоре с Игнатом о том, что эту стройку он, Скворцов, считает ненужной, что она «у черта на куличках», что только зря народ сюда согнали в эти богом забытые и людьми проклятые края. Что тогда?

Обошлось...

Спустя некоторое время Скворцов попытался привлечь для своих дел кондуктора, часто совершавшего рейсы с товарными поездами на ближайшую от стройки станцию. Пытался, но получилась осечка. Кондуктор, старый железнодорожник, прибывший на стройку вместе с другими специалистами-путейцами по направлению НКПС из Подмосковья, дал Игнату отпор. Предупредил, что хотя он, Скворцов, является старым кадровым рабочим, но ведет вредные разговоры с ним, за что можно, как выразился он, и тюрьму схлопотать. Игнат спохватился, что сболтнул лишнее и свел разговор на шутку, дескать, хотел проверить его пролетарскую устойчивость. А в один из ближайших рейсов труп несговорчивого железнодорожника обнаружили обходчики на путях — его переехал поезд чуть выше пояса. Видимо, сорвался кондуктор по неосторожности с площадки товарного вагона. Братья Иворовские чисто сработали, но, конечно, не за малое вознаграждение.

Итак, Дупель действовал, но хозяева были им не очень довольны, все торопили его, требовали более ощутимых ударов по стройке.

К осени на объект стали прибывать по вербовке большие группы молодежи, закончившей школы ФЗО в разных концах страны. Будущему уральскому предприятию требовались кадры. Скворцову становилось все труднее и труднее выполнять задания своих заграничных хозяев. Молодежь день и ночь, почти без отдыха, трудилась под дождем и снегом. В цехах, случалось, сменялись и спали, но не ныли, не хныкали. Смотрел Игнат, удивлялся: они работали, как черти, и висевший над их головами большой лист фанеры с коротким призывом «Даешь социализм!» был для них убедительнее самых убедительных Игнатовых посулов. Нет, не нашел он путей к сердцам и умам молодых строителей.

Были среди прибывших и люди зрелого возраста. Скворцов приметил мужчину, чуть моложе его годами, по говору — казак с Дона или Кубани. Это был, как позже выяснил Игнат, бежавший из ссылки, .осужденный за участие в попытке организации кулацкого восстания, бывший белоказачий подъесаул, казак станции Раздольной — Степанишин Сидор Панкратьевич.

Пригрел его Скворцов, достал документы на имя Таль-нова. Устроил к себе на склады в бригаду грузчиков подсобным рабочим. А через некоторое время в двенадцатой бригаде, строящей цех термической обработки, заболело около десятка рабочих, на третий день двое из них скончались, через несколько дней умерли еще трое. Врачи объявили карантин. Лаборатория дала заключение: пищевое отравление — в котел кем-то был подсыпан яд. Как администрация не стремилась сгладить этот случай, укрыть его от рабочих, чтобы не возникла паника, слухи об отравлении все же просочились в бараки. Началось волнение, многие испугались врагов, «которые могут всех отравить». Малоустойчивая часть вербованных спешно покинула стройку. Только активное вмешательство руководства, коммунистов и комсомольского актива позволило успокоить страсти. Людей призвали еще больше крепить бдительность.

Тальнову и Дупелю приходилось все труднее.

... Однажды встретились на пустыре за складами Скворцов и иностранный специалист, инженер проектного бюро Румпель. Всего одно слово сказал инженер, но какое это было слово — пароль! Игнат весь обратился в слух.

— Слушайте, что я скажу,— инженер оглянулся по сторонам,— шеф требует, чтобы вы проникли глубже в инженерно-техническую или более крупную хозяйственную среду. Мелкие укусы, как видите, не достигают цели. Действуйте.

И ушел, попыхивая трубкой, по своим делам. Скворцом задумался. Так, так... Значит, Румпель — человек «оттуда». И такое задание. Но легко сказать «проникни». Как же проникнуть? Надо для этого учиться в вузе... Может, попросить у Румпеля достать документы об окончании вуза и переехать в другое место — на другую стройку, но... так легко погореть — образования-то нет, дм и опыта технического руководства тоже.

Но выход нашелся сам собой. Осенью 1938 года Скворцом, как «старый кадровый рабочий», по его просьбе был командирован на годичные курсы повышения квалификации работников сферы материально-технического снабжения промышленности.

Тальнов, проводив своего патрона, остался один.

И вдруг, месяца четыре спустя, Тальнова пригласили к находившемуся на стройке парторгу ЦК Широкову. Принял он Тальнова вежливо. Расспросил о житье-бытье, в том числе, как бы между прочим, поинтересовался Скворцовым. Спросил, что он о нем знает. Тальнов,понял, что запахло «жареным». Он сделал удивленный вид — его, простого рабочего, спрашивают о бывшем начальнике, посланном учиться на большого руководителя. В общем, прикинулся простаком и ничего вразумительного не сказал.

— Ну, хорошо, товарищ Тальнов,— поднялся за столом Широков.— Извините, что отнял у вас время.

Возвратившись к себе в общежитие, Тальнов стал лихорадочно обдумывать положение. Что это? Шефа взяли или просто какое-то недоразумение?

Вскоре на стройке узнали о том, что Скворцов с места учебы сбежал. Приехали работники ГПУ, провели обыски у некоторых лиц, в том числе в каморке, где жил Скворцов. Арестовали и увезли братьев Иворовских.

И уже ни для кого не было секретом, что Скворцов — враг, скрылся, разыскивается органами ГПУ.

А спустя полмесяца после этого события Тальнов по поручению отдела снабжения поехал в ближайший район в качестве приемщика материалов. На второй день он передал на стройку с попутчиками записку, в которой писал, что приболел и вернется через неделю-другую, как только поправится.

Больше его на стройке не видели. Махнул в родные края. Некоторое время скрывался вместе с бывшим своим односумом на Дону, в астраханской степи, в плавнях. Потом Тальнов подался в Крым. Там и застало его воскресенье 22 июня 1941 года.

Отшельники

Задолго до войны, еще в тридцатых годах, Акулина Мещерякова и Евстафий Желтов поженились и уехали из станицы в город, поселились в Ростове, на рабочей окраине. Она поступила санитаркой в медпункт табачной фабрики, а Евстафий все пытался замяться торговлишкой. Да не те настали времена. Не давала ходу частной инициативе рабоче-крестьянская власть. Пришлось незадачливому купчишке пойти на фабрику.

С приездом в город Желтовы вначале снимали угол у одной старушки, а затем получили и свою комнатку. Жили средне. Деловой и, в общем-то, неглупый Евстафий притерся в трудовом коллективе. Затаив все обиды на неудобства жизни тех времен, Евстафий трудился. Посещал собрания, старался выполнять план, помышлял на какие-нибудь курсы устроиться, чтобы стать высокооплачиваемым рабочим. Благо к сыновьям казаков после опубликования в 1925 году специального решения партии стали относиться с меньшим недоверием, считая их детьми трудового крестьянства.

Буднично, однообразно тянулись недели, месяцы, годы... Однажды поздним вечером, когда на дворе хлестал проливной дождь, постучали в окно. Вышла Акулина, открыла дверь и оторопела. На пороге стоял с котомкой в руках заросший, осунувшийся свекор — Желтов Гавриил Ионович.

— Ой, что же мы стоим, папаня?— спохватилась Акулина.— Заходите же до хаты, заходите! Евстафий, смотри, кто пришел!

Услышав возгласы жены, Желтов-младший вышел.

— Ты, папаня? Здравствуй!! Какими судьбами?

Отца еще в начале тридцатых годов раскулачили и выселили за пределы Краснодарского края куда-то на Ставрополыцину, в прикаспийские необжитые степи.

— Я, Евстафий, я. Не шуми.— Шагнув через порог, гость сказал:— Убавьте свет или прикройте окна, а то, бог знает, еще увидит кто.

Акулина метнулась завешивать окна, а Гавриил Ионович прошел в угол небольшой прихожей, где снял с себя мокрый зипун, поставил на пол котомку. Отец с сыном обнялись, облобызались троекратно. Затем Гавриил Ионович чмокнул в лоб Акулину и прошел в комнату, сев на предложенный ему сыном стул, стал осматриваться.

Комната просторная, пожалуй, побольше, чем была гостевая в его курене. У стены железная кровать, аккуратно застеленная и украшенная по обеим сторонам горками подушек. Посредине простой четырехугольный стол, покрытый цветной клеенкой. Вокруг него четыре стула со спинками, а с потолка свисает яркая электрическая лампа. Противоположный угол отгорожен перегородкой, оттуда виднеется краешек еще одной кровати.

Заметив его взгляд, Акулина поспешила успокоить свекра.

— Не беспокойтесь, у нас чужих никого, там Софьюшка спит.

— Софья? Младшенькая сватова, что ль? Ну-ну...

«Вот как живут, по-пански, даже керосином не пахнет,— подумал Желтов.— А я им: убавьте, мол, свет...»

Оглядывая стены, обратил Гавриил Ионович внимание ли многочисленные фотографии в почерневших от времени рамках. Поднявшись со стула, подошел к фотокарточкам и стал их разглядывать. На одной из них нашел себя. Он бережно снял рамку и, возвращаясь к столу, сказал: Не надо ее открыто держать. Не для чего беглого арестанта показывать.

Услышав это, Акулина и Евстафий переглянулись.

Поняли: отец скрывается. Невестка перевела разговор на другое.

— Ой, что же я сижу? Вам же умыться с дороги, да и поесть надо.

Она поднялась и поспешила к плите, стала ее разжигать, что-то ставить, подогревать, стараясь не греметь посудой. Евстафий с отцом продолжали сидеть у стола.

— Что же, батя, стряслось там у вас, расскажите, если можно?

— Почему же нельзя? Можно. Вы ведь свои как-никак, дети наши. Раскулачили нас, Евстафьюшка. Баз разгромили, супостаты, с родного гнезда согнали, все нажитое забрали. Проклятая голытьба да активисты! Как же, кулак ведь был, мироед! За то, что им, иродам, зерно молол да в тяжелое время чем мог помогал до урожая, отблагодарили меня.— Гавриил стиснул зубы так, что на скулах зло заходили желваки.— Одним словом, сынок, нет больше в нашей станице исправного мужика Гавриила Желтова, есть кулак, мироед, раскулаченный и высланный в дальние края. А ты думаешь, я сдался им так просто? Не из такого теста я зроблен. Голодранцы! Мать с Варюхой и Степаном повезли в эшелоне в астраханские степи, на высылку. А я, как видишь, здесь — сбежал тогда и вот уже много лет, как бездомный пес, маюсь. Неделю бродил по буеракам да глухомани. Возвернулся ночью в станицу, после раскулачки хотел было баз новый свой порешить. Не мне — так никому, думал, да опоздал. Кто-то это уже сделал за меня. Сказывала кума, что Петруха Крюков его поджег,— помнишь, варнак такой, сухопарый, батрачил у нас на мельнице? Ушел перед раскулачиванием от нас, разобиделся. Вот он и поджег. Не заплатил ты мне, Гавриил Ионович, за мой труд сполна, вот и ухожу,— иронически перекривил его Желтов, вспоминая былое.— Ушел, стало быть. А как начали нас вывозить, объявился...

Троих нас тогда вывезли — меня, Фаньку Горбатого — помнишь, что все лошадьми торговал да керосиновую лавку держал? Еще бывшего писаря атаманского, Покровского Михаила. Сват наш Игнатий Григорьевич еще давно пропал без вести. А то его тоже раскулачили бы. Так-то... Остальные записались в их колхоз и сдали все туда, в общую кучу. К весне уже вместе пахать собирались. Сидор Бояркин там у них верховодил... Когда нас вывозили, Петруха тоже на нашем базу был, скотину да другое имущество описывал. Когда выезжали за ворота, я ему сказал : «Ничего, потерплю, а там, глядишь, и вернусь сюда, тогда мы с тобой, Петруха, прелюбезно погутарим». А он, варнак, мне в ответ: «Не вернетесь вы сюда, Гавриил Ионович, не вернетесь! Некуда будет...» Слышь, «некуда» ... Он спалил, больше некому.

Пребыл я у кумы до кочетов в хате, день пересидел на чердаке, а в следующую ночь и ушел. Уж больно боялась кума, все просила покинуть ее курень, не губить, а то, гутарит, подведешь и меня под раскулачку. Дала хлеба, сала на дорогу, и с темнотой я ушел от нее.

Голос старого Желтова, звучавший монотонно, окреп:

— Гады проклятые! Мало я вас изничтожал в ту войну, собачье племя! Ну, погодите! Даст бог, перемена придет, я до вас доберусь, голоштанники, я вам покажу коммунии, будете всю свою жизнь помнить!

Евстафий оглянулся на дверь:

— Тише, батя. Неровен час, услышит кто... Ну, а где маманя да Варя со Степаном?

— Не знаю и не ведаю ничего, сынок. Как вывезли — так будто в воду канули.

— А сами-то вы где обретались?

— Да, везде бывало... Одним словом не скажешь,— Желтов уклонился от прямого ответа.— Побродил по свету вдоволь. Хватит с меня, пора на покой.

— Папаня,— перебила их беседу Акулина,— вода согрелась.— Может, помоетесь с дороги? Так я мигом все приготовлю.

— Да не мешало бы, дочка, давно уже я немытый. Только запасного исподнего у меня нету, замениться нечем.

Не беда, Евстафьево наденете, оно вам аккурат подойдет. Давайте, я вам в сенцах корыто приспособлю да и мойтесь себе, потом повечеряем.

Спустя чае все сидели за столом. Выпили по чарке за встречу, закусили и продолжали тихо, чтобы не разбудить Софью, все ту же беседу. О великих обидах, о порухе, которые причинила им «мужицкая» власть, прикидывали, что надо делать. Да так ничего и не решили. Встали из-за стола за полночь. Гавриил и Евстафий сразу же разделись и легли спать — отец с дороги, а сыну завтра утром на работу надо. Акулина, собрав наскоро посуду, приспособилась на кровати рядом с Софьей и так пролежала до утра, не сомкнув глаз. «Что же делать со свекром?— думала она.— Оставить у себя,— чего доброго, соседи увидят, да еще и милицию наведут. Спровадить? А куда же он пойдет? В плавни? Не выдюжит там... Да и все же родня как-никак. Не знаю, что делать? Надо с Евстафием серьезно посоветоваться, авось вместе и придумаем что-нибудь. А тут сестренка, Софья. Маловата, еще только в седьмой бегает, как бы где не выболтала. Ведь об отце-то своем нет-нет, да и заводит балачки, дескать, где он? Айв самом деле, где? Может, тоже, как и свекор, горе мыкает?»

Утром все вместе держали совет. Порешили свекра спрятать у себя. На день укрывать в погребе, приспособив все для того, чтобы можно было там укрываться, а ночью может и в комнате быть. Крепко-накрепко предупредили Софью, чтобы молчала — ни гу-гу никому. На том и разошлись : Акулина с Евстафием на работу, а Софья — в школу.

Такая жизнь длилась долго. Было о чем вспоминать да размышлять про себя Гавриилу Ионовичу. Как-никак около четырех лет прошло, как покинул он свои родные края да от семьи родной оторвался.

Препоручив тогда тоже вывозимому в ссылку станичнику приглядеть за семьей, поцеловал он Варюху и Степана да безмолвно простился с женой Анфисой. Шепнул ей, мол, уйти попытаемся, а там как выйдет. Сбежать из эшелона Желтов решил с Феофаном Каратаевым по прозвищу Горбатый.

На одной из стоянок, уже в Ставрополыцине, Гавриил и Феофан вместе с несколькими другими мужиками в сопровождении вооруженного красноармейца пошли с бадьями к водоразборной колонке. Там стояла очередь. Поставив бадью, Желтов с Каратаевым отошли, закурили самокрутки и стали наблюдать. Конвоир их вместе с прибывшим туда раньше сослуживцем, тоже сопровождавшим водоносов, закурили и о чем-то стали беседовать, изредка бросая взгляд на очередь. Отходя к туалетной будке, Гавриил и Феофан рассчитывали в случае чего оправдаться, мол, надобность была.

И тут очередь разделил шедший на небольшой скорости маневренный паровоз, который на несколько секунд и закрыл их от конвоиров-красноармейцев. Этим они воспользовались, изо всех йог бросившись бежать. Заскочили в пристанционный палисадник, перемахнули через какой-то забор и понеслись по огородам прилегающего к станции местечка. Сзади слышались погоня, окрики «Стой!» и одиночные выстрелы. Гаврилл, будучи попроворнее, бежал первым, изредка оглядываясь на Феофана. Тот начал отставать: как-никак горбатенький. А тут попали они в какой-то огород, окруженный высоким забором из колючей растительности. Гавриил перепрыгнул его с ходу, упал, больно ушиб колено. Феофан приотстал. Слышал Гавриил, как взяли его, как ругались, что «второй гад убежал».

А Желтов через огороды, канавы бежал без передышки, пока не оказался на кукурузном поле. Здесь были накалены кучами бодылья. Начало темнеть. Беглец решил заночевать в копне, а утром решать, что дальше делать. Па рассвете, не имея уже больше сил сидеть неподвижно — донимал холод. Желтов выбрался из копны и начал осматриваться. Сзади, километрах в шести, виднелось село. Дымила паровозными дымками станция. Та самая станция... В противоположной стороне, километрах в пятнадцати-двадцати, проглядывали горы, заросшие лесом. Туда и направился беглец.

К вечеру забрел в какой-то предгорный хутор, попросил что-нибудь поесть. Ему повезло. Сгорбленная, сухонькая старуха ничего не стала расспрашивать, зашла в хатенку, возвратилась с куском кукурузной лепешки и медной кружкой кислого молока. Гавриил мигом уничтожил принесенное и, поблагодарив старушку, направился своей дорогой.

Долго мытарился Желтов в горах, в голоде и ночном холоде, пока не вышел к реке, где набрел на троих мужиков, рыбачивших самодельными удочками. Так с ними и остался. Ночевали они в полутора километрах от реки, в шалаше, построенном в густых зарослях, в ущелье. Собирали дикие кисловато-горькие яблоки, ягоды. Однажды один из новых товарищей Желтова принес, видимо, с хутора, две большие кукурузные лепешки, целую рамку сот с медом и кусок мяса, этак килограмма на три, чем и питались несколько дней.

О себе никто ничего не рассказывал, да и Гавриила ни о чем пс расспрашивали. Лишь из отрывочных разговоров услышал он, что все они из отряда, а вернее сказать, из банды царского полковника Лаврова, гулявшего на Ставропольщине. Один из них размечтался как-то, вспоминал, как привольно им жилось, пока «батьку» не прикончило ГПУ. Нападали на поезда, грабили пассажиров.

А вот сейчас те, кто остался в живых, разбрелись кто куда. Они вот трое коротают здесь время. Надо куда-то податься, но куда?

Как-то утром, перетирая в ладонях пшеничные колосья и жуя твердые, как камень, зерна, один из обитателей шалаша, обращаясь к другому, по всей видимости, старшему, спросил:

— А что, Сидорчук, ведь зима на носу... Может, уходить уже надо?

— Гм, уходить,— отозвался Сидорчук.— Я думал об этом. Надо. Попытаемся туда махнуть,— он мотнул головой куда-то в сторону.

— За кордон, что ли? А что, это дело. Нам теперь один черт, лишь бы поесть да выжить, пока что-нибудь переменится.

— А ты как, станичник, что думаешь делать? — спросил Сидорчук.— С нами или к Советской власти при-качнешься, будешь покаяния у нее просить?

Гавриил покачал головой:

— Нечего мне у нее делать, покаяния просить не собираюсь. Так что, если не прогоните, с вами останусь, а там видно будет. С властью этой у меня особые счеты.

— Что ж, станичники, будем пробиваться на запад. Надо идти ближе к Польше или Румынии. Там тоже такие, как мы, скрываются, да и граница близко, авось что и получится. А то упадет снег, и пропадем мы тут в горах с голоду или выловят нас, как куропаток.

Желтов сказал:

— Бывал я в гражданскую где-то недалеко от Румынии. Помню Тирасполь — город там есть. А граница по Днестру-реке идет, установилась там после замирения...

Этот разговор состоялся осенью 1930 года, а весной 1931-го перед закатом солнца на заставе Тираспольского пограничного отряда начальник заставы Гречкин объявил тревогу. На нравом фланге, у берега, конный наряд пограничников в составе двух сабель столкнулся с группой неизвестных, двигавшихся на подводе к границе. Завязалась перестрелка. Уйти за Днестр удалось только одному Желтову...

Через некоторое время он оказался в одной из специальных школ, где прошел тот же курс наук, что и Игнат Мещеряков. Его и еще двух «специалистов» после напутствий резидента СИС в Румынии, белоэмигранта Ростовского, нелегально перебросили в СССР. Им поручалось пробраться на Волховстрой, выбрать наиболее важный объект по своему усмотрению и взорвать его. Кроме ты о, при удобном случае подсыпать желтый порошок в котел в общественных или рабочих столовых. Действовать, не ожидая особых на то понуканий. Прощаясь с ними, Ростовский вместе с напутствием предупредил: «Смотрите, не вздумайте продаться. У нас руки длинные...»

Зря потратили усилия в шпионской школе. Ни от одного из троих не получили отдачи. При переходе границы на участке Славутского пограничного отряда, у села Дедова Гора, нарушители были настигнуты пограничниками. Двоих догнали красноармейские пули, а везучий Гавриил и тут сумел унести ноги.

Только на Волховстрой он не пошел. «Взрывных припасов у меня нет, остались при убитых»,— оправдывал себя в душе Гавриил. Выбравшись из пограничной полосы, он переоделся и пошел в глубь страны. Извлек из потайного кармана документы на имя Камышанова Павла Николаевича и с ними странствовал, пока не нашел своих, сына и сноху.

Там он и остался, не желая делать то, чему его учили. И не потому, что смирился с властью. Нет. Боялся за свою шкуру, понял, что не так просто напакостить большевикам.

Зайдя в дом сына, «странник» вновь стал самим собою — Желтовым Гавриилом Ионовичем, а «Камышанова» спрятал в потайное место. Авось пригодится...

* * *

Прошли годы. Акулина и Евстафий в тридцать девятом году закончили медицинское училище и стали врачевать тут же, на фабрике. Люди говорят, с холодным сердцем были эти врачеватели. Работали в медпункте — вроде лямку тянули. Без любви к делу и к людям.

Софья в 1937-м поступила учиться ка преподавателя немецкого языка. Была она замкнута всегда, немногословная ,неприветливая. Любое слово людского участия воспринимала с подозрением: чего, дескать, суются в ее жизнь?

А жизнь у Софьи была вроде чемодана контрабандиста — с двойным дном. Как и у сестры Акулины. Акулине Игнатьевне и Евстафию Гаврииловичу дали новую просторную квартиру в отдельном доме. Евстафий под предлогом ремонта ее в чулане вместе с отцом переложили стенку. Сделали отдельную комнатку без окон. В ней уместились кровать, небольшой столик. Провели туда электричество. Там и обитал отец. Отказался от людского общества, от самого солнца отказался, выходил из своей норы только ночью. Худой был, бледный и злой. Зато всегда спокоен: здесь его ни «длинные руки» господина Ростовского не достанут, ни глаз чекиста не увидит.

В тридцать девятом неожиданно пришла весточка от Анфисы. Немало удивился Гавриил. Семьи высланных-то, оказывается, вполне по-человечески живут. Жена его писала сыну и невестке (знала бы, что и муж прочтет!) о своем житье-бытье. Находятся они в Дивенском районе на Ставрополыцине, все живы, здоровы. Варюха уже замуж вышла, живет там вместе с мужем в соседней хате, а Степан стал трактористом, тоже обзавелся семьей. Все живут хорошо, безбедно, всего в достатке, даже лучше, чем до того, как раскулачили их. Работают в колхозе. Уже свыклись с тамошними краями. Только плохо — тяжело ей одной. Только и радостей, что внуков нянчит да хранит надежду увидеться. Встречался ей хороший человек, замуж звал, но не пошла она, все надеется, авось объявится Гавриил Ионович.

«Жив ли он — не ведаю,— писала Анфиса.— Уже и к властям обращалась, и разыскивала, но никаких утешительных ответов не получала». В конце письма — просьба к детям напирать ей о себе, а возможно, и о Гаврииле Ионовиче, если что слышали.

«К властям обращалась. Разыскивала. Вот бабы, глупые головы,— возмущался, перечитывая письмо жены, Гавриил.— Знает же, что сбежал я из эшелона. От этих властей сбежал. А ну, как наведаются теперь в Евстафьеву квартиру...»

Всполошились и сын с невесткой. Они немедленно стали готовиться в дорогу. Решили Желтовы уехать отсюда в небольшой городишко или даже село за тридевять земель, где бы ни они, ни их никто не знал, чтобы можно было свекра как-то «открыть». Сидя в схроне, он совсем одичал. За короткое время в добровольном своем заточении Желтов научился вязать крючком да спицами. Бывало, свяжет одежку да сам над собой издевается: вот, мол, казак до чего дожил — бабским рукоделием занимается. Иной раз ругается, буйствует — опасались домочадцы, как бы умом не тронулся.

В начале сорокового года Желтовы, сказав сослуживцам и соседям, что решили поехать, поискать счастья в далеких сибирских краях, тихо, без шума уволились с работы. Но уехали они не в сибирские дали, а на юг. Поселились в одном из приморских сел, где нанялись врачевать в сельской больнице и там жили до самой войны. Правда, писались они там уже не Желтовыми, а Кротовыми. Как посоветовал сыну многоопытный панаша, так тот и сделал. Готовясь к отъезду из Ростова, припрятал паспорта умерших в их больнице, давнишних городских жителей — четы Кротовых, а затем, приклеив фотокарточки и применив некоторые знания химии, стал Кротовым Евгением Даниловичем. Акулина — Антониной Ивановной Кротовой.

Со своим паспортом осталась Софья, которую Желтова-Кротова взяла с собой. Доверяла Акулина сестре, как себе. Умела сестра держать язык за зубами.

На новом месте, под Керчью, промышляла чета лекарей, кроме основной работы — частным, сомнительного характера врачеванием. За солидную мзду помогали, например, создать видимость болезни, что сулило освободиться от призыва на военную службу...

Старик Гавриил, отпустив длинную бороду, устроился кучером в больницу, где работали Акулина и Евстафий, вновь значась по паспорту Камышановым Павлом Николаевичем.

Так и существовали. До самой войны, которая уже в первые недели основательно встряхнула эту адову семейку.

Софья укатила в Джанкой, где вышла замуж за оборотистого татарина — винодела Ахмета Хасанова.

Больничного кучера Камышанова хоть и беспокоила возможная встреча с шефами шпионской школы, от который он скрылся, но больше его захлестывала радость. Уж с приходом немцев он свое возьмет. Припомнит кое-кому свои обиды.

Как-то Желтов-Камышанов ехал неспешно на больничной  пролетке по загородной дороге. Над головой загудело: немцы летели бомбить Керчь. Спокойно шли, безнаказанно: в первый год войны у них было заметное преимущество в самолетах.

—Ага-а! — Поднялся старик в пролетке.— Дождались, большевички! Давай! — кричал он, размахивая шапкой.— Дави их, кидай свои гостинцы!

То ли странные манипуляции человека на дороге привлекли внимание фашистского пилота, то ли у немцев намечено было разворотить это шоссе, только сделали самолеты заход и бросили всего по одной бомбе. А может, это те самые «длинные руки» господина Ростовского настигли предателя и неудавшегося шпиона?..

Абвер действует

Те же летящие в прозрачной синеве нити паутины, То же золото умирающей в рощах листвы и толчея сбивающихся перед дальней дорогой в стаи скворцов... По у ранней осени 1941 года были и другие, вовсе не привычные, заставляющие тревожно сжиматься сердца приметы. Последние дни бабьего лета догорали в кровавых сполохах ночных артиллерийских перестрелок, в заревах от пылающих деревень. А по большакам и проселкам, на восток тянулись измотанные в тяжелых оборонительных боях отступающие войска.

Ценой невероятного напряжения сил Красная Армия сдерживала фашистские войска на огромном фронте от Балтики до Черноморья. Блокированы Ленинград и Одесса. Гитлеровцы рвутся в Донбасс, на Северный Кавказ, в Крым. Войска Южного фронта с боями оставили правобережную Украину. 51-я отдельная армия под натиском превосходящих сил противника (11-я полевая и 2-я танковая армии) отошла с Перекопа, сдала Симферополь. К середине сентября Крымский полуостров оказался фактически отрезанным от всей страны. Но еще сражался. И как сражался! За каждым камнем, за каждым деревом врага подстерегала смерть. Крепким орешком для гитлеровских стратегов оказался Севастополь. Защитники его вал за валом отбрасывали наступавших.

Командующий 11-й армией генерал Манштейн нервничал, бросал в бой последние резервы, и все же сроки захвата Крыма трещали по всем швам. В ставке недоумевали : рейхсминистр Геббельс объявил части Красной Армии на Южном фронте давно разбитыми и рассеянными. Кто же там оказывает сопротивление, кто сдерживает победоносное продвижение войск фюрера?

Манштейн требовал от разведки исчерпывающих данных о районах сосредоточения русских, об их резервах, о потенциальных возможностях дальнейшего сопротивлении. Он неоднократно повторял:

— Разведка должна разрушать их коммуникации, уничтожать и выводить из строя средства переброски войск, взрывать склады, выявлять для авиации новые цели. Промедление непростительно никому!

Не нервозному поведению и категорическому тону в разговоре даже с высшими чинами армейской разведки было видно, что он ими не вполне доволен. А в разговоре наедине с начальником абвера армии Альфредом Готтом он сказал прямо:

— Вы, оберет, медлите, не проявляете должной энергии и изобретательности. В ряде случаев по отдельным направлениям фронта держите меня в неведении. Ваши люди мало что знают. Поступающая мне скудная и весьма неубедительная информация о действиях русских не способствует выполнению в установленные сроки приказов фюрера. Вы понимаете, какие возможны последствия?

После таких выводов Готт обрушивался на своих подчиненных — руководителей абвера в войсках первого эшелона. Частенько доставалась от него и гауптману Генриху Вильке. Правда, решительных и тем более организационных мер и выводов по отношению к нему не принимал — опасался вызвать недовольство весьма влиятельных особ — родственников этого прусского выскочки. «Глядишь,— рассуждал он,— сам попадешь в немилость, не таким фюрер уже снял головы».

Но все же нажимать на Вильке приходилось.

— Примите все меры, господин Вильке,— требовал он от него,— чтобы коммуникации русских по суше и морю были у вас под постоянным контролем и нашим воздействием. Их надо методично разрушать. Следует всеми силами задерживать поступление русских резервов с тыла. Не гнушайтесь никакими средствами. Ваша агентура должна проникать в самые центры русских армий. Мы должны достоверно знать, что толкает этих русских к такому упорному сопротивлению, что заставляет их цепляться за каждый клочок земли? Максимально усильте пропаганду среди русских солдат и населения, внушайте, что сопротивление против наших армий бесполезно, что скоро армии фюрера полностью освободят их от большевиков.

— Я все понимаю,— оправдывался Вильке,— все понимаю, господин оберст, и принимаю меры...

— Сейчас, господин Вильке,— перебил его Готт,— нам нужны стопроцентные удачи, понимаете?— стопроцентные! Ответьте, где в основном сосредоточены резервы русских на нашем направлении? Что делается у русских за проливом, на Тамани? Ну? Знаете вы об этом?

— Я, герр оберст, верю в благополучный исход этой кампании, но не готов к ответу на ваши вопросы,— ответил Вильке. «Черт его знает, что у него в голове? — подумал он.— Может, Готт и Канарису [8]и Шелленбергу [9]служит одновременно». А вслух сказал:—Эти вопросы мне надо уточнить через агентуру, пленных. Надо перепроверить...

— Да, да да! Перепроверяйте, и немедленно: сейчас нужны совершенно точные данные, Манштейн фальши не простит. Не жалейте агентуру, не бойтесь ею рисковать. Открывайте каналы к самой ценной, довоенной. Хорошо было бы использовать агентов из стран, которые мы уже оккупировали. Лица из оккупированных стран пользуются у русских особым сочувствием.

Готт пустился в рассуждения:

— Понимаете, Вильке, по предварительно намеченной экспозиции мы ожидали сопротивления русских численностью 150—170 дивизий и бригад, причем, как утверждали в Генштабе, малообученных солдат со слабой техникой, малопригодными, с тонкой броней, танками. Считалось, что больше трех-трех с половиной миллионов человек русские не выставят против нас. А что вышло? Вы, надеюсь, не забыли август прошлого года под Смоленском и Киевом? Знаете судьбу нашей группы армий «Центр», что там с ними сделали? Выходит, что силы русских значительно больше, чем мы ожидали? Значит, мы тогда не точно знали их потенциальные резервы? Куда смотрела наша разведка? Нет, здесь на юге этого допустить нельзя. Мы с вами не допустим, Вильке. Мы — глаза и уши армии!

Готт перешел на доверительный тон:

— Канарис имеет точные сведения, что на оставшейся в руках русских части Украины и в степных районах, населенных разноплеменными народами, поднимается восстание против кремлевских властей. Они ударят красным войскам в спину. Чтобы русским нечем было воевать, надо парализовать работу их промышленности. Это должна сделать наша активная и преданная нам агентура. Поэтому я требую от вас — агентуру не жалеть, засылать ее парами, группами, командами... Заставьте, Вильке, всех работать во имя благородной цели, поставленной перед немецкой нацией нашим фюрером! Вы все поняли, гауптман Вильке?

— Яволь, герр оберст!

— Ну, хорошо. Все. Я вас больше не держу. Хайль Гитлер!

— Хайль! — Вильке резко повернулся.

Вышел он от Готта взмокший и разъяренный. Черт бы побрал этого болтуна-барона! Уморил прописными истинами: «Во имя благородной цели...»

Возвращаясь к себе, Вильке размышлял: «В самом деле, что их, этих русских, заставляет так упорно сопротивляться? Неужели они не видят, что дни их сочтены? Войска фюрера вышли на правобережье Днепра, уже идет сражение за плацдарм у Каховки. Мы и союзные нам войска сосредоточили на Восточном фронте полторы сотни дивизий, в том числе и снятых с Западного фронта. Группа армий «Центр», хотя и потерпела в декабре поражение, находится в 300 километрах от Кремля. Идут бои за Одессу. Взят Киев. Здесь Манштейн захватил перешеек и устремился к Севастополю и Керчи. И, несмотря на такую ситуацию, сопротивление русских не ослабевает, а нарастает. Почему так? Что ими руководит, этими азиатами? На что они еще надеются? Сколько политруков и комиссаров мы уничтожили, а они все сопротивляются. Да, да, следует активизировать нашу агентуру. Действительно, засылать ее к ним надо, как требует Готт, десятками, сотнями, тысячами, пусть русские их ловят, уничтожают. Всех не переловят, кто-то останется и потрудится во имя великой Германии. Но тут же Вильке спрашивал : «А где их брать, эти сотни? Из военнопленных? Они не очень охотно идут на наши предложения, дохнут с голоду в лагерях, но не идут. Надеются на победу своей армии? Но это же утопия! Фюрер сказал, что наша победа — дело предрешенное, остановка только за некоторой корректировкой сроков покорения России.

А бедняге Отто не повезло. Заброшенные им русские агенты, на которых он возлагал  такие надежды, попав на свою территорию, вместо кодового сигнала по радио о благополучном  приземлении передали ему открытым текстом: «Спасибо за комфортабельную доставку на Родину, при встрече отблагодарим так, что на всю жизнь запомнишь, рыжая скотина». Они добровольно явились в НКВД. Вместе с ними Краге потеряли двух весьма надежных агентов, которые должны были контролировать всю работу этой группы.

Перед Вильке всплыло бледное, растерянное лицо Отто Краге, его дрожащие руки, когда он докладывал шефу о провале. Где гарантия, что и с ним не сыграют такую шутку?

Вильке сидел в уютной комнатушке особняка, надежно охраняемого солдатами. До фронта несколько десятков километров — не очень слышно даже канонады. Совсем мирная обстановка, если не думать о том, что ему сейчас предстоит разговор с человеком, пришедшим из-за линии фронта.

— Введите его!— распорядился Вильке.— И переводчика тоже ко мне.

Прервав его размышления, переводчик Ятаров доложил, что русского перебежчика привели.

Против Вильке стоял выше среднего роста, сутуловатый и угрюмый, с растрепанной шевелюрой мужчина. Он перебежал от русских в районе Ишуньских высот неделю назад. На вид ему можно было дать лет пятьдесят-пятьдесят пять. По поведению и предыдущему разговору с ним чувствовалось, что цену он себе знает. На вопросы отвечал свободно, но сдержанно и до конца не договаривал. Выправка и умение отвечать на вопросы выдавали в нем военного человека.

— Итак, господин Тальнов, вы настаиваете на том, чтобы мы дали вам оружие и поручили работу в интересах немецкой армии?— спросил Вильке через переводчика.

— Да, господин офицер. В моих краях, куда вы скоро придете, я мог бы сделать многое. Там остались у меня родственники, сослуживцы по прошлой войне, другие связи. Я хорошо знаю те места, условия жизни людей. Дайте мне только хороших помощников, и я сделаю все, что прикажете. Там остались моя земля, дом, все мое богатство, отобранное в тридцатых годах коммунистами во время организации коммун. Поверьте мне, господин офицер, я говорю вам правду, я же к вам сам пришел. Сам!

Переводчик скороговоркой переводил ответы Тальнова, а следователь Остер записывал их. Вильке, не перебивая, внимательно слушал Тальнова. Он думал, анализировал, разгадывал, сопоставлял. Досадно, что на запрос о подтверждении показаний задержанного, якобы до войны сотрудничавшего с немецкой разведкой на Урале, ответ задерживался. Однако Вильке все ясе приходил к выводу, что на этого русского есть смысл сделать ставку, рискнуть.

Гауптману Вильке сейчас нужна была не мелкая сошка, умеющая взорвать мост, указать цель самолету. Нужен агент с масштабом, способный нанести, как этого требует Готт, мощный, хорошо подготовленный удар русским в спину.

Выслушав Тальнова, Вильке сказал:

— Хорошо. Мы вам верим, но пока что-либо решать еще рано. Надо подождать. На этом закончим наш разговор. Мы встретимся с вами в другое, более подходящее время, а теперь отдыхайте.

Ятаров перевел ответ.

Тальнова проводили в полутемный глинобитный амбар, где он обитал под охраной часового уже много дней.

«Почему они меня держат в этой дыре?— досадовал он, сидя в амбаре.— Неужели еще не верят? Разве им мало того, что мною было сделано для них в довоенные годы? Ну, погодите,— скрипел он зубами.— Придет и мой час. Узнаете, кто такой Тальнов!»

Он и сам сейчас не очень отчетливо сознавал, на кого у него больше злости — на соотечественников или на немцев, которые ему не доверяют.

Прошло несколько дней. За это время Тальнову пришлось повторить еще два раза уже сказанное о себе на предыдущих допросах о том, как в тридцатых годах еле-еле унес ноги с Урала, как пробился в Крым, где был мобилизован в армию. Как лихо прикончил лейтенанта, с которым преднамеренно отстал от остальных красноармейцев, находясь в разведке. А затем всю ночь полз через гипс же минное поле, рискуя подорваться на нем. Оказался вблизи немецких окопов и позвал находившихся там солдат, подняв руки над головой.

Все это с присущей абверу педантичностью фиксировалось следователем Остером и давалось Тальнову для подписи — каждый лист в отдельности. Отвечая на вопросы следователя и присматриваясь к нему, Тальнов с завистью думал: «Вот же повезло человеку! Видно, русский, а сумел стать офицером! Сидит себе в тепле, далеко от передовой, сытый, одетый, довольный, да и деньжата небось водятся. Чем же он так угодил им? Как выслужился? А может, какой барон или князь? Их ведь тогда, в двадцатом, под Новороссийском краснюки стадами гнали к морю. Многим и уплыть удалось; мне, к примеру, не очень повезло — места к-a пароходе не досталось...»

Как-то после допросов Тальнов спросил Остера:

— Вы, господин, русский?

Следователь медленно поднял голову, холодно посмотрел на Тальнова и резко, будто чеканил из жести каждое слово, ответил:

— Тут вопросы задаем мы! Много будешь знать — повредит.

