Артур Конан Дойл

Долина страха. Все повести и романы о Шерлоке Холмсе

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Этюд в багровых тонах

Часть I

Из воспоминаний доктора Джона Г. Уотсона, отставного офицера Военно-медицинской службы

Глава 1

Мистер Шерлок Холмс

Закончив в 1878 году Лондонский университет и получив степень доктора медицины, я сразу же поехал в Нетли. Там я прошел специальную подготовку, после чего мне присвоили статус военного хирурга. Затем с соблюдением всех необходимых формальностей меня определили в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк ассистентом хирурга. Полк наш в то время стоял в Индии, но не успел я до него добраться, как вспыхнула вторая Афганская война. Высадившись в Бомбее, я узнал, что наши войска уже перевалили через горы, и продвинулись далеко вглубь неприятельской территории. Вместе с другими офицерами, так же, как и я, отставшими от своих частей, я пустился на поиски своего полка. Нашел я его в Кандагаре, куда добрался без особых сложностей, и сразу же приступил к своим новым обязанностям.

В отличие от многих, кому эта кампания принесла почести и звания, я вышел из афганской войны еще более несчастным, чем когда вступил в нее. На мою долю не досталось ничего, кроме неудач и разочарований. И начались они с того самого момента, когда из своей части я был переведен в Беркширский полк, вместе с которым участвовал в роковом сражении при Майванде, где наши войска потерпели сокрушительное поражение. Именно там мне в плечо угодила пуля, раздробив кость и повредив подключичную артерию. Я бы непременно попал в руки кровожадных фанатиков – гази, если бы не преданность и мужество моего ординарца Меррея, который, перекинув меня через спину вьючной лошади, умудрился благополучно дотащить меня до расположения британских частей.

Измотанного постоянными болями и ослабевшего от длительных мытарств, меня, вместе с множеством других страдальцев, отправили поездом в Пешавар, где располагался главный госпиталь. Там я стал постепенно поправляться и через некоторое время уже настолько окреп, что мог передвигаться по больничным палатам и даже выходить на веранду, чтобы немножко погреться на солнце. Однако вскоре на меня свалилась новая напасть, бич наших индийских колоний – тиф. Несколько месяцев меня считали почти безнадежным, но молодой организм победил болезнь. Я был едва жив от слабости и истощения, когда, наконец, пришел в сознание. И тогда врачебная комиссия решила немедленно отправить меня в Англию. Отплыл я на военном транспорте «Оронтес» и спустя месяц вышел на пристань в Портсмуте, имея в кармане трогательно-заботливое предписание правительства, разрешавшее мне в течение девяти месяцев восстанавливать безнадежно потерянное здоровье.

Не имея в Англии ни знакомых, ни родственников, я был свободен как ветер, если, конечно, можно чувствовать себя таковым на одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день. Именно такую сумму выделило мне все то же правительство. При таких обстоятельствах я, естественно, устремился в Лондон, в эту человеческую клоаку, куда неизбежно стекаются все бездельники и лодыри со всей империи. Некоторое время я влачил жалкое и бессмысленное существование в гостинице на Стренде, бездумно растрачивая свои гроши. Вполне естественно, мое финансовое положение вскоре сделалось настолько угрожающим, что я понял: необходимо либо бежать из столицы и прозябать где-нибудь в деревне, либо решительно менять образ жизни. Я выбрал последнее и, прежде всего, начал подумывать о том, чтобы покинуть гостиницу и найти себе жилье и попроще, и подешевле.

К этому мудрому решению я пришел, стоя у бара “Критерий”. Я уже подумывал, не зайти ли мне туда и не подкрепить свою решимость, как вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся и увидел молодого Стэмфорда, которого сразу же узнал – он некоторое время работал моим помощником в одной из лондонских больниц. Не представляете, как приятно одинокому человеку, затерявшемуся в каменных дебрях Лондона вдруг увидеть знакомое лицо! Прежде мы со Стэмфордом никогда особенно не дружили, но сейчас я был чрезвычайно рад ему. Я почти с искренним восторгом приветствовал его, и он тоже, по-видимому, был рад видеть меня. От избытка чувств я пригласил его пообедать со мной, и мы, наняв кэб, тут же отправились в Холборн.

Некоторое время, пока кэб, грохоча колесами, тащился по забитым толпами лондонским улицам, Стэмфорд с нескрываемым удивлением разглядывал меня и затем спросил:

– Что это вы с собой сделали, Уотсон? Вы высохли, как щепка. А кожа у вас такая, словно вас долго дубили.

Стараясь не вдаваться в детали, я начал рассказывать ему о своих злоключениях, но даже когда мы доехали до места, я еще не успел закончить свое повествование.

– Ну и досталось же вам, – сочувственно произнес он. – А чем вы заняты сейчас?

– Поисками квартиры, – ответил я. – Хочу проверить экспериментально, существуют ли в природе удобные комнаты при умеренной цене.

– Очень странно, – заметил мой спутник. – Именно эту фразу я уже слышал сегодня от одного своего знакомого.

– Вот как? А кто же он такой? – заинтересованно спросил я.

– Да так… Один малый, работает в химической лаборатории при нашей больнице. Как раз сегодня утром он все ворчал, что нашел неплохую квартирку, но дороговатую для одного. Спрашивал, нет ли у меня приятеля, с которым можно было бы снять ее напополам.

– Черт подери! – воскликнул я. – Если он на самом деле хочет разделить квартиру и расходы, то я – тот, кто ему нужен! Да и мне будет веселее жить вдвоем.

Держа в руке бокал с вином, молодой Стэмфорд как-то странно посмотрел на меня.

– Боюсь, что если бы вы знали Шерлока Холмса получше, то не стали бы соглашаться так сразу. – Не исключено, что вам такое соседство может не понравиться.

– Это почему же? Чем Шерлок Холмс так плох?

– Я не говорю, что он плох. Просто он немного чудаковат, как все энтузиасты от науки. Но вообще-то, насколько я знаю, он человек вполне порядочный.

– Он что, собирается стать врачом? – поинтересовался я.

– Не думаю. Строго говоря, я не знаю, чего он хочет. Он хорошо разбирается в анатомии, прекрасный химик, но он – самоучка. Все его знания бессистемны. Впрочем, так оно и должно быть, специального образования у него нет. Правда, меня иной раз поражает, сколько ненужных фактов и сведений он накопил. И все они явно не имеют практического применения. Не понимаю, зачем они ему?

– А вы никогда не спрашивали, какова цель его занятий? – спросил я.

– Нет, конечно. Знаете, вообще-то он не слишком разговорчив, хотя порой на него словно накатывает – может болтать без умолку. А иногда вдруг замкнется так, что и слова не вытянешь.

– Интересный экземпляр, – произнес я. – Пожалуй, имеет смысл с ним познакомиться. Уж если иметь соседа, то пусть лучше это будет человек тихий и занятый своим делом. Я еще недостаточно окреп, чтобы выносить шум и всякие сильные впечатления. И того, и другого у меня с избытком имелось в Афганистане. Хватит, наслушался и наволновался под завязку, до конца дней. Так скажите, как мне можно встретиться с вашим приятелем?

– Очень просто. Уверен, он наверняка торчит у себя в лаборатории. Холмс или неделями туда не показывается, или днюет и ночует там. Если хотите, после обеда давайте сразу поедем к нему, – предложил Стэмфорд.

– Разумеется, хочу, – сразу же ответил я, и наш разговор перешел на другие темы.

Пока мы ехали из Холборна в больницу, Стэмфорд сообщил мне еще несколько любопытных подробностей о странном джентльмене, моем будущем соседе.

– Но самое главное, – закончил он. – Не обижайтесь на меня, если он вам впоследствии не понравиться. – Я знаю его не очень хорошо, по случайным встречам в лаборатории характер человека не выяснишь. Вы сами предложили эту комбинацию, поэтому если что не так – я умываю руки.

– Не переживайте. Если мы не уживемся, нам ничто не помешает расстаться, – успокоил я своего приятеля. – Но мне почему-то кажется, Стэмфорд, – добавил я, пристально глядя на него, – что вы слишком рано начинаете умывать руки. Вы не скрытничайте, а скажите прямо – что за характер у этого вашего знакомого?

– Невозможно объяснить необъяснимое, – уклончиво ответил Стэмфорд и рассмеялся. – Мне лично кажется, что Холмс одержим наукой. Он вполне может ввести вам небольшую дозу какого-нибудь недавно открытого растительного алкалоида, не по злобе, конечно, а из любопытства, чтобы иметь точное представление о том, как он действует. Во всяком случае, я не удивлюсь, узнав об этом. Правда, следует отдать ему должное, аналогичную инъекцию он способен сделать и себе. У Шерлока страсть к точным и достоверным сведениям.

– Что ж, это вполне объяснимо.

– Да, но порой он впадает в крайность. Представляете? Он колотит палкой трупы в анатомическом театре. Согласитесь, что такое поведение выглядит, по меньшей мере, странно.

– Он колотит трупы?

– Вы не ослышались. Колотит, колотит, я сам видел. Чтобы проверить, в течение, какого времени после смерти на теле покойника могут появиться синяки.

– И после этого вы утверждаете, что он не готовится стать медиком?

– Совершенно уверен в этом. Один Бог знает, кем он готовится стать и для чего он все изучает. Вот мы и приехали. Сейчас вы увидите Холмса, а там уж делайте выводы сами.

Мы обогнули громадное здание больницы и через маленькую дверь вошли в одну из пристроек. Все здесь было мне знакомо, я мог бы найти дорогу и без провожатых. По мрачноватой лестнице мы поднялись наверх, и пошли по длинному коридору, сверкающая белизна стен которого прерывалась темными пятнами дверей. Почти в самом его конце мы свернули в небольшой переход с низким сводчатым потолком и вскоре подошли к химической лаборатории.

Располагалась она в довольно просторной и высокой комнате. Везде: на столах, в многочисленных шкафах, стоящих вдоль стен и на полках поблескивали бесчисленные пузырьки и бутыли. Широкие столы были заставлены ретортами, пробирками, мензурками и газовыми горелками с трепещущими язычками голубоватого пламени. За исключением какого-то студента, склонившегося за дальним столом, в лаборатории никого не было. Услышав наши шаги, он оглянулся и, вскочив со стула, восторженно закричал: “Я нашел его! Нашел!” и бросился к нам с пробиркой в руках.

– Наконец-то я нашел реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим!

Вид у него при этом был такой счастливый, словно он набрел на золотую жилу.

– Доктор Уотсон, мистер Шерлок Холмс, – представил нас друг другу Стэмфорд.

– Здравствуйте! – приветливо сказал Холмс, пожимая мне руку с силой, которую я никак не мог в нем заподозрить. – Я вижу, вам довелось побывать в Афганистане.

– Откуда вам это известно? – изумился я.

– Пустяки, – ответил он, тихо засмеявшись. – Главное сейчас – это гемоглобин. – Не сомневаюсь, что вы понимаете всю важность моего открытия?

– С точки зрения химии подобная реакция, конечно, интересна, – ответил я, – но что касается ее практического применения…

– Послушайте, да этого открытия ждали десять лет! – взволнованно говорил он. – Ему же цены нет! А свое практическое применение оно найдет в судебной медицине. Неужели вы не понимаете, что с помощью моего реактива можно безошибочно определять кровяные пятна? Пойдемте-ка вот сюда! – он живо схватил меня за рукав и потащил к столу. – Возьмем немножко свежей крови, – проговорил он, и, ткнув длинной иглой в свой палец, набрал в стеклянную пипетку капельку крови. – Вот так. А теперь я растворяю эту каплю в литре воды. Глядите, вода кажется совершенно чистой. Соотношение количества крови к воде не больше, чем один к миллиону. И все-таки, уверяю вас, что мы получим характерную реакцию, – не переставая говорить, он бросил в банку с водой несколько белых кристалликов, а затем накапал туда какой-то бесцветной жидкости. Содержимое банки мгновенно окрасилось в слабый коричневато-красный цвет, а на дне появился коричневый осадок.

– Ха, ха! Получилось! – захлопал он в ладоши. Он весь сиял от радости, словно ребенок, получивший новую игрушку. Ну, как? Что вы теперь об этом думаете?

– Весьма любопытно, – уклончиво ответил я.

– Это – великолепно! – Прежний метод с применением гваяковой смолы очень громоздок и так же ненадежен, как и исследование кровяных шариков под микроскопом. А если кровь пролита несколько часов назад, то последнее вообще не имеет смысла. Моя же реакция точно покажет наличие крови, сколько бы времени ни прошло. Да, открой кто-нибудь этот метод лет на пять раньше, многие из тех, кто сейчас разгуливают на свободе, давно бы уже поплатились за свои преступления.

– Вот как? – пробормотал я.

– Раскрытие преступления всегда упирается в эту проблему. Предположим, человек совершил убийство, но его вина не доказана. И все равно еще в течение долгого времени его продолжают подозревать в совершении преступлении. Теперь представьте, что при просмотре его белья на нем обнаружились коричневатые пятна. Что это: кровь, грязь, ржавчина, следы фруктов или еще что-нибудь? Вот вопрос, который ставил в тупик многих экспертов, а все почему? Потому что не было надежного анализа. Теперь же мы имеем его, и называется он метод Шерлока Холмса. Все, с очередной проблемой покончено!

Глаза его заблестели счастьем, он приложил руку к груди и томно поклонился, отвечая на восхищенные аплодисменты, вызванные его разыгравшимся воображением.

– В таком случае вас следует поздравить, – проговорил я, пораженный его энтузиазмом.

– Год назад во Франкфурте разбиралось довольно запутанное дело. В убийстве обвинялся сам фон-Бишоф. Но он был отпущен за неимением улик. Если бы мой метод был известен, преступник, несомненно, был бы повешен. А дело Мейсона из Брадфорда? А кровавый Мюллер? Или Лефевр из Монпелье? Наконец, Сэмсон из Нового Орлеана. Я мог бы назвать десятки дел, в которых мой реактив сыграл бы решающую роль.

– Вы – поистине ходячая энциклопедия преступлений, – рассмеялся Стэмфорд. – Я бы посоветовал вам издавать на эту тему специальную газетку. Предлагаю даже название – “Полицейские новости прошлых лет”.

– Вы даже не представляете, какое бы это было увлекательное чтение, – заметил Шерлок Холмс, заклеивая крошечную ранку на пальце кусочком пластыря. – Приходится соблюдать осторожность, – проговорил он, с улыбкой повернувшись ко мне. – Частенько приходиться иметь дело с ядами, – он вытянул руку, сплошь покрытую такими же кусочками пластыря и пятнами от кислот.

– Между прочим, мы к вам пришли по делу, – сказал Стэмфорд, усаживаясь на высокую трехногую табуретку и мыском ботинка придвигая мне другую. – Мой друг доктор Уотсон ищет себе жилье, а поскольку вы жаловались, что не можете найти себе компаньона, я подумал, что вас необходимо свести.

Было очевидно, что идея разделить со мной квартиру Шерлоку Холмсу понравилась.

– Знаете, я тут присмотрел одну квартирку на Бейкер-стрит, – заговорил. – Она бы нам с вами подошла во всех отношениях. Надеюсь, вы не против запаха крепкого табака?

– Я сам курю “корабельный”, – ответил я.

– Вот и прекрасно. Только вот что еще. Я обычно держу дома химикаты и время от времени ставлю кое-какие опыты. Это не будет вам мешать?

– Нисколько, – ответил я.

– Так. Погодите-ка, какие же еще у меня есть недостатки? Ах, да. Иногда на меня находит хандра, и я по целым дням не раскрываю рта. Не надо думать, что я на вас обижаюсь. Просто не обращайте на меня внимания, такое состояние у меня скоро проходит. Ну а вам есть в чем покаяться? Пока мы еще не поселились вместе, хорошо бы узнать друг о друге самое худшее.

Меня рассмешил этот взаимный допрос.

– У меня есть щенок-бульдог, – сказал я. – Мне противопоказан шум, потому что нервы у меня сильно расстроены. Еще я могу проваляться в постели до Бог знает которого часа и вообще я страшно ленив. Когда я здоров, у меня появляется еще ряд пороков, но в данное время эти – самые главные.

– Скажите, игру на скрипке вы тоже считаете шумом? – спросил Шерлок настороженно.

– Это, смотря кто играет, – ответил я. – Приятная скрипичная музыка успокаивает, но плохая…

Холмс не дал мне договорить.

– Ну, тогда у нас все в порядке, – весело рассмеялся он. – Дело можно считать улажено, если, конечно, вас устроят сами апартаменты.

– И когда мы их посмотрим?

– Завтра. Приходите сюда ровно в двенадцать. Отсюда мы поедем на квартиру и обо всем договоримся.

– Очень хорошо. Значит, ровно в двенадцать, – согласился я, и мы распрощались.

Шерлок снова погрузился в свои опыты, а мы со Стэмфордом пошли пешком к моей гостинице.

– Кстати, – вдруг вспомнил я и повернулся к своему спутнику. – Откуда он узнал, что я приехал из Афганистана?

Мой приятель хитро усмехнулся.

– А это – его главная особенность, – ответил он. – Многие хотели бы узнать, как он умудряется все угадывать.

– Вот оно что. Стало быть, тут кроется какая-то тайна? – воскликнул я, потирая ладони. – Очень занятно! Спасибо, что вы нас познакомили. Как говорится, “чтобы узнать человечество, нужно изучить человека”.

– Так изучайте на здоровье, – пожелал мне Стэмфорд на прощанье. – Правда, Шерлок – орешек довольно твердый. Могу поспорить, что он раскусит вас гораздо быстрее, чем вы его. Всего хорошего.

– До свидания, – ответил я и зашагал к дверям гостиницы, весьма заинтригованный своим новым знакомым.

Глава 2

Дедукция как наука

На следующий день мы встретились, как и договаривались, в полдень и сразу же поехали на Бейкер-стрит, № 221-б, где находилась квартира, о которой Холме говорил накануне. Она состояла из двух удобных спален и просторной, обставленной уютной мебелью гостиной, светлой, с двумя высокими окнами. Сказать по правде, нас устроило все – и прекрасная квартира, и весьма умеренная плата. Поэтому мы решили не тянуть, тут же договорились о найме, и через несколько минут вступили во владение своей недвижимостью. В тот же вечер я перевез из гостиницы свои пожитки, а наутро ко мне присоединился Шерлок Холмс, прибыв на квартиру с несколькими коробками и саквояжами. Пару дней мы распаковывали и раскладывали свое имущество, стараясь найти для каждой вещи наиболее подходящее место, а затем стали постепенно обживать свое новое жилище, приспосабливаясь к новым условиям.

Холмс, безусловно, был не из тех, с кем трудно ужиться. Он вел спокойный, размеренный образ жизни и никогда не изменял своих привычек. В редчайших случаях он засиживался после десяти вечера, утром же, как правило, успевал позавтракать и уйти, пока я еще валялся в постели. Нередко он целый день просиживал в лаборатории или в анатомичке и довольно часто надолго уходил гулять, причем эти прогулки, по-видимому, заводили его в самые глухие закоулки Лондона. Но иногда он вдруг загорался какой-нибудь идеей и начинал бешено работать. В такие моменты он мог отсутствовать круглосуточно. Однако временами он впадал в меланхолию и по целым дням, ничего не говоря, и, как мне казалось, даже не шевелясь, валялся в гостиной на диване. Мечтательный блеск и отсутствующее выражение его глаз наводили меня на мысль о том, что Шерлок принимает наркотики, но размеренность и целомудренность его бытия отвергали подобные подозрения.

По мере того, как проходили недели, меня все сильнее и глубже начинала заинтересовывать и сам Шерлок Холмс, и его интересы. Личностью он был чрезвычайно интересной и яркой. Одна только его внешность могла поразить воображение самого ненаблюдательного человека. Высокий, больше шести футов роста, при своей необычайной худобе он казался еще выше. Взгляд у него, если не считать тех периодов оцепенения, о которых я говорил выше, был острый, пронизывающий, а тонкий орлиный нос придавал его лицу выражение энергии и решимости. Квадратный, чуть выступающий вперед подбородок подчеркивал его волевой, твердый характер. Руки его были вечно измазаны чернилами либо в следах от различных химикатов, но при этом не казались грубыми. Напротив, Шерлок Холмс обладал способностью удивительно осторожно обращаться с вещами. Я сам неоднократно видел, как ловко и умело он орудует со своей хрупкой мудреной химической посудой.

Читатель, пожалуй, сочтет меня отпетым охотником совать нос в чужие дела. Признаюсь, что отчасти это и так, но только когда дело касается Шерлока Холмса. Не раз, снедаемый любопытством, я пытался пробить стену из молчания и скрытности, которой он огораживал все, что касалось лично его. Но не торопитесь осуждать меня за излишнюю любознательность, прежде вспомните сколь бесцельной была тогда моя жизнь. Ведь надо же мне было хоть чем-то занять свой праздный ум. Жил я довольно уныло – здоровье не позволяло мне выходить на улицу в пасмурную или прохладную погоду, друзья, по причине отсутствия таковых, меня не навещали. И только изучение характера и личности Шерлока Холмса как-то скрашивало монотонность моей повседневной жизни. Поэтому я даже радовался ореолу таинственности, окружавшему моего компаньона, и жадно стремился проникнуть в него, тратя на это немало времени.

Моим первым выводом в исследовании Холмса было следующее – он не занимался медициной. Правда, в выяснении этой загадки моей заслуги нет, Шерлок сам сказал мне об этом, подтвердив тем самым мнение Стэмфорда. Кроме того, я не видел также, чтобы он систематически читал какую-либо специальную литературу, дающую знания для получения ученой степени и обеспечивающую широкую известность и признание. Однако некоторые предметы он изучал с необыкновенным упорством, обогащая себя обширными сведениями в областях совершенно для меня неожиданных и странных. Порой он буквально ошеломлял меня своими познаниями, но особого рода. А его наблюдательность была просто поразительной. Из этого я сделал второй вывод – Шерлок Холмс извлекает из своего внешне бессистемного чтения определенную пользу. Следовательно, за мнимым шараханьем по самым разным книгам угадывался поиск. Это и естественно: ни один разумный человек не станет отягощать свою память мелкими, незначительными фактами и подробностями, которые ему никогда не понадобятся. И еще. Читатели, глотающие все книги без разбору, едва ли могут похвастать глубиной знаний и выводов.

Невежество Холмса было столь же удивительно, как и его знания. Его совершенно не интересовала ни литература, ни философия. Он почти не имел представления о таком важном предмете, как современная политика. Однажды я как-то процитировал Томаса Карлайла, и Шерлок с детской наивностью спросил меня, кто это и что он сделал. Но это еще куда бы ни шло. Настоящий шок я испытал позже, когда совершенно случайно узнал, что Шерлоку Холмсу неизвестна ни теория Коперника, ни строение Солнечной системы. Скажи мне кто-нибудь, что сейчас, в девятнадцатом веке найдется человек, не имеющий понятия о том, что Земля вращается вокруг Солнца, я бы никогда не поверил. И, тем не менее, такой невежа был и, более того, сидел рядом со мной.

– Мне кажется, вы немного удивлены, – улыбнулся Шерлок, заметив мой оторопелый взгляд. – Наверное, я удивлю вас еще больше, если скажу, что я попытаюсь сейчас же забыть все, о чем вы мне рассказали.

– Как забыть?!

– Очень просто, – ответил он. – Забыть – и все. Видите ли, я смотрю на процесс получения знаний несколько иначе, чем вы. Для меня мозг – это пустой чердак, набитый не тем, что попало под руку, а только вещами необходимыми. Только круглый дурак будет захламлять драгоценное помещение рухлядью, практическая польза от которой – ноль. Даже если среди этого хлама и найдется одна нужная вещь, так он до нее никогда не докопается. Вы видели плотника, катящего мельничный жернов? Нет? И не увидите, поскольку каждый берет с собой только тот инструмент, который ему определенно понадобится. Его может быть много, очень много, но он всегда будет уложен в определенном порядке, и найти каждую вещь не составит труда. Вот что такое с моей точки зрения мозг человека. Ошибочно думать, что стенки этой небольшой комнатки эластичны и позволят натащить туда все нужное и ненужное. Отнюдь. Если вы поверите в эту ересь, то, уверяю вас, приобретая новое знание, вы будете обязательно забывать что-то из старого. Хорошенько запомните то, что я вам сказал, и немедленно выкиньте из головы все ненужные с практической точки зрения факты и сведения. Они лишь обременяют ваш мозг.

– И о Солнечной системе тоже? – возмущенно спросил я.

– А на кой черт вам или мне знать о ней? – раздраженно перебил он меня. – Ну, хорошо, я согласен с тем, что мы летаем вокруг Солнца. Но только скажите мне, если б мы летали вокруг Луны, это как-то отразилось бы на моей работе?

Меня так и подмывало воспользоваться случаем и немедленно спросить Холмса о его загадочной работе, но только что-то в его взгляде и выражении лица подсказало мне, что подобный вопрос будет нежелателен. Хотя я и не разделял воинственного невежества Холмса, наш короткий разговор заставил меня задуматься и проверить свои дедуктивные способности. Так. Значит, Шерлок уверяет, что не желает знать ничего ненужного. Мысленно перечислив интересующие его предметы, я взял карандаш и решил составить таблицу образованности Шерлока Холмса. Она отдаленно напоминала маленький классный журнал, куда я занес области человеческих познаний и интересов, а также степень их известности Холмсу. Полученный документ до слез рассмешил меня. Вот как он выглядел.

ШЕРЛОК ХОЛМС – интеллектуальный уровень.

1. Знания в области литературы – Нулевые.

2. – “ ” – философии – Нулевые

3. – “ ” – астрономии – Нулевые

4. – “ ” – политики – Очень слабые

5. – “ ” – ботаники – Неравномерные

Знает свойства белладонны, опиума и ядов вообще.

Не имеет понятия о садоводстве.

6. – “ ” – геологии – Практические, но весьма ограниченные. Может на взгляд определить виды почвы. Неоднократно после прогулок показывал мне пятна засохшей на его брюках грязи и по ее цвету и консистенции определял, из какого она района Лондона.

7. – “ ” – химии – Глубокие.

8. – “ ” – анатомии – Точные, но бессистемные.

9. – “ ” – скандальной хроники – Поразительные. Знает мельчайшие подробности каждого преступления, совершенного в девятнадцатом веке.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Прекрасно фехтует, отличный боксер. Увлекается спортом.

12. Обладает глубокими практическими знаниями английских законов.

Дойдя до этого пункта, я в отчаянии швырнул составленный документ перечень. “Ничего не могу понять. По такому набору невозможно догадаться ни о его профессии, ни о целях, которые он преследует”, – пробормотал я и решил больше не ломать себе голову понапрасну.

Даже любовь Шерлока к скрипке не давала никакой разгадки, а только еще больше запутывала меня. Кстати, играл он превосходно. Однажды он без труда исполнил по моей просьбе весьма сложные вещи, например “Песни без слов” Мендельсона и некоторые другие. Однако, оставаясь один, он редко играл что-нибудь вразумительное. Чаще, откинувшись в кресле и положив скрипку на колени, он извлекал из нее лишь режущий уши скрип и визг. Правда, слышались иной раз и аккорды, то печальные, то радостные, но всегда одинаково громкие и пронзительные. Очень вероятно, что они соответствовали настроению самого Шерлока в минуты задумчивости. Но одного я никак не мог определить, то ли музыка способствовала полету его фантазии, то ли являлась результатом этого полета. Рано или поздно я, несомненно, взбунтовался бы против “кошачьих скрипичных концертов”, устраиваемых Шерлоком по вечерам. Однако, словно в качестве компенсации за издевательство над моими нервами, он вдруг разражался целой серией блестящих отрывков из моих любимых произведений.

В первую неделю к нам никто не заходил, и я уже начал подумывать, что мой сосед так же одинок в Лондоне, как и я сам. Но вскоре я обнаружил, что знакомых у него превеликое множество, причем из самых разных слоев общества. Раза три или даже четыре в течение недели заявлялся к нам некто мистер Лестрейд, человечек весьма гнусного вида – тощий, с черными бегающими глазками и физиономией, сильно смахивающей на крысиную морду. На следующее утро нас посетила молодая девушка, элегантно одетая. Как я заметил, она провела у Холмса не менее получаса. В тот же день принесло к нам второго гостя – седоволосого и обтрепанного старика, похожего на еврея-старьевщика. Он был сильно возбужден, все время размахивал руками и громко кричал. Не успел он удалиться, как к нам опять позвонили. На этот раз гостьей оказалась ветхая старушонка, слезливая, плохонько одетая, в рваненьких башмачках. Потом Холмса посетил представительный седоволосый джентльмен, а затем привокзальный носильщик в униформе из вельветина. И когда все эти живописные гости заходили к нам, Шерлок неизменно обращался ко мне с просьбой покинуть гостиную. Я соглашался и уходил в спальню. Я не обижался на Шерлока за эти мелкие неудобства, тем более что он всегда извинялся.

– Простите меня, – говорил он, – но гостиная мне нужна для деловых разговоров. Люди, что к нам приходят – это не праздные гости, они – мои клиенты.

В такие минуты у меня вновь открывалась блестящая возможность спросить Холмса в лоб, чем это он так увлеченно занимается, но природная вежливость мешала мне воспользоваться ей и откровенно бестактно совать нос в дела постороннего человека. Я предполагал, что у него нет ни желания, ни причин раскрывать передо мной род своих занятий, но я ошибался – очень скоро Шерлок заговорил на эту тему сам.

Случилось это четвертого марта. Эту дату я так хорошо запомнил потому, что в тот день я, встав раньше обычного, застал Шерлока в гостиной. Он как раз заканчивал завтрак. Наша хозяйка давно привыкла, что я встаю поздно, и не поставила мне прибор и чашечки с кофе. Не знаю, почему это в тот момент я так разобиделся на нее и на все человечество в целом, только с самым недовольным видом я позвонил и коротко намекнул, что уже сижу за столом. Затем я схватил со стола журнал и начал перелистывать его. Заголовок одной из статей был подчеркнут карандашом, и я попытался вникнуть в ее содержание, но вид Холмса, жующего гренки, отчасти мешал мне сосредоточиться.

Название статьи, “Книга жизни”, показалось мне несколько претенциозным. Автор ее уверял – наблюдательный человек может многое понять, если станет подвергать систематическому анализу все, что попадается ему на глаза. Первым моим впечатлением было следующее: статья является поразительным набором из бессмыслицы и здравых рассуждений. Аргументация мне понравилась своей простотой и убедительностью, но сами выводы не впечатляли – они были явно скороспелыми и, очевидно, преувеличенными. На мой взгляд, писака явно перестарался, он договорился до того, что начал утверждать – наблюдайте и по мимолетному выражению лица, по малозаметному движению мускула, по вскользь брошенному взгляду вы узнаете сокровенные мысли человека. Согласно его теории получалось, что обмануть человека с развитой наблюдательностью было попросту невозможно. Причем, выводы свои автор сообщал с таким апломбом, будто они абсолютны и незыблемы, как истины Эвклида. Каждым своим словом он шокировал, удивлял или ошарашивал. Я усмехнулся, подумав, какое сногсшибательное впечатление все это окажет на человека неподготовленного и ненаблюдательного. Однако стоило только проследить за ходом мыслей автора, увидеть, что именно стоит за трескучими высокопарными сентенциями, и сразу же все его выводы становились легко уязвимыми.

«По одной только капельке воды, – витийствовал автор, – человек, способный мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал и не слышал ни о первом, ни о втором. Вся жизнь – это огромная цепь причин и следствий, каждое звено которой вбирает в себя всю ее природу. Подобно другим искусствам, наука дедукции и анализа постигается долгим и кропотливым трудом, но поскольку жизнь слишком коротка, то ни одному из смертных так и не удастся достичь в обсуждаемом предмете полного совершенства. Но, прежде чем вникать в моральные и интеллектуальные аспекты, которые представляют главную трудность, человеку, интересующемуся данным предметом следует начать с решения более простых задач. Начните с малого – научитесь с первого взгляда определять характер и привычки стоящего перед вами человека, угадывайте род занятий встреченных вами случайных людей. На первый взгляд мое предложение может показаться вам пустячной детской забавой, но именно она отточит вашу наблюдательность, научит вас, на что следует обращать внимание прежде всего. Присмотритесь к ногтям человека, к рукавам его костюма и рубашки, обратите внимание на его обувь и брюки, и вы немало узнаете о нем. Но вы узнаете еще больше, если посмотрите на его пальцы или лицо. И все, собранное вместе, даст вам полную картину о исследуемом индивидууме».

– Дичь какая-то! – воскликнул я и швырнул журнал обратно на стол. – В жизни не читал подобной ахинеи.

– О чем это вы? – поинтересовался Шерлок Холме.

– Да об одной статейке вон оттуда, – я ткнул в журнал чайной ложечкой и принялся за свой завтрак. – Судя по вашим пометкам, вы ее уже прочитали. Написано бойко, не спорю, только меня с души воротит от такой напористости. Ясно, что писал статейку кабинетный философ, не знающий жизни… Прекрасно устроился – сидит себе в уединении, в мягком удобном кресле, сочиняет милые изящные парадоксы. А попробовал бы он влезть утром в подземку и поупражняться в наблюдательности. Да я ставлю тысячу фунтов против одного, что он не определит ни характера, ни профессии человека, отдавившего ему ноги.

– Боюсь, что вы проиграете, – хладнокровно заметил Холмс. – А что касается автора статьи, то он сидит перед вами.

– Вы?! – изумился я.

– Да, я. У меня есть склонность наблюдать и делать выводы. А теории, которые я в этой статье изложил, и которые вам столь не понравились по причине, как вы изволили выразиться, дикости, на самом деле не измышления полусонного бездельника из пыльного кабинета, а плод долгих практических занятий. И, смею заметить, они обрели вполне прикладное значение хотя бы потому, что именно им я обязан куском хлеба. С сыром, – прибавил Холмс.

– Но каким образом? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Видите ли, я – единственный в своем роде специалист. Полагаю, что таких, как я в мире больше нет. Я – детектив-консультант, если вам что-нибудь говорит это определение. В Лондоне тьма тьмущая детективов, как частных, так и содержащихся правительством. Но не все они блещут профессионализмом. Иногда они попадают в тупик и тогда срочно мчатся ко мне. Я выслушиваю все детали дела и направляю их по верному следу. Правда, прежде мне нужно знать обстоятельства вплоть до мельчайших деталей, но, познакомившись с ними, я могу все расставить по своим местам. Сделать правильный вывод мне помогает мое знание преступлений. Дело в том, что все преступления имеют много общего, они – словно выходцы из одной фамилии. Поэтому, если вам известны детали тысячи преступлений, то я крайне удивлюсь, если вы не раскроете тысячу первое. Лестрейд – детектив весьма известный, но недавно, расследуя одно интересное дело о мошенничестве, основательно запутался и, вполне естественно, обратился ко мне.

– А остальные?

– В большинстве случаев их направляют ко мне частные агентства. Все это – люди, попавшие в беду и жаждущие совета. Я выслушиваю их рассказы, затем делаю свои выводы и получаю за это гонорар.

– Не хотите ли вы сказать, – вставил я, – что вы можете раскрыть самое запутанное преступление, не выходя из этой гостиной, тогда как другие, знакомые с деталями преступления или даже свидетели его, не в состоянии сделать этого?

– Совершенно верно, – подтвердил Холмс. – На этот счет у меня есть особая интуиция, нюх, если хотите. Правда, иной раз попадаются настолько запутанные дела, что приходится немного посуетиться, побегать, посмотреть на кое-какие вещи самому. Я обладаю всеми необходимыми знаниями, которые и применяю для решения той или иной проблемы. Изложенные в статье правила дедукции, или искусства анализировать и делать выводы, хотя и вызвали у вас такой презрительный отклик, имеют для меня самое практическое значение. Наблюдательность – моя вторая натура, они въелись мне в плоть и кровь. Помните, как вы удивились, когда при первой нашей встрече я сказал вам, что вы приехали из Афганистана?

– Ничего удивительно, вам заранее рассказали обо мне, – усмехнулся я.

– Да, но только вы сами. Ваша внешность. Стоило мне только взглянуть на вас, как я сразу все понял. От долгого упражнения в наблюдательности и анализе я уже не замечаю, как в моем мозгу собирается логическая цепочка. Это происходит автоматически. Я делаю вывод непроизвольно и быстро, не задумываясь над тем, как я пришел к нему. Рассказывать об этом скучно, но если хотите, то слушайте. Ход моих рассуждений был приблизительно таков: “Передо мной стоит человек по внешности определенно врач, но с военной выправкой. Следовательно, он – военный врач. Он недавно приехал из тропиков, – лицо у него смуглое, но это не природный цвет его кожи, а загар, поскольку запястья у него белые. Кроме того, лицо у него изможденное, значит, он много страдал и, вероятнее всего, долго болел. Левую руку держит неподвижно и немного неестественно – скорее всего, вследствие ранения. Вопрос, в какой части тропиков военврач мог быть ранен? Ответ единственный – в Афганистане”. Вот, собственно, и все. Скажу только, что весь это логический ход не занял у меня и секунды. После этого я заметил вам, что вы приехали из Афганистана, и это замечание вас, похоже, весьма удивило.

– Вон как, – усмехнулся я. – Да, ничего удивительного. Все просто, но только когда вы об этом рассказываете. Знаете, вы напоминаете мне Дюпена из романов Эдгара Алана По. Никогда бы не подумал, что такие люди встречаются не только в романах, но и в жизни.

Шерлок Холмс встал и начал раскуривать трубку.

– Вы, вероятно, считаете, что сильно польстили мне, сравнив меня с Дюпеном, – заметил он с ноткой недовольства. – Но, по моему мнению, Дюпен – просто заурядная посредственность. Конечно, это весьма эффектно – помолчать минут пятнадцать, а потом, словно невзначай, бросить эдакую глубокомысленную фразу и тем сбить с толку приятеля. Дешевый театральный трюк. Нет, ему не откажешь в некоторой способности к анализу, но, в общем, Дюпен слабоват. Он никак не тянет на интересную личность, каковым его ошибочно считал сам По. При известной доле воображения он мог бы придумать кое-что и поинтереснее.

– А вы читали Габорио? – спросил я. – Как бы вы оценили Лекока?

Шерлок Холмс презрительно хмыкнул.

– У этого жалкого недоумка есть только одно достоинство – его бешеная энергия. Меня едва не стошнило от книги Габорио. Эка задача – установить личность преступника, уже сидящего в тюрьме. Я бы это сделал в двадцать четыре часа. Лекок же мыкается с этой проблемой полгода и вполне естественно – для его слабенького умишки это почти неразрешимая задача. Эту книжку необходимо рекомендовать как учебник, в ней прекрасно описано то, чего никогда не должен делать сыщик.

Признаться, я был слегка раздражен. Шерлок развенчал двух моих любимейших литературных героев, причем сделал это небрежно, буквально походя. Я отошел к окну и принялся рассматривать шумящую улицу. “Он, конечно, умен, ничего не скажешь. Но чересчур самоуверен”.

– В наши дни уже нет ни преступлений, ни преступников, – недовольно заговорил Шерлок. – Мозг в нашем деле становится ненужным инструментом. Я знаю, что мог бы прославиться. Не было и нет на свете человека, который отдал бы столько времени и таланта на изучение техники раскрытия преступлений, сколько отдаю я. Но какой от этого толк? Нет настоящих преступлений, а значит, и раскрывать нечего. Случаются, конечно, иной раз кое-какие делишки. Но в основном – топорщина, примитив. Причем, с такими очевидными мотивами, что их способны увидеть даже детективы из Скотланд-Ярда, но и только. Скучно.

Меня все больше раздражал тон Шерлока, его вызывающее нахальство и высокомерие, и я решил сменить тему разговора.

– Интересно, что он там высматривает? – спросил я, показывая на дюжего, просто одетого человека. Неторопливо шагая по противоположной стороне улицы, он то и дело посматривал на номера домов. Это был явно посыльный – в руке он держал большой синий конверт.

– Вы имеете в виду отставного сержанта морской пехоты?

“Вот надоел. Корчит тут из себя всезнайку”, – подумал я. – “Понимает, что я не брошусь на улицу проверять его слова”.

Не успел я это подумать, как человек, за которым мы наблюдали, увидел номер на нашей двери и торопливо перебежал через улицу. Мы услышали громкий стук, затем глухой низкий голос и тяжелые шаги на лестнице.

– Для мистера Шерлока Холмса, – произнес посыльный, входя в комнату и протягивая моему приятелю конверт.

«Прекрасная возможность сбить с Шерлока спесь», – обрадовался я. – «Какая удача. Он наверняка не ожидал, что этот тип поднимется к нам».

Я с самым невинным видом подошел к посыльному.

– Извини меня, приятель, – вкрадчиво заговорил я. – Могу ли я тебя кое о чем спросить? Например, чем ты занимаешься?

– Как чем? Служу посыльным, – довольно грубо ответил тот. – Униформы на мне нет? Так я отдал ее в починку, обтрепалась маленько.

– А кем ты служил раньше? – задал я свой коварный вопрос и бросил в сторону Шерлока многозначительный взгляд.

– Сержантом королевской морской пехоты, сэр. Ответа не будет? Нет? Слушаюсь, сэр! – прищелкнув каблуками, он выбросил вверх руку. Отсалютовав нам, он вышел из комнаты.

Глава 3

Тайна Лористон-Гарденс

Признаться, получив свежее доказательство правильности выводов моего компаньона, я был ошеломлен. Мое уважение к его аналитическим способностям неизмеримо возросло. И все же глубоко внутри беспокоил меня червячок сомнения: не был ли весь этот эпизод подстроен заранее. Хотя, с какой стати Шерлоку лишний раз поражать меня своими незаурядными талантами? Какая ему польза от этого? Тем не менее, некоторые сомнения оставались. Я взглянул на Шерлока. Он уже закончил читать письмо и отсутствующим взглядом смотрел перед собой. Я уже нередко замечал это выражение глаз Холмса и обратил внимание, что при всей своей отвлеченности оно свидетельствовало о напряженной работе мысли.

– Черт подери, как вы догадались? – спросил я.

– Догадался о чем? – раздраженно отозвался он.

– Ну, о том, что этот человек – отставной сержант морской пехоты?

– У меня нет времени на пустяки, – резко ответил он, но тут же спохватившись, улыбнулся и уже мягче прибавил: – Простите, меня за грубость. Вы прервали ход моих мыслей, но, возможно, это и очень кстати. Так вы, стало быть, не поняли, что перед вами флотский сержант?

– А откуда ж я мог понять?

– Как я уже говорил вам, это легче увидеть, чем объяснить. Представьте на секунду, что вам требуется доказать простую вещь, что дважды два – четыре. Уверяю, вы не сможете этого сделать без подготовки, хотя сам результат не вызывает у вас сомнений. Так вот. Даже на таком расстоянии я увидел у него на руке татуировку – большой синий якорь. Из этого я сделал вывод, что человек был связан с морем. Выправка у него военная, на лице – баки, тоже любимое украшение военных. Следовательно, перед нами военный моряк. Потом я обратил внимание на его уверенную походку, некоторый налет властности на лице и на гордо поднятую голову. И заметьте, как твердо он ставит трость. Из этого я сделал заключение, что это не простой матрос, а офицер. А возраст его говорит, что он в отставке. Вот и все объяснение. Сложите эти факты, и вы получите бывшего флотского сержанта, а ныне почтенного пожилого человека с устоявшимися привычками и размеренной жизнью.

– Вот это да! – восторженно воскликнул я.

– Ничего особенного, – ответил Холмс. Но по его деланно безразличному лицу я понял, что он доволен произведенным на меня впечатлением. Ему явно льстило, что я так восхищаюсь его талантом. – Кстати, совсем недавно я жаловался на отсутствие настоящих преступлений. Очень похоже, что я ошибался. Взгляните-ка вот на это, – он перебросил мне через стол письмо, которое принес посыльный.

– Какой ужас! – воскликнул я, пробегая его. – Просто невероятно!

– Да, здесь мы имеем дело с преступлением из ряда вон выходящим, – спокойно заметил Холмс. – Вас не затруднит прочесть письмо еще раз, но уже вслух?

Я взял его и стал читать:

«Дорогой мистер Шерлок Холмс!

Сегодня ночью в доме № 3 на Лористон-гарденс, недалеко от Брикстон-роуд произошло чрезвычайное происшествие. Около двух часов ночи наш полисмен, делавший обход, заметил в пустующем доме свет. Заподозрив неладное, он подошел к дому и обнаружил, что дверь в него открыта, а в передней, совершенно пустой, лежит труп неизвестного хорошо одетого джентльмена. В кармане его пальто полисмен нашел визитные карточки на имя Еноха Дж. Дреббера из города Кливленда, штат Огайо, США. Намеков на разбойное нападение – никаких. В комнате имеются пятна крови, но признаков насильственной смерти на трупе не обнаружено. Как он очутился в пустующем доме – непонятно, и вообще все дело – сплошная загадка. Если хотите застать меня здесь, то приезжайте до двенадцати дня. До вашего прибытия в доме все останется так, как было. В случае невозможности приехать сюда, заходите ко мне, я познакомлю вас с деталями и сочту за честь выслушать ваше мнение по этому делу. С уважением, Тобиас Грегсон».

– Грегсон – самый толковый сыщик в Скотланд-Ярде, – заметил Холмс. – Кроме него кое-какие надежды подает еще Лестрейд, все остальные просто бездари. Грегсон и Лестрейд энергичны, умеют думать, и, разумеется, терпеть друг друга не могут. Постоянно между собой «на ножах», ревнивы, как красотки из одного театра. Представляю, какая будет потеха, если они оба нападут на след.

Шерлок говорил на удивление спокойно, даже бесстрастно. Речь его текла словно ручеек.

– Как вы можете говорить так, когда нельзя терять ни секунды! – воскликнул я. – Я пойду вниз, позову кэб.

– Зачем? Я не уверен, что поеду туда. Ко всем моим прочим недостаткам я еще и ленив. Правда, случается, что и я становлюсь расторопным.

– Но вы же мечтали о таком деле!

– Мой дорогой Уотсон, ну какой мне от него прок? Ну, побегаю я, раскрою это дело. А дальше-то что? Вся слава достанется Грегсону и Лестрейду с их компанией. Я – лицо неофициальное, мое имя нигде упоминаться не будет.

– Но он просит у вас помощи.

– Да, – согласился Шерлок. – Он – малый проницательный, сразу смекнул, что это дело ему не по зубам. Видите, как торопится? Записки пишет, умоляет. Но только запомните – когда дело будет раскрыто, тот же Грегсон под пыткой не скажет, что обращался ко мне. Ну, хорошо, считайте, что вы меня уговорили. Поедем, посмотрим и там я решу – браться мне за это дело или нет. Я ведь могу вести и свое собственное расследование, никого не ставя в известность о результатах. Позже хоть посмеемся над этими умниками, тем и утешимся. Пошли!

Апатия сменилась приступом кипучей деятельности. Холмс бросился к вешалке и торопливо натянул пальто.

– Не забудьте надеть шляпу, – предупредил он меня.

– Вы хотите, чтобы я поехал с вами?

– Да, если вам больше нечем заняться.

Уже через минуту мы были в кэбе, стремительно мчавшем нас в сторону Брикстон-роуд.

Погода была пасмурной и сырой. Нависшие над самыми крышами домов густые серые облака казались отражением расстилавшихся под ними грязных лондонских улиц. Мой спутник был в отличном настроении. Он что-то рассказывал о кремонских скрипках, втолковывал мне, в чем состоит разница между инструментами Страдивари и Амати. Я же всю дорогу лишь молчал. Противное утро, промозглое и безрадостное словно соответствовало тому мрачному делу, по которому мы ехали.

Когда экскурс в мир музыкальных инструментов мне начал основательно надоедать, я едко заметил:

– Вижу, вас не очень-то интересует причина нашей поездки.

– А о чем думать, если у нас еще нет никаких фактов, – спокойно ответил он. – Нельзя теоретизировать, строить догадки и предположения, не зная всех обстоятельств дела. В дальнейшем это может повлиять на весь ход расследования.

– Но скоро вы получите на руки все факты, – ответил я. – Кстати, мы приехали. Брикстон-роуд. И если я не ошибаюсь, вот это, – я ткнул пальцем, – и есть тот дом, который нам нужен.

– Точно. Стойте! Кучер, стойте!

Хотя мы не доехали ярдов сто, Холмс настоял на том, чтобы до нужного места мы шли пешком.

Дом № 3, один из четырех, стоящих по Лористон-гарденс, в стороне от Брикстон-роуд, производил мрачное впечатление. Темного цвета зловещее здание словно таило в себе угрозу. Это был один из двух нежилых домов, другие два были заселены. Мы осмотрели три ряда темных угрюмых окон. На некоторых из них, словно бельмо на глазу, висела надпись «Сдается внаем». Небольшие садики, заросший сорной травой и чахлым кустарником, отгораживал каждый дом от улицы. Садики были изрезаны узкими дорожками желтоватого цвета, засыпанными, судя по всему, смесью из гравия и глины. Из-за прошедшего недавно дождя вся земля превратилась в скользкую жижу. Трехфутовый кирпичный забор с деревянной решеткой наверху огораживал все здания. Верзила-констебль, прислонившись к забору, стоял в окружении немногочисленной толпы зевак. Наиболее любопытные вытягивали шеи, тщетно пытаясь хоть одним глазком увидеть, что происходит за забором.

Признаться, не так я представлял себе действия Шерлока Холмса. Мне казалось, что он сразу, с места в карьер ринется внутрь дома и начнет разгадывать таинственное убийство. К моему удивлению, произошло как раз обратное. С видом праздного гуляки, крайне, я считаю, не соответствующим серьезности обстоятельств, Холмс принялся прохаживаться по тротуару, лениво оглядывая садик, дом и забор. Осмотрел он и дома, стоящие напротив. Иногда он глядел на небо, затем снова обращал взор свой вниз, на траву, росшую по краям дорожек, и на почву. Затем, не отрывая взгляда от земли, он неторопливо пошел по дорожке, точнее по траве, росшей рядом с ней. Дважды он останавливался и один раз я заметил на лице его улыбку и услышал довольное бормотанье. На мокрой, глинистой земле осталось множество следов. Я не мог понять, что надеется увидеть Холмс в этой глиняной каше. И все же мне повезло – я вновь смог убедиться в необычайной проницательности Холмса. Среди этого месива ему удалось разглядеть многое из того, что оказалось скрытым от меня.

В дверях дома нас встретил высокий человек с белым лицом, льняными волосами и блокнотом в руке. Он бросился к нам и с чувством пожал руку моему спутнику:

– Благодарю вас за то, что нашли время приехать, – заговорил он. – Здесь все осталось так, как и было.

– Если не считать вот этого, – ответил Шерлок, кивая в сторону дорожки. – Такое впечатление, что здесь прогнали стадо бизонов. Однако не сомневаюсь, что прежде, чем это случилось, вы все осмотрели и уже пришли к некоторым выводам.

– Честно говоря, я занимался внутренним осмотром, – уклончиво ответил сыщик. – Здесь находится мой коллега, мистер Лестрейд, и я надеялся, что он проследит за этим.

Холмс бросил на меня многозначительный взгляд и саркастически поднял брови.

– О, ну раз тут находятся два таких человека, как вы и Лестрейд, нам здесь делать нечего.

Грегсон удовлетворенно потер ладони.

– Полагаю, мы проделали все, что требуется в подобных случаях, – уверенно произнес он. – Правда, здесь попахивает замысловатым дельцем, а вы, как я знаю, любите такие.

– Как вы сюда добирались? Не в кэбе? – спросил Шерлок Холмс.

– Нет, сэр, пешком.

– Тогда пойдемте внутрь и взглянем на комнату, – сделав это замечание, показавшееся мне нелогичным и непоследовательным, Шерлок направился в дом. Грегсон, удивленный не меньше меня, шел позади.

Небольшой, пыльный, коридор, с полом из неокрашенных досок вел на кухню и другие хозяйственные помещения. Две двери располагались справа и слева от коридора. Одна из них, судя по ее виду, не открывалась давно, через другую мы прошли в гостиную, где и было совершено таинственное преступление. Холмс вошел в гостиную первым, я проследовал за ним. Настроение у меня было подавленное, такое всегда бывает у человека, сталкивающегося со смертью.

Просторная квадратная комната из-за отсутствия в ней мебели казалась громадной. Аляповатые обои местами покрывала плесень, а кое-где они и вовсе отвалились и свисали кусками, обнажая желтоватую штукатурку. Напротив двери находился претенциозный камин, безвкусная имитация “под мрамор”. В верхней его части, на самом краю полки был прилеплен огарок красной восковой свечи. Свет пробивался в комнату сквозь грязное стекло единственного окна, и от того все вокруг казалось серым и угнетающим. Это впечатление усиливал толстый слой пыли, лежащей на полу.

Все эти детали я заметил гораздо позже. Сейчас же мое внимание приковала одинокая мрачная фигура, неподвижно лежащая на полу. Пустые, невидящие глаза были устремлены в обшарпанный потолок. Убитым оказался мужчина примерно сорока трех – сорока четырех лет, среднего роста, широкоплечий, с жесткими курчавыми черными волосами и коротенькой, торчащей кверху бородкой. Одет он был в сюртук из плотной шерстяной ткани, из-под которого виднелся жилет, и в светловатые брюки. Воротник и манжеты манишки поражали своей белизной, такой неестественной на фоне подавляющей серости комнаты. Великолепного покроя изящный цилиндр валялся радом с ним. Руки мужчины были раскинуты, пальцы крепко сжаты в кулаки, ноги неестественно согнуты. Не вызывало сомнений то, что смерть его была мучительной. На его мертвенно бледном лице застыло выражение ужаса и, как мне показалось, ненависти – подобной устрашающей маски смерти мне еще не приходилось видеть. Его злобная гримаса, низенький лоб, мясистый нос и выступающая вперед нижняя челюсть – все это, усиленное неестественностью позы, придавало убитому поразительное сходство с обезьяной. Я видел много смертей, но никогда еще лик ее не был столь ужасен. Возможно, на мое восприятие повлияла атмосфера комнаты, да и самого пустынного, угрюмого здания, расположенного в пригороде Лондона.

Лестрейд, тощий, похожий на хорька, появился в дверях и поприветствовал нас.

– Похоже, это дело произведет большой шум, сэр, – заметил он. – В полиции я далеко не новичок, но такого видеть мне не приходилось.

– Есть какие-нибудь зацепки? – поинтересовался Грегсон.

– Никаких, – откликнулся Лестрейд.

Шерлок Холмс подошел к телу и, опустившись на колени, принялся внимательно его рассматривать.

– Вы уверены в том, что на теле нет ран? – спросил он, указывая на пятна и капли крови, которыми был испачкан весь пол.

– Абсолютно! – хором ответили Грегсон и Лестрейд.

– Тогда, это кровь кого-то другого – вероятно, убийцы, если, конечно, в данном случае мы имеем дело именно с убийством. Что-то мне во всем этом напоминает обстоятельства гибели Ван Янсена в Утрехте, в тридцать четвертом году. Помните это дело, Грегсон?

– Нет, сэр.

– Обязательно прочтите о нем, оно того стоит. Ничто не вечно под луной. Все происходящее уже когда-то случалось.

Не переставая говорить, он внимательно изучал тело. Его тонкие, чуткие пальцы, пальцы скрипача деловито ощупывали труп, нажимая то на одну, то на другую точку, расстегивая и застегивая пуговицы. При этом глаза Шерлока Холмса сохраняли все то же отсутствующее выражение. Быстрота и четкость, с которой проделывался осмотр, вызывала у меня неподдельное восхищение. В заключении он понюхал губы трупа и осмотрел подошвы дорогих кожаных туфель.

– Его никто не двигал? – спросил он.

– Не больше, чем было необходимо для осмотра.

– Можете отправлять тело в морг, – сказал Шерлок Холмс. – Изучать больше нечего.

Грегсон подозвал своих помощников, те погрузили тело на носилки, подняли, и в этот момент внезапно упавшее кольцо с тихим звоном покатилось по полу. Лестрейд схватил его и принялся внимательно рассматривать.

– Да здесь, оказывается, была женщина, – воскликнул он. – Это женское обручальное кольцо.

Говоря, он вытянул руку с находкой. Мы окружили Лестрейда, пристально рассматривая лежащее на его ладони кольцо. Не было сомнений в том, что это хоть и золотое, но дешевенькое и простенькое колечко когда-то украшало тонкий женский пальчик.

– Это еще больше усложняет дело, – глубокомысленно произнес Грегсон. – Нам здесь и так ничего не ясно, а тут еще это кольцо.

– А вам не приходила в голову мысль, что оно как раз и упрощает дело? – заметил Холмс. – Только бесполезно сейчас его рассматривать. Лучше скажите, что вы обнаружили в его карманах.

– Вещи все там, – ответил Грегсон, тыкая пальцем на кучку предметов, лежащих на нижней ступеньке лестницы. – Золотые часы с номером девятьсот семьдесят один, шестьдесят три, купленные в магазине Баро, в Лондоне. Массивная золотая цепочка, очень дорогая. Золотое кольцо с каким-то масонским знаком. Золотая булавка в форме головы бульдога. Бумажник для визитных карточек, судя по коже, сделанный в России. Сами визитные карточки на имя Еноха Дж. Дреббера из Кливленда. Не поддельные, на белье у него вышиты те же буквы “Е. Дж. Д.”. Кошелька нет, но в карманах у него мы обнаружили семь фунтов и тридцать шиллингов. Еще нашли небольшую книжицу, «Декамерон» Боккаччо, с надписью «Джозеф Стенгерсон» на титульном листе. Два письма – одно адресовано Е. Дж. Дребберу, а другое – Джозефу Стенгерсону.

– Какой на нем адрес?

– Стренд, Американская биржа, до востребования. Оба письма были посланы пароходной кампанией «Гийон» и касались отплытия их кораблей из Ливерпуля. Совершенно ясно, что этот несчастный собирался вернуться в Нью-Йорк.

– Вы уже начали поиски этого Стенгерсона?

– Конечно, сэр, – ответил Грегсон. – Я разослал объявления во все газеты, а один их моих людей отправился на Американскую биржу, но пока еще не вернулся.

– Вы послали запрос в Кливленд?

– Сегодня утром отправили им телеграмму.

– И какого же содержания?

– Мы описали происшедшее и выразили признательность на тот случай, если они предоставят нам нужную информацию.

– А вы не попросили сообщить вам какие-нибудь на их взгляд необычные детали его биографии?

– Я просто справился насчет Стенгерсона.

– И больше ни о чем? Разве у нас нет обстоятельств, на которые может опирается все это дело? Может быть, вам стоит еще раз связаться с ними?

– Я спросил абсолютно все, что требуется, – сухо ответил Грегсон.

Шерлок Холмс усмехнулся и, как мне показалось, собрался было что-то заметить, когда Лестрейд, который во все время нашего разговора оставался в передней, снова возник перед нами. Напыщенный и самоуверенный, он стоял, довольно потирая руки.

– Мистер Грегсон, – торжественно произнес Лестрейд, – только что я совершил открытие чрезвычайной важности. Не прояви я настойчивости и несвойственного некоторым усердия, обследуя стены, на него никто бы не обратил внимание.

Глаза маленького человечка сияли от восторга. Казалось, еще немного, и он запрыгает от радости, сознавая, что перещеголял своего коллегу.

– Идемте скорее, – сказал он, торопливо возвращаясь в комнату, которая после того, как оттуда убрали ее страшного обитателя, будто стала немного посветлее. – А теперь встаньте здесь!

Чиркнув о ботинок спичкой, он поднес ее к стене.

– Глядите-ка! – восторженно сказал он. Его так и распирало от гордости.

Как я уже говорил раньше, обои в некоторых местах свисали со стен. В одном из углов комнаты от стены отошел особенно большой кусок, обнажив шершавую стену, покрытую желтой штукатуркой. На ней громадными кроваво-красными буквами было выведено всего лишь одно слово – «Rache».

– Ну и что вы об этом думаете? – победно воскликнул детектив. – Эту надпись не заметили потому, что здесь самый темный угол, и никто даже не догадался заглянуть сюда. Убийца сделал эту надпись своей кровью. Посмотрите на это пятно, здесь рука его или ее, потому что преступником могла быть и женщина, дрогнула и кровь потекла! В любом случае, здесь пахнет убийством! Но почему был выбран именно этот угол? Не догадываетесь?! Так я вам сейчас скажу! Видите вон ту свечу на каминной полке? В то время, когда она горела, а я уверен, что она горела, этот угол был самым светлым. Это сейчас он самый темный, поскольку свеча не зажжена.

– Ну и что из того, что мы нашли эту надпись? – поинтересовался Грегсон язвительным тоном.

– Как это что? Теперь мы знаем твердо – тот человек, кто вывел эту надпись, хотел написать женское имя «Рэчел», но не успел. Его или ее что-то встревожило. Попомните мои слова, когда эта загадка начнет постепенно проясняться, обнаружится женщина с таким именем, и она будет иметь касательство к данному делу. Можете смеяться сколько угодно, мистер Шерлок Холмс. Вы у нас известный умник и большой дока по части раскрытия преступлений, но старая ищейка оказалась надежнее именно здесь, где все уже, казалось бы, сказано и сделано.

– Я прошу прощения, – произнес мой спутник, взрывом хохота разгневав маленького человечка. – Ваши слова – абсолютная правда, и вы действительно первым из нас обнаружили эту надпись, подтверждающую, что существует еще один участник этой ночной драмы. У меня не было времени осмотреть эту комнату, и с вашего разрешения именно этим я сейчас и собираюсь заняться.

В подтверждение своих слов он извлек из кармана рулетку и огромную круглую лупу. Вооружившись этими предметами, Шерлок Холмс начал бесшумно перемещаться по комнате. Время от времени он на мгновение замирал, иногда опускался на колени, а один раз даже лег на пол. Он был настолько поглощен своим занятием, что, казалось, даже не замечал нашего присутствия, тишину нарушали лишь его бормотание, многозначительные вздохи и радостные возгласы. Взглянув на Холмса, я вдруг подумал, что он поразительно напоминает чистокровную, отлично вышколенную гончую, которая с пылом и рвением бросается в чащу и носится там в поисках следа. Изучение комнаты продолжалось более двадцати минут. Холмс, как и всегда, ничего не объясняя, дотошно измерял расстояние между совершенно невидимыми для меня следами и прикладывал рулетку к стенам. В одном месте, наклонившись, он осторожно поднял с пола маленький комочек серой пыли и аккуратно ссыпал его в конверт. Наконец он с помощью лупы обследовал написанное на стене слово, пристально, по целой минуте рассматривая каждую букву. Наконец, в качестве доказательства, что осмотр закончен, Холмс спрятал обратно в карман рулетку и лупу.

– Существует мнение, что гений – это бесконечное трудолюбие, – с улыбкой заметил он. – Хотя это довольно неверное суждение, но к работе детектива оно имеет самое непосредственное отношение.

Дилетантские, по мнению Грегсона и Лестрейда, выходки Холмса вызывали у них, профессионалов, огромное любопытство, смешанное с легким презрением. Очевидно, эти двое джентльменов не совсем понимали того, что я постепенно начал осознавать – даже самые незначительные и неожиданные действия Шерлока Холмса приводят к вполне определенным практическим результатам.

– И что вы думаете обо всем этом, сэр? – хором спросили детективы.

– С моей стороны было бы несправедливо мешать вам в раскрытии этого дела, – заметил мой друг. – Ваша правота столь очевидна, что было бы просто глупо пытаться давать вам советы, – в голосе его отчетливо слышались нотки сарказма. – Если вы позволите мне ознакомиться с тем, как проходит расследование, – продолжал он, – я буду счастлив оказать вам любую посильную помощь. И вот еще что. Я хотел бы поговорить с констеблем, который обнаружил тело. Вы можете дать мне его имя и адрес?

Быстрым движением Лестрейд раскрыл блокнот.

– Джон Ренс, – произнес он. – Он сегодня дома, отдыхает после дежурства. А живет он на Одли-корт сорок шесть, Кеннингтон-парк-гейт. Поезжайте туда, и вы его найдете.

Холмс записал адрес.

– Пойдемте, доктор, – решительно произнес он. – Мы должны обязательно встретиться с ним. Возможно то, что я скажу вам, окажет содействие в раскрытии этого дела, – продолжал он, обращаясь уже к двум детективам. – Здесь было совершено убийство, и убийцей был мужчина. Он ростом выше шести футов, молодой, для своего роста у него небольшой размер ноги, обут он в грубые, тупоносые ботинки и курит трихинопольские сигары. Сюда он приехал со своей жертвой в четырехколесном кэбе, запряженном лошадью с тремя старыми и одной новой подковой. По всей вероятности, у убийцы красное лицо, и довольно длинные ногти на правой руке. Это всего лишь детали, но они могут вам помочь.

Лестрейд и Грегсон переглянулись, недоверчиво улыбаясь.

– Но если вы знаете, кто убийца, то как, скажите, он это сделал? – спросили они.

– Яд, – коротко ответил Шерлок Холмс и тут же продолжил. – Да, и еще, Лестрейд, – уже стоя в дверях, он повернулся. – “Rache” – это немецкое слово, означающее “месть”, так что не тратьте время на поиски мифической девушки по имени Рэчел, – бросил он через плечо и величественно удалился из комнаты. Оба детектива проводили Шерлока Холмса обалдевшим взглядом.

Глава 4

О чем нам поведал Джон Ренс

Был час дня, когда мы покинули дом номер три по Лористон-гарденс. Шерлок Холмс потащил меня к ближайшему телеграфу, где отправил какую-то длинную телеграмму. Затем, окликнув кэб, он приказал кучеру доставить нас по адресу, который дал нам Лестрейд.

– Нет ничего лучше, чем первоклассный свидетель, – заметил Холмс. – Строго говоря, в уме я уже раскрыл это дело, остается лишь собрать факты.

– Вы удивляете меня, Холмс, – произнес я. – Вы так уверенно говорите о деталях преступления. Неужто вы и в самом деле не сомневаетесь в том, что все произошло именно так?

– Ошибки тут быть не может, – ответит он. – Первое, что я сразу заметил, так это две колеи, оставленные колесами на обочине. Дождя, как вы знаете, не было в течение недели, за исключением прошлой ночи. Значит, кэб подъехал к дому ночью. Он и оставил эти отпечатки. Потом я обнаружил следы копыт лошади, контур одной из которых был более четким, чем остальные три. Следовательно, одна подкова у лошади была новая. Кэб приехал сюда, когда уже шел дождь, утром никто не приезжал – это подтверждают слова Грегсона, значит он на нем, ночью, и приехали те двое.

– Со стороны все выглядит довольно просто, – сказал я. – Но как, скажите, вы узнали о росте убийцы?

– Видите ли, рост человека в девяти случаях из десяти, можно определить по длине его шага. Это довольно простые вычисления, но я не хочу надоедать вам рассказами о них. Я измерил шаг убийцы в саду и в комнате. Позже у меня была возможность проверить свои вычисления. Обратите внимание, что когда человек пишет на стене, он машинально делает это на уровне глаз. А буквы в комнате были написаны на высоте шести футов. Вот и все. Как говорится, детская задачка.

– Ну а его возраст?

– Посудите сами, человек, способный с легкостью перемахнуть лужу шириной в четыре с половиной фута, не может оказаться немощным старцем. Лакированные ботинки обошли ее, тогда как Ботинки с квадратными мысами лужу перепрыгнули. Во всем этом нет никакой загадки. Я просто использую в повседневной жизни некоторые из правил, которым нас учит наблюдательность, а затем делаю выводы. Кстати, об этом же я говорил в своей статье. Так, ну и что еще смущает вас?

– Ногти и трихинопольские сигары, – подсказал я.

– Надпись на стене сделали, обмакнув указательный палец в кровь. Рассмотрев эти буквы под лупой, я заметил, что штукатурка на степе слегка поцарапана. Будь ногти этого человека коротко острижены, этого не случилось бы. Подобрав разбросанный с пола пепел, я рассмотрел его. Он имеет темный оттенок и слоится, такой оставляют только трихинопольские сигары. Я специально изучал пепел различных сортов табака, и даже написал об этом небольшое исследование. Могу похвастать, что мне достаточно одного беглого взгляда на пепел – и я смогу определить сорт табака. Именно благодаря знанию таких мелочей настоящий сыщик и отличается от всяких там Грегсонов и Лестрейдов.

– А как вы узнали про красное лицо? – допытывался я.

– О, это была более дерзкая догадка, но я все же не сомневаюсь в своей правоте. Но пока вы не должны ни о чем меня расспрашивать.

Я провел рукой по лбу.

– Ну и ну! У меня просто голова кругом идет, – заметил я. – Чем больше я задумываюсь над этим преступлением, тем загадочнее оно мне кажется. Кто привез этих двоих – если их, в самом деле, было двое – в этот заброшенный дом? Что стало с кучером, который привез их? А как смог один мужчина заставить другого принять яд? И откуда там кровь? С какой целью произошло убийство, ведь убитый не был ограблен? Интересно, как туда попало женское кольцо? Кроме всего, почему второй, прежде чем скрыться, написал немецкое слово «Rache»? Признаться, я не вижу никакой возможности связать воедино все эти факты.

Мой собеседник посмотрел на меня одобряющим взглядом и улыбнулся.

– Вы очень кратко и ясно изложили всю сложность данного дела, – произнес он. – До сих пор некоторые факты остаются запутанными, но многое я уже для себя прояснил. Что до открытия бедняги Лестрейда, то его просто пытались сбить со следа и направить на поиски тайных социалистических обществ. Букву «А», если вы успели обратить внимание, пытались вывести на немецкий манер. Только учтите – настоящий немец обязательно напишет печатными буквами, четко и без округлостей. Исходя из этого, мы можем с уверенностью сказать, что надпись сделана не немцем, а невежественным мошенником. Но он переусердствовал в своих жалких попытках. Его каракули – это ничто иное, как уловка, желание запутать расследование и пустить его по ложному следу. И еще. Я не хотел бы больше говорить об этом деле, доктор. Вы же знаете, что фокусник, рассказавший секрет своих трюков, становится неинтересен. Если я посвящу вас во все тайны и методы моей работы, вы, чего доброго, придете к выводу, что я самый заурядный человек.

– Ну что вы, Холмс. Никогда, – поспешно ответил я. – Вы первый во всем мире возвели раскрытие преступлений в разряд точных наук.

Обрадованный искренностью моих слов, мой собеседник даже слегка порозовел. Я всегда замечал, что лесть ему была так же приятна, как для хорошенькой девушки слова о ее красоте.

– Скажу вам еще кое-что, – произнес Шерлок Холмс, – Лакированные ботинки и Квадратные мысы приехали в некоем кэбе и, по всей вероятности, шли по тропинке, как настоящие друзья, рука об руку. Оказавшись внутри, они принялись расхаживать по комнате, или, скорее всего, Лакированные ботинки стояли, а Квадратные мысы ходили взад-вперед. Все это я прочел по отпечаткам на пыльном полу. Я так же смог узнать, что Квадратные мысы, что-то возбужденно говоря, распалялись все больше и больше. На это указывают опять же следы, длина их постоянно увеличивалась. Несомненно, этот человек довел себя буквально до исступления. Тогда-то и произошла трагедия. Вот так, с помощью наблюдательности и дедукции мне и стала ясна общая картина преступления. А мелкие, несущественные детали ее – это уже результат моих догадок и предположений. Теперь у нас есть прекрасная рабочая гипотеза, с которой мы и начнем. Не будем терять время даром. Тем более что сегодня вечером я еще хочу успеть на концерт Галле, послушать Норман-Неруду.

Этот диалог состоялся в то время, пока мы путешествовали по бесконечной веренице грязных улочек и мрачных закоулков. Неожиданно наш кучер остановил кэб в самом неприглядном из них.

– Вон там и находится Одли-корт, – сказал он, тыкая пальцем в темную щель, виднеющуюся между рядами мертвенно – серых кирпичных зданий. – Будете возвращаться, найдете меня здесь.

Одли-корт не отличался привлекательностью. Протиснувшись в узкий проулок, мы оказались на квадратном, мощенном плитами дворе и окруженном убогими лачугами. Нужный нам дом 46 мы нашли не сразу, вначале нам предстояло проползти под бечевками с линялым бельем, то и дело преграждавшими нам путь. Подойдя к жилищу полисмена, мы увидели дверь, украшенную маленькой медной табличкой с выгравированным на ней именем Ренса. Проведя небольшое расследование и выяснив, что констебль еще спит, мы стали дожидаться его появления в крошечной передней.

Вскоре он вошел, с плохо скрытым недовольством разглядывая субъектов, осмелившихся его потревожить.

– Я оставил свой отчет в полицейском участке, – сказал констебль.

Мой друг извлек из кармана монету в полсоверена и принялся с задумчивым видом ей поигрывать.

– Нам гораздо интереснее было бы выслушать вас лично, – произнес Холмс.

– Буду рад рассказать вам все, что смогу, – ответил Ренс, глаза которого жадно блеснули.

– А мы с не меньшей радостью выслушаем ваш подробный рассказ. Так что же там, по-вашему, произошло?

– И как рассказывать-то, с самого начала? – Холмс ободряюще кивнул – Ага, ну ладно. Значит, дежурство мне досталось ночью, с десяти вечера до шести часов утра. В одиннадцать в «Белом олене» случилась драка, но какая-то очень вялая, обычно бывало и повеселее. Вот. А в час ночи начался дождь, и тут я встретил Гарри Мерчера, он как раз дежурил на Холланд-гроув. Ну, значит, мы постояли, эдак поболтали на углу Генриетта-стрит часов, может, до двух или подольше. Я еще подумал, что пора бы мне пройтись да посмотреть, все ли в порядке на Брикстон-роуд. Ну и ночка выдалась, доложу я вам, темень – хоть глаз коли, и грязищи – по уши. На улице никого, помню только, кэб или два мимо меня проехали. Потом я ходил туда – сюда и все подумывал, не пойти бы пропустить, понимаешь, стаканчик – другой, и вдруг вижу – в окне одного из домов мелькнул свет. А я-то ж знаю, что в тех двух домах на Лоринстон-гарденс никто не живет, потому, как хозяева их не чистили там канализации, и самый последний из жильцов, как раз-то и умер от брюшного тифа. И вот мелькнул там свет, и меня будто громом ударило. Смотрю я на него, а сам все думаю, как бы не случилось чего. И только я подошел к двери…

– Вы остановились и пошли обратно к калитке в саду, – перебил его мой спутник. – И зачем же вы это сделали?

Ренс, едва не подпрыгнув от неожиданности, удивленно вытаращился на Холмса.

– Что верно, то верно, сэр, – сказал он. – Но как вы узнали о том, что одному только Богу известно? Он один и видел, как я подошел к двери. Стою я, а рядом – ни души. Вот я и подумал: ну хоть бы кто-нибудь находился бы рядом со мной. Только не подумайте, что я струсил. Я никого не боюсь на этом свете, сэр, но мне пришло на ум, а вдруг это тот тифозный покойничек пришел поискать человека, виновного в его смерти. С этой мыслью я повернулся и бросился назад к калитке, думал, увижу фонарь Мерчера, но на улице хоть глаз коли и тишина – ну, мертвая.

– Значит, на улице никого не было?

– Ни души, говорю ж вам, сэр. И не то, что б человека, ни одной шелудивой собаки в округе. Собравшись с духом, пошел я обратно к дому и толкнул дверь. Внутри было совсем тихо. Так вот, вошел я в комнату, откуда лился свет. Там на каминной полке стояла догорающая свеча, красного цвета. И тут я его и увидел…

– Да, да, а знаю, что вы сделали, увидев тело. Вы несколько раз обошли комнату и, встав на колени, наклонились над мужчиной, затем толкнули дверь, ведущую в кухню, и…

Джон Ренс с испуганным лицом вскочил со стула и подозрительно уставился на Холмса.

– Где же ты скрывался, приятель? Откуда ты подглядывал за мной? – воскликнул он. – Уж слишком много ты, сдается мне, знаешь.

Холмс, рассмеявшись, протянул констеблю через стол свою визитную карточку.

– Я думаю, вы не арестуете меня по подозрению в убийстве, – произнес он. – Я – не волк, а, скорее, одна из ищеек. Мистер Грегсон и мистер Лестрейд могут подтвердить мои слова. Так что, давайте продолжим. Что же вы сделали потом?

Ренс снова сел, но вид у него был по-прежнему озадаченный.

– Я вернулся к калитке и засвистел в свисток. Прибежал Мерчер, а с ним еще двое.

– И улица была все так же пустынна?

– В общем да, порядочных людей я там не заметил.

– А каких же вы тогда заметили?

Лицо констебля расплылось в довольной ухмылке.

– Многих пьяниц я повидал на своем веку, – сказал он. – Но такого, как этот, еще ни разу. Когда я вышел, он стоял, прислонившись к забору возле калитки, и во всю глотку орал какую-то песню. Ясное дело, стоять-то он совсем не мог.

– Как выглядел тот человек? – спросил Шерлок Холмс.

Казалось, своим не относящимся к делу вопросом Холмс даже разозлил Джона Ренса.

– Пьян в стельку, как он еще мог выглядеть, – пробурчал тот. – Не будь мы так заняты, оттащили бы его в участок.

– А вы не заметили, какое у него было лицо? И во что он был одет? – продолжал спрашивать Холмс. – Или вы это не запомнили?

– Как не запомнить, конечно запомнил. Попытались мы с Мерчером поставить его на ноги, да куда там – здоровенный верзила, с красной рожей, до самых глаз обмотан шарфом.

– Достаточно, – резко остановил констебля Холмс. – Куда он потом делся?

– Дел у нас, что ли мало? Некогда было с ним возиться, – обиженным голосом ответил Ренс. – Бьюсь об заклад, он нашел дорогу домой, будьте спокойны.

– Так во что он был одет?

– В коричневое пальто.

– Не держал ли он в руке кнут?

– Кнут? Да нет.

– Ага, значит, бросил где-то поблизости.

– Может, вы слышали или видели, как позже проехал кэб?

– Нет.

– Вот ваши полсоверена, – произнес мой спутник, вставая и берясь за шляпу. – Боюсь, Ренс, вам никогда не заработать повышения по службе. Нельзя носить голову на плечах только для украшения, иногда ее просто необходимо использовать по прямому назначению, то есть думать. Этой ночью вы могли бы заработать сержантские нашивки. Я абсолютно уверен, что человек, которого вы держали за руку, помог бы нам пролить свет на это таинственное дело. Его-то мы сейчас и разыскиваем. Ну ладно, поздно говорить об этом. Пойдемте, доктор.

Мы направились к кэбу, оставив нашего собеседника в полнейшем недоумении.

– Абсолютный болван! – с сожалением говорил Холмс по дороге домой. – Только подумайте, какую уникальную возможность предоставила ему судьба, и он не смог ею воспользоваться!

– Пожалуй, мы все еще блуждаем в темноте. Верно, что описание этого человека совпадает с вашим представлением о втором участнике нашего запутанного дела. Но тогда зачем, скажите, ему снова понадобилось возвращаться в дом? Как правило, убийцы так не поступают.

– Кольцо, доктор. Он вернулся именно за ним. Ловить его мы можем, только используя кольцо как приманку, другого способа у нас нет. На такую наживку я обязательно его поймаю, ставлю два фунта против одного! Практически он уже в наших руках. Но сначала я должен поблагодарить вас за все. Без вас я никуда бы не поехал и пропустил бы лучший из известных мне этюдов: этюд в багровых тонах. В самом деле, почему мы никогда не пользовались языком художников? Сквозь бесцветную пряжу жизни тонкой багровой нитью проходит убийство, и наша задача – найти ее кончик и распутать, дюйм за дюймом. Давайте обедать, а потом поедем слушать Нормана – Неруду. Она смело играет и отлично владеет смычком. Одна вещица Шопена в ее исполнении просто великолепна: тра-ля-ля-ля-а-а-…

Откинувшись на спинку сиденья, сыщик-любитель беззаботно распевал, словно жаворонок, и мне оставалось лишь размышлять о том, сколь разносторонен человеческий ум.

Глава 5

Визит по объявлению

Наши утренние прогулки оказались столь изнурительными, что отняли у меня остатки сил. К вечеру я почувствовал себя совершенно измотанным. Холмс отправился на концерт, я же прилег на софу и попытался хоть ненадолго уснуть. Но все мои старания оказались тщетными. Ум мой был слишком взволнован происшедшими событиями. Воображение настойчиво рисовало мне довольно странные картины и догадки. И, пока я лежал с закрытыми глазами, передо мной стояло искаженная, похожая на обезьянью, физиономия убитого. Какое отталкивающее впечатление производило оно! Я даже поймал себя на мысли, что искренне выразил бы благодарность тому, кто стер это чудовище с лица земли. В жизни я не видел более омерзительной рожи, чем у Еноха Дреббера из Кливленда. Но я также был вынужден признать, что сколь бы ни был мне противен вид заезжего американца, и какими бы пороками тот не обладал, это не должно мешать правосудию свершиться. В глазах закона Енох Дреббер был жертвой, и убийца его непременно должен быть найден и наказан.

Чем больше я размышлял над этим, тем невероятней выглядела гипотеза моего друга отравлении Дреббера. Я вспомнил, как Холмс понюхал его губы. Значит, мой друг заметил нечто такое, что навело его на подобную мысль. Но, предположим, яд тут не причем. Тогда что же стало причиной смерти Еноха Дреббера? Может быть, его удушили? Возможно, ран на теле его нет. Но тогда почему весь пол в комнате заляпан кровью? И чья это, собственно, кровь? Убийцы? Но следов борьбы нет, никакого оружия, которым бы Дреббер мог ранить своего противника, тоже. Да, ни мне, ни Холмсу не удастся спокойно заснуть, пока ответы на эти вопросы не будут найдены. Спокойная уверенность моего друга внушила мне мысль, что в его голове уже сложилась некая теория, объясняющая все эти противоречивые факты, но какая – мне оставалось только гадать.

Вернулся Холмс на редкость поздно. Я предположил, что он был где-то еще, ведь концерт кончился намного раньше. К его приходу обед уже стоял на столе.

– Концерт был великолепен! – садясь, произнес Холмс. – Помните, что говорил о музыке Дарвин? Он утверждал, что человечество овладело способностью воспроизводить и по достоинству оценивать звуки задолго до появления речи. Возможно, именно поэтому они имеют над нами такую силу. Наши души хранят неясные воспоминания о тех туманных веках, когда мир еще был молод.

– Довольно широкое понятие, – заметил я.

– Наши понятия и должны быть так же широки, как сама природа, иначе мы не сможем ими объяснить ее явления, – ответил он. – Что стряслось, Уотсон? На вас просто лица нет. Неужели происшедшее на Брикстон-роуд так сильно огорчило вас?

– Сказать по правде, да, – ответил я. – Я думал, что после Афганистана я стану более равнодушным к таким вещам. В Майванде я без особых нервных потрясений взирал на своих товарищей, разрубленных на куски.

– Все объяснимо, Уотсон. Таинственность, вот что будоражит воображение. А там, где нет воображения, нет и ужаса. Вы уже видели вечерние газеты?

– Нет еще, а что?

– В них напечатан подробный отчет об убийстве. Но в газетах не упоминается о том факте, что, когда подняли носилки, на пол упало женское обручальное кольцо. Это замечательно.

– Почему?

– Взгляните-ка на это объявление, – ответил Холмс. – Сегодня утром, когда мы заходили на почту, я разослал его во все газеты.

Шерлок передал мне газету, и я взглянул на то место, куда он указывал. Это объявление стояло первым в разделе «Находки». Оно гласило: «Сегодня утром на Брикстон-роуд между таверной «Белый олень» и Холланд-гроув найдено скромное золотое обручальное кольцо. Обращаться к доктору Уотсону по адресу Бейкер-стрит, 221-Б между восьмью и девятью часами вечера».

– Простите меня за то, что я воспользовался вашим именем, – извиняющим тоном произнес Холмс. – Если бы я поставил свое, кое-кто из этих болванов пронюхал бы, в чем дело, и обязательно вмешался бы.

– На этот счет можете не волноваться, – ответил я. – Но что я скажу, если кто-нибудь явится. У меня же нет кольца.

– Вот оно, – с этими словами Холмс передал мне кольцо. – Оно вполне подойдет, сходство с оригиналом почти абсолютное.

– И кто, по-вашему, должен откликнуться на ваше объявление?

– Ну, конечно же, мужчина в коричневом пальто, наш красномордый друг в ботинках с квадратными мысами. Если он не придет сам, то пришлет того, кто ему помогает.

– Неужели он не сочтет это опасным?

– Естественно сочтет. Но не настолько, чтобы отказаться от попытки вернуть кольцо. Если моя точка зрения верна, а у меня есть все основания так думать, убийца готов пойти на риск, нежели потерять кольцо. По моему мнению, он, наклоняясь над телом Дреббера, обронил его, но не заметил этого. Выйдя из дома, он обнаружил пропажу, и поспешил обратно. Но наш друг совершил большую глупость, забыв погасить свечу на каминной полке. В дом уже прибыла полиция. Убийца, испугавшись, что его заподозрят, решил притвориться мертвецки пьяным, и это его спасло. Теперь поставьте себя на место этого человека. Вы наверняка подумаете, что, выходя из дома, обронили кольцо на дороге. Что вы станет делать в этом случае? Непременно броситесь просматривать вечерние газеты в надежде увидеть среди прочих объявление о находке. Так же поступит и убийца. Естественно, он натолкнется, или, точнее, уже натолкнулся на наше объявление. Он, должно быть, думает, что ему повезло. Заподозрит ли он ловушку? В его глазах, человек, нашедший кольцо, никоим образом не связан с убийством. Он должен явится и обязательно явится к нам. Не пройдет и часа, как мы увидим его.

– А что потом? – тревожно спросил я.

– О, предоставьте это дело мне. У вас есть какое-нибудь оружие?

– У меня есть старый военный револьвер и несколько патронов.

– Хорошенько почистите и зарядите его. Наш гость может оказаться отчаянным малым. Он, конечно, не ожидает подвоха, но лучше быть готовыми ко всему.

Я отправился в свою спальню и последовал совету Холмса. Вернувшись с револьвером, я увидел, что со стола все убрано, а Холмс поглощен своим любимым занятием – царапаньем по струнам. Послушав несколько минут его душераздирающий скрежет, я решил вмешаться.

– Дело усложняется, – тут же заговорил он. – Только что пришел ответ на телеграмму, отправленную мной в Америку. Мое мнение обо всем этом деле оказалось верным.

– То есть? – нетерпеливо спросил я.

– Как бы прелестно зазвучала моя скрипка, одень ей новые струны, – мечтательно заметил он. – Уберите свой пистолет в карман, Уотсон. Когда придет этот субъект, говорите с ним как можно естественней. Остальное я беру на себя. И не разглядывайте его, иначе вы его спугнете.

– Сейчас ровно восемь, – произнес я, взглянув на часы.

– Да. Вероятно, он будет здесь через несколько минут. Прошу вас, приоткройте чуть-чуть дверь. Хорошо. А теперь сделайте вот что. Вставьте ключ с внутренней стороны. Спасибо. Очень любопытную древнюю книжицу приобрел я вчера в лавке, – Шерлок положил на стол коричневый томик «De Jure inter Gentes» («О международном праве»), изданный на латинском языке, в Льеже, в Нидерландах, в 1642 году и заметил: – В то время голова Карла еще хорошо держалась на его плечах.

– А кто издатель? – поинтересовался я.

– Какой-то Филипп де Круа. Посмотрите, на титульном листе сильно выцветшая надпись: «Ex libris Gulielmi Whyte». Хотел бы я знать, кто такой был этот Вильям Уайт. Полагаю, что какой-нибудь въедливый казуист семнадцатого века. У него и почерк-то как у настоящего крючкотвора. Слышите? Думаю, что пришел человек, которого мы так ждем.

Рассуждения моего друга прервал резкий звонок колокольчика. Шерлок Холмс тихо встал и передвинул свое кресло к двери. Послышались шаги служанки, затем раздался щелчок открываемого замка.

– Здесь живет доктор Уотсон? – спросил кто-то чистым, но грубоватым голосом.

Мы не услышали ответа служанки, но не прошло и нескольких минут, как кто-то начал медленно, старческой походкой, подниматься по ступенькам. Шаги его были неуверенными. Мой друг прислушался, и удивленное выражение скользнуло по его лицу. Шаги медленно приблизились, затем раздался робкий стук в дверь.

– Входите, – громко сказал я.

В ответ на мое приглашение в комнату, вместо ожидаемого нами свирепого детины вошла, ковыляя, морщинистая старуха. Она остановилась, ослепленная внезапным светом лампы, затем неуклюже присела, изобразив реверанс. Выпрямившись, она смотрела на нас мутными, подслеповатыми глазками, нервно теребя карман дрожащими пальцами. Я взглянул на своего друга – он выглядел настолько разочарованным, что мне даже стало жаль его.

Старая карга вытащила вечернюю газету и ткнула пальцем на наше объявление.

– Я вот зачем пришла сюда, добрые джентльмены, – забормотала она и снова присела. – Это вы нашли золотое обручальное кольцо на Брикстон-роуд? Оно принадлежит моей доченьке Салли, которая вышла замуж всего год назад. Муженек ее работает официантом на круизном пароходе, и что он сказал, что если он придет домой и увидит, что у нее нет кольца… Я не могу представить, что тогда произойдет. Он и так у нас не отличается кротким нравом, а когда выпьет, то и подавно. Понимаете, вчера вечером она поехала в цирк с…, – старуха замялась.

– Это ее кольцо? – спросил я.

– Слава Богу! – воскликнула старуха. – Вот Салли-то обрадуется! Её это колечко, её! Как же!

– Назовите, пожалуйста, свой адрес, – попросил я, беря карандаш.

– Дункан-стрит, тринадцать, Хаундсдитч. Ох, и умаялась я, пока добралась до вас.

– Но дорога из Хаундсдитча до цирка не проходит по Брикстон-роуд, – резко произнес Шерлок Холмс.

Старуха повернулась и обожгла его своими маленькими, красными глазками.

– Я сказала джентльмену свой адрес, – произнесла она. – А Салли живет в меблированных комнатах на Мейфилд-плейс, три, в Пекхэме.

– Могу я узнать вашу фамилию?

– Моя фамилия – Сойер, а ее – Деннис, потому что замуж она вышла за Тома Денниса. Пока он в море, он сообразительный, умный, чистюля – глаз с него не сведешь. Но как только сойдет на берег – шляется с девками по всем кабакам…

– Вот ваше кольцо, миссис Сойер, – перебил я ее, повинуясь знаку, поданному мне Холмсом. – Очень рад вернуть его законной владелице.

Бормоча слова признательности и благодарности, старая гильза спрятала кольцо в карман и, шаркая, спустилась по лестнице. Едва она ушла, Шерлок Холмс вскочил с кресла и бросился в свою комнату. Он вернулся через несколько секунд уже в длинном, широком пальто с наброшенным на шею шарфом.

– Я иду следом за ней, – торопливо проговорил он. – Она, должно быть, его сообщница и приведет меня к нему. Дождитесь меня.

Не успела входная дверь тяжело захлопнуться за нашей посетительницей, как Холмс уже мчался вниз по лестнице. Взглянув в окно, я увидел старуху, с трудом бредущую по противоположной стороне улицы. Холмс упорно шел следом, держась от нее на небольшом расстоянии.

«Одно из двух: либо он ошибся в своей теории», – подумал я, – «либо Холмс проникнет в самое сердце тайны».

У Холмса не было необходимости просить меня дождаться его возвращения, поскольку я все равно не смог бы заснуть, не узнав, чем же закончилось его приключение.

Когда Холмс ушел, не было еще и девяти. Я не имел ни малейшего понятия, сколько продлится его отсутствие, и невозмутимо продолжал, попыхивая трубкой, листать «Vie de Boheme» Анри Мюрже. Часы пробили десять раз, и я услышал топот идущих спать служанок. В одиннадцать величавой поступью мимо моей двери прошествовала хозяйка, направляющаяся в свою спальню. Было почти двенадцать, когда раздался резкий звук открываемого замка. Как только Холмс вошел, по его виду я сразу понял – моего друга постигла неудача. Лицо его одновременно выражало досаду и веселье. Наконец, победило чувство юмора, и он разразился громким хохотом.

– Черт подери, только бы мои «коллеги» из Скотланд-Ярда не пронюхали об этом, – воскликнул он, плюхаясь в кресло. – Столько раз я издевался над ними. Уж они-то сейчас не упустили бы такого удобного случая. Только я сам могу посмеяться над собой – в конечном итоге я возьму верх!

– Что ж случилось? – спросил я.

– Собственно говоря, ничего особенного. Просто меня обвели вокруг пальца. Значит, так. Старуха, пройдя немного, начала вдруг хромать. Двигалась она с трудом, будто натерла ноги. Спустя некоторое время она остановилась и подозвала проезжавший мимо кэб. Я постарался подойти к ней поближе, чтобы услышать адрес. Хотя я мог особо и не беспокоится: она орала так, что ее было слышно даже на другой улице. «Поезжайте на Дункан-стрит, тринадцать, Хаундсдитч!», – прокричала старуха. Все это выглядело, на мой взгляд, вполне естественно. Убедившись, что старуха села в кэб, я уцепился сзади – прекрасная возможность перемещаться по Лондону, я бы советовал овладеть этим искусством каждому сыщику. Наш кэб, грохоча, поехал по дороге. Я уверен, что пока мы не подъехали к указанному старухой дому, кучер ни разу не остановился. Прежде чем кэб остановился у двери, я соскочил с него и стал неторопливо прохаживаться по улице. Кэбмен спрыгнул на тротуар, распахнул дверцу и застыл в недоумении. Внутри никого не было. Я подошел к нему – он все еще оторопело разглядывал пустой кэб и ругался на чем свет стоит. Он произносил такие словечки, каких я никогда и не слышал. Итак, старуха бесследно исчезла, и, боюсь, кэбмену долго придется ждать платы за проезд. Мы справились в доме номер тринадцать – он принадлежит почтенному обойщику по имени Кесвик, и ни о каких Сойерах или Денисах там даже и не слышали.

– Ну и дела! Ничего не скажешь! – изумленно воскликнул я. – Как могла старуха, с таким трудом ковылявшая по улице, незаметно, на ходу спрыгнуть с кэба?

– Да, какая там, к черту, старуха! – яростно воскликнул Шерлок Холмс. – Это мы с вами вели себя хуже всяких старух. Нас провели, и довольно ловко! Скорее всего, это был молодой человек, очень хитрый, и к тому же, блестящий актер. А как он прекрасно загримировался! Без сомнения, он знал, что за ним следят. Для того, что бы ускользнуть, он и проделал свой трюк. Это говорит о том, что человек, которого мы ищем, действует не в одиночку, как я сначала вообразил, а имеет друзей, готовых ради него пойти на риск. Однако, доктор, выглядите вы не важно. Мой вам совет, ступайте-ка спать!

Я действительно очень устал, и потому охотно последовал рекомендации Холмса. Он же устроился у догорающего камина. Уже засыпая, я все еще слышал тихие, заунывные звуки его скрипки. Они говорили мне, что мой друг продолжает размышлять над загадочным делом, которое во что бы то ни стало, решил распутать.

Глава 6

Тобиас Гресон показывает, на что он способен

На следующий день все газеты только и говорили о так называемой «Брикстонской тайне». В каждом номере был помещен подробный отчет о деле. Некоторые же издания напечатали свои комментарии на происшедшие события. Из этих статей я даже вынес для себя кое-что новое. До сих пор у меня в альбоме храниться множество газетных вырезок, выписки из статей, непосредственно освещавших это убийстве. Вот краткое содержание некоторых из них.

«Дейли телеграф» отметила, что в истории преступлений редко встречались убийства, произошедшие при столь странных обстоятельствах. Немецкая фамилия жертвы, отсутствие каких-либо мотивов, зловещая надпись на стене – все это говорит о том, что преступление совершено политическими эмигрантами и революционерами. В Америке существует множество социалистических организаций, и покойный, без сомнений, нарушил их неписаные законы. Решив отомстить, они бросились разыскивать его и напали на его след. Потом, вскользь упомянув феемгерихт (феемгерихт – тайный суд в средневековой Германии, выносивший свои приговоры на ночных заседаниях), aqua tofana (Аква тофана – «Вода Тофаны», сильно действующий яд, которым пользовалась в Сицилии знаменитая отравительница Тофана, 1659–1703 гг.), карбонариев, маркизу де Бренвилье (Бренвилье Мария Мадлен, отравила из корыстных целей своего отца и двоих братьев теорию и была казнена в Париже в 1676 г.), теорию Дарвина, «Принципы» Мальтуса и убийства на Рэтклиффской дороге, автор статьи призвал правительство усилить наблюдение за иностранцами, приезжающими в Англию.

«Стэндэрт» подчеркивала, что дикие беззакония подобного рода происходят, как правило, при либеральном правительстве. И причиной тому служат неустойчивые настроения народных масс, что влечет за собой неуважение к закону. Убитый – американец, он прожил в нашей столице несколько недель. Остановился он в пансионе мадам Шарпеньтье на Торку-террас, в Кэмберуелле. В поездке его сопровождал личный секретарь мистер Джозеф Стенгерсон. Во вторник, четвертого числа сего месяца, они попрощались с хозяйкой и отправились на Юстонский вокзал, намереваясь сесть на ливерпульский экспресс. В последствие их видели вместе на перроне. Больше о них ничего не известно, если не считать того, что, согласно вышеприведенному отчету, тело мистера Дреббера было обнаружено в пустом доме на Брикстон-роуд, улице, находящейся в нескольких милях от вокзала. О местонахождении Стенгерсона до сих пор никто ничего не знает. «Выражаем радость по поводу того, что расследование ведут мистер Лестрейд и мистер Грегсон из Скотланд-Ярда. Заранее можно с уверенностью сказать, что двое хорошо известных сыщиков прольют свет на эту мрачную тайну».

«Дейли ньюс» нисколько не сомневалась в том, что убийство совершено на политической почве. Деспотизм континентальных правительств и их ненависть к либерализму прибили к нашим берегам множество эмигрантов. Все они вполне могли бы стать превосходными гражданами, не будь они так озлоблены воспоминаниями обо всех невзгодах, которые им довелось пережить на родине. У этих людей существует строжайший кодекс чести, и любое его нарушение карается смертью. Необходимо бросить все усилия на поиски секретаря, мистера Стенгерсона, и детально выяснить привычки покойного. Целиком и полностью благодаря усилиям и проницательности мистера Грегсона, инспектора Скотланд-Ярда, установившего адрес дома, где жил Дреббер, расследованию удалось продвинуться на огромный шаг вперед.

Мы прочли эти статьи за завтраком, и Холмсу они показались очень забавными.

– Я же вам говорил – что бы ни случилось, Лестрейд и Грегсон всегда окажутся в выигрыше!

– Все зависит от того, какой оборот примет дело.

– Ох, Господь с вами, в конечном итоге это ничего не значит. Если убийцу поймают, то исключительно благодаря их стараниям; если преступнику удастся скрыться, то исключительно несмотря на их старания. В любом случае ситуация беспроигрышная. И что бы они ни делали, у них всегда найдутся поклонники. Un sot trouve toujours un plus sot qui l’admire. (Дурак всегда находит большего дурака, который им восхищается).

– Господи помилуй, а это еще что такое?! – воскликнул я, в этот момент, услышав в прихожей и на лестнице топот множества ног, сопровождаемый гневными возгласами нашей хозяйки.

– Это отряд уголовной полиции Бейкер-стрит, – серьезным тоном ответил Шерлок Холмс.

Тотчас в комнату ворвалась целая орава самых грязных и ободранных уличных мальчишек, которых я когда-либо видел.

– Смирно! – резко прикрикнул на них Холмс, и шестеро неопрятных проныр выстроились в шеренгу и замерли, превратившись в обшарпанные статуи. – Впредь с донесениями будет приходить только один Виггинс. Остальные пусть ждут на улице. Ты нашел его, Виггинс?

– Нет, сэр, мы не нашли его, – ответил один из мальчишек.

– Я и не ожидал, что вы это сделаете. Ладно. Продолжайте разыскивать его. Вот ваша зарплата, – он вручил каждому по шиллингу. – А теперь идите, и без хороших новостей не возвращайтесь.

Холмс махнул рукой, и осведомители, словно стайка вездесущих, пронырливых мышек, помчались вниз по ступеням. Через несколько секунд их громкие возгласы уже раздавались с улицы.

– От этих маленьких бродяжек гораздо больше пользы, чем от дюжины полицейских, – заметил Холмс. – Достаточно где-нибудь появиться офицеру полиции, и люди тут же умолкают. Эти мальчишки бывают где и когда угодно, и при этом все слышат. Они так же быстры, как швейная иголка, единственное, что нужно – так это организовать их.

– И вы пользуетесь их услугами, чтобы раскрыть дело об убийстве на Брикстон-роуд? – поинтересовался я.

– Да, есть там кое-что, в чем я хотел бы убедиться. Весь вопрос во времени. Ага! Пойдемте-ка теперь послушаем продолжение легенды об убийстве из мести. Грегсон, сейчас как раз переходит дорогу, и вид у него очень счастливый. Думаю, он направляется к нам. Да, да, он остановился. А вот и сам инспектор!

В этот момент раздался яростный звонок в дверь, а спустя несколько мгновений Грегсон, перепрыгивая через три ступеньки, буквально ворвался в нашу гостиную.

– Мой дорогой друг, поздравьте меня! – прокричал он, сжимая вялую руку Холмса. – Я раскрыл это дело от начала до конца.

Мне показалось, будто тень беспокойства промелькнула на выразительном лице моего друга.

– Думаете, вы на верном пути? – спросил он.

– И вы еще спрашиваете, на верном ли я пути?! Преступник пойман и уже сидит под замком.

– И как же имя этого несчастного?

– Артур Шарпентье, младший лейтенант военно-морских сил Ее Величества, – торжественно произнес Грегсон. Он стоял, довольно потирая руки и важно надув щеки.

Шерлок Холмс облегченно вздохнул, губы его растянулись в слабой улыбке.

– Присядьте и попробуйте эти сигары, – произнес он. – И расскажите все по порядку. Нам не терпится узнать, как вам удалось выявить преступника. Не хотите ли немного виски с содовой?

– Очень кстати, – ответил детектив. – То огромное напряжение, в котором прошли эти последние два дня, сильно меня утомили. Я буквально валюсь с ног, но не столько от физической усталости, сколько от умственного перенапряжения. Вы, конечно же, понимаете меня, Холмс, ведь вам тоже приходиться думать.

– Мне очень лестно это слышать, – довольно серьезно заметил Холмс. – Только позвольте узнать, как вам удалось добиться таких потрясающих результатов?

Усевшись в кресло, детектив принялся самодовольно попыхивать сигарой. Вдруг он расхохотался и звучно хлопнул себя по ляжкам.

– Самое забавное во всем то, – воскликнул он, – что глупец Лестрейд, считающий себя корифеем, пошел по абсолютно неверному пути. Он охотится за секретарем, Стенгерсоном, который имеет к преступлению не большее отношение, чем новорожденный младенец. Вот будет умора, когда Лестрейд схватит Стенгерсона и упечет того в кутузку!

– Ну а как вы обнаружили свою путеводную нить?

– Вот об этом я и хотел рассказать вам. Только весь наш разговор, Доктор Уотсон, строго между нами. С самого начала мы столкнулись с трудностью – как узнать о жизни убитого в Америке. Другой бы стал ждать, пока кто-нибудь не откликнется на объявления, или же сам не вызовется дать необходимые сведения. Но Тобиас Грегсон действует совершенно иначе. Помните цилиндр, который мы нашли рядом с покойным?

– Да, – ответил Холмс. – На нем еще была марка: «Джон Андервуд и сыновья», Кэмберуелл-роуд, сто двадцать девять.

Грегсон выглядел подавленным.

– А я и не думал, что вы это заметите, – произнес он. – Вы были там?

– Нет.

– Ха! – облегченно воскликнул Грегсон. – Нет, Холмс, никогда не стоит пренебрегать шансом, каким бы ничтожным он не казался.

– Для великого ума нет мелочей! – заметил Холмс нравоучительным тоном.

– Так вот. Я отправился к Андервуду и спросил у него, продавал ли он шляпу такого размера, фасона и цвета. Он справился в своей книге учета и нашел нужную запись. Оказалось, что он послал этот цилиндр мистеру Дребберу, проживающему в пансионе Шарпентье на Торку-террас. Таким образом, я и узнал адрес убитого.

– Умно, ничего не скажешь! – пробормотал Шерлок Холмс.

– Затем я направился к мадам Шарпентье, – продолжал детектив. – Она была очень бледна и выглядела явно расстроенной. В комнате вместе с ней также находилась и ее дочь – между прочим, на редкость хорошенькая. Глаза ее покраснели от слез, а едва я заговорил с ней, губы ее задрожали. Я подметил все это, и потому принялся вынюхивать, в чем же тут дело. Знаете, мистер Холмс, я сразу догадался, что напал на нужный след. Это состояние не опишешь, просто в груди возникает эдакий тревожный холодок. Вам, конечно, знакомо подобное ощущение. Итак, я принялся их расспрашивать.

– Известно ли вам о загадочной смерти вашего бывшего квартиранта, мистера Еноха Дж. Дреббера из Кливленда? – мать кивнула. Очевидно, что у нее не было сил говорить. Дочь вдруг залилась слезами. Тут уж мне совсем стало ясно – эти женщины определенно что-то знают. – А в котором часу мистер Дреббер выехал из вашего пансиона на вокзал?

– В восемь, – вымолвила мать. Стараясь побороть волнение, она судорожно вздохнула. – Его секретарь, мистер Стенгерсон, сказал, что есть два поезда – один в девять пятнадцать, а другой в одиннадцать. Он собирался ехать на первом.

– И после этого вы его уже не видели?

Едва я успел проговорить это, как женщина сильно изменилась в лице. Она побелела, как мел. Лишь через несколько секунд она смогла выговорить дрогнувшим, неестественным голосом всего одно лишь слово:

– Да.

На несколько секунд воцарилось молчание, а затем дочь спокойно и ровно произнесла:

– Ложь никогда не приводит к добру, мама. Давай же будем откровенны с этим джентльменом. Да, мы снова видели мистера Дреббера.

– Да простит тебя Бог! – воскликнула мадам Шарпентье. Прижав руки к груди, она упала в кресло. – Ты погубила своего брата!

– Будь он здесь, он сам бы рассказал всю правду, – твердо возразила девушка.

– И вам сейчас лучше сделать то же самое, – заявил я. – Полуправда гораздо хуже, чем молчание. Кроме того, нам и самим кое-что известно.

– Так пусть же это будет на твоей совести, Элис! – воскликнула мать, и продолжила, повернувшись ко мне. – Я все расскажу вам, сэр. Только не подумайте, что я волнуюсь оттого, что мой сын причастен к этому кошмарному убийству! Он абсолютно не виновен. Я только боюсь, что в ваших глазах, да и в глазах всех остальных он, несомненно, будет скомпрометирован. Хотя, такое вряд ли возможно. Тому порукой его честность, его убеждения, да и вся его жизнь!

– Для вас самое лучшее – это высказаться. Честно, ничего не скрывая, выложить мне все факты, – посоветовал я. – И положитесь на справедливость. Если ваш сын невиновен, мы не причиним ему никакого вреда.

– Элис, пожалуйста, оставь нас вдвоем, – произнесла она, и девушка вышла из комнаты. – Ну что ж, сэр, – продолжила она. – Сначала я ничего не хотела сообщать вам, но раз уж моя бедняжка дочь заговорила, то у меня не остается ничего, кроме как подробно рассказать обо всем.

– Это самое мудрое решение, – я подбодрил ее.

– Мистер Дреббер жил у нас почти три недели. Он со своим секретарем путешествовал по Европе. На каждом их чемодане я заметила наклейку «Копенгаген», значит, они приехали оттуда. Что я могу сказать о Стенгерсоне? Он спокойный, сдержанный. Хозяин же его, к сожалению, – человек совершенно иного склада. Привычки у него были ужасно грубые, да и вел он себя безобразно. В тот же вечер, когда они приехали, он сильно напился, и если уж говорить честно, то уже после полудня он никогда не бывал трезвым. С горничными он вел себя развязано, хамски заигрывал с ними… В общем, позволял себе непростительные вольности. Но ужасней всего то, что вскоре он точно так же повел себя и с моей дочерью Элис. Он часто говорил ей неприличные вещи, которых она, к счастью, не понимала. Однажды он, дойдя до крайней наглости, схватил мою дочь и принялся ее обнимать. Тут даже его секретарь, не сдержавшись, упрекнул Дреббера за такое безобразное повеление.

– Но почему вы терпели все это? – спросил я. – Полагаю, вы можете выставить своих жильцов в любую минуту.

От такого вполне естественного вопроса мадам Шарпентье внезапно покраснела.

– Видит Бог, я могла бы им отказать в квартире, – произнесла она. – Но каждый из них платил по фунту в день. Искушение было слишком велико. Каждый платил по фунту в день – значит, четырнадцать фунтов в неделю. А в это время года очень трудно найти жильцов. Я – вдова, сын мой служит во флоте, и это стоит мне немалых денег. Страшно потерять доход. И я надеялась на лучшее. Но последняя его выходка возмутила меня настолько, что я немедленно приказала ему освободить комнаты. Вот почему он и уехал.

– Продолжайте.

– Когда он уехал, у меня прямо от сердца отлегло. Сын мой сейчас дома, он в отпуске, но я побоялась рассказывать ему о случившемся. Уж очень он вспыльчивый и сильно любит сестру. Когда я закрыла за этими двумя дверь, у меня словно камень с души свалился. Увы, через час раздался звонок, и я услышала, что мистер Дреббер вернулся. Он был очень груб, и очевидно, успел порядком напиться. Вломившись в комнату, где сидели мы с дочерью, он на ходу пробормотал что-то невразумительное про то, что он, дескать, опоздал на поезд. Потом повернулся к Элис и, не обращая на меня никакого внимания, предложил ей уехать с ним. «Ты уже совершеннолетняя, – произнес он, – и по закону никто не может тебе помешать. Денег у меня достаточно. Не обращай внимания на эту старуху, поедем сейчас же со мной! Будешь жить, как принцесса!» Бедняжка Элис так перепугалась, что бросилась бежать от него, но Дреббер схватил ее за запястье и потащил к двери. Я закричала, и в этот момент в комнату вошел мой сын Артур. Не помню, что произошло потом. Слышала только ругань и шум борьбы. Я была настолько напугана, что боялась даже поднять голову. Когда же набралась храбрости и открыла глаза, Артур, с палкой в руке, стоял в дверях и смеялся. «Думаю, что этот франт больше сюда не явиться», произнес он. «Пойду за ним, посмотрю, что он там делает». С этими словами он схватил шляпу и вышел. На следующее утро мы узнали о таинственной смерти мистера Дреббера.

Мадам Шарпентье перемежала свое повествование вздохами и всхлипами. Иногда она говорила настолько тихо, что я с трудом разбирал слова. Ее рассказ я полностью записал стенографией, чтобы избежать возможной ошибки.

– Очень любопытно, – произнес Шерлок Холмс, подавляя зевок. – Что произошло потом?

– Когда мадам Шарпентье замолчала, – продолжил инспектор, – я сразу понял, что все зависит от одного обстоятельства. Взглянув ей прямо в глаза, а я не раз убеждался, как сильно мой взгляд действует на женщин, я спросил, в котором часу ее сын вернулся домой.

– Я не знаю, – ответила она.

– То есть как это – не знаете?

– У него есть ключ, и он сам отпирает дверь.

– Вы уже спали?

– Да.

– А когда вы отправились спать?

– Около одиннадцати.

– Следовательно, ваш сын вернулся домой часа в два?

– Да.

– Возможно, в четыре или в пять?

– Да.

– И где же он был все это время?

– Я не знаю, – прошептала она, побледнев, как мел.

Конечно, после этого и делать-то было нечего. Потом я узнал, где находится лейтенант Шарпентье, взял с собой двух офицеров и арестовал его. Когда я тронул его за плечо и предложил спокойно последовать за нами, он с наглостью, присущей всем военным, произнес: «Я полагаю, что вы арестовали меня в связи со смертью подлеца Дреббера». Мы промолчали, словно намекая ему на то, что его слова сами по себе уже кажутся подозрительными.

– Даже очень подозрительными, – согласился Шерлок Холмс.

– Он держал в руке палку, с которой, по словам матери, бросился вслед за Дреббером. Тяжелую, массивную дубинку.

– Так в чем же заключается ваша гипотеза?

– Она заключается в том, что лейтенант проследовал за Дреббером до Брикстон-руд. Едва они там оказались, между ними завязалась ссора, в результате которой Дреббер получил удар палкой, возможно, в область желудка. Подобный удар не ставил бы следов на теле жертвы. В результате бедняга умер. Ночь была настолько дождливой, да и вокруг не было ни души. Поэтому Шарпентье беспрепятственно оттащил тело жертвы в пустой дом. Что же насчет свечи, крови, надписи на стене и кольца, то все они, возможно, были просто уловками, попыткой направить полицию по ложному следу.

– Очень хорошо! – произнес Холмс ободряющим голосом. – Грегсон, вы просто растете в моих газах! Пройдет совсем немного времени, и вы станете настоящим детективом.

– Я льщу себя надеждой, что вы и не заметили, как я им стал, – заметил гордо инспектор. – В своих показаниях молодой человек утверждает, что некоторое время он шел за Дреббером, но вскоре тот заметил его, и в надежде отвязаться от настойчивого провожатого, вскочил кэб и исчез. По дороге домой Шарпентье встретил своего давнего товарища по плаванию и долго бродил с ним по улицам. На вопрос о том, где живет его приятель, он так и не смог ничего вразумительного ответить. Да, все сходится один к одному на удивление точно. Но Лестрейд! Вот растяпа! Как подумаю сейчас о том, что он плутает по ложному следу – меня так смех и разбирает. Да, на этот раз ничего у него не выйдет. Ба, да вот и он сам собственной персоной!

Действительно, в дверях показался Лестрейд. Увлекшись разговором, мы даже не услышали, как он поднялся. На этот раз от присущей ему не только в поведении, но и в манере одеваться самоуверенности и лоска не осталось и следа. Вид у него был на редкость помятый. Лицо инспектора выражало тревогу и озабоченность. Очевидно, он пришел посоветоваться с Шерлоком Холмсом, но в присутствии своего коллеги он чувствовал себя крайне неловко. Стоя в центре комнаты, он нервно вертел в руках шляпу, и казалось, не знал, как поступить.

– Довольно необычное дело, – наконец произнес он. – Крайне запутанное.

– А, так вы тоже это заметили, мистер Лестрейд! – победно воскликнул Грегсон. – Я не сомневался, что вы придете к такому выводу. Ну что, удалось вам разыскать секретаря, мистера Джозефа Стенгерсона?

– Секретарь мистер Джозеф Стенгерсон, – мрачно начал Лестрейд, – был убит сегодня в «Холидейз Прайват» около шести часов утра.

Глава 7

Мгла рассеивается

Неожиданное известие, которое принес нам Лестрейд, было столь ошеломляющим, что Грегсон, вскочив со своего кресла, опрокинув стакан с недопитым виски с содовой. Я в молчании смотрел на Шерлока Холмса – он сидел, нахмурившись и поджав губы.

– Значит, Стенгерсон тоже,… – пробормотал он. – Дело осложняется.

– Оно и так-то было нелегким, – проговорил Лестрейд, садясь в кресло. – И, кажется, я попал на военный совет?

– А вы… вы точно уверены… в том, что он убит? – запинаясь, спросил Грегсон.

– Я только что был в его комнате, – ответил Лестрейд. – И я первым обнаружил труп.

– Мы тут уже слышали, как Грегсон раскрыл это дело, – заметил Шерлок Холмс. – Не будете ли вы так любезны, рассказать нам о том, что же вы обнаружили и успели предпринять?

– Буду только рад, – присаживаясь, откликнулся Лестрейд. – Честно признаюсь, я был абсолютно убежден, что секретарь имеет непосредственное отношение к смерти Дреббера. Сегодняшняя трагедия дала толчок к новому развитию дела, следовательно, я ошибался. Одержимый идеей о его причастности к преступлению, я кинулся на поиски секретаря, пытаясь выяснить, где он и что с ним стало. Третьего числа, вечером, примерно в половине девятого, Дреббера и Стенгерсона видели вместе на Юстонском вокзале. В два часа утра тело Дреббера было обнаружено на Брикстон-роуд. Следовательно, передо мной стояла задача определить, что делал Стенгерсон между половиной девятого и временем, когда был убит Дреббер, и куда исчез сам Стенгерсон. Я отправил телеграмму в Ливерпуль, сообщив приметы Стенгерсона, и просил проследить за пароходами, отплывающими в Америку. Затем я объехал все отели и меблированные комнаты, расположенные в окрестностях Юстонского вокзала. Видите ли, я надеялся, что в случае, если Дреббер и его секретарь разделились, скорее всего, Стенгерсон переночует где-то поблизости, а утром снова явится на вокзал.

– Вероятно, они заранее условились о месте встречи, – заметил Холмс.

– Так и вышло. Весь вчерашний вечер я напрасно потратил, разыскивая Стенгерсона. Уже рано утром я продолжил поиски, и к восьми часам добрался до отеля «Холидейз Прайват», что на Литл-Джорж-стрит. На вопрос, проживает ли здесь мистер Стенгерсон, мне сразу ответили утвердительно.

– Безусловно, вы и есть тот самый джентльмен, которого он поджидает, – ответили мне. – Он ждет вас вот уже два дня.

– И где он сейчас? – торопливо спросил я.

– У себя наверху, он еще спит. Он просил разбудить его девять.

– Я поднимусь, и сам разбужу его, – произнес я. – Полагая, что мой приход застанет его врасплох и заставит неосторожно проговориться о чем-нибудь. Коридорный, показав мне на дверь комнаты Стенгерсона, начал спускаться вниз. Вдруг я увидел такое, отчего, несмотря на двадцатилетний опыт, мне стало дурно. Из-под двери вытекала тоненькая алая струйка крови, и, изгибаясь, пересекала коридор, образовывая маленькую лужицу у противоположной стены. Я невольно вскрикнул, и коридорный тот час же вернулся назад. Увидев кровь, он едва не потерял сознание. Дверь была заперта изнутри, но мы ее выбили. Окно в комнате было открыто, а под ним на полу, скорчившись, лежал человек в пижаме. Он был мертв, и, несомненно, давно: конечности уже успели закоченеть. Мы перевернули его, и коридорный опознал в нем того самого человека, который, снимая комнату, назвался Джозефом Стенгерсоном. Смерть наступила от глубокого ножевого ранения в левом боку, должно быть, при ударе было задето сердце. А теперь наступает самый интересный момент. Как вы думаете, что мы увидели над трупом?

Прежде, чем прозвучал ответ Холмса, меня охватило страшное предчувствие и по телу у меня поползли мурашки.

– Написанное кровью слово “Rache”, – ответил Холмс.

– Да, верно, – произнес Лестрейд с суеверным трепетом в голосе. В комнате воцарилось молчание.

В поступках неизвестного убийцы было что-то закономерное и непонятное. Едва я подумал об этом, и мои нервы, ни разу не сдававшие на полях сражений, затрепетали.

– Убийцу заметили, – продолжал Лестрейд. – Мальчик, разносящий молоко, шел обратно на ферму через проулок, на который выходят конюшни, что на заднем дворе гостиницы. Он заметил, что лестница, всегда лежащая на земле, была приставлена к широко распахнутому окну второго этажа. Отойдя немного, он оглянулся и увидел, как по лестнице спускается человек. И слезал он так спокойно и открыто, что мальчик принял его за работающего в отеле плотника. Сразу-то он ничего особенного и не заметил, но позже у него промелькнула мысль, что время для работы слишком раннее. Он припомнил, что человек был высокого роста, краснолицый, одет в длинное коричневое пальто. Должно быть, после убийства он не сразу вышел из комнаты – мы обнаружили тазик с водой со следами крови, в котором он, вероятно, ополоснул руки, и лист бумаги, о который он осторожно вытер нож.

Я взглянул на Холмса – описание убийцы точно совпадало с его догадками. Но лицо его оставалось непроницаемым.

– Вы ничего не обнаружили в комнате, что бы могло помочь напасть на след убийцы? – спросил он.

– Ничего. У Стенгерсона в кармане обнаружили кошелек Дреббера, но в этом нет ничего необычного – всегда и за все расплачивался Стенгерсон. В кошельке было восемьдесят фунтов с мелочью, и, по-видимому, ничего не взято. Мотивами этих странных преступлений является все, что угодно, но только не ограбление. В карманах убитого мы не нашли ни записок, ни бумаг, за исключением полученной месяц назад телеграммы из Кливленда с текстом: «Дж. Х. в Европе». Подписи под текстом не было.

– И больше ничего? – переспросил Холмс.

– Да ничего важного. Роман, который Стенгерсон читал вместо снотворного, на стуле – его трубка. На столе стоял стакан с водой, а на подоконнике – маленькая коробочка из-под мазей, а в ней две пилюли.

Шерлок Холмс с восторженным возгласом вскочил с кресла.

– Вот оно, последнее звено! – воскликнул он. – Теперь мне все ясно.

Лестрейд и Грегсон удивленно уставились на Холмса.

– Сейчас в моих руках находятся все нити запутанного клубка, – уверенно заявил мой приятель. Не хватает, конечно, нескольких деталей. С того момента, как Дреббер расстался со Стенгерсоном, и вплоть до обнаруженного вами тела секретаря, последовательность происходящих событий не вызывает у меня сомнения, словно все происходило на моих глазах. И я докажу вам это. Не могли бы принести эти пилюли?

– Они у меня с собой, – произнес Лестрейд, подавая маленькую белую коробочку. – Я взял и пилюли, и кошелек, и телеграмму, что бы сдать их в полицейский участок. Честно говоря, пилюли я взял совершенно случайно и не придал им никакого значения.

– Дайте их сюда, – сказал Холмс. – Теперь, доктор, – он повернулся ко мне. – Как вы думаете, это обыкновенные пилюли?

Конечно, вид у них был не вполне обычный. Маленькие, круглые, жемчужно – серого цвета, а если посмотреть на свет – прозрачные.

– Судя по их легкости и прозрачности, могу предположить, что они легко растворяются в воде, – заметил я.

– Совершенно верно, – ответил Холмс. – А теперь будьте так любезны, спуститесь вниз и принесите того несчастного больного терьера. Собака давно уже болеет, и хозяйка просила вчера усыпить его, что бы он больше не мучился.

Я сошел вниз и принес собаку. Она тяжело дышала и смотрела на нас мутными глазами. Видимо, жить ей осталось недолго. Судя по белой, как лунь, морде, она уже перешагнула порог собачьего существования. Я осторожно положил собаку на подстилку.

– Теперь я разделю одну из этих пилюль на две части, – произнес Шерлок Холмс, вынимая перочинный нож. – Одну половину я кладу в бокал, предварительно налив чайную ложку воды. Вы убедитесь, что наш друг доктор оказался прав, пилюля прекрасно растворяется.

– Да, весьма любопытно, – произнес Лестрейд обиженным тоном, словно полагая, что над ним издеваются. – Но я не вижу связи между вашими действиями и смертью мистера Джозефа Стенгерсона.

– Терпение, друзья мои, терпение! Со временем вы все поймете. Теперь добавим чуть-чуть молока, это сделает более приятным вкус жидкости. Увидите, с каким удовольствием собака вылакает все до капли.

Продолжая свои объяснения, он вылил приготовленную смесь в блюдце, и поставил его около терьера. Пес моментально вылакал содержимое. Серьезность намерений Шерлока Холмса настолько ошеломила нас, что мы, застыв от неожиданности, в молчании следили за животным. Однако, ничего не происходило. Собака продолжала все так же, вытянувшись и тяжело дыша, лежать на подстилке. По-видимому, ей не стало ни лучше, ни хуже.

Холмс вынул часы. Прошла минута, затем еще одна, но и они не принесли никакого результата. На лице Холмса отразились глубокое недовольство и разочарование. Кусая губы, он нервно постукивал пальцами по столу, выказывая все признаки нетерпения. Он так сильно переживал, что мне даже стало искренне жаль моего друга. В то время как Грегсон и Лестрейд злорадно усмехались, довольные непредвиденной заминкой, с которой столкнулся Шерлок Холмс.

– Это не могло быть простым совпадением! – воскликнул он, вскакивая с кресла, и принялся ходить взад-вперед по комнате. – Нет, это не возможно! Те самые пилюли, каковыми, по моим предположениям, отравили Дреббера, на самом деле, найдены после смерти Стенгерсона. И они абсолютно безвредны. Что все это значит? Неужели ход моих рассуждений оказался ошибочным? Это невозможно! И вдобавок ко всему эта несчастная собака. Ах, вот в чем дело! Теперь я все понял! – восторженно заявил Холмс и бросился к коробке. Разрезав на две части вторую пилюлю, он растворил ее, добавил молока и снова сунул терьеру. Не успело несчастное, бессловесное создание окунуть язык в приготовленную смесь, как конечности его свели страшные судороги. Собака умерла, будто сраженная молнией.

Шерлок Холмс, глубоко вздохнув, вытер выступивший на лбу пот.

– Верить надо было тверже, – произнес Шерлок Холмс. – Пора бы мне уже знать, что если какой-либо факт, казалось бы, противоречит ходу логически построенных выводов, следовательно, он может быть иначе истолкован. В коробочке лежали две пилюли – одна с сильнодействующим ядом, другая же совершенно безвредная. Мне следовало бы заранее это знать. Еще до того, как я увидел коробку.

Последнее замечание Холмса настолько поразило меня, что я усомнился, в своем ли он уме. Однако сам факт того, что собака умерла, говорит как раз о верности его предположения. Мне показалось, что туман, окутавший мои мысли, постепенно рассеивается, уступая место смутному, расплывчатому облику правды.

– Все это кажется вам довольно странным, – продолжал Холмс. – Потому как в самом начале расследования вы не обратили внимания на важность одной единственной детали, которая и служила ключом к разгадке. Мне удалось за нее ухватиться, и все, что происходило потом, подтверждало мою первоначальную догадку, по сути, явилось ее логическим следствием. Таким образом, факты, которые ставили вас в тупик и все больше запутывали дело, мне, наоборот, многое прояснили, укрепив мои умозаключения. Мы часто ошибаемся, путая странное с таинственным. Часто наиболее банальное преступление оказывается самым загадочным, потому как в данный момент ему не сопутствуют какие-либо особенности или же необычные факты, служащие основой для логических выводов. Убийство было бы невероятно трудно раскрыть, если бы тело жертвы просто нашли бы лежащим на улице без всяких там “outre” и сенсационных подробностей, которые делают его особенным. Непонятные, странные детали на самом деле не усложняют преступление, а лишь упрощают его.

Терпение Грегсона, слушавшего эту речь с нескрываемым раздражением, подошло к концу.

– Послушайте, мистер Холмс, – произнес он. – Мы всегда охотно признаем, что вы человек умный и у вас свой собственный метод работы. Нам сейчас нужно нечто большее, чем ваша лекция о пользе теоретических знаний. Необходимо поймать убийцу. У меня был свое мнение об этом деле, но вижу, что я ошибался. Молодой Шарпентье не может быть причастен ко второму убийству. Лестрейд подозревал другого человека, Стенгерсона, и тоже ошибся. Вы постоянно намекаете на то, что знаете гораздо больше нас. Полагаю, пришло время откровенно у вас спросить: что вы знаете об этом деле? Вы можете назвать имя убийцы?

– Не могу не согласиться с Грегсоном, сэр, – заметил Лестрейд. – В своих попытках мы оба потерпели неудачу. С тех пор, как я вошел в комнату, вы уже неоднократно замечали, что обладаете всеми уликами, подтверждающими ваши предположения. Надеюсь, вы не будете их больше скрывать?

– Если медлить с арестом убийцы, – заметил я. – У него окажется достаточно времени для того, чтобы совершить еще какое-нибудь злодеяние.

Все мы так насели на Холмса, что он явно заколебался. Опустив голову на грудь и нахмурившись, он продолжал ходить взад – вперед по комнате, как делал всегда, обдумывая что-то.

– Убийств больше не будет, – наконец произнес он, внезапно остановившись и глядя на нас. – Вы задали мне вопрос, могу ли я назвать имя убийцы. Да, могу. Но недостаточно просто знать его имя, нужно еще суметь поймать его. Я надеюсь, что благодаря принятым мною мерам, это скоро произойдет. Придется вести себя очень осторожно, потому как мы имеем дело с человеком хитрым и отчаянным, к тому же, как показывают обстоятельства, у него есть помощник, такой же умный, как и сам убийца. Пока убийца не знает о том, что преступление раскрыто, у нас еще есть шанс схватить его. Но если у него возникнет хоть малейшее подозрение, он изменит свое имя и растворится среди четырех миллионов жителей нашего огромного города. Не хочу оскорблять ваших лучших чувств, но вынужден сказать, что поймать таких преступников не плечу сыскной полиции – вот потому-то я и не обращался к вам за помощью. Если я потерплю неудачу, обещаю, что возьму на себя всю ответственность за совершенное упущение. Пока же я даю слово рассказать все, что знаю, но только если буду уверен, что моим планам ничего не угрожает.

Казалось, Грегсон и Лестрейд были далеко не в восторге ни от обещаний Холмса, ни, тем более, от подобного обидного намека на сыскную полицию. Грегсон вспыхнул до корней льняных волос, а похожие на бусинки глаза Лестрейда вспыхнули любопытством и гневом. Но ни тот, ни другой не успели произнести ни слова – раздался легкий стук в дверь и появился своей собственной персоной, довольно отталкивающей, надо сказать, представитель уличных мальчишек, Виггинс.

– Прошу вас, сэр, – произнес он, дотрагиваясь до пряди волос. – Кэб ждет вас на улице.

– Молодец, – ласково сказал Холмс. – Почему в Скотланд-Ярде не пользуются этой новой моделью? – продолжал он, вынимая из стола пару наручников. – Взгляните, как хорошо действует пружина. Они мгновенно защелкиваются.

– Нам вполне хватает и старого образца, – заметил Лестрейд. – Было бы на кого их надеть.

– Отлично, отлично, – улыбаясь, произнес Холмс. Кэбмен поможет вынести мои чемоданы. Скажи, что бы он поднялся, Виггинс.

Я был крайне удивлен поведением Холмса: собрался уезжать, а мне – ни слова! В комнате стоял небольшой чемодан – он вытащил его на середину и принялся, стоя на коленях, застегивать ремни. Вошел кэбмен, и Холмс продолжал суетливо возиться с ремнями.

– Кучер, помогите-ка мне застегнуть вот эту пряжку, – не поворачивая головы, произнес Холмс.

Парень с молчаливым пренебрежением подошел к Холмсу и протянул руки к ремню. В этот момент раздался резкий щелчок, металлическое звяканье, и Шерлок Холмс вскочил на ноги.

– Джентльмены, – с сияющими глазами воскликнул он. – Позвольте вам представить мистера Джеферсона Хоупа, убийцу Еноха Дреббера и Джозефа Стенгерсона.

Все остальное произошло в считанные секунды – настолько быстро, что я толком не успел ничего понять. Я отчетливо помню победное выражение на лице Холмса и звук его голоса, изумленное, дикое лицо кэбмена при виде сверкающих наручников, внезапно, словно по волшебству, появившихся у него на запястьях. Несколько минут мы стояли словно статуи. Затем в порыве безумной злобы преступник вырвался из рук Холмса и бросился к окну. Он вышиб оконное стекло, но выскочить не успел – Грегсон, Лестрейд и Холмс набросились на него, как свора ищеек. Они втащили его в комнату, где и началась ужасная драка. Преступник был настолько свиреп и силен, что постоянно отбрасывал нас. Как невозможно скрутить человека, бьющегося в эпилептическом припадке, так и мы не могли справиться с ним. Его лицо и руки были исполосованы, он истекал кровью, но, казалось, совершенно не замечал этого. И только тогда, когда Лестрейд, изловчившись, просунул руку преступнику под шарф и едва не задушил его, нам удалось с ним справиться. Мы не почувствовали себя в безопасности до тех пор, пока не связали ему ноги. Проделав все это, мы, пыхтя и задыхаясь, поднялись с пола.

– У нас есть его кэб, – произнес Шерлок Холмс. – На нем мы и доставим преступника в Скотланд-Ярд. Ну что ж, джентльмены, – продолжил он с приятной улыбкой. – Вот мы и добрались до разгадки нашей маленькой тайны. Пожалуйста, можете задавать любые вопросы. И не бойтесь, я вполне могу ответить на любой из них.

Часть II. Страна святых

Глава 1

Великая щелочная равнина

В центральной части огромного северного американского материка лежит сухая и безжизненная пустыня, служившая естественным барьером на пути цивилизации. От Сьерра-Невады до Небраски, от реки Йеллоустон на севере до Колорадо на юге простираются земли тишины и отчаянья. Но природа и здесь показала свой изменчивый характер. Тут есть и покрытые снегом вершины, и величественные горы, и мрачные, темные ущелья. Быстрые реки мчатся через каньоны, огромные равнины, скрытые зимой под снегом, летом становятся серыми от соленой пыли. Но на всем лежит отпечаток одиночества, безысходности и отчаянья.

Безлюдна эта страна. Здесь царствует безнадежность. Лишь изредка забредают сюда индейские племена в поисках новых земель для охоты, но тут же уходят. Даже самые отчаянные из них рады поскорее забыть пугающий вид этих равнин и оказаться подальше отсюда. Койоты крадутся по кустам, канюк тяжело машет в небе крыльями, и неповоротливый медведь гризли, неуклюже переваливаясь, бродит по темному ущелью, с трудом находя пищу среди безжизненных скал. Вот и все обитатели этой дикой местности.

Наверное, в целом мире нет более мрачной картины, открывающейся с северного склона Сьерра Бланка. Насколько хватает глаз, протянулась громадная и однообразная равнина, вся покрытая пятнами щелочи, похожими на заплатки, перемежающаяся чахлыми деревцами и низкорослыми кустарниками. У самого края горизонта лежит бесконечная цепочка гор с белеющими снежными вершинами, издали напоминающая очень длинную, местами со сточенными зубьями, пилу. На этой огромной части страны нет ни единого признака жизни, даже следа, оставленного живым существом. Птицы не парят в синевато-стальном небе, и ничто не движется по мертвой, серой земле – над пустыней повисла полная тишина. Напрасно вы будете вслушиваться в окружающую вас безжизненную пустоту – ответом будет лишь молчание, абсолютная, гнетущая тишина.

Уже говорилось о том, что на широкой равнине нет никаких признаков жизни, хотя это не совсем так. С высоты Сьерра Бланка видна дорога, извивающаяся по пустыне и убегающая вдаль, теряясь за горизонтом. Эта дорога изборождена колесами и вытоптана ногами множества искателей приключений. Повсюду разбросаны какие-то белые предметы, сверкающие на солнце так, будто их совсем не коснулись отложения щелочи. Подойдите поближе и рассмотрите их. Это кости: одни большие и грубые, другие поменьше и более аккуратные. Крупные кости – рогатого скота, а другие – человеческие. Полторы тысячи миль тянется этот ужасный, устланный смертью путь. Путь, по которому разбросаны останки тех, кто погиб в пустыне.

Такую безрадостную картину увидел перед собой одинокий путник четвертого мая 1847 года. Только по виду этот человек скорее походил на демона или духа этих мест. На первый взгляд ему можно было дать и сорок, и шестьдесят лет. Лицо путника было худым и изможденным, а желтая, словно пергамент, кожа туго обтягивала выпирающие кости. Его длинные, темные волосы и борода были сплошь усеяны белыми пятнами седины, а ввалившиеся глаза горели неестественным блеском. Рукой, похожей на кисть скелета, он сжимал винтовку. Путник был высок и широкоплеч. Чтобы не упасть, он опирался на винтовку. Но даже сгорбленная поза не могла скрыть его высокого роста и могучего телосложения. Однако, его изможденное лицо и одежда, висевшая мешком на исхудалых, как плети, руках, говорили о том, отчего путник столь ужасающе выглядел. Он умирал – умирал от голода и жажды.

Он с трудом, напрягая последние силы, спустился в лощину, а затем с трудом забрался на небольшое плато в тщетной надежде увидеть здесь, на равнине, хоть какие-нибудь признаки воды. Но перед ним расстилалась великая соляная пустыня, а дальше за ней – полоса диких гор, и нигде ни травинки, ни деревца. Значит, нет и воды. Он смотрел и на юг, и на восток, и на запад – нигде ни проблеска надежды. И тогда человек понял, что его скитания подошли к концу, и вот здесь, на этом унылом утесе, он и приготовился умереть. «Не все ли равно, здесь или на пуховой постели лет через двадцать?» – бормотал он, садясь в окружение валунов.

Прежде, чем сесть, человек положил на землю свою бесполезную винтовку и большую шаль, завязанную узлом, которую он нес на правом плече. Казалось, все это потребовало от путника невероятных усилий. Он почти без сил опустился на землю. Тотчас же из серого свертка раздался жалобный возглас, а вслед за тем высунулась маленькое, испуганное личико с блестящими темными глазенками. Потом показались и два крошечных, в ямочках, кулачка.

– Ты ушиб меня! – укоризненно произнес детский голосок.

– Прости меня, – ответил путник извиняющим тоном. – Я не хотел.

Говоря, он развязал серую шаль и вытащил симпатичную маленькую девочку примерно лет пяти. На ней были изящные ботиночки и нарядное розовое платьице с повязанным поверх льняным фартучком – видимо, ее одевала заботливая мать. Девочка была очень бледненькая и усталая, в то же время было видно, что на ее долю выпало гораздо меньше страданий, чем на ее путника.

– Тебе больно? – с тревогой спросил он, тогда как девочка теребила прядку золотистых волос, копной покрывавших ее голову.

– Поцелуй – и все пройдет, – произнесла она совершенно серьезно, показывая на ушибленное место. – Мама всегда так делала. А где мама?

– Мама ушла. Думаю, ты ее долго не увидишь.

– Как ушла! – воскликнула девочка. – Странно, и даже не сказала «До свиданья»? Она говорила это даже тогда, когда уходила к тетушке пить чай, а сейчас ее нет уже целых три дня. Скажи, почему тут так сухо? У нас нет воды и нечего поесть?

– Ничего нет, миленькая. Потерпи чуть-чуть, и все будет в порядке. Смотри веселее, и тогда тебе легче будет переносить невзгоды. Не так-то легко говорить, когда губы как подметки, но, полагаю, будет лучше, если ты узнаешь, как обстоят у нас дела. А это что у тебя?

– Посмотри, какие хорошенькие! И какие забавные! – восторженно воскликнула девочка, держа в ручонках два блестящих кусочка слюды. – Когда мы вернемся домой, то я подарю их брату Бобу.

– Скоро ты увидишь кое-что получше, – самоуверенно произнес мужчина. – Только подожди немного. Я вот что хотел тебе сказать. Помнишь, когда мы покинули реку?

– Ах, да.

– Так вот, мы рассчитывали, что скоро будем у другой реки. Но почему-то мы ошиблись. То ли карта подвела, то ли компас, или еще что-нибудь. Сейчас это уже не важно. У нас кончилась вода. Остался лишь маленький глоток воды для тебя, а потом…

– И ты не сможешь умыться, – серьезно перебила его девочка, глядя на его испачканное лицо.

– И попить тоже. Мистер Бендер, он был первым, кто умер, за ним индеец Пит, потом миссис Макгрегор, Джонни Хоунс, а потом, дорогая, и твоя мама.

– И мама тоже умерла!? – воскликнула девочка, и, уронив личико в фартучек, горько зарыдала.

– Да, все умерли, кроме нас. А потом я подумал, что, возможно, в этой стороне нам удастся отыскать воду. Я взвалил тебя на плечи и пошел – так началось наше утомительное путешествие. И, кажется, здесь стало еще хуже. А теперь у нас и вовсе нет никаких шансов!

– Ты считаешь, что мы тоже умрем? – спросила девочка, перестав всхлипывать и поднимая заплаканное личико.

– Полагаю, что дело к этому и идет.

– Почему же ты раньше мне этого не сказал? – произнесла она, радостно улыбаясь. – Ты так меня напугал. Но ведь, когда мы умрем, мы снова будем с мамой?

– Ты, дорогая, конечно.

– И ты тоже. Я ей расскажу, какой ты ужасно добрый. Я уверена, что она встретит нас у дверей рая с большим кувшинов воды и горкой гречишных оладьев, горячих, поджаренных с двух сторон – такие, какие любим мы с Бобом. А сколько нам еще ждать?

– Я думаю, не очень долго, – глаза мужчины были устремлены на север. На голубом небосводе показались три крошечных пятнышка. Они росли с каждой минутой и вскоре превратились в трех огромных птиц, которые сначала принялись кружить над головами путников, а потом уселись на одну из окружавших мужчину и девочку скал. Это были канюки, грифы с запада, чье появление считается предвестием смерти.

– Петушки и курочки! – радостно воскликнула девочка, показывая на их уродливые тела. Она похлопала в ладоши, заставляя птиц взлететь. – Скажи, а эту страну тоже создал Бог?

– Получается, что так, – произнес ее попутчик, слегка удивившись такому внезапному вопросу.

– Он создал все в Иллинойсе. Он создал и Миссури тоже, – продолжала малышка. – Я думаю, что это место тоже кто-нибудь создал. Но создал не очень хорошо, забыл сделать воду и посадить деревья.

– Ты не хотела бы помолиться? – робко спросил мужчина.

– Но ведь ночь еще не наступила.

– Это не важно. Богу все равно, когда ты молишься, лишь бы ты это делала. А молитву мы прочтем ту же, что ты читала перед сном в своем фургоне, когда мы ехали по равнинам.

– Почему ты сам не прочтешь какую-нибудь молитву?

– Я забыл их, – ответил он. – Я не произнес ни одной молитвы с тех пор, когда ростом был вдвое меньше этого ружья. Не помню, чтобы после этого я когда-либо молился. Ты говори, а я стану рядом с тобой, и буду повторять.

– Тогда ты встань на колени, и я тоже, – сказала она, расстилая на земле шаль. – Подними вот так руки, и тебе станет легче.

Лишь канюки были свидетелями этого странного зрелища. На узкой шали друг против друга стояли два путника – лепечущий ребенок и отчаянный, закаленный невзгодами искатель приключений. Кругленькое личико девочки и его изможденное, угловатое лицо были подняты к небу, на котором не виднелось ни облачка. Они словно видели Сущего, к которому обращались. Обращались, слившись воедино, два голоса – один высокий и чистый, другой – низкий и грубый. Они взывали к его милосердию и молили о прощении. Закончив молитву, они положили шаль, служившую им подстилкой, в тени камней, и девочка задремала, положив голову на грудь своего защитника. Он некоторое время смотрел на нее, борясь со сном, но усталость взяла свое. Три дня и три ночи он провел без сна и отдыха. Вскоре веки его опустились, закрыв на утомленные глаза, голова все ниже и ниже опускалась на грудь все ниже и ниже. Поседевшая борода мужчины смешалась с золотистыми косами его маленькой спутницы, путники крепко уснули.

Если бы мужчина не задремал, то в течении получаса наблюдал бы довольно странное зрелище. Далеко, у самого горизонта, там, где берет начало щелочная равнина, поднималось небольшое облачко пыли. Вначале маленькое, едва различимое, сливающееся с дымкой, постепенно оно приобретало ясные очертания, росло ввысь и вширь, пока, наконец, не превратилось в плотную, ясно различимую тучу. Она продолжала увеличиваться в размерах, пока, наконец, не стало ясно, что это – громадное облако пыли, поднятое движущимся по равнине огромным стадом животных. В местах плодородных человек наблюдательный пришел бы к выводу, что к нему приближаются бизоны, огромными стадами пасущиеся в прериях. Но здесь, в этих иссушенных, безжизненных землях такое было попросту невозможно! Вихрь пыли коснулся одинокой скалы, под которой нашли приют двое несчастных скитальцев, и из дымки стали вырисовываться парусиновые навесы повозок и фигурки вооруженных всадников. Показался огромный караван, идущий на Запад. Но что это был за караван! Когда его голова достигла подножья гор, его хвост был еще далеко за горизонтом. Через громадную равнину растянулись, смешавшись в беспорядке, телеги и повозки, конные и пешие, толпы женщин, спотыкающиеся под своими ношами, дети, часть из которых семенила рядом с повозками, а те, что поменьше, выглядывали из-под белых навесов. Очевидно, это были не обычные иммигранты, а странники, вынужденные под давлением сложившихся обстоятельств отправиться на поиски новой родины. Поднимающийся вверх шум и гам толпы людей смешивался со скрипом колес и ржанием лошадей. Но даже подобная жуткая какофония не была способна разбудить двух смертельно уставших путников.

Во главе колонны, верхом на лошадях, с суровыми, мрачными лицами ехало примерно двадцать вооруженных винтовками человек в домотканой одежде. Подъехав к скале, они остановились, и принялись совещаться.

– Родники направо, братья, – произнес один из них, со строгими, поджатыми губами, чисто выбритым лицом и с сильной проседью в волосах.

– Повернем направо у Сьерра Бланка. Оттуда мы сможем пойти на Рио-Гранде, – заговорил второй.

– Не бойтесь, вода здесь будет, – воскликнул третий. – Тот, кто способен высечь воду из скал, не покинет свой избранный народ!

– Аминь! Аминь! – отозвались остальные.

Они собирались двинуться дальше, как вдруг самый молодой и зоркий из них, воскликнув, указал на зубчатый утес прямо перед собой.

Вверху, ярко выделясь на фоне серых скал, трепетал кусочек розовой ткани. Всадники мгновенно придержали лошадей и вскинули ружья. К ним на подмогу из каравана галопом поскакал отряд подкрепления. У всех на устах было лишь одно слово: «Краснокожие».

– Здесь не может быть индейцев, – произнес пожилой человек, явно, глава отряда. – Территорию племени поуни мы миновали, а по эту сторону гор других племен нет.

– Брат Стенгерсон, я пойду вперед и посмотрю, что там такое, – вызвался один из отряда.

– Я тоже пойду! – раздались голоса его спутников.

– Оставьте лошадей здесь, мы будем ждать вас внизу, – ответил Старейшина. В ту же секунду молодые люди спрыгнули с коней, привязали их и принялись карабкаться по крутому склону к предмету, вызвавшему у них такое любопытство. Взбирались они быстро и бесшумно, с ловкостью и уверенностью опытных лазутчиков. Стоящие внизу наблюдали, как они перепрыгивают с уступа на уступ, пока, наконец, не увидели их фигуры, поднимающиеся на фоне неба. Тот юноша, что первым подал сигнал опасности, опередил остальных. Шедшие следом за ним вдруг увидели, что он удивленно поднял вверх руки. Догнав его, остальные застыли, пораженные представшим перед ними зрелищем.

На маленькой площадке, венчавшей горную вершину, одиноко возвышался гигантский валун, а возле него лежал высокий, могучего телосложения, но невероятно худой мужчина. Судя по его безмятежному выражению лица и ровному дыханию, он спал. Рядом с ним лежала маленькая девочка. Она обхватила беленькими пухленькими ручками его потемневшую, мускулистую шею, а ее золотоволосая головка покоилась на его груди. Девочка счастливо улыбалась, ее розовый ротик был приоткрыт, обнажив ровную линию белоснежных зубов. Ее округлые маленькие белые ножки с белыми носочками в изящных ботиночках с блестящими пряжками представляли странный контраст с высохшими конечностями ее спутника. На краю утеса над этой странной парой неподвижно сидели три мрачных канюка. Птицы, завидев новоприбывших, хрипло и разочарованно каркнули и медленно улетели прочь.

Крики глупых птиц разбудили спящих, и они спросонья удивленно оглядывались. Мужчина поднялся на ноги и посмотрел вниз на равнину – в тот момент, когда сон овладел им, она выглядела пустой и безжизненной. Теперь же она вся была заполнена бесчисленными толпами людей и животных. При виде этой картины на лице мужчины застыло выражение недоумения. Прикрыв костлявой ладонью глаза, он пробормотал:

– Наверное, это и есть предсмертный бред., – пробормотал путник.

Девочка, держась за полу его вельветовой куртки, стояла рядом и молчала. Она смотрела на все происходящее вокруг по-детски удивленным, вопросительным взглядом.

Спасители быстро убедили двоих скитальцев, что увиденное ими – не иллюзия. Один из них взял девочку и посадил ее к себе на плечо, двое других, поддерживая ее изможденного спутника, помогли ему сойти к каравану.

– Меня зовут Джон Ферье, – говорил путник. – В нашем отряде был двадцать один человек. Я и эта девочка – вот все, что от него осталось. Все они умерли от голода и жажды на юге.

– Это твой ребенок? – спросил чей-то голос.

– Полагаю, что теперь мой, – дерзко воскликнул путник. – Она моя, потому что я спас ее. И никто не отнимет ее у меня. С сегодняшнего дня она – Люси Ферье. Ну, а вы-то кто? – продолжил он, с любопытством поглядывая на своих рослых, загорелых спасителей. – Похоже, вас тут целая армия!

– Почти десять тысяч, – произнес один из молодых людей. – Мы – гонимые дети Божьи – избранный народ ангела Мерона.

– Я о таком никогда не слышал, – произнес путник. – Порядочно у него избранников, я погляжу.

– Не кощунствуй, – произнес другой сурово. – Мы – те, кто верит в святые заповеди, начертанные египетскими иероглифами на скрижалях кованого золота, которые были переданы святому Джозефу Смиту в Пальмире. Мы пришли из Нову, штат Иллинойс, где построили наш храм. Мы скрываемся от тиранства и от безбожников, и ищем убежища, даже если оно окажется в самом сердце пустыни.

Очевидно, название «Нова» кое о чем напомнило Джону Ферье.

– Понятно, – произнес он. Значит, вы – мормоны.

– Да, мормоны, – ответили они в один голос.

– И куда же вы идете?

– Мы не знаем. Рука Господня ведет нас в лице нашего пророка. Ты обязан предстать перед ним. Он скажет, как нам следует с тобой поступить.

Через некоторое время они достигли подножья горы, где их окружила целая толпа пилигримов – бледные, забитые женщины, громко смеющиеся дети и суровые, с озабоченными взглядами мужчины. Увидев маленькую девочку и ее изможденного спутника, многие удивленно и сочувственно восклицали. Однако, их сопровождающие, не останавливаясь, проталкивались сквозь толпу мормонов, пока, наконец, не подошли к повозке, которая была заметно больше остальных, и выглядела не так бедно, как все остальные. В нее были запряжены шесть лошадей, тогда как в остальных повозка было по две, самое большое, по четыре лошади. Рядом с кучером сидел человек, на вид которому было лет тридцать, не больше, но, судя по его массивной голове и волевому выражению лица, это и был главный. Он читал толстую книгу в темном переплете, но стоило толпе приблизиться, как он отложил ее и стал внимательно слушать пересказ произошедших событий. Затем он повернулся к путникам и важно произнес.

– Мы возьмем вас с собой, если только вы примете нашу веру. Мы не потерпим волков в нашем стаде. Если от маленькой червоточины сгниет все яблоко, то будет лучше, если ваши кости истлели бы в пустыне. Вы согласны пойти с нами и принять это условие?

– Да я пойду с вами на любых условиях, – произнес Ферье с таким рвением, что даже суровые старейшины не смогли сдержать улыбку. Лишь лицо вождя осталось невозмутимым.

– Возьми их к себе, брат Стенгерсон, – произнес он. – Накорми и напои его и ребенка. Теперь твоей задачей будет обучить их нашей святой вере. А теперь вперед! Мы не можем дольше ждать! В Сион!

– В Сион! В Сион! – закричала толпа мормонов. Их клич подхватили остальные. Он пронесся по каравану, передаваясь из уст в уста и, перейдя в монотонный ропот, затих вдали. Защелкали кнуты, заскрипели колеса, огромные повозки пришли в движение, и вскоре уже весь караван снова потянулся через пустыню. Старейшина, которому поручили заботиться о двух путниках, отвел их в свою повозку и накормил.

– Вы останетесь здесь и через несколько дней оправитесь от своего утомительного путешествия. Между тем, запомните, что отныне и навсегда вы принадлежите к нашей вере. Так сказал Бригем Янг (Бригем Янг 1801–1877, следующий после Джона Смита руководитель мормонов), а его устами говорит Джозеф Смит, то есть глас Божий.

Глава 2

Цветок Юты

Неуместно будет здесь перечислять все тяжкие испытания и лишения, которые выпали на долю бежавших от преследований мормонов, прежде чем они нашли себе надежное пристанище. Они пробирались от берегов Миссисипи до западных отрогов Скалистых гор с неслыханным во всей истории упорством. Дикари, хищные звери, голод, жажда, усталость и болезни – словом, все те препятствия, которые природа ставила им на пути – они преодолевали с англосаксонской настойчивостью. Но все-таки долгий путь и бесконечные беды поколебали веру даже самых сильных из них. С большим облегчением они опустились на колени и принялись горячо молиться, увидев перед собой широкую, залитую лучами солнца долину Юты. Их вождь произнес, что это и есть земля обетованная, и отныне эти девственные земли принадлежат им.

Оказалось, что Янг не только непоколебимый вождь, но и талантливый руководитель. Скоро уже были составлены карты местности и разработан план будущего города. Вокруг города были разбиты участки под фермы, распределение которых происходило согласно занимаемому положению каждого. Пришло время торговли и ремесел. И, буквально очертя голову, многие торговцы занялись своим делом, а ремесленники – своим. Словно по волшебству вырастали городские улицы и площади. Мормоны осушали болота, ставили изгороди, расчищали поля и сеяли. А на следующее лето уже колосилась, созревая, золотистая пшеница. Все в этом странном поселение росло с необыкновенной быстротой. Но стремительнее всех поднимался ввысь храм в центре города. Казалось, он с каждым днем становится все больше и выше. Поселенцы воздвигали памятник Тому, кто провел их сквозь множество опасностей, и около храма с ранней зари до сумерек, не переставая, стучали молотки и визжали пилы.

Двое одиноких путников, Джон Ферье и маленькая девочка, которая волею судьбы стала его приемной дочерью, сопровождали мормонов до самого конца их тяжких скитаний. Маленькая Люси удобно путешествовала в повозке старейшины Стенгерсона, где вместе с нею разместились три жены мормона и его сын, упрямый, своевольный мальчик двенадцати лет. Детская душа очень податлива, и вскоре Люси, оправившись от удара, вызванного смертью матери, стала любимицей женщин и вполне привыкла к жизни на колесах, под парусиновой крышей. Кроме того, Ферье, окрепнув после тяжкого странствия, оказался знающим проводником и неутомимым охотником. Он быстро завоевал уважение своих новых товарищей, и когда скитания их подошли к концу, они единогласно решили, что Ферье заслуживает такого же участка плодородной почвы, как и остальные поселенцы. Самые большие участки получили Янг и еще четверо четверо человек, входящих в Совет старейшин – Стенгерсона, Кемболла, Джонстона и Дреббера.

На своем участке Ферье поставил добротный бревенчатый сруб, который со временем обрастал пристройками, пока не превратился в просторный дом. Ферье был человеком сметливым, практичным, и любое, даже самое трудное дело спорилось в его руках. Его железное здоровье позволяло ему трудиться на своей земле от зари до позднего вечера, поэтому и дела на его ферме шли отлично. За три года он стал богаче, чем его соседи, через шесть лет – он уже слыл состоятельным человеком, через девять его называли богачом, а через двенадцать лет во всем Солт-Лейк-Сити не нашлось бы и шести человек, способных с ним сравняться. От Большого соленого озера до горного хребта Уосатч имя Джона Ферье было самым известным.

У Ферье был только один недостаток, очень обижавший его единоверцев. Никакие доводы и уговоры не могли заставить его, по примеру остальных, завести нескольких жен. Он никогда не говорил о причине своего упорного отказа, но твердо продолжал настаивать на своем. Некоторые обвиняли его в неуважении к принятой религии, другие – в жадности и нежелании тратиться на содержание семьи. Некоторые же поговаривали, что он до сих пор не может забыть свою прошлую любовь, белокурую красавицу, до сих пор тоскующую по нему где-то на берегах Атлантики. Но как бы там ни было, Джон Ферье упорно оставался холостяком. Во всем же остальном он был верен религии поселенцев, и все знали его как человека прямого и честного.

Люси Ферье росла в огромном доме и во все делах помогала своему приемному отцу. Чистый горный воздух и целебный аромат сосен заменили юной девушке мать и нянек. С годами она становилась все выше и стройнее, румянец на ее щечках горел все ярче, а походка ее становилась все более упругой. И при виде гибкой девичьей фигурки, мелькавшей на пшеничных полях или скачущей на мустанге отца, которым Люси правила с грацей и непринужденностью истинной дочери Запада, в сердцах путников, проезжавших по дороге мимо фермы Джона Ферье, оживали давно забытые чувства. Постепенно бутон распустился, превратившись в прекрасный цветок, и в тот год, когда Джон Ферье стал самым богатым фермером, его дочь стала самой красивой девушкой Юты.

Конечно, отец не был первым из тех, кто заметил, что ребенок превратился в женщину. Отцы вообще редко замечают подобное. Это волшебное превращение произошло настолько плавно и незаметно, что невозможно было назвать его точной даты. Сама девушка узнает это последней, и не догадывается ни о чем, пока тембр голоса или легкое касание руки не заставляют все внутри нее трепетать. И она с улыбкой, гордо и с примесью страха, ощущает, что всю ее заполнило нечто неизвестное и огромное. Немногие способны забыть тот день и тот незначительный случай, ставший вестником этой перемены. То, что произошло с Люси Ферье – отнюдь не пустяк. Это происшествие повлияло на ее будущее и судьбы многих людей.

Стояло жаркое июньское утро. Мормоны трудились, как пчелы – недаром своей эмблемой они выбрали пчелиный улей. На полях и улицах города деловито гудели людские голоса. По пыльным дорогам тянулись длинные вереницы тяжело нагруженных мулов – все они шли на запад, потому как в Калифорнии вспыхнула золотая лихорадка, а дорога туда пролегала как раз через город Избранных. Туда же с дальних пастбищ двигались стада овец и мулов, тянулись вереницей усталые переселенцы. И людей, и животных в равной степени изматывало бесконечно долгое путешествие. Сквозь эту пеструю толпу, уверенно прокладывая себе путь, скакала Люси Ферье. Ее лицо раскраснелось, ветер развевал длинные каштановые волосы. Отец попросил ее съездить в город. Думая только о его поручении и о том, как она его выполнит, Люси с бесстрашием юности врезалась в самую гущу толпы. Усталые путники с удивлением смотрели ей вслед, и даже сдержанные индейцы, закутанные в меха, изменили своей выдержке – их, словно чудо, поразила красота бледнолицей девушки.