Обескураженный Тальнов вышел во двор, досадуя на себя за оплошность и излишнее любопытство, которое тут не шибко поощряется. Часовой неотступно следовал за ним.

2. Грозы над Кубанью

Тени из прошлого

Прошло еще несколько дней в томительном ожидании. Тальнов начал уже терять надежду на скорое решение своей судьбы, когда его вызвали к Вильке.

Встретил он Тальнова приветливо — встал из-за стола, подошел и даже за руку поздоровался.

— Зетцен зи зих, господин подъесаул, садитесь.— Тальнов стоял.— Очень хорошо! Вы все говориль зер рихтиг, не видумывайт.— С этими словами Вильке подвел его к столу, усадил в кресло и предложил сигарету.

Вошел следователь Остер, и разговор пошел более оживленно. Вильке не нужно было мучительно подбирать русские слова.

Курите, курите, господин подъесаул. Я не ошибаюсь? Вы ведь имели в казачьем войске офицерское звание?

— Да, я в чине подъесаула служил в Донском казачьем корпусе генерала Богаевского.

— До войны вы сотрудничали с нами, на Урале. Вы помните своего шефа?

— Ну, слава богу, — вздохнул облегченно Тальнов.— Наконец-то выяснили. Нашли концы. Долгонько же вы меня мурыжили.

— Да, помню, господин офицер, как не помнить.— он смотрел на Вильке и ворошил в памяти другое: где он видел этого человека?

— Назовите его!

Но Тальков молчал. Он очень хорошо усвоил предупреждение заведующего складом Скворцова — своего шефа — никогда, никому не называть себя и пароль первым. Даже сейчас перед теми, кому тайно служил еще тогда, в предвоенные годы.

— Вы молчите? Это похвально. Хотя не доверять нам у вас нет никаких оснований. Слушайте меня (Вильке заглянул в лежащую на столе бумажку), слушайте меня, Степанишин Сидор Панкратович: «Нельзя ли у вас найти русский фамильный фарфор?»

Услышав свою настоящую фамилию и хорошо заученную фразу, Тальнов сразу подобрался, встал и, устремив взгляд на развалившегося в кресле немца, ответил: «Почему же нельзя? Для хорошего человека все можно найти, даже из-под земли»,— и сел. Остер перевел сказанное на немецкий язык.

— Хорошо, господин Тальнов, все правильно. Теперь мы окончательно убедились, что вы — наш человек. Мы дадим вам большое задание. А сейчас можете идти отдыхать. Завтра будем говорить о вашей работе конкретно. Хорошо? А шеф ваш — Скворцов, ваш земляк, с Кубани. Настоящий богатырь.

— Вон оно что,— присвистнул удивленно Тальнов, выйдя в прихожую. Значит, Скворцова немец знал лично. Все правильно — был в конторе специалист, какой-то инженер. Цепкая память выхватила из давних лет даже фамилию — Румпель. Все трубкой дымил, Ишь ты... А сейчас перешел на сигареты. Значит, над его, Тальнова, шефом тут же, на стройке, был другой шеф.

В прихожей Тальнов на этот раз не увидел обычно торчавшего часового и вышел на улицу. Стояла теплая южная ночь. Где-то дружно квакали лягушки. Влажный ветерок приятно обдувал лицо.

«Совсем как в наших местах,— подумалось Тальнову.— Впрочем, это ведь и не так далеко...»

Сзади послышались шаги.

— Отдыхаете, господин подъесаул?— спросил следователь Остер. И не было уже в его голосе жестких металлических ноток.

— Да, дышу свежим воздухом. Вечер уж больно хорош.

— Ну пойдемте, я провожу вас в нашу резиденцию, надо поесть, отдохнуть. Завтра у вас будет много дел, А за мою резкость, простите. Работа.

— А-а, какой разговор, ядрена-матрена!— Тальнов после всех передряг был в приподнятом настроении.

— Как, как вы сказали? Ядрена-матрена?

— А что?

— Да ничего. Слышал я эту поговорку от одного...

Остер повернулся спиной к ветру, начал прикуривать. Он не стал договаривать, быстро зашагал в темноту. Тальнов последовал за ним. Кто этот «один», не расспрашивал, опасаясь прослыть не в меру любопытным. И все-таки интересно, кого он имел в виду. «Ядрена-матрена»,— так говаривал завскладом там, на Урале. А Тальнов как-то незаметно это перенял...

Стоп! Скворцов, конечно же, был здесь. Вот и В ильке его обрисовал, богатырь, говорит. Жаль, не встретились. Все-таки старый знакомый. А главное, не пришлось бы в сарае сидеть, ходить под конвоем. А может, Скворцов и сейчас где-то рядом. У них тут ни черта не поймешь. Где у них люди, поди разберись..

Они поравнялись с особнячком, обнесенным каменным забором. Мимо маячащего у крыльца часового поднялись на крыльцо и вошли в дом.

Хмурясь от яркого электрического света, гость осмотрелся. Небольшая комната обставлена хорошей, но, видно, собранной из разных мест разностильной мебелью. Окна плотно закрыты деревянными ставнями. Возле окна и у противоположной стены стояли две кровати, покрытые? цветными шерстяными одеялами. На полу — домотканые коврики.

— Располагайтесь, чувствуйте себя как дома,— Остер позвал:— Зана! Принимай гостей.

Из боковой двери в комнату вошла слегка располневшая молодая женщина в белом переднике. На круглом лице несколько выдаются скулы. Волосы заплетены в две косы и старательно уложены вокруг головы.

— Хорошо, сейчас приготовлю,— она скрылась в той же боковой двери.

— Хозяйка наша,— объяснил следователь и щелкнул пальцами. — Исправная, старательная. Из ваших мест, между прочим. Дикая, как кошка. Так что смотри, старина, можешь и по физиономии схлопотать — она это может, да и муж ее здесь, у нас... Только к шефу и проявляет благосклонность.

После ужина, едва прикоснувшись головой к подушке, Тальнов погрузился в сон. Спал мертвецки и открыл глаза, когда в открытые окна уже ярко светило солнце. Остера в комнате не было.

«Сколько сейчас времени?— подумал он.— Чертовы басурманы, даже часы отобрали. Надо напомнить при случае, пусть вернут».

Поднявшись, Тальнов начал медленно одеваться. Вошла хозяйка. Поздоровавшись кивком головы, она поставила на стол тарелку с едой и бросила на ходу таким знакомым Тальнову кубанским говорком:

— Федор Поликарпович велел передать, чтобы, как проснетесь, шли к нему.

— Кто это — Федор Поликарпович?

— Что вчера были...

Через четверть часа он вышел на улицу. Остера встретил во дворе уже хорошо знакомого дома. Ответив на приветствие, следователь сказал, что Вильке два раза справлялся о нем.

Вильке действительно ждал его. Едва Тальнов переступил порог, как шеф заговорил, нимало не смущаясь за беспардонное коверканье русского языка.

— Гутен морген, герр Тальнофф. Надо бистро кончайт этот подготовка, будем много работайт. При господин Шубин можете все говориль. Он есть наш офицер.

За спиной подъесаула появился Остер. Он вошел без стука.

Разговор длился долго. Тальнову пришлось в который раз рассказывать о себе. О том, как в тридцатых годах был раскулачен, а за участие в подготовке восстания против коллективизации арестован и осужден к длительному сроку. Как воспользовавшись разыгравшейся пургой и промашкой охраны, бежал из мест заключения, пробрался на Урал, где в то время развернулась большая стройка.

Пришлось во всех деталях вспомнить, как свела его судьба со Скворцовым, который «выправил» ему документы на имя Тальнова и пристроил у себя на складе. Поворошили и то, что тогда связало его, Тальнова, с немецкой разведкой.

Он начал было рассказывать, как по поручению Скворцова подсыпал ядовитый порошок в еду недавно прибывшим на стройку рабочим.

— Господин Тальнов,— неожиданно прервал следователь,— герр Вильке спрашивает, чем конкретно вы могли бы сейчас помочь рейху, армии фюрера?

— Чем помочь? Да я на все готов. Если надо, могу убить, удавить вот этими руками,— Тальнов поднял над головой крупные, с узловатыми пальцами руки.— Могу пустить «красного петуха» где надо и когда надо. Все сделаю, не сомневайтесь. Переведите господину Вильке. что я на все готов.

Шубин перевел. Вильке внимательно выслушал его, затем что-то долго говорил, дополняя слова энергичными жестами.

— Господин Тальнов,— сказал Шубин, дослушав Вильке,— герр гауптман хотел бы поручить вам ответственное задание. Для убийств и поджогов он найдет, кого послать. Германскую разведку интересуют и более деликатные, политического характера акции. Армия фюрера здесь долго не намерена задерживаться. Скоро она пойдет дальше, за пролив, а затем придет и в ваши таманские края. Нам хотелось бы, чтобы вы подготовили ей хорошую встречу и тем самым помогли быстро и надежно освоить освобождаемое от большевиков пространство. У вас там, как вы утверждали, остались сослуживцы, родственные связи, может быть, даже и те, с кем вы в прошлом сражались в белой армии. Там найдете и тех, которые не хотят воевать против великой армии рейха. Их надо собрать, вооружить и подготовить к встрече доблестных воинов фюрера. Создайте надежные базы, с которых будете одновременно с наступлением немецких войск активно действовать против Красной Армии. Нам хотелось бы иметь заранее подготовленных и надежных друзей и помощников, с помощью которых можно было бы в короткие сроки уничтожить большевиков, их агитаторов и установить там наш новый немецкий порядок. Вы понимаете, что от вас требуется?

Тальнов, уставившись на Шубина, внимательно слушал, время от времени кивал головой, хотя далеко не был уперен, что сможет это сделать. Потом сказал:

— Я так уразумел: меня хотят послать квартирмейстером, пораньше.

— Если хотите, в роли квартирмейстера. Но точнее — нашего нелегального посла.

Тальнов задумался. Что его ждет на Тамани? На кого он сможет там опереться? Нет, он не трусил, не беспокоился за себя. Такое дело как раз и соответствовало его намерениям. А вдруг поручение будет не по плечу? Тогда он окажется между двух огней — между немцами и русскими. Свои опасения Тальнов высказывать не стал, а то еще, чего доброго, снова вернут в каталажку или отправят за проволоку подыхать голодной смертью. Ладно, будь что будет, попробую, опыт некоторый есть, посол так посол!

— Я согласен, господин Шубин. Вот вам крест святой,— он истово перекрестился.— Клянусь господом богом, что буду честно работать на фюрера!

Шубин перевел. Вильке внимательно выслушал и, поднявшись, сказал:

— Ну, хорошо, господин Тальнов, договорились. Завтра начнем подготовку. Все, господа, можно идти отдыхать.

Привыкший никому не доверять без надлежащего двойного, а то и тройного контроля, Вильке думал о том, кого послать с Тальновым. Как взять его там, за фронтом, под контроль, и кто, если понадобится, уничтожит его.

Подобрать такого человека он поручил своим помощникам Остеру и Ятарову.

*  * *

Камил Ятаров никак не мог найти общего языка с Шубиным. Гауптману Ятаров был необходим. При взятии Крыма он поможет налаживать контакты с местным населением, особенно с татарами. Да и в настоящее время, вербуя себе кадры в концлагерях, Вильке не обходился без Ятарова, который находил общий язык с военнопленными из южных районов России.

Но хотя Ятаров был в чине обер-лейтенанта, как и Шубин, тот все же держал себя по отношению к нему высокомерно, как к иноверцу. Даже отказался спать с ним в одной комнате.

А может, это и к лучшему, что Камил живет один в угловой комнатушке особняка, где едва помещается кровать, стол с двумя стульями и тумбочка. По крайней мере, можно изредка расслабиться, отрешиться от этого фашистского окружения, побыть с самим собой наедине.

... Вот уже восьмой год как командир Красной Армии чекист Фаизов ходит по острию ножа. Летом 1934 года молодой сотрудник ОГПУ получил специальное задание. Легенду свою он не просто запомнил. Он вжился в нее и даже иной раз сам верил себе: да это он, Ятаров (не Фаизов, эту фамилию надо забыть!), пытался пустить под откос эшелон с тракторами. Злой был на Советскую власть за репрессированного отца, за умершую по дороге в ссылку мать.

«Диверсанта» посадили в камеру к какому-то уголовнику. А назавтра сюда же поместили некоего Савоху из вновь прибывшего этапа.

Ятаров целыми днями молчал да мерил шагами камеру, в сотый раз мысленно повторяя свою легенду. А уголовник не давал новенькому ни минуты покоя. Он рассказал ему в первый же день, как «пришил» в переулке какую-то дамочку, но серьги в ушах у нее оказались с фальшивыми камнями. Пытаясь сбыть их, Крыгин — так звали уголовника — «загремел».

— Нет, ты мне, папаша, скажи,— тормошил Крыгин Савоху,— разве не сволочи эти, которые делают фальшивые камушки? А я теперь за них страдай.

— Не обмани, да не обманут будешь.

Крыгина такой ответ озадачил:

— Постой, постой, борода. Да ты никак поп? Какого черта сразу-то не сказал! Вот татарина окрестить надо.— Крыгин захохотал, повалился на спину, задрыгал ногами.

В обитую жестью дверь загрохотал ключом надзиратель. Прекратите, мол, шум.

— Не богохульствуй,— сказал Савоха и уставился в угол.

Да, впрочем, не надолго. По натуре общительный человек, он уже через час мирно беседовал с Крыгиным. Объяснил ему, что он церковнослужитель, но не священник, а дьяк. Попал в заключение за веру.

— Как это?— не понял его собеседник.

— А так. У нас в селе церковь закрыли, кресты золоченые антихристовы дети поснимали. Ну,‘наши прихожане возмутились, решили им насолить. Колхозную ригу с зерном подожгли. А местное НКВД на нас с отцом Николаем возвело напраслину: подстрекали, мол. Батюшке господь помог скрыться, а меня взяли.

Ятаров помалкивал. Он знал всю подноготную дьячка Стюхи, но вида, конечно, не подавал. Он вроде бы даже и не заинтересовался его рассказом, вез ходил, ходил по камере из из угла в угол.

— Слушай, как тебя, Татаров...

— Ятаров.

— Слушай, Татаров-Ятаров, перестань ходить, уже в глазах рябит.

Камил полез на нары, сел, скрестив ноги.

— А почему он все время молчит?— поинтересовался дьяк.

— Все думает, как его будут расстреливать.

— Да ну!

— Вот тебе и ну. Целый поезд с тракторами с рельс спустил. Краем уха слышал, надзиратели на прогулке говорили.

Ятаров безучастно смотрел в угол.

Назавтра, знакомясь с камерой, Савоха обнаружил в углу «случайно» отошедшую широкую половицу. Постоял, покачался: пружинит; Камил не смотрел в его сторону, но заметил интерес Савохи. А тот лег на нары, задумался. «Обдумывает,— догадался Камил.— Взвешивает, сказать или не сказать этому балаболке Крыгину». В дверях загремели ключами.

— Крыгин! Собирайся с вещами!

— Во! На этап! На какой курорт отправите, гражданин начальник?

— Не разговаривать!

— Позвольте откланяться!— Любитель бриллиантов сделал реверанс и исчез за дверью.

Савоха зашептал через минуту:

— Послушай, парень, а не уйти ли и нам отсюда?

— Как уйдешь?— отозвался Ятаров. Савоха подумал, что этот натворивший бед молокосос не прочь будет принять участие в его затее.

Ночью они уже рыли. Рыхлили слежавшийся грунт: большим гвоздем, извлеченным из половицы. Землю раскидывали там же, в подполье, благо, камера была на первом этаже старенького двухэтажного домишки.

Работали по очереди. На нарах — для смотрящего в глазок — лежит «манекен»— свернутое наподобие лежащего человека одеяло. Если в дверях загремит ключ, свободный от работы должен быстро пройти к порогу, чтобы прикрыть обзор камеры. Другому потребуется всего несколько секунд, чтобы вынырнуть из-под стены и поставить на место доску. Но такое случилось единственный раз. Часов в одиннадцать вечера — внезапный звон ключа в двери. Ятаров в два прыжка оказался у порога.

— В чем дело?

Камил прикинулся дурачком.

— Я думал, на прогулку.

Вошедший надзиратель не на шутку рассердился:

— Какая прогулка! Порядка не знаете.

Савоха, успевший уже нырнуть под одеяло, встал, вытянулся возле своей постели по стойке «смирно».

На десятые сутки лаз уперся в не очень прочную кирпичную кладку. Это был, видимо, канализационный колодец, находящийся за тюремной оградой. Расшатали кирпичи и вернулись в камеру.

Уйти решили следующей ночью. Днем Ятарова вызвали якобы на свидание с братом. Он получил последние инструкции на свою далекую и опасную командировку и вернулся в камеру, нагруженный «передачей».

Тюрьму покинули вскоре после отбоя. Оставив на нарах манекены, по очереди нырнули в лаз.

И снова Савохе пригодилась его профессия переправщика за кордон. Пригодились старые тропы и старые связи. Молодой «его напарник» не возражал против того, чтобы перейти границу.

— Мне здесь житья не будет,— покачал он головой.

— Что верно, то верно, парень. Как и мне, рабу божьему. Прости господи, прегрешения мои тяжкие.

Прегрешения у Савохи действительно были тяжкие. Но наша разведка решила пожертвовать этим ярым врагом Советской страны, чтобы внедрить своего разведчика Камила «Ятарова» в систему неприятельской разведки.-

Границу миновали благополучно. Камил чувствовал, что сказался не столько опыт Савохи в этом деле, сколько заранее разработанный сценарий. Правда, на самой пограничной черте, у пересохшей речки, возле небольшого белорусского местечка их «обнаружили», стрельнули даже вдогонку. Но они нырнули в овраг и, пробежав с полкилометра, благополучно вышли на ту сторону.

Савоха помнил не только тропы через рубеж. Не хуже ориентировался он и за кордоном, где бывал много раз. Его тут знали. В какой-то корчме он раздобыл довольно сносную, не бросающуюся в глаза одежду и даже документы на первый случай для проезда к «месту дислокации», как он выражался. Более подробно дьяк своими планами с напарником не делился.

Добрались они «куда надо». Это Ятаров понял в первый же день, когда в готическом особнячке, обнесенном глухим забором, ему задали вопрос о том, намерен ли он бороться за восстановление в России старых справедливых порядков.

Да, Камил намерен бороться. Вот и господин Савоха может подтвердить.

Савоха подтверждал, что напарник его — вполне благонадежный человек, на которого можно рассчитывать, как на него самого.

... Потом потянулись дни ожидания. Чего? Ятарова но особенно информировали. Савоха осторожно обронил:

— Формируют группу... Расстанемся с тобой...

Кто формирует, куда — не ясно, но Камил чувствовал, что в его судьбе ожидался поворот. А с Савохой хотелось распрощаться по всем статьям.

Впрочем, Савоха недолго ходил по чужой земле. В ту ветреную, беззвездную ночь, когда из старенькой тюрьмы районного городка совершили побег двое заключенных. участь дьяка уже была решена. Камил намеревался расстаться с ним, как только сыграет свою роль — заверит закордонных хозяев в полной благонадежности «диверсанта Ятарова». Точных инструкций на этот счет не было. Но, во-первых, инструкций на все перипетии, на все ситуации, с которыми может столкнуться в стане врага разводчик, и быть- не могло; наоборот, успех зависит от его инициативы, изобретательности. А во-вторых, Савоха с его бесконечными разглагольствованиями о смысле жизни, которая «во мщении», с его патологической ненавистью к «антихристовой власти» смертельно надоел Камилу.

— Показал бы, Прохор Фомич, места здешние,— попросил Камил.

— Ну что ж, пойдем, парень. Благолепные окрестности тут,— согласился Савоха.

В «благолепных окрестностях» текла бурная горная речка. И были у нее очень крутые скалистые берега. Далеко ли до несчастья...

* * *

Ятаров, прошедший всестороннюю подготовку, обученный абверовскими «профессорами» тонкостям шпионских наук, в начале войны был заброшен в Крым для подрывной работы среди своих единоверцев. Но едва успел советский разведчик наладить явки и связи с разведкой Красной Армии, а в качестве абверовского агента передать одну-две радиограммы-дезинформации, как все спутал внезапный прорыв немцев в пределы Крымского полуострова. С таким трудом налаженные связи нарушились: он оказался по ту сторону фронта вновь в распоряжении своего шефа гауптмана Вильке.

... И вот теперь готовится группа «туда». «Очевидно, она пойдет в Ставрополь,— размышлял Ятаров.— Досадно: включить в нее своего человека не удалось». Хотя и был на примете в концлагере такой человек, пленный летчик. Но Шубин его опередил. Он уже побывал у Вильке и убедил его взять какого-то уголовного типа, из штрафников, перебежавших к немцам. Удалось единственное, да и то далеко не сразу: передать предельно короткую радиограмму в центр. Можно было надеяться, что «посла» возьмут под наблюдение.

* * *

Тальнов и три его помощника действительно были доставлены самолетом под Ставрополь. С парашютами не прыгали. «Не те годы»,— сказал «посол», и ему пошли навстречу.

Высадив где-то во второй половине ночи пассажиров на большом поле, легкий самолет поднялся и ушел на запад. Все четверо были экипированы, как считал Тальнов, надежно: каждый в красноармейской форме, а он в форме техника-интенданта первого ранга с соответствующими документами: командировочными предписаниями, книжкой чековых требований, которыми «заготовителям» надо будет расплачиваться за полученный фураж в колхозах и совхозах. «Старшина»— «агент-140» и два «красноармейца» с русскими винтовками, подобранными заранее на поле боя; у каждого книжка с пятиконечной звездой на серой обложке, с соответствующими печатями и подписями. Все было сделано безупречно. С этой минуты диверсанты стали заготовителями фуража для нужд Красной Армии.

Разглядывая документы, Тальнов пожал плечами: «Смотри, как красные все организовали. Каждому книжку выдали. Два месяца назад их не было. Видно, капитально собираются воевать». Сам Тальнов с этой минуты значился снабженцем энских кавалерийских частей Вальковым Павлом Борисовичем. Так было указано в удостоверении личности и командировочном предписании.

Разобрав необходимое снаряжение, они поспешно покинули район приземления. Валькову припомнились сказанные перед отлетом слова Шубина, руководившего их подготовкой: — Смотрите, никаких следов чтобы не осталось на месте приземления, а то покормите клопов в большевистской каталажке.

Незваные гости

Вместе с частями Крымского фронта на Тамань отошли и те, кто воевал с врагом на невидимом фронте, те, кто вел жестокую борьбу с агентурой, шпионами и диверсантами, забрасываемыми в тыл Красной Армии фашистской военной разведкой.

А ее интересовало буквально все: и численность наших сил, и районы их сосредоточения, и пропускная способность коммуникаций. И даже настроение населения прифронтовой полосы. Переодетые в нашу военную форму, снабженные фальшивыми документами, лазутчики старались затеряться в суматохе спешных отходов, переформирований, передислокаций частей Красной Армии.

Весна тысяча девятьсот сорок второго... Ее последний месяц догорал в багровых заревах дальних пожарищ, в тревожном предчувствии новых тяжелых боев. Увидит ли косаря эта нива, зияющая бомбовыми воронками, исстеганная шквальными очередями воздушных пиратов, падающих из-за облаков на движущиеся по тракту колонны?

По дороге шли войска. Двигалась техника, шагала пехота. Двигались мимо хлебных полей, мимо садов и виноградников, мимо сел. Мимо молчаливых вопрошающих взглядов остававшихся крестьянствовать женщин, стариков, подростков: отстоите ли вы эту землю, воины?

Шло по пыльным и разбитым дорогам только что сформированное в тылах пополнение. Шло, чтобы занять назначенный ему рубеж обороны и драться насмерть, но не пропустить врага, безудержно рвавшегося вперед на восток.

По одной из таких дорог Таманского полуострова, в направлении армейского тыла, навстречу потоку войск ехал на пропыленной полуторке капитан Смирнов. Не обращая внимания на гудки встречных машин, шум и толчею, непрекращающийся гул самолетов, он сосредоточенно рассматривал карту-пятикилометровку. Лишь тяжелый разрыв бомбы да треск близкой пулеметной очереди где-то над головой, отвлекали его от этого занятия. Он высовывал через дверцу голову, смотрел вверх, где кружили в смертельной карусели наши и вражеские самолеты, и, глянув на часы, торопил пожилого водителя.

— Давай, Акимыч, жми. У нас мало времени.

И Акимыч, бывший механик оказавшейся на временно оккупированной территории МТС, жал, но не очень. Ему то и дело приходилось сбавлять скорость, объезжать то застрявший обоз, то глубокую воронку.

Смирнова вызвал к себе майор Васин. Опять, видимо, спешное и ответственное задание. Хотя без риска и ответственности сейчас невозможно представить работу их отдела. Особенно после того как наши войска фронта оставили полуостров и, форсировав широкий водный рубеж, сосредоточивались на материке.

К середине дня Смирнов все-таки успел прибыть в указанный ему пункт. Это была станица Каневская, раскинувшаяся вдоль реки, неподалеку от железной дороги Краснодар — Ростов. Пока еще — глубокий тыл. Сюда только еле-еле доносился гул артиллерийских дуэлей, но станица уже становилась прифронтовой полосой.

В садах и возле домов — красноармейские части с техникой, над головой нет-нет, да и покажутся вражеские самолеты. Вот он фронт — рядом... Утопающие в садах крестьянские хаты здесь называют куренями. На углу одного из них Смирнов увидел указатель: «Хозяйство Васина». Он оставил машину в указанном стрелкой месте, отдал Акимычу необходимые распоряжения, а сам, предъявив часовому удостоверение, зашел во двор, поросший густым вишняком.

Стряхнув дорожную пыль с сапог и обмундирования, Смирнов прошел в прихожую, а затем в обширную комнату, очевидно, служившую ее прежним хозяевам гостиной. В ней уже собралось человек двадцать командиров. Одни сидели на лавках вдоль стены, другие на деревянных табуретах обсуждали что-то. Окинув взглядом собравшихся, он увидел много знакомых лиц. Продвинулся ближе к столу.

Майор Васин, высокий, седоватый, в ладно сидящей на нем военной форме, с орденом Красного Знамени на гимнастерке, медленно ходил по комнате, что-то обдумывал. Смирнов доложил о прибытии и присел на свободное место.

Васин приветливо кивнул ему, задержался у стола и обвел глазами присутствующих:

— Ну, начнем, товарищи. Кажется, все собрались?

— Все, товарищ майор,— подтвердил капитан Михайлов, его помощник.

Майор перебрал на столе свои заметки и, выйдя из-за него, начал совещание.

— В тыловых районах отошедших армий складывается не совсем благоприятная обстановка,— сказал он.— В районе, где разместилась группа капитана Смирнова, в одном из хуторов видели бывшего белоказачьего вахмистра, там же группой неизвестных обстреляна машина с боеприпасами. По соседству с нами, на элеваторе райцентра кто-то пытался поджечь склад с зерном. Во время проверки документов нарядами охраны тыла, при попытке задержать троих подозрительных в форме военнослужащих Красной Армии, последние оказали вооруженное сопротивление и скрылись — убит один из патрульных. При налете немецкой авиации на район расположения войск у лесного массива — это в полосе товарища Чаянова — из леса неизвестные подавали сигналы ракетами. Вот с этими и другими данными нам предстоит подробно разобраться. Враги начали активную работу.

— Задача состоит в том,— продолжал Васин,— чтобы обеспечить нашим войскам и штабам полную безопасность. Врагам надо помешать творить свои черные дела. Александр Сергеевич,— обратился он к Смирнову,— вот в этом районе,— и Васин показал на карту,— неизвестной группой в составе четырех человек несколько дней назад была обстреляна и сгорела автомашина с боеприпасами. Два сопровождающих ее красноармейца получили тяжелые ранения, третий убит. По предварительным данным, это совершено бандгруппой бывшего вахмистра белоказачьего корпуса генерала Богаевского — Марущака. Банда эта, как подтверждают сообщения, появилась там еще в декабре 1941 года и с тех пор скрывается где-то в зарослях камыша в вашем районе. Ее надо разыскать и обезвредить.

Были поставлены задачи и другим участникам совещания.

— Будьте внимательны и настойчивы,— напутствовал присутствующих Васин.— Враги не могут существовать без баз и связи с местным населением. Ведь их кто-то кормит, снабжает информацией, а может, и укрывает, отводя наши удары. Так ведь? Для вас, товарищ Смирнов, главное — установить пособников и линии связи бандитов. Это поможет выйти на их базу, а значит, найти и места укрытия. Что касается главаря, то Марущак не простой уголовник, а бандит с двадцатилетним опытом. Как-никак бывший вахмистр, а в такой роли их высокопревосходительство дураков не держал. Учтите его возраст, а соответственно и связи ищите. Не забывайте, что он и его единомышленники — политическая банда, слуги фашистов. Перекройте все пути, ведущие к районам возможного укрытия банды, уделите внимание плавням, используйте бойцов местного ополчения, установите тесную связь с руководителями районов и местным населением. Они вам всегда помогут. Ну, желаю успехов, товарищи,— закончил Васин.— Что будет нового, докладывайте. Все свободны.

Хотя ровный тон майора, его внешнее спокойствие не давали повода окружающим для тревоги, но Смирнов чувствовал озабоченность начальника. Сопоставив ее с увиденным сегодня на фронтовой дороге — ка земле и в небе,— он сделал вывод: обстановка сложная, грозящая самыми нежелательными осложнениями. И Васин об этом знает. Он вообще многое видит лучше и дальше других, этот суровый на вид, но очень душевный человек. Сколько уж лет знает его Смирнов и все не перестает восхищаться цельностью этой сильной, мужественной натуры.

На оперативную работу в Красную Армию Васин пришел в 1939 году. А раньше служил на границе, был на партийной работе, потом в системе Наркомата внутренних дел. От многих людей слышал Смирнов, что, работая в НКВД, Васин был предельно прямолинеен и справедлив. Когда требовалось, он открыто, с партийных позиций излагал свою точку зрения по ряду вопросов работы. Он был за борьбу с настоящими, действительными врагами и не всегда разделял существовавшую в то время официальную точку зрения, что с победой социализма, дескать, и классовая борьба обостряется, а стало быть, и врагов должно быть больше.

Был Аркадий Павлович противником и жестких следственных мер. Тогдашняя концепция о том, что без признания обвиняемого-де нет и самого обвинения, была ему явно не по душе. Свои сомнения он не боялся высказывать настоящим друзьям, коммунистам, работающим вместе.

Война застала Аркадия Павловича в Орше, в одном на воинских гарнизонов. Город бомбили. Пришлись удары и по их воинскому городку. Спустя несколько часов узнал, что семьи комсостава погрузили в эшелон и отправили на восток. Только и успела передать ему жена — Наталья, что будет пробиваться к родным в Свердловск.

Потом были бои, отступления, сражение под Смоленском, горечь потери друзей и сослуживцев. После ранения и лечения в госпитале получил назначение на Северо-Кавказский фронт, а когда сформировали Крымский — туда. Так Васин оказался на Кубани.

От жены первое обстоятельное известие получил уже в сорок втором, когда был в районе Семи Колодезей. А разыскивать ее он начал, находясь еще в госпитале, благо Бремени свободного было много: больше месяца провалялся — никак поврежденное плечо не хотело заживать. В тот вечер ходил он сам не свой. Тяжелое было письмо. Наташа сообщала о своих мытарствах, пока добрались они до Москвы, а затем до Урала. В пути, сообщала она, под Сухиничами, схоронила младшенькую — Надежду. Заболела крошка в эшелоне, простудилась, и... не выжила.

Обо всем этом Васин рассказал как-то Смирнову после вот такого же совещания, за чашкой чаю.

— А как ваша семья,— спросил он тогда.

— Какая семья,— махнул Смирнов рукой,— холостой я, Аркадий Павлович. Невеста ждет на Урале. Мать в самом начале войны умерла. Брат старший, Владимир, был мне, как отец...— Смирнов извлек из бумажника сложенный вчетверо листок.— Танкистом был. Под Ленинградом... Переслала письмом семья. Словами объяснить сил не нашли...

— Да, таких похоронок и я подписывал немало. Вот оно какое дело, капитан. Теряем дорогих нам людей. Каждый день теряем.— Произнес это Васин глуховатым, не свойственным ему голосом. Заканчивая разговор, провел ладонью по лицу, будто снял липкую паутину, и вздохнув, продолжил:

— У нас ли только с тобой горе, Александр Сергеевич. На страну беда тучей идет.

Прощаясь, крепче обычного пожал руку.

* * *

День был на исходе. Солнце медленно, будто нехотя, клонилось к затканному пыльной кисеей горизонту. К вечеру движение на дорогах к фронту стало еще интенсивнее. Но, по крайней мере, теперь не надо было ползти навстречу этому потоку.

После совещания у Васина Смирнов спешил к себе, в станицу Варениковскую. Там, у плавней, окаймляющих пойму реки Кубани, явственней чувствовалось дыхание фронта. Отчетливо слышны орудийные разрывы, чаще беспокоит вражеская авиация. Объехав Краснодар с запада, миновали станицу Славянскую, пересекли полноводную Кубань и далее поехали вдоль нее по накатанной колхозниками дороге, обросшей с обеих сторон густым, в два человеческих роста камышом. Потянуло приятным, освежающим холодком, сыростью, запахом гниющих водорослей и рыб.

Варениковская — крупная казачья станица, раскинувшаяся у железнодорожной и шоссейной магистралей, ведущих на запад, на Тамань и далее к Керченскому проливу. Если не считать нескольких двухэтажных построек, то вся она одноэтажная, густо заросшая садами. К реке россыпью сбегали казачьи курени. Сейчас населяли станицу в основном военные да женщины и подростки. Только небольшая часть мужчин была оставлена дома, «по брони». До той поры, когда, возможно, придется уходить, увозя с собой нажитое, а то, что нельзя унести или увезти,— раздать или уничтожить, чтобы оно не досталось врагу.

Хозяйничал в Варениковской уже не молодой, но очень подвижный, в своей неизменной кубанке, предколхоза Сидор Панкратович Бояркин. Давно не бритое, осунувшееся за последнее время лицо, усталый вид. В прошлом—красный боец. Два ордена—один за гражданскую, другой за мирный труд свидетельствовали о верном служении народу. Трудно было ему сейчас. Рабочих рук почти нет, а дел не убавилось. Командование то и дело обращалось за зерном, сеном, за мясом к нему — хозяину станицы. Хотя, впрочем, и помогало тоже. В конторе колхоза его не застанешь, вся «власть», была всегда при нем — полевая сумка через плечо да колхозная печатка в нагрудном кармане, обернутая тряпицей.

Над станицей часто злодействовала вражеская авиация. После нее в станице оставались груды разваленных и сгоревших казачьих домишек и глубокие воронки от бомб. Комендантская служба войсковых частей всячески старалась обеспечить маскировку и обходное движение транспорта, но не всегда это удавалось.

МТС до недавних пор руководил ближайший помощник Бояркина — правая, так сказать, «техническая» рука — Петр Мефодьевич Крюков. Он в колхозе с первых дней его основания. Бойкий и крепкий был мужик, ничего его не сломило: ни угрозы, ни выстрелы из кулацкого обреза из-за угла, ни запугивания выселяемых кулаков, ни шайки дезертиров, появившиеся здесь с осени прошлого года. Но лишается Сидор Панкратович помощника — пришла повестка — идти в действующую армию в механизированные части, которые формировались где-то под Батайском. Сдал он уже дела в МТС и готовился к выезду.

Смирнов увидел Бояркина с Крюковым, не доезжая до станицы. Он остановился, велел шоферу свернуть на обочину, а сам вылез из машины и пошел навстречу верховым.

— А-а-а, станичное командование!— приветствовал их Смирнов.— Что, владения осматриваете или ищите кого?— спросил Смирнов.

— Да вот надо посмотреть, что делается за станицей и у реки. Авось понадобится дорожка на восток,— озабоченно сказал Бояркин.

— Да,— ответил Смирнов,— все возможно. Каждый полководец должен знать и обеспечить свои тылы, без этого он не полководец.

— Ну, как там фриц, молчит?

— Да помалкивает пока что,— ответил Смирнов.

— Небось, насмотрелся, сколько войска в прибрежных селах на передовой, и поджал хвост,— заметил Крюков.—- Ему, пожалуй, сейчас не до нас. Севастополь там у него в горле застрял.

— Да, Севастополь...— раздумчиво сказал Смирнов.— Трудно сейчас там, насели немцы со всех сторон.

Закурили.

— Далеко был, Александр Сергеевич?— спросил Бояркин.— Если не секрет, конечно.

— Не секрет. Спешу от командования к себе,— ответил Смирнов.— Скажите, Сидор Панкратович, остались ли кто из рыбаков да лесников сейчас дома, не призванными в армию?

Бояркин подумал.

— Немногие. А то все старики да женщины, остальные уже воюют.

— Что, товарищ капитан,— спросил с улыбкой Крюков,— порыбачить вздумали или на охоту потянуло?

— А что ж, в лучшие времена можно бы — места тут подходящие. Вместе с вами бы и поохотились. А сейчас до охоты ли? Разве что на двуногого зверя...

— Да, промышляет здесь какая-то двуногая вражина, слышали мы,— понял Бояркин.— Только где она, трудно сказать. В наших местах не то что десяток, тысячи можно спрятать и не найдешь — вон какие заросли.

— Ну, хорошо, товарищи, до встречи. Пожалуй вближайшие дни встретимся, надо кое-что обговорить.

— Всегда рады, у нас прием круглые сутки.

И они разъехались.

У реки можно жить — Смирнову вспомнились родные сибирские края, речушка, возле которой он жил. Рыба прокормит не один день, да и дичью можно промышлять. Припомнилось, как однажды дед сердито отчитал его за то, что они с дружком вздумали ловить проголодавшихся перелетных гусей на рыбачий крючок, на который насаживали кусочек вареной печенки.

— Это же варварство,— корил их дед,— так бесстыдно обманывать живность! Порядочный охотник берет только ослабевшую птицу, неповоротливую, ту, которая сама себя защитить не может.

«Может, и господин вахмистр вот так промышляет?— размышлял Смирнов,— тогда ему особенно часто из камышей и выходить не надо. А он выходит и довольно часто в последнее время. Вон выполз и даже машину успел обстрелять. Очевидно, выслуживается перед фашистами, чтобы было о чем им доложить. А возможно, и связь у них налажена. Тогда что же? Значит, абвер в этих краях делает ставку даже на такую нафталинную рухлядь, как Марущак?»

У въезда во двор, где размещалась его группа, Смирнова встретил старшина Сухоручкин.

— За время вашего отсутствия происшествий не случалось,— бойко доложил он капитану.— А вам повезло, подоспели прямо к ужину. Можно мыть руки — и прямо за стол. Да и гость у нас есть, веселей ужинать будет. Правда, ни с кем другим, кроме вас, говорить о своем деле не хочет. Подавайте ему только самого главного. Вот уже больше двух часов вас дожидается.

Отряхнув пыль и сполоснув лицо и руки, Смирнов зашел в хату .Пройдя небольшую переднюю комнату, которую старшина называл не иначе, как «штаб», Смирнов прошел в смежную. Навстречу ему поднялась молодая, одетая по-будничному женщина. «Видно, прямо с работы,— отметил про себя Смирнов.— Что же у нее такое неотложное?»

— Здравствуйте, гражданка,— опередил он пытавшуюся подняться гостью. Сидите, сидите! Чем могу служить? Может, поужинаете с нами?

— Нет, нет, спасибо. Разговор у меня есть. Я так смекаю — важное дело,— бойко заявила гостья.

— А вы, простите, кто будете?

— Я-то? Колхозница здешняя. Шабанова Варвара.

— А по батюшке?

— Платоновна, стало быть.

«Платоновна» зарделась. Вряд ли ее когда величали так.

— Ну что ж, рассказывайте, Варвара Платоновна.

Смирнов сиял полевую сумку, натрудивший плечо противогаз и присел возле стола на опрокинутый ящик.

— Вы уж не обессудьте, что от дел отрываю. Одним словом, под нашим селом у переезда валяется военная машина, которую четыре дня назад спалили. Так вот, говорят наши казачки, что это натворили Марущаки,— есть тут у нас такие кобели, с прошлой осени мотаются в плавнях, да и в базы заглядывают. Они, сказать, раньше для нас безвредными были. Гутарили, что дезертиры это, от войска ховаются. Бывало, если милиции или начальства какого в селе нет, они и на люди появлялись. А больше по ночам шастали и брали где что плохо лежит. А теперь осмелели, варнаки, начали даже на машины нападать, бандюги. Говорят, что больше всего они по соседним хуторам бродили, а когда в наших краях появлялись, то заходили к тем, кто побогаче, а иногда к старой бобылке Соколихе наведывались. Живет тут у нас такая на окраине села, недалеко от Кубани. Она их и принимала, и подкармливала, а в прошлые годы, бывало, и самогоном потчевала.

— А кто она, эта Соколиха?— заинтересовался Смирнов.

— Соколиха? Да наша она, тутошняя, давно живет. Правда, все время одна, ни мужа, ни детей не нажила. Сказывают люди, что с революции или с гражданской она здесь, будто бы барыней раньше была. Бежала со своим муженьком-офицером к морю, чтобы в заморские края податься, да наши им тогда все дороги перерезали. Муж ее ускользнул, а она осталась, да так и прижилась тут. Раньше, когда была помоложе, круглый год в бригаде работала, на ферме молоко принимала, а зимой — со скотом. Где-где, а у нее, этой Соколихи, в те годы самогон всегда бывал. Наши бабы да председатель Бояркин не раз пытались приструнить ее, чтобы не спаивала мужиков. Иной ведь последнюю копейку к ней нес. Ну, штрафовали ее, конечно. А в последние годы не замечается за ней этого греха. Провожает взашей мужиков, кто наведается. А как этих, Марущаков-то — не знаю. Но что прежде привечала их — это точно.

— Соколиха — фамилия? Соколова, что ли?

— Да, нет, не фамилия, а прозвище ее такое. Потому что при встрече с нашими мужиками она всегда гутарила: «Заходите, соколики, как живете, соколики?» Вот и прилепили ей «Соколиху». А зовется она, дай бог памяти, кажись, Шубовой или Шубиной. Да если надо, я завтра узнаю, да вы и сами в подворных книгах посмотреть можете.

— А почему, Варвара Платоновна, думаете, что это Марущак со своими натворил? Я имею в виду сожженную машину. Может, это вражеский самолет разбомбил.

— Нет, не самолет. Они это. Думали, наверное, что машина продукты какие везет, вот и налетели, чтобы поживиться, запас сделать да меньше глаза в селах мозолить. Знают, подлые, что в селе сейчас им нос казать нельзя, бон военных сколько, кустика свободного не сыскать. Дезертиры ведь.

— Да,— согласился Смирнов,— это резон. Ну, спасибо вам, Варвара Платоновна, за все, что рассказали. Для нас это действительно очень важно. А не могли бы вы припомнить, кто видел их раньше в этих краях?

— Да многие, товарищ командир, видели. Они и в нашу бригаду прошлой осенью приходили, кукурузу ломали да картошки просили. Я и сама их встречала несколько раз.

— А почему же вы про них в милицию не сказали, их бы задержали, и вам спокойно было бы?

— Да боязно как-то. Вот они тут, под боком. А милиция во-он где... А вот как узнали мы, что машину они обстреляли да красноармейцев погубили, то бригадирша Ольга Климова и говорит мне: «Беги, Варька, в село, найди председателя или военных, которые в Степанидиной хате стоят,— это про вас — и обскажи им все по порядку. Они разберутся что к чему». Я сначала-то Бояркина искала, да не нашла, вот и заявилась к вам.

— Так, так... Все верно. Машину действительно обстреляли они. А скажите, сколько человек их приходило в вашу бригаду?— спросил Смирнов.

— По-разному случалось. Этой весной пятеро было. Один уже старый, весь седой, ко еще бодро держится, а четверо других помоложе, мордастые. Сказывают, что пожилой этот и есть Марущак — ихний главарь, из наших краев родом.

— Значит, старый, говорите? Так зачем же ему скрываться? Ведь его же по возрасту на войну не призовут.

— А лешак его знает, привык, наверное, прятаться да мотаться по нашим краям, ест и бродит, да и молодых за собой водит.

— Как же они вели себя с колхозниками, когда в бригаду наведывались?

— По-разному было. Старый-то все больше молчал, а если и начнет какой из них что-нибудь гутарить, старик цыкнет — он и замолчит.

— А почему же вы их сами не гнали?

— Как же, прогонишь? У них у каждого ружье. Боялись мы...

Выслушав все. что знала оказавшаяся словоохотливой гостья, Смирнов поблагодарил ее и предложил проводить, так как был уже поздний час.

Шли под звездным и таким мирным небом, что не хотелось верить в неминуемый рассвет, который возродит из мрака и опаленные войной деревья, и черные печные трубы разрушенных изб, и воронки.

— А что, Варя, хорошо у вас в станице было до войны?

Смирнов и сам не понял, как у него вырвалась эта «Варя».

— Да у нас и сейчас хорошо,— игриво ответила она, нимало не смутившись, что военный говорит с ней совсем в другом, чем там, при деловой беседе, тоне.— Чем плохо! Вон сколько ребят молодых. Только жаль, что все стриженые.— Она звонко рассмеялась.— Ну -ладно, товарищ командир, спасибо, что проводили. Вот он, мой курень-то,— и она протянула провожатому жесткую, в мозолях ладошку.

Медленно возвращался к себе Смирнов. В ушах все еще звенел переливчатый смех этой рассудительной, веселой и задорной женщины. Она напомнила ему о другой, с таким же переливчатым смехом.

Ирина Яркова работала на уральском заводе, где в 1940-м трудился и Смирнов, расточницей. Всего-то и встретился с ней Александр единственный раз на лыжной прогулке, а запала она ему в душу, ее глаза, волосы, ее смех на всю жизнь. И так уж получилось, что вторая встреча была на вокзале. Сашу Смирнова, своего комсомольского вожака, провожали на службу в армию чуть ли не все заводские ребята. Ирина стояла в сторонке. Уже тронулся состав, когда он подбежал к ней, и она сказала ему только два слова:

— Буду ждать...

С этой минуты Александр считал Ирину своей невестой и никогда, даже в мыслях, не изменял своей первой и верной любви.

Ирина пишет о себе скупо. Все больше спрашивает Александра о его житье. Но он-то знал, каково ей: после 10—12 часов работы учится на курсах медсестер, дежурит в госпитале, ухаживает за ранеными. Смирнов иной раз и хотел бы сообщить ей о себе подробнее, да не та у него служба, чтобы писать, как и что...

В службу эту Смирнов втянулся быстро, ушел с головой. И хоть не имел он специальной подготовки, проявилась в нем та особенная чекистская жилка, которая помогла решить уже несколько интересных дел. Сказалась работа в заводском коллективе, в комсомоле, среди народа, умение распознавать людские характеры.

Особую важность своей работы понял Александр с начала войны, когда нависла над Родиной смертельная опасность. И отвести эту опасность дано не только воинам в открытом бою — танкистам, артиллеристам, пехоте, ко и им — бойцам невидимого фронта.

Вернувшись к себе, Смирнов вытащил из нагрудного кармана блокнот в черной обложке и, заглядывая в него, кратко написал майору Васину шифрованное сообщение о беседе с Варварой. Затем вызвал Сухоручкина и поручил ему передать шифровку по телефону.

К Шубиной Смирнов зашел утром. На пороге основательно осевшего от времени куреня его встретила полная казачка лет под пятьдесят. Капитан не заметил в ней и тени робости при виде незнакомого военного.

— До меня, говорите? Что ж, прошу в дом.

В темноватой горенке она сидела за столом, сцепив узловатые, повидавшие труд руки, и говорила отрывисто и нервно:

— Нечистый их тут носит, проклятых! Да, бывали они у меня, пока я не разузнала, кто они такие. Указала от ворот поворот. Один из них, молодой, мордастый, за каган схватился, а я ему: «Давай, давай, стреляй меня, старуху. Вам только с бабами воевать. С Гитлером-то кишка тонка...» Он бы меня пристрелил, ей-богу, да Марущак его осадил. «А ну, спрячь!— крикнул.— Пошли отсюда».

— Почему вы думаете, что это Марущак?— спросил Смирнов.— Он же вам паспорт не показывал.

— А раньше слышала. Сидели как-то у меня, самогон лакали и промеж собой называли его так, когда он выходил.

— А где они скрываются? Не упоминали в разговоре?

— Упоминали как-то бакенщика какого-то. Под крылышком у бакенщика, говорят, безопасно.

— Ну что ж, товарищ Шубина, спасибо вам за сказанное.— Смирнов распрощался.

На обратном пути у ворот его встретил Сухоручкин.

— Товарищ капитан! Вам срочная телеграмма.

— Давай!

Майор Васин передавал приказ — операцию по розыску и ликвидации банды провести немедленно.

* * *

К Васину стекалось немало сообщений. Вопрос состоял в том, чтобы из их обилия выбрать самые важные, самые главные, которые можно было бы использовать в интересах обеспечения безопасности прифронтовой полосы.

Как-то в политотдел одной из частей в станице Ленинградской зашел инспектор райфинотдела Мещеряков Анисим Григорьевич, Он спросил, нельзя ли видеть комиссара, дело, дескать, есть сугубо секретное. Его проводили в особый отдел части, где он рассказал об интересных событиях.

— Я — Мещеряков,— представился он.— Из района. Работаю в финотделе. Позавчера мы закончили ревизовать соседний совхоз. Вот там мне пришлось столкнуться с одним человеком — ветврачом, по фамилии Коровин,— он улыбнулся: — Фамилия соответствует должности... Этот Коровин у себя в совхозе однажды встретился с мастером ушосдора Витвицким. Ну, посидели, погутарили — сейчас есть о чем поговорить да подумать. Так этот Витвицкий в беседе всячески расхваливал фашистов, их воинские качества, способности. Они же, мол, всю Европу уже завоевали. Осталась только Россия. Я, говорит, их знаю, в прошлую империалистическую с ними воевал, да и в плену у них был, до заключения мира. Культурный они народ, богатый. Вы их, говорит, Апполинарий Федосович, не бойтесь, они вам плохого ничего не сделают. А придут скоро, вот-вот здесь будут или со стороны Ростова, или из Крыма... А когда Коровин высказал ему свои опасения, что они расправятся со всеми, кто служит в советских учреждениях, Витвицкий возразил, что немцы — цивилизованная нация. Они-де, наоборот, культуру принесут в наши края. А что касается расправы, то этому не следует верить, это советская пропаганда. Наоборот, они рассчитывают на большую помощь русской интеллигенции, на ее поддержку. Конечно,— продолжал он,— на тех, кто будет активно с ними сотрудничать. Мне,— заверил он Коровина,— это известно от надежных людей.

Коровин поинтересовался, что он должен делать, чтобы в немилость к немцам не попасть, если они сюда придут?

— От тебя только и требуется,— ответил Витвицкий,— чтобы не соглашался эвакуировать скот в тыл да вывозить другое богатство, как этого требует Сталин, вот и все. Мол, богатство мы нажили, оно нам и принадлежать должно. Куда же его везти?

— А кто он, этот Витвицкий?

— Не очень я хорошо его знаю, живет у нас недавно, кажется, с тридцать девятого или сорокового. Переселенец он. Приехал из-за границы, когда шел обмен: некоторые немцы уезжали в неметчину, а русские да украинцы возвращались к нам в родные края.

— Ну, и что же решил Коровин?

— Говорили мы с ним долго. Я  его убеждал, что Витвицкий неправ. Приводил пример, как в Ростове фашисты, захватив в прошлом году город, тысячи людей расстреляли да в противотанковый ров свалили. Но, видно, все равно колеблется.

— А почему он именно с вами так откровенно говорил? Какой вы дали ему повод?

— Какой? Да вроде никакого повода не давал. Правда, он знает, что в прошлом я у деникинцев был, там и ногу повредил. Да к брат мой Игнатий тоже у них служил.

— А где же он сейчас, ваш брат?

— Игнатий? А леший его знает, где. Я с ним не родычаюсь. Наши дорожки разошлись. Как вылечился я, то так и остался здесь жить и работать. Знаю только, что в тридцатых годах он ушел куда-то.

— И что нее решил этот ваш фельдшер или врач?

— Ветврач он. Я его спрашивал, но он определенного ничего не сказал. Кто его знает, говорит, как быть. Конечно, срываться с насиженного места и уезжать в эвакуацию не очень хочется.

— А что намерен делать сам, этот дорожный мастер?

— Витвицкий? Не говорил я с ним, да и знаю его не очень хорошо. По словам Коровина, он, Витвицкий, якобы сказал, что уже свою судьбу давно решил и никуда эвакуироваться не собирается. Даже обиду высказал, что ему, инженеру-дорожнику, мало денег платят. «Что я у них, говорит, заслужил за эти годы? Кайло с лопатой да сотню рублей?»

— А вам, Анисим Григорьевич, что советовал Коровин?

— Мне прямых советов не давал, врать не буду. Но туманно дал понять, что подумать о его словах надо: «Ведь тебе, Мещеряков, Советская власть тоже немного дала. Ну, кто ты? Счетовод и только. Каждый день костяшками стучишь. А ведь, как ни есть, ты до Советской власти человеком был, хозяином. Ст них, между прочим, и пострадал — ногу они тебе отбили. А что взамен дали?».

— А как вы думаете сами об этих разговорах?

— Я, товарищ командир, вот что думаю: враги они и есть враги — эти фашисты. Не с добром к нам идут. Советской власти я обязан за то, что простила мне прошлые заблуждения по молодости — деникинщину, и благодарил я ее честным трудом. Что касаемо Коровина и Витвицкого, то, думаю, от них вражьим духом смердит, они вместо помощи властям в это трудное время подножку могут подставить.

— Так вы и высказали Коровину?

— Нет, я ничего такого не ответил, только сделал вид, что внимательно выслушал его, и сказал» что о его советах подумаю.

— Ну, хорошо. Вы вели себя правильно. Спасибо вам, товарищ Мещеряков, за сообщение. Когда понадобится нам ваша помощь, пожалуйста, не откажите нам. Обещаем по пустякам не тревожить.

— Если надо — о чем говорить?— Я всегда готов сделать то, что надо. Так я пойду. До свидания, товарищ командир.

— До свидания, товарищ Мещеряков.

Весь этот рассказ стал известен лейтенанту Зеленину, помощнику Васина, потом и самому майору.

— Надо, товарищ Зеленин, разобраться в этой ситуации. Главное — уточнить, кто этот предатель, который поучает Коровина. На каких он намекал «надежных людей?» Понимаете, немцы играют на национальных чувствах некоторой части шовинистически настроенных интеллигентов да на трудностях, которые пришлось нашему народу пережить в довоенный период. Вот откуда ниточка тянется. В общем, жду ваши выводы.

— Хорошо, товарищ майор.

Ликвидация банды

— Товарищ майор, срочная телеграмма из штаба,— доложил капитан Михайлов и подал Васину запечатанный конверт.

Грифом «срочно» майора Васина удивить было трудно. За годы службы в разведывательных органах он привык к сложной, почти всегда не терпящей отлагательства работе. Интересы безопасности государства обычно требовали срочного принятия мер, трезвого учета сил и анализа складывающейся обстановки.

Нечего греха таить, в довоенные годы было иногда и такое, когда некоторые дела, как говорится, и выеденного яйца не стоили, некоторые ретивые службисты из верхов считали их срочными, первоочередными, подлежащими немедленному исполнению. В отдельных случаях в конце делового текста следовала приписка, дескать, «обратите внимание, учтите», дело-де на контроле у высших инстанций. Война как-то все поставила на свои места. Все дела советской разведки были теперь на контроле у самой высшей инстанции — у интересов защиты Родины в этот грозный для нее час.

Раскрыв пакет, Васин водрузил на переносицу очки и быстро пробежал глазами текст. Задержался на последней фразе, затем возвратился к ее началу и еще раз подробно прочитал все содержание.

Командование сообщало, что, по достаточно достоверным данным, некоторое время назад из-за линии фронта на нашу территорию фашистской военной разведкой заброшена группа диверсантов во главе с эмиссаром, в прошлом белогвардейским офицером, которая имеет задание организовать бандитско-повстанческие группы в прифронтовых районах действующей армии, совершать диверсионные и террористические акты, вести разведку. Группа вооружена, экипирована в форму военнослужащих Краской Армии, снабжена фиктивными документами.

Далее указывались весьма общие их приметы и предлагалось принять незамедлительные меры к розыску, задержанию или ликвидации указанной группы. О ходе работы систематически докладывать.

Положив телеграмму на стол, Васин отпустил продолжавшего стоять рядом капитана Михайлова, и, закурив, задумался. Дело серьезное и весьма интересное. Но почему поздно сообщают? «Некоторое время назад...» Речь идет об эмиссаре и его сообщниках. Это могут быть люди, которые согласились выполнять задание немецкой разведки, чтобы не умереть с голоду в концлагерях. Такие не очень-то ретиво выполняют свои обещания, данные немцам. Оказавшись на своей территории, одни часто не выполняли полученного задания, отсиживались в надежном укрытии, передавая своим хозяевам «липу». Другие, имея много свободного времени для размышлений, сами приходили к выводу, что стали предателями и меняли свои намерения — добровольно сдавались первому встречному командиру Красной Армии. Или это агенты, пользующиеся безусловным доверием у немцев. Таких найти не просто — прикрыты они, видимо, надежно. Их случайно, при обычной проверке документов, к примеру, вряд ли обнаружишь.

Где они могут быть сейчас? Возможно, что после выброски, смешавшись с местными жителями и военнослужащими, они уже давно где-то осели. Или, проникнув на пункты формирования, оказались в составе войск действующей армии.

А не банда ли Марущака имеется в виду? Нет, не похоже.

Васин развернул карту. Так куда же все-таки направили свои стопы непрошеные гости? Если они ставят своей целью организацию бандитских групп, то для этого потребуется не только подходящий контингент, а и базы для укрытия, и оружие, и радиосвязь, и питание. А где они, эти базы и укрытия? Если их задача — вражеские действия в тылу нашей армии, то возможны всякие неожиданности, прежде всего, в прифронтовой полосе.

На карте нанесены различные данные о войсках и гарнизонах Красной Армии подведомственного ему района. Васин сопоставлял, прикидывал. Определил наметки плана действий и пригласил своих помощников для совета.

— В первую очередь,— поставил задачу майор,— надо тщательно проверить, нет ли такой группы в прифронтовой полосе. Враг вышел на побережье, усиленно рвется на юг и юго-восток, ему нужен наш хлеб, наша нефть, наш уголь! Без этого он долго воевать не сможет. Поэтому абвер, безусловно, потребует от них активных действий. Их устремления к морскому побережью здесь диктуются не только желанием овладеть южными здравницами, а и морскими путями, которые бы выводили к нефтеносным районам и в глубокие тылы нашей страны. И чем активнее начнет действовать заброшенная к нам абвером агентура, тем успешнее будет продвижение фашистских войск.

Наша задача — выявление и парализация действий их разведки в прифронтовом районе.

В пятнадцать часов от Смирнова возвратилась группа командиров, выезжавших туда в связи с ликвидацией банды Марущака. Они подробно доложили об операции.

Предположение, что банда была группой, о которой говорилось в телеграмме, отпала окончательно. Но и эти люди оказались не менее опасными и коварными врагами. Установить и взять группу вахмистра оказалось не просто...

* * *

Утро выдалось теплое, солнечное. Над землей висела сизоватая дымка, остро пахло свежескошенной травой, спеющими яблоками. Смирнов поднялся, вышел в сад и по установившейся еще в мирное время привычке сделал зарядку, обмылся до пояса колодезной водой и пошел в хату. Навстречу ему вышел Сухоручкин.

— Заскучал, старшина, без настоящего дела?

— Заскучал, товарищ капитан.

— Что ж, будет дело, К восемнадцати часам собери всех. А сейчас позавтракаем, и я поеду в сельсовет, затем в район. Да и с командованием воинской части надо встретиться.

Смирнов уже знал, что Васин доложил суть его предложения по ликвидации банды, на что командование дало свое согласие.

На следующей неделе в один из дней, когда солнце еще только начинало клониться к западу, группа Смирнова вместе с бойцами местного формирования самообороны и сотрудниками милиции в сопровождении еще не ушедшего на сборный пункт Петра Крюкова отправилась в сторону, где недавно были замечены бандиты.

Ехали на двух автомашинах километров тридцать до станицы Киевской. Остановились у здания стансовета. Разыскали председателя, старика лет шестидесяти, только неделю назад заменившего на этом посту своего сына, ушедшего в действующую армию.

— Что вам, папаша, известно о людях, укрывающихся от фронта?— спросил Смирнов.

Старик не спешил отвечать. Он оглядел приезжих, обратил внимание на работников милиции, на Петра Крюкова, которого хорошо знал, только тогда, понизив голос, ответил:

— Водятся тут такие, только мы не знаем точно, где они скрываются. А тревожат они нас часто: то в стаде теленка возьмут, то на мельнице мешок муки реквизируют. Действуют, как рассказывают потерпевшие, от имени районных органов милиции.

— Где же они все-таки скрываются?

— Где точно, не знаю,— вздохнул председатель,— единственно, что хорошо мне известно, так это то, что один из них — наш, местный, в прошлом житель станицы Марьинской, по фамилии Марущак. Считался пропавшим без вести еще в двадцатых годах, вдруг объявился. Кто остальные — не знаю. Думаю, что они не местные, поэтому никто из потерпевших их не узнает, Если бы были местные, даже из других станиц, кого-нибудь да опознали бы... А прячутся — мест у нас много: и большой лесопитомник рядом с рощей, и дальше — прибрежные плавни по Кубани аж до Варениковской.

— Кто-то их все же укрывает а, Степан Никитич? Как думаешь?— вступил в разговор Крюков.

Председатель отозвал Крюкова и Смирнова в сторону и сказал приглушенно:

— Наведайтесь до Никифора Гнилицкого, что у берега живет, ближе к Варениковской, бакенщик он...

— Думаете, он?

— Точно сказать не могу, но проверить надо. Гнилицкий, вроде бы, с Марущаком у белых служили. Возможно, и теперь якшаются.

— Этот Гнилицкий, говорите, бакенщик?— Смирнов вспомнил, что и Шубина говорила о каком-то бакенщике.— Да, бакенщик. Ну, хорошо. Спасибо вам за информацию. Пригласите к себе в сельсовет работников лесопитомника и лесника. Надо с ними побеседовать.

Председатель тут же послал за людьми.

Во второй половине ночи группа Смирнова, разбившись на три части, с проводниками во главе двинулась врайон предполагаемого укрытия банды. Шли, соблюдая осторожность и маскировку.

Решили так: одна группа с работниками милиции и Крюковым зайдет со стороны реки и прикроет дом Гнилицкого и прилегающие к нему заросли, другая сделает засаду у выхода из рощи к камышам у проторенных троп и до утра возьмет их под контроль. Учитывая, что бандиты действуют, в основном, ночью, Смирнов предположил, что их удастся встретить именно здесь, на тропах, когда они возвращаются к своему гнезду. Засада расположилась полукругом к зарослям, растянулась метров на четыреста, перехватив три тропы.

Долго ждать не пришлось. Двое красноармейцев и милиционер увидели на своей тропе силуэт человека. Подпустив его на расстояние вытянутой руки, один из солдат неожиданно схватил неизвестного и потянул на себя. Тот упал и быстро был скручен по ногам и рукам. Доложили Смирнову.

— Кто такой?— спросил захваченного капитан.

— Я рыбак, иду к реке,— без запинки ответил задержанный.

— Документы!

— Документов при себе не имею. А фамилия моя Юхимчук Петр Остапович.

— Чем ловить-то намеревались, гражданин Юхимчук,— карабином? А зачем столько продуктов несете с собой? Их на десяток человек хватит.

Захваченный молчал.

— Ну, хватит дурака валять. Вы из группы Марущака и молчанием лишь усугубляете свою вину. Где прячутся остальные?

— Ладно. Развяжите. Покажу.

— В доме у бакенщика есть ваши?

— Сейчас нет. Все там,— Юхимчук махнул рукой в сторону камышей.

— Сухоручкин,— обратился Смирнов к старшине,— снимай группу Крюкова. Пойдете правее нас, по-над рощей. А мы двинемся по берегу. Сигнал к действию... В общем, услышите выстрелы — подключайтесь. Пошли!

Юхимчук уверенно двинулся по еле заметной тропинке. Рассыпавшись цепью, красноармейцы двинулись следом.

Светало. Где-то совсем рядом крякнул утиный выводок. Зябкий ветерок шелестел метелками камыша, и это скрадывало шаги. К шалашу удалось приблизиться незаметно.

— Здесь!— шепнул Юхимчук.

Смирнов махнул рукой, и группа броском кинулась к шалашу, оставив для прикрытия пулеметчика. Но получился небольшой просчет: часовой, который в тот момент отошел в сторону, услышав шум, выстрелил наугад, а следом бросил гранату.

В ответ открыли огонь группа Смирнова и подоспевшие бойцы Сухоручкина. Завязалась перестрелка, затем все стихло. Смирнов воспользовался паузой:

— Послушайте, Марущак! Сопротивление бесполезно. Вы окружены. Даю вам три минуты. Не сдадитесь — будете уничтожены.

В ответ вновь захлопали выстрелы.

— Огонь!— скомандовал Смирнов.— Гранаты!

Шалаш загорелся. Выбегавшие из него бандиты тут же падали замертво. Двое, проломав противоположную камышовую стенку, отстреливаясь, кинулись к реке, но там их встретила пулеметная очередь.

— Тушить шалаш!

Но тушить уже было нечего. Растащили остатки, сложили в кучу оружие бандитов, их вещи.

Банда была ликвидирована.

От реки два милиционера вели под руки здоровенного, густо заросшего детину. Он волочил ногу и матерился. Сзади с ручным пулеметом наперевес шел красноармеец.

— Товарищ капитан,— доложил он.— Второго насмерть. Там лежит. Кажется, главный.

Да, это был Марущак. Бесславной смертью кончил свою жизнь вахмистр, оставив о себе недобрую память.

Их сложили рядом — шестерых убитых вместе со своим атаманом. Юхимчук тоже оказался с ними. Его достала своя же пуля из шалаша.

Подошла группа Сухоручкина от рощи. Крюков оказался серьезно раненным. Его тут же перевязали, стали сооружать носилки.

— Ну, как ты, Петр Мефодьевич?— склонился над ним Смирнов.

Крюков открыл глаза, попытался улыбнуться.

— Ничего... Вот только... на фронт... собирался.

— На фронте ты уже побывал. Быстро в машину его! И в госпиталь, Акимыч,— отыскал он глазами своего шофера.— Чтобы мигом! А этому оказать помощь здесь.

Оставшийся в живых бандит по фамилии Фролкин сидел на пне, вытянув простреленную ногу и покачиваясь, как маятник, вперед-назад, глухо стонал и продолжал матерно ругать себя, «этого старого хрена Марущака», красноармейцев.

Смирнов приказал осмотреть район, но Фролкин подозвал его и сказал:

— Не теряй время, капитан. Семеро нас было.

Это же подтвердил и бакенщик, которого задержали в доме. При обыске в подполье и на чердаке обнаружили несколько ящиков с патронами и гранатами, десяток винтовок. Боеприпасы были взяты с сожженной у станицы Варениковской машины.

Первые показания захваченный бандит дал уже в пути. Ему смазали йодом рану, перебинтовали ногу, и он перестал стонать и чертыхаться. Фролкин — дезертир, в банде с осени 1941 года.

— Скажите, Фролкин, какие у вас были связи с другими группами?— спросил Смирнов.— Есть ведь кроме вашей и другие?

— Одну группу знаю. Но она не хоронится, как мы. Старшим там у них какой-то интендант. Среди военнослужащих ходит открыто, а фактически занимается, в общем, своими делами. Был он как-то у нас. Наш старик к этой встрече готовился очень тщательно. Побаивался почему-то его. А тот прибыл к нам — этакая важная птица с кубиками в петлицах. Вел себя высокомерно, высказывался начальственным тоном. А вот их разговора, не обессудьте, не знаю: меня они, как только начали о своих делах говорить, из шалаша выпроводили. Велели никого не впускать, даже наших.

Смирнов задумался. Что это? Фантазия бандита, вымаливающего себе жизнь? Кто этот «интендант» и какова его роль? Непоследовательные и сбивчивые показания Фролкина не прояснили этого.

... Допрос захваченного длился не один день. О себе и обстоятельствах, при которых он стал бандитом, Фролкин рассказывал неохотно, скупо. Бывший грузчик одного из приморских рыбокомбинатов. За четыре года до начала войны был осужден как расхититель готовой продукции. Пока отбывал срок наказания, жена вышла за другого и уехала с ним в Сибирь. Из заключения вернулся досрочно, по амнистии. Несколько месяцев промышлял случайными, сомнительными заработками. А когда его образом жизни заинтересовалась милиция, поступил в порт на штатную работу, но проработал недолго — началась война. Через несколько дней он был мобилизован на военную службу. Сразу после зачисления в маршевую роту и отправки в действующую армию стал думать о побеге. Насмотрелся на потоки раненых, несколько раз побывал под бомбежкой. Во время одного налета вражеской авиации и ушел. Скрывался один в глухих местах, пока однажды не набрел на двух таких же, как и сам, кормивших комаров и вшей в прибрежных плавнях. Поняли друг друга без особых объяснений. Те двое предложили ему примкнуть к их «куреню».

— Много не обещаем,— сказал один из них,— но пожрать будет что, да и запить чем найдется. Добудем.

Так из дезертира Фролкин превратился в бандита. Скрываясь от людей, «воинство» но ночам выходило в село на добычу. Брали где без хозяев, а где и при них, угрожая оружием.

Наступила осень. Один из них, в прошлом житель этих мест, вспомнил о какой-то дальней родственнице, одинокой старухе, которая обитала недалеко в селе. Убедившись в надежности старухи, переселились к ней. Зимовали в подполье.

Как-то, потчуя постояльцев ужином, хозяйка сожалеючи поведала, что они, горемычные, мол, здесь не одни такие. В село за последнее время стал наведываться здешний станичник, вахмистр Марущак, который, бог знает, сколько уже прячется от Советов. Она и устроила им встречу с ним.

Вахмистр начал без обиняков:

— Кто вы и ваше прошлое меня не интересует. По мордам и фракам вижу, что за господа такие. Желаете — присоединяйтесь к нам. Будем гулять вместе. Кто продается энкаведистам — из-под земли достану. Пока в этих местах жить станем, дальше будет видно.

На новогодней попойке у бакенщика Никифора Гнилицкого «атаман» познакомил их еще с тремя своими «вольными казаками», как он их представил. Так их стало семеро. Из схрона от старухи они вскоре ушли и обосновались в доме этого бакенщика.

— Какая же была цель у вас? Что намеревались делать, кого ждали?— спросил Смирнов.

— Программы, как говорил атаман, никакой. Главная цель — выжить, ждать, когда переменится власть. А пока это совершится, где можно гадить большевикам. А там — придут немцы...

Прочитав показания Фролкина, Васин и его сотрудники заинтересовались главным: на каких условиях «атаман» и «интендант» сообщничали, для каких целей встречались? О том, что в эти края заброшен шпион абвера — «посол» и что действует он под видом интенданта, Васин уже знал. Вот только где он действует? И почему с ним был связан Марущак, на какой основе базировалась эта связь? Нельзя ли воспользоваться тем, что Фролкин один раз видел «интенданта» (может быть, и не раз) и знает его в лицо?— размышлял Васин.

Фролкин, когда Смирнов его спросил, мог бы он узнать « интенданта», ответил:

— Я скажу, но гарантирует ли это мне жизнь?

— Это решит суд. Но помощь ваша, безусловно, зачтется.

— Темно уж было, лица его я не рассмотрел, врать не хочу. Но в шалаше горела коптилка, и я хорошо запомнил родинку у него на скуле, снизу. Я как раз нагнулся прикурить от коптилки, она на ящике стояла. А этот интендант... как же он сидел... ага, вот так, правым боком. Все верно, родинка с правой стороны на подбородке, снизу...

Рыжий доктор

В станице Кущевской, что раскинулась на реке Ея вдоль железнодорожной магистрали, ведущей на Батайск и Ростов, разместился фронтовой госпиталь, в котором залечивали раны командиры и бойцы, воевавшие в Крыму.

Шли бесконечные разговоры о былых боях. «Лежачие», прикованные к кровати, и «ходячие»,— выздоравливающие — они были очень разные по возрасту, по характеру, по национальности. Но было одно, объединяющее этих людей,— оптимизм, вера в то, что, несмотря на трудные бои, на отступления, враг будет побежден. И многие мучались больше от вынужденного безделья, чем от ран, с нетерпением ждали радиосводки о положении на фронтах. Радовались, если слышали, что на каком-то участке враг остановлен, скрежетали зубами при сообщении, что враг где-то еще продвинулся, занял какой-то участок нашей территории.

Несмотря на бдительность врачей, мало-мальски залечившие раны норовили сбежать на фронт, и некоторым это удавалось...

В одной из палат, на второй кровати от дверей лежал мужчина лет пятидесяти. Он не вступал в разговоры, только слушал, что рассказывали бывалые, хотя и молодые воины. Ведь иные отступали с боями в кубанские края с самой границы.

Это был Петр Мефодьевич Крюков, получивший пулевое ранение в бедро при ликвидации банды. Крюков слушал, сравнивал рассказы с тем, что пришлось пережить ему в гражданскую, и думал про себя: да, большая война идет, не сравнить с прошлой.

— А вы, батя, тоже воюете?— спросил молоденький красноармеец с соседней койки.

— Да, сынок, воюю. Стаж у меня в этой войне невелик — вот эта рана. Но в жизни-то своей повоевал. Тебя еще и на свете, наверное, не было, когда я на коне эти края от деникинцев да других бандитов очищал.

И Петр Мефодьевич, видя, как внимательно слушают его раненые, начал рассказывать о жизни на Кубани. Он поведал о трудных годах гражданской войны и о том, как организовались тут колхозы, как пришлось биться с кулаками, укрепляя новую жизнь.

— Теперь не узнать нашу Варениковскую. Если бы вернулись сюда бывшие, не узнали бы своей станицы. Одной только рогатой живности в колхозе более трех тысяч, не считая овец да свиней. Многое за эти годы понастроили колхозники. Вот, к примеру, у нас: фермы новые, большой клуб, своя электростанция, детские ясли, две новые школы. А сколько куреней новых. Ого-го! Зажили мы добре последние годы; о хлебе, что его не хватит до нового урожая, и забыли думать. По-городскому стали жить да одеваться наши колхозники. Он помолчал и добавил: — Вот только удержим ли мы фрица за проливом...

— А где же вас ранило?— спросил тот же сосед по койке.— С самолета, наверное.

— Да нет, не с самолета. Объявился у нас один бандюга, бывший вахмистр. Он в шайке царского полковника Лаврова состоял. А потом где-то сгинул. Но ненадолго. Прошлой осенью снова появился в плавнях. Вот и попал я там с бойцами в переделку. Застукали мы бандюг, да только досталось и мне. Теперь вот бедро заживает плохо, видно, старые кости худо срастаются.

— А кто у них старшим был?—спросил от окна раненный в голову боец. Из-под бинтов у него виднелась только нижняя часть лица.— Я ведь в здешних краях родился. Вот вы говорите о Варениковской. Это моя родная станица.

— Вот как!— оживился Крюков.— Земляк, стало быть. Фамилия того бандюги Марущак, он из другого села. А вот ты скажи, ты-то чей будешь?

— Желтовы мы, может, знаете?

— Так ты Желтов? Не Гавриила, случайно, бывшего мельника нашего сынок?

— Его, мельника. Степан Желтов. Вывезли нас в тридцатом на Ставрополыцину, в Дивенский район. Там и живем до сих пор.

Палата притихла.

— Стало быть, из кулаков ты, браток, да?— спросил сосед Крюкова. Как же тебе Советская власть оружие доверила?

— Кулаки? Да что я помню о том времени, когда в отцовском доме находился? Мал еще был. А вот как жил до ухода ка войну, могу сказать. Мы с матерью да с сестренкой Варькой в высылке одни оказались. Батя в дороге где-то без вести пропал. Было, конечно, трудно сначала. Одна ведь мать работала. Потом хатенку построили, начали обживаться. И что вы думаете, сейчас там у нас? Большущий колхоз стал, много техники, освоили больше шестидесяти тысяч гектаров земли... А жили как! Я, например, за сороковой год с женой заработал около ста пудов только одной пшеницы. Хлеб круглый год белый, а вот кулаками были — мать только по праздникам такой давала. Да и до хлеба было что есть. В базу корова, свинья, овцы, птица. Во какая жизнь пошла. Бывало, соберутся деды, те самые кулаки, и гутарят да посмеиваются сами над собой о том, за что в прошлом держались.

— Но были и настоящие толстосумы,— возразил Петр Мефодьевич,— вроде Мещерякова. Я, к примеру, с гражданской только шашку да папаху привез — гордость казака, а за пазухой ни гроша не было. Ну женился, нажили сынов, а кормить-то их нечем было. Землю дали, а с чем к ней приступиться? Ни скота, ни машины. Вот и пошел на поклон к тому толстомордому Мещерякову. Ему и до революции жирно жилось. И после гражданской. Появился дома не с пустым кошелем, было за что зацепиться. Правда, все, что за чужой счет нажил, то и пошло прахом. Выжили мы его тогда из станицы, ушел он.

— Правильно, земляк... Не знаю, как звать, величать-то вас...

— Петр Мефодьевич.

— Это точно, Петр Мефодьевич. Были мироеды, что против власти шли, а за ними иной раз и середняки тянулись, поддавались на их агитацию. Я еще мальчонкой был, но помню выстрелы по ночам. Разговоры слышал: палили из обрезов по активистам да красного петуха пускали. Было... Да вы об этом могли бы много порассказать. Я — о другом... Вот тут кто-то спросил, как же, дескать, мне, кулацкой породе, оружие доверили. Я так скажу: правильно нас выселили. Было за что. Но потом-то, когда работать стали на новом месте, хозяйство подняли, хлеб стали государству сдавать, другими же людьми стали. А как работали! Ордена за труд получали, и никто нам прошлым глаза не колол. Наш колхоз, что у станции Дивное, уже миллионером перед войной этой стать был должен. А что помешало? Гитлер этот окаянный. Как началась война, к нам приехали в район военные уполномоченные. Собрали народ, побеседовали и спросили, как наше мнение, пойдем ли мы воевать за Советскую власть? Мы от такого вопроса опешили. Как. же, думаем, так? Нас как-никак врагами этой власти считали и вдруг такое спрашивают. Значит, в трудный для Родины час доверяют нам! Выступили наши мужики, сказали: благодарим за такое отношение к нам и готовы хоть сегодня явиться куда скажут. А что касается фашистов, которые явились «освобождать» нас от Советской власти, то мы их это делать не просили. На этом уполномоченные и уехали. А через неделю-другую вышел приказ: призывной возраст — явиться в военкомат. Я, к примеру, добровольно пошел. Взяли; хотя с трудом... Так что нашего брата сейчас много в Красной Армии воюет.

— Вот оно как, браток,— вступил в разговор, лежавший рядом раненый командир, старший лейтенант,— А что у тебя с головой?

— Да не с головой, с глазами. Нерв какой-то. Осколком...

— Поправишься, казак. Не горюй. Слушай, Степа, вот ты земляками интересуешься. У меня во взводе, между прочим, ребята с Кубани были. Лихо воевали. За спину других не прятались. Но, понимаешь, встретились мне недавно на берегу Керченского пролива, около села Баксы два человека. Тоже кубанцы. Там меня ранило. Приволокли меня санитары да сопровождающий старшина с передовой б село. Наш медсанбат далеко был, на фланге. Ну, кинулись они искать какого-нибудь медика. Нашли. Заносят меня в дом. Встретили нас двое, видно, муж и жена.

— Вы врачи?— спрашивает старшина.

— Да, — отвечают, но как-то неуверенно и не торопятся распоряжаться насчет меня, потому что в убежище собираются идти. Вокруг села трескотня автоматная да мины рвутся.

— Окажите, пожалуйста, помощь нашему командиру, ранен он.

— Ну, ладно,— говорят,— несите в соседнюю комнату, ложите на диван.