Она подъехала к окраине города, и неожиданно дорогу ей преградило огромное стадо. Гнали его шестеро диковатого вида пастухов. Не желая ждать, когда пройдет стадо, Люси, нетерпеливо подталкивая лошадь, попыталась проехать сквозь него. Но едва она успела въехать в образовавшийся проход, как позади нее животные снова сомкнулись, и она очутилась зажатой в движущийся поток свирепых, с угрожающе длинными рогами быков. Привыкшая управляться с быками, она не ударилась в панику и при каждой возможности погоняла лошадь в надежде пробить себе дорогу вперед. К несчастью, случайность это была или нет, но один бык боднул ее мустанга в бок. Конь Люси прошел в бешенство. Храпя от ярости, он взвился на дыбы, загарцевал и принялся беспокойно метаться. Люси неминуемо свалилась бы с лошади, не будь она такой умелой наездницей. С каждой секундой ситуация становилась угрожающей. Всякий раз, когда мустанг опускался на передние копыта, он натыкался на рога быков, разъяряясь от этого все больше и больше. Люси оставалось только одно – во что бы то ни стало удерживаться в седле, в противном случае ей грозила смерть под копытами мощных и перепуганных животных. Никогда еще Люси не оказывалась в столь опасных обстоятельствах, и не знала, что делать. Голова ее закружилась, рука, сжимавшая поводья, ослабела. Задыхаясь от пыли и запаха разгоряченных животных, она чуть было не выпустила поводья из рук, как вдруг рядом с ней послышался одобряющий голос и она поняла, что ей пришли на помощь. В этот момент мускулистая, загорелая рука дотянулась до узды мустанга и вскоре всадник, протискиваясь сквозь стадо быков, вывел коня на окраину города.

– Надеюсь, вы не пострадали, мисс, – почтительно произнес ее спаситель.

Она посмотрела на его темное, суровое лицо и весело рассмеялась.

– Я жутко струсила, – простодушно ответила Люси. – Никогда бы не подумала, что моего Пончо так испугает стадо быков.

– Слава Богу, вы удержались в седле, – убедительно произнес высокий, диковатого вида молодой парень, сидевший на крупной, чалой лошади. Одет он был в грубую охотничью куртку, а за плечами у него висела длинная винтовка. – Вы, наверное, дочь Джона Ферье? – заметил он. – Я видел, как вы выехали из дома. Когда вы его увидите, то спросите, помнит ли он Джеферсона Хоупа из Сент-Луиса. Если он тот самый Ферье, то они были очень дружны с моим отцом.

– Может быть, вам самому зайти и спросить у него об этом? – скромно произнесла девушка.

Молодому человеку это предложение явно понравилось, глаза его довольно блеснули.

– Я так бы и сделал, – произнес он. – Но мы два месяца были в горах, вид у нас для визитов неподходящий. Придется принять нас такими, как есть.

– Он с радостью вас примет, да и я тоже, – ответила Люси. – Он меня ужасно любит, и если бы меня растоптали эти быки, он никогда бы не пережил этого.

– Я тоже, – ответил ее собеседник.

– Вы?! Ну а вам-то какое до меня дело? Мы с вами даже не друзья.

После этих слов лицо охотника так помрачнело, что Люси громко рассмеялась.

– Простите, я совсем не то имела в виду, – произнесла она. – Конечно, вы теперь наш друг. И вы обязательно должны прийти к нам. А сейчас мне пора ехать, иначе отец никогда больше не доверит мне ни одного дела. До свиданья!

Джеферсон Хоуп-младший вернулся к своим спутникам хмурый и молчаливый. Они искали серебро в горах Невады и вернулись в Солт-Лейк-Сити в надежде, что им удастся набрать денег для разработки найденных ими залежей. Он не меньше остальных был занят этим делом, но сегодняшнее происшествие заставило молодого охотника думать о другом. Образ прекрасной девушки, юной и свежей, как ветерок Сьерры, покорил его пылкую, неукротимую натуру. Едва Люси исчезла из виду, как он понял, что в его жизни наступает переломный момент и с этой минуты никакая спекуляция серебром, ни что-нибудь другое не способно было затмить его новое, всепоглощающее чувство. Проснувшаяся в его сердце любовь не была внезапным, изменчивым капризом юности, а неистовой страстью человека с сильной волей и бурным темпераментом. Упорный и настойчивый, он привык добиваться того, чего хотел. И сейчас он всем сердцем поклялся, что так будет и на этот раз.

Он пришел к Джону Ферье в тот же вечер, и стал приходить так часто, что в доме его уже считали своим. Целых двадцать лет Ферье не выезжал за пределы долины и был с головой поглощен работой. С приходом Джеферсона Хоупа у него появилась ничтожная возможность узнать, что же происходит в мире. Молодой охотник мог многое рассказать, и делал он это так, что слушать его было интересно и отцу, и дочери. Он был пионером Калифорнии, знал множество необычных историй о том, как в те безумные и счастливые дни создавались и рушились целые состояния. Он разведывал пустынные земли, искал серебряную руду, был охотником и работал на ранчо. Джеферсон Хоуп всегда бросался навстречу самым опасным приключениям, где бы они не происходили. Вскоре он стал любимцем старого фермера, который всячески нахваливал его достоинства. В подобных случаях Люси помалкивала, но яркий румянец на ее щеках и светящиеся счастьем глаза красноречивее слов говорили о том, что ее юное сердце больше ей не принадлежит. Простодушный фермер не замечал этих многозначительных признаков, но они не укрылись от взгляда того, кому удалось завоевать ее любовь.

Однажды летним вечером Джеферсон Хоуп галопом промчался по дороге к ферме и остановился у ворот. Стоявшая на пороге дома Люси пошла к нему навстречу. Привязав лошадь к забору, он зашагал по дорожке.

– Люси, я уезжаю, – произнес он, взяв ее руки в свои, и нежно глядя ей в лицо. – Сейчас я не прошу тебя поехать со мной, но готова ли ты последовать за мной, когда я вернусь?

– А когда ты вернешься? – засмеялась она, краснея.

– Самое большее, через два месяца. Я приеду и увезу тебя с собой, дорогая. И никто не посмеет встать между нами.

– А как же отец? – спросила она.

– Он даст свое согласие, если дела на приисках пойдут хорошо. А я не сомневаюсь, что так и получится.

– Ну, раз уж вы с отцом обо всем условились, что мне остается делать…, – прошептала она, прижимаясь щекой к его широкой груди.

– Благодарю тебя, Господи! – произнес он хриплым голосом и, нагнувшись, поцеловал Люси. – Значит, решено. Чем дольше я остаюсь с тобой, тем труднее мне будет уехать. Остальные ждут меня в каньоне. До свидания, моя дорогая, до свидания! Через два месяца ты снова увидишь меня!

Наконец он оторвался от нее и, вскочив на коня, словно молния умчался прочь. Джеферсон ни разу не оглянулся назад, будто боялся, что стоит ему взглянуть на Люси, и он тут же останется. Стоя у ворот, она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Затем она пошла в дом, чувствуя, что во всей Юте нет никого счастливей ее.

Глава 3

Джон Ферье беседут с провидцем

Прошло три недели с тех пор, как Джеферсон Хоуп и его товарищи уехали из Солт-Лейк-Сити. Сердце Джона Ферье сжималось от тоски при мысли о возвращении молодого человека и о неотвратимой скорой разлуке с приемной дочерью. Однако счастливое лицо Люси было лучше всяких доводов, и он почти смирился с тем, что неизбежно должно произойти. Глубоко в душе он уже решил, что никакая сила не заставит его выдать свою дочь за мормона. Он считал, что мормонский брак – стыд и позор. И если он смог изменить свое мнение к остальным догмам мормонской церкви, то в вопросе брака он оставался непоколебим. Естественно, ему приходилось скрывать свои убеждения, потому как на Земле Святых в те дни было опасно иметь мнение, отличное от общепринятого.

Действительно, опасно. Причем настолько, что даже самые благочестивые из мормонов отваживались говорить о религии только шепотом. Боялись, что их слова будут неверно истолкованы, и это навлечет на них немедленную кару. Жертвы гонений сами стали преследователями, отличаясь страшной жестокостью. Ни севильская инквизиция, ни немецкий феемгерихт, ни тайные общества Италии не могли создать более грозной организации, чем та, которая мрачной сетью окутывала весь штат Юта.

Вдвойне страшнее делало эту организацию то, что она всегда оставалась совершенно невидимой, покрытой плотной завесой тайны. Казалось, она была всеведущей и всемогущей, действуя незримо и неслышно. Человек, восставший против Церкви, бесследно исчезал, и никто не знал, где он и что с ним произошло. Его жене и детям никогда не суждено было его увидеть и узнать, какие муки он испытал в руках своих тайных судей. За неосторожно оброненным словом или опрометчивым поступком следовало уничтожение, но никто не догадывался, какая страшная карающая сила творила суд и приводила в исполнение приговор. Не удивительно, что люди жили в постоянном страхе, даже в сердце пустыни боясь шепнуть кому-нибудь о своих мучительных сомнениях.

Сначала эта неуловимая и страшная сила карала только непокорных, тех, кто, приняв мормонскую веру, отступили от нее и попрали ее догмы. Вскоре, однако, все больше и больше людей ощущали на себе ее давление. У мормонов стало не хватать взрослых женщин, а без женского населения доктрина о многоженстве теряла всякий смысл. Поползли странные слухи – слухи об убийствах переселенцев, о разграблении лагерей в тех краях, где индейцы никогда не показывались. В гаремах старейшин появлялись новые женщины – тоскующие, плачущие, с застывшим на лице ужасом. Путники, задержавшиеся ночью в горах, рассказывали о шайках вооруженных людей в масках, незаметно крадущихся в темноте. Все эти сплетни и слухи обрастали фактами, приобретали очертания, подтверждались, подкреплялись, и наконец, получили определенное название. И по сей день на отдаленных ранчо на Западе имя «отряд данитов» или «ангелы-мстители» заставляют каждого трепетать от страха.

Узнав об этой организации, люди стали бояться ее еще больше, чем раньше. Никто не знал, кто эти безжалостные воины. Имена участников кровавых злодеяний, совершаемых во имя религии, хранились в глубокой тайне. Близкий друг, которому вы доверяли свои опасения по поводу Пророка и его миссии, мог, на самом деле, оказаться одним из тех, кто явится к вам ночью с огнем, мечем и жаждой отмщения. Поэтому каждый боялся своего соседа, не смея говорить о самом сокровенном.

В одно прекрасное утро Джон Ферье, собравшийся было ехать на поля, вдруг услышал стук щеколды. Выглянув в окно, он увидел идущего по дорожке полного, с рыжеватыми волосами мужчину средних лет. Сердце его сжалось – это был не кто иной, как сам великий Бригем Янг. Дрожа от страха, Ферье бросился к двери встречать главу мормонов. Он знал – подобный визит не сулит ничего хорошего. Янг холодно ответил на приветствие и с суровым лицом прошел вслед за ним в гостиную.

– Брат Ферье, – произнес он, усевшись и сверля фермера пронизывающим взглядом из под белесых ресниц. – Мы, истинно верующие, были тебе добрыми друзьями. Мы подобрали тебя, когда ты умирал от голода в пустыне, мы разделили с тобой пищу и кров, привезли в Долину Обетованную, предоставили хороший участок земли и, покровительствуя тебе, дали возможность разбогатеть. Не так ли?

– Так и есть, – ответил Джон Ферье.

– Вспомни, что мы потребовали взамен лишь одно – принять нашу истинную веру и во всем следовать нашим обычаям. Ты обещал нам это. Но, если правда то, что про тебя говорят, то ты нарушил свое обещание.

– И как же я нарушил его? – спросил Ферье, протестующее поднимая руки. – Разве я не вношу свою долю в общий фонд? Разве я не хожу в храм? Разве не…

– Где твои жены? – оглядываясь, спросил его Янг. – Позови их, я хочу с ними поздороваться.

– Это правда, я не женат, – ответил Ферье. – Но женщин мало, и есть те, кому они нужны больше, чем мне. Я не одинок: моя дочь заботиться обо мне.

– Я как раз хотел поговорить о твоей дочери, – произнес глава мормонов. – Она превратилась в самую прекрасную девушку во всей Юте и приглянулась некоторым достойным людям.

Эта новость заставила старого фермера насторожиться.

– Про нее ходят слухи, которым я, однако, не склонен верить – будто бы она обручена с каким-то язычником. Но все это, должно быть, сплетни, болтовня бездельников.

– Что гласит тринадцатая заповедь законов святого Джозефа Смита? «Каждая девица истинной веры должна стать женой избранного; если же она станет женой язычника, то совершит тяжкий грех». Не могу поверить, что ты, исповедующий истинную веру, позволишь своей дочери нарушить клятву.

Ферье молчал, нервно теребя в руке кнут.

– Это будет испытанием для твоей веры – так постановил Совет Четырех. Девушка молода, и мы не хотим лишать ее выбора, выдав за седого старца. У нас, старейшин, достаточно телок (Герберт С. Кембелл в одной из своих проповедей наградил этим «ласковым» эпитетом своих сто жен.), но мы должны обеспечить ими своих детей. У Стергерсона и Дреббера есть сыновья, и каждый их них будет рад привести твою дочь в свой дом. Пусть твоя дочь выберет одного из них. Они молоды, богаты и преданны нашей истинной вере. Что ты на это скажешь?

Сдвинув брови, Ферье продолжал молчать.

– Дай нам время все обдумать, – наконец произнес он. – Выходить замуж ей еще рано.

– У нее есть месяц на раздумья, – произнес Янг. – По истечению этого срока она должна дать ответ.

Подойдя к двери, он обернулся – лицо его пылало, глаза горели ненавистью.

– Если ты вздумаешь пойти против решения Священного совета Четырех, – гневно кричал он. – то пожалеешь, что твои и ее кости не истлели тогда в пустыне Сьерра Бланка!

Погрозив кулаком, лидер мормонов снова повернулся к двери, и Ферье услышал, как захрустели по посыпанной гравием дорожке его тяжелые шаги.

Он сидел, уперев локоть в колено, раздумывая над тем, как же сказать обо всем этом Люси. Вдруг он почувствовал, как мягкая ладонь легла ему на плечо и, обернувшись, увидел стоящую позади него дочь. Достаточно было взглянуть на ее бледное, испуганное лицо, что бы понять – Люси все слышала.

– Я ничего не могла поделать, – она ответила на недоумевающий взгляд отца. – Его голос гремел по всему дому. Ах, отец, отец, что же теперь мы будем делать?

– Ничего не бойся, – ответил он, прижимая ее к себе и ласково проводя своей широкой, натруженной ладонью по каштановым волосам дочери. – Как тебе кажется, ты не изменила свое решение начет этого малого?

В ответ она только всхлипнула и легонько пожала его руку.

– Нет, конечно, нет. Не хотел бы я услышать, что ты его разлюбила. Он славный парень и к тому же христианин, а, значит, гораздо лучше этих святош, несмотря на все их молитвы и проповеди. Завтра в Неваду отправляется еще одна партия старателей, и я найду способ ему передать, в какую беду мы попали. И если я, верно понял, этот парень примчится сюда быстрее телеграфной депеши.

Сквозь слезы Люси рассмеялась над таким сравнением.

– Он приедет и посоветует, как нам лучше быть. Но я боюсь за тебя, дорогой отец. О тех, кто осмелился нарушить приказ Пророка, рассказывают страшные вещи… с этими людьми обязательно случается что-нибудь ужасное.

– Но мы и не идем наперекор ему, – ответил ее отец. – А дальше видно будет. У нас впереди целый месяц. А потом нам лучше будет бежать из Юты.

– Покинуть Юту?!

– Похоже, так.

– Но как же быть с фермой?

– Постараемся что можно продать, а остальное – пусть пропадает. Сказать по правде, Люси, я уже давно об этом подумывал. Не могу я ни перед кем пресмыкаться, как здешний народ пресмыкается перед этим Пророком. Я свободный американец, и все это не по мне. Думаю, я слишком стар, что бы переучиваться. А если он начнет шататься вокруг нашей фермы, то может встретить хороший заряд картечи.

– Но они не дадут нам уехать! – попыталась возразить дочь.

– Дождемся приезда Джеферсона и все уладим. А ты пока ни о чем не беспокойся, девочка моя, а то у тебя опухнут глазки и мне попадет от твоего жениха. Не о чем беспокоиться, никакая опасность нам не грозит.

Джон Ферье уверенным тоном утешал ее, но она не могла не заметить, что этой ночью он тщательно запер все двери, а потом осторожно почистил и зарядил висевшее у него над кроватью старое, ржавое ружье.

Глава 4

Побег

На следующее утро после разговора с Пророком мормонов Джон Ферье отправился в Солт-Лейк-Сити. Разыскав своего знакомого, который отправлялся в горы Невады, он передал ему письмо для Джеферсона Хоупа. В нем Ферье написал о грозящей им опасности и просил, чтобы Джеферсон возвращался как можно быстрее. Отдав письмо, он успокоился, повеселел и отправился домой с легким сердцем.

Подъезжая к ферме, Джон удивился – к столбам ворот были привязаны две лошади. Едва он зашел в дом, как увидел непринужденно расположившихся в гостиной двоих молодых людей. Ферье оторопел. Один из гостей, с бледным, вытянутым лицом, развалился в кресле-качалке, положив ноги на камин. Другой, с бычьей шеей и мясистым, с грубыми чертами лицом стоял напротив окна и, засунув руки в карманы, насвистывал популярный гимн. Оба небрежно кивнули вошедшему Ферье и молодой человек, сидевший в кресле-качалке, первым начал разговор.

– Возможно, ты с нами не знаком, – произнес он. – Он – сын Старейшины Дреббера, а я – Джозеф Стенгерсон, который путешествовал в вами по пустыне, когда Господь протянул руку и привел вас к истинно верующим.

– Точно так же Он приведет к нам и все остальные народы, – произнес второй гнусавым голосом. – Он мелет медленно, но мелко.

Джон Ферье с неприязнью поклонился. Он предполагал, кто эти незваные гости.

– По совету своих отцов, – продолжал Стенгерсон, – мы пришли просить руки твоей дочери. Она должна выбрать одного из нас. Но у меня больше шансов стать мужем твоей дочери – у брата Дреббера семь жен, тогда как у меня всего лишь четыре.

– Как бы не так, брат Стенгерсон! – воскликнул второй. – Дело не в том, сколько у каждого из нас жен, а сколько мы сможем обеспечить. Мой отец отдал мне свои мельничные заводы, и я теперь очень богат.

– Но в будущем я стану более обеспеченным, – горячо воскликнул Стенгерсон. – Когда мой отец уйдет в царство Божье, мне по наследству перейдут его дубильная мастерская и кожевенный завод. И потом, я старше тебя и выше по положению.

– Пусть решает невеста, – возразил Дреббер-младший, усмехаясь своему отражению в зеркале. – Мы предоставим ей такое право.

Пока молодые люди похвалялись своими достоинствами, Джон Ферье, кипя от злости, молча стоял в дверях. Он горел желанием пройтись кнутом по спинам своих гостей.

– Взгляните-ка сюда, – произнес, наконец, Джон Ферье, шагнув им навстречу. – Вы придете только тогда, когда позволит моя дочь. Но до тех пор я не желаю видеть ваши рожи в своем доме.

Молодые мормоны смотрели на него в полном недоумении. По их понятиям, спор между двумя женихами из-за девушки делают большую честь не только самой невесте, но и ее отцу.

– У вас есть два способа покинуть мой дом, – крикнул Ферье. – Один – через дверь, а второй – через окно. Какой же из них вы предпочтете?

Его загорелое лицо было перекошено от злости, а огромные, выглядевшие угрожающе кулаки заставили незадачливых визитеров вскочить на ноги и поспешно ретироваться. Старый фермер проводил их до выхода.

– Обязательно дайте мне знать, как только решите, кто же из вас жених, – с издевкой крикнул он им вслед.

– Ты еще поплатишься за это! – воскликнул Стенгерсон, побелев от злости. – Ты бросил вызов Пророку и Совету Четырех и будешь раскаиваться в этом до конца своих дней!

– Тебя тяжко покарает рука Господня! – кричал Дреббер-младший. – Он восстанет и сотрет тебя в порошок!

– Это мы еще посмотрим, чья рука кого покарает! – с гневом воскликнул Ферье и бросился было наверх за ружьем, но Люси удержала его за руку. Прежде чем ему удалось высвободиться, копыта лошадей застучали по дорожке, и Ферье понял – догнать этих молодчиков ему не удастся.

– Мерзавцы! – воскликнул он, вытирая пот со лба. – Я бы скорее увидел тебя в гробу, чем в гареме одного из них, девочка моя!

– Я согласна с тобой, отец, – храбро ответила девушка. – И к тому же скоро сюда приедет Джеферсон.

– Да, ждать нам его осталось недолго. И чем скорее, тем лучше – мы не знаем, что они сделают в следующий раз.

Безусловно, именно в этот момент мужественный старый фермер и его приемная дочь больше всего нуждались в совете и поддержке. За всю историю существования поселения еще ни разу никто не ослушался вынесенного Советом Старейшин решения. Если даже за мельчайшие провинности наказание было столь строгим, то чего мог ожидать бунтарь Ферье? Он прекрасно знал, что деньги и занимаемое положение его не спасут. Люди более богатые и влиятельные, чем он, внезапно бесследно исчезали, а все их имущество переходило к церкви. Ферье был храбрым человеком, но мысль о нависшей над ним незаметной, словно тень, угрозе заставляла его трепетать. Если бы он смог встретиться с опасностью лицом к лицу! Но время, проводимое в тревожном ожидании возмездия, начисто лишало его мужества. Однако, он тщательно скрывал свои чувства от дочери, убеждая ее, что все в порядке. Но Люси очень любила отца и без слов научилась понимать, что у него на душе. Она ясно видела, что все не так хорошо, как он старается показать.

Ферье ожидал, что Янг обязательно должен выразить недовольство его поступком. Он не ошибся, хотя сделано это было в довольно непривычной манере. Проснувшись на следующее утро, он с удивлением обнаружил у себя на покрывале приколотый на уровне груди клочок бумажки. На нем неровными, крупными буквами было написано: «На то, что бы искупить свою вину, у тебя осталось двадцать девять дней. А потом…».

Это многоточие было страшнее любой угрозы. Джон никак не мог догадаться, как же все-таки записка попала в комнату? Прислуга спала в отдельной пристройке, а окна и двери были закрыты. Он смял бумажку, а дочери ничего не сказал. Но отныне в его душе поселился страх. Двадцать девять дней осталось до конца месяца, то есть срока, назначенного Янгом. Какую мощь, какое мужество нужно иметь, чтобы победить врага, вооруженного столь таинственной силой? Ведь пока Джон Ферье спал, рука, что приколола эту записку, могла пронзить его сердце, и он никогда не узнал бы своего убийцу.

Следующее утро напугало его гораздо больше. Они с дочерью только что сели завтракать, когда Люси вдруг, вскрикнув от неожиданности, указала наверх. На потолке коряво, очевидно, головешкой, были написаны цифры «28». Дочь недоумевала, что бы это могло означать, но отец ничего объяснять ей не стал. На этот раз он просидел с винтовкой всю ночь, но так ничего и не заметил. На утро он снова обнаружил теперь уже приколотую к двери бумажку с огромными цифрами «27».

Так проходил день за днем, и каждое утро он убеждался, что незримые враги аккуратно отсчитывают срок, оставляя в самых неожиданных местах напоминание о том, сколько же дней осталось до трагической развязки. Иногда роковые надписи появлялись на стенах, иногда – на полу, а порой маленькие листки бумаги обнаруживались приколотыми к воротам или забору, окружавшему сад. Как не старался Джон Ферье быть бдительным, но так и не смог определить, откуда берутся эти ежедневные предупреждения. И каждый раз, увидя эти зловещие знаки, он испытывал мучительный суеверный страх. Теперь уже Ферье походил на затравленного зверя. Он исхудал, потерял сон, в глазах его поселился постоянный ужас.

Двадцать дней постепенно сократились до пятнадцати, в свою очередь, пятнадцать превратились в десять, но от Джеферсона Хоупа как и прежде не было никаких известий. Количество отпущенных на раздумья дней непоправимо таяло. Едва заслышав стук копыт по дороге или крики всадника, старый фермер бежал к воротам в надежде, что, наконец-то, пришла помощь. И вот, когда от пяти дней осталось четыре, а потом и три, он окончательно пал духом и потерял всякую надежду на избавление. Ферье прекрасно понимал, что один, да еще практически не зная гор, кольцом охватывающих поселение, он совершенно беспомощен. Проезжие дороги сейчас зорко просматривались и охранялись, и никто не мог пройти по ним без специального разрешения Совета Четырех. Куда ни поверни, нет возможности скрыться от нависшей над ним смертельной опасности. Но ничто не могло поколебать его твердого решения скорее расстаться с жизнью, чем обречь свою дочь на унизительную жизнь.

Вечером Джон Ферье, уйдя с головой в размышления, тщетно пытался найти выход из сложившейся ситуации. Сегодня он обнаружил на стене дома цифру «2». Следующий день должен стать последним. Что будет с ними дальше? Воображение рисовало ему ужасные картины. А дочь – что станет с ней, когда его уже не будет рядом? Неужели нет способа вырваться из наброшенный на них невидимой петли? Положив голову на стол, он рыдал над своим бессилием.

Но что это? Неожиданно раздался слабый стук – негромкий, но вполне отчетливый в окружающей ночной тишине. Звук этот шел от двери. Ферье вышел в прихожую и внимательно прислушался. Несколько мгновений ничего не было слышно, а затем тихий, ясно различимый стук повторился. Очевидно, кто-то негромко постукивал по дощатой двери. Неужели это таинственный убийца пришел исполнить приговор секретного трибунала? Или это напоминание о том, что наступает последний день отсрочки исполнения уже вынесенного приговора? Ферье подумал, что обычная смерть гораздо лучше подобной мучительной неизвестности, заставляющей сердце сжиматься в тревоге при каждом шорохе. Шагнув вперед, Ферье поднял щеколду и открыл дверь.

Снаружи все было спокойно и тихо. Стояла прекрасная ночь, над головой ярко светили звезды. Фермер оглядел маленький, огороженный решеткой садик перед домом – но ни там, ни на улице не было ни души. Разочарованно вздохнув, Ферье посмотрел направо, затем налево, и вдруг случайно глянул вниз – прямо у его ног ничком на земле, раскинув в стороны руки и ноги, лежал человек.

Ферье, прижав руки ко рту, в ужасе отпрянул к стене. Первой его мыслью было то, что этот человек ранен или мертв. Но тот быстро и бесшумно, словно змея, пополз прямо в дом. Оказавшись в прихожей, человек вскочил на ноги и закрыл дверь – удивленный фермер узнал твердое, решительное лицо Джеферсона Хоупа.

– Господи! – воскликнул Джон Ферье. – Как ты меня напугал! Но почему ты добирался ползком?

– Дайте мне поесть, – прохрипел Хоуп. – У меня не было ни крошки во рту двое суток.

С этими словами он жадно набросился на оставшееся после ужина холодное мясо.

– Как Люси? – спросил он, наевшись.

– Хорошо. Она не осознает всю опасность, которой мы подвергаемся, – ответил отец.

– Это даже к лучшему. Дом просматривается со всех сторон – вот почему мне пришлось ползти. Они, конечно, хитры, но охотника из Ушо им не поймать.

Почувствовав, что теперь у него есть преданный союзник, Ферье словно переродился. Он схватил жесткую ладонь парня и крепко стиснул.

– Такими, как ты, можно только гордиться, – произнес он. – Не многие бы отважились разделить с нами такую беду.

– Что верно, то верно, – ответил молодой охотник. – Я вас очень уважаю, но будь вы один замешаны в этом деле, я бы дважды подумал, прежде чем сунуться в это осиное гнездо. Я приехал только ради Люси, и пока Джеферсон Хоуп ходит по земле, ни один волосок не упадет с ее головы.

– Что мы будем делать?

– Завтра – последний день назначенной отсрочки, и если сегодня не покинуть ферму – вы погибли. В Орлином ущелье, нас ждут две лошади и мул. Сколько у вас денег?

– Две тысячи золотом и пять тысяч банкнотами.

– Отлично. У меня почти столько же. Нам необходимо пробраться через горы в Карсон-сити. А теперь разбудите Люси. Хорошо, что слуги спят не в доме.

Ферье пошел помочь дочери собраться в дорогу, а тем временем Джеферон Хоуп сложил в узелок всю провизию, какая нашлась в доме, и налил воды в глиняные кувшины. Он знал, что в горах источников мало, да и находятся они далеко один от другого. Он едва успел закончить все необходимые приготовления, кок вошли фермер с дочерью. Она уже оделась и была готова немедленно отправиться в путь. Влюбленные впопыхах обменялись красноречивыми взглядами – сейчас была дорога каждая минута, а впереди их ждало еще много дел.

– Нам пора отправляться, – произнес Джеферсон негромко. Решительность его тона говорила о том, что молодой охотник прекрасно осознает, сколь опасно их путешествие. И Джеферсон Хоуп сдаваться не собирается.

– Передний и задний выходы просматриваются, но если действовать осторожно, мы может уйти через боковое окно, и дальше по полю. Выйдем на дорогу, а оттуда всего две мили до Орлиного ущелья, где нас и ожидают лошади. К рассвету мы уже будем на половине пути через горы.

– А если нас остановят? – спросил Ферье.

Хоуп похлопал по рукоятке револьвера, торчащей из-под куртки.

– Если их окажется очень много, то пару-тройку мы заберем с собой, – ответил он, мрачно усмехнувшись.

Весь свет в доме погасили. Ферье высунулся из темного окна и посмотрел на свои поля, которые он сейчас покидал навсегда. Старый фермер очень долго переживал, но понял, что потеря фермы неизбежна. Честь и счастье его дочери были дороже утраченного состояния. Весь мир вокруг дышал спокойствием и счастьем. Вслушиваясь в убаюкивающий шелест деревьев, всматриваясь в широко раскинувшиеся пшеничные поля, Джону Ферье с трудом верилось, что где-то там притаилась смерть. Но побледневшее, напряженное лицо молодого охотника красноречиво говорило о том, что около дома кроется достаточно опасностей, и излишняя осторожность не помешает.

Ферье взял сумку с деньгами, Джеферсон – скудный запас пищи и воды. Люси же прихватила с собой только маленький сверток с дорогими сердцу вещицами. Открыв без единого звука окно, беглецы с тревогой ждали, когда облако закроет небо. Затем осторожно, по одному они спустились в маленький садик. Припав к земле и тяжело дыша, они пробирались по саду, пока, наконец, не очутились под спасительной тенью изгороди. Обогнув изгородь, беглецы достигли выходящего на кукурузные поля пролома. Неожиданно Джеферсон схватил своих спутников за руки и потянул к земле. Слившись с тенью изгороди, они лежали, дрожа от страха и боясь пошевелиться.

Сейчас их спасло то, что выросший в прериях Джеферсон Хоуп обладал невероятно острым слухом. Он и его друзья успели припасть к земле, прежде чем в нескольких метрах от них уныло прокричала горная сова. Тот час же ей где-то совсем рядом ответила другая. Вдруг в проеме, куда как раз и стремились наши друзья, возникла темная, незаметная фигура, жалобный крик совы повторился – и из темноты показался еще один человек.

– Завтра в полночь, – произнес первый, по-видимому, начальник. – Когда трижды прокричит козодой.

– Хорошо, – ответил второй. – Сказать брату Дребберу?

– Скажи ему, а он пусть передаст остальным. Девять к семи!

– Семь к пяти! – откликнулся второй, и две фигуры бесшумно скрылись, каждый разойдясь в свою сторону. Вероятнее всего, их последние слова были паролем и отзывом. Лишь только их шаги затихли вдали, Джеферсон Хоуп вскочил на ноги, помог своим спутникам миновать пролом и что есть духу помчался по полю. Он поддерживал и помогал Люси тогда, когда девушка слабела и вбивалась из сил.

– Скорее! Скорее! – то и дело шептал он. – Мы миновали линию часовых. Теперь все зависит от быстроты наших ног. – Быстрее!

Выйдя, наконец, на дорогу, где идти было гораздо легче, беглецы зашагали быстрее. Лишь однажды им кто-то попался навстречу, но они успели скользнуть в поле и таким образом, избежать опасности. Не доходя до города, охотник свернул на ведущую в горы узкую и каменистую тропинку. В кромешной темноте над ними возвышались две черные зубчатые вершины, разделенные узким ущельем – это и было Орлиным ущельем, где их ждали лошади. С безошибочным чутьем Джеферсон провел своих спутников мимо громадных валунов по высохшему руслу к укромному месту среди скал, где и поджидали их верные животные. Девушку усадили на мула, держа в руке мешок, старый Ферье сел на лошадь, а Джеферсон Хоуп, взяв другую лошадь под уздцы, повел ее по крутой, обрывистой тропке.

Это был очень трудный путь для тех, кто не привык к путешествиям среди дикой природы. С одной стороны на тысячу футов взметнулась ввысь громадная скала, черная, суровая, с длинными, похожими на ребра окаменевшего чудовища, столбами из базальта, стоящими вдоль отвесной стены. С другой стороны беспорядочно громоздились валуны, пройти по которым просто невозможно. А в середине петляла тропа, местами такая узкая, что проехать по ней можно было по одному, друг за другом, и настолько каменистая, что преодолеть ее мог только лишь опытный наездник. Но, несмотря на все опасности, беглецы воспрянули духом – с каждым шагом увеличивалось расстояние, разделявшее их и страшную тираническую власть, от которой они пытались спастись.

Но вскоре они воочию убедились в том, что все еще находятся на территории Святых. Они как раз подъехали к самому глухому месту на всем пути, как вдруг девушка испуганно вскрикнула и указала наверх. Над тропинкой, на вершине скалы на фоне неба четко вырисовывался силуэт часового. Он тоже заметил приближающихся путников. «Стой! Кто идет?» – прогремел в тишине над равниной его грозный окрик.

– Путники из Невады, – ответил Джеферсон Хоуп, не снимая руки с лежащего поперек седла ружья.

Часовой, взведя курок, сурово смотрел сверху на путников. Видимо, не удовлетворившись их ответом, он спросил:

– Кто дал разрешение?

– Священный Совет четырех, – ответил Ферье. Достаточно прожив среди мормонов, Ферье знал, что это самый высший и авторитетный орган власти.

– Девять к семи, – крикнул часовой.

– Семь к пяти, – быстро ответил Джеферсон Хоуп, вспомнив подслушанный в саду пароль.

– Проезжайте, и да хранит вас Господь, – услышали они голос сверху. После того, как они миновали пост, тропа расширилась, и лошади перешли на рысь. Обернувшись, беглецы увидели одинокого человека, который стоял на скале, опершись на ружье. И, может быть, они только сейчас осознали, что владения Избранного народа остались позади. Вереди их ждала свобода.

Глава 5

Ангелы-мстители

Всю ночь они передвигались по крутым, извилистым ущельям и узким, каменистым тропам. Не раз они сбивались с пути, но благодаря Джеферсону, отлично знающему горы, они вновь и вновь быстро возвращались на свою стезю. Наступил рассвет, и взорам путников открылось зрелище удивительной и в тоже время дикой красоты. Со всех сторон их обступили горные вершины, каждая из которых словно выглядывала из-за плеча друг друга, пытаясь увидеть, что же лежит за далеким горизонтом. Горные склоны были настолько крутыми, что сосны и лиственницы словно нависали над головами путников, едва не касаясь земли. Кащзалось, что стоит только подуть легкому порыву ветра, как деревья будут сброшены вниз. И это не пустые опасения – бесплодная равнина была сплошь усеяна деревьями и валунами, упавшими сверху. И даже когда беглецы проезжали по долине, огромная скала с хриплым грохотом обрушилась вниз, разбудив в молчаливых тесных ущельях такое громкое эхо, что испуганные лошади поскакали быстрее.

Над горизонтом медленно вставало солнце, одну за другой зажигая вершины гор, словно фонарики на празднике, пока все они не засияли алым пламенем зари. Путники невольно залюбовались этим величественным зрелищем – оно, наполнив их восторгом, придало им новые силы. Около водного потока, стремительно несущегося из ущелья, они наскоро позавтракали и напоили лошадей. Люси и ее отец нуждались в более продолжительном отдыхе, но Джеферсон Хоуп был неумолим.

– Они уже скоро нападут на наш след, – произнес он. – Все зависит от того, как быстро мы сможем ехать. Доберемся до Карсона – там будем отдыхать хоть всю жизнь.

Весь день они пробирались по тропам и, по их подсчетам, от врагов их отделяло более тридцати миль. К вечеру они нашли приют под нависшей скалой, уступы которой смогли хоть немного прикрыть путников от пронизывающего ветра. Здесь теснее прижавшиеся и согревшиеся путники ненадолго заснули, а встав еще до рассвета, снова двинулись в путь. Они не заметили никаких признаков преследования, и Джеферсон Хоуп начал подумывать о том, что им удалось вырваться из лап страшной организации, гнев которой они навлекли на себя. Он, видимо, и не догадывался, насколько далеко способна проникать ее всемогущая рука и как скоро она может схватить и раздавить их.

К середине второго дня после побега их скудный запас пищи подошел к концу. Это не доставляло особого беспокойства молодому охотнику, поскольку для него пребывание в горах всегда было лишь игрой, вызовом судьбе. Ему и раньше приходилось добывать себе пищу, полагаясь лишь на меткость своего выстрела. Выбрав укромное место и набросав несколько веток, Джеферсон развел костер, чтобы хоть как-то помочь своим спутникам согреться. Ведь теперь они находились на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря – здесь воздух намного холоднее, чем на равнине. Привязав лошадей и попрощавшись с Люси, он перекинул через плечо винтовку и отправился на поиски какой-нибудь дичи. Оглянувшись, он увидел, что старик и девушка наклонились над костром, а лошади и мул неподвижно стоят за ними. Он прошел пару шагов и окружающие скалы скрыли их из виду.

Он безуспешно шел по равнине милю за милей, хотя по следам, оставленным на стволах деревьев, да и по кое-каким другим приметам он решил, что в этих местах в изобилии водятся медведи. Наконец, после нескольких часов бесплодных поисков, он, отчаявшись, почти уже собрался возвращаться назад, когда вдруг увидел то, что заставило его сердце радостно забиться. На вершине скалы, всего в трехстах – четырехстах футах над ним, стояло животное, на первый взгляд, похожее на овцу, вооруженную парой внушительных рогов. Большерогий козел – а именно так его называют – был, очевидно, вожаком стада, которое от охотника скрывали скалы. К счастью, вожак смотрел в другую сторону и не заметил охотника. Лежа ничком на камнях, Джеферсон приставил ружье к скале и долго целился, прежде чем нажать на спусковой крючок. Животное прыгнуло, замерло над скалой в воздухе и с грохотом рухнуло вниз, на землю.

Туша оказалась настолько тяжелой, что охотник решил вырезать бедро и бок, а остальное оставить. Взвалив на плечи свой трофей, он поспешил в обратный путь, поскольку мгла постепенно окутывала горы. Он с трудом двинулся в путь, понимая, однако, что самое трудное еще впереди. Но, пройдя несколько шагов, он вдруг понял, что увлекшись охотой, забрел очень далеко от хорошо знакомых месть и отыскать ту тропинку, по которой он пришел сюда, будет не так-то просто. Долину, в которой он оказался, пересекали многочисленные горные ущелья, настолько похожие друг на друга, что невозможно было отличить одно от другого. Он прошел милю, а может и больше, пока не очутился возле горного потока, которого, он был абсолютно уверен, раньше никогда не видел. Убедившись, что он пошел не по тому пути, молодой охотник направился по другой тропинке. Но результат оказался столь же неутешительным. В горах ночь наступает быстро, и уже почти стемнело, когда, наконец, ему удалось отыскать похожее ущелье. Но и тут ему потребовалось немало усилий, чтобы не сбиться с пути – луна еще не взошла, а по обе стороны тропинки нависали безмолвные скалы, за которыми сгущался мрак. Сгибаясь под тяжкой ношей, усталый, он, спотыкаясь, брел вперед, подгоняя себя мыслью о том, что каждый шаг приближает его к встрече с возлюбленной, и что мяса, которое он несет, хватит им до конца путешествия.

Теперь он добрался до ущелья, в котором оставил своих спутников. Даже в темноте он узнал знакомые контуры окружавших его скал. Старик и девушка, наверняка, сильно его заждались, ведь он отсутствовал почти пять часов. Ощущая огромную радость на душе, он приложил ко рту руки – громкое эхо далеко разнесло его ликующий клич, которым он возвещал о своем приходе. Джеферсон Хоуп замолчал и прислушался. Но ответа не было, его крику вторило лишь эхо в мрачном, пустынном ущелье. Он кричал снова и снова, но друзья, которых, он оставил совсем ненадолго, так ему и не ответили. Неясный, беспричинный страх охватил его, и он с безумной скоростью рванулся вперед, бросив драгоценную ношу.

Обогнув скалу, он увидел площадку, на которой разводил костер. В нем еще тлела кучка золы, но, очевидно, после его ухода никто не поддерживал огонь. Все та же мертвая тишина царила вокруг. Охватившие его поначалу смутные опасения сменился уверенностью, и он в отчаянье закричал. Около тлеющего костра было пусто – животные, старик, девушка – все бесследно исчезли. Пока он плутал по горам, сюда нагрянула беда – беда, поглотившая их и не оставившая никаких следов.

У Джеферсона Хоупа, потрясенного страшным ударом, вдруг потемнело в глазах, голова закружилась и чтобы не упасть, ему пришлось опереться на винтовку. Однако, он был волевым человеком и быстро поборол минутную слабость. Вытащив из почти потухшего костра тлеющую головешку, он подул на нее и принялся осматривать маленький лагерь. Вся земля вокруг была истоптана конскими копытами – значит, на беглецов напал большой отряд всадников, а по направлению следов было видно, что отсюда вся группа повернула обратно в Торки-террас. Они, вероятнее всего, увезли с собой обоих – и старика, и девушку. Он почти уже убедил себя, что именно так и случилось, как вдруг неизъяснимая тревога словно кольнула его сердце, а его нервы напряглись до предела. Немного поодаль он неожиданно заметил небольшую кучку красноватой земли – прежде он ее здесь не видел. Сомнений не было – это недавно засыпанная могила. Молодой охотник подошел ближе – из земли торчала палка, в расщепленный конец, которой был вставлен литок бумаги. Джеферсон прочел краткую, но исчерпывающую надпись.

Джон Ферье

из Солт-Лейк-Сити

умер 4 августа 1860

Значит, храброго старого фермера, с которым он не так давно расстался, уже нет в живых, и это – все, что напоминало о нем. Джеферсон Хоуп дико оглянулся вокруг, ища вторую могилу. Но ее не оказалось. Значит, эти чудовища забрали Люси с собой, и она обречена стать одной из множества жен в гареме сына Старейшины. Поняв, что ее судьба решена, и он бессилен изменить ее, Хоуп горько пожалел о том, что не лежит сейчас вместе со стариком в этой тихой могиле.

Но его деятельная натура вновь победила нахлынувшую от отчаянья апатию. Если Люси навсегда потеряна для него, то он может посвятить свою жизнь мести. Наряду с безграничным терпением и упорством, которыми обладал Джеферсон Хоуп, он был человеком злопамятным и мстительным – наверное, эти черты характера он унаследовал от индейцев, среди которых вырос. Стоя у потухшего костра, он почувствовал, что только неотвратимое возмездие, совершенно собственной рукой, поможет пережить ему постигшее его горе. Он решил, что отныне и навсегда его сильная воля и неутолимая энергия будут посвящены этой цели. Бледный и мрачный, он вернулся туда, где бросил свою добычу, развел огонь и приготовил себе еду на несколько дней. Затем, засунув еду в мешок, несмотря на усталость, он отправился через горы по следам ангелов-мстителей.

Пять дней, сбивая ноги и падая от изнеможения, брел он по тому же пути, по которому еще недавно ехал на лошади. На шестой день он подошел к Орлиному ущелью, от которого начался их неудачный побег. Внизу он увидел логово мормонов. Исхудавший, в рваной одежде, Джеферсон Хоуп оперся на винтовку и молча погрозил кулаком широко раскинувшемуся под ним городу. Он заметил, что главные улицы украшены флагами – по всем признакам, в городе какое-то торжество. Джеферсон стоял, размышляя, что же это мог быть за праздник, как вдруг послышался стук копыт и к нему подъехал всадник. Он узнал в нем мормона по имени Купер, которому не раз оказывал услуги. Он заговорил с ним в надежде узнать хоть что-нибудь о судьбе Люси.

– Я – Джеферсон Хоуп, – произнес он. – Ты меня не помнишь?

Мормон посмотрел на него с нескрываемым удивлением – в этом оборванном, грязном путнике с мертвенно-бледным лицом и свирепым взглядом поистине было трудно узнать щеголеватого молодого охотника. Наконец-то всадник его узнал, и изумление на его лице сменилось ужасом.

– Ты с ума сошел! Тебе нельзя сюда приходить! – воскликнул он. – За то, что я говорил с тобой, я могу поплатиться жизнью. Священный Совет приказал арестовать тебя за то, что ты помог бежать Ферье и его дочери.

– Не боюсь я ни вашего Совета, ни его приказов! – резко ответил Хоуп и уже спокойнее продолжил. – Ты должен что-нибудь знать о ней, Купер. Ради всего святого, умоляю, ответь мне хоть на пару вопросов. Ведь мы всегда были друзьями. Только, ради бога, не откажи мне в этой просьбе.

– Спрашивай, но только побыстрее, – неохотно произнес мормон. – Даже у скал есть глаза и уши.

– Что стало с Люси Ферье?

– Вчера ее обвенчали с младшим Дреббером. Эй, парень, да что с тобой, на тебе будто лица нет?

– Со мной все в порядке, – с трудом проговорил Хоуп бескровными губами и опустился на камень. – Ты сказал, обвенчали?

– Церемония состоялась вчера – потому-то и флаги вывесили возле храма. Между Стергерсоном и Дреббером вышел спор, кому она достанется. Эти двое были в отряде, посланном, чтобы поймать беглецов. Стергерсон застрелил ее отца, что давало ему некоторые преимущества, но у Дреббера была сильная поддержка в Совете, и Провидец отдал девушку ему. Только, думается мне, все это ненадолго – вчера я видел на ее лице печать смерти. Не женщина стояла в церкви, а привидение. – Ты что, уходишь?

– Да, – произнес Джеферсон Хоуп, поднявшись с камня. – Его суровое, непроницаемое, лицо, казалось, было высечено из мрамора, лишь в глазах горел зловещий огонь.

– Куда же ты пойдешь?

– Не важно, – ответил он и, перекинув через плечо винтовку, зашагал к ущелью, а оттуда – в самое сердце диких гор, в логово диких зверей. Но и там, среди них, не было зверя более опасного и свирепого, чем сам охотник.

Предсказание мормона в точности сбылось. Была ли тому причиной страшная смерть отца или ненавистное замужество, к которому ее принудили, но бедняжка Люси ходила с опущенным взглядом, постепенно гасла и через месяц умерла. Ее отупевшего от пьянства мужа, женившегося на ней, в основном, из-за денег Ферье, не очень-то огорчила ее безвременная кончина. Люси оплакивали его жены, по обычаю мормонов всю ночь перед погребением просидевшие около ее гроба. Едва забрезжил рассвет, дверь распахнулась, и в комнату к перепуганным, удивленным женщинам вошел дикого вида, одетый в лохмотья косматый человек. Не обращая внимания на жавшихся друг к другу женщин, он подошел к бездыханному телу, в котором еще недавно жила чистая душа Люси Ферье. Наклонившись, он трепетно поцеловал ее в холодный лоб и, схватив за руку, снял с пальца обручальное кольцо.

– Она не ляжет в могилу с этим кольцом! – яростно прорычал он, и прежде, чем женщины успели позвать на помощь, он бросился на лестницу и исчез.

Все это случилось настолько быстро и неожиданно, что женщины, ставшие свидетелями необычной сцены, и сами засомневались – случаем, не привиделось ли им. И уж тем более, никогда бы им не убедить других в том, что все именно так и произошло, если бы не одна деталь: маленький золотой ободок, символ брака, бесследно исчез с пальца Люси.

Несколько месяцев Джеферсон Хоуп жил в горах. Почти одичавший, он постоянно вынашивал овладевший им полностью план мести. В городе поползли слухи о том, что в безлюдных горных ущельях поселилось странное существо, время от времени рыщущее по окраине города. Однажды в дом к Стенгерсону влетела пуля и расплющилась о стену всего в футе от его головы. Другой раз на проходившего под скалой Дреббера свалился камень, и он чудом избежал смерти, мгновенно упав лицом на землю. Двое молодых мормонов сразу догадались, кто и по какой причине пытается их убить. Они отправились в горы в надежде захватить или убить своего врага, но безуспешно. Затем они из предосторожности решили нигде не появляться поодиночке и не выходить из дома после полуночи. Ко всему прочему, каждый поставил около своего дома часовых. Постепенно они перестали соблюдать эти предосторожности, поскольку враг не давал о себе знать. Мормоны решили, что со временем его жажда мести остыла.

Многие именно так бы и поступили, но только не Джеферсон Хоуп. Молодой охотник обладал твердым, несгибаемым характером, и желание отомстить настолько захватило его, что он не мог даже думать ни о чем другом. Однако, ко всему прочему, он был человеком, способным реально оценивать свои возможности. Вскоре Джеферсон понял, что даже его железное здоровье, рано или поздно, не выдержит подобных постоянных испытаний, которым он себя подвергает. Жизнь под открытым небом и отсутствие нормальной пищи подорвали его силы. Если он умрет здесь, как последняя собака, кто тогда отомстит за его возлюбленную? А именно такая смерть ждала его, если он продолжать скитаться по горам. Джеферсон Хоуп знал, что его исчезновение сыграет на руку его врагам. Вот потому он так неохотно вернулся на рудники в Неваду, решив, что там он восстановит подорванное здоровье и накопит денег, чтобы не испытывая нужды, преследовать своих врагов.

В его планы не входило оставаться на рудниках дольше года, но различные непредвиденные обстоятельства задержали его на целых пять лет. Однако, за это время его воспоминания о случившемся были все так же живы и глубоко ранили его душу. Он горел жаждой мести так же сильно, как и в ту памятную ночь, когда он стоял над могилой Джона Ферье. Он изменил внешность и имя, и вернулся в Солт-Лейк-Сити. Собственная судьба его ничуть не интересовала. Он заботился лишь о том, чтобы свершилось справедливое возмездие. В городе его ждало ужасающие известие. Несколько месяцев назад среди Избранного народа произошел раскол – группа молодых членов церкви восстала против безраздельной власти старейшин, в результате чего часть недовольных отказалась от мормонской веры и покинула Юту. Среди них были Дреббер и Стенгерсон. Но никто не знал, что с ними стало. Молва говорила, что Дребберу удалось получить немало денег за свое имущество, и он уехал довольно состоятельным человеком, тогда как его компаньон, Стенгерсон, был сравнительно беден. Но никто не мог предположить, куда они направились.

Даже самого мстительного человека подобные трудности заставили бы забыть о возмездии, но Джеферсон Хоуп не колебался ни секунды. Денег у него было немного, и он хватался за любую работу. Едва сводя концы с концами, он путешествовал по Штатам, переезжая из города в город в поисках своих врагов. Шло время, и вот уже сквозь его темные волосы стала пробиваться седина, но он, словно ищейка, все рыскал по стране, посвятив свою жизнь одной-единственной цели – возмездие. И вот, наконец, его упорство было вознаграждено. Достаточно было одного взгляда, мельком брошенного в окно – и теперь он знал, что люди, за которыми он гонится столько лет, находятся здесь, в Кливленде, в штате Огайо.

В свое убогое жилище Джеферсон Хоуп вернулся уже с готовым планом мести. Однако, Дреббер, выглядывавший в этот момент из окна, узнал шатающегося по улице бродягу и прочел в его глазах смертный приговор. Вместе со Стенгерсоном, ставшим его секретарем, он тут же бросился к мировому судье и сказал, что их ревностно преследует старый соперник и их жизни угрожает опасность. В тот же вечер Джеферсона Хоупа забрали в полицейский участок, и так как поручителей у него не нашлось, он провел там несколько недель. Когда, наконец, его освободили, дом Дреббера и Стенгеросна уже стоял пустой, а он и его секретарь уехали в Европу.

Снова мститель терпит неудачу и снова ненависть бросает его в погоню. Но у Джеферсона Хоупа совсем кончились деньги, и он нанимается на работу, откладывая каждый доллар на предстоящее путешествие. Наконец, накопив достаточную сумму, он отправляется в Европу. Он следует по пятам за своими врагами, переезжая из города в город, попутно не брезгуя никаким заработком. Но Дреббер и Стенгерсон постоянно его опережают. Когда Джеферсон Хоуп приехал в Санкт-Петербург, они перебрались в Париж, а когда он отправился туда – оказалось, что они только что отбыли в Копенгаген. В столицу Дании он опоздал всего на несколько дней – они уже отплыли в Лондон. Лишь там Джеферсону Хоупу удалось настичь своих врагов. Что касается происшедшего в Лондоне, то нам ничего не остается, как довольствоваться рассказом бывалого охотника. Причем, в том виде, в каком он приведен в записках доктора Уотсона, которому мы и так уже многим обязаны.

Глава 6

Продожение записок доктора Уотсона

Наш заключенный не выказывал по отношению к нам никаких признаков ярости. Чувствуя себя беспомощным, он, примирительно улыбнувшись, спросил, не причинил ли кому-нибудь из нас вреда во время драки.

– Вы, наверное, отвезете меня в полицейский участок, – обратился он к Шерлоку Холмсу. – У дверей стоит мой кэб. Если вы развяжите мне ноги, я спущусь сам. Нести меня вам будет не так-то легко – я потяжелел с прежних времен.

Грегсон и Лестрейд обменялись недоверчивыми взглядами, полагая, что поступить так, как советует преступник, крайне неосмотрительно. Но Шерлок Холмс, взяв с него слово, развязал полотенце, которым были затянуты лодыжки Хоупа. Он встал, разминая ноги, словно желая убедиться в том, что они снова свободны. Смотря на него, я подумал, что не часто мне доводилось встречать человека, обладающего подобной силой. На его темном, загорелом лице застыло решительное выражение, придававшее его грозному облику еще большую внушительность. Казалось, он в любую минуту был готов к действиям.

– Если у вас не занято место начальника полиции, вам оно как раз подойдет, – произнес он, с восторгом взирая на моего компаньона. – Ума не приложу, как вы меня выследили.

– Будет лучше, если вы поедете со мной, – произнес Холмс, обращаясь к Грегсону и Лестрейду.

– Я могу править лошадьми, – предложил Лестрейд.

– Замечательно! Грегсон сядет со мной в кэб. И вы тоже, доктор. Вы очень интересуетесь этим делом, так что, давайте, поедем все вместе.

Я с радостью согласился, и мы спустились вниз. Наш заключенный не пытался бежать, напротив, он спокойно сел в кэб, и мы последовали за ним. Лестрейд взобрался на козлы, тронул лошадь и вскоре мы подъехали к участку. Нас провели в маленькую комнатку, где сидел полицейский инспектор – с бледным. Ничего не выражающим лицом. Наше появление не вызвало у него никаких эмоций – он вяло, со скучающим видом записал имя заключенного и имена людей, в убийстве которых его обвиняли.

– В течение недели обвиняемый предстанет перед судом, – произнес он. – Джеферсон Хоуп, хотите ли вы о чем-нибудь заявить до суда? Должен вас предупредить, что все ваши слова могут быть обращены против вас.

– Мне нечего скрывать, – медленно ответил задержанный. – И я хотел бы рассказать этим джентльменам все.

– Может, расскажите на суде? – спросил инспектор.

– До суда я, возможно, и не доживу, – ответил он. – Не волнуйтесь, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством. Вы, в самом деле врач? – последний вопрос он задал, посмотрев на меня своими темными, свирепыми глазами.

– Да, я врач, – ответил я.

– Тогда дайте сюда свою руку, – произнес он с усмешкой, прикладывая свои скованные наручниками руки к груди.

Я сделал то, о чем он просил. Меня потрясла неестественная пульсация и биение в груди Хоупа. Казалось, его грудная клетка дрожит и вибрирует, словно здание, внутри которого работает сломанный механизм. В наступившей тишине мне были хорошо слышны доносившиеся из его груди монотонные хрипы.

– Боже мой! – воскликнул я. – У вас аневризма аорты!

– Да, так оно и есть, – спокойно ответил заключенный. – Неделю назад я был у врача и он сказал, что аорта должна лопнуть через два-три дня. Дело к этому уже давно идет. С тех пор, когда я слишком долго жил под открытым небом в горах Соленого Озера и ел все, что можно было жевать. Я выполнил все, что хотел, и мне теперь все равно, что я скоро умру, но лучше бы рассказать вам все сейчас – не хочу, что бы меня считали заурядным головорезом.

Инспектор, Грегсон и Лестрейд быстро посовещались, не нарушат ли они правила, разрешив заключенному дать показания до суда.

– Доктор, вы действительно считаете, что его положение настолько опасно? – спросил меня инспектор.

– Намного опаснее, чем вы полагаете, – ответил я.

– В таком случае, наш долг в интересах правосудия – снять с него показания, – произнес инспектор. – Можете говорить, Джеферсон Хоуп, но предупреждаю еще раз – ваши показания будут занесены в протокол.

– Разрешите, я сяду, – произнес заключенный, опускаясь на стул. – От этой аневризмы я быстро устаю, а происшедшая полчаса назад борьба не прибавила мне сил. Я одной ногой уже в могиле, и потому не собираюсь вам врать. Каждое сказанное мною слово будет абсолютной правдой, а уж как вы к ней отнесетесь – меня совсем не касается.

Рассказывал он все подробно, спокойным и ровным голосом, будто речь шла не об убийстве, а о чем-то совершенно обыденном. За точность рассказа я могу ручаться, поскольку взял его я из записной книжки Ленстрейда. Он же, в свою очередь, записал рассказ заключенного слово в слово.

– Вам не так уж важно знать, почему я ненавидел этих людей, – произнес Джеферсон Хоуп. – Достаточно сказать, что они виновны в смерти двух человек – отца и дочери. И поплатились за это собственными жизнями. С того момента, как они совершили это преступление, прошло слишком много времени, и мне не удалось бы привлечь их к суду. Но я знал, что они виновны, и решил, что сам буду их судьей, присяжными и палачом. Будь вы на моем месте, то как и любой настоящий мужчина, поступили бы точно так же.

Девушка, о которой я говорил, была моей невестой двадцать лет назад. Против собственной воли ее выдали замуж за некого Дреббера. Это замужество ее и убило. Накануне ее похорон я снял с пальца покойной обручальное кольцо и поклялся, что убийца перед смертью увидит его и поймет цену совершенного им преступления, за которое он понес эту страшную кару. С этим кольцом я не расставался. Так вот, я гонялся за Дреббером и его спутником по двум континентам, прежде чем мне удалось их настичь. Они пытались взять меня измором – не вышло. И если я завтра умру – а случиться это может когда угодно – я умру с мыслью о том, что выполнил свою работу. И выполнил ее достойно. Они оба нашли смерть от моей руки. В жизни у меня не осталось больше ни надежд, ни желаний.

Они были богаты, а я беден, и потому мне было не так-то легко их выследить. Я приехал в Лондон с пустым карманом и решил, что нужно найти работу, чтобы не умереть с голоду. Править лошадьми и ездить верхом для меня так же легко, как и ходить пешком. Вот я и обратился в контору наемных кэбов и вскоре получил работу. Каждую неделю я обязан был отдавать определенную сумму своему хозяину, а все, что оставалось – шло мне в карман. Конечно, деньги не ахти какие, но наскрести на жизнь удавалось. Самое трудное для меня оказалось разбираться в улицах – таких лабиринтов, как у вас в Лондоне, я еще ни в одном городе не видел. Но потом я раздобыл карту города, запомнил адреса крупных гостиниц и основных вокзалов, и дело пошло на лад.

Прошло немало времени, прежде чем я вычислил, где поселилась моя парочка. Я спрашивал везде и всюду и все-таки разыскал их. Они снимали меблированные комнаты в Кэмберуелле, по ту сторону от реки. Найдя их, я понял, что мне, наконец, улыбнулась удача. Для того, что бы им было труднее меня узнать, я отрастил бороду. Оставалось теперь следить за каждым их шагом, что бы на этот раз им не удалось ускользнуть.

Я боялся, что в любую минуту они могут скрыться. И потому мне пришлось не отставать от них ни на шаг. Иногда я ехал за ними в своем кэбе, иногда пешком – но ехать даже лучше, ведь так им было труднее скрыться от меня. Теперь я мог работать только по ночам или рано утром, и потому скоро задолжал своему хозяину. Однако, меня это не особо заботило – главное, что теперь они оказались у меня в руках.

Но они были очень хитры. Должно быть, они допускали, что за ними могут следить, и потому нигде друг без друга не появлялись, а после полуночи вообще никогда не выходили из дому. Я колесил за ними по городу две недели подряд и ни разу не видел их поодиночке. Дреббер почти всегда напивался, но Стенгерсон каждый раз был настороже. И днем, и ночью я следил за ними, а подходящего случая все не подворачивалось. Но отказываться от своей затеи я не собирался – я чувствовал, что скоро настанет мой час. Единственное, чего я боялся – что эта штука у меня в груди лопнет раньше, чем я успею закончить свое дело.

Дреббер и Стенгерсон жили на Торки-террас. И вот однажды вечером, проезжая по этой улице, я заметил, что к дверям их дома подъехал кэб. Затем вынесли багаж, вышли Дреббер со Стергерсоном, сели в кэб и поехали. От страха у меня сжалось сердце – что, если они решили уехать из города?! Я подхлестнул лошадь и поехал за ними. Они вышли у Юстонского вокзала. Я, попросив мальчишку присматривать за моей лошадью, направился за ними на платформу. Они спросили, когда отходит поезд на Ливерпуль. Дежурный ответил им, что поезд только что ушел, а следующий отправится через несколько часов. Это неожиданное известие огорчило Стенгерсона, но Дреббера, казалось, даже обрадовало. На вокзале царила ужасная суматоха, но мне это даже было на руку, так как мне удалось встать к ним поближе и подслушать весь их разговор. Дреббер тогда сказал, что у него осталось одно незаконченное дельце, и пусть, дескать, Стенгерсон его подождет, а он скоро вернется. Его секретарь запротестовал, напомнив, что они договорились везде ходить только вдвоем. Дреббер ответил, что это весьма деликатное дело, и он должен пойти один. Я не смог расслышать, что ему на это возразил Стенгерсон, но Дреббер, разразившись бранью, сказал, что Стенгерсон – всего лишь секретарь, которого он нанял, и которому запрещено вмешиваться в дела своего хозяина. Секретарь, видимо, спорить с ним не стал, но условился, что в случае, если Дреббер опоздает на последний поезд, Стенгерсон будет ждать его в гостинице «Холидейз Прайват». Дреббер ответил, что прибудет на платформу раньше одиннадцати, и ушел.

И вот, наконец, пробил мой долгожданный час. Враги были в моих руках. Пока они держались вместе, справиться с ними я не мог, но стоило им разделиться – как они оказывались передо мной бессильны. Однако я не хотел действовать, как обыкновенный убийца и решил пойти гораздо дальше. Месть не доставит удовольствия, если человек не поймет, за что и от чьей руки он умирает. Я разработал план, целью которого было следующее – дать человеку понять, что его наказывают за его старые грехи. Так уж случилось, что несколько дней назад я возил одного джентльмена осматривать пустующие дома на Брикстон-роуд и он обронил в моем кэбе ключ. Тем же вечером я его и вернул, но к тому времени уже успел сделать слепок и по нему сделать такой же. Таким образом, в этом огромном городе мне удалось найти одно тихое, укромное местечко, где никто не мог помешать мне, исполнить свой план. Но как заманить Дреббера в этот дом – вот проблема, которую мне еще предстояло решить.

Дреббер шел по улице, заглянул сначала в одну распивочную, потом в другую. В последней он просидел полчаса. Наконец, пошатываясь, он вышел – наверняка, подумал я, уже успел изрядно набрался. Впереди меня стояла кэб, и Дреббер его окликнул. Я ехал за ним так близко, что морда моей лошади едва не утыкалась в спину возницы. Мы проехали по мосту Ватерлоо и несколько миль петляли по улицам, пока, наконец, к моему удивлению, не остановились около дома, из которого совсем недавно выехал Дреббер. Я понятия не имел, что ему снова здесь понадобилось, но на всяких случай остановился ярдах в ста. Отпустив кэб, он вошел в дом… Налейте, пожалуйста, воды – у меня во рту пересохло….

Я протянул ему стакан с водой, и он залпом осушил его.

– Теперь, полегче, – произнес он. – Так вот, ждать мне пришлось недолго, всего четверть часа. В доме послышался шум борьбы, и в туже секунду дверь дома распахнулась, и на пороге показались два человека. Одним из них был Дреббер, а вторым – молодой человек, которого раньше я никогда не видел. Парень, держа Дреббера за воротник, дал ему такого пинка, что тот оказался на середине улицы. «Мерзавец!» – закричал парень, потрясая над ним палкой. – «Я тебе покажу, как оскорблять честную девушку!». Дреббер, испугавшись, что парень пустит в ход свою дубинку, пошатываясь, встал и со всех ног бросился бежать. Добежав до угла, он увидел мой кэб, позвал меня и заскочил внутрь. «Отвезите меня в гостиницу «Холидейз Прайват»», – произнес он.

Он сидит в моем кэбе! Сердце от радости запрыгало у меня в груди от радости так, что я испугался, как бы моя аневризма не прикончила бы меня на месте. Ехал я медленно, раздумывая, что делать дальше. Конечно, я мог бы отвезти его подальше за город и прикончить в каком-нибудь безлюдном месте. Я собрался именно так и поступить, но неожиданно он сам пришел мне на выручку. Ему снова захотелось выпить, и он приказал свернуть в пивную. Он вышел, бросив на ходу, что бы я дождался его. Там он пробыл до закрытия, напившись вдребезги. Я понял – теперь все в моих руках.

Только не думайте, что я собирался хладнокровно убить его. Зная, что убив его, лишь тем самым заставлю свершиться правосудие, я все равно не мог заставить себя это сделать. Я долго думал и определил для себя, что дам ему возможность сражаться за свою жизнь, если он этого захочет. Скитаясь по Америке, я брался буквально за любую работу. Так вот, в свое время мне пришлось даже быть уборщиком в одной из лаборатории Нью-Йоркского колледжа. Однажды профессор во время лекции о ядах продемонстрировал студентам один алкалоид – так он его назвал – выделенный им его из яда, которым южно-американские индейцы покрывают свои стрелы. Он сказал, что яд этот настолько сильный, что одна его крупица вызывает мгновенную смерть. Запомнив в ряду бутылочек ту, в которой хранился яд, я, когда все ушли, отлил из нее чуть-чуть. Я довольно неплохой фармацевт, и мне не составило труда приготовить из яда отравленные пилюли – маленького размера, легко растворимые в воде. Взяв две коробочки, я положил в каждую из них по точно такой же пилюле, но без яда. Когда пробьет мой час, каждому из вышеупомянутых джентльменов я предложу на выбор принять одну из двух пилюль из этой коробочки, а сам приму вторую. Я решил, что избрал наиболее бесшумный и надежный способ. После этого я всегда держал при себе эти коробочки, ожидая подходящего момента, что бы пустить их в ход.

Была полночь, точнее, время уже близилось к часу, на улице свистел ветер и лил дождь. Но в эту хмурую, мрачную ночь меня переполняла радость, и я готов был кричать от счастья. Представьте себе, джентльмены, вы страстно желаете одну вещь, и ваше ожидание затягивается на долгие двадцать лет – а затем вы получаете ее. Тогда, наверное, вы смогли бы представить мои чувства. От волнения кровь стучала у меня в висках, и я закурил сигару, чтобы успокоить свои нервы, я закурил сигару. Пока я ехал, перед моими глазами вставали образы Джона Ферье и прекрасной Люси. Они смотрели на меня из темноты и улыбались – я видел это так же ясно, как сейчас вижу эту комнату, джентльмены. И всю дорогу до пустующего дома на Брикстон-роуд они плыли передо мной, справа и слева от лошади.

Вокруг не было ни души, не слышно ни звука. Тишину нарушал лишь монотонный стук дождя. Заглянув внутрь, я увидел, что Дреббер спит, развалившись на сиденье. Я потряс его за руку и произнес: «Приехали, пора выходить».

– Ладно, ладно, кэбмен, – ответил он.

Наверняка он решил, что мы приехали в отель. Так я подумал, потому как он, ни говоря ни слова, вылез из кэба и потащился в окружавший дом сад. Мне пришлось идти рядом и поддерживать его, потому как он до конца еще не протрезвел. Когда мы подошли к двери, я открыл ее и пропустил его вперед. Клянусь, что все это время отец и дочь были рядом с нами.

– Почему, черт возьми, здесь так темно? – произнес он, спотыкаясь.

– Скоро прольется свет, – произнес я, чиркая спичкой и зажигая маленькую свечку, что я захватил с собой. – Ну, а теперь, Енох Дреббер, – продолжил я, поворачиваясь к нему и поднося свечку поближе к своему лицу. – Теперь ты узнаешь меня?

Какое-то время он смотрел на меня, уставившись мутными, пьяными глазами. Вдруг в них мелькнул ужас, его черты лица исказил страх. Я понял, что он узнал меня. Побледнев, он отшатнулся назад – на лбу его выступил пот, а зубы выбивали барабанную дробь. Увидев его, перепуганного до смерти, я оперся спиной о дверь и захохотал. Я всегда знал, что месть будет сладка, но даже и не думал, что почувствую такое блаженство.

– Паршивая собака! – произнес я. – Я гонялся за тобой от Солт-Лейк-Сити до самого Петербурга, и всякий раз тебе удавалось ускользнуть от меня. Но, наконец, твои скитания подошли к концу – одному из нас не суждено дожить до завтрашнего рассвета! – слушая меня, он продолжал пятиться, и по лицу его было видно, что он принимает меня за сумасшедшего. Да, наверное, я был сумасшедшим. В висках у меня стучал кузнечный молот. Без сомнения, я упал бы в обморок, если бы не внезапно хлынувшая носом кровь – это меня и спасло.

– Ну, что, подонок, вспомнил Люси Ферье? – воскликнул я, запирая дверь и вертя ключом у него перед носом. – Возмездие медленно, но неотвратимо приближалось, и наконец-то настигло тебя, – я видел, как трусливо затрясся его подбородок. Он, конечно, стал бы просить пощады, не знай он прекрасно о том, что это его не спасет.

– Ты что, убьешь меня? – пролепетал он.

– Никакого убийства не будет, – ответил я. – Разве уничтожить бешеную собаку – это убийство? А ты пожалел мою несчастную возлюбленную, оттащив ее от тела убитого отца и заперев в своем проклятом бесстыдном гареме?

– Я не убивал ее отца, – воскликнул он.

– Но ты разбил ее невинное сердце, – пронзительно закричал я, суя ему коробочку. – Пусть Господь сам решит, кому из нас остаться в живых. Возьми любую пилюлю и проглоти. В одной из них жизнь, а в другой – смерть. Я проглочу ту, что останется. Посмотрим, есть ли на земле справедливость или же нами правит случай.

Скорчившись от страха, он дико закричал и стал умолять отпустить его, но я приставил нож к его горлу, и, в конце концов, он подчинился. Затем я проглотил оставшуюся пилюлю. Какое-то время мы в тишине стояли друг против друга, ожидая, кто же из нас умрет. Забуду ли я когда-нибудь его лицо, когда, почувствовав первые приступы адской боли, он понял, что проглотил яд? Глядя на него, я рассмеялся и поднес к его глазам обручальное кольцо Люси. Все это длилось несколько секунд – алкалоид действует мгновенно. Лицо его перекосилось, он вытянул вперед руки, зашатался и с хриплым криком рухнул на пол. Я нагнулся и положил руку ему на сердце – оно не билось. Он сдох!

Из носа у меня текла кровь, но я не обращал на это внимания. Даже не знаю, с чего это вдруг мне взбрело в голову написать на стене. Я, скорее, ради шутки решил направить полицию по ложному следу – уж очень легко и радостно у меня было на душе. Я вспомнил, что в Нью-Йорке как-то нашли труп немца, а над ним было написано слово «RACHE» – тогда газеты писали, что это дело рук какого-то тайного общества. Вот я и подумал, что если это поставило в тупик полицию Нью-Йорка, то должно озадачить и лондонскую полицию. Обмакнув палец в кровь, я написал на стене, на самом видном месте, точно такое же слово. Затем я вернулся к кэбу – на улице по-прежнему не было ни души, и дождь лил как из ведра. Проехав немного, я засунул руку в карман, где у меня всегда лежало кольцо Люси, и обнаружил, что оно исчезло. Я был потрясен – ведь это была единственная помять о ней! Решив, что я, вероятно, обронил его, когда нагибался над телом Дреббера, я повернул назад и, оставив кэб в переулке, кинулся к дому. Я был готов пойти на все, что бы вернуть это кольцо. Возле дома я чуть было не попался в руки выходящего оттуда полицейского. Мне удалось отвести от себя подозрение, прикинувшись в стельку пьяным.

Вот, значит, как Енох Дреббер нашел свою смерть. Теперь мне оставалось проделать тоже самое и со Стенгерсоном, что бы отомстить за смерть отца Люси. Я знал, что он остановился возле гостиницы «Холидейз Прайват» и стоял возле нее целый день, но он так и не вышел. Думается мне, он что-то заподозрил, когда Дреббер не явился на вокзал. Он всегда был хитер как лис, этот Стенгерсон, и постоянно был настороже. Но напрасно он думал, что ему удастся скрыться от меня, отсидевшись в гостинице. Вскоре я уже знал окно его комнаты и на следующий день, едва начало светать, я взял лестницу, что валялась в переулке за гостиницей и пробрался к нему. Разбудив его, я сказал, что пришел час расплатиться за жизнь, которую он отнял двадцать лет назад. Рассказав Стенгерсону о смерти Дреббера, я предложил ему на выбор две пилюли. Вместо того, чтобы воспользоваться предоставленным ему шансом и спасти свою жизнь, он вскочил с постели, набросился на меня и стал душить. Защищаясь, я вонзил ему в сердце нож. Все равно ему суждено было умереть, провидение бы не допустило, что бы убийца принял пилюлю без яда.

Мне уже немного осталось рассказать, это и хорошо, а то я совсем выбился из сил. Еще день-два я ездил в своем кэбе по городу, надеясь подзаработать денег, и вернутся в Америку. Сегодня утром я стоял на хозяйском дворе, когда появился какой-то мальчишка-оборванец и спросил, нет ли здесь кучера по имени Джеферсон Хоуп. Его, мол, просят подать кэб по адресу Бейкер-стрит, 221-Б. Ничего не подозревая, я поехал туда, а следующее, что я помню – как этот молодой человек защелкивает на моих запястьях наручники, да так быстро, что я и оглянуться не успел. Вот и весь мой рассказ, джентльмены. Можете, конечно, считать меня убийцей, но я, как и вы, боролся за то, чтобы восторжествовало правосудие.

Нас глубоко взволновал рассказ этого человека, а говорил он настолько искренне и выразительно, что мы слушали застыв и не проронив ни слова. Даже Грегсон и Лестрейд, blase (blase – пресыщенные) всеми видами преступлений, с нескрываемым интересов следили за рассказом задержанного. Когда он замолчал, мы неподвижно сидели в тишине, нарушаемой лишь скрипом карандаша Лестрейда, заканчивающего свою стенографическую запись.

– Осталась лишь одна деталь, которую мне хотелось бы узнать, – наконец произнес Шерлок Холмс. – Что за человек приходил ко мне за кольцом по объявлению?

Джеферсон Хоуп шутливо подмигнул моему приятелю.

– Свою тайну я уже вам раскрыл, – произнес он. – Но я не хочу причинять неприятности другим людям. Я увидел ваше объявление и подумал – может быть, это ловушка, а может, действительно, кто-нибудь нашел мое кольцо. Мой друг вызвался пойти и проверить. Думаю, вы не станете отрицать, что он вас ловко провел.

– Это уж точно, – искренне ответил Холмс.

– Ну, а теперь, джентльмены, – важно заговорил инспектор. – Мы должны в точности соблюдать все формальности закона. В четверг заключенный предстанет перед судом, на который вас тоже пригласят. До тех пор ответственность за него лежит на мне, – с этими словами он позвонил, появились два тюремных надзирателя, которые увели Джеферсона Хоупа. А мы с Шерлоком Холмсом отправились на станцию, подозвали кэб и направились на Бейкер-стрит.

Глава 7

Заключение

Всех нас предупредили, что в четверг мы будем вызваны в суд. Но когда этот день наступил, наши показания уже не понадобились. Джеферсона Хоупа призвал высший судья, чтобы вынести ему свой самый строгий и справедливый приговор. Ночью после ареста его аневризма лопнула и на утро его нашли на полу тюремной камеры, лежащего со счастливой улыбкой на лице, словно умирая, он оглянулся на уходящую жизнь и понял, что прожил ее не зря.

– Грегсон и Лестрейд, наверное, места себе не находят от злости, – заметил Холмс, когда вечером мы обсуждали происшедшее накануне событие. – Он умер, а с ним исчезли и все надежды на громкую рекламу.

– Не вижу, чтобы они много сделали для поимки преступника, – ответил я.

– Не важно, сколько вы сделали в этом мире, – горько заметил мой товарищ. – Главное, вы сумели убедить людей, что сделали много. Но все равно, – продолжил он после паузы уже веселее. – Я ни за что не отказался бы от этого расследования. В моей практике я не встречал более интересного, захватывающего дела. Простое по сути, оно, тем не менее, содержит немало поучительного.

– Простое! Вот уж не думал! – воскликнул я.

– На самом деле его с трудом можно назвать сложным, – произнес Шерлок Холмс, глядя на мое удивленное лицо. – И вот вам элементарное доказательство – я посредством обыкновенных умозаключений без посторонней помощи за три дня сумел поймать преступника.

– Верно, – ответил я.

– Я уже как-то вам объяснял, что нечто необычное призвано помогать нам, а не мешать. При решении задач подобного рода очень важно выяснить причинно-следственную связь событий с самого начала, сделать своего рода анализ прошлого. Это чрезвычайно важное качество, способность к которому можно развить довольно легко. Но люди почему-то практически перестали им пользоваться. Решая повседневные проблемы, конечно, полезнее просчитывать все наперед, прогнозировать будущее, забывая о прошлом. Из пятидесяти одного человека пятьдесят могут мыслить синтетически, и всего лишь один – аналитически.

– Признаюсь, вы правы, – ответил я. – Но я не совсем понимаю, куда вы клоните.

– Да, да, конечно. Позвольте объяснить вам все попонятнее. Большинство людей, если вы предоставите им цепочку происшедших событий, предскажут вам результат. Они в уме сложат все звенья этой цепи и просчитают, что в итоге может произойти. Однако, существует немного людей, у которых внутреннее чутье развито настолько, что они способны, имея готовый результат, сказать вам, какие события ему предшествовали. Вот эта способность и есть то, о чем я вам говорю, то есть анализ прошлого.

– Теперь мне все ясно, – произнес я.

– Перед нами возник тот самый случай, когда, был известен результат, а все остальное нам предстояло выяснить самим. Теперь позвольте мне продемонстрировать вам, шаг за шагом, ход моих мыслей. Как вы уже знаете, я подошел к дому пешком, не обремененный мыслями о предстоящем расследовании. Естественно, в начале я осмотрел дорогу, на которой, как мне уже удалось вам рассказать, я увидел четкие отпечатки колес. Они, как я установил из расспросов в ходе расследования, были оставлены ночью. По ширине этих отпечатков я убедился, что ночью сюда приезжал именно кэб, а не частный экипаж, – обыкновенный лондонский кэб намного уже карет господ.

Вот вам и первое звено цепи. Затем я медленно пошел по садовой дорожке, которая, собственно, представляла собой смесь глины с землей – как раз именно на такой почве все оставленные отпечатки прекрасно видны. Без сомнений, эта дорожка казалась вам сплошным грязным месивом, но для моего опытного глаза каждый след, оставленный на ее поверхности, имел определенное значение. В работе детектива нет ничего важнее, чем искусство читать следы – к сожалению, сейчас этому практически не уделяют внимания. К счастью, я много занимался этим, и умение читать следы стало, практически, моей второй натурой. Я заметил не только тяжелые следы, оставленные констеблем, но и следы двоих мужчин, которые прошли по этой дорожке до того, как сюда явилась полиция. То, что эти двое проходили раньше, определить было очень легко – их следы в некоторых местах были полностью затоптаны входившими в дом другими людьми. Именно здесь у меня сформировалось и второе связующее звено – оно подсказывало мне, что ночных посетителей было двое – один достаточно высокий (я высчитал это из длины его шагов), а второй – щегольски одетый, судя по небольшим изящным следам, оставленным им на дорожке.

Войдя в дом, я воочию убедился в верности моего второго вывода. Он, голубчик, лежал прямо передо мной, обутый в щегольские, дорогие ботинки. Следовательно, высокий, должно быть, и совершил убийство – если оно, убийство, вообще имело здесь место. На теле человека не обнаружено никаких повреждений, но жуткое выражение его лица говорило о том, что он словно предвидел свою скорую смерть. Никогда у человека, умершего от разрыва сердца, или по каким-либо другим естественным причинам, черты лица не искажаются столь страшным образом. Понюхав губы жертвы, я уловил легкий кисловатый запах, и пришел к заключению, что его заставили принять яд. Это еще раз подтверждалось выражением ненависти и ужаса, застывшем на его лице. Я убедился в этом методом исключения – факты не соответствовали ни одной известной мне гипотезе. Не думайте, что здесь произошло нечто неслыханное. Случаи, когда жертву заставляли принять яд, вовсе не новость в уголовной статистике – дело Дольского в Одессе и Летюрье в Монпелье пришли бы на ум любому токсикологу.

А сейчас возникает главный вопрос – каковы мотивы преступления? Кража исключается – все вещи убитого на месте. Возможно, это политическое убийство или же тут замешана женщина. Вот тот вопрос, который встал передо мной. Я больше склонялся к второму предположению, нежели к первому. Политические убийцы, закончив свою работу, стремятся побыстрее исчезнуть. Тогда как в нашем случае, наоборот, преступник действовал не спеша, оставив следы по всей комнате – это говорит о том, что он пробыл там довольно долго. Причины для такой обдуманной, жестокой мести должны быть личные, а не политические. А когда обнаружилась надпись на стене, я еще больше удостоверился в своей правоте. Надпись была сделана для отвода глаз – только слепец способен был этого не заметить. Так вот, когда было найдено кольцо, тут-то все встало на свои места. Ясно, что убийца использовал кольцо, чтобы напомнить своей жертве о какой-то умершей женщине. Это было как раз в тот момент, когда я спросил у Грегсона, не поинтересовался ли он, посылая телеграмму в Кливленда, о каких-либо особых случаях, связанных с жизнью Дреббера. Как вы помните, его ответ был отрицательным.

Затем я продолжил тщательный осмотр комнаты, который только подтвердил мое предположение насчет роста убийцы. Благодаря этому я дополнительно узнал о таких деталях, как трихинопольские сигары и длина ногтей убийцы. Не обнаружив следов борьбы, я сразу пришел к выводу, что от волнения у убийцы пошла из носа кровь – вот откуда она взялась на полу комнаты. Я смог это понять потому, что следы крови совпадали со следами его ног. Крайне редко у человека, если только он очень полнокровен, от волнения пойдет носом кровь, и потому я рискнул предположить, что убийца, возможно, здоровенный детина с красным лицом. Я расценил все верно, и происшедшие события это подтверждают.

Выйдя из дома, я поспешил исправить оплошность Грегсона. Я телеграфировал в главное управление полиции Кливленда с просьбой сообщить факты, касающиеся женитьбы Дреббера. Ответ был исчерпывающим – Дреббер обращался в полицию с просьбой защитить его от давнишнего соперника, Джеферсона Хоупа, и что в данный момент этот Хоуп находится в Европе. Теперь я знал, что в руках у меня ключ к разгадке этой тайны, оставалось только поймать убийцу.

Я уже решил, что человек, вошедший в дом вместе с Дреббером, и кучер, правящий кэбом – одно и тоже лицо. По оставленным на дороге следам было видно, что лошадь бродила по мостовой, чего не могло быть, если бы кто-нибудь за ней присматривал. Где же ему быть, как не в доме? К тому же, нелепо даже предполагать, что здравомыслящий человек стал бы совершать заранее запланированное убийство в присутствии некоего лица, не опасаясь предательства. Такое даже невозможно предположить! И последнее: представим себе, что человек решил выследить кого-нибудь в Лондоне – можно ли придумать способ лучше, чем сделаться кэбменом? Все эти рассуждения и привели меня к неопровержимому выводу, что Джеферсона Хоупа следует искать среди столичных кэбменов.

Но если он кэбмен, то вряд ли перестанет им быть, совершив убийство, рассудил я. Если взглянуть с его точки зрения, неожиданная перемена ремесла, вероятно, привлекла бы к нему внимание. Скорее всего, какое-то время он еще будет продолжать заниматься своим делом. И вряд ли он живет под другим именем. Зачем ему менять имя в стране, где его никто не знает? Поэтому я из уличных мальчишек образовал отряд полиции и гонял их по всем конторам наемных кэбов в Лондоне, до тех пор, пока они не разыскали нужного мне человека. Как они его доставили, и как быстро я этим воспользовался, вы прекрасно помните. Убийство Стенгерсона было для меня полной неожиданностью, но в любом случае, я не смог бы его предотвратить. В результате этого, как вам известно, я получил пилюли, о существовании которых, я всегда предполагал. Вот видите, все расследование представляет собой цепь последовательных, безошибочных выводов.

– Превосходно! – воскликнул я. – Ваши заслуги должны быть признаны публично. Вам нужно написать об этом деле. Если вы не напишите, это сделаю я!

– Можете делать что хотите, доктор, – ответил он. – Но сначала взгляните-ка на это, – продолжал он, протягивая мне газету. – Вот!

Это был свежий номер газеты «Эхо». Статья, на которую он указывал, была посвящена делу Джеферсона Хоупа.

«Из-за внезапной смерти Джеферсона Хоупа, – говорилось в ней, – публика лишилась удовольствия наблюдать суд над жестоким убийцей, обвиняющегося в убийстве Еноха Дреббера и Джозефа Стенгерсона. Теперь, наверное, нам никогда не придется узнать подробности этого дела, хотя мы располагаем сведениями из авторитетных источников, что преступление было совершено на почве романтической старинной междоусобицы, в которой немалую роль сыграли любовь и мормонизм. Говорят, что обе жертвы в молодости принадлежали к обществу «Святые последних дней», а Хоуп, скончавшийся заключенный, так же проживал в Солт-Лейк-Сити. Если этому делу не суждено иметь другого воздействия, оно является блистательным доказательством энергии нашей сыскной полиции и послужит уроком для всех иностранцев – пусть они сводят счеты у себя на родине, но не на Британской земле! Также ни для кого не секрет, что слава умелого разоблачителя и задержания преступника всецело принадлежит хорошо известным детективам из Скотланд-Ярда, мистеру Лестрейду и мистеру Грегсону. Оказывается, преступник был схвачен на квартире у некоего мистера Шерлока Холмса, сыщика-любителя, обнаружившего некоторые навыки этой профессии. Будем надеяться, что имея рядом с собой таких учителей, он со временем достигнет определенных высот в искусстве раскрытия преступлений. Оба детектива получат награду в качестве признания их заслуг».

– Ну, а я что говорил вам с самого начала! – воскликнул, смеясь, Шерлок Холмс. – Вот для чего мы создали этот этюд в багровых тонах – чтобы обеспечить им достойную награду!

– Это еще ничего не значит, – ответил я. – Все факты записаны у меня в дневнике, и полиции это прекрасно известно. А пока довольствуйтесь сознанием того, что вы победили, подобно римскому скряге:

«Populus me sibilat, at mihi plaudo

Ibse domi simul ac nummos contemplar in arca».

(«Народ меня освистывает, зато я сам себе рукоплещу, когда любуюсь своим сундуком с деньгами». Гораций, «Сатиры», I, 1, строки 66–67).

Знак четырех

Глава 1

Дедукция как наука

Шерлок Холмс взял стоящий на углу каминной полки пузырек, затем вытащил из обтянутой сафьяном изящной шкатулки шприц для подкожных инъекций. Длинными нервными пальцами он надел на шприц иглу и закатал левый рукав. Окинув придирчивым взглядом свою мускулистую руку и запястье, испещренные шрамами и следами от уколов, он точным движением ввел иглу и нажал на крошечный поршень. Удовлетворенно вздохнув, Шерлок вновь откинулся на спинку кресла.

Трижды в день в течение многих месяцев я становился свидетелем подобной процедуры, но так и не мог к ней привыкнуть. Напротив, с каждым днем меня все сильнее раздражало это неприглядное зрелище. А больше всего я злился на свое безволие и отсутствие смелости. При всем моем негодовании, я ни слова не говорил ему. Сколько раз уверял я себя, что завтра обязательно побеседую с Шерлоком о его пагубной страсти, и всякий раз меня что-нибудь останавливало. Хотя, если сказать честно, от разговора меня удерживало не нечто абстрактное, а простая трусость. Шерлок подавлял меня, и в этом не было ничего удивительного. Весь его облик, манера поведения не оставляли никаких надежд тому, кто рискнул бы читать ему нотации. Я чувствовал себя перед ним безропотным мальчишкой. Его волевая властная натура, снисходительная манера общения, его поразительный опыт – все это вкупе с другими выдающимися качествами делали меня робким и напрочь отшибали всякое желание перечить ему.

И все же в тот день, после обеда я вдруг почувствовал, что не могу больше скрывать свое раздражение, и решил сделать Шерлоку выговор. Трудно сказать, что больше способствовало моему отчаянному порыву, – то ли бутылка вина, прихваченная к обеду, то ли методичное упорство, с которым Шерлок уничтожал себя.

– Ну и что мы принимаем сегодня? – задиристо спросил я. – Морфий? Или кокаин?

Шерлок оторвался от лежащей на его коленях старинной книги, безразлично посмотрел на меня и вяло ответил:

– Кокаин. – Немного помолчав, он продолжил: – Семипроцентный. Хотите попробовать?

– Нет уж, спасибо, – огрызнулся я. – Не хватало еще издеваться над собой наркотиками. Я и без этого предостаточно потерял здоровья в Афганистане.

Мой возмущенный тон вызвал у Холмса лишь легкую усмешку.

– Возможно, вы и правы, Уотсон, – ответил он. – Я не исключаю, что кокаин отрицательно сказывается на физическом состоянии. Однако я обнаружил, что он невероятно стимулирует мыслительную деятельность и очищает ум. По сравнению с этими свойствами его отрицательное побочное действие можно назвать не стоящими внимания.

– Но посудите сами, – с горячностью воскликнул я, – какой ценой вы добиваетесь этого “очищения”?! Мало того, что вы убиваете себя, вы привыкаете к этому!

По-видимому, я был слишком возбужден, чтобы сдерживать себя. Я хлестал Шерлока словами, стараясь заставить его отказаться от наркотиков.

– Или вы не знаете, что адские снадобья, которые вы с таким диким упрямством поглощаете, приводят к изменениям в тканях?! Пройдет совсем немного времени, и вы свалитесь! Но самое обидное, что вы все это прекрасно понимаете! Игра не стоит свеч, Шерлок. То просветление, о котором вы говорите, сведет вас в могилу прежде времени. И я сейчас говорю с вами не как ваш товарищ, а как врач, которому небезразлична ваша судьба. Скажите мне, с какой такой целью вы размениваете свой талант и свои силы на сиюминутное и чрезвычайно опасное удовольствие?

К моему удивлению Шерлок нисколько не обиделся на мои слова. По крайней мере, в его облике не произошло никаких внешних изменений. Он с тем же безучастным видом продолжал смотреть на меня. Более того, мне показалось, что он обрадован возможности поговорить со мной.

– Мой дорогой друг, – начал он, сложив кончики пальцев и уперев руки в подлокотники кресла. – Меня разрушает не кокаин, а бездействие. Дайте мне проблему, над которой можно поломать голову – и я снова приду в норму. Положите передо мной загадочную шифрованную запись, ошеломите меня невероятно сложной задачей и вы снова увидите, на что я способен. Я не могу жить без умственного напряжения, таково уж свойство моей натуры. Именно повинуясь ей, я и занимаюсь своей профессией, которую, можно сказать, сам и создал. Я – единственный в мире, Уотсон. Уникум.

– Единственный в мире кто? Частный сыщик? – недоуменно спросил я.

– Сыщик-консультант, – поправил меня Шерлок. – Последний и лучший из могикан. Когда Лестрейд, Грегсон или Ателни Джонс чувствуют, что зашли в тупик, – хотя, впрочем, это их естественное состояние, – они сразу же бросаются ко мне. Я, специалист-профессионал, знакомлюсь с деталями преступления и даю свое заключение. Славы я не ищу и мне безразлично, появится ли мое имя в газетах или нет. Меня интересует сам процесс раскрытия преступления, мне важно ощущать мощь моего таланта, видеть, как под его напором рушатся самые хитроумные уловки. Вот что мне необходимо и что составляет всю прелесть моей работы. Да зачем я вам все это говорю? – он сокрушенно покачал головой. – Вы и сами видели, как я применяю свои методы на практике. Вспомните дело об убийстве Джефферсона Хоупа.

– Я хорошо понимаю вас, – сочувственно произнес я. – Признаться, ваши методы произвели на меня ошеломляющее впечатление. Кое о чем я даже написал в своей книжке. Название у нее, правда, несколько претенциозное. «Этюд в багровых тонах». Согласен, немного попахивает мелодрамой.

Шерлок уныло кивнул.

– Я видел ее. Сказать по правде мне не с чем вас поздравить. Расследование преступления – это точная наука, что-то вроде математики. И подходить к ней следует точно так же, сухо и бесстрастно. Я, например, не могу себе представить человека, который с театральной экзальтацией декламирует таблицу умножения. Вы же перемешали мои методы с романтическими чувствами. Ну и какой получился эффект? Да такой же, как если в рассуждения о пятом постулате Евклида ввернуть слезную любовную историйку.

– Но в том деле действительно была любовная историйка, – возразил я. – Я же не мог игнорировать имеющиеся факты.

– Вам следовало бы это сделать, – наставительно ответил Шерлок. – Или хотя бы не ставить на них акцент. Единственно, что в этом деле поистине заслуживает особого внимания, так это проведенный мною удивительный анализ следствий, который и позволил добраться до причин преступления, а затем и раскрыть его.

Критика Шерлока меня разозлила. Мне казалось, что в своем коротеньком произведении я приложил немало усилий, чтобы угодить ему. Но еще больше меня разозлил его поразительный эгоизм. Шерлок, похоже, укорял меня за то, что я не посвятил ему и его неоценимой деятельности каждую строку книжки. За все те годы, что мы прожили на Бейкер-стрит, я не раз замечал, что за всеми нравоучениями Шерлока скрывается элементарное тщеславие. Она явственно просматривалась даже за его сдержанной манерой поведения. Я счел за лучшее отмолчаться, и принялся массировать ногу. Рана от прошедшей навылет пули афганца давно зажила, но при внезапных переменах погоды давала о себе знать тупой ноющей болью.

– Похоже, слухи о моих методах дошли до континента, – сообщил Холмс, немного помолчав. Он стал набивать свою любимую вересковую трубку. – Во всяком случае, недавно со мной связался Франсуа де Виллар, довольно толковый французский сыщик. Возможно, его имя вам известно. Нет? – Шерлок бросил на меня любопытный взгляд. – Виллар очень недурен. У него есть интуиция, и он умеет ей пользоваться, но, при этом, совершенно отсутствует тот перечень знаний, который необходим для достижения высшей степени мастерства. Он останется умелым, но ремесленником. Вершин искусства раскрытия преступлений ему не достичь. Так вот что касается того дела, по которому он со мной консультировался. Оно довольно любопытно и имеет отношение к одному завещанию. Я напомнил Виллару два похожих – одно имело место в Риге в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, второе – в Сент-Луисе, в семьдесят первом, и он, видимо, сумел кое-что уяснить. Да. А сегодня утром я получил от него письмо с выражением признательности за оказанную помощь. Почитайте, если хотите, – с этими словами Шерлок щелчком отправил ко мне смятый лист почтовой бумаги, по внешнему виду явно иностранного производства. Я мельком взглянул на него. В глаза мне тут же бросилась череда эпитетов: «великолепно, удивительно, гениально». Пылкий француз, явно восхищенный Холмсом, не скупился на восторженные похвалы.

– У него тон школьника, потрясенного познаниями своего учителя, – произнес я.

– Возможно, он несколько переоценивает мою помощь, – согласился Шерлок. – Виллар и сам многое умеет. Он способен наблюдать и делать выводы. Как я уже сказал, ему не хватает лишь знаний, за ними он ко мне и обратился. Кстати, он сейчас переводит на французский одну из моих брошюр.

– У вас есть книги?

– А вы не знали об этом? – Шерлок удивился не меньше меня. – Хотя, да, – тут же спохватился он. – Они слишком специальные. Вот, посмотрите, – он подал мне небольшую брошюру, озаглавленную «Исследование пепла различных сортов табака». В ней я рассматривал сто сорок видов пепла сигарного, сигаретного, а также трубочного табака. Есть в книге и цветные фотографии, из которых сразу видна разница между ними. Для криминалистики мой труд имеет необыкновенную ценность, во множестве дел пепел является одной из главных улик. К примеру, если вы определили, что убийца курит индийский табак, это значительно сужает круг подозреваемых. И не стоит думать, что пепел от табака одинаков. Для тренированного глаза пепел, оставленный индийскими сигарами, отличается от сигаретного пепла не меньше, чем картофель от капусты.

– Вы обладаете поразительной способностью замечать незначительные детали, – заметил я.

– Это потому, что я хорошо представляю их значимость, – ответил Холмс. – Вот еще одна моя работа, на этот раз об определении роста по ширине шага. Кроме того в ней я уделяю много внимания использованию гипса для сохранения отпечатков обуви. А эта любопытная книжица – о влиянии профессии на форму руки. В ней также много фотографий. Ладони кровельщиков, моряков, резчиков пробки, композиторов, ткачей, а также шлифовщиков алмазов. Трудно переоценить ценность этой книги для сыщика с научным складом ума. Она незаменима в случаях, когда сыщик хочет представить себе портрет преступника. Однако, я вижу, что вас утомляет моя разговорчивость. Простите, когда дело касается моего увлечения, я становлюсь излишне болтливым.

– Напротив, – возразил я вполне искренне. – Все, что вы рассказываете, представляет для меня огромный интерес, особенно теперь, после того, как я имел возможность убедиться в действенности ваших методов. Однако сейчас вы говорите о наблюдательности, а не об искусстве делать выводы из увиденного. Но я так полагаю, что вы не делаете различия между этими понятиями, первое подразумевает второе и наоборот.

– Здесь вы не правы, – возразил Холмс, вальяжно откидываясь на спинку кресла, и пуская в потолок густые сизые кольца. – И вот вам пример. Наблюдательность подсказывает мне, что сегодня утром вы были на почте, а дедукция помогла узнать, что вы отправили телеграмму.

– Правильно, – усмехнулся я. – Все так и было. Только непонятно, как вы об этом догадались. Дело в том, что я не собирался идти на почту специально, просто зашел туда по дороге. И никому не говорил, что был там.

– Мне не составило труда об этом догадаться, – ответил Шерлок, довольно улыбаясь. – Все настолько просто, что тут даже нечего объяснять. Хотя именно из него вы лучше поймете разницу между наблюдательностью и дедукцией, то есть искусством делать выводы. Так вот. Что касается наблюдательности, то она говорит мне следующее – на ваших ботинках имеются маленькие красноватые капельки. Это – глина. На Уилмор-стрит, как раз напротив почты сняли асфальт и положили землю, так что войти в здание почты и не испачкаться просто невозможно. Причем, глина там особого цвета, подобной ей нет во всей округе. Вот и все, что касается умения наблюдать. Остальное – уже дедукция.

– Она вам и рассказала про телеграмму?

– Ну, разумеется. Во-первых, утром вы не писали писем, я бы это обязательно заметил. Марки у вас есть, но вы их не отрывали. Открыток также не брали с собой. Отбрасываем второстепенные факторы и делаем единственный и правильный вывод – вы зашли на почту, чтобы отправить телеграмму. Больше вам туда идти, как я полагаю, незачем.

– Ну, положим, что здесь вы правы, – согласился я. – Пусть будет так просто, как вы говорите. Только мне хотелось бы усложнить задачу. Вы не против, если я подвергну ваши теории более серьезным испытаниям?

– Напротив, – ответил Холмс. – Я буду этому чрезвычайно рад. Ваши строгие проверки помогут мне избежать лишней дозы кокаина. Говорите, я готов решит любую задачу.

– Вы как-то обмолвились, что каждый предмет, если конечно им длительное время пользовались, носит на себе отпечаток личности своего владельца и что тренированный наблюдатель вполне может составить его портрет по одной только вещи. Недавно у меня появились часы. Так не будете ли вы любезны, рассказать мне кое-что о характере их бывшего владельца?

С этими словами я подал ему часы. Признаюсь, я сделал это не без некоторого злорадства, поскольку считал, по крайней мере, для себя, подобную задачу неразрешимой. Меня частенько охватывало желание поддеть самолюбие Шерлока, уж очень нестерпим был его неуемный апломб, так что в душе я радовался неожиданно представившейся мне возможностью преподать зазнайке Холмсу достойный урок. Держа часы за цепочку, Шерлок внимательно рассмотрел их, сначала невооруженным глазом, затем, взяв лупу, принялся внимательно изучать циферблат, а потом – крышку. Наблюдая за его эволюциями, я едва сдерживал улыбку. Наконец Холмс щелкнув крышкой, закрыл часы и подал их мне.

– Об их владельце могу сказать не очень много. Часы совсем недавно почистили, поэтому кое в чем я не совсем уверен. Некоторые предположения есть, но нет уверенности.

– Совершенно верно, – согласился я. – Душа у меня пела. Наконец-то мне удалось стать свидетелем провала всеведущего Холмса. – Перед тем, как перейти ко мне, часы в самом деле были вычищены. Только по мне между чищенными часами и нечищеными нет никакого различия. Ну, хорошо, что же вы все-таки можете мне сказать?

– Из того немногого, что я увидел, кое-какие выводы сделать можно, – задумчиво ответил Холмс, уставясь неподвижным взглядом в потолок. – Если я не ошибаюсь, то часы принадлежали вашему старшему брату. А он получил эти часы от вашего отца.

– Это вы поняли по надписи на крышке часов? Да, там есть буквы «Г.В.».

– Совершенно верно. Судя по дате, часы приобретены пятьдесят лет назад. Инициалы затерты, следовательно, они принадлежали вашему отцу. Насколько я помню, вы говорили, что отец ваш давно умер, значит, часы находились в руках вашего брата.

– Пока все правильно, – кивнул я. – А что еще вам удалось выяснить?

– Брат ваш был человеком неаккуратным и безрассудным. В юности он подавал большие надежды, но растратил по пустякам и свой талант, и оставшиеся ему деньги. Преимущественно он жил в бедности, хотя иной раз ему и везло. Правда, периоды, когда у него водились деньги, были непродолжительными. В конце концов, он попросту запил. Что еще? – Холмс пожал плечами. – Ваш брат недавно умер. Вот, пожалуй, и все.

Пораженный услышанным, я вскочил с кресла и в волнении заходил по комнате.

– Я никогда не думал, что вы опуститесь до такого, Холмс, – с горечью воскликнул я. – Вы навели о моем бедном несчастном брате справки, а теперь делаете вид, что все это якобы рассказали вам старые часы. И вы хотите, чтобы я вам поверил?! – я был искренне возмущен бестактным поведением человека, которого я считал своим другом. – Знаете, кого вы мне сейчас напоминаете? Шарлатана, обычного заурядного мошенника!

– Значит, я не ошибся, мой дорогой доктор, – он немного помолчал и мягко продолжил: – Да, я должен был бы иметь в виду, что мой бездушный анализ способен поранить ваши чувства. Однако уверяю вас, и даже клянусь, если хотите, что никаких справок о вашем брате я не наводил. К чему мне это? О том, что у вас был брат, я узнал только сейчас, точнее, когда взял в руки эти часы.

– Я поверю вам только в том случае, если вы расскажете, как вам удалось узнать факты. Откуда они стали вам известны? Или вы обо всем догадались?

– Нет, я никогда ничего не додумываю. Вам может показаться странным, но за всеми моими умозаключениями стоит железная логика, порой убийственная и безжалостная. А догадка – она губительна для способности логически мыслить. В данном случае мне повезло – информации я имел крайне мало, оставалось только делать предположения. Но, судя по вашей реакции, все они оказались правильными. Только уверяю вас, если вы будете видеть ход моих мыслей, вы поймете, что ничего неожиданного в моих выводах нет. Например, я сказал вам, что ваш брат был человеком неаккуратным. Вот, посмотрите на доказательство – обратная сторона часов поцарапана, а крышка в двух местах помята. Это говорит о том, что часы носили вместе с другими металлическими предметами: ключами, монетами. А теперь посудите сами – можно ли назвать аккуратным человека, столь безалаберно относящегося к часам стоимостью в сотню фунтов? Нет, этот человек не только неаккуратный, но и бесшабашный. В молодости же он был талантлив. Это определенно, потому что никогда родители не подарят бесталанному отпрыску столь дорогую вещь. Что вы видите в моих рассуждениях сверхъестественного? Ну и простая логика подсказывает, что если у юноши есть часы такой ценности, то, значит, он не беден. Правильно?

Я кивнул, показывая, что слежу за его рассуждениями.

– В ломбардах приемщики вещей часто пишут номер квитанции на задней стенке часов, так удобнее и надежнее, чем вешать ярлык, который могут потерять, а то и вовсе подменить. Так вот, на часах имеется много номеров, по крайней мере, я насчитал четыре. Каков вывод? Ваш брат постоянно нуждался. Второй вывод – эпизодически у него заводились деньги. Иначе как бы он выкупал свой залог? А вот доказательство того, что ваш брат вел не слишком трезвый образ жизни – возле отверстия, куда вставляется ключ, многочисленные царапины. У непьющего человека на часах подобных царапин нет, но у пьяниц они есть всегда. Ваш брат заводил часы вечером, по возвращению домой. Смотрите сами – вот следы его нетвердой руки.

– Поразительно, – сказал я. – Все просто. Простите меня, Холмс, я был несправедлив к вам. Мне следовало бы иметь больше веры в ваши невероятные способности. Простите за любопытство, а чем вы сейчас занимаетесь? Расследуете что-нибудь?

– Нет, – уныло ответил Шерлок. – Отсюда и кокаин. Не могу жить без напряжения. Да и зачем вообще жить, если мозг не занят работой? Посмотрите в окно. Каким унылым и подавленным кажется мир. Мрачное, беспросветное существование. Этот желтый туман, клубящийся на улице… Вы можете представить себе более удручающее зрелище? Какова польза от всех моих способностей, доктор, если я не могу применить их? Преступники измельчали, преступления пошлы и примитивны. Я не живу, я прозябаю. Да и вся наша жизнь вообще превратилась в сплошное убожество.

Я открыл было рот, чтобы ответить на эту тираду, но внезапно послышался стук в дверь и в комнату вошла наша хозяйка с визиткой на маленьком подносе.

– К вам молодая дама, – возвестила она, подходя к Холмсу.

– Мисс Мэри Морстан, – прочитал Шерлок. – Гм, ее имя ничего мне не говорит. – Хорошо, миссис Хадсон. Пусть она войдет. А вы, доктор, не уходите. Я бы предпочел, чтобы вы послушали наш разговор.

Глава 2

О чем нам поведала мисс Морстан

Она вошла к нам в комнату быстрым уверенным шагом. Белокурая, невысокого роста, изящная, одетая с отменным вкусом. В то же время, как за ее наигранным спокойствием явственно чувствовалось волнение, так и внешняя безукоризненность ее костюма скрывала очевидную стесненность в средствах. Серенькое платье ее, хоть и отлично сшитое, было простеньким, без изящества. На голове мисс Морстан кокетливо сидела шляпка той же унылой расцветки, что и платье, украшенная довольно жалким блеклым перышком. Я бы затруднился назвать мисс Морстан красавицей, более того – она была лишена обычной привлекательности. И все же я не мог оторвать взгляда от ее лица, настолько оно впечатлило меня своей милой добротой. Особенно мне понравились ее большие голубые глаза, в которых светилась сострадание и душевность. Скитаясь по трем континентам, я встречал немало женщин, но ни у одной из них мне не доводилось видеть лица, столь явственно выдававшего тонкую и ранимую душу. Когда незнакомка села на предложенный Холмсом стул, я увидел, как сильно она взволнована – губы и руки ее заметно дрожали.

– Я пришла к вам, мистер Холмс, – заговорила она, – потому что знаю о той неоценимой помощи, которую вы оказали моей госпоже, миссис Сесил Форрестер. Она не перестает восхищаться мастерством, с каким вы распутали одну ее странную семейную историю.

– Миссис Сесил Форрестер? – переспросил Шерлок. – Ах, да, припоминаю. Я действительно оказал ей незначительную услугу. Только дело это не отличалось особой сложностью.

– Она думает иначе, – задумчиво возразила мисс Морстан. – Но даже если и так, мое дело вы легким не назовете. Честно говоря, трудно представить себе более невероятную и диковинную ситуацию, чем ту, в которую попала я.

Холмс потер руки, глаза его загорелись, хищное, с ястребиным носом лицо его вдруг стало крайне сосредоточенным. Внимательно глядя на гостью, Шерлок подался вперед.

– И что же это за ситуация? – спросил он мисс Морстан сухим деловым тоном.

Мне показалось, что мое присутствие стесняет нашу гостью, и, поднимаясь с кресла, произнес:

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я вас покину?

К моему удивлению девушка подняла руки в длинных перчатках, останавливая меня.

– Не уходите, прошу вас, – сказала она и повернулась к Холмсу. – Я надеюсь, что и ваш друг не откажет мне в помощи.

Разумеется, я немедленно опустился в кресло.

– Если говорить коротко, то ситуация у меня следующая. Мой отец служил в Индии, я же росла здесь, в Англии. Мать моя умерла, когда я еще была ребенком, родственников здесь у меня нет. До семнадцати лет я находилась в довольно дорогом пансионе в Эдинбурге. В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году отец мой, бывший в то время капитаном, получил годовой отпуск и приехал в Англию. Он прислал мне телеграмму, в которой сообщил, что добрался благополучно и просил меня приехать к нему в Лондон, в гостиницу «Лэнгхэм». Телеграмма меня очень обрадовала, текст ее был, насколько я помню, очень радостным и теплым. Приехав в Лондон, я сразу же направилась в «Лэнгхэм», в гостиницу, где узнала, что капитан Морстан действительно остановился там, но ушел прошлым вечером и еще не вернулся. Целый день я прождала его, но безрезультатно. Ни его самого, ни каких-либо сведений о нем я так и не получила. Вечером, по совету хозяина гостиницы, я сообщила обо всем в полицию, а на следующее утро дала объявление в газетах. Но все было напрасно, никто не мог сказать мне ничего существенного о моем бедном отце. Он словно сквозь землю канул. Приехал в Англию в поисках мира и покоя, а вместо этого…

Фраза оборвалась на полуслове. Мисс Морстан, сдерживая рыдания, закрыла лицо руками.

– И когда это случилось? – спросил Шерлок, открывая блокнот.

– Мой отец исчез третьего декабря тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, почти десять лет назад.

– Он наверняка приехал с большим багажом. Вы его смотрели?

– Да, в гостинице. Но не нашла ничего, что могло бы прояснить тайну исчезновения моего отца. Кстати, вещей было не очень много кое-какая одежда, несколько книг, и масса мелких безделушек с Андаманских островов. Он служил там, охранял заключенных.

– Были у него в Лондоне друзья?

– Я знаю только одного – майора Шолто, из того же полка, что и мой отец. Тридцать четвертого бомбейского, пехотного. Майро вышел в отставку незадолго до приезда моего отца и обосновался в Верхнем Норвуде. Мы связывались с ним, но он ответил, что и понятия не имел о приезде в Англию своего однополчанина.

– Очень интересный случай, – заметил Холмс.

– Самое интересное началось потом, – снова заговорила мисс Морстан. – Шесть лет назад, а точнее – четвертого мая тысяча восемьсот восемьдесят второго года, я прочитала в «Таймс» объявление, в котором неизвестный мне человек просил сообщить ему адрес миссис Мэри Морстан или же, в случае, если она прочитает объявление, сообщить о себе. Он говорил, что в моих интересах самой дать знать о себе. Адреса под объявлением не было. Тогда я только-только поступила на службу к миссис Сесил Форрестер гувернанткой к ее детям. По совету моей госпожи я послала свой адрес в раздел объявлений в «Таймсе». В тот же день, когда он был опубликован, мне принесли с почты маленькую картонную коробочку, в которой я обнаружила большую прелестную жемчужину. Кроме нее в коробочке ничего не было. Ни письма, ни записки. С тех пор каждый год в один и тот же день я стала получать такую же коробочку с одинаково прекрасными жемчужинами. Кто их посылает, я не знаю. Я показывала жемчужины оценщику, и тот сказал, что это очень редкие экземпляры, стоящие больших денег. Да вот, посмотрите, вы и сами можете в этом убедиться.

С этими словами она открыла небольшую плоскую коробочку и показала нам шесть жемчужин поразительной красоты. Я, конечно, небольшой специалист по драгоценностям, но, признаюсь, что мне подобных жемчужин видеть не доводилось.

– Ваше сообщение заинтересовало меня, – произнес Шерлок Холмс. – А не происходило ли с вами каких-нибудь неожиданных событий?

– Происходило, и не далее, как сегодня. Собственно говоря, поэтому я и пришла к вам. Утром я получила вот это письмо. Пожалуй, будет лучше, если вы сами прочтете его.

– Благодарю вас, – ответил Холмс. – Конверт тоже дайте, пожалуйста. – Так… Отправлено, судя по штемпелю, седьмого июля, из юго-восточной части Лондона. Отпечаток большого пальца в углу… Его оставил, скорее всего, почтальон… Хм, могу сказать, что ваш корреспондент, мисс Морстан, – человек состоятельный и щепетильный. По крайней мере, относительно канцтоваров. Бумага отменного качества, конверты стоят шесть пенсов за дюжину. Обратного адреса нет… Так, и что же он пишет? «Будьте у театра «Лицей» сегодня вечером в семь. Стойте у третьей колонны слева. Если опасаетесь, приходите не одна. Можете привести двух друзей, но с условием – они не должны быть полицейскими. С вами поступили нечестно, и я хочу восстановить справедливость. Предупреждаю вас – если вы придете с полицией, то этим все испортите. Ваш друг». Вот как. Очень любопытно. И что же вы намереваетесь делать, мисс Морстан?

– А что бы вы мне посоветовали?

– Идти, разумеется. Неизвестный пишет, что вы можете привести с собой двоих друзей. В таком случае мы будем сопровождать вас – я, и мой друг Уотсон. Нам уже не раз приходилось действовать вдвоем, и могу заверить вас, что он – человек вполне надежный.

– Но согласится ли он сопровождать меня? – спросила мисс Морстан. В ее голосе мне послышалась мольба, и я тут же ответил:

– Буду только счастлив помочь вам, – сказал я с достоинством. – И благодарю вас за то, что вы обратились ко мне.

– Вы так добры, – залепетала мисс Морстан. – Это мне следует благодарить вас. Дело в том, что в Лондоне у меня совсем нет ни знакомых, ни друзей. Я живу довольно замкнуто. Так, значит, если я приеду к вам в шесть, это будет нормально? Мы успеем?

– Да, но постарайтесь не опоздать, – ответил Холмс. – Кстати, я вот еще о чем хотел спросить вас. Вы не заметили, письмо написано той же рукой, что и адреса на коробочках с жемчужинами?

– Проверьте сами. Я их все принесла с собой, – отозвалась девушка, доставая из сумочки листки с адресами.

– Да вы просто идеальный клиент, – воскликнул Шерлок Холмс. – Вам не откажешь в интуиции. Ну что ж, давайте посмотрим, – Шерлок разложил на столе листки. – Почерк в адресах сильно изменен, и отличается от почерка, которым написано письмо. Но рука одна и та же, это несомненно. Посмотрите, как четко он выводит «е» и конечную «s». Нет, как он ни старается коверкать свой почерк, индивидуальность тем не менее прослеживается. Да… Вы знаете, мисс Морстан, я не хотел бы вам внушать пустые надежды, но не похож ли этот почерк на руку вашего отца?

– Ни в малейшей степени, – уверенно ответила девушка.

– Так я и предполагал, – удовлетворенно сказал Холмс. – Ну что ж, тогда до вечера. Ждем вас ровно в шесть. Не будете ли вы любезны оставить мне все эти бумаги? Мне хотелось бы изучить их более внимательно. Благодарю вас. Итак, сейчас половина четвертого. Au revoir.

– Au revoir, – ответила мисс Морстан, окинув нас доброжелательным взглядом. Она убрала в сумочку коробочки с жемчужинами и заторопилась к выходу.

Подойдя к окну, я смотрел на ее милую удаляющуюся фигурку. Скоро она совсем растворилась вдали, в угрюмой безликой толпе. Я различал лишь расплывчатое пятнышко ее шляпки с бледным крошечным пером.

– Очень милая женщина, – произнес я, обращаясь к своему компаньону.

– Правда? – равнодушно ответил Холмс. Он уже закурил свою трубку и со знакомым мне полусонным взглядом, сидел, откинувшись на спинку кресла. – Не заметил.

– Вы знаете, я давно заметил, что у вас совсем нет эмоций, – в сердцах воскликнул я. – Вы напоминаете мне машину, постоянно занятую вычислениями. Честное слово, в вас есть что-то нечеловеческое.

Шерлок Холмс слабо улыбнулся.

– Я взял себе за правило никогда не поддаваться эмоциям, – ответил он. – Личные качества могут повлиять на чистоту суждения. Для меня клиент – это всего лишь фактор, составная часть задачи, требующей разрешения. А что касается эмоций, в отсутствии которых вы меня упрекнули, то знайте – они несовместимы с рассудком. Самая красивая женщина из всех, что я встречал, была повешена. Она застраховала своих детей на крупную сумму, после чего хладнокровно отравила их. Есть у меня один знакомый самого гнусного и отталкивающего вида, который только можно себе представить. Так вот – он известный филантроп, потративший четверть миллиона фунтов на помощь несчастным лондонским беднякам.

– Да, но эта девушка…

– Я ни для кого не делаю исключений, – перебил меня Шерлок. – Исключения ниспровергают правило, доказывают его ошибочность. И не забивайте себе голову пустяками. Лучше давайте попробуем представить портрет человека, написавшего это письмо. Вам еще никогда не доводилось узнавать характер человека по почерку? Вот вам прекрасная возможность. Ну, что вы можете сказать о человеке, который пишет такими вот каракулями?

– Никакие это не каракули, – раздраженно ответил я. – Почерк вполне сносный, хорошо читается. Скорее всего, это человек степенный, с устоявшимися привычками. Характера сильного и уравновешенного. Посмотрите, как он твердо выводит буквы.

Холмс согласно кивнул.

– Совершенно верно. Но только все буквы у него одинаковой высоты. Не поймешь где «l», а где «e». Так же трудно отличить «d» от «а». У человека с твердым характером, как бы плох ни был его почерк, написание этих букв обязательно отличается. Судя по тому, как неуверенно он пишет строчную «k» и все прописные буквы, наш корреспондент отличается неуравновешенностью и непостоянством. В то же время он довольно высокого мнения о себе. Даже слишком высокого. Могу сказать еще много нелестного о нем, но сначала нужно кое-что проверить. Посмотрите пока вот эту книгу, едва ли не самую значительную из всех, которые видело человечество. Называется «Мученичество человека», автор Уинвуд Рид. Полагаю, она поможет вам скоротать время до моего прихода. А я вернусь не позже, чем через час.

Я сел у окна с томиком в руках, попытался вникнуть в строчки, но мысли мои блуждали далеко. Я вспоминал нашу неожиданную гостью, ее улыбку, приятный глубокий голос, таинственность, окружающую ее. «Сколько ей может быть лет?», подумал я. «Если десять лет назад ей было семнадцать, то, значит, сейчас ей двадцать семь. Прекрасный возраст. В эти годы человек, расставаясь с иллюзиями и застенчивостью, начинает набираться опыта и мудрости». Так я сидел, размышляя, до тех пор, пока течение моих мыслей не приняло столь опасного направления, что я, подскочив, как ужаленный, метнулся к своему столу и впился взглядом в статью по патологии. «И что ж это я, отставной армейский хирургишка с хилой ногой и с еще более хилым кошельком, возомнил о себе? Да как мне только подобное в голову пришло? Нет, она – всего лишь часть задачи, фактор. И, самое главное, надо трезво глядеть на вещи. Каким бы мрачным не было мое будущее, встретить его следует по-мужски. А тешить себя сладкими грезами, идиллическими картинками разыгравшегося воображения – это просто слюнтяйство».

Глава 3

Мы отправляемся на поиски решения

Холмс вернулся в половине шестого, бодрый, веселый, в хорошем настроении. Было видно, что он готов к действию. Я нисколько не удивился происшедшей в нем перемене, так как привык к тому, что приступы черной меланхолии сменялись у Шерлока пароксизмами активности.

– Ничего таинственного в этом деле нет, – заявил он, принимая налитую мной чашку чая. – Факты говорят о том, что объяснение всему может быть только одно.

– Как!? – удивился я. – Вы уже все разгадали?

– Ну, я бы не сказал, что все. Но я обнаружил один многообещающий факт. Очень даже многообещающий, – последнюю фразу Шерлок произнес с некоторым смаком. – Детали, правда, мне пока не совсем ясны, но все станет понятно в процессе расследования. Все это время, пока вы меня ждали, я смотрел последние страницы «Таймса» и вот что обнаружил. Оказывается, майор Шолто, служивший в тридцать четвертом пехотном бомбейском полку и проживавший в Верхнем Норвуде, скончался двадцать восьмого апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

– Не сочтите меня глупцом, Шерлок, но я не понимаю, куда вы клоните.

– Серьезно? Вы меня удивляете. Тогда посмотрите на это иначе. Капитан Морстан бесследно исчезает. Единственным человеком в Лондоне, кого он мог бы навестить, является майор Шолто. Но тот утверждает, что капитан к нему не приезжал. С момента исчезновения капитана Морстана проходит четыре года, майор Шолто умирает, а через неделю после этого в адрес мисс Морстан приходит первая посылка. Каждый год она получает дорогостоящие подарки, а в финале – письмо, в котором некий аноним извещает ее о том, что с ней поступили дурно. Но что в ее жизни произошло дурного, если не считать смерти отца? И почему подарки начали посылать ей сразу после смерти майора Шолто? Не потому ли, что и сам он, и его наследники знали о тайне исчезновения капитана Морстана? Вам это кажется невероятным? Тогда предложите свою, более правдоподобную, гипотезу.

– Какая дикая странность – посылать компенсацию за смерть отца! А зачем такие предосторожности?! И почему бы не послать письмо тогда, шесть лет назад?! Тем более, если речь идет о восстановлении справедливости. Что мешало восстановить ее раньше? И о какой, собственно, справедливости говорит автор письма? Шерлок, я надеюсь, вы не думаете, что отец мисс Марстон жив? Полагаю, такая мысль была бы явным преувеличением. Но тогда о какой все-таки справедливости он говорит?

– Согласен с вами, в моей гипотезе не все гладко. Есть уязвимые места, есть, – задумчиво произнес Шерлок. – Но я надеюсь, что наша сегодняшняя поездка разрешит все сомнения. А вот и кэб. Это приехала мисс Морстан. Вы готовы? Тогда пора отправляться, а то опоздаем. Уже начало седьмого.

Я взял шляпу и самую тяжелую трость из всех, что у меня имелись. Шерлок Холмс, как я заметил, вытащил из ящика стола револьвер и сунул его в карман. Следовательно, дело обещало быть серьезным.

Открыв дверцу кэба, я увидел мисс Морстан, закутанную в длинное темное пальто. Держалась она спокойно, лишь бледное, напряженное лицо ее выдавало тщательно скрываемое волнение. Я поразился ее самообладанию. Отправляясь в столь необычную поездку, она, как представительница слабого пола, должна бы чувствовать себя довольно неуютно, и тем не менее, во всем ее поведении ощущалась уверенность и выдержка. Холмс задал ей несколько вопросов, она отвечала на них ровным, спокойным голосом.

– Майор Шолто был самым близким другом моего отца, – говорила она. – Он часто писал о нем в письмах. Но в этом нет ничего удивительного, судьба надолго забросила и моего отца, и майора Шолто на Андаманские острова. Они были старшими офицерами и, конечно же, часто общались. Кстати, в письменном столе отца я нашла одну странную бумагу. Рассматривали ее много раз, но никто так и не понял, что обозначают все эти рисунки и надписи. Я на всякий случай захватила ее с собой, но не думаю, что она вам особенно пригодится. Вот, посмотрите, – она протянула Холмсу лист бумаги.

Шерлок осторожно расправил ее и, вытащив из кармана двукратную лупу, начал внимательно изучать странный документ, попутно давая объяснения.

– Бумага изготовлена в Индии. Когда-то она была приколота к доске. Карта очень похожа на план какого-то большого здания. Много залов, коридоров, переходов. Одно место отмечено маленьким красным крестиком. Это чернила. Рядом надпись, сделанная карандашом: «3,37 слева». В левом верхнем углу какой-то непонятный знак. Очень похоже на четыре креста с соприкасающимися краями. Рядом – надпись. Судя по корявым буквам, вывел ее человек грубый и необразованный: «Джонатан Смолл, Магомет Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Признаться, пока я не вижу, какое отношение эта бумага может иметь к нашему делу, но одно несомненно – это очень важный документ. Хранился он бережно, скорее всего, в блокноте. Обе стороны на удивление чистые.

– Совершенно верно, – подтвердила девушка. – В блокноте я ее и нашла.

– Постарайтесь не потерять эту бумагу, мисс Морстан. Мне кажется, она нам еще понадобится. Интуиция подсказывает мне, что дело может оказаться намного сложнее, чем я предполагал.

Шерлок откинулся на спинку сиденья. Я изредка посматривал на своего друга – его сдвинутые брови и отсутствующий взгляд говорили о напряженной работе мысли. Мы с мисс Морстан тихо разговаривали о нашей необычной поездке, высказывая предположения о ее возможных последствиях. Все это время Шерлок молчал. Он ни слова не проронил вплоть до того момента, пока мы не подъехали к цели нашего путешествия.

Несмотря на сентябрь и вечернее время, а было уже почти семь, на улице стояла удушающая жара. Гигантский город окутывал плотный туман. Его серые клубы ползли по грязным улицам, обволакивая дома, кэбы, людей. Фонари на Стренде напоминали бесформенные пятна. Они отбрасывали на мокрый тротуар унылые, дрожащие бледные круги. Даже яркий свет многочисленных окон магазинов не мог пробить тоскливую давящую мглу. Слабенькими потоками он струился на улицу, выхватывая из гнетущей, вязкой темноты лица многочисленных прохожих. Было что-то зловещее в бесконечной череде лиц, печальных и веселых, старых и юных, изможденных невзгодами и искрящихся весельем. На один краткий миг они появлялись передо мной в ореоле света и тут же исчезали во мраке. Мне казалось, что я вижу вереницу привидений. Я непроизвольно задумался о бренности бытия. Вообще-то я человек не слишком впечатлительный, но увиденная мной на фоне душного, тяжелого вечера, жутковатая картина подействовала на меня угнетающе. Не самое радостное впечатление оставляло и то таинственное дело, по которому мы ехали. Короче говоря, я немного приуныл. Я взглянул на мисс Морстан и сразу понял, что и у нее настроение тоже упало. Один только Холмс сохранял все тот же невозмутимый и уверенный вид. Удручающая обстановка не оказывала на него никакого воздействия. Он, словно исполин, возвышался над мелочностью ощущений, если не сказать больше – они ему попросту были неведомы. Держа на коленях блокнот, он время от времени делал в нем какие-то записи, светя себе карманным фонариком.

Когда мы подъехали к театру «Лицей», у его боковых входах уже стояла густая толпа. К парадному, поскрипывая и стуча колесами по мостовой, беспрерывно подъезжали кэбы и двуколки. Останавливаясь, они высыпали на тротуар свой драгоценный груз – расфранченных, в белоснежных рубашках мужчин и осыпанных бриллиантами, закутанных в шуршащие шали женщин. Мы подошли к месту встречи, третьей колонне, и в ту же минуту к нам подбежал невысокий юркий человечек, по внешнему виду – обычный кэбмен.

– Вы пришли вместе с мисс Морстан? – спросил он.

– Да. Я – мисс Морстан, а эти двое джентльменов – со мной.

Он внимательно оглядел нас. Взгляд у незнакомца оказался на удивление пронизывающий.

– Простите меня, мисс, но я обязан спросить вас. Никто из ваших друзей не служит в полиции? – отрывисто проговорил он.

– Даю вам слово, что они не из полиции, – спокойно ответила мисс Морстан.

Незнакомец пронзительно свистнул. В ту же секунду уличный мальчишка подвел к нам стоящий на противоположной стороне улицы кэб и открыл двери. Встретивший нас человечек взгромоздился на козлы, мы же сели внутрь. Не успели мы устроиться поудобнее, как кучер щелкнул бичом и кэб с бешеной скоростью помчался по мглистым улицам.

Ситуация складывалась довольно занятная. Мы ехали неизвестно куда и, собственно говоря, непонятно зачем. Вся история могла быть и просто хорошо разыгранной мистификацией, такой вариант не исключался. Если же все было правдой, то нас могли ожидать события довольно серьезные. Мисс Морстан казалась все такой же уверенной и собранной. Я попытался было приободрить ее воспоминаниями о своих необыкновенных приключениях в Афганистане. Но, сказать по правде, сам был так взволнован происходящим и настолько поглощен мыслями о цели нашего путешествия, что мои истории сильно смахивали на затертые анекдоты. Да и рассказывал я их несколько путано. По сей день она вспоминает, как я, вероятно, совсем забывшись, поведал ей о том, как глухой темной ночью в мою палатку заглянул мушкет, которого я уложил дуплетом из тигренка. Вначале я еще как-то ориентировался и понимал, куда мы едем, но вскоре из-за тумана, скорости, а также слабого знания Лондона, я запутался в мелькающих улицах. Лишь одно я знал несомненно – едем мы уже довольно долго. Но Шерлок Холмс, как всегда, был на высоте. Он бормотал про себя названия извилистых улиц и улочек, по которым грохотал колесами наш кэб.

– Рочестер-роу, – сказал он. – Проехали. Теперь мы въехали на Винсент-сквер. Выехали. Воксхолл-бридж-роуд. Ага, значит мы едем в сторону дороги на Саррей. Да, совершенно верно. Ну что ж, я так и думал. Вот и мост. Посмотрите в окно, увидите блеск воды.

Мы и в самом деле увидели под нами сверкающую Темзу, фонари на широкой и тихой водной глади реки. Вскоре они исчезли, и наш кэб снова помчался по лабиринту улиц.

– Уондсворт-роуд, Прайори-роуд, – продолжал перечислять Шерлок. – Ларкхолл-лейн, Стоквелл-плейс… Роберт-стрит, Колдхарбор-лейн. Да, похоже расследование нам придется продолжать не в самой фешенебельной части Лондона.

Мы действительно въехали в довольно подозрительный район. Длинные ряды мрачных кирпичных домов оживляло, если можно так сказать, тусклое свечение грязных окон пивных сомнительного достоинства. Затем по обеим сторонам кэба потянулись двухэтажные домики, каждый с небольшим садиком перед входом, а потом снова пошли беспрерывные линии новеньких, сверкающих свежим кирпичом, домов (похожих на страшные щупальца, раскинутые во все стороны городом-монстром). Наконец, у третьего дома в недавно построенной улице кэб остановился. Ни один из рядом стоящих домов не был заселен. Да и тот дом, к которому мы подъехали, также был темен и мрачен. Лишь на кухне слабо горел свет. На наш стук дверь открыл слуга-индус в желтом тюрбане, белом свободном одеянии, подпоясанный широким, также желтым поясом. Столь колоритная восточная фигура казалась неуместной здесь, в третьеразрядном загородном районе. Она странным образом диссонировала со всем окружением, и, прежде всего, с дверью, такой же неказистой, как и сам дом.

– Сахиб ждет вас, – сказал индус и в тоже миг из глубин дома донесся тонкий, визгливый голос.

– Проведите их ко мне, хидхидмутгар. Немедленно проведи их ко мне!

Глава 4

История человечка с лысиной

Вслед за индусом мы прошли по слабо освещенному мрачноватому проходу, скудно обставленному плохонькой мебелью. Вскоре справа показалась дверь. Индус толкнул ее. На нас хлынул поток яркого света. В центре образовавшегося сияния стоял маленький человечек с высокой, по форме напоминающей яйцо, головой, обрамленной венчиком рыжих волос. Его сверкающая лысина казалась горной вершиной в окружении густой растительности. Человечек постоянно тер руки, словно ему было очень холодно, а черты лица его находились в постоянном движении. Мне показалось, что они не знают покоя, то растягивались в улыбке, то хмурились, но ни на секунду не замирали. Природа одарила его отвислой нижней губой, из-за которой виднелась полоска желтых неровных зубов. Последнее он тщетно пытался скрыть, поминутно потирая подбородок. Но, несмотря на нахально сверкающую лысину, человечек был явно молод, ему никак нельзя было дать боле тридцати. Впоследствии это наблюдение подтвердилось.

– Ваш покорный слуга, мисс Морстан, – неустанно повторял он противным визгливым голоском. – Проходите, пожалуйста, джентльмены. К вашим услугам. Ради бога, войдите в мое скромное убежище. Извините за то, что оно такое маленькое, мисс, но обстановка, здесь, надеюсь, вам понравится. Так сказать, оазис искусства среди мерзости запустения южного Лондона.

Мы были ошарашены видом комнаты, в которую он пригласил нас. Похожая на бриллиант чистой воды в грубой оправе, она совершенно не вязалась с убожеством остального дома. Поразительной дороговизны гобелены закрывали стены. Кое-где они были откинуты и тогда взору нашему представлялись либо картина в богатой раме, либо восхитительная восточная ваза. Пол устилал ручной работы ковер с желто-черными узорами, такой мягкий и толстый, что нога приятно утопала в нем, словно во мху. Две великолепные тигровые шкуры лежали на ковре, усиливая ощущение восточной роскоши, царившей в комнате. Картину довольства и неги завершал стоящий в углу, на коврике, кальян. Под потолком была протянута тончайшая, почти невидима глазу золотая проволока, на которой висела изящная серебряная лампа, выполненная в форме птицы. Загораясь, она наполняла комнату не только светом, но тонким, приятным ароматом.

– Позвольте представиться. Меня зовут Тадеуш Шолто, – произнес маленький человечек, не переставая дергаться и улыбаться. – А вы, конечно же, мисс Морстон. Ага, ну а эти джентльмены…

– Мистер Щерлок Холмс и доктор Уотсон.

– Доктор? Вот как! – радостно воскликнул он. – А нет ли у вас с собой случайно стетоскопа? О, какое счастье! Вы знаете, я очень беспокоюсь за свой митральный клапан. Не будете ли вы любезны послушать меня? Аорта меня не очень волнует, она в полном порядке, но вот митральный клапан…Мне бы очень, очень хотелось услышать ваше мнение о нем.

Нагнувшись, я послушал его и не нашел никаких отклонений, если не считать, конечно, того, что мой случайный пациент буквально трясся от страха. Казалось, его всего бил нервный озноб.

– На мой взгляд, у вас все нормально, – сказал я. – Причин для волнения нет.

– О, простите мне мою назойливость, мисс Морстан. Но я так волнуюсь… – залепетал он с внезапной галантностью. – Боже мой, сколько мне приходится страдать! А тут еще этот клапан! Благодарю вас, доктор. Вы меня очень утешили. Значит, вы считаете, мой митральный клапан в прядке? – Я молча кивнул. – Если бы ваш отец мистер Мортстан больше щадил свое сердце и избегал волнений, он был бы сейчас жив.

У меня появилась непреодолимое желание влепить ему пощечину за столь грубое и беспардонное отношение к тому деликатному делу, по которому мы приехали. Мисс Морстон, смертельно побледнев, опустилась в кресло.

– В глубине души я чувствовала, что его нет в живых, – прошептала она.

– Подождите, я вам все объясню, – сказал человечек. – И не только объясню, но и постараюсь исправить причиненную вам несправедливость. Что бы ни говорил мой брат Бартоломью, я обязательно это сделаю. Очень хорошо, что вы пришли сюда не одна, а с друзьями – они станут свидетелями того, о чем я собираюсь вам рассказать. Кроме того, нам втроем будет легче переубедить Бартоломью. Но только давайте не вмешивать в наше дело посторонних – ни полицию, ни кого-либо еще. Мы все уладим сами, ко всеобщему согласию. Нам не нужны лишние участники. Единственно, чего боится мой брат Бартолмью, так это огласки, – проговорив это, он сел на низенькую софу и уставился на нас любопытными, подслеповатыми глазками голубовато-водянистого цвета.

– На мой счет можете быть абсолютно спокойны, – заговорил Холмс. – Что бы вы ни соизволили сказать, дальше меня это не пойдет.

Я склонил голову, показывая, что полностью солидарен с моим другом.

– Прекрасно! Прекрасно! – отозвался человечек. – Мисс Морстан, вы позволите мне предложить мне бокал «кьянти»? Или, может быть, вы предпочитаете токайское? Других вин у меня нет. Прикажете открыть бутылочку? Нет? Ну что ж, тогда, я надеюсь, вы не будете возражать, если я закурю? Восточный табак – это просто бальзам. К тому же, я слегка нервничаю, а кальян меня очень успокаивает. Он незаменим в минуты волнения.

Он подсоединил к большой чаше трубку, и вскоре мы услышали веселое бульканье розовой воды. В предвкушении рассказа, мы, вытянув шеи и уперев ладони в щеки, расселись полукругом возле нашего странного рассказчика. Тот, натужно пыхтя, и не переставая дрожать, впивался в трубку кальяна. Блеск его лысины соперничал по яркости с сиянием экзотического курительного инструмента.

– Когда я, наконец, решил связаться с вами, – заговорил он. – Я не сообщил вам свой адрес, поскольку боялся, что вы приведете с собой не желательных для меня людей. Поэтому я позволил себе назначить вам встречу таким образом, чтобы мой человек, Вильямс, в чьей преданности я не сомневаюсь, мог бы увидеть вас первым. Вильямсу были даны указания не вступать с вами в разговор, если бы пришедшие с вами люди, показались ему подозрительными. Прошу простить меня за все эти меры предосторожности, но я человек весьма восприимчивый, я бы даже сказал, утонченный. Сам вид полисмена претит моему эстетическому вкусу. Боже, как я не люблю этот грубый материализм! Видите ли, я не стараюсь часто вступать в контакт с невежественной толпой. Живу я, как вы уже заметили, в атмосфере утонченности, меня вполне модно назвать покровителем искусств. Да, искусство – моя слабость. Вон тот пейзаж – это подлинный Коро. Конечно, кое – кто из знатоков мог бы поспорить относительно Сальватора Роза, то вот этот Бугро не вызовет никаких сомнений. Я, знаете ли, поклонник современной французской школы.

– Прошу прощения, мистер Шолто, – сказала мисс Морстон. – Но я пришла сюда по вашей просьбе и желала бы услышать то, что вы хотели сообщить мне о моем отце. Сейчас уже поздно, и я не могу здесь долго оставаться. Прошу вас, покороче, пожалуйста.

– Думаю, что наша беседа все-таки затянется, – ответил он. – Нам определенно нужно будет ехать в Норвуд, к моему брату Бартоломью. Ехать придется всем вместе, одному мне трудно с ним разговаривать. Он и так очень недоволен тем, что я действую так, как, мне кажется, будет справедливым. Вчерашний разговор с ним происходил на высоких тонах. Не представляете, какой это тяжелый человек, а особенно, когда рассердиться.

– Если нам нужно еще и ехать в Норвуд, то давайте отправляться немедленно, – рискнул вставить я.

Человечек рассмеялся так, что даже уши у него покраснели.

– Не стоит так торопиться, – воскликнул он. – Еще неизвестно, как мой брат Бартоломью воспримет ваше неожиданное появление. Нет, нет, что вы, я должен подготовить вас к встрече, рассказать о моих отношениях с Бартоломью. Прежде всего, я вынужден сказать вам, что во всей этой истории есть места, и для меня самого не очень ясные. Все, что я могу сделать – это сообщить вам факты, мне известные и понятные.

Мой отец, майор Джон Шолто, как вы уже, вероятно, догадались, служил в Индии. Лет одиннадцать тому назад он вышел в отставку и, возвратившись в Англию, поселился в Пондичерри-лодж, в Верхнем Норвуде. В Индии отцу моему удалось разбогатеть, и вернулся он сюда с большими деньгами и громадной коллекцией восточных редкостей. Довольно ценных, нужно сказать. Кроме того, он привез с собой несколько слуг – индусов. Не стесненный в средствах, он купил себе небольшой домик и зажил в роскоши, ни в чем себе не отказывая. Наследников у него только двое – я, и Бартолмью, мой брат-близнец.

Я очень хорошо помню тот ужас, который охватил нас, когда мы узнали об исчезновении капитана Морстана. О деталях этого обстоятельства мы прочитали в газетах. Зная, что он является другом нашего отца, мы частенько в его присутствии говорили о загадочном исчезновении Морстана. Отец нередко принимал участие в наших разговорах и делился своими соображениями. Мы и не подозревали, что из всех людей только он один знает о судьбе несчастного Артура Морстона. Нам и в голову тогда не приходило, что наш отец может быть причастен к этому делу.

Но мы догадывались о другом – мы чувствовали, что наш отец скрывает какую-то тайну, и все его поведение показывало, что над ним нависла огромная опасность. Он вдруг стал на редкость боязлив – никогда не выходил из дома один, а вскоре нанял двух телохранителей, бывших боксеров. Они служат в Подничерри-лодж привратниками. Кстати, один их них – тот самый Вильямс, который привез вас сюда. Да, да, когда-то он был чемпионом Англии в легком весе. Наш отец никогда не говорил нам о том, кого именно он боится. Но через некоторое время мы заметили, что особую ярость у него вызывают люди с деревяшками вместо ног. Как-то раз он даже открыл огонь из револьвера по какому-то безногому, который, как выяснилось впоследствии, был всего лишь коммивояжером, пришедшим к нам предложить свой товар. Слава богу, все обошлось, бедолага даже не был ранен, но нам пришлось выложить немалую сумму за его молчание и за то, чтобы замять все это дело. Вначале мы подумали, что неприязнь к безногим у нашего отца – это одна из малообъяснимых странностей его характера. Однако, последующих ход событий заставил нас изменить это мнение.

В начале 1882 года отец мой получил из Индии какое-то письмо, которое повергло его в панику. Прочитав его за завтраком, отец едва не лишился чувств. С того дня он заболел и вскоре уже лежал при смерти. Мы не знали, что это за письмо, и кто его автор, но оно было очень короткими и написано корявым почерком, вероятно, человеком малограмотным. С момента получения письма отец впал в глубокую депрессию, затем ему стало значительно хуже, А уже в конце апреля нам сообщили, что отец безнадежен и хочет проститься с нами.

Когда мы вошли в его комнату, то увидели нашего отца, высохшего, бледного, утопавшего в подушках. Тяжело дыша, он попросил нас запереть дверь и встать по обеим сторонам кровати. Затем, лихорадочно двигая руками и задыхаясь, голосом, в котором звучало волнение и мука, он сообщил известие, поразившее нас. Я попытаюсь вспомнить и передать все сказанное им его же собственными словами.

«– Дети мои, в этот скорбный час я хочу сказать вам самое главное. То, что тяжким грузом лежит на моей совести. Я несправедливо поступил с дочерью бедного Мортстана. Проклятая жадность, этот страшный порок, что преследует меня всю мою жизнь, помешал мне отдать причитающиеся ей сокровища… А ведь половина их законно принадлежит ей. Но я и на себя их не потратил. И все из-за дурацкой слепой жадности. Простое обладание сокровищами согревало мне душу. Я ни с кем не хотел делиться ими, я и мысли не допускал, что мне придется отдавать их. Видите вон те жемчужные четки у склянки с хинином? Я даже с ними не мог расстаться, хотя и они, в сущности, тоже ее. Вам, дети мои, я поручаю отдать дочери Морстона ее долю сокровищ Агры, но только не раньше, чем я умру. Кто знает, как все обернется? Случалось, что люди выкарабкиваются и из более худших ситуаций…

А теперь я расскажу вам, как умер Морстон, – продолжал отец. – У него было больное сердце, но он ото всех это скрывал. Мне одному было известно о его недуге. Там, в Индии, он и я стали обладателями значительных богатств. Не буду объяснять, как это произошло, все обстоятельства дела сейчас не имеют значение. Главное то, что все сокровища я привез с собой в Англию. Когда же сюда вернулся Морстан, он сразу же направился ко мне, чтобы потребовать свою долю. Со станции он пришел сюда пешком, постучался, и мой старый верный Лал Чодар впустил его… Лала уже давно нет… Наши мнения относительно дележа сокровищ существенно различались. Вскоре между нами завязался спор. Морстан сильно разозлился и вскочил с кресла. Вскочив с кресла, он попытался мне что-то сказать, но вдруг схватился за грудь. Он начал задыхаться, лицо его стало мертвенно-серым. Пошатнувшись, он повалился на спину, но, падая, ударился головой об угол сундука, в котором лежали драгоценности. Нагнувшись, я посмотрел на Морстана и, к своему ужасу, обнаружил, что он мертв.

Долгое время я сидел, не зная, как мне поступить. Мысли мои путались. Первым моим желанием было позвать кого-нибудь на помощь, но я так и не решился этого сделать, боялся, что меня обвинят в убийстве. Могли бы найтись свидетели, которые подтвердили бы, что мы яростно спорили, рана на голове Морстана также свидетельствовала бы в пользу убийства. А потом началось бы расследование, в результате чего полиция непременно разнюхала бы о сокровищах. Вот это-то меня больше всего и беспокоило, я не хотел, чтобы о них кто-нибудь знал. В разговоре Морстан упомянул мне, что никому не известно, куда он отправился. Именно тогда я и решил – пусть уж об этом никто никогда и не узнает.

Я стоял, обдумывая, что мне делать, и тут в дверях появился мой слуга, Лал Чодар. Он скользнул в комнату и быстро запер за собой дверь. «Не беспокойтесь, сахиб», – заговорил он. – «Никто не узнает о том, что вы убили его. Давайте спрячем тело, и – дело с концом». «Я не убивал его», – ответил я. Лал Чодар, улыбаясь, закивал головой. «Я все слышал, сахиб», – шептал он. – «Я слышал, как вы ссорились, и слышал удар. Но губы мои будут молчать. Не беспокойтесь, в доме все спят, давайте быстренько избавимся от тела». Его слова и решили все дело. Я подумал, что если уж мой слуга не верит в мою невиновность, то что тогда говорить о двенадцати придурках – присяжных?! В ту же ночь мы с Лалом Чодаром избавились от тела. Последующие несколько дней в Лондоне только и было разговоров, что о таинственном исчезновении капитана Морстана. Чуть позже из того, что я вам расскажу, вы поймете – я ни в чем не виноват, единственная моя ошибка состоит в том, что я подался на уговоры слуги и, скрыв тело и драгоценности, лишил дочь Морстана ее законной части. Вам придется восстановить справедливость. А теперь слушайте меня внимательно. Сокровища спрятаны…».

– В то же самое мгновение гримаса ужаса исказила лицо отца. Глаза его засверкали диким огнем, челюсть задрожала. Он завизжал голосом, которого мне никогда не забыть: «Уберите его! Ради Бога, уберите его!». Мы с братом, повернув головы, посмотрели в окно, куда был устремлен взгляд отца. Чья-то устрашающая физиономия смотрела на нас из темноты улицы. Я рассмотрел бороду, дьявольской злобы глаза и нос, расплющенный об оконное стекло. Меня поразила застывшая на физиономии жестокое выражение. На секунду мы с братом опешили, затем бросились к окну, но за ним уже никого не было. Когда мы вернулись к отцу, он был уже мертв. Голова его была беспомощно повернута набок, пульс не прослушивался.

В ту же самую ночь мы обшарили весь сад, но не нашли и следа жуткого пришельца. Был, правда, какой-то отпечаток на клумбе, но такой маленький, едва ли его мог оставить взрослый мужчина. Вот так – за исключением этого непонятного следа, ничто не говорило о присутствии возле нашего дома посторонних. Прошло немного времени и нам начало казаться, что никакой бородатой физиономии и не было вовсе. Возможно, все это было игрой нашего воображения. Однако, довольно скоро мы получили весьма убедительное свидетельство того, что вокруг нас происходят какие-то странные события. К примеру, однажды, войдя в комнату отца, мы обнаружили, что окно открыто, а в ящиках и коробках все основательно перевернуто. На комоде лежал клочок бумаги со словами «Знак четырех», написанных неровным, корявым почерком. Кто их написал, и что они – для нас это было сплошной загадкой. Все ценные вещи в комнате оставались на своих местах. Странно, но грабители ничего не украли. Мы с братом попытались связать это удивительное происшествие с постоянным страхом, который преследовал отца всю его жизнь. Однако и этот логический ход не принес нам никакой разгадки.

Вздохнув, человечек замолчал. Некоторое время он сидел, задумчиво попыхивая кальяном. Мы сидели, погруженные каждый в свои мысли. Признаться, этот удивительный рассказ нас озадачил. Услышав повествование о смерти своего отца, мисс Морстан побледнела. Мне показалось, что она близка к обмороку. Я торопливо налил стакан воды из стоявшего на столике хрустального кувшина и протянул ей. Девушка приняла его. Шерлок Холмс сидел, откинувшись на спинку кресла. На лице его было все то же отсутствующее выражение, но по блеску его полуприкрытых глаз я понял, что вся эта история вызывает у моего друга живейший интерес. Глядя на Холмса, я вспоминал о том, что именно сегодня он уныло жаловался на беспросветную тоску своей жизни. Теперь перед ним стояла очередная проблема, требующая полной концентрации его ищущего ума. Мистер Тадеуш Шолто с гордостью оглядывал нас, явно удовлетворенный тем ошеломляющим впечатлением, которое произвело на нас его повествование. Еще несколько раз затянувшись, он продолжил:

– Как вы можете себе представить, рассказ нашего отца о сокровищах сильно взволновал нас. В течение месяца мы перепахивали наш сад, все глубже и глубже вгрызаясь в землю. Горы земли росли возле нашего дома, но до сокровищ мы так и не добрались. Согласитесь, мысль о том, что отец умер в то самое мгновение, когда собирался сказать нам о месте, где находиться тайник, вполне способна свести нормального человека с ума. О размерах богатств, владельцами коих мы могли бы стать, можно было судить по ценности этих четок, которые он нам показал. Кстати, из-за них у нас с братом Бартоломью вышел небольшой спор. Нам было очевидно, что четки стоят дорого, поэтому Бартоломью не хотел с ними расставаться. Между нами говоря, мой братец подвержен тому же пороку, что и наш покойный отец. Кроме того, он считал, что если мы отдадим четки, то это может вызвать нежелательные слухи, и как следствие, кое-какие неприятности. Единственно, что мне удалось сделать, это убедить его в необходимости найти адрес мисс Морстан и посылать ей через равные промежутки времени по жемчужине. Бартоломью согласился, поскольку не хотел, чтобы девушка жила в нужде по нашей вине.

– Благодарю вас за столь доброе отношение, – мисс Морстан тепло посмотрела на Шолто. – С вашей стороны это было в высшей степени любезно.

Человечек протестующе замахал руками.

– Что вы, что вы! Ведь мы же были все равно, что ваши опекуны, – забормотал он. – Правда, так считал один я, мой брат полагал, что мы ничего вам не должны. Ох уж этот Бартоломью! Мы были вполне обеспеченны, лично я ни в чем не нуждался, и считал, что обходиться подобным образом с молодой леди – недостойно. Это – дурной тон со стороны воспитанного джентльмена. А дурной тон, как говорят французы, ведет к преступлениям. Да, французы умеют изящно выражать умные мысли. Наше расхождение во мнениях по данному предмету зашло стол далеко, что я быль вынужден уехать из Пондичерри-лодж. Взяв с собой старого слугу и Вильямса, я покинул наш дом, и поселился здесь. Вчера мне принесли важные известия. Сокровища, наконец-то, найдены. Я немедленно связался с мисс Морстан и теперь нам остается только одно – ехать в Норвуд и требовать нашу часть драгоценностей. Вчера вечером я сообщил о своих намерениях брату Бартолмью, поэтому он будет ждать нас сегодня. Без особого, конечно, восторга.

Мистер Тадеуш Шолто закончил рассказ и нервно заерзал на роскошной кушеточке. Все молчали. Мысли наши были заняты столь неожиданным поворотом таинственного и загадочного дела. Первым с кресла вскочил Холмс.

– От начала до конца вы сделали все правильно, сэр, – заговорил он. – Полагаю, мы тоже сможем ответить вам любезностью на любезность. Например, я попробую откинуть завесу таинственности с тех обстоятельств, значение которых вы еще не понимаете. Но об этом позже. А сейчас, как справедливо заметила мисс Морстан, нам пора ехать и заканчивать все дела.

Наш новый знакомый аккуратно скрутил трубку кальяна, поднялся и достал из-за портьеры очень длинное, отороченное каракулем, пальто. Несмотря на душный вечер, он одел его, застегнув на все пуговицы. Его походный костюм довершила кроличья шапочка. Он опустил уши и завязал под подбородком тесемки. Теперь мы видели только часть его подвижного личика да бегающие остренькие глазки.

– Здоровье у меня такое слабое, хрупкое, – заметил он, направляясь к дверям. – Это обстоятельство вынуждает меня беречь себя.

Наш кэб ждал нас. Кучеру, вероятно, сообщили о предстоящей поездке. Не успели мы усесться поудобнее, как лошади рванули с места, и мы помчались вперед. Тадеуш Шолто говорил, не переставая. Голос его, отрывистый, визгливый, заглушал стук колес.

– Бартоломью – человек очень умный, – сообщил он. – Как вы думаете, ему удалось обнаружить сокровища? Ни за что не догадаетесь! После всех раскопок, проведенных в саду, он пришел к мысли, что драгоценности спрятаны в доме, и принялся измерять его площадь. Ни один дюйм не остался им незамеченным. Вот тогда-то брат и наткнулся на любопытную деталь. Оказалось, что высота дома составляет семьдесят четыре фута, в то время как высота всех комнат со всеми возможными допусками не превышает семидесяти футов. Это совершенно точно, поскольку брат сверлил сквозные отверстия во всех перекрытиях. Таким образом, получилось, что четыре фута как бы пропали. Брат стал их искать, снова промерил все комнаты и пустоты между ними и нашел, что они находятся на самом верху дома. Брат пробил отверстие в потолке верхней комнаты и обнаружил маленький чердак, о существовании которого никто не знал. В центре его на двух балках стоял сундук, доверху набитый драгоценностями. Бартоломью опустил его в комнату, где он находится и сейчас. По самым скромным подсчетам, драгоценностей в сундуке не меньше, чем на четверть миллиона фунтов стерлингов.

От этой гигантской цифры глаза у нас округлились. Таким образом, получалось, что мисс Морстан из скромной гувернантки превращалась в одну из богатейших невест Англии. При условии, конечно, что нам удастся отстоять ее права. Любой человек проникся бы естественной радостью за то, что его друг выбирается из нужды и становиться богачом. Но, к стыду своему, я должен признаться, что не только не почувствовал радости, а даже наоборот, огорчился, грудь моя словно наполнилась свинцом. Возможно, от зависти. Я невнятно пробормотал несколько поздравительных слов, после чего всю дорогу сидел как в воду опущенный. Я уже не слушал веселого бормотания нашего нового знакомца. Теперь он уже казался мне не занятным жизнелюбцем, а нудным, мнительным типом. С индифферентным видом я выслушивал бесконечную череду симптомов и жалоб на неэффективность снадобий, которыми он постоянно пичкал себя. Часть этих шарлатанских порошков и жидкостей он постоянно носил с собой в кожаной шкатулке. Молю Бога, чтобы он не запомнил ни один из моих советов, которые я дал ему, ибо Холмс по сей день уверяет меня, что я уговаривал его никогда не принимать более двух капель касторки одновременно, в то же время, рекомендуя в качестве успокоительного стрихнин, но только в очень больших дозах. Как бы там ни было, я, во всяком случае, почувствовал большое облегчение, когда наш кэб остановился и кучер открыл дверь.

– Вот мы и приехали, мисс Морстан. Это и есть Пондичерии-лодж, – сказал мистер Тадуш Шолто, подавая девушке руку.

Глава 5

Трагедия в Пондичерри-Лодж

Было уже почти одиннадцать вечера, когда начался последнее действие нашего ночного приключения. Позади нас остался сырой туман громадного города. Здесь же было сухо и тепло. С запада дул приятный ветерок, большие облака медленно проплывали по темному небу, то заслоняя собой, то открывая нашему взору яркий полумесяц. Окружающая нас местность хорошо просматривалась, но, тем не менее, Тадеуш Шолто, прихватив фонарь, повел нас к дому.

Пондичерри-лодж стоял чуть поодаль. Он был окружен очень высокой и широкой каменной стеной, на которой сверху было насыпано битое стекло. Войти в дом можно было только через единственную металлическую дверь, тяжелую и массивную. Подойдя к ней, наш провожатый настойчиво, словно почтальон, забарабанил по ней.

– Кто там? – послышался хриплый голос.

– Это я, Макмердо, пора бы уже тебе запомнить мой стук, – ответил Шолто.

Раздался грохот отодвигаемого засова, клацанье и звон ключей. Вскоре дверь отошла в сторону, и мы увидели пред собой невысокого, широкоплечего человека с фонарем в руке. Он внимательно рассмотрел нас недоверчивыми, немигающими глазами.

– Это вы, мистер Тадеуш. А это что за люди? Вы знаете, у меня приказ не пускать никого посторонних.

– Как это – не пускать?! Ты удивляешь меня, Макмердо! Разве мой брат не сказал тебе, что я приеду не один?

– Нет, не сказал. Да он сегодня из комнаты целый день не выходил. Так что, думайте, как вам угодно, но правил я нарушить не могу.

Мы были удивлены неожиданно возникшим препятствием. Тадеуш Шолто недовольно смотрел на привратника.

– Ну как же ты можешь так говорить, Макмердо? Ведь ты же ставишь меня в довольно неловкое положение, – беспомощно лепетал он. – Или тебе не достаточно моих гарантий? Вот посмотри, здесь стоит молодая леди, а ты заставляешь нас ждать. Что ж, по-твоему, мы должны торчать здесь?

– Очень сожалею, мистер Тадеуш, – ответил неумолимый привратник. – Пусть эти люди и ваши друзья, но для моего хозяина они – незнакомцы. А платит мне он, за то, чтобы я добросовестно выполнял свои обязанности. Вот я их и выполняю. Извините, но никого из ваших друзей я не знаю.

– Ой, ли, Макмердо! – воскликнул Щерлок Холмс, радостно улыбаясь. – Или ты уже забыл наш поединок? Тот, что происходил в зале «Эллисон» четыре года назад?

– Мистер Шерлок Холмс? Да не может того быть! – заревел экс-боксер. – Да как же я мог проглядеть вас? Ой, ты, Господи, да что ж вы тут стоите?! Прямо бы подошли и вмазали бы мне своим любимым правым крюком в челюсть. Вот тогда бы я узнал вас сразу, без вопросов! Э-хе-хе, вот так люди и растрачивают попусту Богом данный великий талант… Занимаются всякой ерундой. Из вас бы получился настоящий чемпион.