Врач, здоровый, рыжий, рябоватый мужик. Положили меня, оголили бок, он промыл рану, укол сделал. Жена бинтует.

— Бедро у вас серьезно повреждено, молодой человек,— говорит мужчина,— нужно госпитальное лечение.

— Спасибо, доктор,— ответил я. — Вот только где этот госпиталь найти в такой заварухе?

— Но как же нам с вами поступить?

— Не знаю,— ответил я им.— Бы у не, пожалуйста, сделайте все возможное.

И вдруг этот эскулап начинает вести какой-то странный разговор:

— Вот вы в Красной Армии,— говорит,— воюете, вижу, что старший лейтенант — три кубика в петлице, небось, коммунист, а до чего же вы дослужились? Вас даже вынести из боя да перевязать толком оказалось некому. А если сейчас немцы придут?

— Не дойдут они сюда скоро,— отвечаю,— не тревожьтесь. Ну, а если прорвутся, то живым сдаваться не собираюсь, найду что сделать... Вы же вот не боитесь, не убегаете?

— Да мы что? Мы не военные, нас с женой в армию не мобилизовали, белобилетники оба...

— Ну, все равно, если придут сюда фрицы, вам не сладко будет.

— Не пугайте нас, уважаемый. При большевиках ли, при немцах ли — нам все равно, кого лечить. При немцах, может быть, далее лучше будет. Культурная нация.

— Культурная, говорите?— Я аж задрожал и, если бы не рана, показал бы этому типу...— Это какую же культуру они нам несут? Виселицы да лагеря, колючкой обгороженные?

А он, паразит, отвечает:

— Пропаганда это. Вы предвзято оцениваете все.

А тут усилилась бомбежка, да артиллерия стала бить по селу, стены затряслись, окно дзинькнуло — осколки посыпались.

— Идемте в убежище,— предлагает мне рыжий доктор.— Вы же умный человек, должны понимать, что война проиграна. А мы с женой обещаем скрыть, что вы командир. Вылечим, дело сами себе найдете при новой власти. Сегодня-завтра они же все одно здесь будут. Соглашайтесь, зачем зря погибать. Потом сами спасибо нам скажете.

Меня и без этого провокатора боль донимала, а тут еще он... Послал я его к такой матери, крепко завернул, от всей души. Его как ветром сдуло. Но, думаю, не от слов моих, а жена его с крыльца как раз позвала, увидела, что к дому наши бегут.

— Пошли,— говорит,— Евстафий! Евстафий — только имя и осталось от него.

— А сам-то он что же?— спросил странно взволнованным голосом Степан.

— Сам? Сам убежал. А через минуту в комнату забежали старшина и один красноармеец.

— Товарищ старший лейтенант,— говорят,— мы за вами. На переправе грузится транспорт на тот берег. Фрица отогнали.

— Хорошо, старшина,— говорю им,— только вначале надо найти этих врачей.

— Мудрено найти-то, забились куда-нибудь в погреб от бомбежки. А что, благодарить хотите?

— Ага,— говорю,— поблагодарить.— А сам думаю:— «Поблагодарил» бы их, если бы время было».

На переправе я сознание потерял. Очнулся только в палате, когда на твердой земле оказался — на косе Чушка.

Все молчали. Думали. Как-то не верилось, что среди самых человечных людей на земле — врачей могут вот такие быть. Молчал и Степан. «Неужто это брат его старший, Евстафий? Рыжий и рябой. Нет, нет,— успокаивал себя Степан.— Откуда у Евстафия профессия врача».

А Крюков сразу понял, что речь идет об их станичнике, уехавшем когда-то в Ростов и окончившем там медицинское училище. Вон он какой «врач-то» получился... Но ни словом не обмолвился Петр Мефодьевич. Зачем травить душу парню, вышедшему на ровную дорогу новой жизни, пострадавшему в боях за эту жизнь.

... Выздоравливающего директора МТС Крюкова навестил лейтенант Зеленин из штаба Васина. Долго беседовали они в углу коридора. Затем Петр Мефодьевич привел из палаты старшего лейтенанта Родионова. Зеленин беседовал с ним и что-то долго писал в своем блокноте.

3. Солдаты тайного фронта

Человек с родинкой

Капитан Михайлов давно не видел своего начальника таким озабоченным. В последние дни, после получения телеграммы из центра, Аркадий Павлович и сам чуть ли не сутками бывал на ногах, и подчиненным не давал покоя: ведь где-то здесь, за спиной у сражающейся армии, притаился и уже действует враг. Пылили по дорогам машины, прочесывали округу патрули, копались в документах штабов и военных комендатур дотошные проверяющие.

И вот первый, дающий какую-то надежду результат,— сообщение из небольшой предгорной станицы Ново-Дмитриевской. У местной жительницы квартирует группа военнослужащих Красной Армии, которая занимается заготовкой фуража и сена для кавалерийских частей. Старшим является техник-интендант первого ранга Вальков. В группе, кроме него, старшина и два красноармейца. Днем они дома не бывают, разъезжают по окрестным колхозам и совхозам, где закупают фураж;, сено и вывозят его к ближайшим железнодорожным станциям. Расплачиваются чековыми требованиями.

Хозяйка — Марфа Кононова, коренная жительница сзла, солдатка. Муж ее Павел и два сына с осени прошлого года находятся в действующей армии. До начала войны муж Кононовой работал механиком в райцентре, на элеваторе, сыновья учились в школе, а летом работали в колхозе трактористами.

На столе у Васина лежало уже немало донесений о группах военнослужащих, находящихся в командировках или оторванных так или иначе от своих частей. Одни не вызывали никаких подозрений, другие давали какие-либо поводы для проверок и перепроверок. Но лишь сообщение капитана Чаянова заинтересовало майора по-настоящему. Прочитав его, он возбужденно заходил по кабинету:

— Это уже кое-что... У Фролкина-то в показаниях — тоже интендант. Это уже интересно.

Михайлов передал Васину письмо. Майор глянул на адрес:

— От супруги.

И тут нее вскрыл конверт. Помощник хотел было уйти. Понимал: минуты, когда фронтовик читает письмо из дома,— особые минуты. Он будто переносится туда, к родным и близким, вместе с ними делит их заботы, трудности, радости. Не надо человеку мешать в такой момент... Но майор остановил его:

— Подожди, Иван Степанович. Посмотри, какая рука! Правда, замечательная рука?

На тетрадном листке — обведенная карандашом пухлая детская ручонка.

— Замечательная, Аркадий Павлович,— улыбнулся капитан.— Дочь?

— Она самая, Верка! Супруга пишет, самостоятельная девица. Сама-то она на заводе пропадает. Мины вымачивает...

Васин убрал письмо в стол, сразу перенесся с далекого Урала сюда.

— Мины... А тут под нас норовит подложить мину какая-то сволочь. Вот что, капитан, вызови-ка ко мне срочно Чаянова.

Майор считал Чаянова не просто способным работником, он видел в нем талант разведчика. И кроме того, этот талант сочетался с отвагой, готовностью пойти на самое опасное дело. Майору случалось и останавливать Чаянова, когда видел неоправданный риск.

Бывший работник прокуратуры, Чаянов уже в первые дни войны оказался на фронте. Роль заместителя политрука представлялась ему слишком спокойной. Под селом Вергулевкой, что в Донбассе, пошел с двумя красноармейцами в разведку. Попали в переплет. Один боец был убит, второй тяжело ранен, а Чаянов, расстреляв все патроны и уложив немало наседавших на него фрицев, бросил себе под ноги гранату. Но она, как назло, не взорвалась. Разведчиков схватили, заперли в какой-то сарай.

Ночью боец умер.

Чаянов ощупал прочные бревенчатые стены сарая. «Сработано на совесть,— досадовал он.— Не уйдешь». Потом мелькнула надежда: а если через крышу? Вскарабкался в углу по выступам бревен, пошарил в темноте — потолка нет, крыша камышитовая.

Шаги часового за стеной то утихали, то звучали отчетливо. Чаянов понял: ходит вокруг сарая. То усиливались, то слабели порывы ветра. Это радовало: не будет слышна его работа. Он рвал спрессованные временем, одеревеневшие стебли. Руки стали липкими от крови — порезал о камыш. Наконец в лицо пахнуло прохладой, а через минуту он уже выбрался на крышу. Часовой как раз зашел за угол, можно было уходить: темень ненастной ночи поможет укрыться. Но Чаянов остался самим собой: уходить вот так просто?.. «Черта с два,— думал он,— я вам оставлю свою визитную карточку». Он сполз к самому краю крыши и стал ждать приближения часового. Немец даже не ахнул, когда что-то свалилось на него сверху, железными тисками сжало горло...

К своим он явился вооруженный немецким автоматом. Но слишком уж схематичными показались обстоятельства побега; кроме того, потерял бойцов, побывал у врага, а сам жив-здоров?.. Хотя и возражал батальонный комиссар Майсурадзе, Чаянова взяли под стражу, начали следствие. Кончилось оно, к счастью, очень быстро. На участке полка немцев потеснили, была освобождена Вергулевка. Следователь, ведущий дело Чаянова, нашел описанный в протоколе допроса сарай, дыру в крыше и даже поговорил со стариком, который рассказал, как какой-то отчаянный хлопец порешил немчуру и ушел...

Васин встретился с Чаяновым случайно: им одновременно вручались награды.

— Знаешь, какой это человек!— сказал ему давний знакомый — майор Мансуров.— Герой! У нас в полку все такие.

— Может, поделишься?— пошутил Васин.— В моем ведомстве тоже герои нужны.

— Ничего не выйдет.

Но Васин просмотрел личное дело Чаянова, узнал, что он по образованию юрист, и через месяц, став капитаном, прибыл в его распоряжение...

Чаянов пришел по вызову Васина под вечер.

— Немного задержался, товарищ майор. Был в комендатуре. Любопытную деталь раскопал: старшим у заготовителей этих зарегистрирован не техник-интендант первого ранга, а старшина Ситько из резервной воинской части, полевая почта 28476.

— Так, так... Надо подумать. Повторно проверять документы, прощупывать их было бы неосторожным. Как считаешь, капитан? Если эти действительно наша интендантская служба, то ничего. А вдруг те, кого разыскиваем? Спугнем преждевременно излишним вниманием, несозревшее дело загубим. Задержать? Но оснований пока недостаточно.

Васин вызвал Михайлова:

— Срочный запрос в полевую почту 28476 на старшину Ситько.

Утром следующего дня на запрос Васина о заготовителях из воинской части, где они числятся убывшими, поступил далеко не удовлетворивший его ответ. В нем сообщалось, что резервная войсковая часть, полевая почта 28476, действительно дислоцировалась в их районе до конца 1941 года, затем, после окончания формирования, была отправлена в распоряжение одного из фронтов. Другими данными отвечающий не располагает.

Загадка оставалась загадкой. И так и этак прикидывал Васин. Может, это дезертиры, прикрывающиеся документами этой части, полученными еще в период принадлежности к ее составу? Может быть, выполняли задание командования, а затем, узнав, что часть ушла на фронт, несколько «задержались» в спокойных условиях глубокого тыла?

Вечером, отпустив Чаянова, майор проинструктировал его: держать заготовителей под контролем. Преждевременно не пугать их и не компрометировать, если окажется, что они действительно те, за кого себя выдают.

— На днях,— заверил Васин,— начнем осуществлять план, который я сейчас согласовываю с командованием воинской части.

Осуществление этого плана началось через три дня.

Утром в зеленое предгорное село Ново-Дмитриевское прибыла и разместилась в районе дома Кононовой шумная и обремененная техникой, конным обозом и дымящей походной кухней группа артиллеристов; часть или подразделение — несведущий глаз так просто не разберет. В селе, в благоухающем разноцветьем воздухе сразу запахло дымом, бензином, нагретым на солнце металлом. Командовал артиллеристами молодой, энергичный младший лейтенант.

Прибывшие ходили по хатам, уточняли наличие свободных мест и устраивались на ночлег. Когда уже село солнце, группа бойцов во главе с молоденьким и низкорослым командиром зашла в хату Марфы. Младший лейтенант, встретив хозяйку у порога, спросил, нельзя ли ему разместить у нее несколько красноармейцев?

— А кто вы, сынки, будете?— ответила вопросом на вопрос хозяйка.— Да вы заходите до хаты,— и, пропустив пришедших, сама вошла за ними.

— Младший лейтенант Бодыков!— браво, с восточным акцентом представился хозяйке командир.— Мы, как бы это вам сказать... пушкари.

Бодыков рассмеялся. Улыбались и бойцы.

— Стоят у меня уже. Их спросить надо. Если они не против, потесниться можно.

На разговор из соседней комнаты в расстегнутой по-домашнему гимнастерке и без ремня вышел высокий пожилой военный со знаками отличия техника-интенданта первого ранга.

— В чем дело, младший лейтенант?

— Товарищ техник-интендант первого ранга! Командир огневого взвода младший лейтенант Бодыков. Разрешите обратиться?

— Да, обращайтесь.

— Мы зашли насчет размещения наших красноармейцев в этой хате. Хозяйка не возражает.

— Здесь занято. Поищите в других домах, где свободно. Ведь в селе немного войск, так ведь? Я думаю, место найдется?

— Место-то найдется, да вот какое дело: нам нельзя далеко от матчасти уходить.

— Ничего, найдете место поблизости. Можете идти, младший лейтенант.

Выйдя от Кононовой, Бодыков чуть было не пустился бегом. Но нельзя: он был с бойцами. Только спустя полчаса сумел передать по полевому телефону:

— Товарищ пятый? Я — Крым-2. Калибр снаряда точно соответствует калибру орудия.

— Пятый вас понял,— ответили в трубку.

— Так... Положение проясняется.— Капитан Чаянов, едва положив трубку, стал составлять шифровку в штаб Васина о том, что у «интенданта» на подбородке, с правой стороны,— родинка.

С рассветом улица, где стоял дом Марфы Кононовой, зашумела и заметно оживилась. В садах и огородах, а то и просто на обочине заросшей травой сельской улице, под развесистыми тополями разместились наспех замаскированные пушки, автомашины, тракторы. В огородах подальше от людского глаза стояли большие, покрытые новым добротным брезентом, странные, ранее невиданные автомашины с покатыми назад кузовами. Возле них неотлучно находился красноармеец с винтовкой, близко никого не подпускал.

В армейский лексикон уже просочилось песенное слово «катюша». И хоть назвали этим ласковым словом секретный по тому времени реактивный миномет, его очень быстро стали узнавать люди, даже не сведующие в военной технике.

— Дядя, это «катюши»?— приставали к часовому мальчишки.

— А ну марш отсюда! Идите в другое место!

Что мог еще ответить боец шустрым и любознательным мальчишкам? Только то, что положено постовому.

Прослышав о чудо-машинах, стоящих в огороде Кононихи, на них посматривали издали и взрослые, а уходя, загорались надеждой, что, может быть, эти машины помогут остановить наконец фашистов...

С приходом военных оживилось притихшее с началом войны село. Зазвенело гармошками, песнями станичных девчат над Кубанью. И что там война, если в круг вышел парень в лихо сдвинутой набекрень пилотке и с шашкой — извечным атрибутом казацкой доблести. Что с того, что ноет спина после долгого дня работы на колхозном току, если гармонист грянул веселую кадриль. Трамбует землю солдатский кирзовый сапог, топает в такт ему легкий девичий каблук. Малиновым звоном вызванивают кавалерийские шпоры на ногах у парня. Взял их напрокат у конника артиллериста, потому что его пушка на мехтяге, и ему ни шпоры, ни шашка не положены. Взял для этого круга, для этого танца, для этой чернобровой казачки...

* * *

Интендант и его подчиненные, против обычного, в этот день не спали. Редко выходили и во двор. Хозяйка слышала, как кто-то из них сказал:

— Нелегкая их принесла!

Они ждали, что артиллеристы не задержатся в селе. Но надежды их не только не оправдались, но получилось еще хуже. Во второй половине следующего дня на улице против дома Марфы остановилась команда новобранцев, одетая еще в привычную домашнюю одежду, с вместительными «сидорами» в руках и за плечами.

— Стой! Привал! Никому не расходиться!

Командир, что привел новобранцев, тут же ушел куда-то в сопровождении председателя сельсовета.

Шумная и пестрая группа — кто сел, а кто лег, устало вытянув натруженные длительной ходьбой ноги.— Задымила цигарками. Некоторые стали разворачивать свои мешки и доставать снедь. Другие, отделившись, двинулись с кружками через улицу к колодцу.

Поглазеть на происходящее — еще гостей бог принес!— вышли старики и ребятня. Некоторые подходили ближе, здоровались за руку или просто слегка приподнимали картуз. Новодмитриевцев новобранцы заинтересовали даже больше, чем бывалые фронтовики. Пожилые казаки завязывали с парнями беседы о самом главном, что волновало : откуда они, из каких мест, какие виды на урожай в тех краях, удастся ли собрать его в этом году, беспокоит ли немец, как управляются в поле, если всех казаков на войну позвали? Заканчивались эти неторопливые беседы непременным пожеланием анафемы супостату Гитлеру.

Вернулся командир, подал громкую команду: «Становись!» Сопровождаемые ребятишками, новобранцы двинулись в другой конец улицы, к школе. Там их разместили на постой. А утром следующего дня парни были уже в новеньком «хэбэ» и обмотках. И сразу начались напряженные занятия за огородами, на берегу Кубани. Одна группа, поднимая дорожную пыль, старательно маршировала, стремясь «взять ногу», как этого настойчиво требовал проводивший занятие младший командир, другая, расположившись в тени, разбирала и собирала русскую трехлинейку, третья неумело, но зато яростно колола штыком набитое соломой чучело, изображающее врага.

А неподалеку от дома Марфы, в углу сада, еще одна группа новичков-артиллеристов осваивала орудие.

Шли обычные, ничем не примечательные будни воинского подразделения. И вряд ли кто-либо из молодых бойцов, как, впрочем, и из бывалых пушкарей, мог заподозрить, что стоят они в этой не очень удобной для дислокации станице совсем не случайно...

Во второй половине дня во двор зашла девушка лет двадцати в форме военфельдшера с туго набитой санитарной сумкой через плечо. На ее стук из хаты вышла Марфа.

— Здравствуй, дочка,— ответила она приветливо.— Господи! И девчат обрядили в солдатскую форму. Заходи в хату, заходи!— приговаривала она.— Кто же ты будешь, чи солдат, чи кто?

— Военфельдшер я.

— Доктор, стало быть. Раненых лечишь?

Военфельдшер Ольга Доброва вслед за хозяйкой вошла в просторную переднюю. Небольшой, чисто убранный дом раздолен на две половины. Справа от входа — узенькая дверь в кухню. Налево — еще одна дверь, пошире. У стены напротив порога — кровать с двумя высоко взбитыми подушками, застеленная цветным покрывалом. У окна — деревянная, без спинок, тоже аккуратно прибранная лежанка. Там же небольшой столик, уставленный, как и подоконник, комнатными цветами в горшках и консервных банках. На стене, над кроватью, в блестящей рамке большой, видимо, недавно увеличенный портрет усатого мужчины лет сорока пяти в черном пиджаке и белой косоворотке. А рядом, справа и слева от него, две любительские фотографии, с которых смотрели пытливым взглядом два молодых чубатых парня.

Хозяйка, назвавшаяся Марфой Степановной, приветливая средних лет женщина с гладко зачесанными и прихваченными в узел волосами. Заложив руки за передник, она доброжелательно рассматривала Ольгу. Видя, что ту заинтересовали фотографии, Марфа пояснила:

— Это мой Павел, а то,— она вздохнула,— сыновья. Да ты садись, дочка, что стоишь, не стесняйся. Мои постояльцы,— Марфа понизила голос, указала глазами в сторону соседней комнаты,— еще не поднимались после обеда. Уезжали они вчера по своим делам — сегодня только к обеду возвратились. Намаялись.

Марфа, сев на кровать и посадив гостью против себя ка табуретку, продолжала рассматривать ее ласковыми материнскими глазами.

— Да... мои вот тоже где-то воюют.

— И ваши тоже?— спросила Ольга.

— А как же? С первых дней. Сначала Павла позвали, а потом и сыновьям повестки пришли. А теперь вот не дают о себе знать.— Марфа смахнула слезу передником.— Может быть, и в живых уже никого нет?

— Да вы не очень расстраивайтесь,— успокаивала Ольга.-— Жизнь солдатская непостоянная — сегодня здесь, завтра, смотришь, уже в другом месте. И почта ходит не так исправно, как до войны.

— Да, да, да,— соглашалась Марфа.— А скажи, дочка, ты-то давно ли воюешь?

— Да, считайте, с начала войны.

— Забрали или сама пошла?

— Сама. Я только-только успела медтехникум закончить, а тут война. Ну я в военкомат: давайте направление. Вот так и стала солдатом, как вы говорите, фельдшером.

— И в бою была?

— А как же? Раненых выносила.

— Трудно, небось?

— Тяжело смотреть на них. Бывало, тащишь, а он просит, чтобы не бросала. Лучше пристрели, говорит, чем под немцем остаться.

— А немца-то живого видала?

— А как же, видела. Даже перевязывать одного пришлось, раненого наши захватили. Какой-то забитый он, как истукан. Среди них ведь не все фашисты, есть и такие, кого Гитлер насильно на нашу землю послал.

— А-а, все они,— махнула рукой Марфа.— Воюют же, не сдаются?

— Воюют... Но сдаваться будут! Придет время. Знаете,— помолчав несколько секунд, Ольга продолжила : — Знаете, Марфа Степановна, я ведь к вам не просто так зашла. Хотела спросить, не примите ли вы меня на некоторое время на квартиру. Я знаю, у вас уже стоят... Да мне ведь и уголка хватит. Везде все занято, нигде не приткнешься.

— Ну что же,— сразу согласилась хозяйка.— Это можно.

Скрипнула дверь. В дверях смежной комнаты вырос коренастый военный в петлицах старшины.

— О! К нам медперсонал пожаловал в гости. А у нас, между прочим, больных и раненых нет.

— Да она вон с новобранцами пришла, просится на постой,— ответила за Ольгу Марфа.

— А где же вы ее разместите, позвольте спросить? Разве что с нами?— Старшина осклабился в широкой улыбке.

— Зачем с вами. Вот здесь со мной и разместится. Не балабонь лишнее. И мне веселей с ней будет. Хоть погутарить будет с кем о наших бабьих делах.

— Ну что же, спросите только нашего командира,— ответил старшина и вышел во двор.

— Так я пойду, хозяйка. Надо сказать своему комбату, что, может быть, переселюсь к вам, если будет этот командир согласен... А нет, то еще где-то в другом месте пристанища искать надо.

— Ничего не надо искать! Что же я, не хозяйка в своем доме? Спросить-то его надо, я это разумею, но, думаю; что все будет ладно.

— Ну, тогда я пойду.

— Иди, иди, дочка. Только как же это мы битый час гутарили, а как зовешься, не спросила я?

— Ольгой меня зовут.

— Оля,— повторила хозяйка.— Хорошее шля. А меня, ты уже знаешь, Марфой Степановной величают.

* * *

Ольга живет у Кононовой уже третий день. Но постояльцев еще ни разу всех вместе не видела. Утром уходит — их, как обычно, еще нет или спят, или кто-нибудь один из них дома, сидит в своей комнате, не проявляя ни к ней, ни к окружающему никакого интереса. Вечером приходит — они уже спят или сидят в своей комнате, словно сычи. Ольге за свою службу приходилось жить и в землянках, и вот так же в домах у местных жителей. И всегда уж кто-кто, а красноармейцы вели себя по отношению к ней иначе. Бывало, узнают, что в хате девушка живет, не пропустят, обязательно найдут предлог зайти, поговорить, шутку бросить, а то и поухаживать — не так часто выдавались такие минуты на войне. И всегда между нею и бойцами устанавливалась дружба. Эти же — какой-то не такой народ. И командир их, и его подчиненные всегда угрюмые, неприветливые, замкнутые. Наблюдала за ними исподтишка Ольга, и тяжелые, нехорошие мысли приходили ей в голову. Неужели они — эти здоровые, взрослые мужчины, одетые в нашу форму, могут быть теми, кто желает зла советским людям, кто живет на нашей земле, дышит одним с нами воздухом, а сам лишь ищет удобного момента, чтобы навредить, ударить в спину?

Командир их, высокий мужчина лет пятидесяти, подстрижен «под ежика», опрятно одет. Увидел в первый раз новую квартирантку, задержался в передней.

— А, солдатка! Ну здравствуй!

— Здравия желаю, товарищ техник-интендант первого ранга!

— Смотри-ка, разбирается... Откуда такая?

— С Украины я.

— Ну и как воюешь?

— Как все, так и я. Вперед не рвусь и сзади оставаться нельзя, наша служба известная — раненых подбирать.

Марфа Степановна внимательно слушала их разговор.

— Ну, а как к тебе относятся твои командиры? Небось пристают со всяким таким?..

— Ну, что вы! У нас народ дисциплинированный. Им не до меня, война.

— Да, да, война, конечно, большая война... В этой мясорубке победит тот, у кого больше сил, кто лучше готовился к ней.

Ольга внимательно разглядывала собеседника.

— Наверное, стеснила я вас?

— Нет, чего же? Если только хозяйку не стеснила, мы отдельно квартируем, в соседней комнате, да и находимся здесь не все время, дела...

Интендант шагнул в сени. Вылезли из своей берлоги еще трое постояльцев. Проходя мимо женщин, бросили скупо:

— Здрасте.

Вышла во двор и Марфа.

Оставшись, Ольга осмотрелась. Ее с Марфой комнату отделяет от соседей деревянная стенка, оклеенная обоями. А как там, у них? Ольга видела в окно: все четверо пошли к колодцу умываться. Она быстро приоткрыла дверь, окинула взглядом жилье Марфиных постояльцев. Два окна, одно ведет в сад, второе — на улицу. Однорамные. Вверху — форточки. Задняя стена глухая. Две кровати: одна — у глухой стены, другая — у противоположной, ближе к двери. Стол приставлен к окну, что на улицу. В углу лежат четыре вещмешка и небольшой, изрядно потрепанный чемодан. Сверху вещмешков — три винтовки и один автомат, противогазы. На кровати, что у дверей,— полевая сумка и фуражка интенданта. Под противоположной кроватью какой-то сверток, закрытый плащ-палаткой, по-видимому, постель; должно быть, двое спят на кровати, а двое — на полу.

Ольга прикрыла дверь, обернулась; на пороге стояла Марфа Степановна.

— Я решила посмотреть, как они живут. Ничего устроились,— Ольга хотела еще что-то добавить в оправдание, но Кононова перебила ее:

— Все обсмотрела что надо?— Она улыбнулась, подошла к девушке и положила ей руку на плечо:

— Я ведь все знаю, милая моя. Говорил со мной вчера этот твой капитан... Чернявый такой.

— Чаянов?— подсказала Ольга.

— Он.

Марфа Степановна все еще никак не может опомниться от вчерашней беседы в соседнем селе, куда ее специально увез на машине какой-то пожилой шофер. Капитан Чаянов очень спокойно сказал,— а Марфе это было, как обухом по голове,— что у нее в доме, возможно, живут не наши люди. Пока советское командование знает о них очень мало, поэтому и она, Марфа Кононова, не должна подавать вида. Должна относиться к ним как к своим военнослужащим и все.

— А Ольгу послали мы,— сказал Чаянов.— После того как «интендант» указал от ворот поворот нашим людям, помните, младший лейтенант к вам приходил?

— Как же, как же. А девонька, стало быть, от вас?

— Да, задание серьезное, поэтому и побеспокоил я вас своим вызовом. Поможете ей, если что... У нее это вроде поста.

— Ну что ж, правильно сделал, сынок, что мне сказал. Уж извини, что я так тебя... Дело, конечно, непривычное, но я сделаю все как надо.

А вечером того же дня, собирая на стол еду постояльцам, она, как бы к слову, рассказала о своей удачной поездке на базар, где ей «повезло»— кое-что продала и обменяла на какую ни есть одежонку». Заготовители никакого интереса к ее рассказу не проявили.

Марфа Кононова становилась конспиратором...

Крестьянке надо помочь

Совещание у Васина было узкое — всего несколько человек.

— Итак, чем вы располагаете на сегодняшний день?— спросил он Чаянова.

— Сейчас мы уже точно знаем, что «интендант» не то лицо, за которое он себя выдает. Его единомышленники.— видимо, прикрытые. Радиостанции ни в доме, ни в его окрестностях не зафиксировано. Если она у них и есть, то, очевидно, находится в другом месте. К сожалению, я пока ничего не могу доложить ни о их связях, ни о районах действий. Но основное сделано: .«заготовители» находятся под постоянным наблюдением. По их поведению и отдельным отрывочным разговорам есть основание сделать вывод, что долго там они задерживаться не намерены. Куда уберутся и с какой целью — это еще вопрос.

— Небогато. Ну, ладно, давайте проанализируем то, чем мы располагаем, обговорим детали. Значит, долго сидеть в Ново-Дмитриевской не собираются? Тем более, надо форсировать операцию. Для гарантии успеха надо поселить к Кононовой еще одного квартиранта. Как, товарищи?

* * *

А жизнь в домике над Кубанью шла своим чередом. С рассветом Марфа убегала на ферму доить коров. Потом возвращалась. Приготовив завтрак, уходила опять. Днем за скотом ухаживали девчонки-подростки под руководством опытной заведующей фермой, а вечером снова Кононовой черед. Ферма была совсем рядом, в десяти минутах ходьбы, так что Марфа успевала управляться на два фронта.

Во дворах соседних хат, на улице и за огородами новобранцы продолжали заниматься своими пушками, перетаскивая их с одного места на другое, изрядно размесив землю. Ольга без труда вела свое медицинское хозяйство: никто из парней не собирался болеть. Так что времени у «фельдшера» для наблюдения за «заготовителями» было предостаточно. Когда их не бывало дома, она обходила дом вокруг, осматривала подходы к окнам, как закреплены рамы. Их держали по четыре гвоздя, которые ничего не стоило отогнуть, чтобы выставить окно снаружи. Но это значит, что его легко выбить а изнутри. А куда побежит человек, если выпрыгнет из окна? Очевидно, с огороды. Стало быть, тут надо будет поставить людей.

Совершая эти прогулки, Ольга иногда испытывала щемящее чувство беспокойства. Как-то все это кончится...

— Нормально кончится,— заверил ее капитан Чаянов.— Но кое-что, конечно, будет зависеть и от Крестьянки,— улыбаясь сказал' он. Крестьянка — это она, Ольга Доброва, на днях официально зачисленная в личный состав Н-ской артиллерийской части в качестве медицинской сестры.

— Вообще-то ожидать можно всякого,— продолжал к; питан.— Такие подлецы,— я уже говорил майору,что не сомневаюсь в их биографиях,— так вот, такие подлецы обычно бешено сопротивляются. Стреляют, кидают гранаты. А нам-то их надо живыми взять. По крайней мере, главного. Но думаю, что обработаем чисто. Есть одна задумка. Но об этом после...

Настал день, когда решили осуществить задумку — разыграть «спектакль», в котором Ольге предназначалась одна из ведущих ролей. Чаянов в таких делах был особенно придирчив и заставлял не раз повторять одно и то же, до деталей. Он требовал «вжиться» в свою роль. Кроме того, надо было выбрать удобный момент для «представления», чтобы «зрители» были дома, ведь оно только для них и предназначалось.

Во второй половине дня, когда постояльцы обедали, «действия» начались. Ольга, как было условлено, отдернула цветную занавеску на окне и, сев на кровать, стала ждать. Прошло несколько минут. Постояльцы за стеной о чем-то, как всегда, тихо между собой говорили, гремели ложками. Марфа была там, кормила их и убирала послеобеденную посуду со стола. Вдруг в нескольких десятках метров от дома, где у орудия занимались красноармейцы, раздался не то выстрел, не то взрыв. Задрожали стекла. В соседней комнате задвигались, Ольга, а за нею и другие обитатели дома выбежали во двор. На середине улицы, ближе к Марфиному огороду, стояло орудие, от которого шел едкий пороховой дым, смешавшийся с уличной пылью.

Из двора дома, что на противоположной сторона улицы, выскочили и побежали в сторону дымящегося орудия несколько красноармейцев. А тут уже, расталкивая собравшихся, двое молодых бойцов выводили третьего, зажавшего руками лицо. Несколько человек что-то выкрикивали, пытаясь оттянуть орудие назад.

— Сестру сюда! Быстрее! Тут раненые!

Ольга выбежала из дома с санитарной сумкой к месту, где стояло орудие. Кто-то из подошедших командиров громко распорядился, и два красноармейца, вскинув винтовки наперевес, взяли под охрану район происшествия, оттесняя подошедших военнослужащих и жителей станицы в сторону.

Понаблюдав несколько минут за происшествием, интендант зло бросил:

— Безобразие!— и возвратился в дом.

Он вошел в дом, за ним потянулись и его подчиненные. Все молчали, только он продолжал возмущаться:

— Вот растяпы, вот воинство! И себе неприятностей нажили и другим! Теперь начнется «что да почему!» Ни им, ни другим покоя не будет. Начнется расследование да разбирательство.

Его подчиненные, опустив низко над тарелками головы, молча дохлебывали остывший борщ, не вступая в разговоры.

А Марфа вздыхала:

— О, боже! Еще и фрица-то здесь нет, а люди гибнут! Вот беда, вот напасть!

Спустя два-три часа вернулась Ольга, усталая и расстроенная.

— Ну, что там у вас, доченька, стряслось? Насмерть-то никого?..

В это время из комнаты вышел интендант и тоже поинтересовался: как, мол, там?

Ольга, отворачивая закатанные до локтей рукава гимнастерки, ответила:

— Заряд, говорят, не тот. Пытались зарядить пушку, а он выстрелил. Двое легко ранены, наш комбат больше пострадал — руку и грудь задело. Хорошо, говорят пушкари, что какой-то головки у снаряда не было, закладывали только патрон в пушку, а то наделали бы беды эти необученные. А комбат как раз проверять подошел, и в это время...

— Ох беда, беда,— причитала Марфа,— и когда все это, девонька, кончится.

— Вот так боги войны!— иронически усмехнулся интендант,— даже зарядить орудие не умеют, а собираются еще воевать! Плохо обучены, зелень. И комбат, видимо, шляпа.— И возвратился к себе.

Ольга смотрела вслед ему таким взглядом, что Марфе подумалось невероятное: не скройся тот за дверью, у него на спине задымилась бы гимнастерка. Она подошла к Ольге, взяла ее за рукав и ободряюще, успокаивающе кивнула. И как же Доброва была благодарна этой женщине, понявшей ее в момент душевного смятения.

Ольга взяла себя в руки: раскисла, чуть не сорвалась! Пусть слово, пусть только взгляд, но она сейчас даже на ненавидящий взгляд не имеет права.

Какая же сволочь этот интендант. Что может знать эта темная личность о наших командирах, про которых говорит с таким пренебрежением! Что знает он о старшем лейтенанте Коробове!

А ходит «комбат» в артиллерийских петлицах всего полмесяца. В сейфе у Васина хранится маузер с медной пластинкой «За храбрость от НКВД СССР», полученный начальником погранзаставы Коробовым перед войной. Ольге лишь известно, что старший лейтенант в составе одного из полков войск НКВД особого назначения весной 1942 года высадился с десантом в Крыму. Участвовал в тяжелых боях, и вместе с войсками Крымского фронта отходил через Керченский пролив на Тамань.

Там-то Доброва впервые и увидела этого молодого, с отпущенными для солидности рыжими усами командира. Они вместе тогда прибыли к своему начальнику — майору Васину для прохождения дальнейшей службы.

* * *

К вечеру, когда солнце уже скрылось за горизонт, а землю начали окутывать сиреневые кубанские сумерки, за Ольгой прибежал красноармеец — посыльный.

— Вас там доктор вызывает, из штаба приехал,— выпалил он одним духом и тотчас выбежал.

Ольга заторопилась, прихватила санитарную сумку и вышла.

Вернулась спустя час-полтора. Марфа Степановна, придя с фермы, уже управилась с домашними заботами и сидела возле окна, что-то штопала.

— Дежурить вот надо возле комбата,— громко, чтобы слышно было за стеной, сказала Ольга,— уколы делать.

— Что, здорово его, комбата вашего?

— Да не очень, грудь легко поражена осколками, а вот рука сильно, выше локтя, к тому же правая. Как бы кость не была повреждена. Вы уж простите меня, Марфа Степановна, если вас разбудят. За мной через каждые четыре часа будут прибегать, надо уколы комбату делать, чтобы заражения не было.

— Ничего, Оля, не беспокойся. Я ко всему привычная.

В середине ночи, а затем и перед рассветом Доброву будил связной — стучал в окно. Она уходила, возвращалась, снова уходила. Когда уже начало рассветать, Ольга пришла с очередного вызова и, не раздеваясь, прилегла на лежанку. До восхода солнца не сомкнула глаз. Слышала, как ка носках, осторожно прошла к выходу хозяйка на ферму доить коров.

Поеживаясь от ползущего из плавней тумана, Ольга вышла во двор к рукомойнику. Умылась и, присев у окна, стала расчесывать и укладывать волосы. По совету «приезжавшего доктора», которым был майор Васин, она должна всячески вызывать на разговор «интенданта», в частности на разговор о происшедшем ЧП.

— Ну, как дела, медицина? Плохо? Дострелялись? — За спиной у Ольги стояли старшина и Вальков.

— Нет, ничего, товарищ техник-интендант,— Ольга продолжала заниматься своей прической.— Никто даже в госпиталь не попал. Хотя доктор предлагал комбату эвакуироваться. А он ни в какую. Говорит, что ранение пустяковое, за неделю-другую все заживет.

— О, видно, вояка ваш комбат! Похвально, похвально! А наперед твоим пушкарям наука будет: надо соблюдать осторожность. Кто это вас снабжает такими снарядами?

— Не знаю я этих дел,— пожала плечами Ольга.— Видимо, какие-то снабженцы, интенданты, такие же, как вы.

— Остра!— восхитился собеседник.— Но это не нашей службы дело. Нас больше интересуют лошадки, сенцо, овес, от орудий мы подальше стараемся быть.

Двое суток подряд через каждые три-четыре часа Ольга бегала через улицу в дом, где находился раненый. Ночью, когда ее будили, она нарочито громко скрипела половицами, разговаривала с посыльным, а через 20—30 минут возвращалась, снова стучала сапогами, разговаривала с хозяйкой, укладывалась спать.

— Ох и измоталась я уже, сил нет! Скоро на ходу засыпать буду,— сказала она однажды, возвратившись после очередного вызова.

Утром, покосившись на приоткрытую дверь в соседнюю комнату, Марфа завела разговор.

— А что, Олечка, давай раскинем умом, как сделать лучше. Может быть, сюда его взять, комбата твоего. Ему меньше беспокойства здесь будет, да и тебе маяться меньше придется с ним, не бегать по ночам. Сделаешь укол или перевязку, да и спи себе спокойно. А то ведь ни днем ни ночью нет покоя. Я думаю, что наши постояльцы не будут против.

Постояльцы молчали.

* * *

Чем больше Ольга узнавала Марфу Кононову, тем больше восхищалась ею. Лежали как-то они, беседовали перед сном.

— Сыны мои,— рассказывала хозяйка,— когда я провожала их на войну да плакала, говорили, что все равно побьют Гитлера и вернутся домой. Старший, Сашко, гутарил: «Что ты, маманя, плачешь по нас? Мы идем бить фрица, чтобы тебе и всем нам спокойнее жилось. Или ты хочешь, чтобы он сюда заявился и ты снова батрачила, как до колхозов на Кузьмовых?»—Кулаки такие здесь у нас были.

— Ох, боже мой,— вздохнула Марфа.— И чего они лезут на нас? Чего им, супостатам, надобно? Ведь погонят их, а, дочка, погонят с русской земли? Младшенький мой, Юрка, как-то вслух читал мне, как французский царь Наполеон — давно уже это было — зарился на нашу Москву, а что вышло? На Россию маршем да с бубнами шли, а понюхали дыму в Москве, да и назад беспортошными вернулись. Всю дорогу костьми вражьими обозначили. Так, чует мое сердце, и с Гитлером, кобелем нечесаным, будет.

Слушала Ольга рассуждения Кононовой и думала свое.