– Вот видите, Уотсон. Если я окажусь ни на что не годным – не беда, в руках у меня есть неплохое интеллектуальное ремесло, – сказал Холмс, смеясь. – Ну, что ж, надеюсь, мой друг не станет нас долго держать на холоде?

– Заходите, сэр, заходите. И ваши друзья пусть заходят, – ответил Макмердо. – Прошу прощения, мистер Тадеуш, но мне были даны строгие указания никого не пускать. Я должен быть полностью уверен, что в дом входят друзья.

Мы прошли внутрь. Усыпанная гравием дорожка, проходящая по заброшенному саду, напоминала свежую рану. Высокой, примитивной постройки дом казался сейчас громадным, темным пятном. Лишь одна стена его, там, где наверху располагалось чердачное окно, была освещена. В стеклах окон отражался лунный свет. Вся окружающая обстановка навевала безотчетный страх – и сам дом, громадный и мрачный, и давящая тишина вокруг. Даже Тадеуш Шолто, хорошо знакомый с Пондичерри-лодж, и тот явно чувствовал себя весьма неуютно.

– Что такое? Ничего не понимаю! – дрожащим голосом верещал он. – Я же предупреждал Бартоломью. Говорил ему, что мы приедем сегодня вечером. В чем дело? Ни одного освещенного окна. Ничего не понимаю!

– Здесь всегда все так охраняется? – спросил Холмс

– Да, Бартоломью почти полностью перенял привычки отца. Любимый сын, как-никак. Подозреваю, что отец сообщил ему нечто такое, что предпочел не говорить мне. Вон там, наверху, окно комнаты Бартоломью. Видите, в нем еще отражается луна?

Мы посмотрели наверх, но и в нем не увидели света.

– Света в комнате нет, – произнес Холмс. – Освещено только одно окно, у входной двери.

– А, да. Это комната экономки, миссис Бернстоун. Сейчас узнаем у ней, что тут происходит. Извините, пожалуйста, я попрошу вас подождать меня здесь. Если мы войдем все вместе, миссис Бернстоун может встревожиться. А это что еще такое?!

Он поднял лампу и она тут же задрожала в его руке. Мисс Морстан, схватив меня за руку, испуганно прижалась ко мне. То, что мы услышали, заставило нас остановиться как вкопанных. Из мрачных глубин дома послышались крики насмерть перепуганной женщины.

– Это голос миссис Бернстоун, – стуча зубами, проговорил Шолто. – Кроме нее, женщин в доме больше нет. Подождите, я скоро вернусь.

Он бросился к двери и забарабанил по ней своим особым стуком. Дверь открылась почти сразу же. На пороге появилась высокая пожилая женщина. Увидев Шолто, она облегченно вздохнула и торопливо заговорила:

– Наконец-то, мистер Тадеуш, я так рада, что вы пришли. Наконец-то, мистер Тадеуш, проходите, – услышали мы ее причитания. Затем дверь закрылась, и взволнованный голос экономки стих, превратившись в монотонное жужжание.

Наш провожатый оставил нам фонарь. Вытянув руку, Холмс поднял его и начал внимательно рассматривать дом и кучи мусора, разбросанные по саду. Мы с мисс Морстан стояли рядом, и я осторожно сжимал ее ладонь. Какая же странная эта штука – любовь! Вот мы стоим здесь, двое людей, вплоть до этого дня не подозревавшие о существовании друг друга. Даже и сегодня мы едва ли обменялись двумя-тремя ничего не значащими словами. И в то же время в час беды руки инстинктивно сплелись. Я до сих пор с особым трепетом вспоминаю то незабываемое ощущение. Что повлекло мисс Морстан ко мне? Она говорит, что сделала это бессознательно. Вложив свою руку в мою, она, тем самым, искала утешения и защиты. В общем, мы стояли, взявшись за руки, словно перепуганные дети. И умиротворение мало по малу окутывало наши сердца. Мы уже не боялись окружавшего нас таинственного мрака.

– Какое жуткое место, – произнесла мисс Мортсан, оглядывая кучи земли.

– Н – да. Похоже, что здесь собрались все кроты, населяющие Англию. Мне доводилось видеть нечто похожее. В Балларате, на золотых приисках.

– Весьма подходящее сравнение, – заметил Холмс. – И там, и здесь действовали старатели. Это – следы поиска сокровищ. Не забывайте, что братья Шолто шесть лет искали их. Неудивительно, что они столько земли перелопатили. Волчьих ям нарыли предостаточно.

В ту же секунду дверь с грохотом открылась. Из дома вылетел Тадеуш Шолто и бросился к нам. Руки его были молитвенно прижаты к груди, в глазах застыл ужас.

– Что-то случилось с моим братом Бартоломью! – кричал он. – Господа, я в панике! Боюсь, нервы мои не выдержат этого удара.

Шолто дрожал от страха, как осиновый лист. Мне казалось, что он вот-вот разрыдается. Его бледное птичье личико, окаймленное высоким каракулевым воротником, было искажено страхом. Беспомощный, трясущийся, в этот момент он напоминал испуганного ребенка.

– Пошли в дом, – сказал Холмс, как всегда, уверенный и спокойный.

– Да, пожалуйста, зайдите, делайте то, что считаете нужным. Я сейчас не способен что-либо предпринимать.

Мы проследовали в комнату экономки, расположенную слева от входа. Миссис Бернстоун, вздыхая, обхватив лицо дрожащими пальцами, металась взад и вперед по комнате. Увидев мисс Морстан, она немного успокоилась.

– Господи, как приятно увидеть милое, спокойное лицо, – воскликнула она, едва сдерживая рыдания. – Спасибо за то, что вы пришли. Это меня успокоит. О Боже, как же я сегодня устала!

Мисс Морстан подошла к ней и успокаивающе, с чисто женским участием погладила натруженную руку экономки. Не знаю, уж какие именно слова утешения она говорила экономке, но не прошло и нескольких минут, как та уже вполне успокоилась. Краска начала заливать ее бледные, морщинистые щеки.

– Хозяин закрылся в комнате с утра и не отвечает, – заговорила она. – Я прождала весь день, зная, что он не любит, когда ему мешают, но час назад я начала волноваться, подошла и приоткрыв ее, заглянула внутрь… Нет, сходите сами и посмотрите. Я видела Бартоломью Шолто в радости и в горе, я служу ему уже десять лет, но такого лица, как сегодня, я не видела у него никогда.

Шерлок Холмс взял лампу и вышел. За ним последовал Тадеуш Шолто, все так же тресясь от страха. Ноги его подкашивались, он едва мог идти. Я взял его под руку и пошел рядом с ним. Дважды во время подъема по лестнице Холмс вынимал из кармана свою лупу и внимательно рассматривал следы, едва различимые на светло-коричневом ковре. Медленно шагая по ступенькам, Холмс светил лампой и тщательно разглядывал все, что попадалось ему на глаза. Ни одно пятнышко не ускользало от его пристального взора. Мисс Морстан под руку с напуганной экономкой шла позади нас.

Мы миновали третий пролет лестницы. Перед нами оказался коридор с большим индийским гобеленом на правой стене, и тремя дверьми на левой. Все так же медленно, методично разглядывая пол и стены, Холмс проследовал вдоль коридора. Мы осторожно держались поодаль. За нами ползли длинные, извивающиеся тени. Возле третьей двери, за которой скрывалась комната Бартоломью, мы остановились. Холмс постучал и, не услышав ответа, повернул ручку. Дверь не открылась. Она была заперта изнутри на мощную задвижку, в чем мы убедились, поднеся лампу к замочной скважине. Ключ хотя и был в ней повернут, но не закрывал все отверстие. Шерлок Холмс нагнулся, посмотрел в замочную скважину и тут же выпрямился, взволнованно переводя дыхание.

– Что за чертовщина! Поглядите-ка, Уотсон, ничего не могу понять! – произнес он обеспокоенным голосом, так не свойственным ему.

Я приник к скважине и тут же в ужасе отпрянул от нее. Призрачный свет луны струился в комнату, заливая ее таинственным сиянием. Оно то исчезало, то вновь появлялось. Виной тому были медленно ползшие по небу облака. На мгновение я увидел перед собой лицо, словно висящее в воздухе, освещенное мертвенно – бледным светом. Все вокруг него было покрыто густой тенью. Сходство Бартоломю с нашим новым знакомым, Тадеушем Шолто, было поразительным. – тот же высокий лысый череп, тот же венчик густых рыжих волос, те же бледные, без единой кровинки, щеки. Черты лица искажала жуткая, будто приклеенная улыбка. В неясном лунном свете она наводила ужас своей нелепостью и неестественностью. Я невольно поежился и, обернувшись, с изумлением посмотрел на Тадеуша Шолто. Затем в моем мозгу всплыл его рассказ, я вспомнил, что он и Бартоломью – близнецы.

– Какой ужас! – пробормотал я. – Что нам делать, Холмс?

– Ломать дверь, – ответил он и тут же всем весом навалился на нее.

Послышался треск, но дверь не поддавалась. Я присоединился к Холмсу. Вдвоем мы мало-помалу открыли ее и очутились в комнате Бартоломью Шолто.

На первый взгляд мне показалось, что я нахожусь в химической лаборатории. Вся стена напротив двери была уставлена склянками, пробирками и мензурки. На столе, рядом со спиртовками, лежали газовые горелки, реторты, и опять же, колбы. В углу комнаты стояли корзины с оплетенными бутылями, скорее всего, с кислотами. Одна из бутылей была разбита, и из нее тонкой, извивающейся струйкой вытекала какая-то жидкость, темная по цвету. Воздух был наполнен тяжелым запахом дёгтя. К одной из стен была прислонена стремянка. В центре комнаты высилась небольшая горка замазки и дерева. Прямо над ней потолок был разбит. В образовавшееся отверстие вполне мог пролезть взрослый человек. У стремянки валялась брошенная второпях веревка.

У стола, в деревянном кресле сидел владелец дома. Его сгорбленная фигура, упавшая на левое плечо голова, лицо с застывшей на нем дикой, нелепой усмешкой. Смерть, определенно, наступила давно, много часов назад. Мне показалось, что не только лицо его, но и все тело было сведено судорогой, а суставы неестественно вывернуты. На столе, рядом с его будто выломанной внутрь рукой лежал какой-то странный инструмент, напоминавший молоток. Коричневая палка с каменным бойком, грубо обтесанным и привязанным пеньковой веревкой. Рядом с ней валялся обрывок бумаги. Подойдя к столу, Холмс взглянул на него и, быстро прочитав, передал мне.

– Вот так, – сказал он, многозначительно поднимая брови.

В свете лампы я увидел слова «Знак четырех», и безотчетный ужас сковал мое сердце.

– Боже милостивый, да что ж все это значит?! – воскликнул я.

– Это значит, что здесь произошло убийство, – ответил Холмс, обходя вокруг кресла. – О, так я и предполагал! Посмотрите-ка сюда!

Он показал на торчащую за ухом жертвы длинную, темную иглу.

– Похоже на шип, – сказал я.

– Он и есть. Можете его вытащить, только смотрите, не уколитесь – он отравлен.

Я осторожно – двумя пальцами – вытащил шип. Он вышел легко, не оставив и следа на теле жертвы. Только маленькое, едва заметное пятнышко крови свидетельствовало, что там был сделан укол.

– Для меня все это дело – какая-то неразрешимая загадка, произнес я, – и с каждым шагом она становиться все запутаннее.

– Напротив, – ответил Холмс. – С каждым шагом все дело проясняется. Мне уже и сейчас все понятно. Не хватает только нескольких звеньев.

С того момента, как мы вошли в комнату, мы совсем забыли о нашем спутнике. Трясясь от страха и заламывая руки, он продолжал томиться в дверях, лишь иногда тихонько постанывая. Внезапно стоны прекратились, и мы услышали дикий, пронзительный крик.

– Сокровища исчезли! Они украли наши драгоценности! Мы же опускали сундук через это отверстие, я сам помогал в этом Бартоломью. Боже! Я последний, кто видел его живым! Ведь я был здесь вчера вечером, он закрывал за мной дверь, когда я уходил.

– В котором часу это произошло?

– Ровно в десять. А теперь он мертв. Когда сюда явится полиция, меня тут же арестуют по подозрению в убийстве. Конечно же, арестуют! Но вы ведь так не думаете, джентльмены? Вы не считаете, что я приложил руку к этому грязному делу? Боже мой! Еще немного – и я сойду с ума!

Руки и ноги его тряслись, и я подумал, что еще немного, и с ним случиться истерика.

– Вам нечего бояться, мистер Шолто, – сказал Холмс, потрепав его по лечу. – Воспользуйтесь моим советом – поезжайте в полицейский участок и расскажите обо всем. Предложите так же свою помощь в раскрытии этого преступления. А мы останемся здесь и будем ждать вашего возвращения.

Шолто, казалось, ставший от пережитого еще меньше, покорно повернулся и вышел. Несколько минут мы слышали на лестнице его шаркающие шаги, затем все стихло.

Глава 6

Шерлок Холмс демонстрирует свое искусство

– А теперь, Уотсон, – заговорил Холмс, потирая руки, – у нас есть полчаса, чтобы провести собственное расследование. Давайте начнем. Как я уже говорил вам, мне здесь совершенно все ясно. Но не будем слишком самоуверенными, ибо чрезмерная самонадеянность ведет к ошибкам. Сколь бы простым не было дело, в нем всегда есть глубинные причины.

– Простое?! – воскликнул я.

– Ну, конечно, – ответил Холмс голосом уверенного в себе профессора, объясняющего своим ученикам-несмышленышам элементарные с его точки зрения, вещи. – Садитесь вот сюда, в уголок, а не то я перепутаю ваши следы со следами убийцы. А теперь за работу! Первое – выяснить, как убийцы проникли сюда и как отсюда вышли. Дверь, как мы знаем, со вчерашнего вечера не открывалась. Хорошо. Давайте взглянем вот сюда, – он посмотрел за окно, светя лампой и бормоча под нос свои наблюдения. – Окно изнутри заперто, рама крепкая, боковых шпингалетов нет. Так, давайте его откроем. Водосточных труб поблизости тоже нет, крыша – далековато, не достанешь. И, тем не менее, некто умудрился-таки влезть в окно. Вчерашней ночью шел небольшой дождь и вот, посмотрите, на подоконнике – свежий отпечаток, а рядом еще один круглый след. И вон там, на полу, тот же след, А кроме того – возле стола. Взгляните-ка, Уотсон! Здесь его очень хорошо видно!

Я посмотрел на круглый, четкий след.

– На отпечаток подошвы непохоже, – заметил я.

– Очень справедливое замечание. Но именно поэтому он и представляет для нас особую ценность. Это – след деревяшки, костыля. Посмотрите, здесь, на подоконнике, отпечаток ботинка, тяжелого ботинка с металлический подковкой на каблуке, а рядом с ним отпечаток костыля.

– Человек на деревяшке? – задумчиво произнес я.

– Вот именно. Но, кроме него, здесь был кое-кто еще. Сказать точнее, его очень ловкий и умелый помощник. Как вы думаете, может ли человек подняться по той стене, доктор?

Я выглянул в окно. Луна продолжала сиять все так же ярко, освещая стену дома. От нашего окна до земли было никак не менее шестидесяти футов. Я внимательно рассмотрел стену и не увидел там ни крючка, ни кирпичной выкладки.

– Нет, – уверенно ответил я. – Это совершенно невозможно.

– Без посторонней помощи – да. Но, предположим, ваш сообщник, который находится на крыше, сбросил бы вам вниз хорошую веревку. Например, такую, что лежит в углу. Ее вполне можно привязать во-о-он к тому крюку, – он ткнул вверх пальцем. – Полагаю, человеку подготовленному будет вполне по силам забраться сюда. В том числе, и одноногому. Будь вы на его месте, вы бы и забрались, и вышли отсюда только через окно. После чего ваш сообщник отвязал бы веревку, закрыл окно и вышел отсюда тем же способом, каким и вошел сюда. Так, с этим мне все ясно, с одним только маленьким дополнением, – продолжал Холмс, тыкая пальцем в веревку. – Хоть и лазает наш одноногий друг неплохо, но он все-таки не профессиональный моряк. Пальцы у него для этого не слишком цепкие. При помощи линзы я увидел на веревке несколько капелек крови. Особенно много их на конце ее. Это говорит о том, что порой он не спускался, а скользил, причем с такой силой, что в некоторых местах содрал с пальцев кожу.

– Все это очень хорошо, – сказал я. – Но все равно я ничего не понимаю. По мне, так дело становиться все более запутанным. Да, вы говорили о таинственном помощнике. Интересно, а как он проник в комнату?

– Совершенно верно, помощник у него есть, – задумчиво повторил Холмс. – И помощник очень даже любопытный. Дело это неординарное, и как раз благодаря такому помощнику. Полагаю, в нашей стране данное преступление – единственное в своем роде благодаря загадочному второму участнику, хотя нечто подобное имело место в Индии и, если память мне не заменяет, в Сенегамбии.

– Может быть, – пробурчал я. – Но, только как он сюда пролез? Дверь закрыта, окно – тоже. Может быть, через дымоход?

– Едва ли. Решетка слишком маленькая, – ответил Холмс. – Я уже думал об этом.

– Но тогда как? – снова повторил я.

– Очень жаль, что вы так ничему у меня и не научились, – с прискорбием заметил Шерлок. – Сколько раз уже я, в своих бесценных наставлениях, говорил вам – в расследовании какого-либо преступления исключайте только то, что в принципе невозможно, то, против чего восстает вся ваша натура и законы природы. Остальное же, сколь же невероятным оно не казалось, и будет истиной. Итак, мы знаем, что загадочный помощник не проникал в комнату ни через дверь, ни через окно, ни через дымоход. Знаем мы также, что и спрятаться в комнате он тоже не мог, поскольку здесь просто негде спрятаться. Так как же он попал сюда?

– Через отверстие, проделанное в крыше? – воскликнул я.

– Только так, и не как иначе. Будьте любезны, подержите, пожалуйста, фонарь. Сейчас мы с вами слазаем наверх, в то самое потайное помещение, где хранились драгоценности.

Подставив стремянку, Шерлок забрался наверх, уцепившись за балку, подтянулся и влез в отверстие. Затем он протянул руку, взял у меня фонарь и посветил мне, чтобы я мог подняться к нему.

Чердак, в котором мы находились, представлял из себя крошечное помещеньеце размеров десять на шесть футов. Пола как такового там не было – его заменяли балки с тонким слоем дранки и штукатурки между ними. Так что передвигаться приходилось осторожно, ступая с балки на балку. Мы находились под самой крышей. Нам был виден ее конек, из чего мы заключили, что никакой дополнительной, навесной крыши тут нет. Мебель на чердаке отсутствовала, пол был покрыт толстым слоем пыли.

– Можете убедиться, – сказал Шерлок Холмс, дотрагиваясь рукой до покатой стены крыши. – Вот слуховое окно, откуда можно выбраться на крышу. Кстати, она не очень крутая. Ну, что ж, все. Теперь мы знаем, каким образом сюда проник первый преступник. Давайте пойдем дальше, посмотрим, не оставил ли он здесь каких-либо следов, которые бы рассказали нам о нем.

Нагнувшись, Холмс осветил пол, и в этот момент я уже во второй раз за этот вечер увидел на его лице выражение крайнего удивления. Я тоже начал разглядывать пол и вдруг чувствовал, как кровь моя стынет в жилах. Раскрыв рот, я смотрел на пол, покрытый отпечатками, оставленными босой ступней. Они были очень четкими, правильной формы, но необычайно маленькими – в половину меньше следов взрослого человека.

– Боже мой, – в ужасе прошептал я. – Холмс, это ужасное преступление совершил ребенок.

Холмс подавил внезапно охватившее его волнение.

– Ну и дела. Так опростоволоситься, – проговорил он. – Правда, неудивительно. Такого поворота трудно было ожидать… А вам – еще раз наука, Уотсон, держите все необходимое в памяти постоянно и никогда не отвергайте невероятного. Ну, ладно, давайте спускаться. Здесь нам делать больше нечего.

– Ну а как же все-таки насчет этих следов? – допытывался я. – Есть у вас на этот счет какая-нибудь теория?

Шерлок ответил мне, когда мы уже спустились в комнату.

– Мой дорогой Уотсон, попробуйте проанализировать ситуацию сами, – в голосе его звучало нетерпение. – Мои методы вам хорошо известны. Попробуйте применить их, а затем мы сравним наши результаты. Для вас это будет неплохой школой.

– Я не могу придумать ни одной правдоподобной и связной теории, куда бы могли лечь все эти факты, – убеждено ответил я.

– Ничего, скоро у вас все станет на свои места, – ободряюще произнес Холмс. – Мне кажется, ничего стоящего внимания здесь больше нет. Ну, давайте все-таки посмотрим еще раз.

Он вытащил лупу, рулетку и, опустившись на четвереньки, принялся ползать по комнате. Он просмотрел каждый дюйм пола, едва не касаясь его своим длинным, тощим носом. Он напоминал мне птицу, выглядывающую себе добычу. Похожим на нее делали Шерлока его глубоко посаженные хищные глаза. Двигался он плавно и быстро, но смысл его перемещений был мне не понятен. На мой взгляд, его хаотичные движения напоминали мне метания гончей, берущей след. Я вдруг подумал, что направь он всю свою энергию и сообразительность не на защиту закона, а против него, он бы, несомненно, стал неуловимым и страшным преступником. Ползая по полу, Шерлок, не переставая, что-то бубнил себе под нос. Внезапно он остановился, и восторженный крик вырвался из его груди.

– Ха, ха, вот она, удача! Ну, теперь у нас никаких проблем не будет. Первому преступнику не повезло – он имел неосторожность измазать ноги в креозоте. Видите, здесь, на краешке этой вонючей луже отпечаток его крошечной ступни? Бутыль с креозотом треснула, и содержимое ее начало вытекать.

– Ну и что из того? – спросил я.

– Ничего, если не считать, что он у нас в руках. – Ответил Холмс. – Я знаю одну собачку, которая пойдет за этим запахом на край Земли. Если стая безмозглых гончих будет травить лису аж до границ графства, то обученный пес пройдет за запахом в сто раз больше. Посчитайте сами – сначала определите расстояние, пройденное одной гончей, и умножьте его на количество их в своре. А затем полученное число можете безбоязненно увеличить в три раза. Вот так измеряется профессиональная способность собаки, специально обученной идти по следу. Так, давайте подсчитаем… Значит, сколько у нас обычно гончих в стае?…О, кого я слышу! Да это же недремлющие представители закона!

Хлопанье двери, тяжелые шаги и шум голосов возвестили о прибытии слуг закона.

– Послушайте-ка, Уотсон, – торопливо зашептал Шерлок. – Пока они еще не вошли, дотроньтесь до запястья и ноги этого бедняги. Ну, как? Что чувствуете?

– Мускулы одеревенели, – ответил я.

– Совершенно верно. Они сведены сильнейшей судорогой, по сравнению с которой трупное окоченение – просто легкие спазмы. Прибавьте сюда искаженное лицо, эту гиппократову улыбку, или risus sardonicus, как ее называли классики. Ну, и? Вам это о чем-нибудь говорит, Уотсон?

– Смерть наступила в результате действия очень сильного растительного алкалоида, – ответил я. – Нечто похожее на стрихнин и вызывающее столбняк.

– Именно так я и подумал, когда увидел, что мускулы жертвы сведены такой сильной судорогой. Войдя в комнату, я сразу же принялся искать предмет, посредством которого яд был введен в тело. Как вы заметили, я обнаружил шип. Им укололи жертву. Сделать это можно было двумя способами – выстрелить им либо ткнуть, находясь поблизости. Вторую версию я отверг сразу. Бартоломю Шолто едва ли подпустил бы к себе убийцу. В то же время, расположение шипа показывает, что он поразил ту часть головы Бартоломью Шолто, которая была видна из отверстия в потолке. А теперь осмотрите и сам шип.

Я осторожно, двумя пальцами взял шип – длинный, острый, как игла. Кончик его поблескивал. Я подумал, что в этом месте он покрыт каким-то веществом. На тупом конце шипа были заметны следы ножа.

– Как вы думаете, растут у нас в Англии деревья или кустарники с такими шипами? – спросил меня Холмс.

– Да нет, что вы.

– Ну, что ж, Уотсон, думайте. У вас в руках прекрасный набор фактов. Вот и наши конкуренты, официальные представители закона. Отбой, дилетанты уходят со сцены.

Не успел он произнести это, как дверь с шумом распахнулась, и в комнату тяжелым шагом вошел дородный, представительный мужчина в сером костюме. Лицо у него было красным, заплывшим, с тяжелыми чертами, из-под кустистых, сросшихся на переносице бровей на нас смотрели маленькие остренькие глазки. За ним следовал полицейский инспектор в мундире. Позади него, все так же продолжая трястись, плелся Тадеуш Шолто.

– Вот это дела! – удивленно воскликнул вошедший глухим голосом. – Ну и ну! А это кто еще такой? Шолто, да у вас тут тесно, как в кроличьей норе.

– Полагаю, вы узнаете меня, мистер Ателни Джонс, – тихо сказал Шерлок Холмс.

– Конечно, узнаю, – ответил он. Дыхание у него было тяжелым, с присвистом. – Вас не скоро и забудешь. Помню, помню, как вы читали нам лекцию о причинах и предполагаемых следствиях в деле с кражей драгоценностей в Бишопсгейте. Не скрою, тогда вы направили нас по нужному пути, но преступление мы раскрыли не благодаря вашим советам, а только по чистой случайности.

– Вы мне льстите, мистер Джонс. Ничего особенного я вам не сообщил.

– Ну, полно вам, мистер Холмс. Зачем стыдиться собственных заслуг, пусть даже и не очень значительных. Но здесь, как мы видим, произошло убийство. Плохо дело! Нужны факты и только факты. Никаких теорий. Как удачно, что я оказался здесь. Занимался одним дельцем, собирался было уезжать, приехал на станцию и тут как раз приходит депеша. Убийство! Так, и что вы обо всем думаете?

– Что здесь не место для моих теорий, – сухо ответил Шерлок.

– Конечно, нет, – согласился толстяк. – Но иной раз вам в голову приходят интересные идейки. Да…, – протянул он. – Дверь была заперта. Все ясно. Драгоценности стоимостью в четверть миллиона фунтов пропали… А окно?

– Закрыто, но на подоконнике есть следы.

– Если окно закрыто, то следы к нашему делу не имеют никакого отношения. Ну, это же очевидно! Не исключено, что его просто хватил удар. Да, но драгоценностей-то нет. Так как же все происходило? Ах, так вот оно что! Меня иногда здорово осеняет! Значит, так. Мистер Шолто, и вы, сержант, выйдите отсюда. Хорошо. Вы, – он указал на Шерлока и на меня, – можете остаться. Мистер Холмс, что вы думаете об этом деле? По признанию Шолто, он был здесь вчера вечером. Брата сразил удар, Шолто уходит отсюда с драгоценностями. Ну, что скажете?

– Затем покойник встает и предусмотрительно закрывает за Шолто дверь.

– Да, это не годится. Хорошо, давайте посмотрим на дело здраво. Этот Тадеуш Шолто являлся покойному братом, – он сделал ударение на слове «являлся». – Вчера между ними возникла ссора, это мы знаем точно. Теперь один из братьев мертв, а драгоценностей нет. С момента, когда Тадеуш ушел отсюда, его брата никто не видел. Кровать его застлана. Выходит, он в ней не спал. Тадеуш находится в крайнем волнении. Да, вид у него довольно гнусный. Вы подмечаете, Холмс, как тонко я вью свою паутину, а? Ну что ж, Тадеуш, петля захлестнулась.

– У вас нет необходимых фактов, – произнес Холмс. – Посмотрите сюда. Видите маленькое пятнышко? Отсюда я вытащил кусочек дерева. По моему мнению, он отравлен. На столе я обнаружил вот этот кусок бумаги. А рядом с ним – довольно любопытный предмет, молоток с каменным бойком. Можете сами полюбопытствовать. Как это вписывается в вашу теорию?

– Все эти вещи полностью подтверждают ее, – уверенно ответил детектив. – В этом доме полно экзотических штучек. Не исключено, что Тадеуш их использовал в своих целях. А бумажку подложил для отвода глаз. Попытался сбить меня со следа, да не тут-то было. Единственно, что меня в этом деле смущает, так это как он отсюда выбирался. А, да вот как – через крышу.

Здесь детектив проявил живость, какой я в нем и не подозревал. Он вспрыгнул на стремянку, полез вверх и протиснулся в отверстие. Вскоре с чердака мы услышали его радостный возглас:

– Нашел! Нашел! Слуховое окно открыто!

– Да, он определенно может найти там еще что-нибудь, что подтвердит его гипотезу. Проблески разума ему только вредят, – заметил Холмс, пожимая плечами. – Il n’y a pas des sots si incommodes que ceux qui ont de l’esprit… (фр) Нет более несносных глупцов чем те, которые не совсем лишены ума).

– Вот видите! – произнес Ателни Джонс, появляясь на стремянке. – Факты – вещь упрямая. Это вам не теория. Как я и думал, на чердаке есть слуховое окно, через которое можно попасть на крышу. Моя гипотеза оказывается правильной. Кстати, окно открыто.

– Это я открыл его, – признался Холмс. – Вот как. Значит, вы тоже его заметили? – мне показалось, что он немного разочарован. – Ну, ладно, неважно, кто его обнаружил, главное, что подозреваемый смог скрыться. Инспектор! – позвал он.

– Слушаюсь, сэр, – послышался голос полицейского.

– Попросите мистера Шолто войти.

Когда последний вошел в комнату, детектив строго посмотрел на него и произнес:

– Мой долг предупредить вас, мистер Шолто – все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Именем королевы я арестовываю вас по подозрению в убийстве вашего брата.

Бедняга Шолто беспомощно всплеснул руками.

– Ага! Ну что я вам говорил?! Господи, так все и случилось! – он попеременно оглядывал нас с Холмсом.

– Не волнуйтесь, мистер Шолто, – успокоил его Шерлок. – Мне кажется, я смогу вам помочь. Не пройдет и суток, как с вас снимут обвинение.

– Не обещайте слишком многого, мистер теоретик, – рявкнул детектив. – Это дело может оказаться для вас намного сложнее, чем вы предполагаете.

– И я не только сниму с вас все обвинения, – невозмутимо продолжал Шерлок, – но и сообщу имя, а также опишу внешность одного из тех, кто вчера вечером был в этой комнате. Полагаю, имя его Джонатан Смолл. Это грубый человек, малообразованный, невысокого роста и очень подвижный. Правой ноги у него нет, вместо нее у него деревянный костыль, немного истертый с внутренней стороны. Подошва левого ботинка сделана из толстой кожи с металлической полоской на пятке. Джонатан Смолл – человек средних лет, с загорелым лицом. До недавнего времени он находился в заключении. Полагаю, что все сказанное может оказаться вам полезным. Да, и кроме того, кожа на ладонях его в нескольких местах содрана. Теперь что касается его помощника…

– О, так у него был еще и помощник? – язвительно спросил Ателни Джонс. Однако по пристальному, настороженному взгляду детектива я сразу понял, что за его насмешливым тоном скрывается больше, чем любопытство – профессиональный интерес.

– Да, и весьма занятная личность, – невозмутимо продолжал Шерлок, поворачиваясь к Джонсу. – Полагаю, что довольно скоро мы вам покажем обоих преступников. Мне хотелось бы переброситься с вами парой слов, Уотсон.

Мы вышли в коридор и остановились у начала лестницы.

– Вам не кажется, что столь неожиданный поворот событий отвлек нас от истинной цели нашего путешествия? – спросил он.

– Я сам только что об этом подумывал, – ответил я. – С нашей стороны очень невежливо заставлять мисс Морстан находиться в этом бедламе.

– Совершенно верно. Отвезите ее домой. Она живет у миссис Сесил Форрестер, это не так далеко. Я останусь здесь и буду ждать вашего возвращения. Если вы, конечно, намерены возвращаться сюда. Вы не очень устали? – Холмс вопросительно посмотрел на меня.

– Я непременно вернусь. Мне все равно не удастся заснуть. Уж очень интересное дело разворачивается. Я нередко видел изнаночную сторону жизни, но, признаюсь вам, столь необычные события, которые происходят здесь, буквально выбили меня из колеи. Очень интересно, как вы будете распутывать это преступление. Кроме того, может быть, вам понадобится моя помощь.

– Совершенно верно. Я едва ли обойдусь без вашего участия, – ответил Холмс. – Мы будем вести расследование отдельно от Джонса. Пусть он продолжает тыкать пальцем в небо в надежде найти там необходимые ему улики, мы же займемся чем-нибудь более конструктивным. После того, как вы доставите мисс Морстан домой, поезжайте на Панчен-лейн дом номер три. Это в Ламбете, у самой воды. В третьем доме направо живет чучельник, фамилия его Шерман. Разбудите его и скажите, что я прислал вас с просьбой одолжить Тоби. Возьмите его и сразу же возвращайтесь.

– Тоби – это, наверное, собака?

– Да. Очень интересный метис, нюх у него просто поразительный. Уверяю вас, что в некоторых случаях этот песик может с успехом заменить сотню лондонских полицейских.

– Хорошо, я привезу его, – пообещал я. – Теперь час ночи. Я полагаю, что к трем мне удастся приехать.

– А я тем временем попытаюсь выяснить что-нибудь интересное у миссис Бернстоун и у слуги-индуса, который, как говорил мистер Тадеуш Шолто, спит на чердаке. Затем я присоединюсь к великому детективу мистеру Джонсу, поучусь у него, послушаю его топорные шуточки. Wir sind gewohnt das die Mensch verhohen was sie nicht verstehen. («Мы привыкли к тому, что люди издеваются над всем, чего они не понимают»). Гете как всегда немногословен и мудр.

Глава 7

Эпизод с бочкой

Я отправился с мисс Морстан в кэбе, на котором приехали полицейские. Помимо всех прочих достоинств есть в женщине одно ангельское качество, – в минуты тревоги она сохраняет потрясающее самообладание, если рядом с ней находится существо, нуждающееся в защите. И чем обостреннее в женщине чувство сострадания, тем сильнее это качество. Там, дома, находясь рядом с насмерть перепуганной экономкой, мисс Морстан как могла успокаивала ее, сохраняя, несмотря на тягостную обстановку, полное спокойствие. Здесь же, в кэбе, она едва не потеряла сознание от пережитого, а когда немного успокоилась, то, прижавшись ко мне, зарыдала. Такова была ее реакция на происшедшие события. Потом она неоднократно говорила мне, что я в тот момент показался ей холодным и отчужденным. Но разве могла она догадываться о том, что в действительности творилось в моей душе? Ей и в голову не приходило, какого невыносимого, страшного душевного напряжения стоила мне эта «холодность». Любовь и желание защитить мисс Морстан рвались из моей груди. Еще там, в саду, когда мы стояли, взявшись за руки, я чувствовал, как небезразлична мне эта девушка. Я прекрасно понимал, что за несколько часов узнал ее душу, понял ее хрупкую и нежную натуру, увидел ее смелый характер – на что порой уходит несколько лет знакомства. Однако, сжав в кулак всю свою волю, я сдерживал сейчас рвавшиеся наружу чувства. Да, беспомощная и жалкая, она пребывала в таком состоянии, когда требуется и участие, и сочувствие со стороны. Сердце мое клокотало от и сознания собственно бессилия и невозможности успокоить ее. Почему? Да по двум причинам. Во-первых, начни я ее успокаивать, я бы неминуемо заговорил и о своей любви, а в такой момент это выглядело бы кощунственно. Она могла бы подумать, что я просто пользуюсь ее беззащитностью. Нет, навязываться к ней со своей любовью я не собирался. Вторая же причина была и того хуже. В течение нескольких часов мисс Морстан из нуждающейся гувернантки превратилась в богатейшую девушку. Ну как, скажите, она могла отреагировать на признание человека, только что проведавшего о ее богатстве и с которым ее связывает лишь день знакомства? Ну, естественно, она бы подумала, что перед ней – хлюст и прохиндей, искатель богатой невесты. Нет, я не желал, чтобы она думала обо мне подобным образом. Я молча сидел и, признаться, с ненавистью думал о свалившихся на мисс Морстан сокровищах Агры, которые непреодолимой стеной встали между нами.

К дому миссис Сесил Форрестер мы подъехали в два часа. Слуги давным-давно ушли спать, бодрствовала только одна хозяйка. Ее так заинтересовало полученное мисс Морстан странное письмо, что она решила терпеливо ждать возвращения гувернантки. Она сама открыла нам дверь. Миссис Форрестер, хрупкая женщина средних лет, произвела на меня благоприятное впечатление. Она нежно, по-матерински обняла мисс Морстан и ласково заговорила с ней, чему я был очень рад. Было видно, что она считает девушку не прислугой, а своим добрым уважаемым другом. Мисс Морстан представила меня миссис Форрестер, которая высказала настоятельную просьбу поведать ей о наших необычайных приключениях. Я отказался, объяснив ей, что должен выполнить еще одно весьма важное поручение, и пообещав непременно навестить их и рассказать о том, как идет наше расследование. Отъезжая, я обернулся, и в свете лампы, на фоне полуоткрытой двери, увидел две прижавшиеся друг к другу хрупкие фигурки, за ними – маленькую и уютную прихожую, висящий на стене барометр и сверкающие металлические стойки перил. Как приятно мне было это мимолетное прикосновение умиротворяющего тепла и уюта простого английского дома во мраке и дикости событий, зловещую паутину которых нам предстояло распутать.

И чем больше я думал о нем, тем мрачнее и непонятнее оно мне представлялось. Под грохот колес мчащегося кэба я снова и снова вспоминал происшедшие события, пытаясь выстроить из них логическую цепь. Некоторые звенья ее нашли свое место. Теперь мы знали и о кончине капитана Морстана, и о том, кто присылал жемчужины. Был известен также автор объявления и письма. Однако все это не только не прояснило дело, но наоборот, затуманило, придало ему еще более трагический оттенок. По мере того, как раскрывались одни детали, всплывали новые, еще более странные и необъяснимые: индийские сокровища, а также найденный среди бумаг капитана Морстана план, таинственное убийство мистера Шолто. Кстати, почему смерть его последовала сразу за тем, как он обнаружил драгоценности? И откуда в его комнате появился каменный топор? А почему убийца для достижения своей цели избрал столь экзотический способ? Следы ребенка в комнате и на чердаке… Неужели убийца – ребенок? Кроме того, слова на обрывке бумаги совпадают со словами на плане, принадлежавшему капитану Морстану. Короче говоря, я настолько запутался в лабиринте имеющихся фактов, что решил не ломать себе понапрасну голову. И еще я очень беспокоился, справится ли Холмс с этим делом – требующая раскрытия головоломка кого угодно могла повергнуть в отчаяние.

Пинчин-лейн представляла из себя ряд ветхих двухэтажных домишек в одном из малопривлекательных районов Лондона, Ламбете. Мне довольно долго пришлось стучать, прежде, чем в номере 3 послышалось какое-то шевеленье. Ободренный им я снова принялся барабанить в дверь. Наконец, в щели между ставнями мелькнуло пламя свечи, затем оно исчезло и через несколько минут открылось окно на втором этаже, и я увидел чье-то злое лицо.

– Проваливай отсюда, пьянь чертова! – Попробуй стукни еще раз, и я спущу на тебя дюжину собак!

– Дюжину не надо, меня вполне устроит одна, – спокойно произнес я.

– Уматывай, кому сказали! Господь свидетель, в руке у меня корзина с гадюкой. Не уйдешь – брошу ее тебе прямо на башку!

– Мне очень нужна ваша собака! – крикнул я.

– Вот же гаденыш! Ты что, и впрямь хочешь, чтобы тебя укусила гадюка?! – продолжал негодовать мистер Шерман.

– Послушайте! Мистер Шерлок Холмс…

Имя моего друга произвело магический эффект. Окно с шумом захлопнулось, а через минуту загремел открываемый засов. Дверь дома распахнулась и на пороге показался мистер Шерман, тощий и длинный как жердь старик, сутулый, с морщинистой шеей и бугристым носом, на кончике которого, покосившись, висели очки с темными синими стеклами.

– Друг мистера Холмса – всегда желанный гость в этом доме, – добродушно улыбаясь, произнес он. – Заходите, сэр, не бойтесь. Только не подходите слишком близко к барсуку, он кусается. Ах ты, чертяка, ну все-то тебе надо. Ишь, высунулся обнюхать джентльмена, – увещевал он горностая, просунувшего меж прутьями клетки свою взъерошенную, с ярко-красными глазами мордочку. – Не бойтесь его, сэр, он вам ничего худого не сделает. Да и простите меня. Я, наверное, малость погорячился. Но вы и сами немного виноваты, нужно было сразу сказать, что вы от мистера Шерлока Холмса. Меня тут всегда кто-нибудь беспокоит, то мальчишки начинают шалить, то пьянчуга какой-нибудь примется в дверь лупить. Эх… Ладно. Так что, вы говорите, понадобилось от меня мистеру Шерлоку Холмсу?

– Ваша собака, – ответил я.

– А, понимаю. Ему нужен Тоби.

– Да, да, именно Тоби.

– Тоби у нас живет слева, в номере семь.

Держа в вытянутой руке свечу, он медленно двигался вперед. Я с любопытством рассматривал веселую семейку, собранную вокруг себя Шерманом. Справа и слева в несколько рядов стояли клетки с птицами и животными. Однако живности в доме старого чучельника было так много, что некоторым экземплярам клеток не хватило, и они расползлись, разлетелись и разбежались по всему дому. В полутьме я видел устремленные на меня то боязливые, то дерзкие, налитые кровью глаза. Они смотрели на меня отовсюду, изо всех углов, с перекрытий и балок. Иногда трепещущее пламя свечи выхватывало вдруг задумчивую сову. Встревоженная нашим внезапным появлением, она недовольно хлопала крыльями и переступала с ноги на ногу.

Тоби, помесь спаниеля и ищейки, оказался довольно невзрачным уродцем с длинной коричневой шерстью, покрытой местами белыми пятнами и отвислыми ушами. Ноги у пса были кривоваты, отчего он ходил вперевалку. Не без некоторых раздумий он принял у меня, наконец, кусок сахару, которым меня предусмотрительно снабдил старый натуралист. Этим актом союз наш был заключен, после чего собака последовала за мной в кэб и всю обратную дорогу вела себя на редкость прилично. На Пондичерри-лодж я оказался как раз в тот момент, когда на башне дворца часы пробили три. За время моего отсутствия там произошли некоторые события. В частности мистер Шолто и экс-чемпион мистер Макмердо были арестованы и препровождены в участок. У ворот дома прохаживались два рослых констебля, но я назвал имя детектива, и они пропустили меня с Тоби внутрь.

Холмс, засунув руки в карманы, покуривая трубку, поджидал меня у входной двери, на ступеньках.

– Вижу, вам удалось взять его, – заметил он. – Отличная собачка. Ателни Джонс изволили удалиться. Поразительно, какой у него все-таки громадный заряд энергии. И представляете, он умудрился весь его выплеснуть. Он арестовал не только беднягу Тадеуша Шолто, но и слуг – привратника, экономку и старого индуса. Так что дом в нашем полном распоряжении. Оставьте пса в прихожей и пойдемте наверх.

Я привязал Тоби к ножке стола, а сам двинулся за Шерлоком. Мы снова вошли в ту комнату, где обнаружили убитого Бартоломью Шолто. Там все оставалось так, как и было раньше, если не считать простыни, накинутой на тело убитого. В углу томился молоденький полицейский сержант, вид у него был усталый.

– Сержант, вы одолжите мне на минутку свой фонарь? – попросил его Холмс. – Благодарю вас. Теперь давайте из этого обрывка веревки сделаем петлю. Вот так. Теперь я смогу повесить фонарь себе на грудь. Отлично. А сейчас я сниму ботинки и носки. Возьмите их, Уотсон. Что я собираюсь делать? Немного полазать. Пожалуйста, обмакните мой носовой платок в креозот. Хватит, хватит, достаточно. Полезайте за мной наверх, на чердак. Лезьте, лезьте это ненадолго.

Мы снова пролезли в отверстие. Холмс нагнулся и осветил следы.

– Мне хотелось бы, чтобы вы особенно внимательно рассмотрели их, – предложил мне Шерлок. – Ну, как? Есть в них, по-вашему, что-нибудь неординарное?

– Это следы ребенка или очень маленькой женщины, – ответил я.

– Вы имеете в виду их размер? Ну не увидели ли вы в них еще что-нибудь?

– Они очень похожи на обычный отпечаток ноги.

– Ничего подобного! – возразил Шерлок Холмс. – Взгляните-ка вот сюда, – он ткнул пальцем в сторону, туда, где след правой ступни был особенно четче. Глядите, я сейчас ступлю здесь. Вот так. А теперь видите разницу?

– Пальцы вашей ноги прижаты, а здесь они очевидно расходятся

– Совершенно верно. Вот в этом-то и состоит разница. Запомните ее хорошенько. Так. А сейчас, будьте любезны, подойдите, пожалуйста к слуховому окну и понюхайте раму. Я останусь здесь, буду держать в руках свой платок.

Подойдя к слуховому окну, я обнюхал раму. В нос мне сразу же ужарил запах дегтя.

– Все правильно, там он и наступил на раму, когда выбирался из дома, – ответил мне Холмс, когда я поделился с ним своим открытием. – Полагаю, что если вы уловили запах, то Тоби без труда унюхает его и пойдет по следу. Полагаю, нам не составит особого труда обнаружить преступника. Все, достаточно. Спускайтесь вниз, отвязывайте собаку и – вперед за Блондином.

Пока я спускался на землю, Шерлок Холмс выбрался на крышу и пополз по самому ее краю. В свете луны он походил на громадного червяка. Через некоторое время он исчез из вида, скрывшись за одной из каминных труб, затем снова появился, потом опять исчез. Я подумал, что Холмс переполз на противоположную часть крыши, и не ошибся. Обойдя дом, я увидел его, он сидел верхом на коньке.

– Это вы, Уотсон? – прокричал Холмс.

– Да, – ответил я.

– Вот отсюда убийца спускался, – сообщил он. – А что это там чернеет внизу?

– Бочка с водой.

– Крышка на ней есть?

– Есть.

– Никаких следов лестницы?

– Никаких.

– Вот ловок, чертяка. Тут шею свернуть – пару пустяков. И все-таки придется слезать. Ага, водосточная труба держится вроде крепко. Ну, поехали.

Сначала послышался звук скользящего вниз тела и скрежет металла. Я следил за светом горящего фонаря, он медленно полз вниз. Вскоре послышался шлепок босых ног о крышку бочки, затем Шерлок спрыгнул на землю.

– Ничего сложного, – сообщил он, одевая носки и ботинки. – Кстати, черепица местами ослабла, преступник споткнулся и в спешке обронил вот это. Полюбопытствуйте. Как любят говорить врачи, это полностью подтверждает мой диагноз, – сказал Холмс, пока я с любопытством рассматривал находку. Это был небольшой мешочек, очень похожий на кисет, только свитый из разноцветной травы и отделанный бисером. Внутри его лежало с полдюжины длинных, сделанных из темного дерева, заостренных игл, типа той, что торчала в шее Бартоломью Шолто.

– Вот эти дьявольские штучки. – сказал Шерлок. – Смотрите, не уколитесь. Нам очень повезло, что мы их нашли, да и не только нам… Полагаю, больше у него таких нет. Не хотелось бы думать, что одна из таких щепочек воткнется в меня или в вас. По сравнению с ними, ружейная пуля просто детский лепет. Кстати, Уотсон, как вы относитесь к тому, чтобы совершить десятикилометровую прогулку?

– Положительно, – ответил я.

– А как ваша нога? Выдержит?

– Думаю, да.

– Ну, что ж, собачка, бери след! Нюхай! – он сунул под нос Тоби смоченный в креозоте платок. Смешно расставив ноги, потряхивая ушами, пес несколько минут вдыхал отвратительный запах. Со стороны он напоминал гурмана, наслаждающегося букетом старого изысканного вина. Затем Холмс отбросил платок, пристегнул к ошейнику Тоби поводок и повел его к бочке с водой. Тоби немедленно залился радостным и звонким лаем. Уткнув морду в землю и взметнув вверх хвост, он понесся вперед с такой скоростью, что нам пришлось со всех ног бежать за ним.

Начало понемногу светать. Наступало холодное, серое утро. Массивный, похожий на куб, дом с темными пустыми глазницами окон и высокими, словно отшлифованными стенами мрачно и одиноко возвышался позади нас. Тоби, наш четвероногий проводник, лавируя между кучами земли и траншеями, тащил нас от дома. Пондичерри-лодж, изрытое и замусоренное местечко, неухоженное, с нестрижеными кустами, являл собою картину полного упадка. Честно говоря, весь окружавший его антураж очень сочетался с происшедшей здесь трагедией.

Добежав до стены, Тоби, повизгивая, рванулся вдоль нее. Некоторое время мы бежали в густой тени стены. На углу, там, где рос молодой бук, собака остановилась. Мы увидели, что из стены вытащено несколько кирпичей, а углы образовавшихся выемок немного сколоты. Было очевидно, что по ним частенько лазали вверх и вниз. Холмс быстро вскарабкался на стену, я подал ему собаку и он спустил ее на противоположную сторону.

– Вижу отпечаток костыля, – сказал Шерлок. Забравшись на стену, я тоже заметил его.

– Видите пятнышко крови на штукатурке? Как удачно, что со вчерашнего дня не было дождя. Тоби унюхает след. Прошло уже двадцать восемь часов, но запах креозота держится долго.

Признаться, когда мы вышли на улицу, мне показалось, что Тоби неминуемо потеряет след, ведь здесь прошли тысячи людей, проехали сотни экипажей. Однако, страхи мои вскоре рассеялись. Тоби ни разу не отклонился от взятого им курса, он шел прямо, как стрела. Обрубленный хвостик его весело дрожал, уши развевались на встречном ветру. Неистребимый запах креозота, перебивая все остальные запахи, не отпускал пса, гнал его вдоль по улицам. Мы неслись вслед за ним.

– Только не думайте, что успех расследования этого дела всецело зависит от собаки, – прокричал мне Холмс. – В моей работе нет места случайностям. Даже если бы убийца и не измазал ноги в креозоте, он все равно не ушел бы от меня. Я и так уже достаточно много знаю о нем. Мы просто пользуемся самим легким вариантом. С нашей стороны было бы непростительной глупостью отвергнуть столь прекрасную возможность. Судьба нечасто балует нас такими подарками. Правда, в этом есть и отрицательная сторона – исчезла необходимость напрягать мозг, решать проблему. А я так на это рассчитывал… Дело казалось мне таким загадочным, обещало интересные раздумья, а окончилось так просто. Признаться, мне даже немного жаль, что – моей заслуги в распутывании этой истории совсем не видно.

– Да что вы, Холмс, – возразил я. – Вы провели его блестяще, намного лучше, чем дело об убийстве Джефферсона Хоупа. Поверьте, я восхищен вашими способностями: глубиной проведенного анализа и способностью безошибочно разгадывать совершенно необъяснимые вещи. Например, скажите, как вам удалось с такой точностью определить внешность одноногого преступника?

– Мой дорогой друг Уотсон, это же проще простого. И не смотрите на меня таким удивленным взглядом. Здесь в самом деле нет ничего неожиданного, вся ситуация лежит на поверхности. Двум офицерам, проходившим службу в колониях, становится известно о зарытых сокровищах. Карту им рисует англичанин, Джонатан Смолл Вспомните, это имя было написано на карте, принадлежащей капитану Морстану. Он же и нанес на нее, кроме своего, имена своих сообщников, а все произведение назвал «знак четырех». Немного театрально. Полагаю, он немного склонен к аффектации. С помощью этой карты офицеры, или один из них, становятся обладателями значительных богатств, которые привозят в Англию. Вместе с этим они не выполняют некоторые обещания, данные друг другу. Вы можете спросить: почему Джонатан Смолл не взял сокровище сам? Но и тут все легко объяснимо. Помните, какое число стоит на карте? Так вот, незадолго до этого времени капитан Морстан начал постоянно контактировать с заключенными, среди которых был и сам Джонатан Смолл, и его сообщники. Вот почему он не мог взять найденное сокровище.

– Но это все догадки, – сказал я.

– Не совсем. Это – единственно правдоподобная гипотеза, которая может связать воедино и объяснить все факты. А теперь послушайте, как уверенно все последующее вписывается в нее. Майор Шолто мирно поживает несколько лет, радуясь своему богатству, но внезапно ему приходит письмо из Индии. Шолто в панике. Отчего?

– В письме говорится, что люди, которых он обманул, вышли на свободу.

– Либо, что более вероятно, бежали, – поправил меня Шерлок. – Майору Шолто был хорошо известен срок, отпущенный преступникам. Он знал, когда они выйдут на свободу, и соответственно подготовился бы. Но что он делает в данном случае? Начинает бояться одноногих, нанимает охрану и опутывает колючей проволокой дом. Да, к тому же учтите, что одноногий – это не туземец, а белый. Майор Шолто открывает огонь из револьвера по безобидному торговцу. Но на карте есть только одно европейское имя – Джонатан Смолл. Остальные принадлежат либо мусульманам, либо индусам. Таким образом, нам становится известным один из преступников – белый, одноногий, и зовут его Джонатан Смолл. Ну, как, моя гипотеза еще не кажется вам нелогичной?

– Да нет, все сходится.

– А теперь давайте поставим себя на место этого Джонатана Смолла. Предлагаю взглянуть на дело с его стороны. Вот он приезжает в Англию. Целей у него две – возвратить то, что, по его мнению, принадлежит ему по праву, и отомстить тому, кто обманул его. Он нашел место, где живет Шолто и, возможно, установил контакт с кем-нибудь из обитателей дома. Для этой цели ему подошел бы дворецкий, Лал Рао, мы его еще не видели. Миссис Бернстоун я исключаю, она едва ли бы захотела помогать ему. Где находится сокровище, Смоллу неизвестно, об этом знают только сам Шолто и один из слуг, но он давно умер. Внезапно Смолл узнает, что майор при смерти. Понимая, что если он сейчас же что-нибудь не предпримет, то Шолто унесет свою тайну в могилу. Он бросается к дому, обманывает охрану и пробирается к окну комнаты. Он, несомненно, ворвался бы в нее, если бы не присутствие там двоих сыновей Шолто. Однако, движимый яростью, он все-таки впоследствии проникает в комнату с целью найти хоть какую-нибудь бумажку с указанием на местонахождение сокровища. Ничего не обнаружив, он уходит, оставляя за собой напоминание о своем визите – клочок бумаги с уже известной надписью. Несомненно, что он давно спланировал посещение и убийство Шолто. В этом случае он бы оставил записку на груди убитого в знак того, что это – не рядовое преступление, а своего рода акт справедливого возмездия. В самом факте наличия записки подобного рода нет ничего необычного, энциклопедия преступлений знает множество подобных случаев. Чаще всего такие драматические бумажки оказываются неплохим подспорьем для сыщика, они достаточно много говорят о личности совершившего преступление. Вы понимаете, что я говорю?

– Да, да, все понимаю.

– Теперь посмотрим, что же сделал Джонатан Смолл. У него оставалось только одно – не спускать глаз с дома, следить за всем, что там происходит. Для этого ему не нужно было присутствовать в доме самому. Я допускаю, что он даже уезжал из Англии и эпизодически возвращался сюда. Но когда сокровище обнаруживается, Смолла немедленно извещают об этом. Он начинает действовать, но не один. В одиночку ему, с его култышкой, никогда бы не забраться в комнату, где находился Бартоломью. Следовательно, у него есть помощник и помощник весьма неординарный. Он с легкостью залезает на стену дома, проникает в комнату, но делает маленькую оплошность – обмакивает ногу в креозот. В этом месте в дело вступает наш добрый друг Тоби, и вот мы бежим с вами здесь. Да, шестимильная прогулка для отставного офицера с травмой ноги – занятие довольно утомительное.

– Значит убийство совершил не сам Джонатан Смолл, а его сообщник?

– Естественно. И, полагаю, Джонатан был этим страшно недоволен. Бартоломью ничем не провинился перед ним. Я думаю, что Смолл просто связал бы его. Зачем ему понапрасну совать голову в петлю? Нет, он здесь ни при чем. Но он не мог ничего поделать, здесь сработали дикарские инстинкты его сообщника. Ну а дальше все просто. Джонатан Смолл берет сундук с драгоценностями, спускает его на землю, затем спускается сам. Такова, по моему мнению, и была последовательность событий. Что касается внешности Смолла, то это человек средних лет. Загорелый, если учесть срок, который он провел в Андаманском пекле. Рост его легко высчитывается по ширине шага. Кроме того он носит бороду. Кстати, растительности у него на голове и лице много, это заметили сыновья Шолто, взглянув в окно. Ну, как, все ясно?

– Неясно, кто его сообщник.

– А, сообщник, – Шерлок усмехнулся. – Здесь тоже нет большой тайны. Но я не буду вам ничего о нем рассказывать, вы сами вскоре его увидите. Как все-таки хорош утренний воздух. Взгляните на эти прелестные облака. В первых лучах солнца они напоминают розоватые перья гигантского фламинго! А вон и край яркого солнца, восходящего над серым, туманным Лондоном. Оно льет свой свет на многих людей, но, уверен, среди них нет сейчас никого, кто бы спешил по более странному делу, чем мы с вами. Сколь же убоги и беззащитны людишки с их мелочными амбициями и жалкими устремлениями перед лицом могучих Стихий! Ну, как, постигли своего Жан Поля?

– Почти. Карлайл заставил меня вновь вернуться к нему.

– А, попали из огня да в полымя. Есть у него одно довольно оригинальное, но совершенно справедливое наблюдение. Он говорит, что основным доказательством подлинного величия человека является сознание своей ничтожности. Как видите, оно вступает в конфликт с другим качеством любого индивида – неистребимым желанием давать сравнительные оценки, и поэтому, собственно, и является признаком благородства. Да, в сочинениях Рихтера можно найти пищу для размышлений. Кстати, а револьвер у вас есть?

– Мне вполне хватит трости.

– Вот как? Полагаю, оружие нам понадобится. Вы берите на себя Джонатана Смолла, а я – его сообщника. Если тот попытается что-нибудь предпринять, я его немедленно пристрелю.

Говоря это, Шерлок вытащил револьвер, сунул в барабан две пули и положил заряженное оружие в правый карман пиджака.

К тому времени Тоби завел нас в один из пригородных районов. Мы шли по неширокой улице, ведущей к центральной части Лондона. Все чаще навстречу нам попадались люди. Стучали ставни открываемых окон. Неопрятные женщины мели ступеньки лестниц и тротуар. Открылись двери мелких лавочек и питейных заведений. Из последних выходили, вытирая рукавами бороды, мастеровые с помятыми, хмурыми лицами. Кое-где из домов выскакивали тощие, драные собаки и пристально глядели нам вслед. Наш неутомимый Тоби не обращал на них никакого внимания. Все так же уткнув нос в землю, он упорно двигался вперед, ни на шаг не отклоняясь ни влево, ни вправо. Иногда там, где запах был особенно силен, он фыркал и мотал мордой.

Так мы миновали Стритхэм, Брикстон, Кембервелл и очутились на Кеннингтон-лейн, расположенной у восточной части Кеннингтонского стадиона позади множества кривых неопрятных улочек. Смоллу и его сообщнику пришлось долго кружить по неприглядным районам, опасаясь возможного преследования. Они никогда не шли главной улицей, если можно было двигаться в нужном направлении боковыми путями. В конце Кеннингтон-лейн они неожиданно свернули налево, на Бонд-стрит и Майлз-стрит. Там, где последняя сливается с Найтс-плейс, Тоби остановился, а затем, встревожено подняв одно ухо, начал метаться по сторонам. Мы поняли, что пес запутался и не знал, куда ему идти. Он кружил на месте, время от времени поднимая удивленную морду. В глазах Тоби была растерянность. Мы отвечали ему сочувственными взглядами.

– Что за черт, – недовольно пробормотал Холмс. – Куда ж они подевались? Уехать на кэбе они не могли, взлететь на воздушном шаре – тоже.

– Может быть, они некоторое время постояли здесь? – предположил я.

– А, нет, все в порядке, – облегченно произнес Холмс, когда пес снова взял след.

Тоби взял его столь решительно, что нам пришлось бежать на пределе своих возможностей. Тоби рвался вперед с такой настойчивостью, какой до этого момента не проявлял. А энергии его позавидовала бы и лошадь. Похоже, что запах стал проявляться значительно сильнее, чем прежде. Тоби рвал поводок и, не будь мы сильнее его, унес бы нас за собой. По усилившемуся в глазах Холмса блеску я понял, что наше путешествие приближается к финальной его части – схватке с преступниками.

Миновав с завидной бодростью Найн-элмз, мы вылетели к дровяному складу «Бродерик и Нельсон», что напротив таверны «Белый орел». Здесь Тоби буквально затрясся от нетерпения и юркнул в боковые ворота. Мы очутились на территории склада, где вовсю уже кипела работа. Пес побежал дальше. Оставляя в недоумении пильщиков, поднимая вверх стружку и разбрасывая лапами щепки, он метнулся к сараю, затем понесся по узенькому проходу, образованному двумя штабелями бревен. У самой стены стояла тачка, а на ней – большой бочонок. Подбежав, Тоби запрыгнул на него и залился победным лаем. Он стоял, высунув язык и оглядывая нас блестящими глазками-бусинками, ожидая заслуженной похвалы. Тачка, от колес до ручек, была измазана темной маслянистой жидкостью. Казалось, что даже воздух вокруг нее пропитан тяжелым запахом креозота.

Мы с Шерлоком молча переглянулись и неожиданно для себя залились смехом.

Глава 8

Нерегулярные части с Бейкер-Стрит

– Ну и что теперь? – спросил я. – Тоби потерял репутацию непогрешимой ищейки.

– Ничего подобного, – возразил Холмс, снимая пса с бочонка. – По-своему он действовал абсолютно правильно. Если б вы знали, сколько креозота ежедневно проливается на лондонских улицах, то не стали бы укорять Тоби. Неудивительно, что следы преступников пересеклись со следами этой злополучной тачки, – Шерлок пожал плечами. – Креозотом сейчас пользуются многие, особенно для пропитки дерева. Нет, винить нашего Тоби совсем не за что.

– Полагаю, нужно найти то место, где пса сбил со следу побочный запах.

– Совершенно верно. К счастью идти недалеко. Вполне очевидно, что это произошло на углу Найтс-плейс. Именно там пересеклись запахи, оставленные преступниками и тачкой. Мы пошли не по тому следу. Придется вернуться и пойти по-другому.

Сделать это не составляло особого труда. Как только Тоби оказался на том месте, где совершил вполне простительную ошибку, он сделал небольшой круг и пошел в новом направлении.

– Полагаю, нам следует следить, чтобы Тоби снова не пошел по следам тачки. А то он приведет нас туда, откуда креозот привезли на склад.

– Я уже подумал об этом, – отозвался Шерлок. – Только этого не случится. Мы двигаемся по тротуару, а тачку наверняка катили по проезжей части. Нет, нет, сейчас мы идем абсолютно правильно.

Наш путь пролегал по улицам, ведущим к реке – Белмонт-плесу и Принцесс-стрит. В конце Брод-стрит след повел нас к берегу, к небольшой, сколоченной из досок пристани. У самой воды Тоби остановился и, завиляв хвостиком, недовольно залаял.

– Нам не повезло, – констатировал Шерлок. – Здесь преступники наняли лодку.

У края пристани, на земле лежали несколько лодок и яликов. Мы подвели к ним Тоби, тот добросовестно обнюхал их, но запаха креозота не обнаружил.

Неподалеку от пристани стоял кирпичный домик, маленький и неказистый. Одно окно его закрывал большой плакат: «Мордехай Смит. Прокат лодок на час и на день». Надпись висевшая над входной дверью гласила, что имеется и катер, о чем свидетельствовала большая куча угля возле стены. Шерлок Холмс неторопливо оглядел местность, и лицо его приняло зловещее выражение.

– Отвратительно, – проговорил он. – Эти молодчики оказались намного догадливее, чем я предполагал. Сумели-таки замести следы. Полагаю, они заранее обо всем договорились.

Шерлок направился к двери дома, но в это момент она распахнулась, и на улицу выбежал курчавый малыш лет шести. За ним шла краснощекая женщина с мочалкой в руках.

– Джек! – позвала она. – А ну иди сюда умываться! Вернись, чертенок, кому говорят. Вот вернется папка, да как увидит тебя таким чумазым – уж он задаст тебе перцу!

– Какой очаровательный малышок, – льстивым голосом проговорил Холмс. – Ну-ка, подойди ко мне. Подойди, не бойся. Скажи, что ты хочешь?

– Шиллинг хочу, – отозвался мальчуган.

– А может быть хочешь что-нибудь получше?

– Получше? – мальчишка на минуту задумался. – А получше, то два шиллинга, – нашел он достойный ответ.

– Какой сообразительный мальчик, – похвалил его Шерлок, подавая монету. – Славный у вас сын, миссис Смит, – ободряюще произнес он.

– Вот уж точно, сэр, дай вам Бог здоровья. Шибко сообразительный, особенно когда отца дома нет. За день с ним так намучаешься, что просто руки отваливаются.

– Нет дома? – огорченно переспросил Шерлок. – Какая жалость. А я пришел сюда как раз затем, чтобы переговорить с ним.

– Да, сэр. Он как вчера вечером уплыл, так и не возвращался. Сказать по правде, я уж начинаю беспокоиться, не стряслось ли с ним чего. Но если вам нужна лодка, то я могу дать вам любую. Берите, пожалуйста.

– Да нет, я хотел взять катер, – с нескрываемым сожалением ответил Холмс.

– А-а-а, нет, сэр. На катере-то он и поплыл. Это-то меня и тревожит, ведь угля-то на катере хватит только до Вулвича и обратно. Если бы он отправился на барже, я бы и не волновалась. На ней он доплывает аж до самого Грейвсенда. Ему частенько приходится таскаться туда, – она махнула. – Но на катере, да еще без угля.

– Ну, угля можно и купить, – сказал Холмс. – Он есть на любой пристани.

– Можно-то можно, да не любит он этого делать. Уж больно они сильно дерут за уголь. Да и не в угле дело, не нравится мне этот безногий. Морда обросшая, говорит как-то по-чудному. Сразу-то и не поймешь, чего он хочет сказать. Чего он все к моему Мордехаю по ночам-то заладил ходить?

– Безногий? Это тот, что на деревяшке? – полюбопытствовал Холмс.

– Он самый, – кивнула женщина. – Такая гадкая образина, что хоть свет туши. Все шастает сюда, шастает. Заявился вчера ни свет ни заря. Но Мордехай-то знал, что он придет, растопил котлы на катере. Не знаю, сэр, но чует мое сердце, что втянет этот чертов калека моего мужа в беду. Ох, не к добру он сюда таскается.

– Думаю, уважаемая миссис Смит, что вы зря так волнуетесь, – Холмс безразлично пожал плечами. – Ну, нет у человека ноги, так что ж в том дурного? Да и как вы узнали, что это он приходил вчера? Или вы его видели?

– Видеть не видела, а голос, да клацанье его деревяшки – слышала. Цок да цок по пристани, цок да цок. Ух, – она тряхнула могучими плечами. – Постучал в ставень, это было часа в три утра, и крикнул, что пора заступать. Мордехай поднялся, разбудил Джима, это мой старший, и только я их и видела. С тех пор – ни слуху, ни духу.

– А, что, тот, который на деревяшке, он один был?

– Вот этого сказать не могу. Другого никого я не слышала.

– Очень жаль, миссис Смит. Очень хотелось мне взять ваш катер, хорошо о нем отзываются. А, кстати, не напомните, как он называется?

– «Аврора», сэр.

– Да, да. Именно «Аврора». Такая древняя посудина, широкая, с желтой полосой на борту.

– Да Господь с вами, сэр. Какая ж старая, если «Аврора» у нас совсем новая, и плавает так быстро, что никто за ней и не угонится. Нет, сэр, другой такой красавицы на всей реке нет. И в черный цвет покрасили ее совсем недавно. А на бортах – две красные полосы.

– Ну, что ж, мы пойдем. А вы не беспокойтесь, миссис Смит. Ваш муж наверняка скоро вернется. Мы, наверное, отправимся сегодня поплавать, так что если я увижу «Аврору», то передам вашему мужу, чтобы он скорее возвращался домой. Значит, говорите, труба у катера белая?

– Нет, труба тоже черная, – поправила Холмса миссис Смит. – Полоска на ней белая.

– Ах, ну да. Это на бортах полосы красные. Всего хорошего, миссис Смит. Смотрите, Уотсон, вон лодка. Давайте попросим перевозчика отвезти нас на противоположный берег. Пойдемте, пойдемте.

– Когда вы разговариваете с людьми подобными миссис Смит, ни в коем случае не показывайте вида, что вас интересует то, что они говорят, – сообщил мне Холмс, когда мы уселись на сиденья лодки. – Как только они почувствуют, что вы хотите что-то выведать от них, они захлопнутся как устрица. Слушайте их как бы нехотя, этим вы заставите их выложить вам все, что вам нужно.

– Наши дальнейшие действия мне предельно ясны, – сказал я.

– Вот как? И каковы же они, по вашему мнению?

– Нам следует нанять катер и плыть по реке, искать «Аврору».

– Мой дорогой друг, это практически невыполнимая задача. «Аврора» могла встать у любой мелкой пристани. А вы знаете, сколько их отсюда до Гринвича? Сотни! Да и кроме пристаней есть множество удобных мест для стоянки. Что вы, Уотсон. Нам понадобится не меньше недели, чтобы обследовать берега. Нет, одним нам такая работа не под силу.

– Тогда давайте подключим к этому делу полицию.

– Никогда. Максимум, на что я соглашусь – это позвать на помощь Ателни Джонса. Да и то, в самом критическом случае. Он неплохой парень и у меня нет никакого желания уязвить его профессиональную гордость. Но только раз мы с вами уже так далеко продвинулись в этом деле, то мне хотелось бы самому и закончить его.

– Тогда, может быть, имеет смысл дать в газетах объявления, попросить владельцев пристаней сообщить известную им информацию?

– Ни в коем случае. Худшего варианта действий и придумать невозможно. Преступники сразу поймут, что мы наступаем им на пятки и, не исключено, покинут страну. Правда, уехать из Англии они могут и без этого, я даже уверен, что, в конце концов, они так и сделают. Но зачем их торопить? Пусть они считают, что находятся в безопасности. Это даст нам некоторое время. В прессу пускай обращается Джонс, это нам даже очень полезно. Он сообщит журналистам, как идет расследование, и преступники еще больше успокоятся, прочитав, что Джонс идет не по тому следу.

– Ну а нам-то в таком случае что делать? – в отчаянии спросил я, когда наша лодка уткнулась в берег неподалеку от миллбэнкской тюрьмы.

– Прежде всего, возьмем кэб. Отправимся домой, позавтракаем, а потом немного отдохнем. Очень возможно, что предстоящей ночью нам снова придется побегать. Приятель, – Шерлок обратился к кэбмену, – остановись-ка у телеграфа. Да, вот еще что. Тоби мы пока оставим, песик нам еще понадобится.

На Грейт-Питер-стрит у здания телеграфа кэб остановился, и Шерлок Холмс пошел отправлять телеграмму.

– Как вы думаете, кому я телеграфировал? – спросил он, вернувшись.

– Представления не имею, – чистосердечно ответил я.

– Помните тот отряд детективов, что помогал мне распутать убийство Джефферсона Хоупа?

– Ах, так вы вызывали этих сорванцов, – рассмеялся я.

– Да, этих самых. Именно в таких случаях, как наш, они наиболее полезны. Если они потерпят неудачу – ничего, у меня есть и другие помощники. Но вначале давайте используем их. Я отослал телеграмму дежурному, славному лейтенанту Виггинсу. Полагаю, что он приведет свой отряд как раз к тому моменту, когда мы позавтракаем.

Было где-то между восемью и девятью утра. Начались сказываться последствия бессонной ночи, сильных волнений и длительной вынужденной прогулки. Я вдруг почувствовал себя измотанным и физически, и морально. Меня не захватывал азарт погони. В отличие от Шерлока, для которого расследование преступления давало возможность проявить свои недюжинные качества, я не испытывал ни особой потребности, ни необходимости истязать себя. Идея гоняться за кем-нибудь, ловить и связывать не пробуждала во мне того живого энтузиазма, которым она охватывала моего друга. Не мог я заставить себя смотреть на какое-либо дело, как на абстрактную задачу. Рассматривать дикое убийство просто как упражнение для ума? Нет, для этого я был слишком восприимчив и чувствителен. Конечно, что касается нынешнего дела, убийства Шолто, то здесь я был более или менее спокоен. Жертва не вызывала во мне особенного сочувствия, я даже ловил себя на мысли, что несколько симпатизирую убийце. Причиной тому, возможно, были сокровища, часть из которых по праву должны были принадлежать мисс Морстан. Честно говоря, поэтому я и участвовал в расследовании. Я был готов жизнь отдать, лишь бы только восстановить справедливость. В то же время я прекрасно сознавал, что найденные драгоценности сделают мисс Морстан недосягаемой для меня. Я понимал, что эта мысль недостойна джентльмена, но такова уж любовь. Она совершает с человеком чудеса, в частности, превращает его в жалкого и расчетливого эгоиста. Но, как бы там ни было, я участвовал в расследовании. И если Холмс хотел найти убийц, то я столь же сильно жаждал отыскать сокровища.

На Бейкер-стрит я принял ванну, переоделся и сразу почувствовал себя посвежевшим. Спустившись в гостиную, я увидел, что завтрак уже стоит на столе, а Холмс разливает по чашкам кофе.

– Полюбуйтесь, – усмехнулся он, кивая в сторону раскрытой утренней газеты. – Наш неистовый Джонс и его приятель, пронырливый репортер уже закончили следствие. Им уже все ясно. Хотя, вы и так все знаете. Ладно, давайте лучше займемся яичницей с ветчиной.

Я взял газету и прочитал маленькую заметочку, озаглавленную «Таинственное убийство в Верхнем Норвуде».

«Прошлой ночью, незадолго до полуночи, – говорилось в «Стэндэрд», – мистер Бартоломью Шолто, проживающий в Пондичерри-лодж, Верхний Норвуд, был найден в своей комнате мертвым. Смерть его наступила при загадочных обстоятельствах. Однако как бы ни были странны эти обстоятельства, дело сильно попахивает убийством. Как нам удалось выяснить, на теле жертвы нет следов насильственной смерти, зато исчезла дорогостоящая коллекция индийских редкостей, полученных мистером Бартоломью Шолто в наследство от своего отца. Первыми тело обнаружили мистер Шерлок Холмс и доктор Уотсон, приехавшие в дом вместе с братом покойного, мистером Тадеушем Шолто. К счастью поблизости от места происшествия оказался известный детектив мистер Ателни Джонс. Не минуло и получаса, как он уже был в доме Шолто. Знающий и опытный полицейский мгновенно определил обстановку и пришел к единственно верному решению, давшему поистине потрясающие результаты. Первым делом мистер Джонс арестовал Тадеуша Шолто и экономку миссис Бернстоун. Вслед за ними в наручниках оказались слуга-индиец Лал Рао, а затем и дворецкий по имени Макмердо. Совершенно очевидно, что вор или воры были знакомы с планом дома, поскольку мистер Джонс, человек, имеющий научные знания и способный делать быстрые и точные выводы, сразу решительно заявил: «Не могли преступники проникнуть в дом иначе как через крышу. Сначала они пролезли в слуховое окно, попали на чердак, а оттуда – в комнату». Данное обстоятельство со всей определенностью подтверждает – мы имеем дело с преступлением из ряда вон выходящим. Энергичные и быстрые действия офицера показывают, что есть еще в нашей полиции люди умелые, решительные и хваткие. Этот случай послужит ярким примером полезности децентрализации полицейских сил. Только так детективы смогут эффективнее выполнять свою работу – расследовать преступления».

– Ну, как? – произнес Холмс. – Замечательно, не так ли?

– Честно говоря, я начинаю удивляться, как это нам с вами удалось избежать ареста.

В этот момент громко прозвенел звонок, и я услышал визг и протестующие крики миссис Хадсон, хозяйки нашей квартиры. Она вопила так, словно в квартиру рвалась шайка грабителей.

– Что там происходит, Холмс? – вскочив со стула, воскликнул я. – Неужели нас действительно пришли арестовывать?

– Ну что вы, Уотсон. Нет, конечно. Это мое вспомогательное войско, нерегулярные части Бейкер-стрит.

Раздался топот босых ног по ступенькам, мальчишеские голоса, и не успел Холмс договорить своей фразы, как в комнату вбежало с десяток оборванных и грязных уличных мальчишек. Я сразу же заметил, что, несмотря на сумбурное вторжение, в их рядах отмечается некоторая дисциплина. Появившись, они немедленно выстроились в шеренгу. Вперед выступил один из мальчишек, повыше и постарше других. Держался он как заправский командир, вполне достойно, глядел на своих подчиненных с небрежным превосходством. Его отряд выжидающе смотрел на нас.

– Получил вашу телеграмму, сэр, и сразу же собрал всех, – сообщил командир. – Прошу выдать три шиллинга и шесть пенсов на оплату дорожных расходов.

– Вот, пожалуйста, – Шерлок достал монеты. – Да, Виггинс, на будущее. Пусть ваши подчиненные докладывают вам, а вы – мне. Я не собираюсь подвергать дом подобному нашествию. А сейчас слушайте все мои инструкции. Необходимо обнаружить местонахождение катера черного цвета под названием «Аврора», владелец Мордехай Смит. На бортах – две красные полосы, труба тоже черная, с белой полосой. Один из вас должен постоянно находиться неподалеку от дома Мордехая Смита, это напротив Миллбэнка и немедленно сообщить, если катер вдруг появится. Разделитесь на две группы и внимательно осмотрите оба берега. Все, жду от вас известий. Задание понятно?

– Да, сэр.

– Оплата по старой таксе, плюс гинея тому, кто обнаружит следы катера. Пожалуйста, вот, возьмите за день вперед. А теперь марш отсюда!

Холмс раздал сорванцам по шиллингу, и те с радостными криками скатились с лестницы. Подойдя к окну, я увидел, как они вереницей вылетают из дверей нашего дома.

– Если катер не затоплен, они его обязательно обнаружат, – сказал Холмс, поднимаясь. – Это такие жуки, куда угодно проникнут, все увидят и услышат. Не сомневаюсь, что еще до наступления вечера они обнаружат «Аврору». Нам же остается только одно – ждать. До тех пор, пока не найден катер или Мордехай Смит, нам делать нечего.

– Я отдам это Тоби, пусть поест. Вы куда сейчас, Холмс? Спать?

– Нет, я совсем не устал. Мне кажется, я удивительно устроен. Работа меня никогда не утомляет, а вот безделье выматывает страшно. Я собираюсь посидеть, покурить и еще раз тщательно обдумать это странное дело. Да, наша прелестная клиентка задала нам интересненькую задачку. Строго говоря, в этом деле нет особой сложности. Одноногих людей на деревяшках не так уж и много, но вот его помощник – это, в самом деле уникум.

– Да что же это за личность?

– Ну, хорошо. Слушайте и постарайтесь сами, без моего участия, нарисовать его портрет. Это маленький человечек, ходит босиком, пальцы ног не прижаты, пользуется каменным топором, очень ловок, убивает отравленными стрелами. Это все, что мы о нем знаем.

– Это какой-то абориген! – воскликнул я. – Один из тех индусов, с которыми Джонатан свел дружбу, находясь на Андаманских островах. Точно! Это один из его сообщников! – от волнения я даже привстал.

– Не думаю, – возразил Холмс. – Хотя вначале мне такая возможность казалась вполне правдоподобной. Однако, необычный отпечаток ноги заставил меня изменить свое мнение. Некоторые из племен, обитающих на полуострове Индостан, действительно, люди очень низкорослые, но не настолько. У индусов ступня совсем не такая, а длинная и узкая. Магометане не ходят босиком, они носят ременные сандалии. У них большой палец, как правило, чуть отходит в сторону. Но наш герой – явно не мусульманин. Он пользуется отравленными шипами, выдувает их из короткой трубки. Ну же, Уотсон. Неужто вам ничего не приходит в голову?

– Он из Южной Америки, – неожиданно для себя предположил я.

Шерлок Холмс протянул руку и снял с полки объемистый фолиант.

– Совсем недавно начали печатать полный географический справочник. Первый том вышел, – сообщил Холмс. – Считается самым авторитетным источником. Давайте проверим. Что нас интересует? Андаманские острова? Вот они. «Андаманские острова. Расположены в трехстах сорока милях к северу от Суматры, в Бенгальском заливе». Так, так. Что еще? «Климат теплый, влажный, коралловые рифы, акулы. Порт-Блэр, каторжане, остров Рутланд, заросли, вековые деревья»… Ага, вот, нашел. «Аборигены Андаманских островов могут вполне называться самыми низкорослыми людьми, населяющими нашу планету. Правда, некоторые антропологи считают, что есть расы, представители которых значительно ниже указанных аборигенов. В частности, африканские бушмены, американские индейцы племени «диггер» и жители Огненной земли. Средний рост аборигена Андаманских островов не превышает четырех футов, но есть взрослые особи, которые не достигают и трех с половиной футов. Это мстительные и жестокие люди, малообщительные, хотя и способные проявлять сильные дружеские чувства к тем, кто завоевал их доверие». Обратите внимание на эту интересную деталь, Уотсон. А теперь слушайте дальше. «Внешний вид аборигенов с Андаманских островов отвратителен. У них большая бесформенная голова, маленькие злобные глазки, черты лица искажены. Ноги и руки у них чрезвычайно малы. Необщительность и жестокость аборигенов явились причиной, препятствующей установлению с ними контакта со стороны британских властей. Для тех, кто потерпел бедствие в море и был выброшен на берег, аборигены были настоящим кошмаром. Немощных они добивают каменными топорами, способных двигаться умерщвляют с помощью отравленных игл. Устраиваемое побоище заканчивается каннибальским пиршеством». Да, веселый народец. Любят погулять и поесть. Ну, как, Уотсон? Впечатляет? Так что если бы нашему другу дали волю, убийством Бартоломью Шолто он бы не ограничился. Полагаю, что Джонатан Смолл и сам жалеет, что привез его с собой.

– Но если эти аборигены такие нелюди, то, как Смоллу удалось заиметь такого сообщника?

– На этот вопрос я пока ответить не могу. Да, собственно говоря, почему бы и нет? Ведь Смолл долгое время находился на Андаманских островах, мог и как-нибудь подружиться с жизнерадостным аборигеном. Послушайте, Уотсон, отдохните. Выглядите вы хуже некуда. Ложитесь на кушетку, а я попробую вас усыпить.

С этими словами Шерлок достал из шкафа свою скрипку и не успел я вытянуться на кушетке, как по комнате полились тихие унылые звуки. Шерлок, несомненно, играл свое, у него был непревзойденный дар импровизатора. Я глядел на Холмса и его облик начал постепенно исчезать. Черты лица теряли свою жесткость, таял ястребиный нос. Мерное покачивание подбородка и движение руки действовали на меня гипнотически. Я словно погружался в море звуков. Волны дивной мелодии обволакивали меня, уносили вдаль, в мечту. Я увидел перед собой призрачный образ мисс Морстан. Улыбаясь, она смотрела на меня ласковым и нежным взглядом.

Глава 9

Разрыв в цепи

Когда я проснулся, отдохнувший и посвежевший, был уже день. Шерлок Холмс все так же сидел в кресле. Скрипки рядом с ним не было, зато в руках он держал книгу. Услышав, что я пошевелился, Холмс поднял глаза, и я увидел, что взгляд его стал хмурым и озабоченным.

– Спали вы крепко, – сообщил он. – А я боялся, что наш разговор разбудит вас.

– Я ничего не слышал. Есть какие-нибудь новости?

– К сожалению, никаких. Это меня, признаться, удивляет и настораживает. Я ожидал вестей. Недавно приходил Виггинс, сказал, что катера нигде нет. Очень печально, сейчас каждый час на счету.

– Что я могу сделать? Теперь я отдохнул и вполне готов к очередному ночному походу.

– Единственно, что мы можем делать в сложившихся обстоятельствах – это только сидеть и ждать. Нам нельзя уходить. Если сообщение придет в наше отсутствие, то возникнет нежелательная задержка.

– Тогда я сбегаю ненадолго на Кембервелл, к миссис Сесил Форрестер. Она вчера очень просила меня зайти к ней.

– К миссис Сесил Форрестер? – переспросил Шерлок, и на губах его мелькнула слабая улыбка.

– Ну, не только к миссис Форрестер, к мисс Морстан тоже. Они обе горят желанием услышать, как идет расследование.

– Я бы не стал говорить им слишком многого, – произнес Холмс. – Не стоит доверять женщинам, даже самым лучшим.

Столь безжалостное замечание вызвало у меня вполне естественный протест.

– Я вернусь, самое большее, через два часа, – довольно резко сказал я.

– Желаю удачи, – ответил Шерлок. – Постойте. Раз уж вы поедете на другой берег, то заодно и отвезите Тоби. Думаю, что он нам больше не понадобится.

Я заехал к старому чучельнику и отдал Тоби вместе с монетой в полсоверена. Я нашел мисс Морстан слегка утомленной после прошедшей ночной поездки, но такой же добродушной и ласковой. Она с радостью приняла меня. Вскоре к нам присоединилась миссис Форрестер, которую просто распирало от любопытства, и обе женщины принялись упрашивать меня рассказать им, как продвигается расследование. Я рассказал им все, что мне известно, за исключением, конечно наиболее устрашающих деталей. То есть, я, разумеется, упомянул, что мистер Бартоломью Шолто умер, но опустил жуткие подробности его смерти.

– Боже мой, как романтично! – воскликнула миссис Форрестер, выслушав мое повествование. – Обманутая девушка, сокровища ценой в полмиллиона, чернокожий людоед и бродяга на деревянной ноге. Не хватает только привидения или жестокого и коварного аристократа.

– Зато есть два благородных рыцаря, спасающих бедную девушку, – заметила мисс Морстан, бросив на меня полный благодарности взгляд.

– Да, конечно, Мэри. Твоя судьба зависит от результатов поисков. Но только я не понимаю, почему ты не радуешься? Ты только подумай, какая жизнь тебя ожидает! С таким богатством весь мир будет лежать у твоих ног!

Сердце мое запрыгало от радости, когда я увидел, что эти слова не произвели на девушку ровно никакого впечатления. Она не только оставалась совершенно спокойной, но даже как-то небрежно тряхнула головкой, показывая, что она абсолютно равнодушна к обсуждаемому предмету.

– Меня заботит только судьба мистера Тадеуша Шолто, – сказала она. – Остальное сейчас не имеет значения. Он – добрый и благородный человек, и мы должны сделать все, чтобы с него сняли это ужасное обвинение.

Кембервелл я покинул вечером, а когда добрался до дому, на улицах уже начинало темнеть. Книга и трубка Шерлока лежали на столе, но сам он исчез. Я подумал, что он оставил мне записку, походил по дому в поисках ее, но ничего не нашел.

В комнату вошла миссис Хадсон и принялась закрывать жалюзи на окнах.

– Полагаю, что мистер Шерлок Холмс удалился, – предположил я.

– Нет, сэр. Он в своей комнате, – ответила она и сразу же перешла на трагический шепот. – Вы знаете, мистер Уотсон, меня очень беспокоит его здоровье.

– Что вы хотите этим сказать, миссис Хадсон? – удивился я.

– В последнее время он стал какой-то странный. После того, как вы ушли, мистер Холмс постоянно ходил и ходил по комнате. Туда-сюда, туда-сюда, а потом вперед-назад, да назад-вперед. Вы знаете, мне даже начал надоедать этот монотонный стук его ботинок. А потом я вдруг услышала, как мистер Холмс начал разговаривать сам с собой. Так он бормотал, бормотал, а, когда раздавался звонок, он все выскакивал и спрашивал: «Миссис Хадсон, кто это был?». А потом он вдруг ушел к себе в комнату, да еще громко так хлопнул дверью. Я сначала думала, что он хочет отдохнуть, но и в комнате он тоже принялся ходить. Хотелось бы надеяться, что мистер Холмс не заболел. Я заглянула к нему и попробовала намекнуть, что неплохо бы ему выпить успокоительного, но он как сверкнет на меня своими глазами! Господи, что это был за взгляд! – она всплеснула руками. – Вы знаете, я и не помню, как из комнаты-то выскочила.

– Полагаю, вы напрасно так волнуетесь, миссис Хадсон, – успокоил я ее. – Я уже не раз видел его таким. Дело в том, что мистер Холмс в данное время занят одним весьма щекотливым делом. Как только он его уладит, все сразу станет на свои места.

Я старался говорить как можно более беззаботным тоном, но, признаться, не только не убедил миссис Хадсон, но даже и сам растревожился. А потом, уже когда в тишине наступившего позднего вечера мне все слышались монотонная поступь Холмса, я и вовсе расстроился. Мне кажется, я и заснул под шум его шагов.

Утром за завтраком Холмс выглядел очень усталым. Лицо его было бледно, щеки покрывал нездоровый румянец.

– Вы напрасно изматываете себя, мой друг, – сказал я. – Я знаю, что вы всю ночь не спали.

– Я не мог заснуть, – признался Шерлок. – Эта чертово дело не дает мне покоя. Столько сделали и вдруг – на тебе! Все встало из-за какой-то мелочи. Ведь мы знаем и людей, и название катера… Я задействовал все имеющиеся в моем распоряжении средства – и никаких результатов. Берега реки обшарили вдоль и поперек, но ничего не нашли. Они как в воду канули. Разговаривали с миссис Смит, она тоже ничего не знает о судьбе своего мужа. А может быть, они и в самом деле затопили катер? Ну а что еще я должен думать? Ничего другого не остается. Хотя, нет, катер они не затопят, он им нужен.

– А, может быть, миссис Смит направила нас по ложному следу?

– Нет. Она не обманула нас. Я узнал, «Аврора» в точности соответствует тому описанию, которое нам дала миссис Смит.

– Но тогда, выходит, что они уплыли очень далеко. Вверх по реке.

– Я уже рассматривал такую возможность и направил группу мальчишек обследовать весь берег вплоть до Ричмонда. Если сегодня известий не будет, то завтра на поиски я выхожу сам. Только искать я буду не катер, а людей. Но меня не покидает уверенность, что сегодня мы услышим от моих сыщиков что-нибудь ценное.

Ожидания Холмса не оправдались. День прошел без новостей. Молчал и Виггинс, и другие агенты. Все газеты вышли с более или менее подробными описаниями норвудской трагедии и везде Тадеуша Шолто показывали с самой отрицательной стороны. Свежих деталей, однако, не было, если не считать сообщения, что официальный допрос обвиняемых начнется завтра. Вечером я отправился на Кембервелл с отчетом, в котором не было ничего существенного. Женщины отнеслись к нашей неудаче с сочувствием. Вернувшись на Бейкер-стрит, я нашел Шерлок Холмса угрюмым и подавленным. Он почти не разговаривал, сторонился вопросов, а потом и вовсе ушел уединился в своей лаборатории, где совершенно отдался малопонятным химическим опытам. Там он долго нагревал реторты, что-то кипятил и дистиллировал. Закончились его упражнения выпуском облака столь ядовитого пара, что я едва не выскочил из дома. Немного отдышавшись, я заперся в своей комнате и лег спать, но даже и сквозь сон мне все слышалось клацанье пробирок и колб. Проснувшись, я вновь услышал те же звуки и понял, что Холмс всю ночь продолжал свои зловонные эксперименты. Я снова заснул.

Утром меня разбудил толчок. Я открыл глаза и увидел Холмса, стоящего воле моей кровати. Он был одет в матросский костюм, бушлат и толстый, красного цвета, шарф.

– Уотсон, я отправляюсь на реку, – сообщил Шерлок. – Я много думал о нашем деле и вижу, что есть только один способ найти катер. Надежда, правда, хлипкая, но попытаться стоит. Другого, во всяком случае, ничего не остается.

– Мне, разумеется, нужно идти с вами? – спросил я.

– Нет. Будет полезнее, если вы останетесь здесь в качестве моего представителя. У меня самого нет желания никуда идти, поскольку я полагаю, что сегодня Виггинс обязательно принесет что-нибудь стоящее. Вчера, правда, он был расстроен. Ну, ладно. Сидите дома, открывайте все записки и телеграммы, которые придут на мое имя, и в случае необходимости действуйте так, как сочтете нужным. Я могу надеяться на вас?

– Несомненно, – ответил я.

– Жаль, что у нас не будет возможности связаться, я не знаю, где и в какое время буду. Хотя, если мне повезет, я вернусь довольно скоро.

До самого завтрака я ничего не слышал о Шерлоке. Уже сидя за столом, я открыл «Стэндэрд» и, к своему удивлению, обнаружил заметочку, касавшуюся нашего расследования.

«Сообщаем некоторые подробности относительно трагедии, происшедшей в Норвуде. Насколько нам известно, это дело обещает быть значительно более запутанным и таинственном, чем казалось вначале. Согласно недавно полученным свидетельствам, мистер Тадеуш Шолто никоим образом не связан с убийством. Он, как и экономка, миссис Бернстоун, отпущен вчера вечером. Имеются основания полагать, что полиция разгадала это странное преступление, и что настоящие злоумышленники скоро будут обнаружены. Как мы сообщали, расследование проводит мистер Ателни Джонс, известный своей напористостью, опытом и сообразительностью. Дальнейших арестов следует ожидать с минуту на минуту».

«Ну что ж, – подумал я. – Пока все идет не так плохо. По крайней мере, наш друг Шолто на свободе». Упоминание о разгадке заинтересовало меня, хотя в душе я и понимал, что это – стереотипная фраза, используемая в момент, когда полиция находится в полном тупике.

Отложив газету, я принялся за завтрак. Однако, случайно бросив взгляд на колонку срочных объявлений, я увидел следующее:

«Пропал: Просим немедленно сообщить местонахождение Мордехая Смита, лодочника, и его сына, отправившихся от пристани на катере «Аврора» в прошлую пятницу. Описание катера: черный корпус с двумя красными полосами на бортах, труба черная с белой полосой. Гарантируется вознаграждение в пять фунтов. Обращаться к миссис Смит, по адресу: Бейкер-стрит, 221Б».

Я сразу почувствовал руку Холмса. Доказательством моей догадки служил наш адрес. Задумка моего друга показалась мне довольно остроумной. Даже если преступники и увидят объявление, они не увидят в нем подвоха. Все вполне естественно – убитая горем жена пытается найти пропавшего мужа.

День оказался на редкость длинным. Всякий раз, когда я слышал громкие шаги под окном или стук в дверь, сердце у меня екало. Я все ждал появления Холмса. Иногда я заставлял себя взять в руки книгу, но долго усидеть с ней не мог. Текст не привлекал моего внимания. Стоило мне только опустить голову к странице, как мысли мои вновь возвращались к нашему странному делу. Я думал о жестокой парочке, совершившей это гнусное убийство, и о Шерлоке, отправившемся в погоню за ними. Наша неудача заставила меня слегка усомниться в блестящих способностях Шерлока. Порой мне казалось, что мой друг подвержен самообману. Но могло ли так случиться, что его могучий ум выстроил вполне правдоподобную, стройную и крепкую гипотезу на зыбкой почве ошибочных суждений? Да, еще никогда до этого Шерлок не ошибался, но даже и самый гениальный человек способен сделать ошибку. Здесь нет ничего противоестественного. Находясь в плену своих иллюзий, немудрено оступиться. В данном случае Шерлока могла подвести железная логика, столь часто выручавшая его в других случаях. Он усложнил ситуацию, выдумал глубокую проблему, тогда как в действительности, наверняка, все обстоит намного проще. Нужно еще раз повнимательнее взглянуть на дело, и тогда все станет ясно. Так думал я, стараясь убедить себя в ошибочности подхода Холмса. В то же время, внутренний голос говорил мне, что Холмс и здесь, как всегда, абсолютно прав. Да, его умственная постройка громоздка и сложна, но она держится, не рушится. В ней нет ничего лишнего, а все детали ее плотно состыкованы между собой. Я снова начал вспоминать всю цепь невероятных событий, многие из которых сами по себе были малозначащими, но, находясь в связке, или в цепи, как угодно, они «работали» в одном направлении. От меня не скрылся тот факт, что если бы объяснения Холмса были ложны, то и вся его гипотеза при первом же прикосновении к ней затрещала бы по швам.

В три часа пополудни раздался резкий звонок, затем в прихожей послышался властный голос, после чего, к моему изумлению в комнату вплыл ни кто иной как сам мистер Ателни Джонс. Правда, сейчас он в корне отличался от того вальяжного знатока, бесцеремонного, уверенного в себе профессора от криминалистики, которого я впервые увидел в Верхнем Норвуде. Передо мной стоял убитый невзгодами, помятый толстяк с обвисшими щеками и затравленным взглядом, кроткий, как лань.

– Здравствуйте, здравствуйте, – почти нежно произнес он. – Насколько я могу судить, мистера Шерлока Холмса нет дома?

– Да, – ответил я. – И когда он появится, мне неизвестно. Но вы, если хотите, можете подождать. Присаживайтесь, возьмите сигару.

– Благодарю вас, возьму с вашего позволения.

Мистер Джонс присел и, достав цветастый платок, принялся вытирать мокрое от пота лицо.

– Может быть, виски с содовой? – предложил я.

– Не откажусь. Странно, такая жара в это время года. А тут еще это убийство… Оно меня совершенно измотало. Вы, конечно, знаете о моей гипотезе относительно норвудского преступления?

– Да, кое-что слышал, – уклончиво ответил я.

– Вынужден полностью пересмотреть ее. Крепко я зажал своими аргументами Тадеуша Шолто, но тот умудрился-таки выскользнуть из ловушки. Ему удалось доказать, что он не мог совершить преступление. Алиби, провались оно пропадом. С того времени, как он покинул комнату брата, его постоянно кто-нибудь видел. Буквально ежеминутно он был у кого-нибудь на глазах. Как бельмо…, – инспектор тяжело вздохнул. – Выходит, по стене он взобраться не мог и через слуховое окно пролезть – тоже. Да, дело темное. На карту поставлена моя профессиональная честь. Буду очень рад, если вы сможете помочь мне.

– Когда-то нам всем, бывает, нужна помощь, – ответил я.

– Ваш друг мистер Холмс – человек замечательный, – продолжил он треснувшим доверительным голосом. – Такого, как, он второго нет. Он, конечно, молод, но расследовал множество дел и, насколько я знаю, раскрыл их все. Подход у него странноват и он слишком легко выдвигает совершенно невероятные гипотезы, но в целом, мне кажется, из него вполне мог бы получиться перспективный сыщик. По крайней мере, так все говорят. Сегодня я получил от него телеграмму, по содержанию которой я заключил, что у него есть какая-то разгадка. Вот, если хотите, прочтите.

Он вытащил из кармана бланк и подал его мне. Отправлена телеграмма была из Поплар, ровно в полдень. Я начал читать текст: «По получении этой телеграммы сразу же отправляйтесь на Бейкер-стрит. Я на хвосте у банды, убившей Шолто. Если хотите присутствовать при финале, можете пойти сегодня ночью с нами».

– Прекрасно, сказал я. – Он наверняка напал на верный след.

– А, значит и он тоже оплошал? – обрадованно произнес мистер Джонс. – Вот так. Выходит, и самые лучшие из нас тоже иной раз дают промашку. Но тогда и это тоже может оказаться ложной тревогой. Ну, ничего. Мой долг как офицера полиции – должным образом отреагировать на полученное сообщение. Я слышу какой-то шум. Возможно, это пришел мистер Холмс.

На лестнице гремели шаги, кто-то, поднимаясь наверх, кашлял и чихал хриплым, простуженным голосом. Пару раз он останавливался и переводил дух. Наконец шаги застучали по коридору, и вскоре дверь в комнату отворилась. Вид вошедшего полностью сочетался со звуками его голоса. Я увидел древнего, сгорбленного старца, одетого в поношенную морскую униформу, в залатанном бушлате, застегнутом на все пуговицы. Его тощие плечи торчали вверх, колени дрожали. Свистящее дыхание выдавало в нем астматика. Заросшее густыми бакенбардами лицо было чуть ли не до глаз обмотано цветным шарфом. Опираясь на толстую дубовую палку, он стоял, внимательно изучая нас острыми глазками, сверкавшими из-под кустистых бровей. Но при всем своем болезненном виде он не производил впечатление жалкого старца. Черты лица его были не лишены некоторого благородства. Я подумал, что в свое время он был почтенным боцманом, однако, с годами познавший бедность, но, к счастью, не опустившийся.

– Чем я могу быть вам полезен? – участливо спросил я.

Старик молчал, продолжая пристально рассматривать комнату. Наконец он заговорил:

– Кто из вас будет мистер Шерлок Холмс?

– Мистера Холмса сейчас нет, – ответил я. – Но вы можете все передать мне.

– Я буду разговаривать только с ним самим, – отрезал старец.

– В данную минуту я являюсь его представителем. Вы хотите сообщить что-нибудь о катере Мордехая Смита?

– Да, я знаю, где торчит его посудина. И я знаю, где находятся парни, за которыми охотится мистер Холмс. Но только вам я ничего не скажу.

– Почему? Я же сказал, что я – его представитель. Можете смело говорить все, что вам известно.

– Не буду, – упрямо повторил отставной моряк. В голосе его зазвучали нотки раздражения.

– В таком случае вам придется подождать, – ответил я.

– Никогда! – возмутился старик. – Нет такого человека, на которого бы я стал тратить свое время. Раз мистера Шерлока Холмса нет, так пусть он сам и ищет. Все, я пошел.

Шаркая, он направился к двери, но мистер Ателни Джонс, проявив завидную ловкость, вскочил со стула и преградил старику путь.

– Э, нет, мой друг, постойте. Уж если вы сюда пришли, значит, у вас есть важные сведения. Извольте же присесть. И пока наш друг не вернется, мы не выпустим вас отсюда.

Старик метнулся к двери, но Ателни Джонс загородил ее своей спиной. Преимущество было на стороне инспектора. Старик понял тщетность своих попыток вырваться от нас.

– Здорово же здесь принимают гостей, – проговорил он и закашлялся. – Я пришел в надежде увидеть джентльмена, а наткнулся на парочку бандитов, – старик завизжал. – Хватают тут, из комнаты не выпускают! Ну и обхожденьице у вас!

– Никто здесь ничего плохого вам не сделает. А потерю времени мы вам компенсируем. Присаживайтесь вот сюда, на диван, и спокойненько ждите. Не волнуйтесь, пожалуйста.

Старец, недовольно сопя, подошел к дивану и сел. Положив руки на палку и упершись в них подбородком, он принялся ждать Холмса. Мы с Джонсом продолжали курить, тихо переговариваясь между собой. Вдруг непонятно откуда послышался голос Холмса.

– Может быть, вы и мне предложите сигару?

Эффект был потрясающий, мы с Джонсом едва не подпрыгнули.

– Холмс! – воскликнул я, обернувшись. – Это вы? А где же старик?

– Вот он, – Холмс показал мне смятый парик. Волосы, бакенбарды, брови, все здесь. – Признаться, я не ожидал, что вы меня не раскусите.

– Ах, вы, несносный мошенник! – воскликнул Джонс. – Мистер Холмс, из вас получился бы великолепный актер. – Даже меня смутили и эти трясущиеся колени, и старческий кашель. Да, в любом театре вам платили бы не меньше десяти фунтов в неделю. Правда, глаза ваши мне сразу показались подозрительными, уж больно они блестели. У стариков глаза подслеповатые. В любом случае, уйти от нас вам не удалось.

– Немного устал. Весь день мне пришлось играть то одну, то другую роль. Что делать? Приходится менять облик, а то уже преступники начинают узнавать меня. В большой степени благодаря мистеру Уотсону, решившему освещать мои расследования в книгах. Теперь мне на тропу войны без переодевания лучше и не выходить. Вы получили мою телеграмму?

– Она-то и привела меня сюда.

– И как продвигается ваше расследование?

– Все рухнуло, – ответил Джонс. – Двух задержанных уже пришлось отпустить, остальных двое выходят завтра. Нет свидетельских показаний.

– Не переживайте. Получите двух других. Но только при одном условии – вы будете в точности выполнять мои приказы. Можете участвовать как частное или как официальное лицо, неважно. Главное – делать только то, что я скажу. Согласны?

– Естественно, – ответил инспектор. – Но в финале вы передаете мне преступников.

– Разумеется. Но, прежде всего, нам понадобится полицейский катер, причем, очень быстроходный. И он должен стоять под парами в семь у Вестминстерского причала.

– Это не проблема. Там у нас постоянно дежурит катер. Но для верности я потом схожу позвоню, узнаю, там ли он.

– Еще нам нужны двое полицейских. На случай, если преступники окажут нам сопротивление.

– Они всегда на катере. Что еще?

– У преступников находится ларец, заполненный драгоценностями. Полагаю, нашему молодому другу доставит удовольствие показать их одной юной особе, поскольку половина этих богатств принадлежит ей по праву. Будет справедливо, если она первой откроет сей ларец. Как вы считаете, Уотсон?

– Благодарю вас, Холмс. Это будет большая честь для меня.

– Довольно необычная просьба, – задумчиво проговорил мистер Джонс. – Не знаю, что и сказать. Хотя, – он усмехнулся, – в этом деле все необычно. Одной странностью больше, одной меньше, – какая разница? Хорошо, согласен. Но только потом сокровища должны быть возвращены полиции. Это все-таки вещественная улика.

– Конечно, конечно. Здесь тоже нет ничего необычного. Да, и вот еще что. Прежде чем вы отправите Джоната Смолла в тюрьму, я хотел бы услышать от него самого все об этом необычном деле. Я, знаете ли, люблю расследовать всякое преступление до конца, так, чтобы в нем не оставалось ни одной неясной мне детали. Вы не будете возражать, если я поспрашиваю его либо здесь, либо в участке. Под надежной охраной, конечно.

– Как я могу отказать вам? Вы – хозяин ситуации. Я ведь даже не знаю о существовании какого-то там Джонатана Смолла. У меня нет тому убедительных доказательств. Но, если вы его задержите, пожалуйста, можете допрашивать сколько угодно. С моей стороны отказа не будет.

– Тогда все решено?

– Абсолютно. Что вам еще нужно?

– Ваше присутствие на обеде. Он будет подан через полчаса. Устрицы, куропатка и небольшой набор белых вин. Уотсон, отметьте, пожалуйста, в своем следующем произведении, что я хлебосольный хозяин, и к тому же неплохо разбираюсь в кулинарии.

Глава 10

Конец островитянина

Обед прошел чрезвычайно весело. Холмс умел и поддержать беседу и развлечь собеседников, когда ему того хотелось. В тот вечер он просто блистал красноречием. Мне показалось, правда, что его словоохотливость является следствием возбужденного состояния. Шерлок говорил, не умолкая на множество тем, быстро перескакивая с одной на другую: о пьесах-мираклях и средневековой керамике, о скрипках Страдивари и цейлонском буддизме, и даже о военных кораблях будущего, причем с такой горячей убедительностью, словно долгое время основательно изучал каждый из этих предметов. Его искрометный юмор показывал, что Холмс вышел из состояния черной меланхолии предшествующих дней. Ателни Джонс оказался человеком вполне коммуникабельным, жизнелюбивым и большим знатоком гастрономии. Речь его также изобиловала остротами. Никогда бы не подумал, что этот тучный человек, не показавшийся мне при первой встрече, может стать душой общества. Настроение у меня было приподнятое. Расследование наше подходило к концу. Меня не страшила близкая развязка страшной драмы, происшедшей в Пондичерри-лодж. Я смотрел и слушал Холмса, а его беззаботность передавалась и мне. В продолжение всего обеда никто из нас и слова не произнес относительно предмета, собравшего нас за одним обеденным столом.

Когда же скатерть была убрана, Холмс взглянул на часы и налил три бокала.

– Предлагаю выпить за успех нашего маленького предприятия, – сказал он. – А теперь пора отправляться. Уотсон, у вас есть револьвер?

– Есть, – ответил я. – В верхнем ящике письменного стола.

– Вам лучше взять его с собой, – посоветовал Холмс. – И не забудьте зарядить. – Холмс прислушался. – А вот, кажется и кэб, я заказывал его на половину седьмого.

К Вестминстерскому причалу мы подъехали в самом начале восьмого. Катер уже стоял там. Критически оглядев его, Холмс спросил:

– На нем есть какие-нибудь знаки, по которым можно определить, что судно полицейское?

– Да, – кивнул Джонс. – Зеленый фонарь сбоку.

– Тогда немедленно снимите его.

Приказание было тут же исполнено, и мы ступили на борт катера. Я, Холмс и Джонс сели на корме, один из полисменов стал у руля, другой – у машины, двое остальных перешли на нос.

– Куда плывем? – осведомился Джонс.

– К Тауэру, – ответил Холмс. – И попросите полицейских стать напротив судоремонтной мастерской Джекобсона.

Катер наш оказался весьма быстроходным. Мы пролетели мимо длинных верениц барж с такой скоростью, что мне показалось, будто они стоят на месте. Когда мы с легкостью обошли речной теплоходик, оставив его далеко позади себя, Шерлок довольно улыбнулся.

– Скорость должна быть предельной, – сказал он. – Мы должны настигать любое судно на реке.

– Настигнем, – уверенно заявил Джонс. – Немного здесь найдется судов, которые бы поспорили с нами в скорости.

– Мы обязаны не дать «Авроре» уйти, а это очень быстроходный катер. А теперь, Уотсон, слушайте меня внимательно. Ситуация следующая. Помните, как я разозлился из-за возникшего перед нами маленького препятствия? Ну, когда мы не могли обнаружить «Аврору»?

– Помню, – ответил я.

– Я много думал над этим, а затем решил отдохнуть и занялся химическими анализами. Смена занятия – лучший отдых, как сказал один из наших великих политиков. Так вот. Расщепляя один гидрокарбонат, я вновь задумался над делом Шолто. Что мы имели в наличии на тот момент? Мои мальчишки прочесали и реку, и берега, и все без результата. «Аврору» не обнаружили ни на одной из пристаней. Однако, и катер не возвращался на стоянку к дому Смита. Где же он? Я был совершенно уверен, что преступники не станут топить катер. Им незачем скрывать свои следы, ведь они считают, что их никто не преследует, хотя, как гипотезу на крайний случай, такую идею рассматривать можно. Смолл – человек хитрый, в чем мы с вами имели возможность убедиться, но до изощренных тонкостей ему не додуматься. Для этого он все-таки еще примитивен. И вот я подумал, что исчезнуть из Лондона незаметно и быстро ему не удастся. Для этого потребуется много времени, едва ли не целый день. Что ни говори, а к такому шагу следует подготовиться.

– Полагаю, что он уже все подготовил заранее, – предположил я. – И, скорее всего, задолго до событий, происшедших в Пондичерри-лодж.

– Не думаю, – возразил Холмс. – Смолл будет уходить, имея при себе ларец с драгоценностями, а, значит, с большими предосторожностями, либо подготовит место для их хранения здесь. Во втором случае он ни за что не оставит Лондон, не будучи уверенным в том, что здесь их никто не обнаружит. В то же время, необычный облик его помощника, и Смолл это прекрасно понимает, по меньшей мере, вызовет к нему ненужный интерес или, что значительно хуже, даст повод заподозрить его в причастности к трагедии в Пондичерри-лодж. Именно поэтому они отправились туда ночью, под покровом темноты, намереваясь вернуться задолго до наступления утра. Как сказала нам миссис Смит, Смолл заявился к ним под утро, в начале четвертого. Он очень торопился. Начинало рассветать, и люди могли увидеть его странного помощника. Из боязни привлечь к себе внимание Смолл не рискнул уплывать далеко, а попросил Смита остановить катер где-нибудь поблизости. Затем, щедро расплатившись со Смитом, и, таким образом, заставив его молчать, Смолл уговорился с ним о последнем маршруте и заторопился в свое логово. Он надеялся отлежаться в нем день-два, посмотреть по газетам, как продвигается следствие, и только затем уже окончательно бежать из Лондона. Риска здесь нет практически никакого. Смолл и его помощник, опять же ночью, просто подплыли бы к кораблю, на который заранее купили бы билеты, поднялись на борт и преспокойно отправились бы в Америку или в одну из британских колоний.

– Но где же тогда катер? – допытывался я. – Вы же не думаете, что Смолл утащил его в свою берлогу?

– Нет, разумеется. Как я говорил, он не отплывал далеко от дома Смитов.

– Но куда-то он все-таки отплыл?

– Я поставил себя на место Смолла и попытался взглянуть на все происходящее его глазами. Что бы сделал я на его месте? Я бы никогда не отправил катер и Смита обратно домой, потому что в этом случае полиция нашла бы их обоих. Я бы спрятал катер, но неподалеку, так, чтобы он в минуту необходимости всегда находился под рукой. Но где? И решение пришло внезапно. Я бы оставил его в какой-нибудь ремонтной мастерской. Это – самый надежный способ скрыть катер от нежелательных взглядов. И у владельца мастерской подозрений не возникнет, какие-нибудь незначительные неполадки в машине всегда найдутся. Вот так «Аврора» и стала невидимой.

– Да, все очень просто, – заметил я.

– Именно такие простые решения мы всегда и выпускаем из виду. Придя к такому выводу, я решил проверить его правильность, и отправился в познавательную экскурсию по реке. Я заглядывал во все ремонтные мастерские и в пятнадцатой по счету увидел «Аврору». Владелец мастерской, некто Джекобсон, сообщил мне, что судно было отдано ему в ремонт неким одноногим господином, который жаловался на неполадки в рулевом управлении катера. Неполадок, правда, не нашли, но катер и по сей день там, в мастерской Джекобсона. Затем мне оставалось выяснить местонахождение Мордехая Смита, законного владельца «Авроры». К счастью, это не заняло у меня много времени. Пока я разговаривал с Джекобсоном, явился Смит, собственной персоной. Он был изрядно под хмельком и ревел так, что дрожали якорные цепи. «Посудина мне нужна сегодня вечером в восемь! – орал он. – И не минутой позже. Джентльмены, которых я повезу, ждать не любят!». Заплатили ему, видимо, изрядно, поскольку денег у него были полны карманы. Я шел за Смитом некоторое время, пока он не исчез в дверях пивной, после чего я вернулся к мастерской. По пути мне попался один из моих юных сыщиков, и я поручил ему не спускать с нее глаз. Он находится у самой воды и, когда катер начнет выходить, махнет нам белым платком. Мы же будем в центре реки, и бьюсь об заклад, что «Аврора» не уйдет от нас далеко. Не сомневаюсь, что не пройдет и пяти минут, как мы настигнем ее.

– Ну, что ж. Не знаю, за кем мы охотимся, за преступниками или нет, но операцию вы спланировали просто превосходно, – сказал Джонс. – Но только я бы действовал по-простому. Нарядил бы отряд полиции в комбинезоны мастеровых, понаставил их по всей мастерской, и как только одноногий и его приятель появились бы, сразу схватил их.

– Долго бы вам пришлось ждать преступников, – ответил Холмс. – Смолл – не простачок, он очень хитрый человек. Первым в мастерские он не войдет, пошлет разведчика. И если тому что-нибудь покажется подозрительным, Смолл заляжет на дно еще на неделю.

– Но вы же выследили Мордехая Смита. Он и приведет нас в логово преступников.

– Наблюдение за Мордехаем Смитом не даст никаких результатов. Сто к одному, что ему неизвестно местонахождение преступников. Да и зачем ему это знать? Деньги у него есть, к чему задавать лишние вопросы?

Разговаривая, мы проносились под многочисленными мостами, связывающими берега Темзы. Вскоре мы миновали Сити и полюбовались крестом Собора Святого Павла, сверкающим в последних лучах угасающего солнца. В наступивших сумерках мы приблизились к Тауэру.

– А вот и ремонтные мастерские Джекобсона, – Холмс показал на темнеющее здание и мачты судов, качающихся возле него. Давайте медленно крейсировать здесь, подальше от огней, – сказал Холмс. Он вытащил из кармана ночной бинокль и навел его на берег. – Часовой на месте, платка в руках у него нет.

– А, может быть, давайте проплывем немного вперед? Подождем «Аврору» там? – возбужденно произнес Джонс.

Собственно говоря, возбужден был не он один. Азарт погони захватил нас всех, включая полисменов, хотя они и понятия не имели, кого мы преследуем.

– Полагаться на случай мы не будем, – ответил Холмс. – Куда «Аврора» двинется, вверх по реке или вниз, мы не знаем, поэтому предлагаю не рисковать. Ночь светлая. Отсюда нам хорошо виден вход в док, сами же мы остаемся незамеченными. Нет, будем ждать катер здесь. О, вы только посмотрите, сколько там народу!

– Да, толчея приличная. Мастеровые торопятся с работы домой.

– Если б только домой, – сокрушенно произнес Холмс. – По большей части летят в пивные. Хотя, полагаю, что и в самом горьком пропойце есть искра Божья. Правда, если судить по внешнему виду, божественного в них маловато. Но только разве можно сказать заранее, кто и на что способен? Да, воистину человек – существо странное и загадочное.

– Кое-кто называет его зверем с глубоко спрятанной душой, – вставил я.

– Мастерски раскрывает природу человека Винвуд Рид. Вот кого нужно читать, – наставительно проговорил Холмс. – Он пишет, что загадкой является только отдельно взятая личность. Поведение группы людей уже предсказуемо, поскольку поддается математическому анализу. Вы, например, никогда не угадаете, как в некоей ситуации поступит тот или иной человек, но с абсолютной точностью предскажете, как будет действовать среднестатистический индивидуум. Возможны, конечно, небольшие отклонения, но в среднем определить вы все-таки сможете, причем с очень большой долей вероятности. Постойте, я, кажется, вижу платок. Да, да, мой часовой машет нам.

– Совершенно верно! – воскликнул я. – Это ваш мальчишка. – Я хорошо вижу его.

– А вот и наша «Аврора». Идет на всех парах. А ну-ка, наддай, механики! Мы во что бы то ни стало должны нагнать катер с желтым фонарем сбоку! Никогда не прощу себе, если мы его упустим!

«Аврора» вылетела из ворот дока и молнией помчалась по реке. В первые минуты мы не заметили ее, и теперь у набравшего скорость катера было некоторое преимущество перед нами. На бешеной скорости катер несся недалеко от берега. Джонс мрачно посмотрел на «Аврору» и покачал головой.

– Очень быстроходный катер. Едва ли мы сможем догнать его.

– Мы обязаны это сделать! – произнес Холмс сквозь зубы. – Выжмите из своей посудины все, на что она способна, сожгите машину, но догоните «Аврору».

Наш катер набирал скорость. Ревел двигатель, от грохота и лязга металла закладывало уши. Рассекая острым поднятым носом воду, легкое суденышко летело вперед, и пенистые буруны с шипением разбегались по бокам его. Методичный стук машины напоминал биение металлического сердца. С каждым его ударом наше суденышко подбрасывало вверх. И эта пульсация машины, и это мерное движение делало наш катер похожим на живой организм. Полицейские включили левый прожектор. Темноту наступающей ночи взрезал длинный желтый луч. Полоснув по воде, он нашел идущий впереди нас катер, – это была «Аврора», – и застыл на нем. Все пространство вокруг катера было покрыто пеной, что говорило о предельной скорости судна.

Мы проносились мимо барж и пароходов, что сновали взад и вперед по реке. Теперь они казались мне жалкими улитками. Порой нам приходилось опасно лавировать между ними. Вслед нам неслась ругань и проклятия. «Аврора» летела стрелой, но, несмотря на опасения Джонса, наш катерок не отставал от нее.

– Давайте, ребята! Давайте! – шептал Холмс, поглядывая на машинное отделение, где двое взмокших полицейских, как заведенные, махали лопатами, подбрасывая в топку уголь.

Джонс смотрел на «Аврору», как удав на кролика.

– Мне кажется, мы ее догоняем, – вдруг произнес он. – Да, – уверенно добавил он. – Понемногу, но мы к ней приближаемся.

– А я уже давно это заметил, – подтвердил я его слова. – Вот увидите, не пройдет и десяти минут, как мы их настигнем.

Но злая судьба словно издевалась над нами. В тот самый момент, когда я отвечал Джонсу, между нами и «Авророй» неожиданно возник буксир с тремя небольшими баржами. От неминуемой гибели нас спасло только мастерство и хладнокровие рулевого. В последнюю секунду, уходя от смертельного препятствия, он успел резко вывернуть руль. Когда мы вновь вернулись на середину реки, «Аврора» была от нас не менее, чем в ста футах. Ночь обещала быть звездной, чистой и светлой. В пробивающемся сквозь пелену облаков свете луны, разогнавшим сумерки, мы отчетливо видели идущий впереди катер. Котлы нашей машины работали на полную мощность, непрочный корпус утлого полицейского суденышка вибрировал и потрескивал, грозя каждую минуту рассыпаться. Но, несмотря на все опасения, мы продолжали лететь вперед, движимые скрывающейся в котлах могучей силой. Мы миновали Вест-индские доки и Пул, прошли вдоль длинной Дептфордской косы, обогнули изгибы Собачьего острова. Вскоре бесформенное пятно впереди нас начало принимать очертания «Авроры». Едва различимые вначале, они постепенно становились все яснее и яснее. Джонс повел по воде прожектором, нащупал преследуемый катер, и мы увидели находящихся в нем людей. Один из пассажиров катера сидел на корме, согнувшись над каким-то предметом, стоящим у него в ногах. Рядом с ним лежала какая-то темная масса неопределенной формы, издали очень похожая на собаку-ньюфаундленда. Мальчишка держал в руках румпель, а у топки стоял могучий Смит, голый по пояс, и все махал и махал лопатой. Он явно догадывался, что от частоты его движений зависит его безопасность. Если в самом начале погони у него и были какие-то сомнения на этот счет, то теперь они исчезли. Остальные также понимали наши намерения. У Гринвича расстояние между нами составляло примерно триста шагов, у Блэквелла оно сократилось до двухсот пятидесяти. Жизнь моя была извилиста и переменчива, она бросала меня из страны в страну, где мне частенько доводилось охотиться и преследовать животных, но ни разу я не ощущал столь сильного волнения, как в ту памятную ночь, когда в качестве дичи были не животные, а люди. Медленно, но верно, ярд за ярдом мы настигали «Аврору». В тишине ночи мы слышали работу ее машины. Тот, кто находился на корме, продолжал все так же сидеть. Руки его беспрестанно двигались, словно занятые каким-то делом. Поминутно он поднимал голову и смотрел на нас, стараясь на глаз прикинуть разделявшее нас расстояние. Наш катер неумолимо приближался к «Авроре». Джонс закричал, приказывая Смиту остановиться, но тот лишь еще энергичнее замахал лопатой. Хотя он, конечно, понимал всю бессмысленность попытки уйти от нас. Прошло несколько минут, и между нами было уже не более полутора десятков метров. Наши катера с бешеной скоростью неслись по Темзе, рассекая воду и оставляя за собой молочную пену. Река на этом участке была пустынна: по ее правому берегу тянулась равнина Баркинглевел, слева – угрюмые и мрачные Пламстедские топи. Услышав голос инспектора тот, что сидел на корме, вскочил и, потрясая в воздухе кулаками, начал грубым и сиплым голосом изрыгать на нас проклятия. Высокий и кряжистый, он стоял, широко расставив ноги, и я сразу увидел, что вместо одной из них у него была деревяшка. Она начиналась у самого бедра. При звуках его злобного голоса лежащая у его ног неподвижная масса вдруг зашевелилась и начала приподниматься. Вскоре эта бесформенная груда неожиданно превратилась в очень маленького, если не крошечного чернокожего человечка. Мне, достаточно поскитавшемуся по странам и континентам, таких лилипутов видеть не приходилось. Голова его, покрытая курчавым, всклокоченными волосами, была уродливо-бесформенной. Заметив, что Холмс уже держит в руке револьвер, я тоже вытащил из кармана свой. Дикарь пристально смотрел на нас. Одетый то ли в балахон, то ли в одеяло, весь он не был нам виден. Открытым оставалось только часть его лица, но и этого, полагаю, оказалось бы вполне достаточно, чтобы увидевшему это создание неделю снились кошмары. Никогда я не встречал более мерзкой и злобной физиономии. Черты ее, от природы искаженные звериной ненавистью и жестокостью, внушали панический ужас. Губы злобного карлика, толстые, вывернутые наружу, обнажали крупные кривые зубы, рот был оскален в звериной гримасе.

– Если он поднимет руку, немедленно стреляйте, – предупредил меня Холмс.

Теперь нас разделяло не более пяти метров. Я мог отчетливо разглядеть фигуры находящихся в «Авроре» людей. Они словно застыли на своих местах: высокий – широко расставив ноги, а свирепый жуткий карлик – переминаясь, трясясь и хрипя от злобы. В свете фонаря я заметил угрожающий блеск его глаз и слышал звериное клацанье желтых зубов.

Нам повезло, что мы видели его, ибо, взвизгнув, он с необыкновенной быстротой сунул руку за пазуху, вытащил какой-то деревянный предмет, издали напоминающий школьную линейку, и поднес его ко рту. Мы с Холмсом нажали на курки почти одновременно. Грянули выстрелы, и карлика отбросило в сторону. Из горла его донесся захлебывающийся кашель, и, нелепо взмахнув руками, дикарь рухнул за борт, в стремительно уходящий поток. Лишь на миг, проносясь мимо него, мы увидели в воде его перекошенное злобой лицо. Даже в смертной муке оно остался таким же жестоким и устрашающим. В тот самый момент, когда карлик упал в реку, человек с деревянной ногой бросился к рулю и навалился на него, направляя катер к южному берегу Темзы. Места там были дикие и безлюдные, лунный свет отражался на мутной поверхности болота, где в затхлой стоячей воде плавали пятна гниющих растений. Раздался глухой удар, «Аврора» на полном ходу врезалась в топкий берег. Нос катера взмыл вверх и с глухим шлепком опустился, корма же его находилась в воде. Преступник выскочил на берег, но деревяшка его сразу же увязла в болоте. Силясь вытащить ее, он все глубже погружался в топь. Когда мы подплыли к берегу, он отчаянно боролся за жизнь, в бессильно ярости ударяя кулаками по затхлой воде и крича проклятия. Но страшная трясина, словно издеваясь над его тщетными попытками, продолжала засасывать его в свою топкую муть. Вытащить его мы смогли только с помощью веревки. Молча, мы бросили ему конец ее, он обвязался, и мы вытянули его, как рыбу, громадную и хищную. Оба Смита, отец и сын, потупившись, стояли на своем катере. Мы приказали им перейти на наш катер, и они послушно направились к нам. Затем мы привязали к корме нашего катера «Аврору», на палубе которой стоял объемистый ларец ручной индийской работы. В нем и находилось то самое сокровище Агры, что принесло столько бед и семейству Шолто, и многим другим. Ключа к нему не было. Мы осторожно перенесли довольно увесистый ларец к себе на полицейский катер и медленно поплыли вверх по реке. Джонс включил прожектор и стал обшаривать им поверхность воды, но островитянина не обнаружил. Злобное дикое существо, нежеланный гость наших берегов, исчез в волнах Темзы. Тело его покоилось на тинистом дне реки.

– Взгляните-ка вон туда, – Холмс показал мне на деревянную крышку люка. – Похоже, мы с вами выстрелили очень вовремя.

Как раз позади того места, где мы с Холмсом стояли, я увидел воткнутый в дерево и хорошо знакомый мне смертоносный шип. Опоздай мы с выстрелом хотя бы на секунду, и страшное жало торчало бы в ком-нибудь из нас. Холмс хмыкнул и пожал плечами. Мне его жест показался весьма легкомысленным, но таков уж был мой друг Шерлок. Его практическому уму были чужды сантименты. В отличие от меня он в тот момент совсем не думал о той страшной и мучительной смерти, которой несколько минут назад мог бы умереть один из нас.

Глава 11

Сокровища великой Агры

Пленник наш сидел в каюте возле металлического ларца, обладать которым столь жадно стремился. Его изрезанное морщинами лицо было темно от загара, глаза горели отчаянной дерзостью. Черные волосы местами побила густая седина, отчего я заключил, что лет ему около пятидесяти. Судя по всему, жизнь его не баловала. Привыкнув к превратностям судьбы, он не отчаялся, но мужественно боролся с ними. Не могу не отметить, что в чертах бородатого темного, словно вырезанного из красного дерева лица его было нечто похожее на благородство и отвагу. Волевой, резко очерченный подбородок говорил о том, что перед нами человек стойкий и привыкший добиваться своей цели. Скажу больше, – лицо нашего пленника не лишено было даже некоторой приятности. Разумеется, в те моменты, когда его не искажала ненависть. В минуты же ярости он наверняка производил ужасное впечатление. К такому выводу я пришел, разглядывая его тяжелые, нависшие брови. Но теперь он был совершенно безопасен. Он сидел, опустив голову, скованные наручниками запястья лежали на коленях. Я ожидал, что он будет злобен и агрессивен, но лицо его скорее выдавало сожаление и горечь. Он взглянул на меня и слабо улыбнулся.

– Итак, Джонатан Смолл, – заговорил Холмс, прикуривая сигару. – Очень сожалею, что ваше предприятие закончилось столь печально.

– Мне и самому жаль, сэр, – откликнулся Смолл. – Даже не верится, что я погорел на таком простеньком деле. Но клянусь вам на Библии, я не делал Шолто ничего плохого. Это все чертов Тонга, он выстрелил в него своей проклятой отравленной иголкой. Так что знайте, к гибели мистера Шолто я не имею никакого отношения. Мне совершенно незачем было убивать его. Не поверите, но я горевал так, будто этот Шолто – мой близкий родич. А гаденыша Тонга я исполосовал веревкой как саймонову козу. Но Шолто уже не вернешь.

– Закуривайте, – вытащив из коробки сигару, Шерлок предложил ее Смоллу. – И, кстати, хлебните-ка из моей фляжки, а то вы совсем промокли. Но, послушайте, почему вы были так уверены, что такой лилипутик, как ваш чернокожий приятель Тонга, сможет удерживать здоровяка Шолто на месте, и не даст ему встать?

– Вот то да! Сэр, вы говорите так, будто находились в тот момент комнате, – восхищенно проговорил Смолл. – Сказать по правде, я надеялся, что в комнате никого нет. Привычки обитателей дома мне были хорошо знакомы. В комнату мы влезали в то самое время, когда мистер Шолто обычно ужинал. Ничего не стану скрывать от вас, поскольку знаю – раз попался, так выкладывай всю правду, может, и срок скостят. А защитников мне не надо. Я никого не убивал, хотя, признаюсь, охотно придушил бы майора Шолто. И рука бы даже не дрогнула. Для меня прикончить такую сволоту – что сигару выкурить. Ух, проклятье! До чего ж не хочется сидеть на каторге из-за младшего Шолто, который мне ничего худого-то и не сделал.

– Сейчас вы находитесь под арестом, судьбой вашей распоряжается инспектор Ателни Джонс из Скотланд-Ярда. Но направляемся мы сейчас не в полицию, а ко мне. Мистер Джонс разрешил мне поговорить с вами. Надеюсь услышать от вас полный рассказ о сокровище. А взамен гарантирую, что смогу доказать вашу непричастность к убийству Шолто. Полагаю, что к тому моменту, когда вы оказались в комнате, яд уже сделал свое дело.

– Да так оно и было на самом деле! – воскликнул Смолл. – Я когда влез в комнату и увидел его, так едва не остолбенел. Физиономия перекошена, голова опущена на грудь, а в шее – игла. Ну, тут я сразу все и понял. Хорошо, что Тонга выскочил наружу, а то б я его там же пришиб. Потому-то он и оставил на столе свой топор и часть стрел, торопился убежать от меня. Наверное, из-за них вы и вышли на наш след. Хотя я и сейчас не понимаю, как вам удалось нас выследить. Но только на вас, сэр, я зла не держу. А все-таки интересно. Надеюсь, расскажете? – на губах Смолла мелькнула слабая горькая усмешка. – Эх, и крепко ж не повезло мне. По праву мог бы быть миллионером, а что получается? Первую половину жизни провел на Андаманах, строил волнорезы, а теперь, похоже, придется заняться осушением дартмурских болот. Там и вторая половина жизни пройдет. Будь проклят тот день, когда я впервые увидел этого чертового Ахмета и связался с сокровищами Агры. Проклятые эти камешки, кровь с них так и капает. Майору Шолто они принесли страх и чувство вины, а мне – пожизненное рабство.

В крошечную дверь каюты просунулось лицо и плечи мистера Ателни Джонса.

– Приятная семейная вечеринка, – усмехнулся он. – Позавидуешь вам. Холмс, может быть, дадите и мне хлебнуть из вашей фляжки? Полагаю, нам следует поздравить друг друга. Жаль только, что второй утонул. Но тут уж ничего не поделаешь. Хорошо хоть, что в такой бешеной гонке катер не перевернули и сами в воду не попадали.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – философски заметил Холмс. – Я и сам не знал, что «Аврора» такое быстроходное судно.

– Смит утверждает, что его катер – один из самых скоростных на всей Темзе. Он говорит, что если б у него был еще один кочегар, нам бы их никогда не догнать. И еще клянется, что не имеет никакого отношения к норвудскому делу.

– И он не врет, – подтвердил наш пленник. – Смит ничего не знал про наши дела. А нанял я его только потому, что катер у него очень уж быстроходный. Не плывет, а прямо летит. Платил я ему хорошо, лишних вопросов он не задавал – а что еще нам нужно? Сейчас мы делали наш последний рейс в Грейвсенд, где стоит «Эсмеральда». На этом корабле мы собирались отплыть в Бразилию.

– Если он не совершил ничего дурного, он будет отпущен, – кивнул Джонс. – Ловим мы быстро, но обвинять задержанных не торопимся.

Я с интересом наблюдал, как Джонс совершал обратное превращение – подавленный, унылый неумеха постепенно исчезал, а на его месте появлялся величественный инспектор, важное официальное лицо, полагающее, что имеет право и способно вершить судьбы других. На губах Холмса играла тонкая змеиная улыбка, из которой я заключил, что монолог Джонса получил заслуженную оценку.

– Скоро воксхоллский мост, – сообщил Джонс. – Там я вас высажу, доктор Уотсон, вместе с ларцом. Надеюсь, вы понимаете, что я иду на очевидное нарушение долга, но уговор есть уговор. Я пошлю с вами инспектора полиции, поскольку находящиеся в ларце драгоценности стоят немалых денег. Надеюсь, вы возьмете кэб?

– Да, конечно.

– Очень жаль, что нет ключа. Любопытно все-таки, что там находится в ларце? Кстати, приятель, а где же ключ?

– На дне реки, – коротко ответил Смолл.

– Гм. Не стоило бы добавлять нам забот, мы и так с вами немало повозились. Ну, ладно. Полагаю, доктор, вам не нужно говорить, чтобы вы вели себя крайне осторожно. Когда покажете ларец, приезжайте на Бейкер-стрит, мы все будем там.

Я вышел у Воксхолла и, с трепетом прижав к груди драгоценный ларец, в сопровождении инспектора с фальшиво-добродушным лицом, направился в дом миссис Сесил Форрестер. Служанка, открывшая мне дверь, удивленно посмотрел на меня, так как время для визита было довольно поздним. Тем не менее, она впустила меня, сообщив, что мисс Морстан находится в гостиной, куда я немедленно и направился. Полицейский, проявив невиданную деликатность, остался ждать меня в кэбе.

Мисс Морстан в полупрозрачном белом платье с отороченным алой материей воротом и манжетами, сидела в кресле у раскрытого окна. Она откинулась на спинку, и я увидел ее приятное задумчивое лицо. Струился мягкий свет затемненной настольной лампы, падал на роскошные пшеничные волосы девушки, превращая их в сверкающие золотистые нити. Правая рука мисс Морстан, тонкая и белая, словно выточенная из мрамора, безвольно свисала, подчеркивая картину тихой грусти. Услышав звук моих шагов, девушка вскочила с кресла, и лицо ее от волнения вспыхнуло краской. Глаза ее удивленно и радостно смотрели на меня, на губах появилась нежная улыбка.

– Я слышала, как подъехал кэб, – заговорила она, – но подумала, что это миссис Сесил Форрестер вернулась раньше намеченного. Никак не ожидала, что это будете вы. Ну и какие новости вы принесли мне?

– Я принес вам нечто лучшее, чем новости, – с достоинством ответил я, и поставил тяжелый ларец на стол. – Полагаю, что все новости мира не стоят того, что находится у вас на столе, – продолжил я, стараясь говорить как можно беззаботнее, хотя, признаюсь, на сердце у меня лежала большая холодная лягушка. – Я принес вам ваше состояние.

С ледяным безучастьем мисс Морстан посмотрела на красивый экзотический ящик.

– Вот это и есть то самое сокровище? – спросила она.

– Да. Сокровище великого Агры, – пробубунил я. – Половина содержимого принадлежит вам, вторая половина – Тадеушу Шолто. По самым скромным оценкам вы становитесь обладателями двухсот тысяч фунтов каждый. Вы только подумайте об этом! – с фальшивой радостью в голосе воскликнул я. Теперь вы стали одной из богатейших девушек Англии. Ну, разве это не счастье?

Мне кажется, изображая восторг, я немного переборщил. Мисс Морстан почувствовала мое состояние. Она с нескрываемым любопытством посмотрела на меня

– Вам не кажется, что своим богатством я отчасти обязана и вам? – вдруг спросила она.

– С какой стати? Уж если вы кому-нибудь и обязаны, то не мне, а моему другу Шерлоку Холмсу. Я даже и не догадывался, что скрывается за трагедией в Пондичерри-лодж. Только гениальный Холмс с его поразительной силы аналитическим умом смог предложить гипотезу, которая полностью подтвердилась. Кстати, мы едва не упустили преступников.

– Умоляю вас, мистер Уотсон, сядьте и расскажите мне обо всем, что произошло с вами за то время, пока мы не виделись.

Я в двух словах поведал события, приключившиеся с нами: и о новом методе Холмса, и о появлении в нашей компании Ателни Джонса. Не упустил я и нашу ночную экспедицию, и бешеную погоню по Темзе. Мисс Морстан слушала меня, широко раскрыв глаза. Временами она сильно сжимала веки и, чтобы не вскрикнуть от испуга, прикрывала рот прелестной ладошкой. Однако, я увлекся, и в моем немногословном повествовании начала появляться живописные подробности нашего преследования. К концу рассказа мисс Морстан так сильно побледнела, что я не на шутку встревожился.

– Нет, нет, не волнуйтесь, все прошло, – тихо сказала она, когда я подал ей стакан воды. – Спасибо, не тревожьтесь. Простите, что все так вышло. Ведь это я заставила вас ввязаться в это опасное дело.

– Ничего страшного, – ответил я. – Оно закончено. И это вы меня простите. Напрасно я вам говорил обо всех этих мрачных деталях. Ну, ладно. Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, – я кивнул в сторону ларца. – Я полагал, вам будет интересно взглянуть на его содержимое.

– Ящичек действительно очень красивый, – заметила мисс Морстан, подходя к столу. – Индийская работа, да?

– Совершенно верно, он сделан в Бенаресе.

– Ух, а какой тяжелый! – воскликнула мисс Морстан, пытаясь оторвать от стола массивный ларец. – Он сам, наверное, стоит немалых денег. А где ключ?

– Смолл говорит, что выбросил его в реку. Придется воспользоваться кочергой.

Я засунул конец кочерги под замок, выполненный в форме сидящего Будды, и нажал на нее. Раздался треск и замок отскочил на пол. Трепещущими пальцами я взялся за массивную крышку ларца и, глядя на мисс Морстан, начал открывать ее. Крышка откинулась, но я не увидел на лице мисс Морстан того потрясающего эффекта, на который рассчитывал. Я с сомнением повернулся к ларцу, заглянул в него и оторопел. Внутри его не было ничего: ни самоцветов, ни золота.

Я тупо рассматривал тяжелый ящик, отлитый из металла со стенками толщиной в три четверти дюйма, предназначенный, вне всякого сомнения, для хранения драгоценностей, но в данный момент был предательски пуст.

– А сокровищ-то здесь и нет, – констатировала мисс Морстан на удивление спокойным голосом.

Выслушав сообщение, я некоторое время молчал, пытаясь постичь его значение, а когда постиг, то радостная улыбка осветила мое усталое лицо. С моей души словно камень свалился. Сердце мое пело от счастья – наконец-то исчезло это несносное препятствие, мешавшее мне. Да, согласен, мысль эта чудовищно эгоистична и недостойна истинного друга, но в тот момент я едва не плакал от радости. Сама судьба смела передо мной золотую преграду.

– Какое счастье, – не скрывая своего восторга, проговорил я. – Слава Богу.

Мисс Морстан изумленно посмотрела на меня.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что теперь я смогу сказать вам, – ответил я и взял ее руку в свою. Девушка не отняла ее. – Я люблю вас, мисс Морстан. Ни один мужчина в мире не испытывал такой любви, какую я питаю к вам. А эти сокровища, это… богатство заставляли меня хранить молчание, и я хранил его. Но теперь его нет, и я могу говорить вам о своей любви. Вот почему я сказал «Слава Богу».

– Тогда и я так скажу, – прошептала она и прильнула ко мне.

Вот так все и случилось. Добавлю только, что если кто и потерял сокровище, я в ту ночь нашел его.

Глава 12

Удивительный рассказ Джонатана Смолла

Ожидавший меня инспектор оказался на редкость терпеливым человеком. Когда я открыл дверь кэба, он дремал, прислонившись к стенке. Однако, увидев пустой ларец, полицейский сразу же нахмурился.

– Плакала моя премия, – мрачно произнес он. – Нет сокровища, нет и денег. А мы-то с Сэмом Брауном, – это мой напарник, – уже придумали, на что потратим причитающиеся нам двадцать фунтов. Жаль, конечно.

– Мистер Тадеуш Шолто – человек богатый, он щедро наградит вас за труды, – попытался я ободрить упавшего духом инспектора. – Вы поймали убийцу его брата, а для него это важнее, чем сокровища.

– Оно-то все, конечно, так, – с сомнением проговорил инспектор. Мой довод его явно не убедил. – Да, плохо дело, – снова заговорил он. – Мистер Ателни Джонс будет недоволен.

Говоря так, инспектор как в воду смотрел. Когда мы приехали на Бейкер-стрит и показали Джонсу пустой ларец, тот едва не упал в обморок. Они с Холмсом и Смоллом только-только приехали. Изменив первоначальные планы, они все-таки решили сначала заглянуть в Скотланд-Ярд, и лишь после этого направились к Холмсу. Мой друг блаженно развалился в кресле, безо всякого видимого интереса наблюдая за Джонсом и Смоллом. Когда я показал ему пустой ларец, он весело расхохотался.

– Ты ответишь за свои штучки, Смолл! – бушевал Джонс. – Где драгоценности?

Смолл лукаво улыбался.

– За кого вы меня принимаете?! – внезапно закричал он. – А?! Или вы думаете, что я вот так преспокойно отдам вам камушки и золото, а сам отправлюсь на каторгу? Нет уж, дудки! Сокровище вам не достать! Они принадлежат нам – мне и еще трем заключенным, которые сейчас лежат в грязном бараке на Андаманских островах! И уж если мы не можем воспользоваться сокровищем, то и никому другому оно не достанется. Я все сделал так, как договаривались мы, отмеченные знаком четырех. Любой из нас четверых на моем месте поступил бы точно так же. Как, хотите спросить? Так слушайте. Когда я понял, что вы нас догоните, я выбросил содержимое ларца в реку. Уж лучше пусть сокровище поглотит тина, чем я отдам его в руки Шолто и его родичей. Драгоценности, ключ от ларца и Тонга – все лежат рядом. Темза – место надежное, оттуда драгоценности никто не украдет. Так что, джентльмены, придется довольствоваться только чугунным ящиком. Рупий сегодня не будет.

– Врешь! – рявкнул Джонс. – Смолл, – взмолился он, – ну скажи, что ты врешь. Э-э-э, нет, – лицо его приняло прежнее грозное выражение. – Шалишь, приятель. Если б ты, в самом деле, хотел выбросить драгоценности, ты бы выбросил их вместе с ларцом. Так легче от них избавиться.

– И легче доставать, – парировал Смолл, бросая на Джонса неистовый взгляд. – А я не собираюсь делать вам подарков. – Если у человека хватило мозгов выследить меня, – он кивнул в сторону Холмса, – то ему ничего не составит поднять ларец со дна Темзы. Сейчас же они разбросаны на расстоянии миль эдак в пять, и вам придется изрядно покопаться в тине, чтоб достать их. Признаюсь, что бросал я их с неохотой, но что делать? Нужно уметь не только выигрывать, но и проигрывать. И плакать я не стану, сокровище сгинуло, туда ему и дорога.

– Смолл, такой поворот меняет все дело, – голос Джонса был грозен. – Если бы ты помог следствию, то суд это учел бы при вынесении приговора. Сейчас же тебе не имеет смысла рассчитывать на справедливое решение.

– Справедливое решение? – язвительно воскликнул Смолл. – Да чихать я на него хотел. О справедливости заговорили… Где же тут справедливость, когда я должен отдать другим то, что по праву принадлежит мне? Я двадцать с лишним лет провел на Андаманах, умирал в лихорадочном бреду, страдал от ядовитых насекомых, гнил в бараке, сносил побои от охранников-индусов, которые рады поизмываться над белым. И все это ради чего? Ради того, чтобы отдать добытые кровью и потом сокровища Агры? Да с какой стати? Нет, не для этого я прошел сквозь Андаманский ад. Да я лучше сдохну в тропиках от голода и жажды или от отравленной стрелы папуаса, чем отдам сокровища, а сам отправлюсь в камеру. Сидеть в тюрьме и знать, что кто-то другой живет во дворце, построенным на мои деньги? Нет уж, благодарю покорно!

Маска невозмутимого стоика была сброшена, и мы увидели истинное лицо Смолла. Дикое, перекошенное ненавистью и злобой. Глаза его недобро горели, на дрожащих от волнения руках тихо звякали наручники. Я посмотрел на него, и по телу у меня забегали мурашки. Теперь мне было понятно, почему, узнав о приближении одноногого мстителя, майора Шолто охватил панический страх. Уж он-то знал, что жалости к нему не будет.

– Мистер Смолл, вы забыли одну существенную деталь: ничего из того, о чем вы здесь упоминаете, нам неизвестно, – невозмутимо вставил Холмс. – Мы пока еще не услышали ваш рассказ, потому не можем сообщить вам, сколь уверенно вы можете рассчитывать на справедливое к себе отношение.

– Я вижу, сэр, вы искренно хотите помочь мне. Хотя именно вам я обязан этими браслетиками, – Смолл пошевелил запястьями, и цепь наручников печально звякнула. – Но я на вас зла не держу, раз вы взяли верх, значит, так тому и быть. Ну, а коли вы хотите выслушать мою историю – извольте. Мне и самому надоело держать ее при себе. Слушайте и можете мне поверить – все, что я вам расскажу – истинная правда, Богом клянусь.

Родился я в Ворчестершире, в маленькой деревушке. Если не потрудитесь съездить туда, то увидите, там и по сей день живут Смоллы. Я частенько мечтал о том, как разбогатею – вернусь туда. Но, видать, не суждено… Семейство наше и мои родственники – люди все богобоязненные и приличные. Мелкие фермеры да мастеровые, люд невеликий, но известный и уважаемый. Я среди них считался выродком, – Смолл мрачно усмехнулся. – Бродяжничал, бражничал, ничем путным не занимался. Все хотел мир посмотреть, а вышло – перекати-поле, да и только. Когда мне минуло восемнадцать, я решил более не обременять своим присутствием семью и отправиться в Лондон наняться матросом. Только не получилось это у меня, подрался из-за девчонки. На корабль-то я попал, но только не как наемный матрос, а как рядовой третьего пехотного полка. Повезли нас в Индию… Ага, благодарю вас, – он взял обеими руками предложенный Холмсом бокал и отхлебнул из него. – Так вот, значит… Солдатом, впрочем, я был недолго. Месяца три я помаршировал да поколол штыком. Потянуло меня, дурака, раз искупаться в Ганге, ну и выкупался… Если б не наш сержант Джон Холдер, прекрасный, надо сказать, пловец, не разговаривал бы я с вами сейчас. Только залез я в воду да отплыл от берега, как – вот тебе раз, крокодил. Отхватил он мне ногу да так чисто, что твой хирург. Я сразу и боли-то не успел почувствовать, а когда почувствовал, то сразу пошел ко дну. Вот тут-то меня сержант и спас. Смелый парень. Бросился в реку, схватил меня за шиворот и доволок до берега. Пять месяцев я провел в госпитале, а когда вышел оттуда с деревянной ногой, меня сразу же комиссовали из армии как непригодного к службе и вообще ко всякой активной деятельности.

Вот так обошлась со мной судьба, в девятнадцать лет сделала меня полным инвалидом. Ох и роптал же я на нее. Но только что Бог не делает – все к лучшему. Не прошло и месяца, как мое увечье обернулось для меня благом. Некий Абель Уайт, богатый плантатор, предложил мне пойти работать к нему надсмотрщиком. Ему порекомендовал меня его хороший друг, наш командир полка. Человек добрый, он заботился обо мне не только в то время, когда я лежал в госпитале, но и после того. Короче говоря, Уайт взял меня, поскольку я его вполне устраивал. И нога моя не была помехой, приходилось больше не ходить, а ездить на лошади. Я был обязан объезжать плантации, посматривать за рабочими и обо всех непорядках докладывать хозяину. Деньги Уайт платил вполне приличные, а работа меня не особо обременяла, так что я был вполне доволен. И обходился он со мной очень хорошо, частенько заглядывал в мой домик выкурить трубку-другую. Белых в Индии мало, вот и тянутся они друг к другу.

Все бы хорошо, да, видимо, не судьба мне долго наслаждаться счастьем и покоем. Вскоре в стране ни с того ни с сего начался бунт. Подумать только, всего какой-то месяц назад мы жили тихо и мирно, как где-нибудь в Кенте или Саррее, и вдруг индусы словно с цепи сорвались. Восстало тысяч двести. И что тут началось! Ад кромешный! Хотя вы и сами все знаете. В газетах, небось, читали. А я, признаться, не большой охотник до газет, поэтому буду рассказывать только то, что видел своими глазами. Плантация наша находилась в местечке, называемом Муттра, это почти у самой границы северо-западной провинции. И день, и ночь небо застилало дымом пожарищ. Восставшие жгли все – и богатые дома, и бунгало вроде моей халупы. Белые с женами и детьми шли нескончаемой вереницей – бежали от мстительных повстанцев. Все спешили в Агру, там находился ближайший британский гарнизон. Абель Уайт уходить не торопился, все говорил, что у страха глаза велики и что беженцы преувеличивают опасность. А как началось, и сам не заметил. Однажды сидел он в своем доме на веранде, курил трубку да попивал виски с содовой и вдруг видит – вокруг все пылает. И глазом не успел моргнуть, как очутился в самом центре пожара. Тогда-то он и забегал, да что толку? Я, Абель Уайт, еще один белый – Доусон, бухгалтер и его жена собрались в доме хозяина, и стали думать, что делать. А что тут придумаешь, когда все кругом полыхает, и везде повстанцы? Странно все-таки устроен человек. Нам бы бежать без оглядки, а мы решили, что нужно подождать, Все, мол обойдется. Ну и дождались. Возвращаюсь я как-то вечером с дальней плантации в дом к Уайту, еду по дороге и вдруг вижу – на пригорке что-то белеет. Подъехал я поближе, наклонился, а это тело жены Доусона, все изрезано да исколото, и уже шакалы и дикие собаки начали объедать его. Проехав дальше, я увидел и самого Доусона. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, а рядом с ним валялись тела четырех сипаев. В руке у Доусона был зажат револьвер с пустым барабаном. Я остановился и стал думать, какой дорогой мне лучше подъехать, и в тот же момент заметил клубы дыма. Они шли как раз из того места, где стоял дом Абеля Уайта. Спустя несколько минут показались длинные языки огня, и я услышал треск горящих построек. Я даже не подумал мчаться на помощь хозяину. Что я мог сделать? У меня не было ни возможности спасти Абеля, ни желания бросать свою жизнь под ноги сипаям. Прокравшись немного вперед, я увидел мечущиеся тени. Это были восставшие, они кричали и плясали вокруг пылающего дома. Их красные плащи развевались, и оттого казалось, что пламя все расширяется. Кое-кто из них, заметив меня, начали показывать в мою сторону. Я поторопился убраться, и очень вовремя – у самой моей головы просвистело несколько пуль. Не помня себя, я бросился бежать, помчался по рисовым полям и уже ночью въехал в ворота Агры.

Но, как оказалось, там тоже небезопасно. Вся страна гудела, словно встревоженный улей. Англичане собирались в небольшие отряды, но подавить восстание не могли. Наша власть простиралась всего лишь на расстояние ружейного выстрела. Хуже всего приходилось одиноким плантаторам, они оставались беззащитными перед толпами озверелых повстанцев. Это была война миллионов против сотен. Но самое неприятное заключалось в том, что англичанам приходилось сражаться с регулярными войсками. Против нас боролось не только восставшее население, но даже оснащенная и обученная нами индийская пехота и кавалерия. По нам стреляли наши же пушки. Даже трубы повстанцев, и те были английские. В Агре находился третий бенгальский пехотный полк, немного сикхов, две кавалерийские роты и артиллерийская батарея. Кроме того, был сформирован добровольческий батальон из находящихся в городе британцев – торговцев, служащих. Разумеется, я вступил в него. На мою деревянную ногу никто и не посмотрел, сразу дали ружье и марш-марш вперед. По нашим предположениям, повстанцы должны были появиться в наших краях в начале июля. Мы решили встретить их у Шахганджа и вышли из города. Нам, в самом деле, удалось довольно долго сдерживать бунтовщиков, но у нас начал иссякать порох, и мы отошли обратно в Агру.

Новости приходили к нам – одна другой хуже. Мы им не удивлялись. Посмотрите на карту и вы поймете – Агра находилась в центре огненного кольца диаметром в двести с лишним миль. От Лакхнау – на севере и до Канпура – на юге только и слышались, что треск и грохот пожарищ да мольбы о помощи. Рассказать вам о том, что вытворяли с британцами сипаи, так у вас волосы станут дыбом.

Сама Агра – город большой, нашпигованный верующими фанатиками всех мастей. И каких там только дикарей не было! Горстка британцев просто терялась в лабиринтах грязных кривых улочек. Поэтому командир наш решил вывести нас из города. Мы переправились через реку и закрепились в старом форте, древней крепости Агра. Не знаю, доводилось ли кому-нибудь из вас, джентльмены, читать или слышать об этой крепости. Местечко это довольно любопытное и странное. Таких, я в своей жизни не встречал, а можете мне поверить, повидал я на своем веку немало. Прежде всего, ее размер. Это такая каменная громада, что и представить себе невозможно. Там, собственно, два форта – старый и новый. Мы, солдаты, женщины и дети, все разместились в новой части крепости, и места там еще было порядочно. Представляете? А ведь многие семьи пришли туда со всем своим скарбом и даже с домашними животными. Только новый форт – это спичечный коробок по сравнению со старым. Тот, просто сказать, огромен. Правда, никто из наших там не поселился и даже мы, солдаты, предпочитали без нужды не заходить туда. Так что из жильцов там были одни только скорпионы да сороконожки. Конечно, иной раз мы осматривали старый форт, но далеко внутрь его не заходили. Мы опасались запутаться в лабиринте многочисленных залов и переходов. Да, потеряться там – пара пустяков.

Вход в крепость был надежно защищен рекой, а вот стороны ее и заднюю стену приходилось постоянно охранять. Слишком много там имелось входов. Это касалось также и старого форта. Людей у нас едва хватало, чтобы кое-как отражать атаки, да подавать стреляющим ружья. Поэтому выставить надежную охрану ко всем входам в крепость мы не могли. Их там тьма тьмущая. У нас едва хватало рук только охранять центральную часть форта, да выставить посты у основных входов. Посты состояли из четырех человек – одного англичанина и двоих-троих местных. Мне достались самые дальние ворота, в юго-западной части форта, куда я и заступал на дежурство, в основном ночью. Дали мне двух сикхов и приказали в случае атаки на форт палить из мушкета и сдерживать нападавших до подхода основной стражи из центральной части. До нее было недалеко, не более двухсот метров, но их нужно было пройти по извилистым переходам. Я говорил уже, что там и шагу ступить нельзя, не наткнувшись на какой-нибудь закоулок. Поэтому я сильно сомневался, что подоспевшая стража найдет меня живым. Все мы понимали, что наши посты – это мертвому припарки. Если бы на крепость напали, мы бы и часа не продержались.

И, тем не менее, я был очень горд, что мне доверили командование хоть и крошечным, но все-таки армейским подразделением. Как-никак я был всего лишь новобранцем, к тому ж одноногим. Две ночи я сторожил на совесть, глаз не смыкал, да исподтишка все поглядывал за своими пенджабцами. А они, скажу я вам, детины были хоть куда – здоровенные, высокие, а рожи такие зверские, что оторопь берет. Звали их Магомет Сингх и Абдулла Хан. Одно время они дрались против нас, но потом перешли на нашу сторону. Английский они понимали неплохо, но сами говорили мало, а когда говорили, то уж лучше бы молчали, ни черта я не понимал в их тарабарщине. Всю ночь они стояли вдвоем и все чего-то лопотали меж собой. Я же выходил из ворот и смотрел то на реку, то на небо. Красивое оно там, всегда ясное и звездное. И всю ночь мы слышали бой и рокот барабанов, вопли и крики повстанцев, опьяненных радостью, кровью и опиумом. Они стояли совсем недалеко от нас, почти за самой рекой. Вот такие у нас были соседи. Через каждые два часа к нам приходил офицер – проверяющий. Смотрел, все ли у нас в порядке.

Моя третья ночь выдалась ненастной. Моросил мелкий дождь, в пяти метрах ничего не было видно. В такую непогоду стоять на часах – самое противное дело. С тоски я попытался было разговорить своих сикхов, но те только кивали в ответ. В два ночи прошел проверяющий и это немного развеяло скуку. Поняв, что придется мне додежуривать молчком, я вздохнул и решил закурить трубку. Я присел на корточки, положил мушкет на колени, чтобы высечь огонь и глазом не успел моргнуть, как оба моих сикха уже сидели верхом на мне. Один из них выхватил у меня мушкет, вскочил и навел его на меня, другой поднес к моему горлу широченный нож. Он же вдруг и по-английски заговорил, да так чисто. Прошептал мне в самое ухо: «Лежи, сахиб, и не двигайся. Пошевелишься – прикончим».

Я первым делом подумал, что мои сикхи находятся в заговоре с повстанцами, и что скоро начнется штурм крепости. Наш вход был самым удобным для нападения. Если бы сипаи захватили его, крепость пала бы почти сразу. Всем нам тогда конец: и женщинам, и детям. Вырезали бы нас до единого, никого бы не пожалели. Не хочу показаться вам героем, джентльмены, но, как только эта мысль мелькнула в моей голове, я сразу решил – погибну, но дам знать остальным. Я уже открыл было рот, чтобы закричать, но тот, что держал меня, словно угадал мои мысли. «Не кричи, сахиб, – забормотал он. – Крепость твоя в полной безопасности. Собаки-бунтовщики находятся все там же, за рекой». Не знаю, почему, но я ему поверил. К тому ж, я и крикнуть бы не успел – он бы мгновенно перерезал мне глотку. Поэтому я молчал, размышляя, что же сейчас последует.