— Ну будем спать, доченька,— прервала себя Марфа.— Мне завтра чуть свет подхватываться — на ферме дел много.

— Да, я тоже думаю, что пора! Спокойной ночи, Марфа Степановна.

И обе замолчали.

Стояла тихая южная ночь. Месяц, поднявшись ввысь, щедро освещал землю. Пробиваясь через небольшое окошко, заставленное цветами, он вырисовывал на выбеленных стенах причудливые узоры. Где-то близко перекликались часовые, вдали заливисто лаяла собака. А на соседней улице еле-еле прослушивался гомон девичьих и мужских голосов. Негромко наигрывала гармонь: это кто-то из красноармейцев перед уходом растянул меха. Какая-то из самых бойких девчат пыталась было затянуть песню, но, не получив поддержки, умолкла. А через некоторое время гомон совсем стих.

Ольга лежала тихо, с открытыми глазами, слышала ровное дыхание натрудившейся за длинный летний день Марфы Степановны и, как бы подытоживая пережитое сегодня, думала: «Все идет пока хорошо. Только бы мне сюда Коробова перевести да не пропустить чего-либо важного в действиях постояльцев, а остальное пока все идет по плану».

С рассветом Ольга была уже на ногах. Надо было кое-что для себя сделать и не прозевать, когда постояльцы проснутся, чтобы снова при них, особенно при «интенданте», вернуться к разговору о перемещении сюда «комбата».

Часам к восьми все поднялись и были готовы к завтраку. Марфа Степановна уже вернулась с фермы, подоила и свою корову, процедила молоко. Разлив его по крынкам, унесла, кроме одной самой большой, в погреб. На плите летней кухни стояла сваренная молодая картошка, а на столе лежал пучок зеленого луку. Расселись, начали завтрак. Постояльцы открыли и поставили на стол несколько банок мясных консервов, пригласив женщин отведать «красноармейского пайка». Но те от приглашения вежливо отказались. Почему не стала есть Марфа — трудно сказать. Видимо, по той же причине, что и Ольга. А она, посмотрев на банки без этикеток, подумала: «Фрицевские небось...»

— Спасибо, кушайте сами, мужчинам надо мясо есть, чтоб сила была,— молвила Марфа,— мы вот с Олей картошкой с молочком позавтракаем.— Вспомнив о разговоре с Ольгой, добавила: — Смотрю я на дивчину, уж больно устала она со своим комбатом. Не дело это — всю ночь туда-сюда бегать. Думаю, что надо его к нам перенести, так ей сподручнее будет.

Интендант переглянулся со старшиной и, не торопясь, как бы продумывая каждое слово, ответил:

— Ну что ж? Свои люди — потеснимся. Переводи, медицина, своего комбата, если он вас не стеснит.

— Ну что вы, Павел Борисович!— обрадовалась Ольга.— Я его положу на свою лежанку, а сама к Марфе Степановне переберусь, кровать у нее широкая.

— Как хотите,— сказал Вальков.— Мы все равно скоро уезжать собираемся.

«Когда?»— чуть не вырвалось у Ольги. Но она тут же поймала себя на мысли, что это неосторожно, и лишь поблагодарила «интенданта».

Переселение «раненого» много времени не заняло. Два красноармейца перенесли его на носилках и стали укладывать на заранее подготовленную кровать. Но тут случилось непредвиденное.

Марфа Степановна с гневом и обидой посмотрела на Ольгу, а затем на красноармейцев и выпалила:

— Вы что же это, голубчики, раненого командира на твердую постель-то ложите? Я что же, аль барыня какая, что буду спать на мягкой постели, а раненый на твердой лежанке? Кладите его на мою постель!

— Нельзя ему на мягком лежать, понимаете, тетя Марфа, нельзя,— убеждала ее Ольга.— Рана у него на груди, поэтому ему надо лежать на ровном, чтобы постель не прогибалась. В таком положении он быстрее начнет поправляться, и рана затянется. Если вы уж так настаиваете,— продолжала она для убедительности,— то как только он начнет поправляться, тогда и перенесем его.

Марфа согласилась:

— Тогда другое дело. Я ведь в этом, девонька, не очень разбираюсь. Но хотя бы подушку положите мою большую.

Все это, не вмешиваясь, наблюдал стоя в дверном проеме старшина. Остальные после завтрака ушли, пообещав к ужину вернуться.

Через некоторое время к дому, через окно в комнату красноармейцы подтянули провода, укрепленные на высоких деревянных шестах. На стол пристроили большой зеленый ящик — полевой телефон — и подключили его. Один из пожилых красноармейцев-телефонистов покрутил ручку телефона и, назвавшись «первым», сказал кому-то в трубку:

— Телефон комбату установлен, но включай только по крайней надобности, не беспокой по пустякам,— и положил трубку.

— Товарищ комбат, телефон установлен. Разрешите идти?

— Иди, иди, спасибо тебе. Да передай младшему лейтенанту Бодыкову: занятия и тренировки не прекращать, продолжать, как мною утверждено.

— Есть, товарищ комбат, все передам. До свидания! Желаем выздоравливать.

В день переселения в квартиру «раненого комбата» Вальков и один из его сообщников вернулись домой не к вечеру, как обещали, а поздно ночью. Наспех поужинали и, сославшись на усталость, отправились спать. Хозяйка, пожелав им спокойной ночи, вышла. Но за стеной не спали, оттуда доносился невнятный гул приглушенного говора. К сожалению, толстая перегородка не позволяла расслышать Коробову, о чем там шла речь.

А речь шла об очень важном. «Интендант» сообщил, что в ближайшие дни они отсюда должны перебраться ближе к «делу».

— Скоро начнется,— сказал он,— поэтому мы должны перебазироваться к линии фронта. На наших точках все для действий готово, будет о чем доложить. На днях к нам прибудет помощь — 3юйд-113. Если без меня кто сюда явится с этим паролем — принять. Все подсчитали, что здесь размещено?— обратился он к старшине.

— Все точно.

«Старшина» Ситько, мрачноватый неразговорчивый украинец из западников, был наделен особыми полномочиями. И Вальков это понял с самого начала. Еще в первый день, когда тот сказал:

— Регистрировать группу в комендатуру пойду я. Прошу, Панове, ваши удостоверения.

— Почему ты?— возмутился Вальков.— Я старший по званию.

— То так,— согласился старшина.— По званию вы, а в комендатуру пойду я.

Интендант резко протянул свое удостоверение. Он понял, что Вильке включил этого Ситько в группу соглядатаем при нем, Валькове. Но внешне субординация была вполне уставная: командовал техник-интендант первого ранга. Без посторонних старшина, как и двое остальных, величали его шефом.

— Я поручал уточнить, как охраняются зачехленные машины? Уточнили?— повторил свой вопрос Вальков,

— Да, шеф. Охраняются они одним, а с наступлением темноты и до рассвета двумя часовыми. К себе никого близко не подпускают. Вчера я пытался заговорить с часовым, но он винтовку наперевес — и весь разговор.

— Опять инородец стоял?

— Так, шеф, южанин какой-то.

— Вредный народ. Встречался я с ними в прошлые времена. Дикий, горячий, упрямый. Пока лично не прикажешь, никого другого слушать не будет. Нам надо,— продолжал Вальков,— уточнить, не подтягивают ли они сюда адские пушки. На сей счет мною получено особое задание... Но, кроме Ново-Дмитриевской, в других местах вроде их не видно, а? Во всяком случае, будем уходить — эти целыми не оставим. Сколько эшелонов прошло сегодня в сторону моря? — продолжал спрашивать «интендант» одного из подручных.

— Насчитал двенадцать, все с орудиями на платформах и пехотой в вагонах. Вагоны открытые, на разъездах не останавливаются.

— Эшелоны с горючим сегодня не шли?

— Нет, шеф.

— А как здесь? Ничего нового нет?

— Здесь все спокойно. Раненый лежит, спит, читает. Солдатка через каждые три часа делает ему уколы — уже всю хату провоняла лекарствами... Да, поставили в комнату телефон, но звонят очень редко. В поведении хозяйки тоже ничего подозрительного не заметил, баба как баба.

— Сам вижу, что баба, да уж больно проворная. Небось ударница, активистка. Смотри в оба! Проворонишь что — голову сверну! Ну спать,— закончил интендант,— завтра пойдем в четвертый квадрат, там надо за сено рассчитаться.

А в штабе Васина не спали. Майора беспокоила эта история с сеном. Михайлов показал ему несколько рапортов армейских интендантов. Они докладывали, что какая-то группа техника-интенданта первого ранга, прибывшая из глубокого тыла, мотается по тылам нашей армии и скупает в колхозах сено и зерно. А они — интенданты формирующейся здесь армии — вынуждены в связи с этим мыкаться за заготовками в отдаленные районы, за тридевять земель. Докладывавшие просили командование принять меры и положительно разрешить этот вопрос. Тем более, что эти заготовители и другим мешают, и сами, закупив фураж, почему-то его не вывозят.

— Вот черт,— досадовал Васин.— Чего доброго, еще распри между ними начнутся, еще спугнут стервятников. А тут дело нескольких дней — выйти на точки, где у Посла созданы группы.

Майор Васин приказал Михайлову немедленно подготовить ответ за подписью командования, в котором потребовать от доносивших, чтобы они группе Валькова никаких препятствий не чинили и в их районе до особого указания заготовками не занимались.

„Сухопутный“ моряк

В комнате сидели трое: обер-лейтенант Шубин, его сын Алексей и Генрих Вильке. Говорили о предстоящей переброске Шубина-младшего через линию фронта, в тыл Красной Армии.

— Вам, молодой человек, не надо беспокоиться,— настойчиво внушал ему Вильке.— Русские на полуострове долго не задержатся. Наши «эдельвейсы» вот-вот будут на той стороне Кавказского хребта. Вы должны помогать великой Германии осуществить ее цели, как это много лет делает ваш отец, офицер рейха. Сначала вы пойдете туда, где родились и жили ваши родители. Туда, где сейчас живет мать. Вы идешь искаль мамка! — Гут легенд!— Вильке сказал это по-русски и удовлетворенно щелкнул пальцами.

— Вы морской командир,— продолжал он инструктаж, опять прибегнув к помощи Шубина-старшего,— оказались по обстоятельствам службы в родных краях. Там живет ваша мать, с которой вы многие годы не встречались, не помните ее с рождения и идете ее навестить.

— Повторяю: вы идете выполнять приказ командования флота и хотите попутно навестить мать. А вместе с тем, как мы говорили вчера, вы по паролю установите там нашего человека и выполните порученное задание. Назад возвращаться не потребуется. Вы будете ожидать нашего прихода там. Это будет вам первый экзамен. А дальше вас ждет море, юг, обеспеченная жизнь...

Шубин-старший, механически переводя слова шефа, наблюдал за сыном. Про себя думал: «Экзамен... легко сказать. Вот удастся ли его выдержать, этот экзамен? Не многих ожидает радужная перспектива, которую так живописует Генрих».

Алексей заметно нервничал, что не укрылось от взора Шубина-старшего.

— Я все понимаю, господин Вильке, переведи, отец. Все понимаю. Но я никогда не был в тех краях, совсем не помню мать. Может, ее там уже и нет совсем. А вдруг она со всеми эвакуировалась на восток? Что тогда?

— Мы это тоже предусмотрели. Тогда вы пойдете по другому маршруту. Разыщите человека по фамилии Витвицкий, инженера-дорожника. Вот адрес. Он поляк, давно живет в России, перед ним таиться не надо. У него остановитесь, найдете человека, о котором я говорил, и будете выполнять задание. Все ясно?

— Здесь-то ясно. А вот когда в руки энкаведэ попадешь, то вся ясность пропадет. Я вам рассказывал, как побывал в их лагерях.

Немец понял конец фразы и без перевода, пренебрежительно махнул рукой:

— А-а! То был пустяк! Маленький воришка, который не умел, как это говорят русские, спрятать конец в воду. Ну ладно,— начал раздражаться Вильке.— На самый крайний случай: вы — дезертир. Вчерашняя легенда. Не забыли? Вас будут судить. Может представиться удобный случай — попытайтесь бежать; дезертиров они не очень охраняют. А если осудят, так теперь они за это не в тюрьме держат, а отправляют на фронт, чтобы там осужденный искупил свой проступок. А это как раз то, что вам и надо. При удобной ситуации, особенно когда русские начнут отступать, перейдете фронт и возвратитесь к нам. Конечно, тогда вы задание не выполните и экзамен не выдержите. Но, повторяю, это на самый крайний, последний случай. Ясно, господин Шубин?

— Все ясно...

Такой разговор состоялся три дня назад. А сегодня Шубин-старший и Ятаров с наступлением темноты простились с ним на берегу пролива. За линию фронта пошел еще один агент абвера — 3юйд-113.

* * *

Старший лейтенант Карнов — начальник войскового поста — вот уже третий час настойчиво допытывался у сидящего перед ним молодого человека во флотской форме, кто он и с какой целью появился в прифронтовой полосе.

Допрашиваемый, назвавшийся Нилиным Алексеем Андреевичем, утверждал, что в этом районе он проездом, а в прифронтовую полосу следует с поручением своего командования: разыскать энскую морскую бригаду и отобрать из ее состава специалистов, служивших во флоте до списания на берег. В подтверждение допрашиваемый ссылался на изъятые у него при задержании командировочное предписание и приложенное к нему письменное задание. Внешне все было будто логично.

Но Карнова несколько смущало и настораживало поведение Нилина. Он все время суетился, требовал поскорее освободить его, заискивал, прятал глаза от прямого взгляда и никак не мог найти подходящего места своим рукам. Задержанный явно что-то не договаривал. Когда Карнов заявил, что показания в ближайшее время уточнит через командование части, командировавшей его сюда, Нилин стал еще больше волноваться и сетовать на то, что проверка затянется, так как его часть находится далеко отсюда, на южном побережье, поэтому-де из-за такого досадного недоразумения он сорвет выполнение задания. Карнов также обратил внимание и на такую, казалось бы, малозначительную деталь: обычно аккуратно и даже элегантно одетые флотские офицеры и младшие командиры, с которыми ему не раз приходилось встречаться, заметно отличались от сидящего напротив. Одежда ка незнакомце плохо отутюжена, на рукавах несколько мешковатой фланелевки сохранились следы складок от долгого хранения. Правда, это ни о чем не говорит: ведь война, может всякое быть. Части морской пехоты, сформированные из числа моряков, ранее служивших на боевых кораблях, действительно есть в составе отошедших сюда войск Красной Армии. Но проверить сомнения стоило, раз они возникли.

Профессиональное чутье подсказывало: с освобождением Нилина спешить не следует. Надо разобраться и проверить все до конца.

— Где же вы служили, Нилин, до прихода на материк?

— На лидере «Харьков». Я был старшиной Б4-2, затем служил в морской пехоте.

— А как вы оказались на берегу?

— Наш лидер при возвращении на базу из района, где мы поддерживали высадку десанта, был торпедирован. Оставшихся в живых, в том числе и меня, подобрали наши корабли и доставили на берег. С тех пор я и стал сухопутным моряком. Ну это временное дело. Вот разыщем наших флотских, укомплектуем новые корабли — и в море.

«Харьков» торпедирован?— засомневался Карнов.— Вранье! По-моему, он жив по сей день».

Последнее показание Нилина уже почти не оставляло сомнений в том, что отпускать моряка нельзя. «Очевидно, немцы считают этот корабль потопленным,— размышлял Карнов.— Действительно, они торпедировали его несколько раз, но не потопили».

Старший лейтенант отрывает от газеты, которой застелен стол, косую полоску, почти неуловимыми движениями пальцев крутит «козью ножку», всыпает в нее из начатой пачки толику махры и чиркает спичкой. Моряк нетерпеливо ерзает на табуретке:

— Скоро вы закончите эти формальности? У меня нет времени!

Карнов щурится от табачного дыма, в упор смотрит на задержанного:

— Что вы называете формальностями?

— Все эти ваши вопросы.

— Что ж, это необходимые формальности.

Кого ему напоминает сидящий перед ним? Не того ли самоуверенного рецидивиста из довоенного тридцать девятого года? Карнов служил тогда в милиции, был участковым в густо населенном районе города Мелекеса. Знал всех жителей своего участка наперечет. И вот однажды участковый обратил внимание на приехавшего к одинокой старушке племянника. По паспорту гостю 38, а на вид он явно моложе. Подозрительно! Вызвал милиционер к себе в гости, вот так же, как сейчас, беседовал с ним, а тот все возмущался, зачем, мол, эти формальности, грозился жаловаться на придирки участкового. А участковый добился задержания этого типа, и он оказался скрывающимся от уголовного розыска бандитом, а никаким не племянником, кстати.

— Итак, в порядке формальности,— продолжает Карнов.— Приходилось вам на. «Харькове» участвовать в боях?

— Много раз. Я уже говорил об этом. Это мы ведь били в январе по Рыбному, где сидели фрицы в обороне. Подошли под покровом темноты и весь поселок сожгли, от него ничего не осталось. Все горело: дома, нефтебаза. Исковыряли снарядами всю дорогу.

— Так точно били?

— А что? Подошли близко к берегу, прикрываясь темнотой.

— А откуда вам известно, что огнем лидера там было уничтожено? Вы же говорите, что подошли к берегу под покровом темноты.

— Все горело, поэтому и дорога, и дома были видны.

— Уточните, пожалуйста, когда и как вас торпедировали?

Нилин, вздохнув, начал бойко повторять свои показания, избегая называть фамилии и детали этой ситуации.

— Итак, торпедировали вас 12 января 1942 года, говорите вы. Значит, с тех пор вы в морской пехоте?

— Да.

— И как же вам удалось сохранить флотскую форму?

— У нас ее все сохраняют, в бескозырках и в атаку ходят.

— А где же ваше армейское обмундирование?

— Никакого армейского обмундирования я не ношу, все время хожу в этом.

Старший лейтенант прошел по кабинету — к двери и обратно. Нет, он не нервничал, он не выходил из себя даже в беседах с самыми отпетыми негодяями, а таких он встречал по роду своей службы немало. Карнов решил еще раз удостовериться, что на одежде незнакомца следы от «чемоданного хранения». Так и есть: вот на рукаве и еще на спине следы складок — фланелевка не очень аккуратно была втиснута в чемодан, слежалась. Нет, господин хороший, в этом ты все время не ходишь, а надел совсем недавно, возможно, несколько часов назад.

Так, говорите, что воевали под Феодосией?

— Да.

— Если вы плавали до января 1942-го, то каким же путем оказались в ноябре прошлого года под Феодосией? Там бои-то в ноябре были.

— В ноябре я еще находился на лидере.

— И на лидере, и в морской пехоте одновременно?

— Да...

— Что «да»? Как вас прикажете понимать?

Нилин молчал...

— В какой армии воевали под Феодосией, не скажите?

— Почему не скажу? Скажу: в составе пятьдесят первой отдельной армии.

— Та-ак... В пятьдесят первой отдельной, значит. В морской пехоте, в двадцать второй дивизии?

— Да, да! В двадцать второй дивизии!— начал терять терпение Нилин.

— Так двадцать вторая дивизия — это же немецкая дивизия!— усмехнулся Карнов.

Нилин вскочил с табуретки.

— Что вы меня путаете, товарищ старший лейтенант? Почему ваши люди меня задержали? Вы будете отвечать за то, что мешаете мне выполнять задание!

На лице у старшего лейтенанта все та же усмешка:

— Спокойно, Нилин, садитесь! Я буду очень рад, если мне удалось помешать выполнить порученное вам задание. А об ответственности за мои действия не беспокойтесь, я отвечу, где понадобится.

Нилина раздражал этот дотошный энкавэдист. Служака! Даже папирос порядочных не имеет, смалит махорку.

— Уведите задержанного! — приказал Карнов.— Вам, Нилин, советую поразмыслить. У вас будет на это время. Я еще раз вас вызову, если раньше сами не попроситесь ко мне па беседу.

Нилина увели.

Карнов досадовал, что не удалось добиться от задержанного желаемых результатов. Нет, это не уголовник из города Мелекеса. Тут птичка другого полета.

* * *

Ятаров был у себя один. Устал чертовски. Пять дней потребовалось им с Остером, чтобы подготовить и перебросить через пролив на Тамань нового агента Вильке. Этот 3юйд-113 был из молодых, да ранний. Сколько бы ни репетировали они предполагаемые сцены допросов, Алексей Шубин ни разу не отвлекся, в роль сухопутного моряка вошел хорошо. Но только нее время нервничал, срывался:

— Да что вы меня, как несмышленного, натаскиваете! Все сделаю как надо.

Гауптман с его холодной рассудительностью не любил нервных, горячих, считал, что это народ ненадежный. Не будь Зюйд сыном Остера, Ятаров предложил бы отставить эту кандидатуру, несмотря на «гут легенду». Успел Ятаров приглядеться к новому агенту — озлоблен, твердо уверен, что добьется «места под солнцем» хотя бы для этого пришлось жечь, убивать, вешать. Сам говорил о том Ятарову. Нет, такой не явится с повинной к советским властям, такой натворит за линией фронта бед.

Но прошло время подготовки, и 3юйд-113 пошел на ту сторону. Ятаров знал о нем все или почти все. Он идет проверить, что уже сделал Посол и подключиться к его группе. После выполнения им задания и оккупации фашистскими войсками Тамани 3юйд-113 временно должен был остаться на месте и поинтересоваться людьми, которые не смирятся с «новым порядком». Немцы уже хорошо знали, что в оккупированных районах таких было много.

Наиболее дальновидные гитлеровские политики видели, что одними победами в танковых и воздушных боях Россию не сломить. Надо подорвать патриотический дух населения, а для этого нужна кропотливая и умелая работа агентуры.

Все эти истины Ятаров слышал не раз от своего шефа, да и сам вынужден был повторять их готовящимся к переброске.

А он устал... От ненавистного окружения, от постоянного чувства неудовлетворенности своей работой. Вот ведь и с Послом неудачно получилось. Отправили его в тыл Красной Армии. Опасная группа! Ятаров на следующий день должен был передать сообщение об этом. А передал несколько недель спустя, когда наладилась связь.

Зато сегодня все прошло по плану. Старик с ручной тележкой «случайно» нашел в дупле тополя записку. Через два-три дня радиограмма пойдет в эфир, на Большую землю.

До боли в сердце вспоминал Камил Ятаров свою жизнь до ухода в чужие края. Даже жениться не успел. Хотя мать уж было и невесту приискала. А тут война. Камил Фаизов не терял надежды побывать в родной Казани, а пришлось отправиться сюда. И вот уже сколько лет обретается в таком окружении. Увидела бы старая Фатима своего сына в этом мундире, глазам своим бы не поверила.

Абвер — разведка грубая, рассчитывающая на массовость, провокации, шантаж. Люди здесь жестоки и коварны даже при проверке своих официальных и неофициальных сотрудников. В мае Камилу настоятельно рекомендовали присутствовать при допросах, которые проводились офицерами разведки одного из батальонов карательного полка СС «Варяг*-. Этот полк был сформирован в начале войны, в основном из белоэмигрантов и предателей. Под их «опекой» и содержались захваченные в плен под Керчью, у Турецкого вала наши пограничники. Их батальон дрался там в окружении много дней уже после того, как части Красной Армии отступили через пролив.

Было известно, что они обороняли одну из высот — ключевую позицию перед входом в прибрежную долину. Батальон сражался геройски, до последнего патрона.

В плен к «варягам» попали раненые — те, кого подобрали на поле боя, и другие, которые были размещены у жителей окрестных поселков. Всех их поместили за колючей проволокой. Раздев донага, их полосовали плетьми, вырезали полосы на спине и груди, выкалывали глаза, выжигали звезды на лбу. Но никто не дрогнул, ни от кого палачи не добились ни единого слова. Даже о том, что командиром их батальона был майор Валькевич, «варяги» узнали от местных жителей, а не от пограничников.

Ятарову не забыть взгляда одного из мучеников. Молоденький младший лейтенант, почти мальчишка, а какая сила духа, какая железная выдержка! Его истязал?! особенно жестоко, потому что нашли в кармане его гимнастерки партбилет. Камил стоял совсем рядом с офицером-карателем, которому пленный плюнул в лицо и выкрикнул разбитыми губами:

— Звери вы в человеческом облике! Продажные шкуры! Никто из вас не спасется от возмездия, запомните это!

Каратель разрядил в свою жертву всю обойму парабеллума. А горящие гневом глаза младшего лейтенанта долго еще жгли Ятарова, являлись перед ним во сне.

Он там ничем не выдал своего волнения, знал, что за ним следят чьи-то глаза. Недаром же его заставили присутствовать при этих допросах и пытках. Проверка — это было очевидным. Впрочем, Ятаров посчитал естественным высказать свое особое мнение гауптману Вильке:

— Считаю излишней поголовную казнь этих пленных. Исключительно крепкие парни.

— Думаете, можно было бы использовать кое-кого у нас?

— При достаточной обработке — да. Трусы-то ведь и с нашим заданием останутся трусами.

Вильке внимательно посмотрел на своего помощника, и, возможно, именно тогда после этого дьявольского экзамена нервоз у него впервые возникла мысль допустить Ятарова к работе по подготовке и заброске агентуры за линию фронта.

Результат этой «работы»: под пристальным надзором нашей разведки Посол и его группа. И еще у майора Васина на столе только что поступившая информация командования: «В группу агента Посол тыл Красной Армии в районе мыса Пике три дня назад заброшен агент Зюйд-ИЗ, по документам Нилин, экипирован форму младшего командира ВМФ, легендой командировки отбора специалистов из состава ранее списанных на берег экипажей морских судов для укомплектования боевых единиц, вводимых командованием ВМФ в строй. Возраст около двадцати двух лет, блондин. Районе заброски проживает его мать, от которой он отстал в гражданскую войну двухлетним ребенком. Примите меры розыска, задержания. Исполнение донесите».

Рядом с этим сообщением — докладная записка старшего лейтенанта Карнова о задержании моряка по фамилии Нилин.

* * *

Шел июнь 1942 года. Немецко-фашистские войска ценой значительных потерь оккупировали Керченский полуостров и закрепились на морском побережье. Высвободившиеся части были направлены на обороняющийся Севастополь и другие направления.

Ставка гитлеровского командования торопила Манштейна быстрее покончить с русской армией в этом районе. Но скорые победы не приходили. Каждый метр советской земли давался ценой больших усилий и крови. Зато на оккупированной территории гитлеровские вояки показывали свое звериное нутро. Как грибы после дождя, вырастали в степи опутанные проволокой концентрационные лагеря с пулеметными вышками по углам. Белели свежей древесиной виселицы. Новоиспеченные коменданты и их прислужники вылавливали раненых красноармейцев, выслеживали, арестовывали, и без суда и следствия казнили советских граждан, именуя их партизанами. Партизан оккупанты боялись больше всего.

Вряд ли когда-нибудь керченские дороги видели стольких страдальцев, бредущих толпами под черным глазком автомата в неволю, в лагерь, на смерть. Охранникам-эссесовцам рьяно прислуживали подонки с белыми повязками на рукавах — полицаи из местных. Был среди них и бывший винодел Хасанов, муж Софьи Мещеряковой. Вильке держал этого пса поблизости для установления контактов с местным населением.

Гауптману Вильке, разместившемуся на северной окраине Керчи в одном из немногих уцелевших домов — бывшем здании детского сада, принесли телеграмму. Тальнов сообщал, что им установлено интенсивное движение к побережью эшелонов с русскими войсками и вооружением. Он указывал направление этого движения, перечисляя количество войск в прибрежных районах, появление в некоторых населенных пунктах нового оружия русских. И еще сообщал, что выполнение задания идет успешно, подготовлено несколько групп сопротивления, которые с началом наступления армии фюрера ка Кубань вместе со своим «активом» будут оказывать им помощь в освоении оккупированной территории. Он также подтвердил, что, следуя его, Вильке, указанию, он через несколько дней переместится ближе к побережью и примет меры по выводу из строя шоссейной и железнодорожной магистралей, а также мостов через водные рубежи. Встречу 3юйд-113 подготовил и ждет его.

Распорядившись в ответе одобрить его работу, Вильке потребовал от Посла немедленно сообщить время прибытия 3юйд-113 и направился с докладом к Альфреду Готту.

Размышляя об успехах Тальнова, он все же сомневался: так ли уж хорошо все там подготовлено? Надо обязательно проверять этих русских. Пусть из десятка заброшенных сохранится один: найдем и пошлем других.

Зюйд-113, по его мнению, очень удачная ставка. Ну хотя бы потому, что он сын Остера. Отец служит рейху больше двух десятков лет. Вот и сын пусть поработает на великую Германию. За Зюйдом надо послать прибывшего в его распоряжение Дупеля, старого агента, работу которого гауптман наблюдал лично еще до войны, на Урале. Потом будет видно, кто пойдет следующим. Может, и сам Шубин — если понадобится... А «надежный» агент германской разведки, отщепенец и сын отщепенца Алексей Шубин в эти минуты лежал на охапке сена под охраной красноармейца и размышлял, как бы спасти свою шкуру. Неведомо это было Вильке, как не знал он и о том, что «эшелоны с войсками и военными грузами» и другие данные Посла старательно готовились в штабе майора Васина его помощниками. Передавались они в адрес Вильке лейтенантом Румянцевым.

Александра Антоновича Румянцева еще до войны в клубе Осоавиахима, где он работал инструктором, по праву считали асом радиосвязи. Таким влюбленным в свою профессию он остался и в ведомстве Васина. И хотя носил лейтенантские кубики, был, по сути, штатским человеком. Военная форма на его длинной, нескладной и сутуловатой фигуре сидела далеко не щегольски. А если добавить очки, из-за коих ему пришлось выдержать настоящий бой с военкомом (просился добровольцем на фронт), то будет понятна и кличка, которой наградили его еще в школе,— Паганель.

У Васина «Паганель» отличился в первый же месяц службы.

Майору доложили о кратковременной работе неизвестной радиостанции. В квадрате, где ее засекли,— станица Кущевская, та самая, где находится районная контора управления шоссейных дорог и живет мастер Витвицкий. О нем в НКВД есть сведения: ведет вражескую пропаганду среди населения. Но предельно осторожен. Лейтенант Зеленин, занявшийся по поручению Васина этой историей, «вытянул пустой номер». Никто из окружения Витвицкого подозрительных высказываний от него не слышал. А ветврач Коровин исчез — убыл в неизвестном направлении, хотя должен был ехать в эвакуацию — сопровождать скот.

Мало что дало и изучение биографии Витвицкого. Поляк по национальности, он появился в этих краях в канун войны. Отзывы по работе у него только хорошие. Согласно документам, он и в Польше работал инженером-дорожником. Проверить этот период его жизни невозможно.

Когда на квартиру к мастеру ушосдора пришли под вечер четверо неизвестных и сообщили, что его отзывают в Краснодар, он выразил недоумение: с какой стати? И кто они такие, чтобы тут распоряжаться?

Один из пришедших, высокий в очках, показал мастеру приказ, согласно которому Витвицкому действительно надлежало срочно явиться в краевое управление.

— Вы проживаете здесь вдвоем с супругой? — уточнил неизвестный.— Вот прямо сейчас и поедете на этой машине.— Он показал в окно.— Только прежде укажите место, где находится радиостанция. Час тому назад здесь работал передатчик.

Витвицкий разыграл крайнее удивление и возмущение :

— Какая радиостанция?! Кто вы такие?

Говоривший предъявил удостоверение, после чего хозяин дома сразу сник.

— Ничего не знаю. Ищите сами, если не верите мне.

— Что ж, хуже себе делаете. Радиостанция не иголка, найдем.

В комнату вошла жена Витвицкого — сухонькая растерянная женщина. Румянцев только что видел ее в окно — она поспешно переходила улицу от находящейся напротив ветлечебницы. Но там же никого нет — ни скота, ни обслуги. Что там делала женщина?

— Я попрошу вас пройти со мной,— смутно догадываясь о чем-то, предложил Румянцев.— Товарищ младший лейтенант, остаетесь с остальными здесь.

— Есть!— Заозерный и двое рослых красноармейцев сели к столу, за которым, в углу, понуро ссутулился Витвицкий.

— Дело серьезное,— предупредил супругу Витвицкого на улице лейтенант.— Военное время, а у ветеринаров рация. Чья она? Если не откроете, вся вина падает на вашего мужа.

Расчет оказался верным. Насмерть перепуганная женщина провела Румянцева в заколоченную каморку ветврача : доска на дверях свободно снималась. Там, в крошечном подполье, стояла зеленая коробка.

Когда они возвратились, Витвицкий волком глянул на жену и послушно вышел к машине. «Вот тебе и Паганель!— восхищался Заозерный.— Да это же прирожденный чекист!»

А у прирожденного чекиста появились с этой поры новые обязанности. Он исполнял должность мастера-дорожника, довольно несложную, надо сказать: кто сейчас ремонтировал дороги? Большую часть времени он проводил у Васина, благо недалеко от Кущевской. А здесь дежурили другие, такие же загадочные для станичников, неразговорчивые «дорожные рабочие», как и сам «мастер».

Главной заботой лейтенанта был зеленый ящик в ветлечебнице. Надеясь вымолить себе снисхождение, Витвицкий, настоящая фамилия которого была Ян Штемпелевский, раскрыл полные данные для радиосвязи с Гауптманом Вильке, и, когда в районе Кущевской появились «заготовители фуража», отсюда пошла в штаб Вильке первая дезинформация.

3юйд-113 терпит неудачу

Нилин думал долго, но так ничего и не надумал. Хорошо отрепетированная в штабе Вильке версия то и дело натыкалась на подводные рогатки, которые ставил на его пути мужиковатый следователь. Может, отказаться от этой легенды, покаяться, назваться дезертиром? Возможно, хоть на это клюнет энкавэдист, а там, смотришь, осудят и дадут лет десять с отправкой на фронт? Нет, не поверит! Глаза у него сверлят насквозь. При этом он усмехнулся, вспомнив восторги гауптмана Вильке: «Гут легенда. Идешь искаль мамку». Вот и нашел...

Оказавшись утром в уже знакомой комнате перед Карновым, Нилин решил пока не разыгрывать дезертира. Это в запасе. Это не уйдет. И продолжал гнуть прежнюю линию:

— Я действительно Нилин Алексей Андреевич, рождения 1918 года, русский, родился в Донбассе, в поселке шахты Кондратьевка. Отец погиб в забое, когда мне было пятнадцать лет. Мы с матерью остались вдвоем. Она работала на выборке породы, затем банщицей, а в 1933 году умерла. Я остался один. Работал на разных рудниках. В сорок первом году мобилизован...

— И в какие войска были зачислены?

— Я уже говорил. Плавал на лидере «Харьков».

— Скажите, Нилин, почему вы зашли ко мне, держа руки за спиной? А вот сидите и руки держите на коленях? Где вас этому научили?

— Было дело... Попадал в милицию за пьянку и драку. Отсидел год. Там и научили.

— А с началом войны вас с судимостью взяли служить на лидер — ведущий корабль? Вряд ли такое могло быть.

Нилин внутренне чертыхнулся: опять попал впросак.

— Ну хорошо. Допустим на минутку, что вы говорите правду. Сейчас я вас познакомлю с одним человеком. Посмотрим, где вы служили.

Нилин вздрогнул, затем поднял голову и выжидательно посмотрел на Карпова. А тот не обращал на него никакого внимания, занимался своей самокруткой. За спиной у Нилина скрипнула дверь. Он оглянулся и сразу как-то обмяк — на пороге стоял молодцеватый моряк — смуглый, с усиками горец.

— Капитан-лейтенант Кипиани,— отрекомендовался он.— Чем могу служить?

Карнов вышел из-за стола, пожал ему руку.

— Садитесь, пожалуйста. Вот сюда, на стул. Прошу вас внести некоторую ясность по ряду вопросов.

— Пожалуйста, я готов.

— Скажите, где вы сейчас служите?

— Командиром Б4-3 на лидере «Харьков».

— А где он сейчас находится?

— Отстаивается в бухте.

— Давно?

— Пришли неделю назад.

— Давно вы на нем служите?

— Давно, еще с довоенного времени.

— Так ваш же корабль потоплен.

— Да? Я же только вчера сошел с него на берег?! Вы шутите, товарищ старший лейтенант! Немцы, правда, давно уже объявили, что пустили «Харьков» на дно, но... как видите...

— О том, что ваш корабль потоплен, сказал вот он,— указал Карнов на Нилина.

— Ты что, парень, плетешь?— повернулся моряк к Нилину.— Когда это нашего красавца потопили?

Нилин ссутулился на своей табуретке и молчал.

— Встаньте, гражданин Нилин!— сказал Карнов.— Товарищ капитан-лейтенант, вы знаете этого человека?

Кипиани пожал плечами:

— Первый раз вижу.

— А на лидере вы его встречали?

— На «Харькове»? Я на нем с тридцать девятого года и такого субъекта на борту никогда не видел!

— А вот он утверждает, что служил там старшиной командоров.

— Он? На нашем лидере? Гм! Можно ему один вопрос задать?

— Пожалуйста.

— Слушай, кто твой командир на Б4-2?

— Капитан-лейтенант Пугачев,— не очень твердо ответил Нилин.

— А когда ты с ним виделся последний раз?

— В январе сорок второго года.

Кипиани присвистнул:

— Капитана третьего ранга Павла Васильевича Пугачева в начале войны перевели командиром эскадренного миноносца «Бодрый»! Может, ты и там был?..

Нилин молчал.

— Все ясно!— подвел черту Карнов, гася в пепельнице окурок,— Спасибо за консультацию. Прошу, пройдите в соседнюю комнату и подождите там. Мы вас долго не задержим, товарищ Кипиани.

— Ну так что, «старшина» лидера «Харьков»? Будем дальше вести беседу? Или настроения нет?

— Будем, спрашивайте...

— Как видите, ваша «морская линия» окончательно провалилась. Теперь давайте выкладывайте правду, какой бы она ни была, гражданин Нилин, если вы вообще тот, за кого себя выдаете.

Нилин вздохнул и начал рассказывать:

— В начале допроса я вам говорил кое-что правильно, гражданин следователь. Действительно, я Нилин Алексей Андреевич, родился и вырос в Донбассе, в сорок первом взят на войну...

— Опять в Донбассе? Вы рассчитываете, что мы не сможем проверить ваши показания, поскольку там сейчас хозяйничают немцы? Ошибаетесь. Части-то, формировавшиеся в Донбассе есть на этом фронте. Нам не составит труда вашу версию проверить,

— Проверяйте, я говорю правду.

— Хорошо, продолжайте. Служили ли вы во флоте?

— Нет, гражданин следователь, не служил. Я после призыва был зачислен в стройбат, так как имел судимость. Наша часть была направлена под Киев. В сентябре сорок первого года я там попал в плен.

— Попали или сдались?

— Ну как сказать? Оружия у нас не было. Мы рыли окопы. Когда немцы подошли — все убегать стали. Я тоже убежал. Пересидел ночь в какой-то хатенке на окраине города, а наутро смотрю — немцы. Вот и все.

— Значит, не попали в плен, а остались на территории, которую ночью немцы захватили? Так?

— Выходит что так.

— А дальше что? Как вы оказались сейчас на этой стороне фронта?

— Немцы собрали нас, всех бывших красноармейцев, и в лагерь, за проволоку. Начальство, политруков куда-то увезли, а нас, спустя некоторое время, мобилизовали на восстановление Донбасса — заставили добывать уголь. К зиме отправили в Изюм, где мы разбирали остатки разбитых зданий. Я оттуда бежал, в Керчи достал флотскую одежду. В ней безопаснее было переправиться через пролив...

— Гм! То остались на захваченной территории, то пробирались назад. Зачем? Что делали здесь, на нашей территории до задержания?

— Ничего, отдыхал. Жил то у одной, то у другой хозяйки...

— А кто вас снабдил командировочным предписанием и удостоверением личности?

— Раздобыл сам, еще в Керчи.

— Как?

— Да через знакомых людей. Добрые люди везде есть.

— У этих «добрых людей», видимо, хорошая техническая база, но липу они готовят грубо.

— Мои документы — не липа. Я действительно Нилин...

— А может быть, Шубин?

— Какой еще Шубин?— задержанный ничем не выдал волнения, спросил все так же ровно, почти равнодушно.

— А тот самый, которого снабдили документами те же «добрые люди».

— Я никаких документов Шубина не знаю!