– Слушай меня, сахиб, – заговорил тот, что повыше, со звероподобной рожей, Абдулла Хан. – И запомни, что от твоего ответа зависит, будешь ли ты жить или немедленно умрешь. Дело наше не терпит отлагательств. Так что если не хочешь, чтобы тело твое сожрали шакалы, клянись на христианском кресте, что ты – с нами. А если откажешься, запомни – нам ничего не останется, как только перейти к восставшим. Так что, прежде, чем отвечать, подумай о крепости. Даем тебе всего три минуты на размышление, больше у нас времени нет. Скоро нас сменят. Думай быстрее.

Что мне было делать? Умирать зазря? Не хотелось, и я выбрал жизнь, но на определенных условиях.

– Послушайте, – заговорил я. – Мне неизвестно, что вы затеяли, но если вы обещаете, что крепости ничего не грозит, то я с вами. Можете убрать нож, я не закричу.

– Дело здесь идет не о крепости, – сказал Абдулла Хан, – а о богатстве. Ведь ты и твои сородичи именно за этим сюда приехали? Так вот мы просим тебя сделаться богачом. Согласишься, и мы поклянемся на лезвии ножа тройной клятвой, которую никогда ни один сикх не нарушит. А если ты с нами, то честно получишь свою долю сокровищ. Ровно четверть. А больше мне нечего пока сказать.

– Каких сокровищ? – изумился я. – Но раз дело идет о богатстве, то я готов быть с вами. Говори, что мне нужно делать, чтобы разбогатеть?

– Так клянешься ли ты могилой своего отца, честью своей матери и крестом своей веры, что отныне ты не поднимешь на нас руки, и не выдашь тайну, которую мы откроем тебе?

– Клянусь, – прошептал я, – если люди, которые находятся в крепости, останутся целыми и невредимыми.

– Клянемся и мы, что ты получишь четвертую часть сокровищ, ибо нас четверо.

– Но нас же только трое.

– Нет, четверо. Дост Акбар имеет право на свою долю. А теперь, пока нам придется немного подождать, я расскажу тебе все. Поднимись и слушай. А ты, Магомет Сингх, встань у ворот, и дай знак, когда они приблизятся, – он снова повернулся ко мне. – Я верю тебе, сахиб, потому что клятва свята для всех – и для нас, и для вас, феринги. Только двуличные индусы, эти шелудивые собаки, могут поклясться в своем лживом храме всеми своими богами и тут же нарушить клятву. Будь ты одним из них, кровь твоя орошала бы сейчас эти камни, а тело пожирали крокодилы. Но ты – британец, а мы – сикхи, и все мы хорошо знаем друг друга. Поэтому я верю тебе и расскажу все без утайки. Так слушай же.

И он начал свой удивительный рассказ.

– В северных провинциях живет один раджа, очень богатый, хотя земли у него немного. Огромные богатства перешло к нему от его отца, но еще больше он приобрел сам. Он скуп и жаден до денег, и всю жизнь нещадно обирал свой народ. Когда разразилась беда, он сделался другом всех – и льва, и тигра, и британцев, и сипаев. Однако, вскоре он почувствовал, что солнце белых людей клонится к закату. Куда бы он ни засылал своих лазутчиков, те приносили ему одну и ту же весть – белые исчезают. Как человек осторожный и предусмотрительный, раджа решил половину своих сокровищ оставить при себе, а половину – спрятать. Все золото и серебро он держит при себе, в потайной комнате во дворце, основную же часть своего богатства – драгоценные камни и жемчуг он положил в большой ларец и отправил с надежным слугой, который под видом купца приближается к Агре. Раджа поступил по-своему мудро. Кто бы ни победил, половина сокровищ остается у него. Если одержат верх англичане, к нему вернутся драгоценности, а если сипаи – у него остается золото и серебро. Сам же он примкнул к сипаям, войска которых находятся на его землях. Так что, сахиб, отметь это, собственность этой мерзкой твари, этой подлой душонки, должна принадлежать тем, кто до конца хранит верность своему долгу.

– Мнимый же купец, путешествующий под именем Ахмета, находится сейчас на подходе к Агре и собирается войти в крепость. Слугой у купца – мой сводный брат Дост Акбар, которому известна эта тайна. Он обещал мне, что приведет купца к боковым воротам крепости, к нашим воротам. Мы с Магометом Сингхом ждет его появления с минуты на минуту. Место здесь тихое, и никто не услышит, что здесь будет происходить. Ахмед навсегда исчезнет из этого мира, а сокровища раджи перейдут к нам. Что ты на это скажешь, сахиб?

В Англии жизнь человека священна, но в Индии, да еще во время войны, когда вокруг тебя льется кровь, в действие вступают иные законы. Ценность человеческой жизни резко падает, на каждом шагу вас подстерегает смерть. Лично мне не было никакого дела до того, есть ли в Индии купец Ахмед, нет ли… Какая разница? В ту минуту меня заботило только одно – моя доля сокровищ. Я хорошо знал, что такое нужда, и больше всего хотел вернуться на родину богатым человеком, с карманами, набитыми золотыми монетами. Поэтому в душе я, конечно, сразу же согласился, но окончательный ответ давать не спешил. Абдулла Хан счел мое молчание за проявление слабости и продолжал напирать на меня.

– Ты только подумай, сахиб, – убеждал он. – Ему все равно не жить. Если его увидят здесь, то повесят как вражеского лазутчика. В этом случае сокровища перейдут в казну правительства, а мы не получим ни рупии. Представь, что он пытается тайком проникнуть в крепость, а мы схватили его. Что мы с ним сделаем? Предадим смерти. Где окажутся его сокровища? В наших руках. Мы становимся богатыми людьми, и никто не узнает, как это случилось. Мы здесь одни, никто и не догадывается, что тут делается. Скажи еще раз, сахиб, ты с нами, или мы должны видеть в тебе врага?

– Я с вами душой и сердцем, – заверил я его.

– Очень хорошо, – кивнул Абдулла, возвращая мне мушкет. – Видишь, мы доверяем тебе. Так не забудь клятвы, которую дал нам.

– А брат твой знает о том, что ты собираешься сделать? – поинтересовался я.

– Он выработал этот план, и сам приведет купца к нашим воротам. Теперь пойдем к Магомету.

А мелкий моросящий дождь все лил и лил, начинался, как здесь говорят, мокрый сезон. Тяжелые серые облака нависали над крепостью. Они двигались медленно, преграждая путь лунному свету. Темень была такая, что хоть глаз коли. Недалеко от наших ворот проходил довольно широкий ров, но вода в нем давно высохла, и его можно было без труда преодолеть. Честно говоря, я и сам удивлялся своему поведению. Вот я стою, рука об руку с дикими пенджабцами и поджидаю человека, который даже и не подозревает, что движется навстречу своей гибели.

Внезапно глаза мои заметили, как на противоположной стороне рва замелькал приглушенный свет фонаря. Он показался и сразу же исчез, это путники зашли за кучи земли. Затем он появился вновь и начал медленно приближаться к нам.

– Вон они, – тихонько воскликнул я.

– Вы сделаете все как обычно, сахиб, – предупредил меня Абдулла. – Окликнете их, они назовут свои имена, а затем вы попросите нас проводить их. Что произойдет потом – это уже наше дело. Только говорите спокойно, чтобы этот купец, – Абдулла презрительно скривил губы, – ничего не заподозрил.

Путники приближались.

– Стой, кто идет! – крикнул я повелительным голосом.

– Друзья! – прозвучал ответ. Я поднял свой фонарь и осветил подошедших к воротам людей. Первый из них был громадным сикхом с густой окладистой бородой, свисавшей почти по пояс. Такого высоко человека я никогда не встречал. Вторым был пузатый коротышка в желтом тюрбане. На плече он нес объемистый предмет, завернутый в большую кашмирскую шаль. Лицо толстяка было искажено страхом, руки дрожали от напряжения и усталости. Он подозрительно смотрел на меня своими маленькими бегающими глазками. Словом, купец напоминал пугливую мышь, опасливо выглядывающую из своей норки. Только убедившись, что перед ним англичанин, купец немного успокоился. По лицу его пробежала радостная улыбка. Я же, зная, что жить ему оставалось всего несколько минут, видя его счастливое лицо, похолодел от страха. Мне казалось, что передо мной стоит привидение.

– Защитить меня, сахиб, – говорил он, жадно хватая воздух. – Там разбойник нападать. Моя – несчастный купца, звать Ахмет. Я пройти весь Раджпутан искать защита в Агра. Верный друг Британия, меня грабить и сильно обижать. О, милостивый сахиб, молю вас пустить меня, – он едва не плакал от отчаяния. – Наконец-то я приходить к друзья. Такой ужасный ночь!

– Что вы несете? – строго спросил я его.

– Всего железный ящик, в котором мой вещи. Тот, что не отнять разбойник. Ценность никакой нет, только память о близкий человек, о мой семья. Но я не нищий, нет, нет. Моя наградить вас, молодой сахиб, и ваш начальник, если вы дать мне приют. Очень вас просить.

Не мог я больше выносить этого разговора. Чем дольше я глядел на плаксивое, сытое лицо с наклеенной на нем подобострастной улыбкой, тем сильнее мне становилось жаль купца. Трудно мне было примириться с мыслью, что сейчас его хладнокровно убьют. Я понял, что мне нужно поскорее отправить его, иначе мои нервы просто не выдержат этой пытки.

– Отведите его к офицеру, – приказал я. Сикхи стали по бокам купца, и повели его во мрак коридора. Никогда еще мне не приходилось видеть человека, шагающего рядом со своей смертью. Я хмуро смотрел вслед удаляющимся сикхам.

Несколько минут я вслушивался в шум их шагов, затем все стихло. Внезапно до меня донеслись их голоса, звук ударов и шорох падающего тела. Меня обдало ледяным холодом. Я подумал, что все кончено, но к своему ужасу вдруг услыхал чьи-то торопливые шаги. Они неумолимо приближались ко мне. Не прошло и минуты, как в свете фонаря я увидел грузную фигуру купца. Хрипло дыша, он бежал в мою сторону. Лицо его было окровавлено. За купцом, словно тигр за своей жертвой, несся один из сикхов. В руке его сверкал нож, с лезвия которого капала кровь. Я еще не успел закрыть ворота, и купец бежал прямо на них. Понимая, что если он выскочит на улицу, то спасется. Да, джентльмены, в другое время я искренне пожелал бы ему остаться в живых, но только не в тот момент. Я вспомнил о сокровище, и в глазах у меня потемнело от ненависти. Броситься наперерез купцу я не мог, на деревяшке не очень-то разбежишься, и тогда я бросил под ноги купцу свой мушкет. Он спотыкнулся и упал. В ту же секунду страшный сикх набросился на него и всадил в горло нож. Но он не чувствовал боли, поскольку был уже мертв. Падая, купец размозжил себе голову о камень. Мне это было хорошо видно. Он умер, не издав ни стона. Видите, джентльмены, я рассказываю вам все, как было, хотя и понимаю, что многое в моем рассказе говорит против меня.

Смолл замолчал и потянулся к стакану с виски. Признаюсь, что с этого момента наш пленник внушал мне неподдельный ужас. Никогда еще я не видел убийцу, который с завидным спокойствием убивал, но с еще большим хладнокровием повествовал о своих кровавых подвигах. Будь я судьей, Смоллу было бы трудно рассчитывать на мое сочувствие. Я оторвал взгляд от Смолла и оглядел Шерлока и Джонса. Те слушали исповедь Смолла с большим интересом. По брезгливому выражению их лиц я понял, что чувствуют они то же самое, что и я. Нас всех коробило от того возмутительного безразличия Смолла к чужой жизни, от той легкости, с которой он обменивал ее на свое благополучие.

– Я прекрасно понимаю ваши ощущения, джентльмены. Да, симпатии у вас я не вызываю, да и не хочу вызвать. Только хотел бы я посмотреть, как бы вы поступили, оказавшись на моем месте. Нашли бы вы силы отказаться от богатства, которое само плывет вам в руки? К тому же, начав выполнять задуманный план, мы просто были вынуждены завершить его. В противном случае болтаться бы нам всем на виселице. Если б купец ушел от нас живым, то мы, безусловно, были бы преданы суду. В военное время люди становятся торопливы, знаете ли… И приговор нас ждал весьма суровый – либо пуля, либо петля.

– Продолжайте ваш рассказ, – бесстрастным голосом произнес Холмс. – Мы вас внимательно слушаем.

– Мы с Абдуллой и Акбаром отнесли тело купчишки в заранее приготовленное сикхами место. Да, поесть он, между нами говоря, очень любил, – хихикнул Смолл. – Идти пришлось далеко, по винтовым лестницам в один из удаленных полуразрушенных залов, стены которого осыпались, а пол местами провалился. Там мы и оставили тело, присыпав его землей и битым кирпичом. Затем мы вернулись к воротам, где находился один из сикхов с ларцом. С тем самым, что стоит у вас на столе. Только сейчас он пустой, а тогда был по самые края набит драгоценностями. На шелковом шнурке, привязанном к ручке, висел ключ. Мы открыли ларец и оцепенели от блеска драгоценных камней. Читал я в детстве всякие там рассказики о пиратских кладах, но то, что я увидел, меня просто поразило. О подобных сокровищах я не смел и мечтать. Несколько минут мы оторопело взирали на драгоценности, затем, вдоволь налюбовавшись их видом, выгребли из ларца и начали составлять их опись. В ларце оказалось сто сорок три бриллианта чистейшей воды, включая один, который, если мне не изменяет память, назывался «великий могол», второй в мире по величине. Кроме того, там было девяносто семь редкой красоты изумрудов и сто семьдесят рубинов, некоторые из которых, правда, не отличались большим размером. Но это еще не все. Мы нашли в ларце сорок карбункулов, сто десять сапфиров, шестьдесят один агат и множество камней победнее: бериллов, ониксов, кошачьих глаз, бирюзы и прочей мелочи. Названий некоторых я в то время даже и не знал. Они стали известны мне только впоследствии. А еще в ларце находилось штук триста жемчужин, двенадцать из которых были вправлены в золотую диадему. Кстати, я не нашел ее у Шолто, скупердяй-майор, наверное, спрятал ее отдельно.

– Сосчитав драгоценности, мы снова уложили их в ларец, и отнесли показать Магомету Сингху, который в то время, пока мы занимались пересчетом, следил за подходом к нашим воротам со стороны внутренней части крепости. В случае появления офицера он должен был предупредить нас. Здесь мы снова повторили клятву никому не говорить о сокровище и честно распорядиться добычей. Что бы ни случилось, мы обязались отдать каждому его долю. Но делить драгоценности в тот момент было безумием. Их могли увидеть, а это неминуемо навлекло бы на нас ненужные подозрения. Поэтому мы договорились надежно спрятать ларец и дождаться лучших времен, когда в стране вновь воцарится спокойствие. Мы отнесли ларец в тот же зал, где мы захоронили тело купца, закопали в укромном месте и составили подробный его план. На следующий день я перерисовал план, и каждый из нас получил лист бумаги с точным указанием места, где находится спрятанное сокровище. На этих же бумагах, внизу, мы поставили свой знак, «знак четырех». Мы также поклялись, что каждый из нас никогда не будет поступать во вред остальным, и, должен сказать, что я не нарушил данной мною клятвы.

Как закончилось восстание, вы, джентльмены, хорошо знаете. После того, как Вилсон взял Дели, а сэр Колин – Лакхнау, восставшие поняли, что дальнейшее сопротивление становится бесполезным. В Индию чуть не каждую неделю приходили все новые и новые части, и Нана-сахиб счел за лучшее бежать. В Агру на рысях влетел летучий отряд генерала Грейтхеда, разбив по дороге повстанцев. Казалось, в страну вновь пришел мир. Наша четверка уже потирала руки в надежде скорого возвращения сокровищ. Но нашим планам не суждено было свершиться. Произошло непредвиденное – убийство Ахмета раскрылось, и все мы оказались за решеткой.

Вы спросите меня, как это случилось? Дело в том, что на востоке народ более подозрительный, чем у нас. Раджа хоть и был убежден в верности и преданности Ахмета, но решил подстраховаться, и послал вслед за Ахметом другого слугу, столь же надежного. Тот тайно шел за мнимым купцом, не выпуская его из поля зрения. В ту памятную ночь он видел, как Ахмет входил в крепость, а потому решил наутро тоже войти в нее. Его пустили, но, представьте, каково было его удивление, когда среди обитателей форта он не увидел Ахмета. Он сообщил о своих подозрениях сержанту, а тот – офицеру. Крепость тщательно обыскали, в результате чего тело купца было найдено. Вот так мы и оказались под арестом, причем в самый, казалось бы, безопасный для себя момент. Вскоре состоялся суд, и мы, все четверо, были признаны виновными в убийстве. На суде не было сказано ни слова о сокровищах, говорили только об умышленном убийстве ни в чем не повинного человека. Трое сикхов получили пожизненную каторгу, я – смертный приговор, впоследствии милостиво замененный на пожизненное заключение.

В дурацком, признаюсь вам, мы оказались положении. Обладатели несметных сокровищ, мы мечтали о дворцах, а очутились в бараке с цепями на ногах и руках. Шансов вырваться из клетки у нас не было никаких, оставалось гнить на каторге и думать о ставших бесполезными драгоценностях. Всякий на нашем месте, наверное, умер бы с тоски или сошел с ума. Сносить ежедневные издевательства жалких индусов-охранников, питаться рисом и водой, и в то же время знать, что где-то недалеко лежат немыслимые деньги, твои деньги… Да, это было ужасно, но я – малый упорный, вынес и эту пытку. Меня грела надежда, я знал, что вырвусь с каторги, и терпеливо ждал своего часа.

И вот, наконец, он пробил. По крайней мере, мне так показалось. Из Агры меня перевели в Мадрас, а оттуда – на Андаманы, а, точнее, на остров Блэр. Белых каторжан там мало, вел я себя хорошо, поэтому оказался, если, конечно, можно так сказать о каторге, в привилегированном положении. Жил я отдельно от остальных заключенных, в Хоуп-тауне, это у горы Марриет. Работать меня не заставляли. Собственно говоря, я был предоставлен самому себе. Места там, доложу я вам, просто лютые – гнус, лихорадка. Заросли кишмя кишат туземцами-людоедами. Чуть зазевался – пиши пропало, будешь лежать с отравленной стрелой в спине. Чем там заключенные занимаются? В основном земляные работы. Там орошают, тут осушают, сажают рис и батат. Занятий хватает, свободного времени остается всего несколько часов, вечером. Как белый, я свободно ходил куда угодно. Вот и повадился я захаживать к доктору. Сначала просто так, а потом стал помогать ему составлять порошки, делать микстуры. Понемногу набрался у него кое-каких знаний. И все время я думал об одном и все о том же – как бы убежать с Андаман. Трудная это была затея, до ближайшего берега – сотня миль…На чем плыть? Но я все-таки поставил себе задачу – обязательно бежать оттуда.

Доктор наш, молодой офицер по фамилии Сомертон, был бойким спортивным парнем. Вечерами к нему в комнату приходили другие офицеры поиграть в карты. Аптекарская, в которой я обычно готовил порошки, находилась рядом, через стену. Частенько, когда мне становилось особенно тоскливо, я открывал маленькое окошко, и слушал, о чем говорили офицеры. Я и сам большой любитель перекинуться в картишки, а когда слушаешь играющих, впечатление создается такое, будто сидишь за столом рядом с ними. Доктора посещали в основном такие же молодые офицеры, как и он сам – майор Шолто, капитан Морстан и лейтенант Бромли Браун. Последний командовал туземцами-охранниками и, кроме того, сам был врачом. Заявлялись еще несколько служащих гражданских, постарше. Это были люди степенные, играли осторожно, но тоже неплохо. Интересно было наблюдать за ними.

Но вот что мне показалось странным. Сколько бы они не играли, офицеры всегда проигрывали, а гражданские выигрывали. Нет, нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что они шельмовали. Просто они или играли лучше, или карта им всегда шла. Не знаю. Возможно, офицерский молодняк до Андаман не держал в руках карты, был неопытен, вот и продувал постоянно. А, может быть, и другая причина – служащие сидели тут годами, сыгрались, с полуслова понимали друг друга. Да, вот это скорее всего. Что еще делать вечерами? Сиди да кидай картишки. Так и проходили все вечера – офицеры проигрывались в пух и прах, а гражданские богатели. Больше всех проигрывал Шолто, игрок он был заядлый, а играть умел не особо хорошо. Сначала он платил свои проигрыши золотом и ассигнациями, потом, гляжу, перешел на расписки. Гражданские вели себя с ним хитро – дадут пару раз выиграть, а потом обдерут как липку. И снова Шолто в долгу как в шелку. А днем он ходил мрачнее тучи, видимо, сильно переживал и ждал вечера, хотел отыграться. Но он не только не отыгрывался, а все больше увязал в долгах. Ну, а потом, как водится, начал попивать. Ничего удивительное, дело известное.

Так вот. Как-то вечером он проиграл совсем уж невероятно крупную сумму. И вот сижу я в своей каморке аптекарской, а Шолто вместе со своим закадычным другом, капитаном Морстаном, вышли из комнаты и побрели к себе. Шолто, видимо, после такого проигрыша, совсем духом упал, еле ноги волочил. И вдруг до меня донесся их разговор.

– Все, Морстан. Пора посылать бумаги, уходить в отставку. Платить мне больше нечем, – говорил Шолто. – Отныне я – человек конченый.

– Да ну, выброси ты из головы эту ерунду. Все образуется, – утешал его Морстан, похлопывая по плечу. – У меня самого куча долгов, но, как видишь, ничего, живу спо…

Что они говорили потом, я уже не слышал, но мне и этого было достаточно, чтобы крепко задуматься. И я задумался.

Прошло два дня, и я увидел майора Шолто гуляющим вдоль берега. Я рискнул подойти к нему.

– Хотелось бы попросить у вас совета, мистер Шолто, – сказал я.

– Да? Ну, говори, Смолл. Чем я могу тебе помочь? – ответил он, вынимая изо рта трубку.

– Тут вот какое дело, сэр. Знаю я одно место, где лежит клад в полмиллиона фунтов. Так вот, я хотел бы передать его властям. Мог бы я, скажем, надеяться, что за это мне скостят срок? И если да, то не знаете ли вы какого-нибудь надежного человека, которому можно поручить это дело?

– Полмиллиона, говоришь? – изумился Шолто и внимательно посмотрел на меня. – А ты, случайно, не шутишь?

– Да нет, сэр, – ответил я, спокойно выдержав его взгляд. – Ровно полмиллиона. Драгоценные камни, жемчуг. Клад лежит себе спокойно и дожидается человека, который возьмет его. А владелец его, по странности судьбы, сидит на каторге и не имеет возможности воспользоваться своим богатством.

– Владелец клада, Смолл, правительство Британии, – наставительно произнес Шолто. Но я-то хорошо слышал, как дрожит его голос и сразу догадался – мои слова попали точно в цель. А о правительстве он упомянул исключительно для очистки совести.

– Значит, вы советуете мне обратиться к губернатору? – решил я поддеть его.

– Пока никуда обращаться не нужно, – торопливо сказал Шолто. – Никогда ничего не делай в спешке. Сначала расскажи мне, откуда у тебя появился этот клад. Нужны детали, а потом мы все обмозгуем и решим, как поступить.

Ничего не скрывая, я рассказал ему мою историю, не назвав, правда, точного места, куда мы запрятали клад. Шолто слушал меня, раскрыв рот от изумления. Когда я закончил, он минут пять молчал, не мог найти слов. Справившись с волнением, он заговорил.

– Прежде всего, Смолл, больше никому не рассказывай об этом. Молчи, а денька через два давай снова встретимся.

Ровно через два дня Шолто и его друг, капитан Морстан, пришли в мою хижину.

– Смолл, расскажи все, что ты знаешь о кладе капитану Морстану, – попросил Шолто. – Пусть он тоже выслушает твою историю.

Я слово в слово повторил все, что рассказывал Шолто.

– Очень похоже на правду, – произнес Морстан, когда я закончил свой рассказ. – Можно попробовать достать клад. Заодно и проверим подлинность повествования.

Майор Шолто согласно кивнул.

– Послушай, Смолл, – заговорил он. – Мы с капитаном Морстаном все обсудили и пришли к такому вот решению. В это дело правительство вмешивать не нужно. В конце концов, речь идет о твоей частной собственности. К чему нам иметь дело с властями? Мы и сами можем со всем справиться. Поэтому скажи нам. Если мы отыщем клад, какую часть его хочешь ты? Я не хочу сказать, что мы сейчас же бросимся откапывать твои мифические сокровища. Я интересуюсь просто так, из любопытства. Хотя интересно было бы посмотреть на все эти камни.

Он пытался говорить безразличным тоном, но это у него плохо получалось. Я отчетливо видел, что мысль о кладе полностью завладела им.

– А, вот вы о чем, – я старательно имитировал удивление, хотя был возбужден не меньше Шолто. – Стало быть, вы хотите сами откопать клад. Вон он что… Ну, ладно. А что касается моей доли…В моем положении, сами понимаете, на многое не приходится рассчитывать. Мои условия такие – сначала свободу мне и трем моим товарищам, а там уже будем говорить о вашей доле. Пока же я могу обещать вам, джентльмены, только пятую часть сокровищ.

– И всего-то? Пятая часть – это не заманчиво.

– Сто тысяч фунтов на вас двоих, – уточнил я.

– Ну а что мы должны сделать для вашего освобождения? – поинтересовался Морстан. – Сам знаешь, многим мы тебе здесь помочь не сможем, на нарушение долга не пойдем.

– Вам не придется ничего нарушать, – успокоил я их. – Я уже все обдумал. Нам нужна лодка и немного провизии, чтобы продержаться несколько дней, пока мы не достигнем берега. Здесь в бухте стоит множество яхт и небольших кораблей, курсирующих между Андаманами и Бомбеем или Калькуттой. Отвезите нас на одной из них, – мы сядем ночью, – и доставьте до индийского берега. Большего от вас не требуется.

– Если бы дело касалось одного человека…, – задумчиво произнес Шолто. – Но ты говоришь, что вас четверо. Это уже опасно.

– Или все четверо, или ни одного, – ответил я.

– Видишь, Морстан, – сказал Шолто. – как Смолл бьется за своих друзей? Знаешь, я чувствую, что он не врет. Я даже уверен в этом.

– Он, конечно, не врет, – кивнул Морстан. – Но выполнить все это довольно сложно. Хотя в случае успеха можно смело выходить в отставку и жить в свое удовольствие.

– Значит, так, Смолл, – Шолто нахмурился. – Мы согласны, но прежде мне хотелось бы окончательно проверить твой рассказ. Скажи, где находится ларец, и я съезжу в Индию, проверю, не выдумал ли ты все про этот клад.

– Не так быстро, джентльмены. – Я видел, что Шолто начинает злиться, но от этого только еще больше осмелел. Теперь офицеры были в моих руках, и я решил диктовать свои условия. – Сначала мне необходимо посоветоваться с товарищами.

– Да к черту этих товарищей! – вскипел Шолто. – Какое отношение к нашему делу имеют какие-то черномазые?!

– Какого бы цвета они не были, они – мои друзья, и я ничего не сделаю без их согласия, – решительно заявил я.

На второй встрече присутствовали и Магомет Сингх, и Абдулла Хан, и Дост Акбар. Мы начали обговаривать детали нашего плана, долго и горячо спорили, но, в конце концов, пришли к соглашению. Мы согласились дать Морстану или Шолто план, на котором указывалось место, где мы спрятали драгоценности. Один из офицеров должен был отправиться в Индию, в Агру, проверить наши слова. Он осмотрит ларец и снова закопает его. Мы условились, что он пришлет за нами небольшую яхту, которая станет возле острова Рутланд и будет ждать нас четверых. На ней мы доберемся до Агры, разделим сокровища, после чего офицер вернется на Андаманы. Таков был наш план. Кинули жребий, кому из офицеров плыть в Индию, он достался Шолто. Затем мы скрепили наш уговор клятвой, самой страшной из всех, что способен придумать ум и вымолвить язык, после чего разошлись. Всю ночь я провел за столом, кропотливо вычерчивая новые карты, четыре – для нас и две – для Шолто и Морстана.

– О, я вижу, джентльмены, что несколько утомил вас своим повествованием. Мистер Джонс явно недоволен. Ему не терпится упечь меня в кутузку. Потерпите, осталось совсем немного. Так вот. Мерзавец Шолто отправился в Индию, где и благополучно исчез. Больше мы о нем ничего не слышали. Немного погодя капитан Морстан показал мне газетку, в которой перечислялись имена пассажиров, отправлявшихся в Англию. Среди них было и имя Шолто. Там также говорилось о том, что его дядя умер, оставив майору приличное состояние, и именно поэтому Шолто ушел в отставку. Спустя некоторое время в Агру поехал капитан Морстан и, как мы и ожидали, нашел тайник пустым. Вот такую свинью Шолто подложил и нам, и своему товарищу-офицеру. Мерзавец украл сокровище, нарушив данную клятву. Он хитростью выманил у нас нашу тайну, и подло обманул всех. С того дня я думал только о мщении. Я вынашивал план мести днем и ночью. Это стало моей страстью, частью меня самого. Я придумывал все новые и новые планы убийства Шолто, с этими мыслями я ложился спать и с ними же вставал. Меня не страшила ответственность перед законом, настолько жажда мести овладела мной.

Почти все, что я замышлял в этой жизни, мне удавалось выполнить. Но прошло много тягостных монотонных лет, прежде чем я смог приступить к осуществлению своего плана. Я уже говорил вам, что приобрел кое-какие познания в медицине. И вот однажды, когда наш доктор, мистер Сомертон, мучался от приступа тропической лихорадки, в наш лагерь принесли туземца. Его нашли в лесу, больного, почти без признаков жизни. У местных дикарей есть такой обычай – тяжело больной уходит из племени, чтобы умереть в одиночестве. Я понес его к себе, хотя он из последних сил шипел и извивался, как молодой змей. Два месяца я выхаживал его, и дикарь привязался ко мне. Выздоровев, он не захотел идти в лес, а постоянно сидел возле моей хижины. Так он у меня и остался. Понемногу я выучил от него десятка два слов на местном языке, что помогло мне переговариваться с ним. Через пень колоду, конечно, но вполне достаточно, чтобы понять друг друга.

Убедившись, что туземец искренне привязался ко мне, я решил воспользоваться его помощью. У Тонга, – так звали этого дикаря, – было вместительное каноэ, которым он прекрасно управлял. Однажды я попросил его приплыть на нем к старой неохраняемой пристани, где не было других лодок, и там спрятать. С той минуты я начал готовиться к побегу. Мы набрали несколько тыкв с пресной водой, с полмешка рису, мешок сладкого картофеля, и кокосовых орехов.

Да, Тонга был настоящим другом, верным и надежным. Второго такого у меня никогда не было и, наверное, уже не будет. В ночь побега он сидел в каноэ и ждал меня. И надо ж такому случиться, что на пристань ненароком забрел охранник-индус по имени Патан. Он мне, гаденыш, буквально жить не давал. Никогда, бывало, не пройдет мимо, чтобы не поддеть или оскорбить. Вот на кого у меня тоже кулаки чесались, доложу я вам. Увидев его, я страшно обрадовался. Ну, думаю, сейчас я с тобой за все расквитаюсь. Патан стоял на берегу, закинув карабин за спину. Я подполз к нему сзади и стал искать камень, чтоб им пробить индусу башку, но, как на грех, ни одного рядом не казалось.

Тогда в голову мне пришла одна забавная мысль. Я подумал, что оружие у меня есть и увесистое. Сев, я отвязал деревяшку, затем встал и, держа деревяшку в руках, запрыгал на одной ноге к Патану. Он обернулся в мою сторону и быстро снял с плеча карабин. Я заметил, как мелькнули его глаза, охваченные ужасом. Но выстрелить не успел – на его голову обрушился удар страшной силы. Я ему всю физиономию снес. Видите отметину? – Смолл показал нам на протез. – Вот этим местом я его и пришиб. После удара мы оба упали, но поднялся я один. Патан остался лежать на пристани. Я бросился к лодке, мы отплыли, и уже через час мы были в открытом море. Среди вещей, прихваченных Тонга, кроме провизии, оружия и фигурок богов, было длинное бамбуковое копье и несколько циновок. Из них я соорудил некое подобие паруса. Десять дней мы болтались в океане без всякой надежды на спасение, полагаясь только на удачу, а на одиннадцатый нас подобрала торговая шхуна, шедшая из Сингапура в Джидду, с грузом малайских пилигримов. Хорошие они люди, в друзья не набивались, и вопросов лишних не задавали. Мы с Тонга прекрасно ужились с ними.

Да, джентльмены. Если б я взялся вам рассказывать обо всех приключениях, что выпали на нашу долю, мне не хватило бы и суток. Помотались мы по белу свету, посрамили добрых людей, – Смолл засмеялся. – Крутыми путями добирались мы до Лондона, все никак не могли туда попасть. Но я не терял надежды расправиться с Шолто. Мне ночами снилось, как я вхожу к нему в комнату и всаживаю в его лживую глотку нож. Три года мы скитались по разным странам, прежде чем оказались в Англии. Найти местожительство Шолто не составило мне большого труда. Больше забот мне доставило выяснить, не успел ли он продать сокровища. Вот здесь пришлось повозиться, поискать нужных людей. В конце концов, я нашел одного человечка, – имя его я вам, конечно, не скажу, – который здорово помог мне. Именно от него я и узнал, что драгоценность все еще находятся у Шолто. С того момента я начал искать возможности встретиться с грязным мошенником. А он вдруг, как назло, стал крайне осторожным, проявляя особую заботу о собственной безопасности. Шолто нанял себе охрану, двух бывших боксеров, которые неотлучно находились при нем – и дома, и даже на улице.

Однако вскоре принесла мне птичка на хвостике известие – майор умирает. От этой новости я едва с ума не сошел. Я не допускал и мысли, что Шолто может умереть без моей помощи. Как бешеный я помчался в Пондичерри-лодж, пробрался через сад к окну его комнаты и увидел, что в комнате находятся два сына Шолто, а он сам, точно, лежит при смерти. Я был в бешенстве и даже подумывал, не ворваться ли мне в комнату и не прикончить ли всех этих выродков, как вдруг Шолто повернулся к окну и увидел меня. Это, наверное, его и добило. В ту же ночь я пробрался в комнату и перерыл все бумаги майора в надежде найти какие-нибудь записи относительно сокровища. Ничего не обнаружив, я ушел злой, как черт. Но прежде я нацарапал на листе бумаги знак четырех и приколол его к груди мертвого майора. Я подумал, что если мне когда-нибудь доведется встретиться с моими сикхскими друзьями, то они очень обрадуются, узнав, что я оставил на теле Шолто символ нашей ненависти. Не должен, не имеет права этот мерзавец уходить в могилу, не имея на себе отметины от человека, которого он при жизни обобрал.

Зарабатывали мы в то время очень даже неплохо. Шатались по ярмаркам и другим людным местам, где я показывал Тонга, выдавая его за кровожадного людоеда. Он изрядно потрясал публику – ел сырое мясо и плясал воинственные танцы, от которых у бедных обывателей кровь стыла в жилах. Так что без шапки пенсов мы никогда домой не возвращались. И все эти годы я пристально следил за всем, что происходило в Пондичерри-лодж. Мне передавали, что братья Шолто неустанно ищут сокровища, но и только. Так прошло еще несколько лет. Но вот однажды мы получили известие, которого так долго ожидали – сокровище найдено. Я сразу же прибыл в Пондичерри-лодж, осмотрел местность, но ничего интересного не увидел. На этой деревяшке забраться в дом крайне трудно, но попасть туда я должен был, во что бы то ни стало. Вскоре я узнал про слуховое окно на крыше, а также выяснил, в какое время Бартоломью Шолто бывает в своей комнате. Я стал обдумывать различные способы, чтобы проникнуть в дом, и пришел к мысли, что это можно осуществить с помощью Тонга. Поздним вечером мы пришли к дому, я обвязал Тонга канатом, и приказал залезть на крышу. Это оказалось для него пустячным делом, ведь Тонга лазает не хуже кошки. И все прошло бы без сучка и задоринки, не окажись в комнате Бартоломью. Тонга прикончил его своей колючкой, поскольку думал, что таким образом оказывает мне услугу. Только в тот момент я этого не знал. Каково же было мое удивление, когда я, проникнув в комнату, увидел мертвого Бартоломью. Ох, и отхлестал же я тогда Тонга. Ну, ладно. Забрал я ларец с драгоценностями, а на столе в качестве напоминания, что сокровище вновь перешло в руки его истинных владельцев, снова оставил знак четырех. Затем Тонга помог мне спуститься, а сам, закрыв окно, вылез тем же путем, что и пробрался внутрь – через крышу.

Вот, наверное, и все. Остальное вам известно. Не помню уж, где я узнал про быстроходный катер Смита, «Аврору», и решил воспользоваться им для бегства из Лондона. Со Смитом мы договорились быстро. В случае успеха я должен был выплатить ему немалую сумму. Он, конечно, догадывался, что за нами кроятся какие-то темные делишки, но какие именно, не знал, и ни о чем нас не расспрашивал. Все, что я вам рассказал, джентльмены – истинная правда. Да и, посудите сами, какой толк мне вам врать? Что уж там мне присудят – не знаю, но я решил ничего не скрывать. Самое лучшее, это выложить всю правду. Пусть все знают, каким подлецом был майор Шолто, и что я нисколько не виноват в его смерти.

– Да, Смолл, оч-ч-чень занятный рассказ, – процедил Шерлок. – И дело само весьма интересное, и концовка замечательная. Да, вторая часть вашей истории мне известна, только я думал, что веревку вы взяли в доме. Значит, вы принесли ее с собой. И вот еще что. Вы сказали, что Тонга потерял все свои иглы. Но он ведь стрелял в нас.

– У него оставалась одна, последняя игла. Она находилась в самой трубке.

– Ах, ну, да, конечно. Я как-то не подумал об этом.

– Чем еще я могу быть вам полезен? – осведомился Смолл, дружелюбно поглядывая на Холмса.

– Лично у меня к вам вопросов больше нет, – ответил Шерлок.

– Тогда вот что, – в разговор вступил Джонс. – Я выполнил вашу просьбу, мистер Холмс, ублажил вас, предоставил вам возможность поболтать с задержанным. Полагаю, эта беседа доставила вам радость, но долг есть долг. Я и так уже превысил свои права. Кроме того, я выполнил и просьбу вашего друга. Теперь же позвольте мне препроводить этого занятного рассказчика туда, где ему самое место – в тюремную камеру. Кэб ждет нас. Позвольте выразить вам признательность за помощь, Холмс. Если хотите, можете приходить на суд. А пока, доброй ночи.

– Доброй ночи, джентльмены, – сказал Джонатан Смолл, вставая с кресла.

– Только после вас, – произнес Джонс усталым голосом, пропуская Смолла вперед. – Я не хочу оказаться вторым после того парня, которому ты раскроил голову своей деревяшкой.

Дверь за Джонсом закрылась. Некоторое время мы сидели молча, дымя сигарами.

– Ну, вот и финал нашей маленькой истории, – заметил я. – Боюсь, для меня это последнее расследование. Наверное, я больше не смогу изучать ваши гениальные методы на практике. Мисс Морстан оказала мне честь, приняв мое предложение. Очень скоро мы станем мужем и женой.

Холмс застонал, словно у него разболелся зуб.

– Так я и думал, – ответил он. – А поздравлять я вас не буду, потому что не с чем.

Я немного обиделся на Холмса за такие слова.

– Вам не нравится мой выбор? – поинтересовался я.

– Совсем нет, – ответил Холмс. – Нечасто можно увидеть такую обаятельную девушку, как мисс Морстан. И она очень сметлива. Немного подучить, и перед нами практически готовый сыщик. Нет, у нее есть очень неплохие задатки. Стать сыщиком ей может помешать только любовь. Это – чувство, а чувства в нашем деле недопустимы. Нет, любовь несовместима с холодным разумом. Потому я и не собираюсь жениться. Это состояние помешает мне думать.

Я рассмеялся и ответил:

– Полагаю, что мой разум выдержит столь тяжкое испытание. – Вы, я вижу, очень устали.

– Обычная реакция организма, последствие напряжения. Неделю я буду похож на выжатый лимон.

– Странно. Я все время удивлялся той быстроте, с которой периоды лени сменяются у вас приступами бешеной энергии.

– Да, – Шерлок кивнул. – Мне нравится бездельничать. Я – и отъявленный лодырь, и очень активный человек, и все в одном лице. Интересно, да? Мне часто вспоминаются строчки, написанные Гете:

Schade dass die Natur nur einen Mensch aus dir schuf,

Den zum wurdigen Mann war und zum Schelmender Stoff.

(Как жаль, что природа сделала из тебя одного челвека:

материлала в тебе хватило бы и на праведника, и на подлеца).

Кстати, в дополнении к норвудскому делу. Как видите, мои опасения насчет того, что у Смолла был в доме сообщник, полностью подтвердились. Думаю, что это Лал Рао, дворецкий, больше некому. Таким образом, Джонс не совсем ошибся. Он поймал в сети хотя бы нужную рыбу.

– Очень несправедливо выходит, – задумчиво произнес я. – Всю основную работы сделали вы, а призы достались нам. Мне – прекрасная жена, Джонсу – лавры поимки опасного преступника. Что же остается вам?

– Мне? – переспросил Шерлок, протягивая изящную артистическую руку к столику. – Мне – как обычно, ампула с кокаином.

Собака Баскервилей

Глава 1

И снова мистер Шерлок Холмс

Мистер Шерлок Холмс сидел за завтраком. Как правило, мой друг и сосед по квартире являлся утром к столу довольно поздно, конечно, если не считать тех случаев, впрочем, не очень частых, когда он не ложился вовсе. Подойдя к камину, я взял в руки трость, оставленную нашим вчерашним посетителем. Он заходил на Бейкер-стрит вечером, но не застал нас. Я молча, с восхищением рассматривал его трость, увесистую, прекрасно сработанную, с круглым набалдашником. Предмет внушал уважение, такие трости, по весу не уступающие хорошим дубинкам, шутники зовут “последним и неопровержимым аргументом”. Немного пониже набалдашника имелась металлическая пластинка с выгравированной на ней надписью, “Джеймсу Мортимеру от Ч.К.М.О, от друзей по ЧКБ”, под которой стоял год – “1884”. С такими тростями, дорогими и солидными, в былое время ходили семейные доктора, люди в большинстве своем пожилые, обеспеченные и степенные.

– Ну, Уотсон, и что вы можете сказать об этой трости?

Обернувшись, я удивленно посмотрел на Холмса. Он сидел спиной ко мне и явно не мог видеть моих манипуляций.

– Дорогой Шерлок, откуда вы знаете, чем я занимаюсь? Насколько я замечаю, на затылке у вас глаз нет.

– Ваше наблюдение справедливо. Зато перед глазами у меня стоит сверкающий кофейник, – ответил Холмс. – И все-таки, Уотсон, что вы можете сказать о владельце этой трости? Уж если самого гостя нам увидеть не удалось, давайте исследовать этот нечаянный сувенир. Итак, сможете ли вы установить по трости характер её владельца?

– Полагаю, – задумчиво начал я, пытаясь, насколько возможно, следовать методам моего друга, – что доктор Мортимер – пожилой и преуспевающий врач. К тому же, уважаемый. Мы видим здесь пластинку с дарственной надписью, что свидетельствует о заслугах и признательности.

– Неплохо, – раздался голос Холмса. – Я бы даже сказал, превосходно.

– И более того. Я склоняюсь к той мысли, что большинство пациентов мистера Мортимера живет в пригороде, и ему приходится много ходить пешком.

– Это почему же? – заинтересовался Холмс.

– Потому что эта прекрасная трость, как мы видим, носит следы дальних переходов. Посмотрите, как сильно сточен у нее металлический наконечник.

– Звучит убедительно, – согласился Шерлок.

– И вот еще что. Судя по надписи, мистер Мортимер состоит членом какого-то охотничьего клуба, местного, разумеется. Я бы предположил, что он, возможно, оказывал своим товарищам по клубу медицинскую помощь. Они-то и сделали ему такой дорогостоящий подарок.

– Уотсон, вы превзошли самого себя! – воскликнул Холмс. Он отодвинул кресло и закурил сигарету. – Я вынужден признать, что напрасно вы в своих записках, посвященных моим расследованиям, недооценивали свои возможности. Напрасно вы это делали. Я, конечно, допускаю, что вы не являетесь источником света, но проводником его – определенно. Кстати сказать, многие люди, от природы лишенные гениальности, обладают способностью развивать ее. Должен признать, мой друг, что я у вас в долгу.

Никогда раньше Шерлок не говорил мне сразу столько приятных слов. Не скрою, я был очень рад, тем более что все то время, пока я с восхищением рассказывал читателям об выдающихся способностях Шерлока, с его стороны ответом мне было полное молчание. Он словно не замечал моих неистовых попыток познакомить широкую публику с его уникальным методом. Я был также горд и тем, что мне удалось впитать в себя хотя бы крупицу неповторимого умения Холмса, и тем самым заслужить его одобрение. Пока я так раздумывал, Холмс взял у меня из рук трость, и принялся разглядывать ее. Сначала невооруженным глазом, затем Шерлока, видимо, что-то заинтересовало, он положил сигарету в пепельницу, и, подойдя к окну, продолжил обследование трости с помощью лупы.

– Интересно, но слишком уж просто, – произнес он, заканчивая исследование. Он вернулся к дивану и сел на свое излюбленное место – в углу. – На трости есть пара любопытных отметин, которые и послужат нам основой для упражнений в дедукции.

– Я что-нибудь упустил? – спросил я не без чувства уязвленного самолюбия. – Полагаю, что ничего стоящего внимания не ускользнуло от меня.

– Боюсь, мой дорогой друг, что большинство ваших выводов просто ошибочны. Говоря, что вы стимулируете мою мысль, я, если сказать честно, имел в виду следующее: видя ваши ошибки, мне легче отыскать истину. Вот таким странным образом вы не раз помогли мне выйти на правильный след. То же самое происходит и в данном случае. Вы правы, но только частично. Этот человек действительно сельский врач, которому приходится много ходить пешком.

– Значит, я был прав.

– Только в этом, – согласился Холмс.

– А что еще я должен был выяснить? Трость оказалась не слишком многословной.

– Не совсем так, мой дорогой Уотсон. Даже очень не совсем. Она многое может нам сказать. Прежде всего, я думаю, что трость нашему гостю подарили не в охотничьем клубе, а в больнице. Буквы “Ч” и “К”, это сокращение, а название Черринг-Кросс напрашивается само собой.

– Возможно, вы и правы.

– Скорее всего, да. Во всяком случае, иной вывод здесь крайне проблематичен. Теперь, когда мы приняли результат моего наблюдения за рабочую гипотезу, давайте продолжим восстановление облика и характера нашего посетителя.

– Ну, хорошо. Мы выяснили, что буквы “Ч.К.Б.” означают “Черринг-Кросская больница”. А что дальше? Какие еще мы можем сделать выводы?

– Неужели вам самому ничего не приходит в голову? Подумайте, вы ведь хорошо знакомы с моими методами. Вот и примените их на практике.

– Кроме того, что, прежде, чем переехать в сельскую местность, мистер Мортимер долгое время практиковал в городе, ничего не могу придумать.

– Ну, мой друг, я полагаю, к этому вполне можно прибавить и еще что-нибудь существенное. Давайте рассмотрим трость в ином свете, а именно: подумаем вот о чем. По какому поводу мистеру Мортимеру было сделано такое дорогостоящее подношение? В каком именно случае друзья желают выразить своему коллеге добрые чувства к нему? Не догадываетесь? Чаще всего в день окончания службы, в тот день, когда врач покидает стены больницы, чтобы начать собственную практику. Вы не поняли, почему я так настаиваю на этом? Ну, хорошо. Мы с вами знаем две вещи: мистер Мортимер получил подарок и ушел из городской больницы, после чего начал практиковать в пригороде. Так по какому же случаю им был получена трость? Естественно, по случаю ухода из больницы.

– Вообще-то звучит правдоподобно, – согласился я.

– Кроме того, мистер Мортимер не состоял в штате больницы, так как для этого нужно иметь богатую практику в Лондоне. И какой врач, солидно устроившийся в Лондоне, станет менять его на пригород? Но тогда кем же наш гость работал в больнице? Давайте подумаем. Какие обязанности может выполнять врач, работающий в больнице, но не состоящий в штате? Только ездить по вызовам в качестве хирурга или терапевта – должность более чем скромная, по больничному статусу чуть выше положения фельдшера. И, судя по выгравированной дате, пять лет назад мистер Мортимер распрощался с больницей. Таким образом, мой дорогой Уотсон, нарисованный вами портрет пожилого семейного врача растаял в тумане, а на его месте возник приятный в общении, лишенный честолюбия, рассеянный молодой человек не старше тридцати лет, обладатель четвероногого питомца породы пока неизвестной, но, судя по отметинам, довольно крупной – нечто среднее между терьером и мастиффом.

Я искренне рассмеялся, до того выводы Холмса показались мне забавными. Шерлок же тем временем, откинувшись на спинку дивана, невозмутимо пускал в потолок кольца сизого дыма.

– Что касается последнего, то здесь пока придется поверить вам на слово, – произнес я. – Однако вывод о возрасте и профессиональной карьере изображенного вами человека проверке поддается, – с этими словами я снял с полки медицинский справочник и начал листать его. Я наткнулся на нескольких Мортимеров, но только один из них соответствовал данному Шерлоком описанию. – “Мортимер Джеймс, член Королевского медицинского общества с 1882 года, родился в Гримпене, Дартмур, графство Девоншир. С1882 по 1884 год работал в Черринг-Кросской больнице. За достижения в области сравнительной патологии, изложенные в работе “Обратимо ли заболевание?” получил премию Джеймса. Состоит членом-корреспондентом шведского патологического общества. Автор статей “Причуды атавизма” (журнал “Ланцет” за 1882 год), “Действительно ли мы прогрессируем?” (“Вестник психологии” за март 1883). Сельский врач в приходах Гримпен, Торсли и Хай-Барроу”, – прочитал я.

– Обратите внимание, Уотсон. Ведь ни слова не говорится о местных охотничьих клубах, – ехидно заметил Холмс. – Но в одном вы оказались правы – мистер Мортимер и в самом деле сельский врач. Я удовлетворен результатами проверки. А теперь об эпитетах. Как вы помните, я назвал нашего гостя человеком приятным в общении, лишенным честолюбия и рассеянным. Доказательства я взял из своего опыта. А он подсказывает мне, что едва ли кому-нибудь придет в голову делать подарки скандалистам. И только лишенные честолюбия люди откажутся от карьеры в Лондоне в пользу малопривлекательной работы в сельской местности. А в пользу забывчивости говорит только один факт, – придя в незнакомый дом и, прождав час, визитеры, уходя, обычно оставляют визитные карточки. Наш же посетитель оставил трость.

– А как вы догадались о том, что у него есть собака?

– Опять же по следам на трости. Четвероногий любимец часто таскает за хозяином трость, а поскольку она тяжела, то псу приходится крепко держать ее зубами. Вот посмотрите сюда, здесь, в центре трости следы их отчетливо видны. По ним же можно определить и породу, правда, весьма приблизительно. Для терьера зубы великоваты, для мастиффа – наоборот, мелки. Постойте! Ну, конечно же, это спаниель. Да, да, определенно курчавый, стриженый спаниель, – не переставая говорить, Шерлок Холмс поднялся и подошел к окну. – Только спаниель и никто больше, – вдруг повторил он. В голосе моего друга слышалась такая твердая убежденность, что я, удивившись, не преминул спросить его:

– Мой дорогой Шерлок, как вы можете быть так уверены в этом?

– Все очень просто, Уотсон. Именно этот спаниель стоит сейчас на ступенях нашего дома. Вот его хозяин дергает за шнур звонка… Постойте, Уотсон, не уходите. Поскольку к нам идет ваш собрат по профессии, мне хотелось, чтобы вы тоже соприсутствовали при этой встрече. Не исключено, что мне понадобится ваша помощь. Какой драматический момент, Уотсон. Вы не находите? Слышите шаги на лестнице? Вы думаете, что это к нам поднимается мистер Мортимер? Нет, Уотсон, это идет судьба, это ее поступь. Она надвигается на вас, а вы и не знаете, что она вам несет – добро или зло. Очень интересно, зачем мистер Мортимер, человек от науки, решил обратиться ко мне, специалисту по преступлениям. Да, да, входите!

Я ожидал увидеть типичного представителя плеяды сельских врачей, но был обманут в самом начале своих ожиданий. Перед нами предстал не округлый коротышка-толстячок с бородкой-клинышком, а высокий, я бы даже сказал, очень высокий человек, худой, как жердь, с длинным, похожим на клюв, носом, торчащим между близко посаженными внимательными серыми глазками, озорно поблескивавшими сквозь стекла очков в тонкой золотой оправе. Во всем виде мистера Мортимера чувствовалась небрежность. Одет он был соответственно своему званию, в некогда вполне приличный костюм, давно потерявший форму и привлекательность. Потертый пиджак сидел на нашем госте кривовато, а давно не глаженные, с обтрепанными манжетами брюки пузырились на коленях. Еще молодой человек, он уже ссутулился. При ходьбе он по-гусиному вытягивал шею, благодушно разглядывая нас. От него словно исходил дух добродушия и назойливой сердечности. Войдя в комнату и увидев в руках Холмса свою трость, мистер Мортимер радостно простер к ней руки.

– Она здесь! Какое счастье! – воскликнул он, подбегая к моему другу. – А я никак не мог вспомнить, где я ее оставил – у вас или в пароходной компании. Ни за что бы не простил бы себе потерю такой вещи! – закончил он причитания.

– Подарок, насколько я могу понять? – спросил Холмс.

– Да, сэр. И еще какой!

– От больницы Черринг-Кросс?

– Да, от немногочисленных приятелей по случаю свадьбы.

– Ай-ай-ай, как скверно получилось, – простонал Холмс, сокрушенно покачивая головой.

Глаза доктора Мортимера округлились.

– А что ж тут вы находите скверного? – изумился наш гость.

– Только то, что вы сломали весь ход моих умозаключений, – ответил мой друг. – Значит, говорите, по случаю свадьбы?

– Да, именно так. Я женился и ушел из больницы, похоронив все надежды стать практикующим врачом. Нужно было обзаводиться собственным домом.

– Ну, хорошо, хорошо. Мы не так уж и не правы, – кивнул Холмс. – Итак, доктор Мортимер…

– О, что вы, сэр. Я не совсем доктор, – залепетал мистер Мортимер. – Всего лишь член Королевского медицинского общества.

– Значит, человек с аналитическим, научным складом ума.

– Будет вам, мистер Холмс. В науке я сущий дилетант. Так себе, жалкий собиратель раковин на берегу океана неведомого. О, прошу прощения. Надеюсь, я разговариваю с мистером Шерлоком Холмсом, а не с…

– Прошу знакомиться, мой друг доктор Уотсон, – представил меня Холмс.

– Очень рад познакомиться с вами. Неоднократно слышал, как ваше имя упоминалось в связи с расследованиями, которые проводил мистер Холмс. Кстати, мистер Холмс, вы – очень интересный тип. Вот уж никак не ожидал увидеть у вас такой длинный череп, – бормоча, он принялся осматривать голову моего друга. – Как сильно развиты надбровные дуги. Оч-ч-чень, оч-ч-ч-чень любопытно. Позвольте, я ощупаю ваш теменной шов. Вы не возражаете? Вы знаете, слепок с вашего черепа, до тех пор, пока не поступит сам оригинал, явился бы украшением любого антропологического музея. Я просто завидую вашему черепу, мистер Холмс. Можете мне верить, я говорю вполне искренне.

Шерлок усадил нашего гостя в кресло.

– Я вижу, вы настоящий энтузиаст своей профессии, – сказал Холмс. – Это похвально, я предпочитаю иметь дело с такими же профессионалами, как и я сам. Насколько я могу судить по вашему указательному пальцу, вы предпочитаете крутить сигареты самолично. Пожалуйста, закуривайте. Не стесняйтесь.

Наш гость вытащил бумагу и табак. Длинными проворными пальцами, которые очень напоминали тонкие, постоянно шевелящиеся усики жучка, он ловко свернул сигарету.

Шерлок молчал, но в его быстрых любопытных взглядах, которые он бросал в сторону нашего чрезвычайно странного гостя, сквозил неподдельный интерес к нему.

– Полагаю, сэр, – наконец заговорил Холмс, – вы оказали мне честь своим вчерашним и сегодняшним визитом не только для того, чтобы исследовать мой череп.

– Конечно, нет, сэр. Хотя я и очень рад, что мне представилась такая возможность, но не это привело меня к вам. Недавно я столкнулся с одной весьма странной, я бы сказал, загадочной проблемой. А человек я, признаюсь, непрактичный, поэтому мне очень трудно решить ее самому. И вот я решил обратиться к вам, учитывая, что вы являетесь вторым в Европе экспертом…

– Вы так считаете? – прервал нашего гостя Холмс. – А кто же, позвольте узнать, является, по вашему мнению, первым?

– У человека с научным складом ума работы мсье Бертильона вызывают наибольшее уважение.

– Тогда почему бы вам не обратиться непосредственно к нему?

– Я сказал, что мсье Бертильон вызывает восхищение у людей науки. Если же говорить о практическом подходе, то нужно признать: здесь вы – первый, и в этом смысле вам нет равных. Надеюсь, сэр, что я не очень…

– Нет, не очень, – вставил Холмс. – Думаю, будет лучше, мистер Мортимер, если вы без всяких предисловий, сразу перейдете к своему делу. Расскажите мне о нем и тогда посмотрим, чем я смогу быть вам полезен.

Глава 2

Злой рок Баскервилей

– В кармане у меня лежит один манускрипт, – начал свой рассказ мистер Мортимер.

– Я заметил его сразу, как только вы вошли в комнату, – отозвался Холмс.

– Он очень старый.

– Начало восемнадцатого века, если, конечно, не подделка.

– Откуда вы это знаете?

– В течение всего разговора у вас из кармана то и дело высовывается краешек манускрипта. Немного, всего на пару дюймов, но и этого достаточно, чтобы на взгляд определить его возраст. Я могу и ошибиться, но не больше, чем лет на десять-пятнадцать. Кстати, по этому вопросу я написал любопытную монографию. Вам не доводилось читать ее? Нет? Так вот, я полагаю, что могу датировать ваш манускрипт тысяча семьсот тридцатым годом.

– Точная дата – тысяча семьсот сорок второй, – пролепетал изумленный мистер Мортимер, вытягивая из кармана свиток. – Этот фамильный документ был отдан мне на сохранение сэром Чарльзом Баскервилем. Он погиб три месяца назад и, нужно сказать, его внезапная и трагическая смерть буквально ошеломила весь Девоншир. Я, признаться, являлся не только личным врачом покойного, но и его другом. Сэр Чарльз был человеком здравым, умным, практичным, и совсем не впечатлительным. Не то, что я. Но даже и он относился к этому документу вполне серьезно и внутренне был готов к тому ужасному концу, который, в конце концов, и постиг его.

Шерлок протянул руку, взял манускрипт, затем положил его на колени и начал разворачивать.

– Взгляните на написание заглавных и прописных букв, Уотсон. Это – один из нескольких признаков, по которым определяется возраст документа.

Посмотрев через плечо Холмса, я увидел старинную пожелтевшую рукопись. Строки ее были кое-где полустерты, вверху страницы стояла надпись: “Баскервиль-холл”, а чуть ниже – год, “1742”.

– Похоже, здесь записано какое-то предание.

– Совершенно верно, – кивнул мистер Мортимер. – Фамильное предание, легенда о злом роке, который навис над семейством Баскервилей.

– Но я полагаю, что вы хотели поговорить со мной о вещах куда как более современных, – предположил Холмс. – Имеющих практическое, а не историческое значение.

– Именно о современных, – согласился мистер Мортимер. – И в высшей степени практических. Дело мое срочное, не терпящее отлагательства. Решить его нужно в ближайшие двадцать четыре часа, и никак не позднее. Но сначала вам необходимо познакомиться с содержанием манускрипта, оно имеет непосредственное отношение к моему делу. С вашего разрешения я сам вам его прочитаю.

Откинувшись на спинку кресла и соединив кончики пальцев, Шерлок приготовился слушать. Глаза его были закрыты, лицо выражало полную отрешенность. Доктор Мортимер поднес манускрипт к свету и принялся читать его скрипучим фальцетом. Текст манускрипта, написанный вычурным языком, вызвал бы мягкую ироничную улыбку, если бы не его более чем странное и пугающее содержание.

– «Многия свидетельства есть о собаке Баскервилей, о каковой я положил себе записать, как я, прямой потомок Гуго Баскервиля, слышал сие от отца моего, а который – от отца свояго же. Записываю я все с верой превеликой, и тако же призываю и вас, дети мои, верить, что тот же высший Судия, за грехи наказывающий, может и миловать нас по словам горячей молитвы нашей, произнесенной в слезах покаяния. И что нет ни единаго проклятия, коего же отмолить было невозможно. Знайте же, како из рассказа его узнал и я, дабы грехов рук чужих не страшиться, но боле дабы уберечься в веке будущем, о тех дурных страстях, по коим семейство наше великия страдания и скорбь получило, – мистер Мортимер, немного передохнув, продолжил:

– Так знайте же, что во времена Великой смуты (история о коей поведана была лордом Кларедном, мужем большой учености и кою читать я вам настоятельно советую), владетелем же поместья Баскервилей был Гуго тако же Баскервиль, безбожник нечестивый нрава буйнаго и необузданнаго. Такия качества соседи ещи б и простили ему, ибо святых в местах наших не водилось издревле, но была в натуре его склонность к шуткам дерзким и жестоким, за что сделался он тут яко притчей во языцех. Случилось же так, что тот Гуго возлюбил (ежели только слово это подходит к черной и безбожной душе его) дочь простаго йомена, владельца земель в близости от поместья Баскервиль. Девица же по кротости своей и благонравию гнушалась же им, одного имени его зело страшась. Но вот однажды, а произошло это на Михайлов день, тот самый Гуго с пятью или же шестью приятелями своими, столь же праздными и жестокими, на ферму йомена тайно прокравшись, девицу похитили в отсутствие отца и братьев ее, о чем Гуго хорошо знал. В Баскервиль-холл девицу привезя, в верхнюю комнату ея поместив. Затем Гуго же по обычаю своему с беспутныя приятели свои пир продолжил. Бедная девица, их богопротивныя вопли и песнопения слыша, от страшных криков и проклятий, до ея слуха доходивших, едва разума не лишившись. Ибо, как говорят, во хмелю Баскервиль мог такое сказать, что иного человека, только не его, на месте испепелило бы. И, наконец, соделала девица от страха своего и отчаяния то, что мужу смелому и решительному не всегда под силу совершить можно. Из окна высунувшись, до земли свисающего плюща, что рос там, да и по сей день на южной стене растет, дотянувшись, за него держася, на землю спустившись. Затем же она, в дом свой напрямую через болото устремившись, было до коего не менее трех лиг.

– Но не прошло и немного времени, как Гуго вознамерился на пленницу свою взглянуть. Взяв вина и еды, он, гостей своих оставив, сказав, что хочет покормить девицу, сам же дурное задумав, в комнату, где поместил ея, поднявшись. Там же обнаружив, что клетка пуста, а птичка улетела. И тогда он, словно бесноватый, ибо токмо бесом обуян такое можно делать, ибо он, по лестнице вниз бросившись, в комнату влетев, и на стол вскочив. Начал фляги расшвыривать и блюда топтать. Затем же перед своя приятели поклявшись и вскричав, что в ту же ночь всем силам зла тело свое и душу отдаст, коли беглянку, из поместья ускользнувшую, скоро настигнет. И пока его собутыльники, яко громом пораженные, с мест вскочив, стоя слушали его, так один из них, хмельнее или злее остальных бывши, воскликнул, что надо бы собак по следу девицы пустить. На слова эти Гуго из залы выскочив, конюхам своим крикнул, дабы они лошадь его запрягли, и свору гончих отвязавши. Собакам же он дал понюхать платок, беглянкой оброненный, после чего по следу пустив. Сам же вослед поскакав. Была же ночь и светила над болотом полная луна.

Приятели его, хмельной оравой возле дома оставшись. Некоторое время они стояли безмолвно, затем же ничего из того, что творилось вкруг них, не понимая. Но мало-помалу до сознания их, вином отуманенного, все, что могло свершиться на болоте, доходить начало и они будто очнулись. И тогда все они разом кричать принялися, иже кто требовал коня, кто – пистоль, а некие и вина. Превеликий шум поднялся. Вскорости же они, наконец, совсем пришел в себя и, на коней вскочимши, за хозяином поместья дружно погнались. Было же их числом тринадцать. Скакали же они по тому пути, которым, по их уразумению, беглянка должна была домой воротиться. И светила над болотом полная луна.

– И вот, проскакав милю или две, повстречали они пастуха, бывшего со стадом недалече от болот и спросили того, не видел ли они здесь кого. Как гласит предание, пастух был ни жив ни мертв от страха, его обуявшего, и ответил, что да, точно, видел он несчастную девушку, за которой гнались собаки. “И более того видел я”, – присовокупил он. – “Опосля того видел я Гуго Баскервиля, бледного как смерть, на своей каурой скакавшего, за ним же неслась собака вида ужаснаго, огромна, черна как диавол. Упаси меня Господь еще раз увидеть сие, не иначе как само исчадье ада устремилось за Гуго Баскервилем”. Хмельные сквайры лишь обругали пастуха и снова вперед поскакали. Но и самой малости времени не прошло, как они встали, будто окаменели, ибо увидели перед собой мчащуюся, всю в белой пене вороную кобылу с волочащимися поводьями и пустым седлом. Преследователи, тесно в кучу сбившись, с превеликим трепетом и страхом на ту кобылу смотрев. После же они, хоть и медленно, и зело страшася, но путь свой вознамерились продолжать. Будь же каждый из них здесь один, то давно бы домой коня поворотивши. Проехав так немного, они увидели, наконец, гончих. Породистые и свирепые псы сейчас, в тесную группку сгрудившись, жалобно поскуливая, на краю небольшого холмика, над топью нависавшего, стояли. Иные из них ощетинившись и глазами злобно сверкая.

– Сквайры остановившись, многие враз отрезвев. Большей частью они возвращаться пожелав, однако из них трое самых смелых или еще хмельных, решили спуститься вниз, в овраг дабы посмотреть. И вот, спустившись, и доехав до двух валунов, что и поныне стоят там, и что возвели те, кто прежде до нас бывши. Луна же светила, хорошо все для видимости освещав. В центре же оврага лежала несчастная девушка бездыханная, от страха ли или от усталости умерев. Но не вид тела ея недвижимаго сквайров поразил, но искаженное ужасом лице Гуго Баскервиля, ибо тот лежал неподалеку. Увидев его, у троих пьянчуг и разбойников власы от страха обуявшего едва не поднявшись. Ибо над ним стояло чудище огромно и цветом черно, видом собаку напоминавшее. В горло Баскервиля впившись, она рвала его. Вскричав, трое собутыльников назад безоглядно припустились. Так, вопия и болота криками своими оглашая, они и ускакали. Ходит разговор, что один из них тою же ночью скончавшись, двое же товарищей его до скончания дней своих болели зело и едва ходить могли.

– Так, сыны мои, гласит предание, о той собаке, что с тех пор, словно злой рок, неотступно преследует семейство наше. Перенес же я сие на бумагу токмо лишь для того дабы вы ясно представляли себе и не пугались того, что говорится за спинами вашими соседями и друзьями вашими. Хуже было бы, если б вы слышали слова и не понимали их, слышали б намеки и не догадывались бы об их значении. Не стану тако же и скрывать от вас, что многие из семейства нашего лютою и неожиданною смертию умирали. Но положимся на бесконечную милость Божию, Который не наказывает безвинного, но воздает грешнику по грехам его. Понадеемся же, что долее третьяго либо четвертаго поколения не истребятся безвинные за смертный грех прародителя свояго. Но заклинаю вас, дети мои, вести себя с превеликою осторожностию и не ходить на болото в час ночной, когда все темные силы зла восстают.

– Сие записано Гуго Баскервилем для сынов его, Роджера и Джона, с повелением ничего не говорить о том сестре их, Элизабет».

Закончив читать эти в высшей степени скорбные строки, мистер Мортимер сдвинул на лоб очки и испытующе посмотрел на Шерлок Холмса. Последний же зевнул и, нагнувшись, бросил в камин погасшую сигарету.

– Так. И что же дальше? – поинтересовался он.

– Как? Вам это не кажется любопытным?

– Для собирателя сказаний и исторических курьезов этот документ представляет несомненный интерес, – согласился мой друг.

– Хорошо, мистер Холмс. Тогда я сообщу вам кое-что посвежее, – Доктор Мортимер вытянул из кармана сложенную газету. – Это “Девон каунти кроникл” за четырнадцатое мая сего года. В ней сообщаются некоторые факты гибели сэра Чарльза Баскервиля, ставшие известными позднее.

Шерлок немного подался вперед. Лицо его напряглось, взгляд сделался более осмысленным. Наш гость, снова надвинув на глаза очки, начал медленно читать:

– «Недавняя внезапная смерть сэра Чарльза Баскервиля, предполагаемого кандидата от либералов на будущих выборах в Девоншире, взволновала всё графство. Сэр Баскервиль, сравнительно недавно обосновавшийся в Баскервиль-холле, своим дружелюбным характером и поразительной щедростью сразу завоевал уважение и симпатию к себе со стороны всех тех, кому посчастливилось встречаться с ним. Приятно было видеть, что и в наши дни, когда правят бал выскочки-нувориши, есть еще отпрыски древних фамилий, которые, попав в тяжелую ситуацию, способны своим трудом заработать себе благосостояние, после чего возвратиться на родину дабы восстановить былое великолепие своего семейства. Как известно, сэр Чарльз заработал гигантские суммы, совершив несколько выгодных операций в Южной Африке. Однако в отличие от многих, кто безрассудно продолжает играть до тех пор, пока фортуна не отвернется от них, сэр Баскервиль нашел в себе мудрость остановиться. Два года назад он вернулся в Англию и поселился в своем родовом поместье, Баскервиль-холле. Всего два года, но и за это время повсюду слухи о планах сэра Чарльза по предполагаемому им переустройству и улучшению своего поместья успели распространиться повсюду. К нашему горькому сожалению внезапная кончина сэра Чарльза оборвала выполнение всего им задуманного. Будучи бездетным, сэр Чарльз неоднократно и во всеуслышанье изъявлял желание при жизни материально помогать графству, поэтому у многих людей есть личные причины оплакивать внезапную смерть лорда Баскервиля. Его щедрые пожертвования, сделанные в местные, а так же в благотворительные фонды графства, нередко становились темами статей, опубликованных на страницах нашей газеты.

– До сих пор остаются невыясненными некоторые обстоятельства кончины сэра Чарльза, однако, по крайней мере, следствию удалось погасить волну слухов, основанных на местных предрассудках и суевериях. Нет оснований предполагать, что сэр Чарльз умер насильственной смертью, причины ее могут быть только естественными и никакими больше. Сэр Баскервиль был вдовцом и человеком в некоторой степени эксцентричным. Несмотря на свое более чем значительное состояние, он вел жизнь весьма скромную и из слуг держал лишь семейную пару Берриморов. Муж исполнял обязанности дворецкого, его жена – экономки. По их словам, совпадающим с показаниями нескольких друзей сэра Чарльза, здоровье его в последнее время значительно ухудшилось. Замечались сердечные приступы, следствием чего была бледность, одышка и сильное угнетенное состояние. Доктор Дж. Мортимер, близкий друг и лечащий врач покойного, свидетельствует о том же.

Факты происшествия весьма просты. Сэр Чарльз имел обыкновение каждый вечер перед сном прогуливаться по знаменитой тисовой аллее Баскервиль-холла. Чета Берриморов утверждает, что этой привычке сэр Чарльз следовал ежедневно. Четвертого мая сэр Чарльз объявил, что на следующий день собирается отправиться в Лондон, и приказал мистеру Берримору приготовить необходимый багаж. В тот вечер он также вышел из дома на вечернюю прогулку, во время которой, как правило, выкуривал сигару, но назад уже не вернулся. В полночь мистер Берримор, обнаружив, что дверь в дом еще открыта, а сэра Чарльза нет, сильно встревожился. Он зажег фонарь и отправился на поиски хозяина. Погода в тот день была сырая, и следы сэра Чарльза отчетливо виднелись на дорожке аллеи. На середине аллеи имеется калитка, через которую можно попасть на болота. Как показывают факты, сэр Чарльз немного постоял у калитки, затем вновь пошел по аллее. В конце ее и было обнаружено его тело. Есть, правда, в рассказе мистера Берримора одно необъяснимое обстоятельство – он утверждает, что, начиная от калитки, характер следов сэра Чарльза резко меняется. Создается впечатление, говорит он, что назад хозяин шел на мысках. Некто Мерфи, цыган-барышник, находился в то время неподалеку. Он утверждает, что слышал крики, но откуда они доносились – определенно сказать не может, поскольку, по его же собственному признанию, был сильно пьян. Никаких следов насилия на теле сэра Чарльза не было обнаружено, если не считать страшную гримасу, исказившую лицо сэра Чарльза до такой степени, что мистер Мортимер поначалу не мог узнать в покойном своего давнего пациента и друга. Однако подобные симптомы не вызвали удивления у врачей, поскольку нередко сопровождают смерть от удушья или упадка сердечной деятельности. Результаты вскрытия показывают, что покойный страдал застарелым пороком сердца, вследствие чего жюри присяжных пришло к следующему мнению: смерть сэра Чарльза наступила вследствие болезни. Данный вывод крайне важен, ибо для всех желательно, чтобы в Баскервиль-холле поселился наследник лорда Чарльза и продолжил начатую им благотворительную деятельность, столь трагически и нелепо прерванную. Таким образом, благодаря вполне прозаическим деталям, выявленным во время следствия, был положен конец романтическим средневековым россказням, которые при всей своей несуразности, все еще находят слушателей, и могли бы крайне осложнить жизнь будущего владельца Баскервиль-холла, либо вообще сделать ее невозможной. Известно, что ближайшим родственником сэра Чарльза является сын его младшего брата, сэр Генри Баскервиль, если, конечно, он жив. По последним слухам, полученным, правда, весьма давно, этот молодой человек жил в Америке. В настоящее время его разыскивают адвокаты, дабы уведомить о наследстве».

Сложив газету, мистер Мортимер сунул ее в карман.

– Таковы факты относительно смерти сэра Чарльза Баскервиля, мистер Холмс, – сказал он.

– Благодарю вас, – ответил Шерлок. – Я внимательно выслушал вас и полагаю, что дело, за которым вы пришли, определенно не лишено определенного интереса. Некоторые заметки по этому поводу мне доводилось читать, но я не особенно вдавался в них, поскольку был сильно занят другим делом. Ко мне за помощью обращался Ватикан, и мне пришлось неоднократно бывать там, разговаривать с Папой Римским. Значит, вы говорите, в этой газете есть все, что имеет отношение к смерти сэра Баскервиля?

– Абсолютно все, – кивнул мистер Мортимер.

– То есть только то, что посчитали нужным напечатать.

– Да.

– Тогда расскажите мне о фактах, которые не попали в печать, – Шерлок Холмс снова откинулся на спинку кресла и, соединив кончики пальцев, приготовился слушать мистера Мортимера с видом бесстрастного судии.

К моему удивлению в мистере Мортимере произошла внезапная перемена. Он нервно заерзал в кресле и заговорил, временами переходя на трагический шепот.

– Хорошо. Я расскажу вам о таких вещах, которые никогда и никому бы не доверил. Мне не хотелось знакомить с ними судью и присяжных по одной причине – неловко как-то, знаете ли, ученому и вдруг поддаваться всеобщим суевериям. Да, кстати, и по личным мотивам тоже, о них указывалось в газете. Я боялся, что наследник сэра Чарльза не останется жить в Баскервиль-холле. Поместье и без того имеет дурную репутацию. Потому-то я и решил на суде по большей части отмалчиваться, а если говорить, то лишь исключительно о вещах практических, не касающихся эмоций. С вами же я могу быть вполне откровенным. По крайней мере, я не вижу достаточных оснований что-либо скрывать от вас.

– Дело в том, что места здесь болотистые, людей живет очень мало, и все соседи, ища общения, волей-неволей тянутся друг к другу. Именно поэтому я довольно часто виделся с сэром Чарльзом. В нашей округе на много миль вы не найдете ни одного образованного человека, за исключением, конечно, мистера Франкленда из Лафтер-холла и мистера Стэплтона, натуралиста. Поначалу предметом наших встреч был почтенный возраст сэра Чарльза и сопутствующие ему болезни, но мало-помалу мы по-настоящему сдружились. Человек начитанный и от природы любознательный, он так же, как и я, интересовался наукой. Строго говоря, на этой почве мы и сошлись с ним. Сэр Чарльз привел из Южной Африки множество любопытных впечатлений, и мы нередко коротали с ним вечера, разговаривая на различных научные темы, например, о сравнительной анатомии бушменов и готтентотов.

– В последнее время мне стало совершенно очевидно, что сэр Чарльз находится на грани нервного срыва. Он слишком близко к сердцу принимал ту легенду, о которой я вам читал в самом начале. И даже более того. С некоторых пор, совершая прогулку по поместью, он начал стороной обходить болото. Вам это может показаться невероятным, мистер Холмс, но сэр Чарльз был абсолютно убежден, что над его родом тяготеет страшное проклятье. То немногое, что ему удалось выяснить о своих предках, говорило в пользу такого убеждения. Его начала преследовать навязчивая идея. Дальше – больше, он поверил в реальность существования собаки и неоднократно спрашивал меня, не доводилось ли мне во время ночных возвращений с вызова видеть нечто подозрительно-странное, или слышать собачий вой. Да, мысль о собаке не давала ему покоя.

– Помню, как за три недели до трагических событий, я приехал к нему. Был тихий вечер. Сэр Чарльз стоял перед домом, у самых дверей. Я спрыгнул с коляски, подошел к нему, но он словно не видел меня. Его полный ужаса взгляд был устремлен куда-то вдаль, через мое плечо. Я обернулся и на мгновение увидел какое-то странное существо черного цвета, размером с теленка. Вначале я, правда, подумал, что это заблудившийся теленок. Он пропал в конце аллеи так же стремительно, как и появился. Я устремился туда, но ничего не увидел. Животное исчезло, но весь этот эпизод оставил в сознании моего друга крайне тягостное впечатление. Я пробыл в Баскервиль-холле допоздна. Именно тогда сэр Чарльз и передал мне на сохранение манускрипт, – мистер Мортимер похлопал себя по карману. – Простите, что я так много времени говорю об этом эпизоде, но вскоре вы поймете, что при всей своей незначительности, он имеет огромное значение в свете последовавшей за ним трагедии. Хотя тогда, в тот вечер, все происходившее казалось мне случайным стечением обстоятельств, не стоящих внимания.

– Это я порекомендовал сэру Чарльзу съездить в Лондон. Чтение старинных химер, именно так я бы назвал все эти древние сказанья, и постоянные тягостные раздумья отрицательно сказались на его здоровье. Сердце у сэра Чарльза было неважное, да прибавьте к тому постоянное напряжение. В общем, я посчитал, что сэру Чарльзу пойдет на пользу, если он немного отвлечется от мрачной обстановки Баскервиль-холла и поживет немного в столице. “Обратно, – думал я, – он вернется совсем другим человеком”. Мистер Стэплтон, которого также немало заботило состояние здоровья сэра Баскервиля, был того же мнения. И вдруг, в самый последний момент, нате вам – катастрофа.

– В тот вечер, когда сэр Чарльз трагически погиб, его дворецкий, Берримор, обнаружив тело, послал за мной Перкинса, конюха. Тот прискакал верхом. Я в тот день засиделся допоздна, поэтому долго собираться мне не пришлось. В Баскервиль-холл я прибыл раньше, чем через час после всех событий. Соединив воедино все факты, собранные позднее следствием, я направился в тисовую аллею по следам, оставленным сэром Чарльзом. Видел я и то место у калитки, где он постоял. Но вот что меня удивило – оттуда, к дому, сэр Чарльз двигался очень странно. Отметив про себя это обстоятельство, я подошел к телу, и принялся осматривать его. Да, кстати, я видел следы только самого сэра Чарльза и Берримора. Так вот. Сэр Чарльз, лежал, уткнувшись лицом в посыпанную гравием дорожку, руки его были раскинуты, пальцы словно вцепились в землю. Я взглянул на его лицо – и оторопел. Страшная гримаса исказила его. Что в ней было больше – муки или ужаса, затрудняюсь сказать. Помню одно – я сразу и не поверил, что передо мной лежит сэр Чарльз. Во всяком случае, если б меня заставили поклясться, что это – лорд Баскервиль, я бы, вероятнее всего, воздержался. Но заверяю определенно: следов насильственной смерти на теле не имелось. И вот еще что – на следствии Берримор один раз сказал неправду. Он заявил, что вокруг тела сэра Чарльза не было никаких следов. Хотя, возможно, он их попросту не заметил. Но я их видел, свежие и ясно различимые.

– Следы? – спросил Холмс.

– Да, отпечатки.

– Женские или мужские?

Доктор Мортимер как-то странно взглянул на нас и упавшим голосом произнес.

– Можете мне поверить, мистер Холмс, я видел отпечатки… лап огромной собаки. Ужасающе огромной.

Глава 3

Неразрешимая проблема

Признаюсь, от этих слов у меня мороз пошел по коже. Голос доктора дрожал, результат того, что и сам он потрясен. Холмс, охваченный всеобщим волнением, подался вперед и устремил взгляд в мистера Мортимера. По их яркому блеску я сразу понял, что он захвачен рассказом доктора.

– Вы их, в самом деле, видели?

– Так же отчетливо, как вижу вас.

– И ничего об этом не сказали?

– А зачем?

– Но как же так получилось, что кроме вас, их никто не заметил?

– Отпечатки находились далеко от того места, где лежал сэр Чарльз, ярдах в двадцати. Никто даже и не думал что-нибудь искать там. Если б я не знал об этой легенде, я бы и сам не придал бы им значения, даже увидев их.

– Случается ли, что на болотах бегают чьи-то собаки? Пастухов, например?

– Конечно, но те собаки значительно меньше.

– Значит, по вашему мнению, вы видели следы крупной собаки?

– Просто огромной!

– Но к телу она не подходила?

– Нет.

– Какая в тот вечер стояла погода?

– Сырая, промозглая.

– Но дождя не было?

– Не было.

– А как выглядит эта аллея?

– Гравиевая дорожка шириной примерно фута в четыре с двумя рядами старых тисов высотой до двенадцати футов. Посажен плотно, ветки сплетены, порой между кустами невозможно и протиснуться.

– А между кустарниками и дорожкой растет что-нибудь?

– Трава. Занимает футов по шесть с каждой стороны дорожки.

– Насколько вас понял, в аллее есть калитка?

– Да, очень старая. Из нее можно выйти на болота.

– Других, кроме нее нет?

– Нет.

– Следовательно, войти в аллею можно только либо со стороны дома, либо со стороны болот?

– Не только. В нее можно попасть и со стороны беседки. Она находится в центре аллеи.

– Сэр Чарльз дошел до нее?

– Нет, он лежал ярдах в пятидесяти от нее.

– А теперь скажите-ка мне, доктор Мортимер, – это очень важно, – где именно вы видели следы – на траве или на дорожке?

– На дорожке. На траве следов не было.

– Со стороны калитки, ведущей на болота?

– Совершенно верно. У самого края аллеи.

– Очень интересно. Да, и вот еще что. Калитка была закрыта?

– Закрыта на висячий замок.

– Калитка высокая?

– Не меньше четырех футов.

– Значит, через нее можно перелезть?

– Ну, конечно.

– А у самой калитки вы ничьих следов не видели?

– Да нет, вроде бы.

– Поразительно! Неужели никто не догадался посмотреть там?

– Я смотрел.

– И ничего не обнаружили?

– Я, признаться, не следопыт. Похоже, что сэр Чарльз какое-то время стоял там… Минут пять или десять.

– Как вы это определили?

– По пеплу, он дважды упал с его сигары.

– Браво, доктор. Уотсон, у нас появился достойный коллега. Но я спрашивал у вас о следах.

– Я заметил только следы сэра Чарльза. Все пространство перед калиткой было истоптано ими. Нет, других следов я не видел.

Шерлок Холмс хлопнул себя по колену, жест выдававший в нем нетерпение.

– Ах, как жаль, что меня там не было! – воскликнул он. – Случай определенно любопытный. Такой научному эксперту предоставляется нечасто. А теперь эта гравиевая дорожка, из которой я бы многое узнал, размыта дождем. Не сомневаюсь, что там побывало немало ротозеев. Эх, доктор Мортимер, доктор Мортимер. Если б вы только сразу обратились ко мне… А сейчас перед нами одни только вопросы, и на все необходимо ответить.

– Я не мог сразу обратиться к вам, – оправдывался мистер Мортимер. – Иначе мне пришлось бы рассказать всем о следах собаки. Представляете, какой бы поднялся шум? А я вам уже, кажется, рассказывал, что у меня были личные мотивы умолчать о следах. Да и, кроме того…

– Кроме того, что? Отчего вы замолчали?

– Существуют области, в которых даже самые известные сыщики беспомощны.

– Вы, кажется, говорите о сверхъестественном? Вы верите в возможность проявления иных сил на дорожке?

– Ну, я так не сказал, – замялся мистер Мортимер.

– Но явно подумали.

– Видите ли, мистер Холмс, с тех пор, как случилось это несчастье, до меня начали доходить слухи о неких странных событиях, которые очень трудно отнести к естественным явлениям.

– Ну, например?

– Я выяснил, что незадолго до разыгравшейся в Баскервиль-холле трагедии несколько человек видели на болотах существо, полностью соответствующее описанию баскервильского дьявола. Свидетели в один голос заявляют, что в природе таких чудищ не встречается. Это громадное животное жуткого вида, с дикими горящими глазами. Я разговаривал с теми, кто видел его – это все люди трезвого поведения, и не из пугливого десятка. Один из них мой сосед, второй – здешний кузнец, и третий – фермер. Все они говорят то же самое: видели ужасающих размеров чудовище, о котором гласит легенда. Уверяю вас, что в округе у нас уже началась паника. Никто, кроме беспробудных пьяниц, не рискует вечерами выходить к болотам.

– И вы, человек науки, верите в предрассудки?

– Я уже не знаю, во что мне нужно верить, – тяжело вздохнул мистер Мортимер.

Холмс пожал плечами.

– Потусторонними силами я не занимаюсь, – произнес он. – Я предпочитаю ограничить сферу своей деятельности миром материальным. – Конечно, я в какой-то мере борюсь со злом, но сразиться с князем тьмы – это задача непосильная даже для меня. Так вы уверены, что видели следы?

– Абсолютно. И скажу, что собаке такого размера ничего не стоит перегрызть глотку самому сильному человеку. Нет, определенно в этом животном есть что-то дьявольское.

– Мне кажется, вы слишком увлеклись. Неужели вы и в самом деле верите, что в этом деле не обошлось без участия сверхъестественных сил? – доктор молчал. – Но тогда скажите мне, – продолжал Шерлок, – если вы заранее говорите, что расследовать дело о гибели сэра Чарльза Баскервиля бесполезно, почему в таком случае вы обратились ко мне? Почему вы желаете поручить мне это дело?

– Я не говорил о своем желании поручать вам что-нибудь.

– Но тогда чем я могу вам помочь?

– Советом. Скажите мне, что я должен говорить сэру Генри Баскервилю, который приезжает сегодня на вокзал Ватерлоо, – мистер Мортимер посмотрел на часы. – Он будет там через час с четвертью.

– Он – наследник сэра Чарльза?

– Да. Мы искали его, и нашли в Канаде. Он занимался там фермерством. По слухам сэр Генри – приятный человек, общительный, веселого нрава. Меня попросили встретить его, поскольку я – душеприказчик сэра Чарльза. И я прошу вашего совета не как врач, а как лицо доверенное.

– Больше, как я понимаю, претендентов на наследство нет?

– Нет. У сэра Чарльза было два младших брата. Роджер Баскервиль – самый младший. Средний, отец сэра Генри, умер. Роджер – паршивая овца семейства, вылитая копия своего беспутного предка Гуго, как внешне, так и внутренне. Он унаследовал худшие качества своей фамилии. В Англии он заработал себе такую скверную репутацию, что вынужден был уехать в Центральную Америку, где в тысяча восемьсот семьдесят шестом году умер от тропической лихорадки. Сэр Генри – последний из рода Баскервилей. Его-то я и обязан встретить через час и пять минут на вокзале Ватерлоо. Телеграмму о его прибытии в Саутгемптон я получил утром. Так что же вы посоветуете сказать ему, мистер Холмс?

– Ничего не рассказывайте. Просто отвезите сэра Генри в дом его предков.

– Что будет вполне естественно, не так ли? В то же время все Баскервили, прибывшие туда, умерли страной загадочной смертью. Думаю, что если бы в тот печальный вечер сэру Чарльзу удалось перед смертью поговорить со мной, он бы запретил мне привозить в столь мрачное место, как Баскервиль-холл, последнего отпрыска древнего рода и наследника огромного состояния. И, тем не менее, было бы неумным отрицать, что благосостояние всего нашего бедного и заброшенного округа зависит от того, поселится или не поселится сэр Генри в поместье. Все то доброе, что сделал для нас сэр Чарльз, рухнет без поддержки сэра Генри. Вы знаете, я места себе не нахожу. Что делать? С одной стороны – мой личный интерес и интерес остальных жителей, с другой… Вот за этим я и пришел к вам, мистер Холмс. Подскажите, как мне лучше поступить?

Несколько минут Шерлок изучающе смотрел на мистера Мортимера.

– Расскажите ему в двух словах обо всем, – сказал он. – Поведайте сэру Генри о своих наблюдениях. Ведь насколько я вас понял, вы считаете Дартмур действующим филиалом агентской конторы “Дьявол и Ко”, что делает проживание Баскервилей небезопасным?

– По крайней мере, у меня есть основания так считать.

– Значит, я не ошибся. Но только если ваша теория о вмешательстве потусторонних сил верна, то ничего не мешает им настичь молодого лорда и в Лондоне. Согласитесь, дьявол с географически ограниченной сферой действия – это просто нонсенс. Лично мне такое представить трудновато.

– Вольно же вам шутить, мистер Холмс. Хотел бы я посмотреть на вас, доведись вам пережить то же самое, что и мне. Значит, по-вашему, совершенно безразлично, где молодой человек остановится – в Лондоне ли, в Дартмуре. Так я вас понимаю? Ну, ладно. Поезд приходит через пятьдесят минут. Что бы вы мне порекомендовали сделать?

– Я бы порекомендовал вам, сэр, взять кэб и, прихватив с собой того спаниеля, что скребется сейчас под дверью, отправляться на вокзал встречать сэра Генри Баскервиля.

– А потом?

– А потом запастись терпением и ждать, пока у меня созреет план последующих действий. И я бы посоветовал ничего не говорить ему.

– И сколько вам нужно на раздумья?

– Двадцать четыре часа. Буду весьма вам признателен, доктор Мортимер, если вы завтра заглянете ко мне часиков в десять. Будет лучше, если вы приведете с собой сэра Генри – мне необходимо с ним познакомиться.

– Хорошо, мистер Холмс, – нацарапав дату встречи на манжете рукава, он поспешно удалился, все так же рассеянно оглядываясь по сторонам.

Холмс окрикнул его на лестничной площадке:

– Один вопрос, доктор Мортимер. Вы сказали, это приведение видели на болотах и раньше?

– Да, кое-кто рассказывал, что видели. Их трое.

– А после смерти сера Чарльза Баскервиля?

– Может и, да, только я об этом не слышал.

– Спасибо. Всего хорошего.

Холмс вернулся на свое место с явно самодовольным видом, означавшим, что наконец-то он нашел себе занятие по плечу.

– Уходите, Уотсон?

– Ну, пока я вам не нужен.

– Нет, мой друг, я обращаюсь к вам тогда, когда необходимо действовать. Знаете, я пришел к выводу, что это невероятно увлекательное расследование. Да, кстати, будете проходить мимо Бредли, попросите его прислать фунт крепкого табаку. Заранее спасибо. Мне хотелось бы до вечера побыть одному. А после я с удовольствием обменяюсь с вами впечатлениями по поводу этой любопытной истории.

Я хорошо знал, что в периоды размышлений моему другу просто необходимы покой и уединение. Оставшись один, он тщательно взвешивает все до мельчайших деталей, строит всевозможные теории и, сравнивая их, решает, какие факты являются основными в этом расследовании. Поэтому я, проведя весь день в клубе, только под вечер вернулся на Бейкер-стрит.

Открыв дверь, я не поверил своим глазам. Сначала я подумал, что у нас в квартире пожар. Но постепенно сквозь плотную дымовую завесу я различил стоящую на столе тускло мерцающую лампу. Но как только мне в нос ударил крепкий запах дешевого табака, я понял, что мои опасения напрасны. Сквозь туман проступали неясные очертания фигуры Холмса, свернувшегося в кресле со старой глиняной трубкой во рту. Вокруг него в беспорядке лежали какое-то рулоны бумаги. У меня запершило в горле, и я закашлял.

– Простудились, Уотсон? – спросил он.

– Нет, это все ваша отрава.

– Может, вы и правы, здесь немного накурено…

– И это вы называете немного?! Да здесь просто дышать нечем!

– Ну, так откройте окно! Полагаю, вы весь день провели в клубе?

– Холмс, дорогой мой!

– Что, разве, я не прав?!

– Прав, но как, скажите,…

Глядя на мое смущенное лицо, он рассмеялся, и произнес:

– Ваше простодушие восхитительно! Если б вы знали, какое удовольствие мне доставляет проверять на вас свои скромные возможности! Джентльмен выходит их дому в мерзкую, дождливую погоду, а вечером возвращается без единого пятнышка, в начищенных ботинках. Следовательно, весь день он провел в помещении. Близких друзей у него нет. Где он был? Ответ очевиден.

– Да, действительно, все очень просто.

– Мир полон подобных очевидностей, однако их никто не замечает. Где, вы думаете, я был весь день?

– Весь день просидели в кресле.

– А вот и нет. Я уже успел побывать в Девоншире.

– Мысленно?

– Ну, разумеется. А тем временем мое тело, оставаясь в этом кресле, успело выпить два больших кофейника и выкурить невероятное количество табаку. Поле того, как вы ушли, мне принесли от Стемфорда карту болот, и мой дух летал над ними. Полагаю, теперь я достаточно подробно изучил эту местность.

– Карта большого масштаба?

– Даже очень большого, – он развернул одну секцию карты и положил к себе на колени. – Вот, посмотрите, это тот самый район, который нас с вами интересует. В центре – Баскервиль-холл.

– Который окружен лесом?

– Совершенно верно. Полагаю, что Тисовая аллея, не обозначенная на карте, проходит вот здесь справа, параллельно краю болот. Та небольшая группка построек, наверное, и есть деревушка Гримпен, в которой находится штаб-квартира нашего друга, доктора Мортимера. В радиусе пяти миль, заметьте, практически не встречаются жилые постройки. Вот здесь, наверное, Лафтер-холл, о котором нам рассказывал доктор. Тот дом, скорее всего, принадлежит натуралисту Стэплтону, если я правильно запомнил его имя. Вот это две фермы – “Каменные столбы” и “Гнилое болото”. В четырнадцати милях находится принстонская тюрьма. Между этими разрозненными строениями и со всех сторон лежат унылые, лишенные признаков жизни болота. Вот вы и познакомились с местностью, на которой разыгралась трагедия. Возможно, с нашей помощью, ей предстоит повториться.

– Невеселенькое местечко.

– Да, окружающая обстановка вполне соответствует случившемуся. Уж если дьявол всерьез решил вмешаться в судьбы людей, значит…

– Вы тоже склоняетесь к тому, что это дело рук нечистой силы?

– А почему пособники дьявола не могут быть из плоти и крови? Но сначала нам необходимо решить основные вопросы. Первый: было ли здесь вообще совершено преступление? И второй – если было, то каким образом? Если согласиться с предположением доктора Мортимера, и мы имеем дело с потусторонними силами, нам нет смысла продолжать расследование. Но прежде чем останавливаться на этой гипотезе, мы должны исчерпать все остальные предположения. Думаю, Уотсон, нам пора закрыть окно. Мне кажется, насыщенная табачным дымом атмосфера улучшает деятельность мозговых клеток. Конечно, я не дошел до того, чтобы на время размышлений запираться в ящик, но именно этот вывод напрашивается из моих размышлений. Вы уже успели поразмышлять об этом деле?

– Оно весь день не идет у меня из головы.

– И к каким выводам вы пришли?

– Крайне запутанное дело.

– Да, история довольно оригинальная, особенно поражают меня некоторые детали. Возьмем, к примеру, изменившийся характер следов. Что вы о них думаете?

– Мортимер думает, что по этой части аллеи сэр Чарльз шел на цыпочках.

– Он только повторил слова какого-то идиота, произнесенные во время дознания. Он не шел на цыпочках по алее.

– Тогда как вы объясните эти следы?

– Он бежал, Уотсон, он не просто бежал, а летел со всех ног. Бежал до тех пор, пока его сердце не выдержало, и он рухнул ничком на дорожку.

– Что же могло его так испугать?

– В этом – то и заключается весь фокус. Но факт очевиден – сэр Чарльз увидел нечто, напугавшее его до такой степени, что он, потеряв рассудок, бросился бежать, сломя голову.

– Почему вы так решили?

– Сейчас вы поймете, что мои предположения небезосновательны. Я предполагаю, что нечто, ставшее причиной его страха, двигалось с болот. Но только человек, обезумевший от страха, станет убегать от дома, вместо того, чтобы, наоборот, бежать к нему. Цыган показал на следствии, что он слышал, как сэр Чарльз звал на помощь. Но тогда почему он бежал от дома, в котором скорее обрел бы эту помощь? И вот еще что меня смущает: вспомните, он, стоя в тот вечер у калитки, кого-то ждал, но почему встреча была назначена в тисовой аллее, а не в доме?

– Вы и вправду думаете, что он кого-то ждал?

– Сэр Чарльз был уже старым и больным человеком. И он в такую сырую и промозглую погоду все же отправляется на прогулку. Он стоял у калитки пять, а то и десять минут, как утверждает доктор Мортимер, определивший это по сигарному пеплу. Между прочим, Уотсон, этому доктору не откажешь в наблюдательности.

– Но сэр Чарльз совершал такие прогулки ежедневно.

– И каждый вечер подолгу стоял у калитки? Ни за что не поверю. Наоборот, он всегда старался держаться подальше от торфяных болот. Но в этот вечер он определенно кого-то ждал. И эта встреча должна была как раз состояться накануне его отъезда в Лондон. Видите, Уотсон, как все прекрасно сходится! Я думаю, нам лучше на сегодня закончить наши умственные упражнения. Прошу вас, подайте мне мою скрипку, и давайте ненадолго отложим рассуждения об этом деле в надежде, что завтрашний визит сэра Генри и доктора Мортимера даст нам почву для новых размышлений.

Глава 4

Сэр Генри Баскервиль

Мы рано закончили завтракать, и Холмс, облачившись в просторный домашний халат, стал дожидаться посетителей. Они оказались на удивление пунктуальными. Едва часы пробили девять, как на пороге появился доктор Мортимер в сопровождении молодого баронета. Сэр Генри Баскервиль был невысокого роста, коренастым, но очень подвижным брюнетом с волевым и решительным лицом. Карие глаза смотрели на нас смело и немного заносчиво. На нем был кирпичного цвета твидовый костюм. Судя по его обветренному лицу, он не привык сидеть дома без дела и много времени проводил на свежем воздухе, а его уверенная осанка и манера держаться выдавали в нем истинного джентльмена.

– Позвольте вам представить – сэр Генри Баскервиль, – произнес доктор Мортимер.

– Рад нашему знакомству. Знаете, до чего все странно получается, – сказал баронет. – Если доктор Мортимер не привел бы меня сегодня к вам, я пришел бы сам. Этим утром со мной произошло нечто такое, чего я толком и понять не могу. А вы, кажется, неплохо отгадываете все эти загадки, так что я рано или поздно все равно обратился бы к вам.

– Прошу вас, садитесь, сэр Генри. Полагаю, по приезде в Лондон с вами произошло нечто не совсем необычное?

– Думаю, ничего особенного. Наверное, надо мной кто-то подшутил. Сегодня утром я получил не совсем обычное послание.

Мы дружно склонились над конвертом, который сэр Генри выложил на стол. Конверт был самый обычный, из дешевой, серой бумаги. На нем грубым почерком был написан адрес: “Сэру Генри Баскервилю, отель “Нортумберленд”. В углу стоял штамп почтового отделения Черринг-кросс. Письмо было датировано вчерашним вечером.

– Кто-нибудь знал о том, что вы остановились в этой гостинице? – спросил Холмс, бросив на баронета острый, проницательный взглядом.

– Об этом никто не мог знать. Я не выбирал гостиницу заранее. Мы решили остановиться там только после того, как доктор Мортимер встретил меня на вокзале.

– А вы, доктор Мортимер, где вы остановились до приезда сэра Генри? В этой же гостинице?

– Нет, до этого я жил у своих друзей, – ответил доктор. – Мы особо не думали над тем, где остановиться. И выбор совершенно случайно пал на отель “Нортумберленд”.

– Хм! Следовательно, кто-то весьма пристально наблюдает за вашими перемещениями.

Холмс вынул из конверта сложенный вчетверо небольшой листок бумаги и аккуратно расправил его на столе. Сэр Генри оказался абсолютно прав: это было не совсем обычное письмо. Его содержание было наполовину составлено вырезанными из газеты слов, коряво наклееных на листке бумаги. Холмс прочел: “Если вам дорога ваша жизнь и рассудок, держитесь подальше от торфяных болот”. Последние два слова были написаны от руки.

– Может, вы сумеете объяснить, мистер Холмс, – произнес сэр Генри Баскервиль, – что все это значит, и кто сует свой нос в мои дела?

– А вы, доктор Мортимер, что об этом думаете? Во всяком случае, в этом письме нет ничего сверхъестественного. Оно вполне реально.

– Нет, но вполне вероятно, что его отправил тот, кто считает, что в этой истории замешаны нечистые силы.

– В какой истории? – резко спросил сэр Генри. – Мне кажется, джентльмены, что вы гораздо лучше осведомлены о моих собственных делах, нежели я сам.

– Не волнуйтесь, сэр Генри, выйдя из этой комнаты, вы не будете испытывать недостатка в информации. Уж это я могу вам обещать, – произнес в ответ Холмс. – А теперь лучше давайте займемся этим письмом, составленным и опущенным в ящик вчера вечером. Уотсон, у вас есть вчерашняя “Таймс”?

– Вон там, в углу.

– Могу я вас побеспокоить – подайте, пожалуйста, ту страницу, на которой помещены передовые статьи. – Холмс быстро пробежал глазами по странице. – “Свободная торговля” – прекрасная статья. Разрешите мне прочесть выдержку из этой статьи? «Если кто-нибудь будет стараться внушить вам, что та отрасль промышленности, в которой вы заинтересованы, находится под защитой покровительственных тарифов, держитесь подальше от таких людей, ибо рассудок должен вам подсказать, что подобная система подорвет благосостояние нашей страны, существенно сократит количество импортируемых товаров и, в конечном результате, сделает невыносимой жизнь на этих островах». Ну, как, Уотсон, – весело воскликнул Холмс, довольно потирая руки. – Блестящая мысль, не правда ли?

Доктор Мортимер посмотрел на Холмса, словно на тяжело больного пациента. В его взгляде сквозило неприкрытое профессиональное любопытство. Сэр Генри вопросительно взглянул на меня своими карими глазами и произнес:

– Я не совсем разбираюсь в политической экономике, но, мне кажется, мы отклонились от темы.

– Напротив, – возразил Холмс. – Я думаю, мы как раз у цели. Хотя вы, Уотсон, прекрасно знакомы с моими методами работы, кажется, и вы не совсем поняли, что я имею в виду.

– Я как-то не вполне улавливаю вашу мысль.

– Ну, конечно, сейчас я вам объясню, каким образом связана эта газетная статья и полученное сэром Генри письмо. Слова, использованные в письме, вырезаны из этой самой передовицы. “Если”, “вам”, “ваша”, “жизнь”, “рассудок”, “дороги”, “держитесь подальше”, “от”. Теперь вам, надеюсь, понятно?

– Черт возьми, похоже, вы абсолютно правы! Превосходная догадка! – воскликнул сэр Генри.

– Обратите внимание – слова “держитесь подальше” и “от” вырезаны подряд.

– Верно!

– Ну, мистер Холмс, это просто фантастика! Я даже не могу представить себе ничего подобного! – произнес восторженно доктор Мортимер, в изумлении уставившись на моего друга. – Ну, хорошо, я могу понять, как вы догадались о том, что эти слова вырезаны из газеты. Но то, что вы безошибочно определили название этой газеты и статью, из которой вырезали буквы – это уже выше моего понимания! Как вам это удалось?

– Полагаю, доктор, вы в состоянии отличить череп негра о черепа эскимоса?

– Естественно.

– Позвольте узнать, каким образом?

– Ну, как же, это мой конек! Потому что это моя специальность и хобби. К тому же, отличия их просто очевидны. К тому же, надбровные дуги, лицевой угол, строение челюсти и многое другое…

– А у меня тоже есть свой конек. На мой взгляд, разница между боргесом на шпонах, на котором набираются передовицы “Таймс”, и слепым шрифтом дешевеньких вечерних листовок не менее очевидна, чем для вас – между черепом негра и эскимоса. Знание различных шрифтов является одним из элементарных требований к детективу. Признаюсь, в молодости я по неопытности спутал “Лидский Меркурий” с “Утренними известиями”. Но у передовиц “Таймс” настолько характерный шрифт, что перепутать его каким-либо другим практически невозможно. Если письмо было отправлено вчера, следовательно, мы, скорее всего, обнаружим необходимые слова во вчерашнем выпуске газеты.

– Если я, верно понял вашу мысль, некто составил это послание, вырезав слова из газеты ножницами, – произнес сэр Генри.

– Точнее, маникюрными ножницами, – поправил Холмс. – Заметьте, у ножниц были очень короткие концы. Составителю письма пришлось сделать два надреза, чтобы вырезать “держитесь подальше от”.

– Верно. И затем этот человек приклеил вырезанные слова и приклеил их…

– Гуммиарабиком, – подсказал Холмс.

– …гуммиарабиком на бумагу. Тогда почему слова “торфяных болот” написаны от руки?

– Да потому что этих слов не нашлось в статье. Другие слова довольно распространенные, их можно обнаружить практически в любой статье. А вот “торфяные болота” не так уж и часто встречаются. Обратите внимание – адрес гостиницы так же написан от руки. Да, метод далеко не нов. Но, как бы то ни было, “Тайсм” читают только лица с высшим образованием. Скорее всего, некий хорошо образованный человек захотел сойти за полуграмотного. Он попытался скрыть от вас свой почерк, который, по всей видимости, вам довольно хорошо знаком. Теперь, обратите внимание: слова приклеены не совсем ровно – одни выше, другие ниже. Вот, посмотрите, как вылезло слово “жизнь”. Это может свидетельствовать только о двух вещах: либо составитель письма довольно неаккуратный человек, любо он очень спешил и волновался. Я больше склоняюсь ко второму мнению, поскольку вряд ли в таком серьезном деле человек проявил бы небрежность. Если он действительно торопился, то интересно знать, почему? Ведь письмо отправлено вчера и неминуемо прибыло бы в гостиницу раньше сэра Генри. Возможно, наш автор опасался помехи, но с чьей стороны?

– Похоже, мы вступили в область догадок, – заметил доктор Мортимер.

– Совершенно верно, в область, где мы, взвесив все возможности, выберем из них наиболее вероятную. Таков научный способ использования фантазии, но для его использования необходим исходный фактический материал. Можете называть это предположениями, догадками, – как угодно, но могу сказать совершенно точно – адрес написан прямо в гостинице.

– Позвольте, каким же образом вы узнали об этом?

– Присмотритесь повнимательнее – и чернила, и ручка доставили немало хлопот нашему неизвестному сочинителю. Перо от ручки брызнуло дважды в одном слове. Для того чтобы написать такой короткий адрес, автору пришлось трижды макать его в чернильницу – значит, чернила в ней были на исходе. Это редкое исключение, если у кого-либо дома письменные принадлежности находятся в таком плачевном состоянии. А чтобы и перо, и чернильница одновременно отказываются служить – это почти невероятно. Вам прекрасно известно, что в гостиницах других ручек и чернильниц не бывает. Могу заверить вас без колебаний, что если бы у нас хватило терпения обследовать корзины для бумаг во всех гостиницах, расположенных поблизости от Черринг-кросса, и обнаружить там остатки истерзанной передовицы “Таймс”, то мы смогли бы разыскать и автора этого письма. Погодите! Погодите! А это еще что?! – Холмс принялся тщательно рассматривать листок с наклеенными буквами, то дальше, то ближе поднося его к глазам.

– Ну что?

– Да нет, ничего, – ответил Холмс, кидая листок обратно на стол. – Обычный листок бумаги размером в полстраницы. Полагаю, мы выжали из этого письма все, что можно. А теперь, сэр Генри, расскажите, не случалось ли с вами за время пребывания в Лондоне чего-нибудь необычного?

– Нет, мистер Холмс, ничего.

– Вы не заметили, за вами никто не следил?

– Да, я как будто попал на страницы дешевого бульварного романа, – произнес сэр Генри. – С чего вы вдруг решили, что за мной непременно кто-нибудь должен следить?

– К этому мы еще вернемся. А пока подумайте, может, у вас есть еще о чем нам рассказать?

– Даже не знаю, что может заинтересовать вас.

– Все, что выходит за рамки рядовых жизненных случаев.

Улыбнувшись, сэр Генри произнес:

– К сожалению, я плохо знаком с укладом жизни в Англии, ведь большую часть своей жизни я провел в Америке и Канаде. Но, думаю, потеря одного ботинка – не совсем обычное событие даже в Англии.

– Вы хотите сказать, что потеряли один ботинок?

– Господи, о чем вы говорите! – с жаром воскликнул доктор Мортимер. – О каком-то ботинке! Проснувшись утром, вы обнаружили, что один ваш ботинок исчез – вот и все. Давайте не будем забивать мистеру Холмсу голову подобными мелочами!

– Но мистер Холмс как раз спрашивал меня о каких-нибудь не совсем обычных происшествиях.

– Естественно, – ответит мой друг. – Каким бы глупым на первый взгляд не казалось это происшествие. Так, говорите, вы потеряли один ботинок?

– Скорее всего, его куда-нибудь затолкали. Прошлой ночью я поставил оба ботинка за дверь, а утром там уже стоял только один. От коридорного, который их накануне почистил, мне так и не удалось ничего добиться. Хуже всего то, что я купил эту пару недавно на Стренде, и так и не успел их ни разу надеть.

– Отдали чистить новые ботинки? Но зачем?

– Они были светло-коричневого цвета, и я попросил их почистить темной ваксой.

– Насколько я понял, по приезде в Лондон вы сразу же отправились покупать ботинки?

– Да нет, я просто ходил по магазинам, а доктор Мортимер любезно составил мне кампанию. Видите ли, я так рассудил: раз уж я теперь владелец большого поместья, значит, и выглядеть должен под стать. А, живя на Западе, я не особо уделял внимание своему гардеробу. Среди прочих купленных мною в тот день вещей были и эти ботинки – я заплатил за них шесть долларов, и даже ни разу не одел.

– Довольно бессмысленная кража, – заметил Холмс. – В этом вопросе я абсолютно согласен с доктором Мортимером – ваш ботинок просто куда-то засунули и вскоре он непременно найдется.

– А теперь, джентльмены, я думаю, пришло время выполнить свое обещание, – решительно произнес баронет. – Хватит рассуждать о том, чего я толком не знаю. Пора бы вам и объяснить, к чему ведутся все эти разговоры.

– Ваше желание мне вполне понятно, – ответил Холмс. – Доктор Мортимер, я думаю, вам следует самому рассказать серу Генри об этой истории. Причем точно так же, как вы вчера рассказали ее нам.

Просьба Холмса оживляюще подействовала на нашего ученого друга. Заметно приободрившись, он извлек из кармана рукопись и газету и слово в слово повторил свой рассказ. Сер Генри Баскервиль слушал с большим вниманием, иногда прерывая доктора удивленными возгласами.

– Да, ну и наследство мне досталось! В придачу к поместью – какой-то мифический мститель, – произнес баронет, когда закончился длинный рассказ. – Когда я был еще мальчишкой, мне нередко доводилось слышать эти семейные байки про собаку, живущую на болотах. В нашей семье очень любили рассказывать эту историю, но я в нее не очень-то верил. Что касается смерти дяди, то сейчас у меня в голове такая путаница, что я ничего не понимаю. Да вы и сами, как я думаю, не знаете, к кому обращаться за помощью – к полиции или к священнику.

– Да, вы правы.

– А теперь еще и это письмо, отправленное мне в отель. Думаю, оно тоже каким-то образом связно со всеми происходящими событиями.

– Похоже, кто-то знает о происходящем на торфяных болотах гораздо больше, чем мы. Вероятно, этот кто-то решил стать вашим ангелом-хранителем, а это письмо – сигнал об опасности.

– Или же кто-то не хочет, чтобы я жил в Баскервиль-холле.

– Вполне возможно. А вам, доктор Мортимер, я очень благодарен за то, что вы подсунули мне эту занимательную задачу. Ну, теперь вопрос по существу: сэр Генри, стоит ли вам ехать в Баскервиль-Холл?

– С чего это вы взяли, что мне не стоит туда ехать?

– Кажется, пребывание там довольно небезопасно.

– Но от кого она исходит – от семейного пугала или же от реального человека?

– Именно это нам и предстоит выяснить.

– Как бы там ни было, мой ответ таков: ни людские козни, ни происки самого дьявола не способны будут помешать моим планам. Считайте – это мое последнее слово, – его брови слились в одну густую черту, а смуглое лицо побагровело. Да, видимо, бешеный темперамент, присущий всем представителям рода Баскервилей, не стал исключением для его последнего отпрыска. Немного остыв, сэр Генри продолжил: – Вы знаете, что я еще не успел до конца осмыслить то, что узнал от вас. Не так-то легко все переварить и сразу принять решение. Мне хотелось бы часик посидеть и все хорошенько обдумать. Так, сейчас половина одиннадцатого… Теперь я хотел бы вернуться в гостиницу. Но, я думаю, мистер Холмс, что вы и доктор Уотсон не откажетесь с нами пообедать? Приходите к двум часам. Думаю, к тому времени я что-нибудь решу.

– Вы согласны, Уотсон?

– Не откажусь.

– В таком случае, ждите нас ровно в два. Может, вам вызвать кэб?

– Нет, не надо. Меня настолько взволновали все эти события, что думаю, мне лучше прогуляться

– Если не возражаете, я тоже пройдусь вместе с вами, – произнес доктор Мортимер.

– Увидимся в два! До свидания! Всего доброго!

Мы услышали, как шаги наших гостей застучали по ступенькам, и хлопнула парадная дверь. В ту же секунду Холмс очнулся от своего полусонного состояния и принялся метаться по комнате.

– Одевайтесь, Уотсон! Нельзя терять ни секунды! – выскочив из гостиной и на ходу снимая халат, Холмс через несколько минут вернулся уже в сюртуке. Мы бегом кинулись вниз по ступенькам, а затем – на улицу. Доктор Мортимер и сэр Генри Баскервиль еще находились в поле нашей видимости – они не спеша шли по Оксфорд-стрит.

– Может, догнать их?

– Даже и не думайте, мой дорогой Уотсон. Мне будет вполне достаточно, если вы позволите мне прогуляться с вами. Взгляните, какая сегодня на улице изумительная погода. Как нельзя больше располагает к прогулкам. Вон, впереди наши друзья – давайте последуем их примеру и тоже прогуляемся.

Холмс шел довольно быстро, пока расстояние между нами и парочкой наших посетителей не сократилось наполовину. Так, на расстоянии ста ярдов, мы прошли за ними по Оксфорд-стрит и дальше по Риджент-стрит. Один раз наши друзья остановились у витрины какого-то магазина. Мы тоже остановились. Через минуту Холмс удовлетворенно воскликнул. Тут я увидел, что он краем глаза куда-то смотрит. Проследив за взглядом моего друга, я увидел, что параллельно нам на другой стороне улицы остановился кэб. Тут сидящий в нем мужчина увидел, что мы его заметили, кэб тронулся и медленно поехал по улице.

– Уотсон, вон тот самый человек, который нам нужен! Быстрее! Раз мы пока не можем его поймать, давайте хотя бы хорошенько его рассмотрим.

В тот же момент мимо нас промелькнуло лицо с густой, темной бородой и на секунду в нас впились проницательные, острые, словно буравчики, глаза. Внезапно верхнее окошечко кэба приоткрылось, сидящий в нем что-то крикнул кучеру, кэб рванул и с безумной скоростью понесся по Риджент-стрит. Холмс нетерпеливо оглядывался по сторонам, но, как назло, на улице не оказалось ни одного свободного кэба. Тогда он в погоне за быстро исчезающей у нас на глазах целью кинулся в самую гущу оживленного потока экипажей. Но ситуация явно складывалась не в пользу моего друга, и вскоре кэб скрылся из виду.

– Черт побери! – задыхаясь, выговорил Холмс, вынырнув из скопища экипажей. В его голосе звучало сожаление. – Вот незадача! Да я и сам во всем виноват. Настоятельно прошу вас, Уотсон, внесите сегодняшний промах вместе с перечнем моих успехов в свои биографические записи.

– Кто этот человек?

– Понятия не имею.

– Он за кем-нибудь следил?

– Скорее всего, этот человек неотступно следует за сэром Генри Баскервилем по всему городу. Но каким образом ему удалось так быстро узнать, в какой именно гостинице решил остановиться сэр Генри? Я рассудил так – если он следил за ним в первый день, значит, он будет следить за ним и во второй. Вы, наверное, заметили, что пока доктор Мортимер зачитывал нам свою древнюю легенду, я дважды подходил к окну?

– Прекрасно помню.

– Я ожидал увидеть тех субъектов, которые с напускным равнодушием слоняются под окнами. Но никого подозрительного не обнаружил. Мы имеем дело с умным и расчетливым противником, Уотсон. Дело принимать довольно серьезный оборот. И хотя мне еще не ясно, какие здесь действуют силы – добрые или злые, я вполне реально себе представляю, на что они способны. Когда наши друзья ушли, я немедленно бросился вслед за ними в надежде увидеть их незримого соглядатая. Да, а он хитер, наш бородатый шпион. Он не понадеялся на свои ноги и решил вести наблюдение из кэба. К тому же, кэб, как он рассудил, дает ему очевидное преимущество – при необходимости он может осторожно красться за своей дичью, но в любой момент он способен броситься за ней в погоню. Наблюдая за сэром Генри из окошка кэба, он стопроцентно уверен, что никогда не потеряет баронета из виду.

– Наверняка, он подкупил кэбмена.

– Иначе и быть не может.

– Вот уж поистине не повезло: мы даже и номер кэба не запомнили.

– Неужели, Уотсон, после сегодняшнего небольшого промаха вы обо мне такого невысокого мнения? Номер кэба – две тысячи семьсот четыре. Но это нам пока ничего не дает.

– Да, вы уже попытались добиться более ценной информации. И что из этого вышло? К сожалению, ничего.

– Могу объяснить вам, в чем причина. Пытаясь найти свободный кэб, я развил слишком бурную деятельность – все время оглядывался по сторонам, и метался по улице. Я хотел поехать за этим шпионом, или, еще лучше, отправится сразу к отелю “Нортумберленд” и спокойно подождать его там. Я рассудил так: как только наш бородатый незнакомец доехал бы за сэром Генри до гостиницы, у нас появилась бы великолепная возможность поиграть с ним в кошки-мышки и выяснить, где он сам остановился. Но сие не вполне благоразумное рвение сыграло со мной злу шутку – я сам себя выдал, что было на руку сидящему в кэбе. Он, быстро сообразив, что к чему, дал знак кучеру, и кэб рванул с места.

Мы шли, не торопясь, медленным, прогулочным шагом по Риджент-стрит и беседовали. Доктор Мортимер и сер Генри были далеко впереди, и вскоре мы их уже не видели.

– Теперь уже нам бессмысленно продолжать наблюдать за ними, – произнес Холмс. – Мы неосторожно спугнули тень. И сегодня она больше не появится. Надо посмотреть, какие козыри у нас на руках, и смело бить ими. Вы запомнили лицо того, что сидел в кэбе?

– Я успел заметить только густую бороду.

– То же самое – и я, из чего можно смело сделать вывод, что его борода фальшивая. Если человек пускается в столь опасное путешествие, и если он по-настоящему умен, то он обязательно попытается скрыть свою истинную внешность. Давайте зайдем сюда, Уотсон, – с этими словами Холмс вошел в одну из рассыльных контор. Хозяин встретил его необычайно радушно.

– Ах, Вилсон, Вилсон! Вижу, вы никак не забудете ту пустяковую услугу, которую мне посчастливилось вам оказать.

– Да разве я могу забыть, сэр?! Вы спасли мое имя, а, может, даже и мою жизнь.

– Вы преувеличиваете, мой дорогой друг. Помнится, у вас одно время служил парнишка по имени Картрайт. Он еще помог мне в расследовании вашего дела. Мне он показался довольно способным.

– Он и сейчас служит у меня, мистер Холмс.

– Не могли бы вы позвать его? Заранее благодарен. И еще, разменяйте мне, пожалуйста, пять фунтов.

Тут в комнату вошел парень лет четырнадцати, с живым, умным лицом. Он стоял и с благоговейным трепетом смотрел на великого сыщика.

– Будьте любезны, подайте мне гостиничный справочник. Благодарю. Так вот, здесь даны названия двадцати трех гостиниц. Все они расположены недалеко от Черринг-Кросса. Видите, Картрайт?

– Да, сэр.

– Вы должны зайти в каждую из них.

– Да, сэр.

– В каждой гостинице вы дадите швейцару шиллинг – держите, здесь ровно двадцать три шиллинга.

– Понятно, сэр.

– И скажите, что хотели бы просмотреть бумаги, которые вчера вынули из мусорной корзины. Объясните, что вчера очень важная телеграмма была доставлена по неверному адресу, и вам необходимо ее срочно найти. Понятно?

– Да, сэр.

– Но на самом деле вы будете искать страницу “Таймс”, изрезанную ножницами. Вот вам газета, а страницу будете искать вот эту. Сможете отличить ее от других?

– Конечно, сэр.

– Швейцары, конечно, будут отсылать вас к коридорным – вы и им дадите шиллинг. Вот вам еще двадцать три шиллинга. В двадцати случаях из двадцати трех, мусор, возможно, уже будет сожжен или выброшен. Но в остальных трех вам обязательно покажут огромную гору бумаг, в которой вы и будете искать нужную страницу. Могут сложиться различные обстоятельства, препятствующие вашим поискам. Вот вам еще десять шиллингов на крайний случай. Ближе к вечеру телеграфируйте мне на Бейкер-стрит, как у вас дела. А нам, Уотсон, остается лишь установить личность кэбмена под номером две тысячи семьсот четыре. Дабы скоротать время до обеда, давайте отправимся в картинную галерею на Бонд-стрит и насладимся искусством.

Глава 5

Три разорванные нити

Шерлок Холмс обладал удивительной способностью мгновенно переключаться, переходить от одного занятия к другому. Последующие два часа он, казалось, совершенно забыл о расследовании и полностью растворился в изучении картин современных бельгийских художников. Он говорил только об искусстве. Выйдя из галереи, он продолжал делиться со мной свежеиспеченными идеями, и так, ведя непринужденную беседу, мы обнаружили, что уже подошли к отелю “Нортумберленд”.

– Сэр Генри Баскервиль ожидает вас наверху, – сообщил клерк, сидящий за столиком регистратора.

– Вы позволите мне взглянуть на ваш регистрационный журнал? – спросил Холмс.

– Конечно.

В книге после имени сэра Генри значились еще две записи. Одним из постояльцев оказался Теофилус Джонсон с семьей из Ньюкасла, а другим – миссис Олдмор с горничной из Хай-Лоджа, Элтон.

– Возможно, этот Джонсон – мой старый знакомый, – обратился Холмс к портье. – Ваш постоялец, случайно, не седой адвокат? Он ходит с тростью?

– Нет, сэр, мистер Джонсон – владелец угольных шахт, весьма подвижный джентльмен примерно вашего возраста.

– Вы не ошиблись?

– Нет, сэр, он уже много лет останавливается в нашем отеле. И весь наш персонал его прекрасно знает.

– Миссис Олдмор… Постойте-ка, мне это имя кажется знакомым. Понимаете, так часто бывает – ищешь одного знакомого, а находишь другого.

– Эта женщина – инвалид, сэр, – произнес регистратор. – Муж её когда-то был мэром Глостера. Приезжая в город, она всегда останавливается у нас.

– Спасибо. Боюсь, я ошибся. Это не моя знакомая… По ходу этих вопросов мы установили один весьма важный факт, Уотсон, – понижая голос, произнес Холмс, когда мы поднимались по ступенькам гостиницы. – Теперь нам доподлинно известно, что люди, которые следят за сэром Генри, остановились не здесь. Значит, пристально наблюдая за каждым его шагом, – а в этом мы уже убедились, – они так же старательно избегают попасться ему на глаза. Полагаю, это означает только одно…

– И что же?

– Это означает… Привет, мой друг, что случилось?

Мы вышли на верхнюю площадку и столкнулись там с сэром Генри. Он выскочил на лестницу разъяренный, с покрасневшим от гнева лицом. В руке он держал старый, пыльный ботинок. От ярости молодой лорд не мог вымолвить ни слова, а когда обрел дар речи, то сразу же заговорил с сильным американским акцентом, которого мы утром у него не заметили.

– Они, что, в этом отеле, за дурачка меня принимают? – кричал он. – Если они не найдут мой второй башмак, я устрою тут такой скандал! Я сам люблю пошутить, мистер Холмс, но на этот раз здешние юмористы немного переборщили.

– Вы все еще заняты поисками своего второго ботинка?

– Да, сэр, и надеюсь вскоре найти его.

– Но, насколько я помню, тот ботинок был коричневого цвета.

– Да, вы правы. Но сегодня – точно такая же история с черным.

– То есть как это?

– А вот так! У меня было три пары ботинок – новые коричневые, старые черные и лакированные, которые сейчас на мне. Прошлой ночью пропал коричневый, а сегодня еще и черный стащили.

На месте действия появился коридорный-немец. Он был взбудоражен не меньше лорда Баскервиля.

– Нет, сэр. Я обыскал весь отель, но никто ничего не знает, – бормотал он.

– Значит так. Или ботинок появится у дверей моей комнаты, или я иду к управляющему и заявляю ему, что ни минуты не останусь в вашем бедламе. Даю вам времени до вечера. Все, прощайте.

– Сэр, не волнуйтесь. Ваш ботинок обязательно найдется, я в этом совершенно уверен. Немного терпения, и все будет на месте.

– И молитесь, чтобы у меня больше ничего не пропало! Боже! Где я нахожусь?! Да это какой-то воровской притон! Холмс, дорогой, простите, что я вам надоедаю подобными мелочами…

– Полагаю, это – совсем не мелочь. По крайней мере, имеет смысл побеспокоиться о пропаже.

– Что? Вам все происходящее кажется серьезным?

– Даже очень. Каждое событие нуждается в объяснении. Как вы объясните пропажу у себя ботинок?

– Я и не собирался ломать над этим голову. Дикость какая-то. Странно, конечно, что все это случается со мной.

– Более чем странно, – задумчиво проговорил Холмс.

– А вы сами-то, что обо всем этом думаете?

– Многое мне пока не совсем ясно. Дело ваше, сэр Генри, крайне запутанно. Если бы не смерть вашего дядюшки, все обстояло бы намного проще. А так… Скажу вам, что мною раскрыты тысячи преступлений, пятьсот из которых отличаются крайней сложностью. Но ваш случай будет, пожалуй, посложнее. Слишком глубоко лежат его причины. У нас в руках есть три нити, и хотя бы одна из них должна привести нас к раскрытию тайны. Мы, конечно, можем перепутать – ухватиться не за ту нить, что нам нужна, и потерять некоторое время, но рано или поздно мы все равно докопаемся до истины.

Мы прекрасно позавтракали, почти не касаясь того странного дела, что свело нас вместе. И только потом, когда мы перешли в уютную комнатку, Шерлок Холмс осведомился о дальнейших планах сэра Баскервиля.

– Что я собираюсь делать? – удивился тот. – Разумеется, ехать в Баскервиль-холл.

– И когда?

– В конце недели.

– Полагаю, что в целом ваше решение правильно, – согласился Холмс. – Я подозреваю, и не без оснований, что в Лондоне за вами следят. В пользу этого свидетельствуют некоторые события. Но здесь, в миллионном городе, очень трудно выяснить, кто эти люди и какие цели преследуют. Если допустить, что они действуют с дурными намерениями, то тогда вам, несомненно, угрожает опасность. Предотвратить ее здесь, в Лондоне, мы не можем. Кстати, доктор Мортимер, вы не заметили за собой слежку?

– Слежку? – доктор изумленно смотрел на Холмса.

– Да, да, – повторил Холмс. – С того самого момента, как вы вышли из моего дома, за вами неотступно следили. Скажите, среди ваших знакомых в Дартмуре нет человека с широкой окладистой бородой?

– Нет. Хотя, постойте. У Берримора, дворецкого в доме сэра Генри, есть борода. Черная.

– Ах, вот как? А где сейчас находится Берримор?

– В Баскервиль-холле. Я оставил его присматривать за поместьем.

– В таком случае нам необходимо сейчас же выяснить, где он на самом деле – в поместье или в Лондоне. Не исключено, что он мог по каким-либо делам уехать.

– Но как вы это узнаете?

– Подайте мне, пожалуйста, телеграфный бланк. Благодарю вас. “Все ли готово к приезду сэра Генри?” Этого хватит. Адресуем телеграмму Берримору, в Баскервиль-холл. Почта далеко от вас? В Гримпене? Отлично. Пошлем вторую телеграмму в Гримпен, начальнику почты. “Телеграмму для мистера Берримора отдать только в собственные его руки. В случае его отсутствия отправьте телеграмму обратно по адресу: Сэру Генри Баскервилю, отель “Нортумберленд”. Вот и все. К вечеру мы уже будем знать, находится ли Берримор на своем посту или нет.

– Точно, – сказал сэр Генри, кивая. – А, кстати, мистер Мортимер, кто такой этот Берримор?

– Сын прежнего управляющего поместьем. Отец его давно умер. В Баскервиль-холле служат уже четыре поколения Берриморов. Насколько мне известно, и сам Берримор, и его жена – люди почтенные и уважаемые.

– Прекрасно устроились, – заявил сэр Генри. – Дом пустой, хозяев нет, живи да радуйся. Ведь совершенно ясно, что им там нечего делать.

– Ну, в общем, так.

– А Берриморы получили что-нибудь по завещанию сэра Чарльза?

– Да. Супруги Берримор получили по пятьсот фунтов каждый.

– Неплохо. А они знали о сумме, полагающейся им по завещанию?

– Конечно. Сэр Чарльз не только никогда не делал из него тайны, но и частенько обсуждал его условия.

– Оч-ч-чень интересно.

– Надеюсь, – продолжал мистер Мортимер, – вы не подозреваете всех, кто получил от сэра Чарльза наследство? Мне он, например, завещал тысячу фунтов.

– Да? И кому еще? – поинтересовался Холмс.

– Сэр Чарльз завещал множество мелких сумм, пожертвовал на благотворительные цели в различные фонды. Но это – только малая толика наследства. Основную его часть получит сэр Генри.

– И какова эта часть, не знаете?

– Семьсот сорок тысяч фунтов, – ответил мистер Мортимер.

Шерлок Холмс изумленно поднял брови.

– Я и не предполагал, что разговор идет о такой гигантской сумме.

– Мы и сами этого не знали. Все предполагали, что сэр Чарльз богат, но не до такой степени. Его богатство вскрылось только после его смерти, когда мы ознакомились с его бумагами. Скажу, что общая стоимость поместья и всех ценных бумаг оценивается в миллион.

– Боже милостивый! Да ради таких денег многие люди решатся на любое преступление. И еще один вопрос, мистер Мортимер. Допустим, что с нашим молодым другом что-то случится, – извините, но это всего лишь предположение, – кто тогда становится наследником?

– Поскольку Роджер Баскервиль, младший брат сэра Чарльза, умер бездетным, вся собственность перейдет в руки Дезмондов, дальних родственников Баскервилей. Из них я знаю только одного, Джеймса Дезмонда, он – приходской священник в Вестморленде.

– Ага, благодарю вас. Вы рассказали много интересного. Насколько я понял, вы встречались с Джеймсом Дезмондом?

– Да, он приезжал навестить сэра Чарльза. Правда, всего один раз. Очень приятный человек, скромный. В своем приходе он считается почти святым, ведет жизнь беспорочную и безгрешную.

– И этот возвышенный человек унаследует миллион фунтов? Я снова прошу прощения, но я всего лишь теоретизирую.

– Здесь возможны два варианта. Если нынешний наследник не оставит завещания, то Джеймсу Дезмонду переходит все. Но и в случае составления завещания, Дезмонд обязан получить недвижимость, то есть Баскервиль-холл. Собственно говоря, нынешний наследник волен распоряжаться только деньгами.

– А вы еще не составили завещания, сэр Генри?

– Нет, мистер Холмс, не составил. Да у меня на это и времени не было, я ведь только вчера обо всем этом узнал. Я лично считаю, что и деньги, и поместье, и титул должны перейти к одному человеку. Такова была идея моего бедного дяди, и я с ней полностью согласен. Да и как же иначе? Где дом, там и доллары.

– Очень разумно. Ну что ж, сэр Генри, я одобряю ваше желание незамедлительно уехать в Девоншир, но с одним условием. Вам нельзя ехать туда одному.

– Со мной отправится доктор Мортимер.

– У доктора Мортимера есть, чем заниматься. У него – пациенты, работа. При всем своем желании он не может сопровождать вас. Нет, сэр Генри, возле вас постоянно, отметьте это, постоянно должен находиться человек, которому можно полностью доверять.

– Вы хотите сказать, мистер Холмс, что едете со мной?

– Я постараюсь появиться, когда дело примет серьезный оборот. Сейчас же я не смогу этого сделать. Я занят, мои консультации требуются многим. Нет, нет, я определенно не составлю вам компании, мое присутствие в Лондоне просто необходимо. В настоящее время к моей помощи прибегло одно почтенное семейство, фамилия которого известна всей Британии. Оно страдает от шантажиста, и только я могу предотвратить надвигающийся громкий скандал. Видите как? Увы, и простите меня, но я с вами не еду.

– Но кого бы вы порекомендовали мне в качестве спутника?

– Если мой друг согласится сопровождать вас, то о лучшем товарище вы не могли бы и мечтать. Он – участник войны и бывал в самых разных переделках. К тому же с его помощью я раскрыл не одно опасное преступление. Уж можете мне поверить, он вас не подведет.

Признаюсь, что высказанное Холмсом предложение застало меня врасплох. И к тому же, я так редко слышал из уст Холмса столько комплиментов в свой адрес. Но пока я приходил в себя и искал, что бы мне ответить, сэр Генри, подойдя ко мне, уже тряс мою руку.

– От всего сердца благодарю вас, – говорил он, не замечая моего удивления. – Вы очень, очень, любезны. Едемте со мной. Вы же видите и мое положение, и знаете все обстоятельства дела. Если вы поедете в Баскервиль-холл и будете всегда находиться рядом со мной, я никогда не забуду этой услуги.

Наверное, я в душе авантюрист. Не буду скрывать, мне и самому хотелось сопровождать сэра Генри. И прельщали меня ни деньги, а возможность стать участником необыкновенных событий. Не оставили меня равнодушными и похвалы Холмса, а так же горячность, с которой молодой баронет попросил меня помочь ему.

– Я с удовольствием поеду с вами, – ответил я. – Вам не нужно меня упрашивать, сэр. Я и не надеялся на более приятное времяпрепровождение.

– И прошу вас подробнейшим образом сообщать мне обо всем, что будет происходить в Баскервиль-холле. В критическом случае я или появлюсь там лично, или дам вам знать, как поступить. Полагаю, к субботе все будет готово?

– Вы согласны, доктор Уотсон?

– Да, вполне.

– Тогда в субботу, в половину одиннадцатого, встречаемся на Паддингтонском вокзале, у поезда. Если у меня к тому времени что-нибудь изменится, я сообщу вам.

Мы поднялись, чтобы разойтись, и вдруг лорд Баскервиль, бросившись в угол комнаты, вытащил из-под стоящего там шкафа коричневый ботинок.

– Нашелся! Мой ботинок нашелся! – торжествующе воскликнул он.

– Будем надеяться, что и все остальные наши трудности разрешатся с такой же легкостью, – произнес Шерлок Холмс.

– И все же это довольно-таки странно, – заметил доктор Мортимер. – Я еще до завтрака тщательно обыскал все комнаты.

– И я тоже, – сказал лорд Баскервиль. – Все углы просмотрел.

– И ботинка нигде не было.

– Значит, его кто-то положил туда, пока мы завтракали.

Мы послали за немцем-коридорным, устроили ему форменный допрос, но он не смог ответить ничего вразумительного. Дальнейшие расспросы среди остальных служащих также ни к чему не привели. Таким образом, к списку странностей, бессмысленных и необъяснимых, с точки зрения нормального человека событий, нарастающих как снежный ком, прибавилось еще одно. Последние два дня оказались необыкновенно насыщенными странными происшествиями. В результате перед нами лежала цепь малопонятных и жутковатых явлений, из которых наиболее определенным была смерть сэра Чарльза. Остальные же, а именно: письмо, составленное из газетных вырезок, чернобородый шпион в экипаже, пропажа нового коричневого ботинка, последовавшее за этим исчезновение черного старого и, наконец, таинственное возвращение коричневого ботинка объяснить нельзя было решительно ничем. Всю обратную дорогу до Бейкер-стрит Холмс молча сидел в кэбе. По его сдвинутым на переносице бровям и заостренному лицу я понимал, что в мозгу моего друга, так же как и в моем собственном, роятся мысли о недавних событиях. Мы оба пытались выстроить их в логически завершенные схемы, вогнать разрозненные загадочные происшествия в определенный план действий, или найти такой, где бы каждый из эпизодов нашел свое место.

Весь день до позднего вечера Шерлок Холмс провел в размышлениях и табачном дыму. Перед самым обедом ему принесли две телеграммы.

– Посмотрим, что в первом конверте. Ага, это – ответ на нашу телеграмму, – сообщил Холмс. – Берримор в Холле. Я имею в виду Баскервиль-холл. И вот еще одна. “Обошел двадцать три гостиницы, следов вырезанной страницы “Таймс” не обнаружил. Картрайт”, – прочитал он.

– Вот и оборвались две из наших ниточек, – снова заговорил Холмс. – Вы знаете, Уотсон, ничто так не стимулирует усилия, как сознание того, что все работает против тебя. Ну что ж, будем искать новый след. Нюх у нас с вами пока еще есть.

– И не только. Есть еще кэбмен, который вез шпиона.

– Совершенно верно. Я связывался с регистрационным бюро, просил сообщить мне его имя и адрес. Не удивлюсь, если это идет ответ на мой запрос.

В доказательство его слов снова прогремел дверной звонок, затем послышались шаги, и вскоре в комнате появился диковатого вида мужчина, судя по одежде – кэбмен.

– Мине передали, что какой-то джентльмен, что живет по этому адресу, – он посмотрел на помятую бумажку и медленно прочитал: “Бейкер-стрит, двести двадцать один-б”, желает видеть номер два-семьсот четыре. Вот он я, пришел. Я семь лет вожу кэб, и ни разу мне никто не делал замечаний. Говорите прямо, сэр, что вам не понравилось?

– Не понравилось? Что вы, что вы, любезный. Я и не думал жаловаться на вас. Вы мне нужны совсем по другому делу. Я вам дам полсоверена, если вы честно ответите на мои вопросы.

– Ну, вот те и раз. Вот уж точно – не знаешь, где найдешь, где – потеряешь. Думал, жалоба, а тут вон оно что, – кэбмен ухмыляясь, покачал головой. – Так что вы хотели у меня спросить-то, добрый человек?

– Во-первых, ваше имя и адрес, поскольку вы мне можете еще понадобиться.

– Зовут меня Джон Клэйтон. А живу я в Боро, на Торпи-стрит. Кэб стоит на Шипли-ярде, неподалеку от вокзала Ватерлоо.

Шерлок Холмс записал слова кэбмена.

– А теперь расскажите-ка мне, Клэйтон, о человеке, который, начиная с десяти утра, сначала следил за этим домом, а потом и за двумя джентльменами. Вы ведь везли его до самой Риджент-стрит, не так ли?

Слова Шерлока не только удивили, но и явно застали нашего гостя врасплох.

– Эвон как, – проговорил он. – Ну, раз уж вам это известно, то морочить вам голову я не стану. Скажу, как есть. Так вот. Да, возил я одного джентльмена, но только он назвался сыщиком и попросил о нашей поездке ничего никому не говорить. Вот и все.

– Мой дорогой друг. Не исключено, что вы влипли в серьезную передрягу. Самое лучшее на вашем месте – рассказать все без утайки. Значит, говорите, пассажир ваш назвался сыщиком?

– Да, назвался.

– И когда?

– Когда расплачивался.

– А что он еще говорил вам?

– Он сказал свое имя.

Холмс метнул в мою сторону быстрый, победный взгляд.

– Ну, и как его имя? – спросил он.

– Имя-то? – кэбмен помялся и, взглянув на моего друга, медленно произнес: – Имя ему – мистер Шерлок Холмс.

Никогда еще я не видел своего друга таким ошеломленным, как после слов грубоватого кэбмена. Несколько минут он сидел неподвижно, разглядывая нашего гостя круглыми от удивления глазами, и вдруг от всей души расхохотался.

– Молодец! Уотсон, это – несомненный талант. Почти такой же, как я. Ох, и здорово же он меня поддел. Значит, говорите, он так и назвался – Шерлок Холмс?

– Да, именно так. – Я, говорит, мистер Шерлок Холмс.

– Превосходно! И где же он сел к вам?

– На Трафальгар-сквер, в половине девятого. Сказал, что я, мол, детектив, и дам тебе две гинеи, если будешь весь день возить меня и не задавать лишних вопросов. Я, знамо дело, согласился. Тогда мы, вишь ты, поехали сначала к гостинице “Нортумберленд” и подождали там, пока из нее не вышли два каких-то джентльмена и не взяли кэб. Потом мы поехали за ними вот сюда. Тот-то кэб остановился где-то рядом.

– У самой двери дома, – подсказал Шерлок.

– Не знаю, – мотнул головой кэбмен, может, и у самой двери, а может – нет, вам лучше знать. Только мы остановились подальше. Ждали мы долго. Часа через полтора из дома вышли те самые два джентльмена и направились по улице. Они прошли мимо моего кэба, а мы с сыщиком тронулись и медленно поехали сначала по Бейкер-стрит, а потом…

– Где вы сворачивали, я знаю. Говорите, куда вы направились, – прервал кэбмена Шерлок Холмс.

– Проехали мы, значит, почти всю Риджент-стрит. Вдруг мой седок вытаскивает часы и, понимаешь, как закричит, что, мол, опаздывает. Гони, говорит, что есть духу на вокзал Ватерлоо, иначе я, говорит, на поезд, понимаешь, опоздаю. Ну, хлестнул я свою кобылку, и помчались мы на вокзал. Там он расплатился, дал мне две гинеи, все честь по чести, а перед тем, как отправиться на платформу, обернулся, значит, и говорит: “Знаешь ли ты, кого ты сегодня возил?” – спрашивает. Ну, я известное дело, “нет” ему отвечаю. Тогда он и сказал: “Я, – говорит, – известнейший, понимаешь, сыщик в Англии. Шерлок, – говорит, – Холмс”. Вот и все, понимаешь, а больше мне рассказывать нечего. Так что вот с кем я сегодня, знаешь-понимаешь, познакомился.

– Очень рад за вас. И сегодня вы его больше не видели?

– Нет. Как ушел он на платформу, так и все, исчез.

– А не могли бы вы сказать, как выглядит ваш Шерлок Холмс?

Кэбмен задумчиво поскреб бороду.

– Вот незадача-то какая. Он, вишь ты, такой человек, что и не скажешь какой он, понимаешь, внешности. Лет ему, я бы сказал, сорок. Росту он среднего, – кэбмен критически осмотрел моего друга. – Пониже вас будет дюйма на два, или чуть меньше. Одет, понимаешь, франтом и с бородой. Да, борода у него хорошая – густая да окладистая. И лицо бледное-бледное. Не знаю, что еще и сказать-то про него.

– А какого цвета у него глаза, не запомнили?

– Не, не смотрел.

– Что-нибудь еще?

– Да чего ж еще, вроде бы все.

– Ну, ладно, держите свои полсоверена. И подумайте хорошенько. Если вспомните еще что-нибудь, приходите и получите еще столько же. Всего доброго.

– До свиданья, сэр, спасибо вам.

Когда Джон Клэйтон, тихо посмеиваясь про себя, вышел из комнаты, Шерлок Холмс пожал плечами и повернул ко мне задумчивое лицо.

– Третья нить также оборвана, – сказал он с грустной улыбкой. – Мы очутились там же, где были в самом начале. Ох, и хитер мерзавец. Все-то он знал. И наш адрес, и то, что сэр Генри Баскервиль консультировался со мной. И все рассчитал – понял, что я найду кэб и возницу. И в финале – всласть поиздевался над нами. Не знаю, как вы, но я вижу здесь один положительный момент – наконец-то мы встретили достойного противника. Очень жаль, что дела удерживают меня в Лондоне. Как бы я хотел поехать вместе с вами. Ладно, желаю вам удачи в Девоншире. Не спокойно у меня на сердце, Уотсон.

– А что вас так тревожит?

– Не хочется отпускать вас туда одного. Дело может принять очень серьезный оборот. Мы имеем дело с опасным преступником. Отчаянным. Такой, ни перед чем не остановится. Неужели вы не чувствуете – чем глубже мы влезаем в это дело, тем опаснее оно становится? Вы можете смеяться, сколько вам будет угодно, Уотсон, но только я бы очень хотел, чтобы вы вернулись на Бейкер-стрит здоровым и невредимым.

Глава 6

Баскервиль-холл

В назначенный день сэр Генри Баскервиль и мистер Мортимер были готовы к отъезду. Я присоединился к ним, и мы отправились в Девоншир. Шерлок Холмс проводил меня до вокзала, где дал последние советы и наставления.

– Не буду склонять вас к тем или иным теориям и гипотезам, Уотсон, – говорил он мне, – просто собирайте факты. Записывайте каждую мелочь, а уж делать выводы буду я.

– Какие именно факты вас интересуют?

– Любые относящиеся к делу. Фиксируйте все, что имеет отношение к лорду Генри или к его соседям. Если узнаете какие-то новые обстоятельства, связанные со смертью сэра Чарльза, немедленно сообщайте. В последние дни я делал кое-какие запросы, но результат их я бы назвал отрицательным. Достоверно выяснилось только одно – мистер Джеймс Дезмонд, потенциальный наследник миллиона сэра Баскервиля – человек в преклонном возрасте, радушный и приятный в общении. Полагаю, что он не имеет никакого отношения к нашему делу. Да нет, я просто уверен в его непричастности к убийству. Так что его можно исключить из числа подозреваемых. Убийцу следует искать в ближайшем окружении сэра Генри, и живет он недалеко от болота.

– Вам не кажется, что первым делом сэру Генри следовало бы как можно быстрее отделаться от этой сомнительной парочки? Я имею в виду Берриморов.

– Ни в коем случае. Более грубой ошибки трудно представить. Если супруги невиновны, то это будет громадная несправедливость по отношению к ним, а если они и есть убийцы, то в случае их ухода исчезает всякая надежда поймать их с поличным. Нет, нет, изгонять их не следует, Берриморы – одни из подозреваемых. В Баскервиль-холле, насколько мне помнится, есть еще конюх. Неподалеку от поместья живут также два фермера. И давайте не будем забывать о нашем добром друге Мортимере. Я склонен полагать, что сам он не может быть убийцей, но у него есть жена, о которой мы пока ничего не знаем. Есть еще мистер Франкленд, живущий по соседству, в Лафтер-холле. Тоже темная лошадка. Вот, собственно, те люди, на кого вам, прежде всего, нужно обратить самое пристальное внимание.

– Постараюсь, – кивнул я.

– Оружие у вас, я надеюсь, есть?

– Да, я взял с собой револьвер. Вы думаете, он мне понадобится?

– Более чем вероятно. Никогда не расставайтесь с ним. Слышите? Имейте его при себе и днем, и ночью. И все время будьте начеку. Вы поняли меня?

Наши друзья уже заняли вагон первого класса, и теперь, ожидая нас, прохаживались по платформе. Мы с Холмсом присоединились к ним.

– Нет, мистер Холмс. Никаких новостей нет, – ответил на вопрос моего друга мистер Мортимер. – И в последние дни за нами никто не следил. Я могу в этом поклясться. Мы ходили по улицам крайне осторожно, все время оглядывались, озирались по сторонам. Нет, нет, шпионов не было, это абсолютно точно, мы бы их обязательно заметили.

– Вы, надеюсь, не выходили из отеля поодиночке?

– Если не считать вчерашнего утра. Когда я приезжаю в Лондон, то обычно один день отвожу на чистые развлечения. Так что вчера я отдыхал, весь день провел в музее хирургического колледжа.

– А я гулял в парке. Хотелось, знаете ли, побыть поближе к народу, – ответил сэр Баскервиль. – Но вы не волнуйтесь. Как видите, ничего дурного с нами не произошло, мы живы и здоровы.

– Вы поступили крайне необдуманно, – отрезал Холмс, покачивая головой. Выражение лица у него в тот момент было весьма удрученным. – Еще раз повторяю, сэр Генри – никуда не выходите без сопровождения. Помните, что достаточно одной мелочи, одного неосторожного шага, и может произойти трагедия. Кстати, вам не удалось вернуть себе второй ботинок?

– Нет, сэр, – сухо ответил молодой лорд. – Он словно в воду канул.

– Вот это уже интересно. Очень даже интересно. Ну, до свидания, – сказал Шерлок Холмс, когда поезд тронулся. – Да, сэр Генри! Постарайтесь запомнить ту часть старинной легенды, в которой говорится о нежелательности появления Баскервилей на болоте. Помните тот манускрипт, который читал нам мистер Мортимер? Не ходите на болото в час тьмы, когда восстают силы зла. Так, кажется, там говорится?

Поезд скользил мимо платформы, все убыстряя ход. Я оглянулся и увидел высокую, аскетическую фигуру Холмса. Мой друг неподвижно стоял, провожая взглядом уходящий состав.

Путешествие наше было недолгим и приятным. За время его я постарался сойтись с сэром Генри и мистером Мортимером получше. Я даже подружился с его спаниелем. Прошло несколько часов, земля за окном из серой превратилась в красную, кирпич сменился гранитом, на холмах и лугах, покрытых сочной зеленой травой, появились тучные рыжие коровы, жующие свою жвачку. Бесконечные ухоженные поля, сады и плодовые кустарники служили лучшим доказательством того, что местный климат, при всей своей влажности, намного лучше и здоровее Лондонского. Молодой Баскервиль, не отрываясь, смотрел в окно. Иногда, узнавая знакомые девонширские пейзажи, он восторженно вскрикивал.

– И где я только не был, Уотсон, с тех пор, как покинул эти места, – сказал он. – Но нигде я не видел такой прелести. Нет, ничто на земле не сравнится с Девонширом.

– Я еще не видел ни одного девонширца, который бы не расхваливал свой край, – заметил я.

– Дело не в крае, а в породе человека, – произнес мистер Мортимер. – Достаточно посмотреть на череп сэра Генри, и по его округлым формам сразу видно – перед нами истинный кельт. А кельт – это энтузиазм, помноженный на привязанность. Череп бедного сэра Чарльза – это был удивительно редкий экземпляр. В нем так удачно сочетались галльские и иберийские линии. Вы очень давно не видели своего дядю, не так ли, сэр Генри? Да, вы были тогда еще очень молоды.

– Когда умер мой отец, мне не было и пятнадцати. Я, собственно говоря, и в Баскервиль-холле никогда не был. Ведь мы жили на южном побережье, в небольшом домике. Оттуда я и отправился в Америку. Думаю, сейчас мы с мистером Уотсоном чувствуем себя одинаково. Мы – новички здесь. И вы знаете, мне очень хочется взглянуть на эти странные болота.

– Да? В таком случае советую побыстрее удовлетворить любопытство. Вон они, начались, – мистер Мортимер кивнул в окно.

Над веселой зеленью полей и мягким изгибом леса вдали виднелся мрачный холм со странной, будто изрубленной вершиной. Он появился внезапно, возник, словно жутковатое фантастическое видение. Лорд Баскервиль, ошеломленный устрашающим зрелищем, неподвижно смотрел на холм. В глазах молодого лорда, застывших на его неподвижном лице, я прочел нечто большее, чем удивление или испуг. Лорд Баскервиль впервые увидел землю, на которой каждый из его предков, властвовавших здесь веками, оставлял свой след. Теперь настала очередь лорда Генри, англичанина с отчетливым американским акцентом и в американском твидовом костюме. И хотя, возвращался он в простом вагончике, а вид его имел явный заокеанский налет, лицо его выдавало древнее аристократическое происхождение. Ничто не смогло стереть с него черт, присущих природному властелину. В крови его горел огонь его предков, гордых, мужественных и волевых. Густые брови, тонкий, с небольшой горбинкой нос, яркие каштановые глаза, – вся его внешность свидетельствовала об отваге. Мне подумалось, что с таким товарищем, как сэр Генри, можно, не страшась, встретить любую опасность. Он не подведет, не дрогнет его плечо, и он не попятится испуганно назад. Лорд Генри производил на меня впечатление человека, способного идти на риск.

Поезд остановился у маленького полустанка, окруженным низким белым забором, и мы вышли. Неподалеку от платформы стояла, ожидая нас, коляска, запряженная парой невысоких коренастых лошадок. Наш приезд стал здесь целым событием. Сам начальник станции и все двое носильщиков, окружив нас, подхватили и понесли наш багаж. Я уже счел, что попал в милое сельское местечко, но вдруг к своему удивлению увидел неподалеку двух солдат в черных мундирах. Опершись на винтовки, они пристально разглядывали нас. Наш кучер, невысокий, угрюмого вида малый с грубым голосом и такими же манерами, сняв шляпу, неуклюже поклонился лорду Баскервилю, вскочил на козлы, и коляска полетела по широкой белой дороге. По обе стороны ее, почти до самого горизонта, тянулись пастбища с рассыпанными по ним маленькими, словно игрушечными, домиками. По большей части старые, с острыми крышами, они внезапно вырастали из зелени полей. Идиллический пейзаж залитой солнцем веселенькой местности портила одна мрачная деталь – изогнутая линия края болот, изорванная зловещими холмами.

Покачнувшись, коляска свернула на боковую дорогу и начала подниматься вверх по глубоким колеям, прорезанным колесами тысяч колясок и экипажей, веками взбиравшихся к Баскервиль-холлу. Путь наш пролегал меж высоких насыпей, поросших густым мясистым папоротником и усеянных пятнами мягкого и сочного мха. В лучах заходящего солнца листья папоротника казались бронзовыми, маняще поблескивали под его широкими листьями капельки ежевики. Дорога продолжала идти вверх. По узкому гранитному мосту мы проехали над речкой, шумной, быстрой и извилистой. Она стремительно мчалась меж серых валунов, осыпая их пеной. Затем дорога пошла вдоль речки, повторяя ее повороты. По бокам расстилалась долина с зарослями елей и молодых дубков. Каждый новый вид, открывающийся за очередным поворотом, лорд Баскервиль встречал восторженными возгласами. Он жадно всматривался в окружающие нас места и беспрестанно задавал множество вопросов. Все здесь ему казалось прекрасным, я же видел на всем этом великолепии отчетливые следы меланхолии. Словно едва заметная тень печали легла на всю местность, повсюду были заметны следы осеннего увядания. Желтые листья с печальным шорохом падали под колеса нашей коляски. Прошло совсем немного времени, и мы уже перестали слышать стук колес нашего экипажа, его заглушил шорох гниющей травы и листьев. “Скорбный дар осени, – подумал я. – Невесело встречает мать-природа лорда Баскервиля, бросая ему под ноги не цветущие букеты, а пожухлую траву”.

– Вот тебе раз! – воскликнул мистер Мортимер. – Что это тут у нас такое?

Нашим глазам открылся небольшой пригорок, стоящий у самого болота. На плоской вершине его, словно памятник на постаменте, виднелась фигура конного солдата. Он неподвижно сидел в седле, положив на руку карабин и вглядываясь в расстилающееся перед ним болото. Услышав за спиной шорох колес нашей коляски, он повернул голову, и принялся внимательно нас рассматривать.

– Что здесь происходит, Перкинс?

Наш возница откинулся и, слегка повернув голову, ответил:

– Какой-то преступник бежал из Принстауна, сэр. Три дня уже скрывается на болоте. Вот солдат сюда и пригнали. Да и не только сюда, патрули отправлены на каждую станцию, на каждую дорогу. Конечно, присутствие солдат не нравится фермерам, но что делать, ловить преступника тоже надо. А из наших никто его не видел. И выслеживать не собирается.

– Почему? Обычно за информацию о скрывающемся преступнике дают награду – пять фунтов. Что, нет желающих её заработать?

– Э, тут дело опасное, можешь не пять фунтов заработать, а нож в глотку. Преступник-то не простой, а очень опасный. А такой ни перед чем не остановится. Пырнет – и поминай, как звали.

– Кто же это?

– Селдон, тот самый знаменитый ноттингхиллский убийца.

Я хорошо помнил это дело, поскольку Холмс проявил к нему особый интерес. Моего друга поразила жестокость и хладнокровие, с которым совершались невероятно дикие преступления. Преступник оставил за собой столь ужасный кровавый след, что, если бы не некоторые сомнения в его нормальности, не избежать бы ему виселицы.

Подъем закончился, мы въехали на равнину и в ту же секунду увидели перед собой расстилающееся вдаль торфяное болото, покрытое пятнами валунов и обломков скал. Оттуда дул пронизывающий ветер, заставляя нас поеживаться от холода. Где-то там, в безжизненном и страшном безмолвии таился опасный убийца. Словно дикий затравленный зверь, он сидел в своей норе, ожидая момента выплеснуть на род человеческий всю свою ненависть, заполнявшую его сердце. Невеселое соседство ожидало меня. Прибавьте к этому ледяной ветер, холод, мрачное темное небо, и вы легко поймете, что я в тот момент чувствовал. Даже лорд Баскервиль сделался хмурым и неразговорчивым. Посильнее запахнув пальто, он молча сидел, настороженно оглядывая свои мрачные владения.

Позади, внизу, остались плодородные земли. Обернувшись, я увидел веселую равнину, утопающую в лучах заходящего солнца. Протекающие там ручьи казались золотыми нитями, поблескивающими среди широких красных пятен обработанной, цветущей земли и сверкающих сочной зеленью лесов. А впереди нас стлалась дорога. Постепенно она становилась все уже и мрачнее. Мы снова уходили вверх, оставляя позади себя красно-желтые и оливковые холмы. Мы проезжали редкие коттеджи, такие же унылые и грозные, как и окружающая природа. Выстроены они были с грустным однообразием – незатейливые, без архитектурных излишеств, с мощными стенами и такими же крышами. Коттеджи, как правило, окружал высокий каменный забор. Признаться, мы немного поникли духом. Окружающая природа действовала на нас удручающе. Тоску наводила пустынная земля, поросшая низкорослыми дубами и соснами, угловатыми, искривленными сильными порывами ветра. Впереди показались две островерхие башни. Наш возница ткнул в их сторону кнутовищем.

– Приехали, – невесело произнес он. – Это – Баскервиль-холл.

Молодой лорд встрепенулся, глаза и щеки его загорелись. Он привстал, стараясь получше разглядеть свое поместье. Прошло совсем немного времени, и мы подъехали к узорчатым чугунным воротам, висящим на каменных колоннах, побитых непогодой и поросших мхом. Собственно говоря, поместий было два. Одно, старый Баскервиль-холл, представлял собой здание эпохи упадка. Выстроенное из черного гранита, оно почти полностью разрушилось, из останков его во все стороны торчали полусгнившие балки. Рядом со старым стояло новое здание, правда, недостроенное. Докончить его сэр Чарльз не успел, трагическая смерть оборвала его усилия на половине.

Мы миновали ворота и въехали в аллею. Под колесами снова зашуршала пожухлая листва. Ветки старых деревьев сплетались над нашими головами, образуя естественный шатер. Взглянув наверх, на затемняющий покров, лорд Баскервиль поежился. Не знаю почему, но мне тоже захотелось побыстрее выехать из-под давящего свода. Правда, и вид дома также не вызывал особого веселья. Стоящий в глубине аллеи и освещенный тусклым, неясным светом, он напоминал призрака.

– Это случилось здесь? – спросил лорд Баскервиль.

– Нет, – мотнул головой возница. – Тисовая аллея в другой стороне.

Молодой наследник, хмурясь, смотрел по сторонам.

– Безрадостное местечко. Нет ничего удивительного в том, что мой дядя чувствовал себя здесь неуютно. Даже здешний воздух пропитан опасностью, – произнес он. – Такая гнетущая обстановка любого сделает пугливым трусом. Ну и условия – всю жизнь со свечкой. Они что тут, не слышали про электричество? Нет, я все завешу тысячесвечовыми лампочками. Через полгода вы здесь ничего не узнаете!

Мы выехали на широкую поляну, посреди которой стоял Баскервиль-холл. В лучах заходящего солнца я увидел внушительное здание с выступающим входом. Разросшийся плющ обвивал весь фасад здания, за исключением окон и потускневшего герба, выглядывавших из-под темно-зеленой вуали. От центрального здания уходили вверх две старинные зубчатые башни с множеством узких окон-бойниц. Справа и слева от них находились две более современные пристройки черного гранита. Из окон с таким множеством переплетов, что они больше напоминали сито, лился неясный свет. Над высокой остроконечной крышей торчали несколько каминных труб. Из первой клубился столб темного дыма.

– Добро пожаловать, сэр Генри. Добро пожаловать в Баскервиль-холл.

Из темноты выступил высокий человек и, подойдя к экипажу, распахнул дверцу. В желтом свете дверного проема виднелась фигура женщины. Она вышла и начала принимать у мужчины наши сумки и чемоданы.

– Вы не будете возражать, если я теперь же отправлюсь домой, сэр Генри? – спросил мистер Мортимер. – Моя жена ждет меня.

– А я думал, что вы останетесь пообедать.

– Благодарю вас, но мне нужно торопиться. Не исключено, что кроме жены меня ожидает и работа. Я с удовольствием остался бы, чтобы показать вам дом, но Берримор сделает это лучше меня. До свидания, и если я вам понадоблюсь, посылайте за мной тотчас же.

Коляска отъехала, стих звук ее колес. Мы с сэром Генри вошли в дом, за нами тяжело захлопнулась дверь. Мы очутились в просторном зале с высокими потолками и стенами, обшитыми почерневшими от времени дубовыми панелями. В большом старинном камине, за витой чугунной решеткой, украшенной фигурами двух огромных лежащих собак, потрескивали поленья. Подойдя к нему, мы протянули руки к огню, так как за время поездки мы основательно продрогли. Немного согревшись, мы начали рассматривать зал и единственное окно его, узкое и длинное, уходящее под самый потолок, с многочисленными квадратиками цветных стекол, а также гербы и оленьи головы, развешенные по стенам. От них, смутно виднеющихся в приглушенном свете лампы, веяло торжественностью и величием.

– Все так, как я себе и представлял, – негромко произнес сэр Генри. – Именно так и должен выглядеть старинный родовой дом. Вы только подумайте, пять поколений моих предков жили здесь. Невольно чувствуешь почтение к этим стенам.

Я взглянул на него и увидел, как его серьезное лицо осветилось почти мальчишеским волнением. Свет падал на сэра Генри, длинные тени тянулись от его фигуры, пересекали пол и, падая на стены, уходили к потолку. Со стороны они казались тонкими опорами гигантского балдахина. Берримор, разнеся по комнатам наш багаж, и вернулся в зал. Сдержанный и величественный, как и подобает вышколенному слуге, он стоял перед нами. Наружность у него была впечатляющей: высокий, сухощавый, с бледным, непроницаемым лицом, оттененным прекрасной окладистой бородой.

– Прикажете подавать обед сейчас?

– А он готов?

– Будет готов через несколько минут, сэр. Горячую воду вы найдете в своих комнатах. Я и моя жена, мы будем рады, сэр Генри, оставаться здесь, пока вы не сделаете новых распоряжений. Вы, полагаю, скоро поймете, что в новых условиях дом нуждается в дополнительной прислуге.

– О каких это новых условиях вы говорите?

– Я имею в виду то обстоятельство, что сэр Чарльз вел довольно одинокую жизнь. Вам, как человеку молодому, вполне естественно, понадобится общество. Нетрудно ожидать некоторых изменений.

– Говорите конкретно, Берримор. Вы что, хотите уходить?

– Если вам так будет удобнее.

– Да вы с ума сошли. В течение пяти веков ваши предки служили Баскервилям. Неужели вы думаете, что я вас так легко отпущу? Нет, нет, ни в коем случае. Я не собираюсь порывать старые традиции.

На бледном лице дворецкого промелькнула слабая тень волнения.

– Мы с женой чувствуем то же самое. Но, скажу прямо, мы сильно привязались к сэру Чарльзу. Смерть его явилась для нас страшным ударом. И теперь нам больно оставаться здесь, в Баскервиль-холле. Простите меня, сэр Генри.

– Но чем вы собираетесь заниматься?

– Полагаю, что нам удалось бы преуспеть в каком-нибудь маленьком деле. В благодарность за нашу преданность сэр Чарльз завещал нам некоторую сумму. Он не оставил нас своей щедростью, – дворецкий помолчал. – А теперь позвольте мне, сэр Генри, показать вам комнаты.

Вверху зала по всему периметру шла квадратная галерея, куда вели две лестницы. От центра галереи вдоль всего здания тянулся длинный коридор с дверями многочисленных спален. Моя спальня находилась рядом со спальней сэра Баскервиля. Наши комнаты были обставлены немного посовременней, чем остальная часть дома. Веселенькой расцветки обои и несколько свечей развеивали мрачное настроение, охватившее меня с того момента, как я подъехал к Баскервиль-холлу.

Гостиная, в которую мы попали, выйдя из зала, оказалась столь же угрюмой. Это была длинная узкая комната с возвышением для стола и сидящих за ним Баскервилей. На ступень ниже рассаживались их вассалы. Вверху, чуть ниже потолка, находилась небольшая галерея для музыкантов. Над нашими головами тянулись почерневшие от времени балки, темнел покрытый копотью потолок. Освещалась комната факелами. Вполне возможно, что их яркий свет, а также буйство стародавних пиров некогда скрашивали угрюмую обстановку гостиной, но только не сейчас. Двое безукоризненно одетых джентльмена, сидящих в свете слабенькой лампы, чувствовали себя подавленными. Голоса их звучали глухо и безрадостно. Довершали скорбную обстановку портреты ушедших поколений Баскервилей, одетых в самые разнообразные костюмы – от рыцарских доспехов времен Елизаветы до буклей эпохи регентства. В такой мрачной, тягостной компании не хотелось даже разговаривать. Мы с сэром Генри изредка перебрасывались ничего не значащими фразами. Не знаю, как молодой лорд, но я был чрезвычайно рад, когда обед наконец-то закончился, и мы смогли уйти в современно обставленную бильярдную, чтобы выкурить по сигарете.

– Да, местечко не навевает особой радости, – заметил лорд Генри. – Возможно, когда-нибудь я и смогу к нему привыкнуть, но сейчас оно меня просто удручает. Про моего дядю говорят, что он был несколько странен в своем поведении. Ничего удивительного, если учесть, что он столько лет жил в этом доме совершенно один. А, может быть, мы просто устали. Если хотите, давайте отправимся отдыхать. Кто знает, может, утром все покажется нам намного милее.

Перед тем, как лечь, я открыл шторы и посмотрел в окно. Оно выходило на поляну, расстилавшуюся перед выходом из зала. Ветер гнул макушки деревьев, на ветках шелестела листва. В разрывах между стремительно проносящимися облаками мелькал месяц. В его холодном свете я увидел за деревьями зубцы скал и бесконечный изгиб края болот. “Какое тоскливое, пугающее место”, – подумал я, закрывая штору. Мое последнее впечатление от Баскервиль-холла ничем не отличалось от остальных.

Но, как вскоре оказалось, оно было не совсем последним. Я лег, но, несмотря на усталость, не мог уснуть. Сон не шел ко мне. Я ворочался с боку на бок. В окутавшей дом мертвенной тишине я отчетливо слышал бой часов, отстукивающих четверти часа. Внезапно, когда на Баскервиль-холл уже опустилась ночь, помимо звона часов я начал слышать и другой звук. Это был плач. Вначале очень тихий, он постепенно становился все более отчетливым. Подумав, что я ошибаюсь, я прислушался. Плач стал еще громче. Теперь я уже мог безошибочно сказать, что где-то очень недалеко от моей комнаты, в доме рыдает женщина, рыдает горько, так, словно сердце ее разрывается от тяжелого горя. Я поднялся и сел на кровати. Звук прекратился. Не менее получаса я напряженно вслушивался, ожидая вновь услышать этот плач, но ответом мне был лишь бой часов и шорох плюща на стене за окном.

Глава 7

Стэплтоны из Меррипит-Хауза

Свежесть и прелесть следующего утра немного смягчили тягостное впечатление от встречи с Баскервиль-холлом. На душе немного просветлело, и поместье при всей своей мрачной, давящей архитектуре показалось даже привлекательным. Мы с сэром Генри сидели за завтраком. В окна струился солнечный свет, покрывая яркими разноцветными пятнами стены и висящие на них гербы. Дубовые панели отливали бронзой. Трудно было поверить, что еще только вчера вечером эта комната поражала нас своим унынием и навевала тоску.

– Полагаю, что виной тому была не комната, а мы сами, – предположил баронет. – Мы устали от долгого путешествия, продрогли, и наше настроение наложило отпечаток на все вокруг нас. А сегодня мы бодры и веселы, оттого и комната нам кажется много приятнее.

– Да нет, я думаю, что дело не только в нашем воображении, – возразил я. – Вы не слышали ночью плач, сэр Генри? Даже не плачь, а рыдания.

– Очень интересно. Я действительно слышал женский плач, но потом решил, что это – сон. Я, правда, приподнял голову, прислушиваясь, но ничего не услышал.

– Нет, это был не сон. Лично я слышал плач совершенно отчетливо. Рыдала какая-то женщина.

– Давайте сейчас же спросим об этом Берримора, – сэр Генри позвонил в колокольчик. – Посмотрим, что он нам скажет.

Мне показалось, что, услышав вопрос хозяина, дворецкий побледнел еще больше. Да, скорее всего, показалось, ибо голос его оставался таким же спокойным, как обычно.

– В доме только две женщины, – ответил Берримор. – Одна из них – служанка, она спит в другом крыле, вторая – моя жена. Могу вас заверить, что она сегодня ночью не плакала.

Но я догадался, что он соврал. После завтрака я увидел в коридоре миссис Берримор, высокую, статную женщину, с тяжелыми чертами невыразительного лица и строгим, крепко сжатым ртом. Падавший из окна солнечный свет хорошо освещал миссис Берримор, и я увидел её красные глаза и припухшие от слез веки. Значит, плакала именно она, и муж ее должен об этом знать. И, тем не менее, он пошел на риск, сказав нам неправду. Но зачем он это сделал? И отчего она так рыдала? Вокруг фигуры высокого бородатого красавца Берримора начала сгущаться атмосфера мрачной таинственности. Я вспомнил, что он первым обнаружил сэра Чарльза лежащим на дорожке. А с какой стати его слова берут на веру? Почему все обстоятельства гибели сэра Чарльза восстанавливаются на основе показаний Берримора? И, кстати, не Берримора ли мы видели в том кэбе, на Риджент-стрит? Тот человек тоже носил бороду. Возница, правда, говорит, что его седок был не столь высок, но он может и ошибаться. Как мне все выяснить? Первой мыслью было немедленно отправиться в Гримпен и поговорить с почтмейстером. Только он может сказать, кому отдали нашу проверочную телеграмму – Берримору или нет. Но сколь бы заманчиво это не звучало, я решил пока воздержаться от визита на почту. Прежде всего, нужно было немедленно записать впечатления для последующего отчета Холмсу. Ведь я сам обязался регулярно составлять их.

После завтрака сэр Генри занялся бумагами дяди. Я же, воспользовавшись свободным временем, решил провести небольшую экскурсию. Приятная четырехмильная прогулка вдоль края болота закончилась у небольшой серенькой деревушки, где над маленькими неприглядными строениями возвышались два солидных здания, как оказалось, местная гостиница и дом мистера Мортимера. Почтмейстер, обязанности которого исполнял местный зеленщик, сразу вспомнил отосланную нами телеграмму.

– Ну, конечно, сэр, – ответил он. – Я, как мне и следовало сделать, передал ее в руки мистера Берримора.

– А кто отдавал телеграмму? – настаивал я.

– Мой сынишка. Джеймс, – обратился он к стоящему рядом мальчику, – ведь ты отдал телеграмму лично мистеру Берримору?

– Да.

– Ты видел мистера Берримора? – спросил я.

– Нет, сэр. Я его не видел, мистер Берримор был в то время на голубятне, поэтому я отдал телеграмму миссис Берримор.

– Ну, вот видите, все в порядке. Джеймс отдал телеграмму его жене, а кому, как не ей знать, где находится ее муж. А что, разве он не получил телеграммы? И если произошла ошибка, то жаловаться должен мистер Берримор, – почтмейстер многозначительно посмотрел на меня.

Дальнейшие расспросы продолжать было бесполезно. Выходило, что уловка Шерлока Холмса сработала, Берримор вполне мог находиться все это время в Лондоне. И если это так, то получалась неприятная картина: Берримор последним видел сэра Чарльза живым и первым увидел сэра Генри, которого тщательно выслеживал с того момента, как новый наследник вернулся в Англию. Но тогда кто такой Берримор? Чей-то агент? Или исполнитель своих собственных планов? Но какой ему интерес изводить семейство Баскервилей? Я вспомнил о странном предупреждении, составленном из газетных вырезок. Не его ли это рук дело? Или это прислал кто-то другой, с целью предотвратить исполнение гнусных планов, разработанных Берримором? Единственно возможным ответом здесь могло быть только предположение, сделанное сэром Генри – если Баскервилей удастся отпугнуть от поместья, выиграют от этого только Берриморы, обеспечив себе безмятежное существование в Баскервиль-холле. Но столь легкое объяснение никак не вязалось с глубиной и тонкостью разработанного плана. Зачем ради столь простой цели ломать голову, плести вокруг молодого лорда невидимую паутину интриг? Ведь сам Холмс говорил, что за все время расследований ему еще не приходилось сталкиваться с более запутанным делом. Я настолько устал от размышлений, что, возвращаясь по унылой, серой от пыли дороге, молился, чтобы мой друг поскорее завершал свои дела в Лондоне и приезжал в Баскервиль-холл. Тяжкая ноша ответственности оказалась мне не по силам.

Мои невеселые мысли были прерваны раздавшимся позади меня шумом быстрых шагов и голосом, звавшим меня по имени. Я обернулся, ожидая увидеть мистера Мортимера, но к своему удивлению обнаружил, что меня нагоняет совершенно незнакомый мне человек лет тридцати-сорока, невысокий, со светлыми волосами и с узким костлявым лицом, заканчивавшимся слабым, безвольным подбородком. Одет незнакомец был в серый костюм и соломенную шляпу. С плеча его свисал ящик для сбора образцов растений и насекомых, а в руке он держал сачок.

Незнакомец, задыхаясь, подошел ко мне и произнес:

– Надеюсь, вы простите мне мою смелость, доктор Уотсон. Но, скажу вам, давно живя здесь, у болот, мы давно отвыкли от церемоний. Народ тут добродушный и гостеприимный, официального знакомства с представлениями и поклонами не требуется. Вы, возможно, слышали моё имя от нашего общего друга мистера Мортимера. Меня зовут Стэплтон, я живу в Меррипит-хаузе.

– Ваш ящик и сачок подсказывают мне, что вы, вероятнее всего, натуралист, – произнес я, припоминая рассказ мистера Мортимера, в котором фигурировал натуралист Стэплтон. – Но как вы узнали меня?

– Я заходил к Мортимеру и он показал мне вас из окна своего кабинета. Вы как раз проходили мимо его дома. И раз наш путь лежит в одну сторону, то я решил нагнать вас и представиться. Ну, как сэр Генри чувствует себя после путешествия в Англию?

– Неплохо, благодарю вас.

– Мы все так боялись, что после трагической смерти сэра Чарльза новый баронет откажется жить здесь. Да, нужно обладать немалым мужеством, чтобы обосноваться здесь, в столь унылом месте. Вы даже не представляете, мистер Уотсон, что для здешних краев означает приезд сэра Генри. Надеюсь, он лишен предрассудков и не питает страха ко всей этой истории?

– Да нет, не похоже.

– Вы, разумеется, знаете про легенду? Ну, про ту собаку, которая преследует род Баскервилей?

– Да, что-то слышал.

– Невероятно, но местные крестьяне относятся к ней вполне серьезно. Некоторые из них готовы поклясться, что самолично видели на болотах похожее на собаку чудище с огненной пастью, – проговорил мистер Стэплтон и улыбнулся. Но мне показалось, что и он сам считает легенду не лишенной оснований. Глаза его, по крайней мере, оставались серьезными. – Сэр Чарльз придавал слишком много значения этой истории, – продолжил мистер Стэплтон. – Не сомневаюсь, что его богатое воображение и явилось причиной трагической смерти.

– Как это?

– Он издергался, практически был на грани нервного истощения. Для сердечного удара было достаточно малейшего волнения. Я допускаю, что в тот вечер в тисовой аллее он действительно видел собаку или какое-нибудь другое животное. А сердце у него было такое слабое… Мы все любили сэра Чарльза, были привязаны к нему.

– Откуда вы знаете, что у него было слабое сердце?

– Об этом мне говорил мистер Мортимер.

– Значит, вы предполагаете, что сэр Чарльз на самом деле увидел какую-то собаку и от этого с ним случился удар?

– А разве может быть более правдоподобное объяснение?

– Пока нет. Я еще ничего не решил.

– А мистер Шерлок Холмс?

Я едва не вздрогнул, услышав имя своего друга. Я посмотрел на Стэплтона, но тот спокойно, с невозмутимым видом рассматривал меня. Значит, он знал и меня, и Шерлока?

– Притворяться не имеет смысла, доктор Уотсон, – продолжил он. – Ваши записки о приключениях Шерлока Холмса дошли и до наших диких мест. Но, давая известность своему другу, вы и сами стали известны. Поэтому, когда мистер Мортимер назвал мне ваше имя, я сразу подумал, что если вы находитесь здесь, то и мистер Шерлок Холмс должен быть где-то рядом. Следовательно, это дело его заинтересовало. Вот я вас и спросил, какого он мнения обо всем случившемся.

– Боюсь, что сейчас я не могу ответить на ваш вопрос.

– А могу я вас спросить: не собирается ли великий Шерлок Холмс почтить нас своим визитом?

– Пока нет, он сильно занят в Лондоне. Ведет несколько дел.

– Очень жаль. Он определенно пролил бы свет на некоторые события, суть которых никто из нас не понимает. Так если вам что-нибудь понадобится, вы можете смело распоряжаться мной, мистер Уотсон. Я буду рад оказаться вам полезным. И если вам прямо сейчас нужен мой конкретный совет или помощь – пожалуйста. Расскажите, как вы собираетесь вести расследование, с какой стороны хотите подступить к этому делу, и я с удовольствием помогу вам.

– Уверяю вас, мистер Стэплтон, я нахожусь здесь в качестве друга сэра Генри. Благодарю вас, но мне не нужна помощь.

– Вот и прекрасно! – воскликнул мистер Стэплтон. – Вы поступаете совершенно правильно, осторожность и сдержанность – прежде всего. Я вполне заслужил такое отношение своей назойливостью. Простите меня. Хотя я и очень любопытен, я больше никогда не коснусь этой темы.

Мы подошли к тому месту, где от дороги отходила, и вилась по болоту поросшая травой узкая тропинка. Справа от нее стоял усеянный валунами и прорезанный траншеями крутой холм, в стародавние времена на нем велась разработка гранита. Обращенная к нам сторона холма представляла собой темный утес, в расщелинах которого росла ежевика и папоротник. Где-то вдалеке тянулась вверх тоненькая полоска дыма.

– Если немного пройти по этой тропинке, то попадете в Меррипит-хауз, – сообщил мистер Стэплтон. – Может быть, пожертвуете для меня часок, зайдете? Я познакомлю вас со своей сестрой.

Я подумал, что моя первейшая обязанность – находиться рядом с сэром Генри. Но, вспомнив об ожидающих его многочисленных бумагах и счетах, которыми завален стол в его рабочем кабинете, я решил не торопиться в Баскервиль-холл, тем более, что в бухгалтерских делах я ничем сэру Генри помочь не могу. Также от возвращения меня удержала и просьба Шерлока Холмса, настоятельно рекомендовавшего мне познакомиться с соседями. Я с радостью принял приглашение мистера Стэплтона, и мы свернули на зыбкую тропинку.

– Прекрасное это место, болото, – сказал Стэплтон, оглядывая волнистую равнину, покрытую невысокими холмами и крутыми угловатыми скалами. Сливаясь и возвышаясь над темно-зеленой шевелящейся гладью, они создавали фантастический, волнующий пейзаж. – Вас никогда не утомит вид болота. А сколько тайн хранит оно, такое бескрайнее, пустынное, загадочное.

– Вы хорошо знаете эти места?

– Я живу здесь всего два года. Местные до сих пор называют меня “приезжим”. Мы приехали сюда за два года до того, как здесь поселился сэр Чарльз. Мне нравится болото, я исследовал его вдоль и поперек. Немного найдется здесь людей, которые знали бы его так же хорошо, как и я.

– И много вам понадобилось времени, чтобы изучить его?

– Очень. Посмотрите вон туда, на север. Видите ту равнину? Не замечаете в ней ничего необычного?

– Только одно – по ней вполне можно скакать на лошади.

– На первый взгляд – да. Многим это заблуждение стоило жизни. Взгляните на светло-зеленые пятна. Что скажете?

– Их там превеликое множество. Похоже, что это – плодородная земля.

Стэплтон рассмеялся.

– Совсем нет. Это – Гримпенская топь. Один неверный шаг, и вы погибли. Почва там настолько зыбкая, что не выдерживает даже животных, не то, что человека. Вчера, например, я видел, как под воду ушел пони – их тут много на болоте. Причем, засасывало его медленно, над водой долго виднелась голова бедного животного. Слышали б вы, какие душераздирающие крики оно издавало. Ужасающее место. Здесь и в засуху-то опасно ходить, а после осенних дождей – и подавно. Гиблое место. Боже мой! Посмотрите, мистер Уотсон! Еще один несчастный пони!

Издали казалось, что в зеленой трясине, поросшей осокой, бьется и мечется из стороны в сторону небольшой темно-коричневый комочек. Прошло несколько секунд, и над поверхностью осталась только голова животного. До меня донеслись жалобные, надрывные крики пони, и я похолодел от ужаса. Однако мой спутник смотрел на происходящее с безучастностью истукана.

– Вот и все. Пони засосало, – холодно произнес он. – Его поглотила топь. За два дня – два пони. А будет и еще больше, ведь они привыкли ходить туда в сухую погоду. А потом они потеряют осторожность, станут думать, что после дождей топь так же безопасна, как и в засуху. Но они скоро поймут разницу, когда увидят, как тонут другие. Да, большая Гримпенская топь – место проклятое.

– Но вы говорили, что можете пересечь ее?

– Да, там есть пара тропинок, и я нашел их. Но пройти по ним сможет только очень осторожный и хладнокровный человек.

– Но зачем вам туда стремиться?

Вместо ответа мистер Стэплтон указал на гряду холмов.

– Вот эти холмы – по сути дела островки сухой земли, которую мало-помалу окружило болото. И разбросаны они по всему краю топи. Видели б вы, какие там бабочки! – восхищенно произнес он. – Только до них сначала нужно суметь добраться.

– Попробую как-нибудь, – пообещал я.

Мистер Стэплтон удивленно посмотрел на меня.

– Выбросите, ради Бога, эту затею из головы. Там пройдет только человек с железными нервами. Вам оттуда живым не вернуться, уверяю вас. Я могу ходить туда и обратно, поскольку знаю там каждую травинку.

– А это еще что за новости?! – воскликнул я. – Вы слышите?

Долгий тягучий вой пронесся над болотом. Хриплый, надрывный, он, казалось, заполнил собой весь воздух. Невозможно было определить, откуда он шел. Он начался с едва уловимого ворчания, затем перешел в дикий рев, затем снова понизился до едва слышимого ворчания. Я повернулся. Стэплтон с любопытством смотрел на меня.

– Оч-ч-чень любопытное это место, болото, – проговорил он.

– Но что это было?

– Фермеры поговаривают, что так воет собака Баскервилей. Перед тем, как начать охоту за своей жертвой. Я раза два слышал этот вой, но, признаюсь, столь явственно – никогда.

Мороз пробежал у меня по коже. В устрашающем вое мне слышалась смертная тоска и мучительная боль. Несколько раз этот леденящий душу жуткий вой огласил болото и смолк. Я огляделся. Вокруг все было тихо – ни листок не шелохнулся, ни травинка. Лишь два ворона, злобно каркая и недовольно хлопая крыльями, поднялись со стоящего позади нас утеса.

– Вы же образованный человек, мистер Стэплтон, и не верите во всю это чушь, – сказал я. – Как вы думаете, что явилось причиной этого воя?

– Трясина порой издает весьма странные звуки. Когда оседает муть, или когда вода понимается. Да мало ли…

– Да нет, мы слышали голос живого существа.

– Возможно, что вы и правы. Доводилось ли вам слышать, как кричит выпь?

– Нет, – ответил я.

– Это очень редкая для наших мест птица. Да и не только для наших краев, ее во всей Англии осталось не более ста экземпляров. Я не удивлюсь, если мне скажут, что здесь, на болоте живет выпь. Точнее, доживает. Так что, не исключено, что мы с вами слышали крик последней выпи.

– Ничего более жуткого и странного мне не доводилось слышать.

– Да, места здесь и в самом деле неспокойные. Посмотрите вон туда, на тот холм. Видите? Как, по-вашему, что это?

Я взглянул на крутой склон холма, покрытый бесчисленными кольцами, выложенными из высоких серых камней.

– Очень похоже на загон для скота.

– Нет, это – дома наших дорогих предков. В доисторические времена здесь, на болотах, жило очень много первобытных людей. Потом они оставили эти места, оттого эти жилища сохранились в том виде, в каком их заселяли наши пращуры. То, что вы видите – это вигвамы, только крыш на них нет. Если вы из любопытства войдете внутрь, то увидите даже очаг и лежаки.

– Но здесь целый город. И когда же он был обитаем?

– Во времена неолита. Точнее сказать невозможно.

– А что здесь делал первобытный человек?

– Сначала пас скот на холмах. Потом, когда выяснил превосходство бронзового меча над каменным топором, принялся добывать руду. Взгляните на траншеи на склоне. Это следы доисторического человека. Нет, доктор Уотсон, на болоте вам могут встретиться весьма неожиданные находки. Ой, простите, простите. Это же настоящий циклоп!

Над поверхностью промелькнуло какое-то насекомое, по виду напоминающее мотылек или моль. В ту же секунду Стэплтон с необыкновенной энергией бросился в погоню за ним. К моему ужасу мотылек метнулся в сторону топи, но это не остановило Стэплтона. Перескакивая с кочки на кочку, он побежал за насекомым, потрясая в воздухе сачком. Я смотрел вслед натуралисту. В сереньком костюме, своими хаотичными, зигзагообразными движениями он сам напоминал мне большого мотылька. Я наблюдал за перемещениями Стэплтона со смешанным чувством восхищения его смелостью и страхом за его жизнь. Ведь стоит ему только поскользнуться с предательской кочки, и топь неминуемо поглотит его. Увлеченный захватывающим зрелищем, я едва расслышал за своей спиной шум шагов и удивленно обернулся. Недалеко от меня на тропинке стояла молодая женщина. Она пришла с той стороны, где вьющийся к небу дымок указывал на местонахождение Меррипит-зауза. Скрытая от моего взгляда густой травой, женщина подошла ко мне совершенно незаметно.

Я ни минуты не сомневался, что вижу перед собой ту самую мисс Стэплтон, о которой мне уже немало рассказывали. И это неудивительно: здесь, в болотистом безлюдье женщины были редкостью. Мне говорили, что мисс Стэплтон красива. Стоя напротив нее, я смог убедиться в правоте этих слов. И, нужно признаться, красота ее была совершенно необыкновенной. Она поразительно отличалась от своего малопривлекательного брата мистера Стэплтона, худосочного и блеклого. Темноволосая, я бы даже сказал, жгучая брюнетка, каких нечасто встретишь в Англии, грациозная, изящная, высокая, с благородным овалом прекрасного, гордого лица. Красота его казалась бы холодной, если бы не чувственный рот и темные выразительные глаза. Я не мог скрыть своего изумления. Элегантно, со вкусом одетая красавица здесь, среди трясин и кочек, казалась неземным видением. Взгляд ее был устремлен на брата. Я, повернув голову, также принялся наблюдать за ним. В ту же секунду женщина сделала по направлению ко мне несколько быстрых шагов. Я едва успел приподнять свою шляпу, как вдруг услышал ее горячий шепот:

– Уезжайте отсюда, уезжайте немедленно, – торопливо заговорила она. – Немедленно возвращайтесь в Лондон.

Я с еще большим изумлением принялся рассматривать её. Она же, сверкнув взглядом, негодующе топнула ногой и снова повторила:

– Уезжайте! Слышите меня?

– С какой стати я должен уезжать? – пролепетал я.

– Я не могу вам ничего объяснить, – говорила женщина низким дрожащим голосом. Я заметил, что и губы у нее тоже задрожали от волнения. – Только, ради Бога, послушайте меня. Уезжайте и больше никогда не появляйтесь здесь, у болот.

– Но я только-только приехал.

– Мужчина! – воскликнула она. – Неужели вы не способны отличить болтовню от настоящего предупреждения? Вам угрожает опасность. Уезжайте! Сегодня же! Во что бы то ни стало бегите отсюда! И ни слова о том, что я говорила. А теперь сорвите, пожалуйста, для меня вон ту орхидею. Видите, она растет рядом с хвощом? – она показала рукой на выглядывавший из-под листа красивый цветок. – На болотах очень много орхидей, но вы опоздали. Сейчас осень и здесь будет не так чудесно, как несколько месяцев назад.

Стэплтон прекратил преследование и, тяжело дыша, с покрасневшим от бега лицом, подошел к нам.

– О, Берта, это ты? – произнес он, как мне показалось, не совсем радостным голосом.

– Джек, как ты запыхался. За кем ты бегал сейчас?

– За самым настоящим циклопом. Очень редкий экземпляр, а осенью его почти не встретишь. Жаль, что я упустил его.

Стэплтон говорил беззаботным тоном, но, когда смотрел на девушку, в глазах его появлялся недовольный, если не злобный огонек.

– Я вижу, вы успели познакомиться.

– Да. Я как раз говорила сэру Генри, что для экскурсии по болоту он выбрал не совсем удачное время. Здесь сейчас не так красиво, как летом.

– Ты думаешь, что разговаривала с сэром Генри?

– А с кем же еще? – удивилась девушка. – Разве вы не сэр Генри Баскервиль?

– Нет, – ответил за меня Стэплтон. – Он такой же обыватель, как и мы с тобой. Позволь тебе представить друга сэра Генри, доктора Уотсона.

Я учтиво поклонился.

Щеки девушки вспыхнули. Её выразительные глаза испуганно посмотрели на меня.

– Значит, я все перепутала.

– Неудивительно, – сказал я. – Вы подошли недавно, и у нас совсем не было времени познакомиться.

Мистер Стэплтон рассмеялся, но глаза его смотрели на нас очень серьезно.

– Я приняла доктора Уотсона за нашего соседа. А вы, оказывается, гость, – улыбнулась мисс Стэплтон. Её брат продолжал все так же испытующе рассматривать ее, – которому совершенно безразлично, когда цветут орхидеи. Но вы все-таки зайдете к нам, в Меррипит-хауз?

Прогулка до дома Стэплтонов не заняла и пяти минут. Вскоре мы уже стояли у маленького неприметного домика, в котором некогда жил преуспевающий скотовод. Затем дом переделали, и вид у него стал более современным. Дом окружал небольшой фруктовый сад, но росшие в нем деревья, как и вообще на всей болотистой почве, были низкорослыми, чахлыми и корявыми, отчего все место производило грустное, печальное впечатление. Дверь нам открыл странного вида слуга, старый, весь в морщинах, в поношенной одежде. По всей видимости, ему приходилось одновременно исполнять обязанности эконома и дворецкого. Комнаты дома, однако, были обставлены не без некоторой роскоши, за чем угадывалась женская рука и вкус. Взглянув из окна на унылое болото с его бесконечными пятнами валунов и холмов, тянущихся вплоть до самого горизонта, я не мог не задуматься: что заставило мистера Стэплтона, образованного человека, и его прелестную сестру жить в столь мрачном месте?

– Странное место я выбрал, не правда ли? – сказал он, словно отвечая моим мыслям. – Да, но, тем не менее, нам здесь очень хорошо. Скажу больше – мы счастливы. Правда, Берил?

– Очень, – ответила она без особой убежденности в голосе.

– У меня была школа, – продолжал мистер Стэплтон. – В одном из северных графств. Но работа там утомляла меня. Я не люблю монотонности. Рутина делает любое занятие неинтересным. Но мне нравился сам процесс воспитания и обучения детей, мне нравилось помогать юным душам, вкладывать в их умы новые идеалы и цели, воспламенять их сердца. К тому же, нам сильно не повезло: в школе разразилась эпидемия, и трое школьников умерли. Я не смог оправиться от такого удара. Начинать все сначала – не было денег, школа съела все мои капиталы. С тех пор прошло уже много лет, и, если бы не воспоминания о гибели мальчиков, я бы окончательно забыл о своей неудачной попытке устроить школу. Материальные потери меня не очень волнуют, здесь так много работы для зоолога, что ни о чем прочем не хочется и думать. Да и сестра моя увлечена природой не меньше меня. Полагаю, я достаточно полно ответил на ваш немой вопрос. Ведь, глядя на пустынную и безрадостную картину болота, вы хотели меня спросить о цели моего приезда сюда.

– Вы знаете, я действительно подумал, что здесь тут немного скучновато… Тем более для вашей сестры.

– Что вы, что вы, – торопливо ответила мисс Стэплтон. – Мне здесь вовсе не скучно.

– У нас есть все, к чему мы привыкли, и без чего нельзя жить: книги, увлечения, интересные собеседники – наши соседи. Мистер Мортимер – прекрасный и по-своему очень занятный. С сэром Чарльзом мы тоже нередко встречались – это был, скажу вам, редкой души человек. Мы хорошо знали его. Вы даже себе не представляете, как нам его не хватает. Кстати, как вы считаете, не совершу ли я бестактность, если сегодня отважусь съездить в Баскервиль-холл и представиться сэру Генри?

– Никоим образом, мистер Стэплтон. Сэр Генри будет чрезвычайно рад вам.

– Тогда прошу вас, передайте ему, что я сегодня приеду. И еще раз простите меня. Мы здесь – люди простые, бесхитростные, отвыкли от светских манер. Если я по незнанию совершу какую-нибудь оплошность, поправляйте меня без всякого стеснения. Но из-за нашей простосердечности сэру Генри будет легче сблизиться с нами. Пока готовится завтрак, предлагаю вам пройти наверх, доктор Уотсон, и посмотреть мою коллекцию бабочек. Думаю, что это – самая полная коллекция на всем юго-западе Англии.

Я же стремился поскорее приступить к выполнению своей основной задачи. Унылый вид болота, гибель несчастного пони, жуткий вой, напомнивший мне о мрачной легенде и о проклятии, нависшем над родом Баскервилей, – все это оставило в моей душе неприятный осадок. Я был подавлен впечатлениями от экскурсии, так хорошо начавшейся. И более всего меня встревожили слова мисс Стэплтон, ее торопливые предостережения. Произнесенные с такой горячностью и жаром, они не оставляли сомнения в ее искренности и серьезности. Я считал, что у мисс Стэплтон, несомненно, есть причины говорить так. Поэтому я отказался от настойчивых просьб позавтракать со Стэплтонами и немедленно пустился в обратный путь по той же самой поросшей травой тропинке, которой мы пришли в Мерипит-хауз.

Как оказалось, от дома Стэплтонов до дороги, что вела к Баскервиль-холлу, существовал более короткий путь, и они его хорошо знали. Подходя к дороге, я с удивлением заметил сидящую на камне мисс Стэплтон. Её красивое лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, она часто дышала.

– Мне пришлось бежать, чтобы опередить вас, мистер Уотсон, – задыхаясь, заговорила она. – Я очень торопилась. Как видите, я даже не стала тратить время на то, чтобы надеть шляпку. И мне нужно сейчас же бежать обратно, иначе мой брат хватиться меня. Знаете, я хотела сказать вам, что там, на болоте, я поступила очень глупо. Я приняла вас за сэра Генри. Забудьте то, что я вам говорила. Эти слова не имеют к вам никакого отношения.

– Да как же я могу забыть их, мисс Стэплтон?! – изумился я. – Мне, как другу сэра Генри, небезразлично, если он подвергается опасности. Скажите мне, почему вы так хотите, чтобы сэр Генри немедленно уехал в Лондон?

– Это – просто одна из моих причуд, мистер Уотсон. – Когда вы узнаете меня получше, то поймете, что я не всегда отдаю отчет своим словам. И особенного смысла в них искать не нужно.

– Ну, нет, мисс Стэплтон. Я помню, как вы говорили со мной. Я хорошо видел блеск ваших глаз, ваш дрожащий от волнения голос. Пожалуйста, будьте со мной откровенны, мисс Стэплтон, прошу вас. С тех пор, как я нахожусь здесь, я словно блуждаю во тьме. Странно, но мне кажется, что надо мной, как и над всей округой, висит какая-то мрачная тень. Объясните, что вы имели в виду, призывая меня уехать отсюда. Обещаю вам, что я все передам сэру Генри.

На мгновение лицо мисс Стэплтон вдруг стало решительным, но затем вспыхнувший было взгляд потух, и она равнодушно произнесла:

– Вы придаете слишком большое значение пустякам, мистер Уотсон. Просто и меня, и моего брата потрясла смерть сэра Чарльза. Мы были близко знакомы с ним, он часто прогуливался по болоту, и заходил к нам. На него сильно повлияла та легенда о проклятии, которое висит над родом Баскервилей, поэтому, когда произошел этот трагический случай, я подумала, что в этой старой истории все-таки что-то есть. Может быть, не напрасно он так боялся? Вполне естественно, что я расстроилась, когда узнала, что к нам направляется еще один Баскервиль. Поэтому и хотела поделиться с ним своими сомнениями. Вот и все, что я собиралась сказать.

– Но почему вы считаете, что сэру Генри определенно угрожает опасность?

– А разве вы не знакомы с легендой?

– Да, но не верю ни единому ее слову.

– А я – верю. И если вы имеете хоть каплю влияния на сэра Генри, умоляю вас, убедите его уехать отсюда подальше. Это роковое место. Зачем ему оставаться жить тут, где погибло столько его предков? Мир велик, пусть он уедет куда угодно, только не остается в Баскервиль-холле. Тут очень опасно. Почему он собирается здесь жить?

– Именно потому, что здесь опасно. В этом весь сэр Генри, он презирает любые опасности. Но, право же, мне думается, что если я не приведу достаточно серьезных аргументов в пользу отъезда, увезти сэра Генри отсюда не удастся. Скажите мне, в чем причина вашего страха?

– Не могу сказать… Ничего определенного я не знаю.

– Позвольте задать вам еще один вопрос, мисс Стэплтон. Если вам ничего толком не известно, почему тогда вы не захотели, чтобы ваш брат услышал то, что вы мне говорили? Или вы говорили нечто такое, что ему было бы неприятно слышать?

– Мой брат очень хотел бы, чтобы Баскервили продолжали жить в своем поместье, поскольку, как он говорит, от этого все бедняки только выиграют. И если бы мой брат услышал, как я прошу вас убедить сэра Генри уехать отсюда, он бы очень разозлился. Но теперь я спокойна, я сделала то, к чему меня призывала совесть. Извините, я должна возвращаться, иначе мой брат заподозрит, что я встречалась с вами. До свидания! – она повернулась и торопливо зашагала по тропинке. Через несколько минут она уже исчезла из виду. Только изредка ее изящная фигурка на несколько мгновений появлялась между валунов и сразу же исчезала. Я же продолжил путь в Баскервиль-холл. В душу мою начала закрадываться неясная, и непонятно откуда взявшаяся тревога.

Глава 8

Первый отчет доктора Уотсона

С этого момента я стану описывать события так, как они изложены в моих письмах Шерлоку Холмсу, которые сейчас лежат передо мной здесь, на письменном столе. Одна страничка, правда, потеряна, но, в остальном, все цело. Письма очень подробные и отражают не только все происходившее в Баскервиль-холле, но также и мои подозрения. Я мог бы, конечно, и не использовать письма, а продолжать рассказ по памяти, но тогда повествование о последовавших трагических событиях было бы неточным и потеряло бы некоторый интерес. Итак…

Баскервиль-холл, 13 октября.

Мой дорогой Холмс, в своих предыдущих письмах и телеграммах я старался держать вас в курсе событий, происходящих в этом Богом забытом уголке мира. Кстати, мне удалось заметить одну интересную особенность – чем дольше здесь живешь, тем более мрачной становится душа. Виной тому болота, они подавляют вас хмурой громадой и окутывают своим угрюмым шармом. Стоит только забраться в их самое сердце, как вы тут же начинаете терять ощущение времени. Вам кажется, что вы попали в прошлое, и это ощущение усиливается окружающими вас останками жилищ доисторического человека. Вы идете, а со всех сторона на вас глядит прошлая жизнь, вы чувствуете себя так, словно давно забытые создания оценивающе наблюдают за вами. Повсюду стоят древние могильники и каменные громады доисторических капищ. Вы смотрите на развалины и ощущаете себя потерянным для современной цивилизации, для вас история словно повернулась вспять. Кажется, что появись перед вами человек, одетый в звериную шкуру – и вы даже не удивитесь, настолько он будет естественен здесь, на болоте. Да, это ваше присутствие здесь будет неестественным, я бы сказал, неуместным. Очень странно, но почему древние люди, да еще в таком множестве, жили на болоте, в месте с почвой крайне неплодородной? Я, разумеется, не специалист, не историк, но предположил бы, что тут обитала какая-то не воинственная раса, по своему характеру не вписывающаяся в окружающий ее мир. Думаю, обстоятельства заставили ее выбрать себе неподходящую среду обитания.

Однако все эти наблюдения никак не касаются дела, ради которого вы меня сюда прислали, и, полагаю, вам, человеку сугубо практического склада, они попросту не интересны. Я помню, с каким безразличием вы восприняли известие о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Вам эти сведения показались не столь важными. Ну что ж, тогда я перейду к фактам, касающимся сэра Генри Баскервиля.

Если в последние дни вы не получали от меня известий, то только потому, что вплоть до сегодняшнего дня мне было попросту нечего вам сообщать. Но недавно случилось одно весьма любопытное событие, о котором я вам в свое время расскажу. Но, прежде всего, я считаю себя обязанным познакомить вас с другими фактами, ведь вам необходимо видеть всю ситуацию.

Одним из этих “других”, о которых я вам только что упомянул, является побег заключенного с болот. Теперь уже есть все основания полагать, что он исчез отсюда, каковой факт вызвал вздох облегчения всех местных жителей. Дома тут расположены далеко друг от друга, так что вы прекрасно понимаете, с какой радостью жители восприняли известие об исчезновении беглого каторжника. Вот уже две недели, как о нем никто ничего не слышал. Просто невероятно, как ему удалось все это время прожить на болоте. Хотя, если вы прячетесь, то какая разница где – на болоте или нет, вы все равно постараетесь выжить. Укрыться можно где угодно – валуны стоят на каждом шагу. Но как быть с едой? Хотя, он мог ловить и резать овец, их тут на болоте множество. Но главное не в этом, а в том, что все уверены – беглого заключенного здесь больше нет, он ушел и теперь все, особенно фермеры, живущие в отдалении, могут спать спокойно.

Нас, я имею в виду тех, кто может за себя постоять, всего четыре человека. Мы, разумеется, принимали все меры предосторожности, но сказать по совести, даже мне порой бывало довольно неуютно. А что уж говорить о Стэплтонах. Я очень волновался за них, ведь они живут в пяти милях отсюда – брат с сестрой и двое слуг, один из которых глубокий старик, а вторая – пожилая кухарка. К тому же мистер Стэплтон не производит впечатление смелого человека. Они будут просто беспомощны перед лицом кровожадного бандита, которому нечего терять, а именно таков и есть этот беглый заключенный. Мы с сэром Генри неоднократно говорили о судьбе Стэплтонов и, в конце концов, решили, что Перкинс, конюх, в целях безопасности должен некоторое время пожить у них, но мистер Стэплтон наотрез отказался принять нашу помощь.

Дело в том, что наш баронет начинает выказывать некоторый интерес к нашей прелестной соседке. Не вижу здесь ничего удивительного. Человеку деятельному, привыкшему к обществу, здесь очень одиноко, к тому же мисс Стэплтон – женщина весьма привлекательная. В ней есть что-то экзотическое, она словно огненная мулатка, только что приехавшая из тропиков. Да, не устаю поражаться тому контрасту, который представляет мисс Стэплтон к своему хладнокровному, если не сказать бесчувственному брату. Но мне иной раз кажется, что он сдерживает себя, в его груди порой бушует неистовое пламя, это чувствуется. Мистер Стэплтон имеет огромное влияние на свою сестру. Когда она говорит, то все время посматривает на своего брата, словно испрашивая у него разрешения, разрешается ли ей сказать то или это. Но, думаю, что относится он к ней хорошо. Он, конечно, немного суховат в общении, у него даже лицо несколько суровое и рот упрямый, с волевыми складками, что говорит о решительном характере. Знаете, я полагаю, вам, как физиономисту, было бы интересно понаблюдать за ним. Очень любопытный типаж.

В первый же день приезда сэра Генри в Баскервиль-холл мистер Стэплтон пришел навестить его, а на утро следующего дня вызвался показать нам то место, где, согласно легенде, нашел свой бесславный конец жестокий Гуго Баскервиль. Нам пришлось пройти несколько миль, прежде чем мы оказались в таком угрюмом и мрачном месте, что сразу невольно поверишь – тут и не такое может приключиться. Мы нашли небольшую тропинку, которая шла по открытой, поросшей травой и кустарником, поляне, в центре которой возвышались два громадных серых валуна. Макушки у них стали острыми от постоянных ветров, отчего валуны очень походят на подгнившие клыки сказочного чудовища. Все место, я должен вам сказать, в точности совпадает с описанием в манускрипте. Сэр Генри с любопытством оглядывал его и не один раз спросил мистера Стэплтона, действительно ли тот верит в возможность вмешательства потусторонних сил в судьбу людей. Он старался выглядеть беззаботным, тон беседы выбрал легкий, но в голосе его сквозила серьезность. Стэплтон отвечал крайне осторожно, но было ясно видно, что он сказал меньше, чем хотел, и что он не выскажет своего окончательного мнения, поскольку щадит чувства баронета. Он рассказал о нескольких подобных же случаях, когда семьи страдали от вмешательства неких злых сил, после чего и у меня, и у лорда Генри осталось впечатление, что он разделяет бытующее здесь общее мнение.

Возвращаясь назад, мы остановились пообедать в Меррипит-хаузе. Вот тогда-то сэр Генри и познакомился с мисс Стэплтон. Как только он ее увидел, то сразу почувствовал к ней симпатию, и я не сильно бы преувеличил, если бы сказал, что она ответила ему взаимностью. После нашего возвращения домой он часто заводил разговор о мисс Стэплтон. С тех пор не проходит и дня, чтобы он не встретился с мистером или мисс Стэплтон. Сегодня мы вместе обедаем здесь, а сэр Генри уже поговаривает, что неплохо бы нам сходить к Стэплтонам в гости на будущей неделе. Собственно говоря, любой бы посчитал такой союз наиболее удачным, но мистер Стэплтон, видимо, относится к этому делу совсем иначе – знаки внимания, которые сэр Генри оказывает его сестре, вызывают у мистера Стэплтона крайнее неудовольствие. Я не раз замечал, с каким раздражением он наблюдает за ухаживаниями сэра Генри. Я понимаю, мистер Стэплтон сильно привязан к своей сестре, если она уйдет, тому станет совсем одиноко, но нельзя же все-таки быть таким завистником и эгоистом. Брак с сэром Генри открывает перед мисс Стэплтон блестящее будущее, и вставать на его пути было бы просто нечестно. И, тем не менее, я просто уверен – он не желает, чтобы маленький роман между сэром Генри и его сестрой перешел в любовь. Поглядели бы вы, на какие только ухищрения он не идет, лишь бы не дать им возможность остаться вдвоем. Да, кстати, ваша просьба не давать сэру Генри выходить из дома одному день ото дня становится все менее выполнимой. Печально, но если я и впредь буду стараться в точности выполнять данные мне инструкции, дружеское расположение ко мне сэра Генри может вскоре смениться откровенной неприязнью.

На днях, а, если говорить точнее, то в четверг, у нас обедал доктор Мортимер. Он проводил раскопки где-то неподалеку от Лонг-Дауна и наткнулся на череп доисторического человека. Находка переполнила доктора радостью. Что за увлеченный человек! Просто-таки энтузиаст, никогда не встречал ему подобных. Позднее, в этот же день, к нам зашли Стэплтоны, и мы по просьбе сэра Генри все вместе отправились в тисовую аллею, дабы своими глазами взглянуть на место произошедшей трагедии. Прогулка была довольно унылой. Строго говоря, тисовая аллея – это дорожка, идущая меж двух рядов сросшихся наверху деревьев, и обсаженная по сторонам густой травой. В дальнем ее конце находится старенький, полуразрушенный летний домик. На полпути к нему есть калитка, через которую можно выйти на болото. Именно возле неё доктор Мортимер нашел пепел от сигары сэра Чарльза. Калитка деревянная, выкрашена белой краской и запирается на щеколду. За калиткой начинается широкая равнина болота. Я хорошо помню вашу теорию относительно происшедшего там. Сэр Чарльз стоял у калитки и вдруг увидел нечто, приближающееся к нему со стороны болота. Это нечто напугало его, он бросился бежать прочь, но умер от разрыва сердца. В сущности, причиной его смерти стал сначала страх, а затем усталость. Бежал он по длинной, угрюмого вида тропинке. Но от кого? Что приближалось к нему со стороны болота? Была ли это просто заблудившаяся овца или он увидел исчадье ада, черного цвета собаку гигантских размеров? А, может быть, во всем деле замешаны не потусторонние силы, а вполне земные, и не монстры, а люди? Возможно ли, что бледнолицый и наблюдательный Берримор сказал не все, что хотел? Мне кажется, в самом темном деле всегда можно увидеть тень преступления, даже если она очень слаба.

Недавно, уже после того, как я отправил вам письмо, я познакомился с еще одним нашим соседом, мистером Франклендом. Он живет в Лафтер-холле, в пяти милях к югу от нас. Это седой пожилой человек, с красным апоплексическим лицом и несносным, язвительным характером. Он увлекается британским законодательством, и большую часть своего состояния потратил на судебные издержки. Мистер Франкленд – борец, но ему не важен результат, для него главное – сам процесс борьбы. Он всегда готов встать на любую из тяжущихся сторон, независимо от того, права она или виновата, поэтому не удивительно, что его хобби оказалось таким дорогостоящим. Нрав у него удивительный. Он, то ставит на всей своей земле заграждения, никого не пропускает и готов судиться с любой собакой, рискнувшей пробежать по его владениям. А иногда бежит к какому-нибудь соседу, буквально срывает с его забора калитку и кричит, что со дня сотворения мира здесь проходила тропа, которой все могут пользоваться, и что он готов оспаривать свое право на тропу в любом суде. Он весьма начитан, очень неплохо знает местное законодательство и частенько пользуется своими знаниями, выступая как за жителей деревушки Фернворт, так и против них. Так что иногда, в зависимости от результатов его кипучей деятельности, мистера Франкленда, словно триумфатора, носят по округе на руках, а иногда с не меньшей торжественностью его чучело сжигают на деревенской площади. Поговаривают, что сейчас он одновременно участвует в семи процессах, после чего совсем обнищает и надолго станет безопасным. Когда дело не касается юриспруденции, то мистер Франкленд создает впечатление вполне безобидного добродушного человечка. Упоминаю же я его только потому, что вы просили меня дать характеристики всем живущим поблизости от сэра Генри. Сейчас мистер Франкленд очень занят, так как кроме как судиться, у него есть и другая страсть – астрономия. Он частенько лежит на крыше своего дома с телескопом в руках, а телескоп у него очень хороший, и целыми днями осматривает болота в надежде обнаружить беглого преступника. Если бы он занимался только этим, в здешней округе не было бы человека милее мистера Франкленда. Однако ходит слух, что он собирается вчинить иск мистеру Мортимеру за вскрытие могилы без согласия ближайших родственников усопшего. Это желание появилось у мистера Франкленда как раз после того, как мистер Мортимер произвел раскопки в Лонг-Дауне и обнаружил тот самый череп эпохи неолита. Да, если бы не мистер Франкленд, жизнь тут была бы скучной и монотонной.

Ну, вот, я рассказал вам и об исчезновении беглого заключенного, и о Стэплтонах, и о докторе Мортимере, и о мистере Франкленде из Лафтер-холла. В заключение же письма я хочу передать вам наиболее интересное событие, я бы сказал даже, поразительное открытие, которое мне удалось сделать прошлой ночью. Касается оно Берримора.

Но, прежде всего, напишу о той телеграмме, что вы отослали из Лондона с целью проверить, находится ли Берримор в Баскервиль-холле или нет. Так вот, я уже сообщал вам, что проверка оказалась безуспешной, почтмейстер не смог мне сказать ничего вразумительного. Я поделился своими соображениями относительно поведения Берримора с сэром Генри, и тот сразу же вызвал его и прямо спросил – сам ли он получал телеграмму или нет. Дворецкий ответил, что сам.

– Вы хотите сказать, что сын почтмейстера вручил ее вам в руки? – переспросил сэр Генри.

Берримор на некоторое время задумался и ответил:

– Нет, я был в то время в кладовой.

– Ну а кто отвечал на телеграмму? Вы?

– Нет. Я попросил это сделать жену. Бланк телеграммы заполняла она, я только сказал ей текст.

Вечером того же дня Берримор по собственной инициативе вновь вернулся к этой теме.

– Не очень понимаю, с какой целью вы меня сегодня допрашивали, сэр Генри, – произнес Берримор. – Полагаю, я не давал вам повода сомневаться в моей честности.

Сэр Генри успокоил дворецкого, сказав, что в его честности он нисколько не сомневается, а в доказательство своего расположения подарил ему несколько своих старых костюмов, тем более, что партия новых уже прибыла из Лондона.

Во всей этой истории меня очень интересует миссис Берримор. Это полная, статная дама, очень ограниченная и респектабельная до высокомерия, и, подозреваю, с сильными пуританскими наклонностями. Во всяком случае, мне не доводилось видеть более бесстрастной особы. И, тем не менее, как я вам уже сообщал, в первую ночь по приезде сюда я явственно слышал ее плач. С тех пор я каждый день вижу на её лице следы рыданий. Определенно, что-то гнетет ее душу. Я часто думаю об этом, и иногда мне кажется, что причиной ее несчастья является Берримор. Он производит впечатление маленького тирана. Я все время чувствовал, что Берримор что-то скрывает, уж больно он какой-то скользкий. И события, происшедшие прошлой ночью, усилили мои подозрения.

Хотя, может, я ошибаюсь, и нет в них ничего необычного, но факты, Холмс, факты! Как вы знаете, сплю я очень чутко, тем более, здесь, где мне все время нужно быть настороже. Так вот, прошлой ночью, где-то около двух часов, я проснулся от звука чьих-то крадущихся шагов в коридоре. Кто-то, старясь не шуметь, прошел мимо двери моей комнаты. Я встал, открыл дверь и осторожно выглянул. Длинная черная тень ползла по полу коридора. Её отбрасывал медленно и осторожно идущий мужчина. Я видел только его силуэт, но по росту определил сразу – это был Берримор, в рубашке и брюках, но без туфель или тапочек. Облик и поведение дворецкого показались мне крайне подозрительными. Он словно чего-то таился.

Я уже сообщал вам, что в центре коридора находится выход на галерею, которая проходит по всему периметру зала. С противоположной стороны на нее выйти невозможно, там входов в нее нет. Я быстренько оделся, и тихо последовал за Берримором. Когда я вошел на галерею, дворецкий был уже на противоположной стороне её. По мигающему сквозь полуоткрытую дверь свету я определил, что он вошел в одну из комнат. Я знал, что на той стороне все комнаты пусты, поэтому поведение Берримора показалось мне еще более таинственным. Что ему понадобилось делать в пустой комнате? Пламя свечи перестало метаться, из чего я заключил, что Берримор некоторое время стоял неподвижно. Я как можно тише подкрался к двери комнаты, в которой стоял Берримор, и осторожненько заглянул внутрь.

Берримор стоял у окна, прижав к стеклу левую руку, в которой находилась свеча. Я хорошо видел профиль дворецкого, его напряженное лицо и глаза, пристально вглядывавшиеся в темноту за окном. Мне показалось, что он чего-то дожидается. Так он простоял несколько минут, затем облегченно вздохнул и задул свечу. Я тут же, с теми же предосторожностями, поспешил обратно к себе в комнату, а через несколько минут у двери снова раздался тихий шорох шагов Берримора. Уже под утро, когда я забылся легким сном, я услышал, как кто-то повернул ключ в замочной скважине, но не могу сказать, в какой комнате и кто это был. Что все это значит, я не имею ни малейшего представления, но определенно одно – в этом мрачном доме творятся какие-то странные дела, и рано или поздно, мы с вами обо всем узнаем. Не стану утомлять вас своими теориями, просто, как вы и просили, выкладываю перед вами одни факты. Сегодня утром мы долго беседовали с сэром Генри, и на основе моих наблюдений разработали план совместных действий, о котором я расскажу вам, но не сейчас, а в следующем своем письме.

Глава 9

Свет на болоте (второй отчет доктора Уотсона)

Баскервиль-холл, 15 октября.

Мой дорогой Холмс, вы должны признать, что если в начале своего задания я был вынужден оставлять вас без новостей, то сейчас я вполне компенсировал потерю, тем более, что события стремительно нарастают. Я бы сказал, что они тучей сгущаются над нами. Свой последний отчет я закончил пересказом увиденного ночью. Помните, я сообщил, что видел Берримора, стоящим у окна пустой комнаты? Так вот, теперь у меня есть для вас целая вереница событий. Я напичкан ими, как хороший бумажник – купюрами, причем не сомневаюсь, что каждое из них удивит вас. Вы знаете, события здесь приняли совершенно неожиданный для меня поворот. Признаться, такого я даже не мог и предположить. Очень странно – в последние сорок восемь часов отчасти все прояснилось, а отчасти еще более запуталось. Но расскажу вам все по порядку, а уж вы делайте свои выводы.

На следующее утро после моего ночного приключения, еще до завтрака, я осмотрел комнату, в которой стоял Берримор. Он смотрел в окно, выходящее на запад. Очень любопытное, кстати, окно. Есть в нем одна особенность – к болоту оно ближе всех остальных. Перед окном растут два дерева, а между ними есть пространство, глядя в которое, можно увидеть все болото целиком. Из остальных окон дома этого сделать никак нельзя: либо мешают деревья, либо расстояние слишком велико. Отсюда следует, что поскольку Берримор вглядывался в болото, то делал это он не просто так, а кого-то там высматривал. Правда, не знаю, как он надеялся хоть что-то увидеть, ведь ночь, как я уже говорил, была очень темной. И пока я раздумывал над своим наблюдением, меня и осенило – а наверняка, подумал я, за всем этим лежит какая-нибудь любовная интрижка. Чем же еще можно объяснить таинственные ночные перемещения Берримора и заплаканные глаза его жены? И ничего здесь нет удивительного. Берримор – мужчина видный, при деньгах, такой вполне может покорить сердечко любой деревенской красотки. Поначалу мне это теория очень понравилась своим правдоподобием. Кроме того, звук открываемой двери, который я услышал утром, подтверждал её. Не исключено, что Берримор шел на тайное свидание. Так я размышлял наутро, и теперь вам известны все звенья цепи моих подозрений, но, как оказалось впоследствии, все они лишены оснований.

И тут я должен признаться, что совершил с вашей точки зрения ошибку. Конечно, мне нужно было сначала узнать, каковы были истинные мотивы поведения Берримора, потом сделать выводы и только после этого делиться ими с кем-либо. Но мое поведение простительно, поскольку слишком тяжелый груз ответственности лег на мои плечи. Итак, сразу после завтрака мы с баронетом удалились в его рабочий кабинет, где я и рассказал ему обо всем, что увидел ночью. Сэр Генри удивился, но не так сильно, как я предполагал.

– Да, да, вы правы, – заметил он. – Мне известно, что Берримор блуждает ночами по дому, причем именно в то время, которое вы назвали. Я сам раза два или три слышал его шаги. Признаться, я давно хотел поговорить с ним на эту тему.

– Тогда выходит, что он каждую ночь идет к своему окну? – предположил я.

– Выходит, что так, – согласился сэр Генри. – И мы должны его выследить. Пусть он нам объяснит, что это еще за странные ночные прогулки. Интересно, что бы предпринял ваш друг Холмс, находись он здесь?

– Он бы сделал то же самое, что вы предлагаете, – ответил я. – Он выследил бы Берримора, подсмотрел за ним и узнал, каковы цели его ночных гуляний.

– Тогда давайте, и мы поступим так же.

– Но он может услышать нас.

– Ничего подобного, – успокоил меня сэр Генри. – Берримор немного глуховат, этим его недостатком мы и воспользуемся. Останемся в моей комнате, дождемся ночи, пойдем за ним и все выясним, – говорил сэр Генри, потирая руки. Очевидно, его предложение понравилось, прежде всего, ему самому, поскольку представляло возможность разнообразить унылую жизнь в мрачном поместье.

Баронет уже не раз консультировался с архитектором, который разрабатывал для сэра Чарльза планы улучшения поместья, а также с подрядчиком-строителем, так что в недалеком будущем нас здесь ожидают значительные перемены. Из Плимута приедет декоратор, а вместе с ним специалисты по мебели и внутренней отделке. Очевидно, у нашего друга есть широкие замыслы по возрождению былого величия Баскервиль-холла. Человек он деятельный и не скупой, к тому же захвачен своей идеей. А после того, как дом будет обновлен, и сменится меблировка, возникнет необходимость в жене. Без этой детали самый новый дом не имеет блеска. Между нами говоря, стоит сэру Генри только пошевелить пальцем, как при всей здешней глуши недостатка в невестах не будет, но он, кажется, увлечен одной только мисс Стэплтон. Честное слово, вот влюбился, так влюбился. По уши, как мальчишка. Но что-то роман у них не складывается, хотя по всем законам должно быть совсем наоборот. Все говорит за то, что роман должен быть, а его нет как нет. Удивительно. Вот, например, взять хоть сегодня. Опять между мисс Стэплтон и сэром Генри что-то произошло, и, как обычно, неожиданно. Он ходит понурый, раздражительный.

После того разговора о Берриморе, я вам уже сообщал о нем, сэр Генри одел шляпу и приготовился к выходу. Я, как вы сами понимаете, попытался последовать за ним.

– Что такое? И вы тоже уходите, Уотсон? – спросил сэр Генри, с любопытством глядя на меня.

– Да, если вы собираетесь пойти на болото, – ответил я.

– Собираюсь, а что?

– Но, вы же знаете, какие инструкции я получил. Так что, прошу прощения, но мне придется сопровождать вас. Шерлок Холмс, как вы помните, настоятельно советовал мне не отходить от вас, а особенно не отпускать вас одного на болото.

Сэр Генри с приятной улыбкой потрепал меня по плечу.

– Мой дорогой друг, – сказал он. – При всей своей мудрости мистер Холмс не мог предполагать всего, что со мной может приключиться. Боюсь, мне придется отправиться на болото одному. Вы меня хорошо понимаете? Вы ведь не из тех, кто способен играть в “третий лишний”? – он внимательно посмотрел на меня и прибавил: – Так я иду один.

Представляете, Холмс, в каком неудобном положении я оказался? Я просто не знал, ни что сказать, ни что мне делать. А пока я раздумывал над возможным ответом и наиболее подходящей линией поведения, сэр Генри уже удалился.

Снова и снова я анализировал создавшуюся ситуацию, и чем больше думал, тем сильнее меня грызло сознание того, что я позволил сэру Генри, пусть даже под очень уважительным предлогом, отправиться на болото одному. Сомнения продолжали терзать меня до тех пор, пока я не представил себе неприятную ситуацию: я возвращаюсь к вам, и сообщаю, что из-за моей небрежности, и нарушения данных вами инструкций, с сэром Генри случилась неприятность. Я покраснел от одной только этой мысли. Подумав, что еще не поздно нагнать его, я немедленно направился по направлению к Меррипит-хауз.

Я что есть мочи побежал по дороге, выискивая глазами впереди себя удаляющуюся фигуру сэра Генри. И вскоре приблизился к тому месту, где с дороги сворачивает тропа на болото. Сэра Генри нигде не было. Подумав, что я пошел не в том направлении, я в надежде найти молодого баронета решил взобраться на холм, тот самый, где когда-то находилась каменоломня, и оттуда осмотреть местность. Взойдя на холм, я сразу увидел сэра Генри. Он шел по тропе метрах в трехстах от меня, держа под руку женщину. Я полагаю, вы уже догадались, что это была мисс Стэплтон. Совершенно очевидно, что между ними уже давно возникло взаимопонимание, и их встреча здесь – отнюдь не случайность. Они шли медленно, о чем-то увлеченно разговаривая между собой. Я видел, что она иногда резко жестикулирует руками, словно в подтверждение искренности своих слов. Сэр Генри, слегка наклонив голову, внимательно слушал ее, а два или три раза согласно кивнул. Я стоял за камнями и наблюдал за ними, одновременно размышляя над тем, что же мне следует предпринять. Идти к ним и нахально прерывать их душевную беседу? Этим поступком я вызову к себе если не ярость, то, по крайней мере, презрение. И, тем не менее, мой долг не позволял мне выпускать их из виду. Сознаюсь, мне показалось омерзительным шпионить за другом. Но что мне оставалось делать, кроме как не тайком следить за ними с холма? А угрызения совести я решил снять, впоследствии признавшись сэру Генри в своем малоприличном поведении. Я успокаивал себя тем, что я обязан находиться на страже и отводить от сэра Генри любую внезапную опасность или угрозу. Иначе, зачем я тут, собственно говоря, нужен?! Я не оправдываюсь перед вами, нет, вы и сами понимает, насколько затруднительным было мое положение. Итак, я продолжал из-под тешка следить за сэром Генри и мисс Стэплтон.

Тем временем наш друг баронет и его спутница остановились, продолжая разговаривать. И в то же мгновение я каким-то непостижимым внутренним чутьем ощутил, что я – не единственный свидетель их дружеской беседы. Сначала я не заметил ничего определенного, будто какое-то неясно видение – нечто зеленое – промелькнуло у меня перед глазами. Но вслед за этим я увидел человека с сачком. Он перемещался по направлению к тропе, уверенно перепрыгивая с кочки на кочку. Я сразу же узнал Стэплтона и мгновенно определил, что он гораздо ближе к нашей парочке, чем я. Вот натуралист вышел на тропинку и торопливо зашагал к тому месту, где стояли сэр Генри и мисс Стэплтон. Ему оставалось сделать не больше десятка шагов, и в этот момент сэр Генри, положив руку на плечи мисс Стэплтон, привлек ее к себе. Я не успел и глазом моргнуть, как он обнял ее, но мне показалось, что она пыталась отстраниться от него. Во всяком случае, лицо от поцелуя она отворачивала. Сэр Генри наклонился к ней, она протестующе подняла руки… В следующий момент я увидел, как они, отпрянув друг от друга, резко обернулись. Виной тому было появление Стэплтона. Он бежал к ним по тропе, словно безумный, дурацкий сачок надувался над его головой. Поравнявшись с влюбленными, он принялся отчаянно жестикулировать. Стэплтон был сильно взволнован – метался посреди них и едва не подпрыгивал от возбуждения. О чем он говорил – я не слышал, но охотно могу себе представить. Во всяком случае, мне показалось, что он укоряет сэра Генри. Тот попытался объясниться, но это привело Стэплтона в еще большую ярость. Сэр Генри, видя, что Стэплтон не желает его слушать, тоже вскипел. Мисс Стэплтон стояла, храня гордое молчание. Затем Стэплтон отвернулся от сэра Генри и с той же яростью обрушился на свою сестру, которая, бросив нерешительный взгляд на сэра Генри, встала рядом со своим братом. Судя по жестам натуралиста, гнев его пал и на бедную девушку. Баронет, постояв с минуту, оглядел Стэплтонов, повернулся и, понуро опустив голову, медленно зашагал в мою сторону. Простите за грубость, Холмс, но вид у него был совершенно оплеванный.

Не знаю, что уж там между ними произошло, но, став тайным свидетелем всей этой сцены, я почувствовал глубокий стыд. Я сбежал с холма и встретил баронета у самой тропы. Лицо сэра Генри пылало яростью, брови сдвинуты – у него был вид человека, не знающего, как ему поступить.

– Уотсон?! – удивленно воскликнул он. – Откуда это вы свалились? Только не нужно говорить, будто вы все это время шпионили за мной.

Я все рассказал ему: и про то, что я не мог оставить его, и про то, как я следил за ним, а так же о том, что я стал невольным участником разыгравшейся сцены. Сэр Генри некоторое время злобно смотрел, но, обезоруженный моей откровенностью, вдруг разразился громким искренним смехом.

– Я а-то думал, что только здесь, в самом центре топи, можно найти укромное местечко для тайной встречи, – ответил он. – Как я ошибался. Оказывается, вся округа вышла посмотреть на мои ухаживания. Кстати, вы заметили, каким фиаско они закончились? Да, а где вы пристроились, откуда наблюдали за мной?

– Вон с того холма, – показал я.

– На галерке, значит. Неудачное местечко. Братцу ее повезло больше: он вовремя попал в партер. Видели, как он налетел на нас?

– Видел, конечно.

– Уотсон, вам не приходила в голову мысль, что мистер Стэплтон немного не в себе?

– Честно говоря, меня эта мысль никогда не покидала.

– Вот как? А мне он вплоть до сегодняшнего дня казался вполне нормальным, но сейчас я могу сказать только оно: из нас двоих один – совершенно точно чокнутый. Я, доктор Уотсон, не произвожу подобного впечатления? Скажите честно, ведь вы живете здесь уже несколько недель и хорошо изучили меня. И еще. Ответьте мне, чем я плох в качестве мужа мисс Стэплтон, женщины, которую я люблю?

– Да ни чем.

– А раз так, но Стэплтон настроен против меня, значит, я и есть сумасшедший? Конечно. Почему он так ведет себя со мной? Что ему во мне не нравится? Я никогда и ни кому – ни мужчине, ни женщине, не причинял зла. У меня и в мыслях нет обидеть мисс Стэплтон. И, тем не менее, стоит мне только прикоснуться к кончикам ее пальцев, как Стэплтон тут же выходит из себя.

– Так это он сказал вам, что вы сумасшедший?

– Да, и не только это. Видите ли, Уотсон, я знаю мисс Стэплтон всего несколько недель, но, впервые увидев ее, я сразу понял, что мы созданы друг для друга. Она счастлива быть рядом со мной, я уверен, и могу поклясться в этом. Я видел, какими глазами она смотрит на меня, а женский взгляд гораздо красноречивее слов. Но ее братец не дает нам пробыть вдвоем и минуты. Сегодня мы впервые решились встретиться наедине, чтобы переброситься парой слов. Она была рада этой встрече, но, представляете, как только я заговорил с ней о своих чувствах, она сразу оборвала меня. Она и слушать не хочет о моей любви. Она знай себе повторяет одно и то же – это место опасно, и она никогда не будет счастлива, пока я не уеду отсюда. Я же ответил ей, что с тех пор как я увидел ее, у меня и мысли нет уехать отсюда. Но я согласен это сделать, сказал я, только при одном условии: если она поедет со мной. Потом я начал говорить, и очень долго, о своем желании жениться на ней. Тут она уже ничего не успела ответить, потому что появился ее братец, он возник, словно из ниоткуда, как привидение, и тут же набросился на нас. Ну, точно, сумасшедший! Бледный, как полотно, весь трясется, глаза горят. Орал, как бешеный. “Что вы делаете с бедной девушкой? Как смеете приставать к ней со своими гнусными ухаживаниями, которые ничего, кроме отвращения, ничего у нее не взывают? Или вы считаете, что раз вы баронет, то можете сделать все, что вас вздумается?” Не будь это ее родственник, я бы нашел, как ему ответить. А так мне пришлось сказать ему, что мои чувства к мисс Стэплтон вполне искренны, и что мне нечего стыдиться, и что я надеюсь получить их согласие, в случае, если попрошу мисс Стэплтон стать моей женой. Ну, а после этого такое началось!.. Уж лучше бы я ничего не говорил. Короче, я тоже вышел из себя и начал отвечать ему резче, чем следовало бы, – ведь мисс Стэплтон стояла рядом. Ну, а затем она ушла вместе с ним. Да вы это и сами видели. Вот, доктор, я весь в сомнениях. Скажите же мне, что из всего этого следует, и я навек останусь вашим должником.

Я попытался дать сэру Генри парочку правдоподобных объяснений, но, честно говоря, не только не убедил его, но и сам запутался. И есть от чего: все имеется у нашего друга – и титул, и состояние, и молод он, и хорош, и добр, и благороден. Существует лишь один недостаток, если таковым можно считать эту дикую легенду, скопище темных предрассудков, мрачным шлейфом тянущихся за ним. Но по какой причине Стэплтон наотрез отказывается от предложения сэра Генри, даже не удосужившись спросить у девушки ее мнения? И почему она не протестует, а покорно принимает ситуацию? Вот что самое удивительное. Однако наши размышления были прерваны появлением Стэплтона. Явившись днем в Баскервиль-холл, он долго извинялся за свою грубость и после продолжительного разговора с сэром Генри, отношения между ними, похоже, снова наладились. Во всяком случае, уходя, Стэплтон пригласил нас в пятницу к нему на обед.

– И все рано я считаю, что он чокнутый, – резюмировал сэр Генри. – Не могу забыть его дикий взгляд, когда он утром накинулся на нас. Но должен заметить, что извиняться он умеет.

– А он как-нибудь объяснил свое поведение?

– Сказал, что сестра для него – все. Я вполне понимаю его, и даже рад, что он осознает, каким сокровищем обладает. Они всегда, сказал он, были вместе, поскольку Стэплтон по натуре человек малообщительный. И в это я тоже охотно верю. Он очень боится ее потерять, говорит, что не заметил тот момент, когда наши отношения из простого знакомства переросли в привязанность. Но теперь, вдруг увидев, что может лишиться ее, он сильно разволновался, и наговорил мне много лишнего. Он просил меня учесть причину его неджентльменского поведения – страх остаться одному. Он очень сожалеет о случившемся, и просит меня обо всем забыть. Он вел себя по-дурацки. С его стороны, он говорит, было бы слишком эгоистично удерживать возле себя такую красивую женщину. Да и глупо было бы надеяться, что ему долго удавалось бы это делать. И если ему, говорит, суждено потерять сестру, так пусть уж мужем ее станет такой прекрасный человек, как я. Но в любом случае, наши взаимоотношения явились для него тяжелым ударом и ему нужно некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью о неизбежности потери. Он снимает все свои возражения относительно меня лично, но просит, чтобы я дал ему три месяца. За это время он обещал успокоиться, но, в свою очередь, обращается ко мне с просьбой в течение этого срока, дабы не волновать его сестру, воздерживаться от интимных бесед с ней и ни слова не говорить о своей любви. Наши отношения, умолял он, должны оставаться дружескими. Я пообещал выполнить его просьбу, на том мы и разошлись.

Вот так рассеялась одна из наших маленьких тайн. Как видите, хотя бы в одном месте трясины, в которой мы очутились, прощупывается дно. Очень хорошо. Теперь, по крайней мере, мы знаем, почему Стэплтону не нравились ухаживания сэра Генри за его сестрой. Вот, оказывается, даже такая подходящая партия, как баронет, может вызывать недовольство. А теперь я перехожу к другой нити, вытянутой мной из запутанного клубка событий, к тайне ночных рыданий и загадке заплаканного лица миссис Берримор, а также к причине ночных хождений дворецкого в западное крыло здания. Можете поздравить меня, мой дорогой Холмс, а заодно сказать, что я, как агент, не разочаровал вас, и что оказав мне доверие и прислав меня сюда, вы ни секунды не пожалеете об этом. Я все выяснил, и для этого мне потребовалось всего лишь одна бессонная ночь.

Я говорю “бессонная ночь”, хотя на самом деле мне понадобились две ночи. Правда, первая прошла впустую. Мы с сэром Генри просидели в его комнате до трех часов утра, но так и не услышали никаких звуков, если не считать мелодичного перезвона часов на лестнице. Наша тоскливая засада закончилась тем, что мы заснули в своих креслах. Однако должен сказать, что эта неудача не охладила наш пыл, и мы добросовестно попытались выследить Берримора на следующую ночь. Итак, мы снова расположились в комнате сэра Генри и закурили, предусмотрительно уменьшив свет лампы. До чего же медленно тянется время в ожидании! Просто невыносимо. Мы подогревали себя мыслями о будущей погоне, пока, наконец, нас не охватил охотничий азарт. Часы пробили сначала час, потом два, и он начал потихоньку улетучиваться. Мы уже стали в отчаянье подумывать о том, не перенести ли нашу охоту на следующую ночь, как вдруг из коридора донесся легкий шум. Мы встрепенулись и, молча переглянувшись, поднялись с кресел. Нервы наши были напряжены чрезвычайно. Прошло несколько мгновений, и мы явственно услышали крадущиеся шаги. Они прошуршали мимо нашей комнаты, и вскоре замерли вдали. Баронет осторожно открыл дверь, и мы отправились следом за ночным ходоком. Тот уже вышел на галерею. Коридор был окутан темнотой. Крадучись, мы прошли в противоположное крыло здания, и успели как раз вовремя – впереди мелькнул силуэт идущего на цыпочках высокого мужчины с черной бородой и покатыми плечами. Остановившись у той же самой двери, он приоткрыл ее, и вошел в комнату. При этом пламя его свечи метнулось и осветило часть коридора. Мы испуганно прижались к стене, но человек не заметил нас. Вот он скрылся в комнате. Мы направились за ним, старательно пробуя каждую половицу. Хотя мы и шли босиком, но высохшие доски пола все равно еле слышно поскрипывали под нами. Мне казалось невероятным, что этот звук оставался незамеченным никем, кроме нас. Но то ли преследуемый нами был, в самом деле, глуховат, то ли он был слишком увлечен своим делом, но только посторонний шум не привлек его внимания. Когда мы, наконец, приблизились к двери и заглянули в нее, то увидели фигуру мужчины, склонившегося у окна со свечой в руке. Его бледное, напряженное лицо было прижато к стеклу. Именно в таком положении я и видел его в прошлый раз.

Мы не разрабатывали планов погони, но баронет оказался человеком, для которого решительные действия являются наиболее естественными. Он вошел в комнату. Берримор, увидев его, отпрянул от окна. Он стоял перед нами, раскрыв рот от изумления и дрожа всем телом. Его темные глаза на бледном, похожем на маску, лице, были охвачены ужасом. Некоторое время он растерянно смотрел на нас.

– Что вы здесь сделаете, Берримор? – спросил его баронет.

– Ничего, сэр, – от волнения Берримор едва мог говорить. Пламя свечи плясало в его руке. По стенам комнаты метались длинные тени. – Я просто стоял у окна. Я каждую ночь хожу и просматриваю, все ли они запреты.

– На втором-то этаже?

– Я сказал, все окна, сэр. Значит, и на втором тоже.

– Послушайте, Берримор, – сурово заговорил сэр Генри, – вы не уйдете отсюда, пока не выложите нам всю правду. И в ваших собственных интересах говорить её. Рано или поздно, мы вытрясем из вас всё. Итак, мы слушаем вас. И не лгите! Так что вы делали у окна?

Дворецкий беспомощно оглядывал нас. Вид у него был невыносимо жалкий. Умоляюще прижав руки к груди, он заговорил:

– Но я же не сделал ничего дурного, сэр, я просто стоял у окна со свечой в руке – вот и все.

– А зачем вы стояли у окна?

– Прошу вас, сэр Генри, не спрашивайте меня ни о чем, не спрашивайте. Клянусь вам, что это не моя тайна, я ничего не могу сказать вам. Если бы это касалось только меня и никого больше, я ни секунды не колебался бы с ответом.

Внезапно в голову мне пришла странная мысль. Я взял свечу, оставленную дворецким на подоконнике, и медленно произнес:

– Должно быть, он подавал кому-то сигнал. Давайте проверим.

Я приподнял руку, пристально вглядываясь в темноту. Вереницы облаков плыли по небу. В падавшем между ними свете луны мне удалось различить темные массивы деревьев и более светлые пятна расстилающихся болот. Внезапно крик радости вырвался у меня из груди. Вдалеке я увидел крошечную точку желтого света, прорезавшего темную пелену ночи. Несколько мгновений она находился в самом центре болот.

– Вон он! Свет! – снова воскликнул я. – Это совершенно точно сигнал!

– Нет, нет, сэр, что вы! Никакой это не сигнал! – воскликнул дворецкий. Уверяю вас, что это…

– Поводите свечой у окна, Уотсон, – сказал баронет. – И посмотрите, не задвигается ли и тот свет. Что? Задвигался? Ах, мерзавец, ты и сейчас будешь утверждать, что это не сигнал? А ну, выкладывай все немедленно? Что это там у тебя за приятель, и какую гадость вы с ним затеваете?

Дворецкий обреченно опустил голову, но голос его сделался вдруг на удивление твердым.

– Ни меня, ни вас это не касается. Я ничего не скажу вам.

– Тогда можете немедленно убираться отсюда.

– Хорошо, сэр. Убираться – значит, убираться.

– Но вы же уходите с позором, Берримор. Неужели вам не стыдно за себя? Ваши предки жили под этой крышей сотню лет с лишним. И чем все закончилось? Вы устраиваете простив меня какой-то темный заговор.

– Нет, сэр, не говорите так. Мы ничего против вас не замышляли, – раздался позади нас женский голос, и в комнату вошла миссис Берримор, с лицом совершенно перепуганным и еще более бледным, чем у мужа. В нижней юбке и с накинутой на плечи шалью, она производила бы очень комичное впечатление, если бы не отражавшаяся в ее напряженном взгляде серьезность ситуации.

– Мы должны уходить, Элиза, – еле слышно проговорил муж. – Все, мы уволены. Можешь идти собирать вещи.

– Но как же это, Джон? Милый, это все из-за меня. Прости меня, Джон. Сэр Генри, это все я виновата. Джон не сделал ничего дурного. Он здесь потому, что я просила его об этом.

– Тогда говорите вы. Кому подает сигналы ваш муж?

– Моему брату. Бедняга, он погибает от голода на болоте. Я не могу допустить, чтобы он умер у самых наших дверей. Мой муж подает ему сигнал, что еда готова, а он показывает, куда её принести.

– Значит, ваш брат…

– Он и есть тот самый беглый каторжник по имени Селдон.

– Да, сэр, это правда, – сказал Берримор. – Я говорил вам, что это не моя тайна, поэтому и не мог раскрыть ее вам. Но теперь вы все знаете. Как видите, мы против вас ничего не замышляли.

Вот так и выяснилась цель ночных экспедиций Берримора и его стояний у окна со свечей в руке. Некоторое время мы с сэром Генри удивленно смотрели на миссис Берримор. Неужели такое возможно, чтобы эта уважаемая дама, благовоспитанная, хорошо вышколенная и добронравная, состояла в родстве с человеком, на совести которого лежат самые жестокие убийства? Она словно прочувствовала наш невысказанный вопрос.

– Да, сэр, моя девичья фамилия Селдон. И там, на болотах, скрывается мой младший брат. Когда он был ребенком, мы все любили его, нянькались с ним, удовлетворяли все его прихоти и, в конце концов, он возомнил, что мир создан только для него, а жизнь состоит из одних лишь удовольствий, которые он обязан испытать. Став юношей, он схлестнулся с дурной кампанией и тогда в него словно бес вселился. Из-за него мать сошла в могилу раньше времени, а наше имя оказалось втоптанным грязь. Много раз мы пытались увещевать его, но бесполезно. Он не оставлял преступной дорожки, а его преступления становились все гнуснее. Только по милости Божьей ему удалось избежать виселицы. Для вас он, сэр, конечно же, преступник, но для меня он и по сей день остается все тем же кудрявым, смешливым мальчиком, которого я знала в детстве. Я укачивала его, играла с ним, в общем, делала все, что положено делать старшей сестре. Вот почему, убежав из тюрьмы, он отправился прямо сюда, на болото. Он знает, где я живу, и что я никогда не откажу ему в помощи. Он явился сюда однажды ночью, весь мокрый, грязный, истощенный. За ним гнались. Но разве я могла его бросить? Нет. Мы приняли его, накормили, и стали заботиться о нем, как и прежде. Затем вернулись вы, сэр, и мой брат сказал, что ему будет намного безопаснее на болоте. Он решил переждать, пока его не перестанут искать. А когда все успокоится, он уйдет. Каждую вторую ночь мой муж приходит сюда и подает знаки, дабы удостовериться, здесь ли мой брат или уже ушел. Если на болотах загорается ответный сигнал, то мы знаем: мой брат там, и готовим ему еду. Каждый день мы просыпаемся с надеждой на то, что он ушел, но до тех пор, пока этого не произошло, мы считаем себя обязанными помогать ему. Вот, сэр, теперь вы знаете всю правду. И судите сами. Я – честная христианка, ни в чем не солгала перед вами, а уж вы решайте, как вам поступить. Но только нет на моем муже вины, она вся лежит на мне. Я втянула его во все это дело.

Слова миссис Берримор, шедшие из её открытого, чистого сердца, и тон ее взволнованного голоса, дрожащим эхом отзывавшегося в пустоте комнаты, не оставляли сомнений в ее искренности.

– Это правда, Берримор?

– Да, сэр Генри. Все, что сказала вам моя жена, абсолютная правда.

– Ну, обвинять вас в том, что вы помогаете своей жене, я не могу. Забудьте о том, что я сказал. Идите в свою комнату, оба, а утром мы поговорим, что нам делать дальше.

Супруги ушли, а мы, переглянувшись, стали снова глядеть в окно. Сэр Генри распахнул его, и в комнату, обдавая нас свежестью, ворвался утренний воздух. Где-то вдали, в предрассветной мгле, все еще светилась точка, сигнал, подаваемый Селдоном.

– И как он только не боится подавать оттуда знаки, – задумчиво произнес сэр Генри.

– Он, наверняка, с трех сторон закрыт, пламя его свечи видно только отсюда.

– Да, скорее всего. Как вы думаете, далеко от нас до него?

– Полагаю, он затаился у гранитных столбов. Сидит где-нибудь в расщелине.

– Значит, отсюда до него мили две.

– Где-то так.

– Расстояние не большое. Берримор потратит немного времени, чтобы дойти туда и обратно. Выходит, что этот грязный преступник сидит сейчас возле свечи и ждет еду. Нет, не дождется. Вы знаете, Уотсон, что я сейчас собираюсь сделать? Отправиться на болото и схватить этого гаденыша.

Признаюсь, в голове у меня мелькнула та же самая мысль. Меня нисколько не смущало, что в этом случае я обманывал доверие, оказано нам Берриморами. Да, собственно, о каком доверии идет речь?! Мы вырвали у них признание. Человек, скрывающийся на болотах, – опасный преступник, он представляет угрозу для общества. Не было в моем сердце жалости к нему. Схвати мы его – и этот поступок можно было бы расценить только как помощь, избавление местных жителей от постоянно гнетущего их страха. Он из тюрьмы вышел и туда же должен вернуться. Всей своей мерзкой жизнью, всеми своими ужасными поступками он доказал, что не способен находиться в нормальном обществе, он сам выбрал свою судьбу и должен заплатить за это. Посеяв горе, он обязан пожать наказание. А оставлять его на свободе – это значит, каждую ночь подвергать жизни Стэплтонов опасности. Да и не только Стэплтонов, но и многих других. Так, вероятно, думал и сэр Генри, предложивший мне свершить опасную ночную экспедицию.

– Я иду с вами, – сказал я.

– Тогда, одевайтесь и берите свой револьвер. Чем быстрее мы отправимся, тем лучше. Задуйте свечу, и пойдемте в комнату.

Не прошло и пяти минут, как мы уже выходили из дома. Мы начали погоню, сразу же торопливо зашагав через темный кустарник, сопровождаемые монотонным гудением осеннего ветра и шорохом падающей листвы. Ночной воздух наполнял запах сырости и гнили. Иногда, всего лишь на несколько мгновений между рваными краями плывущих по небу облаков проглядывала луна. Не успели мы подойти к болоту, как пошел мелкий, пронизывающий дождь. Впереди все так же продолжал мерцать свет, знак, подаваемый Селдоном.

– А вы не прихватили с собой оружие? – спросил я сэра Генри.

– Я взял с собой охотничий хлыст.

– Нам нужно поторопиться, чтобы напасть на него в темноте, неожиданно. Говорят, парень он отчаянный, и может оказать сопротивление.

– Послушайте, Уотсон, а что бы сказал о нашем поступке Шерлок Холмс? – спросил меня баронет. – Насколько я помню, он предупреждал меня не выходить на болото ночью, когда над всем властвуют силы зла.

Словно в ответ на слова сэра Генри угрюмый мрак болота прорезал странный звук. Он шел издалека, и был сначала едва различим, но, постепенно разрастаясь, становился все громче и ужасней. Я уже слышал его однажды, когда подходил к краю Гримпенской топи. Этот вой донесся к нам вместе с ветром, и, казалось, заполнил, собою весь ночной воздух. Дикий, надрывный, он начинался с ворчания, затем переходил в некое подобие стона и заканчивался душераздирающим воем, печальным, и вместе с тем угрожающим. Он прозвучал несколько раз, и в эти секунды нас охватывало ощущение, словно весь воздух дрожит от этого пронзительного и грозного крика. Баронет схватил меня за рукав. Я оглянулся и увидел, как страшно побледнело его лицо.

– Боже милостивый! Что это было, Уотсон?

– Не знаю. Говорят, такие звуки издает само болото. Мне доводись слышать его и раньше.

Вой затих, и давящая тишина снова обволокла нас. Напряженно прислушиваясь, мы продолжали стоять, ожидая продолжения, но ничего не последовало.

– Уотсон, – уверенно произнес баронет, – это выла собака.

Признаюсь, услышав надтреснутый, дрожащий от волнения голос сэра Генри, я остолбенел. Кровь застыла у меня в жилах. Я понял, что баронет не просто перепуган, он охвачен ужасом.

– Как они называют это звук? – спросил сэр Генри?

– Кто они? – переспросил я.

– Ну, местные жители.

– Они – люди невежественные. Не слушайте все то, что они говорят.

– И тем не менее, я прошу вас, Уотсон, скажите, как они называют это звук.

Я помолчал, хотя и понимал, что уйти от ответа мне не удастся.

– Они говорят, что так воет собака Баскервилей, – наконец произнес я.

Сэр Генри тяжело вздохнул, и некоторое время молча стоял, оглядывая болото.

– Кто бы это ни был, – решительно заговорил он, – ему не удастся остановить меня. Кстати, я думаю, что звук шел издалека. Примерно вон оттуда, – он показал рукой в темноту.

– Трудно определить, откуда он долетел.

– Он донесся с ветром. А ветер дует со стороны, как ее там, Гримпенской топи, что ли.

– Да, похоже.

– Так вот, туда-то мы сейчас и направимся. Вперед, Уотсон. Вы же, в конце концов, не мальчик, и понимаете, что это выла собака. Да и я тоже не ребенок. Кстати, вы говорите, что вам уже доводилось слышать это звук?

– Да, я слышал его, когда, гуляя по болоту, встретился со Стэплтоном. И он сказал мне, что это – не обязательно вой собаки. Точно также кричит и птица. Он называл ее, но я уже этого не помню.

– Никакая это не птица, а собака. Боже мой, неужели все эти россказни имеют под собой какую-то почву?

– Да нет же, конечно, – заверил я его.

– Одно дело, когда вы в Лондоне. Там можно посмеяться над чем угодно – над древним манускриптом и над собакой. Но другое дело здесь, на болоте, когда вы стоите и слышите вой. А смерть моего дяди? И отпечатки собачьих лап возле него все-таки были! Нет, Уотсон, все сходится. Я, конечно, не трус, но от этого воя кровь леденеет. Вот, потрогайте мою руку.

Я пощупал ее – она была холоднее мрамора.

– Завтра будет все в порядке, – заверил я сэра Генри.

– Не думаю, чтобы этот стон быстро выветрится из моей памяти. Так что, вы думаете, нам следует сейчас делать?

– Может быть, повернуть назад?

– Ну, уж нет. Мы вышли для того, чтобы изловить преступника, и обязаны продолжить его поиски. Это – закоренелый убийца. Мы должны схватить его и никакое исчадье ада не удержит меня от этого. Вперед, Уотсон! И пусть все силы зла восстанут против нас, но мы не уйдем отсюда. Вперед!

Мы медленно двинулись на болото. Черные громады холмов сжимались вокруг нас. Впереди, все так же ярко, горел свет. Нет в мире ничего труднее, как правильно определить ночью расстояние от вас до источника света. Кругом непроглядная темень и вам кажется, будто свет то удаляется к самой линии горизонта, то приближается настолько, что вы начинаете думать, будто до него – рукой подать. Но, наконец, нам удалось определить место, откуда шел свет. Оказалось, до него и вправду не очень далеко. Свеча была вставлена в расщелине скалы, и оттого ветер не задувал бьющееся пламя. К тому же, его можно было увидеть только с одной стороны, со стороны поместья. И то лишь, как мы выяснили, из одного окна. Гранитный валун скрывал наше приближение. Крадучись, мы подошли к нему, немного подождали и затем, осторожно выглянув, начали рассматривать огонек свечи. Странно было видеть это слабое, трепещущее пламя здесь, в самом центре болота. И никого вокруг, ни единого признака жизни – только дрожащий желтенький огонек и его отблеск на шершавом камне скалы.

– Что будем делать? – прошептал сэр Генри.

– Давайте подождем немного, преступник, должно быть, где-то поблизости. А пока осмотримся.

Едва я успел произнести эти слова, как мы увидели его. С камня, в расселине которого находилась свеча, соскользнула чья-то фигура. На мгновение в метнувшемся свете пламени мы увидели желтое, искаженно дикой гримасой лицо с многочисленными следами порока, лицо, в котором не было ничего человеческого. Облепленное грязью, заросшее бородой и усами, со спутанными прядями сальных волос. Такие физиономии, возможно, были у тех дикарей, что обитали здесь, на склонах холмов, в эпоху неолита. Язычки пламени отразились в его маленьких, как у свиньи, хитрых, коварных глазках, злобно бегавших по сторонам. Он был похож на жестокого зверька, который мечется, заслышав в темноте шаги охотников.

Определенно, что-то вспугнуло его, заставило заметаться. Возможно, у них с Берримором был обговорен еще один условный сигнал, который дворецкий должен был подавать, подходя сюда. Я отчетливо видел охваченное ужасом лицо преступника. Казалось, еще секунда, и он выпрыгнет из пятна падавшего на него света, растворясь в темноте. Я бросился вперед, то же самое сделал и сэр Генри. И в тот же момент преступник, отчаянно завизжав и изрыгая проклятья, метнул в нас камень, который, пролетев между мною и сэром Генри, разбился вдребезги, с треском ударившись о скрывавший нас спасительный валун. В следующую секунду преступник бросился бежать, и я еще раз увидел его коротконогую, широкоплечую фигуру. Я уже было подумал, что беглецу удастся скрыться в темноте, но, на наше счастье, снова выглянула луна. Мы устремились вслед убегавшему преступнику и, обогнув холм, сразу же увидели его: он удирал от нас, перепрыгивая через многочисленные камни с невероятной ловкостью, сделавшей бы честь любому горному козлу. В свете луны я мог бы легко подстрелить его из своего револьвера, но, еще уходя, я дал себе слово использовать оружие только для самозащиты. Стрелять в безоружного – не в моих правилах.

Мы оба хорошо бегаем и находимся в неплохой форме, но через несколько минут погони мы поняли, что преступника нам не догнать. И, тем не менее, мы продолжали бежать за ним, пока окончательно не выдохлись, и пока расстояние между нами не сделалось слишком большим. Бессмысленность погони стала очевидной. Мы остановились и, тяжело дыша, с сожалением смотрели вслед удаляющейся фигуре. Прошло еще несколько секунд, и мы присели на камни, чтобы немного перевести дух. Внезапно я стал свидетелем неожиданного и в высшей степени странного явления. К тому времени мы уже поднялись, собираясь отправиться домой. Справа от нас ярко светила луна, зазубренные верхушки гранитных валунов темнели на фоне нижней части лунного диска. И тут, словно вырезанная из черного дерева статуя, на одной из вершин скалы появилась фигура человека. Серебряный свет заливал ее. Не подумайте, Холмс, это была не галлюцинация, я видел все так же отчетливо, как и ручку, и письмо, что пишу вам. Это, в самом деле, была фигура высокого, худого человека. Он стоял, чуть расставив ноги, слегка наклонив голову и сложив руки на груди. Казалось, что он задумался над чем-то, пораженный безбрежностью расстилавшегося перед ним дикого и угрюмого пейзажа. Он походил на духа, властелина этого жуткого, гиблого места. Но я совершенно уверен, что это был не преследуемый нами заключенный. Скала, на которой стоял человек, находилась слишком далеко от того места, где скрылся Сэлдон. И, кроме того, ростом он был намного выше. Вскрикнув от удивления, я вскинул руку, указывая на него.

– Смотрите! – я схватил баронета за рукав.

Сэр Генри повернулся, но в тот же миг видение исчезло. Перед нами снова была лишь острая макушка гранитной скалы, вгрызающаяся в край лунного диска. И ни следа только что стоявшей на ней фигуры, такой неподвижной и задумчивой.

Я предложил сэру Генри дойти до той скалы, находившейся, правда, далеко от нас, но баронет, видимо, уже достаточно нанервничался, и отказался от прогулки. Он, действительно, выглядел неважно. Странный вой, а так же воспоминание о тяготеющей над его семейством мрачной историей, видимо, сильно подействовали на него. А фигура стоящего на камне человека его не особенно волновала, поскольку он ее попросту не видел. Я же не мог забыть ни зловещего силуэта, на мгновение явившегося моему взору, ни его вида, задумчивого и в то же время властного.

– Должно быть, это был один из солдат, – заметил сэр Генри. – С тех пор, как здесь объявился это беглый заключенный, их сюда много понагнали.

Вероятно, он был прав, но я хотел бы получить подтверждение его слов. Сегодня мы хотим связаться с властями Принстауна и сообщить, где находится беглец. Но все-таки жаль, что нам не удалось самим поймать его. Вот такие приключения случились со мной в прошлую ночь, дорогой Холмс. Полагаю, вы не откажетесь признать, что я делал все согласно вашим инструкциям. Вполне понимаю, многое из того, о чем я вам сообщаю – не существенно, и к делу, возможно, не относится, но, тем не менее, я чувствую себя обязанным сообщать вам все факты, а уж вы потом выбирайте из них самые необходимые, те, которые помогут вам прийти к правильному заключению. Лично мне кажется, что расследование наше мало-помалу, но продвигается. Теперь относительно Берриморов. Нам понятны мотивы их поступков, отчего общая картина стала намного яснее. Но болото, со всеми его тайнами и странными обитателями, все еще продолжает хранить свою загадку, не подпуская меня к ее решению. Возможно, в моем следующем отчете я смогу осветить и её тоже. Но было бы лучше, если бы вы смогли сами приехать сюда.

Глава 10

Отрывок из дневника доктора Уотсона

До этого места я, в основном, пересказывал события так, как они отражены в моих письмах Шерлоку Холмсу. Теперь же я подошел к моменту повествования, не освещенному в отчетах. То есть я вынужден снова обратиться к своей памяти, а так же к дневнику, который я вел в то время. Несколько отрывков из него освежат мои воспоминания, наполнят сохранившиеся в цепкой памяти сцены недостающими деталями, хотя многие их них еще не утеряны. Итак, я начинаю свой рассказ с утра, последовавшего за событиями, пережитыми нами ночью на болоте.

16 октября.

День выдался туманный и мрачный. С ночи моросит мелкий дождь. Туман окутал дом, клубы его, словно живые, катятся по саду, обволакивая деревья и кусты. Они то поднимаются, то опускаются, расстилаясь по унылым равнинам, по болоту. Все вокруг словно покрыто мягкой серебристой вуалью: и холмы, и камни, и растения. Когда сквозь унылую пелену проглядывает робкий луч солнца и падает на далекие валуны, то они поблескивают, словно драгоценные камни. Но проходит мгновение, солнечный луч исчезает, и все вокруг снова погружается в тоскливую мглу. Унылый, безотрадный вид очень соответствует моему настроению. Да и не только моему. Баронет снова ходит хмурый, волнения предыдущей ночи улеглись, уступив место меланхолии. Более чем когда-нибудь я чувствую витающую в воздухе опасность. Она давит на меня, сжимает сердце, расползается по дому. Она везде, она прячемся в каждой щели, таится за каждым углом. И оттого, что я не способен ни объяснить её, ни предугадать, откуда она на нас свалится, эта опасность становится еще более угрожающей.

Может быть, я преувеличиваю? И причин для беспокойства нет? Но тогда как объяснить цепь событий, которые все вместе взятые определенно указывают на наличие угрозы, на некую ведущуюся вокруг нас разрушительную деятельность? Взять хотя бы смерть последнего владельца Баскервиль-холла. Она до мельчайшей детали совпадает с описанием, приведенным в фамильной легенде. А крестьяне, которые много раз видели на болоте странное существо? Да я и своими собственными ушами дважды слышал его вой. Немыслимо, невероятно, чтобы все эти события подчинялись иным законам, а не законам природы. Впрочем, я и не думаю, что это – существо из потустороннего мира. Оставленные им отпечатки и душераздирающий вой – явления вполне материальные, как и дрожь, что охватывает услышавшего эти тягостные стоны. Оставлю же предрассудки для Стэплтона и Мортимера, пусть их думают, что хотят. Я же должен руководствоваться единственно только здравым смыслом, и потому никто и ничто не заставит меня поверить в сельские бредни. Ведь тем самым я опущусь до уровня этих бедных полуграмотных селян, которые из обычной земной собаки готовы сделать исчадье ада с пламенеющей мордой и глазами, сверкающими, как угли. К тому же, Холмс, чьим агентом я сейчас являюсь, не станет и слушать эти нелепые фантазии. Факты и только факты! А фактом также является то, что я самолично дважды слышал вой на болоте. Не исключено, что там, и в самом деле, обитает громадная собака. Вот вам и все объяснение. Но где только это чудище скрывается? И чем оно питается? Откуда оно там появилось, и почему никто до последнего времени его там не видел? Нужно признать, что объяснить все это довольно затруднительно. Да, и кроме этой собаки, есть еще одно обстоятельство, фактор, надо сказать, сугубо человеческий: кто-то ездил в кэбе и следил за нами. Потом кто-то прислал сэру Генри письмо с просьбой не ехать на болото. Все это реальность, только кто был тот человек – друг или враг? И где он теперь? Остался в Лондоне или последовал за нами сюда? А может быть, это тот странный человек, который стоял на скале?

Правда, я видел его всего несколько секунд, но готов поклясться, что никогда раньше его не видел. Нет, нет, я его абсолютно не знаю. Он не похож ни на одного из наших соседей. И ростом он гораздо выше Стэплтона, очень тощий, худее даже чем Франкленд. Я бы мог подумать, что это Берримор, но тот оставался дома. Пойти за нами он не мог, это я точно знаю. Я бы его сразу заметил. Выходит, снова нас преследует какой-то незнакомец. Возможно, это тот, который охотился за нами в Лондоне, а может быть, и другой. И если тот же самый, – значит, мы от него не отделались. Эх, попадись он только мне в руки, этот гончий! Я бы все выведал от него! И тогда, возможно, все наши трудности закончились бы. Совершенно верно – поимке странного незнакомца я и должен посвятить все свои усилия.

Первым моим желанием был немедленно направиться к сэру Генри и рассказать ему о моих планах. Вторая мысль оказалась намного мудрее: сохранить молчание, продолжать охранять сэра Генри, но одновременно начать свое собственное расследование. Сэра Генри тревожить не нужно. Он и без того ходит мрачный, все молчит, думает о чем-то. Вполне естественно – нервы у него на пределе. И неудивительно – тот вой на болоте кого угодно надолго сделает задумчивым и молчаливым. Хватит с него волнений. Больше сэру Генри – ни слова. Я сам начну и один все закончу.

Утром у нас тут произошла маленькая сцена. После завтрака Берримор попросил сэра Генри уделить ему несколько минут, и они прошли в кабинет. Я остался сидеть в бильярдной, куда попеременно доносились раздраженные голоса баронета и дворецкого. Я, конечно, очень хорошо представлял смысл происходящего между ними разговора. Прошло не так много времени, и сэр Генри, открыв дверь, попросил меня войти.

– Берримор полагает, что мы злоупотребили его доверием, – сообщил мне сэр Генри. – Он считает, что, отправившись на поиски его шурина, мы поступили нечестно. Он говорит, что рассказал нам все по доброй воле.

Дворецкий, бледный, но собранный, стоял перед нами.

– Я, может быть, немного погорячился, – произнес он. – Если так, то прошу вас простить меня. Но я очень удивился, услышав сегодня утром, что два джентльмена ходили ночью на болота ловить Селдона. Как бы там ни было, но ему и без того хватает несчастий. Мне не хотелось бы становится для него источником дополнительных бед.

– Вы не правы. Если бы вы действительно рассказали нам все по доброй воле, то могли бы обвинить нас, – возразил баронет. – Но ведь все произошло совсем не так. Мы вынудили вас, даже, точнее, не вас, а вашу жену, признаться. Вам, собственно говоря, ничего не оставалось делать.

– Если бы не жена, я бы ничего вам не сказал, сэр Генри. Ведь, признайтесь, я молчал, не произнес ни слова.

– Поймите, Берримор, этот человек опасен для общества. Возле болот живут люди, а дома здесь находятся далеко друг от друга, так что вздумай ваш шурин напасть на кого-нибудь – и люди окажутся беззащитны перед матерым убийцей. Взять, к примеру, Стэплтонов. Ну, какое они могут оказать сопротивление? Нет, нет, пока Селдом не окажется вновь за решеткой, здесь спокойно никто спать не будет.

– Он ни на кого не собирается нападать, сэр. Я даю вам честное слово, что он совершенно безопасен. Более того, он никогда больше не вернется сюда. Поверьте мне, сэр Генри, пройдет всего несколько дней, мы все подготовим, и он уедет отсюда в Южную Америку. Ради Бога, сэр Генри, умоляю вас, не доносите о нем в полицию! Его уже практически не ищу. Дайте ему дождаться парохода. А если вы сообщите о нем, у меня и у моей жены будут неприятности. Прошу вас, сэр, не ходите в полицию.

– Что скажите, Уотсон?

Я пожал плечами.

– Если он уберется из страны, то избавит налогоплательщиков от дополнительных расходов.

– Ну, а что, если ему вздумается напасть на кого-нибудь перед отъездом?

– Он не сумасшедший, он не сделает ничего подобного, сэр! У него есть и еда, и все необходимое. Зачем ему идти на преступление, ведь он тем самым выдаст себя.

– Справедливо, – заметил сэр Генри. – Ну, так что же, Берримор, мне с вами делать?… Ладно.

– Да благословит вас Господь, сэр. Спасибо вам, от всей души благодарю вас. Если бы вы обратились в полицию, его бы непременно схватили, а моя жена этого бы не перенесла.

– Выходит, Уотсон, мы с вами помогаем укрывать опасного преступника. Правда, после того, что нам сказал Берримор, мне будет сложно заставить себя пойти в полицию. Хорошо, тема закрыта. Вы можете идти, Берримор.

Пробормотав несколько слов благодарности, дворецкий направился к дверям но, внезапно повернувшись, снова подошел к нам.

– Вы очень добры к нам, сэр, и я хочу отплатить вам тем же. Мне кое-то известно, сэр Генри. Возможно, мне следовало бы сообщить вам уже давно, но я обнаружил это совсем недавно. Я никому ни слова не говорил об этом, поскольку имеет отношение к гибели бедного сэра Чарльза.

Баронет и я, вскинув головы, посмотрели на Берримора.

– Вы знаете, как он погиб?

– Нет, сэр, этого я не знаю.

– Тогда что же вам известно?

– Мне известно, почему в тот момент он стоял у ворот. Он должен был встретиться с какой-то женщиной.

– С женщиной? Он?

– Да, сэр.

– И вы знаете ее имя?

– Нет, не знаю, сэр. Но её инициалы “Л. Л.”

– Но как вам стало это известно, Берримор?

– Видите ли, в то день, утром, ваш дядя получил письмо. Как у человека известного и щедрого, у него была обширная корреспонденция. Все, с кем случались какие-либо несчастья, слали ему письма, а он старался им помочь. Но в то утро пришло всего одно письмо, почему я и обратил на него внимание. Оно пришло из Кумби-Трейси. Я понял это по штемпелю. Почерк на конверте был явно женский.

– Так, и что дальше?

– Честно говоря, я и думать забыл об этом письме, и никогда бы о нем не вспомнил, если бы не моя жена. Несколько недель назад она убирала кабинет сэра Чарльза. Как вы знаете, его не трогали со времени гибели вашего дяди, и в самом дальнем углу камина нашла обгоревший кусочек какого-то письма. Большая часть его превратилась в пепел, остался только маленький клочок, конец странички. Текст еще можно было разобрать, хотя бумага и сильно подгорела. Мне думается, это была какая-то приписка к письму. “Очень, очень вас прошу, добрый человек, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов вечера”. А внизу стояли инициалы – две заглавные буквы “Л”.

– Этот кусочек у вас?

– Нет, сэр, он рассыпался у нас в руках.

– А вы не помните, не приходили сэру Чарльзу еще какие-нибудь письма, написанные этим же почерком?

– Сэр, я не обращал внимания на переписку вашего дяди. Не найди моя жена в камине это письмо, я и о нем бы ничего не знал.

– И у вас нет соображений по поводу личности женщины, чье имя начинается с буквы “Л”?

– Нет, сэр, никаких.

– Но, я думаю, что если найти ее, то мы бы кое-что узнали об обстоятельствах гибели сэра Чарльза.

– Я не понимаю вас, Берримор. Почему вы столько времени скрывали такую важную информацию?

– Видите ли, сэр, моя жена нашла это письмо уже после того, как начались наши собственные неприятности. Мы очень благодарны за оказанную нам сэром Чарльзом милость, – вы, конечно, понимает, о чем я вам говорю. Но в тоже время, мы прекрасно осознавали, что никакие дополнительные сведения не способны вернуть его в этот мир, потому и молчали. И еще: репутация вашего дяди была очень высока, а тут вдруг в деле, оказывается, замешана женщина… Вот мы и решили…

– Избавить его имя и добрую память о нем от неприятных слухов и домыслов.

– Именно так, сэр. Я полагал, что ничего хорошего не будет. Вы же очень добры к нам, и я хочу хотя бы частично отплатить вам. Это все, что я знаю о гибели вашего дяди.

– Очень хорошо Беррримур, можете идти.

Когда дворецкий ушел, сэр Генри повернулся ко мне.

– Похоже, тьма не только не рассеивается, а, наоборот, становится гуще.

– Мне тоже так кажется. Однако если б нам удалось найти эту таинственную “Л. Л”, многое бы прояснилось. Ну, ладно, что есть – то есть. Теперь мы знаем, что где-то живет человек, которому известны некоторые обстоятельства гибели сэра Чарльза. Нам остается найти этого человека. Как вы думаете, что в этом случае нужно предпринять?

– Прежде всего, немедленно оповестить обо всем происходящем Холмса. Я дам ему тот ключ, который он с таким упорством ищет. А уж он-то, я не сомневаюсь, найдет, какую тайну им можно открыть.

Я немедленно отправился в свою комнату, и сразу же принялся составлять Холмсу отчет о нашем утреннем разговоре с дворецким. По запискам, которые я получал с Бейкер-стрит, я догадывался, что в последнее время Холмс чем-то сильно занят. Они были немногословны и торопливы, не содержали оценки присылаемых мною отчетов, да и вообще не касались выполняемой мной миссии. По-видимому, он всецело переключился на дело о шантаже, которое в данное время расследовал. А мне так хотелось, чтоб он был здесь.

17 октября.

Весь день льет дождь, капли его звенят по карнизам, шуршат в листьях плюща. Мне невольно припомнился скрывающийся на болоте беглый заключенный, и я поймал себя на мысли, что мне жаль его. Бедняга, каково ему сейчас там! Что бы он ни совершил, своими мучениями он хотя бы частично расплатился за содеянное. Вспомнил я и о том, другом, что задумчиво стоял на скалистой вершине холма. Каких только странностей я не насмотрелся за эти дни – таинственное лицо в кэбе, одинокая фигура на скале. Кто он, этот неизвестный соглядатай, человек из темноты? Друг или враг? Вечером я, надев свой непромокаемый плащ и скользя по превратившейся в месиво тропе, полный смутных предчувствий и удивительных образов, отправился в сторону болот. Дождь все шел. Он хлестал мне в лицо, монотонно колотил тяжелыми каплями по капюшону, забивался за воротник. Господи, помоги тем, кто оказался в такую пору вблизи великой топи – по нормальной-то дороге идти невозможно. Я довольно быстро нашел тот холм с изрезанной ветром скалистой вершиной, на которой я видел странную одинокую фигуру. Долго я стоял там, оглядывая сумрачную равнину с разбросанными по ней валунами. Быстрые струи дождя стекали по их красновато-коричневым бокам, стремительно уносились в низины, а над всем этим угрюмым местом, стелясь по земле, беспрестанной вереницей тянулись свинцово-серые облака. Они обволакивали холмы, нанизываясь на них кольцами. Жутковатый и завораживающий пейзаж. Слева, в промежутке между холмами, далеко вдали возвышались две башни Баскервиль-холла, единственные видимые следы пребывания человека, если, конечно, не считать останков доисторических жилищ, торчащих на холмах. И нигде я не обнаружил следов того странного человека, которого заметил стоящим на скале две ночи назад.

На обратной дороге меня нагнал мистер Мортимер. Он в своей двуколке возвращался с той стороны Гнилой топи, куда дорога в такую погоду становится крайне опасной. Все эти дни доктор Мортимер был очень внимателен к нам. Не проходило, пожалуй, и дня, чтобы он не заглянул в Баскервиль-холл проведать нас, поговорить, узнать, как идут наши дела. Он настоял на то, чтобы я сел к нему, и подвез меня до поместья. В последнее время он очень огорчен пропажей своего спаниеля. Пес ушел на болота и исчез. Я принялся утешать доктора, но тут же вспомнил о гибели несчастного пони. Нет, не думаю, что любимец доктора Мортимера когда-нибудь вернется. Гиблое это место, Гримпенская топь.

– Кстати, Мортимер, – заговорил я, подпрыгивая вместе с ним на ухабах, – вы, наверняка, знаете всех жителей округи.

– Да, конечно.

– А есть ли среди них женщина с инициалами “Л.Л.”?

Он ненадолго задумался, и ответил:

– Нет, такой здесь нет. Правда, на местных фермах работает несколько батраков, иногда останавливаются цыгане, за этих я ничего сказать не могу, но из оседлых жителей – фермеров и мелких дворян – женщины с таким именем нет. Хотя, постойте, – прибавил он, немного помолчав. – Жила здесь не так давно Лаура Лайонз, но она давно переехала Кумби-Трейси.

– А кто она, эта Лайонз?

– Дочь нашего Франкленда.

– Франкленда? Неужели у этого полоумного сутяги есть дочь?

– Как видите, есть. Она вышла замуж за художника, который некоторое время жил здесь. Он приезжал рисовать здешние пейзажи. Но вместе они пробыли недолго. Негодяй, он бросил ее. Хотя… Кто знает, возможно, все, что мне известно, исходит только от одной стороны. Во всяком случае, отец отказался принять ее, поскольку она вышла замуж без его согласия, хотя и, возможно, по некоторым другим причинам тоже. Да, досталось ей. Несладко ей было метаться между двумя греховодниками – старым и молодым.

– А чем она сейчас живет?

– Думаю, что Франкленд посылает ей какие-то деньги, очень небольшие, разумеется. Он и сам-то сейчас бедствует. Но, как бы там ни было, нельзя доводить бедную женщину до падения. Каким бы не было ее поведение, она этого не заслужила. Несколько человек из нашей общины приняли участие в её судьбе, помогли найти работу. Стэплтоны помогали ей, сэр Чарльз тоже. Кое-какую поддержку оказывал и я. Мы оплачивали её учебу машинописи.

Он спросил меня о причине моего интереса к Лауре Лайонз. Я постарался удовлетворить его любопытство, не раскрывая деталей, ибо с нашей стороны было бы неразумно оповещать всех о своем открытии. В такой ситуации не все могут заслуживать нашего доверия. Завтра я попытаю счастья в Кумби-Трейси, посмотрю, смогу ли найти там Лауру Лайонз, женщину с сомнительной репутацией, и сделать шаг в направлении раскрытия одной из тайн, окружающих гибель сэра Чарльза. У меня начинают вырабатываться новые качества, в частности, мудрость змия, ибо, когда доктор Мортимер, заинтригованный моими расспросами, в свою очередь принялся расспрашивать меня, я ловко перевел разговор на черепа, и тем избавил себя от необходимости не только лгать, но и говорить. Весь остаток дороги до Баскервиль-холла мистер Мортимер посветил рассказам о своем увлечении. Да, годы, прожитые бок о бок с Шерлоком Холмсом, не прошли для меня даром.

Лишь еще одно событие этого пасмурного и унылого дня заслуживает упоминания в моем дневнике – разговор, который недавно произошел между нами и Берримором. Это козырь, и еще какой. Я просто обязан его использовать.

После обеда сэр Генри пригласил Берримора поиграть с ним в карты. Когда дворецкий принёс мне в библиотеку кофе, я, пользуясь случаем, задал ему несколько вопросов.

– Ну что ж, как поживает ваш драгоценный родственничек? Не убрался еще? Или все продолжает сидеть в щели? – спросил я.

– Не знаю, сэр. Еду ему я носил, а когда пришел потом, то миски оказались пустыми.

– Значит, он все еще там?

– Нужно думать, что так, если, конечно, еду не съел кто-то другой.

Чашка кофе так и застыла у моих губ. Я оторопело рассматривал лицо Берримора.

– Вы считаете, что на болоте есть еще кто-то?

– Да, на болоте живет еще один человек.

– И вы его видели?

– Нет, сэр, не видел.

– Тогда откуда же вы знаете, что он там есть?

– Селдон говорил мне о нем. Неделю назад или около того. Он тоже там прячется, но, насколько я могу судить, это не беглый заключенный. Но скажу вам прямо, доктор Уотсон, не нравится мне все это, – голос Берримора зазвучал неожиданно горячо и искренне.

– Послушайте, Берримор, вы знаете, что меня интересуют не дела вашего родственника, а вашего хозяина. Я нахожусь здесь с единственной задачей – помочь сэру Генри. Так скажите мне честно, что именно вам не нравится?

Берримор немного помолчал, словно набирая побольше воздуха перед длинным монологом, или как человек, который, сказав что-то важное, тут же начал сожалеть о своем порыве.

– На болоте творится что-то непонятное, – выговорил он, наконец. – Нехорошее дело затевается, а какое – не знаю. Но нутром чувствую, что-то тут не то. Неспокойно у меня на душе. Уж как бы я был рад, если б сэр Генри уехал отсюда назад, в Лондон.

– Но что все-таки вас так тревожит?

– Вспомните, как погиб сэр Чарльз! Сам полицейский инспектор сказал, что смерть его была ужасной. А эти странные звуки на болоте? Вы только посмотрите, что тут творится – после захода солнца на болото никто и носа не сует, рядом не проходит. И что это за странный человек, который прячется там? Нет, здесь Баскервилям не жить. Как только сюда приедут новые слуги, нанятые сэром Генри, я немедленно уеду отсюда. Ни дня лишнего здесь не останусь.

– Это понятно. Но меня больше интересует тот странный человек, о котором вы говорили. Селдон видел его? Как он выглядит? И как вообще Селдону удалось выследить его? Что он там делает? Этого ваш беглый родственничек не смог выяснить?

– Селдон видел его раз или два, но логово его не знает. Тот здорово прячется и не оставляет за собой никаких следов. Селдон вначале подумал, что это полицейский, но вскоре понял, что тот тоже от кого-то скрывается. Правда, Селдон говорит, что он похож на джентльмена. Но что он там делает? – Берримор удивленно пожал плечами. – Джентльмен – и на болоте. Зачем?

– И где у него там логово?

– Среди развалин домов, на склоне холма. Знаете, такие каменные, в которых древние когда-то жили?

– А чем же он питается?

– Селдон говорит, что еду и все необходимое джентльмену приносит какой-то мальчишка. Думаю, тот бегает сюда аж из Кумби-Трейси.

– Очень хорошо, Берримор. Мы поговорим об этом еще раз, но попозже.

Когда дворецкий ушел, я встал с кресла и, подойдя к большому прямоугольному окну, начал смотреть сквозь залитое водой стекло на тучи и блестящие от воды деревья. Наступала ночь, холодная и дикая. В такую непогоду каменный дом без крыши – место весьма неуютное. Что привело на болото того человека? Какая страсть или ненависть загнала его туда? Зачем он ищет себе убежища в этом гиблом месте? А, может быть, совесть его чиста? Тогда за что он добровольно подвергает себя таким мукам? Эти и подобные вопросы требовало немедленного ответа. Мне казалось, что там, на болоте, в полуразрушенном жилище времен неолита, прячется ответ на самый главный вопрос, и я поклялся самому себе, что не пройдет и дня, как я раскрою эту загадку. Я сделаю все возможное и невозможное, но проникну в самое сердце тайны.

Глава 11

Человек на вершине скалы

Отрывок из моего дневника, ставшего предыдущей главой, привел мое повествование к 18 октября, времени, когда череда таинственных происшествий начала быстро приближаться к своей страшной развязке. Тяжелые и мрачные события последующих дней настолько врезались в мою память, что я и по сей день могу рассказывать о них, не заглядывая в сделанные мною записи. Начну я с того дня, который предшествовал выяснению двух важнейших обстоятельств, а именно: что мисс Лаура Лайонз отправила сэру Чарльзу Баскервилю письмо, в котором она просила его о встрече в тот самый час и в том самом месте, где его настигла смерть; и что на болоте обнаружился затаившийся в доисторическом жилище странный джентльмен. Задача стояла простая – найти обоих. Я посчитал, что не сделать это может только очень неумный и несмелый человек, к каковым я себя, безусловно, не относил.

Поделиться с сэром Генри новыми фактами у меня не было никакой возможности, так как баронет допоздна засиделся с доктором Мортимером за картами. Я проинформировал его о своих открытиях только на следующий день за завтраком и спросил, желает ли он составить мне компанию в путешествии до Кумби-Трейси. Вначале сэр Генри горячо согласился, но потом нам обоим показалось, что ехать следует мне одному, так как дело может оказаться тонким, миссис Лайонз может не захотеть вести разговор в присутствии Баскервиля. Итак, не без некоторых угрызений совести оставив сэра Генри в поместье, я один отправился на поиски миссис Лайонз.

Подъехав к Кумби-Трейси, я приказал Перкинсу оставаться на месте и ждать меня, а сам начал расспросы относительно нужной мне дамы. Найти ее мне не составило большого труда. Оказалось, что миссис Лайонз занимает неплохую, уютную квартирку в самом центре городка. На мой звонок вышла её служанка и безо всяких церемоний впустила к госпоже. Войдя в гостиную, я увидел даму, сидящую за новеньким “Ремингтоном”. Она встала, повернув ко мне улыбающееся лицо, однако, увидев перед собой незнакомца, сразу приняла деловой вид.

Поразительная внешность миссис Лайонз оставляет незабываемое впечатление. Это – дивная, пикантная красавица с роскошными каштановыми волосами, ярким румянцем, который можно увидеть только у брюнеток, и который по цвету напоминает сердцевину желтой розы, и щечками, усыпанными веснушками, но все равно очень привлекательными. Я был восхищен и подавлен очарованием миссис Лайонз. Повторяю, это было всего лишь первое впечатление. На смену ему очень скоро пришло осуждение. Вместе с ошеломляющей прелестью в лице миссис Лайонз было что-то порочное. Возникали мгновения, когда красота внезапно исчезала, и лицо принимало грубое, неприятное выражение. Это случалось, в основном, когда миссис Лайонз слегка прикрывала глаза. В такие мгновения в них загорался жестокий блеск. Портили ее красоту и вялые, безвольные складки у рта. Но опять же, это все пришло потом, в первые же минуты вы испытываете шок, оказываетесь во власти этой прелестной женщины. Она, конечно, хорошо знает, какое сильное воздействие оказывает её красота и умело пользуется ею. Признаюсь, я не совсем расслышал её вопрос, просто догадался, что она спрашивает меня о цели моего визита. И в ту же секунду понял, за какое деликатное дело я взялся.

– Я имею удовольствие знать вашего отца, – промямлил я и по недовольному блеску глаз сразу понял, что мой ответ не доставил радости миссис Лайонз. Её ответ подтвердил мою догадку.

– У меня нет ничего общего с моим отцом, – произнесла она. – Я ничего ему не должна, поэтому его друзья не могут считаться моими друзьями. Если бы не покойный сэр Чарльз и некоторые добрые люди, я бы сейчас, скорее всего, голодала, что моему отцу было бы совершенно безразлично.

– Я пришел к вам именно для выяснения кое-каких обстоятельств, касающихся сэра Баскервиля.

Мне показалось, что даже веснушки на щеках миссис Лайонз покраснели.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она, нервно постукивая внезапно дрогнувшими пальцами по клавишам машинки.

– Вы знали его, не правда ли?

– Я же только что сказала вам, что многим обязана сэру Чарльзу. Он был очень добр ко мне. Он много раз оказывал мне помощь, когда узнал о моей беде. Если бы не он, я бы не смогла сейчас зарабатывать.

– Вы переписывались с ним?

Миссис Лайонз вскинула голову, в глазах её вспыхнул злобный огонек.

– Какова цель ваших расспросов? – резко спросила она.

– Цель простая – избежать публичного скандала. Иначе эти вопросы буду задавать не я, но тогда ситуация выйдет из-под нашего контроля.

Она некоторое время молчала. Лицо ее было бледным. Наконец, миссис Лайонз подняла голову и гордо, даже с некоторым вызовом посмотрела на меня.

– Хорошо, я буду отвечать. Спрашивайте, что вы хотите знать.

– Так вы переписывались с сэром Чарльзом?

– Ну, если одну или две записки, в которых я благодарила его за его участие моей судьбе, можно назвать перепиской, то – да.

– И ни в одной из этих записок вы не назначали ему свиданий?

– Нет.

– Вы встречались с сэром Чарльзом?

– Да, раз или два мы виделись в Кумби-Трейси. Он был очень воспитанным человеком и предпочитал делать добро тайком.

– Но если вы говорите, что редко посылали ему записки и так же редко виделись с ним, то каким образом он узнавал о ваших делах?

На, казалось бы, очень трудный вопрос миссис Лайонз ответила сразу.

– Несколько джентльменов, знающих о моем бедственном положении, объединились, чтобы помочь мне. Одним из них был мистер Стэплтон, хороший друг и сосед сэра Чарльза. Это он рассказал сэру Чарльзу обо мне.

Мне уже было известно, что сэр Чарльз сделал мистера Стэплтона чем-то вроде своего поверенного в некоторых делах, поэтому в словах миссис Лайонз я не увидел ничего странного.

– И вы никогда не посылали сэру Чарльзу записку с просьбой о встрече? – повторил я.

Лицо миссис Лайонз гневно вспыхнуло.

– Сэр, вы задаете удивительные вопросы.

– Извините меня, сударыня, но я вынужден повторить – просили вы когда-нибудь сэра Чарльза о встрече или нет?

– Отвечаю – конечно, не просила.

– И в день его гибели тоже?

Багрянец на щеках миссис Лайонз сменился неестественной бледностью. Она неотрывно смотрела на меня и сухими от охватившего её волнения губами прошептала, или даже скорее, слабо выдохнула: “Нет”.

– Я уверен, что память вас подводит. Я могу процитировать вам отрывок из вашей собственной записки. Слушайте: “Очень, очень вас прошу, добрый человек, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов вечера”

Мне показалось, что миссис Лайонз вот-вот упадет в обморок. Он пошатнулась, но взяла себя в руки и с брезгливой гримасой произнесла:

– Значит, я ошибалась. В Англии не осталось даже такого понятия как “джентльмен”.

– Своим недоверием вы оскорбляете память сэра Чарльза. Он действительно сжег, – я сделал ударение на этом слове, – вашу записку. Но и сгоревшие письма могут иногда говорить. Так вы признаете, что отправляли ему записку подобного содержания?

– Да, я отправляла сэру Чарльзу такую записку, – воскликнула миссис Лайонз, и тут же из нее понесся целый поток слов. – Да, я просила его о встрече. Но только что из того?! Почему я должна отказываться? И чего мне стыдиться?! Я хотела попросить его о помощи, но лично. И с этой целью я послала ему письмо.

– Но почему вы просили его о встрече в такой поздний час?

– Потому что накануне я очень поздно узнала о предстоящей поездке сэра Чарльза в Лондон, где он предполагал пробыть несколько месяцев.

– А почему вы назначили ему рандеву в саду, а не в доме?

– А вы считаете, что молодая женщина может входить в такое время в дом, где живет холостяк?

– Ну, хорошо. И что же случилось, когда вы пришли туда?

– Но я туда не ходила.

– Миссис Лайонз, – нахмурился я.

– Клянусь вам всеми святыми, что я не была там.

– Но почему?

– По личным причинам, о которых я могу вам не рассказывать.

– Значит, вы признаете, что назначили сэру Чарльзу встречу в том самом месте и в то самое время, где позднее его настигла смерть, но сами на встречу не пошли.

– Именно так.

Снова и снова я задавал ей каверзные вопросы, расставлял ловушки, но миссис Лайонз упорно не говорила о причинах, заставивших её изменить свои планы.

– Миссис Лайонз, – наконец произнес я, поднимаясь, утомленный затянувшимся разговором, – хочу предупредить вас, что, не желая облегчить душу признанием, вы ставите себя в очень затруднительное положение. Стоит мне только обратиться в полицию, и вас тут же привлекут к ответственности, и ваше имя будет скомпрометировано. На вас сразу же падет подозрение. А тем, что вы не сразу признались в том, что отправляли сэру Чарльзу записки, только усиливает его. Почему вы не сказали мне об этом сразу?

– Потому что я боялась оказаться в центре скандала.

– Ну, хорошо. А зачем вы попросили сэра Чарльза сжечь записку?

– Вы же читали ее, зачем тогда спрашиваете?

– Я не говорил, что читал всю записку.

– Но вы процитировали текст.

– Не весь, а только постскриптум Записка, согласно вашей просьбе, была сожжена, и лишь маленькая часть ее случайно осталась целой. Поэтому я настаиваю на вашем ответе. Так что же такого содержалось в записке, полученной сэром Чарльзом в день гибели, что вы настоятельно просили его уничтожить ее?

– Это касается моих личных дел.

– Тогда тем более ответьте, иначе, когда все факты выяснятся в ходе полицейского расследования, вам будет гораздо более неловко.

– Ну, хорошо, я скажу вам. Если вы слышали о моей печальной судьбе, то уже, наверное, знаете, что я слишком рано и скоро вышла замуж, о чем потом неоднократно жалела.

– Да, я наслышан об этом.

– Я возненавидела мужа, развелась с ним, но не избавилась от него. Он постоянно шантажирует меня, пугает тем, что наша брачная жизнь может возобновиться. Закон на его стороне. Каждый мой день начинается со страха, что мой бывший муж законом или силой, но может заставить меня снова жить с ним. Не так давно я узнала, что существует возможность раз и навсегда избавиться от домогательств моего мужа, но на это требуются определенные средства. Вот я и обратилась к сэру Чарльзу с просьбой помочь мне обрести свободу, которая для меня все – спокойствие, отсутствие страха, обретение уважения. Мне известна благородство и щедрость сэра Чарльза, и я надеялась, что, выслушав меня, он не откажет мне в поддержке.

– Но тогда тем более странно, что вы отказались от встречи.

– Ничего странного, в тот же день я получила помощь из другого источника.

– И почему вы сразу не оповестили об этом сэра Чарльза?

– Да, мне, конечно, именно так и следовало бы поступить, ведь наутро все газеты сообщили о его смерти.

Рассказ миссис Лайонз, так хорошо вязавшийся вплоть до этого момента, здесь вдруг неожиданно завис. Она не сказала мне больше ни слова, и я не нашел ничего лучшего, как уйти. Выходя от нее, я решил проверить правдивость ее истории следующим образом: попытаться выяснить, когда она начала бракоразводный процесс против своего мужа. Если дата совпадет, то, значит, она мне не солгала.

Очень похоже, что она и в самом деле не была в тот вечер в Баскервиль-холле. В противном случае раньше следующего утра ей бы просто не на чем было возвратиться в Кумби-Трейси. И подобная поездка Лауры Лайонз не осталась бы в тайне от жителей. Кто-нибудь, да обязательно увидел бы её. Так что она, возможно, говорила правду. Или хотя бы часть правды. Возвращался я смущенный и расстроенный. Снова я уткнулся в глухую стену, опять передо мной возникло непреодолимое препятствие. Ну, никак мне не удается приблизиться к цели моей миссии. Вспоминая лицо миссис Лайонз, сравнивая его с ее манерами, я никак не мог отделаться от мысли, что она сказала мне далеко не все. Да, наверняка, существуют вещи, которые она скрывает. Но что? Ведь я же видел, как сильно она побледнела, когда я начал расспрашивать ее. Почему она заговорила со мной только после того, как я её припугнул? Почему она не пришла и не дала показания во время следствия? Здесь мне имеет смысл закончить рассказ о моей встрече с миссис Лайонз, и о списке вопросов, возникших у меня в этой связи, и вернуться ко второй загадке, той, что скрывалась на болоте, на склоне холма, в жилище доисторического человека. По крайней мере, Берримор считает, что таинственный джентльмен скрывается именно там. Однако дворецкий мог что-то и напутать, таких жилищ на болоте сотни. Но я помнил тот холм, на скалистой вершине которого я видел загадочную фигуру, и решил сразу же направиться туда, сделать его началом моих поисков. Оттуда я прочешу, если понадобится, все жилища на болоте и найду нужное. Если мне удастся увидеть и самого обитателя, то пусть он мне тогда все расскажет: кто он и зачем так долго следит за нами. Он ускользнул от нас в толчее на Риджент-стрит, посмотрим, как он справится с такой задачей здесь, на болоте. Если же я найду берлогу, а обитателя в ней не будет, то я устрою там засаду, буду сидеть сколь угодно долго, но дождусь его прихода. Холмс потерял его в Лондоне. Да, если я смогу захватить его здесь и прижать вопросами, то это будет настоящий триумф. Ведь если гончая перещеголяла своего хозяина – это здорово.

Нам с Холмсом не везло, мы никак не могли схватить этого человека. Что ж, теперь настало время мне действовать в одиночку. Посмотрим, что у меня получится. Кстати, начало погони складывалось удачно – впереди меня поджидала судьба в образе мистера Франкленда. Он стоял у самой дороги, чуть поодаль от ведущей в его дом калитки, краснолицый, с задиристо торчащими вверх седыми усами. Сегодня старик явно был в веселом настроении.

– Добрый день, доктор Уотсон, – приветливо помахал он мне. – Дайте своим лошадям отдохнуть, а сами зайдите ко мне. Выпьем по стаканчику вина в честь моей победы.

После разговора с его дочерью облик добродушного старца несколько помутнел. Как бы там ни было, а его отношение к миссис Лайонз никак нельзя было назвать отцовским. Но я воспользовался его приглашением, отослав заскучавшего Перкинса вместе с тарантасом домой. Я подумал, что глупо не воспользоваться возможностью разузнать что-нибудь интересное, тем более, если мистер Франкленд настроен дружелюбно. Поэтому, спрыгнув на землю, я направился вслед за мистером Франклендом в гостиную.

– Сегодня – великий день, доктор, – сообщил мне мистер Франкленд и торжественно прибавил: – Праздник всей моей жизни! Даже двойное радостное событие! – воскликнул он. – Я показал здешним варварам, что закон следует уважать и что есть еще в здешней местности человек, который знает законы. Я доказал этому неучу Миддлтону свое право ежедневно пользоваться тропинкой, проходящей по его парку, прямо в ста ярдах от его дома. А, каково? Мы покажем этим толстосумам, на что мы способны. Права одного собственника никогда не были выше прав жителей округи, провались она пропадом. И я выиграл дело о запрете массовых гуляний на лугу, знаете, на том самом, где деревенщина устраивает свои дикие пикники. Нет, эти жалкие людишки еще хлебнут со мной лиха, я им покажу права личности. Пусть только попробуют припереться туда со своими закусками и бутылками – я им устрою. Решение по обоим делам уже вынесено, Уотсон, и оба – в мою пользу. Нет, что ни говори, а со времен моей победы в тяжбе с сэром Джоном Морландом за право прохода по его усадьбе, такого радостного дня у меня еще не было.

– Поздравляю. И как же вам все это удалось?

– Как? Поглядите сюда. Вы видите эти книги? Здесь все документы относительно громкого дела “Франкленд против Морланда”. Один только переплет их обошелся мне в двести фунтов, но чего не отдашь за справедливость.

– И какая вам теперь от ваших побед будет выгода?

– Ровным счетом никакой, – заверил меня мистер Франкленд. – Но это-то и главное. Я с гордостью могу заявить, что не преследовал личных интересов. Уверен, что в Фернворте сегодня состоится маленькое торжество – сожжения моего чучела. Пусть! Я уже заявлял в полицию и просил их позаботиться, чтобы эти позорные безобразия прекратились. Но констебль графства и сам в незавидном положении, не предоставил мне надлежащей охраны. Ничего, я найду способ заставить их пожалеть о своих безответственных поступках.

– Вот как? – изумился я.

Старик нагнулся ко мне и с заговорщицки видом произнес:

– Я просто не сообщу им того, что обязан сообщить. И никто не заставит меня сделать этого. Пусть мерзавцы сами расхлебываются за свое ротозейство.

Если до этого момента я лихорадочно искал предлога, чтобы уйти от мистера Франкленда и его сплетен, то, как только он произнес эти слова, я насторожился, но решил не выказывать своего интереса и наигранно-беззаботным тоном продолжил:

– Наверное, вы им не сообщите, что имеете право ходить по частным владениям одного из ваших соседей.

– Ха, ха, ха! Какое там! – взревел мистер Франкленд. – Я не сообщу им оч-ч-чень, оч-ч-чень важный факт. Я не скажу им, где скрывается тот беглый преступник.

Я едва не поперхнулся.

– Как? Вы хотите сказать, что знаете, где он?

– Не знаю точно, где он прячется, но могу помочь полиции схватить его. Ведь все очень просто. Неужели вам не приходило в голову, что ловить его нужно не на всем болоте, а в одном только месте – там, где он берет еду.

Досадный старичок и в самом деле подошел слишком близко к решению задачи.

– Да, вы правы, – согласился я. – Но откуда вам известно, что преступник на болоте?

– Потому что я неоднократно видел человека, который таскает ему провизию.

Сердце у меня ушло в пятки. Берримор находился на грани провала. Еще пара таких походов, и старик его узнает. А это уже серьезно. Попадись он в цепкие лапки этого правдолюбца, ему не миновать неприятностей с полицией.

– Представьте себе, – продолжал мистер Франкленд, – вы ни за что не поверите, но еду ему носит какой-то мальчишка. Я каждый день вижу, как он идет на болото. У меня же телескоп на крыше, вы знаете. Мальчишка появляется в одно и то же время и идет по одной и той же тропе.

Вот уж удача так удача. Такого я никак не ожидал. Значит, Берримор не ошибся, когда говорил мне про мальчишку. Выходит, Франкленд ничего не знает о настоящем преступнике, он выследил того самого незнакомца. “Тогда придется разговорить старичка, его сведения мне будут очень кстати, – подумал я. – Но действовать нужно с умом, и, прежде всего, не показывать вида, что меня все это интересует. Самое главное для меня сейчас – это спокойствие”.

– Сомневаюсь, что вы видели чьего-либо пособника, – произнес я с напускным безразличием. – Скорее всего, это сынишка кого-нибудь из пастухов, носит отцу обед.

Даже малейшей искры противоречия оказалось достаточно, чтобы воспламенить трут негодования мистера Франкленда. Глаза его угрожающе засверкали, а усы распушились как у драчливого кота. Он смерил меня враждебным взглядом и прошипел:

– Знаете, что, сэр, – и рука его взметнулась. Большой палец указывал на окно, за которым расстилалось болото. – Вы видите вон тот холм со скалистой вершиной? А другой холм, рядом с ним, но пониже, успели заметить? Так вот будет вам известно, что это – самый каменистый участок болот. Там не может быть пастухов. Овцы не станут жрать тамошних колючек! Ваше предположение – чистейший абсурд!

Я смиренно ответил, что искренне сожалею о сказанном, ибо не знал фактов. Униженный вид, с которым я лепетал извинение, произвел благоприятное впечатление на мистера Франкленда и он милостиво позволил мне продолжать беседу.

– Да будет вам известно, сэр, – наставительно произнес он, – что я никогда не выношу окончательного мнения, пока не получу подтверждений всем фактам. Я видел этого мальчишку уже много раз. Он приходит на болото каждый день, а иногда и дважды в день. Постойте, постойте, доктор Уотсон, или мои глаза обманывают меня, или… Нет, это точно он. Видите во-о-он тот холм? Да? А маленькую фигурку на нем? Разглядели?

От дома мистера Франкленда до указанного им холма было не менее двух миль, но даже и на таком расстоянии я смог рассмотреть маленькую черную точку, движущуюся по зеленой поверхности холма.

– Пойдемте, пойдемте скорее на крышу, – тянул меня за рукав мистер Франкленд. – Посмотрите в телескоп и сами все поймете.

Знаменитый телескоп мистера Франкленда, прекрасный инструмент для наблюдения за окрестностями, стоял на плоской части крыши. Франкленд приник к нему и сразу же издал удовлетворенный крик.

– Скорее, Уотсон, скорее, а то он спустится с холма и поминай его как звали!

И я успел увидеть его. Это был медленно взбиравшийся по склону холма мальчишка с палкой на плече, на которой болтался тряпичный узелок. Когда он достиг вершины, я увидел его целиком – маленький оборванец на фоне холодного иссиня-голубого неба. Он повертел головой из стороны в сторону, словно принюхиваясь, как гончая, и исчез на другой стороне холма.

– Ага! – восторженно кричал мистер Франкленд. – Ну, что я вам говорил!

Да, я вынужден был признать, что наблюдательный старец прав.

– Совершенно верно, – согласился я. – Мальчишка производит впечатление человека, отосланного с важным поручением. Уж очень подозрительно он себя ведет.

– Ну, а какое может быть поручение здесь, в этой топи? Только ни единого слова я им не скажу, Уотсон, можете мне поверить! Ни единого слова!

– Ну, это уже ваше дело.

– За те оскорбления, что они мне принесли, за те безобразия, что деревенщина вытворяет с моим чучелом – ничего! Ничего и никогда! Они еще узнают меня! Но не раньше, чем прогремит “Франкленд против управителей”! А сейчас никто и ничто не заставит меня помогать этим бездарям из полиции. Даже если они вместе с чучелом захотят сжечь и меня самого, то и тогда я останусь нем! Да провались они все пропадом, эти мерзавцы! Гори синим пламенем они, а не я! Вы еще не уходите, Уотсон? Нет, нет, прошу вас, останьтесь и помогите мне прикончить этот графинчик. События стоят того. Ну, куда же вы?!

Несмотря на бурные протесты со стороны мистера Франкленда, я ретировался. Назойливый хозяин попытался было проводить меня до дома, но мне удалось отговорить его от такого шага, для чего понадобилось все мое красноречие. И, тем не менее, некоторое время я шел с опаской, поминутно оглядываясь и осматривая дорогу. Я догадывался, что старый следопыт может следить за мной с крыши, и поэтому свернул на болото не сразу, а там, где начинался лесок и где он уже не мог меня заметить. Я сразу же направился к тому холму, на котором видел мальчишку. Все складывалось на редкость удачно, все говорило за то, что мои поиски увенчаются успехом. И хотя к тому времени я порядочно подустал, но все равно был совершенно уверен, что если сегодня мне не удастся воспользоваться подарком судьбы и изловить таинственного незнакомца, то виной тому будет все что угодно, но только не нехватка энергии или терпения.

Когда я достиг вершины холма, солнце уже начало садиться. Трава с одной стороны холмов становилась золотисто-зеленой, а с другой – покрывалась серой вечерней тенью. Горизонт заволакивало туманной дымкой, за которой едва проступали фантастические очертания группы скал, называемых местными “Белливер и ведьмы”. Ни малейший шорох, ни единое движение не нарушали угрюмую тишину бескрайних болот. Какая-то большая серая птица, то ли чайка, то ли кроншнеп, не знаю, одиноко парила в голубом небе. Казалось, будто я и эта птица – вот и все обитатели пространства между величественным небесным сводом и безжизненной землей. Унылая сцена дикой природы, ощущение и подавляющее чувство одиночества, сознание опасной задачи, стоящей передо мной – все это наполнило мою грудь тревожным холодком. Я осмотрелся, но мальчишки нигде не увидел. Внизу, подо мной на небольшой полянке между холмами стояли расположенные по кругу полуразвалившиеся древние жилища. В центре круга находилось одно, более сохранившееся, чем другие, даже с остатками крыши. Только в таком, подумал я, можно скрыться от пронизывающих дождей и ветров. Сердце моё радостно забилось. Я находился на пороге важнейшего открытия. Не знаю почему, но у меня не было и тени сомнения в том, что именно сюда юркнул тот странный человек. Я был горд тем, что именно мне удалось отыскать его логово, раскрыть его мрачную тайну.

Стэплтон взвыл бы от зависти, увидев, как я крадусь к неандертальскому жилищу. Профессиональному ловцу кузнечиков и не снилась та осторожность, с какой следует подкрадываться к дичи. Я очень сожалел, что в данный момент он не видит меня, но скоро утешил себя тем, что не ошибся в своих предположениях – я заметил, что жилище было обитаемым. Едва заметная протоптанная тропинка извивалась среди камней и вела к полуразрушенному входу. Я прислушался, но до меня не долетело ни единого звука. Значит, неизвестный либо сидит очень тихо, либо отправился на болото. От предвкушения опасного приключения мои нервы напряглись до предела. Щелчком отшвырнув в сторону окурок сигареты, я вытащил револьвер, обоими руками сжал рукоятку и, направив ствол в сторону жилища, начал медленно двигаться ко входу. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем я очутился внутри, но никого не увидел.

Не застав самого обитателя, я заметил его следы, еще раз убедившие меня в том, что я нахожусь на правильном пути. Здесь явно кто-то жил. В углу, на камне, некогда служившим местом отдохновения человека времен неолита, лежали завернутые в брезент одеяла. В центре жилища был сооружен примитивный очаг, в котором я увидел горку свежего пепла, а также небольшую металлическую решетку, бесспорно, современного происхождения. Рядом находился набор кухонных принадлежностей и металлическое ведро, наполовину наполненное водой. Небольшая горка пустых консервных банок подсказала мне, что жили здесь довольно долго. Когда глаза мои привыкли к полутьме, я заметил в углу жестяную кружку, а также несколько бутылок виски, и среди них одну початую. Стоящий в центре жилища крупный камень, по-видимому, служил местному обитателю столом. На нем лежал узелок, видимо, тот самый, что я видел в телескоп висящим на палке у мальчишки. Я развязал его и посмотрел внутрь. В узелке лежали несколько кусков хлеба, телячий язык и две баночки персикового джема. Завязывая узелок, я вдруг увидел, как из-под него выглядывает листок бумаги, на котором что-то нацарапано. Сердце у меня застучало от радости. Я схватил листок и с громадным трудом прочитал выведенные на нем каракули: “Доктар Ватзон уехали ф Кумбе-Трейси”.

Минуту я стоял со странным листком в руках, силясь понять, что бы могла означать эта запись. Так вот что получается. Значит, не я слежу за Баскервиль-холлом, а за мной следят. И не сам обитатель жилища, а его агенты. Но кто? Да, естественно, этот дерзкий мальчишка, кто ж еще? Выходит, таинственный незнакомец осведомлен обо всех моих передвижениях, куда бы я ни пошел – его сопляк повсюду следует за мной. Вот так штука! То-то меня все время мучает какое-то странное ощущение слежки. Я уж думал, что у меня начинается мания преследования, ан – нет, никакая это не мания. За мной и в самом деле ведется наблюдение, постоянное, ежесекундное. Выходит, этот паук уже оплел меня своей сетью и ждет, когда я в ней окончательно запутаюсь. И тогда он сдавит меня своими мерзкими лапищами.

Подумав, что если есть одна записка, то должны быть и еще, я принялся лихорадочно искать их, но ничего не нашел. Не удалось мне обнаружить ни записей, ни каких-либо других следов, указывающих на личность обитателя неолитового жилища или на характер его намерений. Определенно мне удалось установить только одно – этот человек не склонен к роскоши, а привычки у него спартанские. Поглядев на дырявую крышу и вспомнив, какие здесь бывают дожди, я невольно поежился и подумал, что, должно быть, он не только крепок физически и силен духом. Нужно быть весьма целеустремленным человеком, чтобы заставить себя ради идеи долгое время находиться в таком малоприспособленном для жилья месте. Но с какой целью он тут живет? Кто он? Наш заклятый враг? Или друг, ангел-хранитель? И я немедленно поклялся самому себе не выходить из этой пещеры до тех пор, пока это не выяснится.

Наступал вечер. Солнце начало закатываться за горизонт, отбрасывая последние лучи на равнину болота. Далеко вдали золотились и алели разводы великой Гримпенской топи. Все так же гордо и величественно уходили ввысь башни Баскервиль-холла. Со стороны деревни курился легкий дымок. Где-то между ней и поместьем находился домик Стэплтонов. Прекрасная картина мирной жизни, озаренной лучами вечернего заката. И только в моей душе не было ни мира, ни спокойствия. Как бы я хотел, чтобы в сердце моё хоть на мгновение проник покой, что дарует нам природа в ее величии. Но нет, не было его. Вместо него душу мою окутывал мрак, тяжелый и гнетущий. Ни на секунду я не забывал о цели своего прихода на болото, отчего нервы мои были натянуты как струны. Я забился в самый темный угол пещеры и, призвав на помощь все свое терпение, стал дожидаться прихода обитателя.

Прошло немного времени, и я понял, что он приближается. Вначале я уловил доносившийся издалека тихий шорох его ботинок по земле и клацанье подковок по камню. Постепенно стук и шуршание становились все громче и громче, вскоре они зазвучали совсем рядом. Прижавшись к стене, я вскинул револьвер. Я был настроен весьма решительно, и в случае необходимости ничто бы не удержало меня от выстрела. Но, прежде всего я должен, ничем не выдавая своего присутствия, первым увидеть таинственного незнакомца. Внезапно шаги снаружи стихли, последовавшая долгая пауза немного смутила меня, но затем они послышались снова, и на вход в пещеру начала падать тень. Вот эта тень вползла в пещеру, и её вход загородил чей-то силуэт. Я еще крепче вжался в стену.

– Прекрасный сегодня выдался вечер, не правда ли, мой дорогой Уотсон? – вдруг услышал я знакомый голос и оторопел.

Глава 12

Смерть на болоте

Вначале я не поверил своим ушам. От волнения у меня перехватило дыхание. С минуту я сидел не шевелясь. Затем, я, наконец, понял смысл происходящего, и вновь обрел дар речи. В то же время я ощутил громадное облегчение, словно холодный камень свалился с моей души. Почувствовав, что на мне уже не лежит никакой ответственности, я вновь обрел легкость. Ведь этот бесстрастный, язвительный голос, мог принадлежать только одному человеку в мире.

– Холмс! – радостно воскликнул я. – Это вы!

– Выходите быстрее, – сказал он. – И, пожалуйста, осторожнее с револьвером.

Я вышел на свет божий и сразу же увидел Холмса, сидящего на камне у входа в пещеру. Стальные глаза моего друга светились весельем, на лице играла легкая улыбка. Наверное, вид у меня был, и в самом деле, ошарашенный. Холмс выглядел похудевшим и осунувшимся, но по-прежнему внимательным и собранным. Лицо его потемнело от загара, кожа огрубела от ветра. В сереньком костюмчике и матерчатой шапочке мой друг выглядел, словно турист, прогуливающийся по болотам. Казалось, жизнь в пещере нисколько не отразилась на привычках Холмса, особенно на его кошачьем пристрастии к чистоплотности. Костюмчик его выглядел прекрасно, словно его только что вынули из шкафа. Впалые щеки моего друга были идеально выбриты, а рубашка сверкала поразительной белизной. Если бы не эта худоба, можно было бы подумать, что Холмс вышел пройтись из своего дома по Бейкер-стрит.

– Вы даже не представляете, как вы кстати, мой дорогой друг! – горячо проговорил я, тряся его руку. – Я очень, очень рад вашему появлению!

– Я бы сказал, что вы, скорее, удивлены.

– Должен признать, что и это тоже.

– Гордитесь, Уотсон. Уверяю вас, что вам удалось меня удивить. Я не предполагал, что вы обнаружите моё временное жилище, и уж совсем не рассчитывал обнаружить вас внутри. Вы научились скрывать свои следы. Я только за двадцать метров от пещеры догадался, что вы здесь.

– Как, вы увидели мои следы?

– Нет, Уотсон. Я вынужден признать, что не смог бы отличить ваши следы среди сотен других. Дело совсем не в этом. Если вы как-нибудь всерьез решите провести меня, то прежде смените сорт табака, иначе, увидев окурок с надписью “Бредли, Оксфорд-стрит”, я сразу пойму, что вы находитесь где-то поблизости. Вон он, ваш окурок, валяется недалеко от тропы. Вы отшвырнули эту важнейшую улику перед тем, как устремиться в мою скромную обитель,

– Совершенно верно.

– И вот еще что: зная вашу поразительную въедливость, я был убежден, что вы, в ожидании моего возвращения, сидите внутри, выставив вперед револьвер. Итак, вы и в самом деле, подумали, что здесь живет тот беглый преступник?

– Я не знал, кто здесь живет, но собирался это выяснить.

– Браво, Уотсон! А как вам удалось обнаружить меня? Прошу вас, скажите, пожалуйста. Хотя, постойте… Я же стоял на фоне луны. Ах, какая недопустимая оплошность!

– Да, именно тогда я и увидел вас.

– И, конечно же, обыскали все жилища, прежде сем натолкнулись на это?

– Ничего подобного. Я выследил вашего мальчишку, а он сразу привел меня на нужное место.

– А удалось вам это сделать, конечно же, с помощью телескопа. Какая досада, я слишком поздно заметил блеск его линз на крыше, – Шерлок поднялся и заглянул в пещеру. – Ха! Я вижу, Картрайт принес провизию. А это что за бумажка? Так значит, вы были в Кумби-Трейси?

– Да.

– И разговаривали с мисс Лаурой Лайонз?

– Именно так.

– Вы просто молодец. Значит, в своих расследованиях мы идем в одном и том же направлении. Так давайте же поделимся результатами, и получим полную картину преступления.

– От всей души рад, что вы здесь, Холмс. Я просто устал уже от этого груза ответственности. Таинственность дела и постоянное напряжение плохо сказываются на мох нервах. Я совсем издергался. Но, скажите, пожалуйста, каким чудом вы здесь оказались в этой пещере и что здесь делаете? Я ведь думал, что вы в Лондоне, на Бейкер-стрит, занимаетесь делом о мошенничестве.

– И очень хорошо, думали так. В этом и состояла моя задача.

– Значит, вы не доверяете мне? – воскликнул я с горечью. – Мне казалось, Холмс, что я заслуживаю вашего доверия, а на самом деле я был лишь игрушкой в ваших руках.

– Мой дорогой друг, вы слишком жестоки ко мне. Впрочем, в описаниях моего характера вы никогда не отличались особой щепетильностью. Ну, все равно, простите меня, если вам кажется, что я сыграл с вами какую-то злую шутку. Хотя, сказать по правде, все это время я только и делал, что заботился о вас. Я догадывался, в какое опасное дело втягиваю вас, и именно сознание постоянно висящей беды заставило меня приехать сюда и самому заняться расследованием. И еще: находись я вместе с вами с сэром Генри в Баскервиль-холле, я бы видел ровно столько же, сколько и вы. Да и само мое присутствие спугнуло бы наших противников, смею заметить, очень хитрых и опасных. А, живя здесь, я могу не только следить за событиями, которые происходят в поместье, но и за некоторыми другими. При этом я остаюсь никем не замеченным, но всегда готов в критический момент вступить в игру.