— Как же не знаете? Мы нашли их в вашем чемодане, в двойной боковой стенке. Чьи же они?

— Мне это неизвестно. Чемодан я достал в Керчи.

— Опять «добрые люди» помогли? Да? Дежурный! — позвал Карнов в приоткрытые двери.— Позовите младшего лейтенанта Егоренкова.

— Итак, пишите протокол,— сказал он вошедшему помощнику,— гражданин Нилин начал новое «сочинение». Ну продолжайте, продолжайте, Нилин! Скажите, когда и сколько времени бы находились в Мариуполе, что там делали?

— В Мариуполе я никогда не был.

— А почему же ваши документы на имя Шубина Алексея Федоровича выданы в Мариуполе райотделом милиции? Там и штамп о прописке стоит, и указано, что вы там работали слесарем на заводе Ильича?

— Я там не был, и вообще, какое отношение имеет ко мне какой-то Шубин?

— Егоренков, принесите сюда чемодан задержанного.

Через минуту младший лейтенант водрузил на стол коричневый чемодан.

— Ваш?

— Я говорил вам, что достал его в Керчи у одного знакомого, когда собирался переезжать сюда, на материк.

— А вещи в нем ваши?

— Вещи мои...

— Вот боковая стенка, вскрытая нами в присутствии понятых, а вот и ваши документы — паспорт и справка с места работы.

— Документы не мои.

— Глупо, Шубин. Подойдите поближе, посмотрите, фотография-то на паспорте ваша? Подойдите, присмотритесь.

Задержанный махнул рукой и отвернулся.

— Так кто же вы, Шубин или Нилин? Говорите!— настаивал Карнов.

— Да, я Шубин Алексей Федорович, Нилин — это фамилия моего дяди, Нилина Андрея Арсентьевича. Он дал мне свою фамилию, потому что я рос и воспитывался у него.

— Хорошо, проверим.

«Допрашивать и допрашивать надо,— думал Карнов,— не давать опомниться, не делать пауз, которыми Нилин может воспользоваться для измышления новой легенды. Не все ясно пока, многое надо уточнить. А что он с той стороны — сомнений нет».

— Значит, вы Шубин Алексей Федорович, рождения 1918 года, из Донбасса?

— Дежурный!— позвал Карнов.— Попросите ко мне младшего лейтенанта Заозерного. А почему вы не в армии?

— Был, да... дезертировал.

— Когда?

— Еще в сорок первом году.

— И до сих пор скрываетесь?

— Да.

— Где?

— Везде бывал. Последнее время в Мариуполе. Работал на заводе, недалеко от Сартаны.

— Как же вы поступили на завод, если вы дезертир?

— А так и поступил. В отделе кадров завода я объяснил, что был на отрывке окопов. Подошли немцы, наши все разбежались, ушел и я. Возвратиться к себе домой, в Кондратьевку, не мог, она уже была занята, поэтому оказался в Мариуполе. Завод тогда еще работал, вот меня и приняли.

В это время в комнату вошел молодой офицер в темнозеленом военном костюме, с маузером в темно-вишневой деревянной колодке.

— Здравствуй, младший лейтенант, здравствуй! Как добрался?

— Ничего, хорошо. Все поручения выполнил.

— Добре. Вот земляка хочу тебе представить. Узнаешь?

Заозерный подошел ближе к задержанному, воскликнул :

— Алешка, ты? Вот встреча! Товарищ старший лейтенант, это действительно земляк, с Кондратьевки. Алешка Нилин.

«Вот тебе раз,— удивился Карнов.— Только что с таким трудом добился признания, что он Шубин. Ничего не понимаю».

А Нилин не отреагировал на восторг земляка. Смотрел в угол, молчал.

— Что ты здесь делаешь, Алексей?

— Вот уже четвертые сутки морочит нам голову твоя земляк, товарищ Заозерный,— ответил за Нилина Карнов.— Четвертый день сказки рассказывает и не хочет говорить правду.

— Алексей,— обратился к нему Заозерный,— ты что, не узнаешь меня? Вспомни Кондратьевку, нашу одноэтажную школу, в бараке, около столовой, помнишь?

Нилин продолжал молчать.

— Что с ним, товарищ старший лейтенант? Почему он молчит? Натворил что-нибудь?

— Да, видимо. Вот уже несколько дней разбираемся, но толку пока мало.

— Слушай, Алексей, что ты сделал? Неужели снова за старое взялся?

— Я ничего тебе не скажу, не спрашивай...

— Ага, значит, узнал меня? Он что, товарищ старший лейтенант, не дезертир ли?

— Хуже, наверное. Что ты о нем знаешь?

— Мы вместе до войны жили на шахте «Кондратъевка», в одной школе учились, даже за девчатами вместе ухаживали. Он был в старшем классе, а я младше на год. Ну он дружил с моей одноклассницей Верой Жалиной. Иногда я даже записки от него ей передавал.

— А о какой провинности ты ему напомнил?

— Да была у нас тогда история. Он с двумя дружками ночью залез в ларек школы. Выл суд. Ему дали условно три года, исключили из школы. А потом мы переехали на шахту имени Калинина, и я его потерял из виду. Позже он, кажется, работал в шахте «Кондратьевка», на электровозе.

— Ну вот, видите, а вы не верите, что я работал после горпромуча машинистом электровоза,— вмешался Нилин-Шубин.

— Товарищ Заозерный, а ты не помнишь, у кого он жил на шахте «Кондратьевка» и где?

— Как не помнить? Он жил у дяди, недалеко от шахты. Мы, мальчишки, Нилину завидовали: он очень хорошо одевался, ходил в школу в светло-коричневом коверкотовом костюме. И часы наручные у него были, такие маленькие...

— А что о нем еще вспомните?

— Говорили тогда, что у него кто-то из родственников где-то за границей живет, дядя или даже отец, и посылки ему присылает.

— А все его знали как Нилина или под другой фамилией?

— Нилина, конечно. Какие еще другие фамилии?

— А вот он говорит, что не Нилин!

— А кто же он?

— Он утверждает, что он Шубин.

— Ты что, Алексей, совсем заврался? Кто же ты на самом деле?

— Да, я тогда был Нилин, а сейчас Шубин. На «Кондратьевке» жил под фамилией моего дяди по матери, Нилина, а моя настоящая фамилия по родному отцу — Шубин. Моя мать, Шубина, живет где-то здесь, в этих краях, можете ее разыскать и через нее все проверить.

— Та-ак... Это интересно. .

Карнов задал Шубину еще несколько вопросов. Но тот отвечал нехотя, невпопад. И вдруг, вздохнув, выдавил:

— Хорошо, я все расскажу.

И заговорил зло, будто бичевал сам себя.

В минувшую гражданскую войну двухлетним мальчишкой они с отцом Федором Поликарповичем Шубиным, белым офицером, и матерью Надеждой Арсентьевной отходили к морю. Мать заболела тифом и осталась у чужих людей, на Кубани, а они добрались до Новороссийска. На пристани была невероятная толчея, и он потерялся, отбился от отца.

— Обо всем этом,— уточнил Шубин,— мне позже стало известно от моего дяди — Нилина Андрея Арсентьевича, к которому меня и привезли из Новороссийска. У него я и рос. Потом, в тридцатых годах, дядю раскулачили и сослали в калмыцкие степи. Жили мы в землянке, недалеко от железнодорожной станции Дивное. Кругом росли высокие камыши, а за ними была степь. Его жена и двое детей там умерли. Мы стали жить вдвоем. На второй год, весной, нам было разрешено промышлять зверя. Мы с дядей пошли в степь охотиться — ставить капканы на лис — и назад не вернулись. В 1931 году пробились в Донбасс. Дядя устроился работать на шахту, женился. Там я и взял его фамилию. Через несколько лет, не знаю, каким путем, от отца из Австрии или Югославии пришло письмо. В нем он сообщал, что жив и здоров. Спрашивал обо мне и матери — живы ли мы и где находимся. Но тогда ни я, ни мой дядя, Нилин, о ней ничего не знали. Дядя, может быть, и знал что-либо, но мне ничего не говорил. Отписать мы ему ответ не смогли — не было у нас его адреса: письмо поступило к нам не по почте.

Учился я там же, на шахте «Кондратьевка», в школе. Действительно, в тридцать шестом году меня судили за то, что с дружками обокрал ларек. Но го было несерьезное воровство — мы просто хотели показать себя героями перед девчонками. Меня исключили из школы. Я поступил в Горловке в горнопромышленное училище, выучился на машиниста электровоза. Поскольку я был условно осужденным, мне без разрешения милиции с шахты выезжать никуда не разрешалось. Через некоторое время я стал допытываться у дяди, где моя мать. Он мне долго ничего не говорил о ней, а затем сказал, что надежные люди ему сообщили, будто живет она где-то на юге, недалеко от моря. Живет одна, работает в колхозе и носит фамилию моего отца — Шубина, Я решил тогда самовольно из поселка шахты уехать, чтобы найти ее. Но меня органы НКВД догнали в городе Туапсе, задержали и за нарушение правил о невыезде повторно судили. Дали три года исправительно-трудовых лагерей. Наказание отбывал в городе на Алтае. Когда началась война, я с другими заключенными однажды был послан сопровождать лесопродукцию до железнодорожной станции, откуда в лагерь больше не вернулся — сбежал. В эшелоне мобилизованных, отправляющимся в сторону фронта, я доехал до города Ряжска, там сошел и различными путями вернулся на «Кондратьевку», где в это время уже были немцы.

Дядя мой, Нилин, служил там уже начальником полиции, куда устроил и меня сначала следователем, а потом помощником, как-никак я был грамотным, окончил девять классов. Как следователь, я участвовал в обысках и арестах коммунистов и активистов, комсомольцев, в облавах на евреев.

Ну так и пошло, все больше и все дальше. Начал выпивать для успокоения души: нелегко было видеть, как немцы допросы вели. Нашел Веру Жалину, женился. Начал постоянно пить. Это чтобы оглушить себя водкой — допросы же и самому приходилось вести.

Через некоторое время дядя стал управляющим шахтой, а я — начальником полиции. В сентябре предложили мне вступить в русскую армию — немцы формировали тогда легион под названием «Варяг». Обещали, если дам согласие, отправить за границу, во Францию. Я согласился, думал, гложет быть, и отца где-нибудь там найду. Довезли нас тогда до Мариуполя, где шли бои. Нас послали в наступление. Там меня ранило в руку. Наши оставили меня долечиваться, а сами ушли дальше, в сторону Красноармейска. Я прожил в Мариуполе до глубокой осени, лечился. Затем явился в местную полицию города и поступил к ним на службу. Был следователем. Спустя некоторое время, меня вызвали в немецкий штаб. Долго расспрашивали там об отце, матери. Предложили учиться в их специальной школе. Ну вы понимаете, какой... Я согласился.

В январе 1942 года объявился отец. Он работает в немецком штабе следователем, носит форму обер-лейтенанта. Добился приказа, чтобы меня перевели к нему.

— А кто его шеф?

— Гауптман Вильке.

До этого момента Карнов еще сомневался в откровенности Шубина. Теперь все сомнения исчезли: он говорил правду. Будет ли он так же искренен в главном...

— Что же вы делали у отца?

— А ничего, отдыхал. Отец обещал отправить меня в Австрию, где у него остались жена и двое детей, но я решил дождаться, когда немцы освободят...

— Захватят, вы хотели сказать.

— Да, когда захватят Кубань. Очень хотелось найти мать.

— Ну, а дальше?

— Дальше все произошло неожиданно. Меня вызвал Вильке и предложил перейти линию фронта, найти мать ипожить у нее до прихода немецких войск. Я согласился. Да к матери, как видите, не попал,— закончил Шубин.

— Почему же вы пришли с документами на имя Нилина?

— Это мои настоящие документы. Их мне дали, когда я уходил на службу в легион «Варяг».

— А зачем вас снабдили паспортом Шубина?

— Его мне выдали в Мариуполе, в школе, на мою настоящую фамилию по отцу. Об этих документах Вильке ничего не знал. Я их взял с собой без его ведома. Сам и в чемодан между стенками спрятал их.

— Зачем же они вам понадобились?

— Для того чтобы легче было найти свою мать.

— Та-ак...— раздумывая протянул следователь.— Вас послали, чтобы вы нашли мать, но не снабдили документами на фамилию матери. Нет! В это мы не можем поверить. Генрих Вильке не такой дурак.

— Вы его знаете?

— Да, гауптмана Генриха Вильке мы знаем.

Шубин умолк. Замкнулся, ушел в себя.

— Ну, что голову повесил, Нилин, или, как тебя, Шубин?— спросил Заозерный.— Бойкий был раньше-то. Давай уж, раскрывайся до конца — цедишь в час по чайной ложке.

— Безнаказанность за содеянное не обещаем,— вмешался Карнов,— но снисхождение возможно, в зависимости от степени откровенности признания. Итак, нам нужно знать ваше задание, пароли, явки.

Шубин молчал. Затем, подняв голову, выдавил:

— Дайте подумать. Свое положение я понимаю. Если уж делать ставку, то я должен знать, на что иду. Больше говорить не имею желания. Хочу отдохнуть.

— Хорошо. Вас сейчас отправят отдыхать. Только не вздумайте дурить. Бежать вам не удастся. Если что — застрелят, и мать не увидите.

Шубина увели. Остаток ночи он провел в отдельной комнате крестьянской хаты. Окна были завешаны плащ-палатками. Высоко у потолка висела лампа. Охранял его здоровяк с тремя треугольниками в петлицах — помощник командира взвода охраны. У дверей, с наружной стороны,— часовой. Свет не гасили до рассвета.

Шубин лежал на сене в углу комнаты и думал как быть. Дать явки, пароль? А может, удастся выкрутиться? Придут немцы, узнают, как он провалил Посла, расстреляют и мать, и отца. Не показывать ничего, настаивать, что пришел сюда только для того, чтобы разыскать мать? Во-первых, не поверят. Во-вторых, вдруг Посол начнет действовать? Мне же придется и за это отвечать —почему я скрыл, что знаю его и иду к нему...

Так ничего и не придумав (а что придумаешь?), Шубин задремал.

С рассветом его растолкали.

— Ну пошли!

На дворе было яркое, солнечное утро. Где-то там, у линии фронта, грохотала артиллерийская канонада. Вверху гудели самолеты. Шубин попытался было посмотреть — чьи, но мешало яркое солнце.

— Что, своих выискиваешь?— Спросил конвойный.— Еще увидишь, они сюда наведываются частенько, день только начинается.

С этими словами оба подошли к крестьянской хате, и часовой ввел Шубина в уже знакомую ему комнату. За столом сидели Карнов и младший лейтенант Егоренков.

С перерывом на обед Шубина допрашивали до наступления темноты. Вел он себя спокойно, но ничего нового не сообщил, продолжая настаивать на ранее сказанном. Ни пароля, ни явок не дал. На вопрос, где проживает его мать, назвал дальнюю станицу.

— Значит, капитан Генрих Вильке и ваш отец, его подручный, послали вас проведать матушку,— сказал иронически Карнов,— осведомиться о ее здоровье? Для этих целей нарядили вас в морскую одежду, снабдили двумя комплектами документов, гоняли из-за этого катер, так, что ли? За кого вы нас принимаете, Шубин? За младенцев? Вы же агент абвера со специальной подготовкой. Правды ради, надо сказать, что готовили вас плохо. Легендочки жидковаты и малоубедительны. Довольно нетрудно было вас разоблачить. Вы проиграли. Так какой же смысл упорствовать — скрывать пароли и явки? Запомните, сейчас наступило такое время, когда каждый час работает против вас, Шубин.

Несколько минут Шубин думал, потом спросил:

— А скажите, мне будет позволено встретиться с матерью? Даже если меня присудят к расстрелу?

— Это мы вам можем обещать, но сейчас все зависит от вас, вашего поведения и честного признания.

— Ладно, я вам открою... свое задание...— Шубин мучительно потирал лоб, напрягая мысль.— Вот вы сказали, това... гражданин старший лейтенант, что каждый час работает против меня.

— Ну сказал.

— Ведь каждый час... сколько сейчас времени?

— Без четверти двадцать два.

— Так вот, каждый час, даже каждая минута сейчас работает не против меня, а против вас.

— Объясните.

— Объясняю. Через два часа пятнадцать минут взлетит в воздух самый большой мост через реку! Дайте мне карту этого района.

Карнов достал чистый лист карты и разложил его на столе. Шубин подошел и, посмотрев на карту, довольно уверенно ткнул пальцем в мост восточнее города Н. Через него проходила железнодорожная линия.

— Это точно?

— Да. Торопитесь. У вас мало времени. Я прошу записать это мне авансом.

— Хорошо, проверим. Пока на этом разговор закончим.

«Что это?— размышлял Карнов, когда арестованного увели.— Намерение затянуть время? А если действительно правда? Ведь этот мост — основная переправа на важной фронтовой магистрали. Надо немедленно доложить командованию и проверить».

В двадцать три десять мост был блокирован ротой разведбатальона. Саперы и разведчики прощупывали каждый кустик, каждый бугорок в окрестности. Осмотрели и прослушали через миноискатель все опоры, прикрыли подступы к ним в верхнем течении реки, чтобы не допускать взрыва моста миной-самосплавом.

В это время Шубин под усиленной охраной находился в полукилометре от реки, в отдельной хате.

— Товарищ старший лейтенант,— обратился к Карнову капитан-сапер.— Ничего не обнаружено. Давайте вашего задержанного, пусть покажет. Возможно, какая-то особо хитрая маскировка заряда?

Через двадцать минут в сопровождении младшего лейтенанта Егоренкова и двух красноармейцев к мосту подвели Шубина.

— Ну, господин «моряк»,— обратился к нему сапер,— показывай, где и чем твои дружки собрались взрывать мост?

— Это в центре моста, над средним пролетом.

— Ведите, пусть покажет. Да не подводите близко к заряду, если найдете его, чтобы он сам не взорвал его. Черт его знает, что у него на уме!

— Мне еще жить не надоело,— буркнул Шубин.

Группа прошла почти к середине моста.

— Так где же заряд?— спросил капитан.

Шубин остановился, осмотрелся по сторонам, делая вид, что ориентируется в темноте, затем сделал шаг в сторону, присел и стал присматриваться. Державшие его за руки два красноармейца тоже присели и на мгновение выпустили руки Нилина. А он, резко оттолкнувшись, вдруг перемахнул через перила. Мгновение спустя где-то внизу, в темноте, раздался всплеск. Тут же по воде ударили автоматные очереди. С берегов засветились фары заранее выставленных по обеим сторонам реки автомобилей.

— Вон он!— раздались голоса.— Не выпускай из вида!

— Не стрелять!— крикнул Карнов.— Взять живым!

— Товарищ капитан!— обратился он к саперу.— Прикажите вашим лодочникам выйти ему навстречу и выловить его, не допустить выхода на берег!

— Комаров! Светите ракетами непрерывно!— скомандовал капитан.— Лодкам вперед! Поднять на борт арестованного!

Спустя минут десять-пятнадцать все стихло. Карнов подошел по берегу к маячившей в темноте группе людей. Кто-то неистово ругался. На земле сидел связанным мокрый Нилин.

— Товарищ старший лейтенант! Задержали,,.

— В машину его!

«Вот так «зеленый»,— покачал головой Карнов,— чуть было не ушел. Теперь стыда не оберешься. А если бы утонул? Не очень приятно было бы объясняться с майором Васиным».

Поднявшись на мост, Карнов посоветовал капитану из саперного батальона:

— Вы все же хорошо охраняйте этот мост. Возможно, с рассветом или даже ночью налетят фрицы, и их ракетчики могут навести самолеты на него. Неплохо бы еще раз тщательно проверить берега у моста хотя бы по километру вверх и вниз по течению. Вдруг действительно засели где-нибудь фрицевские ракетчики.

Утром от майора Васина поступило распоряжение о доставке Шубина под усиленным конвоем в его распоряжение.

4.  Агенты гауптмана Вильке

„Здоров ли дядюшка ?“

Альфред Готт вызвал Вильке на семнадцать тридцать.

— Надо вас послушать,— сказал он по телефону.— Руководство требует доложить результаты практических дел. Прошу подготовить все материалы по районам действий, особенно по территории прибрежного края. Меня интересует степень готовности наших сил на той стороне.

Положив трубку, Вильке открыл сейф, извлек карту с нанесенными на нее агентурными точками и стал готовиться к докладу.

Что удалось сделать с помощью этих русских пленных? Кажется, не так много, чтобы быть вполне довольным, но доложить есть о чем. Прежде всего Посол предан и пока вне подозрений. Это, как было обусловлено, подтвердил и агент «140-й», Старшина. Врос он в русскую среду хорошо. Формирует группы в нескольких районах. Основные объекты противника на интересующих нас направлениях выявлены. Сейчас эти объекты мы не трогаем, пусть русские накапливают там свои средства, а когда понадобится, мы их одним налетом парализуем.

Теперь — 3юйд-113. Привязан он отлично. На измену не пойдет. Когда мы пойдем дальше, лучшего резидента в нашем тылу, чем он, не придумаешь. Господин Витвицкий его прикроет и даст связь.

И наконец, Дупель. Опыт еще довоенных лет, знание русских условий превосходное, пунктуален, смел. В преданности его убедился лично еще на Урале, в довоенные годы.

Русские накапливают артиллерию, подвозят к побережью горючее, изредка проходят эшелоны с танками. Пехота подвозится, но не всегда даже вооружена. Активно привлекается население к фортификационным работам, видимо, русские укрепляют оборонительные рубежи. На первой линии по-прежнему пехота и морские батальоны, а в прибрежных водах корабли.

«Будут ли наступать русские и где?— продолжал размышлять Вильке.— Этот вопрос для Готта главный. Что и где сосредоточено у них для этого?» Вот на эти вопросы утвердительных ответов у него не было.

Возвратился он от Готта довольный. Доклад одобрен. Надо предупредить Посла: террористическими актами пока не увлекаться. Ликвидация советской разведкой группы Марущака — невелика потеря. Этот старик слишком долго колебался, проявлял самостоятельность, а работал плохо. Сжег автомобиль русских, добыл ящик гранат — и сам погорел. Надо рекомендовать Послу исподволь, умно привлекать для своей работы скрывающихся там дезертиров, не раскрывая перед ними своих истинных намерений. Среди них есть и фанатики, хотя они и уклоняются от фронта. Но вообще-то из этого контингента иногда получаются подходящие кадры для формирования впоследствии полиции и выполнения другой черновой работы наших оккупационных властей. С русскими в оккупированных районах лучше расправляться руками их же соотечественников...

И еще Вильке намеревался предупредить Посла, чтобы он был осторожным с русской интеллигенцией. Кого надо — убирать тихо, без шума, прикрывая это распространением слухов, что исчезнувший арестован НКВД, К заслуживающим нашего внимания присматриваться, изучать их, изыскивать возможность привлечения на нашу сторону. И еще: надо всячески препятствовать вывозу русскими в тыл людей, особенно молодежи, она понадобится для работы здесь и в Германии. Не допускать угона скота, вывоза хлеба, оборудования и других ценностей. Это очень важно. Так требует фюрер.

Такое указание Послу мысленно набросал Вильке, придя от Готта.

* * *

— Ваша фамилия?

— Шубин Алексей Федорович.

— Место рождения?

— Бывшая Донская, ныне Ростовская область, станица Раздорская.

— Из какой семьи происходите?

— Из семьи бывшего офицера царской армии...

В кабинет следователя вошел Васин.

— А, старый знакомый?— сказал он, обращаясь к Шубину.— Ну что, разговор вяжется или снова путаете?

— Отвечаю на вопросы следователя, которые он задает.

— Что же вы поведали нам?

— Пока дальше биографических данных не продвинулись,— ответил за арестованного следователь.

— Вот как? А мне казалось, что вчера мы, Шубин, обо всем договорились и вы будете более благоразумным.

— Я говорю то, что знаю...

— Хорошо. Из ваших показаний следует, что вы являетесь агентом абвера и послал вас сюда Вильке. Так?

— Ну так.

— Ас каким заданием? Неужели вы и сейчас намереваетесь настаивать, что пришли сюда только для встречи с матерью?

— Да. Я хотел найти мать.

— А кто же за вас должен был выполнять задание?

— Какое?

— А то, которое вы получили от Вильке и обер-лейтенанта Шубина — вашего отца?

— Никакого задания я от них не получал.

— Неправда, Шубин. Вас уже разыскивает Вильке. Вот смотрите,— и Васин показал ему написанные на листке бумаги несколько фраз, из которых следовало, что Вильке запрашивает Посла, не прибыл ли 3юйд-113.— Это ведь вы — 3юйд-113? Зачем же отпираться? Вы продолжаете вести нечестную игру.

— Хорошо, я скажу. Мне было поручено доложить об интенсивности передвижения войск по железной дороге и водным путям из глубокого тыла в районы сосредоточения ваших войск на побережье...

— Как?

— Путем личного наблюдения.

— А как вы должны были докладывать результаты наблюдения?

— По возвращении.

— Каким образом?

— За мной в назначенный пункт, к побережью должна была прибыть лодка.

— Опять сочиняете, Шубин. Второго «взрыва моста» не будет! Или вы расскажете о цели своего прибытия к нам и о задании, или вы будете привлечены к ответственности по всей строгости законов военного времени. А законы наши по отношению к врагам государства очень строги.

— Я не враг.

— А кто же вы? Невинный путешественник? К мамочке шли, а попутно за поездами должны были наблюдать, так, что ли? Ну увидели вы, к примеру, десять-двадцать поездов за день, ну сто за десять дней, и что? Пока вы эти данные довезете на лодке Вильке, все изменится. Не будьте наивным, Шубин, не считайте нас несведущими! Где ваши средства связи?

— Их у меня нет.

— А как же вы намеревались вызвать лодку к берегу?

Шубин молчал. Он понял, что должен уступить этому седому майору. Раскрыть одну-единственную деталь, чтобы отвязался, не тянул за душу.

Шубин медленно, с расстановкой, видимо, строго следя за своими фразами, назвал район, где должен был встретиться с мастером шоссейных дорог Витвицким: станица Кущевская дом возле ветлечебницы. Пароль: «Здоров ли дядюшка Степан Никитич?» Ответ: «Степан Никитич здоров, но у супруги его малярия».

— Так, Витвицкий! А кто еще?

— Других нет.

— Не говорите глупости. Абвер так не работает.

Шубин сорвался:

— Откуда вы знаете, как работает абвер! Вот и старший лейтенант позавчера все внушал мне, что абвер действует не так...

— Не сомневайтесь, знаем, не первый раз с его товаром встречаемся. Кстати, и сейчас кроме вас у нас сидит еще один человек от господина Вильке. Между прочим, более разумный, чем вы. Идите сейчас в камеру и хорошенько подумайте, посоветуйтесь с единомышленником! Уведите его!— закончил Васин.

Следователь, ведущий протокол допроса, вышел за дверь:

— Поместите его в другую камеру, в 17-ю,— громко сказал он конвоиру. Когда его ввели в нужную камеру, «мастер ушосдора», он же лейтенант Румянцев, находился уже там. Новичок глянул искоса: рослый средних лет арестант в очках сидел на нарах и яростно ругался.

— Знал бы, что к такому посадят, не согласился бы,— проворчал вместо приветствия Шубин.

— Что, интеллигент?— отозвался «Витвицкий».— Тебе труднее. А я вот уже привыкать стал к здешним условиям. Вроде даже отвлекаюсь. Ты кто же такой будешь?

Шубин не ответил.

— Ну молчи, молчи. Тут молчаливых не очень жалуют.

— А тебя жалуют?— бросил со злобой Шубин.— Ты уже раскололся?

— Что я? Если уж Посол раскололся...

— Врешь!!!— не вытерпел Шубин.

— Не кричи. У меня с ним вчера очная ставка была. Уж не вашу ли милость он ждал, да не дождался?

— Та-ак...— протянул Шубин.— Значит, это у тебя я должен был спросить про здоровье Степана Никитича...

Где-то в глубине души еще таилась надежда, что этот очкастый не поймет, не отзовется на пароль, оставит хотя бы каплю надежды на то, что еще не все карты биты. Но тот сказал:

— У меня, у меня: «Степан Никитич здоров, у супруги малярия». Ну что, надо считать, что Зюйд пришел по назначению? Будем докладывать гауптману...

— Пошел ты!..

Шубин бросился на нары и так, лицом вниз, молча лежал без сна до рассвета.

«Да, крепковат, вражина»,— думал майор, возвращаясь к себе. Его с нетерпением ожидал капитан Михайлов с радиотелеграммой в руках.

— Очень срочно, товарищ майор! Радисты просят ответ.

Васин пробежал глазами текст: «Ждите сегодня две тонны груза квадрате 107—301, приемные сигналы: три костра, опознавательный сигнал — зеленый свет. Готовность приему сообщите».

Ясно: Вильке клюнул на «просьбу» Посла, Только кого он пошлет?

— Радистам ответить, что к приему готовы. Товарищ Михайлов, взвод разведки в полном составе и двух переводчиков из группы Юдина подготовьте к 23.00. Я скоро вернусь.

Он вызвал машину и отправился с докладом к полковнику Иванову. Дело не терпело промедления.

„Гости“

Младший лейтенант Заозерный построил взвод перед крыльцом. Васин осмотрел бойцов, объяснил задачу:

— Между станицами Ольгинская и Брюховецкая, западнее озера, сегодня оттуда,— он кивнул головой в сторону Крыма,— ожидается прилет «гостей». Предположительно будут двое. Командиру взвода приказываю к часу ночи выложить костры по третьему варианту. Сигнал на сближение — зеленый свет фонаря. Старшим группы назначен майор Юдин. Какие вопросы будут, товарищи бойцы?

Все молчали. Младший лейтенант Заозерный ответил:

— Вопросов нет, товарищ майор, все будет выполнено как приказано, мы уже тренировались.

— Будьте осторожны, товарищи. «Гостей» надо принять вежливо, желательно живыми. С группой сближения пойдут два переводчика, одежда для всей группы штатская. Ну, в добрый путь!

А в 2.00, с опозданием против времени, указанного в радиограмме, на 30 минут, в воздухе послышался рокот мотора. Затем он стих; вновь заработали моторы уже удаляющегося самолета.

— Груз сброшен,— тихо сказал Заозерный.

Действительно, где-то вверху послышался характерный нарастающий шум — будто потянул по верхушкам деревьев, все усиливаясь, ветерок. Один «гость», как видно, тяжелый шлепнулся в 40—50 метрах от группы, затем оттуда замигал зеленый светлячок. Заозерный ответил фонариком, и двинулся в его сторону.

— Быстрее!— послышался голос из темноты.— Я, кажется, ушибся...

Недалеко от костров, которые уже гасили, приземлился второй. К нему побежали.

— Вер ист да?— спросил по-немецки переводчик.

— Бросьте вы! Русский я. Давайте сюда...

А Заозерный и трое бойцов возились с первым — навалились на него, прижали руку с пистолетом к земле.

— Тихо!..— шепотом приказал командир взвода.— Вы дома.

Но тот дергался, ругался матерно и наконец с кляпом во рту и скрученными руками стих.

Самолет сделал круг. Ему подали условный сигнал фонарем с земли: «Все в порядке, приземлились благополучно»,— и гул скатился за невидимый в ночи горизонт.

Со вторым было проще. Он стоял, помигивая фонариком, и, по всей видимости, прислушивался к неясному шуму в темноте. Его взяли довольно легко. Едва один из бойцов, прыгнув на неизвестного сзади, хорошо заученным приемом прижал ему голову к груди, как он захрипел:

— Сдаюсь! Не сопротивляюсь...

Подошел майор Юдин.

— Обезоружили? Свяжите — и на пункт сбора, второй уже там.

В машине рассадили пришельцев в разных концах кузова. Один из них, что сидел ближе к кабине, стонал и ругался:

— Нога... Что ж вы, мать вашу... Хоть бы дернул кто.

Вывихнул, наверное.

— А если перелом — совсем оторвем тебе ногу,— отозвался Заозерный.— Потерпишь.

Группа захвата вернулась в штаб Васина.

На месте приземления по распоряжению Юдина осталось отделение бойцов для осмотра местности и маскировки кострищ. Все должно быть убрано, чтобы никаких следов не осталось от ночных событий.

Утром Васин докладывал полковнику Иванову:

— Прошедшей ночью нашей оперативной группой при приземлении захвачены два парашютиста. Один из них назвался Селиным. Второй при нем говорить отказался, но по аппаратуре, которая при нем была обнаружена, видно, что радист. В момент приземления рация вышла из строя, но поломки незначительны. Селин при приземлении повредил ногу и был взят, хотя оказал сопротивление. Интересных показаний пока никаких не дают, Установлена личность радиста. Он житель этих мест, сын бывшего белогвардейца Гнилицкого Никифора из станицы Троицкой. Имя Герасим. В отсутствие Селина отвечал на вопросы без запирательств. Недавно в доме его отца, в плавнях, на берегу Кубани группой капитана Смирнова была обнаружена и обезврежена небольшая шайка бывшего белогвардейца Марущака. Радист просит сохранить ему жизнь и соглашается выполнить любое наше задание. Первый сеанс о благополучном приземлении и выходе на западный маршрут должен состояться у него сегодня в одиннадцать часов десять минут,

Васин изложил свой план использования радиста для дезинформации. Иванов, одобрив его, заметил:

— Надо иметь в виду, что радист может дать сигнал о том, что он у нас. Поэтому пусть первый сеанс радиосвязи будет без выхода в эфир, затем заставьте повторить его. Подходящий специалист для контроля есть?

— Да, есть, лейтенант Румянцев, опытный инженер-радиотехник.

— Ну хорошо, действуй, Аркадий Павлович. Результаты докладывай в любое время, буду ждать. Тщательно уточни, с каким заданием пожаловал этот Селин. До свидания.

* * *

11.10.

Вильке пришел в комнату радистов, что с ним случалось нечасто. Стоял, нервно дымил сигаретой, и время от времени бросал радисту Клаусу фразу:

— Ну что?

— Ничего нет, герр гауптман,— оборачивался на своем стуле радист и вновь начинал вслушиваться в эфир, не отрывая пальцев от ручки настройки. Волна молчала...

В 11.50 Вильке резко вышел из радиокомнаты, чуть не сбив с ног часового, который неотлучно торчал у двери.

Он пришел к себе и тут же вызвал Остера с Ятаровым.

— Вы что, не могли подобрать в напарники к Дупелю радиста поопытнее?— распекал гауптман своих помощников.— Вам ничего нельзя поручить! Я понимаю...— говорил он, нервно шагая от стены к стене по ту сторону стола.— Я понимаю, что выход рации из строя при приземлении с парашютом дело нередкое. Но надо же быстро устранять неисправность. Он на что-нибудь способен, этот ваш?..

— Рыбак,— не скрывая усмешки, подсказал Остер.— Его рекомендовал господин Ятаров.

Ятаров вытянулся перед раздраженным начальником и краем глаза видел ухмылку на физиономии Остера.

— Рыбак — достаточно квалифицированный специалист, герр гауптман,— отвечал Камил.— Очевидно, повреждение основательное, а времени от приземления до сеанса радиопередачи не так много. Кроме того, тип радиоаппаратуры, которой они снабжены, не вполне соответствует условиям сбрасывания с парашютом. Я вам докладывал...

— Докладывал, докладывал!— кипятился Вильке.— А что я буду докладывать Готту, если Рыбак не выйдет в эфир? Ведь пилот доложил, что принял сигнал о благополучном приземлении. Бла-го-по-луч-ном! Вам это не кажется подозрительным, обер-лейтенант?

— Все правильно, шеф: сигнал они подали сразу, еще в парашютных ремнях, а неисправность в рации Рыбак, видимо, обнаружил позже.

Резонные замечания Ятарова несколько охладили пыл Генриха Вильке, и он, усевшись в кресло, милостиво разрешил сесть помощникам. Молчание было тягостным. Вильке барабанил пальцами по полированному подлокотнику кресла. Шубин все так же криво ухмылялся и не подозревал, что в душе у «этого азиата Ятарова» торжество, ощущение одержанной им хотя и небольшой, но все-таки победы. Он уверен: все произошло так, как и должно было произойти с Герасимом Гнилицким. Трус, безвольный человек. Он и немцам-то в плен сдался без сопротивления, хотя был с оружием. Но именно эти качества показались Ятарову подходящими для заброски его с Дупелем. Такой и сам руки поднимет, в чем Ятаров не сомневался. Надо думать, что так и произошло...

На пороге вырос радист:

— Герр гауптман, сообщение от Рыбака.

— Наконец-то! Давайте сюда!

Он прочел короткие строчки сообщения, бросил удовлетворительно: «Аллее ист гут!» и отпустил помощников.

Это была вторая радиограмма Рыбака. Первая, проверочная, не пошла дальше металлического ящика, в который вмонтирована рация.

* * *

На допросе Герасим Гнилицкий показал, что детали задания ему неизвестны, так как со своим напарником он познакомился только за несколько дней до заброски. Раньше его не знал и никогда не видел, но тот тоже здешний, с Кубани. Об этом он проговорился сам...

Как выяснилось впоследствии, Селину и Гнилицкому в ходе подготовки было поручено после перелета линии фронта установить связь с группой, работающей в тылу Красной Армии на немецкую разведку, и передать ей соответствующие указания шефа.

— Какие?— спросил Васин.— С какой группой? Где она?

— Это знает только шеф.

— Тот, что прилетел с вами?

— Да, да.

— Расскажите о нем подробнее.

— Я уже говорил, что раньше его никогда не видел. По взаимоотношениям его с немецким инструктором и русским следователем, который нас готовил, мне показалось, что он старый их знакомый, которому они верят и на которого полностью надеются. Между прочим, у этого русского немецкое имя Фриц Остер. Не знак;, может, это и не его имя...

— Нам было поручено,— продолжал Гнилицкий,— найти ранее посланного сюда агента и проверить, что он здесь успел сделать. После нашей радиограммы о его работе ему будет направлен запрашиваемый им груз. Что за груз, не знаю, но предполагаю, что речь идет об оружии. Координаты выброски его я вам уже назвал.

— Можно ли вам верить, Герасим?

— Я говорю только правду, гражданин майор. Попал я в эту ситуацию по глупости и сейчас хочу искупить свою вину. Я и не собирался по-настоящему работать на них. Я только ждал удобного случая, чтобы попасть к своим.

— Как же вы оказались на службе в немецкой разведке?

— Как-то само собой получилось. Жил я в здешних краях. Отец мой Никифор Гнилицкий — бакенщик. В гражданскую войну воевал у белых, правда, рядовым. Ну, проверяли его в тридцать седьмом году и выпустили. В это время померла моя мать, и мы с ним жили вдвоем до самого начала войны. В колхоз он не шел, жил на отшибе, в стороне от людей. В 1941-м меня мобилизовали, воевал под Ленинградом. В ноябре попал в плен.

— Сдались?

— Не знаю, как и говорить. Ну, в общем, находились мы в обороне. Потом, когда немец начал наступать, мы с дружком оказались впереди, немцы сзади нас. Ну куда идти? Везде они... А потом нас и отправили под Псков. Там я сидел в лагерях. Надоело жрать баланду из брюквы. А тут пришли в лагерь наши, русские, даже земляки мои, и начали агитировать поступать в русскую армию, точнее, в казачий корпус, который формировали немцы. Тех, кто согласится, обещали хорошо одеть, кормить, а после войны еще и вознаграждение выдать. Ну, подумал я, чем здесь подыхать, так, может, там будет возможность к своим переметнуться. И согласился. Когда со мной беседовал офицер, ему, видно, понравилась биография моего родителя. Поэтому меня отправили не в армию, а в специальную школу в город Борисов. Там выучили меня на радиста. Пять месяцев учили. Потом повезли нас, несколько человек, на Украину, а оттуда я попал на полуостров, затем сюда.

— Стало быть, вы являетесь агентом фашистской разведки?

— Да, стало быть, так... Но я с самого начала про себя решил: как окажусь на своей территории, так приду к властям и все сам расскажу.

— Почему?

— Почему, почему? Вы бы посмотрели, что они делают с нашими людьми на захваченных землях. Волосы дыбом становятся. В лагерях люди сотнями мрут от голода и побоев.

— Могли бы сказать, кто еще заброшен к нам в последние дни?