– Но зачем же держать меня в неведении?

– Ради нашего же блага. Знай вы о моем убежище, вы невольно могли неосторожным словом или движением выдать меня преступникам. Разузнав о чем-нибудь существенном, вы по присущей вам доброте захотите немедленно рассказать мне об этом. Но один только неверный шаг – и преступники забеспокоятся, словно потревоженное осиное гнездо. Вот поэтому, не желая подвергать ненужному риску ни вас, ни расследуемое нами дело, я решил ничего не говорить вам. Я приехал сюда почтовым поездом вместе с Картрайтом – этого сорванца вы уже знаете. Он же приносит мне сюда все необходимое, а мои потребности весьма скромны: всего кусок хлеба и чистый воротничок. Ничего больше мне не нужно. К тому же, у меня появилась лишняя пара внимательных глаз, и пара очень быстрых ног, предметов в моем положении просто бесценных.

– Выходит, что все мои отчеты никому не нужны?! – дрогнувшим от обиды голосом воскликнул я, вспоминая, в каких муках рождались у меня эти творения детективной мысли. Значит, гордость, с которой я упивался, выводя их строки, сомнения и переживания – что, все это насмарку?!

Холмс молча вытащил из кармана аккуратно сложенные листки.

– Вот они, ваши отчеты, все здесь. Каждую строчку их я читал с предельным вниманием. Они помогли мне сделать некоторые любопытные выводы и подготовиться к событиям. Единственная неприятность – это то, что я получал их с задержкой в один день. Примите мои искренние поздравления, Уотсон. Порой я даже завидовал вашей настойчивости и уму – эти качества сквозят в каждой строке ваших отчетов. Вы очень грамотно распутываете весьма сложное дело.

Моя обида на Холмса начала понемногу проходить. Откровенность его слов, теплый, дружеский голос растопили в моей душе лед злобы. Его аргументы звучали очень убедительно, и я даже пожалел, что позволил грубость по отношению к нему. Он прав всегда и во всем, прав и сейчас. Конечно, мне не нужно было знать, что он находится здесь, на болоте.

– Вот так-то лучше, – сказал Холмс, видя, как с моего лица постепенно сходит тень недовольства. – А теперь расскажите мне о результатах своего разговора с миссис Лаурой Лайонз. Нетрудно догадаться, что вы были у нее, раз совершили в поездку в Кумби-Трейси. Мне уже известно, что она – единственный человек во всем городке, способный помочь нам в нашем деле. Честно говоря, если бы вы не направились к ней сегодня, то очень вероятно, что я бы сам сделал это завтра.

Солнце уже село, и на болота опустился мрак. Стало холодно, и мы в поисках тепла перебрались в пещеру. Мы сидели рядом в сумерках древнего жилища, и я подробно рассказывал Холмсу о своей беседе с миссис Лайонз. Шерлок настолько заинтересовался некоторыми деталями разговора, что просил меня снова и снова повторить их.

– Интересно, интересно, – сказал он, когда я закончил свое повествование. – Если до настоящего момента мне и было кое-то неясно, то теперь общая картина вполне сложилась. Связь между всеми событиями, даже самыми сложными и запутанными, проступает очень отчетливо. Вы, конечно, уже догадались, что между дамой и этим натуралистом, Стэплтоном, существуют довольно теплые отношения.

– Я бы не назвал их “довольно теплыми”.

– И, тем не менее, они таковы, в чем я ничуть не сомневаюсь. Они встречаются, переписываются, и между ними давно достигнуто полное согласие. Ну, вот и все, Уотсон. Отныне у нас в руках есть очень мощное оружие, и нам остается подумать об одном – как бы получше воспользоваться им, чтобы вбить клин между Стэплтоном и его сообщницей, то есть женой.

– Какой женой?

– А-а-а…, – протянул Холмс. – Сейчас, Уотсон, в обмен на ваши сведения, я сообщу вам свои. Дело в том, что дама, которую вы все называете мисс Стэплтон, на самом деле – миссис, жена мистера Стэплтона.

– Боже мой! Не может быть! Холмс, неужели это правда!? Скажите, вы не ошибаетесь? Нет? Но, как же тогда он допустил, чтобы сэр Генри влюбился в нее?

– Это обстоятельства никому не принесет вреда, разве что самому сэру Генри. Дело в том, что мисс Стэплтон – это часть игры. Но произошла досадная осечка, сэр Генри всерьёз увлекся этой особой. Вот тут-то все и выясняется. Как вы заметили, Стэплтон всячески оберегает “мисс Стэплтон” от ухаживаний со стороны баронета, и это является дополнительным, но лучшим доказательствам, что она – вовсе не сестра его, а жена.

– Но зачем ему понадобилось идти на подобные ухищрения?

– Потому что, как человек дальновидный, Стэплтон понимал – его жена будет ему гораздо более полезной в качестве свободной, незамужней женщины.

Все мои смутные подозрения и невысказанные сомнения, таинственные взгляды и подозрительные вопросы стали складываться воедино и принимать форму. Вскоре перед моими глазами возник знакомый образ натуралиста. И тогда в его бесстрастном бледном лице, в соломенной шляпе и даже в выцветшем сачке я увидел нечто зловещее. Издали силуэт Стэплтона напоминал мне фигуру застывшей змеи, готовой для нанесения последнего смертельного удара. Я невольно отшатнулся, словно и в самом деле увидел холодную, безжалостную улыбку злобной рептилии.

– Так значит, вот кто наш враг… Выходит, он следил за нами в Лондоне.

– Как видите, я разгадал загадку.

– Тогда предупреждение… его, должно быть, написала она.

– Совершенно верно.

Из окутавшего меня мрака начали проступать черты чудовищного преступления, некоторые детали которого были явственно видны, другие же дорисовывало мое воображение.

– И вы действительно уверены в этом, Холмс? Откуда вам известно, что эта женщина – его жена?

– При первой вашей встрече в разговоре с вами он забылся и рассказал о случае, который на самом деле имел место в его жизни. Я думаю, он сильно бы пожалел о своей оплошности, если б мог предугадать, к каким последствиям она приведет. Он, и вправду, был директором одной из школ на севере Англии, и найти его следы не составило для меня большого труда. Я просто обратился в агентство, в котором регистрируются все люди, когда-либо работавшие в школах. В результате проведенного расследования, впрочем, очень незначительного, выяснилось, что с одним из директоров, внезапно исчезнувшем вместе со своей женой, связаны некие зловещие обстоятельства. Описание его внешности полностью совпадает с наружностью Стэплтона, правда, имя другое. А когда я установил, что исчезнувший директор увлекался энтомологией, у меня отпали последние сомнения.

Тьма понемногу рассеивалась, но все равно многое оставалось скрытым мрачными тенями.

– Но если эта женщина – его жена, то кто же тогда Лаура Лайонз? – спросил я.

– А ответ на это вопрос дали вы в одном из своих отчетов. Ваш разговор с ней многое прояснил. Я не знал о бракоразводном процессе между ней и её мужем, а сейчас могу сказать одно: раз Стэплтон в её глаза мужчина неженатый, и раз между ними существуют дружеские отношения, то вывод только один. Лаура Лайонз считает, что Стэплтон собирается жениться на ней.

– Но ведь он же не может этого сделать.

– Именно в этом и состоит наше оружие. Наша прямая обязанность – навестить завтра Лауру Лайонз. Да, кстати, Уотсон, вам не кажется, что ваше отсутствие несколько затянулось? Ваше место – в Баскервиль-холле. Нет, нет, доктор, вы напрасно пренебрегаете своими обязанностями

На западе растаяли последние красные полосы заката, и на болота опустилась ночь. На фиолетовом небе зажглось несколько звездочек.

– Только один последний вопрос, Холмс, – сказал я, вставая. – Мы давно знаем друг друга, и какие между нами могут быть секреты. Скажите честно, что должно произойти, чего добивается преступник?

– Смерти сэра Генри, Уотсон, – ответил Шерлок своим обычным тихим, спокойным голосом. – Стэплтон – хладнокровный и расчетливый убийца, который ни перед чем не остановится. И больше пока ни о чем меня больше не спрашивайте. Раскидывая свои сети для сэра Генри, Стэплтон и не заметил, как сам оказался в западне. Сейчас один я решаю, что с ним делать – пощадить или нет. Для нас же с вами самое главное – не терять бдительности и не дать ему возможности первым нанести удар. День, ну, самое большее – два, и дело будет закончено. Но в течение всего этого времени мы не должны спускать глаз с сэра Генри. Берегите его, как мать бережет родное дитя. Хотя сегодняшняя ваша поездка полностью оправдала себя, я бы предпочел, чтобы вы все-таки оставались рядом с… Что такое?!

Дикий крик, от которого кровь стынет в жилах, крик боли и отчаянья, на секунду прорезал ночную тишину болота, и затем снова все стихло.

– Боже милостивый! – выдохнул я. – Что это? Что это было?

Прежде, чем я успел договорить, Шерлок выскочил из пещеры. Его атлетическая фигура застыла у входа. Опустив плечи, напрягшись, Холмс напряженно всматривался в темноту.

– Тише! Тише! – прошептал он. – Молчите.

Крик был громким из-за окружающей нас тишины, но исходил он издалека, с темной равнины болота. Страшный, режущий уши вопль был уже совсем рядом, он приближался. Все ближе и ближе, пронзительный, умаляющий.

– Вы можете определить, где он? – шепотом спросил Шерлок. По едва заметной дрожи в его голосе я понял, что и Холмс, человек со стальными нервами, до глубины души потрясен криками. – Откуда они доносятся?

– Думаю, вон оттуда, – я ткнул пальцем в темноту.

– Нет. Вот откуда.

И вновь крик, в котором слышались ужас и мука, разнесся в безмолвии ночи. На этот раз еще громче и еще ближе. В ту же секунду мы услышали, как к крику примешивается и другой звук – рычание животного. Оно напоминало отдаленный рокот моря, становилось то выше, то ниже, то мягче, то резче, но не было в нем и намека на идиллический шелест волн. Напротив, при всей его мелодичности и изменениях одно оставалось постоянным – таящаяся в нем смертельная угроза.

– Это собака! – крикнул Шерлок Холмс. – Пойдемте скорее, Уотсон. Боже, только бы мы не опоздали!

Мы бросились бежать, Шерлок Холмс – впереди, я – следом за ним. В то же мгновение впереди нас, между разбитыми валунами, послышался истошный вопль, а затем глухое ворчанье. Мы остановились как вкопанные и прислушались. Нас окружала ничем не нарушаемая тяжелая, давящая тишина безветренной ночи.

Шерлок Холмс, в отчаянии обхватив руками голову, топнул ногой и простонал:

– Какой я осёл, Уотсон. Ему удалось перехитрить нас. Мы опоздали.

– Да нет же, нет.

– Дурак! Ведь он же был у меня в руках. Вот видите, Уотсон, что происходит, когда люди начинают пренебрегать своими обязанностями?! Ну, что ж… Если худшее уже случилось, нам остается только отомстить ему.

Не разбирая дороги, мы пошли вперед, в темноту. Мы натыкались на валуны, продирались сквозь густорастущий кустарник. Задыхаясь, мы взбирались на холмы, но, никуда не сворачивая, шли только вперед, к тому месту, откуда доносились страшные звуки смерти. При каждом подъеме Шерлок напряженно смотрел по сторонам, но не видел ничего, кроме тьмы, густой тенью окутавшей болото. Ни слабого шороха, ни единого движения вокруг.

– Вы что-нибудь видите? – вдруг спросил меня Холмс.

– Ничего, – ответил я.

– Стоп. Что это?

До наших ушей долетел едва слышный стон. Он доносился откуда-то слева, с того места, где скалистая гряда заканчивалась утесом, нависавшим над усеянным камнями склоном. На его зубчатом краю лежало что-то темное, по внешнему виду напоминающее большой крест. Мы бросились туда. По мере нашего приближения предмет приобретал все более ясные очертания. Это было тело человека. Создавалось впечатление, что он собирался сделать очень странный кувырок через голову, уперся ею в землю, отвел назад плечи, тыльной стороной ладоней вниз раскинул по обеим сторонам руки, вывернул внутрь ступни, но в этот момент сломал себе позвоночник. Поза человека была столь неестественной и смешной, что мы не сразу догадались, что он мертв и что стон, который мы слышали, означал его прощание с душой. Мы стояли у распластанного на земле человека, ожидая уловить хоть какие-нибудь звуки, но напрасно. Холмс дотронулся до руки лежащего и, вскрикнув, в страхе отпрянул. Огонек зажженной Холмсом спички осветил его окровавленные пальцы и лужу, медленно расплывавшуюся у шеи лежащего. На черепе его зияли страшные рваные раны. Отблеск пламени упал на тело, и мы с ужасом узнали его – перед нами был сэр Генри Баскервиль. Сердце у меня замерло.

Мы опознали его тело по твидовому костюму, в котором он приехал сюда. Впервые мы увидели его на сэре Генри еще в Лондоне – в нем же он впервые появился у нас на Бейкер-стрит. Лица его мы не успели рассмотреть, так как спичка, вспыхнув в последний раз, с шипением погасла. С нею погасла и наша надежда.

– Негодяй! Какой негодяй! – воскликнул я, сжав кулаки. – Холмс, дорогой, никогда я не прощу себе этой оплошности! Ну, зачем я пошел сюда! Зачем оставил сэра Генри одного!

– Винить нужно только меня, Уотсон. В погоне за недостающими мелочами, желая собрать воедино все факты, в то время как мне вполне хватало и имеющихся, я проглядел опасность, нависшую над моим клиентом. Такого удара по профессиональному самолюбию Уотсон, я за все время моей карьеры ни разу не получал. Но как я мог, – Холмс сделал ударение на последнем слове, – как мог я не допустить, что он не последует моим инструкциям и все-таки пойдет на болото один?!

– Так значит, мы слышали его крики. Господи, Боже мой, как он кричал! И мы ничем не могли помочь ему. Где это собака?! Где эта мерзость, что убила его?! Прячется, наверное, где-нибудь за валунами, гадина. А где этот чертов Стэплтон?! Нет, он мне ответит за убийство! Он умрет.

– Непременно. Об этом я лично позабочусь. Итак, и дядя, и племянник – оба убиты. Один умер от страха, едва увидев животное, которое он считал порождением сверхъестественных сил, другой попытался спастись от него бегством, но был им настигнут. Теперь нам следует доказать, что между известным нам человеком и этим животным есть какая-то связь. Пока оно существует только в сплетнях, которые нам доводилось выслушивать, фактического подтверждения его существования нет. Был еще вой, но это не доказательство. Поэтому даже в теперешнем случае у преступника формально есть шанс отвертеться. Он скажет, что смерть сэра Генри могла наступить и в результате несчастного случая – бежал, поскользнулся, упал и сломал себе шею. Вполне правдоподобно, и в такую темень очень даже возможно. Он, конечно, хитер, но, клянусь небом, я скручу его. Не пройдет и суток, как он окажется у меня в руках.

С тяжелым сердцем, жалкие, потрясенные непоправимой бедой и невосполнимой потерей мы стояли у изуродованного тела, я – с правой стороны, Шерлок Холмс – с левой. Сэр Генри погиб, и все наши труды и наши надежды разом пошли прахом. Взошла луна, мы сошли с утеса и направились на вершину близлежащего холма, чтобы осмотреть расстилающееся под нами мрачное болото, угрюмое, черное, с пятнами воды, залитыми серебристым лунным светом. Вдали, в нескольких милях от нас, возле Гримпенской топи, там, где одиноко стоял дом Стэплтонов, горел слабенький желтый огонек. Чертыхнувшись, я погрозил в его сторону кулаком.

– Почему бы нам немедленно не схватить его?

– Потому что расследование еще не закончено. Стэплтон – тертый калач, его на испуг не возьмешь. Так что не эмоции нам нужны, а доказательства. И – крайняя осторожность. Один неверный шаг, и мерзавец выскользнет от нас.

– И что же нам в таком случае делать?

– Не волнуйтесь, на завтра дел у нас хватит. А сегодня нам остается только одно – отдать последнюю дань нашему доброму другу.

По крутому склону холма мы направились вниз, к телу, черневшему бесформенной темной массой среди сверкающих лунным серебром камней. При виде неестественно вывернутых рук и ног меня охватила страх и жалость к сэру Генри. На глаза у меня стали наворачиваться слезы и я едва не заплакал.

– Нужно сходить за помощью, Холмс, – предложил я. – Вдвоем нам не донести его до Баскервиль-холла.

Внезапно Холмс, вскрикнув, нагнулся и вцепился в плечо лежащего человека. Затем он резко повернул тело, после чего, выпрямившись, начал приплясывать вокруг, поводя плечами, и вращая ладонями. Я с ужасом смотрел на своего обезумевшего от горя друга. Неужели происшедшая трагедия так сильно подействовала на него, что он тронулся рассудком? Боже мой, и что только не делает с человеком внезапно свалившаяся на него беда!

– Холмс! Что с вами? Вы с ума сошли! – прошептал я.

– Борода! Борода! У него борода!

– Какая борода?

– Это – не сэр Генри! Это – мой сосед, беглый каторжник!

Суетясь и толкая друг друга, мы перевернули тело на спину и сразу же увидели косматую бороду, узенький лобик, изборожденный морщинами и маленькие звериные глазки. В сиянии луны сальная кожа беглеца блестела мертвенным холодным светом. Да, это был он, скрывающийся от правосудия преступник. Именно это лицо я увидел в пламени свечи, лицо Селдона, беглого уголовника.

И в ту же секунду мне все сделалось предельно ясным. Я сразу же вспомнил, как баронет говорил мне о том, что отдал часть своего гардероба Берримору. А то, конечно же, отнес кое-что своему шурину. Ботинки, кепи, костюм – все, что было на нем, когда-то принадлежало сэру Генри. Да, преступник принял страшную смерть, мучительную, но он заслужил ее по всем законам. Сердце у меня учащенно билось от радости, когда обо всем этом я говорил Холмсу.

– Теперь дело окончательно прояснилось, – ответил Холмс. – Одежда и стала причиной гибели. Собака знает запах сэра Генри. Скорее всего, по тому ботинку, что пропал у баронета в гостинице. Учуяв его здесь, она бросилась за Селдоном и настигла его. Но только мне непонятно, как тот в кромешной темноте увидел, что за ним гонится собака?

– Он сначала услышал её, – сказал я.

– Такого отчаянного парня, как Селдон, собакой не напугаешь, тем более до смерти. Не будет он из-за какого-то пса рисковать. А ведь он звал на помощь, орал во всю глотку, не боясь, что его услышат. Судя по всему, он убегал от собаки довольно долго. Значит, знал, видел, кто за ним гонится. Откуда?

– Для меня остается загадкой другое. Почему эта тварь, если наши предположения, конечно, правильны…

– Я никогда и ничего не предполагаю, – поправил меня Холмс.

– Ну, тогда, почему эта скотина вышла на болото сегодня? Навряд ли она гуляет по болоту весь день-деньской. Нет, едва ли. Стэплтон выпускает её только в том случае, когда знает, что сэр Генри находится на болоте.

– На эти вопросы мы получим ответ и очень скоро. А вот моя задачка будет посложнее. Ну, ладно. Давайте решим, что нам делать с телом этого бедолаги. Оставлять его здесь нельзя – лисы и воронье все обглодают.

Я предложил Холмсу отнести тело в одну из пещер, после чего сообщить о страшной находке в полицию.

– Хорошо. Нам все равно его далеко не унести. А ну-ка, ну-ка… Уотсон, взгляните-ка сюда. Что это там? Сдается мне, к нам идет наш знакомец. Наверняка, посмотреть на дело своих грязных рук. Уотсон, ни словом, ни движением вы не должны выдать, что мы подозреваем его. Поняли? Иначе все мои планы пойдут насмарку.

Теперь и я увидел, что в нашем направлении двигается какой-то человек. Он шел, не торопясь, покуривая сигару, огонек которой то угасал, то разгорался. Прошло несколько минут, и я узнал его. Это был наш тощий натуралист. Увидев нас, он остановился, а затем подошел поближе.

– Доктор Уотсон? – удивленно спросил он. – Что вы тут делаете? Признаться, никак не ожидал увидеть вас здесь, на болоте, да еще в такой час. А это что такое? – воскликнул он. – Нет! Только не говорите мне, что это – наш дорогой сэр Генри! Не говорите! Он метнулся к лежащему, нагнувшись, заглянул ему в лицо и вскрикнул от удивления. Сигара выпала из пальцев Стэплтона.

– К-к-кто эт-т-то? – пролепетал он.

– Сэлдон, тот самый преступник, что убежал из тюрьмы в Принстауне, – сухо ответил я.

Стэплтон повернул ко мне бледное взволнованное лицо. На мгновения мелькнула на нем гримаса разочарования и удивления, но тот же исчезла. Да, Стэплтон умел владеть собой. Он перевел взгляд с меня на Холмса, затем снова посмотрел на меня.

– Какой ужас, – прошептал он. – Бедняга… Как он умер?

– Похоже, что оступился в темноте и сломал себе шею. Мы с моим другом прогуливались по болоту и услышали его крик.

– Я тоже его слышал, потому и пришел сюда. Не знаю, но мне почему-то сразу вспомнился сэр Генри.

– А почему именно он? – не удержался я от вопроса.

– Он должен был зайдет к нам, но не появился. Я разволновался, начал беспокоиться за него. И тут вдруг эти крики. Кстати, – он снова перевел взгляд на Холмса, – а вы не слышали еще что-нибудь кроме криков?

– Нет, – ответил Холмс. – А вы?

– Тоже ничего.

– Тогда зачем же спрашиваете?

– Ах, – он махнул рукой. – Наслушаешься тут всяких разных историй, про все начнешь спрашивать. Местные жители поговаривают, что ночами по болоту бродит призрак. Какая-то собака. Есть тут некоторые, кто утверждает, будто бы даже слышали её вой. Вот я и поинтересовался, может быть, и вам довелось услышать его сегодня.

– Да нет, – ответил Холмс. – Ничего, за исключением воплей этого бедняги, мы не слышали.

– И что вы думаете о его гибели?

– Он, несомненно, оступился. Непонятно почему, но он бежал по болоту, упал и сломал себе шею.

– Наиболее вероятное объяснение, – согласился Стэплтон, издав вздох облегчения. Очень тихий, но я все равно его услышал. – Тут такая темень. Да, нелепая случайность, не так ли, мистер Шерлок Холмс?

Мой друг кивнул, выражая полное согласие с его выводами.

– А вы неплохо узнаете людей, – произнес он.

– В том нет ничего удивительного. Раз доктор Уотсон у нас, значит, и вы должны здесь появиться. Очень вовремя, подоспели к самой трагедии.

– Да, не опоздал. Только завтра мне придется возвращаться в Лондон. А мой друг останется тут, будет давать показания. Ах, как неприятно. С невеселым настроением я уезжаю отсюда.

– Вы покидаете нас?

– Да, таковы обстоятельства.

– А я-то думал, что с вашим визитом рассеется мгла, которая окружает многие здешние события.

Холмс пожал плечами.

– При всем желании в данном случае невозможно надеяться на успех. Нужно опираться не на легенды и слухи, а на факты, а их-то здесь и недостаточно. Так что подождем.

Шерлок Холмс говорил с такой искренностью и убедительностью, что даже я поверил в его слова. Но не Стэплтон. Тот продолжал всматриваться в лицо моего друга, затем повернулся ко мне.

– Я бы, конечно, предложил отнести этого беднягу ко мне, но, боюсь, моя сестра перепугается и не сможет уснуть. Может быть, прикроем ему лицо и оставим здесь?

Мы так и сделали, после чего, отказавшись от предложения гостеприимного Стэплтона посетить его жилище, мы направились в Баскервиль-холл. Натуралист же пошел к себе. Пройдя немного, мы, не сговариваясь, оглянулись и посмотрели вслед удаляющейся сутулой фигурке, уныло бредущей по бескрайней шири болота. Чуть позади нее, ближе к нам, на отливающем лунным серебром холме темнело пятно, останки человека, принявшего мучительную смерть.

– Ну что ж, наконец-то мы сошлись с ним лицом к лицу, – произнес Холмс, вышагивая по болоту. – И нужно сказать, что нервы у него железные. Представляете, какой шок он пережил, когда увидел, что жертвой его преступления стал не сэр Генри, а другой человек? И ведь ничем не выдал себя. Помните, Уотсон, как еще в Лондоне, я говорил вам: “Мы столкнулись с достойным противником”. Так вот, я и сейчас готов вам это повторить.

– Жаль, что он увидел нас.

– Да, я и сам так думаю. Но здесь уж ничего не поделаешь. Скрыться мы не могли.

– Как вы думаете, теперь, зная, что вы здесь, он переменит свои планы?

– Ни в коем случае. А эффект может быть разный – он или будет действовать с еще большей осторожностью, или поторопится и с отчаяния наделает глупостей. Подобно многим неглупым преступникам, он уверовал в свое превосходство над остальными, в том числе и над нами. Он убежден, что перехитрил нас.

– А почему бы нам не арестовать его не медля?

– Мой дорогой Уотсон. Мне кажется, вы рождены, чтоб постоянно что-нибудь делать. Но не поддавайтесь вы инстинктам. Представьте себе следующее. Хорошо, мы идем к Стэплтону и арестовываем его. Ну, а дальше? Что мы ему предъявим? Ровным счетом ничего. Он ведь хитер, как черт, и прекрасно понимает, что у нас против него ничего нет. Кого он убивал? Никого. Убивала собака. А где она? Нет. Теперь вам ясно, что мы обязаны вытащить на свет Божий именно животное, только оно поможет нам развязать таинственный узел событий в Баскервиль-холле. Собака должна затянуть петлю на шее своего хозяина, мы с вами этого сделать не сможем.

– Да, конечно, нам ведь нужно не только схватить Стэплтона, но и уберечь сэра Генри от надвигающейся беды. Вот теперь я все понял.

– Верно. И никаких доказательств виновности Стэплтона у нас нет. Да как только мы приведем его в суд, прочитаем старинный манускрипт, и начнем выкладывать свои догадки, присяжные осмеют нас.

– Но сэр Чарльз-то умер.

– Да, его нашли мертвым. На теле – ни единого следа насилия. Это мы знаем, что он умер от страха, и кто его так напугал, но в полицейских документах написано, что смерть его наступила в результате сердечного удара, вызвать который могла и болезнь сердца, которой он, кстати, страдал. Ну и где тут собака? Где следы клыков? Где отпечатки лап? Да, мы знаем, что собаки не кусают мертвецов, нам известно, что сэр Чарльз умер, едва увидел собаку, но как мы все это докажем, Уотсон? Да никак, нечем у нас доказывать.

– Ну а события сегодняшней ночи?

– Не дали нам совершенно ничего. Нет никакой связи между гибелью человека и собакой. Да, мы слышали ее вой. Ну, так что? Но где доказательства, что она бежала за этим несчастным? У нас нет ни одного аргумента – ни состава преступления, ни мотивов. Нет, мой дорогой друг, как это ни печально, но нам следует примириться с мыслью, что на сегодняшний момент у нас в руках нет никаких доказательств, и что нам следует добыть их во что бы то ни стало. Пойти на риск, если хотите, но, добыть.

– И что вы хотите предпринять в этой связи?

– Я очень надеюсь на миссис Лауру Лайонз. Думаю, что после того, как мы все ей объясним, она сможет помочь нам. Есть у меня и другой план, на тот случай, если она откажется сотрудничать с нами. Но это уже крайний вариант, вначале нужно попробовать убедить ее встать на нашу сторону. В любом случае, завтра мы возьмем преступника с поличным.

Я попытался вытянуть из Холмса детали его плана, но он ни слова не сказал мне о нем. Несколько минут мы молча шли, думая каждый о своём, пока не очутились возле ворот Баскервиль-холла.

– Вы зайдете?

– Да. Не вижу больше причин скрываться. Но только одна просьба, Уотсон. Мы, конечно, расскажем ему о смерти Селдона, но ни слова о её причине. Пусть он думает, что Селдон погиб по неосторожности. Завтра баронету предстоит серьезное испытание и нужно, чтобы нервы у него были в порядке. Вы говорите, что завтра ему предстоит обед у Стэплтонов?

– Не только ему, но и мне тоже.

– Нет, Уотсон. Вам придется извиниться и на обед не пойти. Сэр Генри отправится один. Да, кстати, как вы считаете, на ужин мы, наверное, еще не опоздали?

Глава 13

Петля захлестывается

Сэр Генри больше обрадовался, чем удивился появлению Шерлока Холмса. Он и не надеялся увидеть моего друга так скоро, полагая, что разные обстоятельства надолго задержат его в Лондоне. Удивило баронета отсутствию при Шерлоке багажа и его уклончивые ответы по этому поводу. Но вскоре я снабдил Шерлока всем необходимым, и через некоторое время мы появились с ним за поздним ужином, во время которого рассказали сэру Генри и супругам Берримор о нашем ночном приключении и о смерти Селдона. Баронета и дворецкого новость не только не ошарашила, но, напротив, вызвала вздох облегчения, миссис же Берримор тихо заплакала, прикрыв лицо передником. Для всего мира ее брат был диким зверем, не человеком, а злобным существом, привыкшим удовлетворять свои прихоти любой ценой, воровством или силой, для неё же он навсегда остался маленьким проказником, которого она убаюкивала на руках, частью ее жизни. Да, если найдется человек, по смерти которого не всплакнет ни одна женщина, то это уже сущий дьявол.

– После того, как Уотсон ушел, я так никуда и не выходил из дома, – сообщил сэр Генри. – Надеюсь, вы зачтете мне мое послушание, джентльмены. Если бы не данное вам обещание, я бы не изнывал здесь с тоски, а провел вечер куда как веселее. Стэплтоны звали меня к себе, присылали слугу с запиской, но, как видите, я остался дома.

– Да… В том, что вечерок у вас был бы очень веселый, я нисколько не сомневаюсь, – сухо проговорил Холмс. – Да, кстати, угадайте, какие чувства охватили нас, когда мы увидели на болоте мертвого человека в вашем костюме?

– Как это в моем костюме? – изумился баронет.

– На бедняге был ваш костюм, ваше кепи и ботинки. Боюсь, у вашего слуги, того, который снабдил этими вещами Селдона, будут неприятности с полицией.

– Не думаю. Насколько я помню, на той одежде нет моих меток.

– Тогда ему повезло. Собственно говоря, нам всем повезло, поскольку все мы здесь оказываемся ни при чем. Будь я эдаким служакой-детективом на государственной службе, я бы немедленно, как того требует долг, арестовал весь дом, включая себя и Уотсона. Мы все здесь соучастники преступления.

– Хорошо, – согласился сэр Генри. – Но как насчет истинного преступления. Вам удалось его распутать? Мы с Уотсоном ничего не знаем, никаких новых данных не имеем. Как было все неясно в самом начале, так и осталось. Путаница какая-то, ничего не разберешь. Проясните нам хоть что-нибудь.

– Я сделаю это и очень скоро. Дело, поистине, весьма запутанное, но местами уже видны просветы. Пройдет немного времени, и остальные детали также станут ясны, – пообещал Холмс.

– Уотсон вам, безусловно, уже говорил о том, что мы слышали на болоте вой. Выла собака, я могу в этом поклясться. Выходит, что вся эта легенда небезосновательна. В Америке мне приходилось иметь дело с собаками, так вот, по голосу мне кажется, я определил породу. Это – жуткая псина невероятных размеров. Если вы ее поймаете и посадите на цепь, я поверю в то, что вы – великий детектив.

– Я посажу её на цепь только в одном случае – если вы мне в этом поможете, сэр Генри.

– Говорите, я сделаю все, о чем вы попросите.

– Прекрасно. Тогда слушайте – вы беспрекословно выполните то, о чем я вас попрошу. И обещайте не задавать никаких вопросов.

– Ради Бога, если вы об этом просите.

– Если вы будете в точности следовать моим инструкциям, понимаете? – беспрекословно! – то наша маленькая тайна вскоре разрешится. Я не сомневаюсь…

Внезапно Холмс замолчал и посмотрел куда-то вверх мимо меня. Лампа осветила его застывшее, напряженное лицо и пристальный взгляд. Сейчас Шерлок поразительно напоминал мне классическую статую, символ тревоги и настороженности.

– Что такое? – разом воскликнули мы с сэром Генри.

Шерлок молча и, как мне показалось, пытаясь подавить охватившее внезапно его волнение, опустил голову. Черты лица Холмса все еще были напряжены, зато глаза радостно блестели.

– Простите мне восхищение дилетанта, – заговорил он, показывая на портрет, висящий на стене напротив. – Уотсон утверждает, что я ничего не смыслю в искусстве, но, полагаю, это он говорит из зависти. Просто вкусы наши во многом не совпадают, мы по-разному смотрим на картины. Какая замечательная серия портретов.

– Рад, что они вам понравились, – ответил сэр Генри, удивленно разглядывая моего друга. – Но, по правде сказать, я тоже не большой знаток живописи, мне больше по душе лошади или бычки. Вот тут я могу кое-что сказать. Значит, вы находите время и для искусства? Любопытно, любопытно….

– Да, и я могу с одного взгляда определить кисть художника и ценность той или иной картины. Например, портрет вон той дамы, в голубом платье – это работа Кнеллера. Полного джентльмена в парике рисовал, вероятнее всего, Рейнолдс. Полагаю, это все семейные портреты?

– Да.

– И вы всех знаете?

– Берримор натаскивал меня, и думаю, кое-что из его уроков усвоил.

– Тогда скажите, кто это вон тот джентльмен, с подзорной трубой?

– Это – адмирал Баскервиль, правая рука Роднея, герой Вест-Индской кампании. Рядом с ним портрет мужчины со свитком в руках. Это – сэр Уильям Баскервиль, председатель Палаты Общин при Питте, тогдашнем премьер-министре.

– А вон тот кавалер, напротив меня? Кто это?

– А, да. Вам следует о нем узнать. Это и есть источник всех моих несчастий, тот самый нечестивец Гуго Баскервиль, который и отвязал собаку Баскервилей. Из-за него все и началось. Этого предка нескоро забудешь.

Я с интересом разглядывал портрет.

– Конечно, выглядит он свирепо, но я бы затруднился сказать, что это отпетый негодяй. Глаза у него довольно умные. По сравнению с гнусным злодеем, которого я себе представлял, этот – просто милашка.

– Сомнений в подлинности портрета не может быть. Имя художника и дата, тысяч шестьсот сорок седьмой год, стоят на холсте.

Холмс не заговаривал больше о портрете. Картина определенно ему понравилось, он то и дело поднимал глаза и рассматривал портрет. Уже наступила ночь, когда сэр Генри отправился в свою комнату, а мы с Шерлоком все продолжали сидеть в курительной. Как только дверь за баронетом закрылась дверь, я сразу же спросил друга, чем вызван столь повышенный интерес к портрету зловредного Гуго Баскервиля. Шерлок взял со стола свечу и повел в банкетный зал. Там он осветил нижнюю часть портрета и спросил меня:

– Вы ничего не замечаете?

Я смотрел на лицо, слегка затемненное широкополой шляпой с пером, на забавные кудри, белый кружевной воротник, на волевое лицо с тонкими аристократическими губами, властными складками у рта и строгим взглядом. Это было лицо человека упорного и, наверняка, вспыльчивого, но никак не распутника и хладнокровного убийцы.

– Ну что? Кого он вам напоминает?

– Челюсть вроде бы такая же, как у сэра Генри.

– В этом сходства как раз очень мало, – ответил Шерлок Холмс и, подставив к картине стул, взгромоздился на него. Держа в левой рукой свечу и освещая ею портрет, Шерлок Холмс правой закрыл шляпу и кудри.

– Боже мой! – воскликнул я, увидев перед собой лицо Стэплтона.

– Ага, вот видите? Я-то сразу это заметил, мой глаз куда тренированнее вашего. Нужно смотреть на лица, а не на волосы и детали одежды. Детектив должен быть способен узнать преступника в любом обличье, хоть в гриме.

– Поразительно. Такое впечатление, что портрет рисовали со Стэплтона.

– Да, интересное отступление. И внешнее и духовное сходство просто впечатляющее. Как видите, чтобы поверить в переселение душ, абсолютно необязательно читать соответствующие книги, нужно просто почаще глядеть на семейные портреты. Стэплтон – потомок Баскервилей, это совершенно очевидно.

– С определенными видами на наследство, – добавил я.

– Ну, разумеется. Вот так, Уотсон. С помощью портрета мы раскрыли загадку мотивов преступлений. А теперь он у нас в руках и, клянусь вам, что завтра к вечеру, когда мы накроем его, он будет столь же беспомощен, как любая из его бабочек. А потом булавка, бумажка, ярлычок – и Стэплтон пополняет собой мою коллекцию на Бейкер-стрит, – Шерлок разразился смехом, в котором звучало грозное веселье. А поскольку это случалось не часто и, как правило, очень неожиданно, я в такие минуты всегда вздрагивал и ощущал некоторую тревогу. Нервозности добавляло и еще одно обстоятельство – сознание того, что кое-кому от этого смеха не поздоровится.

Проснулся я очень рано, но Холмс встал гораздо раньше меня. Я еще только одевался, когда он зашел ко мне в комнату.

– Вставайте, вставайте, Уотсон. Сегодня у нас с вами выдастся хлопотливый денек, – заметил он, радостно потирая руки и предвкушая финал. – Все готово, скоро начнется погоня, – сообщил он. – К вечеру мы все уже увидим, как затрепещет в сетях наша большая худощавая дичь. Если, конечно, не ускользнет через ячейки.

– Вы уже были на болоте?

– Я был на почте, отослал сообщение в полицию о смерти Селдона. Думаю, докучать нам никто не будет. Потом я связался с моим верным Картрайтом, который, как собака на могиле погибшего хозяина, сидел у входа в мою пещеру. Мне пришлось сообщить ему, что я жив, иначе бы он места себе не находил от горя.

– А что еще вы успели сделать?

– Повидался с сэром Генри. А, вот и он сам.

– Доброе утро, Холмс, – произнес баронет и улыбнулся. – Вы выглядите как генерал, инструктирующий свой штаб накануне решительных боевых действий.

– Вы как всегда правы в своих сравнениях, сэр. Кстати, Уотсон как раз спросил меня, чем бы ему заняться.

– Тогда и мне заодно скажите. Я тоже это хотел бы знать.

– Вы уже в курсе своих обязанностей. Если я не ошибаюсь, сегодня вы обедаете у Стэплтонов?

– А вы разве не пойдете? Я так надеялся, что вы составите мне компанию. Стэплтоны – очень радушные люди, они будут счастливы видеть вас.

– Боюсь, сэр Генри, мы с доктором Уотсоном вынуждены вас покинуть. Мы отправляемся в Лондон.

– В Лондон?

– Да. Есть некоторые обстоятельства, которые говорят за то, что там наше присутствие сейчас гораздо нужнее.

Лицо сэра Генри вытянулось от удивления.

– Я… как-то надеялся, что вы не оставите меня. И болото, и… поместье – места подозрительные, особенно когда ты один.

– Мой дорогой друг! – воскликнул Холмс. – Доверьтесь мне полностью и безбоязненно делайте все, что я вам говорю. И, прежде всего, передайте мистеру и мисс Стэплтонам, что мы охотно воспользуемся их гостеприимством, но в другой раз. Сегодня мы слишком заняты, неотложные дела зовут нас в Лондон. Но мы весьма скоро вернемся в Девоншир. Пожалуйста, передайте им наши извинения. Не забудете?

– Разумеется, нет, но…

– Мы не имеем права поступить иначе, – заверил сэра Генри Холмс. – В Лондоне нас ждет весьма срочное дело.

Лицо баронета нахмурилось. Он наверняка подумал, что мы бежим, оставляя его на произвол судьбы.

– И когда вы отъезжаете? – холодно спросил он.

– Немедленно после завтрака. Поначалу мы поедем в Кумби-Трейси. А в качестве доказательства, что мы еще вернемся сюда, Уотсон не станет забирать отсюда свои вещи. Уотсон, отошлите Стэплтонам записку. Напишите, что вы очень сожалеете, но не можете принять их приглашение и не будете сегодня у них на обеде.

– У меня бы тоже нашлись кое-какие дела в Лондоне. Не очень хочется оставаться здесь одному.

– Вы просто обязаны это сделать, сэр Генри. Ваше место – здесь. Ведь вы же дали мне слово, что во всем будете меня слушаться.

– Хорошо, хорошо, я останусь.

– И запомните еще вот что. В Меррипит-хауз вы отправитесь в коляске, но отошлете её оттуда в Баскервиль-холл, а Стэплтонам скажете, что обратно пойдете пешком.

– Пешком? Через все болото?

– Вот именно.

– Но разве не вы сами всегда предостерегали меня против подобных прогулок?

– Раньше – да, а сейчас вы можете смело отправляться домой пешком. Если бы я не знал вас как человека хладнокровного и смелого, я бы никогда вам такого не посоветовал. Но я за вас спокоен. Идите и ни о чем не тревожьтесь. Обязательно идите. Это очень существенно.

– Ну, хорошо, пойду.

– А если вам дорога ваша жизнь, то идите только по тропе, которая связывает Меррипит-хауз с Гримпенской дорогой. Ни в коем случае не сворачивайте на другую тропинку. Да, впрочем, это и самый близкий путь от дома Стэплтонов до Баскервиль-холла.

– Хорошо, я сделаю именно так, как вы говорите.

– Великолепно. А я в свою очередь постараюсь уехать сразу же после завтрака, чтобы к полудню оказаться в Лондоне.

Признаться, хотя я и припоминал, что Холмс в предыдущий вечер говорил об отъезде на следующий день, но все равно меня эта программа ошарашила. Правда, как я заметил, Холмс ничего не говорил о моем отъезде. Зачем я ему вдруг понадобился в этой срочной поездке? Как мы можем оставлять сэра Генри одного? Холмс сам говорил, что главное во всем этом деле – постоянное присутствие кого-нибудь из нас рядом с баронетом. Но, тем не менее, приказ – есть приказ. Я молча повиновался и мы, попрощавшись с нашим задумчивым, встревожившимся другом, отправились в Кумби-Трейси, куда прибыли по прошествии двух часов. Отправив назад коляску, мы прошли на платформу, где к нам подбежал какой-то мальчишка.

– Какие будут приказания, сэр? – спросил он.

– Отправляйся в Лондон, Картрайт, и по приезду немедленно отправь от моего имени телеграмму сэру Генри Баскервилю. Попроси его поискать мой блокнот, случайно оброненный в его доме и, как только он найдется, немедленно отправить его почтовой посылкой в Лондон на Бейкер-стрит.

– Слушаюсь, сэр.

– Да, а сейчас сбегай к начальнику станции, спроси, не приходило ли на мое имя телеграмм.

Мальчишка вернулся с телеграммой, которую Холмс тут же, не читая, протянул мне.

– Приезжаю в пять сорок, везу ордер на арест с незаполненной фамилией. Лестрейд, – прочел я.

– Ответ на телеграмму, которую я послал ему утром, – пояснил Холмс. – Из всех детективов Скотланд-Ярда – он самый ловкий, поэтому нам понадобится его помощь. А теперь, Уотсон, я полагаю, что самое лучшее в нашем положении – не теряя ни секунды отправляться к миссис Лауре Лайонз.

Итак, план кампании вступил в действия, если не бои, то легкие стычки, предвестники решительного сражения, начались. Я начал догадываться об истинном замысле Холмса. Сэр Генри по его просьбе постарается убедить Стэплтонов в том, что мы уехали, мы же вернемся в тот самый момент, когда понадобится наше присутствие. Телеграмму, которую отправит из Лондона мальчишка, явится лучшим доказательством нашего отсутствия в Баскервиль-холле, и окончательно усыпит бдительность Стэплтонов. Они успокоятся, тогда, как на самом деле сеть вокруг них начнет затягиваться.

Миссис Лаура Лайонз оказалась у себя. Шерлок Холмс начал разговор первым. Он прямо, в лоб сообщил ей о цели нашего визита, чем огорошил не только миссис Лайонз, но и меня. Я не ожидал от него такой прямоты.

– Я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти сэра Чарльза, – начал Холмс. – Мой друг доктор Уотсон уже был у вас и информировал меня о результатах вашей беседы. Из них я понял, что кое-что вы упустили. Или не захотели сообщать.

– И что же я, по-вашему, не захотела сообщать? – огрызнулась миссис Лайонз.

– Вы признали, что отправляли сэру Чарльзу записку с просьбой встретиться у калитки в десять вечера. Вы знаете также, что в этом месте и в это же самое время он умер. Итак, вы скрыли связь между этими фактами.

– А их и нет.

– Нет, есть и самая прямая. Со временем мы установим ее. Я буду с вами предельно откровенным, миссис Лайонз. Речь идет об убийстве, и у нас есть серьезные основания полагать, что в нем замешаны мистер Стэплтон и его жена.

Миссис Лайонз вскочила с кресла.

– Вы сказали, «его жена»?!

– Да, и я не ошибся. Я обещал быть с вами предельно откровенным, так что не буду ничего скрывать от вас. Женщина, которую он всем выдает за свою сестру, на самом деле его жена.

Миссис Лайонз медленно опустилась в кресло и положила дрожащие от волнения руки на подлокотники, вцепившись в них так, что ногти её побелели.

– Значит, это его жена, – повторила она. – Его жена. Но ведь он был не женат.

Шерлок Холмс пожал плечами.

– Докажите, что вы говорите правду и тогда я…,– воскликнула миссис Лайонз, и глаза ее гневно блеснули. Взгляд ее был красноречивее слов. – Можете вы подтвердить этот факт?

– Я заранее подготовился к такому вопросу, – ответил Холмс, вытягивая из кармана какие-то бумаги. – Вот фотография этой пары, сделанная несколько лет назад в Йорке. На ней есть и надпись: “Супруги Ванделер”, но вы не обращайте на неё внимания. Вам ведь главное – опознать лица, а вы их здесь сразу узнаете. И вот документы, в которых содержатся описание внешности мистера и миссис Ванделер, некогда владельцев частной школы Святого Оливера. Прочтите их, и сразу же все поймете. Читайте, читайте, – Холмс протянул миссис Лайонз бумаги. Она пробежала их глазами и, опустив руку, посмотрела на нас. Вид у неё был убитый, но в глазах я заметил отчаянную решимость и негодование.

– Мистер Холмс, этот человек предложил мне стать его женой в случае, если я закончу бракоразводный процесс со своим мужем. Ничтожество, он солгал мне. Он всегда обманывал меня, в его речах не было и слова правды. Но почему? Зачем? А я-то думала, что он все делает ради моей пользы. Значит, я была всего лишь игрушкой в его руках? Так? Ну, нет, я не стану хранить верность человеку, который никогда не был со мной искренен. Зачем мне выгораживать его? Он совершил какой-то грязный поступок? Так пусть же ответит за содеянное, и по отношению ко мне, и по отношению к другим людям! Прошу вас, задавайте ваши вопросы, и я вам отвечу на все. В одном только я клянусь и прошу вас поверить мне – да, я отправила сэру Чарльзу записку, но у меня и в мыслях не было нанести вред такому доброму человеку. Он так много сделал для меня.

– Верю вам, мадам. Полагаю, что вам трудно вспомнить все события в их последовательности. Поэтому я помогу вам. Говорить буду я, а вы лишь поправляйте меня, если я где-нибудь допущу ошибку. Итак, идею отправить сэру Чарльзу записку предложил вам Стэплтон?

– Он же мне продиктовал и её текст.

– Полагаю, он говорил вам, что сэр Чарльз поможет вам и даст деньги, необходимые на ведение бракоразводного процесса.

– Да, так.

– А после того, как вы отправили записку, он убедил вас не приходить на встречу.

– Он сказал, что этой просьбой я оскорбляю его. “Зачем просить помощи у постороннего? – говорил он. – Я хоть и не богат, но смогу выделить тебе нужную сумму, только не ходи к нему просить денег”.

– Очень упорный мужчина. Потом вы некоторое время не встречали, и не знали, что произошло в Баскервиль-холле пока не увидели газет. Так?

– Совершенно верно.

– А затем к вам пришел Стэплтон и взял с вас обещание молчать.

– Да. И еще он сказал, что сэр Чарльз умер какой-то странной смертью, и что если я расскажу о записке, то сразу же окажусь под подозрением.

– Ну, разумеется. Но вы подозревали его, не правда ли?

Миссис Лайонз, подняв глаза, внимательно посмотрела на Холмса.

– Вы знаете, в любом случае, если бы он был со мной искренен, я никогда бы его не выдала.

– Ну что ж. Должен вам сообщить, что вам повезло. Несколько месяцев вы практически стояли на краю могилы, миссис Лайонз, – Шерлок Холмс говорил медленно, лениво, словно речь шла о чем-то не стоящим внимания. – Вы держали его в руках, ему было это прекрасно известно, и, тем не менее, он пощадил вас. Поздравляю вас, такое нечасто случается. Ну что ж, мне остается пожелать вам всего доброго. Не удивляйтесь, если мы вскоре снова свидимся.

– Дело заканчивается. Все детали встают на свои места, – сообщил мне Холмс, когда мы вышли на улицу и подошли к платформе, куда должен был прибыть экспресс из Лондона. – Туман постепенно рассеивается. Пройдет совсем немного времени, и я смогу полностью восстановить картину одного из ужаснейших и кровавых преступлений современности. Поразительно! Студенты – будущие криминалисты, помнят, конечно, аналогичное преступление в Гродно, в Малороссии, случившееся в шестьдесят шестом году. Да, и еще, разумеется “дело Андерсона”, печально известного убийцы из Северной Каролины. Однако в нашем с вами случае есть некоторые детали, с которыми в других делах пока не сталкивались. Ведь даже сейчас злодей находится в безопасности. Нам нечего ему инкриминировать.

Ревя, к станции подлетел Лондонский экспресс и из вагона первого класса торопливо выпрыгнул маленький человечек, шустрый и хваткий, как бульдог. Он живо вцепился в мою руку и долго тряс ее, затем, с почтительным видом повернувшись к Холмсу и, поклонившись, очень вежливо поздоровался. Совсем не так, как в былые времена. Я понял, что этого долгого срока ему оказалось достаточно, чтобы по достоинству оценить талант Шерлока Холмса. Да, это был уже не тот нахрапистый, самоуверенный Лестрейд, которого я когда-то знал.

– Что тут у вас стряслось? – поинтересовался он.

– Подобного преступления не происходило уже несколько лет, – ответил Холмс. – До начала основных действий у нас есть всего два часа. Пожалуй, самое лучшее – это потратить их на обед, а затем, Лестрейд, вы вытрясите из себя лондонский туман прогулкой по настоящему дартмурскому чистому воздуху.

Глава 14

Собака Баскервилей

Одним из недостатков Шерлока Холмса, если, конечно, это можно называть недостатком, было его нежелание раньше времени раскрывать свои намеренья кому бы то ни было. Только перед самым началом их выполнения, буквально за несколько минут, он сообщал своим друзьям о задуманном. Частично подобная скрытность являлась следствием природной склонности Шерлока к первенству. Натурой он был властной, любил находиться в центре внимания и подчинять себе окружающих. А, кроме того, Шерлоку нравилось еще и удивлять своих собеседников. Второй причиной, по которой он всегда чего-то не договаривал, была осторожность, профессиональное качество, со временем въевшееся в его кровь и плоть. Но каковы бы ни были основания для нежелания Холмса преждевременно посвящать нас в свои планы, эта привычка к постоянным недомолвкам вызывала стойкое раздражение у его помощников и агентов. Я говорю с такой уверенностью, что и сам неоднократно страдал от подобного ощущения, причем именно в тот вечер оно было наиболее сильным. Долгая поездка в темноте, ощущение предстоящих тяжелых испытаний, предчувствие грозной опасности и полная неизвестность – все это буквально выводило меня из себя. Шерлок Холмс молчал, трясясь в пролетке. Я сидел рядом, взвинченный, с нервами, натянутыми словно струны, и напряженно думал, о чем это размышляет мой друг. О планах его и конечном пункте нашей поездки можно было только догадываться. И мало-помалу, по направлению холодного ветра, бьющего нам в лицо, по пустынным равнинам, окружающим узкую дорогу, я догадался об этом. Мы возвращались на болото. И только тогда я понял, что с этого момента каждый шаг лошадей, каждый удар их копыт, приближает нас к финальной стадии нашего необычайного приключения.

Мы не решались заговорить об истинной цели нашей поездки, поскольку нас мог подслушать кучер нанятой нами пролетки, а ограничились мелкими темами – погодой и местностью, да и то только в такие моменты, когда от напряжения и от ощущения близкой опасности просто уже не могли молчать. До сих пор помню, с каким облегчением я увидел дом старика Франкленда. Это означало, что мы приближаемся к Баскервиль-холлу, основному месту действия. В само поместье мы въезжать не стали, а остановились неподалеку от ворот. Расплатившись с кучером, мы приказали ему, нигде не задерживаясь, сразу же возвращаться назад, в Кумби-Трейси. Мы же, в свою очередь, направились к дому Стэплтонов, в Меррипит-хауз.

– У вас есть оружие, Лестрейд? – спросил инспектора Шерлок Холмс.

Детектив усмехнулся.

– Если на мне есть брюки, значит, есть и задний карман, а, раз есть задний карман, стало быть, там есть и револьвер.

– Прекрасно! Мой друг и я также вооружены.

– Насколько я понимаю, мы подходим к финишу, – предположил Лестрейд, которому тоже, видимо, надоело играть в молчанку. – Как будем действовать, мистер Шерлок Холмс?

– Нам остается только одно действие – ожидание.

– Да, – протянул инспектор и зябко поежился. – Не самое веселое местечко для времяпровождения мы выбрали, – он оглядел сумрачные холмы и облака тумана над черной гладью Гримпенской топи. – Впереди огни. Это чей-то дом?

– Да. Это – Меррипит-хайз, цель нашей прогулки. Убедительно прошу вас подходить к нему очень тихо, на цыпочках, а переговариваться только шепотом.

Мы сошли с дороги и, словно разбойники, собирающиеся напасть на дом, начали подходить к Меррипит-Хаузу. Ярдов за двести Шерлок Холмс знаком приказал нам остановиться.

– Достаточно, – прошептал он. – Спрячемся справа, за валунами, оттуда нам будет все прекрасно видно.

– Кого-то ждем? – спросил инспектор Лестрейд.

– Да, – ответил Холмс. – Прошу вас в укрытие, инспектор. Смотрите, какая удобная впадина. Можете облокотиться о камень, так будет лучше видно. Вам доводилось бывать в Меррипит-хаузе, Уотсон? Расположение комнат хорошо помните? Тогда вам слово. Вот эти окна с решеткой – что это за комната?

– Насколько мне помнится, это – кухня.

– А рядом с ними вон то, которое ярко освещено?

– Несомненно, это гостиная.

– Шторы подняты… Послушайте, Уотсон, вы лучше нас знаете местность. Подойдите-ка осторожненько к этому окну и подсмотрите, что там происходит? Только, ради Бога, не дайте им заметить вас, иначе все погибло.

Я на цыпочках подкрался к невысокому каменному забору, окружавшему дом, и прильнул к одному из деревьев, из-за которого, как я заранее определил, я мог подсмотреть в окно, сам же оставаясь в густой тени.

В гостиной было всего двое мужчин, сэр Генри и Стэплтон. Они сидели за круглым столом, в профиль к окну, и курили сигары. Перед ними стояли чашки с кофе. Стэплтон о чем-то возбужденно говорил, баронет же молчал, опустив голову. Лицо его было бледно, взгляд далеким, отсутствующим. Я предположил, что Стэплтон все еще кипятится по поводу той прогулки сэра Генри с его лже-сестрой, за что в очередной раз делает баронету выговор.

Через некоторое время оба они, и сэр Генри, и Стэплтон, вышли из комнаты, но вскоре вернулись и снова сели в кресла, попыхивая сигарами. Затем до меня донесся скрип двери и шорох гравия. Кто-то шел по дорожке возле дома. По шагам я определил, что это был Стэплтон, и быстренько пригнулся. Стэплтон подошел к пристройке, откуда вскоре послышался звук поворачиваемого в замке ключа, потом какой-то шорох и затем я услышал странное пофыркивание. Снова в замке звякнул ключ, и Стэплтон вернулся к своему гостю. Пригибаясь, я добежал до того места, где стояли мои друзья, и рассказал Холмсу обо всем, что видел.

– Послушайте, Уотсон, вы говорите, что дамы в комнате нет? – спросил он, когда я закончил.

– Нет, – ответил я.

– Но тогда где она? Ведь все остальные окна темны.

– Представления не имею.

Белый туман над Гримпенской топью начал сгущаться. Низкой непроницаемой стеной он неторопливо плыл в нашем направлении, медленно оседая на своем пути, обволакивая валуны и деревья. В свете луны нам казалось, что вся равнина покрывается толстым покровом льда, из которого мрачно торчат макушки скал. Холмс недовольно посмотрел в ту сторону, откуда на нас надвигалась белая пелена, и что-то невнятно пробормотал.

– Что вы сказали? – прошептал я.

– Идет все-таки, – мрачно ответил Холмс.

Я догадался, что речь идет о тумане.

– Это серьезно?

– Очень. Туман – единственное, что может расстроить мои планы. Правда, как мне кажется, ляжет он ненадолго. Так, сейчас ровно десять. Успех нашей операции и сама жизнь сэра Генри зависит теперь только от одного – от времени выхода сэра Генри из Меррипит-хауза. Если он покинет дом прежде, чем туман опустится на тропу – все будет хорошо, если нет, то он пропал.

Ночь была тихой и лунной. В далеком небе холодным светом сияли звезды. Месяц заливал равнины серебром. Мы видели перед собой темные очертания дома, остроконечную крышу и тонкие трубы каминов, над которыми курился легкий дымок, на фоне сверкающего яркими блесткам неба похожий на мельчайшую серебристую паутину. Из окон на первом этаже дома лился свет, его полосы напоминали золотые пластинки, протянувшиеся от самого Меррипит-хауза до болот. Внезапно в одном из окон свет погас. Это слуги ушли с кухни. Теперь освещенным оставалось всего одно окно, в гостиной, где горела лампа и где за столом продолжали сидеть двое мужчин – убийца-хозяин и его ничего не подозревающий гость. Покуривая сигарами, они продолжали мирно беседовать.

С каждой минутой мохнатая пелена, окутавшая дальнюю часть болота, приближалось к нам. Вот первые языки ее коснулись дома и начали завиваться вокруг него. Гасли золотистые полоски под густой тяжестью тумана. Косматая белая дымка поднималась вверх, заслоняя от нас окна. Скрылась в молочно-белой мгле каменная стена, окружающая дом. Затем, когда часть первого этажа погрузилась в качающиеся клубы, дом стал походить на странный корабль, плывущий в удивительной темно-белой пене. Шерлок в сердцах хлопнул ладонью о камень и топнул ногой.

– Еще четверть часа и тропу совсем закроет. А через тридцать минут мы не сможем ничего разглядеть. Ладони собственной не увидим.

– Может быть, нам имеет смысл отойти от дома и подняться на какой-нибудь холм?

– Да, полагаю, так будет лучше.

Мы начали уходить от дома, стараясь выйти из ползущей пелены, и оказались, таким образом, в четверти мили от Меррипит-хауза. А волны туманного моря, серебрясь в лунном свете, все продолжали и продолжали набегать на равнину.

– Далековато мы забрались, – проговорил Холмс. – Так, чего доброго, мы не успеем на помощь сэру Генри. Да, джентльмены, трудная нам с вами предстоит задача, но делать нечего – дальше отступать нельзя, – проговорив это, Шерлок опустился на колени и прижал ухо к земле. – Я слышу его шаги, – сообщил он.

Тишину болота разорвал звук торопливых шагов. Он становился все громче и громче, и вскоре из белой пелены, словно выходя из-за шторы, на освещенной лунным светом равнине появилась фигура человека. Это был сэр Генри. Удивленно оглядываясь, он начал быстро взбираться на холм по тропинке, и прошел всего в нескольких шагах от того места, где мы притаились. Он постоянно смотрел по сторонам, часто оглядывался, как это делает человек, оказавшийся один в диком тревожном месте.

– Внимание! – прошептал Холмс, и в ту же секунду я услышал щелчок взводимого курка. – Приготовились! Она бежит сюда.

Откуда-то издали, из самого центра ползущей туманной мглы, послышался частый монотонный топот. Мы, не отрывая глаз, смотрели на ее широкий край, отделенной от нас не более чем пятьюдесятью ярдами, и с замиранием сердца ожидали чудища, которое должно было выскочить оттуда. Я на секунду посмотрел в лицо Холмса – оно было бледным и напряженным, но поблескивавшие в лунном свете глаза не выражали ровным счетом никаких эмоций. Внезапно взгляд моего друга устремился вперед, а рот слегка раскрылся от удивления. В ту же секунду Лестрейд издал крик ужаса и уткнулся лицом в землю. Я вскочил, сжимая трясущейся рукой револьвер и остолбенел, ибо зрелище, которое я увидел, могло кого угодно лишить чувств. Из тумана вынырнула мрачная тень, в мгновение ока превратившаяся в гигантских размеров собаку. Громадная, иссиня-черного цвета, она поражала своим ростом, но куда как больше устрашали её дикие неестественно-большие глаза, горящие мертвенно-желтым светом. Вся голова её, от морды до загривка, была объята пламенем. В самом тяжелом сне воспаленного переживаниями мозга не могло привидеться более омерзительное и более устрашающее чудовище. Казалось, оно вынырнуло на нас не из тумана, а из адских глубин.

Глава 15

Собака Баскервилей (продолжение)

Огромными прыжками, чуя запах сэра Генри, собака неслышно, как сама смерть, рвалась за ним. Столь жутким и неожиданным оказалось возникшее видение, что мы некоторое время не могли прийти в себя и дали чудовищу проскользнуть мимо нас. Затем я и Холмс выстрелили. Послышался дикий стон, по которому мы поняли, что хотя бы один из нас не промахнулся. Но мы лишь на мгновение задержали собаку. Злобно рыча, она снова продолжила свой гибельный путь. Посмотрев вперед, мы увидели, как сэр Генри удивленно обернулся и вдруг в ужасе вскинул руки, словно пытаясь загородиться от настигавшего его дьявола в образе кровожадного пса. Мы не стреляли, ибо, не видя цели в слабом лунном свете, могли если не убить, то ранить баронета. “Если баронет безоружен, то он погиб”. Эта мысль, казалось, мелькнула у нас с Холмсом одновременно, и мы бросились к сэру Генри. Никогда в жизни мне не доводилось бежать так быстро, как тогда. Мне очень стыдно признаться, но в тот трагический момент я порадовался, что хотя бы в чем-то превосхожу своего друга. Едва успев взлететь на холм, я услышал пронзительные крики сэра Генри и глухое рычание собаки. Я устремился вперед и подбежал как раз в тот момент, когда задние лапы чудовища уже отрывались от земли в последнем прыжке. Секунда – и оно придавило к земле свою жертву. В тот же момент рядом со мной возникла фигура Холмса. Собака не успела вцепиться в горло баронета – пять пуль, выпущенных моим другом, попали в её тело и она, дико взвыв, повалилась на спину. Дернувшись всеми четырьмя лапами, она снова издала вой, на этот раз не угрожающий, но полный смертной муки, и затихла. Я подскочил к ней и, приложив ствол к голове, начал яростно нажимать на спуск. Гремели выстрелы, разрывая тишину ночи. Но я мог бы и не открывать лишнюю пальбу, собака была давно мертва.

Сэр Генри без сознания лежал там, где собака настигла его. Мы сорвали с него воротничок и осмотрели его шею. Не увидев на ней ран, Холмс возблагодарил судьбу за то, что мы со своей помощью успели вовремя. В ту же секунду веки сэра Генри дернулись и он, тихонько простонав, сделал попытку пошевелиться. Лестрейд вытащил из кармана свою неизменную фляжку и влил немного бренди в рот баронету. Послышался стук зубов о стекло, затем вздох и шепот:

– Господи… Что это было? Холмс, где оно?

– Оно мертво, – ответил мой друг. – С вашим фамильным привидением покончено раз и навсегда.

Собака была громадной не только по размерам, но и по скрытой в её гигантской фигуре силе. Мы посмотрели на неё. Это был не чистый мастифф и не волкодав, а их помесь – худощавое злобное существо величиной с львицу. Даже сейчас собака поражала своей величиной. Её огненная пасть, так навсегда и оставшаяся оскаленной, производила устрашающее впечатление, глаза светились дьявольским светом. Я провел рукой по загривку, почувствовал под пальцами что-то липкое, и, взглянув на них, увидел, что и они тоже заблестели.

– Фосфор, – произнес я.

– Очень неплохая задумка, – проговорил Холмс, обнюхивая собаку. – По запаху и по свойствам – точно, фосфор. И при всей своей вони он, тем не менее, не отбил у нее чутья. У подобных псов на чутье воздействовать невозможно, они пойдут по нужному следу и обязательно нагонят цель. И туман им тоже нипочем. Да, замечательная собака.

– Вы спасли мою жизнь, – произнес сэр Генри.

– Предварительно подвергнув ее опасности, – поправил его Холмс. – Как вы чувствуете себя? Идти можете?

– Если дадите еще один глоточек этого волшебного бренди, то – да. О, благодарю вас. Не поможете мне встать? Вот спасибо. Так что вы предлагаете?

– Побыстрее убраться отсюда. Хватит с вас ночных приключений, по крайней мере, на сегодня. Подождите немного, и кто-нибудь из нас обязательно проводит вас до Баскервиль-холла.

Я поддерживал сэра Генри. Вдруг он оттолкнулся от меня и попытался сделать несколько шагов, но едва не упал. Я успел подхватить его. Мы с Холмсом отвели сэра Генри на вершину холма и усадили его на камень, попросив никуда не уходить, а дожидаться нашего прихода. Баронет, дрожа всем телом, обхватив голову руками, молча кивнул.

– Нам еще предстоит здесь кое-что сделать, и каждая секунда нас на счету. Преступление предотвращено, но преступник еще не схвачен. Ставлю тысячу против одного, что дома его уже нет, – продолжил Холмс, когда мы шли с ним по дороге к Меррипит-хаузу. – Он, несомненно, услышал выстрелы и сразу понял, что игра проиграна.

– Сейчас туман, да и до Меррипит-хауза достаточно далеко. Возможно, он ничего и не слышал, – предположил я.

– Он все слышал, так как шел за своей собакой. Не надейтесь, Уотсон, в доме мы его не обнаружим. Но проверить все-таки следует. Да и обыскать дом тоже не помешает.

Входная дверь была открыта, мы вбежали внутрь и начали обходить комнату за комнатой. Испуганный старый слуга, ничего не понимая спросонья, но и не спрашивая, удивленно посмотрел на нас. Весь свет в доме был погашен, за исключением все той же лампы, одиноко горящей в гостиной. Холмс взял её, и мы направились в неизвестную мне левую часть дома. В очередной раз Холмс оказался прав – Стэплтона и след простыл. Одна из спален на втором этаже оказалась закрытой.

– Там кто-то есть! – прошептал Лестрейд. – Я слышу, как он шевелится. Немедленно откройте дверь! – крикнул он.

За дверью послышался стон и какое-то шуршанье. Шерлок ударил ногой чуть повыше замка, и дверь распахнулась. Выхватив пистолеты, мы ворвались внутрь.

Но преступника, вследствие проигрыша, готового на любое безрассудство, любую подлость, мы не увидели и здесь. Зато увидели другое, столь неожиданное и странное, что на несколько минут замерли в изумлении.

Комната была превращена в маленький музей. На многочисленных полках стояли маленькие плоские коробочки с различными насекомыми: бабочками, мушками всевозможных размеров и расцветок – плодами увлечения опаснейшего из преступников. В центре комнаты стояла горизонтальная балка, некогда установленная в качестве опоры для другой балки, вертикальной, поддерживающей крышу. К ней была ремнями привязана фигура, настолько плотно замотанная в простыни и полотенца, что мы вначале затруднялись даже сказать, кто это – мужчина или женщина. Шея её и ноги ниже колен были перехвачены полотенцами и завязаны с другой стороны балки. Видна была только пара темных умоляющих глаз, в которых словно застыло выражение ужаса и стыда. Мы в считанные секунды развязали полотенца, сняли простыни, и перед нами предстала миссис Стэплтон. Обессиленная, она опустилась перед нами на пол. Я посмотрел на нее и увидел кровоподтеки на её руках и шее.

– Негодяй, – прошептал Холмс. – Лестрейд, где ваша фляжка? Давайте её сюда.

Мы перенесли миссис Стэплтон в кресло.

– Она без сознания. Он, вероятно, бил её, заставляя молчать.

Инспектор поднес фляжку к губам женщины и влил ей в рот бренди. Миссис Стэплтон открыла глаза и прошептала:

– Где он? Убежал?

– Не волнуйтесь, мадам, от нас он далеко не убежит, – заверил её Холмс.

– Я говорю не о муже, а о сэре Генри, – поправила его миссис Стэплтон. – Что с ним? Он жив?

– Жив.

– А собака?

– Мертва.

Вздох радости вырвался из её груди.

– Слава Богу, – прошептала она. – Слава Богу. Какой мерзавец. Если б вы только знали. Посмотрите, что он со мной сделал, – подняв рукав платья, она показала нам руки, все в кровоподтеках и со следами побоев. – Но это уже мелочи, – она слабо улыбнулась. – Мелочи, – повторила она. – Больнее он истязал мою душу и рассудок. Я всё могла вытерпеть: издевательства, побои, одиночество, жизнь взаперти, если б только знала, что он любит меня. Но любви не было, я служила всего лишь орудием в его грязных руках. Он использовал меня, чтобы обманывать других, – она не выдержала и разрыдалась.

– Полагаю, вы не станете желать ему добра, – сказал Холмс. – Ответьте, мадам, где мы можем его найти? Если вы помогали ему творить зло, так облегчите душу тем, сделав добро.

– Он может скрываться только в одном месте. В самом центре Топи есть старая заброшенная штольня. Он там, ему больше негде спрятаться. Там он держал своего пса и собирался пересидеть в случае провала. На этот случай у него там все заготовлено – одежда, спички, табак, продукты. Там он, там, ему больше некуда бежать. —

Туман лег на болото мягким, пушистым одеялом. Шерлок Холмс подошел к окну и посветил в него лампой.

– Посмотрите, что творится. В такую пору никто не сможет добраться до Топи.

Миссис Стэплтон обрадовано захлопала в ладоши. Глаза ее сверкнули злым весельем, зубы обнажились в хищном оскале.

– Туда-то он доберется, но обратно – никогда. Он просто не сможет найти вешки в такую мглу. Мы ставили их вместе. Ах, ну почему я не догадалась убрать их, ведь тогда он сегодня был полностью в моей власти, а я отдала бы его вам, – простонала она.

Мы понимали, что пока туман не рассеется, погоню продолжать бесполезно. Оставив на всякий случай Лестрейда в Меррипит-хаузе, мы с Холмсом вернулись туда, где нас ожидал баронет, и проводили его до Баскервиль-холла. По дороге мы поведали ему всю историю о Стэплтоне, ничего не скрывая. Он мужественно перенес удар, услышав о том, кем на самом деле является женщина, которую он любила. Ночное приключение не прошло для сэра Генри бесследно. Под утро он впал в бред, у него началась лихорадка, и мы поручили баронета заботам нашего милейшего доктора Мортимера. Долгое время проведя вдвоем, они договорились, что доктор станет сопровождать сэра Генри в его путешествии по Европе, которое баронет захотел предпринять, дабы немного отвлечься от горестных мыслей и залечить нанесенные ему душевные раны. Он хотел побыстрее снова стать тем же веселым, дружелюбным человеком, каким был до того, как сделался хозяином мрачного Баскервиль-холла.

А теперь я поскорее перехожу к заключительной части своего повествования, в котором я так хотел сделать читателя не просто зрителем, а участником разыгравшихся событий. Не знаю, удалось ли мне заставить читателя бояться и радоваться, любить и ненавидеть вместе с моими героями, подозревать и ломать голову над разгадкой тайны – а кто же на самом деле преступник? Таинственные и грозные события слишком долго омрачали наше существование, и окончились внезапно и столь трагически. Итак, на следующее утро после гибели собаки туман рассеялся, и миссис Стэплтон повела нас к месту, где начиналась узенькая тропка, ведущая через опасную трясину, обнаруженная ими некоторое время назад. Представляю, чего натерпелась эта мужественная женщина. Видели бы вы её радость и нетерпение, с которым она выводила нас на след мужа! В трясине тут и там торчали вешки, которыми отмечался проход по зыбкому полуострову. Оставив миссис Стэплтон, мы двинулись на остров. Продвигались с предельным вниманием, ибо почва опасно раскачивалась под ногами, а тропа совершала неожиданные повороты. Мы осторожно шли, старательно примеряя каждый шаг, прежде чем ставить ногу в чавкающую жижу. Иногда нам приходилось перепрыгивать с кочки на кочку, и мы делали это с замиранием сердца. Каждое неверное движение грозило гибелью. Достаточно было просто поскользнуться – и спасенья нет, полынья с плавающим на ней куском травы, внешне очень похожая на твердую почву, готова поглотить неосторожного путешественника. Пот градом катил по моему лицу. Дышать было очень трудно – воздух наполнял запах гниющих растений. Иногда мы оступались, и тогда нога по самое колено уходила в зловонную болотную жижу, которая немедленно начинала засасывать вниз. И нельзя было паниковать. Как бы ни было страшно, нужно было со всем присущим вам хладнокровием выбираться из опасного места. А мягкая хватка цепкой трясины продолжала тянуть вниз. Но мы выбирались и снова двигались вперед. Ходьба по болоту – занятие не для слабонервных. Впечатление такое, словно из каждой лужи, из-под каждого полуистлевшего листа, тянется к вам невидимая рука, хватает и тащит к себе, вниз, в гниль и вонь. Тридцать минут, и вам кажется, что болото – это живое, злобное создание, цель которого – умертвить всякого, кто приблизится к нему. И только раз мы увидели след человека, проходившего до нас этим рискованным маршрутом. На кочке, поросшей шелковистой нежной травой, мы увидели какой-то темный предмет. Чтобы достать его, Холмсу пришлось не только по пояс выкупаться в болотной воде, но и рисковать жизнью. Будь он один, никогда бы ему не вырваться из трясины. Встав на кочку, он невозмутимо поднес к глазам находку. Это был ботинок.

– Ага, не зря я принимал болотную ванну! – радостно провозгласил Холмс. Фирма “Мейерз”, Торонто. Уотсон, а мы все-таки нашли его! Это тот самый ботинок, который пропал у сэра Генри в гостинице!

– Спасаясь от погони, Стэплтон выбросил одну из улик.

– Да. Но он использовал его. Ему нужна была какая-нибудь одежда, принадлежавшая сэру Генри. Вот он и давал собаке нюхать ботинок, чтобы та быстрее брала след баронета. И сейчас Стэплтон его выбросил. Ну что ж, теперь мы хотя бы знаем, что до этого места он добрался благополучно.

Несмотря на наше желание продолжить поиски, нам не суждено было узнать большего. Оставалось лишь догадываться. Наше воображение дорисовало картину происшедшего. Отыскать следов на болоте мы и не мечтали, поскольку жижа, поднимаясь, немедленно затягивала любые следы. Но мы могли сделать это на твердой почве острова, где мы и оказались. Мы тщательнейшим образом осмотрели каждый сантиметр у края топи, но так ничего и не нашли. Значит, если земля говорила нам правду, Стэплтон не ступал на нее прошлой ночью. Он не добрался до спасительного острова, устроенное им логово так и не понадобилось ему. Теперь где-то там, в зеленой вязкой мгле, в этой адской бездне, покоилось тело Стэплтона, человека с сердцем таким же холодным и безжалостным, как и та трясина, что затянула его к себе.

Зато на самом острове, там, где он скрывал своего злобного и кровожадного помощника, мы нашли множество его следов. На громадном колесе, некогда служившем частью подъемника, в самой заброшенной штольне, мы нашли груды тряпья. Рядом с ней мы увидели остатки домиков, в которых жили шахтеры, наполовину смытые зловонной вязкой жижей. В одном из них мы обнаружили вбитый в землю костыль и цепь. Вокруг валялось множество дочиста обглоданных костей. Здесь, вероятно, Стэплтон держал своего зверя. Неподалеку валялся скелет небольшой собаки, еще кое-где покрытый клоками шерсти.

– Я узнаю его. Да, это спаниель доктора Мортимера. Бедный доктор, он больше никогда не увидит своего любимца. Что ж, не думаю, чтобы это место помогло нам раскрыть той тайны, которую б мы уже не знали. Да, Стэплтону удалось хорошо спрятать собаку, но голос ее он спрятать не мог. Именно отсюда доносился тот вой, который даже днем нельзя было слышать без содрогания. Стэплтон держал собаку здесь, а в случае необходимости приводил её к себе, в Меррипит-хауз. Он справедливо считал, что постоянно держать ее там незачем. В последний раз он вывел свое чудовище отсюда вчера, в день, как он полагал, решительной схватки. После этого, я думаю, Стэплтон убил бы собаку прямо здесь. Так. А это что такое? Ну, конечно же, фосфор. С его помощью Стэплтон превращал своего пса в фамильного дьявола. Сообразительный субъект, быстро смекнул, как можно извлечь пользу из никчемной легенды. Бедный сэр Чарльз. Одним видом своего зверя Стэплтон довел старого, впечатлительного человека до разрыва сердца. Ничего удивительного нет и в том, что беглый заключенный перепугался, увидев перед собой вымазанное светящимся фосфором исчадье ада, и с дикими криками бросился бежать от него. И чего скрывать, мы и сами, если откровенно признаться, почувствовали себя не очень уютно, когда эта псина вынырнула на нас из тумана. Правда? Что ни говори, а с фосфором он здорово придумал. Безотказно действует. Даже если кто-нибудь из фермеров и увидел на болоте горящее дьявольское создание, то умер бы от страха. А если б в первый момент остался жив, то собака догнала бы его и загрызла несколько секунд спустя. Да, Уотсон. Я уже говорил вам это в Лондоне, повторю и сейчас: никогда за все время нашего сотрудничества нам не доводилось охотиться за более опасным человеком, чем тот, чье тело покоится теперь там, – вытянув руку, Холмс указал на покрытую зелеными пятнами мутную трясину, расстилающуюся вдали вплоть до волнистой линии холмов, начала торфяных болот.

Глава 16

Размышления о прошлом

Был дождливый и туманный ноябрьский вечер. Мы с Холмсом сидели в нашей гостиной на Бейкер-стрит. Весело потрескивали дрова в камине. Мой друг был в отличном настроении, какое обычно сопровождало раскрытие сложного и запутанного дела. И я решил воспользоваться случаем и поговорить с Холмсом о деталях тайны Баскервилей. Я давно ждал такой возможности, так как знал, что Холмс никогда не говорит о преступлении в момент его расследования. Только когда преступление распутано, и мой друг ничем не занят, его ясный практический ум способен полностью переключиться на прошлое. Сэр Генри и доктор Мортимер, готовящиеся к длительному путешествию, рекомендованному баронету врачами для поправки здоровья и восстановления нервной системы, расшатанных переживаниями, находились в то время в Лондоне. Как раз в тот день, где-то около полудня, они заходили к нам, так что мне показалось вполне естественным вернуться воспоминаниями в недавнее прошлое.

– Вся цепь событий, – начал Холмс, – с точки зрения человека, называвшего себя Стэплтоном, была абсолютно простой и логичной. Нам же, не знающим ни истинных его мотивов, ни его последующих действий, приходилось опираться только на их результаты, на факты. Поэтому мы считали все дело крайне сложным. Мне доводилось всего лишь дважды говорить с миссис Стэплтон и этого оказалось вполне достаточно – я сразу все понял. Не думаю, что сейчас в этом деле остались какие-то загадки. Можете посмотреть в мою картотеку, указатель на букву “Б”, там есть несколько любопытных замечаний, которые могут заинтересовать вас.

– Может быть, вы расскажете обо всем по памяти? – попросил я.

– Могу и по памяти, разумеется, – охотно согласился Шерлок Холмс. – Только нет никакой гарантии, что кое-какие факты не ускользнут от нас. Я не стараюсь замусоривать свой мозг абсолютно всеми подробностями дела. К тому же, когда концентрируешься на чем-то, происходит странный феномен – прошлое начинает смазываться. Отчетливее видишь только настоящее. Ну, хорошо, раз вы согласны, тогда давайте начнем, но только уж вы дополняйте меня, если я что-нибудь упущу. Итак, что касается дела о собаке Баскервилей, – назовем его так, – то давайте сначала я вам расскажу все события по порядку.

В свое время я навел кое-какие справки и тем самым убедился, что фамильный портрет не лжет. Стэплтон, как мы привыкли именовать его, действительно, оказался потомком Баскервилей. Он был сыном Роджера Баскервиля, младшего брата сэра Чарльза, о котором говорили, что он уехал в Южную Америку и умер не только бездетным, но и неженатым. На самом деле все было совсем не так. Он был женат и имел сына, который называл себя Стэплтоном, и не только им, но на самом деле его фамилия – Баскервиль. Он много скитался по миру, и в Коста-Рике женился на местной знаменитости, красавице Берил Гарсия. После этого он, присвоив общественные деньги, скрылся в Англии, где сменил имя на Ванделер и основал частную школу на севере Йоркшира. Почему он решил посвятить себя образованию? И здесь тоже все очень просто. Возвращаясь в Англию, он на корабле свел знакомство с одним педагогом, очень известным и к тому же богатым, понравился ему, и тот решил вместе с Ванделером открыть школу. Вначале она процветала, но немного времени спустя Фрейзер, тот самый педагог, умер, и школа начала скатываться все ниже и ниже. Репутация её постепенно становилась все хуже и хуже, а когда общественность заинтересовалась происходящими в ней позорными случаями, школа с позором прекратила свое существование и вовсе. Ванделеры сочли за лучшее снова сменить имя, – вот тогда-то и появилась чета Стэплтонов, – и вместе с остатками украденных денег и новыми грязными планами на будущее, перебрались на юг Англии, где открывалось широкое поле деятельности для любимого занятия Стэплтона – энтомологии. Кстати, я справлялся в Лондонском музее, и знаете, что мне там ответили? Что Стэплтон – один из лучших специалистов Англии в области каких-то букашек, не помню точно каких. Еще находясь в Йоркшире, он первым обнаружил этих тварей и дал их подробное описание.

А теперь мы с вами подходим к тому моменту его жизни, когда он вызвал у нас с вами живой интерес к своей особе. Так вот. Справки наводил не только я, но и он, Стэплотн. Ему удалось выяснить, что на его пути к владению поместьем Баскервиль-холл стоят всего лишь два человека. Он приехал в Девоншир, имея весьма расплывчатые планы, но совершенно очевидно, что в них изначально предусматривалось преступление. Доказательством тому служит тот факт, что он выдавал свою жену за сестру. Идея использовать её в качестве приманки пришла Стэплтону уже давно, он только не знал, как это сделать. Повторяю, детально разработанных планов у него не было, он больше полагался на счастливый случай. Имелась лишь конечная цель – владение поместьем, и ради неё Стэплтон был готов не считаясь ни с чем, идти на любой риск. Но вначале Стэплтону предстояло решить основную задачу – как можно ближе познакомиться с домом своих предков. Вторая задача – сойтись с сэром Чарльзом – вытекала из первой.

Рассказав Стэплтону легенду о собаке Баскервилей, баронет сам дал ему в руки способ расправиться с собой. Стэплтон, – я буду и дальше называть его так, – знал о болезни сердца сэра Чарльза и понимал, что простой испуг убьет его. Последнее, кстати, он узнал от доктора Мортимера. Ко всему прочему он видел, что склонный к предрассудкам баронет очень серьезно относится к фамильной легенде. Изобретательны ум Стэплтона немедленно подсказал ему идею, с помощью которой можно: во-первых – легко избавиться от первого конкурента, а во-вторых – самому остаться вне подозрений.

Теперь, когда план созрел, Стэплтон принялся тщательно готовиться к его выполнению. Преступник, лишенный фантазии, ординарный убийца, в своих планах удовольствовался бы обычной собакой, свирепым волкодавом или еще кем-нибудь, но не таков был наш Стэплтон. Он решил использовать поистине дьявольское существо, внешне отвечающее описанию, данному в легенде. Для этого он обратился в известную лондонскую фирму “Росс и Манглз”, расположенную на Фулхем-роуд, где ему подобрали пса, достойного своего будущего хозяина. Скажу, что эта собака – самая громадная и самая свирепая, которую им только удалось отыскать в тот год. Стэплтон привез ее в Северный Девон, откуда до самого Меррипит-хауза добирался пешком. Шел он по болоту, незаметно, дабы не вызвать ненужных подозрений. Стэплтон заранее знал, в каком месте станет держать собаку. В своих погонях за насекомыми он уже не раз ходил по Гримпенской топи и нашел вполне безопасный остров. Таким образом, для пса было найдено надежное место. Собака осталась на острове, дожидаясь своего часа.

Но если собака могла ждать сколь угодно долго, самому Стэплтону этого делать совершенно не хотелось. Он неоднократно бродил со своим чудищем по болоту, надеясь, что ему удастся увидеть сэра Чарльза, но безуспешно – старый джентльмен был осторожен, и никогда не подходил к болоту. Именно во время его прогулок со своей псиной несколько крестьян слышат её рык, а кое-кто видел и её тень. Это на руку Стэплтону – разговоры о собаке Баскервилей вспыхивают с новой силой. Но Стэплтону мало разговоров, ему нужны действия, и он решает убыстрить события. Поначалу он надеялся, что его жене удастся заманить сэра Чарльза в гости в Меррипит-хауз, но вот тут-то его и постигла первая и весьма неприятная неожиданность. Миссис Стэплтон наотрез отказывается исполнять грязные замыслы своего мужа. Таким образом, преступнику не оставалось ничего делать, как выбросить из головы мысль об использовании женских чар своей супруги. Ничего не помогает – ни уговоры, ни, к сожалению, битье. Миссис Стэплтон не желает участвовать в убийстве. Но преступник не впадает в панику и не отказывается от своих планов, он продолжает искать наиболее приемлемый способ.

Именно такой вскоре и обнаруживается. Дружба между Стэплтоном и сэром Чарльзом продолжается. Баронету нравится его отзывчивый и добродушный сосед, и он делает его чем-то вроде своего управителя по оказанию помощи людям, попавшим в беду. Вот тут-то Стэплтон и узнает о существовании миссис Лауры Лайонз – историю её печальной жизни поведал ему опять же сам сэр Чарльз. Стэплтон знакомится с одинокой женщиной, представляясь, разумеется, одиноким мужчиной, и вскоре между ними возникает тесная дружба, перешедшая потом в чувство. Правда, только с её стороны. Стэплтон же всячески подогревает его. В одной из бесед с миссис Лайонз он говорит, что охотно женится на ней, если та прежде официально разведется со своим мужем. Дело начинает потихоньку двигаться, но тут происходит вторая досадная неожиданность – Стэплтон узнает, что по совету доктора Мортимера, которого сам притворно считал большим авторитетом в области медицины, сэр Чарльз на несколько месяцев собирается уехать в Лондон. Планы Стэплтона под угрозой. Он должен действовать немедленно, иначе жертва ускользнет. Преступник уговаривает миссис Лайонз отправить к сэру Чарльзу записку с просьбой о встрече. Она умоляет его прийти к калитке, вечером, накануне его отъезда в Лондон. Затем Стэплтон разыгрывает циничную сцену оскорбленного достоинства и отговаривает миссис Стэплтон от поездки в Баскервиль-холл. Та соглашается. И вот уже в руках Стэплтона появился реальный шанс избавиться от сэра Чарльза.

Он спешно возвращается из Кумби-Трейси. Времени у него в обрез, он едва успевает подготовить своего пса к охоте, то есть при помощи фосфора придает ему дьявольский облик, и приводит к калитке. Там, как Стэплтон хорошо знает, что в десять вечера должен подойти старый джентльмен. И он появляется. Тогда Стэплтон выпускает собаку, та с легкостью перепрыгивает через изгородь и устремляется на сэра Чарльза. Несчастный баронет видит приближающееся к нему чудовище, и с отчаянными криками бросается бежать по тисовой аллее. Не сомневаюсь, что в этом темном угрюмом месте собака показалась баронету исчадьем ада. Представьте себе – в полутьме, словно из ниоткуда возникает сатанинское создание с горящей огнем пастью и громадными желтыми глазищами, и огромными прыжками несется на вас. Подобное зрелище способно довести до разрыва сердца кого угодно, а уж старого человека – и подавно. Сердце баронета не выдерживает волнения и бега, и он падает замертво. При этом следов собаки не видно, ведь она бежит не по дорожке, а по траве. Увидев, что её жертва упала, собака, возможно, подошла к ней, обнюхала и, не тронув, повернула назад. Отпечатки её лап, правда, на почтительном отдалении от тела сэра Чарльза, видит потом доктор Мортимер. Собака же тем временем снова находится в своем логове – в центре Гримпенской топи. А дальше начинается расследование загадочной смерти баронета, полиция в замешательстве, округа – в панике… И тут на сцену выходим мы с вами.

Вот и все, что касается гибели сэра Чарльза. Необходимо признать, что во всем этом деле преступник проявил дьявольскую хитрость. Поймать его невозможно, его единственный сообщник никогда не выдаст его, а искусный и оригинальный метод, каким он расправился со своей жертвой, не только не помогает распутать преступление, а наоборот – прибавляет ему таинственности. Очень оригинально и на редкость эффективно. Женщины, что замешаны во всем этом, миссис Лаура Лайонз и миссис Стэплтон, конечно, подозревают его. Первая, очевидно, догадывается, вторая – определенно знает и о его планах, и, уж конечно, о собаке. Миссис Лайонз о последних двух обстоятельствах не известно ничего, но она, от природы умная и сообразительная, тут же догадывается, что дело тут нечисто. Ведь именно по настоянию Стэплтона она назначала сэру Чарльзу встречу, и по инициативе первого её же отменила. Но и она, и миссис Стэплтон молчат, одна находится под влиянием своего будущего мужа, второй он попросту угрожает расправой. Итак, первая часть задачи выполнена блестяще, приходит время раскрывать карты, но Стэплтон не торопится этого делать.

Вполне допускаю, что он и не подозревал о существовании других наследников. Скорее всего, он ничего не знал о живущем в Канаде сэре Генри. Но в любом случае, он вскоре услышал о нем. Рассказал ему о молодом баронете все тот же доктор Мортимер, он и присовокупил к своему рассказу все детали приезда молодого баронета в Лондон. Полагаю, что Стэплтон вначале хотел не дать молодому канадскому сопернику вовсе доехать до Баскервиль-холла, а расправиться с ним в Лондоне. Своей жене он больше не доверяет, так как та отказалась участвовать в его планах относительно сэра Чарльза. Отсюда его нежелание надолго оставлять её без присмотра – Стэплтон опасался, что та в приступе ярости может выдать его. Поэтому, отправившись в Лондон на поиски сэра Генри, он берет жену с собой. Как я выяснил, остановились они в гостинице “Мексборо прайват”, она находится на Крейвен-стрит. Их обнаружил один из моих агентов, которых я посылал на поиски возможных преступников. Мисс Стэплтон, запуганная мужем, безвылазно сидела в комнатах, в то время как её муж, нацепив фальшивую бороду, выследив доктора Мортимера, который привел того на Бейкер-стрит, отправился затем на вокзал, а уже после – в гостиницу. Миссис Стэплтон, как я уже говорил, наверняка знала о планах мужа, во всяком случае, подозревала, что тот затевает очередное убийство, но из боязни не предупредила жертву о готовящемся покушении. Стэплтон запугал её побоями и угрозами. Она сама находилась в не меньшей опасности, чем сэр Генри. Но, в конце концов, она решилась и отослала баронету письмо, составленное из букв, вырезанных из газеты, а адрес на конверте она вывела измененным почерком. И все же я думаю, что попади это письмо в руки Стэплтона, он бы сразу обо всем догадался, и постарался бы избавиться от жены, ставшей ему помехой.

Перед Стэплтоном стояла одна-единственная задача – любой ценой раздобыть что-нибудь из одежды сэра Генри. Он был спокоен, зная, что если он не сможет уничтожить конкурента в Лондоне, у него всегда остается шанс пустить по его следу собаку. Но прежде она должна запомнить запах жертвы. Проявив завидную ловкость и изобретательность, Стэплтон достает ботинок сэра Генри. Хотя, не знаю, может быть, в этой операции и нет ничего особенно гениального, он просто подкупает горничную или чистильщика, и та приносит ему ботинок. Но тут Стэплтона постигает неудача – украденный ботинок оказывается новым, недавно купленным, и, следовательно, непригодным для его целей. Приходится возвращать его и брать другой. Кстати, именно это маленькое происшествие, а если конкретно, то упорное желание преступника завладеть частью одежды сэра Генри, окончательно убедило меня в том, что мы имеем дело не с мифической собакой, а со вполне реальной. Но чем больше в деле побочных странных обстоятельств, тем тщательней нужно проводить расследование. Каждую деталь, которая внешне только запутывает сыщика, нужно рассмотреть и подробно объяснить, причем не с точки зрения догадок и предположений, а вполне конкретно, с помощью науки. И только тогда туман рассеется и можно будет увидеть и мотивы, и цели, и средства.

Давайте анализировать дальше. На следующее утро к нам явился наш общий друг, за которым в кэбе неотступно следовал Стэплтон. Не знаю, что подумал преступник, увидев, как мистер Мортимер заходит к нам. Конечно, Стэплтон знает меня и мой род деятельности, поэтому, как мне кажется, он сразу понял, что его преступную карьеру ждет бесславный конец, а баскервильское дело – его последнее. Я предполагаю, и не без достаточных оснований, что наш Стэплтон замешан в четырех крупных ограблениях, происшедших в Западной части Англии. Преступники смогли ускользнуть, и дела так и остались не расследованными. Последнее из серии ограблений было связаны с жестоким убийством – преступник с маской на лице хладнокровно застрелил пажа, заметившего, как тот влезал в дом. Есть улики, позволяющие говорить, что Стэплтон участвовал в этих преступлениях, причем в роли главаря шайки.

Помните, как остроумно он поступил, назвавшись кэбмену моим именем? И я не забыл его шутку, она прежде всего показала, что преступник очень смел, коварен, изворотлив, решителен, то есть готов пойти на любые ухищрения. Итак, увидев, как доктор Мортимер входит в наш дом, Стэплтон ясно понял, что я начинаю заниматься этим делом, и что не пройдет нескольких дней – и его песенка спета. Он возвращается в Дартмур и ждет приезда баронета.

– Постойте, постойте! – воскликнул я. – Пока вы все события показываете правильно, но кое-что пропустили. А что же делала собака, пока её хозяин находился в Лондоне?

– Очень важный вопрос. Я сам долго думал об этом и пришел к выводу, что у Стэплтона все-таки был надежный союзник. Вначале такая мысль показалась мне странной ибо, зная осторожность Стэплтона, трудно предположить, что он мог поделиться с кем-нибудь своими планами. Но есть и обратная сторона – одному человеку осуществить его планы не под силу. И я нашел его союзника, это тот самый старик-слуга в Меррипит-хаузе. Зовут его Энтони, и он находится возле Стэплтонов уже несколько лет. Имя Энтони мне показалось странным, в Англии оно дается нечасто, но вот в Испании или испано-говорящих странах Южной Америки, имя Антонио – не такая большая редкость. Этот Энтони говорит по-английски превосходно, не хуже самого Стэплтона, но с каким-то необычным мягким акцентом. И еще – я не раз видел, как Энтони шел в сторону Гримпенской топи, а после – пересекал ее по отмеченной вешками тропе. Вполне вероятно, что в отсутствии Стэплтона Энтони ходил туда кормить собаку. Допускаю даже, что он мог и не догадываться, с какой целью Стэплтон завел её.

Итак, Стэплтоны возвращаются из Лондона, а вскоре в Баскервиль-холл приезжаете вы и сэр Генри. Теперь мне следует рассказать вам, чем же в это время занимался я. Вы, наверное, припоминаете, как, пристально разглядывая бумагу, – а я искал на ней следы водяных знаков, – ну, ту самую, на которой были наклеены буквы, письмо, что сэр Генри получил в Лондоне – помните? Так вот, когда я понюхал её, то сразу ощутил запах духов “Белый жасмин”. Кстати, всякий детектив просто обязан знать и уметь различать семьдесят пять основных запахов. Скажу, что одно преступление я раскрыл именно с помощью обоняния. Благодаря ему же я понял, что в нашем с вами деле замешана женщина. И если раньше я только приглядывался к Стэплтонам, то с этого момента обратил на них пристальное внимание. О собаке мне уже было известно, человек, наиболее подходящий на роль преступника – тоже, оставалось только поехать на место преступления.

Я поставил себе целью следить за Стэплтоном. Понятно, что оставайся я рядом с вами, мне не удалось бы это сделать. Он бы сразу встревожился и начал проявлять осторожность. Тогда я решил поехать тайно, в то же время поддерживая во всех уверенность, будто я нахожусь в Лондоне. Не думайте, мне не так уж трудно было привыкнуть к жизни на болоте, отсутствие комфорта никогда меня не волновало и не мешало проводить расследование. Да и по большей части я жил в Кумби-Трейси, в пещере мне пришлось ночевать всего лишь один раз, когда возникла необходимость оказаться поближе к месту преступления. И почти всегда со мной рядом был мой верный Картрайт, одетый, как обычный деревенский мальчишка. Должен сказать, что если бы не его помощь, вот тогда бы мне пришлось трудновато. Это он приносил мне еду, белье и чистые воротнички.

Я говорил вам, что ваши отчеты приходили ко мне с опозданием всего в один день, с Бейкер-стрит их мне пересылали в Кумби-Трейси. Не волнуйтесь, доктор, ваши письма мне оказались чрезвычайно полезны. Именно из них я почерпнул некоторые неизвестные мне факты из биографии Стэплтонов. И только когда я установил их настоящую фамилию, в чем мне несомненную помощь оказали ваши отчеты, я узнал, что представляет собой эта парочка. Единственно, кто внес в наше расследование некоторую путаницу, так это беглый заключенный, который скрывался на болоте, и отношения между ним и Берриморами. Но и это после двух бессонных ночей вам удалось блестяще выяснить.

К тому времени, когда вы обнаружили меня на болоте, я уже имел полное представление о деле во всех его деталях. Не было у меня только доказательств, без которых дело невозможно передавать в суд присяжных. Конечно, я понимаю, трудно смириться с тем, что мы не могли предъявить Стэплтону обвинение в убийстве даже после того печального случая, когда натолкнулись на тело несчастного Селдона, погибшего по вине Стэплтона, перепутавшего беглого преступника с сэром Генри. Так что оставалось только одно – взять Стэплтона с поличным, а для этого нужно было подвергнуть опасности баронета, использовав его в качестве приманки. Так мы и сделали, что стоило сэру Генри несколько седых волос. Да, мы подвергли опасности жизнь нашего клиента, но опасности оправданной, именно так нам удалось выявить преступника. Поэтому сэру Генри пришлось рисковать для того, чтобы Стэплтон погиб. Согласен, я заслуживаю некоторых упреков в том, что в какой-то степени небрежно обошелся с клиентом, но разве мог я предположить, что зрелище этого адского создания вызовет у него такой шок? Кроме того, даже я не представлял, насколько жуткое зрелище предстанет нашим глазам. И неужели я мог предусмотреть, что на землю опустится туман? Из-за него собака появилась так внезапно. Если б мы увидели ее раньше, с сэром Генри ничего бы не случилось. Полагаю, она бы и не успела добежать до него. Кстати, мы успешно раскрыли преступление весьма недорогой ценой. Как заверил меня доктор Мортимер, сэр Генри скоро забудет и о неприятном происшествии, и о несостоявшейся любви. Да, он испытывал настоящие глубокие чувства по отношению к этой даме. Такое испытание, как предательство со стороны любимой женщины, ему будет трудно пережить, но его молодой организм и с этим справится.

Остается рассказать только о той роли, которую во всей нашей истории играла миссис Стэплтон. Её муж имел на неё огромное влияние. Не знаю, то ли она сильно любила его, то ли боялась. А, возможно здесь есть и то, и другое, поскольку оба этих чувства неразрывны. Но в любом случае, эффект их имел место и выражался в полной покорности. По просьбе мужа миссис Стэплтона согласилась на время назваться его сестрой, правда, как оказалось, на весьма короткое. Её вольная натура все-таки взбунтовалась, ведь миссис Стэплтон попыталась же предотвратить замышляемое её мужем убийство. Она была готова предупредить сэра Генри о надвигающейся опасности, не выдавая, впрочем, своего мужа, как истинного её источника. Осечки в действиях Стэплтона начали происходить потом, когда он заметил, что сэр Генри всерьез увлекся его женой, и что та вполне способна ответить ему взаимностью. И, хотя подобный расклад входил в план Стэплтона, в нем вдруг взыграла ревность. Он также начал опасаться, что его жена под влиянием чувств может все рассказать баронету. Стэплтон оказался в двусмысленном положении – с одной стороны, он не мог прерывать затеянной игры, а с другой понял, что начинает запутываться в собственных сетях. Мелкая, гадливая душонка, он сам спровоцировал отношения между миссис Стэплтон и сэром Генри, ему обязательно было нужно, чтобы баронет зачастил в Меррипит-хауз, но в то же время он панически боялся, что жена раскроет его гнусные планы, откроет сэру Генри глаза и тот увидит, какая змея скрывается под личиной угодливого натуралиста. Вот в таком состоянии находился Стэплтон в тот решающий день, когда сэр Генри должен был прийти в Меррипит-хауз на обед. К тому моменту его жена почти полностью освободилась от своего страха перед Стэплтоном и заявила, что не намерена больше смотреть на то, с каким хладнокровием он готовит убийство. Стэплтон понял, что у него есть мощный соперник, и что жена, потеряв к нему интерес, сделалась его злейшим врагом, ибо любовь всегда заменяется одинаково сильным чувством – ненавистью. Над Стэплтоном нависает реальная угроза провала, и он связывает жену. Только так он может заставить её замолчать, а ему во что бы то ни стало необходимо остановить её, не дать ей рассказать о его планах сэру Генри. Здесь, по моим выводам, он и допустил основной просчет. Он думал, что замыслам его суждено сбыться, но он не знал главного, он и не догадывался, что мы с вами находимся не в Лондоне, а рядом с Меррипит-хаузом. И он не учел, что женщины, в чьих жилах течет горячая испанская кровь, никогда не забывают, и не прощают нанесенных им оскорблений. Вот в общих чертах и все, Уотсон. Чтобы рассказать более подробно, мне нужно смотреть записи.

– Неужели Стэплтон надеялся до такой степени напугать сэра Генри, что у того разорвется сердце? Не думаю, чтобы у молодого здорового мужчины не хватило ума догадаться, что перед ним – раскрашенная собака и смелости, чтобы дать ей отпор.

– Отпор он ей и мог бы дать, но едва ли борьба закончилась в его пользу. Во-первых, одного вида собаки было достаточно, чтобы хоть на несколько секунд, но парализовать волю баронета, а этого времени вполне хватило б, чтобы злобный голодный пес ужасающей мощи повалил бедного сэра Генри и разорвал ему глотку.

– Да, несомненно. Но остается еще одна трудность. Давайте представим, что планы Стэплтона осуществились, и он становится наследником поместья и состояния Баскервилей. Как он тогда объяснит то факт, что долгое время жил поблизости от своих владений, не претендуя на них, да еще под чужой фамилией? Зачем ему это скрывать свое происхождение? Это очень подозрительно. Не лучше ли было заявить о своих правах сразу?

– Во всем деле это – самое непостижимое. Простите, Уотсон, но вы слишком многого от меня требуете. Есть вещи, которые даже я объяснить не могу. Да, кстати, я не занимаюсь будущим, моя область – прошлое и настоящее. Кто и что собирается делать в будущем, и как, меня не интересует, потому что на подобные вопросы ответить нелегко. Миссис Стэплтон заявляла, что её муж неоднократно говорил ей о будущем. У него имелось много возможностей получить наследство. Во-первых, он мог уехать в Южную Америку, где и заявить о себе. Там же он предъявил бы британским властям все бумаги, и оттуда же совершил продажу поместья. Как видите, в этом случае ему не нужно появляться в Англии. Но можно было на короткое время и появиться в Лондоне, только предварительно слегка подгримировавшись. Имелся и второй вариант – Стэплтон нанимал поверенного, который, имея на руках все бумаги, совершил бы все необходимые формальности. Этот способ дороже, ведь поверенный потребовал бы больших денег, но зато он абсолютно безопасен. Не знаю, как бы поступил Стэплтон на самом деле, но нужно полагать, что при его сообразительности он бы с успехом выкрутился из щекотливого положения. Ну а теперь, Уотсон, после нескольких недель столь упорного труда и одной беспокойной ночи, мы с вами имеем полное право заняться вещами куда как более приятным. У меня есть два билета в оперу, на “Гугенотов”. Причем, обратите внимание – мы будем сидеть в ложе для почетных гостей. Вы ни разу не слышали, как поет де Рецке? О, ну тогда идите одеваться, я жду вас через полчаса. А перед тем, как отправиться в оперу, ненадолго заедем пообедать к Марчини. Что, вы и там не бывали?

Долина Страха

Часть 1. Трагедия в Берлстоуне

Глава 1

Предупреждение

– Я склонен думать…, – заговорил было я, но Холмс немедленно перебил меня ехидным замечанием:

– Думать? Вы меня приятно удивляете.

Нет в мире человека несчастнее и терпеливее меня. Уверен, что немногие из смертных способны выдерживать Шерлока Холмса столь долгое время. За время нашего знакомства я научился пропускать мимо ушей язвительные шуточки моего друга, но на сей раз его колкая реплика всерьез задела меня.

– Послушайте, Холмс, – гневно воскликнул я. – Временами вы становитесь просто невыносимы!

Но Холмс мне не ответил. Поглощенный своими мыслями, он, по правде говоря, меня и не слышал. Подперев кулаком щеку, он задумчиво рассматривал выпавший из конверта небольшой лист бумаги. Рядом остывал нетронутый Холмсом завтрак. Вдоволь насмотревшись на листок, Шерлок взял в руки конверт, поднес к свету и принялся внимательно, по миллиметру, изучать его.

– Почерк Порлока, – задумчиво пробормотал Холмс. – Да, да, рука, несомненно, его. Мне всего дважды доводилось видеть этот почерк, но я хорошо помню его тонкости. Он очень странно пишет букву «в», по-гречески, как «эпсилон», да еще с такой смешной черточкой наверху. Или это волнистая линия? Как она называется? В испанских словах она встречается очень часто. Ладно… Но Порлок не станет тратить время на пустяки. Если он пишет письмо, значит, действительно случилось что-то очень важное.

Шерлок говорил очень тихо, скорее обращаясь к себе, а не ко мне. Я вслушивался в его тихий задумчивый голос, и мало-помалу недовольство мое улеглось. Постепенно меня начал охватывать такой же, как у него, интерес к письму.

– Какое странное имя – Порлок. Кто это? поинтересовался я.

– Порлок, мой дорогой Уотсон, это не кто, а что, – поправил меня Шерлок. – Это не имя, а, как говорят французы, nom de plume, то есть литературный псевдоним, за которым скрывается хитрый и изворотливый человек. Когда-то в одном из писем он любезно признался мне, что Порлок – не настоящее его имя и посоветовал не трудиться и не искать его. Я, тем не менее, попытался это сделать, но следов его в нашем кишащем миллионами жителей городе так и не нашел. Но Порлок интересен не сам, а своими связями. Он на короткой ноге со многими великими мира сего. Вам, наверное, интересно знать, как он выглядит? Ну, так представьте себе скользкого угря с пастью акулы, или шакала с львиным сердцем. Вам ничего не говорит такое описание? Хотя, признаться, оно явно недостаточно. Порлок намного интереснее и значительнее. Или значимее. Впрочем, и это слово не совсем подходит к нему, мой дорогой Уотсон. Порлок – личность в высшей степени опасная и зловещая. Потому-то он и попал в мое поле зрения. Я, помнится, как-то рассказывал вам о профессоре Мориарти?

– Да. Известный ученый и знаменитый преступник. Пользуется громадным авторитетом как в научных кругах, так и среди негодяев.

– Стыдитесь, Уотсон, – пробормотал Шерлок Холмс укоризненно. – Намекая на мои промахи, вы заставляете меня краснеть.

– Я хотел прибавить, что этот уголовник известен только узкому кругу своих почитателей. Широкой публике он неизвестен.

– Очень слабое утешение, Уотсон. Однако, вы, оказывается, тоже способны говорить колкости. Ну что ж, в дальнейшем придется быть с вами поосторожнее. Тем не менее, называя Мориарти уголовником, вы, говоря языком закона, клевещете. Он – честь и слава преступного мира. Величайший мошенник всех времен, организатор дьявольских по своей изощренности злодеяний, властелин и мозг преступного мира, ум, которому под силу вершить судьбы наций вот какой должна быть характеристика этого человека. И ни разу на него не пало подозрение, он абсолютно чист перед законом. А как блестяще он владеет собой! Он словно играет с публикой. Он, то предстает перед ней в роли надменного ученого, то является перед нами в образе мелкого служащего, униженного и оскорбленного в своих лучших чувствах. И при всем при этом он не чувствует к нам ничего, кроме презрения. Это великий актер, Уотсон, совершенно нечувствительный ни к критике, ни к патетическим призывам. Он неуязвим и поэтому со снисходительной усмешкой наблюдает за жалкими попытками подкопаться под него. Эх, Уотсон, Уотсон. Да услышь Мориарти, как вы называете его уголовником, он бы потащил вас в суд за оскорбление и выиграл бы. И плакала тогда ваша годовая пенсия, ушла бы она на возмещение морального ущерба профессору. Кстати, вы читали его книгу «Динамика астероидов»? О, Уотсон, настоятельно рекомендую сделать это. В ней он поднимается до поразительных высот в математике. Его выводы неожиданны и блистательны до такой степени, что, как говорят, нет человека, который бы осмелился усомниться в них, поскольку при всей своей оригинальности они неопровержимы. На кого вы поднимаете руку, мой дорогой друг? Да вы только вдумайтесь – заштатный костоправ, неспособный связать двух слов, и мировая знаменитость, светило науки. Вы чувствуете разницу в весовых категориях? Мориарти – гений, истинный гений. Но я все равно до него доберусь. Дайте только срок, вот разделаюсь со всякой шантрапой, и сразу же займусь им.

– Хотелось бы мне посмотреть, как это будет происходить! – с жаром воскликнул я, нисколько не обидевшись на Холмса за костоправа. Но вы начали разговор с Порлока.

– Ах, да, я немного увлекся. Так вот, этот самый Порлок – одно из звеньев в цепи, связывающий меня с Мориарти. И причем звено, очень близко расположенное к её великому началу. Я не шучу, Уотсон. Порлок – на самом деле фигура значительная. И именно по нему можно судить о крепости самой цепи.

– Но если вы нащупали Порлока, стало быть, цепь не столь уж и крепка. Значит, есть в ней и слабые звенья.

– Совершенно верно. Вот почему Порлок так важен для меня. В нем еще теплятся остатки чувства справедливости, которые я подогреваю, время от времени отправляя ему под самыми разными предлогами десятифунтовые банкноты. А взамен этого он снабжает меня чрезвычайно ценной информацией. И эта информация тем ценна, что помогает мне предотвратить преступление, последствия которого будут гораздо серьезнее. Во всяком случае, мне хотя бы не придется искать пути возмездия. Вот и сейчас в этом письме, а точнее, в шифрованном сообщении, речь идет о готовящемся преступлении. Осталось только найти ключ, чтобы прочитать его.

Шерлок Холмс в который уже раз провел по листку ладонью, расправляя его. Я поднялся и, глядя через плечо моего друга, прочитал весьма странную надпись:

534 С2 13 127 36 31 4 17 21 4 17 21 41

ДУГЛАС 109 293 5 37 БЕРЛСТОУН

26 БЕРЛСТОУН 9 13 171

– И что вы об этом думаете, Холмс?

– Перед нами образец попытки скрыть нужную информацию.

– Да, но как нам прочитать это письмо? Шифра-то нет.

– Совершенно справедливо. В данный момент его действительно, нет.

– Как вы говорите? В данный момент? А что, он потом появится?

– Конечно. В мире много шифров и часть из них я могу прочитать. Самым примитивным из них является прочтение первых букв в тексте какого-нибудь газетного объявления. Такие попадаются частенько, и я от скуки иногда читаю их. Рекомендую, занятие не утомительное и интересное. Но это все детские игрушки по сравнению с тем, что сейчас находится перед нами. Хотя, насколько я могу судить, цифры указывают на номера слов и страницы книги. Но какой – пока сказать не могу.

– А почему здесь указаны Дуглас и Берлстоун?

– Потому что этих слов, по всей видимости, на странице нет.

– Но почему не указана сама книга?

– Потрясающее замечание. Однако ваше природное любопытство не может в настоящий момент быть удовлетворено. Наш хитроумный друг, дорогой Уотсон, считает, что неразумно отправлять зашифрованное письмо и в него же класть шифр. И вполне справедливо. Он рискует. Если письмо попадет не в те руки, ему будет грозить опасность. Нам следует немного подождать. Я удивлюсь, если в следующем письме мы не обнаружим шифр. А, может быть, мы получим и посылку с книгой.

Шерлок Холмс не ошибся в своих предположениях. Буквально через несколько минут к нам в комнату вошел Билли, мальчишка-посыльный, и вручил моему другу ожидаемое письмо.

– Почерк тот же самый, – заметил Холмс, вскрывая конверт. – Подпись на конверте не подделана, – прибавил он довольным голосом. – А вот как раз то, что нам…, – Шерлок замолчал, брови его насупились. Он напряженно вчитывался в строки письма. Какая досада! – проговорил он. Боюсь, Уотсон, что все наши ожидания пошли прахом. Надеюсь, что Порлоку ничего не угрожает.

– «Дорогой мистер Холмс, – начал читать он письмо. – Извините меня, но я не хочу рисковать. Дело слишком опасно. Он начинает подозревать меня. Я не только это чувствую, я это хорошо вижу. Не успел я надписать этот конверт, и вложить в него шифр, как он неожиданно зашел ко мне. Слава Богу, я успел спрятать письмо рукой. Если бы он его увидел, плохо бы мне пришлось. Говорит он со мной очень вежливо, шутит, но в глазах его сквозит подозрение. Простите, что не вкладываю шифр, но я просто боюсь. Предыдущее письмо сожгите, оно вам все равно без надобности. С уважением, Фред Порлок».

Некоторое время Шерлок молча сидел, хмуро глядя в огонь и постукивая конвертом о подлокотник кресла.

– Хотя вполне возможно, что в письме нет ничего интересного. Сознание некоторой вины толкнуло его сообщить мне какие-то сведения, не исключено, что малозначащие. А, может быть, и наоборот. Он намеревался рассказать о серьезном преступлении, но прочитал в его глазах обвинение и не захотел становиться предателем. Оба варианта вероятны.

– «Его» – это, я так предполагаю, и есть профессор Мориарти?

– Именно он и никто другой. В том кругу, где он вращается, его никогда не называют по имени. Только «он». А остальные сразу догадываются, о ком идет речь. Для них «он» – это и царь, и бог.

– Но что он может сделать?

– О-о-о, – протянул Шерлок и усмехнулся, – Он может сделать многое. Величайший из умов Европы, за спиной которого стоит весь преступный мир континента, обладает неограниченными возможностями. Не удивляюсь, что наш бедный друг Порлок так испугался. Вот, посмотрите, насколько почерк первого письма отличается от почерка второго. Видите, как дрожит его рука? В первом письме буквы ровные, а во втором они словно прыгают по строчкам. Их и прочитать-то трудно.

– Но зачем он его тогда вообще отправил? Не лучше было бы выбросить его?

– А отправил он его по одной очень простой причине. Он прекрасно понимает, что, не получив письма, я бы принялся наводить справки о судьбе автора и тем вызвал бы еще большие подозрения в его адрес со стороны «его».

– Да, да, да, – закивал я. – Вы совершенно правы, – я взял первое письмо и, нахмурившись, точно так же, как это делает Холмс, принялся изучать его. Но как бы я не морщил лоб, как бы ни концентрировал взгляд, я так и не мог заставить себя поверить, что этот неприметный листочек содержит нечто большее, чем абракадабру из цифр. Мне казалось маловероятным, чтобы кто-то, если он, конечно, не сумасшедший, рискнул отправить секретнейшую информацию в обычном простом конверте, да еще на четвертушке бумаги.

Шерлок Холмс отодвинул вконец остывший завтрак и закурил трубку, набив её самым противным табаком из всех, что у него имелись. Последнее обстоятельство свидетельствовало о том, что мой друг хочет провести некоторое время в глубокой задумчивости. Я, все так же насупившись, сидел, уставившись в непонятную надпись на листке.

– Очень интересно, – произнес он через некоторое время, и, откинувшись на спинку кресла, принялся разглядывать потолок. – Не могу поверить, чтобы от вашего ума, глубине и проницательности которого позавидовал бы и сам Макиавелли, хоть что-нибудь могло ускользнуть. Ну, хорошо, давайте взглянем на проблему с точки зрения чистого разума. От чего будем отталкиваться? От книги.

– Что за книга – неясно, – вставил я.

– Правильно, и именно это нам предстоит выяснить. И, честно говоря, если глубоко задуматься, то данная задача не так страшна, как кажется. Что мы можем сказать об этой книге?

– Да ничего.

– Ну что вы, Уотсон. Все не так уж плохо. Шифрованное сообщение начинается с цифры пятьсот тридцать четыре. Правильно? – спросил Холмс и сам же ответил: – Правильно. Но если речь идет о книге, то самое естественное – предположить, что это страница. Следовательно, книга очень большая, а таких не столь уж и много. Что там дальше? Следующей стоит буква «С» и рядом с ней – цифра два. Что они могут означать?

– Главу вторую, – предположил я.

– Очень маловероятно, – возразил Холмс. – Если есть номер страницы, зачем давать номер главы? Неразумно. Глава в данном случае и вовсе не важна. И еще: не слишком ли велика глава первая, если глава вторая начинается только со страницы пятьсот тридцать четвертой? Кто ж станет читать такую книгу?

– Тогда это – столбец! – радостно воскликнул я.

– Бесподобно, Уотсон! Вы сегодня просто в ударе. Какая поистине нечеловеческая прозорливость! Буду крайне удивлен, если это не столбец. Итак, перед нами вырисовывается большая книга, каждая из страниц которой отпечатана в два столбца. Остается угадать, что это за книга. Ну и что, ничего приходит в голову так и не приходит? Неужели мы исчерпали все свои интеллектуальные ресурсы? Поверить не могу.

– А я могу.

– Не будьте столь категоричны, Уотсон. Ну, постарайтесь. Всего один рывок, а? Еще одно усилие. Подумайте, если б книга была рекой, он бы мне её прислал. А так он просто собирался сообщить мне шифр, о чем и упомянул в письме. Значит, он знал, что: либо книга у меня наверняка есть, либо я могу достать её без особых затруднений. Итак, условия задачи ясны. Остается ответить – что это за книга?

– Вот ведь крутится на уме что-то…

– И это замечательно. Книга, очень толстая, на каждой странице – два столбца.

– Библия! – радостно воскликнул я.

– Прекрасно, Уотсон, прекрасно, но не правильно. Осмелюсь заметить, что вы ошиблись. Дело все в том, что круг знакомств профессора Мориарти весьма специфичен. Это личности, которых мне очень трудно представить с книгой в руке, а тем более с Библией. К тому же Священное Писание выдержало множество изданий, нужное отыскать невозможно, и Порлок это знает. Нет, нет, вы сбились с пути. Думайте. Речь идет о книге, которая печатается часто и по определенному образцу. Поставьте себя на место Порлока. В какой книге, по-вашему, независимо от издания страница пятьсот тридцать четвертая – всегда одна и та же?

– Таких книг очень мало.

– Правильно. Но тем лучше, быстрее её найдем. Итак, книга, которую постоянно печатают по раз и навсегда заведенному образцу. Называйте её, Уотсон!

– Энциклопедический словарь.

– Правильно, но не совсем. Словесный запас энциклопедического словаря, как это вам ни покажется странным, крайне скуден. Лексики, понятной обычному человеку, там крайне мало. Нет, Порлок умен и для составления шифрованного сообщения энциклопедическим словарем пользоваться не будет. Итак, что же нам остается?

– Ежедневник? – предположил я.

– Конечно! Только не ежедневник, а ежегодник! Ну, естественно, ежегодник. Он самый. Я так и знал, что вы угадаете книгу. Вы бы сильно расстроили меня, если б этого не произошло. Что ж, возьмем ежегодник издания Уайтекера. В наши дни это самая популярная книга. У неё всегда одинаковое количество страниц, каждая из которых отпечатана в два столбца. Насколько мне помнится, в начале книги текста немного, но чем ближе к концу, тем словоохотливей делается мистер Уайтекер, – Шерлок достал с полки увесистый том.

– Вот страница пятьсот тридцать четыре, столбец второй. Да, текста здесь достаточно. О чем тут говорится? О природных ресурсах Индии и о её экономике? Итак, записывайте слова, Уотсон. Тринадцатое «Махратта». Начало неудачное, Уотсон. Думаю, ничего у нас с вами не выйдет. Сто двадцать первое слово – «правительство». Ну, это еще куда ни шло, хотя в меньшей степени относится к Мориарти. Хотя… Как прикажете понимать сочетание «махратта правительство»? Ладно. Следующее слово – «свиньи», затем «многочисленные». Нет, Уотсон, здесь что-то не то. Заканчиваем.

Хотя Шерлок и говорил с мягким смешком, но по его сдвинутым бровям было видно, что он огорчен и раздражен неудачей. Я сидел, беспомощно глядя на своего друга, несчастный, уныло глядя в камин. Длительная пауза прервалась радостным восклицанием Холмса. Он бросился к книжному шкафу и вытащил из него желтый том, столь же объемистый, что и первый.

– Вот что значит погоня за современностью и модой, Уотсон. Чаще всего она заканчивается провалом. Мы опередили свое время, за что и поплатились. Сегодня седьмое января и мы с вами взяли свежий ежегодник. А Порлок для шифровки своего сообщения, пользовался, скорее всего, прошлогодним изданием. Я уверен, что об этом он и собирался сообщить нам. Так, посмотрим, что нам расскажет страница пятьсот тридцать четвертая. Тринадцатое слово – «есть». Очень многообещающее начало. Следующее слово – «сведения». «Есть сведения». Прекрасно, – глаза Холмса радостно засияли. Его тонкие нервные пальцы бегали по столбцу. – «Опасность», – прочитал он. – Что я вам говорил, Уотсон! Опасность! Это уже кое-что. Записывайте, я продиктую текст. «Есть сведения, опасность, вскоре будет угрожать»… Так, дальше идет имя Дуглас. Затем «богатый, сельский, сейчас». Дальше название места – Берлстоун. Затем «дом», снова Берлстоун, лично, срочно». Всё, Уотсон. Отлично! Мы победили. Нам бы с вами по лавровому венку, да у местного зеленщика их, скорее всего, нет. Жаль, а то бы я послал за ними нашего Билли.

Я молча смотрел на смятый кусок бумаги и на слова, которые нацарапал на нем. Нет, не таким я ожидал увидеть текст таинственной шифровки.

– Какой странный набор слов избрал Порлок для передачи своего сообщения, – проговорил я.

– Как раз наоборот, он все сделал правильно, – возразил Холмс. – Всех нужных слов в одном столбце может не найтись, но это и не важно. Адресат должен получить главное, а об остальном должен догадаться сам. Здесь идея абсолютно ясна. Против некоего Дугласа, богатого джентльмена, живущего в сельской местности, в самом ближайшем будущем готовится какое-то злодеяние. Вот вам результат наших трудов, доказывающий, что и мой, и ваш ум вполне могут мыслить аналитически.

Шерлок, хоть и радовался победе, но все-таки больше напоминал мне художника, который, любуясь вышедшим из-под его кисти творением, в то же время слегка недоволен тем, что не добился высот, которых вполне мог достичь. Он выглядел так, словно эта крошечная победа недостойна его. Холмс все еще продолжал тихо посмеиваться, когда Билли, распахнув дверь, звонким голосом возвестил о прибытии мистера Макдональда, инспектора Скотланд-Ярда.

Давно минули те далекие дни, когда мистер Алекс Макдональд был совсем молодым и никому не известным инспектором. Это сейчас он – британская знаменитость. А тогда его звали просто Алек, и время от времени поручали вести кое-какие расследования. Молодой, энергичный детектив, исполнительный и хваткий, он неплохо проявил себя, и вскоре получил признание. Высокий и костлявый, он производил впечатление человека редкой силы, а тяжелый подбородок и глубоко посаженые глаза, поблескивавшие под кустистыми бровями, выдавали волевой характер и проницательный ум сыщика. Говорил он мало, только по делу, и с явным шотландским акцентом. Дважды, за бурную карьеру Макдональда, Холмс помогал ему добиваться шумного успеха, при этом сам ограничиваясь тихой радостью интеллектуала, раскусившего трудную головоломку. Подобное качество не могло не вызвать у шотландца Макдональда уважение и даже любовь к своему коллеге-любителю, которые он и выказывал Холмсу со всей искренностью в каждую трудную минуту. Посредственность не знает ничего выше себя, талант же мгновенно узнает гения, а мистер Алек Макдональд был талантливым детективом и не видел ничего зазорного в том, что ему приходится обращаться за помощью к самому опытному и самому лучшему в Европе специалисту по раскрытию преступлений, можно сказать, к гению криминалистики. Холмс хоть и не был склонен к дружбе, гиганта-шотландца терпел и всегда радовался его приходу. Вот и сейчас он с мягкой улыбкой встал навстречу ему.

– А вы ранняя пташка, мистер Мак, – проговорил он. – Книжный червь хотел бы кое-что сообщить вам. Да вы садитесь. Так вот… Боюсь, затевается большое преступление.

– Думаю, мистер Холмс, если бы вы сказали «затеялось», то оказались бы намного ближе к истине, – сказал инспектор и криво усмехнулся. – Так и тянет купить табакерку и начать нюхать табак. Очень помогает от холода. На улице, знаете ли, такой холод. Я совершенно продрог. Нет, нет, сигары не нужно, благодарю вас. Пришлось подняться ни свет, ни заря. Как мы с вами хорошо знаем, первые часы после преступления – самые ценные. Но постойте-ка… Что это?

Инспектор внезапно умолк и с выражением полного изумления начал рассматривать лежащий на столе листок, тот самый, на котором были выведены мои каракули.

– Дуглас?! – пробормотал инспектор. – Берлстоун? – еще больше удивился он. – Мистер Холмс, откуда это у вас? Колдовство какое-то. Да как, скажите мне ради всего святого, вам стало все известно?

– Мы с моим другом доктором Уотсоном недавно расшифровали одну прелюбопытную записку, – пояснил Холмс.

Инспектор недоверчиво посмотрел на Шерлока, затем перевел взгляд на меня.

– Все правильно, – кивнул он. – Мистер Дуглас, владелец поместья под Берлстоуном, зверски убит сегодня утром в своем доме.

Глава 2

Шерлок Холмс размышляет

Наступил один из тех драматических моментов, ради которых и жил мой друг Шерлок Холмс. Было бы большим преувеличением сказать, что его взволновало сообщение инспектора Алека Макдональда. Мой друг и бровью не повел. Он не был жесток по натуре, нет, он просто очерствел душой от постоянного соприкосновения с убийствами. Но если его эмоции и были притуплены, мозг Холмса находился в постоянном действии. Поэтому не только лицо его не дрогнуло от ужаса – как это произошло со мной, – но и в груди его, в отличии от моей, ничто не шевельнулось. Шерлок оставался невозмутимо спокойным, в глазах его появился некоторый интерес, небольшой, такой, как, например, у химика, которому показывают любопытный опыт с высадкой кристалликов из раствора. Занятно, но не очень. Так, повседневная мелочь, не более того.

– Замечательно, – произнес он. – Очень замечательно.

– Вас, кажется, не удивило мое известие?

– Удивило? Нет, мистер Мак, только заинтересовало. И с чего мне удивляться? Для меня здесь нет ничего удивительного. Недавно я получил шифрованное сообщение от одного из своих осведомителей, очень важной персоны, который и сообщил мне, что некоему человеку угрожает опасность. Не прошло и часа, как я узнал о смерти этого человека. Значит, говоря об опасности, мой осведомитель не ошибался. Очень интересное совпадение, но поражаться здесь нечему – все было известно заранее.

В нескольких фразах Шерлок Холмс раскрыл инспектору факты относительно полученного письма. Мистер Макдональд внимательно слушал моего друга, подперев щеки и сдвинув брови, отчего они слились в одну широкую желтую линию.

– Сегодня утром я как раз собирался отправиться в Берлстоун, – сообщил он. – И сюда я зашел специально, хотел попросить вас и вашего друга поехать со мной. Но теперь вижу, что нам лучше оставаться здесь, в Лондоне.

– Как раз наоборот, – возразил Холмс.

– Да что вы, мистер Холмс. Оставьте! Нам абсолютно нечего там делать. Скоро все газеты будут заполнены отчетами об этом преступлении. Не сомневаюсь, что репортеры назовут его «Берлстоунская тайна», но какая тут может быть тайна, если есть человек, который за несколько часов до преступления знал, что оно совершится, и сообщил об этом. Остается только схватить его, и дело закончено.

– В сущности, все верно. Только скажите мне, мистер Мак, каким образом вы его поймаете?

Макдональд взял протянутое Шерлоком Холмсом письмо.

– Почтовый штемпель Кемберуэлла, но это мало чем поможет. Имя, вы говорите, вымышленное? Тоже не зацепка. Вы как-то упомянули, что посылали ему деньги, так?

– Дважды.

– А как?

– Банкнотами на Кемберуэлльское почтовое отделение.

– И ни разу не поинтересовались, кто их получал?

– Нет, конечно.

Инспектор удивленно посмотрел на Холмса.

– Но почему?

– Потому что я всегда держу свое слово. В своем первом письме к нему я обещал никогда не пытаться разыскать его.

– Вы думаете, за ним кто-то стоит?

– Я не думаю, я определенно знаю.

– Тот самый профессор, о котором вы мне когда-то упоминали?

– Именно.

– Не стану скрывать от вас, мистер Холмс, что нам в Скотланд-Ярде известно о том, что у вас за пазухой лежит камень, предназначенный для профессора Мориарти, Только ради Бога, выбросите вы его, – инспектор улыбнулся и хитро скосил глаза в мою сторону, ожидая, что я оценю его шутку. Я провел небольшое расследование и скажу, что мистер Мориарти – выдающийся ученый, начитанный, уважаемый человек редких душевных качеств.

– Я рад, что вы наконец-то признали это.

– А как не признать? То самое расследование, о котором я вам говорю, я провел после разговора с вами. Я посчитал, что по долгу службы обязан проверить поступившую информацию. Отправившись к профессору, я долго беседовал с ним. Разговор вдруг зашел о затмениях, не знаю, почему. Профессор Мориарти взял глобус, повернул настольную лампу и очень быстро и понятно мне все объяснил. Еще он подарил мне книгу, я попробовал её почитать, но тут же бросил, она показалась мне слишком мудреной. Такие книжки не для меня. И видели б вы, как он прощался со мной. Великий человек, гений науки, говорит как министр, а не погнушался похлопать меня по плечу как равного, – инспектор покачал головой. И простился со мной таким задушевным тоном. Напутствовал меня словно отец, провожающий сына в холодный жестокий мир. Нет, Шерлок, он произвел на меня самое благоприятное впечатление.

– Какой блестящий актер, великолепен, ничего не скажешь, – произнес Шерлок Холмс, мелко смеясь и довольно потирая руки. – Ваш рассказ очень трогателен, дорогой инспектор. А, позвольте узнать, где происходил ваш разговор? В кабинете профессора?

– Да, а где ж еще?

– Понравился он вам?

– Очень неплохо обставлен.

– Чудесно. И сидели вы напротив него?

– Естественно.

– То есть свет падал на вас, а лицо профессора оставалось в тени. Так?

– Был уже вечер… Да, кажется, он повернул лампу в мою сторону.

– Ну, еще бы. Он же не мог дать вам увидеть свою усмешку. Кстати, вы заметили на стене картину? Она висит как раз над головой профессора?

– Что-то я не понимаю, куда вы клоните, мистер Холмс. Ну, хорошо, да, я заметил картину. Портрет молодой женщины. Она задумчиво сидит за столом, подперев ладонями щеки.

– Она самая, работа Жана Батиста Грёза…

Инспектор сделал вид, что это сообщение его живо заинтересовало.

– …Жан Батист Грёз, – продолжал говорить Шерлок Холмс, соединив кончики тонких артистических пальцев, – известный французский живописец, весьма популярный в конце пятидесятых годов восемнадцатого века и начале девятнадцатого. Он был очень моден и богат, оттого современные критики уделяют ему мало внимания. Завидуют. Они предпочитают восхищаться художниками истощенными голодом и умершими в бедности.

Взгляд инспектора принял отсутствующее выражение.

– Может быть нам лучше перейти…, – начал было инспектор, но Холмс не дал ему договорить:

– Мы с вами и переходим. Я как раз начинаю говорить о, как вы изволили выразиться, о Берлстоунской тайне. Возможно, о самой её сути.

Макдональд улыбнулся, но улыбка у него вышла кислой.

– Честно говоря, вы так быстро меняете ход мыслей, что я за вами просто не поспеваю. Вы часто говорите о фактах, между которыми я не вижу никакой связи. Каким боком картина на стене профессора касается гибели мистера Дугласа?

– Сейчас я вам докажу, что для детектива нет ненужных знаний, – поучительно произнес Холмс. – Несмотря на холодное отношение критиков к творчеству Грёза, публика продолжает интересоваться им. Его картина «Девушка из Агно», выставленная на аукционе в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, была оценена в миллион двести тысяч франков, то есть в более чем сорок тысяч фунтов. Вам этот факт ни о чем не говорит?

Мне показалось, что он многое сказал инспектору. Он с неподдельным интересом посмотрел на Холмса.

– И позвольте мне напомнить вам еще об одном обстоятельстве, – тем временем продолжал Холмс. – Как точно установлено, вы также можете узнать это из любого научного источника, профессор получает семьсот фунтов в месяц, то есть семь тысяч фунтов в год.

– Тогда как он может покупать…, – заговорил Макдональд и осёкся.

– Такие дорогостоящие картины? – подсказал ему Холмс. – Мне тоже это хотелось бы знать. Как?

– Ага, это уже любопытно, – проговорил инспектор задумчиво. – Вы знаете, мистер Холмс, мне начинает нравиться наш разговор. Прошу вас, выкладывайте все, что вам известно.

– А как же Берлстоун? – спросил мой друг.

– У нас еще есть немного времени, – заверил Шерлока инспектор, взглянув на часы. – Внизу нас ждет кэб, и на вокзал Виктория мы домчимся минут за двадцать. Так что там насчет этой картины? Да, кстати, вы говорили мне, что никогда не встречались с профессором Мориарти.

– Не встречался, – подтвердил Холмс.

– Тогда откуда вам известно, что находится у него в кабинете?

– А это уже совсем другое дело. Я был у него трижды, два раза являлся к нему в качестве посетителя и уходил до прихода профессора. Однажды я… Ну, об этом вам, официальному сыщику, лучше не знать. В последнее посещение я позволил себе просмотреть бумаги профессора. Результаты досмотра превзошли все мои ожидания.

– Вы обнаружили какие-нибудь компрометирующие материалы?

– Ровным счетом ничего. Но это-то и удивительно. Но вы, сдается, хотели поговорить о картинах? Так вот. Их коллекционирование требует больших денег. Откуда они у профессора? Он не женат, его младший брат работает начальником маленькой железнодорожной станции на западе Англии, а профессорская должность дает семь тысяч фунтов в год. Так откуда же берутся деньги на Грёза?

– И откуда же?

– Вывод напрашивается сам собой.

– Вы хотите сказать, что весь свой громадный доход он имеет незаконным путем?

– Разумеется. И на эту мысль меня натолкнула не только картина. К профессору тянутся тысячи невидимых нитей. Он словно паук, сидит тихо и незаметно где-то в углу, и плетет свою страшную паутину. Но как только кто-нибудь попадает в его сети, он нападает. Всегда неожиданно и молниеносно, после чего опять прячется. И никто не знает, где таится ядовитое насекомое. О Грёзе я рассказал вам только потому, что это – уже совершенно очевидное доказательство, которое вы не имеете права упускать его из виду.

– Должен признать, мистер Холмс, что все рассказанное вами очень интересно и даже более того. Это просто удивительно. Но давайте-ка мы с вами кое-что проясним. Чем он может заниматься? Кто он? Мошенник? Фальшивомонетчик? Грабитель? Каким способом он добывает деньги?

– Вам доводилось читать о Джонатане Уайльде?

– Фамилия знакомая. Какой-нибудь литератор? Признаться, я не большой поклонник литературы, особенно детективной. Шуму и треску много, а как расследуется преступление – ни гу-гу. Одни эмоции и ни слова о деле.

– Джонатан Уайльд – это не персонаж и не писатель, он гений преступного мира. Жил он в середине прошлого века.

– Нет, меня интересует только настоящее. Не вижу никакой пользы в прошлом.

– Мистер Мак, если ваша цель – извлекать пользу, то я бы посоветовал вам месяца на три запереться в своей квартире и по двенадцать часов в день читать о преступлениях прошлого. Все возвращается на круги своя, все повторяется, и даже профессор Мориарти. Джонатан Уайльд был тайной пружиной всех преступлений восемнадцатого века. Так что старое колесо продолжает вертеться, вынося на поверхность уже давно известных личностей. Все, что мы видим, уже было и будет. Я расскажу вам пару интересных фактов из жизни Мориарти, а уж вы сами судите, интересны они вам или нет.

– Мне уже интересно, мистер Холмс.

– Теперь мне известно, что в начале цепи находится человек с замашками Наполеона уголовного мира, а в конце её сотни мелких шулеров, жуликов, мошенников, грабителей и убийц. Между ними различные преступления, от примитивных до самых изощренных и самых кровавых. Некий полковник Себастьян Моран выполняет роль своего рода начальника отдела кадров. Он невидим и хорошо охраняем. Как и Мориарти, он недоступен для закона. Как вы думаете, сколько получает полковник?

– Не знаю, но хотел бы услышать.

– Шесть тысяч в год. Это оплата мозгов. Преступники – деловые люди похлеще всяких американцев. Я выяснил эту цифру совершенно случайно. Неплохая зарплата, да? Больше, чем у премьер-министра. Сколько преступный мир платит Мориарти – об этом мы можем только догадываться. Следующее. Недавно я задался целью выловить чеки, которыми расплачивается Мориарти, и мне удалось несколько продвинуться в этом направлении. Я видел шесть чеков, которыми он расплачивался за услуги по жилью, и все они были выписаны на разные банки. Вы всё понимаете?

– Понимаю, понимаю… Так вот какой он, оказывается, прелюбопытный субъект. И каковы ваши выводы?

– Очень просты. Прежде всего, профессор не жаждет, чтобы кто-нибудь прознал о его богатстве. Ни единый человек не должен представлять, какие средствами обладает профессор. Я полагаю, что у него не меньше двадцати счетов, но львиная доля его состояния лежит в крупнейших банках немецком «Дойче банк», французском «Креди Лионез» или каком другом, но тоже весьма солидном. А, знаете, инспектор, если у вас выдастся годик-два свободных, заходите поболтать о профессоре Мориарти. Вы услышите много интересненького.

Макдональда захватил разговор с Холмсом. Он внимательно следил за рассуждениями моего друга. Когда же тот прервал свое повествование, практичный шотландец мгновенно потерял интерес к профессору.

– Пока не к спеху, пусть подождет, – ответил он. А то, что вы рассказали – пока еще только домыслы. Но, все равно, спасибо, что ввели меня в курс. Хотя, в одно я верю между профессором и преступным миром может существовать кое-какая связь. Доказательством тому служит присланное вам предупреждение. Кроме сообщения о готовящемся преступлении, какую еще практическую пользу мы можем извлечь из него?

– Можно попробовать установить мотивы преступления. Как я помню, вы навали убийство мистера Дугласа необъяснимым и немотивированным. Это не совсем так. Мотивов может быть два. Первый – нарушение дисциплины. Мориарти правит своим миром железной рукой. Малейшее неповиновение – и нарушителя ждет наказание, а им является только одно – смерть. Мы можем предположить, что мистер Дуглас каким-то образом нарушил приказ вождя, тем самым, решив свою судьбу, о чем стало известно одному из людей, приближенных к Мориарти. Собственно говоря, никто и не собирался скрывать, что Дугласу подписан смертный приговор, скорее, наоборот. Мориарти постарается, чтобы о свершенном возмездии узнали все его подчиненные, ему важно выработать в них страх перед неотвратимостью наказания за предательство.

– Первое предположение ясно, – кивнул Макдональд. – А второе?

– Второе менее таинственно. Дуглас стал жертвой очередного преступления, спланированного профессором. В этом случае остается выяснить, какова была его цель. Есть следы ограбления?

– Не знаю, об этом ничего не сообщалось.

– Если они есть, то первую гипотезу можно отбросить и заняться второй. Здесь Мориарти может играть роль, как инициатора преступления, так и разработчика плана. Оба варианта возможны. Но, сидя здесь, мы с вами ничего не выясним. Не исключено, что может существовать и некая третья, пока неизвестная нам гипотеза. Во всяком случае, за решением нам следует отправляться в Берлстоун.

– В Берлстоун – так в Берлстоун! – воскликнул Макдональд, вскакивая с кресла. – Вот тебе раз! За нашими разговорами мы совсем забыли о времени. Джентльмены, простите, но на сборы у вас только пять минут.

– Успеем, – беззаботно ответил Холмс, на ходу хватая вещи и стягивая халат. – Пока будем добираться до вокзала, надеюсь, мистер Мак, вы сможете рассказать мне то, что вам известно об убийстве?

– Расскажу всё без утайки, – рассмеялся Макдональд.

Не знаю, что подразумевал инспектор под словом «всё». Если своё немногословное и короткое повествование, то, отвечая на просьбу Холмса, он слишком сильно преувеличил. И, тем не менее, несмотря на скудость полученных сведений, в продолжение всего разговора в кэбе Холмс в волнении потирал руки, слушая о немногочисленных, но ярких деталях преступления. Впереди нас ждало несколько напряженных недель на чистом сельском воздухе, а, кроме того, таинственная и зловещая загадка, над разрешением которой будет биться ум Холмса. Наконец-то он смог в очередной раз блеснуть своими талантами, которые, как и все другие качества, если их не применять, становятся ненужным и томительным бременем для их обладателя. Отточенный клинок мозга Шерлока Холмса ржавел и тупился от бездействия. Теперь же мой друг ожил. Глаза его горели от волнения, а на щеках проступил слабый румянец. Всё лицо Холмса буквально светилось внутренним светом, каждый раз вспыхивавшим в нем в моменты наивысшей сосредоточенности. Подавшись вперед, Холмс с напряженным вниманием слушал краткий рассказ Макдональда о преступлении в Уэссексе. Инспектор извинился, что не может снабдить нас более полной информацией, поскольку сам мало что знает. Ему самому сообщил о преступлении его старый знакомый, офицер местной полиции по имени Уайт Мейсон. Он послал Макдональду записку с первым молочным фургоном, направлявшимся в Лондон, потому инспектор и узнал о печальном событии намного раньше других. В посланной Мейсоном записке не было ничего странного, так всегда поступали офицеры из предместий, когда, сталкиваясь с неразрешимой проблемой, вызывали себе на подмогу специалистов из Скотланд-Ярда. И лондонские инспектора немедленно спешили на место преступления, пока свежий еще след не оказывался затоптанным.

– «Дорогой, инспектор Макдональд», – говорилось в записке. – «Официальное прошение о направлении вас в Уэссекс находится в отдельном пакете. Эта записка – только для вас. Телеграфируйте мне, каким поездом вы отправитесь. Желательно выехать пораньше. Я встречу вас лично, или поручу это дело кому-нибудь из моих ребят. Простите, но я слишком занят. Дело сложнейшее, выезжайте не медля. Если можете, попросите приехать и мистера Шерлока Холмса, здесь ему будет над чем поломать голову. На первый взгляд преступление похоже на дешевенькую пьеску в заштатном театре, если бы в центре сцены не лежал настоящий труп. Уверяю вас, дело сложнейшее!».

– Ваш знакомый производит впечатление неглупого человека, – сказал Холмс, выслушав Макдональда.

– Да, сэр, насколько я могу судить, он малый очень сообразительный.

– Есть еще какие-нибудь сведения?

– У меня нет. Все остальное нам расскажет Мейсон.

– Но тогда откуда вы узнали, что мистер Дуглас убит, да еще зверски?

– Из официального отчета, присланном в Скотланд-Ярд. Кстати, там не было слова «зверски», это – не полицейский термин, а литературный. В отчеты сообщалось, что Джон Дуглас убит в результате выстрела в голову, произведенного из огнестрельного оружия, и что смерть его наступила ближе к полуночи. Упоминалось в нем и время, когда прислуга подняла тревогу и сообщила о случившемся в полицию. Арестов произведено не было. В заключении отчета говорилось, что дело очень сложное, поскольку никаких видимых причин для убийства нет. Вот теперь все, мистер Шерлок Холмс. Сейчас вы знаете об этом деле не меньше меня.

– Тогда с вашего разрешения на том мы и закончим, мистер Мак. В нашей профессии самое главное – всячески избегать соблазна делать преждевременные выводы и выдумывать гипотезы, а при недостатке данных это занятие чревато провалом. Пока определенно известно две вещи – в Лондоне находится величайший из преступников, а в Сассексе лежит труп. Если это – концы одной и той же цепочки, следовательно, наша с вами задача – отыскать недостающие звенья.

Глава 3

Трагедия в Берлстоуне

А теперь, дорогой читатель, ваш покорный слуга должен ненадолго прервать рассказ о поездке, вернуться на некоторое время назад и показать, какие события предшествовали нашему приезду в Берлстоун. Я не боюсь сообщать вам о событиях, с которыми мы познакомились позже, поскольку знаю точно – вам необходимо знать все заранее, чтобы вынести свое суждение и о людях, замешанных в этом деле и об обстоятельствах самого преступления, столь же странного сколь и зловещего.

Вообще-то Берлстоун это никакой не город, а деревушка, состоящая из коттеджей, частью деревянных, частью – каменных, расположенная на самом севере графства Сассекс. Веками деревушка оставалась такой же, какой и была построена изначально. Однако в последние годы и её изумительное расположение, и красоты местной природы начали привлекать внимание богатых горожан. Сейчас в Берлстоуне и в окружающих её лесах стоит множество новеньких вилл. Кстати, сами негустые леса тянутся здесь очень далеко, до северных меловых отложений. С появлением новых обитателей в Берлстоуне забила жизнь, возникло несколько магазинов, мастерских. Вследствие этого некоторые наиболее горячие и тоскующие по цивилизации головы, считают, что древнее поселение вскоре превратится в большой современный город. Может быть, оно и так, но пока что Берлстоун можно назвать всего лишь возрождающимся поселком, с завидным, правда, расположением он находится в самом центре равнины, а милях в двенадцати к востоку от него, уже за границей графства, в Кенте, находится крупный город Танбридж-Уэллз.

В полумиле езды от Берлстоуна, окруженное громадным старым парком, знаменитым своими огромными столетними буками, находится самое древнее здание в округе, поместье Мейнор-хауз. Часть этого внушительного здания уходит корнями во мглу веков, во времена первых крестовых походов. Именно тогда Гуго де Капос в центре подаренных ему красным королем земель выстроил себе небольшую крепость. В 1543-м году ее уничтожил пожар, и часть почерневших камней во времена якобинцев использовалась для сооружения постройки нового типа – кирпичного загородного дома, выросшего на руинах феодального замка. Мейнор-хауз оставалось таким же, каким соорудил его архитектор начала семнадцатого века – внушительным зданием с многочисленными фронтонами и небольшими окнами, больше похожими на бойницы. Из двух грозных рвов, некогда защищавших воинственного обитателя дома, один давно засох и сменил профессию, превратившись в скромный огород. Внутренний же ров, хоть и небольшой, всего в несколько футов глубиной, но широкий, никак не меньше сорока футов, все еще окружал поместье. Наполнял его маленький быстрый ручей, который затем исчезал в лесу, так что бурлящая вода во рву была всегда чистой. Окна первого этажа дома находились всего в футе от поверхности воды. Единственный подход к Мейнор-хаусу открывал подъемный мост, такой же древний, с толстыми, давно поржавевшими цепями и воротом. Последние обитатели дома, впрочем, приложили немало усилий к тому, чтобы он исправно функционировал, так что мост регулярно, каждый вечер поднимали, а утром опускали. Обновив, таким образом, древнюю традицию, теперешние владельцы поместья превратили феодальное владенье в уютный островок, и этот факт имел очень важное значение в том таинственном происшествии, слух о котором в скором времени всколыхнул всю Англию.

Несколько лет дом был совершенно необитаем, и уже грозил было, развалившись, превратиться в живописные руины, как вдруг появилась чета Дугласов, состоящая из Джона Дугласа и его жены, и приобрела Мейнор-хауз. О Джоне Дугласе говорили как о человеке, замечательным во всех отношениях; это был статный крепыш с волевым тяжелым лицом, небольшими седоватыми усами и пронизывающим взглядом стальных глаз. В свои пятьдесят лет он, казалось, не потерял ни грамма былой энергии и силы. Всегда веселый и приветливый с соседями, он вел себя иногда слишком уж раскованно, даже несколько запанибрата, что выдавало в нем выходца из слоев, находящихся много ниже уровня Сассекского общества. Но, несмотря на сдержанно-любопытное отношение к себе со стороны своих окультуренных соседей, коих давно коснулась английская цивилизация, он вскоре приобрел огромную популярность среди них тем, что никогда не жалел денег на благотворительность и участвовал во всех празднествах, включая концерты для некурящих, где, к удивлению селян, не позволял себе курить. Обладая сочным баритоном, он сам нередко выступал, не жеманясь и не заставляя себя долго просить. А пел он очень даже неплохо. Джон Дуглас было очень богат, так как долгое время, по его словам, провел на золотых приисках в Калифорнии. Жена его также говорила соседям, что её муж много лет провел в Америке. Но если, до некоторых пор его считали просто щедрым богачом с демократическими манерами, то после одного эпизода о Джоне Дугласе стали говорить и о как человеке исключительной смелости. И дело тут не в том, с каким упорством он хотел научиться ездить верхом, не в его пренебрежении к ушибам и ударам, и не в том, что он, не обращая внимания на смех зрителей, сопровождавший его кульбиты, снова и снова вскакивал в седло. Все это ничего не значащая мелочь по сравнению с тем геройством, какое он проявил на пожаре. Когда загорелся дом местного священника, Джон Дуглас одним из первых бросился спасать нехитрое имущество викария и продолжал выносить вещи даже после того, как пожарные, боясь оказаться под горящими развалинами, отказались входить в огонь. Вот так и случилось, что Джон Дуглас, новый владелец Мейнор-хауза, всего за каких-то пять лет приобрел себе в Берлстоуне репутацию прекрасного человека и достойного соседа.

Те, кому удалось познакомиться с его женой, считали его супругу очаровательной, весьма недурно воспитанной дамой. Правда, таких было очень немного, ибо далеко не всякая англичанка даст себе волю до такой степени, что заедет к соседке, когда та по своему приезду не устроила для общины приличный прием. Мисс Дуглас, впрочем, не обращала внимания на церемонии, так как, во-первых, попросту не догадывалась о них, а во-вторых, больше занималась не исследованиям провинциальных светских нравов, а мужем и домашними делами. Известно было, что она англичанка, и познакомилась с мистером Дугласом в Лондоне в то время, когда он уже овдовел. Мисс Дуглас, красивая высокая шатенка, изящная и всегда со вкусом одетая, была лет на двадцать моложе своего мужа, но эта диспропорция, казалось, ни в малейшей степени не осложняла её семейную жизнь. Правда, некоторые, особо близкие и внимательные знакомые, сразу определили, что между супругами Дуглас нет того доверия и единодушия, которое обыкновенно бывает или предполагается быть между супругами. Вывод основывался на факте, что мисс Дуглас не могла вразумительно ответить на вопросы, чем занимался её муж до встречи с ней. Она умолкала, но не потому, что хотела что-либо скрыть, а оттого, что, как выяснилось, попросту ничего не знала о добрачной жизни своего мужа. Такое обстоятельство не могло укрыться от придирчиво-внимательных глаз. Кроме того, слуги донесли, что мисс Дуглас очень сильно нервничает, если её муж задерживается где-нибудь допоздна, и это известие получило немедленный и многозначительный отклик среди соседей. В тихой милой провинции, где всегда приветствуется любая сплетня, маленькая слабость владелицы Мейнор-хауза не только не осталась незамеченной, но со временем, когда события приняли известный нам оборот, приобрела особый, значительный смысл.

Эпизодически в Мейнор-хауз наезжал некий джентльмен, чьё имя так и осталось бы никому не известным, не окажись он также свидетелем таинственного происшествия в поместье. Сесил Джеймс Баркер, так звали этого господина, владельца поместья Хейлз-лодж, в Гемпшире. Долговязую, сутулую фигуру мистера Баркера частенько видели на центральной улице Берлстоуна, ибо он был нередким и желанным гостем в Мейнор-хаузе. Многие уже знали, что мистер Баркер – старинный и, похоже, что здесь, в Англии, единственный друг мистера Дугласа, человека в округе известного, потому и обращали на него особое внимание. Но если от мистера Дугласа за милю пахло Америкой, то мистер Баркер был, несомненно, англичанином. Правда, как он сам говорил, с мистером Дугласом он познакомился и сдружился в Америке. Там они провели много лет на золотых приисках. Мистер Баркер также был весьма богат, к тому же холостяк. Внешность у него была впечатляющая и грозная, этакий высоченный широкоплечий здоровяк лет сорока – сорока пяти, с идеально выбритым костлявым лицом боксера и с густыми черными бровями, нависшими над парой темных пронизывающих глаз. Не нужно было видеть его крупные кулаки, чтобы сразу сказать – такому даже толпа хулиганов побоится преградить дорогу. Мистер Баркер не был ни наездником, ни охотником, он проводил дни либо прогуливаясь по Берлстоуну, с неизменной трубкой во рту, либо катаясь с хозяином, а в его отсутствие – с прелестной хозяйкой – по очаровательным окрестностям. «Очень добродушный и весьма щедрый господин», – говорил о мистере Баркере Эймс дворецкий из Мейнор-хауза и задумчиво добавлял: «Не хотел бы я встретиться с ним на узенькой дорожке». Не менее чем с мистером Дугласом, мистер Баркер был дружен и приветлив с миссис Дуглас, и это обстоятельство – что не раз замечали не только соседи, но даже слуги, – очень раздражало владельца Мейнор-хауза. Вот, собственно, и все о третьем лице, оказавшемся под крышей Мейнор-хауза в тот момент, когда произошла трагедия. Что же касается других обитателей старинного поместья, то их в Мейнор-хаузе было немного: уже упоминаемый мною Эймс, человек достойный и услужливый, и миссис Аллен, веселая, улыбчивая толстушка, в обязанности которой входило помогать леди по хозяйству. Остальные шестеро слуг не имеют никакого отношения к случившемуся шестого января событию.

В одиннадцать сорок пять вечера сержант Уилсон, дежуривший в местном полицейском участке, получил первый сигнал тревоги. Он поступил от мистера Сесила Баркера, который прибежал в участок в сильном волнении. Впрочем, сильное волнение – это очень мягко сказано, он так дергал за звонок, что едва не сорвал его. Войдя, мистер Баркер сообщил сержанту, что в Мейнор-хаузе произошла страшная трагедия, и что мистер Джон Дуглас убит. Сержант просто остолбенел, услышав это ужасное известие. Затем мистер Баркер поспешил назад, в поместье, а буквально через несколько минут за ним последовал полицейский сержант, который и прибыл на место происшествия в начале первого. Уилсон не ринулся в поместье сразу только потому, что ему следовало сообщить о случившемся своему начальству. Такова инструкция, согласно которой обо всех серьезных происшествиях полицейские немедленно сообщают в сассекское управление.

Подойдя к Мейнор-хаузу, сержант увидел, что мост опущен, а в окнах горит свет. Все, кто в тот момент был в доме, находились в крайнем волнении, если не в панике. Насмерть перепуганные слуги столпились в зале, дворецкий, трясясь от страха, стоял в дверях, опершись о косяк. Только Сесил Баркер сохранял полное спокойствие и руководил ситуацией. Он открыл дверь, что находилась рядом с центральным входом, и пригласил сержанта следовать за ним. В тот же самый момент к дому подъехал, местный врач, мистер Вуд, по отзывам местных жителей, очень неплохой специалист. Втроем они: мистер Баркер, полицейский сержант и доктор Вуд – прошли в роковую комнату. За ними, осторожно ступая, вошел дрожащий дворецкий, и прикрыл за собой дверь, дабы не шокировать служанок финальной сценой разыгравшейся в комнате драмы.

В центре комнаты, на полу, широко раскинув руки и ноги, лежал мистер Дуглас. Одет он был в розовый халат, под которым виднелась пижама. На босых ногах были тапочки. Доктор склонился над телом и, взяв со стола лампу, поднес её к лицу мистера Дугласа. Одного взгляда доктора Вуда оказалось достаточно, чтобы бесспорно констатировать тот факт, что медицина здесь бессильна и что его напрасно побеспокоили. Голова мистера Дугласа, или скорее, то, что от нее осталась, представляла собой кровавое месиво, а рядом с телом валялось оружие, из которого, по всей вероятности, и был произведен выстрел – странной конструкции ружье со спиленными стволами. Определенно, выстрел был сделан не только с очень близкого расстояния, но и одновременно из двух стволов: в ином другом случае так изуродовать голову просто невозможно.

Чувствовалось, что сельский полисмен расстроен свалившейся на него нежданно-негаданно ответственностью. Он неловко поежился и, не отрывая мрачного взгляда от лежащего на полу тела, хрипло произнес:

– Предлагаю впредь до приезда моего начальства ничего не трогать.

– Здесь никто ничего не трогал, – сообщил мистер Баркер, и прибавил: – я прослежу, чтобы сюда никто не заходил. А сейчас в комнате все точно так же, как и было в тот момент, когда я вошел. Я ни до чего не дотрагивался, уверяю вас.

– А… когда это случилось? – спросил сержант и вытащил из кармана блокнот.

– В половине одиннадцатого, – ответил мистер Баркер. – Я уже подумывал готовиться ко сну, но еще не переоделся, сидел у камина, и вдруг услышал выстрел. Он прозвучал довольно тихо, словно кто-то старался приглушить его. Я тут же бросился вниз. Полагаю, с момента выстрела не прошло и тридцати секунд, как я уже был в комнате.

– Не помните, дверь её была открыта?