— Из того штаба на полуострове, где я был? Не знаю точно, может, это не на вашем участке фронта... Сюда должен был перейти один моряк. Больше мне о нем ничего не известно. Там такие условия, что многого не узнаешь, а начнешь расспрашивать — быстро язык оторвут.

— Можете вы описать нам приметы этого «моряка», упомянутого следователя Остера и других, с кем вы там встречались и кого видели?

— Описать? Описать, наверное, не смогу, не шибко грамотный, а рассказать, какие они — попробую.

Допрос продолжался...

„Иван Иванович“

— Товарищ Михайлов, пригласите ко мне майора Юдина и капитана Гречкина. Кроме того, передайте, пожалуйста, товарищу Чаянову, чтобы он завтра к утру был у меня.

— Есть, товарищ майор!

Они вошли в рабочую комнату Васина — Юдин и Гречкин. Первый высок, несмотря на свои пятьдесят лет, статен: полевая форма с двумя прямоугольниками в петлицах сидит на нем несколько даже молодцевато. На гимнастерке — орден Красного Знамени.

Гречкин моложе, но сутуловат, худощав и, вообще, вид у него далеко не бравый. Васин знает, что капитан не долечил рану, выписался из госпиталя досрочно. Не до того, говорит, война.

— Для дела нужен человек,— говорил Васин,— способный сыграть в шайке врагов роль агента абвера, заброшенного к ним с определенным заданием. Хорошо, если бы этот человек был иностранцем, владеющим русским языком, с опытом нелегальной работы. Посмотрите, кто перешел к нам в первые месяцы войны и знает, хотя бы приблизительно, районы Крыма и прилегающую к нему территорию.

— Андрей Андреевич,— обратился Гречкин к Юдину.— Я думаю, Бельтфер подойдет, а?

— Бельтфер, говоришь? — Юдин перебирал бумаги, извлеченные из планшетки.— Бельтфер... А знаешь, Аркадий Павлович, утвердительно повторил он, это вполне подходящая кандидатура. Вот смотрите,— и он начал читать послужной список: бывший обер-ефрейтор Иоган Бельтфер, баварец из города Ашау, там у него осталась семья. Служил в артдивизионе, перешел к нам еще в августе 1941 года, коммунист, рабочий-металлист. Образование среднее. Проверен нами на практический работе. Русская разговорная речь сносная, объясняться и вести беседу может.

— Ну так что ж,— согласился Васин.— Пусть будет Бельтфер. Познакомьте меня с ним. Завтра утром здесь будет Чаянов. Уточните, Андрей Андреевич, все материалы по его группе. Разработайте схему подготовки Бельтфера для выполнения им нашего задания в этой группе. Дело в том, что «интендант» просит и со дня на день ждет с той стороны эмиссара. Сигнал о вылете и пароль для связи нам известны. Подготовьте его для роли этого эмиссара. Времени у нас немного, а дело требует не только срочности, но и точности деталей. Обговорите это с Чаяновым и доложите.

— Товарищ Гречкин владеет немецким, знает условия Германии, бывал там до войны. Так что его участи в подготовке Бельтфера будет, я думаю, не лишним. Действуйте, Андрей Андреевич. Да, вот еще что. Завтра я со следователем буду допрашивать Шубина и того парашютиста, что выброшен на участке Зеленина. Товарищу Бельтферу не лишне будет поприсутствовать.

— Хорошо, Аркадий Павлович.

* * *

— Давайте несколько откорректируем наш план ведения следствия,— сказал Васин следователю.— Нам известно, что «интендант»— выброшенный немцами резидент, по кличке Посол. Селин и радист выпорхнули из того же гнезда, заброшены для руководства работой Посла. «Моряк»— тоже их агент, но подлинная цель его прихода нам еще неизвестна. Фигура интересная, но откровенности в его признаниях пока еще не просматривается. А если учесть, что он придумал взрыв моста, чтобы воспользоваться этой ситуацией и скрыться, напрашивается вывод: откровенных показаний и связей он пока давать не собирается.

— А что если действительно устроить ему встречу с матерью, товарищ майор?— предложил следователь.— Может быть, шевельнется у него что-нибудь в душе, и пойдет он на откровенность?

— Не думаю, чтобы у такого «шевельнулось». Впрочем, встречу разрешаю. Она, по крайней мере, не повредит. Но сначала надо показать «моряка» Гнилицкому. Может он опознает его.

Васин вышел, а следователь продолжил разговор с радистом.

— Гражданин Гнилицкий, в своих показаниях вы говорили о человеке во флотской форме, которого немцы, очевидно, забросили к нам. Могли бы вы его опознать, если бы увидели?

— Опознать? А почему же нет, мог бы, если бы увидел.

— И подтвердить, что это он?

— Да, подтвердил бы, если это он.

— Сейчас мы вам покажем одного -человека, его выведут на прогулку во двор. Вы посмотрите на него и определите, тот ли он человек, которого вы видели там, в гнезде Вильке. Подойдите вот сюда, к окну.

Через несколько минут в сопровождении часового во двор вывели Нилина. Гнилицкий тут же сказал:

— Да, это тот человек. Форму надел в день отправки, а то в гражданском ходил.

Спустя час-полтора следователь докладывал показания Гнилицкого майору Васину. Сомнений не оставалось: «моряк»— агент абвера, кличка — Зюйд-113, заброшен в тыл Красной Армии для связи с Послом. Но только ли для этого, да и с кем он должен установить связь кроме Витвицкого?

На другой день допрос Шубина продолжался.

— Ну что надумали? Какую следующую сказку будете рассказывать?— спросил Васин.

— Что тут рассказывать? Вы уже все знаете. Моя главная задача была — установить связь с Послом. Но ведь он уже у вас.

— Кто же он, этот Посол?

— Перепроверяете показания других,— усмехнулся Шубин.— Все точно скажу. Посол — это Вальков. Интендант. Значит, гражданин майор, вместо него работали с нами ваши люди? Знал бы господин Вильке...

— Что же, выходит зря вы пришли к нам?

На лице Шубина все та же кривая усмешка:

— Выходит, да. Получилось, что я пришел проверить сообщения, которые вы давали Вильке от имени Посла.

— Ну так будем теперь откровенны, гражданин Шубин? Нам нужны связи Валькова. Группы, которые ему подчинены.

— Этого я не знаю, верьте слову. Вы спросите об этом самого Посла, ведь он у вас.

«Что-то снова Зюйд юлит,— размышлял Васин.— Или действительно не знает? Ладно, устроим ему встречу с матерью, может быть, что-нибудь скажет. Но с группами интенданта надо кончать. И если Шубин о них не говорит, может быть, парашютист что-нибудь о них скажет? Ведь он с Селиным и пришел для того, чтобы проверить работу Валькова».

Дупель замкнулся

Парашютисту Селину было худо. Только что его осмотрел врач. Оказался какой-то сложный перелом. Ощупывал долго, но Мещеряков терпел — не орать же, на самом деле... Сейчас он отдыхал от адской боли и вспоминал, как истязают людей «там», у них в абвере. «Глупо!— думал он про себя.— Пытками у крепкого человека признаний не всегда добьешься. Всякая шантрапа, конечно, быстро скисает, но ведь ей обычно не очень многое известно. Нет, тут кости не ломают, железом не жгут, но вот, поди же ты, добиваются своего. Ну кто мог предполагать, что нас будут ждать энкавэдисты? У Вильке ведь были сведения, что тут разложение и паника, а что выходит?.. Плохо он знает русского человека. Хоть и сам побывал в России, а ничему не научился».

Игнат поймал себя на этих мыслях и разозлился: ему с этими русскими, что по эту сторону фронта, кашу не варить. Ему с немцем, с чертом, дьяволом — лишь бы против русских. Очень жаль, что попался так глупо и, возможно, не придется делить добычу с победителями.

Лежал Мещеряков и чувствовал, как уходит боль. Думал. Дочерей вспомнил — Акулину и Нюрку... Где-то они теперь? Как ушел из села, так до сих пор вестей от них не имел, да и о себе знать ничего не давал... Не до этого было. Только нынешним летом случайно с Софьей встретился в Джанкое. Изменилась, разъелась на немецких харчах. Она и сообщила о старшей Акулине, врачуют, сказала, они с Евстафием где-то на побережье. А там, на побережье-то, сейчас бои...

«Увижусь ли еще с ними?—размышлял Игнат.— Вряд ли. Крепко сел, много улик против меня. Радист, гаденыш желторотый, сразу раскололся. Зря согласился с ним идти сюда. Чувствовал, что ненадежный он в таком деле».

Что же предпринять? Смириться с судьбой? Все начисто выложить им, ведь под расстрел подведут как пить дать. Не спасет и признание. Вон сколько всякого в жизни наворочал. Не простят, вез равно под трибунал отдадут.

На память Игнату пришло первое «путешествие» в тридцатых годах через границу на Балканы. Подручные белого полковника Овечкина помогли благополучно перемахнуть через кордон.

Вспоминались первые месяцы за границей. Жизнь была вольготной, пока деньжата водились да золотишко позванивало... Ему даже предложили в «Союз торгово-промышленных и финансовых деятелей» вступить.

— У вас, господин Падалкин,— докучали ему тогда бывшие русские торговцы,— в каком банке финансы хранятся?

— В каком?— куражился он.— Да в надежном. А часть при себе имеется.

Не хотелось тогда Игнату признаваться, что размотал он их, часть здесь, а часть вместе с пиджаком брошена, у границы осталась, Пусть думают так, как о нем молва пошла: дескать, с большим запасом человек.

В союз «финансовых деятелей» он не попал. А вот в «Русском обществе патриотов России» состоял. Там ему впервые и намекнули, что надо «отработать» свое освобождение из совдепии,— активно включиться в борьбу с большевиками. Тогда-то он и стал Скворцовым, побывал на Урале, откуда еле унес ноги обратно за кордон. Потом сотрудничал в какой-то «Трудовой крестьянской партии», которую возглавлял некто Маслов, тоже бежавший в гражданскую из России. Когда Гитлер пошел ка восток, партия сократила совещания и словопрения до минимума, стала получать деньги, пахнущие сейфами германской разведки и ее союзников. Члены этой партии отрабатывали получаемые подачки убийствами, диверсиями и прочими угодными фашистской разведке делами. Да, и партия ли это была? Ведь не партия, а осиное гнездо.

В 1941-м Игнат встретился со своими прежними хозяевами, оказался в разведшколе штаба «Валли». Ходил за линию фронта под той же обжигавшей его еще с довоенного времени кличкой Дупель. Работал честно, не завалил ни одного задания. И это выполнил бы, но кто-то его провалил. «Кто?— в который раз задавал себе вопрос Игнат.— Тальнов?» Он знал, что его уральский подручный здесь, но надеялся на него как на самого себя.

* * *

На следующий день во время допроса Игнат ограничивался повторением того, что уже рассказал раньше, тщательно скрывая не только свои «труды», а даже настоящую фамилию.

— Расскажите, Селин,— услышал он вопрос следователя,— где сейчас ваша семья?

— Моя семья осталась в Германии.

— А вы говорили, что она в Польше?

— Да, в начале войны оставалась в Польше, потом я получил известие о том, что они переехали в Германию.

— Почему?

— Там спокойнее, да и прожить легче, чем в Польше. Немцы польское население притесняют, за людей не считают...

— Как вы оказались на службе у немцев?

— Не буду кривить душой. Мне обратного хода нет... Добровольно пошел.

— А почему?

— Я уже вам объяснял: давно нет у меня веры в справедливость Советской власти, вот и ушел еще в тридцатых годах. Через границу.

— На каком участке?

— Под Вилковысском.

— На что же вы рассчитывали, изменив Родине?

— Я не Родине изменил, а с Советской властью не согласен. Рассчитывал на то, что жить останусь там, на западе. Надеялся, что Советская власть в России долго не продержится.

Следователя насторожило такое признание. Он, по своему продолжительному опыту, хорошо знал повадки и приемы немецкой разведки — она никогда не забрасывала стоящего агента с одной легендой. Как правило, первые его показания были первой ложью, первой версией, если, конечно, не считать тех агентов, которые искренне не желали работать на абвер. Оказавшись на нашей стороне, такие сами приходили к военным властям и с первого раза все открывали. Но этот не похож на них. Он не сдался, а был захвачен при приземлении, к тому же сломал ногу. Будет тянуть, пока нога не заживет.

— Чем же вам не угодила Советская власть, Селин?

— Всем не угодила, всем!

— С кем же вы там были, за границей и за фронтом?

— Нас там много было, не я один.

— И вы их можете по фамилиям назвать?

— Они, фамилии ихние, вам ничего не дадут. Там никто под своей действительной фамилией не писался.

— И вы тоже? Значит вы не Селин?

— Нет, я Селин, и писался там, как есть — Селин,— поспешил ответить Игнат и мысленно выругал себя: вот ведь, неудачно сболтнул.

— Какое же задание немецкой разведки вы получили? От кого конкретно?

— Я уже говорил, что я и мой напарник получили задание: после приземления выйти к железной дороге и обосноваться там. А с началом наступления немецкой армии наводить ее самолеты на ваши военные объекты. Вот и все задание, которое нам дал немецкий офицер.

— Его фамилия, кто он?

— Кто он, не знаю. Фамилия его Остер.

— А зачем вас снабдили радиостанцией, шифрами? Так, на всякий случай?

— Связь нам была дана, чтобы докладывать исполнение задания и получать дальнейшие указания.

— Может быть, яснее скажете о задании?

— Ничего другого добавить не могу.

— А кто ваш напарник? Рыбак — это его кличка или фамилия?

— Спросите у него сами. Я его, молокососа, плохо знаю. Познакомились только за несколько дней перед отправкой сюда. Он, подлец, должен был уничтожить меня и рацию при угрозе захвата, да не сделал этого...

— Почему? Не успел?

— Не знаю, сами его спросите. Не очень верил я ему там, да и сейчас не верю. Он, видимо, больше вам служит, чем делу, которому присягнул.

— Скажите, Селин, откровенно, кто вы? Мы ведь все равно проверим — Селин вы или кто другой? В вашем положении остается один выход — чистосердечное признание. Другого выхода у вас нет. А как с вами в дальнейшем поступить — суд решит.

— Это старо, гражданин следователь, давняя песня, я ее много раз слышал.

— Вот как? А где же, если не секрет?

Селин не ответил. Затем с гримасой на лице, то ли от боли в ноге, то ли из-за безвыходного положения, попросил:

— Отведите меня обратно в камеру, очень болит нога, больше отвечать не могу.

Конвоир подал арестованному костыли.

В камере Игнат снова лихорадочно думал. Мысли метались, путались, от них даже ломило голову: «Отдать им Посла? А может быть, ограничиться одним Витвицким?

А вдруг скоро здесь будут немцы? Вильке с меня шкуру снимет. Если, конечно, дотянется до моей шкуры. Вон решетки какие прочные».

Кротов, он же Желтов

— Товарищ майор, вам донесение,— доложил Васину дежурный.

— Читайте.

— «В четыре часа в армейском тылу группа неизвестных столкнулась нашей войсковой засадой районе железнодорожного депо. Перестрелке один бандит убит, ранен наш красноармеец. Рассказу старшего засады четыре бандита ушли в направлении станицы Брюховецкой. Веду преследование. Зеленин».

Васин взял из рук дежурного телеграмму, еще раз пробежал ее глазами, как бы силясь разглядеть еще что-либо между строк, и задумался. Что это? Кто действует? Подручные Посла или другие, не известные нам бандиты? Начались рейды ближе к фронту, к которым готовился Посол?

— Передайте Зеленину,— сказал Васин,— банду преследовать до захвата или уничтожения. Связаться с местными органами НКВД, привлечь их для помощи. Результаты докладывать. К месту столкновения выезжает наша оперативная группа.

... Преодолев реку Байсуг в районе станицы Батуринской, Зеленин уточнил направление отхода бандитов и, прихватив с собой несколько человек из местной самообороны во главе с работником НКВД Устиновичем, устремился на запад, к Брюховецкой.

«Не иначе, стремятся уйти в плавни,— мелькнуло у Зеленина.— Знают, что там их трудно будет достать: залитые водой камыши тянутся почти до самого берега моря».

— Товарищ старший лейтенант,— обратился он к Устиновичу, рассматривая карту.— Вам следовало бы поспешить в Брюховецкую вот этой дорогой. Надо закрыть входы в нее с восточной стороны, упредить выход бандитов в станицу Брюховецкую и встретить, когда они будут переправляться через протоку Байсуга. Здесь — видите?

— Хорошо. Попробуем проскочить туда на попутной машине. Тут ходят...

— Добро. Действуйте. Для усиления вашей группы привлеките местное население. Бандитам надо помешать уйти в плавни. Для связи со мною в сельсовете держите своего посыльного.

Было около одиннадцати утра. Нещадно жгло солнце. Бойцы, шагающие вот так, форсированным маршем, напрямик, без дороги с половины пятого утра, изрядно устали, но никто не напоминал ни о завтраке, ни об отдыхе, хотя бы кратковременном. Шли так же быстро, развернутой цепью.

— Как достигнем протоки реки, в камыши не идти, залечь!— передайте по цепи,— распорядился Зеленин.

Группа вышла южнее Брюховецкой километров шесть и залегла. Зеленин выслал вперед разведку к самой протоке. Едва она вошла в камыши, как там завязалась перестрелка, затем пошли в ход гранаты. Видно, бандиты видели преследующих и ждали их приближения. Взвилась красная ракета, что означало: «Столкнулся с бандой».

Это для оповещения Устиновича.

— Вперед!— скомандовал Зеленин.— К реке! Может быть они еще не успели переправиться!

В камышах было еще труднее. Ноги вязли до колен в прошлогодний опавший камышовый лист. Под ногами чавкала вода. Но главное, что было неприятно,— камыш стоял стеной, никакой видимости. Раздавались одиночные выстрелы где-то вдали, слева. Бросились туда. И — выскочили к реке. На том берегу — люди, какое-то движение. «Видимо, там стреляли»,— подумал Зеленин.

С противоположной стороны отчалила лодка.

— Что там у вас?— спросил он, когда лодка стала подходить к берегу.

— Только успели мы выйти к реке, как, смотрим, четверо пристают ниже по течению. С вашего берега приплыли. Мы с обоих берегов открыли огонь. Трое утонули, четвертый успел выбраться и скрылся в камышах. За ним пошли наши в преследование.

Молодой паренек из самооборонцев докладывал, не сходя с лодки. Винтовка висела у него за спиной.

— А вы хорошо все видели? Уверены, что троих потопали?— уточнил Зеленин.

— Да, и мы, и ваши бойцы тоже видели. Потонули трое, а один выплыл и скрылся в камышах.

К Зеленину собиралась, выходя из плавней, вся его группа. Больше на этом берегу они никого не встретили.

— Следуйте на переправу,— распорядился Зеленин.

— Сейчас лодочник перевезет нас, вернется и переправит вас. Сбор в станице Брюховецкой, в сельсовете. Лодочник, сколько можешь взять на борт?

— Кроме меня еще три-четыре человека,— ответил паренек.

— Ну, давайте в лодку!

Через несколько минут Зеленин с тремя бойцами ступил на противоположный берег и двинулся в глубь камышей. А парень повернул обратно.

Спустя час Зеленин с группой достиг проселка и, сориентировавшись по карте, повел ее на север, где справа от дороги должна быть Брюховецкая.

Станицу они сначала услышали, увидели — потом. Оттуда раздавались одиночные выстрелы. Очевидно, бандит успел прорваться туда. Чувствовал, что берега протоки прочесывает большая группа людей. От Байсуга его отрезали, податься больше некуда.

— Бегом!— скомандовал Зеленин, и сам побежал впереди бойцов.

Ориентируясь по выстрелам, вышли на восточную окраину станицы, где их взору представилась следующая картина.

Бойцы самообороны, укрываясь за заборами и сараюшками, смотрели в сторону отдельно стоящего дома: там, с чердака, периодически кто-то стрелял. Бойцы отвечали, но стрелявший оставался невредим: он, видимо, укрылся за печной трубой.

У одного из домов стоял старший лейтенант Устинович, несколько бойцов и двое гражданских. Поодаль лежал убитый.

Увидя Зеленина, старший лейтенант доложил:

— Вот одного уложили прямо здесь. Это пятый, его в лодке не было, другой забежал в дом. Не подпускает близко. У меня уже один ранен.

— А кто убит?

— Да вот гражданин говорит, что это не здешний, никто его не знает в селе.

Возле убитого лежал немецкого образца автомат без патронов.

— Надо прикрыть выходы со двора на ту сторону, на огороды, чтобы бандит не ушел. Кто хозяин дома?

— Я,— отозвался старик,— я хозяин — и подошел к Зеленину.

— Кто к тебе забежал в дом?

— Я не видел, был в огороде. Потом слышу выстрелы. Я выбежал на улицу и вот увидел их,— он указал на старшего лейтенанта и его бойцов.— А кто заскочил в хату — того не видел.

— Иди, папаша, ближе к дому и скажи — пусть сдается, иначе все равно ему конец. Да не бойся, вон за тем сараем укройся, из-за угла веди разговор. Понял?

— Понял, понял,— поспешно ответил старик,— да боязно что-то, убьет клятый ни за что...

— Не бойся, старик, иди. Мы прикроем огнем. Скажи, дверь у тебя в сенях на запоре? Нет никакого запора? Ну хорошо, иди.

И бойцам:

— К бою! Как только бандит начнет стрелять— бить на выстрел, только не зажигательными пулями. Ординарцу бежать в сельсовет, доложить майору обстановку.

Старик уже достиг сарая. Выглянув из-за угла, он крикнул:

— Эй ты, кто там на моем базу! Выходи, сдавайся! Ты окружен со всех сторон, слышишь!

В ответ с чердака раздался выстрел. Старик присел от страха и больше из-за угла не высовывался. Бойцы на выстрел ответили несколькими залпами.

— За мной!— крикнул Зеленин и с несколькими бойцами перебежал к дому. Бандит с чердака в перерыве между залпами полоснул поспешной очередью, но мимо. Прижавшись к стене дома, Зеленин показал жестом, дескать, продолжать огонь, а сам вскочил в дверь, ведущую в сени. На чердак полетели одна за другой две гранаты.

С улицы были слышны на чердаке взрывы, несколько очередей и одиночных выстрелов... Затем все стихло. Во двор вышел Зеленин, пытаясь завязать левую руку выше ладони. Правой рукой и зубами он затягивал бинт, автомат висел на ремне... За ним вышли трое красноармейцев, одного поддерживали под руки... Затем бойцы самообороны вытянули во двор труп бандита.

— На чердаке дым!— крикнул кто-то.

Все, кроме бойца, стоящего с винтовкой около трупа, и Зеленина, бросились к дому. На чердак начали подавать ведрами воду. Помогали уже и местные жители, сбежавшиеся на стрельбу.

Пожар был быстро потушен. Обгорело несколько снопов камыша и балка перекрытия. Видимо, от взорвавшейся гранаты.

— Товарищи,— обратился Зеленин к собравшимся.— Среди вас есть кто-нибудь из руководителей станицы?

Вперед вышла средних лет женщина.

— Я секретарь станичного Совета. Председатель в поле, бригадиров тоже нет. Да, вот еще фельдшерица, вон идет.

Зеленин увидел приближающуюся женщину с небольшим чемоданчиком.

— Я прошу вас, товарищ секретарь, возьмите понятых и составьте акт на причиненный хозяину ущерб. Мы все восстановим.

— Ничего не надо, сынок, не беспокойся,— возразил старый казак, хозяин дома.— Какой там ущерб. Главное, бандюгу уничтожили.

Только теперь Зеленин заметил густо выступившую на наспех завязанной руке кровь. Заметила это и фельдшер.

— Я перевязала раненого бойца. Давайте, и вату руку перевяжу.

— Спасибо, сейчас... У меня есть, товарищи, к вам просьба: посмотрите убитого — кто он?

Рана оказалась легкой, но Зеленина мутило от усталости и потери крови. Когда рука была перевязана, он сердечно поблагодарил женщину, затем кивком головы подозвал к себе возвратившегося ординарца:

— Ну что?

— Все передал дежурному. Приказано того, что в доме засел, захватить... Если нельзя взять живого — уничтожить.

— Уже все кончено.

Зеленин подошел к толпе, обступившей убитого.

На земле, раскинув руки, лежал человек лет сорока, в серой рубашке, без головного убора. Волосы удивительно яркого рыжего цвета — целая копна. На поясе пустая сумка от магазинов к немецкому автомату.

— Личность вроде знакомая,— подал голос кто-то из толпы.

— Кому?— спросил Зеленин.

— Мне,— и отозвавшийся вышел вперед.

— Кто он?-— спросил Зеленин.

— Человек это не наш, он из эвакуированных. Работал в больнице в станице Старо-Минской. Я его там видел. Еще смеялся, какой, говорю, у вас врач рыжий. А станичники отвечают, не наш, мол, из эвакуированных.

— Доктор бандитом стал! Чудеса какие на свете, господи, прости,— удивлялась какая-то пожилая женщина...

— Товарищ Устинович! Я прошу вас составить протокол опознания. А то мне левой рукой...

— Есть!— Устинович начал пристраивать на колено планшетку.

— А акт о пожаре, товарищи, все равно составить надо, хотя хозяин и возражает. Пусть он будет у вас в сельсовете.

— Акт — это бумага,— сказал пожилой боец самообороны.— Мы вот, думаем, до темноты все залатаем. Тут пустячное повреждение.

Из соседнего двора женщины уже несли снопы камыша, бойцы прилаживали лестницу, кто-то из мужчин тянул несколько длинных тонких жердей.

В это время во двор въехала грузовая машина. Из кабины вышел младший лейтенант Заозерный и, доложив о прибытии, вручил Зеленину пакет.

... А убитым оказался действительно врач— Евстафий Гаврилович Кротов, он же Желтов, зять Дупеля — муж его старшей дочери Акулины.

Встреча

— Гражданин Селин, вы подтверждаете, что посланы Вильке в качестве его эмиссара?

— Да, подтверждаю.

— Ваша кличка, под которой вы числитесь в абвере?

— Дупель.

— Расскажите, где и как вас готовили для заброски через линию фронта?

— В начале сентября сорок первого года я был отозван из штаба РОА в Мюнхене и направлен на Восточный фронт в распоряжение штаба Альфреда Готта, который передал меня Вильке.

— Еще раз повторите ваше задание.

— Мне было поручено связаться с ранее заброшенным к вам нашим агентом по кличке Посол и с началом наступления немецких войск возглавить работу всех подготовленных им групп.

— Кто и где вас готовил к заброске в тыл Красной Армии?

— Подготовку и инструктаж я получил в поселке Джанкой. Руководили подготовкой гауптман Вильке, обер-лейтенанты Остер и Ятаров...

Беседа в этом плане длилась с перерывом более четырех часов. Юдин и Бельтфер находились в кабинете под видом следователя и охраны, внимательно слушали показания Дупеля. Иогану надо было войти в роль, чтобы затем выступить перед Послом в качестве 3юйда-113. Для этого нужны были не только пароль и другие сведения, а и детали, именно детали. В последующие два дня Бельтфер и Юдин присутствовали при допросах Шубина, в том числе при последнем допросе, а точнее во время встречи его с матерью.

... Она вошла в кабинет, робко села на краешек предложенного Васиным стула. На приветствие ответила настороженно: понимала, что неспроста вызвали ее сюда, а по какому-то важному делу. По какому же? Зачем им понадобилась простая колхозница?

Васин смотрел на гостью открыто и дружелюбно. Спросил:

— Вы — Шубина Надежда Арсентьевна? Девичья фамилия Нилина?

— Да, была Нилина, а по мужу — Шубина. Вот и справка из сельсовета. Взяла на всякий случай.

— Не надо. Мы верим вам. Есть необходимость, Надежда Арсентьевна, коснуться вашего прошлого.

— Господи! Да я об этом уже рассказывала десятки раз и раньше, и после опять расспрашивали. В моем прошлом ничего для вас интересного нет. Была жизнь, да прошла.

— Почему же прошла? Сколько вам сейчас лет?

— Сорок шесть.

— Вы замужем?

— Нет. Была... Быльем поросло то замужество.

— Где же ваш муж, кто он?

— Супруг мой, Шубин Федор Поликарпович, был казачьим офицером. Во время гражданской войны утек за море. Я-то тифом заболела при отступлении, поэтому муж оставил меня здесь у добрых людей, а сам ускакал.

— А дети у вас были?

— Сынок был, Алеша. С собой его Федор взял,

— Где же он, сын ваш, теперь?

— Если жив, то, наверное, где-то там, где и отец...

— А где отец?

— Не знаю. Скитается, наверное, где-то по заграницам, если успел тогда уплыть. А если потопили пароход, то... вместе с сыном...

Шубина опустила голову.

— И никаких известий от них не было?— продолжал спрашивать Васин. Двое других сидели молча.

— Нет, не было,— вздохнула Шубина.

— И вы не пытались его разыскивать?

— Пыталась. Люди посоветовали через Красный Крест искать. Я и написала. А ответа все нет и нет. Правда, потом меня все спрашивали, где муж, какую я с ним связь держу. Ну я им ничего не могла сказать, кроме того, что письмо по совету добрых людей написала, а сама о нем ничего не слыхала.

— И больше не тревожили?

— Нет. Правда, в тот год участковый часто наведывался ко мне, все спрашивал, не приходил ли муж. А позже никто не тревожил.

— Чем же вы занимались с тех пор, как расстались с мужем и сыном?

— Работала, как и все. Вначале у хозяина, где меня оставил муж, а потом в колхозе. Привыкла. Люди мне верили, поддерживали меня. Среди них и горе забылось.

— Мне говорили, что вы хорошо раньше работали?

— А что ж, пока здорова была. Это сейчас-то не очень много его, здоровья, но все равно тружусь, что поручают. Не хочу от людей отставать в такое тяжелое время. Знаете, даже стыдно признаться — я раньше самогоном промышляла. А когда почувствовала, что за нее проклятую люди да и председатель наш товарищ Бояркин на меня начали коситься, прекратила и сама все уполномоченному милиционеру рассказала. Он посмеялся и говорит: «Вы, гражданка Шубина, свой завод самоконфискуйте и в реку выбросьте». Я так и сделала.

— А Марущака вы хорошо знали?

— Марущака? Этого, что убили недавно? Как же не знать? Знала. Наведывался он ко мне с дружками, пока не спровадила. Угрожали мне... Но их вскорости уничтожили. Я сама Александру Сергеевичу, командиру, что в Степанидиной хате стоял, рассказывала, что Марущак возле Никифора Гнилицкого, бакенщика, ховается. На реке Кубань, Там их дезертиров поганых и порешили.

— А скажите, Надежда Арсентьевна, вы сейчас своего мужа и сына узнали бы, если бы довелось встретиться с ними?

— Узнала бы, спрашиваете? Супруга-то узнала бы, я думаю, а вот сыночка — не знаю. Помню, беленький был такой, светлоглазенький... и двух годков не было, как потеряла я его.

Шубина умолкла и отвернулась. Васин потихоньку советовался о чем-то со своими помощниками, а Шубина, вспомнила ока вдруг далекие годы своей молодости, и горькая обида за бессмысленность ее жизни в который раз обожгла сердце. «Ведь,— думала она,— прошло время прахом. Другие в моем возрасте уже внучат нянчат. Я осталась бобылкой — ни роду, ни племени, ни мужа, ни детей,— такой и сейчас живу».

Как из дальнего-да лека дошел до нее голос майора:

— Скажите, Надежда Арсентьевна, если немец будет подходить сюда, вы уедете?

— А то как же?

Шубина пристально посмотрела на Васина:

— А скажите, товарищ начальник, что вы про мужа с сыном спрашивали, узнаю ли, дескать? Уж не нашелся ли кто?

— Да как вам сказать, Надежда Арсентьевна. Есть тут один гражданин. Говорит, что он Шубин. Скажу вам откровенно, хотя это, может быть, и жестоко по отношению к матери: он пришел с той стороны, понимаете, от немцев, и особой откровенности у нас не проявляет. Мы думаем, если он ваш сын, то может быть, вам что-нибудь расскажет.

Более мой! Что он ей говорит, этот майор. Шубина слышала слова, но смысл их не доходил до ее сознания: в мозг, в сердце стучала свалившаяся на нее радостная весть: сын!! Нашелся!! А может быть, все это лишь призрачная надежда, и человек этот чужой, не Алеша...

Надежда Арсентьевна поднялась со стула, и побелевшими губами спросила:

— Где же он?

— Товарищ Михайлов!— позвал Васин.— Проводите сюда задержанного.

Шубина остановилась и замерла посреди комнаты, устремив взгляд на дверь.

Он вошел, остановился. Посмотрел на женщину ничего не выражающим взглядом. А она пристально всматривалась в его лицо. Затем подошла, отвернула сзади воротник его рубашки и воскликнула:

— Ой, сыночек мой! Алешенька!— и медленно стала оседать на пол.

Шубин присел возле, пытался поднять:

— Мама, мамочка моя!..

Женщину бережно подняли, положили на деревянную лавку. В комнату вошел санитар, достал кусочек ваты и, смочив тампон в нашатырном спирте, поднес его к носу Шубиной, потер виски. Она открыла глаза, посмотрела по сторонам. Михайлов подал ей кружку, она сделала два-три глотка, вздохнула:

— Сынок, Алешенька! Вот где нашла я тебя...

Он опустился у лавки, положил ей голову на колени и замолк. Плечи Шубина вздрагивали.

По распоряжению Васина, мать и сына поместили в отдельную комнату, разрешили до утра побыть вместе. Как доложил утром следователь, они почти до рассвета проговорили. Как и следовало ожидать, Алексей, хоть и поведал многое о своей жизни, но больше расспрашивал мать. Об основном — о цели прихода из-за линии фронта, о работе в полиции, своей принадлежности к немецкой разведке — вообще не упоминал. Об отце рассказывал неохотно, с обидой в голосе.

Надежда Арсентьевна своим материнским сердцем чувствовала, что не случайно сын так скуп на слова, даже с нею. Конечно, не только к ней немцы и ее бывший муж, теперь тоже немецкий офицер,— послали его. Родного сына втравить в такое дело... Сам волк и его волком сделал. Вот он рядом, ее кровинушка. Тоже рад встрече...

«Что же теперь будет со мной?—думала Шубина.— Арестуют? За что? За то, что муж — немецкий офицер и сын неизвестно кто? Так она в том не виновата, так жизнь сложилась. Родителю, покойному Арсентию Пантелеевичу, приглянулся Федор, и знать других он не желал. Как же: подофицер, юнкерское закончил, из семьи богатого торговца. Будущий сват тысячами пудов хлеба ворочал, на реке свои баржи имел, голытьбу всей округи в руках держал за долги. Сам Нилин — наказной атаман. Как не породниться. Вот и вышла. И что? В семнадцатом от красных бежали, а в двадцатом его совсем из России выгнали. И разметала судьба всех по свету, поломалась жизнь непутевая. И все эти годы она вроде как и не жила, а существовала. Все чего-то ждала, а чего — и сама не знала. Так и старость подкралась. А сейчас эта война... Сын нашелся. Разбередил душу до самого дна. Что будет теперь? Что будет?»

Боясь разбудить спящего Алексея, она приподнялась на локоть и долго-долго рассматривала в предрассветном сумраке родное лицо. Волосы, как у Федора, и нос схожий. Женат ли? Так и не добилась вчера ничего. Даже этого не сказал. Кто же он? Неужто вражина, как и Федор? Нет, не верю, не может быть. Даже если и послали его со злым умыслом, покается он, уговорю...

Часов в семь постучали. Красноармеец принес завтрак ей и сыну. Проснулся Алексей, потянулся, поздоровался, сел. Спросил, как ей спалось и, откинувшись головой к стене, долго-долго о чем-то думал. К еде не притронулся. Не ела и мать. Расчесала волосы, поправила сбившуюся за ночь одежду, села возле него, прижалась и просидела так, пока за Шубиным не пришли.

— Ну, может, попрощаемся, маманя?— молвил он, поднимаясь.— Пришли за мной. Может, последний раз видимся...

— Алешенька! Да повинись ты, непутевый. В чем вина-то твоя,— мать, обхватив сына за шею, забилась у него на груди в рыданиях.

Он насупился, снял ее руки со своих плеч, слегка отстранил ее от себя и, ссутулившись, шагнул мимо конвоира за порог.

Долго не могла успокоиться Шубина. Сидя у стола, плакала тихо, подперев рукой подбородок. В таком положении ее и застал вошедший в комнату Васин. Поздоровавшись, сел рядом с ней, намереваясь продолжить разговор, но увидел, что еда стоит нетронутая, спросил:

— Вы что же, Надежда Арсентьевна, не завтракали?

— Какая теперь еда?..

— Меня зовут Аркадий Павлович...

— Тяжко мне, Аркадий Павлович, ох тяжко! Лучше б не встречала я его. Душу разбередила только. Что он натворил-то, скажите? Что с ним будет? Скажите правду!

— Правду? Суд его ждет. Я вчера уже сказал вам, Надежда Арсентьевна, враг он, ваш сын. Враг и вам и народу нашему. Не на прогулку и не только для встречи с вами его сюда послали немцы. Он пошел по стопам отца.

— Ах ты, боже мой! Он сам-то вам хоть что-нибудь рассказывал?

— Говорит очень мало, правду скрывает.

— Может, вы при мне с ним погутарите? Я бы постыдила его, ведь сын он мне!

— Это можно, если вы этого желаете. Пока позавтракайте и никуда не уходите со двора, а то часовой вас не выпустит без моего разрешения.

В обед встреча состоялась. Майор Васин в присутствии матери спросил Шубина о цели прихода из-за линии фронта.

И снова Шубин будто преобразился. Не было вчерашнего Алексея, не было ни дрожи в голосе, ни искренности в васильковых глазах. Они опять смотрели колюче, настороженно, исподлобья. Он повторил то же, что рассказывал на предыдущих допросах. И ни слова сверх того.

— Вижу, Шубин, вы ничего не осознали,—покачал головой Васин.

— Алеша,— обратилась к нему мать,— скажи ты все, ради бога. Ну осудят тебя, а там, даст бог, и жив останешься. Жить будем вместе.

— Нет, маманя, жизни дальше мне нет! Тут я враг, и один мне конец.

— Что же ты натворил, сынок?

— Что натворил? А как только подрос и как стал понимать, кто мой отец, кто дядя Андрей, что с нами сделала Советская власть, так с тех пор у меня начала расти злость на всех. Я никому не могу этого простить. Всех бы этих активистов, коммунистов...— он зло заработал желваками.

— За что так, сынок? Что же они тебе сделали плохого?

— Жизнь они мне покалечили, еще до войны по судам затаскали, баландой кормили да работать за троих заставляли.

— За что же тебя судили?

Шубин молчал...

— Ларек он с дружком обокрал до войны,— вмешался Васин.— А с начала войны он вместе с вашим братом Нилиным Андреем Арсентьевичем полицией руководил в поселке шахты «Кондратьевка», где братец ваш жил до начала войны. Там они при немцах всю власть вершили.

— Что же это, батюшки, значит, и сын мой людей мордовал?

Шубин сорвался:

— Да, было! Стрелял! Убивал! — бросал он в лицо опешившей матери.— А что? Или они нас, или мы их! Вот посмотришь, скоро всю Россию...

Шубина поднялась, подошла к сыну, удивленно посмотрела на него, как бы пытаясь убедиться, он ли это говорит, и щеку Шубина обожгла по-матерински тяжелая пощечина. Затем она отошла к окну, отвернулась, закрыв лицо руками, и так стояла, не оборачиваясь больше к сыну, которого второй раз в жизни, на этот раз окончательно— потеряла.

Алексей встал с табурета, хотел сказать что-то матери, но лишь махнул рукой. Так и ушел, унося с собой злобу, что накипела у него, кажется, на весь мир. В том числе и на эту женщину, давшую ему жизнь, вскормившую его...

— Такие дела, мать,— поднялся из-за стола Васин.

Он предупредил Надежду Арсентьевну, чтобы она о происшедшем ни с кем не делилась, и распорядился отправить ее домой. К вечеру Шубина уехала в надежде встретиться с сыном еще раз. Но встреча не состоялась...

Утром следующего дня часовой, принесший завтрак, обнаружил Шубина мертвым. Врач осмотрел труп и констатировал смерть от обильной потери проз и: арестованный вскрыл себе куском оконного стекла вены.

„Инспекция“

В кабинете Васина четверо: он сам, Юдин, Гречкин и бывший обер-ефрейтор Иоган Бельтфер. У Бельтфера не только белый, коротко стриженный «ежик», но и брови и даже ресницы удивительно молочного цвета. Поэтому довольно трудно определить возраст этого человека. Впрочем, по резким складкам на лбу и щеках можно предполагать, что и ежик, и виски немецкого коммуниста припорошены сединой.

— Вам, товарищ Бельтфер, поручается выполнить роль одного из тех, против кого вы вели борьбу там, у себя на Родине, ради чего недавно рисковали, переходя через линию фронта к нам,— начал Васин.— Готовы ли вы к такому заданию?

— Я уже говорил майору Юдину, что готов. Если я понял правильно, я должен, как это говорят у русских, прощупать Посла.

— Именно так, товарищ Иоган... Значит, по-русски — Иван?

— Да, Иван,— заулыбался Бельтфер.

— Давайте тогда временно, для удобства, будем называть вас Иваном Ивановичем. Не будете возражать?

— Возражать? Нет, почему же? Я конспирации обучен еще там у себя, в Баварии. Хотя гестапо разыскивало меня по другой фамилии подпольщика.

— Вот и хорошо,— согласился Васин.— В порядке уточнения я хотел бы повторить, что ваша главная задача состоит в том, чтобы, установив личный контакт и связь с Послом, выяснить самое основное: где базируются подготовленные км группы, примерную численность их и планы на ближайшее время. Ваша основная база — известный вам дом Витвицкого в станице Кущевской. Рация для связи со мной — там же. Место базирования Посла — хата Марфы Кононовой в Ново-Дмитриевской. Пусть вас не смутит, если в роли радиста абвера е доме Витвицкого вы увидите хорошо знакомого вам человека. Не подавайте вида, что вы его узнали, будьте с ним откровенным и спокойно продолжайте выполнять задание. Работать буде те в паре с действительным агентом абвера Герасимом Гнилицким по кличке Рыбак, который прилетел оттуда с неким Селиным. Сейчас товарищи вас познакомят с Гнилицким. Предъявите Послу серьезное требование якобы от имени Вильке: не обнаруживать себя действиями до получения его сигнала. До начала предстоящих операций немецких войск тщательно к ним готовиться. Сигнал о начале действий поручено подать вам. Вот и все, Иван Иванович. Повторите, пожалуйста, каковы способы связи с нами и ваши действия в непредвиденных случаях особенно, когда вашей жизни будет угрожать явная опасность.

Бельтфер все хорошо запомнил и уверенно повторил. Васин пожелал «Ивану Ивановичу» успеха и поручил капитану Гречкину познакомить его с Рыбаком.

* * *

День близился к концу. С утра в комнате за стенкой находились только двое из группы «интенданта». Остальные ушли, пообещав к вечеру возвратиться. Из-за стены доносился шорох шагов, невнятный разговор. Соседи явно паковали вещи, укладывались. Потом из-за двери потянуло дымом. «Жгут какие-то бумаги»,— догадался Коробов.

Уже в сумерках во двор, громко разговаривая, зашли квартиранты: «интендант», «старшина», а с ними еще двое.

Двое находившихся в комнате вышли в сени и встретили пришедших. Переговариваясь вполголоса, все шестеро, не обращая внимания на «комбата», прошли за перегородку.

В хате появилась Марфа Степановна. Зажгла лампу, вытерла руки передником и, посмотрев на Коробова, пошла к постояльцам. «Раненый» услышал за неприкрытой дверью «добрый вечер» и приглашение ужинать,

— Ужинать мы будем здесь, в комнате, на дворе уже темно, да и гости у нас,— сказал «интендант».

— Хорошо, как вам удобно,— ответила Марфа.— Может быть, горячей водички нагреть, пыль смоете?

— Нет, спасибо. Мы уже по пути освежились у колодца.

Марфа вышла, плотно прикрыла за собой двери. Проходя мимо Коробова, обронила мимоходом:

— Там появились еще двое. Их здесь раньше не было,— И громко:—Сейчас я принесу вам молочка парного.

* * *

Встреча «Ивана Ивановича» и Рыбака с Послом началась с сообщения пароля еще на улице. Убедившись, что прибывшие именно те, кого он ожидает, и Тальнов, и старшина Ситько как-то сразу прониклись доверием к этому классическому арийцу. Тальнов, будучи сам из неробкого десятка, тем не менее преклонялся, даже благоговел перед натурами сильными и властными. Так в свое время с собачьей преданностью исполнял он распоряжения Скворцова. Потом готов был разбиться в доску, но доказать и Вильке, что верой и правдой будет служить ему. Вот и сейчас он видел сильный характер уверенного, знающего себе цену человека и безоговорочно подчинился ему, тем более, что он пришел «от гауптмана Генриха Вильке». В комнате Посол докладывал о своих «подвигах» и выполнении поручений абвера. Но 3юйд-113 слушал хмуро и вдруг —«Иван Иванович», прервав его, сказал, что одна из его групп в районе железнодорожного депо столкнулась с засадой красноармейцев, и стал ему выговаривать:

— Я выражаю недовольство и от себя, и от имени гауптмана. Вы, господин Вальков, преждевременно обнаруживаете себя, теряете кадры, которых у вас и так немного, о чем вы сами говорите. Почему эти люди до получения вашего сигнала начали проявлять себя?

— Как же так,— растерялся Тальнов.— Группа Кубанца должна была только послезавтра начать перебазировку из Ленинградской в Станицу Черниговскую... Он что-то напутал, этот коновал. Тут я неповинен, он сам ослушался моего приказа, за что и поплатился. Кроме того, они должны были передвигаться только ночью, по глухим дорогам, и по два-три человека, прикрывая один другого, а не все вместе. Я не знаю, как это случилось...

— Это плохо, господин Вальков. Я еще раз повторяю: приказ шефа — до сигнала ни шагу, поняли?

— Завтра же всех еще раз предупрежу.

— Вы представляете, что было бы, если бы кого-то из них энкавэдисты захватили живым? Он мог навести их на вас!

— Нет, этого опасаться не следует. Где мы — никто не знает, ни один человек, кроме Витвицкого. Со всеми остальными я встречаюсь на «мертвых» пунктах встречи...

— А как же мы вас нашли?

— Вы? Да, действительно, как? — насторожился Вальков.

— Очень просто: ваше пребывание указал нам Витвицкий.

— А ведь он не должен был это делать,— раздумчиво протянул Вальков.— Как же это он, опытный человек, и допустил такую промашку? Я с него строго спрошу за это, он будет помнить меня.

— Вы плохо, господин Вальков, учите своих людей соблюдению конспирации. Сами-то хорошо прикрылись, а людей теряете еще до начала активных действий...

Вальков молчал.

В ходе дальнейшей беседы Посол не преминул пожаловаться:

— Неохотно идут люди к нам, боятся. От мобилизации на фронт некоторые скрываются, а вот поработать на великую Германию не очень рвутся.

— Вот, вот,— перебил его «Иван Иванович»,—вас и так мало, а вы еще и теряете людей. Ну рассказывайте, что, где у вас тут подготовлено. Пусть остальные выйдут на воздух, прогуляются. Вам остаться,— заметил он Гнилицкому, видя, что и он поднялся со стула.

Опасно было на первых порах доверять Рыбаку: как-то он поведет себя в окружении трех матерых бандитов...

* * *

На второй день Васин и Юдин проанализировали данные, представленные «Иваном Ивановичем».

— Дальше продолжать игру нет смысла,— сказал Юдин.— Пора трясти «заготовителей» и всех остальных из его шайки, Аркадий Павлович.

„Гроза начнется в час почи“

На лице у Васина озабоченность.

— Время, товарищи, не ждет,— говорил он срочно собранным работникам своего отдела.— Давайте уточним план наших действий. К семнадцати часам прошу подготовить его для утверждения. В ночь группы Посла и других будем снимать. Товарищ Чаянов, доложите состояние дел по нашему объекту.

— Объект номер один к реализации подготовлен,— поднялся Чаянов.— Брать будем в хате Кононовой. Наши люди начеку, район действий изучен и будет прикрыт в случае надобности. Последнее время «интендант» проявлял заметный интерес к нашим «катюшам». Один из его группы дважды пытался близко подойти к машинам и заговорить с часовым. Но часовыми там стоят вполне подготовленные и проверенные люди.

— Имейте в виду, капитан, ваши «подопечные» в случае заминки с вашей стороны дешево себя не отдадут, поэтому главное — четкость и быстрота действий. Учтите, у них возможны ампулы с ядом. Примите меры. Нам трупы не нужны. Если ситуация осложнится, брать живыми хотя бы Посла, «старшину» и тех, кто не будет сопротивляться. Остальных — судя по обстановке. Да пусть наши люди себя берегут.

— Есть, товарищ майор, все учтем.

— Если придется открыть огонь — бейте по ногам. Запомните, ни один человек из вашего объекта живым уйти не должен: он может предупредить других, и дело окажется под угрозой провала.

Затем майор Васин поочередно заслушал старших остальных групп, внес некоторые коррективы по ходу докладов и закрыл совещание.

В семнадцать часов Васин вызвал машину и отправился на доклад к полковнику Иванову. Вернулся в девятнадцать, вызвал к себе капитана Михайлова и приказал:

— Запишите: «По сообщению гидрометслужбы гроза начнется в час ночи. Учитывая необходимость, ночные перелеты разрешены. Результаты перелета докладывать с каждого аэродрома после приземления 224». Передайте срочно это сообщение во все наши группы и полковнику Иванову.

Это был условный сигнал всем оперативным группам, разрешающий начало действий по уничтожению бандитских гнезд.

* * *

В ночь получения сигнала о «грозе» никто из тех, кому было поручено разорить гнездо Посла и его сообщников, не спали. Хотя Тальнов и сказал «Ивану Ивановичу» основное, но... только основное, а не все. Оставались еще и белые пятна: к примеру, он не мог или не хотел назвать точный состав бандитских групп. Но время не ждет. Противник под Ростовом прорвал оборону одного из соединений Красной Армии и своими танковыми клиньями устремился на Кубань, к Кавказскому хребту, активизировал свои действия с направления Керченского полуострова.

Получив сигнал из штаба Васина, капитан Смирнов собрал своих помощников для последнего инструктажа. Вражеская группа, порученная ему для ликвидации, располагалась в ожидании сигнала «шефа» на опушке леса довольно далеко от станицы Варениковской, в районе станицы Черниговской, что у реки Пшиш. К часу ночи надо быть уже там...

— Итак, повторяю,— начал Смирнов,— лейтенант Румянцев идет в расположение банды «по поручению» Посла, и отвлекает ее внимание на себя. Его прикрывает старшина Сухоручкин с двумя красноармейцами. По условному сигналу начинаем действовать мы.

— Огневая группа открывает огонь по бандитам, отходящим к переправе через реку. Стрелять только по ясно видимым целям в упор. Я вместе с десятью красноармейцами действую по захвату диверсантов. Мой заместитель — лейтенант Румянцев. Есть вопросы?

В назначенный район прибыли вовремя и незамеченными. Переправлялись через речку южнее Черниговской двумя рейсами на большой рыбацкой посудине. Начало было обнадеживающим. Но дальше все пошло не так, как планировалось.

Заняв исходное положение, Смирнов дал сигнал начала действий.

Румянцев и Сухоручкин с двумя красноармейцами еще на подступах к цели внезапно столкнулись с постом бандитов, охранявших основную их базу. Лейтенант, вроде бы убедил их, что он «от шефа» и ему надо немедленно пройти к их главному. А форма Красной Армии — это маскировка. Но не знали ни Смирнов, ни Румянцев, что пост этот был в составе трех человек. Третий, сидевший в стороне, заметив при свете луны красноармейцев помчался в расположение банды и поднял ее на ноги. Двигаясь к их логову, Румянцев увидел костер в центре лесной поляны и подал бандитам условный сигнал фонарем, но они, вместо ответного сигнала, открыли огонь. Известный ему световой пароль не сработал.

Автоматные очереди свалили обоих постовых, лейтенанта и старшину. Один красноармеец метнул на поляну гранату, другой ударил по бандитам автоматной очередью. В отблесках костра заметались, скрываясь в темноте, людские тени. Банда, отстреливаясь, уходила к реке. И... угодила под кинжальный огонь группы капитана Смирнова. Завязался ночной бой в лесу.

Когда стихли треск автоматов и взрывы гранат, на поляну, к еле тлеющему костру, выбежали несколько красноармейцев с раненным в голову капитаном Смирновым. Его наскоро забинтовали и, подхватив на руки, понесли к реке. Там, на березовом пне, сидел старшина Сухоручкин. Ему бинтовали простреленное плечо. В стороне лежало пятеро убитых — четыре красноармейца и лейтенант Румянцев.

Когда окончательно рассвело, Смирнов, немного окрепнув, распорядился: обыскать район операции, трупы бандитов снести на поляну, наших раненых и убитых — к переправе. Обыскать местность, собрать оружие и имущество бандитов.

Распоряжение кинулся выполнять командир отделения с четырьмя красноармейцами. Один остался около раненых. К девяти утра капитан, сдвинув с правого глаза бинт, наскоро писал на блокнотном листке донесение:

«Васину. Поляна у реки Пшиш. В результате операции группа бандитов ликвидирована полностью. Убито четырнадцать, один— тяжело ранен и захвачен. Им оказался Коровин из станицы Кущевской. Подобрано пятнадцать единиц оружия —винтовок немецкой системы «маузер» и немецких автоматов, четыре ящика взрывчатки, двадцать противотанковых мин, продукты питания. С нашей стороны убит лейтенант Румянцев и четыре красноармейца, ранено три человека, в том числе старшина Сухоручкин [10]. Предполагаю, Коровин, обнаружив исчезновение Витвицкого, заподозрил неладное и известил банду о возможном ее захвате. Подробно доложу лично. Смирнов».

Два красноармейца ушли с донесением к Васину. Не сообщил он только о своем тяжелом ранении в голову.

* * *

Нелегко пришлось и группе лейтенанта Зеленина. Банда, которую ему поручалось захватить, размещалась за станицей Батуринской, на берегу-реки Байсуг, у старого, заброшенного причала. Бандиты днем скрывались в зарослях, а ночевали в полуразрушенной рыбацкой избушке. На причале под охраной четырех бандитов постоянно стояли в готовности две замаскированные вместительные лодки. По имеющимся у Васина данным, здесь базировалась группа из семи человек.

На поверку получилось много неожиданностей. Подходы к своей «резиденции» бандиты на ночь минировали немецкой противопехотной миной, именуемой «прыгалкой», заполненной множеством шариков. На день мину снимали. Избушка охранялась двумя часовыми — один дежурил внизу, другой с пулеметом на чердаке, готовый открыть огонь как в направлении тропы, что вела через заросли краснотала к избушке, так и в сторону причала.

Но все это выявилось позже...

Лейтенант Зеленин, получив сигнал Васина, разбил своих людей на две группы и приступил к действиям. Четырех человек с местным рыбаком — проводником с наступлением темноты он послал на двух лодках к противоположному берегу. Они должны были перехватить бандитов, если они попытаются уйти за реку. Вторую группу — шесть человек — возглавил сам, которой намеревался окружить избушку и захватить или уничтожить банду. Начало действий назначил на самое «сонное» время — на 3.00.

Именно в это время, около трех часов ночи, округу всколыхнул взрыв на тропе: это подорвался на мине шедший впереди красноармеец из его группы. В ответ с чердака заработал пулемет. Ощетинилась огнем из всех окон еще минуту назад дремавшая изба.

— За мной, к дому!— крикнул Зеленин.

Огонь пулемета с чердака вреда не приносил, потому что стрелявший не видел целей и бил наугад. А осаждающие из автоматов и винтовок прошивали чердак насквозь. Вскоре пулемет захлебнулся. В окна полетели гранаты.

Часть бандитов, видя свое безвыходное положение, кинулась к реке. Зеленин с бойцами тоже бросился туда. Одна лодка, очевидно, успела отойти от берега.

В фиолетовом рассветном сумраке один из красноармейцев заметил ее удаляющейся от берега. На ней двое усиленно работали веслами. Двое других сидели на корме, жестикулируя руками.

— Эй, на лодке! Гребите к берегу!— крикнул Зеленин.

На лодке молчали и еще яростнее ударили веслами по воде.

— Немедленно к берегу, иначе откроем огонь!

В ответ — молчание.

— Очередью поверх голов — огонь!

Пулеметчик дал очередь. С баркаса ответили длинной лающей очередью немецкого автомата.

— Три человека в лодку! Преследовать!— скомандовал Зеленин.

Лодка замедлила движение. С противоположного берега по ней открыли огонь два находившихся там с проводником красноармейца, но бандиты продолжали уходить вниз по течению.

Их теперь обстреливали с обоих берегов. К тому же они заметили погоню. Один из гребцов бросил весла и прыгнул в воду, за ним — второй. Других два, очевидно, были убиты, в лодке их видно не было. Когда преследовавшие их красноармейцы настигли лодку, в ней уже никого не было. Только над водой маячила голова бандита. Втащили его в лодку и усиленно пошли к причалу. Спустя несколько минут на берег выволокли угрюмого детину, мокрого, продрогшего. На нем была форма немецкого солдата без знаков различия,

— Кто такой, а? Русский — так вроде шкура на тебе фрицевекая,— интересовались красноармейцы.

— Их бин дойчер зольдат,— посиневшими губами еле выговорил неизвестный.

— Любопытно!— удивился Зеленин. — Обыскать его! Остаться здесь троим, остальным — за мной! Надо осмотреть бандитское логово.

Зеленин ругал себя: потерял двух бойцов убитыми и одного раненым. Если бы не эта дьявольская мина! Кто мог предвидеть... Но банда была уничтожена. Девять убитых,— по всем приметам, русские. А взятый в плен — немец. Кто его заслал сюда? Ладно... майор Васин разберется.

Операция помер один

Ольга готовила инструменты, гремела шприцем, ножницами. Разрезала бинт, обтерла руку Коробова тампоном, обложила ее ватой выше локтя и, обернув марлевой салфеткой, перевязала. Сегодня, кроме привычного «как наши дела?», она произнесла шепотом слова, которых «комбат» ждал с нетерпением:

— В час ночи.

Перед вечером ему уже звонили по телефону, сказали только,, чтобы был готовым и что Доброва уточнит время операции. Итак, в час ночи...

Марфа Степановна вошла со двора с двумя кувшинами молока. Один поставила на стол для капитана и Ольги, а с другим ушла в соседнюю комнату. Ольга налила молока в бутылку с широким горлышком и начала поить из нее «комбата».

Вернулась Марфа.

— Можно забрать кувшинчики?

— Да, возьмите. Спасибо, Марфа Степановна, прекрасное молоко.

— Горьковатое. Полыни много у нас...

Перебрасываясь ничего не значащими словами, они думали совсем о другом: как-то все обернется этой ночью...

— Поели,— кивнула головой в сторону квартирантов.— Вылакали бутылку спирта. Окно занавесили плащ-палаткой. Запора нет,— и вышла.

Коробов облегченно вздохнул. Мысленно он уже тысячу раз отрепетировал предстоящее, и пока что все этому благоприятствовало. Уходя из дома, «заготовители» иногда вешали на свою дверь какой-то замысловатый замок, а вот, находясь в комнате, не запирались — не было там, даже маломальской задвижки. «Комбат» это знал. А вдруг в последнее время они что-нибудь придумали? Но Марфа Степановна успокоила — нет запора.

За стеной возня, «заготовители» укладывались на покой.

Со двора вернулась Марфа.

— Так что же, спать будем, Оля?

— Да, пора, тетя Марфа. Видели, какое роскошное ложе соорудили мне пушкари под хатой? Только я подушку возьму, ладно? А ночью да перед утром я вас побеспокою своим приходом.

...Станица погрузилась в сон. Лишь изредка слышались шаги часовых да негромкие окрики: «Стой, кто идет?»— видимо, сменялись посты.

Марфа Степановна спала. А Коробов, низко прикрутив фитиль лампы, лежал без сна.

Не спалось и Ольге. Лежала, чувствуя через подушку выпирающий магазин автомата, ворочалась с боку на бок.

Конечно, все подробно обговорено, все прорепетировано до деталей и здесь, с «раненым», и в доме напротив, но все-таки...

Как медленно тянется время! Трофейные со светящимся циферблатом часы, подарок капитана Чаянова, показывали полночь. Ольга забылась недолгим сном. Открыв глаза, она скорее почувствовала, чем увидела около себя знакомую фигуру старшины Базарбаева, которого называли Сергеем Сергеевичем. Имя у него было трудно запоминающееся — Серикпай.

Базарбаев тронул Ольгу за плечо, и она поднялась со своей лежанки. Набросила на себя плащ-палатку, извлекла из-под подушки автомат, спрятала его под полой. До «грозы» еще десять минут. Войдя в комнату, она приблизилась к койке «раненого» и почувствовала его одобряющее рукопожатие. Коробов положил руку Ольги рядом: через одеяло она нащупала автомат. Все в порядке: этот автомат вечером лежал под кроватью в медицинском ящике вместе с ватой и бинтами.

Марфа Степановна без слов наблюдала за всем происходящим. Когда ходики на стене показали без пяти минут час, она поднялась и вышла во двор.

Постояльцы спали. Кто-то из них выводил такие рулады, что было непонятно, как с этим храпуном мирились другие. Все они, как об этом стало известно позже, в ходе следствия, намеревались подняться перед рассветом — их должен был разбудить «старшина» Ситько. Уходя, они собирались оставить о себе память — на рассвете прикончить медсестру, раненого, Марфу Кононову. Но «гроза» началась раньше. Как только стрелка часов показала час, Ольга подала сигнал всем, кто стоял наготове за пределами дома, в том числе и группе, на которую возлагалась задача осветить все вокруг дома и комнату, где спали диверсанты.

Мигнув дважды прикрученным фитилем лампы, стоявшей на столе против окна, она взяла автомат и следом за Коробовым вошла в комнату спящих. Сразу шагнула к окну и сорвала с него плащ-палатку. В стекло ударил яркий свет автомобильных фар и осветил всю комнату. Коробов ребром ладони ударил не успевшего вскочить Посла по шее ниже уха. Тот притих. Но Ситько успел, сообразив в чем дело, и, не поднимаясь, выстрелить в направлении окна, где стояла Ольга. Ослепленный светом фар, он бил наугад, зато Ольга ответила ему точной короткой очередью.

Диверсанты, лежавшие на полу, подняться не успели. Старшина Базарбаев был у их ног, а два красноармейца, вбежавшие в комнату вместе с младшим лейтенантом Бодыковым, парашютными стропами уже скручивали их. И вдруг один из них прекратил сопротивление, обмяк, вытянулся.

— Ампула!— крикнула Ольга.

Бодыков рванул ему воротник гимнастерки, но было уже поздно.

Итак, операция, тщательно готовившаяся в течение нескольких недель, завершилась в несколько мгновений. Только пистолетный выстрел да короткая очередь из автомата и могли нарушить покой станичников, спавших в ближайших домах.

Приведя в чувство Валькова, его повели к машине вместе с напарником. На другую погрузили два трупа, имущество и оружие диверсантов.

Коробов поблагодарил Марфу Степановну за помощь и поднялся на подножку полуторки. К другой машине шла Ольга. От усталости и напряжения ее мутило. Перед глазами все маячила растрепанная, поднявшаяся с подушки голова «старшины» Ситько, и гремела в ушах короткая очередь, которую послал в эту голову ее автомат.

„Вы узнаете итого человека ?“

Рано утром в штабе Васина все были на ногах.

— Ну, товарищ Коробов, здоров уже? Несмотря на «серьезнейшие» раны?— улыбался он.

— Так точно, товарищ майор, здоров! Жаль только гимнастерку испортили — рукав оторвали.

— Рукав — не рука. Ради такого дела, сябры, не жаль и всю гимнастерку израсходовать. Думаю, интенданты спишут.

Михайлов с Коробовым переглянулись. Давно уже майор не величал их сябрами, своим любимым белорусским словцом. Все эти дни, особенно последние, он был предельно собран и официален в обращении с подчиненными.

— Ну, «комбат», давай своего гуся, начнем с него; ему ведь, кажется, больше всех досталось?

— Пришлось, товарищ майор, немножко к шее «приложиться», другого выхода не было. Да я вполсилы...

Коробов вышел и вскоре вернулся с двумя красноармейцами-конвоирами, сопровождающими Посла.

— Садитесь,— приказал Васин.

Арестованный как вошел, глядя себе под ноги, так и сел, не поднимая головы.

— Товарищ Коробов, снимите-ка с него этот маскарад. Почему петлицы не спороли? Какой он командир Краской Армии? Он изменник Родины, предатель, форму нашу напялил и поганит.

С Валькова сорвали петлицы с эмблемами.

— Ну я слушаю. Рассказывайте, кто вы, с чем к нам пожаловали?

— Что рассказывать. Ваша взяла,— вяло отозвался Вальков.

— А вы что думали? Ваша возьмет? Против кого же вы пошли? Против своей Родины, против Своего народа?

— У меня нет здесь родины.

— Да, верно. У вас родины здесь нет, вы ее давно продали.

Вальков сделал было какое-то движение, но тут же взял себя в руки.

— Да, да, променяли, еще в тридцатых годах. Еще тогда, когда нанялись к Скворцову на Урале. Еще тогда, когда исподтишка вредили на стройках, травили людей. Да и не один раз вы продавали интересы государства!— закончил Васин.

— Мы с вами разные люди, това... гражданин майор, поэтому по-разному и оцениваем сложившуюся ситуацию.

— Да, верно. Мы разные люди и совершенно по-разному оцениваем случившееся. Но независимо от оценки я требую от вас ответить мне...

— Я все расскажу, теперь терять мне нечего. Я знал на что шел. Я убивал и стрелял ваших еще в гражданскую,— вызывающе начал Валькову— да не ушел со своими, остался. Остался, но оружия, как видите, не сложил, надеялся, что оно еще пригодится.

— Вижу, хорошо вооружены, да только не учли одно небольшое обстоятельство — цель недооценили, по которой стрелять собирались.

— Ничего, вот придут наши...

— Ваши — это немцы? Ценю, господин подъесаул, вашу откровенность. Вы облегчаете мне работу. Действительно, фашисты ваши, а вы их слуга. Своим ответом вы освободили меня от труда убеждать вас в том, что между вами и фашистами, которые сейчас грабят нашу землю, убивают наших людей,— разницы нет. Но вы забываете, господин Тальнов, что из России ни один враг подобру-поздорову не уходил.

— Почему Тальнов? Какой Тальнов? Я — Вальков. Вальков Павел Борисович. Вы меня с кем-то путаете!

— Да, вы Тальнов Афанасий Савельевич, вы же Вальков Павел Борисович. Вон сколько имен! А уж если быть откровенным до конца, то вы ни тот и ни другой, а шпион немецко-фашистской военной разведки по кличке Посол, бывший подъесаул Донского корпуса генерала Богаевского Степанишин Сидор Панкратович. Так, наверное, точнее будет, да?

«Интендант» никак не ожидал, что о нем с такой достоверностью знают всю его подноготную. Он чувствовал, как наливается краской его лицо, шея, как выступает пот на лбу. Что же это — конец? Стало быть, им известны и арест за подготовку и участие в восстании, и побег, и дела на Урале, и работа на немцев? Откуда?

В это время в комнату вошли майор Юдин и «Иван Иванович» в форме командира Красной Армии, мастерски сыгравший роль 3юйда-113. Увидев вошедших, Степанишин чуть приподнялся, видимо, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой, сел и отвернулся к стене. По лицу его продолжал обильно струиться пот. Он попросил воды.

«Отгулялся атаман,— думал он,— вот так 3юйд-113, помощник от Вильке! Старею, видно».

Он заговорил:

— Все понятно. Что от меня требуется, гражданин следователь?

— От вас, гражданин Степанишин, требуется уточнить связи и явки, о которых вы говорили вот этому человеку,— он указал на «Ивана Ивановича»,— содержание задания, что вы успели уже выполнить на нашей территории?! Назовите сообщников, план действий, средства связи с абвером. Вот пока все, но только откровенно. Вы сами видите, что другого пути у вас нет. Прошу в ответах быть конкретным.

— Пишите...

До поздней ночи он рассказывал, подтверждал сказанное фактами, а также раскрывал и то, что, по его мнению, могло смягчить его вину. Конечно, говорил он далеко не все.

— Почему вы, гражданин Степанишин, не рассказываете о том, как осенью прошлого года бежали из Красной Армии через линию фронта, убив при этом своего командира взвода лейтенанта Галина? Или этого не было?

Степанишин кивнул:— Было и это...

— Назовите того, с кем вы работали на немецкую разведку еще до войны, на Урале.

— Я уж не помню, это было давно...

— Не может быть. Вы не помните того, кто вас привлек к сотрудничеству с вражеской разведкой? Как же так? Я напомню: вы работали у него в складе.

Степанишин заерзал на стуле.

— Что, нервишки сдают?

— Да, годы, шестой десяток идет...

— Тем более вы должны понять ситуацию, в которой оказались. Так как его фамилия, кто он?— повторил свой вопрос Васин.

— Кажется, Скворцов.

— Не кажется, а точно — Скворцов, Скворцов Андрей Иннокентьевич,— подтвердил Васин,— бывший тогда заведующим складом оборудования одной большой стройки на Урале. Так?

— Да, так, гражданин следователь.

— Он вам и документы на имя Тальнова вручил?

— Да.

— А Вальковым Павлом Борисовичем вы стали по велению господина Вильке?

Тальнов отрицательно покачал головой:

— Какого Вильке? Я никакого Вильке не знаю.

И так по каждому новому факту приходилось буквально вытягивать из него ответы. Он не признавался до тех пор, пока не оказывался прижатым фактами.

— Как же не знаете? Гауптмана Генриха Вильке, который давал вам задание и послал к нам? А здесь вы наведывались в станицу Кущевскую, где известный вам мастер Витвицкий передавал гауптману ваши сообщения. Может быть, показать копии этих сообщений?

Васин никак не мог смириться с мыслью, что нет в живых самого «Витвицкого»— нескладного, долговязого Саши Румянцева — одного из самых верных его помощников. Погиб Румянцев от пули, выпущенной из немецкого автомата одним из таких вот подонков...

— Ну что, вспомнили своего немца?— спросил Васин, с трудом сдерживая в себе ярость к этому фашистскому холую.

— А, немца? Вспомнил. Действительно, он давал мне задание и посылал меня на вашу сторону. Это Генрих Вильке.

— А кто же те двое, что вас готовили и забросили к нам?

— Не знаю я их, они мне не представлялись, один из них русский, кажется...

— Бросьте дурака валять, Степанишин. «Кажется...» Говорите точно. У вас прекрасная память.

— Одного немцы называли Остером. А его фамилия Шубин, Шубин Федор Поликарпович. Он русский. Второй — татарин, фамилия Ятаров.

— А скажите, гражданин Степанишин, чем бы вы могли подтвердить, что именно Скворцов привлек вас к сотрудничеству с немецкой разведкой в те годы, а не кто-либо другой?

— Скворцов. Если бы он был здесь, я бы ему это в глаза сказал, чего уж тут...

— Товарищ Коробов, распорядитесь.

Степанишин насторожился, уставился на дверь.

В комнату ввели Селина. Переступив порог, он сел у дверей на табуретку и отдал конвоиру костыли. Поудобнее пристроил запеленатую в гипс ногу. Встретившись глазами со Степанишиным, не подал вида, что узнал его.

— Вы поняли вопрос, гражданин Тальнов? Так вас, кажется, окрестили до войны. Назовите, кто этот гражданин?

— Скворцов Андрей Иннокентьевич. Мы с ним встречались на Урале. Он меня снабдил документами на имя Тальнова и предложил работать на немецкую разведку. Я ему написал об этом клятву. Он мне дал для работы пароль...

— Что-то о фарфоре? — подсказал Васин.

— Да, о фарфоре.

— Врешь, сука! Сам продался и других топишь!— Селин-Скворцов тяжело задышал, казалось, готовый броситься на Тальнова.

— Спокойно! Вы забываетесь, гражданин Селин!— властно остановил его Вагин.— Отвечать только на мои вопросы и с моего разрешения! А вопрос к вам такой: кто же вы, Скворцов или Селин?

— Я Селин...

— Врешь!— выкрикнул Степанишин.

— Прекратите, Степанишин!

— Вам известно, гражданин майор, откуда я прилетел. Сами встречали. Я — Селин, а не Скворцов, и все, что говорит этот арестант, не подтверждаю. Я никогда на Урале не был и его, этого балаболину, не знаю и никогда не видел.

— Вы говорите неправду, Селин-Скворцов. Кстати, вы еще и Падалкиным звались... Подведите его к окну. А Степанишина можно увести.

Тальнов с опаской обошел своего бывшего шефа и в сопровождении красноармейца вышел за дверь. Второй конвоир подал Селину костыли, подвел его к зарешеченному окну, выходящему на внутренний двор. Игнат был готов ко всяким неожиданностям, но этого предположить никак не мог: во дворе не то на верстаке, не то на скамейке сидел его старый знакомый Ян Штемпелевский. Тот самый поляк, что переправлял его в тридцатых годах через границу в «Уральский вояж».

— Узнаете?

— Разрешите сесть?

Селин проковылял к своей табуретке, сел и задумался. Кто же он — Ян? Служит у них или тоже вроде него, Игната?.. А майор выкладывал ему самое сокровенное, что, как казалось Игнату, лежит далеко и никому неведомо.

— Вы эмиссар фашистской разведки по кличке Дупель. В тридцатых годах обитали в шайке белого генерала Шатилова на Балканах, не раз переходили через границу со шпионскими заданиями. До войны подвизались на Урале, вербовали там агентуру, вели подрывную работу против Советской власти в нашей стране, совершали диверсии, убийства. Вы подтверждаете свой «послужной» список?

Селин молчал.

— Ну хорошо! Товарищ Коробов, прикажите пригласить сюда Анисима Григорьевича Мещерякова.

Этот удар был неотвратимым. Арестованный вскочил, сморщился от боли, опершись неосторожно на больную ногу, тут же снова упал на стул.

— Нет! Не надо! Не пускайте его сюда! Я сам по себе, а он сам по себе. Мы с ним никогда не жили дружно, и я не хочу его видеть. Он, шкура, еще тогда был готов утопить меня, когда мы вместе служили.

— Позвольте нам решать, кого сюда приглашать, а кого не приглашать. Потрудитесь, гражданин, как вас и назвать теперь, не знаю, вести себя спокойно. Вы не на белоказачьем круге.

В комнату, опираясь на палочку, вошел Мещеряков.

— Здравствуйте, Анисим Григорьевич! Садитесь, пожалуйста, вот сюда, по эту сторону стола.

— Спасибо, товарищ майор, спасибо!

— Скажите, пожалуйста, Анисим Григорьевич, кто перед вами сидит? Узнаете ли вы этого человека?

Гость, близоруко щурясь, посмотрел и воскликнул :

— Ба! Узнаю, узнаю! Это же братец мой, Игнат!

— Игнатий Григорьевич Мещеряков?— уточнил Васин.

— Да, он.

— Вот уж повезло вам,— продолжал иронически Васин.— Давно ведь не виделись, а?

— С ним? Давненько. Он еще до тридцатого года куда-то скрылся — свое хозяйство распродал, постройки пожег. С тех пор мне о нем ничего не было известно.

— А где его семья?

— Семьи у него в тридцатых годах фактически уже не было: жена умерла еще раньше, а две старшие дочери замуж повыходили и разъехались. Подробностей я не знаю, потому что в те годы мы с ним не очень-то родычались. Да и жили далеко друг от друга, в разных местах, но то, что сказал,— хорошо знаю.

— Что так не по-родственному?

— Да, не очень-то он братался со мной тогда, на широкую ногу жил. Мы в ту войну вместе в казаках у генерала Богаевского служили, за царя-батюшку вместе воевали. Да только я рядовым был, а он есаулом в нашем же эскадроне. Зверем кидался: и зуботычины давал, и плетюганом хлестал за малейшее неповиновение или нерасторопность. Не уважали Игната наши эскадронцы. Затем я по ранению выбыл, а он продолжал воевать. А после гражданской мы поселились в разных местах и особенно не знались — я на отцовский баз не возвращался и не претендовал на него.

— Гражданин Селин, вы подтверждаете показания гражданина Мещерякова?

— Да, подтверждаю. Что уж тут... Я действительно ни Селин и ни Скворцов. Я Мещеряков Игнатий Григорьевич... Братан правду сказал.

— А Падалкин?

— Да, был еще и Падалкиным некоторое время...

— А где сейчас находится ваша младшая дочь Софья?

— Софья? Не знаю. Давно не встречал ее.

— Неужели? А в штабе Вильке? Там, на той стороне?

— В штабе Вильке? Нет, не видел.

— Как же это могло случиться, что вы ее там не видели? А Зана Хасанова? Жена полицая и, как бы это легче выразиться, приживалка господина Вильке? Разве в ней вы не распознали свою дочь?

— А-а-а...— поморщился Игнат,— противно говорить об этом.

— А где старшие дочери?

— Не знаю. С тех пор как я стал на эту дорожку, всех растерял...— и умолк.

Дупель сидел, опершись локтями о колени и опустив голову, наверное, впервые в жизни ощутил всю тяжесть содеянного им за все свои прожитые годы.

— Уведите его!

Васин поднялся из-за стола:

— Ну что же, спасибо вам, Анисим Григорьевич. Извините, что побеспокоили. Мы вас больше задерживать не будем, сейчас отвезем домой,— пожав младшему Мещерякову руку, он проводил его до дверей.

* * *

Медленно и трудно перемещалась на восток линия фронта. Озверевший враг поливал русские поля своей нечистой кровью, и все-таки лез, завоевывал себе «жизненное пространство». В ближних тылах, как под угрожающей прорваться плотиной, бойцы невидимого фронта — чекисты не давали противнику возможности ударить в спину обороняющейся Красной Армии. Кроме описанных операций, были у них многие грозовые ночи и дни, были и другие разоренные гнезда, свитые изменниками и предателями кашей Родины.

...Окрашенная буро-зелеными пятнами камуфляжа полуторка-фургон ходко бежала по тряскому большаку. В кабине, рядом с шофером, сидел Коробов. А в кузове разместилась вся группа, участвовавшая в захвате банды «интенданта»: Бодыков, Базарбаев, Доброва. И еще сидели с новенькими ППШ на коленях семеро красноармейцев. Впереди, у самой кабины, холодно поблескивал вороными боками станковый пулемет.

Ольга подремывала в уголке, просыпаясь на дорожных колдобинах, удивляясь сама себе: как это она приучила себя засыпать в самых неподходящих условиях. Но ведь если надо... Если известно, почти наверняка, что предстоит бессонная ночь. И может быть, не одна...

Примечания

1

СОЧ — секретно-оперативная часть погранвойск в тридцатых годах.

2

НСНП — контрреволюционная зарубежная организация «Национальный союз нового поколения».

3

ЧОН — части особого назначения.

4

Cябры — братья, друзья (белорусок.)

5

Сбатовать — связать попарно (выражение конников).

6

Граната образца 1014 года.

7

Пластуны — неконные казаки, пехота, обычно из иногородних.

8

Канарис — руководитель абвера.

9

Шелленберг - руководитель эсесовской разведки.

10

Старшина Сухоручкин Иван Иванович дожил до радостного Дня Победы, За мужество и отвагу, проявленные в последующих боях с немецко-фашистскими оккупантами, ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Content

Андрей Горняк
Битая ставка

1. Враги

Обитатели „божьего дома“

Есаул Мещеряков

Отшельники

Абвер действует

2. Грозы над Кубанью

Тени из прошлого

Незваные гости

Ликвидация банды

Рыжий доктор

3. Солдаты тайного фронта

Человек с родинкой

Крестьянке надо помочь

„Сухопутный“ моряк

3юйд-113 терпит неудачу

4.  Агенты гауптмана Вильке

„Здоров ли дядюшка ?“

„Гости“

„Иван Иванович“

Дупель замкнулся

Кротов, он же Желтов

Встреча

„Инспекция“

„Гроза начнется в час почи“

Операция помер один

„Вы узнаете итого человека ?“

Примечания