– Да, открыта, – кивнул мистер Баркер. – Бедняга Дуглас лежал на полу, на том же самом месте, где вы его сейчас видите. На столе горела свеча. Это я потом зажег лампу.

– Посторонних вы не видели?

– Нет. Когда я находился в комнате, на лестнице послышались шаги, но, как оказалось, это спускалась миссис Дуглас. Я бросился к дверям, чтобы не дать ей войти сюда и увидеть эту страшную картину. Потом я позвал миссис Аллен, домоправительницу, и она увела миссис Дуглас в свою комнату. Затем приехал Эймс, и мы вошли в комнату уже с ним.

– Но я определенно от кого-то слышал, что мост был поднят.

– Да, весь вечер. Это я потом опустил его.

– Но как же тогда в дом проник убийца? Мне кажется сомнительным, чтобы мистер Дуглас совершил самоубийство.

– Честно говоря, вначале я подумал, что мистер Дуглас именно покончил с собой. Но потом я увидел вот это. Подойдите сюда, – мистер Баркер приблизился к окну и поднял штору. Длинное окно было настежь открыто, а оконная створка со вставленными в нее разноцветными стеклами медленно и бесшумно раскачивалась. – А теперь взгляните вот сюда, – предложил мистер Баркер сержанту и осветил лампой подоконник, на котором отчетливо виднелось немного смазанное кровавое пятно, по форме очень похожее на отпечаток ботинка. – Насколько я понимаю, кто-то выбирался отсюда.

– Вы хотите сказать, что этот кто-то смог перебраться через ров?

– Именно так.

– В таком случае, когда вы находились в комнате, этот некто сидел в воде. Ведь вы говорите, что вбежали в комнату через полминуты после того, как услышали выстрел, не так ли?

– Совершенно верно. Я очень сожалею о том, что сразу не бросился к окну. Но я даже и не подозревал, что оно открыто – его скрывала опущенная штора. Проклятье, мне нужно было сразу подойти к окну. Я бы конечно, так и сделал, но тут я услыхал шаги миссис Дуглас и пошел к двери, чтобы не дать ей войти. Если б она увидела этот ужас…

– Да, именно ужас, – подтвердил доктор, разглядывая размозженную голову мистера Дугласа и пятна крови вокруг неё. – Давно мне не приходилось видеть такого, да, с той поры, когда в Берлстоуне произошла железнодорожная катастрофа.

– Но, послушайте, – заметил сержант, умеренные мыслительные способности которого еще не восстановились после полученного шока. – Послушайте, – повторил он, продолжая разглядывать подоконник и раскрытое окно, – я согласен, что убийца выпрыгнул из окна и вброд перешел ров. Но это когда он уходил. А как же он вошел в дом, если мост был поднят?

– Да, задачка, – подтвердил мистер Баркер.

– В котором часу подняли мост? – продолжал сержант.

– Примерно в шесть, – ответил дворецкий Эймс.

– Я слышал, что вы поднимаете мост сразу, как стемнеет. А сейчас темнеет рано, так что вы должны были поднять его раньше, где-то в половину пятого.

– Да, – согласился дворецкий, – но только вчера у миссис Дуглас были гости, и мы задержались. – Я не мог поднять мост, прежде чем они разъедутся.

– Ах, вот оно как, – произнес сержант. – Следовательно, по мосту в дом можно было попасть только до шести. И убийца, проникший в поместье, должен был до одиннадцати или чуть позже где-то прятаться.

– Совершенно верно, – ответил Баркер. – Убийца или убийцы поджидали мистера Дугласа. Каждый вечер, прежде чем лечь спать, он обходил комнаты и гасил свет, если кто-то забывал это сделать. В этой комнате убийца и выстрелил в него, после чего бросил оружие и скрылся. Да, вероятно, именно так все и было, потому что ничего другого, мне пока в голову не приходит.

– Постойте, а это что такое? – сержант нагнулся и поднял с пола визитную карточку, которую мы сразу не заметили в темноте. – Что это? – повторил полицейский, поднося к глазам карточку, на которой корявым почерком были выведены инициалы «Д.В» и номер – «341». – Чьи-то инициалы, наверное.

– Я не видел её здесь раньше, – проговорил мистер Баркер. – Может быть, её обронил убийца? – Д.В. Триста сорок один. Непонятно.

– Мне тоже, – полицейский сержант продолжал вертеть в руке карточку. – Что у вас там, доктор Вуд? – спросил он.

На полу, возле камина на куске рогожи лежал молоток, тяжелый увесистый молоток, которым обычно пользуются мастеровые. Сесил Баркер показал на кучку рассыпанных на каминной полке гвоздей с красивыми медными шляпками и сообщил:

– Вчера мистер Дуглас перевешивал картины. Я сам видел, как он с этим самым молотком в руках залезал на кресло, чтобы вбить в стену гвозди. Вот почему здесь молоток.

– Лучше будет, если мы положим его туда, где он находился, на рогожу, – сказал сержант, задумчиво почесывая голову. – Ну и дела. Нет, для такой задачки нужны мозги получше наших. Пусть лондонцы приедут, поломают голову. А нам с вами здесь больше делать нечего, – он поднял над собой лампу и неторопливо обошел комнату. – Постойте-ка! – воскликнул он. В котором часу опустили эту штору? – спросил сержант, снова подходя к окну.

– Как только стемнело, – ответил дворецкий. – Часа в четыре или чуть позже.

– Но тут кто-то прятался, это определенно, – сержант присел на корточки и осветил лампой пятна грязи и хорошо заметный отпечаток ботинка в углу. Похоже, вы правы, мистер Баркер, какой-то человек проник в эту комнату после четырех часов, когда штора уже была опущена, но раньше шести, потому что в это время уже подняли мост. Почему он прошел именно в эту комнату? Да ни почему, он попал сюда случайно, просто эта комната первой подвернулась ему. Итак, войдя сюда, человек спрятался за шторой. Вполне естественно. А где ж ему еще тут спрятаться? Так, так, значит, он юркнул за штору и стал ждать… Все ясно и понятно… Вообще-то, скорее всего это грабитель, который хотел здесь чем-нибудь поживиться, но мистер Дуглас застал его. Тогда грабитель выстрелил и исчез.

– Я абсолютно с вами согласен, – подтвердил мистер Баркер. – Но вам не кажется, что мы теряем время? Почему бы нам сейчас же не броситься на поиски негодяя? Он наверняка не мог далеко уйти.

Сержант раздумывал.

– Правильно, не мог. Первый поезд отсюда отходит только в шесть утра. А если он попытается скрыться по дороге, то найдется немало свидетелей, кто заметит идущего по дороге мокрого человека. Он же переходил вброд ров. Но я не могу уйти отсюда до приезда лондонского начальства. Да и вам незачем торопиться, давайте лучше еще раз посмотрим да подумаем, как все было.

Доктор взял лампу и принялся внимательно рассматривать тело.

– Интересно…, – пробормотал он. – Откуда эта отметина и имеет ли она отношение к убийству?

Рукав халата был задран и на внутренней стороне руки, чуть выше запястья, виднелся странный знак – круг, а в нем треугольник. Знак сильно выделялся на светлой коже.

– Это не татуировка, – сказал доктор, – рассматривая непонятный знак. – Никогда таких не видел. Очень похоже на тавро, наподобие тех, каким клеймят скот. Ну, допустим… А что же тогда означает сам знак?

– Представления не имею, – ответил мистер Сесил Баркер. – Я увидел на руке мистера Дугласа этот знак еще десять лет назад, в первые дни нашего знакомства.

– И я тоже, – сказал дворецкий. – Я замечал эту метку всякий раз, когда мистер Дуглас закатывал рукава. Признаюсь, меня всегда интересовало, откуда на нем это клеймо.

– Да? Ну, тогда оно не имеет к преступлению никакого отношения. Но все равно дело очень запутанное, доложу я вам. Ничего не понятно.

Дворецкий, всплеснув руками, издал возглас удивления.

– Посмотрите, посмотрите, – взволнованно говорил он. – Грабители украли обручальное кольцо мистер Дугласа, – он показал на палец.

– Что, что?

– Кольцо, кольцо, – повторял дворецкий. – Хозяин все время носил на мизинце левой руки простенькое золотое колечко. Обручальное. Теперь его нет. На среднем пальце мистер Дуглас носил кольцо наподобие змеи, вон оно, здесь. Выше обручального кольца было кольцо с кусочком золотого самородка, оно одето на мизинце. А обручального кольца нет.

– Да, он прав, – подтвердил мистер Сесил Баркер.

– Как вы говорите? Обручальное кольцо было одето ниже того, что с кусочком самородка? – спросил сержант.

– Да, ниже, – уверенно ответил дворецкий.

– Всегда?

– Да, всегда.

– Тогда мне все предельно ясно. Убийца, или грабитель, неважно кто, вначале снимает вот это колечко, с самородком, затем обручальное, забирает его себе, а потом снова одевает на палец мистера Дугласа кольцо с самородком.

– Конечно, так оно и было, – согласился мистер Баркер.

Полицейский сержант удовлетворенно и с достоинством покачал головой.

– В таком случае, у нас остается только одно – ждать приезда лондонских знатоков, – произнес он. – Уайт Мейсон – сыщик очень ловкий, его не проведешь. Он и не такие дела распутывал, наш Уайт Мейсон. Скоро, скоро он приедет. Да, дельце нелегкое, скажу вам. Мне такого ни за что не распутать.

Глава 4

Мгла

В три утра главный сассекский детектив, получивший срочную телеграмму от сержанта Уилсона из Берлстоуна, в легкой колясочке прибыл на место события. Детектив явно торопился: запряженная в колясочку лошадь вся блестела от пота, с губ её падали клочья пены. Поездом, отправлявшимся из Берлстоуна в пять сорок утра, он направил в Скотланд-Ярд депешу и, когда мы в двенадцать часов дня сошли с поезда на станции Берлстоун, старший детектив уже поджидал нас. Мистер Уайт Мейсон, румяный, идеально выбритый, держался спокойно и уверенно. Внешность мистера Мейсона была на редкость миролюбивой. В добротном твидовом костюме, сидевшем на грузной фигуре детектива немного мешковато, и украшавших его крупные мускулистые ноги полосатых гетрах он скорее походил на преуспевающего мелкого фермера или вышедшего на покой удачливого биржевого маклера средней руки, то есть на кого угодно, но только не на провинциального полицейского, «зубра», как отзывался о нем сержант Уилсон.

– Да, мистер Макдональд, вот уж задачка так задачка, – время от времени повторял он и сокрушенно мотал головой. – А скоро еще репортеры налетят, завьются тут как мухи. Надеюсь, мы сможем все закончить прежде, чем понаедут газетчики и затопчут все следы. Ну и ну. Сколько лет тут служу, а подобного в Берлстоуне не припомню. Уверен, мистер Холмс, что вам долго придется ломать над этим делом голову, да и вам, мистер Уотсон, тоже не придется сидеть сложа руки. Наши медики ждут – не дождутся вас. Им очень нужен специалист по ранениям, а вы ведь были военврачом. Ну, ладненько, комнаты в гостинице «Уэствиль армз» мы вам забронировали. Особенного комфорта там нет, но основные удобства и уют гарантируются. Послушай-ка, любезный, – обратился он к пристанционному носильщику, – прихвати багаж этих джентльменов. А мы с вами пройдем вперед. Прошу вас, джентльмены.

Добродушный и рачительный мистер Мейсон произвел на меня самое благоприятное впечатление. Не прошло и четверти часа, как мы подъехали к гостинице и осмотрели нашу комнату, а еще через десять минут, расположившись в уютной гостиной, слушали короткий отчет о событиях, с которыми вы, дорогие читатели, уже успели познакомиться в предыдущей главе. Изредка мистер Макдональд вставлял кое-какие замечания и делал пометки в блокноте, Холмс же больше молчал. Он сидел неподвижно и заворожено слушал. В эти минуты он напоминал ботаника, остолбеневшего от радости и почтительного восхищения при виде экземпляра редкой разновидности. Шерлок наслаждался рассказом.

– Изумительно, – восторженно произнес он, когда повествование закончилось – Просто изумительно. В моей практике еще не было дела со столь же странными и удивительными обстоятельствами.

– Я предполагал, что вы это скажете, мистер Холмс, – удовлетворенно произнес Мейсон. – Как видите, здесь у нас хоть и провинция, но мы тоже кое-что умеем. Итак, я рассказал вам все до того момента, как я принял это дело от сержанта Уилсона. Все факты перед вами, часть из них собрал Уилсон, а часть – я.

– Вот как? И что же вы обнаружили?

– Прежде всего – молоток. Мы с мистером Вудом исследовали его и не нашли на нем никаких странных отпечатков. Скажу определенно – он не использовался как орудие нападения или защиты. Я думал, что мистер Дуглас, защищаясь, нанес им удар убийце, но ни на ручке молотка, ни на его головке, никаких следов нет.

– Отсутствие следов еще ничего не доказывает, – вставил инспектор Макдональд. – Убийства нередко совершают молотком, не оставляя на нем никаких отпечатков.

– Совершенно верно, – согласился детектив. – Но на молотке нет никаких пятен, что говорит в пользу моей гипотезы. Затем я осмотрел ружье, вернее, обрез. Его зарядили картечью, а курки связали проволокой. Таким образом, выстрел был сделан одновременно из двух стволов. Выходит, что стрелявший хотел действовать наверняка. Он намеревался во что бы то ни стало не дать своей жертве уйти. Стволы отпилены на расстоянии двух футов от курков, так что обрез легко спрятать под пальто или плащом. Осталась часть надписи завода-изготовителя ружья, три буквы: «П», «е», и «н».

– «П» – большая, выполнена в виде вензеля, а «е» и «н» – поменьше. Так? – спросил Шерлок Холмс.

– Верно, – кивнул детектив Мейсон.

– Это известная американская фирма под названием «Пенсильванская оружейная компания».

Уайт Мейсон посмотрел на моего друга с тем уважением, с которым сельский практик взирает на светило медицинской науки с Харлей-стрит, который единым словом разрешает все сомнения.

– Вы не зря сюда приехали, мистер Холмс. Не сомневаюсь, что вы будете нам очень полезны. Вы, что, помните наизусть все названия оружейных компаний мира? Ну да ладно, – продолжил Мейсон. – Итак, мы выяснили, что ружье американское. Да, я где-то читал, что в некоторых штатах ружье со спиленными стволами – излюбленное оружие, потому-то я и предполагал, что, возможно, оружие привезено из Америки. Есть также несколько обстоятельств, позволяющих сказать, что и непрошеный гость, который проник в поместье и убил его хозяина, также был американцем.

Макдональд покачал головой.

– Сдается, парень, ты опережаешь факты, – произнес он. – Прежде всего, у нас нет никаких доказательств относительно того, что в доме вообще был посторонний.

– А раскрытое окно? А кровь на подоконнике и отпечатки ботинок в углу? Ружье, наконец.

– Все это можно подстроить. В доме находилось двое американцев, или, точнее, людей, долгое время живших в Америке – мистер Дуглас и мистер Баркер. Полагаю, что для хорошо спланированного убийства этого вполне хватит. Для сведения личных счетов совершенно необязательно экспортировать из Штатов кого-либо еще.

– Эймс, дворецкий…, – попробовал было возразить детектив….

– А можно ли ему верить?

– Прежде, чем наняться к мистеру Дугласу, он десять лет служил у сэра Чарльза Чендоса. Эймс надежен, как скала. И он говорит, что за все пять лет ни разу не видел у мистера Дугласа такого ружья.

– Ничего удивительного. Такое оружие можно спрятать в любой коробке. Оно, кстати, и не предназначено для посторонних глаз. Нет, при всем нашем доверии к самому Эймсу его свидетельство в данном случае ничего не значит. Предложите ему поклясться в том, что ружья никогда не было в доме – и он тут же откажется это сделать.

– Ну, скажем так – Эймс прежде никогда не видел этого ружья в доме.

Макдональд замотал своей упрямой шотландской головой.

– Хорошо, пусть так, но вы так и не убедили меня в том, что в поместье проник кто-то посторонний. Докажите, что в доме, кроме его обычных обитателей и мистера Баркера, находился еще кто-нибудь, – горячился инспектор. – Докажите! И учтите, – его простонародный шотландский акцент стал еще заметнее, – што может наследовать, если вы предпаложити, што в поместьи был пастаронний, кто и принес с сабой это ружьё, – заметив на наших лицах легкую улыбку, инспектор все понял, сделал паузу, откашлялся и снова перешел на правильный английский. – Нет, старина, вам не убедить меня в том, что в усадьбу проник кто-то чужой. Ваши аргументы попросту противоречат здравому смыслу. Холмс, мы немало слышали о ваших способностях, скажите, что вы думаете об этом деле?

– Прежде мне хотелось бы познакомиться с вашим мнением, мистер Мак, – ответил Холмс своим обычным насмешливым тоном.

– Вас интересует ход моих мыслей? Извольте. Прежде всего, что мы имеем? Человек, проникший в дом, если, конечно, он на самом деле проникал туда, не грабитель. Все эти манипуляции с кольцами, визитная карточка, оставленная, как мне кажется, специально, говорят о спланированном убийстве по личным мотивам. Таким образом, перед нами хорошо подготовленное убийство. Теперь об исполнителе. Он знает, что выбраться из поместья ему будет трудно, так как ров залит водой, и понимает, что действовать следует быстро и без шума. В такой ситуации любой убийца возьмет наиболее бесшумное оружие. А что мы видим? Оружие взято самое громкое. Я не могу представить себе убийцу, которой, зная, что после преступления ему предстоит с большими трудностями скрываться, совершает свое злодеяние с шумом. Разве преступник не понимает, что его выстрел обязательно кого-нибудь поднимет на ноги? Нет, хорошо спланированные убийства так не совершаются. Что вы думаете по этому поводу, мистер Холмс?

– Ваши доводы убедительны, – согласился Шерлок. – Здесь требуется подумать. Послушайте, мистер Мейсон, а вы проверили внешнюю сторону рва? Были ли там следы человека, выходившего из воды?

– Абсолютно никаких, мистер Шерлок Холмс. Правда, внешняя сторона рва выложена камнем, следов там ожидать трудно.

– И вы не заметили ни пятен воды, ни отпечатков обуви?

– Нет, потому что их там и не было.

– Тогда, мистер Уайт Мейсон, вы не будете возражать, если мы немедленно отправимся в поместье? Думаю, нам удастся найти там некоторые дополнительные факты.

– Именно это я и хотел предложить вам, мистер Шерлок Холмс, но только после того, как вы познакомитесь с известным мне обстоятельствами. Давайте отправимся на место, и если вас вдруг что-нибудь заинтересует…, – старший детектив мистер Мейсон сочувственно посмотрел на любителя.

– Мне уже доводилось работать с мистером Холмсом, – вставил инспектор Макдональд. – Он умеет играть в наши игры.

– За одним маленьким исключением, – поправил его мой друг. – Я играю в ваши игры по своим правилам. А вступаю я в игру только тогда, когда у полиции не сходятся концы с концами. И единственная причина, по которой меня разделяют с полицией, это нежелание полиции делиться со мной моими же победами. Но я не хочу наживать себе капитал на достижениях полицейских, поэтому позвольте мне, мистер Уайт Мейсон, работать так, как я считаю нужным. Я не люблю рассматривать каждую деталь и каждый факт отдельно, потому и результат моей работы вы увидите сразу.

– Боюсь, вы не так меня поняли, уважаемый мистер Холмс. Для меня большая честь работать бок о бок с вами, – мистер Мейсон слегка поклонился. – Я охотно познакомлю вас с любыми фактами и обстоятельствами. Мне совсем не хочется что-либо скрывать от вас. Буду надеяться, доктор Уотсон, – дружелюбно продолжил он, – что в вашей будущей книжке нам с инспектором найдется немного места.

Наш путь пролегал по прелестной опрятной деревенской улочке с растущими по обеим сторонам вязами, вид которых свидетельствовал о заботливом уходе. Впереди возвышались две старинные каменные колонны, побитые непогодой и местами поросшие мхом. На них виднелись остатки фигур грозных львов, стоявших на задних лапах на вершинах. Несколько веков назад эти мощные столпы отмечали границы владений Гуго де Капоса из Берлстоуна. Несколько минут подъема по тропинке, извивающейся вдоль лужайки, на которой высятся могучие дубы, без которых не обходится ни один английский сельский пейзаж, затем крутой поворот, и перед нами возникло невысокое длинное здание эпохи якобинцев. Кирпичи и камни, из которых оно было построено, потемнели от времени.

Поместье окружал старомодный парк, состоящий из аккуратно подстриженных тисовых деревьев. Подъехав ближе, мы увидели деревянный подъемный мост и прекрасный широкий ров, заполненный водой. В лучах холодного зимнего солнца поверхность её блестела так ярко, что, казалось, будто ров наполнен ртутью. Три столетия пронеслись над Мейнор-хаузом, принося с собой рождения и смерть, идиллические празднества и беды, званых гостей и врагов. Странно, что и теперь, когда годы тревог давно прошли, почтенные стены древнего дома омрачило еще одно трагическое событие. Несмотря на то, что выстроен Мейнор-хауз был, я бы сказал, с претензией на архитектурное веселье – с многочисленными остроконечными шпилями, красивенькими окошечками с витражами – он произвел на меня весьма тягостное впечатление, ибо за всей этой игривостью скрывалась мрачная тайна убийства мистера Дугласа. Всматриваясь в глазницы окон и длинный угрюмый фасад здания, в неторопливо плещущий водный поток, я невольно подумал, что поместье Мейнор-хауз – идеальная сцена для постановки ужасной, кровавой трагедии.

– Вон то окно, – сказал Уайт Мейсон. – Самое первое справа от подъемного моста. Мы оставили его открытым.

– Окно узковатое, – заметил Холмс. – В него не каждый мужчина пролезет.

– Не нужно обладать сильной дедукцией, чтобы это заметить, – ответил Мейсон. – Толстяк в окно не пролезет, но вы или я определенно протиснемся.

Холмс подошел к краю рва и начал пристально осматривать его. Затем он принялся разглядывать каменную облицовку и траву.

– Я все здесь изучил самым тщательным образом, – сообщил Мейсон. – Никаких следов. Но это естественно, с какой стати убийца должен оставлять нам следы?

– Вы правы, ему это совершенно ни к чему. Скажите, поток во рве всегда такой мутный?

– Да, в воду попадает много глины.

– А какова глубина рва?

– Два фута по краям и три – в центре. Не утонешь.

– Значит, идею о том, что убийца в спешке захлебнулся можно выбросить из головы.

– Какое там, – ответил Мейсон. – Этот ров спокойно перейдет вброд и ребенок.

Мы прошли по подъемному мосту, в конце которого нас поджидал дворецкий Эймс, человек с весьма колоритной внешностью – необычайно высокий, сухой, как щепка, с шишковатой головой, все еще бледный и трясущийся от пережитого. Полицейский сержант, выше среднего роста, задумчивый и официальный, все еще стоял на посту в комнате. Доктора не было.

– Есть что-нибудь новенькое, сержант Уилсон? – спросил Уайт Мейсон.

– Никак нет, сэр.

– Тогда ступайте домой, отдохните, вы достаточно много потрудились. Если вы нам понадобитесь, мы за вами пришлем. И передайте дворецкому, чтобы он подождал в коридоре. Да, и пусть он сообщит мистеру Сесилу Баркеру и миссис Дуглас, что нам хотелось бы поговорить с ними. А теперь, джентльмены, позвольте познакомить вас с теми выводами, что я сделал, прибыв на место трагедии. Затем я был бы рад выслушать и ваши гипотезы.

Признаться, этот сельский специалист буквально потряс меня глубиной своих суждений и абсолютной логичностью выводов. Мейсон излагал факты так ясно и четко, он с такой определенностью раскладывал их по полочкам и делал выводы, что было сразу ясно – этот человек далеко не новичок в своей профессии. Шерлок Холмс слушал неторопливую речь Мейсона с предельным вниманием. Многословие, если оно было по существу, не утомляло моего друга, чего я никак не сказал бы о нашем официальном лондонском визави, по лицу которого то и дело пробегала недовольная гримаса, выражавшая нетерпение.

– Прежде всего, нам необходимо выяснить, с чем мы столкнулись, с самоубийством или с убийством, – начал детектив Мейсон. – Если перед нами первое, тогда нам придется согласиться, что, прежде чем выстрелить в себя, мистер Дуглас совершил несколько действий. Первое – он снял с пальца обручальное кольцо и куда-то его спрятал. Затем, уже переодевшись в пижаму и халат, он спустился сюда, набросал за шторой в углу грязь, дабы создать впечатление, будто в комнату проник посторонний, открыл окно, обмазал кровью подоконник…

– Достаточно, – прервал его инспектор Макдональд. – Полагаю, идею о самоубийстве можно забыть.

– Я тоже так думаю, – согласился мистер Мейсон. – Самоубийство отпадает, остается предположить, что в поместье совершено убийство. В таком случае нам нужно определить, кто убийца. Им может быть как один из проживающих в поместье, так и лицом, тайно проникшим в дом.

– Ну что ж, давайте выслушаем ваши аргументы.

– Установить личность убийцы очень сложно, но раз преступление совершено, значит, он должен быть. Допустим, что убийца или убийцы проживают в поместье. В этом случае они охотятся за мистером Дугласом, выслеживают его и убивают. Правда, делают они это в самое неподходящее время тогда, когда в поместье еще никто не спит, пользуясь при этом очень странным, неудобным оружием, которое никто до этой поры в доме не видел. Создается впечатление, будто преступники нарочно выбрали подобное оружие, они словно решили сообщить всем находящимся в поместье, что совершено убийство. Звучит маловероятно, не правда ли?

– Я бы назвал поведение убийц не совсем обычным, – согласился инспектор.

– К тому же вспомните, что утверждают свидетели: они были в комнате уже через минуту после того, как прогремел выстрел. Так, по крайней мере, утверждает мистер Сесил Баркер, который, по его собственным словам, первым прибежал в комнату. Вслед за ним к комнате подошел дворецкий Эймс и миссис Дуглас. Такое вряд ли могло случиться – чтобы всего за какую-то минуту преступник смог снять с пальца мистера Дугласа два кольца, одно засунуть в карман, а другое – снова одеть на палец, после чего, натоптав в углу и измазав кровью подоконник, открыть окно и после этого выскочить из комнаты так, что его никто не заметил. Как вы думаете? – детектив замолчал, ожидая ответа.

– Действительно, это невозможно, – согласился Холмс. – Здесь я склонен полностью согласиться с вами.

– Тогда, выходит, остается последняя версия: убийство совершил посторонний, тайком проникший в поместье. Здесь нас также поджидает много трудностей, но они хотя бы не перерастают, как в предыдущих версиях, в невероятности. Итак, убийца, а я считаю, что он был один, пробирается в дом где-то между половиной пятого и шестью, то есть сразу после наступления сумерек, но до того, как мост был поднят. В тот день Дугласы принимали гостей, и дверь в дом была открыта. Неизвестный, проникший в поместье, мог быть обычным грабителем, решившим поживиться, либо знакомым мистера Дугласа, решившим свести с ним личные счеты. Поскольку последний долгое время жил в Америке, и оружие, как нам любезно объяснил мистер Холмс, американского производства, я больше склоняюсь ко второй версии – убийца «имел зуб» на хозяина поместья. Итак, убийца проникает в дом и прячется за шторой в этой комнате, поскольку она – самая ближайшая к выходу. Убийце пришлось ждать довольно долго – мистер Дуглас появляется здесь только в одиннадцать часов. Так как, по словам миссис Дуглас, с момента ухода её мужа до выстрела прошло несколько минут, можно предположить, что убийца и его жертва о чем-то говорили между собой.

– Судя по свече, мистер Дуглас находился в этой комнате недолго, – заметил Холмс.

– Именно. Свеча новая, и сгорела не более чем на полдюйма. Полагаю, что убийца напал на мистера Дугласа в тот момент, когда тот поставил свечу на стол. В противном случае она упала бы на пол. То есть, убийца напал на свою жертву не сразу, и этот факт наводит на мысль о возможном разговоре. Через минуту после того, как прогремел выстрел, в комнате появляется мистер Баркер и видит, что лампа зажжена, а свеча погасла.

– Пока все ясно и понятно, – заметил Макдональд.

– Тогда давайте восстановим все события согласно этой гипотезе, – предложил Мейсон. Мистер Дуглас входит в комнату, ставит на стол свечу, и тут откидывается штора и перед ним появляется убийца с оружием в руках. Он требует у мистера Дугласа кольцо, пока мы не знаем зачем, но, судя по тому, что его нет, должны согласиться, что именно так все и происходило, Мистер Дуглас снимает кольцо и отдает его убийце, после чего тот хладнокровно, или после минутной борьбы, стреляет в свою жертву. Не исключено, что мистер Дуглас метнулся к камину, возле которого лежал молоток, и был тут же застрелен. Затем преступник бросает оружие, оставляет неизвестно зачем визитную карточку со странной надписью «Д.В. 341», с которой мы позже разберемся, протискивается в окно и бежит ко рву. Именно в этот момент в комнате появляется мистер Баркер и обнаруживает страшную картину преступления. Как вам моя версия, мистер Холмс?

– Очень интересно, но немножечко неубедительно.

– Послушайте, Холмс, дружище, это – единственно правдоподобная гипотеза, – воскликнул инспектор Макдональд. – Все остальные рассыпаются при первом же вопросе. Да, согласен, что некоторые факты кажутся нелепыми и, прежде всего, выбор оружия. В данном случае у преступника был один только союзник – тишина, но он будто нарочно выбирает для своей цели самое громкое оружие – обрез. Убийца заставляет себя действовать не просто быстро, а молниеносно. Он отрезает себе путь к двери и, рискуя быть обнаруженным, теряя драгоценное время, с трудом протискивается в окно. Все это я понимаю, мистер Холмс, но из всех имеющихся теорий эта наиболее правдоподобна. А если она вам кажется неубедительной, предложите свою версию, мы охотно её выслушаем.

В продолжение всего монолога мой друг сидел неподвижно, ловя каждое слово инспектора, и с любопытством поглядывая то на Макдональда, то на Мейсона.

– Прежде, чем приступать к разработке версии, мистер Мак, мне нужно еще несколько фактов, – наконец, произнес Холмс, задумчиво морща лоб. – Какой кошмар, – он глянул на тело мистера Дугласа. – На эти страшные раны невозможно смотреть. А не позвать ли нам сюда дворецкого? Хотелось бы задать ему несколько вопросов… Эймс, я так думаю, что вы часто видели этот странный знак, треугольник в круге, на руке хозяина.

– Да, очень часто, сэр.

– А хозяин не давал объяснений по поводу того, откуда и как он у него появился?

– Никаких, сэр.

– Вам не кажется странным, что на руке вашего хозяина стоит клеймо? Вне всякого сомнения, его поставили раскаленным металлом. Послушайте, Эймс, на щеке у мистера Дугласа наклеен маленький кусочек пластыря. Вы видели его?

– Да, сэр. Мистер Дуглас порезался вчера утром во время бритья.

– Вот как? И часто с ним такое случается?

– Нет, сэр, крайне редко. Насколько я помню, последний раз он порезался во время бритья примерно с месяц назад.

– Этот факт наводит нас на некоторые размышления, – заметил Холмс. – Возможно, что это простое совпадение, но не исключено, что его неаккуратность – следствие душевного волнения, ожидания опасности. Вам не показалось его вчерашнее поведение в чем-нибудь странным, Эймс?

– Показалось, сэр. Мистер Дуглас был сильно встревожен.

– Я так и предполагал, – радостно воскликнул Холмс. – Значит, это нападение не было для него неожиданностью. Похоже, наше расследование понемногу продвигается. Мистер Мак, а вы не хотели бы что-нибудь спросить у нашего доброго Эймса?

– Нет, мистер Холмс, у вас это получается намного лучше.

– В таком случае, перейдем к визитной карточке. Интересно, что обозначает надпись «Д.В. триста сорок один»? Бумага плохого качества. У вас в доме нет такой? – Шерлок Холмс показал карточку Эймсу.

– Нет, сэр, – уверенно ответил дворецкий.

Шерлок подошел к письменному столу и, взяв пресс-папье, мазнул им по краям чернильниц.

– Надпись сделана где угодно, только не здесь, – произнес Холмс, разглядывая следы чернил на промокательной бумаге. – На карточке чернила черного цвета, а в чернильницах – фиолетового. Не совпадает также перо, на столе они все тонкие, а надпись сделана пером широким. Эймс, вам она говорит о чем-нибудь?

– Ровным счетом ничего, сэр.

– А вы что об этом думаете, мистер Мак?

– Если предположить, что между странным знаком на руке мистера Дугласа и надписью есть какая-то связь, то, возможно, здесь замешано некое тайное общество.

– Я тоже так думаю, – сказал Уайт Мейсон.

– Давайте вашу догадку примем как рабочую гипотезу и по мере продвижения по пути расследования посмотрим, будут ли трудности постепенно исчезать или нет. В противном случае, придется взять другое направление. Итак, следуя вашей версии, можно предположить, что в дом незаметно проникает агент тайного общества, поджидает здесь мистера Дугласа, выстрелом практически сносит ему голову и убегает через окно, предварительно оставив на месте преступления карточку, которая свидетельствует о том, что возмездие совершено. В этом смысле все вяжется. Но почему убийство совершено именно этим оружием?

– Да, загвоздка, – произнес инспектор Макдональд.

– И при чем тут кольцо? – Шерлок посмотрел на него.

– Тоже непонятно.

– Но самое главное в другом: уже третий час, а никто пока не арестован, – Шерлок Холмс посмотрел на инспектора. – Насколько я понимаю, все полицейские, по меньшей мере, в радиусе сорока миль разыскивают насквозь мокрого неместного мужчину.

– Совершенно верно, – кивнул Макдональд.

– Избежать ареста незнакомец мог только двумя путями – переодевшись или затаившись где-нибудь. Значит, у него поблизости есть надежное убежище, – говоря, Холмс подошел к окну и принялся с помощью линзы рассматривать пятно крови на подоконнике. – Это след от обуви, и довольно большой. Я бы предположил, что убийца косолап. Хотя, если посмотреть на отпечатки в углу, то здесь у него ступня куда как прямее. Правда, следы на полу не такие отчетливые. Постойте, а что это лежит под столом?

– Гантели, мистер Дуглас занимался гимнастикой, – ответил Эймс.

– Гантели? – переспросил Холмс. – Но там только одна гантель.

– Может быть, и одна, – пожал плечами Эймс. – Честно говоря, я никогда не обращал на них внимания. Они давно там валяются.

– Одна гантель…, – медленно и, как мне показалось, чересчур серьезно, проговорил Холмс. Он хотел что-то прибавить, но в эту секунду раздался стук в дверь, и в комнату заглянул высокий загорелый мужчина с гладко выбритым лицом и умным проницательным взглядом. Некоторое время он молча разглядывал нас, затем открыл дверь и вошел. Мне не составило большого труда догадаться, что это был тот самый Сесил Баркер.

– Простите, что помешал, но, думаю, вам будет интересно услышать последние новости.

– Кто-нибудь арестован? – спросил Холмс.

– К сожалению, этим вас порадовать пока не могу, но мы нашли его велосипед, убийца бросил его неподалеку. Пойдемте, я покажу, это ярдах в ста от дома.

Трое конюхов и несколько зевак уже стояли на тропинке, с интересом рассматривая вытащенный из кустов и прислоненный к дереву велосипед, новенький «Рудж-Уитворт», весь залепленный грязью. Было видно, что на нем проделали немалый путь. У седла болталась сумка с несколькими ключами и масленкой. Никаких указаний на имя владельца мы не нашли.

– Насколько бы упростилась работа полиции, если бы при покупке велосипеда регистрировали имя покупателя, – произнес инспектор. – Ну, ладно, спасибо и на этом. Мы не знаем, откуда он приехал, но теперь хотя бы есть возможность это выяснить. Но, скажите вы мне на милость, что заставило этого парня оставить велосипед? Ведь скрыться на нем было бы куда как легче. Похоже, дело не проясняется, а только еще более запутывается, не правда ли, мистер Холмс?

– Разве? – спросил Шерлок и задумчиво прибавил: – вы меня удивляете.

Глава 5

Участники драмы

– Ну и как, мистер Холмс, вы увидели все, что хотели? – спросил моего друга Уайт Мейсон, когда мы вернулись обратно в дом.

– Пока – да, – кивнул Холмс.

– Тогда, вы, может быть, выслушаете показания проживающих в поместье? Эймс, когда мы перейдем в гостиную, входите первым и расскажите все, что вам известно.

Рассказ дворецкого был прост, безыскусен и, как нам показалось, убедительно искренен. Эймс служил у Дугласов уже пять лет, с того самого момента, когда они приехали в Берлстоун. Эймс знал, что мистер Дуглас – человек весьма состоятельный и что разбогател он в Штатах. Хозяин, по словам Эймса, был несколько, правда, человек странноватый и порой неуравновешенный, но эти недостатки с лихвой компенсировались щедрым жалованьем. Дворецкий не замечал за мистером Дугласом такого качества как трусость. Напротив, ему в жизни не доводилось видеть более бесстрашных людей. – Почему же тогда каждый вечер поднимали мост? – Что вы, это скорее дань многовековой традиции, чем признак боязни. При всей своей демократичности мистер Дуглас был человеком склонным к установленному порядку. Нет, в Лондон мистер Дуглас ездил крайне редко, и вообще нечасто выезжал из Берлстоуна, но накануне убийства он ездил в Танбридж-Уэллз за покупками. Да, действительно, в тот день мистер Дуглас был немного взволнован и расстроен, Эймс это заметил, поскольку такое настроение было не характерно для мистера Дугласа. Нет, в тот час дворецкий не спал, он чистил столовое серебро в кладовой, которая находится в задней части дома. Выстрела там не было слышно, ведь кухня и кладовая расположены, как он уже говорил, далеко от входа, и чтобы попасть туда, нужно пройти через длинный переход, да к тому же все двери были закрыты. Обеспокоил дворецкого яростный звон колокольчика. На тревожный звук из комнаты вышла его супруга, миссис Эймс, и вместе с ней он заторопился к лестнице, где столкнулся с миссис Дуглас. Нет, ему не показалось, что она взволнована. Шла она, во всяком случае, спокойно, не спеша. Но не успела она дойти до конца лестницы, как из библиотеки выскочил мистер Баркер. Да, он остановил миссис Дуглас, не дал ей войти в библиотеку.

– Ради Бога, не входите туда! – крикнул он. – Бедный Джек мертв, и вы ничего не сможете для него сделать. Возвращайтесь к себе.

Миссис Дуглас немного потопталась на лестнице, затем повернулась и пошла к себе. Нет, она не вскрикнула. И не всплескивала руками. Вскоре появилась миссис Аллен, домоправительница, с ней миссис Дуглас и направилась в свою комнату. А он и мистер Баркер прошли в библиотеку, где лежал мистер Дуглас. Нет, никто ничего не трогал, в комнате все осталось точно так же, как было в тот момент, когда он вошел туда. Свеча не горела, но лампа была зажжена. Они выглянули из окна, но разве можно что-нибудь увидеть в такой кромешной тьме? Что потом? Потом он побежал к лебедке, опустил мост, и мистер Баркер побежал в полицию.

Вот, собственно, и все, что нам рассказал дворецкий Эймс.

Показания домоправительницы миссис Аллен не намного отличались от свидетельства дворецкого. Комната домоправительницы расположена ближе к передней части дома, чем кладовая, где в момент убийства находился Эймс. Миссис Аллен уже собиралась ложиться спать, как вдруг услышала звон колокольчика. Да, он удивил её. Громко ли звонили или нет? Трудно сказать, она, извините, немного туговата на ухо. Может быть поэтому, а, может быть, и потому, что её комнаты все-таки далековаты от библиотеки, она не слышала звука выстрела. Вот что она действительно слышала, так это удар, будто кто-то рывком открыл дверь. Но этот удар прозвучал много раньше, как минимум за полчаса до звонка. Услышав его, миссис Аллен в сильном волнении выскочила из комнаты в коридор, где сразу же столкнулась с Эймсом, с которым затем спустилась вниз, Там она увидела мистера Баркера, бледного и страшно взволнованного, он преграждал миссис Дуглас дорогу в библиотеку. В конце концов, он уговорил госпожу идти к себе, и она взялась её проводить. Говорила ли миссис Дуглас о чем-либо с мистером Баркером? Возможно, но только она ничего не слышала.

«Помогите миссис Дуглас подняться в её комнату и побудьте с ней», – приказал мистер Баркер.

Она проводила миссис Дуглас до спальни и попыталась успокоить хозяйку. Да, та была сильно взволнована, вся тряслась, как осиновый лист. Нет, она больше не пыталась сойти вниз. Она опустилась в кресло, то, что стоит у камина, и, обхватив руками голову, так и осталась там сидеть. Большую часть ночи миссис Аллен провела в комнате хозяйки. Что до других слуг, то они к тому времени уже спали. Разбудил их приход полицейского сержанта. Где они спят? О, комнаты их находятся очень далеко от входа, в задней части здания.

Если не считать стонов и причитаний, то это было все, что мы смогли вытянуть из бедной миссис Аллен. Вслед за ней в комнату вошел мистер Сесил Баркер. Ему нечего было добавить к тому, что до него рассказали слуги. Обо всем, что ему известно, он, кстати, уже сообщил полицейскому сержанту. Лично он абсолютно убежден, что убийца покинул дом через окно, Об этом, по его мнению, говорят пятна крови на подоконнике. Кроме того, и мост был поднят, а как еще можно скрыться из поместья, если не по мосту? Других-то путей нет. Куда делся преступник и почему он оставил свой велосипед неподалеку от Мейнор-хауза? Мистер Баркер никак не мог ответить что-либо вразумительное на этот счет, он в совершеннейшем затруднении. Нет, во рву утонуть невозможно, его глубина не превышает трех футов.

Да, у мистера Бартера есть своя теория насчет убийства. Он полагает, что в биографии мистера Дугласа есть никому не известные страницы, о которых он никогда не рассказывал. По происхождению он ирландец, эмигрировал в Америку совсем еще юношей. Там ему удалось разбогатеть. Мистер Баркер познакомился с мистером Дугласом в Калифорнии, где они сдружились и начали вдвоем разрабатывать шахту, расположенную в местечке под названием Бенито-кэньон. Дела у них шли неплохо, но мистер Дуглас внезапно продал свою часть собственности и уплыл в Англию. В те дни он еще был вдовцом. Вскоре и мистер Баркер, удачно сбыв свою долю, вернулся в Англию. Нет, поместье он покупать не собирался, устроился по-простому, в Лондоне. Вскоре возобновилась его дружба с мистером Дугласом, прерванная внезапным отъездом последнего. Начиная с калифорнийского происшествия, у мистера Баркера сложилось впечатление, что мистер Дуглас находится в постоянной опасности. Весьма вероятно, что этим и объясняется желание мистера Дугласа обосноваться в тихом уголке, подальше от столицы. Мистер Баркер полагает, что, скорее всего мистер Дуглас состоял в каком-то тайном обществе, агенты которого и выследили его. Он не представляет, о каком именно обществе может идти речь, но по всему видно, об очень опасном. Несомненно, между этим обществом и странной визитной карточкой есть какая-то связь.

– Как долго вы были вместе с мистером Дугласом в Калифорнии? – спросил его инспектор Макдональд.

– Примерно лет пять, – последовал ответ.

– Он был тогда холостяком?

– Вдовцом, – поправил инспектора мистер Баркер.

– А он никогда не рассказывал вам о своей первой жене?

– Нет, он только говорил, что она по происхождению шведка, Я видел её портрет, очень красивая девушка. Дуглас сказал, что она умерла от тифа за год до моего знакомства с ним.

– А не говорил ли вам мистер Дуглас, в какой части Америки он жил до знакомства с вами?

– Никогда, только один раз как-то он упомянул Чикаго. Сказал, что долго работал в этом городе и хорошо его знает его. Вы знаете, ему пришлось много ездить по Америке, в основном по шахтерским районам.

– Вам неизвестно, не занимался ли мистер Дуглас политикой? Или, может быть, это тайное общество имеет отношение к политике?

– Нет, политикой мистер Дуглас никогда не интересовался.

– Тогда, возможно, оно имеет отношение к преступному миру?

– Нет, нет, ни в коем случае, мистер Дуглас был кристально честным человеком.

– А вам не казалось его поведение в Калифорнии странным?

– Он очень редко выходил за пределы нашей шахты, даже когда ему особенно нечего там было делать. Он редко посещал людные места, сторонился всяких сборищ. Это и навело меня на мысль, что мистер Дуглас чего-то опасается. Когда же он совершенно внезапно уехал из Калифорнии в Европу, я утвердился в своей мысли. Полагаю, он либо получил какое-то предупреждение, либо заметил что-нибудь подозрительное. После его отъезда его часто спрашивали незнакомые люди.

– Что это за люди?

– Очень неприятные субъекты, таких в штатах называют громилами. Они приходили на нашу разработку и интересовались, куда уехал мистер Дуглас. Их вид не обещал ничего хорошего. Я отвечал им, что он уехал в Европу, но куда точно не знаю.

– А как выглядели те, кто спрашивал вас о местонахождении мистера Дугласа? Как калифорнийцы? Или как американцы?

Вопрос поставил мистера Баркера в тупик.

– Нет такой народности – калифорнийцы. В штатах все люди – американцы. Как выглядели? Как обычно, но только не как шахтеры. Не знаю, кто они были, но, знаете, даже я их, честно говоря, побаивался.

– Значит, эпизод с бегством мистера Дугласа из Калифорнии произошел шесть лет назад?

– Точнее, ближе к семи.

– А до этого вы пять лет были в Калифорнии. Следовательно, связь мистера Дугласа с неким тайным обществом началась или порвалась одиннадцать лет назад. Так?

– Получается, что так.

– Выходит, что мистер Дуглас чем-то здорово насолил своим бывшим товарищам, если они столько лет с таким упорством выслеживали его. И все это время он жил в постоянном страхе.

Мистер Баркер многозначительно посмотрел на нас.

– Это не жизнь, а беспросветное существование, страх и ежесекундное ожидание опасности. Я хорошо видел, что с ним происходит.

– Вам не кажется поведение мистера Дугласа весьма нелогичным? Ведь когда над человеком нависает опасность, причем смертельная опасность, он немедленно обращается в полицию. Мистер Дуглас же этого не сделал.

– Есть такой вид угрозы, от которой не спасет и полиция. Да, я едва не забыл вам сказать мистер Дуглас никогда не выходил из дому невооруженный. Полагаю, что он и спал с револьвером под подушкой. Странно, что он вышел в тот вечер из комнаты без него, оставил в спальне. Хотя… Может быть, подумал, что раз мост поднят, ему нечего опасаться?

– Итак, давайте еще раз сверим даты, – предложил инспектор Макдональд. – Значит, так… С момента когда мистер Дуглас покинул Калифорнию прошло шесть лет. Через год вы тоже переехали в Англию. Правильно?

– Совершенно верно.

– Мистер Дуглас женат в течение последних пяти лет. То есть вы вернулись в Лондон как времени его свадьбы.

– За месяц до нее, – поправил инспектора мистер Баркер. – Я – его ближайший друг и был приглашен на свадьбу.

– Вы не были знакомы с миссис Дуглас до свадьбы?

– Нет, не был. Я же десять лет провел в Америке.

– Но после свадьбы вы часто виделись с ней?

Мистер Баркер пристально глядел на детектива.

– После свадьбы я часто виделся с мистером Дугласом, – отчетливо проговорил он. Признайтесь, что трудно видеться со своим другом в его доме и при этом не увидеть его жену. Вы что себе воображаете?

– Я ровным счетом ничего не воображаю, – хладнокровно ответил Макдональд. – Я провожу расследование, и задаю относящиеся к делу вопросы. Полагаю, что некоторые из них покажутся вам неуместными. Извините, но я совсем не хотел обидеть вас.

– Ваши вопросы оскорбительны, – злобно ответил мистер Баркер.

– Я только выясняю некоторые факты. И это в ваших, да и не только в ваших интересах, чтобы я их поскорее выяснил. Ответьте мне, как мистер Дуглас относился к вашей дружбе с его женой?

Баркер побледнел, кулаки его с хрустом сжались.

– Вы не имеете права задавать такого рода вопросы, – воскликнул он. Какая вам разница, к чему и как относился Дуглас? Это не имеет никакого отношения к делу.

– Простите, но я вынуждено повторно задать вам этот вопрос. Часто ли вы виделись с миссис Дуглас, и как к этому относился мистер Дуглас?

– Я отказываюсь отвечать.

– Как вам угодно, только знайте, что ваш отказ уже сам по себе является ответом. Раз вы не отвечаете, значит, вы хотите что-то скрыть.

Баркер, насупившись и сжав зубы, несколько минут задумчиво рассматривал детектива. Внезапно он улыбнулся.

– Ну, хорошо, джентльмены, я понимаю, что вы всего лишь выполняете свои обязанности. Не буду вам мешать, но только прошу вас ничего не говорить миссис Дуглас. Ей и так, бедняжке, досталось. Скажу одно – у Дугласа был один недостаток, он был страшно ревнив. Он считал меня своим другом, прекрасно ко мне относился, и без ума любил свою жену. Мистер Дуглас скучал без меня, и частенько просил меня приехать сюда. Но в то же время, стоило мне уделить его жене хотя бы капельку внимания, просто перемолвиться с ней словечком, и Дуглас тут же выходил из себя. Ревность душила его, и в припадке её он мог такого наговорить мне… Сколько раз я говорил ему, и давал себе зарок, что ноги моей не будет в Мейнор-хаузе, но проходило время и Дуглас снова присылал мне такие слезные, умоляющие письма, так искренне просил прощения, что я смягчался, и вновь отправлялся сюда. Только поверьте мне, джентльмены, причин для ревности у Дугласа не было, я в жизни не видел более верной и любящей жены, чем миссис Дуглас, И я никогда не делал никаких попыток… Ну, в общем, вы меня понимаете…

Все это мистер Баркер высказал с таким чувством, что у нас не возникло и тени сомнения в его искренности. Но Макдональд был лишен эмоций и поэтому продолжил допрос в том же направлении.

– Вы знаете, что с пальца мистера Дугласа сняли обручальное кольцо.

– Да, похоже на то.

– Что значит «похоже на то»? Вы же прекрасно знаете, что кольцо действительно исчезло.

– Я хочу сказать, что, скорее всего, его снял сам Дуглас.

– Неважно, кто это сделал, сам Дуглас или нет, факт исчезновения кольца наводит на мысль, что между его браком и преступлением наверняка существует какая-то связь.

Баркер с сомнением пожал могучими плечами.

– Я бы не стал делать подобные выводы, – сказал он. – Но я бы и не советовал вам сомневаться в честности миссис Дуглас, – глаза Баркера на мгновение блеснули. Мне показалось, что он едва сдерживает гнев. – Нет, джентльмены, мне кажется, вы идете не тем путем.

– Полагаю, мне не о чем вас больше спрашивать, – холодно произнес Макдональд.

– У меня есть к вам один маленький вопрос, – послышался голос Холмса. Скажите, мистер Баркер, когда вы вошли в комнату, лампа не горела, и свет шел от единственной свечи, стоящей на столе, не так ли?

– Да, так.

– И практически в полутьме вы сразу увидели, что в комнате произошла трагедия?

– Да.

– И сразу же начали звонить в колокольчик?

– Совершенно верно.

– А много времени прошло между тем, как вы позвонили и в комнату кто-то вбежал?

– Минута, или чуть больше.

– Прекрасно. Только другие свидетели утверждают, что когда они вошли в комнату, свеча была потушена, а горела как раз лампа. Вам не кажется этот факт примечательным?

Баркер был явно поставлен в тупик вопросом.

– Не вижу здесь ничего примечательного, мистер Холмс, – ответил он, немного помолчав. – Свет, падавший от свечи, был действительно очень слабым. Вначале я подумал взять новую свечу, но потом решил зажечь лампу, тем более что она стояла рядом. Вот и все.

– А после того, как зажгли лампу, задули свечу?

– Именно так.

Холмс молчал. Баркер, немного потоптавшись, обвел нас всех взглядом, который бы я назвал вызывающим, затем повернулся и вышел из комнаты.

Инспектор Макдональд попросил Эймса передать миссис Дуглас, что мы хотели бы подняться к ней, но получил ответ, в котором хозяйка поместья выражала готовность переговорить с нами в гостиной. Вскоре к нам в комнату вошла высокая красивая молодая женщина лет тридцати с отточенными манерами и надменным лицом. Я ожидал увидеть убитую горем вдову, в слезах заламывающую руки и причитающую трепещущим голосом, и потому крайне удивился, когда перед нами предстала очень спокойная, выдержанная дама, во всем облике которой не чувствовалось ни тени волнения, вызванного случившимся. Правда, лицо её было очень бледным и осунувшимся, но и только. Речь миссис Дуглас оставалась ровной, а движения плавными, почти медлительными. Женщина села за стол. Я обратил внимание на её прекрасные руки и заметил, что даже они не дрожат. В глазах миссис Дуглас сквозила печаль и мольба. Она обвела нас вопрошающим взглядом, подолгу задерживаясь на каждом из нас. В комнате повисло тягостное молчание.

– Вам удалось что-нибудь выяснить? – наконец произнесла миссис Дуглас.

В тишине комнаты вопрос её прозвучал настолько неожиданно, что я непроизвольно вздрогнул. И еще мне показалось, будто в голосе миссис Дуглас слышится скорее испуг, чем надежда, хотя, возможно, всему виной моё разыгравшееся воображение.

– Мы делаем все возможное, миссис Дуглас, – ответил инспектор. – Можете быть уверены, мы ничего не упустим.

– Я возмещу вам любые расходы, – сказала она глухим, подавленным голосом. – Мне хотелось бы, чтобы вы сделали все возможное.

– Может быть, вам известны какие-то факты, которые смогли бы пролить свет на это дело?

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, но я готова ответить на все ваши вопросы.

– Мистер Сесил Баркер сказал нам, что вы не видели…, – инспектор запнулся и продолжил: – что вы не входили в комнату после того, как там произошла эта трагедия.

– Да, я туда не заходила. Мистер Баркер встретил меня у лестницы и попросил вернуться в свою комнату.

– Все правильно, именно так он нам и рассказывал. Но если вы вышли из комнаты, значит, вы услышали выстрел?

– Да, и я, набросив халат, пошла вниз.

– А вы не помните, сколько времени прошло с того момента, как вы услышали выстрел, до вашей встречи с мистером Баркером на лестнице?

– Не более двух минут. Простите, в подобной ситуации довольно трудно следить за временем. Мистер Баркер умолял меня не входить в библиотеку, говорил, что я уже ничего не могу изменить. Затем подошла миссис Аллен и проводила меня наверх. Все это скорее походило на страшный сон.

– Вы не вспомните, сколько времени ваш муж оставался внизу до того момента, когда вы услышали выстрел?

– Не могу сказать. Он выходил из своей спальни, а в какое время – точно не знаю. Каждый вечер он обходил всё комнаты, проверял, не оставил ли кто-нибудь зажженную свечу. Он очень боялся пожара.

– Вот о его привычках я бы и хотел с вами поговорить, миссис Дуглас. Вы познакомились с мистером Дугласом уже в Англии, так?

– Да. Мы поженились здесь, пять лет назад.

– Мистер Дуглас никогда не говорил с вами о своей жизни в Америке? Не намекал, что ему угрожает какая-нибудь опасность?

Миссис Дуглас наморщила лоб, немного подумала и ответила:

– Вы знаете, да. Правда, он не говорил об этом прямо, но я постоянно чувствовала, что он чего-то опасается. Иногда простой намек красноречивее пространных объяснений. Но муж отказывался говорить со мной на эту тему. Нет, нет, не потому, что он мне не доверял, мы любили друг друга и делились всем. Просто он не хотел расстраивать меня. Он, вероятно, полагал, стань мне известно что-нибудь конкретное, я тоже буду постоянно думать о надвигающейся опасности.

– Но как вы узнали об угрозе, нависшей над вашим мужем?

По лицу миссис Дуглас пробежала легкая улыбка.

– Неужели вы думаете, что мужчина долгое время способен скрывать какую-нибудь тайну от любящей женщины? Нет, конечно. Я узнала об опасности по множеству косвенных причин. Во-первых, он всегда отказывался говорить со мной о некоторых эпизодах своей жизни в Америке. Позже, наблюдая за ним, я заметила, что он принимает довольно-таки странные меры предосторожности. Я бы даже назвала их чрезмерными. Он очень подозрительно относился к незнакомым людям, постоянно был начеку. Мне, проанализировав его поведение, не составило большого труда выяснить, что у него есть враги, притом враги могущественные, которые следуют за ним по пятам. Вот почему я так боялась за него, когда он задерживался где-нибудь допоздна. И этот страх терзал меня несколько последних лет.

Вы сказали, что ваш муж как-то намекнул вам об опасности. Не помните, что именно он вам тогда сказал?

– «Долина Страха», – ответила миссис Дуглас. – Он сказал, что был в Долине Страха и что она держит его до сих пор. «Но когда-нибудь ты все-таки выберешься оттуда?», – спросила я его. Лицо его стало в ту минуту необыкновенно серьезным. «Ты знаешь, дорогая, – ответил он мне, – порой мне кажется, что нам никогда из неё не выбраться».

– Вы, разумеется, спрашивали у него об этой Долине Страха?

– Да, и не раз, но он только хмурился и ничего не отвечал. «Печально, что тень её падает на одного из нас», – так он мне говорил, когда я донимала его своими расспросами. «Но, слава Богу, что только на меня». Теперь знаете, это настоящая долина, где жил мой муж и где с ним случилось что-то ужасное, а что именно, этого я не могу вам сказать. Я просто больше ничего не знаю.

– И он никогда не называл какие-нибудь имена?

– Называл, – кивнула миссис Дуглас. Три года назад после долгой охоты у моего мужа случился жар, он впал в забытье и в бреду часто произносил одно и то же имя – Макгинти, «Властитель тел» Макгинти. Он даже разговаривал с этим человеком, то гневно, то покорно, словно страшась его. Когда муж поправился, я спросила его, кто такой «Властитель тела» Макгинти и чьими телами он владеет, но муж, рассмеявшись, ответил, что среди его знакомых нет человека с таким именем, и чтобы я выбросила из головы всякую чушь. Однако я уверена, что между Долиной Страха и этим Макгинти определенно существует связь.

– Мне хотелось бы выяснить вот еще что, – сказал инспектор. – Вы познакомились с мистером Дугласом в одном из лондонских пансионов. Затем произошла помолвка, потом свадьба. Неужели все случилось так просто, без бурного романа, без… ревности?

– Роман? – переспросила миссис Дуглас. – Роман был. Свадьбе обязательно предшествует роман. Но между нами не было ничего таинственного.

– У мистера Дугласа не было соперника?

– Нет, в то время я не имела поклонников.

– Вы, конечно, слышали, что с пальца вашего мужа исчезло обручальное кольцо. Как вы это объясните? Я могу понять, что у мистера Дугласа были заклятые враги, которые столько лет искали его и, в конце концов, нашли… Но зачем им понадобилось снимать с его пальца обручальное кольцо?

Нет, мне явно не показалось, я могу поклясться, что на какое-то мгновение на губах миссис Дуглас мелькнула загадочная легкая улыбка.

– Представления не имею, – ответила она. – Для меня это самое странное из всего случившегося.

– В таком случае, мы не будем вас более задерживать. Простите, что нам пришлось побеспокоить вас расспросами, – завершил разговор инспектор. – В процессе расследования, несомненно, у нас могут возникнуть дополнительные вопросы к вам, о чем мы вам непременно сообщим.

Миссис Дуглас поднялась, бросив на нас тот же быстрый испытующий взгляд, точно такой же, каким она нас окинула, входя в комнату. Она словно спрашивала: «Ну и какое же впечатление произвели на вас мои ответы?». Постояв минуту и не найдя, что сказать, она молча поклонилась и неторопливо вышла. Походка у неё была удивительно грациозной.

– Очаровательная женщина, – произнес мистер Макдональд задумчиво, когда дверь за ней закрылась. – Потрясающая. Теперь мне совершенно ясно, почему этот тип, Баркер, постоянно околачивается здесь. Вполне подходящий красавец. Он признает, что мистер Дуглас ревновал его. Неудивительно, причина для ревности есть, и он сам об этом прекрасно знает. К тому же, еще и обручальное кольцо… Зачем понадобилось его снимать? Каково будет ваше мнение, мистер Холмс?

В продолжение всего разговора мой друг сидел в глубокой задумчивости, опустив голову на руки.

– Эймс, – произнес он, когда в комнату вошел дворецкий, – а где сейчас находится мистер Сесил Баркер?

– Одну минуту, сэр, я сейчас узнаю.

Вернувшись через минуту, дворецкий сообщил нам, что мистер Буркер находится в саду.

– Эймс, вы не вспомните, какая обувь была на мистере Баркере вчера, когда вы встретили его на лестнице?

– Я хорошо это помню сэр. На нем были домашние тапочки. Я принес ему ботинки, и он отправился в полицию.

– А где сейчас его тапочки? спросил Холмс.

– Там же, где он их оставил, под креслом в зале.

– Замечательно, Эймс. Нам необходимо знать, какие следы оставил мистер Баркер, а какие преступник.

– Я понимаю вас, сэр. Кстати, я заметил на тапочках мистера Баркера пятна крови, но на моих тапочках тоже есть несколько капель.

– Ничего удивительного, если принять во внимание трагедию, которая разыгралась в библиотеке. Благодарю вас, Эймс, мы позвоним вам, если вы нам понадобитесь.

Спустя несколько минут мы уже были в библиотеке. Холмс принес с собой ковровые тапочки Баркера, обнаруженные в зале. Как и говорил дворецкий, их подошвы были в крови. Холмс подошел к окну и принялся их внимательно разглядывать.

– Странно, – проговорил Холмс, поворачивая тапочки. Весьма странно.

Изогнувшись, как кот, он осторожно приложил одну из тапок к оставленному на подоконнике следу. Они в точности совпали. Холмс повернулся к нам и хитро улыбнулся. Мы молчали, не понимая смысла его манипуляций.

Первым пришел в себя инспектор. Глаза его заблестели. Он заговорил, в волнении даже не пытаясь скрыть шотландскую скороговорку.

– Послушай, приятель! – воскликнул он. – Они же в точности совпадают. Ай да мистер Баркер, он сам наставил на подоконнике этих отпечатков. Вот почему следы на подоконнике шире тех, что оставлены в углу. Ноги-то разные, и никакого плоскостопия. Но, Холмс, объясните мне, какова его цель? Чего он добивается?

– Вот в этом и состоит наша задача узнать, какова его цель, – задумчиво повторил Шерлок Холмс.

Уайт Мейсон, хихикая, удовлетворенно потирал мясистые ладони.

– Я же говорил вам, что дело обещает быть очень занимательным. Говорил? И оказался прав.

Глава 6

Дело начинает проясняться

Я вернулся в нашу скромную меблированную комнатку в одиночестве, оставив троих сыщиков обсуждать свои профессиональные вопросы. Однако прежде чем отправиться в гостиницу, я решил прогуляться по старомодному саду, что примыкал к поместью. Меня весьма заинтересовал окружавший его ряд причудливо подстриженных тисовых деревьев, посаженных еще в то же время, когда возводился сам Мейсон-хауз, а, может быть, и еще раньше. В глубине сада находилась очаровательная лужайка со старинными солнечными часами посредине. От идиллического, словно вышедшего из сказки сада веяло умиротворением и покоем, столь необходимыми сейчас моим истрепанным нервам. Я брел по тропинкам, вдыхая аромат деревьев, и почти совсем забыл и о трагическом происшествии, которое привело меня сюда, и об окровавленном теле, лежащем на полу мрачной затемненной комнаты. Лишь изредка я вспоминал о нем, но как о кошмарном эпизоде из какой-то другой, неведомой жизни. И вот, пока я так безмятежно прогуливался, ни о чем не думая, отдыхая душой, со мной случилось довольно странное происшествие, не только вновь вернувшее мои мысли к трагедии, что произошла в поместье, но и оставившее во мне впечатление витающей над домом угрозы.

Как я уже говорил, сад окружал ряд тисовых деревьев. В дальнем от поместья конце деревья росли особенно густо, образовывая длинную живую изгородь. По другую сторону изгороди стояла каменная скамейка, скрытая от любопытных глаз кронами деревьев. Приближаясь к ней, я внезапно услышал голоса. Один – густой, приглушенный – принадлежал мужчине, другой – смеющийся – женщине. Обогнув деревья, я тотчас же увидел миссис Дуглас, а рядом с ней – этого хлыща, Баркера. Парочка заметила меня не сразу, и поэтому у меня в запасе было несколько минут, дабы получше рассмотреть скорбящую вдову. Поразительно, насколько она отличалась от той молчаливой, задумчивой и грустной дамы, которую мы наблюдали в комнате. Сейчас маска печали была сброшена, и передо мной стояла веселая особа с улыбающимся лицом и игривым взглядом. Она еще продолжала заливисто смеяться, когда внезапно её взгляд упал на меня. Миссис Дуглас тут же села, скромно положив руки на колени. Её спутник понурил голову и быстро скрестил руки на груди. Его слащавая физиономия приняла торжественно-угрюмое выражение. Но они слишком поздно увидели меня. Просидев с минуту, парочка перебросились несколькими словами, после чего мистер Баркер встал, и подошел ко мне.

– Прошу прощения, сэр, я имею честь обращаться к доктору Уотсону?

Я поклонился с холодностью, которая, как бы мне того не хотелось, ясно показывала, какое именно впечатление произвела на меня эта нечаянная встреча.

– Мы так и подумали, – продолжал мистер Баркер. Ваша дружба с мистером Холмсом хорошо известна. Не будете ли вы любезны подойти к миссис Дуглас – она хотела бы переговорить с вами.

Я последовал за Баркерорм. Лицо мое было строгим, а взгляд суров. Перед моими глазами всплывала ужасающая картина – истерзанное тело, лежащее в луже крови посреди комнаты. С момента убийства мужа не прошло и нескольких часов, а вдова уже крутит шашни с его лучшим другом, скрывшись от посторонних взглядов за кустами. Я более чем сдержанно поклонился миссис Дуглас. Если там, в доме, я сочувствовал её горю, то здесь, в подобной обстановке, я мог не обращать внимания на её умоляющий взгляд. К фальши нужно относиться соответствующе.

– Полагаю, что вы считаете меня бессердечной пустышкой, – произнесла она.

Я уклончиво пожал плечами.

– Надеюсь, что когда-нибудь вы поймете меня, и не станете осуждать, – она немного помолчала. – Если б вы только поняли…

– Не вижу причин, по которым мистер Уотсон должен что-нибудь понимать, – вставил Баркер. – Он уже говорил, что это дело его вовсе не касается.

– Совершенно верно, – отчеканил я. – И с вашего позволения я бы продолжил прогулку.

Я двинулся назад, в парк.

– Подождите! воскликнула миссис Дуглас. – Подождите минутку, мистер Уотсон! Вы один можете ответить на самый главный мой вопрос. Вам известно отношение мистера Холмса с полицией. Скажите, если я передам ведение этого дела ему лично, и сообщу дополнительные сведения, будет ли он делиться ими и сообщать ход расследования полиции?

– Да, это очень важно, мистер Уотсон, – с жаром произнес Баркер. – Когда мистер Холмс ведет расследования сам, он ставит полицию в известность о получаемой информации?

– Боюсь, что не могу обсуждать с вами подобные вопросы.

– Мистер Уотсон, умоляю вас, помогите нам, спросите об этом у своего друга. Вы не представляете, насколько это для нас важно.

Голос миссис Дуглас звучал так искренне, что я невольно забыл обо всем, что видел несколько минут назад. Моим единственным желанием в этот момент было помочь ей во что бы то ни стало.

– Мистер Холмс, – горячо заговорил я, – частный, и, следовательно, независимый детектив, который ведет расследования, ни о чем и никого не оповещая при этом. Он действует только в интересах своих клиентов. Но в то же самое время он лоялен по отношению к представителям официальных властей, расследующих то же дело, и не станет скрывать от них факты, способствующие скорейшей передаче преступника в руки правосудия. А более я не могу вам ничего сказать. Если вам действительно нужна его помощь, то позвольте дать вам совет – как можно быстрее обратитесь непосредственно к самому мистеру Холмсу.

Сказав все это, я помахал в воздухе шляпой, и отправился восвояси, оставив парочку щебетать в своем укромном уголке. Огибая изгородь, я обернулся и увидел, как миссис Дуглас и Баркер, склонившись, о чем-то доверительно беседуют, провожая меня взглядами. Мне не стоило больших дедуктивных усилий понять, что предметом их беседы был наш разговор.

– Я не нуждаюсь в их приватных сведениях, – заявил Холмс после того, как я передал ему суть наших переговоров. Мой друг весь день провел в поместье, обсуждая дело со своими коллегами, и, вернувшись в гостиницу около пяти, с аппетитом поел холодных закусок, которые я предусмотрительно заказал для него. – Знание таковых сведений, как правило, приносит сыщику одно неудобство, особенно когда он расследует дело об убийстве. Ведь результат расследования – арест и наказание.

– Вы полагаете, что дойдет до ареста?

Шерлок Холмс посмотрел на меня и искренне рассмеялся – он был в отличнейшем настроении.

– Мой дорогой Уотсон! Когда я доем вот это, четвертое по счету, яйцо, я расскажу вам всё, абсолютно все. Ситуация прояснилась окончательно после того, как мы нашли вторую гантель…

– А какое отношение к делу имеет гантель? – перебил я Холмса.

– Уотсон, вы меня удивляете. Уж кому-кому, а вам-то, я думал, известно, что все дело именно в гантели. Ну, полно вам, не стоит так убиваться, – сказал он, увидев мою погрустневшую, физиономию. – Между нами говоря, о значимости гантели не догадывался ни сам инспектор, ни этот феномен сыска в образе практикующего сельского детектива. Одна гантель! Уотсон, вы можете себе представить человека, который занимается гимнастикой с одной гантелей? Скажите как врач, что произойдет с этим горе-спортсменом через полгода тренировок? Искривление позвоночника. Ужас, Уотсон, чистый ужас!

Разговаривая, Шерлок не переставал жевать. Наверное, оттого, что вид у меня был несколько смущенный, глаза Шерлока горели весельем. Наличие отменного аппетита у моего друга объяснялся успехом проведенного расследования. Я хорошо помнил, что когда ум Шерлока был занят распутыванием сложнейших загадок, он мог не спать, и не есть сутками. В подобные аскетические дни Холмс худел, черты лица его становились еще острее, а фигура тоньше. Наконец, он покончил с едой, закурил свою любимую трубку и, откинувшись на спинку дешевого гостиничного кресла, начал повествование. Точнее, это было не совсем повествование, так как Холмс перескакивал с одного на другое, то отклоняясь от основной темы, то снова возвращаясь к ней. Я бы назвал рассказ Холмса размышлением вслух.

– Ложь, Уотсон, наглая, грязная и бесстыдная ложь, вот с чем мы столкнулись в самом начале расследования. С неё-то и нужно начинать. Все, что рассказал нам Баркер – плохо прикрытое вранье. Но выдумал он её не сам, в этом ему помогла миссис Дуглас. Следовательно, они оба лгут и лгут сознательно. Получается, что мы имеем дело с заговором. Отсюда первые вопросы, на которые нам предстоит найти ответы: зачем они лгут и почему так тщательно пытаются скрыть правду? Вот и давайте вместе с вами, Уотсон, попытаемся выяснить истину. Вы хотите спросить меня, почему я считаю их показания лживыми? Да потому что данные ими объяснения настолько грубо сработаны, что просто не могут быть правдой. Да посудите сами! Мистер Баркер тщится нас уверить в том, что преступник за одну минуту смог сделать следующее: снять с пальца своей жертвы два кольца, одно из них спрятать, а второе надеть на палец убитого, затем бросить на пол визитную карточку, после чего исчезнуть! Невозможно. Понимаю, Уотсон, что вы станете возражать мне, но при всем моем уважении к вашим аргументам я вынужден заявить, что кольцо было снято с пальца мистера Дугласа до убийства. По свече можно определить время разговора, который предшествовал преступлению, и он не был долгим. Нам много рассказывали о бесстрашии и мужестве мистера Дугласа. Как вы думаете, отдаст такой человек по первому требованию обручальное кольцо? Разумеется, нет. То есть, убийца оставался некоторое время в комнате. Он же и зажег лампу. Я совершенно уверен, что так оно и было. Мистер Дуглас был убит выстрелом из ружья, в этом нет никаких сомнений, только прозвучал выстрел раньше того времени, которое нам называют. Здесь, Уотсон, главное – определить точное время. Доподлинно известно, что между мистером Баркером и миссис Дуглас существует сговор. Но они же являются и главными свидетелями, подтверждающими, что слышали выстрел. В довершении всего я доказал вам, что кровавые следы на подоконнике принадлежат Баркеру. Он сам их там наставил, надеясь сбить со следа полицию. Признайтесь, что отпечатки с такими уликами дают нам все основания полагать, что Баркер и есть убийца, – Шерлок некоторое время молча попыхивал трубкой.

– Прежде всего, нам нужно ответить на вопрос – в какое время произошло убийство? Давайте поразмыслим. Слуги ходили по дому до половины одиннадцатого. Естественно, убийство произошло несколько позже. В десять сорок пять слуги разошлись по своим комнатам, дворецкий Эймс в то время находился в кладовой. После того, как вы ушли, я провел несколько экспериментов, и выяснил, что при закрытых дверях шум из библиотеки в кладовой не слышен. Комната экономки расположена недалеко от библиотеки, и в ней можно услышать даже происходящий в ней разговор, правда, если он идет на повышенных тонах. Звук выстрела приглушается, если цель находится на близком расстоянии. В данном случае жертва стояла практически вплотную к убийце. Но каким бы тихим не был выстрел, звук его определенно слышен в комнате миссис Аллен. Она туговата на ухо, но, тем не менее, признала, что примерно за полчаса до тревоги, то есть без четверти одиннадцать, слышала стук закрываемой двери. Однако я убежден, что миссис Аллен слышала не стук двери, а выстрел. Значит, убийство произошло без четверти одиннадцать. Теперь предстоит выяснить, что делали мистер Баркер и миссис Дуглас, если, конечно, предположить, что не они убивали мистера Дугласа, в промежуток с без четверти одиннадцать до одиннадцати. Полагаю, что все это время они находились внизу, куда спустились, услышав выстрел. И почему они не сразу подняли тревогу, а только в одиннадцать? Ответив на этот вопрос, мы существенно продвинемся в решении нашей проблемы.

– Лично я абсолютно убежден между мистером Баркером и миссис Дуглас существует полное взаимопонимание, – вставил я. – Меня поразило её полное бессердечие. Подумать только! Сидеть и хохотать, в то время как муж лежит на полу комнаты в луже крови.

– Согласен с вами, Уотсон, как жена она ведет себя не блестяще. А её показания и вовсе никуда не годятся. Вам известно, доктор, что я небольшой поклонник прекрасного пола, но тут даже я опускаю руки. Как подсказывает мне мой жизненный опыт, немного найдется жен, которые спустя всего несколько часов после убийства мужа уйдут из дома, чтобы пофлиртовать с его лучшим другом. Если я когда-нибудь женюсь, Уотсон, я постараюсь внушить своей жене несколько правил, и прежде всего не оставлять моего тела даже на то недолгое время, когда я буду лежать в не заколоченном гробу. Но это так, к слову. А что касается разговора с миссис Дуглас, то в продолжение его она выглядела неважно. Плохо репетировала. Она не понимает, что любой сыщик, в том числе и начинающий, прежде всего, заинтересуется отсутствием проявления чисто женского отчаяния и всего, что его сопровождает слез, рыданий, и тому подобного. Одно отсутствие этого наводит на мысль о спланированном преступлении или, по меньшей мере, о заговоре…

– То есть вы хотите сказать, что между мистером Баркером и миссис Дуглас существовал сговор?

– Меня поражает ваша прямолинейность, Уотсон, – произнес Холмс, грозя мне трубкой. – Она вас и губит. Прямолинейность родная сестра примитивизма мышления. Своими вопросами вы можете сразить наповал любого. Так вы хотите знать, известна ли мистеру Баркеру и миссис Дуглас правда о преступлении и не скрывают ли они её? Отвечаю со всей определенностью – известна. И они её не скажут. Но мне пока неясно, какое они имеют отношение к преступлению. Предлагаю продолжить анализ ситуации, – и Холмс, запрокинув голову, некоторое время изучал потолок.

– Допустим, что наша парочка связана преступной любовью, и решилась отделаться от надоевшего мужа, стоящего на пути к счастью. Это предположение лишено оснований, поскольку не нашло подтверждения в ответах слуг. Напротив, свидетели в один голос утверждают, что Дугласы обожали друг друга.

– А я бы поставил этот факт под сомнение, – произнес я, вспоминая веселое лицо миссис Дуглас, сидящей в обществе мистера Баркера.

– Ну что ж, в тот момент она произвела на вас впечатление беззаботной женщины. Ладно, согласен. Допустим, что парочка попалась необыкновенно хитрая, и ей удалось обмануть всех и задумать убийство мужа. Дело обещает быть беспроигрышным, поскольку к счастью, над ним все эти годы витала опасность.

– Мы это знаем только со слов самой парочки, – поправил я Холмса. Мой друг посмотрел на меня с мягкой улыбкой.

– Мой дорогой Уотсон, вижу, вы уже придумали теорию, в соответствии с которой все, что бы ни сказали мистер Баркер и миссис Дуглас, будет ложью. Тогда вам придется признать, что нет ни тайного общества, ни скрытой угрозы. И «Долины Страха» тоже не существует. И страх, который все эти годы точил мистера Дугласа, и некий «властитель» мистер Маккто-то тоже выдумка? По-вашему выходит, что парочка лжет от начала до конца. Хорошо, давайте предположим, что это так, и посмотрим, куда нас заведет ваша гипотеза. Итак, мистер Баркер и миссис Дуглас придумывают сказку, которая, по их мнению, направит полицию по ложному следу. Затем они разыгрывают свой кровавый спектакль, включая обнаружение спрятанного в парке велосипеда, на котором якобы приехал убийца. Следы на подоконнике и оставленная визитная карточка, которая, не исключено, написанная заранее, и, быть может, даже в этом поместье, также подтверждают, что убийство совершил приезжий. То есть ваша гипотеза пока смотрится неплохо. Но дальше начинаются шероховатости. Не все фрагменты дела хорошо «вяжутся» друг с другом. Почему преступники предпочли в качестве орудия убийства типично американское ружье со спиленными стволами? И разве они не понимают, что звук выстрела переполошит весь дом? Их вполне могли увидеть на месте преступления. Или догадаться, что совершили его именно они. Ведь по чистой случайности миссис Аллен не вышла из своей комнаты и не поинтересовалась, кто это там хлопает дверью. Вы все еще подозреваете мистера Барвгера и миссис Дуглас в преступлении, Уотсон? Тогда скажите, почему столь хитрые особы наделали такую массу ошибок?

– Не знаю, – откровенно признался я.

– И еще. С убитого снято обручальное кольцо. На кого, прежде всего, падает подозрение? На женщину, если все знают, что у неё есть любовник. Исчезновение кольца, Уотсон – это прямое подтверждение виновности жены. А станет ли, скажите вы мне на милость, преступник открыто демонстрировать свою виновность?

– Думаю, что нет.

– Разумеется. А что касается велосипеда, найденного у поместья, то вот что я вам скажу; самый тупой детектив сразу поймет, что его дурачат, поскольку, если убийца приехал издалека, то велосипед ему обязательно понадобиться, чтобы побыстрее скрыться с места преступления.

– Честно говоря, я ничего здесь не понимаю. Какой-то бессвязный набор обстоятельств.

– Дорогой Уотсон, нет дел, состоящей из бессвязных обстоятельств. Любая ситуация поддается логическому анализу, нужно только уметь анализировать и расставить по своим местам её фрагменты. Вот и давайте с вами поупражняемся в анализе. Лично мне кажется, что дело выглядит следующим образом. Послушайте и не судите меня слишком строго. Просто верьте, что все обстоит именно так. А если что-то вам покажется игрой воображения, что ж, разве воображение не может быть матерью истины?

Для начала примем за истину наличие в биографии мистера Дугласа некоей страшной и, возможно, позорной, тайны. Результатом стало убийство мистера Дугласа неким мстителем, который приехал сюда издалека. Он же взял и обручальное кольцо мистера Дугласа, правда, пока мне непонятно, зачем ему оно понадобилось. Можно предполагать, что вендетта восходит к тем временам, когда мистер Дуглас был женат первым браком. Итак, убийца был застигнут на месте преступления Баркером и миссис Дуглас, которые спустились вниз, услышав выстрел. Думаю, что Баркер попытался задержать убийцу, но тот предупредил, что его арест приведет к нежелательным последствиям для миссис Дуглас, в частности, он предаст огласке некие позорные обстоятельства из жизни её мужа. Аргументы преступника убеждают Баркера и миссис Дуглас. Они позволяют убийце уйти. Скорее всего, для этой цели они сначала опустили мост, что можно сделать вполне бесшумно, а затем снова подняли его. Убийца уходит, оставляя велосипед, так как считает, что без техники передвигаться ему будет удобнее и безопаснее. То есть, он оставляет велосипед в кустах, зная, что найдут его не скоро, и что до этого времени он успеет уйти очень далеко. Как вам моя гипотеза? Пока все логично?

– Более или менее, – сдержанно ответил я.

– Понимаю. Вас удивляет необычность событий. Только хочу заранее предупредить вас, Уотсон, в этом деле многое будет необычным. Но давайте продолжим выстраивать нашу гипотезу. Пользоваться приходиться одними предположениями, но другого ничего нет. После ухода преступника наша парочка, – предупреждаю, Уотсон, невиновная парочка, – начинает в полной мере понимать смысл происшедшего и свое двусмысленное положение. Их задача – обеспечить себе алиби, отсутствие всякой связи с убийством. На скорую руку они сочиняют относительно правдоподобную историю, затем Баркер поставил несколько следов на подоконнике, дабы показать, что преступник бежал через окно, после чего они разыгрывают спектакль с тревогой, поскольку понимают, что единственные из всех должны были услышать выстрел. Таким образом, мы с вами выяснили, Уотсон, что тревога прозвучала только через полчаса после выстрела.

– Но как вы собираетесь это доказать?

– Самым лучшим доказательством является поимка преступника, ведь он действительно был в доме. Но даже если нам и не удастся взять его, не беда, возможности, которые предоставляет нам наука, еще не совсем исчерпаны. Придется, конечно, посидеть вечерок, подумать.

– Вечерок? изумился я.

– Да. я скоро отправляюсь в Мейнор-хайз. Мы договорились об этом с Эймсом, почтенным дворецким, который, как я заметил, не очень-то любит мистера Баркера. Нужно посидеть в поместье, проникнуться атмосферой. Вы же знаете, я верю в наитие. Вот вы смеетесь, Уотсон, а я все равно в него искренне верю. Кстати, вы не прихватили с собой ваш зонтик? Он бы мне сегодня очень понадобился.

– Вот он.

– Вы не возражаете, если я возьму его с собой?

– Нисколько. Берите, ради бога. Только разве это оружие? В случае опасности…

– Ничего серьезного не произойдет, Уотсон. Если бы я считал это предприятие рискованным, то непременно попросил бы вас пойти со мной. В крайнем случае, обойдусь зонтиком. Осталось дождаться возвращения наших коллег из Танбридж-Уэллз, куда они отправились с целью установить возможного владельца велосипеда.

Инспектор Макдональд и детектив Мейсон возвратились из экспедиции уже поздним вечером. Радости их не было предела.

– Ну, приятель, ты меня порадовал! – с порога воскликнул Макдональд. – Честно говоря, я вообще не верил в существование убийцы со стороны. Придется просить у тебя прощения. Извините, Холмс, – заговорил он уже спокойнее, – я ошибался. Но это все дело прошлое. Главное, что велосипед был опознан, и теперь у нас есть описание преступника. Так что расследование наше продвигается.

– Примите мои искренние поздравление, коллеги. Очень похоже, что дело подходит к концу.

– Я отталкивался от того факта, что мистер Дуглас начал проявлять признаки тревоги с прошлого дня, когда он побывал в Танбридж-Уэллз. Я понял, что именно там он узнал о надвигающейся опасности. Неизвестный преступник приехал в поместье на велосипеде, и, вероятнее всего, оттуда же, из Танбридж-Уэллза. Мы взяли с собой велосипед, начали обходить с ним все местные гостиницы, и в одной из них, в «Коммерческом орле», машину узнали. По словам администратора, в гостиницу пару дней назад явился господин, назвавшийся Харгрейвом, и снял номер, сказав, что постоянно проживает в Лондоне. Он был без багажа, с одним только маленьким чемоданчиком и велосипедом. Чемоданчик и вещи господина Харгрейва английские, но сам он явно американец.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал Холмс. – Пока я тут втолковывал своему другу гипотезы, вы просто работали. Видите, мистер Мак, как полезно двигаться, обязательно что-нибудь найдешь.

– И не говорите, мистер Холмс, – шутливо ответил Макдональд.

– Но то, что говорят джентльмены, прекрасно вписывается в вашу гипотезу, Холмс, – заметил я, но Шерлок не обратил на мое замечание никакого внимания.

– Судя по вашим сведениям, этот Харгрейв очень старался не привлекать к себе внимания и не оставлять следов. При нем не было ни газет, ни писем, одежда его не имела меток. На столике возле кровати обнаружили лишь карту автомобильных дорог. Харгрейв покинул гостиницу на велосипеде вчера утром, и больше его никто там не видел. О нем никто не справлялся, если не считать нас с детективом Мейсоном.

– Знаете, Холмс, вот это-то меня и больше всего беспокоит, – произнес Мейсон. – Чтобы не навлечь на себя подозрений, настоящий преступник не бросится бежать сразу, он выждет, пока не утихнет шумиха. Любой на месте Харгрейва просто вернулся бы в гостиницу и продолжал разыгрывать из себя невинного, беззаботного велотуриста. Неужели он не понимает, что его бегство могут связать с преступлением и сообщить о вызвавшем подозрение факте в полицию?

– Это мы с вами так думаем. Он же поступил иначе и, как видим, не ошибся. Во всяком случае, его еще не арестовали. Да, но вы говорили, что у вас есть его описание.

– Есть, – ответил инспектор Макдональд, раскрывая записную книжку. – Правда, не такое полное, как хотелось бы. Этот парень умудрялся не попадаться на глаза большинству служащих гостиницы, более или менее хорошо его разглядели только носильщик, администратор и горничная. Их описания полностью совпадают. Вот как выглядит наш мистер Харгрейв, Возраст – около пятидесяти, рост – пять футов девять дюймов, волосы с проседью, седоватые усы, нос с горбинкой, лицо, как все в голос заявили, хищное и очень неприятное.

– Не очень много, – сказал Холмс. – Если бы не выражение лица, я бы подумал, что речь идет о потерпевшем, мистере Дугласе. Он того же роста, ему тоже за пятьдесят, а волосы и усы у него также с проседью. Есть еще что-нибудь относительно его внешности?

– Мистер Харгрейв был одет в серый костюм из плотной материи, клетчатый жилет, короткое пальто канареечного цвета и мягкую шляпу.

– Ружье? – коротко спросил Холмс.

– Длина обреза около двух футов, так что он свободно мог уместиться в его чемоданчике. И его совершенно не видно под пальто.

– И как, по-вашему, он готовился совершить преступление?

– Полагаю, мистер Холмс, что когда мы задержим этого типа, – а то, что мы его задержим в этом нет никаких сомнений, так как я разослал его описание сразу же после выхода из гостиницы, – мы все узнаем от него самого. Сейчас же я могу только догадываться о его действиях. Но, думаю, что мы уже многое знаем. Итак, нам известно, что в Танбридж-Узлз два дня назад приехал американец по имени Харгрейв, с велосипедом и чемоданчиком, в котором хранилось ружье со спиленными стволами. Из одного этого уже следует, что он готовился совершить преступление. Вчера утром он отправился из гостиницы покататься на велосипеде, прихватив с собой спрятанный под пальто обрез. Никто не видел, как он въезжал в Берлстойн, но чтобы попасть туда совершенно, необязательно въезжать в триумфальные ворота. В поселок можно проникнуть и по боковым дорогам, где всегда полно велосипедистов. Предположительно, Харгрейв спрятал свой велосипед в кустах лавра, там, где его впоследствии и нашли. Думаю, некоторое время Харгрейв и сам прятался в кустах, наблюдая оттуда за поместьем. Он надеялся, что из дома выйдет мистер Дуглас. Обрез – оружие слишком неподходящее для использования в помещении, но Харгрейв и не хотел входить в дом, он думал подкараулить мистера Дугласа где-нибудь в парке. Во-первых, из ружья промахнуться невозможно, а во-вторых, на звук выстрела в это время года никто и внимания-то не обратит – в местных лесах бродят много охотников, и выстрелы слышатся частенько.

– Понятно, понятно, дальше, – недовольно поморщился Холмс.

– Однако мистер Дуглас в парке не появился. Что тогда предпринимает преступник? Вечером он оставляет велосипед и подкрадывается к дому. Он видит опущенный мост и то, что вокруг – ни души. Преступник идет по мосту, на ходу выдумывая подходящие извинения на случай внезапной встречи с обитателями поместья. Но, к его счастью, ему удается пройти никем незамеченным. Он проникает в дом, забирается в первую попавшуюся комнату и прячется за портьерой. Оттуда из окна он видит, как поднимается мост. Теперь у него есть один только путь отступления через ров. Преступник ждет до половины одиннадцатого – в это время мистер Дуглас совершает свой обычный обход дома. Он входит в комнату, где затаился преступник, видит его, но не успевает позвать на помощь – убийца стреляет и бежит из дома через окно. Понимая, что рано или поздно его велосипед отыщут, а по нему выйдут и на владельца, преступник бросает машину, и либо одному ему известным способом удирает в Лондон, либо прячется в логове, заранее приготовленном где-то неподалеку. Вот как я представляю себе все это дело, мистер Холмс.

– Браво, мистер Мак. Все ясно и понятно. Стало быть, вы думаете, что на этом дело и кончается? Нет, дорогой инспектор, не совсем. За полчаса до вашего прихода я познакомил мистера Уотсона со своей гипотезой, согласно которой мистер Баркер и миссис Дуглас вступили в сговор с целью скрыть от полиции правду об этом деле. Более того, они помогли преступнику бежать. Хотя, может быть, не прямо, а косвенно – просто они вошли в комнату раньше, чем убийца успел скрыться. И это они состряпали ложь о том, что преступник бежал через окно, хотя, на самом деле, они дали ему возможность уйти по мосту. Да, именно так я вижу первую часть дела.

Детектив и инспектор, улыбаясь, покачали головами.

– Вы знаете, мистер Холмс, – сказал инспектор Макдональд, – вы хотите сказать, что вместо одной тайны на нас надвигается другая. Но если первую мы еще худо-бедно, но смогли раскрыть, ко второй я даже и не знаю, как подступиться.

– Да, и с той тайной, с которой мы сталкиваемся, трудна для разгадки тем, что она еще ужасней самого преступления, – произнес Уайт Мейсон. – Миссис Дуглас никогда в жизни не была в Америке. И, тем не менее, что-то заставляет её помогать преступнику, убийце её мужа. Как вы думаете, Холмс, почему?

– Меня самого это интересует, – ответил Шерлок. – Сегодня ночью я собираюсь провести маленькое расследование, и думаю, полученный результат внесет в дело некоторую ясность.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь, мистер Холмс?

– Нет, благодарю вас, у меня будут надежные помощники – темнота и зонтик доктора Уотсона. Потребности, как вы знаете, у меня небольшие, и Эймс, наш верный Эймс, вне всякого сомнения, сможет обо всем позаботиться. Моя гипотеза выстроена на вопросе – почему человек занимается гимнастикой при помощи только одной гантели? И ответ на него я надеюсь получить сегодня.

Шерлок Холмс вернулся из ночной экспедиции под утро. Под спальню нам отвели комнату с двумя кроватями, лучшую, какую могла предложить гостиница. Сквозь полудрему я услышал скрип закрываемой двери и приоткрыл глаза.

– Удалось что-нибудь выяснить? – пробормотал я.

Шерлок некоторое время молча постоял возле моей кровати со свечой в руке. Затем я увидел, как вниз по стене поползла длинная тень. Наклонившись почти к самому моему уху, Холмс зашептал:

– Послушайте, Уотсон, вы не боитесь спасть в одной комнате с умалишенным, страдающим разжижением мозга, или с идиотом, лишившимся рассудка?

– Нет, не боюсь. А что такое? – удивился я.

– Ничего, – ответил Холмс. – Ах, какая удача, – прибавил он. До самого утра он не произнес больше ни слова.

Глава 7

Разгадка

После завтрака мы с инспектором Макдональдом и детективом Уайтом Мейсоном уселись в маленькой комнатке местного полицейского участка. На столе перед нами лежала стопка писем и телеграмм, тщательно отсортированных и помеченных номерами. Три корреспонденции лежали отдельно.

– Все еще разыскиваете таинственного велосипедиста? – поинтересовался Холмс с улыбкой. – Что нового? Как там наш злодей?

Мистер Макдональд ткнул пальцем в стопку.

– Согласно сообщениям, полученным из Ноттингема, Саутгемптона, Ричмонда и из доброй дюжины других мест, он находится там, – огорченно ответил инспектор. – А в Лечестере и Ливерпуле его даже арестовали. Похоже, Англия переживает нашествие преступников в канареечных пальто.

– Сочувствую, – покачал головой Шерлок Холмс. – Кстати, вы помните, когда я брался за это дело, я предупреждал, что не стану сообщать вам о промежуточных данных, а сначала проработаю свою версию и, только убедившись, что она верна, сообщу вам о результатах? Отлично. Поэтому в настоящий момент я не стану вам сейчас говорить все, что мне известно. С другой стороны, я обещал вести честную игру, поэтому пожалею вас. А теперь, уважаемый мистер Мак и вы, дорогой, детектив Мейсон, послушайте моего совета. Не тратьте время понапрасну, бросьте это дело.

Макдональд и Мейсон в изумлении уставились на моего друга.

– Вы считаете его таким безнадежным? – воскликнул инспектор.

– Не дело, а ваши действия, – поправил инспектора Холмс. – Что же касается расследования, то его вполне можно довести до конца и установить истину.

– Но как же так? А велосипедист? Он что, растворился? У нас ведь есть его описание. Он же приезжал в Танбридж-Уэллз с велосипедом, чемоданчиком. Почему мы должны перестать искать его?

– Не растворился ваш велосипедист, он существует. Только не нужно расходовать драгоценную энергию на его поиски. Я уверен, что мы можем получить великолепный результат с гораздо меньшими затратами сил и времени.

– Вы что-то скрываете от нас, мистер Холмс. И с вашей стороны это не совсем честно, – раздраженно заметил инспектор.

– Мистер Мак, от вас решительно ничего нельзя утаить. Да, пока я кое-что скрываю, но не обижайтесь. Я все вам расскажу, только прежде мне необходимо проверить детали, на что не потребуется долго времени. И как только я это сделаю, я вернусь в Лондон, предварительно познакомив вас с результатами своего расследования. Я весьма признателен вам, мистер Мак, за то, что вы познакомили меня с данным делом, и не собираюсь отплачивать вам недоверием. А дело это, признаюсь вам, исключительное, такого в моей практике, пожалуй, ни разу не было.

– Охотно соглашусь с вами, – миролюбиво сказал инспектор. Но мне непонятно ваше поведение. Что произошло? Когда вчера, после поездки в Танбридж-Уэллз, мы беседовали с вами, вы считали наши выводы правильными. Теперь же вы говорите так, будто все наши старания пошли впустую.

– Что произошло? – повторил Холмс. – Ничего особенного. Просто я, как вам и обещал, провел несколько часов в поместье, вот и все.

– Да, но я так понимаю, за эти несколько часов произошли какие-то события.

– Ах, вот вы о чем. Да, но я пока немногое могу вам рассказать, мистер Мак. И, кстати, я прочитал небольшое описание старинного поместья Мейнор-хауз, документ краткий, но весьма содержательный и занимательный. Его можно свободно купить в местном табачном магазин за очень умеренные деньги – один пенни, – с этими словами Холмс вытащил из кармана пиджака тоненькую брошюрку, отпечатанную на плохой, шершавой бумаге. На обложке красовался грубо нарисованный герб Мейнор-хауза. – Мистер Мак, эта книжица придаст нашему расследованию еще больше прелести, – заявил Холмс. – Если, конечно, проникнуться интересом и симпатией к местной исторической атмосфере. Вот, например… Позвольте я вам зачитаю: «Построенное в пятый год царствования Джеймса Первого, стоящее на месте более старого здания, поместье Мейнор-хауз прекрасно сохранилось и представляет из себя один из великолепнейших примеров жилищ, окруженных рвом, часто возводимых в эпоху короля Якова…»

– Оставьте ваши шутки, мистер Холмс!

– Ну, полно вам обижаться, мистер Мак. – Вы начинаете удивлять меня своей несдержанностью, так вам не свойственной. Прежде я не видел вас таким взвинченным. Ну, хорошо, если вам не по душе история, я не стану читать дальше, а расскажу своими словами. Но только заранее предупреждаю – как только вы услышите, что поместье штурмовали войска Парламента, что в период гражданской войны здесь несколько дней скрывался король Карл, и что в Мейнор-хауз приезжал Георг Второй, то у вас обязательно возникнут некоторые интересные ассоциации.

– Уже возникли, мистер Холмс, но какое отношение они имеют к нашему расследованию?

– А вы считаете, что не имеют? Разве? Дорогой мистер Мак, сыщик прежде всего, должен обладать широким кругозором. Детали каждого дела при всей своей индивидуальности могут оказаться связанными и удивительным образом переплетенными друг с другом. Порой даже не знаешь, какие именно знания потребуются для раскрытия того или иного дела. Прошу прощения за нравоучительный тон, но я обязан вам сообщить это, поскольку, я, хотя и являюсь любителем сыска, но старше вас, и, надеюсь, опытнее.

– Мистер Холмс, я нисколько не сомневаюсь в ваших способностях, – заверил моего друга Макдональд. Но я лишь удивляюсь вашим методам. Вы заходите к каждому делу вроде бы как исподтишка, со стороны, причем с самой неожиданной. Вот и сейчас тоже…

– Хорошо, хорошо, давайте оставим историю и вернемся к нашим дням. Как я вам уже говорил, ночь я провел в поместье. Я не встречался ни с мистером Баркером, ни с миссис Дуглас, поскольку не видел в том особой необходимости. Правда, я знаю, что нежданно свалившееся на нее горе не помешало вдове насладиться великолепным обедом. Собственно говоря, я отправился в поместье с целью повидаться с нашим добрым другом Эймсом. Я обменялся с ним несколькими любезностями, после чего он, проникшись ко мне особым уважением, позволил на некоторое время остаться одному в библиотеке.

– Что?! Вы проводили там обыск?! – удивленно воскликнул я.

– Не беспокойтесь, сейчас там все стоит на своем месте. И, кстати, мистер Мак сам говорил мне, что я волен действовать по своему усмотрению. Комната в полном порядке, а те четверть часа, что я провел в ней, оказались весьма продуктивными.

– И что вы там искали?

– Дело совсем простое, так что не буду его скрывать от вас. Я искал недостающую гантель, которая придает особый вес моей гипотезе. И вы знаете, я её нашел.

– Где же?

– А, мистер Мак, вот тут-то мы с вами и подходим к самому краю неведомого. Позвольте, я расскажу вам немного дальше и обещаю вам, что вы во всем со мной согласитесь.

– Вы ставите нас в безвыходное положение, мистер Холмс. Мы вынуждены принимать ваши условия. Другого нам ничего не остается, – ответил инспектор. Но только не упрашивайте нас бросить это дело. Да и с какой стати, скажите вы мне ради Бога, мы должны бросать его?

– По одной простой причине, мой дорогой мистер Мак. По той, что вы не представляете себе, что расследуете.

– Представляю, – холодно заявил Макдональд. – Мы расследуем дело об убийстве мистера Дугласа, владельца поместья Мейнор-хауз, что в Берлстоне.

– Вот как? Тогда, мистер Мак, забудьте о таинственном велосипедисте, уверяю вас, он ничем не может быть вам полезен.

– Да? А что ж в таком случае вы нам посоветуете?

– А вы обещаете последовать моему совету?

– Ну… Должен сказать, что при всей своей неожиданности в ваших советах есть здравая мысль. Хорошо, обещаю.

– А вы, мистер Уайт Мейсон?

Бедный сельский детектив беспомощно смотрел то на моего друга, то на мистера Макдональда. Странные методы Шерлока Холмса ему явно были в диковинку.

– Ну, раз инспектор соглашается, то мне остается лишь сделать то же самое.

– Потрясающе! воскликнул Холмс. Хочу посоветовать вам, прогуляться по прекрасной сельской местности. Мне говорили, что здесь, с беретов реки Берлстоун, открываются великолепные пейзажи. Боюсь порекомендовать вам какой-нибудь из здешних ресторанчиков, я по невежеству ни одного не знаю, но полагаю, что где-нибудь мы все-таки сможем неплохо перекусить. А вечером, усталые и довольные, мы вернемся…

– Постойте-ка, дружище. Скажите серьезно, вы нас действительно не разыгрываете? в голосе Макдональда звучало плохо скрытое недовольство.

– Можете поступать, как вам угодно, – весело произнес Шерлок, похлопывая инспектора по плечу. – Делайте что хотите, идите, куда хотите, но будьте здесь к вечеру, слышите меня? К вечеру. Я вернусь обязательно.

– Наконец-то я слышу здравую речь.

– Итак, я дал вам совет, по мне безразлично, воспользуетесь ли вы им или нет. Впрочем, до вечера вы мне не понадобитесь. Да, вот еще что. Мне хотелось бы, чтобы вы, пока мы еще не расстались, написали мистеру Баркеру записку.

– Хорошо.

– Пишите, я продиктую: «Дорогой сэр. Мне пришла в голову мысль осушить ров в надежде найти…»

– Это невозможно, – сказал инспектор.

– Пишите, пишите. Делайте, что вам говорят… «…в нем нечто, что помогло бы нам в нашем расследовании. Все необходимые приготовления мною уже сделаны, рабочие прибудут в поместье завтра утром. Они отведут из рва воду…»

– Но это тоже невозможно! – снова воскликнул инспектор, но Шерлок, не слушая его возражений, продолжал диктовать:

– «…но прежде мне хотелось бы кое о чем переговорить с вами. Буду рад встретиться с вами в четыре часа дня». Написали? Прекрасно. Теперь запечатывайте её, подписывайте конверт и зовите посыльного. Итак, джентльмены, в расследовании объявляется перерыв, до четырех все свободны.

Когда мы снова собрались в гостинице, уже наступал вечер. Холмс был снова серьезен, я сгорал от любопытства, детективы выглядели удрученными. Предполагаю, что методы моего друга начали вызывать у них недовольство.

– Итак, друзья мои, – сейчас мы с вами проведем эксперимент, и вы сами убедитесь, являются ли правильными те выводы, к которым я пришел. Вечер довольно прохладный, сколько продлится наша экспедиция – сказать трудно, так что прошу вас одеться потеплее. Наша главная задача – оказаться на месте действия до той поры, пока совсем не стемнело, поэтому джентльмены, давайте трогаться в путь.

Парк и поместье Мейнор-хауз окружала металлическая ограда. Мы двинулись вдоль неё и шли до тех пор, пока не увидели лаз. Протиснувшись в пего, мы очутились внутри поместья, и в надвигавшейся темноте двинулись вслед за Холмсом, который возглавлял шествие. Вскоре мы достигли кустарника, растущего как раз напротив моста и главного входа в Мейнор-хауз. Мост еще не был поднят.

Шерлок кивком головы предлагая нам следовать за ним, пригнулся и, добежав до кустов лавра, присел за ними. Мы присоединились к нему.

– Ну, а теперь-то что? с хрипотцой в голосе спросил моего друга Макдональд.

– Вверим души терпению и постараемся не шуметь, – ответил Холмс.

– Холмс, зачем мы сюда пришли? Послушайте, вы могли бы быть с нами более откровенными?

Холмс тихо рассмеялся.

– Мой друг доктор Уотсон считает, что в жизни я артист, – ответил Шерлок, – во мне живет художник, театральный режиссер, который постоянно требует все новых и новых постановок. Да и признайтесь, мистер Мак, наша профессия была бы крайне скучна, если бы сцена триумфа не была обставлена с соответствующим драматизмом. Тупое обвинение, толчок в плечо преступника, – ну, кому это интересно? Другое дело – борьба умов, хитро расставленная западня, способность предсказать будущие события, блестяще подобранный набор доказательств и восторг победы. Вот что составляет гордость нашей профессии и смысл нашей работы. Вы спрашиваете, что мы будем делать, сейчас? Ждать, предвкушая появление жертвы. Вы взволнованы, чувствуете себя охотником, вас будоражит сознание момента грядущей схватки, вы надеетесь с блеском выйти из нее победителем. Ну разве можно получить такую гамму чувств в душной гостинице? Хорош бы я был артист, если бы действовал как по расписанию. Потерпите, мистер Мак, от вас больше ничего не требуется. Очень скоро вы сами все увидите и поймете.

– Ну, ладно. Буду надеяться, что мы ощутим гордость и восторг, а также, все прочее, до того, как окончательно замерзнем здесь, – ответил лондонский инспектор со смешком.

Вверять души терпению, как рекомендовал Холмс, нам пришлось довольно долго, ибо дежурство наше изрядно затянулось. На длинном мрачном фасаде Мейнор-хауза медленно сгущались тени, над холодной поверхностью наполнявшей ров воды начал подниматься туман – вязкий, пронизывающий нас до костей. Тьма застилала нас. Мы терпеливо ждали объявленного Холмсом драматизма, с тоской посматривая то на одинокий фонарь над воротами поместья, то на светящееся желтым светом окно роковой библиотеки.

– Как долго все это будет продолжаться? – внезапно послышался голос инспектора, – и чего мы, собственно, ждем?

– Относительно того, сколько времени нам придется просидеть здесь, я ничего определенного сказать не могу, поскольку и сам не знаю, – сухо ответил Холмс, – хотя тут я согласен с вами – нам было бы удобнее работать, если бы преступники имели привычку действовать по часам. А что касается предмета наших ожиданий… – мой друг на минуту запнулся. – Ага, вот оно. Смотрите, инспектор, вот кого мы с вами караулили!

На фоне желтого круга дважды мелькнула тень, словно кто-то прохаживался по библиотеке. Лавровые кусты, служившие нам прикрытием, находились как раз напротив окна, на расстоянии примерно ста футов. Вскоре до нас донесся тихий скрип открываемой рамы, и мы увидели силуэт мужчины, вглядывавшегося во тьму. Некоторое время он неподвижно стоял, продолжая напряженно всматриваться в темноту, и видимо убедившись, что за ним никто не наблюдает, подался вперед. В гнетущей тишине сада раздался слабый всплеск, как будто незнакомец что-то метнул в ров. Затем он стал перебирать руками, словно рыбак, вытягивающий из воды сети. Оп выловил изо рва и втянул в окно какой-то круглый и очень большой – мы видели это совершенно отчетливо – предмет, поскольку он почти полностью заслонил собой свет.

– Пора! – воскликнул Холмс. – Бежим!

Мы разом вскочили и, спотыкаясь, на ходу разминая затекшие ноги, заковыляли за Холмсом. Он же, как обычно в такие минуты, охваченный приливом бешеной энергии, несся вперед. А уже не раз замечал, что вследствие долгого нервного напряжения силы Шерлока словно бы удваивались. Он вихрем пролетел по мосту и, подбежав к дверям, принялся яростно дергать за веревку звонка. Вскоре послышался металлический лязг, и перед нашими глазами предстал изумленный Эймс. Не говоря ни слова, Холмс пронесся мимо него к библиотеке. Мы, подбежав к дому, заспешили следом за ним. Не прошло и минуты, как наша компания уже была в библиотеке, там, где мелькал силуэт странного мужчины.

Лампа все так же отбрасывала круг желтого света, но сейчас она уже не стояла на столе, а находилась в руках Сесила Баркера. Он поднял её, освещая наши лица. Мистер Баркер был гладко выбрит, по-прежнему решителен и зол. Его глаза с ненавистью рассматривали нас.

– Какого черта вам всем здесь понадобилось? – угрожающе воскликнул он. – Что вы тут околачиваетесь? Отвечайте!

– Нам нужен вот этот мешок, мистер Баркер, – невозмутимо ответил Холмс. – Мешок, который вы только что выловили со дна рва и в котором находится та самая недостающая гантель. Вы положили ее туда для веса, не так ли?

Баркер ошеломленно глядел на моего друга.

– Откуда, черт подери, вам это известно? – прошипел он.

– Оттуда, что я сам лично положил её туда.

– Вы? Вы?! – возмущенно кричал Баркер.

– Будет лучше сказать, что я заменил гантель, – ответил Холмс все тем же спокойным голосом. – Вы помните, инспектор Макдональд, что меня удивило отсутствие второй гантели. Я несколько раз обращал ваше внимание на этот факт, но вы посчитали его за незначительный. Отсутствие гантели никак не увязывалось с остальными деталями преступления, поэтому вы даже не потрудились задуматься над ним. Хотя если поблизости есть вода, и нет одной гантели, нетрудно предположить, что её использовали а качестве груза. Мысль слабая, по проверить её стоило, что я и сделал при помощи моего доброго Эймса, который впустил меня сюда, и зонтика, любезно одолженного мне доктором Уотсоном. Вчера ночью ручкой зонтика я выловил из воды мешок и исследова его содержимое. Оставалось узнать главное: кто забросил мешок в ров? И тут мы пошли на маленькую хитрость: сообщили мистеру Баркеру, что завтра ров будет осушен. Расчет прост тот, кто спрягал мешок в ров, дождавшись полной темноты, обязательно попытается вытянуть его оттуда. Мы вчетвером, заняв наблюдательную позицию, стали ждать. И вот мистер Баркер, результат наших ночных бдений.

Шерлок Холмс положил мокрый мешок на стол, взял из рук оторопевшего Баркера лампу и поставил её рядом с находкой. Затем, развязав мешок, Холмс извлек из него сначала гантель, которую положил па пол и катнул её под стол, туда, где лежала её пара, а затем ботинки.

– Прошу заметить, они американские, – произнес Холмс, демонстрируя нам ботинки.

Вслед за ними на столе появился длинный охотничий нож в ножнах, а затем целый набор одежды: носки, белье, серый твидовый костюм и желтенькое полупальто.

– Из всей одежды нам интересно только пальто, так как в нем есть несколько любопытных деталей, – произнес Холмс. Он бережно поднес пальто к свету, и, словно пианист по клавишам, забегал пальцами по подкладке. – Взгляните сюда, джентльмены. Видите, внутренний карман удлинен? Здесь-то и носили то смертоносное оружие, что мы с вами нашли. А вот и метка изготовителя: «Нейл, пошив верхней одежды; Вермисса, США». Не знаю, где вы проводили время вчера, но лично я скоротал его с большой пользой в библиотеке местного пастора, где и узнал, что Вермисса – небольшой процветающий американский городок, расположенный в самом сердце угледобывающего района. Мне припоминается, мистер Баркер, вы говорили, что первая жена мистера Дугласа была родом из какого-то угледобывающего района. Не из Вермиссы ли? И буквы «Д.В.» па визитной карточке, оставленной возле тела, вполне могут означать «Долина Вермиссы». Не из этой ли долины прибыл убийца? И не об этой ли долине мистер Дуглас отзывался как о «долине страха»? Итак, мистер Баркер, говорите, я жду ваших объяснений.

Надо было видеть, как сначала вытянулось, а затем поникло лицо мистера Баркера. Он весь словно осунулся, взгляд его потух. Исчез тот грозный человек, воплощение силы воли и бесстрашия, которого я увидел в первый день своего пребывания в Мейнор-хаузе. Теперь во взгляде мистера Баркера сквозила нерешительность. Он долго стоял, жалко хлопая ресницами. Поняв, что производит неблагоприятное впечатление, и что его могут счесть трусом, он встрепенулся и попробовал спрятаться за едкий ироничный тон.

– Ну, мистер Шерлок Холмс, раз вам так много известно, может быть, вы сами все и доскажите, без моего участия, – он натянуто хохотнул.

– Я могу продолжить, мистер Баркер, ибо я знаю гораздо больше. Но только из ваших уст рассказ прозвучит гораздо интереснее.

– Да что вы говорите, мистер Холмс, – Баркер пренебрежительно скривил губы. – Нет, сэр, здесь замешана тайна, но не моя, и, следовательно, я не имею права говорить о ней. Это все, что я могу вам сказать.

– Ну что ж, мистер Баркер, – в разговор вступил инспектор. – Если вы отказываетесь отвечать, нам ничего не остается, как задержать вас до тех пор, пока не будет получен официальный ордер на ваш арест.

– Да черт с вами, делайте, что угодно, – с вызовом произнес Баркер.

Встреча определенно подходила к концу. Мистер Баркер оправился от испуга, лицо его приняло обычное каменное выражение. Казалось, теперь уже ничто, даже допрос с пристрастием, не заставит Баркера открыться. Оставалось только уходить, но в эту минуту тишину комнаты нарушил женский голос. Я поднял голову и увидел миссис Дуглас. Она стояла за полуоткрытой дверью и все слышала.

– Довольно, Сесил, вы и так слишком много для нас сделали, – сказала она, входя в комнату. – Мне безразлично то, что случится со мной. А вас, Сесил, я искренне благодарю за все. Спасибо вам!

– Вы правы, мадам, мистер Баркер сделал для вас даже слишком много, – мрачно заметил Холмс. Я сочувствую вам, но в то же время советую как можно быстрее довериться нашему правосудию и обратиться в полицию за помощью. И я корю себя за то, что слишком поздно понял намек, который вы подали мне через моего друга, доктора Уотсона. Но у меня есть оправдание: в то время я был уверен, что вы замешаны в этом преступлении. Кроме того, мне очень хотелось бы просить вас убедить мистера Дугласа дать необходимые показания.

При последних словах Холмса миссис Дуглас удивленно вскрикнула и закрыла лицо руками. Мы с детективами едва не сделали то же самое, настолько велико было наше удивление, но в эту секунду в комнате появился еще один человек. Он возник так внезапно, словно вышел из стены. Миссис Дуглас бросилась к нему, а Баркер крепко пожал протянутую ему руку.

– Да, Джек, так будет лучше, – прошептала миссис Дуглас. – Я уверена, что лучше.

– Совершенно с вами согласен, – проговорил Холмс. – Так будет намного лучше.

Появившийся человек часто моргал глазами и щурился, как это делает любой из нас, неожиданно попадая из темноты на свет. Лицо у него было запоминающееся – высокий благородный лоб, серые глаза, глядевшие на нас без тени испуга, короткие, с сединой, усы, волевой подбородок. Резко очерченный рот говорил о сильном характере. Хорошенько рассмотрев нас, мужчина совершенно неожиданно подошел ко мне и вручил связку бумаг.

– Я много слышал о вас, – произнес он. Голос у него был мягкий и приятный. Говорил он не совсем как англичанин, но и без явного американского акцента. – Вы, насколько я понимаю, любите сочинять занимательные рассказы. Прочтите, это вам поправится. Клянусь последним долларом, ничего подобного прежде вам в руки не попадало. Здесь только факты, вам предстоит самим сделать из них рассказ. И помяните мое слово, читателей у вас будет хоть отбавляй. Я двое суток сидел не разгибаясь, перебирая в памяти пережитое. Писал и днем, и ночью, хотя в этой мышеловке и не поймешь, когда день, а когда ночь. Теперь я отдаю свои записи вам, а уж вы думайте сами, знакомить с ней публику или нет. Здесь история Долины Cтpaxa.

– Но это уже прошлое, мистер Дуглас, – тихо сказал Холмс. – А мне бы хотелось услышать ваш рассказ о настоящем.

– Вы его обязательно услышите, – ответил мистер Дуглас. – Дорогая, можно я закурю? А мистеру Холмсу? Насколько мне известно, он тоже заядлый курильщик и хорошо представляет, как трудно человеку, привыкшему к табаку, сидеть двое суток с набитой трубкой в кармане и не мочь закурить из боязни, что запах дыма привлечет чье-то внимание, – мистер Дуглас, опершись на камин, с наслаждением тянул предложенную Холмсом сигару. – Я много слышал о вас, мистер Холмс, – продолжил он. – Но никогда не предполагал, что когда-нибудь познакомлюсь с вами. Однако, прежде чем перейти к рассказу, – он кивнул в сторону своих записей, которые я держал, – я еще раз хочу обратиться к вам, мистер Уотсон. Боюсь повториться, но такого вы еще не слышали.

Инспектор Макдональд, не скрывая удивления, смотрел на внезапно появившегося мужчину.

– Послушайте! – наконец воскликнул он. – Но, если вы, Джон Дуглас, владелец поместья Мейнор-хауз, то тогда кто лежал в библиотеке? Чье убийство мы расследовали и откуда вы, разрази меня гром, сейчас выскочили? Уж простите, но вы появились перед нами как чертик из табакерки!

– Вот видите, мистер Мак, как полезно все-таки читать исторические документы. Если бы вы последовали моему совету и познакомились с описанием Мейнор-хауза, то узнали бы, где именно прятался король Карл. В те времена умели строить здания с потайными комнатами, в которых можно было прятаться не единожды. В данном случае, такая комната, как я полагаю, находится прямо под крышей.

– И давно все это стало вам известно? Сколько времени вы водили нас за нос? – поинтересовался инспектор недовольным голосом. Вы, наверное, здорово повеселились, наблюдая, как мы, высунув языки, носимся по поселку?

– Ну, как у вас только язык поворачивается, мистер Мак, сказать такое, – сокрушенно ответил Холмс, – нет; нет, я вполне искренен, – поспешил он заверить Макдональда, заметив его подозрительный взгляд. – Только сегодняшней ночью, соединив все факты, я пришел к новым выводам, проверить которые можно было лишь сегодня вечером. Я хотел сообщить вам и вашему коллеге обо всем во время прогулки, но вы отказались. Помилуйте, что я еще мог сделать? Когда я нашел во рву эту одежду, я сразу догадался, что в библиотеке убит вовсе не мистер Дуглас, а тот самый велосипедист из Танбридж-Уэллза. В подобном случае никаких иных предположении просто быть не может. Затем я попытался выяснить, где скрывается мистер Дуглас, и вскоре узнал это. Загадочный вид миссис Дуглас и мистера Баркера, их таинственные переговоры, а также купленная в табачной лавке брошюрка подтвердили мою догадку о том, что мистер Дуглас находится в доме, и готовится к очередному побегу, пережидая, пока все дело утихнет.

– Вы все правильно вычислили, – мистер Дуглас утвердительно кивнул. – Я думал уйти от ваших британских законов, поскольку, во-первых, не был уверен, что законники поймут меня, а во-вторых, надеялся в очередной раз и навсегда сбить моих врагов со следа. Прошу вас учесть, господа, что я не совершал поступков, которых нужно стыдиться, но в то же время, доведись мне начать все сначала, я бы действовал точно также. Но вы сами все поймете, когда услышите мой рассказ, – мистер Дуглас некоторое время молча курил, – так вот, я буду рассказывать с середины. Начало все в бумагах, – он кивнул в мою сторону. – Ох, и поломаете же вы над ними голову. Но чтобы вам все понять, скажу одно: есть несколько человек, у которых есть причины меня здорово ненавидеть и которые последний доллар выложат лишь бы только узнать, где я нахожусь. Пока они живы, я не буду чувствовать себя в этом мире в безопасности. Они преследовали меня от Чикаго до Калифорнии, они гонялись за мной по всей Америке. Когда я приехал в Англию, женился, и осел в этом тихом местечке, я подумал, что весь этот кошмар наконец-то кончился и мне удастся пожить здесь в тишине и покое, ан нет. С женой о своих бедах я никогда не говорил. Зачем её расстраивать? Узнай она о висящей надо мной угрозе, она бы ночей не спала, ей бы всюду мерещились убийцы. Но, похоже, она все-таки кое о чем догадывалась, так как иной раз я проговаривался. Но полная картина стала ей известна только вчера, после вашего визита, уважаемые джентльмены. Она и мистер Баркер рассказали вам только о том, что здесь произошло ночью, поскольку у меня не было времени долго объяснять им, что к чему. Но теперь, когда все всё знают, я, как ни странно, чувствую себя спокойнее. Честно говоря, мне нужно было давным-давно рассказать обо всем. Но, дорогая, я просто не хотел тебя расстраивать, – он взял в руку ладонь жены. – Мне казалось, что будет лучше ничего не говорить тебе.

Миссис Дуглас мягко высвободила ладонь.

– Так вот, джентльмены, за день до происшествия я отправился в Танбридж-Узллз и случайно заметил на улице одного человека. Я увидел его лишь мельком, но этого короткого мгновения оказалось достаточно для того, чтобы тут же узнать его. Это был самый злейший из моих врагов, все эти годы он гонялся за мной как голодный волк за карибу. Вы не знаете, кто такой карибу? Канадский северный олень, – пояснил мистер Дуглас. – Я сразу понял, что моей тихой жизни пришел конец, и приготовился защищаться. Мне не раз приходилось бороться с опасностями и побеждать их. К тому же мне везло. Скажу вам, что порой слава о моих удачах разлеталась по всем Штатам. Надеялся я победить противника и на этот раз. Весь следующий день я был начеку, не выходил в парк и правильно делал, иначе этот тип пустил бы в ход оружие прежде, чем я заметил его. После того, как подняли мост, – а я всегда себя чувствую спокойнее, когда мост поднят, я и вовсе о нем забыл. Мне и в голову не приходило, что он проникнет в дом, и будет подстерегать меня в одной из комнат. Но именно гак и случилось. Вечером, когда я по своему обыкновению обходил комнаты и зашел в библиотеку, я сразу же почуял неладное. У человека, часто сталкивавшегося с опасностью, а я как раз из таких, развивается некое шестое чувство, которое говорит ему о приближении беды. Я ощущал её присутствие, но никак не мог понять, откуда же она появится. Но в следующую секунду я заметил носки ботинок за портьерой и обо всем догадался. В комнате было темно, свет падал только от свечи, которую я держал, но зато в коридоре ярко горела лампа. Я осторожно поставил на стол свечу и метнулся к камину, где лежал молоток. В тот же миг он выскочил из-за портьеры и набросился на меня. В руке его блеснул нож, но я выбил его ударом молотка, и он со звоном полетел на пол. Я попробовал скрутить его, но он выскользнул из моих рук, как угорь, обогнул стол и быстро вытянул из-под пальто обрез. Раздался щелчок взведенных курков, но секундой раньше я уже успел обежать стол и, крепко сжав ствол оружия, поднял его вверх. Он же обеими руками схватился за рукоять. Минуту или две мы яростно боролись, и каждый из нас знал, что жизнь наша зависит от крепости нашей хватки. Я толкнул противника, ствол врезался ему в подбородок, и в это мгновение грянул выстрел. Не знаю, то ли рука у меня сползла и нажала на курок, то ли он сам в панике нажал на него, но факт остается фактом: два заряда крупной картечи разнесли череп Тэда Болдуина, и он рухнул на пол. Голова Тэда была настолько обезображена, что даже родная мать не узнала бы его сейчас. Вообще зрелище было, скажу вам, не для слабонервных. Уж на что я привык ко всяким жутким сценам, но тут даже меня едва не стошнило.

Голова у меня закружилась и я, чтобы не упасть, оперся о край стола. Так и застал меня вбежавший в комнату Баркер. Я слышал, как моя жена спускалась вниз и, подбежав к двери, остановил её, пообещав скоро прийти к ней. Ей совершенно незачем было смотреть на обезображенный труп. Затем я шепнул пару слов Баркеру, и тот все сразу понял. Вместе с ним мы немного постояли в комнате, подождали, не придет ли кто-нибудь из слуг. Никто не появился. Мы решили, что о случившемся знаем только мы трое, – рассказчик положил в пепельницу сигару. – Вот тогда-то мне и пришла в голову идея, настолько блестящая, что я едва не рассмеялся. На руке Тэда была такая же метка, как и у меня, это знак ложи. Вот посмотрите.

И Дуглас, закатав рукав, показал нам треугольник в круге – точно такой же знак, что мы видели на руке убитого.

– Собственно говоря, он-то и натолкнул меня на эту мысль. Я лишь взглянул на него, и в голове у меня сразу все сложилось – убитый одного роста со мной, у нас одинаковый цвет волос, такие же усы. Даже комплекция у нас одинаковая. Ни один человек не сможет определить, кто лежит перед ним – Тэд Болдуин или я. Мы с Баркером быстренько раздели его, натянули на него мою одежду, облачили в мой халат, и положили тело так, как вы его завидели. Вся операция заняла у нас минут пятнадцать, не больше. Затем я принес мешок, куда мы положили одежду Болдуина. Для груза я сунул туда первое, что мне подвернулось под руку – гантель, после чего я швырнул мешок из окна в ров. Потом я бросил на пол визитную карточку, которую Тэд предполагал оставить возле моего тела. Оставалось одеть ему на палец перстень и обручальное кольцо. Перстень я одел сразу, но обручальное кольцо, – он вытянул мускулистую руку, – не смог. Это было выше моих сил. Со дня свадьбы я ни разу не снимал с пальца обручальное кольцо и пока жив, не собираюсь этого желать. Не знаю, в чем его сила, но уверен, что даже в случае необходимости не смогу расстаться с ним. Так что нам пришлось оставить Тэда без этой детали. Но зато я приклеил ему кусочек пластыря на то же самое место, где у меня сейчас заклеен порез. Видите, мистер Холмс, мне все-таки кое в чем удалось перехитрить вас. Если б вы отклеили пластырь с шеи Тэда, то пореза бы там не увидели. Вот так обстояло дело. Я решил на некоторое время «залечь на дно», а потом тихо и незаметно уехать. Моя жена присоединилась бы ко мне позже, и мы бы, наконец, смогли пожить, ничего не опасаясь. Пока мои враги знают, что я жив, они не дадут мне покоя. Но если они узнают, что я мёртв, они не будут больше меня преследовать. А в газетах они бы наверняка прочитали, что Болдуину удалось меня убить. Все это я в двух словах объяснил Баркеру и моей жене, и они согласились мне помочь. О потайной комнате знали только двое я и Эймс, но дворецкому и в голову не пришло бы искать меня там. Итак, я спрятался, предоставив Баркеру делать все остальное.

Он открыл окно и наставил на подоконнике следов, показывая, что будто бы убийца исчез. Правда, перейдя через ров, ведь мост-то был поднят, но уж что есть – то есть. Затем Баркер яростно принялся звонить в колокольчик и звать на помощь. Что случилось потом, вам хорошо известно. Вот вам весь мой рассказ, джентльмены. Не знаю, понравился вам он или нет. Скажите, пожалуйста, что мне грозит по вашим законам?

Наступило непродолжительное молчание, прервал которое мой друг.

– При всем своем несовершенстве наши законы справедливы. Наказание будет соизмеримо с проступком, но никак не тяжелее. Только не это меня сейчас беспокоит. Вы не пытались ответить на следующие вопросы: каким образом этот Болдуин прознал, где вы живете, как ему удалось проникнуть в ваш дом и где он сам прятался здесь до вечера?

– Представления не имею.

Лицо Холмса стало бледным, как мел и необычайно серьезным.

– Боюсь, что ваша история еще не закончена, – мрачно произнес он. – Я бы на вашем месте больше боялся не английских законов и не ваших кровожадных американских друзей. Предупреждаю, Дуглас, вас подстерегает опасность. Будьте всегда начеку.

А теперь, мой исстрадавшийся читатель, я предлагаю вам ненадолго покинуть раскинувшееся в Сассексе поместье Мейнор-хауз, и совершить путешествие, далекое не только по расстоянию, но и по времени. Мы отправляемся за океан, туда, где лежит начало повествования, ставшего нам известным от человека по имени Джон Дуглас. Мы уходим на двадцать лет назад. Вы услышите историю столь же невероятную, сколь и ужасную. Она поразит вас настолько, она покажется вам такой дикой, что вы будете порой думать: а могло ли подобное произойти на самом деле? Но только не думайте, что я собираюсь ошарашивать вас очередным рассказом, не закончив первый. О, нет. Все повествования незримой нитью связаны между собой. Да вы и сами вскоре все поймете. И когда вы узнаете детали тех далеких событий, когда вы разгадаете тайны прошлого, мы снова встретимся с вами там же, где встречались и раньше, и где заканчивались все невероятные события, которым вы становились свидетелями – в нашей квартире на Бейкер-стрит.

Часть II. Взыскатели

Глава 1

Странный незнакомец

Случилось это четвертого февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Зима тогда выдалась суровой, глубокий снег лежал на склонах и в ущельях гор Гилмертон. Но поскольку железнодорожное полотно ежедневно чистили паровой машиной, то и в этот день вечерний поезд, доставлявший шахтеров с многочисленных шахт в поселки, натужено пыхтя, медленно полз из Стагвилла, расположенного в долине, вверх по крутому склону, туда, где находилась Вермисса, мелкий городишко, который волею случая сделался центром местной угледобывающей промышленности. Из Вермиссы дорога, извиваясь между отрогами, шла вниз, в Бартонз – Кроссинг, Хелмдейл и в чисто сельскохозяйственный регион Мертон. Дорога была одноколейной, со множеством запасных путей, где стояли вереницы вагонов, груженных углем и железной рудой – богатством здешних мест, давшим им жизнь. Ради него в этот некогда дикий и безлюдный край со всех Соединенных Штатов Америки ринулись толпы искателей счастья.

Пустынное бесплодное место. Пионеры, прибывшие сюда из прерий, привыкшие к покрытым пышной растительностью цветущим пастбищам и журчащим ручейкам, замирали от страха, видя перед собой лишь черные глыбы скал и стену непроходимого векового леса, над мрачной полосой которого возвышались горы с покрытыми толщей льда и снега вершинами. Вот здесь-то, среди этих каменных громад, и катился сейчас маленький поезд, направляясь в длинную, извилистую долину, окруженную со всех сторон горами.

В первом из пассажирских вагонов, длинном и грязном, с грубо сколоченными лавками, только-только зажгли слабенькую керосиновую лампу. Из двух-трех десятков человек, находившихся в вагоне и ехавших в поселок, большинство было разнорабочими, а человек десять шахтерами. Последних можно было распознать по черным разводам на лицах и лампах, висящих у пояса. И разнорабочие, и шахтеры возвращались домой после смены. Все они сидели маленькими тесными группками и вполголоса разговаривали, беспрерывно дымя трубками и самокрутками, и бросая вороватые взгляды на двух мужчин, пристроившихся особняком от остальных пассажиров. Судя по униформе и значкам, это были полицейские. Стоит также упомянуть, что в числе пассажиров находилось несколько работниц да двое местных торговцев. В углу вагона одиноко сидел молодой человек. Вот он-то нас с вами, дорогой читатель, и интересует. Вглядись в него получше, дорогой читатель, занятие стоит того.

Широкоплечий, среднего роста, на вид лет около тридцати или чуть меньше. Большие выразительные глаза за стеклами очков, любознательный взгляд. Молодой человек с интересом рассматривает пассажиров вагона, все ему здесь в диковинку, все любопытно. Нетрудно предположить, что он общителен, прост, и что ему очень хотелось бы тотчас со всеми перезнакомиться. Люди такого склада не выносят и не любят одиночества, им нужно постоянно с кем-нибудь говорить. Губы молодого человека частенько складывались в мягкую застенчивую улыбку. Неоперившийся птенец, еще не хлебнувший суровых тягот жизни вот что сказал бы о нем человек ненаблюдательный. Однако если б кому-нибудь вздумалось повнимательнее изучить лицо молодого человека, то он был бы удивлен волевыми складками у рта и резко очерченным подбородком. За простоватым выражением лица угадывался сильный характер и внутренняя сила. Физиономист сказал бы, что этот молодой симпатичный ирландец с каштановыми волосами определенно оставит после себя след, а уж каким он будет, хорошим или плохим это зависит от общества, в которое он попадет.

Сделав несколько робких попыток заговорить со своим соседом, шахтером, и получив односложные резкие ответы, молодой человек погрузился в молчание, состояние явно ему не свойственное, и принялся задумчиво рассматривать расстилавшийся за окном унылый пейзаж. Печальное то было зрелище. В надвигавшихся сумерках стали видны языки пламени в печах на склонах гор. По обеим сторонам узкоколейки высились огромные кучи шлака и золы, над которыми сторожевыми башнями вставали вышки угольных шахт. Местами виднелись ряды крохотных деревянных домишек со светящимися оконцами – это многочисленные полустанки начинали заполняться своими временными обитателями, усталыми и черными от копоти. Железоугольные долины округа Вермиссы – это вам не курорт, не место для неженок, привыкших к комфорту. Здесь повсюду шла безжалостная борьба за существование, во всем оставлявшей свои неприглядные следы. Тяжелая, грубая работа требовала себе точно таких же исполнителей – грубых, привыкших к тяжелым условиям.

Молодой путешественник вглядывался в развернувшуюся перед ним картину со смешанным чувством отвращения и любопытства. Иногда он вынимал из кармана объемистое письмо, читал его и одновременно делал на полях какие-то пометки. Но один раз он извлек из-под полы пиджака предмет, наличие которого у молодого человека столь приятной наружности едва ли можно было ожидать. И, тем не менее, в руках молодого человека блеснул здоровенный флотский револьвер. Молодой человек быстро проверил барабан, и в эту минуту можно было заметить, что оружие заряжено. Затем молодой человек упрятал револьвер во внутренний карман пиджака, но прежде его увидел сидящий рядом шахтер.

– Ну, паренек, похоже, ты готов трудиться, – с небрежной улыбкой произнес он.

– А как же. Там, откуда я еду, эта штука не раз меня выручала.

– Вот как? И где же расположены такие места?

– Последнее, в котором я был – Чикаго.

– Первый раз здесь?

– Да.

– Тогда не сомневаюсь, что твой бульдог тебе здесь понадобится.

– Да? Здесь так опасно?

– А ты что, ничего не слышал о том, что тут у нас творится?

– Нет, ничего не слышал. И что же тут творится?

– Ну и ну. А я-то думал, о нас все Штаты говорят. Ну, ничего, скоро услышишь. Какой черт дернул тебя сюда притащиться?

– Работа. Мне сказали, что здесь любой, у кого есть руки, может получить место.

– Ты состоишь в трудовом союзе?

– Конечно.

– Тогда я думаю, ты найдешь работу. А друзья у тебя здесь есть?

– Пока нет, но я знаю, как быстро обзавестись ими.

– Ну-ка научи.

– Я принадлежу к древнему ордену вольных каменщиков, масонов. Наши ложи есть во всех городах, а где есть ложа, значит, там у меня есть и друзья.

Внешне невинное замечание молодого человека произвело на шахтера удивительное действие. Он резко отвернулся и начал подозрительно рассматривать ехавших в вагоне пассажиров. Но никто кроме него не слышал слов молодого человека. Полицейские задремали, остальные пассажиры продолжали все так же перешептываться. Шахтер придвинулся к молодому человеку и произнес:

– Дай мне твою руку.

Они обменялись крепким рукопожатием.

– Я вижу, что ты говоришь правду, но только лучше лишний раз удостовериться, – сказав это, шахтер поднес правую руку к правой брови. Молодой человек в ответ поднес левую руку к левой брови.

– Темные ночи неприятны, – сообщил шахтер.

– Да, темными ночами чужакам странствовать опасно.

– Достаточно. Ты – наш. Меня зовут брат Скэнлэн, ложа триста сорок один, долина Вермисса. Рад видеть тебя в наших местах.

– Благодарю тебя. Я брат Джон Макмердо, ложа двадцать девять, Чикаго. Мастер – Скотт. Как удачно, что я сразу встретил брата.

– Нас здесь очень много. Нигде в Соединенных Штатах орден так не процветает как здесь, в долине Вермисса. Но нам всегда нужны молодые ребята вроде тебя. Но только не понимаю, как тебя, парня из трудового союза, отпустили из Чикаго. Неужели у вас там нечего делать?

– Что ты, брат, работы хоть отбавляй, – ответил Макмердо.

– Тогда почему ты уехал?

– Думаю, вон те парни. – Макмердо подмигнул шахтеру, едва заметно кивая в сторону полицейских, – тоже очень хотели бы узнать, почему я уехал из Чикаго.

Понимающая улыбка пробежала по чумазому лицу шахтера.

– У тебя неприятности? – зашептал он.

– И довольно серьезные.

– Грозит тюрьма?

– Кое-что похуже.

– Убийство?

– Брат, нам рано еще говорить на такие темы, – ответил Макмердо тоном человека, удивленного не только излишней болтливостью своего собеседника, но и своей собственной. – Скажу тебе, что у меня были достаточно веские личные причины уехать из Чикаго. И хватит об этом. Кто ты, чтобы задавать мне такое количество вопросов? – Мягкие глаза молодого человека вдруг блеснули за стеклами очков откровенной злобой.

– Ну, ну, брат, не обижайся. Наши ребята встретят тебя по-доброму, что бы ты там не совершил. Да, а куда именно ты сейчас направляешься?

– В Вермиссу.

– Это третья остановка. И где ты собираешься остановиться?

Макмердо снова вытащил из кармана письмо, и, наклонившись так, чтобы на него падал свет лампы, прочитал адрес:

– «Джэкоб Шафтер, Шеридан-стрит». Это место мне посоветовал один мой чикагский приятель.

– Не знаю его, но Вермисса и не входит в мой район. Я живу в Хобсоне, там же мы иногда и собираемся. Послушай моего совета, брат. Если в Вермиссе у тебя случатся неприятности, иди прямиком в здание союза и спроси Макгинти. Он мастер вермисской ложи, здесь ничего не делается без согласия Черного Джека Макгинти. Пока, приятель. Надеюсь как-нибудь встретиться с тобой в ложе. И запомни: стрясется что-нибудь, сразу иди к Макгинти.

Скэнлэн вышел, а Макмердо остался сидеть, погруженный в свои думы. Спустилась ночь, слышней стал рев пламени, бушевавшего в бесчисленных печах за окном. Ярко-красные языки вырывались наружу, освещая темные силуэты рабочих. Вращая вороты лебёдок, они то сгибались, то разгибались, и сами издали походили на части гигантского механизма, ритм работы которого задавало адское пламя печей.

– Картинки из ада, – послышался за спиной Макмердо чей-то голос.

Он обернулся и увидел, что один из полицейских, пододвинувшись поближе к окну, пристально смотрит на огненную пустыню.

– Если ты имеешь в виду типов, что там работают, – второй полицейский кивнул в темноту окна, – то я с тобой согласен. Среди них есть такие дьяволы, каких и в аду не скоро найдешь. Эй, паренек, ты, я вижу, новичок в здешних местах?

– Ну а вам-то какое дело, новичок я здесь или нет? – без тени страха в голосе ответил молодой человек.

– Да никакого, мистер. Просто я хотел посоветовать тебе быть поосмотрительней в выборе друзей. На твоем месте я бы не стал сразу знакомиться с Майком Скэнлэном и его компанией.

– Я сам без твоей помощи разберусь, с кем мне нужно знакомиться, а с кем нет, – недовольно воскликнул молодой человек так громко, что все пассажиры повернулись к нему. В глазах многих вспыхнул интерес к происходящему. – Мне не нужен твой совет! Спасибо, я и без него прекрасно проживу! И вообще, говори, только когда тебя спросят, а то, знаешь, нарвешься на неприятность.

Молодой человек глядел на полицейского и улыбался, но улыбка его напоминала волчий оскал.

Полицейские, двое пожилых добродушных мужчин, были ошарашены такой агрессивностью со стороны внешне тихого, «домашнего» молодого человека. Они оторопело смотрели на него, не понимая, отчего молодой человек уставился на них с такой злобой и почему их вполне безобидные советы вызвали у него столь неожиданную реакцию.

– Не обижайся, паренек, – сказал один из полицейских. – Мы дали тебе совет для твоего же собственного блага. Смотрим, вроде ты, судя по одежде, новичок в наших местах. Вот и решили тебя немного предостеречь.

– Смотрите, смотрите, может, скоро еще что-нибудь высмотрите, – продолжал кипятиться Макмердо. – Что за черт, почему полицейские во всех Штатах так и норовят дать какой-нибудь совет, причем в тот момент, когда его от них никто не требует? Проходу от вас нет.

– Это точно. Тебе мы точно проходу не дадим. Вижу я, мы можем очень скоро встретиться.

– Мне тоже так кажется, – заметил второй полицейский. Парнишка, видать, из отпетых.

– Не напугаете, – сказал Макмердо. – Не на такого напали. Хотите знать моё имя? Пожалуйста. Я – Джек Макмердо и ни от кого не собираюсь скрываться. Если понадоблюсь, найдете меня у Джэкоба Шафтера, на Шеридан-стрит, в Вермиссе. А теперь вы запомните – я никогда вас не боялся, не испугаюсь и теперь.

По сиденьям пробежал одобрительный шепоток. Многим пассажирам явно понравилось бесстрашие молодого человека. Полицейские же молча пожали плечами и, отодвинувшись от Макмердо, продолжили прерванный разговор. Через несколько минут поезд подошел к плохо освещенной станции. Это и была Вермисса, самый большой из местных городков. Подхватив большой кожаный чемодан, Макмердо уже собрался было выходить в темноту, как вдруг к нему подошел один из шахтеров.

– Молодец, парень. Здорово ты говорил с копами, – произнес он почтительным голосом. А ведь сразу и не подумаешь, с виду ты такой тихоня. Право слово, молодец. Устал, наверное. Давай чемодан, я помогу тебе, да заодно и покажу дорогу.

Проходя по платформе, Макмердо отовсюду слышал обращенные к ним голоса шахтеров. Одни желали спокойной ночи, другие выражали восхищение его поведением. Но Макмердо их почти не слышал, он был околдован величественным зрелищем. Вдалеке, в самом конце долины, тьму прорезывали языки пламени, высились громады печей, которые, словно вулканы, выпускали вверх клубы дыма. Завораживало и притягивало к себе это мрачное великолепие, сотворенное руками человеческими. И печи вдалеке, и разбросанные в долине городишки казались памятниками, возведенными людьми во славу своего труда, своей способности рушить горы и прорывать глубочайшие шахты. Городок Вермисса был жалок и безобразен. Грязь вперемешку со снегом толстым слоем покрывала его единственную широкую улицу. От бесконечных повозок она превратилась в месиво. Дощатые тротуары местами пришли в негодность, и приходилось идти с большой осторожностью. По обеим сторонам улицы тянулись ряды черных от копоти деревянных домов с претенциозными верандами, освещенных пятнами покосившихся фонарей. На всем лежала печать неухоженности и запустения. Правда, по мере приближения к центру городка картина стала как будто немного пригляднее. Появились хорошо освещенные магазины, и еще лучше освещенные питейные и игорные дома, куда шахтеры несли свои заработанные нелегким трудом деньги.

– А вот и здание союза, – сказал провожатый Макмердо, показывая на один из питейных домов. От остальных он отличался высотой и по местным масштабам мог бы с успехом называться отелем. – Боссом здесь Макгинти.

– Что он за человек, этот Макгинти?

– Как? Ты ничего не знаешь о нашем боссе?

– Откуда? Сам видишь, я только что приехал сюда.

– А… Ну, да. Правда, я думал, что Макгинти знают во всех отделениях трудового союза. О нем и в газетах часто печатают.

– Чем же он так знаменит?

– В связи с…, – шахтер понизил голос, кое-какими делами.

– Какими делами?

– Боже милостивый! Парень, как тебя зовут, не мистер Любопытство? Прости, это шутка, я не хотел тебя обидеть. Только об этих делах ты скоро все сам узнаешь. И о Взыскателях тоже.

– Постой-ка, о Взыскателях я действительно кое-что читал в Чикаго. В газете говорилось, что это какая-то банда убийц.

– Молчи, парень. – шахтер резко остановился и, испуганно глядя на Макмердо, зашептал: – Помалкивай, если хочешь жить. У нас о Взыскателях так на улице не говорят. Многие поплатились жизнью и за меньшее.

– Но я же ничего о них не знаю, я просто пересказал то, что было написано в газете.

– А я и не говорю, что в газете писали неправду, – шахтер пугливо озирался по сторонам, всматриваясь в тени вокруг домов, словно в них таилась опасность. Если убийство это преступление, то пусть Господь за него и наказывает. Только ты, парень, будь поосторожнее и никогда не связывай имя Джека Макгинти с этими делами. Даже шепотом, поскольку тут и шепот становится известным Макгинти. А босс наш не из тех, кто пропускает плохую весть мимо ушей. Смотри, вон тот дом, который ты ищешь. Последний, стоит на самом краю улицы, видишь? И не беспокойся, старик Джэкоб честнейший из людей, второго такого в нашем проклятом месте не сыщешь.

– Большое спасибо, – Макмердо сердечно пожал руку своего нового знакомца, подхватил чемодан и пошел по тропинке к маленькой гостинице, владельцем которой и был старый Джэкоб. Стучать Макмердо пришлось очень недолго. Дверь почти сразу открылась, но Макмердо не вошел в дом, он остался стоять.

Он никак не ожидал увидеть в затрапезном, пропахшим сажей и дымом городке столь красивую молодую девушку, светловолосую, с прекрасной белой кожей и парой прекрасных глаз, смущенно и в то же время с интересом глядевших на незнакомого человека. Макмердо удивлено рассматривал лицо девушки и определил, что она очень похожа на шведку. На фоне этого мрачного места девушка казалась Макмердо воплощением ангельской красоты. Образ её совершенно не вязался с этим окружением. Появление в дверях столь прелестной особы произвело на Макмердо столь же ошеломляющий эффект, что и фиалка, растущая на куче черной золы.

– Я думала, что это идет отец, – произнесла девушка с легким и приятным шведским акцентом. – Вы пришли к нему? Он ушел куда-то в центр, но скоро вернется.

Макмердо ответил не сразу, некоторое время он продолжал восхищенно рассматривать девушку, затем опустил глаза и заговорил:

– Нет, нет, мисс. Ваш отец мне не нужен. Во всяком случае, я могу поговорить с ним и позже. Дело в том, что мне рекомендовали ваш дом, сказав, что здесь можно остановиться. Честно говоря, если вначале я сомневался, понравится ли мне здесь или нет, то сейчас уверен – понравится.

– Вы слишком быстро принимаете решения, – улыбнулась девушка.

– В данном случае решения не принял бы только слепец.

Девушка рассмеялась, комплимент при всей своей простоте ей понравился.

– Проходите, сэр, – сказала она. – Меня зовут Этти Шафтер, я дочь мистера Шафтера. Мама умерла, и теперь все хозяйство приходится вести мне. Садитесь к огню, подождите немного, отец должен вернуться с минуты на минуту. А вот и он. Сейчас вы с ним обо всем и договоритесь.

В дверь вошел пожилой грузный человек. Макмердо в нескольких словах повторил ему свою просьбу, прибавив, что адрес мистера Шафтера ему дал один его чикагский приятель. Мистер Шафтер не потребовал долгих объяснений, он радушно улыбнулся гостю и назвал цену, весьма, кстати, немалую. Но Макмердо не стал торговаться, чем еще больше понравился хозяину. Итак, за двенадцать долларов в неделю наш молодой человек обеспечил себе и стол, и кров. Уплатив за одну неделю вперед, Макмердо, скрывающийся, по его словам, от правосудия, получил приют под крышей дома Шафтеров. Вот этим-то незначительным событием и началась вереница таинственных происшествий. А закончилась она уже совсем в другой стране, туманной и далекой от Вермиссы.

Глава 2

Властитель тел

Макмердо был человеком общительным, видным, потому скоро со многими перезнакомился. В местах, где он появлялся, его сразу узнавали. Нередко к Шафтерам приходили только чтоб взглянуть на Макмердо или перемолвиться с ним словечком. В доме жило еще два десятка постояльцев, в основном мастера, мелкие клерки или продавцы местных магазинов. Молодой, уверенный в себе Макмердо выделялся на их фоне – безликих, измученных тягостной работой людей. В самый первый вечер, когда все постояльцы собрались за ужином, Макмердо говорил складно и бойко, от шуток его все хватались за животы, а когда пришло время спеть, он поразил слушателей прекрасным мягким голосом. В общем, за столом, где сидел Макмердо, атмосфера была непринужденной и дружеской. Молодой ирландец, как и любой отзывчивый и добрый человек, притягивал к себе людей словно магнитом. Но в то же время он умел показать зубы. Нередко после того случая в поезде, когда он так вызывающе разговаривал с полицейскими, Макмердо давал людям понять, что может быть и злым. В такие минуты его угрожающая улыбка и яростный взгляд разом отшибали у многих смельчаков охоту померяться с ним силами. Этим он тоже завоевал себе симпатию и отчасти дурную славу. Некоторые из его новых знакомых всерьез побаивались Макмердо, говоря, что от такого несдержанного парня имеет смысл держаться подальше. Что же касается представителей закона, то к ним Макмердо относился с подчеркнутым презрением, что некоторым нравилось, а кое-кого и настораживало.

С первой минуты своего пребывания в доме Шафтера молодой ирландец дал понять, что дочь владельца гостиницы красавица Этти Шафтер ему очень нравится. В дальнейшем он не только не скрывал своего чувства, но и всячески его демонстрировал. Горячая ирландская кровь не позволяла Макмердо держать что-нибудь в секрете, тем более восхищение и любовь. Уже на второй день своего пребывания Макмердо признался Этти, что безумно любит её, с упорством повторяя это при каждой последующей встрече. Его не беспокоило, что говорила ему в ответ красавица.

– Другую! – восклицал он. – Других у меня нет. Да и зачем мне искать другую? По твоему, я должен упустить шанс, который мне подарила судьба, отвернуться от тебя и бежать искать другую? С какой стати? Этти, ты можешь говорить мне «нет» сколько угодно, но знай – наступит день и ты скажешь мне «да». Я еще молод, подожду, время есть.

Макмердо становился опасным постояльцем. Его острый язычок и ухарское поведение начали помаленьку вселять в старого Шафтера дискомфорт. Кроме того, окружавший молодого человека ореол таинственности, как известно, лишь притягивает, а никак не отпугивает женщин. Сначала в них просыпается интерес, а вслед за этим приходит и любовь. Макмердо мог часами рассказывать о живописных долинах графства Манахан, откуда он, по его словам приехал, о поросших зеленью холмах и залитых солнцем ярких лужайках, о полях душистых цветов, которые становились еще прекраснее отсюда, из унылого городка, утопающего в дыму и копоти. По всему было видно, что Макмердо много путешествовал, он рассказывал и о северных городах, грохочущих Детройте и Мичигане, о Буффало и, наконец, о Чикаго, где долго работал на лесозаготовках. На этом рассказы Макмердока обычно заканчивались, как будто бы в громадном городе с ним случилось некое таинственное происшествие, странное и личное, которого никому не дано знать. Рассказ сворачивался, Макмердо говорил о том, что у него возникла необходимость или потребность уехать, о том, что он с большой неохотой расстался с друзьями и вот теперь очутился здесь, в этой сонной долине. Этти заворожено слушала Макмердо, и её большие темные глаза светились любопытством. Постепенно к любопытству стали примешиваться жалость и симпатия, то есть первые и верные признаки будущей любви.

Макмердо как человек умный и образованный, получил временную работу счетовода и большую часть дня стал проводить в конторе. Поэтому он не мог выкроить времени, чтобы представиться главе ложи древнего ордена вольных каменщиков. Но вскоре Макмердо напомнили об этом упущении, причем сделал это никто иной, как шахтер Майк Скэнлэн. Тот как-то вечером пришел в дом Шафтеров, и тут Макмердо рассмотрел его получше. Невысокий, тощий Скэнлэн, вертлявый, постоянно крутивший своим остреньким, как у мышки, носиком, с черненькими бегающими глазками, кажется, был очень рад вновь встретиться с молодым ирландцем. После пары стаканчиков виски он сообщил о цели своего визита.

– Ты сам мне сказал адрес, Макмердо, вот я и решил проведать тебя. Мы удивлены, что ты еще не доложил о своем приезде мастеру. Что стряслось? Почему ты до сих пор не появился у босса Макгинти?

– Послушай, мне нужно было искать работу. Теперь я нашел её, но, знаешь, она отнимает очень много времени.

– Я все понимаю, но ты должен выкроить время и поговорить с боссом. Ты представляешь, что ты делаешь? – нервничал Скэнлэн. – Как член трудового союза ты просто обязан был прийти к боссу в первый же день. В первый же! – повторил он. – Нравится тебе союз или нет, ты не имеешь права отрекаться от него. Ты состоишь в нем – и точка. Все!

Лицо Макмердо изобразило неподдельное удивление.

– Скэнлэн, я в ложе уже два года, но никогда не слышал, чтобы братья были связаны такой строгой дисциплиной.

– У вас в Чикаго, может быть, и не связаны. Но здесь не Чикаго.

– Какая разница?

– Какая, спрашиваешь? Очень большая, – угрожающе прошипел Скэнлэн и так посмотрел на Макмердо, что тому стало не по себе. Но он постарался сохранить спокойствие и повторил вопрос:

– Но в чем же все-таки разница?

– Через месяц ты сам все узнаешь. Мне говорили, что после того, как я сошел с поезда, копы о чем-то разговаривали с тобой.

– Откуда тебе это известно?

– Здесь многое становится известным, к добру ли, ко злу, но становится.

– Да, копы попытались вправить мне мозги, а я в ответ сказал им все, что о них думаю.

– О, Господи, наведешь ты беду на босса Макгинти.

– Что? У него тоже нелады с законом?

Шахтер засмеялся, показывая реденькие мелкие зубы.

– Слушай, Макмердо, сходи к нему сам, – произнес он, поднимаясь. – И не откладывай, слышишь? Если тебя не любят полицейские, это еще полбеды. А вот когда тебя невзлюбит Макгинти, – Скэнлэн не договорил. – Как друг тебе советую – чем скорее ты доложишь о своем приезде Макгинти, тем лучше для тебя.

Так уж случилось, что в тот же вечер у Макмердо состоялся еще один тревожный разговор, и все на ту же тему. То ли он слишком явственно ухаживал за Этти, то ли она, незаметно для самого Макмердо, начала принимать его ухаживания – это неизвестно, но только поведение молодых людей не осталось незамеченным от глаз старого Шафтера, и он, понаблюдав некоторое время за Макмердо, вдруг позвал его к себе.

– Я видеть, мистер, вы здорово ухлестывать за моя Этти, – начал старый Шафтер. В отличие от своей дочери, он говорил с сильным шведским акцентом – Так это, или я ошибайсь?

Не в привычках Макмердо было кривить душой.

– Да, так, – просто ответил он.

– Это не дело, парень, не дело. У неё есть другой.

– Я знаю, она тоже мне так говорила.

– И она не врать. Но только ты знать, кто этот «другой»?

– Нет. Я спрашивал у Этти, но она ничего мне не ответила.

– Она и не отвечать, егоза. Иначе вы слишком перепугаться, мистер.

– Я? Перепугаюсь?! – вспыхнул Макмердо.

– Да, дружок, перепугаться, – вполне миролюбиво продолжал старый Шафтер. Но не надо кипятиться, такого человека бояться – не позор для мужчина. Тот, «другой» – Тздди Болдуин.

– А кто такой этот Тздди Болдуин?

– Он босс Взыскателей.

– Опять Взыскатели, – повторил Макмердо. – Что-то слишком часто я о них слышу. Там Взыскатели, здесь Взыскатели и всегда о них говорят шепотом. Почему вы все так их боитесь? Кто такие эти Взыскатели?

Шафтер, вздрогнув, понизил голос, как и многие, когда заговаривали о страшном тайном обществе.

– Взыскатели – старинный орден вольный каменщик, масоны. Макмердо удивленно посмотрел на Шафтера.

– Вот оно что. Но ведь я и тоже масон.

– Ты?! Да знать я это, ты бы и порог моего дома не переступать! Я бы и койка тебе не дать, даже за сотня доллар в неделю.

– Отчего ж вы так обозлились на наш орден? Чем он вам так не нравится? Наша цель – делать добро, стремиться к тому, чтобы все люди стали братьями.

– В другие места, вы, может быть, и делать добро, но только не здесь.

– Но чем же вам не нравятся наши дела здесь?

– Убийством. Ваш орден убивать! Вот что делать ваш чертоф орден.

Молодой ирландец искренне рассмеялся.

– Ну что вы. Мы – не убийцы.

– Убийц! – повторил Шафтер.

– Но чем вы это докажете?

– Я не собирайся ничего доказывать, – горячился старик. – Все знать, что вы убить и Милман, и Ван Шорст. Вся семья Николсон убить тоже вы. И мистер Хайам, и крошку Билл Джеймс убить тоже вы. Спросить тут любой женщин, любой ребенок и вам ответить, кто здесь убивать. Вы и только вы!

– Послушай, старик! – воскликнул Макмердо. В голосе его звучало негодование. – Я уйду, но прежде ты сделаешь то, что я тебя прошу или сейчас же возьмешь свои слова обратно, или докажешь, что ты не врешь. Пойми меня правильно, – мягче заговорил Макмердо, – я нездешний, приехал сюда совсем недавно. Ну, представь сам, каково мне, масону, слушать, как ты возводишь напраслину на мой орден. Наши отделения разбросаны по всем Штатам и нигде о нас никто худого слова не скажет. Мы самое безвредное из всех обществ, стремимся к добру и справедливости. И вдруг ты заявляешь, что я принадлежу к банде убийц, рассказываешь мне о неких Взыскателях, о которых я и понятия не имею. Ну, сам посуди, как я должен после этого к тебе относиться? Нет, мистер Шафтер, или вы немедленно передо мной извинитесь, или дадите объяснения своим словам.

– Мистер, я только повторить то, о чем болтать все местный. А если вы подчиняться орден, то значит, и вы такой же. И никаких объяснения, я и так слишком много вам объяснять.

– Вы ничего мне не объяснили, вы просто пересказали мне здешние сплетни. А я требую от вас доказательств.

– Пожить здесь подольше, вполне получить доказательств. Только вы – один из них, и вы сначала закрыть глаза на доказательств, а потом стать таким же, как все. Мистер, вы поискать себе другой жилье. Мне достаточно неприятность, что один из вас ходить ухаживать за мой Этти, не хватать, чтобы член орден еще и жить под мой крыша. Фу, нет, нет. Сегодня же уходить отсюда. Фсё!

Так был произнесен приговор, и Макмердо очутился на улице, без крыши над головой, без вкусных обедов и без девушки, которую он любил. Вечером, сидя в гостиной, он поделился с ней своей бедой.

– Вашего отца я не виню, – говорил он Этти. Потеря комнаты меня нисколько не беспокоит. Я не хочу потерять вас. Мы знакомы всего неделю, но и за это короткое время вы стали для меня смыслом и целью жизни. Я не смогу жить без вас.

– Замолчите, Макмердо, не говорите так! – волнуясь, отвечала Этти. – Я повторяю вам вы появились здесь слишком поздно. У вас есть соперник и если я еще не вышла за него замуж, это ничего для вас не меняет. Я обещала ему не выходить ни за кого другого.

– А если бы я был первым? Вы бы вышли за меня, Этти?

Девушка бессильно опустила руки.

– Видит Бог, как я хотела бы, чтобы вы были первым. Но вы не первый, и это судьба.

Макмердо встал перед ней на колени.

– Ради Бога, Этти, отбросьте свое обещание! Не разрушайте своего и моего счастья. Милая моя, неужели нет сильнее уз, чем какое-то обещание? Ведь давая его, вы не думали связывать им себя навсегда. Вы соглашались только на время ни за кого не выходить замуж. Меня еще здесь не было, – он взял прелестную руку девушки в свои большие огрубевшие ладони. Ну, скажите мне, что вы станете моей женой. А вместе нам будет легче противостоять кому угодно.

– Только не здесь.

– Нет, именно здесь.

– Нет, Джек, никогда.

Макмердо нежно обнял девушку, и она не противилась его объятиям.

– Только не здесь, Джек, только не здесь. Увези меня отсюда, и я стану твоей женой.

Еще немного, и он бы согласился на предложение Этти.

– Нет, Этти, здесь, – по напряженному лицу Макмердо девушка видела, скольких душевных мук стоило ему принять окончательное решение.

– Джек, почему бы нам не уехать?

– Я не могу этого сделать, Этти.

– Но почему же?

– Потому что я никогда не прощу себе этой слабости. Не в моих правилах склонять голову перед обстоятельствами. Невыносимо знать, что тебя вышвырнули как последнюю собаку. И, кроме того, чего нам бояться? Разве мы не свободные люди, живущие в свободной стране? Мы любим друг друга, так кто же осмелится стать на нашем пути?

– Вы здесь совсем недавно, Джек, и ничего не знаете… Вы слишком мало прожили в наших краях, и не представляете, кто такой этот Болдуин, Макгинти и его Взыскатели.

– Действительно, не знаю, но я не боюсь их, и не верю в их могущество, – ответил Макмердо. – Дорогая, я жил среди грубых людей, но никогда и никого не боялся, напротив, всегда, запомни, Этти – всегда! – окружающие начинали бояться меня. Тебе это кажется странным? И, тем не менее, все кончалось именно так. Но ответь мне, Этти, если Взыскатели, как говорит твой отец, в самом деле, совершали в долине Вермиссы одно преступление за другим, если их имена всем известны, почему тогда никто не сообщил о них в полицию? Почему они не преданы правосудию? Скажи, Этти!

– Потому что никто не осмеливается выступить против них. Такой человек и месяца потом не проживет. К тому же у них всегда найдутся свидетели, которые под присягой заявят, что в момент преступления обвиняемый находился далеко отсюда. Нет, Джек, здесь ужасно. И я думала, что все газеты Америки только и пишут, что о наших местах.

– Да, я кое-что читал о Взыскателях, но относился к этому как к выдумке. Такое бывает. Но, возможно, у этих людей есть какие-то причины делать то, что они делают. Кто знает, может быть, их преследуют, и они просто вынуждены защищаться таким страшным образом?

– О, Джек, замолчи. Именно такие речи я постоянно слышу от другого…

– От Болдуина? Да? От него?

– Да, – выдохнула девушка. – Потому я и презираю его. Джек, я не могу сказать тебе всей правды. Я презираю Болдуина, но в то же время жутко боюсь. Боюсь за себя, а главное, за отца! И я вынуждена молчать. Если я заговорю, нас постигнет большая, ужасная беда. Дав ему это глупое обещание, я хотела хотя бы на некоторое время избавиться от него. Я ждала, надеялась, что мне никогда не придется выполнять его. И вот настал мой час. Джек, давай уедем отсюда, ты, я, мой отец. Мы поселимся где-нибудь далеко-далеко отсюда, поженимся, и навсегда забудем об этих ужасных людях.

На лице Макмердо вновь отразилась борьба чувств.

– Этта, ни с тобой, ни с твоим отцом ничего страшного не случится, – произнес молодой ирландец, решительно глядя на девушку.

– Но только вот еще что, – Макмердо печально опустил голову. – Прежде, чем я завершу начатое, ты увидишь, что я нисколько не лучше самого отвратительного из Взыскателей. И произойдет это очень скоро.

– Не беспокойся, Джек. Я верю тебе.

Макмердо горько рассмеялся.

– Господи, как ты можешь так говорить, ведь ты же меня совершенно не знаешь, Этти. Милая наивная Этта, доверчивая душа… Сможешь ли ты предположить, какие чувства мне придется испытывать, какие бури будут клокотать в моей груди? Здравствуйте, пожалуйста, а это еще что за гость?

Макмердо удивился, и было отчего.

Дверь резко распахнулась, и в комнату развязной, вихляющей походкой вошел молодой красавец, удивительно похожий на Макмердо – приблизительно одного с ним возраста и комплекции. Широкополая шляпа гостя – её он даже не потрудился снять – прикрывала приятное лицо, которое сильно портили свирепый, властный взгляд и похожий на клюв нос. По-хозяйски осмотрев пустой зал, он перевел взгляд на притихшую у камина парочку.

Смущенная и испуганная, Этти вскочила со стула.

– Я рада видеть вас, мистер Болдуин, – сказала она. – Мне казалось, что вы придете позже. Проходите, садитесь, пожалуйста.

Подбоченившись, Болдуин продолжал неподвижно стоять, уставив в Макмердо недобрый взгляд.

– Кто это? – коротко спросил он.

– Это мой друг, мистер Болдуин, наш новый жилец. Мистер Макмердо, позвольте представить вас мистеру Болдуину.

Молодые люди с достоинством поклонились друг другу.

– Полагаю, мисс Этти уже сообщила вам о наших с ней планах? – спросил Болдуин.

– Насколько я понял, между вами ничего нет.

– Вы так поняли? Ну что ж, сейчас вы поймете все иначе. Молодая леди принадлежит мне. Давайте прогуляемся, и я вам объясню это еще подробнее. Пойдемте, пойдемте, погода хорошая.

– Благодарю вас, не хочется. Нет настроения.

– Ax, вот как? – глаза Болдуина налились кровью. – Ну а подраться у вас есть настроение, мистер жилец?

– Есть, – воскликнул Макмердо, вскакивая со стула. – И вы пришли как нельзя кстати.

– Джек, остановись ради Бога! Прошу тебя! – задыхаясь, воскликнула перепутанная Этти. – Джек, ты накличешь на себя беду.

– А, так ты у нас оказывается «Джек»? – заревел Болдуин. – Значит, вы уже называете друг друга по имени?

– Тэд, будьте снисходительны. Вы же такой благоразумный человек. Ради меня… Ради своей любви ко мне простите его, проявите великодушие.

– Этти, оставьте нас, пожалуйста, – спокойно сказал Макмердо. – Я уверен, нам удастся договориться с мистером Болдуином. Или… Впрочем, ладно, погода сейчас действительно хорошая. Пойдемте, мистер Болдуин, для нас на улице найдется ровное местечко.

– Пойдемте, пойдемте, мистер. Вы очень скоро пожалеете, что ступили в этот дом. Я и рук об вас не запачкаю.

– Выходите! – крикнул Макмердо.

– Я сам знаю, когда мне выходить, а когда – нет, – зловеще прошипел Болдуин. И не смейте мне приказывать, здесь приказываю я. Смотрите! – он завернул рукав рубашки и показал странный знак, точнее, клеймо – крест в круге. – Вы знаете, что это такое?

– Не знаю, и знать не хочу, – ответил Макмердо.

– Обещаю вам, узнаете. Много времени мне не потребуется. Этти должна была кое-что порассказать вам обо мне. Кстати, Этти, я согласен принять тебя назад, но только если ты приползешь ко мне на коленях. Слышишь? На коленях! А я потом подумаю, какое наложить на тебя наказание. Посеявший ветер, должен пожать бурю. И ты пожнешь её, Этти! – полоснув молодых людей ненавидящим взглядом, Болдуин повернулся на каблуках и вышел из дома. За ним громко хлопнула дверь.

Несколько мгновений Макмердо и девушка молча стояли посреди комнаты, затем она бросилась к нему, обняла и прошептала:

– Джек, я так испугалась. И я не думала, что ты такой смелый. Но теперь твоя участь решена. Беги, беги немедленно, только так ты можешь спастись. Болдуин не успокоится, пока не убьет тебя. Ты видел, как он на тебя смотрел? Их здесь десятки, со всеми ты не справишься. А за ними стоит босс Макгинти, мастер ложи. Ну что ты один сделаешь?

Макмердо нежно снял с плеча руку девушки, и, поцеловав, усадил в кресло.

– Успокойся, дорогая моя, успокойся. Не волнуйся за меня, со мной все будет в порядке. Я тоже масон, потому твой отец и прогнал меня. И не делай из меня святого, возможно, так окажется, что я немногим лучше этого Болдуина, и тогда ты меня возненавидишь. Ах, что я говорю. Этти, милая Этти, верь мне, потому что я и так слишком много сказал тебе.

– Джек, как я могу тебя возненавидеть? – изумилась девушка. – Что ты! Я знаю, что в масонстве нет ничего плохого. Только у нас, здесь, за ними идет дурная слава. Но… Если ты масон, то почему не идешь к Макгинти? Ты должен пойти к нему. Торопись, иначе первым к нему придет Болдуин, и тогда за тобой начнется настоящая охота. Иди к Макгинти, Джек.

– Я уже думал об этом, – произнес Макмердо. Хорошо, я сейчас же отправлюсь к нему и все улажу. А ты передай отцу, что сегодня я в последний раз переночую здесь, а завтра с утра найду себе другое жилье.

В салуне, принадлежавшем Макгинти, являвшемся любимым местом здешних пропойц и прочего отребья, народу было, как обычно, много, а возле стойки бара и вовсе собралась целая толпа. Сам Макгинти, внешне веселый, незлобивый, всегда готовый услужить, нравился своим туповатым, пьяным завсегдатаям, неспособным разобраться, кто скрывается под личиной благодушного и гостеприимного ресторатора. Но помимо симпатии, очень многие испытывали к Макгинти панический страх, ибо имя его шепотом связывали с грязными и отвратительными делишками, то и дело происходившими не только в городке, но и по всей долине в радиусе тридцати миль. Поговаривали, что слухи о Макгинти распространились гораздо дальше, до самых гор, которые так же характеризовали его не с лучшей стороны. Потому и посетителей в его салуне было всегда много, но не оттого, что люди стремились напиться, а оттого, что мало находилось смельчаков, рискнувших не воспользоваться гостеприимством Макгинти. Иначе говоря, Макгинти мог и обидеться на человека, если тот проигнорировал его заведение или не достаточно часто наведывался туда.

Но Макгинти обладал не только тайной властью, основу которой составлял страх и разговоры о его безжалостном характере, он к тому же являлся лицом вполне официальным, а именно советником мэра городка и основным подрядчиком на строительство дорог. Избирателями Макгинти были городские бездельники и забулдыги, которых он перед выборами щедро угощал выпивкой. Следствие «забот» Макгинти о состоянии городка не замедлило сказаться: городской совет ввел непомерные налоги, дорог, как и прочего, в городке не строилось, мэрию заполнили клерки-взяточники, а честные жители были запуганы боевиками Макгинти. Шантаж, подкуп и убийства стали обычным делом в Вермиссе. Горожане возмущались, но молча, предпочитая платить, лишь бы оставаться в безопасности, И ничего не было странного в том, что с ухудшением дел в Вермиссе росло благополучие самого Макгинти. Чем хуже и темнее становились улицы, тем дороже и безвкуснее шил себе костюмы Макгинти, чем беднее становились жители, тем все более увесистые цепи украшали жирную, в складках, шею и толстый живот Макгинти. Расширялось и его заведение, поглощая близстоящие дома. Оно разрослось до таких размеров, что вскоре грозило поглотить треть городской площади.

Толкнув вращающуюся дверь, Макмердо вошел в салун и начал протискиваться к бару. Воздух наполняли густые пары виски и клубы табачного дыма. Обстановку зала можно было назвать шикарной – многочисленные люстры заливали его ярким светом, отражавшимся в развешенных по стенам громадных зеркалах в дорогой золоченой оправе. За стойкой суетились три бармена с блестевшими от пота лицами, в мокрых, с закатанными рукавами рубашках. То и дело раздавались крики и удары по металлической стойке клиенты требовали себе еще и еще выпивки. В дальнем конце стойки находился очень высокий, бесформенно толстый человек. Опершись на стойку, он придирчиво рассматривал зал, изо рта его свисала длинная дорогая сигара. Человек поражал не только своими размерами, но и растительностью – его длинные волосы свисали почти до самых плеч, а большую часть лица закрывала роскошная черная борода. Он был смугл, отчего походил на итальянца. «Это и есть Макгинти», – подумал Макмердо, успев рассмотреть гиганта. А тот, уже давно выхватив взглядом из толпы направлявшегося к нему незнакомого человека, скосив глаза, следил за Макмердо. Глаза у Макгинти были под цвет волос – черные и зловещие, словно смерть. И если не замечать выражения этих глаз, то их обладателя вполне можно было бы принять за добродушного толстяка, честного и искреннего, с добрым характером и открытым сердцем. Эту характеристику он подтверждал и всем своим поведением. Лишь изредка маска добродетели слетала с лица Макгинти, когда он вдруг поворачивался к кому-нибудь из своих посетителей, недовольно смотрел на него, и тот буквально цепенел от ужаса. Только в такие минуты люди понимали, какая сила, коварство и злоба скрываются во взгляде Макгинти. И тому, на кого Макгинти смотрел с неудовольствием, казалось, будто он уже падает в адскую бездну. Тысячу раз был несчастен тот человек, которого невзлюбил Макгинти.

Разглядывая владельца, Макгинти продолжал протискиваться вперед. Вел он себя так же естественно, как и всегда. У стойки, неподалеку от Макгинти, теснилась кучка прихлебателей, ловивших взгляд своего хозяина и бешено смеявшихся над самой пустячной из его шуток. Макмердо растолкал их локтями и, положив руки на стойку, смело взглянул на могущественного босса.

– Молодой человек, я что-то никак не припомню вашего лица.

– Я здесь совсем недавно, – ответил Макмердо.

– Не настолько недавно, чтобы не знать, как следует обращаться к джентльмену.

– Это советник Макгинти, парень, – подсказал кто-то сбоку.

– Извините, советник, я не знаю здешних обычаев. Мне посоветовали повидать вас.

– Прекрасно, теперь вы видите меня. Вот он я, весь на виду. И что вы можете сказать обо мне?

– Трудно так сразу ответить. Скажу одно: если ваше сердце так же широко, как лицо, то лучшего товарища и желать нельзя.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Макгинти. – А язычок у вас острый. Определенно ирландский! Макмердо видел, что ресторатор еще не решил, как ему следует держать себя с отважным посетителем, – Значит, вы любезно одобряете мою наружность?

– Ну, конечно, сэр, – сказал Макмердо.

– Вы сказали, что вам посоветовали придти ко мне?

– Да.

– И кто же вам такое посоветовал?

– Брат Скэнлэн… А теперь я пью за ваше здоровье, советник, и за наше дальнейшее знакомство. – Подчеркнуто отставив мизинец, он взял поданный ему стакан и осушил его.

Макгинти, пристально следивший за странным незнакомцем, задумчиво приподнял густые черные брови.

– Вот оно что…, – протянул он. – Тогда мне нужно присмотреться к вам, мистер…

– Макмердо.

– Так вот, мистер Макмердо. Мы приглядимся к вам. Не в наших правилах доверяться каждому и верить всему, что нам рассказывают. Пройдите-ка ко мне сюда, за стойку.

Макмердо так и сделал.

– А теперь идите за мной, – кивнул Макгинти.

Они оказались в небольшой комнате, уставленной ящиками и бутылками. Макгинти осторожно затворил дверь, сел на один из ящиков и, держа одну руку в кармане, а другой покручивая черный ус, принялся внимательно рассматривать Макмердо. Молодой ирландец не смутился, взгляд его был все так же беззаботен, а на губах играла тонкая улыбка. Вдруг Макгинти подался вперед и рывком вытащил из кармана громадный револьвер.

– Похоже вы очень веселый человек, мистер. Но если я замечу, что вы пытаетесь шутить с нами, то я быстро отобью у вас охоту.

– Вы не очень-то радушно принимаете братьев по ордену, – с достоинством ответил Макмердо. – Странное у вас поведение, мастер ложи.

– Вам еще предстоит доказать, что вы один из нас. И упаси вас Господь не выдержать мой экзамен. Где вы вступили в орден?

– В Чикаго, двадцать девятая ложа.

– Когда?

– Двадцать четвертого июня тысяча восемьсот семьдесят второго года.

– Кто мастер ложи?

– Джеймс Скотт.

– А управитель области?

– Бартоломью Уилсон.

– Хм. Будем считать, что первую часть экзамена вы выдержали. Теперь скажите, что вы тут делаете.

– Работаю, так же как и вы, только за меньшие деньги.

– За словом вы, я вижу, в карман не лезете.

– Да, я всегда был находчив.

– И в действиях тоже?

– Расспросите обо мне, вам многое могут порассказать.

– Мы лучше попробуем вас в деле и довольно скоро. Гораздо раньше, чем вы предполагаете. Вам доводилось слышать о нашей ложе?

– Насколько мне известно, трусов вы не держите.

– Совершенно верно, мистер Макмердо. Но продолжим разговор о вас. Почему вы уехали из Чикаго?

– Я еще не такой смелый, чтобы торопиться на виселицу.

Глаза Макгинти удивленно округлились. Он не привык к подобным ответам, но дерзкий тон новичка ему определенно нравился, и он смотрел на Макмердо скорее с любопытством, чем с неудовольствием.

– Почему вы не хотите ответить?

– Потому что я не желаю быть лгуном.

– Неужто правда так страшна?

– Можете считать её именно такой.

– Но послушайте, мистер, я не могу принять в ложу брата, если мне неизвестно его прошлое.

Макмердо на минуту задумался, затем, доставая из кармана сложенный лист газеты, спросил:

– Вы не донесете на меня?

– Если вы зададите мне подобный вопрос еще раз, я расшибу вам физиономию, – воскликнул Макгинти.

– Прошу прощения, советник, – произнес Макмердо, потупив голову. – Я забыл, что я у друзей. Вот, взгляните сюда.

В руках Макгинти была газетная вырезка со статьей о перестрелке, устроенной в салуне, и об убийстве некоего Джонаса Пинто, а рядом был напечатан портрет убийцы. Макгинти посмотрел на Макмердо.

– Ваша работа?

Молодой человек молча кивнул.

– Я помогал Дяде Сэму делать доллары. Мои, конечно, были несколько хуже, не такие золотые, как у него, но зато и делать их было легче. А Пинто помогал мне «толкать» монеты…

– Что значит «толкать»?

– Запускать в обращение. Он некоторое время исправно помогал мне, а потом решил пойти в полицию. Не знаю, был он к тому моменту у копов, или нет… В общем, мне пришлось пристрелить его и сматываться сюда.

– Почему именно сюда?

– Читал об этих местах в газетах, и понял, что здесь можно легко затеряться.

Макгинти рассмеялся.

– Ну и дела. К нам приезжает фальшивомонетчик и убийца, и считает, что мы должны принять его с распростертыми объятиями.

– В общем, где-то так.

– Да, мистер, вы далеко пойдете. А, кстати, вы не потеряли мастерство? Вы до сих пор умеете штамповать доллары?

Макмердо вытащил из кармана с полдюжины монет.

– Эти кругляшки были выпущены не на монетном дворе в Вашингтоне. Как, похоже?

– Вот это да, – восхищенно произнес Макгинти, беря монеты в громадную, как у гориллы ладонь, и рассматривая их на свету. – Никогда бы не отличил от настоящих. А вы, оказывается, можете быть полезным человеком. Ну что ж, я думаю, что один-два индивида с темным прошлым наших рядов не испортят. Да и не дело бросать брата на произвол судьбы. Если мы будем с пренебрежением относиться к ближним своим, то грош нам цена.

– Полагаю, вскоре я примкну к остальным?

– И нервы у вас, кажется, тоже крепкие. Ни один мускул не дрогнул на вашем лице, когда я вытащил револьвер.

– А почему я должен дрожать? Ведь в опасности был не я.

– Вот как. Но кто тогда?

– Вы, советник, – Макмердо вытащил из бокового кармана револьвер со взведенным курком. – В продолжение всего разговора я держал вас на мушке.

Физиономия Макгинти налилась краской, глаза засверкали яростью. Но внезапно он разразился смехом.

– Ну и ну! воскликнул советник. – Давненько мне не встречался такой отчаянный парень. Думаю, ложа будет гордиться тобой. Какого черта! заревел он, увидев вошедшего в комнату бармена. – Почему ты всюду суешь сой нос? Я что, уже не могу поговорить с джентльменом наедине?

– Простите, советник, но к вам пришел мистер Тэд Болдуин. Он хочет немедленно поговорить с вами.

Не успел бармен договорить, как в комнату втиснулся сам Болдуин. Он был в бешенстве. Вышвырнув из комнаты бармена, Тэд захлопнул дверь.

– Ах, так ты успел сюда раньше меня, – зашипел он на Макмердо. – Советник, мне нужно вам кое-что сказать об этом типе.

– Говори, – произнес Макмердо. – Здесь, при мне.

– Я буду говорить тогда, когда сочту нужным.

– Ну, ну, успокойся, Болдуин. Не дело так встречать нового брата. Лучше пожмите ему руки.

– Никогда! – воскликнул Болдуин.

– Если вы считаете, что я поступил с вами подло, то давайте драться. Я готов схватиться с вами как угодно: на кулаках, на ножах… стреляться. Советник, я предлагаю вам, как мастеру ложи, рассудить нас.

– А в чем, собственно, дело?

– В девушке. Точнее, в её решении, которое она вольна сделать сама.

– Нет, не вольна! – кипятился Болдуин.

– Как мастер ложи я говорю вам девушка свободна в своем выборе.

– Вы так считаете? – изумился Тэд Болдуин.

– Да, брат, я так считаю, – Макгинти полоснул Болдуина суровым взглядом. А ты, выходит, считаешь иначе?

– Советник, я пять лет верой и правдой служил вам. В самые трудные годы я был с вами рядом. А теперь вы берете сторону человека, которого видите первый раз в жизни? Не-е-ет…. Не думайте, что вы всю жизнь будете мастером ложи… В следующие выборы, Джек Макгинти, ты узнаешь…

Ресторатор не дал ему договорить. Он вскочил со стула и набросился на Болдуина как тигр. Схватив обидчика за горло, Макгинти приподнял его и швырнул на коробки. Еще немного – и он бы задушил Болдуина, но тут вмешался Макмердо. Он подскочил к советнику и оторвал его руки от жертвы.

– Полегче, советник, полегче, – тяжело дыша, говорил Макмердо, оттаскивая ресторатора. – Ради Бога перестаньте, а то вы его задушите.

Болдуин, хрипя и дрожа всем телом, катался по полу комнаты. Наконец он приподнялся, оперся спиной о коробку и посмотрел на Макмердо. В глазах Болдуина еще стоял ужас, он понимал, что минуту назад находился на волосок от смерти.

– Вы давно напрашивались на взбучку, Тэд Болдуин. Вот вы и получили её, – сказал Макгинти. Его могучая грудь вздымалась и опускалась словно кузнечные меха. Вижу, вам очень хочется самому стать мастером ложи, да только ложа этого не хочет. Но пока что я мастер ложи, и я не потерплю неподчинения. Я заткну глотку каждому, кто попробует возмутиться мной и моими методами руководства.

– Я против вас, против вас ничего не имею, – прохрипел Болдуин, держась за горло.

– Тогда о чем разговор? – неожиданно весело воскликнул Макгинти. Все недоразумения улажены, и теперь мы снова те же добрые друзья.

Макгинти вытащил из ящика бутылку шампанского и выкрутил пробку.

– Предлагаю выпить примирительный бокал, – говорил он, разливая шампанское. – После такого случая между нами не может быть вражды. Тэд, клади-ка левую руку мне на шею и говори – в чем твоя обида?

– Тучи тяжелы, – ответил Болдуин.

– Но они рассеются навеки.

– И в том клянусь!

Они осушили бокалы, а затем Макгинти повторил ту же церемонию с Макмердо.

– Вот и все! – воскликнул Макгинти, потирая мясистые руки. – Конец вражде. А вы, мистер Макмердо, с этого момента становитесь нашим братом по ложе, и либо будете выполнять все мои приказания, либо на своей шкуре почувствуете, как недавно брат Болдуин, что мы умеем карать отступников.

– Вам не придется стыдиться меня, уверяю вас, – заверил советника Макмердо и протянул руку Болдуину. – Я очень легко выхожу из себя, но и легко прощаю. Такой уж у меня характер. Брат Болдуин, вот вам моя рука.

Волей неволей, но Болдуин был обязан пожать протянутую руку, что он и сделал, но с видимой неохотой, и все так же подозрительно глядя на Макмердо.

Макгинти довольно похлопал их по плечам.

– Будет вам, – примирительно сказал он. Не хватало еще, чтобы братья ссорились из-за какой-то юбки. Ох уж эти женщины… Нет, братья, свои сердечные дела решайте сами, без участия мастера ложи. Да и что я могу здесь для вас сделать? Я – не Господь Бог… Да и не буду я этим заниматься, у меня и без того есть над чем ломать голову. Итак, мистер Макмердо, после того, как вы стали полноправным членом триста сорок первой ложи, вам следует знать, что правила у нас довольно строгие. Здесь не Чикаго, местные нравы куда как резче. Собираемся мы вечером в каждую субботу. Приходите, и мы проведем официальную церемонию приема вас в наше братство.

Глава 3

Ложа 341, Вермисса

На следующий день после вечера, оказавшимся столь богатым на разные волнующие события, Макмердо съехал от Джэкоба Шафтера и поселился в доме вдовы Макнамара, на самом краю городка. Вскоре к нему присоединился Скэнлэн, тот самый шахтер, с которым Макмердо познакомился в поезде. Других жильцов в доме вдовы не было, хозяйка, добродушная ирландка, не досаждала Макмердо и Скэнлэну своим присутствием, и потому они могли свободно беседовать на любые темы, не опасаясь быть подслушанными. Старый Шафтер позволил Макмердо приходить к ним обедать, так что отношения между Макмердо и Этти не прервались. И даже более того: шли недели, и со временем чувства молодых людей только крепли. Новое жилище Макмердо было вполне безопасным, и он в своей спальне установил штампы для печатания фальшивых денег. Нередко к нему ночами заходили некоторые братья по ложе и, восхищаясь мастерством Макмердо, уносили с собой отчеканенные им монеты. Сделаны они были настолько искусно, что даже здесь, в глухомани, где каждый человек на виду, братья не опасались пускать их в обращение. А еще им было совершенно непонятно, для чего Макмердо, имевшему в руках столь прибыльное ремесло, нужно вообще работать. На это Макмердо отвечал, что если бы он жил безо всякого видимого занятия, полиция немедленно вышла бы на его след.

Кстати сказать, один из полицейских уже держал молодого авантюриста в поле зрения, но слепой случай, простая удача помогла ему превратить опасность в добро. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. После той памятной встречи с Макгинти Макмердо едва ли не каждый вечер проводил в баре, обрастая друзьями и знакомыми, среди которых было немало братьев по ложе. «Мои мальчики» – так добродушный Макгинти называл членов ложи, по сути, свору бандитов, терроризировавших всю округу. Макмердо быстро вошел в доверие. Его аристократичные манеры и бесстрашие нравилось многим. А несколько устроенных им потасовок, из которых он вышел победителем, только упрочили его положение. Иначе говоря, довольно быстро молодой человек сделался весьма популярной и уважаемой фигурой в Вермиссе. Однако вскоре произошел еще один инцидент, после чего никому уже и в голову не приходило усомниться в достоинствах Макмердо.

В тот вечер народа в салуне было, как всегда, много. Толпа гудела, то тут, то там звон стаканов перекрывал грубый смех. Внезапно все стихло. Дверь отворилась, и в салун вошел местный полицейский в голубом мундире и высокой широкополой шляпе. Кроме официальных стражей порядка, бессильных, впрочем, что-либо сделать, шахтовладельцы Вермиссы содержали штат своих полицейских. С появлением в салуне офицера сначала все как по команде замолкли, затем по столам пошел недовольный шепоток. Следует сказать, что в Штатах к представителям закона нет того почтения, которое можно увидеть в Англии, да и по своему поведению они зачастую мало чем отличаются от контингента, с которым имеют дело. Так что, ни Макгинти, ни посетители не удивились, когда полицейский пробился к бару и, положив локти на стойку, произнес:

– Плесни-ка мне стаканчик виски, а то что-то вечерок нынче холодный. А мы с вами, советник, еще не встречались.

– Так вы же здесь совсем недавно, капитан.

– Недавно, недавно, – кивнул офицер. – Но уже приглядываюсь и к вам, и к другим большим людям в городке. Пора бы вам начать помогать нам по-настоящему, а, советник? Меня зовут капитан Мервин, я из полиции шахтовладельцев.

– Вот и отправлялись бы вы отсюда, капитан. Мы и без вас справимся с нашими проблемами. Официальной полиции вполне хватит. Вы тут все равно ничем не занимаетесь, только выпендриваетесь перед владельцами шахт, дубасите наших парней, бедных шахтеров.

Не буду с вами спорить, советник, кое-кого мы и в самом деле дубасим, – с усмешкой проговорил капитан. – Мы выполняем свои обязанности. А прикажут, так мы и пулю в лоб пустим.

Капитан выпил виски и уже направился было к выходу, как вдруг взгляд его упал на Макмердо.

– Кого я вижу! Старый знакомый! – воскликнул полицейский.

– Вы что-то путаете, у меня среди вас друзей нет, – мрачно ответил Макмердо, отодвигаясь от полицейского.

– Я сказал не «друг», а «знакомый», – поправил его капитан. – И не отнекивайся, ты Джек Макмердо из Чикаго. Правильно?

– Ну и что из того? – молодой человек пожал плечами. – Я и не отнекиваюсь. Почему я должен стыдиться своего имени?

– А я бы на твоем месте постыдился.

– Ты что это тут мелешь? – взревел Макмердо, грозно сжимая кулаки.

– Перестань, Джек, меня ты не обманешь. До приезда сюда, в эту чертову вагонетку, я служил в Чикаго и помню твои тамошние делишки.

Лицо Макмердо побледнело.

– Теперь и я тебя вспомнил, ты Мервин, из центрального управления.

– Правильно, все тот же самый Тэд Мервин, из центрального управления, который не забыл, как ты в баре подстрелил Джонаса Пинто.

– Я не стрелял в эту собаку.

– Стрелял, но только у нас не было прямых улик против тебя. А иначе ты бы здесь не околачивался. Вовремя ты избавился от Пинто. Скажу тебе, хоть и нельзя мне этого делать… Ну да ладно, дело прошлое… Расследование закончено, доказательств того, что именно ты прикончил Пинто, нет, так что можешь хоть завтра возвращаться в Чикаго.

– Мне и здесь неплохо.

– Как хочешь… Ну ты и невежа. Другой бы, на твоем месте спасибо сказал за такую весть.

– Спасибо, если не врешь, – ответил Макмердо в весьма грубой форме.

– Пожалуйста. Только запомни: виновен ты в смерти Пинто или нет, но меня от твоей физиономии все равно тошнит. Ни за что не поверю, что ты начал новую жизнь, – капитан повернулся и начал протискиваться к выходу, но у двери задержался и крикнул: – И берегись, Макмердо, в следующий раз ты так легко не отделаешься. Доброй ночи, советник!

Вскоре Макмердо тоже покинул салун. После его ухода посетители принялись обсуждать подвиги молодого ирландца в Чикаго. В последующие дни Макмердо частенько спрашивали о его чикагских друзьях и делах, но он только скромно отмахивался, и улыбался, как делает человек, не желающий выделяться. Однако с того момента, когда полицейский опознал Макмердо, за ним окончательно укрепилась репутация смельчака, которому даже закон нипочем. Короче говоря, Макмердо сделался местным героем. Завсегдатаи бара стремились держаться поближе к нему, потрепать его по плечу и угостить выпивкой. Кстати, Макмердо мог выпить много и совершенно не опьянеть, но в тот вечер его способность изменила ему и не окажись рядом с ним Скэнлэна, наш герой провел бы ночь в баре, под столом.

В ночь на воскресенье Макмердо был введен в ложу. Ему казалось, что особой церемонии не потребуется, так как он уже являлся членом братства. Однако в Вермисской ложе существовали свои особые ритуалы, коими ложа очень гордилась, и исполнить которые надлежало полностью. Все братья, примерно шестьдесят человек, собрались в зале, арендуемом для самых торжественных случаев в городской мэрии. Присутствовали только члены Вермисской ложи, хотя существовали и другие ложи, правда, намного меньше. Имелись масонские ложи и в предгорьях, откуда в Вермиссу в экстренных случаях для решения очень серьезных дел вызывались их эмиссары, а точнее, наемные убийцы. Их использовали, когда участие в убийстве местных братьев было нежелательным или опасным. Таким образом, в небольшом по численности районе имелось около пятисот членов тайного общества.

Все члены братства расположились вокруг длинного овального стола. Неподалеку стоял еще один стол, щедро уставленный бутылками и закусками. Уже давно многие братья кидали в его сторону жадные взгляды. Во главе стола, в черной бархатной шапочке на нечесаной гриве и с яркой малиновой лентой на шее восседал Макгинти. Он был похож на жреца, руководившего сатанинским ритуалом. Справа и слева от мастера сидели наиболее уважаемые члены ложи. Среди них Макмердо заметил злобного красавца Тэда Болдуина. На шее каждого из именитых братьев красовался шарф с медальоном, на котором был выгравирован номер ложи. Основу ложи составляли люди зрелые, в то время как рядовыми членами её были молодые люди – не моложе восемнадцати и не старше двадцати пяти лет. Именно на их долю выпадало выслеживать и убивать противников ложи. Макмердо поразила разница между физиономиями старших братьев, жестокими, отмеченными печатью тайны и зла, и почти по-детски наивными лицами молодых послушников. Но в тоже время не следовало предаваться иллюзиям – перед Макмердо сидели бандиты и убийцы, не знавшие ни страха, ни жалости. Отличие их состояло лишь в возрасте, а объединяло одно – гордость за принадлежность к касте убийц и уважение к человеку, чисто выполнившему свою «работу». Извращенное сознание членов ложи заставляло их не только совершать убийства, но и устраивать склоки. Каждый из нападавших доказывал потом другим, что последний, смертельный удар, нанес жертве именно он. Плач, стоны и мольбы жертвы вызывали у них истерический смех. Вначале они скрывали свою деятельность, но по мере того, как народ становился все запуганнее, а действия полиции все менее эффективными, они уверовали в свою безнаказанность. Благосостояние ложи увеличивалось, а с ним росло и количество свидетелей, готовых за деньги поклясться кому угодно и в чем угодно. За последние десять лет существования ложи в Вермиссе не случалось ни одной поимки преступника и ни одного суда.

Остановить Взыскателей мог только тот, кого они преследовали. Иной раз случалось, что жертва давала отпор своим преследователям, заставляя их отступиться.

Макмердо предупредили, что ему предстоит пройти некое испытание. Все его вопросы относительно испытания были бесполезны – никто ничего не говорил. Двое мрачных братьев ввели его внутрь, в одну из комнат. За тонкой перегородкой слышались голоса остальных членов ложи. Раз или два Макмердо уловил, как кто-то произнес его имя и догадался, что между братьями идет дискуссия по его кандидатуре. Вскоре в комнату вошел угрюмого вида страж с салатово-желтым шарфом, перекинутым через плечо.

– Мастер ложи приказывает закатать рукав кандидату и ввести его в зал, – сказал он. – Видеть он не должен.

Вслед за этим люди, охранявшие Макмердо, сняли с него пиджак, закатали правый рукав рубашки и толстой веревкой связали руки повыше локтей. Одев на голову Макмердо капюшон из темной непрозрачной материи, они повели его в зал.

Макмердо ничего не видел. Ему приказали остановиться значит, он в зале. Послышался голос, звучавший глухо и торжественно.

– Джон Макмердо, – произнес он, – принадлежите ли вы уже к древнему ордену Вольных Каменщиков?

В знак утверждения Макмердо поклонился.

– Двадцать девятая ложа, в Чикаго? – Снова поклон.

– Темные ночи неприятны, – сообщил голос.

– Да, темными ночами чужакам странствовать опасно.

– Тучи тяжелы.

– Да, грядет буря.

– Довольны ли вы, братья? – спросил мастер. Раздался утвердительный гул голосов.

– По вашим ответам, брат, и по вашему поведению, мы видим, что вы действительно принадлежите к нашему ордену. Однако в нашей ложе принят особый ритуал. Готовы ли вы подвергнуться испытанию?

– Да, готов.

– Твердо ли ваше сердце?

– Твердо.

В доказательство сделайте шаг вперед. В то же мгновение Макмердо ощутил на веках леденящий холод стали. Казалось, сделай он еще шаг вперед, и ему придется проститься с глазами; два острия вонзится в его голову. И все же он заставил себя двинуться – острия мгновенно исчезли. По залу прокатился возглас одобрения.

– У него твердое сердце, – снова раздался голос. – Но умеете ли вы, брат, терпеть боль?

– Не хуже других.

– Тогда испытайте его, – приказал голос.

Макмердо едва удержался, чтобы не вскрикнуть: жгучая мучительная боль пронзила его руку, столь сильная и внезапная, что он едва не потерял сознание. Закусив губу, он напряг руки и подавил боль.

– Я мог бы вытерпеть и худшее, – произнес он.

На этот раз в раздавшихся одобрительных голосах послышалось восхищение. Кто-то даже похлопал Макмердо по плечу, затем с него сняли капюшон. Щурясь от света и стараясь изобразить на лице улыбку, Макмердо смотрел на братьев.

– Теперь последнее, брат Макмердо, – продолжил Макгинти.

– Только что вы дали клятву хранить в тайне все, что вам станет известно и хранить верность нашему братству. Сознаете ли вы, что в случае её нарушения вас ждет неминуемая смерть?

– Да, – ответил Макмердо.

– В таком случае, именем ложи триста сорок один города Вермиссы вы становитесь её членом, обладаете равными с нами привилегиями и имеете право участвовать во всех обсуждениях. А теперь прошу всех к столу. Брат Скэнлэн, побудьте сегодня барменом, угостите нас.

Макмердо одел принесенный пиджак, но прежде рассмотрел правую руку, от которой еще пахло паленым. Там, чуть пониже предплечья, стояло тавро – круг, а в центре его треугольник. Свежая рана выглядела ужасно и сильно болела, но Макмердо, не отводя глаз, внимательно рассматривал её. Кое-кто из стоявших рядом с Макмердо братьев закатали рукава и показали ему такие же отметины. Круг с треугольником в центре – таков был знак ложи, в которую Макмердо только что вступил.

– У всех нас стоят такие же знаки, – пояснили Макмердо. – Только, нужно признаться, не все выдержали испытания с таким же мужеством.

– Да ну что вы, – ответил Макмердо и усмехнулся. – Вы мне просто льстите. – Дорого давался ему этот раскованный тон, ибо боль была просто дикой.

Церемония инициации закончилась вместе со спиртными напиткам, после чего братство приступило к обсуждению текущих дел. Макмердо, привыкший к неформальным заседаниям чикагской ложи, раскрыв глаза от изумления, следил за происходящим. Но еще больше поразила его финальная часть собрания.

– Итак, переходим к рассмотрению важнейших вопросов, – сообщил братьям Макгинти. В перечне вопросов первым у нас стоит ознакомление с письмом от управителя области Уиндла из двести сорок девятой ложи. Вот что он нам пишет:

«Уважаемый сэр, следовало бы поработать с Эндрю Рэймом, одним из владельцев шахты «Рэй и Стермеш», Вы наверняка помните, что после того патрульного, которым прошлой осенью занимались наши братья, за вашей ложей образовался должок. Пришлите в распоряжение казначея нашей ложи Хиггинса, адрес которого вы знаете, пару надежных парней.

Ваш брат по воле – Дж. В. Уиндл».

– Уиндл никогда не отказывал нам, он всегда откликался на наши просьбы и присылал своих ребят. Не следует и нам отказывать ему, – Макгинти помолчал, обводя зал злобными бесцветными глазами. – Есть желающие выполнить «работу»? – спросил он.

Несколько молодых людей разом подняли руки. Мастер с одобрительной улыбкой посмотрел на них.

– Ты подойдешь. Тигр Кормак. Действуешь ты отважно, решительно… Храбрец… И ты тоже, Уилсон, годишься.

– Только у меня нет револьвера, – сказал Уилсон, совсем еще мальчишка.

– Идешь на первое дело, не так ли? Что же, все мы когда-то получали крещение кровью. Завидую тебе, прекрасное начало пути. А револьвер, конечно, для тебя найдется. Приходи в понедельник он будет ждать тебя.

– Награда какая-нибудь будет? – спросил Кормак, коренастый смуглый молодой человек свирепого вида, за особую жестокость при расправах заслуживший себе кличку «тигр».

– Не заботьтесь о награде, брат, «работайте» ради чести. Впрочем, по окончанию работы на дне шкатулки для вас найдется несколько лишних долларов.

– А что сделал этот Рэй? – поинтересовался молодой Уилсон.

– Тебя не должно интересовать, что он сделал, парень. Он осужден – и это все, что тебе требуется знать. Твое дело выполнить их приказ так же безукоризненно, как если бы он исходил от меня. Кстати сказать, мы попросили двоих братьев из мертонской ложи приехать к нам «поработать».

– Кто такие? – раздался чей-то голос.

– Признак мудрости – не любопытство, а вера. Меньше знаешь – больше доверяешь. Не волнуйтесь, ребята вполне надежные и «работу» выполнят чисто.

– И очень вовремя, – в разговор вмешался Тэд Болдуин. Голос его дрожал от злобы. – Народ здесь совершено распустился. Смотрите, что делается – только за последнюю неделю начальник участка Блэйкер уволил троих наших. Моя б воля, я б ему устроил…

– И что б ты ему сделал? – прошептал ему на ухо Макмердо.

– Хорошенько угостил бы его свинцом. Барабана не пожалел бы, – громко смеясь, ответил он. – Ну, как, мистер, нравятся вам наши порядки? – он вызывающе посмотрел на Макмердо.

Преступная душонка Макмердо уже вполне впитала в себя дух насилия, царившую на сборище. В атмосфере убийств он чувствовал себя как рыба в воде.

– Ваши порядки мне вполне по душе, – ответил он. – Здесь у вас самое место для смелых ребят.

Сидевшие рядом братья согласно закивали, а кое-кто и зааплодировал.

– Эй, что там у вас? – воскликнул мастер ложи, тряхнув нечесаной гривой.

– Наш новый брат говорит, что ему по нраву наши порядки, – прозвучал ответ.

Макмердо поднялся.

– Почтенный мастер, – заговорил он, кланяясь, – я хотел сказать, что если вам понадобится смелый человек, я почел бы за честь помочь ложе.

На этот раз зал просто-таки взорвался аплодисментами. Казалось, над ложей вновь встает солнце и только старейшим из братьев показалось, что новичок прогрессирует слишком уж быстро.

– Мне кажется, – заговорил секретарь ложи Харрауэй, злобного вида старик с длиннющей седой бородой, – что наш новый брат немного торопится. Помогать ложе – высшая честь, которую нужно заслужить.

– Именно это я и хотел сказать, – Макмердо снова поклонился. – Я полностью отдаю себя в руки ложи.

– Потерпи немного, брат. Твое время скоро придет, – заметил Макгинти. – Мы видим, что ты человек смелый и не замедлим поручить тебе «работу». А её в здешних местах на всех хватит. Кстати, есть одно маленькое дельце, сегодня вечером, в котором и ты тоже можешь поучаствовать. Если, конечно, имеешь желание.

– Маленькое? – задумчиво повторил Макмердо. – Пожалуй, уж лучше я подожду чего-нибудь более крупного.

– Как хочешь. Но, в любом случае, можешь прийти сегодня посмотреть, чего мы добиваемся от местных жителей. Я сообщу об этом позже, – сказал Макгинти, заметив вопросительные взгляды. А пока давайте еще обсудим пару вопросов. Прежде всего, давайте послушаем, как обстоят наши финансовые дела. Нам нужно определить пенсию вдове Карнавей, её муж, наш брат, погиб, защищая честь ложи. Грех, если бедная вдова будет нуждаться.

– Джима застрелили в прошлом месяце, когда он напал на Честера Вилкокса, – пояснил Макмердо его сосед.

– Сейчас наши финансовые дела идут как нельзя лучше, – заговорил казначей ложи, раскрывая бухгалтерскую книгу. – Фирмы щедро расплачиваются с нами. Макс Линдер прислал пятьсот долларов, Уокеры сто, но я позволил себе от лица ложи вернуть их обратно и попросил прислать пятьсот. Если Уокеры не ответят к среде, у них испортится кое-что из оборудования. Помните, в прошлом году нам пришлось спалить их дробилку, только после этого они сделались более благоразумными. Что еще… Да, западное отделение угольных компаний также прислало взнос. Так что мы можем выполнять наши финансовые обязательства.

– А как там ведет себя Арчи Свиндон?

– Он продал свой участок и уехал. Старый черт оставил записку, в которой написал, что скорее станет бродягой, чем заплатит нам. Его счастье, что мы получили записку после того, как он уехал. Этот мерзавец никогда больше не покажется здесь.

Сидевший напротив председателя пожилой человек с мягкими, добрыми чертами и чисто выбритым лицом поднялся и произнес:

– Позвольте вас спросить, уважаемый казначей: а кто именно купил собственность нашего недовольного беглеца?

– Здесь нет секретов, брат Моррис. Собственность Свиндона приобретена местной железнодорожной компанией.

– А кому теперь принадлежит шахты Тодмана и Ли?

– Той же компании, брат Моррис.

– Теперь скажите, кто владелец предприятий ныне покойных Менсона, Шумана, Ван Дебера и Артвуда?

– Их скупила западная Гилмертонская угольная компания.

– Брат Моррис, какое это имеет отношение к нашему разговору? – возмутился председатель. Тот ли владелец или этот – никакой разницы, компании-то все остались здесь.

– При всем моем уважении к вам, почтеннейший председатель, я вынужден с вами не согласиться. Вот уже десять лет, как мы с вами совершаем грубую ошибку: выбиваем из Вермиссы мелких владельцев. Их собственность переходит в руки мощных, сильных компаний, директорат которых находится далеко отсюда, в Филадельфии и Нью-Йорке. Влияния на них мы оказать не можем. Ну что толку, если мы убьем пару-тройку мастеров или начальников участков? На их место пришлют новых. А денег мы от них не добьемся. Мы рубим сук, на котором сидим, уважаемый председатель. Большие компании опасны, они способны наводнить здешние места полицейским и сделать нашу жизнь невыносимой. Наша опора – мелкие собственники, они и платят охотней, и беды от них никакой, потому что они не обладают властью. Уважаемый председатель, если мы и дальше будем продолжать вышибать отсюда мелких предпринимателей, постепенно вся собственность перейдет в руки больших компаний, которые ничего не пожалеют, чтобы сжить нас со света.

При всей мягкости манер и изложения речь Морриса была воспринята остальными братьями с нескрываемой тревогой. Лица присутствующих помрачнели, в голосах некоторых из громил послышался испуг. Привыкшие к безнаказанности, они всегда гнали от себя мысль о том, что когда-то им придется отвечать за свои злодеяния. И вдруг они совершенно явственно ощутили, что над ними навис карающий меч возмездия.

– Я бы посоветовал вам сменить тактику и не давить на мелких предпринимателей, – продолжил выступающий. – Потому что день, когда мы изгоним последнего владельца маленького предприятия, станет днем нашей гибели.

Правда непопулярна и оттого часто встречает противодействие. Стремясь заглушить страх, братья, хоть и подспудно понимали справедливость сказанного, тут же начали недовольно кричать. Когда Моррис спокойно сел на свое место, с председательского кресла вскочил Макгинти.

– Вечно вы каркаете, брат Моррис, – уловив нарастающее беспокойство, мастер ложи поспешил успокоить перетрусивших собратьев. – Мы никого не боимся, потому что наша сила в единстве. Когда мы заодно, никто в целых Штатах не справится с нами. Или вы забыли, что мы не проиграли еще ни одного дела? И вы не правы: большие компании скоро поймут, что им легче платить, чем воевать с нами. Что вы заладили большие компании, маленькие компании? Какая разница? Все, братья, – Макгинти стянул с себя атрибуты тайной власти – шапочку и тряпицу, – на этом объявляю собрание ложи закрытым. Остался последний, самый мелкий вопрос, но о нем я скажу в самом конце. А теперь давайте немного закусим.

Странно устроена человеческая природа. В зале собрались люди, для которых убийство было делом привычным. Они безжалостно расправлялись с отцами семейств, которые не сделали им ничего плохого. И ни плач, ни жалость к беспомощным детям и рыдающим вдовам не могли тронуть их огрубелые сердца. Но в то же время, простенькая мелодия трогательной песенки вызывала у них искреннюю слезу. Голос у Макмердо был прекрасный – мягкий бархатистый тенор. И если в начале собрания он удивил братьев своей смелостью, то теперь же он совершенно потряс их исполнением старых незатейливых мотивчиков. Короче говоря, в этот вечер новобранец стал популярнейшим в ложе человеком, и многие уже предрекали ему большое будущее. Однако для того, чтобы стать полноправным вольным каменщиком, требовались и другие качества, проявить которые новообращенному брату Макмердо предстояло уже совсем скоро. Когда пустые бутылки из-под виски уже не умещались на столе и лица присутствующих покраснели, а глаза загорелись злобным огнем, то есть, когда председатель понял, что братья «созрели» для преступлений, он снова заговорил:

– Мальчики, есть у нас в городишке один человек, которого давно следует проучить. Я говорю о Джеймсе Стенгере, владельце нашей газетенки «Геральд». Никак он не угомонится, все пишет и пишет про нас свои гнусные статейки.

Послышалось неодобрительное рычание, на голову неугомонного Стенгера посыпались проклятья.

– Вы только посмотрите, что он тут начирикал, – Макгинти вытащил из кармана жилетки в несколько раз свернутый листок и начал читать: «Закон и порядок» – это так писулька его называется. «Доколе в нашем городе будет править террор? Двенадцать лет в нашем районе продолжаются убийства, что доказывает наличие в Вермиссе преступной организации. И за все это время деятельность её не прекращалась ни на день. Именно из-за них наши места считаются язвой на теле цивилизованного мира. Ежегодно наша страна принимает в лоно своё странников со всего света. Но что им предлагается взамен оставленной у них за плечами бедности? Страх и преследования. Или того хуже они сами, изгои, становятся тиранами и терроризируют тех, кто по доброте сердца дал им приют. Вермисса превратилась в город страха и беззакония, царящие здесь порядки – это пятно на флаге нашей Родины. Доколе мы будем мириться с существованием в нашей среде шайки преступников? Ведь их имена всем хорошо известны, а созданная ими организация у всех на виду. Она действует нагло и открыто. Доколе..», – ну и так далее, джентльмены. Не знаю, как вас, а меня от этой писанины давно тошнит. Короче говоря, с этим щелкопером Стенгером нужно что-то делать. Нельзя допустить, чтобы он и дальше продолжал нас позорить. Говорите, братья, каково будет ваше мнение.

– Убить его к чертовой матери – и дело с концом, – закричало с полдюжины братьев.

– Протестую, – заявил Моррис, нахмурившись. – Не следует играть с огнем, доводить людей до крайности. Иначе может наступить такой момент, когда люди, озлобленные против нас, объединятся, и тогда нам несдобровать. Уверяю вас, убийство Джеймса Стенгера может переполнить чашу. Он старый человек, уважаемый горожанин. Его все знают и любят, многие читают его газету, так что не стоит горячиться. Убийство такого человека вызовет шум по всему штату…

– А что же вы, собственно, предлагаете, мистер Протест? – воскликнул Макгинти. – Обратиться за помощью в полицию, написать на него заявление в суд и потребовать компенсации? Сказать, что он оскорбил нас в лучших чувствах? Но где гарантия, что мы выиграем дело? Мы хоть и платим многим судьям и полицейским, но толку от них что-то маловато. Мы и раньше пытались прищемить хвост Стенгеру, да ничего не вышло.

– Кроме официальных судов есть еще суд Линча, – хладнокровно ответил брат Моррис.

Многие братья поддержали идею злобными выкриками.

– Мне стоит только пальцем пошевелить, и две сотни парней в полчаса очистят Вермиссу от таких стенгеров, – воскликнул Макгинти. Внезапно он умолк и, сдвинув брови, грозно посмотрел на Морриса. – Послушайте-ка, брат Моррис. Я давно наблюдаю за вами, и чем больше я это делаю, тем меньше вы мне нравитесь. Вы теряете мужество, брат Моррис. Но это еще полбеды. Вы вселяете страх в остальных. Глядите, как бы вам самому не оказаться в нашем черном списке. И не сомневайтесь, мы вас строго накажем. Мы взыщем с вас за все.

Лицо Морриса сделалось мертвенно-бледным, он задрожал всем телом и безвольно откинулся на спинку стула. Прежде, чем ответить, он наполнил трясущейся рукой бокал и выпил.

– Почтенный председатель, уважаемые братья, – глухо заговорил он. – Простите, если я вдруг сказал больше, чем мне следовало бы. Вы знаете, сколько я сделал для ложи. Поверьте, не страх за себя руководит мною, а беспокойство за наше дело. Однако, я не настаиваю на своем мнении, а подчинюсь мнению братьев. Обещаю больше никогда не произносить слов, способных кому-то показаться оскорбительными.

Председатель с довольной ухмылкой выслушал слова Морриса. Ему было приятно видеть унижение одного из главных своих соперников.

– Простите и вы меня, брат Моррис. Я, наверное, был с вами излишне резок, – милостиво произнес Макгинти. Вы не совершали ничего дурного, поэтому я не думаю, что нам когда-либо придется наказывать вас. Но пока я нахожусь в кресле председателя, я буду требовать от всех братьев единства, ибо в нем наше спасение. Единство в мыслях, словах и делах! Так вот, мальчики… Убивать Стенгера, наверное, нет смысла. Действительно, шум может подняться большой. Его поддерживают журналисты по всему штату. Представляю, какой вой они поднимут… Нет, еще додумаются ввести сюда дополнительные отряды полицейских, а то еще и войска пришлют… Но предупредить зарвавшегося журналистишку следует, и очень серьезно. Брат Болдуин, займитесь-ка этим сегодня.

– Охотно! – воскликнул тот.

– Сколько человек вы с собой возьмете?

– Человек шесть-восемь. Пойдут Гувер, Мансел… Скэнлэн… Уиллоби, пойдете оба…

– Наш новичок просился в дело, я обещал ему, – сказал председатель.

Тэд Болдуин, не забывший оскорбительного поведения своего соперника, злобно посмотрел в сторону Макмердо и процедил сквозь зубы:

– Пусть идет, если хочет. Пошли, ребята, чем скорее выполним работу, тем лучше.

С радостными криками отобранные для работы Взыскатели повскакали из-за стола и, горланя, вывалились из зала. Пройдя через еще полный бар, компания ринулась на улицу и по двое, по трое, дабы не привлекать внимания, направилась по шаткому деревянному настилу в направлении дома, где размещалась редакция местной газеты. Стояла непроглядная темень, сквозь густую пелену облаков слабо пробивался тусклый лунный свет. В те короткие мгновения, когда ветер разгонял облака, на небе виднелись сверкающие звезды. Вскоре показался дом, меж двух ярко освещенных окон которого протянулась длинная, сделанная золотыми буквами надпись «Вермисса Геральд». Макмердо услышал мерный стук печатной машины.

– Эй, послушай, – обратился Болдуин к Макмердо. Ты встанешь внизу, у двери и будешь наблюдать за улицей. Смотри в оба, понял? Если заметишь полицию – сразу свисти. Еще здесь останется Уиллоби. Остальные за мной. Не бойтесь ребята, в случае чего у нас всегда найдется десяток-другой свидетелей, которые подтвердят, что мы ни на минуту не выходили из бара.

Улица была пустынна, лишь вдалеке двигались фигуры двух забулдыг, возвращающихся домой после вечерней попойки. Болдуин, а вместе с ним и остальные, бесшумно подошли к редакции и рывком открыли дверь. Макмердо и Уиллоби остались на улице. Сначала был слышен только топот ног, затем раздались крики и ругань. Трещала разбиваемая мебель, звенело стекло, старческий голос слабо звал на помощь. Затем по лестнице скатился седой старик с окровавленным лицом. Он не успел подняться и убежать – на самом пороге его тщедушную фигурку придавил к земле дюжий молодец. Сбитые очки полетели к ногам Макмердо. Снова раздался топот, затем послышались удары и стоны. Старик извивался, уклоняясь от кулаков и палок, но они все равно настигали его. Постепенно крики старика делались все тише и тише. Все Взыскатели отступили от истекающего кровью журналиста. Лишь Болдуин со все возрастающей дикой яростью наносил удары по безжизненному телу. Увидев это, Макмердо влетел в дом, и бросился к Болдуину.

– Что ты делаешь? – закричал он. Остановись! Ты ж совсем забьешь старикашку!

Болдуин ошарашено посмотрел на Макмердо.

– Проклятье! Да кто ты такой, чтобы мне указывать? Отойди! – взревел Болдуин, замахиваясь на Макмердо палкой.

– Отойди, или сам будешь сейчас валяться! – закричал Макмердо. – Нам что приказывал председатель? Только проучить старика, но не убивать его. А ты что делаешь?

– Да, он прав, – заметил один из Взыскателей. – Убивать старичка приказа не было.

– Братья, тревога! – послышался голос стоящего на улице Уиллоби. – Соседи зажигают свет. Через пять минут вся округа будет на ногах.

Послышались встревоженные голоса, кто-то начал звать полицию, из близлежащего здания на улицу начали выскакивать люди. Кто-то призывал сейчас же расправиться с бандитами. Кое-кто из братьев метнулся в темноту. Болдуин занервничал.

– Бежим! – приказал он, и преступники помчались прочь. Отбежав на несколько шагов, Макмердо обернулся и увидел, как возле лежащего на земле редактора газеты уже начала собираться бурлящая толпа. Добежав до здания союза, участвовавшие в «работе» Взыскатели быстро смешались с завсегдатаями бара. Болдуин торопливо зашагал к стойке и доложил Макгинти, что «работа» выполнена. Тот, продолжая осматривать зал, одобрительно кивнул. Макмердо не стал входить в бар, вместе с несколькими «братьями» он юркнул на боковую улочку и торопливо зашагал домой.

Глава 4

Долина страха

Проснувшись на следующее утро, Макмердо сразу же ощутил последствия вчерашнего введения в ложу. Голова у него раскалывалась от выпитого, а рука в том месте, где ему поставили тавро, опухла и горела огнем. Имея «дополнительный источник» доходов, Макмердо ходил на работу произвольно, и решил в этот день остаться дома. Он проспал почти до полудня, потом позавтракал, после чего сел писать длинное письмо другу. Запечатав конверт, он взял только что принесенный ему номер ежедневной газеты «Геральд» и на первой же странице увидел отпечатанный громадными буквами заголовок: «Варварское нападение на редакцию нашей газеты». Далее шла передовая статья, начинавшаяся словами: «Вчера в результате налета на редакцию редактор «Геральда» получил серьезные ранения». Статья была коротенькой и содержала перечисление фактов, и без того известных Макмердо. Заканчивалась передовица следующим абзацем:

«Полиция Вермиссы ведет расследование дела, но только вряд ли можно надеяться, что результаты его окажутся лучше предыдущих. Подобные происшествия уже неоднократно имели место в Вермиссе, и всегда расследования кончались ничем. Как предполагает редакция, причиной для нападения послужила опубликованная у нас статья, повествующая о безобразиях творимых в нашем районе тайным обществом. Редактор «Геральда» мистер Стенгер сильно пострадал от рук бандитов, но в настоящий момент его состояние уже не вызывает опасений».

Чуть ниже имелась приписка о том, что с сегодняшнего дня редакцию газеты будут круглосуточно охранять двое вооруженных полицейских.

Отложив газету, Макмердо закурил трубку. Даже такое слабое движение далось ему с трудом. Рука не только сильно болела, но и дрожала – следствие вчерашней неумеренной выпивки. Внезапно Макмердо услышал стук в дверь. Затем в комнату вошла хозяйка и подала ему записку.

– Только что её принес какой-то мальчишка, – пояснила она, закрывая за собой дверь.

Макмердо развернул бумагу и принялся читать.

«Мне нужно срочно поговорить с вами, но не у вас дома. Вы найдете меня возле флагштока на «холме Миллера». Приходите и услышите нечто весьма для себя интересное».

Подписи под запиской не было. Макмердо дважды перечел текст. Мужчина видный, он привык к таинственным записочкам, кои ему частенько присылали девушки, желавшие завязать с ним роман. Но в данном случае дело пахло не романом, ибо почерк был твердый, мужской. Без сомнений, автором записки являлся мужчина, причем образованный, что само по себе явление для здешних мест неожиданное. Получение записки было для Макмердо весьма странным обстоятельством, требовавшим скорейшего выяснения. Так что, немного поколебавшись, Макмердо решил отправиться на загадочное свидание.

«Холмом Миллера» назывался в Вермиссе запущенный городской парк, служивший для жителей местом праздничных гуляний. Летом он был всегда заполнен народом, а зимой и осенью пуст и безлюден. С вершины его открывался прекрасный вид не только на город, но и на всю равнину, покрытую сверкающим белизной снегом, на котором чернели пятна шахт, складов и прилегающих фабрик. Вдали серебрились ледяные верхушки гор, поросших снизу густым девственным лесом. Макмердо поднялся по извилистой тропинке, миновал рощицу вечнозеленых сосен и вскоре оказался на самом верху парка, то есть, на самой высокой точке холма. Здесь находился ресторанчик. В это время года он стоял пустой, а летом же это было излюбленное место праздничных застолий горожан. Чуть поодаль стоял потемневший от времени и непогоды флагшток. Под ним Макмердо увидел мужчину. Тот, словно от кого-то прячась, надвинул на глаза шляпу и поднял воротник пальто. Мужчина повернулся к Макмердо, и тот сразу узнал в нем брата Морриса, вызвавшего вчера гнев председателя ложи. После обмена приветственными масонскими знаками, Моррис начал разговор. Говорил он медленно, осторожно подбирая слова, что подчеркивало важность темы.

– Я хотел повидаться с вами по очень щекотливому вопросу, мистер Макмердо. Прежде всего, благодарю вас, что вы откликнулись на мою просьбу, и пришли сюда.

– Почему вы не подписались под запиской? – спросил Макмердо.

– Осторожность, мистер Макмердо. Осторожность прежде всего. Кто знает, как оно еще повернется?

– Я думал, что братья могут доверять друг другу.

– Не всегда, мистер Макмердо, далеко не всегда, – с неожиданной горячностью возразил Моррси. – У нас ничего нельзя сделать и сказать без того, чтобы это тотчас не стало известно Макгинти.

– Послушайте, – резко возразил ему Макмердо, – хоть я и принят в ложу только вчера, но я хорошо знаю законы братства. Я поклялся мастеру ложи и всем остальным, и никогда не нарушу своей клятвы. Ведь вы об этом пришли меня просить?

– Печально, что вы именно так восприняли мое приглашение. Напрасно я вас вызывал, – он помолчал. – Действительно, что-то у нас не так, раз двое свободных граждан не могут свободно поделиться своими мыслями.

Услышав эти слова, Макмердо, внимательно наблюдавший за собеседником, несколько успокоился.

– Простите, если ненароком обидел вас, мистер Моррис. Я – новичок здесь, и не вполне знаком с местными нравами. Извините мою горячность. Итак, вы хотели мне что-то сказать. Говорите, я охотно вас выслушаю.

– После чего немедленно донесете обо всем Макгинти, – Моррис горько скривил губы.

– Мне кажется, я ничем не заслужил подобных упреков, – голос Макмердо сделался жестким. Я верен ложе и братству, но я не доносчик. Никто и никогда не заставит меня предать человека, доверившегося мне. То, что вы мне скажете, дальше не уйдет, как бы я ни относился к сказанному.

– Хорошо, мистер Макмердо, я доверюсь вам, и мне, в самом деле, безразлично, что вы обо мне подумаете. Мне не нужно ни сочувствия, ни помощи. Я просто хотел поделиться с вами своими мыслями. Возможно, я совершаю ошибку, вверяя вам свою жизнь, ибо, как я заметил вчера, вы очень скоро не будете отличаться от самых худших из нас. И, тем не менее, я вам откроюсь, поскольку, как человек новый, вы еще не пропитались духом преступления. Сердце у вас пока мягче, чем у остальных. Наверное, поэтому я и выбрал вас.

– Так что же вы хотели мне сказать?

– А если вы меня предадите, – продолжал Моррис, словно не замечая вопроса, – пусть мои проклятия падут на вашу голову.

– Я уже сказал, что не выдам вас.

– Ответьте мне, мистер Макмердо: думали ли вы, вступая в ложу, что увидите здесь не идеалы свободы и братства, а преступления?

– Борьбу за собственную безопасность вы называете преступлением?

– Да, называю! – негодующе воскликнул Моррис. Голос его дрожал от волнения. – О какой борьбе за безопасность вы говорите?! Вы, который ничего не знает о нашей деятельности. Вчера вечером вы едва не забили насмерть беспомощного старика. По-вашему, это не преступление? Тогда что это?

– Это тоже борьба, один из её фрагментов. Схватились две противоборствующие стороны. Этот, как вы говорите, «беспомощный старик» нанес нам довольно ощутимый удар, на который мы достойно ответили.

– А в Чикаго вам приходилось заниматься подобными делами?

– Должен признаться, что нет, – ответил Макмердо.

– Вот и мне в Филадельфии тоже не приходилось. Там ложа – это своего рода клуб, союз людей, готовых прийти на помощь. Мы устраивали праздники, встречи. Потом я узнал о Вермиссе и решил перебраться сюда, чтобы нести людям добро и самому стать лучше…, – усмехнулся Моррси. – Будь проклят тот день и час, когда мне в голову пришла мысль о Вермиссе! Я открыл бакалейную лавочку, в которой моя жена и трое моих детей помогали мне. Дела у нас шли очень хорошо, но только до тех пор, пока местные масоны не прознали, что я тоже масон и не заставили меня примкнуть к ложе. Да, да, именно заставили. Мне поставили клеймо, позорный знак рабства. А вскоре я узнал, что ложей здесь заправляет не мастер, а грязный преступник, погрязший в убийствах. Сначала я попробовал сопротивляться, но каждое мое слово трактовалось как предательство. Да вы и сами вчера все слышали. Что делать? Уехать я не могу, невозможно избавиться от магазина так, чтобы никто ничего не заподозрил. Выйти из ложи? Это будет означать немедленный смертный приговор мне и моей семье. Ужасно, мистер Макмердо, просто ужасно, – в отчаянии он закрыл лицо и зарыдал.

Макмердо безразлично пожал плечами.

– Видимо, вы, и в самом деле напрасно сюда приехали. Для здешней работы вы не годитесь, сердечко у вас слишком мягкое.

– Причем здесь сердце, – возразил Моррис сквозь рыдания. – Ведь есть же законы совести и религии, а они запрещают мне становиться преступником. Да, мистер Макмердо, я не оговорился, я не свидетель преступления, а преступник. Я убивал, или, как здесь любят говорить, «выполнял работу». А отказаться я не мог. Если бы я только попробовал увильнуть, меня бы самого убили. Вы хотите сказать, что я трус? Возможно, но я боялся не за себя, а за свою семью. И я согласился участвовать в убийстве. «Выполнить работу» предстояло в двадцати милях от Вермиссы, в одиноком домике. Когда мы подошли к нему, меня оставили внизу, не надеялись, что я справлюсь. Остальные вломились в дом. Минут пять оттуда слышались дикие крики и стоны, а потом все стихло. Когда Взыскатели вышли, у них все руки были в крови. Мы стали уходить, и вдруг из дома послышался истошный плач ребенка. Вероятно, он увидел убитого нами отца. Я едва не упал в обморок, но не только сдержался, но смог даже улыбаться. Ведь вы знаете, что смех над жертвой – это у нас особый род геройства. Да, я должен был стать одним из них, ничем не отличаться от них, иначе бы в один прекрасный день они пришли бы ко мне… И что тогда стало бы с моими детьми? Я представил себе, как бы кричал надо мной мой маленький Фред. Но что ни говори, а я такой же преступник, как и остальные Взыскатели, и нет мне прощенья ни в этом мире, ни в будущем. Я – католик, всегда ходил в церковь, но после того, как я признался священнику, что принадлежу к отряду Взыскателей, он отказался говорить со мной, и отлучил от церкви. Вот так-то обстоят дела, мистер Макмердо, – Моррис вздохнул. А теперь я вижу, что и вы идете той же дорожкой. Мне жаль вас. И еще я хочу вас спросить будет ли тому, что здесь творится, когда-нибудь положен конец? Мистер Макмердо, ответьте мне прямо – вы тоже собираетесь стать убийцей? Или, может быть, мы вместе с вами попытаемся остановить все это?

– И что же вы хотите сделать? – Макмердо внимательно посмотрел на печальное лицо Морриса. – Сообщить обо всем в полицию?

– Упаси Господь! – Моррис отшатнулся от Макмердо. – Что вы! Да я и подумать об этом не смею.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Макмердо. – Думаю, что вы просто устали. Сердце слабое, а воображение сильное. Не забивайте-ка вы себе голову разными глупостями, вот что я вам посоветую, мистер Моррис.

– Глупостями?! – возмущенно воскликнул Моррис. – Поживите здесь подольше, и вы еще не таких «глупостей» насмотритесь. Взгляните туда вниз, на долину, мистер Макмердо. Видите клубы дыма, что поднимаются от плавильных печей? Так знайте, что куда как гуще над долиной нависли клубы преступности. Не «долина Вермиссы» следует называть эти места, а «долина Страха». А еще точнее – «долина Смерти». Страх и ненависть поселились в сердцах здешних жителей. И эти чувства грызут их ежедневно, ежечасно, с рассвета до заката. Поживите здесь еще немного, молодой человек, и вы сами все увидите… И тогда вы поймете меня…

– Хорошо, мистер Моррис, – Макмердо беззаботно дернул плечом, – поживу, раз вы мне того советуете. Но только и тогда мое мнение о вас не изменится – вы слабак. Мой вам совет – уезжайте-ка вы отсюда и чем быстрее, тем лучше, а то, боюсь я, для вас могут наступить такие времена, что я не то что доллара, а и цента не дам за вашу жизнь. И не беспокойтесь, о чем вы мне сказали, никто не узнает. Но только в одном случае – если вы не полицейский шпик.

– Что вы, что вы! – Моррис умоляюще поднял руки. – Я – не шпик и не доносчик.

– Тогда все в порядке. Я запомню все, что вы мне сказали. Может быть, через некоторое время мы еще вернемся к этому разговору. И благодарю вас за доверие. А теперь прощайте, я иду домой.

– Одно только слово прежде, чем вы уйдете, – прошептал Моррис. – Возможно, нас кто-то заметил. Что вы скажете, если вас спросят, о чем мы с вами разговаривали?

– Не волнуйтесь за меня, мистер Морис, я найду, чего ответить.

– Хотите пойти бухгалтером ко мне в магазин? – предложил Моррис.

– Благодарю, подачек не берем. Пока, брат Моррис, и пусть вам улыбнется будущее.

В тот же день, когда Макмердо, покуривая трубку, сидел у камина, дверь внезапно открылась и на пороге возникла могучая фигура председателя Макгинти. Он быстро вошел и, сделав приветственный знак, уселся в кресло напротив Макмердо. Несколько минут Макгинти молча изучал лицо молодого человека. Тот выдержал тяжелый взгляд босса.

– Я зашел к вам не в гости, а по делу, брат Макмердо, – начал, наконец, Макгинти. – Можно было бы, конечно, позвать вас к себе, но я решил зайти сам.

– Благодарю за оказанную мне честь, советник, – сказал Макмердо. Встав, он подошел к шкафу и достал оттуда бутылку виски. – Признаться, никак не ожидал увидеть вас у себя.

– Как рука? – поинтересовался Макгинти.

Макмердо безразлично хмыкнул.

– Да так, особенно не беспокоит. Хотя побаливает иногда.

– Знаю, – кивнул Макгинти. – Правда, замечено, что у тех, кто верен ложе и готов оказать братьям помощь, болит меньше. Так о чем вы там болтали с братом Моррисом на «холме Миллера»?

Для Макмердо вопрос не был неожиданностью, так как он весь день готовился ответить на него. Рассмеявшись, он повернулся к Макгинти.

– Брат Моррис никак не мог поверить, что я на самом деле могу зарабатывать деньги не выходя из дома. Интересный старикан, но мало знает жизнь. Побывал бы он в Чикаго, так увидел бы там таких парней… А, в общем, вполне приятный человек. Думал, что я нуждаюсь в деньгах, предлагал мне место бухгалтера в своем магазине. Нет, бакалейщик из меня плохой, – Макмердо снова рассмеялся.

– Предлагал работу, говорите?

– Да, предлагал.

– И вы отказались?

– Конечно. Да я за четыре часа в неделю здесь же, в своей собственной спальне, заработаю в десять раз больше.

– В это я верю, – согласился Макгинти. – Послушайте, Макмердо, не якшайтесь с Моррисом.

– Почему?

– Потому что я вам не советую с ним встречаться. Поняли? А для многих мой совет – это приказ.

– Для многих может быть, но не для меня, советник. Я встречаюсь с кем хочу, – с вызовом ответил Макмердо. – Если у вас есть сомнения в Моррисе, поделитесь, и тогда я выполню вашу просьбу.

Глаза смуглого гиганта на мгновение злобно сверкнули. Он так сдавил предложенный стакан с виски, что, казалось, еще секунда и стекло хрустнет в могучей лапе. И вдруг Макгинти расхохотался, но смех его прозвучал фальшиво.

– Ох, и любопытный же вы тип, Макмердо. Вы хотите знать, по каким причинам вам нельзя встречаться с Моррисом? Извольте, скажу. Не говорил ли вам Моррис что-либо против ложи?

– Нет, ничего.

– А против меня?

– Тоже нет.

– Значит, он вам не очень доверяет. Дело в том, что в душе брат Моррис не лоялен к ложе. Мы знаем это, потому следим за ним, ожидая часа, чтобы наказать его. Лично мне кажется, что время придет довольно скоро, и тогда мы покажем, как следует избавляться от паршивых овец. И если вы будете поддерживать отношения с Моррисом, то братья могут подумать, что и вы тоже не поддерживаете законов ложи. Понятно?

– Можете не волноваться, я не буду общаться с Моррисом хотя бы по одной причине, он мне не нравится, – ответил Макмердо. – А что касается моей нелояльности, то пусть кто-нибудь только попробует обвинить меня в этом.

– Ну, вот и славно, – Макгинти допил виски и поставил стакан на каминную полку. – Я свое дело сделал – предупредил вас, вы меня выслушали и закончим об этом.

– Послушайте, советник, а как вы узнали о моей встрече с Моррисом?

Макгинти заливисто рассмеялся.

– Моя обязанность в том и состоит, чтобы знать обо всем происходящем в Вермиссе. Ну, ладно, Макмердо, мне пора…

Последнее предложение советника было прервано самым неожиданным образом. Сначала раздался грохот, затем дверь отлетела в сторону и в комнату ворвались трое мрачных полицейских. Макмердо вскочил и попытался вытащить из кармана револьвер, но в ту же секунду в грудь ему уткнулись два «винчестера». В комнату вошел еще один полицейский, офицер, держав в руке шестизарядный револьвер со взведенным курком. Оба масона сразу узнали в офицере капитана Мервина, прибывшего в Вермиссу из Чикаго, и служившего теперь в полицейском подразделении, нанятом шахтовладельцами. Пренебрежительно улыбнувшись, Мервин издевательски помахал рукой Макмердо.

– Привет, мистер Крутой. Я подумал, что у вас неприятности, вот и решил зайти. Что уставился? Опять влип. Давай собирайся, бери шляпу и марш-марш вперед, в кутузку.

– Капитан Мервин, я думаю, вам придется заплатить за это безобразие, – воскликнул Макгинти. – Кто вы такой, хотел бы я знать, чтобы врываться в дома честных, законопослушных граждан?

– Отойдите-ка в сторонку, советник Макгинти. Пока мы забираем не вас, а вот этого типа, Макмердо, – хладнокровно сказал капитан. – И не мешайте нам, ваша обязанность, кстати, и состоит в том, чтобы помогать, а не препятствовать действиям полиции.

– Мистер Макмердо – мой друг, и вы ответите за его арест, – кипятился Макгинти.

– Мистер Макгинти, не встревайте. Подумайте лучше о том времени, когда и вам придется отвечать за свои действия, – ответил полицейский. – А этот Макмердо был преступником, им и остался. Я знаю его еще по Чикаго. Отдайте оружие, Макмердо.

– Повезло вам, капитан, – Макмердо протянул полицейскому револьвер. – Будь вы один, вам пришлось бы потрудиться, чтобы взять меня.

– А где ордер на арест? – спросил Макгинти. – Вы забываетесь, мистер, мы с вами живем в свободной стране, а не в какой-нибудь России. Здесь у нас правит закон. Чьи интересы вы защищаете, капитан? Народа, который основал эту страну, или капиталистов, которые платят вам?

– Можете говорить что угодно, советник, – парировал его слова капитан Мервин, – Но только не лезьте в наши дела, мы и без вас как-нибудь в них разберемся.

– В чем меня обвиняют? – спросил Макмердо.

– В нападении на редакцию газеты и в избиении её редактора мистера Стенгера. И говори спасибо, что он выжил, иначе б мы судили тебя за убийство.

Раздался натянутый смех Макгинти.

– Если это все, капитан, то вы напрасно трудитесь. Я могу заверить под присягой, что Макмердо в день нападения просидел у меня в салуне до полуночи. Он с тремя своими приятелями играли в покер. В салуне было полно народу, и видел их не только я, а еще человек десять, не меньше.

– Вот об этом и скажете завтра на суде. А пока я должен арестовать вас, Макмердо. Выходите и не вздумайте шутить, стрелять я умею неплохо. Посторонитесь, мистер Макгинти, не мешайте нам, или я и вас арестую.

Столь решителен был вид и тон полицейского капитана, что даже Макгинти, всегда уверенный в себе, и тот, стушевавшись, дал дорогу полицейским. Но в последнюю минуту, когда Макмердо чуть задержался у двери, советник успел шепнуть ему:

– А что с этим? – он поднял палец, давая понять, что говорит об инструментах и прессе.

– Там все в порядке, – быстро ответил Макмердо и подмигнул советнику. Пресс и все прочее он успел спрятать в тайнике, сделанном в стене дома.

– До скорой встречи, – нарочито громко произнес Макгинти и крепко поджал руку Макмердо. – Я найду вам защитника, поговорю с адвокатом Рейли. Не волнуйтесь, надолго вы не задержитесь.

– На вашем месте я бы не был столь самоуверен, – сказал капитан. – Вперед! Ребята, если арестованный вздумает бежать, стреляйте, – приказал он полицейским. – Подождите меня возле дома, а я пока обыщу комнату этого прохвоста.

Мервин ничего не нашел в спальне Макмердо, ведь тот предусмотрительно упрятал все оборудование. Вскоре капитан вышел и в сопровождении полицейских повел Макмердо в участок. На улице начинало темнеть, с гор подул холодный резкий ветер. Людей на улице почти не было, а те немногие, что встречались, пользуясь случаем и темнотой, осыпали арестованного бранью и оскорблениями.

– Судить проклятого Взыскателя! – то и дело раздавались возмущенные голоса. – Линчевать его!

Наиболее смелые проследовали за группой до самого участка и, смеясь, хлопали в ладоши, когда Макмердо заталкивали внутрь. После короткого допроса Макмердо отвели в общую камеру, где он увидел Болдуина и трех других Взыскателей, вместе с которыми громил редакцию газеты. Их арестовали еще утром. Суд был назначен на следующий день.

Но даже и сюда, в цитадель правосудия, протянулись длинные щупальца ложи. Поздним вечером в камеру вошел полицейский с охапкой соломы в руках. Озираясь, он вытащил из неё две бутылки виски, стаканы и колоду игральных карт. Ночь заключенные провели чрезвычайно весело, нисколько не думая о будущем суде. Уверенные в могуществе ложи, они знали, что им нечего опасаться.

Именно так оно и случилось. Суд не смог доказать причастность арестованных к налету на редакцию. Единственно, чего добилось обвинение, так это передачи дела в более высокую инстанцию для детального рассмотрения. Хотя рассматривать, в сущности, было нечего. Всю ночь члены ложи метались по городу, запугивая свидетелей обвинения, трех работников типографии, и те на суде заявили, что в темноте не увидели лиц нападавших, потому и не готовы поклясться, что арестованные находились среди участников налета. А когда в дело вступил адвокат, известный крючкотвор и дока по части выгораживания ложи, и начал перекрестный допрос, выставив в качества свидетеля защиты Макгинти, работники типографии и вовсе запутались в своих показаниях. Ничего вразумительного не мог сказать и сам потерпевший. По его словам, он сначала испугался от неожиданности, а потом потерял сознание от ударов. Выходило, что и он ничего и никого не видел. Даже первого из нападавших он не смог опознать, заявив, что кроме усов, на его лице ничего не помнит. На вопрос же судьи, почему он думает, что на его редакцию напали именно Взыскатели, редактор ответил, что кроме них, у него нет врагов, а врагами ему они стали после неоднократных обличительных статей. И вместе с этим все присутствующие в зале, включая присяжных, твердо знали – арестованные, в том числе и Макмердо, виновны в совершении преступления.

Совсем иначе вели себя свидетели защиты, числом их было шесть, и возглавлял их самолично советник муниципалитета Макгинти. Они без запинки, как по учебнику, повторяли свои показания, из которых следовало одно – все задержанные не имеют никакого отношения к нападению на редакцию, потому как до полуночи играли в покер в салуне. Не нужно говорить, что суд закончился до смешного просто – всем задержанным было принесены извинения за причиненные полицией неудобства. Капитан Мервин не скрывал своего негодования, он презрительно оглядывал присяжных, которые, пряча глаза, слушали решение судьи.

Оправдательный вердикт читался под грохот аплодисментов со стороны большинства присутствовавших в зале. Макмердо присмотрелся и многих узнал: то были либо всегдашние прихлебатели Макгинти, либо члены ложи. Но находились в зале и другие, те, кто не скрывая ненависти, наблюдал, как задержанные с геройским видом покидали скамью подсудимых. Один из таких недовольных вердиктом, невысокий коренастый человек с черной шкиперской бородкой, вскочив со своего места, гневно выкрикнул вслед Взыскателям слова, которые были на уме у многих жителей городка Вермисса:

– Не очень-то радуйтесь, убийцы! Мы еще до вас доберемся!

Глава 5

Час тьмы

Арест и последующее освобождение прибавили Макмердо блеска, они, как последний мазок кисти, довершили картину его стремительно растущей популярности среди своих собратьев. Не было еще в ложе человека, который в день вступления в братство уже отправился на дело. Репутацию Макмердо заслужил прекрасную, его считали отчаянным парнем, не пасующим даже перед всесильным боссом Макмердо и, к тому же, веселым собутыльником. В дополнении к этому Макмердо отличался умом и хитростью, он выдумывал такие головоломные комбинации, что многие «братья» уже начинали в нем видеть будущего мастера. «Этот паренек далеко пойдет», – говорили старейшины ложи. – «Ему вполне можно поручать «работу»». Иными словами, Макмердо оставалось только ждать, когда придет его время. Макгинти тоже понимал, что из всех имеющихся у него громил Макмердо – самый надежный и самый коварный, и сдерживал его. Так охотник приберегает свою лучшую гончую на крайний, самый тяжелый случай, для схватки с сильной дичью. Впрочем, «работа» была, но мелкая, которую могли сделать и псы послабее. Иными словами, и Макмердо и Макгинти дожидались. Первый – своего часа, второй – достойного противника. Некоторые члены ложи, среди которых был и Тэд Болдуин, ревниво следили за успехами своего брата-соперника, и чем больше тот преуспевал, тем сильнее они его ненавидели. Но ненавидели молча и на почтительном расстоянии, поскольку в критической ситуации Макмердо никогда не раздумывал, пускать ли в ход кулаки или нет.

Но по мере того, как росла его слава среди собратьев, увеличивалась и тревога за него со стороны девушки, любившей его всем сердцем. Этти Шафтер с недоумением следила за продвижением Макмердо в среде, которую она презирала, а её отец ненавидел лютой ненавистью. После суда старый Шафтер и слышать не хотел о Макмердо. Его визиты и обеды прекратились, что еще больше расстроило Этти. И хотя она понимала, что ничего хорошего не выйдет из её брака с городским громилой, любовь не позволяла ей забыть молодого человека. И вот однажды, после очередной бессонной ночи Этти решилась сходить к Макмердо, возможно, в последний раз увидеть его и попытаться вырвать из той среды, что мутным гнилым болотом засасывала его. Она вошла в его дом и прошла в комнату, служившую гостиной. Макмердо сидел в кресле, спиной к двери, и что-то читал. Он не только заметил, как она вошла, но даже не услышал её шагов. И тут Этти вдруг захотелось подшутить над Макмердо, тихо подойти к нему сзади и напугать. Она и не предполагала, во что может вылиться её детская шалость. Этти на цыпочках приблизилась к креслу и положила руки на плечи Макмердо.

То, что произошло потом, повергло её в ужас. Напутать Макмердо ей удалось. Он вскочил и, резко повернувшись, одной рукой схватил её за горло, а другой начал мять исписанный листок. Некоторое время молодые люди стояли, разглядывая друг друга. Этти поразила жестокость в глазах Макмердо. Затем злоба и недоумение в глазах его исчезли, он улыбнулся и, обхватив Этти, попытался обратить все в шутку. Но девушка, подавленная вспышкой дикой злобы, чувства, ей до тех пор неведомого, продолжала беспомощно смотреть на своего возлюбленного. Она и не подозревала, что он мог быть таким.

– Кто к нам пришел, – улыбнулся Макмердо. – Подумать только, а я уж подумал, это моя совесть. Вот и попытался её придушить. Проходи, дорогая, садись, что ты стоишь.

Но Этти все еще находилась в шоке. И еще она заметила виноватый взгляд Макмердо, словно он пытался что-то скрыть от неё. И тогда в ней проснулось женское чутьё, она подумала, что если мужчина так сильно пугается, значит, он в чем-то виноват. Но в чем?

– Джек, что с тобой происходит? – воскликнули Этти, – Почему ты так испугался? Какой страшный был у тебя взгляд. Я и не знала, что ты можешь так смотреть.

– И ты еще спрашиваешь, Этти? Ну, представь сама, что я вытворю с тобой такую штуку, тихонько подойду к тебе сзади. Ты же такой визг поднимешь. А ты ходишь тихонько, как птичка. Птичка… Ты, случаем, не в окно влетела?

– Перестань, Джек, не заговаривай мне зубы, – внезапно смутное подозрение охватило её. – Что это за письмо? Дай его сюда!

– Этти, дорогая, я не могу этого сделать. – Подозрение усилилось.

Джек, я знаю, это письмо от женщины.

Ну что ты, Этти!

– Тогда почему ты мне его не покажешь? От кого это письмо, Джек? От жены?

– Этти, как ты можешь так говорить! Я не женат!

– А откуда я знаю? Может и женат.

– Клянусь тебе, Этти, что я не женат. Ты – единственная женщина на свете, которую я люблю. Крестом клянусь. Верь мне, Этти.

Макмердо был бледен от волнения, и голос его звучал так искренне, что Этти поверила ему.

– Но почему ты не хочешь показать мне это письмо?

– Этти, дорогая моя, я дал клятву не показывать его и не нарушу её. Точно так же я не нарушу клятвы, которую дал тебе. В этом письме говорится о ложе, а это я должен хранить в тайне даже от тебя. И поэтому я так испугался, я подумал, что ко мне пришли из полиции. Теперь ты все понимаешь?

Этти понимала только то, что Макмердо говорит ей правду. Она приникла к нему, а он поцелуем разогнал все её сомнения и страхи.

– Садись в кресло, моя королева. Оно недостойно тебя, но что поделать – лучшего трона твой бедный влюбленный предложить тебе пока не может. Но так будет не всегда, уверяю тебя. Мы разбогатеем и довольно скоро. Ну, как, успокоилась? А теперь давай посмеёмся, – Макмердо широко улыбнулся.

– Улыбаться? А ты что будешь делать? Якшаться с этой гнусной преступной шайкой? Ведь весь город знает, что вы – убийцы. У нас в доме только и разговоров, что о новом Взыскателе по имени Макмердо. Если б ты знал, что о вас люди говорят! И как я должна чувствовать себя? Смеяться?

– Да пусть говорят что хотят. От худого слова еще никто не умер, любовь моя.

– Но ведь говорят-то правду.

– Этти, милая, мы всего лишь группа бедняков, которые как могут, борются за свои права.

– Хватит врать, Джек! Послушай, брось их, уйди из этой противной ложи. Джек, ну, хочешь, я встану перед тобой на колени? Вот, смотри, Джек. Брось их, умоляю тебя, оставь ложу.

Он поднял девушку и прижал к груди её головку.

– Дорогая, ты не знаешь, чего требуешь от меня. Как я могу оставить ложу, бросить своих братьев, нарушить клятву? Нет, это невозможно. Если бы ты все знала, ты бы никогда не просила меня об этом. Да и не могу я этого сделать, Этти. Ты полагаешь, они отпустят меня, человека, знающего все их тайны?

– Джек, я уже все продумала. Вот, послушай. Отец скопил кое-какие деньги, немного, но на первое время хватит. И он давно говорит, что сыт по горло этой Вермиссой. Ему надоело жить в постоянном страхе, и он хочет уехать. Давай уедем? В Филадельфию или в Нью-Йорк, куда угодно, лишь бы быть в безопасности.

Макмердо рассмеялся.

– В безопасности! Этти, ложа найдет нас повсюду. Или ты думаешь, что её отделений нет в Филадельфии или Нью-Йорке?

– Тогда бежим на запад, в Англию, в Швецию. Решай сам, Джек, мне все равно, только бы уехать отсюда, из «долины Страха».

Макмердо вспомнился брат Моррис, усталый пожилой человек.

– Уже второй раз я слышу это странное название, – задумчиво сказал он. – Видимо, тучи страха давно нависли над здешними местами.

– Да вся наша жизнь пропитана страхом. И не забывай, что есть еще Тэд Болдуин, который никогда не простит нам своего позора. Он приумолк, потому что боится тебя. Но что будет, если он осмелеет? Джек, меня до сих пор трясет от его взгляда. С какой злобой он тогда смотрел на нас.

– Его можешь не бояться. Пусть только попробует оскалить зубы, я быстро научу его хорошим манерам. Но, послушай, девочка, пока я не могу отсюда уехать. Еще не время. И план твой глупенький, необдуманный. Вот подожди, я сам придумаю что-нибудь более достойное. Вот тогда мы отсюда и уедем. Но только не тайком, а открыто.

– Открыто?! Но когда?

– Дай мне полгода, Этти, любимая, и мы уедем отсюда. И не с позором, а с почетом, не стыдливо прячась, а смело глядя в глаза людям.

На этот раз рассмеялась Этти.

– Полгода? – повторила она. – Ну, хорошо, я согласна. Так ты обещаешь мне, что через полгода мы уедем отсюда?

– Обещаю, – кивнул Макмердо. – Может быть, не через полгода, а через месяцев семь – восемь. Не больше. И тогда мы навсегда забудем все, что здесь было.

Большего от Макмердо Этти добиться не смогла. Но, как говорится, и на этом спасибо. Хотя бы в далеком будущем забрезжил яркий светлый огонек. Возвращалась она к себе с легким сердцем. Такого радостного настроения у неё не было с тез самых пор, как Макмердо покинул их дом.

Макмердо, сделавшись полноправным членом братства, предполагал, что узнает обо всех делах ложи, и ошибся. Вскоре он выяснил, что щупальца масонских организаций протянулись далеко за границы долины, и что есть лица куда как более могущественные и страшные, чем Макгинти. Некоторых из них побаивался и сам грозный Вермисский босс. И не все дела ложи становились известными в Вермиссе. Через некоторое время в городе появился мастер графства, которого все называли просто «делегат», и который являлся главой нескольких лож. «Делегат» постоянно проживал в Хобсоне, откуда иной раз совершал инспекционные поездки по отделениям. Пожелания его считались приказами, а недовольство кем-либо – смертным приговором. Макмердо лишь раз довелось увидеть «делегата», серенького, ничем не примечательного на вид маленького сутулого человечка с блеклым невыразительным лицом, похожим на мышиную мордочку, с постоянно бегающими глазками, налитыми кровью и злобой. Уже потом, после отъезда гостя, Макмердо узнал, что зовут его Эванс Патт, и что от одного его косого взгляда босса Макгинти бросало в дрожь. Точно так же, вероятно, здоровяк Дантон ненавидел и боялся тщедушного пигмея Робеспьера, человека опасного и кровожадного.

Однажды Скэнлэн, живший в одном доме с Макмердо, получил от Макгинти письмо, куда была вложена записка от Эванса Патта, в которой тот сообщал, что посылает в Вермиссу для выполнения работы двух своих боевиков по имени Лоулер и Эндрюс. Скэнлэну и Макмердо предлагалось на несколько дней обеспечить прибывших жильем и питанием.

Вечером того же дня пришли и сами гости. Лоулер оказался пожилым человеком с небольшой аккуратной бородкой, молчаливым и сдержанным, похожим в своем потертом долгополом сюртуке и мягкой фетровой шляпе на доброго странствующего проповедника. Спутник его, Эндрюс, был совсем еще мальчик, живой, веселый, с открытым, улыбающимся лицом. Он напоминал школьника, вырвавшегося на время каникул из-под опеки родителей. Казалось, что каждая минута свободной, безнадзорной жизни доставляет ему неизъяснимое удовольствие. Оба пришельца воздерживались от виски, вели себя с достоинством, но без развязности, то есть ничем не отличались от многих добропорядочных законопослушных горожан. И, тем не менее, при всей внешней порядочности это были убийцы, присланные в Вермиссу для выполнения «работы». На счету у Лоулера таких заданий было уже четырнадцать, у жизнерадостного мальчугана Эндрюса – три.

Людьми они оказались разговорчивыми, но не болтливыми, охотно говорили о прошлых «работах», и ни единым словом не заикались о будущей. В отличие от Взыскателей, кичившихся участием в «работе», гости о прошлых своим заслугах рассказывали без особой гордости, считая свои действия всего лишь данью общему делу. Иногда, впрочем, они говорили не умолкая, но, как только чувствовали в словах собеседников скрытый подвох, попытку вызнать о предмете их «работы», то сразу же прикусывали языки.

– Почему нас выбрали? – мягко переспросил Лоулер. – Потому что мы не пьем. Ни я, ни наш постреленок, – губы Лоулера растянулись в улыбке. – Потому мы и не проговоримся. И вы братья, не обижайтесь на нас. Здесь дело не в недоверии, а просто так нам приказал «делегат».

– Понятное дело, – кивал Скэнлэн, когда все четверо сидели вечером за ужином. Но с нами-то, наверное, можно поговорить.

– Давайте разговаривать хоть до утра, – согласился Лоулер. Мы расскажем вам о том, как мы прикончили Чарли Вильямса или Саймона Бёрда, о ком угодно. Но только о прошлых делах, о будущей работе вы не услышите ни слова.

– Есть у нас типчики, с которыми я бы с удовольствием поговорил, – произнес Макмердо. – Человек десять найдется. Не за Джеком ли Кноксом вы приехали? Тогда я бы дорого дал, чтобы пойти с вами.

– Нет, пока не за ним, – ответил Лоулер.

– Ну, значит за Германом Штраусом.

– И не за ним.

– Ну, ладно, – рассмеялся Макмердо, – не хотите говорить, не надо. Хотя я бы послушал вас с удовольствием.

Лоулер кивал, лукаво усмехаясь. «Крепкий орешек», – подумал Макмердо.

Несмотря на нежелание гостей, Скэнлэн и Макмердо решили во что бы то ни стало проследить, куда они направятся, и посмотреть на всю, как они говорили, «забаву». Для этого Макмердо пришлось целую ночь не спать. Ранним утром, как только он услышал скрип ступенек и понял, что это крадутся к выходу Лоулер и Эндрюс, Макмердо растолкал Скэнлэна, и они оба начали торопливо одеваться. Спустившись вниз, они обнаружили дверь дома открытой. Вдалеке, в предрассветных сумерках, маячили две удаляющиеся фигуры. Макмердо и Скэнлэн, бесшумно ступая по выпавшему ночью глубокому снегу, последовали за ними.

Дом, где жили Макмердо и Скэнлэн, стоял на самом краю городка. Немного поодаль была развилка, откуда дороги вели к различным шахтам. Здесь Лоулера и Эндрюса поджидали трое мужчин. Перебросившись несколькими словами, все пятеро дальше пошли вместе по дороге на шахту, расположенную на Вороньей горе. Это была одна из немногих шахт, где её владелец Джошуа Данн, богатый предприниматель из Новой Англии, умудрялся сохранять порядок и дисциплину. Он вел себя настолько уверенно и независимо, что, казалось, не замечал царящего вокруг террора.

Начало светать, на шахты по черным от угольной пыли дорогам потянулись длинные вереницы рабочих.

Макмердо и Скэнлэн, смешавшись с остальными, шли, не выпуская из виду идущих впереди «братьев». Впереди лежала широкая полоса тумана, откуда вскоре послышался резкий свисток паровоза – это был сигнал, возвещающий, что клети пойдут вниз ровно через десять минут.

Достигнув широкой, ровной площадки, окружавшей спуск в шахту, Макмердо и Скэнлэн увидели толпу из примерно ста рабочих. Поеживаясь от холода, сильнее ощущавшегося на высоте, они пытались согреться – перетаптывались и дышали на озябшие ладони. Лоулер, Эндрюс и трое их спутников стояли маленькой группкой в тени механической мастерской. Скэнлэн и Макмердо влезли на гору золы позади шахтеров и стали ждать. Вскоре показались владелец шахты и инженер, высокий бородатый шотландец по фамилии Мензес. Он поднес к губам свисток, и в ту же секунду от толпы шахтеров отделился худощавый молодой человек и развязной походкой двинулся к клети. Проходя мимо мастерской, он кинул взгляд на притаившуюся там группу. Шахтеры продолжали стоять, надвинув на глаза шляпы и подняв воротники пальто. Инженеру показалось подозрительным поведение шахтеров, никто из них словно не слышал его свистка. Клеть была поднята, пора было спускаться в забой, но никто из рабочих, если не считать странного молодого человека, не сдвинулся с места. Владелец шахты нахмурился, почуяв неладное. Сердце его словно сдавила холодная рука смерти. Но, привыкший к странностям местных рабочих, он быстро стряхнул с себя наваждение, и крикнул стоящим у мастерской:

– Эй, кто вы такие? Какого черта здесь околачиваетесь?

Вместо ответа из тени вышел молодой Эндрюс и выстрелил ему в живот. Шахтеры, парализованные увиденным, стояли молча и неподвижно. Владелец схватился за живот, и, согнувшись, попытался убежать, но тут выстрелил второй убийца, и владелец рухнул на кучу золы, Раздался шорох, тело медленно соскользнуло на землю. Выпавший снег стал окрашиваться кровью. Мензес взревел и, схватив тяжелую металлическую лопату, бросился на убийц, но был сражен двумя одновременно прогремевшими выстрелами. Послышались недовольные голоса, толпа шахтеров начала угрожающе шевелиться. Кое-кто уже двинулся вперед, надеясь расправиться с убийцами, но те начали методично стрелять поверх голов, и шахтеры бросились врассыпную. Многие побежали вниз, домой, в Вермиссу. Несколько наиболее смелых шахтеров, посовещавшись у дороги, вернулись на шахту, но убийц уже и след простыл. Они растаяли в утреннем тумане прежде, чем кто-либо смог их увидеть и запомнить. Так перед лицом сотни шахтеров пятью неизвестными было совершено очередное гнусное преступление двойное убийство.

Скэнлэн и Макмердо направились назад, в город. Шахтер выглядел подавленным. Он впервые увидел, как делается «работа», и это зрелище не привело его в восторг. Все выглядело гораздо менее «забавней», чем он подозревал. Уверения Взыскателей не имели ничего общего с реальностью. Всю дорогу до дома его преследовал дикий, истошный крик вдовы, увидевшей лежащее на груде золы тело своего мужа. Макмердо шел молча, погруженный в свои раздумья, и бросал на своего спутника пренебрежительные взгляды. Казалось, сцена убийств его абсолютно не тронула.

– Война, Скэнлэн, – говорил он. – А на войне как на войне, смерть и трупы. В нас стреляют, мы стреляем. А что еще мы можем сделать? Только убивать своих врагов.

В тот вечер в доме союза, в комнате, где собиралась на свои заседания ложа, царило буйное веселье. Отмечался двойной праздник – убийство владельца и инженера шахты, расположенной на Вороньей горе, событие, которое поставит и эту шахту на колени перед громилами, сделает её столь же покорной, что и многие другие, но также и триумф ложи. Как-никак, а Вермисская ложа выполнила приказ «делегата», требовавшего, чтобы в обмен на оказанную ей помощь она расправилась с Вильямом Хейлзом, владельцем шахты «Королевская добыча», одной из самой преуспевающей в Гилмертонской долине. Хейлз был добр и честен, его многие знали и любили. Это был образец предпринимателя, строгого, но в высшей степени порядочного и справедливого. Он постоянно увеличивал эффективность своей шахты, а потому гнал без разговоров пьяниц и лодырей, среди которых было и несколько членов ложи. Не раз Хейлзу вешали на дверь дома рекламки похоронных контор, но все было бесполезно, тот продолжал гнуть свою линию. И тогда ложа решила применить к строптивому шахтовладельцу последнюю меру воздействия, она приговорила его к смерти. Такое иногда происходит в свободной цивилизованной стране.

Исполнение приговора поручили Болдуину, сидевшему на почетном месте возле председателя ложи. Красные от бессонницы и пьянства глаза Взыскателя горели дьявольским огнем. Он и двое его помощников несколько дней провели в горах, изучая местность и подстерегая жертву. Вернулись они усталые, обветренные, но героями. Никогда еще Вермисская ложа не встречала своих Взыскателей с таким почетом. Уже, наверное, раз в десятый Болдуин рассказывал о том, как они «работали», и снова его рассказ прерывали восторженные крики и взрывы смеха. Болдуин и его подручные поджидали Хейлза на вершине холма. Шахтовладелец возвращался домой верхом, лошадь его шла шагом. Он опешил, когда на вершине холма к нему внезапно подбежали несколько человек, стащили его с седла и начали безжалостно расстреливать.

Ни Болдуин, ни его помощники не знали Хейлза, но расправились с ним с образцовой жестокостью. Они доказали братьям из Гилмертонской ложи, что на Вермисскую ложу можно положиться. Случилась, правда, во время экзекуции одна неприятность на холме появилась повозка, в которой сидели муж и жена. Сначала Взыскатели хотели пристрелить и их, но семье удалось вымолить себе пощаду. Пригрозив немедленно расправиться с ними, если те вздумают болтать, Взыскатели отпустили семью восвояси. Вспоминая теперь этот случайный эпизод, Болдуин чувствовал себя благородным мстителем. А там, на холме, опустошив обоймы, Болдуин и его дружки оставили залитое кровью тело шахтовладельца на дороге, а сами начали торопливо удаляться в горы, туда, где девственность природы нарушали дымные печи и кучи шлака.

Вот какие события отмечала Вермисская ложа в тот вечер. Когда же на долину начала опускаться ночь, и «братья» частью разошлись, а частью перекочевали в зал, Макгинти, взяв под руку Макмердо, повел его в маленькую комнатку за стойкой, ту самую, где они впервые встретились. Босс Макгинти был доволен действиями Болдуина, но у него имелись и свои враги, некоторые из которых успешно избегали наказания. И вот теперь Макгинти решил покончить кое с кем, исполнителем же «работы» выбрал Макмердо. Председатель, как умелый генерал, не распылял лучшие силы, а берег их для решительного удара.

– Послушай, мальчик мой, – заговорил он, прикрывая за собой дверь. – Наконец-то у меня появилась для тебя стоящая работа. Я только скажу, кто должен умереть, а план ты выработаешь сам, голова у тебя варит неплохо.

– Благодарю вас за доверие, советник, – ответил Макмердо.

– Возьми с собой двух человек, – продолжал Макгинти, – Мадерса и Рейли, я их уже предупредил. Пока мы не уберем Честера Уилкокса, покоя нам здесь не будет. Если ты сможешь избавить нас от него, тебе вся ложа спасибо скажет.

– Я сделаю все, как вы приказываете, советник, – заверил босса Макмердо.

Макгинти вытащил изо рта потухшую изжеванную сигару, достал блокнот и принялся чертить план.

Уилкокс работает старшим мастером в компании «Айрон Дайк». Парень он битый, участвовал в войне, дослужился до сержанта, имеет награды, так что приготовься – тебя ждет нелегкое дело. Мы уже пытались успокоить Уилкокса, но только потеряли Джима Карнавея. Теперь я поручаю тебе убрать Уилкокса. Живет он неподалеку от шахты, дом его стоит у самой развилки. Других домов поблизости нет. Днем брать его небезопасно, он всегда вооружен, и в любого незнакомого человека стреляет без предупреждений. Да, и знай, что стрелок он отменный. Убить его можно только ночью, когда он находится в доме. Кроме него, там жена, трое детей и пара работников. Вот и все. Дальше поступай, как знаешь, но Уилкокса во что бы то ни стало нужно убрать. Я бы, к примеру, достал где-нибудь пороху, просмолил шнур…

– А что сделал этот человек?

– Разве я не говорил, что он ухлопал нашего Джима? Тебе что, этого не достаточно?

– А почему он ухлопал Джима?

– На кой черт тебе знать, почему да отчего он ухлопал Джима! – вскипел Макгинти. – Да потому, что Джим ночью полез в его дом. Всё! Получил приказ? Выполняй!

– А что делать с его женой и детьми? Отправить их вместе с Уилкоксом?

– Придется, – пожал плечами Макгинти. Иначе они тебя узнают.

– Не жалко? Ведь они-то здесь при чем?

– Это что еще за разговоры? – прошипел советник. – Ты отказываешься выполнять приказ?

– Успокойтесь, босс. Я, кажется, не давал вам повода сомневаться в моей преданности ложе. Тогда почему вы говорите, что я отказываюсь выполнять приказ мастера? Мне безразлично, кого именно убирать, это решаете вы, а не я.

– Ты ответь прямо – идешь ты или нет?

– Конечно, иду.

– Когда?

– Дайте мне пару деньков прикинуть, что и как. Нужно посмотреть на дом, поразмыслить…

– Договорились, пара дней у тебя есть, – Макгинти пожал руку молодого человека. – Действуй, я в тебя верю. И запомни: сделаешь эту «работу», и славы у тебя будет побольше, чем у Болдуина. А когда Уилкокс исчезнет, все шахты станут нашими. Я заставлю их на пузе ползать! – Макгинти с такой силой грохнул кулаком по ящику с бутылками, что тот едва не рассыпался.

Макмердо долго думал о том поручении, которое так неожиданно свалилось ему в руки. Одиноко стоящий дом, где жил Честер Уилкокс, находился примерно в пяти миль от края равнины. Ближайшей же ночью Макмердо отправился на разведку, из которой вернулся еще до полудня. На следующий день с раннего утра он принялся инструктировать своих помощников, Мандерса и Рейли, зеленых еще юнцов, для которых предстоящее дело казалось легкой прогулкой. Настроение у них было таким радостным, словно они должны были отправиться на охоту за оленями. Спустя два дня, ночью, все трое, вооруженные, встретились за городом, и отправились к дому Уилкокса. Мандерс тащил на плечах мешок с порохом, украденным с одной из шахт. Команду загодя предупредили, что у дома могут быть овчарки, поэтому они пробирались вперед крайне осторожно, держа в руках револьверы со взведенными курками. К счастью, собак возле дома не оказалось. Было тихо, лишь ветер посвистывал в макушках деревьев да поскрипывали ветви. Макмердо приложил ухо к двери дома: внутри стояла тишина. Тогда Макмердо прислонил мешок с порохом к двери, проделал в нем дырку и, приложив к мешку небольшой промасленный шнур, поджег его. Увидев, как к пороху приближается огонь, спутники Макмердо потеряли всякую смелость и ринулись в темноту. Макмердо бросился вслед за ними. Втроем они залегли в канаве, следя за домом. Не прошло и десятка секунд, как раздался оглушительный взрыв. К небу взметнулся огненный столб, а затем объятый пламенем дом стал рушиться. Убедившись, что «работа» сделана, трое братьев отправились в город. Не было еще в анналах деятельности Вермисской ложи более чудовищного деяния, чем это. И потому известие о том, что все старания Макмердо оказались напрасными, оказалось крайне удручающим. Честер Уилкокс, человек подозрительный, и знавший, что ложей ему подписан смертный приговор, каким-то чудом догадался о готовящемся преступлении. То ли он сам заметил Макмердо, то ли кто-то из его добровольных стражей, но только в ночь покушения дом был пуст. Буквально за несколько часов до взрыва Уилкокс и его семья переехали в другое место, более безопасное, а куда – никто не знал. Старый сержант, уцелев и на этот раз, с удвоенной энергией принялся устанавливать на шахте порядок и дисциплину.

– Черт подери, я достану его! – кричал Макмердо, – Макгинти, это моя ошибка и мне исправлять её. Поручи мне снова убрать Честера, и я сделаю это, даже если мне придется целый год охотиться за ним.

– Не кипятись, парень, никто его у тебя и не отнимает, – ответил советник.

Ложа согласилась с председателем, и поручила Макгинти исправить оплошность. Через несколько недель в местной газете промелькнуло сообщение смерти Честера Уилкокса. Ветеран был застрелен неизвестным человеком, прятавшимся в кустах возле его нового жилища. Но члены ложи знали этого человека, им был Макмердо. Он с честью выполнил порученную ему «работу».

Вот такими методами общество вольных каменщиков осуществляла подготовку к полному контролю над долиной, над громадным и богатейшим из районов. Страшно было её присутствие, ужасны деяния. Но к чему мне дальше описывать кровавые преступления ложи? Разве не достаточно рассказал я об этих людях и об их повадках? Впоследствии жертвами «братьев» стали полицейские Хант и Эванс. Их приговорили к смерти за то, что они осмелились арестовать нескольких членов ложи. Их хладнокровно убили ночью спящими в доме, где полицейские снимали комнату. Застрелили также и миссис Ларби, которая ухаживала за своим мужем, до полусмерти избитым «братьями» по приказу босса Макгинти. Был убит и старый Дженкинс, а месяцем раньше погиб его брат. Заживо сгорел в своем доме Джеймс Мердок, такая же участь постигла и семью Степхаузов… Стендаль не вернулся домой с шахты, он был найден с простреленной головой в куче угля… И эти убийства случились только за одну зиму. Кошмарная тогда выдалась зима. Лига утверждала свое господство в долине. Пришла весна, зажурчали ручьи, на деревьях начали появляться почки. Природа пробуждалась, сбрасывала с себя ледяные оковы. Но не радовала перемена людей, они находились в куда как более страшном плену. В невыносимо тяжелое ярмо загнала их ложа. Никогда еще обстановка в Вермиссе не была столь зловещей, а положение людей столь безнадежным, как в начале лета 1875 года.

Глава 6

Опасность

Власть террора достигла в Вермиссе своего апогея. К тому времени Макмердо уже стал одним из ведущих фигур в ложе. Некоторые братья видели в нем преемника Макгинти. Он стал непременным участником всех заседаний старейшин, без его помощи или совета не решалось ни одно мало-мальски серьезное дело. Однако чем популярнее он становился среди масонов, тем свирепее были взгляды, которые бросали на него на улицах прохожие – простые, законопослушные жители городка. Несмотря на царящий в Вермиссе террор, они начинали сплачиваться с целью покончить с ненавистными Взыскателями. Штаб-квартирой наиболее рьяных сторонников расправы с масонами сделалась редакция газеты. Макгинти нередко докладывали о подозрительных собраниях в редакции, но тот только посмеивался. Ложа была многочисленна, члены её решительны и, самое главное, имели оружие. Председатель уверял братьев, что заговор против них кончится точно так же, как и раньше – громовой статьей в «Геральде», пустыми разговорами ну, и, может быть, еще парой-тройкой арестов. Таково было мнение не только Макгинти, но и Макмердо, а так же и других наиболее смелых масонов.

В один из майских субботних вечеров Макмердо намеревался отправиться в дом союза, где собиралась на свои совещания ложа. Внезапно дверь в его комнату открылась, и на пороге показался Моррис, бледный и чрезвычайно взволнованный.

– Можно мне поговорить с вами, мистер Макмердо? – спросил он.

– Конечно.

– Я не забыл о том, что вы не выдали меня после того, как я вам открылся, хотя мне известно, что Макгинти сам приходил к вам, чтобы узнать, о чем мы беседовали.

– Ничего странного, я обещал, что не выдам вас, Моррис. Хотя, еще раз повторяю, что мне не нравятся ваши взгляды.

– Я знаю, – кивнул Моррис. – Но вы – единственный, с кем я могу говорить открыто. У меня есть тайна, – Моррис прижал руку к груди, – которой мне обязательно нужно с вами поделиться… Иначе она сгложет меня… Зачем я узнал её? Моррис схватился за голову. Если я расскажу о ней, то произойдет убийство, а если я смолчу, то мы все погибнем. Господи, ну за что ты меня так наказываешь? – простонал Моррис.

Макмердо сочувственно посмотрел на Морриса. Тот дрожал, словно в лихорадке. Макмердо налил в стакан немного виски и протянул гостю.

– Вот, выпейте. Лучшее лекарство от слабых нервов. Замечательно, – сказал он, когда Моррис, стуча зубами по стеклу, опустошил стакан. – А теперь рассказывайте, что там у вас стряслось.

Бледное лицо Морриса начало понемногу розоветь.

– Расскажу, мистер Макмердо, и много времени у меня это не займет. В общем, так по нашему следу пустили детектива.

Макмердо изумленно посмотрел на Морриса.

– Да вы просто с ума сошли. Здесь полно полицейских, но никто из них еще ни разу не помешал нам. Нет, Моррис, вы явно бредите.

– Макмердо, они натравили на нас не местного полицейского, а профессионального сыщика, из детективного агентства Пинкертона, – прошептал Моррис.

– Вот как? Да, я что-то читал о нём. Ну и что тут особенного?

– Мистер Макмердо, сыщик из агентства Пинкертона – это неминуемая гибель. Это значит, что в дело вмешалось государство. Все, нам конец. Этот парень от нас не отцепится, он нас всех передушит. А если он уже втерся к нам…, – глаза Морриса округлились от ужаса. Мы уничтожены.

Немного подумав, Макмердо пожал плечами.

– Сыщик, значит сыщик. Убить его – и все дела.

– Бог мой, вы все только и думаете, что об убийствах.

– Моррис, это первая мысль, что пришла мне в голову, но вы же знаете, что смертные приговоры выношу не я, а ложа.

– Убийство, опять убийство, я так и думал, что этим всё кончится. Что делать? Что делать? – застонал Моррис.

Макмердо с искренней жалостью смотрел на Морриса. Было видно, что он понимает, какая страшная опасность нависла над ложей, но в отличие от Морриса, не паниковал, а готовился встретить её.

– Послушайте, – Макмердо похлопал брата по плечу, но тот продолжал стонать. Да перестаньте вы, наконец, выть! – крикнул Макмердо. – Стонами вы опасность не отведете. Хватит хлюпать носом, как старуха. Выкладывайте факты. Что вам известно об этом сыщике? Как он к нам попал? Откуда вы о нем узнали? И почему вы пришли именно ко мне?

– К вам я пришел потому, что вы – единственный, кто может дать вразумительный совет. До приезда сюда я жил в одном из восточных штатов. Там у меня по сей день сохранились друзья. Вот письмо, которое я получил позавчера. Читайте с самого начала. Сами, сами читайте.

И вот что прочитал Макмердо:

«Как там ваши Взыскатели, Моррис? Наши газеты о них частенько пишут. Между нами говоря, надеюсь услышать что-нибудь о них в ближайшее время. Кстати, пять больших угольных компаний и две железнодорожные решили всерьез взяться за вас. Они наняли детектива, некоего Берда Эванса из агентства Пинкертона, заплатили громадные деньги, и теперь он рыщет по вашему следу. Найдите его и прихлопните, иначе вам несдобровать».

– Там еще постскриптум. Прочтите.

«Надеюсь, сведения, которые я тебе сообщил, станут известны только нашим, потому что я взял их из шифровок. Мне приходится принимать сотни метров шифровок ежедневно, так что я научился кое-что понимать в них».

Руки Макмердо дрогнули. Он некоторое время молча стоял, глядя поверх письма.

– Так, кто еще знает об этом письме? – наконец спросил он.

– Никто, только я и вы, – ответил Моррис.

– А этот человек, ваш приятель?

– Да.

– Телеграфист?

– Да.

– А он не мог сообщить эти сведения еще кому-нибудь из нашей ложи?

– Мог, он знает здесь еще пару человек.

– Интересно, известна ли ему внешность этого Берди Эдвардса?

– Маловероятно, он просто прочитал в каком-то сообщении, что его пустили выслеживать нас. Да нет, он определенно не знает, как выглядит сыщик.

Внезапно Макмедо рассмеялся.

– Ну да, конечно! воскликнул он. – Да как же я сам не догадался! Это же настолько очевидно! Моррис, все в порядке, мы выявим этого сыщика прежде, чем он нас выдаст полиции. Послушайте, вы можете оставить у меня письмо на несколько дней?

– Да ради Бога, только избавьте меня от всего дела.

– Избавлю, Моррис, избавлю, – пообещал Макмердо. – Можете быть спокойны, я все устрою, да так, что вы останетесь в стороне. Я представлю дело так, будто это я получил письмо. Вас устраивает?

– В моем положении о лучшем и мечтать нельзя.

– Тогда забудьте о письме и отправляйтесь на заседание ложи. Я приду попозже, и тогда этот пинкертоновец пожалеет, что связался с нами.

– Пообещайте, что вы не станете его убивать.

– А этого вам знать не нужно, дорогой Моррис. Иначе вы не будете спать спокойно. Идите, идите, и считайте, что проблема уже решена.

– Напрасно я вам доверился. Теперь на моих руках кровь невинного человека, – произнес Моррис, и, с сожалением покачав головой, медленно побрел к выходу.

– Самозащита это не убийство! – мрачно улыбаясь, произнес ему вслед Макмердо. – Идет жестокая борьба, или этот сыщик уничтожит нас, или мы его. Мы обязаны пресечь его деятельность. А вы, мистер Моррис, думается мне, будете избраны мастером ложи, ибо вы спасли всех нас.

Когда Моррис ушел, Макмердо бросился уничтожать свои бумаги. Все действия молодого ирландца показывали, что он относится к угрозе весьма серьезно. Неясно, что руководило им – чувство ли вины и желание обезопасить себя от возможных неприятных последствий, или убеждение в неизбежном провале ложи. Тот факт, что большие компании сплотились и наняли агента, явно встревожил Макмердо. Он определенно готовился к худшему. Нахмурившись, он ходил по комнате, читал письма, и те, что могли выдать его, сразу же бросал в камин. Наконец, когда в комнате не оставалось ничего, что бы выдавало его принадлежность к Взыскателям, Макмердо облегченно вздохнул. Но, несмотря на сделанные приготовление, какие-то смутные сомнения продолжали грызть Макмердо. По дороге на заседание ложи, он заглянул в дом к Шафтерам. Так как вход в него был Макмердо заказан, на его стук вышла Этти. Она взглянула в глаза своего любимого и едва не вскрикнула, прочитав в них тревогу.

– Что случилось? – зашептала она. – Джек, я вижу, что тебе угрожает опасность.

– Ну, не преувеличивай, любовь моя, все не так уж и плохо. Я думаю, что пора предпринять кое-какие шаги.

– Шаги? О чем ты говоришь?

– Помнишь, я обещал тебе, что когда-нибудь нам придется исчезнуть? Вот время и пришло. Сегодня я получил плохие вести, очень плохие.

– Тебя арестуют?

– Возможно. Нас выслеживает детектив из агентства Пинкертона. Слава Богу, что ты о нем ничего не знаешь. Это суровые люди, особенно к таким, как я. Так что пора выбираться отсюда, пока еще есть время. Ты говорила мне, что готова уехать со мной.

– Джек, я готова на все, лишь бы спасти тебя.

– Дорогая, в некоторых вещах я абсолютно честен. Ты знаешь, как я отношусь к тебе, моя королева, но скажи: ты веришь мне?

Ничего не говоря, Этта вложила свою маленькую ладошку в его руку.

– Тогда слушай меня внимательно и сделай все в точности так, как я тебя прошу. От этого зависит наше будущее. Я уверен, что скоро в долине начнут происходить некоторые события. Ложа начнет разбегаться. Мне, разумеется, тоже нужно будет скрыться. Я могу придти за тобой днем или ночью. Обещай мне, что поедешь со мной.

– Я немедленно отправлюсь вслед за тобой, Джек.

– Нет, дорогая, тебе нужно отправиться именно со мной. Как я могу уехать, оставив тебя здесь? Не исключено, что мне в будущем придется прятаться. Как же я тогда смогу подать тебе весточку? Там, откуда я приехал, есть одна добрая пожилая женщина. Я оставлю тебя с ней, ненадолго уеду, а когда вернусь, мы обязательно поженимся. Ты согласна?

– Да, Джек, я согласна.

– Слава Богу, что ты мне еще доверяешь. И помни, Этта, что я никогда не воспользуюсь твоим доверием во зло. Дорогая, как только ты получишь от меня записку всего лишь с одним словом «бежим», немедленно бросай все, отправляйся на станцию и жди меня.

– Джек, когда бы я не получила твою записку, днем или ночью, я сразу же приду.

Сделав необходимые приготовления к побегу и немного успокоившись, Макмердо отправился на заседание ложи. Все уже были в сборе, возле дома дежурили часовые, пропускавшие внутрь только тех, кто знал сложную систему знаков, по которым масоны отличали своих от чужаков. Когда Макмердо вошел в зал, по рядам пробежал одобрительный гул. Сквозь густую пелену табачного дыма Макмердо рассмотрел львиную гриву председателя, злобную физиономию Болдуина, вечно подозрительного секретаря Харрауэя, сидевшего согнувшись и нахохлившись, словно гриф, а так же с десяток других высших членов ложи. «Очень хорошо. Им будет интересно услышать мое сообщение», – подумал Макмердо, усаживаясь на свое место.

– Рады видеть тебя, брат! – воскликнул председатель. – Мы тут совершенно запутались в одном вопросе, а ты у нас мудр как Соломон.

– Произошел спор между Ландером и Иганом, – пояснил Макмердо его сосед. – Они оба требуют денег за работу, проделанную со старым Краббе. Каждый уверяет, что именно он уложил старика.

Макмердо поднялся и поднял руку. В зале повисла тишина. Тревожное выражение лица молодого ирландца заставило всех замолчать, только кое-где слышался удивленный шепот.

– Достопочтенный мастер, – заговорил Макмердо. – Прошу дать мне слово. Дело чрезвычайной важности.

– Даю слово брату Макмердо, – провозгласил председатель. – По закону нашей ложи важнейшие вопросы слушаются первыми. Говори, брат Макмердо.

Макмердо достал из кармана письмо и начал говорить:

– Достопочтенный председатель и уважаемые братья. Плохую весть принес я вам сегодня, но вам лучше узнать и обсудить её прежде, чем нам нанесут удар и разрушат ложу. Мне поступила информация о том, что самые крупные и богатые шахты в долине задумали уничтожить нас. Они связались с агентством Пинкертона и уже сейчас, в долине действует их детектив по имени Берди Эдварде. Он собирает против нас сведения с целью надолго упрятать каждого из нас за решетку. Предлагаю начать обсуждение этого вопроса, ибо в данный момент он кажется мне наиболее важным.

На этот раз в зале не слышалось ни звука. Все сидели, пораженные неожиданным известием. Первым пришел в себя председатель.

– Какие у вас есть доказательства? – спросил он.

Они в этом письме, что попало ко мне в руки, – ответил Макмердо и зачитал нужный абзац. – Я не имею права ни говорить, кто отправил его мне, ни отдавать его, но уверяю вас на карте стоит само существование нашей ложи. Теперь, когда все сказано, предлагают начать решать, что нам делать.

– Председатель, – заговорил один из старейших членов ложи, – я слышал об этом Берди Эдвардсе, он один из лучших детективов в агентстве Пинкертона.

– Кто-нибудь знает, как он выгладит? – спросил председатель собравшихся.

– Я знаю, – сказал Макмердо.

По залу пробежал удивленный гул.

– Полагаю, что он уже у нас в руках, – продолжал Макмердо. – Действуя быстро и решительно, мы скоро пресечем его подлую деятельность. Если вы, братья, полностью доверитесь и поможете мне, я справлюсь с этим делом. В сущности, нам нечего бояться.

– А мы и так ничего не боимся, – сказал председатель. – Что он, собственно, может знать о нас?

– Вы были бы правы председатель, если бы все наши братья обладали бы такой же стойкостью. За этим Эдвардсом стоят громадные деньги. Вы уверены, что среди нас нет человека, которого нельзя было бы купить? Нет, председатель, мне думается, что Эванс может многое узнать о нас. Если уже не узнал. И, в таком случае, у нас осталось только одно средство.

– Он не должен покинуть пределы долины.

Макмердо утвердительно кивнул.

– Совершенно согласен с вами, брат Болдуин. Видит Бог, у нас с вами мало общего, но в этом мы определенно сходимся.

– Но где эта гадина затаилась? Как нам до него добраться?

– Достопочтенный председатель, – с жаром заговорил Макмердо, – прошу прощения, но мне бы хотелось поговорить с вами конфиденциально. Вопрос слишком серьезен, чтобы подвергать опасности ложу. У меня нет и тени недоверия к братьям, но поверьте мне – в такую минуту наше главное оружие осторожность. Нам нельзя допустить, чтобы Эдвардс узнал о наших планах. Рекомендую ложе избрать доверительный комитет, в состав которого прошу включить советника Макгинти в качестве председателя, а также брата Болдуина и еще пять человек. Им я и сообщу свой план, то, как избавиться от опасности.

Предложение Макмердо было сразу же принято, и братья приступили к выборам доверительного комитета. Кроме Макгинти и Болдуина, в него вошли секретарь Харрауэй, известный своей кровожадностью Тигр Кормак, казначей Картер и оба Уиллоби, снискавшие себе славу людей решительных, бесстрашных и не знающих жалости.

Остальные братья отправились, по обыкновению, пьянствовать, но не было в этот вечер среди них привычного веселья. Страх сжимал из сердца. Впервые за все время существования ложи каждый из братьев почувствовал, что безнаказанности и вольной жизни может прийти конец. Они были ошеломлены, ибо никто из них не думал, что ужас, которым они напитали всю долину, может проникнуть и в их души. Каждый из Взыскателей ощутил на себе тяжелое дыхание возмездия. Тщетно они пытались заглушить свой страх виски: желанное опьянение не наступало, слишком велика была мера преступлений и внезапное осознание неминуемой ответственности. На удивление завсегдатаев салуна, Взыскатели начали расходиться намного раньше обычного, оставив своих лидеров разрабатывать план спасения ложи.

– Итак, Макмердо, – заговорил председатель, когда из зала вышли все, кроме братьев, избранных в комитет, – вот, нас здесь семеро. Говорите, мы вас слушаем.

– Как я вам уже сказал, Берди Эдвардс мне известен. Не нужно говорить, что он находится здесь под вымышленным именем. Он человек смелый и неглупый. Он остановился в Хобсоне под именем Стива Уилсона.

– А откуда вам это известно?

– Он сам мне сказал. Да, да, не удивляйтесь, я разговаривал с ним. Только в то время я еще не знал, кто он. Теперь же, после получения письма, я совершенно точно уверен, что он и есть тот детектив из агентства Пинкертона. Я встретился с ним в поезде, в среду. Ну и поездка была, доложу я вам, из-за выпавшего снега состав еле тащился. Так вот, назвался он журналистом, корреспондентом газеты «Нью-Йорк пресс» и, к стыду сказать, я ему тогда поверил. Он выспрашивал пассажиров поезда о Взыскателях, пересаживался со скамейки на скамейку, вот и прицепился ко мне. Можете мне поверить, братья, я от меня он ничего не услышал, хотя постоянно повторял, что готов очень щедро заплатить за любую информацию. Чтобы проверить, так это или нет, я наговорил ему разной чепухи, и он, не раздумывая, выложил мне двадцать долларов, прибавив, что заплатит в десять раз больше, если я сообщу ему что-нибудь конкретное.

– А что вы ему сказали?

– Да разную чушь, которую смог выдумать на ходу, – отмахнулся Макмердо.

– Но как вы догадались, что перед вами не журналист?

– Очень просто. Дело в том, что он выходил в Хобсоне, там же, где и я. Через некоторое время я зашел на телеграф, а он как раз отдал телеграфисту бланк и направился к выходу. Я подошел к телеграфисту и услышал, как тот бубнит про себя: «Ну и отправляют же черт те что. Двойную таксу нужно брать с таких сообщений. Ничего не поймешь». «Это точно», – согласился я и взглянул на поданный Эдвардсом бланк. Он был заполнен какими-то непонятными каракулями. «И вот такую галиматью он мне каждый день подкидывает, – продолжал телеграфист. – Ничего особенного, он ведь журналист, вот и пытается как-то зашифровать информацию». На том мы с телеграфистом и сошлись, но сейчас я понимаю, что мы оба ошибались.

– Похоже, вы правы, – произнес Макгинти, – только что же нам в таком случае делать?

– Слушайте, давайте немедленно отправимся в Хобсон и порешим этого гада! – предложил один из братьев.

– Точно! И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше.

– Я бы сам отправился в Хобсон, если б точно знал, где этот липовый журналист окопался. Но адрес его мне неизвестен. Послушайте, братья, мы избавимся от него, если вы согласитесь с моим планом.

– Слушаем вас, Макмердо. Выкладывайте, что вы там напридумывали.

– Завтра утром я отправлюсь в Хобсон, зайду на телеграф и у телеграфиста выясню, где этот тип живет. Он ведь пишет на своих сообщениях обратный адрес. Затем я встречусь с ним, скажу, что я – один из масонов, давно веду кое-какие записи о деятельности ложи и предложу ему купить их. Уверен, он клюнет на приманку. «Но только они у меня дома», – скажу я, и предложу приехать ко мне вечером, часов в десять. А если он спросит, почему так поздно, я отвечу, что так, мол, лучше, меньше будет свидетелей, и никто не увидит, что ко мне заходил посторонний.

– А что дальше?

– Дальше решайте сами. Моё дело – заманить его к себе, и я это сделаю. Уверен, он обязательно приедет. Вы знаете, где я живу. Дом удаленный, хозяйка моя, вдова Макнамара, глуха как тетерев. Из соседей у меня только брат Скэнлэн. Так что все складывается как нельзя лучше. Можете все семеро заранее прийти ко мне и ждать гостя. А в том, что он явится, я абсолютно уверен. Вот увидите, он приедет, не устоит перед соблазном разом получить все сведения о ложе. И какой бы он ни был смелый, живым ему от нас не уйти. Ну, если уж только очень повезет, в чем я крайне сомневаюсь.

– Джентльмены, мне кажется, агентство Пинкертона пора проредить, слишком там много детективов развелось, – Макгинти рассмеялся, откинувшись назад так, что стул под ним затрещал. – Хорошо, Макмердо, мы согласны с твоим планом. Действуй. А мы будем у тебя завтра ровно в девять. Как только клиент войдет, можешь уходить из дома, остальное мы сделаем сами, не впервой.

Глава 7

Капкан для Берди Эдвардса

Как и говорил Макмердо, дом, в котором он жил, был идеальным местом для совершения убийства – стоял на отшибе, далеко от дороги. В любом другом случае заговорщики просто-напросто отрядили в Хобсон своего человека, как уже не раз случалось, нашли виновника и разрядили бы в него свои пистолеты. В данном же случае необходимо было узнать, что и откуда уже стало известно Эдвардсу, что он успел сообщить в агентство и как далеко зашли компании в своих планах по уничтожения ложи. Думать о том, что агентство Пинкертона знает обо всех преступлениях ложи, Взыскателям не хотелось. Но даже если и так, то тогда можно было бы успокоиться тем, что отомстить человеку, уничтожившему ложу. Однако большинство из собиравшихся думали, что все не так уж страшно. Того, что рассказал «журналисту» Макмердо, едва ли достаточно, чтобы сделать какие-нибудь выводы. Взыскатели, кстати, надеялись заодно и проверить честность самого Макмердо – под пыткой вытянуть из детектива все, что рассказал ему их брат. Никого не смущало, что детектив мог оказаться крепким парнем – Взыскатели уже не раз вытягивали из нежелательных свидетелей всю известную им информацию, по этой части у них имелся богатый опыт.

Как и было обговорено, Макмердо с утра направился в Хобсон. Казалось, что полиция в этот день решила следить за ним. Капитан Мервин, утверждавший, что будто бы знает Макмердо еще по его делишкам в Чикаго, подошел к нему, когда тот стоял на вокзале и спросил, куда это тот направляется, но Макмердо демонстративно отвернулся от полицейского. Вернулся он под вечер, и сразу направился в дом союза, к боссу Макгинти.

– Он приедет, – сообщил Макмердо боссу.

– Прекрасно, – ответил Макгинти. Советник был в рубашке без рукавов, на волосатых запястьях его поблескивали витые браслеты, жилетку украшали толстые золотые цепочки, а под нечесаной бородой сверкала бриллиантами платиновая булавка. Торговля алкоголем вкупе с занятиям политикой сделали Макмердо очень богатым человеком, и тем сильнее пугали его видения тюремной камеры и каменоломни, преследовавшие советника во сне. Тревожную он провел сегодня ночь.

– Ты уверен, что ему многое известно о нас? – голос Макмердо звучал взволновано.

– Не знаю, – пожал плечами Макмердо. – Здесь он уже недель шесть или около того. В наших местах, впрочем, он не появлялся. Если б он со всеми своими деньгами появился в Вермиссе, он бы многое узнал. Но тогда и мы быстрее бы раскусили его. Правда, он мог наведываться сюда тайком.

– Даже если бы он и приехал в Вермиссу, ему не удалось бы никого подкупить. Все наши ребята тверды как сталь, – начал Макгинти уверять себя, но внезапно спохватился. – А, черт, есть среди нас паршивая овца, этот слабак Моррис. Как ты думаешь, его можно подкупить? – спросил Макгинти и сам же ответил: – Можно, конечно, можно, он один из всех способен на предательство. Послушай, Макмердо, хочу я сегодня вечерком послать к Моррису пару мальчиков. Пускай с ним поработают. Зададут ему хорошую трепку, да повыспрашивают. Что ты об этом думаешь?

– Думаю, несколько синяков ему не повредят, – безразлично ответил Макмердо. – Хотя, если сказать честно, Моррис старичок неплохой, просто немного нервный. Я разговаривал с ним о делах ложи, и он производит впечатление разумного и не болтливого человека. Может быть, и не стоит насылать на него ребят. Хотя, не знаю, это решать не мне, а вам.

– Нет, нет, – замотал головой Макгинти, – я все – таки этого старого черта немного поучу. Я до него целый год добираюсь, все слежу за ним.

– Вам тогда и лучше знать, – сказал Макмердо. – Но только перенесите-ка вы лучше разговор с Моррисом на завтра, а то, боюсь, сегодня вечером вы будете сильно заняты. А вообще-то, лучше повремените с Моррисом – после исчезновения Эдвардса полиция несколько дней будет на ногах.

– Точно, точно, – согласился Макгинти. – Сегодня мы послушаем Берди Эдвардса, узнаем, какие там он навел о нас справки. А уж потом перережем ему глотку. Как ты думаешь, он не заметил подвоха?

Макмердо рассмеялся.

– Нет, что вы. Он у меня сидит на крючке крепко. Я так его заинтриговал, что он сюда не то что приедет, а прилетит. Смотрите, какую кучу денег он мне отвалил, – Макмердо вытащил из кармана толстую пачку долларов. – И обещал дать еще столько же после получения моих бумаг.

– Каких бумаг? – забеспокоился Макгинти.

– Да нет у меня никаких бумаг, – успокоил его Макмердо. – Это все для приманки. Я дам ему пакет, набитый свернутыми газетами и скажу, что здесь мои записки о деятельности Взыскателей. А развернуть пакет он все равно не успеет.

– Ты просто молодец, Макмердо. Только поверил ли он всем твоим выдумкам? Приедет ли? – мрачно говорил советник.

– Я в этом и не сомневаюсь.

– Послушай, а он спросил тебя, почему ты не привез ему бумаги?

– Конечно. Только как я мог их привести, если за Взыскателями едва ли не постоянно следят? Вот и сегодня, не успел я прийти на станцию, а капитан Мервин тут как тут. Словно поджидал меня.

– Да, да, я знаю, мне передавали, – закивал Макгинти. – Ну, ладно. Главное сейчас – отделаться от Эдвардса. Труп мы сбросим в пустую шахту, а потом придумаем, что тебе следует говорить, если тебя спросят, зачем ты ездил в Хобсон.

– Советник, если мы все сделаем тихо, без сучка и задоринки, меня никто ни о чем не спросит. Исчезновение человека – это еще не убийство. А теперь послушайте меня, босс, я изложу вам свой план. Сделаем так: вы приходите в девять, а он приезжает через час. Он постучит три раза, я впущу его в дом и сразу же закрою дверь. С этой минуты он – в наших руках.

– Всё ясно и понятно, – мотнул гривой Макгинти.

– Дальше уже сложнее, – продолжал Макмердо. Эдвардс вооружен, и хотя мне и удалось запудрить ему мозги, он все равно будет настороже. Представьте, что будет, если я введу его в комнату, где сидят семь человек. Он тут же выхватит револьвер и кого-нибудь пристрелит.

– Правда, правда.

– К тому же, звук выстрелов привлечет к дому всех городских полицейских.

– Все верно.

– Значит, мы поступим так. Вы все будете находиться в большой комнате, помните, в которой мы с вами разговаривали?

– Помню.

– Я впущу Эдвардса в гостиную, попрошу подождать, отправлюсь якобы за бумагами, а сам зайду к вам и сообщу, как обстоят дела. Затем я вернусь к нему с пакетом, и пока он будет его развязывать, скручу его. Он хоть и парень сильный, но пару минут мне его удерживать удастся. Одновременно я позову вас, а вы уж тут не мешкайте, сразу выбегайте из комнаты и наваливайтесь на него.

– Отлично, Макмердо, так и сделаем. Мальчик мой. – Макгинти осклабился в улыбке, – ложа никогда не забудет того, что ты для неё сделал. Уверен, что я уже знаю имя следующего председателя, – Макгинти похлопал Макмердо по плечу.

– Ну что вы, советник, – Макмердо скромно потупился. – Рано мне еще думать о высоких постах, я у вас тут пока новичок.

– Думать о карьере никогда не рано.

Вернувшись домой, Макмердо начал готовиться к мрачному вечернему действу. Прежде всего, он почистил и смазал свой «Смит и Вессон», устрашающего вида флотский револьвер, затем внимательно осмотрел комнату, в которую предполагал ввести одураченного детектива, просторную, с большим овальным столом посредине и камином в углу. У неё имелся только один недостаток: на окнах не было ставень, только плотные шторы, но, учитывая, что дом стоял в стороне от дороги, разворачивающаяся в комнате сцена не должна была бы привлечь внимание случайных прохожих. Макмердо постоял у каждого из окон, удовлетворенно кивнул и отправился к Скэнлэну, занимавшему комнату на втором этаже. Шахтер хотя и числился в отряде Взыскателей, но не обладал ни необходимой смелостью, ни физической силой. Человек слабовольный, он всегда шел на поводу у своих более решительных товарищей. Вот и сейчас, узнав о том, что предполагали сделать Взыскатели, он чувствовал себя очень неуютно. Перспектива участия в кровавом деле ему определенно не нравилась. Поэтому когда Макмердо произнес: «На твоем месте, Скэнлэн, я бы сегодня переночевал где-нибудь в другом месте. Сегодняшний вечер обещает нам жаркое дельце», он с радостью согласился уйти.

– Ты знаешь, – говорил он, объясняя свой уход, – тут дело не в воле. Просто я ужасно боюсь крови. С того момента, когда я увидел, как истекал кровью Данн, – помнишь, там, на шахте? я не могу выносить подобных сцен. Я с вами, с ложей, но я… не лежит у меня сердце к таким делам… Ты… Макгинти… вы как-то посильнее, что ли… В общем, я пошел.

Все семеро Взыскателей во главе с Макгинти пришли точно вовремя. Выбритые, хорошо одетые, самоуверенные ни дать ни взять достойные и законопослушные граждане. И только физиономист, взглянул на них, ужаснулся бы, ибо лица и глаза их выдавали недобрые мысли и страсть к насилию. Судя по настроению Взыскателей, у Эдвардса не было никаких надежд на спасение. Взыскатели привыкли к крови, для них убить человека было таким же привычным делом, как для мясника зарезать овцу. Они не чувствовали ни жалости к жертве, ни чувства вины за страшное преступления. Первым в ряду стоял, разумеется, председатель. На его руках было крови больше, чем на любом из его товарищей. Секретарь ложи Харрауэй, длинный, как жердь, сутулый, с прыщавой куриной шеей и дрожащими от волнения руками, являлся образцом верности ложе по финансовой части. При этом его не обременяли такие понятия, как совесть и честность по отношению к остальному обществу. Следом шел казначей Картер, крепкий увалень с туповатой физиономией деревенского дурачка. Однако это впечатление было обманчиво, в придурковатом на вид Картере скрывался мощный организатор, хитрый и жестокий. Мозг его, казалось, был направлен только на одно – на изобретение уловок, хитростей и изуверских пыток. Далее следовали братья Уиллоби, боевики, без которых не обходилось практически ни одно кровавое дело. Замыкал шествие Тигр Кормак, звероподобного вида громила, которого в минуты злобы побаивались даже сами Взыскатели. Вот какие личности собрались под крышей домика вдовы Макнамара вершить суд над Эдвардсом.

Хозяин радушно принял гостей, поставил перед ними бутылку виски и те дружно принялись подогревать себя перед боем. Болдуин и Кормак были уже изрядно пьяны, и дополнительный стакан вызвал у них прилив жестокости. Кармак дотронулся до каминной решетки и, подмигнув, произнес:

– Подойдет. На такой жаровне он у нас быстро заговорит.

– Еще бы не заговорил, – поддержал его Болдуин. – Привяжем покрепче, погреем спинку все выложит как на духу.

– Не сомневайтесь, братья, – согласился Макмердо. – Развяжем легавому язык. Как говорится, будьте любезны, – он рассмеялся.

Гости отметили, что Макмердо держался так же, как и обычно, не нервничал, не суетился. Словно и не предстояло им через полчаса убивать.

– Вот и полюбезничаешь с ним, – хохотнул босс. – Окажешь Эдвардсу горячий прием. Жаль, конечно, что у тебя нет ставень на окнах.

Макмердо начал зашторивать окна.

– Да кто нас тут увидит? На улице темень, да и от дороги далеко, – сказал Болдуин.

– А, может, он не придет? Почует опасность? – предположил секретарь.

– Придет, придет, – заверил его Макмердо. – Не сомневайтесь. Он так же сильно хочет получить бумаги, как вы – увидеть его. Стоп! Тихо!

Макмердо поднял руку. – Взыскатели настороженно застыли, положив руки на карманы, где лежало оружие.

– Ни звука, или весь наш план пойдет насмарку! – прошептал Макмердо. Он медленно вышел из комнаты, затворив за собой дверь.

Взыскатели, затаив дыхание, ожидали развития событий. С поднятыми стаканами в руках они замерли на местах – и напоминали восковые фигуры. Послышались шаги, незнакомый голос. Спустя несколько секунд в замке звякнул ключ – это Макмердо закрыл дверь. Капкан захлопнулся. Тигр Кормак в предвкушении любимого занятия зловеще улыбнулся и хлопнул в ладоши.

– Тихо, дурак! – зашипел на него Макгинти. – Спугнешь ведь!

За дверью послышался разговор, но вскоре он прервался, и раздались приближающиеся шаги. В комнату, прижимая палец к губам, вошел Макмердо. Он обошел вокруг стола и окинул Взыскателей взглядом, показавшимся им весьма странным. Макмердо смотрел на них, как хозяин положения, как лидер, привыкший к подчинению. Взыскатели изумленно наблюдали, как Макмердо некоторое время, словно в раздумье, ходил по комнате. Первым не выдержал и нарушил затянувшееся молчание Макгинти.

– Ну? – спросил он. Тут он, Эдварде? Пришел?

– Пришел, пришел, – невозмутимо ответил Макмердо. Он здесь. Берди Эдвардс – это я.

Казалось, по комнате прошел мощный электрический разряд, повергший всех в шок. Семеро побледневших Взыскателей, раскрыв рты, взирали на человека, которому удалось обвести их вокруг пальца. Когда же они начали понемногу приходить в себя и руки некоторых потянулись к оружию, раздался звон стекла, слетели шторы и в окна просунулись стволы «винчестеров». Босс Макгинти, взревев, бросился к дверям, но встреченный ударом, рухнул назад, на стул. В следующую секунду в дверном проеме возникла фигура капитана Мервина.

– Проклятье, – стонал Макгинти, прижимая руки к животу.

– Здесь вы в большей безопасности, чем на улице, советник, – произнес тот, кого Взыскатели знали под именем Макмердо. – А вы, Болдуин, положите-ка руки на стол, иначе мне придется пристрелить вас. А теперь слушайте: дом окружен. На улице сорок вооруженных полицейских. Сопротивляться бессмысленно, так что кидайте револьверы на пол. Мервин, соберите их.

Взыскатели и не думали сопротивляться, свою жизнь, в отличие от чужих, они ценить умели. Тупо глядя перед собой, с трудом веря в свое поражение, они продолжали сидеть вокруг стола.

– А теперь, прежде чем мы расстанемся, мне хотелось бы сказать вам пару слов, – снова заговорил человек, заманивший их в ловушку. – Поговорить с вами у меня другого случая не будет, и если не считать суда, мы с вами больше не увидимся, так что подумайте на досуге над моими словами. Мне хотелось бы напоследок раскрыть свои карты. Вы знали меня как одного из Взыскателей, теперь знайте, что я и есть Берди Эванс из агентства Пинкертона. Я сам вызвался вступить с вами в схватку, хотя и понимал, что игра будет нелегкой. За исключением капитана Мервина, никто, ни единая душа не знала, в каком опасном деле я участвую. И вот сегодня все закончилось. Слава Богу, мне опять удалось выйти победителем.

Семь пар глаз с ненавистью глядели на него. Макгинти, скрежеща зубами от злобы, слушал признание бывшего любимца ложи.

– Возможно, кто-то из вас подумал, что на этом игра на окончена, – продолжил тот, чувствуя скрытую угрозу. Не знаю, не знаю… Дело в том, что не у многих из вас будет шанс отомстить мне. И не надейтесь, что вашим приятелям удастся избежать каторги, их сейчас как раз арестовывают. Знаете, когда мне о вас порассказали, я вначале не поверил. Я не мог себе представить, что в нашей стране может существовать подобная банда. Но впоследствии меня убедили в этом, и я отправился в Чикаго, где вступил в масонскую ложу. Кстати, в чикагской ложе я не нашел ничего преступного, обычная общественная организация со вполне благородными целями. Затем я отправился сюда, где сразу понял – вы гораздо хуже, чем о вас пишут в газетах. Знайте: никого я в Чикаго не убивал и денег не подделывал. Все те доллары, что вы получали от меня, были вовсе не фальшивые, а настоящие. Поразительно, но я никогда так эффективно не расходовал деньги. Итак, я придумал историю, в которую вы сразу же поверили и приняли меня в свое общество. Став членом вашей чертовой ложи, я принимал участие во всех ваших делишках. Жители Вермиссы, конечно, ненавидели меня не меньше, чем вас, но теперь это уже в прошлом. Главное состоит в том, что я перехитрил вас, и вы окажетесь в камере. Я жалею, что не успел вовремя предупредить редактора газеты, и вы избили его. Кстати, Болдуин, за это вы получите дополнительных пару лет. Некоторых из тех, кого вы приговорили к смерти, мне не удалось спасти. Да, и я не убивал Честера Уилкокса. Полиция спрятала его, так что когда мы взрывали дом, он был пуст. Да, спасти я мог бы больше, но и то, что сделал – тоже немало.

– Гнусь, предатель, – прошипел Макгинти.

– Пожалуйста, Макгинти, можешь называть меня как угодно, если тебе от этого станет легче. Но только с нынешнего дня вы, богоотступники и подонки, уже не будете портить жизнь городу. Уже с завтрашнего дня жители вздохнут свободно и в том есть моя заслуга. Ты называешь меня «предателем», Макгинти. Сотни людей назовут меня «избавителем», ведь я избавил Вермиссу от таких дьяволов как ты и твои прихвостни. А какие деньги я вернул городу? Вся ваша касса пойдет теперь на благоустройство Вермиссы. Макгинти, мне еще долго люди будут говорить «спасибо» за то, что я для них сделал. Но моя игра с вами продолжалась бы еще некоторое время, если бы не письмо. Я знал, что кто-нибудь из вас обязательно додумался и понял, что я – совсем не тот, за кого себя выдаю. Вот и пришлось спешно придумывать план. На этом все, прощайте. Я свою работу закончил, теперь настала очередь капитана Мервина. Капитан, передаю вам преступников.

Больше, собственно говоря, рассказывать не о чем. На следующий день рано утром Скэнлэн отнес мисс Этти Шафтер записку – задание, которое он воспринял с понимающей улыбкой. И вскоре на вокзале появились прекрасная девушка и её престарелый отец, удивленный тем, что ему приходится покидать Вермиссу в столь ранний час, да еще с таким почетом – угольные компании наняли для отъезда троих человек специальный поезд. Путешествие из переставшей быть опасной Долины Страха было недолгим и приятным. Через десять дней, в Чикаго, Этти и её возлюбленный поженились. Из соображений безопасности единственным свидетелем церемонии был отец девушки.

Суд над Взыскателями состоялся далеко от Вермиссы, там, где их покровители не могли помешать стражам закона вынести справедливый приговор. Напрасно они предлагали деньги, заработанные вымогательством и убийством, бесполезными оказались их попытки выгородить бандитов. Свидетелем обвинения по делу выступал детектив Эдвардс, и его хладнокровные, бесстрастные показания выбили почву из под ног защитников. Наконец-то после стольких лет произвола и террора ложа была разгромлена. Над долиной начало всходить солнце. Макгинти и восемь основных членов ложи встретили свой конец на виселице, свыше пятидесяти его товарищей получили различные сроки каторги. Так закончилось дело, порученное детективу Берди Эдвардсу.

Но, как он и предполагал, игра, начатая им в Долине Страха, на этом не закончилась. За первой партией последовала вторая, а затем еще и еще. Тэду Болдуину, двум Уиллоби и еще пяти Взыскателям каким-то чудом удалось уйти от виселицы, они отделались десятью годами каторги. Но настал день, когда они обрели свободу и, собравшись вместе, поклялись страшной клятвой отомстить Эдвардсу за жизнь своих товарищей. Эдвардс узнал об этом и, хорошо понимая, с кем ему придется столкнуться, принял меры предосторожности. Но, несмотря на них, преступники дважды покушались на его жизнь в Чикаго. Решив не дожидаться третьего раза, Эдвардс, сменив имя на Дуглас, перебрался в Калифорнию, где сначала его постигла беда, ибо там умерла его горячо любимая Этти. Через некоторое время, в качестве слабой компенсации за страшную потерю, судьба подарила ему удачу вместе с другим старателем, англичанином по имени Баркер, Дуглас напал на богатейшую жилу. Но вскоре ему снова сообщили, что старые знакомые вновь выследили его, и Джону Дугласу пришлось перебираться подальше от Америки, в Англию. Там ему опять улыбнулось счастье, он встретил и женился на красавице-англичанке и ровно пять лет прожил с ней в Сассексе, завоевав уважение всей округи. Но и эти счастливые годы закончились неожиданным и странным происшествием.

Эпилог

Дело Джона Дугласа, как Шерлок Холмс и предполагал, было передано в более высокую инстанцию. Дугласу не грозило вынесение строгого наказания, поскольку он действовал в пределах необходимой самообороны. Незадолго до суда Шерлок отправил миссис Дуглас письмо. «Немедленно уезжайте из Англии, – писал он. Здесь есть силы гораздо более опасные, чем те, с которыми он сталкивался в Америке. Уезжайте, прошу вас».

Спустя два месяца мы с Шерлоком уже почти забыли о деле мистера Дугласа, когда в почтовом ящике обнаружили загадочную записку с одной только фразой: «Боже мой, дорогой мистер Шерлок Холмс!». Ни адреса, ни подписи на записке не было. Я только посмеялся над ней, но мой друг воспринял записку весьма серьезно.

– Проклятье, это все-таки случилось, – проговорил он.

В тот же день поздним вечером наша хозяйка миссис Хадсон принесла нам еще одну записку от некоего джентльмена, который, судя по написанному торопливой рукой тексту, желал немедленно переговорить с мистером Холмсом. Вскоре в комнату к нам вошел ни кто иной, как мистер Сесил Баркер, изможденный и осунувшийся.

– У меня плохие новости, – с порога заговорил он, – очень плохие.

– Я так и подозревал, – ответил Шерлок.

– А вы разве не получали телеграммы? – удивился Баркер.

– Я получил записку, она лежала в моем почтовом ящике.

– Это касается Дугласа. Как мне сказали, его настоящее имя Эдвардс, но для меня он навсегда останется Джоном Дугласом. Три недели назад он вместе с миссис Дуглас отправились в Южную Африку на корабле «Пальмира».

– Совершенно верно, раз в три недели туда ходит «Пальмира», – утвердительно кивнул Холмс.

– Прошлой ночью пароход вошел в Кейптаун. А вот телеграмма, которую я получил от миссис Дуглас сегодня утром, – он начал читать: – «Джек упал за борт, когда мы проплывали возле острова – Святой Елены. Никто не может сказать, как все случилось».

– Вот как они все исполнили, – задумчиво сказал Холмс. Отсутствие свидетелей меня не удивляет, эти люди знают толк в постановке подобных сцен.

– Вы думаете, что это был не несчастный случай? – спросил Баркер.

– Конечно, нет.

– Убийство?

– Естественно.

– Впрочем, я тоже так думаю. Эти Взыскатели чудовищные люди, мстительные…

– Да ну что вы, – отмахнулся Шерлок, – какие там Взыскатели. Здесь уже чувствуется совсем другая рука. Мастера преступления, артисты. Убийство совершено не примитивными селянами из американской глубинки, а людьми с богатым воображением. Уверен, что это Мориарти.

– Но почему вы так уверены?

– Потому что преступление совершено человеком, который не может позволить себе ошибиться. Его кредо успешно выполнять все, что он задумал. Гений преступного мира и одновременно глава мощнейшей организации, цель которой терроризировать всё человечество. Он сокрушителен как пресс. И действует им ювелирно. Вам ведь не придет в голову колоть орехи многотонным прессом? А он колет. Вы скажете – экстравагантность? Да, но результат-то достигнут, орех расколот.

– Но что общего у этого самого Мориарти с Дугласом?

– Думаю, что здесь произошло следующее: американцам посоветовали обратиться к Мориарти, те последовали совету и им в качестве исполнителя дали англичанина, Кстати, преступники разных стран часто кооперируются, между ними есть своего рода договор. А как только в игру вступил Мориарти, судьба Дугласа была решена. Сначала Мориарти отыскал жертву, начал следить за ней, а потом продумал план. Привел же его в исполнение агент Мориарти. Правда, в некоторых, особо сложных случаях, профессор сам выступает в роли исполнителя. Помните, как еще в Мейнор-хаузе, расставаясь с вами, я предупредил Дугласа, что в будущем его ждут гораздо большие неприятности? Помните? И вот я опять оказался прав.

– Не хотите ли вы сказать, что мы должны сидеть здесь и мириться со всем, что делает этот ваш Мориарти? – в бессильной ярости Баркер ударил ладонью по столу.

– Отнюдь, – Холмс начал раскуривать свою трубку. Он сделал несколько затяжек, глаза его устремились куда-то вдаль. – Я не говорил, что Мориарти всесилен. Его можно победить. Но не торопитесь, дайте мне немного времени…

Некоторое время мы сидели в молчании, наблюдая за Шерлоком Холмсом. Он же, казалось, что-то увидел вдали, словно туманная пелена, застилавшая его взгляд, начинала приподниматься.

Content

Артур Конан Дойл
Долина страха. Все повести и романы о Шерлоке Холмсе

Этюд в багровых тонах

Часть I

Глава 1 Мистер Шерлок Холмс

Глава 2 Дедукция как наука

Глава 3 Тайна Лористон-Гарденс

Глава 4 О чем нам поведал Джон Ренс

Глава 5 Визит по объявлению

Глава 6 Тобиас Гресон показывает, на что он способен

Глава 7 Мгла рассеивается

Часть II. Страна святых

Глава 1 Великая щелочная равнина

Глава 2 Цветок Юты

Глава 3 Джон Ферье беседут с провидцем

Глава 4 Побег

Глава 5 Ангелы-мстители

Глава 6 Продожение записок доктора Уотсона

Глава 7 Заключение

Знак четырех

Глава 1 Дедукция как наука

Глава 2 О чем нам поведала мисс Морстан

Глава 3 Мы отправляемся на поиски решения

Глава 4 История человечка с лысиной

Глава 5 Трагедия в Пондичерри-Лодж

Глава 6 Шерлок Холмс демонстрирует свое искусство

Глава 7 Эпизод с бочкой

Глава 8 Нерегулярные части с Бейкер-Стрит

Глава 9 Разрыв в цепи

Глава 10 Конец островитянина

Глава 11 Сокровища великой Агры

Глава 12 Удивительный рассказ Джонатана Смолла

Собака Баскервилей

Глава 1 И снова мистер Шерлок Холмс

Глава 2 Злой рок Баскервилей

Глава 3 Неразрешимая проблема

Глава 4 Сэр Генри Баскервиль

Глава 5 Три разорванные нити

Глава 6 Баскервиль-холл

Глава 7 Стэплтоны из Меррипит-Хауза

Глава 8 Первый отчет доктора Уотсона

Глава 9 Свет на болоте (второй отчет доктора Уотсона)

Глава 10 Отрывок из дневника доктора Уотсона

Глава 11 Человек на вершине скалы

Глава 12 Смерть на болоте

Глава 13 Петля захлестывается

Глава 14 Собака Баскервилей

Глава 15 Собака Баскервилей (продолжение)

Глава 16 Размышления о прошлом

Долина Страха

Часть 1. Трагедия в Берлстоуне

Глава 1 Предупреждение

Глава 2 Шерлок Холмс размышляет

Глава 3 Трагедия в Берлстоуне

Глава 4 Мгла

Глава 5 Участники драмы

Глава 6 Дело начинает проясняться

Глава 7 Разгадка

Часть II. Взыскатели

Глава 1 Странный незнакомец

Глава 2 Властитель тел

Глава 3 Ложа 341, Вермисса

Глава 4 Долина страха

Глава 5 Час тьмы

Глава 6 Опасность

Глава 7 Капкан для Берди Эдвардса

Эпилог